Пустой II - 6 часть

Глава 1

Ноги сорвались раньше, чем голова успела решить. Первый шаг вышел кривым, правое плечо висело чужим, рука болталась и била по боку, и от каждого удара в глазах вспыхивало белым. Прижал её к рёбрам левой и побежал так, согнувшись.

Над площадью прошла тень. Давление упало сверху разом и придавило мой Росток к самому дну, следом умолк мир вокруг. Слева какой-то сектант разевал рот, и из рта не выходило ничего.

Плакальщик опускался на середину площади. Крылья он раскрыл над самыми повозками, и пыль от обвала разошлась под ними кругом.

Краем глаза поймал, как Краст развернулся к твари всем телом, поднимая руку. Кто-то у кругов бросил на камень ремень и присел. Помощник с доской побежал, не понимая, куда.

Мейна не двинулась. Стояла у круга, где лежала Бренна, и смотрела мне вслед. Даже не мне, а куда-то между лопаток. Руку с пилюлей она так и держала сжатой.

Отвернулся и бежал дальше. Звук вернулся на тридцать втором шаге. Заорали Гары. Затрещала опрокинутая повозка. Где-то за спиной человеческий голос сорвался на визг и оборвался.

Где-то впереди, над западными руинами, отозвался ещё один плач. Пятый — если я ещё правильно считал. Теперь голоса накладывались друг на друга, били с разных сторон, отражались от стен, и уже нельзя было понять, где новая тварь, а где вернулось эхо прежнего крика.

Западный край площади выскочил из пыли кусками. Открытая клетка, возле неё никого.

Сарн у самого пролома, спиной ко мне, сцепился с первым сектантом. Меч у него шёл тяжело, а противник уже давил его к стене, перехватив запястье. Тавр ниже, на одном колене у осыпи, удерживал второго. Варис лежал между ними у камня, лицом вверх. Третий обходил Сарна сбоку.

Мне не успеть ко всем. Выбрал того, что заходил Сарну за спину. Влетел в него левым плечом, со всего разбега, вложив в удар весь вес и всё, что ещё держало ноги. Сектанта бросило вперёд, мимо Сарна, и лицом он встретил кладку.

Хрустнуло сухо. Он сполз по стене, оставив на камне тёмную полосу. Меня самого развернуло от удара. Правое плечо отозвалось так, что на пульсацию я ослеп и оглох.

Сектант, державший Сарна, отпустил его запястье и повернулся ко мне. Увидел серую накидку Жатвы, лежащего напарника и всё понял. На лице ещё оставалось недоумение, а руки уже тянулись к моей шее.

Источник был почти пуст, но Схрону много не требовалось — только тонкая нить, чтобы открыть щель. Отцовское копьё легло в левую руку. Сектант опешил от появившегося оружия. Ударил снизу, под челюсть, в мягкое. Наконечник вошёл. Провернул и выдернул, пока его руки ещё искали мои плечи.

Не отпуская нить, вернул копьё в Схрон. С повреждённой правой рукой и древком в левой Вариса я уже не подниму.

Последний сектант, державший Тавра, оглянулся на хруст и пропустил движение. Тавр даже не поднялся, с колена ударил снизу вверх: Корнем закрепил опорную ногу, Короткой Чертой толкнул древко, и наконечник вошёл противнику в бок, под рёбра. Тот повис на копье, дёрнулся и завалился.

И в тот же миг Тавра скрутило. Опорная нога подломилась, пальцы на древке свело. Копьё вывернулось из руки и чуть не упало. Он поймал его у самого камня, прижал к себе и зашипел сквозь зубы, как от ожога.

— Бежим! — крикнул я.

Сарн уже взялся за Вариса. Подхватил его под мышки и пятился к пролому, и пятки Вариса снова цеплялись за камень. Подсел под другую руку, левым плечом, и принял половину веса.

— Тавр!

— Иду.

Он отстал на три шага, развернувшись лицом к площади, и шёл так, спиной вперёд, с копьём на уровне пояса.

Пролом был узкий, в одного человека, с нависающим сверху куском стены. Протиснулись боком, по одному, Сарн первым, я за ним, Вариса протащили между нами, и его голова стукнулась о камень.

За проломом лежали руины. Кладка, обломки, куски перекрытий, лежащие друг на друге, и под ними тень. Хорошая тень. Такая, куда крыльям в размах не пролезть.

Над площадью снова закричали. Теперь уже два голоса разом. Мы не останавливались и не ждали погони за нами. Перелезли через расколотую кладку высотой по грудь, Вариса пришлось перекидывать через неё животом, Сарн снизу, я сверху, одной рукой. Прошли вдоль обрушенной стены, пригибаясь под обломками перекрытия.

Тишина накатывала волнами. То глушило всё, даже собственные шаги, и приходилось замирать под камнем, пока давление не отползёт в сторону. То звук возвращался сразу, резко, и в нём было слишком много всего. Криков Плакальщиков становилось только больше, я уже сбился со счёта.

— Тавр!

Издалека. Сзади и сверху, со стороны площади. Голос был тонкий, срывающийся, и узнал я его раньше, чем понял слова.

Внутри что-то провалилось и полетело вниз, как тогда, на кругах.

— Тавр… не уходи.

Ближе. Отчётливее.

Я слышал это спиной: как стихли его шаги позади, как скрипнул песок под развернувшейся пяткой.

— Тавр, пожалуйста…

— Бренна! — закричал он.

Отпустил Вариса на Сарна, развернулся и толкнул Тавра в грудь. Так, что он отступил на шаг назад.

— Это Плакальщик.

— Нет, это Бренна. — Глаза у него были огромные. — Она сбежала и рядом.

— Вперёд.

— Рейланд!

— Вперёд, я сказал.

Он дёрнулся мимо меня. Поймал его за ворот, развернул всем телом и впечатал спиной в стену, и правое плечо взорвалось так, что пришлось сжать зубы до скрипа.

— Я сказал… беги.

Тавр смотрел на меня. Губы у него тряслись. За моей спиной голос Бренны снова позвал его, тише, жалобнее.

Сказать сейчас? Он остановится или сломается прямо тут, у стены, и я его не подниму. А может, и вовсе развернётся и бросится назад, на площадь, к шестидесяти сектантам и тварям.

Потом.

— Беги, — повторил я тише.

И он побежал.

Голос Бренны ещё долго шёл следом. Звал Тавра, потом меня и Сарна. Я не давал ему оставить между словами тишину.

— Тавр, смотри назад.

— Сарн, выше его плечо.

— Теперь вправо.

— Через камень по одному.

— Не останавливаться.

Они выполняли раньше, чем успевали задуматься. Я вбивал это в них на тренировках до экзамена: сначала приказ, потом вопрос. Теперь каждая команда занимала их ещё на несколько шагов и не позволяла вслушаться в голос за спиной.

Сарн резко остановился, я чуть не выронил Вариса.

— Кровь, — сказал он.

Глянул вниз. Рука Сарна, которой он придерживал Вариса под рёбрами, была красной до запястья. С пальцев капало. На камне за нами тянулась цепочка тёмных пятен, и чем дальше, тем чаще.

Варис дышал мелко и быстро, как гар на жаре. Губы у него посерели.

— Если понесём дальше, он умрёт, — произнёс Сарн.

Огляделся. Прошли мы от площади сотни пять шагов, может, чуть больше, и за всё это время я не запомнил ничего, кроме кладки под ногами. Справа тянулась толстая стена, в два человеческих роста. В её толще, шагах в десяти впереди, чернела дверь. Узкая, низкая, наполовину заваленная обломками.

— Туда.

Тавр пролез первым, с копьём наперевес. Пульсаций десять его не было слышно вовсе. Потом донеслось глухо:

— Пусто. Сухо. Никого.

Внутри нашлась каморка, не больше нашей кладовки в школе, где мы спали впятером на двух кроватях. Стены глухие, каменные, кровля целая, только в углу тёмная ниша, закопчённая когда-то давно, и над ней в своде дыра с кулак. Сторожка, наверное, или место, где сидел тот, кто когда-то следил за этой стеной.

Под ногами песок и сухой мусор. Место было плохое. Одна дверь, и если нас здесь найдут, то возьмут, как шмыгов в норе. Вот только все остальные места в этих руинах были хуже, а тащить Вариса дальше означало закопать его где-нибудь по дороге.

Сарн уже укладывал его у дальней стены, на бок, раненым боком вверх. Проверил вход. Снаружи никого, только ветер гнал пыль вдоль стены. У входа и без нас лежала осыпавшаяся кладка. Вдвоём с Тавром вернули несколько сдвинутых камней на прежние места и сузили проём, стараясь не оставить свежих сколов. Снаружи вход по-прежнему выглядел наполовину заваленным. Изнутри между камнями оставалась щель, через которую можно было протиснуться боком.

Голова отказывалась складывать мысли. Плакальщики, несколько штук, напали на сектантов. Им не до нас, должно быть, не до нас. Мейна просто обязана заняться своими людьми и оставшимися учениками. У нас есть время… надеюсь.

Когда последний камень лёг на место, Сарн сел прямо на песок рядом с Варисом и выдохнул:

— Живы…

Тавр промолчал. Сел у заложенного проёма, спиной к стене, положил копьё на колени и уставился в щель.

Перевёл взгляд на Вариса и его серое лицо. Веки мелко дрожали, тёмное пятно уже образовывалось на песке под ним.

Плечо ждать не собиралось. Всё то время, пока мы бежали, оно горело ровно, а теперь, в тишине, принялось дёргать, и каждый толчок отдавался в шею. Ощупал левой. Сустав сидел не там, где должен, и выпирал вперёд под кожей.

Вывернули, когда навалились. Харек показывал мне это ещё в деревне, на охоте, когда кто-нибудь срывался с плит. Показывал и то, как вправлять одному, если рядом никого: «Будет больно, Пустой, но это лучше, чем охотиться одной рукой».

Сел у стены и подтянул правое колено к груди. Просунул под него обе кисти и сцепил пальцы в замок. Повреждённая рука слушалась плохо, поэтому замок удалось собрать только с третьей попытки.

Теперь колено держало кисти на месте. Оставалось заставить плечо перестать сопротивляться. Опустил голову, выдохнул и медленно откинулся назад, одновременно выпрямляя спину. Колено уходило от груди и тянуло сцепленные руки за собой. Правое плечо вытягивалось из сустава, мышцы под лопаткой сводило всё сильнее.

Харек учил не дёргать. Тянуть медленно и ждать, пока тело само отпустит. Выдохнул ещё раз и расслабил шею. Позволил повреждённой руке повиснуть на сцепленных пальцах.

Боль потянулась из плеча в зубы и затылок. Перед глазами потемнело. Потом внутри глухо щёлкнуло, будто камень вернулся в своё гнездо. Сразу перестал тянуть. Разжал пальцы и несколько пульсаций сидел, привалившись к стене. По лицу тёк пот.

Рука болела по-другому — глубоко и тупо. Пошевелил пальцами. Поднять её выше плеча пока не мог, но сустав больше не выпирал, а кисть снова слушалась.

Тавр смотрел не на меня, а мимо, на Вариса.

— Сарн, ткань уже насквозь.

Ткань на боку Вариса пропиталась кровью и прилипла к телу. Сарн резал её ножом, снимая по кусочку, чтобы не дёрнуть рану целиком.

Рана открылась целиком. Косая, под нижними рёбрами, в ладонь длиной. Края разошлись и припухли, кожа вокруг красная, горячая даже на вид и натянутая. Кровь шла тёмная, не толчками, а просто текла, медленно и упорно, из глубины. Каждый раз, когда мы его несли, она раскрывалась. Теперь было видно, сколько раз.

Грудь, по крайней мере, цела. Когда Варис вдыхал, из раны не пузырилось. Это я знал ещё по деревне: если пузырится, всё, неси, не неси. Здесь хоть этого не было.

— Тряпки есть? — спросил Сарн.

Отвернулся к стене, будто поправлял сапог, и потянул в щиколотку ещё одну нить. Источник отозвался последними каплями. Коробка сектантской мази и свёрток чистой ткани из мешка легли в ладонь. Скоро уже не получится от них скрывать своё пространство. Плевать. В руке ещё были нить и иголка, которыми я сшивал шкуры шмыгов.

В коробке оставалась примерно треть мази после прошлого укрытия. Мы тогда прошлись только по самым тяжёлым ранам, а остаток я снова убрал в Схрон.

Передал коробку Сарну и пододвинулся ближе.

— Намазывай по краям. Внутрь пока не лезь.

Сарн зачерпнул двумя пальцами и прошёлся по горячей коже вокруг разреза. Кровь тут же смыла всё, что попало слишком близко к самой ране, поэтому мази ушло немного.

— Зашить нужно, — сказал он. — Я не умею.

Он посмотрел на Тавра, но тут же мотнул головой.

— Рано, — ответил я. — Сначала остановим кровь. Потом воспаление.

— Как?

Решения у меня не было. Я приложил ткань, а Сарн прижал её ладонью. Через двадцать пульсаций ткань промокла. Положили вторую поверх.

— Этого мало, — произнёс Сарн.

Я и сам это знал. В коробке ещё оставалось на одну нормальную обработку. Соскрёб совсем немного на пальцы и тонко размазал по плечу и рёбрам после Полоза. Корил себя за каждое движение, но если следом за Тавром свалюсь ещё и я, Вариса всё равно никто не вынесет.

Когда закончил, заставил себя разложить.

Нести его нельзя. Бросить нельзя. Сидеть здесь долго тоже нельзя. Теперь у нас три метки, по которым нас могут искать, и моя снова открыта.

Попробовал прижать её скрывающим глифом. Тот шевельнулся, потянулся к Источнику и соскользнул, как ладонь с мокрого камня.

Силы понемногу возвращались. Энергия Неба сочилась в Росток тонкой струйкой, но после рёва тот был почти пуст. На короткую нить к Схрону хватало: открыть, достать вещь, сразу закрыть. Удерживать целый глиф — нет.

Тавр и Сарн выглядели ещё хуже. Будто из их Источников выскребли всё, что там было. И тут я вспомнил. Пилюли Основы… Их действие закончилось. Всё, чем они поддерживали Гнёзда перед экзаменом, выветрилось, и теперь Гнёзда отвечали болью за каждое использование.

У меня было иначе. Школьные глифы я кормил нитями через Дугу, не заставляя холодные Гнёзда работать так же, как у остальных. Поэтому они не горели. Вот только сейчас и через Дугу вести было почти нечего.

Тавр отвернулся к проёму. Посидел так. Потом спросил, не поворачиваясь:

— Почему мы её бросили?

Сарн поднял голову.

— Это был Плакальщик, — сказал я.

— Я видел тебя. — Теперь сын дружины повернулся. — С галереи. Я видел, как ты её вёл, я ударил, как договорились, я всё сделал. Значит, она была там. Почему мы её бросили?

Тянуть было некуда.

— Бренна мертва.

Тишина в каморке сделалась плотной, как под крылом Плакальщика.

— Что? — спросил Сарн.

Тавр только смотрел.

— Я не смог её вытащить… — голос у меня дрожал. — Вывел за повозку. Срезал ремни с рук. После обвала мы почти ушли. Краст перехватил, отбросил меня на борт. Её унесли к кругу.

Горло перехватило. Сглотнул.

— Мейна сама положила кольцо. Всё произошло быстро, слишком быстро.

— Нет, — замотал головой Тавр.

— От неё осталась пилюля. Мейна забрала её себе.

— Нет! — Он поднялся на колени. — Нет, ты врёшь. Она меня звала. Она жива… она должна быть жива.

— Это был Плакальщик…

— Нет! Мы… я… ты… должны были её спасти. У нас был план.

Он замолчал. Лицо у него поехало, как у ребёнка, которого ударили, и тут же собралось обратно, в злое.

— Значит, всё было зря?

Сарн убрал ладонь с раны. Впервые за всё время. Сидел, глядя на свои красные пальцы, пульсаций пять, может, десять. Потом прижал ладонь обратно.

— Нет, — ответил он. — Мы вытащили его.

Кивнул на Вариса.

— Нас было трое. Их там шесть десятков, Узлы, и Мейна, и шалх знает кто ещё. Площадь открытая, день. А мы всё равно забрали одного. Одного из своих, Тавр. Живым.

Голос у него сорвался на последнем слове, и он замолчал.

— Мало, — мотал головой Тавр. — Бренна, она видела Рейланда, думала, что её спасут… а она теперь… пилюля?

Тавр отсел к стене у проёма, отвернулся и сидел так, уткнувшись лбом в колени. Один раз, быстро, провёл по лицу предплечьем. Больше он ничего не говорил.

Внутри у меня всё это время что-то стояло поперёк. Не боль даже, а тяжесть, как тогда, в деревне, когда Золтан придавил меня коленом к земле и я не мог вдохнуть. Кольцо на груди. Её лицо, повёрнутое ко мне. Пальцы, скребущие камень. Тёмная пилюля на чужой ладони.

Сжал зубы так, что заныло под скулами. Не сейчас… потом. Сейчас Варис и его кровь. Если остановлюсь, если дам этому хотя бы на пульсацию лечь поверх всего остального, оно займёт всё, и тогда я подведу остальных.

Вытер руки о штаны. Глянул на рану.

Мейна.

Мысли шли сами, пока руки проверяли повязку. Какая у неё стадия? Я не чувствовал её. Ни в школе, ни на площади. Краст — Узел, его я прочитал, а её нет, будто на месте источника у неё был гладкий камень. Сердцевина? Или что-то, что прячет лучше моего глифа?

Мелт говорил, что извлечение занимает полчаса. Пятеро на кругах кричали долго, я слышал их, а с Бренной всё вышло за несколько пульсаций. Кольцо другое? Место? Или дело в ней самой, в Мейне?

И почему она узнала меня сразу? В сером, с тряпкой Жатвы, с ремнём на плече, среди полусотни таких же. Она даже не удивилась. Будто ждала. «Его взять живым» — приказала она. Я ей зачем-то нужен. Ответов не было.

А моя метка? У входа меня остановили. Одежда, тряпка Жатвы, ремень на плече — всего этого оказалось недостаточно. Пропустили меня только после того, как метка открылась. Без неё никакая накидка не сделала бы меня своим.

Но раньше эта же метка трижды выдавала меня тем троим, что гнали меня по Руинам как добычу.

Изменилась она или нет? Может, дело было не в самой метке, а в том, кто и при каких обстоятельствах её чувствовал. Те трое искали отмеченного ученика и нашли его. Проверявший у входа видел перед собой работника Жатвы и получил последнее подтверждение, которого ему не хватало.

А может, моя метка действительно была другой. Остальным отметины поставили через артефакт уже на Ростки. Моя появилась ещё на Зерне. Вирг вдавил её в Источник перед смертью, а потом она пережила мой переход, Пустоту, разрыв и скрывающий глиф.

Ответа не было.

От мысли, что часть меня сектанты принимают за свою, снова затошнило. Но именно метка позволила пройти через проверку, вынести Вариса и почти вывести Бренну. Значит, её можно использовать ещё раз. Только сначала нужно понять как.

А ещё тот рёв, что из меня вырвался. Помнил его рёбрами: низкий, из многих голосов, и ни один не мой. Ещё потом отлетел тот, что сидел у меня на спине, а Краст отступил на полшага, и кольца на пяти площадках задрожали.

Что сработало? Какие знаки? Круги на лбу повернулись сами, Дуга дёрнулась, звериные знаки вспыхнули все разом, и ничего из этого я не активировал сам. Повторится ли это? И не сломал ли я себе что-нибудь внутри?

Ответов тоже не было, а мне нужен был хоть один, и я его нашёл быстро. Мейна должна умереть. Вот только как добраться до неё через десятки человек и возвышающихся стадий Узла и пережить встречу с той, кого я не могу даже прочитать? Я пока не знал, но обязательно выясню.

— Кровь не останавливается, — произнёс Сарн.

Глянул. Ткань под ладонью Сарна промокла снова, уже третья по счёту. Это напомнило мне о повязке Одра.

В водосборнике узор рассыпался в воздухе, не удержался на коже, соскользнул со школьных Гнёзд. А на окровавленной ткани схватился и остался. Тогда я решил, что ему нужны сразу две вещи: сама ткань и кровь внутри неё.

Повязку я не доставал, но рисунок помнил до последней черты. Оторвал длинную полосу, сложил вчетверо. Сарн следил за моими руками.

— Что ты собираешься делать?

— Остановить кровь.

— Как?

Не ответил. Снял его ладонь с раны, отбросил промокшую ткань и положил сложенную полосу прямо на разрез. Она сразу потемнела снизу, пропитываясь.

Закрыл глаза и вытащил узор из памяти. Внешняя дуга, почти круг. Разрыв слева. Две черты, направленные внутрь. Узел на их пересечении. Хвост вниз.

Источник оставался почти пустым, но за время разговора в нём снова собралась тонкая плёнка энергии. Потянул её через Дугу, дальше в левую руку и к ткани.

Вёл рисунок так, будто чертил углём по камню. На новой ткани дуга задрожала и едва не распалась. Потом снизу дошла кровь Вариса, и рисунок зацепился. Черты легли тяжелее. Узел пришлось сводить дважды. Хвост всё время норовил исчезнуть.

Схватилось.

Открыл глаза. Самих линий видно не было. Ткань просто плотнее прижалась к ране и перестала темнеть. Пятно, только что расползавшееся к краям, замерло.

— Шалх… — выдохнул Сарн.

Тавр поднял голову от колен. Кровь не шла. Десять пульсаций. Двадцать.

На двадцать шестой нить в моей руке истончилась окончательно. Вместе с ней ослабла ткань. Край отлип, будто его отпустили, и снизу снова поползло тёмное.

Всё.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Тавр.

— Видел на повязке Одра.

— На какой ещё повязке?

— Неважно.

Чуть не рассказал, что Одр ушёл на экзамен с дырой в боку и никто, кроме меня, этого не знал. Что ещё в школе я сорвал с него окровавленную повязку, а позже увидел на ней рисунок. Это потянуло бы за собой слишком много вопросов. Захлопнул рот и снова посмотрел на ткань.

Двадцать шесть пульсаций она держала. Значит, рисунок был правильным. Я только не сумел передать его ткани окончательно и всё это время удерживал собственной силой.

Собрал всю энергию, что набралась за это время, а там было немного, и снова повёл через свою Дугу. На этот раз не ограничился контуром, а когда дошёл до узла, влил в него больше. Сдавить, прижать, чтобы некуда было течь.

Ткань стянулась. Резко, рывком, будто её дёрнули за углы к центру. Варис выгнулся всем телом, дугой, так, что затылок проехал по песку, и из горла у него вышел хриплый, долгий, страшный звук.

— Прекрати! — рявкнул Сарн. — Что бы ты ни делал, прекрати!

Рука уже дёрнулась назад, но я увидел, что кровь под тканью остановилась. Задержался ещё на одну пульсацию. Кровь прорвалась слева, там, где у рисунка оставался разрыв. Не каплей, а сразу струйкой и быстрее прежнего, будто всё давление внутри сцепки вытолкнуло её через единственную щель.

Убрал руку. Узел поплыл, черты расползлись. Внешняя дуга лопнула в двух местах и исчезла.

И вместо неё перед глазами всплыло кольцо. Тёмное железо на груди Бренны, рисунок на нём, вспыхивающий всё ярче под пальцами Мейны. Сидел, глядя на свою ладонь. Пальцы тряслись. Мелко, противно, и я не мог их остановить, как ни сжимал.

Сарн уже прижимал новую ткань, ругаясь сквозь зубы:

— Не понимаю, стало лучше или хуже…

Вытер руки о штаны. Вдохнул медленно, считая до восьми, задержал, выдохнул на те же восемь. Ещё раз. Пальцы трястись не перестали, но хотя бы слушались.

Думай! Разрыв слева — не ошибка. Когда я передавил узел, кровь рванула именно туда. Значит, рисунок не должен был намертво пережимать рану.

И узел нужен не для того, чтобы давить. Я заставил его делать чужую работу, и вся сцепка распалась. Но главное было не в этом. На повязке Одра узор держался без меня. Старая кровь давно высохла, а рисунок всё равно оставался в ткани. В первой попытке я всё время кормил его собственной силой. Когда нить оборвалась, исчезла и сцепка.

Значит, я снова делал неправильно. Нужно было не удерживать рисунок, а только помочь ему зацепиться за кровь Вариса и вовремя убрать собственную руку.

Теперь я хотя бы понимал, что попробовать. Только пробовать было нечем. Источник снова лежал на самом дне.

— Здесь что-то есть, — сказал Тавр.

Он прижимал ухо к стене возле трещины, уходившей от пола до середины кладки.

— Скребётся.

Сарн посмотрел сначала на него, потом на Вариса.

— Иди, — кивнул ему. — Я держу.

Он не сразу убрал ладонь. Сначала передвинул мою точно на то место, где кровь проходила сильнее, надавил поверх неё своей и только потом медленно отпустил. Ткань под моей рукой продолжала темнеть, но не быстрее прежнего.

Сарн подобрался к Тавру. Они не стали ломать перегородку целиком. Вытащили один расшатанный камень и сразу отпрянули, направив в отверстие копьё.

Изнутри донёсся писк.

— Шмыги, — выдохнул Тавр.

Один выскочил в каморку. Сарн накрыл его ладонью и свернул шею. Следом полез второй, потом ещё два. Тавр перекрыл копьём нижнюю часть отверстия и бил коротко, не давая им разбежаться.

Один забился глубже в нишу. Тавр дёрнулся применить Черту, и его сразу согнуло от боли.

— Без техник, — бросил я.

Он выругался, перехватил копьё короче и достал шмыга обычным ударом. Когда всё стихло, на песке лежало несколько тушек. Сарн вернулся к Варису и снова положил ладонь поверх моей.

Тавр собрал добычу за хвосты. На лице у него на мгновение появилось что-то простое, почти детское: не радость, а удовлетворение от того, что хоть одна опасность оказалась понятной и закончилась быстро.

— Семь… — на его лице даже попыталась появиться улыбка.

— Потом разделаешь, — сказал я.

Отсел к нише с дырой в своде, будто проверял тягу, и повернулся к ним спиной.

Пилюли. Три штуки в Схроне, снятые с сектанта, которого добил Стенолаз. По цвету и горькому запаху они напоминали восстановительную пилюлю, которую давали Тавру во дворе.

На ту тёмную крупицу, что осталась от Бренны, они не походили.

Этого оказалось достаточно, чтобы не думать дальше. Я хранил их уже который день и всякий раз откладывал. Сейчас выбора не осталось. Без энергии не запущу сцепку. Без сцепки Варис истечёт кровью. Тогда всё, что мы сделали на площади, действительно ничего не будет стоить.

За время отдыха в Источнике снова собралась тонкая нить. Для Схрона хватило. Пилюля легла в ладонь — маленькая, серая, с горьким запахом.

Проглотил. Сначала ничего. Только горечь на языке и сухость в горле. Десять пульсаций. Двадцать. Если это яд, то хотя бы не мгновенный.

На тридцатой в животе потеплело, и оно поползло вверх, медленно, толчками, в грудь, в источник. Росток дрогнул и развернулся, будто в пересохшую яму хлынула вода. Заполнило четверть, треть и остановилось где-то у половины.

И вместе с этим ушла боль. Не вся, но большая её часть. Плечо, которое только что ныло при каждом вдохе, отпустило, будто его обмотали тёплым. Рёбра на правом боку перестали отзываться на дыхание. Под лопаткой, где давило колено сектанта, разгладилось. Голова прояснилась, как после сна.

Сидел и не верил. Сектантская пилюля не просто наполнила Источник. Она ещё и до повреждений добралась: согрела мышцы, приглушила плечо, сняла резь в рёбрах. Лечила или заставляла тело на время забыть о боли… я не знал. Но работала она слишком хорошо. Теперь сил хватало на скрывающий глиф.

Потянулся к нему и прижал к Источнику, как делал в подвале с Сарном и Тавром. На этот раз глиф не соскользнул. Лёг на место, и холодная пульсация моей метки погасла.

Моей, но не остальных. Метки Тавра и Вариса никуда не исчезли. Толстые стены каморки должны были приглушать их общий сигнал, но полностью на это рассчитывать нельзя.

Свою метку я гасил не ради безопасности внутри. Рано или поздно придётся выходить и проверять округу. Лучше, если сектанты не почувствуют меня раньше, чем я увижу их.

Достал вторую пилюлю и подсел к Варису.

— Это что? — Сарн уставился на мою ладонь.

— Должно помочь.

— Откуда она у тебя?

— С сектанта.

Сарн дёрнулся, будто хотел перехватить мою руку.

— Ты собрался дать ему неизвестную сектантскую пилюлю?

— Одну я только что принял сам. Источник наполовину, а плечо почти отпустило.

— Ты перед Железным Сном яд жрал и что-то там ещё, — отрезал Сарн. — То, что ты не сдох, ничего не доказывает.

— Знаю.

— Тогда какого шалха?

— Другого способа ему помочь я не знаю… Тут дело не только в потерянной крови, но и в отсутствии сил и воспалении.

Сарн посмотрел на Вариса. На серые губы, мелкое дыхание и очередное тёмное пятно под ладонью.

— Если он умрёт от неё…

— Без неё он умрёт точно. К ночи и ты это знаешь не хуже меня.

Сарн сглотнул. Несколько пульсаций ещё смотрел на пилюлю, потом отвёл взгляд и кивнул.

Она была маленькой, меньше ногтя. Раздвинул Варису губы и надавил пальцем на корень языка. Его горло слабо дёрнулось, глотательный рефлекс ещё работал.

Положил пилюлю как можно глубже, протолкнул указательным пальцем за язык и сразу закрыл ему рот. Другой рукой провёл сверху вниз по горлу.

Варис судорожно втянул воздух. Кадык дёрнулся один раз, второй.

Проглотил… Последнюю пилюлю оставил на крайний случай.

Взялся за рисунок снова.

Теперь, когда в Источнике снова плескалась сила, хотелось влить её всю. Прижать, сдавить, заставить рисунок держаться. Именно так я едва не сделал хуже в прошлый раз.

Снял промокшую ткань. Сарн сразу подал сухую полосу, сложенную вчетверо. Положил её так, чтобы середина пришлась на самую глубокую часть разреза.

Внешнюю дугу повёл первой. Тонко, едва касаясь ткани силой. Оставил разрыв слева. Две черты направил внутрь. Узел свёл над местом, откуда кровь шла сильнее всего. Последним протянул хвост вниз.

Кровь уже поднималась сквозь нижний слой ткани. Я дождался, пока она коснётся всего рисунка, и только тогда дал короткий толчок через свою Дугу.

Не стал удерживать. Убрал руку прежде, чем сцепка успела потянуть из меня новую силу.

Сарн рядом не дышал. Тавр забыл о лежащих возле него тушках и подался вперёд. Ткань прижалась к ране. Быстро потемнела по всей середине, будто разом втянула кровь, оставшуюся под ней, и замерла.

Рисунок не исчез. Я больше его не чувствовал. Он не тянул энергию из ладони и не просил продолжения. Держался сам на ткани и крови Вариса.

Двадцать пульсаций. Края оставались сухими. Пятьдесят. Варис застонал. Не выгнулся, как раньше, а просто издал глухой звук спящего человека. Дыхание стало немного глубже.

Сто…

Перестал считать.

Получилось.

Пока.

Посмотрел на Вариса. Здоровее он не выглядел. Лицо оставалось серым, кожа горячей, дыхание слабым. Но кровь больше не уходила. Мазь оставалась на краях раны, пилюля уже добралась до Источника, а сцепка не давала разрезу снова расходиться.

Пока этого было достаточно. Сарн откинулся к стене и закрыл глаза.

— Рейланд… — прошептал он. — Сколько же у тебя всего припрятано?

Отвечать не стал. Сейчас даже самому не хотелось считать, сколько вещей и тайн я таскал за собой.

Свет у проёма постепенно сменился с белого на серый. Сарн один раз потянулся приподнять край ткани, и я перехватил его запястье.

— Не трогай. Если оторвёшь рисунок, второй раз могу не собрать.

После этого он проверял только сухость краёв, жар кожи рядом и дыхание Вариса. Сначала ничего не менялось. Потом дыхание стало глубже, исчезли рваные паузы. Кожа возле видимого края раны оставалась красной, но уже не была такой натянутой. Сцепка удерживала края вместе, мазь забирала воспаление, пилюля возвращала силу. Организм возвышающегося подхватил остальное.

Один раз пальцы Вариса медленно сжались и процарапали песок. Глаз он не открыл.

По-хорошему его нельзя было двигать несколько дней. Столько времени у нас не было. Устроился у заложенного проёма, спиной к кладке, и слушал. Ветер шёл поверх руин, трепал что-то на соседней стене, где-то далеко осыпался камень. Плача больше не было, как и голоса Бренны. Никто не шёл по нашему следу, или шёл так тихо, что я этого не слышал.

Сидеть внутри и убеждать себя, что снаружи никого, было недостаточно. Сцепка держалась. Моя метка погасла. Значит, короткий круг я сделать мог.

Взял одну из пропитанных кровью тряпок.

— Ты куда? — спросил Тавр.

— Наш след приводит прямо к двери.

Больше объяснять не пришлось.

Выбрался через щель и вернулся назад по нашему пути, пока не нашёл последние капли перед тем местом, где мы свернули к сторожке.

Оттуда продолжил след прямо вдоль стены, не поворачивая к двери. Через каждые несколько шагов прижимал мокрую ткань к камню или позволял упасть тяжёлой капле. Теперь казалось, что мы вообще прошли мимо укрытия.

Шагов через восемьдесят нашёл глубокую щель под обвалившейся плитой и затолкал ткань как можно дальше внутрь. Если кто-то пойдёт по крови или запаху, след приведёт его туда.

Назад вернулся не по земле. Поднялся на широкий остаток стены и прошёл по камню до самой сторожки.

После этого сделал короткий круг — не больше полутора сотен шагов. Проверил подходы, свежие следы и места, откуда можно наблюдать за дверью. Никого не увидел.

Это не означало, что нас не ищут. Только то, что прямо сейчас рядом никого нет.

У входа Тавр уже засыпал последние капли крови старым песком и вернул сдвинутые камни на место. Свежие сколы затёр пылью.

Полную разведку пришлось отложить. Чтобы понять, что происходит на площади и где собираются сектанты, нужно было уходить гораздо дальше. Сейчас я не мог бросить Вариса надолго.

Вернулся и сел. Камень за спиной постепенно остывал. Живот сводило от голода так, что уже мутило. Перед тем как разводить огонь, ещё раз проверил тягу и ветер. Воздух шёл вдоль стены, прочь от площади, а старая закопчённая ниша забирала дым в дыру под сводом. Этого было достаточно.

Огонь развели маленький, почти без пламени. Шмыгов выпотрошили прямо у ниши, остатки затолкали в дальний провал и прижали камнем. Мясо жарили на ножах над углями. Никто не ждал, пока оно приготовится как следует.

Ели молча. Без удовольствия, просто потому, что надо. Сарн сунул мне самый большой кусок, я вернул его обратно. Он вернул снова. Съел.

Потом Сарн вытер руки о колени и поднял на меня глаза.

— Что дальше?

И сам начал загибать пальцы, не дожидаясь ответа:

— Вариса до утра точно нести нельзя. Сидеть здесь долго тоже нельзя. Мы не знаем, ищут нас или нет. Не знаем, кто остался на площади. Гнёзда у меня и Тавра горят. Если что-то начнётся, техниками мы долго не продержимся.

Он посмотрел на меня.

— По тебе вообще ничего не понимаю.

— До рассвета остаёмся здесь, — ответил я. — Перед первым светом выйду дальше. Проверю площадь и дороги. Тогда решим, можно ли идти дальше или нет.

— К рассвету их уже может не быть, — сказал Тавр.

— Может.

Он поднял голову:

— Мелт говорил про Переход.

— Он говорил, что все группы должны собраться до следующей ночи, — напомнил Сарн. — Они могут уйти сегодня. Могут завтра. Сам Мелт точного времени не знал.

— Значит, пока мы здесь сидим, Мейна может уйти.

— Если понесём Вариса сейчас, он умрёт, — сказал я.

Тавр сжал челюсти и снова посмотрел в огонь.

— Я не предлагаю нести его сейчас.

— Тогда что ты предлагаешь?

Несколько пульсаций он молчал.

— Когда Варис сможет идти, мы найдём Переход.

Сарн не ответил.

— Их там несколько десятков, — напомнил я.

— Знаю.

— Среди них Узлы.

— В курсе.

— А мы даже не представляем, где откроется Переход.

Тавр посмотрел на свои руки.

— Всё равно найдём. Мейна не должна просто уйти после того, что сделала.

Из угла донёсся слабый сиплый голос:

— Идиот…

***

По моим планам эта книга будет последней в арки охота. Задумано очень много всего. Сейчас я, как обычно, перенесу 7 книгу в специальную программу и додумаю то, что нужно. На это потребуется время. Прода ожидается 25-26 сентября. А вас, дорогие читатели попрошу написать как обычно лайки и поставить комментарии к новинке:

https://author.today/work/655672

***

Глава 2

— Шалх… — выдохнул Тавр.

Варис на него долго смотрел. Моргнул один раз, второй, будто проверял, не пропадёт ли сын дружины, если закрыть глаза.

— Всё такой же, — сипел он.

— Что?

— Дурак. Меня несколько дней не было. Мог бы за это время и поумнеть.

Тавр открыл рот и закрыл его. Сарн фыркнул в кулак и тут же отвернулся, будто закашлялся. А у меня внутри что-то разжалось. Совсем немного, на полпальца, но разжалось.

Это был Варис, которого мы тащили по камням и потом боролись, чтобы он не умер. Даже с дырой в боку первым делом нашёл, к чему придраться.

Он не спрашивал, где он и что случилось. Глаза у него двигались медленно, разглядывая каждого из нас. Ноздри шевельнулись, и я понял, что он почуял мазь и жареное мясо. Потом взгляд ушёл к заложенному проёму, к огню в нише, к копью у Тавра на коленях.

— Сколько нас? — спросил он.

— Четверо, — ответил я.

Варис прикрыл глаза.

— Значит, я не ошибся. Вы действительно полезли на площадь втроём.

— Ты откуда знаешь? — нахмурился Тавр.

— Потому что умные оставили бы меня там. Ладно они… но ты, Рейланд?

— Ах ты… — резко вздохнул сын дружины.

— Тавр, — тихо сказал Сарн.

Тавр засопел, но замолчал. Видно было, что злится он больше для виду: уголок рта у него предательски дёргался.

— Пить, — попросил Варис.

Пять пульсаций никто ничего не говорил.

— Понятно, — выдохнул Варис. — Спасение прошло не без недостатков.

— Можем отнести тебя обратно, — буркнул Тавр.

— Нет. Теперь уже поздно. Я чувствовал, как вы носите. Ещё такой раз я точно не переживу.

Сарн снова закашлялся в кулак, а Тавр глянул на него так, будто собирался и его унести обратно. Варис попробовал шевельнуть рукой и поморщился. Пальцы дотянулись до края ткани на боку и замерли, не касаясь.

Сарн посмотрел на нишу, из которой Тавр вытаскивал Шмыгов.

— Их там семеро было, — произнёс он. — Большое гнездо. Далеко от воды они бы его не устроили.

Он перебрался к отверстию и начал ощупывать камни внутри.

— Кто? — спросил Варис, пытаясь потрогать повязку.

— Я.

— Остановил кровь? Чем?

— Долго объяснять, да и тебе сейчас это незачем.

Он медленно повернул голову. Взгляд у него был мутный от жара, но под этой мутью сидело знакомое. То самое, каким он в первые недели разглядывал меня в комнате, прикидывая, кто я, откуда и чего от меня ждать.

— Во рту горько, — пробормотал он. — Будто полыни наелся.

— Потом, — сказал я.

— Всё у тебя потом.

Он прислушался к чему-то внутри себя. Брови сдвинулись.

— Источник… полнее, чем должен быть. Я же почти пустой был. Помню, как в клетке пытался поставить Корень и не смог даже Гнездо нащупать.

— Значит, повезло, — сказал Тавр.

— Тавр, — Варис скосил на него глаза, — везение не наполняет Источники.

За спиной шоркнул камень. Сарн вытащил руку из ниши, посмотрел на мокрые пальцы и сунул её обратно, уже глубже, по самый локоть.

— Камень сырой, — сказал он.

— Что?

— Камень внизу. Сырой. Я ещё днём заметил, но думал, от Шмыгов. — Он вытащил руку и посмотрел на ладонь. На пальцах темнела влага. — Может, они вырыли нору рядом с водой?

Сарн вытащил один камень, потом второй. За ними открылась узкая щель, а в щели старый каменный жёлоб, шириной в ладонь, покрытый бурым налётом. По дну медленно, почти незаметно, ползла вода.

— Шалх… — выдохнул Тавр.

Первую воду пропустили. Сарн поднёс ладонь, понюхал. Пахло камнем и немного ржавчиной, но не гнилью. Подождали. Вода посветлела. Подставили флягу, набиралась медленно. Понадобилось пульсаций двести, пока фляга наполнилась хотя бы наполовину.

Сначала поили Вариса. Удержать флягу он не мог. Руки дрожали и не поднимались выше груди. Тавр подсел к нему, подсунул руку под затылок и поднёс горлышко к губам.

— Медленно, — сказал Сарн. — По глотку.

— Я знаю, — огрызнулся Тавр.

— Ты не знаешь. Ты льёшь.

— Я не лью!

— Льёшь, — подтвердил Варис, закашлявшись. Вода потекла у него по подбородку.

— Да пей ты уже!

Варис пил, Тавр держал флягу и сердился на него за каждый кашель, а Сарн сердился на Тавра за то, что тот слишком торопится. Когда Варис снова закашлялся, Тавр отнял от его губ мокрую тряпку.

— Аккуратнее, — попросил Сарн.

— Я осторожно.

— Ты ему голову сейчас оторвёшь.

— Зато перестанет спорить.

— Не перестану, — просипел Варис.

Впервые после площади рядом звучали не команды, крики и чужие голоса. Просто они втроём снова спорили над какой-то мелочью, каждый — привычным способом. Напившись, Варис откинул голову обратно. Дыхание немного успокоилось, но глаза он не закрыл. Смотрел в чёрную дыру над нишей, куда уходил дым, а потом сказал:

— Если вы обсуждали, идти ли за ними, забудьте.

Тавр дёрнулся.

— Ты даже не знаешь, что произошло.

— Зато вижу, что происходит сейчас. Я не могу сесть. У тебя Гнёзда причиняют боль. Сарн один остался более или менее целым, а Рейланд выглядит так, будто его сначала били, потом тащили по площади лицом. Куда именно вы собрались?

— Они уйдут через Переход, — сказал Тавр. — Если позволим им уйти, потом не найдём.

— Возможно.

— И тебя это устраивает?

— Меня устраивает остаться в живых.

Тавр сжал древко, но промолчал.

— Нам нужно вернуться, — продолжил Варис. — К месту сбора экзамена, если оно ещё существует. Оттуда — в школу или в город. Рассказать Ровэну, Сорре, Совету Города. Принести всё, что у нас есть.

— В школе сидела Мейна, и она главная сектантка тут, — вставил своё слово Сарн. — После этого я как-то не очень доверяю.

Варис замолчал и задумался. Новость о целительнице вызвала у него раздражение, он поморщился и закрыл глаза. Под веками глаза ходили, пока он всё складывал и думал.

— Я не согласен, — сказал наконец Варис. — Если бы школа была их, Мейне не пришлось бы прятаться под халатом целительницы. Она бы просто пришла и забрала. И если бы в школе их сидело больше, они были бы здесь, рядом с ней. Ей бы не пришлось самой попасть в Руины.

Это не было доказательством, но мысль здравая. Мейна не могла быть всей школой, иначе ей действительно не пришлось бы годами изображать целительницу, ощупывать чужие Источники и ставить метки через артефакт.

Вот только оставаться там после экзамена ей тоже было незачем. Свою работу она закончила. Ученики получили метки, матрица разбросала их по Руинам, сектанты собрали тех, кого смогли. Мейна ушла из школы ещё до того, как кто-нибудь успел понять, что произошло, и появилась здесь уже среди своих.

Если люди секты сидели и в других школах, их задача должна была быть такой же. Провести учеников через проверку, подготовить перенос, а потом исчезнуть, прежде чем начнут задавать вопросы. Я бы на их месте поступил именно так.

Значит, скорее всего, сейчас они тоже были заняты последней частью плана: в Руинах, на дорогах к ним или возле Перехода. От этой мысли спокойнее не стало. Если в каждой школе находился хотя бы один человек вроде Мейны, происходящее не заканчивалось обозом и несколькими десятками сектантов.

Снова вспомнился Орин. И та неизвестная Сердцевина. Возможно, пока мы смотрели в сторону Руин, в городе тоже что-то уже началось.

Посмотрел на Вариса. Он прав: нам нужно уходить к месту сбора, а оттуда — в город. Вот только кое-чего он не знал. Переход… Как только сектанты уйдут, где их потом искать? Я почти уверен, что снова в Вороньем Крыле они не появятся. А это значит, что Мейна не ответит за свои действия.

Тавр долго смотрел на Вариса. Потом выдохнул и заговорил уже почти спокойно:

— Бренна мертва.

Варис закрыл глаза. Лицо у него не изменилось, только дыхание на несколько вдохов остановилось, а потом вернулось — мелкое и неровное.

Он молчал так долго, что Тавр подался к нему.

— Варис?

— Не трогай, — Сарн положил ему руку на плечо. — Дай ему время.

Тавр замер с протянутой рукой, потом медленно убрал её. Варис не потерял сознание. Я видел, как у него напряглась челюсть.

— Как? — спросил он, не открывая глаз.

Тавр посмотрел на меня.

— Мейна положила ей на грудь кольцо, — ответил я. — Через несколько пульсаций от неё осталась пилюля.

— Она вас видела?

— Меня.

Варис едва заметно кивнул. Пальцы на песке шевельнулись, будто что-то искали.

— Она обещала ещё раз уложить меня на песок, — произнёс он.

Никто не ответил. Через несколько пульсаций Варис открыл глаза.

— Тогда тем более нужно уходить.

— Тем более? Вы его послушайте… он совсем что ли сдурел?

— Да.

— Её превратили в пилюлю, а ты говоришь, тем более?

— Бренна была одной из нас, — добавил Варис, и голос у него впервые за весь разговор не хрипел, а звучал твёрдо. — Поэтому я не хочу, чтобы рядом с ней легли остальные.

Тавр стиснул зубы. Я почти видел, как внутри Вариса борются две вещи. Одна хотела заорать, другая понимала.

— Тебе легко говорить. Ты там валялся без памяти. Ты не видел, как её тащили к кругу.

— Не видел, как и ты.

— Ты просто хочешь убраться оттуда подальше.

— Хочу, — кивнул Варис.

Тавр осёкся. Он ждал чего угодно: спора, насмешки, умной фразы, после которой он опять почувствует себя дураком, но не признания.

— Хочу, — повторил Варис. — Меня везли в клетке, и я приходил в себя, когда их сонное зелье ослабевало. Ровно настолько, чтобы понять, где я, и снова уплыть. — Он облизал губы. — Нас они не трогали. Мы были грузом. Нас везли дальше, к месту сбора. А тех, кого привозили позже, в клетки уже не всегда заталкивали. Несколько раз кого-то будили и уводили. Обратно никто не возвращался.

Сарн отвёл глаза.

— Да, мне страшно, Тавр. Я не хочу туда возвращаться. Но мой страх не делает погоню разумнее.

— Варис прав, — произнёс я, и Тавр тут же повернулся ко мне. — Мы уходим. Перед первым светом возвращаемся к широкой дороге с водосборником. Если место сбора ещё существует, выходим к нему. Если нет — ищем дорогу из Руин.

— А Мейна?

— Не сегодня.

Слова дались тяжелее, чем должны были. Желание убить её никуда не исчезло. Я по-прежнему видел пальцы Бренны на камне и пилюлю в ладони Мейны. Но желание не было планом. Я уже попытался вырвать людей с площади, окружённой сектантами и Узлами. Одного вытащил. Вторую потерял. Повторять ту же попытку, ожидая другого результата, мог только дурак.

Мейна уходила, и я позволял ей это сделать. Это не означало, что она останется жить. Только то, что сегодня я не мог до неё добраться.

Тавр помолчал, потом зло хмыкнул:

— Сам-то ты полез к ним.

Варис повернул голову.

— Что?

— Рана откуда? Тебя не спящим взяли. Ты с ними дрался.

Варис несколько пульсаций смотрел на него.

— Именно поэтому я и говорю, что это было ошибкой.

Сарн пододвинулся ближе.

— Расскажи.

Варис собирался с силами, затем заговорил, останавливаясь после каждых нескольких фраз:

— Очнулся один. Рядом никого: ни следов, ни наших знаков. До вечера прятался, потом начал искать. Увидел двоих в сером. Они вели парня в песочной накидке. Из Основы, кажется. Руки связаны за спиной, на шее верёвка.

Он облизал пересохшие губы.

— Сразу не полез. Шёл за ними до сумерек. Ждал, пока выберут узкий проход, где не смогут встать рядом. Потом обошёл и встретил на выходе. Первый шёл с ножом. Я перехватил запястье и довернул руку вверх. Не остановился, когда выбил её с линии удара. Довёл движение до конца.

В Айдо на этом месте противник должен был остаться без оружия и с вывернутым суставом. В Харекайдо движение продолжалось.

— Нож вошёл ему под подбородок, — сказал Варис. — Первый раз убил человека.

Никто не ответил.

— Второй оказался быстрее. Я ударил Короткой Чертой в колено, потом Тяжёлой в грудь. Он упал, но успел полоснуть меня по боку. Я решил, что неглубоко. Разрезал верёвки пленнику и поднял его.

— А дальше? — спросил Тавр.

— Он не мог идти. Колено было разбито. Я потащил его. Через улицу из-за стены вышли ещё четверо. Эти двое оказались не отдельной парой, а передними в группе. Я этого не проверил.

Варис прикрыл глаза.

— Один я бы ушёл. С ним — нет. Попытался всё равно. Рана разошлась, ноги перестали держать. Потом помню только клетку.

— Ты всё-таки убил одного, — произнёс Сарн.

— Да. Большого толка от этого не вышло.

Тавр опустил голову.

— Значит, ты сам полез спасать человека. А теперь учишь нас уходить?

— Именно поэтому и говорю. Я увидел двоих и решил, что противников двое. Вы видели целую площадь и всё равно решили, что сможете что-то изменить.

Тавр поднял на него глаза, но не нашёл, что ответить.

— До первого света Вариса не трогаем, — сказал я. — Потом возвращаемся тем же путём, которым пришли. К широкой дороге и водосборнику. Оттуда будем искать место сбора.

— А если сектанты ещё на площади? — спросил Сарн.

— Поэтому я проверю её сейчас.

— Мы только что решили уходить от них, — сказал Тавр.

— Именно поэтому. До площади несколько сотен шагов. На тебе и Варисе открытые метки. Если часть людей осталась или они прочёсывают западные Руины, до рассвета ждать нельзя. Если ушли, мне нужно знать, в какую сторону, чтобы мы не вышли им навстречу.

— Ты пойдёшь один? — спросил Сарн.

— Да. Ты остаёшься с Варисом. Если придётся уходить раньше, Тавр один его не унесёт.

— А если они оставили ловушку? — спросил Варис.

— Тогда я должен увидеть её раньше, чем она увидит меня.

Тавр посмотрел на меня:

— За обозом не пойдёшь?

— Нет. Проверю площадь и вернусь.

Час назад оставить Вариса означало уйти от человека, который мог перестать дышать в любую пульсацию. Теперь он был в сознании, кровь не шла, рядом появилась вода, а Сарн знал, за чем следить. Это не делало Вариса здоровым. Но давало мне один час.

Решение приняли. Тавру оно не нравилось, мне тоже, но спорить дальше никто не стал. Несколько пульсаций мы просто сидели вокруг догорающих углей. Варис устал: отвечал уже с задержкой, всё чаще закрывал глаза и один раз, кажется, действительно провалился куда-то, но тут же снова открыл их.

Тавр полез к нише с углями. Перевернул два оставшихся куска Шмыга, выбрал больший и вернулся к Варису.

— Ешь.

Он попытался вложить мясо ему в ладонь. Пальцы Вариса сомкнулись, но поднять руку тот не смог. Несколько пульсаций Тавр смотрел на неё, потом забрал кусок обратно.

— Я просто не голоден, — сказал Варис.

— Врёшь.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Я не спрашивал.

Тавр оторвал от мяса узкую полоску и поднёс к его губам.

Варис посмотрел сначала на еду, потом на него.

— Ты решил меня кормить?

— Я решил, что если ты сдохнешь после всего этого, будет обидно.

— Очень трогательно.

— Ешь молча.

Варис откусил. Жевал долго, медленно. Тавр держал мясо и делал вид, что смотрит на огонь, хотя после каждого движения челюсти косился, проглотил Варис или нет.

— Аккуратнее, — сказал Сарн.

— Он и так ест медленнее Шмыга, — ответил Тавр.

— Я не тебе.

— А кому?

— Варису.

— Я быстрее не могу, — произнёс тот с набитым ртом.

Я слушал их и чувствовал, как напряжение, державшее плечи с самой площади, понемногу отпускает. Так же было в школе. Тавр ворчал, когда беспокоился. Сарн вмешивался, даже если никто не просил. Варис находил, к чему придраться, даже когда говорить уже не было сил. Я сидел рядом и просто слушал. Тогда нас в комнате было пятеро. Две кровати, пол, вечные споры, кто занял место, кто опять раскидал одежду и кто храпит так, что не даёт спать остальным.

Одр обычно лежал у стены, делал вид, что ничего не слышит, а потом произносил одну фразу, после которой спор почему-то становился ещё хуже.

Сейчас место у стены пустовало. Варис проглотил и открыл глаза.

— А Одр?

Тавр медленно опустил руку с мясом.

— Не нашли, — ответил я.

— В клетках его не было?

— В тех, которые мы видели, нет. Среди тех погибших, что нам попадались, тоже.

— Значит, может быть жив.

— Может.

Варис помолчал.

— Искать будем?

— Будем смотреть. Знаки, следы, места, через которые он мог пройти. Но ходить кругами не станем. Мы проверили клетки, дороги и всё, через что прошли сами. Вслепую прочёсывать Руины нельзя. Если Одр жив, он тоже не сидит на одном месте и не ждёт, пока мы случайно на него наткнёмся.

— Он способен пройти рядом и не показаться, — заметил Сарн. — Особенно если решит, что мы ведём за собой сектантов.

— Если найдём настоящий след, свернём, — продолжил я. — Если нет, уходим к месту сбора.

Варис закрыл глаза не сразу.

— Правильно.

Тавр поднёс мясо к его губам ещё раз. Варис откусил, уже не открывая глаз. Сарн проверил его лоб, дыхание и ткань на боку. Сцепка держалась. Теперь мне требовался один ответ: можем ли мы оставаться здесь до первого света.

Поднялся и взял копьё.

— Не дольше часа, — сказал Тавр.

— Постараюсь.

— Если не вернёшься, я тебя сам найду и убью.

— Договорились.

Повернулся к Сарну:

— Если до первого света меня не будет, уходите на запад. Вариса несите вдвоём и не торопитесь. Ткань не трогайте.

— А если разойдётся, как в первый раз?

— Прижмите рану и используйте остатки мази. Вода теперь есть.

До площади добрался уже в полной темноте. Обратный путь вышел короче не потому, что Руины сделались проще, а потому, что теперь я знал, куда иду. Там, где днём мы тащили Вариса, петляя и прячась от каждого голоса, я прошёл по верху стены, спрыгнул в провал, пересёк двор и вышел к той самой расколотой кладке, через которую мы перекидывали его животом.

Давление я ловил всю дорогу. Раз оно накатило слева, издалека, и я замер под обломком перекрытия на сотню пульсаций. Тишина прошла стороной, на север, и растворилась.

У пролома остановился. Площадь лежала передо мной, серая в темноте, и на ней не было никого. Долго стоял у пролома, прижавшись к стене, прислушивался. Ветер. Где-то капает. Больше ничего. Ни шагов, ни голосов, ни Гаров, ни скрипа колёс.

Сначала прошёл вдоль западного края, проверил проломы и остатки стен, за которыми мог кто-то прятаться. Ни меток, ни открытых Источников не почувствовал. Только после этого вышел из укрытия.

Костры затоптаны. Ящики с инструментами исчезли. Там, где стояли повозки, остались только вмятины в песке и колеи. Клетки увезли все, даже ту, западную, с перекошенной дверью, которую я открывал сам.

Людей не оставили. Ни раненых, ни мёртвых. Прошёл к тому месту у южной стены, где днём стояли ящики и где Мейна раскладывала свои инструменты. Песок там был утоптан ровным пятаком, и в середине пятака чернел круглый след, будто на него ставили что-то тяжёлое и горячее.

Они ушли не бегством… Собрались, погрузились и спокойно выдвинулись.

Зато Твари оставили своё. У восточной стены, высоко, на уровне второго этажа, камень был забрызган тёмным. Кровь. Так высоко человек сам не забрызгает — его туда поднимают. Ниже, на песке, валялся короткий меч, погнутый у рукояти. Чуть дальше — обрывок серой ткани, ремень с пряжкой. Следы на песке рваные, глубокие, будто что-то тащили, а оно цеплялось.

Посчитал. Пять мест, где что-то случилось. Может, шесть. Тел не было, их либо унесли Твари, либо забрали свои.

А у северного края площади лежала сама Тварь. Остановился, не дойдя шагов тридцати. Плакальщик. Огромный, серый, распластанный по песку, как тряпка, которую бросили сушиться. Одно крыло подвёрнуто под тело, второе вытянуто, и на нём не хватало трети перьев: они были не вырваны, а срезаны ровно, будто лезвием. Шея вывернута. Голова лежала отдельно, в трёх шагах.

Пять каменных площадок остались на месте. Кольца и ремни с них сняли, но тёмные пятна въелись в выбоины. Ближайший круг был тем самым. Я узнал четыре тонкие царапины у края, оставленные пальцами Бренны.

Остановился. Подходить не стал. Я уже знал, что там увижу. Повернулся к колеям, что уходили на восток. Широкие, глубокие, одна поверх другой, будто прошла не одна повозка, а десяток. Опустился на корточки у крайней и провёл пальцами по краю.

Песок в колее держал форму. Не осыпался, края острые, а сверху, на гребне, лежала тонкая корочка, которую ветер ещё не успел сбить. Свежие. Дальше, в стороне, валялся навоз Гаров. Тронул носком. Мягкий, сырой внутри. Час, может, два.

Прошёл вдоль колеи шагов двадцать и заметил другое. Поверх старых следов и пятен крови на песке шла ещё одна колея. Узкая и свежее остальных. Она пришла с востока, заехала на площадь, описала полукруг у южной стены и потом слилась с общей колонной.

Восточные. Мейна ждала их до темноты. Колонна ушла на восток. Совсем недавно, и этого мне было достаточно. Перед первым светом мы двинемся на запад, обратно к широкой дороге. Между нами и сектантами с каждым шагом будет становиться больше Руин.

Мейна уходила в другую сторону. Я смотрел на свежую колею и впервые за последние дни не думал, как пойти по ней. Теперь это была не дорога, а граница, за которую мы не пойдём.

От этого сводило зубы, но решение не менялось. Перед возвращением оставалось проверить одно: не оставили ли сектанты кого-нибудь позади. Прошёл к восточному выходу, туда, где колеи сходились в одну.

Поверх крайней колеи, прямо в мягком песке, стоял отпечаток сапога. Носок смотрел назад. К площади.

Замер.

Колея появилась, когда уходили повозки. Сапог наступил поверх неё позже. Значит, кто-то вернулся уже после ухода колонны.

Медленно выпрямился. Прижал скрывающий глиф к Источнику и потянул нить в Схрон. Отцовское копьё легло в ладонь. Дальше не двинулся. Назад по собственным следам тоже не пошёл. Начал смещаться к западной стене, выбирая другой путь. Шаг. Ещё один. Не спускал глаз с восточного выхода.

— Всё-таки заметил, — раздался голос впереди, от восточного выхода.

Из-за расколотого остатка стены вышел Краст. Знакомый скрывающий глиф соскользнул с его Источника и погас. Только после этого я почувствовал Узел — плотный, тяжёлый, слишком близкий.

На правом предплечье Краста темнела толстая повязка. Рукав над ней был разорван, а стоял он чуть боком, оберегая повреждённую руку. Но смотрел спокойно, почти устало.

Сначала на копьё в моей ладони. Потом на отпечаток, который я успел заметить.

— Я тебя упустил, — сказал он. — Поэтому я и остался.

Краст сделал шаг из-за стены.

— Госпожа сказала, что ты вернёшься.

Глава 3

Узел давил на меня своим присутствием, и Росток у меня в груди поджался. Длилось это пару вдохов. Потом знакомая дуга легла ему на Источник, давление ушло, и напротив меня осталось пустое место в форме человека: ни Источника, ни метки, только сам Краст в десяти шагах, у восточного выхода, между расколотым обломком стены и колеёй, по которой ушла колонна.

Мой глиф глушил метку, а его прятал его целиком, вот только разбираться с этим было некогда. Он не спешил, и за эти несколько вдохов в голове успело пронестись всё, что я знал о нём и о себе. Ничего из этого не радовало.

До западной стены было больше тридцати шагов открытого песка. По краям площади тянулись провалы, осыпи и кладка по пояс, а где-то за западной стеной, в сотнях шагов, в каморке с одной дверью сидели ребята.

Источник после пилюли и сцепки был заполнен чуть меньше чем наполовину. Всё, что я мог противопоставить Узлу — это усиленный Звериный Срез, и на площади его не хватило. Я тогда пробил его защиту и распорол предплечье, а Краст даже не упал.

Сектант стоял ко мне чуть боком и я заметил как на щеке у него темнел синяк от ладони Мейны. Повязку на правом предплечье намотали толсто, в несколько слоёв, и сквозь верхний уже проступило бурое. Руку он держал согнутой и прижатой к телу, одежда была в пыли и засохших брызгах, на рукаве болтался вырванный клок ткани. Плакальщики прошлись и по нему. Вес он перенёс на левую ногу, а плечи опустились так, как опускаются у человека, который не спит вторую ночь.

Устал, ранен, унижен при своих людях и брошен здесь один, пока остальные направились к Переходу. Всё это я видел, и всё это ничего не меняло, потому что он оставался Узлом, а я пятой ступенью Ростка. И он понимал это лучше меня. В его взгляде не было спешки охотника, который боится упустить добычу. Так смотрят на шмыга, забившегося в угол норы: бежать ему некуда, и можно не торопиться.

Краст сунул левую руку за ворот и вытащил что-то на шнуре. Косточка. Чёрная, трёхгранная, длиной с мизинец. На кость она походила только формой, а блестела, как обожжённое стекло, и внутри, под гранями, лежали тонкие прожилки серого. Шнур был пепельный, такой же, как тот, что я снял с Мелта.

Он положил её на ладонь. Пепел под гранями дрогнул и потянулся к ближнему краю, ко мне, и меня кольнуло. Глиф лежал на Источнике плотно, метка молчала, я проверил это ещё по дороге к площади. А пепел всё равно указывал на меня. Впрочем, Краст видел меня глазами и мог повернуть кость так, как ему было нужно.

Он прижал ближнюю грань большим пальцем. Часть пепла осталась под ним, остальное вытянулось тремя тонкими полосами к западному краю, и внутри глухо стукнуло. Раз. Пауза. Второй раз, слабее. Третий был едва различим, будто кто-то постучал ногтем через стену.

— Трое в той стороне, — Краст повёл подбородком на запад. — Один почти не двигается.

Внутри всё провалилось. Тавр и Варис с открытыми метками, и Сарн, у которого её не было вовсе. Если кость видела Сарна, значит, она искала не только метки, но и Источники… даже сквозь стены и камень. И тогда мой глиф, который я всю дорогу берёг и прижимал к Источнику, был для неё пустым местом. Спрятаться от неё не мог никто из нас.

Если это правда.

Верить Красту на слово значило самому сунуть голову в петлю. Он видел Сарна у пролома, видел Тавра на осыпи и понимал, что раненого потащили на запад. Сказать «трое» и «один почти не двигается» мог любой, кто днём смотрел на площадь. Кость могла качнуться у него на ладони так, как он хотел, а стук внутри мог быть чем угодно.

Вот только обычную метку дальше двухсот шагов не почувствуешь, и камень глушит её почти целиком. До каморки было дальше, а стены там в два моих роста. Либо кость действительно видела больше, либо Краст разыгрывал для меня представление, и узнать, что из этого правда, можно было только одним способом.

— Выбор у тебя простой, — бросил Краст, сжимая кость в кулаке. — Идёшь сам, и туда я не пойду. Побежишь, я перестану тратить на тебя ночь и схожу за ними. Их я возьму быстрее.

— Если ты их чувствовал, почему сидел здесь? — спросил я. Ответ меня не интересовал, мне нужно было ещё несколько вдохов.

— До первого света я ждал бы тебя. Потом пошёл бы за ними.

Выходит, если бы я остался в каморке, если бы решил, что проверять площадь незачем, Краст пришёл бы к нам сам, с костью, которая видит сквозь стены, к единственной двери, заложенной камнями изнутри? Он взял бы нас всех, как шмыгов в норе, и никто бы даже не успел толком проснуться.

Я шёл сюда проверить, не оставили ли сектанты кого-нибудь позади. Оставили. Выходило, что пришёл я правильно, только от этого было не легче.

Отсюда следовало и остальное. Если кость настоящая, погоня Красту была не нужна. Ему незачем меня догонять: достаточно идти следом, держать направление и ждать, пока я выдохнусь, собью ноги и сам лягу где-нибудь у стены. Раненому Узлу, который на каждой технике рвёт себе руку, такая охота подходила лучше любой другой. А после того, что сделала с ним Мейна, ему, наверное, и хотелось, чтобы она длилась подольше.

— Можешь бежать, — сказал он, будто услышал. — Дай постарайся и удиви меня ещё раз…

Шалх… Верить ему или нет? Может он на это и расчитывает, чтобы сам вывел его к нашему убежищу. Но драться с Узлом означало лечь здесь. Оставался третий путь, самый дрянной из всех, но единственный, который хоть что-то менял. Настоящая кость или нет, без неё у Краста остались бы только следы, а рвать их в руинах я умел неплохо.

Он держал кость открыто, в левом кулаке, опустив другую руку вдоль тела. Угрозы от меня он не ждал, и понять его было можно: Росток против Узла. Ещё пару вдохов назад я и сам бы в такую угрозу не поверил.

Под правой ногой лежал камень с кулак, выбитый из кладки ещё днём. Подцепил его носком и пнул Красту в лицо. Попасть не рассчитывал. Когда он полетел, то воздух перед Крастом уплотнился в мутную плёнку, камень ударился в неё и отскочил в сторону, как от натянутой кожи, но вместе с плёнкой на полпульсации поднялась раненная рука рука, и левый кулак с костью ушёл от тела.

Этого я и ждал. Рваным Шагом сорвал ритм, ушёл вбок и сразу вперёд. Копьё шло низко, почти по песку, и в последний миг задралось вверх, к кулаку. Наконечник должен был лечь поверх шнура, прижать его к обломку стены и сорвать.

Краст успел. Кулак облепило той же плёнкой, только плотнее, и копьё отбросило так, что в запястье отдало до самого локтя, но кончик всё же зацепил шнур. Тот натянулся струной, кость выскочила из кулака и закачалась у Краста на пальцах.

На палец бы глубже.

И тут по мне пришёл удар сбоку, длинный, будто рука у Краста вытянулась на лишние три шага. Метил он в опорную ногу. Я ушёл, и там, где только что стояло моё колено, песок взлетел фонтаном, а под ним хрустнул камень. Второй удар пришёлся бы в больное плечо, если бы я не подставил древко. Копьё чуть не вырвало у меня из пальцев. Третью атаку Краст направил вообще не в меня: обломок стены справа раскололся, и кусок кладки высотой по пояс лёг поперёк пути, которым я собирался уходить.

Перемахнул через осыпь и только там, прижавшись спиной к камню, понял, что он делал. Нога, плечо, дорога. Ни одного удара в грудь или в голову, хотя возможность у него была. Приказ Мейны взять меня живым держал его крепче, чем обида.

Защитой это назвать было нельзя. Руки и ноги Краст мог мне переломать, а потом связать и унести. Но теперь я знал, что каждый раз, когда он бьёт, ему приходится выбирать между силой удара и живой добычей. Это было не моё преимущество, а его ограничение… И за него хотя бы можно было зацепиться.

За кладкой начинался провал и ряд обрушенных домов. Спрыгнул, прокатился по левому плечу, и боль всё равно дошла до правого. Вскочил и побежал вдоль провала на юг, потом свернул на восток, в сторону от колеи и от каморки. С каждым шагом Тавр, Сарн и Варис оставались всё дальше у Краста за спиной.

У первого пролома я поднялся на гребень стены и задержался ровно настолько, чтобы Краст меня заметил. Потом спрыгнул на другую сторону. Это была первая проверка, и касалась она не кости, а самого сектанта. Если ему нужнее ребята, он развернётся на запад, как только потеряет меня из виду. Если важнее приказ, он пойдёт за мной.

Сзади, на краю площади, хрустнул песок. Он шёл за мной. На это я и рассчитывал, и от этого же стало тошно. Выходило, что госпожа для него значила больше, чем я думал, а значит, отставать он не будет.

Первый двор нашёлся через сотню шагов: квадратный, с провалившейся крышей и толстой кладкой с трёх сторон. Прошёл его прямо, по песку, не скрываясь, и оставил цепочку следов к дальнему проёму. У проёма развернулся, поднялся на камень и уже по нему вернулся назад вдоль стены, к узкой боковой щели. Протиснулся в неё и замер за углом, откуда сквозь выбитую кладку был виден весь двор. Если Краст идёт по следам, он дойдёт до проёма. Если по кости, повернёт ко мне раньше.

Ждать пришлось недолго. Сектант вошёл тихо, тут же глянул на песок и двинулся по следам, не поднимая руки. Шагов десять, потом ещё пять. У самого проёма, где следы обрывались, он остановился и поднял кулак на уровень груди.

Пальцы раскрылись. Пульсаций шесть или семь Краст стоял неподвижно и смотрел только на ладонь, а потом медленно повёл рукой влево, к стене, за которой сидел я. Опустил руку и развернулся.

Меня он не видел. Метка под глифом молчала, между нами лежала толстая кладка, а пепел всё равно повернул его ко мне. Краст сказал правду. Кость искала Источник, и спрятать от неё не удалось бы ни у кого…

Заодно стало понятно и другое. Конкретную точку, где я сижу, кость не показывала, только направление. Поэтому Краст сначала поверил следам: они вели точно, а пепел лишь тянул его в нужную сторону. Только у пустого проёма он понял, что прошёл мимо.

Пока он обходил двор, я выскользнул через щель с другой стороны. Дальше проверял, насколько далеко она достаёт. Уходил на восток, несколько раз менял направление, наступал только на камень, прошёл через обрушенный дом, провал и узкую улицу, заваленную обломками, а потом забрался на остаток второго этажа и лёг за краем стены.

Краст появился не сразу. На перекрёстке он остановился, поднял кость, прошёл шагов двадцать не туда и проверил снова. На этот раз он стоял дольше, пульсаций пятнадцать, но пепел всё-таки развернул его ко мне, хотя между нами к тому времени было уже шагов пятьсот.

Последним оставался камень. Я забрался в щель между двумя рухнувшими плитами, где сверху давило не меньше двух локтей кладки, а с боков ещё больше, и смотрел на улицу сквозь узкую полосу. Краст прошёл мимо моего укрытия и остановился уже за соседним проломом. Кость, похоже, запоздала, и он долго стоял над ней, прежде чем развернуться и медленно двинуться обратно к ряду плит. Я выбрался с другой стороны раньше, чем он успел сузить круг.

Теперь сомнений не осталось. Камень мешал кости, заставлял Краста останавливаться и проверять снова, но ничего не закрывал. Пятьсот шагов она держала, а до каморки было примерно столько же. Сектант не соврал ни в одном слове.

Убежать от него было нельзя. Спрятать ребят нельзя. Унести Вариса хотя бы на пару сотен шагов, пока Краст идёт по кости, тоже нельзя. Оставалось то, с чего я начал: сломать кость. Только первый раз я полез на Краста, когда он смотрел прямо на меня, и еле ушёл. Второй раз должен был прийтись на мгновение, когда он смотрит не на меня.

Вывалившись из щели, подхватил обломок, швырнул его через улицу в стену напротив и, когда Краст развернулся на грохот, встал на гребне стены в полный рост. Пусть видит и идёт. Мне нужно было посмотреть, как он ищет, ещё несколько раз.

Следующие три сотни шагов я смотрел уже не на улицы, а на него, заходя то с одной стороны, то с другой. У Краста был свой порядок. Шёл по следу, пока след был, а когда терял, останавливался, поднимал кулак на уровень груди и раскрывал пальцы. Шесть пульсаций, иногда восемь, он стоял так неподвижно и смотрел только на ладонь, пока пепел не собирался у одной грани. Потом выдыхал, сжимал кулак и шёл туда, куда тот показал.

Шесть пульсаций, в которые он не видел ничего, кроме собственной руки. Для Ростка против Узла это было почти ничего, но больше у меня не было вообще ничего.

Пилюля пока держала, но плечо уже начинало тихо напоминать о себе, а значит, скоро вернётся и усталость. Второй удар нужно было успеть раньше. И ещё нужно было решить, что делать, если Краст окажется быстрее. Первым движением он попытается меня остановить, а не убить, это я уже знал. Тогда оставалась его правая рука под повязкой, та самая, которую я распорол на площади. Попадаться я не собирался, но место, куда бить, если так случиться, выбрал заранее.

Подходящее место нашлось у перекрёстка, где сходились две улицы, а на углу стоял толстый обрубок башни, камень в полтора моих роста толщиной. За ним Краст неизбежно потеряет след и снова встанет с костью. Я оставил следы по одной улице до дальнего завала, обошёл обрубок по кругу через пролом и затаился с другой стороны, у самой кладки. До перекрёстка отсюда было шагов шесть.

Краст дошёл до завала, потерял след, вернулся к перекрёстку и остановился ровно там, где я надеялся.

Кулак поднялся. Пальцы раскрылись.

Раз.

Два.

На третьей пульсации я уже бежал, не прямо, а по дуге вдоль кладки, чтобы до последнего оставаться у него сбоку. Копьё в левой, низко. Краст поднял голову на пятом шаге, когда до него оставался один.

Поздно. Наконечник прошёл под ладонью и подцепил шнур у самых пальцев. Я дёрнул снизу вверх всем телом, шнур сорвался с руки, и кость, вертясь, улетела в сторону и сухо щёлкнула о камень мостовой.

Не останавливаясь, прыгнул за ней и ударил сверху. Промахнулся на палец, кость подскочила от удара рядом и откатилась. Второй раз ударить не успел. Краст уже был рядом, левой рукой перехватил древко, а правой сгрёб меня за ворот и рванул к себе так, что мотнулась голова. Его лицо оказалось в двух ладонях от моего, и от рывка глиф на его Источнике дрогнул. Рисунок вспыхнул перед глазами целиком: знакомая дуга, два круга на концах, ровная полоса между ними и ещё один маленький круг в самой чаше дуги.

Запомнил. Разбираться буду потом.

Краст уже разворачивал меня к стене, и ещё через пульсацию впечатал бы меня в камень. Тянуть копьё назад было бесполезно, древко он держал крепче меня. Я разжал пальцы, скользнул ладонью вдоль древка к самому наконечнику, перехватил его снизу и ударил.

Не в грудь, а правую руку, ту, что держала мой ворот, точно в повязку, туда, где сквозь ткань проступало бурое. Наконечник вошёл в ткань, и под ней что-то подалось. Краст не закричал, только коротко выдохнул сквозь зубы, и пальцы на вороте разжались сами.

Мне этого хватило. Вывернулся, рванул древко на себя и отскочил. Он потянулся следом, но раненая рука дёрнулась и прижалась к животу, а по повязке на пальцы поползла свежая тёмная полоса.

Кость лежала у его ноги, чуть позади пятки. Краст шагнул и встал над ней. Полезу за костью ещё раз, и он меня поймает. Свою попытку я потратил, а ещё раз такую ошибку, он навряд ли совершит.

Я ушёл за обрубок башни, через пролом, дальше на восток. Только сменив улицу и отдышавшись, восстановил рисунок. Дуга концами вверх с двумя кругами на концах была основой моего глифа, того, что я забрал у Лаэрса и положил на собственный Источник. Моя дуга прятала метку, но у Краста между кругами тянулась полоса, похожая на засов, а в чаше лежал ещё один круг, маленький и плотный. Скорее всего, эта добавленная часть и прятала сам Источник. А может, это был вообще не один глиф, а сцепка из двух. Проверить я не мог, но рисунок держал в голове так же чётко, как узор с повязки Одра.

Я уходил дальше, уводя его от ребят. Старался не тратить силы, поэтому держался близко и следил за ним. Искал ещё возможность — хотя бы намёк на то, чтобы уничтожить эту дрянь, что показывает источники.

Сектант перестал бежать. Двигался короткими перебежками, прижимал раненую руку к животу, и на каждом перекрёстке стоял дольше, чем раньше. Он тоже устаёт. Хоть одна хорошая новость. Но она не значила, что он сломается раньше меня. Потеряв свою возможность и ранив его, я лишил себя того, что спасало до этого. Он больше не будет играть в охотника, что загоняет добычу. Шалх!

Тогда он заговорил.

— Семеро моих, — в голосе у него была злость, но уже остывшая, почти спокойная. — Из-за тебя я потерял людей и собранный материал. Потерял лицо и расположение.

Я слушал и молчал.

— Тебе было мало. Ты открыл ещё одну клетку, забрал ученика и вернулся за девчонкой. Остальные уже идут к Переходу, а меня оставили здесь исправлять то, что сделал ты… — в голосе разочарование и ненависть. — Но ничего, я верну тебя госпоже.

Что Мейна наказала его мной, я понял ещё на площади. Новым было последнее. Остальных свалили в клетки и увезли общей колонной, а меня Узел должен был доставить лично, пропустив Переход со стальными сектантами. Ради одного потерянного Ростка так не делают. Мейне был нужен не просто мой Источник, но что-то ещё… Вот только радости от такой важности я не чувствовал и с удовольствием уступил бы её кому угодно.

Краст говорил громко, но не срывался, между фразами оставлял паузы и слушал. Он не выплёскивал злость, а подбирал слова, от которых я выдам себя.

— Что молчишь? — повысил он голос. — Ты же смышлёный. Знаки, клетки, девчонка… Ты не такой, как они. Значит, должен понимать, что выбора у тебя нет. Ты устанешь, и я тебя заберу. А потом пойду к тем троим. Тот, что не ходит, даже не проснётся. Остальные будут смотреть.

Я сжал древко так, что заныли пальцы.

— Выходи, шмыг, и, может быть, я ещё подумаю, трогать их или нет.

Я сидел за обломком и смотрел на него сквозь щель.

— Нет? Ладно... Тогда я сделаю из них пилюли у тебя на глазах. А одну ты проглотишь сам. Чтобы понял наконец, кто ты и кто Пепельный Сев.

На мгновение я увидел это так ясно, будто уже стоял там: Варис на камне, кольцо у него на груди, тёмная пилюля на чужой ладони и чьи-то пальцы, которые разжимают мне зубы. Всё внутри рвануло выскочить сейчас же и ударить всем, что у меня осталось. Я прикусил губу до крови. Именно этого он и ждал.

Пересчитал ещё раз, будто от повторения что-то могло измениться. Добежать до каморки раньше Краста я, может, и успею. Но тогда у нас будет в лучшем случае несколько сотен пульсаций, чтобы уйти с Варисом, который только что пришёл в себя. Через час кость приведёт Краста к нам.

Победить Узел я не мог и даже не собирался пытаться. Но Краст был ранен уже дважды, потерял кровь, прошёл за мной много шагов и несколько раз применил технику. Для Узла это были мелочи, но они копятся. Если заставить его тратить силу дальше, в какую-то пульсацию его защита станет медленнее, раненая рука подведёт или кость снова окажется без прикрытия. Мне не нужна была победа, требовалась лишь одна его ошибка. А для этого необходимо выбрать место, где силу будет тратить он, а не я.

Улица вывела на остаток верхнего перехода, от которого сохранилось несколько плит и половина ограждения. Луны висели низко, над самыми руинами, и в их свете я увидел то, что искал.

Шагах в трёхстах к юго-востоку руины расступались, и открывался широкий двор, почти круглый, лежавший чуть ниже улиц, как дно миски. Спуск в него, ближний ко мне, шёл с запада по осыпи. Шагах в двадцати от спуска, ближе к середине двора, стояла огромная чёрная чаша на толстой каменной ноге, выше человеческого роста, и стояла криво, заваливаясь на восток. Вторая такая же темнела в глубине, у южного края, почти невидимая в тени. Вдоль восточной осыпи тянулись рядами длинные каменные формы, похожие на корыта, а по краям двора громоздились кучи чего-то тёмного и спёкшегося, похожего на шлак. Между кучами оставались проходы наружу, четыре, может быть, пять.

Против Узла мне требовались простор, чтобы видеть его технику заранее, что-то тяжёлое, что упадёт само и не будет зависеть от моей силы, и несколько выходов. Во дворе было всё это.

Я спустился по осыпи, не пряча следа. Краст должен был понять, куда я его зову, и прийти, не тратя время на поиски.

На выбранном месте была какая-то странная тишина. Не такая, как от Плакальщика, когда глохнет весь мир, а обычная, но слишком ровная. В руинах всегда что-нибудь шуршит: мелкие звери в кладке, жуки под камнями, ночная мелочь в трещинах. Здесь за двадцать шагов я не услышал ни одного звука.

Вокруг много металла. Обломки старых инструментов, прутья, скобы, наполовину вросшие в шлак, всё это должно было давно проржаветь до трухи и не проржавело. Металл был тусклым, гладким, со скруглёнными краями, будто его долго облизывали, и, наклонившись к одной скобе, я разглядел на ней мелкие параллельные бороздки, как от тёрки. Рядом лежал наконечник лома толщиной в два пальца, смятый и сплющенный, словно на него наступило что-то очень тяжёлое. А на плоском камне у ближайшей формы блестело мокрое. Я тронул пальцем: прозрачное, тягучее, оно потянулось нитью и не сразу оборвалось.

Кто-то здесь жил, кто-то большой, и был он здесь недавно. Мелочь его знала, раз обходила весь двор стороной. Я прислушался к давлению. Ничего. Но Плакальщик тоже держал Источник закрытым до самого броска, так что это ничего не доказывало.

Правильнее всего было уйти. Только уходить было некуда: другого места с простором и тем что я могу уронить, до рассвета не найду. Если зверь проснётся, он не станет разбирать, кто из нас добыча. Для меня это было почти так же плохо, как для Краста.

Я взялся за чашу. Нога у неё когда-то треснула, и теперь чаша держалась под наклоном, опираясь краем на толстый каменный упор, вбитый под неё неизвестно кем и когда. Упор тоже треснул, по всей длине. Если его выбить, чаша ляжет на восток, прямо на проход между ней и первым рядом форм.

Не убьёт, но проход перекроет, а если повезёт, придавит ногу или заставит Краста потратить защиту. Я навалился на упор левым плечом. Камень скрипнул. Навалился ещё раз, упор сдвинулся на палец, трещина разошлась, и чаша над головой глухо и тяжело вздохнула. Сверху посыпалась пыль, и я отскочил.

Держится, но на самом краю. Хватит одного хорошего удара по упору. Я обошёл чашу, прикидывая, куда она ляжет, и запомнил место, откуда её можно выбить, не угодив под неё самому: три шага от упора, левее, за угловой формой.

Когда я поднял голову, на гребне осыпи у спуска стоял Краст, меня он пока не видел. Он долго смотрел на под наклонённой чашей и вниз не пошёл. То ли заметил свежую трещину в упоре, то ли просто не захотел лезть туда, куда я слишком старательно его звал. Вместо этого он двинулся влево, вдоль шлаковых куч, в обход двора.

Обход по краю займёт у него пульсаций сорок, может быть, шестьдесят. За это время мне нужно было найти выход с восточной стороны, чтобы было куда уйти, если чаша не сработает. Я заметил съехавшую плиту, которая легла наискось на крайнюю форму у самой осыпи, и щель под ней. Сам я протиснусь боком, а Красту с его плечами придётся либо ломать плиту, либо снова обходить.

Добежав до форм, я сразу понял, что тёмный обломок, торчащий из-под края плиты, вовсе не железо, а…

Сапог.

Песок перед щелью был изборождён длинными параллельными полосами, а по краям темнели ямки от пальцев. Кто-то полз сюда сам, цеплялся за камень и подтягивался, пока не забрался под плиту.

Я опустился на колено и заглянул внутрь. В каменном корыте, на спине, лежалю… Одр.

Несколько пульсаций я просто смотрел и ни о чём не думал. Потом внутри что-то сжалось так, что стало трудно дышать, и губы сами, беззвучно, сложили его имя.

Сколько раз за эти дни я вспоминал про него? И вот он был здесь, в двух шагах, в старой литейной форме, как в гробу. Лицо у него было серым, губы тоже, веки прикрыты не до конца, и под ними виднелась узкая белая полоса. Одежда с левого бока задубела от засохшей крови, там же, где была его старая рана.

Я просунул руку под плиту, положил два пальца ему на шею, ладонь поднёс к губам и одновременно потянулся к его Источнику. Отсчитал пять пульсаций, переложив ладонь на грудь. Ни дыхания, ни биения жилы, ни Источника. Ничего.

Нет! Время уходило и я не мог себе позволить ни мыслей, ни чувств. Убирая руку, я заметил на его груди то, что сначала принял за тень от плиты. Тонкие серые линии проступали поверх одежды и под ней, будто ткань не могла их удержать. Одна петля охватывала грудь, другая уходила вдоль рёбер к старой ране, третья поднималась к горлу и замыкалась под подбородком.

И они светились, едва-едва, как уголь под толстым слоем пепла.

Одну часть я узнал сразу: дуга почти кругом, разрыв слева, две черты внутрь, узел на пересечении. Та самая сцепка, что держала сейчас рану Вариса, только здесь она была не одна. Рядом лежала вторая, похожая, но с другим узлом, за ней третья и четвёртая, пять, может быть, восемь сцепок, соединённых в один ход. Если я правильно помнил слова Севры, такие вещи назывались плетнями, и этот был слишком сложным для меня. Стоило ухватить одну петлю, как соседняя расплывалась.

Мертвец не может держать работающий рисунок. Рисунку нужна сила, а откуда ей взяться в мёртвом теле, если только в нём не осталось чего-то, чего я не могу почувствовать?

Это была даже не надежда, а её тень. Но я вцепился в неё так же, как Одр цеплялся пальцами за песок, забираясь сюда.

Вытащить его я не мог. Плита лежала на форме, как крышка, и чтобы сдвинуть её хотя бы на локоть, нужны были время и две здоровые руки. А даже вытащив, с ним на плече я не ушёл бы от Краста и на сто шагов. Он взял бы нас обоих прямо здесь.

— Я вернусь, — сказал я одними губами.

Щель никуда не вела. Плита накрыла форму целиком, а с другой стороны та упиралась в осыпь. Я искал ещё один выход, а нашёл тупик и мёртвого Одра…

Я поднялся, подобрал копьё и пошёл между рядами по дуге, держась так, чтобы наклонённая чаша оставалась справа, а треснувший упор чуть позади меня. Если Краст двинется ко мне напрямую, ему придётся пересечь место, куда она ляжет. Если ударит издали, отступлю за формы и приму его технику на камень, их тут хватало.

Остановка у Одра съела большую часть форы, но Краста я всё-таки увидел первым. Он шёл через двор наискось, срезая путь к западному спуску и двум проходам в шлаке, через которые я мог бы уйти. Источника его я не чувствовал, как и всю эту ночь, и видел его только глазами. Судя по тому, как он двигался, меня он пока не заметил. Смотрел то под ноги, то на кость в кулаке, то на выходы, и шёл туда, откуда проще перекрыть мне дорогу, а не туда, где я стоял. Правую руку он держал у живота, повязка почернела целиком.

Бежать ещё было можно, через южный край, мимо второй чаши, в темноту, и снова по руинам, снова от кости. Вот только пилюля отпускала, плечо ныло уже по-настоящему, а в ногах поселилась тяжесть, которую пока удавалось не замечать. Эта чаша была единственным, что я успел здесь подготовить.

Краст обходил её, потому что видел ловушку. Но он был ранен, устал, дважды за ночь упустил меня и теперь хотел закончить. Если он увидит меня за проходом, у первого ряда форм, короткий путь ко мне пройдёт как раз там, куда она ляжет. Обход займёт у него ещё пульсаций двадцать, и после всего, что было этой ночью, я ставил на то, что он выберет короткий.

Я показался между формами и начал отступать вправо, к проходу, не быстро, ровно настолько, чтобы ему казалось, будто это он загоняет меня туда, куда хочет сам. Краст увидел меня и повернул следом. Ещё пять шагов. Потом три. Если сделает их, окажется напротив упора, и тогда я уроню чашу.

— Хватит, — сказал Краст.

Ждать дальше было нечего. Даже если чаша ляжет не на него, а в пустой проход, она ляжет между нами, закроет меня и заставит его снова обходить. Хоть что-то. Я рванулся к месту за угловой формой, откуда можно было выбить упор, собирая Тяжёлую Черту.

Вместо следующего шага я вдруг почувствовал его Источник. Узел навалился тяжёлым плотным давлением, так близко, что зазвенело в зубах. Краст убрал скрывающий глиф со своего Источника, точнее не весь, а только ту часть, которой у меня не было. За какое-то мгновение я успел разглядеть, как засов с маленьким кругом резко сместился к плечу, а потом вниз, по руке, к пальцам.

Из пальцев Краста выскользнула нить. Пятнадцать шагов она прошла быстрее, чем я успел моргнуть, и захлестнула мою левую руку, ту, что держала копьё.

Рука сразу потяжелела от плеча до кончиков пальцев, будто её набили мокрым песком. Я потянул к ней силу через Дугу, пытаясь сложить Срез, но энергия дошла до плеча и остановилась, упёршись во что-то чёрное и тугое, затянувшееся на канале, как узел на верёвке. Пальцы разжались сами. Копьё поехало вниз, и я едва успел прижать его локтем к боку.

А следом начал сжиматься Источник. Боли не было, просто энергии в нём становилось меньше. Тяжёлая Черта рассыпалась, не успев сложиться.

Краст смотрел на меня и медленно наматывал нить на кулак. Шаг. Ещё шаг. Теперь он не спешил, ему больше было некуда. До упора оставалось три шага, мне нужно было только дойти и толкнуть, но тело почему-то не хотело слушаться.

И тут в темноте за второй чашей кто-то фыркнул. Звук был влажный и тяжёлый, будто выдохнули кузнечные меха, и следом глухо хрустнул шлак. Потом ещё раз.

Краст замер. Нить на моей руке дрогнула и выгнулась в сторону, не к нему, а туда, в темноту за второй чашей, и его половина выгнулась туда же, будто кто-то подцепил её посередине.

За второй чашей развернулось давление, и не сверху, как у Плакальщика, а снизу, по земле. Подошвами я почувствовал его раньше, чем грудью.

Одна из каменных форм, стоявших на пути, взлетела в воздух целиком, вместе с застывшим в ней металлом, перевернулась и врезалась в наклонённую чашу. Та загудела, как колокол, треснувший упор под ней разлетелся, и чаша пошла вниз, на проход, прямо между мной и Крастом. Перед ним вспыхнула мутная плёнка, а меня удар камня о камень, волна пыли и шлака оторвали от земли и швырнули назад.

Я ударился спиной о край формы, и мир на несколько пульсаций пропал. Когда он вернулся, в ушах стоял звон, а рот был забит пылью. Я лежал на боку между рядами и не сразу понял, где верх. Потом понял, что левая рука снова моя: нить у запястья лопнула, пока меня несло, и сила колючим теплом хлынула обратно к пальцам. Копьё валялось в шаге.

Я поднял голову.

Чаша лежала на боку поперёк прохода и ещё гудела, медленно затихая. Краст стоял по ту сторону, живой и целый, плёнка перед ним шла трещинами. Его половина чёрной нити не исчезла. Она осталась связанной с его рукой и тянулась от кулака в темноту за второй чашей и с каждой пульсацией становилась короче.

Засов на его глифе дёргался. Маленький круг застрял у запястья и мерцал, Краст пытался втянуть его обратно, но с каждой пульсацией рисунок становился тусклее, а давление его Источника слабело. Узел проседал рывками и сила уходила из него.

Впервые за всю эту ночь на его лице проступило не раздражение и не злость, а страх.

— Глот… — зарычал он.

И тогда я увидел то, что стояло между чашами, шагах в двадцати от него. В холке мне по плечо, зато в ширину больше, чем двое взрослых мужиков, поставленных плечом к плечу. Приземистое, на четырёх коротких ногах, толстых, как столбы у колодца, и каждая, когда оно переступало, вминала шлак в землю. Весило оно, наверное, как полтора десятка таких мужиков: когда оно остановилось, камень под передними ногами треснул.

Шкура на нём была голая, серая и мокрая. По бокам она свисала тяжёлыми складками, как у старого человека кожа на шее, только каждая складка была толщиной с мою ладонь, а на загривке и плечах складки срастались в сплошные бугристые наросты, тёмные, как спёкшийся шлак вокруг нас. Броня. Голова низкая, широкая, почти без шеи, и из неё вперёд выходили два нароста, короткие, толстые, в руку у основания, загнутые вперёд и чуть вверх.

Пасть была слишком широкой для зверя, который жрёт траву. Нижняя губа отвисла, и с неё до самой земли тянулась прозрачная тягучая нить, та самая, что я нашёл на камне. В складках губ поблёскивали крошки металла, а язык, мелькнувший между зубами, был серым, широким.

Ноздри раздувались: огромные, мокрые, каждая с мой кулак. Зверь втягивал воздух долго, шумно, с присвистом, и морда его медленно поворачивалась к Красту.

Вдоль боков, от лопатки до бедра, под складками шкуры шли ряды пор, и сейчас они раскрывались одна за другой с мокрыми щелчками. Туда, в эти поры, втягивалась нить Краста, а следом за ней и последние обрывки, ещё висевшие в воздухе.

Такой твари я не видел никогда, ни в деревне, ни в Загонах, ни в этих руинах. Зверь выдохнул, опустил голову, и его давление раскрылось до конца. Под первым слоем обнаружился второй, глубже и тяжелее. Всё было стянуто в одну точку.

Эта тварь была на стадии Узла.

***

Друзья, скоро отвечу на все комментарии. Все кто писал лайки и ставил комменты - огромное спасибо. Следующая глава будет раньше, чем обычно - 29 сентября.

***

Глава 4

Звон в ушах не проходил, но руки уже слушались. Я перекатился на живот и, не поднимаясь, прополз между рядами форм к той, что стояла ближе всех к осыпи, в двух шагах от плиты, под которой лежал Одр. Корыто было высотой мне по грудь, толстое, из цельного камня, и между ним и соседней формой оставалась щель в ладонь шириной. Через неё я видел весь двор: опрокинутую чашу поперёк прохода, Краста по ту сторону и зверя между чашами. Копьё я подхватил, пока полз, и теперь положил вдоль ноги.

Первой мыслью было уходить. Пока они смотрят друг на друга, через южный край, в темноту, и дальше по Руинам… куда угодно, лишь бы подальше от этого двора. Тело эту мысль поддержало целиком: ноги сами подобрались, пальцы нащупали край формы, за который можно ухватиться, вставая.

А потом я вспомнил про кость: она по-прежнему была у Краста, и если он переживёт этого зверя или просто сумеет от него уйти, завтра он будет знать, где я, так же, как знал сегодня. Всё, что я сделал за эту ночь — проверки, чаша… — не решило ничего. Узла я не убью — я это понимал с первой пульсации на площади, а эта Тварь могла.

Всю ночь мне не хватало перевеса, хоть какого-нибудь, и вот он появился: стоит между чашами, серый и мокрый. Я должен убедиться, что сектант эту встречу с Тварью не переживёт, — тогда мы с ребятами сможем спокойно вдохнуть.

Было и второе. Мы собирались идти через эти Руины, а этот двор был чьим-то логовом, и его хозяин, как я понял, жрал железо и техники. Если я не пойму, что он такое и чего от него ждать, в следующий раз он может встретить уже не Краста, а нас.

Хватило мгновения, чтобы всё взвесить и решить остаться.

Меня зверь, кажется, вообще не замечал. Ноздри его были направлены на Краста, поры вдоль боков тоже раскрывались в сторону сектанта, и даже когда меня швырнуло о форму, морда не повернулась ко мне ни на палец. Сначала я решил, что мне повезло, а потом сообразил, что везение здесь ни при чём.

Он пришёл на нить: та техника Краста, та, что сжимала мой Источник, тянулась к нему ещё до удара, будто он учуял её из темноты. Выходит, энергия Краста была для него едой, настоящей, жирной. Будь я на его месте, тоже бы выбрал Узла вместо Ростка. Это было, пожалуй, единственное, что меня сейчас устраивало. И я ещё никогда так не радовался Твари, как этому Глоту, если я правильно расслышал, что сказал сектант.

Краст рванул кулак к груди. Чёрная нить, уходившая от его пальцев в поры зверя, натянулась и лопнула где-то посередине, и оставшийся кусок хлестнул обратно, к запястью. Маленький круг, застрявший у кисти, дёрнулся и пополз вверх, к плечу, медленно, будто его волокли через грязь, а следом полз засов. Лицо у Краста при этом свело так, словно он вытаскивал из себя крючок.

Рисунок встал на место, на Источник, но уже не тот. Тусклее, тоньше, и засов лежал криво. Вернуть его целиком Краст не смог, и теперь, впервые за всю ночь, я чувствовал его Узел напрямую, без дуги и без пустого места. Плотный, тяжёлый, но уже не такой, как на площади.

Первое, что я понял: из собственной техники Краст вышел не бесплатно. Второе: теперь я видел, сколько у него осталось, и, похоже, сектант тоже это понимал. Он даже не стал смотреть на зверя дольше пары вдохов. Развернулся и побежал к западному спуску, по краю двора, между шлаковыми кучами.

Это была не человеческая скорость. Песок под его ногами срывался назад струями, и на третьем шаге я заметил, как у него на голенях что-то вспыхнуло и погасло, будто кто-то чиркнул по камню огнивом. Техника. Двадцать шагов до осыпи он прошёл бы за пару пульсаций.

Зверь сорвался следом.

Никакого разбега у него не было. Он просто опустил голову и пошёл, и первые два шага показались мне медленными, тяжёлыми, а на третьем земля вздрогнула так, что у меня под ладонями качнулся камень. Он набирал ход не как зверь, а как обвал с горы. Прямо, не обходя куч и не сворачивая. Шлаковая куча, оказавшаяся на пути, разлетелась, будто её пнули, и чёрные спёкшиеся комья застучали по формам вокруг меня.

Краст успел добежать до подножия осыпи и поставить ногу на первый камень. Зверь ударил в осыпь в шаге от него.

Грохот прокатился по двору и ушёл в Руины. Камни посыпались сверху целым пластом, и один из них, с голову величиной, врезался Красту в плечо и сбросил его вниз. Сектант прокатился по шлаку, вскочил, и я увидел, что щека у него рассечена от скулы до подбородка, а кровь заливает ворот.

— Да! — Из горла вырвался короткий звук, почти смех. Я прикусил его зубами, но было поздно.

Зверь стоял у осыпи, мотая головой, и с наростов у него сыпалась каменная крошка. Развернулся он медленно и почти сразу всем телом, переступая передними ногами.

Бежать от него Красту было некуда. На рывке бык догонял человека, даже с техникой, и, похоже, часть этой техники ещё и съедал по дороге: вспышка на голенях Краста погасла раньше, чем он добежал до осыпи. Зато разворот ему давался тяжело. По прямой он был обвалом, а поворачивался, как телега.

Краст тоже это понял. Он больше не пытался бежать. Отступил к середине двора, на открытое место, подальше от куч, и встал так, чтобы между ним и зверем не было ничего, кроме песка. Плечи расправились, вес ушёл на обе ноги, и я узнал эту стойку. Он собирался драться.

Первый удар он послал издалека, тот самый длинный, от которого у меня на площади песок взлетал фонтаном. Воздух между ними сжался и рванулся к зверю.

Складки на боку Глота разошлись. Я увидел это отчётливо, потому что смотрел как раз туда. Кожа, висевшая тяжёлыми мокрыми валиками, раздвинулась, и под ней открылись поры, тёмные, влажные, каждая с палец шириной. Удар дошёл до них и пропал, будто его всосало. Шкура на том месте едва дрогнула.

Краст ударил ещё раз, сильнее. Энергию от техники я почувствовал даже за формой, по давлению в груди. Поры раскрылись опять, втянули, но на этот раз не всё. Зверя качнуло, складка на боку лопнула, и из неё потекло тёмное.

Вгляделся и попытался понять, что только что увидел. Если я правильно думаю, то мелкие всплески энергии он съедал целиком. Большие проходили, но слабее, чем были. Сколько-то он успевал втянуть, а остальное доходило.

Третий удар Краст направил в голову, туда, где у зверя между глазами бугрился нарост. Энергия дошла почти вся, я видел, как дёрнулась голова, как зверь осел на задние ноги, и всё… На лбу не осталось даже царапины, только облетела грязь с наростов. Всё, что было покрыто этими тёмными бугристыми наростами, — лоб, основание рогов, плечи, загривок, — держало удар так же, как держала бы его скала.

Кровь текла только из складки на боку, из внутренней её стороны, мягкой и розовой, которую я увидел, когда она раскрылась. Заметил ещё кое-что, когда поры открывались. Под ними, в глубине шкуры, вспыхивали знаки. Не один и не два, целые ряды, от лопатки до бедра, тусклым серым светом. Я вцепился в них взглядом и не удержал ни одного. Они не расплывались, а просто соскальзывали. Смотрел прямо на них и не мог сказать, какой у них изгиб, сколько в них черт, где узел. Будто глаза видели, а голова отказывалась принять то, что замечали глаза.

Его стадия слишком высокая для меня? Небо прятало глифы от тех, кто до них не дорос, и, видно, прятало не только чужие школьные, но и звериные. Разбирать их было бесполезно, и я перестал пытаться. Смотреть надо было не на знаки, а на то, что они делают.

Краст, похоже, понял это одновременно со мной, потому что следующие два удара пошли низом, в бок, под складки. Первый зверь съел, но второй вспорол ему кожу под лопаткой, и Глот впервые издал звук, не фырканье, а низкий, утробный рёв, от которого задрожали пустые формы.

А потом он двинулся на Краста. Пошёл, опустив голову, шаг за шагом, и каждый шаг вминал шлак в землю.

Сектант выставил перед собой плёнку, ту самую мутную, об которую у меня на площади отскочил камень. Зверь даже не замедлился. Складки на груди разошлись, и плёнка, вместо того чтобы встретить нарост, прогнулась к нему. Истончилась до прозрачности раньше, чем он до неё дошёл. Краст убрал её сам, пока от неё ещё что-то оставалось. Вот почему он не мог просто закрыться и ждать. Всё это тоже было для зверя едой.

Краст отступал и бил. Удар, поры раскрываются, удар гаснет. Ещё удар, в бок, и снова кровь. Между ними было двадцать шагов, потом пятнадцать, потом десять.

Краст сунул руку за пояс и вытащил нож: длинный, с чёрной рукоятью, такой же, как у тех, кого мы убили у пролома. На поясе у него висел и меч, и на пульсацию рука дёрнулась к нему, вытянула клинок из ножен на ладонь. Потом Краст задвинул его обратно и оставил только нож. Тяжело держать оба оружия, когда одна рука ранена.

Когда зверь подошёл на расстояние удара, Краст ушёл вбок, не так быстро, как у осыпи, но быстрее, чем зверь успел довернуть голову, и всадил нож ему в морду, в мягкое под ноздрёй, туда, где не было наростов. Нож вошёл лишь наполовину.

Глот мотнул головой, вырвал рукоять из пальцев Краста и, не останавливаясь, лизнул сам себя по морде. Широкий серый язык прошёлся по щеке, по ножу, по ране, и с губы на клинок плеснула слюна.

Металл зашипел. Даже на таком расстоянии я услышал это, тихий, мокрый звук, как если плеснуть водой на раскалённую сковороду. Лезвие потускнело, потом пошло пятнами, а по нему поползли мелкие параллельные бороздки, такие же, как на скобах, которые я трогал при входе во двор. Нож выпал из раны сам. Зверь опустил морду, подцепил его языком с земли и захрустел.

Краст догадывался или меч он оставил только из-за слабой руки?

Кровь из-под ноздри текла у Глота по губе, но он её, кажется, даже не заметил. Краст поспешно этой передышкой, отступил шагов на восемь. Между его пальцами принялось собираться нечто, похожее на… большое зерно. Чёрный плотный сгусток завис над ладонью, пока воздух вокруг него едва заметно тянулся внутрь.

Сектант бросил его, целясь вовсе не в голову, а прямо в бок, туда, где после последнего удара ещё не успели закрыться поры. Стоило сгустку приблизиться, как они втянули его точно так же, как втягивали остальные техники. Пульсацию ничего не происходило, а потом бок зверя разом вспучился изнутри, будто под шкурой лопнул пузырь. Складка над этим местом разошлась, выплюнув густую тёмную кровь. Глот взревел и мотнул головой, и рёв этот был уже другой, не угрожающий, а больной.

Шалх… Краст всё-таки нашёл, куда бить.

Раз поры съедали всё, что в них прилетало, значит, кормить их следовало тем, что рвалось внутри. Его чёрные зёрна схлопывались, намертво стягивая всё вокруг себя. Второе зерно Краст отправил в тот же бок, а третье угодило в шею, прямо под складку. Каждый раз, как только зерно проваливалось внутрь, зверь судорожно вздрагивал, и из-под шкуры выплёскивало. Он качнулся, переступил, и под левой передней ногой проломился камень.

Краст выигрывал. Это было видно даже по его Источнику: Узел проседал, но медленнее, чем я надеялся, а из зверя кровь шла уже из четырёх мест.

Глот пошёл на него снова. На этот раз рывком. Краст не успел уйти. Или не захотел тратить силу, решив, что выдержит. Нарост на лбу зверя врезался ему в грудь, и я услышал звук, от которого у меня свело челюсть. Глухой, сырой, как удар молота по мешку с мокрым песком.

И тут с Краста что-то слезло. Матовая серая оболочка, тонкая, как кожура, отделилась от его тела целиком, вместе с лицом, плечами, руками, и на мгновение позади Краста в воздухе повис второй Краст, пепельный, пустой, с продавленной грудью. Потом он рассыпался серой пылью, и эта пыль медленно осела на шлак.

Самого Краста отшвырнуло шагов на шесть. Он упал на спину, перекатился и встал. Грудь целая, рёбра на месте. Только кровь из рассечённой щеки теперь заливала и второй глаз, и он раздражённо стёр её рукавом.

Такой удар должен был его размазать. Вот почему Краст так спокойно встретил меня на площади и так безмятежно ходил за мной всю ночь. Он носил на себе запасную кожу, которая принимала смерть за него.

Сколько у него их? Мне бы очень хотелось, чтобы одна. Тогда второго такого удара Краст уже не переживёт. В любом случае сейчас он ещё больше ранен и продолжает тратить силу. О лучшем я и мечтать не смел.

Продолжил следить за боем. Краст перестал подпускать зверя близко. Ушёл в сторону, к опрокинутой чаше, прикрылся ею от прямого рывка, и оттуда, из-за её бока, продолжил бросать зёрна. Одно, второе, третье. Почти каждое находило пору.

И я увидел, что с порами происходит что-то не то. Сначала решил, что это от крови, но потом присмотрелся. Поры на боках, те, что раскрывались уже раз двадцать за этот бой, набухли. Края у них вспухли и потемнели, почти почернели, и одна за другой они раскрывались теперь медленнее, с влажным хлюпаньем, а некоторые не закрывались вовсе. Из них сочилось что-то серое, похожее на дым, только тяжелее, и оседало на шкуре.

Задумался. Похоже, Глот не мог есть бесконечно. Теперь проглоченная сила выходила из него обратно, рваными клочьями, и вместе с ней уходило что-то ещё. Глот двигался тяжелее. Прожжённая изнутри нога подгибалась, и при каждом шаге он припадал на неё.

Краст держался, хоть его Источник проседал, но делал это слишком медленно. Зверь уже истекал кровью из шести, из семи мест, и поры у него чернели. Если так пойдёт дальше, через сотню пульсаций Глот ляжет, а Краст вернётся ко мне.

Во рту стало сухо. Всю эту ночь я надеялся, что хоть что-нибудь сделает за меня то, чего я не могу сам, и вот оно нашлось, это что-нибудь, и проигрывало у меня на глазах. Второй раз в жизни я смотрел на зверя и хотел, чтобы он победил. Первый раз был Стенолаз, и тогда я сидел в трещине и просто ждал, чем кончится.

Здесь ждать было нельзя. Если Глот проиграет, проиграю и я. Выбор у меня был плохой. Помогать зверю значило обратить на себя внимание обоих. Стоит мне ударить, и я перестану быть для них тем, кто подождёт. А зверь… зверь ел техники. Мой Срез для него был бы такой же едой, как зерно Краста. Мелкой, но едой.

Смотрел, как сектант двигается за чашей. У Краста снова был свой порядок, как с костью. Он выходил из-за чаши на шаг, бросал зерно, и сразу уходил обратно. Выходил всегда вправо, на правую ногу, и на ней же разворачивался. Если эта нога не выдержит в тот момент, когда зверь пойдёт на него, он не успеет уйти за чашу.

Источник у меня был почти пуст после его нити, но за эти пульсации туда снова натекло немного. На один Срез хватит. Не на усиленный, на обычный.

Вытащил копьё из-под ноги, приподнялся, упёр колено в песок. Пальцы на древке вспотели. Выбрал место, в которое буду смотреть, — голень Краста, ниже колена, чуть сбоку.

Начал приближаться к сектанту. Двигался перебежками, между камней и железа. Сердце бешено стучало, руки дрожали, но я старался ни о чём не думать. Сложно, когда рядом два Узла: один сектант, а другой — Зверь на пути возвышения. В какой-то момент пришлось упасть на живот и ползти. Добрался до места, где между мной и ими было шагов десять. Выдохнул и сжал древко копья сильнее.

Краст вышел из-за чаши, бросил зерно, и зверь, получив его в пору, рванулся вперёд. Сектант начал разворот на правой ноге. Я потянул силу через Дугу, сложил Срез в копьё и отпустил его, не бросая древко, просто махнув им от себя. Удар пошёл по песку низко, почти невидимый.

Глот повернул морду ко мне. Это было страшнее, чем весь бой до этого: огромные мокрые ноздри, раздувшиеся в мою сторону, и ряд пор на ближнем боку, дрогнувших, будто их потянуло ко мне. Всего на пульсацию. Потом зверь снова рванулся к Красту.

Мой Срез ударил сектанту под колено. Не пробил, плёнка вспыхнула у него на ноге, съела почти всё, но нога дрогнула, и разворот вышел на полшага короче, чем был нужен.

Этого зверю хватило. Нарост вошёл Красту в бок, и на этот раз никакой пепельной кожи не было. Его подбросило, развернуло в воздухе и швырнуло на край опрокинутой чаши. Металл загудел. Краст сполз по нему на песок, и первое, что я услышал, был кашель, мокрый и со свистом. Он поднялся на одно колено, сплюнул, и на песок упало тёмное.

Потом он поднял голову и посмотрел прямо на меня. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Я ударил человека, чтобы его достал зверь, который пару пульсаций назад повернул ко мне свою мокрую морду и, может быть, в следующий раз не отвернётся. Стенолаза я тогда только ждал, сидя в трещине. А теперь бил сам, на его стороне, против человека. Человека, который собирался сделать пилюли из моих друзей. Если бы мне вчера сказали, что я встану рядом с Тварью на стадии Узла, я бы только посмеялся.

— Ты… — зарычал Краст, и голос у него был сиплый, будто что-то внутри мешало ему дышать. — Ты…

Договорить он не успел. Зверь уже разворачивался, припадая на прожжённую ногу. Лицо у сектанта было в крови целиком. Нос сломан и свёрнут набок. Левая рука висела, как чужая, и он придерживал её правой, той, что с повязкой.

Засов на его Источнике отделился снова, вместе с маленьким кругом, и пополз по плечу, вниз по руке. На этот раз я видел всё до конца, потому что Источник его больше ничто не прятало, и каждое движение рисунка отзывалось в нём. Нить выскользнула из пальцев правой руки, пролетела между ними и захлестнула зверя за шею, где под складками шли толстые, как канаты, жилы. И потянулась дальше, не по шкуре, а внутрь, к тому месту, где у него было ядро.

Зверь замер. А потом я почувствовал, как его давление падает. Только что там стоял Узел, стянутый в одну точку, а через пульсацию это был уже Росток. Поздний, тяжёлый, но Росток. Тот первый слой, который я почувствовал, когда зверь вышел из темноты.

Вот что она делала, эта нить. Не только прятала Источник, когда лежала на нём засовом. Выпущенная наружу, она зажимала чужой. Пока держалась, делала Узел Ростком, а меня, наверное, сделала бы Зерном, если бы Краст успел дотянуть круг до моего Источника. И стоила она ему больше, чем всё остальное вместе. Его Узел проседал теперь не понемногу, а быстро, и я видел, как у Краста дрожит рука, держащая нить.

Держа нить правой, над ладонью висящей левой он кое-как собрал ещё одно зерно. Пальцы даже не шевельнулись: сгусток вырос над неподвижной рукой, задрожал и сам сорвался в распахнутые поры на шее, прямо у того места, где нить уходила под шкуру. Зверь качнулся, передняя нога подломилась, и он упал на колено.

Краст пошёл к нему. Медленно, как шёл ко мне. Наматывая нить.

Второе зерно у него собиралось долго. Я видел, как оно дрожит над ладонью, то темнея, то расплываясь, и понимал, куда оно полетит: в раскрытую пасть, в самую глотку, туда, где никаких наростов нет.

Если это зерно дойдёт, зверь больше не встанет. На второй Срез силы у меня не было. Зато под рукой лежал обломок шлака, спёкшийся, тяжёлый, с два кулака.

Никакой техники. Зверь его не почует, а Краст, если и почует, то слишком поздно. А последнюю нить в Источнике я оставлю себе. После того как всё кончится, мне ещё понадобится хоть что-нибудь, кем бы из них это ни кончилось.

Встал в полный рост из-за формы. Размахнулся и, как мальчишка в деревне, швырнул камень. Шлак ударил Красту в правую руку, в ту, что держала нить. В повязку. В то же место, куда я уже за эту ночь бил копьём. Рука дёрнулась, пальцы разжались, и зерно, почти собранное, растаяло над ладонью. А нить на пульсацию провисла.

Этого хватило. Давление зверя взлетело обратно, сразу, как пружина, которую отпустили. Узел, стянутый в точку, вернулся целиком. Глот поднялся с колена и просто вздёрнул голову снизу вверх.

Краст взлетел. Он пролетел над песком шагов пять, ударился о каменную форму, и я услышал хруст, не камня, а его самого. Нить, тянувшаяся от его руки, лопнула. Засов на его Источнике мигнул и погас, маленький круг так и не дошёл до места.

Он не встал. Он ворочался на песке, пытаясь поднять себя на руках, и одна рука у него вообще не двигалась, а вторая подгибалась.

Глот стоял над ним в десяти шагах. Кровь с его боков стекала на шлак, поры почти все были чёрными. Он дышал с хрипом, и из ноздрей при каждом выдохе вылетали тёмные брызги.

Краст перевернулся на спину, поднял руку и бросил ещё одно зерно. Маленькое, дрожащее, собранное неизвестно из чего. Потом, почти сразу, длинный удар, слабый, тот, что на площади вспахал песок, а сейчас едва поднял пыль.

Поры приняли и зерно, и следом длинный удар — последнее, что ещё могли вместить. А потом они начали лопаться, сразу несколько на боку, одна за другой, издавая тот же мокрый звук, с каким до этого раскрывались. Стоило серому и чёрному выплеснуться из них, как зверь пошатнулся, будто разом получил удар сильнее всех предыдущих. Он несколько пульсаций просто стоял и мотал головой. Потом всем телом принялся медленно разворачиваться и всё-таки пошёл. Вот только не к Красту, а прочь, за вторую чашу, к южному краю двора, тяжело припадая на прожжённую ногу и оставляя на шлаке тёмный след.

Перед тем как окончательно скрыться в темноте, зверь остановился и повернул голову к сектанту, после чего долго и шумно, с присвистом, втягивал воздух. Не так, как раньше, когда искал технику, так нюхают, когда запоминают.

Шлак ещё какое-то время продолжал хрустеть, пока наконец не затих и он. Тот, кто едва не убил Узла, всё же ушёл от него живым, как хищник, поймавший слишком большую добычу и не собиравшийся за неё умирать. Хотя он был ранен и успел переесть, он оставался жив, а этот двор по-прежнему принадлежал ему. Зверь мог вернуться через сотню пульсаций, к утру или через день.

Я посмотрел на Краста, который лежал у формы и совсем не двигался. Узел в нём ещё горел, тускло, рвано, и я не знал, сколько в ещё осталось. Может, на одно зерно. Может, на три. Если уйти сейчас, он отлежится. Кость у него на шее, и вторую такую ночь я уже не проведу, да и второго такого зверя мне никто не пошлёт.

Остерегаться подходить было правильно, но и не подходить было нельзя.

Поднялся из-за формы. Ноги дрожали, но не от страха, просто пилюля отпустила окончательно, и всё, что она держала эти часы, навалилось разом. Плечо, которое горело теперь от ключицы до локтя, ободранный бок, звон, так и не ушедший из ушей. Источник был почти пуст.

Краст лежал у каменной формы, шагах в пятнадцати. Он всё-таки сумел сесть, привалившись спиной к камню, и смотрел, как я иду к нему.

Обошёл опрокинутую чашу и остановился в шести шагах от него. Вблизи он выглядел хуже, чем издалека. Нос свёрнут набок, щека рассечена до кости, левая рука лежала на песке под углом. Правая, с повязкой, почерневшей и мокрой, держалась у груди, и пальцы на ней подрагивали. Дышал он с присвистом, коротко, будто каждый вдох упирался во что-то внутри.

А глаза у него были ясные. Злые, внимательные и совсем не испуганные.

— Подойди, — сказал он.

Не подошёл.

Он понял это раньше, чем я успел об этом подумать. Правая рука дёрнулась, пальцы сжались, и между ними что-то собралось, тёмное, дрожащее, с горошину величиной. Зерно. Он бросил его в меня почти не глядя. Рваным Шагом ушёл влево и вперёд, и зерно прошло там, где я стоял, упало на песок и схлопнулось, втянув в себя ямку размером с ладонь. Ещё одно Краст собрать не успел. Я уже был рядом.

Древко копья легло ему на колено, на правое, сбоку, всем весом, какой у меня ещё оставался.

Хрустнуло. Он закричал и выгнулся, запрокинув голову, и воздух вышел из него сквозь зубы длинным шипением. Попробовал подтянуть ногу, отползти от меня вдоль формы, опираясь на здоровое колено.

Перекинул копьё в руке, развернул древко и ударил по второму. Этот хруст был громче. Краст осел на песок, уже не сидя, а полулёжа, привалившись к камню плечом. Он дышал, и в горле у него булькало, и какое-то время он ничего не говорил, просто смотрел на меня снизу вверх.

Потом сплюнул. Кровь попала мне на сапог.

— Повезло тебе, сопляк, — сказал он. — Думаешь, это ты? Это не ты. Это Тварь.

— Повезло, — согласился я.

Спорить было не с чем. Без зверя я бы здесь не стоял.

— Только сюда тебя привёл я, — хмыкнул он. — И когда ты его почти дожал, не дал тебе этого сделать тоже я.

Он засмеялся. Смех вышел мокрым, рваным, с бульканьем, и перешёл в кашель, от которого у него дёрнулась левая рука, та, что не двигалась. Лицо свело.

— Шмыг, — сказал он, откашлявшись. — Шмыг в норе. Ты даже не понимаешь, куда ты влез.

Правая рука, лежавшая на груди, шевельнулась. Пальцы разогнулись, медленно, будто без его участия, и на кончиках у них проступило чёрное. Не зерно. Тонкое, как волос. Нить.

Он смотрел мне в лицо и продолжал говорить, словно ничего не происходило:

— Госпожа тебя найдёт. Ты думаешь, это кончилось на мне? Ты думаешь…

Копьё вошло ему в кисть, пробило ладонь насквозь и ушло в песок. Он кричал долго, выгибаясь, и чёрная нить на его пальцах распалась, так и не вытянувшись. Держа древко, смотрел, как он дёргается, пытаясь вырвать руку, и не мог, потому что вторая, левая, не двигалась, а ноги не слушались. Когда крик окончательно перешёл в хрип, я выдернул наконечник и, особенно не торопясь, ударил в правое бедро. Снова выдернул, после чего ударил уже в левое. Он больше не кричал, только выл сквозь намертво сжатые зубы, пока кровь из-под него расползалась по песку тёмным пятном.

Делал я это не для того, чтобы ему было больно. Хотя было и это, и врать себе, что мне совсем не хотелось, я не стал. Ноги, на которых он мог бы встать. Рука, из которой выходили нити. Всё, что делало его опасным, поэтому я отнимал одно за другим, чтобы от Узла в конце концов остался только голос.

— Думаешь, ты победил? Глупый сосуд… Ты просто стал долгом кого-то другого. А долги у нас собирают. — Он улыбнулся. Зубы у него были красными.

Пока я смотрел на него сверху, внутри оставалось пусто и непривычно тихо. Не было уже ни злости, ни радости, только усталость, под которой медленно застывало что-то холодное. Я вспомнил Бренну на круге, вспомнил тех, кого успел выпустить из клеток, и тех, кого так и не успел. В голове ещё звучали его слова и то, как он обещал, что из моих ребят сделает пилюлю прямо у меня на глазах.

— Ты говорил, что я проглочу одного из друзей, — произнёс я. — Помнишь?

Он помнил, это было видно по лицу.

— Не проглочу.

Копьё вошло ему в глаз. Он дёрнулся один раз, всем телом, и затих. Узел, всё ещё тлевший в нём, мигнул и погас, и там, где он только что был, стало пусто.

Выдернул копьё. Постоял над ним ещё несколько пульсаций, просто стоял и смотрел, как кровь впитывается в шлак.

Узел… Человек, от которого на площади у меня звенело в зубах, тот, кто шёл за мной всю ночь, не торопясь, потому что торопиться ему было незачем. Лежал теперь у каменной формы, и никакой пепельной кожи на нём больше не было. Честно говоря, я его не победил, на честный бой у меня не хватило бы и сил. Но я выбрал место, я привёл его сюда, и когда всё решалось, я два раза оказался там, где было нужно. Хватит.

Оглядевшись, я убедился, что двор по-прежнему пуст. Повсюду остались опрокинутая чаша и разбитые формы, у западного спуска была разворочена осыпь, а тёмный след уходил за вторую чашу, вот только самого зверя нигде не было. Я не чувствовал ни давления, ни хруста, не слышал даже фырканья.

Время у меня немного. Первым делом я опустился рядом с телом, разрезал шнур на шее Краста и снял наконец проклятый артефакт. Кость оказалась тёплой и теперь лежала у меня на ладони, чёрная, трёхгранная, с серыми прожилками внутри, а я смотрел на неё, как на тварь, которую только что поймал за голову. Вся эта ночь с беготнёй по Руинам, чаша и зверь и всё ради штуки размером с мизинец. Даже не верилось.

Стоило положить кость плашмя, как пепел внутри дрогнул, медленно пополз и собрался у одной грани, западной. Проступить должны были три тонкие полосы, как тогда, на площади, когда артефакт был в руке у Краста. Трое... Они были живы и находились там же, где я их оставил. Выдохнул так, будто держал этот вдох с самого вечера.

Потом, немного подумав, я повёл костью в сторону плиты, под которой лежал Одр, вот только пепел даже не шевельнулся..

Сжал её в кулаке. Убрать её в Схрон было безопаснее, чем держать при себе. Приоткрыл, поместил туда кость и закрыл. Дальше меч. Он висел у Краста на поясе, в ножнах из тёмной, почти чёрной кожи, прошитой по краю серой нитью. Рукоять перевязана той же кожей, плотно, виток к витку, и навершие у неё было простое, круглое, без всяких украшений. Я расстегнул пряжку и вытянул клинок на ладонь из ножен.

Сталь как сталь. Серая, ровная, с узким долом посередине. Только вдоль дола, от гарды почти до самого острия, шли тонкие чёрные прожилки, такие же, как пепел в кости, будто в металл, пока он был жидким, насыпали сажи и не размешали. А ещё от него тянуло холодом. Я поморщился, и это чувство поднялось по руке до локтя и там остановилось.

Штука была непростая. Краст держал его в ножнах, даже когда ему нужно было оружие. Взял нож, лишь бы не отдавать зверю этот клинок. Задвинул обратно. Отстегнул ножны с пояса и отправил в Схрон.

Под курткой у Краста, на груди, оказалась плоская сумка на ремне, прижатая к телу. Кожа на ней промокла от крови. Теперь и пальцы у меня тоже были в ней по запястья. Мне было плевать.

Внутри лежало три вещи. Первой был сложенный вчетверо лист, плотный, желтоватый, с загнутыми и истёртыми краями. Развернул его на колене и сначала ничего не понял. Линии, множество линий, переплетённых так густо, что казалось, будто кто-то бросил на бумагу горсть сухой травы. Потом глаза привыкли.

Это были улицы. Руины. Не кусок и не квартал, а целиком, от края до края. Площадь с повозками нашлась сразу: большая, с полукругом, нарисованным тремя короткими чертами. Недалеко от неё был круглый двор с двумя точками посередине, тот самый, где я сейчас сидел. А в глубине, почти у самого края Руин, стояла ещё одна площадь, обведённая дважды, и рядом с ней было выведено одно слово: «Сбор».

И от неё наружу, за край Руин, уходила дорога. Сидел над картой, и руки у меня дрожали, и я даже не пытался это остановить.

Выход… Весь этот день, с той самой пульсации, когда мы уходили с площади с Варисом на руках, у меня в голове сидела одна мысль, которую я не пускал наружу, потому что думать её было бесполезно: куда. Уйти от сектантов, спрятаться, отлежаться, а потом куда? Руины были огромными. Мы знали в них три двора, одну широкую дорогу и путь до площади, и больше ничего. Без карты мы бы кружили здесь, пока нас не нашёл бы зверь.

А теперь…

Присмотрелся. Некоторые улицы были отмечены особенно. Тонкая пунктирная линия тянулась от площади с повозками через весь город, петляя между кварталами и сворачивая даже туда, где, казалось, вовсе не было прямой дороги. Видимо, так выглядели их маршруты, скорее всего безопасные и уже проверенные. Возле некоторых кварталов стояли маленькие чёрные крестики, отметки куда соваться явно не стоило.

Я тихо засмеялся и сам удивился этому звуку, после чего аккуратно сложил карту по старым сгибам, стараясь не надорвать, и убрал в Схрон.

Вторая вещь оказалась завёрнута в тряпицу, внутри которой лежали две гладкие и чуть блестящие жёлтые пилюли. Стоило поднести их к лицу, как я почувствовал странный запах: вовсе не горький, как у тех серых, которые давали в школе, и не сладковато-тошнотворный, как у тёмных, собранных сектантами с людей. От них пахло чем-то тёплым, травяным и вместе с тем резким, будто кто-то смешал мёд со жжёной смолой.

Что это было, я не знал. Возможно, лекарство или яд, хотя у Краста вряд ли нашлись бы совсем уж бесполезные вещи. Ещё пару недель назад я выбросил бы пилюли, даже не задумавшись: раз сектантское, значит... грязное. Вот только теперь в Схроне уже лежали их кость, меч и карта.

Завернув всё обратно, я поспешно убрал свёрток.

Третьей оказалась маленькая книжица, величиной всего в две ладони, с обложкой из той же тёмной кожи, что и ножны. Один её угол насквозь пропитался кровью, из-за чего листы там намертво слиплись, а на обложке виднелись выдавленные и потом натёртые серым буквы: «Учение настоящего пути возвышающегося».

Стоило мне открыть книжицу, как выяснилось, что страниц в ней всего три, плотных, сплошь исписанных мелким почерком. Прочитав первую же строчку, я почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются. Это было их... Пепельного Сева. Я понял это сразу, по первой же фразе, где говорилось, что Небо создало людей вовсе не для того, чтобы они стояли в одном ряду.

Вот только на второй странице среди строк серело пятно, в котором спутались энергетические линии. Глифы не давались ни памяти, ни руке, и я это знал, потому что уже пробовал. Стоило попытаться перенести их на дерево или бумагу, как линии тут же начинали ползти.

Здесь же ничего не ползло. Серые линии словно находились не на поверхности страницы, а где-то внутри неё, прямо среди волокон, и я понятия не имел, как сектанты сумели нарисовать глифы или сцепки. Задержав на них взгляд, я увидел, как пятно медленно расходится, постепенно складываясь в знакомую форму: дугу концами вверх, с двумя кругами на концах и ровной полосой между ними. В чаше дуги темнел маленький плотный круг.

Засов... Тот самый, которого не хватало на моём Источнике.

Я резко захлопнул книжицу, что с обложки тут же посыпались засохшие крошки крови. Посидел, держа её в руке, и слушал, как колотится сердце. Выбросить… надо выбросить или сжечь, если бы было чем. Эта штука учила тому, чем они убивали людей, и всё, что в ней написано, было написано ими.

Но в ней был засов, а засов прятал свой Источник и душил чужой. Техника, которая почти помогла Красту убить зверя стадии Узла. Таким… не разбрасываются. У силы нет цвета, есть только те, кто её применяет, и то, как.

Убрал в Схрон.

Поднялся. Оглянулся на вторую чашу, за которой ушёл зверь. Темнота там лежала ровная, тихая, и шлак не хрустел.

Пошёл к плите. Одр лежал так же, как до боя. Пока Глот крушил двор, я несколько раз ждал, что камни доберутся до плиты или зверь заденет её на развороте. Не добрался. Руки Одра по-прежнему лежали вдоль тела, рот был приоткрыт, будто он хотел что-то сказать и не успел. Всю школу он ходил ленивым, сонным, придурковатым, и почти все в это верили. Я знал, что это маска.

Линии на груди всё ещё светились, едва-едва, и мне показалось, что за то время, пока я был занят Крастом, этот свет не стал ни ярче, ни слабее.

Я знал, что собираюсь сделать. Вытащить Одра из этого логова и похоронить. С Бренной у меня не вышло. Я уже один раз вернулся к ребятам и сказал, что не смог забрать одну из наших. Второй раз прийти к ним с теми же словами я не мог. Не мог сказать, что нашёл Одра и оставил его здесь, под плитой, чтобы потом до него добрался Глот или Шмыги.

— Сейчас, — сказал я. — Потерпи, скоро всё закончится.

Он был мёртв и не мог меня слышать, но молча вытаскивать его оказалось ещё хуже.

Плита лежала на форме наискось, одним краем на стенке корыта, другим уходя в осыпь. Толщиной в полторы ладони, длиной в два моих роста. Такую сдвигают вчетвером, с ломами, и то не с первого раза.

Лома у меня не было. Четверых тоже. Было копьё, одна рабочая рука, другая, которая болела до самого плеча, и в Источнике нить, которую можно было потратить один раз.

Сдвинуть плиту я не мог, но попробовать вытащить Одра из-под неё… возможно. Если взять его под руки и тянуть на себя, его можно было выволочь. Лёг на живот, просунул руки в щель, нащупал его плечи. Холодные. Вцепился в ворот и потянул.

Одр сдвинулся на палец. Потом голова его ударилась о край плиты. Чтобы вытащить, надо было поднять его над краем, но сделать это в таком положении у меня не выходило.

Выбрался. Сел на пятки и отдышался. Корень… Если упереть ноги в землю, сделать себя тяжёлым и неподвижным, как вбитый столб, то тянуть можно будет всем телом, а не одними руками. Всё, что было в Источнике, ушло бы на это, но других вариантов я не видел.

Лёг снова, на этот раз упершись коленями в песок и ступнями в основание соседней формы. Когда я потянул нить через Дугу, Гнездо тут же откликнулось: ноги разом налились тяжестью, словно «врастая» в землю, и Корень схватился.

Подхватив Одра под мышки, я принялся тянуть. Он медленно пошёл вверх, но камень, будто бы не хотел его отдавать. Плечи наконец показались над краем корыта, голова запрокинулась, из-за чего серое лицо оказалось совсем близко к моему.

И тут что-то изменилось.

Сначала я почувствовал это в ладонях, потому что там, где пальцы через ткань касались его подмышек, прямо к коже вдруг потекло что-то тёплое. Вот только шло оно не от него ко мне, а наоборот, от меня к нему, словно в ладонях открылась дыра, куда начало стремительно уходить всё, что там было.

Линии на его груди вспыхнули серебристо-белым светом, настолько ярким, что глаза резануло болью. Знаки, охватывавшие грудь и рёбра, вместе с петлёй на горле загорелись разом, и только тогда я увидел то, чего раньше не замечал: между ними, глубже, по всему телу тянулись другие линии, куда более тонкие и бледные. Они были повсюду, проступая на руках и шее, добираясь даже до лица.

Попробовал разжать пальцы и не смог. Корень, всё ещё державший ноги, дрогнул и принялся расплываться, а нить, которую я вёл через Дугу, истончилась и потянулась совсем не туда, куда я её посылал. Она уходила к ладоням, а оттуда к Одру, прямо в светящиеся линии. Дуга горела, как от ожога. Источник сжимался, как сжимался под нитью Краста.

Сжал зубы. Попробовал вырвать руки силой, всем телом, откинувшись назад.

Они не шевельнулись, будто приросли. Свет бил мне в лицо. Одр лежал у меня на руках, наполовину вытянутый из корыта, и его голова была запрокинута так, что я видел горло. На горле, под подбородком, где замыкалась третья петля, линия пульсировала, как жила.

Источник у меня кончился. Попробовал ещё раз. Рывком. Бесполезно. Свет на груди Одра вдруг погас. Руки у меня освободились, и я повалился назад, на песок, ударившись затылком. Небо над двором качнулось и поплыло. Где-то далеко, будто за стеной, колотилось сердце.

Кое-как я повернул голову. Одр лежал наполовину на краю корыта, наполовину на песке, там, где я его выпустил. Голова свесилась набок, в мою сторону. Лицо было всё таким же серым.

Его веки дрогнули.

Раз. Ещё раз.

И открылись.

***

Фух... сложная и очень желанная глава. Следующая завтра.

***

Глава 5

Одр смотрел на меня. Сначала мутно, не узнавая, как те, кого только разбудили посреди глубокого сна, и они ещё не поняли, где находятся. Потом взгляд собрался, зрачки сузились, и он моргнул ещё раз, но уже осознанно.

А я лежал на песке, раскинув руки, и не мог даже приподняться. Внутри не было ничего. Ни радости, ни облегчения, ни страха, только гулкая пустота, в которой медленно, с опозданием доходило то, что видели глаза.

Он был мёртв… я проверял: ни дыхания, ни жилы, ни Источника. Я уже решил, что вытащу его из логова и похороню. Даже успел подобрать слова, которыми скажу Тавру, что Одр мёртв, а он смотрел на меня.

Мне захотелось протянуть руку и потрогать его, убедиться, что это не пустота подсовывает мне то, что я хочу видеть. После последних дней я бы даже не удивился. Рука не поднялась. Пальцы только скребнули по песку и остановились.

Просто смотрел в ответ и ждал, что он снова закроет глаза. Что всё это окажется последней вспышкой плетня, как бывает последний вдох у умирающего, после которого уже ничего. Он не закрыл, а снова моргнул.

И тут я почувствовал его Источник. Не сразу, будто кто-то издалека зажёг лучину, и огонёк только-только занялся. Слабый, пустой почти до дна, как мой, но живой. И глубже, чем я помнил. Когда мы виделись в последний раз, Одр был на второй ступени. Сейчас там, под этой пустотой, угадывалась четвёртая.

— Шалх… — сказал я. Голос вышел хриплым.

Одр разлепил губы. Они потрескались, и на нижней выступила капля крови.

— Сработало? — прохрипел он.

— Что сработало?

Он не ответил. Пошевелился, попробовал упереться локтем в край корыта, и локоть соскользнул. Ещё раз. Ещё одна попытка. На третий раз сумел подтянуть себя, перевалил плечи через край и так и повис, наполовину в форме, наполовину на песке, тяжело дыша. Потом, помогая себе руками, вытащил ноги. Скатился на песок рядом со мной и какое-то время лежал лицом вниз.

Перевернулся на спину.

— Узор, — сказал он в небо. — Учителя.

— Ровэна?

Он кивнул, не поворачивая головы. Небо над двором было уже не чёрным, а серым. Звёзды гасли. Где-то на востоке, за Руинами, начинало светлеть.

Про Краста, кость или зверя я не думал вообще. Всё это осталось где-то там, за краем. Рядом лежал Одр. Живой. Этого хватало.

Через несколько пульсаций он сел и, покачиваясь, посмотрел на меня:

— Встать можешь?

— Нет, — чуть мотнул я головой.

Он хмыкнул и тут же подобрался, встал на колени, закинул мою руку себе на шею и потянул. Я поднялся вместе с ним, повис, и мир качнулся. Ноги были чужими, колени подгибались, и если бы Одр не держал, я бы лёг обратно.

Он дотащил меня до стены двора, до того места, где из осыпи выступал край старого навеса, и опустил. Сам сел рядом, привалившись к камню плечом. Отсюда был виден весь двор: опрокинутая чаша, разбитые формы, тело Краста у дальнего корыта и вторая чаша, за которой начиналась темнота.

Какое-то время мы просто сидели и дышали.

— Он поставил его на меня, когда зашёл второй раз в лечебную, — сказал Одр. — Когда я очнулся после Спящего Пепла. Сказал, что второй раз может не повезти, и лучше, чтобы был второй шанс. Так и назвал его. Второй шанс. Узор второго шанса.

Голос у него был ровный, спокойный, без той дурацкой ленивой протяжности, с которой он говорил в школе. То ли сил не было, то ли больше не видел смысла. Выходит, это всё-таки Узор, а не плетень… Забыл, что именно он может жить на теле сам.

— Что он делал?

— Если Источник уходит до дна и тело начинает умирать, Узор его сцепляет. Гасит всё, что ещё расходует силу: Источник, сердце, дыхание. — Одр потёр грудь, там, где раньше светились линии. — Лежишь как камень, пока тело не высохнет.

— А как он тебя поднял?

— Если кто-то в этот момент держит в теле школьную технику, Узор цепляется за её поток и тянет силу.

— Школьную?

— Любую из тех, которым учат в Равновесии. Просто находиться рядом недостаточно, нужно коснуться. Учитель рассчитывал, что меня найдут свои и кто-нибудь попробует поднять, перевернуть или вытащить.

Корень… Я упёрся им, чтобы вытащить его, и Узор выпил всё, что во мне оставалось.

Значит, Ровэн знал, что делает. Просчитал, что может случиться с его учеником и теми, кто будет находиться рядом. Выходит, глава школы всё-таки заботится о нём. Даже не верится. Как и то, что ему несказанно повезло.

Сколько человек сейчас лежат по этим Руинам мёртвыми, а сколько собрали в клетки и увели? То, что он выжил тут, — это… чудо, не иначе. У кого ещё был такой «второй шанс»? Варис чуть не умер, Бренна ушла. Меня самого этой ночью от Узла отделяли один палец у башни и зверь в этом дворе. Каждый из нас выбирался как-то по-своему, а у этого второй шанс… даже завидно немного.

Тряхнул головой. Глупо сейчас об этом думать. Он жив, и я его нашёл. Все, кроме Бренны, спасены. Позволил себе кривую улыбку небу, не знаю, что оно там задумало, но если мы смогли пойти против него и выжить… Молодцы. Что-то меня куда-то не туда понесло. Усталость, раны и пустой Источник дают о себе знать.

— Ребята? — спросил Одр.

— Живы. — Я перевёл дыхание. — Тавр, Сарн. Варис ранен, но держится. Они в каморке к западу от площади, где сектанты держали клетки.

Одр выдохнул.

— А Бренна?

Я покачал головой. Одр поморщился и отвернулся. Посидел так несколько пульсаций, глядя в сторону, и челюсть у него ходила, будто он что-то пережёвывал. Потом хмыкнул, коротко, сквозь зубы, и больше ничего не сказал.

Молчал и я. Говорить об этом сейчас было нечего.

— Что здесь происходит? — спросил Одр наконец. — Я про всё. Руины кишат сектантами. Я думал, это из-за экзамена, но их слишком много. Колонны, клетки. Где учителя?

— Не знаю, — сказал я. — Я знаю только то, что видел. Сектанты ловили учеников, кого-то делали пилюлей на месте, других собирали. Действовали две секты: Пепельный Сев и Тихая Жатва. Сегодня вечером колонна ушла на восток, к Переходу. Большую часть учеников из всех четырёх школ увели с ней.

— Как ты… тут оказался?

— Пытался выжить и отвести одного от ребят. — Я посмотрел на тело у дальней формы.

Одр проследил за моим взглядом и прищурился.

— Сектант?

— Был. Целый Узел из Пепельного Сева.

— Это ты его? Но как?

Одр смотрел на меня так, будто я сказал, что поднял башню одной рукой. Я его понимал. Для него я всё ещё был четвёртой ступенью Ростка, а Узел лежал у корыта с дырой в глазу. Так не бывает. Я бы и сам не поверил, если бы мне рассказали.

— Мы… я и мой новый знакомый. — Прикрыл глаза. Даже говорить было тяжело. — Потом расскажу. Сначала ты. Как ты здесь оказался?

Одр помолчал, собираясь с мыслями.

— После того как нас раскидало, я шёл один. Сначала прятался, потом наткнулся на троих сектантов. Они меня не заметили. — Он пожал плечом. — Убил всех троих. Не сразу, по одному. Двое спали у костра, третий стоял на страже и смотрел не туда. С третьим вышло хуже. Он успел вытащить нож. Меня тогда задели, вот здесь, — он коснулся левого бока, где на одежде темнела засохшая кровь, — старая рана открылась. У одного из них в сумке были пилюли. Я не знал, какие. Но мне тогда было всё равно, я истекал кровью и думал, что если это яд, то хуже уже не будет.

— И ты их проглотил? — Мои брови взлетели.

— А что ещё было делать? — В голосе у него проскользнуло что-то от прежнего Одра, ленивого и придурковатого. — Две штуки. Думал, умру. А потом почувствовал, что поднялся на ступень.

— Не на одну, — хмыкнул я.

Он повернул ко мне голову.

— Что?

— На две. Ты на четвёртой.

Одр замолчал. Прислушался к себе, и я видел, как у него дрогнули пальцы, когда он нащупал внутри то, чего раньше не было.

Две ступени от двух пилюль… Я уже знал, что она не создаёт ступень из ничего, лишь возвышает то, к чему тело и Источник уже готовы. До Возврата к основанию Одр был на третьей. Первые ступени для него не были новой дорогой: Источник уже знал, как по ней идти. За последние недели он снова и снова опустошал себя на тренировках, дрался с Узлом, прошёл экзамен, едва не умер от Спящего Пепла и восстановился. Первая пилюля вернула ему часть отнятого пути. Вторая толкнула дальше прежнего предела, на четвёртую.

— Дальше, — кивнул я.

— Пошёл к западу. Думал найти кого-нибудь из наших. Нашёл группу сектантов, человек десять. Меня увидели. Двоих я убил. Копьё осталось в одном из них, выдернуть уже не успел. Потом бежал, пока не кончились силы. Источник был пуст, бок открылся снова. Нашёл этот двор, увидел плиту и залез под неё, потому что больше некуда было. Дальше не помню.

— Сколько ты здесь пролежал?

— Не знаю. День? Два? — Он посмотрел на свои руки, серые, сморщенные, с потрескавшейся кожей на костяшках. — Пролежал бы и больше. Пока тело не высохло бы совсем. А потом всё, Узор бы уже не помог.

Прикинул. Одр вошёл сюда с открытой меткой. Сектанты его чувствовали и могли пойти по следу, но Узор погасил Источник, а метку нечем было питать. Для них он исчез. А может, те, кто шёл по следу, дошли до этого двора, увидели, чей он, и повернули назад…

— Повезло тебе, что я тебя нашёл, — сказал я.

— Повезло, — согласился Одр. Посмотрел на меня и добавил тише: — Второй раз.

И тут я вспомнил, как он перестал мне рассказывать и попросил уйти.

— Ты тогда замолчал в лечебной, после второго посещения Ровэна. Я думал, он связал тебя Обетом.

Одр хмыкнул и покачал головой.

— Не… Тогда учитель поставил Узор и оставил артефакт, чтобы за кем-то следить и слушать. Поэтому я и держал рот закрытым. — Он коснулся груди, будто там что-то лежало. — Здесь его нет. Здесь можно говорить.

— За кем он следил?

— Не сказал.

Знал ли он про Мейну? Вряд ли. Если бы знал, она не дошла бы до Руин. Но подозревал кого-то из тех, кто имел доступ к лечебной. Одр снова посмотрел на тело Краста.

— Ты говоришь «мы». Кто ещё?

— Хозяин этого двора.

— Какой хозяин?

Ответить я не успел. Из-за второй чаши донеслось фырканье. Влажное, тяжёлое, будто кто-то выдохнул кузнечными мехами. Следом хрустнул шлак.

Внутри у меня всё обледенело. Я забыл, сидел здесь и разговаривал, будто это был школьный двор, а не Руины. Зверь ушёл, и я выкинул его из головы, потому что она была пустой и уставшей, и больше в неё ничего не влезало. Этот двор был его. Я сам это сказал себе, когда он уходил. Он вернётся. А потом случился… Одр.

И вот он вернулся. Одр вскинулся раньше, чем я успел открыть рот. Он не знал, что там, за чашей, но давление почувствовал так же, как я, ногами, по земле, и лицо у него стало белым.

— Что это?

— Узел, — прохрипел я. — Зверь. Уходим.

Сказать было легче, чем сделать. Одр снова закинул мою руку себе на шею и дёрнул вверх, и мы поднялись вместе, шатаясь, как два пьяных. Из-за второй чаши показалась серая морда, низкая, широкая, с наростами на лбу, и медленно повернулась к телу Краста.

Глот шёл тяжело, передняя нога, которую сектант прожёг изнутри, подгибалась при каждом шаге, заставляя его приседать и переносить вес. Засохшая кровь покрывала бока, вот только поры на них так и остались чёрными и раздутыми, а из некоторых до сих пор понемногу сочилось серое.

Одр замер, я почувствовал, что плечи у него под моей рукой разом окаменели. Зверей он видел и в Загонах, и такого, скорее всего, ещё не встречал. Серая туша весила как полтора десятка человек, вместо рогов торчали наросты, на боках вздулись чёрные поры, а исходившее от неё давление расходилось по земле, словно дрожь от проезжающей телеги. Даже смотреть на неё спокойно не получалось.

Подойдя к Красту, зверь опустил морду и принялся долго его обнюхивать, а потом несколько раз толкнул тело носом, из-за чего тело перевалилось на бок. Глот шумно фыркнул, обрызгав песок тёмным из ноздрей.

Он поднял голову и стал втягивать воздух, а потом повернул голову в нашу сторону.

— Сюда, — прошептал я и кивнул на ближний проход между шлаковыми кучами, на восточной стороне, подальше от спуска.

Одр потащил меня туда. Мы шли вдоль стены, пригнувшись, и каждый шаг отдавался у меня в плече так, будто кто-то бил по нему молотком. За спиной хрустел шлак. Медленно, размеренно.

Мы выбрались из двора, свернули в узкую улицу, потом в другую. Одр тащил меня, пыхтя, и я чувствовал, как у него дрожат руки. Он был на четвёртой ступени, но пустой, как и я, и сил в нём было не больше, чем в обычном человеке, который два дня пролежал в каменном гробу.

Шлак за спиной перестал хрустеть. Вместо него доносился теперь глухой стук наростов по камню.

— Он идёт за нами, — бросил Одр.

— Слышу, — закашлялся я.

— К ребятам?

— Нет. — Я даже головой мотнуть не смог, только выдохнул. — Не туда. Куда угодно, только не туда.

Одр не спросил почему. Посмотрел назад, на улицу, откуда доносился стук, потом на меня, и повернул на юг, в сторону, противоположную каморке. Над Руинами уже совсем посветлело. Серое небо наливалось желтизной, и тени от стен становились резче. Ночь кончилась.

— Если он кинется, техникой его не бей, — выдохнул я. — Он их жрёт. Кожа с порами, втягивает всё, что в него летит. Сектант хорошо покормил его этой ночью.

— Так я и не смогу, — хмыкнул живой мертвец.

— Вот и хорошо.

Одр больше не спрашивал. Бежать от Глота мы не могли. Даже раненый и хромой, на рывке он был обвалом, но здесь ему просто так не побежать вперёд. Улицы петляли, заваливались обломками, упирались в провалы. Зверь шёл за нами неторопливо, как ходил за мной Краст, и каждый раз, когда между нами открывался прямой кусок, у меня внутри всё сжималось.

Как раз на третьем повороте такой кусок открылся. Мы кое-как ползли вдоль высокой стены, а за спиной улица тянулась прямо шагов на тридцать. Я обернулся и увидел, как Глот вышел из-за угла и остановился. Опустил голову. Наросты на лбу оказались на одной линии с нами.

— Вправо! — рявкнул я.

Одр рванул меня за собой в пролом в стене, и в ту же пульсацию зверь ударил. Не в нас, а в стену, у которой мы только что стояли. Она сложилась внутрь, будто была из глины, и нас накрыло пылью и каменной крошкой. Я упал, покатился, ударился плечом о что-то твёрдое, и в глазах потемнело. Когда проморгался, Одра рядом не было.

Между нами лежала гора обломков в два человеческих роста. Я слышал, как он кашляет по ту сторону, как зовёт меня хриплым шёпотом. Живой.

Глот стоял у завала, шагах в десяти от меня, и нюхал воздух. Одр был ближе к нему. Я видел его сквозь щель в обломках, он лежал у самого края завала, на открытом месте, и зверь, если бы захотел, мог бы достать его одним шагом. Четвёртая ступень. Живой Источник, пусть и пустой. После Краста, который весь бой кормил его своими техниками, Одр должен был пахнуть для него едой.

Глот повернул голову и посмотрел на Одра. Постоял. И пошёл вдоль завала, обходя его… ко мне.

Сначала я просто не понял, лежал и смотрел, как зверь переступает через камни, припадая на больную ногу, и медленно, будто нехотя, огибает завал с моей стороны. Мимо Одра, который лежал прямо у него перед носом.

Если бы он шёл на силу, на Источник, он бы сейчас стоял над Одром.

Потом я понял. Руки у меня были в крови Краста по самые запястья. Я копался в его сумке, срывал с него шнур, стоял над ним, когда он умирал, и его кровь брызнула мне на сапоги. А наконечник копья, которым я пробил ему глаз, был в ней почти до втулки.

Уходя из двора, Глот повернулся к Красту и втянул воздух, словно запоминал. Я тогда подумал, что так нюхают, запоминая врага, а теперь этот запах шёл от меня.

Проверка стоила недорого. Я стянул куртку, скомкал и швырнул её в сторону, за соседний камень. Потом зачерпнул горсть песка с пылью и принялся тереть руки, быстро, до боли, сдирая корку с пальцев.

Глот остановился у куртки. Опустил морду и понюхал. Наступил на неё, и ткань хрустнула под копытом. Постоял, поднял голову и повернул её ко мне.

Не помогло… Кровь была не только на коже. Сапоги, штаны, копьё — я весь пропах Крастом. Чтобы избавиться от такого запаха, нужна была вода. Много воды.

Теперь он шёл за мной. Похоже, удача и благословение небес закончились.

Поднялся. Как, не знаю. Ноги держали еле-еле, но держали. Отступил за угол, потом ещё за один, в узкий проход между двумя домами, куда Глот со своей шириной не пролез бы без того, чтобы проломить стены. Там привалился к камню и замер.

Стоило зверю дойти до прохода, как он остановился, и я услышал его тяжёлое дыхание, хриплое, с присвистом, а ещё странное бульканье в груди. Постояв так немного, он отошёл шагов на десять и там замер, продолжая мотать головой.

Я ждал. Одр нашёл меня только через несколько десятков пульсаций. Услышал я его гораздо раньше, чем увидел: он тяжело дышал, шаркал по щебню и тихо выругался, за что-то зацепившись. Четвёртая ступень, вот только пустая, как старый кувшин, поэтому двигался он почти так же, как я, держась за стены. Когда Одр наконец протиснулся в проход с другой стороны, весь в пыли и с разбитой губой, то сразу же схватил меня за плечо, словно хотел убедиться, что я настоящий.

— Ты цел?

— Почти... — Я кивнул на выход, туда, где стоял зверь. — Он идёт за мной.

— Видел. — Одр посмотрел на мои руки и песок, прилипший к крови. Он понял раньше, чем я успел объяснить. — Из-за этого?

— Это кровь того Узла. Зверь запомнил её.

Одр снова выругался, с таким набором слов, какого я от него в школе никогда не слышал. Я уже знал, что ему скажу, с той самой пульсации, когда зверь прошёл мимо Одра.

Открыть Схрон получилось не сразу.. Раньше, сколько бы я ни тратил, на самом дне Источника всегда оставалось движение: слабая пульсация, тонкая нить, за которую можно зацепиться. Сейчас дна будто не было вообще. Узор Одра выскреб всё и забрал даже привычный ритм.

Несколько сотен пульсаций внутри лежала мёртвая тишина. Потом что-то всё-таки дёрнулось, один раз, и появилась нить — тоньше волоса. Я сразу протолкнул её к Схрону. Дуга вспыхнула болью, Источник обожгло, но проход открылся.

— Фух… — выдохнул я.

Вытащил карту, развернул её и сунул Одру под нос. Рядом лежал длинный светлый осколок. Я взял его за один конец и вторым повёл над картой, стараясь не касаться бумаги окровавленными руками.

— Смотри. Вот двор, откуда мы ушли. Вот здесь, к западу от площади, каморка. Одна дверь, изнутри заложена камнями. Ребята там. Назовись, прежде чем подходить.

Одр смотрел на карту, потом на меня.

— Зачем ты мне это…

— А вот здесь, — перебил я, ведя осколком по пунктирной линии через весь город к площади, обведённой дважды, — маршруты сектантов. Они по ним водили колонны. Должны быть безопасными, но что там сейчас, я не знаю. Крестики обходите. Если придёшь, а ребят уже не будет, ищи наши знаки. Они обязательно оставят. Уходите.

— Сложи сам. У меня руки в крови.

Одр аккуратно свернул карту по старым сгибам и взял её за чистые края.

— И ещё кое-что… Метка у тебя снова открыта. Пока ты лежал, Узор её гасил, а теперь она светится, как у всех. Сектанты, если ещё кто-то остался… будьте аккуратны. Проверяйте всё. Тавр и Сарн уже научены, вчетвером вы справитесь.

Одр держал её, не шевелясь.

— Нет, — замотал он головой.

— Одр…

— Нет. — Голос у него стал твёрдым, совсем не тем, каким он говорил в школе. — Ты вытащил меня из-под плиты. Ты второй раз меня вытаскиваешь. Я тебя здесь не оставлю.

— Он идёт за мной. — Я кивнул в сторону выхода. — Если ты будешь рядом, он раздавит нас обоих. И даже вдвоём мы с ним не справимся, ты это понимаешь. У тебя в Источнике пусто, у меня тоже. А к ребятам я его не поведу. Если я пойду туда, он пойдёт следом.

— Тогда пойдём вместе куда-нибудь ещё. Я…

— Одр. — Я посмотрел ему в глаза. — Если ты пойдёшь со мной, у ребят не будет ни тебя, ни карты. Если пойдёшь к ним, у них будет и то, и другое. У вас будет шанс. Варис не может идти сам, Тавр еле держится. Им нужен кто-то, кто сможет тащить. Им нужен ты.

Он молчал. Челюсть у него ходила, как тогда, когда я сказал ему про Бренну.

— А ты?

— А я его уведу. Куда-нибудь подальше. — Я попробовал улыбнуться. Получилось, наверное, плохо. — Он ранен. Может, сдохнет по дороге.

— Может, — повторил Одр так, будто сплюнул. — А если…

— Вали! — махнул я рукой.

Он постоял ещё. Потом резко сунул карту за пазуху и схватил меня за здоровое плечо. Сжал так, что стало больно.

— Если не вернёшься, — сказал он, — я за тобой приду.

— Карту не потеряй, — кивнул я на его пазуху.

Он ушёл через дальний конец прохода, не оглядываясь. Я смотрел ему в спину, пока она не пропала за поворотом, и только тогда понял, что за всю эту ночь впервые остался совсем один. На площади были сектанты, в Руинах Краст, во дворе зверь и Одр. А теперь рядом не было никого, кроме хрипа за углом. Я слышал, как хрустит под его ногами щебень, всё тише и тише, а потом этот звук пропал. Глот за углом всё ещё дышал, хрипло и тяжело.

Сел на корточки у стены прохода, прижался к ней спиной и заставил себя думать. Голова была тяжёлой, мысли ворочались медленно, но думать было надо. Если я сейчас ошибусь, второй попытки не будет.

Убить его я не мог. Узел, со всеми своими сектантскими зёрнами, нитями и пепельной кожей, кое-как бы смог. Огляделся и хмыкнул. Даже ловушку не построить… для неё нужны силы и время. Чаша, которую я готовил ночью, осталась в дворе, опрокинутая, и второй такой здесь не найти.

Уйти от него тоже нельзя. Он будет идти за мной, пока чует кровь, а кровь на мне будет, пока я не найду воды. А с ней тут туго. Значит, будет преследовать, пока я не упаду.

Оставалось одно. То, о чём я думал ещё в том дворе, когда смотрел, как у зверя чернеют поры. В деревне охотники говорили, что раненого сильного зверя не нужно добивать, лишь заставить его бегать. Рана сама по себе может затянуться, а вот если зверь с дырой в боку будет раз за разом кидаться на то, до чего не может дотянуться, кровь уйдёт быстрее и сердце не выдержит. Он загонит сам себя.

Глот был ранен. Поры у него были черны и раздуты, из них сочилось то, что он проглотил и не переварил. Зёрна Краста рвали его изнутри. Нога прожжена. Ночью я видел, как с проглоченной силой из него уходило что-то ещё, и сейчас, когда он дышал за углом, в этом дыхании булькала кровь.

Он умирал, но пока слишком медленно. Значит, мне требуется лишь ускорить его время и дождаться, когда он упадёт. Откинул голову и прислонился к камню. От прохлады стало немного легче, и мысли хоть немного зашевелились.

Нужно место, где он будет меня видеть или чуять, но не сможет достать. Не такая щель, как эта: сюда он не пролезал и потому просто ждал снаружи. Мне требовалась преграда, на которую он сможет раз за разом бросаться. Достаточно крепкая, чтобы не развалиться от первого удара, и достаточно тесная, чтобы он не вошёл следом.

— Думай, Рейланд… — прохрипел я сам себе.

Обрубок башни на перекрёстке! Тот самый, у которого я ночью выбил кость из руки Краста. Камень в полтора моих роста толщиной. Когда я обходил его по кругу, чтобы спрятаться с другой стороны, заметил пролом на уровне колена, узкий, как раз по размеру человека, и за ним темноту. Внутрь я тогда не лез, сейчас придётся.

Как я тогда двигался, помнил плохо. Точнее, моя голова отказывалась помогать. А может, просто лечь? Щебень под щекой был прохладным, и тело, которое всю ночь держалось на пилюле, злости и страхе, наконец могло ничего не делать. Мысль пришла тихая и спокойная: может, просто остаться тут? Одр с картой и найдёт ребят. Они уйдут к месту сбора и вернутся в школу. Я сделал всё, что мог…

— Нет! — ударил головой о стену.

Боль вернула злость и желание жить.

За спиной хрустнуло. Поднялся. Глот шёл следом. Каждый раз, когда между нами открывалась прямая, он бросался, и чудом успевал нырнуть за угол, в пролом или в щель, куда он не мог пролезть. Хотя я специально выбирал такие участки нашей с ним дороги, чтобы он тратил свои силы и время, которое у него осталось.

Зверь не подводил: каждый раз он врезался в стену, отступал, мотал головой и шёл снова.

Считал эти рывки. Пять. Шесть. Семь. После каждого он стоял дольше, а из пор на боках выплёскивалось серое, да и дыхание становилось тяжелее. На седьмом он постоял на месте почти сотню пульсаций, прежде чем двинуться снова, и когда он повернул голову, я увидел, что с губ у него тянется уже не прозрачная слюна, а розовая.

На восьмом он впервые не дошёл даже до поворота. Бросился на меня вдоль улицы, но на середине разгона больная нога подломилась, и он пропахал мордой щебень, так и не добежав. Поднимался долго. Сначала на передние колени, потом на задние ноги, и снова повернул голову ко мне.

Он умирал медленнее, чем я надеялся. Башню я увидел, когда солнце уже показалось над Руинами. Толстая, приземистая, похожая на пень огромного дерева, которое срубили на высоте двух человеческих ростов. Верх у неё был обломан неровно, зубцами, и над этими зубцами светлело небо.

Пролом был там, где я его помнил. Низкий, у самой земли, в половину моего роста. Я упал на колени и втиснулся внутрь.

Внутри было темно и сухо. Внутри пахло пылью и старым камнем, а когда глаза наконец привыкли к полумраку, я разглядел круглый нижний ярус шагов в шесть поперёк. Пол здесь был выложен каменными плитами, над головой поднимался свод, который ещё держался. Свет едва пробивался через несколько узких щелей в кладке и одну бойницу, настолько тесную, что туда не пролезла бы даже рука. На полу валялись мелкие кости, птичьи или шмыжьи.

Других выходов не было, только пролом, через который я вполз, поэтому пришлось сесть у дальней стены, повернувшись к нему лицом и крепко прижимая к себе копьё.

Оставалось ждать. После всей этой беготни, в полумраке и тишине, у меня вдруг задрожали руки, потому что тело наконец поняло, что можно больше не бежать, и всё, что оно до сих пор удерживало внутри, разом полезло наружу. Я продолжал сжимать древко, пока дрожь не ушла в пальцы и окончательно не затихла.

План был простым и я на него поставил всё: если башня выдержит, зверь продолжит бить в неё, пока не упадёт, а если не выдержит, всё закончится ещё быстрее.

Глот пришёл через несколько сотен пульсаций. Сначала послышался хрип, а потом камень захрустел под копытами, и стоило серой морде заслонить свет в проломе, как я впервые за всё утро подумал, что ошибся. Что башня не выдержит, что камень, казавшийся ночью таким толстым, окажется гнилым, как вся эта кладка вокруг, и зверь просто войдёт внутрь, ну или похоронит меня тут. Думать об этом было поздно.

Зверь опустил голову к земле и втянул воздух. Пролом был слишком мал для него, он отступил, мотнул головой. И ударил.

Башня содрогнулась. С потолка посыпалась каменная пыль, а по стене у пролома пробежала трещина. Я вжался в камень спиной и смотрел, как зверь отступает и готовится снова.

Второй удар.

Третий.

После каждого с краёв пролома отваливались куски кладки. Он не пробивал башню, стена была слишком толстой, но пролом расширялся. Сначала на палец, потом на ладонь. После пятого удара в него уже можно было просунуть голову зверя.

А потом я заметил другое. Каждый раз, когда Глот бил, над проломом сыпалось больше, чем с боков. Перемычка, каменная балка над входом, трескалась. Кладка над ней садилась вниз, медленно, с каждым ударом на палец ниже. Если он будет бить дальше, перемычка сломается. И тогда всё, что лежит над ней, обвалится в пролом.

Замер.

Если выйти сейчас, пока проход ещё оставался открытым, я окажусь снаружи, прямо перед мордой зверя, который как раз этого и ждал. Выбор был плохой. Я сидел и смотрел, как зверь отступает для следующего удара, и понимал, что времени думать больше нет.

Снаружи меня наверняка ждала смерть, а внутри всё-таки оставался шанс. Если я выживу и Источник наполнитс и я смогу упереться Корнем, положить Тяжёлую Черту в плечо и сдвинуть.

Остался.

Когда Глот ударил в шестой раз, перемычка хрустнула, хотя всё же выдержала, а зверь, пошатываясь, отступил. Из его ноздрей шла тёмная густая кровь, капая прямо на камень. Опустив голову, он тяжело дышал, и каждый его хрип был отчётливо слышен.

Он вошёл в пролом головой. Вбил её туда, как вбивают клин в полено. Наросты на лбу раздвинули камень, и голова зверя, вся, до самых плеч, оказалась внутри башни, в трёх шагах от меня.

И тут перемычка сломалась. Грохнуло настолько сильно, что я разом оглох. Кладка над проломом рухнула вниз, прямо на шею и плечи зверя, и я увидел, как его придавило.

Глот заревел. Звук шёл не из пасти, а изнутри, откуда-то из самой груди, и башня гудела от него, как колокол. Голова металась в проломе, рога скребли по камню, из пасти летела розовая пена.

Рёв оборвался. Голова дёрнулась ещё раз и замерла. И тут на ней проступили знаки.

Весь бой они прятались под шкурой, вспыхивали в глубине, когда раскрывались поры, и тут же соскальзывали из восприятия. А сейчас они поднимались на поверхность сами. Выходили из-под кожи, и я видел их: серые, тусклые, целыми рядами, на лбу, на щеках, на шее. И, выйдя, они гасли, один за другим.

Прочитать их я по-прежнему не мог. Изгибы, черты, узлы расплывались, едва я пытался их удержать. Знаки гасли от макушки вниз, к шее. А последние, самые яркие, не гасли. Они сползались. Стягивались к одной точке под нижней челюстью, в горле, туда, где кожа была тоньше всего, и там собирались в одно тлеющее пятно.

Давление Узла пропало. Глот был мёртв.

Радости я не почувствовал. Странно, но не почувствовал. Этой ночью мы с ним дрались на одной стороне. Он не знал об этом, потому что пришёл убивать, а не помогать, но когда Краст душил его нитью, это я бросил камень. А потом он пошёл за мной, потому что на мне была кровь того, кто его ранил, и умер, пытаясь до меня дотянуться. Упрямый, мстительный, тупой и честный… Он хотел одного и шёл за этим до конца.

Я просто сидел и смотрел на эту голову, торчащую из стены в трёх шагах от меня, на рога, упёршиеся в пол, на розовую пену, подсыхающую на губах, и не верил. Ждал, что она дёрнется, что ноздри раздуются снова.

На карачках добрался до пролома, точнее, до того, что от него осталось, и оценил. Прохода больше не было. Голова и шея зверя заполняли его целиком, от пола до того места, где раньше была перемычка. А над шеей, над плечами, которые остались снаружи, лежал обвал. Каменные блоки, каждый больше меня, и между ними щебень, и песок, и всё это держалось на туше.

Толкнул ближний блок здоровым плечом, а он даже не шевельнулся. Попробовал ещё раз, всем весом. Ничего, будто пытался сдвинуть саму башню.

Вставил копьё в щель между блоком и шеей зверя, упёр древко в пол и налёг, как на рычаг. Древко заскрипело, прогнулось. Камень не шелохнулся.

Корень… Потянулся к Источнику. Пусто.

После карты там не появилось новой нити. Ни одной. Обычно за такое время Источник успевал хотя бы несколько раз наполниться и опасть, проталкивая энергию в тело. Сейчас он лежал неподвижно, будто Узор Одра не просто вычерпал его, а сбил сам ритм.

Может, ритм вернётся через сотню пульсаций или через тысячу… либо без внешнего толчка уже не вернётся вовсе. Прополз ярус по кругу. Стены из цельного камня, без единой щели, в которую пролез бы человек. Бойница под самым сводом, узкая, в два пальца. Свод держался крепко, трещины на нём были старыми, и если я начну его ломать, если вообще смогу, он рухнет мне на голову.

Выхода не было.

— Ах-хах-ахах… — вырвалось из меня.

Уйти от Узла и добить его, заманить Тварь такой же стадии и дождаться, когда она подохнет, и оказаться запертым в остатках башни… Напряжение выходило через смех, который я никак не мог остановить.

Сквозь щели в кладке пробивалось утро. Тонкие полосы света лежали на полу, на птичьих костях, на моих сапогах, и в них медленно кружилась пыль, поднятая обвалом. Снаружи было тихо. Ни хруста, ни хрипа, ни стука копыт. Только где-то далеко кричала птица.

Сел на пол посреди яруса и думал. Это я выбрал. Когда перемычка начала трещать, я мог выйти и не вышел. Я знал, что так может случиться. Знал, но всё равно, когда это случилось на самом деле, внутри что-то сжалось и не хотело разжиматься.

Где-то далеко, за этими камнями, ребята должны были уходить обратно в город. Мне от этой мысли стало легче, а не тяжелее. Хоть что-то этой ночью вышло так, как должно было.

Заставил себя думать.

Камни я не сдвину. Не сейчас. С полным Источником, может быть. Корень, Тяжёлая Черта, всё, что у меня есть, сразу, в один толчок. Но сначала Источник вообще должен снова начать наполняться. Столько я в этом мешке без воды не протяну.

Камни лежали не на полу, а на звере. Посмотрел на голову и шею, торчащую из стены. Всё, что держало обвал, это туша. Если убрать голову, если прорезать шею насквозь, под ней, у самого пола, откроется щель. Камни над ней лежат на плечах, а они снаружи. Щель будет узкой, но в неё можно будет проползти.

Мясо можно резать без Источника. Для этого нужны только рука и лезвие. Схрон Беглеца мне не открыть, значит, оставалось копьё. Наконечник годился для укола, а не для разделки. Режущая кромка короткая, древко цепляется за пол и стены, каждым движением приходится работать всем телом. Но другого инструмента не было. Да и просто сидеть и ждать я не мог.

Опустился на колени у головы зверя, нащупал под челюстью мягкое место, там, где шкура была тоньше всего и где ещё тлело то пятно, и воткнул.

Наконечник вошёл туго. Шкура даже здесь была толщиной с палец и держала, как дублёная кожа. Я налёг всем весом, провёл лезвием на себя, и оно пошло. Из разреза плеснуло тёмное, густое, остывшее, и потекло по моим рукам поверх крови Краста.

Резал долго. Мышцы на шее у зверя были толстыми и жёсткими. Шли слоями, как канаты, свитые вместе, и каждый слой приходилось резать отдельно. Ещё и копьём это делать неудобно, поэтому каждые несколько движений я останавливался, опирался лбом о холодный нарост на лбу зверя и ждал, пока перестанут дрожать руки.

Слюна, оставшаяся в пасти, стекала по шее прямо на наконечник. Металл зашипел, как ночью нож Краста. Я замер и ждал, что на нём появятся пятна, бороздки, что край начнёт рассыпаться.

Ничего.

Вытер наконечник о шкуру и провёл пальцем по кромке. Она осталась ровной. Почему копьё выдержало то, что за несколько пульсаций изъело сектантский нож, я не понимал и разбираться сейчас не собирался. Пока режет — буду резать.

Почувствовал кое-что странное. Сначала я решил, что это голод. После ночи беготни и без сна… но тянуло не в животе, а в груди, там, где Источник.

Отмахнулся и резал дальше. Чем глубже я уходил в горло, тем сильнее тянуло. И тем ярче становилось тлеющее пятно. Оно было уже не на коже, а глубже, внутри, в мясе, и я видел, как оно светится сквозь разрез, тускло, красноватым, будто в горле у зверя лежал уголь.

Я продолжал резать к выходу, вот только пятно лежало прямо на пути, поэтому наконечник вскоре скрежетнул обо что-то твёрдое. Пришлось отложить копьё и просунуть руку в разрез, погружая пальцы в холодное и скользкое мясо сначала по запястье, а затем ещё глубже, пока они наконец не нащупали нечто.

Вытащил.

Оно лежало у меня на ладони: тяжёлое, хотя размером было всего с мизинец. Цвет напоминал светлую, почти жёлтую ржавчину, как старая медь на солнце, а всю поверхность покрывали тонкие полупрозрачные шелушки, будто наросшая слоями чешуя. Оно оставалось тёплым и мерно пульсировало.

Ядро… зверя на стадии Узла.

Пока я смотрел на него, в голове медленно складывалось всё, что знал про такие вещи каждый охотник. Такое ядро стоило больше, чем вся наша деревня, и его можно было продать или отдать учителю, можно было… можно было… Неважно. Ценность. Настоящая.

В Источнике наконец-то, что-то успело накопиться, я потянулся к Схрону. Прямо под Источником, внезапно что-то открылось. В той темноте, которую я не любил тревожить даже мыслью, что-то всё-таки шевельнулось.

Холод...

Как только он поднялся из груди, вместе с ним пришёл такой огромный и пустой голод, что всё остальное разом стало мелким и неважным: и усталость, и боль со страхом. Я уже понимал, что сейчас происходит, и от этого становилось только хуже.

Ядро на ладони дрогнуло, шелушки на нём приподнялись, выпуская из-под себя тепло, которое потянулось тонкими нитями. Я попробовал разжать пальцы, вот только они не послушались. Тепло продолжало идти в руку, поднималось к плечу и дальше к груди, туда, где его уже ждал этот голод. Такое я уже чувствовал однажды, когда моя Пустота едва не выпила Лаэрса.

Ядро на ладони начало таять.