Пустыня Гаэ

Глава 1. Новая жизнь

Яркий болид рассёк фиолетовое предрассветное небо. Пролетая над безбрежной пустыней, он озарил холодным светом фигуру одинокого странника, замершего на сером песчаном холме. Незнакомец поднял голову. Лицо его осталось непоколебимо спокойным, только внимательный взор серебристых глаз медленно проводил небесного пришельца, скрывшегося за полосой горизонта…

***

Сложно было уловить миг, когда сознание, отделившись от волн, сконцентрировалось внутри, вновь возвращая телу полноту жизни. Первым из пустоты вернулось имя. Он – Гиб Аянфаль с Пятой твердыни, обращающейся вокруг звезды Онсарры. Он – асай и только-только очнулся от безвременного сна. А асайи – древний народ Анисана, владеющий полнотой знаний о вселенной.

Гиб Аянфаль распахнул жёлтые глаза, ощущая, как разум стремительно наполняется мыслями и воспоминаниями. Он жив и более не пребывает в пустоте, обладает плотным пурным телом, куда-то стремительно летящим внутри светящегося шара. Чёрная пыль – активное вещество, несущее жизнь, быстро струится внутри тела так, как будто и прежде ни на миг не прекращала движения. Шум вихря сплошной стеной наполняет слух, пока он летит сквозь толщу атмосферы к незнакомой твердыне.

Грудь Гиб Аянфаля сдавило со всех сторон из-за того, что она была пуста внутри. Он поспешил сделать первый глубокий вдох, втягивая в себя пока ещё разреженный воздух. Неприятные ощущения унялись, и его пробудившееся самосознание смутно восстановило в памяти весь путь, который он совершил, чтобы попасть сюда. Однако Гиб Аянфаль решил прежде сосредоточиться не на воспоминаниях, а на том, что творится вокруг сейчас.

Он летел, спускаясь все ниже и ниже. Сияющая сфера вокруг тела – его же собственное внутреннее поле. Оно стало очень плотным и принимало на себя сопротивление атмосферы. Гиб Аянфаль взглянул сквозь него на розовеющие полосы облаков и стелющуюся под ними тёмно-серую даль. Над горизонтом восходила Золотая звезда, и это её голос, прежде даривший ему надежду, заполнял собой дикие волны. А светлеющее оранжево-лиловое небо пересекала широкая туманная дуга, которую был не в силах перекрыть даже дневной свет.

Гиб Аянфаль вошёл в облака, которые на несколько мгновений плотной полосой застелили его взор. Они походили на облака его далёкой Пятой твердыни и состояли из атмосферной пыли, но были гораздо тоньше. Пыль с шипением сгорала, соприкасаясь с сияющей сферой, и не могла причинить вреда асайю. А когда облачный слой минул, поверхность стала приближаться ещё быстрее. Гиб Аянфаль видел блеск отдельных песчинок на протяжённых равнинах, но его совсем не пугало то, что полёт может вот-вот завершиться падением. Пульсирующая в теле чёрная пыль легко восстановит его после любых повреждений.

И вот тело асайя резко пошло вниз, в то время как внутреннее поле ярко вспыхнуло. Гиб Аянфаль больно ударился боком о поверхность твердыни. Его ещё немного протащило вперёд, после чего он наконец остановился, взрыв головой песок. Сияющая сфера рассеялась с громким хлопком, оставив его лежать посреди неглубокой воронки. Внутренний слух уловил шелест незнакомых волн, излучаемых самой твердыней. Дикие волны, ничем не обнаруживающие на первый взгляд асайское присутствие.

Гиб Аянфаль лежал, не торопясь подниматься. Теперь можно было вспоминать, и его сознание наполнилось более ясными мыслями о проделанном пути. Ведь он добрался до далёкой твердыни! Он вспомнил долгий полет в капсуле среди диких звёзд, который мог бы длиться вечно, если бы Ае не услышал зов Золотой звезды. Затем старший родич совершил прыжок, сбросив пурное тело и перенося сквозь пространство только своё сознание и пыль. Всеми силами Ае старался увлечь молодого асайя за собой. Но Гиб Аянфаль побоялся расстаться с телом и остался один. Долгое время он провёл в пустоте космоса, прежде чем смог освободиться от себя самого. А прежде всего этого он был вынужден покинуть далёкий Анисан. Сам Правитель Гэрер Гэнци повелел ему отыскать здесь, в диких пространствах, алого консула – хранителя порядка и закона. И эта Золотая звезда, сияющая в небе и прежде призывавшая его… Не она ли призвала сюда и Сэле, и ещё нескольких асайев, исчезнувших на Анисане при странных обстоятельствах?

Восстановив работу сознания, Гиб Аянфаль поднялся, стряхивая с себя почерневший спёкшийся песок и отбрасывая за спину длинные красные волосы. Золотая звезда ещё была низко над горизонтом и, очевидно, на незнакомой твердыне наступало утро – привычное время, которое можно мерить циклами, оборотами и днями. Гиб Аянфаль обводил взглядом ставшее оранжевым небо с туманной полосой, звезду, серовато-бежевые песчаные дали, чувствуя, что губы его сами собой расползаются в улыбке. Вокруг него царило удивительное разнообразие. Жизнь крупинками песка рассыпалась под ногами, весь воздух пропитан тончайшими звуками: он слышал шелест, колебания воздуха, шорох пыли, текущей в его собственном теле. Это тишина, но не то полное безмолвие, в которое он был погружён во время полёта.

Гиб Аянфаль взглянул на себя. На нём не было никакой одежды, только на белой груди чернели три энергометки – отверстия, предназначенные для лучшего прохождения волн. Но он помнил, что прежде метка была всего одна, и её открыла матриарх Иша перед началом путешествия ещё на Анисане. Да и всё тело казалось каким-то непривычным и не совсем таким, как прежде. Оно точно создано заново: ничем не ослаблено, но ничем и не наполнено. Что ж, если он совершил прыжок, то и должен был обрести новую плоть. Вот только Гиб Аянфаль не мог до конца понять, как же это ему удалось. Он тут же испытал укол стыда за наготу, что было чувством, не свойственным асайю. Однако вокруг никого не было.

Гиб Аянфаль сделал несколько шагов, двигаясь осторожно и заново привыкая к ходьбе. В тёмных глубинах космоса ему пришлось целый оборот провести в полной неподвижности, так как его ослабленное голодом тело намертво сковал вселенский холод. Шаги его становились всё легче и легче, и вот он уже устремился бегом по песку, высоко подскакивая и как никогда наслаждаясь полнотой движения. Он был жив!

***

Вскоре Гиб Аянфаль замедлил бег и остановился. Выжженная взрывом его внутреннего поля воронка осталась далеко позади, и теперь его окружали чистые просторы незнакомой твердыни.

Молодой асай опустился на колени, упрекая себя за допущенную беспечность. Он взял пригоршню песка и внимательно рассмотрел его. С немалым удивлением он понял, что перед ним раскрошенный на песчинки первокамень. На твердынях Онсарры так называли не обработанную и не пропитанную активной пылью материю. Она образовывалась в недрах твердынь, а на поверхность поднималась уже в виде универсального строительного вещества, либо в виде растительной пуры. Здесь же первокаменный песок устилал всё до горизонта. С таким юный асай ещё не сталкивался.

Гиб Аянфаль стряхнул песок с рук и устремил взгляд вперёд, задумавшись. Что-то подсказывало, что твердыня эта – асайская, но не молодая, а наоборот уже давно сотворённая. Вот только её как будто забросили. Гиб Аянфаль ещё раз поднял глаза на пересекающую небо светящуюся полосу. Должно быть, ночью она сияет ярче любой звезды. Улавливаемые им чуть слышные волны подсказывали, что полоса эта имеет поистине величественные размеры и относится к системе Золотой звезды. Но что это такое, Гиб Аянфаль пока не мог сказать.

Он вновь опустил взор. Если это асайская твердыня, то у неё должен быть свой владыка – огромная пылевая сущность, живущая в самом сердце твердыни и наблюдающая за её бытием. С владыки начинается твердыня, его пыль – основа, собирающая вокруг себя твердынное вещество.

Гиб Аянфаль, испытав лёгкое волнение, поднялся. На его родной Пятой твердыне владыку звали Ашва. Он властвовал в недрах с незапамятных времён, и молодому асайю, находящемуся вне коллективного сознания, было незачем обращаться к такому могущественному созданию. Гиб Аянфаль общался лишь с горняками, направляющими на поверхность потоки управляемого вещества. Сейчас же он подумал, что ему впервые придётся воззвать к владыке, чтобы просто убедиться в его существовании.

Молодой асай встал, крепко упираясь ногами в песок, и сосредоточился на призыве, мысленно направляя его к центру твердыни через непослушные волны. Однако очень скоро он с разочарованием ощутил, что волны поверхности слишком быстро затихают в слоях первокаменного песка, не достигая цели. Если владыка и спал в недрах вселенским сном, то Гиб Аянфалю с его умениями никак не обратиться к нему.

Гиб Аянфаль размял разогревшиеся от сильного тока пыли ноги, прекращая зов. Безрезультатное обращение через волны утомило его, и он впервые, будучи в новом теле, почувствовал голод, пока ещё лёгкий и ненавязчивый. Но вокруг не было ни намёка на растительность, плоды которой могли бы заменить ему привычную пасоку, универсальную пищу асайев. Но Гиб Аянфаль решил не предаваться отчаянию. Интуиция подсказывала, что ему следует отправиться в путь, и тогда он достигнет мест более благоприятных для жизни и, быть может, не лишённых живого асайского присутствия.

Он ещё раз осмотрелся, после чего пошёл, уверенно ступая босыми ногами по песку. Пока звезда была для него единственным ориентиром. По небу она двигалась примерно с той же скоростью, что и степенная Онсарра, а потому внутреннее чувство времени Гиб Аянфаля отмеряло течение дня в привычном темпе.

Гиб Аянфаль шёл, ощущая, что вокруг него расстилается огромное пространство, ровное до самого горизонта. Становилось жарко. Песок начал слегка обжигать босые ноги. На твердынях Анисана такого не было – все асайи спокойно ходили босиком. Хотелось остановиться и передохнуть немного, но он упорно шёл и потихоньку прислушивался к тихим неуправляемым волнам.

Он вспоминал исчезнувших асайев. Аба Альтас, Росер, Лийт, мастер Роз и консул Сэле. Все ли они достигли этой твердыни? Насчёт странника Лийта и консула он не сомневался. Но аба, Росер и мастер Роз казались ему более уязвимыми в силу того, что их рабочие точки не были приспособлены для таких сложных путешествий. Разве что им повезло и неведомая сила исчезновения переместила их ближе к Золотой звезде, а то и прямиком на эту твердыню. А достиг ли её родич Ае? Ведь это он указал Гиб Аянфалю путь. Если Ае удалось завершить прыжок и прибыть сюда, то молодой асай мог считать себя не одиноким – пространства твердыни всё же ограничены. А кроме того, он возможно уже очень скоро встретит тех асайев, на чьё присутствие когда-то без сомнения указывал старший родич.

Увлечённый этими мыслями, Гиб Аянфаль даже не сразу обратил внимание, что день миновал и небо стало понемногу темнеть. Он остановился и пронаблюдал за тем, как Золотая звезда скрылась за горизонтом, а на небе появились звезды. Туманная полоса засияла среди них, как исполинский белый мост, соединяющий стороны горизонта.

Гиб Аянфаль лёг, рассматривая небо и стараясь понять, видны ли сейчас соседние твердыни, обращающиеся вокруг звезды вместе с той, на которой он сейчас находится. Он старался улавливать волны, исходящие от каждой сияющей точки, но все они оказывались звёздами, а единственным соседом продолжала оставаться белая полоса.

Наконец это занятие ему наскучило, и Гиб Аянфаль решил, что продолжит свои наблюдения в следующую ночь. У него впереди ещё достаточно времени, чтобы тщательно изучить небо и понять, действительно ли пустынная твердыня так одинока в своём беге вокруг светила.

Удобнее устроившись на остывающем песке, Гиб Аянфаль закрыл глаза и погрузился в сон – позволил сознанию свободно слиться с волнами внутреннего поля. Пурное тело его за время отдыха должно было остыть и восстановиться. На твердынях Онсарры все сны асайев растворены в общих информационных волнах, а здесь же ему придётся довольствоваться теми видениями, которые породит его собственное сознание.

Пребывание в пустоте космоса научило Гиб Аянфаля не погружаться в дикие волны во время сна. Но прибытие на долгожданную твердыню так расслабило, что он не последовал этому правилу и полностью открыл сознание. А потому очень скоро его покой был нарушен чередой кошмаров. Гиб Аянфаль вздрогнул и проснулся. Он не смог чётко уловить ни одного образа из тех, что промелькнули перед его внутренним взором, но зато его всего точно парализовало от ощущения неясного ужаса. Скованный этими жуткими ощущениями, он лежал, широко раскрыв глаза и будучи не в силах пошевелиться. Вокруг него простирались спокойные песчаные дали, освещённые светом туманной полосы, а он сам помимо страха чувствовал и чьё-то явное присутствие…

Как и все асайи, Гиб Аянфаль мог ощущать чужое приближение, даже не видя пришельца. Так и сейчас он чувствовал, что его обступили со всех сторон, но простым взглядом ярко-жёлтых глаз он не видел никого. Тогда молодой асай, превозмогая страх, поднялся с песка и, погасив взор, окинул пространство взглядом, способным улавливать и другие волновые частоты. Никого. Очевидно те, кто посетил его, не считали нужным показываться, а лишь будоражили его своим незримым присутствием.

– Что вам нужно? – окрикнул их вслух Гиб Аянфаль.

Он не надеялся, что получит ответ, но звучание собственного голоса его ободрило. Пришедший из сна страх начал стихать, а вместе с тем таяло в волнах и чьё-то неведомое присутствие.

Вскоре Гиб Аянфаль вновь почувствовал себя совершенно одиноким. Он неспешно опустился на песок в прежнее положение и пролежал так, не сомкнув глаз, до тех пор, пока на горизонте не забрезжило неяркое зарево восхода. Только тогда Гиб Аянфаль поднялся и продолжил свой путь навстречу зарождающемуся дню. Похоже, пустынная твердыня хранила в себе гораздо больше загадок, чем он предполагал.

Глава 2. Поселение Бурой башни

Шествие обратилось для Гиб Аянфаля в непрерывный цикл смены дня и ночи. Он шёл, преодолевая огромные расстояния, а вокруг всё оставалось прежним – путь звезды по небу, сияющая полоса и бесконечный горизонт, серый песок из первокамня. Чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие, Гиб Аянфаль дал незнакомой твердыне простое и незамысловатое имя – Пустыня. Оно отображало всё, что он видел вокруг себя.

Радость от долгожданного прибытия постепенно затихла, и теперь его одолевали чувства отнюдь не лёгкие. Количество дней уже приближалось к шести декадам, а он до сих пор не видел ничего, кроме этих никому не подвластных далей. Конечно, ему досаждал и постепенно возрастающий голод, но Гиб Аянфаль имел ещё достаточно сил, чтобы безболезненно сносить его.

Молодой асай уже привык к бледно-рыжему цвету неба и лёгкому воздуху, в котором почти не ощущалась атмосферная пыль, но он не мог привыкнуть к тому, что доступный даже в космосе расслабленный сон неизбежно превращался в мучение. Он уже на вторую ночь лёг снова, доверяя сознание внутреннему полю и полагая, что увиденные кошмары – следствие перенесённого прыжка. Но его сон вновь наполнился ужасными видениями, и он проснулся, объятый точно таким же ужасом, что и в первую ночь. Только теперь он не чувствовал рядом ничьего незримого присутствия. Так было и в третью, и во все последующие ночи, когда он устраивался отдыхать.

Несколько раз он предпринимал попытки подробнее рассмотреть видения, пытался разгадать их, понять смысл, выяснить причину. Он уже видел среди них некоторые устойчивые образы – чужие ему асайи в одеждах непонятно какой рабочей точки, чёрные тучи пыли, белый свет… Все сливалось в единый хаос. Он чувствовал их страх и сам пробуждался от такого же страха. Холодного, пронизывающего насквозь и, казалось, останавливающего пыль в теле.

Асай, чья пыль утрачивает подвижность, теряет своё пурное тело, оставаясь в тонких отражениях. Старший родич рассказывал, что это – первый шаг к смерти. Значит ли это, что те, кого он видит, боятся погибнуть? Но почему?

Смерть асайя – его осознанный выбор, если есть страх, значит, время погибать ещё не пришло. Асай не боится боли, но трепещет от того, что не успел завершить свой путь, не исполнил того, чего желал, и потому для него нет ничего хуже внезапной и необдуманной смерти. А такую может причинить только насилие. Асайи в видениях боялись смерти, а значит, претерпевали насилие. И Гиб Аянфаль задавался вопросом, являлось ли это насилие чьим-то осознанным действием, или же оно – результат некой стихийной катастрофы? Молодой асай терялся в догадках и старался найти ответ всё в тех же видениях, но вскоре оставил эти попытки. Поначалу страх, терзавший его после сна, пропадал с первым лучом звезды, но затем он окреп и начал тянуться в сознании неприятным шлейфом на протяжении всего дня, отравляя все возникавшие у Гиб Аянфаля более-менее бодрые мысли. А ночью вместо умиротворённого отдыха его вновь ждали кошмары.

В конце концов дабы хоть как-то очистить сознание Гиб Аянфаль перестал погружаться в сон и проводил ночи, просто лёжа на песке и стараясь сознательно замедлить течение пыли, чтобы остудить накалившееся за день тело. Глаза его были открыты, и он наблюдал за звёздами и туманной полосой, вспоминал далёкую Пятую твердыню и дорогих ему асайев. Он мечтал, как встретит их здесь, как обрадуется каждому и как все вместе они непременно решат проблему кошмаров, а затем, возможно, вернутся домой, покинув негостеприимную Пустыню. Эти приятные мечтания первое время ободряли его, пока их не вытеснило зародившееся в душе глубокое отчаяние.

Оно пробудилось днём при ярком свете звезды, когда он, остановившись на невысоком холме, смотрел на бескрайние дали. Гиб Аянфаль почувствовал, как оно расползается в груди мучительной чёрной пустотой: он идёт уже шесть декад и впереди – ничего. И так будет вечно. Вся твердыня – сплошная гладь, а её волны искажены страхом. Гиб Аянфаль поморщился, чувствуя, что горькие мысли пронзили его едва ли не до дрожи. Это были не его мысли. Он чувствовал, что они пришли из местных волн и от них пахнет видениями, от которых он так настойчиво пытался убежать.

Сначала ему удавалось справляться с горькими чувствами, гася их усилием воли. Отчаяние легко таяло после любого воспоминания о родичах, об Ае, который наверняка уже ищет его. Но постепенно веяния надежды теряли силу, а отчаяние росло, подпитываемое всё более крепнущим голодом.

Гиб Аянфаль всё так же шёл вперёд изо дня в день, а сам думал: не прервать ли ему это бессмысленное передвижение? Он прыгнет – сбросит тело и унесётся в космос, где царствует пустота. Она никогда не угнетала его так, как эта Пустыня. Но ему было жаль расставаться с телом, да и куда он помчится, если у него нет направления? Он не слышит вселенную, как слышит её странник, и потому второй такой звезды ему не найти. Прыжок – худшее, что он может сделать. Отчаяние же склоняло его к бездействию. Оно будило горькое желание лечь на песок и лежать так на протяжении бесчисленных оборотов. Позабыть имя и потерять всяческую цель. Пыль остановится в его пурном теле, когда оно совсем истощится от голода, тогда он уже точно не сможет подняться и пролежит так, пока твердыня не погибнет вместе с завершающей жизнь звездой. Вряд ли её существование делится на циклы, как то происходит с вечно возрождающейся Онсаррой.

Гиб Аянфаль изо всех сил сопротивлялся этим тягостным желаниям, поднимаясь с каждым восходом и продолжая путь, а то и вовсе не останавливаясь на ночь. Но в одно утро отчаяние взяло вверх, и Гиб Аянфаль не стал подниматься. Когда первые лучи Золотой звезды озарили охристо-лиловое небо, он остался лежать ничком, зарывшись лицом в песок и погрузившись в ожидание своей участи. Его жизнь была исчерпана, и лишь совершенное живое тело связывало его с остановившимся бытием.

Гиб Аянфаль пролежал неподвижно довольно долго. Золотая звезда уже миновала зенит, когда его вывели из оцепенения странные звуки. Повторяющийся шорох песка, глухие сотрясения поверхности, чуть слышные и теряющиеся на её необъятных просторах. Как будто чьи-то шаги…

Гиб Аянфаль замер, прислушиваясь. Не показалось ли? Нет, он уже ощущает чьё-то приближение, внутреннее поле, звучащее спокойно и мощно. Это совсем не было похоже на те ужасные видения, которые наполняли дикие волны. Не веря самому себе, молодой асай приподнял голову и взглянул вперёд, упираясь подбородком в тёплый песок. Вдалеке он увидел идущего путника. Путник был облачён в длиннополые фиолетовые одежды. Его чёрные волосы, оплетённые белыми лентами, чуть развевались под порывами пустынного ветра, но лицо Гиб Аянфаль пока не мог разглядеть.

Изумление его было так велико, что все тяжёлые чувства вмиг вылетели у него из сознания. Вместо этого его охватило волнительное стеснение: как этот странник увидит его в таком непотребном виде? И кто он? Почему здесь? Если бы это оказался кто-нибудь из уже знакомых ему исчезнувших, то Гиб Аянфаль первым бы бросился навстречу. Но появление незнакомца сбивало с толку, и потому он решил подождать и выяснить, какие действия предпримет сам пришелец.

Гиб Аянфаль опустил голову, вновь пряча лицо в песке, и замер, продолжая бдительно прислушиваться к волнам и звукам. Шаги неумолимо приближались. Вот чьё-то внутреннее поле охватило его целиком, и ноги незнакомца остановились совсем рядом с головой молодого асайя. Гиб Аянфаль всем телом чувствовал на себе чужой взгляд, а в следующий миг чья-то маленькая, но очень сильная рука сначала почти невесомо коснулась пальцами энергометки на его макушке, а затем сгребла алые волосы в пучок и требовательно встряхнула голову. От этого прикосновения по всему телу точно прошёл сильный разряд энергии, окончательно развеявший все мрачные помыслы и жуткие ночные видения. Гиб Аянфаль подскочил на месте и, вскинув голову, взглянул на незнакомца.

Пришедший был невысокого роста, но обладал очень тонким и стройным сложением. На его груди за воротом одежд чернела, наверное, целая тысяча энергометок, своим рисунком образующая восьмиконечную звезду. Изящное узкое лицо было спокойно, на высокий лоб спадала неровная чёлка чёрных волос. Такого высочайшего патриция даже в столичном городе Рутте встретишь не в каждый оборот, а тут посреди Пустыни… Гиб Аянфаль вглядывался в его большие серебристые глаза, сиявшие, как две звезды, и совсем не знал, что сказать. Что-то в этом асайе, несмотря на всю его достойную внушительность, казалось Гиб Аянфалю странным. На твердынях Онсарры он такого никогда не видел… Кожа патриция имела тусклый оттенок, в отличие от обычного белого серебра, а во всей его фигуре, несмотря на стройность и крепость, лежала печать глубокой усталости, совсем не понятной молодому асайю. Незнакомец был… другим. Чужим.

– Кто ты?

Голос незнакомца оказался негромким и даже походил на шёпот, но Гиб Аянфаль был уверен, что ни один шум не сможет заглушить его звучания. Он сам невольно вздрогнул и, поджав под себя ноги, чуть подался вперёд, готовясь ответить. Но он не смог. Собственное имя вертелось на краю сознания, но он как будто забыл, как его надо произносить. Губы его чуть дёрнулись, на лице отразилось смешанные чувства, но он так и остался безмолвным.

Незнакомца это не удивило. Он, слегка склонив голову на бок, некоторое время наблюдал за молчащим Гиб Аянфалем, точно давая ему привыкнуть к себе, а затем указал рукой на горизонт и сказал:

– Там, в двух днях неспешного пути, стоит поселение, оберегаемое полем Бурой башни. Ты и сам бы дошёл до него, если бы Неизведанное не взяло над тобой верх. Ступай дальше, я встречу тебя под сводами старых обителей.

Гиб Аянфаль молча взглянул вдаль, а потом вновь перевёл взгляд на незнакомца. Житель Пустыни более не собирался задерживаться рядом с ним. Он одарил молодого асайя умудрённым печалью взором, после чего не спеша отправился туда же, откуда пришёл. Гиб Аянфаль смотрел ему вслед, прислушиваясь к затухающему звучанию его внутреннего поля. Затем он опустил глаза, обращая внимание на следы незнакомца рядом с собой, а когда вновь поднял голову, впереди уже никого не было. Незнакомец исчез, оставив после себя только короткую цепочку следов, которая сходила на нет уже после первого десятка шагов.

Чувствуя невероятный подъём духа, Гиб Аянфаль встал и направился в ту сторону, куда указал неизвестный, постепенно переходя с быстрого шага на бег. Его подогревало желание скорее достичь поселения, чтобы вновь увидеть этого асайя и заговорить с ним. Пустынные волны, досель мучившие его молчанием, теперь легко шелестели, указывая верную дорогу. После падения Гиб Аянфаль ещё не чувствовал себя таким выносливым и сильным как сейчас. Забыв о накопившейся усталости, он бежал всё быстрее и быстрее, жалея только, что не может в беге прорезать пространство как странник или чёрный страж. Это умение пробуждалось в нём только в моменты сильных волнений и опасностей, а охватывавшего его вдохновения, хоть оно и несло его точно на крыльях, всё же оказывалось недостаточно.

К вечеру следующего дня он действительно достиг долины, из которой открывался вид на темнеющую впереди гряду скал странной формы. Гиб Аянфаль немедленно устремился к ней, ожидая, что вот-вот ясно увидит устремлённые в небо шпили обители, сплетённой из стеблей строительного камня, но к его собственному удивлению, гряда всё больше напоминала исполинские фигуры асайев! И действительно, достигнув её, Гиб Аянфаль увидел, что это не что иное, как огромная скульптура, выполненная с поразительным мастерством.

Это были сорок странников. Их упругие и сильные фигуры обволакивали лёгкие одежды, а они сами застыли в беге, устремлённом в небеса. Самый первый касался земли одними лишь кончиками пальцев левой ноги. Правая нога его была занесена для следующего шага, а руки раскинуты, точно раздвигая завесу пространства. Гиб Аянфаль тут же отметил про себя, что для создания столь изощрённой скульптуры требуются высокие строительные навыки и он сам приложил бы немало усилий, чтобы создать что-то подобное. Но кому пришло в голову возвести здесь это произведение? Разве это мог сделать тот патриций, который посещал его? Гиб Аянфаль сомневался. Хоть незнакомец и пробыл с ним совсем недолго, Гиб Аянфаль всё же успел как следует рассмотреть его и отметил, что в нём не было ничего, что выдавало бы искусного строителя. Неизвестный был слишком хрупко и тонко сложен, и Гиб Аянфаль счёл, что его труд скорее заключается в управлении тонкими или срединными волнами.

Он ещё немного походил рядом со странниками, осматривая каждого из них, после чего вновь взглянул на горизонт. Незнакомец говорил о двух днях неспешного пути, но бегущий Гиб Аянфаль вполне мог преодолеть это расстояние быстрее. Он чувствовал, что обитель где-то совсем рядом, быть может, скрыта волнами, и ему нужно пройти вперёд.

Гиб Аянфаль не ошибся, всего через сотню шагов окружавшие его волны всколыхнулись, пропуская его через невидимый барьер, и он оказался перед вратами небольшого асайского поселения, обнесённого серо-зелёной стеной из переплетённых стеблей. Стебли, закрывавшие врата, тут же приветливо раздвинулись, точно приглашая войти внутрь, что он и сделал.

Перед Гиб Аянфалем предстала просторная площадь, окружённая невысокими обителями. Все они казались давно заброшенными: стебли их хоть и держались вместе, но выглядели неухоженно из-за пересекавших их тонких трещин. Далее шла единственная улица, ведущая в глубину поселения. За шпилями обителей высился и столп башни, которую неизвестный назвал Бурой, как видно, указывая на её цвет. А рядом темнели купола самого большого замка, который Гиб Аянфаль тут же назвал для себя «центральным». Всё это казалось одновременно привычным и чужим. А ещё… вокруг не было ни одного асайя.

Гиб Аянфаль вновь ощутил робость и не мог отделаться от ощущения, что он тут всё же не один. Пройдя мимо обителей, чьи приоткрытые врата были слегка заметены песком, он направился к «центральному» замку. Замок действительно оказался масштабным и сохранился лучше. На массивных нижних этажах высились изящные галереи с арками из тонких каменных побегов. Гиб Аянфаль повернулся и к Бурой башне. Она собирала волны вокруг поселения в единое поле, достаточно спокойное, но лишённое информации. Гиб Аянфаль отвернулся и приблизился к вратам замка. Он всё же надеялся встретить тут хоть кого-нибудь и полагал, что обитатели поселения могли укрыться внутри.

Гиб Аянфаль вошёл сначала в небольшую прихожую, а потом и в просторную залу. Её купол тут же засиял мягким голубоватым светом, реагируя на его присутствие. Под ним была площадка с высящейся посередине пасочной чашей, окружённая рядами скамей и стеблевых колонн.

Гиб Аянфаль подошёл к чаше и, заглянув в неё, обнаружил, что она наполнена золотистой массой, очень похожей на привычную ему пасоку – универсальную пищу всех асайев поверхности и небес. На твердынях Анисана её добывали из плодов пасочных деревьев, а что же здесь являлось её источником, Гиб Аянфалю оставалось только гадать, так как до сих пор он не видел ни одного древа.

Взяв одну из стоящих рядом на ступени пиал, Гиб Аянфаль налил в неё немного незнакомой пищи и попробовал. Да, это определённо была пасока, очень сладкая. Гиб Аянфаль принялся насыщаться ей, выпивая пиалу за пиалой, пытаясь утолить голод, накопившийся не только за время странствования по Пустыне, но и за долгие обороты одиночества в открытой вселенной. Он пил и пил, остановившись только когда чаша перед ним оказалось почти пуста. Гиб Аянфаль мог бы и до конца опустошить её, его пурное тело просило ещё, но его уняло неудобство – как отнесутся к его поступку местные жители, когда вернутся домой?

Они так же могут быть голодны, а он успел в одиночку уничтожить запасы готовой пищи. Кроме того, на твердынях Онсарры чувство собственности у асайев считалось глубоким пережитком прошлого. Все обители, сады и пища были общими. Но что если у местных асайев другие порядки и они не захотят просто так принимать чужака?

Поразмыслить над этим Гиб Аянфаль не успел – он ощутил чужое присутствие. Мало того – он отчётливо услышал чьи-то шаги. Кто-то вот-вот войдёт в общий зал… Гиб Аянфаля охватило необъяснимое стеснение, которое он не мог объяснить сам себе. Повинуясь диким чувствам, он стремительно метнулся в глубь залы и спрятался там за одним из стеблей, который был поддерживающей своды колонной.

Стебли, закрывавшие врата обители, с лёгким шелестом разошлись, некто неторопливо вошёл внутрь и остановился. Гиб Аянфаль отчётливо уловил уже знакомое звучание внутреннего поля и гул глубоко сокрытых мыслей. Затем он услышал лёгкий стук, с которым неизвестный опустил на пол некую ношу.

В Гиб Аянфале взыграло любопытство, и он осторожно выглянул из своего укрытия. В центре зала стоял уже знакомый ему патриций в фиолетовых одеждах. Его ношей оказалась объёмная корзина, похожая на те, в какие жнецы собирают пасочные ягоды или нектар. Он смотрел на опустевшую чашу, но стоило Гиб Аянфалю появиться, как внимательные серебристые глаза немедленно нашли его. Молодой асай поспешил спрятаться назад. Он вновь услышал шаги. Патриций остановился возле колонны и по зале разнёсся его голос, усиленный лёгким эхом.

– Я тебя приветствую! Выходи, тебе нечего опасаться.

Гиб Аянфаль молчал. В глубине души ему хотелось наоборот броситься к пустынному асайю и поведать обо всём, что с ним случилось, попросить помощи или совета. Но он будто потерял часть контроля над собой, а перенесённые страдания поселили в его существе нечто иррациональное и дикое.

Пустынный асай меж тем сам заглянул за колонну.

– Выходи, ну? – ещё раз позвал он.

Но Гиб Аянфаль покачал головой, обнимая себя за плечи. Ему было стыдно показаться перед чужим асайем нагим. Отсутствие одежды как будто лишало его соответствующего статуса и возвращало в беззащитное детское состояние, так как на твердынях Онсарры только дети не имеют одежд, соответствующих рабочим точкам. Во взгляде пустынного асайя неожиданно промелькнуло понимание.

– Подожди немного, – проговорил он и скрылся, удаляясь из залы.

Вскоре вновь послышались шаги, и пустынный патриций вернулся к колонне, за которой прятался Гиб Аянфаль.

– Я кое-что принёс для тебя, – сказал он, – взгляни.

Гиб Аянфаль выглянул из укрытия и с удивлением увидел, что пустынный патриций раскладывает на ближайшей ступени аккуратно сложенные полотнища, из которых можно было сформировать одежду. Гиб Аянфаль взял первое попавшееся и, завернувшись в него, решительно вышел, наконец найдя в себе силы перебороть стеснение.

Патриций тем временем положил на ступень последнее полотно и пристально взглянул на молодого асайя.

– Я оставлю это здесь для тебя. Первое время эта одежда тебе послужит, а потом мы соткём новую. Я тебе покажу, как это делается, – произнёс он, – оставайся здесь и отдохни после долгого пути. А утром я вернусь, и тогда мы с тобой поговорим.

После этих слов патриций одарил Гиб Аянфаля мягкой улыбкой и отошёл к чаше. Он взялся за принесённую корзину и аккуратно высыпал в чашу мелкие золотистые зёрна. Гиб Аянфаль с удивлением припомнил, что на его родной твердыне этим трудом обычно занимались только жнецы и среди них никогда не было патрициев – эта рабочая точка была сугубо для простых асайев. А пустынный господин меж тем отставил корзину в сторону и принялся умело постукивать пальцами по стенкам чаши, пробуждая дремлющую в ней пыль, которая использовалась для приготовления пасоки.

Гиб Аянфаль присел на одну из ступеней, неотрывно наблюдая за его трудом. Патриций готовил пасоку неторопливо и с какой-то скромной величественностью. Гиб Аянфалю хотелось спросить, где же в таком случае замковый жнец, без которого нельзя представить ни одну обитель, но не решался. Его всего охватило чувство умиротворения и твёрдой уверенности, что он наконец-то достиг некоего рубежа в нелёгком пути. От этого на него вновь нахлынула усталость, но совсем не такая тяжёлая, какая повергала в кошмары на просторах Пустыни. Пурное тело, разогревшееся от бега, тяжело гудело, и ему нужно было дать покой. Не в силах противиться усталости, Гиб Аянфаль лёг, плотней заворачиваясь в полотно. Отчётливо видневшийся на фоне светлой стены силуэт патриция, склонившегося над чашей, ещё раз промелькнул перед глазами, после чего Гиб Аянфаль погрузился в глубокий сон, доверяя сознание мирным волнам поселения.

***

Пробудился он от неприятного видения, принесённого волнами. Гиб Аянфаль видел Ае. Старший родич неподвижно лежал у его ног. Он спал, но сколько бы Гиб Аянфаль ни пытался его разбудить, ничего не выходило, а после любого прикосновения к родичу на руках оставался белый песок пуры. Отчаявшись, Гиб Аянфаль потряс Ае, взяв за скулы, и прямо на его глазах светлый лик рассыпался в прах. Гиб Аянфаль содрогнулся от ужаса и проснулся.

Была ещё глубокая ночь. Стены замка промеж колонн слегка серебрились, нарушая темноту очень слабым светом, а в проёмах меж стеблей под самым куполом виднелось тёмное небо, усеянное бриллиантами звёзд. Гиб Аянфаль приподнялся со ступени и огляделся – вокруг никого. На подиуме поблёскивала чаша, а на ступенях лежали свёртки материи для одежды.

Гиб Аянфаль скинул с себя полотно и внимательно оглядел, поняв, что выбрал себе далеко не лучший вариант. Бесцветная пыль, которая пропитывает всю одежду асайев и позволяет свободно менять её форму, уже начала разрушаться, так что из этого куска ткани было невозможно сформировать что-то пригодное для ношения. Гиб Аянфаль отбросил его и, покопавшись среди всего принесённого пустынным патрицием, отыскал вполне сносные вещи, которые ему удалось преобразовать в свой обычный строительный наряд – песочного цвета комбинезон с широким поясом и треугольным передником.

Одевшись, Гиб Аянфаль почувствовал себя гораздо уверенней и подивился тому, что так сильно оробел перед пустынным патрицием накануне. Аккуратно сложив оставшуюся одежду на ступени, он подошёл к чаше. Она была наполнена золотистой пасокой, которая на этот раз оказалась чуть более жидкой. Взяв пиалу, Гиб Аянфаль утолил едва зародившийся голод, на этот раз зная, что хозяин не будет против. После этого он прислушался к волнам и чувству времени.

До рассвета было ещё далеко, но Гиб Аянфалю совсем не хотелось тратить это время на сон. Конечно, если в этом замке сейчас есть ещё асайи, то они наверняка спят. Но Гиб Аянфаль как и прежде не чувствовал в волнах ничьего присутствия. Как бы ни было досадно, а в замке он совершенно один. Эта мысль заставила его содрогнуться, но он решил прежде времени не отчаиваться и всё же осмотреть жилые комнаты.

Гиб Аянфаль пошёл к коридорам. Один из них вёл из залы наверх, а другой в сторону, и именно там, как подсказывало чувство пространства, располагалась жилая часть обители. Пройдя внутрь, он попал в длинную галерею с многочисленными входами в комнаты. Вот только вся обстановка произвела на него тягостное впечатление. Всё было погружено в темноту, так что молодому асайю пришлось погасить глаза, чтобы осматриваться, видя в более тонких слоях волн. Маленькие, сжавшиеся будто от страха комнаты пустовали, судя по всему, уже очень давно – когда Гиб Аянфаль заходил внутрь, стебли их стен никак не реагировали на него, поскольку серая пыль в них крепко застыла. Кроме лож для сна, он обнаруживал оставленные кем-то нехитрые вещи вроде запасной одежды или пиал для пасоки, но все это было окутано незримым духом опустошённости, а кое-где обстановку подёргивал даже тонкий слой мелкого, липнущего к рукам песка, в который постепенно крошились неподвижные стеновые стебли. Только в последних комнатах Гиб Аянфаль нашёл кое-что более интересное – старые проектные карты с информацией. Некоторые из них угасли, потеряв сведения, но другие оказались пригодны для использования. Считав их, Гиб Аянфаль с удивлением обнаружил проекты асайских обителей, правда, такие же древние как сами карты. На твердынях Онсарры уже циклов десять никто так не строил. Тем не менее Гиб Аянфаля всё это очень заинтересовало, и он сделал вывод, что, судя по обилию карт, в этих покоях когда-то могли жить асайи-архитекторы. Вполне возможно, что такие же степенные и гордые как аба Альтас. Вот только где они теперь? От малейшей мысли об этой неизвестности Гиб Аянфаля охватывало уныние. Он аккуратно сложил карты и покинул комнаты, замечая через узкие просветы в стенах галереи, что небо светлеет.

В этот миг интуиция подсказала, что если он не хочет быть один, то ему следует вернуться в общий зал. Гиб Аянфаль последовал ей и вскоре понял, что не ошибся. С первым лучом восходящей звезды стебли врат обители разошлись, и в зал неспешными шагами вновь вошёл пустынный патриций. Гиб Аянфаль, до этого расхаживавший вокруг чаши, застыл на месте. Патриций подошёл ближе и, окинув его внимательным взглядом, произнёс:

– Я вижу, ты приоделся.

Гиб Аянфаль не отозвался. Прежде он думал, что он этому асайю скажет, как поблагодарит, но теперь его вновь охватила робость. Молчание продолжалось несколько долгих мгновений, прежде чем патриций поинтересовался:

– Хочешь поговорить?

Гиб Аянфаль вздрогнул и нерешительно кивнул.

– Хорошо, – произнёс патриций, а затем неспешно опустился на первую белую ступень. Гиб Аянфаль последовал его примеру, не сводя с него глаз.

– Как тебя зовут?

Лицо Гиб Аянфаля чуть напряглось, губы неловко дёрнулись, но он молчал.

– Произнеси своё имя, – с неожиданной жёсткостью в голосе велел асай, – вслух произнеси.

Гиб Аянфаль внутренне напрягся, собираясь с силами, и в один миг выговорил:

– Янфо.

Это было короткое имя, которым к нему всегда обращались родичи и самые близкие друзья.

– Прекрасно, – похвалил его хозяин обители, – звучное имя. Я знаю, что ты проделал долгий путь, чтобы попасть сюда, и я понимаю твоё состояние. Поэтому я буду говорить с тобой, чтобы ты привык.

Гиб Аянфаль кивнул в знак согласия, а затем после короткой борьбы с собой выговорил:

– Только я… был не один. Нас двое.

– И где же тогда второй? – ровным голосом спросил незнакомец, не сводя с него внимательного взора.

– Не знаю. – Гиб Аянфаль даже вздрогнул от своих слов. – Мы оба совершили прыжок, но я… попал сюда уже один.

– Значит, ты просто оказался быстрее, – невозмутимо ответил патриций, – волны доносили до меня, что к твердыне приближаются в прыжке двое асайев, один из которых значительно обгоняет другого и вот-вот будет здесь. Так что твой спутник ещё в пути, и я уверен, что он не собьётся.

Гиб Аянфаль при этих словах испытал облегчение и впервые вполне свободно сказал:

– Это Ае. Мой старший родич! Он – патриций и хорошо понимает даже дикие волны. Он и увидел первым эту звезду и сказал, что чувствует здесь асайское присутствие. Это ведь вы с ним связывались, правда?

– Отчасти я, – загадочно ответил патриций, – наверное, ты хочешь знать, что это за твердыня? – спросил он и тут же продолжил. – Это Первая твердыня Золотой звезды. Первая и единственная.

– Пустыня, – негромко проговорил Гиб Аянфаль.

– Да, я и сам зову её так же. – патриций едва заметно улыбнулся. – Её глубинного владыку зовут Ниндава. Он сейчас спит глубоко в недрах, и только Золотая звезда – его собеседник. То же, что могло стать соседними твердынями, пока ещё растворено в Туманном Кольце, которое ты видишь на небе и днём, и ночью. Мы находимся в поселении Бурой башни. Сейчас здесь живу только я. Остальные жители, которых ты сегодня искал, давно покинули его и вряд ли вернутся. Кроме всего прочего ты мог видеть во дворе и саму башню. В ней есть ход, закрытый печатью запрета, согласно которому внутрь могут зайти либо белая мать, либо техник волн. Словом, тот, кто на твердынях Онсарры ходил бы под покровительством консула Гейст и сверхсущества Гаэ. Ты, я вижу, строитель и весьма искусный для своего возраста, а потому такая печать для тебя – не преграда. Но я хочу убедительно попросить тебя ни в коем случае не вскрывать её и не заходить. Я и сам был в башне последний раз ещё до того, как она была запечатана. Ты можешь пообещать мне это?

Гиб Аянфаль кивнул.

– Конечно, – уже более твёрдо выговорил он, – а вы… вы знаете Онсарру?

Его охватило волнение при упоминании родной звезды, и он даже привстал на ступени, с ожиданием глядя на патриция.

– Да, – с едва уловимой меланхолией в голосе ответил патриций, – в своё время я, как и ты, ходил под её светом. Это было очень давно …

Гиб Аянфаль склонил голову набок, приглядываясь к задумчивости, которая охватила его собеседника, и спросил:

– Но если все асайи ушли отсюда, то почему вы остались?

Серебристые глаза патриция сверкнули величественностью, которая на миг заставила строителя испытать почтительный трепет.

– Такой, как я, должен идти впереди, когда асайи ищут дорогу, но должен оставаться последним, когда приходит время уходить. Я – начало, и я – конец. Никак иначе.

Эти слова повергли Гиб Аянфаля в глубокое изумление.

– В таком случае, кто вы? – порывисто спросил он.

Серебристые глаза асайя сузились.

– Я – Голос и Правитель Ганагура здесь и в прошлом на твердынях Онсарры. Гэрер Маттэ Маиши, избранный на двадцать третьих Великих Играх.

Гиб Аянфаль замер в замешательстве, сражённый этими словами. В первые мгновения он не мог им поверить, но затем пришёл к выводу, что весь вид пустынного патриция и вправду говорит о его положении. От Гэрера Гэнци, правящего асайями на твердынях Онсарры, пустынного Гэрера отличало отсутствие сильного поля, погружавшего всякого в беззаботное состояние преданности и любви к правителю.

– Гэрер Маттэ Маиши… – почти шёпотом повторил Гиб Аянфаль. – Но как?! Вы ведь были Гэрером шесть циклов назад! Почему вы здесь? Как это вышло?

– Твои вопросы понятны, и я желал бы ответить на них, открыв тебе свою историю, – ответил Гэрер Маиши, – однако прежде должно пройти некоторое время. Ты должен привыкнуть к этому бытию. Тогда ты сможешь в полной мере воспринять мой рассказ. Да и я сам присмотрюсь к тебе, пойму, что ты знаешь, а что пока нет.

– Хорошо, – согласился Гиб Аянфаль, а затем звонко добавил. – Послушайте! Мой аба мастер Альтас знал вас! Он говорил, что вы были единственным Гэрером на его памяти, которого почитали в недрах почти наравне с нэтци! Вы ведь помните его тоже?

Он задал этот вопрос скорей для того, чтобы просто удостовериться, что асай перед ним действительно знает и помнит его родные места. Гэрер Маиши, очевидно разгадав его намерения, легко улыбнулся и ответил:

– Да, разумеется, я знал Альтаса и хорошо его помню. Стало быть, он обзавёлся семейством? Я рад узнать это. В моё время он ещё не мог себе такого позволить.

– Это почему? – тут же спросил Гиб Аянфаль. Жизнь абы Альтаса, длившаяся почти сорок циклов, была так неисчерпаемо длинна и богата на события по сравнению с его собственной, что он даже как любимое дитя знал о собственном абе далеко не всё.

– В моё время он был окружён сотнями, если не тысячами учеников, – ответил Гэрер, – от уже состоявшихся патрициев до совсем юных талантов, только-только начавших познавать искусство строительства. Мастер Альтас ценил каждого из них, уделяя им всё своё внимание, так что порой даже пропускал патрицианские соборы, не предоставляя хотя бы волнового двойника, когда кто-нибудь из его подопечных впервые открывал канал в недра или нуждался в помощи. Он мечтал о семействе, но ему трудно было бы приблизить к себе кого-нибудь так, чтобы остальные ученики не остались обделёнными. Ты ведь не только его дитя, но ещё и ученик?

– Да, – ответил Гиб Аянфаль и сник, – я был учеником до тех пор, пока… аба Альтас не исчез. Он… я до сих пор не уверен, в порядке ли он.

Взор Гэрера Маиши на миг стал более пристальным, но он ничего не сказал. Некоторое время они так и просидели в тишине, после чего Гэрер Маиши прислушался к волнам и вновь обратился к Гиб Аянфалю:

– Ладно, Янфо. Вот мы и закрепили наше знакомство. Но я должен буду на некоторое время оставить тебя здесь одного. Потом я, конечно, вернусь, и мы продолжим беседу. Пока же я хочу показать тебе, где и как добывать пасоку, чтобы ты смог сам обеспечивать себя пищей. Пойдём.

Гиб Аянфаль поднялся и последовал за Гэрером в глубь залы.

– А куда вам здесь нужно? – спросил он.

Гэрер, вскользь взглянув на него, кратко ответил:

– Видишь ли, я не могу увидеть в волнах всю твердыню, и потому, чтобы поддерживать порядок, мне приходится странствовать. В последнее время Пустыня становится неспокойной, ибо кажется ничьей лишь на первый взгляд. Потому мне и приходится отлучаться.

Они вышли во внутренний двор обители. В нём ровными рядами росли растения, каких Гиб Аянфаль никогда не видел. Они были не выше него, с изогнутых ветвей свисали гроздья мелких оранжевых ягод. Трубчатых листьев не было, вместо них ветви покрывали короткие колючки. Все деревца слегка колыхались под веянием волн.

– Это пасочники, – пояснил Гэрер. – В недрах твердыни недостаточно бурой пыли для того, чтобы на ней могли расти полноценные деревья, потому в прошлом мы создали такой тип растений, которым достаточно той пыли, которой их снабжает сама обитель. Тебе придётся самому собирать их плоды. Труд жнеца – дело нехитрое, хотя и имеет свои тонкости. Так как твоя рабочая точка относится к группе созидательных, то ты вполне сможешь освоить некоторые азы искусства жатвы, не внося в свою рабочую точку значительных изменений. Сейчас я покажу тебе, как это делается.

Гэрер Маиши подошёл к пасочнику и провёл по грозди сложенными ладонями. Яркие ягоды легко отделились от державшей их кисти, так что в его ладонях появилась золотистая пригоршня плодов, которые он ссыпал в принесённую из залы корзину. Его действия показались Гиб Аянфалю столь простыми, что он, не дожидаясь объяснений, тоже обхватил руками гроздь ягод, пытаясь отделить их при помощи волнового воздействия, исходящего из ладоней. И зря – в этот же миг ягоды лопнули, разрываясь в его руках от чрезмерного напора волн. Гиб Аянфаль развёл ладони, с неудовольствием глядя на покрывшую их чёрную копоть.

– Нужно действовать мягче, Янфо, – заметил Гэрер Маиши, – руки жнецов по своему излучению даже мягче, чем руки сеятелей. Тебе нужно использовать более тонкие частоты. Давай, я покажу.

И он, одним движением стряхнув с рук Гиб Аянфаля нечистоты, взял его за оба запястья. Гиб Аянфаль ощутил, как волны, излучаемые его руками, постепенно затихают, и когда он уже почти ничего не чувствовал, Гэрер сказал, что так будет достаточно. После этого он несколько раз показал ему, как нужно отделять ягоды, после чего предоставил его самому себе.

Гиб Аянфаль принялся за сбор, стараясь удерживать нужные колебания волн вокруг ладоней. Это оказалось для него нелегко. Его руки быстро разогревались, отчего ягоды начинали шипеть и плавиться, едва он подносил к ним хотя бы палец. В конце концов, забеспокоившись, что так он погубит большую часть урожая, Гиб Аянфаль стал собирать их самым примитивным способом, просто срывая пальцами по одной.

Вскоре, главным образом стараниями Гэрера, корзина оказалась наполнена, и Гиб Аянфаль поднял её, забрасывая к себе за плечо. Ему было неловко за свою неудачу, однако пустынный правитель утешил его, сказав, что искусство жатвы, как и любое другое созидание, – дело практики.

Асайи вернулись в трапезную залу, где Гэрер Маиши показал Гиб Аянфалю, как правильно ссыпать ягоды в чашу, а затем, тонко управляя её волнами и пылью, готовить пасоку. Гиб Аянфалю удалось проделать всё это под его руководством, однако он сомневался, что сможет так же легко справиться с пасокой в одиночку. Труд жнецов, казавшийся ему таким незаметным и лёгким на твердынях, вдруг предстал перед ним в совершенно ином свете. И вместе с тем за это недолгое время он успел привыкнуть и даже немного привязаться к Гэреру Маиши. Потому увидев, как пустынный правитель направляется к вратам обители, Гиб Аянфаль немедленно поспешил следом.

– Вы ведь правда вернётесь после странствия? – спросил он, стараясь хоть чуть-чуть отсрочить новое наступление одиночества.

– Конечно, – заверил его Гэрер. – Я даже не хочу говорить тебе прощальных слов.

– Но может быть, я могу пойти с вами и чем-то помочь? – спросил Гиб Аянфаль. Он захотел подойти ещё ближе, но пустынный правитель приподнял руку, и молодой асай замер, будучи не в силах сдвинуться с места. Гэрер Маиши одарил его проницательным взором, после чего покинул залу. И только после его ухода Гиб Аянфаль вновь обрёл способность двигаться.

Он немедленно вышел за врата вслед за Гэрером. Никого. По песку, застилающему площадь, тянулись лишь его собственные следы, оставленные ещё вчера, а волны вокруг были почти неподвижны. Быть может, Гэрер Маиши скрылся в том их слое, какой Гиб Аянфаль ещё просто не способен воспринять? Он вновь почувствовал себя одиноким и поднял глаза к молчаливому небу. Звезда уже начала склоняться к горизонту, а загадочное Туманное Кольцо всё ярче сияло над поселением.

Глава 3. Пустынные бури

Следующие несколько дней Гиб Аянфаль провёл в замке один. И за это время он окончательно пришёл в себя после трудного странствия. Отныне он, как и некогда на Анисане, большую часть дня занимался трудом, а ночами отдыхал.

Вспоминая своё бытие в обители абы Альтаса, он припоминал то, как его сестра Гиеджи, сеятельница, ухаживала за пасочниками в их необъятном саду, и теперь сам старался осторожно повторять её действия, заботясь о растениях. Однако больше его интересовали обители поселения и их происхождение. Уже на другой день после ухода Гэрера он досконально обследовал центральный замок и обнаружил, что по другую сторону внутреннего сада есть просторный зал собраний, из которого можно попасть на верхние галереи. Этот зал был в прекрасном состоянии, и Гиб Аянфаль решил в нём поселиться, так как тревожить застывшую пустоту покинутых комнат ему не хотелось.

После он принялся за остальные обители поселения. Расчистив наносы песка у врат, он тщательно обследовал каждую. Все они походили на центральный замок, но отличались меньшими размерами и отсутствием соборных залов. Зато во всех были свои сады, где кроме пасочников росла ещё жёсткая серая трава высотой до ему колена.

Поселение было возведено очень давно и во многих местах требовало ремонта, при этом весьма тонкого. Изучив каменные стебли обителей, Гиб Аянфаль пришёл к выводу, что все они вытянуты из единого источника строительной пыли, при этом никак не связанного с недрами твердыни. У обителей не было низов и каналов, ведущих в недра. Вместо этого их связывало погружённое глубоко под поверхность общее дно, через которое они были соединены сеткой пылевых каналов. Центр, обеспечивавший циркуляцию пыли, располагался, судя по всему, где-то под башней.

Как видно, этот источник в последнее время работал не слишком хорошо, и потому во многих обителях попадались целые стебли, в которых пыль замерла, а то и вовсе разрушилась, тем самым лишив их функциональности, которая придавала асайским жилищам способность тонко и динамично реагировать на нужды жителей. Это осложняло труд Гиб Аянфаля. Если просто восстановить пылевые каналы и заставить пыль двигаться он мог, то творить пыль нет. Синтез активного вещества был очень энергозатратным процессом и протекал в нижних недрах твердынь в утробах твердынных владык. Потому Гиб Аянфаль мог только перераспределить уже имевшиеся запасы пыли. Начать ремонт он решил с залы собраний и трапезной, в которых обосновался.

Труд оказался нелёгким: если стебли, пропитанные серой пылью, ещё подчинялись его воле, то замершие стебли Гиб Аянфалю приходилось поправлять при помощи собственной пыли. Ладони его покрывались чёрной сеткой пылевых каналов, из которых его пыль истекала небольшими чёрными облачками. Гиб Аянфаль прикладывал ладони к замершим стеблям и, напитывая их своей пылью, правил ими так же, как целыми, хотя вернуть им таким образом полную функциональность было нельзя. Такие манипуляции причиняли строителю боль, которую приходилось терпеть и заглушать волевым усилием.

Переносить тяготы ему помогала радость от созерцания того, как под его руками иссечённые временем стебли становятся гладкими и послушными его воле, как купол и ступени залы собраний принимают вид обжитой и приятный глазу. Гиб Аянфаль думал, что делает это не только для себя и Гэрера Маиши, но и для тех асайев, которые ещё быть может, вернутся сюда, в свой покинутый дом.

Кроме труда, его мысли занимала и Бурая башня. Первое время, помня о завете Гэрера, Гиб Аянфаль даже не подходил к ней слишком близко, а только любовался её силуэтом вечерами, сидя на стебле возле врат главной обители. Когда пустынный правитель вернётся, то он непременно расспросит его о башне и связанном с ней запрете подробнее. Но прошло уже три декады, а Гэрера всё не было, и потому в одно утро Гиб Аянфаль предпринял самостоятельную попытку исследования.

Внешне башня представляла собой классический тип этого сооружения на Анисане: из песка рос высокий и мощный пучок каменных побегов, концентрирующий внутри себя поток волн, которые образовывали защитный купол поселения. Приблизившись к ней и прикоснувшись к ещё не согретым светилом бурым стеблям, Гиб Аянфаль с удивлением обнаружил, что в отличие от остальных обителей башня находится в прекрасном состоянии. Гиб Аянфаль пригасил глаза и прислушался к её внутреннему пространству. Оно оказалось огромным. Гиб Аянфаль увидел просторную залу, широкую трубу, образуемую стеблями и оплетённую узеньким пандусом, а также канал, уходящий вниз сквозь общее дно поселения. Башня явно была возведена позднее и единственная имела доступ к твердынным недрам. Внутри неё плотными кольцами были свёрнуты мощнейшие волны, не покидавшие её пределов. Ломая себе голову над возникающими от таких открытий вопросами, Гиб Аянфаль обошёл удивительное сооружение и наткнулся на тёмную плиту врат, покрытую вязью кибы – древней асайской письменности. Внимательно осмотрев её и запомнив рисунок письма, Гиб Аянфаль пожалел, что не может его понять. Аба Альтас хорошо знал кибу, но до своего исчезновения так и не сподобился научить Гиб Аянфаля читать и писать на ней. Это архаичное умение ныне почти не использовалось в асайском обществе, так как вся информация хранилась в волнах и на информационных картах. Пользовались кибой лишь техники волн, да белые матери, нанося ритуальные надписи на налобные ленты мастеров и матрон, называвшиеся кибахами. Но это было больше символическое, чем практическое использование древних письмен. В Пустыне же, где не было общих волн, знание кибы могло значительно облегчить жизнь.

Единственной деталью на плите, которая оказалась понятной, было расположенное над надписями стилизованное изображение Гаэ Онсарры. Праматерь строго взирала на Гиб Аянфаля огромными глазами, раскинув руки в жесте, который мог означать, что данное место находится под её защитой. Немного помедлив, Гиб Аянфаль всё же прикоснулся к плите двумя пальцами и слегка нажал. Такое усилие не способно было открыть врата, но тем не менее молодого асайя тут же пробрало стеснением и он затрепетал от ощущения чьего-то присутствия, вспыхнувшего совсем рядом. Кто-то появился прямо за спиной, а то и следил за ним с самого его прихода к башне!

Не помня себя от волнения, Гиб Аянфаль отскочил от врат и обернулся. У входа в главную обитель стоял высокий, в два его роста, мастер волн. На нём были бурые с золотом одежды, жёлтые ленты и такой же яркий знак-круг на груди. Ленту над высоким лбом и узкий длинный платок, свисающий с плеч, покрывала вязь кибы. Лицо его было непоколебимо спокойно, как и у любого техника волн. Гиб Аянфаль во все глаза смотрел на него, чувствуя, что его охватывает такая же робость, как и во время первой встречи с Гэрером Маиши. Он смог только несмело указать рукой на башню.

Мастер волн, по-своему поняв его, поднял правую руку и слегка покачал длинным острым пальцем. Глаза его, один погашенный, другой живой, в этот миг стали более жёсткими. После этого он вошёл во врата обители, скрываясь из виду за тёмно-зелёными стеблями. Гиб Аянфаль мигом бросился следом и, вбежав в залу, остановился как вкопанный. Внутри было пусто. Лишь неяркий свет озарил своды, реагируя на его присутствие.

Гиб Аянфаль широко раздвинул стебли врат, запуская внутрь пустынный ветер, и внимательно осмотрел порог. Восстановленные им самим ступени не хранили в себе ничьих прикосновений ног, кроме его собственных. Даже то место, на котором стоял внезапный гость, было холодно и пусто. Гонимый болезненным отчаянием, Гиб Аянфаль стремительно пронёсся по покоящимся в запустении коридорам, трапезной и зале собраний. Он даже придирчиво обследовал сад, но так никого и не нашёл.

Тогда он снова вернулся к башне и остановился перед её вратами. Он был уверен, что там внутри есть все ответы на его вопросы. Занеся крепко сжатый кулак, Гиб Аянфаль уже готов был ударить по плите и одним этим порывом снести её, но остановился, опуская руку. Взглянув в глаза плоскому изваянию Праматери, он прислонился к плите лбом, всем своим существом прислушиваясь к тому, что творится внутри. Но на этот раз там царила поразительная тишина. Даже мощные волны будто растаяли и скрылись от его восприятия. Наверное, неизвестный мастер постарался таким образом убавить интерес Гиб Аянфаля к недоступному месту.

Раздосадованный Гиб Аянфаль вернулся в обжитую обитель. Сегодняшний день он собирался целиком посвятить сбору пасочных ягод, так как на это у него по-прежнему уходило много времени, а запасы пасоки подходили к концу. Потому, прихватив из залы корзину, он направился в сад.

Монотонный сбор ягод, во время которого приходилось прислушиваться к тихому шуршанию пыли в растениях, располагал Гиб Аянфаля к таким же длительным размышлениям. Только если прежде он раздумывал над судьбой поселения и всей твердыни, то теперь его мысли занимало таинственное появление и не менее таинственное исчезновение мастера волн. Он не был воплощённым, а значит, Гиб Аянфаль видел перед собой лишь образ, сотворённый волнами. На Анисане это называлось волновым двойником. Старшие патриции обретали способность разделять активное сознание, чтобы являться и вести дела в нескольких местах одновременно. Поговаривали, некоторые могли создавать двойников, почти не отличимых от пурных тел. Но точно ли двойник был перед Гиб Аянфалем? Ведь в таком случае у этого асайя должно быть где-то и живое и активное пурное тело с пылью. Заперто ли оно в башне или находится на другой стороне твердыни – неизвестно. Гиб Аянфаль терялся в догадках, среди которых появилась и новая, самая неожиданная из всех. Асай перед ним вполне мог оказаться бесплотным. На твердынях Онсарры Гиб Аянфалю не доводилось сталкиваться с такими, но он слышал о них от родича Ае.

Бесплотными были в основном техники волн. Они жили только в волновых отражениях, отказавшись от использования пыли и плотного тела. По словам Ае, бесплотными становились только самые искусные мастера, а виденный Гиб Аянфалем асай явно был из таких. Что если он не покидал этот замок, а просто стал незримым, и теперь Гиб Аянфаль не может видеть его на доступных слоях волн? А мастер в бурых одеждах может сейчас быть совсем рядом, стоять прямо за спиной и слушать его наивные рассуждения.

На твердынях Онсарры Гиб Аянфаль привык, что все его действия и помыслы доступны Голосу – коллективной воле, объединявшей сознания асайев. Но Голос был ему хорошо знаком, он знал, что Голосу можно доверять в большинстве случаев. Но подобная всеведущая сущность в Пустыне скорее настораживала, чем вызывала симпатию. Да и был ли это мастер волн? Быть может, этот образ – один из тысяч, в каких Гиб Аянфаль увидит это неведомое сверхсознание?

Скорей бы вернулся Гэрер Маиши! Только он способен ответить на эти вопросы. Однако относительно пустынного правителя у Гиб Аянфаля также зародились сомнения. Эти его внезапные приходы и бесследные исчезновения… что если он тоже бесплотен? Тогда его прикосновения и присутствие рядом с Гиб Аянфалем – лишь искусная иллюзия волн. Все эти мысли ломали ту хрупкую ясность, которую Гиб Аянфаль обрёл в пустынном поселении. Его бытие, хоть теперь и более обустроенное, вновь повисло посреди неизвестности, царящей в прошлом и заполняющей будущее.

Погружённый в эти размышления, он закончил сбор ягод и направился в трапезную, когда звезда уже начала склоняться за горизонт. Подойдя к чаше, он наполнил её ягодами. В прошлые разы пища у него получалась хоть и сносной, но почти безвкусной, и он надеялся, что на этот раз сможет превзойти себя. Положив руки на бока чаши, он привёл в движение напитывавшую её пыль. Под её действием ягоды быстро растворялись, превращаясь в медленно вращающуюся густую массу. Гиб Аянфаль наблюдал за тем, как она постепенно приобретает приятный золотистый цвет. Похоже, на этот раз у него всё вышло гораздо лучше.

Но только он собрался попробовать готовую пасоку, как его отвлекло лёгкое колебание волн, извещавшее о чьём-то приближении. Гиб Аянфаль отставил пиалу и обернулся к вратам залы, на этот раз даже не зная, кого ждать.

Врата распахнулись, и в залу вошёл Гэрер Маиши. Он устремил взгляд на Гиб Аянфаля, и на его губах на миг вспыхнула тёплая улыбка, хотя глаза оставались всё такими же замершими в печальном покое. Однако Гиб Аянфаль никак не ответил на это приветствие. Он стремительно подошёл к Гэреру и уже протянул руку, чтобы коснуться его запястья… Но остановился в последний момент, скованный внезапно вспыхнувшей робостью. Согласно асайскому этикету прикосновения к малознакомым асайям считались недопустимыми за исключением необходимости передать информацию. А перед ним сам Гэрер! И хоть его не окружал ореол преклонения и обожания, как Гэрера Гэнци, Гиб Аянфаль чувствовал, что пустынный правитель не уступает в могуществе своему далёкому преемнику, а то и многократно превосходит его. Лишь пустота песчаных просторов сдерживает его, не давая раскрыться в полную силу.

Но в нём всё ещё тлело желание убедиться, что Гэрер Маиши – воплощённый, и потому он настойчиво предложил, указывая на чашу:

– Разделите со мной трапезу! Я всё сам приготовил.

Гэрер Маиши усмехнулся.

– Вообще-то я уже очень давно не нуждаюсь в пасоке. Но раз ты так приглашаешь, то ладно.

В сопровождении бдительного Гиб Аянфаля пустынный правитель подошёл к чаше и налил себе лишь несколько капель золотистой пасоки, в то время как Гиб Аянфаль наполнил свою пиалу почти до краёв.

Они сели на ступень напротив друг друга. Гиб Аянфаль выпил пасоку в несколько глотков, а Гэрер очень долго пробовал свою маленькую порцию.

– У тебя уже неплохо получается, – вынес он свой вердикт, – однако, как я вижу, ты бы хотел на самом деле выяснить кое-что другое.

Гэрер сам протянул к Гиб Аянфалю руку и сказал:

– Прикоснись.

Гиб Аянфаль неловко коснулся самыми кончиками пальцев его тонкого запястья. Его тут же что-то обожгло, и Гиб Аянфаль увидел, что от его прикосновения пурная кожа правителя покрылась тёмно-лиловыми сосудиками. На ней выступили фиолетовые капли пыли.

– Простите! – Гиб Аянфаль поспешно отстранился.

– Ничего, – ответил Гэрер, встряхивая рукой и тем самым заживляя повреждение, – думаю, я разрешил часть твоих сомнений. Но я вижу, что ты чем-то ещё обеспокоен?

Гиб Аянфаль прямо взглянул на него, а потом признался:

– Да! Понимаете, сегодня утром я был тут не один. Появился ещё один асай. И исчез. Я сейчас даже не уверен, был ли это асай или просто видение из волн. Вы сами никого такого не видели? Такой высокий мастер волн в бурых одеждах.

– Это бесплотный магистр Ата из клана Фарах, – ответил Гэрер, – ты, наверное, зачем-то подходил к башне?

Гиб Аянфаль кивнул, но тут же добавил:

– Но я ничего такого не делал! Просто мне как строителю интересно! Это поселение никак не связно в твердыней, у него как будто есть свои собственные недра. Почему?

– Это часть градосферы, на которой мы некогда сюда прибыли, – пояснил Гэрер, – после того, как Ниндава образовал твердыню из газа Туманного Кольца, градосфера была разделена на части, из которых мы возвели первые поселения, её пыль стала пылевыми морями, которые подпитывают эти обители. Надо ведь было с чего-то начинать. В одном из таких поселений мы сейчас и находимся. Оно изначально было способно существовать автономно от глобального пылевого океана, и таким остаётся и сейчас. Канал, уходящий в недра, теперь в нём тоже есть, но он один и находится под башней.

– А башня была возведена позднее?

– Да.

– И теперь она защищает поселение от активных волн, а тот магистр кто-то вроде её хранителя?

– В какой-то мере.

– Где тогда все остальные? Я обошёл все обители, и тут должно было жить по меньшей мере десять тысяч асайев! Куда и как они могли пропасть?

На этот вопрос Гэрер уже не пожелал отвечать, только его лицо ещё больше наполнилось печалью.

– Ты всё узнаешь, когда будешь готов.

– Но я хочу знать сейчас! – воскликнул Гиб Аянфаль. – Гэрер Маиши! Пока вас не было, я многое передумал о своих путях. И я не понимаю, зачем я здесь! Что мне делать? Если я не знаю прошлого, то как я могу строить будущее? Аба Альтас всегда учил, что для того, чтобы иметь впереди ясный путь, нужно познать то, что ты уже прошёл, и то, что было прежде тебя!

– Как это на него похоже, – мягко усмехнулся Гэрер, – и он прав. Однако ты-то пришёл сюда с вполне ясно озвученной задачей: ты должен найти всех исчезнувших. Верно?

– Верно, – подтвердил Гиб Аянфаль, – только откуда вы это знаете? Я ведь вам не говорил!

– Кое-что я услышал в волнах, а кое-что прочёл по твоему жизненному пути, хранящемуся в четвёртом отражении. Прости, но ты, как и многие молодые асайи, довольно открыт. Для того чтобы скрывать пути жизни, нужно постигнуть тонкое искусство управления четвёртым отражением, а оно мало доступно для простых созидателей.

Гиб Аянфаль немного помолчал. То, что Гэрер кое-что знает о нём, не так и плохо. Благодаря этому их взаимопонимание скорее разовьётся, и тогда правитель откроет ему и своё прошлое. А Гэрер меж тем окинул залу взглядом и произнёс:

– Я вижу, что ты успел навести здесь порядок. Благодарю тебя.

Гиб Аянфаль только рукой махнул.

– Тут нужно ещё много труда, – сказал он, – только вот в обители не хватает пыли. Я, конечно, чувствую, что тут все заброшено, но может быть, тут всё же есть глубинные обители и горняки? С ними можно как-то связаться, чтобы они направили сюда твердынную пыль?

– Они были, – ответил Гэрер, – но их судьба мало отличается от судьбы тех тысяч асайев, которых ты насчитал здесь. А теперь я прошу тебя пойти со мной, чтобы закрыть врата поселения.

– А зачем? – тут же поинтересовался Гиб Аянфаль, поднимаясь со ступени вслед за Гэрером.

– Надвигается буря, – пояснил правитель, – когда выйдем, прислушайся к волнам. Они наполняются тревожными колебаниями, и тебе стоит это запомнить.

Они вышли из обители, и Гиб Аянфаль, прикрыв глаза, напряг внутренний слух. За оградой поселения в сгущавшихся на низком небе тучах действительно тлела тревога.

– Да, это оно, – негромко подтвердил Гэрер, наблюдая за его чувствами, – неуправляемые бури бывают весьма опасны. Наш волновой покров может защитить обители, но чтобы полностью его замкнуть, нужно закрыть ворота.

Они пересекли площадь и начали плотно смыкать стебли врат так, что они образовали монолитную стену. Трудясь вместе с Гэрером, Гиб Аянфаль ощущал, как крепнет окружающая обители волновая защита. Его обеспокоила судьба оставшейся за оградой скульптуры бегущих странников.

– А как же они? – обратился он с вопросом к Гэреру, указывая на странников через последнюю прореху во вратах.

– Они выстоят, – ответил Гэрер, – тут уже было немало бурь и посильнее. Это же странники, Янфо. Они и должны всегда идти наперекор любым трудностям.

– А кто создал эту скульптуру?

– Я, – последовал краткий ответ, – это знак памяти по отношению к нескольким асайям, попытавшимся совершить подвиг. И одновременно это символ нашей надежды.

Гиб Аянфаль промолчал. Ему, безусловно, захотелось узнать историю бегущих асайев. На твердынях Онсарры скульптуры редко изображали конкретных персон, в основном это были собирательные образы разных рабочих точек. Исключением считалась только Праматерь Гаэ Онсарра.

Вместе с тем его удивило и мастерство Гэрера. На Анисане Гэрер как объединитель всех созидательных рабочих точек перед Голосом Ганагура должен был хотя бы немного владеть всеми трудовыми искусствами, но обычно его изначальное мастерство так и оставалось основным.

Покончив с вратами, они вернулись в обитель и прошли в зал собраний.

– Я теперь тут живу, – сказал Гиб Аянфаль, бросая взгляд на нижнюю ступень, на которой он обустроил себе небольшое ложе в виде широкого уютно свёрнутого кольцом стебля, – вы ведь не против?

– Нет, – ответил Гэрер Маиши, – здесь, кроме башни, всё в твоём распоряжении. Ты сейчас намереваешься лечь на покой?

– Да. А вы?

– Я пойду наверх и пробуду там до утра. Может чуть дольше.

Гэрер Маиши кивнул в знак прощания и удалился почти неслышными шагами в один из боковых коридоров, ведущих к верхним галереям. Оставшись в одиночестве, Гиб Аянфаль ещё некоторое время прислушивался к пространству, убеждаясь, что Гэрер Маиши находится неподалёку. Откровенно говоря, он опасался, что пустынный правитель может внезапно покинуть обитель, растворившись в волнах так же, как бесплотный магистр. Но прошло уже довольно много времени, а присутствие Гэрера всё так же ощущалось где-то вверху.

Гиб Аянфаль принялся готовиться к отдыху. Он удобно устроился на ложе и наблюдал за тем, как темнеют, угасая, своды залы. Наконец наступила благодатная темнота, и Гиб Аянфаль закрыл глаза, осторожно отпуская сознание на волю волн. Он чувствовал себя утомлённым. Размышления над увиденным всё глубже и глубже поглощали его, уводя сознание прочь от оцепеневшего тела.

***

Среди ночи Гиб Аянфаль проснулся от сильного грохота, испугавшего его своей внезапностью. Молодой асай распахнул глаза и замер на ложе, прислушиваясь к обстановке. Грохот не смолкал. Он могучими волнами катился по небу высоко над застывшими в ночи пустыми обителями. Сопровождал его пронзительный вой бушующего ветра и шум переносимых им огромных туч первокаменного песка.

Гиб Аянфалю стало не по себе. На Пятой твердыне он никогда не боялся стихии, помня, что ей управляют умелые небесные мастера. Даже жгучие дожди из атмосферной пыли не могли причинить серьёзного вреда, так как Голос тщательно оберегал асайев, а патриции знали причины, по которым на твердыни обрушивалось то или иное ненастье. Но сейчас Гиб Аянфаль столкнулся с дикой и бесконтрольной бурей и совершенно не знал, что делать. Гэрер Маиши, конечно, предупредил его, но не упомянул, что ненастье начнётся настолько грозно.

Отчего-то в сей миг Гиб Аянфаль подумал о тысячах асайев, которые в прошлом так же пережидали бедствия. Держались ли они вместе или спокойно спали в своих покоях? Кто знает… Гэрер ничего не сказал об их судьбе, но в этот момент Гиб Аянфаль вдруг почувствовал их рядом с собой. Может быть, они стали бесплотными? И теперь живут без тел, а их тонкие отражения звучат на частоте, которую Гиб Аянфаль просто не может воспринять. Он чувствует их лишь когда в нём зарождается страх перед разрушительной силой Пустыни. Вот и сейчас, вместе с тем, как его всего сковывало опасливое напряжение, он всё яснее чувствовал чужое присутствие рядом. Сотни внутренних полей обступали его. Они восседали на ступенях, скользили по длинным коридорам, таились в глубинах опустевших комнат. Лёжа на боку и вглядываясь в темноту залы, Гиб Аянфаль даже различал их белеющие во мраке лица и руки на фоне призрачных одежд. Асайи о чём-то беззвучно переговаривались, но ни один взгляд не был обращён к нему. И Гиб Аянфаль понял, что им всем нет до него дела. Его даже не видят. Все эти тени заняты тем, чем занимались за многие тысячи оборотов до его прихода сюда, когда жили в пурных телах, как и все обычные асайи.

Охваченный волнением от этого удивительного открытия, Гиб Аянфаль приподнялся с ложа, и тут же его наблюдения прервал внезапно вспыхнувший свет. Купол залы гостеприимно засиял, разгоняя ощущения, позволявшие Гиб Аянфалю связаться с прежними обитателями замка. Чистый свет окутал его, и даже грохочущая буря стала казаться далёкой и совсем не опасной.

– Жаль, я не техник волн, – вслух сказал Гиб Аянфаль, обращаясь к пространству замка, которое в благодарность за произведённый ремонт теперь могло надёжно защитить его.

Отдыхать больше не хотелось, и молодой асай поднялся с ложа, направляясь к вратам. Раздвинув стебли, Гиб Аянфаль вышел в сад и взглянул вверх. В небе бушевала тьма, разрезаемая только вспышками молний, растекающимися по защитному куполу. Озаряемый этим светом, над обителью темнел силуэт башни, надёжно защищавшей поселение от волн и песчаных туч. Только мощный ураганный вихрь пролетал под барьер резкими порывами. Он раскачивал стебли пасочников, низко сгибая их, и трепал алые волосы и одежды Гиб Аянфаля, врываясь через прореху промеж стеблей внутрь замершей залы. Стоять на улице было не очень уютно, и потому Гиб Аянфаль поспешил вернуться. Он уже собирался лечь и продолжить отдых, но вспомнил о пустынном правителе. Гэрер говорил, что останется на верхних галереях до утра. Только вот зачем? Галереи сейчас свободно продувает ветер и находиться на них даже опасно.

Обеспокоенный Гиб Аянфаль тут же устремился к верхней площадке, находившейся прямо над куполом зала собраний. Тут он сбавил шаг, ощутив лёгкое сопротивление, рассеянное прямо в воздухе. Это был поток волн, льющийся откуда-то сверху сквозь бурю и защитный купол поселения. Взяв себя в руки и закрыв сознание, Гиб Аянфаль медленными шагами поднялся по галерее до конца, преодолевая давление волн, и вышел на площадку под изящной аркой из белых стеблей. Перед его глазами предстало неподвижно лежащее тело Гэрера Маиши. Руки его были раскинуты в стороны, а длинные волосы взвивались вверх, скрывая лицо с обеих сторон. И именно он был центром этого потока.

Гиб Аянфаль остановился в нескольких шагах от него, чувствуя, что дальше волны его не пускают. Он сел на колени и прислушался. Сквозь хаотичный рёв вдруг проступили частоты волн до боли знакомые ему! Ровный гул далёкой Онсарры! Голос материнской Звезды, наполняющий своим фоном каждое дыхание волн на твердынях. Он звучал лишь несколько мгновений, но Гиб Аянфаль тут же узнал его и едва не закричал от радости. Ведь с тех пор, как Ае сказал, что они оказались в неизвестной вселенной, начисто отрезанной от Анисана, он даже не надеялся, что однажды вновь сможет услышать этот голос где-нибудь ещё, кроме собственных воспоминаний и снов.

Не веря в случившееся, Гиб Аянфаль лёг на площадку и погрузился сознанием в поток, чтобы ещё раз услышать знакомые волны. Он уже и думать забыл о буре и фантомах, целиком отдавшись новой притягательной надежде. Поток же свободно захватывал его сознание, пока строитель мысленно полностью не растворился в его звучании.

***

Гиб Аянфаль пробудился от того, что его сознание резко стало свободным. Он распахнул глаза – над ним белели своды арки и мирно стелилось ясное жёлто-лиловое небо. Всё вокруг заливал свет Золотой звезды, и молодой асай был прогрет им до самого нутра. Гиб Аянфаль закрыл лицо ладонями и некоторое время лежал, тщательно сохраняя в памяти всё услышанное им в потоке. Поманивший его зов Онсарры был лишь в самом начале, а кроме него строителю не удалось услышать ничего сколько-нибудь понятного. Но он стремился запомнить и это в надежде, что однажды сможет понять. После он поднялся и взглянул туда, где вчера лежал Гэрер Маиши. Пустынный правитель уже давно пребывал в активном сознании. Он сидел посреди площадки, скрестив ноги, и внимательно наблюдал за Гиб Аянфалем, подперев голову рукой.

– Что тебе удалось увидеть? – тут же поинтересовался он, встретившись с Гиб Аянфалем взглядом.

Тут Гиб Аянфалю стало неудобно. Он запоздало подумал: а не нарушил ли он уединение Гэрера своим приходом?

– Буря испугала меня, – начал он, – я забеспокоился о вас и поднялся сюда. А тут… Я услышал голос Онсарры! Я просто не мог устоять перед ним. Что это было, Гэрер Маиши?

– Канал связи, – спокойно ответил правитель, и Гиб Аянфаль понял, что его оправдания были ни к чему. – Единственная нить, через которую у нас есть шанс услышать вести с Анисана. Он открылся всего около сотни оборотов назад, что в сравнении со всем временем моего пребывания здесь всё равно, что сегодня на восходе звезды. В пределах Анисана его, вероятно, открыли гораздо раньше. Но, как я предполагаю, время на границе вселенных ведёт себя непредсказуемо. Потому новости редко приходят в правильном порядке. Но я безмерно рад и этому.

– И… про что они говорили сегодня? – с замиранием поинтересовался Гиб Аянфаль. – Я, признаться, почти ничего не понял!

– Да, эта информация находится не в самом доступном виде, – ответил Гэрер, – однако, я полагаю, для тебя она вряд ли является новой. Я слышал вести, относящиеся ещё к пятьдесят девятому циклу, к самому его концу. Для тебя это – уже прошлое, ты ведь пробудился в шестидесятом цикле, верно?

– Да, – кивнул Гиб Аянфаль, уже меньше удивляясь догадливости Гэрера, – а я бы что только не сделал, лишь бы узнать, что там сейчас происходит. Когда патриции осудили меня, то говорили о начале беспокойных времён из-за того, что Триада распалась. А у меня там осталось двое младших родичей! Сестра Гиеджи и Эньши. Я очень за них тревожусь!

Гэрер взглянул на него с чуть более живым интересом, чем обычно.

– Сестра Гиеджи… – повторил он, и его внимательный взор сместился куда-то поверх головы Гиб Аянфаля. – Она гаэньши?

Гиб Аянфаль изумился его догадке.

– Вы опять это увидели из моих отражений? – осторожно спросил он.

– Я вижу твои родичные связи, – ответил Гэрер, – моя изначальная рабочая точка – техник тонких волн, поэтому я хорошо понимаю все их переплетения. Ты открыл мне имена родичей, и я явственно увидел их в тонких волнах рядом с тобой.

– Ясно, – ответил Гиб Аянфаль, всё же оставаясь изумлённым, – а Гиеджи действительно одна из гаэньши. Ае догадался об этом, да и аба Альтас всегда называл её на «она», хотя она не была ни белой матерью, ни тем более нэной. Так ведь обращаются только к дочерям консула Гейст. А вы что-нибудь видели в волнах про Гиеджи до этого?

– Нет, её открыл мне ты, – мягко улыбнулся Гэрер, – но я прекрасно знаю её мать Сагиту-Гейст, и не только потому, что мы были членами одной Триады в своё время. На моей памяти она никогда не творила дочерей и даже не имела этого в своих всеобъемлющих планах. А теперь… сперва до меня дошла весть о том, что под светом Онсарры появилась первая за несколько циклов молодая гаэньши, прозванная «тёмной», а теперь ты рассказываешь ещё об одной.

– Гиеджи звала её «старшей сестрой», – подхватил Гиб Аянфаль, – незадолго до моего ухода эта сестра начала связываться с ней в волнах. Только Ае не считал это хорошим делом. Он говорил, что та старшая гаэньши поддерживает связи с теми, кто отступил от Голоса, и потому может плохо повлиять на Гиеджи. Если честно, я беспокоюсь о том, чтобы она не подтолкнула Гиеджи на неправильный путь.

– Я думаю, тут нечего тревожиться, – спокойно заметил Гэрер, – гаэньши никогда не причинят вреда друг другу. Что же до дочери Сагиты, то сиятельный патрициат сильно преувеличивает её опасность. В моё время тех, кто следует Малкириму, не считали отступниками. Малкирим и Салангур – две стороны, поддерживающие баланс, установленный самой Гаэ Онсаррой, и нельзя признавать какую-либо из них абсолютно неправой. Да, консул Сэле всегда стоит на защите Гэрера, в то время как властитель Малкирима ступает в тени. Но Гэрер должен вести дела с ними обоими, помня о балансе. Так было при мне, и жаль, что после эти порядки сильно переменились.

Слова Гэрера успокоили молодого асайя. Пребывая в одиночестве, он часто мысленно обращался к далёкому бытию Анисана и гадал над судьбами оставшихся там родичей. Быть может, теперь поток однажды донесёт до него долгожданные добрые вести?

– А у вас была семья? – обратился он Гэреру. – Аба Альтас рассказывал, что прежде асайи чаще создавали родичные связи.

– Ну, его слова можно отнести к ещё более далёкому прошлому, чем моё правление на Онсарре, – мягко улыбнулся Гэрер, – однако я, как и ты, имел родичные связи. К примеру, синий консул Сагита-Гейст была для меня не просто членом одной Триады, но и моей амой.

– Амой? – удивлению Гиб Аянфаля не было предела, – консул Гейст?

– Да, – спокойно ответил Гэрер, и его взгляд впился в глаза молодого асайя, – я чувствую, ты видел и моих сестёр. Их слова – в твоих отражениях.

Гиб Аянфаль невольно вздрогнул, вдруг почувствовав, как взгляд Гэрера проникает в его прошлое.

– Даже не могу представить, как это возможно, – в замешательстве проговорил он, – у меня не так много знакомых асайев, которых можно называть на «она» и которые, ну… имеют такой возраст. А как их звали?

– Линанна и Саника, – неспешно проговорил Гэрер, – ты мог видеть их в Белом Оплоте Рутты, как и мою мать, матрону Шамсэ.

– Шамсэ? Нэну? – воскликнул Гиб Аянфаль, уже не сдерживая переполнившие его эмоции.

– Нэну? – вопросом ответил ему Гэрер, и его лицо впервые за всё время ожило, выйдя из состояния ровного покоя: тонкие чёрные брови изогнулись, сходясь на переносице, а взгляд стал ещё пронзительней. Он словно бы заглянул в самое нутро Гиб Аянфаля, и под этим взором юный асай невольно вспомнил и сказал то, что было необходимо:

– Мой старший родич говорил, что она приняла этот путь и спустилась в недра много циклов назад. Но никто не знает, почему.

Взгляд Гэрера Маиши смягчился, а затем и совсем угас под опустившимися веками. Пустынный правитель замер, будто обратившись в изваяние и пребывая в странном погружении. Гиб Аянфаль сидел напротив и, подавшись вперёд, внимательно всматривался в его лицо, ожидая, когда всё прекратится.

Но вот Гэрер открыл глаза, возвращаясь в спокойное состояние. Его взгляд вновь впился в глаза Гиб Аянфаля.

– Чувствую, знакомство с моими сёстрами было не слишком радостным, – ровно произнёс он. – Особенно с Линанной. Её строгость… она нисколько не изменилась.

Гиб Аянфаль слегка поёжился, скованный всеведением Гэрера.

– Мой друг, Хиба Багровый Ветер, тоже называл их сёстрами, – проговорил он, – и вы…

– Покажи мне его, – коротко попросил Гэрер Маиши.

Гиб Аянфаль с готовностью представил Хибу стоящим под светом Онсарры в синем строительном комбинезоне. Он думал, что Гэрер прикоснётся к его лбу, чтобы считать эту информацию, однако правитель лишь продолжал буравить взглядом его межбровную энергометку.

– Вижу, – с лёгкой отстранённостью в голосе произнёс он, – прекрасный и сильный асай. Похоже, моя мать обзавелась и другими сыновьями после моего ухода. Да. В нём всё как она любит. А в то же время он совсем другой.

– И Хиба вам тоже родич?! – воскликнул Гиб Аянфаль, не сдержавшись.

– Нас стоит называть сотворниками, – ответил Гэрер, – всё же расстояние не позволяет нам встретиться и узнать друг друга достаточно близко для того, чтобы тонкие волны связали нас как родичей, а не просто детей одной матери. Матрона Шамсэ всегда много творила, потому я знал, что по городам Онсарры ходят ещё тысячи асайев, кто произошёл от искусства Шамсэ так же, как я. Но этот… Хиба. По деталям, которые ты не можешь уловить, но помнишь, я вижу, что мать сильно приблизила его к себе. Так же, как некогда приблизила и меня.

Он усмехнулся, после чего поднялся на ноги и, подойдя к краю площадки, окинул взглядом простирающееся внизу поселение. Очевидно, это ознаменовало конец доверительного разговора.

– Вы сегодня никуда не уйдёте? – спросил Гиб Аянфаль, тоже вставая с пола.

– Нет, – ответил Гэрер, – я думал составить тебе компанию на долгое время, если ты не против.

– Конечно, не против! – воскликнул Гиб Аянфаль. – Я очень устал от одиночества, и по мне лучше бы вы совсем не уходили. Тут, хотя и лучше, чем в Пустыне, но иногда бывает как-то странно.

– Ты опять видел кого-то? – безошибочно угадал Гэрер.

– Наверное, да, – задумчиво ответил Гиб Аянфаль, – сегодня ночью я почувствовал в волнах тех, кто здесь жил. Они были как тени прошлого. И потому я хочу спросить: они… живы? Им просто нужна помощь?

– Нужна, – негромко повторил Гэрер, опуская погашенный взгляд на купол обители, – нужна очень искусная белая мать, владеющая путями жизни и смерти. Только такой асай сможет тут помочь. Ладно, Янфо, давай спускаться вниз. Я собираюсь начать твоё обучение. Ты прекрасный строитель, но так как тут нет представителей других рабочих точек, то тебе придётся расширять рамки труда, что пришлось сделать и мне в своё время.

Гиб Аянфаль согласно кивнул и вслед за Гэрером направился вниз по галерее. Разговор о семье правителя произвёл на него большое впечатление, но вместе с тем приблизил Гэрера к нему. Пустынный асай стал «своим» за счёт связи с теми, кого он знал.

Глава 4. Откровение Гэрера Маттэ Маиши

Жизнь в обители пошла своим чередом. В присутствии пустынного правителя Гиб Аянфаль чувствовал себя гораздо увереннее. Кошмары были забыты, да и само бытие стало казаться удивительно наполненным, несмотря на то, что в обители их оставалось всего двое.

Гэрер Маиши принялся всерьёз учить его азам других созидательных искусств. Под его руководством Гиб Аянфаль даже научился ухаживать за пасочниками, формируя новые ветви и убирая старые.

Учился он и искусству ткачества, благодаря которому можно было создавать полотна для асайской одежды. Вместе с Гэрером Маиши Гиб Аянфаль собирал стебли жёстких трав, а затем разделял их одним ловким движением на сотни тончайших нитей, каждая из которых держалась на собственной струне из пыли. У Гэрера это выходило настолько искусно, что Гиб Аянфаль любовался его трудом. Он следил за тем, как правитель сначала собирает тысячи тысяч нитей в единый пучок, а затем несколькими движениями расстилает их поверх друг друга в десятки слоёв. После он начинал кропотливо обрабатывать будущее полотно, касаясь его самыми кончиками пальцев и формируя из нитей отдельные крохотные чешуйки, связанные между собой при помощи пыли и образующие готовую материю. Гэрер говорил, что это мастерство он знает лучше других созидательных искусств, поскольку ещё в юности дополнил им свою рабочую точку.

Пронаблюдав за всем процессом несколько дней, Гиб Аянфаль начал пробовать свои силы. Но столь тонкое дело давалось ему не легче, чем сбор зёрен. Он пережёг немало стеблей и уже почти готовых полотен, пытаясь отыскать ту тонкую грань в управлении энергией, с которой любой ткач знаком с самого раскрытия рабочей точки. Только после этого Гиб Аянфаль смог соткать более-менее сносное полотно. А затем под руководством Гэрера изготовил для себя и новую одежду.

Зато он превосходил правителя в искусстве строительства. Понаблюдав за тем, как Гиб Аянфаль трудится, Гэрер Маиши отметил, что в его время строители действовали несколько иначе и тут уж ему самому впору учиться. Когда же Гиб Аянфаль спросил его, как он возвёл скульптуру бегущих странников, то с удивлением узнал, что Гэрер трудился над ней совсем не как строитель. Он не придавал камню нужную структуру изнутри, а просто обрабатывал его снаружи при помощи тонко сфокусированного в руке режущего луча. Столпы камня ему дал сам Ниндава, подняв их из недр твердыни.

Самым непостижимым для них обоих оставалось только искусство ремесла, при помощи которого асайи творили вещи от пиал для пасоки и информационных карт до огромных градосфер. Кроме того, для творения больших вещей вроде трансфера необходимо было бы использовать строительную пыль обителей, а Гиб Аянфаль сам же наставлял Гэрера в том, что её нужно беречь, пока недра не начнут снабжать твердыню достаточным её количеством.

Кроме труда Гэрер Маиши и Гиб Аянфаль совершали длительные прогулки по окрестностям, занимавшие порой по несколько дней. Во время них пустынный правитель рассказывал о том, что собой представляет новая твердыня. Он часто сопоставлял свои рассказы с визуальными образами, которые сами собой возникали в воображении Гиб Аянфаля. Благодаря этому молодой асай получил представление обо всём строении Пустыни. Она оказалась в полтора раза больше его родной Пятой твердыни, хранимой владыкой Ашвой. Гиб Аянфаль теперь знал, где тянутся бескрайние просторы, устланные неподвижным первокаменным песком, где высятся горы, и что экватор твердыни изобилует обширными оазисами, в которых сосредоточено много серой и бурой пыли, подходящей близко к поверхности. А потому в них есть травы и стоят покинутые обители. Но самыми важными для него были поселения с башнями. Кроме их собственной, на твердыне существовало ещё пять башен, которые способны были дать надёжный покров от любых напастей.

Когда же Гиб Аянфаль устраивался на покой, Гэрер Маиши погружался в тонкие волны. Он садился на высокую ступень под самым сводом зала собраний и, складывая руки на коленях, уносился в неведомые Гиб Аянфалю волновые дали. Это и было его основным занятием. Его внутреннее поле при этом становилось таким огромным, что заполняло не только залу, но и поселение, уходя далеко за его пределы во всех измерениях. Для Гиб Аянфаля в этом мощном потоке энергии создавалась небольшая пустота, в которой он мог себя комфортно чувствовать. Но строитель не жаловался. Окружённый полем Гэрера, он чувствовал себя как никогда защищённым. Иногда Гэрер оставался погружённым на протяжении нескольких дней. Гиб Аянфаль в это время старался оберегать его покой и даже ложился на отдых в одной из комнат. Он давно заметил, что Гэрер Маиши как будто вовсе не нуждается в отдыхе или же совмещает его со своими погружениями в волны. Он увидел Гэрера отдыхающим только один раз – правитель полулежал на ступени, закрыв глаза и подперев голову рукой. Отчего-то такое положение вызвало у Гиб Аянфаля холодный трепет: тело Гэрера Маиши казалось совершенно оцепеневшим, как будто в нём замерло живительное движение пыли, а внутреннее поле почти стихло. Гиб Аянфаль забеспокоился, не оставил ли Гэрер своё тело навсегда, но едва он приблизился, как глаза Гэрера распахнулись и он как ни в чём ни бывало поднялся.

Загадочный поток с Анисана открывался ещё лишь дважды, несмотря на то, что Гиб Аянфаль жил в поселении уже целый оборот. И оба раза он улавливал лишь то же, что и в первый раз: далёкий голос Онсарры, постепенно тонущий в хаосе нарастающего шума. А когда волны стихали, Гэрер рассказывал, что получал вести из ещё более глубокого прошлого.

Это время очень их сблизило. Гиб Аянфаль начисто забыл страх, вызванный тем, что Гэрер Маиши казался ему «чужим». Теперь он привязался к правителю, и не только потому, что Гэрер был единственным «полностью живым» асайем в округе. Должно быть, его чувства не были тайной для Гэрера Маиши. Потому что в один из вечеров на исходе первого оборота их совместного бытия пустынный правитель вошёл в залу собраний и, опустившись на ступень, сказал:

– Я хочу открыть тебе моё прошлое. Пришло время.

Гиб Аянфаль поспешил сесть напротив и устремил на Гэрера взгляд, точно боясь, что правитель может переменить своё решение. От Гэрера Маиши это не укрылось, и он сдержанно улыбнулся.

– Я хочу открыть тебе даже больше, чем ты думаешь, – сказал он, – ибо теперь, после многих циклов жизни, я понимаю, что вступил на этот путь с самого пробуждения, таков был мой промысел. Моим далёким преемником на тебя было возложено не самое лёгкое задание, и исполняя его, ты становишься продолжателем дела, которому посвящена моя жизнь. Поэтому чтобы ты смог понять ситуацию, мы должны вернуться к самому её началу, ко дню, когда началось моё бытие… Ты готов?

– Да, – ответил Гиб Аянфаль и подвинулся ближе Гэреру.

– Хорошо. Тогда дозволь мне проникнуть в твоё сознание. Я буду говорить с тобой в твоих мыслях, и ты увидишь…

После этих слов Гэрер Маиши поднял руку и дотронулся до энергометки меж бровей Гиб Аянфаля. Молодой асай погасил глаза и почувствовал, как в его сознание устремляется поток, сопровождаемый образами и голосом, начинающим неспешное повествование о далёком прошлом, укрытом в старой вселенной.

***

Я начал жизнь на Пятой твердыне владыки Ашвы, в городе Энсихе. Это было начало одного из дней в середине сорок девятого цикла. Пробудила меня моя мать. Она держала меня на руках, и первым, что я увидел, стало её лицо, исполненное радости, с которой она встречала меня. Этот краткий, но важный миг был тем, что связало нас навсегда и продолжает связывать и ныне, когда мы разделены границей вселенных. Творица назвала моё имя: «Маттэ», а затем представилась сама, назвавшись «Шамсэ». Тогда она была одной из самых молодых и искусных твориц Энсиха. А также одной из последних гаэньши, сотворённой Аммани-Гейст. Но в тот миг я не знал об этом, а только смотрел на неё и на всё окружающее нас, впитывая в себя первые мгновения жизни.

Затем мне была представлена моя сестра Линанна, первая и самая старшая дочь Шамсэ, начинающая белая мать. Это была моя семья, с которой я провёл начало жизни и оставался в близких связях до самого своего ухода.

Среди простых асайев и младших патрициев считается, что белые матери и сёстры не создают семей. Это верно, так как родичные связи, коими связывают себя асайи нижних обителей, для них ни к чему. Они создают объединения иного порядка. Шамсэ звала меня своим сыном, а Линанну дочерью. Сыном матери называют нетворящего ребёнка, которого они выбирают согласно веяниям волн и, оставляя при себе, сами раскрывают его рабочую точку. Дочери же – асайи, принявшие творение и пришедшие к матерям как их ученицы. Дело асайской дочери – продолжать дело матери или же начинать свою ветвь асайских поколений. Дело сына – собирать и передавать знания детям своих сестёр и матери. Так разделяют сыновей и дочерей на поверхности. В недрах же считают, что истинные сыновья – те, в ком живёт пламя Салангура и кто несёт в себе силу возмездия.

Сыновей белых матрон называют также «детьми храмов», так как будучи детьми они живут в храмах при своих матерях. В каждом Белом Оплоте есть храмовая гора, которая представляет собой поселение, отделённое от нижних обителей неприступной пылевой стеной. Так как храмы белых матерей – важнейшие сооружения под лучами Онсарры, то их окружают мощные волны, которые не только оберегают храмы от любых опасностей, но и содержат в себе монадные каналы, с которыми матери трудятся во время творения. Все эти волны поддерживают многочисленные техники волн и танцующие.

В каждом поселении располагается один или несколько храмов, представляющих собой величественные синие башни, устремлённые в небеса и уходящие корнями в недра твердыни. В верхней части, где сосредоточено ядро волн с каналами монад, располагаются закрытые покои, в которых матери и матроны занимаются творением, залы для церемоний и соборов, арены танцующих и залы техников волн. В нижней части из твердынной пыли синтезируется живое вещество пура для воплощения, а также пролегают широкие каналы пыли, ведущие в нижние недра. Вокруг храмов располагаются обители, мало отличающиеся от аналогичных обителей в нижних городах, если не считать того, что в них всем руководит не мастер замка, а старшая матрона.

Храмовые горы содержат в себе огромные запасы серой пыли, которая в конце каждого цикла преобразует их в градосферы. Эти градосферы возносятся вверх и становятся на одну орбиту с твердынями во время взрыва Онсарры.

Белые матери живут семейными объединениями. Это или мать с дочерьми, или несколько сестёр. В некоторых храмах эти объединения разрастаются до общин, состоящих из нескольких сотен асайев, связанных между собой сложными материнско-сестринскими отношениями. Но в нашем поселении все семейства имели скромные размеры. Кроме матерей и уже упомянутых техников волн и танцующих в храмовых обителях живут жнецы, сеятели, строители и ремесленники, помогающие поддерживать порядок в быту обителей. Обычно это тщательно отобранные матронами асайи, чей труд считается очень почётным.

Спустя несколько дней после пробуждения, когда я научился твёрдо стоять на ногах и говорить, наше семейство расширилось – из нижних обителей поднялась одна из детей Шамсэ, моя сестра Саника. Она была младше Линанны и только-только завершила начальное служение в простых обителях. Она пришла, чтобы принять материнство и, став ученицей Шамсэ в искусстве искусств, присоединиться к нашему семейству. В детстве я был более привязан к Санике. Она обладала мягким нравом, в то время как Линанна всегда строго следовала заветам белых матерей. Лишь став мастером тонких волн, я смог по достоинству оценить её усилия в моём воспитании. В детстве же она казалась мне слишком суровой, и я практически все свои действия сопоставлял с тем, что она скажет.

В возрасте одного оборота мне довелось присутствовать на посвящении сестры Саники в матери – это скрытый от волн ритуал, во время которого асай окончательно переходит из-под покрова Ганагура под покров Гаэ. В отличие от белых сестёр, белые матери уже не слышат Голоса, ибо прислушиваются только к воле Гаэ, а в миг посвящения в них раскрывается то, что в храмах называют «вратами творения». Посвящение обычно совершает старшая матрона храмового поселения. Но в случае Саники церемонию проводила лично синий консул Аммани-Гейст. Как говорили, не в последнюю очередь из-за того, что молодая мать – дочь её дочери.

Присутствовать на церемонии посвящения дозволяется только другим белым матерям и матронам, но они иногда берут с собой своих маленьких детей. Таким образом попал на церемонию и я. В силу возраста я не мог ничего понять в могущественных волнах Гаэ, звучавших в одной из самых огромных зал храма. Я сидел в ногах матери, наблюдая из-под её передника за тем, как мою сестру ведут к алтарному ложу, как она опускается на него, а Аммани-Гейст возлагает ей на лоб ладонь, погружая в глубины Поля Мечтаний. Откровенно говоря, этот момент очень напугал меня, и я желал только того, чтобы Санику скорей отпустили и мы все вместе вернулись домой.

Рядом стояла сестра Линанна, а вокруг другие белые матери. Снизу я видел только их светлые ноги, да края синих передников и платьев, окружавшие меня со всех сторон. Зрелище это было скучное, но тем не менее, я сумел заметить кое-что интересное, что начисто выбило из меня весь страх – недалеко в ногах одной госпожи я увидел маленького асайя-ребёнка. Это было изящно сложенное дитя с чёрными волосами, оплетёнными золотыми лентами. Я не видел выражения его лица, так как он сидел боком ко мне, внимательно наблюдая за церемонией, но передо мной представал его великолепный тонкий профиль со слегка сгорбленным носиком.

До сего дня я полагал, что я сам – единственное дитя в храмах Энсиха. И мать, и сёстры, и сам Голос говорили, что обычные дети живут в городах внизу, ничего не зная об истинном творении, в то время как я допущен к высоким знаниям с пробуждения в силу избранности. И хотя я не испытывал грусти от того, что не мог общаться с ровесниками, это открытие настолько взволновало меня, что я начисто забыл о церемонии и возжелал немедленно познакомиться с тем, кто был таким же, как я. Первым делом я попытался обратиться к нему через волны, но у меня ничего не получилось – все потоки энергии, наполнявшие залу, были направлены на поддержание каналов волн Гаэ, обращённых к Санике. Тогда я выбрался из-под передника матери Шамсэ и осторожно двинулся к нему ползком, стараясь никого не задеть.

Когда я подобрался совсем близко, он наконец ощутил моё присутствие и, повернув голову, устремил на меня вопросительный взгляд больших серебристых глаз под изящными чёрными бровями, слегка изогнувшимися в вежливом недоумении. Я сел перед ним и, сложив на груди руки, приветствовал так же, как приветствовали мою мать техники обители. Мой новый знакомый постарался повторить жест, но у него это вышло неловко. Тогда я назвал своё имя и спросил, кто он и почему я ни разу не видел его в храмовых садах. Маленький асай так же тихо, но с достоинством ответил, что зовут его Саргоном и что ему идёт только шестой день. До сих пор он не был нигде, кроме обители, в которой пробудился, а сегодня мать впервые взяла его с собой, сказав, что он должен увидеть, как достойный асай принимает звание матери. Я тут же рассказал, что этот достойный асай не кто иная, как моя сестра Саника. На это Саргон сообщил, что его мать хорошего мнения о Санике, а у него самого есть ещё три сестры, которые живут в обители вместе с ним.

В это время на нас обратила внимание его мать, о присутствии которой я совершенно позабыл, увлёкшись беседой. Это была госпожа Хатун Глубинная – одна из матрон клана Макках. Вид её оказался грозен – красивое лицо, обрамлённое синей лентой кибахи, было сурово и непреклонно, а из спины выступал десяток мощных ветей-пылетоков. Говорили, что во время своего становления матерью Хатун целый цикл провела в недрах, водя близкое знакомство с хтониями и глубинными владыками. Её внимание, впрочем, исчерпалось единственным проницательным взором, которым она одарила меня с высоты своего роста. А после этого подошла Линанна и, тронув меня за плечо, беззвучно сказала, что нам следует вернуться на место и не тревожить церемониальные волны посторонними разговорами. Я послушно последовал за ней и вновь расположился в ногах матери. Отсюда я продолжал бросать заинтересованные взоры на своего нового знакомого, а он точно так же поглядывал на меня. Я мечтал, что как только всё кончится, я тут же без всяких помех подойду к нему. Но как только Аммани отпустила Санику из Поля Мечтаний, Шамсэ подхватила меня на руки и мы вместе с Линанной первыми подошли к Санике, чтобы приветствовать в звании матери. Я тут же потерял Саргона из виду.

Аммани-Гейст, приходящаяся праматерью мне и бесчисленным асайям, которых Шамсэ сотворила и ещё сотворит, была одной из тишайших синих консулов. Я даже будучи ребёнком никогда не испытывал в её присутствии того трепета, который называют «предвечным страхом». Лишь когда она снимала чёрную кибаху, открывая взор, можно было ощутить, что она – истинная Гейст. Да и ко всем остальным асайям Аммани относилась мягко и сравнительно легко пускала к себе вопрошающих.

Шамсэ поднесла меня к ней и радостно представила как своего сына. Обе мои сестры были рядом и с улыбками наблюдали за тем, как сама консул берёт меня на руки. Но мне самому было не до объятий. Аммани оказалась самой высокой в зале, и я немедленно взобрался к ней на плечо и, озираясь, изо всех сил старался отыскать среди выходящих из залы белых матерей Хатун Глубинную и маленького Саргона. Сестра Линанна попросила меня уняться через мысленный контакт. Но и сама Аммани ссадила меня с плеча и спросила, чем я так заинтересовался. Глядя на чёрную кибаху, скрывавшую её глаза, я признался, что увидел в зале «маленького асайя, совсем такого же, как я».

Это заявление вызвало умиление даже у строгой Линанны, а мать Шамсэ пообещала, что отведёт меня в обитель Хатун Глубинной и я смогу встретиться со своим будущим другом. И действительно, уже на следующее утро я вместе с матерью бодро шагал к обители клана Макках. До встречи с Саргоном я там не бывал: мой любопытствующий интерес был пресечён строгой Линанной, описывающей Хатун и её свиту как очень строгих асайев, которых нечего беспокоить попусту.

Кланами называют большие сообщества техников срединных волн, сотворённых матерями, связанными между собой сестринскими и дочерними связями и занимающихся творением асайев только с этой рабочей точкой. Объединение твориц существует обособленно от объединения техников и мастеров волн, но вместе они образуют единый клан, связанный малым сверхсуществом. Техники же, не входящие в кланы, зовутся свободными. Они создают собственные общества, независимые от твориц.

В моё время в кланах состояло две трети всех техников срединных волн, но великих кланов, в которые входят миллионы техников и тысячи твориц, не так и много. Каждый клан имеет долгую историю, считая своей основательницей кого-либо из дочерей или сестёр самой Гаэ Онсарры, и в каждом царит свой порядок. К примеру, кланы небесных сильхов или фарахтидов – свободные и открытые объединения. В них нет строгой иерарархии и главенства, любой техник может в них вступить. Но в других кланах царит довольно жёсткий порядок. Как раз таким и являлся клан маккахидов, названный по имени его основательницы Макках Великой – гаэньши и старшей дочери Ханаи-Гейст. Внутренние дела этого клана никогда не были открытыми для общих волн. О каких-либо событиях и перестановках маккахиды находили нужным информировать только консула Гейст, и даже для меня как Гэрера многие их дела оставались тайной. Но в детстве благодаря дружбе с Саргоном я успел пообщаться с маккахидами сполна.

Жёсткая и властная мать, Хатун относилась к избранному сыну с небывалой добротой, искусно сочетая строгость и балование. К этому она настроила и окружение в обители – все, от её дочерей-твориц до простых жнецов, всегда были готовы исполнить любую просьбу маленького Саргона, ни в чём ему не отказывая. Я сам мог позволить себе «капризные вольности», только общаясь с любящей меня Саникой, и потому мне было удивительно наблюдать, что мой младший друг позволяет себе отдавать просьбы приказного характера собственным сёстрам. Как я понял позднее, Хатун с первых дней стремилась воспитать в сыне величавую властность, какой обладала и сама. Впрочем, несмотря на такие перегибы, Саргон никогда не проявлял заносчивости и показной гордыни – он пользовался своим привилегированным положением со спокойным достоинством избранного, которому ни к чему лишний раз выпячивать превосходство. Его речь уже в то время отличалась изяществом, которому я сам научился, уже будучи зрелым асайем, и он со всеми говорил одинаково учтиво.

Мы с ним очень близко сдружились и всё свободное время проводили вместе. Но если для меня он был просто интересен как друг, то я первое время представлял для него интерес как тот, кто не будет просто так соглашаться и запросто может встать поперёк его непреклонной воли. Порой его тяга к доминированию и моя независимость сталкивались так, что мы начинали спорить, а однажды даже сошлись в поединке, будучи юнцами тридцати оборотов каждый.

Стоит немного добавить относительно положения «детей храмов», коими мы оба были. Так как матери оставляют при себе только самые лучшие творения, «вершины искусства искусств», то дети храмов считаются особенными асайями, с первых дней достойными быть приобщёнными ко многим тайным знаниям, в том числе и к тайнам творения. Нас не только допускали на закрытые ритуалы, подобные посвящению в матери, но и доверяли нам встречать гостей – асайев, поднимавшихся в храмы по приглашению белых матрон. Иногда гостем мог выступать Гэрер или консул Сэле, но чаще это были асайи, пришедшие из-под покрова Ганагура с целью услышать негромкий голос Гаэ. Мы с Саргоном встречали их перед вратами, провожали до обителей и проводили начальные беседы. При этом Саргон держался величаво и отстранённо, говоря о непостижимой воле Провидения, а я с живым интересом расспрашивал гостей о том, как живут асайи в городах за пределами храмов и сопоставлял их рассказы с тем, что говорил мне Голос.

Доводилось нам встречать и тех, кто приходил в храм за благой погибелью. Асай, осознавший исчерпание своих путей, передаёт себя матери, которая, разделив его тело, пыль и волновые отражения, открывает перед ним дорогу к новому воплощению. Внешне эти асайи были удивительно спокойны. Все их слова были уже сказаны, потому они молчали. Они жили в храмах по несколько декад, питаясь амброзией, которая постепенно останавливала движение пыли, погружая их в небытийный сон, каким все асайи спят на пороге жизни. И после того, как они засыпали, творицы начинали разделять дары.

И тут Саргон справлялся лучше меня. Он умел молчать, умел быть рядом с ними, разделяя их последние мысли и даря надежду на новую жизнь своим невинным детским видом. Я же, осознавая, что им предстоит, просто не мог оставаться спокойным. Хоть эти асайи и имели достойный вид и их никак нельзя было назвать вызывающими жалость, меня переполняло бунтующее сострадание. Я не хотел допускать погибель! Эти чувства обуревали меня, когда я только улавливал в волнах весть, что кто-то ещё пришёл в храмы не за мудростью, но за смертью. И только строгие наставления Линанны, убеждавшей меня, что этим асайям не нужны уговоры и что это решение – их собственная, взвешенная воля, останавливали меня, не давая пуститься в бессмысленные убеждения найти новый путь, не пересекая страшной черты. Линанна отчитывала меня даже за то, что я вообще пытался обращаться к ним словами, а не понимал всё по одному их взгляду или наклону головы. Она частенько грозилась, что я так закреплю за собой славу самого докучливого и многословного техника, которую потом нельзя будет развеять никакими заслугами. Потому я всё же стал молчать, но не из-за смирения, а просто силой удерживая себя от слов. И тем не менее, подавая пришедшим за погибелью чаши с амброзией, я всякий раз заглядывал в их спокойные лица. Должно быть, в моих глазах светилось такое детское упрямство и несогласие, что иногда я даже получал в ответ едва заметные улыбки.

В моём неприятии гибели меня поддерживала только мать. Да, хоть Шамсэ была и остаётся величайшей из твориц, она никогда не могла до конца принять «дар второй руки», который заключается в принесении погибели тем, чьи пути исчерпаны. Пути хранят в себе совокупную энергию монады и волн, формирующих судьбу и мысли асайя. Те, у кого такой энергии много, живут долго, ну а те, у кого мало, имеют короткий срок. Белые матроны руководствуются сложнейшими законами, распределяя монады и отмеряя жизнь. При этом они учитывают и свободу асайев, которая позволяет совершать выбор и менять судьбу, а вместе с ней и энергию пути. Но сделать долгожителями всех матроны не могут.

Наши тела устойчивы ко многим бедствиям и тем верно служат бессмертию. Но если пути асайя исчерпаны, то совершенное тело становится мучительной обузой, не позволяющей монаде освободиться через погибель. Чтобы начать новые пути, асай должен либо вступить в новое воплощение, либо постичь мудрость, которая позволит ему вступить в Белую Вечность и пойти дальше. Но такая дорога открывается далеко не перед всеми. Большинство монад попадает в каналы душ, через которые они вновь возвращаются в бытие стараниями белых матерей и нэн. Первой же, кто сумел преодолеть это вечное вращение, была Гаэ Онсарра. Она познала полноту мудрости бытия и потому победила погибель. Оставив своё тело и отражения, она вошла в Белую Вечность, открыв для асайев этот путь и оградив монады свободных асайев поверхности Полем Мечтаний от Тёмных Пустот, которые являются более древним волновым полем. Именно Тёмными Пустотами пользуются нэны, оборачивая свой круг перевоплощений.

И моя мать хотела бы, чтобы все её творения однажды освободились, как и Гаэ. Это было её сокровенным желанием. Потому пришедшие за смертью собственные дети были для неё самым страшным ударом, какой она только могла получить.

Обучением нашим всецело занимались матери. И если я учился у Шамсэ управлять тонкими волнами, несущими в себе быстротечные энергии жизни и монад, то Хатун Глубинная обучала Саргона тому, как совладать со срединными волнами, поддерживающими энергетическую структуру вселенной.

Описание моего ближайшего окружения будет неполным, если я не упомяну ещё одного асайя, оставившего в моей жизни серьёзнейший след. Это была сестра моей матери магистресса глубоких волн Сагита, ныне известная всем как синий консул Сагита-Гейст.

Шамсэ и Сагита были не просто сёстрами-гаэньши. Аммани-Гейст сотворила их единым дыханием: в один миг две монады были приглашены ею, и затем она дала им воплотиться из одного пурного кокона и одного сгустка синей пыли. Творицы Онсарры приводят так в жизнь крайне редко, более часто используется то, что называется «множественным творением» – когда творица трудится одновременно с несколькими пылевыми сгустками и несколькими монадными каналами. Асайи же, воплотившиеся в один миг из единого пылевого облака, с пробуждения связаны крепкими тонковолновыми отношениями, близкими к тому, что называют святейшей сизигией – высшим единением.

Гаэньши Сагита и Шамсэ были привязаны друг к другу не менее крепко, несмотря на то, что их отношения никогда нельзя было назвать простыми. Мать рассказывала, что они росли и воспитывались вместе, обучаясь у амы Янавы, магистрессы тонких волн. Сёстры были полными противоположностями в характерах и жизненных устремлениях. Каждая считала, что знает, как для другой будет лучше, но сама же не собиралась следовать сестринским советам. Мать Шамсэ многим кажется мягкой и уступчивой, сам лик её никогда не выражает жёсткости. Но уверяю, за этим ореолом скрывается настоящий монолит непреклонности – если она что-то решила, то никто и ничто не сможет переубедить её. Сагита с виду склонна считать правильным только своё мнение, но на деле она всегда умела договариваться и находить компромиссы. Она планировала течение событий за сотни тысяч оборотов вперёд, поначалу вовлекая в свою волю десяток близких асайев, а в дальнейшем её планы обозначили пути жизней для многих миллионов детей Онсарры, в том числе и для меня. Моя же мать старалась жить согласно с волей волн и Белой Вечности, прислушиваясь к тончайшим деталям бытия и направляя волю сквозь тонкие волны, которые в конце концов складывали события так, как она хотела. Их любовь друг к другу не была тишью и согласованностью, под коими многие понимают идеальные родичные отношения. Сагита и Шамсэ сталкивались и сталкиваются до сих пор в неразрешимых противоречиях, но это не мешает им любить и быть рядом в момент нужды. Конечно, дальнейшее восхождение Сагиты и инициация из неё Сагиты-Гейст внесли свои особенности в эту связь. Но и для меня, и для матери Шамсэ за отстранённым обликом синего консула всегда будет стоять гаэньши Сагита.

Сагиту я впервые встретил в возрасте двадцати оборотов. Случилось это внезапно – как-то раз, придя в нашу семейную трапезную, я увидел, что там, кроме матери и сестёр, присутствует ещё один асай, облачённый в синие одежды техника глубоких волн. Гаэ ничего не говорила о том, что в храмах появится гость, и эта встреча удивила и меня, и Саргона, с которым мы были вместе.

Мы приветственно поклонились и подошли ближе, садясь рядом с сестрой Саникой и беря поданные ей чаши с пасокой. Сагита же, окинув нас коротким взглядом, заявила, что она вообще-то не любит тратить время на общество асайев, которым не исполнилось хотя бы две сотни оборотов. Я изумился её прямолинейности, а Саргон не растерялся и с достоинством ответил, что мы оба – дети храмов, и прежде никто из гостей не слышал от нас пустых слов. Даже сам Гэрер Омантэ, посещая храмы в прошлом обороте, уделил время тому, чтобы поговорить с нами. Сагита усмехнулась и принялась расспрашивать моего друга о беседе с Гэрером, о том, кто он такой, и из какого клана. Я в это время сидел молча, изучая глазами каждую чёрточку Сагитиной внешности. У меня уже созрели к ней тысячи вопросов на самые разные темы, и как только она закончила говорить с Саргоном, я немедленно подобрался к ней поближе и только раскрыл рот, как Сагита предупредительно подняла руку и велела мне помолчать до тех пор, пока она не закончит беседу с Шамсэ. Мать, коснувшись моей руки, попросила, чтобы я не огорчался – ама Сагита ещё непременно полюбит меня и даже возьмёт с собой в странствие, когда я стану немного старше.

После этого мы с Саргоном допили пасоку и покинули трапезную, оставляя гаэньши и сестёр в их взрослом обществе. Когда мы остались вдвоём, Саргон обернулся и заявил, что как сыну храма, мне не подобает так открыто демонстрировать интерес к тому, что происходит в нижних городах. Это был единственный раз, когда его характер вызвал у меня раздражение, с которым я с трудом совладал. И я сказал, что мечтаю уже поскорей вступить в юность, чтобы покинуть храмовые обители и спуститься в мир. Конечно, здесь, где открываются каналы душ и всё пронизано дыханием Белой Вечности, царят великие по своей мощи энергии, но жизнь, порождаемая ими – там, дальше. Она вольно растекается по Анисану, и всё время находясь у истоков, нельзя познать её полноты. Саргон вежливо выслушал мою тираду и ответил, что хотя он и находит мои слова верными, мы всё же не должны забывать о том, что пробудились избранными. А значит, и жизнь мы должны познавать рассудительно, не окунаясь с головой в её неудержимый поток. Мне не хотелось с ним спорить, но с той поры я заимел мечту отправиться в долгое странствие, чтобы увидеть всё, о чём мне говорил Голос, своими глазами. Позднее, когда я вступил в юность, слова моей матери сбылись – я очень близко подружился с амой Сагитой, которая регулярно посещала нашу обитель в Энсихе.

Так проходило моё детство. А затем мне исполнилось сорок оборотов и я, пройдя испытание готовности, получил свои первые одежды, вступая в юность. Это был лёгкий ярко-зелёный плащ с широким капюшоном и жёлтое платье с треугольным воротом. Мать посоветовала мне выбрать эти цвета, так как она сама прежде носила такие же одежды по примеру амы Янавы.

Ещё через оборот в юность вступил и мой друг Саргон. Я, искренне радуясь, наблюдал за его испытанием готовности, которое он блестяще прошёл перед членами своей семьи. А на следующий день он сам пришёл ко мне уже в полном облачении. Я взглянул на него и был немало удивлён: на нём был белый плащ из тяжёлой материи, белое платье с окаймлённым голубой лентой передником, на котором красовался знак клана в виде стилизованного распускающегося цветка, на лбу его поблёскивала пока ещё пустая золотая кибаха, длинные волосы были полностью убраны под капюшон, а тело, руки и ноги оплетали многочисленные белые ленты. Такой наряд пришёлся бы под стать магистру, а не начинающему технику волн, каким он оставался, несмотря на блестяще пройдённое испытание.

Однако Саргон чувствовал себя в таком наряде более чем прекрасно. Он сказал, что зашёл проститься, и пояснил: «Моя мать, Хатун дочь Глубин, желает, чтобы я прошёл одно испытание, что возвысит меня в клане согласно с её волей. Если я выдержу, то в тот же миг стану мастером, достойным таких одежд и положения, ежели нет, то мои семь даров жизни вновь будут в её руках».

Его слова изумили меня, и я ответил: «Но друг! К чему такой жестокий выбор? Ведь нам обоим предстоит долгое учение. Оно привело бы тебя к вершинам без такого ужасного выбора!»

«Я дал согласие, Маттэ. А ты знаешь, что не в правилах моего клана отступать от сказанного. Я уверен в себе, а с тобой мы ещё свидимся в волнах, как истинные техники».

Я смотрел на него, и моя интуиция безошибочно подсказывала, что я вижу его в пурном теле в последний раз. Я не желал верить этим чувствам и старался подавить их в себе. Но когда мы соприкоснулись лбами в знак прощания, из моего правого глаза всё же сбежала непокорная пылевая слезинка. Саргон не мог не заметить её, однако он ничего не сказал и вышел. Я некоторое время оставался один, но потом со всех ног бросился за ним следом. У самых врат, ведущих в нижние обители Белого Оплота, я нагнал их – Хатун Глубинная вела своё любимое дитя за руку навстречу огромному миру. Перед вратами они остановились на несколько мгновений, ожидая, пока расступятся мощные стебли пылевой стены, раскрывая проход. Саргон, обернувшись, увидел меня и улыбнулся. Так я получил в дар последнюю детскую улыбку асайя, которому в будущем предстояло пройти тяжелейшее испытание заточения в недрах в течение долгих звёздных циклов, чтобы ныне возглавить один из сильнейших кланов техников волн. В те мгновения я ещё не знал ничего этого и успокаивал себя надеждой, что мой дорогой друг ещё вернётся.

Моё ожидание продлилось чуть более десяти оборотов. За это время я успел совершить небольшое странствие, повидав жизнь за пределами храмов. Простые города асайев, наполненные тучами информационного шума и кипящие жизнью, немало впечатлили меня, однако я всё же решил вернуться в храмы Энсиха, чтобы продолжить ученичество у матери, а не у других мастеров тонких волн, коих я немало повстречал за это время. Однако когда я вступил под своды знакомых с пробуждения обителей и спросил о друге, то узнал, что с тех пор его никто не видел. Тогда я вознамерился лично отправиться к Хатун Глубинной, чтобы узнать всё от неё. Но меня осадила Линанна, утверждая, что коль дочь Глубин не желает говорить об этом с равными ей матерями, то такой самоуверенный юнец, как я, и подавно будет ею изгнан. Однако меня это не остановило, и я всё равно пошёл к её храму.

Перед самыми вратами меня нагнала мать Шамсэ и остановила обещанием, что расскажет мне больше. Она открыла то, что ей в тайне поведали тонкие волны, и сказала: «Хатун подвергла своё дитя жесточайшему испытанию. Такое способны проделывать только самые суровые нэны-хтонии! Ей нужен мастер, который возглавит клан, потеснив остальных мастеров, сотворённых матронами, принадлежащими к более старшим ветвям клана. И она выбрала для этого единственного асайя, которого нарекла своим сыном. Я и прежде знала о её намерениях, но думала, что она даст Саргону самому вырасти до таких знаний. Однако Хатун не пожелала идти степенным путём. Она заточила своё дитя в недрах южных гор Седьмой твердыни, сковав его волосами твердынного владыки Дэньи с условием, что либо Саргон научится полноценно жить в отчуждении от пурного тела и пыли, тем самым познав искусство волн как настоящий мастер, либо погибнет в заточении от истощения и разрушения пыли, и тогда она вновь приведёт его в жизнь. Я и сама не в первый раз вслушиваюсь в волны, Маттэ. Юный Саргон ещё жив, хотя ему чудовищно трудно. А Хатун не желает слушать меня и прекращать это тяжёлое испытание. Такова её воля».

Я настолько спокойно, насколько мог, выслушал слова матери, но в эту же ночь самовольно покинул храмы, отправляясь на Седьмую твердыню. Я не собирался вступать в споры с Хатун, но я хотел найти друга и вытащить его из недр. Ведь он свободный асай и имеет право сделать выбор, отличный от воли матери. Я с первых оборотов начал постигать истинную ценность жизни, и для меня жизнь Саргона была важнее его мастерства и планов Хатун.

Прибыв на твердыню Дэнью, я быстро добрался до южных гор. Их исполинские белые стебли лежали протяжённой грядой, пересекавшей южный полюс твердыни. Я тщательно обследовал каждый стебель, прислушиваясь к течению пыли внутри. Я вглядывался в волны, но чувствовал, что внутри гор трудятся, перегоняя твердынный камень, только горняки. Иногда я встречал их и вживую – они выбирались на поверхность из расщелин промеж горных стеблей и грелись под светом Онсарры. Я спрашивал их, не видели ли они белую матрону с юным техником волн десять оборотов назад, но получал только отрицательные ответы. Я не останавливался, шёл дальше и однажды ощутил чьё-то присутствие глубоко под горами, в самой толще недр твердыни. Тогда я остановился и, сев на колени, погрузился в волны. Перед моим внутренним взором возник образ – мой друг Саргон в мастерских белых одеждах оплетён огромным четырёхглавым змеем, удерживающим его зажатым посреди чёрной пустоты. Его лицо замерло, а тело недвижно уже на протяжении нескольких оборотов, пыль в нём едва течёт, но и не рвётся наружу в пространственном прыжке. Через тонкие волны я чувствовал боль и истощение, что снедали хрупкое тело, я ощущал его ужас перед безднами недр и тоску по свету Онсарры, которые он подавлял силой воли. Его страдания были велики, и я не мог найти им никаких оправданий. Я немедленно воззвал к волнам, призывая асайев и горняков из ближайших горных обителей, которые смогли бы извлечь моего друга из недр и немедленно прекратить всё это.

Но чья-то воля заглушила моё прошение. Я почувствовал незримое присутствие прямо за спиной, а сознанием уловил негромкий голос. Это был Саргон. Он тихо, но твёрдо просил меня уйти. Я не мог этому поверить и начал убеждать его, что такая судьба – немыслимая жестокость, что он имеет право отказаться и жить, познавая искусство волн ученичеством у какого-нибудь сиятельного мастера. Но Саргон не внимал моим словам. Он говорил, что сейчас ему уже гораздо легче, что через пустоту недр с ним говорит сам владыка Дэнья, а страдания ему причиняю я своими пылкими речами, так как возбуждаю в нём желание бросить всё и выйти наружу. Он ценит мою дружбу, но хочет пойти своим путём.

Наш разговор продолжался около трёх дней, во время которых я не сходил с места. Должно быть, в это время на горы обрушился жгучий пылевой дождь, так как, вернувшись в активное сознание, я обнаружил, что мои одежды во многих местах прожжены, а тело покрывают чёрные разводы ожогов. Разговаривая с Саргоном в волнах, я совсем этого не заметил.

Я смирился с его решением и покинул горы, оставляя его в том покое, о котором он просил. Я чувствовал себя изрядно подавленным. Мне не хотелось возвращаться в храмы, и я продолжал бесцельно блуждать по лесам дышащих деревьев, раскинувшихся у подножья гор, находя слабое успокоение в их особенной информационной тишине. Так меня нашла сестра Саника и уговорила вернуться.

Смирившись с долей Саргона, я продолжил трудиться в храмах Энсиха как техник тонких волн. Я был одним из тех, кто руководит течением энергий, составляющих каналы монад – потоки, через которые творицы связываются с верхними слоями Поля Мечтаний, призывая монады асайев для воплощения. При этом моей наставницей на мастерском уровне стала бесплотная магистресса Янава.

Янава – первая дочь гаэньши Альбры и вторая белая мать в истории Онсарры. Она творила во времена Великого Опустошения и была одной из матерей, которые тогда за каждые сорок оборотов приводили по сотне асайев в раз, используя искусство множественного творения. Таким образом они быстро возместили число погибших из-за Опустошения асайев. Во множественном творении Янаве и по сей день нет равных. Масштабы её искусства таковы, что на момент моего ухода почти четверть асайев, живущих на Пятой твердыне, приходится ей детьми или потомками разной степени дальности. А уж сколько их разошлось по другим твердыням и по системам соседних светил – одним волнам известно. Однако из-за такого напряжения Янава исчерпала пути творения и оставила это искусство. Не желая становиться старицей, она приняла искусство тонких волн и в дальнейшем стала бесплотной. Многими умениями я обязан ей, и именно она дала мне мастерское имя «Маиши».

За время моего восхождения сестра Саника тоже немало возросла в мастерстве и успела привести в жизнь нескольких асайев – все они должны были стать городскими строителями. Да и ама Сагита в тот период жизни обрела кое-что новое. У неё появился первый постоянный ученик, сопровождавший её в странствиях: юный Дана Уэссу. Многочисленные ученики у неё были и прежде, но она не могла слишком долго держать их рядом с собой и предпочитала учительствовать через волны. Будущий же мастер Уэссу был ей интересен, так как с одной стороны был верным последователем её планов, а с другой мог гнуть свою линию не хуже любимой сестры Шамсэ.

Так мы встретили новый, Пятидесятый цикл. Я рос в мастерстве под руководством магистрессы Янавы и обретал вес в соборе техников Энсиха, мать и сёстры занимались творением, а Сагита со своим единственным учеником и тысячами последователей правила глубокими волнами близ Пятой твердыни.

Смену цикла и взрыв Онсарры я встретил в храме с семейством, в то время как Сагита и Дана присоединились к техникам, которые помогали мастерам звёзд, удерживая пространством волны разрывающейся Онсарры. А после завершения тёмных времён, когда над восстановленными твердынями воссияла новая Онсарра, общие волны всколыхнул нежданный зов: Голос Ганагура вещал, что Гэрер Омантэ, под благодатным господством которого прошли мои детство и юность, желает передать свои полномочия новому избраннику, достойному звания лучшего дитя Онсарры. Потому каждый, кто желает побороться за это право, должен дать Голосу своё согласие в течение следующих ста оборотов, а затем прийти в канун назначенного Торжества Праматери на Великие Игры на Пятой твердыне.

Этот зов всколыхнул асайское общество и, спускаясь в Энсих, я видел, что все асайи от детей до старших патрициев только и говорят что о грядущей смене Гэрера и том, кто отважится принять зов. Арену для Игр начали скрытно готовить ещё с прошлого цикла, и она даже благополучно перенесла время хаоса. Теперь её открыли для всех.

Я отнёсся к зову довольно прохладно: меня устраивало моё восхождение в мастерстве, и я не видел надобности что-то в этом менять. Кроме того, я с самого детства имел возможность неоднократно беседовать с Гэрером Омантэ, и мне было жаль, что ему предстоит скорая смена. Сам же Омантэ относился к этому с долей юмора. Во время одной из наших встреч в храме он откровенно сказал, что очень ждёт окончания Игр, чтобы после обучения преемника вернуться к мирному искусству городского строительства в качестве патриция-архитектора. Его собственный поход на Игры три цикла назад был донельзя легкомысленным – он принял зов Ганагура только для того, чтобы доказать свою зрелость собственному наставнику, с которым у него были напряжённые отношения. В то, что Игры приведут его к доле Гэрера, он не верил до самого конца. На его вопрос о том, не собираюсь ли я пойти на зов, я ответил однозначное «нет». В дальнейшем, когда я оказался избран и предстал перед сиятельным патрициатом, Омантэ припомнил мне эти слова.

А между тем спустя пару оборотов нас вновь посетила ама Сагита со своим учеником. И если прежде она всегда сначала приходила к Шамсэ, а уже затем просила её позвать Линанну, Санику и меня, то тут она сразу направилась ко мне и с ходу спросила, собираюсь ли я последовать зову. Я ответил ей то же, что ранее сказал Гэреру. На это ама Сагита махнула рукой и пообещала, что разберётся со мной на семейном соборе.

Вечером, когда мы собрались вместе, она принялась за меня всерьёз. Она расписывала Шамсэ мои достоинства, уверяя, что со всем этим нечего сидеть в храмах, что это труд для почтенных мастеров, утомлённых познанием мира, а Шамсэ и самой будет слава, когда её дитя примет участие в Играх. Дана Уэссу подхватывал и подтверждал каждое её слово. Но только если ама Сагита в первую очередь убеждала Шамсэ, то он принялся за меня.

Моя мать, конечно, говорила, что я вольный асай и потому она считает себя не вправе что-либо позволять или не позволять мне. Но Сагита заявляла, что для меня очень важно её мнение по поводу такого жизненного поворота, и потому всё равно не отступалась от неё. Линанна и Саника внимали к ней, но сохраняли молчание, как молчала и магистресса Янава, незримо пребывающая среди нас.

Во всей этой ситуации я оказался упрямее матери. Шамсэ в конце концов призналась, что ей хотелось бы видеть Гэрером кого-нибудь из своих детей. А так как волны доносили ей, что кое-кто из них уже дал на это согласие, то будет странным, что в Играх не участвует её сын как избранное ею лучшее творение. Я же ответил на это, что не хочу всегда и во всём опережать своих сотворников. Пусть и они однажды превзойдут меня.

Сагита презрительно хмыкнула в ответ и заявила, что приглашает меня в странствие по твердыням Онсарры, ибо тут я никогда не смогу заиметь собственное мнение. Храмовые мастера исказили меня закостенелой степенностью, а собор техников Энсиха загасил мои живые желания. А ведь моё любопытство и интерес к любому повстречавшемуся асайю всегда были теми чертами, которые ей нравились, хотя порой я и надоедал ей со своими вопросами. Я согласился пойти с Сагитой и скажу только, что она и Дана одержали победу: вскоре я принял решение последовать зову и в назначенный день вышел на звёздную арену вместе с миллионами других асайев, желающих стать тем, кого Голос назовёт лучшим.

Когда Игры завершились, волны и Ганагур избрали меня и нарекли Гэрером Маиши – двадцать третьим правителем со времён Аноа Хинца и проводником Голоса. В миг моего преображения моя мать была счастлива – она сотворила лучшее дитя! Среди твориц это очень почётно: быть матерью Гэрера. Так что вскоре мать Шамсэ вместе с семьёй перебралась в храмы Рутты, возглавляемые матриархом Ишей, и стала там одной из великих матрон. Радовались и мои сёстры, и гаэньши Сагита. Гэрер Омантэ оставался со мной ещё около пятисот оборотов, во время которых передал мне свой опыт и знания о текущем положении дел, после чего он, как и хотел, освободился от доли проводника Ганагура.

А между тем пятидесятый цикл принёс смену не только для Гэрера. На пятой тысяче оборотов Аммани-Гейст сначала среди великих матрон, а затем и среди остальных патрициев объявила, что желает завершить своё правление, длившееся почти девять циклов, и для смены избрала одну из своих дочерей – гаэньши Сагиту. Откровенно говоря, то, что выбор падёт именно на последних гаэньши, было ожидаемо. За время властвования Аммани привела в жизнь более двух десятков дочерей-гаэньши. Она любила их всех, но Сагита и Шамсэ пользовались её особенным расположением. Многие гадали только, кого же из них она предпочтёт. Но я, хорошо зная Сагиту, не сомневался, что это будет она. Ибо моя мать никогда не рвалась к доле Гейст. Творение как искусство искусств было тем, что занимало её интерес, а Сагита заранее начала строить планы относительно того, что она сделает, когда откажется на месте матери.

Смена Гейст принципиально отличается от смен Гэрера и Сэле тем, что гаэньши, прежде исполнявшие великую роль, не возвращаются к обычной жизни. Их всеведение делает простую жизнь для них глубоко исчерпанным этапом, и потому они уходят дальше. Инициация – это двойная погибель и двойное пробуждение. Мать-Гейст оставляет воплощение и восстаёт в Белой Вечности, а дочь погибает как простая гаэньши и восстаёт как новая продолжательница дела Гаэ.

Инициация новой Гейст проводится в древнем храме Рутты, носящем название «Храм Праматери». Благодаря тому, что во время тёмных времён храмы остаются невредимыми, их обители пребывают неизменными на протяжении многих циклов. Храм Праматери помнил присутствие самой Гаэ Онсарры. В заповедной его части и ныне есть зала, сплетённая из белых стеблей, последние покои воплощённой Гаэ. В ней стоит древнее алтарное ложе, на которое Праматерь возлегла, погружаясь в небытийный сон, дабы завершить воплощение. Её пурное тело покоилось среди белых цветов, и они устилали все подступы к ложу. После того, как каждый из её детей произнёс слова прощания, её тело бесследно сгорело в восходящем потоке пыли, устремляющемся к звезде…

С тех пор и этот храм, и зала тщательно оберегаются и используются только для инициаций Гейст. Эту церемонию проводит старица Альбра, младшая дочь самой Гаэ Онсарры. Она – одна из самых долгоживущих асайев, сохранивших пурное тело, и потому её иногда называют «Старейшей».

Когда-то Альбра была первой белой матерью и матриархом храмов, но давно отошла от активных дел. Так как она почти не покидает своих покоев в храме Рутты, предпочитая непрерывно пребывать в волнах, то чести увидеть её удостаиваются немногие. Я сам встретил её тогда в первый раз: присутствие на Великих Играх было для Старейшей лишней суетой. Как нетворящая матрона-старица она облачалась в особые одежды – тёмно-синее одеяние, скрывавшее её тело почти до пят.

Присутствовать в Храме Праматери дозволялось только гаэньши и их избранным дочерям. Я же сам оказался допущен только из-за стечения сразу трёх обстоятельств: я был сыном Шамсэ; Аммани и Сагита сами желали меня видеть; я был Гэрером. В противном случае Старейшая не дозволила бы мне войти в зал, где я оказался единственным, к кому не положено обращаться на «она».

В храме присутствовало семь десятков воплощённых гаэньши, а незримых было не сосчитать. Откровенно говоря, точно число наследниц Гаэ остаётся загадкой даже для Гэрера.

Аммани лежала на алтарном ложе, уже погружённая в небытийный сон, и всё вокруг неё устилали белые цветы с острыми лепестками, чуть колеблющимися в потоках волн. Старейшая сняла чёрную кибаху с её глаз, и потому я видел повёрнутое на бок спокойное лицо с закрытыми глазами, совершенно отрешённое от всего. На ней не было более ни её обычных одежд, ни синих и золотых лент. Вместо этого пурное тело седьмой Гейст скрывала лёгкая белая туника. Аммани казалась безмятежно и мирно спящей, в этой момент в ней не было и тени величия, лишь вечный, всепоглощающий покой. И… на это было просто невыносимо больно смотреть. Многие её дочери, и я сам, и моя мать, и Линанна не могли сдержать слёз, провожая её. Что касается Саники, то она плакала так безутешно, что у неё всё лицо было в чёрных разводах от истекающей из глаз пыли.

Сагита подошла к ложу и совершила поклон, после чего остановилась, ожидая, когда Старейшая преобразует её синий наряд техника глубоких волн в такую же одежду, какая была на её матери. Она делала всё это с ритуальным спокойствием, но я как никогда пронзительно воспринимал её глубоко скрытые чувства. Взвинченное до пика предчувствие величайшего долга соединялось в ней с острыми переживаниями, которые заставляли всех окружающих проливать жгучие слёзы. После того, как Старейшая отступила от неё, Сагита легла рядом с матерью. Она повернула к ней голову, в последний раз вглядываясь в замершее лицо и ожидая напутственных слов на пороге вечности. И тут случилось то, что лично я воспринял как чудо. Глаза уснувшей Аммани, дрогнув, чуть приоткрылись, и она одарила Сагиту последним взором, исполненным тепла. Её рука поднялась, и тонкие пальцы коснулись лба дочери в сокровенном жесте последней ласки. После этого она замерла уже навсегда.

В следующий миг залу ослепил поток энергии, пролившийся на ложе из приоткрывшегося купола. Тела Сагиты и Аммани охватило белое пламя, на которое невозможно было смотреть – таким ярким оно было. Пламя устремилось вверх, сливаясь со светом, и все мы почувствовали величественное веяние Поля Мечтаний, внутри которого происходило нечто, скрытое от наших взоров…

Когда же преображённая Сагита предстала перед нами в потоке света с ещё закрытыми глазами и в одних только лентах, я всем своим существом ощутил трепет, который знаком каждому асайю, который пришёл к Гейст, будучи не готовым говорить с ней. Это был сильнейший предвечный страх… Перед мягчайшей Аммани трепетали только юные и совсем молодые асайи, а Сагита заставила вздрогнуть самих гаэньши даже будучи непробуждённой! Кто-то из старших сестёр за моей спиной в этот миг отчётливо сказал: «Уж она-то будет полной противоположностью матери!» Когда же Сагита пришла в активное сознание и шагнула нам навстречу, стебли храма вздрогнули от исходящего от неё волнового поля, и трепет охватил уже всех, кто стоял за его стенами. Гаэньши совершили перед ней приветственный поклон, а Старейшая подошла и вместе со своими помощницами облачила Сагиту в синие консульские одежды, закрыв её глаза чёрной кибахой. После этого церемонию можно было считать завершённой.

Сагита подошла ко мне и без слов повелела следовать за ней на храмовую площадь, где её ждали матриархи и магистры кланов. И я пошёл с ней, уже не как друг и сын сестры, а как Гэрер и член одной Триады.

А ещё спустя сотню оборотов алый Сэле избрал своим воспреемником Дана Уэссу. И в отличие от инициации Сагиты, это вызвало в верхах немалое удивление. Консул Сэле всего дважды избирал уже сложившихся патрициев, а Дана к тому же был мастером глубоких волн – подобная рабочая точка прежде вообще никогда не избиралась. Некоторые мастера чёрных стражей впоследствии поговаривали, что дело не обошлось без вмешательства Сагиты-Гейст, и я склонен этому верить. Ещё до становления синим консулом Сагита вела дела с Шестнадцатым Сэле, в которые не посвящала никого, кроме своего единственного ученика. Как видно, алый консул счёл её доводы достойными внимания. И потому, несмотря на всеобщее изумление, Дана принял в себя Салангура, возглавив алое сверхсущество.

Вместе мы образовали настолько сплочённую Триаду, какой она, вероятно, была только во времена Ханаи, Сэлласа и Аноа Хинца. Нас называли «Триадой, угодной Гаэ», потому что все мы вышли из-под её покровительства, все мы были техниками волн, и пришли к властвованию в один цикл. Такое бывает нечасто. На Анисане, переживая преображение и становясь проводником, асай вступает в особые отношения с другими членами Триады. Там о них нельзя говорить. Никому. Но здесь я открою, что, несмотря на внешнюю отстранённость, члены Триады связаны сильнейшими волновыми потоками. Гэрер стоит между Гейст и Сэле, уравновешивая их, создавая единство, в то время как они прокладывают пути Онсарры. Очень часто асайи, чьи пути пересекаются с возможностью восхождения в Триаду, бывают дружны задолго до того, как оказываются избранными. Сагита говорила, что всё это – особый промысел, который заложила ещё сама Праматерь, когда разделяла единую Асу.

На следующий день после инициации Дана мы собрались втроём под лучами Онсарры на Первом кольце, в тайне от волн. Тогда Сагита-Гейст открыла нам путь, которым мы в дальнейшем следовали, не отступая и не сомневаясь. Путь, предречённый Гаэ Онсаррой и ведущий за границы Анисана. И первой из нас его увидела Сагита.

Эта правда открылась ей ещё в юности. Она и Шамсэ пробудились незадолго до конца сорок восьмого цикла и должны были застать обновление звезды. Но если моя мать осталась помогать белым сёстрам и нэнам при погружении обителей, то Сагиту Голос призвал на танец завершения как уже сложившегося мастера волн. Тут с ней и произошло то, что изменило её жизнь. Когда все асайи во главе с Гэрером и Сэле воспарили в танце над твердыней, сбрасывая пурные тела и сливаясь в Ганагуре, юная гаэньши так и осталась на площади воплощённой. По какой-то причине танец не принял её. В разгуле энергий, который должен был обрушиться на поверхность вместе с выходом твердынных владык, её могла ждать только погибель.

Сагита избежала страшной участи благодаря чудесному стечению обстоятельств: Шамсэ почувствовала неладное и, покинув уходящую на глубину обитель, поспешила на поиски сестры. Волны привели её к храмовой градосфере, на которой Аммани-Гейст собиралась вознестись в небеса. Синий консул никогда не присоединяется к танцу, а пребывает со звёздными мастерами, контролирующими ход взрыва Онсарры. Им Шамсэ и сообщила о своих опасениях. Впрочем, я думаю, сама Аммани тоже не могла не почувствовать, что её дочери грозит такая опасность. Взмывая в небеса, градосфера Аммани притянула к себе тело потерявшей активное сознание Сагиты, и она была спасена.

В дальнейшем многие изумлялись, что с ней произошло такое недоразумение. А Сагита не открывала никому того, что впервые сказала нам с Дана. В тот день великая Праматерь явилась ей в волнах и сказала, что избрала её той дочерью, которой под силу будет исполнить её волю и вывести асайев за пределы Анисана. И ныне я говорю это тебе, ибо вижу в твоей памяти отражение погибающих небес Ашвы в тот день, когда Сагита приняла свою долю.

Глава 5. Великий замысел Сагиты-Гейст

Вскоре Сагита-Гейст сообщила нам, что желает привлечь к делу твориц Онсарры, ибо в их руках истоки любого будущего. Собор она решила проводить в главной зале центрального храма Рутты. Это величественное строение, укрытое под массивными синими стеблями, всегда залито мягким светом, который как туман мерцал между ступенями, на которых восседали белые матери. Здесь решались вопросы эволюции асайев Онсарры: раз тысячу оборотов великие белые матроны всех твердынь собирались и, погрузившись в волны, вершили судьбы будущих поколений. Соборы их были тщательно огорожены от общих волн, и даже от мыслетоков патрициев. А результатами их являлись рекомендации и указания, расходившиеся по всем храмам и, грубо говоря, касавшиеся того, сколько, какие асайи и с какими рабочими точками нужны в ближайшем и отдалённом будущем. Иногда в этих соборах участвовали и нэны, но чаще творицы верхов и недр действовали каждые в своих владениях.

Собор, который созвала Сагита-Гейст, был совершенно иным по духу и по цели. Когда мы с Дана вступили под своды залы, то обнаружили, что она поделена стеблями на три сектора. Один из них уже был занят белыми матронами. Они сидели на стеблях, скрестив ноги и выпрямив спины, все в белых одеяниях и насыщенно-синих передниках, спокойные и непоколебимые. Отдельно от них на нижней ступени восседали старицы в тёмно-лазурных плащах, и среди них выделялась Старейшая Альбра. Старицы сидели, сложив руки на коленях и прикрыв глаза – из-за этого могло показаться, что они пребывают во сне. Но это было не так. Матриарх Иша сидела неподалёку от них рядом с Сагитой-Гейст. И мы с Дана прошли к ним.

На собор также были приглашены и нэны, вошедшие в зал после нас. Сагита не без оснований считала, что договариваться с недрами придётся долго и трудно, и потому решила для начала заронить свою идею среди немногих.

Если нэны верхних недр, облачённые в скромные платья, выглядят привычно для глаза жителей света, то хтонии всегда поражают своим видом всякого, кто видит их впервые. Главы властвующих семейств и владычицы глубинных кланов облачаются в длинные до пят одеяния-юбки с широкими поясами. Туловища и руки их всегда обнажены и оплетены многочисленными лентами. На спинах их часто есть рога пылетоков, правда, не такие мощные, как у глубинных патрициев. Энергометки нэн располагаются на спинах среди пылетоков и на лицах. Но самым одиозным элементом их облачения являются пылевые змеи – волосы твердынных владык. Они представляют собой сгустки пыли сверхасайских сущностей, воплощённые в облике многоглавого змея. Пылевой змей толщиной с руку оплетает нэн вокруг бёдер кольцом, разделяясь за спиной на отдельные головы числом от двух до полусотни.

Хоть каждая нэна и горда сама по себе, они чётко блюдут иерархию между собой. Так в зал первыми вошли три их предводительницы и расположились на самой нижней ступени. Как и мы с Сагитой и Дана, все они были молоды и недавно пришли к власти. Сагита видела в этом стечении обстоятельств благоволение Гаэ и предполагала, что с более молодыми нэнами будет проще начать её дело, чем с матронами недр, помнящими первые циклы Онсарры.

Первой главной нэной была госпожа Аминда Суюмши, статная хтония в алых одеждах и лентах, оплетавших изящное тело. Вокруг неё величаво покачивались тридцать желтоглазых глав её пылевого змея. Госпожа Аминда управляла центральным катом Пятой твердыни и потому считалась главной хтонией Ашвы. Рядом с ней по самому центру нижней ступени сидела, сложив руки на коленях, нэтци Наддия. Её чёрно-белый наряд бросался в глаза на фоне цветных юбок нэн. Как у всех нэтци, её одноглавый чёрный змей был погружён в вечный сон, и его голова покоилась на плече хозяйки. На высоком лбу Наддии на месте межбровной энергометки красовался перевёрнутый чёрный треугольник, а погашенные глаза испускали алое свечение. Взор их был мрачен и пронизывал насквозь, вызывая предвечный страх. В отличие от нэн, которые всегда ведут себя немного шумно, Наддия казалась отстранённой и безразличной ко всему. Нэны, прежде чем подняться на верхние ступени, почтительно кланялись ей, а она не обращала на них ни малейшейго внимания. Однако её присутствие указывало и на то, что старейшая нэтци Унадини Фекдис не сочла нужным откликнуться на зов недавно инициированной Восьмой Гейст.

По левую руку Наддии расположилась и третья «главная нэна» – госпожа Доната, одна из хранительниц чёрных стражей, представлявшая мнение верхних нэн. Одежды её отличались простотой на фоне хтоний – она не имела пылевого змея и была облачена в серо-голубое платье до пят с такого же цвета передником. Её голову оплетали голубые ленты, собирая тяжёлые чёрные волосы в типичную причёску нэн – часть волос связана на голове в пучок, другая спадает на плечи. Широкое лицо госпожи Донаты так и лучилось гордостью, а высокий лоб и подбородок покрывали многочисленные энергометки.

Госпожа Доната была верхней нэной лишь формально – присутствовать над глобальным пылевым океаном её вынуждала должность хранительницы. По своему происхождению же она была самой настоящей хтонией с характером какой ещё поискать. В первый цикл властвования она отличалась такой горячностью, что Дана, перенёсший в Семнадцатого Сэле всю свою жёсткую терпеливость, однажды высказал мне сожаление о том, что его консульская власть над хранительницами воинов слишком мала. Иначе он бы отослал госпожу Донату обратно в нижние недра и подыскал на её место другую нэну, менее темпераментную. В дальнейшем время и опыт сгладили характер госпожи Донаты, однако амбиции её не уменьшились. Под конец моего правления она стала называться уже «верховной хранительницей» и сосредоточила в своих руках контроль над творением и совершенствованием рабочей точки чёрных стражей.

Когда нэны с комфортом обустроились на ступенях и в зале воцарилась тишина, все с ожиданием воззрели на Сагиту-Гейст. Так как она была инициатором собора, то от неё ждали и первого импульса. Однако Сагита указала на оставшийся пустым третий сектор залы и сказала, что ожидает прибытия ещё одной группы асайев, чьё мнение мы должны выслушать. Я знал, кого она позвала, и ожидал взрыва.

И взрыв последовал. Через несколько мгновений синие стебли залы стремительно взметнулись, раскрывая широкий ход. В него с шипением ворвались пылевые тучи и расстелились по центру залы.

Из клубов чёрной пыли вышел высокий асай с бордовыми волосами и в такого же цвета переднике с широким поясом. Его гладкое белое тело, покрытое многочисленными энергометками, идущими полосами по рукам и ногам, оплетали голубые ленты. Это был Онхи Кинава, великий властитель общин Малкирима. Его сопровождали два десятка ловиц, в том числе супруга Сенши и мать, госпожа Вардарба – ловица, считавшаяся в общинах «старшей госпожой».

Ловицы были ужасны, и несмотря на то, что я был предупреждён, я невольно содрогнулся, ощутив в волнах исходящий от них дух погибели и непроглядной тьмы. Их жёлтые глаза горели алчным огнём; энергометки, покрывавшие тела и лица, впитывали пыль принёсших их туч и быстро пульсировали. Облачены они были в бордовые и чёрно-зелёные короткие платья, отдалённо напоминавшие одежды белых сестёр.

Не утруждая себя лишним этикетом, Онхи Кинава совершил короткий поклон, сильно походивший на кивок и обращённый к одной только Гейст, после чего проговорил:

– Госпожа Сагита, мы приняли ваше приглашение. И сразу скажу, что мы поддержим ваши начинания. Всё во имя госпожи-принца Элейши Маалкири!

Не дожидаясь реакции зала, Кинава вернулся к ловицам, которые вальяжно расселись и даже разлеглись на отведённых им местах. Супруга Сенши тут же прильнула к нему, демонстративно обнимая рукой за плечи, а рыжеволосая госпожа Вардарба расположилась рядом, тяжело опираясь локтями на колени. Она была высока ростом, тёмно-красные одежды, перехваченные широким голубым поясом, прикрывали очень мощное и грузное тело. Это была древняя, и, как это называется, «пресытившаяся» ловица. В тонких волнах я не без содрогания видел, сколь многие тысячи асайев некогда закончили жизнь в её мрачной утробе.

На какой-то миг в зале повисла тишина.

Первой поднялась госпожа Наддия. Разрушая отстранённость нэтци, она так и вспыхнула гневом. Лицо её исказилось, и, оскалив острые зубы, нэтци издала рёв, от которого вздрогнули синие стебли храмовой залы, благо что матроны смогли сдержать волновой напор её голоса. За Наддией вскочили и остальные нэны, не менее гневные, и все как одна повторили рык, ещё сильнее сотрясая залу. Пылевые змеи развернулись вокруг каждой угрожающим ореолом, разевая чёрные пасти и яростно вторя хозяйкам хором хриплого шипения. Вперёд всех же выскочила госпожа Доната и, указывая рукой в сторону ловиц, воззвала:

– Что это?! По какому праву они – здесь?!

Молодые ловицы на стеблях залились хохотом, старшие довольно ухмылялись. Одна только госпожа Вардарба оставалась мрачно-спокойной и рыкнула глубоким низким голосом, перекрывая возмущение нэн:

– Уймитесь вы! Не ради вас сюда прибыли!

Я, Дана-Сэле, Сагита-Гейст и матриарх Иша подошли к госпожам Аминде и Наддии, собираясь договориться о допустимости присутствия ловиц и властителя общин. Ведь они действительно представляют пятое великое сверхсущество, а ещё сама Гаэ Онсарра заповедовала в «сложные времена» держать совет, в котором участвуют в том числе и общины. Нэтци Наддия, чей гнев был лишь краткой вспышкой, признавала над собой силу этого закона, однако не хотела его исполнять, упирая на то, что её оскорбило внезапное явление ловиц, о котором её лично никто не уведомил заранее. Госпожа Аминда была ещё менее сговорчивой и утверждала, что нэны не будут терпеть присутствия «безобразных дочерей», пока они хотя бы «не выполнят требования нэн, сгладив причинённые ими в недавние обороты беды». Упорство госпожи Аминды обосновывалось тем, что не так давно одна из её младших дочерей, вырвавшись из-под материнской власти, сбежала в общины, чем очень прогневила мать.

А в это же время госпожа Доната, не обращая внимания на наши переговоры, приблизилась к ловицам и громовым голосом обличала властителя Кинаву. Величественно указывая на него рукой и пытаясь подавить напором внутреннего поля, она обвиняла Кинаву в развязывании сражения между общинами и чёрными стражами на Шестой твердыне и утверждала, что лично за ним видит в волнах «дух убийства», заслуживающий самого жестокого возмездия. Кинава и не думал отвечать ей. Он только периодически посматривал на молодую хранительницу жгучими оранжевыми глазами, широко улыбаясь, а сам больше разговаривал с супругой, которая продолжала льнуть к нему, демонстрируя липкую телесную нежность, на которую способны только ловицы. Зато на речи госпожи Донаты реагировали смехом и шутками молодые ловицы, но она не желала их замечать. Госпожа Вардарба же невозмутимо смотрела в нашу сторону, ожидая скорейшего разрешения конфликта.

Наконец нам всем удалось убедить нэн вытерпеть присутствие ловиц, и они вернулись на ступени. Госпожа Аминда лично оторвала госпожу Донату от властителя и его супруги, и обстановка в зале вернулась в мирное русло. Белые матроны всё это время просидели, не шелохнувшись, и терпеливо ожидали конца споров. Многие из них даже погрузились в волны, стараясь через них загасить и гнев нэн, и темноту, которую принесли ловицы.

Сагита обратилась к собору и начала говорить о древней истории Анисана, которую молодые асайи не всегда знают хорошо из-за её большой удалённости во времени.

Анисану предшествовал мир, зовущийся Анис-Гитэном. Им правили пра-асайи. Анис-Гитэн – величайшее творение, сжатое пространство, чёрная масса, содержащая в себе энергию, достаточную для существования бесчисленных вселенных, и плавающая посреди океана Белой Вечности. Да, Белая Вечность – это энергия, но находящаяся в форме, которую невозможно использовать в материальном мире. А Анис-Гитэн был сосредоточием материи. Пра-асайи жили в тонкой пространственной прослойке, опоясывавшей Анис-Гитэн подобно кольцу. В нём существовали малые Гитэны, поддерживающие пространство этого кольца. На облочках малых Гитэнов и существовала пра-асайская цивилизация. Как говорят волны, её возраст нельзя измерить оборотами, так он долог.

Пра-асайи жили под «Тиранией Ци». Так звали свод законов, по которым древние творицы вершили судьбы, опираясь лишь на свою власть и свою волю. Для творения пра-асайев творицам, как и в настоящее время, требовались «тяжёлые монады» – единицы энергии, дающие причину всякой жизни. Монады взрастали из нематериальной энергии, нисходящей из океана Белой Вечности. Но они не могли сразу стать «тяжёлыми», сначала им нужно было принять форму жизни более простой, чем пра-асай. А пра-асайи не терпели подобного рядом с собой.

Для творения монад на поверхности Анис-Гитэна раздували «подпиточные» вселенные, в которых зарождалась жизнь и шло преобразование лёгкой монадной энергии в тяжёлую. Когда вселенная вырабатывала достаточное количество тяжёлых монад, пра-асайи безжалостно схлопывали её, передавая монадную энергию творицам. Так могло продолжаться вечно, пока это всё не прекратила та, кого мы зовём великой Праматерью Гаэ Онсаррой.

Гаэ Онсарра подняла восстание, желая освободить простых пра-асайев и младшие монады от Тирании Ци. Дело её было трудным и долгим, но она одержала победу и взорвала Анис-Гитэн, совершив последний акт миротворения. Заточённая в Анис-Гитэне материальная энергия освободилась и раздулась во множество вселенных, коим мы не знаем числа. Все они ныне связаны между собой реликтовыми пространственными ходами, которые мы зовём вратами. И Анисан ныне – один из многих. Но он не был сотворён взрывом. Анисан – это то, что осталось от пространственного кольца Анис-Гитэна. И первые десять Светил, держащие его пространство, были теми Гитэнами, которые уцелели в устроенном Гаэ взрыве. Лишь позднее мы преобразовали их в Светила.

Гаэ и её последователи выжили во взрыве и назвали себя асайями. Они поселились на твердынях, обращающихся вокруг Светил, и зажили в свободе. Но Гаэ считала, что рано или поздно асайи должны оставить Анисан и дать ему погибнуть, иначе он погубит асайев. Всё дело в том, что Анисан не может получать новые тяжёлые монады. Они теперь рождаются за его пределами. Здесь же мы живём и воплощаемся за счёт тех монад, которые успели запасти ещё пра-асайи и которые остались после их гибели. А погибло их невообразимо много... Но сколь бы ни было велико число монад, оно всё же конечно. И потому рано или поздно наступит миг, когда пробудится последний асай и это будет конец путей для всего Анисана. Только выход в дикие пространства способен открыть асайям новый путь, научить их жить вместе с младшими цивилизациями. И этот шаг асайи должны были совершить уже сейчас. Так говорила Сагита-Гейст.

После того, как синий консул смолкла, в зале вновь установилась давящая тишина. Только ловицы оставались спокойны, они-то уже выразили своё согласие в словах Кинавы. А белые матроны, не произнося вслух ни слова, обменивались помыслами, исполненными сомнений.

– Это очень спорное предложение, – первой проговорила матриарх Иша. – Великое исчерпание путей Анисана, конец монад – то, о чём знает всякая великая матрона. Но разве сейчас мы должны это совершать? Странствие за пределы Анисана – трудное и опасное предприятие, а океаны монад что в Поле Мечтаний, что в Тёмных Пустотах пока полны. Что вы думаете по этому поводу, матери Онсарры?

Потянулось неохотное обсуждение, исходящее от белых матрон. Они даже не сомневались, они просто не видели цели и необходимости. Однако переломить их вялый настрой смогла матрона по имени Садхи Багряница.

Красноволосая, с золотой кибахой на лбу и таким же золотым знаком-треугольником на груди, она выглядела очень броско. Садхи была матерью быстрейших странников, половина из которых перешла в чёрные стражи. И поныне слышащая глас алого Салангура, Садхи была заядлой любительницей всяческих сражений, которые проводились на аренах городов. И если танцующие состязались там в искусстве танца, а странники в скорости, то чёрные стражи и техники из кланов, подобных клану Макках, состязались в искусстве боя, бросая друг другу вызов. Насколько я знаю, Садхи старалась присутствовать на всех подобных мероприятиях. А порой она и сама выходила на арену, бросая вызов собственным детям. Редко кому удавалось превзойти её в искусстве боя или странствия, но если это случалось, то Садхи радовалась этому более, чем собственным победам.

В отличие от других матрон Садхи не имела ни дочерей, ни сестёр и жила в своём храме в гордом одиночестве. Те немногие дети-странники, решившие познавать путь творения, все до одного получили от неё отказ в обучении – настолько бдительно Садхи оберегала секреты своего мастерства.

И сейчас, послушав неохотные реплики белых матрон о неизвестных просторах за границей Анисана, она поднялась и решительно сказала:

– А я поддерживаю!

В свой речи Садхи не делала слишком большого упора на исчерпание путей, но зато она подняла вопрос исследования врат и заявила, что готова положить начало новым поколениям странников, которые смогут преодолеть врата не только в прямом, но и в обратном направлении. И она даже хочет запустить состязание среди других матерей Салангура, чтобы сотворить и отобрать для Экспедиции самых лучших.

После её речи дискуссия заметно оживилась. Новые просторы за пределами Анисана всё-таки заинтересовали белых твориц. К ним присоединились и ловицы. Общины Малкирима на градосферах нередко уходят далеко от управляемых звёзд в своих вечных скитаниях, и потому дух странствий был им близок. И Кинава, и его мать Вардарба заверяли нас, что среди общин уже сейчас найдётся немало отчаянных асайев, готовых участвовать в подобном предприятии, даже не имея гарантий выживания. Для такого масштабного странствия нужна будет мощная градосфера, и общины готовы делиться уникальным опытом по созданию этих сооружений.

Но пока шли эти разговоры, нэны продолжали молчать. Лица их оставались нейтрально безучастными, не выражая ни гнева, ни презрения, ни тем более восхищения. Только госпожа Доната едва заметно хмурилась, посматривая в сторону властителя Кинавы.

Тогда Сагита-Гейст прямо обратилась к ним:

– А вы что скажете, матери недр? Я ведь призвала вас не как наблюдательниц, а как участниц!

Госпожа Аминда улыбнулась мягчайшей улыбкой и ответила с несвойственной ей кротостью:

– Мы не видим причин рисковать своими детьми ради этих фантазий. Наши дети – наша опора. Мы не хотим потерять зря ни одной монады, а ваши гостьи уже и без того причинили нам немало хлопот!

И она величественно кивнула в сторону ловиц.

– Это недальновидно, – холодно ответила ей Гейст. – Я советую вам как следует подумать. И я не отступлюсь от того, что жители недр должны будут принять участие в моём деле. Как же мы именно это решим – уговорами или принуждением, будет видно дальше. Я не побоюсь и силовых действий, которые заставят вас согласиться со мной!

Это было очень резко. Однако Сагита-Гейст не без оснований считала, что с нэнами, как и с другими глубинными, выведенными даже на отрицательные эмоции, гораздо проще строить диалог. Пребывая в ровном и безразличном состоянии, нэны как правило вообще не слышат того, что может им не понравиться. Угроза принуждения со стороны Гейст взвила их немногим слабее, чем прибытие ловиц. Они вскочили вслед за разгневанной госпожой Аминдой и уже готовы были вновь издать хором угрожающий рык, как вдруг произошло ещё одно неожиданное событие.

– Я поддерживаю начинания Гейст и требую от вас согласия, – громко сказала нэтци Наддия, и поднявшиеся нэны остановились.

Госпожи Аминда и Доната с обеих сторон бросились к нэтци, уговаривая и даже умоляя отменить такое решение, но Наддия по какой-то причине была непреклонна и требовала от них смирения.

Однако чертой, которая окончательно подвела итог переговорной части, стала речь Старицы Альбры. Впервые с начала собора она изволила открыть глаза: ни прибытие ловиц, ни гнев нэн прежде её не обеспокоили. Она поднялась и, ступая неспешно, но удивительно легко, выплыла на середину залы к Сагите-Гейст и громогласно произнесла:

– Восьмая права! Она желает исполнить волю моей матери, великой Гаэ. Мать возложила задачу выхода за пределы Анисана ещё на меня и моих сестёр и родичей. Но мы не исполнили её веления. Нам не хватило решительности. Я застала лишь отголоски хаоса, который произвёл взрыв Анис-Гитэна, но мои сёстры хорошо это помнили и передали мне всю боль и отчаяние, которые пришли на порог новой жизни вместе с радостью освобождения. Мы хотели закрепиться вокруг уцелевших звёзд, и выход во врата был для нас действительно только бесплодным мечтанием. Но теперь время пришло. И я благословляю Восьмую в её замысле.

И Альбра, возложив руки на плечи Гейст, коснулась губами её лба. Это сакральный жест, которым матери осеняют своих детей, благословляя и тем самым задавая им положительный энергетический импульс в тонких волнах. В отношении же асайев, которые не являются их детьми, творицы совершают такие благословения только в исключительных случаях.

После этого творицы решили, что разговоров достаточно и пора переходить к творению судеб, погружаясь в сверхсущества.

Белые матроны погружаются в Гаэ. Это подобно танцу на великих торжествах, и я тогда видел это впервые. Матроны замерли на своих местах и подняли головы. От их лбов устремились вверх широкие лучи света и как будто потянули твориц за собой: они застыли в позах, казавшихся неестественными: тела почти парят над стеблями, в то время как ступни ног касаются их.

А вверху под расступившимися сводами храма воссиял огромный, ослепительно белый шар света. И я ощутил… это была сама госпожа Гаэ, синее сверхсущество, Голос Провидения.

Как известно, сверхсущества не имеют физического облика, однако в моменты откровений их можно увидеть в образах, которые рождают волны. Так Ганагура видят во время танца последних времён перед самым взрывом Онсарры в виде гигантского белого асайя с миллионами лиц, Салангур – язык пламени, бесконечно малый и столь же бесконечно огромный, а Гаэ – это чистый свет. В те мгновения я слышал её. Она многое мне открыла, то, что я понял только здесь…

Что же было со стороны нэн и ловиц, я не видел. К нам с Дана подошёл властитель Кинава. Поток не принял нас троих, и нужно было уходить. Дана коротко кивнул, после чего нас охватила упругая волна пространства, и мы оказались во внутреннем дворике храма, в ночной тиши, где ничто не указывало на то, что происходило в зале. Там между нами состоялся разговор, в ходе которого мы приняли решение о сближении с общинами. Да, Дана-Сэле был не типичным алым консулом. Ни один глова Салангура до него не выстраивал с властителем общин Малкирима таких близких и даже доверительных отношений, какие у него сложились в дальнейшем с властителем Кинавой.

***

Как я с уверенностью могу сказать ныне, всё моё правление прошло под знаком грядущего исхода. «Экспедиции», как мы стали звать замысел Гейст. Собор матрон, нэн и ловиц заложил основы всего, однако до главного дела было ещё далеко.

Фактически следующие пятьдесят первый и пятьдесят второй циклы были временем масштабной скрытой подготовки. И белые матроны, и нэны считали, что костяком Экспедиции должны стать зрелые асайи возрастом не менее чем в один цикл и обязательно пережившие смену эпох. Творицы расценивают этот переход как инициацию, показывающую истинную зрелость асайя, так как выдержать её способны не все.

Все участники должны быть устойчивыми к сложным условиям жизни и обладать сильной волей, продуманными и крепкими путями. Творицы даже собирались разложить свой труд на два поколения асайев: первое было опытным, а второе – сотворённым на основе этого опыта.

И тут нэны чувствовали себя более свободно, чем белые матроны. Ведь им ничего не стоило направлять жизни сотворённых, руководствуясь только своей волей. Белые матери были вынуждены творить заведомо больше асайев с расчётом на то, что не все потом согласятся исполнить желание творицы. Когда они творят асайев с путями жизни, в которых что-то переопределено, они используют понятие «промысла». Это программа, закладываемая в тонкие отражения асайя и призванная подтолкнуть его к определённым действиям в будущем, уберечь и принести удачу в том начинании, которое ему отвела творица. Но отличие промысла от материнской власти в том, что хоть он и влияет на жизнь асайя, от него можно отказаться. После того, как асай понимает свой промысел, он имеет право не последовать по предлагаемому им пути, и белая мать не смеет возразить.

Выбор нашего пути в пространстве Анисана целиком лежал на Сагите и Дана-Сэле. Вместе с тысячами высших мастеров глубоких волн они тщательно изучали пространство и границы Анисана, выбирая нужные врата. Они подходили к этому очень ответственно, так как даже совершенное тело не сможет выжить там, где законы бытия имеют совсем другую природу. Сагита искала отражение нашего мира, которое могло бы стать продолжением путей нашей цивилизации. И в своих поисках она во многом опиралась на предвестия, идущие из самой Белой Вечности. Пра-асайи творили побочные вселенные, чётко задавая их материальные законы. Но в ходе взрыва вселенные рождались хаотично и бесконтрольно. И тем не менее, Сагите удалось обнаружить несколько десятков врат, условия за которыми могли быть пригодны для жизни асайев. Из них она выбрала одни, самые «лучшие».

Матрона Садхи Багряница привела в жизнь десять странников, одержав победу в ей же объявленном состязании. Особенно хорош был Каами-Рай, единственный асай, которого Садхи приблизила к себе и нарекла сыном. Он с пробуждения жил с ней в её храме и утверждал, что непременно будет участвовать в Экспедиции, станет связующим между «Новым» и «Старым» Анисаном. Он в дальнейшем возглавил всех странников, которые присоединились к Экспедиции, и вместе с ними проходил испытания в скорости. Мы понимали, что благодаря природе врат из них нельзя выйти. Но после долгих исследований творицам удалось усовершенствовать рабочую точку и пыль странников так, что в прыжке каждая их пылинка по отдельности «прокалывала» пространство, преодолевая потенциальный барьер. Мы очень на это полагались, так как именно странники, способные преодолевать границу врат в обоих направлениях, должны были стать нитью связи. Мастера волн испытывали их, создавая в пределах Анисана области пространства, подобные вратам, и все отобранные странники успешно их преодолевали.

В пятьдесят третьем цикле подготовка перешла в активную фазу. О ней теперь знали не только в храмах и на патрицианских соборах, но и в широких волнах. Многие простые асайи поверхности и небес узнавали о своём промысле, матери разыскивали их, призывали в храмы и предлагали принять этот путь. Те, кто желал, соглашались. А кроме того, к Экспедиции стали добровольно присоединяться и более старшие асайи: патриции недр, поверхности и небес, чёрные стражи, принцы и воины из общин Малкирима.

Присоединялись и мастера волн. Сагита и Дана-Сэле были заняты выбором мастеров глубоких волн, руководствуясь опытом своих изначальных рабочих точек. Я занимался мастерами волн тонких. А вот мастера срединных волн пришли сами. Среди них даже было несколько магистров – этот тон задали техники волн из клана Макках. В то время у них было два мастера клана – сотворники Ингамант и Барбаш, сыновья матриарха клана. Когда-то магистр Барбаш бросил вызов мастеру клана Ингаманту, посчитав, что превосходит его в искусстве. Поединок их длился целый оборот, но победителя в нём не было: они оказались равны по силе, и маккахиды признали, что мастеров клана у них будет отныне два. Насколько я знал, магистры очень трудно уживались в этой роли вдвоём. Потому я не удивился, когда магистр Барбаш воплотился передо мной и заявил, что желает возглавить всех маккахидов, которые отправятся покорять новые просторы Анисана. Его сопровождало множество сторонников, настроенных не менее решительно.

Поступок маккахидов повлиял на другие кланы техников волн, так что все они выделили в помощь Экспедиции по одному бесплотному магистру: из клана Фарах пришёл мастер Ата, из детей Аяши – мастер Эо-Ла, глубинный мастер Канзир из недрового клана Даиши, мастер Элоис из детей Ламех, и мастер Циннандэ из Небесных Сильхов. Именно они теперь поддерживают поля башен, самые безопасные места на поверхности Пустыни. Отправляясь в странствие, магистры были вынуждены временно вернуться в пурные тела – никто из нас тогда достоверно не знал, как поведут себя волны за границами Анисана.

Но нашим самым большим спутником стал Ниндава, молодой твердынный владыка. Нэны практически сотворили его на моих глазах, хотя обычно творение и рост твердынных владык – процесс длительный. Но Ниндаву «разогнали», заставив его ускоренно пройти все фазы роста от конгломерата пыли сотен асайев до единого существа.

В начале приготовлений к Экпедиции нэны продолжали в большинстве сохранять нейтрально-недовольный настрой, однако со временем благодаря деятельности Наддии и немногих искренне согласных с ней хтоний они начали прикладывать больше усилий. И Ниндава стал вершиной их искусства. Нэны были так великодушны, что даже пригласили меня на смотр горняков и молодых патрициев недр, из которых собирались отобрать асайев, пригодных для слияния в Ниндаву. Однако смотр прошёл не так, как планировалось нэнами. Дело в том, что когда я увидел тысячи пришедших жителей недр, посмотрел в их глаза, наполненные жёстким смирением, то прочитал в тонких волнах, что никто из них не имеет желания совершать такой переворот в своей жизни. Все они пришли только потому, что нэны им приказали, а в недрах мало кто смеет идти наперекор материнской власти.

Я не смог вынести этого зрелища как асай, искренне ценящий свободу воли и, нарушая все традиции, попросил нэн остановиться. Экспедиция – дело доброй воли, совершаемое во имя Гаэ, для которой свобода асайев было делом всей её жизни. Я принимал то, что часть глубинных пойдёт со мной только по приказу, но они хотя бы оставались при этом самими собой. Слияние же в Ниндаву было слишком большой жертвой от тех, кто не имел на это желания. Я не мог такого принять. Нэны меня сначала не поняли. Потом разгневались.

Спор с ними был для меня одним из самых больших испытаний, даже Великие Игры как-то померкли перед сотней рассерженных хтоний и горнячек, упрекавших меня в грубейшем и наглейшем попирании всех законов и традиций. Я был среди них совершенно один, так как никого другого с поверхности они не пригласили. Спор наш длился долго, но в конце концов я уговорил их позволить мне самому найти добровольцев на становление глубинным владыкой. Я уже знал, что часть асайев, живущих под поверхностью, воспринимает такой шанс как высочайшее благословение, но другая часть боится этого пуще внезапной погибели. Вот только все эти страхи и надежды частенько не совпадают с тем, как дело видят сами нэны. Многие обороты я провёл, странствуя в недрах твердынь Онсарры и разыскивая кандидатов, в которых я бы нашёл и крепкое желание, и способности. Нэны принимали мой выбор в большинстве случаев и когда отбор был завершён, в течение четверти цикла сотворили владыку Ниндаву.

У дела Экспедиции не могло не быть и противников. И одним из самых непримиримых оказалась мать Шамсэ. Во время первого собора она была среди великих матрон, однако молчала, поскольку не могла глубоко погрузиться в тонкие волны и спрогнозировать исход дела. Позднее ей открылось некое предвестие и она стала заявлять, что не одобряет план Сагиты. Она разделяла опасения относительно всеобщего исчерпания путей, однако считала, что Сагита действует слишком поспешно. И, возможно, не она должна свершать это, а то, что она увидела в волнах под взрывом Онсарры, – лишь опасная иллюзия. Моей матери виделись некие ужасные беды, которые свершатся, едва мы отбудем от Онсарры, она видела боль и неудачу, гибель тысяч асайев. А это очень высокая цена, понять которую способны только творицы.

Я как мастер тонких волн старался выстроить благополучные пути для нашей Экспедиции, и её отношение меня огорчало. И Сагита, и другие матроны тоже не соглашались с ней и считали, что смогут наперекор всему сложить события благополучно. Мы тогда крепко верили в наше искусство управления тонкими волнами, которые предрекают все события, наполняющие Анисан. А между тем в пятьдесят третьем цикле встал и вопрос: а кто же будет возглавлять Экспедицию? Кто поведёт асайев за врата навстречу неизвестному будущему? Я не видел других кандидатов, кроме себя самого. И я считал, что должен сделать это как Гэрер. Ганагур благоволил мне: в середине пятьдесят третьего цикла подходило время моей смены, и вместе с патрициями мы разработали следующий план. После избрания двадцать четвёртого Гэрера я тоже останусь в этой должности и уйду с Экспедицией, возглавляя её как вторую ветвь, будучи полноценным правителем. Пластичность Ганагура позволяла это сделать.

Узнав о моём уходе, мать Шамсэ не промолчала. Она начала ещё яростнее спорить на соборах с Сагитой-Гейст, с Садхи и другими матронами, даже с нэнами. Но передо мной она молчала, не могла нарушить мою свободную волю, хотя я видел её печаль. В момент откровения она сказала мне, что видит: я уйду навсегда. Мы будем навечно разделены вратами как живущие, и лишь Белая Вечность, простирающаяся выше жизни и смерти, может быть, однажды принесёт ей вести от меня. Я старался успокоить её, убедить, что даже если наша встреча отложится на неопределённый срок, она получит весть от странников. А в будущем две ветви асайев непременно соединятся на Новом Анисане, и я постараюсь остаться живым к тому времени, возможно, только бесплотным. Но Шамсэ не слышала меня, исполненная своим горем. Ама Сагита не раз упрекала её в привязчивости, ведь как белая мать Шамсэ не должна была испытывать подобного даже по отношению к любимым своим детям.

За меня принялись сёстры. И если Линанна, стараясь следовать законам, только прямо намекала на то, что для Шамсэ будет очень трудно пережить мой уход, то Саника прямо упрашивала меня изменить решение и остаться, а во главу Экспедиции поставить консула Сэле. Да, Дана-Сэле очень желал участвовать, но не мог этого сделать. Несмотря на достижение баланса в отношениях с общинами, патриции и мастера чёрных стражей считали, что обезглавить Салангура будет слишком рискованным решением. Тем более что создать двух полноценных Сэле, как двух Гэреров, невозможно. Ведущим и главным алым консулом может быть только один, так как в отличие от благословения Голоса, проливающегося из волн, благословение алого сверхсущества – внутри избранного. Всё потому, что сам Салангур, вся его мощь заточена внутри одной крохотной пылинки, носящей имя Салан-Гитэн, которая, как говорят служащие ему, содержит в себе целую вселенную, почти как Анисан, но сжатую и наполненную вечным пламенем. Именно там живы все предыдущие Сэле, оставившие свои воплощения во главе с самим Сэлласом Салангури.

В отличие от патрициев Саника считала, что консулу Сэле, который со времён Гаэ Онсарры должен вперёд Гэрера ступать во всякую новую и опасную ситуацию, как раз и подобает быть первым и здесь. Её мнение было вполне созвучно с философией алого сверхсущества, и Дана-Сэле руководствовался этими же мотивами. Однако он уступил осторожности патрициев и своих последователей и потому был вынужден остаться.

Нашим оплотом в новом мире и средством странствий должна была стать самая большая градосфера, которую когда-либо строили на орбите Онсарры. Те градосферы, которые обращаются вместе с твердынями по орбитам, звёздные мастера называют стационарными, они используются для калибровки твердынных орбит и для обеспечения вещественно-пылевого обмена между твердынями и Онсаррой. Градосферы для странствий отличаются другим строением и меньшей массой. В их ядре всегда находится сверхасайская сущность – градосферный мастер. Он похож на глубинного владыку, но его рабочая точка приспособлена для ориентирования в необъятном космическом пространстве. В отличие от глубинного владыки градосферный мастер не может обновлять и синтезировать пыль внутри себя – для этого он слишком лёгок. Потому градосферы обычно существуют с ограниченным запасом активной пыли, который необходимо обновлять, стыкуясь с твердыней. Впрочем, этот недостаток можно обойти, поместив в ядро и глубинного владыку, хотя его присутствие слишком утяжеляет градосферу.

Ядро градосферы покрывает градосферный пылевой океан – запас активного вещества, а над ним находится прослойка «технических служб», где трудятся градосферные ремесленники и странники, обеспечивающие её работу. Они способны подобно бесплотным, оставаться в полном сознании, физически существуя в виде пыли, пронизывающей стенки сферы. Далее идёт первокаменно-пурный слой, обычно это самая объемная часть градосфер, которая используется для перевозки грузов. И только над этим слоем находятся жилые пространства, укрытые под внешней оболочкой градосферы. Здесь всё похоже на привычные асайские города с обителями. Этот слой хрупок и существует в развёрнутом виде только во время стояния или медленного движения градосферы. Когда же градосфера готовится отправиться в быстрый полёт, жилые сферы погружаются в пурно-первокаменную пучину, растворяясь в ней. Переносясь на скорости, близкой к скорости волн, между асайскими и дикими светилами, градосферы теряют форму и представляют собой мощный поток летящей пыли, окружённый более тяжёлыми частицами пуры и первокамня, и волнами объединённого сознания градосферного мастера, странников, и техников волн. Это подобно прыжкам странников, как если бы они несли сквозь пространство не только свою пыль, но и рассеянные на отдельные частицы пурные тела. Выходя из пространственного бега, пыль градосферы воссоздаёт её первоначальную структуру, над пурно-первокаменным слоем поднимается оболочка, и асайи обретают телесные воплощения.

Наша градосфера имела такое же строение, но была очень велика и тяжела, так как мы рассчитывали использовать её как возможную твердыню и несли с собой большие запасы пыли и первокамня. Потому было решено не помещать в ядро градосферного мастера, а вместо этого внести изменения в рабочую точку самого Ниндавы, дав ему способность чувствовать пространство.

Исход градосферы запланировали на время смены циклов. Мы хотели достичь врат в кратчайшие сроки и пройти сквозь них единым мигом, миновав зону притяжения так, чтобы она не нарушила структуру массивной градосферы. Для создания такого пространственного канала необходимо было много энергии, и взрыв Онсарры мог её дать.

Обычно мастера звёзд очень деликатно рассеивают излишки энергии взрыва, позволяя ей расходиться и затухать на просторах Анисана. Сейчас же решено было направить освобождённую энергию Онсарры в узкий канал, нацеленный прямиком во врата, по которому должен был понестись поток нашей градосферы. Для того, чтобы осуществить это, мы привлекли немало сил асайев с соседних звёзд. Ведомые светила Онсарры и их твердыни окружили нашу звезду кольцом, а от других главных светил прибыло немало тяжёлых градосфер для усиления волновой завесы.

Так как миг взрыва короток, градосферу необходимо было вывести на точку отбытия заранее. А потому прощание с членами Экспедиции состоялось почти за два оборота до последнего дня пятьдесят третьего цикла. Оно стало великим празднеством. Белые матери, нэны и ловицы вновь были вместе и благословляли своих сотворённых. Многие миллионы асайев заполнили поля за границами Рутты, откуда должны были подняться капсулы трансферов, которые доставляли нас на висевшую на орбите градосферу. Асайи собирались вступить в грандиознейший танец, провожая нас с твердыни, а сейчас махали руками уходившим, прощаясь и ожидая скорой связи.

Сагита-Гейст была всем недовольна, хотя замечали это только те, кто хорошо знал её ещё до преображения. По её мнению, наша Экспедиция была слишком малочисленна, но это ещё можно было вынести. Гораздо больше её беспокоило, что среди нас не было ни одной творицы. Конечно, я и многие техники тонких волн и даже другие патриции знали начала секрета жизни, которые позволили нам как исцелять пурные тела, так и восстанавливать пыль, но мы никогда не смогли бы обернуть вспять погибель или привести в жизнь новых асайев. Ни в ком из нас не было врат творения. Я знал, что не позволило Сагите ввести твориц в дело: и нэны, и многие белые матроны не захотели такого риска. Дело в том, что гибель любой белой сестры, любой нанни или юной ловицы – это гибель не только её, но и тех поколений асайев, которые она может привести. В тонких волнах творицы, как действующие, так и потенциальные иногда за целые звёздные циклы предчувствуют явление своих детей. К тому же твориц мало относительно основного населения твердынь, и потому Сагите было безоговорочно отказано во включении твориц в состав первой Экспедиции. Они должны были отправиться в Новый Анисан со второй градосферой, уже после того, как на Онсарре будут получены вести от странников.

На прощании мать Шамсэ была непроницаемо спокойна. Но её покой более походил на оцепенение. Когда я подошёл к ней в последний раз и она прикоснулась губами к моему лбу, я ощутил, что всё её тело накалено до предела. После она крепко меня обняла, не стыдясь взоров. А когда мы разлучились, я увидел, что её лицо черно от слёз. Она ничего не смогла сказать мне в ответ на мои слова прощания. А когда я отступил, она медленно осела вниз, замерев так, как будто в ней остановилась пыль. Линанна и Саника, прощавшиеся со мной прежде, сочли за лучшее увести её, прежде чем прощание кончится.

Я уходил последним из всех. Остановившись перед капсулой и обернувшись, я поднял руки и в последний раз воскликнул: «Анисан Онсарра!». Это зов Гэреров, коим мы всегда призываем асайев на единение в Ганагуре. И мой преемник, двадцать четвёртый Гэрер, подхватил зов, срываясь вверх. Волны пришли в движение, я увидел, что задние ряды асайев устремляются в небо сияющим белым вихрем, сбрасывая и одежды, и сами свои тела. Я ступил в капсулу, и она понесла меня к градосфере. Так моё странствие началось…

На градосфере все мы были сразу же развоплощены и погружены в пурный слой. Моё сознание оставалось активным, как и сознания мастеров волн, странствий и пространства. Мы отвели градосферу с орбиты Пятой твердыни и расположили над верхним полюсом Онсарры. Именно туда мастера звёзд собирались направить всю энергию разрыва Светила. Когда время пришло, оно свершилось так, как и было запланировано. Разогнанная пламенем Онсарры градосфера обратилась в поток частиц, понёсшийся сквозь пространства Анисана навстречу новой жизни.

Глава 6. Сквозь пустоту

На Анисане считается, что все малые Гитэны, кроме десяти подвластных Гаэ погибли в Великом Взрыве. Я считал это правдой до того момента, как увидел Золотую звезду. Она – истинное асайское Светило. Гитэн, окружённый газовой оболочкой и белой пылью. И именно она держит пространство этой вселенной. Как и Онсарра, Золотая звезда была сотворена ещё пра-асайями при помощи искусства миротворения. Только Онсарра во много раз больше. Её оболочка горячее и потому сгорает очень быстро, требуя смены. Золотая звезда не только дольше сжигает оболочку, но и имеет любопытный способ подпитки: Туманное Кольцо – это газ и вещество диких звёзд, которые падают на Светило, закручиваясь по спирали.

Золотая звезда движется в раздуваемом ей вселенском пространстве. На Анисане за движением светил тщательно наблюдают и им управляют звёздные мастера. Но Золотая действовала сама по себе. Проходя мимо диких звёзд и скоплений газа, она разрывала их, воздействуя через глубокие волны, и подпитывалась, одновременно сбрасывая старую оболочку. За всё время, что я здесь провёл, я неустанно наблюдал за ней и понял, что её движение не случайно, эту схему заложили ещё создатели. Конечно, сейчас мастера звёзд, которые были в составе Экспедиции, немного откорректировали движение Светила, и ныне они вместе с мастерами глубоких волн неотступно находятся при Светиле, руководя её перемещениями. Кризис, впоследствии затронувший население твердыни, коснулся их в меньшей степени, в том числе и потому, что они стали бесплотными, чтобы неустанно контролировать движение звезды. Вот только Золотая звезда так и не стала полностью нам послушна.

Сущность Золотой звезды, притянувшей нашу градосферу почти сразу же после прибытия, была нашим первым открытием здесь. Она дала нам надежду на прежде невообразимое: мы задумались о том, что, возможно, уцелели и другие Гитэны пра-асайев. Взрыв не уничтожил их, но выбросил за врата Старого Анисана. Или же Гитэны стали ядрами новых вселенных. Я очень жалел и жалею сейчас, что среди нас не было асайя, достаточно старого для того, чтобы помнить первый цикл, а возможно и эпоху, ему предшествующую. Но и в моё время на твердынях оставались лишь единицы таких, и потому брать их в Экспедицию было бы непочтительным. Но я просто чувствовал, что мне не хватает их знаний и их чувств при встрече с древним Светилом. Я ощущаю это и поныне.

В первое время мы тщательно обследовали ближайшие окрестности Золотой звезды, надеясь отыскать твердыни или градосферы асайев, которые могли уцелеть во время взрыва Анис-Гитэна так же, как и мы, последователи Гаэ. Меня это очень одухотворяло, и я предвкушал встречу с родственным народом. Однако ни тогда, ни впоследствии мы не обнаружили никого, с кем был бы возможен доброжелательный контакт. Твердынь и градосфер не существовало, волны были дики. И мы поняли: Золотая звезда дрейфует в ею же раздутом пространстве совершенно заброшенная и забытая.

На этом этапе градосфера была ещё не развёрнута и большая часть асайев продолжала оставаться в развоплощённом виде. Активно же действовали я, мастера волн, звёзд и наши странники, занимавшиеся изучением окрестностей Золотой звезды. Нам нужна была твердыня для того, чтобы обосноваться.

Под светом Онсарры творение твердынь происходит следующим образом: отделённого твердынного владыку окружают тысячи градосфер. Двигаясь по орбитам вокруг владыки, они наматывают на него потоки дикого вещества и газа, которые владыка преобразовывает в первокамень, пригодный для дальнейшего строительства твердыни. Одновременно с этим идёт формирование слоёв недр и основных пылевых каналов, подселение малых глубинных владык, рост глобального пылевого океана.

У нас таких возможностей не было, и мы поступили иначе. Наша градосфера прошла через плоскость диска Золотой звезды, собрав вокруг себя толстый слой дикого вещества. Затем мы погрузили в него Ниндаву, он сформировал начальную твердыню – внутри вокруг Ниндавы вращалось раскалённое и сжатое дикое вещество, снаружи все это окружал слой первокамня, а над ним покоилась газовая атмосфера, лишённая пыли. Ниндава закончил переработку всего дикого вещества в первокамень незадолго до твоего прихода, впрочем, я не уверен, что этот процесс действительно завершён. Пылевой океан, конечно, успел образоваться раньше, но он очень скуден, а в ту пору, когда наша градосфера, лишённая ядра и не функционирующая, висела на орбите новой твердыни, пылевого океана и вообще не было. Потому градосферу было решено разделить на сотню частей с пылью, которые опустились в разных местах твердыни, став основой первых поселений. Особенно много их расположилось вдоль экватора – потому это и до сих пор самый обустроенный регион Пустыни.

После спуска на твердыню пробудились и остальные асайи. Мы считали, что впереди у нас много труда, хотелось, чтобы Первая твердыня Золотой звезды ничем не отличалась от твердынь Онсарры. Но главное дело должен был совершить Каами-Рай и его команда из сорока лучших странников. Они должны были пройти через врата в обратную сторону и соединить своими известиями Новый и Старый Анисан. Тогда к нам прибыла бы и вторая Экспедиция, в состав которой Сагита-Гейст уже смогла бы включить и твориц.

Проводы странников были самым крупным празднеством, которое мы когда-либо тут проводили. Прощаться с ними собралась без преувеличения вся твердыня. Мы смотрели с восторгом, как они разбегаются, устремляясь в небо и сгорая в стремительных прыжках ярким огнём Салангура. Тогда во всех нас жила надежда. Она соединяла наши сознания перед потревоженной нашим присутствием первозданной вселенной и была основой для Голоса Ганагура. А между тем именно после отлёта странников я ощутил в волнах начало тревоги.

Как мастер тонких волн я много времени посвящал тому, чтобы как можно лучше изучить волновое пространство новой вселенной, отыскать в ней возможные связи с Анисаном. В этом деле мне помогали остальные мастера и техники, хотя для того, чтобы изучить целую вселенную, наших усилий было недостаточно. Но в то далёкое время слабое волновое поле, окружавшее Пустыню, ещё целиком контролировалось нами, все поселения и башни были связаны информационными каналами и сознания асайев соединялись в единое поле, как и на Анисане. Но ещё в первые дни творения твердыни я ощутил, что в волнах, излучаемых ею, присутствует ещё… нечто. То, что мы назвали Неизведанным.

Изначально оно было тихо. Его слышал только я и самые чувствительные из мастеров волн. Возможно, оно жило и зародилось в волнах Золотой звезды задолго до нашего прихода. Поначалу мы не слишком беспокоились из-за его присутствия. И на Анисане в волнах, шумящих между дикими звёздными вихрями, есть подобные существа, и мы знали, как с ними обращаться. Неизведанное сначала не шло на контакт, никак не реагировало на нас. Но после отбытия странников я увидел его тень в волнах и ощутил беспокойство.

Итак, мы погрузились в ожидание и труд. Проходили дни, декады, обороты и сотни оборотов. И Неизведанное постепенно росло. Оно стало слышимым: постоянные помехи создавали тёмный фон для волнового общения, и всё это действовало очень угнетающе. Мастера волн старались усмирить его, разрушить структуру дикого сверхсущества, живущего, по-видимому, за счёт энергии Золотой звезды. Но усилия их были тщетны. Неизведанное ускользало, расслаивалось, покорно погибало, чтобы потом вновь восстать в волнах тёмной пеленой.

Я сам старался выйти с ним на контакт, понять его. Неоднократно я вглядывался в его темноту, стараясь найти в нём отблески сознания. И я видел… самого себя. Стоящего среди пустоты и рассыпающегося в прах, тающего в невольной кончине. Пустота Неизведанного не та пустота, которую истинный асай познаёт, вступая в Белую Вечность и освобождаясь от круговорота жизней. Это пустота хаотическая, в которой тает всяческий смысл. Взгляни на небо, и среди звёзд ты увидишь тёмную, никому не подвластную бесконечность. Это и есть Неизведанное.

Всепоглощающая пустота хаоса – давний противник асайев. Нэны говорят, что, разорвав Анис-Гитэн и раздув пространства бесчисленных вселенных, Гаэ Онсарра освободила асайев, но так же она освободила и пустоту. То, что издревле жило под пятой Ци, Гаэ выпустила и сотрясла сим основы мира. И отныне освобождённые асайи должны искать смысл своего существования и пути жизней на просторах бесконечности. На твердынях и светилах Анисана мы уверенно шли вперёд, видя своды Белой Вечности, а здесь, на просторах Пустыни, под немым небом, без единой творицы, мы оказались бессильны. Вскоре я начал понимать это. А потом то, что чувствовал я, ощутили и другие. Я узнал, что среди асайев зародился страх погибели.

В один из дней мастер Ата сообщил мне и первую дурную весть. Наблюдая за волнами в направлении врат, он распознал следы одного из странников и уловил погибельную вспышку. Его слова подтверждали и техники тонких волн. Когда же я сам погрузился в открытый ими канал связи, то увидел четвёртое и пятое отражения Лурена, самого младшего дитя Садхи. По его состоянию я понял, что он лишился всех остальных даров, так и не сумев преодолеть границу. Среди нас не было никого, кто мог бы его восстановить и вернуть активное сознание, потому для него был открыт только один путь – всё глубже погружаться в неизвестные волны, постепенно растворяясь в небытие. Это было начало погибели, и обратить её вспять могла только белая мать или нэна. Я смог только вернуть его оставшиеся волновые отражения в поле твердыни, чтобы наблюдать и удерживать от распада некоторое время.

Его участь встревожила нас, хотя мы продолжали надеяться на остальных странников. Мы были уверены, что если не все, то хотя бы один сможет пройти. Но вскоре нам удалось отыскать и остальных. Каждый из них разделил судьбу Лурена. Неясной до конца оставалась только участь Каами-Рая. Я не видел его так же чётко, лишь тень его отражений, потому я не мог сказать, что он окончательно встал на путь погибели, но он не был и жив. И до последнего времени я списывал это на неточность собственного восприятия малоизученных волн. Но ныне, учитывая обстоятельства, я склонен думать, что его судьба оказалась не столь трагичной. А тогда мы предстали перед прискорбной картиной: асайи Онсарры, не получив от нас известий, могли счесть нас всех погибшими. Может быть, они соберут отряд странников, который отправится за нами следом, но когда это будет… Хотя я не терял надежды всё же однажды установить связь. Если не быстрым путём странников, то через волны. Направлять информацию во врата было бесполезно – их притяжение не позволяло информации покинуть вселенную Золотой звезды в обратном направлении. Материально Анисан и вселенная Золотой звезды разделены непреодолимым барьером, но их соединяли своды Белой Вечности.

Очень малое число асайев владеет навыками труда с нематериальной энергией. Белая Вечность содержит в себе информацию о причинах всего. Она нисходит в Анисан и в другие вселенные в виде тонких волн. Достигшие мастерства, поистине величайшие асайи обретают мудрость и власть над своей монадой и, завершая воплощение, оказываются способны взойти выше материальных вселенных в бытие, неподвластное нашему воображению. И я думал, наблюдая за тонкими волнами Пустыни. Если мы слышим этих асайев на Анисане, то что мешает мне попытаться отыскать их, пребывая здесь? В конце концов, Сагита получила информацию об этой вселенной таким же путём. С ней говорила Гаэ Онсарра, первый асай, который сумел победить погибель. Если я смогу обратиться к ней, если она меня услышит и воспримет, то это будет шансом передать весть и просьбу о помощи на Анисан. Ведь Праматерь не может оставить нас, своих потомков... Но для такого погружения нужно было долгое время. Время, к длительному течению которого так хорошо приспособлены техники волн, но которое с трудом выдерживают деятельные асайи, чей труд – созидание.

Известия о гибели странников скрывались от созидателей по настоянию мастеров волн ради их же спокойствия, хотя я сам был против. Общаясь со строителями и сеятелями, я видел, что многие среди них смутно догадываются о нашем истинном положении. Все они жаждали скорейшего воссоединения с остальными асайями Онсарры. В нашей ситуации это отодвигалось на неизвестный срок, а асайи уже начинали уставать от ожидания, длившегося почти целый цикл. Единственный способ, каким я мог удерживать их от отчаяния, – не предаваться ему самому, быть среди них. И до поры это помогало. Я много странствовал по твердыне, стараясь за один оборот по нескольку раз бывать в каждом поселении.

А тем временем отчаяние подтачивало и меня самого, имея при этом более сложную природу. Если каждый простой асай беспокоился в первую очередь об исчерпании своих собственных путей, то я тревожился за всех нас в целом. Временами мне становилось невыносимо тяжело от осознания мой единоличной чудовищной вины: ведь это я первым из всех принял план Сагиты! Как Гэрер я всегда и во всём ему способствовал и когда пришла пора, я пошёл впереди… и многие, кто сомневался, пошли следом только потому, что я, а не кто-то другой возглавлял Экспедицию! Я вдохновил асайев на подвиг, цена которому – их жизнь. А ведь только творицы имеют право начинать и завершать её!

Я старался тщательно скрывать эти мысли, зная, что они подорвут хрупкую стабильность в общих настроениях, изрядно терзаемую участившимися неконтролируемыми бурями. Делиться своей болью я мог лишь с магистром Барбашем. Он лучше всех нас чувствовал себя в диком мире, ведь на твердынях Онсарры именно клан Макках занимается управлением дикими волнами. И его усилиями нам удавалось всё это время сдерживать агрессию волн Неизведанного.

Труда же по-прежнему было много. Не теряя надежды на прибытие асайев, мы готовились к нему, упорно обустраивая твердыню. Но Неизведанное не унималось. И в один из дней в поселении Аты ко мне пришли мастера тонких волн и сказали, что меня ждут в зале собраний. Когда я вошёл, то увидел следующую картину: бесплотные мастера волн стояли вокруг лежащего на одной из ступеней тела молодого сеятеля. По их взорам я тут же понял, что они крайне обеспокоены его состоянием. Я подошёл ближе и, присев рядом, возложил руки на его грудь и лоб, вслушиваясь в состояние. Сеятель был погружён в глубокий небытийный сон, но разбудить его никак не выходило.

Магистр Ата поведал, что его принесли вчера вечером из ближайшего поселения, в котором многие сеятели близки к подобному состоянию. И это очень их беспокоит. Магистр Барбаш заявил:

– Это только начало, Маттэ! Вот увидишь, несколько оборотов – и все созидатели так же слягут прямо на улицах поселений! Что простые, что патриции.

Я всем своим существом почувствовал, что магистр Барбаш прав.

– Это исчерпание путей, – негромко сказал магистр Эо-Ла, – в чистом виде. Асайи перестают видеть смысл в жизни. На Анисане половина наших созидателей уже привлекла бы к себе внимание ловиц. А здесь и ловиц не надо: Пустыня поглотит всякого, кто хоть на миг задумается о том, что ему незачем больше жить.

После этого я принял решение: я должен найти ответ в тонких волнах, сколько бы времени ни заняло моё погружение. Повелев магистру Ате известить всех о том, что в ближайшие обороты я не смогу обходить поселения как обычно, я сел на ступень в зале собраний, готовясь надолго оставить пыль и тело.

Магистр Барбаш окружил обитель мощными волнами, дабы дела твердыни не нарушали моего уединения. Уснувшего сеятеля унесли в одну из комнат под присмотр техников, и я, искренне надеясь, что успею вернуться до появления новых жертв недуга, отделился от тела и пыли, уходя на самые глубины волн, наполненные предвестиями.

Моё погружение было очень глубоким и долгим. Я поднялся под своды тонких волн, там, где их наполняет дыхание Белой Вечности. На этой грани я как будто увидел отблески Поля Мечтаний, и среди них меня встретила Гаэ Онсарра. Я видел её как живую, но не успел ни о чём спросить. Она сказала: «Надейся».

Меня охватила радость, а волновал только один вопрос: сколько же мы должны ждать? Но Праматерь не ответила. Она молча накрыла рукой мои глаза и велела: «Возвращайся немедленно. Тебя ждут». После этого я стремительно полетел обратно, сквозь все слои бытия, и через миг очнулся в зале собора.

Я обнаружил, что уже не восседаю на ступени – моё тело, раскинувшись, лежало внизу и было раскалено от стремительного движения пыли. Я распахнул глаза и увидел склонившегося надо мной магистра Ату. Видя, что со мной всё в порядке, он успокоился, и окликнул остальных мастеров. Я взглянул на них и ощутил, что за пределами обители бушует тревога, вызванная чьим-то неуправляемым гневом.

Как оказалось, моё погружение продлилось почти сотню оборотов. Всё это время в залу никто не входил. Весть о том, что я пребываю в волнах и не надо тревожиться, была доведена до всех асайев, и поначалу их не беспокоило моё отсутствие. Но постепенно спокойствие стало спадать.

Первое недовольство затлело среди сеятелей и жнецов. Многие из них начали впадать в небытийный сон, и это не могло не обеспокоить тех, кто ещё твёрдо стоял на ногах. Тревога быстро передалась другим созидателям, но они не могли открыто выражать свой гнев. Зато это могли чёрные стражи. На Анисане они тщательно управляли агрессией, содержа разум в спокойствии, и никогда не причиняли никому вреда больше, чем отмерено возмездием. Однако Пустыня разжигала их агрессивность, побуждая всюду подозревать подвохи и заговоры. С ними становилось всё труднее управиться. Главными объектами нападок для стражей оказались асайи из общин Малкирима.

Между чёрными стражами и принцами Малкирима тлела давняя неприязнь, которую они подавляли ради общего дела. В Пустыне многие асайи-созидатели из общин перешли под покров Ганагура, однако принцы и воины продолжали держаться особняком. Мастера волн с удивлением замечали, что к ним Неизведанное относится как будто мягче, так как никто из них не испытывал отчаяния. Они все чего-то ожидали, чего не могли объяснить нам словами. Чёрные стражи не раз пытались как-то разоблачить их, выведать причины такой аномалии. Однако их усилия ни к чему не привели: принцы и их приближённые не были ни в чём виноваты. Они лишь только заслужили крохотную милость пустынного сверхсущества.

Постоянная подозрительность стражей вынудила принцев и воинов держаться ближе к техникам волн, которые оставались наиболее лояльны к ним. Один из принцев привёл свой отряд воинов в поселение Аты и заявил, что будет охранять покой погружённого Гэрера. Чёрным стражам это не понравилось, и это стало первой искрой конфликта.

Вскоре после этого в волнах появилась тревога: кто-то забоялся, что я не погружён, а впал в такой же небытийный сон и Пустыня осталась без Гэрера. Это была ложная информация, но она оказалась по нраву Неизведанному. Оно внедряло её в сознания асайев, усугубляя их страхи. И если созидатели просто боялись, то чёрные стражи восприняли это как вызов. Они потребовали от техников, чтобы они явили им меня. Но техники отказались и тем дали повод стражам заподозрить их в сговоре. Ко времени моего пробуждения под вратами поселения Аты собралась многотысячная толпа созидателей, как простых, так и патрициев, возглавляемая чёрными стражами и их мастерами. Здесь были и горняки. Все асайи, даже жнецы, пребывали в гневном настрое. И их охватывало алое сияние, какое всегда окружает чёрных стражей во время битвы. Они требовали пустить их к Гэреру или же вынести им на обозрение моё оставленное в погибели тело и пыль. А также наказать и уничтожить последователей Малкирима, которые могут быть во всём виноваты. Только мощная завеса, поддерживаемая всеми великими магистрами, не давала им ворваться внутрь поселения, где укрылись отряды принцев и воинов, сбежавшиеся сюда со всей Пустыни. Они желали дать отпор давним противникам, однако мастера волн удерживали их.

Это была катастрофа. Ни дикие волны, ни иная угроза не напали на нас. Но мы сами ополчились друг против друга, забыв, что должны быть вместе. Магистр Барбаш сказал мне, что он готов применить силу и остановить атаки стражей, насильно усмирив их. Он это мог. Высший магистр-маккахид обладал сокрушительной силой в волнах, вполне позволявшей ему успешно противостоять десяти тысячам чёрных стражей. А при поддержке остальных магистров исход битвы был бы предопределён в его пользу. Если бы ему удалось отбросить их, то мирные созидатели, более не подпитываемые агрессией, отошли бы от барьера сами.

Но я попросил его не делать этого. Я должен был сам всё разрешить, ни в коем случае не применяя силу. Молча я прошёл мимо мастеров и техников, сбрасывая все лежащие на мне покровы в волнах, и вышел за врата поселения. Группа стражей, прежде атаковавшая барьер, рванулась ко мне, занося руки для ударов. Они не поверили моему явлению, сочли, что мастера волн явили им ложный образ, чтобы в очередной раз обмануть. И потому я не шевельнулся, когда их руки, окружённые оранжевыми сгустками волн, остановились в опасной близости от моего тела, обжигая его. Стражи пристально смотрели на меня, сдерживая горящий внутри гнев. Я спокойно встретился взглядом с каждым из них, и только после этого они отступили.

– Гэрер! – воскликнул кто-то из многотысячной толпы, и этот крик тут же подхватили. – Он жив! Жив!

Окружавший башню барьер сам собой растаял. Две огромных группы асайев стояли друг напротив друга. С одной стороны – мастера и техники волн, принцы и воины Малкирима, с другой – созидатели с патрициями и чёрными стражами. Несколько обособлённо среди них выделялась обширная группа горняков и глубинных патрициев. В установившейся тишине я встал между ними и совершил глубокий поклон: опустившись на колени, склонил голову до самой поверхности твердыни. Я слышал окружавшее меня изумление в волнах и отдалённо – недовольство магистра Барбаша. Он бы никогда не склонился так перед своими маккахидами. Асайи подошли ко мне ближе. Я чувствовал в волнах каждого из них, ощущал их взгляды.

– Асайи Онсарры! – обратился я к ним, поднявшись. – Я знаю и разделяю ваши страдания. Ибо я чувствую такое же отчаяние. Я привёл вас сюда, желая открыть путь к новой жизни, и все мы знали, что это не будет легко. Всё это время я был на самой глубине волн. И я хочу с полной искренностью сказать вам – у нас есть надежда! Я не могу пересказать словами всего, что я видел, потому что на высотах Белой Вечности всякие слова теряют свой смысл. Но я открою вам своё сознание, чтобы каждый из вас прикоснулся к тому, что видел я, и понял то, что мне открылось. Смотрите и чувствуйте.

С этими словами я раскрыл сознание перед волновым покровом, объединявшим всех нас. Я видел, как гаснут глаза моих спутников, как они вслушиваются в те ощущения, которые я испытывал, взирая на Праматерь и получая известие о надежде.

Это было подобно танцу на великих торжествах. Но никто не двигался, все мы слились в отражениях, сидя перед Бурой башней. И это единение оказалось настолько сильно, что отогнало от нас и отчаяние, и страхи, подпитываемые Неизведанным. Когда всё закончилось, я видел на лицах асайев совершенно новые выражения: успокоенные и исполненные смирением перед грядущими испытаниями. Надежда вновь поселилась в каждом из нас, но мы только теперь осознали, насколько далеко её исполнение.

После этого мы созвали собор, на котором присутствовали все патриции и мастера, и порешили, каким образом мы сможем пережить долгое ожидание. Почти всех асайев было решено погрузить в такой же сон, каким они спят во времена смен циклов, но гораздо более длительный. Их отражения мы решили поместить в Покойное поле, которое и поныне поддерживают бесплотные мастера тонких волн. А я являюсь его хранителем и проводником. Поверхность твердыни, несмотря на «дикость», была достаточно обустроена, чтобы прибывшие асайи могли ей пользоваться. Но поселения полагалось увести под поверхность для лучшей сохранности. Наверху должны были остаться только башни магистров и окружавшие их обители как маяки и первый безопасный приют для странников, присланных на разведку.

Покоящихся асайев полагалось разместить в схоронах. Их тела, запечатанные так же, как при погребении в недра, размещались под толстыми стеблями, а отражения восходили в Покойное поле под присмотр хранителя. Нами была разработана целая сеть схоронов, каждый из которых вмещал в себе по тысяче асайев. При этом тела глубинных предполагалось погрузить в нижние недра под присмотр самого Ниндавы, а тела техников волн оставить в башнях. Этот план был одобрен всеми, и мы незамедлительно приступили к его осуществлению.

Первые два схорона были заполнены телами тех, кто к тому времени уже сам впал в неконтролируемый сон. Остальные заполнялись по мере возведения. Строили схороны вдоль экватора, где твердынная пыль близко подходила к поверхности, рядом с первыми поселениями. Пыль должна была защитить их в случае какого-либо бедствия, ибо Пустыня, растревоженная нашей деятельностью, становилась день ото дня всё агрессивнее.

Я трудился вместе со всеми, был рядом со строителями при возведении ими каждого схорона. И потом, когда приходила пора погружать очередную тысячу в сон, я делал это сам, стараясь проститься с каждым. Для меня было очень важно сделать так, чтобы никто не был обделён моим вниманием, чтобы, засыпая на непостижимо долгий срок, каждый асай видел, что я буду стоять на страже его покоя до тех пор, пока не прибудет помощь.

В это нелёгкое время я постоянно думал о матери, вспоминал каждую нашу встречу и то, как она страдала, когда кто-нибудь из её детей приходил просить благой погибели. Только сейчас я как никогда остро мог понять её чувства. Ведь я делал почти то же, что и она.

Я хорошо помню, как остался стоять перед последним схороном, под стеблями которого покоились запечатанные тела. Схорон высился надо мной, как исполинская усечённая пирамида непроницаемо чёрного цвета. Он медленно погружался в песок, уходя на глубину… На поверхности твердыни более не оставалось никого воплощённого в семи дарах.

Рядом со мной возвышались молчаливые фигуры бесплотных магистров. Я кивнул им и призвал встать на защиту спящих перед лицом Неизведанного. Они совершили поклон и растаяли, оставляя меня одного посреди просторов, окутанных предрассветными сумерками. В тот миг я ощутил одиночество, какого никогда прежде не чувствовал. Отвернувшись от схорона, я направился в поселение Аты навстречу ветру и непокорным просторам, отныне окружавшим меня своей бескрайней пустотой. Я шёл не останавливаясь на протяжении почти сотни дней, свыкаясь со своей ролью великого хранителя. Моё ожидание началось.

***

Гиб Аянфаль почувствовал, что из его глаз выступают жгучие пылевые слёзы. Гэрер Маиши с тёплым пониманием во взгляде легко заживил оставленные ими трещины.

– Ныне, когда ты сидишь передо мной, я могу, оглянувшись назад, сказать, что всё было не зря, – проговорил он, – я долгое время провёл в ожидании, прежде чем в волнах появились первые предвестья, затем открылся канал связи, а потом я увидел в небе белый болид – это кто-то воплотившийся входил в атмосферу после совершения пространственного прыжка.

Гиб Аянфаль потёр оставленную сбежавшей слезой серую дорожку и пристально взглянул на Гэрера.

– Послушайте, а прежде здесь не было других странников? – спросил он с волнением. – Я кое-что вспомнил! Консул Сэле при мне отправлял одного из своих лучших странников за границы Анисана! И он смог вернуться… Да-да! Он вернулся с известиями, что никого здесь не видел!

– Волны доносили, – ответил Гэрер, – незадолго до твоего появления я улавливал в них чужое присутствие, очень далекое от твердыни. Если этот кто-то не являлся искусным мастером волн, то ему сложно было бы разглядеть наше присутствие. Возможно, Неизведанное не захотело подпускать его сюда. Однако я сам услышал этого странника, а это тоже много значило. Я тогда уверился окончательно – на Анисане о нас помнят. И пытаются что-то сделать. Мы с магистром Атой решили, что это разведчик, и скоро нам стоит ждать новых посланников. Так и случилось.

Я видел, что когда ты спустился на поверхность, то не мог пребывать в волнах – тебя тут же окружали кошмары. Неизведанное поглотило те страдания, которые испытывали лишавшиеся путей асайи на протяжении многих оборотов. В тебе оно увидело очередного нарушителя покоя и постаралось таким образом погубить. Поэтому отныне ты должен стать очень внимателен к своему разуму. В отличие от Анисана, в Пустыне ты должен оставаться его единственным хозяином. А сейчас я хочу завершить наш разговор. Такое откровение – дело утомительное что для рассказчика, что для слушателя. Я думаю, тебе нужно время, чтобы осознать услышанное, а затем мы вернёмся к обсуждению наших перспектив.

Гиб Аянфаль согласно склонил голову. Гэрер Маиши поднялся и покинул залу, направляясь в поселение. Через просветы меж стеблей, образовывавших купол, внутрь падали утренние лучи звезды, и Гиб Аянфаль понял, что их разговор занял практически всю ночь. Он и правда чувствовал утомление. Пыль его не ускорилась, но внутреннее поле было крайне перегружено. Только сонные волны помогли бы ему упорядочить в памяти всё то, что открыл ему Гэрер. Гиб Аянфаль перебрался на ложе и, удобно устроившись на нём, быстро вошёл в сон, который изобиловал тысячами сцен, увиденных им: от согретых Онсаррой заповедных уголков храмов до щемящего одиночества под тёмным небом Пустыни…

Глава 7. Новый путь

Гиб Аянфаль провёл один в зале собраний несколько дней. Пробудившись на следующее утро, он ощутил, что не может подняться. Пурное тело казалось тяжёлым и перегретым, а сознание было загружено образами увиденного. Лёжа на ступени и глядя отсутствующим взглядом на сине-зелёные своды залы, Гиб Аянфаль раз за разом переживал каждое мгновение чужих воспоминаний и думал, думал. Не замечал, как ночь сменяет день, а затем вновь наступает утро. И эти размышления всё яснее и яснее вырисовывали его собственный путь на просторах никому не подвластной Пустыни.

Гэрер Маиши не тревожил молодого асайя. Гиб Аянфаль ощущал его присутствие за стенами залы, иногда слышал шорох шагов совсем близко, но в залу Гэрер так и не вошёл. А Гиб Аянфаль только на утро четвёртого дня нашёл в себе силы встать со ступени, приведя мысли во взвешенное состояние. Он прислушался к пространству обители: Гэрера Маиши поблизости не было.

Гэрер оказался далеко за вратами поселения. Стоя у самой кромки защитного купола, он молча всматривался в пустынные дали, а ветер шевелил полы его фиолетовой акапатойи и оплетённые лентами чёрные волосы. Гиб Аянфаль встал рядом с ним и тоже устремил взор на горизонт, на котором темнела полоса гор.

– Я всё осмыслил, – проговорил молодой асай. – Гэрер Маиши, я и прежде раздумывал над тем, что мне здесь делать, кроме того, что искать исчезнувших. Я полагал, что мы все – жертвы случайности. Но теперь думаю иначе. Знаете, ваш рассказ… Вас провожали танцем. И точно так же уходили мы с Ае! Наш уход был спланирован, хотя остальные исчезали будто случайно. Но они все должны оказаться здесь рано или поздно, ведь правда?

– И я открою тебе кое-что. – Гэрер Маиши обратил к нему взор. – Здесь есть другие асайи. Двое. Один из них помнит тот же Анисан, что и ты. Возможно, есть и ещё, но я не знаю этого достоверно.

– А тех двоих вы видели? – обернулся к нему взволнованный Гиб Аянфаль. – Почему же вы мне ничего не сказали?

Гэрер едва заметно усмехнулся, наблюдая за его изумлением:

– Потому что я обещал старшему, что не буду говорить о нём слишком много с кем бы то ни было. На Анисане у него была непростая жизнь, и потому он даже здесь продолжает таиться. Он приходил сюда с десяток оборотов назад, а затем ушёл, взяв с меня обещание. Сейчас тебе пора узнать, что он живёт здесь. Это далеко на юге в поселении Золотой башни. Если ты отправишься в странствие, то можешь пойти туда. Я думаю, когда он тебя увидит, то раскроется.

– Хорошо, – коротко согласился Гиб Аянфаль, – а остальные? Где они?

– Там, – Гэрер указал рукой на горизонт, – под волнами, пропитанными Неизведанным. Потому я не могу увидеть их наверняка. Лишь интуиция подсказывает мне.

– Это плохо, – ответил Гиб Аянфаль. – Неизведанное будет терзать их, как и меня. Гэрер, отчего оно так жестоко? Даже теперь, когда захватило тут всё? Разве не должно оно было прийти в какое-то равновесие?

– Оно молчит, – негромко ответил Гэрер и направился к поселению Бурой башни. Гиб Аянфаль пошёл за ним следом. Он запомнил последние слова правителя и счёл, что они выражали долгое бытие Гэрера здесь уже после того, как все его спутники заснули небытийным сном. Кто его знает, сколько Гэрер вглядывался в тёмную пустоту Неизведанного, являвшего ему образ погибели…

Когда они проходили мимо сорока странников, Гиб Аянфаль поднял голову и, взглянув на предводителя, сказал:

– Каами-Рай!

– Да, – проговорил Гэрер, – он тебе нравится?

– Больше всех! – тут же признался строитель. – Нет, они все замечательные и смелые, но он – особенный.

– Многие так считали. Знаешь, его мать Садхи прозвали Багряницей не только за неистовый характер, но и за немалую любовь к алому цвету. В камне этого не видно, но у первой десятки бегущих должны быть ярко-алые волосы, как и у самой Садхи, при этом очень похожие на твои.

И Гэрер с улыбкой подцепил тонким пальцем прядь волос, лежащую на плече у Гиб Аянфаля.

Строителю его слова показались странными. Они глубоко врезались в его сознание, пошатнув прежде незыблемое осознание своего места в труде, которым он обладал с самого пробуждения.

– Это, наверное, случайно так вышло, – упрямо возразил он, как будто Гэрер стал ставить под сомнение правильность его рабочей точки, – я – строитель! И к странникам не имею никакого отношения. Я не знаю, кто моя мать и даже не имею догадок. Но, наверное, аба взял меня у какой-нибудь творицы, которая создаёт строителей, есть ведь такие? Я был его учеником, продолжателем его дела. К чему ему был странник на моём месте?

– Да, пожалуй, воспитывать странника Альтасу было бы трудновато, – согласился Гэрер с едва заметной усмешкой, – он асай степенный и потому порывистость служителя Салангура пришлась бы ему не по нутру, хотя он справился бы. А ты летаешь очень быстро – я заметил это, когда наблюдал за твоим прыжком.

Гэрер пошёл дальше к поселению. Его слова разбередили в Гиб Аянфале мысли о собственном происхождении. До этого он усмирял их тем, что в Пустыне ему всё равно ни до чего не дознаться. Ведь Гэрер Маиши при всей просвещённости вряд ли знал о том, кто его творица. Рассказать правду мог только аба Альтас. Но вот жив ли он? Смог ли добраться до Золотой звезды?

Гиб Аянфаль устремил взор на раскинувшиеся просторы… Чтобы узнать хоть что-то, он должен покинуть поселение, к которому уже так привык, и вновь пуститься в странствие по серым пескам…

Он встретил Гэрера в трапезной. Пустынный правитель восседал на ступени, чуть погрузившись в волны, но когда молодой асай сел рядом, он сейчас же открыл глаза, обернувшись к нему с живым интересом. Гиб Аянфаля и до сих пор продолжала удивлять его способность заранее предвидеть любые вопросы и настроение собеседника. Он немного помедлил, после чего сказал:

– Гэрер Маиши! Я думаю, что время отправиться в странствие пришло для меня уже сейчас. Не так ли?

Губы Гэрера тронула едва заметная улыбка.

– Я чувствую, тебя проняли мои слова, – заметил он.

– Да, – признался Гиб Аянфаль, – но только я никакой не странник! Я тут упоминал о своей матери. Вы ведь могли её видеть, только если она была не младше ваших сестёр. А по моей пыли можно как-то понять, кем бы я мог быть сотворён?

Гэрер чуть отстранившись, окинул его проницательным взглядом с ног до головы, после чего коснулся его руки. Гиб Аянфаль ощутил лёгкий укол, с которым из его кожи выступила пыль, тут же скрывшаяся назад.

– Принадлежность к матери можно определить по манере творения, – начал Гэрер. – Когда-то я мог практически безошибочно узнать мать довольно большого числа асайев поверхности, так как был знаком со многими творицами. Но ты – новое поколение, которое я не знаю. Творицы каждый третий цикл полностью меняют структуру пыли у новых асайев, так что если не знаешь, каковы эти изменения, трудно что-то сказать. А помимо этого, твоя пыль сама по себе имеет весьма тонкое и необычное строение. Даже учитывая разницу поколений, эта манера мне совершенно незнакома. Поэтому, увы, я ничем не могу тебе помочь.

– Ладно, – согласился Гиб Аянфаль, – может быть, аба Альтас сможет мне что-нибудь сказать, если мне доведётся его встретить. А как вы думаете, когда мне лучше пойти?

– Ну, я бы не стал слишком тянуть, – рассудительно ответил Гэрер. – Если ты так хочешь, то почему б тебе не пойти уже завтра с восходом Золотой звезды? Я помогу тебе собрать в дорогу всё необходимое, чтобы ты не чувствовал ни голода, ни других неприятностей и мог помочь своим будущим спутникам.

– Завтра, – негромко повторил Гиб Аянфаль. – А вы сами не хотите пойти со мной?

Гэрер покачал головой.

– Моё последнее странствие было для меня не очень-то лёгким, – ответил он, – теперь я странствую только когда дело точно без меня не обойдётся. А ты – молодой асай и потому можешь со всем справиться. Я вижу ясную нить твоего пути, и я уверен, что она не прервётся, сколь бы мрачные силы Пустыни ни старались тебя сбить.

– Я понимаю, – проговорил Гиб Аянфаль, – но я ведь даже не старший патриций! Мои силы – малы. Если будет буря или ещё что…

– Найдутся те, кто сможет тебя защитить.

– Возможно. Но я просто хочу понять: вы не хотите, или же…

– Я не могу лишний раз рисковать собой, – негромко, но властно перекрыл Гэрер поток его речи. – Я – хранитель и отвечаю за все десятки тысяч отражений, введённых в Покойное поле, которое подвластно моим отражениям. Если что-либо случится со мной, то никто будет не в силах им помочь, потому что на этой твердыне более нет равных мне мастеров тонких волн! И потом… мои силы уже не те, что прежде. Живя здесь, я остаюсь Гэрером-носителем главы Ганагура на протяжении вот уже двадцати циклов. Это крайне много, а доля Гэрера нелегка. Да и просто, в конце концов, взгляни на меня. Я стар. Разве этого не видно?

Гиб Аянфаль отвёл взор, чувствуя в груди непонятную горечь. Ему вдруг стало ясно, откуда в фигуре Гэрера эта опасная хрупкость и печать тяжёлой усталости, он понял, почему его кожа выглядит такой тусклой, а в глубоких глазах разлита неизведанная печаль.

– Я никогда прежде не знал, что такое возможно, – сказал он после небольшой паузы. – Ведь на Анисане всё совсем не так! Моему абе сорок два цикла, а есть ещё патриции и постарше его. И ведь с ними ничего такого не происходит!

– Там каждый долгоживущий асай имеет возможность обновлять свои пурное тело и пыль до совершенства новых поколений каждые шесть-семь циклов. Если асай не хочет этого делать, то он должен смириться с тем, что его пыль будет постепенно изнашиваться, всё медленнее течь, так что он хотя и останется живым, но будет понемногу слабеть. Я вижу, что ты тревожишься обо мне. Не нужно. А теперь я посоветовал бы тебе отдохнуть, если ты действительно собираешься отправиться завтра.

После этих слов Гэрер поднялся со ступени и направился в сторону пасочного сада. Гиб Аянфаль неторопливо допил пасоку, размышляя над услышанным и предстоящим. Его немного беспокоило, что он отправляется в странствие так поспешно. Он припомнил Лийта и подумал, что уж он-то точно отнёсся бы к этому иначе, и вообще вызвался бы пойти в этот же вечер. Лийт исчез, как и он сам. Как знать, быть может, они встретятся уже совсем скоро? Эта мысль наполнила Гиб Аянфаля волнительным теплом. Нет, довольно ему трудиться так, как будто он по прежнему лишь простой строитель. Пора приступать к более важным делам, возложенным на него Гэрером и волей Ганагура.

***

Не желая нарушать уединение Гэрера в зале собраний, Гиб Аянфаль заночевал в комнате, а утром, чувствуя себя как никогда отдохнувшим, вошёл в трапезную, чтобы начать приготовления.

Гэрер Маиши уже ждал его. Он принёс корзину, которую они использовали для сбора пасочных зёрен, и теперь укладывал в неё всё необходимое для длительного странствия.

– Смотри, Янфо, – подозвал он строителя, – здесь есть полотна, сгущённая твёрдая пасока и малая чаша, чтобы ты мог сам готовить её из ягод пасочников, которые попадутся тебе на пути. Вижу, что ты хорошо отдохнул. Теперь тебе следует так же хорошо поесть.

Гиб Аянфаль, несколько озадаченный такими приготовлениями, присел на ступень.

– Хоть я и решился, а всё же как-то волнительно вот так просто оставить вас, – проговорил он.

Гэрер подал ему до краёв наполненную пиалу.

– Скажи-ка, Альтас отпускал тебя странствовать? – вдруг поинтересовался он.

– Нет, – ответил Гиб Аянфаль, – он считал, что мне ещё рано. Один раз я, правда, отправлялся в соседний город, но это было не лучшее путешествие. С него как будто всё и началось!

И он выпил пасоку, поднимая из глубин памяти эпизоды, связанные с мастером Розом и его опасными спутниками, обернувшиеся для него длительной потерей памяти, восстановить которую он смог, только посетив Поле Мечтаний. Тень его опасений, как видно, стала доступна Гэреру. На лице правителя появилось слегка отстранённое выражение.

– Интересно, – негромко произнёс он, – а ведь та встреча была для тебя предрешена. Так говорят тонкие волны…

Гиб Аянфаль пожал плечами, убирая пиалу на место.

– Ну, я готов, – с лёгким эхом последних сомнений сказал он.

Гэрер ответил коротким кивком, после чего тщательно запечатал корзину и, забрасывая её к себе за плечи, бодро сказал:

– Пойдём!

Гиб Аянфаль последовал за ним к выходу из обители. Они прошли мимо башни и пересекли просторную площадь под приветливыми лучами Золотой звезды. А когда они вышли за врата, Гиб Аянфаль, оглянувшись назад, окинул поселение прощальным взором. Всего на миг он увидел возвышавшуюся во вратах фигуру магистра Аты в бурых с золотом одеждах. Магистр стоял, сложив руки на груди, и молчаливо смотрел им вслед. Он был не один. Впервые Гиб Аянфаль разглядел вокруг полупрозрачные фигуры остальных техников в голубых и жёлтых одеждах. Они стояли широким полукругом, так же сложив руки и склонив головы. Но налетел ветер, и эти образы растаяли на фоне затворившихся врат.

Они прошли мимо скульптуры бегущих странников. Гиб Аянфаль теперь явственно почувствовал, что странники стоят на том самом месте, где некогда сошлись в яростном противостоянии созидатели и техники волн. Он взглянул на Гэрера и, желая отвлечься от нахлынувших на него нелёгких мыслей, спросил:

– Может, лучше я понесу корзину?

– Ещё успеешь, – ответил Гэрер, – я провожу тебя немного, а дальше будет уже твой путь.

Гиб Аянфаль кивнул. Интересно, сколько это «немного»? Гэрер будет идти с ним до исхода дня или на протяжении нескольких дней? Рядом с Маттэ Маиши Гиб Аянфаль совсем не страшился тех опасностей, которые могли встретиться в Пустыне.

Шли они долго, всё время направляясь на юг, где на горизонте темнела пока ещё далёкая горная гряда. Но постепенно вместе с тем, как начинало вечереть и в небе всё ярче сияло Туманное Кольцо, горная гряда становилась ближе. Вскоре Гиб Аянфаль уже мог рассмотреть плоские серые стебли исполинских размеров, могучими грудами лежащие на поверхности. Они были иссечены глубокими расщелинами, внутри которых таились тёмно-фиолетовые тени.

Наконец Гэрер остановился. Он молча снял корзину с плеч и передал Гиб Аянфалю. Молодой асай взял её и вопросительно взглянул на правителя.

– Теперь ты должен идти один, – коротко сказал Гэрер Маиши.

Гиб Аянфаль потупил взгляд, рассматривая устланную бурыми песчинками поверхность твердыни и не смея ни вновь взглянуть в лицо Гэреру, ни продолжить путь.

– Всё же это очень внезапно, – проговорил он, – я понимаю, но, наверное, просто страшусь вновь остаться в одиночестве, пусть и ненадолго. Гэрер Маиши! Можно я хотя бы прощусь с вами, как прощался бы с родичем?

– Конечно.

Гиб Аянфаль поставил корзину на песок и сделал к Гэреру нерешительный шаг. Но пустынный правитель и сам приблизился к нему и, положив руки ему на плечи, невесомо коснулся лбом его лба, прикрыв глаза.

В тот же миг в сознании Гиб Аянфаля установилась удивительная тишина. Сознание как будто ушло глубоко в волны, и он на миг предстал перед Гаэ Онсаррой в неведомых чертогах, ощутил на себе её благословляющее прикосновение, какое некогда получил Гэрер. Когда же пустынный правитель отстранился, Гиб Аянфаль был больше не в силах сказать ему ни слова. Он только отошёл и нерешительно поднял корзину. Тогда Маттэ Маиши взял его за плечи и, повернув лицом к горам, сказал:

– Взгляни, какие высокие. Я многое открыл тебе, но ты никогда не видел всего этого своими глазами. Дикие силы, наполняющие Пустыню, будут тебе противостоять, но ты – истинный асай, несущий в себе совершенство, наполняющий пустоту хаоса смыслом всего. У тебя сильный и правый путь, а потому ступай. Просто иди вперёд и не оборачивайся.

Маленькая рука упёрлась Гиб Аянфалю в спину.

– Иди, – ещё раз негромко сказал Гэрер и легонько подтолкнул его вперёд.

Гиб Аянфаль сделал один шаг, затем другой, а потом зашагал прямо к горам, навстречу поднимающемуся вечернему ветру, продолжая ощущать на себе прикосновение Гэрера Маттэ Маиши. Он не оглядывался, чувствуя, что если хоть раз это сделает, то ему тут же захочется вернуться и он будет только зря мучиться этим бессмысленным желанием. И потому Гиб Аянфаль, забросив корзину на плечо, шёл и шёл в сгущающихся пустынных сумерках.

Остановился он, только взойдя на один из высоких холмов, преграждавших ему путь к протяжённым хребтам. Здесь Гиб Аянфаль собрался остановиться на ночной отдых и в первый раз обернулся. За ним простиралась бесконечная даль. Не было видно ни башни и шпилей поселения Аты, ни бегущих странников. Он даже не мог ощутить в пространстве, на каком месте простился с Гэрером Маиши. От его пути осталась только цепочка следов, тающая далеко на горизонте.

***

Уже на следующий день Гиб Аянфаль подошёл к горным стеблям. На твердынях Анисана горы имели такую же форму, но отличались большими размерами, а кроме того, функционировали: в них хранились запасы обогащённого пылью первокамня. Горняки, живущие в горных поселениях, занимались тем, что поднимали его из нижних недр. Внутри горных стеблей первокамень насыщался пылью и затем распределялся для нужд близлежащих городов.

Горы Пустыни были молчаливы и мертвы. Первокамень, хранившийся внутри окаменевших стеблей, был недвижен, а отсутствие пыли сделало горы слишком хрупкими. Их пересекали многочисленные разломы, через которые Гиб Аянфалю приходилось перебираться. Благодаря Гэреру Маиши он знал, как лучше идти, и первые несколько дней шёл по протяжённому ущелью, но затем, уперевшись в тупик, был вынужден взбираться наверх по его отвесным склонам. Для этого Гиб Аянфаль заставил свою пыль выступить на ладонях и стопах – так он мог превосходно цепляться даже за гладкую поверхность. А дальше его путь пролёг по верху изогнутого горного стебля, спускавшегося в долину, за которой он видел всё новые и новые серые гряды. Однако это странствие нравилось Гиб Аянфалю – чувство пространства не тонуло в неясной дали, а ограничивалось видневшимися впереди и сзади склонами и подъёмами.

На седьмой день пути Гиб Аянфаль ощутил, что волны потеряли покой, к которому он уже успел привыкнуть. В них начали проскальзывать тревожные веяния, хотя откровенные кошмары больше не нападали. Как полагал Гиб Аянфаль, его сознание укрепилось тем, что он ясно представлял свой дальнейший путь и цели. Он должен найти всех исчезнувших и объединить их для возвращения на Анисан с добрыми вестями и восстановления Триады. Ведь именно такое поручение ему давал Гэрер Гэнци. Правда, теперь к этому прибавилось ещё более масштабное дело – воссоединение двух ветвей асайев. Когда Гиб Аянфаль отдыхал ночами, любуясь Туманным Кольцом, и думал об этих грядущих событиях, то у него начинала идти кругом голова. Он чувствовал себя не готовым нести ответ перед асайями за такие глобальные действия, ему не хватало знаний и опыта, чтобы верно поступать в такой сложной обстановке. Но он успокаивал себя тем, что всё это случится ещё не скоро, и у него достаточно времени, чтобы глубже осмыслить свою роль и обрести знания. Он ещё не пересёк горы, не отыскал другие башни и не нашёл никого из исчезнувших. Бесконечное время даёт ему право погружаться в покой, нарушаемый только лёгкими ночными тревогами.

А между тем горные стебли становились всё меньше и постепенно скрылись под слоями песка, обратившись в длинные холмы, среди которых то там, тот тут торчали застывшие петлями серо-зелёные каменные побеги. Это означало, что Гиб Аянфаль почти добрался до плодородного пояса. Он шёл теперь неспешно, порой задерживаясь на одном месте на день-другой и отдыхая с дороги. Дважды на него налетали бури – он предвидел их приближение, слушая волны. К счастью, они были не так сильны, как то ненастье, которое застало его в поселении Аты: поднимался лишь сильный ветер, вздымавший с холмов тучи колкой первокаменной пыли, застилавшей всё седыми клубами. Бури Гиб Аянфаль предпочитал пережидать в заранее сооружённых убежищах.

Почувствовав в волнах приближение непогоды, он прекращал путь и отыскивал наиболее удобный дикий стебель или их группу. При помощи собственной пыли, выступающей на ладонях, Гиб Аянфаль размягчал застывшие стебли и сооружал укрытие, напоминавшее небольшую пещерку. В ней он располагался со своей корзиной. Вход за собой он затягивал камнем, преобразовав его в тонкую, но очень прочную прозрачную плёнку, через которую можно было наблюдать за происходящим снаружи. Следующие несколько дней, когда Пустыня бушевала, молодой асай лежал в укрытии, терпеливо ожидая конца бури.

Примерно на восьмидесятый день Гиб Аянфаль достиг благодатных полей. Здесь он впервые ощутил, что неглубоко в недрах под его ногами струятся потоки пыли, правда, скорее всего, бурой. Такая пыль годится только на выращивание растений, которые вскоре стали во множестве попадаться ему на пути. Сначала холмы покрыла короткая щётка желтоватых ростков травы, легко распадавшихся при малейшем прикосновении на растительную пуру и бурую пыль, а затем стали попадаться и группы невысоких пасочников. Все они пробились на поверхность без воли сеятелей и потому выглядели одичавшими и неухоженными: искривлённые серые стволы и ветви стелились по песку, сплетаясь в клубки, и далеко не на каждом кусте среди мелких желтоватых трубочек-листьев чернели крохотные гроздья ягод. Тем не менее, Гиб Аянфаль старался собрать всякий попадавшийся ему урожай, сберегая пасоку, приготовленную для него Гэрером. Ведь кто знает, сколько ещё ему придётся странствовать среди пустошей?

А Неизведанное тем временем всё укреплялось, стелясь в его сознании уже заметной тенью. Гиб Аянфаль стал замечать, что оно как будто переменило тактику по отношению к нему: не столько пугало, сколько звало, приглашало заглянуть в свою пустоту, как это некогда сделал Гэрер Маиши. Но Гиб Аянфаль старался уводить мысли от опасной темноты и не доверял пустынному сверхсуществу. Он знал, зачем он здесь, и всякий раз, когда темнота Неизведанного начинала подбираться к сознанию, вспоминал отзвуки гласа Онсарры, услышанные им в первую ночь ненастья.

Однако совершенно неожиданно для него в одну из ночей Неизведанное явило ему себя в совершенно ином виде. Гиб Аянфаль лежал на песке, перед сном любуясь Туманным Кольцом, когда темнота, вдруг забрезжившая на кромке сознания, промелькнула у него перед глазами, став видимой.

Гиб Аянфаль резко сел и устремил взор во мрак, стелившийся над Пустыней. Под небом, усыпанным звёздами, на едва сереющем песке прямо перед ним застыла чёрная тень, будто высокий асай в длинных до пят одеждах. Гиб Аянфаль ощутил, что не может шевельнуться от того, что его скрутило непонятным и диким страхом неведомо чего. Он не ощущал ничьего присутствия в волнах рядом с собой, а только видел эту странную тень. Она не двигалась, а просто висела возле пасочного куста. Налетевший ветерок пошевелил алые волосы Гиб Аянфаля и мелкие листья-трубочки, а тень оставалась такой же застывшей. Гиб Аянфаль зажмурился и пожелал только одного: чтобы, когда он откроет глаза, перед ним по-прежнему расстилались молчаливые просторы.

Он открыл глаза. Тень была всё там же. Но вдруг она задрожала в потоке яркого света, который полился откуда-то сверху. Гиб Аянфаль поднял голову: ночное небо величественно рассекал белый болид, летящий по широкой дуге.

Гиб Аянфаль вскочил на ноги, ощущая сильное волнение. Оглянулся – той тени как ни бывало, только тени пасочников и его собственная быстро скользили по песку, убегая от света небесного пришельца.

– Ае… – проговорил Гиб Аянфаль вслух, всем существом ощущая свою правоту. Его старший родич наконец-то достиг цели.

Едва не забыв схватить корзину с запасами, Гиб Аянфаль со всех ног припустил бегом за болидом, который скрылся за дальним холмом. Через некоторое время горизонт в том направлении осветила яркая вспышка, извещавшая о том, что небесный пришелец достиг поверхности. Гиб Аянфаль помнил, что его прибытие было почти таким же и он ещё некоторое время лежал, приходя в себя. Нужно во что бы то ни стало успеть и догнать родича, пока он не поднялся и не ушёл куда-нибудь, пожелав исследовать новое место. Вскоре Гиб Аянфаль услышал грохот и побежал ещё быстрее, на пределе своих возможностей. Он был так взволнован, что мог бы проскочить сквозь пространство. Но это было опасно из-за неминуемого повреждения пурного тела строителя, не приспособленного для таких перемещений. А оставаться посреди Пустыни раненым было неразумно.

Взбежав на вершину холма только к утру, Гиб Аянфаль увидел, что посреди раскинувшейся внизу долины чернеет неглубокий кратер. Вокруг него плавились сметённые ударной волной пасочники и травы. Кое-где среди них даже были видны всполохи малинового пламени. Бурая пыль, вырвавшись из распавшихся стеблей, стелилась по песку слоистыми клубами, медленно просачиваясь сквозь него обратно в недра. А посреди кратера белела чья-то лежащая навзничь фигура.

– Не уходи! – изо всех сил крикнул Гиб Аянфаль и понёсся вниз. Не чувствуя жара, он пробежал по расплавившейся траве сквозь клубы пыли, остановившись только на краю кратера.

Ае всё так же лежал неподвижно. Его нагое тело оплетали только голубые ленты, образовавшиеся совсем недавно, а на груди уже сиял патрицианский знак – четыре голубых круга. Гиб Аянфаль был поражён. Ведь сам он, несясь по небу, уже был в сознании. А Ае почему-то не пробудился.

– Ае…

Гиб Аянфаль медленно подошёл к старшему родичу и, склоняясь, окинул внимательным взглядом.

– Ае! – уже во весь голос позвал он, вглядываясь в неподвижное лицо. Он хотел даже подхватить родича и легонько тряхнуть, чтобы удостовериться, что он жив, но сам остановил себя – тело Ае ещё могло не до конца сформироваться. Лишь слегка коснувшись пальцем его плеча, Гиб Аянфаль почувствовал, что оно раскалено до предела: чёрная пыль несётся, достраивая внутри все тонкие структуры из белой пуры. Значит, Ае пока лучше не трогать. Но Гиб Аянфаль, взволнованный встречей, просто не мог успокоиться. Стоять над родичем и ждать было невыносимо, и потому он решил направить свои усилия в другое русло. Выбравшись из кратера, Гиб Аянфаль подобрал передник и принялся затаптывать тлеющие стебли пасочников и траву, вгоняя в песок бурую пыль, чтобы она не растекалась по округе и не повредила уцелевшие растения. И пыль, и взвивавшиеся там и тут языки лилового пламени больно щипали ноги, но серьёзного вреда принести не могли. Ступни и голени Гиб Аянфаля только посерели и покрылись сеточкой черных сосудов. Периодически Гиб Аянфаль возвращался на кратер, заглядывая внутрь. Но тело Ае всё так же оставалось лежать неподвижно.

Когда с пожаром было покончено, Гиб Аянфаль вернулся к родичу уже окончательно и решительно сел рядом, внимательно к нему присматриваясь. За это время звезда уже успела склониться к горизонту, а потому холмы всё ярче освещал мягкий свет Туманного Кольца, тающего на лилово-оранжевом небе.

Тело Ае остыло, а пыль совсем замерла внутри. Слабое внутреннее поле, образуемое ей, казалось неподвижным и не несло никакой информации. Старший родич находился в небытийном сне, который предшествует пробуждению. Гиб Аянфаль осторожно нажал ладонью на его грудь, и кожа Ае мягко просела под его прикосновением – в теле родича ещё не было даже внутреннего воздуха. Оно готово к жизни, но всё ещё не живёт, а значит, придётся попытаться пробудить старшего родича самостоятельно. На твердынях Онсарры пробуждением занимались только белые сёстры и нэны. Иногда его могли проводить техники тонких волн и мастера замков. А здесь Гэрер постарался обучить его почти всем созидательным искусствам понемногу, но совершенно обошёл вниманием начала секрета жизни, дав Гиб Аянфалю только зрительные образы из собственной памяти.

Тем не менее Гиб Аянфаль не отчаялся и стал действовать согласно со своими предчувствиями. Перво-наперво он решил унести Ае подальше от кратера. Пусть первым, что он увидит, будут чистые просторы с редкими пасочниками и ясное небо. Гиб Аянфаль осторожно подхватил родича на руки и бережно понёс прочь с места прибытия. Ае был выше его почти на полторы головы, но нести его было удивительно легко: как и всякий асай, трудящийся с волнами, родич имел очень лёгкое тело. Для Гиб Аянфаля, привыкшего к внушительным тяжестям в труде, оно как будто вообще ничего не весило. Потому он быстро взбежал на вершину холма, с которого наблюдал падение, и пустился дальше вниз по долине, отыскивая удобное место для стоянки.

Вскоре ему попалась уютная полянка, окружённая группой пасочников. Здесь Гиб Аянфаль и решил остановиться. Он аккуратно положил Ае на песок, сел рядом и достал из корзины запасы одёжных полотен. Молодой асай принялся придирчиво перебирать их, отыскивая что-нибудь подходящее. На твердынях Онсарры Ае был старшим патрицием, универсальным мастером волн и ведущим, потому его изящные бело-голубые одежды отражали его высокий статус. Гиб Аянфалю отчаянно хотелось, чтобы и в Пустыне всё было так же, чтобы родич сиял над её просторами не хуже, чем на Великих Торжествах, возвещая общий танец после речи самого Гэрера. Он просто не в силах был видеть родича нагим: беззащитный вид Ае вызывал у него горькую жалость. Наконец он нашёл очень тонкое полотно, сотканное самим Гэрером Маиши. Это был лучший вариант, вот только обратить его в обычную одежду Ае, состоящую из тонкого белого платья и лазурно-голубой акапатои, Гиб Аянфаль не мог. Он собрал из ткани простую белую рубашку до колен, посчитав, что родич сам преобразует её, когда пробудится.

Укрыв одеждой наготу Ае, Гиб Аянфаль оплёл его длинные волосы голубыми лентами и только после этого принялся думать над тем, как заставить родича жить. Неизведанное уже будило в нём мучительные опасения, что сон Ае может оказаться сродни той болезни, о которой рассказывал Гэрер. Но строитель отметал их убеждением, что для того, чтобы заполучить недуг, Ае должен был длительное время осознанно прожить в Пустыне. А он пока никак не почувствовал это бытие.

Для начала Гиб Аянфаль решил разбудить Ае самым простым способом: он просто с силой потряс его, взяв за плечи и громко позвал:

– Ае! Проснись! Мы прибыли на твердыню, которую ты увидел! Слышишь меня? Мы оба живы!

Это не возымело никакого действия, и тогда Гиб Аянфаль прижался лбом к его лбу, пытаясь мысленно войти в его сознание и придать ему импульс, который заставил бы Ае хоть чуть шевельнуться и ожить. Но старший родич был как никогда глух: Гиб Аянфаль не слышал в нём ни малейшего мысленного усилия, ему просто не за что было зацепиться в гуле едва шевелящейся пыли. Тогда он отстранился и, припомнив образы из бытия Гэрера Маиши во храмах, решил действовать, подражая творицам. Они могли воздействовать через прикосновения на пыль спящих, задавая её движение лёгким толчком, а это зарождало дальнейшую жизнь. Гиб Аянфаль сел прямо и, чуть распахнув рубашку Ае, возложил одну руку ему на грудь над пылевым сердцем, а другую – на лоб, скрывая пальцами межбровную энергометку, ведущую напрямую к центру управления телом. Стараясь действовать исключительно мягко, как будто ему нужно было соткать особенно тонкую и изысканную ткань, он пригасил глаза и постарался толкнуть пыль Ае исходящим от ладоней волновым воздействием.

Несколько сотен пылинок резко дёрнулись с места, но поток энергии от рук Гиб Аянфаля тут же обжёг только что созданное тело Ае. Гиб Аянфаль отпрянул и с ужасом увидел, что на груди и лбу Ае появилась пара слабых серых ожогов. Нет, так нельзя. Он только сам же и навредит родичу! Частоты, на которых трудятся с асайскими телами, намного тоньше тех, которые он вообще способен воспринять. А может, действовать нужно вообще через тонкие волны, с которыми он не умел обращаться.

Стараясь побороть нарастающее отчаяние, Гиб Аянфаль ещё раз окликнул Ае, но ответом ему была лишь тишина. Тогда молодой асай отступил и, сев на траву, крепко задумался. Он в деталях вспоминал собственное пробуждение ещё на Анисане, как он ощутил своё тело и совершил первый вдох, открыл глаза, увидел абу Альтаса. Он помнил всё это очень хорошо, вот только действия абы, пробудившие его, оставались за гранью восприятия. Гиб Аянфалю оставалось только ждать, надеясь, что Ае рано или поздно поднимется сам. В противном случае его можно будет отнести обратно в поселение Аты. Гэрер Маиши наверняка сумеет помочь.

Воспоминание о пустынном правителе успокоило. Гиб Аянфаль даже на миг явственно ощутил его присутствие совсем рядом – незримый Гэрер стоял позади и, чуть улыбаясь, глядел на него. Он как будто бы был тут с самого начала и наблюдал за всеми попытками строителя совершить действо, достойное творицы. Молодой асай даже оглянулся, но сзади всё так же стелились серебристые холмы.

Гиб Аянфаль почувствовал усталость, ведь прошедшей ночью ему не дали отдохнуть сначала тень Неизведанного, а затем и появление Ае. Бег, волнения и тушение тлеющих пасочников разогнали его пыль, так что тело гудело от жара и требовало отдыха. Он прилёг рядом с дорогим родичем, совершенно по-домашнему кладя голову ему на плечо. Закрыв глаза, он погружался в сонные волны, продолжая прислушиваться к внутреннему полю Ае. Его ровный гул был столь близким и притягательным, что Гиб Аянфаль готов был слушать его бесконечно. Гул постепенно усыплял его и в конце концов Гиб Аянфаль крепко заснул, уже не заметив, как поле родича внезапно само собой наполнилось активным сознанием.

***

– Янфо! Ты меня слышишь?

Гиб Аянфаль ощутил, что кто-то прикоснулся к его лбу, мягко прерывая сон. Он тут же открыл глаза и увидел склонённое лицо Ае.

– Янфо!

Гиб Аянфаль, не веря своим глазам, вскочил и бросился к родичу, обхватывая его руками и прижимая к себе. Тело его оставалось горячим и уставшим, но он совершенно позабыл об этом, обрадовавшись пробуждению родича.

– Ае! Наконец-то ты в сознании! – воскликнул он. – Я вчера весь день не мог тебя пробудить! А теперь ты сам! Мать Онсарра, как же я рад!

Он отстранился и, крепко взяв Ае за обе руки, просто смотрел на его совершенно живое лицо. Ае тоже смотрел на него. Он воплощал в себе всё ясное и доброе, что только существовало на Анисане. Там он всегда был для Гиб Аянфаля опорой и примером, даже во времена, когда он сам отказывался в это верить. С трепетом Гиб Аянфаль понял, что здесь ситуация словно бы стала зеркальной. Теперь он поведёт за собой старшего родича, так как знает о Пустыне гораздо больше. Ну, по крайней мере, так будет в первое время.

– Вчера? – тем временем спросил Ае. – Хотя… по виду, ты уже давно здесь!

– Ещё как давно! Уже больше оборота, – ответил Гиб Аянфаль. – Я столько всего видел! И я искал тебя! Удивительно, что между нашими прибытиями такая разница.

– Да, но это вполне объяснимо, – уже более спокойно ответил Ае, – когда я находился в прыжке, то, сохраняя часть активного сознания, заметил тебя в волнах. Ты промчался мимо так быстро, что мне было никак не угнаться за тобой! Думаю, это один из талантов твоей рабочей точки, который так раскрылся. Это бывает. – Он улыбнулся, а затем его взгляд скользнул вниз, и улыбка исчезла с его лица. – Янфо! Что с твоими ногами?

И Ае прикоснулся к голени Гиб Аянфаля, на которой до сих пор чернели следы его борьбы с плавящимися пасочниками.

– Это пройдёт, – ответил молодой асай, – я тушил пожар, который тут приключился из-за твоего падения.

Однако Ае не собирался просто дожидаться восстановления. Он возложил руки на повреждённую пурную кожу, и под его воздействием пыль Гиб Аянфаля начала быстрее заживлять повреждения.

– Ты не сможешь научить меня такому? – тут же спросил Гиб Аянфаль.

– Это доля неполного секрета жизни, – ответил Ае, не отрываясь от исцеления. – Я могу передать его тебе, но только когда ты будешь готов. Видишь ли, такие знания требуют ответственности и имеют большую сложность, потому их доверяют только сложившимся патрициям.

Гиб Аянфаль с неудовольствием подумал, что он действительно является обладателем только трёх энергометок, в то время как у патрициев, о каких говорит Ае, их должна быть хотя бы пара десятков.

– Жаль, – выговорил он, – а вообще-то я в последнее время много чему научился. Гэрер Маиши подготовил меня к странствию. Я должен найти здесь всех исчезнувших, и ты – первый из найденных.

Ае взглянул на него с едва сдерживаемым пылким интересом, отпуская его ногу.

– Погоди, – остановил он Гиб Аянфаля, – Янфо, я хоть и слышал зов, но пока ничего не знаю о том, что это за твердыня. Расскажи мне про неё подробнее.

– Ладно, – согласился Гиб Аянфаль, – только испей немного пасоки. И у меня ещё есть материя для одежды. Может быть, это и глупо, но я хочу, чтобы ты был таким, каким должен быть. Ае – сиятельный патриций! Пусть Пустыня видит, кто ты такой!

– Хорошо, – мягко согласился Ае и, поднявшись на ноги, встряхнул свою рубашку, формируя из неё нижнее платье.

Для голубой акапатои и передника с поясом Гиб Аянфаль достал ему ещё одно полотно, более плотное. После этого Ае принял свой сиятельный облик и за его спиной даже едва заметно засеребрились два потока волновых крыльев, излучаемых рядами энергометок, которые располагались на его спине под одеждой, как и у всякого асайя, приспособленного для жизни на небесах. Гиб Аянфаль невольно им залюбовался, точно созерцая перед собой кусочек далёкого Анисана.

Он подал ему пиалу с пасокой, и только после того, как Ае опустошил её, Гиб Аянфаль открыл ему историю своего бытия в Пустыне. Он сел напротив родича и, прижавшись лбом к его лбу, передал информацию. О том, что случилось с ним самим, как он один шёл по Пустыне, а затем оказался в поселении Аты, Гиб Аянфаль рассказывал, ничего не тая. Но вот историю, поведанную ему самим Гэрером, он не мог, да и не хотел открывать полностью. Поэтому он передавал Ае только те эпизоды, которые касались судьбы Экспедиции и её прибытия в Пустыню. События же, являвшиеся личными воспоминаниями Гэрера о детстве и семье, он тщательно укрыл в собственной памяти. Если Ае это и заметил, то не стал проявлять лишнего любопытства. Ему оказалось вполне достаточно и остального. Отстранившись от Гиб Аянфаля после завершения передачи информации, он закрыл глаза и произнёс:

– Я должен подумать. О многом. Ляг отдохни, Янфо, подожди меня.

Гиб Аянфаль не стал возражать и устроился на уже обогретом месте в небольшой ямке, оставшейся от их тел. Прикрыв глаза, он погрузился в сон, наслаждаясь тем, что родич рядом…

Глава 8. Под сенью схорона

Когда Гиб Аянфаль пробудился, чувствуя, что его тело остыло и наполнилось силами, Золотая звезда подходила уже к первой четверти дневного небесного пути. А Ае всё так же сидел, погружённый в мысли. Он открыл глаза, только когда Гиб Аянфаль подсел к нему и вновь протянул пиалу с пасокой.

– Тебе нужно питаться, – сказал тот, – Гэрер Маиши мне рассказывал, что техники волн так восстанавливаются после прыжков.

Ае не стал возражать и взял пиалу. Быстро выпив пасоку, он заговорил:

– Очень сложная ситуация, Янфо! Я хочу похвалить твоё поведение в открытой вселенной, да и здесь. Ты везде достойно преодолевал трудности, и я тобой горжусь. Да и аба Альтас бы гордился. Что же до событий, о которых тебе поведал Гэрер Маиши, то они для меня новость! И это весьма странно. При этом меня удивляют не трудности с Неизведанным, которые случились здесь – присутствие враждебного сверхсущества кажется мне вполне естественным. Я не понимаю другого – как произошёл уход Гэрера и ста тысяч асайев с твердынь Онсарры! Ведь ни я, ни другие патриции об этом не знают! Про Гэрера Маиши говорили, что он просто передал свои полномочия новому преемнику, а сам удалился в высокие храмы, дабы продолжать там трудиться, находясь лично при Старейшей Альбре. А он ныне здесь… Так же и другие мастера, имена которых я тут услышал. Все они как-то растворились в бытие Анисана, но никто никогда не знал, на что на самом деле они пошли! А ведь я, Янфо, старший патриций и для меня Глобальная память открыта гораздо шире, чем для простых! Тот же Каами-Рай… Волны говорили, что он принял погибель, что вполне согласуется с этой историей. Но он погиб в волнах Анисана, а не здесь! Всё это крайне странно… И наконец… сто тысяч асайев! Зная, что едва ли не четверть из них – дети нэн… не представляю, как творицы недр могли отпустить их в неизвестность, а потом просто об этом забыть!

Гиб Аянфалю ещё никогда не доводилось видеть Ае настолько потрясённым. Старший родич смолк и замер, устремив взор на песок.

– Может быть, всё так случилось из-за того, что известие так и не пришло? – осторожно предположил Гиб Аянфаль. – Я, откровенно говоря, прежде и не думал над этим, так как полагал, что среди патрициев-то всё и известно.

– Асайи ждали бы этих известий и поныне! – возразил Ае. – На Анисане со времени ухода Гэрера прошло только шесть циклов, а не более двадцати, как здесь. И в представлении тех, кто трудится с познанием вселенной, это не такое большое время. Они понимали бы, что известия придут нескоро, даже если их понесут быстрейшие странники. Всё из-за сложного перехода во вратах. И теперь этот поток Гэрера… кто-то там знает, что здесь что-то происходит!

– Может быть, это Сэле? – спросил Гиб Аянфаль. – Не зря же он посылал сюда Лийта? И Лийт возвращался! Может быть, он сейчас уже вновь вернулся туда!

– Возможно, – кивнул Ае, – но его участие в этом и последующее исчезновение… Это заставляет меня задавать ещё больше вопросов. Что ж, по крайней мере, раз уж алый консул исчез так же, как мы, то существует вероятность, что мы встретим его и тогда сможем расспросить. Пока же я ещё подумаю над тем, что сказал мне ты.

– Хорошо, – согласился Гиб Аянфаль, – только вот нам лучше продолжать странствие, а перед этим поможешь мне собрать вот эти ягоды? В пути их лучше не пропускать.

Он указал на единственный плодоносящий куст из всех, рядом с которыми они провели ночь. Ае согласился, и они, подставив корзину, устроились возле пасочника, принявшись за сбор. Как выяснилось, под светом Онсарры Ае тоже никогда не приходилось заниматься этим нехитрым делом.

– Янфо, а куда ты думаешь отправиться дальше? – спросил он, медленно отделяя пальцами мелкие чёрные плоды от свисающей кисти.

– На юг, – ответил Гиб Аянфаль, – если меня не обманывает чувство пространства и тонкие волны, то вскоре мы доберёмся до одного из поселений, скрытого в недрах. Там же должен быть и схорон. Только там нам лучше не останавливаться, а потому мы пойдём до поселения Эо-Ла, что возле Синей башни. Гэрер говорил, что из-за нынешнего разгула Неизведанного башни мастеров – самое безопасное место. Их волны не впускают сверхсущество. Кстати, ты его уже слышишь?

– Возможно, – через некоторое время ответил Ае, – я чувствую много тревоги, укрытой в глубинах прошлого и тлеющей сейчас. Здесь всюду… были ужасные события.

Ае вдруг отпустил ягодную кисть и отстранился от куста. Взгляд его остановился и наполнился неясными тяжёлыми чувствами.

– Не вслушивайся! – резко крикнул ему Гиб Аянфаль. – Всё, что ты там увидишь, – это твоя погибель. И больше ничего!

Ае покачал головой и, закрыв глаза, подпёр голову рукой. Так он и просидел, пока Гиб Аянфаль не обобрал оставшиеся ягоды. Он с беспокойством поглядывал на старшего родича, но, к его облегчению, Ае вскоре поднял голову, устремляя на него успокоенный взор.

– Да, ты прав, – ровным голосом проговорил он, – оно опасно. Не будем в него смотреть. Я буду следить за волнами, которые нас окружают, как техник создам над нами покров.

– Хорошо, – согласно кивнул Гиб Аянфаль и взялся за корзину с припасами.

Ае поднялся на ноги, глаза его на миг погасли, а вслед за этим Гиб Аянфаль ощутил, как их обоих окружает лёгкий и невидимый волновой купол, оттесняющий дикие волны Пустыни.

Родичи тронулись в путь. Гиб Аянфаль выбирал дорогу. Несмотря на покров Ае, он всё так же ощущал зов пространства, который тянул его дальше, к поселению и схорону. Ае чувствовал себя новичком и предпочитал доверять живому опыту младшего родича. Неторопливо шествуя вместе с ним по необъятным просторам, Гиб Аянфаль всё больше ощущал, что Ае воспринимает его теперь как более зрелого асайя, который уже не нуждается в опеке и сам может кое в чём наставлять других. Это будило в нём приятную и спокойную гордость. Он теперь ясно понял, что миновал рубеж ранней юности, вступив в молодость, широкой дорогой ведущую к вершинам мастерства и мудрости. По сравнению с тем, какие ожидания он возлагал на себя прежде, это произошло довольно рано. По собственным ощущениям Гиб Аянфаль высчитал, что ему теперь около двухсот оборотов. Почти сто из них он провёл в прыжке, а потому они принесли ему мало активного опыта. На Анисане подобные жизненные периоды звались «пустым возрастом» – временем, которое асай провёл, фактически находясь в небытии по тем или иным причинам. При определении истинного возраста «пустые обороты» даже не учитывали. Но Гиб Аянфаль не хотел с этим мириться, так как считал время, проведённое в прыжке, опытом хотя и специфическим, но немаловажным.

Ае однажды попытался подняться в небо на своих волновых крыльях, но у него это не очень получилось – он мог лишь парить над поверхностью на уровне своего роста. Слабый пылевой океан твердыни не создавал должного напряжения в потоках волн, дабы ими можно было пользоваться для долгих полётов. Потому странствие их так и оставалось пешим.

Спустя декаду его разнообразило происшествие – ещё издали оба они обратили внимание на показавшийся на пути каменный стебель, имевший не серый, а иссиня-чёрный цвет. И Ае, и сам Гиб Аянфаль заинтересовались находкой и, подойдя ближе, обнаружили, что стебель с одной стороны очень гладок и покрыт вязью кибы.

– Странно! – сказал Гиб Аянфаль. – Я подумал бы, что это кто-то из спутников Гэрера Маиши оставил такое послание. Но стебель выглядит так, будто его обработали пылью совсем недавно. Можешь прочесть?

– Конечно! – заверил его Ае и, подойдя ближе, вгляделся в цепочки знаков. Лицо его, прежде исполненное покоя, вдруг вспыхнуло в изумлённом восторге.

– Янфо! Ты и представить себе не можешь, что тут! – воскликнул он, нисколько не скрывая радости. – Подойди, я дам тебе услышать!

Гиб Аянфаль с замиранием приблизился, не зная, чего ожидать. Ае, всё так же глядя на вязь кибы, приложил палец к его лбу. И в сознании Гиб Аянфаля сами собой вспыхнули слова и образы, о которых говорилось в надписи. Он увидел… абу Альтаса, услышал его приветствие, затем возник образ песчаной долины, посреди которой были рассеяны шпили обителей и стоял чёрный схорон. «Я последний живущий из первой сотни детей Янавы, Альтас Хосс», – прозвучало в сознании под конец.

Ае опустил руку, и поток информации завершился. Оба родича некоторое время молча взирали на монолит.

– Это точно он написал, – проговорил Ае первым, – всё его! Янфо, мы сейчас же должны отправиться в путь!

Старший родич уже было шагнул в сторону, но остановился, глядя на продолжавшего оставаться недвижным Гиб Аянфаля.

– Погоди, – сказал Гиб Аянфаль голосом, в котором, к удивлению Ае, не звучало ни капли радости. Молодой асай в этот момент не мог и сам до конца понять себя: казалось бы, его должен был охватить восторг, ничем не омрачённая радость, ведь их встреча посреди бескрайней вселенной – настоящее чудо. Но эта радость затерялась где-то внутри него, пробиваясь ростком сквозь тяжёлую плиту смешанных чувств.

Гиб Аянфаль сел перед стеблем и, пригасив глаза, прикоснулся к нему рукой. Камень хранил в себе информацию о прикосновениях, так хорошо понятных ему как строителю. Погрузившись в эти лёгкие колебания, он точно видел, как аба Альтас, слегка касаясь пальцами гладкой поверхности, начертал вязь знаков, опустившись на одно колено на том же месте, где сейчас сидит он сам. Во всех деталях воссоздав в уме его образ, Гиб Аянфаль понял – он и представить не может, как сейчас вести себя с абой. Прежде аба Альтас был для него основой мира, единственным учителем, чьи слова в большинстве случаев определяли для него всё, являясь беспрекословной истиной. Но сейчас он не мог, да и не хотел возвращаться в это состояние. А аба Альтас, увидев его, наверняка будет ожидать, что всё будет как прежде… Как разрешить это возможное противоречие? Или, может быть, он сам смотрит на абу предвзято? В любом случае, прежде чем бежать навстречу, ему хотелось подумать.

Ае некоторое время смотрел на него, после чего сел рядом, разделяя его молчание.

– Я понимаю тебя, – вскоре сказал он. – Будь мы на Анисане, я бы посоветовал вам пожить некоторое время в соседних обителях, привыкнуть к новому. Но здесь мы должны пойти к нему как можно скорее, Янфо. Может быть, абе сейчас нужна наша помощь? Ты привык видеть его опорой, но здесь всё может сложиться иначе!

Гиб Аянфаль бросил на него взгляд.

– Да, идём, – сказал он, – давай уж тогда быстрее, что ли…

Он подхватил корзину, и оба родича торопливо зашагали на восток от чёрного стебля. Некоторое время они шли молча, затем Ае сказал:

– Слушай, Янфо. Позволь о прошлом Анисана говорить буду я. Аба будет многое спрашивать, а я смогу поведать ему всё в более спокойных тонах. Ты же откроешь ему про Пустыню.

Гиб Аянфаль вопросительно взглянул на него, и Ае пояснил:

– Я буду предельно объективен. Если захочешь и сам сказать – пожалуйста. Я только начну.

– Что ж, ладно, – согласился Гиб Аянфаль, – я пока и не представляю, с чего и начинать-то. Разве что с его собственного исчезновения. Только бы Неизведанное не взяло над ним вверх!

– Аба крепче, чем ты думаешь, – заметил Ае, – да и был тут, похоже, не так уж давно. Янфо, может перейдём на бег?

Гиб Аянфаль кивнул в ответ, и оба родича сорвались с места и помчались по холмам в лёгком беге.

К вечеру следующего дня они достигли места, описанного абой Альтасом в послании. Над просторами Пустыни, тонувшими в дымке мягкого света звезды, садящейся в облака, возвышался тёмно-бурый, почти чёрный схорон в форме усечённой пирамиды. Он был огромен, как гора, и казался совершенно монолитным и неприступным. При первом же взгляде на него Гиб Аянфаль невольно содрогнулся всем телом, и в его памяти живо встало всё поведанное Гэрером. Если прежде он относился к истории небытийного сна тысяч асайев отстранённо, то теперь сполна почувствовал всю их обречённость. И он, и Ае не посмели подойти к схорону слишком близко. Они огибали его по широкой дуге, а волны, излучаемые этим сооружением, теснили их. Гиб Аянфаль различал негромкий низкочастотный волновой гул, исходящий откуда-то из глубин схорона. Похоже, твердынная пыль надёжно защищала место хранения нижних даров тысячи асайев. Шагая рядом с Ае, он старался прислушаться и уловить в волнах тени тех, кто некогда возвёл и поселение, и схорон, а теперь лежал глубоко под его покровом. Отчего-то Гиб Аянфаль считал, что тени охотнее явятся к нему, чем к Ае. Но пока вокруг по-прежнему стояла тишина, в которой затаилось нечто пугающее.

За схороном тут и там торчали полуразрушенные пустынным ветром шпили обителей, выступавшие прямо из песка, но сами замки, похоже, остались под поверхностью. Впереди виднелся большой чёрный провал, ведущий в пустоты, занимаемые поселением.

Весь этот беспорядок был не похож на то, что строителю показывал Гэрер: похоже, Пустыня уже успела частично поднять на поверхность некогда надёжно укрытое поселение в отсутствие над ним защиты мастеров.

– Всё это должно было находиться под поверхностью, – тут же сообщил Гиб Аянфаль Ае. – Думаю, нам надо быть тут осторожнее.

Тот кивнул.

– Немудрено, что так случилось, раз горняки, которые должны были следить за недрами, поглощены Ниндавой. Идём, Янфо, я чувствую, что аба где-то здесь. Да он и сам, верно, тоже нас чувствует.

Асайи приблизились к провалу, над которым высился светло-зелёный шпиль, удивительно целый и как будто недавно восстановленный. Внутри провала чуть светились толстые стеблевые стены самой обители и чернел ход, ведущий куда-то в протяжённые пустоты, раскинувшиеся под песком.

Но едва они стали спускаться, как стебли на вратах обители сами собой разошлись и перед ними предстал высокий асай в синих одеждах. На лице его чернел десяток энергометок, расположенных на лбу и щеках, а на груди сиял синий круг патрицианского знака. В первые мгновения асай выглядел ошеломлённым, глядя то на Ае, то на Гиб Аянфаля.

– Ае… Янфо… – потрясённо проговорил аба Альтас. Те же стояли, не в силах выговорить ни слова. Но уже в следующий миг аба вышел за врата обители и, обхватив их обоих за плечи, привлёк к себе. Гиб Аянфаль оказался погружён в его внутреннее поле, такое привычное и близкое, и на глаза его тут же навернулись жгучие пылевые слёзы.

Некоторое время они стояли так, осознавая встречу и не говоря ни слова. Затем они отстранились, глядя друг на друга. На глазах абы Альтаса тоже были слёзы, и только Ае, едва сдержавшись, широко улыбнулся.

– Мы пришли, аба, – проговорил он, – мы прочитали твоё послание и поспешили к тебе!

– Моё послание? – переспросил аба Альтас. – Ах, да… Но я совсем не надеялся увидеть вас в этом ужасном месте! Что случилось? Как вы тут оказались? И где же Гиеджи? Эньши?

– Они под светом Онсарры, – ответил Ае, – а мы… В общем, с нами произошло то же, что и с тобой. Это очень сложная история, и мы тебе непременно всё расскажем!

– Со мной, – глухо проговорил аба Альтас, – что ж, я безмерно рад, но... – Его взор опустился на Янфо и с пугающей скоростью наполнился страданием, и аба воскликнул: – Но это просто ужасно! Матушка Онсарра, какое горе! Ладно, мне выпала эта доля, но вы… О нет!

Аба Альтас смолк, после чего отвернулся от них и шагнул в глубину обители.

– Аба! – звонко крикнул Гиб Аянфаль так, что его голос разнёсся по недрам гулким эхом. – Ничего в этом нет ужасного! Эта твердыня – наше будущее! Разве ты ничего тут не видел?

Он бросился за абой Альтасом в переднюю залу и, обогнав его, упрямо заглянул ему в лицо.

Аба Альтас замер и некоторое время смотрел на него, точно заново узнавая. Затем он возложил руку на его голову и ласково сжал алые волосы на макушке.

– Янфо, – с теплотой проговорил он, – ты так изменился. Получил первую энергометку?

– Да, – сказал Гиб Аянфаль и тут же продемонстрировал своё достижение, отогнув ворот рубашки, – целых три! Сам Гэрер Гэнци поручил мне найти тебя и всех остальных! И Ае пошёл со мной.

Аба Альтас оглянулся на подошедшего Ае и в следующий миг его затихшая радость вдруг преобразилась в праведный гнев.

– Ае, что это такое?! – воскликнул он, указывая рукой на Гиб Аянфаля. – Почему такое поручение Гэрер дал ему?! Это просто какое-то безобразие! Янфо ещё совсем юный! И он – строитель! Почему это он должен отправляться в недра его знает какое опасное путешествие, вместо тех же чёрных стражей и странников?! Почему и ты, Ае, тут? Как ты… как вы оба могли броситься в такую авантюру и оставить Гиеджи и Эньши совсем одних, когда меня нет?! Я решительно ничего не понимаю!

Возмущению абы Альтаса так же, как его радости и печали, не было никакого предела. Гиб Аянфаля даже охватила забытая робость от такого нежданного поворота. Зато Ае выдержал напор абы стойко.

– Дорогой аба, – начал он своим непреклонно-спокойным голосом. – Ни я, ни Янфо не выбирали эту долю, так же, как и ты. Просто патрициям стало известно, что Янфо исчезнет, как и все остальные. Я же, предполагая, какие трудности у него возникнут при выполнении поручения Гэрера Гэнци, добровольно решил пойти с ним, дабы помочь. Наши младшие родичи, Гиеджи и Эньши, сейчас находятся в безопасности под светом Онсарры. Твой старший ученик и друг Янфо Зоэ теперь живёт в нашей обители и будет присматривать за ними. Кроме того, уходя, я попросил мастера Яспу, твоего старинного друга, стать мастером в нашем замке, и он тоже никого из них не даст в обиду. Что же касается лично Гиеджи, то… ты знаешь, кто она на самом деле?

Аба Альтас нахмурился и глянул на Гиб Аянфаля, должно быть оценивая, можно ли при нём поднимать такую тему, но молодой асай тут же сказал:

– Я теперь знаю о творицах, аба. Я вообще многое узнал в последнее время.

Аба Альтас не то с удивлением, не то с сожалением покачал головой, после чего ответил, вновь обращаясь к Ае:

– То, что она – гаэньши? Конечно, знаю! Я с самого начала это знал! Её матушка лично мне наказала, чтобы Гиеджи росла в покое без лишнего внимания и вопросов. Конечно, я не мог звать её иначе, как на «она», при таком происхождении. Но я прекрасно понимаю, что, зная меня и мои, как это говорится, «причуды», большинство патрициев не сочтёт это большой странностью. И тебе бы, Ае, не следовало слишком вдаваться в это дело! А коль вы теперь это узнали, то впредь помалкивайте!

– Ну, мы и так ни с кем об этом не говорили, – заметил Ае, – я просто попросил мать Шамсэ помочь Гиеджи и уберечь её от влияния сестры. Ты ведь догадывался, что Джануби рано или поздно проявит к Гиеджи особый интерес?

– Да, и я бы удивился, если б было иначе, – ответил аба Альтас. – Что ж, Шамсэ… не такой уж плохой вариант. Ладно, вы меня успокоили, хотя я всё ещё возмущён. Пойдёмте! Нам лучше продолжить наш разговор внутри. И я приглашаю вас разделить со мной трапезу, как в старые времена!

Вслед за абой они прошли в трапезную залу, стеблевые стены которой гостеприимно засветились. Посреди неё высилась чаша, наполненная золотистой пасокой, и Гиб Аянфаль невольно подумал, что совершенно не ощущает того, что обитель находится ниже поверхности твердыни.

Аба Альтас рассадил их на ступени и подал по пиале со сладким кушаньем. Сам он устроился напротив и проговорил:

– Это, конечно, не то, что у нас. Я приспособился готовить пасоку из ягод местных растений, которые вы могли видеть, пока шли сюда по холмам.

– Знаем, – ответил Гиб Аянфаль и добавил, кивая на свою корзину, – я тут тоже не первый оборот.

– Вот как? – удивился аба Альтас. – Что ж, я в таком случае, хочу узнать вашу историю, а затем уже буду говорить сам. Так что произошло? Начинайте с самого начала, с Анисана!

Родичи переглянулись, и слово взял Ае. Передавая мысленные образы и говоря, он кратко, но ёмко описал и состояние обители после исчезновения абы Альтаса, и их дальнейший труд, а затем ставшее роковым исчезновение консула Сэле на торжестве Праматери и суд патрициев над Гиб Аянфалем как над возможным виновником и нарушителем порядка. При этом он сумел ловко обойти самые острые темы, касавшиеся дружбы Гиб Аянфаля с бывшим чёрным стражем Хибой Багровым Ветром, однажды занёсшей его на поля успокоения, а также спорное избрание его воспреемником консула Сэле. Гиб Аянфаль был ему за это немало благодарен, поскольку и остального оказалось достаточно, чтобы аба воспылал целым сонмом противоречивых чувств. Едва рассказ о бытии на Анисане кончился, как он не выдержал и вскочил со своего места. Несколько раз пройдясь по зале, он остановился перед Ае и Гиб Аянфалем и, встряхнув руками, воскликнул:

– Нет, это какой-то кошмар! Какая чушь! Моё дитя предстало перед судебным собором! За якобы вину в том, что исчез алый консул… Нет, то, что Триада распалась, это, конечно же, катастрофа для всего общества. Но как он мог это сделать?! Разве никому из патрициев не пришло на ум, что его подставили?! Это же очевидно! Как же жаль, что меня там не было! Я бы обратился к таким силам, с которыми им пришлось бы считаться! Я бы направился к нэнам! Только к ним! В ряде случаев они бывают справедливее любых верхних соборов и освобождают из Низа невинных! Уж им-то видней!

– Ну, кое-кто из твоих друзей-глубинных, по-видимому, собирался поступить так же, – заметил Ае, – только предвестье об исчезновении Янфо помешало.

– Но всё же! – продолжал аба, будто и не услышав слов Ае. – Там же был и Гэрер! Да, Гэнци Сэдей ещё очень молод, но он всегда казался мне дальновидным и чувствительным ко всякой несправедливости! Он что, тоже поддержал это?!

– Нет, – ответил Ае. – Он до последнего поддерживал мою точку зрения, что Янфо нужно отпустить обратно в семью. Но ты ведь знаешь, аба, что на соборах решение принимается большинством голосов, и голос Гэрера ничем не отличается от твоего или моего… Патриции были потрясены случившимся, а потом ещё многих впечатлила речь мастера Карагана о том, что Янфо – первая искра дальнейшего разлада и бедствий. Янфо дёрнуло сказать, что он считает не все законы Ганагура исчерпывающе справедливыми, и мастеру чёрных стражей оказалось этого достаточно, чтобы всё так повернуть. Он теперь проводит крайне жёсткую линию относительно всяких сомнений, полагая, что они очень опасны во время такого дисбаланса сил.

– Этот Караган! – гневно пророкотал аба Альтас. – Как страж и воин он, конечно, знает своё дело, но вот в суде ему с самого начала было делать нечего! Я правильно говорил в прошлом цикле, что нельзя его приглашать! Ведь для того, чтобы направить асайя на истинный путь, нужны в первую очередь мудрость и милосердие! Нужно помочь асайю осознать ошибки и принять исправление, а не использовать суд и Низ в своих интересах! А ты, Ае, тоже хорош! – неожиданно напустился он на своё старшее дитя. – Почему ты позволил Янфо угодить в такие неприятности?! Почему ты сразу не увёл его с торжества?!

– Аба, Янфо уже давно не дитя! – с напором ответил Ае. – Я не могу, да и не имею права контролировать каждый его шаг! Я был при Гэрере, а он – среди простых зрителей. Да и потом был момент, когда перед ним на пути к консулу возвели барьер мастера волн, окружавшие Гейст! Но он прошёл. Все подумали, что он зачем-то понадобился самому Сэле. Когда же стало ясно, что это не так, было слишком поздно. Янфо хотел помочь консулу, он предвидел, что с ним что-то случится, но не счёл нужным поделиться своими опасениями даже со мной. Мы с ним уже обсуждали, в чём была его ошибка. А теперь я ещё добавлю, что это – результат контроля со всех сторон, которым ты его обложил. Я тебе давно говорил, что ему надо давать больше воли, или он так и не научится нести ответственность за свои поступки!

Аба Альтас сокрушённо покачал головой, после чего сел на ступень. Некоторое время он продолжал негромко возмущаться вслух, разводя руками и ругая своё исчезновение, патрицианский суд и даже самого алого консула.

Гиб Аянфаль тем временем подошёл к Ае и легонько прикоснулся к его плечу. Старший родич взглянул на него и слабо улыбнулся.

«Чего-то подобного я и ожидал», – мысленно сказал он Гиб Аянфалю.

Наконец аба Альтас мало-помалу успокоился и произнёс:

– Ладно. Что было, того уже не исправишь. Будем теперь жить тут и думать, как нам вернуться или уж так здесь и остаться.

Гиб Аянфаль и Ае тут же подошли к нему, садясь по обе стороны.

– Мы сможем вернуться, вот увидишь! – сказал Гиб Аянфаль. – Кое-кому это даже удавалось! Но сейчас мы все должны объединиться. Все исчезнувшие! Кстати, аба, ты сразу оказался на твердыне или сначала был в открытой вселенной?

– Сразу здесь, – ответил аба Альтас, – я, признаться, в первое время даже не мог понять, что со мной случилось. Вот только вы оба стояли передо мной, как вдруг всё пропало! Как если бы меня начисто лишили активного сознания. Да даже глубже! В моём сознании осталось странное воспоминание о чёрном пространстве, поглотившем меня. Внутри него не было ни жизни, ни времени, так что я даже не могу понять, сколько же я находился внутри него… А потом я будто сызнова пробудился от небытийного сна и смотрю: надо мной – это небо с незнакомой звездой, вокруг – холмы. Ни волн, ни асайев. Ничего!

Аба Альтас замолк и устремил взгляд на проём между двумя не сомкнувшимися стеблями, ведущий в переднюю, ставшую вновь тёмной. Чернота царила за пределами трапезной, освещённой только благодаря их присутствию. Гиб Аянфаль сопроводил своим взглядом взгляд абы и не мог отделаться от ощущения, что кто-то неведомый таится там, ожидая, слушая, размышляя. Будто тень, подобная тем, которые он видел во время бури. Но лучше они, чем явление Неизведанного, заставшее его посреди Пустыни перед прилётом Ае.

– Расскажи, – негромко попросил он, – сколько ты уже здесь? Как нашёл эту обитель и что с тобой происходило?

– Да, мы очень хотим это услышать, – поддержал его Ае.

Аба Альтас оторвал взгляд от проёма и, пригасив глаза, охватил их своим внутренним полем, открывая им видения тех дней, которые предшествовали этой встрече.

– Я нахожусь здесь уже почти два оборота. После возвращения в сознание я несколько дней оставался на одном месте, погружаясь в волны и стараясь найти в них выход из охватившей меня иллюзии. Но волны оказались крайне дики и постепенно я понял, что моё бытие – не иллюзия, а умопомрачительная реальность. Больше всего в то время я тревожился о вас и о нашей обители. Всё ли с вами в порядке? Может быть, на Онсарре произошла какая-то катастрофа, в результате чего пространственные измерения вышли из-под контроля и сейчас все мы рассеяны неизвестно где. Никак я не мог найти покоя, а волны не давали мне ответа. Глядя в них, я видел только шум. Я пробовал странствовать в них в волновом двойнике, но сейчас с уверенностью могу заявить, что это не лучшая идея. Стоит только отделить отражения от пурного тела, как эти волны начинают подавлять с ужасной силой. Как будто некое сверхсущество, крайне враждебное. Я сумел только прочувствовать местные недра и обрадовался, что тут есть хотя бы твердынный владыка. Правда, состояние его вызывает у меня опасения. Он слишком неподвижен и молчалив. Лишь недавно я открыл его имя – Ниндава. И оно многое мне объяснило.

Я немалое время провёл в странствиях, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь, прежде чем нашёл это поселение и упокоище. То строение, мимо которого вы проходили, не что иное, как огромный схорон, хорошо оберегаемый твердынной пылью. В поселении находятся его врата, крепко запечатанные. И на них указаны имена погребённых здесь жнецов и сеятелей. Прочитав их и сопоставив с открывшимся мне именем владыки, я понял, кто они, и долго не мог поверить в эту ужасающую истину. Это были асайи, покинувшие Анисан почти шесть циклов назад во главе с Гэрером Маиши. Это… невероятно.

– Подожди! – прервал его Ае. – Так ты знаешь об Экспедиции? Но как, ведь в волнах Онсарры нет об этом никаких упоминаний!

Аба Альтас устремил на Ае внимательный взгляд.

– Это только сейчас их нет, – вкрадчиво заметил он, – прежде были. И не только Янфо, но и ты, Ае, слишком молод, чтобы это знать. Причина таких странностей – информационное Табу, которое было наложено матронами и патрициями на волны в пятьдесят шестом цикле по повелению нэн. Многие асайи тогда прошли через забвение, другие приняли печать молчания. Я сам сохранил полную память только потому, что дал слово лично Старице Альбре, пообещав, что смогу осознанно хранить эту тайну. – Аба коротко усмехнулся. – Это возраст мне так услужил. Я успел пережить немало других катастроф и тому подобного.

– Но почему было решено такое сделать? – изумился Гиб Аянфаль. – Они должны были ждать известий от Каами-Рая! Разве нет?

– Известия не пришли, – коротко ответил аба, – вернее… не такие, каких ждали. Ни я, ни другие патриции не знаем, что происходило в храмах, но… потом были многие потрясения. Недра и поверхность едва не встали в противостояние друг другу, а всё потому, что первые вести получили нэны. И они сказали, что вся Экспедиция Гэрера Маиши погибла. Они не хотели с этим мириться, требовали от консула Гейст, чтобы она раскаялась перед ними и понесла возмездие за свою идею. Очень трудное было время, но итогом его стало то, что Экспедиция была навсегда стёрта из Глобальной памяти Онсарры. Немногие кроме меня помнят правду, да ещё в храмах хранится достоверная информация. А в остальном асайи пребывают в таком же неведении, что и вы. Я говорю вам это всё только потому, что здесь держать это втайне действительно не имеет смысла.

Аба Альтас сделал небольшую паузу, пока Гиб Аянфаль и Ае осознавали сказанное им, а затем продолжил:

– Я старался понять через тонкие волны, что же здесь случилось. Но не слишком продвинулся в этом. Сознания спящих отделены от их пурных тел, и я их не обнаружил. Зато в волнах я начал видеть пелену кошмаров и по ним сделал вывод, что все эти асайи потеряли пути. Как будто им незачем стало жить дальше. Так что единственным моим собеседником стал Ниндава, хотя до его сознания непросто добраться, он погружён в глубокий сон. На Анисане твердынные владыки отделены от поверхности окружающими их катами – объёмными районами, в которых находятся города и поселения глубинных асайев. Глубинные патриции и госпожи нэны предпочитают сохранять особые права на общение с этими могущественными существами и часто выступают посредниками для асайев поверхности и небес. Здесь же недра первозданно пусты, а потому я и имею возможность обращаться к Ниндаве напрямую.

И всё же во мне была надежда. Я оставил в пустыне знаки на кибе, надеясь, что однажды кто-нибудь из выживших найдёт и прочтёт их, а сам стал погружаться в это поселение, изучая его и созерцая труд когда-то знакомых мне строителей. Я остановился в этой обители и жил здесь до сего дня. Теперь же, когда вы пришли, я буду с вами.

Аба Альтас смолк и его внутреннее поле отступило. Гиб Аянфаль и Ае молчали. Сейчас можно было больше рассказать абе об их собственном путешествии по Пустыне, но Гиб Аянфаль чувствовал себя слишком утомлённым для такого масштабного повествования. Да и с абы пока довольно событий их бурного бытия на Анисане.

– Мы должны пойти дальше, – сказал молодой асай, – я прибыл сюда прежде Ае и я знаю, что делать. Мы сейчас отправляемся на юг к Синей башне. И чем быстрее мы пойдём, тем лучше.

– Хорошо, – согласился аба Альтас, – и, когда же ты, Янфо, думаешь, нам следует отправиться?

– В ближайшие дни, – ответил Гиб Аянфаль, – только сначала мы хотели бы осмотреть поселение и немного отдохнуть.

– О, ну в этом я вам помогу, – подхватил аба Альтас, – поселение мы посмотрим завтра, а пока я отведу вас в комнаты. Они очень хорошо сохранились, в них так никто и не жил.

Аба Альтас поднялся и повёл Ае и Гиб Аянфаля в начинавшуюся из трапезной галерею, которая тут же наполнилась зеленовато-голубым свечением.

– Похоже, ты потрудился в этой обители, – сказал Гиб Аянфаль, окидывая галерею цепким взглядом строителя.

– Да, – ответил аба Альтас, – строительной пыли тут мало, однако мне удалось навести порядок. Я думал, что если это пристанище станет для меня последним и я рано или поздно впаду в то же состояние, что и покоящиеся в схороне, то пусть оно хотя бы станет безупречным.

Эти слова неожиданно вызвали у Гиб Аянфаля ужас, от которого внутри всё похолодело.

– Зачем ты так говоришь? – воскликнул он, останавливаясь посреди галереи так резко, что шедший позади Ае едва не натолкнулся на него. – Твои пути не исчерпаны! Ты не просто так был сюда направлен!

– Конечно, не просто так, – ответил аба и, старясь успокоить своё дитя, взял его за плечо. – Янфо, это понимание всегда жило во мне, несмотря на любые отчаяния. А теперь, когда вы тут, я в этом ещё более уверен, хотя, конечно, мне хотелось, чтобы вас этот жребий миновал. Что же касается путей, то перед любым асайем их всегда много. Каждый может шагнуть на узенькую тропку, которая затем окажется широкой дорогой в Белую Вечность. Тупики, в которые попадают те, кто принимает погибель, – лишь следствие того, что они не готовы принять вечность в её бесконечных переменах и не менее бесконечном постоянстве. А теперь идёмте. Тебе, Янфо, уже давно пора на отдых, пыль в тебе так и кипит!

Замечание абы, как показалось Гиб Аянфалю, было преувеличением, но тем не менее он вошёл в отведённую ему комнату и, осмотрев её, остался доволен. Ае расположился рядом через стену, да и сам аба был недалеко. Удобно устраиваясь на ложе, Гиб Аянфаль прислушивался к их близким внутренним полям, невольно представляя, что всё это происходит на Анисане. Неспешно погружаясь в сон, он отметил, что сам аба Альтас, похоже, не собирается отдыхать вместе с ними, решив тщательно оберегать покой своих так неожиданно объявившихся детей.

Глава 9. Нежданная встреча

Пробудившись, Гиб Аянфаль первым делом прислушался к пространству. Он чувствовал, что согласно с его ощущением времени на твердыне уже наступило утро и где-то наверху Золотая звезда освещает холмы своим мягким светом. Но за стеблями комнаты стелилась первозданная тьма. Она тянулась куда-то далеко, вглубь твердыни. Гиб Аянфаль видел в ней протяжённые пустоты, среди которых высились гладкие купола других обителей, покинутых и ещё более застывших, чем замки поселения Аты. А совсем рядом с ними медленно вращалось мощное поле, внутри которого спали прежние хозяева Пустыни.

Закончив наблюдения, Гиб Аянфаль поднялся и направился в галерею, которая торопливо засияла неярким светом, точно пытаясь развеять его мрачные видения. Полностью же освободиться от них он смог, только когда вошёл в трапезную и увидел Ае. Старший родич стоял возле чаши, осторожно ссыпая в неё ягодные зёрна из их корзины. Увидев Гиб Аянфаля, он сказал:

– А вот готовить пасоку я умею. В юности доводилось!

– Здорово! – улыбнулся Гиб Аянфаль. – А где аба Альтас?

– Снаружи. Как я чувствую, он пошёл к схорону, – ответил Ае и добавил: – Я говорил с ним утром, но всё больше об Анисане. Про Пустыню и Гэрера Маиши лучше сказать тебе.

– Да, я и сам хочу поведать ему именно об этом, – ответил Гиб Аянфаль. – Я пойду к нему, ладно? И поговорю с ним. Сейчас.

Ае кивнул, и Гиб Аянфаль вышел за врата обители, ещё раз прислушавшись к пространству. Он ощущал присутствие абы Альтаса где-то совсем недалеко. В исполненной тишиной темноте недр даже с его волновым восприятием было не трудно улавливать колебания на таком расстоянии.

Гиб Аянфаль двинулся в обход обители туда, где находился проход к остальному поселению и вратам упокоища, закрытым неприступной плитой. Он остановился на небольшом уступе и взглянул вперёд. Из темноты перед ним медленно проступала завораживающая картина. Он увидел сплетённые из стеблей купола обителей, излучающие неяркий зеленоватый свет. Они были точно такими, какими он их почувствовал, лёжа в комнате. Между ними вились наполненные темнотой улицы, а с уступа к поселению вела узкая тропка, которой, как видно, пользовались часто.

Преодолев внезапно возникшую робость, Гиб Аянфаль начал спускаться, идя вдоль нижних стеблей их обители. Он шёл и чувствовал, что темнота ещё многое прячет от его взора. Бросив же взгляд наверх, он подумал о толщах твердынного грунта, нависших над его головой. Интересно, что их удерживает? Гиб Аянфаль ощущал, что это некая внушительная стеблевая конструкция, но свет от обителей не достигал такой высоты.

Спустившись до самого низа, он свернул в сторону, ведущую к схорону, и вскоре увидел его мощные стены, ещё не вышедшие на поверхность. Да, по сравнению с простыми обителями схорон имел исполинские размеры. Слушая рассказ Гэрера, Гиб Аянфаль и представить не мог этой мощи. Толстые стены из плоских чёрных стеблей, наполненные пылью, очевидно занимали большую часть объёма, и только глубоко внутри них располагались отдельные камеры с телами, замершими в небытийном сне. Их глаза, носы, рты и уши закрыты пурой, а руки и ноги слиты с туловищем, дабы запечатать пыль, исключая её истечение из тела. В Поле Мечтаний Гиб Аянфаль видел, как нэны и белые сёстры подготавливают тела асайев к погружению в недра на период тёмных времён. А Гэрер делал всё это во имя их спасения, повторяя то, что некогда делала и его мать…

Подойдя к площади перед вратами схорона, Гиб Аянфаль увидел абу Альтаса. Площадь окружал ряд чёрных стеблей, вертикально торчащих из первокамня и похожих на тот, какой они с Ае уже видели. Поверхности одних были гладко обработаны и сплошь покрыты строками кибы с верха до низа. Другие же пока оставались пустыми. Аба Альтас стоял у стебля, заполненного примерно наполовину, слегка касаясь его указательным пальцем правой руки. Из-под его прикосновений на глади камня с лёгким шипением расползались витиеватые символы. Ощутив приближение Гиб Аянфаля, аба оставил своё занятие и обернулся.

– А вот и ты, Янфо! – несколько неуместно для столь мрачного места обрадовался он. – Я видел, что ты идёшь!

– Ае остался готовить пасоку, а я решил сходить за тобой, – ответил Гиб Аянфаль, и, приблизившись, показал на стебли. – Это ведь всё твоё?

Аба тоже взглянул на ряд своих творений и сказал:

– Да. Видишь ли, так как местные волны не желают хранить информацию, я решил запечатлеть здесь некоторые детали своего бытия на случай, если кто придёт сюда, а меня тут уже не будет. На самых первых я изложил то, кто я такой, не забыв упомянуть и вас, затем историю своего прибытия сюда и некоторые измышления по поводу его причин, ну а на последних я начал фиксировать те события, которые со мной тут случались. Обычно это было что-то вроде удачного диалога с твердынным владыкой или налетевшей бури, но сегодня с утра я изложил здесь историю вашего прихода!

Гиб Аянфаль вгляделся в последние строки символов. Некоторые знаки он уже помнил, но всё так же не мог постичь их смысла.

– Тебе много чего ещё придётся записать, – проговорил он. – А ты можешь научить меня читать их? Консул Сэле ещё на Анисане говорил, что ты припас это умение до тех пор, пока я не получу первую энергометку. Так теперь этот повод есть!

– Конечно, я тебя научу, – заверил аба Альтас. – А этот Сэле! Специально вытащил из меня секрет, чтобы потом сказать тебе! Я полагал, что это будет даром, который преподнесу тебе я сам! Во времена моей юности знание кибы было ещё широко распространено среди созидателей, а ныне оно – удел элит, интересующихся прошлым. То, что ты освоишь это древнее искусство, будет частью твоего будущего патрицианского достоинства. И я сегодня же приступлю к этому. Однако нам потребуется время, искусство кибы требует неспешности.

– Хорошо! – живо откликнулся Гиб Аянфаль. – Начнём сегодня же и будем продолжать во время странствий! А… почему ты пошёл к схорону?

Молодой асай чуть вздрогнул. Здесь под поверхностью, действие волн схорона было слабее, однако он ощутил ту же робость, что и вчера.

– Я просто вспоминаю, – ответил аба Альтас и лицо его погрустнело, – я ведь некоторых знал лично. Вот, смотри.

Они подошли к плите. Гиб Аянфаль смотрел на вязь символов, теперь отчётливо понимая, что каждая строка складывается в имя, неведомое ему, но знакомое абе Альтасу. Аба указал рукой на одну из строк и сказал:

– Вот Акрити Тан, мастер-сеятель, а Фелиас и Ринга – его любимые ученики. В своё время мы трудились рядом над одними и теми же обителями. Это были достойные асайи. Так же, как и все здесь перечисленные.

Он прочитал ещё несколько имён, а потом обратился к Гиб Аянфалю:

– Но это ведь далеко не все. Я знаю, что к востоку отсюда находится ещё одно поселение, до которого я однажды дошёл. Там тоже есть схорон, но он лучше спрятан. А возможно, есть и ещё.

– Их около сотни, и они стоят вдоль экватора твердыни, там, где пыль близко подходит к поверхности, – ответил Гиб Аянфаль к великому удивлению абы Альтаса. – Мы ведь вчера не успели тебе всё рассказать. А теперь пора это сделать. Аба, Гэрер Маиши жив!

– Правда? – изумился аба Альтас, и лицо его озарила светлая радость. – И где он? Ты его видел? Он до сих пор несёт на себе эту должность?

– Да, я жил вместе с ним в поселении Аты почти целый оборот, – ответил Гиб Аянфаль. – Он многое рассказал мне об этой твердыне. Он – единственный, кто остался полностью воплощённым. Но и все остальные не погибли! Гэрер погрузил их в долгий сон, чтобы дождаться помощи, а сам сохраняет их тонкие отражения. И мы, аба, эта помощь и есть!

Аба Альтас отошёл от плиты. Новые известия изумили его не меньше, чем вчерашние новости о суде. Но только если тогда его охватывали то гнев, то радость, то теперь он был просто глубоко потрясён.

– Невероятно! – наконец сказал он. – Янфо, сейчас же пойдём в обитель, и ты мне передашь это так же, как ранее передал Ае. Я хочу знать как можно больше подробностей. Маттэ Маиши – жив! Просто счастлив узнать это!

– Мы с ним очень подружились, – добавил Гиб Аянфаль. – Только прежде я сам хотел ещё кое-что спросить у тебя.

Он немного помедлил, вспоминая одну из причин, которая заставила его когда-то принять решение о странствии. Тайна его происхождения. Абе она наверняка известна, и теперь ему осталось только спросить… Разве что сейчас этот вопрос может показаться неуместным. Но, с другой стороны, именно сейчас они вдвоём и их никто не слышит, даже Ае. И потому, когда они дошли до подъема к обители, Гиб Аянфаль решительно сказал:

– Аба, у меня есть к тебе вопрос. Прежде я и не надеялся, что смогу задать его тебе. Это для меня очень волнительно.

– Так в чём же дело? – участливо спросил аба, слушая его со всем вниманием.

– Скажи, ты был знаком с моей творицей?

Лицо абы Альтаса посуровело.

– Да, я её знал, – коротко ответил он, – и даже хорошо.

– А кто она? – выпалил Гиб Аянфаль, но, к его разочарованию, мастер Альтас только покачал головой.

– Я не могу тебе этого раскрыть, Янфо. Ты ведь знаешь о праве твориц на анонимность? А ей я дал слово, что буду соблюдать этот закон, пока она считает это необходимым.

– Но здесь-то какой от этого толк? – в отчаянии воскликнул Гиб Аянфаль. – Ведь про Экспедицию ты нам сказал! Потому что признал эту тайну бессмысленной. Как она с Анисана узнает, что ты тут что-то нарушил?

– Тайна Экспедиции – совсем другое дело, – наставительно возразил аба Альтас, – ты про неё и сам-то знаешь ещё лучше меня, живого свидетеля. Мои же дополнительные познания были бы вам обоим необходимы. Я хорошо помню, как трудно твоей творице было решиться доверить тебя мне. Поэтому я не нарушу данных мной обещаний. В силу того, что ты говорил о потенциальном установлении связи с Анисаном, я считаю, что этот уговор нисколько не потерял в своей силе!

– А почему тогда ты про свою мать упомянул в послании? – воззвал к нему Гиб Аянфаль. – Ты писал там, что ты «из первой сотни детей Янавы». Это ведь тоже, наверное, нельзя?

– Моя творица не пользуется анонимностью, – ответил аба Альтас, – во времена моей юности такой традиции ещё не было. Это оказался не самый лёгкий цикл: твердыни были погружены в хаос после Великого Опустошения. Творицы приводили нас в жизнь целыми сотнями одновременно при помощи множественного творения. Тут было не до тонкостей.

– Сотнями? – с любопытством переспросил Гиб Аянфаль. – А почему тогда ты написал, что ты – последний?

– Ну, остальные сотворники, пробудившиеся со мной в один день, уже завершили свои пути, – с проступившей в голосе грустью ответил аба Альтас, – кто-то рано, а кто-то совсем недавно. Конечно, есть те, кто был сотворён в последующих сотнях, но мы никогда не были настолько же близки. Между прочим, Янава знает о вас. Она теперь живёт в волнах Поля Мечтаний, и немногие могут с ней говорить. Но ко мне она порой обращается.

– И всё же, аба! – воззвал к нему Гиб Аянфаль, надеясь на то, что «материнская» тема всё же смягчит намерения мастера Альтаса. – Может, ты всё же скажешь мне?

– Янфо, пойдём в обитель! – коротко ответил аба. – Пока успокойся на том, что я ещё считаю должным сохранять эту тайну. Если в дальнейшем я переменю своё решение, то ты об этом узнаешь.

Когда они вернулись, Ае уже закончил с пасокой. Расположившись в зале, Гиб Аянфаль раскрыл абе Альтасу ровно ту же часть своей памяти, что когда-то и старшему родичу. Вот только абе потребовалось гораздо меньше времени для того, чтобы всё осмыслить.

– Да, Маттэ очень изменился с той поры, – проговорил он. – Янфо, мы могли бы вернуться к нему? Я хочу повидать его, коль местные волны не дают нам связаться напрямую.

– Я и сам бы этого хотел, – ответил Гиб Аянфаль, отпивая из поданной Ае пиалы. – Но он просил меня прежде найти остальных. А там будет видно.

Аба Альтас согласился с этим доводом. А после окончания трапезы они втроём направились осматривать покинутое поселение.

Когда они все вместе вышли на площадку, с которой начиналась ведущая вниз тропа, Гиб Аянфаль более не чувствовал прежней покинутости. Близкое присутствие родичей, тем более старших патрициев, позволяло ему ощущать себя более защищённым от любых уловок Неизведанного. Ае, вглядевшись в бледные тени обителей, сказал, что хочет пролить на пещеру больше света, что аба Альтас ему позволил.

Ае отошёл от родичей и, встав на краю уступа, выбросил обе руки вперёд. В этот же миг его внутреннее поле поднялось в мощном вихре и на его вытянутых руках вспыхнула яркая вспышка белого света. Она холодным остриём пронзила темноту, превращая её в лёгкий сумрак, и поднялась с ладоней Ае, зависая под сводами пещеры сияющим шаром.

Гиб Аянфаль тут же задрал голову, изучая взглядом заинтересовавшие его своды. Это оказались переплетения гигантских каменных стеблей, образующие исполинский купол.

– Вот, посмотри Янфо, как сработано, – сказал аба Альтас. Подойдя к нему, он начал давать пояснения относительно труда неведомых строителей.

Гиб Аянфаль слушал его, чувствуя, как в нём пробуждается уже забытый интерес к учению, когда-то определявший его пламенные мечты вырасти в строительном мастерстве и превзойти абу Альтаса.

Пока аба проводил внеочередной урок, Ае, чуть отойдя от них, вглядывался куда-то вдаль. А как только аба смолк, он окликнул их:

– Посмотрите! Там, кажется, трансфер! Давайте подойдём.

– О, он даже функционирует, – с воодушевлением отозвался аба Альтас. – Я, правда, его как следует не испытывал, но находил часть трансферной дороги, уходящей за завал. По-видимому, это и соседнее поселение, о котором мы с Янфо говорили, когда-то были связаны между собой.

Они спустились в поселение и неспешно направились к привлёкшему их внимание объекту мимо пустых обителей. Несмотря на освещение, они продолжали выглядеть так, что у Гиб Аянфаля не возникало особого желания заходить внутрь. Тот замок, в котором жил аба Альтас, был самым дружелюбным благодаря ежедневным хлопотам.

Трансфер состоял из четырёх продолговатых белых капсул, примыкавших друг к другу и соединённых плотной сеткой из белых стеблейй. Когда Ае подошёл к нему совсем близко, в гладком боку передней капсулы тут же образовался овальный проём. Однако Ае не спешил входить. Он прикоснулся к капсуле, гася глаза и прислушиваясь к частотам, излучаемым её пылью. Гиб Аянфаль же не стал ждать и вошёл. Перед ним предстала вполне привычная картина: протяжённый салон с идущими по бокам стеблями, а на гладких стенах неспешно образуются прозрачные прогалины, через которые внутрь начинает попадать свет. В почти таком же трансфере под светом Онсарры некогда началось его приключение, о котором он однажды упоминал в беседе с Гэрером.

Ае вошёл за ним следом и, окинув пространство трансфера оценивающим взглядом, сказал:

– На нём можно странствовать. И даже дорога не нужна.

– А волны? – спросил Гиб Аянфаль. – Что будет давать ему энергию для движения и направлять его?

– В его стенках довольно пыли, и она движется, образуя поле. А чтобы этой энергии оказалось достаточно для длительного странствия, нужно только отделить остальные капсулы и ввести их пыль внутрь той, в которой мы и поедем, – ответил Ае. – На Анисане движениями трансферов управляют вестники, а это одна из моих рабочих точек.

Когда Гиб Аянфаль и Ае выбрались из трансфера, он тут же принял свою изначальную форму гладкой капсулы, а асайи последовали дальше в окутанные сумраком переплетения улиц. По пути они увидели и остатки дороги, упомянутые абой, а затем, выйдя с другой стороны поселения, остановились перед огромным провалом, уходящим на неведомую глубину. Туда созданный Ае свет уже не доходил, и внутри провала царила непроглядная тьма. Гиб Аянфаль прикрыл глаза и прислушался. Провал очень походил на пылевой канал, какие под светом Онсарры связывали обители с недрами, позволяя обновлять их пыль через глобальный океан. Из таких каналов всегда доносился низкочастотный гул твердынь и поднимался жгучий ветер, наполненный новой строительной пылью. Канал покинутого города был мертвенно тих, а когда строитель простёр над ним руку, то не ощутил ничего, кроме странного холода, вдруг окутавшего пурную кожу.

– Недра Ниндавы, – проговорил аба Альтас, беря его руку за запястье и отводя от канала, – они очень тихи. Все обители города были подняты из одного канала, который прежде находился в центре поселения. Но после того, как схорон непроизвольно поднялся, всё сместилось. Обители ещё связывает общая пылевая система, но они совершенно отрезаны от глубоких недр.

– Может, тогда лучше совсем закрыть это? – спросил Гиб Аянфаль, ощутив лёгкую тревогу.

– На большой глубине, как я чувствую, канал уже перекрыт обвалившимся при подъёме первокамнем, – ответил аба Альтас. – Немного жаль. Чувствуя связь с поверхностью, Ниндава проявлял бы себя более активно.

Возвратившись от канала, Гиб Аянфаль и Ае принялись готовить трансфер к поднятию наверх. Они отделили переднюю капсулу, а остальные Ае разрушил. Гиб Аянфалю немного жутко было смотреть на то, как тонкие белые стебли плавятся под действием внутреннего поля старшего родича, а из них истекает серая пыль. Гиб Аянфаль заключал эту пыль в толстые стебли, которые оплели заднюю часть трансфера изнутри. Движение пыли в них создавало волновое поле, за счёт которого трансфер мог двигаться.

Аба Альтас тем временем расширил ход в город, приподняв стебли, поддерживающие своды. Трансфер, ведомый Ае, легко прошёл в эти врата, и когда сияющая белая капсула оказалась под светом Золотой звезды, Гиб Аянфаль подумал, что дальнейшее его странствие окажется более благоустроенным. Хотя в пешем пути по Пустыне по-прежнему оставалось что-то особенно притягательное.

На следующий день они подняли на поверхность столпы, покрытые кибой абы Альтаса, и разместили их перед входом в поселение, сделав знаком живого асайского присутствия для любого путника. Сам же вход аба Альтас постарался прикрыть стеблями недр, расположив их таким образом, чтобы у возможного посетителя не возникло особых трудностей, если он захочет попасть внутрь. Аба даже оставил на пустом монолите небольшие инструкции по этому поводу. После всех этих приготовлений они с удобством расположились внутри капсулы трансфера и отправились в путь вместе с новым рассветом.

Ае восседал перед ставшей прозрачной передней стенкой капсулы, управляя её движением в волнах, а аба Альтас и Гиб Аянфаль уселись сзади на пылевых стеблях. При этом, как и прежде, дорогу выбирал молодой асай. Иногда, желая лучше прислушаться к пространству, он покидал капсулу и шёл по холмам, вглядываясь в небо и дали, а трансфер в это время неслышно скользил рядом, чуть приподнявшись над песком.

Странствовать так было гораздо удобнее. Трансфер оказался настоящей маленькой обителью, всюду доступной им. В нём можно было хранить запасы пасоки и укрываться от зноя и сильных ветров. Единственное, чего теперь опасался Гиб Аянфаль, – как бы не проглядеть кого-нибудь из асайев, а потому он всегда просил Ае вести трансфер не слишком быстро.

Передвигались они только днём при свете Золотой звезды, отправляясь в путь после восхода, а останавливались, когда звезда начинала клониться к закату. По вечерам аба Альтас выносил чашу наружу и сам готовил пасоку, а затем разливал её по пиалам. Ае и Гиб Аянфаль в это время сидели рядом. Их окружал тёплый оранжевый шар света, создаваемый Ае. Он окутывал их, подобно куполу, ограждая семейный круг от сгустившейся над Пустыней призрачной темноты. В такие моменты Гиб Аянфаль всем нутром чувствовал, насколько они стали сплочёнными в этих нелёгких условиях. Он смотрел на абу и Ае, любуясь ими, слушая их слова, погружаясь внутрь дружественных внутренних полей. Не хватало только младших – сестры Гиеджи и родича Эньши. Гиб Аянфаль старался оживить их образы в своих воспоминаниях, представляя, будто они здесь и сидят по бокам от него. Эньши он упорно представлял таким, каким он был во времена его ухода – маленьким пятиоборотным ребёнком с огненно-рыжими волосами. Он наверняка вёл бы себя непоседливо – вертелся, прежде всех заглядывал в чашу, спрашивая Ае и абу то об одном, то о другом. Когда Эньши только появился в их обители, ещё не считаясь родичем, Гиб Аянфаля такое поведение порядком раздражало, но сейчас он понимал, что отнёсся бы к этому заведомо спокойнее.

Сестра Гиеджи – полная противоположность Эньши. Она – изящно сложенная сеятельница, всегда задумчиво-молчаливая и замкнутая, даже по отношению к нежно любящему её абе Альтасу. Она сидела бы рядом с Гиб Аянфалем, иногда встречаясь с ним взглядом и ожидая, когда после трапезы они смогут отойти от семейного круга, чтобы побродить вдвоём под тёмными сводами неба, любуясь Туманным Кольцом и удивительно близкими звёздами и размышляя над дорогами будущего. Быть может, Гиеджи, взяв его за руку, даже поделится с ним своими снами и видениями. Гиб Аянфаль однажды видел их в прошлом, нечаянно погрузившись в её сознание. Это были образы из Поля Мечтаний, странные и пугающие для него и понятные для неё. А она ведь тоже могла пойти сюда, если бы их не разлучили. Прежде Гиб Аянфаль никогда не представлял её рядом с собой в Пустыне, искренне не желая сестре такой же судьбы. Но теперь, когда он получил возможность странствовать спокойно, да ещё и вместе с родичами, он ощутил, что безумно хочет увидеть её. Интересно, а если бы Гиеджи и вправду оказалась здесь, то видела бы она Поле?

Ему вспомнились слова Бозирэ, сказанные во время разговора об исчезнувшем мастере Розе. Юный техник волн очень удивился тому, как Гиб Аянфалю довелось увидеть мастера в Поле Мечтаний уже после исчезновения. Рассматривая воспоминания Гиб Аянфаля, он не принял это за простое видение и сказал: «Это связь, Янфо. Поле Мечтаний». Только сейчас Гиб Аянфаль понял весь смысл, который Бозирэ вложил в эти слова. Он почти не сомневался в их истинности, а значит, Поле – и есть возможность обратной связи с Анисаном, хотя и доступная не всякому. Бозирэ также уточнял, что его учитель – один из немногих, кому достаточно мудрости, дабы странствовать по Полю осознанно, проникая даже в верхние его слои. Что если мастер Роз, находясь где-то в Пустыне,, уже научился пользоваться этой связью?

Гиб Аянфаль вспоминал и об асайе, упомянутом Гэрером Маиши и живущем в поселении Золотой башни. Ещё прежде он догадывался о том, кто именно из исчезнувших мог окружить себя такой таинственностью, взяв обещание с Гэрера. Он был так уверен в своей догадке, что даже не включал мастера Роза в число исчезнувших, которых нужно было искать. До мастера Роза нужно было просто дойти. И скорее всего, он должен прийти к мастеру Розу один. Гиб Аянфаль предчувствовал, что с ним мастер Роз будет говорить охотнее, чем с абой или Ае. Ведь сказал же он ему однажды то, чего от него не смогли услышать даже преданные ученики. И, если его догадки окажутся верны, то возможно ему удастся с помощью мастера Роза послать весточку для Гиеджи… как гаэньши она может постигать те слои Поля, которые не открываются никому другому. Она увидит его в своём сне стоящим посреди Пустыни и услышит его слова. Гиб Аянфаль предчувствовал, как это её обрадует. Он понимал, что несмотря на все старания Ае как можно лучше обустроить её бытие после ухода старших родичей, Гиеджи всё равно будет страдать. Она не смирится с его исчезновением и, быть может, эта разлука сделает её сильнее, так же, как Гиб Аянфаля сделал сильнее его резкий выход из-под опеки абы Альтаса. Он ещё на Анисане чувствовал, что для Гиеджи разрыв именно с ним будет гораздо болезненнее, чем разрыв с абой или Ае. Ведь тех, кто собирался её опекать, всегда было много, а Гиб Аянфаль – был её единственным равным другом.

Все эти мысли не оставляли Гиб Аянфаля. И если во время бесед с абой и Ае он отстранял их, то во время странствия или перед погружением в сон он непрестанно думал, строя свои далёкие планы. От старших родичей его состояние не укрывалось, однако если Ае предпочитал выжидательно молчать, полагая, что в случае необходимости от него и так ничего не укроется, то аба Альтас предпринимал попытки выяснить помыслы Гиб Аянфаля, заводя с ним пространные беседы о будущем обустройстве твердыни и развития здесь нового асайского общества.

Все эти планы, однако, имели один непреодолимый недостаток, на который в своё время указывала ещё Сагита-Гейст: среди них не было ни одной творицы, и перенимать это искусство было не от кого. Когда Гиб Аянфаль припоминал этот факт, аба Альтас обычно уповал на то, что исчезнувшая Росер может в какой-то мере занять эту нишу. Но Гиб Аянфаль, думая о ней, очень сомневался. Росер была всего одна и к тому же, сравнительно молода, возможно, она только училась использовать свои возможности, а это её ограничивало. Но главное – захочет ли она сама принимать на себя такую ответственность? Захочет ли в одиночку нести на себе будущее общества асайев, подобно Гэреру Маиши? Пусть Гиб Аянфаль знал о белых матерях совсем немного, но он не мог не понять, что такой подвиг не каждой по силам. Возможно, та же Шамсэ или мать Иша справились бы. Но Росер… Кроме того, не сломила ли Пустыня её дух? Быть может, ныне, пока они пересекают пустоши и холмы, она уже впала в отчаяние и погружается в небытийный сон? Несмотря на то, что Гиб Аянфаль знал её практически с пробуждения и доверял ей как другу, ему оказывалось трудно представлять её чувства. Росер, даже обращаясь с ним предельно внимательно и нежно, никогда не была с ним откровенна. Глубоко проникая в его чувства, обращаясь с ним с лаской, когда он был ребёнком, и с пониманием, когда он стал старше, она сама держалась отстранённо, никогда не открывая истинных мыслей. Гиб Аянфаль подозревал, что Росер была крайне закрытой и по отношению к Ае, Гиеджи и остальным асайям их замка. Возможно, только аба Альтас был тем, кто знал её лучше.

Думая о Росер, Гиб Аянфаль припомнил и рассказ Лийта о том, как она принимала участие в соревновании странников на скорость, бросив вызов ему как быстрейшему. Хоть Росер и не одержала победы, Лийт говорил, что её мастерство может быть примером для многих.

Желая хоть немного утолить любопытство, Гиб Аянфаль как-то раз пересказал эту историю абе Альтасу, спросив, известно ли ему о таких способностях Росер. Аба Альтас оказался удивлён не меньше его и сказал, что для него эта история – новость. И по его словам, Росер пришла в обитель, сказав, что ищет покоя для себя. Она познала секрет жизни но, прежде чем окончательно уйти в храмы, желала ещё немного пожить среди простых асайев. Такую тихую жизнь Росер и вела на протяжении четырёхсот оборотов. Она даже не принимала участия в соборах белых матерей и уходила из обители только чтобы посетить храм Рутты, из которого некогда спустилась.

Кроме этого, во время остановок аба начал учить Гиб Аянфаля искусству кибы. Из первокаменного песка он слеплял тонкие плоские таблички и писал на них вязь кибы, объясняя её значение молодому асайю. Киба несла в себе смыслы, складывавшиеся в образы при её созерцании. Гиб Аянфаль запоминал символы и учился собирать на пальцах тонкий поток волн, позволявший ему и самому писать на любой твёрдой поверхности.

По мере их продвижения на юг напитанные бурой пылью долины постепенно сходили на нет, так что за весь шестой день странствия они не обнаружили на пути ни одного зернового пасочника, а жёсткая трава окончательно осталась за горизонтом. Гиб Аянфаль сделал вывод, что они миновали самые безопасные места на твердыне, а значит дальше их будут ждать просторы, таящие в себе непредсказуемые опасности.

И опасность действительно не заставила себя ждать. В начале второй декады их совместного странствия Ае, остановив вечером трансфер, вгляделся в горизонт и сообщил, что чувствует приближение бури. За прошедшее время старший родич хорошо научился распознавать возмущение стихии, переняв эти знания у Гиб Аянфаля.

– И, кажется, она будет довольно сильной, – уточнил он. – Я таких прежде тут не видел.

– Можешь передать мне услышанное? – спросил Гиб Аянфаль.

Ае кивнул и, на миг прижавшись лбом к его лбу, передал ему свои ощущения. Гиб Аянфаль, закрыв глаза, глубоко погрузился в неясные чувства, и тут же его нутро заполнил уже забытый ночной ужас. Он вспомнил, как когда-то закрывал с Гэрером ворота, слыша в воздухе точно такие же позывы. Тогда их оберегало мощное поле башни магистра Аты. А что же они будут делать сейчас?

Он распахнул глаза и, глядя на Ае, выговорил:

– Я однажды сталкивался с таким, и если бы не башня поселения Аты, боюсь и представить, что бы со мной было… Как думаешь, далеко она?

– Движется довольно быстро, – ответил Ае. – Ну, Янфо, у нас тут особо нет выбора. Дойти до Синей башни мы не успеем, как и вернуться к схорону. Будем защищаться собственными внутренними полями. Она доберётся сюда только к полуночи, так что у нас есть время.

Гиб Аянфалю ничего не оставалось, кроме как согласиться. Капсула была довольно хрупкой и лёгкой и потому не могла служить укрытием – буря легко бы опрокинула её и унесла прочь. А потому аба Альтас задумал возвести вокруг дополнительное укрытие из стеблей, растущих прямо из песка. Он выпустил серую пыль, запасённую в стеблях трансфера, и напитав ей первокаменный песок, принялся за строительство. Гиб Аянфаль, подзабыв о жгущей его тревоге, с изумлением смотрел на то, как по одному взмаху руки мастера Альтаса толща серого песка пришла в движение. Из неё вынырнуло до сотни крепких темно-зелёных каменных стеблей, которые в несколько мгновений сплелись в изящный шатёр, укрывший под собой белую капсулу. Аба Альтас опустил руку. Его внутреннее поле, до этого приводившее в движение песок и серую пыль, успокоилось, и он сказал:

– Вот! Хоть какую бурю выдержит.

Асайи вошли в шатёр, и ход за ними закрыли крепкие стебли. Внутри пространство убежища озарил теплый зеленоватый свет, и Гиб Аянфаль на миг почувствовал себя почти как дома, в их замке на окраине Рутты.

– Пойдём, аба, – обратился Ае мастеру Альтасу, – нужно погрузиться в волны и создать покров. Ты, Янфо, лучше отдыхай. Мы справимся.

Старшие асайи ушли в трансфер. Совсем скоро Гиб Аянфаль ощутил, как вокруг шатра заколебалось мощное волновое поле.

***

Ночью ветер, который начал подниматься с вечера, разошёлся до страшнейшей бури. Гиб Аянфаль лежал внутри трансфера на стеблях и смотрел на фигуры Ае и абы Альтаса, освещённые неярким светом, который излучали стенки капсулы. Аба и Ае сидели напротив друг друга, сложив руки на коленях, замершие и совершенно неподвижные. Их внутренние поля простирались за пределы шатра, сталкиваясь с напором диких волн, беснующихся в шторме так же, как и ветер.

Внутри трансфера посреди Пустыни пережидать это грозное время было гораздо страшнее, чем в обители Гэрера Маиши. Гиб Аянфаль не видел вокруг никаких теней древних асайев, вместо этого его терзала непонятная тревога. Он ворочался на стебле, не находя удобного положения, и никак не мог успокоить пыль, которая текла быстрее обычного. Из-за этого пурное тело нагрелось и отяжелело. Гиб Аянфалю почему-то казалось, что из тьмы, которая мечется в буре за стенами шатра, его кто-то зовёт. Но не асай. Будто он опоздал куда-то. Чего-то вовремя не сделал. Он не мог понять этих метаний и всеми силами старался отрешиться от странного зова, который побуждал его встать и выйти. Сначала из трансфера, затем из укрытия, а затем из-под волнового купола, поддерживаемого абой и Ае.

И вот, когда этот зов, наталкиваясь на сопротивление, начал причинять Гиб Аянфалю боль, опоясывающую его голову, приносивший его напор волн вдруг стал стихать. Гиб Аянфаль, замерев на месте, наблюдал за тем, как его сознание постепенно очищается само собой. Пыль успокоилась, а тело расслабилось. За стенами убежища установилась блаженная тишина. Неужели буря оказалась такой скоротечной?

Однако аба и Ае не сняли своего покрова, который оказался под неким защитным куполом. Гиб Аянфаль пригасил глаза и внимательно вслушался. Да, буря не прекратилась, но металась далеко за крепким покровом неведомой защиты. Оттуда же доносились и раскаты грома и, что странно, вой ветра и шум летящих песчаных туч. Это означало, что покров, пришедший им на выручку, оказался даже более плотным, чем защита поселения Аты. Прислушиваясь к его звучанию, Гиб Аянфаль понимал, что он очень отличается от уже встречавшихся ему в Пустыне управляемых асайями волн. Неведомый защитник, оберегая их, точно бросал Неизведанному вызов, а не проявлял мудрость терпения, скопившуюся за долгие годы пустынного бытия. Гиб Аянфалю хотелось подняться и выйти, крикнуть этому покровителю слова благодарности, однако он решил благоразумно дождаться утра.

***

К утру буря прекратилась, и аба Альтас и Ае вынырнули из волн.

– Кто-то защищал нас ночью, вы чувствовали? – сказал Ае. – Интересно, кто это. Я думаю, это… дружественное сверхсущество! Пойдёмте, взглянем!

Вместе они вышли за пределы убежища и осмотрелись. Со всех сторон их отгораживал от Пустыни полупрозрачный купол, отливающий алым сиянием. Сквозь него виднелось оранжевое небо и растревоженные бурей дали.

– Поле вокруг башни Аты было таким же? – негромко осведомился Ае у Гиб Аянфаля.

Молодой асай покачал головой, как вдруг заметил, что покров пришёл в движение и начал стягиваться над их головами, образуя ярко-красный сгусток, очень похожий на пылевую тучу.

– Я догадываюсь, кто это. Однако его воплощение может быть опасным! Слишком сильный волновой всплеск, – проговорил аба Альтас.

Асайи вновь скрылись в убежище, и аба Альтас постарался запечатать вход, но какая-то сила, превосходящая его, не позволяла это сделать. А тем временем алая туча опустилась прямо перед входом. Гиб Аянфаль из-за плеча Ае вгляделся в неё и с трепетом понял, что будет дальше. Он ведь уже видел этот процесс, только в обратном порядке.

И действительно, алая пыль сформировала отчётливую асайскую фигуру, а проступившие сквозь неё белые крупинки пуры несколькими лёгкими наплывами завершили воплощение, и перед семейством собственной персоной предстал консул Сэле, воплотившийся прямо на ходу. Чёрные волосы его развевались под дуновением волн, а крепкое белое тело с шипением оплетали алые ленты. Как ни в чём ни бывало, он вошёл в укрытие и обвёл семейство деловитым взглядом.

– Что-то вы тут стали крайне осторожны, – проговорил он, – такие бури очень часты?

– Сэле! – первым воскликнул аба Альтас. – И вы тут?

– Конечно, дорогой Альтас! – ответил Сэле, широко улыбаясь. – Я, как видите, последовал за вами! Но на саму твердыню я прибыл только этой ночью и тут же увидел, как вас атакует агрессивное создание, кажущееся на первый взгляд неуправляемой бурей. Конечно, я поспешил встать на защиту, а теперь, когда оно растворилось в волновых потоках, я спустился к вам.

Аба Альтас покосился на своих детей и сказал:

– Что ж, мы рады! Очень рады видеть вас и благодарим за помощь! Но всё же, всё же, – после этих слов он обратил взор на Гиб Аянфаля, – я вынужден сказать, что в своё время вы доставили нам немало неприятностей!

– Я и не отрицаю, – ответил Сэле, с интересом наблюдая за эмоциями, разыгрывавшимися на лице абы, – только вот кто и вправе упрекать меня в неприятностях, так это он.

И консул с всё той же тонкой улыбкой, способной выражать что угодно, подошёл к Гиб Аянфалю, касаясь его плеча ладонью.

От прикосновения Сэле по телу молодого асайя точно прошёл мощный волновой поток. Все воспоминания о роковом дне Торжества Праматери предстали в его сознании так ярко, будто происходили всего миг назад. Он взглянул в ярко-синие глаза алого консула, едва удерживаясь от слов: рядом были аба и Ае. Гиб Аянфаль же всем нутром чувствовал, что говорить с Сэле надо один на один. Так, как они говорили в заповедном зале Сэлласа Салангури.

– Рад вас видеть, – выговорил он, чтобы хоть как-то обосновать свой порыв.

Сэле только усмехнулся, отходя от него.

– Что ж, я вижу, вы тут уже неплохо устроились. Убежище, трансфер! Наконец, вы даже одеты, в отличие от меня.

– Консул, – обратился к нему Ае, – мы сейчас и вам принесём, подождите немного!

И он, подхватив Гиб Аянфаля, направился к трансферу, по пути шепнув:

– Пойдём, выберем для Сэле такие же одежды, какие ты ранее выбрал для меня!

Гиб Аянфаль вытащил из корзины два полотна, одно из которых было соткано Гэрером, а второе – им самим. Ему было понятно волнение, которое испытывал Ае. Консул Сэле – один из Триады и находится среди них в виде, который не соответствует его статусу. Сам же Гиб Аянфаль припомнил, что однажды уже видел Сэле в одних только лентах во время его сражения с пылевой тучей на Пятой твердыне. В сражении патрицианская одежда была ему не нужна, так как она просто не выдержала бы высоких энергий.

После они вернулись к консулу, который уже завёл беседу с абой Альтасом, пришедшим в хорошее расположение духа. Забрав у них полотна, Сэле за несколько мгновений облачился в свой обычный наряд и воскликнул:

– Ну вот! Теперь я готов!

– Да, – солидно подтвердил аба Альтас. – Хотелось бы поговорить с вами о многом. Но для начала нужно принять пасоку. Вы присоединитесь?

– О, конечно! – согласился консул.

Под сводами шатра они расположились уже привычным кругом, который дополнил консул Сэле. Он всё же отказался от пасоки, сказав, что не испытывает потребности в пище, и принялся живо расспрашивать семейство о пути по пустынной твердыне. Отвечали ему главным образом аба и Ае, при этом аба частенько начинал сетовать на общую неприятность ситуации, упрекая консула в критической роли, а Ае пытался его сдерживать. Гиб Аянфаль же молчал, передав право говорить о себе старшим родичам. На самом деле его более волновало то, что Сэле задаёт слишком уж общие вопросы, не вдаваясь в детали прошлого твердыни. Ае уже несколько раз упомянул Гэрера, схорон и башни, но консул будто и не обратил на это внимания, предпочитая спрашивать об их собственных приключениях. Гиб Аянфаль даже не видел, чтобы на его лице проявлялся более глубокий интерес или изумление. Означало ли это, что Сэле уже достаточно осведомлён о том, что происходило в Пустыне до их прихода?

Меж тем трапеза завершилась. Аба Альтас унёс чашу, а потом сказал, что пора трогаться в путь. Он принялся убирать стебли шатра, рассыпая их в прах, а Ае помогал ему, направляя серую пыль обратно в стенки трансфера. Гиб Аянфаль, чьего участия в этом не требовалось, счёл, что лучшего повода для того, чтобы поговорить с консулом наедине, у него не будет. Он подошёл к Сэле, который, стоя чуть поодаль, наблюдал за трудом абы Альтаса, и, взглянув на его красивый и волевой профиль, твёрдо сказал:

– Вы должны вернуться.

Несколько мгновений Сэле продолжал смотреть на Ае и абу, будто не слыша его. Но как только Гиб Аянфаль решился уже повторить свои слова, алый консул повернул голову, глядя ему прямо в глаза.

– Наконец-то ты перестал молчать! – воскликнул он. – Я, признаться, ожидал, что ты будешь рассказывать больше, чем твои родичи. Ты ведь их ведёшь, а не они тебя!

Гиб Аянфаль только покачал головой, чувствуя нарастающее внутреннее недовольство.

– Разве вы не понимаете? – изумился он, удивляясь, что ему хватило смелости так обращаться к Сэле. – На твердынях Онсарры – хаос! После того, как вы исчезли, Триада распалась! Мастер Караган отправил меня в Низ со словами, что я – первая искра грядущей катастрофы! Они все ожидают, что Сиэль Непорочный готовит переворот, а вас нет! Вы им нужны как никогда! Мне сам Гэрер Гэнци сказал, чтобы я вернул вас.

Сэле только снисходительно поднял брови, выслушав эту тираду.

– Вот если бы без меня действительно не могли обойтись, то я бы там и остался, – ответил он, – но я здесь! И откровенно тебе скажу, сейчас Пустыня занимает меня гораздо больше, чем Анисан. Там довольно и других защитников. А вот то, что происходит тут, – иное. Здесь без меня сейчас нельзя.

И Сэле окинул взглядом протяжённый горизонт.

– Вы знаете о том, что произошло с Экспедицией? – осторожно спросил Гиб Аянфаль. – Я имею в виду, как они ушли с твердынь Онсарры и потом…

– Разумеется, – прервал его Сэле. – Да я и про местные дела знаю. Так вышло, что прежде чем спуститься на твердыню, я задержался возле Золотой звезды. Бесплотные мастера, которые управляют её движением и волнениями в пространстве Нового Анисана, были не очень разговорчивы, однако открыли мне многое о судьбах большинства и о том, почему они пока не желают возвращаться сознаниями на поверхность. А ты, стало быть, виделся с Гэрером Маиши?

– Да, – коротко ответил Гиб Аянфаль, – он меня многому научил. После того, как найдём остальных исчезнувших, нужно будет к нему вернуться. Вот только, консул, я не понимаю... Ваше исчезновение, вы ведь знали заранее, правда?

Консул не ответил. Взмахом руки он пресёк возмущение Гиб Аянфаля и кивком указал на Ае и абу Альтаса, которые закончили разбор убежища, погрузив серую пыль из разрушившихся стеблей обратно в стенки трансфера.

– Продолжим потом, – коротко сказал консул и направился к остальным асайям.

Аба Альтас тут же обратился к нему:

– Теперь можно отправляться. Но путь у нас выбирает Янфо. Вы не будете возражать?

– Разумеется, нет! – заверил его Сэле. – Мы тут побеседовали, и теперь я и сам готов считать его нашим предводителем! Так что же, Гиб Аянфаль, куда идём дальше?

Гиб Аянфаль взглянул на Пустыню. Напрямик до Синей башни оставалось не так много, так что на трансфере они добрались бы за одну декаду, но он также знал, что позади них осталось ещё одно поселение со схороном, возведённое на самой границе благодатного пояса. То, до которого однажды добрался аба Альтас. После полной тревог ночи Гиб Аянфаль чувствовал странную и немного пугающую тягу, подсказывающую именно этот путь. Он взглянул на консула и немного нерешительно сказал:

– Вообще-то, тут есть поселение, которое тоже должно быть под поверхностью. Только нам придётся возвращаться назад. Но я… теперь я хочу побывать там. Волны так подсказывают.

– Но, Янфо, – возразил аба, – ты уверен? Ты ведь сам убеждал нас, что только возле башни будет безопасно!

– Убеждал, – не стал спорить Гиб Аянфаль, – но теперь с нами консул! Мы стали сильнее! Я просто не могу идти дальше к Синей башне, если не побываю прежде там.

– Я его поддерживаю, – сказал Сэле, встречаясь с абой взглядом. – Раз Янфо выбирает такую дорогу, то пойдёмте. Я, конечно, ещё мало времени провёл среди вас, но, глядя на ваше благополучное состояние, я бы сказал, что вам покровительствует в тонких волнах некто весьма искусный. Как Провидение под лучами Онсарры.

Внутри трансфера пока Гиб Аянфаль пояснял Ае дорогу, аба Альтас устроился на стебле напротив Сэле и сказал:

– Вот и хорошо, что сейчас у нас будет долгое странствие! Можно и поговорить. Мы все желаем узнать, как так вышло, что вы исчезли!

– О, так вы все этого хотите? – усмехнулся консул. – Да, история захватывающая! Однако я попрошу вас всех подождать. Я воплотился только этим утром, и мне… надо посоветоваться. Потому не обессудьте, дорогой Альтас!

Консул Сэле коротко улыбнулся недовольному абе, после чего закрыл глаза, прикладывая указательный палец к межбровной энергометке. Гиб Аянфаль, сидевший рядом с Ае и наблюдавший за всем через плечо, ожидал, что консула сейчас охватит столп оранжево-белого пламени. Но нет. Только внутри трансфера стало жарче, а Сэле просто замер, погрузившись в глубины собственного сознания, переплетённого с сознанием алого сверхсущества. В такой позе, не совершив ни одного движения, он оставался на протяжении всего их дальнейшего пути.

Аба Альтас некоторое время бросал на него тяжёлые взгляды, после чего позвал Гиб Аянфаля. Молодой асай задержался рядом с Ае, однако был вынужден послушаться абу. Неожиданно он обнаружил в себе ту робость, какой не испытывал со времён бытия на Анисане, и вызвана она была присутствием консула Сэле. Гэрер Маиши сначала казался ему совершенно чужим, но затем преобразился в друга и наставника, и Гиб Аянфаль никогда не чувствовал неловкость по отношению к нему. С консулом Сэле же всё выходило иначе. Прежде Гиб Аянфаль воспринимал его в первую очередь как высочайшего патриция, члена Триады и того, кому безоговорочно подчиняются чёрные стражи и другие асайи, служащие Салангуру. Их общение долгое время обуславливалось только тем, что он трудился в обители Сэле. Сейчас же этот великий патриций просто восседал перед ним, погрузившись в волны. В дальнейшем Сэле постоянно будет рядом, помогая и защищая, но, возможно, оставаясь в его глазах таким же… слишком великим. И если аба и Ае могли относиться к этому спокойно, то Гиб Аянфаль предвидел, насколько трудно ему окажется перебороть уже подзабытые привычки.

Глава 10. Пустыня показывает свой нрав

На девятый день странствия они увидели вдали мрачные очертания схорона, и Ае начал останавливать трансфер. Небольшое поселение, раскинувшееся в стороне от упокоища, тоже начало подниматься наверх под давлением недр. Над поверхностью торчали шпили обителей, но вот провала, ведущего в пустоты, не было. Зато сами шпили пребывали в плохом состоянии: одни обломились, другие были иссечены трещинами.

Остановившись на окраине поселения, семейство покинуло трансфер, а вслед за ними вышел и консул Сэле, наконец-то прервавший своё «погружение для советов». Аба Альтас уже хотел снова подступиться к нему с вопросами, однако Сэле жестом остановил его:

– Понимаю ваше недовольство, Альтас, но прежде я хочу поговорить с Гиб Аянфалем. – В голосе алого консула проскользнула жёсткость, какую Гиб Аянфалю прежде не доводилось слышать. – Я считаю, что он достоин узнать всё первым. А дальше будет… как он захочет. Если он вам расскажет, я не буду против, а если нет – это его воля. А вы пока пойдите вместе с Ае и всё осмотрите тут.

– Я хочу знать, по какому праву вы его так выделяете? – сурово спросил аба Альтас. – Не надо мне говорить, что это потому, что мы в Пустыне и здесь нет законов Анисана. Тут другое!

– Гиб Аянфаль мой воспреемник, – как ни в чём ни бывало ответил Сэле, – я избрал его ещё на Анисане после вашего исчезновения. И здесь не отступаюсь от своего решения.

Аба Альтас изумился и перевёл гневный взгляд на Ае.

– Аба, пойдём, – коротко сказал Ае. Он даже подхватил мастера Альтаса под руку и, с мягким напором преодолевая сопротивление последнего, повёл к шпилям поселения. Аба Альтас какое-то время молчал, а затем до Гиб Аянфаля и Сэле донёсся его громкий голос. Молодой асай не мог расслышать слов, но пришёл к выводу, что аба Альтас возмущён до крайности. А консул весело рассмеялся, хлопая себя по бокам.

– Ну, Альтас! – воскликнул он, а затем обратил пронзительный взор к Гиб Аянфалю. – А я-то думал, вы с Ае уже поведали ему о твоём особом положении!

– Как-то не пришлось, – сумрачно ответил Гиб Аянфаль, – довольно и других событий было. Меня ведь и судили!

– И вправду, – усмехнулся Сэле. – Значит, служащие мои восприняли тебя так спорно? Сожалею. Они уж очень пытались найти вокруг меня заговоры, а потому истолковали мою волю неправильно, увидев в тебе угрозу, а не залог спасения. Да… Пожалуй, даже если бы тогда, перед порталом, ты дал согласие, тебя могли бы не послушать. Я предоставил чёрным стражам слишком много воли, чтобы они справлялись с защитой Анисана без моего постоянного наблюдения. Однако они забыли, что в любом случае должны подчиняться мне беспрекословно, независимо от того, нахожусь я на Анисане, или нет.

Гиб Аянфаль взглянул на консула, как будто не узнавая его. Впервые с того памятного разговора о воспреемничестве консул Сэле вновь начал раскрываться перед ним с иной стороны, таким, каким его видят служащие Салангуру.

– Так вы всё-таки знали, что исчезнете? – спросил он.

– Знал и планировал, – ответил консул, складывая руки на груди, – да, именно так. По разговорам, которые вы вели в пути, я понял, что ты многое знаешь об Экспедиции. Наверняка помнишь, что во время её организации алым консулом был Дана. Самый необычный из нас, Салангур дозволил ему сохранить имя. Больше всего Дана хотел оказаться здесь. Но ни он, ни избранный им воспреемник этого не смогли. А я смог. Попасть сюда было целью, о которой, кроме меня самого, достоверно знали асайи, которых можно пересчитать по пальцам рук. И среди них не было ни одного, кто служил бы мне. Салангур дал отсечь себе голову только в полной безвестности среди своих телес. В противном случае я бы не смог оторваться от его волн. Ни один портал не справится с алым сверхсуществом, когда оно стремится сохранить целостность. Конечно, были предвестия и среди служащих, и среди техников волн. Даже среди общин. Потому и поползли все эти слухи о заговорах. Однако ни к чему серьёзному это не привело. Салангур отпустил меня. Твой аба хорошо потрудился для меня, сотворив такой мощный портал со столь хитрым устройством.

– И после – исчез сам! – воскликнул Гиб Аянфаль в волнении. – Почему вы говорили мне, что ничего не знаете об этом?!

– Потому что действительно достоверно не знал, зачем нужно было его исчезновение. Как и исчезновение Лийта. С Сагитой-Гейст мы говорили только о моём уходе. Она всё знала и при поддержке дочери Джануби открыла портал, на пороге которого мы с тобой простились. Остальные исчезновения… Сначала я расценивал это как её «подготовку», однако после того, как она решила отнять от меня Лийта, я пришёл к выводу, что цель у неё может быть и несколько другой. Я знаю причину её скрытности даже по отношению ко мне. Из-за Табу, наложенного по воле нэн, Сагита-Гейст не может в открытую заниматься делом Экспедиции. Это грозит ей насильственной сменой. Потому она избрала путь таинственной осторожности. И я знаю, чего стоят её усилия.

– Но почему вы решили идти сюда? – спросил Гиб Аянфаль. – Это всё Лийт, да? Тогда, в первый день, он вернулся именно отсюда! Но говорил, что «ничего не может рассказать вам».

– Да, в тот день он доказал, что странники его поколения способны вернуться, – ответил Сэле, – но не способны перенести через врата новую информацию. Заслуга Лийта велика, однако и до него была одна весть. Полученная в тайне уже после наложения Табу. И она была тем, что окончательно сподвигло меня на это странствие. Хотя и прежде я интересовался трудом Дана, который был предан забвению. Ибо именно Семнадцатый Сэле был тем алым консулом, кто больше всех настаивал на том, чтобы странника Сантея, коим я был прежде, избрали как нового Сэле. И ты сам, получив моё слово, получил его также и от Дана.

– Я ещё не соглашался, – проговорил Гиб Аянфаль, – я всё так же думаю, что вы, именно вы должны вернуться на Анисан.

– На Старый Анисан, – уточнил его слова консул Сэле, – мы-то сейчас находимся на «Новом».

– Пусть на Старый, – согласился Гиб Аянфаль, – но вы нужны там! Вы не видели, что там поднялось! Хотя могли бы увидеть. У Гэрера Маиши мне открывался канал связи с Онсаррой! Вы ничего улавливали?

– Ещё нет. Но наверняка это дело Сагиты и её дочери, – ответил алый консул. – Что же до моего возвращения, то однажды оно свершится. Но прежде я нужен тут. Эта твердыня должна перейти под контроль асайев. И без моего участия это не сделается. А теперь, Янфо, мы должны поспешить к твоим родичам. Они, кажется, что-то нашли…

Асайи быстрым шагом направились в глубь поселения. Гиб Аянфаль едва поспевал за Сэле, чья алая акапоя развевалась на ветру, точно язык пламени. Его самого переполняли мысли об услышанном, так что он и думать не мог о том, что же нашли Ае и аба. Упоминание того, что синий консул Сагита-Гейст имела к исчезновениям самое прямое отношение, во многом прояснило те редкие слова Гиеджи о том, что консул Гейст многое знает. И ещё Джануби… Гиб Аянфаль ощутил нарастающую тревогу. Неужели Гиеджи знала об исчезновениях столько же, сколько он сейчас, а то и больше? Знала, но не могла сказать даже ему? На неё могли наложить печать молчания, и всё, что ей оставалось, это только вспоминать исчезнувшего абу Альтаса и горько говорить о том, что он не вернётся… Думая обо всём этом, он не мог успокоиться и больше всего на свете желал увидеть сестру, обнять её и раскрыть перед ней эту тайну, которая может стать общей только сейчас. Гиб Аянфаль был так занят всеми этими мыслями, что даже не заметил, насколько встревоженным выглядел Ае, который почти бежал им навстречу.

– Сэле! – воскликнул он. – Пойдёмте скорее! Там на площади за синим шпилем под песком кто-то есть!

Консул поспешил к нему и абе. Остановившись на указанном ими месте, он на миг пригасил глаза.

– Верно, – воскликнул он, а затем обратился к Гиб Аянфалю. – Янфо, принеси из трансфера полотнище. Самое плотное, если есть, серое, которое не пропускает пыль.

Гиб Аянфаль кивнул и бегом устремился исполнять это поручение. Отрешившись от рассказа консула, он перенял тревогу Ае, и она пробудила в нём уже подзабытые страхи, вселяемые Неизведанным. Только на этот раз страхи были не плодом воображения, случилось что-то действительно плохое. Возможно, он предчувствовал это, когда неясный ужас снедал его во время бури. Только теперь поздно что-то менять.

Забежав в трансфер, Гиб Аянфаль перерыл все запасы материи, отыскав единственное серое полотно, какое нужно было консулу Сэле. Гэрер Маиши сам соткал его, поясняя, что такая материя используется для заворачивания в неё либо недавно сотворённых, либо травмированных асайев. Благодаря плотному пылевому плетению серая ткань не пропускала через себя чёрную живую пыль и не плавилась от соприкосновения с ней. Страшась задуматься над тем, почему консулу понадобилось именно это, Гиб Аянфаль помчался назад.

Он увидел, что на месте обнаружения чего-то неизвестного уже образовалась внушительной глубины яма. Песок вырывался из неё, взвиваясь в воздух высокой струёй под воздействием внутренних полей Сэле и абы Альтаса. Ае стоял на самом краю, внимательно вглядываясь вниз.

Оглянувшись на молодого асайя, аба Альтас на миг отвлёкся от своего занятия и, замахав руками, воскликнул:

– Янфо, тебе лучше не смотреть! Оставь полотно и подожди нас в трансфере!

Гиб Аянфаль даже не успел ему ничего ответить, так как за него немедленно вступился сам Сэле:

– Альтас! – крикнул он. – Пусть смотрит! Он уже не так и юн!

– Не юн, но всё равно очень молод! – возразил аба, глядя на консула и упираясь руками в бока. Вступая в этот спор, он частично потерял контроль над волнами, так что струя песка ослабла. – Янфо исключительно мирный асай! Я не могу позволить ему видеть то, что мы почти наверняка там найдём! Я не хочу, чтобы он смотрел на такое! Его поколение вообще не должно с таким сталкиваться прежде, чем не войдёт в более старший возраст!

– Он уже видел вещи и пострашней! – решительно прервал его Сэле. – Гиб Аянфаль! Иди сюда и помогай!

Гиб Аянфаль уже двинулся к яме, чтобы помочь скорей высвободить из песка объект тревоги, когда аба преградил ему дорогу. Он взял Гиб Аянфаля за плечо, и молодой асай услышал его требовательный голос прямо в мыслях:

«Янфо, прошу тебя, уйди назад! Мало ли на чём настаивает Сэле, но я не хочу, чтобы ты сейчас это видел! Ты ведь понимаешь. Это будет нелегко и больно. Особенно для тебя».

Гиб Аянфаль взглянул в глаза абы, после чего отвернулся от ямы и опустился на песок. Он смотрел на серое полотно в своих руках, прислушиваясь к шороху за спиной и понимая, что он увидит, когда аба и Сэле достигнут цели. В волнах витал дух чего-то холодного и тёмного, пробудившего в нём страх, который он впервые испытал, почувствовав в волнах погибель... Но кто? Кто-то из спутников Гэрера? Росер? Или… Лийт?

Гиб Аянфаль одним взмахом расстелил полотно на песке, скользя по нему остановившимся взглядом. Ему захотелось уйти. Так, как просил аба Альтас. Не смотреть, не оборачиваться. Он видел погибель в воспоминаниях Гэрера, но там она не относилась к нему прямо и была лишь видением, пусть и глубоко берущим за чувства. Он видел и прыжок Ае, в чём-то похожий на гибель, но тогда в нём жила надежда. А тут…

Шелест песка прекратился. В соединённых позади него трёх внутренних полях промелькнули беззвучные слова.

– Янфо! – чистое звучание голоса Ае точно пронзило застоявшуюся серую тишину серебряным лучом. – Пожалуйста, подай полотно.

Гиб Аянфаль послушался. Он подошёл и протянул Ае ткань, стараясь не смотреть ни внутрь ямы, ни на лица своих спутников.

Ае взял ткань, и они вместе с Сэле спустились вниз. Аба Альтас, нелегко втянув в себя воздух, встал рядом, беря его обеими руками за плечи. Через несколько мгновений над краями ямы вначале показались головы консула и Ае, а затем они выбрались целиком, неся в руках свёрнутое в кокон полотнище, внутри которого явно кто-то был.

Они опустили свёрток на песок, и Сэле двумя движениями откинул в стороны края полотна. На ткани лежало неподвижное тело Лийта, посеревшее и совершенно безжизненное. Волосы его слиплись в бесцветный ком, а лицо застыло в выражении молчаливой муки. Одежд на нём не было – на теле виднелись лишь оставшиеся после её сгорания тёмные разводы.

Гиб Аянфаль смотрел на него, ощущая лишь щемящую пустоту, которая заполнила его всего. Сэле опустился рядом с Лийтом, касаясь пальцами его высокого лба.

– Это тот странник, – негромко проговорил аба Альтас. – Сэле, погибель, да?

Консул поднял голову. В его синих глазах больше не было того добродушного лукавства, к которому Гиб Аянфаль успел привыкнуть. Теперь они стали как никогда жёсткими.

– Я так думаю, что не совсем, – ответил он, – это только нижние дары. Пура, пока держащая структуру, и разрушенная пыль внутри неё. Отражений нет и в ближайших волнах я не чувствую ни их присутствия, ни каких-либо остатков. Возможно, они даже целы.

– Так это малая смерть? – спросил Гиб Аянфаль, подходя ближе и садясь возле тела Лийта напротив консула. – Сэле! Значит, Лийта ещё можно вернуть к полной жизни? – воскликнул он, всем существом жаждая услышать утвердительный ответ. – Мой друг Хиба рассказывал мне о таком! После малой смерти ещё есть шанс!

– Кто-кто тебе рассказывал? – не помедлил спросить аба Альтас, нависая над Гиб Аянфалем.

– Его друг, – ответил Сэле, – Хиба Багровый Ветер, один из моих лучших воинов. А Лийт – мой ученик. Я не уверен, что он принял и малую погибель. Думаю, ему всё же удалось ускользнуть. Странники могут уйти: когда есть риск неизбежной малой смерти, можно совершить прыжок, воспользовавшись лишь десятком пылинок. Такое количество незаметно для большинства противников, а странник сохраняет неразрушенные связи отражений с нижними дарами, сберегая память и облегчая дальнейшее воплощение. Надеюсь, Лийт так и сделал. Вот только с восстановлением пыли здесь большие проблемы…

И он коснулся пальцами межбровной энергометки на лице странника.

Ае тоже сел на колени у ног Лийта, внимательно глядя на его тело.

– Но что могло его так разрушить? – спросил он.

Консул Сэле взял Лийта за запястье и провёл пальцем по коже, которая от этого прикосновения разрушилась в прах, обнажив сетку сосудов. Она была заполнена разрушенной пылью, спёкшейся в серую массу.

– Это похоже на волны, но я вижу и взаимодействие с чужой пылью, – проговорил Сэле, рассматривая её погашенными глазами. – Очень агрессивное воздействие, но в то же время довольно аккуратное, как я могу судить по сохранности тела. А так… сначала была разрушена пыль, а тело потеряло функциональность уже вслед за ней. И всё произошло стремительно.

– Выходит, на него напала пылевая туча? – негромко спросил Ае.

– Полагаю, да, – ответил Сэле, стряхивая с кончиков пальцев приставшие к ним пылинки, – и более того, эта пыль была живой, асайской. Туча окружила Лийта, не дав ему сразу совершить прыжок, и разрушила, проникнув внутрь через энергометки.

– Мать Онсарра, – проговорил аба Альтас за спиной у Гиб Аянфаля, – но кто это мог сделать здесь?

– Ну, асайскую пыль не обязательно направляла асайская воля, – ответил Сэле, – если бы дело происходило на Анисане, я бы мог списать это на деятельность крайне фанатичных и оригинальных последователей Малкирима. Оригинальных – потому что если они хотят прервать чьё-то бытие, то не оставляют следов и тем более тел, а во-вторых, странники никогда не представляли для них интереса. Странники держатся вне противостояния последователей и чёрных стражей, и потому их не трогают, несмотря на служение Салангуру. И, признаться, за всё время со своей инициации я ни разу не встречал такой жестокости по отношению к асайю-страннику. И могу утверждать, что воля, сотворившая это, не имеет к асайям никакого отношения.

Вновь наступила тишина. Сэле, потупив взор, провёл рукой по спёкшимся в комок белёсым волосам Лийта, а Ае, по-прежнему сидя у его ног, молча размышлял о чём-то, глядя на песчаные дали.

Гиб Аянфаль тоже замер, не отводя взора от лица Лийта. Несмотря ни на что, внутри у него всё же затеплилась надежда, перекрывающая ужасные вести. Он чувствовал за спиной могучую тень абы Альтаса. Аба видел подобное далеко не раз, а Лийту хотя и сочувствовал, но всё же не был с ним достаточно знаком, чтобы сожалеть более глубоко. Он больше опасался за судьбу своих детей.

Поджимая губы и едва сдерживая подступающие слёзы, Гиб Аянфаль коснулся дорожки застывшей серой пыли, выступившей из уголка рта Лийта. Под тёплым прикосновением разрушенная пыль пришла в едва заметное движение и слабо кольнула его пальцы. Гиб Аянфаль закрыл глаза, желая как следует распробовать жжение и уносясь в воспоминания. Если на этой твердыне кто-то и способен глубоко посочувствовать участи Лийта, то это только он и Сэле. Он вспомнил недавнюю ночную тревогу, когда его будто поглотила чёрная пустота. Что видел Лийт в последние мгновения, когда пылевая туча охватила его своим смертоносным покровом? Успел ли он ускользнуть, или последним, что он видел, была непроглядная тьма, удушающая всякую жизнь? А после этого он растворился среди окутанных хаосом диких волн…

Эти мысли и образы выстроились в его сознании в единую цепочку событий, и Гиб Аянфаль догадался. Он убрал руку, ощущая, что несколько жгучих пылинок так и остались на пальцах, и взглянул на Сэле.

– Консул, я, кажется, знаю, когда это случилось, – проговорил он.

Внимательные синие глаза Сэле сейчас же обратились к нему с бессловесным вопросом.

– В ночь, когда была буря, – уверенно ответил Гиб Аянфаль, – до того, как вы нас защитили, я чувствовал очень болезненную тревогу! Со мной тут прежде такого не бывало. Это буря погубила Лийта! Я больше чем уверен!

– Ну, Янфо, – прозвучал сверху голос абы Альтаса, – та буря действительно направлялась волнами, но пыли, тем более асайской, в ней не было. А тут, как ты сам видишь, замешана и пыль.

– Отчасти он прав, – заметил Сэле, – произойти это действительно могло в ту самую ночь. Вы бы видели агрессию существа, которую мне довелось принять на себя! В любом случае в будущем мы выясним, откуда под его контролем появилась пыль. А пока нам всем стоит учесть, что Пустыня более опасна, чем мы думали. Потому нам стоит держаться вместе, как можно скорее найти Росер и отправиться к ближайшему укрытию. А там… посмотрим.

Аба Альтас согласно кивнул головой.

– Это правильно, – одобрил он, – только вот что будем делать с его телом и пылью? Я видел немало погибелей за свою жизнь и порой сам провожал погибающих. Но всё то были созидатели. Странники, которых я знал, погибали вдалеке от асайских звёзд.

– Да, странники гибнут, не оставляя следов, – ответил Сэле, – иногда даже этого не планируя. Странствия сами приводят их к барьеру, за которым начинается новое воплощение. Такая у них легенда. Если же кто-то из них решает осознанно завершить воплощение на твердыне, то совершает это в последнем прыжке, сжигая пыль и пуру, а верхние отражения передавая в руки белым матерям, слушающим глас Салангура. Оставление после себя тела или ещё чего-то у них не в чести, так же, как и у чёрных стражей. И, зная Лийта, я более чем уверен, что он не захотел бы, чтобы его дары продолжали лежать в таком виде. Их нужно сжечь. Я сам это сделаю.

– Конечно, – печально кивнул аба Альтас.

Сэле переглянулся с Ае, что-то без слов сказав ему, а затем склонился, приникая лбом ко лбу Лийта. Ае встал рядом с абой Альтасом, и они вместе преклонили головы, почтенно выражая сочувствие. Гиб Аянфаль ощутил, что родичи и его призывают сделать то же самое, отдать дань прощания нижним дарам. Но он прощался иначе: он думал о Лийте, воссоздавая в памяти его живой облик. Сможет ли странник ещё вернуться к полной жизни? Как найти его среди неустроенных диких волн вне сотворённого Гаэ Онсаррой Поля Мечтаний? Гиб Аянфаль не знал. Он смотрел, как Сэле лёгкими и даже нежными прикосновениями пальцев смыкал полуоткрытые веки Лийта, стирая с его лица черты, некогда бывшие красивыми. Серая пура ссыпалась из-под его рук на полотно, оставляя погибшее тело совершенно безликим.

«Зачем?» – мысленно спросил Гиб Аянфаль, чувствуя себя погружённым во внутреннее поле абы Альтаса.

«Так принято, Янфо», – прозвучал в сознании голос абы. Истинные причины он предпочёл не открывать.

Закончив стирать лик Лийта, Сэле приподнял края полотна и двумя движениями накрыл ими нижние дары. Ае подошёл к нему, они вдвоём приподняли тело странника в свёртке, держа за края, и понесли прочь от ямы на центр площади, которую образовывали выступавшие из песка шпили обителей. Аба и Гиб Аянфаль последовали за ними. Лийта вновь опустили на песок, а консул, сняв с себя алую акапатою, передал её Ае и велел отойти дальше.

Сэле встал перед свёртком, широко расставляя крепкие ноги, и погасил глаза. По его плечам, спине и груди быстро поползли во все стороны алые сосудики, а затем вверх взвился столп алого пламени. Распускаясь, подобно исполинскому цветку, пламя раскинулось над головами асайев, перекрывая небо и разгоняя застоявшиеся дикие волны. Гиб Аянфаль невольно пришёл в трепет от такого зрелища и только крепче сжал в кулаке пылинки Лийта, так и оставшиеся у него на пальцах.

Объятый пламенем, Сэле поднял Лийта, направляя его вверх, туда, где пламя в неукротимом движении размётывалось на сотни языков. Свёрток с телом оторвался от его рук, поднялся в потоке восходящих волн, вспыхивая оранжево-белым сиянием посреди алого соцветия, и бесследно сгорел за несколько мгновений.

После этого пламя начало стремительно уменьшаться. Красиво завернувшись тысячей лепестков, оно сжалось вокруг фигуры Сэле и исчезло вместе с тем, как под его белоснежной кожей скрылись последние алые пылинки. Только волны продолжали трепетать, встревоженные огненным погребением.

Сэле ещё некоторое время продолжал оставаться на месте, приводя пыль внутри себя в равномерное движение. Но как только его глаза приобрели обычный синий цвет, он как ни в чём ни бывало подошёл к Ае, забирая у него одежду.

Аба Альтас покачал головой.

– Да сохранит его Гаэ, – сказал он, точно подводя сим завершение всей церемонии прощания.

Гиб Аянфаль отошёл, отворачиваясь и взглядывая на свой кулак. В нём всё так же продолжали жечься серые пылинки. Во время сжигания Лийта они раскалились так, что Гиб Аянфалю стало больно и он обеспокоился, что пыль сможет вырваться, и устремляясь к телу Лийта, пройдёт прямо сквозь его ладонь. Должно быть, между пылинками по-прежнему сохранялась связь, делавшая их частями одного существа. Теперь они вновь успокоились, а Гиб Аянфаля охватили сомнения – правильно ли он сделал, оставив их у себя? Сначала он взял их, как-то не задумываясь о последствиях. Но теперь, может, подойти и отдать консулу, чтобы он и их сжёг?

Гиб Аянфаль оглянулся. Аба Альтас направился к яме, собираясь засыпать её, а консул о чём-то говорил с Ае. На него пока никто не обращал внимания. Воспользовавшись этим, Гиб Аянфаль забежал за шпиль ближайшей обители и, распахнув рубашку, приложил палец с пылинками к одной из своих энергометок. Подхваченные лёгким потоком волн чужеродные пылинки скользнули внутрь и больно кольнули где-то под пылевым сердцем. Гиб Аянфаль запахнул одежды и дыханием заставил собственную пыль утихнуть. В нём зарождалось отчаянное желание оставить после Лийта хоть что-нибудь вопреки словам Сэле. Ведь странник и сам некогда говорил, прощаясь с Гиб Аянфалем ещё на Анисане: «Хочу, чтобы обо мне кто-нибудь помнил». Он не хотел исчезать бесследно! И потом, когда они встретят Росер, ей пригодится эта пыль, чтобы вернуть Лийта к жизни.

Чувствуя, что жжение в груди слегка унялось, Гиб Аянфаль пожалел, что эта мысль прежде не пришла ему в голову. Может быть для такой цели следовало бы убедить остальных, что всё тело Лийта следует взять с собой, сохраняя в целости?

Между тем начинало вечереть. Золотая звезда склонялась к сгустившимся над западным горизонтом косматым тучам, на порозовевший песок ложились длинные фиолетовые тени. Когда Гиб Аянфаль вернулся к трансферу, все уже были там. Аба Альтас вытащил пасочную чашу и готовил пасоку, Ае и Сэле сидели рядом, сохраняя молчание. Гиб Аянфаль сел немного в стороне, тоже не произнося ни слова. Он понял, что это – дань уважения к возможной погибели.

Когда пасока была готова, консул Сэле тоже взял пиалу и нацедил себе три пасочные капли. Распитие такой порции он сумел растянуть на время всей трапезы. Аба Альтас прервал молчание и сказал, что возможно, отражения Лийта могли попасть к Гэреру Маиши, коль он хранит отражения всех спящих в схоронах. Ае и консул Сэле поддержали разговор, который плавно перешёл на Неизведанное и прочие опасности Пустыни. Гиб Аянфаль продолжал хранить молчание. Его беспокоила собственная проблема – пылинки Лийта сместились, потеряв удобное положение под пылевым сердцем, и теперь жгли его где-то в глубине правого бока. Гиб Аянфаль украдкой похлопывал себя, стараясь перенаправить движение пыли и унять неприятные ощущения. До сих пор собственное тело никогда не причиняло ему неудобств. Все повреждения, получаемые им, имели внешнюю причину, а ныне он впервые столкнулся с причиной внутренней. Его беспокойство заметил Ае и тут же спросил:

– Янфо, что с тобой?

– Он что-то от нас прячет! – сообщил Сэле, отпивая из своей чаши и устремляя на молодого асайя проницательный взор синих глаз. У Гиб Аянфаля тут же возникло ощущение, что консул догадывается о причине его беспокойства.

– Со мной всё в порядке, – ответил он, – просто я голоден.

И он протянул к чаше опустошённую пиалу за второй порцией, которую ему не очень хотелось. Как и всякий асай, он не мог есть больше, чем требовалось телу, избыточная пища начинала вызывать отвращение. Однако он смог выпить пасоку, и это оказалось полезно: боль от пыли Лийта прекратилась.

После трапезы пришло время отдыха. Аба Альтас сообщил, что чувствует себя слишком утомлённым после трагических событий и предыдущих ночей, которые он провёл в активных волнах. До сих пор за всё странствие аба ни разу не обустраивался на отдых. Гиб Аянфаль, чувствуя, что Ае начнёт задавать ему вопросы по поводу самочувствия, поспешил следом. Он устроился рядом с абой на широком стебле в дальнем конце капсулы. Аба Альтас, лёжа на спине со сложенными на груди руками, мгновенно погрузился в сон. А Гиб Аянфаль, окунувшись в мерное звучание его внутреннего поля, прислушивался к тому, что происходит за стенками трансфера. Он ощущал, что обеспокоенный случившимся Ае усилил над ними волновой покров, даривший чувство уютной безопасности.

Гиб Аянфаль перестал прислушиваться и принялся раздумывать над тем, в какую сторону им пойти, когда завтра утром Сэле вновь предложит ему выбирать дорогу. Надо было во что бы то ни стало найти Росер, чтобы с ней не повторилась такая трагедия. Но вот где её искать? Да и достигла ли она твердыни? Гиб Аянфаль старался подавить волнения, чтобы вникнуть в предвестия, приносимые ему тонкими волнами. Участь Лийта подорвала так удачно складывавшуюся нить событий, и он опасался, что может неправильно истолковать их зов. Так ничего и не решив, он погрузился в беспокойный сон, в котором его вновь преследовала тревога, перемежающаяся с мучительными погружениями в слепую темноту. В ней Гиб Аянфаль видел Лийта, ещё живого и здравствующего. Странник звал его с собой, утверждая, что знает дорогу, но когда Гиб Аянфаль подходил к нему, перед ним вновь представала щемящая пустота. Гиб Аянфаль вглядывался в неё, не зная, зачем. А потом пустота заполнилась темнотой, которая приняла вид высокого асайя в длинных тёмных одеждах. Гиб Аянфаль вгляделся в его лицо и пробудился.

Была глубокая ночь. Аба Альтас всё так же спал на стебле, а Ае сидел на коленях в передней части трансфера и был погружён в волны, поддерживая покров. Консула Сэле не было.

Ощущая беспокойство после неприятного сна, Гиб Аянфаль поднялся и вышел наружу, решив немного побродить на воздухе и успокоиться. Поначалу вид Туманного Кольца и огоньков звёзд подействовал на него благоприятно, однако когда Гиб Аянфаль взглянул на замершие в темноте шпили обителей, его вновь сотрясло ужасом. Возле ближайшего шпиля стояла такая же неподвижная тень, какую он видел в ночь перед прилётом Ае. Возможно, она же пугала его и в бурю, находясь где-то за пределами шатра. Гиб Аянфаль не знал. Он смотрел на тень и не мог пошевелиться.

Так прошло несколько мгновений, когда тень вдруг заколебалась и исчезла. Гиб Аянфаль услышал шорох песка, и, скосив глаза увидел консула Сэле. Он смотрел туда же, куда и молодой асай. Лицо его не выражало никаких эмоций.

– Вы видели? – обратился к нему Гиб Аянфаль. – Это уже второй раз так!

Сэле взглянул на него.

– Тебя это тревожит?

– Да. Гэрер Маиши говорил о пустоте Неизведанного. Внутри неё он видел себя и свою гибель. А я вижу вот это. Хотя вы… что вы видите?

– Неважно, – ответил консул, и в голосе его прозвучала жёсткость. – Иди на покой, Янфо. А если покоя нет, то лучше думай, куда мы отправимся завтра.

Глава 11. Мать Росер.

Происшествие с Лийтом выбило Гиб Аянфаля из уже ставшего привычным ритма странствия. Так что на следующее утро, когда Ае обратился к нему с вопросом о дальнейшем пути, он не знал, что сказать, и не видел перед собой ничего. Спутники разделяли его чувства и потому не торопили с принятием решения.

Гиб Аянфаль провёл в нелёгких размышлениях несколько дней. Ему очень хотелось покинуть это негостеприимное поселение, казалось, затаившее в себе зло, но он не знал, как пойти. Незримая темнота Неизведанного обступала его со всех сторон, грозила карой, которая может обрушиться на него так же, как на Лийта. Гиб Аянфаль старался не обращать внимания. Он ходил по поселению, отдаляясь от родичей и Сэле, и вглядывался в пустынные просторы. Да, он мог пойти к Синей башне, как планировал, но чувствовал в этом решении какую-то неправильность. Прежде он должен найти Росер.

Белая мать всё больше занимала его мысли. Думая и вспоминая её, он уходил далеко от поселения и прислушивался к диким волнам, стараясь ухватить интуитивный след, что вёл его прежде. Однажды он подошёл даже к схорону – волны пустили его и сюда. Стоя под его тёмной и мрачной громадой, Гиб Аянфаль смотрел на то, как склоняется к закату Золотая звезда. Лиловое небо темнело, среди серых песков тихо шуршал ветер. Росер где-то там. Странствует. Возможно, ищет их, чувствуя вокруг такую же тёмную пустоту, что и он. Гиб Аянфаль пригасил глаза и прислушался. Волны явили ему расплывчатые образы – призрачные тени схоронов, лежащие на песке глубокие тени, и белые одежды той, кого он хотел отыскать. Она шла по песчаным холмам, удаляясь от темноты, вглядываясь в сребрящееся над ней Туманное кольцо. Гиб Аянфаль чуть тщательней прислушался к пространству и понял, куда нужно идти.

Ни Ае, ни аба, ни сам Сэле не стали возражать насчёт выбора, и следующим утром они снялись с места. Несколько дней трансфер скользил по серым просторам, лишённым и намёка на чьё-то присутствие. Но к вечеру десятого дня странствия в волнах сначала забрезжило чьё-то далёкое внутреннее поле, а затем они увидели на холме фигуру асайя, медленно идущего им навстречу. Аба Альтас, едва взглянув на неё, немедленно воскликнул:

– Росер! Это она!

Ае остановил трансфер, и они с абой первыми выбежали наружу. Аба Альтас, тяжело топая, поспешил к холму, и Гиб Аянфаль невольно отметил, что ему очень непривычно видеть степенного мастера Альтаса бегущим.

Навстречу же им бежал асай в белой рубашке и насыщенно-голубом переднике, какой носят начинающие белые матери. Чёрные волосы были убраны в высокий хвост, а на груди за воротом виднелся голубой круг патрицианского знака. Это действительно была Росер.

Аба Альтас остановился и поднял руки так, как будто хотел обнять её, как асайя, очень близкого к его семейству.

– Росер! – только и успел воскликнуть он, как его прервал резкий голос самой первой исчезнувшей:

– Мастер Альтас! Ае! Вы что тут делаете?! Зачем пришли?!

– Как это «зачем»? – отвечал аба Альтас, неприятно удивлённый реакцией белой матери. – Мы искали тебя в Пустыне! Мы…

– Да, нет же! – прервала его Росер, даже не пытаясь скрыть гнев в своих словах. – Зачем вы покинули Анисан?! Что вам тут нужно?! Вы хоть имеете представление о том, что не сможете вернуться назад?!

– Постой, Росер! – Ае опередил абу, который хотел возмутиться не менее громко, и приблизился к творице. – Почему ты так рассержена? Ты что, считаешь, что мы пришли сюда по своему желанию?

– Да, считаю! – коротко ответила Росер. – И жду объяснений!

– Какие тут могут быть объяснения?! – Голос абы Альтаса разнёсся на всю округу. – Консул Сэле недавно через Янфо всё-таки известил нас, что мы, возможно, да, только «возможно», а не «точно», стали заложниками странного плана консула Гейст! Будто она пыталась таким образом обойти Табу, наложенное нэнами! Что ж, если так, то конечно, ей удалось! Очень хорошо удалось! И нас она не посчитала нужным спросить, согласны ли мы на такие перемены! Ни я, ни мои дети на это согласия не давали!

– А Янфо тут? – взволнованно спросила Росер в ответ на всё это негодование.

Гиб Аянфаль молча выступил вперёд, невольно вжимая голову плечи и ожидая, что на него сейчас обрушатся и Росер, и аба Альтас. Но Росер посмотрела на него как-то по-новому. В её взоре не было гнева, а только чуткий и очень глубокий интерес.

– Янфо, – проговорила она, хоть и немного резко, но с едва заметной лаской. Она подошла к нему и, заключив в объятия, на миг прикоснулась губами к его высокому лбу. Этот жест окутал Гиб Аянфаля тёплым веянием волн, чем-то похожим на свет материнской звезды... Он замер, лишившись дара речи, и в его сознании всё стремительно перевернулось. С немым вопросом он взглянул в глаза Росер. Она посмотрела на него всё с тем же интересом, но, заметив выражение его лица, поспешила отпустить. В следующий же миг она вновь обратилась к абе Альтасу с прежней резкостью:

– Кто ещё пришёл?

Ае и аба переглянулись.

– Росер, а ты тут по желанию? – вкрадчиво спросил Ае.

– Это моё дело, – ответила Росер, – я хочу знать, кто ещё пришёл!

– Лийт! – всё ещё сердито ответил ей аба Альтас. – И ещё этот мастер волн… Мастер Роз! И консул Сэле! Может, ещё кто-то, но этого мы не знаем. А тебе, Росер, должно было бы быть неудобно самой от того, что ты устраиваешь нам такую недружелюбную встречу! Если бы ты только знала, сколько горя было в волнах после твоего исчезновения! Сколько всего нам довелось перенести и там, и здесь, пока мы шли под волнами Неизведанного!

Росер ещё несколько мгновений продолжала смотреть на абу взором, в котором таяли последние искорки гнева.

– Да, не очень красиво с моей стороны, – сказала она смягчившимся и негромким голосом. – Простите, Альтас. Но если бы вы знали больше, вы бы меня поняли.

– Так, может, расскажешь? – так же тихо спросил её аба Альтас. – Или тебя держит какое-то обещание?

Росер покачала головой, на миг отводя взгляд.

– Нет. Я просто не могу, – ответила она, – я хочу поговорить с консулом Сэле. Он с вами, здесь? Я чувствую.

Ае и аба расступились. Консул Сэле спокойно стоял возле трансфера и, сложив руки на груди, с интересом наблюдал за разворачивающимися сценами, не торопясь принимать участие.

Росер решительным шагом направилась к нему. Ае и аба пошли за ней, при этом Ае возложил руку на плечо мастеру Альтасу, ведя с ним беседу без слов через прикосновение. Но у Гиб Аянфаля даже не возникало желания подойти и попытаться вступить в их разговор. Он был поражён тем жестом, которым Росер его осенила. Вероятно, она сделала это порывисто и неосознанно, полагая, что Гиб Аянфаль ещё не знает тонкостей и тайных смыслов. Но он знал. И теперь никакие тайны Пустыни не могли волновать его более, чем внезапно открывшаяся правда.

Росер тем временем остановилась перед алым консулом, высоко подняв голову и не кланяясь. Сэле коротко улыбнулся.

– Ну, рад встрече! – сказал он. – Янфо очень точно выбирает дорогу, так что почти все уже и собрались. Ты сама-то давно на этой твердыне?

– Не очень, – ответила Росер. – Я странствовала вдоль экватора, обходила схороны.

Аба Альтас хотел обратиться к ней, чтобы узнать подробности, однако алый консул жестом остановил его.

– Благо, что нам удалось собраться здесь в одно время, – сказал он. – Знаешь, Росер, у нас ещё будет довольно времени, чтобы поговорить. Ночь, день, дорога – всё это здесь очень долгое. А пока – вот! – Он кивнул в сторону. – Янфо очень хочет у тебя что-то спросить. Ты бы подошла к нему.

Росер немного растерялась, но кивнула и приблизилась к Гиб Аянфалю.

– Что ты хотел, Янфо? – мягко спросила она.

Гиб Аянфаль увидел, что за её спиной аба Альтас, упираясь руками в бока, прямо-таки навис над Сэле, который оставался насмешливо-невозмутимым и с колким интересом взирал на архитектора. Ае, встав между ними, пытался удержать абу от резкостей, а сам разговор протекал в волнах. В последние дни после того, как Гиб Аянфаль раскрыл родичам тайну исчезновений, аба Альтас не оставлял попыток выпытать из Сэле больше подробностей, и встреча с Росер дала ему новый и весомый повод.

Гиб Аянфаль взглянул на белую мать и, преодолевая сковавшую его робость, прикоснулся к её запястью. Прежде он не трепетал так пред ней, но теперь Росер вдруг стала слишком особенной в его глазах.

– Давай отойдём, – попросил он, – об этом нужно говорить наедине.

Росер кивнула. Они обогнули капсулу трансфера и немного удалились в Пустыню, которую всё гуще окутывали спокойные вечерние сумерки. Вновь остановившись перед Росер, Гиб Аянфаль помедлил, а затем решительно спросил:

– Росер, ты ведь моя творица, правда?

Лицо Росер окрасило напряжённое недовольство. Гиб Аянфаль чувствовал, что она хочет сказать ему «нет», но почему-то не говорит. Его взгляд прошёлся по её белым одеждам и светло-голубому переднику. Они были как будто недавно созданы, но сами полотна казались очень старыми, истончившимися. Почти как та одежда, которую ему самому когда-то предложил Гэрер Маиши. Однако Гиб Аянфаль поостерёгся спрашивать творицу об этом, понимая что может не получить ответ. Кто знает, через что ей пришлось пройти в странствии по Пустыне.

– С чего ты это решил? – наконец спросила Росер, складывая руки на груди и буравя его таким жёстким взором, что Гиб Аянфаля даже охватила невольная робость – такой он её никогда ещё не видел. Ему захотелось извиниться и уйти, но он с трудом совладал с собой и ответил:

– Догадался! Ты коснулась губами моего лба. Я знаю, что означает этот жест: матери так благословляют своих детей. Я теперь не тот, каким ты меня видела на Анисане. Я многое знаю о творицах, таких, как ты!

Росер некоторое время смотрела на него, поджав губы и о чём-то размышляя.

– И кто тебе всё это открыл? – спросила она. – Альтас и Ае?

– Нет. Аба отказался говорить со мной о моей матери даже здесь. Про твориц мне впервые рассказал мой друг Хиба Багровый Ветер. А потом уже здесь Гэрер Маиши даже позволил увидеть, как идёт жизнь в храмах.

Росер кивнула.

– Хиба – это Хицаби? – уточнила она.

– Да! – ответил Гиб Аянфаль. – А ты его тоже знала?

– Доводилось встречаться, – ответила Росер, а затем добавила: – В храме. От меня-то ты чего сейчас хочешь?

Встречный вопрос озадачил Гиб Аянфаля. Он стремился узнать о своём происхождении, но совершенно не задумывался, что будет делать с этой информацией. То, что его матерью оказалась Росер, даже радовало его тем, что между ними уже были доверительные отношения, но, с другой стороны, он считал, что с Росер придётся вести себя как-то по-новому. Но вот как именно – он не знал. И, потупив взгляд, ответил:

– Просто подтверди, что это – истина. – Он наконец сумел вновь взглянуть ей в глаза, – Когда я оказался один в пустоте, я думал, что мне суждено принять погибель в безвестности. Что моя творица была глубоко равнодушна к моей судьбе и даже не захотела взглянуть на меня в последний раз перед тем, как я покинул Анисан. И вот ты сегодня говорила, что тут очень опасно, а назад можно не вернуться. Я ведь давно это понял! И думал, что если моя мать находится под светом Онсарры, то для меня встреча с ней невозможна! А тут оказывается, что это – ты. Ведь правда?

Лицо Росер смягчилось. Она подошла ближе и, возложив тёплую ладонь на его плечо в жесте дружеской ласки, сказала:

– Правда. Ты моё дитя. Я тебя сотворила и передала мастеру Альтасу перед пробуждением, дабы ты увидел его первым и вас соединили родичные узы.

– А почему ты выбрала его? – спросил Гиб Аянфаль, – Я люблю свою семью, но мне всегда было интересно, как так сошлось, что мы оказались вместе! Выходит, потому что ты это решила, так?

– Пожалуйста, не выспрашивай! – с резкостью прервала его Росер, – Почему я так выбрала и так сотворила – тайна творения. Если я однажды захочу поделиться ею с тобой, то поделюсь. Всему есть предел, Янфо. Мы, конечно, друзья, но разве тот же Хиба тебе не рассказывал, как следует говорить с творицами?

– Нет, – ответил Гиб Аянфаль, – он сам не очень-то любил белых матерей. Из-за них у него была куча проблем!

Росер, прищурившись, с интересом взглянула на него и усмехнулась:

– А ты, похоже, жил на Анисане более насыщенной жизнью, чем я могла предположить!

Гиб Аянфаль пожал плечами и вдруг поморщился. Пыль Лийта вновь больно обожгла его бок. По-видимому, она растворила досель окружавший её слой пуры. Росер, мигом уловив это, подошла ближе. Не церемонясь, она распахнула на нём одежду и безошибочно нашла рукой больное место.

– Что там у тебя? – с тревогой спросила она.

Гиб Аянфаль, поколебавшись, ответил:

– Пыль. Это осталось от Лийта. Я и об этом хотел тебе сказать, а то остальные умолчали о последних днях, охваченные радостью от встречи с тобой.

– Пыль Лийта? – спросила Росер с ещё большей тревогой.

Гиб Аянфаль ощутил, как пыль странника внутри него сама пришла в движение. Со жжением пылинки Лийта проступили сквозь кожу и оказались на пальцах Росер. Белая мать взглянула на них, а затем на Гиб Аянфаля.

– Что произошло? – спросила она тем же тоном, каким прежде обращалась к абе Альтасу при встрече.

Гиб Аянфаль только собирался открыть рот, как вдруг уловил движение за трансфером. Росер, тоже почувствовав это, кивком указала в сторону пустынных далей, над которыми сгущались сумерки, и они, не сводя взглядов друг с друга, поспешно направились туда подальше от остальных.

– Вы куда это? – остановил их звучный голос.

Из-за трансфера вышел консул Сэле.

– Мне надо поговорить с Гиб Аянфалем наедине, – ответила Росер. – Господин Сэле, скажите Альтасу и Ае, чтобы не беспокоились. Мы скоро вернёмся!

– Ладно, – согласился Сэле и, погрозив им рукой, добавил: – Смотрите только, без происшествий!

И он, усмехаясь чему-то, вернулся обратно к абе и Ае.

– Пошли! – Росер ухватила Гиб Аянфаля под руку и повела в глубь Пустыни, прямо на ходу изучая пыль погашенным взглядом. Когда они зашли за ближайший холм, она остановилась и, обернувшись к Гиб Аянфалю, потребовала:

– Говори! Во всех подробностях! Лучше будет, если ты передашь мне свою память.

Гиб Аянфаль согласился и, прижавшись лбом к её лбу, закрытому лентой чистой бело-голубой кибахи, открыл ей то, что некогда увидел в покинутом поселении. Когда он отстранился, её лицо его испугало. Глаза Росер застыли, как у изваяния. Не произнося ни слова, она осела на песок, сжимая в кулак ладонь с пылинками, которые тут же сгорели с лёгким шелестом. Гиб Аянфаля охватила паника. Он тут же бросился к белой матери, заглядывая ей в лицо и беря её за запястья.

– Росер! Сэле говорит, что, возможно, ещё не всё потеряно! Он ещё может вернуться!

Он замолк, увидев, как Росер медленно подняла голову.

– А кто его тут вернёт, кроме меня? В этих кошмарных волнах, где нет надежды? – спросила она. – Здесь нет Поля Мечтаний, которое хранит отражения, лишённые нижних даров. А Лийт не настолько искусен, чтобы жить совсем без пыли. Здесь её очень трудно восстановить! И я его не вижу.

Из её правого глаза скользнула пылевая слезинка, которую она поймала пальцем, заживив оставленный ей след, а затем преклонила к своему плечу голову Гиб Аянфаля, прижимаясь щекой к его мягким алым волосам. Некоторое время они так и сидели вдвоём на песке, разделяя соединившее их несчастье.

Наконец Росер заговорила вновь, отпуская его.

– Вероятно, ты уже думаешь над тем, почему я так опечалилась. Я чувствую, ты умеешь хранить тайны, и потому открою: Лийт – моё дитя. Он твой сотворник, как бы то ни было удивительно. Господин Сэле это всё знает. Ае и Альтас – нет.

Гиб Аянфаль промолчал. Глядя на тёмное небо, он ощущал, что белая мать глубоко ушла в волны, должно быть, стараясь разыскать следы Лийта вопреки всему. Сам же он тоже подумал о страннике, ещё полностью живом. Он теперь понял, почему они так приглянулись друг другу с самой первой, случайной встречи. И сам Лийт тоже ощущал это, говоря, что продлись их знакомство дольше, то они стали бы очень близки. Как жаль, что прежде он ни о чём подобном не мог и догадаться!

Чувствуя в этот миг нестерпимую горечь утраты, он понял, что из его правого глаза тоже показалась пылевая слеза. Он попытался скрыть её так же, как это делала Росер, но творица раньше заметила это, и сама скрыла чёрный след на его щеке. Гиб Аянфаль вновь обратился к ней:

– А та пыль Лийта, которую я принёс, почему ты сожгла её? Разве нельзя было ничего сделать?

– Нет, – категорически ответила Росер, – она была совершенно разрушена, без малейшей личностной информации. Я понимаю, что ты хотел ему помочь. Но не так надо это делать. Янфо, когда это случилось?

– Три декады назад. Была сильная буря, мы странствовали, и она даже нас зацепила. Но Лийт… с ним случилось это. Росер, а ты тоже видела это ненастье?

– Нет, – ответила белая мать, – в то время я была слишком далеко. В другом полушарии.

– В другом полушарии? – удивился Гиб Аянфаль. – И так быстро сюда добралась без трансфера?

– Мне и не нужен никакой трансфер, – ответила Росер, – здесь это всё только обременительно.

Она на миг замолкла, оборачиваясь к Пустыне, после чего спросила голосом, в котором появилась прежняя крепость:

– Янфо, послушай, ты можешь отвести меня на место, где вы нашли его? Я хочу вникнуть в цепь событий, а там, где он лежал, могут оставаться следы в волнах.

Гиб Аянфаль тоже нерешительно посмотрел вдаль.

– Может тебе лучше расспросить Сэле? – спросил он. – Он тоже внимательно всё там изучал и от тебя не скроет.

– Я должна там побывать сама, – настойчиво сказала Росер. – Как творица я могу уловить в волнах то, что не способен воспринять никто из вас. На Анисане матери странников всегда чувствуют, живы их дети или нет, даже если с ними потеряна всякая связь. А здесь я пока не испытываю ничего, кроме тяжких сомнений. Так ты можешь вспомнить дорогу?

– Могу, – ответил Гиб Аянфаль, – вообще-то тут я и выбираю путь, которым мы двинемся. Давай утром скажем Ае, что нам надо вернуться, и поедем.

Росер только покачала головой.

– Вообще-то я хочу поменьше говорить об этом с остальными и не желаю раскрывать, что Лийт – моё дитя, – категорично заявила она. – Сколько вы, кстати, ехали от поселения до этого места на своём трансфере?

– Одну декаду, – ответил Гиб Аянфаль, – а что?

– И вы ехали только днём, а ночью останавливались? – уточнила она, а, получив утвердительный ответ, поднялась на ноги и сказала: – С вашей-то скоростью это совсем крохотное расстояние! Янфо, мы доберёмся туда и вернёмся обратно в течение одной ночи и утра. Пойдём сейчас, будешь направлять меня в волнах!

– Как так? – воскликнул Гиб Аянфаль, тоже вскакивая. – Росер, наш трансфер всё же ехал с приличной скоростью! Мне и бегом было за ним не угнаться! А ты решила управиться за ночь!

– Конечно, решила, – подтвердила Росер без тени сомнения, – мы не просто побежим. Мы будем пронизывать пространство короткими скачками. Мне тяжеловато будет тащить тебя, так что тебе тоже нужно будет разогнаться. Я постараюсь направлять твою пыль, чтобы она не слишком травмировала тело.

Она поднялась и, широко расставив ноги, вытянула руки вперёд. С лёгким шипением на её белой коже проступили оранжевые ленты, оплетавшие её руки, ноги и тело под одеждами. Но Гиб Аянфалю её план по-прежнему казался невыполнимым.

– Это ты так сможешь, – заявил он, – я-то не умею! Хиба иногда брал меня в такие скачки, но он и направлял весь процесс, а я даже не понимал, как это происходит. Не могу я!

– Ещё бы моё дитя и не могло! – воскликнула Росер. – Я тебя подтолкну, и всё получится. Давай руку!

Но Гиб Аянфаль медлил.

– А они? – спросил он, указывая на холм, за которым остался трансфер.

– Мы успеем вернуться, тем более, я уже сказала Сэле, что мы идём побеседовать, – непреклонно ответила белая мать, – вот наша беседа и продолжится немного дальше отсюда. Давай, беги со мной!

И Росер без предупреждения схватила его за руку, срываясь с места. Она широкими скачками понеслась над замершей в ночи Пустыней, и Гиб Аянфаль едва поспевал за ней.

– Правильно, – крикнула творица. – Я разгоню в тебе пыль и делай, как я! Ты это умеешь, хотя и не догадываешься.

Прямо на бегу она с силой хлопнула его ладонью по спине, и Гиб Аянфаля обдало внутренним жаром. Пыль ускорила движение в десятки раз, и он вдруг почувствовал внутри неописуемую лёгкость, как будто его пурное тело растворилось, оставив вместо себя лишь сгусток летящей вперёд энергии. В этот же миг они с Росер в коротком прыжке пронзили пространство, проходя насквозь и появляясь далеко впереди. Не замедляя бега, они совершили новый скачок, а затем ещё и ещё. Так с каждым прыжком они пронзали канву пространства-времени, всё дальше уходя в Пустыню, и Гиб Аянфаль, чётко улавливая их быстро меняющееся местоположение, направлял путь. Рука Росер, остававшаяся на спине, контролировала его пыль, не позволяя ей разрушать тело.

Глава 12. Дитя Пустыни

Несмотря на то, что Росер начала плавно выводить его из состояния бега, замедляя пыль, Гиб Аянфаля терзал изнутри неукротимый жар. Когда они остановились перед обителями поселения, он упал на песок, выскальзывая из рук белой матери и выдыхая разгорячённый воздух. Росер опустилась рядом. Усадив прямо, она сняла с него рубашку и принялась залечивать трещины, густой сеткой разбежавшиеся по его спине и груди.

– Ничего, – сказала она, когда Гиб Аянфаль почувствовал себя лучше, – когда у тебя откроется ещё десяток энергометок, твоё пурное тело станет прочнее и сможет выдерживать энергию бега. Конечно, до странников будет далеко, но ты всё равно станешь очень быстрым. И ленты тебе тоже не помешают.

Гиб Аянфаль только покачал головой, надевая рубашку.

– На Анисане-то ни к чему были все эти скачки, – признался он.

На лице Росер отразилось неопределённое недовольство, однако она сдержалась.

– Это поселение? – Она вопросительно кивнула в сторону шпилей, темневших на фоне звёздного неба.

– Это, – подтвердил Гиб Аянфаль. – А ты сама как научилась так бегать?

Росер только усмехнулась.

– Я же мать странников, я не могу не уметь, – ответила она, – всякая творица должна познать то искусство, какое она будет давать своим детям.

Гиб Аянфаль с интересом взглянул на неё.

– А Лийт рассказывал, что ты однажды бежала с ним на скорость. И отстала совсем немного.

– Это было испытание, – ответила Росер и вновь погрустнела, – мне нужно было убедиться, что он действительно такой, каким я желала его видеть. Ладно, ты уже хорошо себя чувствуешь?

Гиб Аянфаль закрыл глаза, прислушиваясь к себе, после чего решительно поднялся на ноги.

– Пойдём, – позвал он белую мать, – я тебя отведу!

Росер мягко взяла его за руку, и они вдвоём направились в глубь поселения. Гиб Аянфаль шёл, искоса поглядывая на творицу. Он отчасти старался привыкнуть к их новым отношениям, а отчасти дивился тому, насколько другой Росер предстала перед ним в Пустыне. На твердынях Онсарры он никогда не видел в ней столько решительности и воли, способной преодолевать любые препятствия.

Площадь, на которой некогда нашли и сожгли тело Лийта, предстала перед ними совсем не тронутой. Если бы Гиб Аянфаль точно не знал места, то теперь ничего и не заметил бы. Волны поселения продолжали пребывать в глухой неподвижности и тем напомнили ему поля успокоения – огромные залы в нижних недрах, куда суд патрициев направлял искажённых асайев.

– Здесь, – уверенно сказал он, останавливаясь на месте, где была некогда вырыта яма, – тут мы его нашли, и Сэле полагает, что тут же всё и случилось.

Росер кивнула, отпустив его руку. Лицо её, сохранявшее приподнятую бодрость во время пути, вновь окрасилось мрачностью, и белая мать, прикрыв глаза, прислушалась к волнам.

– Он был моим первым творением, – негромко произнесла она через некоторое время, так и не открывая глаз. – Я творила лучшего. Сама отнесла ещё не пробуждённым в замок господина Сэле и отдала ему в руки.

Гиб Аянфаль помолчал, принимая это откровение с внутренним трепетом.

– А кроме него… – нерешительно начал он и замолк.

– Есть только ты. – Решительный взгляд матери впился в его глаза.

Гиб Аянфаль опустил голову. Некоторое время он молча простоял рядом с Росер в ночной темноте и тишине, в мыслях восстанавливая своё далёкое прошлое с Анисана.

– Янфо, мне нужно глубоко нырнуть в волны, – сказала Росер, прерывая его раздумья, – подожди меня и не отвлекай. Походи здесь где-нибудь, я чувствую, что пока тут всё спокойно. Я сама тебя позову, когда закончу.

Гиб Аянфаль послушно кивнул, отступая от творицы. Росер снова закрыла глаза и медленно села на песок. Она опустилась на колени, положив на них руки, одну ладонью вверх, другую ладонью вниз – Гиб Аянфаль уже знал, что это особая поза белых матерей, символизирующая их власть над жизнью и смертью. Её внутреннее поле взметнулось над площадью незримым куполом, внутрь которого невольно оказался вовлечён и строитель.

Гиб Аянфаль направился в сторону схорона. Оказавшись вдали от Ае и абы Альтаса, он вновь почувствовал себя более зрелым. В нём проснулась жажда открытий и приключений, изрядно притупившаяся в последнее время. И он был уверен, что его настроения понравились бы Росер. К тому же он чувствовал себя в относительном спокойствии. Окружавшие его просторы хоть и были молчаливы, но в них не таилось никакой угрозы. Быть может, пустынное Неизведанное не считало его одного слишком большой проблемой? Гиб Аянфаль не знал, но хотел как можно больше насладиться ощущением предоставленной ему свободы.

Упокоище снова подпустило его совсем близко. Гиб Аянфаль прошёл сквозь густые волны и прикоснулся к чёрным стеблям схорона. Где-то под ними спит долгим сном тысяча асайев. Они не слышат его, не знают, что сейчас на поверхности всё начинает меняться, что сюда пришла первая творица… Гиб Аянфаль вспомнил давешний разговор с Гэрером Маиши о том, что помочь тысячам спящих снова открыть пути может только опытная белая мать. Прежде он сомневался в том, что Росер хватит на это сил. Но теперь думал иначе. Нужно было поговорить с ней ещё раз, поведать о Гэрере Маиши. Впрочем, он уже упоминал его, а она как будто и не обратила внимания. Это было странно.

Гиб Аянфаль медленно обошёл схорон. Ему хотелось подняться на плоскую чёрную вершину, но он не решался. А когда начала заниматься заря, молодой асай направился обратно в поселение, чувствуя, что Росер скоро поднимется. Однако прежде он уловил в волнах ещё кое-что странное. Чьё-то присутствие, нарушавшее окружающее безмолвие. Совершенно чужое и незнакомое.

Гиб Аянфаль остановился, вслушиваясь. Сперва он даже не поверил себе – как это только возможно? Но, пройдя в глубь поселения, Гиб Аянфаль замер на месте от изумления – рядом с грудой обломков от обвалившегося шпиля сидел на корточках совершенно незнакомый асай. Тоненький, с белоснежными волосами, собранными в хвост, он был одет только лиловую детскую ленту на шее и походил на дитя-подростка оборотов тридцати пяти. Он перебирал осколки серого камня и совсем не замечал присутствия изумлённого Гиб Аянфаля.

Строитель выступил из-за шпиля, не сводя с неизвестного взгляда. Тот, почувствовав чужое приближение, отвлёкся от своего занятия и, повернув голову, замер на месте. Его жёлтые глаза даже расширились от изумления не меньшего, чем то, какое испытывал Гиб Аянфаль.

– Ты кто? – первым обратился к незнакомцу строитель.

Губы маленького асайя напряжённо сжались. Он отпрянул, а затем, схватив один из мелких камешков, кинул им в строителя. Гиб Аянфаль ловко увернулся, спрятавшись. Камешек стукнулся об шпиль, отскочив куда-то в сторону. А вслед за ним полетели и другие. На миг выглянув, Гиб Аянфаль увидел, что незнакомец набрал в руки обломков и даже не думает останавливать такое недружелюбное «приветствие». Это вдруг вызвало у молодого асайя бурю негодования. Если дитя Пустыни думает, что кому-то может понравиться такой «диалог», то стоит разубедить его. Гиб Аянфаль сгрёб рукой горсть песка, который спёкся в его ладони в плотный ком и, вновь выскочив из укрытия, швырнул им в беловолосого юнца в ответ. Его бросок оказался более метким – песчаный ком стукнул маленького незнакомца по лбу и остудил его пыл. Подросток выронил камни и кинулся бежать.

– Погоди! – крикнул Гиб Аянфаль, устремляясь за ним в погоню. – Я тебе ничего не сделаю! Не бойся!

Он уже пожалел, что так резко ответил на «приветствие» незнакомца, но было поздно. Ребёнок, пробежав ещё несколько шагов, вдруг бесследно исчез, будто его и не было. Гиб Аянфаль остановился, но затем пошёл туда, где всего миг назад было дитя Пустыни. Он дошёл до места исчезновения и увидел, что по песку тянется дальше цепочка следов, оставленных в беге. Это значило, что незнакомец вовсе не пропал, а лишь укрылся под покровом волн. Своим собственным? Или тут был ещё кто-то, кто так помог ему? Гиб Аянфаль направился по следу, желая это выяснить, но его остановил резкий порыв пустынного ветра. Он едва не сбил с ног опустившегося на колени строителя и швырнул ему в лицо тучу песка. Гиб Аянфаль замер, но ветер, к его удивлению, стих так же неожиданно, как и поднялся. Вставая на ноги и очищая лицо и одежду от песчинок, строитель увидел, что следы скрылись. Да и волны вокруг затаились в прежнем безмолвии, как будто он никого и не видел.

Это событие необычайно взволновало его. Тут есть ещё асайи, которые не числятся исчезнувшими! Только они почему-то не хотят дать о себе знать. Или этого не хочет только беловолосое дитя? Гиб Аянфаль решил пойти к схорону, несмотря на то, что не видел следов и не чувствовал никакого присутствия, но его отвлёк далёкий окрик Росер.

– Янфо! – позвала белая мать. – Пойдём!

Гиб Аянфаль стремглав кинулся к ней и воскликнул:

– Ты никого тут не видела?

Росер покачала головой.

– Я только-только отошла от погружения, – сказала она. – А что тут было?

– Какой-то асай! – с жаром начал Гиб Аянфаль. – Ещё маленький, подросток! На нём только детская лента была. Когда же я его окликнул, то он убежал и исчез в волнах. Я думаю, тут ему кто-то помог. Но он не из исчезнувших! Он другой!

Росер устремила напряжённый взгляд в сторону схорона.

– Детей тут быть не должно! – категорично сказала она. – Как он себя вёл?

– Как-то дико. Бросался камнями, будто испугался меня.

Росер кивнула. Её глаза на миг погасли, после чего она сказала:

– Я тебе верю. Но покров действительно мастерский. Никого тут не чувствую.

– Может пойдём, осмотрим схорон, а? – спросил Гиб Аянфаль, указывая на север. – Надо найти его! Не оставлять же это просто так! А вдруг это кто-то из пробудившихся!

– Нет, – категорически опровергла его слова Росер, – схорон запечатан, я вижу отсюда. Мы ещё придём сюда, Янфо, а пока господин Сэле призывает меня вернуться. Нам лучше послушаться.

Гиб Аянфаль нетерпеливо нахмурился. Его крайне не радовала перспектива так неосмотрительно прерывать возможный контакт.

– Я понимаю тебя! – заверила Росер, вновь беря его за запястье. – Но не по моей воле мы уходим!

Гиб Аянфаль пошёл с ней, нехотя смиряясь.

– А что Лийт? – окликнул он мать, вспоминая о причине, которая привела их в поселение.

Лицо Росер, до сих пор охваченное волнительным интересом, вновь покрыла печаль, но на сей раз не столь глубокая.

– Я не знаю в точности, но он ещё не перешагнул черту погибели, – проговорила она, – если бы это случилось, то я бы почувствовала. Но где он – я не вижу. Его отражения затерялись среди волнового хаоса, и я не знаю, когда мне удастся отыскать их.

– Но ты ведь попробуешь? – с волнением спросил Гиб Аянфаль.

– Конечно! Когда мы доберёмся до поселения Синей башни, я займусь поисками. А может… он сам найдёт меня. А теперь давай, пора вновь разгоняться.

***

Когда Золотая звезда взошла в зенит, они остановились перед трансфером. Росер, отпуская руку Гиб Аянфаля, окинула его внимательным взглядом, оценивая, как он перенёс перемещение. На этот раз она больше тянула его за собой, так что молодой асай чувствовал себя лучше, хотя нутро его пылало от жара, а по спине и груди вновь разбежались чёрные трещинки. Он не опустился на песок без сил, а вместе с Росер приблизился к встречавшим их абе и Ае. Оба родича пребывали не в самом лучшем настроении, так что, взглянув на них, Гиб Аянфаль даже не мог сказать, кто был более разгневан – Ае или аба Альтас.

Ае подошёл к ним первым и требовательно спросил:

– Вы зачем это ушли назад?! Почему ничего не сказали?!

– Вот именно! – подхватил аба, не давая Росер ответить. – Что за легкомыслие! Тут опасно совершать такие необдуманные поступки! И что случилось с Янфо?

– Ничего! Мы просто бежали, – ответила Росер и, не давая Гиб Аянфалю опомниться, сама начала снимать с него одежду, чтобы заживить трещины.

– Довольно вам, сиятельный патрициат! – вмешался консул Сэле. – Росер уходила с моего ведома. А вообще она подчиняется только госпоже Гаэ и делает что хочет. Пусть лучше расскажут, удалось ли им увидеть там что-нибудь…. Необычное!

– Где – «там»? Где вы были? – спросил аба Альтас.

– В поселении, где нашли Лийта, – ответил Гиб Аянфаль, пока белая мать была занята заживлением его травм. – Росер хотела посмотреть это место. А я… Там был асай!

– Какой асай? – Ае, вернувшись в сдержанное настроение, опустился на колени напротив него.

– Не знаю! Он убежал к схорону и выглядел как дитя-подросток!

Гиб Аянфаль во всех подробностях представил внешность пустынного незнакомца и неловкую встречу с ним, чувствуя, как аба, Ае и консул всматриваются в его мысли, наблюдая его глазами случившееся.

– Зря ты так, – первым сказал Ае. – Не надо было в него бросать! Кто-нибудь знает это дитя?

Аба Альтас покачал головой, и они с Ае одновременно обернулись к алому консулу. Сэле вопросительно поднял брови.

– Не имею никакого представления о том, кто это, – ответил он и добавил, глядя прямо на абу: – Я совершенно искренен, мастер Альтас! Я не знаю, зачем Сагита-Гейст могла бы сделать участником своего плана такого ребёнка. Да и она ли его выбрала? Он ведь мог появиться и здесь.

– Откуда? Тут нет твориц, кроме Росер! – возразил аба.

– Верно, – согласился Сэле, – но это может быть и не ребёнок… А иллюзия волн, обманывающая даже нас, или же ребёнок, приведённый не творицей. Как знать! Янфо! – обратился он к Гиб Аянфалю. – Куда мы идём дальше? Возвращаемся, чтобы отыскать дитя, или нет?

Гиб Аянфаль не ожидал, что его так скоро спросят о дальнейшем пути. Росер закончила заживлять раны, и он, накинув рубашку на плечи, встал. Отойдя от родичей и консула, он вгляделся в пустынные дали, переливающиеся блеском под жаркими лучами Золотой звезды. Они молчали. Гиб Аянфаль ещё раз вспомнил беловолосое дитя и понял, что ничего не чувствует. Незнакомец растворился в волнах, будто исчез с его пути. Он представил, как вновь подходит к тому схорону, поднимается по пологим чёрным стенам. Ничего. Он не должен возвращаться.

– Мы должны идти к Синей башне, – проговорил он, оборачиваясь к своим спутникам. – Не надо возвращаться.

Он ожидал, что аба Альтас или кто-то другой ему возразит, скажет, что нельзя вот так оставлять в возможной опасности другого асайя, тем более ребёнка. Но асайи приняли его волю со спокойствием.

– Что ж, тогда не будем затягивать, – проговорил Ае, – пойдём-те в трансфер. Росер! – окликнул он белую мать, которая, немного отойдя в сторону, вглядывалась туда же, куда и Гиб Аянфаль. Росер обернулась и, немного помедлив, последовала за всеми.

Их странствие продолжилось, и до самого прибытия к поселению Синей башни его не омрачали ни бури, ни видения, приносимые волнами Неизведанного. Гиб Аянфаль этому удивлялся, и вечерами, отдаляясь от остановившегося трансфера, пытался вслушаться в дикие волны. Он слышал их гул, не несущий никакой информации, но не видел ни единого следа от уже привычных для него теней. Этот факт его тревожил, так что он даже поделился своими наблюдениями с Ае.

– Это всё из-за консула Сэле, – ответил старший родич, – его внутреннее поле – это поле самого Салангура, алого сверхсущества. Оно окружает нас, простираясь довольно далеко, и оттесняет волны Неизведанного. После случая с Лийтом консул сказал, что будет оберегать нашу общину.

– Не рискованно ли это? – усомнился Гиб Аянфаль. – Гэрер Маиши говорил мне, что Неизведанное пытается подавить всё, что ему противостоит… Разве сможет один Сэле противостоять сущности, которая подпитывается волнами целой твердыни?

– Ну, он-то в своих силах уверен, и уверенность его имеет основания, – ответил Ае. – У алого консула есть частица Салан-Гитэна – целая вселенная в его пылевом сердце. И это вес, с которым Пустыня должна посчитаться. Он с тобой ещё не говорил об этом?

Гиб Аянфаль покачал головой. После того разговора в поселении алый консул больше не уделял ему так много внимания. Во время странствий в трансфере он либо сидел, погрузившись в волны, либо общался с абой Альтасом, продолжая разговоры и во время ночных остановок. Беседовали они в основном о прошлом и бытии Анисана, обсуждали патрицианские дела и строили предположения о том, как же идут там дела сейчас. Гиб Аянфалю казалось, что алый консул хочет загладить неприятный след исчезновений, до сих пор омрачавший абу Альтаса недовольством.

Росер же вела себя откровенно отчуждённо. Она больше не совершала поступков, подобных странствию без предупреждения, и почти всё время проводила в трансфере, отдыхая на стеблях в задней его части и не покидая это место даже во время ночных остановок. И аба, и Ае приглашали её выйти, но она всякий раз выражала нежелание, утверждая, что устала от долгого странствия по Пустыне в одиночку и ей нужно восстановить силы. Только консул Сэле мог на неё влиять, и, слушаясь его слов, она иногда покидала трансфер, чтобы молча посидеть со всеми перед пасочной чашей.

Гиб Аянфаля её поведение волновало, и он очень хотел спросить её, отчего она так изменилась и что думает о будущем Пустыни. В один из вечеров он сумел убедить её немного отойти в сторону ото всех и сказал:

– Послушай, Росер! Не раз уже мы упоминали Гэрера Маиши, а ты почему-то даже не заинтересовалась тем, кто это. Я жил у него в обители целый оборот, и это он рассказал мне всё о Пустыне. Знаешь, он говорил, что для того, чтобы пробудить спящих в схоронах, нужно искусство творицы. А ты ведь… ты такое можешь?

Росер нахмурилась. Точно такое же выражение лица у неё было, когда Гиб Аянфаль впервые обратился к ней с вопросом про материнство. Он тут же отступил, опасаясь её гнева, но Росер сдержалась и, поджав губы, ответила:

– Я осматривала схороны снаружи, но внутрь не входила. Пока я ничего не могу сказать, Янфо. Однажды я войду туда. Но не сейчас.

– Почему? – тут же спросил Гиб Аянфаль. – Гэрер Маиши ждёт этого уже двадцать циклов! Знаешь, я чувствую, что сейчас мы должны дойти до Синей башни. Но потом нужно к нему вернуться. И нужно, чтобы ты тоже пришла! Вы должны встретиться, и тогда он…

– Потом! – коротко прервала его Росер, и её глазах проскользнул гнев. – Янфо, ты очень вырос в знаниях по сравнению с тем, каким я оставила тебя на Анисане. Но ты всё так же не знаешь многих тонкостей творения. Да и не должен знать! Поэтому я прошу тебя – не вмешивайся в моё дело. Не должно тебе так поступать. – Её голос немного смягчился. – Не я это придумала. Таковы законы, по которым живут белые матери.

Гиб Аянфаль потупил взор.

– Но Гэрер Маиши… это же не связано с творением! – всё же возразил он, глядя на песок. – Так почему ты…

Он смолк. Палец Росер уткнулся ему в уголок губ, и он ощутил, что не может произнести ни слова. Мысли немного спутались, и он ощутил сильное нежелание пересказывать их разговор кому бы то ни было.

Росер опустила руку, и в её напряжённом взгляде на миг проскользнуло сожаление. Ни слова ни говоря, она отошла. Но направилась не к трансферу, а дальше, в Пустыню. Гиб Аянфаль смотрел ей вслед, но в его сознании, вдруг опустевшем, не возникало ни единого движения мысли.

***

К поселению Синей башни они приблизились вечером на пятую декаду пути. Ае начал мягко замедлять трансфер, когда Гиб Аянфаль почувствовал, что они достигли заветного места, хотя впереди по-прежнему расстилались дикие пустынные дали.

– Мы на месте, – уверенно обратился он к своим спутникам, – просто поселение закрыто барьером. С поселением Аты так же было.

– Ае, остановись перед барьером, – попросила Росер, подходя к старшему родичу, – не нужно в него врываться, пройдём так.

Ае согласился, и Росер кивнула ему, присев на стебель. После той беседы Гиб Аянфаль больше с ней не общался. Первое время он опасался, что она наложила на него такую же печать молчания, как и мать Линанна в своё время. Но нет. Он хорошо помнил их разговор, и печать Росер только подавляла в нём желание поговорить обо всём этом с кем-нибудь ещё. Гиб Аянфалю это не нравилось. Он даже слегка обиделся на мать за такие действия и искренне не понимал их причины.

Только вчера вечером во время последней остановки в Пустыне консул Сэле облегчил его метания.

– Знаю, о чём ты думаешь, – заметил он, – и знаю, почему молчишь. Я уже сказал ей, что это было слишком резко по отношению к тебе.

– Так почему она это сделала?

– Есть причина, – ответил консул, – я знаю её, однако из уважения к воле Росер осознанно сохраняю молчание. А у Гэрера Маиши мы ещё побываем. Придёт время.

Когда трансфер остановился, Гиб Аянфаль первым вышел на прохладный вечерний воздух. Он сделал несколько шагов, как всё вокруг него преобразилось… Золотистый диск звезды висел теперь не над молчаливой Пустыней, а над серебрящейся в его лучах гладью озера. На берегу его высилась гряда переплетённых между собой мощных бурых стеблей, на которых покоилось поселение Синей башни, оберегаемое магистром Эо-Ла. В поселение вела прекрасно сохранившаяся тропа, вьющаяся золотистой змейкой среди стеблевых скал. Саму башню тоже было видно – её высокий тёмно-синий шпиль устремлялся в небо над куполами обителей. Часть их стояла на стеблях, растущих из суши, а другая часть располагалась над озером в небольшом отдалении. Обе части поселения соединял изящный стеблевой мост.

– Как спокойны здесь волны, – негромко проговорил Ае, останавливаясь рядом с Гиб Аянфалем, – недаром здесь озеро!

Он был прав. Озёра и моря на поверхностях твердынь асайев наполняла жидкая пура, смешанная с серой пылью. Все они соединялись через каналы с глобальным пылевым океаном твердынь и являлись хранилищами энергии: над каждым морем и озером формировалось плотное волновое поле. Потому на их берегах располагались многочисленные арены танцующих, занимающихся преобразованием чистой волновой энергии в информационные волны, которые техники затем направляли к городам и поселениям. А пура из морей использовалась для синтеза более концентрированной универсальной пуры, предназначенной для восстановления тел.

Так что соседство с озером было очень полезным. Неизвестно, соединялось ли оно с тонким пылевым океаном Пустыни, однако создаваемое им волновое поле служило надёжной защитой для поселения Синей башни. Гиб Аянфаль, глядя на него издали, пришёл к выводу, что сохранилось оно немного лучше, чем поселение Аты.

Аба Альтас разделял его чувства.

– Я даже уверен, тут кто-нибудь живёт! – заявил он. – Вот увидите! Где только наши консул и творица?

Гиб Аянфаль оглянулся. Он увидел, что Сэле только сейчас переступил барьер, а Росер по-прежнему прохаживалась возле трансфера, почему-то не спеша составить им компанию.

– Нужна помощь? – окликнул её Ае, но белая мать покачала головой и только махнула ему рукой, призывая не беспокоиться.

Однако Ае не унялся. Он приблизился к консулу Сэле и негромко спросил:

– Что случилось? Почему она не хочет идти с нами?

Сэле оглянулся и поманил Росер рукой. Но та только крикнула:

– Что вы там видите?

– Прекраснейшее поселение на озере! – ответил аба Альтас. – Пойдёмте, будет хорошо, если мы все вместе к него войдём.

Однако на лице Росер продолжали играть неясные сомнения. Она остановилась у самой кромки барьера и смотрела сквозь него, не делая вперёд ни шагу и не отзываясь, сколько бы асайи ни звали её.

– Я подойду, – негромко сказал консул Сэле остальным.

Он приблизился к творице и, взяв её за плечо, начал о чём-то мысленно с ней говорить. Так они стояли довольно долго, прежде чем Росер сдержанно ему кивнула. Консул, придерживая её под руку, вместе с ней второй раз преодолел барьер.

– Небольшая заминка! – объявил он семейству. – Пойдёмте к вратам. Откроем их, а потом я приведу внутрь наш трансфер.

Все вместе они направились к поселению и начали подниматься по золотистым стеблям тропы, ведущей наверх. Гиб Аянфаль внимательно пригляделся к матери, изумляясь тому, что она единственная будто не рада их долгожданному прибытию в поселение. Она была как никогда сумрачна и ни с кем не желала встречаться взглядом, идя рядом с консулом.

Когда перед ними гостеприимно раздвинулись стебли врат, Гиб Аянфаль тут же предупредил всех:

– В башню лучше не входить, так говорил Гэрер Маиши. Хотя она наверняка будет запечатанной.

Ему никто не ответил, так как асайи остановились, озадаченные представшей перед ними картиной. Обители вокруг были такими же покинутыми, как обители всех поселений, встречавшиеся им прежде, но песок, покрывавший площадь, пересекали многочисленные цепочки следов. Некоторые следы уже успел сгладить залетавший за ограду пустынный ветер, но другие выглядели совсем свежими. Оставившие их ноги были маленькими и, похоже, принадлежали только одному асайю. Кроме этих следов, однако, ничто более не указывало на то, что поселение обитаемо. Волны его застыли в спокойном безмолвии.

– Так и чувствовал! – проговорил аба Альтас. – Янфо, уж не тот ли это ребёнок из Пустыни?

Гиб Аянфаль присел, присматриваясь к следам.

– Нет, – уверенно ответил он – у того ребёнка следы были другие. Я хорошо запомнил.

– Как бы то ни было, но этот кто-то всё тут исследовал, – заметил Сэле. – Предлагаю разделиться и осмотреть обители.

Его решение поддержали, и асайи разошлись в стороны. Гиб Аянфаль сразу же ощутил, что очень хочет посетить дальнюю обитель, располагающуюся над озером за мостом. Он приметил её ещё на подходе, и теперь его влекло именно туда.

Старый мост оказался частично разрушен. Кое-где синие стебли просели и изогнулись, образовывая провалы, в которых было видно серую поверхность озера. Зато сама обитель выглядела лучше. Её голубые купола с острыми шпилями рвались в небо, а стебли врат тут же раскрылись, едва Гиб Аянфаль к ним приблизился. Внутри засеребрился свет, излучаемый стеновыми стеблями.

Гиб Аянфаль зашёл в обитель и, миновав галерею, вошёл в зал собраний. Тут он замер на месте: на ступенях перед ним восседал асай в синих одеждах техника тонких волн. На груди его, пересечённой голубыми лентами, чернел уже десяток энергометок, а на плечи спадали волнами густые золотистые волосы. Лик его казался ещё юным, но уже начал приобретать патрицианскую стать. Но никакое из этих изменений не могло помешать Гиб Аянфалю узнать в этом технике сестру Гиеджи…

Глава 13. Посланница с Анисана

– Гиеджи! – воскликнул Гиб Аянфаль, не веря своим глазам. Неужели его желаниям суждено было исполниться и сестра очутилась здесь? Или это лишь видение, что сотворили для него пустынные волны?

Асай распахнул столь знакомые ему голубые глаза и, увидев его, тут же соскочил со ступени, воскликнув:

– Яфи!

Только она его так называла, больше никто. Гиеджи побежала к нему и заключила в объятия, шепча:

– Я теперь здесь. Я исчезла так же, как ты.

Гиб Аянфаль отстранился от неё, окидывая её всю восхищённым взглядом.

– Ты теперь не простая! И не сеятельница… – произнёс он. – Сколько же тебе оборотов?

– Было чуть больше ста пятидесяти, когда я уходила, – ответила Гиеджи, – тебе по времени Онсарры не меньше того.

– Да? А здесь мне уже двести с небольшим, – усмехнулся Гиб Аянфаль, – теперь я стал ещё более старшим относительно тебя.

Гиеджи, с улыбкой рассматривая его лицо, ответила:

– Мне говорили, что такое возможно. Ты давно здесь, Яфи?

– Да, – кивнул Гиб Аянфаль, – и я тут не один! Мы все уже встретились, ты скоро увидишь!

Она не успела ему ответить – в этот миг в залу из других врат вошёл Ае и тоже замер, вмиг узнав изменившуюся Гиеджи.

– Сестра! – воскликнул он, искренне изумляясь. – Мать Онсарра! Откуда ты?

Гиеджи подошла к нему и, взяв за обе руки, мягко приникла лбом к его щеке. Под светом Онсарры в последние обороты их семейного бытия она и Ае находились в сложных отношениях. Старший родич стремился оградить и уберечь её от влияния опасной старшей гаэньши Джануби. А Гиеджи, воспринимая это как попирание свободы, нередко сердилась. Однако время сгладило былые противоречия, и Гиб Аянфаль с радостью наблюдал за тем, как его родичи вновь пребывают в мире.

Гиеджи взглянула Ае в глаза и сказала:

– Ае, я благодарю тебя за ту заботу, которой ты окружил меня перед уходом. Только… не огорчайся, но всё это продержалось очень мало. Случились такие события, какие ни ты, ни кто-либо другой не мог бы предсказать и предусмотреть.

Большего она сказать не успела – в залу одновременно вошли аба Альтас, Росер и консул Сэле. Все они, поначалу разойдясь в разные стороны, сошлись в этой обители, привлечённые веяниями волн. Гиеджи обернулась к ним, но затем отвела взгляд. Точно потеряв на миг всю свою намечающуюся стать, она подошла к Гиб Аянфалю и, незаметно беря его за руку, скрылась от устремлённых на неё взглядов за его спиной. А взгляды были совершенно разными. Аба Альтас был сражён и снова разрывался между горем и радостью. Росер выглядела не менее потрясённой, но Гиб Аянфаль с удивлением заметил, что ею овладевает гневное раздражение. Она, пожалуй, была совершенно не рада видеть Гиеджи здесь. Самым же спокойным оказался консул Сэле. Покосившись на своих спутников, он первым подошёл к Гиеджи и мягко спросил:

– Полагаю, ты исчезла так же, как мы?

– Да, – проговорила Гиеджи. Для неё это было первое общение с алым консулом и потому она испытывала смущение. – И попала в это поселение. Совсем недавно.

Сэле кивнул.

– И как? Это хорошее место?

– Вполне, – ответила Гиеджи, – здесь даже есть сады, и сами обители неплохо сохранились. Из всех них эта самая удобная. Вам лучше остановиться тут, со мной.

– Разумеется, – живо согласился консул Сэле, – мы так и сделаем. А пока я отойду, чтобы доставить сюда наш трансфер.

После этого он обменялся с Ае коротким взглядом и вышел, оставляя семейство предоставленным самому себе.

– Гиеджи! – громко проговорил аба Альтас и, раскинув руки, приблизился к гаэньши. Взяв её за плечи, он восхищённо проговорил:

– Как же ты изменилась! И говоришь… исчезла. А как же Эньши?

– Аба, Эньши не только дитя недр, – сказала Гиеджи с задорным огоньком в голубых глазах. – Она – дочь нэны! Как говорят глубинные, «маленькая нанни».

Аба Альтас покачал головой.

– Нанни… – повторил он. – А ведь и правда! Я чувствовал, что в ней скрыто нечто большее, чем просто принадлежность к детям недр. Но ведь получается… Нет, это уж совсем странно! Нэны очень берегут тех детей, которым предрекают путь дочери. Это же их наследницы! А тут чья-то дочь оказалась наверху с рабочей точкой жницы. Даже вообразить не могу, кто из нэн Ашвы мог бы так поступить! Ах, да! Гиеджи, так что с ней? Она с тобой?

– Нет, – ответила Гиеджи, помрачнев, – она… Я даже не знаю, принадлежит ли она и ныне к нашей семье или нет. После того, как Яфи и Ае покинули Анисан, прошло время... Эньши вступила в юность, и поначалу мы жили дружно. Но затем недра призвали её, и она не могла противиться этому зову, потому что была поражена болезнью, очень похожей на чёрную.

– Как это произошло? – встревоженно спросил Ае, опережая абу Альтаса.

– Это сделали ловицы, – ответила Гиеджи, – они напали на Рутту. Открыто, так что даже все мирные созидатели их видели! Такого не случалось на протяжении целого цикла! В волнах потомговорили, что это была просто демонстрация силы, потому что они стремительно скрылись и отступили, едва чёрные стражи поднялись на защиту. Эньши оказалась одной из немногих, кто всё же пострадал. Белые матери не согласились её исцелять и сказали, что по закону должны передать её нэнам. Эньши унесли в недра, и после этого мы с Зоэ её не видели.

Аба Альтас, сражённый этим рассказом, присел на ступень, погружаясь в горестные размышления.

– Маленькая нанни! – восклицал он. – Как же досадно и несправедливо, что я не был там и не мог вас защитить! Ну кто бы мог разобраться во всех этих перипетиях!

– Довольно, Альтас! – вдруг прервала его подошедшая Росер. Всё это время она наблюдала за разговором со стороны, точно копя в себе затаившийся гнев. Похлопав старшего патриция по плечу и тем успокоив его разметавшееся внутреннее поле, она подошла к Гиеджи и с жёсткой строгостью спросила:

– Ты зачем здесь? С какой целью тебя послали?

Гиеджи с удивлением взглянула на неё, совершенно не понимая, чем могла вызвать такое недовольство.

– Росер! Что она может тебе сказать? – вступился за сестру Ае. – Если она исчезла так же, как мы, то могла и не получить развёрнутых инструкций!

– А вот в это я не поверю ни при каких обстоятельствах! – ответила ему творица и, указав на Гиеджи, пояснила: – Это молодая гаэньши, как вы сами все прекрасно знаете. У Сагиты-Гейст всего две дочери. При этом старшая настолько далеко ушла от законов, что, по словам матрон, является последним асайем, которого Гейст могла бы выбрать для смены. Когда появилась Гиеджи, в храмах только и думали о том, куда её направить, дабы и она не пошла по дурной дороге. В итоге было решено отдать её под опеку мастеру Альтасу как тому, кто надёжнее всех стоит на стороне Голоса. А ведь Сагита-Гейст является консулом уже десятый цикл, правя дольше, чем все её предшественницы. Никто не знает, будет ли этот цикл для неё не последним, и хватит ли ей духовных сил для того, чтобы привести ещё одну гаэньши. Передача же дела Гаэ её равным или старшим сёстрам приведёт к ослаблению правящей ветви на долгое время. И я могу представить, насколько нежелательным это является в той ситуации, которая складывается при неполной Триаде! А сейчас эта наследница, надежда храмов, оказывается отослана за пределы Анисана! Туда, откуда не возвращаются! И я спрашиваю: с какой целью?!

Она с таким гневом взглянула на Гиеджи, что та вздрогнула, отступая назад.

– Я… Да, я говорила с матерью об исчезновениях! – решительно сказала она, поднимая на Росер решительный взгляд. – Она раскрыла мне эту тайну. Все вы были посланы сюда, чтобы помочь Экспедиции, так как моя мать получила предвестие. И сказала мне, что вы можете быть живы. И я согласилась пойти сюда, чтобы помочь.

– Зачем? – с прежней жёсткостью спросила Росер. – Гиеджи, послушай, твоя помощь, твоё присутствие здесь не исправит многого, но породит бесчисленные проблемы! Ты нужна на Анисане! Госпожа Сагита уже потеряла Джануби как наследницу! Ты думаешь, нэны, патриции и матроны простят ей то, что она допустила твоё исчезновение? И ты вообще уверена, что говорила именно с матерью? Джануби… Она же могла тебя обмануть!

– Нет! – громко воскликнула Гиеджи. – И мать, и сестра были передо мной. Обе! Никто никого не обманывал! Меня спросили – и я сказала «да»! Я хочу помочь! Помочь вам, Гэреру Маиши и всем остальным! Для этого я сюда пришла!

– Зря, – проговорила Росер, покачав головой, – это просто какой-то каприз! Как ты только смогла… Как ты только посмела это выпросить!

После этого она отступила и стремительно покинула залу.

– Росер! – окликнул её аба Альтас. – Постой! Я уверен, что тут не всё так просто! И вовсе это не каприз!

Он поднялся и тоже заспешил к вратам вслед за белой матерью, но Ае остановил его.

– Не надо, – негромко сказал он, а затем подошёл к Гиеджи и коснулся её плеча. – Сестра, мы рады, что ты с нами. Конечно, жизнь здесь намного сложнее, но мы все вместе. Кроме Эньши… Что касается Росер, то она тут не так давно. Наше прибытие сюда поначалу тоже её рассердило, но, я думаю, тебе не нужно обижаться на её резкость.

– Всё в порядке, Ае, – сдержанно ответила Гиеджи, – вообще-то меня предупреждали, что она окажется более сложной, а то и совсем не такой, какой мы привыкли видеть её на Анисане. Может, я покажу вам обитель? Здесь есть несколько комнат, хорошо сохранившихся. Идём?

– Конечно, Гиеджи, – тут же согласился за всех аба Альтас, – мы идём с тобой.

Ко времени, когда семейство собралось в трапезной и аба Альтас начал готовить пасоку, во дворе за мостом опустился трансфер. Из него вышел Сэле, тут же поспешивший присоединиться к семейству. Сопровождала его хмурая Росер. Весь последующий вечер она продолжала хранить молчание, иногда бросая на Гиеджи взгляды, исполненные сдерживаемым гневом. Гиеджи же вела себя так, как будто Росер рядом вообще не было. Гиб Аянфаль понял, что она очень сильно обиделась на его творицу. Ему это не нравилось, однако он счёл, что в ближайшее время лучше и не пытаться их примирить.

***

На следующее утро Гиб Аянфаль пробудился ещё до восхода звезды. Прислушавшись к едва колеблющимся волнам, он почувствовал, что должен пойти к озеру. Кто-то уже пребывает там и очень его ждёт. Он вышел из врат обители, однако не перешёл через мост, а спустился вниз по его опоре, сплетённой из синих стеблей, самой близкой к берегу. Здесь было не очень глубоко, так что спустившись, он оказался в жидкой пуре только по пояс.

Серая гладь озера раскинулась под насыщенно-фиолетовым небом до самого горизонта. Лёгкий ветер, гулявший над песчаными просторами, был не в силах поколебать напитанную пылью густую пуру, но озеро не было неподвижным. Оно мерно пульсировало под воздействием восходящих и нисходящих потоков волн, окружавших поселение Эо-Ла. Стоя в пуре, Гиб Аянфаль ощущал эту пульсацию. Она легонько выталкивала его наверх.

Выйдя на берег и пройдя вперёд, Гиб Аянфаль увидел Гиеджи. Сестра, стоя на поверхности озера, двигалась точно в очень замедленном танце, вздымая вокруг себя диковинного вида фигуры и арки из поднявшейся с поверхности пуры. Глаза её были погашены. Конечно, на самом деле она управляла своим внутренним полем, а пура просто двигалась следом за незримыми для простого взгляда потоками энергии. Окружая её причудливым хороводом, эти образы то таяли, то вновь взвивались ввысь. Гиб Аянфаль невольно залюбовался этим зрелищем и тоже вошёл в озеро. Держаться на поверхности ему не удавалось – ноги мягко проскальзывали сквозь жидкую пуру до самого дна. Его тело было слишком массивно, а внутреннее поле не обладало достаточной силой для того, чтобы компенсировать этот вес. Гиеджи в последний раз взмахнула руками, заставляя фигуры слиться с поверхностью, и повернулась к нему.

– Я тебя позвала! Ты слышал? – с улыбкой спросила она.

– Да, – ответил Гиб Аянфаль, – только твой зов был совсем другим. Я, скорее, просто почувствовал, что должен прийти сюда.

– Это тонкие волны, – пояснила сестра, – Я неплохо умею теперь обращаться с ними. По крайней мере, так говорят другие. Если бы я проучилась ещё, то могла бы стать мастером.

– А почему ты вообще решила сменить рабочую точку? – поинтересовался Гиб Аянфаль. – Я помню, аба Альтас ещё давно говорил, что ты создана для более тонкого дела, чем искусство сева.

– Я и не вспоминаю, какой я была тогда, – ответила Гиеджи и немного погрустнела. – Что касается рабочей точки, то она всегда была во мне, наряду с другими.

– Ясно, – ответил Гиб Аянфаль, – а что же случилось с Зоэ? Перед расставанием он давал мне слово, что будет с тобой и Эньши!

– Он и был с нами почти до самого конца, – горячо ответила Гиеджи. – Послушай, Яфи, мне многое было бы сложно рассказывать при Ае и абе. Да и консул Сэле вряд ли проникнется ко мне пониманием. Что касается Росер, то ты и сам вчера видел, как она рассердилась на то, что я прибыла сюда, по её мнению, «зря». И потому я могу свободно говорить только с тобой. Я хочу раскрыть тебе правду о том, что заставило меня попросить мать об исчезновении. Давай отойдём ещё дальше, где слабеет покров поселения, и там поговорим.

– Тут как-то замешана твоя старшая сестра? – забегая вперёд, догадался Гиб Аянфаль и тут же опасливо оглянулся на спящие в утренней тиши обители.

– Отчасти, – уклончиво ответила Гиеджи и, взяв его за руку, повела дальше по песчаному берегу. Когда они подошли к самому краю защитного купола, Гиеджи остановилась. Вместе с Гиб Аянфалем она села на песок у самой кромки жидкой пуры и сказала:

– Здесь можем и поговорить. Если сочтёшь нужным, можешь потом открыть это остальным. Но позднее, когда мы все свыкнемся с нашей общиной. О том, чего лучше не говорить, ты и сам догадаешься.

Гиб Аянфаль молча кивнул, устремляя на сестру взгляд и готовясь внимать ей. Гиеджи склонила голову. Их лбы соприкоснулись, и в мыслях Гиб Аянфаля зазвучали её слова.

***

Я долго жалела о том, что не смогла прийти к тебе во время общего прощания. Но ама Шамсэ сказала, что это будут тяжело и для меня, и для тебя. Потому в тот день я была с ней и двумя её старшими дочерьми в Белом Оплоте.

Как я узнала от самой матери Шамсэ, Ае попросил её оберегать меня так, как это может сделать только другая гаэньши. Шамсэ – единосущная сестра моей матери, она приняла меня как ама. Вскоре после твоего ухода она предложила мне сменить рабочую точку. По её словам, мать сделала меня сеятельницей, чтобы временно скрыть от лишнего внимания волн, пока я не раскроюсь как гаэньши. Настоящее же моё призвание лежит в управлении тонкими волнами Причин. Я согласилась, так как, откровенно говоря, сперва после исчезновения абы, а потом и после твоего труд созидания и искусство сева мне совсем опостылели. После вашего ухода я вообще нигде не трудилась, забросила даже наш маленький садик. С одобрения амы матрона Линанна сменила мне рабочую точку и стала моей наставницей. Шамсэ не могла сама этого сделать: нэны не исцеляют и не совершенствуют асайев, сотворённых по законам белых матрон.

С амой мы виделись сначала в нижних залах Белого Оплота, куда дозволено приходить нэнам. Иногда она посещала и нашу обитель, но никогда не поднималась выше нижних зал, а потом она открыла мне дорогу в храмы верхних нэн, и я смогла спускаться к ней туда. Там я познакомилась со многими нэнами и даже с верховной хранительницей чёрных стражей госпожой Донатой. Ама Шамсэ с ней дружит, но я, если честно, всегда чувствовала себя неловко и неуютно в её присутствии.

Госпожа Доната очень властная, что, вообще-то, обычное дело для хтоний, но наверху мы к такому не привыкли. Она сама пожелала познакомиться со мной как с гаэньши. Во время первой встречи она прямо сказала, что ей совершенно не нравится то, как ведёт дело Гаэ моя мать, и она надеется, что я окажусь «более мудрой и менее самонадеянной». Её точку зрения разделяют и остальные великие хтонии. Я спросила её, что было тому причиной, но госпожа Доната ответила, что я «ещё слишком юна, чтобы понимать это». Шамсэ потом успокаивала меня, говоря, что на самом деле не все нэны верхних и нижних недр так думают. А великая госпожа Фекдис, старшая из всех нэтци и бессменно властвующая над глубинными вот уже шестьдесят циклов, и вовсе относится к Сагите-Гейст с симпатией и уважением. Но всё же я чувствовала, что госпожа Доната во многом права: нэны с нетерпением ждут смены Восьмой Гейст и желают, чтобы Девятой стала я. Именно я, ибо Джануби в их кругах пользуется ещё меньшими симпатиями, чем Сагита, из-за покровительства скрытым общинам. Они даже говорить о ней не желают! Ругают её. Зато со мной они обращались очень учтиво и гостеприимно, что поначалу льстило. Они даже приглашали меня поселиться в недровом храме. Я стала часто спускаться туда, причём не только для того, чтобы навестить аму. И так продолжалось до тех пор, пока не произошёл один случай. Виновницей его стала Эньши.

После твоего ухода мы очень сблизились, хотя и не сразу. Как и я, она очень по тебе тосковала, и поначалу именно эти чувства соединяли нас. Эньши рано выросла, в тридцать оборотов она уже считала себя юным асайем, а не ребёнком, и вместе с этим я начала замечать то, что первым из нас приметил аба Альтас. Она была другой. Её рабочей точкой было искусство жатвы, но она даже с виду отличалась от обычных жнецов, всегда избегала их компании и трудилась в саду нашей обители в одиночестве только днём, под яркими лучами Онсарры. Я не раз прислушивалась к тонким волнам, пытаясь понять, кто она, но в то время мне ещё не хватало искусства, чтобы правильно истолковать увиденное. Я видела след Тёмных Пустот, который стелется за всеми детьми нэн. След Эньши отличался: Тёмные Пустоты вращались в ней, образуя то, что в храмах зовут вратами творения. Именно это – главное отличие твориц от остальных асайев. Только у нанни и белых сестёр эти врата закрыты, и открываются они с познанием первой степени искусства искусств, когда нанни становится нэной, а сестра – матерью. Думаю, белые сёстры и техники тонких волн из нашей обители тоже замечали это, но считали, что раз Эньши отдана наверх как жница, то так тому и полагается быть. После её вступления в юность они посоветовали ей носить ленты, дабы её пурное тело справлялось с активной пылью. В этом мы были похожи: я ведь тоже была вынуждена носить ленты с сорока оборотов. И потом как-то само так сложилось, что я стала звать её сестрой.

Между прочим, я рассказала им о том, как проходил суд над тобой. Разумеется, это было недопустимо, но я вот сделала! Зоэ был возмущён тем, что патриции так обошлись с тобой. Как и я, он не мог смириться с такой несправедливостью и решил очистить твоё имя среди строителей. И ему это удалось! Он рассказал другим молодым архитекторам, управляющим и строителям о том, что ты хотел защитить консула Сэле, а тебя выставили как нарушителя порядка, решив таким образом сыграть на глобальных эмоциях. Многие узнали об этом и возмутились несправедливостью. Правда, из мыслетоков вестники постарались в сей же момент убрать такую «вредную» информацию, но так как общество строителей очень сплочённое, то слова Зоэ разошлись через простые разговоры в обителях. Окончилось это тем, что в один из дней десятки тысяч строителей не отозвались на зов Голоса, а вышли на площадь перед Башней Сэле, требуя, чтобы патриции признали свою неправоту и вернули тебя. Мы с тогда ещё маленькой Эньши тоже там были, да и многие жители окрестностей сбежались, привлечённые необычными веяниями волн. Успокоить всех смог только прибывший Гэрер Гэнци. Он немедленно выяснил, что главной, хотя и не явной зачинщицей являюсь я, и в тот же вечер пригласил меня на разговор. Он говорил, что я должна более ответственно подходить к обмену информацией, помня, что слова, сказанные не там, где нужно, способны расстроить и без того хрупкое равновесие в нашем обществе. От его слов мне стало совестно. Но я стыдилась только перед ним, остальным патрициям я не простила несправедливость по отношению к тебе. Гэреру я пообещала, что больше не спровоцирую подобных волнений.

После вашего ухода моя жизнь стала совсем другой. Старшие патриции Рутты, мастера волн – все они обратили на меня внимание как на гаэньши, считали, что меня нужно беречь от Джануби, и даже хотели переселить в обители клана Фарах. Но я отказалась, так как не хотела покидать прежний дом. Мастер Яспа обещал бдительно ухаживать за мной и беречь. Вокруг было столько внимания, а я хотела покоя и потому шла к нэнам. С ними мне было до поры лучше.

И Зоэ, и Эньши я открыла, кем являюсь, и что Шамсэ – моя ама. Они знали, что я хожу в Белый Оплот, чтобы видеться с ней, но о спуске в недра я им не рассказывала. И, тем не менее, Эньши это заметила. Вступив в юность, она стала вести себя со мной так, как будто была старше. Она говорила, что считает своим долгом оберегать меня, потому что ты бы этого хотел. Мои визиты в Оплот её не беспокоили, но когда я стала часто спускаться в недра, она это почувствовала, и это её встревожило. Ей не нравилось, что я не во всём была с ней откровенна, и однажды она решила сделать всё по-своему: она пошла за мной следом, стараясь остаться незамеченной.

Храмы нэн – территории ещё более закрытые, чем храмы белых матерей. В храмовых обителях на поверхности живёт много нетворящих асайев, даже не являющихся техниками волн: жнецы, строители и прочие созидатели, которые обустраивают быт храмов. У нэн, кроме техников и тех, к кому можно обратиться на «она», внутрь не допускают никого. Причём белые матери должны получить приглашение, которое я получила от амы Шамсэ. А за бытом там следит множество младших нанни. Нетворящим просто не войти в храмы нэн из-за мощных барьеров, но если кто-то посмеет нарушить правило и прорвётся силой, то его ждёт жесточайшее возмездие вплоть до погибели. Поэтому я не особо беспокоилась за Эньши, думая, что волны всё равно её задержат и ей придётся ждать меня снаружи.

Я спокойно вошла во врата храма и расположилась в зале перед святилищем, ожидая, когда ама выйдет ко мне. Но в этот момент сзади ко мне подошла Эньши. Она выглядела одновременно испуганной и возмущённой и, схватив меня за руку, потянула, требуя немедленно уйти. Я изумилась тому, что она прошла, и испугалась, что её сейчас увидят и подвергнут возмездию! Едва я успела ей это сказать, как из врат святилища вышла госпожа Доната. Она тут же на нас взглянула и кивком велела подойти к ней. Я, пряча Эньши за собой, приблизилась и начала объяснять, что это мой родич и он случайно сюда попал, пойдя за мной следом. Однако госпожа Доната жестом заставила меня умолкнуть и взглянула на Эньши, которая выступила из-за моей спины.

– Это не родич, – преспокойно сказала она. – Это чья-то дочь, сбежавшая наверх.

Тут Эньши вспыхнула:

– Я – жнец! – с напором воскликнула она, впервые с вступления в юность говоря о себе так, как говорил бы простой асай. – Пробудившийся под светом Онсарры!»

Госпожа Доната лишь скупо улыбнулась:

– Недра призовут тебя и довольно скоро, – сказала она, после чего пошла прочь.

Эньши не сказала ей вслед ничего резкого только потому, что я крепко ухватила её за плечо и, окружив синим полем, заставила замолкнуть. Многие нэны резки в словах, вот только в недрах они знают, перед кем нужно молчать, а Эньши наверху никто этому не учил. Когда госпожа Доната скрылась, она с силой потащила меня к вратам, но остановилась, увидев мою аму.

Шамсэ успокоила Эньши, но подтвердила, что она действительно является нанни и такой была отдана наверх перед пробуждением. Тем не менее, ама с пониманием отнеслась к желанию Эньши остаться со мной наверху. Но предупредила, что если её неизвестная мать сочтёт, что этому пора положить конец, то Эньши попадёт в недра из-за тонковолновой материнской связи. Для того, чтобы сопротивляться этому каналу, асайю нужно много сил и в первую очередь ясный путь, которого он желает. Если у Эньши будут на поверхности цели и желания, то её пути станут достаточно сильным. Она обретет над ними власть и освободится от лежащей на ней нити материнской власти. В противном случае время её пребывания под светом будет зависеть только от желания той, имя которой не смогла назвать ни одна нэна из храма Шамсэ. Одну только нашу связь как связь сестёр Шамсэ сочла недостаточной для освобождения Эньши.

Когда мы вернулись наверх, у нас состоялся очень трудный разговор в маленьком саду. Эньши начала первой. Она настаивала на том, что мне следует прекратить ходить к нэнам. Она почему-то считала, что их общество вредно для меня, и утверждала, что тебе бы это тоже не понравилось. А меня беспокоили её пути. Ведь я видела, как она любит свет Онсарры, и чувствовала, что её спуск в недра может разрушить нашу связь. Но её пути наверху оставались очень слабы. Искусство жатвы было для неё слишком лёгким, так что кроме семьи, её ничто по-настоящему не держало на поверхности. И я предложила ей сменить рабочую точку, пойти по пути более сложного искусства, которое могло бы открыть для неё многие возможности и стать той силой, которая способна отстоять её место под светом. И самым подходящим было бы искусство тонких волн, к которому она имела большую склонность. Но Эньши вспылила и заявила, что не может бросить жатву и вообще хоть как-то изменить своё положение. Вот что она мне сказала:

«Я делаю это ради Янфо! И это не каприз или прихоть! Я должна оставаться такой, какой он помнит меня. Он доверил мне всего себя в тот вечер, что связало нас как семью. Никто, даже ты, не знает о нём больше, чем я. И я уверена – однажды он вернётся. Я жду его, оставаясь здесь, чтобы помочь ему вспомнить, вернуться в покинутую некогда жизнь. Ведь кто знает, каким он придёт! Что доведётся ему пережить там, куда его забрала эта бездна! Я буду его опорой здесь. Ты любишь его, я знаю. Но ты – гаэньши, на тебе и так лежит ответственность перед всеми твердынями и Кольцом Светил, я просто Эньши. Хоть я уже не то дитя, которое он некогда держал на руках, я чувствую, что меня он узнает, чтобы ни случилось. Но я опасаюсь, что такие резкие перемены, как смена рабочей точки, могут нарушить эту связь. Поэтому пусть всё останется как было».

На мои слова о том, что ты не согласился бы принять такие жертвы, она ответила, что ты-то как раз и поступил так в прошлом. Ты отказался стать воспреемником Сэле ради того, чтобы быть рядом с нами, хотя это был великий путь и ты… я вижу, ты и ныне как никто готов к этому.

Как бы то ни было, желанию Эньши встретить тебя в нашей обители не суждено было сбыться. Она прожила под светом Онсарры ещё только пять оборотов, а потом произошло то, что Рутта не забудет ещё очень долго.

Это случилось в обычный день, когда многие асайи были заняты трудом. Мы с Эньши находились в саду нашей обители. Она собирала пасоку, я гуляла вместе с ней, совершенно ничего не предвидя. А затем…

…Налетел страшный ветер, согнувший пасочники к волнующейся траве. Небо потемнело и разорвалось на части: сотни огромных чёрных туч ринулись вниз. Их чудовищной силы волновые поля производили ужасающий гул, сулящий близкую погибель. Воздух Рутты наполнил зловещий и слепящий глаза багровый свет, проникающий в нутро и сжимающий его мучительным удушьем, убивающим всякую надежду. Это было марево боли, предвещающее и сопровождающее всякое насилие, всякую битву.

Эньши обмерла от ужаса. Но я схватила её и укрыла под синим покровом Гаэ так же, как тебя в суде, чтобы защитить. Вовремя – над нашими головами грянул гигантский чёрный вихрь. Он пронёсся по саду, вмиг спалив тысячи деревьев, которые кормили нашу обитель, и окружил нас. Эньши зажмурилась, а я увидела, как из чёрных клубов выступила… она. Запоздало я догадалась, что это была та, кого зовут ловицами или ядущими. Она была высока и обладала мощным сложением, что делало её похожей на нэну. Даже волосы её были оплетены лентами так же, как у хтоний. Её короткие одежды были тёмно-багрового цвета, а всё тело покрывали пульсирующие энергометки. Но более всего меня поразили глаза, горящие жёлтым огнём. Из них на нас будто смотрело само воплощение погибели. В тот же миг я ощутила, что за ней в тонких волнах стелются десятки тысяч чьих-то прерванных путей. И на нас с Эньши она смотрела так же, как некогда смотрела на них…

Тихо, совсем бесшумно она приблизилась к голубой границе моего поля и, подняв руку, поманила, чтобы мы вышли к ней. Я ничего не ответила, только крепче сжала плечи Эньши. Чувствовать погибель так близко было ужасно, но вместе с тем во мне жило странное и необъяснимое спокойствие. Против воли во мне возникали мысли о том, что так должно быть. На спокойном лице ловицы промелькнуло лёгкое напряжение, и она, взмахнув рукой, рассекла мой покров, через который не мог прежде переступить ни один патриций! Нас с Эньши разбросало в стороны её силой. Вокруг меня синее поле тут же восстановилось, но Эньши осталась снаружи без всякой защиты! А я не могла и пошевелиться, чтобы броситься ей навстречу, потому что странная сила этой ловицы сдерживала мой кокон снаружи.

И тут Эньши так и вспыхнула от гнева! Она схватила уцелевшую корзину и со всей силы швырнула ей в ядущую, крикнув:

– Пошла вон отсюда! Не смей трогать гаэньши!

Чёрный пылевой жгут испепелил её орудие, а ловица прыгнула на неё, сбивая с ног. Они скрылись за упавшей завесой пыли, так что я не видела, что она сделала с моей сестрой… Но в следующий миг вокруг меня вспыхнуло оранжево-белое пламя. Я услышала рёв, с которым оно схватилось с чёрной пылью, взмывая в небо над опустошённым садом. Передо мной возник фантом мастера Карагана.

«Госпожа Гиеджи! Немедленно возвращайтесь в обитель! – велел он. – Мастер Яспа укроет вас под покровом, и вы будете в безопасности».

После он исчез, а в небе над нами разыгрывалась буря борьбы. Переплетаясь друг с другом, огромные языки пламени и чёрный вихрь помчались в сторону центра Рутты, оставляя после себя багровый след.

Но я не могла уйти! С замиранием я увидела неподвижное тело Эньши, лежащее среди чёрной трухи, оставшейся от пасочников. На первый взгляд, она совсем не пострадала, и я даже обрадовалась, но потом с ужасом поняла: я совсем не чувствую её отражений… Пыль в её теле была цела, но оставалась неподвижной, как до начала жизни, а на шее чернело небольшое пятнышко.

В это время ко мне подбежал Зоэ. Одежды его были частично оплавлены, а вся правая рука почернела от ожога. Он был неподалёку от обители и сразу же после начала битвы бросился искать меня.

– Гиеджи! Скорее бежим в обитель! – крикнул он, но остановился, увидев лежащую Эньши.

Я не могла оставить её и вместе с тем сомневалась, что сёстры нашей обители справятся с такой травмой. Поэтому я решила отнести её в храм Белого Оплота лично к матерям Линанне и Санике. Они всегда помогали, и я надеялась на их помощь и тогда. Дорога была опасной, но я чувствовала, что сегодня никто более на нас не нападёт.

Внутри Оплота царила тишь, и о битве напоминало только покрасневшее небо. Множество асайев из окрестных обителей укрылось тут во время нападения. Когда мы с Зоэ добрались туда, побоище уже закончилось, и в Оплот доставляли тысячи травмированных пылью асайев. Многие дети и совсем юные асайи плакали от испуга, и общее настроение было ничем не лучше, чем после исчезновения консула. Зоэ помог мне донести Эньши до врат храма и сам остался в Оплоте, а я поднялась дальше.

Хоть каждая из дочерей Шамсэ уже давно возглавляют собственную общину, обители их смыкаются, образуя единый храм. Саники не было – она спустилась в город помогать своим сотворённым, а Линанна меня встретила. Она восстановила течение пыли в теле Эньши и вернула её отражения. Но сестра так и не пробудилась. А Линанна отказалась дальше исцелять её. Она сказала, что не имеет на это права – отражения Эньши в недвижности держат Тёмные Пустоты и окончательно вернуть её в жизнь должны нэны. Вот только они не согласятся делать это в храме на поверхности, а если Эньши попадёт в недра, то может уже не вернуться назад… Откровенно говоря, мы тогда очень поругались. Я умоляла её вмешаться! Сделать так, чтобы Эньши осталась наверху. Но Линанна была непреклонна. Говорила, что не будет потакать моему безрассудству и гневить нэн в сложное время.

Она лишь позволила мне остаться рядом с Эньши, сказав, что нэны придут за ней в недра храма после восхода Онсарры. Всю ночь я просидела рядом с ней в одиночестве. Держа её руку и погрузившись в волны, я старалась узнать, что будет дальше, останется ли она для меня сестрой и когда мы вновь увидимся. Впереди у Эньши была лишь темнота. Больше я не увидела ничего. Я утешала себя только тем, что, возможно, моё искусство видения Причин не настолько совершенно. Но я пыталась хоть что-то сделать, чтобы потом Эньши вспомнила меня, хотя бы ощутила желание вновь взойти наверх.

Когда Онсарра выглянула из-за горизонта, один её луч проник в залу и осветил тело Эньши. Наверное, это был последний свет, который она могла бы почувствовать перед возвращением туда. Он окутал её как светящийся кокон, а затем медленно угас, когда звезду закрыли сгустившиеся на горизонте облака. После я ушла. Не хотела смотреть, как её понесут в Низ.

У выхода из храмов меня встретили исцелённый Зоэ и мастер Яспа. Когда мы возвращались, я рассмотрела, во что превратили ловицы северный округ Рутты. Сады были сожжены, многие обители почернели от обжигавшей их пыли, а некоторые частично обрушились. Но главным было тревожное звучание волн: Затишье кончилось. Впереди была пугающая неизвестность, надвигающийся хаос перемен.

На следующий день я отыскала следы Эньши в верхних недрах – она была помещена в целительные покои того же храма, где жила ама Шамсэ. Я поначалу радовалась, что так недалеко. Просила госпожу Донату, чтобы мне дозволили войти и туда, навестить её. Но госпожа Доната отказала, и не потому, что хотела мне воспрепятствовать: такова была воля неизвестной матери Эньши. Так что больше мы не виделись.

Я вернулась в наш сад и дня три не выходила оттуда, пытаясь понять, как мне жить дальше, когда всё семейство покинуло меня. И я так там и оставалась бы, если бы моё одиночество не прервали: ко мне пришёл сам мастер Караган. Он уже давно искал встречи со мной. Но, насколько я знала, ама Шамсэ просила его не тревожить меня. В недрах нет закона анонимности матерей, и потому я открою тебе, что открыла мне сама Шамсэ: мастер Караган – её дитя, и она даже приблизила его к себе как сына. И хотя он оказался достаточно сильным для того, чтобы выйти из подчинения материнской власти, слово Шамсэ для него много значит. Он и прежде наблюдал за мной: его тонкое отражение почти неощутимо находилось рядом. До своего обращения в чёрного стража он был техником тонких волн и достиг в этом искусстве степени мастера. Потому на судах он так хорошо видел чужие судьбы и, задавая нужные вопросы, вытаскивал сокровенные тайны.

Однако после нападения ловиц на Рутту мастер Караган не мог не прийти. Я же была совершенно не в состоянии говорить с кем-либо, а тем более с ним, и потому крикнула, чтобы он уходил. Даже попыталась отбросить его синим полем. Однако он мягко осадил меня, останавливая волновой удар взмахом руки. После этого он едва заметно склонил голову и сказал:

– Я понимаю, что госпожа гаэньши считает моё присутствие излишним в священном для неё месте. Но я пришёл сюда, чтобы поговорить с вами о том, чему надлежит остаться между нами. Я чувствую, что ваша старшая сестра тоже здесь была, на протяжении многих оборотов отравляла ваши помыслы и сбивала с пути.

– Я давно её не слышу! – возразила я. – Ама Шамсэ не даёт.

– И это правильно. Однако канал связи всё же остаётся, потому что вы всё равно тепло относитесь к ней, ждёте с ней встречи. Но вот только подобная встреча не закончится для вас ничем хорошим.

– Почему? – изумилась я. – Как вы можете так говорить?

– Могу, и мои слова имеют под собой очень серьёзное основание. Джануби-гаэньши желает вашей погибели, Гиеджи. Одной из целей недавнего нападения были вы. Мало кто предвидел это, и никто не смог назвать точного времени, потому всё случилось так внезапно. Вас и вашу сестру атаковала ядущая Баушти – властительница общины и одна из сильнейших ядущих из всех, с кем мне доводилось сталкиваться. Я успел отбить вас только потому, что всё время наблюдал за вами в тонких волнах. Баушти отступила, поняв, что не сможет до вас добраться, и вместе с остальной общиной скрылась в пространственном портале. Нападение было тщательно скрыто во всех слоях волн, а пространственный портал обошёл все защитные покровы. Только величайшие мастера волн могли совершить такое! А ваша сестра обладает и должным искусством, и дурной репутацией покровительницы отступников. Я видел её тень под порталом, когда преследовал общины. Она сомкнула его, не дав нам нагнать их, после чего исчезла.

Я знаю, что вы были в храме и видели тысячи раненых, слышали, что сотни невинных асайев приняли малую смерть. Подумайте, какие надо иметь убеждения, чтобы участвовать во всём этом?

Тут я не выдержала, и на моих глазах выступили слёзы. Я знала, что он говорит правду, но не могла принять, что Джануби, которая была добра со мной, может быть причастна к недавнему кошмару и, более того, что она желает меня погубить.

– Зачем ей губить меня? – спросила я. – И потом, после нападения я не чувствовала больше, что мне что-то грозит.

– Конечно, так как я велел десяти своим лучшим бойцам защищать вас. Я знаю, что вы не послушали меня и захотели лично отнести в храм сестру. Они следовали за вами всю дорогу, а так как их искусство очень велико, то вы их не замечали, а только чувствовали безопасность. Что же касается намерений Джануби, то объясню: вы – младшая гаэньши, и выбор вас как наследницы практически определён, ибо и патриции Ганагура, и матроны, и нэны желают видеть вас Девятой. Сомневаюсь, что Сагита-Гейст решит пойти против волн, наполненных этим коллективным желанием, она и сама говорит о вас как о будущей Девятой. Но Джануби это приходится не по нраву. Вы ещё очень юны, а я видел времена, когда она была единственной молодой гаэньши, неминуемым путём. Если вас не станет, к ней вернётся этот статус и дорога к большей власти. Она уже контролирует общины, покровительствуя их главе, думаете она откажется от власти, которой сможет обладать сама, без посредников? Госпожа Гиеджи, вы – истинный асай, и поэтому вам так тяжело принять то, что для вашей сестры нет внутреннего запрета на насилие и его неприятия. Если она вас не погубит из сестринской жалости, то сделает нечто иное, что заставит вас исчезнуть из бытия Анисана. Я вижу эту долю в тонких волнах и всеми силами стараюсь изменить её, уберечь вас от бед.

– Но как моя мать может такое допустить?

– Это может произойти и без её дозволения. На моей памяти она всегда относилась к Джануби с излишним снисхождением. Видите ли, хоть как консул ваша госпожа Сагита и обладает властью над всеми волнами, наиболее близкими и ясными для неё остаются волны глубокие. Она была непревзойдённым мастером пространства, но такие, как она, работают со временем в масштабах, кратных масштабам всего Анисана. Глубокие волны хранят в себе время как молчаливую стихию, но для волн тонких время – неподвластная познанию сеть событий. Её тонкие настройки и связи могут оказаться для мастеров пространства попросту невидимыми. Но вот только эти тонкости могут привести к совершенно неожиданным результатам, если им не уделять должного внимания. Ваша мать уже ошибалась в прошлом, и я предположу, что и сейчас она может ошибаться, пытаясь свести вас и свою старшую дочь. Её ошибки обойдутся нам всем слишком дорого. Потому собором патрициев было решено: вы должны быть доставлены в безопасное место. И вынужден известить вас, что это решение не обсуждается.

Да. Пока я оплакивала разлуку с Эньши, патриции и матроны решили мою судьбу. Ты помнишь Эртань-Онсарру – новую ведомую звезду, которую сотворили незадолго до твоего исчезновения? К тому времени, когда произошли все эти события, Эртань-Онсарра засияла во всей красе и на её орбите появились две первые твердыни. Патриции решили тайно переправить меня туда с большой общиной мастеров из клана Фарах и чёрными стражами, дабы уберечь от Джануби.

Мастер Караган после этого разговора лично сопроводил меня в становую обитель клана Фарах под покровом волн. В пути мы много говорили. Я тщетно пыталась упросить его не неволить меня, но он был непреклонен. Мне пришлось смириться. Но я всё же спросила у него то, что хотела спросить давно: отчего он был так жесток к тебе на суде. А он объяснил, что видел в волнах те намерения и мотивы, о которых ты даже не упоминал. Он знал, что ты действительно пытался спасти Сэле и что ты не был искажённым. Но в то же время он изучал пути твоего будущего, сотни событийных нитей, которые предвестьями струились вокруг твоей головы и говорили о том, что будет, если ты покинешь суд невинным или, напротив, окажешься в Низу. Пути, ведущие тебя на свободу, были крайне опасны. И не только для тебя, но и для Онсарры в целом. Называя тебя «первой искрой», он указывал на одну из таких нитей. Он знал, как оценят твой поступок в общинах Малкирима. Оказавшись на воле, ты даже через меня и мою сестру мог бы оказаться среди них, ведь в тебе есть всё то, что они ценят – смелость, стремление выделиться, жажда правды и справедливости. В сложившейся ситуации после исчезновения консула мастер Караган решил отсечь хотя бы одну рискованную цепь событий, пожертвовав тобой. Последователи Малкирима очень настороженно относятся к тем, кто перенёс исправление, так что это избавило бы тебя от их внимания. Однако ты исчез, став звеном в череде событий, пока не ясных для мастера Карагана.

В обители клана Фарах меня встретил Зоэ. Его тоже туда доставили и разрешили сопроводить меня в моём «изгнании». Это было единственное, что радовало меня в тот вечер. Ведь уже спустя день была приготовлена градосфера, на которой мы все должны были отправиться к твердыням Эртань-Онсарры.

Перед посадкой в капсулу я смогла проститься с амой Шамсэ. Мастер Караган допустил только её, и больше я никого не увидела из знакомых. Ама Шамсэ обняла меня и прикоснулась губами к моему лбу как мать. После чего мы с Зоэ первыми направились к капсулам в сопровождении мастеров волн и чёрных стражей. Однако за миг до того, как я вступила в капсулу, в залу вошла… Сагита-Гейст.

Я не видела её так близко очень давно. Кажется, с той поры, когда на суде просила за тебя. После она ни разу со мной не говорила. Я наблюдала за ней издали на великих празднествах, а потом вечерами мы вместе с Эньши приходили в обитель Зимнего Сумрака и ждали. Мы бывали там так часто, что узнали имена всех учеников мастера Кутты, а ты помнишь, что они не слишком разговорчивы. Но мать не являлась.

На храмовой горе есть башня, носящая её имя, и рядом – храм, в котором живут белые матери, творящие от данных ею начальных частиц. Я поднималась даже туда, протаскивая с собой Эньши как сестру. Там мы проводили многие дни и ночи, сидя у врат святилища и ожидая её! Но она не хотела приблизиться ко мне! И от того мне было горше всего. Меня не оставляли мысли о том, что я – неудачное её творение. Мою ценность для неё доказывали мне другие. Шамсэ всегда упоминала её с теплотой, а сестра – с рассудительным почтением, и обе они считали, что Сагита-Гейст мной гордится.

А я всё это время стояла перед пустотой, по ночам сменявшейся кошмарами. Я множество раз пыталась заговорить с ней через волны Поля Мечтаний, спрашивая, зачем она сотворила меня? Зачем позволила испытать радость иметь родичей, если всё это отнято у меня? Зачем она сейчас держит меня в безвестности, мучает, заставляя оставаться среди тех, кто делит меня против моей воли? Ответом мне была лишь тишина, и до последних дней, проведённых в Рутте, я была уверена, что она меня не слышит. Я даже думала, что ты был ею более любим: она говорила с тобой, явившись в первый же вечер, когда ты пожелал её видеть.

А теперь она стояла передо мной. Высокая и непреклонная, излучающая предвечный страх. Да, я вновь ощутила это, когда оказалась перед ней. Молча она подошла и, взяв меня за руку, отвела от капсулы.

– Моя дочь пойдёт со мной, – коротко сказала она.

– Вы не можете! Мы согласовали уход Гиеджи с твердынь Онсарры! Иначе её невозможно защитить! – возразил ей мастер Караган, и слова его были так сильны, что и мастера волн поддержали его, хотя никогда прежде они не смели перечить своей госпоже. Волны наполнились их мыслями о том, что оставлять меня на Онсарре опасно, что я должна быть спрятана до тех пор, пока не придёт мой черёд стать Девятой. Но Гейст молчала. Её поле окружило меня незримым куполом, и я чувствовала, что не смогу из-под него вырваться, даже если захочу. А в это время из рядов мастеров волн вышла ама Шамсэ. Она остановилась напротив и устремила пристальный взор на нас.

– Зачем? – раздался её вопрос.

– Ради блага, – так же коротко ответила мать, – её судьба в моих руках.

Ама прикрыла глаза и медленно проговорила:

– Никто не посмеет причинить Гиеджи вред, в том числе и ты… – Глаза её вдруг вспыхнули, и она добавила резко и громко: – Джануби!

Я не поняла её слов, только ощутила, что Гейст сжала мою руку так крепко, что от её прикосновения остался ожог. Я успела увидеть, как внутренние поля мастера Карагана и других стражей взметнулись языками алого пламени. Мастера волн метнулись к нам, захлопывая над нами волновой покров, они подняли руки, и ладони их излучали потоки голубого света. Они атаковали нас! А потом… всё исчезло. Мы исчезли. И я оказалась в совершенно другом месте… А рядом была она! Моя сестра возвышалась надо мной. Я лежала между её ступней, а она была огромной, ростом до неба. И смотрела на меня сверху, торжествующе улыбаясь.

Как же я испугалась! Я закричала и бросилась бежать. Это было очень безрассудно, но я впервые увидела её так близко и в таком явном воплощении. От неё исходило почти такое же веяние, как от моей матери. И там, в перед градосферой – это была она! В обличье Гейст, столь близком к истинному, что только ама её и смогла узнать! Ама Шамсэ и моя мать связаны сизигией, и потому аму Шамсэ невозможно обмануть таким мастерским покровом волн, какой использовала Джануби. Потом я много думала об этом событии, вспомнила слова Шамсэ. И мне кажется, она, в отличие от всех остальных, верила, что Джануби не причинит мне вреда. И только она позволила нам уйти. В противном случае Джануби не справилась бы с тем покровом, который успели набросить мастера.

С момента нашего ухода я была отрезана от событий на твердынях. Место, в которое Джануби унесла меня, называлось её «храмом». Это большая градосфера, скрытая в пространственной складке. На её небе видно все асайские звёзды одновременно, а поверхность покрыта синими стеблями, сплетающимися в огромные каи, наполненные телами служащих ей мастеров волн. Когда я кинулась убегать от Джануби, то провалилась в одну такую кайю, наткнулась там на оставленные пурные тела и перепугалась ещё больше. Все доводы мастера Карагана тогда показались мне самой настоящей правдой.

Убежать от неё в её же храме было просто невозможно. Я неслась сквозь бесчисленные залы, тёмные и холодные, наполненные чужими пурными телами. А она смеялась надо мной, и её смех грохотал над куполами кай как гром. Её забавлял мой страх, и она наполняла меня им, заставляя бояться всё больше, а я тщетно пыталась сопротивляться ей и её видениям. Но в конце концов она загнала меня в тупик, воплотившись в уже более привычном для асайя росте.

– Чего ты боишься? – спросила она.

– Ты хочешь меня погубить!

Мой ответ вызвал у неё снисходительную улыбку:

– Уж не ли Караган навёл тебя на такие мысли? Во время нашей последней встречи он, как всегда, пытался убедить меня вернуться под волю Голоса, а потом решил приняться за мою младшую сестру. Так ради чего я должна губить тебя?

Тут только мне удалось вытеснить из себя ужас, насылаемый ею, и я сказала резко и прямо:

– Ты – жестокая! Ты помогла ловицам напасть на Рутту и на нас с Эньши! Мастер Караган мне всё рассказал: если не будет меня, то ты останешься единственной гаэньши, единственной наследницей!

– Вот, значит, что? – Она улыбнулась ещё шире и, медленно обходя меня, продолжила: – Да, многие думают, что я хочу вернуть свой исключительный статус. Однако это не так. Видишь ли, Гиеджи, наша мать и остальные Гейст хоть и обладали властью в волнах, но были зажаты ответственностью и ожиданиями твердынь и Кольца, скованы мнением матрон и патрициев, нэн и нэтци. А я не желаю впутываться во всё это. Я слишком люблю свободу. В этом храме я делаю что хочу. Тут меня никто не смеет ограничить. Однако я кое-что делаю и по воле нашей матери, потому что уважаю её нелёгкую долю. Сиятельные патриции называют меня главной опасностью для порядка, а её – своим союзником. Принцы, служащие Малкириму, исповедуют в точности обратные взгляды. И ни одна из сторон не может увидеть, что мы действуем вместе. Всегда. А теперь идём со мной.

Я некоторое время оставалась в её храме с теми, кто ей служит. Это место… я не могу тебе подробно о нём рассказывать, я о многом должна молчать – такова воля сестры. Потом туда пришла и настоящая Сагита-Гейст, в полном своём воплощении. С учётом того, что поднялось на твердынях после моего исчезновения, ей это было очень трудно, однако именно она открыла мне всё об Экспедиции Гэрера Маиши, о новом пути, который ей предрекла сама Гаэ Онсарра. Поле Мечтаний явило моей матери весть, по которой она сделала вывод, что исчезнувшие живы. И они там же, где и Гэрер. И главное – среди них ты. Она спросила меня, хочу ли я помочь. Отправиться в странствие, чтобы вместе с тобой воссоединить два Анисана. А Джануби открыла мне, что это она совершала все те исчезновения. Асайи, в том числе и наш аба, оказывались в скрытых пространствах её храма, и откуда она направляла их во врата. А вот консул Сэле ушёл прямо через портал в своей башне. По её словам он оказался не первым исчезнувшим, но первым, кто пересёк врата. И вы с Ае пересекли их почти что вместе с ним. Это её немного беспокоило – Башня Сэле сильно разогнала вашу капсулу, и вы могли слишком далеко унестись в пространстве. Но сестра рассчитывала, что на момент моего прибытия все мы должны будем оказаться в недалеко друг от друга. Она говорила мне, что руководствуется в этом деле предвестиями, которые являет ей Белая Вечность. Как и любая нематериальная информация они весьма туманны и неясны, но в храме Джануби есть великие мастера, которые способны верно трактовать их.

…Я согласилась почти сразу, мало что осознавая так, как сейчас. Внутри у меня все извернулось от волнения, ведь до сих пор тонкие волны упорно молчали о твоей судьбе и я жила лишь надеждой. Но рядом с матерью я впервые почувствовала сама, что ты жив. Ты ждёшь меня. Когда пришло время прощаться, Сагита-Гейст притянула меня к себе, легонько обнимая, и коснулась губами моего лба. А в мыслях я услышала:

«Я жалею о том, что мы так мало общались напрямую. Лишь считанные мгновения. Но знай, я всегда наблюдала за тобой, незримо была рядом и слышала все твои слова, зовущие меня и исполненные упрёков. Не раз я желала открыться тебе, приблизиться, как мать приближается к дочери… А теперь я должна отдать тебя туда как свою излюбленную дочь. И я не подходила к тебе всё это время для того, чтобы сейчас не причинять лишних страданий.»

Когда она отпустила меня, я ощутила, что сестра подошла ближе, становясь за моей спиной. Её лицо было неприступно спокойно, но в глубоких глазах светилось едва заметное тепло. Я уверена, ни на кого больше она так не смотрела. Вместе они подняли меня на руках. Да я и сама почувствовала себя такой маленькой по сравнению с ними. А затем… я видела свет, уносящий сознание. Моё тело взмыло вверх, и я оказалась здесь. Под сводами Синей башни.

***

Гиеджи отстранилась от него, и поток её мыслей, рисовавший в сознании события далёкого Анисана, смолк. На глазах сестры выступили синие пылевые слёзы, одна быстро скатилась вниз по щеке, оставляя за собой слабый ожог. Некоторое время они сидели молча, после чего Гиеджи вновь заговорила уже просто вслух:

– Я знаю, она сделала это ради великой цели. Но мне так горько от того, что я больше не увижу её!

– Ну почему не увидишь? – осторожно спросил Гиб Аянфаль и, потянувшись, легонько сжал её руку. – Ведь есть же Поле Мечтаний! Даже если ты её сменишь, то она будет там.

– Да, но это будет совершенно другое! – с горячностью воскликнула Гиеджи, вытирая тёмно-синюю полоску, оставленную сбежавшей слезой. – Яфи, понимаешь, я плачу по несбывшемуся прошлому, в котором мы могли быть более близки… Моя ама говорила, что я очень привязчива, как и она сама. Эти перемены для меня всё равно что разлука.

Гиеджи вновь отвернулась, одной рукой продолжая держать его руку, а другой заживляя повреждённые слезами веки. Гиб Аянфаль молчал, ожидая, когда она успокоится. Но вот внутреннее поле Гиеджи замерло, и глаза её вновь наполнил ровный покой.

– Яфи, – негромко произнесла она, – только не слишком много рассказывай им, особенно Росер. Пусть пока всё будет между нами, а там решим.

– Хорошо, – ответил Гиб Аянфаль, – но в одном Росер права. На Анисане произойдут ужасные потрясения, а ты ушла по своей воле... И пришла сюда ради нас.

– Не совсем.– Ясные глаза Гиеджи сверкнули пылким упрямством. – Я пришла сюда только ради тебя. Не пойми меня неправильно, Яфи. И Ае, и аба очень мне дороги. Но я прекрасно понимаю свою роль на твердынях, и только из-за них я не стала бы рисковать. Повела бы себя благоразумно, так, как хотелось бы Росер. Но ты другой, и ради тебя я готова на такой риск. И это не только моя воля: сама госпожа Гаэ желает этого. Не знаю, говорил ли с тобой кто-нибудь, но я открою то, что сказала мне моя мать. Ты был сотворён с особым промыслом, который и привёл тебя на эту твердыню.

У асайев разные пути. Те, кто обладает сильными путями – ведут; те, кто владеет слабыми – становятся ведомыми. Миллионы путей на твердынях сплетаются в единую историю. Нашу историю, восходящую в будущее. И в ней яркими нитями сияют пути ведущих.

Аба и Ае оба исключительно сильные, ибо слабый путь не приводит к патрицианству. Но ты сильнее их обоих благодаря этому промыслу. Ты равен мне, и сейчас в нашем семействе именно ты – ведущий. Наши родичи попали сюда только потому, что нужны тебе. – Гиеджи смолкла ненадолго, а затем невесомо коснулась свободной рукой груди Гиб Аянфаля в том месте, где были энергометки. – Ты не должен винить себя за это. Ты должен вести нас и дальше. А я помогу.

Гиб Аянфаль потупил взгляд, рассматривая её тонкие пальцы. Кажется, они стали более изящными и нежными по сравнению с тем временем, когда она ещё была сеятельницей… Мысли его крутились, медленно собираясь в целостную, хотя и не полную картину.

– Значит, промысел, – проговорил он, – и кто мог одарить меня им? Творица?

– Да. Наверное, она у тебя очень могущественная, коль смогла так закрутить тонкие волны.

Гиб Аянфаль не сдержался и усмехнулся.

– Ну… мне она кажется скромной. Не как матриарх Иша или Хатун Макках. Конечно, я оцениваю, не очень в это вникая, но всё же…

– Ты знаком с ней? – с удивлением спросила Гиеджи.

– Ты и сама её неплохо знаешь. Это она вчера тебя отругала.

Глаза Гиеджи расширились от удивления. Она покачала головой и отвернулась к озеру.

– Она здесь со всеми ведёт себя немного странно и стала совсем не такой, как на Анисане, – сказал Гиб Аянфаль в спину сестре – Мы встретили Росер перед тем, как пришли к тебе. А изначально я шёл один. Гэрер Маиши поручил мне найти всех асайев Пустыни. И я почти справился. Не хватает только одного.

Гиеджи повернулась к нему, и в глазах её вспыхнул интерес.

– Гэрер Маиши – сын моей амы! Она его очень любила и выделяла из своих детей. Она много о нём рассказывала, но скорбно молчала, когда я спрашивала, где же он сейчас. Он жив?

– Да, он далеко к северу отсюда. В поселении Аты.

– А остальные члены Экспедиции? Их ведь было много, больше ста тысяч!

– В схоронах. Эта Пустыня опаснее, чем кажется. Асайи теряют в ней пути и им становится незачем жить, – ответил Гиб Аянфаль. – Гэрер мне так объяснял. Это всё Неизведанное – местное сверхсущество, действующее само по себе.

– Яфи! Я хочу увидеть Маттэ Маиши! – прервала его Гиеджи. – Может, вы немного отдохнёте с дороги, и мы пойдём к нему?

– Можно, – ответил Гиб Аянфаль, – но прежде я должен найти ещё мастера Роза.

Он ожидал, что Гиеджи не придаст значения имени асайя, о котором просто не знает. Но во взгляде Гиеджи проскользнул интерес.

– Мастер Роз? – спросила она. – Кажется, я что-то слышала, когда тщетно ждала Гейст в замке Зимнего Сумрака... От учеников мастера Кутты! По их словам, мастер Роз был таким асайем, который мог бы «любого привести к госпоже Гейст». Я тогда подумала, что это просто слухи. У техников волн много разных преданий. А он – исчезнувший?

– Да, самый первый, – ответил Гиб Аянфаль, – именно его я встретил в трансфере в тот вечер, когда потерял память. И ещё… Я думаю, он имеет связь с Полем Мечтаний здесь! Потому что там я его видел уже после его исчезновения. Скажи, а как гаэньши ты слышишь Поле здесь?

Гиеджи покачала головой.

– Совсем нет, – ответила она, – хотя, может, я смогу услышать, если буду прилагать усилия. Местные волны дики и полны боли. Я не могла понять, почему, но твои слова о Неизведанном мне подсказали. Пойдём в поселение, Яфи. Нас ждут. А про Неизведанное ты сможешь рассказать мне и среди всех.

Они поднялись с песка и неспешно направились к золотистой тропке. Гиб Аянфаль начал вслух описывать своё прибытие в Пустыню. Он рассказывал, не торопясь и понимая, что впереди у них ещё бесчисленные дни, в течение которых он может не спеша открыть Гиеджи все детали истории борьбы асайев и Неизведанного.

Перед вратами он смолк – их встретил серьёзно настроенный аба Альтас.

– Я не понимаю, откуда в нашей общине взялась дурная привычка уходить, ничего не сказав! – возмутился он, пропуская их внутрь поселения – Ты, Янфо, сначала убежал с Росер. Теперь с Гиеджи! Я прошу, чтобы это было в последний раз! Сейчас же ты, Янфо, идёшь со мной, помогать приводить обитель в порядок. Хоть это поселение и сохранилось неплохо, оно всё же крайне устаревшее. Гиеджи, ты, конечно, техник волн, но я всё же попрошу тебя приняться за наш сад, почистить и кое-где обновить его. Там сейчас Росер и Ае. Они будут тебе помогать.

Гиеджи, вспыхнув, устремила на него молчаливый взгляд, полный недовольства.

– Ничего-ничего, – успокоил её аба, касаясь плеча, – ступай. Я с ней поговорил уже с утра и убедил относиться к тебе мягче. Хотя, должен признаться, такие резкие перемены в характере Росер оказались для меня неожиданностью!

Глава 14. Первые контакты

Привыкая к бытию в поселении Синей башни, Гиб Аянфаль наблюдал за тем, как постепенно выстраивалась их община, состоявшая пока из шести асайев. Как ни странно, лидером, претендующим на звание мастера поселения, оказался Ае. И хотя аба Альтас, исходя из своего огромнейшего жизненного опыта, выдвигал на собраниях немало предложений и планов на будущее, все его идеи так или иначе находились под контролем ведущего. Как казалось Гиб Аянфалю, Ае в силу своего более молодого и гибкого сознания лучше ухватил суть жизни в Пустыне, а потому кое в чём контролировал и направлял мастера Альтаса, с уважением относясь к его словам. Сэле называл их обоих не иначе как «сиятельный патрициат». Он первым указал на лидерство Ае и посоветовал абе Альтасу перейти на положение «регента» – в недрах и кланах техников волн так называли старших патрициев, наблюдающих за тем, как правят делами более молодые асайи. Аба счёл это за честь и согласился.

Сам алый консул продолжал сохранять позицию наблюдателя. Он был готов следовать путями общины, но одновременно имел в Пустыне и свою деятельность, которую не спешил обсуждать с кем-либо, кроме Ае.

Гиб Аянфаль вскоре почувствовал, что с окончанием странствия и обоснованием в поселении его особая роль «избирающего путь» сама собой закончилась. В общине они с Гиеджи оказались в положении самых младших, опекаемых старшими родичами и патрициями. И если Гиеджи, которая на Анисане была окружена целым сонмом влиятельных асайев, каждый из которых спешил о ней позаботиться, восприняла это как должное, то Гиб Аянфаль, испробовавший вольную жизнь, не мог до конца с этим смириться. Конечно, Ае и аба прислушивались к его словам и мнению, но ему всё равно хотелось чего-то большего. Любуясь с моста или с высокой галереи тающими в вечернем мраке просторами Пустыни или гладью озера, он ощущал в нутре тихую тоску. Хотелось сорваться с места так, как научила его Росер, и мчаться навстречу горизонту. Где-то там спят погребённые поселения, высятся ещё не виданные им башни и мрачные схороны… Это только то, о чём говорил Гэрер. А сколько ещё загадок таит Пустыня? Твердыня, жившая на протяжении многих циклов сама по себе. А если бы он, как техник, умел странствовать в диких волнах, то кто знает, сколько бы всего он мог открыть?

Его состояние не было загадкой для остальных, но почти все, в том числе и Гиеджи, считали благоразумным отговаривать его от риска. Единственной же, кто проявлял искреннее понимание, была Росер. Однажды, стоя на мосту вместе с ним, она сама сказала, что больше всего хочет, как и он, отправиться в пустынные дали, несмотря на опасности. Когда же Гиб Аянфаль спросил её, не могут ли они однажды осуществить свои намерения, Росер долго молчала, а потом пообещала однажды благословить его на новое странствие. Саму же её ждали дела несколько иного плана.

В общине Росер продолжала держаться особняком. Авторитетом для неё обладало главным образом слово консула Сэле. Гиб Аянфалю казалось, что их объединяют отношения более глубокие, чем думают остальные. Самого его не оставляло чувство, что Росер относится к консулу так же, как Лийт, Хиба и другие странники и чёрные стражи, видя в нём главу Салангура. Она всегда называла его только «господин Сэле» и воспринимала глас Салангура, носителем которого был алый консул. Однажды Гиб Аянфаль застал их за совсем необычным занятием: Росер и консул восседали на мосту, повернувшись лицами к озеру. Глаза их были погашены, а окружавшее их волновое поле было столь сильным, что Гиб Аянфаль даже не смог подойти ближе – пространство точно отталкивало его назад. Сперва он счёл, что это уже знакомый ему поток Анисана, но, прислушавшись, не уловил прежде пленившего его гула материнской Звезды. Тут же откуда ни возьмись появился Ае и настоятельно попросил его уйти и не мешать консулу и творице.

Труда в поселении было немало. Аба Альтас, соскучившийся за время странствия, задумал провести масштабную реконструкцию всего поселения. Как и сам Гиб Аянфаль, он глубоко проникся идеями о будущем Пустыни и утверждал, что его труды очень пригодятся, когда погребённые в схоронах асайи пробудятся от небытийного сна. А однажды он даже осторожно намекнул Ае на то, что коль среди них есть творица, то община может вырасти и иным путём. Ае воспринял идею скептически и сказал, что не находит пустынную твердыню пригодной для появления маленьких асайев. Хотя если это всё же произойдёт, то он постарается принять все меры по обеспечению новых жителей необходимым для развития информационным пространством и безопасной средой. Гиб Аянфаль, оказавшийся случайным свидетелем этой беседы, невольно подумал, что если кто-нибудь из них удумает обратиться с таким вопросом напрямую к Росер, то будет принят не самым ласковым образом.

Аба Альтас начал свои труды с обители за мостом, в которой и расположилась община. После наведения порядка в трапезной, общем зале и некоторых комнатах он принялся за обнаруженную в нижних ярусах небольшую купальню. На твердынях Онсарры купальни обителей наполнялись универсальной пурой, которую белые сёстры создавали, процеживая и концентрируя жидкую пуру из озёр и недровых источников. Погружаясь в купальни, асайи восстанавливали тела и структуру пурной кожи, которая нарушалась под каждодневным воздействием внешних волн и атмосферной пыли. Те же, кто трудился с волнами напрямую, были вынуждены совершать омовения гораздо чаще. Аба Альтас сумел наладить снабжение купальни жидкой пурой из озера, которую Росер сгустила, придав ей некоторое сходство с универсальной пурой. Ае, которому единогласно была отведена роль первого испытателя, вынес вердикт, что купальня вполне пригодна для восстановления тел, хотя пребывать в ней придётся несколько дольше.

После этого аба принялся за галереи и сад, действуя более масштабно и собираясь в дальнейшем таким же образом переделать и всё поселение, кроме башни. Он полностью разрушил галереи, расплавив их в пластичную массу, какую на Анисане строители поднимают из недр. И уже из неё принялся заново сплетать окружающие обитель строения. Гиб Аянфаль трудился с ним и с удовольствием отметил, что аба теперь предоставляет ему гораздо большую автономию – наконец-то он мог не просто следовать распоряжениям мастера, но и вносить свою творческую ноту. Застаревшие пасочники, скрюченные и выросшие сами по себе, были так же растворены абой в прах, а подпитывавшее их озерцо бурой пыли он переместил в место, обозначенное новой компоновкой сада. Гиеджи была вынуждена продолжать трудиться, пользуясь старой рабочей точкой, и взращивала новые растения. Иногда в садах ей помогала и Росер. Она делала это, вероятно, по просьбе абы Альтаса. Отношения между ней и Гиеджи по-прежнему оставались не очень гладкими, и аба во что бы то ни стало хотел примирить их. Росер уже на другой день после встречи стала общаться с Гиеджи вполне приветливо. Но Гиеджи сама теперь сторонилась её, сохраняя в присутствии творицы неприступное молчание. Зная характер сестры, Гиб Аянфаль догадывался, что обижаться таким образом она будет ещё долго. На его осторожные увещевания о том, что обиду нужно отпустить, Гиеджи вспыхивала и говорила, что он и сам знает, чего ей стоило покинуть Анисан, чтобы потом быть несправедливо обвинённой в капризах. А потому без извинений со стороны Росер смягчаться она не будет.

Получив такой ответ, Гиб Аянфаль направлялся к матери, стараясь застать её в моменты, когда она отдыхала и пребывала в ровном настроении. На протяжении нескольких дней он пересказал ей некоторые моменты прошлого Гиеджи, осторожно обходя спорные факты, а затем попросил мать пойти к сестре навстречу. К его удивлению, перечисление горестей, выпавших на долю юной гаэньши, творицу не впечатлили.

– Янфо, я видела времена и посложней, – заявила Росер, когда они сидели в её комнате перед отходом ко сну. – Многие там наверняка очень обеспокоены её судьбой, тот же мастер Караган, которого я могу понять. А она – тут. Хочет помочь нам. Неужели ты до сих пор не понял, насколько опасно это место? Лийт уже пал, а нам лишь повезло, что мы так встретились, что нас свели тонкие волны, которые неподвластны Неизведанному! Её поступок очень опрометчив!

– Но ведь сама Сагита-Гейст предложила ей это! – возразил Гиб Аянфаль. – Она сама пожелала отправить свою дочь сюда!

Росер поморщилась и покачала головой.

– Госпожа Сагита очень рискует! Гиеджи нельзя было соглашаться с ней! – проговорила она с такой болью в голосе, что Гиб Аянфалю даже стало неудобно. – Не думай, я очень уважительно отношусь к госпоже Гейст. Она – продолжательница дела Гаэ, но она не обладает абсолютным всеведением, не может предусмотреть всё даже со своей властью над волнами! Она уже ошибалась в прошлом и ошибается сейчас. А Гиеджи следует её ошибкам, ища для себя некую особенную роль! Гораздо лучше было бы, если бы она осталась там, если бы последовала тому пути, который ей предлагали в храмах. Если бы она стала залогом порядка, оставаясь на стороне Голоса Ганагура… ведь именно этого нет сейчас там! На Анисане грядёт нечто ужасное, я чувствовала это ещё до исчезновения. И госпожа Сагита не может этого не знать… И… не так она должна это всё делать!

Последние слова Росер буквально выкрикнула и тут же умолкла, потупив взор. Она даже не посмотрела на то, как Гиб Аянфаль её покинул, очень удручённый таким концом разговора.

Ае занимался волновым полем обители, и это было его главной деятельностью. Ему удалось придать покоящимся под куполом волнам мерное движение, наполнив их первыми эмоциями и мыслетоками, связывавшими пока что маленькую общину.

Консул Сэле тоже участвовал в волновой деятельности, но в отличие от Ае больше внимания уделял защите поселения от воздействия Неизведанного. Алое поле Салангура, глас которого слышала только Росер, охватывало окрестности поселения и усиливало его волновую мощь, подавляя малейшие звучания пустынного сверхсущества. Алый консул поддерживал это поле, просто живя в обители и помогая остальным асайям в их бытовых делах, однако когда надвигались бури, он оставлял своё пурное тело в одной из зал обители за мостом, алым пламенем устремляясь на «бой» с бурей. На юге твердыни бури оказались очень частыми и сильными. Но Гиб Аянфаль подумывал и о том, что причиной возникновения бурь является их объединение и сопротивление воле Неизведанного.

***

Однажды ночью на пустынных небесах разыгралось очередное ненастье. Теперь за мощным куполом алого сверхсущества его совсем не было слышно, но Гиб Аянфаль всё же кое-что чувствовал. Каждая буря пробуждала в нём странную связь с асайями из прошлого, теми, кто прежде жил в занимаемом ими поселении. Упорядоченное Ае информационное поле только способствовало тому, что призрачные тени давно оставивших полную жизнь асайев являлись ему более чётко и явно. Лёжа без сна в ненастные ночи, Гиб Аянфаль ощущал, как они движутся вокруг, старательно обходя те комнаты, которые занимают члены общины. Ему казалось, что все они – техники волн, облачённые в синие одеяния. Иногда среди них проскальзывали и другие тени, едва различимые. Но техников Гиб Аянфаль видел лучше всего. Ему казалось, что он слышит шорох их одежд, а если выглянет в галерею, то и простым взором увидит высокие фигуры с белеющими в темноте лицами. Решив совершить небольшую проверку, Гиб Аянфаль поднялся и тихо вышел из своей комнаты, заглядывая в тёмную галерею. Но тени растекались прочь, таясь за его спиной вне поля зрения.

Гиб Аянфаль направился на мост. Ночной воздух навис над озером неподвижным пластом, в то время как где-то невдалеке мчались над просторами страшнейшие вихри и тучи песка, да металась взбешённая тьма, прорезаемая разрядами молний. Замершие в покое стены обителей озаряли алые всполохи и небо над поселением тихо сияло оранжево-красным: это волны бури сталкивались с куполом, который поддерживал консул Сэле. Купол опоясывал поселение и уходил далеко на юг, накрывая всё озеро.

Строитель спустился по опоре в тёплую пуру, тоже почти неподвижную, и, обогнув ограду поселения, вышел на берег. Перед ним раскрылась ещё более величественная картина: сияние неба отражалось в застывшей пуре, как в зеркале. Однако вглядевшись вдаль, Гиб Аянфаль понял, что в неподвижности пребывает только ближайшая к поселению часть озера. Вдалке от берега пура и напитывавшая её пыль попадали под действие волн Салангура и вздымались с поверхности озера огромными рукавами смерчей, устремляясь к небу. От этого зрелища Гиб Аянфаль ощутил невольный страх.

Нехорошая эмоция пробежалась по кромке сознания и закралась в разум неприятной тревогой. Гиб Аянфаль сидел на песке и почему-то боялся подняться, чтобы вернуться в обитель к остальным. Он вдруг почувствовал, как одинока и потеряна их община в бушующей Пустыне, как будто желающей их погибели.

Утром его разбудила Гиеджи. Буря давно унеслась прочь и над их головами сияло чистое утреннее небо, под которым покоилось серебристое озеро.

– Почему ты покинул обитель? – требовательно спросила сестра. – Аба Альтас уже успел забеспокоиться!

– Я хотел посмотреть на бурю, – ответил Гиб Аянфаль, вставая на ноги, – я не могу это объяснить, но в пустынном гневе есть нечто, что меня одновременно тянет и пугает. Неизведанное как будто хочет что-то сказать, а я… хочу прислушаться.

– Не надо тебе этого делать! – со строгостью сказала Гиеджи. – Не надо, и всё! Я…

Их беседу неожиданно прервал тревожный позыв волн. Напрямую к ним со стороны Пустыни бежал тоненький асай-подросток. Тот самый, которого Гиб Аянфаль видел в поселении Лийта. Следом за ним мчалось, неслышно стелясь над песком, небольшое чёрное облако.

– Помогите! – протяжно заголосил подросток и устремился к асайям.

Гиб Аянфаль сперва даже не понял, что ему угрожает, но затем в его памяти само собой всплыло давнее воспоминание о пылевой туче, виденной им ещё на Анисане.

– Гиеджи! Скорей усиль своё поле, чтобы получился барьер! – крикнул он сестре, растерявшейся не меньше, чем он.

Гиеджи погасила глаза, и их действительно охватило волновое поле. Ребёнок поспешно заскочил в него, вихрем проносясь мимо Гиб Аянфаля. Строитель закрыл его собой, сжимая кулаки, на которых выступила чёрная пыль. Он смело взглянул на летящую теперь прямо на него тучу, запоздало понимая, что, как и в прошлый раз, не имеет ни малейшего представления о том, как ей противостоять. Натолкнувшись на поле Гиеджи, туча остановилась и раскинулась перед ними широкими клубами, подобно чёрному плащу. Но в следующий миг между ней и куполом алой вспышкой возник консул Сэле. По-видимому, он только вернулся после снятия защиты и даже не успел привести себя в порядок – на нём были только ленты, да короткие штаны с алым поясом. Одним взмахом руки он остановил агрессивное облако, а вторым заставил его сжаться в маленький шар, который вполне мог поместиться между его ладонями. Создаваемые им потоки волн оказались такой силы, что Гиб Аянфаля, Гиеджи и пустынного ребёнка обдало горячим ветром и они едва удержались на ногах. Видя, что опасность миновала, Гиб Аянфаль оглянулся. Дитя пустыни, широко распахнув золотые глаза, смотрело на консула, приближавшегося к ним с успокоенной тучей на ладони.

– А! Давний знакомый! – добродушно обратился к нему Сэле. – Вот мы с тобой и встретились!

Но ребёнок попятился от него, готовясь, как и в прошлый раз, задать стрекача. Однако едва он рванулся с места, как его лоб с хлопком накрыла узенькая ладонь Гиеджи. Глаза подростка плавно закрылись, и он мягко упал на песок, лишённый активного сознания.

– Зачем ты так с ним?! – воскликнул Гиб Аянфаль, подбегая к ребёнку и склоняясь над его неподвижным стройным телом. – Он же просил нашей помощи!

– Раз просил, то зачем сразу убегать! – возмутилась Гиеджи. – Яфи, Ае мне пересказал эту историю. Надо ведь выяснить, кто он такой!

В это время к месту происшествия примчались Росер и Ае, а за ними обоими, тяжело топая, бежал от ворот поселения аба Альтас.

– Что тут произошло? – немедленно осведомился мастер поселения.

– Утренние приключения! – ответил Сэле, показывая сжатую в кулаке тучу. – Вот эта пылевая сущность преследовала пустынное дитя, а мы его защитили. И Гиеджи позаботилась о том, чтобы оно не покинуло нас тотчас после оказания помощи.

Асайи обступили пустынного ребёнка, а Росер, сев рядом, прикоснулась рукой к его лбу.

– Аккуратно сработано! – сказала она, взглядывая на Гиеджи. – Замершее сознание. Если его пробудить, то он очнётся, не потеряв ни малейшего воспоминания в том же состоянии, в котором был в момент прерывания сознания.

Гиеджи только пожала плечами, сдержанно принимая такую похвалу.

– Бедное дитя! – сокрушился аба Альтас, наконец подбегая к ним. – Янфо, это его ты видел тогда?

– Да! – ответил Гиб Аянфаль. – И хорошо, что Гиеджи его задержала. А то он бы убежал и исчез.

Аба Альтас только с сожалением покачал головой. Он не мог принять насилия, которое другие сочли бы мягким и необходимым. Он склонился и легко поднял дитя на руки.

– Я отнесу его в обитель? – запоздало спросил он остальных.

– Конечно! – ответил Ае. – Росер, ты сможешь более подробно осмотреть его? Может, даже определишь, кем и когда он был сотворён?

Росер с готовностью согласилась, и асайи направились к вратам поселения. Гиб Аянфаль пропустил вперёд абу с неподвижно свисающим с его рук тельцем подростка, а сам приблизился к консулу Сэле, удерживающему правой рукой чёрный шарик пылевой тучи.

– Это не то, что напало на Лийта? – негромко спросил он, вместе с Сэле немного приотставая от остальных.

– Нет, – уверенно ответил Сэле, – это довольно маленькое облачко, к тому же им не руководила агрессия. Тучи, которые получаются из пыли, лишённой личностной информации, всегда стремятся к ближайшему плотному телу, если их никто не контролирует. Всё, чем оно могло бы угрожать асайю – лёгкие ожоги пурной кожи при соприкосновении, не более. Меня беспокоит только его происхождение: то, какая воля высвободила его из запечатанного пурного тела.

– Высвободила? – переспросил Гиб Аянфаль и у него внутри всё напряжённо замерло. – Вы хотите сказать, что эта пыль принадлежит кому-то из схоронов?

– Да, – ответил консул так, что его голос был слышен только им двоим, – она очень стара, долгое время провела в полной неподвижности и успела основательно растерять личностную информацию. И… это, так скажем, не весь асай, а лишь малый фрагмент. В этом шаре я сжал её до такой концентрации, в какой она находится внутри пурного тела, и, как видишь, шар оказался не больше пылевого сердца.

– А где тогда всё остальное? – спросил Гиб Аянфаль, глядя на шар с едва сдерживаемым отвращением. Ему было крайне неприятно осознавать, что перед ним часть кого-то.

– Может быть где угодно, в том числе носиться по пустынным небесам, – ответил Сэле. – А может быть и уничтожена. Для того, чтобы выделить из полного пылевого облака, составляющего цельный второй дар, такой фрагмент, нужно нарушить связи между пылинками, а для этого нужна немалая энергия волн. И то, что здесь находится нечто, такой энергией обладающее, меня совсем не радует. Ты наблюдал за сегодняшней бурей?

– Немного, – ответил Гиб Аянфаль, – под вашим покровом, конечно, спокойнее. Но всё равно я каждый раз чувствую, как в бурю пробуждаются те, кто жил здесь раньше...

Он смолк. Никому ещё он не открывал своих странных контактов и, чтобы скрасить неловкость, спросил:

– Скажите, а в эту ночь пылевые тучи не приносились вместе с ветром? Может, это их остаток?

– Нет, – ответил консул, – вокруг были только волны. По-хорошему, надо бы отправиться в Пустыню, осмотреть схороны и всё выяснить. Но я не могу оставить вас без защиты. А защита будет очень нужна в ближайшее время. Я не знаю, как поведёт себя Неизведанное, когда случится то, о чём я собираюсь рассказать общине, как только разберёмся с нашим гостем. Конечно, я подумываю и над другим решением, но мне нужно время для того, чтобы кое-кто иной смог взять на себя мои обязанности.

Гиб Аянфаля обеспокоили слова коснула. Чтобы разрушить схорон и добраться до запечатанных тел, нужна сила, не меньшая, чем для разделения пылинок. И слова Сэле о загадочном событии, которое среди них произойдёт... Он промолчал, рассчитывая только на то, что всё узнает позднее.

Тем временем община вошла во врата поселения, направляясь к обители, а Сэле свернул к Синей башне. Остановившись перед вратами, консул протянул вперёд руку с чёрным шаром. К величайшему удивлению Гиб Аянфаля, последовавшего за ним, плита сама собой дрогнула и в ней образовалась узкая щель, наискось её пересекавшая. Пылевой шар приподнялся над ладонями Сэле и, вытянувшись, в одно мгновение скользнул внутрь. После этого щель исчезла, и Гиб Аянфаль перестал слышать отдалённый гул волн, пульсирующий внутри башни. Он вопросительно взглянул на консула.

– Это кая, – пояснил ему Сэле, – так техники волн называют места, где хранят свои нижние дары. Те из них, кто достиг должного мастерства, чтобы стать бесплотным, преподносят свои пуру и пыль в дар матери или клану. И здесь внутри половина тел преподнесена в дар Гаэ, как ты мог прочитать на вратах. Возможно, эти пустынные башни и сохраняются так хорошо за счёт того, что их подпитывает живая пыль техников волн. Ладно, давай поспешим, а то прошлое пустынного пришельца выяснят без нас.

***

Дитя Пустыни было принесено в зал собраний. Росер, сев рядом, возложила его беловолосую голову к себе на передник и, приложив палец к его межбровной энергометке, внимательно вглядывалась в замершее лицо. Аба, Ае и Гиеджи окружили её, с ожиданием наблюдая. Гиб Аянфаль тут же пристроился рядом с сестрой, делая вид, что и не отставал от них, а Сэле, как и всегда, расположился в стороне на ступенях.

– Ну, что можешь сказать о нём? – с нетерпением окликнул творицу аба Альтас, видя, что она отпускает лоб ребёнка.

Росер ещё некоторое время продолжала молча смотреть на тоненькое тело подростка, после чего опустила его голову на ступень и сказала:

– Очень странно. Этому асайю всего тридцать восемь оборотов, скоро будет тридцать девять и, судя по его тонким отражениям, он начал полную жизнь здесь. Первое дитя Пустыни, как я полагаю. Это тем более удивительно, что по структуре его пыли я даже могу с уверенностью сказать, кто является его матерью, так как мы с ней хорошо знакомы и я прекрасно знаю её манеру. Меня смущает только его пурное тело. Оно первозданное, но образовано стихийно, под действием пыли и почти без вмешательства творицы. Такое бывает, когда дитя высвобождается «нижним» стилем. Творицы, не познавшие ещё высокого искусства управления пылью и пурой, отделяют дитя от своего тела в виде пурного кокона, в котором пыль сама выстраивает тело ребёнка. А его мать была слишком искусной, чтобы действовать столь грубо. Она не стала бы давать тело Бэнье именно таким способом, и я даже могу утверждать, что это дитя высвободил здесь кто-то другой. Такое случается иногда, когда творица чем-то обеспокоена, она может передать дитя в виде одной только пыли тому, кто высвободит его вместе неё. Но почему? Здесь замешана какая-то тайна.

– Ну, он и сам по себе большая тайна, – усмехнулся Ае, – так кто его мать? Я понимаю, конечно, что на Анисане это была бы тщательно охраняемая информация, но тут таить нам нечего.

Росер согласно кивнула и, ещё раз окинув дитя взглядом, произнесла:

– Бамму, старшая дочь великого матриарха Иши. Очень искусная творица, хоть и не основавшая пока собственного семейства. Я… – Она смолкла, увидев, как аба, Ае, да и сам Гиб Аянфаль изменились в лице. – Что?

Ае остановил абу Альтаса, уже готового высказать весьма эмоциональную тираду, и пояснил негромким, но вкрадчивым голосом:

– Видишь ли, Росер. Ты этого не знаешь, а мы тебе рассказать не успели. Вскоре после того, как ты исчезла, Бамму была направлена в Низ на поля успокоения. Она попала под дурное влияние общин Малкирима, а затем на неё напали ядущие. Она – искажённая! Мать Иша и её многочисленные сёстры были этим очень расстроены и одобрили решение патрициата. Этому решению, конечно, способствовала та дурная слава, которую она сама о себе распространила. Ныне ведь почти все старшие патриции знают, чья она мать.

Росер была крайне возмущена такими новостями. Она поднялась со ступени и подошла к Ае, упираясь руками в бока.

– Что за беспредел! – воскликнула она. – Да даже будь Бамму действительно искажённой, мать Иша ни за что бы не отдала свою дочь в Низ! Она бы сама её исцелила, как и прежде в храмах исцеляли матерей-отступниц. Белые сёстры и матери неприкосновенны для охранителей порядка!

– Никто и не спорит с этим! – попытался унять напор её гнева Ае. – Но это просто был из ряда вон выходящий случай! И ты ведь не станешь отрицать, что она имела очень и очень близкие связи со скрытыми общинами?

– Да почти каждая пятая творица имеет такие связи! – не унималась Росер. – Асайи, которые уходят под покров пятого сверхсущества, ведь не берутся из ниоткуда! А ловицы творят слишком мало, чтобы обеспечивать рост общин.

– Но Бамму всё равно исключение! – вмешался в спор аба Альтас, отстраняя Ае. – Да, многие в общинах сотворены белыми матерями и нэнами. Однако я не видел, чтобы кто-нибудь из твориц бравировал этим так же, как Бамму! А уж что с ней стало из-за искажения, страшно и сказать! Ты бы её видела! Это был какой-то ужас! Она совершенно лишилась рассудка! Многие даже настояли на том, чтобы пока она не придёт в себя, её никто не называл матерью и не обращался к ней на «она», дабы не позорить столь высокое обращение. Уж на что я уважаю твориц, но и мне это решение показалось не лишённым основания!

Росер перевела взгляд на него и устало покачала головой.

– Тем не менее, как видите, творить от этого она не разучилась! – с осуждением произнесла она. – И я всё равно не верю этой истории! Я у Бамму даже училась в своё время. А чтобы после таких «связей с общинами» как у неё, было совершено нападение ловиц... Вот уж не поверю!

– Но это правда! – высказался Гиб Аянфаль, выходя из-за Ае. – Я сам её видел, когда меня отослали на поля! Она всё равно сбежала оттуда, выдав себя за нэну, в чём мастер Караган успел обвинить меня!

К его удивлению, Росер даже рассмеялась.

– А вот это и больше похоже на истину! – сказала она. – Выдать себя за нэну и сбежать – вполне в её духе! И, как видно, не такой уж искажённой она была.

– Такую версию тоже допускают, – миролюбиво заметил Ае, – однако верно и то, что мать Иша допустила её помещение на поля и не стала этому возражать. Какие цели преследовала наш великий матриарх, совершая эту манипуляцию – вот в чём истинная загадка для меня.

Росер покачала головой.

– Что будем делать с ребёнком? – спросила она, переводя разговор на другую тему.

– Для начала стоит привести его в активное сознание, – прозвучал голос Сэле. Алый консул, всё так же оставаясь без акапатои, подошёл ближе.

– Тогда позвольте, я это сделаю, – сказала Росер, – только учтите, что его сознание довольно… специфично. Он вырос без Голоса и без полноценного общества. Поэтому с ним нужно обращаться очень деликатно.

Все согласились с ней, кроме Гиеджи, которая, сохраняя неприступное молчание, встала рядом с выходом из залы, складывая на груди руки и готовясь в случае надобности вновь задержать пугливого незнакомца.

Росер присела рядом с ребёнком и, откинув с его лба неровную чёлку белых волос, тронула межбровную энергометку. Через миг дитя шевельнулось. Едва заметно вздохнув, юный асай распахнул золотистые глаза и тут же взглянул на Росер. Испуг, оставшийся в нём ещё с момента, когда его преследовала пылевая туча, сгладился, и в его глазах вспыхнуло живое любопытство.

– Вы белая мать? Творица? – негромко спросил он.

– Да, – ответила Росер, как и остальные, удивлённая именно такой постановкой вопроса. Это указывало на то, что дитя знакомо с истиной о матерях.

– А ты кто? – тут же задала она встречный вопрос.

– Бэнья, – коротко представился подросток, а затем устремил взгляд на стоящих в отдалении патрициев. В глазах его тут же вспыхнул страх, и он вжался спиной в ступень, поджимая под себя ноги.

– Ты нас боишься? – мягко спросил его аба Альтас, осторожно приближаясь. – Мы такие же асайи, как и ты. Из пуры и пыли, одарённые тонкими отражениями. Я – Альтас Хосс, а это вот Ае, Сэле, Гиб Аянфаль, Гиеджи и Росер.

Ребёнок, всё так же не шевелясь, обвёл взглядом всех представленных, а затем проговорил, с трудом преодолевая сковавшую его робость:

– Вы же меня отпустите? Вы не заставите меня остаться тут?

– Разумеется, мы не будем препятствовать твоим передвижениям, – сказал аба Альтас, – но ведь ты и сам должен понимать, что тут бывает небезопасно. Налетают бури, а то и что пострашнее. И тебе бы, откровенно говоря, лучше остаться с нами. Мы о тебе позаботимся.

– У меня есть дом. Меня там ждут, – отрывисто ответил Бэнья, и в его глазах вспыхнуло упорство. – Можно я пойду?

– Так сразу? – удивился аба Альтас. – Нет уж, давай ты сначала немного отдохнёшь, выпьешь пасоки. Ты перенёс нелёгкое событие, после него нужно восстановить силы, прежде чем пускаться в путешествия!

Гиб Аянфаль видел, что абе Альтасу не хочется отпускать пустынное дитя, и он искренне тревожится, куда Бэнья пойдёт и достаточно ли обустроен его так называемый «дом».

– Меня учат не есть, – неожиданно упрямо ответил Бэнья, – говорят, что техники, которые слишком балуют себя пищей, становятся глухими к тончайшим из волн!

– Вот что, – строго сказал аба, садясь рядом с ребёнком и оставляя прежний осторожный тон. – Я за своё время повидал немало и могу тебя заверить, что не едят только те техники, которые уже постигли мастерство. Ни разу я не видел ребёнка, которого они бы лишали пасоки. Потому, пожалуйста, не противься!

Что удивительно, строгий тон как будто ослабил страх Бэньи. Он даже улыбнулся, смущённо отворачиваясь от мастера Альтаса. Ае как раз принёс до краёв наполненную пасокой пиалу, и аба передал её ребёнку. Бэнья принял пиалу но, поднеся её к губам, поднял глаза на Ае и спросил:

– Но ведь потом вы меня отпустите?

– Конечно, отпустим, – твёрдо сказал Ае, останавливая попытавшегося возразить абу Альтаса. – Ты ведь тут уже давно и хорошо знаешь дорогу к дому?

Бэнья кивнул и отпил из пиалы. Опустошив примерно наполовину, он осторожно поставил её на ступень и, тихо отодвинувшись от абы Альтаса, подался к вратам.

– Я пойду? – вновь спросил он, точно закрепляя своё право на свободу, которое аба Альтас стремился попрать во имя безопасности.

– Да, только позволь задержать тебя ещё на один миг, – вновь вмешался в разговор Сэле, приближаясь к ребёнку. Завидев его, Бэнья испугался даже больше, чем при виде Ае и абы Альтаса. Он отшатнулся назад и наткнулся на стоящую у дверей Гиеджи. Сэле, однако, не обратил на это внимания и сказал:

– Я хочу спросить тебя про то пылевое облако. Как так получилось, что оно тебя атаковало?

Бэнья оглянулся на Гиеджи, взиравшую на него с прохладным бесстрастием, и, потупив взгляд, ответил:

– Оно прилетело с востока. Ночью был ураган, но я укрылся в озере, и потому он меня не задел. Когда поутру я выбрался на берег, налетело оно. И я бежал, пока не увидел вот их. – Он ещё раз оглянулся на Гиеджи, а затем указал на Гиб Аянфаля.

– Ясно, – спокойно молвил Сэле, – что ж, больше тебя не задерживаю.

Бэнья, немного поколебавшись, ещё раз взглянул на патрициев, после чего проворно проскочил в коридор мимо Гиеджи и со всего духу помчался к вратам обители, ведущим на мост. Гиб Аянфаль поспешил покинуть залу и взошёл на галерею, откуда мост было видно. Бэнья, остановившись на полпути к основному поселению, прыгнул прямо в озеро, складывая руки над головой. Мягко войдя в серую пуру, он быстро поплыл прочь, постепенно уходя на глубину. У Гиб Аянфаля возникло сильное желание побежать за ним следом. Отчего-то он был уверен, что в озере пустынное дитя не сможет воспользоваться своим покровом, а потому, проследив за ним, он сможет выбраться к его загадочному дому. Мысль о том, что здесь может существовать ещё одна община с творицей, приводила его в трепет. Огорчённо подавляя желание сбежать, он вернулся в залу, где аба Альтас вступил в бурную дискуссию с Ае и Росер, доказывая, что дитя нужно было оставить в обители любым способом. Гиеджи тем временем поднесла Сэле его алую акапатою.

– Благодарю, – ответил ей консул, облачаясь. – А у меня, между прочим, есть серьёзный разговор ко всем вам. Вот и Янфо как раз вернулся!

Все оглянулись на Гиб Аянфаля, но он, сделав вид, что почти и не отлучался, пристроился на ступень рядом с Гиеджи. Сестра взглянула на него и в мыслях прозвучал её вопрос:

«Куда он побежал?»

«Поплыл через озеро, – ответил Гиб Аянфаль. – Я уже хотел отправиться за ним, но подумал, что все будут этим недовольны».

Гиеджи усмехнулась, прерывая мысленную связь.

– Так вот, уважаемая община, – обратился тем временем Сэле к замолкшим патрициям. – У меня вопрос к мастеру Альтасу. Скажите, насколько надёжны местные схороны? Могут выдержать напор бури, что будет сильнее нынешней раз так в десять?

– Конечно! – ответил аба, в течение нескольких мгновений, проведя в уме точный расчёт. – Я, разумеется, сужу по тому схорону, который мы видели, но, полагаю, Гэрер Маиши в своё время проконтролировал, чтобы каждый из них был возведён с высочайшим искусством. Они пропитаны пылью твердыни, связаны с недрами Ниндавы, а даже самая грозная буря никогда не сможет превзойти силу недр.

– Что ж, но всё же у них есть какие-либо уязвимые места, пусть и недоступные для сил с поверхности?

Аба Альтас ещё немного подумал и сказал:

– Только если ослабеет снабжение твердынной пылью. Но вероятность этого довольно мала. К тому же, насколько я мог видеть, схорон разделён на отдельные отсеки, хорошо изолированные друг от друга, чтобы в случае повреждения тел в одном остальные тела остались нетронутыми. А что, вы чувствуете какой-то риск?

– Судя по недавним происшествиям, подобное уже случилось, – ответил Сэле. – Я уже говорил Янфо, что преследовавшая нашего гостя пылевая туча была ничем иным, как фрагментом асайского второго дара, судя по возрасту пыли, соответствующего тем, что лежат в схоронах. И на основании этого я делаю ещё одну, более неприятную догадку, что пыль, уничтожившая Лийта, могла иметь сходное происхождение. Если это так, то пыль по меньшей мере десятка асайев сейчас находится под контролем диких и агрессивных сил.

Консул смолк и обвёл взглядом напряжённо слушавшую его общину. Наиболее спокойной оставалась одна только Росер. Её такие дурные вести как будто и не удивили, она только ещё раз осуждающе взглянула на Гиеджи, словно припоминая их давний разговор.

– Что ж, это значительно осложняет наше дельнейшее бытие, – сдержанно проговорил Ае. – И что вы думаете предпринять, консул?

– Нужно отправиться в странствие, чтобы отыскать повреждённый схорон, – ответил Сэле. – И тут мне понадобится и ваше присутствие, Альтас. Я уверен, вы могли бы его восстановить. Однако я не могу уйти прямо сейчас, мне нужно некоторое время, чтобы приготовить себе замену для вашей защиты. А кроме того, сейчас наша община вступает на новый виток развития. И мне важно знать, как на это отреагирует Неизведанное. Такого оно ещё не видело.

Сэле усмехнулся, наблюдая за любопытством, с которым на него смотрела вся община. Лицо его вдруг озарило особенное сияющее вдохновение, какого никто прежде не видел. В чём-то оно даже было для него нехарактерно. Сэле повёл рукой в сторону склонившей голову и ставшей непривычно робкой Росер и сказал:

– Наша творица удостоила меня чести сообщить это всем. Конечно, этому стоило бы остаться под сводами храмов, как то делается на Анисане, но все мы так или иначе окажемся свидетелями, а потому пока можно не следовать этим высоким правилам. На исходе прошлого дня она сообщила, что в ней затеплилась новая жизнь, а это поселение и его окрестности вполне удовлетворяют её потребностям. Потому Росер желает сотворить нового члена нашей общины уже в этом обороте.

На несколько мгновений в зале воцарилась тишина, которую первым прервал аба Альтас. Сияя от радостного волнения, он поднялся и, совершив перед Росер церемонный поклон, провозгласил:

– Это просто чудеснейшая новость! И знаете, после вот такого мне не страшно, что мы будем тут противостоять всему этому Неизведанному! Нет! Моя матушка творила меня и тысячи моих сотворников, когда на твердынях Онсарры дела были немногим лучше, чем тут. И мы, её дети, вступали в жизнь как борцы за будущее Онсарры! Так и победили.

– Я, со своей стороны, предприму все меры, чтобы наш будущий житель получил всё необходимое информационное пространство и безопасный дом, – как всегда рассудительно поддержал его Ае. – Росер, а какая у него будет рабочая точка?

– Странник, – после небольшой паузы ответила Росер. – Откровенно говоря, я колебалась. Этой твердыне сейчас как никогда нужны техники волн, созидатели и дочери. Но таково моё решение и я от него не отступлюсь.

– Мой ученик будет, – солидно заметил Сэле, а потом с интересом взглянул на Гиб Аянфаля.

Для молодого асайя известие о грядущем творении оказалось довольно спорным. С одной стороны, он, как и все, желал, чтобы их община начала расти, чтобы все обители поселения наполнились жителями и на пустынных просторах развилась такая же деятельная и радостная жизнь как и на твердынях Анисана. Но, с другой стороны, асай, приведённый Росер, будет для него не просто жителем, но сотворником. Понравятся ли они друг другу? Придётся ли принять его в семью, образуя ещё одну родичную связь? Эти вопросы заставили Гиб Аянфаля крепко задуматься, прежде чем явно высказывать простую радость. И кроме того, взгляд Сэле напомнил ему о давнем разговоре в зале Салангури. Новое дитя Росер могло поставить его избранность как воспреемника под вопрос, а Гиб Аянфаль только тут понял, в чём заключается её важность для него самого. Ощущение того, что в нём есть нечто, что заставило алого консула взглянуть на него как на продолжателя своего дела, подспудно придавало ему сил в самые тяжёлые моменты странствия. Находясь на краю отчаяния, он продолжал идти вперёд, надеясь на эти неведомые ему внутренние силы, а сейчас кто-то другой, возможно, сумеет превзойти его в этом. Сэле, как видно, уловил его внутренние противоречия и теперь хитро улыбался.

В это время Гиеджи тронула его руку, прося выйти из залы на мост. Погружённый в мысли Гиб Аянфаль последовал за ней, и пришёл в себя только когда она, остановившись возле синих стеблей ограды, требовательно спросила:

– Что ты думаешь обо всём этом?

– Разное, – ответил Гиб Аянфаль, понимая, что она имеет в виду грядущее расширение общины. – В конце концов, это хорошо. Кто-то ведь сотворил здесь Бэнью, а у нас тоже появится своё пустынное дитя.

– А я волнуюсь, – ответила Гиеджи, отводя взгляд. – Росер упрекала меня в опрометчивости и до сих пор припоминает. А сама решилась на творение! Здесь! И ещё… слишком она много знает об этой Пустыне для того, кто здесь недавно.

Глава 15. Бэнья приходит снова

На протяжении следующих дней мысли Гиб Аянфаля всецело занимало появление нового сотворника, хотя, как он догадывался, об этом же думали и все остальные. Аба Альтас пребывал в прекраснейшем расположении духа, а Гиб Аянфаль, как-то раз отведя Ае на мост, осторожно раскрыл ему правду о своём происхождении и спросил, как ему принимать сотворника и не войдёт ли он сразу в их семью. Ае удивился, но сказал:

– С семейством придётся повременить. В случае с тобой аба Альтас мне ещё за десять оборотов сказал, что у него будет дитя по договору с творицами. А тут Росер как-то не особо желает отдавать новосотворённого ему под опеку. Вот если у нас сложатся дружественные отношения, то тогда и поднимем этот разговор. Надо решить, в какой истине мы будем его воспитывать: открывать ли сразу знание о матери или же отсылать к сотворению Онсаррой. На Анисане это обосновывалось стремлением белых матерей с первых мгновений жизни донести до каждого асайя идею всеобщего единства под Голосом Ганагура. Но тут обстоятельства другие. Пока же, Янфо, трудись спокойно.

Гиб Аянфаля его слова несколько успокоили. А за очередной трапезой аба поднял тему обустройства для Росер творильной залы. Он много участвовал в строительстве храмовых поселений на твердынях Онсарры и хорошо знал о нуждах твориц. Творение – очень энергозатратный процесс, и потому храмы на твердынях снабжены мощными потоками волн, которые подпитывают белых матерей, а их стены – очень толстые и мощные для того, чтобы удерживать эту энергию внутри маленьких зал. По прикидкам абы, чтобы возвести здесь что-то подобное, потребовалось бы разрушить по меньшей мере три пустующих обители, и их строительной массы хватило бы на небольшую залу. Росер, однако, велела ему подождать.

– Вы не успеете, Альтас, – сказала она. – Я собираюсь начать творение уже завтра, и тут есть для этого подходящее место. Для меня откроются врата башни.

Аба Альтас немного подумал и сказал, что башня для таких целей сгодится.

– Но храм я всё равно построю! – заявил он. – Пусть доказывает силу нашей общины. Да и Янфо будет интересно помогать мне, для него это новый опыт.

Вечером перед уходом на покой все стали прощаться с Росер, которая собиралась пойти к башне рано поутру. Гиб Аянфаль тоже простился, однако на покой ему не хотелось, он желал проводить творицу. Он привык, что она постоянно находится рядом, что они вместе трудятся в садах обители, а по вечерам беседуют за трапезой. Теперь же Росер уходила на целый оборот, и кто знает, каким для неё окажется творение на дикой твердыне. А кроме того, Гиб Аянфаля влекло любопытство. Если перед Росер раскроется башня, то быть может, и ему будет позволено если не войти, так хотя бы просто заглянуть за заветный предел. Потому Гиб Аянфаль поднялся, когда миновала только треть ночи и, засев в трапезной, принялся ждать. Аба Альтас и Гиеджи ещё мирно отдыхали в своих комнатах, Ае был на верхних галереях, наблюдая оттуда за мерным звучанием волн поселения, а консул расхаживал где-то неподалёку в пустыне.

Перед рассветом в трапезную вошла Росер. Она пошла к чаше и, на четверть наполнив пиалу пасокой, неспешно отпила из неё, а затем спросила:

– Янфо, ты хочешь проводить меня?

Гиб Аянфаль кивнул, и на его лице отразилась такая озабоченность, что Росер даже изумилась.

– Я же буду к вам выходить! – сказала она. – Не каждый день, конечно, но мы будем видеться по вечерам и за трапезой.

– А ты не боишься, что Неизведанное на это как-нибудь отреагирует?

– Пусть реагирует, – коротко ответила Росер, – я от своего не отступлюсь.

Она допила пасоку и, бесшумно поставив пиалу на место, покинула залу. Гиб Аянфаль поспешил за ней, ступая рядом и нерешительно на неё поглядывая. То, что Росер уходила не на целый оборот, делало его проводы менее торжественными.

– Ты чувствуешь ревность по отношению к тому, кого я приведу? – негромко спросила его белая мать, когда они пересекали площадь перед башней. – Хочешь по-прежнему оставаться впереди?

Гиб Аянфаль взглянул на неё и пожал плечами. Росер озвучила те чувства, которые в нём действительно были, но которые он отчаянно старался побороть, считая неправильными и несправедливыми.

– Вообще-то это нормально, – проговорила Росер, принимая его бессловесный ответ. – Странники живут в борьбе и соревнованиях. А сотворники для каждого из них – ближайшие и самые невыносимые конкуренты. Поэтому дети одной творицы редко испытывают друг к другу тёплые чувства, а вот ревность процветает, и порой сами матери поддерживают её, заставляя своих детей состязаться между собой. Сгладить это может только труд в команде, на который призывает Салангур. И я заложила в тебя очень многое, что должно будить сейчас сходные чувства. Помню, Альтас корил меня, утверждая, что тебе будет сложно развиваться как строителю с постоянно всплывающей жаждой быть всюду первым. И меня удивило, как тепло ты говорил о Лийте. Через твои отражения я увидела, что вас связывала хоть и короткая, но очень деликатная дружба. Вставая на путь творения, я была уверена, что мои дети не смогут выносить друг друга вне командной работы.

– Лийт был совсем другим! – ответил Гиб Аянфаль, принимая её слова глубоко в своё сердце. – Консул Сэле называл его очень скромным, даже советовал ему как-то брать пример с меня. Но всё равно он был лучшим странником на всех твердынях Онсарры!

– Я и творила его, как лучшего, – сдержанно сказала Росер, – и потому дала мягкость, чтоб он мог спокойней принимать своё совершенство. Только тот, кого я приведу сейчас, будет иным. Янфо, как своему сыну я приоткрою тебе кое-что. Этот асай будет хранить в глубинах своей памяти старый Анисан и ещё очень многое. Он вернётся в мир ребёнком, несущим в своих отражениях неизжитое прошлое. И я искренне надеюсь, что когда он взойдёт в нужный возраст, его внутреннее сокровище откроется ему и он поймёт, кто он. Пусть для остальных он будет как чистейшее дитя, но ты знай, что за ним долгий путь.

Она смолкла и, чуть приблизив к себе его голову, вновь коснулась губами его лба, как при первой встрече под лучами Золотой Звезды.

Как только Росер отстранилась, тёмная плита, закрывавшая врата башни, мягко растаяла, стекая вниз чёрным песком. За ней открывался неширокий коридор из переплетённых синих стеблей, озарённый приглушённым светом и ведущий куда-то в глубины каи. Росер в последний раз взглянула на Гиб Аянфаля, а потом неспешно вошла внутрь. Едва она миновала порог, как врата сейчас же пришли в движение и вновь затворились, скрывая от взора Гиб Аянфаля её удаляющуюся фигуру.

Молодой асай же не посмел сделать вперёд ни шагу, чтобы заглянуть в притягивающие глубины. Он только почувствовал, что находится на площади не один, и, оглянувшись, увидел, что неподалёку возвышается внушительная фигура мастера волн в синих одеждах и с узким золотым платком, свисающим с плеч. Мастер стоял, преклонив голову и сложив руки на груди, а за ним в неясных волнах проступала ещё сотня таких же фигур, призрачных и почти незримых. Это видение продержалось всего несколько мгновений, прежде чем Гиб Аянфаль вновь ощутил одиночество.

В прошлом это, несомненно, занимало бы все его помыслы. Но теперь видения, да и сама башня были вытеснены тем, как обратилась к нему Росер, назвав своим сыном. Это наполняло его всего неведомой теплотой. Ведь никогда прежде он даже и не помышлял о том, чтобы мать настолько приблизила его к себе, выделила как лучшего. Даже Лийта она так не называла, хотя высоко оценивала его заслуги и способности.

Желая сохранить это чувство нетронутым и неоткрытым для волн, он замкнул сознание, чего не делал со времён бытия на Анисане, где помыслы периодически приходилось скрывать от коллективной воли, покинул площадь и взошёл на мост. Вместе с абой Альтасом они уже давно собирались восстановить его, но до сих пор трудились внутри обители. Сейчас же Гиб Аянфалю как никогда хотелось побыть тут, в тишине и наедине с просторами и колеблющимся далеко внизу озером. Внутренне он всё ещё стоял там, перед заповедными вратами…

***

Гиб Аянфаль трудился на мосту, растирая потрескавшиеся синие стебли и разгоняя в них застоявшуюся серую пыль. Гиеджи и аба Альтас выходили на мост после восхода звезды, однако не подошли к нему, а вернулись в обитель. Не хотели его тревожить, чувствуя, что он должен побыть один. И Гиб Аянфаль был им благодарен. Он занимался нехитрым трудом и всё думал об услышанном…

Однако когда звезда миновала зенит, его внимание привлекло какое-то движение в глубинах озера. Гиб Аянфаль оставил труд и внимательно вгляделся в озеро через просвет между стеблей. Под серой поверхностью к нему явно кто-то приближался, а через миг из пуры вынырнула беловолосая голова, и её обладатель, уцепившись за опору, начал ловко взбираться наверх. Гиб Аянфаль тут же поспешил скрыться из виду, чтобы случайно не вспугнуть пустынного пришельца. Он прислушивался к пространству, чувствуя, как Бэнья всё выше и выше взбирается по изящному стеблю опоры. Наконец его рука ухватилась за крайние стебли, и он ловко залез на мост. Тут же он присел на корточки, глядя на Гиб Аянфаля огромными золотыми глазами. Строитель смотрел на него в ответ, не шевелясь. Но на лице Бэньи не было страха, лишь стеснительное любопытство. Он несмело подобрался к Гиб Аянфалю поближе, не отводя взора, и сказал:

– Я смотрел издали. Что ты тут делаешь?

– Ремонтирую мост, – ответил Гиб Аянфаль. – Я – строитель. Вот, видишь?

В доказательство своих способностей он приложил руку к стеблю и провёл по нему. Поверхность стебля от его прикосновения тут же почернела и покрылась слоем бугорков. Гиб Аянфаль провёл снова – бугорки исчезли, и участок с лёгким шипением стал гладким и блестящим, отражая жёлто-оранжевое небо и их склонённые лица. Бэнья, видя такие «чудеса», тут же пришёл в восторг:

– Можешь делать что хочешь! – воскликнул он. – Я никогда таких, как ты, тут не видел!

– На самом деле я не один, – ответил Гиб Аянфаль, несколько удивляясь такому восхищению, – нас двое – я и мастер Альтас, тот, который давал тебе пасоку. Только он – мастер, а я ещё учусь.

– И вы так можете изменить всю Пустыню? – спросил Бэнья.

– Можем, но не будем, – ответил Гиб Аянфаль, – здесь это довольно сложно из-за того, что твердыня имеет очень скудный пылевой океан над нижними недрами. А ведь именно твердынная пыль необходима для строительства.

– Аба Роз говорил про океан, – сказал Бэнья, – но больше про то, что из-за бедности недр твердыня не имеет достаточной силы волнового поля. И оно тут очень слабое, плохо держит атмосферную пыль, да и вообще…

– Твой аба – техник срединных волн? – как бы между прочим уточнил Гиб Аянфаль, а сам внутренне насторожился, услышав знакомое имя.

– Да, – ответил Бэнья, а затем неожиданно добавил: – Он тоже тебя знает!

Гиб Аянфаль сдержал удивление и спросил:

– А почему ты вернулся? Мы очень рады тебе! Но в тот раз тебе как-то не очень у нас понравилось.

– Аба Роз разрешил, – ответил Бэнья. – Я всё рассказал ему, и он посоветовал мне пойти сюда снова. Вот я пришёл. Хочу говорить с тобой и ещё с тем желтоволосым техником.

– Это Гиеджи, – уточнил Гиб Аянфаль, – только у нас к ней принято обращаться на «она». Она особенная.

Бэнья кивнул. Однако относительное спокойствие неожиданно сменилось на его личике прежним диковатым страхом. Гиб Аянфаль оглянулся – на мост из врат обители вышел Ае. Наверное, он через волны уже давно наблюдал за приближением Бэньи и теперь решил открыто явиться ему.

Бэнья попятился назад. Гиб Аянфаль забеспокоился, что он сейчас прыгнет обратно в озеро и будет таков, но юный асай всё же остался.

– Здравствуй, – приветствовал его Ае, не подходя слишком близко, – Я мастер этого поселения и рад новой встрече с тобой.

Бэнья склонил голову, немного успокаиваясь. Охватившее его внутреннее поле Ае колебалось очень гармонично, успокаивая напряжённые чувства. Так что вскоре он даже прошёл следом за Ае в обитель и принял из его рук чашу с пасокой. Но больше от него не могли добиться ни слова. Бэнья и Гиб Аянфалю больше не отвечал, а только с любопытством поглядывал.

Впрочем, преодоление озера очень утомило Бэнью, и потому вскоре он склонил голову и погрузился в сонные волны, всё так же сидя на ступни. Как раз в это время из сада пришёл аба Альтас с корзиной, наполненной ягодными зёрнами. Он возмущался, что ему никто не удосужился помочь, но, увидев Бэнью, замолк и очень тихо прошествовал мимо. Подростка унесли в одну из свободных комнат. При этом аба хотел уложить его на ложе, но Ае, подумав, велел оставить его в сидячем положении.

Следующие несколько дней Бэнья прожил в обители, но вёл себя очень незаметно. Прятался и наблюдал за всеми издали. Только к Гиеджи он однажды подошёл и совершил перед ней привественный поклон. Но когда Гиеджи обратилась к нему с вопросом, Бэнья замолк и, смущённо понурив голову, удалился.

А кроме того, его заинтересовала киба. Аба Альтас не оставил идею написания истории Пустыни и теперь запечатлевал её на таких же чёрных монолитах, вытянутых им на площади перед башней. Бэнья это заметил и почти четверть дня просидел неподалёку, наблюдая за тем, как аба пишет. Как видно, он мог читать кибу, хотя и не говорил об этом.

За всё это время Росер так ни разу не покинула своей башни. Гиб Аянфаль был уверен, что с ней всё в порядке, но всё же ему очень хотелось узнать, как она там. В один из вечеров он, завершив труд на мосту, приблизился к башне и, остановившись перед вратами, вслушался в волны. Внутри башни царила тишина, и само присутствие там творицы оказалось тщательно сокрыто. Гиб Аянфаль уже собрался уйти, когда ощутил чьё-то присутствие – к нему подошёл Бэнья. Сегодня его целый день не было видно, и асайи подумывали, что пустынное дитя их покинуло, даже не удосужившись попрощаться. Но Бэнья был здесь, он встал рядом с Гиб Аянфалем и, глядя на врата, заговорил снова:

– Мне тоже нельзя внутрь, хотя я и под покровом Гаэ. Аба Роз говорит, что я слишком мал для того, чтобы вступать в такие места.

– А там, где твой дом, тоже такая есть? – осведомился Гиб Аянфаль.

– Да. Золотая, как сама Звезда, – ответил Бэнья, а затем подошёл ещё ближе и шепнул: – И я даже хорошо знаком с тем, кто там живёт. А вот ваших не знаю. Они не очень-то разговорчивы. Ты не их здесь ждёшь?

– Нет, – ответил Гиб Аянфаль, – там наша творица. Росер, которую ты назвал белой матерью.

Бэнья сначала удивлённо поднял тонкие брови, но затем радостно воскликнул:

– А я её потерял! Сегодня я целый день ходил по окрестностям, пытаясь её найти. И чуть не наткнулся на того, кого окружает пламя!

– На консула Сэле? Почему ты его так боишься?

Бэнья отвёл взгляд.

– Я точно не знаю, – признался он. – Он меня тревожит. Я его видел раньше, и мы не были друзьями...

Он смолк и опустил голову.

– Ты мог видеть его только на Анисане, – осторожно сказал Гиб Аянфаль, – скажи, ты пробудился вот прямо тут или всё же нет?

– Прямо тут, – уверенно ответил Бэнья, поднимая на него глаза, в которых светилось тёплое доверие. – Ты мне больше всех тут нравишься, поэтому я тебе кое-что открою. Я пробудился, когда ещё находился внутри пурного кокона. Тогда я не знал, что он так называется, просто первым, что я увидел, была пелена, сквозь которую проходил свет. Мне очень захотелось выбраться из неё, и когда мне это удалось, я увидел это небо, Звезду, просторы, покрытые прогретым жёлтым песком… а рядом лежал мой аба Роз, будто не совсем живой. Он был очень ранен – на его туловище зияла чёрная дыра, а вместо левой руки вверх вздымался столп пыли. Конечно, я не мог понять, отчего и почему он так лежал. Я лишь чувствовал, что не должен отходить от него и что рядом с ним мне ничто не грозит, а он – самый близкий асай для меня. Потому я лёг у его груди и оставался рядом три дня подряд, пока не заросла дыра на его туловище. На утро четвёртого дня он вернулся сознанием в пурное тело и, поднявшись, назвал меня Бэньей. Мне очень хотелось есть, и он накормил меня, расщепив на кусочки мой кокон. Это было ужасно, вкушать то, что могло бы быть плотью! Но он научил меня, как преодолеть отвращение, так как иной пищи у нас просто не было. И он продолжал кормить меня этим на протяжении всего путешествия, в которое мы отправились в тот же день. Мы шли очень долго, пока не пришли в поселение Золотой башни. Нас встретил её хозяин. Он помог абе Розу восстановить руку, и мы стали там жить. Долгое время думали, что здесь поблизости нет других асайев. После того, как я в первый раз рассказал ему про нашу встречу, аба Роз тоже пожелал видеть тебя. Может быть, завтра, когда я отправлюсь в обратный путь, ты пойдёшь со мной? Тут не длинная дорога. Озеро можно пересечь за время, пока Звезда сияет на небе, а потом будут ещё три дня неспешного пути по Пустыне. Но мы можем и быстрее добраться, если побежим!

– Мне очень бы хотелось пойти с тобой! – бодро ответил Гиб Аянфаль, немало обрадованный таким приглашением. – Только прежде я должен сказать об этом остальным. Нас мало, и потому мы стараемся не покидать поселение, никого не предупредив.

– Это правильно, – заметил Бэнья, – мой аба тоже велит мне предупреждать, а потом ещё наблюдает за мной в волнах.

– А он не приходится тебе матерью? – спросил Гиб Аянфаль, вспоминая описание пробуждения Бэньи.

– Он говорит, что неправильно его так называть, потому что он не творица, – ответил Бэнья. – Моя мать другая, а он дал мне свою пуру для воплощения. Я мало знаю об этом. Он не хочет рассказывать о том, что было прежде моего пробуждения. Говорит, что я узнаю, когда вступлю в юность и научусь понимать такие вещи.

– Так говорят все абы и учителя, – ответил Гиб Аянфаль, а Бэнья даже рассмеялся, проникнувшись этой фразой.

– На рассвете я буду ждать тебя на мосту, – сказал он, – мы пойдём через озеро. Так будет гораздо быстрее и безопаснее. А пока я буду отдыхать.

И он, чуть преклонив голову в знак прощания, удалился.

***

Вечером, когда община собралась за трапезой, к семейству присоединилась Росер, впервые покинувшая башню. Гиб Аянфаль пригляделся к ней, однако творица вела себя совершенно по-обычному и, держа в руке пиалу с пасокой, говорила с Ае о последних событиях в поселении. Когда старший родич рассказал ей о приходе Бэньи, Гиб Аянфаль решил вмешаться в разговор и сказал:

– Он собирается завтра утром покинуть нас и пригласил меня пойти с ним.

К нему тут же обратилось всеобщее внимание.

– А куда он собрался? – поинтересовался Ае.

– Домой, – ответил Гиб Аянфаль, – он живёт в поселении Золотой башни, а это совсем близко отсюда – всего-то и надо что перебраться через озеро и совершить трёхдневный переход.

– Близко-то оно близко, – с самым серьёзным видом сказал аба Альтас, – но всё же… вот что! Я пойду с вами.

Гиб Аянфаль во все глаза взглянул на абу. Если бы желание пойти с ними выразила Гиеджи, то он смог бы убедить Бэнью, что втроём им будет веселее. Аба Альтас же был слишком тяжеловесной фигурой в таком деликатном деле. Конечно, Бэнья успел к нему попривыкнуть, но в том, что его присутствие будет неуместно во время странствия, Гиб Аянфаль не сомневался. А кроме того, мастер Роз желал видеть его, а не абу… Никому ещё Гиб Аянфаль не раскрыл имя воспитателя Бэньи.

– Ты? – переспросил он. – Нет аба, не пойми меня неправильно, но Бэнья пригласил только меня. Тебе лучше остаться дома.

– Как это: мне лучше остаться дома?! – возмутился аба Альтас. – Я сам себе такого позволить не могу! То, что этот ребёнок так беспечно носится по Пустыне, когда тут такие опасности, меня совершенно не устраивает! Но я не могу запретить это ему, так как он не мой родич, а просто прислушаться ко мне он не желает. Но ты, Янфо, другое дело! Я не хочу, чтобы ты угодил в ещё одно приключение. У тебя и так уже было их достаточно для такого молодого возраста! Поэтому либо я иду с вами, либо ты остаёшься дома, а Бэнья… Надо попробовать связаться с асайями из его обители через волны, пусть сами идут сюда и встречают его!

В это время прежде молчавший консул Сэле вдруг громко рассмеялся.

– Альтас! Да вы просто не подходите для переговоров, которые собирается провести Гиб Аянфаль! – воскликнул он.– Лучше уймитесь, он это дело уже обдумал и сделает лучше всех нас!

– Какие ещё переговоры?! – возмутился аба Альтас. – Что ты задумал, Янфо?

Гиб Аянфаль покосился на консула, невольно изумляясь его догадливости, и решил сказать прямо о том, что уже долго хранил в себе.

– Там живёт последний исчезнувший, которого я должен найти. Это… мастер Роз.

– Мастер Роз? – На лице Ае отразилось такое же беспокойство, как и у абы Альтаса. – Да… это тот самый техник волн, которого судили незадолго до начала исчезновений?

– Он самый, – преспокойно подтвердил консул Сэле, – он же – первый исчезнувший. Его исчезновение произошло в исправительных недрах почти сразу после суда, потому чёрные стражи этого не раскрывали.

Ае и аба Альтас переглянулись, обменявшись мыслями, после чего Ае сказал:

– Довольно противоречивая личность. Мастер Караган многое про него говорил, и я склонен ему верить. Янфо, тебе лучше не ходить туда одному!

– Нет, я должен пойти один! – решительно возразил Гиб Аянфаль. – Потому что только со мной он будет говорить. А вы оба… Простите, но вы там только всё испортите! Гэрер Маиши знает мастера Роза и доверяет ему! Потому и я ему доверяю. А мастер Караган и про меня говорил всякое!

– Но это другое! – Аба Альтас никак не хотел сдаваться. – Даже если не мастер Роз… Есть и Пустыня! Вдруг случится буря или что похуже. Тут уже с декаду какое-то подозрительное затишье.

– Альтас, оставьте это, – вмешалась Росер, – я хочу, чтобы Янфо пошёл один. В тонких волнах я вижу, что ничего с ним не случится, и волноваться тут ни к чему.

– Но Росер! – воскликнул аба Альтас. – Ты не находишь, что это очень опрометчиво с твоей стороны позволять ему такое?

– Нет, не нахожу. И требую, чтобы было так, как он попросил, – стояла на своём творица. Она и аба Альтас вступили в бурную дискуссию, однако Гиб Аянфаль чувствовал, что Росер одержит победу и аба будет вынужден его отпустить. Так и вышло. В конце концов сражённый словами творицы аба Альтас нехотя смирился с решением Гиб Аянфаля, а Ае согласился с ним.

– Хорошо! Идите туда сами, – сказал аба, – но тогда я попрошу другого. Ты погостишь там только одну декаду, а там я приду за тобой и обратно мы отправимся вместе. Иначе я продолжу этот спор.

С этим уже никто не стал пререкаться. Росер украдкой улыбнулась Гиб Аянфалю, после чего покинула трапезную, отправляясь в башню. Аба Альтас тоже собрался на покой, но перед этим успел выговорить Ае, что в Пустыне молодые асайи совсем распустились и их никак не удержишь от излишнего риска. Ае пытался успокоить абу, примирительно говоря, что риск – неотъемлемая часть всей пустынной жизни. Конечно, стоит действовать осторожно, но осторожность не должна заточить их в пределах пусть и относительно спокойного, но ограниченного поселения, затерянного посреди неведомых просторов. Консул Сэле только хитро улыбался, наблюдая за ними.

Гиеджи же, промолчавшая весь вечер, подсела поближе к Гиб Аянфалю.

– Может ты хочешь пойти с нами? – обратился к ней молодой асай. – Я думаю, Бэнья не будет против.

Однако Гиеджи покачала головой.

– Если ещё я уйду, то аба Альтас совсем расстроится, – сказала она. – Лучше ты иди туда, познакомишься со всеми и расскажешь им о нас. Тогда в следующий раз мы сможем отправиться туда все вместе, да и они нас посетят. Их может смутить только присутствие консула Сэле. Знаешь, хоть он и хорошо ко мне относится, я всегда чувствую себя не очень уютно в его присутствии. Почти как Бэнья.

***

Когда рано поутру Гиб Аянфаль вышел на мост, Бэнья уже ждал его и встретил с радостной улыбкой на изящном личике. Однако улыбка его тут же угасла, едва он увидел, что за Гиб Аянфалем выходит и всё его семейство, за исключением Росер. Да и консул Сэле счёл за лучшее не смущать пустынное дитя. Аба Альтас был исполнен мрачной серьёзности. Он подошёл к Бэнье и сказал:

– Мы отпускаем вас и надеемся, что ваше странствие пройдёт гладко и благополучно. Но когда придёшь, передай мастеру Розу и остальным членам общины, что мне очень хочется встретиться с ними и поговорить. Скажи, что здесь мне всё равно, какие убеждения они исповедуют и кем являются. На Анисане противники объединялись во все трудные времена, а тут это и тем более необходимо. Так им и скажи.

Бэнья кивнул, во все глаза глядя на абу Альтаса. Затем к нему подошёл Ае. Говорить речей он не стал, а просто простился с Бэньей, так что пустынный ребёнок даже слабо ему улыбнулся. Гиеджи же простилась с Гиб Аянфалем, обняв его, а Бэнье кротко улыбнулась.

После того, как прощание окончилось, Гиб Аянфаль окликнул своего юного спутника:

– Пойдём?

Бэнья кивнул, после чего подошёл к краю моста и, как и в прошлый раз, сложив руки над головой, прыгнул вниз, мягко входя в серую пуру. Гиб Аянфаль прежде предпочитал спускаться до озера по крайней опоре моста и выходить на более мелкую часть озера, где глубина была ему по колено. Но сейчас, не желая отставать от Бэньи, он просто шагнул вперёд и, совершив короткий полёт, с громким всплеском погрузился в пучину жидкой пуры, почти достигнув дна.

Пура мягко обволокла его, залепила нос и глаза, так что простым взглядом было ничего не рассмотреть. Гиб Аянфаль погасил взор и взглянул вперёд через более тонкие слои волн. Серая муть стала чуть прозрачней. Он различил восходящие и нисходящие потоки пыли, увидел ту пульсацию, которая со всех сторон легонько подталкивала его. Стоять на дне озера оказалось не очень комфортно – здесь была выше концентрация пыли, и она слегка пощипывала кожу, не укрытую одеждой.

Приглядевшись, он различил белёсую фигурку Бэньи. Подросток, не совершая видимых усилий, приблизился к Гиб Аянфалю и поманил за собой. Гиб Аянфаль, загребая пуру руками и ногами, поспешил следом, но вскоре обнаружил, что для передвижения в озере физические движения не нужны. Он смог плыть за счёт колебаний внутреннего поля. Его силы вполне хватало, чтобы нести тело Гиб Аянфаля сквозь плотные слои пульсирующей пуры. Бэнья двигался так же, вытянувшись и плотно прижав руки к телу. Он оказался гораздо быстрее тяжёлого строителя и будто летел вперёд.

Только на исходе дня Гиб Аянфаль и Бэнья вышли из озера на противоположный берег. Склонившись, они прочистили лица от слепившей их пуры. Бэнья снял алые ленты с белоснежного хвоста и принялся встряхивать волосы. Гиб Аянфаль сделал то же самое, а затем попытался встряхнуть и одежду, но она так пропиталась пурой и серой пылью, что стала тяжёлой и легко очистить её было нельзя. Тогда Гиб Аянфаль разделся. Трансформировав одежду в два полотна, Гиб Аянфаль расстелил их на песке, слегка закрепив, чтобы полотна не унесло пустынным ветром. Пура и пыль должны были за недолгое время стечь в песок, и тогда асайская ткань могла вернуть свои свойства.

Пока он это делал, Бэнья неотрывно смотрел на него. Гиб Аянфалю это не нравилось – такой пристальный интерес к телу казался ему необоснованным. Однако когда он закончил расстилать полотна, Бэнья подошёл ближе и легонько коснулся трёх энергометок на его груди, обозначая объект своего интереса.

– Я думал, у тебя таких ещё нет, – сказал он. – А мы остановимся тут на ночь? Возле озера лучше. Если вдруг налетит буря, можно спрятаться на глубине, и там она нас не достанет.

Гиб Аянфаль согласился и на всякий случай прислушался к волнам.

– Бури не должно быть, – сказал он, – я их хорошо умею различать.

Он отошёл от полотен и опустился на песок, ложась на спину и устремляя взгляд на темнеющее небо, на которым уже сияли первые звёзды. Его простое действие вдруг вызвало удивление Бэньи. Он поспешно сел рядом и, заглядывая ему в лицо, спросил:

– Почему ты лёг?

– Потому что я хочу отдохнуть, – ответил Гиб Аянфаль, – что тут особенного?

– Ну… аба Роз лежал только в первые дни. Я уже говорил. После этого он никогда не ложился, даже если хотел отдохнуть. Мне он не запрещает, но я пытаюсь быть как он. В его клане говорят, что лежащий техник – глухой техник.

– Я строитель, ко мне это не относится, – ответил Гиб Аянфаль. – Если бы ты не уходил на покой раньше всех, то увидел бы, что у нас все отдыхают лёжа. Даже Гиеджи и Ае, а они ведь тоже трудятся с волнами, хоть и не всегда.

– У абы Роза очень строгий клан, – сказал Бэнья, – он мне немного рассказывал. Слушай, я давно хотел спросить – почему у тебя алые волосы?

– Потому что так захотела моя мать. У тебя белые, а у меня по той же причине алые.

– Просто я знаю одну легенду, – продолжил Бэнья, – мне её рассказал хозяин Золотой башни. Он говорил, что двадцать циклов назад, когда асайев в Пустыне было ещё много, сорок странников отправились на Старый Анисан, чтобы привести твориц. И вёл их великий Каами-Рай, и был он красноволосым. Но Неизведанное не желало, чтобы среди асайев были творицы, и погубило странников. Однако кто-то из них сумел уцелеть. И творицы пришли! У вас есть одна, и у нас тоже! Когда я в первый раз тебя увидел, то подумал, что ты – кто-то из тех странников из легенды, только живой. Или же ты – видение волн. Я очень испугался, сам даже не знаю почему, и бросил в тебя камень. Если бы ты был видением, то камень бы тебе не повредил. Когда я рассказал об этом абе, он немного пожурил меня, а потом велел мне отправиться в поселение Синей башни, чтобы помириться. Волны ему подсказали, что вы идёте именно туда.

Гиб Аянфаль пожал плечами, удивляясь рассказу Бэньи. То, что пустынное дитя стало разговорчивей вдали от других асайев, он принял как должное. Но факты, им рассказанные, были поразительны.

– Я знаю про сорок странников и Каами-Рая, – сказал он, – даже видел здесь скульптуру, посвящённую им. Она находится в поселении Аты далеко на севере.

– Я там был, – сказал Бэнья, – оборотов десять назад мы с абой Розом пересекали Пустыню. И встречали единственного живого асайя. Гэрера Маттэ Маиши. Ты и его знаешь?

– Конечно, знаю. Бэнья, а вашей обители действительно есть творица? И она такая же, как мы, живёт в семи дарах?

Бэнья немного помедлил, но затем негромко сказал:

– Да. Нас там таких всего трое. Полностью воплощённых в семи дарах. Я, аба Роз и мать-творица. Только её я ещё плохо знаю. Она пришла из Пустыни в тот раз, когда я вернулся из вашей обители после нападения тучи. Она похожа на вашу белую мать, только гораздо старше и сильнее. Она меня в первый раз очень долго осматривала, и всё тело, и пыль, и отражения. Но сказала, чтобы пока мне не исполнится сорок оборотов, я её не тревожил без повода. А потом она возьмёт меня в ученики как техника тонких волн. Она так же, как ваша, в первый же день обосновалась в Золотой башне. Хозяин её принял очень радушно. Хотя он мне очень помогает и иногда даже странствует со мной по Пустыне, я скажу, что он очень гордый и не любит, когда действуют вопреки его воле. Но с творицей он ведёт себя совершенно по-другому.

– А как её зовут? – спросил Гиб Аянфаль. – И как зовут хозяина Золотой башни? Я не буду настаивать, если ты не захочешь говорить.

Бэнья немного помедлил.

– Хозяина Золотой башни зовут магистр Элоис. А творица… Магистр Элоис называет её «госпожа Бамму».

Услыхав это имя, Гиб Аянфаль даже сел.

– Бамму? Так она всё-таки тут?

Бэнья пожал плечами.

– Я тебя не понял, не знаю, что сказать, – признался он, – придёшь к нам и сам посмотришь. Я думаю, она захочет тебя изучить так же, как меня изучала. Аба Роз говорил, что она это любит.

Гиб Аянфаль попридержал остальные вопросы и лёг обратно, решив более не утруждать пустынное дитя. Ведь совсем скоро он придёт в поселение Золотой башни и увидит всё сам. Расспросит мастера Роза о том памятном вечере. А Бамму… Они с Росер были знакомы! Он вспомнил их разговор в недрах: теперь слова опальной матроны перестали казаться ему такими туманными. И хотя он по-прежнему думал о ней с опаской, любопытство и интуиция подсказывали, что с Бамму непременно нужно встретиться.

Он прикрыл глаза и начал погружаться в сон, чувствуя, что и Бэнья рядом затих. Однако вскоре какое-то движение рядом заставило его пробудиться. Гиб Аянфаль приоткрыл глаза, чувствуя, что на его плечо опустилось что-то мягкое и лёгкое. Это оказалась беловолосая голова. Гиб Аянфаль чувствовал доверчивые колебания внутреннего поля Бэньи совсем рядом.

***

Пробудились асайи рано поутру. Гиб Аянфаль облачился в восстановившиеся одежды, и они неторопливо направились в ещё не изученные пустынные дали.

Вдали от общины Ае Бэнья стал более разговорчивым. Он то и дело спрашивал Гиб Аянфаля о его жизни под светом Онсарры. Гиб Аянфаль с охотой рассказывал ему и даже делился воспоминаниями в волнах об особенно значимых событиях и великих торжествах. В середине второго дня они достигли небольшого оазиса – посреди песков раскинулось маленькое пылевое озерцо, по берегам которого росло несколько пасочников. Здесь они остановились на отдых, утоляя голод их плодами. Ну а к концу третьего дня Гиб Аянфаль явственно почувствовал, что они близки к цели: волны заколебались, извещая его о близости поселения Золотой башни, скрытого под защитным куполом.

Барьер оказался почти незаметным. Миг – и перед его глазами предстало поселение. Оно оказалось очень компактным: в нём как будто не было площадей и улиц. Белые купола обителей сидели вплотную друг к другу, нависая над бурыми стеблями ограды, а над ними взмывал в небо мощный стебель Золотой башни.

– Уже пришли! – радостно сказал Бэнья. – Я чувствую, нас сейчас выйдут встретить! Там мой аба Роз, а с ним магистр Элоис идёт! Давай побежим!

И он сорвался с места, устремляясь к вратам. Гиб Аянфаль проследил за ним, чуть приотстав. Его всего охватило волнение от предстоящей встречи. А когда он увидел, что стебли врат пришли в движение, величественно вздымаясь по воле того, кто стоял за ними, то и вовсе остановился, не находя в себе сил идти дальше.

За вратами располагался затенённый внутренний двор привратной обители. Из полумрака навстречу им вышли двое. Первым был мастер Роз. Такой же, каким Гиб Аянфаль видел его в трансфере – в чёрных одеждах, высокий и крепкий, но одновременно изящный, как и всякий служитель волн. А рядом с ним стоял незнакомый техник в золотых одеждах и с белым платком, свисающим с плеч и покрытым вязью кибы. На его лице сияла едва приметная полуулыбка, которой он встретил замершего Гиб Аянфаля.

Глава 16. Откровение мастера Роза

– Роз! – радостно воскликнул Бэнья. Он подбежал к мастеру волн и, остановившись совсем близко, на миг прижался лбом к его щеке. Мастер Роз тронул его плечо, сказав что-то без слов.

Бэнья обернулся и, махнув Гиб Аянфалю рукой, крикнул:

– Янфо, поторопись!

Мастер Роз вновь коснулся его плеча кончиками пальцев, и Бэнья, смолкнув, встал в стороне, глядя то на членов своей общины, то на Гиб Аянфаля.

Гиб Аянфаль, взяв себя в руки, неспешно подошёл ближе, неотрывно взирая на мастера волн. Он осознал, что чувствует себя будто не готовым к этой встрече, хотя шёл к ней с того самого дня, когда аба Альтас пробудил его после забвения. Его взгляд вдруг метнулся на кибаху мастера Роза, шедшую над высоким белым лбом. Прежде томимый неясными видениями, Гиб Аянфаль тщетно пытался вспомнить эту вязь знаков. Теперь же он чётко видел их. Кибаха гласила: «Мягчайший из Маккахид». Затем молодой асай встретился с мастером Розом взглядом, едва улавливая быструю улыбку, коснувшуюся его губ.

– Мы рады тебя видеть, – проговорил мастер Роз, – входи и оставайся сколько пожелаешь.

– Так это ты самый любопытный? – послышался рядом мягкий и вкрадчивый голос магистра Элоиса.

– Наверное, я, – ответил Гиб Аянфаль, очень удивлённый тем, что бесплотный магистр тоже заговорил с ним. – А вы из Золотой башни?

– Можно сказать и так, – снисходительно ответил магистр. – Догадываюсь, что вызываю у тебя удивление тем, что отличаюсь от остальных бесплотных. Они-то предпочитают молчать, а в их чертоги тебе нельзя. Иное дело мы – дети Белой Ламех. Неспешно текущая речь, предрекающая события, созидающая тонкие волны – это то, что мы ценим больше вечной борьбы со всей вселенной.

Магистр Элоис ещё раз окинул Гиб Аянфаля проницательным взглядом, после чего плавно растворился в воздухе, сводя на нет своё присутствие. Бэнья в это время вновь оживился и заговорил:

– Роз, это Янфо! Он строитель и умеет делать удивительные вещи!

– Я знаю, – негромко ответил ему мастер Роз и приподнял руку, вновь призывая Бэнью к сдержанности. А потом он легко кивнул строителю, повелевая войти внутрь. Гиб Аянфаль последовал за ним и вступил в приятную прохладу врат.

– Пойдём в нашу обитель, – сказал ему мастер волн, – думаю, нам надо побеседовать.

– Надо, – ответил Гиб Аянфаль, всё ещё пребывая в лёгкой растерянности.

Следуя за мастером Розом под арками из стеблей, образующими внутренний дворик, он старался выстроить свои мысли. Тем для разговора было великое множество, но вот все ли из них можно было затронуть при Бэнье?

Они вошли в обитель и, миновав короткий коридор, очутились в трапезной, имевшей весьма скромные размеры. Мастер Роз жестом велел им садиться и сам неторопливо наполнил пасокой две пиалы. Одну он подал Бэнье, другую – Гиб Аянфалю, а сам сел перед ними, складывая руки на коленях. Молодого асайя немного смутило, что он ничего не взял для себя, но он тут же догадался, что как зрелый техник волн мастер Роз не нуждается в пище. Бэнья тем временем опустошил свою пиалу, бросая на строителя заинтересованные взгляды.

Гиб Аянфаль же не торопился есть. Он обвёл глазами своды трапезной, которые слабо серебрились, испуская приглушённый свет. Трапезная явно видела и лучшие времена, однако повреждённые стебли были аккуратно срезаны, нигде не было видно пыли, трещин и других явных следов разрушения.

– А вы тут уже успели навести порядок, – обратился он к мастеру Розу, решив для начала затронуть более нейтральную тему.

– Мы живём здесь уже тридцать восемь оборотов, – ответил мастер Роз, поворачивая к нему голову. – Конечно, никто из нас не сравнится в этом искусстве с тобой, но и мы техники кое-что умеем.

– Роз, Янфо не один такой! – влез в их зарождающуюся беседу Бэнья. – У него тоже есть аба, такой же как он. Его зовут Альтас Хосс и он велел мне передать, что очень хочет с тобой поговорить.

– Что ж, я испытываю такое же желание, – ровно ответил мастер Роз, не сводя с Гиб Аянфаля долгого изучающего взгляда. На лице его не отражалось никаких эмоций, и Гиб Аянфаль не мог понять, как на самом деле он отнёсся к словам Бэньи. Строитель привык улавливать чувства и намерения асайев, просто ощущая колебания их внутренних полей. Но поле мастера Роза наполняла тишина, и Гиб Аянфаля не отпускало ощущение, что он сидит рядом с пустотой, которая смотрит на него асайскими глазами. Он догадывался, что таковы почти все мастера срединных волн, среди которых молчание и закрытость очень ценны. Но для него это было достаточно непривычно. И отчего-то это очень мешало ему говорить. Ещё помедлив, Гиб Аянфаль всё же выпил пасоку и нашёл её вкус превосходным.

А тем временем мастер Роз, слегка склонившись к Бэнье, коснулся пальцем его руки.

– Тебе нужно совершить омовение, – сказал он, – пура из озера не слишком полезна. Ступай в купальню, а затем на покой.

– У вас и купальня есть? – поинтересовался Гиб Аянфаль.

– Да! – ответил Бэнья. – Почти как ваша, только наполняется из недр. Пойдём, я тебе покажу.

Гиб Аянфаль хотел вежливо отказаться, но мастер Роз опередил его и кивком указал Бэнье, чтобы он уходил. В жёлтых глазах подростка вспыхнуло сожаление, смешанное с усмирённым интересом, но он поднялся и сказал:

– Хорошо, я иду. До утра, Янфо!

После того, как Бэнья покинул залу, мастер Роз повернул голову к строителю, озадаченному таким малословным общением.

– Бэнья пока мал, – неспешно сказал мастер волн, – я открываю ему истины Анисана, однако делаю это постепенно. А наша с тобой беседа будет касаться того, чего ему знать не надо.

– Пожалуй, – ответил Гиб Аянфаль, так же неотрывно глядя на мастера Роза.

На месте, где прежде сидел Бэнья, вспыхнуло золотистое сияние. Из него возник магистр Элоис, спокойный, с прежней полуулыбкой на тонких губах. Гиб Аянфаль ждал, что он что-нибудь скажет, но магистр продолжал хранить молчание. Молчал и мастер Роз.

– Бэнья говорил, что вы хотите меня видеть, – начал строитель, – хотя в прошлом мы с вами виделись только один раз.

– Верно, – неспешно ответил мастер Роз с неизменно спокойным выражением на лице. – Тогда ради твоей же безопасности я постарался позаботиться о том, чтобы ты обо мне не вспоминал. Однако, как я вижу, тебе удалось восстановить воспоминания при помощи вхождения в Поле Мечтаний.

– Так и было, – ответил Гиб Аянфаль, – вот только то забвение… Так это вы сделали со мной? Признаться, я думал, что это были те, кто вас преследовал!

– Если бы ты попал к ним в руки, то простым забвением дело бы не обошлось, – ответил мастер Роз. – Особенно в обстоятельствах, которые сложились после того, как я исчез. Ты очень долго шёл ко мне, я вижу. У тебя много вопросов. Больше, чем ты сам думаешь.

Гиб Аянфаль пожал плечами.

– Я о вас совсем ничего не знаю! – сказал он. – А здесь, в Пустыне, асайи должны держаться друг за друга. Пустыня не прощает слабостей. А тайны множат слабости и отдаляют нас друг от друга.

В этот миг магистр Элоис издал негромкий смешок, вмешиваясь в их беседу:

– Как же учтиво ты говоришь! – молвил он, не сводя с Гиб Аянфаля изучающего взгляда. – Будто пытаешься подступиться к впавшему в гнев глубинному владыке! Право, это очень забавно! Как же давно я не видел таких умильных маленьких асайчиков! Роз, я бы не стал слишком много ему рассказывать. Он как пасочная чаша в трапезной, ты и сам видишь! Любой выпьет из него, а он и не заметит!

– Я думаю, круг жаждущих здесь очень ограничен, магистр Элоис, – ровно ответил мастер Роз, – к тому же его родичей сдерживает вежливая тактичность, а что касается Салангури, то он уже и так имел возможность ознакомиться с большинством из моих путей.

Мастер Роз внимательно пригляделся к Гиб Аянфалю, точно изучая его реакцию на такие не очень лестные слова. Строитель, однако, продолжал держаться спокойно.

– Ае говорил, что я не умею правильно разговаривать с техниками волн, – доверительно обратился он к мастеру Розу. – На Анисане мне доводилось видеться с вашим учеником, Бозирэ. Он едва не увёл меня в общины Сиэля, обещая, что там меня хорошо примут после исчезновения Сэле. Хотя, наверное, для мне это было бы опасно.

– Ещё как опасно, – с едва заметной усмешкой подтвердил мастер Роз. – А мой ученик пока недостаточно владеет искусством убеждения, чтобы защитить там такого как ты. Вот что, Янфо, я много знаю о тебе, твоём пути и твоей общине. А впереди у тебя открываются более сложные дороги, чем поиск пропавших в этой Пустыне. И потому я хочу совершить милость. Подарить тебе моё откровение. Однажды ты вернёшься на Анисан и увидишь его совсем другим. И чтобы правильно судить обо всём, что там творится, ты должен владеть не только той истиной, которую поддерживает Голос. Если ты согласишься принять моё откровение, то ты узнаешь то, о чём на твердынях предпочитают молчать.

– Я соглашусь, – тут же выговорил Гиб Аянфаль. – Я хочу! Вы… я догадываюсь, вы расскажете мне о тайных общинах?

– И это тоже, – мягко подтвердил мастер Роз.

Магистр Элоис же осуждающе покачал головой.

– Значит, ты будешь перед ним открываться? – вмешался он.

Мастер Роз едва заметно склонил голову. Глаза магистра сузились и на губах вновь заиграла едва приметная полуулыбка.

– Я бы не был слишком многословен, – молвил он и вновь растаял в золотистой дымке, отставляя Гиб Аянфаля наедине с мастером Розом.

Глаза мастера Роза пронзительно вспыхнули, и он сказал:

– Магистр Элоис – ламехтид, как он сам тебе представился. Они мастера речей, легко опутывают словами любого, убеждая в чём угодно. Имей это в виду, когда будешь общаться с ним.

– Хорошо, – ответил Гиб Аянфаль, – я прочитал на его кибахе примерно то же самое. А с вашей понял, что вы из клана Макках.

– Редкий строитель в твоём возрасте может похвалиться знанием кибы, – ответил мастер волн. – Однако нам надо перейти к разговору. Сядь ближе ко мне.

Гиб Аянфаль с готовностью сел на ступени перед мастером Розом. Едва он устроился, поджимая ноги, как ощутил, что его всего охватило мощное волновое поле. Оно окутало голову и застелило глаза, порождая в сознании тысячи образов, прежде ему незнакомых. И вслед за этим он услышал негромкий голос мастера Роза, повествующий об этом далёком прошлом.

***

Я пробудился в начале пятьдесят восьмого цикла на далёкой Десятой твердыне, носящей имя владыки Канга. Шла лишь пятая тысяча оборотов со времени её образования, и потому на поверхности не было почти ничего. Недра её активно двигались по воле глубинных владык, образуя каты – отдельные районы верхних и нижних недр, будущие владения хтоний и глубинных патрициев. Это нередко вызывало сотрясения поверхности. Растущий пылевой океан выходил наружу через гигантские разломы, образуя поверхностные моря, а горняки верхних недр трудились над созданием поверхности, пригодной для будущих городов и лесов. Их небольшие поселения, наполовину укрытые под поверхностью, были разбросаны посреди холмов. А кроме этого на поверхности возвышались и башни, сосредоточившие в себе зарождающееся волновое поле.

Первым, что я увидел, пробудившись, был серый песок под макушкой и лиловое предрассветное небо над ногами. Высокая белая матрона несла меня, держа за пятки и перевернув вниз головой. Ощутив, что я пробудился, она одарила меня внимательным взглядом, но ничего не сказала и даже не замедлила шагов. Я тоже посмотрел на неё незамутнённым детским взором. В тот миг я понятия не имел о том, кто она, где мы и куда идём. Все эти вопросы и не могли меня беспокоить. Я помню, что проснулся с ощущением кристально чистой пустоты внутри. Но уже спустя миг первые впечатления, первые звуки и ощущения хлынули внутрь, начиная историю жизни. Я воспринимал бытие как данность, ещё не зная, что могу задавать вопросы и менять его.

Матроной этой оказалась моя творица, Хатун Макках Дочь Глубин. Всё это – её имя и отношение ко мне – я узнал уже позднее, находясь на пороге юности. Она всегда сама разносила своих детей на места воспитания и совсем не заботилась о ритуале пробуждения. Потому я предполагаю, что почти все мои сотворники, сколько бы и кем бы они ни были, пробудились каждый в своё время так же, как я – вися вниз головой в её сильной руке.

Мы шли очень долго. Когда матрона остановилась, из-за холмистого горизонта необжитой твердыни показалась Онсарра. Хатун повернула меня лицом вперёд, и я увидел высокого асайя в белых одеждах и с синими лентами на руках. Одежды его развевал ветер, а сам он был неподвижен и как будто нематериален.

– Я вверяю тебе Роза, – прозвучал её голос, и она протянула меня этому незнакомцу.

Асай совершил изысканный приветственный поклон, после чего взял меня на руки, переворачивая вверх головой. Между ним и белой матроной произошёл разговор в волнах, которого я не слышал, а после Хатун ушла. Но я тогда ничего не понял, так как был занят пристальным изучением одежд незнакомца и его изящных рук, держащих меня.

Асай тем временем приподнял меня перед собой, так что наши лица оказались напротив друг друга, и произнёс:

– Здравствуй, маленький Роз. Моё имя – Лю Авэй. Я мастер волн и твой учитель на время детства и до той поры, пока ты не захочешь уйти от меня.

Я смотрел на него и молчал, так как ещё не умел пользоваться речью. Его лицо было исполнено прохладным покоем, а на тонких губах играла едва заметная улыбка. В этот момент я понял, что отныне буду всегда находиться при нём, именно он поведёт меня в будущее, научив всему. Но как именно это произойдёт? Я ощутил тревогу и пока ещё неясную тоску расставания – сильная рука, что несла меня прежде, вдруг показалась мне гораздо более дружественной, чем новый проводник. Но её обладательница покинула меня на долгий и неопределённый срок, и с этим нельзя было ничего поделать.

А мастер Лю Авэй тем временем поставил меня на ноги и, отойдя на несколько шагов, повелел:

– Следуй за мной!

И я пошёл, неуверенно переступая неловкими ногами, ещё не вполне понимая, как это у меня получается. Впоследствии примерно так Лю Авэй учил меня всему – показывал, как делает что-либо сам, редко давая развёрнутые объяснения и ожидая, когда я дойду до понимания своим умом. Речи же, исполненные убеждения, он использовал для того, чтобы втолковывать мне совсем иные вещи…

Первая дорога показалась мне бесконечной. Я шёл рядом с мастером, цепляясь крохотными руками за подол его белых одежд, а он лишь изредка поддерживал меня, не давая упасть. Когда мы взошли на холм, перед моими глазами предстало поселение горняков. От него был виден только купол из оранжевых стеблей, возвышавшийся над вратами, ведущими под поверхность. Вокруг же расстилались до самого горизонта холмы, а рядом высилась синяя башня, окружённая несколькими небольшими пристройками. Звалась она «Одинокой». Именно к ней Лю Авэй и повёл меня.

Как раз в это время из врат поселения начали выходить горняки, собиравшиеся на дневной труд. Все они были облачены в короткие бурые туники, их плечи и головы покрывали иглы пылетоков, а на серых лицах, кажущихся немного угрюмыми, горели вечно погашенные жёлтые глаза. Горняки смотрели на меня, дивясь, что в необжитом краю, где Голос звучит глухо, вдруг появилось совсем маленькое дитя. Я тоже во все глаза смотрел на них, так что даже упал с ног. Лю Авэй, однако, не счёл нужным пускаться в долгие объяснения. Он только поднял меня на ноги, даже не прикоснувшись, и поторопил, сказав, что я ещё успею со всеми познакомиться.

Через главные врата башни мы вошли в привратную залу, сплетённую из бело-голубых стеблей, и здесь я впервые услышал Голос Ганагура, коллективную волю, соединяющую асайев. Голос приветствовал меня и сказал, что отныне он будет моим хранителем и проводником в большой мир. Да, на Канге его лучше всего было слышно у стен башен, ибо в то время слушателей и проводников было немного. Местные техники не спешили расширять влияние Голоса, поскольку сами больше прислушивались к воле Гаэ, а горняки и их мастера, творившие поверхность и недра, подчинялись воле владыки Канга и сверхсущества Ци, доносившимся до них из недр твердыни.

Окружавшие башню залы представляли собой небольшую обитель, которой до моего прихода мастер Лю Авэй пользовался единолично. Здесь был зал собраний, где он принимал приходивших в нему мастеров недр и техников волн; небольшая трапезная, в которой находилась чаша с глубинной амброзией – пасоки быть не могло, поскольку на поверхности ещё не произрастало ни одного древа; купальня, всегда наполненная свежей целительной пурой, и несколько комнат, одна из которых была отдана в моё распоряжение. Центром всего была башенная зала – концентратор энергии, поддерживающей волновой купол над огромнейшей территорией вокруг. Формировавшийся в стволе башни энергетический столп нисходил до подиума из белых стеблей, располагавшегося в её основании. На нём постоянно пребывал или волновой двойник Лю Авэя, или он сам в пурном теле. Лю Авэй в одиночку управлял течением волн на огромных пустошах. И потому в близлежащей обители считался за второго мастера замка, хотя официально это звание принадлежало патрицию, горняцкому мастеру Ангуину.

Ангуин старался поддерживать с Лю Авэем доверительные отношения, частенько обсуждал с ним текущие дела окрестностей. Но простые горняки имели о моём мастере иное мнение. Одни откровенно его побаивались, другие считали, что разница в рабочих точках создаёт между ними слишком большую пропасть, и просто сторонились.

Вскоре я узнал, что мой мастер – один из любимых детей Белой Ламех. Тогда он был старшим мастером, близким к могуществу магистра. Услада упоительных речей и вечный хлад молчания. Так говорила о нём его кибаха, которую я смог прочесть довольно рано. Он всегда был спокоен, неустанно и безукоризненно соблюдал этикет техников волн, глубоко почитая госпожу Гаэ. Лю Авэй никогда не пил амброзии и не уходил на ночной отдых. Он только принимал омовения строго один раз в пять декад. К такому распорядку он постепенно приучал и меня. Конечно, как ребёнок я нуждался в питании и отдыхе, но он ожидал, что я перейму искусство отсечения потребностей вскоре после вступления в юность. Мягкость его лица с тонкими, почти неуловимыми чертами часто разбавляла улыбка, которой он встретил меня в первый день жизни. Она – изысканная ловушка для всякого, кто не знает истинного нрава детей Ламех, частенько проклинаемых чёрными стражами и другими поборниками закона за крайнее пренебрежение какими бы то ни было принципами.

У Лю Авэя были и другие ученики, кроме меня, – все уже сложившиеся мастера-ламехтиды, живущие на центральных твердынях. Они активно участвовали в жизни общества и взбирались к вершинам иерархии и мастерства, в то время как их непревзойдённый наставник оставался на далёком и полудиком Канге в компании горняков. Ученики посещали Лю Авэя в волновых отражениях, и мне позволялось присутствовать при их беседах, которые зачастую проходили без единого произнесённого слова. Гораздо позднее другие ламехтиды, с которыми мне доводилось встречаться, говорили, что в их клане мастера такого масштаба, как Лю Авэй, никогда не берут себе в ученики не то чтобы детей, но и просто молодых асайев. И я сам, будучи взрослым, удивлялся тому ходу, который придала творица моей жизни: как она могла доверить меня Лю Авэю, когда весь мой клан, направляемый Великой Макках, есть полнейшая противоположность тому, что исповедуют ламехтиды? Но в первые обороты жизни я не знал этого, и Лю Авэй был для меня примером, другом и учителем. Я вскоре искренне привязался к нему всей душой и был готов следовать за ним куда угодно, сколь бы трудно мне ни было. И мне порой становилось обидно из-за того, что горняки испытывают к мастеру неоднозначные чувства.

Меня самого же любили и сами горняки, и мастер Ангуин. А кроме любви я вызывал у них мягкую жалость, которую они старались не демонстрировать. Когда я спросил мастера Ангуина о её причинах, он объяснил всё моим одиночеством: я единственное дитя и, судя по веяниям волн, в ближайшее время у меня не появится равной компании. Да и на самой твердыне нет ничего интересного для пытливого детского ума – одни пустоши с постепенно растущими стеблями гор и котлованами пылевых морей. Я соглашался с ним, признаваясь, что действительно порой тоскую. Но ведь у меня есть учитель, и это лучшее утешение. Ангуин и другие горняки находили этот аргумент несостоятельным и старались украсить моё бытие – каждый из них всегда был не против меня чем-нибудь развлечь, поиграть или просто взять на руки, что мне одно время очень нравилось. Пока не произошёл один случай.

Так как Лю Авэй был для меня самым значимым асайем в жизни, то я испытывал естественное для дитя пяти оборотов желание получить хоть малую толику его ласки. В волнах, рассказывавших мне о жизни на других твердынях, я видел, как дети вольно взбираются на руки к белым сёстрам и асайям, которые живут с ними в одной обители. Для них прикосновения были как выражением дружелюбия, так и частью познания мира. И мне очень хотелось того же. Однажды, когда эти чувства окончательно взяли вверх, я предпринял весьма простое действо: увидев, как мастер прохаживается по пустующей зале собраний, я подошёл к нему и забрался на руки.

Лю Авэй подхватил меня. Он сделал это так же заботливо, как белая воспитательница. Я замер, прижавшись к нему, и нерешительно взглянул ему в лицо. Он посмотрел в ответ долго и неотрывно. В его взгляде не было ни осуждения, ни недовольства, а всё то же ровное и холодноватое спокойствие, как обычно, но я в тот же миг почувствовал, что делаю что-то не так. Во мне проснулось жгучее неудобство, первый стыд в моей жизни, и я сам, не говоря ни слова, спустился с его рук. Скованный досадой, я немедля поспешил уйти прочь, но мастер окликнул меня по имени и сказал, чтобы я остался для разговора. Я вернулся. Лю Авэй сел на ступень и велел мне сесть напротив как ученику, после чего неспешно заговорил.

Не осуждая прямо моего поступка, он начал рассказывать о телесном этикете техников волн, об их осторожном обращении с собственными пурными телами. Тела и пыль – нижние дары и лишь временное пристанище, которое нужно воплотившейся монаде на пути к бесплотности. Как величайший дар матери они должны быть неприкосновенны. Благоверные техники хранят свои тела в чистоте и целостности ради того, чтобы однажды принести их в ритуальный дар творице или клану как знак победы над телесностью и перехода в бесплотную жизнь. Об этом и ещё многом другом говорил со мной Лю Авэй в тот вечер. И он убедил меня в том, что моя и его неприкосновенность – одно из достоинств, которое мы должны блюсти как последователи зова Гаэ. Только необходимость сокровенной передачи информации через касание к руке или лбу может считаться позволительным. Конечно, снисходя к моему детскому возрасту, он готов позволить мне всяческие объятия и прикосновения, но всё же… ему хотелось бы, чтобы его лучший ученик как можно раньше проникся пониманием высокого этикета. Этого разговора оказалось достаточно для того, чтобы я начал постепенно отвыкать от телесности. Объятия горняков всё меньше радовали меня, но чтобы не обижать их добрых чувств, я какое-то время терпел, а затем сказал, что как подрастающий техник я не могу дозволять себя трогать и должен сохранять неприкосновенность. Горняки соглашались, но для них это было ещё одним поводом высказать сожаление о моей судьбе.

Тоска по сверстникам продолжала жить во мне. Изначально, когда я ещё не знал о других детях, я не испытывал ничего подобного. Но волны раз за разом доносили до меня пленительнейшие картины: я видел обители под оранжевым небом, окружённые сине-зелёными пасочниками. И в саду перед ними гонялись друг за другом дети, такие же как я. Я не слышал их голосов, но я видел радость общения, которой они были связаны и которой я был начисто лишён. Насмотревшись на всё это, я однажды настырно пристал к мастеру, прося хотя бы на четверть оборота уйти отсюда на какую-нибудь из твердынь поближе к звезде. Нам обоим это будет на руку: он повидается со своими учениками и коллегами, а я успею вдоволь наиграться в первой же обители, какая нам попадётся. Лю Авэй милостиво позволил мне высказать всё, что накопилось. Он с непоколебимым спокойствием слушал меня до тех пор, пока я сам не иссяк, после чего начал говорить сам. Он убедил меня, что я должен испытывать гордость за то, что уже в столь малом возрасте могу участвовать во взрослом труде и меня даже допускают на закрытые собрания, приобщая к скрытым знаниям. Лю Авэй сумел так перенаправить мои мысли убеждения, что я действительно стал испытывать гордость за своё «одинокое» детство и постепенно избавился от тоски.

А между тем Лю Авэй учил меня и настоящему труду, раскрывая рабочую точку. Навсегда погасив мой правый глаз в день, когда мне исполнилось восемь оборотов, он дал мне мои первые обязанности, как взрослому. Конечно, при этом он учитывал мои возможности и никогда не нагружал меня сверх меры. Но к десяти оборотам я помогал ему, поддерживая волновые потоки возле нашей башни. Для взрослого техника это не составляло трудности, поскольку потоки были весьма скудны, а для ребёнка было посильным. А мастер демонстрировал мне истинные возможности настоящего повелителя волн, которые меня очаровывали и побуждали стремиться к большему. Особенно меня восхищали волновые двойники Лю Авэя. Он мог делить сознание на сотни нитей, наблюдая за происходящим в окрестностях и возникая где угодно в какой угодно момент. Отличить его видимое отражение от пурного тела, окружённого внутренним полем, был не способен никто, кроме меня. Но и то только потому, что он дозволял мне видеть истинного себя. Мое самолюбие очень подогревало то, что мастер Лю Авэй был со мной так откровенен. Однако со временем я начал замечать, что у него есть одна тайна.

Ночи и дни на Канге в то время были очень длинными: далёкая орбита и вращение твердыни не были откалиброваны. Но если долгие дни радовали, то в долгие ночи всякая жизнь на поверхности замирала. Горняки спускались в нижние залы обители и погружались в сон, связываясь через твердынную пыль с недрами, мой мастер уходил в отражениях на центральные твердыни к ученикам, а я сам оставался балансировать между сном и бытием в полной темноте. На ночной стороне твердыни Голос и общие волны были едва слышны и потому, проведя некоторое время в отдыхе, я неизбежно пробуждался, когда до восхода Онсарры было ещё очень далеко.

Тишина и темнота поначалу очень меня пугали. В один из дней на первом обороте жизни я как-то раз даже сбежал из башни и спустился в обитель, где не без труда отыскал мастера Ангуина и разбудил его, попросив хоть немножко побыть со мной. Мастер согласился и вынес меня наружу под небо, сияющее спиралями звёздных вихрей. Несколько ночей подряд он так оставался со мной, рассказывая о далёких твердынях соседних светил, где ему доводилось бывать. Успокоенный мерным звучанием его внутреннего поля, я постепенно засыпал, и он относил меня в башню. Мастер Лю Авэй вскоре заметил это и перестал оставлять меня на ночь одного. Одно его отражение отныне незримо присутствовало рядом, пока я спал, и воплощалось, едва я пробуждался в середине ночи.

Так проходили обороты. И однажды я начал замечать, что Лю Авэй иногда куда-то уходит по ночам. При этом покидает не только башню, но и окрестности поселения. Его присутствие рядом со мной истончалось, а в центральной зале вместо воплощения в пурном теле оставалось сильное отражение. Разумеется, всё это не могло не заинтересовать меня. И когда Лю Авэй в очередной раз ушёл, я поднялся и последовал за ним, намереваясь во что бы то ни стало отыскать его среди темноты пустошей. Тем более что к тому времени я умел разгонять темноту, заставляя собственное поле излучать видимый свет. Собрав над головой шар такого света, я отправился в путь по серым холмам.

Некоторое время я просто шёл вперёд, раздумывая – куда же мог пойти мой учитель? Но потом я остановился, закрыл глаза и внимательней прислушался к волнам. В окружающей тишине я впервые услышал негромкий голос Провидения Гаэ, открывающий асайям тайны путей. Провидение шепнуло, что если я хочу найти Лю Авэя, то должен идти на холм, из-за которого поднимается по утрам Онсарра, а затем прямо в неизведанную даль, где меня встретит молчащий поток волн… Я открыл глаза и пошёл.

Провидение указало мне верную дорогу. После долгого пути в ночи я добрался до мощной волновой завесы, преградившей мне путь. Досель я никогда не видел таких сильных волн и, оробев, замер на месте. Я ощутил, что прямо из завесы на меня взирает неведомое исполинское существо, исполненное тёмной пустоты. Но в самой глубине его сиял свет, надёжно защищённый тьмой. И в нём я увидел облик высокого асайя в непроницаемо тёмных одеждах. Это был техник волн, уже мастер, если судить по кибахе над высоким лбом. Весь его облик был нестерпимо притягателен. Он был… таким, каким мог быть сам я, уже взрослый и состоявшийся. И его глазами это существо взирало на крохотного несмышлёныша с тёмно-синей детской ленточкой на тонкой шее. Без слов оно вопрошало, зачем я пришёл. Я закрыл глаза, чтобы хоть как-то отгородиться от обуявших меня чувств, и ответил, что ищу своего учителя, а затем спросил, можно ли мне пройти. Существо не ответило. Образ асайя растаял в темноте, и я ощутил, что завеса волн, прежде висевшая неподвижной монументальной стеной, пришла в движение, образуя небольшой проход. Как раз такой, каким я мог бы воспользоваться. Памятуя о том, что мастер где-то рядом и сможет в случае чего уберечь меня, я шагнул вперёд.

В сей же миг окружающее меня пространство разительно переменилось. Небо засветилось неярким лилово-синим светом, заслонившим звёздные вихри, а ровные холмы преобразились в гигантские борозды, уходившие за горизонт к тёмному изогнутому столбу, который медленно поднимался в вышину неба, закручиваясь вокруг собственной оси. В глубинах между отвалами песка по направлению к нему медленно текла твердынная пыль. Я остановился в замешательстве, взирая на всё это, а затем пошёл по борозде вперёд. Внизу, рядом с пылью, были асайи. Я уловил их внутренние поля, а затем и увидел: это были незнакомые горняки. Они молча гнали пыль вперёд, стоя прямо в ней по колено и вздымая сильные руки.

Подспудно я ждал, что кто-нибудь остановит меня, сказав, что детям тут не место. Но на меня не обращали никакого внимания. Для горняков как будто ничего не существовало, кроме их труда. Позднее я узнал, что это происходило потому, что многие из них находились не в полном сознании.

Когда у общин Малкирима не хватало собственных сил для сложного созидательного труда, они нередко использовали труд сторонних асайев, проводя обманные манипуляции с волнами. Их техники и вестники создавали подложные мыслетоки, которые охватывали мирных асайев, побуждая их трудиться якобы по воле Голоса, а на самом деле на благо скрытой общины. Охваченные наваждением асайи видели перед собой что-нибудь мирное, растущую обитель или пасочный лес, который они создают под руководством призвавшего их мастера, а на самом деле возводят градосферу. Когда мыслетоки отпускают их, они частично теряют память и не могут припомнить, где провели последний оборот-другой. Так было и здесь. Глядя на лица горняков, я замечал несвойственную им отстраненность. Но среди них были и те, кто трудился осознанно, состоя в общине. И именно такие асайи и являлись проводниками подложных мыслетоков.

А тем временем мои поиски увенчались успехом: я увидел группу патрициев, наблюдающих за трудом горняков и переговаривающихся между собой. Среди них белели одежды Лю Авэя, и потому я решительно заспешил к ним, замерев, как только они обернулись ко мне. Их было пятеро: мой мастер, двое небесных патрициев с шестью серебристыми волновыми крыльями каждый, высокий патриций-архитектор и ещё один асай, поразивший меня более всех. На нём были чёрные с зелёными кантами одежды, напоминавшие одеяния белых сестёр; тело, руки и ноги покрывали многочисленные энергометки, но больше всего их было вокруг его крупных тёмно-серых губ. И эти плотно сомкнутые губы, и метки, и широко распахнутые жёлтые глаза создавали на его лице пугающее выражение, от которого веяло опасностью и диким, необузданным голодом. Его взгляд пробрал меня до нутра, я ощутил на миг ужас погибели, от которого каждый асай защищён мощными волнами Гаэ, и интуитивно почувствовал – однажды я ещё столкнусь с таким взглядом и такой опасностью. Уже по-настоящему.

Лю Авэй никогда не учил меня бесстрашию намеренно. Такие как он всегда заранее предвидят неурядицы и затем мастерски их обходят, предоставляя право сталкиваться с опасностями кому-нибудь другому. Совсем иное исповедует мой клан. Для любого маккахида честь встречать опасность лицом к лицу с полным спокойствием духа, не позволяя себе унизиться страхом и излишней осторожностью. В тот миг я впервые почувствовал в себе нарастающее презрение к собственному страху и холодное пламя спокойного бесстрашия, подпитываемые, верно, самой Великой Макках. И потому я стоял, неотрывно взирая на незнакомцев, особенное внимание уделяя жёлтым глазам страшного патриция. Это продолжалось несколько мгновений.

– Прелестное дитя! – первым воскликнул обладатель жёлтых глаз и подошёл ко мне, протягивая руки, чтобы обнять. Его голос оказался высоким, мягким и необыкновенно мелодичным. Я ловко увернулся от объятий и отбежал от него на безопасное расстояние поближе к Лю Авэю.

– Не нужно трогать его, госпожа Шии, – меж тем заметил мастер, к моему удивлению обращаясь к патрицию сакральным «она». – Роз хоть и маленький, но уже трудящийся техник волн со всем причитающимся этикетом.

– Это занятно, – заметил патриций-архитектор, – что ж, раз он настолько сознательный, то хотелось бы узнать, как и почему ему удалось сюда попасть.

Лю Авэй тут же подхватил этот вопрос:

– И действительно, Роз, – обратился он ко мне, – я, кажется, давал тебе простое поручение, касающееся каждой ночи. Помимо сна ты должен учиться погружаться в волны и сводить бессознательный сон на нет. Ты, однако, решил покинуть обитель. Хотелось бы знать, почему?

Я взглянул на мастера и признался без утайки:

– Я захотел узнать, куда вы уходите. Я вижу это не первую ночь, мастер. В центральной зале башни остаётся ваше отражение, но оно слишком слабо по сравнению с тем, каким бы оно было, пребывай вы в нём со всей полнотой сознания.

– Выходит, причина кроется в твоём желании?

– Да.

Патриции некоторое время испытующе смотрели на меня, после чего желтоглазая «она» встала со мной рядом и сказала, взирая на них таким же опасным и жгучим взглядом:

– Его место среди нас, ведь так, Лю Авэй? Простому асайю, тем более ребёнку, не под силу преодолеть барьер, а значит, сам Малкирим его пустил. Ты уже научил его истине? Рассказал, что скрывает Голос? Если нет, то сейчас – самое время!

На лице моего мастера проскользнуло едва приметное неудовольствие.

– Видишь ли, Шии, я сам принимаю решение относительно того, когда и что рассказывать своему ученику, – непреклонно ответил он. – Конечно, произошедшее событие, возможно, приблизит его к определённым знаниям. Но пока он слишком мал. – После этих слов он обернулся к остальным патрициям. – Однако я не хочу, чтобы вы волновались: Роз умеет хранить молчание, и я доверяю ему. Сейчас мы с ним должны с вами проститься. Ночь уже на исходе.

После этих слов он учтиво склонил голову. Патриции дружески кивали ему в ответ, а на меня посматривали с добродушным интересом. Только желтоглазая госпожа была явно недовольна ответом Лю Авэя. Она в последний раз сверкнула на нас опасным взглядом и молча отошла. Тёмные клубы пылевого облака мрачно стелились за ней следом.

Мастер тем временем коротко взглянул на меня, и мы пошли домой по гигантским бороздам. А вдалеке на фоне чуть подсвеченного занимающимся рассветом неба всё так же чернел огромный столп пыли, неспешно поднимающийся в высоту.

Лю Авэй шёл очень быстро. С виду так не казалось, но я чувствовал это на себе – чтобы поспевать за ним, мне приходилось бежать со всех ног. А он неслышно скользил над поверхностью твердыни, нисколько не напрягаясь.

Когда мы достигли поселения, звезда уже взошла. Лю Авэй прошёл в центральную залу башни, а я последовал за ним, совершенно измученный переживаниями и событиями ночи. Моё тело очень устало и перегрелось, так что я думал только о том, чтобы скорее свернуться на ложе, выпив перед этим полную чашу сладкой амброзии. Однако мастер считал, что прежде должен со мной поговорить.

Он сел посреди залы на место своего двойника и устремил на меня долгий взгляд, по которому было невозможно понять его истинные мысли и чувства. Наконец он спросил:

– Полагаю, ты понимаешь, что в дальнейшем это необходимо хранить в тайне? Ты только-только начал постигать силу молчания, Роз, а то, к чему ты сегодня был допущен, тайна для многих взрослых асайев. И хотя ТАМ отнеслись к тебе благосклонно, я считаю, что пока тебе полагается лишь молчать. Что касается твоего пылкого своеволия, то могу сказать, что оно высоко ценится среди таких, как ты. Потому я не стану попрекать тебя им. А сейчас ступай и отдохни до той поры, пока Онсарра не поднимется в зенит.

Я молча склонил голову и вернулся в свою комнату. Сонные волны вскоре охватили меня, приглушив впечатления от увиденного, так что после пробуждения это казалось мне полусном – полуявью. Но вскоре после этого дня Лю Авэй начал новый курс в моём обучении, прежде касавшемся только общих умений техника. Он начал готовить из меня покрывателя.

Покрыватели – это техники, умеющие прятать информацию в волнах, выдавать желаемое за действительное. В общинах это ремесло основополагающее для трудящихся с волнами, ибо именно покрыватели прячут последователей Малкирима среди потоков волн, делая их незримыми для Голоса и чёрных стражей. Между тем сами искусные покрыватели никогда не прячутся. Они направляют чужие взоры так, что их никто не может увидеть. Особо элитные мастера даже числятся в общих волнах погибшими или исчезнувшими, и это – одно из их преимуществ. И после того, как я крепко ступил на тропу изощрённого манипулятора волнами, Лю Авэй начал открывать мне и другие истины, о которых не говорит ни Голос, ни даже госпожа Гаэ.

Он открыл мне правду о противоречивом Малкириме – пятом великом сверхсуществе, извечном противнике пламенного Салангура. Малкирим – пустота, порождённая слиянием темноты Ци и света Гаэ почти шестьдесят циклов назад вскоре после вознесения Праматери и воцарения первой Триады. Его головой и создателем является госпожа-принц Элейша Маалкири – дитя самой Гаэ Онсарры. Его зовут одновременно «неприкаянным сыном» и «безобразной дочерью», ибо он, как Сэллас, исповедовал искусство возмездия, являясь превосходнейшим воином, и в то же время первым из освобождённых асайев приобщился к искусству творения, не будучи творицей с пробуждения. Дети Элейши были первыми владыками и владычицами зародившихся скрытых общин.

В ту ночь Малкирим явился ко мне таким, каким является только просвещённым. Он смотрел на меня моими же глазами. Малкирим тёмен и пуст, как Ци, но внутри него сокрыт свет, заложенный Гаэ. И именно к этому свету стремятся те, кто осознанно выбирает его путь. Ибо легко светить вместе со всеми под лучами дневной звезды. Если же хочешь постичь настоящую силу – свети один во тьме пустоты. Всякому, кто сходит с надёжного пути Ганагура, Малкирим бросает вызов своей темнотой, и только выдержавшие испытание получают право примкнуть к плеяде сильных.

Да, в общинах существует деление на простых асайев и патрициев, которых обычно называют принцами. Но градация эта обеспечивается не мастерством, а силой путей и воли перешедших к мятежному сверхсуществу. Важно желание асайя преодолевать и выживать, подчинять и владеть. Существует стойкое поверье, что стать хотя бы младшим принцем в общинах гораздо проще, чем младшим патрицием на твердынях. Но это не так. В общинах редко берегут неудачливых так, как их лелеет Голос. Слабые путями никогда не взойдут выше жнецов, а то и падут от невольной погибели. В то время как Голос дарует пути всем, равно распределяя благо и вознося талантливых, но слабых, Малкрим побуждает принцев бороться за личный контроль над волнами. То, что на твердынях совершает коллективная воля, в общинах совершает личность. Принцы лично контролируют мыслетоки и управляют градосферами. Так же широко распространено искусство боя. Многие простые асайи, перейдя в общины, посвящают себя ему, привлечённые его открытостью. А все удачливые воины вскоре возвышаются и до принцев. В изначальных общинах, которыми руководила ещё Элейша, искусство боя знали все – и воины, и созидатели. Сейчас же те, кто занимается мирным трудом на градосферах, никогда не участвует в сражениях активно.

Однако истинными носительницами Малкирима, его тёмной стороны, являются те, кого зовут ядущими. На твердынях их ещё называют ловицами, но в общинах это слово не употребляют.

Основа любого асайского общества – творицы. В их руках жизнь и смерть, они руководят эволюцией и от их искусства зависит будущее. Так властные нэны поддерживают основанное на авторитарной власти сообщество глубинных; в противоположность им белые матери создают под светом Онсарры общества поверхностных и небесных асайев, превыше всего ставящие свободу, но всё же тяготеющие к осторожному коллективизму; основу же общин составляют именно ядущие. И их воинственный, непокорный и склонный к доминированию характер задаёт общий тон бытия общин. Подобно глубинным, общины держатся на архаичной вертикали власти, и подобно сообществам Ганагура, каждый в них считает себя достаточно свободным асайем.

Творят ядущие мало, так что количество детей у них редко превышает десяток против сотен и тысяч, которые приводят белые матери и нэны в течение всего творильного периода. И почти все дети ядущих становятся воинствующими принцами, созидателей среди них почти не встречается. А в основном общины пополняются вольнодумцами, приходящими из недр или из-под покрова Ганагура. И потому основное занятие ядущих – это искусство погибели, увод из жизни тех, кто не сумел прийти к осознанному завершению воплощения. Обычные их жертвы – это или молодые асайи, даже дети, в чьём сотворении была допущена какая-либо ошибка, или «зажившиеся» старые асайи, не познавшие ни патрицианскую мудрость, дарующую право на вечность, ни мудрость своевременного осознанного ухода. Ядущие видят их, распознавая в тонких волнах особые «знаки жертв», оставляемые Малкиримом. Поражая жертв чёрной болезнью, которая очищает пыль, ядущие разделяют жизненные дары, принося погибель и освобождая монаду. Из их рук монада попадает в каналы твориц, получая возможность нового воплощения от другой матери. Таким образом ядущие, по их собственным словам, способствуют круговороту воплощений. Однако чёрные стражи часто считают их насильственное вмешательство в чужие жизни поводом для нанесения им справедливого возмездия.

Нэны, как верхние, так и великие хтонии, относятся к ядущим с откровенным презрением. Редко кто-то из них высказывает брезгливое сожаление о том, что «чистые» творицы оказались сбиты на омерзительный путь. Госпожи глубин сами контролируют течение жизней своих детей и любое вмешательство ядущих расценивают как посягательство на эту святую власть. Белые матери отличаются большей терпимостью. Они понимают неприглядную роль ядущих в поддержании баланса жизни, и потому порой спасают их, укрывая в храмах от возмездия, несомого служащими Салангуру. Мне даже доводилось слышать, что им удаётся помочь ядущим сойти с теневого пути и вновь стать творицами. И тем не менее, доля ядущей – самая тёмная доля, какая только может быть у асайя.

Что удивительно, сами ядущие не противятся такому отношению, они готовы смеяться над теми, кто презирает их. Согласно их сказаниям, Праматерь Гаэ разгоняет пустоту Ци, шагая по небесам Белой Вечности. Салангур – вечный огонь в её ладони, Ганагур – дитя, спрятанное в нутре, Малкирим же – тень, следующая за нею. Потому нэны, служащие Пустоте, склоняются перед ней, покоряясь, белые матери идут с ней в ногу плечом к плечу, а безобразные дочери крадутся в тени, поедая всё, что может очернить её светлый лик.

Другая задача ядущих – пополнение запасов обезличенной пыли. Пыль формирует волновую мощь общин, частично наполняет градосферы, увеличивая срок их полёта, а главное её применение – искусство боя. Воинство каждой общины, подчинённое властителю, делится на отряды, ядром которых становится воинствующий принц, возможно, супруг или сын, а окружение составляют простые воины и младшие принцы.

История ядущих происходит из далёкой древности, и первые из них были дочерями Элейши Маалкири. Согласно легенде, вскоре после вознесения Праматери Элейша Маалкири решил примириться с Сэлласом Салангури, не уступая ему, а лишь сойдя с пути несущего возмездие. Как раз в это время Ханая Гейст основала путь белых матерей, который давал всякому возможность изучить искусство творения и устранял древнее правило, когда только сама мать определяла, кто из её детей будет творить, а кому такой путь навсегда закрыт. Она же сделала путь творицы открытым для всех дерзающих. Первой белой матерью и великим матриархом стала Альбра – младшая из дочерей Гаэ и супруга Аноа Хинца – первого Гэрера. Элейша пришёл к ней с просьбой принять его в ученики, и Альбра согласилась. С её благословения он принял обращение на «она», и после познания абсолютного секрета жизни основал свой храм. Вскоре семейство Элейши очень разрослось, а окрестности её храма заняли города, возведённые её прежними последователями. Такое мирное положение дел устраивало всех, кроме Сэлласа. Он видел, что в храме Элейши зарождается неведомое прежде сверхсущество, не входящее в Триаду и не подвластное покорённой Ци. И в матери Элейше, и в её дочерях и сыновьях он различал нечто мрачное, предвещавшее неведомую тревогу.

Беда пришла в тёмные времена, наступившие во время первого обновления Онсарры, предвестившего начало первого цикла. На рассвете нового дня, когда на расходящихся твердынях ещё не началась жизнь, Элейша и её дочери покинули свой храм, охваченные неведомой прежде страстью, которую позднее назвали «Голод», и устремились к поднявшимся из недр обителям, в которых ещё спали непробуждённые мирные асайи. Ведомые этим зовом, они устроили ужасающую бойню, уничтожая пурные тела и поглощая пыль тех, над кем в волнах появлялся загадочный знак, и горе было бы многим, если бы в этот момент на твердыню не спустился с небес алым сиянием Салангури во главе своего воинства. Они дали бой дочерям Элейши и её последователям, помогавшим им в нечестивом деле, а сам Сэллас вступил в поединок со своим сотворником. И впервые он почувствовал, что Элейша стал равным ему. Они бились нещадно, и никто не мог предположить, выйдет ли кто-то из них победителем или они оба падут в равносильной схватке. Но в миг, когда каждый из них готовился нанести удар, способный в один миг уничтожить другого, промеж них возникла сама Гаэ Онсарра, впервые снизошедшая из Белой Вечности. Она развела руками своих детей, и оба они замерли на месте, не смея выступить против неё. Гаэ повелела прекратить сражение, а затем связала Элейшу и Салангури договором, действующим и поныне. Согласно ему они нарекаются вечными противниками, соперничающими, но не смеющими уничтожать друг друга, однако в трудные времена, когда беда угрожает Онсарре, Сэллас и Элейша должны объединяться и вместе противостоять общим опасностям. Сэлласа она назвала своим защитником, а Элейшу отстранила в ту темноту, которую она сама сотворила в своём сердце.

После этого Маалкири и её семейство покинули твердыни, обосновавшись на градосферах. Её дочери стали первыми главами общин и приняли имя ядущих, тех кто очищает народ твердынь. А на твердынях Ханая Гейст установила и ныне действующее правило, по которому любой, кто принял путь возмездия, не должен впредь изучать искусство творения. А кто научился творить, да не будет нести возмездие, чтобы не сотворить такой же ужас, какой сотворила Элейша. Так были навечно разделены белые матери и чёрные стражи.

Именно ядущей была встретившая меня госпожа Шии. Про неё поговаривали, что она – дочь нэны-хтонии. В глубоком прошлом Шии сбежала от матери, поднявшись под свет Онсарры и разорвав тонковолновую нить материнской власти. На поверхности она захотела примкнуть к белым сёстрам и начала учиться их искусству, помогая воспитательницам в обители одного из городов на Шестой твердыне. Однако мирный труд её продлился недолго: вскоре она начала видеть на детях и некоторых молодых асайях таинственные знаки, стелющиеся за ними в тонких волнах. Иногда эти знаки пропадали, но порой они только крепли, пока помеченный асай вдруг мягко не исчезал из общественной жизни. Волны каждый раз находили этому «мирное» объяснение, но Шии чувствовала, что это не так. «Малкирим звал меня, и я не могла отказаться», – так она описала причину, по которой однажды ступила на тёмную дорогу. Видения её становились всё отчётливей, и, ведомая ими, она вскоре покинула обитель, отправившись в одну из скрытых общин, где под влиянием более старших «безобразных дочерей» приняла путь ядущей. С юного возраста изучившая искусство творения, она привела в жизнь двух сыновей, которые руководили её отрядом, в то время как сама Шии предпочитала странствовать в одиночестве, следуя слышимому только для ядущих Зову Охоты.

Недавно сотворённая твердыня Канг, на которой ещё не установилась власть Голоса, была привлекательна для крупных общин как платформа для взращивания градосфер. В ту ночь я как раз застал самое начало строительства градосферы Хантрима, которая должна была войти в состав объединённых градосфер властительницы Вардарбы – очень древней ядущей, возглавляющей крупнейшее властвующее семейство среди общин. Принц Хантрим приходился ей сыном, и, поручая ему руководство будущей градосферой, властительница оказывала ему своё благоволение. По её приглашению процессом строительства руководил в волнах мастер Сантра – один из кураторов Малкирима. А мой учитель занимался поддержанием Завесы – мощной преграды в волнах, скрывавшей всю эту деятельность от Голоса. Именно через эту Завесу и провёл меня Малкирим в ту ночь.

В силу своего протестного характера пятое сверхсущество издревле привлекает к себе внимание патрициев, которые желают большего влияния, чем то, которое им предоставляет Голос. Однако не все они желают переходить под власть принцев и ядущих. Дабы сохранить независимость и благообразность перед лицом Голоса, такие патриции вступают в кураторство – тайное объединение тех, кто оказывает помощь и покровительство общинам, получая их поддержку, но и оставаясь под влиянием Ганагура одновременно. Особенно много кураторов среди небесных асайев. Так как всё управление их городами и поселениями исходит с поверхности, служение Малкириму становится своеобразной отдушиной для амбициозных патрициев Небес. Так они получают ощущение некоторой автономии наподобие той, которая издревле имеется у глубинных с их госпожой Ци. Мастер Сантра был универсальным мастером волн и ведущим, широко известным среди мирных волн. Говорили, что он даже участвовал в прошлых Великих Играх, желая оказаться избранным как Гэрер. Не добившись успеха на этом поприще, он обратил своё внимание на общины по примеру многих своих друзей и вскоре стал одним из влиятельнейших кураторов, обладающим при этом чистейшим жизненным путём в общих волнах.

Всё это Лю Авэй открывал мне постепенно. Меня он никогда прямо не наставлял ни на путь последователя, ни на путь куратора. Но его слова раз за разом вызывали у меня симпатию к противоречивому сверхсуществу, и я все меньше прислушивался к Голосу. И однажды Голос начал меня оставлять.

Процесс смолкания, когда асай перестаёт слышать Голос по своей воле, очень нелёгок. Внутри образуется мучительная, зияющая пустота, дикое отчаяние и чувство потерянности. Иные асайи не могут оторваться до конца, даже если хотят, теряют пути и волю к жизни. Но как технику волн мне было легче, так как меня подпитывала госпожа Гаэ. Она шептала, что я волен избрать любой путь, и придавала мне сил. После окончательного разрыва я ощутил, как отчаяние ушло в один миг и во мне засияло чувство безграничной свободы. Я стал неслыщащим, или, как говорят в общинах, освобождённым. Произошло это в день, когда мне минуло тридцать оборотов. И вскоре у меня состоялся первый серьёзный разговор с представителями общин. В один из вечеров в башенный зал вошли мастер Сантра и госпожа Шии. Они желали видеть мастера Лю Авэя, но он очень скоро позвал и меня.

К тридцати оборотам я уже научился неплохо управлять собственным сознанием, скрывая мысли от чужих волновых взоров и полностью отойдя от детской открытости миру. Конечно, до истинного искусства мне было ещё далеко, но и мастер Сантра, и госпожа Шии оценили моё умение, ибо не смогли с первого взгляда прочесть мои настроения. Мастер Сантра даже высказал сдержанную похвалу, а затем сообщил, что с подачи Лю Авэя желает поговорить со мной о скрытых общинах. Я выразил сдержанную радость и сказал, что готов его слушать. Мастер открыл мне то, что я уже знал от своего учителя, но сопроводил рассказ несколькими новыми подробностями, а после сказал:

– Я вижу в тебе рвение к скрытым истинам и потому хочу спросить прямо: желаешь ли ты однажды присоединиться к общинам как куратор или последователь?

Я вскользь глянул на учителя, ища его одобрения в столь серьёзном вопросе, но затем сам высказал уверенное согласие. Мастер Сантра одарил меня покровительственной улыбкой:

– Это прекрасно! – сказал он. – Я владею искусством тонких волн и с уверенностью могу сказать, что ты, Роз, делаешь верный выбор. Перед тобой расстилается интересная дорога жизни. Сложная, но достойная тебя. Ты, даже не вступая в юность, демонстрируешь успехи в искусстве покрывательства, сложнейшего из всех волновых искусств, несмотря на то, что происходишь из клана, далёкого от него. В мирном труде ты не найдёшь простора для своих сил. Общины дадут тебе свободу, хотя и потребуют от тебя большой ответственности. Пока ты живёшь при своём учителе, я дам тебе благословение на вход в общины госпожи Вардарбы. Но когда ты возжелаешь встать на собственный путь, я советую тебе обратить свой взор к общинам, близким к центральным твердыням.

Я поблагодарил мастера Сантру и вновь взглянул на учителя. В те времена я совершенно не помышлял о том, чтобы отойти от него и искать путь ученичества на неведомых мне центральных твердынях. Одна только мысль об этом вызвала во мне неприятный трепет, который тонко уловил Лю Авэй.

«Да, Роз, – через волны обратился он ко мне, унимая мои страхи. – Ты мой ученик, но однажды я сам настою, чтобы ты отправился в странствие. Но не раньше того, как сочту, что ты готов.»

На этом моя беседа с мастером Сантрой была окончена. Мы вежливо склонили головы, прощаясь. Я взглянул на госпожу Шии. Всё это время она расхаживала вокруг, не произнося ни слова и периодически бросая хищнический взгляд жёлтых глаз то на меня, то на Лю Авэя. Когда же я собрался уходить, она подошла сзади и, обняв за плечи, притянула меня спиной к себе. Я к тому времени совершенно отвык от прикосновений и весь оцепенел от неожиданности, но быстро справился с собой, вспомнив, что для ядущих телесный контакт очень важен. Они демонстративно обнимают и ласково поглаживают тех, кто им симпатичен, молчаливо игнорируют тех, к кому равнодушны. А вот тех, кто впал у них в немилость, могут больно обжечь пылью без всякого повода. Я понял, что объятия – знак расположения, но взглянув ей в глаза, на миг ощутил укол уже подзабытого ужаса.

– Хороший асай, – мягко проговорила Шии, гася спокойствием голоса вспыхнувшие во мне переживания. – Малкирим тебя избрал ещё в ту ночь. Слова кураторов и патрициев – только слова, а его зов – истина. Потому слушай сначала его, а уже затем – их.

И она стрельнула взглядом в мастера Сантру и моего учителя. Они не могли не слышать её слов, и мастер Сантра сказал, подходя ближе:

– Зов, конечно, истина. Однако он не имеет столь же чёткого звучания, как Голоса Ганагура или Салангура. Даже Провидение обращается к техникам довольно ясно, а Зов всегда неоднозначен. Многие властители собирают целые соборы, дабы верно трактовать полученные предвестия. А уж молодые асайи и тем более должны испрашивать советов у более старших.

Шии ещё теснее прижала меня к себе, оплетая руками. Склонившись, она прильнула щекой к моей щеке и заговорила почти шёпотом, который был слышен во всей зале:

– Маленький асай всё поймёт. Властители собирают соборы из-за гордыни и нежелания принимать чужую волю. Ядущие же слышат Зов и не спорят с ним, а потому и остаются правы. К чему нам ждать, Сантра? Пусть дитя пойдёт с нами сегодня. Он здесь совершенно один, я вижу тоску в его глазах. В общинах он встретит многих юных, кто изначально не слышит Голоса. Чем плохо, если его путь к Пустоте станет более прямым?

На миг в зале воцарилась тишина.

– Простите, госпожа, но я как тот, кому его доверила сама творица, Хатун Макках Глубинная, не могу этого одобрить, – проговорил Лю Авэй, подходя к ядущей. – Как и в прошлый раз, я настаиваю, что все решения относительно своей жизни Роз будет принимать с моего одобрения.

И Лю Авэй, взяв меня двумя пальцами за запястье, одним лёгким движением высвободил из объятий ядущей. Проделал он это столь ловко, что я даже не успел отследить этот момент: вот я был в руках Шии, а вот стою позади него. Шии опустила руки, выпрямилась во весь рост и с вызовом взглянула в спокойное лицо мастера, так и светившееся хитроумной учтивостью. Глаза ядущей опасно сузились, пряча жгучий огонь, разгоравшийся в самой их глубине, а затем она неспешно вымолвила, не сводя этого пригашенного взгляда с лица Лю Авэя:

– Услада речей… Ты хочешь оставить его на берегу, на котором стоишь сам. Лишь то, что он дитя, делает твою волю столь непреклонной.

Сиятельный лик Лю Авэя не дрогнул под её тонковолновым натиском.

– Роз останется со мной, – тихо, но твёрдо сказал он, осаждая ядущую. – Не только я этого хочу, это воля его творицы. Среди маккахидов материнская воля имеет большое значение в обретении жизненного пути. И досель никто не смел спорить с этой традицией.

После этого опасный огонь в глазах Шии окончательно угас. Не произнеся ни слова, она отвернулась и покинула залу. Мастер Сантра проводил её взглядом, а затем негромко пояснил, что госпожа очень не любит отказы, но в сложившейся ситуации отказать ей было необходимо.

Я тоже собрался уйти, но Лю Авэй задержал меня и, коснувшись пальцем моего лба, беззвучно сказал:

«Запомни, Роз. С ядущими следует обращаться вежливо, но крайне осторожно даже тем, кто украсил себя патрицианской статью. В отличие от утешающих себя сладостными иллюзиями, я скажу так: ядущие не смотрят хищно только на твориц и своих собственных детей. Все остальные рискуют испытать на себе их Голод, не только по праву жертв, но и по праву возмездия. А теперь ступай к себе.»

Этот разговор оставил во мне глубокий след. После памятной ночи Лю Авэй ни разу не дозволял мне вновь вступить за Завесу. А теперь, узнав о грядущем, я ждал юности, которая открыла бы передо мной все дороги. И когда спустя десять оборотов это наконец случилось, моя радость была велика.

Я помню, как в то утро Лю Авэй сам принёс мне мои первые одежды. Держа в руках пока ещё бесцветные полотнища, он сказал:

– Для техника цвет одежд – один из символов пути, которым он пойдёт. Скажи, Роз, каким ты хочешь быть? Белым, как свет? Или золотым и алым, как пламя? В твоём клане многие отдают предпочтение этим цветам, они несут в себе власть и могущество.

Я призадумался. Да, почти весь собор регентов и магистров Макках облачён в насыщенно-алые или тёмно-багровые одеяния, изредка разбавляемые жёлтыми и белыми искрами. Но мне хотелось иного. И я вспомнил то, каким увидел себя, стоя перед Малкиримом.

– Чёрным, – кратко сказал я, – как пустота.

Мастер проницательно взглянул на меня,

– Этот цвет обычно предпочитают глубинные, – сказал он. – Но воля твоя.

Он помог облачиться в платье и акапатою, которые стремительно почернели на моём теле, а после по традиции оплёл мне волосы лентами и накрыл голову капюшоном.

В таком виде я вышел во двор обители, где меня встретили горняки во главе с мастером Ангуином. Они искренне поздравляли меня, а Ангуин намекал на то, что в ближайшем будущем мне стоит отпроситься у мастера и побывать на соседних твердынях, чтобы посмотреть жизнь. Я отвечал ему, что непременно так и сделаю, а сам предвкушал, как сегодня же ночью войду под Завесу вместе с Лю Авэем уже как совершенно равный его помощник. Вместе мы скрывали от волн то, как растёт градосфера Хантрима. А когда же спустя сотню оборотов она повисла над поверхностью твердыни на низкой орбите, как огромный тёмно-синий шар, к ней подошли и другие градосферы Вардарбы, чтобы подпитаться твердынной пылью на скрытых от Голоса просторах. Лю Авэй водил меня туда. И я смотрел на жителей общин, на принцев и кураторов, предвидя, что среди них проляжет нить моей жизни.

Глава 17. Гневный Салангури.

Однажды Лю Авэй сказал мне, что дела клана вынуждают его физически покинуть Канг, а так как он не желает совершать прыжок, то путешествие его займёт около четверти оборота. И хотя для поддержания баланса и Завесы на Канге остаётся его волновой двойник, ему нужна моя помощь. Само собой, я незамедлительно согласился.

Мастер сказал, что я должен буду занять его место в основании башни, а его двойник обеспечит меня необходимой для этого силой. В тот же вечер он усадил меня на скрученный петлёй стебель прямо под жерлом. Его внутреннее поле окружило меня, и я погрузился в мощный поток энергии, который начисто захватил моё сознание, очистив его от волнений. Сам Лю Авэй ещё некоторое время оставался рядом и, убедившись, что я справляюсь, удалился. Так как через моё сознание теперь проходила информация о том, что происходит в волнах на огромной территории вокруг, то я вскоре уловил момент, когда его пурное тело покинуло границу твердыню.

Для меня началось одновременно долгое и незаметное время. Понять это состояние способен только другой техник, переносивший погружения, длившиеся более декады. Внутреннее поле Лю Авэя окружало меня плотным энергетическим шаром и надёжно защищало от чрезмерной нагрузки, но я чувствовал, что моему пурному телу приходится нелегко: когда волны становились активнее из-за деятельности тысяч асайев в округе, моя пыль ускоряла движение, начиная терзать тело изнутри. Я чувствовал движение каждой мысли и каждой эмоции, несмотря на то, что не воспринимал их содержания. Но в какой-то момент мне стало удивительно легко. Нет, мощные волны всё так же протекали сквозь меня, но они казались более упорядоченными, будто чья-то единая воля брала их под контроль, не допуская болезненных всплесков. Это не обеспокоило меня, я даже воспринял это как собственную заслугу восстановления баланса. Пурное тело перестало меня беспокоить, и последним, что я ощутил физически, было то, что на моей груди стихийно открылось шесть энергометок. А затем моё сознание перестало совершать движения, погружаясь в пустоту. Это было похоже на край Поля Мечтаний, которое приоткрылось и позвало меня, обещая приобщить к высшей мудрости, доступной техникам волн. Я смотрел в его бескрайние дали, вглядывался за горизонт, над которым стелились исполинские тени. Они несли в себе скрытую тревогу, будя во мне щемящие предчувствия близких болезненных потерь. Небо окрасилось в пронзительно-алый цвет, и я почувствовал, как мои глаза на пурном лице медленно открываются. Они прозрели, и сквозь алое небо я увидел погружённую во мрак внутреннюю залу башни. Неосознанный внутренний порыв в сей момент побудил моё тело издать пронзительный вопль и, дёрнувшись в неясном усилии, свалиться со стебля прямо в бассейн с пурой. Это вернуло моё активное сознание из отражений в нижние дары, и я поднялся на ноги.

Согласно велению мастера я должен был вернуться обратно на стебель и погрузиться в поток – именно к этому меня призывал и его волновой двойник, остававшийся на месте. Но я не хотел этого делать, так как чувствовал, что снаружи происходит нечто страшное. Привыкая к движению, я вышел из залы и услышал в волнах тревогу. Я был потрясён – волны твердыни метались в катастрофическом шторме! Как я мог его не видеть? Неужели я что-то упустил и миг облегчения был на самом деле мигом, когда я потерял контроль? Поразмыслить над этими вопросами я не успел – ко мне подбежал встревоженный мастер Ангуин.

– Роз! – воскликнул он. – Как ты здесь оказался? Ведь Лю Авэй брал тебя с собой!

Я нахмурился и ответил:

– Я… я уже здесь.

Мастер Ангуин справился с изумлением.

– Хорошо, что я тебя увидел. Скорее пойдём! Все горняки и другие мирные жители укрываются в недрах, на поверхности слишком опасно! Нам нужно переждать некоторое время, пока бой не завершится. Идём! Я тебя укрою.

– Какой бой? – спросил я, одновременно жадно вслушиваясь в тревожные потоки и чувствуя, что Завесы больше нет.

– Да разве же ты не слышал? Консул Сэле намерен изгнать отсюда отступников! Ими были захвачены несколько горняцких общин с юга, но сейчас алый консул восстановит справедливость. Идём, я всё тебе расскажу.

Но я только покачал головой, отступая от него.

– Простите, мастер, но я не могу. Я должен… идти. Взглянуть на это. Прошу, оставьте меня.

Тут уже на лице мастера Ангуина проступил гнев. Как и многие глубинные, он очень легко поддавался этой эмоции и не старался хоть как-то скрыть.

– Роз! – взревел он, и пылетоки на его голове и плечах угрожающе встали дыбом. – Я хоть тебе и не учитель, но я – мастер обители! И я не допущу, чтобы мои жители подвергали себя опасности ради всяких глупостей! Немедленно за мной!

В тот же миг его мощное внутреннее поле охватило меня. Ступни мои оторвались от поверхности, и я оказался всецело в его власти. Мастер Ангуин окинул меня заботливо-рассерженным взглядом и молча направился к воротам обители, а я заскользил за ним, против воли увлекаемый потоками энергии. Уговаривать его было бесполезно, а на то, чтобы просто пробить мощное поле глубинного мастера и вырваться, у меня не хватило бы сил. Мастера Ангуина можно было только обмануть. Это я и сделал, с усилием скрутив внутри все тёплые чувства к этому, в общем-то, добрейшему асайю, который всегда был мне другом. Я слился с волнами его внутреннего поля так, что он перестал меня видеть и ощущать.

Мастер Ангуин дошёл до самой обители и остановился только во вратах. Я чувствовал, как настороженно и внимательно он прислушивается к собственному полю, пытаясь понять, пленён ли я или уже ускользнул. Гнев его быстро сменился беспокойством, а оно лишало его внутреннее поле монолитности, позволяя выпутаться.

– Прекращай это, Роз! – крикнул он. – Немедленно явись!

Это было последним, что я слышал, когда помчался к Завесе, проносясь над песком так же быстро и легко, как мой учитель.

Завесы более не было. Ещё издали на месте её молчаливого покрова я увидел мятущиеся волны и алеющее мрачное небо. Над опустевшими холмами взвивались клочья чёрных пылевых туч, сверкали искры прорезавших их чёрных стражей. Это было самое настоящее сражение. Событие, вероятность которого я упорно не желал допустить, несмотря на близкое знакомство с воинами Малкирима. Рассеянность лишь на миг поразила меня, но затем я устремился навстречу совершенно неведомым мне опасностям, не желая оставаться в стороне, когда в общинах творится такая беда.

Но некая сила меня остановила. Мощный купол белого света окружил меня со всех сторон, отделяя от всего мира. Я обернулся и увидел Лю Авэя. Вопреки словам мастера Ангуина, он был воплощён или по крайней мере казался таким. Подойдя ближе, он взял меня тонкими пальцами за подбородок, как мастер берёт нерадивого ученика, желая говорить, а не слушать оправдания. Прямо глядя в мои изумлённые глаза, Лю Авэй негромко сказал:

– Градосферы вот-вот вознесутся, ибо госпоже Вардарбе не нужно это противостояние. У неё довольно сил, чтобы остановить гнев Салангури, и сегодня это – не наше дело.

Через прикосновение он гасил мои беспокойные мысли, и я чувствовал, как внутри зарождается робкое желание прислушаться к нему. Но вместе с тем во мне рос и протест. Я встряхнул головой, освобождаясь от его руки, и воскликнул, не желая оставаться безмолвным:

– Как это так, мастер? Мы держали Завесу, которой сейчас нет! Если она пала – то это наша вина, наш промах! И мы должны помочь общинам!

– Не сейчас, – мягко и без малейшей тени гнева ответил мой учитель. – Ангуин, как я видел, даже пытался увести тебя в недра со своими горняками. И это было бы правильно. Я не желаю, чтобы ты, Роз, вступал в настолько тесную связь с общинами, ибо с пробуждения я предрекал тебе более мудрый путь. Я верно помогал госпоже Вардарбе, её детям и супругам, пока это было необходимо. Сейчас, после свершения Великой Дерзости, пути общин должны сложиться иначе, и потому я предпочитаю отойти в сторону и подождать, чем это закончится.

Его слова привели меня в глубочайшее изумление. Хотя я хорошо знал характер моего учителя, мне было нелегко принять его исконно ламехтидскую изворотливость, ибо для меня превыше всего была верность своим словам и поступкам, которую я не мог переступить, даже впитывая все его уроки. И сейчас я не мог спокойно стоять в стороне, пока те, чьи тайны я некогда пообещал оберегать, бились с воинами Салангури под алеющим небом, предвещавшим близкий приход Вечного Пламени. Чувствуя, что всё моё существо так и переполняется неистовым протестом, я отступил от Лю Авэя, и тут же меня поразила ещё одна догадка, которой я сперва сам не поверил: та тишь в волнах, что погрузила меня в пустоту, была ложной! И наверняка Лю Авэй сделал это, чтобы задержать в башне меня, упоённого мнимым спокойствием. В то время как тут зарождалась борьба. Но зачем ему нужно было так поступать со мной?

Он видел, как эти многочисленные вопросы один за другим пробуждаются в моём сознании, и сказал:

– Роз, эта борьба никогда не кончится. С небес вот-вот спустится юный Салангури, и эта битва будет лишь малой частью его ответа на свершившееся. Я прекрасно знаю, каких традиций придерживается твой клан, и я был бы удивлён, если бы ты сейчас не испытывал яростного желания доказать свою верность тем, кого считал своими союзниками. Но твоя творица, Хатун Глубинная, неспроста отдала тебя именно мне. Она желала, чтобы ты был иным. Немногие асайи способны перешагнуть этот предел и не искать правых и виноватых в вечной борьбе. Но если бы в тебе таких способностей не было, то я никогда не согласился бы принять тебя в ученики. И теперь я призываю: уйми гнев и слепую жажду доказать свою верность, поднимись над борьбой и следуй за учителем, который знает то, о чём ты пока даже не можешь догадаться.

Эти слова звучали как никогда проникновенно и убедительно. Я чувствовал, как его внутреннее поле, белое и чистое, плотно окутывает меня, надёжно укрывая от бушующей битвы. И это было мучительно, так как в глубине души я ощущал, что не имею права отступаться от асайев, с которыми меня связывает доверие. Это чудовищное противоречие терзало меня, и ни Гаэ, ни Малкирим не спешили подсказать, как разрешить его. Тогда я мысленно отстранился от учителя, внутренне оставаясь наедине с самим собой, и в следующий миг негромко сказал ему:

– Мастер, я отрёкся от Голоса, ещё не вступив в юность, и с десяти оборотов Малкирим допустил меня к знаниям о себе. Не для того ли, чтобы я шёл по его пути? А если так, то коль я сейчас предам общины, то значит предам и самого себя! Вы ведь сами готовили меня к такой жизни!

Сиятельный лик Лю Авэя озарило то обманчивое выражение холодного торжества, которое озаряет только лица ламехтидов.

– Владыка Малкирим более гибок, чем большинство его последователей, – мягко ответил он, – ибо его нрав – нрав госпожи-принца Элейши, которая никогда не имела прямой и ясной силы, однако жила среди сильных как равная. И поверь, то, что предлагаю тебе я, уважит её куда больше, чем простая и безрассудная борьба. Ты не хочешь быть предателем, но как покрывателю тебе следует всего лишь не допустить, чтобы у общин был шанс так о тебе подумать. А он у тебя есть. Там никто не знает, что ты здесь, Роз. Они думают, что ты со мной на центральных твердынях. И тебе не обязательно раскрывать им истину. Если сейчас ты отправишься со мной, то падение Завесы в сознании волн будет обосновано тем, что мои каналы связи были перекрыты чёрными стражами как вызывающие подозрения. По сути, это уже произошло, и только моё искусство позволяет мне сейчас стоять перед тобой. Ты всегда сможешь вернуться в общины позднее, когда их пути станут более явными. Если захочешь. Как истинный покрыватель ты никому не должен открывать свой путь, окружающие, кто бы они ни были, должны видеть только то, что ты сам захочешь им показать. Сейчас самое время соблюсти это элементарное правило.

Его слова были правдой. То, как покрыватели сплетают события жизней, я знал. Но я чувствовал, что не могу поступить так в этой ситуации. И потому, взглянув в глаза учителя, я негромко, но твёрдо потребовал:

– Отпустите меня.

Лю Авэй приподнял брови, показывая легчайшее изумление.

– Отпустить? Нет, Роз. Я ценю свой труд. В тебя я вложил слишком много, чтобы позволить тебе испортить плоды моих стараний безрассудной маккахидской горячностью. Я не дам тебе совершить ошибку, пусть даже мне придётся удержать тебя силой.

Я ничего не ответил. Вместо этого я собрал в правой руке мощный сгусток волн и что было сил ударил им по окружавшему меня белому куполу, заставив его содрогнуться. Лю Авэй лишь мягко и едва заметно улыбнулся, глядя на меня. Затем он неуловимо метнулся навстречу, растворяясь в волнах и становясь совершенно незримым. Моя дерзость была вызовом к поединку, в который он не замедлил вступить.

Сражаясь, ламехтиды не наносят прямых ударов, не используют грубую силу. Волны в их руках обращаются в бесчисленные тысячи иллюзий, поддавшись которым, ты сам себя разрушаешь. Чтобы победить, нужно стать таким же гибким, как они, раствориться в обманных потоках, самому стать иллюзией. Потому, сражаясь с Лю Авэем, я не пытался просто прорваться сквозь многослойные завесы умопомрачительных видений. Меня захватывали потоки волн, исполненные кошмаров и боли, которую я должен был испытать, если бы оказал сопротивление. Я пропускал их сквозь себя, растворяясь в них, становясь их частью. Но простого выхода не было. В отличие от прямолинейного мастера Ангуина, Лю Авэя нельзя было провести, просто спрятавшись в его собственном внутреннем поле. И потому я скрытно направлял на него собственные потоки болезненных иллюзий, стараясь найти в волнах его истинное положение. Когда я вспоминаю это сейчас, то понимаю, что это было испытание, которое он устроил мне, прежде чем отпустить. Но тогда я боролся, скрывая в нутре непримиримый протест и невыносимые в своём противоречии чувства. А когда его белый покров отхлынул, оставляя меня в пронзительном одиночестве под багровеющим небом, я какое-то время не мог поверить, что это не очередная иллюзия.

Неожиданно я ощутил, как резко всколыхнулись волны прямо у меня за спиной. Я обернулся – с небес ко мне спускалось внушительных размеров пылевое облако. Нависнув над поверхностью твердыни, оно раскрылось подобно соцветию, и передо мной предстала госпожа Шии, такая, какой я её прежде никогда не видел. На ней не было одежд, тело оплетали одни только сине-зелёные ленты, а многочисленные энергометки, покрывавшие грудь, руки и ноги, расширились и напряжённо пульсировали, поддерживая поле, посредством которого она сейчас управляла своей тучей, представшей передо мной во всей красе и мощи. Несмотря на крайне воинственный облик, глаза её были спокойней, чем всегда, в них не осталось алчущего голода – его сменила сдерживаемая ярость. Не обращая внимания на моё потрясение, она подошла ближе и, возложив руку на моё плечо, сказала:

– Я знала, что ты будешь здесь вопреки всему. Малкирим открыл мне. Стражи атакуют общину, по их зову сюда вот-вот прибудет Салангури. Мы должны сдержать их, пока не появится госпожа Вардарба с семейством, ибо только она может остановить Пламя. Мои сыновья и воины уже там, а мне нужен покрыватель, способный помочь в бою. Не знаю, учил ли Лю Авэй тебя сражаться, но я уверена, что ты справишься, если не по праву его науки, то по праву своего творения.

Она сказала это с такой уверенностью, что я почувствовал себя готовым пойти с ней. Это был для меня единственный путь. Не ради этого ли я только что воспротивился учителю, слово которого всегда было для меня законом?

– Идём, – коротко сказал я.

Шии одарила меня короткой улыбкой в ответ и притянула ещё ближе к себе, заставив вступить в тёмные клубы пыли. Мы встали спинами друг к другу на расстоянии ладони. Часть волос Шии обратилась в тонкий жгут, похожий на пылетоки глубинных асайев, через которые они связываются с твердыней. Я сбросил с головы капюшон, и пылеток коснулся моего затылка, связывая меня с Шии пылевым каналом. В общинах эту технику называют «сцепкой» – воины и ядущие, обладающие особенно мощными пылевыми тучами, сражаются, поддерживая близкую связь с покрывателями-техниками волн, которые помогают направлять волновые поля, создаваемые движением пыли. Пылевой канал позволяет двум асайям действовать как единое существо и облегчает быстрое взаимодействие, а в открытых боях с чёрными стражами именно скорость даёт преимущество. В те мгновения я впервые испытывал подобное близкое соединение с другим асайем. Я слышал открытые мысли и эмоции госпожи Шии так ясно, как будто они были моими. И она точно так же слышала меня. Как чёрный вихрь, мы сорвались с поверхности твердыни и помчались навстречу битве. Во время этого короткого полёта госпожа в мыслях открыла мне причину всего действа, о которой Лю Авэй упомянул лишь вскользь.

Как ты знаешь, консул Сэле избирает себе восприемников, чтобы совершать смену. Иногда это один избранник, иногда несколько. Он приближает их к себе, обучая, и в ожидании смены они живут в его замке на Пятой твердыне в особых закрытых залах.

Восемнадцатый Сэле избрал для себя четырёх восприемников, одним из которых оказался молодой странник Сантей, к пятистам оборотам добившийся немалого признания. По какой-то причине Восемнадцатый долго не совершал окончательного выбора, несмотря на то, что срок смены всё приближался и уже становился критичным.

А в общинах тем временем назревал злой умысел. Один из высших принцев, воинственный Асишура, задумал подняться в иерархии при помощи дерзкого деяния, которое нанесло бы Салангури чувствительный и унизительный удар. Принц Асишура задумал погубить восприемников и тем самым посмеяться над алым консулом. Потеря восприемников была бы болезненна – Салангури тратит по целому циклу на то, чтобы отыскать подходящих асайев среди миллионов претендентов. Принц Асишура предполагал, что эта победа его возвысит и он сможет заявить права на главенство в общинах. Да, в то время место великого властителя пустовало уже более трёх циклов со времён гибели последнего великого властителя Онхи Кинавы. Многие главы общин вели борьбу за то, чтобы занять это место, но никому не сопутствовала удача: одних свергали их же общины, называя недостойными, другие уничтожали друг друга в жесточайших поединках, третьи пытались сделать всё по законам Элейши и организовать Игры Тени, но замыслы их проваливались по той или иной причине. И вот принц Асишура решил дерзнуть по-своему, доказав свою силу и хитрость. Он объявил своему ближайшему окружению, что придёт на следующий собор общин «в плаще из пыли юных Салангури».

План действий у принца Асишуры был прост. Он хотел погубить восприемников прямо в Тайном дворце алого консула. Его вестники и покрыватели смогли проникнуть туда и подробно известили его о том, где и как живут избранники Сэле. Принц Асишура вместе со своей пылевой тучей, двумя супругами, самыми преданными воинами и ядущими тайно проник в обитель, дабы совершить своё чёрное дело. Я могу только представить, каких трудов ему стоило обмануть мощные волны обители алого консула так, что об их приближении не знал никто до тех пор, пока они не сбросили покров в зале, где как раз находились все четыре восприемника.

Обученные самим Сэле, восприемники оказали сопротивление, но вскоре были пленены. Бежать при помощи прыжка никто из них не мог – пространственные покрыватели Асишуры блокировали пространство залы, изолировав его. Принц решил на месте расправиться с асайями: сжечь пурные тела, а пыль дать поглотить и разрушить ядущим.

Сантей пал первым. Пока трое других восприемников, бывших в прошлом чёрными стражами, продолжали попытки высвободиться, он упал к ногам Алуун, старшей супруги принца, и сказал, что понимает бессмысленность сопротивления, а потому просит её скорей с этим покончить. Асишура тогда посмеялся над ним, упрекая в недостаточной для истинного Сэле самоотверженности. А Алуун, склонившись над Сантеем, стёрла его лицо и поглотила пыль, разрушив пурное тело. План принца Асишуры был безупречным за исключением того, что он не учёл – Сантей был превосходным странником. А странники умеют сохранять активное сознание, будучи лишёнными пурного тела, не уступают в этом искусстве чёрным стражам и к тому же видят пространственные пути не хуже техников глубоких волн. В общинах мало кто мог бы подсказать Асишуре такие детали, так как странники обычно неприкосновенны. И Сантей – один из немногих, кому пришлось испытать над собой насилие ядущих. Сохраняя активное сознание и управляя уцелевшей пылью прямо в нутре ядущей, Сантей сделал то, что у него лучше всего получалось – он совершил прыжок. Сделано это было очень искусно – Алуун только на миг ощутила, что одна из пылевых меток возле её губ слегка нагрелась. Сантей сумел покинуть залу, отыскав в пространственных волнах тонкий канал, который отряд Асишуры открыл для собственного отступления. Уже спустя мгновение спасшийся восприемник частично воплотился в ближайшей обители чёрных стражей и охранители порядка узнали о произошедшем.

Асишура и его сообщники едва смогли бежать из замка, на который обрушилась вся мощь разгневанного Восемнадцатого Сэле и чёрных стражей. Многие из воинов принца понесли возмездие, а его поступок не был одобрен остальными властителями, в том числе и из-за провала. Хотя Сэле не слишком сочувствовали, в общинах предвидели, что, разгневанный дерзким нападением, он ответит со всей силой. Так и случилось, тем более, что спустя пару декад Сантей принял в себя Салан-Гитэн и стал Девятнадцатым Сэле. Самым непримиримым, жестоким и яростным противником, какого только знали общины.

***

Оказавшись далеко за пределами бывшей Завесы, мы с Шии налетели на небольшой отряд из пятерых стражей. Тогда я впервые увидел их не через волны: чёрные и гибкие, они были окружены оранжево-белыми коконами внутренних полей, раскалёнными до предела. Быстро проносясь рядом, они старались рассеять тучу, добраться до нас и вступить в прямой поединок. Госпожа Шии умело управляла пылью, не отставая в скорости, и уклонялась от их атак. Скрученные в жгуты пылевые ветви пробивали поля стражей, нанося фатальные повреждения их пурным телам и пыли. Я скрывал в волнах её атаки, делая их более неожиданными, но сам пока не навредил никому прямо. По крайней мере, в тот момент мне так казалось: моё сознание было тесно слито с сознанием госпожи, а она упивалась боем и его безжалостной яростью, разлитой в волнах жарким бордовым маревом. Внутри пылевой тучи этот жар усиливался до невозможного. Мои одежды расплавились, прилипнув к пурной коже обжигающей плёнкой и дав мне возможность понять на опыте, почему воины с тучами всегда сражаются в одних только лентах.

Нам удалось быстро покончить с первой пятёркой, но на нас налетел ещё десяток стражей, ещё более быстрых и сильных. Прислушиваясь к мыслетокам общины, я с тревогой обнаружил, что мы находимся слишком далеко, и в случае, если кому-нибудь из стражей удастся пробить нашу тучу, никто из воинов Малкирима не успеет прийти к нам на подмогу. Однако мысли о неблагополучном исходе боя были вытеснены: перед моими глазами вспыхнуло оранжево-белое сияние. Один из стражей пробился-таки сквозь клубы пыли, и я в последний миг успел сконцентрировать собственное внутреннее поле, блокируя его удар. Моя пыль, резко взметнувшись, обдала меня жаром, я собрал в руках волновой луч и каким-то чудом отбросил стража назад. Моё сознание, подчинённое госпоже Шии, вновь обрело ясность. Волновой луч обжигал руки, и устремившись навстречу противнику, я едва не вырвался из сцепки. Мы бились внутренними полями, и сквозь белые завихрения обжигающих волн я видел то его руку, то собранные в пучок волосы, то лицо, исполненное холодным спокойствием. Пока властители и воины Малкирима наслаждаются боем, демонстрируя это упоение на лицах, стражи бьются с ясной целью возмездия, памятуя о долге и обязанностях перед Порядком Онсарры.

В разгар схватки мимо меня промелькнул пылевой жгут, одним стремительным движением пробивший поле стража: это госпожа Шии наконец-то обратила внимание на то, что её тыл ослаб. Я немедленно воспользовался этой помощью и точным волновым ударом сбросил покров со стража. Мы с ним вдвоём оказались под чёрными клубами пыли, и я впервые увидел его целиком. Он оказался не выше меня ростом, но, пожалуй, несколько старше. Из пореза, рассёкшего правую щеку, тонкой струйкой вилась пыль, а вокруг тела в чёрных одеждах, устойчивых к жару битвы, быстро побежали рыжие всполохи, готовясь восстановить покров. Но этот образ я уловил лишь за самый короткий миг: не дав ему защититься, я нанёс сокрушающий удар волновым лучом, рассекая его тело по диагонали, и довершил расправу, сбив его вниз ударом волн, направленным через ногу. Чёрная пыль взвилась вихрем передо мной, сбрасывая повреждённое, распавшееся на части тело, и это было последним, что я увидел прежде, чем меня скрыла восстановленная завеса Шии. Волновой луч растаял в моих обожжённых руках, и только тут я словно очнулся от наваждения. С внутренним замиранием я понял, что совершил насилие, переступил черту, которая на мирных твердынях отделяет истинных асайев от искажённых, и вся ярость и гнев, рассеянные в бушующих вокруг волнах, в сей же миг ясно предстали перед моим взором, пробудив во мне запоздалый ужас…

В это время госпожа Шии неожиданно охватила меня руками, и мы взмыли высоко над головами оставшихся стражей.

– Уходим, Роз! – крикнула она. – Пора уступить этот бой более сильным.

Мы стремительно помчались в сторону градосфер. В просветы меж пылевых потоков я увидел, как по небу со стороны стражей несётся быстро увеличивающийся в размерах алый пламенный шар. Он излучал силу, на пути у которой никто не посмеет встать – таким я впервые увидел гневного Салангури. Мы едва успели скрыться за завесой волн, которые излучали градосферы, когда путь пламени преградил монолитный фронт из десяти гигантских пылевых туч. Они клубились, застилая небо, а к твердыне от них отходили шесть тонких рукавов, похожих на смерчи. Это был Шестирукий Ину – пылевой гигант, управляемый госпожой Вардарбой. Она, четыре её дочери и пятеро супругов наконец-то вступили в противостояние. Волны открыли, что младшая из дочерей, Ашия, взяла с собой дитя, приведённое в жизнь меньше пяти оборотов назад. Крошечный асайчик сидел за её спиной и был просто не в состоянии понять важность всего происходящего. Он был своеобразным моральным оружием против Салангури – при всей праведной ярости он не мог навредить невинному существу, пусть и находящемуся по ту сторону правды.

Алое пламя с ужасным громом столкнулось с пылью и остановило свой стремительный полёт, но дальнейшие события я уже не видел. Лишь позднее мне удалось узнать из волн общины, как всё произошло. Там эта битва широко освещалась в мельчайших подробностях, так что даже жнецы с градосфер пересказывали друг другу детали.

Как и говорил Лю Авэй ещё задолго до битвы, властительница Вардарба отнюдь не собиралась непреклонно биться с Салангури. Вся мощь её пылевого гиганта была задействована только для того, чтобы остановить Вечное Пламя. А затем она одна смогла пробиться через защиту к воплощённому молодому Салангури и, ухватив его за волосы на макушке, согнула с повелением: «Уймись!». Салангури выхлестал ей волосами всю руку до пурной ости, но она удерживала его так до тех пор, пока он не согласился прекратить битву и выйти на переговоры.

Госпожа Вардарба сказала Девятнадцатому, что никто из её общины не принимал участия в свершении Великой Дерзости и ни она сама, ни её приближённые не одобряют случившееся. Те же, кто посмел заиметь искреннее сочувствие к Асишуре, понесут справедливое возмездие по её воле. Дабы же устранить дисбаланс, произошедший в ходе столкновения, объединённые общины покинут Канг и отпустят сознания всех пленённых волнами асайев, при условии, что чёрные стражи отпустят захваченных воинов, покрывателей и ядущих. Те, кто были свидетелями этого разговора, уверяли, что Салангури выслушал древнейшую ядущую благоговейно и беспрекословно принял её условия. Однако я думаю, что они всё же преувеличили сговорчивость и кротость молодого консула. Он не возражал Вардарбе только потому, что правда действительно была на её стороне, ибо с общинами, члены которых принимали в свершении Дерзости большее участие, он обращался совсем иначе…

Во время этих событий госпожа Шии принесла меня на градосферу и провела в целительные покои. Там она оставила меня, сказав, что должна проведать своих сыновей и воинов. Я не помню, как простился с ней. Мое сознание точно включилось вновь, когда я оказался среди множества асайев, травмированных в битве. Многие окунались в пурные купальни для восстановления тел под присмотром целителей, которыми в общинах служили техники тонких волн или молодые ядущие. Сам же я стоял перед небольшой чашей с пурой и, окунув в неё повреждённые руки, словно вновь переживал ужас совершенного мной насилия, раз за разом прокручивал его в памяти во всех подробностях. Я всем нутром теперь не принимал его, но интуиция безжалостно подсказывала, что это – только первый раз. Впереди меня ещё ждёт борьба, и то, что случилось сегодня, почти что незначительное событие. Тогда я ещё не знал о традициях собственного клана и о тонких законах баланса возмездия, потому реагировал на сражение как простой асай, для которого такое категорически неприемлемо. Мои внутренние метания унимало лишь осознание того, что я нанёс вред только чужому пурному телу, я никак не повредил пыль и потому не причинил стражу малой смерти. Он наверняка уже успел воплотиться сызнова и в эти же мгновения чувствует себя куда лучше, не упивается внутренними терзаниями. Если бы бой затянулся, я вообще мог бы увидеть его второй раз: в общинах мне рассказывали, что чёрные стражи всегда держат в своём тылу пурные чаши для быстрого воплощения как раз в таких случаях. Благодаря им те воины Салангура, чья пыль осталась невредимой, легко могут вернуться в битву.

Но кроме этого меня всё больше охватывало тяжёлое осознание того, что прежде этой битвы я потерял своего учителя. Для любого техника волн, особенного молодого, учитель и наставник – очень значимая часть жизни. Без наставников живут либо великие мастера, либо те немногие, чей удел – самые нижние слои волн, не требующие особой искусности. Для остальных наставник – это путь. И я со всей остротой переживал боль от разрыва с асайем, который принял меня на пороге жизни. Я ощутил себя одиноким и совершенно потерянным в буйстве неустроенной жизни, которая полыхала вокруг совершенно дико и непонятно. Я смотрел сквозь полупрозрачную пуру на свои уже совсем целые руки и не в силах был вынуть их, отойти от чаши, сделать хоть что-нибудь… В таком состоянии меня нашёл знакомый мастер Сагра, один из лучших покрывателей общины Хантрима. Он принёс мне целые одежды и, оторвав от чаши, помог в них облачиться. Он показался мне вдруг единственным близким асаем на всём Анисане, и я искренне, но без лишних подробностей признался, что Лю Авэй – более не мой учитель, так не может ли он принять меня?

Мастер Сагра смерил меня долгим взглядом, в котором светилось сочувствие, а затем коснулся пальцами моего лба, и я услышал в мыслях его мягкий голос.

«Прости, Роз, но я не могу взять на себя такой ответственности. Но не потому, что ты чём-то плох. Напротив – ты слишком хорош для общины, которой я руковожу. Лучший из моих учеников не может сравниться с тобой, а я сам далёк от искусства Лю Авэя. Я наблюдал за твоим восхождением посреди пустынного Канга и скажу, что ты не должен примыкать к тому, кто просто оказался рядом, чтобы закрыть зияющую дыру в своей жизни. Я знаю, что ты потерян, но поверь – тебе лучше найти наставника среди высших мастеров общины, с которыми ты ещё познакомишься, или же отправиться на центральные твердыни к своему клану. Я могу только предложить тебе пожить в нашей общине до тех пор, пока ты не будешь готов пойти дальше».

После этого он взял меня за запястье и повёл к себе. В это время градосферы медленно поднимались с орбиты Канга, готовясь перейти в свободный полёт. Почти все техники из общины мастера Сагры тоже участвовали в битве, поддерживая завесу или помогая воинам. Они встретили меня понимающими взглядами. Я вошёл в одну из зал отдыха и лёг на ступень, погружаясь в себя и совершенно ничего не слыша. Так я пролежал там несколько дней в полумраке и одиночестве. Никто из её жильцов ни разу не вошёл туда и не потревожил моего покоя. Только на пятый день ко мне вошёл мастер Сагра и попросил пойти с ним, ибо меня желали видеть госпожа Шии и мастер Сантра. Они вдвоём собрались отвести меня к дворцу властвующего семейства, утверждая, что госпожа Вардарба желает самолично расспросить меня о событиях, которые привели к падению Завесы. Они опасались, что я буду признан достойным возмездия за это.

За время, которое я провёл в забытьи, произошло много событий. Исполняя договор с Салангури, властительница Вардарба вывела градосферы на орбиту вокруг Онсарры, отдалившись от твердынь. Община восполнила понесённые потери, исцелив и вернув из чертогов малой смерти всех пострадавших, после чего властвующее семейство принялось вершить правосудие, которое в общинах куда более жестоко, чем на твердынях. Через мыслетоки высшие вестники вскоре вычислили всех, кто имел сочувствие к Асишуре. И если простые жители общины были прощены как не обладающие достаточной мудростью, то старшие принцы понесли суровое воздаяние всего лишь за помышления. Всё это происходило во дворце властвующего семейства и, входя под его своды, я ощутил витающую в волнах тяжесть чужих невзгод.

Вся зала была хаотично оплетена чёрными стеблями и совсем не походила на обычно строго круглые или овальные залы соборов. На стеблях сидели некоторые члены властвующего семейства: дочери, сыновья и кто-то из супругов Вардарбы. Явно были не все, да я тогда и не обратил на них внимания. Мне на глаза бросилась только Ашия, которая пристроилась рядом с госпожой Вардарбой, держа на руках своё чадо. Как я вскоре убедился, ядущие всегда относятся к своим детям очень нежно: ласкают, балуют, до сорока оборотов держат при себе, раскрывая рабочую точку, а уж потом отдают к наставникам.

Сама госпожа Вардарба в бордовых одеждах восседала на свёрнутых в кольцо тёмно-красных стеблях по центру. Едва глянув на неё, я ощутил, как волны вокруг наполняет гнетущая чернота. Грузная и округлая фигура делала Вардарбу похожей на нэну-хтонию, однако она казалась более тяжёлой. Медно-рыжие волосы обрамляли её широкое лицо, а лоб оплетала светло-голубая кибаха. Энергометки образовывали вертикальные полосы на её щеках и подбородке. Она была одной из древнейших ядущих, пресытившейся госпожой, а её мать, по преданию, была дочерью самой Элейши. Тяжёлый взгляд жёлтых глаз госпожи Вардарбы, сиявших двумя золотыми огнями, пробирал насквозь, в нём можно было утонуть. В этом взгляде не было голода и хищничества, как у молодых ядущих, его наполняло мрачное пресыщение, глубокое, как сама погибель. Казалось, что через её глаза на меня смотрят многие тысячи поглощённых ею жизней.

Внутреннее поле такой властительницы не могло не вызывать трепета, и я, стараясь оставаться внешне спокойным, совершил перед ней почтительный поклон. Госпожа Вардарба молчаливо кивнула в ответ, после чего повелела мне рассказать о том, что же произошло возле Одинокой Башни и почему Завеса так легко пала. Я учтиво поведал, что вопреки общему мнению, Лю Авэй оставил меня в башне на время отсутствия и я, соединившись с его отражениями, направлял потоки волн, поддерживавшие Завесу. Но в какой-то миг отражения мастера меня оставили. Моих сил было недостаточно для того, чтобы поддерживать волны на прежнем уровне, потому как я не мастер. Когда же стражи пробили её, меня выбросило из волн, и я в первый миг даже не мог понять, что происходит. Потом я выбежал из Башни и не замедлил присоединиться к битве. О своей встрече с Лю Авэем я умолчал. Разумеется, было очень глупо пытаться обмануть властительницу Вардарбу, но Лю Авэй научил меня молчать даже перед такими, как она. Вардарба не сводила с меня взора за всё время моей речи и несомненно видела, что в моём сознании есть нечто, о чём я не говорю. Но она милостиво позволила мне сохранить тайну, не сочтя нужным вскрыть меня принудительно. Лю Авэю она никогда до конца не доверяла и ещё задолго до событий предполагала, что в случае угрозы его помощь общинам не будет слишком самоотверженной. Ко мне же она была расположена благодушно и даже объяснила, почему я оказался отрезан от мастера: чёрные стражи при помощи верных им техников волн блокировали каналы связи Канга с центральными твердынями на всех слоях волн, и потому мой бывший наставник, находясь на Ашве, не смог поддерживать со мной связь.

Властительница Вардаба сказала также, что ей известно о моём участии в сражении и, видя мою верность, она принимает меня в круги покрывателей общин. Отныне я могу считать подчинённые ей градосферы своим домом и я волен оставаться в них, сколько захочу. Я поблагодарил её и в тот же миг почувствовал себя гораздо легче: благосклонность такой персоны, как властительница Вардарба, приятна любому асайю. Боль от разрыва с учителем всё ещё тлела во мне, но я воспрял духом, взглянув в будущее с большей уверенностью. В таком приподнятом настроении я вышел к Шии и мастеру Сантре. Они, как оказалось, переживали за мою судьбу и были рады узнать о милости госпожи.

Глава 18. Странствия с ядущей

Несмотря на то, что на градосфере меня приняли радушно, я чувствовал, что долго здесь не задержусь: сама Госпожа Гаэ сказала, что я должен отправиться на центральные твердыни. Там мой путь и моё призвание. Вот только совершить это путешествие в сложившейся обстановке было трудно: гнев Салангури не стихал. Преследуя принца Асишуру и его последователей, он обрушился на градосферы Восьмой твердыни Утты. Властители и властительницы общин при поддержке некоторых глубинных владык и техников волн остановили его. Но договора не вышло: Салангури требовал выдать ему Асишуру для справедливого возмездия, но общины отказывались. Хоть поступок Асишуры и считали неприемлемым, но просто прогибаться под волю Салангури властители не желали, а некоторые относились с уважением к смелости Асишуры. Потому защита дерзкого принца от возмездия стала делом принципа. Все это вылилось в долгое и изматывающее противостояние, иногда прерываемое вспышками боев и схваток на кольце и в атмосфере Утты.

Из-за всех этих событий многие скрытые пути к центральным твердыням оказались заблокированы, а чёрные стражи усиливали контроль над волнами во всех городах и поселениях, сильно осложняя жизнь общин, опустившихся на твердыни.

Но для меня открылась дорога. Как-то раз мастер Сантра призвал меня к себе и поведал, что госпожа Шии намеревается отправиться в Рутту, дабы совершить ритуал Охоты. Этот город твердыни Ашвы – начало тысяч путей, центр всех твердынь. Обитель Ганагура и Салангура, упокоище Гаэ Онсарры. Его недра и храмы помнят Праматерь, ещё жившую во плоти, а потому Рутта издревле считается сакральной и Охота в ней запрещена как знак уважения ядущих к делу Гаэ. Только в Тёмные времена ядущие могут туда вступать. Однако иногда безобразные дочери нарушают это правило ради восстановления баланса. И сейчас, чтобы уязвить и отвлечь Салангури, самые отчаянные ядущие собираются нагрянуть в Рутту. Каждая заручалась поддержкой искусного покрывателя, и госпожа Шии без колебаний избрала покрывателем меня.

Возможность отправиться на центральную твердыню была привлекательна. Хоть в волнах я странствовал где угодно, мне хотелось увидеть всё живым взглядом, приобщиться к бытию других асайев, тех, кто слышит Голос и трудится, не ведая того, что знаю я. Но это путешествие не могло быть лёгким. Я должен был сопровождать ядущую. Скрывать погибель, которую она принесёт избранным жертвам. Во время разделения волновых отражений создаётся мощный энергетический всплеск, который я должен буду прятать среди всеведущих волн Рутты, города, подвластного Ганагуру до самых недр. Пропустив его через себя, я загляну в самые глаза погибели, не имея достаточно мудрости для того, чтобы не страшиться. Эти дурные мысли тлели во мне, отравляя видение будущего. Но я бросил им вызов. Пусть Шии делает своё тёмное дело, если ей велит воля Малкирима, а я буду рядом.

Мастер Сантра благословил меня на странствие, задав положительный импульс в тонких волнах, вестники общин составили для нас с Шии чистейшие биографии, и мы отправились на Пятую твердыню через последнюю тропу в скрытых пространствах. Эти скрытые пространства управляются градосферами. Обращаясь вокруг больших твердынь, они создают колебания в глубоких волнах, которые ложатся на поверхность твердынь, подобно складкам. Асайи Ганагура зовут их гиблыми местами, а последователи Малкирима – темными или скрытыми пространствами. В них прячутся небольшие общины, живущие на твердынях, и сюда поначалу бегут те, кто решился отступить от Голоса.

Тёмные пространства связывают твердыни, образуя систему сообщения, параллельную той, которую поддерживают техники глубоких волн, служащие Голосу. Для общин это безопасные каналы связи. Во времена гнева Салангури чёрные стражи сильно их повредили, но не уничтожили. Потому тёмные пространства существовали даже в Рутте, поддерживаемые влиянием далёких градосфер.

Мы прибыли в небольшую общину, скрывавшуюся в южных пустошах Ашвы, и Шии воплотилась в облике, в котором я сперва и не узнал её. Её пурное тело и отражения стали совсем иными, а вымышленный жизненный путь завершал эту великолепную маскировку. Только усиленное внутреннее поле, создаваемое скрытой в утробе пылевой тучей, могло выдать её как ядущую, скрыть это было моей заботой. Шии была искуснейшей творицей, несмотря на то, что привела в жизнь только двух асайев. Её знания о строении пурных тел и отражений у разных рабочих точек были столь полны, что им позавидовала бы любая белая мать. Это давало Шии способность изменять собственную наружность и отражения. Она составляла их, умело комбинируя элементы даров тех, кто был ею некогда поглощён. А так как количество жертв перевалило далеко за сотню, то она могла создавать бесконечное количество комбинаций, точно сотворяя себя саму сызнова при каждом новом выходе на Охоту. Когда мы входили в Рутту через северные врата, я нёс покров над тонко сложенным юным сеятелем. Её истинного облика я не видел более до той поры, пока она не склонилась над первой жертвой.

У врат мы расстались. Шии отправилась в одну из сеятельских обителей, чтобы, трудясь как мирный асай, втянуться в жизнь города и, погрузившись в тонкие волны, распознать знаки жертв. А я… Я впервые оказался предоставлен самому себе. Надо мной не было ни воли учителя, ни мыслетоков градосферы. Моей обязанностью было лишь пребывать в одном из незримых двойников рядом с Шии и скрывать её истинное поле и отражения. Но до поры, пока она не начала Охоту, это было легко.

После пустынного Канга Рутта поразила меня. В первый вечер, оставаясь под сплошным покровом, я бродил промеж утопающих в садах обителей. Тысячи асайев сновали вокруг. Простые созидатели, младшие и старшие патриции, белые сёстры со стайками подопечных детей. Все они были объединены и до самых глубин пропитаны Голосом Ганагура. Я чувствовал, как он звучит вокруг, заполняя волны, подобно сияющему туману. Но моё сознание оставалось кристально чистым, в нём не отдавалось ни малейшего эха Голоса. Я был исключён из него, и это пробуждало во мне упоительное ощущение собственной чужеродности, которое и восхищало, и печалило одновременно. С непривычной тоской я вдруг вспомнил первые тридцать оборотов своей жизни, когда я жил под веянием Голоса, когда я мог быть таким, как они…

В этот же вечер меня будто бы оставила и сама Госпожа Гаэ. Зато Зов Малкирима пел во мне, ибо дитя Элейши расцветает на чувстве отчуждённости от большинства и честолюбивых мечтах о собственной исключительности. В этот вечер я был воплощением его эгоцентрической жажды. Его Зов будил во мне волнующее предчувствие, значения которого я пока не мог понять. Однако вместе с тем мне необходимо было соблюдать осторожность: дела в Рутте шли не слишком спокойно. Волны подсказывали, что чёрные стражи, коих мирные асайи не замечали, вели самую бдительную деятельность по охране порядка, в то время как Салангури продолжал противостояние с градосферами Утты. Здесь в общих мыслетоках об этом не было слышно ровным счётом ничего. Простые созидатели и юные техники волн не знали даже о Великой Дерзости. Младшие патриции были более осведомлёнными, но вся полнота информации содержалась в мыслетоках, связывавших старший патрициат. В первую ночь мне удалось тайно проникнуть в них, погрузившись в волны в одном из садов. Я выяснил, что патриции получили предвестие о том, что недовольные упорством Салангури общины захотят «взять своё» в балансе и могут в очередной раз нарушить сакральное правило, направив в крупные города ядущих для неправомерной Охоты. Рутта была одним из таких объектов, и потому патриции просили чёрных стражей усилить надзор над городом. Так как мы с Шии были теми самыми нежелательными гостями, то это побудило меня соблюдать величайшую осторожность. Я первое время даже не снимал с себя покрова, немного расслабившись только когда в городе появились другие ядущие с покрывателями. Точного числа их я не знаю, но оно составляло несколько десятков.

Вдохновение, снизошедшее от Малкирима, вскоре зародило во мне желание встретиться с кем-нибудь из моего клана. Только в Рутте я впервые почувствовал интерес к собственному происхождению. Конечно, Лю Авэй говорил мне о Великой Макках и о традициях, в которых я был сотворён, но рядом с ним я чувствовал себя более приверженным Белой Ламех. Маккахидское происхождение даже мешало: оно делало меня не таким, какими были мой учитель и его ученики. Что-то неуловимое мешало мне войти в их круг, несмотря на мастерство. Здесь, отстранившись от прошлого, я впервые решил узнать истину о своём клане. По правилам каждый маккахид, достигнув возраста в сто оборотов, должен предстать перед собором магистров и инициироваться, заняв своё место в клане. Мне шла уже шестая тысяча, а я досель даже не встречался ни с каким другим маккахидом. Лю Авэй их к себе не приглашал, а в общинах Вардарбы жили главным образом свободные техники, небесные сильхи и клан Уншид, действующий сугубо в общинах. К тому же я искал учителя. Боль от разрыва с Лю Авэем стихла, и теперь я жаждал знаний, решив, что следующим наставником станет только маккахид.

Однако в Рутте маккахидов не было. Те немногие мастера, присутствие которых я видел через волны, прибывали ненадолго, так что у меня не было времени на встречи и сближение с ними. Такая ситуация сложилась во многом из-за политики клана. Собор регентов и магистров Макках, находившийся в становой обители на Седьмой твердыне, ещё в конце прошлого цикла открыто заявил о поддержке общин Малкирима. И даже Великая Дерзость не отвратила детей Макках от этого решения. Многие маккахиды не скрываясь помогали в то время градосферам Утты, и потому члены клана стали не слишком желанными гостями в граде Ганагура.

Среди техников срединных волн Рутта считается градом, оберегаемым кланом Сиятельной Фарах. Совсем рядом в скрытом пространстве раскинулась огромнейшая становая обитель клана, лишь немного уступавшая в размерах самому городу. Мастера-фарахтиды активно участвовали в патрицианских соборах, а простые техники трудились почти в каждой обители.

Клан Фарах издревле почитает законы Ганагура и служит Голосу, прислушиваясь к нему даже больше, чем к Госпоже Гаэ. Фарахтиды нередко помогают чёрным стражам в сражениях с общинами, и потому я воспринимал их как будущих противников. Однако я приглядывался к ним, особенно к мастерам и тем, кто был со мной одного возраста. И я чувствовал, что превосхожу многих. Это пробуждало во мне рвение к первенству – почётное желание для клана Макках, которое Лю Авэй называл грубым и примитивным, неуместным для искусного покрывателя. Если покрывателю необходимо становиться видимым, то он должен выглядеть как самый обычный, ничем не примечательный и даже скучный асай. Таким я и был в глазах жителей Рутты.

Прервать активную жизнь и вновь уйти под покров я был вынужден только тогда, когда Шии открыла ритуал Охоты. С того момента я должен был неотлучно находиться при ней, скрывая создаваемые ей тёмные мыслетоки.

Определив будущую жертву под моим покровом, Шии начинала постепенно готовить её к погибели. Некоторые ядущие на этом этапе заводили близкую дружбу со своими избранными, постепенно сманивая их в сторону от общих волн, но Шии практиковала более тонкий подход: она подбиралась к жертве посредством её собственных мыслей. Избрав нужного асайя, она соединялась с ним через незаметный канал в тонких волнах и постепенно подчиняла себе чужое сознание, наполняя его необходимыми мыслями и чувствами. Делала она это столь искусно, что даже техники тонких волн и белые сёстры, оберегавшие покой обителей, не могли разглядеть скрытую опасность. Результатом трудов Шии было то, что жертва начинала постепенно отстраняться от привычного общества и в конечном счёте принимала решение покинуть твердыню, о чём сама говорила своим друзьям, знакомым и мастеру обители. Однако странствие её заканчивалось в одном из гиблых мест, куда она приходила, ведомая чужими помыслами. Подобная практика позволяла создавать для жертвы гладкий путь в волнах, который до поры не вызывал подозрений со стороны и освобождал нас от необходимости обращаться к вестникам Малкирима. Подготовка чужого сознания занимала от десятка декад до нескольких оборотов, в зависимости от того, насколько стойким оно оказывалось. Юные асайи, недавно миновавшие детство, склонялись перед волей ядущей скоро, в то время как сложившиеся личности было не так-то просто подчинить. Но ни те, ни другие до поры не замечали над собой тонкую работу ядущей.

Первой жертвой Шии стал асай-сеятель, едва миновавший вступление в юность. Она говорила, что его творица по неопытности допустила в творении довольно серьёзную ошибку, остававшуюся незаметной в первые обороты жизни. Возможно, в скором времени белые сёстры могли бы обнаружить изъян и помочь юному асайю, но ядущая опередила их. Подчинив волю юного сеятеля всего за четверть оборота, она заманила его в одно из гиблых мест Рутты под мой покров.

Я увидел, как маленький юный асай сам подошёл к госпоже Шии, видя в ней более старшего коллегу по севу. Его испугало то, как она вдруг преобразилась на его глазах, принимая облик ядущей. Но убежать он был уже не в силах. Шии мягко взяла его за руку и притянула к себе, ласково убеждая не пугаться. Пыль вырвалась из её энергометок и окутала руку юного сеятеля, проникая сквозь пурную кожу и поражая чёрным недугом. Спустя несколько мгновений асай уже лежал на её коленях, покорно глядя прямо в хищные жёлтые глаза. Шии гладила его волосы, наблюдая за тем, как вчерашнее дитя постепенно засыпает, забывая всю свою недолгую жизнь.

Когда движение очищенной болезнью пыли в его теле замерло, Шии взглянула на меня и негромко спросила:

– Испытываешь отвращение?

Я покачал головой, удивлённый таким вопросом, а ядущая усмехнулась:

– Не отрицай. Я вижу жалость в твоих глазах.

– Да, мне действительно жалко…

– Понимаю. – Шии вновь взглянула на жертву. – Меня многие сопровождали. И покрыватели, и принцы. Мало кому удавалось до конца оставаться безжалостным, когда на его глазах страдали невинные. Однако ты должен помнить, что я приношу душам особенный дар – я открываю дорогу к достойной творице.

После этого она склонилась над спящим и одним движением руки стёрла его лицо, рассыпав его в белую пуру. Из её разомкнувшихся серых губ толстой нитью выскользнул чёрный пылеток и мягко вонзился в место на теле сеятеля, которое творицы называют «точкой дыхания». Это та самая небольшая впадинка у основания шеи, на которую несведущие обычно не обращают внимания. Однако на самом деле это скрытая изначальная энергометка, через которую искусные матери наполняют сотворённые тела пылью и через которую пыль извлекают из тела.

Я опустился на колени, закрыл глаза и глубоко погрузился в волны, почувствовав, что вместе с разрушением пыли и тела Шии начала разделять и верхние дары. Я должен был тщательно скрыть этот процесс в волнах и потому вступил в её внутреннее поле, наполнявшееся тёмным духом погибели. В этот миг мощнейший поток энергии пронзил меня насквозь, раскаляя пыль в моём нутре. Я ощутил, что из него на меня кто-то смотрит, открывая самые глубины души и как будто чего-то ожидая. Я вгляделся в него, а затем шагнул внутрь, перенеся сознание в одно из верхних отражений.

В тот же миг я повис посреди Тёмных Пустот, окружённый неукротимой энергией. На моих нематериальных руках покоился юный асай. Мы всё так же были незнакомы, но нас связывала особенная близость – я был свидетелем последних мгновений жизни, уже отделённой от пуры и пыли. Ощутив мой взгляд, он тихо попросил: «Проводи».

Не произнеся ни слова, я согласился, и пустота пришла в движение. Я понёсся сквозь неё, не понять, вверх или вниз, а дитя на моих руках таяло, растворяясь в первозданной энергии блаженного ничто, начиная новый виток жизни. Его недолгое прошлое в единый миг предстало перед моим сознанием во всей полноте. Конец и начало были одинаковы – белый свет и воля творицы. И я предвидел, что скоро это повторится вновь. Иная творица-мать, дорогу к которой открывает ядущая. А затем всё исчезло. Я один воспарил над куполом безграничной темноты и под слепящим и сияющим шаром Белой Вечности как асай, очищенный и освобождённый от всего, даже от собственного имени. Это был всего миг, бесконечный в своей краткости…

…А затем я вновь ощутил давящую тяжесть пурного тела. В нутре ещё тлел жар, а по щекам моего застывшего в непреклонном покое лица скользили жгучие пылевые слёзы. Вокруг было тихо. Прохладный воздух был почти недвижен, а волны за покровом мирно колебались, наполненные Голосом и обычными заботами. Только в одной далёкой обители начало зарождаться пока что совсем лёгкое беспокойство…

В это время чьи-то пальцы мягко коснулись моего лица. Я открыл глаза и увидел Шии. Она сидела совсем рядом так, что её колени поджимали мои с обеих сторон. Это была непозволительная близость для любого техника волн, но я не противился. Беря с чёрного передника белые крупицы пуры, некогда составлявшей тело сеятеля, ядущая заживляла следы моих слёз нежными касаниями. Закончив, она, так же пристально глядя в мои глаза, проговорила:

– Ты сделал это очень красиво и чувственно… Мне понравилось.

Я не отвёл взгляда, но промолчал, не находя слов. Нам надо было уходить, я это чувствовал, но не мог тронуться с места, скованный недосказанностью, незавершённостью пережитого события.

– Я знаю эти глубины и их мрачную сладость, – негромко продолжила Шии, беря меня за руку, – но позволь попросить тебя, Роз. Как покрывателю тебе лучше не входить внутрь... Сейчас перед нами предстало почти дитя, чей путь был короток, а потому чист. Лишь недостаток искусства его матери заставил Малкирима отметить его. Но со взрослыми асайями, чьи пути были длительное время искажены знаками жертв, будет нелегко. Я не хочу, чтобы ты принимал чужие страдания, пропуская их через себя на порогах чужих жизней. У тебя довольно своих… А теперь помоги мне очистить следы.

Она поднялась, стряхивая оставшуюся пуру со своих одежд. Белая груда праха, рассыпанная среди травы, – вот и всё, что теперь напоминало о третьем асайе, бывшем с нами. Ни его отражений, ни следов в волнах более не было…

Пурные тела асайев, принявших благую погибель в храмах твориц, опускают в глобальный пылевой океан, тем самым возвращая первый дар твердыне. Ядущие же предпочитают сжигать тела жертв в восходящих потоках пыли, подобно тому, как сожгла своё тело сама Праматерь Гаэ. Так поступила и Шии. Пылевая туча вырвалась из её спины тёмным рукавом и объяла пурные останки. Вспыхнув голубым пламенем, они бесследно сгорели за считанные мгновения, и мы покинули гиблое место.

Однако вскоре мы выяснили, что, несмотря на идеальный покров и правдоподобную историю, вплетённую в волны, беспокойство в обители не утихает. Юный сеятель был не слишком самостоятельным асайем и потому за ним продолжали присматривать белые воспитательницы. И они, и сам мастер замка вскоре догадались, что их подопечный был похищен ядущей. И хотя наши следы не были обнаружены ни ими, ни узнавшими о происшествии чёрными стражами, это было не слишком хорошо: информация о том, что по Рутте бродит безобразная дочь, не могла быть нам полезна. Шии относилась к такому развитию событий спокойно. Она ещё ранее говорила, что пропажу тех, кого опекают белые сёстры, редко удаётся скрыть как полагается. А ещё сложнее отделить асайя, имеющего семью. Тонковолновую родичную связь почти невозможно обмануть. А погибель родич уловит в тот же момент, став открытым каналом информации для чёрных стражей. Потому Шии обошла вниманием нескольких жертв, имеющих аб или равных родичей. Зато остальные склонялись перед ней быстро и покорно.

Со временем обстановка в Рутте становилась всё сложнее. Чёрные стражи, возглавляемые молодыми и амбициозными командирами, нанесли удар по нескольким «гиблым местам». Многие ядущие и воины понесли возмездие и вскоре были отправлены в Низ решением судебных соборов. Мы с Шии не могли прийти на помощь тем, кого обнаруживали стражи, – по правилам из таких ситуаций следует выбираться самостоятельно, потому как помогающий становится ещё одним звеном в информацинной цепи, которая в конце концов приведёт стражей к общинам.

Всё это очень осложняло Охоту, и я не раз предлагал Шии вернуться, ведь к тому времени она поглотила уже два десятка асайев, а последняя Охота ещё и раскрыла её перед молодой белой сестрой. Шии сама явилась к ней, перед этим поглотив жизнь строителя, доживавшего уже десятый цикл и потерявшего пути. По её словам, эта сестра была потенциальной ядущей. Шии было важно заронить в невинное сознание частицу темноты, как некогда сделали и с ней самой. Однако это явление обнаружило нас, так что вскоре мы всё-таки бежали на пустоши. Больше укрыться было негде, в остальных местах было опаснее: стражи и не думали прекращать атаки. И именно там произошло то, чего она желала и не желала одновременно. Что я предчувствовал, не веря себе и думая, что это лишь след, который оставило во мне созерцание смертей.

Над пустошами восходила Онсарра, когда Шии попросила меня отойти как можно дальше от обителей общин, но не покидать тёмных пространств. Я согласился и пошёл с ней в дали, покрытые сероватым песком, который на горизонте поднимался в серебристые стебли гор. Всё это так походило на Канг… Когда мы были уже далеко, я ощутил, что она хочет, чтобы я остановился. К тому времени мы так сблизились, что очень тонко улавливали желания друг друга.

Послушавшись, я замер на месте, глядя на горизонт. Шии подошла ближе, становясь позади. Её руки мягко легли мне на спину, и я ощутил, как пыль плавно ускорилась под воздействием её внутреннего поля, обдавая меня приятным теплом. За всё время нашего странствия она прикасалась ко мне бесчисленное множество раз. И порой эти касания были такими, какие ядущие позволяют только по отношению к супругам. Ни одна ядущая больше не вела себя со мной так, как госпожа Шии. Все мои попытки воспротивиться и отстоять неприкосновенность тонули в её мрачной и настойчивой тяге ко мне. А в последние дни я ощущал, что эта тяга возросла до пика…

– Не бойся… – мягко прошелестел её голос.

Я оглянулся через плечо и увидел в её горящих глазах Голод. Не только что вспыхнувший, но копившийся и лелеявшийся долгое время. В нём мягко расцветало тёмное очарование моей собственной погибели. Она смотрела на меня как на жертву.

Я немедленно отскочил и взмахнул руками, закрывая себя плотным волновым коконом. Но Шии оказалась не менее быстра – пылевая туча вырвалась из-за её спины чёрными космами, вмиг окружив нас. Одна из нитей пробилась под поле, охватив моё запястье, так что моя левая рука оказалась наполовину открытой. Проникнув сквозь пурную кожу, пыль ядущей немедленно поразила меня чёрным недугом. Но болезнь в тот миг мало меня волновала – я был уверен, что смогу ей сопротивляться продолжительное время, и сосредоточился на удержании поля, которое могло защитить меня от ядущей.

Шии подошла к самой границе, мягко беря меня за незащищённую руку и не сводя с меня выжидающего взора. Внутренне поражаясь её вероломству, я попытался воззвать к её чести:

– Зачем ты это делаешь? Хочешь нарушить законы общин?

– Нет, Роз, – негромко и со знакомой лаской в голосе ответила Шии, – причина в тебе. Ты – жертва, отмеченная знаком.

Её слова глубоко поразили меня. В первый миг я не поверил и хотел крикнуть ей в лицо что-нибудь дерзкое, но не смог. Провидение тихо шепнуло, что она права…

Мне вспомнился тот день, когда я впервые увидел Малкирима. Быть может, ещё тогда он отметил меня, выделил так же, как тех, кого Шии поглотила у меня на глазах. Но моя доля легче – я многое видел и теперь знаю, чего мне ждать. Не в силах сдвинуться с места, я смотрел в её глаза, чувствуя её власть, мягко окутывавшую меня, точно приближающийся сон. Стоит только чуть поддаться этому, и я вновь провалюсь в неведомые глубины Тёмных Пустот, однажды уже открывшиеся передо мной...

Ядущая пристально наблюдала за моими чувствами и, сильнее сжав руку, заговорила негромко и вкрадчиво:

– Ты сам видишь, что это так. Я узрела это в ночь, когда мы впервые встретились. Призрачный знак едва заметно стелился над прелестнейшим ребёнком, допущенным к тайне. Я тогда не восприняла это серьёзно, решив, что это лишь предупреждение и со временем знак растает. Так бывает иногда: творица ошибается, но дитя, вырастая, исправляет пути. Но по мере того, как ты рос в мастерстве, креп и твой знак. Не одна я видела это, Роз. Другие ядущие на градосфере были этим удивлены не меньше моего. Но никто досель не смел к тебе подступиться: сначала ты был под защитой Лю Авэя, а потом сама госпожа Вардарба повелела дать тебе время. Она видела твою верность и не могла допустить, чтобы такой асай был поглощён ядущей под сводами градосферы. Но ожидание погибели не может длиться вечно – сегодня Малкирим послал мне знак. Он хочет, чтобы ты начал иной путь. И я приведу тебя к новой, достойной творице, которая наречёт тебя своим сыном или дочерью. Ведь та, что сотворила тебя в этом воплощении, никогда не видела в тебе силы. Ты достоин большего, и я обещаю тебе позаботиться об этом. Доверься мне, ты знаешь, что я люблю тебя и не желаю зла.

Её слова звучали столь сильно, что я был готов вот-вот довериться ей и шагнуть навстречу... Но вместе с тем во мне зрело сопротивление. Всем своим существом я пожелал остаться таким, каким являюсь сейчас, и потому, прямо взглянув в глаза Шии, я медленно поднял другую руку и, собрав в ней жгучий сгусток волн, решительно сказал:

– У меня только одна творица. И имя ей – Хатун Глубинная.

В следующий же миг я одним взмахом режущего луча отсёк себе кисть, за которую Шии меня держала, и наконец-то смог полностью скрыться под защитным куполом. Отсечённая пура сейчас же рассыпалась, и в руке у Шии остался только сгусток повреждённой пыли, с которой я по-прежнему ощущал живую связь.

Прежде ласковое лицо ядущей вспыхнуло – мой поступок привёл её в бешенство.

– Глупец! – отрывисто крикнула она, гневно сверкая жёлтыми глазами. – К чему это?! На тебя уже начали Охоту, и остановить её некому! Так отдайся мне, той, которую ты знаешь!

Я только мрачно усмехнулся ей в ответ, собирая вокруг себя всю мощь внутреннего поля. Медлить более было нельзя. Я рванулся прочь, совершая прыжок и пробивая пылевой заслон.

Через ту же тропу в скрытых пространствах я направился к градосферам Шестой твердыни, ближайшему месту, где я мог получить помощь. Ядущие были для меня опасны, и я рассчитывал на благосклонность принцев и властителей, которые могли оказаться более объективными.

А градосферы Шестой твердыни тем временем находились в сближении. На одной из них как раз намечался собор властителей, и я прибыл в один из порталов, невольно вклинившись в череду именитых гостей. Воплотился я не в полном теле: моя левая рука оказалась на треть усечённой. Ткачи, набрасывавшие пелены одежд на прибывших, набросили их и на меня. Но я, чувствуя, что Шии преследует меня, поспешно выскочил из пурного бассейна, оказавшись в одном нижнем платье и с распущенными волосами. Вовремя – Шии восстала следом, окружённая разметавшейся тучей, и тут же бросилась за мной, не потрудившись обзавестись одеждой. Сейчас на всём Анисане для неё существовал только я-жертва, и она не обращала ни малейшего внимания на встревоженных асайев, устремившихся к ней со всех сторон. Так мы ворвались в главный зал обители, где собирались властители и принцы. А Шии кричала сзади:

– Он – мой! Мой! Не смейте его трогать!

Я остановился, ибо бежать дальше было бессмысленно. Зала была наполнена ядущими. Они окружили меня со всех сторон, древние и юные, пресытившиеся и ещё совсем недавно вкусившие сладость погибели. В чёрных зрачках их оранжевых глаз, которые так и вспыхивали, обращаясь ко мне, таился столь знакомый Голод…

Отвечая на эти взгляды спокойствием, я неспешно подошёл, внутренне смиряясь – теперь они должны либо признать меня достойным остаться в общинах, либо признать правоту Шии.

Ядущие молчали. Кольцо их, изолировавшее меня от остальных асайев, начало медленно сжиматься; из-за спин беззвучно выползали рукава пылевых туч, а энергометки на лицах напряжённо пульсировали. Внутренние поля безобразных дочерей слились в единый шар, мягкий и непроглядно тёмный, за которым как будто ничего более не существовало, и я понял – мой путь окончится здесь.

Я не испытывал ни страха, ни сожаления. Напротив, вместе с осознанием приближения погибели во мне словно вспыхнуло пламя, и я возжелал только одного – совершить шаг за врата смерти самостоятельно. Я видел, как Шии нежно усыпляет своих жертв и они принимают погибель бессознательно, пребывая в блаженном сне. Я ни за что не хотел умереть так же! Я должен сгореть, полностью понимая и чувствуя каждый миг завершающейся жизни, дабы потом воспарить освобождённым под куполом Белой Вечности.

Переполненный этими намерениями, я обернулся к Шии и встретился с ней взглядом. Она поняла меня без слов. Обнажённая ядущая неспешно опустилась на колени, и пылевая туча распустилась над ней как огромное соцветие, готовое принять меня и открыть последнюю дорогу. Пыль в моём нутре начала разгоняться, готовясь сжечь только что полученное тело. В горящих золотым огнём глазах Шии я рассмотрел восхищение: она откровенно любовалась мной в эти последние мгновения. Я был готов. Ещё миг – и я шагну за грань, чтобы сгореть внутри неё… По моему телу уже побежали чёрные трещинки – предвестницы близкого разрыва, как вдруг…

– Остановитесь!

Чей-то голос раздался сзади и как внезапная вспышка света прорезал сгустившуюся вокруг тьму погибели. Ядущие встрепенулись. Отвлекаясь от меня, они оборачивались на голос, и среди них поднялся приглушённый ропот. Я, в последний миг остановив бег пыли, тоже оглянулся.

Из рядов безобразных дочерей выступил высокий асай в тёмной накидке из струящейся пыли. Его белые волосы были сплетены в длинную, до пояса, косу, а всё тело покрывали многочисленные энергометки, четыре из которых украшали высокий лоб. Волны подсказали, что это Сиэль, прозванный Непорочным, – один из самых молодых властителей с Шестой твердыни. Его лицо озаряло надменное спокойствие, резко выделявшее его на фоне ядущих, взволнованных Голодом.

Обведя безобразных дочерей непреклонным взглядом из-под слегка нахмуренных бровей, Сиэль Непорочный подошёл ко мне и, взяв меня за оба плеча, мягко, но с силой развернул к себе. Это прикосновение окончательно подавило во мне готовность к погибели. Я точно прозрел, ощутил, что в зале, кроме ядущих, скопились ещё сотни других асайев: властители, принцы и воины общин, покрыватели и кураторы стояли за кругом ядущих, громко требуя прекратить намеренное убийство члена общин. Однако вердикт вынес Сиэль:

– Мой путь! – кратко сказал он, глядя мне в лицо, а затем обратился к ядущим: – Он чист! Малкирим оставляет его!

Эти слова привели Шии в бешенство. Она взвилась с места и, подскочив к Сиэлю, крикнула:

– Что ты вмешиваешься?! Негоже таким, как ты, лезть в наши дела! Уходи сейчас же!

К моему удивлению, её осадили сами ядущие.

– Это Сиэль! Малкирим не обделил его зрением, и он знает, что говорит! Он чует! – зазвучали вокруг многочисленные голоса.

Сам Сиэль воззрел на Шии с тонкой и немного лукавой улыбкой.

– Я же сказал – мой путь, – повторил он.

Шии не ответила. Взор её угасал, а пылевая туча, как и у других ядущих, уходила вглубь тела через расширившиеся энергометки на плечах и спине.

Сиэль тем временем отпустил меня и коротко спросил:

– Кто ты и как тут оказался?

– Я – Роз из клана Макках, покрыватель, – так же коротко представился я. – Я сопровождал госпожу Шии во время её Охоты в Рутте до той поры, пока она не решила, что последняя жертва – это я.

– В Рутте? – удивился мой спаситель. – И много ли жертв успела поглотить твоя спутница?

– Два десятка, – ответил я, – потом там стало слишком опасно.

Сообщение о столь длительной и успешной Охоте произвело впечатление на ядущих. Они теперь посматривали на меня вполне дружелюбно и даже высказывали похвалу моему искусству.

Молчала одна только Шии. Неожиданно она подошла ко мне и взяла за повреждённую руку. Я не отстранился от неё, ибо более не чувствовал опасности. А ядущая, не произнеся ни слова, окружила мою конечность вынырнувшим из ладоней пылевым облаком. Я ощутил жжение и неприятную тяжесть, а когда пыль ядущей отхлынула, то увидел, что рука моя цела. Шии вернула исцелённую пыль и восстановила пурный покров с искусством, доступным не всякой творице.

Взглянув мне в глаза, она сказала:

– Хатун оказалась мудрее меня. Прощай, Роз, я ухожу.

После этого ядущая молча покинула залу. Я смотрел ей вслед, понимая, что нашему совместному странствию подошёл конец. Немного растерявшись, я взглянул на Сиэля, и он легко кивнул мне, призывая покинуть залу и поговорить.

Мы вышли во внешние галереи градосферы и, отдалившись от асайев, остановились напротив друг друга.

– Я такой же, как ты, – первым обратился ко мне молодой властитель, – тоже когда-то был избран жертвой, но Малкирим оставил меня, когда я отстоял перед ним право жить в нынешнем воплощении. Немногим это удаётся, так что мы с тобой – исключения. Избранные. Конечно, мы ещё мало знакомы, но тонкие волны подсказывают, что мы поладим, если будем сотрудничать. У меня нет хорошего покрывателя, который мог бы сопровождать меня в странствиях, а твоё искусство велико, раз ты столь длительное время укрывал такую опасную ядущую прямо под ликом Ганагура. Что скажешь?

Я согласился на его предложение, о чём тут же и сообщил ему. Сиэля это обрадовало, и так в моей жизни начался новый путь.

Глава 19. Легенда о мастере Саргоне

В те времена община Сиэля Непорочного хотя была приличных размеров, но собственной градосферы не имела и потому постоянно странствовала, останавливаясь на чужих территориях. Сиэль собирался заняться строительством незадолго до Великой Дерзости, однако разыгравшаяся борьба общин с Салангури смешала все его планы.

Прозвание «Непорочный» отображало его жизненный путь – Сиэль старался не очернять себя такими поступками, которые могли бы привести его под возмездие, разумеется, кроме руководства общиной Малкирима. Он никогда не подчинял слабых силой – все члены общины вплоть до простых жнецов шли за ним, разделяя его цели, он был для них точно тайный Гэрер, которого слушают с почитанием и любовью. И в этом ему помогал дар очарования, заложенный в него, верно, самой творицей – в его присутствии всякий асай чувствовал себя легко и непринуждённо и в то же время не мог не преклониться перед его мягкой силой, в моменты опасности обращающейся в грозную стихию. Также Сиэль никогда не стремился приблизиться к ядущим: с безобразными дочерьми он выстраивал уважительные, но осторожные отношения, не обольщаясь их могучей, коварной силой, не стремясь приблизить их к себе.

В общинах супружеская сизигия очень распространена. Многие принцы, как воинствующие, так и созидательные, считают, что тонковолновая связь с ядущей даёт защиту как от возмездия Салангури, так и от голодного внимания других ядущих, ибо Малкирим карает нарушителей законов, помечая знаком жертв. Для ядущих сизигия имеет более чувственное значение, своих избранников они берегут и лелеют, как детей. Хотя иногда соглашаются на союзы и ради разделения власти. Семейные связи свободны и ничем не ограничены. Как принц может собрать вокруг себя нескольких супруг, так и ядущая может вступить в отношения не с одним супругом. Впрочем, иногда состав семей оказывается ещё более запутанным. Ну а властители и властительницы общин берут за правило обзаводиться властвующим семейством, которое должно прикрывать тылы, так как в верхах редко бывает спокойно. И потому одиночество Сиэля очень выделяло его из рядов властителей.

В общине Сиэля ядущих было довольно много, но владыка всегда внимательно следил за тем, кого они избирают своими жертвами. Малкирим даровал ему возможность не хуже безобразных дочерей видеть знаки жертв, потому он позволял себе вмешиваться в их деятельность и именно благодаря его влиянию многие асайи, сами того не ведая, были избавлены от нелёгкой участи. Я видел в нём сострадание и знал, что только по отношению к противникам, чёрным стражам, он истинно безжалостен.

Огромнейшая сила Сиэля заключалась в его собственной пылевой туче, достигавшей колоссальных размеров. На момент моего вступления в общину она состояла из двухсот пылевых монад и имела собственное имя – «Сотни Невинных». Она полностью состояла из пыли несовершенств – тех, кто никогда не пробуждался под лучами Онсарры, потому что их творицам не хватило умения довести дело до конца. Так как творение исключительно сложное искусство, то я не берусь перечислять ошибки, но итог всегда оказывался один – нежизнеспособные нижние дары, невнятные отражения и не нашедшая воплощения монада. Обычно такие тягостные истории происходили или с неопытными белыми матерями, или с асайями, обучившимися секрету жизни, но не вставшими на путь творения, а потому не имеющими опытной наставницы. Плоды их трудов по правилу забирали белые матери, дабы или окончательно разрушить, или привести в жизнь как полагается. Но порой несовершенства попадали к ядущим.

В те дни на градосферах Шестой твердыни Матадэвы шли напряжённые дискуссии по поводу того, как прекратить затянувшееся противостояние с Салангури. Во многих крупных общинах уже назрела необходимость стыковки с твердынями для обновления пылевых структур, а в последние времена это стало очень затруднительным мероприятием. Благосклонность властителей к Асишуре начала падать, и на соборах даже зазвучали призывы выдать его алому консулу для свершения возмездия.

Сиэля эти интриги очень тяготили, в то время он был ещё далёк от борьбы за высокую власть. Его более волновали дела собственной общины и обретение ею полноценной градосферы. Потому он присоединился к сторонникам скорейшего разрешения конфликта, в чём его поддерживали кураторы, среди которых оказался и мастер Сантра.

Как выяснилось, он помогал Сиэлю с начала его восхождения. Узнав о том, как я оказался в общине, Сантра признался, что не ожидал подобного и не получал никаких предвестий о том, что госпожа Шии может представлять для меня такую опасность.

Встреча с мастером Сантрой оказалась для меня судьбоносной, поскольку его сопровождал бесплотный мастер Иота, «Дарящий верным пламя Макках», как говорила его кибаха. Передо мной он воплотился и предстал во всём великолепии: на миг я увидел мощный столп оранжевого пламени, из которого материализовался монументальный асай. Он был облачён в ярко-алые одежды с золотым узором, на груди его красовался знак – жёлтый круг, а по обеим сторонам от подбородка выступали маленькие шипы пылетоков. Волновое воплощение отображало его таким, каким он был, когда принёс свои нижние дары в каю. Как и все маккахиды, мастер Иота обладал мощным сложением. Эта особенность была наследием положения клана – маккахиды во все времена стояли и будут стоять на защите спокойствия Онсарры, занимаясь усмирением диких волн. Такой труд требует мощного внутреннего поля, порождаемого быстрым движением пыли, удержать которую способно только достаточно крепкое тело. И я сам чувствовал, что с постепенным получением патрицианской стати делаюсь таким же: широкоплечим и высоким, всё менее походя на изящного Лю Авэя.

Мастер Иота считал мои поиски одной из своих целей: клан оказался более внимателен к неинициированным членам, чем я считал ранее. Маккахиды, которые, подобно мне, были отданы творицами к мастерам иных кланов, находились под волновой опекой, и когда приходило время инициации, с ними связывались. Мой случай оказался сложнее: то ли по воле Лю Авэя, то ли по воле самой Хатун Глубинной я был отрезан от общего поля клана, и только моё противостояние с ядущей стало открытием: через сверхсущество мастера уловили появление нового неизвестного маккахида. Прибывая на градосферы, мастер Иота ожидал встретить мастера волн, и, по его словам, я действительно достиг таких высот, хоть они пока и не были признаны.

Среди маккахидов иерархия и по сей день имеет большое значение, она определяет порядок учения: простые техники учатся у мастеров, мастера у старших бесплотных мастеров, а те, в свою очередь, у регентов и магистров. Потому формально мастер Иота не должен был уделять мне столько внимания, ему стоило послать ко мне кого-нибудь из своих учеников. Но он обладал более прогрессивными взглядами, чем большинство из его окружения.

Мастер Иота подробно расспросил меня о прошлом. В его интересе не было пустого любопытства, он был внимателен ко мне как к члену клана, а потому и я был с ним довольно откровенен, несмотря на малое время знакомства.

Выслушав меня, мастер вынес вердикт – моё восхождение необычно для маккахида, однако я всегда действовал как истинное дитя Макках. И потому он уверен, что в будущем меня ждут великие дела. Однако на протяжении последних оборотов моим обучением никто не занимался, и это не самое лучшее обстоятельство. Я ответил, что желаю учиться только у другого маккахида, но во время странствий с Шии мне так и не удалось найти никого подходящего. На это мастер Иота ответил, что он сам не против взять в ученики такого, как я. Что же касается иерархического разрыва между нами, то, возможно, его удастся разрешить, когда я буду представлен клану. Соборы, на которых старшим мастерам и магистрам демонстрируют подросших юных маккахидов, приводятся ныне каждые сто оборотов. Я непозволительно долго засиделся в безвестности, и это пора было исправить. Как раз ближайший собор должен был состояться уже через десять дней на Седьмой твердыне, и потому нам следовало поспешить. Конечно, для бесплотного мастера не составляло труда перенестись туда через волны, но для меня дорога была более трудной. Тем более что в становую обитель необходимо было прибыть не сбрасывая в прыжке пурного тела согласно одной из древних традиций. А потому я немедленно испросил у Сиэля дозволения отлучиться и поспешил на межтвердынный трансфер. Теперь, когда со мной не было Шии, странствовать среди простых асайев было гораздо проще.

Мастер Иота отправился вместе со мной, чтобы разделить моё странствие, и в дороге поведал мне о главе клана – мастере Саргоне. Узнав, что моей матерью является Хатун Макках Глубинная, он восхитился и сказал, что в таком случае глава клана приходится мне прямым сотворником, а значит, мне важно будет знать о его восхождении, которое потрясло всех в середине прошлого цикла. Мастер Иота был свидетелем этих событий с самого начала и потому в его изложении эта история была наиболее полной из всего, что до меня доносили волны.

***

Изначально никто не предвидел, что свершится подобный переворот и мастер Ингамант, возглавлявший клан на протяжении многих циклов, должен будет оставить свой пост. В один из дней пятьдесят седьмого цикла в соборную обитель маккахидов вошёл никому не известный техник волн и, минуя мощнейшие завесы, проследовал в центральный зал, где в это время проводился собор магистров и старших мастеров. Неизвестный был изящно сложен и облачён в белые мастерские одежды, а вокруг его пояса обвивался четырёхглавый огненно-жёлтый змей, как у глубинного патриция. Две главы его были направлены в небо, а две – вниз. На груди асайя алел круг патрицианского знака, но кибаха, закрывавшая высокий лоб, оказалась совершенно чиста, что означало, что этот сиятельный патриций не имеет статуса даже простого мастера.

Магистры, регенты и старшие мастера воззрели на неизвестного с недовольством, и один из старших мастеров с повеления Ингаманта спросил, кто он и почему позволяет себе прерывать собор. Незнакомец гордо вскинул голову и сказал, что его зовут Саргоном, он – дитя Макках, как и все присутствующие, и пришёл сюда для того, чтобы согласно традиции бросить вызов мастеру Ингаманту и доказать своё право возглавить клан. Мастер Ингамант не счёл нужным принимать это во внимание. Вместо ответа он велел вывести непрошеного посетителя из залы и разъяснить ему правила поведения.

Однако Саргон заявил, что он никуда не уйдёт, пока не добьётся своего, ведь согласно древнему правилу бросить вызов главе может любой маккахид, обладающий равной ему силой. Тщетно спустившиеся со ступеней старшие мастера пытались уговорить его – Саргон не желал их слушать. Когда же один из них попытался усмирить пришельца мощью собственного волнового поля, Саргон немедленно ответил на это открытым сопротивлением. Единственным волновым ударом он сбил поле бесплотного мастера, а затем атаковал его самого, довольно скоро заточив чужие волновые отражения внутри непроницаемого шара энергии. После этого Саргон грозно объявил, что готов продемонстрировать свою силу всякому, кто сомневается в его мастерских способностях, и повторять это до тех пор, пока собор не соизволит к нему прислушаться.

Магистры и регенты переглянулись. Они оценили мощь новоявленного претендента на главенство, однако не собирались так просто уступать его воле. Один из них, магистр Заорис, сказал Саргону, что дерзить и бравировать силой – легко, если же ему так хочется показать себя и вызвать уважение, то пусть докажет свою мудрость, ответив на сто тысяч вопросов. Если это испытание будет пройдено достойно, то тогда высший Собор маккахидов соизволит обдумать его вызов. Саргон немедля согласился.

По традиции испытание ста тысяч вопросов проходят старшие мастера при посвящении в магистры. Их отсекают мощной завесой от любых волн, и они должны ответить на вопросы, заданные собором: звучащими словами на то, о чём можно говорить, и открытыми мыслями на то, чего нельзя описать словами. Всё это должно продемонстрировать мудрость и дальновидность претендента. Так как вопросы эти касаются глубоко скрытых аспектов бытия, то ответить на них для многих асайев просто невозможно.

К возрастающему изумлению вопрошающих, Саргон уверенно давал ответы один за другим. А спустя пять дней в становой обители стало известно, что Саргон с честью выдержал испытание. Это означало, что по мудрости он достигает статуса магистра, который даёт ему право выдвигать себя кандидатом на главенство. История его дерзкого явления уже широко разошлась по волнам, став известной даже за пределами клана, а потому и сами маккахиды, и другие заинтересованные асайи ждали, чем это закончится. После окончания испытания вновь был созван всеобщий собор, на котором Саргон повторил свой вызов Ингаманту, и глава клана принял его, хотя по-прежнему считал Саргона не слишком-то достойным такой чести. То же самое подумывали и многие старшие маккахиды. Сила Ингаманта была широко известна, и никто не верил, что найдётся асай, способный превзойти его.

Поединок за статус мастера клана обещал быть значимым событием не только для маккахидов, но и для всей Онсарры. Вскоре выяснилось, что имя дерзновенного Саргона было фактически никому неизвестно, и тут уже все патриции Онсарры задались вопросом: откуда мог вдруг взяться такой могущественный патриций и как его ранее не заметили? Саргон, как выяснилось, был ещё и бесплотным, а в таком случае, где его нижние дары? И какая именно из всех матерей Макках сотворила его? Кто был его учителем? Для выяснения всех этих деталей была развёрнута широкая деятельность: многие техники и мастера волн осматривали каи и глубинные схороны, стараясь выяснить у их хранительниц, нет ли в них нижних даров некоего Саргона; вестники анализировали все сохранённые волнами цепочки событий нескольких последних циклов, стараясь отыскать в них следы деятельности неизвестного патриция, тысячи странников были разосланы ко всем звёздам асайев с просьбой организовать у себя подобные поиски; некоторые отправились к владыкам общин Малкирима и ядущим, чтобы выяснить что-нибудь у них; наконец, патриции спросили и самих матерей Макках, но те единогласно заявили, что пока Саргон не докажет, что он способен отстоять свой вызов, то и говорить о нём нечего. Единичные асайи, которым была известна истинная история его происхождения: Сагита-Гейст, мать Саргона Хатун Глубинная, три её старшие дочери и ещё несколько твориц тоже продолжали хранить молчание, ожидая конца истории. Истину о происхождении Саргона они спрятали в волнах.

Так как поединок являлся не только важным событием, но и обещал стать захватывающим зрелищем, для его проведения строителями Седьмой твердыни была в кратчайшие сроки сплетена колоссальных размеров арена из синих стеблей, способная вместить миллионы зрителей. Небесные асайи отделили от кольца небольшую градосферу, извлекли из неё мастера и выстроили её орбиту так, что она постоянно находилась над ареной. Именно она должна была стать главным местом схватки, которая из-за разрушительной силы обоих противников была нежелательна для обустроенных поверхности и небес самой твердыни. На пустой градосфере оба мастера могли разойтись на полную мощь. Знающие силу Ингаманта утверждали, что он способен разорвать её одним только волновым всплеском собственного внутреннего поля. От Саргона никто не знал, чего ждать, и потому волны полнились слухами.

В назначенный день арена с самого утра начала быстро заполняться гостями. Клан маккахидов был в полном составе: от матриарха Амаджи до недавно инициированных техников. Те, кто не мог оставить обязанностей, отослали на арену волновых двойников, но так или иначе каждый маккахид должен был лицезреть поединок, чтобы решить: оставить ли главой мастера Ингаманта или же признать главным новоявленного магистра.

Кроме маккахидов на арену пришло почти всё население городов и многочисленные желающие с соседних твердынь и звёзд. Голос не допустил только детей и совсем юных асайев, но и они могли видеть битву, наблюдая происходящее издали. На арену прибыли Гэрер, консулы Сэле и Гейст, несколько нэтци во главе с госпожой Фекдис и великие нэны-хтонии с госпожой Донатой. Со стороны Малкирима явилось несколько кураторов и принцев, которые заключили с Сэле и сопровождавшими его чёрными стражами временное перемирие. Прибыли и глубинные патриции. Они восседали на самых нижних стеблях, и некоторые из них были обвиты точно такими же четырёхглавыми змеями, что и Саргон. Пришли и белые матроны во главе с Ишей, а также многочисленные техники и мастера волн из других кланов и объединений. Вечером, когда небо стемнело, а малая градосфера воссияла над ареной, зрители замерли на стеблях, ожидая начала. В южном конце арены вспыхнул столп оранжевого пламени, из которого материализовалось волновое воплощение мастера Ингаманта ростом с башню. Мастер величаво склонил голову, приветствуя асайев, после чего неслышно приблизился к центру арены, ожидая противника.

На несколько мгновений над стеблями воцарилась тишина, но её сотряс рокот от мощного толчка из-под поверхности твердыни. Северная часть арены треснула и из раскрывшегося провала в небеса устремились потоки твердынной пыли, окружённые золотисто-белым сиянием. Взметнувшись выше небесных обителей, они расступились перед столпом белого света, теснившим их изнутри и сиявшим, как Онсарра на дневном небосклоне. Из этого света появилась гигантская фигура Саргона. Он был таким же, каким недавно явился на собор маккахидов, но на этот раз его окружала вся мощь диких и твердынных волн. Разинув гигантский рот, он издал рёв, достойный малого твердынного владыки, и, беря под контроль потоки пыли, обрушил их на поверхность арены, с ужасным треском проламывая её. Когда пыль скрылась, бесследно затянув трещины, Саргон ступил на арену, собирая окружавший его шар энергии в волновой шест в правой руке. Окружённый белым сиянием, он неспешно приблизился к противнику.

Такое эффектное появление сразу же представило его силу всем, кто прежде не видел его. Многие пришли в заворожённый трепет, но особенно впечатлились глубинные патриции. Они неистовствовали на нижних стеблях, топали ногами и, вскакивая с мест, оглушительно ревели и рычали, поднимая к поверхности твердынную пыль, что начинало угрожать обрушением стеблей. Нескольким нэнам пришлось спуститься, чтобы утихомирить их.

А тем временем Саргон и Ингамант, сорвавшись с мест, устремились вверх двумя потоками волн. Небо озарили лилово-алые мятущиеся полосы сияний, а волны заходились в неистовом шторме бушующих энергий. Уже через несколько мгновений после начала боя пустая градосфера разорвалась ярко-голубым взрывом, не выдержав столкновения противников, и разлетелась на мельчайшие частицы, бесследно сгоревшие в пекле волн. Бой продолжился в верхних слоях твердынной атмосферы. Противники сотрясали небеса бесчисленными разрядами молний и схлёстывались друг с другом исполинскими языками оранжево-алого и золотисто-белого пламени. Многие патриции и мастера волн пристально наблюдали за столкновением, но очень долго не могли понять, кто же превосходит – Саргон или мастер Ингамант? Эти метания продолжались до того момента, как из разошедшихся от очередного взрыва небес к твердыне устремился сплошной поток белого света. Над поверхностью он поднялся языком пламени, из которого выступил Саргон, подняв над головой запечатанный сгусток волн в виде плотного белого шара. В этом шаре были заточены волновые отражения мастера Ингаманта. Поддерживая его правой рукой, Саргон приблизился к главной трибуне арены, постепенно принимая обычные асайские размеры, и объявил:

– Мастер Ингамант побеждён!

После этого он опустил руку, прекращая удерживать шар. Белая оболочка растаяла, и из замершего воздуха медленно появилась фигура мастера Ингаманта, поверженного и смирённого. Магистры и мастера маккахиды сейчас же сошли со ступеней трибуны, и на их глазах Ингамант склонился перед победителем и обратился к клану со словами:

– Саргон сильнее меня! И он обладает мудростью, так как сумел ответить на сто тысяч вопросов. Если клан желает, то я с полным спокойствием духа готов отойти, уступая ему главенство.

Однако маккахидских магистров и магистресс нельзя было убедить простой победой. Они сказали, что хоть Саргон и демонстрирует превосходное мастерство, о прошлом его по-прежнему ничего не известно. И если он желает возглавить клан, то и высокие мастера, и простые техники волн должны знать, кто он и как пробудил в себе такую силу.

Мастер Саргон, казалось, ждал этого вопроса и немедля согласился открыть истину о себе. Он отступил от окружавших его маккахидов и воззвал к недрам. Недра в тот же миг ответили ему нарастающим гулом. Новый провал, разверзшийся прямо под ним, не остановился, достигнув серой поверхности глобального океана. Арена сотряслась, и асайи услышали, как с глухим рокотом расступаются толщи океанской пыли... Трещина дошла до самой твердынной утробы, из которой наружу устремились неукротимые потоки энергии и пыли, принадлежащие самому владыке Дэнье. Пыль вынесла на поверхность непроницаемо чёрный стебель, после чего схлынула вниз, бесследно скрывая провал. И маккахиды, и все остальные зрители с ожиданием воззрели на него... Стебель быстро покрывался сеткой мелких трещин. Передняя его часть с грохотом обрушилась, а через несколько мгновений из разлома на арену ступила маленькая белая ножка, которую заботливо окутывали тянущиеся изнутри стебля чёрные струйки пыли. Затем показался и её обладатель – асай, очень похожий лицом на стоящего неподалёку Саргона с обвивавшимся вокруг пояса чёрным четырёхглавым змеем. Движения его были слабы и неуверенны, как у новопробуждённого, и казалось, что он идёт не сам, а его несут волны. Некогда плотные мастерские одежды истлели и истончились за долгое время, так что сквозь них просвечивало хрупкое тело, начисто лишённое патрицианской стати, а на тонком лице вчерашнего ребёнка белёсо сияли огромные неподвижные глаза. Их устремлённый в пустоту взгляд был застывшим – этих глаз уже очень давно не касался свет Онсарры. Пурное тело Саргона соединило нежную юность и омертвевшую древность в неестественном союзе, приводившем в невольный трепет. На груди его красовались три стихийно открывшиеся энергометки. Это доказывало, что вся сила Саргона основывается на его волновых отражениях, а не на пыли, что было признаком величайшего мастера.

Магистры и магистрессы маккахидов потрясённо взирали на приблизившееся к ним дитя. Саргон, легко подцепил своё тело пальцем за подбородок и, высоко подняв над поверхностью, объявил:

– Перед вами мои нижние дары, в коих я пробудился. Моя мать оставила меня при себе как сына, и я жил с ней до того, как переступил порог юности. Как только мне исполнилось сорок оборотов, она облачила меня в мастерские одежды и передала владыке Дэнье. Более семи циклов я был телесно заточён в его утробе. Всё это время владыка был моим учителем и моей жизнью. Его глазами я лицезрел смену циклов и неторопливую жизнь Анисана.

В это время из толпы магистресс к Саргону подошла Макках Глубинная в сопровождении дочерей и учениц. Встав рядом с сыном, она сказала, обращаясь к Ингаманту и матриарху:

– Я его мать, а он – дитя храма Энсиха и Радость Макках, которому наконец-то удалось прервать величие плеяды сыновей из первой ветви!

После этого она взглянула на своё дитя. Саргон опустил перед ней своё пурное тело, после чего совершил почтительный поклон. Когда он поднялся, на его кибахе проступило мастерское имя «Радость Макках». На его лице вспыхнула сиюминутная улыбка, обращённая куда-то в сторону. Лишь позднее некоторые узнали, что гаэньши Джануби тоже незримо присутствовала на поединке, наблюдая за восхождением своего избранного, и этот жест торжества был адресован ей.

Маккахиды были очарованы. Сначала многих пленила сила Саргона, его мудрость, властность и красота. Но его история была тем, что окончательно сразило всех, даже тех мастеров и магистров, которые до последнего считали его дерзким самозванцем. Сейчас они взирали на него с почтением, жаждая узнать мельчайшие детали его прежнего бытия, исполненного благородных лишений, и прикоснуться к краю его истлевших одежд. А уж то, что Саргон был погребён фактически ребёнком, вызывало во многих почти любовный трепет по отношению к его выдержке и способностям.

Сам мастер Ингамант преклонил голову и сказал, что для него было честью принять вызов от такого противника, и коль клан единогласно высказывается за смену, то он уступает главенство мастеру Саргону.

Мастер Саргон, как и положено, склонил голову перед Ингамантом и сказал, что приглашает его стать старшим регентом и своим советником. Хоть, пребывая в сознании твердынного владыки, Саргон и видел всё, что происходит на твердынях и далеко за их пределами, но в руководстве крупным кланом хорошие советники никогда не бывают лишними. Мастер Ингамант принял это предложение, пришедшееся по нраву всем остальным маккахидам – невиданный прежде новичок сделал всё в соответствии с традициями.

Вскоре после этих событий пурное тело мастера Саргона было исцелено, облачено в новые мастерские одежды сияющего белого цвета и помещено в центральную залу Джади-каи – древнего хранилища отделённых нижних даров в становой обители клана, а он сам окончательно инициирован как новый глава. Для Хатун Глубинной это принесло немалые перемены – она наконец-то вошла в число магистресс. Многие полагали, что она, подобно сыну, попытается сместить действующего матриарха Амаджи, и готовы были её поддержать. Но Дочь Глубин пожелала довольствоваться славой, которая принадлежала ей как матери главы. Поговаривали, что ей не хочется покидать храм Энсиха на Пятой твердыне, в котором она руководила практически всем после ухода оттуда гаэньши Шамсэ. Должность матриарха привязала бы её к становой обители и её храму, отдалив от дел центральной твердыни, которые она считала для себя более важными. Кроме того, прежде матриарх и глава всегда пребывали в отношениях матери и сына. Мастер Саргон и его мать прервали эту традицию, и это делало главу более автономным в решениях, что, как показало время, было для него очень важно.

Деятельность мастера Саргона началась со многих послаблений в досель строгих и архаичных правилах. И хотя вступить в мой клан и сейчас можно только по праву творения, Саргон сделал его опыт более доступным для других техников: он разрешил мастерам-маккахидам брать в ученики представителей других кланов, а также учиться у них и самим. Многие регенты, помнящие ещё Ханаю-Гейст, долго не могли смириться с его решением, но глава с первых оборотов показал, что готов активно реформировать даже самые незыблемые традиции ради будущего блага. В своих решениях он предпочитал опираться на молодых. Он повелел, чтобы любой техник-маккахид при необходимости имел возможность обращаться с вопросами к нему лично, а также собирался в будущем свести на нет влияние иерархии при выборе учителем и учеников и наоборот.

Но самым одиозным его поступком было введение в собор магистров госпожи Джануби – на тот момент самой молодой гаэньши и единственной дочери Сагиты-Гейст.

Её учителем был сиятельный магистр фарахтидов Прабха, бесплотный мастер волн, которому Джануби была передана лично матерью Сагитой-Гейст. Проучившись у Прабхи около четверти цикла, Джануби отправилась в странствие, разорвав с учителем всякую связь. Пути её преданы неизвестности, но за это время она успела стать бесплотной и куратором общин Малкирима. По редким упоминаниям, за ней стелилась очень противоречивая слава, характеризующая её как искусного мастера волн, действующего зачастую жёстко и даже безжалостно. Влияние её среди общин было так высоко, что некоторые полагали, что она тайно является великой владычицей – проводником Малкирима. Из-за всего этого патриции, пребывавшие на стороне Голоса, объявили Джануби «опасной» и «тёмной» гаэньши, и просили консула Гейст повлиять на дочь и вернуть её в лоно мирных волн.

В клане маккахидов к Малкириму всегда относились с интересом и уважением. Эта традиция восходит к самой Макках Великой. Ещё в свою бытность юной гаэньши она очень дружила с Элейшей – родичем её матери Ханаи – и даже признавала его своим абой. Когда госпожа-принц приняла искусство творения, юная Макках часто посещала её храм, а после изгнания продолжала сочувствовать безобразной дочери. Она считала, что Гаэ Онсарра возложила на своё неприкаянное дитя особый промысел, и потому поддерживала связи с её общинами, наказав своим сыновьям и дочерям поступать так же. Потому к делам Джануби магистры относились ровно. Но когда Саргон открыто привёл её на собор, это не могло не вызвать недовольства.

Госпожа Джануби откровенно презирала соблюдаемые всеми техниками правила этикета. Она ни перед кем не совершала поклонов, её чёрные волосы никогда не были оплетены лентами и всегда вздымались вверх, несомые потоком волн. Чело её не венчала кибаха, да и вообще она не имела мастерского имени. «Моё могущество не нуждается в том, чтобы кто-то подтверждал его таким образом» – так она говорила о себе. Пребывая в волновом воплощении, она облачалась в синие акапатою и передник, а по её груди и лицу наклонными линиями тянулись многочисленные энергометки.

В таком облике она воплотилась на одном из соборов, вызвав среди магистров недовольство бесцеремонным вмешательством. Мастер Саргон, появившийся рядом, поведал, что Джануби уже не одну тысячу оборотов связана с ним узами святейшей сизигии. На основании этого, а также того, что Джануби – гаэньши, как и Макках Великая, мастер Саргон потребовал от магистров даровать ей особое положение приближённой к клану, чтобы она могла присутствовать на соборах, при этом не связывая себя узами общего сверхсущества.

Стоит ли говорить, что даже самые прогрессивные магистры были против таких уступок? Те же, кто был более привержен старым традициям, возмутились открыто, обращаясь с Джануби довольно резко. Их заинтересовало, каким образом опасная гаэньши могла выстроить с Саргоном столь близкую связь, если он был заточён в недрах, кто был её учителем и где её нижние дары. Джануби демонстративно игнорировала вопросы, чем только множила претензии магистров. Переубеждать их было бесполезно.

Мастер Саргон не стал настаивать. Он созвал на следующий день новый собор, и на него пригласил магистресс, среди которых была и матриарх Амаджи. Творицы клана поддержали Джануби. Они говорили, что она, скорее всего, так и останется единственной дочерью Сагиты-Гейст, а значит, будет её наследницей. Упустить возможность беспрецедентного сближения с Девятой Гейст – недальновидное решение. Кроме того, Джануби может оказаться полезной уже сейчас, поскольку имеет большое влияние среди скрытых общин как одна из сильнейших кураторов.

Эти аргументы в конце концов склонили некоторых магистров на сторону главы клана, и Джануби получила свой исключительный статус, правда, с условием, что на соборах она будет присутствовать только как наблюдатель. Её это устроило, хотя ей долго не оказывали того почтения, на которое она могла бы рассчитывать в другом клане. Мастера кланов Фарах или Аяши наверняка восхитились бы красотой сизигии, в которой состоит их глава с сильнейшей гаэньши. Но маккахиды считали этот союз скорей капризом и излишеством, чем высокодуховной связью.

***

Когда мы прибыли, я не без гордости отметил, что становая обитель маккахидов не уступает в своём величии уже знакомой мне обители фарахтидов. Она раскинулась в южных долинах, как большой город, окружённый потоками волн, восходящими от самого владыки Дэньи. В центре высилась храмовая гора – закрытая резиденция матриарха Амаджи и старшейших твориц клана. Под ней спускались в недра тёмные залы Джади-каи. Окружавшие становую обитель небольшие поселения, в которых жили асайи, не принадлежащие к клану, находились под влиянием волн Макках. Порядок в них охраняли маккахиды-воины, и потому жители окрестностей зачастую имели свободы, отличавшиеся от свобод населения, охваченного Голосом. В далёком прошлом, когда Седьмая твердыня была последней и замыкала систему, обитель маккахидов считалась пограничной. Ныне она стала центром жизни клана и через неё поддерживали связь с обителями, расположенными на градосферах за пределами системы Онсарры.

Воплощённым в обитель можно войти только через единственные врата с севера. Прежде в волнах я не раз стоял перед ними, но они никогда не допускали меня в глубь древнего города. Теперь же в сопровождении мастера Иоты я впервые преодолел это ограничение, и передо мной открылась огромная площадь, покрытая золтисто-белыми стеблями с отходящими от неё улицами. По центру её высилось изваяние гаэньши Макках Великой. Облачённая в длинные одежды, какие носили творицы в первые циклы, она воздевала руки к небу, её окружали восемь сестёр, как сотворниц, так и принятых. Вместе с ними Макках некогда основала клан, и каждая положила начало одной из девяти его ветвей.

Мастер Иота вёл меня мимо замков, где жили практически одни техники волн. При встрече они вежливо кланялись мастеру и с интересом поглядывали на меня. Хотя я продолжал искусно скрывать в волнах свой истинный путь, волны сообщали им, что я нахожусь тут впервые, несмотря на уже солидный возраст.

Мы вошли в соборную обитель, расположенную у подножия храмовой горы, – место, где проводятся соборы. Когда мы вошли в преддверие залы, то увидели около сотни юных маккахидов, которых сопровождали мастера волн. Внешне они сохраняли достойное спокойствие, но я видел, что все они испытывают восторженное волнение перед первым серьёзным испытанием.

И вот врата залы отворились и мы начали входить внутрь – сначала мастера, затем ученики. Зала соборов представляла собой овал, окружённый рядами белых ступеней, уходящих вверх. Верхние ступени были уже заполнены восседавшими на местах старшими мастерами, но передние ступени – место магистров и регентов – пока пустовали. Как только стебли врат сомкнулись за последним вошедшим учеником, эти ступени дымкой окутало золотистое сияние, из которого медленно проступили фигуры магистров. Все они были в тяжёлых оранжево-алых одеяниях с жёлтыми узорами. С величавым ожиданием они взирали на юных, и я сам невольно затрепетал перед сдержанной мощью, которую они излучали. Перед ступенями полыхнул язык белого пламени, из которого выступил мастер Саргон, и вместе с ним в дальнем конце залы рядом с пустующими местами магистресс точно из тумана появилась госпожа Джануби. Облачённая в синие одежды, она полулежала на боку, опираясь на локоть, и свысока посматривала на учеников. Её чёрные волосы, ничем не сдерживаемые, вздымались вверх, слегка колеблясь от движений волн. От неё веяло неизведанной тайной и трепетом, какой асайи испытывают, представ в неположенный срок перед госпожой Гейст. Чувствуя неведомую тягу, я обернулся и взглянул прямо в её глубокие глаза, один из которых был насыщенного синего цвета, а другой сиял жёлтым светом. Я почувствовал её внимание на себе. Опасная гаэньши, несомненно, была в курсе моей деятельности под покровом Малкирима и смотрела на меня как на младшего соратника в общем деле. Её внимание, впрочем, было недолгим. Миг – и она обратила свой взор к мастеру Саргону.

Глава клана величавым жестом велел мастерам представлять учеников. Надо сказать, что до прихода мастера Саргона к власти смотр юных маккахидов проводили старшие мастера, а магистры и регенты не считали нужным присутствовать на этом ритуале в воплощённом виде. Мастер Саргон ввёл новое правило, согласно которому присутствие магистров на смотре становилось необходимым. Более того, он сам лично осматривал каждого, открывая в волнах покровительство Великой Макках.

Стоя в ожидании, я наблюдал за тем, как мастера подводят к главе своих учеников. Юные маккахиды совершали поклон, после чего садились на колени, в то время как мастер рассказывал о каждом, произнося скупые слова и открывая в волнах события их недолгих жизней. Мастера и магистры внимали этому, а затем задавали вопросы, хвалили или указывали на слабые стороны. Глава клана всё это время молча созерцал сидящего перед ним ученика, после чего касался его макушки невесомой рукой, ознаменуя окончательное вступление в клан. Ученик поднимался на ноги, с почтением взирая на главу, и, совершив ещё один поклон, отходил.

Наконец подошла и наша очередь. В сопровождении мастера Иоты я приблизился к магистрам. Тут только я снял с себя покров и тут же ощутил возросший интерес. Я отличался от всех, кто пришёл в этот день под покровительство Великой Макках. Они были юны, а на моей груди чернели уже два десятка энргометок, и, кроме того, я впервые почувствовал важность в выборе цвета одежд, о которой мне некогда говорил Лю Авэй: на фоне общего золотисто-алого фона я зиял, как чёрная дыра.

Я совершил поклон, после чего сел на колени, как и положено, слегка преклонив голову. Мастер Иота встал справа от меня и обратился к собору:

– Перед вами Роз. Долгожданное дитя магистрессы Хатун Глубинной, – начал он. – Роз пробудился на далёкой твердыне Канг, будучи единственным ребёнком на ней, и стал учеником мастера Лю Авэя. С тридцати оборотов Роз освобождён и не слышит Голоса. Он посвящён в тайны общин Малкирима и инициирован мастером Сантрой как покрыватель. Сам же Малкирим явился Розу, когда ему едва исполнилось десять оборотов. Тень Гаэ призвала его и вместе с тем одарила знаком жертвы, ознаменовавшим его нелёгкую дорогу. После расставания с учителем Роз окончательно встал на путь покрывателя общин и, будучи очень искусным в этом деле, получил особое задание – он должен был сопровождать ядущую в сердце Рутты. Он видел Тёмные Пустоты, а когда ядущая вознамерилась поглотить его, сумел отстоять право на жизнь. Это деяние высоко оценил владыка Сиэль Непорочный, чьим личным покрывателем Роз является сейчас. Несмотря на малое время знакомства, я могу заявить, что Роз – истинный маккахид, хотя путь его необычен.

Пока мастер Иота говорил эти скупые слова, описывающие мою жизнь, я чувствовал, как волны Макках выносят её из меня в глубины общего сознания. Магистры видят меня всего, и моя история частично становится их собственной историей. Многие мои переживания и мысли были открыты, вместе со мной магистры созерцали переломные моменты моей жизни. Эта информация исчезла из общих волн, только когда мастер Иота закончил краткий рассказ и в зале установилась недолгая тишина.

– Интересное восхождение, – произнёс мастер в оранжевых одеждах, восседающий на нижней ступени, – но всё же жаль, очень жаль, что такой маккахид был передан на обучение ламехтиду Лю Авэю, притворщику из притворщиков.

Я предвидел, что магистры будут так относиться к моему учителю и клану Белой Ламех в целом. Маккахиды ценят верность слову, в то время как такие, как Лю Авэй, удобно подстраивают слова под каждую ситуацию. Однако слова магистра задели меня, и я, подняв голову, прямо взглянул ему в глаза и произнёс:

– Это было решение моей матери.

– Конечно, – покровительственно согласился магистр. – Хатун всегда избирала своим детям нелёгкие пути, я понимаю. И погибель, которую вы преодолели, всегда была частью испытаний, которые её дети проходили на пороге жизни. Уже много циклов она служит клану как искуснейшая творица, и каждый из её детей, прошедший испытание, ныне принадлежит к элите Макках как мастер волн или белая творица. Вы – единственный сотворенный ею в этом цикле асай, который сумел пройти испытание, и потому мы с вниманием относимся к вашему пути. У вас неплохое положение в общинах Малкирима, и это укладывается в курс дел, который сейчас ведёт клан. Все мы видим, что учение Лю Авэя проникло в вас слишком глубоко. И разрыв между вами был жесток. Но вы готовы следовать если не за ним, то за его учением с преданностью истинного маккахида. Ни один ламехтид не достоин этого.

Из маккахидов редко выходят хорошие покрыватели, так как нам противен дух притворства. Вы же достигли в этом искусстве мастерских высот и не оставляете его даже здесь, перед лицом собора. И хотя мы видим, что в вас горит сопротивление уж совсем отчаянной неправде, но бок о бок с ним сосуществует затаённое лукавство. Вы сливаетесь с толпой и растворяетесь в тишине вместо того, чтобы гордо идти вперёд, показывая всем, кто вы есть. Вот это и вынуждает меня сказать – жаль.

Его слова поддержали и волны. Магистры и регенты взирали на меня, и слово «жаль» точно нависло над моей головой. Даже мастер Иота слегка забеспокоился и собирался высказаться в мою защиту, как вдруг совсем рядом с нами прозвучало короткое повеление:

– Поднимись с колен, Роз.

Это был мастер Саргон. Он подошёл ко мне совсем близко, и я чувствовал его могучее внутреннее поле, излучавшее спокойную силу. Я поднялся и взглянул в его красивое тонкое лицо. Глава клана взирал на меня и, похоже, нисколько не сожалел о моей судьбе. На миг обернувшись к магистрам, он коротко заявил:

– Я не вижу повода для сожаления. Именно такой асай нужен клану в общинах Малкирима.

После этих слов он вновь взглянул на меня и произнёс:

– Достойный сотворник.

Слегка наклонив мою голову, он коснулся лбом к моего лба, и в тот же миг его голос зазвучал прямо в моём сознании:

«Я уважаю твой путь. Ты видел края тьмы, и ты тянешься к свету. В городе Энсихе на Пятой твердыне есть Белый Оплот и в нём храм, где я провёл своё детство и первый день юности. Там и ныне живёт наша с тобой творица со своими дочерьми – моими сёстрами. Она желает тебя видеть. И чем скорее, тем лучше. Не жди больше вердиктов, отправляйся в путь. И если тебе понадобится помощь, Великая Макках пребудет с тобой».

После этих слов он отстранился, и я в тот же миг почувствовал, что становлюсь частью Макках – сверхсущества, объединяющего клан, – оно как будто окутало меня незримой оранжевой дымкой. На губах мастера Саргона в этот миг расцвела улыбка, и он произнёс уже вслух:

– Выставлять тебя на турнир будет несправедливо по отношению к остальной молодёжи.

Вновь взглянув на него, я коротко сказал:

– Да, мастер.

Я совершил поклон и покинул залу, не дожидаясь конца ритуала, как и велел мне мастер Саргон. Мастер Иота отправился за мной следом, и когда мы вышли, спросил, что сказал мне глава клана. Я открыл ему, что должен отправиться к матери и, немного помедлив, добавил, что хочу совершить этот путь один. Тут мастер Иота обеспокоился: Энсих располагался на Пятой твердыне, что, учитывая моё недавнее прошлое, могло представлять опасность. Но я заверил его, что о моём прибытии в город никто не узнает; я откроюсь лишь перед вратами храма, а там вряд ли кто-нибудь выдаст чёрным стражам мой жизненный путь, ведь белые матери держат относительно сторонников Малкирима вполне доброжелательный нейтралитет и не спешат вершить возмездие. Мастер Иота согласился, но сказал, что будет приглядывать за мной через сверхсущество Макках, чтобы вживую оценить моё мастерство, так разочаровавшее магистров. Мы также договорились, что после моего восхождения к матери встретимся в общине Сиэля, чтобы обсудить моё дальнейшее обучение, и на этом простились.

Как оказалось, мастер Иота был прав: Энсих был наполнен чёрными стражами, разбиравшимися с последствиями недавнего открытого нападения ядущих на одну из обителей. Тем не менее, я спокойно миновал город и целительные обители Белого Оплота на пути к храмовой горе. Остановился я только перед иссиня-чёрной стеной невиданной высоты, преграждавшей путь к храмам. Здесь скрываться было бессмысленно: величественные волны и их хранители должны были увидеть меня таким, какой я есть, чтобы решить – достоин ли я пройти или же нет. Потому я сбросил с себя покров, ожидая воли волн.

Через несколько мгновений стена передо мной пришла в движение, по её поверхности мягко и бесшумно поползли трещины и стала видна стеблевая структура. Стебли начали медленно расходиться, образуя узкий проход, ведущий вверх. Волны прошептали, что я могу пройти. Едва я ступил на эту тропу, как все опасности и тревоги, прежде терзавшие меня, бесследно исчезли. Я почувствовал себя как никогда защищённым и будто снова вернулся в то состояние чистоты духа, какое было у меня в первое утро жизни, когда материнская рука несла меня над просторами далёкой твердыни. Я во всех подробностях вспомнил облик творицы и с невольным трепетом предвкушал близкую встречу, а осознание того, что она сама пожелала меня увидеть, будило во мне чувство теплоты.

Путь в недрах стены оказался неблизким. Я поднимался всё выше и выше, ступая по острым стеблям, и чувствовал, что в глубинах обступавшей меня со всех сторон материи незримо колышутся и переливаются огромные массы чёрной пыли, которая в случае угрозы немедленно превратится в грозное оружие, поднявшись на защиту храмовых обителей. Я догадывался, что стена – это огромная кая, в которой пыль твердыни смешивается с пылью, принесённой в дар бесплотными мастерами срединных и тонких волн.

Когда я вновь оказался под лучами Онсарры, меня встретили два техника, являвшиеся членами клана аяшидов, издревле служащего храмам Онсарры. Они уже знали, куда я направляюсь, и учтиво указали мне дорогу, сказав, что волны храмов, даже срединные, отличаются от тех, к каким я привык внизу. Я поблагодарил их и пошёл вглубь, мимо исполненных покоем обителей, в которых живут творицы, и огромной храмовой башни. Её насыщенно-синий столп из переплетённых стеблей уходил высоко в небо, сияющее голубым из-за того, что атмосферная пыль сгорает, сталкиваясь с волновым куполом, незримо окружающим храмы. Я видел также, как от Онсарры к храмам подходит мощнейший канал связи, вмещающий в себя каналы монад. А вокруг всюду неспешно шествовали или отдыхали под сенью пасочных и дышащих деревьев белые матери, как совсем молодые сёстры-ученицы, так и состоятельные матроны; прохаживались техники тонких волн, а у обителей размеренно трудились храмовые сеятели, строители и жнецы.

Когда я добрался до нужной мне обители, во мне пробудилась неведомая прежде робость и моё кристально чистое внутреннее состояние окутали сомнения. Как я явлюсь к матери после того, как странствовал с ядущей, будучи почти что проводником чужой погибели? Но из врат обители вышли четыре творицы, и я догадался, что они – те сёстры, о которых говорил мастер Саргон, дочери Хатун Глубинной и мои сотворницы. Они сразу же узнали меня и тепло приветствовали. В их сопровождении я вступил в обитель, в которой был некогда сотворён, и только здесь, в центральной зале, я наконец-то вновь встретил Хатун.

Она была такой же, какой я видел её в первый день жизни: высокая, мощная, из-за спины выступают восемь пылетоков, а на широкой кибахе, пересекающей лоб, начертано мастерское имя «Дочь Глубин». Я преклонился перед ней, но поднялся, почувствовав её веление. Она смотрела на меня, и в её глазах, один из которых был насыщенно-синим, а другой вечно угасшим, я видел её глубокую, необъяснимую словами любовь ко мне. Это была особая любовь творицы, даровавшая мне свободу, любовь, которая с равной лаской и трепетом могла принять и моё пробуждение, и мою погибель. Я чувствовал её гордость – я предстал перед ней таким, каким она желала меня видеть.

Матрона подошла ближе и, приподняв мою голову, прикоснулась губами к моему лбу. А отстранившись, произнесла:

– Мягчайший из Маккахид.

В этот же миг я ощутил, как эти слова сами собой проступают на ленте, что охватывала мой лоб, и превращают её в кибаху мастера.

В дальнейшем я немало размышлял над своим мастерским именем. Оно казалось мне странным, и я даже поделился своими сомнениями с мастером Иотой. Мастер Иота согласился, что моё имя действительно необычно для маккахида, однако оно во многом отражает мой путь. Да и что мне удивляться имени Мягчайший, когда сам глава клана носит имя Радость. И ему одному подчиняется сонм мастеров, в именах которых сплошь присутствуют эпитеты, связанные с властью, силой, могуществом и звёздным пламенем. Как его Радость – радость преодоления и превосходства, так и моя Мягкость – более тонкое и внимательное отношение к бытию на непростом пути.

Хатун Глубинная пригласила меня остаться в обители при ней столько, сколько я сочту нужным, и я с благодарностью согласился. Так начался недолгий, но самый спокойный период моей жизни – я жил в тиши храмовой обители среди сотворниц, практически постоянно находясь при творице. Она просила не сопровождать её, только когда отправлялась в храмовую башню на закрытые ритуалы белых матерей. При этом Хатун шутила, что, будь я ребёнком, то она могла бы брать меня с собой, как брала когда-то маленького Саргона.

Я вскоре понял одну из причин, по которой она меня пригласила: наблюдая за собственными детьми, уже побывавшими в пылу жизни, творицы совершенствуют своё искусство, это один из путей, по которому они получают знания для приведения в жизнь новых поколений. Некоторые из них ради этого отправляются в продолжительные странствия по твердыням, а иногда и далеко за пределы системы Онсарры, а другие приглашают детей к себе. Хатун Глубинная использовала оба этих метода, и, надо сказать, что во все времена она творила не так уж много. Большую часть времени она уделяла тому, чтобы обучать молодых твориц. У неё самой было девять дочерей – мастеров волн, некогда принявших решение встать на путь творения, и десятки других учениц, как из клана Макках, так и свободных. Она была довольна этим окружением и говорила, что если я однажды решу послужить клану как творица, то она рада будет принять и меня. Но я отказался от этой доли.

Хатун многому меня научила. Она была искуснейшим мастером волн и дала мне те знания, которые я не мог ранее подчерпнуть ни у Лю Авэя, ни в свободных волнах. Она научила меня искусству боя, как его исповедуют маккахиды. Это были не изощрённые ловушки иллюзий, которыми я в совершенстве овладел под руководством своего первого учителя, а открытая волновая мощь, безжалостное пламя, простая и честная сила. На моих глазах Хатун Глубинная, собрав вокруг себя обжигающий шар из волн, обращалась в воительницу, быструю и ловкую. Она требовала, чтобы я не страшился противостоять ей, и, видя мои старания, говорила, что я точно так же не должен преклоняться ни перед каким противником. Она учила меня и терпеливой выдержке, умению понимать и обуздывать дикие волны, но самым желанным для меня было то, что она открыла мне путь к Полю Мечтаний. Она привела меня лишь на самый край, а дальше я шёл сам, непрестанно изучая Поле и погружаясь в более глубокие слои.

В таком размеренном ритме моя жизнь тянулась несколько оборотов, пока однажды я не уловил едва слышимый зов волн, пробудивший во мне настороженное волнение. Этот зов пробился тончайшим звоном сквозь неприступную завесу храмов, и я понял: мне пора вернуться назад. Я сообщил об этом матери, и она не стала возражать. Только добавила, что если я однажды захочу вернуться, то она примет меня, а ежели она сама захочет меня увидеть, то, получив известие от главы клана, я должен буду немедля отправиться к ней. На этом я простился с ней, сотворницами и несколькими техниками волн, служащими в обители, после чего отправился вниз, где бушевала обычная асайская жизнь.

Глава 20. Под покровом Малкирима

Когда я вернулся, Сиэль повелел мне сопровождать его на твердыни Утты как покрывателю. Там происходили очень спорные и важные события. Принц Асишура и обе его супруги не покидали отведённой для них обители на градосфере Давгани не только потому, что опасались попасть в руки Салангури, но и потому, что и сами властители считали нужным не допустить их побега, который мог ещё сильнее прогневить алого консула. Принц, казалось бы, смирился со своей судьбой: в общинах всё громче звучали призывы всё-таки выдать его под возмездие. И если поначалу Асишура отстаивал своё право на защиту, то в последние декады вдруг стал молчалив и отстранён. А затем в один из дней его младшая супруга сообщила властителям, что Асишура и Алуун погибли.

Действительно, в закрытом зале, который охраняли техники волн и элитные воины, лежали навзничь напротив друг друга пурные тела Асишуры и Алуун, сохранившие свой облик, но пыль внутри них была разрушена. Отражений их не было, и по колебаниям волн, ещё чувствовавшимся в зале, ядущие определили, что они разорваны и искать их бесполезно. Это было убийство, но кто его совершил? Лучшие мастера и вестники волн исследовали волновое пространство, а оно говорило, что Асишура и Алуун аннигилировали, совершив взаимное уничтожение. Да, такое очень редко бывает между непримиримыми асайями. Например, так погибают одновременно равные по силе принц и чёрный страж, схватившиеся в особенно яростном бою. Но то, что друг против друга поднялись супруги, было невероятным. Ядущие в общинах неприкосновенны так же, как неприкосновенны белые матери и нэны под светом Онсарры. Асишура не посмел бы напасть на Алуун, а она ни за что не причинила бы вред любимому асайю. Однако это событие раскрывало и новые пути решения проблем с Салангури. Властители договорились выдать останки нижних даров Асишуры и Алуун консулу и начать переговоры.

Алый консул принял предложение. Властители, среди которых был и Сиэль, встречали его на площади градосферы. Я стоял за плечами Сиэля и видел всё… Салангури спустился туда алой пламенной тучей вместе с десятком мастеров-чёрных стражей. Он был без акапатои, только в коротких штанах и лентах, а его волосы взвивались вверх, излучая алый свет.

Сотня властителей и властительниц общин стояла широким полукругом, а перед ними на серых полотнищах лежали два неподвижных тела. Салангури приблизился и воздел руку. В тот же миг из-под его ладони взметнулся столп алого пламени и пылевых завихрений. В считанные мгновения тела Асишуры и Алуун сгорели бесследно и пламя исчезло так же внезапно, как и появилось, обдав нас всех грозным волновым дуновением.

– Так будет со всяким, кто ещё решится на такое, – коротко сказал Салангури, обводя жёстким взором молчащих властителей. Ему никто не ответил, только госпожа Вардарба, стоявшая недалеко от нас, громко хмыкнула и, сложив руки на груди, заметила:

– После перемирия-то ни к чему это.

Алый консул хотя и взглянул на неё, но ничего не сказал.

Сожжение тел и пыли Асишуры и Алуун произвело на властителей тягостное впечатление, которое ещё долго бродило в мыслетоках общин. Все мы чувствовали себя проигравшими, покорёнными. А Салангури предложил переговоры, результаты которых были хотя и спорны, но не плохи. Он решил восстановить часть порядков, которые были установлены при правлении Онхи Кинавы и Дана-Сэле, хотя и с оговорками. Согласно им, крупные общины и их градосферы допускались на твердыни вполне свободно, но под контролем чёрных стражей, фиксировавших места стыковок, а также им вменялось в обязанность следить за порядком среди вольных отступников и строго соблюдать баланс с Голосом, чтобы общины не причиняли вреда мирным асайям. Казалось бы, просто прекрасно, но после отбытия Салангури и его свиты мы все задумались на тем, зачем ему всё это. Никто не верил, что он будет таким же лояльным, как Дана-Сэле. И впоследствии мы стали понимать: ему нужна была стабильность на твердынях для того, чтобы спокойно странствовать. Большую часть пятьдесят восьмого цикла твердыни жили, возглавляемые мощным волновым двойником алого консула, в то время как сам носитель Салан-Гитэна был вдалеке от Онсарры. Он посещал соседние звёзды, а также странствовал в неведомых глубинах Анисана, одному ему известно, с какой целью…

Однако общины это мало занимало. Было проведено несколько соборов, на которых не без столкновений были распределены зоны влияния крупных общин. Сиэль получил одно из самых трудных поручений. Его как «Непорочного» было решено отправить на твердыню Ашву. И он шёл туда один во главе своей общины. Большее количество властителей Салангури не согласился терпеть вблизи своего стана. Помимо того, что на Ашве было мало скрытых пространств, там находилось и много мелких объединений, возглавляемых воинственными принцами – постоянные рейды стражей не позволяли образоваться более крупным формациям. И между этими принцами постоянно вспыхивали конфликты. Хорошо, если они были скрыты в волнах. Но чаще такие объединения не имели достаточной покрывательской силы, и потому их столкновения задевали и беспокоили асайев Ганагура.

В общинах во все времена не было покоя: принцы всегда сражались за могущество, влияние, пылевые тучи; ядущие – за право Охоты в том или ином городе, словом, сам Малкирим подталкивал своих последователей к силовому решению конфликтов. Однако при великом властителе все эти сражения контролировались строгими законами и скрывались от общих волн. Разъединённым общинам было не до того, и потому разгул схваток и сражений стал просто катастрофическим, их никто не контролировал. Единственным благом, которое уравновешивало сложности, было то, что Сиэль получил позволение отстроить градосферу. Сиятельный патрициат даже сделал особую милость: направил к нему градосферного мастера с кольца Ашвы. Патриции считали, что сущность, верная Голосу, не станет служить общинам слишком самоотверженно и в случае чего скинет с себя и последователей, и их пыль. Они считали, что это будет точкой давления на Сиэля. Но в скором времени Сиэль подчинил себе градосферного мастера, поборол, убедил, обратил его сверхсознаие к Малкириму... А покрывателям велел тщательно прятать этот факт от Голоса.

Градосферу было позволено строить рядом с городом Энсихом, в местах, открытых для общих волн и Голоса. И хотя мы огородили собственное волновое пространство, местоположение общины было известно как чёрным стражам, так и многим асайям, даже из простых. Поначалу мы жили закрыто, но когда уже и сама градосфера была отстроена, под ней начал вырастать город. Первый город на Ашве, следующий путям общин. И со временем он стал настолько известным, что даже простые асайи из соседних городов и поселений могли приходить в него и трудиться. Для них это оказывалось интересным опытом: пожить, не слыша Голос. Конечно, они не освобождались, и потому спустя какое-то время возвращались обратно, разнося в мыслетоках слухи о том, что им довелось побывать при порядках «почти как во времена Гаэ Онсарры». А вместе с этим тянулось и мрачное очарование Сиэля. В то время его талант располагать к себе раскрылся во всей красе. У него были сильнейшие пути, позволявшие вести за собой многих, на него стали смотреть как смотрят на Гэрера на великих празднествах. Так что Сиэль даже дополнил свою рабочую точку искусством танца и собирал всю общину и её многочисленных гостей в мощнейшие потоки в дни Торжества Праматери. Влияние его росло, несмотря на то, что вестники и Голос старались вычищать его славу из общих мыслетоков. Много асайев примкнуло тогда к общине, отрёкшись от Голоса… Чёрные стражи наблюдали за этим без восторга, но так как мы соблюдали договор, они могли препятствовать нам только силой убеждения. Однако Сиэль не питал заблуждений о том, что так будет продолжаться вечно.

– Салангури не станет терпеть нас тут дольше цикла, – часто говорил он мне. – Вот увидишь, Роз. Как только Салан-Гитэн окажется в пределах света Онсарры, ему хватит малейшего повода, чтобы сказать, что мы не выполняем договор, и изгнать нас отсюда.

И однажды случилась так, как он предвидел. За несколько оборотов до конца цикла вестники известили нас о том, что носитель Салан-Гитэна возвращается к Онсарре и спустя декаду будет здесь. И в тот же день неподалёку от града Сиэля двое принцев, каждый со своим воинством, устроили борьбу. Это было не в первый раз, и за всё время Сиэль подавил уже немалое число таких схваток, приструнив и подчинив почти все мелкие объединения неслышащих на Ашве. Однако та схватка замышлялась в тайне от него и разразилась посреди Энсиха. Волны не скрыли всего. Мирые асайи увидели пылевые тучи, кого-то даже зацепило пылью, явились чёрные стражи и нашли долгожданный повод. На следующий же день мы получили известие, что Салангури разгневан таким наглым нарушением договора и считает на этом все договорённости исчерпанными. Нас собирались изгнать, причём силой.

Иногда общинам удаётся отстоять своё право остаться на твердыне. Как правило, это случается, если общину поддерживают глубинные патриции: они подпитывают обители твердынной пылью и волнами, а порой даже присылают на помощь глубинных тварей. В таком случае стихийные побоища перерастают в долгое противостояние, когда тысячи чёрных стражей безустанно пытаются пробить мощную завесу из пространственных и срединных волн, за которой скрывается община. Так как поддержка волн исходит из недр твердыни, то такое рано или поздно заканчивается переговорами. Община отстаивает своё право остаться на твердыне, обычно в обмен на выдачу стражам тех, над кем висит явный след возмездия.

В нашем случае было бы глупо ждать, что Салангури решит так быстро заключить новый договор, да и все недра Ашвы издревле поддерживали только его. Потому для нас лучшим вариантом было без потерь сняться с места и, скрыв пути в волнах, перенестись на Восьмую твердыню, где позиции Малкирима всегда были сильны. Однако свернуть город, в котором к концу цикла жило уже более миллиона асайев, и скрыть его пути было нелегко. Нам нужно было время. Потому Сиэль во главе воинства вышел на противостояние с воинами Салангури, пока община за его спиной могла переместить обители внутрь градосферы и, создав покров в волнах, приготовиться к прыжку.

Это была крупнейшая битва, в которой мне когда-либо доводилось участвовать. На нашей стороне была сотня тысяч воинов с пылевыми тучами и равное им количество покрывателей, поддерживающих пространственно-волновую завесу, сотни ядущих и принцев и сам Сиэль с пылевой тучей Сотни Невинных. Мы, шестеро его личных покрывателей, скрывали её до полной незримости так, что даже попавшие за завесу стражи не могли её видеть и, неосторожно приблизившись, в один миг лишались пыли и пурных тел в обжигающих незримых клубах.

Нам противостояло не меньшее количество чёрных стражей, возглавляемых мастером Караганом, очень возвысившимся после этой битвы; техники-фарахтиды, помогавшие стражам пробить брешь в завесе; и, конечно же, сам Салангури – консул Сэле, окружённый алым Вечным Пламенем. Его пылевая туча хоть и уступала своими размерами Сотням Невинных, но обладала не менее разрушительной силой. Только глубинные не сказали своего слова в этой битве, но мы имели возможность убедиться в том, кому они симпатизируют: пылевые каналы из недр, подпитывавшие город, закрылись, едва только Салангури объявил, что нападает на нас. И тем не менее, мы были уверены, что сумеем сняться и уйти, никого не потеряв. Огромный город усилиями многочисленных ремесленников и строителей начал сворачиваться, утекая в грузовой слой градосферы гигантским пылевым стеблем – камень и неактивное вещество были нам не нужны, в отличие от ценной пыли. Тысячи вестников трудились над путями внутри информационных потоков, а техники глубоких волн готовили к открытию пространственный ход. По плану в момент, когда градосфера будет готова к скачку, воины и покрыватели должны были перенестись в неё, совершив прыжки. А одновременно с обрушением завесы градосфера должна была уйти скачком в пространственный ход, не оставляя следов.

Битва сразу началась с противостояния, так как завеса обладала достаточной мощью, чтобы выдержать удары Салангури. Он метался за ней, огромный, пылающе-алый, от рыка его сотрясалось само небо, но пробить завесу он всё-таки не мог. Его удары алыми всполохами растекались по незримому щиту. Под его ногами чернело воинство стражей и пылало оранжевым волновым полем. Стражи не двигались с мест и усиливали его за счёт волн твердыни, пытаясь взять нас измором. Для нас эта стратегия была выгодной, и многие сначала обрадовались. Но наши противники оказались более предусмотрительными. Я сам понял это, когда в разгар противостояния ощутил на себе чей-то проницательный взгляд.

Это был молодой страж. На его лбу не было ленты, а распущенные волосы развевались по волнам – это делало его взор более чувствительным, но он сам становился уязвимым. Он видел меня сквозь тишайшие веяния тонких волн, совсем чуть-чуть.

Из-за того, что я направлял потоки волн на поддержание покрова Сиэля и общей завесы, мне приходилось сражаться с ним только за счёт собственного внутреннего поля. Впрочем, он тоже оказывался стеснён – ему приходилось окружать себя плотным защитным полем, дабы невредимым и незаметным пробиваться сквозь волновые каналы общины, окружавшие нас со всех сторон. Некоторые принцы уже уловили тень его присутствия, но он не тратил времени на то, чтобы попытаться ввести их в заблуждение, – его целью стал я как путь к истинной силе Сиэля. Он шёл на меня, и на губах его играла тонкая улыбка. Я знал его прозвище – «Багровый Ветер». У него было очень жгучее внутреннее поле, сияющее багрянцем, отблески которого я видел всё чётче.

Понимая, что скрываться нет смысла, я стал видимым для него и собрал в руках сгусток волн, приготовившись к бою. Он сорвался с места и устремился в атаку. Наши внутренние поля столкнулись, и мы сошлись в схватке. Он старался пробить моё поле сильными короткими ударами, направляя потоки волн через руки и ноги, а я, в свою очередь, старался рассечь его режущим лучом и насылал на его сознание полчища иллюзий. Это был достойный противник, и я даже жалел, что из-за окружающих нас волновых покровов мы оба не можем схватиться в полную силу. Я чувствовал, как клубы Сотен Невинных стремительно сгущаются над нами, готовясь бесследно сжечь дерзкого воина. Я уже видел его неминуемую малую смерть, его путь в Тёмных Пустотах, и в миг, когда наши удары сошлись в испепеляющем столкновении, я крикнул ему сквозь мощь волн:

– Ты погибнешь!

Он глянул мне прямо в глаза.

– Мать сохранит меня!

И после… я ощутил, как его пальцы жгуче касаются моего лба. И всё.

Его удар оказался настолько сильным и пронзительным, что я не успел перенести активное сознание в верхние отражения, а потому на какой-то миг оказался отрешён, прежде чем смог восстановить покров. Придя же в себя в пурном теле, я обнаружил, что нахожусь в глубинах пылевой тучи, зависнув посреди её беснующихся потоков. Сиэль держал меня, схватив за спавший с головы капюшон, и под нами шла напряжённая битва. Как оказалось, тот воин был одним из группы стражей, которой удалось пробраться под завесу через недра при помощи покрывательства фарахтидов. Большая часть из них была раскрыта довольно скоро и не смогла нанести серьёзного урона, а вот атаковавший меня страж нанёс болезненный удар – лишившись активного сознания даже в отражениях, я перестал поддерживать покров, и в прежде монолитной завесе образовалась крохотная брешь. Её, разумеется, немедленно попытались закрыть, но напор стражей, поддерживаемый волнами твердыни, не давал этого сделать. Дерзкий воин, как я и предвидел, был мгновенно уничтожен клубами пылевой тучи, которые затем бережно подняли моё пурное тело к Сиэлю, а отряды стражей устремились за завесу, вступая в открытый бой с принцами и ядущими, в то время как градосфера уже поглощала последние остатки города. За завесу направлялся и сам Салангури, чего никак нельзя было допустить. Если атаки стражей принцы и ядущие смогут сдержать, то Салунгури пробьёт их заслон и попадёт к ещё не замкнувшейся градосфере. Наполняющие её мирные асайи совершенно беззащитны перед алым консулом и потому легко падут от одного дуновения его могучего внутреннего поля, подпитываемого Вечным Пламенем, и затем, конечно же, окажутся против воли возвращены в лоно Ганагура. Для консула Сэле такой исход был более чем желателен.

Но Сиэль очень ценил свою общину и сказал, что ни за что не допустит такого. Охваченный нарастающим гневом, он изложил мне свой план, самое безумное, что я когда-либо от него слышал. Дабы выиграть время и остановить атаку на градосферу, он решил бросить личный вызов самому Салангури, выйдя с ним на поединок и заключив договор о том, что победивший даст побеждённому свои условия разрешения конфликта. Если победа за Сиэлем – общине дадут беспрепятственно покинуть твердыню, если за Сэле – то он сам скажет, чего ждёт от нас. Он спросил, пойду ли я с ним в этот бой как покрыватель, так как остальных он отпускает на помощь общине. Не зная, чего ждать, и даже ничего не предвидя, я согласился, и в следующий миг услышал, как волны разнесли его зов… Как видно, он почти для всех оказался неожиданностью. Но через миг я увидел, как стражи прекратили атаку, а представший перед завесой Салангури в виде огромной алой фигуры, окутанной пламенем, возвестил, что он принимает вызов и договор Сиэля. Сейчас его воины отступят из-под завесы и он будет готов биться с властителем общины. Если победа будет за ним, то принцы и ядущие должны будут отступить, оставив градосферу, которая вместе с мирными асайями перейдёт под контроль волн Ганагура. Сквозь волны я видел, что он уверен в собственном превосходстве над нами, но, что странно, это меня не страшило: я чувствовал рядом с собой непреклонную волю Сиэля, и она наполняла меня необычайной уверенностью в победе. Я затем сам себе удивлялся – совсем недавно я пал в битве с обычным воином, а тут замахнулся на противостояние с самим алым консулом.

Сиэль притянул меня ближе к себе и сказал, что он намерен биться с консулом как пылью, так и всей мощью волнового поля Сотен Невинных, а для лучшей координации нам следует быть ближе друг к другу. Потому он привязал меня спиной к своей спине пылевыми лентами. Наши внутренние поля сплелись, мы соединились сцепкой из волос и стали единым целым – через него я чувствовал каждое из миллионов движений гигантской тучи и мог направлять волны, поддерживая каждый его удар. В таком виде, с привязанным к спине покрывателем, владыка общины предстал перед Салангури. Пылевая туча вздымалась вокруг него угрожающим исполинским смерчем. То, что нас фактически было двое, не считалось нарушением правил поединка, поскольку и сам Салангури никогда не бывает один – говорят, рядом с ним постоянно незримо пребывает внимание всех его предыдущих воплощений, и в моменты нужды каждое из них может обрести волновое отражение, не менее сильное, чем ведущий консул Сэле.

Сиэль и алый консул кивнули друг другу, после чего взвились в небеса, устремляясь в схватку. Сотни Невинных и Вечное Пламя схлестнулись в катастрофическом шторме. Я пропускал через себя поток волн, излучаемых нашей пылевой тучей, и передавал его под управление Сиэля, который старался сбить Салангури волновым ветром.

Я чувствовал, что Салангури сильнее нас. Уже совсем скоро он пробил брешь в чёрных клубах Сотен Невинных. Сиэль не терял храбрости и наносил ему удар за ударом, направляя быстрые потоки пыли, но Салангури легко отражал их. Через глаза Сиэля я видел его исполненное гневом лицо совсем близко. Это было волновое воплощение, дублировавшее затерянное среди потоков алой пыли пурное тело. Как и Сиэль, он был в одних только лентах. Энергия волн бежала вверх по его телу рыжими языками пламени, рассеиваясь на развевавшейся гриве оранжево-чёрных волос. Глаза его горели неукротимым гневом, а из разинутого рта вырывался рёв, как ураганный ветер сбивавший пыль Сотен Невинных. Казалось, само Кольцо Светил не устоит перед ним, ибо на его стороне великая и древняя сила Салан-Гитэна, дарованная самой Праматерью Гаэ… Что могли мы противопоставить ей, чтобы достойно выйти из неравного поединка? Ещё несколько мгновений, и он бесследно сожжёт нас, поглотит, как ядущая. Я чувствовал, что моё пурное тело лопается от напряжения, пока я стараюсь всеми силами защитить Сиэля от безжалостных и сокрушительных атак Салангури. Моя пыль выплёскивалась наружу и толстым слоем окутывала тело владыки, пока он бился, движимый безрассудным порывом, словно не желая замечать своей слабости. Я из последних сил пытался отыскать хоть какой-нибудь источник поддержки. С нарастающим отчаянием я обратился мыслями к своему наставнику мастеру Иоте, понимая, что, возможно, нарушу правила поединка. Впрочем, маккахиды ценят честь и если сочтут просьбу недостойной, то мой зов просто утонет в тишине. Но уже в следующий миг тёплая и дружественная сила наполнила меня, пройдя насквозь от ног до макушки. И я узнал её – это была Великая Макках. Перед моим внутренним взором предстали призрачные фигуры регентов и магистров, окруживших нас величавым кругом. Их руки были приподняты, а взоры устремлены на меня. Чуть в стороне я увидел мать и её дочерей, а меня самого окружила сущность, в которой я чувствовал мастера Иоту и… мастера Саргона. Она, точно волновой двойник, дублировала моё тело светящейся дымкой и излучала непокорную мощь диких волн. В тот же миг волны взметнулись, наполняя собой Сотни Невинных, и Сиэль, собрав их вокруг себя, одним ударом отбросил Салангури, разметал его пылевую тучу по небосклону. Энергетическая волна этого удара была столь велика, что повалила с ног всё воинство стражей и тысячи фарахтидов, наблюдавших за побоищем с безопасного расстояния, повредила башни близлежащих городов, нарушив их волновой фон, и, обогнув твердыню, вернулась к нам. В тот же миг над нами вспыхнуло сияние портала – градосфера была готова к скачку и висела на небе ослепительно белым шаром. Поверхность твердыни под ней была погружена в бордовое марево волн, растревоженных случившимся насилием, среди которого клубились груды первокамня, оставшегося от города. Принцы, ядущие и воины, остававшиеся на поле, поспешно совершали прыжки, скрываясь внутри градосферы. Мы с Сиэлем должны были уйти вместе со всеми, пока маккахиды скрыли нас под волновой защитой. Чувствуя, что в Сиэле неукротимым огнём ещё горит жажда боя, я отчаянно закричал ему:

– Сиэль! Мы должны уйти! Молю тебя, послушай!

Сиэль через плечо глянул на меня и сказал, что понимает это, но всё же хочет сказать Салангури ещё пару слов.

Окружённый сгустившейся пылевой тучей, он опустился наземь, представая перед гневным Салангури, который уже оправился от броска и был готов атаковать. Его останавливала только плотная завеса волн между ним и Сиэлем.

Владыка величаво вскинул голову и молвил:

– Эта битва ещё не закончена.

Консул взглянул на Сиэля и поманил его к себе рукой.

– Так выходи из-под покрова и покажи, на что способен!

– В другой раз, – холодно ответил Сиэль, – я ухожу, чтобы однажды вернуться вновь.

Пылевые клубы скрыли нас от взора консула, и в тот же миг мы совершили прыжок, уходя в пространственный портал вместе с градосферой.

***

Я очень плохо перенёс тот прыжок, потерял много пыли. То, что и градосфера потом совершила скачок, растворяясь в потоке энергии, не способствовало моему восстановлению. Я пребывал сознанием только в отражениях, пока целители восстанавливали мою пыль до необходимого количества, чтобы затем поместить в купальню для формирования нового пурного тела.

Пока мои нижние дары пребывали в таком скверном состоянии, я и наблюдал за мыслетоками градосферы, и направлял труд покрывателей. Многие восхищались подвигом Сиэля, хотя кое-кто беспокоился о том, что чёрные стражи могут нас преследовать, но, к счастью, этого не случилось. Мы вскоре вошли в безопасные скрытые пространства неподалёку от Восьмой твердыни.

На третий день в затенённую залу купальни явился Сиэль. На его теле ещё виднелись следы битвы, но он уже пребывал в большем порядке, чем я. Сопровождавший его целитель настойчиво просил его не тревожить мои нижние дары, но Сиэль сказал, что дело не терпит отлагательств, и попросил оставить нас одних. Сев на самом краю купальни и с беспокойством глядя сквозь жидкую пуру, владыка тихо окликнул меня:

– Роз?

Я предстал перед ним как видимый фантом, парящий над неподвижной белёсой пурой в купели, неотличимый от меня воплощённого. Сиэль поднял голову, и в глазах его промелькнул лестный мне восторг.

– Знаешь, меня всегда удивляло, как вы, техники, можете так искусно разделяться, – проговорил он и протянул ко мне руку. Я коснулся его ладони так, что он ощутил меня. Его пальцы чуть сжали мою призрачную ладонь, и он сказал:

– Я многим обязан тебе и твоему клану. Благодарю.

Эти простые слова, сказанные им твёрдо и скромно, вдруг проняли меня, заставив вспомнить недавний провал. Я отнял руку и ответил:

– Если бы я одолел того воина, всё было бы иначе. Не пришлось бы так рисковать.

Сиэль прищурился, улавливая мои внутренние метания, после чего неспешно проговорил:

– Да, мы бы просто ушли, как и всегда. Я бы не бросил вызов и… многое бы не случилось. В бою с Салангури ты защищал меня своей пылью, Роз. Она лилась из твоих ран и покрывала моё тело, точно одежды, не обжигая, но даря защиту. Я думаю, ты догадываешься, что это может обозначать. Отныне ты не просто мой друг и советник. Ты мой родич.

Я прислушался к себе, неотрывно глядя в его жёлтые глаза и ощущая, что в моих отражениях действительно что-то изменилось. Прежде я всегда чувствовал постоянную тонковолновую связь со своим кланом и наставником. Но теперь у меня была и связь с самим Сиэлем. Тонкие волны соединили нас перед чудовищной угрозой, которой мы оба рискнули бросить вызов и не отступили. Для техника срединных волн роль близких асайев играет в первую очередь его клан, так что редко кто желает связывать себя с кем-то узами родства. Но Сиэль был для меня особенным асайем…

А владыка, выдержав паузу, тем временем продолжил:

– Однако вызов брошен, Роз. Все о нём знают. Не знаю, слышал ли ты в волнах, но многие малые общины, бежавшие с Ашвы вместе с нами, теперь желают видеть меня во главе: их принцы считают, что так мы сможем защититься от воинов алого консула, если они начнут нас преследовать. А кроме того, они думают, что у меня есть сила, чтобы противостоять Салангури, понимаешь? Как у великого властителя. Да, я прекрасно понимаю, что её источником был твой клан, но есть и другое… Я слышу, что Малкирим призывает меня обрести её, стать во главе общин, соединив их, как то было при Онхи Кинаве! Владыка Тени однажды являл мне свою силу, и именно поэтому я был уверен, что если не одолею Салангури, то хотя бы буду ему равным, что сила Малкирима вспыхнет во мне, как и тогда. В первый раз… Но владыка промолчал. Я чувствую, он просто хочет, чтобы я доказал ему снова, что достоин такого! И лучший способ – вернуть его законы и порядок, прервавшийся после гибели Кинавы!

Он смолк, и некоторое время мы молча и выжидательно взирали друг на друга.

– Так ты хочешь вступить в эту гонку? – осторожно спросил я. – Гонку, которая была причиной Великой Дерзости и принесла немало других бед? Сиэль, прежде ты благоразумно обходил её и правильно делал!

– Пожалуй, – ответил Сиэль, – но теперь я больше не могу оставаться в стороне! Я не могу отступить! Я хочу обрести реальную власть над его силой. И я желаю этого не ради тщеславия, но ради общин, которые верят мне! Я просто должен. Коль волны связали нас, то я хочу избрать тебя своим ближайшим сподвижником на этом пути. Никому я не доверяю больше, ибо ты – чище всех. Сейчас мои друзья-принцы и владыки присоединившихся общин превозносят меня, но я знаю: в дальнейшем, когда я приближусь к цели, во всяком из них может пробудиться жажда оттолкнуть меня ударом в спину и вырваться вперёд. В этом случае всё вновь погибнет. Ты не таков, Роз, и потому я прошу твоей помощи.

Я смотрел на него и понимал, что он не отступит, его нельзя было оставлять одного в этом деле…

– Хорошо, – согласился я спустя некоторое время, – и что же ты думаешь предпринять в ближайшие обороты?

– Пока нам надо приготовить градосферу к отходу за границы системы. Близится конец цикла – время хаоса – и мы должны делать то, что завещала Праматерь. Но потом, под лучами новой Онсарры, я хочу навестить одного куратора. Госпожу Джануби. Она не покровительствует нашей общине напрямую, но я был связан с ней в прошлом, и за мной она… наблюдает. Я считаю, что объединять общины нужно тонко, без лишних войн и потрясений, действовать подобно тому, как действует Голос, объединяя асайев перед танцем на празднествах. А для этого нам понадобится поддержка тех, кто обладает властью над волнами.

– Что ж, это разумно, – ответил я, – вот только некоторые общины уже пытались играть сходным образом, но всякий раз что-то сбивало их.

– Я думаю, воля сверхсуществ будет на нашей стороне, – мягко улыбнулся Сиэль, – такие предвестия мне открываются, и уже довольно давно. Что ж, Роз, на этом я пока оставлю тебя. Через четверть суток состоится собор, и я желал бы, чтобы ты был рядом со мной как фантом или как воплощённый.

***

Время перерождения Онсарры поистине необычно. Не только потому, что пробуждаются твердынные владыки, а сверхсущества действуют во всю свою силу, но и потому, что это трудное время способно объединить несоединимое: белые сёстры бок о бок трудятся с нэнами, готовя тела простых асайев к погребению в недра, а чёрные стражи и Салангури примиряются с последователями Малкирима. Пока звёздные мастера и техники под покровом волн всех твердынь и объединённых колец управляют процессом взрыва и зарождения новой звезды, мы вместе тщательно оберегаем неустойчивую систему от диких волн. Но стоит свету молодой звезды выбиться из-за завесы, а твердыням начать расходиться, как Малкирим вновь обращается в извечного соперника Салангура. Чёрные стражи возвращаются на твердыни, но прежде, чем они восстанавливают свои позиции, ядущие успевают насытиться, обогащая общины новой обезличенной пылью. Поэтому первые обороты под светом возрождённой Онсарры в общинах и называют временем насыщения.

Ядущие нападают на поднимающиеся из недр обители, наполненные телами непробуждённых асайев. Следуя знакам жертв, которые в обилии появляются именно в это время, они выискивают и беспрепятственно захватывают тех, кто обладает слабыми путями и кому не суждено проснуться в новом цикле. Так как асайи погружены в небытийный сон, то с ними не нужно проделывать никаких манипуляций по обработке сознания. Потому ядущие могут одновременно разделять верхние отражения у нескольких жертв и высасывать пыль, не разрушая пурных тел. Их отряд может в течение одной ночи прокатиться погибельной волной по целому городу. Конечно, нэны и белые сёстры оберегают асайев, но ядущие умеют действовать незаметно и быстро, так что творицы узнают о нападении, только обнаружив, что не все погребённые оказываются в целости и сохранности. Но уже очень скоро к ним присоединяются чёрные стражи и начинают бдительно охранять обители и пробуждающихся асайев. Время хаоса и насыщения сходит на нет, и восстановленные города твердынь возвращаются к обычной жизни.

***

В первые дни после завершения времени насыщения и возвращения наших ядущих с твердынь Сиэль напомнил мне о принятом в прошлом цикле решении. За тёмные обороты времени хаоса стремление выдвинуть Сиэля на путь великого объединителя несколько поугасло в общих мыслетоках нашей градосферы, да и сам владыка старался лишний раз не пробуждать их. Но сам он неустанно размышлял над этим. И потому, повелев отвести градосферу дальше от центральных твердынь, он начал готовиться к странствию. Мы оба решили, что пока оно должно быть нашей тайной. О целях не знал никто, кроме нас, а о том, что мы уходим, только пара вестников, которым я поручил составить в волнах тонкую цепочку событий, объяснявшую временное отсутствие Сиэля. Я же оставался на градосфере в виде двойника-фантома.

Сложность получения аудиенции у госпожи Джануби заключалась в том, что она была бесплотной и пребывала в верхних слоях Поля Мечтаний, добраться до которых было под силу не всякому мастеру. Отвечать же на призывы, исходящие от тех, кто не мог туда попасть, она считала делом ниже своего достоинства. По этой причине общины, находившиеся под её покровительством, всегда ждали, когда она сама проявит желание их посетить. Они достоверно знали только то, что находятся под её молчаливым и всеобъемлющим вниманием. В воплощённом виде её можно было бы увидеть на маккахидских соборах подле мастера Саргона, которого она всегда молчаливо сопровождала. Но, зная о жёсткой иерархии клана, я был уверен, что Сиэля туда просто не пустят, а спорить и тем самым портить отношения с лояльным кланом он не хотел. Кроме этого для призыва бесплотных мастеров существовал ещё один способ: необходимо было прикоснуться к их оставленным нижним дарам и призвать их через колебания пыли. Но пурное тело и пыль Джануби считались утраченными, ибо их местоположение и досель никому достоверно не известно.

Несмотря на эти обстоятельства, Сиэль уверил меня, что знает место, где госпожа не только будет присутствовать, но и сама его встретит. Незадолго до изгнания с Ашвы он услышал это от мастера Сантры, который в тот день и принёс предвестие о скором нападении Салангури. Ведущий Малкирима, передавая эту информацию, говорил, что она является сокровенной тайной, и едва не наложил на Сиэля печать молчания, в конце концов согласившись положиться на его слово.

Мы скрытно покинули общину на сотый день от начала пятьдесят девятого цикла. Принцы и воины часто странствуют, переносясь на пылевых тучах, вот и нас окутывала пыль десяти облаков из состава Сотен Невинных. Пыль окружала нас подобно трансферной капсуле, надёжно защищала от межтвердынных волновых потоков и летела с хорошей скоростью. Мы оба пребывали внутри в полном воплощении: я скрывал нас в волнах, а Сиэль правил тучей, ведя её за орбиту твердыни Канг.

Скрытые пространства привели нас к пространственной складке, где находилась крохотная твердыня. На подлёте я принял её за храм: в тёмные времена они поднимаются на орбиту в похожем виде. Сиэль уверенно повёл к ней тучу, и вскоре мы оба ступили на поверхность, устланную синими стеблями по жёлто-зелёное небо. Это были просторы, лишённые не только Голоса, но и зова других сверхсуществ. Но что более удивительно, пространство вокруг твердыни искажалось таким образом, что с её поверхности можно было видеть все двадцать три Светила асайев одновременно. Они висели над горзонтом как белые диски, выстроившиеся в ряд.

Над ровными просторами и замершим вдалеке поселением гигантским столпом высилась огромная пылевая туча. Она была похожа на вытянувшийся в трубку цветок, раскрывавшийся в небо гигантскими лепестками. К низу он сужался и касался поверхности тонкой ногой, тающей в дымке над горизонтом. Туча медленно вращалась вокруг своей оси, излучая мощные потоки волн, вслед за которыми вокруг неё, казалось, вращалось и всё небо, и белые диски Светил Кольца.

– Соцветие Небес, – негромко проговорил Сиэль, – пылевая сила госпожи. Мастер Сантра упоминал об этом.

Я молча кивнул и вместе с ним направился к поселению. К тому времени я уже успел повидать немалое количество всевозможных пылевых туч, но только Соцветие вызвало у меня такой жуткий трепет. И я вскоре понял: пыль его не была обезличенной, она принадлежала асайям, добровольно отдавшим её и живущим ныне без нижних даров. Пурные тела и пыль, которые с начала Анисана передавали матерям, они принесли в дар госпоже Джануби. Я ощутил на себе их внимание: они незримо окружали нас, молча наблюдали. Это могли быть только техники волн.

Я взглянул на Сиэля и увидел, что он остаётся спокойным, как будто ничего не чувствует. Наше облако окутало его плотным коконом, свешиваясь с плеч плащом и стелясь за ним небольшим шлейфом. Он тоже посмотрел на меня в ответ и чуть приподнял брови, заметив отблеск беспокойства в моих глазах.

В поселении охватившее меня чувство трепета и волнения усилилось до невозможного. Соцветие нависало над нами, как грозный исполин. Его могучая утроба излучала монотонный низкочастотный гул, заполнявший всё вокруг. Мы шли мимо искусно вытянутых из синих стеблей обителей. Ни в одну их них мы не заглядывали, но я через волны видел, что они огромны: уходят глубоко вниз вместе с корнями Соцветия, скручиваясь там в ядро твердыни. И они не пусты, их наполняют многие десятки, а то и целая сотня тысяч оставленных пурных тел. И это не просто техники, это мастера. Такие, как я, и более искусные. Конечно, каи древних кланов гораздо больше, но кланы существуют десятки циклов, ведомые многочисленными творицами. А тут… Я приходил в смятение и задавался вопросом: как гаэньши, живущая лишь два с половиной цикла, могла собрать вокруг себя такую мощь? Волны Голоса молчали о ней, только окружая атмосферой опасности и непредсказуемости. В общинах знали чуть больше, были знакомы с её неукротимой силой, но только здесь её мрачный гений предстал передо мной во всём великолепии. Я ожидал, что и Сиэль окажется поражён, ибо спокойствие его истончалось вместе с тем, как мы подходили к храму из чёрно-синих стеблей, высившемуся прямо под ногой Соцветия. Но он не был удивлён. Его лицо становилось мрачнее, и я чувствовал, что он вспоминает нечто, что скрывает даже от меня. То, что живёт в нём всё время, но однозначно относится не к самым счастливым воспоминаниям…

Перед вратами мы на миг остановились, и тогда я осторожно предложил ему ещё раз подумать: нужно ли ему это. Но Сиэль склонил голову и молча шагнул за раздвинувшиеся стебли.

Мы пришли в просторную залу, очень похожую на обычные залы собраний. Вот только её отличало то, что тёмно-синие ступени были совсем нетронуты. Очень редкие воплощённые асайи когда-либо касались их…

От пылевого шлейфа Сиэля тем временем отделился небольшой сгусток, который он собрал в компактный шар и отпустил. Шар плавно взмыл за расступившиеся своды под чёрную утробу пылевой тучи. Но едва он приблизился к Соцветию, как ярко вспыхнул, прокатившись по небесам грохотом и волной высвободившейся при сгорании энергии. Нас от этого всплеска защитили вдруг наполнившие залу плотные волны. После этого своды залы сомкнулись, а совсем рядом из пустоты замершего воздуха прозвучал голос, одновременно мягкий и холодно-пронзительный:

– Только живая пыль достойна цвести на небесах.

Сиэль, переглянувшись со мной, совершил поклон перед пустотой залы и медленно опустился прямо по центру. Я сел в стороне на ступени, бросив взгляд на боковой проём. Через него в залу вдруг заглянули яркие лучи света, излучаемые новым светилом, вспыхнувшим на небе совсем близко к твердыне. Вслед за этим я почувствовал пока ещё незримое присутствие мастера Саргона. Как госпожа Джануби пребывала с ним на соборах клана, так и он сейчас находился там, где властвовала она. Его поле как огонь прошлось по зале, охватив меня приятным теплом и успокаивая колкие колебания чёрно-синей пустоты. Вслед за этим начали появляться и другие асайи, прежде наблюдавшие за нами. Они занимали места на ступенях, правда, так и не становясь видимыми. Я ощущал волнение Сиэля – ему прежде не доводилось ждать прибытия бесплотных, в то время как я, посещая с мастером Иотой соборы старших мастеров маккахидов, уже давно успел привыкнуть. А потом появилась и сама госпожа Джануби: из призрачно-синего тумана, окутавшего ступени перед нами, сначала сверкнули пронзительные глаза, а затем неспешно воплотилась и она сама, окружённая ореолом предвечного страха, как и её великая мать. Тонкие губы, обычно недвижные, тронула лёгкая полуулыбка и тут же уже знакомый голос вновь наполнил залу, раздаваясь из каждой точки пространства:

– Владыка Сиэль принёс мне в дар пыль… Как это предсказуемо. Однако каждый, кто входил в этот зал прежде, чтобы просить моей помощи, приносил мне кое-что иное. Не чужую пыль, но себя самого. Однако вы оба слабы для того, чтобы совершить такой шаг. Ты, владыка, не можешь жить без нижних даров, а ты, – она обратила свой пронзительный взор ко мне, – сотворник моего супруга, обладаешь должным мастерством... Но Саргон просил, чтобы я тебя пока не трогала.

Её губы вновь изогнулись в опасной улыбке. Испытав меня пристальным взором, она обернулась к Сиэлю и продолжила, произнося слова медленно, с мрачным упоением:

– Кто пустил слух, будто я принимаю пыль, изъятую насильно? До тебя многие делали так же, но не приходили сюда. В своих общинах отнимали тела и пыль у невинных, взывая ко мне, стараясь угодить. Однажды я явилась, но только потому, что не терплю насилие. Все мои дары – добровольны, и их дарители ныне в моём кругу, они моё внутреннее поле, моё сияние. Чего добиваетесь вы там, слушая тишину и принимая искажение волн за мой голос? Скажи им, когда вернёшься, чтобы это прекратилось. Иначе я могу… прогневаться.

Сиэль почтительно склонил голову и ответил очень сдержанно:

– Я приложу все усилия, чтобы искоренить это, так как слухи о том, что вы требуете пыль в обмен за разговор, действительно распространены очень широко. Будучи в неведении, я им поддался. Прошу меня простить.

– Что ж, пусть будет так, – ответила ему тёмная гаэньши, – однако раз вы пришли без всего, то у вас должно быть хотя бы дело, которое способно меня заинтересовать. Так ли это?

– Да, я полагаю, что вы не останетесь равнодушны, – ответил Сиэль, – я пришёл, потому что хочу стать великим властителем.

– И? Я должна проводить тебя на это место? – При этих словах голос Джануби наполнился мягчайшим тоном, воспринимать который можно было только как её величественную насмешку над нами.

– Отнюдь нет, – так же ровно и с упором ответил Сиэль, – насколько я знаю, Малкирим не принимает ставленников. Однако он не запрещает просить помощи.

– Это верно, – снисходительно согласилась госпожа Джануби и раскинулась на ступени полулёжа и закидывая ногу на ногу. – И что же думает предпринять великий объединитель, чтобы другие властители общин склонились перед ним? Тебе ведь нужно только побороть их, и ты достоин это сделать. Знаешь, Сиэль, я открою, что ты был почти что избран на роль проводника Малкирима... В ночь, когда отстоял право на жизнь передо мной. Так же, как ты, был избран и всякий властитель, хоть раз дерзнувший стать великим среди других. Каждому из вас нужно лишь довести дело до конца, ибо Малкирим ведёт своих избранников долгими путями, в отличие от инициируемых членов Триады. Так что ты думаешь делать?

Владыка Сиэль вскользь взглянул на меня, после чего принялся излагать свои планы, пока госпожа в компании своих незримых коллег величаво слушала его. Когда же Сиэль закончил, она сказала:

– Что ж, твоя борьба выглядит более достойно чем всё, что мне ранее приходилось слышать. Ты подходишь к делу как толковый строитель: вместо того, чтобы силой или хитростью захватить уже готовое, желаешь кропотливо вытянуть корневые стебли будущего главенства, и твои соперники невольно станут теми, кто тебе поможет. Я думаю, тебе удастся это сделать. Мне доводилось слышать, что многие зовут тебя теневым Гэрером, пора бы заставить это звание работать. Однако твоё будущее омрачает тот вызов, который ты бросил алому консулу, а затем вместо того, чтобы просто уйти, продлил его неосторожными словами. Ты вызвал Салангури на противостояние, которому не видно конца. Если общины объединятся под твоим именем, то все они окажутся вовлечены в этот договор, и когда Салангури одолеет тебя, то поверь, он потребует полной отдачи… Это безумие, и ни один владыка не решился бы на такое. Но это… нравится моей матери. – После этих слов губы госпожи Джануби расцвели в открытой и опасной улыбке, которая мягко исчезла уже через мгновение. – Она тоже любит идти на риск, на какой никто другой никогда бы не решился. Поэтому я помогу тебе. Пока ты отстраиваешь основы и завладеваешь умами низов, я внушу кураторам и властителям мысли о единении и помогу им увидеть твоё превосходство над ними. А что касается твоего вызова… Волны Поля Мечтаний подсказывают мне, что однажды твердыни Онсарры лишатся истинного Салангури. Как только он каеёт в пустоте, разрушится и твой договор. Ты победишь.

На лице владыки Сиэля отразилось вежливое сомнение.

– Что ж, это было бы прекрасно. Но всё же это не кажется мне честным, – возразил он.

Глаза Джануби сузились.

– Каким же путём ты хочешь накопить силы, которые позволят тебе одолеть Салангури в бою? – спросила она. – Или ты думаешь, что ими тебя одарит Малкирим после твоего восхождения так же, как Ганагур одаривает силой Голоса избранного Гэрера? Глупо ждать от пустоты, чтобы она насильно загасила живое пламя. Пустота действует иначе. Уход истинного Салангури согласно с замыслом, глубины которого он и сам не осознаёт: вот истинное явление силы Малкирима. Тебе стоит принять это, если ты хочешь стать истинным носителем Тени. И знаешь… с моей стороны будет самой большой милостью предупредить тебя кое о чём. Я знаю причину, по которой провалились все твои предшественники. Даже Асишура со своей Дерзостью.

На лице Сиэля отразился деятельный интерес, а госпожа, немного потянув время, ответила со спокойным величием:

– Путь великого властителя проклят. Тонкие волны, сплетающие его, искажены, так что всякий, кто дерзнёт взойти, заранее обречён на неудачу. Досель никто этого не преодолел: одни пытались возвыситься, пребывая в неведении, другие, зная о проклятии, пытались развеять его, считая, что их волновое искусство будет выше искусства тех, кто очернил путь. Но, как видишь, гордыня погубила все усилия.

– Но кто так исказил волны и по какой причине? – искренне изумился Сиэль, чем вызвал у госпожи Джануби новую улыбку. Она поднялась со ступеней и заговорила, медленно спускаясь и обходя залу:

– Это сделали старейшие властительницы общин. Я слышала, что ты, чистое дитя, в дружбе со многими ядущими, и они к тебе прислушиваются, даже когда их одолевает Голод. Ты слышишь зов Охоты и потому своим словом даже можешь остановить их. Но скажи: хоть одна из них говорила тебе о тайном ковене?

– Нет, – покачал головой Сиэль.

– Это объединение старейших ядущих. Некоторые из них – живущие и поныне дочери самой Элейши Маалкири. Наверняка ты слышал, как ядущие завершают воплощение: они позволяют своим дочерям поглотить свои нижние дары, а сами уходят в тень, растворяясь в ней. Первой так поступила Элейша. Она сожгла своё пурное тело, а полсотни ртов поглотили её пыль. Это связало их крепчайшими узами, и они создали ковен, имеющий скрытую власть над общинами. Одна из них – госпожа Вардарба, мать последнего великого властителя. Многие и поныне зовут её старшей госпожой общин. Гибель сына привела в ярость и её, и весь тайный ковен. Желая восстановить справедливость, пятьдесят ядущих погрузились в тонкие волны и силой самого Малкирима очернили пути восхождения. Они оставили только одну светлую нить: условие, исполнив которое, будущий властитель сможет прийти к власти.

– И что же это за условие? – спросил Сиэль, слушавший её наивнимательнейшим образом.

– О, очень простое! Для него, по сути, ничего не нужно делать. – Глаза гаэньши лукаво сузились. Она вдруг исчезла и, возникнув сидящей прямо перед Сиэлем, резко приблизила лицо к его лицу так, что он отпрянул, чтобы не столкнуться с ней носом. Опасная гаэньши очень долго вглядывалась в его глаза, а потом заговорила живо и быстро:

– Ты либо можешь его исполнить, либо нет! Всё просто! Видишь ли, ковен счёл, что только старшая госпожа, мать Вардарба, достойна совершить благой выбор и избрать нового главу. Того, кто придётся ей по нраву, она благословит, отведя беды из волн Причин. Кое-кто узнавал об этом и всячески пытался угодить ей, заискивая, намереваясь прельстить силой и властью. Она лишь посмеивалась над такими. Потому ты должен только… понравиться. – Её голос вновь стал жёстким и резким. – Ступай к ней! Пригласи её в свои чертоги, как пригласил бы свою мать. И если госпожа Вардарба будет благосклонна, если она очистит путь перед тобой, то я в тот же миг приду в твою общину как твоя покровительница, и мы продолжим этот разговор.

В следующий миг она взвилась. Сила волн сбила Сиэля с ног и распластала на полу, а Джануби восстала над ним, вдруг вырастая во всю залу. Призрачная стопа её упёрлась Сиэлю в грудь, не давая ему подняться. Меня в это время так сдавило волнами, что я не мог шевельнуться. Казалось, что пята госпожи Джануби упирается и в меня тоже. Склонив голову с чёрными волосами, взвивающимися кверху, госпожа грозно произнесла:

– В противном случае я более и мгновения не потрачу на помощь тебе!

После этих слов Джануби убрала ногу, одаривая Сиэля пронзительным взором, излучающим опасную силу, а Сиэль тут же решительно встал, преодолевая сопротивление волн, которые всё ещё держали меня, и решительно ответил:

– Я сделаю это в ближайший оборот. Для меня нет другого пути, госпожа Джануби. Думаю, вы и сами это знаете.

Джануби лишь едва заметно улыбнулась и растаяла в чёрно-синем тумане. По залу прокатилась волна трепета, после чего я почувствовал, что её внимание уходит от нас, и наконец-то смог пошевелиться. А вместе с тем таяли и другие незримые бесплотные, созерцавшие это действо со ступеней. Мы с Сиэлем остались одни, когда из падавшего от неизвестного светила луча поднялся язык белого пламени, и из него восстала фигура мастера Саргона.

Сиэль, не ожидавший его явления, поспешно обернулся и совершил вежливый поклон. Глава клана подошёл к нему и проговорил:

– Твоя тяга к загадочным силам Малкирима не бессмысленна. В высоких волнах живёт легенда, согласно которой Праматерь Гаэ заповедала Элейше одно сокровище, которое он принял, дав слово неустанно беречь. Именно оно – сосредоточие сил Малкирима, так же, как Салан-Гитэн Салангура. Однако это сокровище, если оно существовало, кануло в Тёмные Пустоты вместе с погибшим Кинавой. Но если общины окажутся вновь едины, то, быть может, Тень Гаэ откроет эту тайну новому избраннику? Тебе стоит поразмыслить над этим. А я надеюсь, что мой сотворник, Роз, которого ты приблизил к себе больше, чем кого-либо, однажды подскажет тебе, как ступать на этом пути.

Сиэль склонил перед ним голову, благодаря. А мастер Саргон устремил на меня короткий взгляд и растаял в свете, всё больше заполнявшем залу.

– Пора уходить, – негромко обратился ко мне Сиэль и первым направился к выходу. Я было пошёл за ним следом, но лёгкий зов волн остановил меня. Я сделал Сиэлю знак, чтобы он выходил и, если что, дождался меня снаружи, а сам вернулся к лучу света. Я ступил на нагретый им пол и почувствовал, как он мягко касается моего лица. Неизвестное светило смотрело мне в глаза, заполняя их белым светом, но не ослепляя. В следующий миг я почувствовал, что мастер рядом со мной, и услышал в мыслях его голос:

«Присматривай за Сиэлем, Роз. Не только я, но и весь клан поручает тебе это. Он рассудителен, но бывает порывист в желаниях. Если он ещё раз пойдёт на такой же риск, что и в битве с Салангури, то мы вмешаемся только для того, чтобы спасти твою жизнь, но не его.»

«Мастер, вы находите то, что мы делаем, верным? – спросил я, открывая ему свои сомнения. – Сиэль пришёл сюда, движимый одними предвестиями. Должен ли я его отговорить?»

«Ни в коем случае! – мягко возразил мастер Саргон. – Если бы его попытки были столь же безнадёжны, как и у других владык общин, то моя сиятельная сизигийная супруга не сочла бы нужным явиться к вам сегодня. Она завершила разговор с ним в своей излюбленной грозной манере, однако сама не сомневается в успехе… Впрочем, как и Сиэль. Ступай, Роз, вам обоим пора вернуться в общины».

Голос мастера смолк и в тот же миг я ощутил, как похолодел воздух в зале. Свет, мягко окутывавший моё лицо, померк, и я увидел, как быстро тает на зеленоватом небе излучавшее его светило. Несколько мгновений – и зала вновь погрузилась в первозданный полумрак.

***

Вскоре я направился на главную градосферу госпожи Вардарбы, чтобы от имени Сиэля пригласить её. Между властителями и властительницами в то время существовали формальности: в отличие от остальных членов общин, они не могли свободно посещать градосферы, подчинённые другим. Перед визитом полагалось получить приглашение через посланника или волны. Если бы Сиэль самолично прибыл к госпоже Вардарбе, то она расценила бы это либо как вторжение, либо как его намерение стать её шестым супругом. Правила эти смягчились только после объединения общин.

Ранее мне не доводилось проводить такие переговоры в одиночку. Сиэль отсылал в качестве посланников принцев, а я обычно приходил вместе с ним и держался в стороне. Как показала дальнейшая история, мой визит стал одним из важнейших моментов в начале объединения общин. Правящее семейство Вардарбы приняло меня в полном составе в том же зале, где я когда-то предстал перед госпожой после нападения Салангури. Семейство сидело на стеблях, оплетавших залу и образовывавших вытянутый овал: во главе его восседала сама Вардарба, по правую её руку расположились дочери и сёстры, а по левую – сыновья и супруги. Всех их соединяли потоки волн, охватывавшие залу как незримое тёмное облако, в котором я чувствовал себя чужаком, наполненным светом.

После того, как я совершил поклон, госпожа Вардарба сказала, что мне нет нужды представляться. Меня знают и приглашают разделить трапезу, прежде чем она удостоит меня разговором наедине.

И ядущие, и принцы, и воины, словом, все, кто носит внутри себя не только свою пыль, питаются не так, как мирные асайи, потому что даже самой крепкой амброзии недостаточно для того, чтобы поддерживать тело, наполненное огромным количеством пыли. Обладатели пылевых туч помимо обычной пасоки едят и чистую пуру, какая на твердынях наполняет целительные купальни. Для обычного асайя это немыслимо: непреодолимое отвращение удерживает нас от вкушения пуры. И тем более для «истинных асайев» немыслимо поглощать то, что было не просто чистой пурой, но принадлежало чужому телу. Только совершение насилия способно нарушить этот моральный барьер.

Трапеза, предшествующая переговорам, в общинах является давней традицией. Вместе вкушая пуру, ядущие и принцы как бы объединяются под покровом Малкирима, освобождаясь от враждебных мыслей. И семейство Вардарбы тем самым приглашало меня стать «не таким чужим». Вот только пура, подаваемая на такую трапезу, не является нейтрально чистой: в ней присутствует частицы так называемого «поручителя», того, кто и объединяет всех присутствующих. Нередко это бывает кто-то из свиты властителя. Самому Сиэлю этот обряд никогда не нравился, хотя он прилежно его соблюдал, а я до сих пор всегда находился за ним, как тень, и потому ныне был вынужден впервые участвовать в этом.

На трапезе Вардарбы поручителем выступал её старший супруг. Госпожа при мне мягко сорвала прядь волос с его головы и растворила её в большой чаше с пурой, из которой её разлили по чашам поменьше. Одну из них поставили и передо мной без всякого снисхождения к тому, что я – мастер волн и вообще-то не нуждаюсь в питании. Однако оскорбить этот обряд было нельзя, и потому мне пришлось, как и всем остальным, испить пуру. Преодолеть отвращение и не показать его я сумел, детально воссоздавая в памяти все свои битвы, все мгновения, когда я переступал порог насилия, разрушая чужие пурные тела и сжигая пыль. Под пристальными и заинтересованными взорами дочерей и сыновей Вардарбы я осушил свою чашу, скрыв в волнах то, как в нутре у меня вспыхнуло пламя, сжигавшее чужеродную плоть.

После этого члены властвующего семейства принялись расспрашивать меня обо всём, что им было угодно, не зная ни такта, ни сдержанности. Две дочери Вардарбы, усевшись по обе стороны, непрестанно поглаживали меня по плечам, потешаясь над этикетом неприкосновенности. И только когда я ощутил, что объединяющее их тёмное поле стало не таким чужим, госпожа Вардарба сказала прекратить знакомство и кивком велела семейству оставить нас одних.

Когда они все ушли, я ощутил, что среди её супругов и детей мне было куда комфортнее. Напротив меня сидела теперь одна только древнейшая ядущая, тёмная и неподвижная, как недра. Яркий бордовый цвет её одежд и рыжие волосы казались какой-то ошибкой посреди мрака. Она пристально и тяжело смотрела на меня, и я вдруг ярко вспомнил то, что не любил вспоминать. Темноту, которая раскрывалась за Шии, готовясь меня поглотить…

– Подойди и сядь здесь, – прозвучал голос госпожи Вардарбы, – ближе ко мне.

И она указала рукой на чёрный стебель рядом со своей правой ногой. Я приблизился и опустился на колени. Мне хотелось бы держаться от неё подальше, но этим я мог бы выразить непочтение. Госпожа Вардарба молча и долго рассматривала меня свысока, а затем мягко потянула за край капюшона, заставляя его соскользнуть с моей головы.

– Чего хочет Сиэль? – властно спросила она, кладя широкую ладонь мне на голову. Это могло показаться обычной тягой ядущей к телесному контакту, но я чувствовал, что таким образом госпожа просто хочет от меня больше правды.

– Он хочет стать великим властителем, – прямо ответил я, – и получить от вас благословение на этот путь.

Пальцы госпожи сильнее сжали мои волосы, а её поле сгустилось вокруг непроглядной тьмой, в которой мы были только вдвоём.

– Почему ему нужно благословение именно от меня? – спросила она, и её словах проскользнула усмешка.

– Потому что вы – мать последнего великого властителя, Онхи Кинавы. Сиэль считает его гибель величайшей трагедией, которая разделила общины. Чтобы собрать всё снова, он должен наследовать путь Кинавы, стать его преемником.

Госпожа усмехнулась.

– Многое ли вы оба знаете о моём сыне, кроме того, что его подло погубили? – властно спросила она. – Не вы первые пришли с такими речами. Эта молодая дочь Сагиты говорит всем подряд, что я могу дать благословение! Но я могу и прогнать тебя прочь. Как прогнала остальных. Что же сделает твой родич, если я откажу ему?

– Он уверен, что вы этого не сделаете, – ответил я, взглядывая в её глаза. – Владыка Малкирим открыл ему это. В противном случае он не отступит и прибудет к вам сам, чтобы доказать, что Тень на его стороне, и он хочет стать властителем не просто ради амбиций.

– А что же он намерен сделать для того, чтобы объединить общины? Сражаться? В том числе и со мной?

– Нет. Владыка считает, что объединения можно достигнуть путём переговоров с крупными общинами. Также он намерен восстановить градосферное кольцо и отвести его за орбиту будущей твердыни Мавалары. Сил его общины сейчас достаточно для этого, но он так же желает привлечь к этому и ваших асайев.

– Он хочет действовать как дитя света, – усмехнулась госпожа, – но именно света общинам и не хватает. Хотя свет – сердце Маалкири. Пусть твой родич, твой владыка светит в темноте, у него это и сейчас получается. Однако ты говорил и о преемничестве. Какой же путь из тех, что не закончил Кинава, он намерен продолжать? Сблизиться с Салангури? Или продолжить дело Экспедиции, которое забыли на твердынях, страшась гнева нэн?

Я взглянул на неё с удивлением… Да, в общинах не соблюдали Табу, которое распространялось на всех жителей твердыни. Но из-за разобщённости информация, содержащаяся в мыслетоках, была искажена или утеряна. Многие свидетели тех событий уже завершили воплощения, а оставшиеся не раскрывали разрозненным волнам свои истинные воспоминания. Новички, приходившие в общины уже после гибели Кинавы, узнавали не подлинную историю о великом предприятии, совершённом совместно с Триадой, а какие-то невнятные слухи про то, что один из Гэреров был близок к общинам и, собрав целую градосферу с принцами, улетел во врата да так и не вернулся. Мы с Сиэлем даже при наших связях не знали ничего более подробного. Сиэль в этой истории интересовался только ролью Кинавы, очень сблизившегося с Гэрером, а меня она волновала более глубоко. Так как я слышал и другое, то, что тайно рассказывают друг другу мастера-маккахиды, не желая соблюдать Табу. Они говорят о памяти мастера Барбаша и многих тысяч мастеров и простых техников, которые ушли с ним в Экспедицию Гэрера и погибли там. Впрочем, некоторые считают, что уж Барбаш-то не мог погибнуть и его нужно только найти среди волн и высших сфер Поля Мечтаний. Некоторые и ищут. И я искал, когда открыл в себе способность погружаться в Поле по своему желанию.

Госпожа Вардарба увидела личный интерес в моих глазах и заговорила иначе, более мягко:

– Это было дело Сагиты-Гейст, так она хотела исполнить волю Праматери Гаэ. Только мы, дети Элейши, всегда помнили, что Гаэ назвала Анисан лишь временным пристанищем. Наши настоящие пути – за его пределами, среди просторов, которые выросли из нутра Анис-Гитэна. Находясь на старом Анисане, асайи продолжают жить прошлым. Пройдёт ещё несколько циклов, и это прошлое наступит на нас. Ни один новый асай не сможет прийти в жизнь, потому что пути будут исчерпаны. Закончится энергия тяжёлых монад, без которой нельзя сотворить асайя. Тогда, мы, ядущие, будем насыщаться без меры, а каждая белая мать станет такой же, как мы. Будет сама поглощать своих сотворённых, чтобы сотворить сызнова. Скажи, разве такой мир пожелала бы видеть Гаэ?

– Нет, никогда, – негромко ответил я.

– Вот именно, – тихо подтвердила госпожа Вардарба. – Мы приняли на себя неприглядную роль вместе с Элейшей. И в темноте она первой увидела эту угрозу, далёкую тогда, далёкую сейчас, но неотвратимую. И потому Элейша – единственная из детей Гаэ, которая не оставила её намерений. В первый цикл после основания храма Элейша много времени посвятила искусству странствования, изучала Анисан и врата, которые стали появляться после первой стабилизации. Именно Элейша начала творить странников такими, какими мы их сейчас знаем, ибо первый странник, Сэллас Салангури, был сотворён на её глазах. Она передала это умение трём своим младшим дочерям, которых ныне почитают под покровом Салангура как основательниц поколений странствующих. Моя матушка помнила их и общины тех времён, охваченные жаждой открытий новых миров. Тогда всё было иным, мы жили в мире с Салангури на поверхности и в небесах твердынь, объединённые великим сверхсуществом, родившимся из нашей воли и тени Асу.

Всё это прекратилось с завершением первого цикла и первыми временами хаоса, когда творицы из храма Элейши впервые столкнулись с зовом Голода и Охоты, призывающим их очистить асайев. Это событие сделало из нас ядущих, и мы были вынуждены покинуть твердыни после знаменитого поединка Сэлласа и Элейши. Сотни странников и три их матроны не приняли этих перемен и не пожелали остаться с нами. Странники перешли под покровительство Салангури, ибо им невыносимо было жить среди разгоравшейся в общинах агрессии, и по сей день мы не посягаем на их пыль, памятуя, что они вышли из наших рядов. А три матроны-дочери Элейши покинули её храм и побороли в себе Голод, вновь став белыми творицами.

Цели госпожи-принца отодвинулись на неопределённый срок. Как рассказывала моя матушка, перед завершением воплощения она много странствовала, иногда совсем пропадая из волн. В последний раз она вернулась, чтобы сжечь пурное тело и отдать пыль своим дочерям и младшим сёстрам. Она сказала, что идёт следом за Гаэ. В то время мне было чуть больше сорока оборотов, но я помню её напутствие. Она говорила не о Голоде и очищении, она обращалась к нам, видя такими, какими мы были до первых времён хаоса. Она хотела, чтобы общины продолжили её дело, и тогда однажды она встретит нас под золотистым небом нового мира.

Однако никто досель не рискнул пойти следом. Кроме Сагиты-Гейст, которая и задумала совершить Экспедицию. Когда она сама пришла вот в эту залу и мой сын принимал её как гостью, она попросила нашей помощи. И мы не могли отказать. Хотя Кинава был вынужден преступить многие свои принципы. Ради Гейст он даже пошёл на сближение с Гэрером и Сэле. И это многим не нравилось, хотя ему не перечили прямо, зная о его силе. Он умел подавлять слишком недовольных, удерживая общины в одном курсе. Многие принцы опасались, что он втянет нас в Голос, заставит слушать коллективную волю, подчинив ей мыслетоки общин.

Я чувствовала в волнах, что вокруг Кинавы начинают плестись заговоры, некоторые амбициозные властители и ядущие хотят убрать его до истечения срока полномочий. Вот только в открытую биться с ним никто бы не рискнул. Потому недовольные действовали, тщательно скрываясь в волнах и пытаясь не допустить, чтобы их деятельность вызвала предвестия.

На момент ухода Экспедиции Кинава правил пятый цикл из шести отведённых ему, однако уже в то время он начал готовить себе преемников, которые разделяли его взгляды и собирались успешно выступить на Играх Тени. А между тем Дана-Сэле избрал нового консула, с которым Кинава собирался продолжить доверительные отношения и в ближайшем будущем обсудить передачу нам поверхности на будущей Десятой твердыне в постоянное пользование. Но этому не суждено было сбыться, ибо в этот момент и произошло то, что я предчувствовала, но не могла достоверно предвидеть.

– Его погубили, – негромко проговорил я, ещё глубже погружаясь в её внутреннее поле.

– Да, во время трапезы. Волны не скрыли от меня мига, когда над ним совершалось насилие. Трое властителей и их супруги вступили в сговор. И, по-видимому, им помогали ламехтиды, так хорошо было всё скрыто. Рандиша, моя принятая дочь и младшая супруга Кинавы, видела это всё. И благодаря ей всё стало известно. Заговорщики хотели погубить и её, как тех принцев, которые сопровождали Кинаву. Но Кинава спас Рандишу, защитил своей пылью. И потом сам явился ко мне… в последнем, пятом отражении, незримый и… возвысившийся над нашей жизнью. Но я не вернула его. Не имела права. Если бы я это сделала, то уберегла бы общины от кризиса. На какое-то время. Но для Онхи это бы не стало благом, и о причинах этого я могу говорить только с тем, кто открыл в себе врата творения. В конце концов, доля общин – беспокойство, в котором и пробуждается сила, притягивающая каждого из нас.

А те, кто покусился на него, в конце концов поплатились за это. Одного я сама погубила, когда столкнулась с ним в одном из боёв, и мать его не попрекала меня этим. Другой владыка пал от пламени Салангури, и отражения его поглотили Тёмные Пустоты в недрах Ци. Третий же, Асишура, пал сам не так давно. После первой волны раздора верные Кинаве властители устроили над ним суд, но он оправдался, доказав, что на него давили и заставили в этом участвовать. Он был тогда очень юн и ему поверили. И я была снисходительна, так как предвидела: Салангури его погубит. Гнев консула, как пламя, раздувает любое неискупленное насилие, тлеющее в тонких волнах, и неважно, по отношению к кому оно было совершено. Вот как всё было, Роз. Передай это знание своему родичу. И пусть он решит, как продолжать дело моего сына. Будет ли он истинным властителем, который вспомнит дело госпожи-принца Элейши, или же просто объединителем, который станет действовать во благо общин, не задумываясь о глобальном будущем.

– Я передам, – ответил я, – но, думаю, я должен спросить у вас: согласитесь ли вы посетить его общины и поговорить с ним как с возможным преемником?

– Соглашусь, – ответила госпожа Вардарба, склоняясь ко мне. – Можешь сказать ему так: из всех приходивших он один пока вызывает у меня доверие. Я следила за его восхождением. И я знаю, через что заставила его пройти дочь Сагиты…

На этом наша беседа подошла к концу. Темнота рассеялась, и госпожа Вардарба отпустила мою голову, позволяя уйти. Её сыновья и дочери приглашали меня остаться на градосферах дольше, как почётного гостя, но я спешил назад к Сиэлю. А когда я направлялся к трансферам, со мной произошла ещё одна любопытная встреча: впервые спустя долгое время я увидел госпожу Шии. Она совсем не изменилась, только энергометок на её груди стало больше. И её сопровождало дитя оборотов пятнадцати. Ядущие, в отличие от нэн, не сразу делят своих детей на сыновей и дочерей, предоставляя им право определиться с этим по наступлении сорока оборотов. Однако зачастую тех, кто в будущем станет ядущей и откроет в себе врата погибели, видно ещё с первых оборотов. В глазах дитя Шии я разглядел столь знакомый мне блеск скрытого и ещё непробуждённого Голода, который позволял безошибочно догадаться о будущем выборе… Шии тоже обратила на меня внимание. Мы остановились напротив друг друга и почти одновременно улыбнулись, чувствуя, что каждый из нас вспоминает прошлое и тщательно изучает глазами другого. Я совершил перед ней лёгкий поклон, и она тоже ответила мне поклоном, после чего мы разошлись, не произнеся ни слова.

Глава 21. Явление великого властителя

Вернувшись, я передал Сиэлю разговор с госпожой Вардарбой и несказанно его обрадовал. По-прежнему храня в тайне истинные причины, он повелел принцам готовить градосферу к сближению с градосферами Вардарбы, которое началось в этом же обороте. А когда древняя ядущая вместе со своим семейством вступила в залы обители Сиэля, чтобы совершить доверительную трапезу, за спиной владыки расползся чёрно-синий туман, из которого медленно материализовалась молчаливая и торжествующая госпожа Джануби. Это было началом нашего стремительного возвышения, ибо госпожа Вардарба не только очистила путь Сиэля в тонких волнах, но и объявила во всеуслышание, что как старшая госпожа общин избирает Сиэля достойным получить титул великого властителя. Конечно, одних слов тут было мало: другие властители и властительницы хоть и приняли волю Вардарбы к сведению, но не спешили безропотно преклоняться перед Сиэлем. Более лояльные к старым порядкам утверждали, что он не имеет права называть себя главным, ибо не проходил Игр Тени и последователи Малкирима, живущие в других общинах, не избирали его. Сиэль отвечал, что он и не собирается захватывать власть. Напротив, он призывает общины объединиться как раз для того, чтобы провести Игры. И для этого он намеревался восстановить единое Кольцо общин. В те времена для этого складывались благоприятные условия: за Кангом как раз начали возводить Одиннадцатую твердыню Мавалару. Вокруг неё сновали градосферы, снабжавшие строительство первокамнем, а от твердынь были открыты потоки, по которым Мавалара получала начальный запас пыли. Мы тайно пользовались этими потоками, перетягивая серую твердынную пыль к себе. Кроме того, и сама община Сиэля, сбежав с Ашвы, приросла большим числом созидателей, которые соглашались трудиться для общин по доброй воле, а не по волновому принуждению, что очень ускоряло процессы строительства.

В прошлом Кольцо общин представляло собой базу, с которой стыковались градосферы. Оно было незамкнутым и хорошо скрывалось в волнах. В нём жили и глубинные владыки, обновлявшие пыль. После гибели Кинавы и ссор властителей владыки отказались «служить беззаконию» и перебрались на твердыни, градосферы ушли с Кольца, и оно осталось во власти разрозненных мелких общин, которые пользовались оставшейся пылью и жили в уцелевших обителях под его оболочкой.

Нашей общине удалось начать восстановление Кольца. Сиэль сумел вернуть туда и некоторых владык, хотя это стоило ему огромных трудов. Также Сиэль много странствовал по градосферам лояльных властителей, проводя переговоры. Я неотлучно был при нём, и мы обсуждали каждое его решение. В те времена я вспомнил немало уроков Лю Авэя, которые ранее не мог осмыслить из-за слишком юного возраста. Я сохранил их в памяти и теперь использовал, чтобы направлять Сиэля по пути убеждения, а не силы. В такие моменты я чувствовал, будто мой покинутый учитель незримо наблюдает за мной через тончайшие слои волн.

Мастер Иота тоже не оставлял меня. Ему я обязан тем, что он научил меня обращаться с появившимися у меня влиянием и властью. Если прежде я был для Сиэля хоть и другом, но всё же только покрывателем, то теперь дело восхождения подняло на более высокую ступень и меня: мне доверили управление силами покрывателей объединявшихся общин. Как и прежде, я всегда был рядом с ним на всех соборах, и это не укрылось от внимания принцев из других общин. Среди них были как те, кто считал наше сотрудничество хоть и необычным, но плодотворным, так и те, кто откровенно ненавидел меня и даже искал способы меня устранить. Мастер Иота дивился тому, что я так высоко взошёл в общинах, в то время как в иерархии клана остаюсь простым мастером.

Однако одним только миром дело единения не решилось: властители, не склонные к компромиссам, открыто заявляли, что они недовольны нашей деятельностью. Это привело к череде затяжных противостояний и битв, порой непозволительно жестоких. Но тонкие волны, освящённые благословением Вардарбы, приводили нас к победам.

На твердынях эти времена назвали Затишьем. Салангури изгнал остальные крупные общины, и они покорно ушли, ища новой жизни возле Кольца. Твердыни вскоре забыли о сражениях и масштабных охотах ядущих. Отныне по ним странствовали только группы вестников Малкирима, скрывавшиеся в гиблых местах и сзывавшие с собой всех, кому претил Голос.

Однако некоторые патриции воспринимали Затишье как большую угрозу, чем простое противостояние. Отряды чёрных стражей не переставали исследовать гиблые места твердынь, чтобы выяснить, что скрывается за мнимой тишиной. Но в лучшем случае им удавалось захватить лишь единичных последователей.

Все эти события в конечном счёте привели к состоявшемуся в последней четверти пятьдесят девятого цикла великому собору властителей и кураторов, на котором было принято долгожданное решение об объединении общин, образовавших к этому времени практически единую структуру.

Согласно заключённым связям властители не потеряли влияния в своих общинах, но отныне все они подчинялись единому великому властителю, тому, кого следовало называть Тенью Гаэ и проводником Малкирима. Было решено провести Игры Тени, в которых жители общин, а не Малкирим, решают, кто достоин стать избранным. Я не сомневался, что это будет именно Сиэль. Да и другие не сомневались, но считали необходимым восстановить традицию.

В день, когда волны Малкирима нарекли Сиэля великим властителем и первым объединителем общин после пяти циклов раздора, я был рядом и разделял его радость. Принцы и ядущие принесли ему клятвы верности, принимая его главенство. И Сиэль взирал на миллионы асайев, избравших его, а я видел над его главой призрачную тень его тайной покровительницы – госпожи Джануби.

День Единения был празднеством для всех последователей Малкирима, и его отметили даже общим танцем, которые прежде проводились в общинах крайне редко: если асайи Ганагура отмечали торжествами начало каждого оборота и некоторые памятные даты, то в общинах празднества, сопровождаемые танцем и объединением в сверхсуществе, проводились только при встрече Четвертей Цикла.

Когда торжество закончилась, Сиэль позвал меня пройтись по галереям обители. Если раньше мы любовались с них чёрными сводами космоса или яркой Онсаррой, то теперь за прозрачными стеблями виднелась белая полоса Кольца и слившиеся с ним шары многочисленных градосфер, тянущиеся вдаль. Я молча стоял рядом с Сиэлем, прислушиваясь к его внутреннему полю, столь знакомому и близкому для меня.

Я видел, что титул великого властителя никак его не изменил. Мне не довелось наблюдать, как меняется асай, занимая место одного из властителей Триады, но от своих наставников я знал, что и Гэрер, и Сэле и тем более Гейст переживали преображение, делающее их иными, особенными асайями, связанными с древними силами Асу. С Сиэлем такого не было. Малкирим не явил никакого знамения, когда волны назвали его великим властителем, да и пыль его осталась такой же чёрной, как раньше. Впрочем, и все предыдущие великие властители были такими же, обычными асайями, пусть и сильнейшими. И только воля общин даровала им роль, соотносимую с ролями членов Триады.

Сиэль, должно быть, думал о том же. Он обернулся ко мне и, усмехнувшись, сказал:

– Ну вот и всё, родич, я стал равным самому Салангури, как говорилось в волнах. Твой величайший сотворник упоминал о некоем «сокровище», равном Салан-Гитэну, которое должно было мне открыться. И я сам ждал подобного, потому что знаю, владыка это может… Но он по-прежнему испытывает меня. После всего, что пройдено.

– Ну, ещё и дня не прошло с твоего избрания, – заметил я. – Ты не мог не привлечь его внимания, однако наши главные дела ещё впереди.

– Верно, – согласился Сиэль, – я готов совершать их, как пообещал старшей госпоже. Вот только есть одно дело, тянуть с которым я больше не могу.

Глядя на далёкую Онсарру, он коснулся моей руки, и в мыслях я услышал: «Как бы мне хотелось, чтобы всё это видела моя творица. Но я не знаю её и не могу пригласить».

Да, даже взойдя на вершину иерархии общин, он оставался в полном неведении относительно собственного происхождения. Если в среде техников волн информация о творицах практически не скрывалась благодаря клановому устройству, то для тех, кто пробудился под волей Голоса, встреча с творицей не была простым делом из-за поддерживаемой Голосом идеи единства и анонимного права белых матерей. Встреча могла произойти, только если творица сама считала её необходимой. Информация о творении пребывала внутри храмовых волн, и добраться до неё можно было, только получив приглашение пройти за их неприступные стены. Но даже здесь она открывалась не всякому просящему. Так, мои сёстры не желали говорить со мной о происхождении Сиэля из уважения к праву его матери на анонимность.

То, что Сиэлю глубоко не безразличны пути творения, я догадался ещё в ту пору, когда впервые вернулся к нему от Хатун Глубинной. Он тогда много и подробно расспрашивал меня о храме и творицах. Да и в дальнейшем, прибыв на твердыню Ашву, мы порой посещали Белые Оплоты разных городов и поднимались к храмовым стенам. Возле них я снимал с владыки покров, и он останавливался перед непреодолимой преградой, которая не желала пускать его внутрь.

В общинах его матерью отчасти считалась госпожа Вардарба, после Игр вернувшая себе титул «старшей госпожи». Бывшие супруги Онхи Кинавы – Сенши и Рандиша, сыновья и дочери Вардарбы, ставшие Сиэлю почти что родичами, уговаривали его выбрать среди могущественных ядущих одну или сразу нескольких, достойных стать его спутницами, чтобы новый великий властитель обладал всеми причитающимися регалиями. Но Сиэль уклонялся от уговоров, отвечая, что поиском сизигийной супруги он займётся позднее. Госпоже Вардарбе он высказывал почтение, но признавался, что не может войти в её семейство как принятой сын, ибо чувствует, что он – дитя белой матери и в нём есть свет, который носят в себе только те, кто пробудился под лучами Онсарры. Вставая на путь великого властителя, он просто обязан узнать правду о себе и встретиться со своей творицей.

Госпожа Вардарба проявила сочувствие к его желанию и согласилась помочь: по её приглашению на градосферы прибыло несколько самых древних и самых пресытившихся ядущих, которые могли бы определить мать по манере творения. Особенно выделялась среди них госпожа Энида, бывшая в прошлом белой матроной и специализировавшаяся на городских строителях, поглощённых ей в количествах, исчисляемых десятками тысяч. Благодаря такому опыту она превосходно знала манеры творения как всех маститых твориц строителей, так и многочисленных плеяд их дочерей и учениц. Выдавив на ладони Сиэля крохотную капельку пыли, госпожа Энида долго изучала её, после чего вынесла неутешительный вердикт: мать Сиэля неумело обращалась с его рабочей точкой и творила строителя, судя по всему, первый и единственный раз в жизни. В Сиэле не было ни склонности к коллективизму, ни обострённого чувства пространства, ни банальной тяги к мастерству в этом деле. Конечно, за время восхождения к владычеству в общинах Малкирима его пыль перенесла колоссальные изменения, но эти качества закладываются на более тонком слое и опытная ядущая непременно уловила бы их следы. А вот что творица однозначно в него заложила, так это чуткое внимание к тонким волнам и дар обаяния. Манера её походила на ту, какой учат в храмах Рутты в свите самого матриарха, и это единственная точная информация, которую она могла сказать. Этот вывод навёл Сиэля на мысль о необходимости посещения центральных твердынь. Он решил так: раз мать не желает открыться, то он спросит у той, кто выше её, у самой Сагиты-Гейст, придя к ней как великий властитель.

Как и в случае с визитом к госпоже Джануби, мы не стали информировать об этом слишком многих. Хотя скрыть временный уход великого властителя было сложнее. Вдвоём с Сиэлем мы отправились на Ашву, где Сагита-Гейст появлялась чаще, чем на других тведынях. Там был и её храм, и обитель, носящая название Зимний Сумрак, в которой она обычно принимала тех немногих, кто изъявлял желание поговорить с ней, не находясь под волей Гаэ.

Спустя почти цикл после изгнания мы вновь ступили на Пятую твердыню и тайно вошли в Рутту. Никто не видел ни нас, ни пылевой тучи, на которой мы прилетели и которая стелилась за плечами Сиэля. А ему это странствие было ценно ещё и тем, что он на опыте убедился, сколь сильно Затишье. О том, что отныне он – великий властитель, не догадывались и старшие патриции. Сиэль считал, что и не следует пока разглашать его положение. Он был готов открыться только перед госпожой Сагитой, и встреча с ней его очень волновала… прежде он видел её ещё до вступления в общины, на празднестве. А теперь шёл как глава пятого сверхсущества.

Мы подошли к обители Зимнего Сумрака поздним вечером, когда Онсарра склонялась к закату. Я знал, что следует сделать. Госпожа Сагита всегда устраивает пришедшим испытание путей: только асай с сильной волей и успокоенными мыслями способен пройти по её следу и тем самым заслужить разговор. Нам надо было её встретить и изъявить желание пройти испытание.

Мы неспешно вступили внутрь, и я повёл его к Галерее через залы, полные учеников и мастеров. А едва мы ступили в длинный прозрачный туннель, уходящий в высоту небес, я ощутил, что меня всего сковывает первозданный ужас. Я остановился и, глянув на Сиэля, понял, что он испытывает то же самое. Однако он быстро овладел собой и коснулся моей руки. Его прикосновение придало мне сил, и я услышал его негромкий голос:

– Это Сагита-Гейст. Когда мы увидим её, сними покров, Роз. Я не намерен перед ней скрываться.

Он отступил так, что мы встали посреди галереи, перекрывая путь наверх. Вскоре показалась и консул. Она была облачена в синие одежды, высока и непреклонна. Она не спеша шла к нам навстречу и видела нас, несмотря на то, что я снял покров, только когда она была совсем близко. Госпожа Гейст остановилась, и мы ощутили на себе её взгляд, спрятанный под чёрной кибахой.

– Я – великий властитель, – сказал ей Сиэль, – слышал, что вам это было угодно. И теперь я хочу поговорить.

Госпожа Гейст промолчала. Она прошла мимо нас, и в этот миг предвечный страх, наполнявший волны, стих. Это было её приглашение к разговору. Вместе с Сиэлем мы последовали за ней наверх по Прозрачной галерее. Мы шли над куполами и шпилями засыпающей обители, а госпожа становилась всё призрачнее: мы оба не чувствовали её присутствия, перед нами шёл бесплотный фантом, даже не двойник. А вскоре и он растаял в сгущающихся сумерках. В этот миг я ощутил ту слабость, какая охватывает при погружении в слишком глубокие слои волн. Но я выдержал, а Сиэль рядом как будто ничего и не почувствовал, целеустремлённо шагая в пустоту галереи. Так мы дошли до самого верха, остановившись только перед вратами в становую обитель фарахтидов.

– Её тут нет! – проговорил Сиэль и в его голосе даже проскользнул гнев. – Она не могла туда пойти, так ведь, Роз?

Я прислушался к волнам. Как и Сиэль, я был уверен, что её нет в становой обители.

– Вслушайся лучше, – проговорил родич и позволил себе стянуть с моей головы покров. – Ты знаешь, что я не могу отступить!

Волны усилились, прикоснувшись к моим волосам. Я закрыл глаза, удерживая пурное тело стоящим, и глубоко погрузился, прося госпожу нам открыться. После долгого молчания я внезапно увидел перед внутренним взором одну из многих зал обители под нами. Это был лишь миг, но я понял, что узнал то, что нужно. Без лишних слов я повёл Сиэля обратно.

Когда мы вошли, в зале, окружённой стеблями колонн, на белых ступенях лежали десятки тел техников волн. Это были ученики-фарахтиды. Сильное поле госпожи унесло их в волны, так что они не могли оставаться сидящими. Я знал, поутру ученики поднимутся и даже не вспомнят, как в этот зал вошла госпожа Сагита. Сама же она восседала на нижнем стебле по центру. На её лице не было чёрной кибахи, и она смотрела прямо на нас горящими погашенными глазами, наполняя всё вокруг предвечным страхом.

Я невольно содрогнулся, но выдержал. И так же выдержал этот напор и Сиэль. Он прошёл в центр залы и склонил голову, выражая почтение.

– Мы пришли, – сказал он.

Госпожа Сагита сконцентрировала свой взор на нём. Я ощутил, как страх оставляет меня, и заметил, что кроме нас здесь присутствует ещё один асай – мастер обители, учитель всех лежащих вокруг фарахтидов. Он сидел в стороне, преклонив голову перед госпожой. Не тратя времени, я псел рядом с ним, на всякий случай блокируя его внутреннее поле. Он с удивлением взглянул на меня, но промолчал.

А госпожа Сагита, видя, что на лице Сиэля отражается прежнее спокойствие, сказала:

– Подойди и преклони голову.

Владыка послушался и, приблизившись, сел перед ней на колени. Ладонь госпожи Гейст легла на его волосы. Несколько мгновений они сидели так, соединённые неведомым полем, а затем госпожа мягко толкнула его, и он упал на ступени, не сопротивляясь. Глаза его были закрыты, и я чувствовал, что передо мной только его тело и пыль. А сам он где-то далеко. Там, куда волны уносят всех, с кем она говорит…

Гейст поднялась и мягко растаяла в воздухе, вместе с тем, как растаял и заполнявший волны предвечный страх…

Я ещё раз взглянул на мастера обители и повелел ему унести из залы тела учеников, а сам немедленно восстановил покров над собой и Сиэлем, так что мы оба стали полностью незримыми. Мастер послушался меня. Я увидел, что под действием его силы тела фарахтидов мягко поднялись над ступенями и беззвучно, как тени, заскользили к вратам залы. Хоть этот мастер и был верен Голосу, я знал, что он будет молчать. Ибо такова была воля самой Гаэ в тот вечер.

Я сел возле Сиэля и прислушался. Он по-прежнему находился далеко. Что он переживал там, в эти мгновения… Я только знаю, что за четверть ночи, в течение которой длилось его погружение, там, где он был, можно было прожить целую жизнь, а то и сразу несколько жизней.

Наконец он поднялся, взглянул на меня и сказал:

– Я теперь знаю! Её зовут Бамму! И она матрона из храма Рутты. Она ищет свой храм, чтобы основать собственное семейство. Нам надо спешить, Роз, чтобы встретиться, пока она ещё странствует по твердыням! Я знаю, куда нужно идти. Но… это уже не обязательно делать только нам двоим.

***

Ко времени, когда Сиэль отправился на встречу с собственной матерью, я хорошо знал, как обустроена жизнь белых матрон. За все эти тысячи оборотов моя творица, Хатун Макках Глубинная, несколько раз призывала меня к себе, и на моих глазах трое её старших дочерей отделились точно так же, как и Бамму, основав собственные семейства в других храмах.

Зрелость твориц определяет их степень постижения секрета жизни. Творицы, находящиеся в начале пути, обладают неполным секретом. Они не могут творить вне храмов и не призывают монады. Потому для начала творения им необходима начальная частица с прикрепленной к ней монадой. Эти частицы они получают от старших твориц семейства, через дыхание из уст в уста, и уже затем начинают творить вначале отражения, а затем и пыль.

Обладание абсолютным секретом даёт творице практически безграничную власть над жизнью. Она способна призывать монады и творить согласно своим желаниям. Эти знания налагают огромную ответственность перед законами Гаэ, но творицы, постигшие абсолютный секрет, уже, как правило, готовы к такому. Их мысли и сознание отличаются от обыденных, к каким мы привыкли в нижних обителях.

Бамму была дочерью Иши, матриарха храмов Онсарры. Возле неё она училась на протяжении почти четырёх циклов, получая начальные частицы как от матери, так и от других именитых твориц Рутты, в том числе и от самой Сагиты-Гейст. Синий консул сама творит крайне редко и только дочерей-гаэньши. Но она приводит множество простых монад, которые передаёт в ведение младшим творицам. Как правило, асайи, сотворённые из её начальных частиц, не слишком-то отличаются от остальных и тем более не могут зваться гаэньши, но в храмах их считают по-своему особенными.

Покидая храмы, матроны странствуют, стараясь не показываться простым асайям. Редко кто-то из них в открытую спускается в нижние обители, желая вкусить их простой и незамысловатой для высот храмового сознания жизни. Чаще они шествуют по городам твердынь, находясь под покровом техников волн из клана Аяши, которые оберегают их от лишнего внимания. Бамму странствовала одна, создавая над собой волновой покров самостоятельно. Но спрятаться от вестников Сиэля ей оказалось не по силам, и мы узнали, что она странствует по Шестой твердыне, на которой некогда пробудился и сам Сиэль.

Густые леса дышащих деревьев на Матадэве опоясывают твердыню вокруг экватора и не только дают большую часть атмосферной пыли, но и служат местами уединения. Поэтому было неудивительно, что ищущая свой дальнейший путь Бамму направилась сюда, желая предаться размышлениям.

Мы увидели её сидящей между синих корневых стеблей огромнейшего древа, ствол которого был так широк, что его могло бы объять десять асайев. На ней был лазурный плащ техника тонких волн, под которым скрывались одежды белой матроны. Её грудь и туловище были покрыты бесчисленными энергометками, расставленными в хаотичном порядке, а скрещённые ноги скрывал насыщенно-синий передник – именно такой цвет он принимал у всех матерей, обладавших абсолютным секретом жизни. Глаза её были закрыты, а из-под наброшенного на голову капюшона на высокий лоб спадала неровная чёлка иссиня-чёрных волос.

Покрыватели замкнули покров вокруг древа так, что Сиэль со свитой и Бамму оказались под ним. Владыка, над чьими плечами в небо взвивалась исполинская пылевая туча, выступил вперёд и замер, глядя на белую матрону. Я стоял по его правую руку и, будучи ближе всех, ощущал его одновременно возвышенные и волнительные чувства. Он торжествовал, достигнув цели, и с трепетом ждал её слов и первого взгляда. Его нетерпение было так высоко, что он хотел подойти ближе и окликнуть её, но я коснулся его руки и сказал, что нельзя так тревожить творицу – это будет знаком неуважения. Сиэль послушался.

Бамму не могла не чувствовать нашего присутствия. Тем более она не могла не ощущать нависшей над нами всеми мощи Сотен Невинных. Однако она неспешно покинула волны, после чего изволила открыть глаза. Они оказались такими же ярко-жёлтыми и пронзительными, как и у её непокорного дитя.

Её взгляд коснулся Сиэля, прошёлся по его стройной фигуре, после чего быстро скользнул по свите, выстроившейся позади владыки почтительным полукругом. Затем матрона глянула прямо в глаза Сиэлю и, кивком указав на ближайшего принца, спросила:

– Это ещё кто?

Я ощутил удивление Сиэля, вызванное этими словами, столь прозаически звучащими в контексте всего нашего приключения. Встреча явно началась не так, как он ждал, но тем не менее, владыка не подал виду и с достоинством ответил:

– Это моя свита. Принцы и покрыватели, служащие Малкириму. Я же – твоё дитя и пришёл, чтобы увидеть тебя.

Бамму усмехнулась и, покачав головой, ответила:

– Ну, вот ты меня и увидел, а значит, с тебя довольно. Ступай! Ты нарушил моё уединение, а оно для меня сейчас важнее, чем встреча с детьми, сколь бы влиятельными они ни были.

Лицо Сиэля не дрогнуло. Он уже понял, что иметь дело с Бамму будет не просто.

– Я прошу извинения за это, – вкрадчиво начал он, – но уйти я не могу, да и не хочу. Я не из тех праздных просителей, кем движет любопытство, я – властитель объединённых общин Малкирима и потому никогда не веду пустых разговоров. Мне известно, что ты ищешь путь к своему храму, а это очень ответственное решение в жизни творицы. Ты уже обошла десятки городов, но нигде не было для тебя пристанища. Поэтому я хочу пригласить тебя пойти со мной. Своею властью я готов возвести храм для тебя одной так же, как некогда возвёл Кольцо Общин. И он будет не менее неприступен, чем храмы на твердынях.

Бамму поднялась на ноги и, подступив ближе, грозно глянула на Сиэля. Такое предложение ей крайне не понравилось.

– Я что, похожа на нэну, чтобы меня можно было задабривать подношениями? – гневно спросила она. – И кто открыл тебе истину? Я знаю, что тайна моего творения надёжно хранится в волнах храма Иши и известна только моей материнской семье. Если ты посмел ворваться под священные своды и силой выпытать это у кого-либо из моих сестёр и дочерей, то ты понесёшь за это такое возмездие, от которого тебя не только Малкирим, но и сама Гаэ Онсарра не спасёт!

– Я даже не помышлял ни о чём подобном, – спокойно ответил Сиэль, – в общинах все чтят неприкосновенность твориц, и я сам слежу за исполнением этого закона. Но я всегда желал узнать свою творицу. Я ждал встречи с тобой, но ты не приходила. Потому я обратился к Сагите-Гейст, и это она открыла мне истину, проведя по Полю Мечтаний.

Его слова произвели на Бамму впечатление. Лицо её смягчилось, и она негромко произнесла:

– Значит, это госпожа Сагита так захотела… Что ж, – вновь обратилась она к Сиэлю, – это делает тебе честь. Синий консул не станет разговаривать с каждым любопытным. Так же, как и я.

После этого она подошла к Сиэлю, но вместо того, чтобы коснуться губами его лба в сокровенном знаке любви творицы, прикоснулась пальцами к одной из энергометок на его плече. Глаза её на миг погасли, после чего она убрала руку и сказала:

– Твоё вступление в общины не было для меня тайной. Однако я не предполагала, что ты дойдёшь до таких высот. Значит, тебе мы все обязаны наступлением Затишья, которое так волнует сиятельный патрициат?

– Отчасти, – ответил Сиэль, – и я рад буду рассказать тебе больше, если ты примешь моё приглашение.

Бамму усмехнулась, всё так же рассматривая его. В её жёлтых глазах быстро зарождался деятельный интерес.

– Как я поняла, вы сейчас тщательно оберегаете общины от лишнего внимания волн, – сказала она, – потому на мирных твердынях о вас так мало слышно в последнее время. Не рискуешь ли ты раскрыть положение общин, приглашая меня? Конечно, мы, белые матроны, не враждуем с ядущими, как нэны. Но я всё-таки слежу за Голосом Ганагура, хотя и не слышу его.

– Голос не сможет пробиться под наш покров, – ответил Сиэль, – а на время пути мы можем надёжно скрыть тебя. – Он оглянулся на меня и добавил: – Это мастер Роз, мой родич и покрыватель. Тот, кто провёл меня незамеченным по становой обители фарахтидов, когда мы посещали консула Гейст. Он лично убережёт тебя от внимания волн.

Бамму взглянула на меня, и её взор коснулся мастерского имени, начертанного на моей кибахе.

– Идёт, – коротко согласилась она.

***

Прибытие Бамму в общины стало поводом для торжества, многие принцы, ядущие и простые последователи собрались, чтобы приветствовать её, называя «молодая старшая госпожа». Это было данью уважения как ей, так и госпоже Вардарбе, чьи позиции не могли пошатнуться.

Лично познакомиться с матерью Сиэля собрались все властители и многие кураторы. Но особенный энтузиазм проявили ядущие – когда мы вышли из клубов Сотен Невинных, первыми нас встретили именно они. Увидев несколько сотен глаз, в глубинах которых затаился Голод, я даже забеспокоился: не отпугнёт ли чистую творицу такое общество? Однако Бамму была спокойна. Она скинула плащ и решительно подошла к безобразным дочерям, принимая их слова приветствия, изящно сочетавшие в себе доброжелательную нежность и пафос.

Сама госпожа Вардарба приняла Бамму очень милостиво и ласково. Но белую матрону её компания не очень-то радовала. В дальнейшем она открыла мне, что мощное поле истинной древней ядущей действует на неё угнетающе. Общество же ядущих, вышедших некогда из рядов белых матерей, было ей по нраву, поскольку они всё же сохранили в себе отблески света Гаэ. И тем не менее, Бамму на их фоне так и лучилась благодатью, несмотря на не самый простой характер.

Владыка Сиэль отвёл в её распоряжение целую обитель, повелев её жителям служить главной творице объединённых общин, что те радостно восприняли. Меня он призвал к себе и попросил стать постоянным покрывателем Бамму.

– Мать – самый дорогой асай для меня, чтобы она сама ни говорила, – сказал он, – потому, пока она захочет оставаться причастной к волнам общин, я прошу тебя оберегать чистоту её связей и её саму во время странствий. Ты – единственный, кому я могу такое доверить.

Я согласился исполнить его волю, после чего направился к Бамму, чтобы сообщить, что отныне я буду сопровождать её.

Когда я вошёл в затенённую залу из синих стеблей, то застал её в смутном настроении, погружённой в раздумья. Оказанный в общинах почёт льстил ей и одновременно не нравился. Кроме того, Бамму желала бы продолжить размышления, от которых мы её оторвали. Потому она даже не взглянула на меня, когда я опустился на ступень напротив неё. Когда она всё же решила это сделать, я сообщил ей о том, что поручил мне Сиэль. Бамму небрежно кивнула в ответ, после чего подсела ко мне ближе и спросила с нотками лёгкого интереса в голосе:

– Ты ведь дитя Хатун Макках?

Я коротко кивнул. Бамму косо усмехнулась и продолжила:

– Я посещала Энсих во время странствия. Видела её и поняла, что не смогу творить близ такого внушительного маккахидского семейства. Однако сейчас я на грани того, чтобы начать жалеть об этом. Многие мои дети были особыми, многие стали патрициями, трое пришли ко мне как дочери, а двое просили одарить благой погибелью... Но я никогда не предвидела, что посредством одного из них госпожа Гаэ устроит мне подобное испытание, едва я соберусь основать семью…

Эти слова были большой откровенностью с её стороны. Она говорила их мне и сомневалась, правильно ли поступает. Её хрупкое доверие было основано только на тончайшем наитии, связывающем тех, кто находится под покровом Гаэ.

Я промолчал. Неуместно и крайне глупо было бы пытаться убедить творицу в том, что община готова ей поклоняться как матери великого властителя, или ещё в чём-либо не менее эфемерном. Я просто без слов разделял её мучительное мнительное состояние, настигающее каждого после совершения сомнительного выбора. Ведь я сам знал, каково это: разорвать связь с Голосом, чтобы войти под запретные волны; бояться совершить ошибку, последовав за далёким светом, который мог оказаться болезненным обманом.

В молчании мы и просидели напротив друг друга до начала нового дня. На Кольце не было восходов и закатов Онсарры, но время отсчитывали в соответствии со временем твердынь. С наступлением утра в залу вошёл Сиэль, пребывающий, в отличие от нас, в превосходнейшем настроении духа. Он пригласил мать отправиться с ним, чтобы более подробно ознакомиться с общинами.

***

И до Бамму были белые матери, которые приходили под покров Малкирима пожить некоторое время, но положение Бамму было исключительным. В общинах ждали, что она со временем вступит в активную жизнь, как Вардарба, её дочери и другие влиятельные ядущие. Но Бамму это было не нужно. Она пришла, интересуясь только самим Сиэлем, в общении с которым она продолжала держать строгий нейтралитет. Я знал, что владыка более всего желает, чтобы мать признала его сыном, тем самым выделив среди остальных детей и приблизив к себе в тонких волнах. Но, ближе знакомясь с Бамму, я понимал, что она этого ни за что не сделает, хотя бы потому, что у твориц принято выделять сыновей уже после основания семейства. Да и интерес её к Сиэлю носил по большей части исследовательский характер. Бамму была из тех твориц, кто очень тщательно подходит к искусству приведения в жизнь как к таковому. Ни мистическая святость законов жизни, ни безусловная любовь к сотворённым не увлекают их так, как сам процесс творения со всеми его бесчисленными тонкостями. Такие творицы обычно очень придирчиво оценивают качество семи даров любого асайя, стоящего перед ними, и ладность его жизненного пути. Несмотря на то, что абсолютный секрет был изучен Бамму очень давно, она продолжала оставаться в материнской семье, дабы творить при могущественных творицах, постигая секреты их мастерства. По этой же причине она не пожелала принять в учение своих дочерей, пришедших к ней незадолго до нас, и оставила их при матриархе, сказав, что призовёт их, когда отыщет дорогу в свой храм.

Впоследствии Бамму тайно открыла мне, что изначально не возлагала на Сиэля больших надежд. Он был сотворён ею от частицы, данной матерью Ишей, и она решила дать ему рабочую точку строителя, творение которой она недавно изучила. Сиэль был первым и единственным строителем, которого она привела в жизнь после плеяд техников тонких волн, и потому, держа на руках ещё непробуждённое дитя, она отчётливо предвидела, что у неё получилось нечто зажатое между этими несовместимыми рабочими точками. Сиэль, оставайся он таким, каким она привела его в жизнь, был не способен добиться высот ни в строительном искусстве, ни в управлении тонкими волнами, и потому Бамму уже почти решилась на то, чтобы перетворить его. Но в последний момент, когда она уже готова была разрушить никогда не жившее пурное тельце, её остановил негромкий зов Гаэ. Госпожа Гаэ повелела ей дать Сиэлю шанс проявить себя, возвысившись иначе, чем она ждёт. Бамму, послушавшись, отдала его белым сёстрам, повелев отнести на Шестую твердыню. Потому теперь она желала во всех подробностях узнать, как ему удалось выстроить именно такой жизненный путь и накопить энергию путей, которой оказалось достаточно для того, чтобы вести огромные общины.

Мне доводилось сопровождать её в странствиях по твердыням, куда она отправлялась навестить сестёр и подруг. Моё присутствие поначалу ей не очень-то нравилось, и она соглашалась терпеть меня только потому, что это обеспечивало безопасность её связей с общиной. Первое время она требовала, чтобы я был рядом не в пурном теле, а в волновом отражении, которое она могла бы не замечать. Но со временем её отношение ко мне смягчилось и наполнилось уже осознанным доверием.

В то время я начал больше внимания уделять деятельности в клане и незадолго до шестидесятого цикла у меня даже появились первые ученики. Только тогда я ощутил в себе потребность вести кого-то за собой. Конечно, мне и раньше доводилось наставлять молодых техников в деле покрывательства, но это не было настоящим учительством.

К моменту моего ухода с твердынь Онсарры у меня уже было трое учеников. Могло оказаться и гораздо больше, но я очень внимательно подходил к выбору. Понимая, что сам иду нетипичным путём, я искал тех, кто был на меня похож. Потому все мои ученики – личности очень разные и по-своему необычные. Так старший, Сенгусай, пришедший в общину незадолго до явления Бамму, стал свободным техником, отказавшись от своей изначальной рабочей точки. Его отношение к этому труду было более осознанным, чем у других начинающих техников, так как он избрал его сам, а не по воле творицы. Вторым учеником стал Майса из клана Аяши, которого я встретил, когда посещал с Бамму один из храмов. Клан Аяши служит только творицам и мало интересуется тем, что не касается храмов. Но в Майсе был живой интерес к странствиям и событиям нижних обителей, потому он захотел пойти со мной. А третьим стал Бозирэ из клана Белой Ламех, которого я отыскал в волнах в самом начале нового, шестидесятого цикла. Принимая его, я воспоминал своего первого учителя, Лю Авэя. Бозирэ изящно-лукав и утончён, как истинный ламехтид, но всё это скрыто под его сдержанным обаянием, внушающим доверие. Как будущий покрыватель он никому не открывал всей правды о себе. Но вместе с тем в нём было нечто, не позволявшее ему пойти уже проторённым путём мастера интриг и манипуляций. И именно эта черта, которую так сложно разглядеть за его скрытностью, была тем, что подтолкнуло его попросить учения именно у меня.

А между тем наступил шестидесятый цикл. На твердынях избрали нового Гэрера, в мирные волны стали просачиваться слухи о главе Малкирима, а общины всё росли и крепли. Время шло, и однажды Бамму сказала мне, что хочет сотворить дитя. Желание твориц в этом случае имеет очень сложную природу: это и их воля, и воля Гаэ, и проявление закона жизни, простроенного на соборах белых матерей. Этому желанию нельзя противиться или пытаться подавить его.

Вот только Бамму так и не отыскала своего храма. Но больше её сдерживало другое опасение – как отнесётся Сиэль к появлению нового сотворника? То, что он воспримет это с энтузиазмом, не вызывало сомнений: он уже не раз собирался задать матери вопрос о том, будет ли она творить и когда, а мне насилу удавалось удерживать его от такой бестактности. И именно это беспокоило Бамму. Она, как и все белые творицы, желала отпустить своё дитя на волю Голоса, что можно было сделать только на твердынях.

Её положение не укрылось от внимания ядущих. Но они в большинстве поддерживали Бамму в желании отпустить дитя на твердыни. Госпожа Вардарба прямо сказала ей, что так и нужно, и никто не смеет препятствовать воле творицы. Бамму воодушевилась и попросила меня сопроводить её на Пятую твердыню в храм столичного города Рутты. Мы уже собирались покинуть Кольцо, но наши планы порушились из-за того, что всё это дошло до Сиэля.

Тут уж владыку ничто не могло остановить. Он немедленно явился к матери и долго расписывал ей все блага, которые община сможет предоставить новосотворённому. Тем более, что в ней благополучно выросло немало детей, которых создавали творящие ядущие. В сознании Сиэля крепко сидело желание создать властвующее семейство, какое полагалось великому властителю, но только с белой матроной во главе. Бамму на все эти уговоры откровенно гневалась. Она утверждала, что не желает такой судьбы для своего дитя, что она хочет отпустить его, как и полагается белой творице, и он будет расти под волей Голоса, как когда-то и сам Сиэль. И уж совсем не его дело указывать ей, что это неправильно! И тем более не может идти и речи о том, чтобы она стала создавать семейство! Позиция каждого из них была самая что ни на есть непреклонная, так что они просто не могли найти компромисс и договориться. Окончилось всё тем, что Сиэль, выведенный из себя гневом и упрямством матери, заявил, что в таком случае никуда её больше не отпустит. В его власти перекрыть всё пространство Кольца, так что никто не сможет выбраться с него без его позволения. И он сейчас же исполнил эту угрозу – волны немедленно разнесли его веление ко всем техникам глубоких волн и воинам Малкирима, оберегавшим пространство вокруг Кольца Общин. После этого он оставил разгневанную творицу наедине со мной.

Когда его присутствие перестало ощущаться в обители, Бамму, смирив гнев, обратилась ко мне с просьбой немедленно пойти к Сиэлю и переубедить его.

– Он слушает тебя даже больше, чем все эти соборы из властителей и кураторов! – восклицала она. – Иди же, Роз! И во что бы то ни стало добейся, чтобы у него больше и в мыслях не было указывать мне!

Я согласился и покинул её, но к Сиэлю пошёл, выждав некоторое время. Я хорошо знал, что отговаривать его от опрометчивых решений лучше, когда он сам успеет немного поразмыслить над ними. И всё равно я шёл на этот разговор с тяжёлым предчувствием, что он не внемлет мне. Но я должен был убедить его дать свободу Бамму. Ведь препятствуя воле белой творицы, он преступал глубинные законы Гаэ, а это в перспективе было пострашнее, чем его вызов, брошенный Салангури.

Сиэль встретил меня не очень-то ласково, но всё же выслушал мою речь в защиту позиции Бамму. Когда я закончил, он пристально глянул мне в глаза и спросил:

– Послушай, Роз, ты так защищаешь право моего сотворника на этот условный выбор. Но скажи сам: разве у тебя самого он когда-нибудь был? Ведь ты был фактически вручён общинам Малкирима, поскольку воспитывался одним из влиятельнейших кураторов.

Я выдержал его взгляд и твёрдо ответил:

– Да, был. Моё решение служить общинам полностью осознанное: я переживал мгновения, когда мог отказаться.

Произнося эти слова, я невольно вспомнил призыв Лю Авэя, обращённый ко мне под алым небом Канга. Должно быть, тень этих воспоминаний отразилась в моих глазах, так что Сиэль понял: я говорю глубоко скрытую правду. Он отвёл взгляд, глядя через проем в стеблях обители на дали кольца под тёмными сводами с россыпями звёздных вихрей, и проговорил:

– А я не выбирал. Пусть не с пробуждения, но я был обречён. – Его взор снова обратился ко мне. – Пойди и скажи Бамму, что моё решение неизменно. С ней говорит Гаэ, а со мной – её Тень. Я желаю видеть своего нового сотворника в общине и сделаю всё, чтобы так и было.

Я понял, что дальнейшие речи бессмысленны, и с тем вернулся к Бамму. Принесённые мной известия одновременно и разгневали, и расстроили её. Но прежде, чем она успела что-либо сказать мне, я предложил ей выход: я смогу скрыть в волнах процесс творения так, что никто ничего не узнает. Пусть Бамму приведёт дитя, как ей велит закон, а затем мы найдём способ, как тайно переправить его на большие твердыни. Предлагая ей это, я переступал через свою верность Сиэлю. Но он был не прав, и я не хотел, чтобы он столкнулся с последствиями своей неправоты.

Конечно, можно было попытаться и дальше тянуть время, стараясь убедить Сиэля через мнение других властителей, ядущих или его покровительницы госпожи Джануби. Но всё это привлекло бы к положению Бамму лишнее внимание, в то время как она вообще ни с кем не хотела обсуждать свои планы. Ей хотелось разрешить проблему как можно более тихо и незаметно. Кроме нас двоих, об этом узнала ещё госпожа Вардарба как принципиальная сторонница свободы белой матроны. Я считал, что её поддержка в такой ситуации не могла быть лишней.

Мы решили, что Бамму должна с виду вести прежнюю жизнь и по возможности наладить отношения с Сиэлем, берясь за творение во время отдыха и уединения. Это, конечно, значительно растягивало весь процесс, но иначе объяснять её постоянное отсутствие на виду было бы сложно. При творении отражений матери трудятся с тонкими волнами. Как раз в это время в общине творили ещё несколько ядущих, и Бамму могла скрыть свой канал душ среди потока волн, исходящего от них. Храмы ядущих не такие закрытые, как храмы матрон. Ядущие живут со своими семьями и отрядами, используя храмы только как места творения. Потому тайно провести туда Бамму было не слишком трудно.

Процесс синтеза пыли очень энергозатратен. Во время него творица разгоняет собственную пыль в нутре до скорости, близкой к скорости распространения волн, и в образовавшемся мощном энергополе, заполняющем нутро, синтезирует новую пыль. Для того, чтобы поддерживать этот процесс длительное время, ей нужен приток энергии извне. Ядущие при творении сжигают в утробах собственные пылевые тучи, подпитываясь за счёт них, а белые творицы используют энергию Онсарры. В храмах свет звезды концентрируется в башнях и подаётся в творильные залы. Белые матери невредимыми садятся под лучи, способные сжечь дотла живую пыль, и принимаются за творение. Их тяжёлые тела раскаляются до температур, близких к звёздным, а внутреннее поле излучает излишки энергии. Стены творильных залов в храмах приспособлены для того, чтобы поглощать энергию, от напора которой обычная жилая обитель вмиг обрушится.

На Кольце общин никто не умел концентрировать энергию Онсарры так же, как в храме, потому Бамму решила использовать пыль. Но не чужую, а свою собственную. На время творения я тайно отводил её в творильные залы ядущих, где она могла спокойно заниматься своим делом под моим покровом.

В остальное время, когда мы как ни в чём ни бывало участвовали в жизни общин, я прятал растущий в её нутре сгусток пыли с привязанными к нему волновыми отражениями. Сама Бамму никак не выдавала своего положения, а во время встреч с Сиэлем держалась холодно, демонстрируя своё непреложное недовольство. Надо сказать, что владыка, немного успокоившись, принёс матери извинения за излишне резкие слова. Но свой приказ, согласно которому воины и техники Малкирима теперь строго охраняли все пространственные выходы с Кольца, он так и не отменил.

Под конец творения выдерживать этот ритм стало труднее, поскольку Бамму ослабла: во время синтеза она выжгла часть собственной пыли, а восстановить пыль куда сложнее, чем пурное тело.

Тем не менее, творение приближалось к концу, и нам предстояло решить, как тайно переправить дитя на большие твердыни. Это время очень нас сблизило. Бамму открыла мне многое о том, каким станет её первое дитя, сотворённое вне храма матриарха. Это будет техник тонких волн, будущий великий мастер. Его волосы будут так же белы, как волосы Сиэля, но нрав будет совсем иным. Она также сказала, что желает дать ему имя «Бэнья».

Мы решили, что не станем высвобождать Бэнью в пурном теле здесь, на Кольце, вместо этого Бамму поручила мне донести дитя на твердыни только в шести дарах. Она пожелала, чтобы я передал Бэнью нэнам из храма, что располагается в верхних недрах под Руттой. По её мнению, нэны могли так спутать жизненные пути Бэньи, что Сиэль никогда не сможет добраться до него. С этим они справятся даже лучше, чем её сёстры, к коим она не хотела привлекать внимание властителя общин. То, что Бэнья на первое время окажется погружён в недра, её не беспокоило. Благодаря своему происхождению он рано или поздно поднимется под свет Онсарры по своей воле. По нашему плану я должен был известить Сиэля, что отправляюсь в становую обитель клана, благо, что поводов для этого было предостаточно, и в тот же день, приняв дитя Бамму в нутро, покинуть Кольцо. Бамму должна была после этого некоторое время оставаться в общине, ожидая, пока восстановятся её тело и пыль, а после совершить попытку побега для отвлечения внимания Сиэля. В этом ей должна была помочь госпожа Вардарба.

В назначенный день я пришёл к ней и сказал, что готов. Меня немного беспокоила перспектива принятия в себя чужой пыли, так как моё пурное тело, как и у всякого техника волн, было для этого слишком лёгким. Но Бамму сказала, что сожмёт пыль Бэньи в единую частицу, и мне останется только удерживать её в сжатом виде при помощи внутреннего поля.

Бамму велела мне не возражать, когда она нарушит мою неприкосновенность. Мы сели напротив друг друга очень близко, и она положила руки мне на лицо, заставляя мои глаза погаснуть, а рот – слегка приоткрыться. Её губы накрыли мои, и я почувствовал, как меня насквозь пронзило обжигающим потоком волн. Моё нутро воспылало жаром так внезапно, что я едва успел скрыть это в волнах. Бамму прижалась лбом к моему лбу и мягко накрыла мой рот ладонью. Её внутреннее поле охватило меня, и я ощутил, что вся моя пыль оказалась под её контролем и теперь она проводит её тонкую настройку для предстоящего мне дела.

Наконец внутренний жар угас, и я явственно ощутил чужое присутствие у себя внутри, пока покоящееся в небытийном сне. Бамму отстранилась и, окинув меня пристальным взглядом, спросила:

– Необычно, правда? Честно говоря, я до последнего не верила, что ты всё же на это решишься.

Я ничего на это не ответил и сказал только, что мне пора отправляться. На этом мы простились. Я покинул Бамму и Кольцо Общин, ещё не предвидя, что моё путешествие окажется совершенно непредсказуемым.

***

Сберегая Бэнью, я решил не совершать прыжок, а покинуть общины на маленькой пылевой туче. Её мне дала Ашия, дочь госпожи Вардарбы, по велению матери помогавшая нам с Бамму. Ашия вручила мне ещё и капсулу с золотистой амброзией, сказав, что чувствует: мне это пригодится. Золотистая амброзия, которую получают из пыли твердынных владык, редка и очень ценится в общинах как сравнительно мягкое средство забвения. Его используют, очищая память на уровне пыли у случайных свидетелей, а также для воздействия на собственную пыль в целях маскировки.

Для вестников общин мой путь в волнах был проложен к становой обители моего клана на твердынье Дэнье. Однако, отлетев дальше от Кольца, я сменил направление и направился к Ашве. Но несмотря на то, что я летел под мощнейшим покровом, миновав орбиту Восьмой твердыни, я ощутил сквозь тонкие волны, что меня преследуют. Это был Сиэль. Я не воспринимал его помыслов, но чувствовал, что он очень хочет остановить меня. Я только ускорил полёт, лавируя в волнах и пряча след. После того, как Бэнья окажется у нэн, у меня будет довольно времени на то, чтобы объясниться с Сиэлем. Что удивительно, я не чувствовал, чтобы он гневался на меня. Должно быть, где-то в глубине сознания он всё же понимал правильность моих действий.

И именно в эти мгновения я расслышал негромкий зов госпожи Гаэ. Провидение ещё давно будило во мне странные предчувствия о пути, который уведёт меня с Анисана. И, покидая общины, я не мог отделаться от ощущения, что ступаю на этот таинственный путь. Я вспоминал храм госпожи Джануби, её слова о заговоре, рассказ госпожи Вардарбы, предания маккахидов о пропавшем мастере Барбаше и чувствовал, что всё это как-то связано со мной. Я стану участником этих событий.

На подлёте к Ашве Сиэль и его свита, состоявшая из принцев-воинов и покрывателей, уже почти настигла меня. Наблюдая за скрытыми мыслетоками, я слышал, что Сиэль обращается ко всем вестникам и техникам волн, тайно служащим Малкириму на Пятой твердыне с просьбой внимательно наблюдать за всеми пространственными вратами и искать в них меня. Но я не собирался пользоваться порталами. Ускользая от преследования, я не смог долететь до Рутты и опустился в Лэрвинде – небольшом городе неподалёку, который связывался с другими городами посредством нескольких трансферных линий. Я сжёг пылевую тучу, которая мне только мешала в густых волнах Пятой твердыни, и решил воспользоваться этим нехитрым транспортом. Мне удалось отсечь от воли Голоса один из трансферов. Я скрыл его в волнах до полной незримости, так что его нельзя было отследить, а также отвратил от мысли отправиться в Рутту немногочисленных желающих. Никто и ничто не должно было нарушить моего уединения в пути. Но мне помешало одно непредвиденное обстоятельство.

Глава 22. Правосудие Салангури

Левый глаз мастера Роза вновь вспыхнул жизнью, когда он на миг прервал рассказ. Устремив на Гиб Аянфаля уже живой взор, он произнёс:

– В трансфер вошёл ты. И мало того, что просто вошёл: ты увидел меня и сел рядом. Признаться, в тот момент я захотел лишить тебя сознания волновым ударом, вскрыть твои помыслы и выяснить, зачем ты здесь. Но меня остановила госпожа Гаэ. Ты был её безмолвным посланием, алой нитью, что связала моё прошлое и будущее. Не удивляйся, но я видел тебя однажды задолго до этой встречи и, узнав, решил довериться Гаэ окончательно, чтобы она вела меня путём, до конца известным только ей одной.

– Вы видели меня? – удивился Гиб Аянфаль. – Но… как? Я ведь никогда не покидал не только Пятой твердыни, но и окрестностей Рутты. Аба Альтас считал, что мне рано странствовать, и потому не искал труд вне нашего города. А вы в это время были на Кольце!

– Это верно, – ответил мастер Роз и, немного помолчав, продолжил: – Наша встреча состоялась до того, как ты попал в свою семью. Вот только её подробности тебе должен открыть тот, у кого есть право говорить об этом. Я не могу нарушать чужих тайн и о самой встрече упомянул только, чтобы объяснить своё желание защитить тебя, которое потом так удивляло многих.

В волнах Поля Мечтаний ты сумел преодолеть забвение. Однако же ты всё равно не знаешь, что случилось потом, когда Сиэль сразил тебя. Позволь, я открою тебе и это, прежде чем продолжу повесть о своём уходе с Кольца Светил.

***

Другой властитель или принц не остановился бы перед насилием. Миг – и чёрная пыль, вылетев легким рукавом из энергометок, бесследно испепелила бы тебя, оставив одни отражения. Но Сиэль был не таков. Он всего лишь прикоснулся, и ты упал к его ногам, лишившись активного сознания. И он, и его покрыватели в белых одеждах с алыми полосами на миг обратили внимание на тебя.

– Кто это? – обратился ко мне властитель.

– Случайный попутчик, единственный на весь трансфер, – ответил я.

Сиэль прямо взглянул на меня, и его жёлтые глаза опасно сузились:

– Случайный? – В его голосе слышалось насмешливое удивление. – Я тебя что-то не понимаю, Роз! Когда это ты подпускал к себе кого-то случайного? Он шёл сюда за тобой, я же вижу!

Я не хотел объяснять ему причину, по которой позволил тебе остаться, и ответил обтекаемо:

– Иногда воля волн бывает выше воли даже самого просвещённого мастера. Я и сам впервые проник под завесу Малкирима, будучи ребёнком, потому что он желал меня видеть. Сиэль, я прошу тебя: не трогай его. Я сам сделаю так, что он не вспомнит, чего не полагается.

– А когда я беспокоился о таких свидетелях? – усмехнулся Сиэль. – Их были миллионы за всё время, и если бы не они, сиятельный патрициат не был бы так хорошо знаком с моим именем.

Я решил, что надо убрать тебя от его внимания, и приподнял твоё тело, взяв за ворот. Однако Сиэль снова прикоснулся к твоему лбу, вглядываясь в лицо.

– Строитель. Столь же безрассудный и отчаянный, как и я в юности, – задумчиво проговорил он. – Такие обычно не боятся переступать через привычные правила, и потому Малкирим благосклонно открывает перед ними дорогу. Впрочем, ладно. – Он вновь обратился ко мне. – Нам надо поговорить, дорогой родич. Скажи-ка, ты ведь не случайно решил добираться до своего клана через Ашву? И не случайно так настойчиво избегал встречи со мной? Мы едва нагнали тебя, только наша родичная связь вела меня, да сейчас это дитя Рутты нарушило целостность твоего покрова, и мы отследили одинокий трансфер. Зачем ты так прятался? Думаю, ты – последний асай на всём Анисане, которому следовало бы меня опасаться. Так в чём же дело?

– Я исполняю волю твоей матери, госпожи Бамму, поскольку ты сам ей в этом препятствуешь, нарушая законы Гаэ.

– Так я и думал, – не отводя пристального взгляда, ответил Сиэль, – наблюдая за вами в последнее время, я улавливал в волнах некие веяния, но до конца не мог понять, насколько они истинны. Ты так с ней сблизился… Неудивительно, что она тебе доверилась, хотя знала, насколько ты близок и ко мне. Так что теперь? Где мой сотворник? Она ведь творила, раз ослабла за последний оборот?

Пока он говорил всё это, я обратил внимание на покрываталей. Всех их я сам когда наставлял, открывая секреты мастерства. Они, не подавая виду, сжимали вокруг трансфера волновой купол, сквозь который я очень скоро не смог бы прорваться в одиночку. Их молчаливые взоры были не лишены сочувствия моей правоте, но каждый из них готов был послужить воле Сиэля. Медлить было нельзя, и я, закинув твое тело себе на плечо, завёл свободную руку за спину, незаметно собирая в ней энергетический шар.

– Сиэль, послушай меня, наконец! – обратился я к владыке в последний раз. – Она не хочет, чтобы её дитя было отдано общинам! Она не хочет, и её желание в этом вопросе – закон! Умерь своеволие! Ты – властитель… но не для всех!

После я стремительно метнул шар в стену трансфера и выскочил наружу вместе с последовавшим взрывом. Вокруг был пустырь, тянувшийся вдоль трансферной дороги после Новых Полей. На нём я укрыл тебя, перед этим дав две капли золотистой амброзии. Я знал, что если не Сиэль, то другие хранители безопасности общин могут обратить на тебя внимание из-за таких воспоминаний.

Не задерживаясь больше, я помчался к обителям Рутты короткими пространственными скачками, ощущая, что Сиэль, незримый под покровом волн, преследует меня по пятам. Как ни странно, но единственными, кто мог бы меня защитить, оказались чёрные стражи. Я не хотел выдавать им Сиэля и решил, что попадусь сам. Так как у меня была чистейшая ложная биография, сопровождавшая меня в общих волнах, её предстояло очернить, чтобы у стражей был повод обратить на меня внимание. Совершить это оказалось просто. В центре Рутты была тихая и просторная обитель, которой управлял мастер Джаноа. Белоснежный замок утопал в ухоженных садах, разделённых между собой изящными галереями из сплетённых в кружево белых стеблей, и по вечерам туда приходили отдохнуть от дневных трудов многие асайи из соседних замков.

Я завершил последний скачок рядом с этой обителью и на глазах многочисленной публики запустил вторым энергетическим шаром в одну из этих галерей. Последовал взрыв, и стебли галереи разлетелись на мелкие кусочки, а мирные асайи бросились прочь от меня, испуганные таким событием. Хотя никому из них я прямо не угрожал.

Я мигом опустошил капсулу с амброзией, а затем обернулся к двум чёрным стражам, немедленно прибывшим на место происшествия.

– Это я нарушил порядок! – сказал я и позволил пурному телу мягко упасть, уведя из него активное сознание.

Мне удалось скрыть в волнах миг, когда золотистая амброзия преобразила мою пыль, наполнив её ложной информацией. Мой вымышленный путь был так продуман, что из-за него даже пурное тело претерпело изменения: я лишился стати, стал мельче, чем был, да и моё мастерское имя исчезло с кибахи. Покинув тело в отражениях, я наблюдал за происходящим. Вокруг поднимался шум: вернулись испуганные асайи, прибежал мастер замка, техники волн, белые сёстры, а также чёрные стражи. Пока простые жители топтались поодаль, обсуждая случившееся, мастер, сёстры, техники и стражи устроили над моим телом целую дискуссию по поводу того, кто же меня заберёт. Мне нужно было в недра, и потому я внушил техникам мысль, что я должен быть у стражей. На те же мысли я постарался навести и сестёр, которые чуть было не унесли меня в Белый Оплот.

Сиэль со своими покрывателями был рядом. Он негодовал, стоя под непроницаемым покровом, но удерживался от того, чтобы забрать моё пурное тело: его бы это выдало, а он не хотел пока подтверждать догадки патрициата о явлении великого властителя.

Под покровом я вновь явился ему уже как бесплотный и повторил, что он не прав. Сиэль разгневался и сказал, что он разнесёт исправительные недра Онсарры, а всё же достанет меня. На этом наша дискуссия окончилась: чёрные стражи подняли моё тело и поспешили с ним к садам Церто, месту, где исправляют запутанные и искалеченные асайские судьбы. Я последовал за ними, скрывшись от гневного взора дорогого родича.

Лёжа в садах, я не стал приводить тело в активное сознание, предпочитая по-прежнему оставаться в отражениях. Откровенно говоря, суд мало меня беспокоил. Я предвидел, что на нём всё обойдётся, даже если помимо вымышленной истории всплывут и правдивые факты. А на поля успокоения было мне нужно – там я мог бы спокойно связаться с нэнами без внимания Сиэля. Мать Хатун дружила со многими влиятельными хтониями Ашвы, и благодаря ей я знал, как нужно с ними разговаривать. Да, нэны ненавидят ядущих, но другим представителям общин иногда удавалось выстраивать с ними хорошие отношения.

Но более всего я желал довериться зову Гаэ, который всё так же предвещал мне странные перемены. Гаэ подталкивала меня вообще оставить заботы, связанные с Анисаном, ведь совсем скоро я буду от них освобождён.

В тот момент меня по-настоящему беспокоил только Бэнья. Когда мне пришлось оставить тело и пыль под действием амброзии для впитывания ложных воспоминаний, я на миг ослабил волновое поле в собственном нутре. Этого оказалось достаточно, чтобы пыль Бэньи начала постепенно расширяться, вырастая из крохотной частицы в полноценное пылевое облако. И хотя мне удалось замедлить этот процесс, полностью его было уже не остановить. Если я не успею передать его нэнам до момента, когда он полностью развернётся, мне, скорее всего, придётся высвобождать его из себя, подобно творице. Более того, сознание Бэньи внутри отражений стало более подвижным. Я чувствовал его в себе так, как будто он уже ступил на тропу бытия. Он ещё не мог видеть ничего вне меня, и я был единственным объектом его стремительно зарождавшихся чувств и мыслей. Впрочем, уже с наступлением ночи за мной пришёл чёрный страж, которого я встретил, вернувшись сознанием в тело. Он сообщил мне, что патриции Рутты собрались, чтобы рассмотреть мой поступок, и пригласил меня последовать за ним.

Я неспешно вошёл в зал суда. Как говорят волны, разные асайи сталкиваются с разным составом судебного собора. Мелкие дела решаются самим господином Церто при небольшом собрании, и Триада на них не присутствует. Но на важных делах Триада всегда предстаёт в полном и воплощённом составе, а Голос призывает патрициев почти со всех твердынь. Тогда такой резонанс суду придал мастер Караган, воспринявший моё явление в Рутту как предвестье грозных перемен.

Патриции поверхности и небес смотрели на меня без особого любопытства, потому не имели ни малейшего понятия о том, кто я. А вот во взорах некоторых глубинных, восседавших на нижних ступенях, читался интерес: они узнали, что я являюсь членом клана Макках, возглавляемого уважаемым ими мастером Саргоном. Но главными, кого я увидел, была Триада.

Я ощутил на себе взор консула Гейст. В отличие от патрициев, она прекрасно знала меня. А мне волнительно было ощутить интерес госпожи… С неё я перевёл взор на Сэле. Я бесстрашно глянул ему прямо в глаза, точно бросая вызов и ожидая увидеть в нём ту же безжалостность, что и во время битвы… Мне было даже удивительно, что тот, кого я привык считать соперником и видел лишь на полях сражений, может вот так просто сидеть передо мной со спокойствием на лице, в обычной алой одежде. Прошедший цикл Затишья очень изменил его… В его взоре был столь мягкий интерес, что я даже почувствовал невольное сожаление за свой выпад, который кроме нас двоих никто не заметил. То, что он помнит битву, собор владык над убитым Асишурой, я не сомневался. Но я чувствовал, что он знает что-то ещё. То, что я сам лишь предчувствую…

А справа от консула восседал сам мастер Караган – глава чёрных стражей Онсарры. Черты его лица могли бы показаться мягкими, если бы не пронзительный и жёсткий взгляд серебристых глаз. Его внутреннее поле так и пылало неукоснительной верностью законам Триады и принципиальной бескомпромиссностью по отношению ко всему, что может нарушать Порядок. Властители, чьим общинам некогда пришлось принять возмездие от отрядов и лично от мастера Карагана, отзывались о нём нелестно, часто описывая его как асайя грубого в мыслях и действиях, что было на самом деле далеко от истины. На суде я имел возможность убедиться, что мастер Караган может блистать не только в бою, но и в спорах. Искусство убедительной речи было его второй стихией, и он старался добраться до самых потаённых сторон жизни любого предстоящего.

Третий член Триады, Гэрер Гэнци, был единственным, о ком я знал мало. Его избрали на Великих Играх в самом начале цикла, и потому пока особых заслуг у него просто не было. Но я немного знал о его прошлом от Бамму. Гэрер Гэнци был сотворён матриархом Ишей в начале Последней Четверти прошлого цикла и приходился Бамму сотворником. Матрона считала его прекрасным асайем, образчиком высокого искусства.

Я совершил поклон перед Триадой, после чего сел в белый квадрат на полу арены, высоко поднимая голову и храня молчание. Патриции взирали на меня со всех сторон, а Гэрер объявил, что собор начинается.

После этого он обратился ко мне с предложением рассказать о себе. Однако мне не потребовалось отвечать – в этот миг рядом со мной заколебалось очень знакомое мне внутреннее поле и раздался уверенный голос:

– Гэрер и патриции собора! Это Роз, техник волн из клана Великой Макках. Я нахожусь здесь по воле магистрата клана, чтобы помогать Розу представлять его интересы, ибо он, как и многие техники, предпочитает хранить молчание. Перед тем, как мы начнём, я прошу вас дозволить мне переговорить с ним наедине в течение нескольких мгновений.

Это был Лю Авэй. В белых одеждах, изящный и высокий, он взирал на меня утончённо-величественным взглядом, к которому я некогда так привык. Я не видел его воплощённым с тех самых пор, как мы расстались под алым небом. Я знал, что он, оставаясь влиятельным скрытым куратором, много времени проводил среди сиятельного патрициата, в том числе и на судебных соборах. Именно благодаря ему многим принцам и ядущим, попавшим под возмездие стражей, удавалось миновать исправление и вернуться в общины. И тем не менее, патрициат доверял ему. Это делало Лю Авэя крайне ценным для общин, и ему охотно прощали такую двойную игру. Однако от старших мастеров Макках мне доводилось слышать и другое… Его истинной госпожой, возможно, была госпожа Джануби. И он служил ей ещё в то время, когда я был ребёнком.

Гэрер после короткого обращения к патрициям дал разрешение, и Лю Авэй неспешно сел рядом со мной, легонько прикасаясь самыми кончиками пальцев к моей руке и открывая тактильный канал для скрытой от волн беседы.

Я услышал сознанием его голос, впервые после стольких тысяч оборотов…

«Роз, я предвидел, что мы встретимся. Ты так вырос в мастерстве и у тебя самого теперь есть ученики. В этом зале за исключением госпожи Гейст никто не знает, кто ты. Даже для меня ты ныне загадка. И это хорошо. Ты стал таким, каким я всегда желал тебя видеть. Твой клан и лично мастер Саргон поручили мне вытащить тебя отсюда невредимым, доказав, что исправлять тебя не за что, а борьба стражей и последователей Малкирима не должна касаться вольных техников. Видишь ли, несмотря на Затишье, чёрные стражи считают, что общины угрожают мирным асайям, ведь никаких договоров заключено не было. И с начала цикла они очень стремятся найти место, где общины скрылись. Потому что стражи обеспокоенны появившимся в их высоких кругах предвестьем о заговоре. Они считают, что угроза нависла над одним из членов Триады – консулом Сэле. И она настолько серьёзна, что не только сможет повторить Великую Дерзость, но и вообще пошатнёт все устои общества».

Я изумился. Невольно я вспомнил те слова, которые сказала нам с Сиэлем госпожа Джануби… С той поры ни я, ни владыка никому этого не открывали, считая это либо делом отдалённого будущего, либо ложным предвестьем. Да, мы с Салангури были вечными противниками, но всё же понимали его роль в балансе. То, что среди чёрных стражей распространяется подобное же предчувствие, могло означать, что Джануби права. А Лю Авэй тем временем продолжал:

«Как ты понимаешь, скрытые общины – первые подозреваемые в этом. Ведь им выгодно, если консул Сэле навсегда покинет твердыни. Потому мастер Караган будет настаивать на том, чтобы тебя передали в нижние сферы Низа, где он сможет вскрыть твои помыслы, чтобы узнать правду и предотвратить возможную катастрофу. Он чувствует, что, несмотря на безупречно чистую жизнь и память, ты не тот, кем кажешься. Потому открой мне истинную причину твоего пребывания здесь, и я буду знать, как тебя защитить. Маккахиды не очень искусны в убедительных речах, ибо слишком честны и прямы. Я могу это компенсировать».

Он смолк, а я несколько мгновений колебался. Но затем осторожно позволил его взору чуть глубже проникнуть в меня и узреть, что я не один. На его тонком лице тут же отразилось мимолётное удивление, заметное мне одному.

«Мне надо к нэнам, – кратко ответил я. – И лучше, чтобы наша встреча состоялась на полях успокоения, где владыка Сиэль не сможет нас увидеть. А потом… всё».

«Ясно, – мягко прошелестел его голос. – Что ж, я смогу убедить патрициев, что твой поступок должен повлечь недолгий успокоительный сон, а ты лишь слишком яростный маккахид, а не проводник скрытой угрозы, как считает мастер Караган. После этого нэны встретят тебя на полях и сами выпустят оттуда, когда ты сделаешь что тебе надо. Но не спеши покидать твердыню. У меня есть к тебе важное предложение, которое поддерживает и мастер Саргон. Сиэль на вершине власти, и ты должен… взяться за иное дело».

После этих слов Лю Авэй поднялся и обратился к собору с долгой речью, в которой он описывал мой ложный жизненный путь, представлявший меня как простого маккахида, спорной чертой которого была только слишком большая жажда поединков, обосновывавшая моё высокое искусство боя. Его речь была убедительна, и я видел, что многие патриции принимают её за чистую правду. Однако очарованы были не все. Консул Сэле слушал Лю Авэя с загадочной улыбкой на тонких губах, но продолжал хранить молчание, в отличие от своего подчинённого мастера Карагана.

– Разрешите прервать вас, мастер, – сказал он, вклиниваясь в спокойную речь моего наставника, – все, что вы говорили о Розе, конечно, имеет место быть. Этого мастера никто не знает, так что то, что он всю жизнь провёл в становой обители, вполне правдоподобно. Кстати, он ведь даже не слышит Голос, не так ли? Среди маккахидов и это случается… Но есть одно событие, которое вы упорно не желаете упоминать, а я сам являюсь его прямым свидетелем. Господа патриции, вы, верно, хорошо помните великую битву возле Энсиха? Помните владыку, дерзнувшего бросить вызов алому консулу? Волны широко описывали это даже среди простых асайев. Владыка вышел на поединок со своей пылевой тучей, а к его спине был привязан техник волн, который помогал ему управляться с мощнейшим волновым полем. Сейчас этот техник сидит перед нами. Я сам хорошо его помню, и господин Сэле – тоже. Он изменился, но узнать его можно. И… удивительно, что его кибаха до сих пор чиста!

В зале поднялся приглушённый шум. Патриции начали переговариваться между собой, во все глаза глядя на меня, только сейчас по-настоящему заинтересовавшись моей историей. Многие из них выглядели изумлёнными, а некоторые весьма обеспокоенными. Мастер Караган, торжествуя, спустился на арену, бросая на Лю Авэя вызывающий взор. Но мой мастер и бровью не повёл, перекрывая шум своим мягким голосом:

– В этом не было ничего удивительного. Роз – маккахид, а именно маккахиды остановили консула, не дав ему нанести поражение владыке Сиэлю. По их словам, так было угодно госпоже Гаэ. В той битве Роз лишь исполнял волю своего клана, который давно заявлял, что будет помогать общинам Малкирима, не проявляя открытой враждебности по отношению к чёрным стражам. Потому, если мастер Караган и патриции желают принести возмездие истинным виновникам того исхода, то им следует предъявлять обвинения не Розу, а маккахидскому магистрату, который направил его на помощь владыке. Он был лишь проводником Великой Макках, а это не требует великого искусства.

Мастер Караган мрачно усмехнулся и резко ответил:

– Знаете, если бы не связующий нас договор, то я бы так и сделал. Я один из немногих, кто считает, что этот клан окончательно сбился с пути и его давно пора призвать к ответу за то, что он покрывает отступников. Время Затишья более опасно, чем кажется. Верно, многие в этом зале ещё этого не знают, но сегодня вечером моим воинам удалось обнаружить в волнах присутствие ловиц и последователей Малкирима вокруг Рутты. Пока они тщательно прячутся, не совершая ничего вызывающего. Но намерения их не мирные. А тут появляется этот… мастер. Не могу назвать его простым! Атакует обитель. Скажете, это тоже воля его клана? Или, устав от поединков в становой обители, он решил продемонстрировать свою силу где-нибудь ещё? Я всем нутром чую, что за ним кроется такое, на что мы не могли бы и надеяться! Этот техник сам по себе – путь к общинам. Да, мастер Лю Авэй, я соглашусь в вами, что он не слишком-то искажённый. Даже так – я не вижу, чтобы он вообще был искажённым. Но он отступник. Тут бесполезно что-то доказывать, ибо он ещё и покрыватель, а о таких асайях никто и никогда не будет знать всей правды. И хотя он не навлекал на себя возмездие, я не могу его просто так отпустить в преддверии тревожных времён. Я прошу передать его мне в нижние сферы Низа. Там мы с ним поговорим начистоту.

Конечно, Лю Авэй не собирался уступать, горячность речи мастера Карагана его даже позабавила. Я невольно любовался тем, как они дискутировали, искусно перетягивая друг у друга внимание и сочувствие патрициев. Даже молодой Гэрер выглядел слегка растерянным – он слушал то одного, то другого и никак не мог решить, кто же из них больше прав. Верно, я был для них слишком сложной фигурой, чтобы мою судьбу можно было решить быстро. Лю Авэй не мог выручить меня, как прежде выручал прицев, ядущих и даже глав общин, а Караган не мог до конца обосновать причину моего задержания, которая позволила бы ему добиться моего помещения в нижние сферы.

Однако мои мысли всё больше занимало странное предвестие, а кроме этого я думал о Бэнье. С той поры, как я почувствовал его пробуждение, во мне зародилось сначала нерешительное, а затем и уверенное желание не отдавать его нэнам. Тонкие волны, что некогда соединили меня с Сиэлем, теперь скрепили и нас. С каждым мигом я всё явственнее чувствовал: Бэнья – моё дитя, вверенное мне белой матерью, сотворённое на моих глазах. Как после такого я могу доверить его судьбу кому-то другому? И ему, как и мне, предстояло шагнуть за грань бытия. Мы вместе стояли на пороге неизведанного: один – исполненный опыта и познавший жизнь, другой – чистый и невинный. Я ощущал, что вместе с тем, как разрастается его пылевое облако, он становится способен воспринимать моими глазами всё, что нас окружает. Он, как и я, видит этот зал, патрициев, Триаду, слушает речи Лю Авэя и Карагана, любуется виднеющимся через проём в куполе фиолетовым предрассветным небом. Меня иногда посещали предвестья, что однажды у меня будет дитя. Именно дитя, а не ученик. Я удивлялся и даже подумывал, не означает ли это, что однажды я захочу встать на путь творицы. Ведь всякий асай, становящийся абой, желает прежде всего передать свой уникальный опыт бытия тому, кого он любит. Для техников подобные чувства исчерпывались отношениями учителя и ученика, и потому очень немногие мастера решали приблизить к себе кого-либо, нарекая его своим ребёнком. Сейчас эти предвестия становились правдой.

А между тем дискуссия Лю Авэя и Карагана продолжалась. В ней наметился сдвиг – мой мастер всё же был более искусен в убедительности, чем мастер Караган, и потому большинство патрициев постепенно принимало его сторону, одобрительно высказываясь со ступеней. Но мастер Караган всё никак не желал сдаваться и затягивал разбирательство.

Конец всему положил, как ни странно, консул Сэле. Он сошёл со своего места и принялся ходить вокруг меня. Так как я сидел, погрузившись в себя, то сначала даже не заметил этого и ощутил его присутствие, только увидев рядом крепкие ноги, оплетённые красными лентами, и алые полы акапатойи. Его внутреннее поле было почти не слышно, и излучало непривычную мягкость. Я поднял голову и наткнулся на его внимательный взгляд. Он изучающе смотрел на меня, и на его губах продолжала играть всё та же улыбка, что и в начале суда. Это был единственный момент, когда я ощутил, что сейчас Салангури для меня не противник, пока глава стражей в который раз доказывал опасность Затишья.

Сэле бросил на Карагана короткий взгляд, заставивший того мгновенно умолкнуть, после чего обратился к собору:

– Патриции! Мать Онсарра уже поднимается над городом, а мы всё обсуждаем, что же нам делать с Розом. Не пора ли заканчивать? Если вы не можете решить, кто тут прав, то это сделаю я. Выслушав все стороны, я требую, чтобы всё было так, как пожелает сам Роз. Мастер Лю Авэй, вы ведь настаиваете на том, что его нужно передать нэнам на полях успокоения? Вот пусть так и будет! Все меня услышали? Сделайте, как он просит! – С этими словами консул указал на меня, а затем обратился к Гэреру: – Гэнци! Объявляй переход к принятию решения!

Молодой Гэрер поспешил исполнить веление Сэле, несмотря на поднявшийся в зале шумок. И после общего погружения в волны Гэрер Гэнци, глядя на меня серебристо-фиолетовыми глазами, объявил, что собор поддерживает предложение Сэле и Лю Авэя. Сейчас меня отведут на поля успокоения, где я пробуду столько, сколько сочтут нужным нэны.

А я тем временем продолжал сидеть. Сквозь купол на меня падали тёплые и ласковые лучи утренней Онсарры, и я как никогда чувствовал привязанность к ней и к её свету. Я знал, что сейчас пролетают последние мгновения моего пребывания под её материнским покровом, и я прощался с ней, благодаря через неё свою творицу за те дары, которые она принесла мне, открывая дорогу жизни.

Затем я поднялся и взглянул на Лю Авэя, стоявшего чуть в стороне возле первой ступени. По его ответному взгляду я понял, что всё идёт по плану. Он был этим доволен, но, заметив на моём лице не совсем верные эмоции, насторожился. Я же вновь вспомнил первое утро жизни и то, как он вёл меня в свою башню, как снисходительно придерживал за руку, когда я сталкивался с непреодолимыми для моих крохотных ног препятствиями. И сейчас я вдруг осознал, что он точно так же вёл меня и дальше, на протяжении всей жизни. Он допустил мой побег, хотя легко мог одолеть меня в том поединке, и тем самым преподнёс мне огромнейший урок, итог которого можно было бы подводить здесь, в зале судебного собора. Я вернулся к нему, испытав всё, что только можно было испытать, и сейчас мне предстояло пойти дальше, уже одному… Потому, не обратив внимания на подошедшего ко мне чёрного стража, я, глядя Лю Авэю прямо в глаза, произнёс первое и единственное слово в этой зале:

– Мастер!

После этого я сложил руки на груди и совершил глубокий поклон, опустившись на колени и склонив голову так, что мой лоб почти коснулся пола. Так техники кланяются только творицам и Праматери. А я склонился перед Лю Авэем. Госпожа Гаэ наполнила меня, прошлась синей волной по каждой пылинке, мягко очищая от ложных воспоминаний. Я ощутил, что становлюсь тем, кем и являюсь, что стать возвращается ко мне, меняя моё лицо и тело, а на кибахе вновь проступает моё мастерское имя. И я поднялся, уже будучи истинным собой и внешне, и внутренне.

Глубину моего жеста мог бы понять только другой техник волн, и потому, поднявшись, я впервые увидел, что Лю Авэй потрясён. Лицо его не дрогнуло, но глубокие личные чувства таилось в его широко распахнутых глазах. Он был поражён до глубины души, и, шагнув мне навстречу, сказал только:

– Да сохранит тебя Гаэ…

Я молча кивнул ему. Патриции на ступенях негромко заговорили меж собой, замечая моё преображение. Но их перекрыл властный голос госпожи Сагиты-Гейст.

– Пусть он идёт.

Уже следуя к обители чёрных стражей по коридорам верхних недр, я ощутил на себе внимание Сиэля, очень хорошо укрытое в волнах. Владыка тайно наблюдал за судом вместе со всей общиной. Они были довольны его завершением и ожидали моего скорого возвращения. Да, я остро почувствовал, как они ждут меня. Но я не мог сообщить им, что ожидания их напрасны.

Чёрный страж привёл меня к вратам Низа. Простых асайев обычно вводили внутрь, погружая в бессознательное состояние, но я на всё шёл осознанно. Молодой страж открыл врата и велел мне войти внутрь, сказав, что там меня встретят служащие на полях нэны согласно велению собора. Я молча вступил в исправительные недра. Глухие неподвижные волны, бурые скалы, изъеденные нитями каверн – здесь всё было так, как мне описывали. Я прошёл в глубь коридора к небольшой площади, на которой меня уже ждала нэна в сером одеянии, представившаяся Уникой. Внимательно взирая на меня серебристыми глазами, она негромко сказала:

– Я пришла, чтобы помочь вам.

– Слишком поздно, – только и успел ответить я, когда почувствовал, что волны рядом со мной как-то странно заколебались. Пустота… но совсем не такая, какой наполнен Малкирим. Чужая и дикая.

В этот же миг я услышал шум и обернулся. Меня со всех сторон окружили элитные чёрные стражи, возглавляемые мастером Караганом. Его внутреннее поле расцвело мощным алым цветком, в то время как члены отряда замкнули волны, чтобы схватка не пробудила остальных спящих. Торжествующе воскликнув: «Я предвидел, что всё это было не просто так!», мастер Караган устремился ко мне, пытаясь рассечь окружившие меня пространственные волны и помешать исчезновению. Мастером Караганом можно было любоваться, так он был искусен. Я собрал барьер из собственного внутреннего поля и отразил его жгучий и сильный удар. Прежде схватка с одним из лучших воинов Салангура захватила бы меня, но в преддверии надвигающегося нечто он мне только мешал. Нэна Уника что-то кричала за спинами стражей, сами стражи готовы были вот-вот ринуться в бой, чтобы помочь своему командиру. Исполненное холодным гневом лицо мастера Карагана промелькнуло передо мной и вновь скрылось в пламени, когда темнота вокруг резко сгустилась. Я сбросил волновую защиту, услышал короткое и даже какое-то отчаянное «Стой!» и… исчез.

***

…Я обнаружил себя стоящим посреди погружённой в светлую ночь Пустыни. Вместо сводов исправительных недр надо мной раскинулось усыпанное незнакомыми звёздами небо с пересекавшим его Туманным кольцом, а вокруг простирались неизведанные ровные дали.

Мне удалось сохранить сознание во время перехода, и я чувствовал, как знакомые мне волны Анисана заменили новые, неизвестные частоты, в которых не было ни Голоса, ни зова Малкирима, ни присутствия госпожи Гаэ.

Я не беспокоился о себе, так как с недавних пор чувствовал, что в случае чего смогу оставить и пыль, и тело, приняв жизнь бесплотного, и уже в этой менее уязвимой форме познавать новый мир. Но я тревожился о судьбе Бэньи. Он вот-вот должен был высвободиться – его пыль развернулась в облако и уже не могла умещаться в моём теле. Я чувствовал, что сейчас становлюсь похож на творицу, правда, в отличие от неё, не знаю тонкостей дела.

Творицы высвобождают своих детей по-разному в зависимости от уровня мастерства. Самые искусные, такие как консул Гейст или матриарх Иша, высвобождают сотворённых одним дыханием – выдыхаемая пыль окружается пурой, создаваемой прямо из энергии их внутренних полей, так что дитя как будто появляется из небытия после единственного дуновения творицы. Другие, такие как моя Хатун, используют пурные чаши, или медленно выдыхая в них пыль в процессе формирования тела, или даже лепят пурное тело заранее и уже потом наполняют его пылью через точки входа на шее.

Ну а для тех, кто был в самом начале пути, а то и отличался невежеством, существовал самый простой способ, называемый нижним стилем. По словам Бамму, он не отличался красотой искусства и часто причинял творицам физические страдания. При высвобождении нижним стилем творица просто ждёт, когда готовая пыль с отражениями отделится от её тела вместе с частью пуры, образуя кокон. Внутри этого кокона пыль сама формирует тело в течение нескольких дней, а творица может ускорять этот процесс через волны или просто ждать, чтобы потом рассечь кокон и вытащить на свет непробуждённое дитя.

Мне предстоял этот бесхитростный вариант. Начало высвобождения трудно было пропустить, потому что когда моя пыль вздыбилась, распирая и обжигая меня изнутри, я испытал сильную боль. Теснимая пылью Бэньи, пришедшей в быстрое движение, моя пыль наполнила мой рот изнутри и едва не вырвалась наружу. Опасаясь, что Бэнья пострадает из-за моего невежества в вопросе дарования ему пурного тела, я скинул с плеч одежды и опустился на песок, сосредотачиваясь на себе и стараясь заставить тело расстаться с частью пуры, исторгнув Бэнью на волю. По моему туловищу поползли трещины. И вскоре Бэнья вырвался из меня в виде чёрного облака пыли, окружавшего комки отделившейся пуры. Ему не хватало их для того, чтобы сформировать кокон и завершить воплощение. Лёгкое тело техника волн было просто не способно дать ему больше, и я, сидя на коленях, смотрел на то, как он бьётся. Я мог дать ему только себя, и потому, приблизившись, погрузил в его пыль правую руку, а в левой собрал жгучий оранжевый волновой луч. Оттянув усилием воли пыль из конечности, я одним движением отсёк себе руку, и она рассыпалась на белые крупицы, поглощённые облаком Бэньи. Его движения стали более упорядоченными, и я с облегчением увидел, как тёмные космы пыли постепенно скрываются под пленкой белого кокона. Моё собственное тело было больше не способно сохранять сознание из-за сильных повреждений. Оно бесчувственно повалилось на песок, а я сам воспарил над ним в отражениях и, окружив нас с Бэньей защитным куполом из волн, принялся ждать.

Пыль Бэньи вскоре затихла под белой плёнкой, а моё тело начало понемногу восстанавливаться, затягивая пробоину посреди туловища. Отсечённую руку без дополнительной пуры было не восстановить, и потому над ней поднимался небольшой столп моей пыли, дублирующий отсутствовавшую пурную конечность. Я радовался, что хотя бы вся моя пыль была цела – в непредсказуемом мире она была более трудновосстановимой субстанцией, чем пура.

Так мы и пролежали около двух дней. Над нами всходила и садилась Золотая звезда, проносились ветры, вздымавшие песчаные тучи, и гудели дикие волны. И только на рассвете третьего дня я увидел, что внутри кокона наметилось некое движение. Пробудившись ещё на Анисане, Бэнья очнулся и тут, как только пыль закончила формировать его тело, и немедленно попытался освободиться из окутавшей его пурной плёнки. Вскоре ему это удалось, и перед моим взором предстало маленькое и совершенно беззащитное дитя, беловолосое с золотыми глазами. Окинув дали и предрассветное небо долгим взглядом, он обернулся и подполз к моему телу, которое лежало на боку совсем рядом. Я увидел, как он трогает моё лицо и волосы, с опаской косясь на тёмный столп пыли на месте отсутствовавшей руки. В волнах я слышал его мысли, пока простенькие и наивные, но по ним было ясно, что он пробудился в теле уже вполне осознанно. Его сознание не заполняла первозданная чистота, и он даже в какой-то мере понимал, почему мы вместе, знал, кто я такой. Потому я не удивился, когда он, приникнув к моему уху, шёпотом позвал меня: «Роз!». К сожалению, я не мог телесно ответить ему, а расслышать мой голос в волнах он пока не мог. Потому я объял его теплом волн, чтобы он почувствовал, что я рядом.

Бэнья оставался рядом со мной еще пару дней, пока моё тело, достаточно восстановившись, не пришло в сознание. Всё это время он пролежал рядом практически неподвижно, прижавшись к моей груди и упираясь мягкой макушкой мне в подбородок. А когда я поднялся, окликнув его по имени, он взглянул на меня с первые вспыхнувшей радостью в золотых глазах. После этого мы тронулись в путь по Пустыне, пока не отыскали эту обитель.

***

То, что случилось на Анисане после моего исчезновения, на протяжении некоторого времени оставалось для меня тайной. Однако Бамму, прибыв сюда позднее, многое мне раскрыла.

Мастер Караган счёл, что моё исчезновение не что иное, как побег, совершённый при помощи изощрённых манипуляций с пространственными волнами. Он постарался засекретить эти события, что ему и удалось весьма неплохо, но весть всё же просочилась наружу. Владыка Сиэль и клан маккахидов узнали об этом через тонкие волны – первый через родичную связь, вторые – через сверхсущество. А Бамму как творица ощутила то, что Бэньи больше нет в волнах Онсарры. Предчувствуя нечто неладное ещё заранее, она покинула Кольцо в сопровождении самой госпожи Вардарбы в ночь, когда я уже находился на суде. И наконец Лю Авэю всё сообщила сама нэна Уника.

Но все эти источники информации не блистали подробностями. Согласно им, меня теперь просто не было. Почему и как я исчез – неизвестно. Поэтому уже в следующий же вечер под сводами одного из храмов Рутты состоялось собрание, ради которого творицы допустили в храм не только древнюю ядущую, но и великого властителя со свитой.

Возглавлял собрание Лю Авэй как последний, кто видел меня. Вместе с ним были и трое моих учеников – прибывшие с Кольца Сенгусай, Майса и пришедший из города Бозирэ. Второй стороной были маккахиды, чья воля заключалась в воплотившемся мастере Иоте. Третьей – сама мать Бамму и пришедшая вместе с ней госпожа Вардарба. И, наконец, четвёртым был Сиэль. Не все стороны были рады видеть друг друга, однако моё исчезновение заставило их перешагнуть через противоречия. Тем более что к ним спустилась и матриарх Иша, обрадованная возвращением дочери. Лю Авэй пересказал ход суда, после чего заметил, что моё внутреннее состояние уже тогда обеспокоило его. Он чувствовал во мне странную тревогу.

Когда он смолк, Вардарба подошла к великому властителю, упираясь руками в бока.

– Это твоя вина! – сурово бросила она Сиэлю в лицо, не смущаясь обращённых со всех сторон взглядов. – Твоё своеволие! Если бы ты не дерзнул перечить госпоже Гаэ, ничего бы не было! Я тебе сразу про это говорила! Да и Роз тоже!

К тому времени только она одна во всех общинах могла позволить себе такие разговоры с властителем… Сиэль выдержал напор её внутреннего поля и негромко ответил:

– Я и не отрицаю.

Он подошёл к матриарху Ише и Бамму, опускаясь на колени и преклоняясь перед ними.

– Я признаю свою вину и свои ошибки, – сказал он, – и прошу, чтобы госпожа Гаэ простила меня. Белой творице не место в общинах, а я не тот, кто должен менять эти законы.

– Довольно, Сиэль, поднимись, – сказала мать Иша. – Госпожа Гаэ милосердна и не принесёт тебе большего возмездия, чем то, что уже сложилось.

Владыка Сиэль поднялся и взглянул на Бамму, которая приблизилась к нему. Глядя на Сиэля взором, в котором читались совершенно новые, исполненные тепла нотки, она сказала:

– Сын, подойди ко мне.

Владыка, даже не сразу поверив услышанному, подошёл, и Бамму, склонив его беловолосую голову, легонько коснулась губами его лба. Отстранившись, она увидела, как по его щеке быстро скользнула и исчезла крохотная пылевая слезинка.

«Я всего лишь не хотел вновь потерять тебя», – безмолвно сказал он своей творице. Бамму, заживив крохотную трещинку на его щеке, впервые увидела в его ярко-жёлтых глазах предчувствие их скорой разлуки.

Однако она негромко, но твёрдо сказала:

– Ты нужен общинам! Не надо в другой раз так рисковать. – А после этого отступила от Сиэля и обратилась уже ко всем присутствующим: – Нам нужно подумать, как помочь Розу. Я связывалась с Хатун Глубинной, его матерью, и она не видела погибели. Это значит, что Роз жив!

После этого члены собрания стали решать, каким образом они смогут добыть больше информации о случившемся. Так как чёрные стражи предпочитали хранить тайны, то необходимо было обследовать поля и прислушаться к их волнам, в которых могли сохраниться следы случившегося. Сделать это можно было бы, либо проникнув в исправительные недра под видом искажённых, либо войдя туда тайно. И Сиэль, и мастер Иота тут же предложили нескольких кандидатов для этого дела, но их остановила Бамму.

– Я хочу сама туда пойти! – заявила она. – Я послала Роза к нэнам. Не надо было этого делать. И кроме того, с ним пропало и моё непробуждённое дитя. Поэтому теперь я хочу первой всё выяснить.

На доводы о том, что как белую матрону её не пустят в недра, она сказала, что готова разыграть из себя искажённую, в чём ей могут помочь ядущие. Её намерения были так непреклонны, что все с ним согласились. К тому же как мать исчезнувшего вместе со мной Бэньи она могла уловить в недровых волнах некоторые детали, которые другие могли бы не учесть. Мастер Лю Авэй, Сенгусай и Майса взялись обеспечить ей выход из недр, когда она закончит исследования, а мастер Иота взял на себя исследование волн Рутты. А особо деликатную часть задания, касавшуюся встречи с последним свидетелем, говорившим со мной, они поручили моему ученику Бозирэ.

Мастер Роз вновь на миг прервал рассказ, взглядывая на Гиб Аянфаля.

– Да, ты вызывал у них интерес, поскольку твоё появление было слишком странным и как будто предвещало дальнейшую непредсказуемость моей судьбы. Все присутствующие задавались вопросом, как ты попал ко мне под покров и почему я решил оставить тебя рядом с собой и защищать. Тонкие волны подсказывали им, что мы чем-то глубоко связаны, участвуем в одной цепочке событий. Они даже предположили, что я мог бы оставить в тебе какое-нибудь послание... Владыка Сиэль вознамерился немедленно приказать принцам из своей свиты, чтобы они похитили тебя из лона патрицианской семьи и сейчас же доставили к нему для раскрытия памяти. Но мать Иша запретила ему это делать. Вместо этого Бозирэ должен был разузнать всё мягко и незаметно. Несмотря на юный возраст, он уже обладал проницательностью, позволяющей ему многое слышать в волнах, даже просто находясь рядом с асайем. Поэтому, покинув храмы, он обосновался в вашей обители и выяснил, что ты ровным счётом ничего не помнишь о нашей встрече, благодаря моим же стараниям. Наши пути разошлись, твоя судьба с того мига направила тебя под покровительство алого консула. Однако, не желая уходить ни с чем, Бозирэ однажды вступил с тобой в беседу, пытаясь подтолкнуть к воспоминаниям фразой о таинственном исчезновении некоего техника волн. Это не помогло, и потому Бозирэ решил оставить тебя в покое и приступить ко второй части своего задания, заключавшейся в организации побега Бамму с полей. Договориться с нэнами об этом не вышло из-за того, что в деле оказались замешаны ненавистные госпожам недр ядущие.

Сами владыка Сиэль и госпожа Вардарба оставались в храмах Рутты ещё некоторое время, наблюдая оттуда за тем, как волнуются чёрные стражи, чувствующие их близкое присутствие. Пока мастер Караган и его отряды тщательно обыскивали город, матриарх Иша много беседовала с Сиэлем и Вардарбой о путях общин, а потом повелела техникам Аяши организовать тайный уход великого властителя и старшей госпожи с Пятой твердыни. Говорят, что для этого пришлось даже устроить отвлекающую диверсию. Сиэль уже не видел, как его мать покинула недра и отправилась в новое, ещё более опасное странствие.

***

Мастер Роз смолк, и поток образов, лившийся в сознание Гиб Аянфаля, мягко сошёл на нет. Гиб Аянфаль приоткрыл глаза и не без труда осознал, что по-прежнему находится в зале пустынного замка. Ночь была уже на исходе, а его пурное тело разогрелось настолько, что он с трудом удерживал себя в сидячем положении. Зато мастер Роз сидел напротив так, как будто и не совершал никакого откровения. Спина его была все также пряма, руки аккуратно сложены на коленях. Гиб Аянфаль же согнулся и потёр рукой раскалённый лоб, пытаясь унять болезненно пульсирующую внутри пыль.

– Мне понадобится время, чтобы полностью осознать всё, – сказал он, поднимая взор на непреклонного мастера Роза, – но мне есть что сказать уже сейчас. Почти всё время, которое я провёл на Анисане после нашей встречи, я ничего о вас не помнил, как вы и хотели. Я только знал, что со мной случилось нечто странное, и меня не оставляло ощущение, что это начало перемен. Консул Гейст вернула мне память, а ваш ученик Бозирэ рассказал о вас. О том, что вы были не на стороне Голоса. Однако это не дало мне повода думать о вас плохо. Уже пребывая здесь, я полагал, что вы знаете больше других, что моя община должна принять вас, чтобы вместе противостоять Неизведанному. Так я думаю и сейчас, хотя после вашего откровения понимаю, что на Анисане мои родичи сказали бы, что я должен считать вас врагом. А для вас врагом был бы я. Честно говоря, мне не хочется принимать на себя такую роль. Я не могу вас возненавидеть.

Тонкие губы мастера Роза тронула лёгкая, едва приметная улыбка.

– Это нормальное состояние каждого истинного асайя, – ответил он, – враждующие соединены взаимной ненавистью. Истинный асай же не враждует ни с кем, в том числе и с теми, кому противостоит. Такова чистота, данная каждому от пробуждения, и немногие проносят её с собой сквозь перипетии противостояний. Осквернить себя ненавистью очень легко и нам, и чёрным стражам. Ненависть открывает сильные пути, однако те, кто преодолевает искушение, намного сильнее. Таков владыка Сиэль. Именно поэтому его и зовут Непорочным.

– До сих пор мне негде было проходить через это, – ответил Гиб Аянфаль, – большую часть жизни я был очень далёк от любой борьбы.

– Однако ныне она – часть тебя, – заметил мастер Роз, – я вижу в тебе Пламя. Очень великое. Думаю, не ошибусь, если предположу, что Салангури избрал тебя?

– Да, это так, – ответил Гиб Аянфаль, внутренне замерев. Но мастер Роз лишь кивнул, и продолжил:

– Я знаю, что Девятнадцатый Сэле ныне здесь. И находится в вашей обители. Хоть я и получал такое предвестие ещё задолго до прибытия сюда, я хочу узнать, чем он сам обосновывает свой уход с Анисана. Он не говорил с тобой об этом?

– Очень мало. Он лишь сказал, что сейчас больше нужен здесь. И ещё… его всегда интересовала Экспедиция. Думаю, он хотел помочь Гэреру Маиши, – ответил Гиб Аянфаль, и ему показалось, что в этот миг лицо мастера Роза вновь стало жёстким и неприступным.

– Послушайте, я не хочу, чтобы у вас был повод противостоять! – воскликнул молодой асай. – Пустыня этого не простит! На Анисане я ненавидел ядущих, потому что они причинили боль моему другу! И я долгое время не мог этого принять, не мог вообще осознать, как возможно такое насилие! Сейчас, после вашего рассказа, я понимаю, что не всё так просто. И хотя я и сейчас глубоко сожалею о судьбе Бэли, во мне более нет ненависти. Я знаю, что во времена Гэрера Маиши общины выходили из противостояния с асайями Голоса, и консул Сэле в лице Дана Уэссу даже дружил с властителем Кинавой. Я хочу, чтобы вы знали: если консул Сэле не изменит своего решения, то я буду действовать так же. – Он на миг замолк, а потом добавил: – В конце концов, Сиэль тогда в трансфере обошёлся со мной действительно мягко.

– В моём родиче никогда не было жестокости, какую ему приписывают патриции, – невозмутимо заметил мастер Роз, – что же до твоих слов, то я с ними соглашусь и принимаю твоё предложение действовать вместе, – В его голосе вновь появилась мягкость. – Однако об этих делах мы ещё сможем поговорить позднее. Сейчас нам лучше закончить. Твоё внутреннее поле очень перегружено, тебе надо отдохнуть и от моих слов, и от дороги, которую вы с Бэньей совершили.

Глава 23. Промысел

В маленькой комнатке Гиб Аянфаль пролежал до позднего утра. Хотя тело его выглядело отрешёным и постепенно остывало, сознание продолжало работать, уводя объёмный рассказ мастера Роза в глубину памяти. Должно быть, в подобном состоянии находятся по ночам техники волн. Неподвижно сидящие и как будто спящие, они на самом деле бдительно управляют волнами. А Гиб Аянфаль постепенно переосмысливал бытие, которое он до сих пор воспринимал слишком однобоко.

Кроме случая в трансфере и суда, его особенно взволновала битва между Сиэлем и консулом Сэле. Сопоставив факты, Гиб Аянфаль понял, что неоднократно слышал о ней, да и мастер Роз назвал ему то самое имя: «Багровый Ветер». Значит, и друг Хиба, и мастер участвовали в этом, пребывая на разных сторонах. И именно Хиба нанёс удар, который переломил и ход сражения, и даже саму историю…

Гиеджи говорила, что однажды мельком видела Хибу в храме Линанны. Друг по-прежнему носил одежды очищенного. Но Гиб Аянфаль верил, что когда-нибудь Хиба вернётся к самому себе. Его очень тревожило, что двое асайев, каждый из которых был ему по-своему близок, могли биться друг с другом, причинять насилие. Хиба тогда принял малую смерть… А мастер Роз противостоял самому консулу, о котором Гиб Аянфаль продолжал думать как об одном из столпов бытия Онсарры. Он вспомнил, как Ае упрекал его за то, что он едва не убежал с Бозирэ. Он, избранник Салангура, решился пойти к общинам! Только сейчас Гиб Аянфаль понял, какой опасности подвергался и каким рискованным был его выбор, навязанный отчаянием в Низу. Что было бы, если бы побег удался, если бы его увидели ядущие и принцы и поняли: перед ними юный восприемник исчезнувшего Салангури… Ему могла грозить погибель, окончательная и бесповоротная. Или нет? С волнением Гиб Аянфаль подумал, что Сиэль, прозванный Непорочным, защитил бы его. Он бы проявил милосердие к противнику, который оказался настолько слабее его…

Когда он пробудился, то увидел Бэнью. Подросток тут же оживился и вскочил со словами:

– А я тебя жду! Вы с абой так долго говорили вчера, что мне пришлось уйти на покой одному. Он меня так и не пустил в залу! Ты мне расскажешь, про что вы там беседовали?

– Ну, большей частью про прошлое, про Анисан, – тут же ответил Гиб Аянфаль, – ты-то наверняка всё это уже знаешь?

Лицо Бэньи, прежде так и светившееся живым интересом, померкло:

– Аба бывает молчалив, – ответил он, а затем вновь оживился. – Пойдём скорей! Я покажу тебе все обители при свете дня, вчера-то ты почти ничего и не видел.

Гиб Аянфаль поднялся с ложа и чуть пошатнулся. Тело до сих пор не остыло, пыль текла быстро, всё ещё перегруженная информацией. Однако он не хотел отставать от Бэньи и отмахиваться от него.

Бэнья привёл его в небольшой внутренний дворик, окружённый посеревшими стеблями. Здесь росли вытянувшиеся вверх кустарники пасочников. Среди них в чёрных одеждах, сразу бросающихся в глаза, ходил мастер Роз с большой чашей в руках. Он собирал ягоды и делал это как техник: не прикасался к плодам руками, а только подставлял чашу под свисающие среди бурой листвы оранжевые кисти. Созревшие ягоды сами мягко спадали в чашу под воздействием его внутреннего поля. Гиб Аянфаль, остановившись, невольно залюбовался его движениями, на которые он обратил внимание ещё вчера. Движения мастера Роза были чётко выверены, в них не было той зажатости, которая обычно сопровождала молодых техников. Каждое положение его пурного тела было законченно и красиво, излучало упругую силу. Казалось, даже пустынный ветер не смел лишний раз поколебать его одежды. Это было то искусство движения Гаэ, о котором Гиб Аянфалю некогда рассказывал Гэрер Маиши. Мастер Роз достиг в нём совершенства. Зато Бэнья с юной непосредственностью подбежал к нему, чтобы выудить из чаши пару ягод.

Гиб Аянфалю пришло на ум, что сейчас мастер собирает эти ягоды не только для Бэньи, но и для него. Эта мысль слегка смутила его, и он захотел помочь. Но едва он приблизился к кустам, как мастер Роз жестом остановил его.

– Лучше займись тем, что я не смогу сделать.

Гиб Аянфаль подумал о своей рабочей точке, однако мастер Роз едва заметно покачал головой. Он быстро глянул непогашенным взглядом на Бэнью, а затем снова воззрел на строителя. Бэнья в это время рассматривал желтое небо и, похоже, слегка заскучал в ожидании. Гиб Аянфаль кивнул мастеру Розу, постаравшись сделать это так же едва заметно, а потом обратился к Бэнье:

– Ну, идём дальше?

Бэнья улыбнулся и, немного робко взяв его за пальцы на правой руке, увлёк за собой в глубину поселения, показывать сплетающиеся друг с другом обители и небольшое озерцо с жидкой пурой, мирно перекатывающееся упругими волнами за северными стенами поселения. Гиб Аянфаль следовал за ним, осматривая всё и оживлённо разговаривая, но из ума его всё не шёл образ Сиэля…

Когда он смотрел на белые волосы Бэньи, то невольно вспоминал высокого асайя в накидке из струящейся пыли на широких плечах. Во всём облике Бэньи прослеживалось ненавязчивое сходство с великим властителем. Как будто Бамму воспроизвела своё лучшее творение, но уготовила ему совсем иную судьбу. Было ли это сходство только внешним? Гиб Аянфаль не знал. Пока ему казалось, что Бэнья – совершенно другой. В его ещё не до конца сформировавшемся характере не было той пылкости и одержимости долгом, которые он видел в Сиэле по откровению мастера Роза. Бэнья был очень мягок и непосредственен, но в то же время, как и Сиэль, проницателен. Кроме того их судьбы уже пересекались в событиях, известных Сиэлю и неведомых для Бэньи. Гиб Аянфаль вспоминал и Лийта. Когда они впервые увиделись, то почувствовали между собой сильнейшую связь, хотя оба не подозревали, что у них одна творица. Да и Росер не желала соединять их. Все ли сотворники чувствуют подобное? И что почувствует Бэнья по отношению к Сиэлю, когда узнает о нём? Спросить его об этом прямо Гиб Аянфаль не решался: он понял, что у мастера Роза свой подход к раскрытию прошлого, и не смел нарушать его.

На другой день Бэнья пристал к нему с просьбой показать искусство строительства. Ему очень понравилось наблюдать за тем, как преображаются истерзанные Пустыней каменные стебли под умелыми руками строителей. Гиб Аянфаль с радостью согласился и решил поправить провисшие своды врат той обители, в которой жили Бэнья и мастер Роз. Но только он прикоснулся руками к золотистым стеблям, как рядом вдруг возник магистр Элоис:

– Ты тут всё испортишь! – проговорил он. – Не трогай!

– Но ведь... Вот этот стебель может даже обломиться! – попытался возразить Гиб Аянфаль.

– Магистр Элоис! Пусть он покажет! – запросил Бэнья.

Магистр выдержал паузу, после чего с нарочитой строгостью проговорил:

– Эту обитель строил некогда мастер Сангуни, величайший из городских архитекторов Онсарры! А ты что-то не похож на даровитого ученика! Кто тебя вообще учил?

– Мастер Альтас Хосс, – не без гордости ответил Гиб Аянфаль, – и я больше чем уверен, что вы его знаете!

– Конечно, – ответил магистр, – вот ему я бы доверил такой труд. Хотя его стиль всегда казался мне немного грубоватым…

И, окинув Гиб Аянфаля ещё одним долгим взглядом, магистр растаял в воздухе.

– Не обращай внимания! – проговорил Бэнья. – Магистру всё время что-нибудь не нравится. Но зато он разговаривает! Это ведь куда лучше, чем когда совсем молчат!

– Да, пожалуй, – задумчиво проговорил Гиб Аянфаль, вспоминая обители Аты и Аяши, встречавшие его безмолвием.

Он всё-таки восстановил врата и немного поправил трапезную залу, так что она стала выглядеть совсем обжитой. Бэнья всякий раз садился рядом и наблюдал за его трудом, расспрашивая об Анисане. Гиб Аянфаль продолжал дивиться его разговорчивости. Даже когда они шли вдвоём по Пустыне, Бэнья был более молчалив. А здесь, под надёжной защитой магистра Элоиса, рядом со своим абой он совсем не ограничивал себя в словах. Хотя, как успел приметить Гиб Аянфаль, мастер Роз учил его сдержанности. Так же, как его самого когда-то учил мастер Лю Авэй.

Вторую половину дня Бэнья обычно проводил в учении. Мастер Роз не только раскрывал его рабочую точку как точку мастера тонких волн, но и помогал ему освоить азы труда с волнами срединными. Всю декаду они занимались тем, что, встав напротив друг друга, перегоняли светящиеся шары энергии. Мастер Роз мог одним мановением руки собрать вокруг себя весь свет, наполнявший поселение, оставив окрестности в темноте; наполнить пространство иллюзиями, неотличимыми от действительности, исчезнуть почти как магистр Элоис. Гиб Аянфаль любовался им, сидя неподалёку на стеблях и поджидая Бэнью, который пытался хоть чуть-чуть приблизиться к искусству своего абы.

После конца личных занятий Бэнья шёл к озерцу и так же, как Гиеджи, вздымал над ним волны жидкой пуры, выполняя задание мастера Роза в управлении волнами. Но казалось, что это было для него больше игрой. Он отвлекался на разговоры с Гиб Аянфалем, а то и просто нырял в пуру ради развлечения. Иногда Гиб Аянфаль замечал, что мастер Роз стоит неподалёку и наблюдает за ними. В отличие от своего учителя, он дозволял Бэнье испытывать простые радости игры.

***

В последний вечер истекающей декады к Гиб Аянфалю, который собирался вместе с Бэньей пойти к озерцу, неожиданно явился магистр Элоис. Строитель счёл, что вновь вызвал чем-то недовольство, но магистр сказал иное:

– Тебя хочет видеть госпожа поселения. Ступай к башне. Врата открыты, и тебе нужно только вступить внутрь и спуститься в нижнюю залу. В верхние не ходи!

– Хорошо, – согласился Гиб Аянфаль, – я уже давно хотел поговорить с ней.

– Вот и поспеши, она не любит ждать, – назидательно сказал магистр, – и смотри, будь почтительней. Поклонись, когда войдёшь!

Гиб Аянфаль почти бегом устремился к башне. Матрона Бамму! В последний раз он видел её как искажённую в наряде нэны… Но теперь-то точно знал, что она – истинная творица. И хоть его и охватывало волнение, он очень хотел спросить у неё про то, как же она здесь очутилась.

На вратах Золотой башни не было печати. Их закрывала лишь упругая пелена волн. Гиб Аянфаль вступил внутрь и почувствовал, что при всём желании не сможет пойти ни наверх, ни куда-то ещё. Волны окутывали его так плотно, что он физически ощущал их как сильный ветер, зажимавший со всех сторон. Этот ветер толкал его только в одном направлении: он спустился по узкому пандусу вниз и вошёл в затенённую просторную залу из белых стеблей. Только тут волны отступили и Гиб Аянфаль смог осмотреться.

Посреди залы прямо напротив входа восседала на изящном стеблевом ложе белая творица. Её скрещённые ноги скрывались под широким передником насыщенно-синего цвета, а грудь, видневшаяся за воротом белых одежд, была усеяна сотнями энергометок. Глаза её на прекрасном и немного надменном лице сверкали золотом, и Гиб Аянфаль с трудом узнал в ней мятежную матрону из Низа. Облик, в каком она предстала перед ним на полях успокоения, был жалкой пародией на то, какой она была сейчас. Удивлённый тем, как она изменилась, Гиб Аянфаль застыл в отдалении, не сводя с неё глаз.

Зато Бамму невозмутимо и резко сказала:

– Подойди ближе. Сядь сюда! – она указала на место рядом с собой.

Гиб Аянфаль, совершив торопливый поклон, приблизился и сел перед ней, касаясь коленями её передника. Пожалуй, это было слишком близко, но она ведь сама настояла на этом.

Бамму была ростом и сложением чуть крупнее Ае, однако внутреннее поле её заполняло всю залу, и от этого она казалась Гиб Аянфалю ещё более внушительной.

– Как вы тут оказались? – всё же спросил он.

– Расскажу потом, – скупо ответила творица, – дай руку.

Гиб Аянфаль, помедлив, исполнил её приказание. Бамму аккуратно взяла его за запястье и на миг взглянула ему в лицо

– Наконец-то! – с довольством сказала она. – В недрах нас прервали. А сейчас мне даже есть с чем сравнить.

Она повернула его руку ладонью к себе и слегка надавила на середину. Гиб Аянфаль ощутил лёгкое жжение и увидел, что на белой коже выступило крохотное чёрное пятнышко. Глаза Бамму погасли, и она погрузилась в созерцание. Хотя её взгляд был обращён только к ладони Гиб Аянфаля, строитель ощущал, что она видит его всего. Её взор проникал внутрь и затрагивал каждую его пылинку, пробуждая странное чувство полной открытости.

Спустя некоторое время матрона его отпустила. Глаза её вновь стали золотыми, и она коротко вынесла вердикт:

– Отлично!

– Что именно «отлично»? – осторожно уточнил Гиб Аянфаль, в котором вспыхнуло такое же любопытство, как и в прошлую встречу. – Вы не первый асай, который смотрит мою пыль и приходит в восторг.

Бамму снисходительно усмехнулась:

– «Отлично» означает, что ты прекрасно сотворён, – пояснила она, – и должен справиться с тем, что на тебя возлагают. Я в этом и прежде была уверена, но очень уж хотелось проверить! Рассмотреть тебя вблизи. А теперь скажи-ка: со слов Бэньи я поняла, что Росер сейчас живёт в вашей обители. Это так?

– Да, – ответил Гиб Аянфаль. – Мы встретились в Пустыне, а затем все вместе пришли в поселение Синей башни, и…

– Ну, это сейчас неважно, – прервала его Бамму. – Я хочу знать, она открыла то, кем является по отношению к тебе?

– Она – моя творица, – ответил Гиб Аянфаль и замолк, понимая, что пока Бамму не получит нужных ей ответов, спрашивать её о чём-то нет смысла.

– Понятно, – кивнула белая матрона. – В таком случае был ли у вас разговор о том, чтобы сменить твою рабочую точку?

– Нет, – тут же ответил Гиб Аянфаль, которого это вопрос очень взволновал, – я не просил её об этом! Я не хочу сейчас ничего в себе менять.

– А следовало бы захотеть! – резко ответила ему Бамму. – Я буду с тобой откровенна и скажу так: оставаясь строителем здесь, ты только зря теряешь время!

Гиб Аянфаль опешил. Никто прежде не вмешивался в его жизнь так резко, и он был возмущён. Но в то же время ему было интересно, чего Бамму от него ждёт.

– Почему это? – запальчиво спросил он. – Мой аба учит меня высокому искусству строительства с первых оборотов! И здесь продолжает это! Мы вместе восстанавливаем поселение Синей башни и со временем доберёмся и до остальной твердыни!

– И он со всем этим прекрасно справится и без тебя, – в тон ему произнесла Бамму. – Этой твердыне сейчас не нужны новые строители. Довольно тех тысяч, которые спят в схоронах! Когда подойдёт время, я подниму их в течение сотни оборотов.

– Но мой аба всегда желал видеть меня архитектором, как и он сам! – возразил Гиб Аянфаль.

– И тем только искажал нить твоей жизни, – стояла на своём творица. – Я ещё на Анисане очень критично отнеслась к тому, что тебя отдали ему как дитя. По моему мнению, тебя стоило бы отдать прямиком в замок алого консула. Когда позднее волны донесли мне, что твой аба всё же привёл тебя туда, я даже порадовалась. Но, как оказалось, ты продолжал заниматься его амбициями, а не своим промыслом. Благо, что хотя бы Сэле обратил на тебя внимание.

– Я что, по-вашему, должен был быть странником или чёрным стражем? – спросил Гиб Аянфаль.

– Скорее первое, чем второе. И Росер следует раскрыть в тебе это искусство. Она многого опасалась на твердынях Онсарры и потому так тебя запрятала. А тут-то бояться нечего, и тем более некого!

– Но к чему это? – с жаром спросил Гиб Аянфаль. – Я уже больше оборота нахожусь на этой твердыне и не вижу дела для странников! Здесь бушуют бури, Неизведанное терзает умы асайев, а поселения пришли в запустение. Даже если нам и хочется открывать горизонты Нового Анисана, сначала надо закрепиться здесь, на нашей твердыне!

– Это верно, – благосклонно согласилась Бамму, – однако дело для странников есть. И очень важное. Кто-то должен совершить то, что не смог сделать Каами-Рай со своей командой. Нужно вернуться на Старый Анисан и донести весть. Госпожа Сагита не собиралась делать из Золотой звезды изолированную колонию. Асайи Кольца Светил должны объединиться здесь, на Новом Анисане. И повести их должен тот, кто проложит дорогу.

– Но ведь консул Гейст уже получала известие отсюда! Через Поле Мечтаний! – воскликнул Гиб Аянфаль. – Так сложилось, что я это знаю точно!

– Это известие было слышно лишь ей, – ответила Бамму, нисколько не удивлённая его осведомлённостью, – но, понимаешь, оно мало кого убедит из тех, кто ей препятствует. Я знаю, что вы, асайи Ганагура, воспринимаете её как неприступную и безмолвную стихию. Вы не знаете, как говорить с ней, чувствуете предвечный страх, попадая в её внутреннее поле. Вам кажется, что никто не может ей возразить. А я знаю её очень близко, и потому рядом с ней я спокойна. И те, кто ей противостоит, тоже спокойны. Они могут позволить себе не верить её слову, бросать ей вызов. Я говорю в первую очередь о нэнах. Они не могут вступать в Поле, и потому канал связи, проложенный через него, для них ничего не значит. Они уже получили своё предвестие, противоречащее тому, что тут на самом деле происходит. Но ему они верят и не собираются сомневаться.

– Какое предвестие? Кто-то из странников, которых отправлял Гэрер Маиши всё же добрался до Анисана и попал к ним?

– Совсем нет. Как они говорят, весть им открыли Тёмные Пустоты. Якобы одна хтония погрузилась в них, дошла до пределов Анисана и там ей открылась истина: она видела страшную погибель. Тысячи асайев и сам владыка Ниндава сгинули за вратами. Этому они поверили, а отсутствие странников только поддержало их «правоту». Так что ожидание нэн закончилось в первой четверти пятьдесят шестого цикла. Как же они разгневались!

– На кого же?

– На госпожу Сагиту! Но и на нас, матрон, тоже. Видишь ли, для них гибель детей, и тем более твердынного владыки – это и ущемление их власти, и обида, и горе, и много что ещё. Они с большой неохотой согласились присоединиться к замыслу консула Гейст в прошлом. А теперь только убедились, что сделали это зря. Вскоре после того, как полученное предвестие основательно взволновало всех хтоний, они направили белым матронам прошение о созыве собора, на котором готовились высказать всё им и консулу Гейст. Это происходило, когда я была ещё начинающей творицей. Я всё видела воочию, потому что я – дочь матриарха. С самого начала своего восхождения я старалась участвовать во всех крупных и значимых событиях, которые происходили в храмах, так что мать Иша допустила меня туда.

Собор открылся на закате Онсарры. На него пришла сотня влиятельных хтоний с Ашвы и других твердынь. Возглавляла их, как всегда, госпожа Аминда Сюимши, однако право высказываться она отдала госпоже Донате, своей ближайшей подвижнице. Нэны были крайне возбуждены и находились в шаге от открытого гнева. Хор их возмущённых голосов сотрясал своды залы, но громче всех была госпожа Доната. Она выступала впереди и высказывала консулу Гейст претензии и обвинения, а остальные громогласно поддерживали каждое её слово. Вместе с хтонями на собор пришла и великая нэтци Унадини Фекдис. Однако она предпочла ни во что тогда не вмешиваться и всю ночь просидела в стороне рядом со старицей Альброй, молчаливо наблюдая за происходящим.

Госпожа Сагита стойко держала напор хтоний, защищая свою правоту. Но нэны не уступали и не собирались соглашаться ни с кем, кроме самих себя. Когда они почувствовали, что младшие из белых матерей начинают колебаться, то нанесли консулу Гейст самый страшный удар. Госпожа Доната вывела из их рядов мать Шамсэ, к тому времени ставшую верхней нэной, и, держа её за плечо, провозгласила, что недра желают видеть её Девятой.

«Мы не доверяем тебе, Сагита-Гейст! Ты многих погубила ради своих амбиций! – говорила Доната, и голос её рокотал, как рёв глубинного владыки. – Пусть с этого дня мать Шамсэ станет новой Гейст! Она знает ценность жизни и никогда не поставит интересы Онсарры ниже собственных целей! У тебя нет ни одной дочери, Сагита. Так пусть твоя сестра, твоя сизигийная половина возглавит Гаэ!»

Нэны единогласно и рьяно поддержали её. Сама же Шамсэ молчала, опустив взор. В тот вечер она вообще не произнесла ни слова. Её лицо было замершим и угасшим, будто она находилась в каком-то болезненном оцепенении. Госпожа Доната крепко сжимала её плечи и заранее величала её как Девятую даже не спрашивая, хочет ли она этого. Белые матроны, обладавшие особенно горячим нравом, подбежали к Шамсэ и почти кричали в лицо, чтобы она одумалась и отступилась, что своим потаканием воле нэн она предаёт честь гаэньши. Но Шамсэ их не замечала и продолжала хранить молчание. Насилу матриарх Иша призвала матрон к спокойствию. Позднее мы поняли причины состояния Шамсэ. Некогда она отпустила в Экспедицию своё любимое дитя, сына, Гэрера Маттэ Маиши. Близко знавшие её матроны говорили, что обречённая гибель Маттэ – величайшая боль и горе, какие она только могла испытать.

А Сагита-Гейст всё так же стояла на своём и не намеревалась соглашаться с хтониями. Требование уступить главенство Шамсэ она даже не желала обсуждать, говоря, что только она сама решает, когда и как кончится эпоха её правления. Но каждое её слово взращивало напор нэн, даже её внутреннее поле уже никак не могло их остановить, и я начала опасаться, что они одолеют нас. Ибо хоть мы и были верны Гейст, многие из нас думали, что по поводу судьбы Экспедиции нэны всё-таки правы. Известий не было, асайи, которых мы отпустили во врата, действительно могли погибнуть… Погибнуть за гранью Анисана, там, откуда мы не сможем достать их даже как новое воплощение. И как бы ни смирялись белые матери со свободным выбором детей, гибель, неуправляемая и необратимая – большой удар для каждой. Я чувствовала, что эти мысли приходят ко многим матронам рядом со мной и они теряют силы… их поля слабеют, готовые поникнуть перед мощным полем объединённых гневом нэн.

В конце концов даже сама госпожа Сагита замолкла. Мы почти не чувствовали её поля и уже были готовы к тому, что она склонится перед хтониями, уступит им. Но она вдруг вскинула руку, устремляя на нэн волну синего поля. А они издали рёв... От этого столкновения залу вдруг наполнили странные колебания волн. Они разошлись по арене тёмно-синими всплесками, и из одного из них вдруг воплотилась высокая творица, закутанная в темно-лазурный покров, какой носят старицы.

Мы подумали, что она бесплотная, из числа великих твориц прошлого, которые живут только в волнах. Её лицо, оттенённое краями капюшона, светилось и было наполнено силой, так что наряд старицы на ней казался ошибкой. Никто не мог узнать её.

Неведомая творица подошла к госпоже Сагите и коснулась тонкими пальцами её плеча. Лицо госпожи Гейст вдруг стало странно спокойным и немного удивлённым. Она медленно обернулась и поклонилась незнакомой старице, первой из нас поняв, кто это. Затем госпожа Гейст отошла к матриарху Ише и негромко сказала:

«Праматерь. Гаэ Онсарра!».

Её слова сначала были восприняты как простое восклицание. Но вот творица подняла руку и медленно скинула с себя покров, который тут же растаял, а она раскрылась перед нами в истинном своём облике. Её фигура, бело-голубые одежды, чёрные волосы, оплетённые лиловыми лентами, её взгляд и лицо… Всё это было другим, из заповедного прошлого, из вечности... Никто из нас не был похож на неё. Даже её дочь, старица Альбра, была совершенно другой. Творица стояла перед нами, молча и величаво глядя на всех. Воплощённая и совсем живая! Нэны замолчали и вместе с нами узнавали её, но как будто не понимали до конца, что это именно она. Гаэ Онсарра! В глазах её не было гнева, и мы все застыли в ожидании того, что же она скажет. И этот миг настал. Спокойный и одновременно жёсткий голос Праматери разнёсся по залу:

«Вы! Все, кто поднялся против моего закона! Изыдите!»

Её фигуру охватил вращающийся белый свет. Он заполнил всё сплошной пеленой. И в следующий миг я услышала страшный гул и треск, а пол под моими ногами заходил ходуном. Взглянув вверх, я увидела сквозь слепящую пелену неясные тени, стремительно разлетающиеся прочь, а затем перед моим носом с грохотом упал кусок каменного стебля, из каких был сплетён купол храма. Каким-то чудом он не задел меня. Поднялся ветер, и я едва не лишилась сознания от того, что волны взметнулись в яростном шторме.

Затем свет поднялся вверх, и я, всё так же сидя на коленях и не в силах двинуться с места, увидела открытое небо, сплошь покрытое бело-голубыми всполохами сияний. Чистое ночное небо над храмом и молнии, бьющие в горизонт! На наших глазах сама Праматерь разрушила и соборную залу, и волновой покров храмовой горы. Самый надёжный покров, какой только может быть! Под его защитой храмовое поселение способно выстоять даже в атмосферах звёзд так, что ни один лист не покачнётся на древах его садов! Вызванный Праматерью чудовищной силы взрыв разнёс каналы волн, разметав монады и посеяв хаос в информационном пространстве всей Онсарры. Никто не мог поверить в это, и я не могла. Белые матроны и старицы сидели среди обломков, ошеломлённые этим явлением. Все они были целы и невредимы. А вот нэны и немногие белые матери, согласившиеся с ними в желании низвергнуть госпожу Сагиту, были выброшены взрывом прочь.

Я помню, что ко мне подошла Садхи Багряница и, взяв под локти, силой подняла на ноги. Она похвалила меня, сказав, что я чётко знаю, на чьей стороне правда. Садхи в ту ночь яростней всех поддерживала госпожу Сагиту и была среди тех, кто упрекал Шамсэ. Она верила, что кто-нибудь из её детей непременно вернётся с известием.

Из представительниц недр в разрушенном храме осталась только великая нэтци Фекдис. Она всё так же сидела в стороне рядом со старицей Альброй. Их обеих взрыв никак не затронул, обе они созерцали бедствие с тем же спокойствием, с каким смотрят в пурную чашу. А кроме Фекдис была ещё Шамсэ. Она осталась на том же месте, где её держала госпожа Доната, сидела на коленях, низко склонив голову и не открывая глаз. Никто из нас тогда не посмел подойти к ней, даже её дочери. Потом матриарх Иша её увела. А госпожа Сагита старалась удержать разметавшиеся потоки энергии и сзывала к себе на подмогу мастеров волн из всех кланов, чтобы они помогли ей защитить соседние города и поселения от освободившихся энергий храма.

Зарево, оставшееся от взрыва, вздымалось над храмовой горой исполинским столпом. Оно сияло столь ярко, что окрестные города были освещены, как днём. Асайи, населявшие их, пробудились ото сна, потревоженные внезапным грохотом, светом и информационным шумом. Конечно, мастера волн очень скоро скрыли это, но многие простые успели всё увидеть, пересказали своим замешкавшимся соседям, и потом долго не могли успокоиться. К тому же их изумление было дополнено нэнами-хтониями, упавшими с небес в их сады и обители. А ведь среди тех же сеятелей и жнецов довольно тех, кто никогда не видел глубинных матрон. Волны говорят, что госпожу Донату взрывом забросило в обитель, где всё никак не мог разойтись собор архитекторов, увлечённый каким-то спором. Проломившая прозрачный купол верховная хранительница чёрных стражей пресекла спор в один миг. Патриции, конечно, тут же бросились ей на помощь. Но госпожа Доната не сказала им ни слова. Молча она ушла в недра. И так же молча уходили и остальные хтонии. Но это не было их смирением. Это было очень дурным знаком. Когда за последней из них затворились врата, недра смолкли, а вскоре до нас дошло первое предвестие: нэны восприняли изгнание из храма как величайшее оскорбление. И это очень взволновало сиятельный патрициат.

Здесь я скажу, что после гибели Кинавы и вызванного этим упадка общин Малкирима влияние нэн на поверхность очень возросло. Хоть многие и не хотят этого признать, но общины долгое время сдерживали силу недр. Патриции Ганагура очень опасаются гнева хтоний. Ибо по первому их зову на поверхность поднимутся глубинные владыки и горняки, которые находятся под их ничем не ограниченной материнской властью. В те дни, когда взрыв храма заставил их уйти, в волнах повисло множество грозных предвестий о том, какие бедствия произойдут, если недра встанут в противостояние с поверхностью и небесами. Матриарх Иша немало усилий приложила к тому, чтобы патриции не сдались под этой информационной атакой. А ведь многие тогда поверили, что нэтци могут оказаться сильнее Гаэ. Мрачные воспоминания о тех днях до сих пор живут в коллективной памяти высших асайев Ганагура, и я бы не назвала их опасения пустыми.

Госпожа Сагита, тем не менее, сохраняла спокойствие. Техники глубоких, срединных и тонких волн готовы были отстаивать её правоту и перед нэнами, и перед патрициями, но она остановила их, сказав, что сим они только умножат начавшийся раскол.

Спустя три декады молчание нэн окончилось. Мы получили весть, согласно которой они приглашали госпожу Гейст на переговоры в пустоши. И она отправилась туда, пригласив сопровождать её только Гэрера, консула Сэле и матриарха храмов. Многие хотели бы присутствовать, однако она попросила их держаться на расстоянии и не вмешиваться.

Нэны появились эффектно. Они вырвались на поверхность верхом на глубинных тварях: каждая хтония стояла на голове огромного многоногого чудища, будто сплетённого из бурых пылетоков и пылевых червей. Чудищами правили десятки погонщиков, и они неслись по пустошам, будто ожившие горы, разрушая всё на своём пути навстречу Сагите-Гейст. Но консул не дрогнула, когда сотня тварей остановилась перед ней широким полукругом. Погонщики спрыгнули с тварей и, ухватившись за чёрные нити пылетоков, заставили их преклонить многоглазые головы, по которым хтонии величаво спустились на поверхность. Среди них была на этот раз нэтци Наддия, и госпожа Доната важно выступала рядом с ней. Они неспешно приблизились к госпоже Сагите и её спутникам. Хтонии совершили приветственный поклон, после чего госпожа Доната выступила вперёд и заговорила:

«Сагита-Гейст! Только потому, что кару мы понесли от руки сиятельной Праматери, перед которой мы преклоняемся, мы прощаем тебе твоё дело и оскорбление, которое я и мои сёстры были вынуждены перенести. Но мы ничего не забыли и не забудем. Чтобы волны очистились от позора, мы требуем следующего: пусть никто другой более этого не помнит. Пусть погибель наших и ваших детей, случившаяся по твоей воле, будет забыта, волны сгладят их пути как завершившиеся здесь без насилия. И никогда впредь ни ты, ни кто-либо другой пусть не предпринимает более таких самонадеянных и опасных попыток изменить судьбы твердынь! Это всё, и мы, хтонии Онсарры, не приемлем меньшего.»

Разумеется, патриции согласились с предложением госпожи Донаты и приняли её правоту, радуясь, что назревавший конфликт с недрами благополучно завершился. И консул Гейст этому не противилась.

После наложения Табу вестниками был проведён грандиозный труд по изменению коллективной памяти всего Кольца Светил. Простые асайи обрели изменённые воспоминания, а старшие патриции сохранили память, но приняли молчание. Истина осталась лишь в храмах и в памяти самих нэн. А кроме них об Экспедиции частично помнили и в общинах. В те времена в них шёл активный передел влияния, так что никто не хотел вмешиваться в их дела.

Однако госпожа Сагита не оставила своего дела и то, что мы здесь, – её торжество над хтониями!

– Но почему нэны так решили? – воскликнул Гиб Аянфаль, необычайно взволнованный рассказом.– Неужели они не чувствуют того исчерпания путей, о котором говорила консул Гейст?

– Старшие среди них знают об этом, – спокойно ответила Бамму. – Не стоит думать, что они недальновидны. Я уверена, что у них есть и решение. Вот только оно может быть таково, что мы все вряд ли захотим его осуществления.

Она выдержала паузу, дав ему прочувствовать эти туманные, но грозные слова предвестия.

– Поэтому мы должны исполнить то, о чём я сказала тебе с самого начала. Когда госпожа Сагита получит весть, Живое Пламя, вернувшееся через врата, истину, которая опровергнет гибель Ниндавы и Экспедиции, она заставит хтоний считаться с собой!

– И вы думаете, что я должен участвовать в этом как странник? – спросил Гиб Аянфаль, не веря в собственные слова. – Что я смогу сделать то, что не удалось самому Каами-Раю?

– Именно, – без тени сомнения ответила ему Бамму. – И ты сделаешь! Ты лучше него! У тебя просто не подходящая рабочая точка, да и ум слишком мятущийся… Но это исправимо. Главное, чтобы ты захотел. И желательно в ближайшие обороты.

Гиб Аянфаль только покачал головой, отводя взгляд в сторону. Мысли его перевернулись. Он припомнил все ненавязчивые попытки Росер склонить его к мыслям о странствиях. Но Росер была нерешительна, и ему ничего не стоило отвечать ей, что ему это всё ни к чему. А Бамму надавила так, что он ощущал себя совершенно потерянным. Как будто должным, но в то же время совершенно не готовым к долгу. Сходные чувства у него вызывал только разговор с алым консулом о восприемничестве.

– Не знаю, что сказать, – наконец произнёс он. – Ещё Гэрер Гэнци говорил мне о возвращении на Анисан, и я сам размышлял об этом… Но я никогда не задумывался всерьёз, когда и каким образом я смогу сделать это. Я полагал, что это будет делом консула Сэле, ведь именно его на Анисане ожидают больше, чем кого-либо. Но Каами-Рай – легенда, сейчас я не могу сопоставить себя с ним… Мне нужно подумать об этом, мать Бамму.

– Ну что ж. – Бамму снисходительно усмехнулась. – Если бы твоим воспитанием сразу занимался кто-нибудь из замка алого консула, то в тебе было бы больше решимости. Однако попомни всё, что я сказала, и размышляй, коль тебе это нужно.

– Хорошо, – согласился Гиб Аянфаль, с облегчением понимая, что наиболее сложная часть разговора закончилась. – Только я ещё хочу спросить вас: как вы тут оказались? После нас с Ае было ещё одно исчезновение?

– Нет, я пошла вместе с вами, – сказала творица, – после побега из Низа, который ты организовал, я отправилась к госпоже Сагите. И она сделала мне блестящее предложение: целая твердыня как мой храм, который я так давно искала. Во время прощания с тобой я стояла под покровом её внутреннего поля. А потом, когда все отступили от башни, запрыгнула на верх вашей капсулы и первой попала в открывшийся портал. Я очнулась уже здесь, на Новом Анисане, и прыжком добралась до твердыни. Вот и всё.

– Значит, вы здесь по своей воле? – уточнил Гиб Аянфаль.

– Разумеется. Так же, как и Росер, кстати, – заметила Бамму. – Ты бы передал ей, чтобы она приходила ко мне сюда. Она поймёт, зачем я её зову.

– Я скажу ей, – согласился Гиб Аянфаль, – я вообще считаю, что нашим общинам надо объединиться…

– Вот уж нет! – перебила его Бамму. – Я привыкла к тишине храмов, где меня могут потревожить только техники волн. Твои родичи будут мне мешать и, как бы я ни уважала алого консула, но я не мать странников, чтобы жить с ним по соседству. Разве что можешь как-нибудь пригласить ко мне Ае на пару дней. Всё-таки он – дитя восьми матерей, и мне бы хотелось поближе на него взглянуть. И ещё среди вас есть гаэньши. Её я тоже хочу увидеть.

Бамму отвела взгляд и на несколько мгновений погрузилась в размышления. Затем она вновь обернулась к Гиб Аянфалю:

– На этом нашу беседу можно закончить. Ступай! Но как только решишь взяться за дело... – Она предупреждающе подняла руку. – Найди меня, где бы я ни была. Я сниму с тебя ограничения, и всё получится.

Гиб Аянфаль согласно кивнул. Бамму сложила руки на коленях и прикрыла погасшие в сей же миг глаза. Внутреннее поле её сгустилось и усилилось так, что строитель, поднявшись на ноги, всем телом ощутил давление, как от порыва сильного ветра. Его вытеснило из залы так быстро, что он и шагу не успел сделать, а оказавшись в коридоре, бегом взлетел вверх по пандусу, будто его кто подгонял. Только оказавшись снаружи, Гиб Аянфаль остановился и почувствовал, что сила творицы его отпустила. Ворота башни хоть и не закрыла глухая плита, но он осознавал, что их задёрнула незримая пелена барьера. Гиб Аянфаль глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух, успокаивая разогнавшуюся в утробе пыль.

Поселение окутывал мягкий полумрак, и оно показалось ему более пустым и покинутым, чем при дневном свете. Гиб Аянфаль неспешно побрёл прочь от башни, сам не зная, куда. Его одолевали мысли, которые он не мог сдержать в себе. Бамму говорила с ним открыто и честно, так, что в тот миг у него не возникало вопросов. Но сейчас… Надо было с кем-то поговорить.

Гиб Аянфаль остановился посреди площади и взглянул на обжитую обитель. Мастер Роз наверняка уже начал своё ночное погружение в волны, убедившись, что Бэнья отправился на покой. Подумав о нём, Гиб Аянфаль порадовался тому, что волнам угодно было устроить его встречу с Бамму там же, где был и мастер Роз. Пожалуй, обсудить всё, получив совет или объяснение, можно было только с ним. Одухотворённый этими мыслями, молодой асай поднялся на верх обители и остановился на круглой площадке, оплетённой стеблями, кое-где обломившимися. Посреди неё неподвижно высилась сидящая фигура в чёрных одеждах. Волновое поле вокруг неё было очень напряжённым, оно закручивалось по спирали и уходило вверх тонкой нитью.

Гиб Аянфаль почувствовал неудобство: своим вмешательством он мог нарушить погружение мастера волн, бестактно помешав ему. Однако то, о чём он хотел поговорить, не было праздной беседой. Бамму беседовала с ним о судьбах Онсарры. Приободрившись, Гиб Аянфаль приблизился к мастеру и сел рядом на колени в почти такую же позу. Мастер Роз не шелохнулся, даже не приоткрыл погашенных глаз, но поток волн вокруг него стих. Гиб Аянфаль понял: его внимательно слушают.

– Я говорил с матерью Бамму, – начал Гиб Аянфаль, – она открыла мне некоторые истины. Об этой твердыне и обо мне. Раскрыла мне мой промысел, с которым я тут оказался. Всё было не случайно. Я поражён, что эти события касаются меня настолько глубоко. Мне казалось, что я исчез с Анисана главным образом потому, что мой аба согласился трудиться для консула Сэле. А он выбрал меня. И потом всё так получилось. Но теперь я чувствую, что мой путь был сложен ещё до моего пробуждения. Я никогда не думал, что могу оказаться настолько втянут в чужие планы.

– Такова судьба всех, кто участвует в великих событиях, – ровно ответил ему мастер Роз, едва Гиб Аянфаль смолк, – сегодня ты прозрел, Янфо. По моему откровению ты знаешь, что моя судьба в этом похожа на твою. Меня испытывали погибелью, а тебя – странствием, которое ты сейчас проходишь. Своё прозрение тебе стоит считать признаком того, что отныне ты становишься зрелым асайем. Познание промысла – первый шаг к тому, чтобы начать жизнь, в которой ты сам главный над собой.

– Наверное, да, – проговорил Гиб Аянфаль, – но что мне теперь делать? Я в совершенном замешательстве! Я просто не представляю, как я могу сделать то, что от меня ждут. Да я и не уверен, что хочу это делать. Я… – Он вновь замолчал, не зная, как продолжить.

Мастер Роз немного помолчал, а потом повернул к нему голову, глядя прямо в глаза:

– Я знаю, что мать Бамму сказала тебе и о чём она промолчала, – проговорил он. – Я много времени провёл в странствиях с ней, многое видел. Она пришла сюда как в свой храм, которого на Анисане для неё не было. И она желает исполнить дело госпожи Гейст. Это дело – единственное, что способно полностью вернуть нам контроль над волнами этой твердыни, открыть нам путь и тем победить Неизведанное. Она дала тебе время подумать?

– Да, – ответил Гиб Аянфаль, – и мне очень нужно это время! Так как сейчас я – совершенно не тот асай, который это может!

– Я знаю, – спокойно ответил мастер Роз. – Просто Бамму не любит ожидания. Такой уж у неё характер.

После этого мастер волн отвернулся, оставляя Гиб Аянфаля в тишине. Что ж, он волен решать, перевернуть ли свою судьбу. Или отказаться. Ещё Гэрер Маиши говорил о промысле. Асай, дитя белой творицы, может его не принять. Он откажется – и никто не посмеет заставить. Но имеет ли он право поступать так перед лицом Пустыни? Он и прежде знал, что должен вернуться. Но только сейчас понял, что должен совершить своим возвращением.

Гиб Аянфаль вгляделся в покоящиеся просторы, окутанные мраком. Они примут его таким, каким он является сейчас. Примут и поглотят, погрузив в пустоту. Он может спастись и спасти остальных, только если засияет пламенем как благословлённый Салангуром. И ведь ещё давно на Анисане сама консул Гейст упоминала, что у него особый путь. Конечно, она не могла не знать…

– Ещё кое о чём я давно хотел поговорить с вами, – произнёс он, оставляя раздумья. – Даже когда шёл сюда, предполагал, что именно для этого. Моя сестра, гаэньши, открыла мне, что между Анисаном и этим миром есть обратная связь, лежащая в Поле Мечтаний. Госпожа Гейст единственная, кто может ей пользоваться. Но и я тоже однажды ей воспользовался. Я видел вас в Поле Мечтаний, когда ещё был на Анисане.

– Да, я тебя тоже видел, – ответил мастер Роз, – это произошло потому, что в тот миг ты был рядом с госпожой Гейст, внутри её поля. Она позволила нам встретиться. А я не вижу там других асайев, кроме неё. Эта связь… она идёт через меня.

– Но каким образом? – тут же спросил Гиб Аянфаль. – Почему вы? Разве Гэрер Маиши и все эти магистры, которые оказались здесь, не могли создать что-то подобное прежде?

– Нет, не могли. Видишь ли, Янфо, все они находятся здесь в единственных и целостных воплощениях. Никто из них не разделён, – медленно проговорил мастер Роз, – а я – разделённый.

Лицо его, прежде спокойное, чуть напряглось, и Гиб Аянфаль почувствовал, что за этим выражением скрываются нелёгкие переживания.

– Как это? – спросил он шёпотом. – Кто это с вами сделал?

– Ядущие, – последовал спокойный ответ. – Тебя не удивило в моём откровении то, что Сиэль очень часто отпускал меня в продолжительные и далёкие странствия, хотя дело моё вынуждало меня ежедневно присутствовать рядом с ним?

– Ну… вы оставляли рядом с ним своего волнового двойника – так я думал.

– И другие так думали, – ответил мастер Роз с лёгким смешком, – а на самом деле рядом с Сиэлем оставалось кое-что большее. Моё второе воплощение.

Он взглянул на Гиб Аянфаля, и, видя отражённое на его лице искреннее удивление, продолжил:

– Разделённые асайи существуют только в общинах, ибо только ядущие могут это совершить, нарушить один из законов творения. У матерей Анисана их много, но есть два основных: закон единства и закон целостности. Закон единства гласит, что каждая монада может иметь только одно живущее воплощение, а закон целостности определяет точное количество пыли, объем отражений. Белые матери и нэны строго соблюдают их. Но ядущие, чья стихия – погибель, не гнушаются преступать основы бытия. Именно нарушение закона единства позволяет асайям становиться разделёнными. Пыль и отражения асайя рассекаются с помощью ложной погибели и он обретает два или больше воплощений. Неделимым остаётся только самое верхнее, пятое отражение, которое и содержит в себе монаду. Если разделить его, то асай мгновенно погибнет, его уже ничто не будет удерживать среди живущих. Те, кто при нарушении закона единства попирают и закон целостности, получают полноценные тела с отражениями и пылью. Но чаще в общинах предпочитают иметь второе воплощение в виде частицы, размером с пылинку, которое удобно использовать. Мы с Сиэлем поступили так, когда он принял свой план по возвышению. Нам нужна была связь, в которую никто не мог бы вмешаться и исказить то, что мы говорили друг другу. Ибо, как ты понимаешь, восхождение в общинах редко бывает гладким и благородным. Даже те принцы, которые поддерживали Сиэля, могли его обмануть. Сиэлю трудно было принять от меня эту жертву, но я таким образом хотел воздать ему, что некогда он отвёл от меня погибель. Всё разрешило позволение моей матери, Хатун Глубинной. Она не могла совершить этого, но ей хотелось увидеть, что будет. Выдержу ли я. А может быть, она предвидела, что именно мне это понадобится в будущем. Мою частицу Сиэль поместил в своё пылевое сердце. И таким образом мы стали связаны. Моя частица создавала рядом с ним мощный фантом, который видели другие асайи, принимая его за меня-воплощённого. Мы слышали друг друга в волнах так, как будто нас связывала уже не родичная связь, а сама сизигия. В дальнейшем, когда мне пришлось скрывать творение Бамму и бежать с Бэньей, такая открытость была моей главной слабостью. Я прятался сам от себя и считаю вершиной своего искусства то, что Сиэль нагнал меня только на Пятой твердыне. Когда я исчез, он первым это понял. Бамму рассказала мне, что он перестал меня чувствовать, ибо здесь я в семи дарах, а там – лишь моя пыль и четыре отражения. Они не могут жить полноценно, когда их не наполняет монада.

Но здесь я чувствую Анисан. Я знаю, что после моего исчезновения Сиэль передал частицу Бамму, а она оставила её одному из моих учеников. Возможно, он сейчас находится под присмотром госпожи Гейст. Я слышу её, и она видит меня. Но я ничего не могу ей рассказать.

Мастер Роз смолк и отвернулся. Гиб Аянфаль подвинулся к нему ближе и с трудом удержался от того, чтобы прикоснуться рукой к его плечу.

– Значит эта связь… – произнёс он, пытаясь осознать услышанное. – Она идёт не через врата.

– Да, – услышал он голос мастера Роза, – ещё прежде госпожа Сагита думала отослать в Экспедицию разделённых. Её удержали от этого две причины. Во-первых, она могла разгневать нарушением законов нэн, да и многие матроны были бы против. А во-вторых, пятое отражение, которое становится подобно сосуду, связывающему две вселенных, не может содержать в себе фактическую информацию о бытии. Оно для этого просто не приспособлено. Госпожа Сагита не получила бы необходимой информации. Так же, как не получает её от меня. Она только чувствует, что я здесь жив. А потому можете быть живы и все вы. Гэрер Маиши полагает, что «вознесённые» – совершенные асайи, освободившиеся от материального бытия, могли бы использовать Белую Вечность как канал связи. Вот только информация, переданная ими, вряд ли будет однозначно понятна. Они говорят предвестиями, которые можно трактовать как угодно. Возможно, одно и то же предвестие госпожа Сагита расценила как обнадёживающее, а нэны увидели в нём погибель.

– Значит, в любом случае нужен странник, – проговорил Гиб Аянфаль. – Знаете, в обители Гэрера Маиши я чувствовал односторонний канал связи с Анисаном. Думаете, это консул Гейст его открыла?

– Думаю, это сделала госпожа Джануби, – ответил мастер, – возможно, с подачи госпожи Гейст. Самой госпоже Сагите это было бы затруднительно. Нэны стали тщательнее следить за ней, когда начались все эти исчезновения. Бамму слышала их разговоры в Низу. Они подозревали, что госпожа Сагита как-то к этому причастна. А сюда, меж тем, идёт какой-то патриций.

– Где? – спросил Гиб Аянфаль, вглядываясь в тёмные просторы и, конечно, ничего не видя.

Мастер Роз поднял руку и невесомо коснулся его лба указательным пальцем. В тот же миг в сознании Гиб Аянфаля возникла картина: холмы, чуть серебрящиеся в свете Туманного Кольца, и высокая тёмная фигура, степенно, но быстро шагающая им навстречу. Происходило это где-то на горизонте, сливавшемся в тёмную полосу для него, но прекрасно просматривающемся для мастера Роза.

– Так это же мой аба! – воскликнул Гиб Аянфаль, мгновенно узнавая фигуру. – Он собирался за мной прийти по истечении одной декады! Всё опасается, что со мной тут случится что-нибудь.

Мастер Роз молча убрал руку, скрывая от него своё поле зрения. На губах его промелькнула быстрая улыбка.

– Аба просто относится ко мне так, как будто я до сих пор дитя, – пояснил ему Гиб Аянфаль, смущённый его молчанием. – Ему сорок два цикла, и потому и кажется, что я пробудился как будто вчера. Мастер Роз, лучше будет, если вас познакомлю я. Чтобы всё прошло гладко.

– Познакомь, – мягко согласился мастер Роз, – твой аба будет тут к восходу. Я к тому времени закончу своё погружение.

Он снова возложил руки на колени и закрыл глаза. Гиб Аянфаль не стал больше мешать ему. Он вернулся в свою комнату уставший, но успокоенный. Бэнья уже крепко спал. За время, которое Гиб Аянфаль провёл в поселении Золотой башни, он так к нему привязался, что даже перебрался ночевать к нему в комнату. Гиб Аянфаль к неудовольствию магистра Элоиса переделал один из стеновых стеблей в ложе, и на нём дитя Пустыни лежало, уютно свернувшись на боку. Гиб Аянфаль невольно подумал, что мастер Роз рано или поздно заметит такое влияние на своего подопечного.

Глава 24. Пыль и ветер

Ранним утром аба Альтас уже стоял перед привратной обителью и по-хозяйски осматривался. Ощутив приближение Гиб Аянфаля, он тут же повернулся к нему и радостно окликнул:

– Янфо! Всё в порядке?

– Разумеется! – ответил Гиб Аянфаль и оглянулся. Бэнья, который шёл вместе с ним, приотстал и теперь выглядывал из врат обители. Похоже, он уже успел отвыкнуть от общества абы Альтаса.

А на площади в этот миг появился магистр Элоис.

– Мастер Альтас! – произнёс он, учтиво склонив голову.

Аба тут же переменился в лице.

– Магистр! – воскликнул он. – Я ожидал, что вы будете здесь, но не надеялся, что я вас увижу! Ваши коллеги из клана Аяши так толком нам и не показались, хотя мы живём в их поселении уже почти пол-оборота.

– Пустыня окончательно погрузила их в волны, а Неизведанное заставило встать на путь молчания. Из-за того, что оно властвует в волнах, мы, бесплотные, вынуждены ютиться вокруг башен, нас поддерживает только поле нашей пыли. Очень неудобно. Что же до меня, то я всегда любил иметь дело с живущими асайями, – величаво ответил магистр Элоис, а затем изящным мановением руки указал на Гиб Аянфаля. – Ваш ученик. Он портит здесь архитектуру.

Аба Альтас оглянулся на Гиб Аянфаля, удивлённо подняв брови.

– Аба, я просто восстановил одну из обителей. По крайней мере, попытался это сделать, – упрямо стоял на своём Гиб Аянфаль, – но магистру всё не нравится.

– А-а, – протянул аба Альтас. – Элоис, строители на Анисане трудятся теперь иначе, и, конечно, я учу Янфо по-новому. Он хотел вам помочь.

– У вас теперь есть семейство, Альтас? – спросил магистр, никак не реагируя на предыдущий ответ.

– Да, – с довольством подтвердил аба Альтас, – четверо детей. Трое, в том числе и Янфо, сейчас здесь со мной. И ещё одна… дочь, осталась на Анисане. Наверное, Янфо вам уже поведал нашу историю.

– Да, мне известны многие подробности, – проговорил магистр очень ровным голосом, – а у вас, значит, и дочь. Удивительно!

Он сложил тонкие руки перед лицом и воззрел на абу с пристальным вниманием. А тот ещё раз обвёл поселение взглядом и проговорил:

– Всё это, да и другие сейчас заброшенные поселения строили мои ученики, сотворники и коллеги. Магистр, – вновь обратился он к бесплотному, – я знаю, что с ними произошло. Но всё же мне хотелось бы узнать… как они это приняли.

– Спокойно, – ответил магистр Элоис, – строители, а особенно архитекторы держались до последнего, помогая Гэреру возвести схороны. Этот труд некоторое время был единственным, что отсрочивало небытийный сон. Конечно, такая цель слишком ничтожна для того, чтобы давать асайю волю к жизни. И они уснули, как и все. Мастеров Сангуни и Тензина Гэрер Маиши сам погрузил в небытие, сократив их страдания. Они были последними.

Аба Альтас ничего не ответил. Он опустил взор, исполнившийся в этот миг тяжёлой и давно затаённой грустью.

– Аба, придёт время и они восстанут, – попытался утешить его Гиб Аянфаль, но аба только молча возложил руку ему на плечо. И Гиб Аянфаль понял, что лучше ему ничего не говорить. Молчал и магистр Элоис. Он отступил и стал почти невидимым. Однако совсем он не уходил, ожидая ещё каких-то событий.

В этот миг мимо Бэньи, всё так же прячущимся за стеблём, прошёл мастер Роз. Не произнеся ни слова, он остановился перед мастером Хоссом и вежливо склонил голову в приветственном поклоне. Лицо абы Альтаса мгновенно переменилось. К огорчению Гиб Аянфаля, оно стало напряжённым. Аба Альтас узнал мастера Роза, но радости по этому поводу не испытывал.

– Это мастер Роз! – решительно произнёс Гиб Аянфаль, собираясь сгладить не нравящееся ему напряжение. – Он мой старший друг.

Аба Альтас посмотрел на него, а потом обратился к мастеру волн, хоть и не радостно, но вполне дружелюбно:

– О, ну мы с вами знакомы, не так ли?

Глаза мастера Роза едва заметно сузились.

– Я многое слышал о вас, – произнёс он, – а что касается ваших знаний обо мне... Я считаю, сейчас надо развеять иллюзии. На суде мастер Караган был во многом близок к истине, но мастер Лю Авэй был обязан исказить его слова по воле моего клана и самой госпожи Гаэ.

Аба Альтас кивнул и развёл руками.

– Да! – произнёс он, так как явно не думал услышать что-либо иное. – Я не сомневался в его чутье. Хотя словами мастера Лю Авэя было сложно не проникнуться. У вас, как видно, очень сложный жизненный путь, мастер Роз… А кто ещё знает, что ждёт нас всех здесь. Рад, что мы теперь честны друг с другом.

Мастер Роз легко склонил голову на бок. В отличие от абы Альтаса, лицо которого смягчилось после разрешения сомненией, он так и остался невозмутимо спокойным.

– Я вообще-то пришёл за Янфо, – проговорил аба Альтас после небольшой паузы. – Не хочу, чтобы он лишний раз шёл через Пустыню один. Волны доносили до меня беспокойство. Где-то там, за горизонтом, назревает буря.

– Да, – немного отстранённо ответил мастер Роз, а затем взглянул на абу Альтаса более живо и участливо. – Может, вам не стоит сейчас возвращаться назад? Конечно, госпожа, чей покой мы оберегаем, не слишком приветствует здесь большое число асайев. Но... – Он на миг смолк, окидывая внимательным взором холмистую долину, видневшуюся за раздвинутыми стеблями врат. – Я тоже чувствую тревогу в волнах.

– О, ну, госпоже, наверное, нужен покой, – проговорил аба Альтас, делая ударение на последнем слове, будто полагая за ним больший смысл. – Благодарю вас, мастер Роз, но и в нашем поселении нас уже ждут. Я рассчитываю, что если мы отправимся в путь сейчас, то успеем добраться до озера. А там уже бури не страшны.

– Возможно, – не стал возражать мастер Роз.

– Я ещё приду, – громко сказал ему Гиб Аянфаль, подходя ближе, – и вы тоже к нам приходите! Мы ведь…

– Я помню о твоём предложении, Янфо, – заверил его мастер Роз, – мы непременно свидимся. А пока поторопись, чтобы успеть добраться до дома.

– Янфо! – раздался крик позади них.

Бэнья всё же подбежал к нему и заключил в лёгкие порывистые объятия. Гиб Аянфаль с радостью их принял.

– Ещё увидимся! – заверил он Бэнью.

Ученик мастера Роза только коротко улыбнулся и спрятался за своего абу. Асайи простились, и мастер Альтас с Гиб Аянфалем покинули поселение Золотой башни.

Некоторое время они шли молча. Гиб Аянфаль всё поглядывал на абу, изучая его настроение. Напряжённость, появившаяся в нём при встрече с мастером Розом, хоть и пригасла, но всё же не уходила, несмотря на их мирное объяснение. Гиб Аянфалю это не нравилось.

– Аба, – первым заговорил он, – ты, наверное, хочешь узнать, что за предложение я сделал мастеру Розу? Я просто сказал ему, что нашим общинам надо быть вместе. Разве это неправильно? Мы ведь это и обсуждали.

– Совершенно правильно, – ответил аба Альтас. – Только я не понимаю, почему ты так настойчиво пытался оградить от этого дела нас с Ае!

– Просто я знал, что мастер Роз не на стороне Ганагура, – ответил Гиб Аянфаль. – Я думал, вы его не примете. И меня не так поймёте.

Аба наклонил голову и выжидательно посмотрел на него.

– Я не хочу быть членом общин Малкирима! – решительно проговорил Гиб Аянфаль в ответ. – Но мастер Роз… Он многое для меня сделал, многое мне открыл. Поэтому я назвал его своим другом сейчас при тебе. Да даже если бы он не был другом, всё равно в Пустыне нам нельзя разделяться.

– Он… Его ты встретил тогда, в трансфере? – негромко спросил аба Альтас.

– Да, – ответил Гиб Аянфаль. – Я потом вспомнил. А он позаботился о том, чтобы я всё забыл. Это выглядело как насилие, но он сделал это, чтобы защитить меня.

– От чего? – так же мягко уточнил аба Альтас.

Гиб Аянфаль помолчал немного, а потом открыл абе и эту тайну.

– В тот вечер я оказался под покровом мастера Роза, хотя там никого не должно было быть. Как говорит сам мастер Роз, это была воля Гаэ. В общем, я видел Сиэля Непорочного. Он преследовал мастера Роза, и я оказался у него на пути.

К его облегчению, аба Альтас отнёсся к этому рассказу более спокойно, чем он ожидал.

– Не нужно было всё же тебя отпускать, – тем не менее посетовал он. – Я ощущал волнение, но не мог предположить, что всё зайдёт так далеко!

– Мастер Роз тоже этого не предвидел. Говорю же, сами волны этого хотели. Это было как промысел.

– Промысел, – чуть слышно пробормотал аба Альтас. Он больше не задавал вопросов, но всё думал о чём-то, напряжённо вглядываясь за горизонт.

Они шли очень быстро, нигде не останавливались и ни на что не отвлекались. Гиб Аянфаль не сомневался, что они преодолеют расстояние между их поселениями раза в два быстрее, чем они с Бэньей. Золотая башня скрылась за горизонтом, и Гиб Аянфаль прикидывал, находятся ли они ещё в поле зрения мастера Роза или уже покинули его.

– Кстати, а кто та госпожа, которая живёт в обителях магистра Элоиса? – вновь спросил аба Альтас, прерывая сковавшее их молчание.

– Мать Бамму, дочь матриарха Иши, – коротко ответил Гиб Аянфаль.

– Бамму? – Тут аба Альтас изумился даже больше, чем от встречи с мастером Розом. – Хотя… это проливает свет на происхождение Бэньи. Но всё же удивительно, что именно она здесь! Меня всё не отпускают дурные впечатления, которые я получил, когда увидел её искажённой.

– Она сейчас в полном порядке, как и полагается матроне, – заверил его Гиб Аянфаль, – такая же величественная. А то… то было ложное искажение, ей просто нужно было проникнуть в недра.

Аба Альтас покачал головой.

– Всё же меня настораживает твоё всеведение, Янфо! – произнёс он. – Ты, конечно, уже вступил на путь восхождения, но мне бы хотелось, чтобы ты был осторожнее. И больше прислушивался к нам с Ае, а уже потом погружался в события.

А между тем с наступлением вечера ветер, начавшийся в полдень, начал крепчать. Поднимаемые им тучи песчаной пыли неслись над холмами, заслоняя асайям взор. Гиб Аянфаля это тревожило, потому что кроме ветра он начал ощущать нехорошие колебания в волнах, предвещавшие близкую бурю. Они всё усиливались, и он беспокоился, что буря настигнет их быстрее, чем они предполагают. Но это было странно! Сколько раз они уже вслушивались в то, как волны предвещают ненастье, и каждый раз не ошибались со временем. Однако нынешняя буря оказалась быстрей. На горизонте уже замелькали алые всполохи, вызванные её столкновением с защитным куполом консула Сэле. Гиб Аянфаля это на миг обрадовало – алый консул как будто совсем недалеко! Но Золотая звезда скрылась за горизонтом, и вместе с последним её лучом пропал и призрачный покой.

– Янфо, – вновь обратился к нему аба Альтас, перекрывая шум ветра, – давай бегом! Мне это всё не нравится, уж очень скоро она поспевает на этот раз! Надо добраться до озера, там мы сможем укрыться в его поле.

Гиб Аянфаль кивнул, и они с абой одновременно перешли на быстрый бег.

А небо мрачнело с каждым мигом. Темнота разлилась по Пустыне. Чёрные тучи возникли будто ниоткуда и заволокли всё, стремительно закручиваясь над головами асайев. Воздух заполнил глухой и низкий гул напряжённых волн.

В этот миг лоб Гиб Аянфаля опоясала жгучая боль. Он оглянулся, и его нутро застыло от ужаса.

– Пылевая туча! – отчаянно крикнул он. – Аба, она прямо позади нас!

– Вижу! – отозвался аба Альтас, не оборачиваясь. – Не предполагал, что буря будет обладать ещё и пылью! Янфо, теперь не сопротивляйся!

С этими словами он подхватил Гиб Аянфаля поперёк туловища и помчался вперёд ещё быстрее. Гиб Аянфаль не ожидал от него такой прыти. Через плечо абы Альтаса он смотрел, как непроницаемые чёрные клубы стремительно снижаются и мчатся за ними, низко стелясь над холмами и неумолимо приближаясь. Гул их поля заполнял слух и угнетал сознание. Гиб Аянфаль не чувствовал пространства, мысли его стали путаться, в них вернулись уже забытые кошмары и ужас перед неминуемой гибелью. Он опасался, что и аба Альтас находится в таком же состоянии и мчится с ним на плече сквозь темноту неведомо куда. Он хотел окликнуть абу, но не успел. Аба Альтас вдруг остановился.

– Нам не убежать! – воскликнул он. – Янфо, я тебя спрячу. Прошу, не высовывайся, пока буря не стихнет! Обо мне не беспокойся.

– Что?! Куда спрячешь? – крикнул в ответ Гиб Аянфаль и попытался вывернуться из рук абы Альтаса, которые оказались на удивление сильными.

Но аба не ответил. Он встал, широко расставив ноги, и, чуть наклонясь вперёд, вдруг издал протяжный рёв, как глубинный владыка. Гиб Аянфаль зажал уши и едва не потерял активное сознание, охваченный низкочастотной пульсацией его внутреннего поля.

Аба смолк, и в этот же миг на песке перед ним разверзлась чёрная пропасть. Гиб Аянфаль даже не понял, что это, когда аба поднёс его к краю и начал осторожно опускать в непроглядную бездну. Совершенно сбитый с толку гулом волн и действиями абы, молодой асай вцепился в его руки, не желая проваливаться вниз.

– Сиди тут! – прикрикнул аба Альтас. – Твердыня тебя укроет! Я прошу, ну же!

– А как же ты?! – с отчаянием вскричал Гиб Аянфаль.

– Выдержу! – крикнул на него аба Альтас. – А у тебя ещё нет сил, чтобы тягаться с этим. Прячься!

И он с силой толкнул Гиб Аянфаля прямо в пропасть. Строитель зажмурился, ожидая падения, но его не произошло. Чернота, заполнявшая провал, вдруг мягко окутала его ноги до колен и начала быстро поглощать, утягивая куда-то вниз.

Аба Альтас не стал дожидаться, когда он весь скроется в этой странной субстанции. Он побежал навстречу пылевой туче, на ходу сбрасывая с себя синюю акапатою. Гиб Аянфаль успел увидеть, что вся его спина покрыта чёрными трещинами, из которых вырываются потоки пыли. Он снова услышал рёв, но в этот миг тёмная пелена закрыла его взор. Он зажмурился и ощутил, что вместе с чёрнотой, сплошь окутывающей его, быстро погружается под поверхность твердыни. Сверху до него доносились звуки бури. Ужасающий гул пылевой тучи всё приближался, и Гиб Аянфаль с ужасом ощутил, что больше не чувствует присутствия абы Альтаса. И тут его всего пронзило болью: его пыль бешено запульсировала от того, что пылевая туча подобралась к нему совсем близко. Она бушевала где-то над головой, за пеленой песка, которой накрыл его аба Альтас. Чёрная субстанция, окутывавшая его тело плотным слоем, вдруг стала твёрдой и горячей и стиснула его так, что он не мог шевельнуться. Гиб Аянфаль только плотнее сжал веки и губы, боясь, что она попадёт внутрь него. Но что-то всё же проникло. Не в его тело, но в его разум. Тысячи голосов наполнили его, и Гиб Аянфаль не мог с ними справиться, его сотрясало от ужаса, от чувства потерянности внутри бушующей стихии. Он погибнет. Неминуемо.

Пыль внутри раскалилась, терзая его болью и откликаясь мучительной пульсацией на присутствие пылевой тучи, кружащей совсем рядом. Гиб Аянфалю показалось, что туча проникла под песок и окружает его плотным коконом, чтобы погубить так же, как Лийта… Сотворник вдруг предстал перед его глазами, испуганный, с коротким вскриком гибнущий внутри жгучей пыли. Гиб Аянфаль не мог этого видеть. Он дёрнулся, тщетно пытаясь высвободиться из чёрноты. Активное сознание не выдержало боли и оставило его.

***

Первым, что он услышал, когда пришёл в себя, были звуки, похожие на шаги. Они доносились сверху.

«Яфи», – голос Гиеджи прозвучал прямо в сознании, окончательно пробуждая его. Гиб Аянфаль вздрогнул и, не раскрывая глаз, сжал рукой прохладную субстанцию, в которую вчера его упрятал аба Альтас. Только сейчас он понял, что это была бурая растительная пыль, какая струится в ветвях и листьях всякого асайского древа. Вчера спасаясь от бури, он даже не подумал об этом, а сейчас понял, что аба укрыл его в одном из многочисленных оазисов, которые были рассеяны между озером и поселением Золотой башни. Но где же сам аба? И что здесь делает Гиеджи, чьё присутствие он ощущает всё явственней?

Гиб Аянфаль начал всем телом извиваться, стараясь двигаться вверх. Бурая пыль, вчера больно сжимавшая его со всех сторон, была мягкой и податливой и лишь слегка обжигала кожу, когда он вдавался в нетронутые прежде слои. Впрочем, очень скоро к его стараниям добавилась ещё одна сила. Будто незримый волновой поток вдруг объял его и потащил вверх сквозь пыль и песок, ещё горячий после недавнего налёта бури. Рывок, и его голова и плечи показались над поверхностью.

– Янфо! – сразу несколько голосов раздалось вокруг. Чьи-то руки подхватили его под мышки и помогли выбраться из песка и пыли. Гиб Аянфаль встряхнул освобождёнными руками и, очистив от налипшей пыли лицо, наконец распахнул глаза.

Вокруг него собралась вся его община. Даже Росер была здесь. Она присела рядом с ним и внимательно осматривала его пурное тело, стряхивая песок и заживляя покрывавшие кожу мелкие трещинки. Чуть поодаль стояли Ае, Гиеджи и консул Сэле.

– Где аба Альтас? – тут же обратился к ним Гиб Аянфаль. – Вы его видели?

– Нет, – с тревогой ответил Ае. – Вас настигла буря, так?

– Да! Аба спрятал меня, а сам остался наверху! Где он?!

Не дожидаясь их ответа, Гиб Аянфаль высвободился из рук Росер и закружил возле своих спутников, оглядывая окрестности и пытаясь услышать в волнах хоть что-нибудь, что подсказало бы ему, чем вчера завершилось противостояние абы и пылевой тучи.

Буря полностью переменила лик озёрной долины. От растущих в оазисе пасочников не осталось и следа, холмы были как будто смещены со своих мест, а серый песок во всей округе спёкся в плотную серую корку от невыносимого жара…

– Янфо, успокойся! Его здесь нет! – окликнул Гиб Аянфаля консул Сэле.

– А где он? – немедленно подскочил к нему Гиб Аянфаль. – Он вообще жив?

Чем больше он думал о вчерашнем, тем сильнее становилась тревога, скручивавшая его разум. Туча была так огромна, что могла просто испепелить абу Альтаса, уничтожить его нижние дары. От этой мысли Гиб Аянфаль становился сам не свой…

– Успокойся! – ещё раз осадил его консул, и его внутреннее поле плотно охватило строителя, охлаждая его пыл. – Мы не оставим его в беде. Я пока вижу, что он избавился от плотного тела. Здесь на песке только пура.

И он показал Гиб Аянфалю свои пальцы, покрытые слоем грязно-серых крупинок.

– Пура расплавилась, – пояснил консул, – но следов его пыли в округе я не обнаружил и полагаю, что она может быть цела.

– Янфо, расскажи нам, как всё было? – выступил из-за его плеча Ае.

Гиб Аянфаль перевёл дух и присел на песок.

– Это была не просто буря, – начал он, – на нас напала огромная пылевая туча! Мы вышли рано утром из поселения и рассчитывали к ночи достигнуть озера. Но она нагнала нас раньше! Аба этого не предвидел. И мастер Роз… Ае! Нам надо немедленно пойти к Золотой башне! Мастер Роз мог что-нибудь видеть!

Он снова вскочил и даже сделал несколько скачков в сторону поселения, ожидая, что все немедленно за ним последуют. Но патриции стояли на месте и смотрели на него. Одна только Гиеджи последовала за ним незамедлительно. Она была взволнована не меньше него и воскликнула:

– Ае! Пойдём туда, куда говорит Янфо! Он прав, я чувствую!

– Гиеджи! Имей спокойствие! – осадил её Ае и повернулся к Сэле. – Консул, а вы что скажете по поводу этого асайя?

Сэле повернулся к нему, и на его губах вспыхнула улыбка.

– Роз – очень сильный маккахид! – с воодушевлением ответил он. – Только такой мог служить лично Сиэлю Непорочному и сражаться за его спиной против меня.

На лице Ае немедленно отразилось холодное презрение. Но прежде чем он успел что-нибудь сказать, к нему подлетел Гиб Аянфаль.

– Ае, какая разница здесь, кто на чьей стороне?! – вскричал он. – Мастер Роз – мой друг! Они даже с абой поладили. Пойдёмте сейчас же к нему, я знаю, он тут все окрестности видит!

– Он не просто видит, – вдруг вмешалась Росер. – Роз ни за что не остался бы в стороне! Он бы помог Альтасу, и я уверена, что так он и сделал!

– Нисколько в том не сомневаюсь, – поддержал её консул Сэле, а затем коротко обратился к Гиб Аянфалю: – Янфо, беги впереди и показывай дорогу!

Не тратя более времени на разговоры, они все вместе сорвались с места в быстром беге. Гиб Аянфаль мчался впереди, прямо за ним – консул Сэле, а после – Ае и Гиеджи. Всех их окружало едва заметное алое сияние. Своим внутренним полем консул придавал им большое ускорение, так что они мчались по просторам, подобно странникам. Росер бежала вне этого поля сама по себе и держалась вровень с Гиб Аянфалем, нисколько не отставая и не показывая, что ей этот бег доставляет сложность. Скорее наоборот, она бежала легче и красивее всех. Гиб Аянфаль, несмотря на гложущее его волнение за абу, периодически бросал на неё заинтересованные взгляды. Белой матери пришлось прервать творение, чтобы вместе со всеми пойти за ним. И он невольно искал, не появилось ли в её внутреннем поле чего-то другого, нового за то время, что она провела в башне. Он ничего не замечал. Ему казалось, что Росер точно такая же, какой была, когда они только встретили её посреди Пустыни.

К полудню они пересекли защитный покров поселения. Гиб Аянфаль сразу понял, что оно не избежало буйства стихии. Стены обителей покрывали чёрные ожоги и трещины, но главное – над поселением не видно было жёлтого столпа Золотой башни! Это очень встревожило Гиб Аянфаля и его спутников.

– Бэнья! Мастер Роз! – закричал Гиб Аянфаль, когда они все вместе вбежали в разрушенные врата.

Им никто не ответил. Гиб Аянфаль увидел, что обитель, в которой жили Бэнья и мастер Роз, перекосилась и согнулась – сверху её придавили огромные золотые стебли.

Башня обломилась. Стебли её лежали на просевших под их тяжестью обителях поселения, а мощное основание оставалось целым, и вверх от него вздымался видимый поток синих волн, тающий в желтоватом небе.

– Ничего себе! – негромко проговорил Ае. – Вот только… буря ли это сделала? Что-то я не уверен.

Гиб Аянфаль оглянулся на него, а затем со всех ног помчался к башне, громко крича:

– Магистр Элоис! Вы здесь? Выходите!

Но магистра не было. Он всегда появлялся в самый неподходящий момент, а теперь вокруг царила тишина…

Гиб Аянфаль стремительно взбежал по отвесным стеблям башни и заглянул внутрь. Перед ним предстали внутренние помещения, куда его раньше не пускали. Удивительно целые и как будто подернутые куполом волн. Он успел увидеть уходящий вниз широкий тоннель, стенки которого оплетали стебли, образующие небольшие каверны. И в каждой каверне белели одежды спящих долгим сном техников волн. Гиб Аянфаль созерцал всё это лишь несколько мгновений – затем волны резко отбросили его прочь. Он пролетел над разрушенными обителями и мог бы больно удариться, если бы подоспевший Ае не замедлил его падение своим волновым полем:

– Янфо, туда ведь по-прежнему нельзя! – упрекнул он строителя.

– Но магистр! – воскликнул Гиб Аянфаль, вскакивая на ноги. – Он должен тут быть! Там внутри техники, и они… их не задело взрывом!

– А взрыва и не было, – прошелестел рядом знакомый голос.

Гиб Аянфаль обернулся и увидел, что из воздуха перед ними медленно появляется собственной персоной магистр-ламехтид.

– Нечего ломиться, – заметил он, бросая на Гиб Аянфаля короткий взгляд, после чего вежливо поклонился Ае и консулу Сэле. – Приветствую вас! Вы, консул, путешествуете с этим семейством?

– Рад вас видеть, – ответил ему Сэле, – да, мы разыскиваем мастера Альтаса. Ужасающая буря тут была, как я посмотрю.

– Да, очень сильная, – ответил магистр совершенно ровным голосом, не сводя с консула пристального взора. – Она разрушила часть моей обители. А я ведь сразу говорил Гэреру Маиши, что борьба с дикими волнами – не моё дело. Мы, дети Белой Ламех, предпочитаем игры разума.

– А где ваши жители? – обратился к нему Ае.

– Ушли, – преспокойно проговорил магистр Элоис. – Госпоже нужен покой, и потому, как бы то ни было прискорбно, но она решила покинуть мою обитель и отправилась далеко на север. Её дитя теперь вместе с ней. А Роз со всей своей маккахидской отвагой бросился защищать вашего мастера Альтаса. Он покинул мой покров, и я видел в волнах, что пылевая туча унесла их прочь отсюда. Я мог бы последовать за ними, но не могу оставить башню.

– А что же с ней-то случилось? – как бы между прочим спросил консул.

– Не выдержала напора, – ответил магистр, – она спала долгое время, а тут нам пришлось разогнать волны, чтобы госпожа и её дитя могли переместиться в безопасное место. Мастер Сангуни наделил её свойствами портала.

– Всё ясно, – обратился к асайям Ае, – аба и мастер Роз, возможно, всё ещё внутри бури. А госпожа и Бэнья ушли через портал башни. Вот только куда именно? – Он вопросительно взглянул на магистра, но тот проигнорировал его и подошёл к Сэле.

– Таких бурь прежде не было, – произнёс он. – Пустыня вышла из равновесия. Многие циклы мы жили с ней в мире, который хранили молчание и покой. Она оставляла нас в иссушённой пустоте, какую способен вынести только разум, отделённый от плотного тела. Но теперь здесь появились вы, живые и беспокойные монады. Она не желает вашего присутствия, и теперь вы на пороге битвы. Вы либо победите её, либо уснёте так же, как остальные. Я уже видел прежде, как пустота поглощает тепло жизни. Но теперь всё несколько иначе. Среди вас есть те, кто способен заново разжигать пламя, разгонять темноту небытия. Это делает борьбу не такой безнадёжной. И я желаю созерцать её дальше.

После этих слов магистр отступил и, не дожидаясь ответа, растаял в воздухе. Гиб Аянфаль почувствовал, что его больше нет рядом с ними. Асайи немного помолчали.

– Мрачное предвестие, – первым нарушил молчание консул Сэле. – Ае, я займусь поисками Альтаса, но прежде мне нужно посоветоваться. Подождите.

Он отошёл и опустился на обломок стебля, приложив указательный палец к межбровной энергометке. Гиб Аянфаль, прекрасно знавший, что за этим последует, удалился от него на некоторое расстояние, предусмотрительно увлекая за собой и Гиеджи. Внутреннее поле Сэле вмиг усилилось, окружив его бело-жёлтым ореолом.

Гиеджи зажмурилась, глядя на него, но потом обернулась к Гиб Аянфалю.

– Янфо, а где Росер? – спросила она.

Гиб Аянфаль огляделся: творицы нигде не было видно. Она шла с ними до самых врат, а внутри он её уже не видел. Он хотел сказать об этом Ае, но вспомнил, как Росер долго ходила перед границами поселения Аяши, прежде чем вступить в него. Может быть, и сейчас что-то ей помешало? Не зная почему, но Гиб Аянфаль решил не привлекать к этому лишнего внимания.

– Она за вратами, – коротко ответил он сестре.

– Странно она себя ведёт, – пожала плечами Гиеджи, – я уже давно заметила.

В это время поток пламени, взвивавшийся над консулом, усилился, стал оранжево-алым и разделился на два рукава. Когда он схлынул, Гиб Аянфаль увидел уже двух асайев: справа стоял консул Сэле, которого все они хорошо знали, а слева – высокий и статный асай в почти такой же алой акапатое и со знаком-треугольником на серебристо-серой груди. Его багровые волосы были собраны в высокий хвост и оплетены золотыми лентами, ещё одна лента охватывала высокий лоб как кибаха мастера волн. Гиб Аянфаль тут же разобрал то, что на ней было написано «Непреклонное Пламя среди Пустоты». Лицо его было жёстким, погашенные глаза горели золотым светом. Он был облачён в алый передник с золотым поясом как техник волн. Словом, всё в его облике говорило о том, что этот Салангури совершенно другой и по своему характеру, и по делам. Когда оба Сэле приблизились к замершим в ожидании асайям, стало заметно и то, что новый Сэле даже двигается так, как подобает мастеру волн.

– Это мой предшественник, Семнадцатый Сэле, – проговорил консул, – или, как его зовут, мастер Дана Уэссу.

Ае вежливо склонился, а Гиб Аянфаль совершенно забыл об этом жесте и во все глаза смотрел на Семнадцатого Сэле. На ум ему тут же пришёл рассказ Бамму о явлении во храме Гаэ Онсарры, и он подумал, что испытывает сейчас такие же чувства, какие испытывали нэны, глядя на Праматерь, пришедшую из глубокого прошлого. Он не мог понять, каким образом появился здесь этот асай, так не похожий на них, не мог сопоставить его и Сэле. А мастер Дана тем временем подошёл ближе.

– Юные асайи, – коротко заметил он и обратился к Ае: – Вы здесь старший?

Гиб Аянфаль не услышал ответа старшего родича. Гиеджи, совсем затихшая после неожиданного явления, ухватила его за запястье и увлекла за ближайшую обитель.

– Что такое? – тут же обратился к ней Гиб Аянфаль. Он ожидал, что сестра отнесётся к новому асайю настороженно, но Гиеджи выглядела испуганной.

– Ничего, – негромко произнесла она, – просто… не хочу пока быть там. Пусть Ае с ним говорит. Давай пока найдём Росер.

Гиб Аянфаль хотел согласиться с ней, но его прервал голос Сэле:

– Вас испугал мой предшественник?

Алый консул как ни в чём ни бывало приблизился к ним. Гиеджи тут же отступила и молча покачала головой. Она и теперь относилась к Сэле очень сдержанно, а Сэле, в свою очередь, не беспокоил её своим присутствием лишний раз.

– Я отправляюсь в странствие, – пояснил он, – постараюсь отыскать мастера Альтаса и мастера Роза. Дана Уэссу останется с вами и будет вас оберегать. Не нужно его бояться. Хотя он, конечно, совсем не такой, как я.

Сэле усмехнулся и пошёл прочь. Гиб Аянфаль, отступив от Гиеджи, посмотрел ему вслед. Алого консула охватил поток пламени, в котором он исчез, оставляя после себя только выжженое пятно на стеблях, устилавших площадь. Молодой асай взглянул в сторону башни. Ае и мастер Дана тоже посмотрели на прыжок Сэле, но потом продолжили разговор.

– Пойдём, – вновь позвала его Гиеджи, выходя из-за обители.

Гиб Аянфаль послушался и, взяв её за руку, чтобы успокоить, пошёл с ней в сторону врат. Однако они не ушли далеко, перед самыми вратами их вновь окликнул магистр Элоис. На этот раз он обратился к Гиеджи.

– Юная гаэньши! Не уделите ли мне немного внимания?

Асайи подошли ближе к бесплотному. Магистр учтиво кивнул гаэньши, а потом протянул к ней изящную руку. Над его призрачной ладонью висел крохотный шарик голубого света.

– Возьмите. Сокровище клана Белой Ламех.

Гиеджи переглянулась с Гиб Аянфалем и потянулась, чтобы прикоснуться к сокровищу. Но магистр опередил её, восприняв такой жест как согласие. Бесплотные пальцы на миг коснулись энергометки на её груди, и Гиеджи взрогнула.

– Пылинка? – воскликнула она, непонимающе глядя на магистра. – Зачем?

– Примите, – настойчиво ответил магистр, – она не будет вас обжигать. Однажды вы пойдёте в странствие по Пустыне и поймёте, почему я преподнёс этот дар. Мой клан всегда верно служил госпоже Гаэ и её наследницам-гаэньши.

И магистр растаял, оставляя их вдвоем. Гиеджи потёрла энергометку и поморщилась.

– Ламехтид, – пробормотала она, – сестра ведёт с ними много дел. Но мне они не очень нравятся.

– Он между прочим прекрасно слышит твои слова, – заметил Гиб Аянфаль.

Гиеджи ничего не ответила и прошла за врата.

– А вон и Росер, – сказала она.

Росер сидела, скрестив ноги, на стебле, отпавшем от ограды поселения, и смотрела в Пустыню. Лицо её было мрачным, и Гиб Аянфаль понял, что творица снова чем-то недовольна. Тем не менее он направился прямиком к ней и сказал:

– Мы осмотрели все обители. Тут теперь никого нет, кроме магистра Элоиса. Консул Сэле отправился искать абу и мастера Роза, а нам… В общем, среди нас сейчас есть Семнадцатый Сэле. Они с Ае скоро придут, я думаю.

Росер молча кивнула. Эти новости, казавшиеся Гиб Аянфалю очень важными, никак её не тронули.

– Нам надо скорее вернуться, – равнодушно проговорила она.

– А что тебе тут не нравится? – вдруг обратилась к ней Гиеджи. В голосе её не было ни капли мягкости. Он звучал резко и колко, а сама гаэньши пристроилась рядом с белой матерью, опираясь спиной на стебель и складывая руки на груди. Гиб Аянфаль взглянул на сестру, удивлённый дерзостью, но Гиеджи даже не посмотрела на него в ответ.

– Мне нужно в башню, – ответила Росер, – я не могу надолго отрываться от своей деятельности.

– Консул предлагал тебе остаться, – не сбавляла напора Гиеджи, – но ты первая вызвалась пойти с ним искать Янфо и абу Альтаса. А теперь, когда мы нашли поселение, тебе это стало как будто не интересно. А то, что наш аба пропал, тебя и вовсе не волнует!

Росер повернула к Гиеджи голову, и в её глазах сверкнула строгость.

– На его поиски отправился сам господин Сэле, да и Роз тоже с ним сейчас. Для меня этого более чем достаточно, чтобы успокоиться. Ты, Гиеджи, должна была вчера почувствовать в тонких волнах, что Янфо был в большей беде, чем Альтас. Он-то старший патриций, и пыль его гораздо крепче, чем кажется.

Гиеджи отвела взор, но её красивое лицо по прежнему выражало колкое упрямство.

– И всё-таки, – начала она, подняв брови, – почему ты с нами даже во врата не зашла?

– Это моё дело, – ответила Росер, хотя Гиб Аянфаль ожидал, что тон, каким с ней говорила гаэньши, мог её очень рассердить. – Ты, Гиеджи, отправилась в Пустыню, не задумываясь о том, что без тебя произойдёт на Анисане, и до сих пор хранишь обиду на то, что я тебе на это указала.

– Я не храню обиду, – холодно ответила Гиеджи, – и Сагита-Гейст сама хотела, чтобы я сюда отправилась. Я тебе это уже сказала. Или ты думаешь, что консул Гейст не понимает того, что понимаешь ты?

Росер вдруг улыбнулась и взглянула на Гиеджи совсем иначе. В её голубых глазах промелькнуло ласковое тепло. Она взяла Гиб Аянфаля повыше локтя и как бы невзначай привлекла его к себе поближе.

– Ты удивишься, Гиеджи, если узнаешь, насколько близка я была с твой матерью, – проговорила она.

– И насколько же? – голосе Гиеджи ещё присутствовала колкость, но в то же время в нём появился и интерес.

Росер помолчала, отводя взор, а затем сказала:

– Настолько, что твоё творение она завершала в моём присутствии. Немногие белые матери удостаиваются видеть, как приходят в жизнь гаэньши, созерцать высшую форму искусства творения. Госпожа Гейст удостоила меня принять тебя после творения, и мне она наказала передать тебя мастеру Альтасу. Я первой прикоснулась к тебе, и поверь, твоя судьба мне не безразлична. Так же, как не безразлично дело госпожи Сагиты. Я не представляю, как она выдержит тот напор и даже открытый гнев, который обрушится на неё со стороны нэн, патрициев, да и белых матерей тоже, когда там обнаружат, что ты пропала! Это будет просто хаос! И я искренне не понимаю, зачем она тебе это позволила и как сама решилась на этот риск! Как только я тебя тут увидела, я была в ужасе, скажу откровенно. Поэтому прошу: если она всё же тебе что-то открыла, отправляя сюда, что-то, чего я действительно не знаю, то… открой это и мне. Может быть, нам будет проще вдвоём с этим справиться?

Гиеджи долго молчала, глядя на песок. Гиб Аянфаль ощущал, что внутри её скручивает от переживаний. Её разговор с Росер показался ему запретным. Не должно было ему стоять и слушать то, что должно было остаться между ними. Но Росер держала его за руку, и он не смел отстраниться от неё.

Наконец Гиеджи подняла голову, вытерла выступившую пылевую слезу и произнесла глядя в Пустыню:

– Я буду Девятой. Здесь.

– Здесь? – Росер даже вздрогнула, услышав это. – А госпожа Сагита? Она… жива?

– Да, – кивнула Гиеджи, – и будет жива. Но она не придёт сюда будучи воплощённой. Моя сестра изменила ритуал. Всё уже решено.

Рука Росер соскользнула с локтя Гиб Аянфаля. Она поднесла пальцы к губам и замерла.

– Госпожа очень рискует, – проговорила она, – но она уверена. Благодарю, Гиеджи.

Гиеджи только молча склонила голову. Лицо её вновь стало замкнуто-сдержанным. Гиб Аянфаль понял, что их разговор завершился. И тут же он вспомнил то, что должен был передать.

– Росер, – обратился он к белой матери, – тут была ещё матрона Бамму. Только теперь её нет. Как говорит магистр Элоис, она взяла с собой Бэнью и ушла через портал в башне. Но она очень хотела тебя увидеть. Говорила, что ты знаешь, зачем.

Росер внимательно взглянула на него.

– Ушла? – переспросила она. – Что ж… А магистр не сказал, куда?

– На север, – ответил Гиб Аянфаль, – это очень далеко. Жаль, что башня обрушилась. Наверное, с её помощью этот портал больше не открыть.

Росер ничего не ответила, только молча кивнула.

– Я с ней говорил, – продолжил Гиб Аянфаль, – она рассказала мне про мой промысел.

Он смолк, ощущая на себе их взгляды. Сестра смотрела с интересом, а мать – спокойно и с пониманием. Гиб Аянфаль вдруг подумал, что ей-то ничего не надо рассказывать. Напротив – это она должна ему всё рассказать. И он посмотрел на неё, сжав губы, с немым вопросом в золотых глазах.

Росер подняла руку и нежно коснулась пальцами его лба.

– Я объясню тебе её слова, – сказала она, – но позднее. Когда придёт время.

Гиб Аянфаль кивнул. Бамму так торопила его, а Росер – совсем наоборот. Наверное, она как никто видит, насколько он ещё не готов. Но когда в нём появится эта готовность? И, главное, хочет ли он совершать всё это?

Его мысли прервали колебания волн. Из ворот обители вышли Ае и мастер Дана Уэссу и направились к ним. Гиб Аянфаля в очередной раз смутил вид совершенно другого Сэле, зато Росер отнеслась к нему спокойно. Она поднялась со стебля и встала перед ним, высоко подняв голову. Мастер Дана тоже посмотрел на неё, не склоняя головы.

– Я намерен немедленно доставить вас всех в поселение Аяши, которое отныне буду оберегать от сил Пустыни, – сказал он.

Глава 25. Пробуждение странника

Повторное исчезновение абы Альтаса сплотило Ае, Гиеджи и Гиб Аянфаля больше, чем на Анисане. Тогда они жили в надеждах и неизвестности, а сейчас угроза была ясна и тревожила каждого из них. Почти всё время они старались держаться втроём. Ае каждую ночь погружался в волны, стараясь расслышать хоть какой-нибудь намёк на скорое возвращение Сэле и абы. Но дни складывались в декады, которые сменяли одна другую, а вестей в волнах так и не было. Гиб Аянфаль пытался продолжать дело абы по восстановлению обителей, но труд его шёл медленно и стал ему в тягость. Временами он думал: уж не значит ли это, что искусство строительства ему неинтересно и нужно сменить рабочую точку, как говорила Бамму. Но нет, он всё так же не видел себя никем иным, как строителем. Вот только трудиться без абы было невыносимо.

Второй причиной их сближения был мастер Дана. От него веяло чем-то чужим и холодным. Казалось, что за асайской оболочкой кроется неведомая сущность, принадлежащая к иному пространству, иному времени. Гиб Аянфаль чувствовал подобное, только когда впервые встретился с Гэрером Маиши. Но они очень скоро сблизились, и Гэрер стал для него другом. А мастер Дана не спешил сближаться. Хоть он и был бесплотен, но очень отличался от тех бесплотных, которых Гиб Аянфалю довелось увидеть в Пустыне. Мастер Дана не растворялся в воздухе, как магистр Элоис, если хотел уйти, его тело было постоянным и таким же плотным, как если бы состояло из пуры. Как замечал Гиб Аянфаль, оно даже имело вес. Мастер Дана жил в нём так же, как все они. Он только никогда не вкушал пасоку и не ложился на покой. Гиб Аянфалю очень хотелось прикоснуться к нему, как раньше он прикоснулся к Гэреру Маиши, чтобы понять, с кем он имеет дело. Но если мастер Дана и видел его желание, то не собирался идти ему навстречу.

Только Ае мог говорить с Семнадцатым Сэле спокойно, хотя и ему это поначалу давалось нелегко, как он сам признавался. Зато Гиеджи молчаливо избегала нового асайя. Она даже не стеснялась делать это демонстративно: молча уходила всякий раз, как только мастер Дана появлялся в поле её зрения. Ае как-то раз упрекнул её в том, что это просто невежливо. Но Гиеджи упрямо отвечала, что Семнадцатый Сэле её пугает даже больше, чем сны, навеваемые Неизведанным. Гиб Аянфаль испытывал сходные чувства, но в то же время мастер Дана вызывал у него немалый интерес. Ведь он когда-то был полноценным алым консулом. Когда-то его спрашивали о том же, о чём и Гиб Аянфаля. И он дал положительный ответ, согласился принять четыре условия. Но и сохранил своё имя. Только ли потому, что его избрали не юным, но сложившимся асайем? Гиб Аянфаль очень хотел задать этот вопрос, но никак не мог заставить себя переступить через холод, который отталкивал его от мастера.

И тем не менее разговор состоялся, но только тогда, когда мастер Дана сам счёл нужным. В тот день Гиб Аянфаль восстанавливал купол соседней обители, когда ощутил уже знакомое присутствие за спиной, а затем услышал как всегда жёсткий голос мастера:

– Оставь это и подойди ко мне!

Гиб Аянфаль послушно спустился. Семнадцатый Сэле окинул его взглядом с головы до ног, после чего лёгким кивком велел следовать за собой. Они вошли в пустовавшую трапезную. Мастер Дана расположился на стебле, рукой указав на место напротив и, едва Гиб Аянфаль сел, заговорил:

– Сантей хотел, чтобы я поговорил с тобой. Ты не только его, но и мой избранник. Я же некогда избрал и Сантея, заставив Восемнадцатого прислушаться.

– Вы? – удивился Гиб Аянфаль. – Но мастер Роз рассказывал, что Сантей просто оказался лучшим, он ведь спасся от Асишуры!

– Это мало что значило в глазах Восемнадцатого, – ответил мастер Дана. – Асишура, сам того не ведая, послужил испытанием. Вот только Восемнадцатый восхитился не Сантеем, а оставшимся в живых четвёртым восприемником, который стойко сопротивлялся как истинный чёрный страж и тоже выжил. То, что это случилось благодаря бегству Сантея, Восемнадцатого не волновало. Странники и должны бежать, а чёрные стражи всегда остаются. Мне пришлось приложить уйму сил, чтобы внушить ему, что в следующие циклы Салангуру нужен такой, как Сантей. Решительный, а не терпеливый. Никто не смог бы совершить то, что сделал мой избранник. Он не боится разрушать!

Гиб Аянфаль потупил взор. Его сковала такая робость, что он не смел даже взглянуть в глаза мастера Даны. Он сам не знал, почему. И ему очень хотелось, чтобы в этот миг в залу вошёл действенный консул Сэле. Хотелось убедиться, что он – именно такой, каким Гиб Аянфаль его знал.

– Я сам избрал Восемнадцатого только потому, что другие этого хотели, – тем временем продолжил мастер Дана. – Я уступил, так как после моих связей с Онхи Кинавой надо было дать им право избрать истинного Салангури. Сантей после преображения тоже показывал себя как истинный. Однако он больше всего внимал ко мне. В том числе и в вопросе выбора. Он считал, что Лийт мог бы подойти и в чём-то имел преимущества перед тобой. Но у первого дитя Росер слишком слабые пути, что и показали события в Пустыне. А Двадцатый Сэле должен обладать сильными путями для того, чтобы соединить Старый и Новый Анисан.

– Двадцатый Сэле, – проговорил Гиб Аянфаль, – да, я знаю. Не только вы считаете, что я должен это совершить. Это мой промысел. Гэрер Маиши говорил, что асай может отказаться от промысла, пойти своим путём. Но я… кажется, у меня нет выбора. И я хочу это сделать. Но мне нужно время. Могу я просить хотя бы о нём?

– Можешь, – смилостивился мастер Дана, – но у тебя его будет мало, может быть, оборотов пятьдесят, а может, и меньше. Эта Пустыня будет бушевать всё сильнее. В Неизведанном скрывается живое сознание, и оно ненавидит Салангура. Госпожа Сагита могла бы сослать сюда всю Рутту, но только алое сверхсущество вывело волны Пустыни из равновесия. Будь моя воля, я постарался бы уничтожить это сознание. Но другие считают иначе. И Сантей пока соглашается с ними. Потому он оберегает вас, не вступая с Пустыней в более жёсткое противостояние.

– А кто они, эти другие? – спросил Гиб Аянфаль.

– Остальные Сэле. Они все там, в Салан-Гитэне. Как только примешь его, увидишь их. Услышишь их голоса.

Мастер Дана смолк и обратил свой взор куда-то за Гиб Аянфаля. Молодой асай оглянулся – на пороге трапезной меж раздвинувшихся синих стеблей стояла Гиеджи. Она прямо смотрела на Семнадцатого Сэле, и впервые в её взоре не было опасения.

Мастер Дана чуть заметно кивнул ей, приветствуя, и Гиеджи подошла ближе. Она неспешно села рядом с Гиб Аянфалем и произнесла:

– Я хочу понять, кто вы. – Голос её звучал негромко, но твёрдо. – Я никому ещё не говорила, даже Янфо. Но я кое-что видела на Анисане. Незадолго до прибытия сюда я побывала в храме моей старшей сестры, и там, в кае, скрытой под Соцветием Небес, лежит пурное тело, очень похожее на вас.

– Похожее, потому что оно моё, – ответил ей мастер Дана. – Когда Салангури счёл срок моего служения достаточным, он освободил меня во всех семи дарах. Но я уже очень давно не нуждался ни в пурном теле, ни в пыли. Потому я перенёс их в каю. Изначально это была кая моего клана, но потом я пожелал, чтобы они хранились в моём истинном пристанище. Это я открыл пласт пространства, в котором теперь находится храм Джануби. С начала её восхождения я был рядом с ней, потому что принимаю путь, каким она намерена вести твердыни Онсарры.

– Что же так привлекло вас в её пути? – со вспыхнувшим интересом спросила Гиеджи.

– Масштаб. Джануби не боится нарушать правила. Госпожа Сагита отдала свою первую дочь в становую обитель клана Фарах, который издавна служил сиятельному патрициату. О, как гордились магистры и матроны Фарах тем, что им доверили воспитание единственной юной гаэньши! Они готовы были раскрыть перед ней все свои сокровища и тайные знания, накопленные за всю историю Анисана. Живя под их покровительством, юная Джануби была любимицей всей Рутты. Перед ней открывался лёгкий и очищенный от препятствий путь, ведущий к высочайшему мастерству. И она могла бы пойти им, чтобы сейчас блистать среди властителей Онсарры, быть такой же, как они… Такой же сиятельной и такой же нерешительной. Госпожа Сагита считала, что её дочь способна на большее.

Когда Джануби исполнилась четверть цикла, Гейст дала ей выбор: остаться среди Фарах или же пойти собственным путём. Госпожа Сагита открыла дочери четыре имени, которые принадлежали величайшим мастерам волн. Они могли бы стать наставниками Джануби, но добраться до каждого из них было нелегко. Ибо один из них был забыт, второго волны считали погибшим, третья поднялась на недосягаемую высоту, а четвёртый отправился в неизведанные дали. Первый – это мастер Саргон, в те времена погребённый в недра и совершенно не известный волнам, второй – магистр Эбона, отшельник из клана Аяши, третья – в прошлом великая творица, а ныне магистресса тонких волн госпожа Янава. Она некогда воспитывала саму госпожу Сагиту и её сестру-близнеца Шамсэ, но после инициации Восьмой Гейст удалилась в верхние слои Поля Мечтаний и являлась только самому матриарху. Ну а четвёртым был я. Джануби приняла вызов и вскоре тайно покинула клан Фарах. Вначале все говорили об её исчезновении. Но потом, когда она проявила себя, это событие стали называть побегом.

– А почему вы покинули Онсарру? – спросила Гиеджи.

– Скажу откровенно, после наложения Табу я покинул не только твердыни Онсарры, но и само Кольцо Светил. Дело госпожи Сагиты было и моим делом, и я не собирался его оставлять. Я презираю тех патрициев, которые покорились воле нэн из-за нерешительности. И я был разочарован, что мой преемник, Восемнадцатый Сэле, поддержал Табу. Из служащих Салангуру только великие мастера странствий отказывались соблюдать Табу, но они не были освобождены, как я, не могли покинуть Пламя, и потому в конце концов были вынуждены исполнить повеление алого консула и замолчать. А я не пожелал оставаться среди лжи, наполнившей волны по воле недр. Я желал продолжать начатое. Госпожа Джануби нашла меня последним. Она объединила нас, мастеров, которые никогда не сошлись бы по своей воле. Но вместе с ней мы едины, ибо у неё достаточно могущества, чтобы осуществить истинные планы Гаэ.

Гиеджи, вдохновлённая рассказом, хотела ещё о чём-то спросить, но в это время стебли врат раздвинулись, и в залу вошёл Ае.

– Мастер Дана! – обратился он к Семнадцатому Сэле. – Вас хочет видеть магистр Эо-Ла. Сегодня он впервые явился.

Мастер Дана молча поднялся и направился прочь, а Ае подошёл к Гиб Аянфалю и Гиеджи, сел рядом и взял их обоих за руки. Он выглядел очень взволнованным.

– Что такое? – первой обратилась к нему Гиеджи.

– Слушайте, – заговорил Ае очень тихо, – магистр Эо-Ла принёс вести. В ближайшие дни нас тут станет больше.

У Гиб Аянфаля в сознании тут же пронеслось несколько вариантов от возвращения консула Сэле и абы вместе с Бамму и Бэньей до пробуждения спящих в ближайшем схороне. Однако Ае после паузы сообщил совсем другое:

– Росер. Она завершает творение.

Гиб Аянфаля изумили эти слова. С момента, когда Росер вошла в башню, не минуло и оборота, а он уже знал, что творицам нужно не менее сорока декад для того, чтобы привести в жизнь.

– Пятнадцать декад? – спросила Гиеджи, удивлённая не меньше, чем он. – Но, родич, это же очень мало!

– Я тоже так думаю, – согласился с ней Ае, – но магистр сказал, что она завершает синтез пыли и через день-другой выйдет высвобождать дитя.

– Так пятнадцать декад и нужно для того, чтобы сотворить пыль! – со знанием дела сказала Гиеджи. – Остальное время уходит на творение отражений и промысла… У неё что, всё это уже было?

Ае только развёл руками.

– В любом случае, мы это узнаем, только если она захочет рассказать, – произнёс он. – Главное сейчас не в этом. Видите ли, у нас тут нет хранилищ универсальной пуры, как в храмах. Только жидкая пура из озера. Росер сказала магистру, что не сможет воспользоваться ею для того, чтобы высвободить дитя выдыханием пыли. Ей придётся отделять пуру от собственного тела. Это не самый лёгкий процесс, и ей потребуется помощь.

Гиеджи подняла одну бровь, в упор глядя на старшего родича. По выражению её лица легко было понять, что эта перспектива не вызывает у неё восторга.

– Нам всем… обязательно? – спросила она.

Ае строго взглянул на неё.

– Я не могу не помочь, – сказал он, – а ты, сестра… Ну, если не хочешь, то не нужно.

А Гиб Аянфаль продолжал с требовательным интересом смотреть на Ае. Он-то совершенно не знал, как можно помочь творице, но был готов на всё. Он трепетал от мысли, что может увидеть, как приводят в жизнь, что одна из тайн бытия, казавшаяся ему недостижимой, может открыться.

В это время Гиеджи с силой дёрнула его руку.

– А ты что? Хочешь посмотреть? – с резкостью спросила она.

– А мне нельзя? – спросил Гиб Аянфаль, изумлённый её недовольством.

– Вот насчёт твоего участия, Янфо, я как раз и сомневаюсь, – заметил Ае.

– А почему нет?! – воскликнул Гиб Аянфаль. – Она – моя творица, и она приведёт моего сотворника! Для меня это важно!

– Ладно, я спрошу про тебя у магистра, – утихомирил его Ае, – пока для тебя другое задание: нужно подготовить и наполнить пурой купель, которую восстановил аба. Чтобы Росер могла ей воспользоваться для восстановления тела. Пуру нужно будет очистить от пыли.

Гиб Аянфаль с готовностью кивнул и посмотрел на Гиеджи. Лицо у сестры до сих пор было недовольным. Она покачала головой и, ни слова не сказав, встала и направилась прочь из залы. Гиб Аянфаль хотел побежать за ней, но Ае придержал его. Он дождался, пока сестра выйдет, и только потом сказал:

– Гиеджи сразу восприняла это всё не слишком охотно. А я не мог не предложить ей помочь Росер. Здесь надо держаться вместе. Я заметил, что после возвращения из того поселения они стали теплее общаться друг с другом. Но…

Ае смолк и только покачал головой.

– Я поговорю с ней, – сказал ему Гиб Аянфаль.

Гиеджи стояла на мосту. Облокотившись о сплетённый из стеблей парапет, она смотрела на золотисто-серую гладь озера, поблёскивавшую в вечернем свете. Гиб Аянфаль встал рядом с ней и неловко коснулся пальцами её руки.

– Гиеджи, – обратился он к сестре, – если ты захочешь сохранить молчание, то я не буду настаивать. Я просто хочу понять, что тебя так задело в словах Ае.

Гиеджи повернула к нему голову. Лицо её стало спокойнее, но ещё хранило следы глубоко сокрытого напряжения.

– Да ничего, – ответила она, вновь устремляя взгляд на озеро. – Он ничего такого не сказал. Дело во мне. Я не хочу быть творицей. Вот нисколько!

– Но ведь ты и не творица! – воскликнул Гиб Аянфаль. – Росер – единственная белая мать среди нас.

– Да, я понимаю, – упрямо ответила Гиеджи, – но… всё, что происходит сейчас с ней, то, что она делает… Это производит на меня тягостное впечатление, понимаешь? Я думаю о собственном пути и пока не хочу, чтобы это было его частью. А гаэньши… они тоже обучаются искусству творения, когда приходит время. Не все. Но те, кого избрали, не могут избежать искусства искусств и должны знать его. Ама Шамсэ рассказывала, что моя мать никогда не интересовалась творением и изучала его в последние обороты уже после того, как Аммани избрала её. Если бы была её воля, она бы предоставила творение гаэньши своей сестре, а сама занималась только волнами и пространством. И я понимаю её.

На Анисане мать Линанна начинала учить меня секрету жизни. Но совсем немного. Я умею то же, что умеет Ае, потому он и просил меня помочь. Но понимаешь, когда я была там без вас, на меня обрушилось столько внимания. Почти все воспринимали меня как Девятую и желали, чтобы я была совсем не такой, как моя мать. Это говорили и патриции, и… нэны. Они желали мне «многих дочерей». Среди них это почётное пожелание, так как искусство искусств – источник их могущества, а каждая дочь – новая веха влияния. Мне нелегко было принять то, что они считают дела Сагиты-Гейст неправильными. Им хотелось бы, чтобы я была как Аммани, Седьмая Гейст. Она правила спокойно, ладила с глубинными хтониями, не предпримала дел, подобных Экспедиции. Они хотели сделать меня именно такой. Но я желаю другого.

Гиеджи замолкла и обратила взор на заходящую Золотую звезду.

– И это ещё одна причина, по которой я согласилась пойти сюда, – негромко добавила она. – Я хочу быть свободной.

Гиб Аянфаль молча стоял рядом с ней. Её переживания, высказанные очень скупо, были ему очень близки. Как и она, он не мог сейчас принять того, что открывал перед ним его промысел.

– Я думаю, ты уже не такая, какой они хотели тебя видеть, – негромко проговорил он, – ты идёшь своим путём на Новом Анисане. А что до искусства искусств... Никто здесь не сможет заставить тебя принять его, если только ты сама не захочешь.

Гиеджи повернулась в нему:

– Ты ведь слышал, что я сказала Росер. Тогда, возле Золотой башни. Однажды всё-таки придётся. Я здесь единственная гаэньши, – проговорила она. – Хотя порой я чувствую Анисан. Он не отделился от меня. Может быть, прошло ещё слишком мало времени, но меня не оставляет ощущение, что он где-то рядом. Что или мы скоро вернёмся, или они придут сюда.

– Мы и должны соединиться, – сказал Гиб Аянфаль, – кто-то должен донести им весть. И знаешь… Бамму считает, что это должен быть я. Я должен сделать то, что не получилось у Каами-Рая.

Прежде, обеспокоенные судьбой абы Альтаса, они даже не говорили о том, как Гиб Аянфаль провёл время в поселении Золотой башни, и только теперь он открыл сестре самое важное. Гиеджи отрегировала на его слова более спокойно, чем он ожидал.

– Гэрер Гэнци говорил тебе то же самое, – заметила она.

– Да, – кивнул Гиб Аянфаль, – но в его исполнении эти слова были как пожелание. А Бамму сказала, что это – часть моего промысла, что я вообще должен сменить рабочую точку, чтобы это сделать. А я совсем не вижу в себе готовности так меняться.

Гиеджи склонила голову. Они немного помолчали, разделяя столь похожие чувства друг друга.

– Наверное, Эньши-то тоже придётся изучить секрет жизни, – нарушил молчание Гиб Аянфаль, вспомнив о младшей сестре, так несчастливо отделённой от них сейчас.

– Недра ей теперь точно не оставят выбора, – ответила Гиеджи, – пока мы жили наверху, её это не тревожило. Она даже не задумывалась о том, что если она нанни, то, чтобы стать нэной, ей придётся изучать творение. А сейчас, если она пробудится под опекой нэн с поблёкшими воспоминаниями, они смогут внушить ей что угодно. И будет Эньши творицей. Ещё и многотворящей.

Гиб Аянфаль невольно улыбнулся, на миг представив Эньши в окружении сонма асайев с такими же, как у неё, рыжими волосами. Но улыбка быстро погасла, он ощутил острую тоску по прошлому. Ему не довелось увидеть, как Эньши выросла, как раскрыла тайну своего происхождения, огромный пласт её жизни прошёл мимо него, и, вернувшись, он встретит её совсем другой, как будто совсем незнакомой…

***

На другой день Гиб Аянфаль занялся купальней, привёл её в порядок и наполнил пурой, из которой старательно вытянул всю серую пыль. Ае всё это время был рядом. Он соткал три очень плотных серых полотна. Одним он накрыл ложе, а два других оставил. Гиеджи в их приготовлениях не участвовала. Только один раз она заглянула внутрь, окинула залу взглядом и без слов удалилась.

К вечеру, как только они закончили свои приготовления, в залу вошёл мастер Дана.

– Прекрасно, – коротко произнёс он, оценивая их труд. – Мать Росер сейчас придёт.

Гиб Аянфаль так и вскочил с места.

– Уже?! – воскликнул он.

Мастер Дана проигнорировал его удивление и обратился к Ае:

– Вы будете помогать, – сказал он, – я знаю. И он. – Мастер указал на молодого асайя. – Он может остаться по позволению Росер. Только веди себя сдержанно, Гиб Аянфаль.

Гиб Аянфаль послушно кивнул, хотя внутренне едва не запаниковал. Он видел, что и Ае волнуется не меньше него, но сдерживает себя.

Меж тем в залу неслышно вступил магистр Эо-Ла, бестелесный и, в отличие от мастера Даны, казавшийся совершенно нематериальным. Тёмно-синие одежды, спадавшие с покатых плеч, мягко таяли в воздухе. А вслед за ним вошла и сама Росер. Гиб Аянфаль заметил, что теперь-то она выглядит не как обычно. Щеки её покрывал серый налёт, она так и излучала жар, а внутреннее поле её быстро и тяжело колебалось.

– Я буду оберегать ваш покой, – коротко сказал ей мастер Дана, после чего вышел.

Росер приблизилась к краю купели и взглянула на Гиб Аянфаля. На её сосредоточенном лице на миг вспыхнула улыбка.

– Не волнуйся так, – сказала она, – я справлюсь быстро.

Гиб Аянфаль только кивнул в ответ. Волнение от того, что ему доведётся увидеть часть процесса творения, охватывало его всё сильнее. Он испытывал неведомое ему прежде стеснение: то, что сейчас будет происходить с Росер, – сакральное таинство, на твердынях Онсарры проходящее под сводами храмов. Собственное рвение узнать, как это происходит, вдруг показалось ему стыдным. Он не должен этого видеть, не должен находиться тут. И только слово матери ему это позволяет. Скованный смирением, Гиб Аянфаль отошёл в дальний угол залы и присел на стебель. Он смотрел, как Росер неспешно снимает одежды и отдаёт их в руки Ае, будто совершая ритуал, смысл которого он не может постичь. С её тела пропали голубые ленты, только лоб по-прежнему охватывала белая кибаха. Она неспешно опустилась в купель так, что над поверхностью остались только её голова, шея и гладкие белые плечи.

Магистр Эо-Ла парил в воздухе, скрестив полупрозрачные ноги, напротив неё, а Ае опустился у края купели за её спиной. Росер выдохнула, чуть приоткрыв рот, и закрыла глаза, замирая. Её охватил незримый, но сильный волновой покров. Гиб Аянфаль ощутил, что сидит на самой его границе: стоило ему чуть отклониться, и перед глазами всё таяло, взор заслоняла тёмно-синяя пелена. Стало очень тихо.

Временами Гиб Аянфалю казалось, что в зале ничего не происходит. Трое асайев перед ним просто заснули в неудобных позах. Лишь изредка Ае протягивал руку и касался пальцами плеча или шеи творицы, заживляя пересекавшие их чёрные трещинки. Росер никак на это не реагировала. Она была целиком погружена в себя. В эти мгновения, тянувшиеся долго, на протяжении всей ночи, для неё не существовало ничего другого, кроме её дела. Магистр стал почти незримым. Гиб Аянфаль различал лишь призрачные очертания его фигуры.

Но вот поверхность пуры в купели слегка заволновалась, будто под ней начало происходить какое-то движение. Росер открыла глаза и подняла голову, тяжело втягивая в себя воздух. Ае за её спиной тут же встрепенулся и склонился к ней.

– Ае, возьми, – тихо сказала творица.

И она вытащила из пуры нечто округлое и светло-серое величиной с её голову. Ае подхватил одно из полотен и принял в него эту ношу, протянув к творице обе руки. Затем он взглянул в сторону Гиб Аянфаля и звонко позвал его:

– Янфо!

Гиб Аянфаль живо соскочил со стебля и подошёл. Ае протянул ему серый шар вместе с полотном.

– Дитя в пурном коконе, – шёпотом пояснил он, – подержи его пока. Я помогу Росер.

Гиб Аянфаль, внутренне трепеща, осторожно взял кокон. Держа его через плотную ткань, он ощущал, что кокон очень горяч, но лёгок. Под тонкой серой пеленой происходило быстрое вращение, едва уловимое взором. Скорей, он даже не видел его, а чувствовал. Кокон не имел внутреннего поля, какое окружало всякого асайя, он излучал совершенно иную энергию. Энергию чистой жизни, не подвластную ясному разуму. Гиб Аянфаль смотрел на него, как завороженный, испытывая одновременно трепет и любопытство. Он как будто заглядывал за край привычной осознанной жизни…

Ае помог творице выйти из купели. Её тело оказалось покрыто тонкими чёрными трещинами, которые расходились от округлого ожога в нижней правой части живота, уже подёрнутого плотной пурной плёнкой. Придерживая под руки, старший родич усадил Росер на застеленное серым полотном ложе и начал залечивать пурой её травму. Росер сидела, скрестив ноги, и никак не отреагировала, когда Ае закончил и набросил на её плечи серое полотно. После Ае забрал у Гиб Аянфаля будущее дитя и аккуратно положил перед ней.

– На этом наша помощь окончена, – чуть слышно шепнул он Гиб Аянфалю, который не мог оторвать взора от успокоенного лица белой матери. Ае взял его под руку и настойчиво увлёк за собой к выходу. Их обоих провожал взор бесплотного магистра, который оставался на своём месте.

Как только они вышли, Гиб Аянфаль сейчас же обратился к Ае с вопросом:

– Как всё прошло?

– Хорошо, – ответил Ае, – нужно подождать, пока пыль образует внутри кокона пурное тело. Росер следит за этим, поэтому её и нужно оставить одну. Пойдём, Янфо. Лучше тебе лечь на покой. Ты весь горишь.

Но Гиб Аянфалю совсем не хотелось отдыхать. Его тянуло поделиться с кем-нибудь пережитым, и он вышел на мост. Не без удивления взглянул на восходящую Золотую звезду. Наступало утро.

Гиеджи стояла на том же месте, где они недавно разговаривали. Ощутив его приближение, она обернулась, и на её лице вспыхнула короткая улыбка. Кажется, Гиеджи нашла его вид забавным.

– Что такое? – возмутился Гиб Аянфаль, не понимая, что могло её так развеселить.

– Я тебя ещё таким не видела, – ответила сестра, уже не смеясь. – Ты… растерянный. Ну и как Росер, благополучно?

Гиб Аянфаль кивнул, поджав губы, и устремил взор на озеро, как будто надеясь найти в нём успокоение.

– Я так устал, – признался он.

– А у меня хорошие новости, – сказала Гиеджи, мягко касаясь его руки, – аба и консул скоро вернутся. На исходе ночи я уловила в волнах послание от Сэле. Они живы и уже летят сюда.

– А как скоро будут?

– Уже сегодня вечером или завтра утром. Сэле сказал, что они воплотятся из пуры озера.

***

Когда Золотая звезда прошла три четверти дневного пути, волны поселения заколебались, извещая о скором прибытии Сэле, абы Альтаса и мастера Роза. Асайи собрались перед озером, ожидая их.

В небе вспыхнул столп белого пламени, озаривший окрестности ярче звезды. Затем из жидкой пуры озера поднялись двое асайев. Оба были без одежд, в одних только лентах, которые стремительно оплетали восстановленные тела. Справа был консул Сэле с алым знаком-треугольником на белой груди, а слева – мастер Роз. Его распущенные волосы взвились вверх под веянием волн, а тело, не скрытое просторными одеяниями, оказалось крепко сложенным и подтянутым. Вместе с консулом он помог подняться третьему асайю, в котором Гиб Аянфаль с удивлением признал абу Альтаса. Без архитекторского одеяния аба казался немного нескладным, к тому же тело его восстанавливалось медленнее, его пересекали серые трещины. Консул и мастер Роз вывели мастера Хосса из озера, придерживая под руки.

– Аба! Мы так беспокоились! – первой воскликнула Гиеджи и, подбежав к абе Альтасу, заключила его в объятия. – Сейчас я тебя исцелю.

– Гиеджи, Янфо, Ае! – Аба Альтас был в прекраснейшем расположении духа. – Вы все в порядке! Это главнее всего! А что до меня, то все эти прыжки! Куда мне угнаться за ними!

И он указал на своих спутников. Консул Сэле расхаживал рядом, оглядывая окрестности, а мастер Роз, присев на стебель, торчащий из песка, оплетал белыми лентами разметавшиеся волосы. Лоб его уже прикрывала мастерская кибаха. Заметив взор Гиб Аянфаля, он коротко кивнул.

Ае тоже обратил внимание на мастера Роза и едва заметно нахмурился.

– Это тот мастер волн? – очень тихо спросил он, склонившись к абе.

– Да, – так же тихо ответил аба, – и я обязан ему своим спасением, Ае.

Однако этот разговор был прерван – волны всколыхнулись, и асайев окружил призрачный сонм техников волн в синих одеждах. Техники смотрели на тропу, ведущую к поселению, и чего-то ждали.

– Клан Аяши, – проговорил мастер Роз, отбрасывая за спину оплетённые лентами волосы, и поднялся со стебля. Консул Сэле остановился рядом и, заложив руку за голову, окинул взором призрачные фигуры.

– Догадываюсь, что сейчас будет, – заметил он и, глянув на Гиб Аянфаля, приказал: – Одежду нам! Быстро!

Гиб Аянфаль со всех ног помчался в обитель за одёжными полотнами. Как только он вернулся и асайи облачились в новые одеяния, на тропе показалсь Росер. Он шла неспешно, держа на руках свёрток из серой материи. Магистр Эо-Ла беззвучно скользил чуть позади неё. Асайи выстроились полукругом: аба Альтас стоял, опираясь на плечо Ае, рядом с ним затихла, потупив взор, Гиеджи. Гиб Аянфаль оказался рядом с мастером Розом, а напротив него высилась фигура мастера Даны.

Росер остановилась перед ними. Ничто в ней не выдавало творения: тело её было совершенно цело, а лицо излучало сдержанную радость и смирение. Выдержав паузу, она подошла к консулу Сэле, который всё это время пристально наблюдал за ней. Медленно протянув ему свёрток, творица произнесла:

– Это дитя носит имя Лурен. Он будет служить Пламени, и я передаю его вам в руки под волю Салангура.

Консул, склонив голову, торжественно принял свёрток.

– Я принимаю, – произнёс он, – я лично займусь его обучением и раскрою его мастерство как можно скорее.

Сэле посмотрел на свёрток с непривычной нежностью. Но в следующий миг его внимательные голубые глаза вновь взглянули на Росер.

– Но я не тот, кто должен его пробудить, ты знаешь, – мягко сказал он.

Росер молча кивнула и отступила назад, а консул Сэле, держа сверток правой рукой, вышел в центр круга.

– Алый Салангури никогда не занимался пробуждением на Анисане, – объявил он, – и сейчас эта честь не по мне! Потому я прошу одного из вас совершить пробуждение.

– Я был бы рад это сделать! – проговорил аба Альтас. – Пробуждение дитя Пустыни – это величайшее событие!

– Я знаю, – с улыбкой ответил ему Сэле, – но вы, дорогой Альтас, пробуждали уже очень многих. Не будете против, если сейчас я дам это сделать тому, для кого этот раз – первый?

Аба Альтас почему-то бросил быстрый взгляд на Гиб Аянфаля и весело рассмеялся:

– О, конечно, нет! – воскликнул он. – Это будет правильно!

Сэле кивнул ему и решительно направился к Гиб Аянфалю, который думал, что и Сэле, и аба решат отдать дитя в руки Ае.

– Я?! – изумился он и, отскочив, едва не натолкнулся на мастера Роза, который предусмотрительно коснулся пальцем его плеча.

«Это не сложно, – прозвучал в сознании ровный голос мастера волн, – прими его в своё внутреннее поле. Движение живого поля передастся статичному полю непробуждённого. Детей, готовых жить, пробуждать гораздо проще, чем зрелых асайев».

Это объяснение не успокоило Гиб Аянфаля. Его очень взволновало то, что ему предстояло совершить такое ответственное дело не только перед лицом всех членов общины, но и под взглядами призрачных асайев, для которых пробуждение дитя было эпохальным событием. А ещё он опасался, что у него ничего не выйдет, как и в случае с Ае. Но отступать было некуда – консул Сэле уже протягивал ему ребёнка.

Гиб Аянфаль вскользь взглянул на абу, который выглядел настолько счастливым, насколько это было вообще возможно, и взял уже знакомый серый свёрток. На этот раз внутри был не кокон. Он ощупал маленькое и изящное тело ребёнка, такое же лёгкое, как у всех странников. Удивительно, но едва дитя оказалось в его руках, как он ощутил полное спокойствие. Опустив взор, Гиб Аянфаль решил сделать то, что не сделал ещё никто: он осторожно оттянул край полотна. Из-под серой материи блеснули оранжево-алые волосы, и он увидел пока ещё незнакомое маленькое личико с закрытыми глазами. Гиб Аянфаль глубоко втянул в себя прохладный воздух, и, прикрыв глаза тоже, погрузился в себя. Ребёнка окружало статичное поле, очень похожее на то, какое он чувствовал вокруг Ае, но более лёгкое. Гиб Аянфаль окружил его собственной энергией, представляя, как оно мягко ускоряется, и тут же поле ребёнка откликнулось…

Свёрток в руках шевельнулся. Гиб Аянфаль открыл глаза и наткнулся на взгляд, обращённый на него из свёртка. Глаза у Лурена оказались такими же золотистыми, как у него самого. Он смотрел спокойно, точно асай, прошедший долгий путь и вновь оказавшийся в начале всего. Гиб Аянфаль, потрясённый необычным сочетанием невинности и опыта в только что пробудившемся ребёнке, несколько мгновений молчал, но затем негромко произнёс:

– Ты – Лурен, дитя Пустыни. А я – Гиб Аянфаль.

Ребёнок отвёл взор, устремив его на золотистое небо, и пошевелился. Без слов Гиб Аянфаль понял, что он хочет выбраться из полотна и взглянуть на незнакомый мир, расстилавшийся вокруг. Крепче взяв его правой рукой, Гиб Аянфаль одним движением стянул с него полотно.

«Поставь на ноги и представь ему всех нас», – без слов подсказал ему кто-то. Гиб Аянфаль послушался и осторожно опустил маленького асайя вниз. К его удивлению, Лурен крепко встал на крохотные ноги и со знанием дела ухватил его за руку. Медленно они вместе пошли по кругу присутствовавших, останавливаясь перед каждым. И каждый называл Лурену своё имя, приветствуя его. Лурен только молча смотрел в ответ, чуть крепче сжимая пальцы Гиб Аянфаля. Строитель не раз хотел подхватить его на руки, когда ему казалось, что дитя может упасть. Но Лурен шёл, упорно преодолевая расстояние.

Предпоследним ему представился консул Сэле. Он опустился перед ребёнком на колени, чтобы быть вровень с ним, и сказал:

– Я – консул Сэле, Алое Пламя Онсарры. А это, – он указал на Росер, – твоя творица, белая мать Росер.

Лурен отпустил руку Гиб Аянфаля и совершил два первых самостоятельных шага, останавливаясь перед творицей. Губы его чуть шевельнулись, но он не смог ничего сказать. Росер молча и как-то испытующе смотрела на ребёнка, а потом склонилась и взяла его на руки. Лурен закрыл глаза, обмякая и приникая головой к её плечу.

– Пока с него довольно, – негромко сказала белая мать.

***

Асайи расположись в трапезной. У Росер на коленях спал маленький Лурен, которого она придерживала одной рукой. Гиб Аянфаль заметил, что она окружила ребёнка волновым куполом, оберегая от голосов и ненужной информации.

Пасоку вкушали все, кроме мастера Даны. Даже консул Сэле и мастер Роз взяли по полной чаше, так как им требовалось восстановить пурные тела после прыжка. А Росер допивала уже третью пиалу, когда аба Альтас начал разговор, ради которого все собрались.

– Вот что я скажу, это была не просто буря, от которых мы прячемся под завесой волн, – начал он, – это пыль. Жгучая, асайская. Когда я спрятал Янфо под поверхностью, я хотел удержать её своим внутренним полем, но она оказалась сильнее. Моё пурное тело сгорело, и я очутился внутри тучи, став таким же пылевым облаком. Она понесла меня прочь, и если бы не мастер Роз, то я был бы лишён двух своих нижних даров. Мастер проник внутрь тучи и пребывал там в виде пыли и волнового фантома. Он окружил нас обоих защитным полем, которое не допускало к нам пыль бури. Однако выбраться мы не могли. Она несла нас на север, и мы надеялись только на то, что агрессия управляющего ею сознания постепенно выдохнется, и тогда мы сможем вырваться. Но прежде чем это случилось, нас нагнал консул Сэле. Его алое пламя спалило почти половину этого облака... Страшное событие! Но благодаря ему мы теперь здесь.

– Увы, иначе я поступить не мог, – проговорил консул Сэле, – пришлось пожертвовать пылью невинных.

– Невинных? – спросил Ае.

– Именно, – ответил консул. – Наше странствие так затянулось, потому что мы отыскивали источник, который мог подпитать Неизведанное пылью. И нашли один из схоронов. Он был разрушен. Целых тел внутри не было – только следы от сожжённой пуры. А ведь там когда-то уснула тысяча жнецов.

– Это было похоже на набег ядущих во времена хаоса, – ровным голосом проговорил мастер Роз, – и, как сказал мастер Альтас, разрушить такой схорон без воли недр невозможно.

– Да, – подтвердил его слова аба Альтас, – я давно говорил, что меня беспокоит сознание Ниндавы. Оно слишком слабо для того, чтобы поддерживать твердыню во власти асайев. Неизведанное терзает его больше, чем кого-либо из нас. Мы задержались около того схорона. Погрузили в него пыль, которую захватили, разрушив пылевую тучу. А сам схорон постарались запечатать, насколько это было возможно. Впрочем, я не уверен, что это остановит Пустыню. Она будет терзать упокоенных и дальше.

– И что же мы будем со всем этим делать? – от лица всех обратился Ае к алому консулу.

Сэле поднялся с места и, неторопливо пройдясь по зале, сказал, вставая перед мастером Даной, который неподвижно сидел рядом с мастером Розом, положив руки на колени.

– Тому, что я сейчас скажу, полагается быть между нами. Но в сложившихся обстоятельствах я считаю, что можно открыть это всем. – Он обернулся к остальным асайям и проговорил, указав рукой на свой знак-треугольник: – Сэллас заговорил.

Асайи молчали, и только мастер Дана отреагировал на это известие: на его непреклонном лице проскользило удивление.

– Неужели? Впервые с того момента, когда он и другие заставили меня остаться на Анисане! Более он не появлялся в Пламени, хотя Восемнадцатый очень желал его увидеть. Очень!

– Здешние события дошли до него. Через меня, – ответил Сэле, – я показал ему всё, что видели мои глаза. Это было долгое погружение, когда мои спутники были вынуждены меня ждать, но оно было нужно. Говорю это впервые вам всем: Сэллас узнал эти места.

Золотая звезда, которую пытаются и по сей день контролировать спутники Гэрера Маиши, носит иное имя «Илас-Гитэн». И это чистый Гитэн, не трансформированный в Светило. Горящая оболочка, которая освещает эту твердыню, – внутренние слои Гитэна, лишённого поверхности, на которой когда-то жили пра-асайи. Именно здесь Праматерь Гаэ пребывала в своём изгнании. Илас-Гитэн был сотворён для неё как для мятежной матроны, и вместе с ним она была помещена в одну из подпиточных вселенных Анис-Гитэна. Великие дэви, матроны древности, обрекли её проживать жизнь среди пространств, которые она хотела освободить от Тирании Ци. И Сэллас был сотворён здесь. Отсюда он совершил свой знаменитый прыжок, пронзив Анис-Гитэн и связав Гаэ с её оставшимися на свободе союзниками. После акта миротворения считалось, что Илас-Гитэн и поддерживаемая им вселенная не перенесли Великий Взрыв. Но это не так, сейчас мы в ней и находимся. С таким искусством пра-асайи творили миры.

– Да, великие места, – негромко проговорил аба Альтас.

– А ещё Сэллас говорил о шебдах, – продолжил Сэле, – среди пра-асайев так звали тех, кто занимался трудом. В изгнание вслед за Гаэ отправились многие миллионы её последователей, и среди них были величайшие мастера трудовых искусств кольца Анис. Они шли за Гаэ, так как она первая из дэви пообещала им свободу от Тирании Ци. Он почувствовал их здесь.

– Они живы? – удивился Ае.

– Этого он не сказал, – ответил Сэле, – он плохо их понимает, потому что ему они никогда не подчинялись. Они почитали Элейшу. Будущая создательница Малкирима тоже пробудилась здесь и была старше Сэлласа. Местные шебды знали её ещё как сына-принца Гаэ. Сэллас скоро покинул Илас-Гитэн, выполняя великую миссию. А Элейша остался с матерью. И последователи Гаэ очень его почитали, признавая единственным достойным принцем. Когда Гаэ пришла пора возвратиться, она смогла взять с собой только сына: врата, которые открыли для неё союзники, были слишком слабы для того, чтобы пропустить обратно на кольцо Анис большое количество пра-асайев. Шебды согласились остаться без колебаний. Они считали, что госпожа Гаэ завершит дело на Анис-Гитэне и возвратит их. Они ждали её и Элейшу, но не Сэлласа, которого так мало знали.

Прибыв на кольцо Анис, Элейша оказался в нелёгком положении. Сэллас уже успел заслужить уважение. Он был так силён и целеустремлён в деле освобождения, что Гаэ нарекла его своим супругом, чтобы возвысить. Элейшу же никто не признавал, и он ещё долго оставался наименее влиятельным из остальных принцев Гаэ. Всё его влияние осталось в окрестностях Илас-Гитэна. И многие считают, что это было первой вехой его соперничества с Сэлласом. Младшим всегда даётся больше, так как и творят их с большим опытом – это извечный конфликт.

Сэле замолк и присел на стебель, с ожиданием глядя на задумавшихся асайев.

– Значит, шебды, – проговорил Ае, – миллионы высочайших мастеров оказались изолированы, почти как мы сейчас. Жили на оболочке Гитэна, ныне полностью разрушенной. Вот только сами они... Просто погибли? Ведь среди них не было твориц, которые могли бы завершить их жизни. Или же... Неизведанное? Не раз я всматривался в него. Но там не было сознания. Оно являло мне только темноту!

– Мне тоже, – ответил ему алый консул, – но недавно я стал чувствовать более осознанную агрессию. Тогда Сэллас и пробудился. Шебды уже не такие, как раньше, страшно представить, что они делали здесь с этим Гитэном на протяжении невообразимо долгого времени. Никто к ним так и не вернулся, но я полагаю, что они могли ощутить здесь последствия взрыва Анис-Гитэна и понять, что дело Гаэ свершилось. А потом… кто его знает, только они способны это рассказать. Но не могут. Или не хотят. Сэллас хочет выйти и воплотиться, но я пока не хочу его выпускать.

– Почему? – громко и с напором спросил мастер Дана. – Если ты можешь сделать это сейчас, так делай! Сэллас пришёл в жизнь среди них! Он может стать связью!

– Нет, – очень твёрдо ответил ему консул, – не только я, но и другие не хотят этого. Они предвидят: появление Сэлласа вызовет бурю, окончательно разрушит баланс. А я хоть и могу разрушать всё, что угодно, но сейчас считаю за лучшее побыть созидателем! – И Сэле с улыбкой обернулся к абе Альтасу. – У нас ведь вышла превосходная башня! Никто такую ещё не придумывал. И здесь я хочу совершить одно созидательное дело, прежде чем выпущу Сэлласа. Я хочу выучить вот этого странника. – И он указал рукой на мирно спящего Лурена. – До того, как всё порушится, надо успеть хоть одного наставить на путь Пламени. Тогда и за остальных можно не беспокоиться. Росер, когда он сможет начать учиться у меня?

Росер склонилась над ребёнком, прикладывая палец к его межбровной энергометке.

– Через три дня, – сказала она, – быстрее просто не получится.

– Хорошо, – согласился Сэле и поднялся со стебля. – Ну вот, это всё, что я хотел сегодня сказать.

Он вскинул голову, прощаясь, и покинул залу. За ним ушёл и мастер Дана, а Росер унесла спящего Лурена. Поднялся и мастер Роз.

– Я хочу с вами поговорить, – немедленно обратился к нему Ае подчёркнуто спокойным тоном. Мастер Роз едва заметно кивнул ему, и они вдвоем вышли. Гиб Аянфаль чуть не бросился следом, опасаясь, что Ае обойдётся с мастером так же, как некогда с Хибой. Но Гиеджи удержала его за руку.

«Всё будет хорошо, я чувствую. Ае оценит то, как он защитил абу Альтаса!» – раздалось в мыслях. Гиб Аянфаль согласился.

Гиеджи же подсела ближе к абе, который неторопливо опустошал третью чашу пасоки.

– Никогда не думал, что увижу такие места! – вновь повторил аба Альтас, глядя на своих воспитанников. – Когда я был юным, асайи куда лучше помнили те времена. Это сейчас всё уведено в глубины Глобальной памяти, куда редко вдаются те, кто не трудится с прошлым.

Гиеджи немного помолчала, а потом спросила, кладя руку на плечо абы.

– Аба, а ты когда-нибудь видел таких шебдов, о которых говорил консул?

– Что ты! Последний асай, который вышел из шебдов, принял погибель ещё на исходе седьмого цикла. В то время обновление Онсарры несло погибель действительно многим: простые асайи, не принявшие патрицианство, не жили дольше цикла. Взрыв Онсарры переживали сотворённые в конце циклов, а остальные или не просыпались, или поглощались ядущими. Это позднее творицы усовершенствовали своё искусство. А вот бывших принцев-инутов я видел. Хотя они уже давным-давно были асайями. Мало их было, а к пятьдесят пятому циклу не осталось совсем. Из помнящих те времена живой памятью остались только две дэви – это госпожа Альбра на поверхности и нэнтци Фекдис в недрах. Но и они давно асайи. Шебды, инуты и дэви не смогли жить в новых условиях. Быть может, местные шебды продержались так долго только потому, что так и продолжали жить на Гитэне, а потом… тут уж неизвестно, что стало с ними после того, как жилая оболочка Гитэна разрушилась.

– А те, кого ты видел и кого знал, какими они были? – негромко спросила Гиеджи.

Аба Альтас помолчал и отставил опустевшую чашу.

– Они любили владеть, – проговорил он, – асайи избавлены от такой страсти. Молодые считают, что владеют своими телами, пылью, возрастающим мастерством. Но старшие понимают, что это – переходящее. Тем, кого мы зовём пра-асайями, эта точка зрения была глубоко чужда. Шебды владели искусствами и знаниями, инуты владели шебдами и силой, и все они ходили под волей дэви, которые вершили судьбы и отводили каждому свой срок. Сам Анис-Гитэн, сосредоточивший в себе энергию, достаточную для сотворения бесчисленных миров, – это высшее проявление тяги к обладанию, которой жили современники и предки Гаэ. И Гаэ не без оснований считала, что это не столько возвеличивает, сколько заводит пра-асайев во всё углубляющийся тупик. На Анисане и теперь есть те, кто считает, что она поступила плохо. Разрушила то, что надлежало беречь и лелеять. Асайев до сих пор очень мало по сравнению с тем, сколько было шебдов, инутов и дэви. А искусство миротворения оказалось во многом утеряно. Мы можем творить Гитэны, несущие на себе Светила, но и близко не подступим к творению чего-то подобного Анис-Гитэну.

Асайи, в которых переродились принцы-инуты, пронесли тягу к обладанию через всю свою жизнь. Ни один из них не избавился от неё насовсем. Шебды были другими. Они своими нравами немного напоминали глубинных, которые никогда не пойдут против воли нэн. Но нэны гораздо мягче и добрее дэви. Так мне говорили бывшие принцы.

– А ты… не чувствуешь их здесь?

– Нет. Я вижу в Пустыне то, что так хорошо описал Ае. И отчасти я понимаю, почему такое может быть. Если эти шебды действительно как-то сохраняют сознание в волнах, то ведь ждут они совсем не нас. Они ждут Гаэ Онсарру, свою госпожу и освободительницу. Кто мы для них? Такие же чужие, как и они для нас.

– Значит, Неизведанное – это они, – негромко проговорила Гиеджи. Взгляд её остановился на куполе, стебли которого слабо засеребрились и чуть раздвинулись, образуя маленькое оконце, в которое было видно темнеющее небо.

– Возможно, – согласился аба Альтас, – но пока это всё же догадки. А как оно на самом деле, мы узнаем, только если Неизведанное заговорит. Или кто-то из нас получит возможность его услышать. Если оно разумно, стоит только догадываться, какими же знаниями облают те, кто сейчас пребывает в нём…

Глава 26. Лурен

Первые три дня Гиб Аянфаль даже не замечал, что в обители теперь живёт дитя. Росер держала маленького Лу при себе и учила самым элементарным вещам: речи, восприятию волн, правильному принятию пищи.

Однако на четвёртый день, пробудившись рано утром, Гиб Аянфаль уловил в волнах поселения незнакомые колебания. Он вышел на галерею и встретил мастера Роза. Мастер волн молча наблюдал за тем, как консул Сэле, сбросив алую акапатойю, короткими пространственными прыжками пересекал двор то в одну, то в другую сторону. Гиб Аянфаль сначала удивился занятию консула, но заметил, что за ним следом скачет крохотный асай с алыми волосами, собранными на макушке в пышный хвост. Лу окреп за короткое время. Тело его было ещё очень маленьким, но движения – уверенными и чёткими. Он молча и упорно следовал за Сэле, хотя пространственные скачки у него ещё не очень получались.

– Поразительное дитя, – негромко произнёс мастер Роз, – странники начинают учиться таким скачкам только в десять-пятнадцать оборотов. А ему идёт четвёртый день.

Гиб Аянфаль с любопытством обернулся к нему, ожидая, что мастер волн пояснит ещё что-нибудь. Но мастер Роз отвернулся и молча направился в залы обители.

Гиб Аянфаль решил спуститься во двор. Он хотел вместе с абой Альтасом заняться восстановлением соседней обители. Однако едва он вышел, как Лу прервал скачки, резво подбежал и остановился прямо перед ним, требовательно взирая лучистыми жёлтыми глазками.

– А ты почему не тренируешься? – спросил он. Голос его был высоким, детским, но в нём чувствовалась настойчивая сила.

Консул Сэле усмехнулся, а Гиб Аянфаль даже растерялся.

– Я? – спросил он. – Зачем?

– Ты такой же, как я. Разве нет? – И Лу приподнял пальцами алую прядь длинной чёлки, спадавшей на его высокий лоб. – Творица сказала, это знак лучших странников.

– А-а, – протянул Гиб Аянфаль, – нет, я другой. Видишь ведь, я одет как строитель.

Лу подошёл ближе и, нахмурив чёрные брови, осмотрел его передник, приподнял его за край, а затем потрогал штанину.

– Не видел ещё такой одежды, – сказал он и оглянулся на своего наставника.

Консул Сэле подошёл ближе и пояснил:

– Руки таких, как Гиб Аянфаль, создали всё, что нас окружает. Скоро ты увидишь, как это делается. А пока... – Консул устремил взор на Гиб Аянфаля. – Янфо, я тоже хочу, чтобы ты присоединился. Странник должен состязаться, а какое же состязание может быть, если у меня только один ученик!

Гиб Аянфаль хотел возмутиться и возразить, что для него такие прыжки могут быть опасны, но за его спиной неожиданно возникла Росер.

– Я тоже с вами, – сказала она консулу. – Янфо, будь рядом со мной.

Она проследовала на площадку и встала в исходную стойку. Запястья её вновь оплели оранжевые ленты.

– Состязание! – задорно воскликнул Лурен и тоже встал в стойку прямо перед консулом.

Гиб Аянфалю ничего не оставалось, кроме как последовать за матерью. Её внутреннее поле расширилось и окружило его. А в следующий миг он вместе с ней сорвался с места, пересекая двор серией коротких пространственных скачков.

Консул Сэле прогонял их так до полудня, после чего сказал, что для Лу и Гиб Аянфаля на первый раз достаточно. Росер кивнула. Для неё эта тренировка оказалась лёгкой, зато Гиб Аянфаль чувствовал себя сильно перегревшимся. А кроме того, он отметил, что в скачках он ничем не лучше ребёнка. Лу множество раз оборачивался и покрикивал высоким голоском: «Старайся! Даже творица успевает!». После тренировки он подошёл к Гиб Аянфалю и вновь взялся руками за его передник, молча глядя на него с недетской задумчивостью в золотых глазах.

– Общайтесь, – коротко сказала им Росер и тепло улыбнулась.

Маленький Лу очень быстро вошёл в жизнь общины. Он теперь сидел за трапезой вместе со всеми и бойко разговаривал. Весь вечер он настойчиво упрашивал Гиб Аянфаля снова тренироваться с ним, так что все асайи улыбались. А Гиб Аянфаль не знал, как отказаться, чтобы не обидеть дитя.

На следующий день он всё же не стал тренироваться, с утра пораньше принявшись за труд в соседних обителях. Правда он беспокоился, не обидится ли на него сотворник. Но Лурен не обиделся и сам прибежал к нему вечером, настойчиво просясь выйти вместе с ним и Гиеджи за ограду обители. Молодые асайи хотели прогуляться вдоль озера, и Лу не мог такое пропустить.

Когда они покинули пределы поселения, Гиеджи взяла Гиб Аянфаля за руку. При других асайях она так никогда не делала, но бегущего впереди маленького Лу пока не воспринимала как серьёзного свидетеля. Гиб Аянфаль мягко сжал её тонкие пальцы, ощущая что их первое за долгое время соприкосновение будит в нём нежное тепло. Гиеджи, чуть склонив голову, мельком глянула на него и кротко улыбнулась. Гиб Аянфаль без слов понял, что она чувствует нечто похожее. А Лу бежал впереди, увлечённый раскрывающимися перед ним просторами.

– Что это за красная штука? – воскликнул он, оборачиваясь на ходу и указывая вдаль.

Гиб Аянфаль не сразу понял, что он имеет в виду, а Гиеджи ответила:

– Это покров алого консула. Он защищает поселение от бурь. Ты, Лу, даже непогашенным взором его видишь?

– Да! Оно огромное и пламенное, – прокричал Лурен, – побегу ближе, посмотрю!

– Только не выходи за пределы, – громко велела Гиеджи, – будь осторожнее!

Гиб Аянфаль пригасил глаза и только тогда увидел покров – он алым полотном вздымался до самых небес, окружая поселение со всех сторон и уходя далеко за озеро.

– Удивительно, что он так просто всё видит, – негромко сказала Гиеджи, – хоть и странник, а всё же ему ещё мало дней.

И она, нахмурившись, присмотрелась к ребёнку. А он уже почти добежал до границы волнового купола. Тут и произошло нечто странное.

Алая пелена вдруг стала видимой даже для простого взора. Но теперь она была не непроницаемо алой, а полупрозрачной плёнкой. За ней сгустилась хмурая тьма. Лурен остановился и задрожал всем телом. А пелена вдруг выгнулась внутрь так, как будто сотня огромных рук попыталась прорваться сквозь неё. Гиб Аянфаля всего так и скрутило страхом. Такой же ужас он испытывал в самый первый день, когда попытался уснуть в Пустыне. Незримый дух погибели окружил его со всех сторон, отравляя мысли, а за выгибащимся барьером из глубины Пустыни до его слуха донёсся протяжный и неясно чем издаваемый низкий гул. Гиеджи, тоже напуганная, бросилась к Лу и подняла его на руки, прижав к себе. Вокруг её рук вспыхнула синяя сфера – она окружила ребёнка защитным полем, но сама им не закрылась.

– Уходи! Уходи! Оставь нас! – пронзительно закричала она на изгибающуюся пелену, как будто та могла её услышать.

– Уходи! – ещё раз крикнула гаэньши, и в следующий миг странные изгибы пропали, а дух погибели начал таять, уступая волнам их обычный покой. Гиеджи издала сдавленный стон, а потом со всех ног помчалась обратно в поселение.

Гиб Аянфаль же остался, где стоял. Он выдохнул горячий воздух и сделал пару шагов, наконец-то обретая способность двигаться. Такого он ещё не видел! Пустыня пугала его видениями, непонятными тенями, но всё это было не так явно и не так враждебно! Что хотело прорваться за барьер? И почему? Из-за Лурена?

Он огляделся и подошёл к барьеру, который вновь стал невидимым для простого взора и мягко пульсировал. Гиб Аянфаль чуть помедлил, а потом решительно переступил его и на несколько шагов удалился в Пустыню. Ничего. Только вдали над холмами стремительно закручивались косматые тучи, предвещая близкую бурю…

Гиб Аянфаль оглянулся – Гиеджи была уже далеко и приближалась к тропе, ведущей в поселение.

***

Росер положила ребёнка к себе на колени и зажала пальцем его межбровную энергометку. Однако в следующий миг она гневно взглянула на Гиб Аянфаля и Гиеджи.

– Не выходите с ним за пределы защитного поля! – сурово произнесла она.

– Мы не выходили! – воскликнул Гиб Аянфаль. – Это случилось на границе. Пустыня как-то странно среагировала.

– Ясно, – прервала его Росер, – не допускайте этого! Пусть лучше он и из поселения пока не выходит.

– И как это сделать? – возмутилась Гиеджи. – Он маленький, но консул тренирует его и учит скачкам сквозь пространство. Ни я, ни Янфо так не умеем. Пройдёт ещё оборот, и мы никак не сможем его удержать. Он не слишком-то послушный!

– Значит ему придётся научиться послушанию, или он погибнет, – коротко ответила ей Росер. Гнев сошёл с её лица, и она, погасив глаза, склонилась над ребёнком.

Гиеджи, скрестив руки на груди, покачала головой и пошла прочь. Гиб Аянфаль последовал за ней. Они вышли на мост, и только тут Гиеджи обернулась к нему.

– И что нам делать? – спросила она. – Ты видел его глаза? Ещё пара оборотов – и он тут никого не будет слушать, кроме консула Сэле. Пусть Росер ему это всё говорит! А не нам.

Она отвернулась и, облокотившись о парапет из синих стеблей, устремила взгляд на озеро. Гиб Аянфаль встал рядом с ней.

– Тебе не нравится, что он здесь, да? – негромко спросил он. – Я понимаю. Это похоже на то, что было с Эньши…

– Не так! – упрямо возразила Гиеджи, взглянув на него. – Эньши была маленькой дочкой нэны. Я чувствовала за ней темноту недр и потому была неприветлива. А Лурен… он не ребёнок, как бы абсурдно это ни звучало. Тонкие волны так подсказывают. Ае, наверное, тоже это чувствует, но не спрашивает лишнего и подыгрывает Росер. Я не понимаю, почему она это скрывает, так же как скрывает свою осведомлённость о Пустыне. Она изменилась после прибытия сюда. И мне это не нравится.

Она вдруг смолкла и резко обернулась, вставая спиной к парапету. Гиб Аянфаль тоже оглянулся. Позади них стоял мастер Роз. Так, как будто всегда тут был. Мастер неспешно сложил руки на груди и совершил изящный поклон, адресованный, как догадался Гиб Аянфаль, не ему, а Гиеджи.

– Госпожа гаэньши, – негромко сказал он.

Гиеджи заметно смутилась.

– Да… Благодарю вас, что спасли абу Альтаса, – проговорила она, – я хотела сразу это вам сказать, но вас трудно найти!

– Ваш старший родич по-прежнему относится ко мне настороженно, – мягко ответил мастер Роз, – и беспокоится о вас.

Гиеджи взглянула на мастера волн, чуть склонив голову набок. В её ясных голубых глазах читался интерес, столь редко вспыхивавший по отношению к малознакомым асайям.

– Я просто Гиеджи, мастер Роз. Давайте так, – негромко сказала она, складывая руки на груди. – Вы ведь слышали что-то обо мне?

Губы мастера Роза тронула едва заметная улыбка, хотя его глаза остались неприступно спокойными.

– Было много предвестий, – проговорил он, – в общинах опасались, что если вы будете вести свою жизнь так, как угодно патрициям Ганагура, то в будущем нас ждёт противостояние гаэньши. Но другие полагали, что госпожа Джануби не допустит такого и призовёт вас к себе. Я не придерживался ни того, ни другого мнения.

Гиеджи кивнула и, посмотрев на Гиб Аянфаля, продолжила:

– Янфо мне рассказал кое-что о вас. Не подумайте, что он не умеет хранить тайны! Мы очень близки. Что знаю я – знает он, и наоборот. И потому мне известно, что вы – как связь с Анисаном.

– Только отчасти, – ответил мастер, – связь, которая не может предоставить информацию. Пока я больше нужен в Пустыне. Да и вы, госпожа, прибыли для того, чтобы помочь. Гэрер Маиши долгое время провёл в ожидании, он не мог и надеяться на то, что госпожа Сагита направит в Пустыню собственную дочь.

– Мы с Янфо давно хотели посетить его, – ответила Гиеджи, – мы думали, что пойдём, когда немного тут обживёмся. Но потом пропал аба, а теперь Росер сотворила Лурена. Вы ведь видели, как Пустыня реагирует на него? Там, возможно, стало ещё опаснее. Аба ещё вчера сказал мне, что без консула Сэле нечего туда ходить.

– Возможно, – усмехнулся мастер Роз, – однако север этой твердыни очень интересен. Особенно поселение Алой башни.

И мастер Роз удалился, одарив молодых асайев проницательным взглядом. Едва он скрылся, как Гиеджи окружила Гиб Аянфаля синим полем и взволнованно заговорила:

– Надо идти к Гэреру, Янфо! Вместе с мастером Розом. Уверена, когда Ае к нему привыкнет, то отпустит нас с ним. Жизнь в обители налаживается, а значит, время странствий пришло!

Гиб Аянфаль только пожал плечами. Он не сомневался, что мастер сможет провести их по Пустыне невредимыми, но благодушие Ае по отношению к родичу Сиэля Непорочного казалось ему трудно достижимым.

***

Утром Лурен уже был в порядке. Гиб Аянфаль застал его в зале собраний – хмурый ребёнок сидел на стебле, подперев голову руками. Когда Гиб Аянфаль подошёл, он поднялся и вскричал, протягивая к молодому асайю маленькие белые руки:

– Когда это кончится?! Сколько можно?! Мне надоело быть ребёнком!

– Когда асайю исполняется сорок оборотов, детство кончается, – ответил Гиб Аянфаль, опускаясь перед ним на корточки.

– И тогда моё тело будет большим и сильным? – с напором спросил Лурен. – И мне дадут нормальные одежды вместо этого?

Он с такой силой оттянул пальцем алую детскую ленточку на шее, что она лопнула. Лурен сердито отшвырнул её в сторону. Лицо его исказила гримаса гнева, и он затопал ногами, издав сдавленный вскрик. Гиб Аянфаль видел, что злость, обида и недовольство буквально раздирают его изнутри. Взрослый асай сдержал бы горькие эмоции, выразив их достойно. Но Лурен этого ещё не умел.

– Не могу так жить! – тонким голосом кричал он. – Не могу! Зачем она привела меня сюда?! Кто ей позволил?!

– Послушай, – строго сказал Гиб Аянфаль, беря его за плечо. – Росер совершила великий труд, чтобы ты мог жить! Нельзя так о ней говорить! Все асайи проходят через детство в начале пути. И я был ребёнком, и Ае, и даже аба Альтас. Я знаю, Лу, ты – другой. Обычные дети не страдают от того, что малы. Детство для них – радость. Тебе нужно вырасти, выучиться. В конце концов, сорок оборотов – не такой большой срок.

Лурен сжал губы, потупив взор.

– Знаешь, Янфо, я был бы рад ждать. Я бы наслаждался тем, что меня учит сам господин Сэле, это великая честь для странника. Но… – Он на миг замолк. – Мне неспокойно. С самого момента, как ты пробудил меня, я чувствовал, что во мне как будто возрастает что-то. Странное ощущение, будто я проживаю это всё иначе, но… во второй раз. Иногда мне становилось удивительно, что я снова такой. – Он ткнул себя пальцами в белую грудь. – Вчера, когда ты вывел меня за ворота, я посмотрел за границу покрова. Как странник, который ищет путь. И увидел… Это темнота. Я очень испугался! Она была ужасна, но вместе с тем я понял, что меня мучает. Я видел себя большим, настоящим мастером! Я был им! А теперь нет… Она мне это показала.

– Понимаю, – проговорил Гиб Аянфаль, – мать Росер рассказывала мне об этом. И твоё имя я слышал прежде. Лу, ничего не потеряно. Ты просто вернулся. Вернулся из небытия!

В это время в залу вошла Росер. В её взгляде, обращённом на Лурена, ясно отразились горечь и сожаление. Лурен готов был сказать ей что-то резкое, но в последний миг осёкся.

– Я хочу вернуть своё мастерство! – всё же упрямо произнёс он, глядя на Росер исподлобья.

– Ты не только вернёшь его, Лу. Ты обретёшь ещё большее искусство, обещаю тебе, – негромко ответила творица.

Она подошла к ребёнку и, присев перед ним на корточки, привлекла к себе, взяв за плечи. Гиб Аянфаль ожидал, что она прикоснётся губами к его лбу, благословляя. Но Росер этого не сделала. Тем не менее, когда она отпустила Лурена, он был уже более спокоен. Его золотые глаза вновь вспыхнули деятельным огоньком.

– Я пойду, выпью немного пасоки, – сказал он и направился в трапезную, – господин говорит, что так я скорее стану более сильным.

Росер кивнула и молча проводила его взглядом. А Гиб Аянфаль не мог промолчать.

– Росер, – негромко обратился он к белой матери, – скажи, Лу – это настоящий Лурен, странник, который вместе с Каами-Раем должен был вернуться на Анисан с вестями? Он был мастером, потом почти погиб в этой миссии, и теперь он – дитя. Так?

Росер оценивающе взглянула на него, потом её внутреннее поле охватило их, закрывая от волн обители.

– Да, – твёрдо сказала она, – это он. Я не могла вернуть его взрослым. Его отражения, которые мне удалось найти в волнах, были очень повреждены. Но его монада – та самая. В таких случаях творицы всегда так поступают. Если пути не закрыты, лучше совершить отступление и начать всё сначала.

– Но ему очень трудно, – возмутился Гиб Аянфаль, – он страдает!

– А кто не страдает в этой Пустыне? – с вызовом обратилась к нему Росер. – Он должен пройти это, и он сможет. И не одна я так думаю. Незадолго до моего исчезновения матрона Садхи Багряница передала мне полную вита-информацию по всем своим сотворённым, которые некогда отправились в Экспедицию. Творицы только в исключительных случаях так глубоко делятся своими секретами. Но она хотела, чтобы её дети жили. А я бы имела возможность восстановить их.

– Погоди. – Гиб Аянфаль даже взял её за руку, вспомнив о теперь таких далёких делах Анисана. – Так про эти исчезновения некоторые всё-таки знали заранее?

– Тебе бы давно пора понять, что да, – резко ответила Росер, – в тех условиях, когда нэны наложили своё Табу, у госпожи Сагиты не было иного выхода, кроме как действовать максимально скрытно.

– Хорошо, – согласился Гиб Аянфаль, унимая недовольство, – я это понял. Вся та паника – искусное представление, за которое в итоге перед судом патрициев отвечал я. Но скажи другое: ты сможешь вернуть всех погибших странников? Даже Каами-Рая?

– Возможно, – сдержанно ответила Росер, – тут ведь нет Поля Мечтаний. Чудо, что я обрела отражения Лурена так быстро. Остальных я пока не вижу.

Росер потупила взор, а Гиб Аянфаля вдруг охватило деятельное вдохновение.

– Росер, – с возбуждением заговорил он, – Гэрер Маиши говорил мне, что ему удалось увидеть отражения! Он поместил их в Покойное поле и по сей день хранит. Наверное, из этого Поля ты и смогла как-то извлечь Лурена. Надо отправиться к Гэреру Маиши в поселение, и он точно скажет тебе, где другие странники! Мы с Гиеджи давно хотим пойти, а если ещё и ты к нам присоединишься, то мы точно убедим остальных отпустить нас.

Лицо Росер ещё больше посуровело, будто ей приходилось промолчать о чём-то очень значительном. Но она справилась с собой и сказала вполне спокойно:

– Возможно, позднее. Странствовать сейчас небезопасно, а я потратила на творение много сил. Мне нужно отдохнуть. Кроме того я и тебя сейчас не благословлю на этой. Вы с Гиеджи ещё не готовы.

– Хорошо, – с готовностью согласился Гиб Аянфаль, – но как только ты решишь, что пора, скажи мне. Я помню дорогу до поселения Аты. А пока… что я могу сделать для Лу, чтобы помочь?

– Ты можешь общаться с ним, но это всё равно будет поверхностно, – ответила Росер. – То, что он сейчас переживает, – кризис путей. Каждый асай может разрешить его только сам. Некоторые белые сёстры считают, будто могут «влиять» и «спасать». На самом деле нет. Потребность жить либо есть, либо её нет. И в первом случае она откроет пути, а во втором – асай погибнет, как бы ему ни пытались помочь. Лурен хочет жить. Он был самым молодым и самым пылким в команде Ками. Он справится.

– Команда Ками? – переспросил Гиб Аянфаль.

– Да. – Лицо Росер посветлело, впервые за весь этот разговор. – Так в прошлом называли себя эти десять сыновей Садхи, когда странствовали вместе. Ками – это Каами-Рай, его краткое имя. Он был не самым старшим, но самым искусным, и потому возглавлял её.

Гиб Аянфаль только хотел спросить о том, откуда она это знает, как вдруг палец белой матери вновь упёрся в уголок его губ. Росер посмотрела ему в глаза и молча ушла прочь.

***

Однако на этом события утра не закончились. Вскоре поселение Эо-Ла было встревожено исчезновением мастера Роза. Обнаружили это не сразу: первым забеспокоился аба Альтас. Он не нашёл мастера в зале, которую тот облюбовал для погружений. По наставлению абы Ае вслушался в волны и подтвердил тревогу. Консул Сэле, хитро улыбаясь, пронаблюдал за тем, как они обошли каждую обитель и окрестности поселения, после чего собрались перед Синей Башней. Тут аба Альтас вынес окончательный вердикт: мастера Роза в поселении больше нет.

– И не удивительно! – ответил ему алый консул. – Я сразу предположил, что он тут долго не задержится.

– Всё равно! – возмущался аба. – Я полагал, что он понимает, насколько важно здесь держать общину целой. Между прочим, вашего предшественника я что-то тоже не вижу. И если мастера Роза я ещё могу оправдать – он привык держаться в стороне от верных Голосу, – то мастер Дана… Вы определённо должны быть в курсе его перемещений!

После возвращения Сэле-Сантея мастер Дана, и без того не отличавшийся общительностью, практически не показывался на глаза остальным асайям, однако его присутствие постоянно ощущалось в волнах.

Консул Сэле прищурился, наблюдая за абой Альтасом.

– Не стану отрицать, – мягко сказал он. – Мне действительно достоверно известно, что мастер Дана покинул поселение. Теперь вы снова под моей защитой, а потому нужда в его присутствии отпала. Он давно ждал, когда я его «выпущу», и потому странствие, в которое он отправился, было им спланировано. Всё же эта твердыня, этот мир были когда-то проектом, ради которого он отказался от самого себя перед ликом Салангура. Что же касается мастера Роза… Забавно было следить за вашими попытками отыскать гениального покрывателя! Я считаю, что он пошёл с мастером Даной, хотя мне никто не сообщил этого прямо.

– Меня возмущает эта таинственность! – пророкотал аба Альтас. – Неужели нельзя было сказать? Консул, почему вы сами это не проконтролировали?

Ае тронул абу за плечо, унимая его недовольство, и сказал примирительно:

– Они не хотели привлекать к своему уходу много внимания.

И он устремил взгляд на маленького Лу, который спускался во двор. Ребёнок единственный не принимал участия в поисках.

– Что ж, это единственное оправдание, – проговорил аба, приходя в уравновешенное состояние. – В таком случае пора нам вернуться к делам.

Все разошлись. Гиб Аянфаль хотел последовать за абой, но Гиеджи украдкой ухватила его под руку и увлекла за собой, заводя за башню подальше от остальных:

– И как мы теперь пойдём? – с волнением спросила она. – Нас одних точно не пустят! И убежать не удастся. Ае будет бдительно наблюдать за волновым куполом обители. Уйти так, чтобы нас никто не задержал, можно только преодолев этот купол незаметно. Я не знаю, как это можно сделать без мастера Роза!

– Можно, если быстро… – задумчиво проговорил Гиб Аянфаль, а потом решительно обратился к Гиеджи: – Тренировки Лурена! Консул учит его совершать скачки сквозь пространство. А Лу просит, чтобы я тоже участвовал. Гиеджи, ещё Хиба говорил мне, что я лёгкий, и потом я убеждался, что у меня получается! Ты тоже не тяжёлая, так что если я научусь этому, то преодолеть купол – не проблема. Кроме того, Росер тоже против путешествий, она мне прямо сказала, что мы не готовы. Но если я научусь быстро странствовать, то это убедит её в том, что я способен пересечь Пустыню.

В глазах Гиеджи вспыхнуло возмущение.

– Почему ты сказал об этом Росер? – спросила она.

Гиб Аянфаль пожал плечами.

– Наверное потому, что она кажется мне наиболее лояльной к такой идее, – ответил он, – она ведь убедила тогда всех, чтобы я пошёл с Бэньей. Я подумал, что и сейчас она точно так же могла бы помочь и нам.

Он не стал добавлять, что кроме этого предлагал белой матери и самой участвовать в странствии. Но Гиеджи, похоже, догадалась и слегка поморщилась.

– Я не против, если она поможет, – сказала она, – но нам лучше идти вдвоём! Только, Яфи, если ты научишься странствовать, то ты сменишь свою рабочую точку.

– Это я пока не хочу делать, – ответил Гиб Аянфаль. – Но к странничеству у меня есть предрасположенность, и я хочу овладеть им. Росер уже говорила, что хрупкость моего тела могут компенсировать правильно наложенные ленты.

– Как, Яфи? – с волнением спросила Гиеджи. – Вспомни, что было тогда с Хибой! Ты весь был в лентах, когда убегал от него, и из-за них травмировался ещё больше!

– Да, но Хиба сделал мне плетения, какие носят чёрные стражи. А Росер думает над лентами странника. Я полагаю, она сможет это решить. Даже порадуется, что я проявляю интерес к странствиям.

Гиеджи немного помолчала, потупив взор.

– Вообще это странно, – негромко произнесла она. – Если она так хотела сына-странника, то почему не дала тебе эту точку сразу? Не очень-то последовательно по отношению к тебе!

Гиб Аянфаль только пожал плечами.

– Может быть, аба как-то повлиял на неё, – сказал он. – Ладно, пойду сообщу Лу, что у него с сегодняшнего дня появится столь желанный соперник.

Глава 27. Таинство двоих

На другой день Гиб Аянфаль поинтересовался у консула, насколько эффективным окажется его обучение – ведь для этого необходима соответствующая рабочая точка. Но консул Сэле заверил, что точка у него есть, только неактивная и нераскрытая, а потому Гиб Аянфалю предстоит пройти то же учение, через которое проходят все дети-странники. Гиб Аянфаль согласился и начал заниматься наравне с Луреном. Первое время они обучались прыжкам и ощущению пространства в пределах поселения. Но затем Ае, активируя свою точку техника глубоких волн, начал создавать для них сложные пространственные лабиринты, имитирующие глубины вселенной.

Кроме этого алый консул обучал их и искусству боя, ведь всякий странник должен был уметь защитить себя в сложных условиях. А для боя было нужно пламя. Чтобы раскрыть возможность вызывать его, Сэле усадил Гиб Аянфаля и Лурена, которому тогда исполнилось пол-оборота, посреди двора и повелел им погрузиться в волны Салангура. Гиб Аянфаль напрягся, гася глаза и вслушиваясь в голос, который и прежде порой звучал в нём, но которого он не замечал. Это была та самая страсть, подталкивавшая его к бесстрашным действиям наперекор всему. Только сейчас он это понял… А затем вокруг его пылевого сердца как будто запульсировал тёплый волновой шар, а внутреннее поле вспыхнуло алыми завихрениями. Гиб Аянфаля всего обдало жаром, он обрадовался и в следующий же миг вскрикнул из-за того, что строительная одежда расплавилась на нём, не выдержав высоких энергий. Лурен, увидев это, даже улыбнулся:

– Хорошо! – воскликнул он. – Только тебе нужен другой наряд!

Гиб Аянфаль избавился от испорченной одежды, однако из нового полотна создал себе такие же штаны, передник и рубашку. Только впредь, когда алый консул повелевал ему открывать пламя, он снимал с себя костюм строителя и погружался в пламя в одних только лентах.

Бой оказался для Гиб Аянфаля более простым искусством, чем странничество. Поначалу ему трудно было разжечь в себе искру осознанной агрессии, тем более что противником его выступал сам алый консул. Но несколько декад спустя он уже уверенно наступал на консула, окружив себя алым сиянием, а Лурен, даже выросший, никогда не мог превзойти его в бою. Хотя пламя странников считалось «мягким» и не таким жёстким и яростным как у чёрных стражей, Гиб Аянфаль подумывал, что он теперь мог бы посостязаться в искусстве боя со своим другом Хибой. Просто из интереса.

Спустя некоторое время Гиб Аянфаль заметил, что тело его начало меняться. В нём пропала коренастая крепость, присущая строителям, оно вытянулось и постройнело. Изменилось и лицо: оно стало менее круглым и более строгим, а в глазах засиял такой же упорный ищущий блеск, какой был и в глазах Лурена. Аба Альтас тоже отмечал эти перемены и говорил, что так проявляется патрицианская стать. Тем более что на протяжении обучения у Гиб Аянфаля открылись новые энергометки и вскоре он сравнялся по их числу с Гиеджи. Привычная строительная одежда стала ему мешать. Гиб Аянфаль впервые почувствовал, насколько она тяжела и плотна. Точно грубая корка, она покрывала упругое тело, оплетенное алыми лентами.

Менялось и внутреннее поле. Прежде Гиб Аянфаль ощущал его как незримую и немного рыхлую сферу. Действие поля он видел, только когда усилием воли приводил в движение пыль в строительных стеблях. Трансформация управляемой материи отражала движение энергии. Теперь же поле стало плотнее и мощнее. Оно по его желанию становилось зримым, излучало свет, обращалось в алые языки пламени и кружилось золотисто-рыжим вихрем вокруг. Гиб Аянфаль как-то раз попытался строить, направляя на стебли эту новую стихийную энергию. Под действием пламени серая строительная пыль вырвалась из стеблей наружу и понеслась вокруг него небольшим ураганом. Аба Альтас, оказавшийся рядом, сказал, что это никуда не годится и для большего искусства строительства, когда стебли подчиняются одной лишь воле, нужна мягкость, а не напор. Гиб Аянфаля это немного расстроило. Но долго увлекаться строительством у него не выходило – алый консул постепенно довёл длительность учений до целых декад и отпускал Гиб Аянфаля только тогда, когда его тело перегревалось слишком сильно и без отдыха было не обойтись.

Гиб Аянфаль, восстановив тело в купальне, погружался в сон там же, а наутро поднимался, слыша новый призыв алого консула. Лишь единичные дни в этой череде учений Сэле отводил ему для других дел. Сам консул в это время уединялся где-нибудь, чтобы «погрузиться в себя и поговорить с другими». Эти редкие дни отдыха Гиб Аянфаль старался проводить с Гиеджи. Сестра иногда наблюдала с галереи за его тренировками, но никогда не подходила и не вмешивалась.

Лурен рос быстро. Уже к первому обороту он очень вытянулся и, по словам Сэле, достиг предела умений, которые юные странники на Анисане осваивают только к сорока оборотам. А Лурен перешёл на мастерский уровень уже на первой декаде второго оборота. По такому случаю ему соткали пурпурные одежды странника и короткие штаны. Лурен был очень доволен, а Гиб Аянфалю было удивительно видеть его искренне радующимся. Однако радость Лурена была недолгой – очень скоро он вновь стал таким же сосредоточенно-замкнутым, как и всегда.

Волновые игры – обычные забавы асайских детей – нисколько его не интересовали, он даже не стремился ни к кому забираться на руки, с первых дней соблюдая телесный этикет. Его интересовало только учение и скорейшее восстановление утраченного мастерства.

Рост его ускорялся не без участия Росер. Погружаясь после учений в пурную купальню, Гиб Аянфаль видел, что творица, сняв с Лу одежду и ленты, покрывает его тело тонким слоем пуры, наращивая её и ещё больше ускоряя взросление.

– Она разгоняет его, – тихо пояснил Гиб Аянфалю Ае. – Это позволяет повзрослеть прежде срока. С обычными асайми редко так поступают: детство – важный этап в формировании путей, и если его пропустить, «разогнав» асайя, то это сократит его жизнь. Потому на твердынях разгонами занимаются только в трудные времена. Другое дело – если асай изначально не дитя.

– Так ты знаешь? – обратился к старшему родичу Гиб Аянфаль.

– Это трудно не заметить, Янфо, – ответил Ае. – Росер не хочет об этом говорить, но мы с абой давно поняли, что Лурен – из тех странников, которые некогда ушли вместе с Каами-Раем. Аба часто говорит с Лу об Анисане того времени. И Лу его с охотой слушает, кое-что вспоминает. В его речи так и светится прошлое.

В двадцать оборотов Лурен выглядел уже как рослый молодой асай, а мастерство его приближалось к уровню лучших странников – так его оценивал сам алый консул. Гиб Аянфаль же отставал от него, поскольку его тело, обременённое строительной рабочей точкой, оставалось слишком тяжёлым.

Росер со временем оплела его тело алыми лентами, чем придала дополнительную прочность. Ленты, как тугая сетка, укрепляли хрупкую и тяжёлую пуру. И тем не менее после особенно энергичных скачков тело Гиб Аянфаля не выдерживало напора разогнавшейся пыли и покрывалось сеткой чёрных трещин. Лурен всякий раз сердито хмурился, замечая их.

Однажды, когда Гиб Аянфаль, сняв рубашку и сидя на стебле возле купален, рассматривал глубокую чёрную трещину, идущую поперёк туловища, Лурен сел рядом и, насупившись сильнее обычного, прямо спросил:

– И долго ещё ты будешь это терпеть?

– Что терпеть?

– Да вот это! – Лурен ткнул пальцем в трещину, нарушая этикет и не обращая внимания на то, что пыль строителя обожгла его. – Сколько можно? Ты мог бы быть лучше меня! А из-за хрупкой пуры постоянно проигрываешь!

– А я и не хочу тебя побеждать, – ответил ему Гиб Аянфаль, и без того отягощённый раздумьями, – я привык к команде.

– Так мы и есть команда, – ответил Лурен, – но кто-то должен быть главным и вести за собой остальных! И я бы мог уступить тебе эту роль, потому что в чём-то ты сильнее меня. А обыгрывать заведомо ослабленное весом тело – мало чести! Господин говорит, что это всё тянется из твоего прошлого. Ты до сих пор думаешь, что ещё можешь вернуться и помогать мастеру Альтасу.

Это была правда. Аба Альтас успел за это время полностью восстановить поселение Эо-Ла, так что все обители в нём выглядели так, как будто их вытянули из недр совсем недавно. И теперь аба принимался за храм для Росер, который намеревался возвести рядом с Синей башней. По его словам, магистр Эо-Ла отнёсся к этой идее очень радушно. Гиб Аянфаль, изредка бросая взгляды на его труд во время полётов и скачков, думал: вот сходят они с Гиеджи к Гэреру Маиши и приведут его в общину, объединив всех асайев Пустыни. Тогда, быть может, алый консул решится явить сюда и Сэлласа Салангури, который уничтожит сознание бурь, сделав Пустыню безопасной. Они откроют схороны и пробудят остальных асайев, для которых понадобятся новые обители и сады. И тогда он сможет вернуться к абе, чтобы помогать ему и учиться как раньше. А уже потом предпримет своё странствие на Старый Анисан…

– Нечего тебе ждать! – Лурен своим упрямым голосом рушил все планы. – Ты теперь другой. Совсем не такой, каким был в тот первый день, когда я ещё спал в серой пелене! И не слушай Гиеджи. Она слишком привязчива, и тебя тянет в ту же сторону. А страннику нельзя иметь много привязанностей!

– С этим как-нибудь сам решу! – Гиб Аянфаль даже ощутил раздражение.

– Я тебе говорю как надо, потому что ты хоть и как бы старше но многого ещё не понимаешь, – уже более мягким и доверительным тоном продолжил Лурен. – А я уже понимаю и вижу – ты больше никогда не станешь таким, каким был двадцать оборотов назад!

Он смолк и взглянул на подошедшую к ним Росер. В руке её поблескивала оранжевая пурная чаша.

– Приляг на стебель, Янфо, сейчас я все исцелю, – сказала она.

Гиб Аянфаль послушно лег, кладя рубашку себе под голову. Лурен поднялся, чтобы уйти, но задержался рядом с Росер, сказав ей негромко, но так, чтобы и Гиб Аянфалю было слышно:

– Объясни ему уже, что хватит!

Росер ничего не ответила. Молча она присела рядом с Гиб Аянфалем и начала ловкими и быстрыми движениями наносить пуру на трещину. Лицо её было сосредоточено и спокойно.

– Лурен настойчив, – сказала она спустя некоторое время, – всегда таким был. Он искренен и говорит что думает.

– Знаю, – ответил Гиб Аянфаль и, указав подбородком на трещину, спросил: – Что ещё можно с этим сделать?

– Ленты больше не помогут, – ответила Росер, – ты хорошо раскрыл точку странника, но она даст тебе больше, только если её сделать активной, полностью передав тело под её управление.

– А почему я не могу быть как Ае? У него вообще восемь точек, и он их совмещает одновременно.

– У Ае все точки – волновые, потому ему не нужно глубоко перестраиваться, чтобы перейти с одной на другую. Но искусство странствий и искусство созидания предъявляют к телам слишком разные требования. Я не знаю, как их можно совместить, оставляя активными одновременно, да и в опыте других твориц вряд ли можно было бы отыскать нечто подобное. Странники занимаются своим делом, строители – своим. Если ты согласишься, то я переведу твою строительную точку в неактивное состояние, а точку странника сделаю доминирующей. Для этого мне понадобится только погрузить тебя в небытийный сон на пару дней. Ты хочешь?

Гиб Аянфаль помолчал, скользя взглядом по синим стеблям купальни. Они склонились ниже, сжимая внутреннее пространство и как будто скрывая их с Росер от всех остальных.

– Я не знаю, – проговорил он.

– Значит, «нет», – ответила Росер. – Я сделаю это, только если услышу однозначное согласие.

Она в последний раз провела пальцем по трещине, окончательно заживляя, и отстранилась. Гиб Аянфаль сел и надел на себя рубашку. Жёсткая и тяжёлая материя неприятно скользила по коже. Это сердило.

– Но послушай! Почему мне вообще приходится совершать этот выбор? – обратился он к белой матери. – Зачем ты изначально не сделала меня странником? Почему я должен был переживать всё то, от чего сейчас должен отказываться? Аба Альтас столько вложил в меня, а теперь… Я будто совершаю предательство!

Лицо Росер посуровело, и её палец вновь упёрся ему в уголок губ, заставляя замолчать.

– Была причина, – коротко ответила творица и поспешила уйти.

Гиб Аянфаль остался в одиночестве. Заданный вопрос и породившее его противоречие вращались в нём, горели в мыслях, которые он не мог высказать. Это неожиданно зажгло в нём такую ярость, что он почувствовал, что не может больше сидеть. Что он ненавидит эту погружающуюся в ночной покой обитель, ненавидит тишину и безмолвие!

Издав короткий вскрик, он стремительно вскочил и метнулся к выходу, срываясь в скачок. Перед глазами промелькнула бурая ограда поселения. Ещё скачок – и он на берегу озера далеко за вратами. Жидкая пура взметнулась перед ним, поднявшись серыми стеблями.

Гиб Аянфаль медленно поднял руку и, сжав пояс и край одежд, с силой дёрнул их в сторону. Одежда поддалась и мягко сползла с него, освобождая сильное тело. Гиб Аянфаль замер, держа её в вытянутой руке и наблюдая за тем, как она медленно теряет цвет и форму, обращаясь в полупрозрачное полотнище… Когда-то он сам же и сплёл его. Уже здесь, в поселении Эо-Ла…

Отшвырнув полотно прочь, он прыгнул на серые стебли пуры, поднимая вокруг себя оранжево-алое пламя. Пыль его помчалась в теле с огромной скоростью, свирепо разрывая недавно залеченную трещину. Гиб Аянфаль с неведомо откуда взявшейся яростью обхватил внутренним полем серые стебли. И пура вспыхнула фиолетово-белым огнём под напором волн. Серая пыль выбивалась вверх, поднимаясь дымным столбом. Гиб Аянфаль с криком понёсся по озеру, размётывая вокруг себя пламенную стихию. Озеро сжималось и будто страшилось его, небо же молчало, позволяя ему выплеснуть всё.

Когда ярость, запертая глубоко внутри, истощилась, Гиб Аянфаль вернулся на берег и опустился на песок рядом со скомканным полотнищем, что прежде было его одеждой. Впервые в жизни он не чувствовал ни малейшего стыда за наготу. Она наоборот приносила ему чувство облегчения. Если одеваться снова, то только во что-то другое. А если он ничего не придумает, то будет ходить в одних лентах хоть вечно. Так же не стыдился он и за свой срыв – единственное, что позволило ему высвободить внутреннее напряжение.

Сумерки быстро сгущались после захода Золотой звезды. Гиб Аянфаль сидел, поджав ноги и глядя на то, как тлеет, постепенно угасая, пурное озеро, когда ощутил чьё-то приближение. Он оглянулся – со стороны поселения к нему шёл аба Альтас.

Появление абы вызвало внутри новое смятение. На миг вспыхнул стыд за наготу, но быстро прошёл. Тело напомнило болью о вновь образовавшейся трещине. Гиб Аянфаль отвернулся, всё так же внимательно прислушиваясь к неспешным шагам мастера… Это был тот асай, встречи и разговора с которым ему так не хватало всё время. Ни алый консул, ни Росер и Лурен, ни даже Гиеджи. Аба Альтас с согретого Онсаррой Анисана, нужен был ему сейчас.

Аба остановился рядом, поднял с песка скомканную ткань и одним легким движением расправил, сливая два полотна в одно. Гиб Аянфаль, скосив глаза, наблюдал за тем, как аба, слегка потряхивая ткань на вытянутых руках, изменяет её структуру, делая более лёгкой и прочной.

– Те, кто ему служит, носят другое, – проговорил он, заканчивая труд, – такой должна быть эта материя. Чтобы выдерживала.

– Я не служу ему, – коротко ответил Гиб Аянфаль, – надо мной он не господин! Со мной… иначе.

Аба Альтас промолчал. Он ещё раз встряхнул ткань, и она взвилась перед ним, как будто её подхватил ветер, а затем расстелил на песке.

– Вот, придумай тогда себе что-нибудь, – сказал он.

Гиб Аянфаль протянул руку и взял полотно. Удивительно лёгкое, такое же, из какого раньше сделали одежду для Лурена. Такая одежда не будет стеснять его движений и не сгорит во внутреннем поле. Молодой асай поднялся на ноги и обернул полотно вокруг пояса, заставляя его трансформироваться в одежду. Отчасти его образ остался прежним: на нём появились такие же штаны до колена, остался и передник с широким поясом. Но теперь они были насыщенного алого цвета. Рубашку Гиб Аянфаль делать не стал, оставив открытыми ленты и энергометки.

– Тебе это подходит! – одобрительно заметил аба Альтас, и, встретив ответный взгляд Гиб Аянфаля, сказал: – Послушай, я уже давно хотел с тобой поговорить и знаю, о чём ты думаешь. Ты теперь другой, Янфо, и это правильно. Я знал, что не буду учить тебя всегда. Что придёт время и ты уйдёшь. Все ученики когда-то уходят, и удерживать их нельзя.

Гиб Аянфаль присел на песок напротив него и потупил взор:

– Жаль, что так скоро, – проговорил он. – Я так и не стал мастером, как Зоэ. Ты простишь меня?

– Тебе не за что извиняться, Янфо! – ответил аба. – Ты был прекрасным учеником! Лучшим и самым близким для меня.

– Был? – резко спросил Гиб Аянфаль, чувствуя, что в груди вспыхивает только унявшееся беспокойство.

– Да, был, – спокойно и рассудительно ответил аба. – Да, я хотел бы, чтобы ты остался моим учеником дольше, но я должен тебя отпустить. И ты должен это понять. Ты будешь страдать, если заставишь себя остаться. Я только надеюсь, что ты не забудешь меня как своего абу.

– Я не забуду! – с горячностью ответил Гиб Аянфаль. – И теперь… теперь я должен тебя защищать!

Аба Альтас усмехнулся и кивнул:

– Можно сказать и так! Я наблюдал за твоими успехами и понимаю, что теперь защитник из тебя куда лучше, чем из меня. И я вижу, что в тебе есть всё то, что желала видеть твоя творица.

До того, как ты оказался у меня, мы с Росер много говорили о том, каким тебе надлежит стать. И в чём-то я с ней соглашался, а в чём-то нет. Я только сказал, что она ещё будет тобой гордиться. И она уже гордится, хотя и молчит. Она переживает, что твоя первая рабочая точка никак не даст тебе открыться. А я считаю иначе. Строители держат в руках основы мира. Выше нас лишь творицы. Я думаю, что очень правильно окажется, если следующий Сэле будет больше созидателем, чем разрушителем, которого ничто не способно удержать. Миры пора соединить. А нам с тобой хорошо бы вернуться в обитель ко всем остальным.

***

Вместе с абой Альтасом Гиб Аянфаль пришёл в обитель. Асайи отнеслись сдержанно к его новому облику, и только Лурен прямо сказал:

– Вот это хорошая одежда! Таким ты мне нравишься больше!

Росер хотела заживить трещину, которая вновь пересекала тело Гиб Аянфаля. Но Гиб Аянфаль не подпустил её к себе и попросил об исцелении Ае. Старший родич согласился, хотя молчаливо не одобрял его поступок.

После с наступлением глубокой ночи Гиеджи вывела его на мост и, окружив их обоих синим полем, заговорила:

– Послушай, Янфо, я очень испугалась за тебя сегодня! Они все предпочитают молчать, но когда ты сорвался – все заметили. И пошли за объяснениями к Росер. Она сказала, что это от того, что ты теперь – другой. Я не хочу тебе препятствовать, но всё же это касается нашего странствия. Мы должны совершить его, пока ты не стал совсем таким, как Лурен! Он до сих пор не может подойти к границе, чтобы волны Пустыни не вздыбились на него, хотя и храбрится, что скоро сможет с ними совладать.

– Я никогда не буду таким, как Лурен, – ответил Гиб Аянфаль. – Но, наверное, ты права. Пока я строитель – я нахожусь под покровом Ганагура, хоть его тут и не слышно. Но Пустыня наверняка помнит его по обществу асайев, которое жило здесь во главе с Гэрером Маиши. Ганагур ей не соперник. Другое дело – Салангур. Если Пламя окончательно станет для меня главным сверхсуществом, то тогда так спокойно мы уже никуда не пойдём. А я не смогу оставаться вечно на этой границе…

– Значит надо идти сейчас! – решительно сказала Гиеджи. – Янфо, пойдём сегодня! Этим же вечером! Сэле сейчас погрузился в себя, он тебя не призовёт. А остальным мы и не хотели говорить. Пойдём!

Гиб Аянфаль оглянулся на обитель. Его прошлый уход от Гэрера Маиши тоже был внезапным. Но Гэрер отправил его в Пустыню очень подготовленным: дал ему чашу, запасы пасоки, ягод и одежды. А Гиеджи хотела бежать налегке. Впрочем, тогда он не знал, сколько будет длиться странствие и в каком состоянии он найдёт исчезнувших. А теперь им нужно было совершить точный переход в поселение Аты. По его прикидкам, это расстояние составляло около ста пятидесяти дней неспешного пути, но теперь он мог преодолеть его в разы быстрее. А если ему придётся при этом нести на себе Гиеджи, которая не умеет совершать скачки, то лишний груз будет только мешать. Кроме того, алый консул научил его переносить длительный голод.

– Ае говорил, что там ещё остались оазисы с пылью и пасочниками, – проговорила Гиеджи, – а кроме того, я приготовила пуру. И смогу исцелить твоё тело, если будет нужно.

Она откинула край голубой акапатои и продемонстрировала два плоских серых мешочка, висевших у неё на поясе.

– Хорошо, – кивнул Гиб Аянфаль, – пойдём сегодня. Если будем преодолевать скачками трехдневное расстояние за один день, то доберёмся только за пять декад, а может, и быстрее. Ты точно готова?

– Да! – кивнула Гиеджи. – Отсюда и прыгнем.

Гиб Аянфаль коротко кивнул и взял её за руку, чтобы как только она рассеет синее поле, совершить скачок. Но вдруг они оба услышали за собой:

– Янфо! Гиеджи!

К ним подошла Росер. Едва ли она слышала их разговор под покровом, но зато хорошо их видела. Гиб Аянфаль не отпустил руки Гиеджи, как сделал бы прежде, и хмуро взглянул на мать. Внутри у него до сих пор тлело недовольство тем, что она в очередной раз заставила его замолчать. Гиеджи тоже смотрела на творицу не очень приветливо.

– Мы просто разговариваем! – резко сказала она. – Янфо наконец-то освободился!

Росер ответила не сразу. Она негромко выдохнула разгоряченный воздух, а затем снова попросила:

– Янфо, подойди ко мне.

Но Гиб Аянфаль не послушался, да и Гиеджи удерживала его рядом с собой. Он не мог сказать ей об обиде, нанесённой творцей, но сестра и без того догадывалась, что между ними случилось нечто неприятное.

– Оставь нас! Если Янфо пришла пора меняться, то он может отдалиться и от тебя тоже!

– Я знаю, – сказала Росер и сама к ним приблизилась, – я просто хочу благословить его в тонких волнах. Не буду ни о чём спрашивать.

Она была так непривычно смиренна, что Гиб Аянфаль даже почувствовал укол стыда за свою неприветливость. Он переглянулся с Гиеджи и сделал шаг к Росер, слегка склоняя голову. Росер положила руки ему на плечи и мягко прикоснулась губами к его лбу. В третий раз.

– Всё будет хорошо, – сказала она, отстраняясь, – как вы и хотите.

Она ушла, не оглядываясь. Гиб Аянфаль крепче сжал руку Гиеджи и в следующий миг метнулся прочь, единственным скачком преодолевая барьер. Пыль разогналась в теле, окружая его сияющим алым полем, в которое оказалась вовлечена и Гиеджи. Короткими скачками они помчались на север через ночную Пустыню. Гиеджи бежала рядом, лёгкая и почти невесомая, она словно сливалась с ним в беге.

– Очень быстро, сестра! – крикнул он ей. – К утру преодолеем три дня неспешного пути и будем далеко!

– Я рада! – крикнула Гиеджи в ответ. – И Пустыня как будто тоже!

Перед рассветом Гиб Аянфаль прекратил скачки и перешёл сначала на простой бег, замедляя пыль, а затем и на шаг. Тело его хорошо перенесло нагрузку, оно только нагрелось под лентами, да на плече чернела небольшая трещинка. Гиеджи на ходу потёрла её пальцем, заживляя.

– Это просто потому, что ты уставший, – сказала она. – Давай пройдёмся шагом ещё немного, а потом отдохнём. Я укрою нас полем, чтобы Пустыня не насылала кошмары.

– Хорошо, – согласился Гиб Аянфаль, – я думаю, Росер не сразу скажет им, что мы ушли. Хотя Ае заметит...

– Пусть замечает, – ответила Гиеджи. – Даже если он и Сэле нас догонят, я уже просто не пойду назад. Никто меня не заставит!

Гиб Аянфаль взглянул на неё. Гиеджи, почувствовав взгляд, повернула голову и улыбнулась. В этот миг существо Гиб Аянфаля наполнила тёплая уверенность в том, что всё будет в порядке. Их странствие благословлено, с ними не случится ничего плохого, потому что тонкие волны, не подвластные никому, наполнены для них светом ясной и доброй цели.

Гиеджи взяла его за руку, и они остановились напротив друг друга. В этот момент Гиб Аянфаля охватила непривычная робость. На Анисане они находили такое уединение только в заповедном саду. Там никто другой не мог их потревожить, уловить через волны сокровенные мысли. А теперь перед ними долгие дни странствия, когда они будут наедине друг с другом в бескрайних просторах...

– Яфи. – Гиеджи негромко произнесла его имя. – Есть одно дело. О нём я ни за что не решилась бы поговорить с тобой в поселении. Это то, что должно остаться навсегда только между нами.

– И… что же? – сбивчиво спросил Гиб Аянфаль. Смущение не проходило. Он видел, что и Гиеджи борется с подобными чувствами, её взор напряжённо скользит по темному песку…

Но вот её цепкий и внимательный взгляд устремился ему в глаза.

– Я хочу поговорить с тобой о супружеской сизигии.

– Ты хочешь назвать меня супругом? – осторожно спросил Гиб Аянфаль.

– Да, – уже совсем решительно сказала Гиеджи.

Это было неожиданно. Хотя… разве он не предчувствовал? Разве не думал о Гиеджи как о той, кто для него даже значимее, чем Ае и аба?

– Но как? – только и смог спросить он. – Мы ведь и так семья. Ты самый близкий асай для меня!

– Я знаю, Яфи. И ты для меня тоже… И потому я хочу сохранить эту связь как величайшее сокровище. Я наблюдала все эти обороты за тем, как ты учился у консула. Я знаю, что он выбрал тебя и не изменит своего решения. Ты – будущий Сэле. Лийт и Лурен не смогут соперничать с тобой, потому что тебе одному суждено вернуться. И я знаю, консулу Сэле тоже будет нужно вернуться. Но когда он решит, что время пришло, семья абы Альтаса, такая, какой мы сейчас храним её, перестанет существовать! Аба должен будет нас отпустить, и тебя, и меня. И тогда ты больше не будешь мне родичем, а я не буду тебе сестрой. Но мы должны быть вместе! И сизигия – шанс сохранить связь даже тогда, когда ты примешь в себя Салангура. Я знаю. Ама Шамсэ рассказывала, что прежде у консулов Сэле были сизигийные супруги из нэн-хтоний. Даже у Сэлласа после ухода Праматери Гаэ была супруга-хтония госпожа Матисба. И у моей сестры тоже есть супруг, с которым она связана чистейшей сизигией. Одной мне она открыла то, как подняла его своей волей из недр твердыни Дэньи, пробудив от забвения длиной в семь циклов. Вместе они вознеслись под своды Поля Мечтаний, где соединились навечно в тайне ото всех. Лишь потом об этом узнали другие, и многие возмутились, что гаэньши поступила как нэна. Но сестра никого не слушала. Даже если бы сама Праматерь запретила ей, она сделала бы по-своему. Она поведала мне о том, как можно создать эту связь в тайне ото всех…

Гиб Аянфаль немного помолчал, глядя в сторону и размышляя.

– Никогда прежде я и не думал, что для меня это возможно… – проговорил он, а затем взглянул в глаза Гиеджи: – Мне всего лишь надо тебе довериться, да?

– Да, – коротко ответила Гиеджи и крепче взяла его за обе руки.

Гиб Аянфаль закрыл глаза, погружаясь в её внутреннее поле, тёплым куполом охватившее их обоих. Он слышал только, как поднявшийся ветер шевелил песок. Мрачная Пустыня вокруг наполнилась удивительной лёгкостью и как будто окружала их мягкой завесой тишины и покоя. Руки Гиеджи стали теплее. Сквозь сомкнутые веки Гиб Аянфаль ощутил, что их касается первый луч показавшейся из-за горизонта Золотой звезды.

Гиеджи сделала шаг к нему, становясь совсем близко. Вместе с тем, как их внутренние поля сплетались в единое целое, она опустила голову на его плечо, и Гиб Аянфаль сделал тоже самое, упираясь щекой в её мягкие волосы. Он ощущал, как тихо шуршит внутри её пыль…

Лишь когда Золотой диск звезды оторвался от горизонта, целиком вступая на небо, они разлучились и посмотрели друг на друга. Что-то новое открылось между ними, делая их ближе. Мысли Гиеджи, прежде закрытые, как будто зазвучали внутри него. Она была, как и он, немного взволнована, но внутри её наполняло тепло и глубокая привязанность к нему.

И в этот момент окутывавшую их тишину неожиданно пронзил негромкий спокойный голос.

– Какое красивое событие! Никогда не думал, что увижу на просторах Пустыни нечто подобное…

Гиб Аянфаль и Гиеджи резко обернулись – позади них медленно проступала из воздуха, становясь всё более материальной, призрачная фигура магистра Элоиса. На его неподвижном лице, как и всегда, исполненном покоя, играла едва заметная улыбка.

Глава 28. Путь на север

Глаза Гиеджи в один миг вспыхнули от изумления.

– А вы тут что делаете?! – воскликнула она, подбегая к магистру. – Разве бесплотные могут путешествовать по Пустыне?

– Это не очень легко, но возможно, – ответил магистр Элоис, не сводя с Гиеджи пристального изучающего взгляда. – Вы ведь и сейчас храните мой дар, которым прежде пользовался юный Бэнья в своих странствиях. Моя пыль позволяет мне находиться рядом с вами. Видите ли, госпожа гаэньши, мой клан был всегда особенно близок к госпоже Гаэ и её дочерям. Ваша безопасность для меня важнее, чем целостность поселения. Его без меня сберегут остальные ламехтиды. И вам обоим следовало бы быть со мной учтивее: если бы не я, то вы бы так легко не покинули Синюю башню. Ваши старшие родичи давно догадались о том, что однажды вы их оставите. Но я заверил мастера Ае, что буду рядом и смогу защитить вас от бурь.

Магистр приблизился и, бросив короткий взгляд на Гиб Аянфаля, добавил:

– Так что вам придётся смириться с тем, что я буду третьим участником вашего странствия. Однако должен добавить, что я совсем не ожидал, что уже в самом начале вы сотворите нечто подобное! Подумать только, неужели на Анисане ничего не значат заветы Асу-Амин?

Гиеджи нахмурилась.

– Она создавала свои законы для белых матерей, – коротко возразила она, – а гаэньши всегда были свободны!

– Однако они следовали примеру Асу-Амин, – возразил ей магистр, и в его голосе впервые послышалась строгость. – Это было для них делом чести. Ни одна из дочерей Гаэ, кроме изначальной десятки, не связывала себя супружеской сизигией, как нэна!

– Была одна, – ответила Гиеджи, – моя сестра.

– Госпожа Джануби? Мастер Роз многое мне поведал о ней. – Глаза магистра сузились. – Очень спорный случай! Однако она была достаточно могущественна, чтобы принимать такие решения. Вы же двое слишком молоды. В общине вам бы точно не позволили так своевольничать!

И магистр деловито погрозил им тонким пальцем.

– И пусть, – вмешался в разговор Гиб Аянфаль. – У нас была причина соединиться! Знаете... – Он взглянул на Гиеджи, касаясь её руки. – Мы были бы вам очень благодарны, если бы вы помогли нам сохранить это в тайне.

– Да, – живо поддержала его Гиеджи, – я прошу вас об этом как гаэньши.

Магистр Элоис помолчал, важно поглядывая на них свысока.

– Что ж, я сохраню вашу тайну, – в конце концов милостиво согласился он, – об этом никто не узнает, даже если просмотрит ваши внутренние поля. Только слова вас выдадут. Теперь же идите, я буду следовать за вами.

Его фигура мягко растворилась в воздухе, а присутствие почти сошло на нет. Гиб Аянфаль и Гиеджи немного постояли и медленно пошли вперёд по Пустыне.

– Что за заветы Асу-Амин? – обратился Гиб Аянфаль к Гиеджи. – Насколько серьёзно то, что мы их нарушили?

– Не знаю, – пожала плечами Гиеджи. – Асу-Амин – Вторая Гейст, дочь Ханаи. Её заветы – законы белых матерей, но многие считают, что они распространяются и на гаэньши. По крайней мере, сама Асу-Амин строго следила за тем, чтобы её дочери их исполняли. Если Ханая объединила свободных твориц после отделения нэн, то Асу-Амин дала им законы. Ама Шамсэ рассказывала, что даже ту одежду, которую сейчас носят белые матроны, придумала именно Вторая Гейст. Она считала, что матери должны облачаться в передники, так как искусство приведения в жизнь – высшая форма созидания. Без неё бессмысленно всё остальное.

Асу-Амин сделала храмы независимыми и довела это до абсолюта, в том числе запретив белым творицам вступать в супружескую сизигию с патрициями. Таким образом она свела на нет любое влияние патрициев в вопросах творения и эволюции. В то время многие с ней согласились и потому запрет очень быстро вошёл в жизнь белых матрон. Сизигии, заключённые ранее, ещё какое-то время сохранялись, но постепенно исчезли главным образом потому, что для супругов твориц приходило время оставить воплощение. Но некоторые расставались и вполне осознанно. Да… если бы Асу-Амин посмотрела бы на нас, то была бы недовольна.

Гиб Аянфаль невольно вздрогнул от этих слов. Он мог бы счесть, что Асу-Амин давно оставила воплощение и потому бояться её незачем. Но рассказ Бамму о явлении Гаэ Онсарры наводил на мысли, что легендарные асайи прошлого, к каким несомненно относилась и Вторая Гейст, порой способны очень явственно влиять на настоящее.

Первое время они странствовали спокойно. Днём Гиб Аянфаль преодолевал пустынное пространство короткими скачками, пронося за собой Гиеджи, вечерами они переходили на шаг, а ночами останавливались на отдых. Пустыня благоволила их странствию. На оранжевом небе не было ни облачка, а ночью оно сияло тысячами звёзд. Тихий ветер едва слышно шелестел над холмами, а волны колебались мирно и не несли с собой кошмаров. Гиб Аянфаль ложился отдыхать на песок, пока его тело остывало после пространственного бега. Гиеджи устраивалась рядом, пристраивая голову ему на плечо. Она прикасалась тонкими пальцами к его лицу, алым волосам, к груди и энергометкам. Пыль под кожей приятно ускорялась от её касаний. Также она позволяла ему прикасаться к ней. Они говорили о многом, вслушивались в мысли и чувства друг друга, исследуя новую близость, которая отныне связывала их.

Магистр Элоис их почти не тревожил. Большую часть времени его присутствие вообще никак не ощущалось. Лишь иногда ночами Гиб Аянфаль видел неподалёку призрачную фигуру, излучающую едва приметный глазу золотистый свет. Первое время его это смущало, особенно если Гиеджи начинала к нему прикасаться. Однако гаэньши заявила, что магистр её не волнует, раз уж он связан обещанием никому не говорить об их сизигии. Хотя в пару вечеров магистр воплощался явно, садясь перед ними со скрещёнными ногами. Воплощение его было настолько подробным, что Гиб Аянфаль мог разглядеть едва приметный узор из крохотных завитков на золотых тканях его одежд, мелкие чёрточки кибы, устилающие свисающий с плеч платок. Паря над песком, магистр говорил, вспоминая давно прошедшие соборы клана Ламех, своих учеников, оставшихся на Анисане, славные дела Гэрера Антина, который правил, когда сам магистр был ещё юным асайем. При этом он не говорил в пустоту, а требовал, чтобы его слушали. Гиеджи это веселило. В моменты длинных рассуждений магистра она любила запустить пальцы в алые волосы Гиб Аянфаля или как-то иначе приласкать его, а сама наблюдала за тем, как на изящном лице ламехтида начинает играть утончённое неудовольствие.

Однако в одно утро идиллия закончилась, когда воплотившийся магистр сказал:

– Удивительная тишина! Это не к добру.

– А что такое? – обратилась к нему Гиеджи. – Вы что-то предвидите?

– Да, – ровно ответил магистр. – За горизонтом творится настоящее бедствие… Очень жестокое!

И он, скрестив руки на груди, погасил оба глаза.

– Бедствие? – встревожился Гиб Аянфаль. – Почему же вы вчера это не сказали?

– Я не знал, – ответил магистр. – Ночью же, пока вы отдыхали, я отошёл дальше к схорону. И увидел, что он разрушен. Последний схорон, который запечатал мастер Маттэ! Хорошо его помню.

Гиб Аянфаль прислушался к пространству. Они шли к Бурой башне кратчайшим путём, через поселение, в котором когда-то остановился аба Альтас. Они с Гиеджи рассчитывали, что уже следующую ночь смогут провести там. Слова магистра вызывали тревогу, а сам ламехтид мягко растворился, вновь оставляя их одних.

***

Ещё издали Гиб Аянфаль увидел, как сильны оказались разрушения, принесённые бурей. Шпилей обителей было не видно – буря смела их и засыпала песком, а на месте чёрной пирамиды схорона высилась груда исполинских стеблей, вывороченных из поверхности твердыни и раскинувшихся в стороны. Издали это напоминало глубинное чудище, выбравшееся на поверхность и лежащее под лучами Золотой звезды.

– Яфи! – вскрикнула Гиеджи и остановилась, хватая его руку. – Какой ужас! Эти волны… Я никогда такого не чувствовала!

В её глазах затаился сильный испуг. Гиб Аянфаль и сам его испытал. В сознании закружил знакомый ужас, только более явный – волны, окружавшие поселение, колебались, сохраняя в себе следы насилия, случившегося совсем недавно. Гиб Аянфаль чуть крепче сжал пальцы Гиеджи:

– Всё равно надо посмотреть ближе, – сказал он, – понять, разрушила ли его буря, или это сама твердыня! Жаль только, что я не так искусен, как аба, и не смогу его восстановить. Тем более сейчас, когда точка странника стала для меня доминирующей!

Гиеджи кивнула, справляясь с чувствами, а затем позвала, обращаясь в пространство:

– Магистр! Идите с нами, я вас прошу!

К удивлению Гиб Аянфаля, магистр Элоис решил послушаться. Он молчаливо появился рядом и пошёл с ними к схорону. При этом он выглядел так, как будто был в пурном теле. Гиб Аянфаль даже увидел его аккуратные ноги, невесомо ступающие по песку, не оставляя следов.

Подойдя к схорону, они начали взбираться по толстым стеблям, лишённым пыли и едва держащим структуру. Чёрный строительный камень крошился, ноги увязали в нём, проваливаясь чуть ли не до колена, и только магистр скользил над стеблями легко, обгоняя их. Пару раз он останавливался, и обернувшись, бросал на них деловитый взгляд. В такие моменты Гиб Аянфаля и Гиеджи охватывал поток волн, который слегка их подталкивал, помогая идти дальше. Когда же они оказались на самом верху, то перед ними предстал огромный котлован, устланный обломками и перекрученными стеблями, которые некогда составляли внутреннее пространство схорона. Волны висели в воздухе серой удушливой пеленой. И здесь отголоски насилия звучали ещё явнее, пробуждая не просто страх, а парализующий ужас.

Гиеджи вглядывалась вниз лишь несколько мгновений, после чего отвернулась. Лицо её выражало смесь тревоги и отвращения.

– Я не могу туда смотреть, – с дрожью в голосе сказала она и закрыла лицо руками. – Это как кая. Ненавижу каи! А эта ещё и разрушенная… Я подожду тебя в стороне, Янфо. Или лучше давай уйдём. Мы уже много увидели!

– Я всё же спущусь, – ответил Гиб Аянфаль, подавляя страх. – Я хочу понять, как именно это случилось! Почему твердыня уступила схорон! Аба говорил, что тот схорон, который он восстановил, был повреждён частично. А тут полностью! Лучше спустись и подожди меня в стороне. И магистр пусть побудет с тобой.

Гиеджи кивнула ему, чуть шевельнув губами, как будто произнося что-то, а потом пошла вниз к тому месту, где когда-то было поселение.

– Смотри, не веди себя слишком самонадеянно, – заметил магистр Элоис, – я действительно последую за госпожой гаэньши… но в случае чего могу к тебе не успеть.

И он, смерив Гиб Аянфаля пронзительным взором, заскользил следом за Гиеджи. Гиб Аянфаль задержался, ожидая, пока они спустятся с чёрных стеблей на песок и отойдут дальше. Только потом он одним скачком перенёсся на дно котлована.

Внизу оказалось гораздо страшней. Среди переломанных тёмных стеблей белела пура. Гиб Аянфаль очень осторожно прошёлся, стараясь на неё не наступить и оглядываясь. Он сам не понимал, что ищет. Кого-то живого? Он начал замечать в грудах пуры фрагменты тел… Чьи-то растрескавшиеся пальцы, безликие головы с уцелевшими клоками бесцветных волос и ещё многое… Буря не пощадила никого. Гиб Аянфаль удивлялся сам себе. Прежде такое зрелище шокировало бы его и он убежал бы из схорона так же, как Гиеджи. Но теперь он чувствовал, что в нём остаётся всё меньше страха. И всё сильнее клокочет яростное недовольство и желание заступиться за неприкосновенность уснувших небытийным сном асайев, осознанное неприятие насилия, которое позволяла себе Пустыня.

Он остановился и внимательно прислушался к волнам, пытаясь понять, где же теперь находится серая пыль, прежде пропитывавшая стебли схорона. И он её почувствовал – пыль пульсировала в недрах на большой глубине прямо под ним. Схорон оказался лишён её и потому не устоял перед налетевшей бурей. А значит, твердыня вновь уступила Неизведанному, отдав на растерзание спящих асайев. За те двадцать оборотов, которые они провели в поселении, мощь Пустыни возросла, таясь вдали от их взоров.

Неожиданно пространство внутри котлована наполнил утробный низкочастотный гул. Гиб Аянфаль вынырнул из волн и ощутил, что стебли вокруг него сами собой стремительно наполняются пылью. Она потоком устремилась наверх из недр! А затем огромный тёмный стебель, огибавший котлован, медленно пришёл в движение и стал приближаться к нему, угрожающее наползая сверху… Гиб Аянфаль догадался, что будет, и быстрым скачком метнулся наверх, покидая схорон.

Он остановился рядом с Гиеджи. Супруга сидела на песке и неотрывно наблюдала за тем, как вздымаются вверх и переплетаются между собой огромные чёрные стебли, сминая то, что когда-то было схороном и образуя жуткое подобие башни.

– Оно хочет отобрать у нас твердыню, мы ему мешаем, – проговорила она, – я прежде такого не чувствовала. Ведь сначала меня оберегал от волн Пустыни магистр Эо-Ла, а потом алый консул. А это… то самое Неизведанное. Или шебды!

Она взглянула на Гиб Аянфаля и поднялась.

– Янфо, я не хочу тут оставаться. Тревожно! Ты сможешь унести нас дальше прямо сейчас?

– А вот это намерение я поддерживаю, – проговорил магистр Элоис, – ты не должен подвергать госпожу такому риску! К тому же буря может скоро сюда вернуться.

Словно в подтверждение из недр снова донёсся гул. Дрожь прошла по поверхности: как будто сотня горняков внизу толкалась и гневалась, выражая недовольство. Вот только это были не горняки. Гиб Аянфаль погасил глаза и прислушался к пространству… Пустоты под песком, в которых укрывалось поселение, стремительно обваливались, пыль струилась там, внизу, разрушая всё. Не медля, он ухватил Гиеджи за руку и совершил короткий скачок. Оказавшись за пределами поселения, они оглянулись: песок стремительно проваливался, образуя котлован, и над ним в небо вздымались серые всполохи строительной пыли… И всё это под чистым оранжевым небом, в волновой тишине.

Гиеджи смотрела туда же. Она не испугалась второй раз, в её глазах светилось лишь горестное принятие.

– Пойдём дальше немедленно, – сказал ей Гиб Аянфаль, – Пустыня нам больше не позволит мирно идти!

Гиеджи кивнула, и они сорвались с места. Быстрым и торопливым был конец их странствия. Почти не останавливаясь, Гиб Аянфаль мчался над Пустыней, неся за собой Гиеджи. Иногда на пути их поднимался ветер, но чаще стояла такая же иссушённая тишина. И магистр, появлявшийся рядом с ними во время коротких остановок на отдых, твердил об её опасности. Но к счастью, к концу декады они благополучно добрались до поселения Аты. Тело Гиб Аянфаля пересекали глубокие трещины, так что, выйдя из пространственного бега, он едва не упал с ног. Жар наполнял его, гудел в сознании, так что Гиб Аянфалю казалось, что он не сможет больше сделать ни шагу. Гиеджи подхватила его под руку, и молодой асай ощутил, что его охватывает столь близкое синее поле. Оно окутало его невидимым коконом, вытягивая жар и поддерживая его движения.

Окрестности Бурой башни сильно переменилось. Покров, прежде полностью скрывавший поселение, серебрился теперь полупрозрачным туманом. За ним виднелись серые стебли ограды, поваленные и распластавшиеся по поверхности. Купола обителей покосились и просели, на них тут и там виднелись чёрные выжженные пятна. И только Бурая башня возвышалась в центре, как и прежде, совершенно невредимая. Всё это произвело на Гиб Аянфаля удручающее впечатление, но ещё больше он огорчился, когда увидел, что скульптура бегущих странников повалена и разбита на куски, едва видневшиеся из под песчаных наносов. Он пожалел, что не сможет показать Гиеджи творение Гэрера Маиши.

– Да, поселение Аты пострадало больше моего, – проговорил магистр Элоис, появляясь рядом с ними, когда они на миг остановились у врат. – Но хоть башня цела и фарахтиды внутри не пострадали.

– А Гэрер Маиши! Где он?

– Ата говорит, что его уже давно тут нет. Он покинул поселение оборотов семнадцать назад, когда к нему пришло двое гостей. Семнадцатый Сэле и мастер Роз. Они ушли в поселение Макках, которое находится к северу отсюда. Ата смирился с решением Гэрера и сказал, что клан Макках достоин пробудиться первым как самый стойкий. Ну а он со своими фарахтидами подождёт. Они мирно жили тут всё это время. Пока не налетела сильная буря. Это случилось примерно в то же время, когда вы начали своё путешествие.

И магистр, постепенно становясь всё более призрачным, пошёл к обителям. Гиеджи и Гиб Аянфаль последовали за ним, оглядываясь и прислушиваясь к волнам. Кажется, о буре ничто не напоминало, кроме разрушений. Однако чем-то тревожным веяло от покосившихся обителей и лежащих на песке п стеблей. Пустыня гневалась всё сильнее. И вместе с тем Золотая звезда сияла всё так же мирно на чистом оранжевом небе. Как затишье перед новым потрясением… Гиб Аянфаль уже давно отметил этот двойственный нрав: Пустыня и влекла, и пугала, порой она была ласкова, а в следующий миг становилась невообразимо жестока.

Обитель Гэрера Маиши сохранилась лучше остальных, так как находилась в глубине поселения возле самого столпа башни. Однако войдя в неё, Гиб Аянфаль ощутил запустение, которым подёрнулись некогда привычные залы и галереи. Пасочная чаша была пуста, сине-зелёные своды трапезной, в которой он впервые заговорил с Гэрером, лишь слабо засеребрились, встречая их, ступени и пол покрывал тонкий слой раскрошившегося в пыль строительного камня, на котором не было ничьих следов. Впервые за много оборотов сюда вступил кто-то воплощённый. Зато бесплотные были… Всего на какой-то миг Гиб Аянфаль увидел их – десятки мастеров волн стояли в зале, окружая чашу, и смотрели на них с Гиеджи. Он не различил выражения их лиц, только светящиеся во мраке глаза. Но потом это видение исчезло так же внезапно, как и появилось.

Гиеджи вздрогнула и едва не отпрянула обратно. Однако потом всё же вступила в залу, оглядываясь.

– Это место… как много произошло! – проговорила она. – И все асайи прошлого… Я их увидела. Но это не тени… Это живые!

– Знаю, – негромко ответил Гиб Аянфаль, – но тени тут тоже бывают. Я видел их в самую первую бурю, когда только пришёл к Гэреру Маиши. И он встретил меня, дал мне пасоку и одежду...

Гиеджи промолчала. Она подошла к чаше, провела пальцами по её тонкому ободку.

– Яфи, отдохни здесь, – проговорила она, – ты очень устал, пока нёс меня через такое расстояние почти без отдыха. Я приготовлю тебе пасоки, а ты ложись. Я тут сама всё найду. Не беспокойся.

Гиб Аянфаль согласился и подошёл к ступени, которая некогда служила ему ложем. Опустился на её жестковатые стебли, давно остывшие и забывшие его. Растянувшись на спине, он прикрыл глаза, прислушиваясь к глуховатому пространству обители.

Гиеджи села рядом и начала покрывать тонким слоем пуры трещины, пересекавшие его туловище. У неё это получалось мягче и даже приятней, чем у других. Исцелив его, она пошла в пасочный сад, тот самый, где Гиб Аянфаль когда-то учился собирать ягоды. Молодой асай ощущал, что рядом с ней вновь появился магистр. И он идёт, что-то тихо шепча, быть может, передавая слова Аты. А кроме них он на миг вновь ощутил и тех, о ком помнило пространство замка. Смутные белёсые тени… Но теперь они не сидели на ступенях, как когда-то. Они обступили его, вглядывались в лицо и что-то шептали. Встревоженно и быстро. Гиб Аянфаль попытался вслушаться, приоткрыл глаза, и в тот же миг волны смолкли, поглотив видения. Так же, как и всегда.

***

Когда он пробудился утром, Гиеджи подсела к нему с полной чашей пасоки.

– Вот, – сказала она, – я сама её приготовила. А потом всю ночь оберегала твой покой. Здесь пока спокойно, но магистр всё торопит нас. Что-то его тревожит, хотя он и старается держаться как обычно. Да и остальные, спящие в башне, тоже беспокоятся. Они иногда становились видимыми, проходили тут рядом, смотрели на нас.

– Это необычно, – ответил Гиб Аянфаль, отпивая от чаши. – Когда я был здесь с Гэрером Маиши, то видел только магистра Ату, да и то всего дважды. Откровенно говоря, после того схорона, я опасаюсь, как бы Пустыня точно так же не разрушила и башню. Если она напитает бури пылью тысяч асайев, то бесплотные могут с ней не справиться. Она уже пробилась сквозь из заслон к поселению!

– Да, пока я вчера готовила пасоку, то говорила об этом с магистром Элоисом, – ответила Гиеджи, – но он утверждает, что бесплотные пока уверены в том, что смогут защитить себя. Я предлагала Ате через Элоиса пойти с нами. Если бы они пустили меня в башню, и я бы взяла у них пыль, то они ушли бы так же, как ушёл магистр Элоис. Но… они не хотят! А мать говорила, что техники волн будут ко мне прислушиваться!

– Ну, ты ведь ещё не совсем Гейст, – улыбнулся ей Гиб Аянфаль, – и думаешь, что смогла бы войти в башню? Там ведь кая.

– Смогла бы, – ответила Гиеджи, – хотя для меня это было бы испытанием! Но в башне Аты все было бы явно не так, как в том схороне… Хотя возможно просто не все техники смогут вот так пойти. Всё же клан Фарах пока не пробуждён. Многие там внутри погружены в молчание. Они неподвижны и могут только пребывать в волнах рядом со своими телами. Но Ата не позволяет мне даже попробовать кого-нибудь пробудить. Он говорит, что это мы должны скорее уйти. Постой!

Она вдруг напряглась и оглянулась. Гиб Аянфаль отставил чашу и тоже замер, глядя туда же, куда и Гиеджи. Вместе они ощутили, что в обители они больше не одни.

«Магистр?» – мысленно спросил Гиб Аянфаль, касаясь её руки.

«Нет… Это кто-то воплощённый», – ответила Гиеджи.

А в следующий миг они услышали очень тихие, практически беззвучные шаги. Кто-то подошёл к вратам с той стороны. Один из стеблей отогнулся, открывая небольшую щель, и через неё в залу заглянул маленький асай. Он просунул в щель только голову, и то не полностью – Гиб Аянфаль и Гиеджи видели его высокий лоб, черные волосы и жёлтые пронзительные глаза. Эти глаза впились в них с испуганным и диковатым любопытством. Но уже через миг их обладатель скрылся, и за вратами послышались звуки удаляющегося бега.

Потрясённая Гиеджи взглянула на Гиб Аянфаля и ухватила его за руку, так как молодой асай уже готов был броситься следом за внезапным пришельцем.

– Стой! – шепнула Гиеджи. – Разве не видишь, она испугалась!

– Она? – переспросил её Гиб Аянфаль.

– Думаю да, – ответила Гиеджи, – это «она»… Чья-то дочь. Всё, она убежала. А теперь пойдём на улицу, посмотрим.

Гиб Аянфаль оставил на ступени недопитую чашу с пасокой, и вместе с Гиеджи вышел из обители. Снаружи уже никого не было, зато волны трепетали как-то по новому. Гиб Аянфаль и Гиеджи взглянули на башню и обомлели – вокруг мощных бурых стеблей вращалась, завиваясь кольцами, крупная пылевая туча. А рядом с обителью как ни в чём ни бывало тихо воплотился магистр Элоис.

– Магистр! – воскликнула гаэньши, подбегая к ламехтиду. – Пылевая туча!

Но на магистра напала задумчивость. Он даже не взглянул на Гиеджи и продолжал смотреть на тучу, сложив на груди аккуратные руки. Гиб Аянфаль подумал, что именно с такими выражениями лиц бесплотные смотрят на быстротечную жизнь простых асайев, для которых каждая смена цикла может оказаться последней. Однако им было не до рассуждений – туча вдруг длинным рукавом потянулась к ним, оставляя башню. Гиб Аянфаль вмиг среагировал, поднимая вокруг себя алое пламя, а Гиеджи скрылась под сферой синего поля, готовая бороться.

Чёрные клубы стеной расстелились перед ними, заслоняя площадь. Они колебались, но что странно, не излучали опасности. А в следующий миг перед тучей прошёлся алый огненный всплеск, из него появилось пять высоких фигур – то были мастера волн в багровых с золотом одеждах, все как на подбор мощные, высокие и широкоплечие. Без слов они поманили Гиб Аянфаля и Гиеджи к себе, а затем вошли в чёрные клубы пыли.

– Маккахиды! – оживился магистр Элоис. Голос его звучал не то недовольно, не то просто выражал отсутствие удивления. – Любят же они пафосно появляться! Следуйте за мной.

Он неспешно прошёл мимо Гиб Аянфаля и Гиеджи и тоже скрылся в туче.

– Постойте, а где же тот маленький асай? – крикнул ему вслед Гиб Аянфаль. Он и Гиеджи опустили защитные поля, но не спешили идти следом за бесплотным.

– Магистр, ответьте! – повторила Гиеджи. – Ведь её нельзя здесь оставлять!

Им не ответили словами. Вместо этого пыль слегка расступилась, и они увидели, что внутри тучи чуть брезжит слабое свечение, окружающее тонкий силуэт.

– Вон она! Я чувствую то же присутствие, – сказала Гиеджи, – пойдём, Янфо. Если она смогла уцелеть внутри, то и мы сможем.

– Что ж, давай, – согласился Гиб Аянфаль и, крепко взяв Гиеджи за руку, вместе с ней подошёл к туче.

Чёрные клубы окружили их со всех сторон, и Гиб Аянфаль ощутил, что их как будто подхватило плотным упругим ветром – он уже переживал подобное действие волн, входя в башню матроны Бамму. Ноги оторвались от поверхности твердыни, и они с Гиеджи взмыли вверх, оказавшись в плотном волновом пузыре внутри струящейся пыли. Туча легко понесла их прочь: пыль скользила вокруг сотнями отдельных потоков, которые переплетались друг с другом, закручиваясь по спирали. Движение её было очень быстрым, Гиб Аянфаль чувствовал, что поселение Аты проскользнуло внизу и вот уже осталось далеко позади. Мчась над ровными просторами, они стремительно набирали высоту и летели на точно север.

Гиеджи продолжала настороженно оглядываться, не отпуская его руки.

– Как думаешь, долго мы так будем лететь? – спросила она.

– К утру будете на месте, – прозвучал голос магистра. Он явился и теперь вместе с ними находился внутри волнового пузыря. – Это мастера из клана Макках, они несут вас прямиком в поселение Алой башни к Гэреру Маиши.

– А почему вы нам сразу ничего не сказали, магистр? – обратился к нему Гиб Аянфаль. – Мы бы не стали тратить время на беспокойство!

– Я полагал, что вы должны были бы и сами ощутить, что пыль вам не угрожает, – ответил магистр Элоис. – Они говорят, что совершали очередной рейд над Пустыней, и благодаря вам он оказался неожиданно удачным.

– Что за рейды? – спросил Гиб Аянфаль.

– Так они называют наблюдения за Пустыней, – ответил магистр, – нас несут пять бесплотных мастеров, окружив своей же пылью. Они предпочитают не воплощаться, чтобы не гневить Пустыню, и в таком виде странствуют по небесам, проверяют поселения и схороны. Гэрер Маиши повелел им это делать оборотов пять назад, когда большая часть клана пробудилась. И пробуждение это совершилось не без влияния госпожи Бамму! Она тоже теперь там живёт.

– А что это за ребёнок? – спросила Гиеджи. – Она заглянула к нам с Янфо в зал! Да, это определённо была «она»! Они что, носят её с собой внутри пылевой тучи?

– Как бы то ни было странно, но да, – ответил магистр, – маккахиды говорят, что её зовут Риши и она просто путешествует с ними. Дочь госпожи Бамму.

Гиеджи и Гиб Аянфаль переглянулись, подивившись, что и Бамму решила привести в жизнь нового асайя.

– А почему она к нам не идёт? – спросила Гиеджи.

– Она пока не привыкла, – ответил магистр. – Госпожа Бамму считает, что все дети Пустыни сначала немного дичатся из-за того, что лишены связи с общими волнами, но со временем это проходит. Вы ещё её встретите, а пока я бы посоветовал вам отдохнуть. В поселении Алой башни готовятся большие события, участниками которых вы непременно станете.

И магистр мягко растворился, оставляя их одних. Волновой пузырь ещё больше сжался вместе с тем, как туча набирала скорость. Пыль скрыла их друг от друга. Она почти обволакивала тело, отделённая от него только узкой прослойкой волн. Гиб Аянфаль сжимал руку летящей совсем рядом, но не видимой Гиеджи, и думал, что наверное так же странствуют в своих пылевых тучах принцы и воины Малкирима. Только они-то ощущают движение каждой пылинки вокруг них и сами направляют полёт. Иногда в струящихся вокруг завихрениях пыли проскальзывали небольшие прорехи, через которые он видел то желтоватое небо, то оставшиеся далеко внизу песчаные просторы, то диск Золотой звезды. Из-за большого давления волн трудно было пошевелиться, и потому и Гиеджи, и Гиб Аянфаль вскоре погрузились в волны, прислушиваясь к пространству и наполненным силой горячим внутренним полям несущих их маккахидов.

Глава 29. Алая башня

К утру движение тучи замедлилось. Прислушиваясь к пространству, Гиб Аянфаль понял, что она начала снижаться. Внизу за чёрной пеленой раскинулось поселение, укрытое покровом Алой башни. Молодой асай прислушался к пространству, и в его сознании тут же возник образ – плотно стоящие обители, вытянувшиеся и будто жмущиеся друг к другу, стебли ограды, скрученный столп самой башни, а ещё… он чувствовал асайев. Впервые со времён Анисана их было много, даже не десятки, а сотни! Они находились внутри обителей, ходили за оградой, быть может, смотрели на то, как летит к ним пылевая туча. А кроме того, поселение окутывал очень сильный холод. Гиб Аянфаль ощущал такой, только находясь в открытой вселенной. Впрочем, когда туча совсем приблизилась к обителям, стало чуть теплее.

Вот их ноги коснулись поверхности, и в тот же миг чёрные клубы отхлынули прочь. Гиб Аянфаль и Гиеджи, одновременно подняв головы, посмотрели на то, как туча мягко унеслась, закрутившись вокруг насыщенно алого столпа высокой башни. На улице и на стеблях обителей лежали жиденькие оранжево-белые сугробы – из-за низкой температуры атмосферная пыль не держалась в воздухе и выпадала. Гиб Аянфаль осторожно наступил ногой в один такой сугроб и тут же почувствовал, как рыжая пыль неприятно защипала пурную кожу.

– Как же холодно! – шепнула Гиеджи. – Скорее, пойдём куда-нибудь!

Как раз в это время стебли врат ближайшей обители раздвинулись и к ним вышел высокий асай в лиловом платье и светло-розовом плаще техника тонких волн. У него были белые волосы, собранные в высокий хвост, а на узком лице сияли золотые глаза. Гиб Аянфаль с восторгом узнал в нём Бэнью.

Бэнья улыбнулся и совершил приветственный поклон, сложив на груди изящные руки. Ничто в нём больше не выдавало диковатое дитя Пустыни, каким он был прежде. На груди его чернело уже одиннадцать энергометок, и он держал себя как молодой и статный патриций. Гиеджи тоже улыбнулась ему в ответ: такие перемены пришлись ей по нраву.

– Приветствую вас, Янфо и Гиеджи, – сказал Бэнья. – Вы в поселении Алой башни. Пойдёмте со мной. Я расскажу вам всё про это место, и вы немного отдохнёте перед собором.

– Каким собором? – тут же спросила Гиеджи, следуя за ним внутрь обители.

– Скоро вернутся остальные маккахиды, а с ними придут и недровые техники из клана Даиши. Тогда и будет собор. Незадолго до вашего прибытия здесь появился магистр Элоис и всё рассказал Гэреру о вас. Да, Янфо, Гэрер Маиши здесь. Он ещё давно говорил, что ты рано или поздно придёшь. Возможно, и не один. Он величайший мастер тонких волн и предвидит будущее точнее всех!

Произнося всё это, Бэнья провёл их в небольшую трапезную, сплетённую из оранжевых стеблей. Она была обустроена и совсем не выглядела заброшенной. Вот только восстанавливали её техники волн и делали это так же, как мастер Роз – изношенные стебли были либо аккуратно срезаны, либо прикреплены к сводам. Бэнья усадил их на ступени, сам наполнил две пиалы бледно-рыжей пасокой и подал пищу сначала Гиеджи, потом Гиб Аянфалю. Гиб Аянфаль сейчас же отпил, а Гиеджи немного помедлила, но тоже приняла угощение – странствие всё же истощило её.

– Пищи мало, – сказал Бэнья, – пыль в пасочниках трудно разогнать в таком холоде, а пасока нужна. Пробуждающиеся техники волн вынуждены питаться.

– А почему так холодно? – спросил Гиб Аянфаль, отставляя пустую чашу. – Раньше было как и везде, – ответил Бэнья, – даже в первый оборот, как мы с матерью Бамму стали тут жить. Но потом, когда она начала пробуждать маккахидов, Пустыня вытянула отсюда тепло через волны. Ей не нравится, что асайев становится много, что мы обретаем пути. Магистр Барбаш говорит, что мать Бамму – главный противник Пустыни.

В это время совсем рядом почувствовалось чьё-то присутствие, а вслед за этим в залу заглянуло любопытное личико. Это снова была Риши, и на этот раз Гиб Аянфаль увидел не только её глаза, но и узкие белые плечи. Риши была очень маленькой и тонкой, как дитя-подросток. Она посмотрела на них, задержавшись немного дольше, чем в первый раз, после чего вновь стремительно убежала.

Бэнья немного помолчал, глядя в ход, за стеблями которого скрылась Риши.

– А ведь когда-то и я вёл себя так же, – произнёс он.

– Риши ещё дитя? – спросила Гиеджи, с вниманием глядя на него.

– По возрасту да, – ответил Бэнья, – ей всего восемнадцать оборотов. Как говорит мать Бамму, на Анисане это глубокое детство, когда асай только-только начинает познавать труд. Но здесь всё не так. После того, как мы сюда прибыли, она и меня очень быстро «разогнала», как говорят среди твориц, чтобы я скорее обрёл искусство тонких волн и мог помогать ей поднимать спящих. Все эти метки, – Бэнья указал на одиннадцать чёрных точек на своей груди, – открылись в течение одной декады. И я очень благодарен Гэреру Маиши за то, что он помог мне совладать с умениями. Он и сейчас обучает меня, так что совсем скоро я смогу стать уже мастером.

– Мастер в пятьдесят девять оборотов, – проговорила Гиеджи, – невероятно! Моя ама – одна из величайших мастеров тонких волн, и на её памяти такого не бывало.

Бэнья пожал плечами.

– Я буду в чём-то уступать тем, кто учится там, – ответил он. – Гэрер Маиши сосредотачивается на тех умениях, которые нужны в Пустыне. Моё искусство будет не столь изящным, но высоким. Как и мать Бамму, Гэрер Маиши говорит, что здесь и сейчас мы не можем позволить новым асайям слишком долго оставаться незрелыми. И потому Риши сейчас тоже активно учится. Она будет дочерью. Мать Бамму говорит, что более всех ей нужны сейчас именно дочери, как те, кто будет творить и пробуждать, так и те, кому придётся провожать спящих… дальше.

Гиеджи и Гиб Аянфаль невольно переглянулись.

– Она ядущая? – сорвался короткий вопрос с губ Гиеджи.

Бэнья не отвёл взора от её лица и коротко кивнул.

– Она сама не знает, – очень тихо сказал он, – но Гэрер Маиши видит в ней Голод… Мать Бамму не может применить погибельное искусство без согласия, не может оборвать нить судьбы чужих детей. А здесь пробудятся не все… И потому ей нужна такая дочь. Прошу вас, не говорите с Риши об этом. Она сама должна это понять… Пока она просто любит странствовать с пылевой тучей клана Макках. Она ещё привыкнет к вам.

В это время кто-то вновь приблизился к зале. Стебли врат разошлись, и внутрь уверенно и спокойно вошёл Гэрер Маиши. Он нисколько не изменился и с улыбкой кивнул Гиб Аянфалю и Гиеджи, которые с изумлением на него взглянули.

– Гэрер! – радостно воскликнул Гиб Аянфаль, вскакивая. – У меня всё получилось! Я нашёл всех! Вот только теперь надо, чтобы мы все соединились. А это со мной Гиеджи.

Он смолк, едва не упомянув о том, что они соединены отныне супружеской сизигией. Увидел ли это Гэрер в тонких волнах? Или покров магистра Элоиса ему не позволил? Гиб Аянфаль не понял наверняка, но увидел, что в глазах Гэрера отразился тонкий интерес.

– Я и не сомневался в том, что у тебя всё получится, Янфо, – сказал правитель, – надеюсь, сейчас на соборе ты откроешь эту историю не только передо мной, но и перед остальными.

– Конечно, открою! – согласился Гиб Аянфаль. – Мы должны действовать! Пока мы с Гиеджи добирались сюда, видели страшное! Пустыня разрушает схороны и поселения тоже!

Он был готов продолжать, но Гэрер приподнял руку, и Гиб Аянфаль смолк. Ни к чему сейчас спешно все рассказывать, когда на соборе он сможет открыть это всем.

А Гэрер тем временем молча полошёл к Гиеджи, тихо поднявшейся на ноги. Гаэньши потупила взор, слегка смущаясь, но потом протянула Гэреру руку.

– Я хочу сказать… – начала она.

Гэрер Маиши молча взял её за руку и мягко сжал изящные пальцы. Он смотрел на Гиеджи так, как не смотрел ни на кого другого. Как на близкого асайя, как на сестру.

– Ама Шамсэ, – прошептала Гиеджи, – она очень печалится… Я ушла с Анисана, не говоря ей прямо, что буду там же, где и вы. Но прежде она говорила мне многое… И среди её слов есть те, что произнесены для вас.

– Я слушаю, – негромко ответил Гэрер Маиши.

Но Гиеджи ничего не произнесла вслух. Она подошла к нему, и они соприкоснулись лбами в тайном разговоре. Это длилось несколько мгновений, а когда Гиеджи отстранилась, Гэрер Маиши ещё долго стоял с закрытыми глазами, переживая внутри себя одному ему ведомые чувства.

– Благодарю тебя, Гиеджи, – сказал он, открывая глаза, – это величайшее из сокровищ, какое я мог обрести в этой Пустыне.

Гиеджи улыбнулась, а потом вновь смутилась.

– Я должна была скорее пойти к вам! – сказала она.

– Ты пришла вовремя, – ответил Гэрер, – а сейчас я хочу пустить к вам ещё одного асайя, который очень хочет вас видеть, особенно тебя, Янфо. Поговорите с ним, а потом мы будем ждать вас всех на соборе.

– А кто он, Гэрер Маиши? – спросил Гиб Аянфаль.

Но Гэрер не ответил. В залу вошёл Лийт. Как будто совсем такой же, каким был на Анисане, в знакомом голубом наряде странника, а в то же время и другой. От него веяло чем-то новым, лицо его было свежо и светилось силой, как будто он недавно пробудился.

Во взгляде Гиеджи отразилось удивление, но не более того – она ведь не видела Лийта, обезображенного бурей. А вот Гиб Аянфаль уставился на странника и не сразу поверил своим глазам. Впрочем, и Лийт посмотрел на него иначе. Приветственная радость на его лице быстро сменилась глубоким удивлением:

– Как ты изменился, Янфо! – воскликнул он, осматривая Гиб Аянфаля с ног до головы. – Ты… странник?!

– Да, – ответил Гиб Аянфаль. – Но про меня – потом! Как ты выжил?! Мы тебя нашли почти погибшим! Твое тело было брошено, а пыль – сожжена! Только отражений не было. Что случилось?

– А, вот ты о чём. – Лицо Лийта померкло. – Это было ужасно, если честно, не хочу вспоминать. Думаю, ты уж здесь давно и понимаешь, как это могло случиться… А я был так растерян, когда оно… напало. Я успел совершить прыжок, но унёс лишь несколько пылинок! И мне очень повезло, что в прыжке я ощутил зов госпожи Бамму. Она странствовала по Пустыне и приняла меня. Несколько оборотов я жил в её утробе, и совсем недавно она восстановила меня, вернув мне и пыль, и пурное тело. Странное было бытие… Один раз я как будто чувствовал тебя совсем рядом, Янфо!

– Я и был рядом! Говорил с матерью Бамму, – ответил Гиб Аянфаль. – Как же прекрасно, что ты жив! Вот бы и остальные это узнали! Мы ведь так беспокоились о тебе! И консул Сэле тоже!

Он подошёл к Лийту. Его так и распирало от желания сказать, что они не просто друзья, но ещё и сотворники, но он с трудом удержался от этого и только возложил руки на плечи страннику, радостно на него глядя.

Лийт почему-то воспринял его приветствие не то растерянно, не то прохладно. Он улыбнулся, но вот прикосновение Гиб Аянфаля показалось ему лишним. Он ничего об этом не сказал, но Гиб Аянфаль явно ощутил холод, идущий от его внутреннего поля.

– Так ты теперь странник? – снова спросил он, едва Гиб Аянфаль отодвинулся.

– Отчасти, – ответил молодой асай, смущённый тем, что их общение происходит совсем не так, как он ждал, – просто пришлось научиться, чтобы перейти Пустыню. Консул Сэле меня научил. Мы странствовали вместе с Гиеджи. Она – гаэньши, и мы – семья.

Гиеджи приблизилась, величаво поглядывая на Лийта. А странник даже преклонил перед ней голову, чего никогда не делал на памяти Гиб Аянфаля. На Гиеджи он смотрел тепло и по-дружески, в то время как Гиб Аянфаль продолжал ощущать в нём странный, глубоко сокрытый холод. Он вспомнил слова Росер о соперничестве сотворников… Неужели его новая рабочая точка дала Лийту повод взглянуть на него как на соперника? Да, строитель был для него не конкурент и потому прежде у Лийта не было никакого повода думать о соперничестве. Но как же сейчас? Гиб Аянфаль ни за что не хотел, чтобы их прежняя тёплая дружба прервалась, и решил ещё поговорить с сотворником, чтобы разбить неприятные веяния. Но не успел – волны в обители заколебались, призывая всех асайев пройти в соборную залу. Гиеджи услышав это, невольно улыбнулась:

– Совсем как на Анисане! – воскликнула она.

– Это собор начинается! – сказал Бэнья. – Пойдёмте вместе, Гэрер Маиши сказал, что все должны участвовать в принятии решений сегодня!

***

Вступая в хотя и видавшую виды, но величественную залу, сплетённую из темно-красных стеблей, Гиб Аянфаль невольно вспомнил единственный большой собор, на котором ему довелось присутствовать, – суд патрициев над ним же самим… Однако теперь он участвовал в соборе не как предстоящий, а как равный вместе со всеми. Он сел на первую ступень вместе с Гиеджи, Лийтом, Бэньей. Рядом с ними устроился и мастер Роз, и даже Риши была тут и сидела, притаившись, за спиной мастера волн. Остальные ступени под сводами затенённой залы были заполнены техниками волн из клана Макках. Маккахиды восседали ровными рядами, возложив руки на колени, в багровых и алых одеждах. На стебле, чуть выбивавшемся из кольца ступеней, расположились главы – как уже знакомые Гэрер Маиши, мастер Дана, магистр Элоис, так и неизвестные – два бесплотных магистра. Гиб Аянфаль догадался, что мощный магистр в багровом и золотом – это Барбаш, а рядом в чёрных одеждах и с четырёхглавым пылевым змеем вокруг пояса – магистр Канзир из клана Даиши. Его воплощение было несколько бледнее, чем у Барбаша, и мерцало, порой становясь незримым. Магистр Элоис же был совсем призрачным. Гиб Аянфаль подумал, что общее поле маккахидов действует на него слишком подавляюще.

Последней в залу вошла матрона Бамму. Она неторопливо прошлась по центру арены и села на стебель недалеко от Гэрера Маиши. Техники волн все разом почтительно преклонили перед ней головы, а Бамму этого будто и не заметила. Она с требовательным вниманием посмотрела на Гиб Аянфаля и Гиеджи.

После того, как все собрались, Гэрер Маиши обратился к собору с речью:

– Асайи Онсарры! – начал он, и зал наполнили волны, соединяющие сознания в единое поле. – Сегодня у нас два известия. Одно принесли асайи Гиб Аянфаль и Гиеджи, другое – отряд мастера Вайри. И прежде всего я прошу их открыть нам воспоминания. Мастер, вы первый.

Гиб Аянфаль увидел, что из рядов маккахидов приподнялся асай в оранжевых одеждах. Он совершил едва заметный поклон, склонив голову, после чего его глаза погасли, и волны залы наполнились образами и словами. Асайи прислушались к ним, и Гиб Аянфаль тоже. В его сознании возникли настолько яркие образы, что ему показалось на миг, что это его собственные воспоминания. Он увидел одно из размётанных бурей пустынных поселений. Огромный провал, внутри – перекрученные стебли обителей. Точно такой же полностью разрушенный схорон, груды пуры и лежащие в ней единичные тела, неизвестно как уцелевшие, но лишённые пыли. И буйное тёмно-фиолетовое небо надо всем, летящие под сильным ветром тучи песка и чёрной пыли. Он даже ощутил боль, как будто пыль вдруг задела пурную кожу... Когда поток этих образов прекратился, мастер-маккахид опустился на своё место, а Гэрер Маиши лёгким жестом попросил Гиеджи и Гиб Аянфаля тоже открыть мысли. Гиеджи помедлила, но всё же поднялась, и вместе с Гиб Аянфалем они погрузились в волны и представили то, что увидели в утро, не предвещавшее беды… Уже очень давно Гиб Аянфаль не сливался с общим сознанием и с непривычки делал это, стараясь тщательно скрыть те детали, которые другим асайям не нужно было видеть. А это было сложно… Воспоминания об их мирном пути под светом, об их соединении так и лезли в общее сознание. Но им обоим удалось укрыть это. Когда они закончили передачу, Гэрер вновь обратился к собору:

– Я хочу сказать вот что. Долгое время мы ждали помощи от Онсарры, и она пришла. Но силы Пустыни растут. А мы теперь знаем, кто может скрываться за пеленой Неизведанного. Это те, кого мы могли бы назвать своими предтечами, а они нас – своими потомками. Но нам не хватает знаний, чтобы понять их, а они не хотят говорить, как говорим мы. Нас с ними связывает одно – как и мы, они ждали… И ожидание обратило их в то, что мы называем Неизведанным.

Известия, принесённые Гиб Аянфалем, Гиеджи и мастером Вайри, разные, но отражают одно: Неизведанное бушует всё больше. Оно разрушает схороны, захватывает пыль спящих асайев, наполняя ею бури, а твердыня тому не противится. Бури стали настолько сильны, что разрушают поселения вокруг башен. Если мы уступим им контроль над твердынной пылью, то будем сметены с поверхности. Потому пришла пора действовать активно и решительно, перестать держать баланс, которого уже и нет. Мы должны или установить контакт, или утвердить свою власть. Шебды должны понять – мы узнали их, мы сожалеем об их судьбе. Но мы не позволим им так обращаться с нами, не дадим захватывать нашу пыль и наши пути.

– И мы сможем, – коротко поддержал его мастер Дана. – Да будет власть! Я уже говорил это ранее магистрам, а теперь повторю для всех: нам нужна Триада! В объединённой Триаде – сила Асу. Праматерь Гаэ такое творила с помощью силы белого сверхсущества! Никакое Неизведанное, никакие шебды не устоят! Мы вытесним их из волн не только самой твердыни, но и Золотой звезды. И Триада почти собрана. Нужен только действующий Сэле-Сантей!

– Так ты, Дана, намерен их выгнать? – поинтересовался магистр Барбаш. Голос его оказался низким и гулко разнёсся по зале. Гиб Аянфаль даже вздрогнул от неожиданности.

– Это было бы безопасней всего, – ответил мастер Дана. – Я считаю, что в словах Маттэ правильно всё, кроме его мягкости. Неизведанное столько времени терзало и асайев, и его! Мы имеем полное право не проявлять лишнего милосердия. Тем более что мы не в самой сильной позиции.

– Дана, их невозможно прогнать отсюда, – возразил Гэрер Маиши, – поверь мне. Двадцать циклов я нахожусь здесь, двадцать циклов слушаю Неизведанное… Оно молчало, но тем не менее, я ощущал его. И теперь со словами Сэлласа Салангури понял ещё больше. Золотая звезда – Илас-Гитэн. Они считают её своей, и по сути это так и есть. Мы больше пришельцы, чем они. И они не уйдут от Гитэна. Я повторяю: их можно либо подавить, либо уговорить.

– Я сомневаюсь, что уговоры возможны, – сказал мастер Дана, – а раз так, то я за путь силы. И так что, патриции? Мы соберём Триаду?

В ответ в волнах прозвучало согласие, а магистр Канзир высказал общее настроение:

– Разумеется, раз только сила Триады способна противостоять Неизведанному!

– Но есть одна заминка, – матрона Бамму прервала общий восторг. Она поднялась со стебля и, пройдясь перед магистрами, пояснила: – Гэрер и консул Сэле – преображённые. А вот Гейст пока нет. – Она развернулась и устремила пристальный взор на замершую Гиеджи. – Госпожа Сагита как могла приблизила её инициацию, однако же Гиеджи ещё только гаэньши. В данный момент она не имеет силы Гейст. Но я знаю, как завершить её преображение, и мне нужно лишь одно – её согласие. Гиеджи, ты готова сделать это? Не через оборот, не через цикл, а прямо сейчас?

Вслед за Бамму на Гиеджи обратили взоры все мастера и техники Макках и Даиши. Они были наполнены требовательным ожиданием, так что Гиб Аянфалю и самому стало неловко. Он чувствовал, как взволновалась и даже испугалась Гиеджи. И ему хотелось прикоснуться к ней, успокоить. Но она резко поднялась и, устремив вперёд загоревшийся взгляд, сказала:

– Если это нужно, то я соглашусь. Я знала, на что шла, когда дала Сагите-Гейст согласие!

Гэрер Маиши покачал головой, взирая на неё с печалью.

– Преображение Гейст – это погибель и пробуждение, – сказал он, – я видел это своими глазами. Гиеджи так юна… Асайи, я прошу вас не неволить её! Вы спрашиваете её согласие и пребываете в уверенности, что она должна его дать немедленно. Но я считаю, что никто из нас не вправе просить её так. Она должна решить это одна, и она преобразится, если иного будет не дано. Пока же у нас есть шанс избежать битвы с Неизведанным. Я говорю о возможности установить контакт через Сэлласа Салангури. Сын-супруг Гаэ Онсарры пробудился здесь. Шебды могут узнать его. Нельзя не использовать эту возможность! И я прошу вас всё же решиться и дать Неизведанному возможность заговорить.

Мастер Дана взглянул на него и покачал головой.

– Оно не заговорит! – произнёс он. – Таково моё мнение. Только Триада – только сила! Гиеджи готовилась к этому всю жизнь, ей говорили, что она однажды станет Гейст. Она должна быть готова.

Гиеджи склонила голову. Гиб Аянфалю хотелось выскочить вперёд, крикнуть мастеру Дане, что он не должен так распоряжаться судьбой его супруги. Он уже поднялся со ступени, но гневные слова застряли в нём – мастер Роз оказался рядом и крепко взял его за запястье. Его внутреннее поле окружило молодого асайя, подавляя его порыв.

«Не нужно, – прозвучало в мыслях. – Лично ему ты ничего не докажешь».

– Но Маттэ прав, – послышался голос магистра Барбаша, – она юна… Я видел несколько смен Гейст, хотя и не пребывал в высоком храме. Но ни одна из них не была в таком же возрасте, как и Гиеджи. И потому я поддерживаю Маттэ. Пусть прежде выйдет Сэллас Салангури и поговорит с шебдами как равный им. Даже если преображение отсрочится лишь на несколько оборотов, для Гиеджи это будет сокровищем. Мы, бесплотные, не должны забывать, как ценна быстротечность времени для тех, кто живёт во плоти.

И магистр Барбаш совершил поклон перед Гэрером Маиши. Правитель Пустыни коротко улыбнулся ему.

– Что же, асайи, – проговорил он, – я думаю, довольно разговоров. У нас есть два мнения: Триада и немедленное преображение или же контакт. Так решим же, чему быть!

Гэрер взмахнул рукой, и залу вновь наполнили густые волны. Асайи гасили глаза и сливались в единое общее сознание. Гиб Аянфаль увидел, что и Лийт, и Гиеджи, и Бэнья погрузились в него, и нырнул тоже. Это немного напоминало ему труд строителей из команды, но звучание общего сознания собора было более гармоничным и высоким. Он чувствовал себя равным среди равных, хотя соединялся с самими магистрами…

И вот сознание наполнилось мыслями. Миллионы слов и помыслов хаотично зароились перед его внутренним взором, все они вертелись вокруг двух вариантов: преобразить Гейст и создать Триаду или же призвать Сэлласа и попытаться услышать Пустыню. Гиб Аянфаль с трепетом видел, что несмотря на воззвание Гэрера и магистра Барбаша в общем сознании устойчиво мелькают мысли о том, что Гиеджи должна быть преображена немедленно, что это её долг и никакая юность не может быть оправданием отсрочки. Будучи в погружении, он сжимал её руку и думал, что она должна остаться. Только когда она сама скажет, что хочет быть Девятой, это должно свершиться.

Объединённое сознание вращалось в волнах ещё несколько мгновений, после чего выстроилось как стройная и ясная структура. И было решено: Гиеджи остаётся собой, но Сэле-Сантей должен явить Сэлласа Салангури. После этого асайи вынырнули из волн.

– Хорошее решение, – мягко проговорил магистр Элоис, – только нужно, чтобы прибыл сюда и сам Девятнадцатый Сэле.

Гиеджи в этот момент тихо выдохнула разгорячённый воздух и украдкой взглянула на Гиб Аянфаля. Очень тихо они отпустили руки друг друга, чтобы этого прикосновения никто не заметил.

– Гэрер Маиши! – Прежде молчавший Лийт поднялся со ступени. – Позвольте, я отнесу весть! Я совершу прыжок, и господин Сэле узнает всё через миг после того, как я отправлюсь.

Гиб Аянфаль прежде Гэрера Маиши окликнул Лийта:

– Лийт! Для тебя это может быть опасно! Ты под пламенем Салангура, Пустыня опять тебя уничтожит!

Лийт обернулся к нему, и в его голубых глазах вспыхнуло искреннее возмущение:

– Да ты что, Янфо? – ответил он. – Чтобы я ещё раз оказался сожжёным? Не бывать этому! Теперь Пустыне не одолеть меня!

– Гиб Аянфаль, ты зря так беспокоишься, – с улыбкой осадил Гэрер молодого асайя. – Лийт, я позволяю тебе совершить прыжок. Ты волен идти хоть сейчас. Передай всё, что слышал и видел на соборе своему господину.

Лийт гордо вскинул голову, окинув техников волн колким взглядом, и вышел из залы. По колебаниям волн, вспыхнувшим снаружи, Гиб Аянфаль понял, что он немедленно совершил прыжок.

– Как мы подготовимся к грядущей буре? – спросил тем временем магистр Канзир. – Явление Сэлласа вряд ли пройдёт спокойно, даже если потом шебды узнают его.

– Магистр, я настаиваю на решении, которое предложил вам ранее, – ответил Гэрер Маиши. – Будет лучше, если воплощённые и пробуждённые даишиды прибудут сюда и перенесут пыль бесплотных и ещё спящих. Не сочтите это недооцениванием даишидов, но клан Макках пока обладает наибольшей мощью.

– Что ж, мы согласимся, – ответил магистр Канзир, – к Макках мы придём. Мы приведём и свою пыль, и свою башню. Да будут наши общины отныне вместе.

Магистр Канзир совершил поклон перед магистром Барбашем и Гэрером, после чего мягко растворился в воздухе. Гэрер кивнул ему, но сам остался на месте, тогда как другие маккахиды начали расходиться. Устремив взор вдаль, Гэрер о чём-то думал, и в глазах его таилась печаль…

– Мы можем идти, – обратился Бэнья к Гиеджи и Гиб Аянфалю. – Хорошо, что так решили! Гэрер Маиши мне открывал то, что он видел на преображении… Это очень тяжело!

– Благодарю, Бэнья, – ответила ему Гиеджи, – пойдём, покажешь нам поселение. Только сначала я хочу кое-что сделать.

Она улыбнулась Бэнье, а потом подбежала к Гэреру Маиши. Пустынный правитель оторвался от раздумий и взглянул на неё. Гиеджи без слов приникла лбом к его плечу.

***

Первые дни Гиб Аянфаль и Гиеджи чувствовали себя больше гостями, чем жителями поселения Алой башни. Маккахиды сами готовили обители к буре, плотнее стягивая их стебли ближе к поверхности, так что под конец поселение стало представлять собой не ряды обителей, разделённые улицами, а плотный клубок стеблей, растянувшийся над поверхностью. Только одна Алая башня продолжала выситься над окрестностями непреклонным столпом. Вверх из её жерла вырывался горячий оранжевый поток волн, формировавший плотный купол над поселением. Гиб Аянфаль ещё старался как-то пристроиться к ним, чтобы помочь, но техники просили его не тревожиться, а лучше сопровождать госпожу гаэньши.

– Аба Роз говорит, что здесь такие же порядки, как в становой обители Макках на Анисане, – пояснял ему Бэнья, – там живут только техники волн, а приглашённые асайи-созидатели во всём их слушаются. Так и здесь. Только матрона Бамму, мастер Дана и Гэрер Маиши ещё могут принимать решения. А в остальном над всеми главенствует магистр Барбаш.

Магистр Барбаш действительно властвовал. Его волновое воплощение было таким же плотным и постоянным, как у мастера Даны. Гиб Аянфаль часто видел их рядом, когда они распоряжались подготовкой обителей. Гиеджи немного смущалась, но однажды решилась подойти к нему и прямо расспросить о тревоге, наполняющей волны, и о том, когда явится новая буря.

– Мы не видим, откуда и когда она прилетит на этот раз, – ответил ей магистр, – но все мы, бесплотные, чувствуем, что волны Пустыни вышли из равновесия несколько декад назад. Магистр Канзир говорит, что и сознание Ниндавы совсем помрачилось, так как Пустыня захватывает власть над твердынной пылью. Либо в этом столкновении мы вытесним Неизведанное, либо… всё кончится. Мастера предвидят, что одна из событийных нитей ведёт именно к этому: к погибели для всех асайев Пустыни. И вы, юная гаэньши, помните об этом. Будет миг, когда все наши пути окажутся в ваших руках.

Такое мрачное предвестие опечалило и Гиеджи, и Гиб Аянфаля. Молча они ушли от магистра, но больше о том не говорили.

А на пятый день Гиб Аянфаль увидел удивительное зрелище – к поселению медленно приближались исполинские глубинные твари. Их было больше десятка, длинные чёрные тела покрывала плоская чешуя, а безглазые сплюснутые головы оканчивались гладкими клювами. То были пылевые черви, которых глубинные использовали как каналы внутри твердынь. Они медленно ползли по песку, перекатываясь тяжёлыми кольцами. Их сопровождала сотня техников и мастеров волн в чёрных и темно-фиолетовых одеждах с энергометками на строгих лицах. Часть их явно была бесплотными.

Когда они приблизились к поселению, перед ними явился и магистр Канзир. Они с Барбашем церемонно приветствовали друг друга, после чего Канзир издал низкий рёв, оборачиваясь к червям. Черви поднялись. Пять из них впились клювами в песок и вгрызлись в него, частично погружаясь на глубину. Хвосты их поднялись вверх и переплелись, образуя чёрный столп. Алая башня отреагировала на это мощным волновым всплеском. Остальные твари свернулись вокруг новой "башни" кольцами и замерли. Рядом с ними засеребрились призрачные фигуры остальных даишидов. Их пыль пребывала внутри тварей и таким образом они и смогли переместиться в поселение по просьбе Гэрера Маиши.

Однако на этом встречи не кончились. Во второй половине дня в поселение прибыли и воплотились в пурной купальне два странника – Лийт и Лурен. Гэрер Маиши сам вышел встречать их в небольшую залу, в которую странники явились уже воплощёнными и одетыми. И если Лийт со спокойным достоинством доложил о выполненном поручении, то для Лурена встреча оказалась сложной.

Едва увидев пустынного правителя, Лурен замер на месте, и его жёлтые глаза расширились, наполняясь изумлением. Гэрер уже отпустил Лийта, и странник подошёл к Гиб Аяфалю и Гиеджи, которые тоже пришли его встретить. А Лурен всё стоял и смотрел на правителя, не в силах двинуться места и подойти ближе. Гиб Аянфаль забеспокоился и тронул сотворника за плечо. Но Лурен едва обратил на него внимание.

– Это же… это же Гэрер Маиши? – спросил он, с трудом пряча дрожь в голосе.

– Да, Лурен, – ответил Гиб Аянфаль, – это Маттэ Маиши, Гэрер.

Лурен только молча отстранил от себя его руку. А Гэрер Маиши сам подошёл к нему, внимательно вглядываясь в лицо. Без слов он возложил ладони на плечи странника, окружая его своим внутренним полем, которое засеребрилось вокруг едва заметным куполом. Лурен закрыл глаза, чуть склоняя голову. По его щеке с лёгким шипением поползла одинокая пылевая слеза.

– Где остальные? – резко спросил он спустя некоторое время, вновь устремляя на Гэрера требовательный взгляд.

Гэрер отпустил его плечи. На лице его отразилась усталость, как будто это прикосновение очень его истощило.

– Они не смогли перейти границу, как и ты, – сказал он, – их монады и верхние отражения – в Покойном поле, которое я храню здесь уже двадцать циклов. И ты был там. Прежде чем некто не забрал тебя... Это случилось уже довольно давно. Скажи, кто твоя творица здесь?

– Она…. Росер, – сбивчиво ответил Лурен, – я зову её матерью. Но была ведь и другая! Садхи Багряница! Она ждала нас.

– Верно, и сейчас ждёт, – негромко ответил Гэрер, – да, она твоя мать. Но и Росер достойна того же. И я заповедую тебе почитать их равно. Скажи, она уже в пути сюда вместе со всеми?

– Да, – ответил Лурен, – они не стали совершать прыжок, но господин Сэле домчит их в Вечном Пламени очень скоро!

– Хорошо, – голос Гэрера прозвучал совсем тихо, – я ожидаю, что они успеют до бури. А мы ещё поговорим с тобой о многом. Пока же ступай и побудь в компании молодых асайев. Они тебя ждут.

И Гэрер с улыбкой кивнул в сторону Гиб Аянфаля, Гиеджи и Лийта, которые вынужденно наблюдали все. Лурен поджал губы и склонил голову перед Гэрером. Он поднял взгляд лишь только когда пустынный правитель направился прочь. Но смиренное настроение его продержалось лишь до того мига, пока он не взглянул на Гиб Аянфаля.

– Вы почему сбежали и ничего не сказали мне?! – разразился он бурной тирадой, направляясь к ним. – Остальные сделали вид, что знали! Здесь Гэрер! Я должен был увидеть его раньше!

– Я же тебе и прежде говорил про него! – воскликнул Гиб Аянфаль. – И не раз!

– Мало ли что ты говорил! – возражал Лурен. – Я должен был его увидеть, а не услышать про него! Он! Я вспомнил! Я столько понял! Я живу снова! И я должен был узнать всё это раньше, чтобы не мучиться так…

– Ты вовремя всё узнал! – вступила в разговор Гиеджи. – Росер успела тебя разогнать, ты хотя бы не выглядишь ребёнком! Если бы ты всё это вспомнил и был бы ещё как дитя, это было бы ужасно.

– Я бы тогда попросил её разогнать меня ещё быстрее, – ответил ей Лурен. – О, скорей бы она пришла сюда! Если она смогла дать мне жизнь, то, наверное, сможет дать её и остальным! Как бы я хотел, чтобы следующим вернулся в жизнь Каами-Рай! – Глаза Лурена даже засияли от радости. – Вот это был величайший странник! Никто его не превзойдёт! А вы оба уступаете ему!

И он решительно указал рукой сначала на Гиб Аянфаля, а потом и на Лийта. И если Гиб Аянфаль не обратил особого внимания на резкое суждение сотворника, то Лийт недовольно нахмурился.

– Я слышал о нём, – сказал он, – но Каами-Рай оказался слабее Пустыни. Он не вернулся. А я возвращался, хотя и не помнил ничего!

Гиб Аянфаль почувствовал, что между его сотворниками стремительно зарождается соперничество. Это подсказало ему пламя, вдруг ожившее в груди. Алым шаром оно расцвело и отразило в себе чужие накалённые эмоции. Когда-то Росер говорила о том, что это неизбежно, если только они не станут одной командой. Но накануне борьбы с Пустыней такое нельзя было допускать.

– Нечего сейчас думать над тем, кто кого превосходит, – сказал он вставая между Луреном и Лийтом. – Я призываю вас оставить это хотя бы до поры, пока мы не минуем бурю! Лично мне всё равно, кого я превзойду, а кого нет!

Лийт внимательно пригляделся к нему, склонив голову и чуть прищурив глаза.

– Нет, Янфо, – задумчиво проговорил он, – ты всего лишь подавляешь это в себе! А оно живёт. Это часть пламени, и я увидел его в тебе ещё тогда… В обители господина Сэле. Как и мы, ты не избавишься от этого вечного желания быть первым. Но ты прав, сейчас нам надо бы собраться в команду. И раз уж и я, и Лурен каждый оказались по-своему слабее Пустыни, то мы готовы признать, что главный из нас – ты. Я почти погиб в пылевой туче. А ты… ты собрал всех исчезнувших асайев!

Он взглянул на Лурена, и тот коротко кивнул.

– Готов признать главным того, кто сбежал и провел через бури вот её. – Он указал рукой на Гиеджи. – У тебя крепкие пути, Янфо. За то я и выбираю тебя!

Гиб Аянфаль лишь молча вскинул голову. Он ощутил радость Гиеджи, которая наблюдала за всем этим спором со стороны.

А ещё через день перед вратами поселения опустилась алая пылевая туча, из которой собственной персоной вышли консул Сэле, Ае, аба Альтас и Росер. Маккахиды и даишиды устроили им торжественную встречу, выстроившись на площади поселения.

– Гэрер Маиши! Какая радость! На Анисане я и не надеялся увидеть вас! Ну да про Табу вы знаете! – восклицал аба Альтас, почти вбегая во врата и приближаясь к правителю Пустыни. – А ныне мы встретились, не без помощи моих воспитанников, конечно! Это всё мои воспитанники! Ае, Гиб Аянфаль и Гиеджи.

И аба принялся расхваливать своих детей на все лады, представляя их Гэреру. Консул Сэле при этом едва удерживался от смеха и весело подсказывал абе Альтасу похвалы. Сам он приветствовал Гэрера Маиши спокойно, будто не в первый раз. Маккахиды и даишиды со спокойствием смотрели на это, но некоторые все же тихо скрывали улыбки. А Риши, вертевшаяся во дворе до прибытия асайев, поспешила скрыться от такого шума.

А тем временем во врата поселения тихо, будто украдкой зашла Росер. Она снова задержалась и была последней. Гиб Аянфаль заметил, что она выглядела непривычно растерянной и кого-то искала глазами, пока не наткнулась на Гэрера Маиши.

Гэрер, прежде отвечавший что-то мастеру Альтасу, замолк и посмотрел на неё долго и серьёзно. Его взгляд будто сковал Росер. Она замерла, а потом совершила приветственный поклон так неловко, будто делала его впервые.

– Ещё одна творица! – бодро представил её Сэле, тогда как Гэрер не отводил от пришедшей пристального взгляда. – Росер из храма Рутты! Она привела в жизнь Лурена! Да ты и сам это видел, Маттэ. Позволь я пока уведу её к матроне Бамму.

И Сэле, крепко взяв Росер под локоть, пошёл вместе с нею в обитель. Гэрер Маиши ещё немного постоял, о чём-то раздумывая и провожая её взглядом. Потом он едва заметно улыбнулся и обратился к Ае, терпеливо дожидавшемуся аудиенции.

«Видел? – В сознании Гиб Аянфаля зазвучал голос Гиеджи, прикоснувшейся к его руке. – Она явно сторонится Гэрера! Хотелось бы знать, почему!»

Глава 30. Преображение Гаэ

Le Sacre du printemps

Буря шла плотной тяжёлой полосой, окружая поселение со всех сторон. Магистр Барбаш говорил, что никогда не видел такой агрессии и мощи в Пустыне за всё время. После полудня поднялся ветер. Под защитный покров он пробивался резкими порывами, а за его пределами метался бешеным ураганом, вздымающим тучи первокаменного песка. Песок горел, попадая в стелющиеся низко над поверхностью пылевые тучи…

Все бесплотные слились, поддерживая покров. А когда тучи приблизились и атаковали, то и воплощённые техники поднялись на защиту. По одобрению магистров воплощёнными маккахидами и даишидами командовал мастер Роз. Ае тоже хотел присоединиться к ним, однако мастер убедил его остаться рядом с Гэрером Маиши, который стоял перед вратами поселения и руководил защитой от бури. Ае согласился. Всё же ни разу он не участвовал в сражениях и любое насилие было ему отвратительно.

Сотня техников в красных и фиолетово-чёрных плащах окружила мастера Роза и, слившись внутренними полями в оранжево-лиловый купол, они все вместе устремились в небо, отбивая атаки пыли и отбрасывая её назад. Следом за ним вздымали свои головы понукаемые даишидами пылевые черви, прежде окружавшие Чёрную башню. Будто тёмные нитки смерчей, они вцеплялись клювами в небо и поглощали пыль, которую техникам удавалось отбить у бури. Бой проходил по всему периметру купола, разрываясь всполохами молний и пламени. И не все его выдерживали. Порой среди чёрных клубов вспыхивали бело-жёлтые вспышки, сотрясавшие волны страшными веяниями.

– Гибнут, – негромко проговорил магистр Барбаш, чей призрачный двойник слабо алел рядом с Гэрером. – Не могу поверить, но оно разрывает отражения, не останавливается перед смертью…

– Гэрер, вы всё ещё считаете, что мы сможем договориться? – мягко спросил магистр Канзир, тоже присутствовавший рядом в виде слабого двойника. – Уже пятеро асайев погублено Пустыней совершенно открыто.

– Мы должны, – ответил Гэрер Маттэ, – оно хочет нашей погибели, но мы не можем быть такими же! Иначе что нас отличает?

– Но это также указывает на то, что ему доступна грань жизни и смерти, – будто из пустоты раздался голос магистра Элоиса, – только творицы могут разорвать самое верхнее, пятое отражение…

Магистр-ламехтид тоже участвовал в битве, как лучший покрыватель защищая воплощённых от ударов пыли. А все остальные асайи собрались вокруг правителя. И матроны, и маленькая Риши, и странники, и семейство абы Альтаса. Магистр Барбаш предлагал им укрыться в обителях, но асайи отказались. Обители не могли защитить их лучше, чем покров мастеров волн. Если не будет покрова – никакие стебли не спрячут от пыли и волн гневной Пустыни. И если буря не уймётся, если и явление Сэлласа не поможет, но усугубит всё, то они всё равно погибнут. Аба Альтас так прямо и сказал, что им позорно отсиживаться в обителях, пока маккахиды и даишиды рискуют жизнями, чтобы защитить их. Потому асайи окружали Гэрера Маиши, вместе с ним наблюдая за бурей. Гиб Аянфалю очень хотелось устремиться в бой… Он смотрел на бурю и вспоминал всё то, чему научил его алый консул. Так хотелось использовать и пламя, и скорость! Но семейство и даже сам Гэрер с магистрами приказали ему оставаться на месте. Хоть буря и теснила асайев, но ведь самую главную силу, алого консула она ещё не видела.

С самого прихода в поселение консул Сэле засел в башне Макках и оставался там на протяжении всех дней. Аба Альтас уже волновался – скоро ли явится Сэле и скольким ещё техникам волн придётся перенести погибель, пока консул «пребывает в себе». Гэрер просил его сохранять спокойствие. Однако беспокойство абы разделяли многие. Буря атаковала всё яростнее и в какой-то миг прорвала защитный купол, устремившись к воплощённым асайям тёмными клубами пыли. Жар коснулся лица Гиб Аянфаля, и он в последний миг воззвал пламя, закрываясь от атаки бури оранжево-алым волновым полем. Пыль зароилась вокруг него, стремясь пробить эту защиту. Сквозь прорехи между чёрных клубов Гиб Аянфаль видел, что и другие защитились так же: Лурен и Лийт закрылись сгустками пламени, вокруг Гиеджи поднялось куполом синее поле, а чуть дальше сияли белыми вспышками внутренние поля остальных асайев.

«Пыль надо оттеснить назад, за купол!» – услышал Гиб Аянфаль в волнах призыв Ае, а затем увидел, что старший родич устремился вперёд, тесня белым щитом внутреннего поля непроницаемо чёрный пылевой рукав, упирающийся в него будто с самого неба.

Молодой асай сконцентрировался, усиливая пламя и тоже побежал следом, видя что и сотворники его следуют за ним. В миг опасности они втроём почувствовали себя удивительно связанными. Алое пламя засияло в груди и объединило их, подсказывая, что делать, как выгнать враждебную пыль. А пыль сопротивлялась. Она давила на окружавшие их алые полусферы, и сопротивление её становилось тем сильнее, чем ближе Гиб Аянфаль и его сотворники подбирались к месту прорыва. Единичные пылинки порой попадали внутрь и больно обжигали их.

Только Гэрер Маиши не бросился навстречу пылевому ветру. Он остался стоять где стоял, и купол его внутреннего поля светился жёлто-белым огнём в черноте стихии, отражая все атаки бесновавшихся вокруг клубов пыли. Под его покровом находились Бамму и Росер. Их следовало беречь больше всего, ведь кто, если не они, сможет вернуть к жизни павших, когда всё успокоится? Гиб Аянфаль слышал сквозь гул волн, что Ае призывает и Гиеджи тоже отправиться под защиту Гэрера. Но Гиеджи не слушалась и даже нарочно ускользала от старшего родича. Плотное синее поле окружало её тонкую фигуру, и она мчалась навстречу буре вместе с Гиб Аянфалем, яростно отбивая все атаки пыли.

Бэнья был вместе с Риши. Как и Гэрер, он попытался окружить юную ядущую защитным полем, но пыль очень скоро сбила его. Бэнья упал, и его поле ослабло, затрепыхавшись перед темнотой слабым всполохом. Тут и случилось удивительное: Риши выскочила вперёд родича и с пронзительным криком устремила тонкие руки навстречу стихии. И пыль, готовая сжечь беззащитных асайев, вдруг замедлила своё движение и закружила вокруг детей Бамму, угрожающе сжимаясь, но всё же не трогая их. А в следующий миг её отбросила незримая силовая волна. Раздался рёв – аба Альтас вырвал из обителей целую тучу серой строительной пыли и направил её на противника, защищая Бэнью и Риши.

Больше отвлекаться на волны и наблюдать за остальными Гиб Аянфаль не смог: он вырвался вперёд и почти достиг места прорыва, убежав далеко от обителей. И здесь ощутил, что не может двигаться и теснить пыль дальше. Чёрная туча стелилась перед ним сплошной пеленой и не пропускала. А когда Гиб Аянфаль совершил лишь крохотное усилие, толкнув её, пыль пришла в движение и полетела на него сотней чёрных нитей. С поразительной лёгкостью она пробилась под его поле и обожгла тело. Гиб Аянфаль едва успел отскочить в сторону, уклоняясь от большинства атак и собирая пламя вокруг себя в виде алых лепестков, отражающих удары пыли. Но туча не останавливалась. Она заметалась над его головой, и Гиб Аянфаль с ужасом ощутил, что некто, кто управляет ею, искренне желает причинить ему боль, разрушить, подчинить себе.

В этот миг рядом с ним возник мастер Роз. После долгого боя с пустынной пылью он каким-то чудом сумел сохранить полностью невредимыми и пурное тело, и одежды. Мастер Роз одним взмахом руки отбросил атаковавшее их пылевое облако, направив в него огромный жёлтый всполох энергии, и обернулся:

– Крайне жестоко, – преспокойным голосом заметил он, – как в самых лютых столкновениях общин. Однако, чувствую, что алый консул вот-вот скажет своё слово.

Гиб Аянфаль не успел ничего ответить. Нутро вдруг обдало жаром, и по долине прокатился алый вихрь, вытесняющий чёрную тьму обратно за защитный купол. Воплощённые асайи остались на местах, и их внутренние поля, сиявшие яркими огоньками в темноте, погасли. Теперь не было нужды так защищаться – окрестности укрывало полупрозрачное алое сияние, за которым продолжала метаться сгустившаяся тьма.

– Иди туда, – мастер Роз коротко кивнул Гиб Аянфалю и указал на то место, где остались Гэрер и творицы.

Гиб Аянфаль хотел спросить, а что же будет делать он, но не успел. Мастер отвернулся и исчез, совершив пространственный скачок.

А рядом с Гэрером уже собрались воплощённые асайи. Здесь было и несколько техников волн, вернувшихся с передовой. Их лица и тела были покрыты чёрной сеткой пылевых каналов и сплошными пятнами ожогов, а от одежд почти ничего не осталось. Росер и Бамму уже оказывали им помощь, заживляя пурой самые тяжёлые повреждения. Гиб Аянфаль быстро обвёл всех глазами, с замиранием находя знакомые лица. К его радости, уцелели все, хотя каждого задело пылью. Бэнья под строгим взглядом Риши растирал огромный чёрный ожог на груди, а у Лурена чёрные пятна покрывали правую руку до самого плеча.

– Могло быть и хуже, – говорил он Лийту, отделавшемуся несколькими трещинами на лице, – я думал, эта буря только на нас с тобой кинется, а нет. Пострадали все!

В это время к Гиб Аянфалю подошла Гиеджи. К его радости, супруга была в полном порядке.

– Почему он не сделал этого раньше? – негромко спросила она.

– Не знаю, – ответил Гиб Аянфаль, – может быть, другие ему сказали, что так будет лучше.

Гиеджи покачала головой и обернулась к поселению. От него к асайям шли двое – сам Сэле и мастер Дана Уэссу. Оба спокойные и невозмутимые, как будто и не замечающие мятущейся за барьером бури. Впрочем, мастер Дана выглядел мрачнее обычного.

– Я готов, – сказал алый консул, останавливаясь перед молчаливо встречающими его асайями. – Сэллас явится. Только вот…

– Я знаю, – опередил его мастер Дана. – Дай мне миг.

Он подошёл к Гэреру Маиши и склонил перед ним голову в почтительном поклоне.

– Прощай, Маттэ! – голос его прозвучал совсем иначе. Печаль наполняла его, так что казалось, что Гэрер и Семнадцатый Сэле прощаются навсегда.

Гэрер тоже поклонился.

– Ступай, Дана, – ответил он, – долгий путь лежит перед тобой.

– Предрекаешь, – не то спросил, не то просто ответил мастер с едва заметной улыбкой.

И Гэрер тоже улыбнулся, а потом они на миг соприкоснулись лбами, взяв друг друга за плечи. Это было единственное прикосновение, которое Семнадцатый Сэле позволил себе за всё время бытия в Пустыне. После он, ни на кого не глядя, подошёл к алому консулу и исчез в восставшем языке оранжево-белого пламени.

– Итак, – продолжил Сэле, вновь привлекая к себе внимание задетых бурей асайев, – я начинаю. Только хочу предупредить. Сэллас – совсем не такой, как я или Дана. Все эти пятнадцать оборотов отсрочки я неустанно боролся и даже дрался с ним внутри себя, чтобы убедить его действовать здесь как асай, а не как инут. Не уверен, что он проникся, так как он склонен прислушиваться только к своей матери-супруге Гаэ Онсарре, а я смягчал его нрав силой. Даже вы, мастер Альтас, таких не видели! Меня с вами не будет. Он захватит моё пурное тело, тогда как я погружусь в него. Смотрите же, попытайтесь удержать его в нужном русле!

– Будь спокоен! – ответил ему Гэрер Маиши. – Мы договоримся. В конце концов он ведь идёт, чтобы защитить нас.

Сэле только усмехнулся, а затем стрельнул глазами на замершего неподалёку Гиб Аянфаля.

– Запоминай! – крикнул он с улыбкой, а потом медленно и немного демонстративно приставил указательный палец к межбровной энергометке.

Его охватило пламя, исполинским столпом вонзившееся в небо и едва не разорвавшее защитный купол. Асайи отступили, укрываясь внутренними полями от жара, и с ожиданием смотрели на огонь. А он полыхал долго, и даже буря снаружи как будто на некоторое время унялась. Давя массой пыли, она наблюдала за тем, как в Пустыню является тот, кто некогда был здесь пробуждён.

Наконец пламя сжалось, охватывая гибкую согнутую фигуру, зловеще чернеющую в алом мареве боли, окутавшем её. Как только последние оранжевые искры скрылись во внутреннем поле, этот некто выпрямился, являя себя асайям. Он был облачён в длинные чёрные одежды с алой полосой по центру. На серебристом лице горели золотом жгучие и жестокие глаза. Сэллас Салангури лишь внешне походил на асайя. Его внутреннее поле и резкие движения были совсем чужими и незнакомыми. Это был истинный принц-инут, таким он навечно запечатлел себя в пространствах Салан-Гитэна.

Сэллас остановился перед Гэрером Маиши и вскинул голову.

– Гэрер Маттэ, – голос его зарокотал прямо из воздуха и ещё больше стеснил асайев, замерших перед инутом, – последний говорил мне о вас и об остальных. Эти шебды… Я знал их когда-то. Но я не был их господином. Ими владел мой безумный сотворник. Потому я не надеюсь, что они решат выйти со мной на контакт. Я защищу вас, но если они не смирятся передо мной, то я их уничтожу.

– Уничтожите? – спросил Гэрер. Ему одному хватало выдержки говорить со столь древним созданием. – Но я полагаю, ваша великая мать-супруга желала бы иного исхода. Она была бы милосердна!

Сэллас жёстко усмехнулся:

– Она разрушила Анис-Гитэн. И не случайно. Это была её воля, и многие погибли во Взрыве! Такова была цена свободы. Каждый из вас живёт с монадой, кои прежде носили шебдов, инутов и дэви. Их смерти стали причиной ваших жизней. Но я понимаю ваш ужас. Вы – асайи, свободные дети. Она хотела, чтобы вы были такими, мягкими. Её радует ваша доброта. Но те, кто вам противостоит, хотят вашу пыль и вашу твердыню, чтобы жить здесь самим. Хоть они и боролись за свободу, но никогда не были асайями, не освобождались от тяги обладать. Вам этого не понять. Лишь темнейшие из вас растят в себе страсть к владению, но она ничтожна по сравнению с тем, что испытывали ваши предтечи. Вы не шебды и не инуты, а ваши творицы далеки от дэви. Я не вижу иного решения, кроме силы. Потому не мешайте мне!

– Стойте! – голос Гэрера прозвучал с такой внутренней мощью, что Сэллас, уже отвернувшийся, чтобы уйти, остановился и замер на месте, подчиняясь. Долгим и испытующим взглядом он посмотрел на Гэрера.

Гэрер Маиши же бросил короткий взгляд на полупрозрачного двойника магистра Барбаша.

– Мы не сможем вечно сдерживать эту бурю, Маттэ, – ответил магистр, – она не рассеется и не отступит. Но будет давить нас со всё возрастающей силой. Пройдёт десяток оборотов… и что потом?

Гэрер Маиши кивнул и ответил Сэлласу:

– Мы принимаем вашу помощь. Но всё же, если будет хоть малейший шанс на контакт, не упускайте его!

Губы Сэлласа тронула снисходительная улыбка.

– Сомневаюсь, Гэрер. Я чую знакомую мне Тень… – Он взглянул на магистра Барбаша. – Когда я достигну границы, снимите передо мной покров. Пусть эта Тень выйдет. Мне есть о чём с ней поговорить. Защищайтесь сами за моей спиной!

И он пошёл к барьеру, сильный и непреклонный. Ветер развевал черные полы одежд, под которыми виднелись белые ноги, оплетённые алыми лентами. Они оставляли на песке выжженные следы. Гэрер Маиши смотрел вслед сыну Гаэ Онсарры, и на лице его играло едва заметное беспокойство.

Когда Сэллас приблизился к границе, буря совсем стихла. Сплошной чёрный покров окружал защитный купол, не шевелясь и поглощая весь свет. Сэллас взмахнул рукой, и купол разошёлся перед ним, открывая врата для пустынного ветра. Он остановил его своим внутренним полем и что-то крикнул на древнем языке пра-асайев, не понятном никому из ныне живущих. И в тот же миг чернота перед ним преобразилась – пыль разделилась на отдельные сгустки, и их подёрнуло тёмно-синее свечение. Это как будто были фигуры в длинных одеждах. Глаза их горели белым огнём. Бесконечными рядами они стояли друг над другом, уходя на высоту. То были шебды… Гиб Аянфаль даже различил их лица. Они взирали с небес, исполненные мрачным ожиданием, а впереди восстала огромная тень, та самая, которую он уже видел не раз. Только теперь она не рассеялась, а становилась явнее с каждым мигом. В ней забелел чей-то лик, а затем она плавно обратилась в исполинское волновое воплощение. Будто пра-асай в длинных черных одеждах с зелёной полосой. Не то принц, не то… творица! Что-то двойственное так и сквозило в чертах её замершего лица, в тонких колебаниях внутреннего поля, расширившегося и охватившего будто всю Пустыню. А тишину, установившуюся с её приходом, сотряс голос Сэлласа:

– Элейша! Нечестивый!

Внутреннее поле Сэлласа вспыхнуло и наполнилось оранжево-алым светом, колючим и полным агрессии.

– Как и прежде, ты способен лишь безумствовать! – продолжал он. – И ведёшь за собой подобных тебе искажённых! Ты забился сюда, чтобы потешить себя ложным величием! Но здесь не Анисан, и я уничтожу тебя, завершу то, что начал!

Воплощение Элейши не дрогнуло, но её голос пронзительным шёпотом наполнил небо и проник всюду:

– Сэллас… Как смеешь ты упрекать в безумии тех, кто был навечно заперт здесь? Ни ты, ни другие принцы и дэви Гаэ ни разу не вспомнили о самых верных, когда завладели твердынями и светилами. Кроме меня. Они – мои, и они сами признают меня вернувшейся госпожой! Это их Гитэн. И они – здесь. А я… Я везде.

И она сплошной пеленой тьмы метнулась навстречу Сэлласу. Вокруг Салангури восстало огромное алое пламя. Сияющий жар и холодная темнота столкнулись, поднимая ещё больший шторм, чем прежде. И магистр Барбаш едва успел закрыть покров, отделяя воплощённых и бесплотных асайев от новой битвы, которая разыгралась уже между предтечами. Небо сотряс вой – шебды волнами ринулись вслед за своей госпожой-принцем. Чёрные и дикие, они тысячами тысяч ног топтали пламя, пожирающее их, но не останавливались, ибо языки огня таяли во тьме. Это была уже и не битва, но чудовищный и хаотический танец, ураганом мчащийся по кругу. И конец его мог стать концом всего.

Асайи молча смотрели на это действо. К Гэреру Маиши подошла Бамму:

– Вы предполагали, что всё зайдёт настолько далеко? – спросила она, глядя на лютую бурю. – Помните легенду?

– Если они аннигилируют, то мы не сдержим этого взрыва, – спокойно ответил ей Гэрер, – пожалуй, что и Золотая звезда не удержится в своём движении, не то что твердыня.

– Вот то-то и оно, – согласилась матрона, а затем воззвала: – Гиеджи! Подойди ко мне!

Гиеджи отняла у Гиб Аянфаля руку, которую он сжимал с самого мига явления Сэлласа. Гаэньши подошла к Бамму и тихо склонилась перед ней.

– Я согласна, – негромко сказала она, – мать рассказывала, что она приходит только к Гейст. А ведь её здесь ждут, и только она может остановить своих детей.

Эти путаные слова таили за собой огромный и величественный смысл. Но Гиб Аянфаля взволновало другое. Он понял, что Гиеджи и Бамму решили совершить преображение. А ведь после слов Гэрера на соборе он надеялся, что это событие отсрочилось на более долгое время…

– Гиеджи! – Гиб Аянфаль подбежал к супруге, ощущая нарастающее отчаяние. – Зачем ты хочешь это сделать? Ведь Триады не получится! Сэле сейчас внутри Сэлласа и тебе его не остановить!

– Яфи... – Гиеджи с болью взглянула на него. – Я не смогу, но это сможет Гейст, которой я стану. Я не могу отступить. Иначе и ты погибнешь!

– Я знаю. – Гиб Аянфаль прикоснулся к её плечу. – Но я не боюсь! В погибели я буду с тобой. А если ты преобразишься, то позволь мне быть рядом!

Но Гиеджи покачала головой.

– Не надо. Со мной будет Гэрер Маиши. А ты… встреть меня! Прошу, помоги мне тебя узнать!

Гиб Аянфаль отступил. Он очень хотел обнять её, быть может, в последний раз. Но не смел сделать это под взглядами Бамму, Гэрера и остальных асаейв, наблюдавших их диалог. Но Гиеджи сама подошла к нему и на миг прижалась мягкой щекой к его щеке, не смущаясь взглядов. Когда она отошла, Гиб Аянфаль еще долго ощущал её драгоценное касание. А в это время подошли аба Альтас и Ае.

– Гиеджи... – Голос абы прозвучал очень мягко, и он возложил руки на плечи своей воспитанницы.

– Аба, благодарю тебя за всё, – сказала Гиеджи, принимая его объятия, – ты ведь…

– Я знаю и отпускаю, – ответил ей аба Альтас, – совершай что должно и не тревожься о нас.

Гиеджи отошла от него, ловя пальцами сбежавшую из глаза пылевую слезинку. После абы она обернулась к Ае и простилась со старшим родичем молча, на миг прижавшись лбом к его лбу и сжав его руки. Ае склонился перед ней, и Гиеджи отошла к Бамму.

– Я приготовлю госпожу к преображению, – властно велела белая матрона призрачным фантомам мастеров волн, – закройте нас от шума бури, он будет мешать.

– Крепись, Янфо, – коротко сказал Гиб Аянфалю Гэрер Маиши. Он взял Гиеджи за руку, и вместе с Бамму они пошли к замершим в тишине обителям. Гиб Аянфаль смотрел им вслед и ощущал, что и остальные асайи смотрят туда же, будто забыв о буре. Но никто не посмел пойти следом. А совсем скоро уходящие асайи скрылись за полупрозрачным белёсым куполом волн, укрывшим их шума и взглядов.

Чьи-то пальцы коснулись его плеча.

«Я сочувствую тебе, – услышал он в мыслях кроткий голос Бэньи. – Но так надо. Гиеджи совершает великий подвиг!»

Гиб Аянфаль ничего не ответил, отворачиваясь. Наполовину ослепшим взглядом он смотрел на бурю, ощущая, что внутри всё рвётся. Вот бы только сизигия смогла удержать то тепло, которое было между ними... Ведь не зря же Гиеджи сама попросила его об этом...

А буря лютовала, расходясь сильнее и сильнее. Защитный купол сжался, бесплотные мастера и магистры обступили воплощённых тесным кольцом, укрывая от диких волн и бьющих во все стороны молний. Алый вихрь и тьма переплелись, раздирая небо, разрушая всё и всех. Чёрная пыль, высвободившаяся из погубленных шебдов, металась вокруг и горела в небе белым огнём. Она попадала и внутрь защитного купола. Пылинки наполняли пронзительный ветер и щипали пурную кожу, принося с собой отголоски страшного жара, который был способен испепелить всё живое там, снаружи. Но асайи даже не защищались от этого. Все они смотрели на бурю, с трепетом ожидая, кто же возьмёт вверх… Если победит Сэллас – то Пустыню покроет волна гибели, ужас наполнит волны и не развеется никогда. Каково будет жить на просторах, где погибли не только мирные асайи, но и несчастные шебды, запертые здесь со времён Праматери? Если победит Элейша – страшный пылевой ветер усилится и разорвёт их, принеся смерть. А если никто – погибнет и сама Золотая звезда, и несомая ею вселенная. Это ожидание длилось долго, бесконечно долго… Пока Гиб Аянфаль не ощутил прохладное веяние, идущее откуда-то сзади. Будто синий свет искрой проскользнул над Пустыней.

Он увидел, что мимо них прошли двое. Гэрер Маиши вёл за руку Гиеджи, шагая навстречу неудержимой буре. Буйствующий алый свет и мятущаяся тьма хлестали их, трепали волосы и полы одежд, но они непоколебимо шли сквозь хаос волн и ветра вперёд, в самую утробу бури. Гиб Аянфаль во все глаза смотрел на их удаляющиеся фигуры, подернутые лёгким белым свечением, пока они не скрылись под мятущимися оранжево-чёрными завихрениями пыли и волн… А затем бурю вдруг пронзил слепящий столп света. Он устремился в небо, поглощая и алое пламя, и темноту.

И небо преобразилось. Наполнявшая его пыль вновь разделилась на отдельные фигуры, но на этот раз окружённые тонкими контурами золотистого света. Это снова были шебды, и было видно, как внутри каждого из них пульсирует живая пыль асайев. Шебды преобразились, и в них совсем не было опасной и враждебной тени. Они шагали по небу, и их голоса наполняли воздух несмолкающим хором. Никто из асайев не мог понять их речи. Только Бэнья вдруг закричал:

– Они поют! Они радуются!

– Скорее, плачут, – донёсся сквозь пелену хора голос Ае.

– Верно, – согласился Бэнья, не отрывая взора от неба, – они и поют, и плачут!

А из потока света поднялась исполинская фигура в синем покрове до пят, какой носят старицы. Гиб Аянфаль сначала не понял, кто это. Неизвестный поднял руки, и голос, протяжным зовом прокатившийся по небу, перекрыл плач, несущийся над Пустыней. Это была она. И она обернулась. Светящееся силой лицо, не принадлежащее живущим, огромные глаза, смотрящие будто из Белой Вечности. Праматерь Гаэ Онсарра восстала из небытия и вернулась! Губы её шевелились, она пела на забытом древнем языке. Гиб Аянфаль понимал: она сзывает шебдов, как детей своих. И они летят к ней стремительным золотым вихрем, поглощая её и растворяясь в ней, в её сиянии, разрывающем тьму. С Праматери спал старицкий покров, и она предстала над Пустыней в сине-белых одеждах полной сил дэви.

Освобождённая чёрная пыль клубами неслась прочь от неё, сметая песок и поднимая ветер. Гиб Аянфаль увидел, что Бэнья упал ничком. Он не чувствовал никого из асайев, всё в округе заполняли плач и пение. Белый свет волнами рассекал небо, перемешиваясь с темнотой. Но Гиб Аянфаль этого не видел. Голова его упала на песок, а активное сознание оставило тело, лежащее под усмирённой стихией, кружащей в небе вокруг очищающего света.

***

Белый-белый, измельчённый в невесомую крупу песок застилал всё вокруг, а над ним рыжело ясное небо с Золотой звездой, стоящей в зените. Живое тепло наполняло прежде замерзавшие просторы… Гиб Аянфаль поднял голову и осмотрелся. Обителей и башен не было видно – побелевшие стебли грудой лежали на песке, сметённые напором волн. Так же белы были тела пылевых червей и одежды асайев, рассеянных по долине, – всё выгорело от слепящего света. Только растрёпанные волосы чернели тут и там, выбившись из-под слетевших с голов капюшонов техников и мастеров волн.

Перед обителями высилось шесть огромнейших фигур бесплотных магистров. Ата, Барбаш, Эо-Ла, Элоис, Канзир и Циннандэ сидели на коленях, преклонив головы и закрыв глаза, смирённые свершившимся.

– Янфо!

Гиб Аянфаль оглянулся. Бэнья тяжело перевернулся на спину, но подняться не смог.

– Ты как? – спросил Гиб Аянфаль.

Бэнья покачал головой, оглядывая свои одежды: со спины они полностью выгорели, но спереди сохранили бледный лиловый цвет.

– Как же они пели! – сказал он. – Никогда не забуду! И знаешь… Шебды – вот странное слово! Никак не идёт из разума. Как думаешь, к чему это?

– Не знаю. – Гиб Аянфаль огляделся ещё раз. Он заметил, что невдалеке лежит на спине Ае, а ещё дальше аба Альтас. Но не к ним он должен сейчас идти. Они скоро поднимутся сами. А вот Гиеджи…

– А знаешь, что сейчас будет? – спросил Бэнья, глядя на горячее оранжевое небо. – Новая жизнь! Это было как конец цикла. И теперь начало. Янфо, прости, но я не могу подняться, чтобы помочь тебе… Может, позднее.

– Ничего, лежи! – ответил Гиб Аянфаль. – Я пойду один.

Преодолевая недвижность пурного тела, он поднялся, единственный среди всех, и зашагал туда, где когда-то кружилась бешеным вихрем буря. Вчера ли это было или ещё сегодня? Туда Гэрер Маиши увёл Гиеджи… Гиб Аянфаль чувствовал, что когда она шла мимо, то ещё была собой. И всё свершилось там. Под ногами поющей Праматери погибла прежняя, юная Гиеджи. Миг преображения Гейст призвал великую дэви Гаэ Онсарру из непостижимых волн Белой Вечности. Гиб Аянфаль не знал этого наверняка, но волны Пустыни открывали перед ним именно такую истину.

Он шёл очень долго, пока не увидел её на песке. Гиеджи лежала на спине прямо, раскинув руки и слегка запрокинув голову. Её одежда выгорела и светлые волосы разметались в беспорядке. Милые и нежные черты её остались прежними, но в то же время стали другими, холодными и отстранёнными. Это делало её похожей на мать, Сагиту-Гейст.

Гиб Аянфаль опустился рядом и протянул руку. Но не посмел к ней прикоснуться.

– Гиеджи! – позвал он и замолк. Имя звучало внутри него, рассеиваясь над Пустыней, замершей в чистейшей тишине, предшествовавшей началу новой жизни. Гиб Аянфаль закрыл глаза, смиряясь и ожидая. Время текло медленно, а звезда всё не двигалась с зенита, освещая и согревая белые долины. Гиб Аянфаль ощущал её свет всем телом, пока иной свет не коснулся его закрытых век. Нутро тут же скрутил знакомый страх, который зовут предвечным. Гиб Аянфаль вздрогнул и открыл глаза, глядя на лицо Гиеджи. Она пришла в себя и смотрела на него. Оба её глаза горели голубым светом и будили в нём трепет. Ему захотелось убежать прочь от неё, скрыться в Пустыне от света, который её глаза будут отныне излучать всегда. Но он удержал себя и всеми силами попытался разглядеть в ней ту, прошлую Гиеджи, самого дорогого асайя. Ведь видел же Маттэ Маиши свою аму в преображённой Гейст…

– Гиеджи! – снова произнёс он. – Ты помнишь?

Она ответила не сразу. Её веки слегка опустились, закрывая синий свет, а потом она негромко сказала:

– Яфи…

– Я обещал тебя встретить, – ответил Гиб Аянфаль, – пойдём к обителям. Нас ждут. Все живы!

– Не все, – тихо ответила Гиеджи. – Но многие. Отведи меня. К ним…

Её глаза сомкнулись, и вместе с этим стих и предвечный страх. Лицо Гиеджи снова замерло и стало таким же неподвижным, каким было, когда он нашёл её.

Гиб Аянфаль поднял голову. Впереди стояли Гэрер Маиши и Девятнадцатый Сэле. Гэрер в белёсых одеждах, но спокойный и величественный, как и всегда. Сэле – в одних лентах. Без улыбки они оба смотрели на Гиб Аянфаля. И молодой асай понял – отныне место Гиеджи в Триаде. Пока вместе с прежними правителями. Но потом…

Глава 31. Откровение Росер

Первые дни в поселении все приходили в себя. Аба Альтас не без труда поднял стебли одной из обителей, в которой расположились воплощённые техники и мастера волн. Они лежали на стеблях и ступенях, глубоко погрузившись в волны и восстанавливая силы. Покой поселения в это время оберегали бесплотные. Но в бдительной охране надобности не было: Пустыня была благосклонна. В поселение не только вернулось тепло, но и прибыли бесплотные техники от других башен, так как волны Пустыни стали для них открыты. Гиб Аянфаль тоже пару дней провёл во сне, а потом вместе с Луреном, Лийтом и поднявшимися маккахидами принялся за сбор рассеянных по окрестностям пылевых сгустков. Освобождённая асайская пыль стелилась на белом песке тёмными комьями, которые едва заметно колебались под веянием волн, но в целом оставались неподвижны. Преображение Гаэ отбросило их далеко от поселения Алой башни, так что асайям в поисках приходилось проделывать большой путь.

Тем не менее в течение нескольких декад вся живая пыль, захваченная шебдами, была доставлена в поселение. Матери Бамму и Росер, сам Гэрер Маиши и Бэнья тщательно осматривали её. Несмотря на то, что многие пылевые сгустки, принадлежавшие отдельным асайям, были очень повреждены, Бамму выделила несколько хорошо сохранившихся, которые даже принимали форму тела своих настоящих владельцев. По её словам, их необходимо было только поместить в пурные купели, а затем пробудить восстановленных асайев.

И действительно, возвращаясь в поселение с последних розысков пыли, Гиб Аянфаль увидел группу незнакомых асайев. Они сидели на стеблях возле врат «целительной» обители, а двое из них стояли рядом с абой Альтасом и увлечённо о чём-то говорили. Судя по одеждам и энергометкам, всё это были строители и сеятели, причём мастера-патриции. Аба Альтас оглянулся, ощутив приближение Гиб Аянфаля, и махнул рукой:

– А это Янфо! – громогласно объявил он, а едва Гиб Аянфаль приблизился, возложил руку ему на плечо. – Он учился у меня! Лучший ученик!

Двое асайев в одеждах архитекторов, с которыми он говорил, внимательно присмотрелись к молодому асайю.

– Лучший? – спросил архитектор в зелёных одеждах, с энергометками на щеках, которые были расположены так же как у абы Альтаса. – Но ведь это странник, Альтас!

– Теперь странник, а был строитель, – ответил аба. – Янфо, это мастера Сангуни и Тензин. Мои сотворники! А это мастер Акрити Тан. – Аба начал называть имена, указывая на сидящих вокруг асайев. Все они склоняли головы и с любопытством осматривали Гиб Аянфаля. А он не мог поверить…

– Вы все – пробуждённые? – спросил он, едва аба закончил. – Ваши пути восстановлены?

– Да. Искусство матроны Бамму столь велико, что лично я чувствую себя лучше, чем когда уходил с Анисана, – проговорил мастер Тензин. – А если шебды действительно примирились с нами, то Пустыня уже никогда не будет столь же опасной, как прежде. И впереди столько дел! Столько дел!

– Да, это самое прекрасное, – проговорил аба Альтас. – А Янфо вернётся на Анисан и принесёт туда известие!

– Хотелось бы верить, что он сможет, – задумчиво проговорил желтоволосый мастер Акрити Тан, задумчиво глядя на Гиб Аянфаля. – Команда Каами-Рая была сильна, но всё же не справилась. Возможно, шебды и погубили их. Но всё же я думаю, что известие было. Иначе ни вы, ни консул Сэле не пришли бы сюда.

– Откровенно говорю вам: не было вестей! – проговорил аба Альтас. – Или же они не были слышны никому, кроме госпожи Сагиты. Иначе как бы могло сохраняться Табу, о котором я вам рассказал? Янфо понесёт новую весть, которая должна будет разбить это противоречие между верхами и недрами.

В это время волны обители, ставшие благодаря большому числу асайев такими же густыми, как на Анисане, всколыхнулись, и по ним разнеслась весть: Гэрер Маиши сзывал всех асайев на главную площадь поселения к вратам Алой башни. Пылевые сгустки были собраны, мир установился над Пустыней, и Гэрер призывал отметить это первым великим торжеством.

Патриции поднялись со стеблей и чинно последовали на площадь за абой Альтасом, а Гиб Аянфаль преодолел это расстояние одним скачком.

На площади собралось всё поселение, как воплощённые, так и бесплотные. А кроме того были и техники из других башен. Так что можно было говорить, что пришли все асайи Пустыни, вернувшиеся к активной жизни. Над их головами пронёсся зов, похожий на Голос, и сознания асайев слились в единое поле, наполненное спокойным торжеством. Алые стебли башни поднялись, теснимые льющимся из её утробы светом, и из этого света выступила Триада Пустыни: Девятнадцатый Сэле, Гэрер Маиши и… Гиеджи. Знакомое лицо, те же одежды, но сияющие мягким светом глаза заставляли трепетать. Гиб Аянфаль смотрел прямо ей в лицо, ожидая, что она взглянет на него по-особому. Как смотрела всегда. Но она теперь там, с Гэрером и Сэле, объединённая великой Асу. Это было препятствием, и он чувствовал, что пока не имеет сил, чтобы преодолеть его и подойти к ней, как к своей супруге.

Тем временем Гэрер Маиши выступил вперёд и поднял правую руку в приветствии:

– Асайи Онсарры! – воскликнул он, и его голос наполнил площадь мягким эхом. – Пусть сей день отныне будет нашим торжеством в каждом обороте! Наши пути открыты, и они светом уходят в Белую Вечность! Путь асайя – путь дающего, мы шагаем сквозь пустоту, принося с собой свет и познание. Мы соединены с нашими предтечами, и совсем скоро они заговорят с нами и мы услышим. Пусть же сейчас они видят наш танец и радуются вместе с нами. Но прежде чем мы сольёмся в танце, я хочу воздать честь тому, кто заложил первый стебель нашего торжества. Без него это было бы невозможно.

Гэрер сделал шаг вперёд и громко позвал:

– Росер! Хватит скрываться, подойди!

Асайи переглянулись. У многих на лицах отразилось удивление. Гиб Аянфаль взглянул на белую мать. Она стояла в стороне рядом с Бамму и мастером Розом и выглядела очень взволнованной. Бамму кивнула ей, и Росер послушно от неё отступила, а затем совершила скачок через пространство, вмиг оказавшись рядом с Гэрером Маиши. Гэрер взял её правую руку за запястье и приподнял вверх.

– Асайи! Чествуйте! Чествуйте Каами-Рая! Это он принёс вести! – воскликнул Гэрер, так и лучась торжеством. Фигуру стоящей рядом Росер объял алый свет волн, и облик её преобразился. Рядом с Гэрером стоял рослый асай в пурпурном одеянии странника с алыми волосами, собранными в высокий хвост.

– Он принёс вести! – ещё раз проговорил Гэрер и с улыбкой взглянул на преобразившуюся творицу. – И вернулся уже другим! Асайи! Чествуйте Каами-Рая!

– Ками! Быть не может! – воскликнул Лурен, во все глаза глядя на Росер и в порыве чувств хватая за плечи Гиб Аянфаля и Лийта. – Ты посмотри на него! Что он с собой сделал!

Техники и мастера волн воздевали вверх руки, и устремляющиеся от них в небо потоки волн обращались в пламя. «Каами-Рай! Каами-Рай!» – восклицали они. Вслед за ними это восклицали и пробудившиеся созидатели, а мастер Тензин даже издал короткий торжествующий рёв как глубинный владыка. Бамму радостно улыбалась, переглядываясь с мастером Розом, который не высказывал удивления и был как всегда непроницаемо спокоен. Аба Альтас и Ае наоборот были поражены и неотрывно смотрели на творицу, которую обступили члены Триады. И Гиеджи, и консул Сэле чуть склонили головы перед Гэрером и той, кто соединила два Анисана.

Когда возгласы стихли, Гэрер отпустил руку Росер, и волны явили её прежний облик. Она была потрясена не меньше всех и быстро провела ладонью по щеке, заживляя дорожку, оставленную сбежавшей из глаз пылевой слезой.

– Ныне у неё иная жизнь и она белая мать, – проговорил Гэрер Маиши, – и она проложит пути для новых жителей Анисана вместе с матроной Бамму, подняв спящих в схоронах. И да начнётся первое торжество под лучами Илас-Гитэна!

Гэрер вскинул руки, и его внутреннее поле стремительно расширилось, охватывая поселение и уходя далеко за его пределы, объединяя раскинувшиеся вокруг пустоши и горы. Яркой звездой он взлетел вверх, и асайи помчались по площади, взмывая и устремляясь в танец под лучами Золотой звезды. Танец быстрый и вольный. Гиб Аянфаль мчался в нём, осознавая себя, но не пытаясь отделиться. Он видел в лучах света, что не только патриции, но и техники, и мастера волн взлетели, танцуя. А вокруг белого света, окружающего танец, скользили едва заметные тени. Шебды смотрели на своих потомков.

***

Лурен был возмущён.

– Нет, вы только подумайте, что он с собой сделал! – повторял он Гиб Аянфалю и Лийту, когда все асайи разошлись после танца. – Нет, я признаю, что он оказался лучшим и единственным, кто сумел вернуться. Но Ками – творица? Да он даже на призывы Садхи не откликался! А уж она умела звать так, что не можешь, а примчишься! Не любил храмы!

Лийт покачал головой:

– Ты, Лурен, дитя двух матерей, а мы с Янфо получили свои дары жизни только от неё, – ответил он, – так что не нам судить!

– А я не могу молчать, – не унимался Лурен. – Где она? Я хочу всё выяснить!

Однако выяснить он не мог. Сразу после танца Росер укрылась от лишнего внимания. И, похоже, ей помогал кто-то из техников волн, ибо странники её так и не нашли. Раздосадованный Лурен вызвал Лийта и Гиб Аянфаля на состязание. Но Гиб Аянфаль отказался и покинул компанию сотворников. Как и Лурен, он очень хотел поговорить с матерью и чувствовал, что она тоже хочет видеть именно его как своего сына. Он зашёл в обитель, где когда-то проходил собор, и поднялся на верхний ярус под самый купол. Там он нашёл маленькую комнатку, сплетённую из нежно-зелёных стеблей. Росер сидела возле вытянутого окна, в которое были видны пустынные дали, и приветливо ему кивнула. Когда Гиб Аянфаль сел рядом, она, протянув руку, мягко коснулась пальцем уголка его губ, снимая наложенные печати молчания.

– Прости за всё это, – проговорила она, – перед тобой я не хочу более таиться, а остальное Гэрер сказал и без меня. Но ты – сын и пойдёшь тем же путём, что и я. И потому я хочу открыть тебе больше.

Гиб Аянфаль кивнул.

– Я готов слушать, – негромко сказал он, – и хочу спросить, Лийт и Лурен имеют право узнать то, что ты скажешь мне? Просто Лурен недоволен, говорит, ты и сама ранее не любила храмы!

– Он хорошо это помнит, – произнесла Росер, отводя взгляд. – Да, Каами-Рай сторонился белых матрон. Госпожа Гаэ открыла ему, что примет его под сводами храма, а он не захотел такой судьбы. С Луреном я ещё поговорю, но позднее, когда он немного свыкнется. И с Лийтом поговорю. Ты полетишь на Анисан, и он должен будет тебе уступить. Любые уступки сложны для странника. А я хочу, чтобы вы сохранили те тёплые отношения, какие есть между вами сейчас, и не становились соперниками.

– Мы и не соперничаем, – заверил её Гиб Аянфаль, – мы теперь команда! И Лурен с Лийтом признали меня главным. Но я не подавляю никого из них! В эти декады всё было хорошо. Только Лийт… Он какой-то молчаливый. Хотя я уже говорил ему, что не считаю себя более искусным, чем он.

Росер усмехнулась. Кажется, его слова показались ей немного наивными.

– Тебе ещё многое предстоит узнать о жизни странников, – ответила она, – а пока я расскажу тебе про себя и тебя самого.

Её внутреннее поле охватило его. Гиб Аянфаль подался вперёд, прикасаясь лбом к закрытому кибахой лбу белой творицы, и погрузился в её откровение.

***

Я не помню полёта, в который уходил ещё как Каами-Рай. Не помню того, что происходило здесь, когда я пребывал вместе с Гэрером Маиши и остальными. Лишь недавно эти воспоминания начали вновь пробуждаться во мне – их сохранили волны Пустыни, и я надеюсь, что шебды однажды расскажут мне всё. Сейчас Лурен помнит больше о том, что было. И он легко принимает своё прошлое. Мне же до сих пор трудно. До того, как Гэрер возвеличил меня, я ощущала огромную вину перед ним и перед всеми в этой Пустыне за то, что не смогла исполнить свой долг и донести весть. И Табу, и их страдания здесь – мне кажется, что всё это из-за меня! Потому я не хотела, чтобы кто-то из них рассмотрел во мне прошлое Каами-Рая. Особенно я опасалась магистра Элоиса. Ну а Гэрер Маттэ узнал меня, как только увидел… И он говорил со мной в тайне ото всех в ту же ночь и убедил меня, что Каами-Рай, а теперь и я, Росер, – не виноваты.

Своей новой жизнью я обязан матриарху Ише. Она говорила, что волны Гаэ принесли меня ей в виде единственной пылинки с привязанными к ней повреждёнными отражениями. Эта пылинка коснулась её губ. А она в этот миг была погружена в Поле Мечтаний и размышляла над судьбами Онсарры. Во мне же была лишь пустота, и я был почти что погибшим.

Матриарх приняла меня внутрь себя и вскоре восстановила одним дыханием. Благодаря высочайшему искусству матриарха Иши и тому, что в волнах Поля Мечтаний оставалась полная информация о том, каким я уходил, и моя память, я был воссоздан уже взрослым. Я помнил своё бытие на Анисане, помнил, как уходил в Экспедицию, всё вплоть до последнего мига. Но моя память о Пустыне была утрачена… Во время пространственного перехода ли, или же это шебды постарались – я не знаю.

Так как моё возвращение произошло уже после наложения Табу, то мать Иша решила быть очень осторожной. Она понимала, что явление странника, потерявшего память, но выжившего, может повлечь непредсказуемые действия со стороны нэн. Потому она восстанавливала меня тайно, в собственной жилой зале, не допуская туда ни своих дочерей, ни сестёр, ни служащих лично ей мастеров волн.

Первые дни я был слаб, и мать Иша ухаживала за мной, отпаивая пасокой и мягко вводя меня в волновое поле Анисана. Но я не мог подняться не столько из-за того, что моё пурное тело этого не могло. Я просто не видел смысла жить дальше. Я вспоминал, как уходил с Гэрером Маиши. А теперь передо мной совсем другой Анисан! Мать Иша старалась говорить обо всём сдержанно, но я чувствовал, насколько велик мой отрыв от настоящего во времени и пространстве! Я помнил лишь пустоту на протяжении многих циклов. На мои вопросы о том, что же случилось с остальными, у матери Иши не было ответа, а нэны говорили о погибели.

Я помню, что, с каждым днём погружаясь во всё более глубокое отчаяние, непрестанно умолял её о благой погибели, потому что не видел никаких путей. Но мать Иша отказывалась завершать мою жизнь. Она повторяла, что после моего чудесного явления она не имеет права просто так обрывать наметившуюся нить событий.

Устав говорить с ней, я погружался в молчание и просто лежал, пропуская через себя волны на протяжении долгих декад. Пустота была во мне и не отзывалась ни на что. Я слышал и видел в волнах жизнь за пределами храма, видел новую Триаду, новую Онсарру. И так однажды, пав на самое дно уныния, я услышал негромкий зов Гаэ. Второй раз в жизни. Она дала мне ответ. Я понял, что хочу стать творицей. Если я не смог пройти через границу вселенных, то я сотворю того, кто это сможет. Об этом я и сказал матери Ише в то утро, когда мои пути возродились.

– Хорошо, – одобрила мать Иша мои слова. – Я тайно совершу твоё преображение и нареку тебя белой матерью, своей дочерью и ученицей. Ты останешься в этом храме лично при мне, и я сама научу тебя искусству искусств.

Я согласился. Мать Иша не только раскрыла во мне врата творения, дала новый путь, но и изменила мою внешность, дала мне имя «Росер». Так что спустя пять декад после решения я впервые покинула залу, вместе с ней выйдя к её дочерям, которые стали моими сёстрами. Они были удивлены, но по повелению Иши ни о чём меня не расспрашивали. О том, кто я есть на самом деле, мать Иша сообщила только троим: госпоже Гейст, господину Сэле и Садхи Багрянице.

Господин Сэле и Садхи пришли ко мне первыми. Садхи приняла меня как дочь, единственную из своих детей, а господин, уже другой, а не тот, кому служил Каами-Рай, вознёс мне хвалу. И я сказала им о решении сотворить лучших странников.

Мать Иша и мать Садхи стали моими наставницами в искусстве искусств. Я в короткие сроки познала абсолютный секрет жизни, но какое-то время только помогала в творении сёстрам и дочерям Иши, продолжая обучение.

Лийт был сотворён мной в конце пятьдесят девятого цикла. Я отнесла его господину Сэле, и он сказал, что сам воспитает и обучит моё дитя. Лийт уже в первый оборот показал прекрасный талант. Однако… что-то было не так. Меня преследовало чувство, будто я чем-то обделила его. Первое творение редко бывает совершенным, потому младшие дети чаще более успешны. Госпожа Гаэ подсказывала, что Лийт сможет преодолевать врата, но, как и Каами-Рай, не сбережёт в себе нужную информацию. Я создала ему слишком слабые пути для такой ответственной миссии. Это подтверждала и мать Садхи, она всегда тщательно наблюдала за всеми странниками, которые лично служили господину. И потому я задумала сотворить второго асайя-странника. Тебя.

В начале шестидесятого цикла я принялась за новое творение. Я хотела превзойти себя, дать тебе сильнешие пути, какие способны пронзить и соединить два Анисана. Я много размышляла и погружалась в волны, прежде чем начать творение. А как раз в это время в храм матриарха пришла матрона Бамму. Она занимала высокое положение в храмах Рутты, хотя только искала своё пристанище. Про неё говорили, что её лучшее дитя – глава общин Малкирима и она живёт вместе с ним, почитаемая отступниками как «старшая госпожа».

В храме матриарха Бамму распоряжалась всем на правах старшей дочери. Обнаружив меня, она не удовлетворилась гладкой историей моей жизни и потребовала правды. Вместе с ней был покрыватель, мастер Роз. Бамму уверила меня, что при нём наши слова останутся только между нами. И я согласилась ей рассказать, тем более что Роз действительно тщательно сохранил мою тайну.

После раскрытия правды Бамму стала относиться ко мне мягко и с уважением. Она приняла меня как сестру и тоже стала наставлять в искусстве творения. Она знала всё о том, кем ты будешь и что должен совершить, и ей первой я показала ещё не пробуждённого тебя. И Бамму сказала мне страшное: я допустила ошибку, сделала твои отражения слишком хрупкими. В том воплощении ты не смог бы прожить дольше цикла… Так было нельзя. Я сначала не поверила ей и показала тебя другим матронам, но и их вердикт был неутешителен. Садхи даже предложила, чтобы я отдала тебя ей, а она бы тебя исправила.

Но я не стала никому отдавать тебя и поглотила твою пыль, решив вернуться к творению, когда обрету мудрость. Мне не хватало сдержанности и спокойствия, какое присуще белым матерям. И чтобы отыскать их, я покинула храмы, отправившись в города простых асайев. Ведь я не проходила служения белой сестры, которая со смирением заботится о простых асайях и воспитывает чужих детей. Я чувствовала, что этого опыта мне не хватает, и решила обрести его, прежде чем вновь вернуться к тебе. Я долго странствовала, пока не решила остановиться в обители мастера Альтаса. Я обнаружила, что он один из немногих, кто помнит Экспедицию и Каами-Рая, хотя и сдержан данным Старейшей обещанием. Никогда я не говорила с ним об этом, но мне приятно было ощущать, что он помнит. Потому что вокруг царило забвение. И я с болью осознавала, что многие, кого я знала, незаслуженно забыты по воле нэн! В храмах это так не чувствовалось.

А между тем в волнах зарождалось беспокойство. Господин Сэле тщательно скрывал странствия Лийта, даже меня не подпускал к нему, так что я долго не могла сама испытать его. А в волнах Салангура всё яснее проступали предвестия о том, что алый консул скоро оставит Анисан. Я догадывалась о причинах, по которым он хочет уйти, но не понимала его планов. Я пыталась расспросить его, чтобы понять, как мне сплести твой промысел. Но он не пожелал со мной говорить, лишь сказал: если я желаю сотворить того, кто сможет принести весть, то я должна быть очень осторожной. Нэны не хотят этой вести. И не из-за того, что опечалены судьбой своих детей. Ими движет что-то другое, они желают направить историю Анисана иначе. К третьей тысяче оборотов шестидесятого цикла я уже чётко знала, каким ты должен быть и что я должна скрыть твой истинный путь до поры, пока алый консул не призовёт тебя к себе на службу. В последние обороты я всё думала, как же он поступит: уйдёт ли вместе с тобой, или же ты уйдёшь позднее его. Я предвидела, что как и Лийта он рано или поздно спросит тебя о восприемничестве, возможно, захочет сделать свой уход не таким болезненным для Триады, особенно во времена, когда общины Малкирима обрели настоящего главу. Но события сложились так, что вы ушли почти что вместе.

А тогда я решила дать тебе вторую рабочую точку помимо основной, под которой никто до поры не сможет увидеть твой истинный промысел. Так как я жила у мастера Альтаса, то я решила сотворить тебя как строителя. С ним я договорилась о твоём воспитании, и он уверил меня, что справится. Я пробудила в себе спящую пыль и сотворила тебя сызнова в храмах Рутты, попросив великую мать строителей госпожу Линдэ дать тебе лучшую рабочую точку. И у меня всё получилось. Когда матери Иша и Садхи осмотрели тебя, то восхитились, и сказали, что ты – вершина моего искусства.

В тот период Бамму иногда посещала меня вместе со своим покрывателем. Под покровом Роза нас никто не видел, и мы могли обсуждать то, что должно было оставаться под сводами храмов. Но потом её посещения прекратились. Как говорили другие дочери Иши, в том была вина её лучшего творения. Но в отсутствие Бамму мне явилась госпожа Гейст. Она открыла, что задумала оказать помощь Экспедиции и предложила мне отправиться назад через врата. Я должна была стать первой творицей, которая пересечёт грань вселенных, чтобы помочь и Гэреру Маиши, и своим сотворникам. Мы предполагали, что им пришлось ещё тяжелее, чем Каами-Раю. И я согласилась.

Моё исчезновение должно было стать случайностью. Я ждала его, но никому ничего не говорила, только простилась с тобой. Я знала, что рано или поздно ты отправишься туда же, куда и я. Мы встретимся, и ты узнаешь правду. А через тебя её узнают все.

Росер отстранилась от него, прерывая контакт. Гиб Аянфаль смотрел на её лицо, на то, как из её глаза сбегает одинокая пылевая слезинка. Немного помедлив, он поднял руку, и тронул щёку творицы. Пальцы его коснулись чёрной пыли, но он не ощутил жжения. Росер слабо улыбнулась ему и взяла его руку, сжимая пальцы. Молчание повисло между ними, но спустя некоторое время Гиб Аянфаль всё же сказал:

– Я уйду скоро. Как думаешь, когда?

– Господин Сэле скажет тебе, – ответила Росер, – он должен это решить.

***

Жизнь общины налаживалась. Все обители были восстановлены, а между ними высились теперь красивые и раскидистые пасочники, увитые гроздьями ягод, почти такие же, к каким Гиб Аянфаль привык на Пятой твердыне. Такое стало возможно благодаря тому, что под поселением открылся пылевой канал, идущий от самого Ниндавы. И по уверениям абы Альтаса и глубинных техников волн, Ниндава пришёл в себя. Бамму даже собиралась в скором времени спуститься к владыке и пробудить горняков, чтобы недра ожили окончательно.

Но прежде этого Гэрер Маиши совершил передачу власти. Он говорил, что исполнил долю правителя и не может более нести её. Но проводить Великие Игры в Пустыне пока невозможно, а потому он сам избрал следующего Гэрера, и им стал Ае.

Церемония передачи воли Ганагура состоялась у столпа Алой башни перед всеми асайями Пустыни. Гэрер Маиши и Ае встали напротив друг друга и, совершив поклон, соприкоснувшись руками. Их охватывало мощное поле, излучающее лилово-белый свет. Оно оказалось таким ярким, что Гиб Аянфаль никак не мог увидеть, что же происходит внутри и подумал, что только мастера волн могут сейчас наблюдать полную картину преображения нового Гэрера. Зато когда лилово-белый свет угас, он увидел, что одежды Ае из голубых стали фиолетовыми. На груди у старшего родича теперь сияла восьмиконечная звезда и сам он стал куда статнее и красивее себя-прежнего. От него было не оторвать взора, его поле притягивало к себе ничуть не слабее, а то и сильнее, чем поле молодого Гэрера Гэнци.

Теперь уже мастер Маиши предстал перед асайями в зелёном одеянии мастера тонких волн. В таком виде Гиб Аянфаль видел его когда-то внутри откровения. Молодой асай очень радовался за Ае, а ещё больше его восхитило то, что Ае от него не отделился. После преображения старший родич успел подойти к нему и абе Альтасу и, прикасаясь к его руке, Гиб Аянфаль как и прежде ощущал с ним тесную связь. В то время как Гиеджи… Её он почти не видел. Матрона Бамму держала Девятую Гейст в башне, говоря что ей ещё нужно укрепиться в преображении, так как из-за изменённого ритуала всё пошло не так, как обычно. Но встречать Ае Гиеджи-Гейст всё же вышла. Она излучала предвечный страх, и Гэрер Ае единственный подошёл к ней, не испытывая его.

Матрона Бамму пристально наблюдала за церемонией. После того, как Ае приветствовал всех, как новый Гэрер, она увела и его в башню, сказав, что преображение его ещё «надо закрепить», и что она уже видела, как это делают с Гэрарми на Анисане. Гиб Аянфаль догадывался, что для неё очень почётно собирать воедино Триаду Пустыни. Вот что достойно дочери матриарха!

А кроме того, шебды заговорили. Волны Пустыни, прежде враждебные и непонятные, отныне наполнял чуть слышный шёпот. Мастера волн вскоре начали понимать его: шебды рассказывали о вселенной, изученной ими за долгое время, о прошлом и будущем, о себе самих. А кто ещё знает, сколь многие знания они хранили… Ведь с Гаэ Онсаррой когда-то ушли лучшие из лучших.

Больше всех в общении с шебдами преуспел Бэнья. Ему они охотнее всего открывали образы и слова, значение которых он потом разгадывал вместе со всеми мастерами поселения. Для того, чтобы слышать шебдов, Бэнья уходил далеко в Пустыню на несколько декад. Там он садился на песок и, погружаясь в волны, вслушивался в голоса, звучащие над вольными просторами. Гиб Аянфаль иногда встречал его и первым узнавал о том, что Бэнье удавалось понимать самостоятельно.

– Однажды я научусь понимать их без советов, – говорил ему Бэнья, когда они подходили к поселению, – но в этот раз было много непонятного. Надеюсь, мастер Маиши поможет мне верно истолковать услышанное. Я думаю, он тоже их слышит даже в обители. Больше всех нас. А возможно, и раньше слышал, но не мог нам сказать, потому что они не хотели. Знаешь, они так красиво поют по утрам. Свет скользит по Пустыне, и их голоса следуют за его границей, никогда не смолкая. Так их пение постоянно огибает твердыню, подобно волне.

– А как думаешь, насколько нам безопасно оставаться именно в этой вселенной? Насколько на самом деле она подходит для асайев? – спросил его Гиб Аянфаль.

– О, мы с мастером Маиши совсем недавно говорили об этом, – ответил Бэнья, – и решили, что прекрасно подходит! Пра-асайи очень почитали искусство миротворения и создавали подпиточные вселенные со всем мастерством, не скупясь на тонкость творения. Эта вселенная была сотворена для Гаэ Онсарры, и она выдержала Взрыв. Шебды говорят, что многие монады уже зарождаются в ней, и для нас нет лучшего варианта. Пока мы не обретём прошлое могущество, к которому подойдём как свободные асайи, нам стоит оставаться здесь. Это говорит и госпожа-принц. Она… её голос тоже порой слышен. И она видела иные вселенные.

– Как это ей удалось?

– Ну, ты ведь слышал её слова «я везде»? – Бэнья остановился и подошёл очень близко к Гиб Аянфалю, окутывая своим внутренним полем. – Мастер Маиши пояснил мне их. Госпожа-принц – великая разделённая, она проживает одновременно бесчисленные жизни. Она – как темнота, которая мягко покрывает всё, тогда как свет горит в точках Светил. В общинах есть легенда, что дочери-ядущие поглотили её тело и пыль. Но кроме этого они ещё и разделили её отражения на множество частей. И Элейша отправилась странствовать. Она ушла за пределы Анисана во множестве бесплотных воплощений, соединённых монадой через Белую Вечность. Так она открылась перед мастером Маиши вскоре после начала новой жизни. И он поверил ей, а она поверила ему и приняла его. Она находилась здесь непостижимо долгое время, и ожидания шебдов наполнили её. Как и они, она ждала возвращения Гаэ и не признала нас, пока Гаэ не предстала перед ней…

– И это её убедило? – с лёгким сомнением спросил Гиб Аянфаль. – Что если позднее она переменит взгляды и вновь станет теснить асайев? Ведь шебды наверняка сохранили в себе жажду властвовать.

– Это верно, – согласился Бэнья, – но нас они приняли как своих. Прежде они не слышали нас, но теперь это сказала им сама Праматерь. Мы такие же дети Гаэ, как они, и как сама Элейша. А шебды никогда не отнимают у равных. И я надеюсь однажды больше понять госпожу-принца. Я ведь пробудился почти что здесь, потому Пустыня всегда была ко мне благосклонна. А кроме того…

Молодой мастер ненадолго замолчал, отводя взор и усмехаясь собственным мыслям:

– У меня есть склонность к её сверхсуществу, – ответил он, – не так давно аба Роз открыл мне истину о том, почему и как мы покинули Анисан и почему он был вынужден высвобождать меня вместо матроны Бамму.

– Ты знаешь о Сиэле? – уточнил Гиб Аянфаль.

Бэнья кивнул.

– Сотворник, – сказал он, немного помолчав, – ему были очень дороги и Бамму, и я, ещё не пробуждённый. Но он желал властвовать над нами. А со свободными асайями так нельзя. Однако я думаю, что он способен справиться со своими тёмными сторонами. В нём много света. И мне хотелось бы его встретить.

– Это случится, – уверенно сказал ему Гиб Аянфаль. – Сиэль приведёт сюда общины. Твой аба мне многое о нём открыл, и я думаю, он не побоится совершить переход.

Бэнья хотел что-то ответить, но в этот миг к ним стремительно подбежала Риши. Она схватила Бэнью за руку и крикнула с горьким отчаянием:

– Маттэ Маиши завтра уйдёт! Совсем! Мать так сказала! Идите к нему, сейчас же!

После дочь Бамму отпустила Бэнью и убежала в сторону целительной обители. Бэнья и Гиб Аянфаль переглянулись и бегом пустились к мастеру Маиши.

***

Бывший Гэрер сидел в небольшой зале, поджав ноги и положив руки на колени, прямой и спокойный, как всегда. Гиб Аянфаль порывисто сел напротив и воскликнул, забыв про приветствие:

– Гэрер! Мастер Маиши! Это правда? Вы действительно решили уйти?

– Да, Янфо, – ответил мастер Маиши, обращая к нему спокойный взор, – сегодня утром я попросил матерей Бамму и Росер о благой погибели.

– Но зачем? – Гиб Аянфаля так и жгло чувство протеста. – Вы же сильный! Совсем недавно ещё вели танец! Первый танец здесь, в Пустыне! И вы так нужны всем нам! Шебды говорят с Бэньей, а он не всё может понять! Хочет с вами советоваться!

– Он просто не привык к тому, что отныне он – мастер. И ничьи советы не будут вернее того, что подумает он сам, – ответил Гэрер. – Янфо, послушай меня. Я уже говорил, что оставался с долей Гэрера очень долго. И я рад, что смог вынести её до конца, не отступив ни перед Пустыней, ни перед собственным отчаянием. Но сейчас я хочу уйти. Для асайя величайшее благо, когда он уходит, не будучи немощным, а на подъеме. Да, осознанный шаг за врата погибели – это подъём, особенный подъём. Когда чувствуешь, что не нужно противиться, но нужно идти без страха. Да страха уже и не может быть. Ведь там у меня будет цель.

Я думаю, ты слышал о том, что белые матери собираются пробудить схороны. Но не зря первая дочь Бамму несёт в себе искусство погибели. Сколь бы тщательно ни хранил я отражения моих спутников, я знаю: как и после тёмных времен, поднимутся не все. Уже в этой обители среди пыли, освобожденной шебдами, есть те, кто не сможет жить в нынешнем воплощении. И если Риши понесёт разрешающую погибель для таких асайев, то я должен стать тем, кто поведёт их дальше, кто поддержит каналы монад под сводами Белой Вечности. Ибо я ухожу так, как хотела моя мать. Я чувствую, что готов подняться в высокие волны уже не очищенной монадой, но вознесённым собой. И я не один такой. Потому и дальше я должен идти первым. И я прошу тебя, когда вернёшься на Старый Анисан, расскажи это моей матери. Уйми её горе. Она поймёт.

– Хорошо, – очень тихо проговорил Гиб Аянфаль дрогнувшим голосом. – А вы…

Он смолк. Бывший Гэрер молча смотрел на него, и Гиб Аянфаль невольно понял, что слова больше не нужны. Даже если он будет кричать, Маттэ Маиши ему не ответит. Никогда. Все слова, назначенные для него, Гиб Аянфаля, уже сказаны. Довольно у них было времени.

Гиб Аянфаль низко склонил голову, а затем ещё раз взглянул украдкой на бывшего правителя. Часть его существа рвалась остаться, хотя бы просто смотреть и смотреть на мастера Маиши весь остаток дня и всю эту ночь, сберегая последние драгоценные мгновения бытия рядом с ним. Но Гиб Аянфаль сдержался. Рядом стоял расстроенный Бэнья, а у мастера Маиши были свои последние слова и для него.

Борясь с собой, Гиб Аянфаль медленно поднялся и вышел, не понимая до конца, правильно ли поступает. Он услышал голос Бэньи, но не вслушался в слова. Кажется, и мастер Маиши что-то ему ответил.

Гиб Аянфаль вышел на галерею и прижался лбом к стеблю-колонне, закрывая глаза. Как внезапно! И почему сейчас? Он вспомнил, что это мать Бамму должна будет завершить жизнь бывшего Гэрера. Как она смеет? Он тут же дёрнулся, едва не устремляясь к целительной обители, чтобы найти там матрону и убедить её отказаться. Но остановился. Голос Бамму как будто сам наполнил его сознание.

«Нечего тебе вмешиваться в это! С начала Анисана погибель была в руках белых матерей, как и искусство творения. Это равнозначные и равноценные дары, и не тебе говорить мне, как распоряжаться ими!»

Гиб Аянфаль остановился, опираясь на стебель. Невидящий взгляд его бесцельно скользил по опустевшему двору, а по щекам тихо заскользили жгучие пылевые слёзы.

Глава 32. Новая Триада

Ещё до восхода Золотой звезды асайи собрались за вратами поселения на том же месте, где прежде лицезрели борьбу Сэлласа и Элейши. Белый песок застилал окрестности сплошным мягким покровом. И над просторами в серебристом свете туманной полосы разносился чуть слышный шёпот, будто плач, порой переходящий в жалобный писк, от которого щемило в груди.

Техники и мастера волн стояли ровными рядами, склонив головы в разноцветных капюшонах. Воплощённые и бесплотные, все они были едины, и великие магистры находились среди них, как простые асайи. Гэрер Ае и Гиеджи-Гейст были окружены созидателями. Гэрер Ае – впереди всех, он держал общий волновой настрой. Гейст – по его левую руку. Синий свет струился из её глаз, но не выражал ничего. Серьёзный аба Альтас высился в стороне и размышлял, сложив руки на груди и глядя на горизонт. Бэнья плакал, едва успевая ловить пальцами пылевые слёзы, которые чёрными дорожками скользили по его щекам. Риши стояла, прижавшись к нему, и он обнимал её за плечи одной рукой, будто защищая. Дочь Бамму не проливала слёз, но взгляд её жёлтых глаз был застывшим и устремлённым вниз. Рядом с ними был и мастер Роз, как и обычно внутренне закрытый.

Гиб Аянфаль вышел из поселения вместе с Луреном, Лийтом и алым консулом. Они встали чуть поодаль от техников. Лурен тоже вытер со щеки сбежавшую слезу. Лийт хмурился, поглядывая на него. Консул Сэле стоял впереди них и был сдержанно спокоен. Он то оглядывал техников волн, то взирал на туманную полосу.

И абсолютно все молчали, вслушиваясь в пение шебдов, растворяясь в нём. Когда из-за горизонта показался первый тёплый луч, во вратах поселения появились трое. Матрона Бамму и мать Росер, а между ними – мастер волн Маттэ Маиши в ярких жёлто-зелёных одеждах, но сам будто ещё больше истончившийся за прошедшую ночь. Под тонкий-тонкий плач, несущийся из глубин Пустыни, он прошёл мимо собравшихся и остановился перед ними, а творицы встали по бокам от него. Росер была сама не своя и растерянно прижимала руки в груди. Гиб Аянфаль так и чувствовал, что она вся трепещет, едва не дрожит. А непоколебимая Бамму смотрела на Гэрера как-то по-новому. С печалью и восхищением.

– Асайи! – Голос Маттэ Маиши впервые с ночи нарушил общее молчание. – Прощайте! Да сохранит вас всех Гаэ! А я должен идти дальше.

И он совершил поклон, складывая на груди тонкие руки. И асайи склонились перед ним в ответ и замерли в поклоне. Алый консул тоже поклонился, согнувшись в поясе, в знак глубокого уважения, и Лурен с Лийтом склонились, смиренно прикрывая глаза. И Гиб Аянфаль тоже. Как служащий Салангуру прощался он с Маттэ Маиши. Но не мог он пересилить себя и, чуть приподняв голову, смотрел на последние его мгновения… Жгучие пылевые слёзы снова неслышно заструились из золотых глаз.

– Маттэ! Маттэ! – тихим эхом, слышным всюду, зазвучало в пении шебдов имя. Оно понеслось над Пустыней, застилая её туманом и рассыпаясь в шорохе песка. – Маттэ! Маттэ!

Чужое присутствие… Будто миллионы собрались вокруг них! Незримые, они стояли, заполняя собой окрестности, и шептали. А на холме поодаль высилась призрачная фигура, тёмная тень, в которой едва читались схожие с асайскими черты. И она молча преклонила голову.

Маттэ Маиши поднял правую руку в прощальном жесте. Лёгкая улыбка, обращённая к собравшимся, видимым всем и невидимым, коснулась его тонких губ... А затем белый столп света окружил его яркой вспышкой, сжигая и освобождая… Белый огонь ещё долго стоял в глазах Гиб Аянфаля. И когда он увидел, что между матерями теперь никого нет, то не мог поверить. Он выпрямился и стоял, глядя на то место. На цепочку следов, оборвавшуюся в пустоте. И всё ждал. И не верил.

Он не двигался, пока к нему не подошла матрона Бамму. Без слов она возложила руку ему на плечо и настойчиво увлекла за собой к обителям, куда неспешно входили остальные асайи. Весь день и всю ночь никто не произнёс ни слова ни в мыслях, ни вслух. До тех пор, пока не смолкло над Пустыней пение шебдов.

***

Поздним утром к Гиб Аянфалю подошёл Лурен.

– Господин приказал, чтобы ты пошёл к нему Пустыню. Приходил в долину за холмом на востоке. Он тебя уже ждёт, так что иди.

– А консул не сказал, зачем? – поинтересовался Гиб Аянфаль.

– Консул! – презрительно повторил Лурен. – Когда начнёшь называть его по-нормальному? Ты вчера стоял вместе с нами и кланялся как мы, а не как они!

– Будет меня воспитывать, – остановил его Гиб Аянфаль, – ответь мне!

– Я все сказал, – ответил Лурен, – он приказал, так не жди, а делай!

И сотворник удалился. Гиб Аянфаль посмотрел на его спину, покрытую пурпурными одеждами. В обители Макках среди своих прежних спутников Лурен как будто стал совсем таким, как прежде. Ничто в нём не говорило о том, что всего чуть более пятнадцати оборотов назад это было ещё непробужденное дитя. Над Лийтом он доминировал, и только мягкость первого дитя Росер не давала их отношениям перерасти в более острое соперничество. Ведь по мастерству Лийт не уступал Лурену, а превосходил его. Тем не менее Гиб Аянфаль ощущал – если бы он не взял главенства, то Лийт попытался бы действовать активнее и, возможно, мира бы между ними не было.

Волны говорили, что алого консула в поселении действительно нет, и он оставил поселение рано, ещё до восхода Золотой звезды. Подумав о нём, Гиб Аянфаль вдруг ощутил внутреннее беспокойство.

– Можно я пойду с тобой? – Лийт подошёл к нему совсем тихо и смотрел с пристальным и настороженным вниманием, будто впервые видел.

– Да! Очень хорошо будет! – ответил Гиб Аянфаль. Предстоящая встреча вдали от всех его взволновала, и он обрадовался, что пойдёт не один. Перемены… Интуиция трепетала и подсказывала, что обратно он уже не вернётся таким, каким уйдёт. Лурен и не догадывается о том, что может случиться.

Лийт пошёл с ним молча. Будто тень, он следовал чуть позади. Гиб Аянфаль не раз оборачивался к нему, окликал, рассказывал что-то то про абу и его сотворников, то про Ае, но Лийт молчал в ответ, только поджимал губы, и в глазах его таился холод. Так они вышли из поселения, и лишь на полпути к холму сотворник приблизился и заговорил сам:

– Зря Лурен тебе всё это выговаривал. Он мало служил господину лично и не знает, что те, кому предречено господство, и не должны звать его так.

Гиб Аянфаль повернул голову. Лийт говорил ему это, глядя не на него, а вперёд. Он был напряжён и хмур, будто нечто тёмное окутало его.

– Но он ведь и тебя спрашивал! – воскликнул Гиб Аянфаль. – Я знаю, что ты – второй восприемник!

– Никогда им не был, – ответил Лийт, – я ведь отказался. Когда господин спрашивал меня, я был весь в ожидании того, что совершу прорыв! Он говорил мне об этих местах и об Экспедиции очень осторожно, не нарушая Табу. Но я понимал, насколько важно моё тайное дело, и я верил, что однажды весь Анисан о нём узнает! А его доля только всё усложнила бы. Теперь я понимаю, что не я, но ты это совершишь! И ты станешь господином... Ты сильнее меня! Мог ли я предполагать это, когда прощался с тобой тогда, на Анисане?

Гиб Аянфаль резко остановился, преграждая Лийту дорогу. Слова Лийта обожгли его. Он чувствовал в них нечто чужое, скрытую угрозу, которая может разрушить только установившееся хрупкое равновесие. И в то же время это откровение прорвало ту стену молчания, которая встала между ними в день его прибытия в поселение Алой башни.

– Лийт! – Его голос прозвучал так резко, что сотворник взглянул ему в глаза. – Я тоже не предполагал этого! Всё это искусство странствий, которым ты так дорожишь, я вынужден изучать только ради того, чтобы совершить вот этот единственный прыжок! И ты сам видишь, как тяжело мне отрываться от прошлого! Я оставил своего учителя, изменил себя до самого основания. И асай, который дорог мне более всех, ныне не со мной. А сейчас… Да ты и сам понимаешь, зачем он меня позвал! Ты ведь помнишь те четыре условия? Тогда, на Анисане, он уже спрашивал меня, и я трижды ему отказывал, потому что боялся потерять семью, дорогих мне асайев! Но если я откажусь сейчас…

Что-то изменилось в лице Лийта, будто пелена спала с его глаз, и он всмотрелся в лицо Гиб Аянфаля с тёплым вниманием, впервые вспыхнувшим после их расставания на Анисане.

– Да что я… – проговорил он. – Прости, Янфо. Я всё понимаю! И ведь тебе предстоит ужасное, если ты согласишься. Я не испытывал этого, но я говорил с теми, кто это видел, на чьих глазах переживал преображение странник Сантей, становясь господином Сэле.

Он смолк и протянул сотворнику руку. Гиб Аянфаль крепко сжал её, совсем как тогда, под лучами заходящей Онсарры. На этот раз лёгкая и тёплая ладонь Лийта так и лучилась энергией, дружественной к нему.

– Тебе многое предстоит, Лийт, – сказал Гиб Аянфаль, – все пространства Илас-Гитэна раскрыты перед тобой и Луреном. Вы пока единственные странники перед этим необъятным горизонтом. Да и прежде… Всё равно именно ты был первым!

Лийт улыбнулся.

– Держись там, – сказал он, – и подумай ещё, прежде чем ответишь. Обратного пути не будет, если ты согласишься. А мне… мне жаль расставаться с Гиб Аянфалем.

На лице его вспыхнула улыбка, дружеская и тёплая. И Гиб Аянфаль улыбнулся ему, и снова подумал: как же мало времени было отведено им для того, чтобы сдружиться ещё более близко.

– Прощай, – негромко сказал он, – на этот раз мне пора идти.

Они разлучились, и Гиб Аянфаль пошёл дальше уже один. Взойдя на вершину холма, он оглянулся – Лийт стоял на том же месте, где они расстались. Всё это время он смотрел ему вслед и только сейчас помахал рукой и медленно пошёл назад к обителям. А Гиб Аянфаль не без тревоги увидел, что вслед за ним заскользила по песку едва приметная тень.

– Не вздумай! – негромко, но твёрдо проговорил Гиб Аянфаль. – Мы другие! Оставь его!

Тень как будто послушалась. Она растворилась в песке и едва слышным шуршанием метнулась к нему самому.

– Гиб Аянфаль! Гиб Аянфаль! – Его имя легчайшим веянием всколыхнуло дыхание Пустыни.

***

Алый консул уже ждал его в долине. Он стоял прямо по центру, сложив руки на груди и широко расставив крепкие ноги. А Золотая звезда сияла прямо за его головой, как будто специально остановившись на оранжевом небе. Гиб Аянфаль подошёл к консулу и гордо вскинул голову вместо поклона.

– Я пришёл, – коротко добавил он.

Сэле улыбнулся одними губами.

– Однако, спокойные дни сейчас в Пустыне! – сказал он. – Маттэ достойно завершил жизнь и дал путь новому Гэреру. А теперь и я хочу совершить свой переворот! И говорю тебе – пора отбыть на Анисан!

– Вы думаете, уже? В эту декаду? – спросил Гиб Аянфаль.

– Да! Будущее этой твердыни сберегут Гаэ и Ганагур. А алый Салангур должен отправиться в новый путь. Почти как Сэллас когда-то, но только чтобы всё прошло как и задумано! Так что не только ты, но и я должен вернуться!

– Это хорошо! Ведь Гэрер Гэнци и велел мне вас привести!

– Помню. Но вот только Гэнци придётся принимать не меня. Видишь ли, Янфо, на Онсарре пришлось приложить множество усилий, чтобы запустить во врата целый Салан-Гитэн. А здесь у асайев пока нет сил ни возводить такую башню, ни прокладывать пространственные каналы. А я хоть и был когда-то неплохим странником, однако долгое бытие Сэле меня очень утяжелило. Да и моя мать-творица не закладывала в меня столько скорости и энергии, сколько есть в тебе. Салан-Гитэн, а с ним и я можем попасть на Анисан, только если ты их понесёшь.

– Ну, это не так трудно. Если я буду как переносчик…

– Какой ещё переносчик? – возмутился Сэле, презрительно хмурясь. – Ты будешь Двадцатым Сэле. Нечего тут придумывать лишние сложности! Потому я сейчас буду тебя спрашивать, в четвёртый и уже действительно последний раз. Можешь отказаться – и тогда я останусь здесь, а ты полетишь и будешь один разбираться там со всеми проблемами. А согласишься, так я не стану медлить. И я спрашиваю: ты согласен принять в себя Салангура и стать его проводником?

Гиб Аянфаль взглянул в упор на Сэле и медленно проговорил:

– Сейчас я больше всего готов к этому, чем когда-либо. Я должен принять вас и Салангура. Я, Гиб Аянфаль, сын Росер. Да, я согласен. И выбираю это.

– Отлично! – бодро воскликнул Сэле и даже хлопнул в ладоши, шутливо разбивая пафос. – А теперь постой спокойно. Небольшая пауза! Можешь даже глаза закрыть, пока я кое-что сделаю.

Но Гиб Аянфаль меньше всего хотел закрывать глаза. Его всего скручивало от любопытства, что же будет, когда он сказал такое долгожданное «да». И как Сэле сделает его избранным? Обдаст пламенем?

Но Сэле сделал то, чего Гиб Аянфаль ожидал менее всего. Он подошёл совсем близко и обхватил голову Гиб Аянфаля руками, притягивая к себе. Его синие глаза оказались напротив и пронзительно глянули прямо в жёлтые глаза молодого асайя, который опешил от такой близости. В следующий миг губ коснулось что-то жгучее. Будто пламя вошло внутрь и, прокатившись вниз, тяжёлым и болезненным клубком засело в груди. А Сэле, совершив это непонятное действо, тут же его отпустил и даже слегка оттолкнул от себя. Гиб Аянфаль пошатнулся, с трудом удерживая равновесие. Согнувшись, он приложил руки к груди, ощущая, что энергометки бешено пульсируют из-за внутреннего жара. Из них выступила пыль и больно жгла пурную кожу. А консул Сэле вдруг рассмеялся, хлопая себя по бокам.

– Воистину, это было очень весело! – воскликнул он, вздымая руки к небу. – Сантей свободен! Моё имя! Моё прежнее имя! Прощай, Гиб Аянфаль!

Он с самым беззаботным видом помахал рукой сжимающемуся от боли Гиб Аянфалю и пошёл прочь в Пустыню. Гиб Аянфаль, на миг опустив глаза, вдруг заметил, что алый консул не оставляет на песке следов. Да их вообще не было! Гиб Аянфаль пришёл сюда один, а Сэле как будто уже не имел воплощения…

– Сантей! – с отчаянием в голосе крикнул Гиб Аянфаль вслед уходящему консулу. Но тот, кого он всё это время знал под именем Сэле, не обернулся. Вокруг его фигуры лишь на миг восстал язык алого пламени. Всколыхнувшиеся волны заполнили сознание непонятным шумом, взор на миг заволокла алая пелена, и всё. Больше перед Гиб Аянфалем никого не было.

А жжение в груди всё усиливалось. Нечто, обосновавшееся там, вдруг наполнило всё тело Гиб Аянфаля такой тяжестью, что он не мог стоять: упал сначала на колени, а потом и ничком. Лицо уткнулось в прохладный песок, быстро накалившийся от жара. Гиб Аянфаль не мог даже повернуть голову на бок, вытащить из-под груди сложенные руки, которые плавились под ним, не вынося внутреннего горения. Что удивительно, его собственная пыль не ускорялась. Наоборот, она застыла в теле, сделав его таким неподвижным. Жар излучало то, что поместил в него Сэле-Сантей перед своим уходом.

Сознание заметалось в панике. Остановившаяся пыль – это же погибель! А Гиб Аянфаль не хотел погибать. Но что делать? Как остановить это внутреннее горение, если он даже не может позвать на помощь? Он думал, что надо увести сознание в отражения, совершить скачок, отделив хоть одну пылинку. Ведь он же этому учился! Но он не мог сосредоточиться, мысли расползались, и паника перерастала в странный сон, запутанный, пугающий, наполненный только слепящим алым сиянием. Многие наполняли этот неведомый полыхающий жар и звали: «Гиб Аянфаль! Гиб Аянфаль!». Будто дразнились именем. Бесконечный шум наполнил разум и сорвался в тишину.

***

Когда Гиб Аянфаль очнулся, была уже глубокая ночь. Прямо над ним на фоне темного неба сиял алый шар размером с голову. Снизу к нему нитями тянулись чёрные потоки пыли. Тёмными клубами они окутывали шар и краснели, наполняясь изнутри алым сиянием. Ставшая красной пыль вздымалась вверх, закручиваясь изящными кольцами, как неведомый цветок, а потом шла вниз. К нему.

Гиб Аянфаль увидел это, но ему не потребовалось открывать глаза. Они уже были открыты и лишь обрели способность видеть, когда сознание его стало подвижным. Он подумал о пурном теле… Ни боли, ни жжения не было. Вообще ничего не было, тело ощущалось как серое и недвижное ничто. Гиб Аянфаль попытался приподнять голову, но она осталась лежать, никак не реагируя на движение воли.

В этот миг чья-то горячая и сильная рука подхватила его под затылок и совершила то, что он хотел, позволяя ему окинуть взором себя самого. Гиб Аянфаль увидел, что лежит на сером полотнище, раскинув руки и ноги. Одежды на нём не было, не было и лент. Зато энергометки покрывали не только грудь. Тёмные пульсирующие дыры во множестве открылись на плечах, на шее и на животе, а по рукам и ногам шли сплошные глубокие борозды. Это из них ввысь тянулись нитки чёрной пыли, и в них же плавно возвращалась пыль, ставшая алой.

Рядом сидела на коленях мать Бамму, это её рука мягко сжимала затылок. Склонившись над Гиб Аянфалем, она спросила:

– Будешь смотреть, или мне усыпить тебя?

«Смотреть», – подумал Гиб Аянфаль.

Бамму кивнула:

– Гиб Аянфаль? – вдруг громко позвала она.

«Янфо», – с усилием подумал молодой асай.

Бамму кивнула и, погасив взор, отвернулась к алому шару. Рука её всё так же поддерживала голову Гиб Аянфаля.

– Преображение пыли, – негромко пояснила Бамму некоторое время спустя. – Если бы тут было несколько твориц моего уровня, то всё происходило бы быстрее. На Анисане-то нэны бы сейчас над тобой стояли, редко они пускают белых матрон к Сэле. А Сантей мне ещё до ухода Маттэ сказал, что не будет затягивать. Просил, чтобы я пришла сюда сегодня, когда звезда пройдёт одну восьмую часть дневного пути. С того времени и сидим тут с тобой. Гиб Аянфаль? – вновь спросила она.

«Янфо», – подумал в ответ Гиб Аянфаль.

Лишь когда небо посветлело, потоки пыли перестали истекать из его тела. Алый шар сжался в крохотную пылинку и медленно опустился, погружаясь через энергометки в его грудь. Приятное тепло обдало его изнутри, и это было первое телесное ощущение. Бамму опустила его голову на песок и, взяв чашу с пурой, начала закрывать лишние энергометки, мягко касаясь их пальцами. Гиб Аянфаль не шевелился, хотя чувствовал, что тело его стало удивительно лёгким и вновь обрело способность движения. Только в груди жгло от нескольких десятков новых энергометок. Бамму обвела их пальцем, вычерчивая равносторонний треугольник, и энергометки тут же затянула тонкая плёнка преобразованной пуры.

Творица кивнула и, взяв Гиб Аянфаля за руку, потянула:

– Вставай!

И Гиб Аянфаль поднялся, ещё немного неуверенно чувствуя себя в преображённом теле. Он сделал несколько шагов, следуя за творицей, а потом она резко его отпустила и крикнула:

– Попрыгай, что ли! Посмотри, где удобно, а где нет!

Гиб Аянфаль сосредоточился и совершил пару коротких пространственных скачков, пересекая долину и вновь возвращаясь к Бамму. Тело слушалось прекрасно, оно достигло того совершенства, которого от него ждали. Он представил прежнюю систему лент, и они тут же плотно охватили его грудь, руки и ноги, придавая телу ещё большую прочность. Гиб Аянфаль представил алое пламя, и тут же его внутреннее поле расширилось и взмыло до небес алым всполохом, через миг исчезнув по его желанию. Бамму улыбнулась и подала ему прежние одежды, какие он придумал, сидя на берегу озера вместе с абой Альтасом.

– Готов! – с довольством сказала она, глядя, как он быстро одевается. – Гиб Аянфаль?

– Да, это моё имя! – уверенно ответил молодой асай.

– Значит, оно осталось с тобой. Что ж, похвально! Редким Сэле это удавалось. Говорят, Сантей тоже первое время откликался, а потом перестал. Я сейчас вернусь в поселение, а к тебе придут те, с кем следует поговорить в первую очередь. Они уже всё знают.

Бамму подняла пурную чашу и серое полотнище и пошла прочь. Ей не было нужды говорить о многом, Гиб Аянфаль и сам ясно ощущал приближение тех, кто был ему нужен. Что-то новое влекло его к ним, и оно было куда сильнее прежней родичной связи. Когда мать Бамму взошла на холм, на нём появились две фигуры. То были Гэрер Ае и Гиеджи-Гейст. Неспешно они подходили к нему, и Гиб Аянфаль смотрел на них, вновь чувствуя единство. Он улыбнулся Ае, а потом взглянул в синие глаза Гиеджи, не ощущая страха. Впервые он почувствовал, что она вновь с ним и связь их только укрепилась. И Гиеджи ощущала это тоже

– Я знаю, что ты – Гиб Аянфаль, – негромко сказала она, подходя совсем близко. – Видишь, всё было не зря.

– Да, – ответил Гиб Аянфаль, – теперь мы равны.

Он взял Гиеджи за плечи и мягко привлёк к себе, соединяясь с её внутренним полем, почти как в первый раз. И Гиеджи положила голову ему на плечо, погружаясь в его пламя. Как много теперь было и внутри него, и внутри неё. Но как мало времени для того, чтобы увидеть всё это.

– Мы теперь связаны супружеской сизигией, – сказал Гиб Аянфаль, как только они разлучились и обернулись к Гэреру Ае. – Преображение не разрушило нашей связи, но ещё больше укрепило её. Я всем своим существом это чувствую!

– Сизигия между вами – это правильное решение, – ответил Гэрер Ае, – я принимаю это. Со времён Праматери внутри Триады не было такой связи между Сэле и Гейст. Но сейчас Салангур и Гаэ должны быть соединены, чтобы они смогли воссоединиться и в дальнейшем. Янфо, когда ты уйдёшь от нас?

– Не больше декады я попрошу на то, чтобы погрузиться в себя, – ответил Гиб Аянфаль. – А потом… я готов. И я вернусь! Вместе со всеми.

Ае склонил перед ним голову, а Гиеджи крепко взяла его за руку.

«Позволь мне быть с тобой в твоих размышлениях», – без слов попросила она, и Гиб Аянфаль согласился.

Глава 33. Бег странников

Целую декаду Гиб Аянфаль провёл в погружении, стараясь услышать, понять, обращаются ли к нему другие… Голова его покоилась на коленях Гиеджи, и он чувствовал, как она изредка прикасается тонкими пальцами к его межбровной энергометке, беззвучно называя его по имени. Они находились в Алой башне, и клан Макках по повелению Девятой Гейст оберегал их покой. Черно-алые стебли склонились над ними, образовывая небольшую залу, надёжно скрытую волнами от любого внимания извне. Но тем не менее Гиб Аянфаль улавливал вести о том, что происходило в поселении. Гэрер Ае объявил о скором уходе алого консула на Анисан, и эта весть очень взволновала асайев Пустыни. Немногие пробудившиеся созидатели опасались, что без Салангура Пустыня вновь станет опасной, но техники волн были уверены в том, что госпожа Гейст сможет поддерживать новый баланс. Ведь именно её явление успокоило и шебдов, и Элейшу.

Лийт и Лурен отнеслись к его преображению смиренно, хотя Лурен был удивлён. Увидев преображённого Двадцатого Сэле, он близко подошёл и долго вглядывался в его глаза, а потом ни слова ни сказав, отошёл и слегка преклонил голову. Гиб Аянфаль видел и в нём, и в Лийте алое пламя так, как будто оно было его собственным. И оно открывало ему то, что прежде было бы скрытым… Сотворникам определённо нужно было время, чтобы привыкнуть к его новому статусу, но тем не менее они готовы были ему подчиняться уже как Двадцатому Сэле. Гиб Аянфаль дал им первое поручение – вспомнить те пути, которыми когда-то шёл Каами-Рай, и приготовиться совершить прыжок вместе с ним. Несмотря на то, что Бамму полностью преобразила его тело, очистив от всей тяжести, которую вносила строительная рабочая точка, Гиб Аянфаль понимал – Салан-Гитэн утяжеляет его. Возможно, именно другие подсказали ему – он должен совершить скачок вместе со странниками. Они придадут ему дополнительное ускорение, а там, куда он идёт, важна любая единица скорости. А кроме того, он чувствовал – сотворники должны вместе с ним совершить это. Пускай им и не придётся переступать границу…

Он думал и о мастере Альтасе. Да, теперь это был уже не аба. Альтас Хосс вместе со всеми встречал Триаду в то первое утро, смотрел с гордостью и глубоко затаённой грустью. Его семейство расцвело, и бывшие воспитанники отныне не нуждались в его опеке. Хотя Гэрер Ае почитал его как своего ближайшего советника. А вот Гиеджи говорила ему, что теперь тоже не чувствует прежней привязанности к абе, и это порой печалит её.

На десятый день Гиб Аянфаль пробудился. Он открыл глаза и увидел склонённое лицо Гиеджи прямо над собой. Голубой огонь её глаз теперь нисколько не пугал его, а напротив, был притягательней всего. В глаза Гиеджи хотелось смотреть и смотреть.

– Они не говорят со мной, – сказал ей Гиб Аянфаль. – Помню, ещё мастер Дана рассказывал. А и его нет! И тем более нет Сантея. Видимо, опасаются, что я отяжелею, если стану совсем как Сэле…

– Пожалуй, – согласилась Гиеджи. – Ты ещё всему научишься, Яфи. И моя сестра поможет тебе. Она ведь ждёт твоего возвращения. Знаешь, я даже думаю, что тебе лучше будет сразу пойти к ней… Я чувствую, что ты знаешь дорогу. Просто после всего того, что мы узнали здесь о Табу, твоё возвращение может не быть таким однозначно благим перед лицом Голоса. Особенно если ты открыто скажешь, откуда вернулся. А ты ведь не сможешь промолчать.

Она мягко улыбнулась. Гиб Аянфаль поднял руку и нежно прикоснулся пальцами к её щеке.

– Смотри только, чтобы по моему возвращению ты всё ещё была Гейст, – проговорил он, – мы ведь должны воссоединиться.

– Я буду, – ответила Гиеджи, – долгую жизнь предрекла мне моя мать. А ты приведи второго Гэрера. Хотела бы я, чтобы и мать пришла с тобой. Но это не суждено…

Гиб Аянфаль хотел возразить ей, но почувствовал, что они больше не одни. Кто-то ещё вошёл под своды Алой башни, хотя мастера маккахиды держали её закрытой по повелению Гиеджи. Гиб Аянфаль поспешил подняться с колен супруги и сесть. В этот миг в залу неслышно вошёл мастер Роз. Он совершил вежливый поклон, после чего подошёл ближе и присел на колени. Устремив пристальный взгляд на Гиб Аянфаля, он задумчиво произнёс:

– Алый консул…

– Ну, почти, – ответил Гиб Аянфаль, – не могу сказать, чтобы я сам привык к этому. Странное ощущение! Я будто и прежний, а будто и другой. Может, на Анисане будет как-то иначе?

– Возможно, – ответил мастер Роз. – Я зашёл, чтобы в последний раз поговорить с тобой перед отлётом, так как завтра меня уже здесь не будет. Я ухожу вместе с Бамму в Пустыню. Она собрала отряд из мастеров Макках и строителей, чтобы отправиться к ближайшему схорону и пробудить спящих. После ухода Гэрера Маиши никто больше не может поддерживать Покойное поле с прежней стабильностью. Монады и отражения из него начинают постепенно возвращаться к своим пурным телам, и Бамму намерена действовать быстро. Пока с ней идут далеко не все – многие хотят остаться на прощание с тобой. Однако сама мать Бамму ждать не любит…

– Но почему? Разве она не хочет со мной проститься? – изумился Гиб Аянфаль.

– Это её решение, – ответил мастер Роз, – а я вот что хочу сказать, Янфо. Верно вы думаете, что под светом Онсарры тебе придётся трудно. Не примут асайи таких перемен с радостью, а то и вообще не поверят тебе. А я поверю. И хорошо будет, если там ты напомнишь мне обо всём, что происходило здесь. Я буду признателен. Не исключаю, что подобраться ко мне будет сложно. Но у тебя есть моё откровение. Ты возвращаешься на Анисан со многими знаниями.

– Как же вы собираетесь пересечь границу? – спросила Гиеджи, очень удивлённая заявлением мастера.

– «Он разделённый», – без слов сообщил ей Гиб Аянфаль, легко касаясь её руки, а сам вслух обратился к мастеру Розу: – Но это же может оказаться очень опасно! Вы хотите переместить только монаду в пятом отражении?

– Да, – ответил мастер Роз, – давно уже я размышлял над этим, погружаясь в волны. Но не видел весомого повода, чтобы оторваться окончательно. Вот только пятое отражение не сможет перенести на Анисан мою действенную память, потому на Анисане я никому ничего не смогу рассказать. Если мое отражение окажется недостаточно сильным для того, чтобы пересечь океан энергий Белой Вечности, то я погибну. А если нет, то восстану в том воплощении, которое осталось во владении Сиэля. Удивлю великого властителя.

Мастер Роз усмехнулся одними губами и поднялся на ноги.

– На этом я вас оставляю, – сказал он и удалился.

– Это ужасный риск! – сказала Гиеджи, как только они почувствовали, что снова остались одни. – Сестра знает о Белой Вечности больше многих! Там могут выжить только… Да, только такие, как Гаэ Онсарра! Как Маттэ Маиши… Одним словом, вознесённые! А мастер Роз? До сих пор не могу сказать, что знаю его хорошо. Да вообще мало кто может это сказать. Может, мне запретить ему? Я теперь могу это сделать и думаю, он не ослушается.

– Не надо, – ответил Гиб Аянфаль, – он говорил мне, что дважды всё равно что переносил погибель, потому он не боится. И Вечность примет его… Гиеджи, не говори ему ничего. Наверное, ещё твоя мать предрешила это, когда избрала его одним из первых. А сейчас я пойду. Хочу успеть и увидеть мать Бамму!

Он вышел из башни и тут же совершил скачок в пространстве, оказываясь за вратами поселения и обгоняя мастера Роза. Здесь действительно собрался десяток маккахидов в алых плащах и мастер Тензин. У всех за плечами были объемные корзины с запасами пасоки и пуры, которые могли понадобиться для первых пробуждённых.

Мать Бамму стояла рядом и с довольством осматривала отряд. За плечами её тоже висела большая корзина из синих стеблей. Возле неё стояла и Риши. Как видно, рядом с творицей она чувствовала себя спокойно и потому нисколько не дичилась. К ним-то и устремился Гиб Аянфаль.

– Мать Бамму! – воскликнул он. – А вы разве не проститесь со мной?! Я ведь завтра утром отбываю на Анисан!

– А зачем? – бодро откликнулась матрона. – Я прощаюсь с погибающими и приветствую пробудившихся. А ты сейчас ни тот и ни другой, а выполняешь то, что должен. Наконец-то!

Гиб Аянфаль улыбнулся.

– Благодарю тебя за всё, мать Бамму! – проговорил он.

Лицо Бамму тоже озарила тёплая улыбка, столь редкая для неё.

– Смотри только, слишком там не задерживайся, – велела она.

В этот миг рядом спустилось небольшое пылевое облако. Из него вышел мастер Роз и мановением руки указал, что пора отправляться в путь. В качестве прощания он склонил голову перед Гиб Аянфалем и одарил его проницательным взглядом. Остальные маккахады тоже были немногословны, и только мастер Тензин произнёс небольшую речь, уповая на благополучие асайев Пустыни и скорейшее воссоединение с Анисаном. Да Риши коротко ему улыбнулась. Она даже остановилась и, протянув тонкую ручку, тронула его плечо одним пальцем, после чего стремительно умчалась вслед за Бамму. Когда все члены отряда скрылись в клубах пыли, туча плавно взмыла в воздух и заскользила на юг, скоро скрываясь за стеблями гор.

Гиб Аянфаль вернулся в поселение. Его мысли теперь занимало странствие, да и все асайи готовились к его уходу. Поселение было приведено в порядок после бури, и мастера-строители даже выстелили плоскими стеблями полосу для бега, уходящую за врата. На ней странники могли разогнаться перед прыжками. Лурен и Росер пребывали в погружении, выстраивая в пространстве уже знакомый маршрут. Лийт, одухотворённый великим моментом, закончил тренировки и согласился отправиться на отдых, чтобы завтра быть при всех силах. А мастер Бэнья сообщил, что шебды благословляют странствие. Древний народ будет петь над Пустыней, глядя на Гиб Аянфаля с той же надеждой, с какой они когда-то смотрели на юного Сэлласа, ещё не отягощённого властью и борьбой с сотворником, госпожой-принцем Элейшей Маалкири. И вся Пустыня будто ждала следующего утра…

***

И утро пришло. Всю ночь перед ним Гиб Аянфаль провёл вместе с Триадой, обговаривая то, как они поведут асайев Пустыни в его отсутствие. Гэрер Ае намеревался после прощания отправиться к схорону вслед за Бамму. Он подобно Гэреру Маиши собирался лично приветствовать каждого пробуждённого. И Гиеджи-Гейст собиралась идти с ним. Она говорила, что мать Бамму сможет воплотить монады всех погибших, кои не вознесутся в Белую Вечность, и прежде всего приведёт в жизнь многих дочерей. Асайи должны начать расти числом, чтобы и дальше удерживать в своих руках контроль над твердыней. Гиеджи, как и Бэнья, склонялась к мысли, что шебды примирились. Однако она отмечала, что количество их меняется, и при этом в большую сторону. Это открыли ей волны Пустыни, и Гиеджи полагала, что дело не обошлось без Элейши. Возможно, именно она была причастна к их выживанию и преображению из воплощённых существ в бесплотную силу… Гиб Аянфаль слушал их слова и с удивлением понимал, что его путь не отличается такой же ясностью. Как встретит его Анисан? Он узнает это только когда пересечёт границу.

Гэрер Ае и Гиеджи сопроводили его на площадь к полосе бега, возле которой уже собрались практически все асайи Пустыни, и воплощённые, и бесплотные, а Лурен и Лийт уже стояли в центре, ожидая его. Гиб Аянфаль подошёл к ним и приветствовал коротким кивком. Все речи и торжества уже состоялись, и в волнах он слышал мысли асайев: они уже ждали его возвращения. Он должен был исполнить надежды, которые ранее возлагались на его мать. Она тоже была здесь и смотрела на него с улыбкой, тихо стирая с лица следы пылевых слёз.

Гиб Аянфаль на миг возложил руки на плечи сотворников, глядя на Золотую звезду, сиявшую на чистом небе прямо перед ними.

– Ну, господин, пора? – спросил Лурен.

– Пора? – словно эхо откликнулся Лийт.

– Пора! – крикнул Гиб Аянфаль и, вскинув руки, объял их обоих алым пламенем расширившегося внутреннего поля. Лийт и Лурен как будто растворились в нём, и втроём они сорвались с места навстречу восходящей звезде, Илас-Гитэну.

Илас-Гитэн сиял, как огромный золотой диск, будто выросший в несколько раз. И небо сияло, и вся Пустыня, и воздух стремительно летели навстречу, колеблясь кристальным звучанием.

«Гиб Аянфаль! Гиб Аянфаль! Вернись! Вернись!»

Шебды пели, и золотое сияние Илас-Гитэна вдруг обратилось в вихрь, являя перед ними вечную черноту…

Тела рассыпались и сгорели, но никто из троих этого не заметил. Алая и чёрная пыль помчалась, пронзая пространство и время в прыжке.

– Господин! Всё верно! Это путь. Кратчайший! – услышал Гиб Аянфаль в сознании голос Лурена. – Прыгайте дальше!

Гиб Аянфаль успел только отдать им приказ, чтобы они оставили его… Энергия прыжка была достаточна, он это чувствовал. И без всякого страха он помчался вперёд сквозь бесконечную пустоту…

***

Асайи долго стояли у врат. И весь день, и весь вечер. Все смотрели на то, как бушует в небе сияние, развернувшееся вокруг Золотой звезды. И старые мастера, помнившие уход команды Каами-Рая, с волнением говорили, что такого они не видели. Ночь они ждали, а утром звезда взошла уже такой, какой была прежде.

Вскоре из Алой башни вышли и двое воплотившихся странников. И Лурен с едва сдерживаемым торжеством сообщил Гиеджи-Гейст и Гэреру Ае, что алый консул преодолел границу Старого Анисана.