Пустой II - 5 часть

Глава 1

Тень под обломанной колонной не сдвинулась оттого, что я на неё смотрел.

Значит, у меня не пять суток. Пять суток минус кусок, который забрали, не спросив. Сколько именно, не знаю. По теням выходило часов пять, может, шесть. Проверять было не по чему, поэтому взял большее и решил считать от него.

Злиться можно потом. Сначала работа.

Присел над отпечатком собственного колена и прикинул, что вообще имею. Копьё. Меч на боку. Нож. Мешок с лепёшками, вяленым мясом, тряпками, мазью, огнивом, верёвкой и запасными ремнями. Одна фляга. Источник наполовину, и половина эта не растёт, ещё и кисть в пластине.

И ни одного человека вокруг.

Первое, что нужно сделать, я знал. Найти своих, пока следы ещё есть. Песок держит отпечаток хорошо, вот только ветер тут шёл поверху ровно и без пауз, а такой за полдня вылизывает всё до гладкого. Если ребят выбросило раньше меня, часть их следов уже нет. Если позже, тем более надо спешить. И самое важное… стоять здесь нельзя.

Версия о случившемся у меня была одна, и она держалась крепко. Артефакт Вельт. Синара не собиралась гоняться за нами по руинам с двумя десятками человек, потому что это долго и глупо. Если я правильно понял её замысел, она разобрала нашу группу в момент переноса, а своих оставила вместе.

Дальше начинались дыры. Непонятно где оказался только я, или мои ребята тоже? Где они… рядом, в трёхстах шагах или на другом конце этого некогда города?

Ответов не было. И разбираться в этом, сидя на песке, я не собирался. Если нас разбрасало точечно, значит, противник рассчитал всё. Следовательно, он знает и то, где я сейчас. Поднялся. Огляделся ещё раз, теперь уже не для поиска, а для памяти.

Обломанная колонна с косым сколом сверху. Такую я узнаю издалека. За ней стена в три окна, и среднее заложено камнем, что странно, потому что два соседних пустые. Слева провал между домами. Справа улица уходит вниз, потому что весь этот кусок города лежит на склоне.

Достаточно. Место я себе запомнил. Дальше вопрос был простой: куда идти, если не знаешь, где искать?

Первый круг я сделал шагов в тридцать и потратил на него больше времени, чем на десять таких же в родных руинах. Там я мог идти и читать землю на ходу. Здесь приходилось останавливаться у каждого угла, потому что их было слишком много.

Старый город лежал улицами. Настоящими, с двумя стенами по бокам, и между ними получался длинный каменный коридор. Для скрытого движения лучше не придумаешь, потому что тебя не видно ни с какой стороны, кроме двух. И ровно поэтому же каждый поворот превращался в стенку, за которой могло стоять что угодно.

К третьему повороту я поймал себя на злости. Дома, в перемолотых в щебень руинах, я ночью бежал почти вслепую и знал, где яма, где узкое место и в какой щели сидит иглоспин. Я не думал об этом, тело само помнило. Здесь у меня отобрали единственное преимущество, которое у меня всегда было, и вернули на уровень «городского мальчишки», впервые вышедшего за ворота.

Раздражение помогало держать голову холодной, поэтому я его не гасил.

Искал я всё сразу. Отпечаток подошвы. Осыпь на краю плиты. Сломанную траву, которая тут росла жёсткими пучками там, где камень треснул достаточно, чтобы держать воду. Кровь. Сдвинутый камешек, который лежит светлым брюхом кверху, потому что его перевернули ногой. Царапину от древка по стене на уровне пояса. Знак: две коротких черты крестом и третья в сторону ухода, ниже колена, под выступом.

И слушал. Голос я бы услышал издалека, потому что тишина стояла такая, что собственные шаги казались чужими.

Ничего.

Расширил круг.

Руины разворачивались медленно, кусками, и каждый кусок я разбирал. Кладка почти везде осела, и первые этажи завалило до половины. Кое-где выше. У одного дома обвал лёг так, что по нему можно было подняться на второй уровень, не касаясь стены. Просто идёшь вверх по камню, как по осыпи. Задрал голову.

Над проходом висели остатки перекрытия, и в тёмной щели между балками спокойно поместился бы человек или не человек. Ничего там не было, но кровь в ушах у меня всё равно стукнула.

Песок лежал не везде. Он собирался в затишках, у стен, в углах дворов, а на открытой мостовой камень оставался голый и следа не держал вовсе. Выходило смешно: пройти по руинам, не наследив, было проще, чем наследить. Достаточно идти по плитам.

Это работало против меня. Я мог пропустить своих ровно там, где они прошли аккуратно. И это же работало на меня. Двадцать человек Синары по плитам красиво не пройдут. Такие оставляют не след, а борозду.

Вода была. Не текла, а стояла в трещинах, в выбоинах, в чашах провалившихся подвалов. Оттуда и трава, оттуда и деревья, что кое-где повылезали прямо сквозь крыши и развернули стены корнями.

Дерево посреди дома я разглядывал дольше, чем следовало. Оно сидело в проломе как влитое и держало половину кладки на себе. Убери его, и всё сложится.

Сколько же лет этому месту? Отогнал мысль. Не время.

К концу третьего круга у меня не было ни одного человеческого следа, кроме моего собственного. Зато набралось другое. На песке у стены лежала двойная цепочка мелких отпечатков, вроде шмыжьих, только шире и с длинными пальцами. Свежие.

У провала обнаружилась вычищенная от травы полоса шириной в шаг, как будто там кто-то регулярно ходит одним и тем же путём. И птичий помёт на верхнем сколе стены. Много, старый и новый вперемешку. Значит, кто-то садится туда постоянно. Раз есть мелочь, значит, есть и те, кто её ест.

Остановился в тени под козырьком и заставил себя сесть. Бегать я мог ещё долго. Думать на бегу хуже.

Разложил в голове своих по одному. Потому, что каждый из них поведёт себя по-своему, и от этого зависит, где его искать. Тавр сильный и вспыльчивый, рука ещё не зажила. Голова у него работает, только включается позже ног. Сядет ли он ждать? Не сядет. Пойдёт кого-то вытаскивать, потому что уверен, что все остальные без него пропадут. Значит, двигается и шумит. Если я прав, то найти его будет легче всех, и то же самое верно для любой твари в округе.

Варис? Этот сначала спрячется. Найдёт щель, отдышится, посчитает, что знает, чего не знает, и только потом высунется. Бок ему повернуться толком не даёт, поэтому далеко он не уйдёт. Скорее всего, сидит недалеко от того места, где его выбросило, и ждёт.

Сарн и его кисть… Драться он не полезет, спрятаться сумеет, а вот дальше... ОН из тех, кто в одиночку начинает договариваться сам с собой. И договорится он до чего угодно. И ещё кое-что, у него нет метки.

Я повертел это и отложил, потому что смысла пока не видел. Просто ещё одна вещь, в которой Сарн отличался от всех нас, и я не понимал, хорошо это для него или нет.

Одр? Тут вообще нечего гадать. Я до сих пор не знал, что он умеет на самом деле, и после лечебной понял только одно: умеет он больше, чем показывает. Источник у него ещё не восстановился, техники использовать ему нельзя, но человек, который добровольно сложил Росток третьей ступени обратно в Зерно, не станет паниковать оттого, что оказался один. Значит за него можно не переживать… какое-то время.

Бренна. На ней я и застрял. Колено ей вправили и разогнали, вес нога держит, только на развороте девушка припадает. Лук у неё, и стрелять она может, но лук хорош, когда ты сидишь и ждёшь. Бренна не сядет. Она из тех, кто пойдёт искать нас, потому что решит, что так правильно. И на длинном переходе, по битому камню, с постоянными спусками и подъёмами, это колено её подведёт. А потом ей придётся выбирать между тем, чтобы идти дальше через боль, и тем, чтобы остаться на месте.

Ладно. Если найду её след, иду за ним первым. Остальное подождёт.

Я потратил уже прилично времени и не нашёл ничего. Инструментов у меня оставалось два: глаза и уши, точнее три, про нос забыл. И тут я вспомнил, как это было во дворе, в тот последний миг.

Матрица тронула нас, холод прошёл поперёк её ритма, сокрытие сорвало, и я почувствовал их всех разом. Вариса. Тавра. Бренну. Одра. Керса. Людей Синары. Десятки холодных точек вокруг, будто в темноте открылись глаза.

Тогда меня это чуть не выбило из головы. Сейчас я смотрел на это иначе.

Если я почувствовал их тогда, когда меня самого выворачивало наизнанку, то, может, я смогу почувствовать хотя бы направление и сейчас? Сел за камнем, спиной к стене, и положил копьё поперёк колен. Проблема была в том, что для этого придётся отпустить сокрытие.

Я повертел это так и эдак и красивого выхода не нашёл. Глиф держит метку под собой, и держит крепко, только пока я в него вкладываю. Отпущу, и метка раскроется. А раскрытая метка светит.

В городе она уже один раз посветила, и за мной пришли трое разных стай сразу, включая шестую ступень Ростка. Я тогда еле дошёл до лавки Сандзо.

Сектантов тут не должно быть. Надеюсь… Что им делать в руинах, когда тут есть опасные твари и люди школы, дружины и городской стражи? Ладно, других вариантов я всё равно не вижу. Придётся рискнуть. Отпустил глиф сокрытия, но не до конца, оставив ровно щель. Метка немедленно приподнялась и пошла вширь, как разливается холодная вода по столу. Внутри у меня стало пусто и звонко. Знакомое ощущение, только теперь я не отбивался от него, а слушал.

Сначала не было вообще ничего. Я потратил десяток пульсаций только на то, чтобы отделить себя от того, что не я. Потом стало хуже. Полезли остатки чёрной комнаты, но не голосом, а ощущением, будто кто-то стоит справа. Придавил и это. Успокоил ритм, и выровнял дыхание. Убрал слух и ощущение на коже, даже боль в кисти, которая всё это время тянула ровным жаром.

Тишина.

Долгая.

И где-то на её краю неправильность. Просто с одной стороны мир сделался чуть более неверным, чем с другой. Как если бы кто-то очень аккуратно наклонил пол, и ты этого не видишь, а тело знает.

Повернул голову.

Пропало.

Внутри дёрнулось.

Повернул обратно.

Есть.

Я просидел так, наверное, полсотни пульсаций, поворачиваясь туда-сюда, как дурак, и с каждым разом уверенности у меня становилось меньше, а не больше. Иногда холод шёл слева. Иногда исчезал совсем, и я не понимал, ушёл он или это я моргнул не вовремя.

Активировал глиф обратно. Метка ушла вниз неохотно, и её пришлось поджимать дважды. Итог у меня получился скромный. Может быть, я чувствую чужие метки или только сильные, возможно только близкие. Либо это вообще не метки, а какая-нибудь дрянь, которой в этих руинах хватает.

В любом случае у меня теперь было направление и это больше, чем ничего. Поднялся и пошёл на холод. Первую тысячу шагов всё выглядело ожидаемо. Улица вела туда же, куда тянуло меня. Идти было удобно, стены прикрывали с обеих сторон, песок держал мой след, вот только, я хотя бы видел, что чужого следа тут тоже нет.

Останавливался через каждые полсотни шагов, отпускал глиф на короткое время и проверял. Холод держался, но потом он ушёл вбок. Неправильность отчётливо сместилась влево, туда, где кладка обвалилась целыми кусками и от домов остались только зубья. Идти там пришлось бы по завалу, а завал значит шум, сбитые камни и ноги.

Стоял на развилке и думал, взвешивая все риски. Через десять пульсаций полез в завал. Дальше стало хуже. Сигнал повёл вниз, к провалу, где половина улицы просела в подвалы, и разбирать теперь надо было не улицу, а яму с торчащими из неё перекрытиями.

Я остановился ещё раз, и принял решение двинуться чуть дальше. Мне нужно разобраться работает ли моя метка на поиск других или нет. Стоит её слушать или она дурит мне голову.

Спустился на два уровня по обрушенной стене, цепляясь за выступы. Проверил. Холод стал вроде бы ровнее,а может, мне так показалось, потому что этого хотел.

Сказал себе: ещё чуть-чуть, и тогда развернусь. Вот тут я себя и поймал. Не на том, что заблудился, и не на том, что не заметил яму. На другом, куда более противном. Я знал, что информации слишком мало, с самого начала. И всё равно каждый раз выбирал ту версию, которая мне была нужна, а потом подпирал её следующим шагом.

Потому что если это чужая метка, то это кто-то из моих. А если это не чужая метка, то я один в чужих руинах и не знаю, живы ли они вообще.

Вот и весь мой холодный расчёт. Разозлился так, что пропустил движение под правой рукой. Кладка подо мной была старая, схваченная какой-то трухой вместо раствора, и держалась она ровно до того, как я перенёс на неё вес. Камень пошёл сразу целым куском.

Успел вцепиться левой. Правая легла точно туда, куда надо, тело сделало это само, без меня. Вот только пластина не дала пальцам сойтись, а вес я на неё уже перенёс. Боль прошла от кисти до локтя одним белым разрядом, рука разжалась сама, и я поехал вниз по осыпи метра на три, собирая спиной и бедром всё, что там торчало.

Приземлился на четвереньки в куче битого камня.

Полежал. Первое, что сделал, это не выругался, а прислушался. Если наверху кто-то есть, он этот грохот слышал за триста шагов.

Тихо.

Тогда уже выругался.

Осмотрел себя. Бедро распорото неглубоко, но длинно, штанина потемнела. Ладонь содрана. Кисть в пластине орала так, что перед глазами плыло, но пальцы шевелились, и это главное. Копьё уцелело. Меч на месте. Мешок сполз на бок, и вот тут я почувствовал холодное на боку. Фляга? Вытащил её и повернул к свету. По боку шла трещина в палец длиной, кривая, и через неё уже успело уйти, наверное, треть. Пока я вертел, из щели вылезла ещё одна медленная капля и повисла.

Заткнуть нечем, а в Схроне под воду ничего не лежит, там копьё отца, ядро Нурра, мешок с мелочью и тряпка Одра.

Смотрел на эту каплю и думал, что вот теперь у меня появилась настоящая проблема. Перевернул флягу трещиной кверху и осторожно уложил обратно.

Потом всё-таки сел ровно, отпустил глиф и проверил. Пусто. Ни холода, ни неправильности, ни направления. Мир вокруг был совершенно одинаковым со всех сторон. То ли я ушёл мимо, то ли оно двигалось, то ли его вообще не было ни разу за весь этот час.

Долго себя грызть не стал. Я не знаю, что чувствую. Возможно, это не след или только его возможность. И раз это возможность, то и цена у неё соответствующая.

Перевязал бедро тряпкой из мешка. Промыл, потратив на это глоток, о чём тут же пожалел, намазал и затянул тряпкой поверх штанины, чтобы не тереть при ходьбе. Пластину на кисти подтянул заново и перемотал туже.

Потом сел и посчитал воду. Осталось чуть больше половины, и это в лучшем случае, потому что фляга продолжала подтекать. Если носить её трещиной кверху и не класть набок, за остаток дня уйдёт немного.

Пять дней на таком не выжить, особенно если бегать. Значит, вода из «есть» превратилась в «надо».

Мне это, как ни странно, помогло сосредоточиться. Пока я искал ребят, у меня не было ни одного настоящего признака, по которому можно понять, туда я иду или не туда. Люди двигаются, прячутся и меняют направление. С водой же всё проще.

И тут мне в голову пришла одна мысль. Достал из мешка несколько ремней, нарезал их на куски ножом. Обмотал каждый вокруг фляги, так чтобы её стянуть, но не повредить ещё больше. Посмотрел на свою работу и поморщился. Не уверен, что это поможет, но хоть что-то. А вот следующий удар она точно может и не пережить.

Поднялся из ямы другой стороной, где осыпь была положе, и взялся за работу, которую понимал. Улицы в этом городе шли не как попало. Я встал посреди одной и посмотрел вдоль: камень заметно уходил вниз в ту сторону, откуда я пришёл, и чуть вверх в противоположную. Значит, весь этот кусок лежит на боку холма, и всё, что здесь когда-то лилось, лилось в одну сторону.

Потом трава.

Она росла не сплошняком, а пятнами, и пятна эти сидели строго в определённых местах: у оснований стен с северной стороны, в трещинах поперёк улицы, вдоль странных прямых линий, которые сначала я принял за просевшие швы кладки.

Присел над одной такой линией и расчистил ладонью песок.

Не шов. Жёлоб. Каменный, узкий, с гладким дном, и дно это было выщерблено не камнем, а водой, потому что так вымывает только вода, долго и упрямо. Жёлоб шёл вдоль стены и нырял под завал.

Увидел насекомых. Мошка в сухом камне не живёт. Я пошёл вдоль жёлоба, останавливаясь и слушая, и на четвёртой остановке поймал ухом тонкое зудение над головой. Столбик мошкары стоял в косом свете над обвалившимся углом дома.

А ещё мох, он лежал в тени под этим углом. Обошёл кругом, прежде чем лезть. Под завалившейся стеной открывалась низкая щель, и из неё тянуло сыростью и холодом. Внутри, в темноте, стояла вода. Скорее всего подвал, куда жёлоб когда-то её и сливал. Поверхность отражала свет из щели ровным блином.

Сначала обошёл вокруг щели и прочитал землю. У самого края нашлось то, что искал: цепочка мелких следов с длинными пальцами, тех самых, что видел утром. Они шли к воде и от воды, много раз, поверх старых новые.

Мелочь тут пьёт постоянно и пока ещё не сдохла. Потом посмотрел, чего тут нет. Крупных следов у воды не было. Ни борозды от туши, ни продавленной земли, ни шерсти на камне. Значит, большие сюда не ходят. Либо щель им узка, либо у них есть место получше.

Спустился. Вода оказалась холодной, чистой на вид и без запаха. Взял немного в ладонь, подержал во рту, выплюнул. Подождал. Ни жжения, ни онемения, ни того сладковатого привкуса, который бывает у стоячей дряни.

Напился. Долго, до ломоты в зубах, пока живот не сделался тяжёлым. Пить надо, пока стоишь у воды, а не потом из фляги. Флягу наполнил и заткнул горло тряпицей поверх пробки Умылся. Смыл с ладони кровь и песок. Выбрался наружу и постоял, привыкая к свету.

Первая нормальная вещь за весь день.

Уходить от воды я решил сразу. Отошёл шагов на двести вверх по улице, туда, где камень голый и след не остаётся, и там свернул в сторону. Вот на этом крюке и наткнулся на дворик между тремя стенами, четвёртая осыпалась и лежала грудой. Место закрытое со всех сторон, но с двумя выходами, и сверху нависает только одна балка.

Хорошее место, вот только его уже кто-то выбрал. Кострище лежало у дальней стены. Не растоптанное, а именно присыпанное сверху песком аккуратной горкой, как делают, когда не хотят, чтобы дым или запах шёл ночью.

Присел и разгрёб пальцами. Зола слежалась и взялась коркой, снизу отсырела. Углей на дне много, крупных, значит, огонь горел долго и не один раз. Разгрёб дальше и вытащил обломок кости.

Обошёл дворик по кругу, разглядывая всё, что попадалось. У стены нашлась вытоптанная полоса, где сидели или лежали. У другой валялся обрывок ткани, зацепившийся за скол, серый и выгоревший до белизны с одного края. Растёр между пальцами.

На камне у входа оказалась зарубка. Свежая, глубокая, и не одна: три параллельные черты, аккуратные, сделанные кем-то, кто не спешил. И следы обуви... Не один человек, а несколько, и подошва у всех одинаковая, гладкая, с широким рантом. Городская работа.

Постоял и попробовал прикинуть возраст всего этого.

Зола отсырела и взялась коркой, значит, прошла как минимум одна ночь с росой. Ткань выгорела с одного края, значит, лежит на солнце не первый день. Следы по краю оплыли, но не стёрлись.

По виду выходило суток двое, может, трое. Это наблюдатели, которых обещал Ровэн? Старшие ученики, что готовили эту часть экзамена. Люди Дружин, которые сюда таскали и выпускали зверей восьмой и девятой ступени, а таскали их не по воздуху, значит, где-то стояли лагерем и ждали.

Всё складывалось. Я даже успел успокоиться.

А потом посмотрел ещё раз и заметил то, что мне не понравилось. В дальнем углу, там, где стена давала самую густую тень, песок был продавлен. Четыре одинаковых прямоугольных вмятины, в ряд, с равным промежутком. Углы у них были чёткие. Что бы там ни стояло, оно было тяжёлое, с ровным дном и жёсткими краями.

Ящики, четыре штуки, в ряд, у стены, в тени.Никто не тащит четыре ящика туда, где собирается переночевать одну ночь. Это не привал. Так устраиваются, когда сидят и ждут.

Чего ждут, я не знал и придумывать не стал. Просто запомнил дворик, запомнил три черты на камне и пошёл дальше, стараясь не оставить следа на выходе. И почему-то до самого поворота держал копьё чуть иначе, чем держал его до этого.

К вечеру я обошёл кусок руин, который по прикидке тянул шагов на две тысячи, и не нашёл ни одного человека. Сел на верхушке осыпи, откуда просматривались три улицы сразу, и начал считать.

Солнца стояли низко, большое уже коснулось верхнего края стены. Меньшее висело выше и правее. До темноты оставалось немного. И что у меня есть на конец первого дня?

Улыбка сама поползла на губы, когда я вспомнил, как мы готовились с ребятами к нашему тут появлению. Вон оно как всё вышло то на самом деле… Людей ноль. Знаков ноль. Следов ноль, кроме моих. Зверя нужной ступени я не то что не убил, я его не видел. Не видел даже борозды от такого зверя, а такие борозды видно. Где место сбора, не знаю. Насколько велика эта территория, не знаю. Куда идти к городу, не знаю. Вода из фляги всё равно течёт. Бедро распорото. Кисть я сорвал.

И одну ошибку, довольно дорогую, уже допустил, погнавшись за тем, чего, скорее всего, не было.

Вопрос, который я старался загнать как можно глубже вылез сам. А сколько я вообще могу себе позволить искать ребят? Первым делом внутри поднялось злое. Это мои люди. Я лучше любого из них умею жить в руинах. И если кто-то способен найти остальных, то это я.

А вдруг они появились рядом? Может, Варис или кто-то ещё, сидит в трёхстах шагах за той стеной и ждёт, а я ушёл в другую сторону. Вот только они могли оказаться где угодно. Если артефакт разбросал нас нарочно, то должен был сделать это правильно. Мы просто обязаны быть далеко друг от друга. Может быть, между мной и Тавром сейчас день ходу. Они, скорее всего, двигаются. Пока я иду туда, где они были, они уходят оттуда.

Есть ещё одна вещь, которую я не позволяю себе предположить, а ведь она меняет многое. Кто-то из них уже может быть мёртв…

Каждая тысяча пульсаций, потраченная на слепой круг, это тысяча пульсаций, которых у меня не будет на зверя. А зверь мне нужен обязательно. Восьмой или девятой ступени Ростка. Один такой я, может, и возьму, если повезёт с местом и я успею изучить, что он умеет. С первого раза не выйдет почти наверняка. Значит, нужны попытки. Значит, нужно время.

Столько сил, времени и крови потрачено на то, чтобы я смог учиться дальше, стать сильнее и добраться наконец до тех, кто мне должен. Если провалю, на основной курс меня не возьмут. Меня выгонял в город, где за мою голову назначена награда, где школа не защитит от секты и Синары с её уже школой… Голова начала болеть, но я заставлял себя думать дальше и раскладывать всё по местам.

Место сбора… оно не известно. Выходит, что школа проверяет то как мы сможем не только выжить в незнакомом месте, работать вместе друг с другом, убивать более сильного зверя, но и сможем ли мы вернуться. Тогда получается, что поиск дороги обратно я должен начинать не на пятый день, а сегодня. И времени на слепые круги у меня нет вовсе.

Долго сидел, потому что внутри тянуло так, что пришлось разжать зубы силой.

Если я скажу себе «больше не ищу», то через два дня, когда всё это кончится, я буду точно знать, что мог пойти и не пошёл. А если буду метаться по руинам за каждым холодком, то сдохну сам, и тогда не помогу вообще никому.

Дело было не в том, искать или не искать. Дело было в том, как я это делаю.

Весь день я бегал вслепую и надеялся. Вот это надо выбросить. Надо действовать так — есть настоящий след, отпечаток, знак, свежая осыпь, голос, иду. До конца, чего бы это ни стоило. Есть сигнал метки, и он держится, когда я поворачиваюсь и возвращаюсь, тогда проверяю.

Нет ни того ни другого, двигаюсь по своему пути. Ищу воду, зверя, высокое место и дорогу к городу. Цель я не поменял, другим стал лишь способ. От этого сразу стало легче дышать, и я даже усмехнулся сам себе, потому что вышло очень по-варисовски. Он бы это ещё и по пунктам разложил, вслух, с поднятой рукой, как на уроке Севры.

Раз я больше не кружу наугад, надо было понять, куда идти. И начал с того, что имел. Дальние руины это место куда ходят охотиться дружины, семьи и даже школы. Они точно больше, чем я себе представляю и я не уверен, что попал именно в то место, где есть звери восьмой и девятой ступени Ростка. Вдруг это то место, где я могу встретить и тварь стадии Узла.

Но важно другое. Тут должны быть дороги, тропы, пути, не важно что и по ним должны ходить люди, а может быть и телеги. И если я думаю правильно, то что-то из этого просто обязано быть широким, а такое видно с высоты за много шагов.

Вот это уже кое-что.

Оглядел то, что вокруг. Дома тут стояли в два и три уровня, кое-где выше, но лезть на них я бы не стал даже здоровой рукой. Кладка держалась на честном слове, я это уже проверил бедром. Нужна была не крыша, а место: холм, уступ, край чего-нибудь большого.

И тут я вспомнил про уклон.

Весь этот кусок города лежал на боку. Улицы уходили вниз в одну сторону и поднимались в другую. Если идти всё время вверх, рано или поздно упрёшься… в то, что мне нужно. Просто… Даже обидно, что я потратил полдня, прежде чем сообразил.

Дальше вода.

Жёлоб, который я нашёл, тянулся поперёк улицы и нырял под завал. Присел, вспомнил, как он лежал, и понял, что течь по нему могло только в одну сторону. Вниз, к подвалу.

В части разрушенного города такого размера их должно быть много, и стоят они не как попало. Их ставят там, где живут люди, и там, куда удобно свести воду. Значит, если идёшь против течения, попадаешь туда, откуда воду брали, а по течению, выходишь туда, где её собирали.

А там, где её собирали, стояло что-то важное…

Я поймал себя на том, что впервые за день думаю не о том, как выжить до вечера, а о том, как устроено это место. И понял, что вот это ощущение мне знакомо.

Так же было в своих руинах, в первый год. Сначала я туда просто бегал за шмыгами и боялся всего. А потом в какой-то момент понял, где у них проходы, где вода, куда уходит зверь, если его спугнуть, и руины перестали быть кучей камня. Они стали местом, у которого есть схема жизни.

Здесь это устройство было чужое и куда более сложное. Ну и что. Разберусь. Наметил себе на завтра три вещи, простые, чтобы не расплылось. Идти вверх по уклону, пока не найду точку, откуда видно дальше трёхсот шагов. Не проходить мимо следа… Любого.

Место для укрытия я начал искать раньше, чем стемнело, и это была единственная роскошь, которую я себе за день позволил.

Соблазн пройти ещё тысячу шагов был здоровый. Внутри свербело: там, за поворотом, вдруг знак, вдруг Бренна сидит и ждёт. Но ходить по чужим руинам в темноте, не зная, кто где живёт, это не смелость, а способ побыстрее стать чьим-то ужином.

Первое, что попалось, было удобным до неприличия. Комната на первом этаже с целым потолком, одним входом и сухим полом. Прошёл мимо. Один вход это один выход и было ещё кое-что, я просто не верил в такую удачу.

Второе место было получше: пролом в стене, за ним что-то вроде каменного кармана. Залез и осмотрелся. На полу лежала шерсть, свалявшаяся, с песком, а в углу лежал комок из костей и шкуры.

Кто-то тут жил и мог вернуться. Вылез обратно. Третье забраковал из-за нависающей плиты. Она держалась крепко, лет сто продержится и ещё столько же, вот только ложиться под неё после того, как я сегодня уже прокатился по осыпи, у меня желания не было.

Четвёртое подошло. Угол дома, где сошлись две стены, а сверху лёг кусок перекрытия и накрыл его наискось. Получилось что-то вроде каменного шалаша. Спина закрыта, и закрыта надёжно, потому что за стеной завал в человеческий рост. Вход широкий, но перед ним открытый двор шагов на двадцать, и подойти незаметно по нему нельзя. Песок и битый камень, любой шаг слышно.

Второй выход нашёлся сбоку: узкая щель между кладкой и завалом, куда я протискивался боком. Неудобно, зато есть. Свежих следов не было. Ни у входа, ни внутри. Старые птичьи потёки на верхнем сколе были, но сверху и снаружи, а не там, где я собирался лечь.

Место не в низине. Это тоже важно: в низину к ночи стекает всё, и холод, и сырость, и чужой запах, а свой оттуда не выветривается. Обошёл двор по краю. Наметил, куда пойду, если придётся уходить быстро. Потом вернулся и полчаса потратил на то, чтобы место сделалось моим.

Разгрёб камни у входа и разложил их так, чтобы человек в темноте наступил и загремел. Верёвку натянул низко поперёк щели, привязал к ней ремень с пряжкой. Копьё положил справа, вдоль тела, наконечником к выходу. Меч вынул из ножен и сунул под руку. Мешок положил в изголовье, лямками наружу, чтобы схватить одним движением.

Только после этого занялся собой. Размотал бедро. Рана выглядела прилично: длинная, неглубокая, края чистые. Промыл, стараясь тратить как можно меньше, снова намазал и перевязал заново, потому что первая повязка съехала.

Вот с кистью всё было хуже. Пластина держалась, но под ней всё распухло, и лента врезалась. Ослабил, дал крови пройти, посидел, стиснув зубы, пока рука наливалась горячим. Потом затянул опять.

Флягу проверил. За полдня ушло меньше, чем я боялся. Поел. Лепёшка и полоска вяленого мяса, которое пришлось долго жевать. Считать припасы я не стал: и так знал, что при таком расходе на пять дней хватит впритык, а голод в руинах меня никогда не убивал.

Ковырнул огниво, подумал и всё-таки развёл огонь. Место позволяло. Перекрытие сверху рассеивало дым, стены прятали свет, а двор передо мной был пустой, так что отсвет никуда не уходил. Развёл маленький, в две ладони, из сухих щепок с сухой травой, чтобы дыма было поменьше.

Тепло пошло по лицу, и я понял, насколько замёрз.

Сидел и смотрел в огонь. Первое время просто грелся и ни о чём не думал, и это оказалось приятнее, чем я ожидал. Потом подставил мокрую от промывки штанину к теплу, и от неё пошёл пар.

Огонь в чужом месте всегда получается разговорчивый. Щёлкает, стреляет, отбрасывает тени на стену, и тени эти шевелятся так, что глаз всё время цепляется.

Я вдруг вспомнил другой огонь — тот, особенный, что я развёл у себя дома. После того как меня назначили охотником, Золтан вернул мне мою посуду и дрова. Я стоял и не верил, что можно просто взять и растопить печь. Мне тогда было тринадцать, и я уже два года жил в холодном доме.

Тогда он значил, что у меня снова есть дом, а сейчас только то, что я пока жив.

Три раза за последний час поворачивал голову на шорох, и все три раза это оказывался песок, сыпавшийся со стены. Полез в Схрон. Тряпка Одра лежала там, где я её оставил. Вынул, развернул на колене, поднёс ближе к огню.

Кровь на ней высохла и потемнела до бурого, а вот влажной она больше не была. То ли Схрон перестал её держать, то ли просто вышло время. Узор, который я тогда разглядывал, почти пропал. Раньше линии двигались, медленно перебирая рисунок, и от ткани тянуло теплом. Теперь ничего не осталось, глиф это или сцепка, дожрали остатки крови и погасли.

Закрыл глаза и попытался вспомнить рисунок. Вышло. Каждая линия легла в голове там, где ей и положено. Только толку от этого пока никакого. Я умею повторить узор, как ребёнок умеет повторить чужие слова на чужом языке. Куда его класть, чем питать, в каком порядке разводить линии и что будет, если ошибиться хоть в одной, я не знаю вообще.

Хотелось бы сейчас, решил бы проблему с бедром. Но чего нет, того нет. Разбираться в таком надо на свежую голову, со временем и запасом, а не на полупустой источник посреди чужих руин.

Спать я собирался кусками, как привык. Полторы сотни пульсаций, подъём, слушать, снова лечь.

Когда я проснулся то первым делом проверил метку. Отпустил глиф самую малость, на щель, и вслушался. Ничего. Ровное поле во все стороны, никакой неправильности, никакого холода, кроме моего собственного, который поднялся и полез вширь, стоило дать ему волю.

Придавил обратно.

Лёг на бок, спиной к стене, лицом к выходу. Копьё под правой рукой. Меч под левой. Ветер к ночи улёгся. Стало тихо по-настоящему, той тишиной, которой в живом месте не бывает.

Закрыл глаза. Внутри всё ещё тянуло. Я сегодня решил, как буду искать, и решил правильно, и всё равно где-то под рёбрами сидело вот это: они там одни… Завтра.

Первый отрезок прошёл пустым. Ни снов, ни ощущения, что я вообще спал. Полежал не двигаясь и слушал. Ветер. Осыпь где-то далеко. Собственное сердце. Перевернулся на другой бок и начал считать вдохи заново. На третьем десятке услышал.Тихо. Издалека, откуда-то со стороны улицы, что уходила вниз, за двор.

— Рейланд.

Глаза открыл раньше, чем осознал.

Тело уже сидело, а копьё уже было в руке, и не помню, чтобы я его брал.

Первая мысль пришла сразу и почти успокоила: комната. Чёрная комната Школы Пути отпустила меня не до конца, и я это знал. Она подсовывала мне голоса всё время. Но я эту дрянь научился ловить.

— Рейланд, я здесь.

И вот тут по спине пошло холодом, но совсем не оттого, о чём я думал весь день.

Голос был не в голове как раньше… а снаружи. Он пришёл с воздухом, из-за развалин, с той стороны, где улица спускалась вниз, и по дороге его чуть смазало эхом от стен.

Я слышал, как он отразился от кладки. Комната не даёт эха. Сердце ударило раз, потом второй, и оба раза я почувствовал их горлом. Заставил себя дышать медленно.

Метку я отпустил не думая. Просто разжал глиф, весь, до конца, и пусть светит.

Пусто. Ни одного источника.

— Рейланд...

Тише и ближе.

***

Друзья, как обычно, прошу вас поддержать книгу. Поставьте комментарий и напиши лайк. Для новой книги это особенно важно — ваши реакции помогают ей находить новых читателей.

https://author.today/work/640808

А теперь к не очень приятному. Три последние главы получились большими, поэтому следующая глава выйдет ориентировочно 29–30 августа.

Мне нужно перенести шестую книгу в специальную программу, чтобы ничего не потерять и держать всю информацию под рукой. А в седьмой книге, по моей задумке, должны сойтись сразу несколько сюжетных линий. Так ещё и новое место, где начнут раскрываться важные детали, и всё это необходимо заранее продумать и подготовить. Хочется сохранить привычное качество, а без такой подготовки никак.

Так что, когда станет грустно и захочется почитать продолжение, а его всё нет... Можете пока писать комментарии — автору будет очень приятно =)

***

Глава 2

Ладонь загребла песок раньше, чем голова успела решить. Красное под щепками зашипело и утонуло, и от углей потянуло мокрой золой. Мешок бросил на спину, лямку затянул одним движением. Копьё в правую, и она тут же отозвалась пластиной, поэтому перехватил его в левую. Меч на бок.

От горла до живота протянуло горячим, и на пульсацию я перестал себя держать.

Глупая детская надежда вспыхнула сама. А вдруг это она? Первый раз я услышал её в своих руинах, и тогда во мне пробудилось Зерно. Тот голос сказал два слова и переменил мне всю жизнь. Может, и сейчас…

Загнал это как можно глубже.

Эхо я поймал ещё в первый раз, и потому знал главное: голос настоящий, он идёт по воздуху, отражается от кладки и возвращается смазанным. Чёрная комната эха не даёт.

Оставался вопрос похуже. Кто?

Сектантскую метку я отпустил до конца, и в ответ получил ровное поле во все стороны. Ни одного источника. Значит, это не сектанты и не наши. Была мысль, что может быть артефакт Вельт может значить больше, чем я думал изначально.

— Рейланд…

Ближе.

Фразы слишком простые, меня зовут по имени и добавляют «я здесь». В Чёрной комнате голоса били точно в больное, они знали, куда ткнуть, и каждое слово было подобрано так, чтобы у меня внутри что-то отвалилось. А тут только зов. Значит, кто бы это ни был, он либо не умеет больше, либо ещё не разобрал, чем меня ломать.

Не двигался я нарочно. Первое же движение выдаст, где я сижу, а пока оно идёт на голос собственного расчёта, а не на мой шорох.

Всё, что я готовил вечером, было против человека или зверя, который ходит ногами. Камни у входа загремят под подошвой. Верёвка с пряжкой в щели дёрнется и утащит за собой ремень. Двор передо мной открыт на двадцать шагов, и пройти его беззвучно нельзя. Вот только когда приближалось… я не услышал ни шага, ни осыпи, ни единого камешка.

Голос сдвинулся от первого раза ещё на десять шагов, но всё это время двор молчал. По битому камню тихо не пройдёт даже я, а я умею. Вариантов выходило два. Либо оно двигается верхом, а верха тут навалом: крыши, карнизы, остатки перекрытий. Либо летает. И ещё одно, самое неприятное. Зов шёл не в сторону и не наугад. Он попадал на меня, каждый раз ближе, а между нами ни одного огня. Возможно, оно видит в темноте или чует.

По спине протянуло холодом.

Главный выход отпадал, потому что зов приходил как раз оттуда. Оставался запасной, тот, что я подходил вечером. Медленно сместился к щели. Ремень зацепился за скол, я подал плечо назад, чтобы не издать звука. Залез. Камень скрёб по мешку, и после каждого такого звука я замирал и считал до пяти. Вылез в узкий проход за завалом.

Над проходом висел кусок стены с пустым проёмом, и в проёме было темно так, что глаз проваливался. Двинулся не по плитам, а по песку. Плиты следа не держат, зато дают звук. Ногу ставил на всю подошву разом и перекатывал вес медленно. Копьё нёс прижатым к боку, чтобы наконечник не звякнул о кладку.

Уходил против голоса. Глиф сокрытия придавил до предела.

На тридцатом шаге у меня заложило уши. Так бывает, когда быстро спускаешься с высокого. Сглотнул, и не помогло. Воздух вокруг уплотнился и лёг на плечи.

Росток отозвался сам, без меня. Потянулся навстречу и тут же сжался в комок. Так давила самка Нурра в Загонах, когда я подошёл к её клетке. Источник мой оценил чужой раньше, чем я успел испугаться.

Восьмая ступень Ростка.

Когда оно звало, я отпустил метку целиком и не нашёл вообще ничего. Я бы обязательно почувствовал человека или сектанта, людей Синары. А сейчас, за тридцать шагов, оно давит так, что у меня уши закладывает. Значит, оно держит источник закрытым и раскрывает его только на сближении. Или перед ударом.

Плохо это или хорошо, я решить не успел, но зацепка появилась. Пока давления нет, оно далеко или закрыто. Появилось, значит, идёт на меня. Ноги понесли быстрее. Проход выводил к перекрёстку, где четыре улицы сходились под неровными углами, и я уже прикидывал, в какую сворачивать.

И тут пропал звук. Мир замолчал весь разом, на середине шага. Древко задело стену, и рука знала, что звук должен быть, кисть отдала толчок в локоть, а в ушах не отозвалось ничего.

Меня накрыло. Две пульсации я торчал посреди перекрёстка, дурак дураком, и перебирал, что произошло. Весь день я держался на слухе.

Затылок дёрнуло холодом, и я задрал голову. Над перекрёстком пронеслась тень. Закрыла собой кусочек неба и протекла ровно и неспешно, без единого рывка, и ушла за кромку крыш.

Ни свиста. Ни хлопка. Ни ветра в лицо.

Только я и понятия не имел, чего тут не было на самом деле, а чего просто не услышал. Такая туша не проходит над головой, не двинув воздух. Значит, либо она умеет делать это беззвучно, либо оглох я.

Прижался к стене, чувствуя, как сердце бьёт в горло. Я почти убеждён, что это Зверь и, если я правильно думаю, птица восьмой ступени Ростка.

Мир включился обратно. Ветер в проёмах наверху. Песок, сыплющийся тонкой струйкой откуда-то слева. Собственное дыхание, которое звучало куда громче, чем мне хотелось. От этого возвращения меня качнуло, и я упёрся ладонью в кладку.

Облизнул пересохшие губы и попробовал собрать, что имею. Птица. Крупная. Умеет глушить звук, и глушить не мне в ухо, а как-то шире, потому что ветер и песок пропали вместе с моими шагами. Знает, где я, и не напала до сих пор.

Последнее нравилось мне меньше всего. Если я не слышу себя, я не знаю, что делаю громко, а что тихо. Она может ударить в любую пульсацию, и я не пойму этого до самого удара.

Бежать я не собирался. От того, что летает, по прямой не удирают. Свернул в самую узкую из четырёх улиц, где стены сходились шагов на пять и сверху висели остатки перекрытий, прижался к кладке под ними и замер.

Разглядывал верх и крутил головой по сторонам, выискивая её.

На остатке стены через улицу, там, где кладка обломилась зубцом, сидело что-то крупное. Взгляд мой скользнул по нему дважды и оба раза принял за выступ, потому что оно не шевелилось вовсе. Ни перо не дрогнуло, ни голова. Понял только на третий раз, когда прикинул, что выступ этот держится слишком ровно и слишком отдельно от кладки.

Оно повернуло голову и не так, как поворачивают птицы. Одним движением, коротким, будто голову переставили. Морда у неё была круглая и плоская спереди, как блюдо, и по краю этого блюда шло кольцо коротких плотных перьев. В середине сидели глаза, огромные и белёсые, и отражали свет лун мутными кругами. Клюв короткий, загнутый крючком книзу и почти целиком утопленный в перья. Издалека его было не разглядеть вовсе. Оперение серое, пепельное, с тёмным крапом по плечам, и на фоне старой кладки терялось начисто.

Ночная хищная птица. Только не той величины, к какой я привык. Остроклюв в Загонах был длиннее в теле, но эта вдвое больше. Она сидела сгорбившись, поджав под себя всё, и всё равно занимала почти полный мой рост.

Крылья она держала сложенными, и по тому, как они лежали вдоль тела, выходило, что размах у них не маленький. Голову расположила так, чтобы её «блюдо» смотрело мне прямо в лицо.

От этого понимания внутри у меня похолодело, потому что всё моё умение в руинах строилась на том, чтобы двигаться тише зверя. Против этой я мог двигаться тише сколько угодно.

И тут ещё одна мысль, ещё хуже предыдущей. Она уже дважды могла ударить. Первый раз, пока я сидел под козырьком и слушал зов. Второй, пока торчал посреди перекрёстка без слуха и без понимания, где она вообще.

Случайностью тут не пахло. Она не бросается на первую возможность, значит, ждёт чего-то. Ошибки? Движения? Пульсации, когда я откроюсь?

Повадок её я не знал, и это было хуже всего.

Голова у неё качнулась. Совсем чуть-чуть, вбок и назад, словно примеривалась. Перья на груди прижались, и она сузилась вдвое. По нижней стороне сложенного крыла пробежала светлая полоса, тонкая, как царапина по стеклу, и погасла.

Что это значит, я не знал. Зато помнил другое: перед прыжком зверь всегда чем-то себя выдаёт. Покров поднял раньше, чем додумал. Энергия вышла из источника ровным толчком, легла по коже и схватилась.

Крылья раскрылись быстрее, чем положено такой громадине.

Взмах.

В меня ударило так, будто кто-то с размаху приложил ладонью размером с ворота. Покров не выдержал. Спиной я проехал по кладке, воздух из груди вышибло разом, и вдохнуть обратно не получалось пульсации три.

Когда поднял глаза, зубца на стене уже не было. Лежал у стены, разевал рот и понимал: она могла добить меня прямо сейчас. Третий раз за ночь. Перебрал причины, пока дышать.

Сыта? Не похоже, охотится она слишком старательно для сытой. Боится? Смешно, я не показал ей ничего, кроме Покрова, который она снесла одним махом. Не умеет добивать на земле? Возможно, крылья в узком между стенами ей мешают, а когти хороши сверху и на ходу.

Или ей нужно от меня что-то ещё, а не мясо… Ни одна из этих причин не годилась, чтобы на неё опереться, поэтому я оставил все четыре висеть.

Поднялся. Ноги держали плохо, внутри всё ныло от лопаток до поясницы. Отошёл под нависающий кусок перекрытия, туда, где сверху меня не взять, и заставил себя разложить всё по порядку, потому что бегать вслепую я себе запретил ещё вчера.

Что у меня есть по ней?

Летает так, что я не слышу, а слышу я хорошо. Глушит звук вокруг, не только у меня в ухе. Источник держит закрытым и раскрывает на сближении. Бьёт не крылом, а чем-то, что продавило Покров, будто его и не было. И не торопится, и чего-то выжидает.

Голос? Её это или нет, я разобрать не мог. Если её, значит, она как-то может узнать что у тебя внутри и вытащить это наружу, но лишь простыми словами. Но если это не она… всё делается ещё скверней, потому что тогда рядом ходит вторая тварь. Может, эта птица и вовсе на меня не охотилась, я просто подвернулся ей под крыло?

Что делать? Спрятаться было проще всего. Найти щель, вжаться и переждать до рассвета. Уже почти собрался уходить, но остановился. Немного я о ней узнал, но могу чуть больше. Сам же говорил ребятам: незнакомый враг убьёт быстрее сильного.

Огляделся. А что если даже в узких местах она сможет меня достать? Я же не знаю всего о её возможностях. Спрячусь, ожидая, что конец, вот только он будет другим…

Есть ещё кое-что, о чём я забыл. Ближайшие четыре дня мне всё равно предстоит убить такую тварь. Не эту, так другую, восьмой или девятой ступени, потому что без ядра я не вернусь. Самое сильное, что у меня есть — это усиленный Звериный Срез. Тот, что я собрал в школе по ночам и ни разу не пробовал ни на ком живом.

Проверить его на звере, о котором я хоть что-то знаю, лучше, чем понадеяться на него завтра и обнаружить, что он не берёт.

Плохой обмен, но лучшего мне никто не предлагал. Подумал ещё немного, взвесил всё и пришёл к тому, что я попробую. Путь отхода у меня есть, то самое узкое место, в котором я собирался прятаться.

Вернулся туда, где она вдавила меня в стену. Шагал грязно, не выбирая камня, и подошва била по плитам так, что звук уходил вдоль улицы в обе стороны.

Замер посреди прохода и только тогда понял, что поторопился. Если её не слышно, чем я поймаю пульсацию, когда она пойдёт на меня? Внутри всё сжалось.

Шалх!

Нет. Думай.

Слуха у меня нет. Глаз ночью видит на два шага. Остаётся одно, то самое, что я нащупал у прохода. Давление перед нападением… был шанс, что это может быть обманкой, но я уже принял решение.

Прикрыл глаза и вслушался не наружу, а внутрь. Десять пульсаций — пусто. Ветер, песок, собственный ритм.

Двадцать.

И звук пропал. Следом на Росток легло слабое, но растущее давление. Она заходила. Копьё я держал в левой и приготовился бить. Корень поставил не глухо, а вспышкой, коротко, ровно настолько, чтобы стопу прихватило к песку и было чем принять отдачу. Врастать в камень я не собирался, потому что после удара мне отсюда уходить.

Покров развёл под кожей и уложил тонко. Непробиваемость легла поверх, на предплечья и на кисти. Звериные знаки отозвались быстрее школьных. Дуга натянулась и повела силу вверх, кольца на лбу провернулись.

Короткая Черта вспыхнула в кисти и разогнала руку с древком. Тяжёлая Черта осела следом, у самого конца движения. Наконечник погрузнел так, будто на него навесили наковальню. На кончике копья собрался Срез, поверх него я вплёл Режущий. Источник просел разом и заметно, будто из него вынули кусок мяса.

Открыл глаза. Ударил снизу вверх, навстречу, в ту пульсацию, когда она проходила просвет между кладками и не могла ни свернуть, ни подняться.

Наконечник вошёл под основание крыла. Срез сработал следом, и вот тут я увидел, на что он способен по-настоящему. Воздух вдоль древка разошёлся, и по груди твари протянулась полоса от крыла к середине. Перья брызнули. Кровь хлынула. Тварь заорала.

Крик её я услышал, и от него зазвенело в голове, а потом он ударил в стены и вернулся отовсюду сразу. Она рванула вверх, задела крылом кладку, обрушила пласт и ушла за крыши. Стоял с поднятым копьём и глядел ей вслед. Полосу я разглядел отчётливо, пока она выворачивалась в просвете. Мясо разошлось. Кровь потекла. Грудь осталась целой, и крыло работало.

Разочарование накатило такое, что заболело в животе. Лучшее, что у меня есть, так ещё и точное попадание. Пульсация, когда она не могла увернуться и всего лишь… царапина.

Заглянул в источник и разозлился сильнее. Половина, с которой я вошёл в эти руины, превратилась в неполную треть. Одна связка, один удар. Вторую такую я вложу и останусь пустой.

Тряхнул головой, чтобы улеглось. Надеяться на Звериный Срез нельзя, во всяком случае против таких. В своих руинах я убил Нурра не ударом, а иглами, тупиком и подготовкой. Тут будет так же. Разница в том, что теперь я о ней хоть что-то знаю, и знание это оплачено двумя третями источника.

Вот только какую ловушку придумать для этой твари я пока не знал. Нурр ходил по земле, и она была моим союзником. Я знал, где узко, где не развернуться, где под ногой поедет камень. Иглы я вбил в пол и стены тупика, и зверю оставалось только прыгнуть туда, куда я его загнал.

Прислушался и огляделся. Тихо. Единственное, чего я так и не проверил, одна ли она тут или нет. Давление вернулось раньше, чем я успел додумать эту мысль. Я ждал, что после неудачной атаки тварь уйдёт зализывать бок.

Ошибся.

С крыш посыпалась каменная крошка. Ждать не собирался, нырнул в тот самый узкий проход, где сверху лежал обвалившийся дом.

Проход вывел в нижний этаж, где потолок держался наполовину, а вторая половина лежала на полу грудой. Света сюда попадало мало. Между обломками оставались щели, по которым можно было двигаться на четвереньках, и я двинулся.

Полз и слушал, хотя понимал, что слух мне тут не помощник.

Давление приходило и уходило. Возникало, наливалось, гасло. Возникало снова, но уже с другой стороны. Она кружила надо мной и над завалом, и каждый раз, когда открывала источник, я знал, где она.

Торопился и перебирал руками быстрее. Паника не дала бы мне ничего. В темноте, против зверя сильнее меня, ошибка стоила жизни, а пока я думал, я хотя бы не делал лишнего движения.

Нырнул в щель, когда она проходила совсем близко. Вжался и замер.

— Рейланд, я здесь, — прозвучал голос матери.

Голос пришёл ровно оттуда, где пульсацию назад тяжелее всего лежало на плечах.

Хмыкнул в пыль под собой. Значит, всё-таки она... Не Чёрная комната и не вторая тварь. Одной заботой меньше. Взамен пришла другая, потяжелее. Зверь, который бьёт крылом и рвёт когтями, мне понятен. Зверь, который зовёт человека по имени, был совсем непонятен, потому что зов ничего не ломает и никого не убивает. Значит, он ей зачем-то нужен.

Может, это у неё такой способ охоты? Сначала зов, дальше давление и атака? Но почему голос матери? С Тавром, Варисом и остальными я говорил каждый день. Её голос я не слышал пять лет. Если она взяла его не из звука, то откуда?

Потом. Сейчас не время.

Правая рука горела, позиция была неудобной до ломоты, но если понадобится, я просижу так до рассвета. Она никуда не уходила. Давление то поднималось, то опадало, и в какой-то пульсации мне подумалось, что это и есть её главная манера.

Ждать.

Пошарил ладонью вокруг себя, выискивая ход. Кладка слева подалась, и часть камней ушла вперёд с сухим шорохом. Открылась дыра. Протиснулся в неё и двинулся дальше, брюхом по щебню. Выбрался с другой стороны завала и долго сидел, ожидая свою птицу. Тишина тянулась и тянулась. Поднялся и двинулся по песку, держа перед глазами каждый ход, куда смогу нырнуть.

Свет я разглядел далеко не сразу. Когда идёшь согнувшись, а каждый шаг считаешь не расстоянием, а возможностью услышать за собой движение, время теряется целыми кусками. Сперва решил, что мерещится. Потом присел за камнями и вгляделся.

Внизу и левее, между стенами, двигались огни. И они покачивались в такт шагам, как качается факел в руке идущего человека. Четыре. Потом пять, потому что один вышел из-за угла позже.

Сердце дёрнулось, и я его придавил. Свои? Не похоже. Мои так открыто не двинутся, я сам вбивал им это. Люди Синары? Эти могли. Или те самые наблюдатели, которых обещал Ровэн.

Решил не гадать. Приближался медленно и с оглядкой, держа за спиной пути отхода. Сначала верхом, по обвалу, где можно идти над улицей и не выходить на неё. Потом спустился ниже. Обошёл по дуге, чтобы выйти не спереди, а сбоку, и лёг за грудой битой кладки шагах в сорока.

Их было семеро: шли плотно, кучей, почти касаясь плечами. Пятеро снаружи держали факелы, разведя их в стороны на вытянутых руках, а двое двигались внутри этого кольца.

Одежда одинаковая. Тёмные рубахи, поверх лёгкие накидки со светлым краем. Цвета в свете огня разбирались плохо, но у меня вышло: тёмно-зелёное и белое. А на плече у ближнего, там, где ткань легла ровно, был знак. Ствол, от него корни вниз и крона вверх.

Видел я его один раз в жизни, в первый свой день в городе, под навесом на площади. Школа Древа… Здесь. В Дальних Руинах. Ночью.

Вгляделся внимательнее. По тому, как они двигаются, охотниками они не были. Слишком плотно, громко и с огнём в пяти руках. Значит, они тут не случайно. Только это ничего не объясняло.

Вспомнил Орина. Того самого, что забрал Лета под Обет, а потом стоял в подземелье под городом и разговаривал с Сердцевиной о том, как городу подобрать себе врага.

Если они здесь, чтобы помешать нашему экзамену, они враги. Опустил лоб на предплечье. Синара. Её артефакт. Двадцать Стеблей. Звери восьмой и девятой ступени. И теперь чужая школа… Не многовато ли?

Только это предположение разваливалось, стоило поглядеть ещё раз. Идут они напряжённо, головы задраны, факелы разведены не так, как разводят их те, кто прочёсывает местность. Такое бывает, когда встретили что-то и не поняли, что именно. Ещё огонь… Если хочешь помешать чужому экзамену, ты не пойдёшь ночью по руинам с пятью факелами.

Продолжил наблюдать и разбирал их по одному, как сделал бы с чужой охотничьей группой. Двое несли на плечах мешки. У троих одежда порвана одинаково, по левому боку, будто их всех разом протащило по одной и той же кладке. Один прихрамывал и старался не показывать этого.

В середине кольца двигались двое. Один держался за плечо соседа, второй нёс правую руку на весу, однако двигался сам. Раненые… а их прикрывают? Источники прощупал коротко. Ростки, все семеро, и никого выше пятой ступени, а двое совсем слабые. И нет даже намёка на Равновесие. Весь день я искал своих и не нашёл ни следа, ни знака, ни отпечатка. А теперь передо мной семеро живых людей, которые ходят по этим руинам ночью.

Живот заурчал. Последний раз я ел днём и совсем немного. Голос пришёл сверху и слева, из-за стены.

— Рем! Сюда!

Молодой, мужской, надтреснутый на конце, будто человек кричал уже долго и сорвал горло. Кольцо замерло. Факелы дёрнулись в сторону звука, и я разглядел лица. Их развернуло всех разом, и на каждом было одно и то же.

— Это Дарн, — сказал кто-то из середины. — Это его голос.

— Не может быть, — отозвался мужской, постарше.

— Я его два года слушаю. Это он!

— Дарн пропал днём. Мы всё обыскали.

— Значит, не пропал!

Они громко спорили, но я понял, что происходит на самом деле. Тварь уже нашла, кем звать. Они потеряли человека, и его голосом теперь и зовут, точно так же, как меня мать. Выходит, зверю хватает очутиться рядом, чтобы подобрать нужное. Как именно она это делает, я всё ещё не понимал.

— Рем! Помоги!

Тот, что покрупнее, с факелом в левой, дёрнулся вперёд, к стене, и задрал голову.

— Дарн?! — крикнул он. — Дарн, где ты?!

— Молчи! — рявкнула девушка повыше и злее остальных. — Рем!

Поздно. Мир умолк точно так же, как на перекрёстке. Плотно и целиком. Видел, как открываются рты. Как факел трещит и роняет искры на камень, а треска нет. Как кто-то поворачивается и что-то говорит соседу, и его не слышат.

Дальше всё шло, как в дурном сне, где ничего не звучит. Тень пришла сзади и сверху, с той стороны, куда они повернулись спинами. Появилась и в свете факелов на пульсацию проступило пепельное брюхо. Ни один из семерых не задрал головы.

Крылья сложились у самой земли. Когти вышли вперёд, и я успел разглядеть их целиком: длинные, изогнутые, по четыре на лапу.

Они вошли в спину Рему. Его сложило пополам, ноги оторвало от камня, факел вылетел из руки и покатился, роняя огонь. Тварь не задержалась ни на пульсацию. Прошла над ними и потянула вверх, и парень поднимался вместе с ней, запрокинув голову.

И вот тогда вернулся звук. Всё разом. Треск факелов. Осыпь. Тяжёлое хлопанье крыльев, потому что теперь она несла вес и крик. Рем орал уже наверху, но недолго.

Кольцо рассыпалось. Кто-то упал, кто-то побежал, несколько стояли на на месте с задранной головой, а девушка в середине завизжала так, что у меня свело зубы.

Сквозь всё это ударил голос того, кто постарше:

— Плакальщик! Не верьте голосам! Спрашивайте то, чего он не слышал! Каждый раз — новое!

Значит, у неё есть имя, а у них есть способ. Они проверяют голос вопросом, на который настоящий человек знает ответ, а тварь — нет.

Лежал за кладкой и складывал. Кого забрала тварь и что было до этого. Она схватила не того, кто стоял ближе, а того, кто открыл рот. Может, поэтому она на меня не напала, потому что я ни разу не отозвался?

Этого она ждала? Но почему? А тот удар, которым меня вбило в кладку, был не просто так. Она выталкивала меня туда, где ей удобнее взять. От этой мысли по спине протянуло холодом второй раз за ночь.

Плакальщик вернулся быстро и уже без добычи. Значит, унёс её куда-то и оставил, а жрать собирался потом.

Он завис над ними и махнул крыльями. Того, кто держал крайний факел, снесло вместе с огнём. Парень проехал по камню и остался лежать, а факел откатился и зашипел в песке.

Первый ответил и держал факел. Второй молчал, но тоже стоял с огнём снаружи кольца. Может, Плакальщик берёт то, что лучше видно? А может, просто выбивает крайних, чтобы они рассыпались. Проверять придётся на ходу.

Кто-то из них поставил защиту. Воздух вокруг него загустел и подёрнулся рябью, и рябь была зелёной, не как наш Покров. Вот только защиту разбило ровно так же, как у меня.

Потом накрыла тишина. Семеро. Точнее, уже шестеро… Они не слышали друг друга, команд. Тот, что постарше, разевал рот и махал рукой, а те, кто стоял к нему спиной, продолжали делать своё. Двое побежали в одну сторону, один в другую, девушка осталась на месте, и села прямо на камень.

Звук вернулся, и из темноты, от дальней стены:

— Айлет! Я здесь! Помоги!

Уже другой… так быстро сменила? Она уже взяла голос Рема, которого забрала.

— Это он! — заорал старший. — Слова нет! Не отвечать!

Девушка, которую назвали Айлет, стояла шагах в десяти от того места, откуда её позвали. Лицо её я разглядел в свете упавшего факела. Молодая, лет двадцати, коротко стриженная, с рассечённой щекой.

Она глядела в темноту и не двигалась.

— Айлет! Я здесь!

Она не ответила.

Стоило ей это дорого. Я видел, как у неё дёрнулось горло, как поднялась и опустилась рука.

— Он мёртвый! — орал старший. — Слышите?! Мёртвый!

Айлет закрыла рот ладонью.

Плакальщик прошёл над ними трижды и трижды не ударил. Того, кто бежал, зацепило крылом по спине и покатило по камню. Чем больше я следил за этой тварью, тем сильнее хотел её убить. Мерзкое создание… Ещё у меня появилась идея, как её загнать в ловушку.

Подтянул под себя ногу, готовясь отползать. Одна добыча у твари есть, вторую она ловит, и лучшего момента уйти мне никто не подарит. Найду место, дождусь рассвета и вернусь к своим поискам.

Наметил, куда двинусь.

— Уходим! — крикнула Айлет. — Все! Под стены, к завалу!

И ткнула рукой ровно туда, где лежал я. Соображает быстро. С открытого камня надо убираться, и убираться под крышу, где её не возьмут сверху.

Они побежали. Двое подхватили того, что не поднимался, взяли под руки и потащили. Айлет двигалась последней и гнала перед собой ту, что визжала и раненых.

Шестьдесят пульсаций, и они здесь. Разложил себе всё за три вдоха. Уйти? За спиной у меня открытый участок шагов на восемьдесят, где спрятаться негде. Пойду по нему один, на виду, а тварь будет над улицей и без добычи.

Остаться и лежать тихо? Они бегут прямо на мой завал. Шестеро перепуганных людей в темноте, наткнувшись под своим укрытием на чужого с копьём, сначала ударят, а разбираться будут после.

Оставалось третье.

Если драка всё равно будет, пусть она идёт по-моему. Лезть в чужую свару я не собирался. Если использовать Звериный Срез, я останусь пустым и рядом с чужими. Значит сам сражаться не буду, а сделаю кое-что другое.

Поднялся из-за кладки во весь рост.

Заорал раньше, чем они добежали:

— Три факела в песок! Два оставить и на землю, к дальней стене!

Крайний парень чуть не влетел в меня и отшатнулся так, что упал.

— Кто ты?!

— Нужно запутать её! — ответил я громко.

— Ты не наш! — Тот, что постарше, развернул ко мне факел, будто собирался ткнуть им в лицо. — Ты откуда взялся?!

— Огонь на землю, — повторил я. — И отойти от него. Делайте как я сказал, если хотите жить.

Айлет поглядела на меня, раненных и того, кого они тащили.

— Делайте, — бросила она.

Три факела утонули в песке. Два огня у дальней стены могли сработать по-разному. Или она пойдёт на свет, как на крайних людей в кольце. Или хотя бы покажется в нём раньше, чем дойдёт до нас. Мне хватало любого из двух.

— Не сюда, — сказал я и ткнул копьём вбок, в проём между двумя стенами, что сходились шагах в пяти друг от друга и держали на себе остатки перекрытий. — Все туда. Под кладку, спинами к стене.

— Там тупик, — отозвался старший.

— Там ей придётся складывать крылья. Сложила крылья, потеряла высоту и скорость. На открытом она проходит над вами, и вы её не услышите.

Он открыл рот.

— Делайте, — повысила голос Айлет.

Загнали раненых первыми. Остальные втянулись следом и разошлись вдоль стен, как я показал.

Айлет присела рядом со мной, и я разглядел её ближе. Щека рассечена от скулы вниз, кровь запеклась коркой, левый рукав держится на честном слове. Глядела она не в темноту, а на меня, и глядела внимательно.

— Равновесие, — проскрипела она зубами.

— Да.

— Один?

— Вы думаете, я тут самый опасный?

Она не улыбнулась.

— Что ты тут делаешь? — сказала она.

— Экзамен.

Брови у неё сошлись.

— У вас тоже?

Всё, что смог, я вложил в то, чтобы лицо у меня не переменилось. Школа Древа проводит экзамен здесь… В тех же руинах и в то же время?

Давление я поймал первым.

— Ложись! — заорал я.

Половина легла, а другая осталась стоять. Парня у входа снесло вместе с песком, бросило на кладку и протащило. Тех, кто лёг, накрыло только краем.

Тишина продержалась недолго.

— Не верьте ему, — сказал кто-то из темноты.

Голос был мой. Услышать себя со стороны хуже, чем услышать мёртвого. Слова мои, ритм мой, и та же короткая ломка на середине.

Плакальщик вошёл снова через десяток пульсаций. Огонь у дальней стены сработал, как я и рассчитывал. В полосе света мелькнуло пепельное брюхо, потом развернулось крыло, и он потянул к проёму.

— Бейте! — крикнул я.

Он снизился, и между двумя стенами ему сразу сделалось тесно. Пришлось складывать крылья, а сложив крылья, он потерял и высоту, и скорость.

Айлет ударила первой.

Из ладоней у неё хлынуло что-то живое, зелёное и жгутовое. Ударило вверх и захлестнуло правое крыло. Не рассекло, а обвило и потянуло вниз, и тварь повело на бок. Двое били следом, коротко и криво, но били.

Плакальщик заорал, и от этого крика девчонка у стены осела на землю и закрыла голову руками.

Стоял под кладкой и не двигался. Срез я держал при себе. Если Плакальщик прорвётся к нам или Айлет не удержит, тогда ударю. Не раньше.

— Крыло! — заорал я. — По длинным перьям бейте, не по мясу!

Айлет поняла первой и, кажется, единственная. Жгуты у неё перелетели выше, к самому краю крыла, и она рванула на себя всем корпусом. Хрустнуло. В воздух ушёл целый веер серых перьев.

По той же стороне, где я его резал.

Плакальщик рванул вверх, оборвал жгуты и вырвался, задев кладку. С неё поехал пласт, и внизу все прижались к стенам.

Давление отступало, слабело и наконец пропало вовсе.

Ушёл.

Тишина в проходе продержалась пульсаций двадцать, и никто в ней ничего не сказал.

— Уходим, — обронила Айлет, поднимаясь.

— Подожди, — попытался я её остановить.

— Нет. Он вернётся, а мы уйдём, пока он ранен.

Она оглядела мою накидку сверху донизу.

— Ты из чужой школы. Если это часть вашего экзамена, я своих в неё не поведу.

— Я не знаю ни где мои, ни что тут вообще происходит, — сказал я честно. — Мне нужно два ответа. Вы тут одни из Древа? Вы переместились вместе?

— Молчать, — оборвала она.

Двое подняли того, кого приволокли, третьего взяли под руки. Айлет двинулась последней и на выходе всё-таки обернулась.

— За перья спасибо, — хмыкнула она. — Больше ничего не будет.

И они ушли вниз по улице, вдоль стены, уже без огня. Стоял и глядел им вслед. Замечательно. Слушать меня, когда над головой тварь, можно. Ответить на два вопроса нельзя. Хотя на её месте я поступил бы так же, и от этого делалось только противнее. Опустился на камень и позволил себе просто подышать.

Тело выдало счёт за ночь сразу и целиком. Спина, которой я проехал по кладке, отзывалась при каждом вдохе, и отзывалась глубоко, значит, там не только мясо. Бедро под тряпкой промокло заново. Повязку я сорвал, пока полз через завал. Кисть в пластине распухла так, что лента снова врезалась, и пальцы вовсе не сходились.

Источник неполная треть, и растёт он медленно. За ночь я не приблизился к своим ребятам, не нашёл знака, и не убил зверя. Но было другое. Я узнал больше, чем за весь предыдущий день.

Оставалось дело, которое я не мог проделать при них. Во время боя я поймал что-то краем своего ощущения. Вокруг было слишком много всего: чужие источники, техника Айлет, огонь, крик твари, мой собственный поджатый глиф. Разобрать в этой каше не вышло ничего.

Теперь сделалось тихо. Отошёл под кладку, опустился спиной к камню и положил копьё поперёк колен.

Отпустил скрывающий глиф. Метка приподнялась, и внутри у меня сделалось пусто и звонко. Сначала ничего. Отделил себя от того, что не я, и на это ушло меньше времени, чем вчера. Привыкаю.

И почувствовал холод.

Одна точка.

Вторая.

Третья.

Открыл глаза и перевёл взгляд вниз по улице, туда, куда они ушли.

Закрыл обратно.

Четвёртая. Пятая.

Шестая.

Они шли кучкой и медленно сдвигались вдоль улицы, в ту самую сторону, где скрылись зелёные накидки. Придавил глиф и долго сидел, упираясь затылком в кладку. Выходит, сектантские метки есть не только у Стеблей Равновесия?

***

Благодарю каждого и каждую, кто поставил лайк и написал комментарий. Неделя была крайне напряжённая. Всё, что нужно для подготовки я сделал. Теперь можно продолжать писать.

***

Глава 3

Дальше пришло то, что я гнал от себя с самого утра. Версия про артефакт Вельт держалась у меня весь день. Синара получила от семьи вещь, о которой никто не знал, разобрала нашу шестёрку в момент переноса и оставила своих вместе. Просто, зло — похоже на неё.

Вот только Древо… Ответь Айлет на мои два вопроса, я бы уже не гадал, что тут происходит. Это бы объяснило, почему меня и ребят разделило.

Отбрасывать я ничего не спешил. Может, «семейная» вещь работает шире, чем я понимаю, и цепляет всё, что переносят рядом. Может, кто-то повернул её замысел под себя, и Синара сама не знает, что натворила.

Слишком много «может».

Кисть под пластиной дёрнулась, и я разжал пальцы, которые сам же и стиснул. Выдохнул и оставил вопросы на потом. Что мы имеем прямо сейчас? Моя метка, которая всё время мешала… работает сейчас как компас для поиска других таких меток, стоит мне отпустить глиф сокрытия... Вот что сейчас было важно.

У меня в руках лежал инструмент, о котором я не знал ничего. С какого расстояния он берёт. Глушит ли его камень. Есть ли задержка. Сколько времени можно держать метку раскрытой, чтобы потом загнать её обратно и снова активировать.

И выяснять это предстояло не на досуге, а сейчас, потому что от этого зависело, найду я своих или четыре дня буду наматывать круги по разрушенной части города. Внизу двигалась группа из шести помеченных людей. Она шумела, тащила раненых, оставляла след и никуда не спешила.

Лучше учебной мишени мне тут никто не предоставит. Поднялся, поправил лямку и двинулся следом. Держался я на расстоянии и, конечно же, не шёл по их следам.

Улица под ними уходила вниз и вдоль стены. Значит, мне выше и левее, поверху, там, где кладка держит остатки перекрытий. Первый десяток шагов ушёл на то, чтобы перестать думать о людях и вспомнить о птице.

Раненая и злая, она крутилась возле зелёных накидок всю ночь и далеко не уходила. В эти Руины Равновесие должно было притащить тридцать зверей восьмой-девятой ступени. Теперь оказалось, что здесь же проводит свой экзамен Древо. Даже если у них всего семеро, это не значит, что зверей тут ровно тридцать и все известны школе. Плакальщик не обязан быть единственной тварью, способной меня убить. Вот это и было плохо.

Было тяжело. Обычно я полагался на свой слух и глаза, теперь нужно было больше доверять давлению, которое тварь выпускает перед тем, как напасть. И это маленькое, но преимущество, которое может спасти жизнь.

Дважды замирал и вжимался в кладку. Оба раза мир умолкал целиком, вместе с ветром и осыпью, и оба раза я стоял, не шевелясь, пока звук не возвращался. Она проходила рядом, но не нападала ни на меня, ни на людей из школы Древа. Работать с меткой в такой обстановке было всё равно что читать след, стоя по колено в воде. Но другого шанса, возможно, и не будет.

Замер, потому что живот заурчал. Ночь где-то на половине, а мне бы ещё поесть и поспать. Потом.

Наконец-то нагнал группу. Первую пробу провёл у поворота, прижавшись плечом к стене. Отпустил глиф. Метка откликнулась легко, будто только и ждала. Холод лежал внизу и справа, ровным пятном. Придавил обратно. Прикинул: раскрывал на счёт пять, а загнать удалось со второго нажима.

Остановился и ждал, когда они отдаляться на полсотни шагов. Проверил ещё раз. Холод сместился и лёг чуть иначе, но остался внизу и справа. Отошёл в сторону и между нами сделалась сотня шагов. Холод сидел на месте, только сделался тоньше, будто его размазали. На полутора сотнях он ещё держался, но совсем плохо, а на двух с лишним пропал.

Хорошо… дальность я примерно рассчитал и теперь с этим можно работать. Точки вдруг исчезли, все разом. Я тут же напрягся. Зверь? Сразу всех? Уже начал пятиться назад и прятаться за камень, как точки снова появились. Выглянул и, кажется, понял почему они пропали. Камень… они зашли за колонну, вот и пропали. Отметил себе мысленно данный факт. Нужно будет его держать в голове.

Внутри заскреблось. Может, если бы я сразу нашёл этот способ и научился им пользоваться, то уже нашёл бы ребят? Но вчера я пошёл за холодом, не зная ни дальности, ни того, что камень может его съесть. Он привёл меня туда, где никого не оказалось. Я сорвался на завале, распорол бедро, добил кисть и расколол флягу. У того способа была цена.

Отогнал это от себя. Глупо переживать о том, что нельзя изменить. Тогда я действовал по обстоятельствам и правильно. И тут, кажется, ещё кое-что понял. Сейчас я чувствую их хорошо, потому что их шестеро. Холод лежит кучей и держится даже на расстоянии. А днём мог быть один человек или меньшая группа, а вокруг ещё стояли камни.

Может, мне повезло, что тогда я ни на кого не вышел? Попадись мне тогда потерянная и злая группа другой школы… ничего бы хорошего не вышло.

Продолжил идти за Древом. Улица под ними вываливалась в перекрёсток, где четыре прохода сходились под кривыми углами, и над одним из проходов держались остатки крытого перехода, который когда-то связывал два дома. Половина его лежала внизу грудой, половина накрывала проход, как козырёк.

Оттуда я увидел бы перекрёсток целиком и при этом сидел бы под камнем, но додираться до места пришлось долго. Дважды возвращался, потому что подъём кончался ничем, а один раз лез между кладкой и завалом боком, снимая мешок и толкая его перед собой.

Лёг на живот у самого края, где обломанный борт давал упор, и глянул вниз.

Зелёные накидки как раз втягивались в перекрёсток. Шли они плохо. Раненого несли вдвоём, под руки, и он висел между ними мешком, задевая носками камень. Огня не жгли, и это было единственное, что они делали правильно. Айлет двигалась последней и через каждые несколько шагов оборачивалась, задирая голову. Научилась?

Перекрёсток они прошли и втянулись в дальний проход, и я уже собирался сползти с галереи, когда внизу шевельнулось.

Замер.

В стороне, у самого устья второго прохода, шагах в тридцати от того места, где они прошли. Человек вышел из тени и постоял, глядя им вслед. За ним вышел второй. Кровь у меня стукнула в ушах так, так, что на пульсацию заглушила всё остальное. Прижался щекой к камню и вгляделся, стараясь не двигать головой. Луны стояли высоко, обе, и света хватало ровно на то, чтобы отличить силуэт от кладки. Ни лица, ни цвета, ни знака на плече.

Двое.

Потом от стены отделился третий, шагах в десяти правее, и я понял, что смотрел на него всё это время и принимал за выступ. Четвёртый обнаружился не сразу. Тот вообще не выходил на открытое, а двигался вдоль стены, в тени, и я поймал его только по тому, что тень эта на мгновение перестала быть сплошной.

Вот эти двигаются правильно, сразу чувствуется охотничья выучка. Вот только кто они? Неужели это те самые присматривающие за нами, которые не должны вмешиваться? Пока всё выглядело именно так. Расстояние до зелёных накидок держали ровно. Они не тронулись с места, пока те не ушли в проход. Двое начали движение только когда Древо ушло, третий из наблюдателей, шагнул в соседний проход, идущий параллельно, а четвёртый остался на перекрёстке.

В голове родилась мысль, которой раньше почему-то не было. А вдруг Ровэн и школа Пути послала тех, кто оценивает действия и поведение учеников… экзамен как-никак, а нам ничего не сказали. Может ли такое быть? Я думаю да.

Спускаться и кричать зелёным накидкам, что за ними идут, я не собирался. Ночь, Плакальщик рядом, я один. Откроюсь им и получу ещё одну неизвестную группу, которая может оказаться опаснее птицы. Лучше остаться в тени и продолжить смотреть. Если это наблюдатели экзамена, мне будет полезно понять их правила. Если нет — тем более не стоит лезть.

Группы ушли, и я последовал за ними. Сполз с галереи спиной вперёд, нащупывая упор ногой. Дальше пришлось думать, как мне теперь следить. Двинулся по остаткам перекрытий. Пробовал носком, переносил вес медленно, через всю подошву, держался ближе к стенам, потому что у стены кладка садится последней.

Первые полсотни шагов вышли даже удобными: перекрытие лежало сплошняком, сверху нависал кусок второго этажа, и меня не взяли бы ни сверху, ни снизу. Потом сплошное кончилось. Пол был выломан кусками, и куски торчали, как разбитые зубы, а между ними оставались перемычки шириной в две ладони. По ним я и двинулся, боком, прижимаясь плечом к стене.

На третьей остановился. Давление легло на плечи ровно, без предупреждения, и Росток внутри сжался сам, раньше, чем я успел что-то решить. Плакальщик снова близко. Замер, вжавшись в кладку под нависающим куском стены. Двадцать пульсаций. На сороковой мир умолк так же плотно, как на перекрёстке, вместе с ветром, осыпью и моим дыханием.

Тень прошла над проломом. Кусок неба закрылся и открылся, и ни свиста, ни хлопка, ни ветра в лицо. Давление отползло вбок. Звук вернулся сразу и целиком, и я услышал, как у меня стучит в горле. Под ногой скрипнуло. Камень, на котором я стоял, вдруг треснул. Заметил, что один из тех четверых повернул голову в мою сторону и смотрит наверх. Плита подо мной просела. Нужно уходить.

Дальше по стене шёл кусок, который мне не понравился сразу. Пол там лежал целиком, без выломов, и потому выглядел лучше всего остального. Вот только вдоль стены тянулась тёмная полоса в ладонь шириной, из тех, что оставляет вода, когда годами течёт по одному месту.

Мокрый камень я разглядел и понял, что кладку под ним разъело. Но оставаться на месте нельзя. Тварь рядом, на звук один уже обернулся и, судя по тому, как гуляет плита, она может провалиться в любой момент. Пришлось выбирать между двумя «плохо».

Прошёл аккуратно шагов пять. Кладка не хрустнула и не осыпалась. Чуть выпустил воздух, который задержал. Посмотрел на группу наблюдателей, но она уже ушла.

И тут кладка подо мной села. Целым куском, вместе с тем участком пола, на котором я стоял, будто из-под него убрали подпорку. Копьё я выпустил сразу, потому что руки сами потянулись к стене. Левая поймала край. Правая легла рядом, и пальцы в пластине не сошлись.

Провисел я на одной руке пульсации две. Потом край, за который я держался, ушёл следом.

Летел недолго. Первый удар пришёлся в бок, второй в спину, а дальше меня понесло по чему-то наклонному и мокрому, и вот тут я уже не понимал, где верх. Мешок сполз на шею и придушил. Что-то содрало ладонь. Меч на боку ударил по бедру ровно туда, где под тряпкой лежала рана.

Приземлился на четвереньки в холодную воду, по локоть.

Полежал.

Дышать не выходило пульсаций пять, а когда вышло, то с хрипом, и хрип этот отдался в спине так, что перед глазами поплыло красным. Когда смог, не выругался, а прислушался. Сверху сыпалось. Долго, тонкой струйкой, и струйка эта звучала оглушительно, потому что вокруг было пусто и гулко. Потом сыпаться перестало.

Тихо.

Тогда уже выругался, шёпотом, всеми словами, какие знал, и половину из них я подобрал от сына дружины. Осмотрелся, вернее, попробовал. Темнота внизу была не такая, как наверху. Наверху ночь всё-таки светила, две луны и открытое небо, и глаз хоть что-то брал. Здесь он не брал ничего. Ладонь перед лицом я не увидел, а почувствовал по движению воздуха.

Пошарил вокруг себя. Вода. Холодная, неглубоко, по запястье, и дно под ней гладкое, обработанное. Не яма и не провал в подвал. Камень уложен ровно, с небольшим уклоном, и он уходил в одну сторону.

Водосборник или канал, по которому воду когда-то вели. Отполз в сторону, пока плечо не упёрлось в стену, и привалился к ней спиной.

Бедро под тряпкой было мокрым и тёплым, а вода вокруг холодная. Вроде бы больше ничего не пострадало. Проверил всё остальное: мешок на месте, меч на боку, нож на поясе. Обшарил вокруг на вытянутую руку, потом дальше, ползая по воде и щупая дно. Нашёл камень, кусок дерева, что-то склизкое. Копьё осталось наверху.

— Шалх! — не сдержался я.

Попытался себя поругать, не вышло. Я всё сделал правильно, решения, которые я принимал... у них была цель. Это руины, и то что я шёл сверху, имело свои преимущества и риски. Теперь я хотя бы знаю как искать помеченных. Использую это, чтобы найти ребят. Возможно не стоило разглядывать наблюдателей: охотничий интерес проснулся, вот я и не сдержался.

Дальше пришло то, о чём я думал с той пульсации, как перестал катиться. Задрал голову. Где-то там, высоко, должна была быть дыра, в которую я провалился, и через дыру эту должно было идти хоть какое-то небо.

Ничего.

То ли меня протащило по наклону в сторону, то ли сверху всё завалило тем же куском кладки, который поехал вместе со мной.

Я досчитал до сотни и прислушался ещё раз. Ни шагов по краю, ни голосов, ни попытки разобрать завал. Это не значило, что падения никто не услышал. Просто если и услышали, лезть за мной сюда не стали. Я бы уж точно так не сделал.

Поднялся, держась за стену, и прошёл вдоль неё, ведя ладонью. Кладка везде была мокрая и гладкая, отполированная водой до такого состояния, что за неё не цеплялся ноготь. В двух местах нащупал выступы и подтянулся на левой, чтобы проверить. Оба раза выступ шевельнулся под весом, и оба раза я слезал обратно.

Дело было даже не в выступах, а в том, что я не видел ничего. Днём я бы прочитал стену за десять вдохов. Сейчас у меня были только пальцы, и пальцы говорили, что всё вокруг одинаково мокрое.

Сел обратно. Внутри поднималось злое и горячее, и я дал ему подняться, а потом придавил. Наверх ночью не выйти. Значит, наверх утром: свет ляжет сверху, и я увижу, где подниматься. От этой мысли, как ни странно, сделалось легче дышать. Весь день и всю ночь я двигался, потому что не двигаться было нельзя. А теперь у меня отобрали выбор, и вместе с выбором ушла необходимость решать.

До утра я никуда не иду. Тогда займёмся тем, чем можно заняться. Первым делом огонь. Не для тепла, хотя я замёрз так, что зубы стучали, а потому, что без света я тут слепой. Огниво у меня лежало в мешке, а вот с топливом было хуже. Пошёл вдоль стены, ведя ладонью выше уровня воды. Под низким выступом, куда вода не доходила, застряли старая доска и комок трухи с мелким мусором.

Прежде чем чиркать, намочил палец и повёл им перед собой. Тянуло. Слабо, ровно, вдоль стены и вниз по уклону. Прошёл вдоль тяги шагов тридцать, пока свод не понизился так, что пришлось согнуться. Здесь тянуло сильнее. Свод уходил вниз и сходился с водой, оставляя щель в ладонь высотой, и через эту щель шёл воздух.

Теперь я знал, куда денется дым: потянет вдоль свода, уйдёт в щель и разойдётся по чему-то большому и мокрому, а наружу выберется далеко отсюда и не столбом, а по капле, сквозь щебень.

Вернулся к тому месту, где упал, и устроился под стеной, там, где камень был посуше. Огонь взялся не сразу. Трижды искра гасла, и на четвёртый раз я поймал себя на том, что дую слишком сильно и злюсь.

Взялось. Появился крохотный, в две ладони огонь, ровно такой, чтобы я видел вокруг себя на пять шагов. Тепло пошло по лицу, и следом заломило пальцы, потому что кровь вернулась туда, откуда её выгнал холод.

Теперь я увидел, куда попал. Свод шёл дугой, выложенный камнем. Дно с уклоном и вдоль одной стены тянулся жёлоб, узкий и гладкий, точно такой же, как тот, что я нашёл днём наверху. Значит, всё-таки водосборник.

Огляделся дальше, насколько хватало света, и вот тут у меня сжалось под рёбрами. На стене, в трёх шагах от меня, над самой водой, было вырезано три параллельные черты. Точно такие же, как на камне у входа во дворик с присыпанным кострищем, где в тени стояли когда-то четыре ящика. Подполз ближе и поднёс огонь. Порез свежий. Камень внутри черт светлее, чем снаружи, и края не заплыли. Ножом резали, коротким, и резали не спеша, потому что все три вышли одной глубины.

Отсел обратно к огню и долго глядел на эти три полоски. Значит, тут кто-то бывает. Но наверху ночь, выхода я не вижу, а огонь с собой не унесу. Делать нечего. До света остаюсь здесь. Огонь передвинул за выступ, чтобы его не было видно по водосборнику. Мешок положил под руку, нож оставил в ладони. У щели, откуда тянуло воздухом, сложил два камня один на другой: если кто-то полезет оттуда, заденет. Не ловушка, но лучше, чем ничего.

Проглотил и понял, что хочу пить. С водой вышло проще, чем я думал. Та, что стояла на дне, была мутной и отдавала камнем, а у стены, там, где жёлоб выходил из кладки, капало чистым. Набрал в ладонь, подержал во рту, выплюнул, подождал. Ни жжения, ни онемения, ни сладковатого привкуса. Напился.

Мои ремни на фляге держались, вот только трещина ушла дальше и двигалась теперь почти через весь бок. Наполнил и уложил трещиной кверху.

Занялся собой. Размотал бедро. Рана открылась заново и кровила. Длинная, неглубокая, края уже воспалились и разошлись. Промыл. Мазь у меня осталась примерно на треть банки, и я потратил на бедро больше, чем собирался. Перевязал чистой тряпкой из мешка, а грязную сунул в воду отмокать.

Под левой лопаткой на ощупь обнаружилось горячее и вздутое, а кожа была целая. Поделать с этим я ничего не мог. Кисть. Развязал. Пластина отошла, и под ней всё было синим и распухшим до того, что кожа блестела. Пальцы сходились на треть. Сорра говорила, что схватит в течение суток, если я не буду её нагружать, а я за это время упал дважды.

Дал крови пройти, посидел, пока рука наливалась горячим, потом наложил пластину заново и затянул, оставив место под палец.

Теперь еда. В мешке лежало ещё три лепёшки и полоски вяленого мяса на день, если жевать по-честному, и на два, если жевать по-скупому. Я собирался жевать по-скупому, но не сегодня, потому что после двух падений тело требовало своё и требовало громко.

Взял лепёшку и, когда сделал первый укус, услышал шорох. Тонкий, у самой воды, шагах в шести, там, куда свет не доставал. Замер с куском во рту. Шорох повторился, и к нему добавился второй, кто-то мелкий скребёт коготками по камню. Взял горящую щепку и повёл ею в ту сторону. Из темноты на меня блеснуло парой мелких глаз.

Тварь сидела у стены, длинная, худая, с голым хвостом и узкой мордой, и глядела на мою лепёшку с наглостью, которую я узнал бы где угодно. Шмыг. Только жирнее того, что я вытаскивал из нор дома, и пальцы длиннее, растопыренные. Внутри поднялось то, чего я не ждал вовсе. Тепло. Моя первая убитая добыча.

Проглотил кусок и произнёс шёпотом, самому себе:

— Давно же я вас не ел...

Шмыг дёрнул мордой на звук и не ушёл. Здешние люди, похоже, видели редко, а может он был голоден и наблюдал за моей лепёшкой. Проследил за тем, где он стоял. Щель у самого пола нашлась сразу, обмазанная вокруг, а рядом с ней вытоптанная дорожка к воде. Помёт свежий вперемешку со старым.

Гнездо. Достал из мешка ремень и сделал петлю. Кусок лепёшки положил у выхода, отсел, вытянул ремень и замер. Вспомнил, что оставил верёвку у первого места своего ночлега и разозлился. Ничего найду ещё.

Первого шмыга взял на девятой пульсации, а дальше пришлось ждать, потому что после первого они притихли. Сто пульсаций и второй шмыг был пойман. Оставил ловушку с лепёшкой и занялся разделкой первых двух. Третий и четвёртый попались тоже. Хороший улов внизу некогда здания разрушенной части города.

,

Пока я готовился к еде, все мысли были заняты только мясом и тем, какое оно может быть вкусным. На какое-то мгновение даже обрадовался, что упал сюда. Больших тварей я не встречу, людей тоже. Есть время передохнуть и поесть. «Повезло»…

Шкуры сложил отдельно. Мясо насадил на нож и держал над углями. Запах поднялся такой, что у меня свело челюсти, и я поймал себя на том, что глотаю слюну, как тогда, в первый мой раз. Жир, что стёк на камень, собрал в кусок тряпки. Пригодится.

Ел долго и обжигался. Потом сидел, привалившись к стене, и слушал, как в животе тяжелеет, а по телу расходится тепло. Огонь щёлкал, вода капала, где-то в глубине за щелью отзывалось эхом. Впервые за этот экзамен мне было тепло, сухо, сыто и никто не пытался меня убить. Закрыл глаза и просидел так пульсаций двести, ни о чём не думая вовсе.

Потом поднялся, потому что дело было не закончено. Шкуры. Взялся за них, пока они не задубели. Костяную иглу и моток жильной нити я достал из своего мешка, что был со мной из Руин. Выскоблил мездру начисто, потому что если оставить жир, и через день оно завоняет. Промыл и растянул на камнях у огня, не вплотную, чтобы не сжечь.

Из одной шкурки вышел бы мешочек размером с половину кулака и никакого толку. Из четырёх, если сшить внахлёст и вывернуть швом внутрь, получался мех примерно на мою сломанную флягу.

Шил долго и криво. Игла шла плохо, нить путалась, палец проколол дважды, первый шов распорол и переделал заново, потому что его повело. Горловину вывел из скрученного лоскута и стянул жилой в два оборота. Швы промазал изнутри жиром, который вытопился со шмыгов над углями. Вонь была та ещё.

Налил воды и подвесил на выступ. По нижнему шву медленно набухала капля. Подождал ещё немного и больше ничего не вышло. Может, не самое лучшее творение, но зато её нельзя забить о камень, когда упадёшь.

Треснувшую флягу положил на камень, обрезал ножом у плечиков и вытащил верх вместе с пробкой. Примерил к меху, подрезал край и стянул жилой в два оборота. Теперь мой мешок для воды хотя бы закрывался.

Голова после еды работала лучше, и теперь можно было взяться за ещё кое-что. Тряпку Одра достал из Схрона и развернул на колене. Кровь на ней высохла давно и потемнела до бурого. Ткань задубела и ломалась на сгибах. Никакого узора на ней больше не было и в помине: линии, которые я разглядывал у первого костра, догорели вместе с остатками силы в крови.

Прикрыл глаза, и вытащил узор из памяти. Внешняя дуга. Разрыв слева. Две черты внутрь. Узел на пересечении. Хвост вниз.

Если это и глиф, то какой-то сложный, скорее всего сцепка и, похоже, в этом вся проблема. Школьные знаки мне помогла вбить Севра, свои я размещал через боль, а вот как работать со сцепкой… я не знал. Нужно попробовать его использовать: не знаю, получится или нет, но хотя бы начать. Посмотреть во что упрусь и может потом какая мысль придёт.

Первую попытку провёл через гнездо. Выбрал левую кисть, ту, где сидят Короткая и Тяжёлая Черта. Собрал рисунок перед внутренним взором и потянул к гнезду тонкой нитью через дугу. Гнездо приняло нить и тут же выплюнуло всё остальное. Ударило так, что я согнулся, и ладонь свело до самого локтя. Дышал через зубы пульсаций тридцать.

Рисунок не удержался. Не то что не лёг, а не задержался ни на пульсацию, будто я пытался положить камень на воду.

Разжал пальцы по одному.

Ладно. Холодное гнездо, набитое школьными глифами, чужую сцепку не берёт. Либо не то место или… да что угодно. Значит, вторую попытку сделаем как со звериными знаками — ближе к источнику. Вот только там есть вмятина — точнее, дыра под Ростком, куда врос сектантский глиф и прижился, как родной. Ладони у меня вспотели, и я поймал себя на том, что оттягиваю, поправляя огонь.

Ещё там есть пустота, что жрёт всё, до чего дотянется. Могу ли я сделать себе хуже? Не попробую, не узнаю. В чём я уверен — если этот узор делает хотя бы половину того, что я о нём думаю, он мне нужен. Останавливать кровь, перебивать запах, может быть лечить.

Представил сцепку и повёл её к источнику. Медленно, коротким концом, держа основную часть рисунка при себе. Дыра шевельнулась и тут же давай натягиваться. Отдёрнул.

— Не туда и не так, — сказал я вслух.

Тогда как быть? В гнёзда школьные не ложиться, я попробовал и в остальные — тот же эффект. Стоит только начать представлять рядом с источником, так тут же дуга себя как-то странно ведёт.

Вот тебе и сцепка, если это она… Разозлился и от этой злости взялся за третье, самое простое, до чего мог бы додуматься и ребёнок. Раз она не хочет жить внутри, попробуем удержать её снаружи. Раскрыл левую ладонь и представил рисунок прямо по коже, ведя силу тонко, как выводил бы линию углём. Внешняя дуга. Разрыв слева. Две черты внутрь.

Линии легли и поползли. Держались пульсаций пять, а потом расплылись, будто по ним мазнули мокрым пальцем. Кожа нагрелась, а на месте узла засаднило, как от ожога.

Повторил медленнее. Тот же результат. Изменил прядок: сперва узел, потом черты, потом дугу. Продержалось семь пульсаций, и это я счёл достижением, а потом рассыпалось и оно.

Пробовал по частям. Дуга держалась дольше всего, потому что простая. Стоило добавить вторую линию, и уходили обе. Доходило медленно, похоже энергия и её количество тут вообще ни при чём. Рисунок не хотел лежать. Источник ушёл к четверти, а завтра мне выбираться отсюда, искать своих и, вообще-то, убивать зверя восьмой ступени или девятой, если повезёт…

Последнюю попытку делал уже без всякой веры, просто чтобы закрыть этот вопрос. Сидел я неудобно, и ладонь у меня лежала не на колене, а на тряпке Одра, той самой, задубевшей, которую я так и не убрал обратно в Схрон.

Вывел рисунок и… он схватился. Лёг и застыл целиком, включая узел на пересечении, и держался пульсаций двадцать, пока я сидел, боясь пошевелить рукой и дышать. Потом истончился и погас сам. Ткань подо мной была старая, сухая, с чужой засохшей кровью и следами того, что кто-то однажды уже уложил на неё этот самый узор.

Совпадение?

Поднял ладонь и повторил в воздухе, ни на что не опираясь. Поплыло через пять пульсаций. Положил ладонь обратно на тряпку. Вывел заново. Схватилось. Держалось на этот раз меньше, пульсаций десять, и я списал это на то, что источник у меня уже на дне.

Объяснить я это не мог никак. Может, в ткани осталось от прежнего узора что-то, чего я не вижу, и оно держит форму, или дело в самой ткани, или в крови. Убрал тряпку в Схрон и позволил себе завалиться на бок.

Спал снова кусками. Первый раз проснулся оттого, что сверху сыпалось, я лежал с ножом в руке, пока не унялось. Второй раз от воды: где-то за щелью тяжело плюхнуло, один раз. Третий раз проснулся сам, без причины, и вот тогда полежал дольше всего. Сверху что-то доносилось, но не разобрать, что. Глухие удары, редкие, с промежутками. Потом длинная осыпь. Ещё удар. Голосов не было, крика тоже. Ничего, что можно назвать словом, тоже. Просто камень наверху разговаривал сам с собой.

Отпустил сектантский глиф. Ничего. Ровное поле во все стороны, ни холода, ни точек, ни направления. Придавил метку обратно и лёг. Уснуть после этого вышло не сразу.

Разбудил меня свет.

Он лежал косой полосой на противоположной стене, узкий, в две ладони шириной, и в нём висела пыль. Поднялся, разминая спину, и она отозвалась так, что я замер на середине движения. Дыру, в которую меня уронило, завалило: там торчал кусок перекрытия, вбитый в проём, как пробка. Зато под щелью кладка обвалилась ступенями. Я разглядел сколы, по которым можно забраться.

Угли разгрёб, залил и присыпал. Кости и обрезки утопил в дальнем углу. Мех подтёк за ночь на палец, не больше.

Полез. Наверху свет ударил так, что пришлось постоять с закрытыми глазами. День вышел ясный, ветреный, и первым делом я нашёл оба солнца и прикинул время. Утро. Первые сутки кончились, осталось ещё четыре на всё. И как успеть, я пока не знал.

Копьё лежало там, где я его выпустил, у самого края провала, наполовину свесившись в дыру. Древко целое, насадка держит. Хоть что-то.

Возвращаться на перекрёсток было незачем. Меня интересовало не то место, где я лежал на галерее, а то, куда ушли зелёные накидки и четверо за ними. Спустился на улицу и взялся за след. Нужна какая-то точка для моего пути, потому что сектантских меток я пока не чувствую.

Следы я нашёл быстро. Шестеро уставших людей, из которых двое ранены, а один не идёт своими ногами, оставляют такое, что и слепой прочтёт. Широкая полоса от волочения носков. Отпечатки вразнобой, кучей, местами один поверх другого. Двигались они вниз по уклону и вдоль стен. Огляделся и прошёлся вокруг, чтобы найти следы тех четверых наблюдателей.

Присел там, где по прикидкам должен был идти хотя бы один, и разглядывал песок долго. Ни отпечатка, ни осыпи на краю плиты, ни сдвинутого камешка светлым брюхом кверху.

Прошёл, наверное, шагов пятьсот, когда след переменился. Сначала я поймал разброс. Отпечатки перестали идти кучей и разошлись резко в стороны. Потом нашёл первую борозду. Кто-то упал и проехал по песку боком, шагов пять. Рядом валялся факел, прогоревший до половины и потухший сам.

Дальше пошло то, что я и ожидал увидеть. Земля здесь была перебита. Топтались на пятачке шагов в двадцать поперёк, и половина отпечатков накрывала другую половину. Читать такое тяжело, потому что каждый следующий шаг стирает предыдущий, но кое-что вылезало само.

Вот здесь стояли и не двигались. Вот здесь кто-то отступал: пятки продавлены глубже носков, цепочка идёт назад ровно, шаг за шагом, а потом обрывается. Вот здесь кто-то развернулся и рванул, и из-под ноги сорвало осыпь.

Крови было немного, и лежала она не лужей, а брызгами и мазками, и один тянулся по стене на высоте моей груди, будто по ней проволокли плечом.

Быстро…

Первого я нашёл шагах в десяти дальше, у стены. Молодой, лет двадцати, в тёмно-зелёном с белым краем, знак Древа на плече. Лежал на боку, подтянув колени, и лицо у него было спокойное, будто он спал и ему не мешали.

Присел рядом. Рана шла через живот и вбок, длинная, ровная. Края чистые, разошедшиеся, и никакой рваности по ним не было вовсе. Разглядывал долго. Клинок? Похоже: ровно, глубоко, одним движением. Либо техника похожая на мой Звериный Срез. Точно не зверь: он не будет обыскивать.

Мешок валялся в двух шагах, вывернутый наизнанку. Пояс расстёгнут и вытянут из петель. Ножны пустые. На левом запястье осталась светлая полоса, какая бывает от ремешка, который носили долго.

Нашёл ещё один труп, он лежал шагах в двадцати пяти, дальше по улице. И этот парень бежал, перед тем как его убили. Отпечатки перед ним шли длинными прыжками, с глубокими носками, а последние два вовсе смазаны. Упал он ничком, вытянувшись, и рука была выброшена вперёд.

Ударили в спину. Рана вышла короче и глубже первой, так ещё вокруг неё ткань выгорела. Провёл пальцем по краю. Ткань крошилась и осыпалась чёрным, а под ней кожа была бурой, будто приложили железо из горна.

Отсел на пятки и сразу оглядел обоих, чтобы понять, что произошло. Следы дальше уходили в две стороны. Похоже, группа из школы Древа наткнулась на кого-то. Двоих убили и они потом сбежали. Меня интересовало, кто и что за техники применили. Хочется быть готовым, если встречу этих людей в руинах.

Сектантская метка молчала, поэтому решил двигаться дальше по следам группы Айлет. Прошёл по ним, наверное, шагов шестьсот. След вёл вниз, свернул в узкий проход между двумя стенами и вывалился в квадратный дворик, откуда расходились три хода. Там они постояли: песок вытоптан кругом, а в середине круга примятое пятно, будто на землю опускали что-то тяжёлое.

Из дворика следы шли в дальний ход и там пропадали на камне. Я не знал, ушли ли оставшиеся четверо дальше по плитам, или их увели отсюда. Обошёл дворик по краю, проверяя боковые ходы. За дальней стеной открывался тупик: три стены, груда обвала, а в дальнем углу тень

Сначала я увидел накидку.

Серая. Наша.

Тело у меня рвануло вперёд раньше головы, и я одолел эти двадцать шагов за несколько пульсаций. Остановился и старался не смотреть на лицо. Присел и перевёл взгляд.

Керс?

Он лежал на спине, вытянувшись, с повёрнутой набок головой. Лицо в подсохшей грязи, губы серые. Глаза приоткрыты. Я положил ему зачем-то ладонь на грудь, хотя всё уже было понятно. Холодный.

Сел рядом на пятки. Внутри было пусто. Ни ярости, ни жалости, ни чего-то ещё, что положено. В этой пустоте я разглядывал его лицо и вспоминал, как двое суток назад он стоял и торговался. Тряхнул головой и проверил его тело. Ран не было. Обошёл кругом, приподнял плечо, оглядел спину, живот, шею, руки. Ссадины на локтях, содранные костяшки, кровь из носа, засохшая двумя дорожками, синяк вдоль челюсти. И всё. Ни разреза, ни выгоревшей ткани, ни пробитой груди.

Запястья. На обоих кожа стёрта до мяса, ровным кольцом, и стёрта в двух местах, будто держали, он вырывался, а потом перехватили заново.

Мешка при нём не было. Копья, что ему выдали, тоже. Ножны пустые, пояс срезан. Ворот распорот и вывернут. Следы вокруг я прочёл легко, потому что песок в тупике лежал ровно и никто его не топтал специально.

Керса сюда привели.

Отодвинул край распоротой накидки и посмотрел на грудь. Кожу рядом с источником выжгло чёрным кругом, а по краю шли зазубрины, будто кто-то вдавил в него железное кольцо зубцами внутрь. Провёл пальцем рядом и по спине пополз не холод метки, а тот, что я когда-то уже чувствовал. Внутри всё стянуло, а перед глазами вспыхнуло то, что я пытался забыть.

Ниша в камне. Печать, от которой не двигаются мышцы и язык. Тёмное железное кольцо с зубцами, направленными внутрь, и осколок ядра в середине. И спокойный человек с прямым носом, который объяснял мне, что страх и отчаяние делают источник плотнее, а потому лучше, если сосуд всё понимает.

Отдёрнул руку.

В этих руинах не только звери, люди Синары и школа Древа, но и… Секта Тихая Жатва?

***

Ситуация закручивается... Следующая глава будет 3 сентября.

***

Глава 4

Нужно проверить тех двоих, чтобы убедиться. Керс мог оказаться здесь сам, пытался уйти от людей Синары, столкнуться с Древом, да что угодно… Один труп ещё ничего не объясняет. Но если на тех двоих будет то же самое, картина станет другой.

Поднялся и направился обратно. Метку держал приоткрытой, слушал холод и всё время ждал, что он отзовётся из-за стены или из-под камня. Ничего.

Первый лежал там же, у стены, подтянув колени. Присел и взялся за ворот. Ткань поддалась плохо: кровь высохла, склеила её с кожей. Пришлось работать ножом: поддевать, подрезать и отдирать по кускам. Я старался не смотреть ему в лицо, слишком уж оно спокойное для мертвеца.

Отвернул край. Круг был на месте. Чёрный, выжженный над источником, с зазубринами по краю, направленными внутрь. Выходит, Керса взяли живым. Связали, обыскали, сняли оружие, а потом сделали с ним это. А парень из Древа сопротивлялся, поэтому его сначала ранили, чтобы не дёргался. Второго проверил быстрее. Отвернул ворот, раздвинул ткань. Третий такой же круг.

Отошёл к зданию, забрался внутрь и сел так, чтобы улицу видеть через щель. Метку не закрывал. Снова думал об артефакте Вельт и всё сходилось, пока я не встретил Древо. Теперь не сходилось уже ничего. Древо оказалось в этих же Руинах. На них тоже были холодные следы, которые я чувствовал через свою метку. Теперь трое учеников из двух школ лежат выпитые, и это только те, кого я обнаружил. Их источники стали пилюлями прорыва или чего-то другого.

Секте неважно, кто из нас из Равновесия, кто из Древа, а кто пришёл с Синарой. Они думают только р количество и качество полученных пилюль. Тридцать учеников Равновесия и как минимум семеро из Древа. Может, больше — я видел только одну их группу. И все Ростки далеко не первой ступени. Лучшего места для Жатвы не придумать...

Вот только раньше они работали тихо. Деревня, годы ожидания, специальные настойки. Людей растили, пока те сами не доходили туда, где их можно было взять. А здесь им будто принесли урожай и сложили в один круг. Рука сама легла на грудь, туда, где сидела моя метка.

Перед экзаменом проверяли источники не только в нашей школе, а во всех четырёх. Потом холодом отозвались мои, люди Синары и Древо. Матрица тронула всех разом и вместо одного вдоха украла у меня несколько часов. А если… предположение пришло и тут же мне не понравилось.

Что если эти метки не просто для того, чтобы быстрее и проще найти учеников в руинах, но и для того, чтобы их разбросать по ним. Ведь одно дело — группа в двадцать человек и совсем другое — одиночки… Доказательств у меня не было, лишь мёртвые ученики и след Жатвы.

Всю подготовку я думал, что экзамен — это охота. Что надо пережить пять суток, убить зверя и вернуться с ядром. Гонял своих, учил их держать строй, искать воду, не спать всем сразу. Теперь Вельт перестала быть угрозой, её место заняла секта. Сетка и звери возвышения… да уж, вот это экзамен, так экзамен

Но знают ли об этом школы?

Экзамен рассчитан на пять суток, а внешнюю помощь нам запретили. Кайр не говорил, наблюдает ли кто-то за руинами постоянно. Может, в школах до сих пор считают, что всё идёт как должно. Или уже поняли, что матрицы сработали неправильно, но не знают, где искать учеников. Либо наблюдатели здесь действительно были и до школ их известия не дошли.

Проверить я не мог. Значит, рассчитывать следовало на худшее: до конца пяти суток помощи не будет.

Вот бы ещё знать, сколько сектантов, почему-то мне кажется, что точно больше тех четверых, которых я видел. С этой мыслью я открыл глаза. Есть в этой ситуации кое-что хорошее. Звери на пути возвышения опасны не только для нас, но и для Тихой Жатвы тоже.

Поднялся и стряхнул песок с колен. Хоронить трупы я не могу, времени нет, да и это может привлечь ненужное внимание.

На третьем десятке шагов остановился. Моя сектантская метка. Она всё это время была приоткрыта. Я отпустил её ещё над Керсом и следил за окружением на ходу, а потом отвлёкся на кольцо, на выводы, и так и не придавил.

Отпустил её чуть шире и сосредоточился.

Точка.

Вторая.

Третья.

Все три находились в стороне, левее и выше по улице в полутора сотнях шагах, если верить моим ощущениям. Я не знал, кто это: мои, люди Синары, Школа Древа или... секта. Замер за выступом стены и ждал. Точки постояли на месте и потом сдвинулись все три разом и направились не вдоль улицы, а поперёк… ко мне.

Тело среагировало раньше головы. Отступил за угол, потом ещё на десяток шагов, к завалу, и там присел. Хотело убедиться, что они идут именно сюда. Через пятьдесят пульсаций сомнений не осталось.

Я уходил не вниз по улице, где песок держал бы каждый мой шаг, а вбок, по голому камню, потом через пролом в стене и вдоль внутренней стороны кладки. Ногу ставил на всю подошву и перекатывал вес. Копьё нёс прижатым к боку.

Первые триста шагов ушли на то, чтобы оторваться. Потом занялся следом. У поворота прошёл двадцать шагов вперёд по песку, ровно и отчётливо, оставляя читаемую цепочку. Дальше вернулся назад по собственным отпечаткам, ступая точно в них, и от поворота ушёл вбок через плиты.

Человек читает след глазами и идёт туда, куда след ведёт, а ведёт он в двадцати шагах и там кончается. Пока идущий соображает, ты уже в трёхстах шагах и в другой стороне.

Дальше двинулся вверх по осыпи на второй уровень обвалившегося дома и вниз с противоположной. Перепад высоты рвёт след надёжнее любой хитрости. На семисотом шаге присел за кладкой и отдышался. Бедро под тряпкой тянуло ровно, значит, не разошлось. Источник после ночи и еды поднялся до половины, и половину эту я собирался беречь как последнюю лепёшку.

Сосредоточился на своих ощущениях. Три точки позади и справа. Шагах в… двести, наверное, слишком размытые, и я плохо чувствую. Они идут за мной. Вот только как? Плевать.

Второй уход я делал как положено, вложив в него всё, чему научили руины. Сначала вода. Нашёл её по траве и по мошке, тем же способом, каким искал вчера, в провалившемся подвале у самой стены. Прошёл по ней прямо, шагов сорок, по колено, и холод поднялся до самых рёбер. Потом взялся за то, что похитрее. На дне лежал ил, чёрный и жирный, и я набрал его пригоршнями и вымазал сапоги, штанины, ладони, шею. Вонял он мокрой гнилью так, что свело нос. Дома так делали, когда шли на зверя, у которого нос лучше глаз. Вылез из воды на камень, оттуда вверх по обвалу, по перекрытию через два дома, и вниз уже за поворот.

Дальше ложный след, второй за утро, и этот я делал с выдумкой. Пробил хорошую цепочку в сторону провала между зданиями, куда полез бы любой, потоптался у края и оставил осыпь на кромке, будто спускался. Сам вернулся верхом. Ещё четыреста шагов по камню и плитам, потом щель между кладкой и завалом, где след негде оставить. Вылез с другой стороны, отошёл сотню и залёг за грудой битого камня, в тени.

Это просто обязано сбить любого со следа. Лежал и слушал. Ветер сверху, осыпь где-то далеко и собственное приглушённое дыхание.

Снова сосредоточился на своей сектантской метке. И вот тут внутри у меня всё оборвалось и полетело куда-то вниз. Три точки. Сто шагов. Идут прямо сюда. Злость я себе позволил ровно на пульсацию. Вода. Ил. Два ложных следа. Камень, перепад высоты, щель за завалом.

Пополз задом, пока груда не закрыла меня целиком, и дальше на четвереньках за угол. Потом двигался быстро и грязно: улицу поперёк, проход, под нависшим перекрытием, дворик, следующий проход.

Соображал на бегу. След я рву правильно и лучше, чем девять человек из школы. Значит, находят не по следу и не по запаху. Свернул в узкую улицу и прижался к кладке, потому что бег мешает думать. Первый раз они развернулись, когда я стоял у тел. Второй раз шли за мной, когда я ушёл на семьсот шагов. Третий раз обнаружили, когда я лежал за грудой и не двигался вовсе.

И тут у меня внутри всё сошлось так резко, что я перестал дышать.

Метка! Я же отпустил скрывающий глиф, чтобы чувствовать, и по ней они... находят меня? Но почему они вчера меня не заметили, когда я их нащупал ночью? Не знаю, но возможно, потому что они выбрали группу, а не одиночку.

Какой же я глупец… Почему я сразу не сообразил? Если я чувствую тех, на ком стоит метка, то почему они не способны на то же самое — особенно если умеют пользоваться этим?

Прижался лбом к холодному камню. Способ, которому я вчера радовался, оказался опасным и со своей ценой. Шалх… Новое место, потерянное время, ребята не понятно где. Новые звери возвышения, другие школы и теперь Секта. Слишком много всего и сразу, поэтому я и не подумал.

Разжал зубы. Хорошо, посмотрим как они будут меня искать, когда я не позволю сектантской метке быть активной и буду держать её под глифом сокрытия.

Новое место я выбирал не как укрытие, а как позицию для наблюдения. Прошёл ещё шагов двести, забрал вверх по осыпи и нашёл нужное: обвалившийся дом, у которого второй уровень сложился внутрь и лёг косо. Между перекрытием и стеной оставалась щель, и в неё я протиснулся боком.

Тесно, темно, два выхода, и кусок улицы шагов на сорок как на ладони. Положил копьё вдоль тела и начал ждать. Считал вдохи и дошёл до четырёхсот, и за это время трижды решил, что ошибся и они прошли мимо.

Потом внизу зашуршало.

Они вышли на улицу с дальнего конца: двое по одной стороне, третий по другой, с отставанием шагов в десять.

Разглядывал я их жадно, потому что второго такого случая могли и не дать. Одеты просто: тёмные штаны, рубахи, короткие куртки без знаков и накидок. Ничего, что кричало бы о секте. На поясах ножи, у двоих короткие мечи, у третьего только нож, и вот этот третий двигался лучше остальных.

Обувь мягкая, с тонкой подошвой, которая не оставляет отпечатка на камне и почти не оставляет на песке. Лица обычные. Городские лица, каких на рынке сотня.

Быстро прощупал их источники: двое на пятой и шестой ступени Ростка, а третий выше: седьмая.

Они дошли до середины улицы и остановились. Седьмая ступень стоял, опустив руки и не двигал головой. Слушает, ищет? Он медленно развернулся кругом и осмотрел улицу в обе стороны.

— Ну? — произнёс тот, что пятой ступени Ростка.

Голос дошёл до меня чисто, потому что улица узкая и стены гоняют звук.

— Нет, — ответил сильный.

— Как нет?

— Так. Не чувствую никого.

Внутри у меня сделалось горячо и холодно разом.

— Он же шёл в этом направлении.

— Да. — Сильный повёл плечом. — Но теперь нет.

— Сдох, что ли?

— А я знаю? Может, убился, где ненароком, или его тварь съела.

— Хитрый и проворный шмыг был… — сплюнул шестая ступень. — Бегал быстро, заметал следы хорошо. Даже стало интересно, кто там. Вдруг из дружины?

— Плевать, — оскалился седьмая ступень. — Их ещё тут много. Нам хватит.

— Не забывай, что нам ещё делиться, — поморщился самый слабый из них.

— Это не твоего ума дело, — оборвал его сильный. — Давайте проверим, что случилось с нашей пилюлей. Если помер сам… туда ему и дорога, а вот если зверь… уходим.

И вот тут они разошлись и сделали это плохо, если сравнивать с тем, как двигались до этого. Тот, что помельче, полез в первый попавшийся проём. Второй прошёл по улице туда и обратно, глядя под ноги, и прошёл прямо по тому месту, где я пересёк её поперёк, и ничего не увидел вовсе.

Лежал в щели и глядел на это сверху, и внутри у меня медленно расходилось тепло, злое и очень приятное. Они не охотники. Совсем. Тот, что помельче, топтался по песку, стирая всё, что там было. Второй читал след, задирая голову, будто искал меня на стенах. Сильный стоял посреди улицы и вовсе не искал.

Значит, у меня есть преимущество перед ними. Метку-то они чувствуют, а вот со следом работать не умеют. Всё, что нужно, просто не убирать сектантский глиф сокрытия. И как мне тогда искать ребят? Я пока не знал, подумаю об этом потом.

Они бродили по улице ещё пульсаций пятьсот. Уходили, возвращались, лазили по проёмам. Один раз тот, что помельче, полез на осыпь и добрался почти до моей щели. Я лежал, положив ладонь на древко, и считал, чем буду бить и куда. Он остановился в шести шагах и слез обратно. Потом они собрались на середине.

— Хватит, — обронил сильный. — Провалился куда-то, или его унесли и сожрали.

Дождался, когда они ушли вниз по улице, вылез и двинулся вверх по уклону, через соседний квартал. Не следом за ними, а хотел разойтись окончательно. Прошёл, наверное, тысячу шагов. Прямого пути наверх не было. Дважды завалы уводили меня вбок, один раз пришлось обогнуть провал и почти вернуться на прежнюю высоту. В итоге я не столько ушёл вверх, сколько описал через кварталы широкую дугу.

Руины здесь переменились. Дома стояли выше, в три и четыре уровня, и плотнее, а улицы сузились до того, что местами я доставал до обеих стен, разведя руки. Сверху висели остатки перекрытий и переходов, сложенные друг на друга, как доски в кучу.

Место мне не понравилось сразу. Слишком узко, чтобы драться и слишком много верха, который не использовать. Пришлось двигаться по земле, потому что перекрытия висели косо и держались на честном слове.

И тут я заметил царапины на стене. Четыре борозды, глубокие, в палец шириной, шли по кладке наискось на высоте моей груди и уходили вверх. Крошка под ними лежала свежая, не слежавшаяся. Провёл пальцем. Дно у борозды было не сколотое, а продавленное, будто камень примяли, а не расковыряли. Поднял голову. Такие же нашлись выше, ещё выше и под самым карнизом, одна за другой, ровной цепочкой, как идёт по стволу зверь.

Кто-то тут лазит по стенам постоянно, так ещё весит немало. В эту пульсацию из поперечного прохода за спиной донеслись голоса. Оборачиваться на открытом не стал, нырнул в первый попавшийся проём и уже оттуда выглянул.

На улицу вышли те самые. Горло сдавило, как… как они меня нашли, если я не открывал свою метку?

— Что тут? — спросил один из них.

— Кто-то рядом, чувствую троих, а может четверых, — ответил седьмая ступень.

Выдохнул. Не за мной. Рядом есть кто-то, возможно мои. Я должен им помешать. Как? Двое примерно моей ступени и один сильнее. Два, может быть три, обычных Звериных Среза я сделаю, но не больше. Хватит ли мне, чтобы убить? Их техник я не видел, только то, что остаётся после.

Они почувствовали троих и если завяжется драка… то смогу атаковать незаметно и убить хотя бы одного, а может и двух. Мне никак было не избавиться от желания прикончить их. Перед глазами та ночь и ниша в которой меня хотели выпить. Лаэрс и то как он спокойно говорил о пилюлях из людей. А перед этим Вирг и его метка на мне. Сколько у меня проблем из-за них? Так что они для меня были как Сейна или Скалец — твари, что заслуживают смерти.

Дождался, когда они пройдут и двинулся за ними. Отставал шагов на сорок-пятьдесят и держался стен и проёмов. Всё, о чём сейчас думал — как их остановить, но ничего толкового в голову не приходило. Всё зависит от того, кого они там встретят и как завяжется бой.

Они дошли до перекрёстка двух узких улиц и там задержались.

— Где? — спросил тот, что помельче.

Сильный постоял.

— Ушли! Похоже они побежали, не чувствую куда…

И тут он вытянул руку. С ладони у него сорвался чёрный шар и ударил в стену. Кладка треснула. От места удара разошлось тёмное пятно, а потом потянуло горелым, долетело даже до меня. Разозлился? Сектант ударил второй раз. И тут я понял, что это не эмоции, а кое-что другое. Выглянул и заметил, что с той стороны, за кладкой, был проход, и он его вскрывал, чтобы не идти в обход.

Камень поехал, и кусок стены обвалился внутрь с грохотом, который в узкой улице отдался так, что у меня заложило уши. Под ладонью, которой я опирался на кладку, прошла дрожь. Отдёрнул руку и не понял ничего, а потом стена напротив них разошлась. Из глухой кладки, в которой не было ни проёма, ни щели, вышел удар наружу, выбив камень веером.

Тот, что помельче, стоял к ней спиной. Его сложило пополам и швырнуло через улицу. Он влетел в противоположную стену лицом, от удара голова у него запрокинулась назад и упала на спину. Сектант сполз и остался лежать. Двое оставшихся развернулись к стене, из которой это пришло. В стене была дыра, а в ней ничего.

Я вжался в проём и не двигался. Тот, что покрупнее, шагнул к дыре и заглянул в неё, выставив меч.

— Пусто!

— Отойди от стены, — гаркнул сильный.

— Да там нет ниче…

Второй удар вышел из кладки на два шага левее. Я успел разглядеть, как всё происходило, потому что смотрел уже туда. Камень выпучился, продержался пульсацию и лопнул наружу, и вместе с крошкой из стены вылетело что-то длинное и тонкое, ударило и убралось обратно быстрее, чем я моргнул.

Второго сектанта достало вскользь, по плечу и по рёбрам. Развернуло, впечатало в кладку и уронило.

Он поднялся на одно колено и заорал.

— Сзади! Она в стене!

— Не в стене, — рявкнул сильный. — А на стене! Стенолаз, шалх тебя задери!

Новая тварь? Седьмая ступень отскочил на середину улицы, где до обеих стен было одинаково далеко, и задрал голову. Я повторил за ним.

Оно висело на кладке в трёх моих ростах над улицей, головой вниз. Тело длиной в полтора человека, приплюснутое сверху, вжатое в стену до того, что казалось её частью. Шкура бугристая, серо-бурая, в тон старому камню, с какими-то пятнами. Четыре кривые лапы, разведённые широко, и на каждой пальцы, растопыренные, как у той твари, что вчера воровала мою лепёшку, только длиной с мою ладонь. Они держали его на отвесном камне так спокойно, будто он лежал на полу. Хвост у него был втрое длиннее тела, и лежал он по стене длинной петлёй, сегментами, а к концу утончался и заканчивался чем-то тёмным и острым. Вдоль хребта у него шла длинная дуга. И тут до меня дошло его давление: девятая ступень Ростка, не меньше.

Стенолаз развернулся на месте, переставив лапы по очереди, и хвост его пополз по кладке. Кончик лёг на камень. И вот тогда я понял, что видел. Он не бьёт по цели, а по стене. Хвост дёрнулся и хлестнул по кладке в стороне от людей, шагах в трёх, и удар этот я услышал глухо, будто по мешку с песком. А вышло с другой стороны улицы, из противоположной стены, за спиной у крупного, выбило камень, и его снова уронило, и на этот раз он завыл и остался на четвереньках.

Сильный не растерялся.

— Вниз его! — заорал он. — По кладке бей, не по нему!

И ударил сам, той же чёрной штукой с ладони, только не в тварь, а под неё. Кладка под Стенолазом почернела и просела, и одна лапа у него сорвалась. Тварь качнулась, перехватилась и переползла на два шага в сторону, к целому камню. Сектант поднялся и швырнул в него что-то со своей руки, короткое и белое, и вот это ушло мимо и раскрошило стену выше.

Стенолаз ударил снова, а потом упёр все четыре лапы в стены. После удара ему почему-то нужно держаться и перед ним. Он не двигался, когда использовал умения. Полезная информация.

Удар вышел из кладки в четырёх шагах от того места, куда он бил, и вышел точно за спиной у сильного. Того спасло только то, что он ждал. Он ушёл вперёд перекатом, и камень, вылетевший из стены, прошёл над ним и раскрошился о противоположную кладку.

— Не стой у стен! — орал он. — Середина! Держись середины!

Поймал себя на том, что наблюдаю за этим боем зверя и сектантов с каким-то удовольствием. Один мёртв, второй ранен, они боятся и мне даже ничего не пришлось делать. Ещё и узнал о новой твари. Никогда не думал, что буду болеть за зверя, а не за человека, хотя какие они люди… такие же твари, даже хуже.

Пока они возились, я наблюдал за стенолазом и запоминал его повадки и то, как он охотится. Он всё время наверху, за всё время не спустился ни разу. Значит, если его скинуть, то есть шанс убить. Чтобы активировать свои умения, ему нужен контакт с породой. Ни одного прямого удара, хотя дважды мог достать хвостом напрямую.

Плохо, что бьёт он вроде бы в одну сторону, а выходит — где угодно. В этом его преимущество, если не заметил, то потом тебя может накрыть с любой стороны. Что ещё? Дрожь, да, я её почувствовал до того, как он ударил. Решил проверить ещё раз. Положил ладонь и закрыл глаза. Вибрация мелкая, то быстрее, то медленнее и потом удар — умение от Стенолаза.

Попытался всё сложить вместе. Мне нужно: слушать, смотреть, нюхать, ждать давления от Плакальщика, теперь ещё эта тварь… рука должна быть на камне, стене, на чём угодно твёрдом. Вот это задачка… с таким я не справлюсь. А ещё есть моя метка, которая может помочь почувствовать сектантов, других помеченных, но при этом выдать меня.

Снять зверя у них не получилось, поэтому они выбрали самое верное из того, что было.

— Уходим! — рявкнул седьмая ступень. — Быстрее, туда.

Правильно решил. В широком месте кладка не сходится над головой, и стены далеко, и удар не достанет сразу обоих. Вот только ещё добежать надо. Они рванули вдоль улицы к перекрёстку, второй отставал, потому что был ранен и держался за бок.

Стенолаз пропустил их шагов десять, а потом двинулся. И вот тут я понял, зачем ему такой длинный хвост. Он не пополз следом, а перекинулся через свод улицы, переставив лапы четырьмя движениями, и вышел впереди. А хвост его в это время оставался на прежней стене, и через него прошёл удар.

Из кладки перед бегущими вылетел камень. Раненный влетел в него грудью на полном ходу. Его подняло, пронесло два шага и уронило на спину. Он захрипел и попытался подняться, не вышло, только пятки скребли по песку.

Седьмая ступень не остановился и даже не обернулся. Добежал до перекрёстка и ушёл вправо. Стенолаз за ним не бросился, а начал спускаться, впервые за весь бой. Опустил голову вниз, перебирал лапами, а последние два человеческих роста просто отпустил себя. Упал и приземлился так тяжело, что песок подпрыгнул.

На земле он выглядел иначе. Ниже, шире и, как ни странно, беспомощнее. Лапы у него разъезжались, брюхо почти касалось песка, и разворачивался он не шагом, а всем телом, переставляя себя по частям очень медленно. Запомнил.

Он подошёл к тому, что хрипел, и накрыл его. Смотреть я не хотел, но всё равно глядел. Крайне полезно знать, как эта тварь ест и сколько на это уходит. Зверь вскрыл живот одним движением челюстей и взялся за внутренности. Хрип оборвался быстро. Отвернулся и подышал через рот. Когда я вернулся к наблюдению, тварь уже жрала первого убитого сектанта.

И тут я кое-что почувствовал. Давление поднималось от зверя, и оно было сильнее, чем во время боя. Стенолаз не перешёл на новую ступень, но процесс уже начался. Давление наливалось прямо во время еды, становилось плотнее, тяжелее, будто тварь вытягивала из мяса чужую силу и складывала внутри себя.

Вот так просто?.. Убил, съел — получил материал для возвышения. Потом, наверное, придётся залечь, переварить добытое и перестроиться, как когда-то сделал скалих после смерти отца Айны и его группы. Неделю назад я объяснял это ребятам на полу нашей комнаты, а теперь видел начало собственными глазами.

Выходит, для зверя человек или сектант — то же сырьё, из которого Жатва делает пилюли прорыва. От этой мысли во рту сделалось кисло.

Стенолаз доел, постоял и полез обратно на стену. Поднялся он не там, где спустился, а на противоположной, и поднимался неспешно, вдавливая пальцы, пока стена под ним крошилась и сыпалась тонкой струйкой. Дошёл до карниза, перевалил через него и исчез.

Давление отползло вверх, дальше вбок, а потом пропало вовсе. Выбираться я не спешил. Отсчитал пятьсот пульсаций и только тогда положил ладонь на кладку и подержал её там, слушая камень. Ничего. Ещё двести.

Вылез.

Улица выглядела скверно. Три пролома в стенах, крошка по всему песку, обвал у перекрёстка и остатки от двух. Меня не интересовали трупы, а вот мешок, тот, что был у первого — да. Вдруг там есть что-то полезное. Присел рядом и взялся за работу, стараясь дышать ртом. Мешок был небольшой, из плотной ткани, с двумя ремнями, и лежал под сектантом. Выдернул, отряхнул и раскрыл прямо на песке.

Разбирал быстро. Мазь. Плоская деревянная коробочка с притёртой крышкой. Открыл, понюхал, и брови у меня поползли вверх. Запах я узнал. Так пахло то, чем Сорра мазала мне раны. Может что-то другое, но основа та же. Держал открытую коробочку в руке и думал. Такое не варят в подвале на коленке. Такое делают там, где есть травы, весы и человек, знающий, сколько чего класть. И покупают там же, где покупают все. В городе.

Убрал в Схрон и продолжил разбирать. Клинок в полторы ладони, узкий, с тёмным отливом, заточенный так, что край собирал свет ниткой. Рукоять обмотана шнуром достаточно умело. Мой школьный рядом с ним смотрелся деревяшкой.

Хорошая фляга из вываренной кожи, полная, с пробкой на шнурке. Взвесил на ладони и чуть не рассмеялся, потому что полдня назад сидел в темноте и шил себе мешок из четырёх шмыгов, тыкая иглой в палец.

Дальше была еда: полоски вяленого мяса, лепёшки в тряпице и мешочек соли. Пилюли, три штуки в отдельной коробочке, тёмные и шершавые. Повертел одну в пальцах. По виду восстановительная, из тех, что дают в школе после тяжёлых занятий. Вот только класть их себе в рот, я не спешил, даже если это они. Я не уверен, да и мне хватило тех сектантских пилюль, которые я уже проглотил.

Всё ушло в Схрон. Последнее я нашёл не в сумке. Пояс у него был широкий, кожаный, и я снял его, потому что ремни в руинах вещь полезная, а мой держался на честном слове. Стягивая, нащупал под пальцами шов, а там что-то вшито. Подпорол новым ножом. Внутри лежал шнур. Короткий, в два пальца длиной, и пепельного цвета, сплетённый втрое. На нём было три узла, и узлы шли не как попало, а через равные промежутки: один посередине и два по краям.

Знак Тихой Жатвы я знал слишком хорошо, тут было что-то другое. Решил забрать тоже, вдруг это какой-то артефакт, похожий на тот, что мне дал Эрхард? Или это условный знак, чтобы подтвердить, кто ты, как жетон на моей шее?

Уже собирался уходить, но решил ещё раз проверить сумку, после того спрятанного шнура. Продавил всё пальцами и обнаружил кое-что в кармане, который был зашит. Вспорол и достал. Сначала я решил, что это тряпка. Кусок выделанной кожи, мягкой, сложенной вчетверо, потёртой на сгибах до белизны. Развернул на колене и разгладил ладонью.

Сердце стукнуло так, что отдалось в горле. Карта, это была карта! Заставил себя сперва оглядеть улицу и только потом склонился над кожей. Работа старая. Линии выцвели и местами стёрлись, а чертил их кто-то умелый: улицы шли ровными нитями, кварталы заштрихованы, обрывы отмечены зубчиками. Вот только в руках у меня был кусок. Один край был рваным, обтрепавшимся и залоснившимся, и мне досталась четверть, а может, и меньше.

В нижней части шла двойная линия, и за ней ничего. Пусто. Край города, там, где кончается кладка. От края внутрь вели три широких хода, шире всех прочих улиц, и сходились они к одному месту, обведённому кругом. Внутри круга стояло что-то вроде площади.

Пальцы у меня похолодели. Три широких хода вели от края руин к одной площади. Не через завалы и узкие проходы, а по дорогам, которыми могли пройти люди с грузом, повозки или дружины.

Если место сбора выбирали так, чтобы до него сумели добраться ученики без карты, эта площадь подходила. Три дороги, край старого города и большой ориентир, который трудно пройти мимо. Вот только подходила — ещё не значит, что школой выбрана именно она. Место могло находиться у любого из трёх входов или вообще за пределами моего куска карты.

И даже если я угадал с площадью, оставалась проблема похуже: я не знал, где нахожусь относительно этой части.

Место на коже было чужим. Ни своей улицы, ни водосборника, ни того перекрёстка, где ночью лежал на галерее. Ориентиров хватало, вот только все они были такими, какими их видел человек, чертивший эту кожу, а с тех пор половина стен обвалилась.

Может, я стоял сейчас в двух сотнях шагов от края карты. А может, за её обрезанным краем, и тогда толку от неё как от чужой сумки. Провёл пальцем по трём широким ходам. Всё равно. Раньше у меня не было и этого. Я знал только, что кусок города лежит на боку холма, и шёл вверх по уклону, потому что вверх обычно приводит куда-нибудь. Теперь у меня был хотя бы вероятный ориентир: площадь у края руин и три дороги, способные к ней вывести.

Оставалось найти хотя бы одну широкую и понять, куда она ведёт. И вот тут я заметил ещё одно. По всей карте, там и тут, стояли пометки. Не части нарисованного изначально, а нанесённые позже, другой рукой и другой краской, тёмной и уже побуревшей.

Это же те самые три параллельные черты... Наклонился и пересчитал. Одиннадцать штук, по всему участку карты: у перекрёстков, у краёв кварталов, у обозначенных провалов. Выходит это... их стоянки, схроны, места передачи? Я не знал, но понятно одно — отмечены они заранее. На ночь я выбрал дворик, разглядел кострище и следы от ящиков и решил, что там сидели наблюдатели школы. Потом свалился в водосборник, увидел три черты, отметил себе, что ходами кто-то пользуется, развёл огонь и лёг спать на одной из их точек…

Одиннадцать отметок только на этой части карты. Зачем они притащили ящики, и для чего им требуется столько подготовленных мест? Одной группе вряд ли понадобилась бы такая сложная и продуманная схема действий. Выходило, что сектантов здесь должно быть больше тех четверых, которых я видел вчера и этих троих, и прибыли они сюда не вчера. Посмотрел на сектанта ещё раз. Почему у них только кусок карты? Может у каждой группы есть своя часть территории в руинах, где они охотятся на учеников? Возможно...

Поднялся с колен и оглядел улицу с проломами, крошку по песку и то, что осталось от двоих. Уходил я оттуда быстро и по земле, не касаясь стен. Дважды останавливался и клал ладонь на кладку, слушая камень, и оба раза ничего не находил.

Прошёл тысячу двести шагов, свернул трижды, забрался вверх по уклону и вышел туда, где улицы расширились, а дома осели до одного уровня. Тут было светло и просторно, и после узких проходов я дышал полной грудью. Сел за обломком стены и взялся за проверку по новому правилу. Открыть сектантскую метку на один счёт, тут же закрыть и сместиться. Так быстро они не должны меня почувствовать, для них все ученики пульсируют постоянно.

Сосредоточился, нужно успеть за такой короткий промежуток времени. Отпустил глиф. Досчитать я не успел: метка сама вылетела вверх, дорвавшись, и я придавил её обратно, и на всё ушло меньше вдоха. Очень непросто, так ещё и энергии на такой способ тратится очень много. Но мне хватило. Пусто в трёх сторонах и одна точка слева и впереди, шагов сто, может, чуть больше.

Сидел за камнем, держал глиф прижатым, и внутри колотилось. Одна. Ночью на перекрёстке их было четверо, утром за мной шли трое. Обычно они ходят группами. Значит, впереди скорее помеченный ученик. Или тот самый сектант седьмой ступени, который бросил двоих и ушёл с перекрёстка.

Придавил радость, которая полезла раньше времени. Проверять буду глазами. Обходил широко, по дуге, чтобы выйти не спереди, а сбоку. Через полторы сотни шагов нашёл след. Отпечаток был глубокий. Не просто чёткий, а продавленный, с тяжёлой пяткой, и носок разворачивало наружу. Тот, кто его оставил, вбивал ногу в песок, будто под ним не руины.

Присел и провёл пальцами. Встал и надавил ногой на песок и сравнил. Твёрдая школьная подошва с рантом. Двинулся по цепочке дальше.

Кто-то очень плохо двигался и даже не прятался. Дважды топтался на месте. Один раз, судя по отпечатку ладони и коленей, падал. В одном месте на песке нашлось тёмное. Присел и потрогал. Кровь. Дальше след повело вбок, и он привалился к стене плечом, потому что на кладке остался смазанный след с налипшим песком.

Вдруг это кто-то из ребят? Уже шагнул дальше, как сдержался, мало ли кто ходит по этим руинам в школьной обуви? У всех Стеблей такая. Прошёл ещё двести шагов и нашёл то, что решило вопрос. Борозда от древка. Полоса по песку шагов на пять, там, где человек волок копьё, потому что нести на весу уже не мог. Рядом отпечаток из тех, что оставляет держащий копьё в левой руке.

Из двух групп сектантов, что мне попались... ни у кого не было копья. Сел на корточки и позволил себе улыбнуться. Пока всё указывало на сына дружины.

След привёл к развалинам дома, у которого уцелел угол и часть стены. За углом всё было вытоптано. Не аккуратно, а грубо: человек ходил тут кругами, садился, поднимался, снова ходил.

Остановился шагах в тридцати, за грудой камня, и оглядел место как следует. Убежище выбрано скверно. Один вход, сверху нависает край перекрытия. Тот, кто там сидит, не видит ничего, что подходит с двух сторон.

Открыл рот, чтобы окликнуть и закрыл, пригнулся и двинулся ближе, обходя открытое место, и в этот момент из-за угла ударил голос.

— Стой где стоишь!

Голос был сорванный, хриплый и злой, и я узнал бы его из тысячи, потому что этот голос орал мне в ухо каждый день несколько месяцев.

— Тавр? — ответил я и почувствовал, как с плеч что-то упало.

Тишина.

— Нас тут много! — заорал он. — Слышишь?! Много! Пятеро! Нет, семеро и двое с луками!

Прикрыл глаза и выдохнул. Врёт он всегда одинаково: слишком подробно.

— Тавр. Это Рейланд.

— Заткнись!

Что-то грохнуло за углом, будто он опрокинул камень.

— Заткнись! — Голос сорвался совсем. — Не смей! Не смей его голосом!

Вот теперь я понял, и от этого понимания внутри у меня похолодело.

— Тавр, послушай…

— Он уже так делал! — заорал он. — Ночью! Варисом звал! А потом… а потом…

Голос захлебнулся.

— Я не пойду! Слышишь?! Не пойду больше!

Шагнул вперёд, из-за груды, во весь рост, и поднял руки, чтобы он увидел, что копьё я держу опущенным.

— Гляди на меня, — сказал я громко и ровно. — Тавр. Я стою на открытом.

Из-за угла показалось лицо. Разглядел я его за одну пульсацию, и лучше бы не разглядывал. Губы у него потрескались и запеклись, и по нижней шла чёрная корка. Глаза ввалились так, что скулы торчали. Правую руку он держал прижатой к животу, и предплечье под рукавом было толще, чем должно быть.

— Ты не он, — замотал головой Тавр.

— Я — это я.

— Не он! — Голос у него сорвался в визг. — Рейланд бы… Рейланд бы не пришёл! Потому что… потому что… мёртв.

Левая рука у него дёрнулась к поясу.

— Тавр!

— Не подходи!

Нож вышел из ножен, и рука ушла в замах. Клинок летел в меня.

Глава 5

Вот только вышел он криво. Я сместился на полшага, и нож прошёл мимо плеча, стукнул о кладку за спиной и утонул в песке. Моё копьё осталось опущенным. Поднимать его я не собирался, потому что стоило показать Тавру острое, и он полез бы на меня в ту же пульсацию.

— Промазал, — сказал я спокойно.

— Уйди!

Голос у него сорвался на последней букве и ушёл в хрип. Он держался за угол стены левой ладонью, и пальцы у него на кладке подрагивали. Правую руку прижимал к животу, локтем внутрь.

— Тавр, послушай.

— Не слушаю!

Отступил на шаг, чтобы между нами прибавилось расстояния, и опустился на корточки. С человеком, который сидит, труднее драться. Надеюсь, что он перестанет видеть во мне угрозу, даже если голова всё ещё продолжает орать.

Он это заметил и сбился.

— Чего сел?

— Разговариваю.

— Он тоже разговаривал!

Кладка у него под ладонью хрустнула, посыпалась крошка.

— Всю ночь звал. Варисом. Потом тобой.

Хотелось назвать его набитым дураком, но я сдержался. Спорить с человеком, который уже решил, что перед ним тварь... бесполезно. Любое моё слово он повернёт в пользу собственного страха. Значит, нужны не слова, а проверка.

— Хорошо, — согласился я. — Разберём это. Положи ладонь на камень.

— Что?

— Ладонь на стену, как я учил.

Он не двинулся, только глаза сузились.

— Зачем?

— Затем, что когда она рядом, звук пропадает. Весь. Ветер, осыпь, собственное дыхание. Ты это слышал?

Тавр моргнул.

— И ещё, кое-что. Она давит источником, когда заходит. Твой Росток сожмётся сам, ты его не удержишь. Слушай.

Он всё-таки положил ладонь. Постоял, прижимаясь щекой к кладке, и по его лицу прошло что-то.

Наверху ровно тянуло ветром. Где-то за домами сыпалась струйка песка. В соседнем квартале коротко крикнула птица, обычная, мелкая, из тех, что живут в проломах.

Мир звучал.

— Тавр… — выдохнул я. — Зверь копирует голос, но не облик.

— Чушь! — выставил он копьё вперёд.

Не вышло. Жаль. Значит, одной проверки оказалось мало. Придётся ломать не сам страх, а то, на чём он держится.

— Она бы уже напала, — положил я. — А я тут сижу на открытом с той пульсации, как тебя нашёл. Если бы я был ей, то, наверное, бы не говорил так много и так связанно. Она же только тебя звала.

Тавр не убрал ладонь и не ответил.

— Ты думаешь, она берёт голоса тех, кого забрала. Так тебе сказали? — решил я кое-что проверить.

— Так и есть! — Он оттолкнулся от стены. — Варис звал! А потом… потом ты. И если она тобой говорит, значит…

Он не договорил.

— Значит, я мёртв, — закончил за него. — Понимаю, откуда взялось, но это не правда.

— Не ври мне.

— Первый раз она позвала меня голосом моей матери.

Тавр замер.

Ветер прошёл поверху и утих. Он глядел на меня и ждал продолжения, а я тянул паузу нарочно, чтобы до него наконец дошло.

— Мою мать никто не забирал, — сказал я. — Она много лет назад, за сотни километров отсюда, и голоса её тут никто не слышал. И я его пять лет не слышал.

— Тогда откуда…

— Из моей головы.

Он открыл рот. Закрыл.

— Она лезет не к мёртвым, — сказал я, — а к живому. Стоит ей подобраться к тебе достаточно близко, как она достаёт из тебя тот голос, на который ты откликнешься быстрее всего. Не самый громкий и не самый недавний, а самый дорогой.

Тавр сполз спиной по стене и уселся в песок. Правую руку он так и держал прижатой.

— То есть Варис…

— Может быть жив. Я говорю, что её зов ничего о нём не сообщает. Ни хорошего, ни плохого. Она вытащила его из тебя, потому что ты по нему скучал.

Он опустил голову. Плечи у него дёрнулись один раз, коротко, и он их придавил.

— Я его уже похоронил, — выговорил он в колени. — И тебя.

— И меня, — согласился я. — А потом я вышел из-за камня, и ты решил, что это она.

— А как я должен был решить?!

Он вскинулся, и злость у него вышла жалкая, потому что голоса на неё не хватило.

— Правильно решил, — сказал я. — Не спорю. Вот только твоя осторожность оказалась чрезмерной.

Он уставился на меня, будто ожидал совсем другого.

— Только у неё есть слабое место, и ты его сам нашёл, не поняв, — продолжил я. — Она вытаскивает из твоей головы готовое. Голос, слова, воспоминание, чужую рану. Но то, чего ты сам ещё не сложил, ей взять неоткуда.

Тут я немного приврал. Я не знал, умеет ли Плакальщик думать над тем, что вытаскивает, но мне сейчас требовалась не правда до последней крошки. Мне необходимо заставить Тавра усомниться.

До него дошло не сразу. Потом он поднял лицо.

— Значит, спрашивать надо…

— Не о том, что ты знаешь. О том, до чего мог бы додуматься, но не додумался.

— И что это?

— Ответь сначала. Почему Гарст рассказал всё мне, а не тебе?

Тавр нахмурился.

— Потому что он меня ненавидит.

— Нет. Если бы хотел только отвадить тебя от Стражи, сказал бы сам. Он отправил меня, потому что знал: от него ты услышишь угрозу, а не правду. Решишь, что он опять пытается загнать тебя в дружину.

Тавр перестал дышать.

— Он так и сказал мне у стены в Нижнем Клине: «Объясни ему, где его место. Скажешь ты, а не я». И не потому, что не мог, он знал, что ты ему не поверишь.

— Я мог сам до этого додуматься, — выговорил Тавр.

— Мог, но не додумался. И Плакальщик, похоже, тоже. Он достал из тебя голос Вариса, его раненый бок и мой голос. Всё готовое. А сложить одно с другим не попробовал.

Тавр долго смотрел на меня.

— Это ничего не доказывает.

— Не доказывает, — согласился я. — Но мир вокруг звучит, твой источник не сжимается, я перед тобой и даю тебе ответ, которого в твоей голове не было в готовом виде. Если этого мало... Выживем — спросишь у Гарста.

Тишина продержалась долго. Потом он завалился набок, упёрся здоровой ладонью в песок и остался так стоять на трёх точках, свесив голову, и я услышал, как у него в горле что-то дважды щёлкнуло.

Подошёл, присел рядом и положил руку ему на загривок. Он вцепился мне в предплечье и держал крепко, как держатся за древко, когда падают.

— Ты живой, — сказал он куда-то в песок.

— Живой...

Первое, что я проделал, когда он смог подняться, — это увёл его оттуда. Место он выбрал скверно. Даже сектанты, которые не умеют читать след, наткнулись бы на такое случайно, а Плакальщику там и заходить не пришлось бы: подошёл поверху и снял.

— Тут нельзя, — сказал я.

— Я тут уже много часов.

— Тебе везло несколько часов.

Он хотел возразить, поглядел на свои следы, петлявшие вокруг угла, и промолчал.

— А где?... — кивнул я на парня.

— Мешок? — криво улыбнулся Тавр. — Потерял.

— Понятно, — хмыкнул. — Теперь понятно, почему он такой.

Копьё он поднял левой и понёс, упирая пяткой в землю на каждом втором шаге. Нож я вытащил из песка и вернул ему. Шли медленно. Триста шагов вверх по улице, потом вбок через пролом, потом вдоль внутренней стороны кладки, где песок сменялся плитой и след не держался.

Он дышал ртом и запинался о ровное.

Место нашлось на четвёртой попытке. Угол дома, сложившийся внутрь так, что кусок перекрытия лёг на две стены наискось. Вход узкий; сбоку — второй лаз между кладкой и завалом; впереди — открытый двор шагов на двадцать, весь в битом камне, по которому тихо не пройти. Сверху нависало сплошным куском, а не козырьком, из-под которого удобно бить.

Обошёл двор по краю, наметил, куда уходить, и только после этого затащил Тавра внутрь.

Он опустился на камень и вытянул ноги.

— Всё, — выдохнул.

— Не всё. Сядь ровно, дай руку.

Рука была скверная. Рукав я разрезал ножом сектанта. Предплечье раздуло от локтя до запястья, кожа блестела и на ощупь горела так, что ладонь отдёргивалась сама. По внутренней стороне шёл длинный след — ссадина, забитая песком, и вокруг неё кожа побагровела и уплотнилась.

Прощупал кость. Тавр зашипел и дёрнулся, но не заорал, а это уже говорило о многом.

— Кость целая, — произнёс я.

— Она сломана.

Он глядел на своё предплечье с таким отвращением, будто оно ему не принадлежало.

— Ты полз по камню, содрал кожу и не промыл, — продолжил я, разбирая мешок. — Потом таскал копьё и падал. Оно воспалилось, и опухоль давит на всё остальное. Отсюда и то, что пальцы не работают.

— И что теперь?

— Промою, вычищу и замотаю. Скоро опухоль спадёт и ты ею сможешь держать.

Он выдохнул медленно, и по лицу у него прошло облегчение такое очевидное, что смотреть на него было неловко.

Воду я тратил щедро. Промывал долго, выковыривая песчинки ногтем, и Тавр всё это время глядел в стену и считал что-то одними губами. Потом полез в свой мешок за мазью и вытащил всё, что было на палец. Хватило на треть ссадины. Вторая коробочка лежала в Схроне, и она была сектантская. Другого варианта нет.

Сделал вид, что снова полез в мешок, а сам коснулся метки на щиколотке. Коробка появилась в руке. Ещё раз открыл и понюхал. Пахло правильно.

— Что это? — спросил Тавр.

— Мазь.

— У тебя же кончилась.

— Это не моя.

Он открыл рот, чтобы уточнить, и я его перебил:

— Сиди.

Размотал своё бедро. Рана под тряпкой выглядела лучше. Зачерпнул чужой мази на кончик пальца и провёл ею полосу длиной в палец по самому краю, там, где кожа целая.

Потом я сел и принялся ждать.

Тавр наблюдал за мной молча, и по нему было видно, что он понимает, чего именно я жду.

Жжения не пришло. Онемения не пришло. Кожа под мазью нагрелась ровно и приятно, точно так же, как нагревалась от школьной, и через сотню пульсаций тянущая боль по краю раны ослабла.

— Сколько ты будешь ждать? — не выдержал он.

— Сколько нужно.

— Это сколько?

— Двести девяносто девять.

Он засопел, но замолчал.

После трёхсот пульсаций ничего не произошло. Взял коробочку и принялся за его руку, накладывая толсто, не жалея, потому что жалеть в его случае вышло бы дороже.

— Откуда она? — спросил Тавр, когда я замотал.

— С мёртвого сектанта.

Ладонь у него дёрнулась под моей.

— Ты снял мазь с сектанта... и намазал сначала себе, а потом мне?

— Именно в таком порядке.

Он смотрел на меня долго и как-то по-новому.

— Ты безумный.

— Я осторожный. Безумный был бы, если бы намазал сразу тебя.

Пить он попросил не сразу, а когда я закончил с рукой, и попросил так, будто стеснялся. Достал из мешка свою новую флягу и протянул ему. Тавр взял, повертел и уставился на неё. Мех получился уродливый. Четыре шкурки, сшитые внахлёст кривыми стежками, вывернутые швом внутрь, горловина из скрученного лоскута, а сверху приделано срезанное горло треснувшей фляги с пробкой на честном слове.

— Это что?

— Фляга, а внутри вода.

— Это шкура.

— Четыре, если точнее.

Он поднёс мех к лицу, понюхал и скривился.

— Оно воняет.

— Жиром. Швы промазаны изнутри, иначе течёт.

— Ты сам это шил?

— Ночью, когда упал в водосборник.

Он пил долго, запрокинув голову, и кадык у него ходил так, что я забеспокоился за швы. Оторвался, вытер рот тыльной стороной ладони и уставился на мех ещё раз.

— Ты поймал четырёх зверьков, снял с них шкуры и сшил бурдюк?

— А перед этим съел их.

— Ночью. Под землёй. В темноте.

— Огонь у меня был.

Тавр помолчал.

— Я когда всё своё выпил, а потом потерял мешок… лизал росу с камня, — сообщил он. — С той стороны, что в тень уходит. По утрам её на ладонь набирается, если водить долго.

Вот это, кстати, было хорошо. Никто его этому не учил, во всяком случае не я. Дошёл сам.

— Правильно делал.

Он посветлел так явно, что мне сделалось стыдно за то, как редко я это говорю. Еду достал следом. Две с половиной лепёшки и полоски вяленого, всё, что оставалось в мешке.

— Ешь.

Тавр взял лепёшку, отломил половину, честно протянул мне обратно, а я мотнул головой. Он кивнул и приступил.

Дальше я на него не глядел, потому что занялся своим бедром, а когда обернулся, в тряпице не осталось ничего. Ни лепёшек, ни мяса, ни крошек. Тавр сидел с набитым ртом и глядел на пустую тряпицу с ужасом человека, который только что понял, что натворил.

— Я это… — Он проглотил. — Я не хотел. Оно само.

Прикрыл глаза и потёр виски здоровой рукой.

— Рейланд, я всё съел.

— Вижу.

— Я пойду. — Он завозился, подгребая под себя ноги. — Я пойду и добуду. Тут есть зверь, ты же поймал, я петлю поставлю, я…

— Сиди.

— Но я…

— Сиди, шалх тебя задери!

Он сел. Смотреть на него было почти больно. Крупный парень, сын главы дружины, сидел, вжав голову в плечи, и виновато шевелил губами.

— Ты долго не ел, ранен и испуган, — пожал я плечами. — Твоё тело взяло своё.

— Но у тебя теперь нет…

— Не переживай, у меня есть ещё.

Снова сделал вид, что полез в мешок и вытащил из схрона тряпицу с лепёшками, полоски вяленого и мешочек соли. Тавр глядел на это молча.

— Ты… — начал он и осёкся. — Это тоже с него?

— С него.

— И ты дал мне свою? А вдруг его какая-то испорченная.

Пожал плечами. Рассказывать он принялся сам, без просьбы, и рассказывал кусками, потому что дыхания на длинное у него не хватало.

— Выкинуло меня одного, — выдохнул он. — Совсем одного. Даже крика ничьего не слышал, ни твоего, ни Керса, никого. Стою и не понимаю, куда все делись. Ору. Дурак. Наорался и заткнулся.

Кивнул. Это я уже знал по себе.

— Потом вспомнил, что ты вбивал. Разбежаться, не орать, оставить знак, отойти и смотреть. Ну я и…

Он поморщился.

— Сначала я час просто ходил кругами. Не пошёл никуда. Как будто, если долго ходить по одному месту, кто-нибудь придёт.

— Пришёл бы.

— Ага.

Он глотнул из меха и вернул его мне пустой.

— Потом взялся делать по-твоему. Знак поставил, где выбросило, под выступом, ниже колена. Двинулся вдоль стен. Через каждые триста шагов ещё один. Четыре штуки за день поставил.

— Куда шёл?

— Вниз по уклону.

Тут я на него глянул иначе. Вода внизу, и это он вытащил из общих слов, сказанных мимоходом на тренировке. Голова у него работает, только включается позже ног, и я всегда это знал.

— Нашёл?

— Нет. — Он сплюнул. — Дважды натыкался на сухое. Жёлоба есть, воды нет.

— Значит, ты не там свернул. Жёлоб надо читать по уклону дна, а не по тому, куда он идёт.

— Вот теперь-то ты мне это говоришь.

— Теперь и говорю.

Он усмехнулся, и это была первая его усмешка за всё время.

— Дальше ночь, — продолжил он, и усмешка сползла. — Укрытие взял по ветру. Против, чтобы от меня не тянуло вниз по улице. Огонь не разводил, хотя хотелось до слёз. Лежал, слушал.

— И?

— И услышал.

Он замолчал надолго.

— Варис, — выговорил он наконец. — Варис звал. Не орал, а как он умеет, вполголоса, будто рядом присел. «Тавр, я здесь. У меня бок». И вот это про бок меня и достало, понимаешь? Он же бок держал всё время, после Керса. Он бы именно так и сказал.

Кожа у меня на загривке шевельнулась. Тварь взяла не просто голос. Она взяла деталь.

— Ты вышел.

— Вышел. — Он глядел в пол. — Побежал, как дурак, ещё и ответил ему. Проорал: иду!

— И тогда пропал звук.

Тавр вскинул голову.

— Пропал, — сказал он тише. — Весь. Я ору и себя не слышу. Стою посреди улицы и понимаю, что оглох. А потом сверху.

Он положил ладонь на затылок и подержал её там.

— Она меня не взяла только потому, что я споткнулся. Честно. Не увернулся, а зацепился носком и полетел мордой вперёд. Когти прошли по мешку. Сорвало со спины вместе с лямками, я даже не почувствовал, только рвануло и всё.

— Дальше.

— Копьё выставил. Она заходила ещё раз, и вот тут я успел. Ткнул вверх, попал во что-то, она заорала. Крик у неё…

Он передёрнулся.

— От её крика у меня в голове зазвенело так, что я на колени сел.

Знакомо.

— Я побежал. Упал два раза. Со второго раза скатился по осыпи и заполз в щель между плитами, там места было ровно на меня, ни повернуться, ни вылезти толком. Просидел почти до утра.

— И правильно.

— Как первой солнце появилось, вылез. — Он развёл здоровой рукой. — Мешка нет. Воды нет. Еды нет. Копьё есть, нож есть, рука не работает. И вокруг вот это всё было. Пошёл искать и нашёл знак.

Кровь у меня стукнула в ушах.

— Наш?

— Наш. Две черты крестом и третья в сторону. — Он поднял глаза. — Не мой. Я свои все помню, где ставил. Этот был чужой.

— Где?

— Далеко. Я оттуда сюда потом долго шёл. — Он повёл подбородком куда-то за стену, вбок и вверх. — Там улица широкая, шире всех, что я видел, и посередине яма. Знак на камне у ямы.

Пальцы у меня сами сжались на колене.

Широкая улица.

— Почему не остался там?

Он опустил голову.

— Потому что там кровь была. Много.

Дальше пришлось рассказывать мне, и сделал я это коротко. Поведал свою встречу с Плакальщиком. Он присвистнул.

— Потом её били люди из другой школы. Вырвали ей перья с края крыла, и вот от этого её повело куда сильнее, чем от моего мяса. — добавил я.

— Из другой школы?

Тут я и выложил ему остальное. Про то, что Древо проводит свой экзамен в этих же руинах, в это же время, и что их старшая, Айлет, отказалась отвечать даже на два вопроса. Про Рема, которого унесли живым. Про двоих, которых я нашёл утром у стены, с ровным разрезом через живот и с выжженной тканью на спине.

— А Керс? — перебил Тавр. — Что с ним?

— Мёртв. Источник из него вытащили.

Тавр провёл ладонью по лицу.

— Шалх… Я его ненавидел, но не настолько.

Рассказал про тупик, где он лежал. Про чёрный круг с зазубринами по краю, вдавленными внутрь.

— Погоди, — сказал он, когда я умолк. — Погоди. Круг — это что?

— Артефакт. Тёмное железное кольцо с зубцами внутрь и осколок ядра в середине. Его ставят на грудь, над источником, и вытягивают вверх. Источник превращается в пилюлю.

— Ты откуда это знаешь?!

— Оттуда, что его однажды ставили на меня.

Он замер.

— Что?

— Тогда, Тавр, — усмехнулся, потому что иначе бы не выговорил. — Караван, что я сопровождал. Случилось это ночью в нише из камня. Человек с прямым носом объяснял мне, что страх и отчаяние делают источник плотнее, и потому лучше, когда сосуд всё понимает. Секта Тихая Жатва. Я его убил и выжил.

Тавр посмотрел на мою грудь, будто ожидал увидеть там старый отпечаток кольца, потом поднял глаза. На лице у него менялось столько всего сразу, что я не успевал за этим следить.

— Дела… — его взгляд немного помутнел. — Выходит, ты не рассказал тогда потому что…

— Чтобы не решили, что я как-то с ними связан. Хотя Ровэн знает, а вам не говорил…

— Чтобы мы лишнего не подумали, — закончил Тавр. — Тебя схватила секта, пыталась превратить в пилюлю, а ты выжил… Расскажи мне такое кто-нибудь другой — я бы не поверил. Но ты… Выходит, они здесь?

— Да, — кивнул я.

— Сколько?

— Не знаю. Я видел четверых ночью и троих утром. Утренняя тройка была другой группой. У одного из тех, кого я обобрал, лежала карта с одиннадцатью отметками по одному сектору. Значит, их больше, и пришли они не вчера.

Он вцепился пятернёй себе в волосы.

— А наблюдатели? Ровэн говорил, будут старшие ученики и дружина, и стража…

— Я их не встречал, — пожал плечами.

— Значит, они не наблюдают?

— Либо не наблюдают. Либо наблюдают и не вмешиваются. Либо их всех уже убили. Разницы для нас нет никакой.

Он выдохнул сквозь зубы.

— То есть помощи не будет.

— Скорее всего.

— Они готовились и использовали экзамен как… свою охоту? Нас и ту группу из школы Древа. Как так получилось?

Пожал плечами.

— Шалха мне в жёны. Звери, Сектанты… что ещё?

— Не знаю…

— Нас раскидало — это их рук дело? Но как они это сделали?

Дальше шло самое неприятное, и я тянул с этим ровно столько, сколько сумел.

— Есть ещё одно, и оно тебе не понравится.

— После секты меня уже мало чем удивишь.

— На нас метки.

Тавр моргнул.

— Чего?

— Сектантские метки. На тебе, на мне, на Варисе, на Бренне, на Одре. На людях Синары. На тех семерых из Древа, которых я видел.

Он поглядел на свою забинтованную руку так, будто метка могла сидеть на ней.

— Откуда ты…

— От них. — Врал я спокойно, потому что заготовил это заранее. — Я лежал в щели над улицей, а они стояли внизу и разговаривали. Один сказал другому, что чувствует троих. Потом сказал, что перестал чувствовать.

Это была правда. Целиком, до последнего слова, просто из неё выпало то, что я их чувствую.

— Метки, — повторил Тавр. — А проверка? Перед экзаменом? Нас же водили в белую палату, артефакт на грудь, «в норме, допуск есть».

— Вот там, я думаю, и поставили.

Он замолчал так надолго, что я успел перемотать бедро.

— Проверяли все четыре школы, — добавил я. — По решению Совета. Одр сказал.

— А он то откуда знает? — взлетел голос сына дружины.

— Долгая история, и она не моя, поэтому не расскажу.

— Метки… сектанты… экзамен… теперь я понимаю. — Тавр опустил голову и тут же вскинул. — Как избавиться?

— Никак.

— Совсем?

— Я не знаю способа. Может, он есть. Может, его знает Ровэн, или Севра, или тот, кто их ставил. Здесь, в руинах, у нас его нет.

Тавр опустил руки на колени.

— То есть я хожу огнём на груди?

— Мы оба… — поморщился я. — Все, кому они её оставили.

Про Сарна и то, что на нём её нет, говорить не стал, иначе моя история рассыпется. Интересно, по какому признаку они выбирали себе учеников?

— И они на эту метку идут?

— Да.

Он засмеялся, и смех вышел нехороший.

— Знаешь... — криво улыбнулся он, — я вот только понял, чем я хуже шмыга. Шмыг хоть в нору залезет и его не достанешь, да и не знаешь, где он, пока не запищит.

Вот тут оно меня и накрыло, не сразу, а пока он говорил про нору. Мысль пришла такая, что во рту сделалось кисло.

Один человек с меткой — это точка, едва различимая даже с тридцати шагов, и то лишь потому, что камень съедает часть сигнала. Но двое, уже пятно, а шестеро, идущие кучей, читаются с пары сотен шагов, если не больше. С каждым новым своим… мы будем гореть ярче ровно на одного человека. Так ещё и враги ходят группами под стать нашим, и каждая моя находка притягивает к нам более крупный отряд.

Хуже всего, что я могу задавить глифом лишь свою метку, а чужие — нет, и значит, каждый, кого я найду, становится маяком, который я не в силах погасить.

Вот она, цена. С одной стороны — друзья, которых я могу попытаться спасти, и с другой — риск. И не только мой, но и каждого из них. Закрыл глаза и считал. У меня ещё этот день и трое суток. Если постараться, то я смогу избежать встречи с сектантами и, возможно, даже убить тварь. Получить ядро и пройти экзамен.

— Рейланд, — позвал меня Тавр. — Чего молчишь?

— Подожди, — ответил я тихо.

Бросить тех, кто стал своими? Нет… так я поступить не могу и дело тут не в благородстве. «Если я не защищаю, то что мне дорого, то я не стою ничего». — так говорил мой отец. И я с ним согласен. Жить дальше с мыслью и тяжестью, что мог, но испугался, не захотел или что не хватило сил?

Вопрос в том, как тут выжить с меткой, которую нельзя погасить. И у этого должно быть решение. Стоит только перестать думать о том, чего нельзя изменить, как обнаруживается то, что можно.

Единственное на что я могу повлиять — где и когда нас заметят.

— Тавр, — открыл я глаза.

— А?

— Собирать своих мы будем. Но по-другому, чем ты думаешь.

— Как это по-другому?

Он всё-таки не выдержал, и в голосе у него прорезалось знакомое упрямство.

— Так. — Присел напротив. — Если я прав насчёт меток, а я, скорее всего, прав, то они видят кучу лучше, чем одиночку. Куча громче. Значит, когда мы найдём Вариса и остальных, мы не будем таскаться толпой по открытому.

— А как?

— Идти будем врозь и на расстоянии. Сходиться только там, где над нами камень, потому что камень это глушит. Ночевать врозь. Двигаться по одному, а встречаться в назначенных местах.

Он поморщился.

— Это же неудобно.

— Смертельно неудобно. Зато вместо одного жирного пятна получается четыре тусклых, и на каждое надо идти отдельно.

— А если сектанты выйдут на кого-то из нас?

— Тогда остальные будут не в трёх шагах и не под ударом, а в стороне и сверху.

До него дошло, и он даже кивнул.

— То есть мы перестанем быть приманкой друг для друга.

— Да.

— А что делать с другой проблемой?

Я посмотрел на него.

— Звери… В группе у нас больше шансов против них, но меньше против сектантов и наоборот.

— Ты прав, — выдохнул. — Я же не сказал, что я придумал вообще всё. Пока только мысли про сектантов. Над остальным потом подумаю.

Карту я достал, когда солнца поднялись выше и в наше укрытие лёг косой свет. Развернул кожу на плоском камне и разгладил ладонью. Тавр наклонился над ней и разглядывал долго, поворачивая голову то так, то эдак.

— И что тут? — сказал он наконец.

— Улицы.

— Где?

Ткнул пальцем в тонкие нити, идущие через весь кусок.

— Вот эти линии. Кварталы заштрихованы. Зубчиками отмечены обрывы и провалы.

Он честно вгляделся ещё раз, и по лицу у него было видно, что для него это просто царапины на старой шкуре.

— А мы где?

— Не знаю.

— Как не знаешь? — Он поднял на меня глаза. — Ты же сказал, карта.

— Это карта другого участка руин. Где мы относительно неё, я не знаю.

— Тогда зачем она?

— На ней есть край города и три широкие дороги. Все сходятся к одной площади. Если школа выбирала место, которое можно найти без карты, оно должно выглядеть примерно так.

— Значит, идём туда?

— Сначала найдём хотя бы одну дорогу.

Тавр отодвинулся от карты и вытер ладонь о штанину, будто испачкался.

Дальше пришлось работать ногами, и работа эта была нудная. Вышли мы из укрытия, когда солнца прошли треть пути, и первое, что я проделал, это нашёл уклон. Остановились посреди улицы, и я велел Тавру глядеть вдоль.

— Куда ниже?

Он прищурился.

— Туда.

— Верно. Весь этот кусок лежит на боку холма. Значит, всё, что здесь когда-то текло, текло в одну сторону, и все жёлоба тоже.

Нашли жёлоб через двести шагов, поперёк улицы, забитый песком. Расчистил ладонью и заставил Тавра положить палец на дно.

— Чувствуешь наклон?

— Нет.

— Води вдоль. Медленно.

Он повозил и вдруг замер.

— Туда ниже. Чуть-чуть.

— Вот тебе и ответ, куда собирали воду. А куда собирали воду, там жили, и там стояло то, что важнее сараев.

Дальше искали высокое. Первую попытку я забраковал сразу, потому что на осыпь надо было лезть по кладке, а с его рукой и моей кистью это вышло бы смешно. Вторую тоже: подъём кончался ничем.

Третье нашлось через тысячу шагов. Дом осел так, что второй уровень его лёг наискось и упёрся в соседний, и по этому скату можно было подняться ногами, не касаясь стены руками.

Поднялись.

Наверху ветер ударил в лицо, и вокруг открылось далеко. Руины лежали внизу и уходили во все стороны, куда доставал глаз. Крыши, проломы, зубья стен, редкие деревья, торчащие прямо сквозь кладку. Кое-где поднимались башенные остатки, обломанные на разной высоте.

Тавр присвистнул:

— Какое большое.

Взялся за работу. Первым делом солнца: большое стояло выше и левее, меньшее отстало от него на ладонь. Отметил себе, куда падают тени от башенных остатков, потому что вечером это даст мне вторую точку и я пойму, как тени ходят.

Потом — крупные ориентиры. Обвал, который лежал широким языком через три квартала и был виден отовсюду. Башенный остаток с обломанной верхушкой, скошенной наискось, к востоку от нас. Второй башенный остаток, целее и толще, далеко и в стороне. Развилка, где улица расходилась надвое вокруг круглого здания.

И вот здесь, наконец, вышло то, ради чего я лез. От нашего склона вниз и вбок уходила полоса, которая не была улицей. Шире всех улиц вокруг раза в три. Прямая. С двумя рядами разрушенных стен по краям, поставленных ровно, а не как попало.

Я сжал пальцы на кладке.

— Тавр. Гляди, — позвал я его.

Он проследил за моей рукой.

— И чего?

— Широкая дорога.

Он открыл рот, закрыл и открыл снова.

— Такая, как на твоей коже?

— Возможно.

— То есть мы нашли!

— Мы нашли широкую дорогу, — придавил я. — Одну. Может, это одна из тех трёх. Может, четвёртая, которой на моём куске нет. Может, она вообще ведёт в другую сторону.

Тавр насупился.

— Ты всегда так.

— Как?

— Сначала хорошая новость, а следом несколько плохих…

— Потому что если я решу, что это оно, и мы двинемся, а это не оно, то мы потеряем день, а может и несколько. Подвергать нас риску, когда я не уверен… не хочу.

Он подумал и кивнул, хоть и неохотно.

Отметил себе направление дороги по башенному остатку со скошенной верхушкой, чтобы найти её потом снизу, где ничего не видно. Прикинул путь: спуститься, пройти три квартала вбок, обогнуть провал.

И только после этого повернулся к Тавру.

— Теперь твой знак. Где он?

Он показал подбородком.

Направление шло не туда. Совсем не туда: вбок и выше, почти поперёк тому, куда уводила дорога. Прикинул расстояние по его словам и по тому, сколько он тащился. Выходило часа два хода в одну сторону, а с его рукой и моим бедром все три.

— Далеко, — выдохнул я.

Тавр напрягся всем телом.

— Ты не пойдёшь?

— Слушай меня внимательно, — повернулся я к нему. — Один раз я уже гонялся за тем, чего не видел. В первый день мет… — остановился и тряхнул головой. — Мне показалось что-то, убедил себя в том, что я нашёл, и направился туда. Итог: распоротое бедро, добитая кисть, расколотая фляга и полдня. Там не было никого.

— А тут есть знак!

— Тут есть знак, который видел ты, ночью, в чужом месте, после того как на тебя напали, ты не ел и не пил.

Он вспыхнул.

— Ты думаешь, я его придумал?!

— Я думаю, что человек, который хоронил друзей, увидит наш знак в любых двух царапинах. И это не оскорбление, а то, что случилось бы со мной на твоём месте.

Тавр открыл рот, чтобы заорать, и не заорал. Постоял, глядя мимо меня, и по лицу у него было видно, как он прокручивает это внутри.

— Он был под выступом, — выговорил он наконец. — Ниже колена. Две черты крестом, третья в сторону. Я его нашёл потому, что искал именно там, где мы договаривались смотреть.

Вот это меняло всё.

Не сам знак, а то, где он лежал. Место я вбивал им много раз подряд на школьном дворе.

— Ладно, — ответил я.

— Что ладно?

— Идём.

Тавр моргнул.

— Просто идём?

— У нас этот день и трое суток. Несколько часов из них я отдам, но не больше. Если там ничего, мы разворачиваемся и двигаемся к дороге, и ты не скажешь мне ни слова поперёк.

Он замотал головой так, что чуть не потерял равновесие.

— Не скажу. Клянусь.

— Хорошо.

Дорога до места заняла меньше времени, чем я рассчитывал. Тавр шёл ровно первый час, потом принялся припадать. Не на ногу, а на всё сразу: плечи опускались, шаг укорачивался, и он всё чаще упирал древко в землю.

Останавливаться я его заставлял через каждую тысячу шагов, и каждый раз он ворчал, что может дальше.

Метку я не открывал ни разу. Труднее этого за весь день не было ничего. Внутри свербело: отпустить на два счёта, глянуть, что впереди, и придавить обратно. Знание того, что впереди, стоило бы дёшево.

Вот только цену я уже видел. Утром они трижды находили меня после того, как я раскрывался. Плата за один взгляд вперёд равнялась людям, которые могли найти нас. И с Тавром на плече я эту плату не потянул бы.

Поэтому шли вслепую, пользуясь старым способом: глазами и ушами. Через два часа Тавр принялся узнавать местность.

— Вон там я останавливался, — показал он на щель между двумя плитами, куда действительно поместился бы человек, и то боком.

Присел и оглядел место.

Следов вокруг было столько, что читать их не имело смысла. Зато на краю плиты я нашёл его знак: две черты и третья, уводящая к месту, где я его нашёл. Вот только порезал он их плохо и слишком мелко.

— Хорошо, — кивнул я.

Он расправил плечи и следующие полтысячи шагов шёл почти не хромая.

Улицу я узнал раньше, чем он сказал. Она вывалилась на нас из-за поворота, и я остановился так резко, что Тавр в меня врезался. Широкая. Не такая, как та, что я разглядел с высоты, поуже, но всё равно втрое шире обычной. По краям ровные ряды стен, и стены эти стояли не как попало, а с одинаковыми промежутками.

А посередине зияла яма.

Не провал в подвал, а именно яма: круглая, с обложенным камнем краем, из тех, куда сводят воду. Половина обкладки обвалилась внутрь.

— Вот, — выдохнул Тавр. — Тут.

Он рванул было вперёд, и я поймал его за здоровое плечо.

— Стой.

— Да там же…

— Стой, я сказал.

Придержал его и оглядел улицу целиком, прежде чем ступить на неё. Кровь я увидел сразу. Она успела почернеть и въесться в песок, и лежала не лужей, а мазками и брызгами, широко, шагов на двадцать поперёк. Один мазок тянулся по стене на высоте моей груди, длинный, будто по кладке проволокли плечом. Знакомая картина.

Знак нашёлся на камне у самой ямы, под выступом, ниже колена, ровно там, где ему положено быть. Присел и разглядывал его долго, не касаясь. Две коротких черты крестом. И третья, уводящая вниз по широкой улице.

— Ну? — Тавр присел рядом. — Видишь? Я же говорил! Она туда показывает. Вниз.

Не ответил.

Черты я разглядывал по одной.

Крест был вырезан коротким лезвием, узким, с тонкой кромкой. Резали не спеша, в несколько проходов, и обе черты вышли одной глубины. Третья черта лежала иначе, она точно немного свежее остальных и самое главное: она уходила чуть выше выступа, вылезая на открытый камень.

Кровь застучала у меня в ушах. Провёл пальцем вдоль выступа, снизу, там, где камень уходил в тень и нащупал. Ещё одна черта. Короткая, забитая песком до того, что глазом её было не взять, и уводила она не вниз по улице.

— Что там? — Тавр полез смотреть.

— Не трогай.

Выковырял песок кончиком ножа. Черта открылась целиком. Узкое лезвие, несколько проходов. Та же рука, что резала крест.

Отсел на пятки.

— Знак настоящий, — сказал я. — И направление на нём тоже настоящее. Вот это.

Показал вверх и вбок.

— А вот эта, — ткнул в свежую, — не наша. Её прорезали позже, другим ножом, и прорезали так, чтобы её нашли первой.

Тавр глядел то на одну, то на другую, и до него доходило медленно.

— Погоди. То есть кто-то…

— Кто-то нашёл наш знак, понял, что он значит, и подрисовал ложное направление. Настоящее не тронул, потому что не заметил под выступом или... я не знаю.

— Кто?!

Отвечать я не хотел.

— Кто?! — повторил он громче.

— Тавр. Что нужно, чтобы испортить наш знак?

Он открыл рот. Закрыл.

— Знать его, — выговорил он.

— Знать, что две черты крестом — это наше. Знать, что третья указывает направление. Знать, что смотреть надо ниже колена и под выступом.

— Это знаем только мы. Мы шестеро. И…

Он замолчал.

— И Керс, — договорил я.

Пришлось объяснять.

— У него на обоих запястьях кожа стёрта до мяса. Ровным кольцом. И стёрта в двух местах.

— И что это значит?

— Это значит, что его держали связанным. Он вырывался, верёвка ходила, а потом её перехватили заново и связали выше. Так делают, когда пленника ведут долго и он не идёт сам.

Тавр побледнел.

— Ран на нём нет, — продолжил я. — Ни одной. Только сбитые костяшки, кровь из носа и синяк вдоль челюсти. Его не убивали в бою. Его взяли, вели, что-то с ним делали, а потом привели в тупик и поставили кольцо.

— Он им сказал?

— Возможно.

Тавр отвернулся и уставился в стену.

— Он же с нами клятву приносил. На источнике.

— Клятва запрещала ему передавать наши знаки Вельтам. Про секту в ней не было ни слова.

Хотя дело было даже не в клятве. Я держал в голове его лицо в тупике, серые губы и стёртые кольцом запястья, и знал, что человека можно довести до того, что он расскажет всё. И ещё кое-что не собирался произносить вслух. Если Керс отдал им знак, то ложные третьи черты стоят сейчас не на одном камне.

Настоящее направление увело нас вверх и вбок, в узкие кварталы. Шли осторожно, потому что после ямы у меня внутри всё подобралось. Тавра я поставил позади себя на десять шагов и велел глядеть назад через каждые двадцать шагов.

Место стычки нашлось через шестьсот шагов. Небольшой двор, зажатый между тремя стенами, с двумя выходами. Песок в нём был перебит так, что половина отпечатков накрывала другую половину.

Присел на краю и принялся разбирать.

— Тут стояли, — сказал я, ведя пальцем. — Вот здесь трое, спинами к стене. Пятки продавлены, носки едва. Они держали угол.

— Откуда ты…

— Отсюда шли на них. — Показал на второй выход. — Много. Восемь, может, десять, разобрать точно нельзя, они друг друга затоптали.

Дальше открылось ещё кое-что. Обломок деревянного древка, расщеплённый вдоль, с бурым на сколе. Кусок серой ткани, оторванный с мясом, с частью светлого края. Наша накидка. Ещё один кусок, поменьше, зелёный. Древо — тоже. Значит, во дворе стояли вместе люди из двух школ.

— Они отходили сюда, — сказал я, вставая и двигаясь к дальнему выходу. — Вот след: шаги длинные, носки глубокие. Бежали. Двое волокли третьего, вот полоса от пяток.

Тавр молча шёл следом.

— А вот тут кто-то остался.

Остановился.

Пятачок был маленький, шагов пять поперёк, и на нём песок был выбит так, будто по нему долго и тяжело топтались на одном месте. Отпечатки одного человека, повёрнутые к выходу, из которого шли враги. И вокруг них чужие, много, кучей, наступающие и отступающие.

— Он держал проход, — предложил я. — Один. Пока остальные уходили.

Тавр сглотнул.

Вейда мы нашли за поворотом, шагах в тридцати. Он лежал на спине, руки были вытянуты вдоль тела, а ноги сведены вместе, будто его перед этим тащили за подмышки и бросили.

Присел рядом.

Ран у него хватало. Разрез через бедро, глубокий, до кости. Ещё один по левому предплечью. И третий, короткий и глубокий, под рёбрами справа. Он дрался. Отвернул край накидки. Круг был на месте. Вот только выглядел он не так, как на Керсе и на тех двоих у стены. Там он лежал ровно, чёткими зазубринами внутрь, отпечатанный целиком. Здесь верхняя часть смазалась, зубцы отпечатались вполовину, а нижний край и вовсе ушёл вбок, будто кольцо съехало и его не поправили.

Провёл пальцем рядом с краем, не касаясь.

— Что? — спросил Тавр сдавленно.

— Торопились.

— В смысле?

— Кольцо здесь прижали криво и сняли раньше времени. Либо им кто-то помешал, либо они спешили за остальными.

— И что это меняет?

— Если кольцо работает так же, как тогда на мне, источник из него не успели вытянуть целиком. Значит, работу бросили на середине. Значит, те, кто уходил, были для них важнее.

Тавр смотрел на Вейда, и лицо у него было такое, что я предпочёл бы не видеть.

— Он же… — Он запнулся. — Он же мне руку сломал. Дважды. А его бросили? — вышло из него глухо. — Он держал проход, а его бросили?

— Это лишь предположение, — помотал я головой. — Как было на самом деле, я не знаю.

Дальше след уходил из двора вниз и вбок, и шёл он широкой полосой, потому что уходили быстро и много.

Двигались мы по нему около получаса. Сначала к следу присоединились ещё двое, вышедшие из бокового прохода и вставшие в общий поток. Потом ещё трое. Потом отпечатки перестали читаться поодиночке и превратились в борозду, вытоптанную посреди улицы, из тех, что я в первый день искал и не находил.

— Их много, — сказал Тавр.

Вот это мне и не нравилось. Люди сходились. Не сговариваясь, не по плану, а потому, что след ведёт к следу, а один в этих руинах умирает. Каждый, кто натыкался на борозду, шёл по ней, и борозда толстела.

Дым я почуял раньше, чем увидел. Остановился и поднял ладонь. Тавр замер за спиной. Пахло костром. И к дыму примешивалось другое: жареное мясо, старая кровь и то, чем пахнет место, где живёт много людей и никто не отходит по нужде достаточно далеко.

— Чуешь? — прошептал Тавр, и в голосе у него было столько надежды, что мне сделалось не по себе.

— Тише.

С борозды я свернул сразу. Мы взяли вбок, прошли двумя кварталами вдоль и поднялись по осыпи на уцелевший кусок второго уровня, откуда открывалось то, к чему всё это шло.

Внизу лежал двор, хотя скорее это был остаток чего-то большого: полукруг, окружённый стенами в два и три уровня, с осыпавшимися рядами каменных ступеней, спускающихся к середине. Половина стен ещё держалась. Часть верхнего яруса накрывала ступени сверху, образуя навесы.

И под этими навесами были люди. Считал я долго и сбивался дважды. Вышло около тридцати.

Костры горели в трёх местах, и горели открыто, не прикрытые ничем. Дым поднимался прямыми столбами, потому что ветер внизу гулял слабо, и уходил вверх, где его наверняка видно за тысячу шагов.

У единственного входа во двор навалили баррикаду: битый камень, обломки перекрытий, чьи-то мешки. За ней стояли двое с копьями.

Накидки я рассматривал жадно. Серые с чёрным краем. Наши. Тёмно-зелёные с белым. Древо. Синие с серебряной тесьмой, потемневшие в свете костров. Путь. И песочно-серые, грубые, тяжёлые. Основа.

Все четыре школы в одном месте. Рядом Тавр дышал часто и коротко, и я слышал, как он сглатывает.

— Это же наши, — выдохнул он. — Рейланд, это наши!

— Тише.

— Там серые! Это Стебли... Я вижу двоих!

— Тавр.

Он замолчал, но всем телом подавался вперёд.

Раненых там лежало много. Восемь, может, десять, вдоль дальней стены, под навесом, и над ними кто-то ходил с тряпками. Двое лежали неподвижно и накрытые.

Караулы стояли у входа и на одном из верхних краёв, там, где ступени выводили наверх.

На остальных краях неподвижных караульных я не видел. Полукруг просматривался сверху с трёх сторон, и с трёх сторон к нему можно было подойти по кладке, не касаясь земли.

Второе: нормальный выход был один. Тот самый, где навалена баррикада. Через верх тоже можно выбраться, но не всем: на кладку вели узкие осыпи и обломанные ступени, по которым здоровый человек поднимется один, а раненого быстро уже не протащить. Для тридцати человек это были не выходы, а узкие горлышки.

Разглядывал я двор и не мог отделаться от чувства, что уже видел это устройство. Внешние Загоны. Ряды клеток, проход посередине, навесы вдоль стен и один вход, через который заводят и через который выводят. По дальнему краю двора шла тёмная полоса кладки, а в ней круглое отверстие в человеческий рост, забранное решёткой из ржавых прутьев. От него по камню тянулся жёлоб.

Водосток.

Туда время от времени ходили люди с флягами. Значит, вода у них есть, и берут они её оттуда. Главное, что удерживает тридцать человек на одном месте, находилось за решёткой.

— Где-то тридцать человек, — прошептал Тавр. — Рейланд, тридцать. Они любого зверя завалят.

Промолчал.

— И раненых лечат. И вода есть. И жратва.

Он повернулся ко мне, и глаза у него горели.

— Мы отдохнём и восстановимся. Заберём наших двоих, уговорим их пойти с нами. Мы же из одной школы как-никак. Пойдём искать Вариса, Сарна, Одра и Бренну уже не вдвоём. Понимаешь? С людьми, с оружием!

Метку я отпустил на счёт один. Придавил обратно раньше, чем успел додумать. И сидел, упираясь затылком в кладку, пока внутри у меня укладывалось то, что я поймал.

Холод слипся в одно сплошное пятно и лежал на всём дворе разом, от баррикады до дальней стены. Внизу находилось тридцать человек — и столько холода, что отдельных меток я уже не различал. Двадцать их там, двадцать пять или все тридцать, понять было невозможно.

Прикрыл глаза.

Возможно, помечены все участники экзаменов из четырёх школ. Слишком много людей из разных школ сходились сюда поодиночке и маленькими группами. Если это тоже устроила секта, то сработала она красиво… ничего не скажешь.

И вот тут версия выстроилась окончательно. Столько помеченных собралось в одном каменном мешке с одним нормальным выходом, среди руин, где ходят люди, умеющие чувствовать метки. Их не надо искать и ловить по одному, бегая за каждым по улицам, теряя след, натыкаясь на Плакальщика и Стенолаза, тратя дни. Их надо просто дать собрать.

Разбросать сотню одиночек по огромному разрушенному городу, где нет ни воды в открытую, ни еды, ни укрытий, где ходят звери восьмой и девятой ступени. Подождать, когда они столкнутся с реальностью. Ученики сами найдут друг друга, потому что человек в чужом месте идёт на дым, на след и на голос.

Вот тебе и урожай. Не разбросанный по полю, а свезённый в один амбар, так ещё и сложенный аккуратно.

Открыл глаза.

Внизу кто-то подбросил в костёр, и столб дыма дёрнулся и полез выше.

— Мы туда не идём, — покрутил я головой.

Тавр повернул голову так резко, что стукнулся плечом о кладку.

— Что?

— Мы туда не идём.

— Ты сдурел?

— Гляди на двор. Не на людей, а на двор.

Он поглядел.

— И что?

— Один нормальный выход. Один, Тавр. И они сами наполовину перекрыли его баррикадой.

— Так они через верх…

— По одному. По узкой кладке и осыпям. Здоровые ещё выберутся, а раненых придётся бросить. Если одновременно перекрыть вход и верхние края, двор закроется. Дым видно за тысячу шагов, костры горят открыто, запах крови и мяса тянет по улицам. Мимо этого места не пройдёт ни один зверь и ни один человек в округе.

— Их тридцать!

— В этом и дело.

Тавр не понял, и я не сумел объяснить сразу, потому что объяснение упиралось в то, чего я говорить не мог.

— Помнишь, что я сказал про метки? Что чем их больше, тем ярче. Там тридцать человек. И если метки хотя бы у большей части…

У него медленно поехали брови.

— Это один большой маяк… — выдавил он из себя. — И ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что если бы я был на месте секты, я бы не бегал за одиночками по руинам. Я бы разбросал их пошире, подождал, пока они сами сойдутся в одно место, и пришёл на всё разом.

Тавр смотрел на двор, и по лицу у него было видно, как он этому сопротивляется.

— Ты этого не знаешь.

— Не знаю, — согласился я. — Я предполагаю и могу ошибаться, и тогда мы просто обойдём хорошее место и потеряем ночь. А если я прав, и мы туда войдём, то потеряем не ночь.

— А если ты неправ, а мы уйдём, то куда? Я ранен, ты тоже. Это безопасное место, где можно отдохнуть и потом пойти искать остальных.

— Для меня риски совершенно другие, — сжал кулак и старался не сорваться.

— Для тебя?

— Для нас.

— Понятно… тебе нравится ползать по руинам, это же как дома?

— Какое же ты дурак, Тавр.

Он молчал долго.

Внизу зашевелились: двое с флягами двинулись к решётке, кто-то у костра засмеялся, и смех этот донёсся до нас чисто и отчётливо, потому что стены полукруга гоняли звук вверх.

Он глядел вниз и видел то, что видел бы любой нормальный человек: конец одиночества, воду, огонь, спину, к которой можно прислониться.

А я глядел вниз и видел Загоны. Камень между нами щёлкнул. Я подумал, что сверху сорвалась крошка, а потом увидел древко. Стрела вошла в кладку наискось, между моим локтем и коленом Тавра. Оперение дрожало. Наконечник наполовину скрылся в трещине.

Пришла она не из двора, а сзади.

Схватил Тавра за ворот и рванул вниз. Вторая стрела прошла рядом с головой, ударила в край стены и отскочила, завертевшись по камню.

***

Друзья в последние дни главы большие. Эта так вообще 44К знаков. Следующая прода будет - 7 сентября. Не забываем писать лайки и ставить комментарии =)

***

Глава 6

— Не двигаться! — донёсся незнакомый голос.

Мы замерли.

Сорок шагов до пролома. Между нами голая кладка второго уровня, ровная, выметенная ветром, без единого выступа, за которым можно спрятать хотя бы плечо. Лучница держала оружие поднятым и не опускала его, а двое остальных разошлись в стороны и сделали правильно, чтобы не перекрывать ей линию.

Свет падал им в спину. Цвета накидок разбирались плохо, и я видел только силуэты. Прикинул, что могу.

Рывок с Корнем и Рваным шагом дал бы мне шагов десять за пульсацию. Дальше я буду на открытом пространстве. Одного, может быть, сниму Срезом, если подпущу. Второго уже нет, потому что после Среза от источника останется на два глотка. И Тавр, который сидел, привалившись к кладке, на рывок не потянул бы даже до середины кладки.

Значит, дерусь один, за двоих, против троих, с половиной источника. Голова работала быстро, пока я считал. Проблема в том, что вариантов нет. Либо я ввязываюсь в бой, рискую умереть, и, скорее всего, Тавра убьют, либо узнаю, чего они хотят. Время и информация — вот чего мне сейчас не хватало, и ещё правильной возможности.

Похоже, эти трое не сектанты, а как-то связаны с теми, кто внизу. Могли ударить в спину, ранить, но не сделали этого.

— Рейланд? — позвал меня Тавр.

— Сейчас, — ответил я шёпотом.

Что с нами могут сделать? В крайнем случае схватить. Оружие! Они видели моё копьё, меч и нож. Вот только у меня их два. Потянулся вниз и тронул энергией метку на щиколотке. Схрон Беглеца активировался, и сектантский нож тут же ушёл туда.

Не хочу, чтобы нас связали с ними. А на замену ему в моей руке оказался тот, что выдали в школе. Теперь всё.

— Руки от оружия! — продолжила лучница. — Оба!

Голос у неё был ровный и негромкий, и в нём не слышалось ни страха, ни злости, а только требование.

— Копья, — сказала она. — Медленно. На камень. Потом отойди на три шага. Ещё оставьте там меч.

Тавр отбросил своё оружие. Первым я вытащил меч и бросил его вниз. Моя рука ещё сжимала копьё, и мне не хотелось с ним расставаться. Через силу разжал пальцы. Древко стукнуло о кладку, и от этого звука у меня внутри дёрнулось.

Отошёл.

— Ножи!

Вытащил школьный и положил рядом.

— Твой тоже, — бросила она Тавру.

Сын дружины не двинулся.

— С чего это? — выговорил он, и голос у него сорвался в хрип. — Вы кто такие вообще?

Лук чуть повело в его сторону.

— Делай, — повысил я голос.

Он глянул на меня, и в глазах у него было всё сразу: и упрямство, и обида, и вопрос. Кивнул. Его нож лёг на камень.

Подошли они не сразу. Лучница держала нас на прицеле, а двое приблизились по дуге, с разных сторон, и первым делом убрали оружие себе за спину и только после этого взялись за мой мешок, который тоже попросили снять.

Тот, что оказывался ближе ко мне, был сухой и аккуратный, с тонкой шеей и быстрыми руками. Он не вываливал содержимое на камень, а полез внутрь ладонью. Внутри меня сначала всё напряглось, а потом я вспомнил, что самое важное и ценное у меня в Схроне. Вот только я крайне не люблю, когда лазят по моим вещам.

— Что у вас есть? — спросил он.

Ощутил его источник — Росток четвёртой ступени.

— Ничего, что я тебе отдам, — ответил я.

Он поднял глаза и улыбнулся.

— Это мы ещё обсудим.

— Сеф, потом, — обронила лучница.

Он повёл плечом и вытащил руку из мешка. Так я узнал первое имя. Третьего разглядел, пока он собирал наше оружие. Молодой, широкий в кости, в песочно-серой накидке с грубым краем, стоял он тяжело, разведя носки, и вес держал на всей стопе, а не на подушечках. Такую стойку не ставят на тренировочном дворе, её набивают годами у горна, у камня или на разгрузке. Судя по накидке, он из Основы.

Сеф был в синем с серебряной тесьмой, потемневшей до бурого. Путь.

Вот это меня зацепило сильнее, чем стрела в кладке. Они из разных школ, но ходят вместе, забирают чужое оружие и делят обязанности без единого спора. Когда они успели так сблизиться?

Лучница спустилась с пролома последней и подошла ближе всех. Лет двадцать, сухая, с коротко подрезанными на висках волосами, лук она несла опущенным, но со стрелой, лежащей на тетиве.

Она тоже из Пути. Вот это мне повезло… моя любимая школа.

— Идёте впереди, — сказала она. — Оба. Руки на виду.

— Куда? — спросил Тавр.

— Вниз.

Пока шли, я считал повороты: их вышло четыре, и все четыре забирали влево, потому что верхнее кольцо обходило чашу двора и опускалось к ней по спирали. Считал, сколько раз кладка под ногой отзывалась пустотой, и таких мест насчитал два, и оба запомнил. Отмечал, кто держит меня взглядом. Лучница не отвлекалась ни разу, а Сеф мотал головой постоянно.

У самого спуска нашлась ниша, и в нише лежали копья, мечи и ножи, сложенные вдоль стены не кучей, а рядами. Наше добавили туда же. Оружия там было много. Больше, чем я ожидал.

Значит, разоружают всех, кто приходит. В этом даже есть здравая мысль. Четыре школы, которые не сильно друг друга переносят на дух. Если у всех будет оружие, то в случае ссоры оно пойдёт в ход. Скорее всего оставили только тем, кому доверяют, либо у кого не получилось отнять.

Но как они собираются разбираться со зверями и сектантами?..

Двор снизу выглядел иначе, чем сверху, и разница мне не понравилась. Сверху он казался чашей с пологими краями. Внизу выяснилось, что чаша глубокая, а каменные ступени, спускающиеся к середине, обвалились не везде, и там, где они держались, подниматься по ним пришлось бы боком, по одному, цепляясь руками.

Верхние выходы я пересчитал сразу, как только меня перестали толкать в спину. Их было три, и все три сводились к узким осыпям, куда здоровый человек влезет без труда, а вот раненого туда придётся поднимать вдвоём и долго.

Нормальный вход был один. Тот самый, у наспех собранной баррикады.

Люди сидели и лежали под навесами, которые давали остатки верхнего яруса, и сидели не вперемешку. Четыре пятна, по числу школ, и между пятнами оставались пустые полосы шириной шага в четыре.

У водостока стояла очередь. Человек шесть, с флягами и мисками, очередь двигалась медленно, потому что воду выдавали не как попало. Мерили одной флягой, обмотанной по горлу шнуром, и человек с этой флягой сидел у решётки и сам ни разу от неё не отошёл.

Нас довели до середины и остановили.

— Дарг у воды, — сказал широкий из Основы.

Сеф сразу мотнул подбородком, и лучница осталась стоять за нашими спинами. У решётки шёл спор. Голос был высокий и злой, мужской, и его хозяин тряс пустой флягой:

— Я утром отдал свою за раненого! Мне положено!

— Ты получил меру утром и меру в полдень, — отозвался кто-то тонко и очень спокойно. — Это уже две.

— Да я…

— Две тебе хватит, — повторил тонкий голос. — Я считаю с рассвета. Ты второй, кто просит третью.

Тот, кто до этого сидел на корточках у самой решётки, поднялся. Крупный, с покатыми плечами. Двигался он без спешки, и от этого казалось, что занимает больше места, чем есть. Одежда на нём была не пыльная, как у всех, а грязная, с бурыми пятнами по бёдрам и по животу, там, где о человека вытирают руки.

— Сверх меры получишь после караула, — обронил он.

— Я не могу в караул, у меня…

— Тогда тебе хватит.

Злой с флягой тут же осёкся и отошёл, бормоча что-то себе под нос. То, как отреагировали на этого большого с грязной одеждой… его здесь слушали, значит, он, скорее всего, местный лидер, которого зовут Дарг.

После этого широкий обернулся к нам. Разглядывал он нас долго и без всякого выражения, и я разглядывал его в ответ. Пятая ступень Ростка. Дарг подошёл к нам и остановился в нескольких шагах.

— Школа? — спросил он.

— Равновесие, — ответил сын дружины раньше меня. — Я Тавр. Он Рейланд.

За спиной у меня Сеф переступил с ноги на ногу.

— Дарг, — кивнул широкий, и на этом с представлениями было покончено. — Сколько вас было после переноса?

— Шестеро, — ответил Тавр.

— Около тридцати с лишним, — поправил я сына дружины.

— Где остальные? — пробасил Дарг.

— Не знаю, — пожал плечами.

— Кого видели?

Вот тут пришлось выбирать, какую информацию ему рассказать.

— Семерых из Древа. Ночью, вчера. У них тварь забрала человека.

— Живого?

— Живого. Унесла вверх.

Дарг медленно кивнул, будто ему подтвердили что-то, о чём он уже слышал.

— Ещё?

— Больше живых не встречал.

Имея уже какой-никакой опыт с Ровеном, я не собирался говорить о том, о чём не спросили.

— Откуда пришли? — спросил Дарг.

Показал подбородком вверх и вбок:

— Оттуда. Двигались часов шесть.

— Укусы есть? Яд? Раны, которых не понимаете? — Если есть… сядете отдельно, пока не разберёмся.

Вопрос был неожиданный, и я его оценил.

— У меня ничего, о чём бы стоило беспокоиться, у него… — кивнул на Тавра. — Рука и мелочь всякая.

Дарг перевёл взгляд на его предплечье, обмотанное поверх рукава, и на пальцы, которые не сгибались.

— Сломана?

— Воспаление. Кость целая.

— Кто смотрел?

— Я.

Он поглядел на меня ещё раз, теперь иначе, и я понял, что первая половина разговора у нас закончилась.

— Не сдохли…

Голос пришёл слева, от той стороны двора, где сидели серые накидки, и я узнал его раньше, чем разглядел лицо.

Один из людей Синары. Крепкий, с рассечённой бровью, на второй дуэли он ломал руку кому-то из наших. Имени я не помнил. Он поднялся и вышел на пустую полосу между школами.

— Это Рейланд, — добавил он громко, чтобы слышали все. — Он… деревенский, что купил место в школе. А рядом с ним, сын дружины. Они не из наших, сами по себе.

За ним поднялись ещё трое.

— Он из Равновесия? — надавил Дарг.

— Он из Равновесия… по накидке, — отозвался тот. — Но мы его своим не признаём, как и его дружка.

Тавр рванулся вперёд, и я поймал его за здоровое плечо.

— Чё сказал?! — выдохнул он. — Да мы вас и вашу дрянь размотали на экзамене. Мало было? Так я сейчас ещё добавлю!

— Тихо, — поднял руку Дарг. — Мне плевать на ваши проблемы, главное, я узнал — вы из школы.

— А откуда нам ещё быть? — не унимался Тавр.

— Тихо, — шикнул я.

Теперь понятно, почему к нам так отнеслись, проверяли, откуда мы. Поэтому сначала забрали оружие и привели к местному «лидеру».

— Если свои их не принимают, — бросил кто-то от дальней стены, из зелёных накидок, — зачем они нам?

И вот тут заговорил Сеф. Он вышел из-за моей спины, обошёл меня по дуге и остановился так, чтобы его видели все.

— Рейланд из Равновесия… — произнёс он медленно, будто пробовал имя на вкус. — Тот самый?

Разговоры у ближних костров затихли.

— Тот, из-за которого нашего учителя Сейну разбирали в Совете Города? — Он повернулся к своим. — Тот, которого держали в чёрной комнате, а потом пришёл человек Совета и у нас начались проблемы…

Кто-то в синем поднялся.

— Из-за него наша школа платит Равновесию, — произнёс Сеф. — Откуп. Каждый ученик Пути потерял на этом часть своего будущего.

Вот этого я не знал. Посмотрел на остальных синих. Один отвёл взгляд, двое шагнули ближе. Значит, про выплаты он, скорее всего, не выдумал. А вот «будущее каждого» уже добавил от себя, чтобы поднять остальных.

Эстер говорил, что из-за действий Пути они получили повод. О том, во что этот повод обошёлся ученикам, никто не упоминал ни разу. Двое в синем шагнули ближе. Лучница осталась на месте.

— Выкинь их за баррикаду, — сказал Сеф Даргу. — Пусть идут своей дорогой. Нам чужие счёты не нужны.

Дарг молчал долго. Потом поглядел на своих, на очередь у воды, на раненых у дальней стены и произнёс:

— В городе вы можете ненавидеть кого хотите. Здесь первую меру получает каждый. Остальное… тот, кто способен встать в караул.

— Он не встанет в караул. Он тебе горло перережет в карауле.

— На кладке он мог ударить, — сказала лучница.

Все обернулись к ней. Она не повысила голоса и продолжала держать лук опущенным.

— Мы вышли им в спину. Он успел развернуться раньше, чем я взяла второй раз. У него было копьё и возможность его использовать против Сефа.

— И что?

— Не использовал.

— Спасибо, Илса, — процедил Сеф.

— Я сказала, что видела.

Она пожала плечами, будто сказанного было достаточно, и отошла к стене. Сеф скривился. Дарг ещё помолчал.

— Так, — обронил он наконец. — Оружие ваше остаётся у входа. До рассвета сидите во дворе, у той стены. Ходить по двору без дела не будете. Ночью за вами приглядят. Утром решим. Руку посмотрит Ниса, когда освободится.

— Это как понимать? — не выдержал Тавр.

— Так и понимать, — сказал Дарг. — Никто вас не гонит и никто вам не верит.

Он повернулся и двинулся обратно к решётке, и на этом разбирательство закончилось.

Глянул на Тавра. Он тащил меня сюда ради «своих», которые должны были нам помочь искать остальных, вот только «свои» первыми от нас отказались. Путь тут же достал старый счёт. Хоть они как-то и находятся вместе, напряжение между школами сохраняется. Отличное место, ещё и Путь претензии нам озвучил.

Зажмурился и выдохнул. Оружия у нас нет, вокруг учеников слишком много, чтобы сейчас просто уйти. Да и не думаю, что нам это позволят, так ещё и Тавр едва держится. Значит, до темноты мне нужно поставить его на ноги, понять, как меняются караулы, и придумать, как забрать оружие. После решу, уходим мы или нет.

Воду нам выдали через сотню пульсаций. У решётки сидела девушка лет двадцати, невысокая, с обкусанными ногтями, и у ног у неё лежала дощечка, исчерченная царапинами.

— Двое, — сказала она куда-то в сторону. — Теперь нас тридцать. Было двадцать восемь.

Она подняла мерную флягу и наполнила мою.

— Одна мера. Вторая вам пока не положена, Дарг вас не принял. Если встанете в караул, то может быть и дадим ещё.

— Ниса, — окликнул её кто-то от костра, — а если они не встанут?

— Тогда одна, — ответила она, не оборачиваясь.

Так я узнал третье имя.

Еды дали немного. Половину лепёшки на двоих и по горсти варева из общего котла, в котором плавало что-то жилистое и незнакомое, но пахло оно правильно, и я съел свою долю до дна. Тавр съел свою и покосился на мой мешок, который оставили у стены. Рядом с моим мешком лежали ещё пять таких же. Глазами нашёл их владельцев среди тех, кто пришёл раньше нас. Со всеми поступал одинаковои. Сначала оставляли и ждали, а потом решали.

Дарг из Основы. Он не командовал двором, но разбирался со всем, что без него не решалось: водой, караулами и спорами.

— У тебя же… — прошептал Тавр, всё ещё пялясь на мой мешок.

— Молчи, — сказал я одними губами.

Он замолчал. Сеф подсел через десяток пульсаций, будто случайно.

— У нас есть лепёшки, — сообщил он дружелюбно. — Хорошие. И мазь. И место под сухим навесом, вон там, где не капает.

— И что ты хочешь?

— Что у тебя есть?

— Ничего.

Он поглядел на мой мешок, потом на меня, и улыбка у него сделалась чуть шире.

— У человека, который ходит по руинам, таскает за собой ещё одного и не сдох, всегда что-то есть.

— У человека, который не сдох, есть привычка не показывать, что у него есть.

Он засмеялся, поднялся и ушёл. А я сидел и думал, что теперь он точно уверен: у меня что-то имеется. Пусть в том мешке, кроме фляги из шмыгов, да ремней и всякой мелочи — ничего нет.

До руки Тавра Ниса добралась ближе к вечеру. Девушка проходила мимо со своей дощечкой, остановилась, присела на корточки и без спроса взялась за его запястье.

— Горячая.

— Отпусти, — дёрнулся Тавр.

— Пальцы сгибаются?

— Не твоё дело.

— Не сгибаются, — сообщила она куда-то в сторону и черкнула на дощечке. — Дарг!

Дарг подошёл, поглядел, помял предплечье большим пальцем и отпустил.

— Воспаление, — обронил он. — Мазь клали?

— Да, — ответил я.

— Значит толку от мази мало. Он голодный и обезвоженный, организм слаб, вот и не справляется сам. Если к ночи сможет держать оружие, во дворе будет ещё один человек для караула.

Он ушёл и вернулся с плоской коробочкой. Она была школьная, но не такая, как у Равновесия, а песочного цвета, с выдавленным по крышке кругом. Внутри лежали три пилюли, одинакового размера, серо-зелёные и шершавые.

Понюхал.

Запах травяной, знакомый, с горчинкой, тот же, что у восстановительных, которые нам давали после занятий у Карна.

— Такие ел? — спросил я у Тавра.

— Да сто раз.

— Опиши.

Он раздражённо засопел, но описал: горькая, вяжет язык, потом тепло по горлу и слабость минут на десять.

— Теперь ешь.

Ниса всё это время сидела рядом и глядела на нас, наклонив голову.

— Ты проверял? — хмыкнула она. — Думаешь, что мы бы вас отравили?

— Проверял, — кивнул.

— Здесь никто не проверяет… — покачала головой девушка. — Зачем нам вас пускать, давать воду, еду и потом яд? Это же глупо.

— Может быть, — пожал плечами. — Благодарю.

Она подумала над этим, потом черкнула на дощечке.

— Пилюля в долг, — произнесла она вслух. — Тавр из Равновесия. Один ночной караул. Или помощь при переносе двух раненых, если рука не даст держать копьё. Если Тавр не сможет ни того ни другого, долг переходит на Рейланда из Равновесия.

— Ты это записываешь? — не выдержал Тавр.

— Записываю.

— Зачем?

Она поглядела на него так, будто он спросил, зачем дышать.

— Затем, что вчера двое подрались из-за половины лепёшки, и оба помнили по-разному.

Сначала дали проглотить, а потом назвали цену. Это не долг, а какая-то запланированная кабала. Ниса могла считать, как хотела, но к рассвету нас здесь уже не будет.

Мне перевязала бедро девушка с обожжёнными до локтя руками. Пилюлю мне тоже предлагали, но я отказался. Потому что для меня условия изменились. За неё я должен прямо сейчас пойти на охоту с ещё двумя и принести еды. Вот только я не собирался бросать Тавра одного в этом месте.

Пока мы сидели, наступил поздний вечер. Сын дружины пару раз проваливался в сон и выныривал из него с таким видом, будто он только закрыл глаза на мгновение.

— Поспи, — произнёс он, ещё не придя в себя. — Я же вижу, как ты устал, я тут покараулю немного.

— Ага, — сдержал улыбку. — Спасибо.

К вечеру жар в его руке стал слабее, да и опухоль немного осела. Пальцы он уже сгибал, хотя при каждом движении морщился, чего, конечно же, старался не показывать. Я же не двигался и слушал. Дарг не верил нам и при этом дал Тавру пилюлю из общего запаса, которого не могло быть много.

Ответ нашёлся быстро, стоило поглядеть на двор ещё раз. Каждый, кто сможет держать оружие, усиливает двор. Даже чужой. Он не добрый, просто расчётливый.

Ниса считала весь вечер и считала вслух. Сначала я думал, что это у неё от нервов, вроде того, как я сам считаю вдохи, когда не могу уснуть. Потом понял, что ошибся.

Она держала на счёте весь двор.

— Тридцать, — говорила она, обходя костры. — Из них девять лежачих. Двое не встают вовсе. Пятеро могут ходить, но не драться. Значит, на караулы у нас четырнадцать.

Кто-то ей отвечал, кто-то отмахивался, а она черкала на дощечке и шла дальше. К ночи она добралась до нашей стены и села напротив, поджав ноги.

— Вас двое, — сказала она. — Пришли вместе. Значит, из тридцати шестнадцать пришли по одному.

— Сколько? — переспросил я.

— Семнадцать пришло по одному, — поправилась она и сверилась с дощечкой. — Четыре пары. Одна тройка. И вы.

Прикинул в уме. Семнадцать плюс восемь плюс три плюс двое. Тридцать.

— А целых групп? — спросил я.

— Каких?

— Тех, кто вошёл в матрицу вместе и вышел вместе.

Она поглядела на меня, и лицо у неё сделалось внимательным.

— Ни одной группы.

— Точно?

— Я спрашивала каждого, — сказала она. — Всех тридцатерых. Ни один не очнулся рядом со своими.

Тридцать человек из четырёх школ — и ни одного, кто очнулся рядом со своими. Для совпадения слишком ровно. Значит, раскидало действительно всех, кого отправили на этот экзамен.

И если Вельт вмешалась в перенос, то либо сумела добраться до матриц каждой школы, либо дело с самого начала было не в ней. Тогда кто? Может быть, это совет города? Перед глазами всплыла та записка, которую передал Морт Дарк Ровэну. Глава школы тогда был очень задумчивым… поэтому?

К нам подсел Дарг и долго молчал. Тавр начал нервничать и не понимал, что ему сейчас делать. Я же не сводил взгляд с «лидера» и тоже не произнёс ни слова.

— Почему не уходите? — спросил я, чтобы разорвать тишину.

Он не удивился вопросу.

— Куда я понесу девятерых?

— Я не это спросил, — хмыкнул.

Он повернул голову в сторону остальных учеников разных школ.

— Трое из них мои, — ответил он спокойно. — двое из Пути. Трое из Древа. Один я вообще не знаю, откуда, потому что он пришёл вчера и с тех пор не говорил.

— Ты же понимаешь, что тут нельзя задерживаться?

Мне было интересно, как он видит их «крепость» и что вообще планирует. От этого зависит мой план по ночному уходу из этого места.

Дарг помолчал.

— Двор плохой, — обронил он вдруг. — Я знаю.

Вот это меня и удивило.

— Вход один, — продолжил он, глядя на слабую баррикаду. — Верхи узкие. Дым видно. Запах тянет. Вода за решёткой, и если решётку завалить, мы через день начнём пить друг у друга.

— И?

— И вода за решёткой, — повторил он. — В этих руинах я больше нигде воды не нашёл. Ходил три раза. Один раз потерял человека.

Он помял запястье.

— Найдёшь мне место, где вода, крыша и два выхода, и я подниму всех и уйду туда за одну ночь. Ты знаешь такое место?

Подвал с водой, куда я спускался в первый день, вместил бы человек пять, и то если сидеть плечом к плечу. Водосборник, в который я провалился, был длинный, тёмный и с одним известным мне выходом, и по нему ходили люди, режущие три черты на стенах.

— Нет, — ответил я.

— Вот и я нет.

Он поднялся.

— На ночь костры потушим, останутся только угли. От своей стены без нужды не отходите. Попробуете выйти… вас остановят раньше, чем доберётесь до верхнего кольца. Услышите чужой голос — будите всех и орите.

— Чужой голос? — переспросил я.

Он остановился.

— Вчера ночью двое пошли на голос, — сказал он. — Один вернулся.

Плакальщик приходил сюда, а двадцать с лишним человек с открытыми кострами до сих пор живы? Либо он берёт по одному и ему хватает, либо боится нападать в открытую на такую толпу.

— Не только на голос здесь уходят, — донеслось от нижнего костра.

Я повернул голову. Это была Ниса.

— Трое рассказывали про школьные накидки. Каждый видел свой цвет.

— Показалось им, — обронил кто-то из Основы, широкий и сонный. — Ходят, пугают друг друга.

— Три раза одинаковое не кажется… — ответила Ниса.

Она подтянула к себе дощечку и повернулась к зелёным.

— Кто из Древа? Расскажи ещё раз. Я запишу.

Из зелёных накидок отозвался старший, лет двадцати, с перевязанной кистью. Их было трое, и держались они плотнее всех, а общий мешок лежал у них между ног, и младший сидел на нём.

Айлет среди них не было.

— Мы шли вчетвером, — сказал старший неохотно. — Кайд шёл первым. Увидел впереди зелёное. Накидка, наша, с белым краем, шагах в семидесяти, за поворотом мелькнула.

— Окликнул?

— Окликнул. Но никто не ответил и ушёл за угол.

— И он двинулся следом.

— Он решил, что свои, — сказал парень громче, чем нужно. — Кто хочет быть один, когда школа отправляла больше тридцати человек? — Он замолчал, а потом спросил. — Ты бы что сделала?

— Я бы пошла, — согласилась Ниса.

— Ну вот.

— И?

Старший помолчал.

— И всё. За угол он завернул, а обратно не вышел. Он велел ждать и сам рванул. Мы сначала послушались, а потом всё-таки пошли.

— Кровь?

— Нет.

— Ясно, — сказала Ниса и черкнула.

Она повернулась к синим.

— Теперь вы.

Отозвались двое из Пути, и говорили они по очереди, перебивая друг друга. Синяя накидка с серебряным краем шла впереди них полторы сотни шагов и держала это расстояние ровно. Ни разу не отстала. Ни разу не приблизилась. На оклик не обернулась.

— Мы её видели со спины всё время, — сказал первый. — Всё время со спины. Понимаешь?

— Один хотел догнать, — сказал второй. — Я его удержал.

— Я до сих пор думаю, что там был Нолар.

— Нолар не молчал бы полтораста шагов.

Ниса черкнула.

— Основа.

Из песочных поднялся парень и рассказывал коротко, пока глядел в огонь. Их накидка тоже стояла в проломе, не двигалась. Он подошёл на двадцать шагов, окликнул. Она шагнула внутрь. Он вошёл следом, и в проломе ждали четверо, и первый удар пришёл сзади.

— Лиц не видел, — закончил он. — Меня приложили, я упал и тут же использовал техники и побежал. Повезло, что там был завал, я на него забрался и там провалился. Они не полезли…

— Не полезли… — повторила Ниса задумчиво.

Она долго молчала. Потом произнесла, ни к кому не обращаясь:

— Три школы. Три цвета. И каждый раз накидка уводит человека туда, где остальные его уже не видят.

Слова «секта» она не произнесла. А у меня в голове в это время разворачивалось совсем другое. Несколько месяцев назад по Вороньему Крылу ходил вор в белой накидке Листа, с копьём, и меня из-за него чуть не арестовали. Я нашёл его в Нижнем Клине и убил, и накидка на нём была настоящая, школьная, наша.

У людей Скальца лежала стопка чужих разрешений, и не только Равновесия. Тогда я решил, что белая накидка у них одна и нужна для работы в Вороньем Крыле. Теперь это выглядело иначе.

Три рассказа ещё не доказывали, что накидки пришли из Нижнего Клина. Здесь их могли снять с убитых. Но способ был тот же: показать человеку знакомый цвет, заставить подойти, а дальше взять там, где никто не увидит.

Разложил версии. Скалец продавал накидки и бумаги тем, кто сейчас находился в руинах? Выходит, его люди работали на секту? Или и Скалец, и сектанты получали всё из одного места? Доказательств не хватало ни на одну.

В памяти снова прозвучали слова Сердцевины в туннелях и Орина. Связывать их было рано, но подготовка явно началась не вчера.

Поглядел на двор. Тридцать учеников четырёх школ, выброшенных по одному. Люди, которые ищут своих… Шмыга мне в братья! Вот это действительно Великая Жатва.

Увидь я в первые часы белую или серую накидку, тоже пошёл бы следом. Возможно, именно на это всё и было рассчитано.

Теперь осторожность патруля выглядела иначе. Может, они просто боялись чужой школы, а может, уже начали понимать, что одной накидке доверять нельзя.

От этой мысли у меня между лопаток протянуло холодом, и я поймал себя на том, что заново пересчитываю сидящих у ближнего костра и гляжу не только на лица, а вообще на всё, и пытаюсь понять, кто они на самом деле.

Девушка с обожжёнными руками, та самая, что перевязывала мне бедро, подошла к нашей стене за пустой миской. Уже подняла её, но после рассказов о накидках задержалась:

— Про серые накидки утром ещё одна спрашивала. Из Равновесия. Вы не её ищете? Крепкая такая, с луком.

— Да, — кивнул я.

Тавр вскинулся так резко, что стукнулся затылком о кладку.

— Бренна?!

— Вот, — она кивнула. — Она так и назвалась.

— Когда? — уточнил.

— Сегодня утром была и тут же ушла.

Расспрашивал я её долго и заставил повторить дважды. Крепкая и выше Нисы на голову. Сильная, тёмные волосы, обрезанные неровно, будто ножом на ходу. Правое колено перевязано. Хромала, а с собой имела лук и колчан, ещё меч.

— Она была одна? — второй раз спросил я.

— Одна.

— Ранена?

— Кроме колена ничего. Голодная была очень. Дарг ей предложил остаться, но она отказалась, тогда народу ещё мало было.

Тавр за моей спиной издал какой-то звук.

— Что спрашивала? — продолжил я.

— Про серые накидки. Всех обошла, у каждого спросила. Не видел ли кто.

— И?

— Никто не видел. Ну она и ушла искать своих, как она сказала.

У меня внутри всё натянулось.

— Куда?

Она развернулась и показала. Рука ушла вверх и вбок, поверх обвалившегося края чаши, туда, где над крышами торчал башенный остаток со скошенной наискось верхушкой. Тот самый, по которому я в тот же день отмечал себе направление широкой дороги.

И то же самое направление, куда уводила настоящая черта из-под выступа у круглой ямы. Не подрисованная, а наша, вырезанная узким лезвием в несколько проходов и забитая песком.

Совпало.

Стоял и глядел на этот обломанный зуб над крышами, и внутри у меня было горячо и очень нехорошо одновременно. Горячо, потому что впервые у меня появилось не предположение, а два указания на одно направление. Нехорошо, потому что человек, который подрисовал ложную черту у ямы, тоже знал, куда уводит настоящая.

— Спасибо, — кивнул я.

— Ты её найдёшь? — спросила она вдруг.

Ответил не сразу.

— Найду, если она оставляла след.

Девушка кивнула и отошла, а Тавр вцепился мне в предплечье здоровой рукой и сжал так сильно, что я чуть не дёрнулся.

— Идём, — выдохнул он. — Сейчас.

— Нет.

— Рейланд!

— Тихо.

Он отпустил моё предплечье и заходил вдоль стены, и от этого хождения у меня заныло в затылке.

— Утро, — шипел он. — А сейчас уже ночь! Она одна, с коленом… а там звери и сектанты, что обманывают накидками. Она не справится, слышишь?

— Слышу.

— Тогда чего мы сидим?!

Дал ему договорить до конца, потому что перебивать его в таком состоянии бесполезно.

— А ты посмотри наверх, — сказал я, когда он выдохся.

Он поглядел.

— Ну темно и что? Ну есть их патрули… прорвёмся.

— Тавр, — покачал я головой. — Сначала ты рвался сюда, теперь хочешь бежать в другую сторону. Я тоже хочу найти Бренну, но ещё Вариса, Сарна и Одра. Идти ночью опасно, ты сам это понимаешь.

— Да… — заскрипел он зубами. — Но ничего не делать?

— Успокойся, — повернулся к нему. — Ты только что сказал сам, что там. Сектанты в накидках разных школ. Звери, которые хотят нас сожрать. Даже если она оставляла след, в темноте мы не отличим его от десятка чужих. Затопчем то, что осталось, а утром уже не восстановим. Если она жива, к ночи она всё равно должна была найти укрытие.

— И что ты предлагаешь? — Тавр был уже красный.

— Потом, — оборвал его, когда заметил, что на нас уже смотрят.

Мы сели и молчали какое-то время. Костры уменьшили до одного. Раненых перенесли ближе к стене и накрыли всем, что нашлось, потому что к ночи в чаше сделалось холодно, а камень тепло не держал вовсе. Верхний обход сменился: туда ушли трое, и я разглядел, что из трёх школ, а Основа осталась внизу у решётки.

Нам выделили место у нейтральной полосы, между Равновесием и Древом, и место это было хорошее ровно в одном смысле: с него меня было видно отовсюду.

Караульный сидел в семи шагах. Молодой, из Основы, с копьём поперёк колен, и он глядел не на нас прямо, а в сторону. Источник у меня поднимался медленно и ровно, и это было самое приятное ощущение за трое суток. Дождался, когда караульный отвернётся в третий раз, и начал. Говорил я в кладку, почти не шевеля губами, и Тавру пришлось наклониться.

— Мы уйдём до того, как двор проснётся.

Тавр уставился в свои колени.

— А если она…

— Уже могло случиться всё, что угодно, — выдохнул и поморщился. — Я должен думать не только о ней, но об остальных. Поверь, это не просто…

Сын дружины смотрел на меня и потом опустил глаза.

— Из-за меня, — хмыкнул он. — Думаешь, я не понимаю? Буду медлить, в драке от меня мало толку, и если что случится, то я пострадаю. Ты хочешь дать мне время восстановиться.

Ничего не ответил, потому что он прав, а я не хотел это озвучивать вслух.

— На рассвете, — кивнул он. — Я буду готов.

Тавру сделалось заметно лучше. Он разжимал и сжимал пальцы, будто тренировался, чтобы утром быть полностью здоровым.

Из темноты, слева, оттуда, где кончался навес, вышел Сеф. Он не подкрадывался. Просто вышел на свет, будто всё это время стоял там и слушал не таясь, и, скорее всего, так оно и было, потому что тень у стены лежала густо, а я весь вечер следил за теми, кто мог остановить меня, и упустил того, кому достаточно было слушать. Шалх...

— На рассвете уходим, — повторил он громко. — Я буду готов.

Он произнёс это, повернувшись к кострам.

Двор обратил на него внимание. Первым поднялся человек Синары с рассечённой бровью, за ним двое из Пути, потом зашевелились у дальней стены, и через десяток пульсаций вокруг нашей полосы стояло человек пятнадцать.

Тавр поднялся и придвинулся плечом ко мне.

— Ты подслушивал? — бросил он.

— Я караулю, — ответил Сеф спокойно. — Меня Дарг поставил приглядывать. Вот я и приглядываю.

Он обвёл двор глазами и заговорил, и заговорил хорошо, я это признаю.

— Он пришёл позже остальных, — сказал Сеф, показывая на меня подбородком. — Один, не считая этого. Отдельно от своих. Своя же школа его не признаёт, спросите у них.

Люди Синары не отозвались, и молчание вышло красноречивее слов.

— Я следил за ним. Он пересчитал выходы, осмотрел решётку, задержался у места, где лежит оружие. Потом начал спрашивать, сколько людей пришло по одному и почему мы до сих пор не ушли отсюда. Не кто жив, не как их зовут, а как устроен двор.

— Про свою он тоже спрашивал, — обронила девушка с обожжёнными руками.

— Спрашивал, — легко согласился Сеф. — А сразу после того, как мы рассказали про людей в школьных накидках, он начал шептаться о побеге. «До рассвета уходим». Второй отвечает: «Я буду готов».

Он развёл руками.

— Я не знаю, кто он такой. Может, и правда ученик Равновесия. А может, он разведывает для тех, кто ходит в накидках.

Тишина держалась две пульсации. Потом заговорили все сразу:

— Да из секты они.

— Купили отщепенцев, чтобы своих сдавали!

— Смотрел, что у нас и как, хотел сбежать и передать своим хозяевам.

— Да, что вы несёте? — вскочил Тавр. — Вы меня… и Рейланда в сектанты записали?

— Вы гляньте-ка как он разозлился, потому что поймали их.

И тут сын дружины бросился на Сефа. Дарг шагнул ему наперерез и попытался ударить в живот. Рваный шаг, Короткая черта и я оказался между ними раньше. Поймал Тавра поперёк груди и рванул назад. Кулак Дарга прошёл перед самым его животом.

На ногах уже стояли все, и те, у кого было оружие, направляли на нас. Шалха мне в жёны… Сеф, чтобы ему пусто было. Связал не то, но сделал это складно. Для тех, кто ничего обо мне не знал, картина и правда выходила дрянная. А злость из-за Сейны помогла ему выбрать единственную версию, в которой я был виноват.

Вот только оправдываться сейчас бессмысленно. Дарг выдохнул и посмотрел сначала на меня, потом на людей вокруг.

— Хватит. Рисковать двором не собираюсь. Связать обоих. До утра держать отдельно. Потом поговорим.

— Не подходите… — рычал сын дружины. — Да я… да я… вы…

— Тихо, — покачал я головой. — Не сопротивляйся.

Тавр сжал зубы и закрыл глаза. Сейчас вырываться бессмысленно. А вот под утро, возможно и выйдет. Свою выгоду от этого места мы получили, теперь я точно уверен, что мы уходим.

— К ним по одному от каждой школы и меняйтесь, когда устали. — добавил лидер.

— По одному от каждой? — переспросил кто-то.

— Да, — кивнул Дарг. — Чтобы никто не сомневался, кто с ним ночью сидел.

Вот это было умно, и я даже похвалил его про себя.

Тавр попытался вырваться, когда ему отвели правую руку, он рефлекторно дёрнулся и заорал. Трое тут же навалились, решив, что он пытается вырваться.

— Не дёргайся, — бросил ему Дарг. — Только хуже сделаешь.

Меня связывали двое и я не сопротивлялся, потому что уже думал, как выбраться из этой передряги. Мало мне плохого места, так мы теперь в нём ещё и сектантами стали… Вот почему я предпочитаю быть один.

Верёвку затянули на запястьях спереди, и это было хорошо для нас. Я бы на их месте сделал это сзади и ещё ноги бы связал вместе с руками, так надёжнее, но откуда это знать городским?

Нас усадили у той же нейтральной стены. Караульных поставили троих, и они устроились полукругом в семи шагах: Основа, Древо и синий, и синим стал не Сеф, за что я мысленно поблагодарил Дарга.

Тавр сидел рядом и дышал зло.

— Ты был прав насчёт этого места, — произнёс он наконец.

— Пока нет.

Он повернул ко мне голову.

— Нас связали.

— Он сделал то, что сделал бы я с двумя неизвестными, — сказал я. — Не убил, не выгнал в темноту, поставил караул от каждой школы, чтобы утром никто не сказал, что было по-другому. Я бы сделал хуже.

— Нас всё равно связали, а свои даже ничего не сделали.

Помолчал.

— Из своих у тебя только я, — улыбнулся. — Остальные просто носят похожие цвета.

Тавр подумал над этим.

— Жаль, что я понял это слишком поздно. — обронил он.

Фыркнул и завозился, устраиваясь. Похоже, пилюля ещё действовала, потому что через сто пульсаций он уснул с приоткрытым ртом. Я слушал его дыхание и ждал, когда караульные привыкнут.

Они не профессионалы из тюрьмы, а обычные ученики, что устали и которым страшно. Недоверие между школами никуда не исчезло, просто пока терпят друг друга. Всё это мне на руку.

Первую четверть они переговаривались, потом замолчали. Тот, что из Древа, принялся клевать носом. Синий сидел ровно, но глядел на костёр, а не на нас, потому что человек не может два часа подряд глядеть в темноту, где ничего не происходит.

Только парень из Основы не сводил взгляда. Ритм у него был такой: поворот головы к нам, счёт примерно до сорока, поворот к баррикаде, счёт до двадцати, поворот к раненым, счёт до пятнадцати и заново.

Просчитал его четыре раза подряд и убедился, что он не сбивается.

Взялся за верёвку. Пробовал я её осторожно, не дёргая, а разводя запястья в стороны и слушая, где натягивается сильнее.

Узел лежал сверху, между кистями, и был не тем, каким вяжут груз. Такой используют в мастерских, у него две петли, и вторая затягивается тем сильнее, чем сильнее тянешь.

Порвать не выйдет ни силой, ни трением о камень. Ножом хватило бы четырёх движений. Хорошо, что я успел один спрятать, перед тем как нас повели сюда.

Вытаскивать его при караульных я не собирался. Не потому, что не смог бы: в темноте, со связанными руками, при повороте его головы к баррикаде, у меня вышло бы. А потому, что дальше пришлось бы резать верёвку Тавра и будить его.

И даже если бы всё это удалось, оставались бы баррикада, двое у входа, трое наверху и три лука. Уйти отсюда ночью я бы смог, но вместе с сыном дружины и не поднять двор… нет.

Значит, ждём последней смены перед рассветом. Пока одни будут сдавать караул, а другие устраиваться и разбираться, кто за чем следит, внимание рассыплется. Тогда и попробуем уйти.

Откинулся спиной на кладку, вытянул ноги и попробовал устроиться поудобнее. И тут лопатки прошлись по камню, и я почувствовал под ними борозды. Не сразу понял, что так такое, решил, что просто скол.

Устроился ровнее и прикрыл глаза, потому что до света оставалось часа четыре или пять. И лучшее, что я мог сделать за это время — это дать источнику набрать энергии.

Заглянул внутрь и замер. Он был… полным. Проверил ещё раз, не веря.

Полный!

Впервые с той ночи, как Сейна вывела меня из чёрной комнаты. Но почему сейчас? Перебрал варианты. Самый простой — закончилось действие чёрной комнаты или оружия Сейны, я уже начал думать на него. Может, помогли и постоянные попытки наполнять источник через силу?

Позволил себе несколько пульсаций просто радоваться.

Полный источник. Три усиленных Среза подряд, если понадобится. Или пять, а может семь обычных. Вот это другой разговор. С таким источником и с ножом в Схроне я в этом дворе кое-чего стою.

Открыл глаза и повернулся назад, чтобы увидеть, что там давит на спину. Свет от лун сместился, и полоса легла вдоль нашей стены низко, у самой земли, там, где кладка уходила в тень весь вечер.

На камне, в двух ладонях от моего бедра, шли три параллельные черты.

Внутри у меня всё оборвалось и полетело вниз. Снова сел прямо и не двигался пульсаций десять. Считал повороты головы караульного и ждал, когда он отвернётся к баррикаде снова.

Отвернулся.

Сместился вбок, ровно настолько, чтобы черты легли перед глазами. Разглядывал их жадно. Три полосы, одинаковой длины, идущие сверху вниз и чуть наискось, с равным промежутком. Резали узким лезвием. Так же сделали крест у ямы, камень у входа во дворик с четырьмя следами от ящиков и стену водосборника над водой.

Место, отмеченное сектантами заранее. И мы в нём… все тридцать.