Пустоцвет. Книга 1. Империя.

Часть первая.

П У С Т О Ц В Е Т

Книга первая

ИМПЕРИЯ

Аннотация

Био-фэнтези: магия здесь не светится и не звенит — она растет из тела. Повествование неспешное, с плотной фактурой: книга, которая никуда не торопится.

В Империи судьбу решает одно: есть в тебе искра — или нет. Медная чаша, палец в холодной воде, скрип пера: «Пусто. Следующий».

Ярдан — деревенский охотник, потерявший мать, дом и общину. Его единственное оружие — посох из мертвой ветлы, который пьет чужую жизнь и меняет тело хозяина. Клев — портовый бродяга, чья плоть после находки в брюхе дохлой твари начала бить разрядами, как у ската. Ни один маг не видит в них силы. Ни один прибор не фиксирует маны. Но Черный Камень клятвы — тот, что не ошибается никогда, — вспыхивает белым над их головами.

Это книга о тех, кто вырос на дне и не сломался. О дружбе, выкованной голодом. И о двери в другой мир, которую открыли пустотой, — и которая может не открыться дважды.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Медная чаша на дубовом столе позеленела у ободка от старой окисли. Весенний туман полз по площади между тележными колесами, прижимая к земле запах сырого дегтя, прелой соломы и навозной грязи.

Ярдан переступил с ноги на ногу. Сырость быстро пробила суконную портянку, пальцы ног заныли от привычного холода. Подросток не шевелился, удерживая подбородок в жестком вороте старой рубахи. Каждый год в начале весны имперские маги объезжали даже самые глухие окраины, вроде их деревни у Пиков. Указ короны был жестким и равным для всех: проверке подлежали все без исключения дети, перешагнувшие двенадцатилетний возраст. Чиновники искали «искру» — едва заметный след врожденной способности к магии, который обычно просыпался именно к этим годам. Тех, у кого чаша отзывалась синим огнем, Империя определяла таких ребят в столичную академию магов.

«Холод прет от земли, аж кости ломит... — челюсть Ярдана чуть сдвинулась. — Опять портянка намокла, до вечера пальцев чувствовать не буду. Только бы Тобиас не ляпнул чего лишнего».

Слева шмыгнул носом Тобиас — сын соседа-бондаря, в куртке из плотного сукна.

— Слышь, Ярд, — тихо, в самый угол губ прошептал Тобиас, толкнув его локтем. — Писчую бумагу видишь, какая? Белая, как мука высшего помола. Сколько ж за такую в городе просят?

Ярдан не ответил. На дубовой плахе, прямо перед судейским крыльцом, сидел человек в синей мантии. Подол дорогой ткани был густо заляпан дорожной грязью и подсохшей глиной. Маг казался старым; под его глазами висели темные мешки, а пальцы, державшие гусиное перо, были испачканы чернилами у самых ногтей. Для столичного чиновника эта деревня у подножия старых Пиков была далеко не первой в реестре за этот месяц. Он не смотрел на детей, его взгляд был прикован к ровным строчкам расходной книги.

Деревенские пацаны подходили к столу по одному. Слуга мага — рябой мужчина в кожаном фартуке — хватал каждого за запястье, вытягивал указательный палец ребенка и макал его в медную чашу с колодезной водой. Ничего не происходило. Маг делал короткий, ленивый росчерк пером на листе. Перо скрипело — вжик... вжик...

— Пусто. Следующий, — сипло, не поднимая головы, ронял чиновник.

«Вот, значит, как оно бывает... Старики-то, врали. У них в байках маги сияли, как звезды в мороз, а этот — сидит, пером скрипит, даже не смотрит ни на кого. И вода в чашке тухлая, и слуга у него рябой. Не магия — скука одна. Зато быстро: сунул палец, вынул, свободен. И ладно. Главное — чтоб Тобиас не ляпнул чего, а то знаю я его...»

Слуга дернул Ярдана за руку. Пальцы в кожаном фартуке были жесткими, пахнущими кислым квасом. — Не спи, малец. Руку.

Указательный палец опустился в холодную воду. Окись на дне чаши лежала темным плотным слоем. Металл остался неподвижным. Обычный охотник.

«Ледяная, аж зубы сводит... Давай, вжикай своим пером, писец приказной. Пиши "пусто" и отпускай. Нечего тут высматривать, нет у нас никакой искры. Чистые мы».

Перо скрипнуло. — Пусто. Следующий.

Только теперь, когда слуга мага потерял к ним интерес и схватил за локоть следующего деревенского мальчишку, Ярдан и Тобиас вместе быстро пошли прочь, увязая пятками в жидкой придорожной глине.

— Ну и ладно, — Тобиас шумно выдохнул, утирая нос рукавом суконной куртки. Матушка говорила, ежели искру найдут — все, поминай как звали, увезут в каменные города. Будешь там коптиться до конца дней на благо империи. Пошли лучше к реке, пока староста к заборам не припряг.

Они пошли вдвоем мимо господской колымаги мага. Колеса повозки были окованы толстым железом, на деревянной дверце тускнело вырезанное клеймо столичных мастеров. Конюхи лениво чесали бока лошадей, а на запятках дремал стражник с коротким тесаком на поясе.

«Ишь, развалился, образина... — Ярдан скользнул взглядом по рукояти тесака. — Сталь каленая, приказная. Такой кости рубит, как сухие ветки. Если этот пес проснется, Тобиаса с его языком живо за шиворот перехватит. Надо ходу прибавить».

Деревня возвращалась к своему привычному подневольному быту. Маг закроет сундук через полчаса, повозка уедет, и сырой мартовский туман окончательно сожрет следы столичного выезда.

За околицей, где дорога спускалась к речной луке, глина под ногами сменилась мягким суглинком. Здесь Тракт кончался, уступая место каменистой россыпи и зарослям дикого ивняка. Река шумела на перекатах, неся с этих Пиков мутную воду с крошевом мелкого грязного льда. От воды тянуло ледяным сквозняком и прелой речной травой.

«У реки ветер злой... Но тут староста искать не додумается. До его двора две версты, поленится по такой грязи ноги бить».

Задача на сегодня была простой и привычной — набрать береговой коры для растопки и нарезать гибкой лозы для корзин.

Тобиас бежал впереди, размахивая обрубком ольховой ветки, сбивая прошлогодний репейник. Ярдан шел следом, увязая дырявой обувкой в мокрой прибрежной гальке. Вес пустой ивовой корзины за плечами привычно тянул пеньковые лямки, прямо в ключицы.

Тобиас свернул с каменистой косы влево, туда, где русло реки сужалось между двумя замшелыми валунами. Вода здесь не ревела на перекатах, а уходила в глубокую, заиленную заводь, закрытую от степного сквозняка густым кустарником черной ольхи. На берегу лежала старая, наполовину сгнившая лодка без дна, сквозь деревянные ребра которой пробилась бледная весенняя осока.

— На месте, — Тобиас сбросил свою корзину на сухую траву и довернул шею к дороге. — Пусто на Тракте, объездчика нет. Давай быстрей, Ярд, пока вода совсем не остыла.

Ярдан молча поставил свою корзину рядом. Рукава он привычно закатал до локтей. Кожа на предплечьях парня была густо покрыта мелкими белыми царапинами от ивовой коры, а суставы пальцев покраснели и припухли от сырости.

«Жилы на руках совсем задеревенели, пальцы гнутся со скрипом... — Он подул на ладони, пряча ногти в кулак. — Если сейчас морду из ила не вытянем, то господская плотва уйдет ниже по течению. Три дня ждали, пора».

Они тайно поставили здесь морду — узкую плетеную ловушку из гибких прутьев — еще три дня назад. Обычным деревенским пацанам соваться к речной топи без дозволения старосты запрещалось под страхом порки на конюшне: вся чешуйчатая рыба в округе считалась господской долей. Но вечный голод и хруст каменной пыли от дешевой овсянки на зубах заставляли их рисковать.

Тобиас первым полез в прибрежную топь. Он шумно втянул воздух сквозь зубы, когда ледяная вода залилась в его кожаные коты, намертво пропитав плотное сукно штанин.

«Разоделся бочаров сын, куртка новая, а лезет в самую гниль...Сейчас штаны суконные измажет, дома отец ремнем сыромятным всю задницу отходит. Надо его за пояс придерживать, а то ухнет в омут — и поминай как звали».

— Ух... Аж кости ломит, — Тобиас покачнулся, раскинув руки. — Лови корягу, держись за комель.

Ярдан ухватился ладонями за торчащий из береговой глины корень ветлы, страхуя друга. Тобиас ушел в протоку по самый пах, пошарил руками под размытым берегом и с натужным хрипом потянул вверх , облепленную речной травой плетенку. Вода с шумом заструилась сквозь ивовые прутья.

Внутри морды что-то глухо и часто забилось, дергая темную лозу из стороны в сторону.

«Живой... Тяжело идет, — пальцы подростка сильнее въелись в кору корня, удерживая вес Тобиаса. — Лишь бы прутья не лопнули у горловины. Старая лоза, трухлявая, в прошлый раз у запруды комель треснул. Тяни, бочаров сын, тяни давай».

— Есть! — Тобиас вывалил ловушку прямо на прибрежную гальку и упал рядом на колени. Сырая глина мгновенно налипла на его новые суконные штаны, — Гляди! Налим! Здоровый, в руку толщиной!

На камнях, извиваясь и шлепая плоским хвостом, забилась тяжелая, маслянисто-черная рыба. Рядом с ней прыгали трое мелких, прозрачных пескарей. Налим был сытым, скользким; его широкая пасть судорожно ловила холодный воздух заводи.

«Увесистый, без малого фунта три будет, — Ярдан опустился на корточки, рассматривая маслянистый блеск рыбьего бока. — Это не пустые овсяные сметки с каменной пылью, от которых зубы крошатся и в брюхе весь день киснет. Хватит наварить котелок жирной юшки. Будет горячая юшка, настоящая, с налимьей печенью. Матушка хоть наестся к ночи».

Живое, ледяное тело налима сильно толкалось под его пальцами, покрытыми цыпками. В груди парня не было азарта — только глухое физическое облегчение от сытого предвкушения.

«Скользкий, из пальцев так и прет... — Он сильнее прижал рыбину к гальке, ощущая, как хвост бьет по его запястью. — Главное, чтобы матушка у костра не плакала сегодня. Сил у нее нет, губы совсем высохли от голодной суши. А эта юшка горячая, масляная, на ноги быстро поднимет».

Тобиас быстро пересчитал пескарей и сунул единственного налима на самое дно корзины, наскоро закидав рыбу сухими березовыми листьями и обрезками старой коры.

По дороге назад, у самой околицы, шаги парней замедлились. На бревнах возле старой коновязи сидели трое сытых подростков — сыновья мельника и зажиточного старосты. Посреди них, развалясь, хохотал Гор. Им было скучно после утреннего отъезда господской колымаги мага. Заметив возвращающихся охотников, Гор лениво поднялся, поправляя чистую рубаху из синего льна.

«Вон они, сытые хари, на бревнах расселись... — Ярдан опустил подбородок ниже, вжимая шею в воротник отцовского свитера, а левой ладонью незаметно перехватил пеньковую лямку корзины. — У Гора рубаха синяя, чистая, отцовским мучным мешком пахнет. Глаза сонные, злые. Ищут, до кого докопаться. Если корзину трусить начнут — налиму хана, отберут и старосте отнесут. Надо боком, боком мимо забора уходить».

Парни одновременно довернули шеи друг к другу, не сбавляя шага. Налим лежал на самом дне корзины, прикрытый березовой прелью. Если эти сытые увальни ради забавы решат пнуть плетенку или опрокинут ее в придорожную грязь, тяжелая черная туша рыбы сразу вывалится на землю.

Пацаны разделились без слов. Тобиас демонстративно перекинул лямку своей пустой корзины через плечо, загородив спиной друга, и зашагал прямо к коновязи, громко и фальшиво насвистывая, стягивая все внимание на себя. Его друг, прижав локоть к боку, чтобы дно его корзины не качалось, бесшумно двинулся вдоль забора по самой кромке канавы.

«Тобиас на рожон лезет, зубы им заговаривает... — пальцы парня мертвой хваткой вцепились в пеньковую перевязь на груди, сухожилия предплечья заныли от тяжести налима. — Главное, не бежать. Побегу — Гор сразу парней свистом поднимет. Спокойно идти, шагом, не поднимая башки. Пусть думают, что я просто сучья тащу».

— Эй, Тоби, — лениво окликнул его Гор, преграждая дорогу и выставляя вперед ногу в чистом сапоге. — Чего к реке таскался? Покажи-ка, что там в мешковине. Опять гнилые сучья для печи воруешь?

«Еще шесть с половиной метров. Еще... — Ярдан ловил кожей спины смех парней у коновязи, уходя лицом в тень ольхового плетня. — Только бы Тобиас пустую плетенку им в хари не сунул слишком быстро. Пусть помают его, поспрашивают. До поворота к Крысиному тупику всего ничего осталось».

Тобиас резко дернул плечом, уходя в сторону и с размаху задевая Гора краем ивовой корзины прямо по груди.

— Не твое дело, Гор. Налог твой отец еще не за весь лес собрал, чтобы я перед тобой отчитывался.

От этих слов у сына старосты мгновенно побелели крылья ноздрей, а челюсть свело спазмом. Гор выкинул кулак вперед. Его приятели с коротким улюлюканьем вскочили с бревен и толпой кинулись на Тобиаса, сбивая его с ног прямо в сухую прошлогоднюю солому у завалинки. Завязалась глухая, шумная драка; из кучи малы донесся треск ломающихся прутьев корзины, шлепки ладоней по лицу и пинки в живот.

«Понеслось... — Ярдан на секунду замер у самого края ольхового плетня, зрачки сузились, фиксируя, как сапог одного из сынов мельника въехал Тобиасу под лопатку. — Жилы так и тянет кинуться туда, переебать корзиной по затылку... Нет. Нельзя. Если я сейчас туда влезу — налима затопчут. Все зря будет. Тобиас крепкий, отлежится, а рыбу мы больше не поймаем. Бежать надо, пока эти в соломе барахтаются».

Он туже вдавил пеньковую лямку в плечо, согнулся пополам под весом налима и, не оборачиваясь на крики друга, быстро рванул вглубь Крысиного тупика, увязая пятками в глубокой грязи.

Пока Гор и его свора с хохотом валили Тобиаса на землю, Ярдан бесшумно скользнул в сторону, скрывая худые плечи в мешковатых складках отцовского свитера. Удерживая руками ношу, чтобы налим внутри не забился о прутья и не выдал себя плеском, он согнулся в три погибели и двинулся мимо коновязи по грязному, глубокому дренажному рву за свинарниками. Удушливый запах навоза и мокрой свиной подстилки забил ноздри, начисто перекрыв запах сырой рыбы из корзины. Зрачки Гора и его приятелей оставались довернутыми строго в солому, где барахтался Тобиас.

Выбравшись из канавы у дальних конопляных межей, скрытых за старыми, потемневшими от сырости плетнями окраины, он опустил корзину на бурую траву, присел на корточки и бережно откинул верхний слой коры. Налим глухо и сильно ударил хвостом о прутья дна. Ярдан достал из-за пенькового пояса штанов ржавый кухонный нож с обломанным острием — единственную железную приблуду, что матушка разрешала брать из дома.

«Живой, бьется... Почти не помялся в канаве. Нож тупой, обух совсем источился, им только чешую скрести. Если Тобиас сейчас не придет, придется рыбину прямо так в мешок прятать, живьем до дома переть. Главное, чтоб на Тракте опять на старостиных псов не налететь».

Тобиас прибежал через четверть часа. Мальчишка тяжело, со свистом дышал через рот, левая пола его суконной куртки была густо вымазана в прелой соломе и коровьем навозе, а под правым глазом уже наливался, багровый синяк. На грязном лице Тобиаса сияла широкая зубастая ухмылка.

«Приперся, бочаров сын... Весь в навозе, а зубы скалит, куртку новую суконную совсем ухайдакал, лопнул шов на плече. Ну, зато налима уберегли. Теперь делить надо быстро, пока юшка речная с рыбы на траву не стекла».

— Видал, как я его? Гор-то жирный, пока с бревна сполз, я ему подножку смазал! Ну что, цел налим? — Цел, — Ярдан кивнул и прижал скользкую рыбину ладонью к плоскому камню у корней груши. — Держи за хвост, Тоби. Резать буду.

Они разделили рыбу прямо там, на меже, без лишних споров и весов, чисто на глаз. Старое лезвие с трудом пробивало плотную, маслянистую кожу налима, пахло свежей речной сыростью и кровью. Он сделал глубокий поперечный разрез за плавниками, отхватив Тобиасу ровно половину — , жирный хвост вместе с брюшной частью. Себе он забрал верхнюю часть с крупной головой.

Тобиас завернул свою долю в большой лопух и бережно спрятал в пустую корзину, присыпав берестой.

— Вот матушка обрадуется. Отец-то третий день на бондарне спину надсаживает, одни корки едим. Ладно, бывай. Ежели завтра староста мужиков на расчистку Тракта погонит — у моста встретимся.

«Ступай, бочаров сын, ступай скорее, пока синяк твой совсем не заплыл... — Ярдан подхватил свою корзину, в которой на самом дне лежала завернутая в тряпку рыбья голова. — Лямка опять в кровь ключицу сотрет, ну да ладно. До избы полверсты огородами осталось. Главное — мимо будки на углу проскочить, чтоб приказной носом налимью кровь из холста не учуял».

Тобиас зашагал по тропе между огородами в сторону своей избы. Подождав, пока суконная спина друга скроется за дальними плетнями, убрал свою половину налима обратно под бересту и закинул пеньковые лямки на плечи.

На Низины опускались холодные сумерки. Густой туман полз с реки, полностью стирая рваные очертания Пиков на горизонте.

Ярдан толкнул плечом трухлявую дверь лачуги, прилепленной к самому скальному подножию. Внутри пахло ольховой золой, лежалой подвальной соломой и кислым овсяным тестом. На колченогом столе, вжимаясь в глиняный черепок, тускло коптел дешевый сальный жирник, испуская тонкую струйку вонючего дыма.

Матушка сидела на низкой лавке у неосвещенной печи. Ее руки, по локоть белые от въевшейся мельничной пыли, безвольно лежали на коленях, пальцы мелко дрожали от усталости. Веки женщины опухли и покраснели после двенадцати часов просеивания сорного овса на барских жерновах.

«Опять печь не топлена, дров сухих в закроме ни полена... — Ярдан аккуратно опустил корзину на земляной пол у порога, стараясь не стукнуть топорищем тесла о косяк. — Лицо у нее совсем стало, кожа на щеках обтянула кости. С утра, небось, окромя теплой колодезной воды ничего в рот не брала. Сейчас юшку сварганю, сейчас полегчает».

— Пусто, мам, — Он подошел ближе, аккуратно опустил корзину на земляной пол и скинул верхние ветки. — Гляди, что в заводях Тобиаса взяли. Налим. На два дня жирного навара хватит.

Мира повернула голову, и на ее изможденном лице впервые за неделю проступила слабая, бледная улыбка. Она поднялась, со стуком пододвинув к столу старый чугунный котелок с колодезной водой. Нож со скрежетом пошел по чешуе улова, счищая остатки речного ила. Вечер прошел в глубоком, теплом домашнем заземлении. Пахло наваристой, жирной ухой и распаренной берестой печи. Деревня Арканор погружалась в глубокий сон под покровом весеннего тумана.

Холщовая рогожа резала шею сквозь застиранную рубаху, и каждое движение отзывалось острой щекоткой: мелкая овсяная ость забивалась под ворот, царапая кожу до красных точек. Ярдан уперся плечом в тугое брюхо тридцатифунтового мешка. Пеньковая веревка намокла от сырости и скользила в пальцах. Он перехватил мешок пониже, натужно выдохнул и толкнул его на настил. В полумраке амбара поднялось пыльное облако. В горле пересохло, на языке остался горький вкус мучного осадка.

— Давай, Ярд, не спи на плахах! — Приказчик старосты стукнул черенком березовой метлы по дубовой доске порога. — До темноты этот ряд должен стоять ровно. Овес господский, цеховой, из самого города привезли для весеннего сева. Ежели снизу от земли плесень пойдет — батя твоего отца из могилы достанет. Мать твоя до самой зимы с мельничных печей вылезать не будет, чтобы этот тюк отработать.

Приказчик шумно втянул носом воздух, поправил за поясом кожаную плетку и поднялся. Он ушел в сторону управы, сутулясь под мелким весенним дождем, а в проеме амбара остался лишь занавес тумана.

Ярдан опустился на колени прямо в сырую солому. Спина под свитером горела тупой, утомленной болью. Он вытянул руки перед собой.

На дубовой плахе, прямо у самого края настила, лежал его старый кухонный нож с обломанным острием. Рукоять ножа, вырезанная отцом из кости, была хорошо видна на светлом дереве.

Рядом с настилом стояла большая дубовая бочка с колесным дегтем. Ее привезли сюда утром для смазки осей господских повозок. Из-под черных железных обручей сочилась густая, маслянистая жижа. Она медленно капала на солому, распространяя запах кислого торфяного дыма.

С улицы донесся резкий детский хохот.

— Слышь, Гор, гляди! Вдовий сын опять мешки таскает! — Это был голос Клеща, тощего мальчишки с зажиточного конца деревни. — Его налог-то прижали, вот он и гнется.

Гор, подошел к самому порогу амбара. На нем была чистая куртка из синего льна с ровными медными пуговицами. На ногах — крепкие кожаные сапожки, на которые глина Тракта почти не налипала. Гор лениво жевал сушеную грушу, сплевывая жесткие семечки прямо на чистый настил. За его спиной терлись еще двое деревенских парней.

— Эй, Ярд, — Гор бросил огрызок под ноги молодому работнику. — Воды принеси к управе. Батя велел конюхам бадью наполнить до того, как темнеть начнет. Живо давай, а то приказчику скажу, что ты тут солому воруешь.

Тот молча поднялся, взял стоявшее в углу тяжелое деревянное ведро с почерневшими железными дужками и пошел к выходу. Проходя мимо Гора, он опустил голову, пряча лицо в жесткий ворот рубахи. Запах чистого льна и сытого домашнего тепла, исходивший от сына старосты, на секунду показался ему колючим. Капли мелкого дождевого крошева сразу закололи лоб, как только переступил межу амбара.

Оставшись в амбаре, Гор и его приятели прошли внутрь. Им было откровенно скучно под нудным дождем.

— Гляди, какая дура, — Клещ ткнул носком сапога в бочку с дегтем. — Тяжелая, небось. Мой дед говорил, в ней пять пудов веса будет.

— Пять пудов? — Гор презрительно хмыкнул, шагнув ближе. — Да я ее одной рукой оторву. Не веришь?

Сын старосты ухватился ладонями за выступающий верхний обод клепок. Жирные пальцы сразу соскользнули по мокрой древесине. Гор натужился, его лицо покраснело, а синий лен куртки натянулся под мышками. Он рванул бочку на себя. Дубовое брюхо качнулось слишком сильно. Тяжелое дерево потеряло опору на неровной земле. Бочка с глухим стуком завалилась на бок. Трухлявая деревянная втулка вылетела из паза со свистом.

Черный, маслянистый поток хлынул густой волной прямо по земляному полу. Грязь за секунды залила солому, зашипела и поползла под нижний край холщовых мешков с чистым семенным овсом. Холстина мгновенно потемнела, впитывая вонючий мазут.

Гор испуганно отшатнулся. Он поднял руки — ладони и рукава синей куртки были густо вымазаны в липком дегте. Черные жирные пятна мгновенно въелись в дорогой синий лен. — Нож... — Клещ указал пальцем на дубовую плаху. — Гляди, Ярданов нож лежит. Прямо у бочки.

Гор быстро поддал костяную рукоять носком сапога, загнав лезвие прямо в черную лужу под испорченным мешком, так, чтобы кость торчала наружу. В его взгляде проступил злой страх. — Бежим, — крикнул он, хватая парней за рукава. — Скажем, Ярд лазил. Зерно воровать хотел, да бочку свернул. Быстрее давай!

Вернувшись с колодца, уже с трудом удерживал обеими руками полное ведро, площадь перед управой уже гудела. Его встретил сильный, короткий удар приказчика в левое плечо. Ведро вылетело из рук, холодная вода выплеснулась на глину, полностью залив рваную обувь.

На крыльце амбара стоял сам староста. Его лицо было багровым от ярости. Он держал в руке засаленный костяной нож Ярдана, с кончика которого на камни медленно капал черный деготь. Староста понимал: за порчу цехового зерна городские маги снимут его с должности и отдадут под суд, если виновник не будет найден. Ему был жизненно необходим протокол для городских ревизоров. Приказчик наклонился к его уху и зашептал:

—... Дело скверное. Овес цеховой. Ежели ревизор увидит, что бочка из-за твоего оболтуса перевернута, с тебя первого шкуру спустят. Снимут с управы. Нам ведомость нужна, протокол для города. Чтоб черным по белому: залез, мол, вдовий сын, ковырял мешки ножом, да бочку вывернул. И нож его вот он. Тогда город вину с управы снимет.

Староста медленно обернулся на мужиков-общинников, стоящих у коновязи. Там стояли старший бондарь Сам, плотники, весовщик. Все они косились на черные от дегтя рукава Гора. Все они знали правду.

— Ну? Чего молчите, как бараны? — Староста зло зыркнул на толпу мужиков. — Будем городскому цеху коллективный штраф платить? Ежели личного вредителя в ведомость не занесем, маги виру за испорченное семя на всю общину раскидают! Каждая изба, от мельника до последнего бондаря, по серебряной монете в управу сдать обязана будет к весеннему севу! Сам, ты сдашь? А ты, Ларс? Ну?!

Старый бондарь Сам, чей сын Тобиас только час назад делил налима, первым ответил. Он сплюнул, отвел взгляд от парня и глухо буркнул под козырек шапки:

— У меня в закромах шаром покати. Моему семейству лишний серебряный взять негде. Пущай приказчик пишет, кого надо. Нож Ярданов? Значит, его и грех.

— И то верно, — поддержал весовщик, пряча ладони в карманы фартука. — Вдовий сын все равно без дела болтается. Одним ртом в общине меньше будет, ежели его город за долги заберет. Нам из-за его недосмотра свои избы закладывать не с руки. Пиши его, приказчик.

Они все смотрели в землю. Дядька Сам, у которого Тобиас вон какой — только вчера налима пополам делили. Весовщик Ларс прятал руки в карманах. И остальные — кто в шапку уткнулся, кто на телегу зачем-то уставился. Никто не заорал на Гора, не сказал: "Врет он". Знали ведь. Видели, что у Гора рукава в дегте. Но молчали. Молчали и ждали, пока приказчик напишет его имя в бумагу. Так было дешевле. Мужики дружно натянули шапки на глаза, отворачиваясь к телегам.

— Гор врать не станет! — Староста повернулся к приказчику, его взгляд налился злобой. — Оформи вора в городскую ведомость, приказчик. И проучи как следует, чтоб городским ревизорам было что показать.

Приказчик старосты сбоку полоснул Ярдана кожаной плетью по спине. Кожу обожгло болью, словно к голым ребрам прижали раскаленное железо. Второй удар пришелся по пояснице, вывив воздух из легких. Но он лишь крепче сжимал зубы, слушая, как мужики за его спиной согласно и одобрительно гудят, вымарывая его имя из общинной жизни ради спасения своих кошельков.

Штраф за порчу семенного овса официально занесли на счет вдовы в городскую книгу недоимок. На следующее утро, когда туман еще цеплялся за верхушки Пиков, к их лачуге под скалой пришли трое. Приказчик старосты держал в руках длинный железный лом, а двое стражников из местных кулаков поправляли за поясами крепкие дубины.

Ярдан успел лишь задвинуть кусок недоеденной налимьей головы под топчан, когда дверь содрогнулась от первого удара кованого сапога.

— Выходи, вдова! — крикнул приказчик, загоняя железное жало лома в щель между дверным косяком и дубовым полотном. — Управа избу под залог берет! За порчу цехового овса на твоем сыне тридцать два серебряных долга числится!

Мира бросилась к двери, хватаясь белыми от мельничной пыли пальцами за края косяка: — Побойтесь неба. Куда ж мы в сырость такую? На дворе дождь ледяной! Дайте хоть до тепла дожить, отработаем! Я на жерновах по две смены стоять буду!

Приказчик не слушал. Он навалился на лом всем телом. Сухое дерево косяка с треском лопнула, выплюнув ржавые кованые гвозди. Дверь сорвалась с верхних петель и с грохотом завалилась внутрь лачуги, подняв облако старой печной сажи.

Стражники бесцеремонно шагнули через порог. Один из них ухватил Ярдана за ворот свитера и швырнул спиной на землю, прямо в грязную придорожную колею Тракта. Следом полетели вещи: приказчик ногами вытолкал наружу два колченогих топчана, перевернул стол, расколов деревянную ножку о камень, и выбросил рваный, пахнущий прелой соломой шерстяной тюфяк Миры. На глазах у собиравшихся соседей приказчик достал из кармана железный засов, приложил его к изуродованному косяку и с размаху вогнал три новых штыря, заперев избу на огромный амбарный замок старосты.

— Все, отгуляли, — приказчик вытер пот со лба и сплюнул под ноги Мире. — Огород за недоимку тоже общине отходит. Увижу на меже — стражу кликну.

Мать не кричала и не плакала. Она молча сидела прямо в жидкой глине дороги, прижимая к груди ситцевый платок, в который успела завернуть отцовский костяной нож, утащенный Ярданом ночью. Из ее горла вырывался первый — короткий, сиплый, лающий кашель.

Они укрылись на самой окраине, в полуразрушенном, заброшенном овчарне. Крыша из гнилой драни протекала, и ледяная мартовская вода постоянно капала на земляной пол — кап... кап... кап... натаскал осоки из поймы, соорудив для матери подобие постели на гнилых досках кормушки, но сырость была сильнее.

На третий день кашель Миры изменился. Он стал глубоким, клокочущим, с привкусом ржавчины. Ночью ее тело забила мелкая, частая дрожь. Сын сидел рядом, укрывая ее остатками свитера, но кожа матери становилась и горячей.

На шестую ночь, под самый рассвет, когда туман стал густым и белым, кашель Миры внезапно прекратился. Ярдан прижал ладонь к ее груди. Под старым ситцем больше ничего не двигалось. Сердце матери остановилось. Ее ладони, остывая, стали мягкими и легкими, полностью потеряв вес вечного мельничного труда.

Он просто сидел рядом с телом до тех пор, пока холод не пробрал его до костей. Накидка ей больше не понадобится. Ему — тоже. Когда рассвело, он вышел из овчарни и направился к осыпи у подножия старых Пиков.

Хоронил ее один на каменистой осыпи, там, где Тракт обрывался у самого подножья. Гранитное крошево резало пальцы. У него не было лопаты — он ковырял землю тем самым отцовским ножом, который ночью тайно утащил с крыльца управы, пока приказчик спал. Ногти сошли до живого мяса, солоноватый вкус собственной крови смешивался на губах с горькой пылью ущелья, но его глаза оставались сухими. Когда последний булыжник лег на насыпь, Ярдан поднялся в полный рост.

В груди, под ребрами, больше не осталось детского страха или растерянности — только ровный, холодный спазм уверенности в себе. Он остался один во всем мире. Деревня внизу теперь казалась ему чужим, мертвым местом. Он был уверен в себе, что выживет в горах. Он молод, вынослив и больше ничего не боялся.

У самой межи, где каменистая тропа уходила вверх, в дикие теснины, он остановился перед старой, корявой изгородью. Из глубокой скальной трещины рос длинный, витой корень позеленевшей ветлы. Кухонный нож со скрежетом вошел в живую древесину. Подрубил комель у самого основания, очистил сук от мелких сухих почек и крепко сжал дерево пальцами. Шест был шершавым, пахнущим горьким природным соком.

Перехватив его поудобнее, глубоко уперся расколотым комлем в каменистую россыпь земли и сделал первый шаг вверх по склону. Он шел вперед, не оборачиваясь на далекие тусклые огни деревни, скрывавшиеся в мартовском тумане.

Пики перед глазами стоят, огромные, мимо такой стены не промахнешься... — Ярдан сильнее сжал пальцами шершавую позеленевшую кору, ловя ноздрями сырой степной ветер. — Возчики у коновязи трепались, что за этими хребтами, у самой большой воды, стоят другие, чужие города. Карта мне без надобности, Тракт все равно через скалы идет, прямо к купеческим домам выведет. Там людей кишит без счета, там списков старосты никто в глаза не видел. Буду держать курс строго на каменный гребень впереди. Дотяну до причалов, найду работу — грузчиком на баржи пойду или бревна тесать, кости выдержат. Надо просто переставлять ноги, пока сало за щекой есть».

Тропа уходила все выше, сужаясь в каменистые теснины, и туман Низин понемногу съедал очертания брошенной позади окраины.

Дыхание вырывалось из груди короткими, свистящими толчками. Шел конец марта — самая сырая, мертвая пора ранней весны, когда ледяная крупа со стуком расшибалась о камни ущелья, а туман прижимал к земле запах промерзшего мха.

Ярдан сделал еще два шага вверх по сыпучему склону и упал грудью на плоский гранитный валун, не выпуская из сведенных пальцев витой зеленый шест. Двое суток без еды превратили тело подростка в пустой, звенящий мешок. Под ребрами ныла сухая, сосущая тишина живого организма, который расходовал последние силы.

Туман в теснине, сузившейся всего до пятнадцати шагов между отвесными скалами, стал настолько густым, что был виден лишь на три шага вперед. Именно в этот момент зеленый комель его шеста уперся во что-то, что не было подошвой гранита. Дерево издало, ровный щелчок, наткнувшись на окованную железом плаху.

Вскоре он опустился на колени у каменистого подножия скалы. Перед ним стояли остатки малого заготовительного обоза из трех телег. Года три назад эта артель угольщиков застряла в глухом тупике ущелья, отрезанная от Тракта скальным обвалом. Время превратило повозки в скелеты, заваленные сверху кучами наносного лесного мусора, сорванными ветками и прелой хвоей ольшаника. Разгребая руками эту мокрую хвойную корку, обнажил подгнившее дерево бортов. Здесь пахло старой ржавчиной, мокрой гнилой рогожей и мертвой костью.

Первая повозка у самой скалы полностью ушла дышлом под заваливший ее гранитный щебень оползня. Вторая накренилась в дренажную протоку, глубоко увязнув нижними ободьями колес в размытой гальке. Третья телега — длинный трехметровый кузов на осях — перевернулась на бок, намертво заклинив между выступом скального козырька и каменистым грунтом ущелья. Ее наклонное дно, густо заросшее сверху мхом и заваленное палой листвой, образовало плотный треугольный навес.

Согнувшись в три погибели, он пролез под гнилой настил повозки, упершись ладонями в сухие камни. Здесь ветер сразу перестал бить в лицо. В сухом полумраке пахло дегтем и старым жиром.

Ярдан перевернул ладонями раскисший, покрытый зеленой плесенью кожаный мешок, лежавший в сухом углу кузова. Пальцы, сошедшие у ногтей до мяса во время копки материнской могилы, наткнулись на железную дужку. Это был небольшой, закопченный дорожный котелок с плотной крышкой. Не долго думая, со скрежетом сорвал заржавевший засов — внутри котелка, защищенный от сырости плотной просаленной тканью, лежал , твердый как кирпич кусок соленого свиного сала. Время не испортило его, соль и смола ветоши превратили жир в плотную, вонючую, но съедобную массу.

Рядом с котелком, под самым скальным навесом, лежала охапка старых, колотых сосновых поленьев, брошенных заготовителями. Они остались сухими, защищенные наклоненным бортом телеги.

Ярдан достал из-за пояса штанов ржавый отцовский нож с обломанным острием. Ладони тряслись от холода. Он прижал лезвие к краю соснового полена и принялся со скрежетом строгать сухую древесину, снимая тонкую, кудрявую стружку для растопки. Железо шло тяжело, деготь на рукояти ножа пачкал пальцы. На дне телеги лежали плоский кусок кремня и обух старого сломанного топора.

Удары металла о кремень отозвались в полумраке телеги короткими щелчками — чирк... чирк... Желтые искры сыпались на сосновую стружку. На двадцатый удар полыхнул слабый, сизый дымок, пахнущий смолой. Ярдан упал лицом на доски, осторожно, короткими выдохами раздувая крошечный огонек, пряча его ладонями от сквозняка. Через минуту под гнилым бортом телеги заплясало ровное, желтое пламя костра.

Тепло поползло к его лицу, согревая замерзшие, синие губы. Отрезал ножом тонкую полосу старого соленого сала, положил ее на плоский, разогретый у углей камень и стал слушать, как жир со свистом исходит белой пеной. Двенадцатилетний подросток выжил в своей первой горной ночи. Он сидел в чужих костях, в чужом мусоре, грея руки у краденого огня, но его взгляд, устремленный в темноту ущелья, оставался спокойным и жестким.

Левый обрывок башмака, натужно стянутый пеньковой веревкой вокруг лодыжки, при каждом шаге туго и сухо поскрипывал. Ветер в теснине утих, но мартовский туман стал плотнее, он оседал мелкой, ледяной росой на шерстяных петлях отцовского свитера.

Обвал не пощадил артель. Под камнем лежали остатки человека — погонщика или рудного копателя, которого летящий сверху гранит настиг в секунду побега. Пальцы скелета, побелевшие от сырости, все еще сжимали рукоять тяжелого железного инструмента — длинного заготовительного тесла с широким кованым лезвием.

Запах тлена давно выветрился, уступив место сырой пыли и прелой хвое, но тяжесть чужой смерти заставила замереть. Опустившись прямо в мокрую гранитную крошку, протянул руку и взялся пальцами за ржавое железо тесла. Кость руки мертвеца с сухим, коротким хрустом лопнула у запястья, освобождая инструмент.

Железо было массивным, скребущим, с широким обухом. На деревянной рукояти, вырезанной из мореного дуба, сохранились глубокие зарубки от пальцев прежнего хозяина. Это тяжелое лезвие весило больше, чем обычный егерский топор, но для одинокого подростка в горах оно означало возможность рубить толстые ветви, тесать колья для жилья и раскалывать камни.

Ярдан поднялся, упираясь концом витого шеста в землю. Прямо над раздавленным скелетом, из-под нависшего края валуна, торчал обрывок шинели из плотного, непромокаемого сукна. Ткань застряла в расщелине камней, пришлось упереться ногами в гранит и с натужным хрипом рванул сукно на себя.

Ткань поддалась со звуком разрываемой рогожи. В руках у него остался большой прямоугольный кусок плотной шерсти, пахнущий старым овечьим потом и ружейным салом. На нем не было следов крови — обвал просто оторвал полу шинели бежавшего человека.

Вернувшись под треугольный навес третьей телеги, притащил за собой суконный лоскут и тяжелое плотницкое тесло. Он расстелил господскую шерсть прямо поверх гальки у догорающих углей, обустраивая свое первое мягкое ложе. Теперь холод камней не простудит его ребра через порванную плетью спину.

Он положил ржавое тесло рядом с котелком. Обломанный кухонный нож теперь был туго зажат обрывком веревки прямо у паха, его костяная рукоять утыкалась в ребра при каждом наклоне. Катастрофа трехлетней давности, убившая сильных взрослых мужчин, отдала свои ресурсы двенадцатилетнему подростку.

Ярдан остался под треугольным навесом третьей телеги еще на трое суток. Его простой деревенский разум требовал закрепиться на месте, пока тело полностью не усвоит силу соленого сала и не заживет сорванная на материнской могиле кожа у ногтей. Снаружи, за плотным щитом повозки, бесчинствовала весна Пиков. Ледяная мартовская крупа то затихала, то с яростным свистом расшибалась о гранитные выступы теснины, заваливая выходы из ущелья мокрым месивом.

Каждое утро начиналось с тупого, привычного труда. Проснувшись от холода, собиравшегося у краев суконного лоскута шинели, он садился на корточки у затухающего костра.

Его главным делом на эти три дня стала подгонка чужого инструмента под свои руки, и он часами скоблил рукоять из мореного дуба, срезая глубокие зарубки прежнего хозяина. Мелкая, темная дубовая стружка летела на сухую гальку, смешиваясь с канифолью сосновых поленьев.

Еда тоже была строго рассчитана. Ярдан отрезал от , твердого как кирпич куска сала тонкие, прозрачные полоски. Он не жевал их сразу, а держал за щекой, дожидаясь, пока жир испустит вязкую соленую пену, согревая синие губы. Желудок больше не выл пустой тишиной. Он стянулся, понемногу привыкая к тяжелому, вонючему топливу мертвой артели.

Именно тогда внутри заворочался холодный деревенский вопрос. Он спросил себя, что теперь делать дальше. Дрова кончились. Сало, если по щепке сосать, еще на три недели растянуть можно. А дальше куда ноги нести, когда наст окончательно сойдет?

Первым делом подумал о родном поселке. Там была знакомая галька, а у колодца Тобиас доедал свою половину ячменного коржа. Но Ярдан тут же вспомнил лицо старосты и умышленный пинок Гора, загнавший отцовский нож в лужу черного дегтя на складе. Община тогда совершила коллективное предательство. Соседи отвернулись от него, выбрав спасение собственных кошельков от общего налога — виры перед городами. Вернуться назад знаменовало добровольно сунуть шею в ярмо. Староста сразу запишет его в цеховые списки вечных поденщиков. И до конца дней придется убирать навоз за лошадьми в лесных артелях или тесать колышки за миску пустых щей, пока чахотка не сгноит его легкие, как это случилось с матерью. Этот путь вел в могилу, только медленно и бесславно.

Второй вариант — остаться здесь, в ущелье брошенного обоза. Телеги угольщиков три года стояли мертвыми скелетами, и еще три года простоят. Можно укрепить треугольный навес, натаскать ольхового сушняка, караулить проходящие караваны. Но Ярдан понимал, что это не выход.

Ответ пришел к нему внезапно. Он знал: где-то там, за горами, на самом краю земли, стоят другие, огромные города. Как они выглядят, какие там законы и сколько до них верст —не ведал. Но в его прагматичном мире низов этого было достаточно. Города означали место, где собирается много людей. А там, где много людей, всегда есть работа, за которую платят настоящие монеты, а не просто выговаривают за каждый кусок прелого ячменного коржа.

Решение повернуть направо пришло к нему почти неосознанно, на уровне простого физического чутья. Это не был красивый выбор героя, это был выбор зверька, который уходит от капкана. Назад в Низины дороги не было — там его ждала кабала старосты и пустая лачуга. Столица пугала своей неизвестностью. Правая же ветка Тракта просто вела прочь из этого ущелья, вверх, туда, откуда дул сырой, пахнущий свободой ветер. Он не знал, как именно доберется до этих далеких больших городов, сколько перевалов ему придется преодолеть и у кого спрашивать дорогу. Ему нужно было просто начать движение. Дорога сама куда-то выведет.

Ярдан поднялся во весь рост под треугольным навесом телеги, удерживая равновесие с помощью длинного витого шеста ветлы. Он будет работать на лесопилках, будет обтесывать мачты у плотогонов, чинить чужие телеги или таскать рогожные мешки. Он просто начнет другую жизнь.

Вначале плотно замотал левую рогожную обмотку, завязав пеньковый узел зубами так, чтобы лубяная ткань намертво облегала голую пятку. Затем засунул нож глубоко за пояс, проверил, как сидит тяжелое тесло на правом боку, после чего шагнул прочь из мертвого обоза, оставляя чужие кости в тумане.

Впереди был путь неизведанного Великого Горного Тракта. Направо. Строго на восток. Ветер бил в лицо ледяной крупой, но это было лучше, чем сидеть и ждать. Чего ждать-то? Смерти? Он уже видел, как это бывает. Не надо.

Из тупика Низин выбирался почти до самого заката. Ущелье брошенного обоза было ловушкой не только из-за мертвых телег, но и из-за своего сложного рельефа. Глыбы сланца перегородили привычные выходы, превратив дно теснины в лабиринт из ложных промоин, наносного щебня и тупиковых осыпей.

Шагая вперед, выставил вперед свой шест, но в плотной мартовской хмари, державшейся между скал, зрение сужалось до расстояния вытянутой руки. Попытка идти навстречу ветру провалилась в первые же полчаса. Потоки холодного воздуха, срываясь с Пиков, ударялись об отвесные стены кулуара, закручивались вихрями и путали парня, создавая иллюзию, что дорога уходит то влево, то вправо.

Дважды упирался грудью в слепые, влажные от конденсата стены кулуара, понимая, что вброд прошел по каменистому дну одного и того же высохшего ручья уже во второй раз. Плотницкое тесло у правого бока при каждом ложном повороте и возвращении назад натужно терлось о ребра через плотное сукно шинели, выматывая тело физически. При очередном падении на бок массивный обух тесла жестко вошел прямо под плавающие ребра, заставив подростка согнуться и долго ловить ртом воздух.

Он перестал смотреть вперед, где туман стоял ровной стеной, и переключил все внимание исключительно на наклон почвы под подошвами. Он помнил, как караванщики в поселке ругали этот участок Низин. Большой Тракт всегда прокладывали по естественным хребтам и самым пологим скальным террасам, чтобы подводы не переворачивались на бок. Все ложные ответвления и промоины, напротив, уходили круто вниз, на самое дно оврагов, куда весной стекала вся талая вода.

Ярдан изменил шаг. Теперь, как только рогожная подошва начинала валиться в сырую, рыхлую низину, он упрямо разворачивался корпусом и шел строго на подъем, выбирая самый жесткий, каменистый грунт. Каждый шаг вверх давался с трудом, костяная рукоять ножа у паха врезалась в бедро.

Спустя какое-то время изнурительного, слепого карабканья, когда ноги выше щиколоток уже налились тяжестью, шест ветлы с глухим, костяным стуком уперся в плоское каменное основание. Это была не сыпучая галька ручья и не мягкий дерн кулуара. Перед ним лежала широкая скальная терраса — гранитный уступ, некогда расширенный и выровненный клиньями цеховых каменотесов. Дорога была найдена. Ярдан опустился на корточки, тяжело дыша, и коснулся пальцами скользкого гранитного желоба. Теперь Тракт лежал под его ногами, уходя вверх, в туманные кручи Перевала Мертвой Ольхи.

Каменная терраса уводила все выше, и вскоре гранитные плиты окончательно скрылись под сплошным панцирем многолетнего, слежавшегося наста. Здесь, на подступах к Перевалу Мертвой Ольхи, горы предстали в своей истинной, пугающей наготе. В этой высоте не было той глянцевой красоты, о которой порой пели бродячие лютнисты на ярмарках. Это была красота жестокая, монументальная и мертвая. Белые, иссеченные ветрами ледяные поля ломались об острые угольные пики сланцевых скал. мартовская хмарь то и дело разрывалась яростными порывами ветра, обнажая над головой бездонное, холодное небо цвета колодезной воды. Горы подавляли своим масштабом: человек рядом с этими циклопическими глыбами казался случайной соринкой, которую первый же путевой обвал сотрет в пыль.

Но сильнее всего пугала не крутизна склонов и не ледяной наст, проламывающийся под ногами со стеклянным хрустом. Его приземленный деревенский разум, привыкший к шуму весеннего леса, чутко улавливал странную, противоестественную аномалию этих мест. Вокруг стояла звенящая, монолитная тишина. На протяжении нескольких верст подъема не встретилось ни единого признака живой природы. На обледенелых ольховых сучьях, торчащих из скальных трещин, не сидело ни одной пичуги. В воздухе не кружили даже горные вороны, которые обычно первыми слетались к местам человеческих аварий и мертвых обозов.

Слышны были лишь свист ветра в скальных кулуарах да рокот паводкового ручья где-то далеко на дне бездны. И больше ничего. Под ногами, где наст подтаивал от скудного солнца, не было видно ни цепочек следов горных лисиц, ни глубоких вмятин от копыт диких коз. Даже под корой поваленных сосен, которые он осматривал в ущелье, не копошились мелкие жуки-древоточцы. Весеннее тепло, уже набравшее силу в Низинах, словно натыкалось здесь на невидимую стену. Горы выглядели выжженными, стерильными, будто все живое умышленно покинуло этот сектор Великого Тракта, уступая место какому-то другому, затаившемуся в глубине камней закону.

Ярдан туже перехватил дубовое топорище инструмента и упрямо сделал следующий шаг вверх по склону. Если природа ушла отсюда, значит, ему нужно было полагаться только на свои руки и на цеховую сталь за поясом. Дорога вела его через мертвую зону перевала строго на восток.

Тракт уперся в затяжной, скользкий прижим, где ледяной наст истончился от скрытых под скалами теплых ключей. Сланец стен шел глубокими, влажными кавернами, испускавшими пар с запахом тухлого яйца и прелого железа

Под пальцами оказалась не холодная грань камня. Кожа вдавилась в скользкое, ледяное и мускулистое шевеление. Из глубины каверны, свиваясь кольцами, вывалилась слепая скальная гадюка — пепельная тварь Пиков. Вместо глаз на тупой лопатообразной морде белели затянутые мертвой кожей бугорки, довернувшиеся на тепло дыхания. Жирная чешуя толщиной в три пальца отливала маслянистым блеском.

Гадюка выкинула плоское тело вперед с сухим, хлестким щелчком приказчичьей плетки. Острые, загнутые назад зубы вошли в тыльную сторону левой ладони, пробивая кожу и мелкие вены.

Боль не растекалась онемением, а рванула вверх по предплечью раскаленным шнуром. Рука конвульсивно дернулась назад, увлекая за собой сорвавшуюся со скалы тварь. Змея не разжимала челюстей, ее пепельное тело обвилось вокруг левого предплечья, выдавливая из легких воздух. Левая ладонь мгновенно онемела, пальцы скрючились плетью. Холод перехватил горло.

Ярдан упал на правое колено. Левое предплечье с пепельными кольцами он с силой прижал к гранитному выступу скалы, придавив гадюку собственным весом. Свободной правой рукой бросил шест в сторону и выхватил тяжелое плотницкое тесло.

Дави ее... Наваливайся... — челюсти парня сжались до сухого хруста, в ушах забился бешеный пульс. — Перехватит зубами шею или лицо — хана. Не выгребу.

Удар массивным кованым обухом пришелся змее ниже головы, вжимая ее в скальный монолит. Дубовая рукоять едва не выскочила из пальцев от сильной отдачи. Чешуйчатые кольца смялись, гадюка разжала челюсти, вываливаясь на тракт, где ее мускулистое тело продолжало судорожно биться. Отбросив тесло, правой ладонью нащупал зеленый шест, перехватил у самого основания и с силой вогнал расколотый комель прямо в разбитую рану на голове змеи, навалившись сверху правым плечом.

Надо кончать тварь, а то увяжется следом по теплу... Знаю я этот подвальный выводок. Очухается — на спину прыгнет.

Древесина с сухим треском вошла в тело. Из раздавленного черепа гадюки ударила густая, черная, неестественно горячая кровь. Из рваных отверстий от зубов на левой ладони, прижатой к тому же топорищу, обильно текла алая человеческая кровь. Две чужеродные среды встретились в одной точке — на свежем сколе зеленой древесины, куда правая рука продолжала яростно вдавливать шест, пока левая ладонь бессильно скользила по коре, оставляя бурые разводы.

Шест остался прежним куском позеленевшей ветлы с неровным сколом на конце, испачканным в грязи и змеиной слизи. На Тракте не заплясали искры, мартовский туман не расступился. Но глубоко внутри по волокнам ветлы снизу вверх пробежала короткая вибрация, похожая на затихающий гул далекого скального обвала.

Спина с маху встретила холодный гранит скалы. Левая рука мгновенно налилась чугунной тяжестью, переставая подчиняться; тыльную сторону ладони раздувало, а кожу жгло так, словно в мясо втирали кипящий дегтярный вар.

Мир вокруг поплыл. Ноги потеряли опору — обмотанная рогожей стопа соскользнула по сыпучей сланцевой крошке карниза, и левое бедро предательски подогнулось. Пальцы разжались сами собой. Витой позеленевший шест с глухим стуком покатился по камням Тракта, но Ярдан уже не мог его поймать: левый глаз стремительно затягивала глухая,пелена ночной слепоты.

Очередной провал. Контуры Перевала Мертвой Ольхи стремительно гасли, растворяясь в мартовском тумане. Тьма забирала все, напоследок оставив лишь ощущение колющих щеку хлопьев талого снега, которые ветер забивал под воротник господской шинели.

Звуки доносились словно из-под плотной толщи воды, ритмичный хруст сланца... Кто-то шел по прижиму. Шаги вибрировали в камне прямо у лица, но резко оборвались совсем рядом — в каких-то пяти шагах. До затухающего слуха донеслось скрипучее шуршание сыромятной кожи и легионерских подковок, замерших на гранитной плите. И наступила тишина.

Корв не приблизился. Тело само, повинуясь годами выработанной привычке, осело вниз, прячась за выступ скального прижима. Из-под капюшона засаленной суконной епанчи, пахнущей дегтем и мокрой псиной, блеснул желтоватый глаз — старый ветеран медленно, по воробьиным перелетам, ощупал взглядом карниз Тракта. Верхний обрыв. Мертвые кусты ольхи у обочины. Слепой поворот прижима. Сверху не сыплется каменная крошка.

Морщинистое лицо едва заметно перекосилось — картина читалась довольно ясно. Пацан шел один. Наткнулся на выползня. Принял укус, но успел огрызнуться, прежде чем рухнуть в беспамятстве.

Егерь сделал два бесшумных шага вперед. Подкованный ржавыми скобами носок сапога с сухим щелчком отбросил в сторону изломанную тушку дохлой гадюки. Чуть дальше, у самой руки парня, лежал витой шест ветлы, комель которого успел покрыться темной коркой запекшейся крови. Старик шумно выдохнул через нос, вытолкнув в сырой мартовский воздух густую струю пара, пахнущую застарелой махоркой, и нарушил тишину перевала лающим ворчанием:

— Твою-то мать... Еще одного бегунка из Низин принесло. Вырядился в барское сукно, сучий потрох, а от гадюки под ногами увернуться не сподобился. Мертвее бревна лежишь, дохлятина.

Корв опустился на одно колено; базальтовые грани уступа со скрипом прошлись по кожаной обшивке штанов. Жесткие, мозолистые пальцы безжалостно перехватили подбородок парня, выдирая бледное лицо из жирной грязи. Челюсти бедолаги свело судорога, на губах запеклась дорожная пыль. Старик с силой вдавил большой палец в шею мальчишки, под самые нити грубого свитера.

— Живой еще, малец. Сердце еле стучит, — Корв скривил рот, и шрам на его щеке побелел на мартовском ветру. — Но руку тебе под корень раздуло. К ночи базальт Тракта вымерзнет до основания, околеешь тут к собачьим чертям, дорогу мне перегородишь. Придется тащить это мясо, чтоб его...

Он выхватил из-за пояса короткий нож с рукоятью из рога лося. Сталь со свистом полоснула по холщовому шнуру, заменявшему парню пояс. Выпавший из складок одежды ржавый кухонный ножик с обломанным острием он поймал, взвесил на ладони — хорошая, тяжелая углеродистая сталь — и сунул в карман своего плаща. В хозяйстве сгодится.

Суставы старых коленей издали хруст при подъеме. Нож егеря в три удара срезал две прочные ольховые слеги у обочины. Короткие куски конопляной веревки стянули ветви в узкую волокушу. Мальчишка повалился на настил, туда же летит и витой зеленый шест, зацепив его за сучок ольхи: «Древесина плотная, на подпорку пойдет».

Путь от скального карниза Перевала Мертвой Ольхи до скрытой в низинах сторожки стоил старику нескольких часов непрерывной борьбы с прижимом и мартовской наледью. Связанные слеги скребли по каменистой крошке, принимая на себя жесткие удары скальных выбоин. По мере спуска ледяной, колючий воздух Пиков медленно сменялся гнилостным выдохом низин. Воздух в Туманных Падях застыл в вязкой сырости, пропитавшись запахом прелой коры, талого снега и столетней папоротниковой плесени. Левая рука, раздувшаяся до самого плеча, намертво задеревенела, покрывшись бурыми корками запекшейся сукровицы. Егерь кряхтел, натягивая кожаные лямки через плечо, а стальные скобы его сыромятных сапог с мясом вырывали куски мерзлого синего мха из суглинка лесной просеки.

Навалившись всем весом костлявого плеча на сырую, разбухшую от сырости дубовую плаху двери и с натужным скрипом распахнув ее настежь, Корв ввалился внутрь сторожки. Ольховые слеги волокуши с глухим стуком упали на утрамбованную глину пола, выбив облако пыли. Егерь загнал ржавый железный засов в пазы косяка, полностью отсекая лесной туман, который и батогами волочился по просеке за порогом. На дворе стоял конец марта — то самое вязкое время года в Туманных Падях, когда вековые тополя и гигантские папоротники застывали под слоем сочащейся водой наледи, а воздух низин дышал прелой, полугнилой заболонью.

Сдернув с кожаного пояса моток толстых сыромятных ремней и со шлепком бросив их на стол, старик сплюнул темную махорочную слюну под ноги. Косой шрам на щеке побелел, стягивая угол рта в постоянный хищный оскал. Он прикидывал время: — Полведра угля прогореть не успеет... Пока эта змеиная дрянь по жилам к самому сердцу не пошла. Сначала завяжу мальца узлом, раскалю обух, иначе этот недоносок дернется и переломает себе ребра о дуб.

Схватив парня узловатыми, скрюченными пальцами за жесткое шинельное сукно и с надрывным сипом вскинул его на стол. Прямоугольный кусок шинели с треском полетел под лавку, обнажая грязные локти. Размахнувшись, швырнул витой зеленый шест ветлы в темный угол у порога. Древесина с сухим щелчком ударилась о бревна стены и замерла там грязной палкой, покрытой коркой змеиной крови. Старик на секунду задержал взгляд, оценивая плотность лозы, и глухо проворчал себе под нос: «Волокна плотные, крученые. Высушу у огня — обтешу под топорище к новому малому теслу».

Всадив носок сапога в охапку березовой щепы и с треском вогнав дрова глубоко в зев глиняного очага, схватил кожаные меха. Он начал яростно, рваными толчками сжимать руки, выталкивая воздух со свистом прямо в тлеющие угли. Огонь с ревом выстрелил вверх, заливая бревенчатые стены сторожки багровым светом. Зажав длинными железными щипцами тяжелое плотницкое тесло, старик с силой вдавил его широкий обух в самую гущу раскаленного березового угля. Утерев жесткую бороду рукавом, он проворчал в сторону стола, разворачивая ремни:

— Известка барская... Всю шинель изгадил, поденщик. А рука — чистый обрубок гнилого тополя. Сейчас я тебе черную кровь выпущу, струп выжгу, а там три дня поглядим, жилец ты или под ольху просишься. Лежи давай, не балуй, раз дышишь.

С силой натянув сыромятную кожу и завязав ее глухими узлами, прижал грудь и щиколотки мальчишки к доскам, исключая малейшую возможность шевельнуться. Раздувшуюся левую руку парня он насильно вытянул вдоль деревянного сточного желоба. Кожа на предплечье натянулась до зеркального блеска, фиолетовые пятна змеиного яда дошли до самой подмышки. Выше локтя кровь уже удерживал тугой холщовый жгут, завязанный еще на перевале.

Вбив кусок обглоданной лосиной кости прямо между сведенными судорогой зубами парня, достал свой нож. Острое лезвие сделало два коротких крестообразных надреза на предплечье, рассекая только кожу и не трогая глубокие мышцы. Густая, черная сукровица под давлением выходить наружу, потекла по деревянному пазу стола и с частым стуком закапала на глиняный пол хижины.

Ярдан дернул левым веком; зрачок ловил багровый свет пламени. Правый глаз был полностью залит коркой запекшейся сукровицы.

Выхватив щипцами малиновое, налившееся жаром железо из огня, со свистом и шипением прижал раскаленный обух к надрезам на коже. Дикая боль мгновенно выключила слух мальчишки. Запах горелого мяса и паленой шерсти отцовского свитера в секунду забил сторожку. Каленое железо намертво спекало жилы, наглухо запирая яд внутри черного обугленного струпа. Лосиная кость с хрустом сломалась в челюстях парня, его уцелевшая правая рука судорожно скребла ногтями по дубовой доске, оставляя на дереве глубокие кровавые борозды.

Швырнув перегретое тесло в лохань с холодной водой и заполнив сторожку густым белым паром, егерь зачерпнул ладонью вонючую смесь березового дегтя и тертой ольховой коры. Мозолистые пальцы безжалостно размазали мазь по обожженному предплечью.

— Самое веселое позади, малец, — Корв натянул капюшон епанчи. — Посмотрим теперь, закопаю я тебя через три дня под ольхой или топорище в зубы выдам.

Веки парня опустились. Он провалился в лихорадочный бред, начиная свою долгую борьбу за выживание.

На четвертое утро Ярдан очнулся. Челюсть мальчишки мелко застучала, зубы со скрипом съехались друг с другом. Отнявшаяся левая рука плетью волочилась по шкурам. Из горла наружу вырвался лишь рваный, сипящий клекот:

— Кто ты?.. Где мой... Зачем...

Горло обожгло, давясь воздухом и сильнее вжимаясь лопатками в бревна стены. Старик не сделал ни шага вперед, лениво ковыряя ногтем заскорузлое топорище за поясом. Только шрам на его щеке коротко дернулся.

— Разорался, недовытырок, — голос Корва прозвучал глухо, словно из бочки. Он сплюнул на сухую глину пола. — Живой ты, радоваться надо. Руку тебе раздуло, как обрубок тополя, а ты все скулишь. Ножик твой ржавый у ног валяется, забирай. А нахлебников я в Туманных Падях не держу. Тракт завален, ольху на просеке ветром повалило. Как пальцы разнимутся — хватай сталь и марш на двор. Вопросы кончились. Жуй давай.

С коротким стуком егерь бросил на изрезанный стол косую деревянную ложку. Жесткая суконная епанча хлопнула по бедрам, когда старик резко развернулся к очагу. Стальные скобы его сапог со скрежетом прошлись по глине пола, уводя ветерана к висящему над углями чугунку. Схватив длинный деревянный черпак с обломанным краем, он соскоблил накипь по закопченному дну, вылавливая из бульона мосол лосиной голени. Горячий жир со свистом капнул на багровые березовые угли, взорвавшись мелкими сизыми вспышками чада. Бросив дымящуюся кость на вырезанную из дерева тарелку, старик утер тыльной стороной ладони капли кипящего навара с обветренных пальцев и крикнул в сторону топчана, не оборачиваясь:

— Лежать будешь в Низинах, поденщик. У меня тут харчей на дохляков не припасено. А ну, волоки хребет к столу, пока мясо в лед не превратилось.

Грудь мальчишки стянуло судорогой, в пустом желудке прокрутился тупой кислый спазм от запаха еды. Егерь швырнул черпак в лохань, выхватил с полки плотницкий топор и обухом со всего размаху ударил по горячему мослу прямо на блюде. Дубовая древесина стола треснула. Кость раскололась вдоль, обнажив дымящийся трубчатый мозг. Подхватив тарелку узловатыми пальцами, сделал три коротких шага к постели и с силой шлепнул дерево с мясом прямо на живот парня.

— Садись, сучий потрох, — Корв запустил пальцы в жесткий воротник свитера, рывком вздернул мальчишку с оленьей шкуры и силой усадил на край топчана. — Хватай мосол правой, левой у тебя больше нет. Лижи жир, грызи хрящ, иначе через час пальцы сводить начнет так, что ложку не удержишь. Мне тут нянчиться некогда.

Здоровая правая рука со скрежетом сжала край деревянной тарелки, удерживая равновесие на краю настила. Кожа у ногтей, сорванная еще на перевале, загорелась от попавшего в раны горячего жира. Старик хмуро смотрел, как поденщик давится едой, возвращаясь к жизни.

Соскользнув худыми бедрами с колючей оленьей шкуры топчана, Ярдан опустил ноги на земляной пол. Ноги встретили землю мертвым, негнущимся пластом. Застывшая пеньковая веревка, которой старик обмотал ему ступню, натужно врезавшись в кожу, так пережала жилы, что нога под весом тела подкосилась, словно гнилая подпорка. Изнуренное лихорадкой тело свело рваной судорогой. Заваливаясь набок под тяжестью покалеченной руки и едва не влетев лицом в остывающий пепел очага, мальчишка в последний миг выкинул вперед правую руку.

Плотницкое тесло, заткнутое за его фартук, тускло блеснуло обухом в багровых отсветах углей. Старик лишь хмуро сплюнул махорочную крошку сквозь жесткие усы, молча наблюдая за этой возней.

Уперевшись здоровым правым коленом в глину и превозмогая кислую тошноту, Ярдан пополз вперед, волоча за собой синюшное левые предплечье. Ладонь правой руки, дрожа от слабости, накрыла валявшийся на полу отцовский кухонный клинок без острия. Пальцы намертво вцепились в рукоять, как на опору. На обожженном плече под черным дегтярным струпом лопнула молодая кожа, выпустив тонкую нитку бурой сукровицы, но он упрямо рванулся вверх.

Грубо перехватив парня за шиворот и легко, словно пустой мешок из-под овса, вздернув его на ноги, Корв шагнул к выходу. Пятка его сапога со всего маху впечаталась в нижний край двери. Дубовая плаха с грохотом распахнулась настежь, впустив внутрь сторожки сырой, удушливый запах прелой ольховой коры. Качнувшись под тяжестью онемевшей руки, едва не рухнул обратно на землю. Нога, обмотанная рогожей, скользнула по грязи, но правая кисть нашла опору в неровном бревенчатом косяке. Выпрямив колено, сделал первый рваный шаг через порог, вываливаясь наружу, прямо на обледенелый настил крыльца.

Сырой горный воздух низины мгновенно обжег горло спровоцировав лающий кашель. Перед глазами парня распахнулся мартовский завал Туманных Падей — заваленная гнилыми тополями просека, покрытая кашей талого снега. В пяти шагах от порога лежала рухнувшая от ночного ветра вековая ольха, чьи растопыренные, обледенелые ветви перегораживали тропу к ручью. Выйдя следом и тяжело дыша прямо в затылок мальчишке, с сухим треском вогнал лезвие плотницкого топора в бревно подпорки крыльца. Жесткая суконная епанча старика зашаталась от порыва ветра, косой шрам на щеке побледнел от навалившегося холода. Он указал узловатым пальцем на обледенелые сучья поваленного дерева и сипло сказал, перекрывая свист ветра:

— Ну-ка, поденщик, покажи цеховую хватку общины. Руби сучки под самый корень, складывай вязанки у поленницы. Колено заклинит — ползи на брюхе, но чтоб к закату дрова были в сухости. Не справишься до темноты — вышвырну обратно на скальный прижим, к волкам. Начинай.

Коряво перехватив поудобнее отцовский кухонный клинок, Ярдан сполз с крыльца прямо в мокрый суглинок. Превозмогая тошноту и тупую распирающую боль подмышкой, он потащил налившееся свинцом тело к обледенелому стволу ольхи, совершая первое усилие в глухих дебрях Падей. Замахнувшись рукой и вложив в движение весь свой скудный вес, он с силой обрушил короткий тупой нож на первый обледенелый сук ольхи.

Сталь с глухим, костяным стуком встретила мерзлую древесину. Нож, лишенный острого кончика, соскользнул по гладкой ледяной корке, не оставив на ветке даже царапины. Отдача от удара мгновенно пробила лучевую кость юноши, отозвавшись острой сверлящей болью в забитом предплечье и сорванных у ногтей фалангах. Нож едва не вылетел из ослабших пальцев прямо в мартовский сугроб. От резкого толчка струп на левом обожженном плече треснул, и воротник рубахи мгновенно пропитался горячей, солоноватой лимфой. Корв, по-прежнему подпирая плечом подпорку крыльца, шумно высморкался в кулак и швырнул под ноги Ярдану деревянное полено. Ольховый чурбак со шлепком увяз в суглинке, обдав обмотки на ногах паренька веером грязных брызг.

— Твою-то мать, поденщик... Кто ж так тесак держит? Ты не косу в поле машешь, сучий потрох, — ветеран сплевывал махорочную крошку прямо на обледенелый порог, сипло перекрывая свист ветра. — Угол держи. Нож — продолжение кости. Бей не сверху, а наотмашь, под самый стык коры, лови точку излома волокна. Ну-ка, повтори, дохлятина, пока я тебе топорищем ребра не вправил!

Превозмогая нахлынувшую к горлу кислую тошноту, он туже обхватил шершавую рукоять из рога лося. Изменив наклон корпуса и уперевшись здоровым правым коленом в мокрую кору ольхи, коротко, поршневым движением снизу вверх вогнал сталь точно в основание обледенелого сучка. Раздался сочный хруст. Лезвие глубоко вошло в сырую ольховую заболонь, срезав пласт мерзлой коры и обнажив сочащуюся оранжевым соком древесину. Первая щепа с тихим свистом улетела в талую кашу мартовского снега.

обледенелый сук со сухим треском отвалился от ствола, глубоко уйдя в талую кашу мартовского суглинка. Ярдан судорожно выдохнул, его предплечье задрожало от перенапряжения, а пальцы, намертво веденные судорогой вокруг рукояти из рога лося, на секунду превратились в жесткий костяной замок. Не давая себе времени на передышку, переставил ногу в трехслойной рогоже мешка на полдюйма вправо, ища опору на скользком обледенелом корне папоротника. Пеньковая веревка на левой лодыжке, намокнув от болотной грязи, стянула суставы еще жестче, полностью остановив приток тепла к пальцам стопы.

Качнувшись всем корпусом вперед и превозмогая тупую, распирающую боль в выжженном левом плече, снова обрушил нож на следующее ответвление ольхи. Сталь пошла под углом, со скрежетом срезая пласты промерзшей коры.

Корв медленно спустился с крыльца, стальные скобы его сапог со сухим хрустом вдавились в мокрый суглинок просеки. Засаленная суконная епанча ветерана глухо захлопала полами на мартовском ветру. Подойдя к поваленному стволу, старик нагнулся, подхватил ладонью срубленные ветки и рывком связал их куском мокрой конопли в плотную вязанку. Шрам на его щеке натянулся, обнажая зубы в хищном оскале. Ветеран с силой пнул полено:

— Для первого раза сойдет, поденщик. Спина не переломилась — значит, мясо крепкое. Хватай вязанку правой рукой, волочи к поленнице у крыльца. Живей, пока сумерки Тракт не сожрали.

Сбросив сорванными пальцами рукоять ножа, Ярдан ухватился за конопляную бечевку вязанки. Мокрые сучья потянули худое тело вниз, но он упрямо выпрямил спину, пошагово волоча дрова в сторону домика. Первая рабочая веха в Туманных Падях осталась позади, ознаменовав начало лесной муштры.

Два года потянулись через этот изнурительный, бесконечный скрежет пилы и глухие удары колуна у поленницы. Плотный пятистенный сруб из вековых черных тополей наполовину ушел в земляную насыпь южного склона оврага. Справа от дома примостился глухой дровяник, забитый штабелями березовых поленьев. Чуть ниже по склону стояла низкая, закопченная баня — бревенчатая клеть с каменкой из дикого базальта. Раз в две недели старик заставлял мальчишку до хруста в костях выгребать оттуда золу, таскать ведрами ледяную воду и докрасна раскалять речные валуны, вымывая из пор кожи гнилостный запах болотного ила.

Ежедневный быт в сторожке подчинялся суровой, безмолвной дисциплине. Завтракали на рассвете, когда туман еще стоял плотным молоком за окном. Корв молча шлепал на сосновый стол деревянную тарелку с кусками вареного оленьего калкана или сушеной рыбы, пахнущей солью.

Колесо сезонов дважды провернуло свой ход над сторожкой, полностью переплавив анатомию Ярдана. Изголодавшееся худое тело вытянулось, уплотнилось и обросло литыми, монолитными мышечными кордами Левая рука полностью восстановила стопроцентную дееспособность. Левый глаз, когда-то затянутый пеленой, теперь видел так же ясно, как и правый. Лишь тонкая гладкая линия шрама у самого плечевого сустава напоминала о каленом железе.

У самого излома ручья, где вода вымыла сланцевую глину, он замер, опустившись на колено. Пальцы руки завязали на конце пеньковой жилы силка скользящую петлю, а левая рука жестко перехватила гибкий ивовый прут, согнув его дугой под углом в сорок пять градусов к земле. Вбив колышек-насторожку глубоко в суглинок берега и замаскировав конопляную нить прелой ольховой хвоей, подросток замер, проверяя калибровочную точность капкана.

Закончив установку, вытащил из-за холщового поясного шнура плотницкое тесло. Широкий обух дубового инструмента с ходу опустился на корягу гнилого тополя, расколов трухлявую кору вдоль волокон. Узловатые пальцы погрузились в сырой древесный субстрат, безошибочно выдрав из-под коры жирную, белую личинку древоточца и четко зажал пальцами узел сочленения ее челюстей, насадив приманку на капкан.

Смеркалось. Он прижал к правому колену плоскую плаху, вытесанную из абсолютно сухого, упавшего два года назад тополя. Мягкие, пористые волокна тополиной древесины были полностью лишены влаги и смолы. Левая рука плотно прижимала прямой стержень высушенного орешника, уперев его обтесанный комель в корявую лунку на плахе. Корв строго запретил использовать сосну или дуб — сосновая смола превратила бы лунку в липкую кашу, а дуб просто заполировал бы дерево до зеркального блеска, содрав кожу ладоней впустую.

Зажав стержень лещины между мозолистыми ладонями, покрытыми пластом кератоза, подросток начал яростно, поршневыми движениями вращать дерево, пошагово смещая ладони сверху вниз и придавливая снаряд всем весом корпуса. Трение отозвалось , жгучей болью в ребрах рук, но Ярдан не сбавил скорость, гоня орешник с максимальной скоростью. Волокна мягкого тополя под сверлом начали истираться, превращаясь в мелкодисперсную черную пыль. Вскоре из вырезанного сбоку лунки паза повалил едкий, сизый струйный дым. Запах паленой заболони забил лесную сырость. Скопившаяся кучка черной угольной пудры раскалилась, внутри нее зародилась крошечная, едва заметная глазом багровая точка автономного тления. Он аккуратно перенес этот уголек на заранее приготовленный комок растрепанного синего мха, укрыл его ладонями от сквозняка и коротко, плавно дунул на субстрат. Мох мгновенно занялся ровным, багровым языком пламени. Добыча огня без кремня и стали завершилась.

Два года регулярных походов в глубь Туманных Падей превратили витой зеленый посох ветлы в неизменную точку опоры. Левая стопа, плотно прижатая к оголенному корню папоротника, с сухим щелчком в щиколотке приняла глухую дрожь лесного пласта. В тридцати шагах выше по склону оврага земля подалась под весом крупного, неповоротливого тела. Донеслось прерывистое, свистящее дыхание и хруст ломающихся веток ольхи. К ручью, сбивая копытами талую снежную кашу, спускался раненый Бурый хребтолом.

Тяжелая туша зверя с треском проломила прибрежные заросли гигантского папоротника чуть выше по течению. Раненый вепрь хрипел, из его разорванного бока густо хлестала темная, дымящаяся кровь. Зверь шел ходуном, заваливаясь на правое плечо и глубоко увязая копытами в жирном суглинке. Запах дикой вепревой желчи и подгнившего подшерстка мгновенно забил лесную сырость оврага.

Он не шевельнулся, превратившись в жесткий костяной узел. Пальцы его левой руки, намертво вобравшие в себя силу двух лет изнурительной работы у поленницы и таскания слег, медленно скользнули за холщовый поясной шнур. Кисть привычно нащупала холодную рукоять плотницкого тесла из мореного дуба, обтесанную когда-то под его руку.

Скованная внезапным весом ветлы, правая кисть каменела от напряжения. Удержать эту массу одной ладонью на скользком мху было почти невозможно, пришлось перенести центр тяжести вперед, глубже вбивая расколотый комель ветлы в щель под дерном и превращая дерево в жесткий опорный рычаг. Мышцы спины и бедер натянулись до судороги, компенсируя крен корпуса влево.

Чуткие подошвы поймали последнее движение зверя. Вепрь опустил морду к воде, подставив под удар оголенный загривок — место, где калкан был сильнее всего истончен старой раной.

Толкнувшись правой ногой от корня папоротника и используя утяжеленный посох как осевой стержень для резкого разворота, Ярдан выбросил тело вперед. Левая рука сильным, выверенным движением рванула дубовое тесло из-за пояса, описав короткую дугу снизу вверх. Широкий стальной обух инструмента с сочным, костяным хрустом вошел точно под калкан хребтолома, рассекая шейные позвонки наискось. Вепрь рухнул в ручей без единого звука, окрасив талую воду жирной пеной.

Туша завалилась набок, перегородив русло и пустив по течению полосы темной, густой крови. Зверь еще судорожно дергал задней ногой, выбивая фонтаны грязи из суглинка, но загривок на шее уже полностью размяк, сочась бурой сукровицей.

Старик, не взглянув на парня, рванул из-за пояса длинный нож для свежевания. Жесткая суконная епанча егеря шумно захлопала на ветру. Встав на колени у туши, в один продольный надрез распорол брюшину вепря от паха до грудины. В воздух ударил плотный, удушливый пар парного мяса и потрохов.

— Разлегся, поденщик... Хватай зверя за задние копыта, тяни на берег, пока ручей всю кровь не вымыл, — Корв вонзил пальцы в дымящийся загривок. — Мясо остынет — кабан камнем встанет, хрен шкуру тогда снимешь. Живей шевелись, сучий потрох, угли в очаге без нас догорят.

Превозмогая слабость в налитых свинцом жилах и волоча ноги в намокшей рогоже, уперся коленями в сланцевый уступ. Правая ладонь, освободившись от веса посоха, коряво обхватила одно копыто вепря, а пальцы левой руки, полностью излеченные от старого гадючьего яда, со свистом и силой вцепились в сухожилия второй ноги зверя. Навыки потрошения дичи, вбитые егерем за два долгих года, сработали в обход усталости: обеими руками, дюйм за дюймом, потащил тушу вверх по склону оврага, начиная привычную разделку.

Весенняя ночь накрыла лесистую низину Пиков сырым туманом, пахнущим прелой дубовой листвой и остывающей коптильной гарью. Внутри сторожки тишина встала плотным пластом. Надрывное дыхание Корва, со свистом разрывавшее полумрак углов два года подряд, прекратилось.

Ярдан открыл глаза, приподнимаясь над столом. Старик лежал на топчане под засаленной суконной епанчой, вытянувшись вдоль колючей оленьей шкуры. Большой палец с силой вдавился в шею ветерана под ворот рубахи, ища биение жилы. Под кожей было пусто и холодно.

Он долго стоял в темноте, слушая, как капли капели стучат по оконному бычьему пузырю. В его мыслях не было скорби — только ясное понимание случившегося. Корв отдал ему все, что знал: бесшумный шаг, умение находить уязвимые места на теле врага и добывать огонь из куска сухого тополя. Наставник ушел и теперь пришло время полагаться только на себя.

Первые лучи холодного весеннего солнца пробились сквозь кроны тополей, когда он закончил рубить корни под вековым дубом на опушке просеки. Работа шла три часа без остановки. Выгребал сланцевую крошку ладонями, срывая ногти до крови о грани базальта. Он принял решение похоронить старика глубоко, под самым основанием дерева, где лесные хищники не смогут разрыть землю.

Он уложил егеря на дно ямы, завернув его в засаленную суконную епанчу, пахнущую махоркой и всей его суровой пограничной жизнью. Сверху полетели комья мерзлой суглинистой земли. Вбивая пятки сапог в грунт, он плотно утрамбовал могилу, а затем натаскал из ручья десяток базальтовых валунов, намертво перекрыв доступ к телу.

— Тракт тебя принял, старик, — глухо произнес глухой голос в пустую просеку. — Дрова в сухости, коптильня заперта. Исход начался.

Вернувшись в пустую, остывшую сторожку, Ярдан подошел к темному углу коптильни. Пальцы левой кисти нырнули под подгнившую обшивку паза, вытащив наружу ржавую жестяную банку с небольшим количеством серебра Корва. Металл сухо звякнул под крышкой. Он сунул сбережения наставника на самое дно вещмешка, увязав горловину конопляным шнуром. Туда же отправилась медная фляга с кислым пограничным вином.

Ладонь легла на стол, пальцы сомкнулись на рукояти тяжелого боевого тесака егеря с выжженным на обухе клеймом магов Ордена. Сталь с тихим шорохом вошла за холщовый поясной шнур справа, а рукоять обтесанного тесла легла слева, привычно уравновесив тяжесть на бедрах. Накинув на плечи прямоугольный кусок господского сукна шинели вместо плаща, он в последний раз окинул взглядом углы сторожки, ставшей ему домом.

Одинокие месяцы в пустом срубе тянулись медленно. В одиночку переждал последние холодные дни наступившей весны, топил очаг остатками дров и ждал, пока солнце окончательно сожрет наст на перевалах. Лишь в середине апреля, когда горные тропы просохли, заколотил дубовую дверь накрест и покинул Туманные Пади.

На выходе из оврага, где под корнями столетнего дуба осталась заваленная базальтовыми валунами могила Корва, лесной туман полностью растаял. Великий Горный Тракт встретил пугающей пустотой и раскаленным, сухим воздухом вершин.

Горы стояли голыми. Наст полностью сошел. Земля под ногами превратилась в жесткую, спекшуюся корку из гранитной крошки и высохшего козьего навоза. При каждом шаге разбитые кожаные сапоги, которые были набиты изнутри сухим мхом для размера, поднимали облака едкой, удушливой пыли. Сухая трава у обочины стояла желтой, ломкой соломой.

Ярдан вдохнул на полную глубину легких. Горло обожгло разреженным воздухом, пахнущим перегретым гранитом и горькой полынью.

Леса больше не было. Впереди, насколько хватало взгляда сквозь полуденное марево, каменная кишка Тракта уходила строго на восток, петляя по скальным карнизам над пересохшими, каменистыми руслами горных рек внизу. На загривке от этой наготы пространства поднялся жесткий пушок. Чутье охотника, вбитое двумя годами лесной практики, панически требовало тени, ствола дерева, лощины. Здесь, под слепым летним солнцем Пиков, тело чувствовало себя голым, незащищенным куском мяса.

Горы стояли в своей слепящей, дикой наготе. Земля под ногами превратилась в жесткую, спекшуюся корку из гранитной крошки. На сотни верст вперед каменная кишка Тракта уходила строго на восток, петляя по скальным карнизам над каменистыми руслами высохших рек. Далеко внизу, у самого горизонта, марево дрожало над бескрайними зелеными равнинами побережья. Золотая горная полынь колыхалась у обочины, источая густой, перегретый аромат.

Ярдан остановился и вдохнул на полную глубину легких. Воздух был чистым, пахнущим хвоей и раскаленным камнем. Впервые за два года над ухом не висел кашель старика, готового в любой момент наградить затылок зуботычиной за неверный шаг. Никаких окриков, никаких приказов. Навалившаяся глухая тишина давила на уши, но это была настоящая, выстраданная воля. Он поднял лицо к полуденному солнцу и замер, ловя кожей сухое тепло. В груди разлилось непривычное облегчение — он больше не принадлежал чужой воле.

Из темной расщелины над головой без звука рухнул Шестипалый Прыгун — стремительная горная тварь с сухими саранчовыми суставами лап и голой кожей цвета ржавого сланца. Хищник с маху сбил парня с ног, вцепившись когтями в лямки холщовой сумки. Острые зубы чудовища со скрежетом распороли кожу на левом плече подростка, пуская горячую кровь.

Рот наполнился едкой пылью. Животный страх сработал быстрее разума: он перекатился через правый бок, вбивая вес своего тела и тушу нападавшего зверя в острые камни Тракта. Прыгун взвизгнул от удара, но челюстей не разжал.

В этот момент его правая кисть, намертво сведенная судорогой вокруг витого шеста, рванула лозу вверх. Перехватив дерево за середину, он с силой вогнал обтесанный нижний комель ветлы прямо в раскрытую, усеянную зубами пасть прыгуна, пробивая жесткое горло твари насквозь. Шест прижал хищника к камню, лишая возможности дернуться к его шее.

Посох не просто вошел в тело. Маслянистый блеск на комле лозы превратился в десятки микроскопических, жаждущих древесных жил. Дерево с глухим хрустом пило соки и это физически ощущалось через пальцы, как шест, словно сухая губка, за три удара сердца полностью выкачал всю лимфу и кровь бьющегося на нем существа. Туша прыгуна прямо под навесом обмякла, превращаясь в пустой, мешок из сморщенной кожи и хрупких костей.

Ярдан повернул голову и впился взглядом в землю у своих ног. Там лежало то, что секунду назад было стремительной горной тварью: пустой, сморщенный кожаный мешок цвета ржавого сланца. Длинные, сухие саранчовые лапы чудовища истончились, став хрупкими, как пережженные в костре ветки ольхи. Кожа на черепе обтянула кости так плотно, что сквозь нее проступили острые края пустых глазниц. Ни крови, ни лимфы не осталось. Когда он случайно задел комель посоха сапогом, туша прыгуна с сухим треском развалилась пополам, выдав облако мелкой костяной трухи, которую раскаленный ветер мгновенно унес с карниза вниз, в ущелье.

Он наклонился и проверил левое плечо, куда пришелся укус, но само повреждение больше не сочилось. Края порванной кожи покрывались защитной коркой, смешанной с остатками мертвенного сока лозы.

Трое суток он шел в полном одиночестве, кончиками пальцев ощущая холодный комель лозы, а стопами — бесконечную подземную твердь. За все это время горы вокруг не издали ни звука.

Внутри, заставляя мышцы груди тяжело сжаться, постепенно разрасталось странное недоумение. Его восприятие панически буксовало перед этой пустотой. Возчики у костров всегда говорили, что Тракт — это главная жила, по которой к купеческому побережью круглосуточно катят тонны сукна, обозы с углем, зерном и солью. Дорога должна была греметь, вонять лошадиным навозом, содрогаться от сотен ног.

Вместо этого зной плавил безлюдные скальные карнизы. Единственными живыми существами оставались горные коршуны, которые лениво кружили в полуденном мареве над бездонными кулуарами, высматривая падаль. Тракт казался мертвым скелетом, брошенным среди Пиков. Плотный, раскаленный воздух вершин не доносил даже запаха дыма от далеких стоянок.

Отсутствие людей не пугало — оно заставляло его охотничьи рефлексы работать на пределе. В Туманных Падях Корв часто повторял, что, если дичь внезапно уходит с привычной просеки, значит, в чащу забрел крупный хищник или впереди горит валежник. Пустая дорога означала скрытый тупик.

Еды в сумке оставалось совсем немного: высохший, заплесневелый край ржаного хлеба и желтый кусок соленого сала размером с ладонь. Если Тракт не выведет к колодцу или заставе до конца недели, голод снова стянет пустой желудок судорогой.

Запасы из холщовой сумки кончились еще на исходе вторых суток. Последний заплесневелый край ржаного хлеба и пожелтевший от времени кусок сала сжевал дочиста, со скрежетом слизывая жирные крошки с пальцев. Последние два дня пути тело существовало исключительно на подножной, жесткой гнили Пиков, которую приходилось добывать по правилам Туманных Падей.

Руки, помнившие еще недавнею муштру, на привалах лихорадочно потрошили глубокие скальные расщелины. Ярдан пальцами выковыривал из каменных пазов крошечные, облепленные пометом гнезда горных синиц, со скрежетом разгрызая зубами мелкие, пустые яйца вместе со скорлупой и высохшей глиной.

Каменная кишка Тракта резко пошла вширь. Подошвы разбитых сапог перестали скользить по мелкой, подвижной сланцевой крошке и встали на плоские, ровно тесаные гранитные плиты. Чутье в стопах сразу изменилось: вместо хаоса диких трещин ноги ощутили глухую, монолитную уверенность чужой древней кладки.

горный воздух сменился кислым душком человеческого жилья: потянуло перегорелым ольховым дымом, конским навозом и мокрой соломой. Ярдан миновал последний скальный выступ и уперся взглядом в постоялый двор «У трех ольх».

Это была квадратная, приземистая крепостца, наглухо вросшая задней стеной в скалу для защиты от зимних лавин. Единственные ворота во внутренний двор, окованные толстыми полосами ржавого железа, были заперты. Без купеческих караванов заезжий двор казался вымершим. Огромное дубовое корыто для водопоя у колодезного сруба полностью рассохлось, на его дне чернела труха старого мха.

На обломке гранита возле погасшего горна сидел старый конюх — согнутый годами мужик с багровым от печного жара лицом, одетый в засаленный кожаный фартук поверх холщовой рубахи. На его коленях лежало тележное колесо, окованное по ободу железом; старик лениво ковырял ржавую втулку обломком старого долота, выбивая противный металлический скрежет. Рядом с ним, у наковальни, копошился его подручный — тощий парень, едва вошедший в силу, в рваных портах из дерюги, перевязанных у коленей лыком. Его руки по локоть были черными от въевшейся дегтярной смазки, а грудь содрогалась от тяжелого, сиплого кашля, пока он ворочал сухие ольховые дрова в углу кузни.

В тени широкого дубового навеса, прямо у входа в жилые сени, на низком табурете сидел сам содержатель двора. Это был плотный, хмурый мужчина в чистой синей суконной жилетке Трактового приказа поверх белой полотняной рубахи. На его коленях лежала косая стопка берестяных накладных, а засаленные пальцы лениво обстругивали ножом деревянную шпильку для бочки. Из-за затишья на дороге мужчина откровенно скучал, лениво перекладывая пустые ведомости.

Юноша не шелохнулся. Двухлетняя безжалостная муштра Корва начисто выжгла в нем способность гнуться или пресмыкаться перед людьми Тракта. Он не собирался ни просить, ни кланяться. Его требовалось только одного — утолить голод и жажду через прямой, понятный лесному жителю расчет. Он нащупал одну из серебряных монет егеря — холодный кругляк грубой чеканки, и вытащил его наружу.

Сделав три мерных шага по ровным гранитным плитам, Ярдан сократил расстояние и опустил серебро на бревенчатый сруб колодца — прямо перед глазами хозяина.

— Воды. И поесть что у тебя есть, — голос прозвучал, как треск ломающегося ольшаника. Горло, когда-то сожженное дикими осиными сотами в глуши, вытолкнуло слова коротко и жестко.

Низкая дверь кухни со скрипом отворилась, и во двор выкатился густой дух разваренной репы, топленого жира и моченой брусники. Содержатель двора вынес в левой руке широкую, криво обтесанную дубовую миску, из которой валил плотный белый пар. Сверху на овощах лежал толстый, сочный пласт свиного сала с ровной розовой прослойкой, обильно засыпанный крупной солью. Мужчина с глухим стуком опустил еду на неструганую столешницу прямо перед парнем, а рядом положил потемневшую от времени ольховую ложку.

Ярдан не стал ждать приглашения. Гордость не мешала звериному голоду, который последние двое суток скручивал внутренности судорогой. Он даже не прикоснулся к ложке. Кожа на пальцах мгновенно покраснела от жара, но он, не обращая на это внимания, вогнал зубы в сочное мясо. Жир брызнул по подбородку, заливая ворот отцовского свитера. Жевал быстро, шумно, со скрежетом перемалывая хрящи и жесткую свиную шкуру. Его настороженный взгляд хаотично метался по двору, контролируя каждое движение рабочих, пока челюсти методично уничтожали еду.

Хозяин приюта не ушел. Опершись поясницей о край стола и скрестив на груди мощные руки, он с ленивым дорожным любопытством разглядывал грязного подростка. Повадки лесного хищника, сидевшего перед ним, не вызывали у путейца ничего, кроме привычного интереса человека, запертого в четырех стенах без свежих вестей.

— Словно из голодной ямы вылез, малец, — мужчина вытащил из кармана жилетки короткую глиняную трубку, набил ее пахучим горьким листом и чиркнул кремнем о кресало. Над столом поплыл сизый, кислый дым. — Зубы у тебя добрые, шкуру как сукно режешь. Ты с Верхнего прижима шел, из Туманных Падей? Скажи лучше, чистая там дорога?

Ярдан проглотил огромный ком недоваренной репы, даже не прожевав его до конца.

— Селя нет. Сланец. Колодцы на карнизах полные. Вода без гнили.

— А звери? — мужчина затянулся, прищурив желтоватые глаза. — Возчики в мае болтали, будто в Падях прыгуны шестипалые из щелей полезли. Брехали, небось? Караваны из-за этих слухов цену на охрану вдвое задирают, грабят честных шорников.

Ярдан замер, удерживая пальцами последнюю корку. Перед его глазами на мгновение возник сморщенный кожаный мешок, рассыпавшийся в костяную труху на раскаленных камнях Тракта, которого только что в ущелье подчистую выпила лоза.

— Не брехали, на десятой версте один спрыгнул со скалы. Теперь его нету. стал, как валежник. Ветер унес.

Содержатель двора удивленно приподнял кустистую бровь, оценивающе скользнув взглядом по худому корпусу бродяги и остановившись на витом шесте ветлы, который тот по-прежнему крепко сжимал в правой руке. Мужчина сплюнул густую слюну на гранитную плиту под ногами.

Ну и ладно. Твоя правда, мне без разницы, кто его там высушил. А то четвертый день ни одной телеги с перевала. Скука смертная, парни вон в кузне от безделья маются, а у меня все ведомости посчитаны. Хоть ты живой пришел, новости принес.

Содержатель двора выбил пепел из глиняной трубки о ладонь. Сизый дым горького листа окончательно растворился в сухом, неподвижном воздухе июльского полдня. Мужчина оперся ладонями о неструганую дубовую столешницу, приблизив свое бритое, лоснящееся от пота лицо к Ярдану. Его маленькие, цепкие глаза смерили парня коротким, деловым взглядом.

— Звать-то тебя как, путник? И куда вообще ноги несешь в такой рванине? — он хмыкнул, кивнув на лопнувшее плечо свитера. — До Зеркального Порта отсюда добрых триста верст пилить по камням, если по изгибам карнизов мерить. Две недели ходу, не меньше, если подошвы в кровь не сотрешь. Тракт — штука длинная. Дорога на выходе из нашего ущелья, прямо у Двух Ручьев, петлей уходит вниз.

Ярдан замер, не убирая руки от пустой миски. Он пропустил вопрос об имени — в Туманных Падях старик Корв звал его просто по кличке. Но слова о направлении и расстоянии его разум впитал мгновенно. Тело было готово к долгой ходьбе. Серебро в жестянке на бедре молчало, надежно укутанное сукном.

— На восток мне надо, к порту. Дорогу покажи.

Содержатель двора коротко хохотнул, обнажив желтые, редкие зубы, и повернулся к столу. Его засаленные пальцы залезли под стопку берестяных накладных. С тихим шорохом он вытащил из-под бумаг прямоугольный, потемневший от времени кусок дубленой кожи — дорожную карту Трактового приказа. Мужчина ногтем провел по косой, выжженной на коже линии, которая уходила далеко за край стола.

— Смотри сюда, деревенщина. Мы сейчас здесь, на сороковой версте, у «Трех ольх», — его палец уперся в жирную черную точку на коже. — Проход дальше чистый. Идешь строго по гранитным плитам, никуда с карниза не сворачивая. Через двенадцать верст Тракт пойдет вниз, к предгорьям Низин. Там упрешься в Двухгорбый прижим.

Мужчина поднял взгляд, проверяя, слушает ли его бродяга. Ярдан не мигал. Его неподвижный взгляд был устремлен прямо на кадык хозяина, но уши ловили каждое слово.

— А дальше — шпарить и шпарить по выбитому тракту через долины. Триста верст чистой степной пыли и придорожных деревень. Обосноваться там особо негде, пустых мест нет, так что ночевать будешь у пастухов или под кустами, пока до каменных стен самого Порта не дотопаешь.

Трактирщик молча поднялся с лавки, ушел на кухню и вернулся через минуту. С глухим стуком он опустил на столешницу холщовую сумку, которая теперь раздулась до плотного узла.

— Сдача твоя, малец, — буркнул хозяин, утирая пот со лба. — Телеги четыре дня не идут, свежего хлеба нет. Но тут три круга сухого сухаря, пласт соленого свиного окорока и полный бурдюк свежей колодезной воды. Расчет закрыт. До субботы тебе этого жира хватит, если зубы не обломаешь. Мотай, пока зной карниз не выжег.

Ярдан поднялся. Он не стал тратить слова на прощание. Закинул лямки сумки на плечи, проверил плоскую жестянку на бедре и перехватил лозу. Затем развернулся и двинулся из-под навеса форта обратно на Тракт, уходя строго на восток.

Гранитные плиты карнизов постепенно уходили вниз. Скалы Пиков расступались, уступая место первым приметам предгорий — пологим, каменистым холмам, поросшим редким, иссохшим от зноя кустарником горной полыни. Наст полностью сошел, сменившись жесткой, спекшейся коркой гранитной крошки. При каждом шаге поднимались облака едкой пыли. Горячая репа и сало содержателя двора усвоились, вернув ногам плотную, упругую устойчивость.

К исходу дня, когда солнце начало заваливаться за ржавые хребты западных предгорий, Тракт прижался к пологому склону лощины. У самой обочины стояла заброшенная, сложенная из дикого плитняка овечья кошара — загон для скота с полуразрушенной дерновой крышей. Вокруг не было ни души. Тело, измученное дневным пеклом и долгим переходом, требовало глухой каменной тени.

Он перешагнул через поваленный ольховый забор. Внутри пахло старой соломой и пылью. В полумраке загона Ярдан сбросил холщовую сумку на земляной пол и собрался опуститься на кучу сухого бурьяна, чтобы подготовить место для ночлега.

Именно тогда полумрак кошары взорвался движением. Из глубокой расщелины между нижними камнями стены без звука выскользнуло плоское, тяжелое тело Ржавого Скального Удава. Это была крупная, в два маха длиной, горная тварь, чья чешуя цветом и фактурой намертво сливалась со сланцем. Гад не шипел. Он медленно скользил по соломе, собираясь атаковать чужака, нарушившего его уединение.

Юноша замешкался лишь на мгновение. Охотничьи навыки, вбитые Корвом, сработали быстрее мысли. Не дожидаясь броска, перехватил витой шест обеими руками и с силой вогнал его вниз. Обтесанный, заостренный комель лозы с сухим хрустом пробил чешуйчатую шею удава, намертво пригвоздив гада к земляному полу.

Ржавое тело змеи яростно забилось, обвивая дерево тугими кольцами. Из раны брызнула густая, темная кровь, которую пористое дерево начало мгновенно, жадно впитывать сквозь сухую кору. Он тяжело выдохнул и через несколько секунд, когда судороги змеи утихли, поднял шест. Дерево с сухим стуком встало рядом, оставив на утоптанной земле глубокую отметину. Опустив голову, хмуро разглядывал то, что осталось от хищника.

На соломе не осталось мертвой змеи — лежал лишь пустой, полностью лишенный влаги кожаный ремень. Плотное тело гада потеряло весь свой объем, съежившись и высохнув до состояния хрупкой, мертвой виноградной плети. Из пробитой шеи не вытекло ни капли яда. Когда он подтолкнул этот жгут носком сапога, хвост змеи просто отвалился и с шорохом рассыпался в прах, смешавшись с вековой пылью загона.

Его чутье споткнулось о противоестественную, пугающую изнанку увиденного. Внутри заворочалось глухое удивление.

«Это что за хрень? — Ярдан замер, не сводя глаз струхи. — Куда все делось? Сама змея была толщиной в мою руку, а теперь... сучок. Насквозь высохла. Как валежник в костре».

В его лесной памяти мгновенно воскресло то, что случилось под скальным навесом на десятой версте. Тогда, сразу после драки, он был слишком измучен лютым голодом и болью в сожженном горле, чтобы рассматривать мертвую тушу. Ослабевшее тело просто требовало двигаться вперед.

«Погоди... — пальцы на ладони сами собой сжались сильнее, впиваясь в сухую кору. — Прыгун ведь тогда тоже усох. Точно так же. Я думал, я его об камень расшиб, а он... из него тоже все соки ушли. Мясо стало как старая ветошь. В один миг. Тварь в горах и гадюка в соломе. Два раза подряд. Одинаково».

Ярдан медленно перевел взгляд на кулак, сжимавший позеленевшую лозу. Витые желоба дерева, минуту назад потемневшие от змеиной крови, сейчас были абсолютно сухими. Лоза впитала все без остатка, словно раскаленная на солнце печная глина.

«Палка... Это все палка. Она жрет их. Корв заставлял меня таскать этот шест два года, говорил — третья нога в горах. А это не нога. Это какая-то живая паскуда. Она пьет чужую жизнь прямо через комель, стоит только тварь к земле прижать. Сама молчит, не шевелится, а изнутри — голодная, как зимний волк. Выцедила тяжелого гада за три вздоха и даже не нагрелась».

Посох не умел говорить. У витой ветлы не было разума, она не могла объяснить свою жуткую природу.

«И пускай жрет, — Ярдан зло сплюнул горькую слюну на землю. — Мне-то что? Главное, меня не трогает. Рука цела. Если эта деревяшка может за три вздоха высушить горного прыгуна и ядовитого удава, значит, с ней никто к моей жестянке с серебром близко не сунется. Корв своим тесаком махал, а мне и махать не надо — прижал к плите, и готово. Хорошая палка. Моя палка. Буду держать крепче».

Жилы на руке привычно налились тугой ломотой, принимая тяжесть шеста. Он заставил себя успокоить дыхание и вжался лопатками в стену из плитняка, готовый караулить июльскую темноту.

Стоило этой мысли замереть в голове парня, как позеленевшее дерево в его кулаке совершило короткий толчок. Витые желоба лозы, только что досуха выпившие Ржавого Удава, внезапно налились плотным, невидимым жаром. На стыке ладони и древесины возник странный, сосущий зуд.

«Что за... Рука! Чего она...»

Ярдан дернулся, пытаясь разжать пальцы и отбросить шест в солому, но ладонь намертво прикипела к коре. Пальцы не просто одеревенели в судороге — он физически почувствовал, как тонкие, как волос, живые волокна лозы пробивают поры кожи, прорастая напрямую в его собственное мясо. Жар тек как расплавленный свинец, добираясь до самого плеча и уходя в затылок.

«Она меня жрет! — паника ледяной иглой ударила под ребра. — Паскуда лесная, отпусти! Руку... Руку сожрет, как ту гадину!»

Парень зажмурился, готовясь к тому, что его тело сейчас усохнет в ветошь, а кости развалятся на земляном полу кошары. Он ждал боли, ждал смерти, но вместо этого в ушах наступила абсолютная, звенящая тишина. Горячая волна, докатившись до головы резко развернулась и плотным потоком скользнула вниз вдоль позвоночника, пробивая поясницу и уходя в обе ноги.

Жар ударил в стопы.

Ярдан открыл глаза и опустил взгляд. Но привычное ощущение обуви исчезло. Судорожно вздохнув, уткнулся затылком в каменную стену, его разум перестал понимать, где заканчивается его кожа и начинается Тракт.

«Что с ногами? Сапоги... словно растаяли. Или подошвы стерлись до мяса? Я чувствую каждый осколок под кожей... Нет, не осколок. Камни внизу живые. Весь загон живой».

Это не были искры обычной магии, о которой болтали возчики у костров. Вокруг не пахло озоном, воздух под навесом не светился колдовским сиянием, в голове не появилось чужих заклинаний. Но это было чистое, пугающее волшебство — скрытая, дремучая сила Посоха, перекроившая жилы парня под повадки зрячего горного гада.

Земля под ногами перестала быть просто мертвой глиной. Стопы осязали каменное основание загона далеко вокруг. Он зажмурился, но мир не погас — разум принимал четкую, чуткую дрожь земли, словно весь этот плитняк пола превратился в тонкую, натянутую кожу барабана.

«Я вижу их... не глазами, но вижу, — удивление вышибло остатки воздуха из легких. Челюсть мелко застучала, а каменная чешуя на предплечье окончательно остыла. — Палка... деревяшка поганая, что ты со мной сделала? Как это...»

Он медленно сделал один короткий шаг вперед по плитняку загона. В двух шагах правее, под плитой, грунт просел — там когда-то сочился горный ключ, размывший породу.

За последние три дня пути уже привык к глухому, монолитному гулу Тракта под подошвами, но сейчас это чутье переродилось. Вокруг по-прежнему стояла звенящая июльская тишина безлюдных предгорий, но для него весь этот заброшенный загон теперь стал открытой, насквозь проницаемой картой. Забрав силу скального гада, посох настроил жилы человека под повадки зрячей змеи — теперь физически ощущалась структура каждой микротрещины и пустота старых крысиных нор глубоко под земляным полом.

Он сильнее сжал пальцы вокруг обсохшей коры лозы, которая теперь ощущалась продолжением его собственного правого предплечья. Дикое чутье постепенно осваивалось с этой новой, пугающе точной силой. Он оставался один среди пустых холмов, под заваливающимся за хребты солнцем, но его стопы уже вели свой первый, беззвучный расчет невидимого подземного камня.

Ярдан сделал еще два шага к поваленному ольховому забору. Стопы опускались на плитняк, и с каждым шагом в голову влетал осязаемый гул. Картинка внутри ширилась и обретала плотность.

Нагнулся, вытянул руку и коснулся пальцами камня на полу. Ощущение пальцев совпало с невидимой картой до капли: ладонь нащупала именно ту глубокую щербину, которую он только что считал через подошвы.

«Колдовство... Чистое колдовство. Я — маг. Настоящий маг, чтоб я сдох!»

Внутри, под латаным отцовским свитером, все перевернулось от дикого, пьянящего восторга. В памяти мгновенно всплыли рассказы возчиков у костров — про великих магов, которые ходят в шитых золотом шелках, повелевают грозами и смотрят на обычных шорников и лесорубов как на навоз под копытами своих коней.

«Они там в своих Изумрудных Вратах пальцами крутят, искры пускают... А я ногами могу. Шагнул — и вся земля под прицелом. Теперь пускай только попробует какая-нибудь стража у ворот Порта ко мне сунуться. Начнут орать про подорожные грамоты или цеховые списки — а я комелем в плиту хрясь! Сам староста Низин приползет, на коленях умолять будет, чтоб я его амбары от обвалов спас».

Ярдан выпрямился, его лицо расплылось в наглом, торжествующем оскале. Он закинул шест на плечо, словно это был не грязный загонщицкий дрын, а золотой жезл верховного магистра, о котором пели бродячие лютнисты. Мысли, не знавшего грамоты, летели вперед, рисуя картины невиданного богатства и господского триумфа.

«Куплю себе коня. Черного, как дегтярная смола в коптильне Корва, с серебряными бляхами на уздечке. Приеду в Зеркальный Порт, зайду в самый дорогой трактир у причала, брошу на стол хозяину не одну монету, а целый мешок тяжелого золота. Пускай несет оленину, бочки с брусничным соком и белый господский хлеб, который вельможи едят. Буду жрать досыта каждый день, спать на лебяжьих перинах, а эту палку рядом положу, в бархат заверну. Больше ни одной соты осиной в рот не возьму, ни одной капли тухлой росы с камней не слижу. Я теперь сильнее самого Корва, сильнее всех приказчиков на Тракте».

Он принялся лихорадочно, с глухим уличным восторгом проверять свое новое колдовство. Прыгнул на месте, с маху вбивая обе стопы в самый центр кошары. На сухую глину брызнул налет пыли.

В ту же секунду земля под загоном ответила плотным, оглушительным подземным толчком, который эхом отозвался в коленях и ушел далеко за пределы лощины. Ярдан зашатался, едва удержав равновесие. Мозг на мгновение захлебнулся от нахлынувшего дикого чутья: стопы одновременно поймали дрожь каждого базальтового обломка на версту вокруг, структуру корней полыни у дороги и тяжелое колыхание пустот в глубине скального прижима. Голова закружилась, к горлу подкатил короткий, кислый спазм от давления змеиного сердца под ребрами.

Дикие мечты о шелках и золотых конях мгновенно лопнули, натолкнувшись на суровую правду Тракта.

«Тише... Тише, дурак, — Ярдан тяжело опустился на колени, хватаясь левой рукой за край плитняка. — Так и башку разорвать может, если со всей дури лупить. Это тебе не деревянная дубина, чтоб махать впустую».

Он опустил взгляд на свои ладони. Правое предплечье, в которое вросла лоза, больше не горело, каменные чешуйки под кожей остыли и стали и, как окружающий сланец. Посох ветлы лежал рядом на соломе — неподвижный, слепой, пахнущий змеиной сукровицей и дегтем. Он дал силу, но не собирался делать за бродягу его работу.

Парнь успокоил дыхание. Наглый оскал сошел с его лица, уступив место привычной, хмурой осторожности лесного охотника. Маг он или нет, но солнце уже окончательно утонуло в ржавых хребтах, и на предгорья стремительно опускалась холодная ночь. Еды в сумке оставалось не так ужи много, а до Зеркального Порта впереди лежали еще почти триста верст безлюдного камня.

Он подтянул сумку ближе, улегся боком прямо на сухую солому кошары и вытянулся, положив обе ладони на кору шеста. Стопы плотно прижались к плитняку пола. Закрыв глаза, провалился в глубокий сон.

Июльская ночь накрыла предгорья мертвым, каменным холодом. Ярдан не стал разводить огонь. Запах паленой змеиной трухи и так слишком сильно въелся в сухую солому, а лишний дым в пустых холмах — это глупая, опасная примета. Он просто укутался в кусок господского сукна и поджал колени к груди.

Сон пришел быстро, но это не был привычный лесной покой. Невидимая сила, сцепившая сухожилия с деревом, продолжала свою тихую, суровую работу. Через ноги, намертво привязавшиеся к каменным жилам дороги, в мозг всю ночь текли глухие подземные ритмы. Он спал, но его чутье само отсчитывало, как остывает гранитный пласт холма, как глубоко под землей шевелятся слепые жужелицы и как трескается от ночной стужи базальтовая плита у самого входа в загон. Физическая цена силы была высока — тело не отдыхало до конца, оно безостановочно держало стражу.

На рассвете юноша резко открыл глаза. Солнце еще не встало, но ржавые хребты на востоке уже окрасились узкой, ледяной полосой света.

Он поднялся с соломы. Кожа на предплечье и ладони была чистой, обычной — лесной охотник выглядел точно так же, как и недавно у постоялого двора. Но внутри все работало иначе. Стоило стопам коснуться гранитной крошки пола, как каменное чутье в черепе развернулось само, безболезненно и мгновенно. Новое колдовство свило гнездо внутри его сухожилий и костей, скрытое от любого чужого взгляда.

Ярдан не стал тратить время на сборы. Расчет на день был простым — впереди лежали двенадцать верст спуска до первых долин Низин.

Перешагнув через поваленный ольховый забор кошары, вышел на Тракт. Старая латаная кожа обуви мгновенно подняла облако гранитной пыли. Живая карта дорожных жил вела беззвучный, глубокий расчет камня под каждым его шагом, уходящим строго на восток.

К полудню того же дня двенадцать верст горного спуска остались позади. Дорога окончательно выровнялся, выведя его к границе первых долин Низин. Вместо гранитной крошки под ногами теперь лежала спекшаяся глина. Именно здесь, заметив в трех верстах впереди пыль от чужой купеческой телеги, свернул на север. Ему нужно было уйти с открытого места, чтобы подальше от чужих глаз, испытать свои новые возможности.

Вскоре его чутье уловило мелкую, частую вибрацию под корнями иссохшего кустарника карагача. Натянутая паутина дорожных жил в черепе выдала четкую точку в тридцати шагах правее. Кто-то пугливо шевелился в норе.

Медленно, стараясь не шуршать полынью, двинулся на этот беззвучный сигнал. Шаг. Еще шаг. С каждым движением ног он мысленно отмерял расстояние, пытаясь нащупать предел своего нового зрения. Вот десять шагов... вот двадцать... вот тридцать. На тридцать первом шаге подземная карта в голове оборвалась, сменившись глухой, слепой толщей земли.

«Тридцать шагов, — отметил про себя охотник. — Дальше этой черты ноги не видят. Чтобы узнать, что впереди, придется топать самому».

Ярдан залез в самую гущу корявого, иссохшего кустарника карагача, росшего у подножия обрыва, еще минут десять назад. Сухие ветки с треском царапали лицо, пыльные листья лезли в рот, но он терпеливо ждал, сжавшись в комок. Навыки охотника, вбитые Корвом, требовали жесткого покоя: хочешь взять зверя — стань частью этой земли. Для любого, кто посмотрел бы сверху, куст и забившийся в него подросток казались единым, старым мертвым пятном.

Он сидел неподвижно, почти не дыша, но внутри у него все клокотало от злого бессилия, а сквозь листву лихорадочно косился на суслика, который уже долгое время стоял столбиком у норы на открытом склоне.

«Тварь жирная, — Он мысленно материл зверька, переминаясь с ноги на ногу в тесных кустах. — Сидит, ушами стрижет. На чистом месте стоит. Стоит мне из этих веток шаг сделать, как он нырнет в лаз. С этой пудовой дурой в руке я его в поле не догоню. Гнию тут в колючках, а толку? Издохнуть голодным на этой жаре? Палка, чтоб тебя... Сказала бы хоть слово, как тебя применить».

Он злился на долину, на покойного егеря и на собственное бессилие. Его новое подземное чутье четко рисовало в голове каждую жилку суслика, но толку от этого видения было чуть, если обычные ноги не могли бегать со скоростью стрелы.

В этот самый момент далеко в поднебесье, делая очередной круг над долиной, качнул крылом Степной Лунь. Крупный хищник высматривал добычу в предгорьях с самого утра. С его высоты неподвижный куст карагача казался обычной частью обрыва, зато жирный суслик на голой глине был виден как на ладони. Зверек слишком далеко отбежал от входа в нору, увлекшись корнями.

Лунь сложил крылья и камнем рухнул вниз. Этот безумный бросок занял всего пару мгновений.

Воздух над лощиной словно лопнул. Ярдан даже испугаться не успел, как молния свалилась с неба прямо на косогор. Хищник ударил суслика с такого разгона, что во все стороны полетели пух и сухая глина. Птица из-за скорости и плотных кустов просто не могла разглядеть человека. Для луня в этот миг существовал только комок шерсти, который нужно было добить.

Он вжал голову в плечи, утробно матюкнувшись от неожиданности. В первый удар сердца хотел просто зарыться глубже в колючки — дикая птица казалась огромной, а ее желтые когти сверкали на солнце слишком близко.

Но идеального броска у хищника не вышло — лунь промахнулся по хребту, и суслик, извернувшись от смертельного страха, намертво вцепился зубами врагу в сгиб крыла. Комок из перьев и шерсти с визгом и шипением покатился по склону лощины прямо к кусту. Птица яростно клевала грызуна в голову, отчаянно била перьями по глине, а зверь орал дурным голосом, калеча чужую тело. Они дрались так слепо, что катились кубарем и с размаху влетели прямо в сухие ветки карагача — строго к юноше.

У охотника внутри будто пружина лопнула. Весь страх мгновенно сгорел, сменившись чистым, хищным азартом.

«Мое!» — рыкнул он, вылетая из кустов.

Он не просто ударил, а обрушил на копошащийся клубок всю мощь слитного, единого движения.

Дерево глухо ухнуло, придавив обоих драчунов к спекшейся глине. Ярдан навалился на шест всем своим весом, тяжело, со свистом дыша и до боли в суставах сжимая обсохшую кору.

Витая лоза ветлы под ладонями сделала короткий, жадный глоток. Всего один вдох — и под посохом остались лишь две пустые, шкурки, из которых суть посоха подчистую выпила всю жидкую жизнь. Лоза насытилась, прогнав сквозь пористое дерево горячие соки, и снова затихла, вернувшись к привычной тяжести.

Ярдан отшатнулся, часто дыша и утирая рукавом соленый пот, заливавший глаза. «Ну и хрень... — Зло сплюнул горькую слюну на глину. — Жрет, значит. Все подряд выцеживает, лишь бы дышало. Птицу вот с потрохами выпила, суслика... Но ноги-то дальше видеть не стали. Как было тридцать шагов, так и осталось».

«Понятно, — угрюмо подумал охотник, поворачиваясь в сторону заходящего солнца. — Обычная тварь для этой палки — просто еда. А чтобы силу растить, мне в этих Низинах придется другую дичь искать».

Он закинул лямку сумки повыше на плечо и пошагово двинулся из лощины обратно к плитам Тракта. Сумерки уже сгущались, окрашивая хребты на западе в багровый цвет, и в долине становилось прохладно. Начиналась ночь в Низинах.

...На шестнадцатые сутки пути Великий Тракт наконец пошел на слом. Пустая, выжженная глина, по которой брел несколько долгих дней, кончилась, уступив место жесткому, желтому камню прибрежных холмов. Дорога здесь сужалась. Воздух тоже изменился — степной ветер стих, а с востока потянуло липкой прохладой. Горькая полынь больше не пахла. В нос ударил густой, незнакомый запах — воняло солью, сыростью и гниющими на солнце водорослями. Большое море было совсем близко, верстах в пяти за холмами, и портовый город жил где-то там, зажатый между скал.

Путь до сюда дался нелегко. Силки и ловчие ямки, вырытые у нор пугливых тушканчиков, худо-бедно давали мясо. Новое чутье дорожных жил позволяло бить наверняка: он научился чувствовать, в какой именно норе затаилась дрожащая от страха жизнь, и безошибочно ставил петлю у нужного лаза.

...Ярдан вжался в полынь, вслушиваясь в каждый звук, доносящийся из карьеров. Каждое слово погонщика, каждый скрип телеги он расценивал как угрозу. В его представлении, такой крупный город должен был ощетиниться заставами, а любой встречный — оказаться доносчиком или приказчиком, жаждущим привязать бродягу к столбу.

На деле же, мир под ним жил совершенно иначе. Внизу не было ни злой стражи, ни криков истязаемых, ни беглого надзора. Рабочие в карьере просто трудились, перекликаясь с шутками, а у края дороги, совсем рядом с тем местом, где прятался юноша, спокойно проехала повозка с дровами, управляемая сонным стариком, который даже не взглянул в сторону склона.

Охотник ждал подвоха, ждал, что вот-вот на него наставят копья или начнут гнать кнутами, но город за холмами жил сытой, ленивой жизнью, не имея ни малейшего представления о существовании дикого мальчишки в пыльном свитере. Для всех вокруг он был невидим — не потому, что умел хорошо прятаться, а потому, что никому не было до него дела. Его личный ад, оставшийся в лесах, не имел здесь никакой власти, но, ослепленный паранойей, продолжал ждать удара, сжимая древко посоха до побелевших костяшек.

«Тише, — твердил он сам себе, чувствуя, как дрожит от напряжения все тело. — Только не дай им себя заметить. Один неверный шаг — и сгнию в яме».

«Дотопал... — угрюмо думал он, косясь сквозь желтые стебли на копошащегося внизу мужика с киркой. — столько дней я эту пыль ногами жрал. Если б не суслики эти паршивые... Сдох бы под кустом, как собака».

Он все эти дни обходил людей за версту не от хорошей жизни. В голой степи близко к обозам не подберешься — казалось, тебя конные купцы или дозоры за полверсты заметят, начнут орать, за ножи хвататься. А его подземное чутье, как он понял во время охоты на степных пичуг, дальше тридцати шагов не бьет — живая паутина в черепе намертво глохла. Зачем лезть на рожон, если на расстоянии версты ноги все равно ничего под землей не видят? На таком просторе его способность была абсолютно слепой, камень под ногами молчал. Чтобы проверить силу на людях, ему нужно было подойти вплотную — на те самые тридцать шагов. А приблизиться так близко в открытой степи и не выдать себя — невозможно. И только здесь, у этих кирпичных карьеров, появилась лазейка, где до рабочего внизу было всего двадцать шагов.

Каждый удар кирки отдавался коротким, сухим стуком. Но главное — сам человек. Он четко принял контур чужого человека сквозь толщу земли. Мужик при каждом взмахе заваливался влево. Его левое колено сидело криво, кость терлась о кость, и каменное чутье транслировало парню сноску застарелой, тупой боли в этом суставе. Уязвимость была как на ладони: ткни туда палкой, и человек больше не встанет.

Затаив дыхание, Ярдан смотрел вниз. Мужик с киркой вдруг замер, опустил железный инструмент, вытер потный лоб грязной ладонью и беспокойно обернулся, уставившись в пустую стену карьера. На секунду показалось, что его высмотрели, и пальцы судорожно сжали обсохшую кору пудового посоха. Но взгляд рабочего прошел мимо полыни. Мужик просто почесал спину, словно у него между лопатками пробежал внезапный зуд, сплюнул под ноги и снова замахнулся киркой.

«Не видит, стоит, землю бьет, а сам ни ухом, ни рылом. Значит, можно идти дальше. В Порту этих рож — как грязи в луже. Если я каждого в тридцати шагах ногами слышать буду, а они меня — нет, то никто со спины с тесаком не подберется».

Он медленно потянул посох на себя, стараясь не шуршать сухими колючками, и пополз заниженным шагом обратно в глубокую каменистую балку, чтобы обойти карьер стороной и выйти к Тракту поближе к городским предместьям. Запах моря — соленый, с густой тухлецой гниющей рыбы — здесь, в низине, ощущался еще резче.

Разведка ногами показала главное: люди к его магии глухи и слепы. А значит, теперь можно было выходить на Тракт открыто. Ходить кругами по балкам до самой ночи — дурных нет, лесной охотник зря ноги бить не станет. Ему нужно было решить конкретное дело. До города оставалось всего пять верст, дорога сужалась, зажатая холмами, и просто так проскочить мимо городских постов, не зная местных порядков, было глупо. Нужно было найти кого-то из местных, кто растолкует, как устроен проход в сам город.

Прошагав по дну балки около полуверсты, вышел к изгибу Тракта, где холмы расступались. Здесь, у самой обочины дороги, укрывшись от дорожной пыли за выступом желтого камня, сидел человек. Его тяжелая телега, груженная доверху обжиговым кирпичом из карьера, стояла тут же, уткнувшись правым передним колесом в глубокую промоину. Огромная ломовая лошадь уныло жевала траву у обочины. Сам старик, одетый в пропотевшую холщовую рубаху, сидел на плоском камне, держа в руках разбитую деревянную втулку от колеса, и глухо, яростно матерился под нос. Ось телеги просела, груз накренился — телега встала намертво. До города оставался один короткий перегон, но в одиночку дед стронуть эту пудовую махину не мог.

Ярдан замер в двадцати шагах, не выходя из тени скалы. Стопы мгновенно приняли вибрацию камня — без всякого посоха, сами по себе. Каменное чутье нарисовало четкую картинку: старик сидел плотно, а в левом плече у него стучало старческое сердце. Под землей вокруг телеги железа не было — только топор, лежавший на козлах. Опасности возчик не представлял.

— Помочь, что ль?

Старик резко вскинул голову, зыркнул из-под густых седых бровей злыми, слезящимися от зноя глазами на подошедшего подростка, а потом раздраженно плюнул на каменный плитняк дороги.

— Помочь он хочет... — проворчал дед, качая в руках расколотую втулку. — Тут ось вывешивать надо да подпор тесать, а у меня спину заклинило так, что за ломом потянусь — и кончусь прямо здесь. Ты, малец, если руки не из задницы растут, берись за вагу на козлах. Приподнимем край, может, хоть чеку перебьем. Мне до заката камень на городскую стройку сдать надо, иначе смотритель с меня три шкуры спустит за опоздание.

Подойдял к просевшей оси, скинул с плеча холщовую сумку и достал тяжелое, потемневшее от времени плотницкое тесло. Руки за два года лесной муштры привыкли ладить дерево любой плотности. Присев на корточки перед вывернутым колесом, примерился глазом к расколотой втулке и принялся методично, точными короткими ударами обтесывать кусок бруса, который дед держал на козлах как запасной.

Скупые мысли охотника ворочались в голове, пока тесло с хрустом снимало стружку. «Старик хлипкий. Спину заклинило. Ткни такого — и кончится. Зато телега, камень городской. Ему до ворот ходу сорок минут. Надо из этой старой рожи вытрясти все про Город, пока я ему ось лажу. Забесплатно пуп надрывать я не нанимался».

Старик молча наблюдал, как рваный малец ловко управляется с теслом. В его старческих глазах, слезящихся от зноя, появилось глухое уважение: новоявленный помощник работал споро, без лишних соплей, какие бывают у городских подмастерьев.

Ярдан перевернул брус, подгоняя толщину чеки под паз втулки. Железное лезвие тесла снова мерно застучало по дубу. Молчать дальше не было резона, пора начинать торг за информацию.

— На воротах-то шмонают? Пеших со степи пускают без бумаг? И как город-то называется?

— Пеших-то? — дед сплюнул под колесо. — Пускать-то пускают. Это город Айтерна, он всех принимает, кому работать не лень. На Главных воротах, конечно, сидит смотритель, налог с купцов дерет. Заставит стражников каждый узел наизнанку вывернуть, каждую жестянку перетряхнуть, чтоб лишнюю пошлину содрать. Ищут, не везет ли кто чего ценного из Низин в обход казны. Если у тебя в сумке много товара, так растрясут. Но бродяг и пеших работяг там не держат, если под ногами не путаются. А ты иди прямо по Тракту, перед самыми стенами бери правее, по соленому запаху — выйдешь прямиком к Канатным воротам. Там из стражи — два инвалида с алебардами. Проход свободный, отдашь им пару медяков пошлины, и топай дальше. Им плевать на тебя, если ты подводу контрабанды не везешь. Там и зайдешь, как все люди.

Пока дед, кряхтя, поднимался с плоского камня и проверял крепость колеса, он, раздобрившись от быстрой помощи, продолжал выкладывать парню портовую рутину. Из его ворчания Ярдан пошагово выстраивал в голове новую, сухую карту этого каменистого улья.

Город — огромный, шумный базар, намертво привязанный к большой соленой воде. Все в нем подчинялось Порту. Туда, на нижние причалы, круглые сутки приходят пузатые заморские корабли. Они привозят прибрежное железо, жесткие просмоленные канаты и горькие южные коренья. С Тракта в эти доки везут разное, в том числе шерсть, полынный мед, который купцы тут же меняют на соленую рыбу и многое другое. Деньги в Городе крутятся немалые, но все они текут через Нижний рынок и купеческие конторы у самой воды. Чиновники сидят только на верхних каменных ярусах и караванных узлах, где пахнет золотом. До чернорабочих, которые за монеты таскают мешки на портовых складах, никому нет дела.

Ярдан молча кивнул, укладывая тесло обратно в сумку. Теперь, когда общая картина порта сложилась, город перестал казаться непроходимой крепостью. Он был просто огромным механизмом, где люди занимали свои места и, если не лезть на рожон куда не надо, можно было вполне сносно устроиться на нижних ярусах.

— Бывай, малец, — дед, натужно кряхтя, забрался на козлы и подобрал вожжи. — Если спросят у Канатных ворот, говори, что идешь в доки наниматься к бочарам. У них вечно народа не хватает, а на это наплевать.

Лошадь тяжело тронулась, колеса с глухим стуком перекатились через неровности дороги. Впереди уже виднелись очертания городских стен, зажатых между склонами холмов.

Он получил то, зачем остановился. Не дожидаясь, пока старик залезет на козлы или начнет звать его с собой, Ярдан двинулся дальше на восток, прямо по обочине Тракта.

Плиты Тракта постепенно переходили в, спекшуюся от зноя глину. До городских стен оставалось всего ничего — тридцать шагов. На этой границе, совсем рядом с крепостной кладкой, земля под ногами внезапно ожила.

Эхо стоп, до этого транслировавшее лишь мертвые пласты Низин, рвануло вперед и забилось в черепе частыми, и толчками. Камень и глина под воротами больше не молчали. Они вибрировали, дрожали и передавали непрерывный гул сотен копыт, грохот тележных осей и дробный, хаотичный шаг толпы. Мостовая у ворот транслировала эту дикую подземную чечетку напрямую в кости ног парня.

«Земля гудит, как осиное гнездо, — с глухой досадой подумал Ярдан. — В Падях барсук под дерном шевельнется — и то чище бьет. А тут... словно под глиной сидит огромная, жирная гадина и ворочается без остановки. Камни грязные. Камни топчут сразу со всех сторон. Надо держать ногу жестче, иначе эта тряска собьет шаг».

Впереди, на расстоянии десяти шагов, из марева зноя проступили мелкие ворота. Это был узкий, приземистый проход в бревенчатой стене, окованной полосовым железом. Воздух здесь пах сырой дегтем и кислым, едким шлаком со стороны недалеких портовых заводов.

У самого створа, привалившись спиной к окованной железом тумбе, стояли двое стражников. В руках держали простые деревянные алебарды с тупыми, потемневшими от сырости наконечниками.

Ярдан остановился в трех шагах от деревянной плахи сбора пошлины. Зрачки парня расширились, подмечая детали. Один из них глянул по подошедшему парню, а затем уперлись в витую лозу ветлы. Шест, казавшийся лишь грязной подпоркой нищего бродяги, внешне не выдавал своей сути. Стражник коротко сплюнул под ноги и выставил вперед грязную ладонь.

— Медяк за батог, медяк за сумку, —проворчал путеец, качнув древком алебарды. — Проходи, не загораживай проход.

«Деревяшками машут, — подумал юноша, глядя на тупой наконечник алебарды у своего плеча. — У егеря тесак был острее, а эти еле ноги волочат. Хотят монету за то, что я просто перешагну через их бревно. Ну и ладно. Извозчик честно дал три кругляка за дубовую чеку. Налог отдам, мне чужого не надо. Лишь бы к серебру на бедре пальцами своими грязными не полезли».

Ярдан разжал ладонь. Тусклые медяки кругляка со стуком упали на засаленную плаху сбора, затем сделал шаг вперед, перешагнул черту и вошел на Нижний рынок портового города.

Окружающее пространство казалось сгущенным от людской суеты и мазутной гари. Воздух Нижнего рынка висел пеленой, забивая легкие привкусом рыбной слизи, дегтя и тухлых нечистот. Здания здесь теснились друг к другу, нависая над узкими улочками и закрывая небо переплетением бельевых веревок и сточных желобов. Вокруг орали портовые зазывалы, звенело привозное железо, выли торговцы.

Шаг — и все взорвалось. Не как в лесу, где земля молчит подо мхом. Здесь камни орали. Подошвы ловили сразу все: крыс под мостовой, телеги у причала, шаги сотен людей. В висках застучало так, что пришлось зажмуриться.

Шатаясь от избытка ощущений, пытаясь скрыться от этого безумия, сделал несколько сотен шагов вглубь рынка. Он свернул в узкий, темный зазор между обувной лавкой и складом конопли, надеясь спрятаться в тени кладки и перевести дыхание.

Именно здесь, в полумраке проулка, чутье наконец выровнялось и выдало в затылок короткий, изолированный импульс. От груд пустых ящиков в глубине тупика отделились три легких, сухих подростковых скелета. Их шаги были быстрыми, уличными, обувь — рваные обноски. Они сужали кольцо, заходя во фланг и перекрывая единственный выход обратно к рынку. Тот, что двигался впереди, удерживал в правой руке скрытый, тонкий кусок железа — острую заточку.

Ярдан замер, сильнее прижавшись лопатками к склизкой кирпичной стене склада конопли.

— Ты чего затих, приблуда? — один из них сплюнул сквозь щербину в зубах. — Свитер у тебя больно справный, хоть и в латках. У нас на Нижнем рынке за такую одежку могут и брюхо вскрыть, чисто из интереса — что там у тебя внутри, опилки или каша?

— Пройти... Мне просто надо пройти, — тихо сказал Ярдан. Голос прозвучал угрюмо, без пафоса. Социальная слепота охотника не знала кодов этого города, тело механически отмечало геометрию уязвимостей чужих тел.

— Пройти? — один них переглянулся с остальными, коренастым малым в безрукавке и низкорослым шкетом с бельмом на глазу. — Проход стоит денег, малец. Пошлина на чистоту воздуха. С тебя — кошель и та палка, что ты так крепко тискаешь. Видал, пацаны, какая коряга длинная? Небось, мамка дала, чтоб по дороге не спотыкался?

Шкет с бельмом гнусаво хихикнул: — А может, он магом заделался? Слышь, колдун, наколдуй нам по пирогу с ливером, и мы, так и быть, тебя не тронем.

Ярдан не двигался. Охотничье эхо стоп транслировало сквозь щербатый булыжник мостовой точную, детальную структуру их скелетов на расстоянии нескольких шагов. Земля передавала частый, рваный ритм их сердец. Три уличных подростка сами испытывали судорогу мышц, они прощупывали чужака, выжидая момент для удара.

— Уходите, — Он плавно сместил баланс потемневшего комля шеста вперед, но тот, что был главным, мгновенно сократил дистанцию на полшага.

— Уходите? Слыхали? Он нам приказы отдает! — он резко подался вперед, его лицо оказалось вплотную к лицу Ярдана. — Слушай сюда, лесной обмылок. Либо ты сейчас отдаешь сумку и банку с пояса, либо мы тебя в этот мелководный сточный канал спустим, и палка твоя туда же полетит. Выбирай быстро.

Главный замахнулся заточкой. В этот момент камень мостовой передал ровный, кованый шаг двоих. Подземный отклик прозвучал до того, как в начале переулка мелькнула вспышка.

Резкий, оглушительный свист вспорол влажный воздух рынка.

— Стража! — взвизгнул шкет с бельмом. — Рвем когти!

Шавки исчезли мгновенно, словно испарились в тумане проулка, с шумом пробив стопами кучи пустых ящиков. Ярдан остался один у кирпичной стены. Мышцы шеи постепенно расслабились, зрачки сузились до обычных размеров.

По улице, гремя бляхами и кованой обувью, прошел патруль — двое стражников в бурых кожаных колетах с деревянными алебардами на плечах. Их шаги постепенно затихли на булыжнике Нижнего рынка.

Когда за углом все затихло, под заношенным холщовым свитером парня заворочался прагматичный расчет. Никому не известный здесь подросток с длинным шестом, сжимающий в сумке тяжелое тесло, а на поясе — плотную жестянку с горстью серебра, привлекал слишком много внимания. Любой смотритель или уличный вор на Нижнем рынке сразу выцепит такую добычу из толпы.

«Надо убрать, — скупая мысль оформилась в голове парня. — Надо спрятать. Стать никем. Просто тенью в этой мазутной грязи. Иначе или стража в яму бросит, или пришлые за медяки брюхо вскроют».

Он оторвал лопатки от склизкого кирпича и бесшумно двинулся в самую глубь проулка, туда, где Нижний рынок обрывался у края грязной воды. Бесшумный шаг вывел его к руинам заброшенной коптильни. Воздух здесь был совсем плотным, пах застарелой гарью и тухлым рыбьим жиром. Под обрушившейся кладкой фундамента зияла сухая, узкая щель, наполовину забитая прелой парусиновой ветошью.

Ярдан опустился на колени. Мозолистые ладони начали быстро, беззвучно выгребать осколки битого кирпича. Мышцы предплечий натянулись, сгребая крошку, а после вытащил из холщовой сумки тесло, обмотал его остатками гнилого парусинового мешка вместе с посохом. Он с силой затолкал это в самую глубь норы, а также и банку с несколькими монетами серебра, завалив вход обломком гранита. Сверху накидал битого кирпича и ржавого обрезного железа так, что место стало неотличимо от остальной груды мусора. Орудие охотника теперь было надежно укрыто под землей.

Выпрямившись, посмотрел на свои ладони, испачканные сажей. Пальцы мелко дрожали от перенапряжения. Перед глазами все еще плыли смазанные пятна, в ушах стоял хаотичный гул мостовой Нижнего рынка, а ноги продолжали ловить вибрацию сточных крыс глубоко под коптильней. Защиты больше не было, теперь он казался обычным бездомным бродяжкой, каких сотнями возили на портовые склады побережья.

Юноша развернулся и сделал шаг обратно к свету рыночных факелов. Требовалось срочно найти какую-нибудь харчевню или дешевую портовую забегаловку — с самого рассвета он не макового зернышка не съел.

Ярдан засунул руку в карман заношенной одежды, нащупав медные монеты, что у него еще оставались. Впереди, в паре десятков шагов, земля транслировала рваный, гул сотен ног, а воздух становился все более жирным, пахнущим пережаренным салом, дешевым кислым элем и вареной капустой.

Прямо у поворота к канатным рядам, под низким навесом из закопченного кирпича, покачивалась грязная вывеска с нарисованной деревянной кружкой. Из открытых дверей харчевни валил густой пар. За грубыми сосновыми столами сидели портовые рабочие, грузчики и путевые матросы, гремя глиняной посудой.

Он перешагнул через скользкий порог забегаловки, готовый отдать медяки за миску горячего жира.

Внутри харчевня походила на вытянутую, глухую нору из закопченного, сального кирпича. С низкого потолка, подбитого толстыми плахами, свисали железные цепи с плошками. Влажный пар висел плотным седым слоем чуть выше человеческого роста, оседая каплями олифы на стенах. Пахло пригорелым свиным загривком, прелой капустной кочерыжкой и кислым суслом портового эля. Столы — длинные, неструганые бревна, расколотые надвое — стояли рядами прямо на земляном полу, утоптанном до состояния черного глянцевого сланца.

За столами теснились портовые рабочие и путевые матросы. На них были кожаные передники, покрытые бурой чешуей, и холщовые куртки с въевшейся солью побережья. Мужчины сидели плотно, терлись плечами, стучали глиняными кружками и вытирали жирные усы засаленными рукавами. В углу трое грузчиков монотонно перемывали медные жетоны.

Из шума толпы выхватывались обрывки разговоров:

— ...три шкуры смотритель дерет на Главных. Сельдь на лавках тухнет, а он пошлину поднял на три медяка с хвоста...

— ...в порту на Причалах завтра «Волну» разгружать погонят. Мастер Грюм ломаных монет пожалел, цепь наполовину пустая стоит, грузить некому...

— ...путейцы сказывают, на южных шахтах Азурита опять завалы. Всю руду через Нижний рынок тащат, железо подорожало...

«Орут как воронье на падали, — скупая мысль ворочалась в черепе, пока зрачки привыкали к жирному чаду плошек. — В лесу если так шуметь — ни одного зайца на три версты вокруг не останется. Люди глупые. Зубов половины нет, а кричат про монеты. слуги везде сидят, у каждого извозчика медяки выгребают».

У деревянной стойки потный повар в грязном мешке вместо рубахи разливал варево деревянным черпаком. Получив две медные монеты, тот молча сгреб металл широким ногтем и толкнул вперед щербатую плошку из обожженной глины. Рядом упал кусок черного хлеба.

Ярдан подхватил еду и ушел в самый темный угол у дренажного люка. Рот мгновенно наполнился густой, вязкой слюной, челюсти свело от близости еды. Он обмакнул кору хлеба в жир и загнал первый кусок в рот.

Когда на дне глиняной плошки осталась лишь остатки, пальцами собрал остатки жира и вылизал глину дочиста. Сытость легла в живот плотным узлом. Зрачки сузились, спазм полностью прошел.

Поднявшись с лавки, перехватил холщовую лямку сумки на левом плече и двинулся к выходу из харчевни. Шаг через порог снова бросил тело в мазутное марево Нижнего рынка. Зной постепенно шел на убыль, уступая место сырому туману со стороны большой соленой воды. Воздух за канатными рядами становился холоднее, в нем отчетливо свербела гнилая рыбная слизь и деготь.

«Серебро в жестянке трогать нельзя, — скупая, жесткая мысль уперлась в лесной расчет. — Серебро — это мертвый запас. Трону его, только если жрать совсем нечего будет. Чтобы жить дальше и покупать сухари, нужна новая городская медь. Грузчики у печи рассказывали, что в порту на нижних причалах чиновников нет, стража туда не суется, а купцам плевать на бродяг — им просто нужны рабочие руки. Там медь дадут без лишних вопросов».

Мостовая оборвалась грязным деревянным скатом. Он вышел к прибрежной полосе, оставив руки абсолютно свободными. Нижний причал встретил его лесом толстых сосновых мачт, и полотнищами свернутых парусов и хаосом портовой суеты. Мокрые доски настила под ногами дрожали на тридцать шагов вперед, передавая в затылок строение сотен человеческих скелетов с их надорванными мышцами и частым стуком уставших сердец. Поперек причала, навалившись бортом на прочные сваи, стояло пузатое купеческое судно. Из его открытых трюмов рабочие непрерывно таскали на берег огромные плетеные корзины, сочащиеся ледяной водой и серебряной чешуей сельди.

У самых сходней, широко расставив ноги в кованых сапогах, стоял рослый распорядитель разгрузки. Мужчина в чистой суконной куртке хмуро выкрикивал команды, отмечая мелом каждую вытащенную корзину на доске весов. Его лицо, иссушенное соленым морским ветром до цвета старой воблы, оставалось неподвижным, а левый зрачок, подернутый пеленой катаракты, деловито осматривал толпу чернорабочих.

Ярдан остановился в нескольких шагах от весов, удерживая бесшумный шаг. Распорядитель разгрузки посмотрел на парня. Мужчина сделал два шага вперед, преграждая дорогу к сходням.

— Жрать хочешь? Или так, пришел на чужие зеркала полюбоваться? — проворчал мастер, вытирая засаленные пальцы о кусок бересты.

— Хочу.

— Становись в цепь, — мужчина ткнул грязным ногтем в сторону скользкого настила причала. — Будешь принимать корзины с борта и передавать дальше, на соляной склад путейцев. Уронишь хоть одну — выпорю пеньковым концом и выброшу в канал. За день работы — миска горячего супа и две медных монеты. Идет?

— Идет.

Но Город продолжал давить. Порт не был тихим местом. Звуки разгрузки соседних купеческих караванов — скрежет деревянных платформ, шипение котлов канатной мастерской, визг ржавых цепей и зычные окрики надсмотрщиков — острыми иглами впивались в его обостренный лесной слух. Эхо стоп пыталось механически анализировать каждое малейшее сотрясение мокрых досок, выматывая черепную коробку непрерывным хаотичным гулом. Виски сдавило тугой, раскаленной обручной судорогой. Шея задеревенела, мышцы натянулись до болезненного хруста, а в ушах стоял сплошной плотный свист, от которого челюсти сжимались до крови на деснах. Эта сумятица причала превращала каждый выкрик зазывалы в прямой, физический удар плети по всему телу парня. Мышцы лица сводило мелкой, рваной дрожью от этого непрекращающегося давления.

Чтобы не сойти с ума от перегрузки чувств, Ярдан попробовал применить прием глухой тишины — сузил чутье до крошечного, жесткого коридора: мокрый борт корабля — его собственные ладони — путейский склад. Как ни странно, получилось. Все, что находилось за пределами этих нескольких шагов, превратилось в туман. Все, что оставалось внутри — монотонная, изнуряющая работа.

Он сделал три шаг вперед и встал на скользкий настил причала в живую цепь грузчиков. Его лесные навыки здесь казались бесполезными. В Туманных Падях он привык к резким, точным рывкам, к лазанию по скалам и мягкому бегу за дичью. Здесь же требовалась тупая, изнурительная выносливость. Заняв позицию между огромным матросом с обнаженным торсом, от которого разило кислым потом и жилистым стариком в засаленной путейской куртке, включился в монотонную работу.

Когда первая плетеная корзина, доверху забитая треской и колотым горным льдом, прилетела с борта прямо в руки Ярдану, мышцы спины и предплечий натянулись до предела. Рыба была как свинец, а ледяная вода, сочащаяся сквозь ивовые прутья, мгновенно пропитала рукава латаного полынного свитера. Одежда превратилась в липкий панцирь. Холод от льда прошил ладони сотней мелких покалывающих игл. Пальцы онемели и не разгибались, а соленая вода сразу начала разъедать старые ссадины на запястьях. Колени подогнулись, разбитые каблуки сапог со стуком скользнули по мокрой доске, отчего в глазах на секунду потемнело.

— Не держи на руках, дурень! — гаркнул матрос сверху, отправляя в его сторону следующий груз. — Пропускай через себя! Принял — качнул телом — отдал старику! Не стой столбом!

Каждые пять секунд прилетала новая корзина. Каждые пять секунд требовался новый рывок, выбивающий остатки воздуха из легких. Через час такой работы тело парня начало сдавать, суставы заныли ломотой.

Скрип сосновых мачт судна, шлепки босых ног матросов по палубе, дыхание соседей и удары бочек — все это сложилось в единый, пульсирующий под землей такт среды. Юноша поймал этот темп — перестал бороться с весом каждой отдельной корзины. Он начал использовать ее инерцию: принимал груз на развороте плеч, катал вес по дуге вдоль натянутых мышц живота и отдавал жилистому старику справа в самый точный момент ответного выдоха мостков.

К закату пузатое купеческое судно наконец опустело. Ярдан не чувствовал ног, руки были белыми от соли, речного ила и холода, а все тело дрожало от запредельного перенапряжения. Он стоял на мокрых досках причала, покрытый рыбьей чешуей, которая на свету заходящего солнца отливала темным, маслянистым блеском Нижнего рынка.

Рослый распорядитель разгрузки подошел к нему, держа в руке доску весов. Мужчина долго смотрел на угрюмого парня, который, несмотря на худобу, не уронил ни одной корзины и даже не присел за всю смену.

— Не сдох, значит, — проворчал распорядитель, протягивая две щербатые медные монеты. Металл был теплым, медь легла в ладонь, после чего развернулся и медленно потащил свое изнуренное тело прочь от причала, прижимаясь лопатками к кирпичным стенам складов.

Земля под ногами гасила импульсы, превращая каменную сеть в глухую, монотонную тряску. Он шел обратно к руинам заброшенной коптильни на самом краю, ему требовалось укрытие до рассвета.

Миновав канатные ряды, добрался до обрушившейся кладки. Силы окончательно покинули мышцы. Юноша не сел — он просто обрушился всем весом на кучу прелой соломы и мусора в тени между штабелями гнилых досок коптильни, не заботясь о грязи. Заснул мгновенно, намертво зажав кулак с двумя заработанными медными монетами у самой груди. Ему снились дикие Туманные Пади, но вместо деревьев там стояли толстые сосновые мачты купеческих судов, а вместо листвы под ногами хрустела склизкая, холодная рыбья чешуя.

Его разбудил короткий, бесцеремонный пинок в плечо. Не сильный, скорее проверяющий — жив он еще или просто очередное тело, которое к утру нужно будет столкнуть в канал.

Ярдан вскинулся, инстинктивно пытаясь перекатиться в сторону, уходя от возможного удара, но резкая боль в пояснице и затекшие ноги заставили его лишь глухо вскрикнуть и замереть на прелой соломе коптильни. Мышцы, забитые монотонной работой на причале, отказывались слушаться, превратившись в неподатливое, мертвое дерево.

Над ним в предрассветных сумерках стоял парень чуть старше его самого — жилистый, с лицом, глубоко перепачканным угольной сажей портовых складов, и темными глазами, которые смотрели слишком цепко и прямо. На пришлом были такие же обноски, как и на большинстве местных портовых бродяг.

— Ты это... полегче, прыткий, — усмехнулся незнакомец, скрестив руки на груди и лениво качнув головой. — Дергаешься, как заяц под кустом. Видать, распорядитель из тебя все соки выжал, раз ты тут вповалку с крысами разлегся.

Ярдан молча разжал левую кисть. Две медные монетки, мокрые от пота и въевшейся рыбной слизи, тускло блеснули в полумраке руин. Земля показывала ровный, быстрый ритм его сердца.

— Ого, целое состояние! — Тот коротко присвистнул, и в его взгляде на мгновение вспыхнул чисто хищный интерес портового воришки, но тут же угас. — Зарой их поглубже, пока чайки портовые не срисовали. Вставай. Если сейчас не поешь, быстро остынешь здесь в этой соломе. Ночи у большой воды злые, сыростью насквозь пробивают.

— Клевом меня кличут, — спокойно, без городской спеси проговорил уличный малый, убирая ладони в глубокие карманы. — Из местных я, тут на Нижнем рынке кручусь. А ты откуда здесь такой объявился?

— Из Туманных Падей, пришел Трактом.

— Пади... Не слыхал, — Клев поправил засаленный ворот куртки. — но думаю, что это глушь лесная. Ладно, хребет выпрямляй, шевелись. Раз медь в кулаке держишь, пошли к обжарочным рядам за канатными складами. Там дед один торгует потрохами с котла, за одну монету меди целую миску наливает, еще и корку сухую кинет. Если в этой сырости до рассвета просидишь без горячего в брюхе — кости ломить начнет так, что завтра на причал к весам не выползешь.

Ломота после переноски корзин постепенно отступала, ноги наливались рабочей устойчивостью. Желудок от запаха угольной гари и сырого тумана снова выдал короткий спазм.

— Ты давно здесь? — заинтересованно спросил Ярдан. После смены у весов мышцы выли от усталости.

— В Городе-то? — Клев не обернулся, его плечи под засаленными обносками мерно покачивались в такт быстрой, привычной уличной ходьбе. — С тех пор, как мать сгорела на мыловарнях от той работы. А вообще, сколько живу, столько тут и кручусь. Здесь быстро растешь, малой. Либо растешь, либо кормишь крабов под причалом. Третьего не дано.

Они свернули в темный, узкий зазор между канатными складами. день окончательно сошел, уступив место сырому, холодному туману, который волочился по земле изрезанными и полосами.

Впереди, на самом краю Крысиного тупика, из мазутного марева проступило приземистое здание. Строение было сложено из почерневшего от соли и дегтя дикого камня и, казалось, вросло в землю под тяжестью собственного убожества. Над низким, перекошенным дверным проемом не было вывески — только прибитый длинным гвоздем гнутый, поржавевший черпак. Из узких щелей окон наружу густо вырывались плотные клубы белого пара и жирный запах вареных потрохов и прелой капусты.

Они вошли во внутрь. В этот же миг Ярдана окатило плотной, ревущей волной звуков и мазутного чада. В Туманных Падях его слух улавливал шелест хвои за версту и бесшумный взлет совы с ветки, но здесь, внутри каменной норы, слух мгновенно ослеп от перегрузки. Гул десятков голосов, звон глиняной посуды, шарканье кованых ног по мокрому полу и частый треск дешевых жировых ламп слились в один сплошной, давящий поток, который физически ударил по барабанным перепонкам.

Виски парня сдавило тугой, горячей судорогой. Зрачки расширились, пытаясь разобрать хоть что-то в этом хаосе. Внутри было тесно. Длинные, покрытые слоем жира столы из корабельных сосен занимали почти все пространство земляного пола, утоптанного до состояния глянцевого сланца. За ними плотно сидели человек тридцать: грузчики в грязных, покрытых чешуей передниках и одноглазые матросы с побережья.

— Не стой в дверях, — буркнул Клев. — Здесь не любят сквозняков из проулка. И не коси зрачки на боцманов у окна. Эти только и ищут, к кому прицепиться, чтобы устроить драку и не платить за выпивку.

В самом дальнем конце зала, над огромным, дымящимся чугунным чаном, про который говорил Клев, возвышалась стряпуха. Она была похожа на скалу, намертво обмотанную в широкий фартук из грубой мешковины. Ее лицо, багровое от постоянного жара печи, казалось высеченным из сырого мяса, а толстые руки, мерно мешавшие густое варево огромным деревянным веслом, были покрыты старыми ожогами и посиневшими клеймами, которые уже нельзя было разобрать под слоем копоти.

Когда парни подошли к дубовой стойке, крупная стряпуха подняла голову. Вязкий пар на секунду расступился. Ее взгляд — , давящий, как мельничный жернов — медленно прошелся по засаленной куртке Клева, а затем остановился прямо на угрюмом лице Ярдана.

Женщина едва заметно скривила толстые губы. Слишком прямая спина пришлого парня, слишком чистые глаза, не затянутые мазутной мутью Нижнего рынка — все эти приметы выдавали в нем чужака. Неделя в Крысином тупике — и этот пришлый либо остынет под причалом, либо станет такой же облезлой портовой крысой, как Клев. Для хозяйки чана имел значение лишь остаток — выложит ли бродяга монету на сальную доску стойки.

— Новое мясо, Клев? — прошамкала стряпуха. Голос у нее был сухим, словно она всю жизнь глотала битый кирпич путейских карьеров. — Гляди, чтобы он мне пол не заблевал. От него воняет тухлой рыбой распорядителя за милю.

Парень молча выложил на дубовую плаху один медный. Хозяйка чана смахнула металл широкой ладонью в железный ящик под стойкой и толкнула вперед плошку с дымящейся едой.

Они сели за самый крайний стол, в глубокий угол у дренажного люка, где тусклый свет жировой лампы едва достигал неструганой сосновой поверхности. Натяжение кожи на скулах и шее Ярдана усилилось — спиной и затылком он ловил оценивающие взгляды портовых завсегдатаев.

— Ешь, — Клев кивнул на миску, которую хозяйка чана швырнула на стол с таким звуком, будто хотела расколоть глину о сосновую плаху.

«Земля и соль, — примитивная мысль заворочалась в черепе, пока челюсти механически давили вареную жилу. — Это пахнет как смерть, которую повара пытались сварить в чане. Трактирщик у Двух Ручьев репу чище парил. Там костями не несло».

— Чего молчишь? — Клев орудовал своей ложкой быстро, почти не жуя и постоянно ощупывая взглядом зал харчевни от окна до дренажного люка. — В твоем лесу, небось, олени сами на вертел прыгали, только успевай шкуру тесаком драть?

— Там пахло хвоей, а не гнилой капустой и мазутом, — ответил Ярдан, силой удерживая брюшные мышцы, чтобы подавить подступающую к горлу тошноту. Тыльная сторона ладони привычно утерла жир с подбородка.

— Привыкай, лесной, — Клев загнал в рот кусок корки и сплюнул капустную нить под стол. — Здесь запахи — это твои единственные верные знаки. Если воняет тухлой рыбой и щелочью — значит, причалы рядом. Если пахнет кислым суслом — значит, выходишь к Главным воротам, где стража и смотрители сидят. Будешь носом воротить — быстро кости под настил спустишь.

— Распорядитель на причале сказал, ты крепкий, — продолжал Клев, вытирая жирный рот рукавом засаленных обносков. — Но одной лесной силы у большой воды мало. Завтра мы пойдем не на разгрузку сельди. Суда с рыбой приходят не каждый день. Завтра будет черная работа на нижних причалах и в доках. Там сточная вода стоит по колено, и она жжет кожу из-за едкой грязи с канатных мануфактур. Если твои тряпки промокнут в этих канавах — ты их потом снимешь только вместе со своим мясом.

Вторая медная монета, заработанная у весов, больно вдавилась краями штамповки в мозолистую кожу ладони.

— Я справлюсь.

— Справишься... — Клев хмыкнул сквозь щербину в зубах, качнув головой. — Все пришлые так говорят. А через два часа в доках просятся обратно к мамке на печь. Только у нас на Нижнем рынке обратной дороги на Тракт нет, верно?

Ярдан не ответил. Его зрачки опустились в пустую глиняную миску. Там, на самом дне, поверх жирных разводов капустного сока, остался тонкий, хрустящий слой речного песка и печной сажи. Весь этот грязный, шумный город-базар теперь ощущался точно так же — как мелкий, въедливый песок под ногтями и на дне посуды, который приходилось глотать ради сытости.

Шаг через порог наружу бросил его в ночную сырость Крысиного тупика. Он судорожно сомкнул веки, глаза зажмурились. Дневная пыль Нижнего рынка исчезла. Вечерний город превратился в хаотичную, рваную мешанину ядовитых красок и давящих теней.

Высоко над головой, на дальних каменных ярусах и караванных террасах, где сидели маги и богатые купцы, зажглись фонари. Они не давали ровного печного огня — искусственный свет пульсировал пронзительно-лазурным и ядовито-розовым пламенем, транслируя вниз холодное, подавляющее величие верхов. Вся эта каменная портовая теснина казалась огромным, больным зверем, чья шкура была покрыта светящимся лишаем.

— Не стой с открытым ртом, — Клев жестко дернул парня за локоть засаленного рукава. — Ведьминский свет глаза выжигает, если долго на эти плошки пялиться. Это тебе не луна над Туманными Падями. Шаг держи.

Они нырнули в плотное хитросплетение темных переулков за канатными рядами. Здесь, в низинах, краски вокруг менялись. Из открытых дверей борделей и притонных подвалов на булыжник выливался густой, мутный красный свет, разивший дешевыми приторными притирками, кислым суслом и горелым сахаром. Чуть дальше, из глубоких портовых кузниц, выбивалось ревущее оранжевое пламя. Молоты с грохотом вбивали окалину в наковальни, в черное небо били снопы каленых искр. Они не гасли в сыром тумане, а медленно, тяжело опускались на соломенные крыши складов, точно догорающие огненные светляки.

«Это похоже на Дикий Лес во время верхового пожара, — мысль ворочалась в черепе, пока он ловил оранжевые сполохи кузниц на мокрых стенах. — Красиво, но все вокруг хочет тебя отравить. Цвета не настоящие. У ягод и листьев в Туманных Падях был чистый вкус жизни, а здесь от этих лазурных и розовых огней на зубах остается лишь кислый налет ржавого железа».

Клев остановился, сплюнул и опустил взгляд на ноги Ярдана.

— Твои корчи долго не протянут, лесной, — Клев качнул головой, рассматривая со сочувствием портового бродяги разорванную кожу обуви подростка. — До первой смены в доках. Там из-за едкой грязи с мануфактур пальцы до костей разъест.

Клев был прав. Город требовал других привычек.

Ярдан медленно разжал ладонь, показав еще одну медную монету.

— Возьми, — Речь по-прежнему не знала лишних слов. — На ноги.

Клев оценил доверчивость малознакомого юноши, его портовые пальцы ловко сняли металл с ладони лесного парня.

— Жди здесь, за канатным штабелем. Из зазора не вылезай, пока патруль не прошел. Затем растворился в оранжевом мареве кузнечного переулка так быстро, словно его и не было.

Ожидание тянулось долго; виски продолжали ныть от городского шума, а ноги в развалившейся обуви затекали от сырости мостовой.

Наконец из тумана вынырнула худая фигура. Клев вернулся, тяжело дыша, а под мышкой у него был зажат тугой сверток. Он бесцеремонно толкнул его в грудь.

— На, держи. Нового на Нижнем рынке за одну медь не сыщешь, но это получше твоих будет.

В свертке лежали перевязанные бечевой портовые чуни из толстой сыромятной кожи — неказистые, но целые.

— Видишь ту баржу в конце сточного канала? — Клев указал рукой на черную, грузную тень, едва заметную в мазутном тумане. — «Гнилая невеста» ее кличут. Наш дом до рассвета.

— Почему вы спите на старой барже? — спросил Ярдан. Влажный туман у самой воды на вкус был как прелая мокрая шерсть, отчего по спине пробежала короткая судорога сырости.

— Потому что других честных вариантов на Нижнем рынке для нас не так-то и много, — Клев сплюнул горькую слюну на базальтовую бровку причала. — Тамошние доски насквозь пропитаны гнилью — едким осадком от мыловаренных мануфактур. Стражники берегут свои лакированные сапоги и чистые легкие, они на эту баржу никогда не полезут. А нам терять нечего. Зато под палубой сухо и крыс меньше, если точно знать, на какие плахи ложиться, чтобы кожу не разъело.

Они прошли мимо группы портовых грузчиков, которые плотно сгрудились у дырявой железной бочки, грея ладони над горящим мусором. Пламя вырывалось наружу странного, ядовито-зеленоватого цвета — в огонь попали обрезки просмоленных канатов и отработанный хлам со складов. Закопченные лица людей в этом колдовском свете казались мертвенно-бледными, лишенными крови, как у речных утопленников. Глаза слезились от едкого, кислого дыма.

— Клев... — Ярдан помедлил. — Ты сказал, завтра работа в доках. Почему не разгрузка судов?

— Распорядитель на причале обещает работу тем, кто твердо стоит на ногах, — отрезал Клев, не оборачиваясь и мерно вбивая каблуки в мокрую древесину настила. — Но завтра прилива у большой воды не будет до самого полудня. А едкий шлак на сваях ждать не станет. Застынет к утру под настилом, и тогда эту корку придется брать только железным зубилом. Распорядитель за чистку доков получает от городской управы чистую монету, а нам отсыпает крохи. Это честная портовая сделка: мы рискуем своей кожей в стоках, он — своим теплым местом.

Ярдан опустил взгляд на свои ладони. На коже все еще оставалась рыбья чешуя после смены у весов. В пронзительно-лазурном сиянии верхних ярусов эти мелкие кругляки теперь блестели ядовитым, чистым отсветом, напоминая дорогие ограненные камни с купеческих прилавков.

«Если выживу в этих стоках, стану тверже плит Тракта, — примитивная мысль охотника ворочалась в голове. — Город гнилой, воздух разит едкой гарью. В Туманных Падях на сосну залезешь — там чистый ветер, а здесь от лазурных плошек на языке только медь остается. Надо терпеть. Медь заработаю, сухарей набью полную сумку и уйду обратно».

Они подошли к сходням «Гнилой невесты». Две широкие, почерневшие от сырости сосновые доски, наспех скрепленные ржавыми железными скобами, были перекинуты с причала прямо на гнилой борт баржи. Старое дерево с сухим, натужным хрустом прогнулось под ногой Клева, жалобно застонав. Доски ходили ходуном под каждым шагом, качаясь над жирным сточным илом канала. Дегтярный прибрежный туман здесь становился совсем плотным, он лип к лицу, оставляя стойкий, кислый привкус окислившегося металла.

Вдруг Клев резко остановился, упершись плечом в натянутый канат. Прямо посреди узкого деревянного настила сходней возникла угловатая фигура, перегородившая проход под палубу.

Девочка, ростом чуть ниже Ярдана, одетая в такое же рваное холщовое тряпье, перепачканное печной сажей, с трудом тащила из трюма тяжелое, погнутое медное ведро. Посудина была доверху набита, остывшей золой и кусками литейного шлака. От тяжести груза ее худые руки были напряжены до предела, пальцы судорожно цеплялись за дужку, а дыхание вырывалось из груди.

Ее лицо было бледным, сухим, с острыми скулами и прямым, чуть заносчивым носом. В широких глазах цвета застывшей ртути горело недетское, колючее высокомерие. Темные волосы, стянутые в тугой жгут грязной лентой, открывали высокий лоб, покрытый слоем угольной сажи. На ней было надето платье из тяжелого синего бархата — одежда, явно принадлежавшая когда-то знатной особе с верхних ярусов, хотя, на ней оно сидело, словно, пошитое строго по ее размеру. На груди ткани еще угадывались следы споротых речных жемчужин, а по подолу шла потемневшая серебряная вышивка. Теперь бархат лоснился от жира и дегтя, локти зияли грубыми заплатами из мешковины, а рукава были закатаны. Кожа на руках была сплошь покрыта мелкими, воспаленными ожогами от едких мано-отходов и щелочи.

Девушка с глухим грохотом опустила тяжелое медное ведро на доски сходней. Ее взгляд, быстрый и холодный, полоснул по засаленной куртке Клева, а затем замер на угрюмом лице незнакомого ей парня.

— Опять вы, трущобные тени? — голос девочки прозвучал резко, со свистящими, сухими нотками путейских окраин. Клев, ты теперь подбираешь все, что не успело сгнить в пустошах?

— Прикуси язык, Линь, — лениво отозвался Клев, сплевывая на мокрые доски настила. — Парень завтра идет в доки. Распорядитель внес его в свою книгу у весов, так что он теперь такой же номерной рабочий Нижнего рынка, как и все мы.

Линь сделала короткий шаг вперед, сокращая расстояние. От ее синего грязного бархата пахло горелой бумагой и чем-то еще, непонятным. Она резко ткнула пальцем в грудь Ярдана.

— Номерной? — она зло прищурилась. — Запомни, дикарь: в журнале распорядителя нет имен. Там пишут только цифры — сколько ты съел в похлебочной у чана и сколько столбов отработал с лопатой под сваей, пока не подох в сточном канале. Ты для этого города — просто щепа, вроде угольной пыли в кузницах.

— Отвали. Ты сама таскаешь золу за теми, кто тебя за человека на этих причалах не считает. Чем ты лучше?

В ее глазах на мгновение застыл такой плотный, осязаемый узел злобы к этому сточному каналу и к самой себе.

— Я? — она резко вскинула подбородок, и серебряная вышивка на ее обтрепанном платье на мгновение поймала косой лазурный блик от далеких фонарей верхних ярусов. — Я здесь временно. Мои глаза разбирают те знаки и метки на бумагах, которые твой тупой ум никогда не прочтет. Пока ты будешь гнить с лопатой в доках, вычищая шлак со свай, я найду верный способ войти в другие двери. — Она неопределенно коротко качнула головой в сторону. — А ты так и останешься строчкой в ведомости, которую распорядитель у весов навсегда закроет в конце недели.

Она подхватила ведро и, демонстративно развернувшись, скрылась за дверью подпалубного трюма. Гулкий удар железного засова поставил точку в их разговоре, пустив по деревянному остову баржи глухую дрожь.

— Гордая, — Клев качнул плечом под засаленными обносками и сплюнул в грязную воду канала. — Ее отец был писцом на верхних каменных ярусах, пока не влез в глухие долги к портовым мано-варам из-за стоимости ведьминских выжимок. Теперь его уже нету, а она лично отрабатывает его долговые векселя, вычищая печи у мыльного лавочника в Крысином тупике.

Остов баржи когда-то служил для перевозки болотной руды по реке, но теперь судно намертво вросло в жирный донный ил сточного канала. Вся палуба была покрыта плотным слоем пыли —осадком, который под пронзительно-лазурными отсветами далеких фонарей верхних ярусов тускло мерцал, напоминая зимний лесной иней. Клев уверенно прошел по хрустящим плахам к открытому люку, ведущему в глубокий трюм, и коротко качнул подбородком:

— Прыгай. Только ноги ставь не на середину, там доски полностью трухлявые, пролетишь сквозь гниль до самого киля в тухлую воду. Держись правее, где поперечные балки толще.

Ярдан спустился по деревянным перекладинам лестницы вниз. В трюме воздух оказался теплее, чем снаружи на мостках, но явно чувствовался кислый запах прелой шерсти, дегтя и застарелого пота. Единственным источником света здесь оставалась старая, закопченная масляная лампа, подвешенная на железном крюке к дубовому потолку. В ее тусклом, колеблющемся оранжевом сиянии проступили очертания обитателей баржи.

Их было человек восемь. Парни и пара девчонок в таких же рваных холщовых обносках, покрытых угольной сажей Нижнего рынка, самому старшему на вид едва пробивались первые усы. Кто-то лежал неподвижно, свернувшись плотным калачиком на кучах гнилого парусинового тряпья, двое у переборки монотонно чинили рваную рыболовную сеть.

Все головы в трюме одновременно повернулись в сторону новичка. В этом синхронном, резком движении не было любопытства. Только оценка: опасен или нет.

— Кого притащил, Клев? — раздался чей-то голос. — Еще один лишний рот?

— Это от распорядителя у весов. Он крепкий, сегодня всю сельдь с купеческого судна на себе перетаскал и не сдох под корзинами. Завтра будет вместе с нами работать в доках. Распорядитель причала за его силу накинул всей нашей артели лишнюю пайку сухих корок.

Парень со шрамом — Штырь —прищурился, методично разглядывая поношенную одежду охотника.

— На себе, говоришь? — Штырь сплюнул горькое травяное крошево под ноги. — Ну, посмотрим, как этот задохлик завтра на сваях запоет.

Ярдан удерживал угрюмую тишину. Штырь отступил в глубокую тень у переборки.

В это время он заметил короткое шевеление в самом дальнем углу трюма. Там, за нагромождением пустых, рассохшихся бочек из-под болотной руды, сидела девочка с неестественно желтыми, мутными глазами, которую Клев называл Мошкой.

Девчонка не спешила подниматься к лестнице люка. Перед ней на перевернутом сосновом ящике лежал утренний трофей — обрывок толстой, потемневшей рыболовной лески, выуженный вчера из прибрежной портовой тины, и заостренный кусок плотной кости крупной рыбы с грубо пробитым посередине ушком. Мошка судорожно пыталась сшить края своего разодранного ботинка. Кожа обуви полностью лопнула по шву, подошва буквально разваливалась на ходу, обнажая грязные тряпичные обмотки. Ее пальцы, тонкие и синие от ночного трюмного холода, плохо слушались, руки сводило частым спазмом. Самодельная костяная игла то и дело соскальзывала с засаленной поверхности, а толстая леска, заледеневшая от въевшейся морской соли, не желала проходить сквозь огрубевшую воловью кожу ботинка.

Ярдан сделал шаг к ней и протянул левую мозолистую ладонь:

— Дай я. Нужно сначала размять леску в ладонях, чтобы жир с кожи сделал ее мягче. И прокол в толстой коже делать строго под углом...

Мошка вскинулась всем корпусом так резко, будто ее ужалила гадюка. Она прижала погнутую кость и обрывок лески к груди, оскалив гнилые зубы, как дикая кошка. В ее желтых, мутных глазах полностью отсутствовала благодарность — взгляд выдавал первобытный страх и готовность вцепиться в лицо любому, кто посягнет на ее собственность.

— Пошел вон! — прошипела она, вжимаясь лопатками в груду пустых бочек. — Это мое! Мое!

— Я не забираю, я просто хотел помочь. Она порвется, если тянуть так сильно.

— Помочь? — из полумрака донесся издевательский смешок Клева. — Ты все еще думаешь, что ты в сказке? Здесь «помочь» значит «прицениться». Она думает, ты хочешь выкрасть ее костяную иглу, пока она отвернется к люку. У большой воды бесплатная помощь пахнет хуже, чем тухлая сельдь на лавках у весов.

Мошка, не спуская глаз с пацана, быстрым, вороватым движением судорожно затолкала леску и кусок кости глубоко в карман своего рваного пальто. Она резко поднялась на ноги и, прихрамывая на левую босую ступню, рванула к перекладинам лестницы, подальше от «странного» новичка.

Утром, когда он выбрался по деревянным перекладинам лестницы на верхнюю палубу, туман встретил его в полную силу. Воздух Нижнего рынка стал настолько плотным, что его, казалось, можно было резать лезвием кухонного ножа. В десяти шагах мачты соседних судов полностью растворялись в грязном мареве. В Диком Лесу утренний туман всегда оставался живым, он пах чистой росой, хвоей и проснувшейся мягкой землей; здесь же влага, забивая ноздри, плотно горчила на языке едким, кислым привкусом гари, дегтя и застарелой соли сточного канала.

Они шли по причалам в сторону угольных складов. Ярдан, по привычке охотника, попытался развернуть свое эхо стоп, чтобы прощупать камни под ногами. Он хотел почувствовать и считать четкий глухой ритм этого каменного муравейника, как раньше подошвы ловили чистый ритм Дикого Леса.

Но вместо чистого отклика его сознание накрыла плотная, тяжелая лавина хаоса.

Эхо больше не возвращалось назад чистым, ясным откликом. Оно билось о массивные каменные стены складов, дробилось о тысячи скрытых в земле железных заклепок и полностью тонуло в непрерывном, тяжелом гуле огромных помп.

«Это не шум... это скрежет железной крови под камнями», — подумал Ярдан, сильно зажмуриваясь и морщась от резкой, раскаленной боли в висках. Лицо свело мелкой рваной дрожью.

«Если я останусь здесь еще на неделю, я оглохну. Я перестану слышать и улавливать движение ветра в падинах. Я забуду, как звучит настоящий чистый лес. Я стану точно таким же, как Штырь в трюме баржи — буду видеть и чуять подошвами только вес чужого серебра в жестянках и натяжение сил у врагов».

Он посмотрел на свои ладони. Кожа кистей была черной, забитой жирной угольной пылью причальных складов и липким речным дегтем Нижнего рынка. Под ногтями намертво засела грязная сухая корка, которую невозможно было выскрести без ножа. В Диком Лесу грязь на дорогах всегда оставалась частью живой природы, она пахла почвой, мокрым дерном и корнями дуба. Здесь же, у сточных каналов, она была мертвой.

Мимо них, разрезая пелену густого тумана, на парящей платформе пронеслись двое магов в расшитых серебром суконных мантиях. Деревянный настил платформы, удерживаемый над булыжником упорядоченной силой маны, издал резкий, тонкий, сверлящий, свистящий звук, который полоснул по обостренному слуху, словно острое лезвие тесака по оголенным жилам. Колени парня подогнулись, живот свело жестким, рвотным позывом от резкого головокружения.

Клев резко обернулся, его ладонь рванулась вперед и намертво вцепилась в засаленный холст на плече Ярдана, силой выдергивая парня обратно на базальтовый карниз:

— Ноги держи, лесной! Сказал же — не зевай на лазурный свет. Вставай в колею. Пришли уже.

Перед ними открылся глубокий зев нижних доков Нижнего рынка. Это была огромная, вырубленная прямо в основании побережья каменная чаша, обнесенная рядами толстых, почерневших от сырости свай. Из-за утреннего отлива вода ушла далеко за внешнюю косу берега, оставив дно доков полностью обнаженным. Вся нижняя часть чаши была залита густой, вязкой серо-бурой жидкостью — отработанным мановым шлаком, который непрерывно стекал сюда по сточным желобам с прибрежных мыловаренных и кабельных мануфактур Нижнего города. Она быстро остывала под холодным утренним воздухом, покрываясь плотной, спекшейся коркой едкой накипи.

Распорядитель разгрузки у весов уже стоял на верхних дощатых подмостках, держа в руках деревянную дощечку с ведомостью и связку железных лопат. Рядом с ним на ящиках лежали длинные ломы и кованые зубила для оббивки камня. Артель парней с «Гнилой невесты» хмуро разбирала инструмент. Штырь со шрамом на щеке уже перехватил короткий железный лом, а маленькая Мошка с желтыми глазами судорожно втискивала свои разбитые сапоги в кучу мокрой парусины у края настила.

— Шевелись, номерные! — гаркнул распорядитель, швыряя железную лопату прямо под ноги Ярдана. До полудня, пока приливная волна со стороны моря не пришла, вся чешуя и шлак со свай должны быть сбиты дочиста. Оставите хоть один нарост на дубе — управа штраф в ведомость запишет.

Парень переставил ногу на скользкую перекладину деревянной лестницы и пошагово спустился на самое дно каменного дока. Ноги тут же отозвались странным, покалывающим зудом — едкая соль Нижнего рынка сразу начала пробовать швы на силу, пытаясь пробраться к самой коже стоп. Артель включилась в монотонный, изнурительный труд.

Первый час прошел в глухом, равномерном ритме. Железо скребло по камню, шлак крошился под ударами, пыль висела в воздухе облаком. Ярдан начал различать в этом гуле отдельные голоса: вот скрипят сваи под тяжестью набережной, вот пульсируют помпы в дренажных колодцах, вот переступают ноги рабочих на соседнем участке.

Внезапно он замер, перенеся вес на левый каблук. Его искаженное, измученное эхо вдруг уловило странный, чужеродный звук среди общего грохота портовых механизмов.

— Клев, стой! — Он резко выкинул левую руку вперед и мертвой хваткой охотника уцепился за плечо уличного бродяги, силой прерывая монотонную засыпку корзин.

— Чего тебе, задохлик? Насыпай быстрее, распорядитель сверху смотрит! — Клев раздраженно дернулся, пытаясь высвободить засаленный рукав обносок.

— Слушай... Там, внизу, под камнем. Оно поет. Земля стонет.

Ярдан упал на левое колено и плотно прижал мозолистую ладонь к холодному каменному полу. Отработанный угольный шлак в углу, напитавшись ночной канальной сыростью и кислой солью путейцев, начал бешено накаляться изнутри.

— Уходим! Сейчас рванет! — закричал юноша, бросая лопату прямо в угольную пыль. Голос прозвучал дико, без пафоса.

Грузчики на верхних мостках громко рассмеялись, гремя жетонами. Распорядитель разгрузки сплюнул вниз горькую травяную слюну, качнув деревянной доской:

— Совсем мозг печной сажей забился, лесной задохлик? А ну выпрямись и работай! Монету отрабатывай!

Но Ярдан уже не слушал этот лай. Он резко выкинул левую руку вперед, мертвой хваткой охотника вцепился в жесткий шиворот засаленной куртки Клева и силой поволок парня прочь из каменного мешка в сторону узкого выхода.

В этот же миг тонкий нарастающий свист под углем перешел в глухой, утробный рык. Огромная гора отработанного шлака в углу внезапно вспучилась, плиты пола под ней лопнули с сухим хрустом, и наружу с ревом вырвались плотные, удушливые струи едкого фиолетового пламени. Ядовитый взрыв осадка в один вздох выжег весь воздух в каменном мешке.

Огромная балка верхнего перекрытия, годами подточенная солью Нижнего рынка и непрерывной дрожью портовых помп, не выдержала толчка. Дерево хрустнуло, ломая ржавые скобы креплений, и многопудовая черная махина начала стремительно падать по дуге прямо на остальных парней из артели «Гнилой невесты», сгрудившихся у самого выхода. Штырь и Мошка замерли внизу, оцепенев от сухого страха.

Дубовая махина перекрытия рухнула со сплошным грохотом, взметнув вверх плотную, удушливую тучу угольной сажи. Падение черного ствола оборвалось в одной вершковой доле от голов замерших сирот — гнилой комель балки намертво заклинило на железной распорке дренажного люка.

Когда черная пыль осела и хрипы утихли, руки парня судорожно дергались, пальцы дрожали от запредельного, дикого напряжения — секунду назад он силой своих мышц успел вышвырнуть Клева, Штыря и маленькую Мошку из мертвой зоны падения дерева, буквально вмяв их спины в безопасную щель между бочками. Трое уличных бродяг были целы. Их сердца, отдавая дрожь через плиты пола в подошвы сапог, бились часто, в испуганном, рваном темпе.

Шаги на верхних подмостках заставили Ярдана вскинуть глаза. Распорядитель разгрузки прибежал со стороны весов, гремя кованой обувью. Чиновник даже не смотрел на артельщиков. Мужчина сразу перегнулся через перила, заглядывая глубоко в горящий зев, где еще шипело едкое фиолетовое пламя шлака.

— Проклятье! Половина угля сгорела дотла! — распорядитель резко развернулся на пятках.

Его багровое от печного жара лицо исказилось. Мужчина сделал два широких шага вперед, выкинул руку и с размаху ударил Ярдана по лицу.

Из разбитой губы брызнула горячая, соленая кровь, взгляд на секунду помутился от резкой боли в челюсти, но парень устоял на ногах, удерживая вес.

— Это ты, лесной щенок! — выл надзиратель, брызгая слюной и качая деревянной доской с ведомостью. — Ты бросил березовую лопату первым! Ты накликал беду в доках своими дикими криками! Из твоей дневной пайки вычту все до самой последней монеты! И из пайки твоих трущобных дружков с баржи тоже вычту! Отрабатывать будете до полуночи, пока всю гарь отсюда руками не выгребете!

Колено со стуком врезалось в базальтовую крошку пола. Рот мгновенно наполнился густым, соленым и горячим вкусом крови из разбитой губы.

Взгляд парня медленно поднялся, смотря на тех, кого секунду назад его рука вышвырнула из-под дубовой махины. Мошка резко отвернулась к стене, пряча свои мутные желтые глаза под грязным воротником пальто. Другие парни из артели дышали часто, лица их напряглись, а во взглядах застыла глухая, плотная злоба — слова распорядителя лишали их вечерней миски жира и сухих корок. Пришлый дикарь в полумраке каземата стал для них главным виновником общей беды.

«Вот она, вся истинная цена благодарности этого грязного каменного муравейника, — мысль тяжело ворочалась в черепе, пока левая кисть утирала потеки с подбородка. — Я враг. Я — единственная причина их пустых плошек в Крысином тупике. Мои навыки и прощуп земли в этих доках вызывают у них только лишние подозрения. Моя сила здесь не нужна соплеменникам, она нужна лишь смотрителям и распорядителям, чтобы выжимать из хребта последнюю медь».

Когда поздним вечером после долгой отработки артель устало тащилась обратно к сточному каналу, он больше не поднимал век на ядовитые лазурные и розовые огни верхних ярусов. Он не замечал хаоса портовой суеты, кожа на пальцах онемела от соленой влаги.

«Все, — жесткое лесное правило выживания застыло в затылке охотника холодным, твердым решением. — Этой же ночью. Хватит с меня этой гнилой дегтярной ямы. Туман с моря пойдет гуще, а я вернусь к заброшенной коптильне. Заберу тесло и проросший шест ветлы из-под гранита. Уйду обратно к лесной границе Семи Ветров».

Ярдан повернулся к напарнику и глухо произнес: — Ночью ухожу. Как туман ляжет. Можешь оставаться у своих весов, если хочешь дальше известку хребтом тереть.

Клев раздраженно фыркнул и сплюнул за борт: — Сдурел, лесной? Куда ты ночью в тумане сунешься? Глаз коли — только ноги в портовых канавах переломаешь. Один уйдешь — караульщики на выходе решат, что ты мешок утащил, раз впотьмах крадешься.

— Не переломаю, — отрезал юноша, даже не посмотрев на него. — В лесу дышится чище. А здесь я сдохну.

Клев резко замер у края палубы, отшвырнул кусок бересты в маслянистую воду канала и спрятал ладони в глубокие карманы обносок. Мышцы его лица напряглись в жестком, сухом решении. Он долго молчал, слушая, как плещется грязная вода о борт «Гнилой невесты».

— А знаешь... Мне всегда было интересно, как выглядит Дикий Лес на рассвете, а не сквозь сукно дыма от печных труб, — наконец негромко буркнул он. — Ладно, охотник. Твоя взяла. Но ночью ты только шею сломаешь. Утром уходим. Распорядителю у весов я ничего не должен, а он мне — тем более. Просто выйдем из города на Тракт, как свободные люди.

«У этого уличного есть жесткое чутье на людей и скрытую выгоду на рынках, —расчет Ярдана окончательно утвердил цену их союза, пока взгляд удерживал силуэт Клева на палубе. — А у моих ног — чутье на саму жизнь и уязвимости под землей. Мы еще вернемся к этим каменным холмам и магам. Но не сейчас. Надо еще кое-что вернуть».

Они сидели на стонущих плахах палубы «Гнилой невесты» до глубокой полуночи, устремив сухие глаза на редкие звезды. В этих низинах они всегда казались тусклыми, размытыми из-за плотного удушливого чада портовых мануфактур. Завтрашний путь должен был увести их прочь от ведомостей управы к чистой лесной границе Семи Ветров.

Парни покинули гнилой борт баржи в тот самый глухой час, когда все причалы кажутся мертвыми и призрачными. Артель под палубой еще спала вповалку на прелой рогоже, Штырь и Мошка удерживали свой рваный, голодный ритм сердец под килем, а двое парней уже бесшумно перешагнули через гнилые скобы сходней.

До заброшенной коптильни у берега оставалось всего сорок шагов — там, под обрушившимся гранитным камнем фундамента, их ждал завернутый в парусину шест ветлы или, теперь уже посох, плотницкое тесло и несколько монет серебра. Пора было забирать все это и убираться отсюда.

— Клев, замри здесь у штабеля. Взгляд держи на перекресток канатных рядов, —Его Голос прозвучал непривычно жестко, без тени уличных сомнений.

Уличный бродяга молча кивнул и плавно скользнул спиной в тень гнилых досок, полностью растворяясь в мареве.

Ярдан сделал три быстрых шага, перешагнул через обрушившийся косяк кладки фундамента и опустился на колени под покосившийся навес заброшенной коптильни. Запах старого дегтя и холодной золы был здесь постоянным, въевшимся в камни жильцом. Мозолистые ладони начали быстро, беззвучно разгребать влажную землю и битый кирпич. Мышцы предплечий натянулись до предела.

— Все? — Клев нетерпеливо заглянул под покосившийся навес, взгляд его сузился. — Палка? Охотник, ты серьезно? Мы сделали крюк к этой грязной свалке из-за обычного обрубка дерева?

— Это не обрубок, это то, что не даст мне стать в этих низинах бессловесной тенью.

— Ладно, — Клев качнул плечом под засаленными обносками и резко развернулся на пятках в сторону проулка. — Теперь моя очередь кое-что сделать до того, как ноги встанут на Тракт. Следуй за мной, сейчас сам все увидишь.

Они покинули руины береговой коптильни и через узкий зазор между мыловаренными складами вышли прямо к границе литейной площади. Утренний туман здесь прижимался к булыжнику мостовой особенно плотно. Впереди, пробивая взвесь, выросли огромные городские фонари на литых серебряных опорах, отмечавшие границу квартала.

— Давай флягу, — Клев резким движением выхватил плоскую жестянку из рук Ярдана.

Пальцы парня заметно дрожали, мышцы предплечий напряглись до предела. Кража очищенного масла из баков караульных столбов каралась беспощадно.

— Если зеркальщики застанут нас за делом, распорядитель у весов за наши спины и ломаного медяка не даст, — лихорадочно прошептал Клев сквозь сжатые челюсти, вставляя гнутый железный штырь в потайной замок питающего бака. — Нас не просто в яму бросят.

— Не возьмут.

Клев нажал на рычаг штыря. Короткий, резкий скрежет металла в предутренней тишине площади показался оглушительным грохотом обвала на карнизах Туманных Падей.

— Тише! — шикнул Ярдан, прищурившись и ощущая отклик земли. Челюстные мышцы охотника свело от напряжения. — В каменной караулке за углом, в двадцати шагах отсюда, кто-то проснулся. Ногами четко чувствую натужный скрип деревянной кровати. Сонные вздохи... Силуэт стражника сместился к полу. Сапоги... один каблук упал на плахи настила. стук дерева о дерево — путеец перехватил древко алебарды.

— Проклятье, — прошептал Клев, лихорадочно наполняя флягу.

Его пальцы судорожно удерживали горлышко жестянки. Из открытого пазика бака внутрь фляги тугой струей потекло густое, маслянистое сиреневое масло, источая удушливый, резкий запах озона

— Еще немного... еще чуть-чуть... — Клев дергал мышцами шеи, утирая пот со лба засаленным рукавом обносок.

— Уходим! — Ярдан выкинул левую руку, мертвой хваткой охотника уцепился за плечо уличного бродяги и силой дернул его прочь от литого столба в пелену тумана. — Дубовая дверь караулки открывается. Сейчас!

Они нырнули в глубокую тень за кучу сосновых плах за секунду до того, как на плиты площади выплеснулся желтый свет из распахнутых дверей караулки. Чуткий прощуп земли уловил шаркающую поступь стражника. До ушей донеслось утреннее ворчание о чертовых фонарях, которые жрут масло из баков как не в себя. Клев судорожно прижал полную жестянку к груди, словно новорожденного младенца, его лоб был покрыт крупными, холодными каплями пота, а дыхание вырывалось сквозь зубы со свистом. Рывок в туман литейной площади удался.

Миновав канатные ряды, они ушли глубже в взвесь. Квартал кожевенников встретил их удушливой, плотной вонью гниющих шкур и прогорклого дубильного жира. Сырость Нижнего рынка смешивалась здесь с кислым едким налетом.

— Склад, — Клев коротко указал подбородком на низкое каменное строение из булыжника, окованное полосовым железом. — Лавочник Грюбер — скряга, каких поискать во всей Айтерне. Каждую щепотку товара считает. А его цепной волкодав чует человеческий страх за милю. К замку без топора не подступиться.

Ярдан медленно подошел к обветшалой каменной стене склада, удерживая бесшумный шаг охотника. Подошвы сапог плотно легли на щербатую мостовую Крысиного тупика. Эхо стоп на расстоянии десяти шагов мгновенно пробило внутреннее пространство склада, выдав в затылок детальные очертания зверя.

Внутри затвора отчетливо слышалось дыхание крупного пса. Низкое, ровное, угрожающее. Земля передавала медленный, монотонный ритм огромного сердца волкодава и сильное напряжение лап — пес не спал, его лапы замерли в одной точке, морда лежала прямо на пороге.

— Он не спит, — прошептал Ярдан, не отводя взгляда от ржавого засова. Челюстные мышцы парня судорожно сжались. — Пес не глух. Он ждет в темноте, когда чьи-то пальцы коснутся наружного железного засова. Стоит скобе звякнуть — и он поднимет лай на весь квартал.

— И что делать? Без соли из этого склада мы на Тракте в Диком Лесу — обычные покойники. Ни сырое мясо степных тварей не сохранить, ни снятую кожу вепря правильно не выделать на верстах пути. Соль нужна позарез.

— У тебя есть сухая ветошь или остатки парусины в карманах? Его охотничья смекалка выстраивала прагматичный план обмана зверя.

Юноша взял у Клева обрывок парусины, плотно обмотал им острый комель шеста ветлы и обильно плеснул сверху густого сиреневого масла из жестянки. Воздух мгновенно забило удушливым, концентрированным запахом озона. Живые нити лозы под корой, намертво сшитые с костью его предплечья, отозвались коротким покалыванием, принимая тепло ладони.

— Как только я суну это в щель под порогом, он сойдет с ума. Очищенное масло для пса — как раскаленное железо для носа. Тонкий нюх зверя лопнет в один вздох.

Мышцы его плеч напряглись, и шест скользнул глубоко внутрь отдушины у самого основания каменной кладки склада.

В ту же секунду внутри затвора начался ад. Волкодав не успел издать ни одного предупреждающего лая — едкая гарь мгновенно выжгла его носоглотку. Пес дико, утробно взвыл, судорожно врезаясь всем своим массивным телом в сырую булыжную стену. Грохот от падения бочек и скрежет когтей о гранит стоял такой, что вся обветшалая крыша склада, казалось, сейчас рухнет прямо на Крысиный тупик.

— Живо! Внутрь! —крикнул Ярдан, удерживая комель. Челюстные мышцы свело от сильного напряжения.

Клев, превозмогая липкий ужас — уличный бродяга до судороги в коленях боялся портовых псов — скользнул в приоткрытый створ сорванного им засова. Холщовые мешки стояли рядами у самого входа в склад. Клев не стал вести учет товару в темноте — его дрожащие руки просто ухватили первый попавшийся плотный кожаный бурдюк, доверху набитый крупной, хрустящей каменной солью, и лихорадочно вылетели обратно наружу.

— Рвем когти! — выдохнул Клев, глаза его, полные страха, метались в мареве, он едва не сбил напарника с ног, прижимая бурдюк к засаленным обноскам.

Два парня рванули прочь по узким, темным переулкам к самой окраине Нижнего рынка. Последним пунктом их утреннего маршрута перед выходом на Тракт был сточный коллектор у Восточных ворот Айтерны. Клев тяжело, со свистом дыша через сожженную гортань, остановился у массивной, покрытой ржавчиной железной решетки сточного канала, уходящей глубоко под каменную стену заставы.

— Здесь, в решетке стока у Восточных ворот, постоянно оседает мелкий хлам, который теряют богатые маги и купцы после своих ночных праздников на верхних каменных ярусах, — лихорадочно зашептал Клев, прижимая бурдюк с каменной солью к засаленной куртке. Мышцы его шеи судорожно дергались от спешки. — Охотник, если на самом дне этого стока найдем хоть один утерянный ими мелкий кристалл с искрой, мы сможем безбедно купить себе новую жизнь и полный амбар сухарей в любой дальней степной деревне за Низинами.

Ярдан перевел взгляд на черную, пузырящийся сток, медленно сочившийся сквозь ржавые железные прутья под стену заставы. В Туманных Падях никогда не приходилось боятся топких лесных болот или сланцевых плывунов, но эта канава представляла собой концентрированную, мертвую мерзость портового города-базара. Воздух здесь разил так, что в груди завязался плотный рвотный узел. Он молча сбросил с себя всю одежду и скользнул всем телом в темную щель за решеткой.

Канальная вода мгновенно обожгла кожу ног едким, жгучим холодом. Вонь от гниющей рыбной чешуи и прогорклого дубильного жира была настолько плотной, что он заставил себя дышать исключительно через рот, намертво сжав челюсти, чтобы не глотнуть эту ядовитую гадость.

— Ты находишь там что-нибудь? — глухой голос Клева сверху донесся сквозь ржавые прутья решетки как через толстый слой прелой рогожи.

— Нет. Здесь только всякий мусор, — вытолкнул Ярдан из гортани, медленно продвигая онемевшие ноги сквозь ил. — Ржавые гвозди... битое мутное стекло...

Он полностью сомкнул веки, полагаясь лишь на свое чутье, которое в этой мазутной грязи работало безотказно. Чуткий прощуп земли на расстоянии десяти шагов вокруг начал монотонно слушать всю подземную поверхность ила. Среди хаотичного, ломаного шума стекающей по желобам воды и гула далеких портовых механизмов, ноги охотника вдруг уловили тонкий, колючий звон. Совсем крошечный, дробный отзвук. Словно кто-то внутри головы царапает острой железной иглой по тонкому оконному стеклу.

— Есть...

Парень нагнулся, спазм сжал брюшные мышцы, погрузив руку по самый локоть в холодную, склизкую канальную слизь. Пальцы наткнулись на что-то маленькое, твердое и абсолютно гладкое на ощупь. Он с силой выдернул руку на утренний воздух Нижнего рынка. На его мозолистой, покрытой дегтем ладони лежал крошечный, с просяное зерно, граненый кристалл. Изнутри камня пробивалось бледное, пронзительно-голубое сияние маны. зуд мгновенно передался в десны и челюсти парня, заставив его зажмуриться от яркого блеска.

— Вылезай! — Клев резко выкинул руку вниз, мертвой хваткой уцепился за грязный обшлаг кореша и силой потянул вверх, прочь из сточной канавы. — Быстрее, лесной.

Ярдан рванул корпус вперед и выбрался на мокрый настил набережной. Тело мелко и часто трясло от жгучего холода сточных вод, челюсти сжимались до хруста в суставах.

— На море... к воде надо... Я не могу эту мазутную слизь на своей коже носить. Она мясо жжет.

Они рванули прочь из проулка, прижимаясь лопатками к обветшалым стенам складов, и через десять шагов выскочили к Старым ступеням — полуразрушенному спуску, уходящему прямо в соленую прибрежную воду у края Нижнего рынка, где зачерпнул ладонью соленую морскую воду и начал яростно смывать ядовитую черную жижу со своего торса и шеи. Холодная соль обжигала ссадины на запястьях, возвращая телу нормальную чистоту.

Мылся в ледяной соленой воде долго, остервенело стирая кожу предплечий и шеи жестким холстом почти до крови, пока мазутная склизкая пленка полностью не сошла в прибой. Чутье земли, очистившись от коллекторного удушливого шума, снова начало выдавать ровный, стабильный глубинный отклик. Потом вышел на бровку берега, затянул грубый пеньковый пояс поверх холщовой накидки и затянул потуже обмотки.

В кармане острым покалыванием отдавался добытый кристалл с искрой маны. Морская соль еще холодила очищенную кожу, но мышцы ног и спины налились силой. Ярдан больше не имел примет рабочего-невольника из грязных доков Нижнего рынка — теперь он был обычным пешим путником, готовым выйти на версты Великого Тракта.

— Идем, — Клев коротко качнул подбородком в сторону массивной каменной заставы, пряча под засаленной курткой бурдюк с украденной каменной солью.

Восточные ворота города-базара никогда не знали тишины. Это были огромные, грубо стесанные арки из дикого камня, которые круглосуточно извергали из себя плотные хаотичные потоки человеческой жизни. Огромные купеческие подводы, запряженные шестерками тяжеловозов, с оглушительным скрежетом и грохотом катились по щербатому булыжнику. Глашатаи на деревянных тумбах истошно выкрикивали новости о прибытии южных торговых флотилий, а пригородные крестьяне с корзинами овощей плотно толкались у деревянных постов досмотра, гремя медью пошлин. Воздух здесь разил навозом, дорожной пылью и гарью.

Подожди, я там свой нож забыл. Хотя, ладно, не будем возвращаться, пошли уже.

— Не поднимай подбородок, — едва слышно выдохнул Клев, когда они плотно влились в хаотичный людской поток, зажатые между жирными плечами пузатого купца и высокой телегой с прелым степным сеном. Мышцы его шеи были напряжены. —Зеркала реагируют исключительно на мощный отклик маны. Наш добытый в коллекторе кристалл в кармане безрукавки спит, внутри него мертвый покой, так что для стражи мы сейчас — просто пара бессловесных пятен в толпе рабочих низов.

Гул голосов зазывал, лязг кованого железа, кислый запах навоза и аромат свежего ржаного хлеба из пригородных пекарен — все это смешивалось у Восточных ворот в один плотный, давящий поток. стражники-зеркальщики в суконных плащах лениво стояли на каменных возвышениях у постов досмотра, монотонно пересчитывая груженые повозки по учетным книгам. Им совершенно не было дела до двоих парней в рваных холщовых накидках, которые фактурой обносков и угрюмым видом походили на тысячи других сбежавших подмастерьев Нижнего рынка.

Когда они миновали холодную тень арки ворот и вышли на утрамбованный грунт Великого Тракта, тело приняло резкий, мощный глубинный толчок.

Чутье земли внезапно распахнулось во всю свою лесную ширь. Твердый хаотичный шум портового города-базара мгновенно отвалился назад, за черту каменных стен, превратившись в глухой, монотонный гул. Впереди, на расстоянии шестидесяти шагов, земля наконец очистилась от мертвых железных скреп и магических жил. Раскаленный обруч боли в висках полностью разомкнулся, мышцы шеи обмякли, а взгляд прояснился, фиксируя открытый горизонт. Пространство Тракта зашептало ровными, понятными отголосками.

— Мы вышли, Клев... — вздохнул Ярдан. И вот, возьми, пусть у тебя останется, — продолжил юноша, передавая другу найденный им в нечистотах кристалл с маной.

Клев молча, ничего не говоря, взял кристалл и положил себе в карман.

Парни остановились у первого придорожного камня. Они находились совсем рядом с Городом, у самого подножия стен, и пригородный Тракт обрушился на них острым чувством новой, пугающей свободы.

В головах парней, застывших у камня, один за другим заворочались потоки мыслей, намертво связанные с запахами и дыханием этого простора.

Ярдан смотрел на свои ноги, и в его гортани медленно оседал , чистый вкус остывшего за ночь камня — придорожная пыль, еще не поднятая колесами утренних телег, лежала ровным слоем. Его ноздри, забитые за дни работы в бункерах угольной гарью, жадно, до спазма в ребрах, втягивали густой, вяжущий запах дикой полыни — горький и холодный от ночной росы. Из его груди окончательно исчезла липкая портовая копоть плавильных печей. Сырость застойной болотной грязи, тянувшая от низин слева, пахнущая прелым тростником и старой, застоявшейся водой, возвращала его телу привычную силу. Солнце било прямо по векам. Стены Айтéрны за спиной больше не давали тени.

Дорога впереди была долгой, но пустой. Назад пути не было. Туманные Пади стали для юноши мертвым краем. Жестяная банка на бедре под холстом сильно давила на кость при каждом глубоком вдохе. Эти деньги теперь можно при необходимости потратить сушеное мясо или крепкую обувь.

Его взгляд упал на Клева — городской бродяга дышал часто, лицо его было перепачкано портовой сажей, а пальцы судорожно цеплялись за ремни обносков. Зачем он вытащил этого неприспособленного парня из доков за собой? Клев сдохнет на первой же версте, если начнется затяжной степной дождь, но без его уличной сметки Ярдан, знающий только лесную науку, запутался бы в первом же людском поселении и чужих порядках Тракта.

Клев сидел на корточках, вжавшись лопатками в четырехгранный гранит камня. «Чем тут дышать? Воздух — пустой. Ни тебе вони Крысиного тупика, ни кислого смрада гниющих овощей из коллекторов. Все осталось за воротами, а здесь... здесь пахнет прелым болотным тростником. Гнилым. Чуждым. И еще полынью — горькой, , от нее в гортани першит так, что кашлять хочется. А крыш нет. Совсем. И стен нет — кирпичных, плотных, как в Квартале Кожевенников. Одна холодная ломота, давящая на плечи. Свобода. Чтоб ее.

Пальцы сами перебирают завязки бурдюка с солью, дергаются в суставах. Назад? Дурная мысль. Там будущего нет, там — только долги и чужие руки, готовые схватить за горло. А впереди — Тракт. Чужой. Где мои воровские метки? Где знаки Нижнего рынка, которые любой местный пацан читает с первого взгляда? Тут они — ничто. Ломаного медяка не стоят. И что мне делать с сиреневым маслом во фляге? Оно пахнет озоном, но кому его продать, если вокруг ни одного фонарного столба? И соль — каменная, тяжелая, — кому она нужна на этой бескрайней глине? А в безрукавке — один медяк. Один. От возчика. И все. Что мы жрать будем, когда солнце сядет за эти бурые пустоши? Эта новая свобода... она пугает до дрожи в коленях.

Ярдан молчит. Стоит, уперев свою корягу в грунт, и молчит. Плана у него нет. И у меня нет. Дикарь. Лесной охотник, чтоб его. Без его силы Тракт сожрет меня на первой же версте. Но без моего ума этот молчаливый дурак не сообразит, как себя с людьми вести. Так и будем друг за друга цепляться. Как два слепых на краю ямы».

— Ну и чего ты встал как вкопанный? — Клев взмахнул тощими руками, и его портовые обноски затрещали по швам. — Сзади караулка! Зеркала на воротах светят, нас тут как гнид на белой простыне видно! На посту живо сумки вытряхнут. Сразу поймут, откуда масло во фляге, да и соль тоже! Шагай давай!

— Куда? — Ярдан не двинулся с места. Комель шеста оставался глубоко утопленным в сухую глину.

Клев замер на полушаге. Его нижняя челюсть слегка отвисла. Он судорожно обернулся на каменные зубцы Восточных ворот, затем медленно повернул голову на восток, где глина Тракта уходила в блеклое марево зноя. Его разум впервые наткнулся на полное отсутствие плана.

— Как куда? — Клев шмыгнул носом. — От стен подальше. Вышли ведь. Ты же сам твердил: уйдем, уйдем. Вот и ушли.

— Мы бежали потому, что камни Рынков жгли мне стопы. О том, что за воротами, уговора не было. Стоп. Назад пути нет. Город — твоя земля. Тракт — моя. Куда делать первый шаг? К закату? К восходу? По следу?

— Да откуда я знаю?! — Клев взорвался, подскочил к Ярдану и ткнул грязным пальцем в его холщовую накидку, но тут же отшатнулся от тяжелого, неподвижного взгляда охотника. — В Туманные Пади нельзя, там делать вообще нечего. К Чижу в проулок — под нож за старые долги. Надо к морю идти, в порты! К южным причалам! Там стражников меньше, затеряться проще среди портового люда.

— На море корабли, — Юноша мотнул головой, не отрывая взгляда от линии горизонта, где синела лесная граница Семи Ветров. — Корабли — это таможня. Это пошлины. Нас туда запрут в трюм за один твой медяк. Или за борт скинут в соленую воду.

— Ладно! — Клев со злостью зашагал узкими кругами вокруг четырехгранного гранита придорожного камня. — Тогда в Дикий Лес! Будем бить зверя, солить мясо. Бурдюк с каменной солью у меня полный, на полгода хватит. Будем жить в землянке.

— Ты сдохнешь в лесу через три дня, — Ярдан обратил внимание на дрожь в коленях товарища. — Лес — это клещи. Это змеиный яд. Это глушь. Ты волка от собаки не отличишь. Завоет в кустах — ты в караулку сам побежишь. Глянь на себя. У нас есть немного монет, но это на крайний случай. Чем брюхо набивать собрался, когда сухари кончатся?

Клев с досадой пнул ком земли на обочине, но тут же поморщился и поджал ногу — тонкая подошва его городских обносков пропустила острый удар придорожного камня. Он сердито опустился обратно на корточки у камня, обхватив колени руками и судорожно втягивая носом горький воздух пустошей. От этого запаха его снова слегка подташнивало.

— Ну тогда ты говори, умник! — Клев зло вытер портовую копоть со лба рукавом куртки. — Хлеб тут на дороге не продают. Куда идти-то, если везде тупик? Здесь воровские метки Нижнего рынка не стоят и меди. Кому я тут зубы заговаривать буду, если вокруг только сухая глина да редкие ветлы? Плана нет. Дороги мы не знаем.

Прощуп земли поймал далекую дрожь почвы с восточной стороны. Там, в глубоких низинах, грунт становился плотнее, тяжелее, приобретая гранитное основание. Там строились другие пути. Охотник продолжал молча упирать комель шеста в плотную сухую землю, ожидая, пока уличный попутчик прекратит метаться.

В этот момент со стороны Восточных ворот, шумно шлепая копытами по колее, наконец приблизилась небольшая группа людей с купеческим возом. Четверо рослых тяжеловозных рабочих в пропотевших безрукавках, натужно вышагивая, тащили на пеньковых лямках низкую деревянную телегу, доверху груженную и сундуками, опечатанными сургучом городской управы. Рядом с ними, подпрыгивая на жестких каблуках по сухим комьям грязи, шла грузная немолодая женщина в запыленном платье из зеленой шерсти, на чьей шее покачивался массивный медный жетон городской стражи. Жилы на ее шее надувались от затянувшегося спора с возчиком, а пухлый кулак мерно взлетал вверх — женщина громко, сочно скандалила на всю дорогу, подгоняя рабочих криками. Парни замолчали, провожая воз глазами. Пылевой шлейф начал оседать на придорожный камень. Путь на восток был чист.

Парни не двинулись с места. Они лишь отошли на три шага в сторону от колеи, укрывшись под чахлой, иссушенной полуденным зноем придорожной ветлой. Ее редкие, запыленные листья почти не давали тени, и горячее солнце Низин продолжало физически давить на их тела. Лето вступило в свои права. Клев обессиленно опустился на корточки, прижавшись лопатками к корявому стволу дерева. Его легкие судорожно хватали воздух, пахнущий горькой полынью, а со лба крупными каплями катился пот, оставляя чистые дорожки на перепачканном портовой сажей лице. Его тощие руки все еще мелко дрожали в суставах от перенапряжения.

— Твои слова... Город научил тебя прагматизму лжи. Но шаг вперед мы так и не сделали. Наш разговор не закончен. Куда переставлять ноги, когда пыль уляжется?

Ты прав. В Диком Лесу я сдохну от яда, а на море нас швырнут за борт таможенники. Нужен узел. Большой узел, где чиновники теряют счет головам, а торговцы — счет серебру. Портовый пригород для нас закрыт. Где искать этот шаг?

Слова Клева оборвались, так как его слух поймал новые, сухие звуки со стороны Тракта.

Мимо них по колее шагали двое. На них были добротные, хоть и покрытые придорожной пылью дорожные плащи из плотного синего сукна — знак курьерской службы Путей. Лица мужчин были сухими, обветренными, взгляд направлен строго вперед. Один из них держал в руке запечатанный пломбой кожаный пакет. На их шеях покачивались массивные серебряные жетоны. Курьеры двигались быстро, экономя дыхание, но их негромкий, разговор отчетливо разносился над полынью обочины.

— ...управленец в Порту бумаги не подпишет, — бросил один из них, не сбавляя шага. Мышцы его шеи напрягались при каждом слове. — Его ранг мелкий. Чуть что — сразу дозоры на уши ставит. Ему проще завернуть груз металла, чем взять на себя ответственность за неучтенную плавку из доков.

— Значит, обойдем Порт, — отозвался второй. — Сдадим пакет напрямую в Главную палату. Курьерский тракт до Столицы чист, путейцы докладывали. На сменных лошадях мы управимся за пару недель — и мы у столицы. Там сейчас все управления забиты бумагами, мастеров из Вальдии множеством вызывают к Императору. Там такая давка у чиновников, что три сотни пудов скрытого металла никто и не заметит. Главная управа подмахивает бумаги на отгрузку не глядя, лишь бы нормы службы выполнялись. Главное — зайти через Северные ворота, там пошлина для курьеров отменена.

— В Столице всегда так, — мужчина со шрамом перехватил кожаный пакет поудобнее. — Народу миллион, чиновничьи роды друг друга жрут, а Император только успевает указы подписывать. Если караван успеет перебросить металл до осенних туманов, мы свое золото в управе заберем без задержек. Прибавь шагу, у ворот пересчет начнется.

Синие плащи курьеров быстро удалялись к зубцам Восточных ворот. Пыль, поднятая их и коваными сапогами, медленно оседала на придорожную траву.

Клев медленно поднялся с корточек, его глаза расширились, а разум мгновенно закрутился, как шестеренка складного часового механизма. Каждое услышанное слово курьеров легло в его уличную матрицу идеальным расчетом.

— Слышал? Слышал, что они сказали? Столица! Вальдия!

Ярдан не знал, что такое «Главная палата» но его прагматизм уже отметил факты из разговора курьеров: отсутствие пошлин на Северных воротах и огромная плотность человеческих тел, в которой можно было раствориться.

— Там миллион человек, — продолжил Клев, и его голос сорвался на быстрый шепот. — Миллион, Ярдан! Ты понимаешь, что это такое? В нашем Порту от дозора в коллекторе не скрыться, потому как стражники каждую портовую крысу по имени знают. А там — управления забиты, судейские избы гудят, мастера Академии у самого Императора на службе толкутся! В такой давке пара парней в холщовых безрукавках — это просто капли в море. Там твое серебро из банки никто не отберет, у стражей у ворот глаза замылены от тысяч купцов. Там мой язык найдет сотню лавочников, которым нужны уличные связные для теневых сделок. Северные ворота Столицы открыты, пошлины для курьерских маршрутов нет. Это наш единственный путь. Нам нужно идти в Столицу.

— В Столице... — повторил Ярдан, и его челюсть жестко сомкнулась.

Клев, поправив обноски и утерев рукавом остатки угольной копоти со щеки, шагнул следом. Его тощие пальцы судорожно сжались на ремнях пустой холщовой сумки, а взгляд в последний раз остановился на створы Восточных ворот. Пустое, бескрайнее пространство Тракта больше не давило на его мышцы паническим страхом — услышанные слова курьеров дали его уличному уму прагматичный расчет.

Часть первая. (продолжение).

Два парня в холщовых безрукавках, лишенные имен и знаков различия, начали свое медленное движение к Столице. Под их ногами лежали бесконечные переходы глины, впереди синела дубовая граница Семи Ветров.

Дорога вела их вперед. Под подошвами курьеров Тракт стелился быстро, но для двух пеших парней глина Низин разворачивалась медленно, неохотно уступая путь. Городские стены за их спинами окончательно превратились в плоскую, сизую полосу на краю неба, и с потерей этого каменного ориентира в телах парней впервые за день заворочалось новое, странное чувство. Это был осязаемый восторг свободы — физическое ощущение того, что монолитная чиновничья машина осталась позади, а впереди лежит бескрайняя даль, принадлежащая только их собственным ногам. Вера в свои силы, пускай еще робкая и неоформленная, крепла с каждым общим шагом, превращаясь в прагматичную устремленность к городу.

— В Столице... — Клев нарушил молчание, когда они миновали второй придорожный камень. Его голос звучал хрипло, но в глазах прыгали живые, цепкие искры. — В Вальдии дома покрывают белой известью, а не портовым мазутом. Там на рынках столько городских чиновников. Что, если ты умеешь слушать и вовремя переставлять слова, серебро само течет в карманы. Мы доберемся. Мой ум против их управлений — это хороший расчет.

— Земля везде одинаковая, —бросил Ярдан, не сбавляя мерного шага. Но чтобы дойти, твои ноги должны работать как часы, а не как рваная портовая цепь. Экономь дыхание.

Ландшафт вокруг них постепенно терял пригородную скудность. Утрамбованная глина сменялась более темной почвой, в которой все чаще проступали глубокие гранитные жилы. Дорожная колея расширилась, обросшая по краям густыми, жесткими кустами дикой полыни и редкими, иссушенными степными ветлами. Пыль Низин сменилась сухим ковылем, который тихо шуршал от степного ветра, набегающего со стороны Семи Ветров.

За весь первый день пути им не встретилось крупных обозов или отрядов. Тракт казался вымершим, подчиненным полуденному покою государственного спокойствия. Лишь дважды мимо них пронеслись одиночные всадники — мужчины в синих курьерских плащах, чьи серебряные жетоны ярко вспыхивали на зное. Они даже не повернули голов в сторону парней: пешие бродяги без товара и сундуков не входили в круг чиновничьих забот.

Заминка случилась на исходе десятого перехода, у небольшого деревянного моста через безымянный овраг.

Ярдан остановился первым. Эхо стоп через три шага плотного грунта обнаружило неподвижную структуру впереди. Человек. Жилы ног мужчины были расслаблены — он сидел на гранитном обломке прямо у ступицы старой, покосившейся телеги с поломанным дышлом. Кони отсутствовали. В радиусе тридцати шагов земля была чистой.

Парни подошли ближе. На обломке сидел пожилой путевой обходчик в заношенной суконной безрукавке. Его лицо было сухим, сморщенным, как старая ольховая кора, а глаза тупо фиксировали набегающую пыль. На коленях старика лежала деревянная ложка, которой он медленно скреб по дну пустой жестяной миски.

Погода, державшаяся с полудня глухим зноем, резко, в один миг сломалась. Со стороны Семи Ветров набежал рваный, ледяной порыв ветра, прижавший бурый ковыль к самой колее. Небо над головами парней мгновенно затянуло и, тучами, и на Тракт опустилась сырая, холодная придорожная изморось. Мелкие капли воды за секунды превратили сухую пыль в вязкую, липкую глину, которая начала весом налипать на подошвы обносков Клева. Городской бродяга задрожал, его мышцы сковало сухим спазмом от внезапной сырости пустошей.

— Здорово, дед, — Клев шмыгнул носом, укрывая подбородок в складках куртки. Его голос вибрировал от холода. — Чего стоишь у поломки? Где кони?

Старик медленно поднял голову, его сухие суставы глухо хрустнули под сукном. Он оглядел взглядом по холщовой накидке и грязным обноскам парней.

— Коней путейцы забрали под чиновничий караван час назад, — сиплым, простуженным голосом отозвался обходчик, сплевывая сухую слюну в полынь. — На Тракте зачистка идет, все колеса под металл забирают. Мое дышло вот треснуло, сижу, жду вечерний возок из Порта, чтоб на буксир взял. Извозчики пуганые стали, без серебра или подорожной вас под рогожу никто не возьмет — побоятся закон нарушить. Сидите лучше здесь, пока дождь колею не размыл.

— Нам назад пути нет, — сказал Ярдан, перехватывая шест ветлы. — Спасибо за слово, старик.

Они миновали мост, оставляя обходчика позади. Изморось усилилась, превращаясь в плотную водяную сетку. Ветер бил прямо в веки, заставляя спотыкаться на каждом скользком коме глины.

Парни отошли на сотню шагов от моста и укрылись от косого дождя под вывороченным гранитным валуном на обочине. Клев опустился на мох под каменным козырьком, его зубы мелко стучали от холода. Он со злостью вытер мокрое лицо рукавом обносков.

— Откуда ты узнал про телегу деда еще до того, как мы ее из-за кустов увидели? И у ворот ты про воз чиновничьих рабочих заранее сказал. И про стражу в караулке на рассвете. Ты же на дорогу не смотрел. Глаза у тебя как у дохлой рыбы, прямо глядят. Как ты это делаешь, лесной?

Тот молча опустил комель посоха на гранит основания валуна. Живые нити под корой, намертво вросшие в кость правой ладони, выдали ровное, сухое тепло, согревая его пальцы. Охотник перенес вес тела на левую ногу.

— Мои глаза здесь ни при чем. Город жег мне стопы, а под булыжниками мостовой выли механизмы, крысы и тысячи ног. Здесь земля чистая. Через ноги я беру Охотничье эхо. Грунт — это кости земли. Если по Тракту идет конь, колесо или человек, почва содрогается. Мои ноги принимают этот импульс напрямую в разум. В радиусе тридцати шагов я чувствую каждый скелет, пустоты в глине и ритм чужих сердец. Старик у моста не врал, его сердце билось медленно. А твое сейчас рвется из груди, как пойманная птица. Ты боишься. Не знаю, чего, но боишься.

Клев замер. Его нижняя челюсть слегка отвисла, а пальцы судорожно впились в ремни пустой сумки. В его уличной голове этот навык за секунду превратился в дорожный инструмент. Паника, порожденная словами обходчика, сменилась трезвым расчетом.

— Ногами землю слышишь... — быстро, со свистом прошептал Клев, и его глаза сузились. — Через ноги? Людей насквозь видишь? Ха, да это же чистый фарт! Если ты за тридцать шагов чуешь путников и телеги в темноте, нам не нужно бояться обходчиков или их россказней.

Ярдан вытащил на свет плоскую жестяную банку, примотанную к бедру. Монеты серебра тускло блеснули под небом пустошей.

— Мы не будем никого обходить по дуге, — продолжил охотник, глядя в сторону корчмы. — Если нам нужно ехать, нам нужно серебро. Но если ты прав и заслонов нет — значит, есть извозчики, которые хотят проскочить мимо мобилизации. Им нужны не только деньги, но и лишние руки, чтобы в случае чего быстрее разгрузить или прикрыть товар. Нам не нужно «место под рогожей». Нам нужно стать частью их каравана.

Клев протянул руку, осторожно коснулся пальцами холодного чеканного металла в жестянке, и на его грязном лице впервые за весь день проступила жесткая, хищная устремленность. Он понял, что их артель теперь имеет реальное прикрытие. У них была сила Ярдана, способная читать землю, серебро на подкуп и их собственный ум, способный переговаривать людей на станциях.

— Серебро... — Клев кулаком вытер нос. — Этого хватит, чтобы попутную телегу до самых стен города нанять. На пятой версте, у Поворотной корчмы, я сделаю так, что нас сами довезут. Шагай давай. Дождь глину размывает, надо успеть до темноты.

Охотник и уличный бродяга вышли из-под валуна прямо под усиливающийся дождь.

— Влево, — подсказал Ярдан, перехватывая шест ближе к середине. — К насыпи. В канаве утонем, вся вода с Тракта туда сойдет.

Он первым сошел с раскисшей колеи, проламывая телом жесткие, пахнущие мокрой горечью кусты полыни и устремляясь вверх, к каменистому придорожному кургану — старой насыпи гранитных обломков. Клев, шатаясь от холода и волоча ноги по скользкой траве, поплелся следом, ориентируясь на широкую спину охотника.

Они поднялись на склон кургана. Здесь, под нависающей массивной гранитной плитой, отводившей потоки дождя назад в дренажный ров, земля оставалась твердой. Потоки грязной воды с шумом скатывались по колее Тракта далеко внизу, минуя их укрытие.

Развести костер стоило им немало усилий, но в конечном итоге, настойчивость и упорство достигли намеченной цели – открытый огонь оказался крайне необходим.

— Тракт не прощает лишних движений, — произнес Ярдан, глядя на тлеющие угли. — Дождь переждем на насыпи. Глина на дороге за час станет мылом. Шаг вперед сделаем на рассвете. Наш первый день закончился здесь, на высоте.

Парни замолчали. Под их ногами, внизу, шумели потоки грязной воды пустошей, но здесь, на каменистой возвышенности они обрели убежище.

К утру ночной дождь прекратился, оставив после себя плотную, холодную придорожную изморось.

Ярдан поднялся на ноги первым. Его сапоги, проложенные изнутри толстым слоем мха, удерживали остатки тепла, но сухая холщовая накидка за ночь впитала в себя ледяную сырость воздуха.

Клев сидел на корточках, вжавшись лопатками в угол каменной плиты. Его тело все еще мелко дрожало. Лицо, полностью отмытое дождем от портовой сажи, казалось бледным, а глаза тупо рассматривали раскисший Тракт далеко внизу. Каменистый курган спас их от потоков воды, но сырость пустошей въелась в жилы бродяг до костей.

— Вставай, — толкнул Ярдан друга. — Дождь ушел в грунт. Пора.

— Иду... — Клев со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы и натужно выпрямил колени. Его суставы сухо хрустнули. — Надо до корчмы дойти. Околею на ходу, если горячего не будет.

Они спустились с кургана. Тракт встретил их мертвой, удушающей серостью. Колея превратилась в вязкое мыло, которое с чавканьем затягивало ноги по самые щиколотки. Каждое перемещение требовало двойных усилий — жилы на бедрах натягивались до предела, а дыхание быстро стало рваным.

Ярдан резко замер на полушаге. Охотничье эхо, пущенное через размокшую глину, наткнулось на три шага пустоты под колеей, а затем выдало в мозг охотника резкий импульс.

На глубине шага под дорожным полотном ритмично сжимаются огромные, плотные мышечные кольца. Длина существа составляла не менее семи шагов. Оно двигалось медленно, параллельно колее, проминая под собой гранитные жилы основания и оставляя за собой подземные пустоты.

Охотник медленно перехватил посох ветлы двумя руками, смещая баланс строго к острию комля. Его челюсть жестко сомкнулась.

— Стой, не переставляй ноги. Замри.

Клев застыл, удерживая равновесие на одной ноге в скользкой грязи. Его взгляд метнулся по сторонам, но глина вокруг казалась неподвижной.

— Чего там?

— Под нами червь, —обронил Ярдан, ощущая стопами перемещение мышечных колец твари. — Земляной слепец. Ночная вода выгнала его из низин ближе к граниту Тракта. Эхо пишет его массу — больше десяти пудов чистых мышц. Он слеп. Слышит только дрожь грунта. Если сделаешь резкий шаг, глина содрогнется, и он вскроет колею под твоими подошвами. Не дыши часто.

Тварь под землей остановилась прямо под столбом пятого перехода. Земля на обочине едва заметно вздулась, земля лениво поползла в стороны, обнажая корни придорожной полыни. Существо вслепую считывало вибрацию Тракта, ожидая момента для броска.

Клев почувствовал, как его колени начинают мелко подрагивать. Уличный бродяга, знавший только законы кирпичных складов и пошлин, впервые столкнулся с силой недр, которой было глубоко плевать на его слова.

Ярдан действовал без раздумий. Его лесной прагматизм требовал жесткого контроля над угрозой. Он сделал один медленный, выверенный шаг вперед, умышленно послав через подошву короткий, плотный толчок точно в точку нахождения головного хряща твари.

Реакция червя была мгновенной. Огромные мышечные кольца под землей судорожно сжались, глина на обочине с треском разверзлась, и наружу вывалилась толстая, покрытая слизью слепая туша. У нее не было глаз — только круглое, усаженное кремниевыми наростами хрящевое жерло, устремившееся на источник вибрации.

В этот миг Ярдан с сухим выдохом обрушил посох ветлы вниз. Комель с влажным хрустом пробил хрящевую стенку слепца прямо под жерлом.

Лоза недр мгновенно открыла свои нити, жадно втягивая горячий, живой ток существа. Но масса твари была чудовищной — больше десяти пудов чистых мышц. Лоза успела всосать лишь первый приток теплой крови, когда червь от дикой боли судорожно рванулся всем телом, ломая кусты полыни и с силой выламывая комель из раны.

Тварь уползла вглубь гранитных жил, судорожно ввинчиваясь обратно в разверзшуюся глиняную пустоту. Почва успокоилась.

— Бежим, — крикнул Ярдан, срываясь с места.

Клев, взвизгнув от страха, рванул следом. Они пролетели тридцать шагов опасного участка, пока поднятая слизь не успела застыть на колее.

Они двинулись дальше по Тракту, оставляя за спиной пятый столбец перехода. До приземистых каменных стен Поворотной корчмы, едва различимых сквозь пелену тумана, оставалось еще больше половины перехода пути.

Придорожная изморось снова усилилась, превращаясь в плотную водяную сетку. Ветер со стороны Семи Ветров налетал рваными, злыми толчками, швыряя холодные капли прямо в веки и заставляя парней щуриться. Колея окончательно превратилась в глубокое мыло. Каждое перемещение давалось с трудом — жилы на бедрах горели от постоянного напряжения, а сапоги с каждым шагом становились все тяжелее от налипших комьев глины. Городской бродяга шел молча, экономя дыхание, но его пульс, подстегнутый недавним страхом, продолжал рвать грудь.

Ярдан вышагивал впереди, удерживая неизменный ритм.

— Ярд... — Клев нарушил молчание через две сотни шагов, когда его гортань окончательно свело сухим спазмом от ледяного воздуха. Он вытолкнул слова, сквозь зубы, не поднимая глаз от размокшей глины. — Этот слепец под землей... Если бы ты не топнул подошвой, он бы нас прямо через колею утянул? На Рынках старики болтали про тварей в пустошах, но я думал — врут.

— Лес и пустоши не умеют врать. Земляной слепец берет только вибрацию. Ему безразличны твои городские пошлины и бляхи. Если ты весишь больше двух пудов и твои кости бьют по глине со страхом — ты для него еда. На Тракте твой язык спасает от людей, а мой посох — от силы недр. Экономь дыхание. До корчмы еще дойти надо.

Клев судорожно сглотнул слюну, утирая мокрое лицо рукавом обносков. Лесная логика охотника ложилась в его уличный ум жестким, но понятным расчетом.

Еще через сто шагов ландшафт начал меняться. Тракт расширялся, образуя плотную гранитную площадку.

— Пришли, — обронил охотник, замедляя шаг. — Впереди камни Поворотной корчмы. Включай свой уличный ум, Клев. Пора выменивать серебро на перекладные телеги до Столицы.

Парни без задержек пересекли гранитную площадку и толкнули деревянную дверь Поворотной корчмы. Летний ливень, обрушившийся на пустоши некоторое время назад, превратил придорожную землю в дымящееся вязкое месиво. Внутри каменного трактира стоял плотный, удушливый смрад — пахло кислым потом купеческих ломовиков, промокшей конской упряжью, дешевым табачным дымом и пригорелым салом.

В общей зале, за длинными нестругаными столами, было не протолкнуться. У дальней стены, под гербом на лавках расположилась охрана курьерских карет — пятеро рослых мужчин в синих дорожных плащах. Их длинные железные заступы и обнаженные мечи стояли у стены, а серебряные бляхи тускло поблескивали в полумраке отсветов очага.

Клев уверенно направился к дальнему углу, где у бочек с элем копошился грузный трактирщик в просаленном фартуке. Его ум уже выстроил привычную портовую схему.

— Здорово, хозяин, — Клев прямо и веско оперся ладонями о дубовую стойку, чеканя слова без капли страха. — Нам с братом до Столицы надо. На перекладные грузовые возы Ведомства места ищем. Колеса у карет добрые, а руки у нас крепкие — если, где в летней грязи ось застрянет, подтолкнем без лишних слов. Нам кузов порожняка нужен, который к столице возвращается. Закон Порядка знаем, за место под рогожей заплатим чистым чеканным серебром.

Грузный трактирщик даже не поднял головы, продолжая протирать грязной ветошью жестяную кружку. Его глаза, желтые от постоянного дыма, безразлично смотрели на сажу на щеках Клева и холщовую накидку его попутчика.

— Порожняка захотел, малец портовый? — глухо, со скрежетом отозвался трактирщик, сплевывая на глиняный пол. — Курьерский Тракт сегодня заперт. Указ сверху пришел от Главной палаты казначейства — все порожние телеги и кареты изъяты под перевозку имперской плавки из доков. Ни одного вольного извозчика до города не выпустят, пока металл не пройдет пятый столб перехода. Порядок. Поворачивайте назад к Порту.

Клев нагло ухмыльнулся, сделав короткий жест пальцами за спиной.

Ярдан действовал без раздумий. Он сделал один шаг вперед, запустил руку под накидку, извлек из жестянки на бедре один чеканный кругляк и без слов положил его на жирную древесину стойки. Серебро тускло блеснуло.

Трактирщик резко отшвырнул ветошь. Его лицо мгновенно налилось багровой кровью, а жилы на шее вздулись как жгуты.

— Серебро?! — трактирщик взвизгнул так, что разговоры за ближайшими столами мгновенно затихли. — Подкупить меня вздумали под носом у стражи?! Прятать безродных бродяг в правительственные кареты во время каравана?! Стража! Сюда! Тут портовые крысы Порядок ломают!

Клев замер, его нижняя челюсть слегка отвисла, а уличная наглость мгновенно испарилась, сменившись панической пустотой. В его голове, привыкшей к рыночным взяткам, разверзлась глухая стена. Мышцы его голеней одеревенели, а глаза тупо смотрели, как пятеро мужчин в синих плащах кучно и быстро перемещают свои фигуры прямо к стойке.

— Назад! — крикнул Ярдан, его покой сменился быстрой мобилизацией. — Бежим!

Он не стал дожидаться, пока стражники отрежут им путь к выходу. Сместив баланс оружия к острию комля, он точным, рубящим движением обрушил посох на ближайшую лавку, с треском опрокидывая ее под ноги первому выдвинувшемуся.

Они рванули дверь на себя, вываливаясь из душного ада корчмы обратно под проливной летний ливень. Серебряная монета так и осталась лежать на жирной стойке трактирщика.

Парни летели по гранитной площадке, утопая по щиколотку в горячей, вязкой грязи размытого Тракта. Им пришлось сойти с насыпи Тракта и вслепую броситься прямо в бурые, пахнущие мокрой горечью кусты полыни, спасаясь от преследователей.

Стебли мокрой полыни с хлестом били по бедрам, оставляя на холщовой ткани накидки темные грязные полосы. Летний ливень сплошной водяной стеной обрушился на пустоши, мгновенно размывая почву под их подошвами и превращая каждый шаг в изнурительную борьбу. Парни бежали вслепую, забирая все дальше вправо от гранитной насыпи Тракта, пока шум позади окончательно не растворился вдали.

Остановились только на дне глубокого, заросшего диким кустарником оврага в пяти сотнях шагов от дороги.

Клев обессиленно рухнул спиной на мокрую глину склона. Его легкие со свистом выталкивали горячий, влажный воздух, а грудь ходила ходуном. Весь его запал полностью испарился. Пальцы подростка, судорожно впившиеся в ремни пустой сумки, мелко дрожали. Желудок сжался в голодную судорогу, напомнив, что с самого рассвета внутри у него не было ни единого куска. Запах жареного сала из кухонного окна корчмы, который они вдыхали минуту назад, теперь стоял в ноздрях кислым издевательством. Они сбежали ни с чем. Они не согрелись, не просушили обмотки, не съели ни ложки горячего варева и не купили в сумки ни одного черствого сухаря.

Ярдан остался стоять, тяжело опираясь обеими руками на посох. Его промокшая накидка прилипла к плечам, а сапоги хлюпали от натекшей сверху дождевой воды. Только теперь, когда страх перед погоней утих, оба парня погрузились в новую реальность.

— Хлеб... — Клев вытолкнул слово сквозь зубы вместе с дождевой водой, скопившейся на губах. Его глаза тупо уставились на струи ливня. — Мы ничего... ничего не взяли. Живот сводит так, что ребра лопаются.

В его голове один за другим заворачивались рваные, панические потоки уличных мыслей, намертво связанные со структурой этого пространства. правила Тракта оказались монолитной стеной. Если трактирщик на пятом столбце поднял крик при виде чистого серебра, значит, правила Порядка Императора на путейских станциях работали без сбоев. Любая придорожная корчма, любой официальный водопой обозов или почтовый пост теперь превращались для них в смертельную ловушку. Увидят портовую сажу на лице — и сразу в колодки.

— Нам нельзя... нельзя больше выходить к их домам. Слышал, как лавочник орал? Все они шмона боятся больше, чем голодной смерти. На следующем столбе будет станция, через десять столбов — еще одна корчма. И везде... везде нас сдадут, едва мы рот откроем. Придется обходить Тракт стороной. Держаться полыни, лезть в эти бурые пустоши, прятаться в кустах от каждого всадника в синем плаще.

Ярдан не шевелился. Его взгляд оставался устремлен на темнеющий край оврага. Лесная логика охотника быстро приняла новые условия. Назад дороги не было, Тракт впереди заперт дозорами, а обходной путь через дикие пустоши лишал их последней надежды на перекладные телеги до Столицы. Путь до столицы теперь увеличивался в несколько раз, растягиваясь сквозь голод и полное отсутствие человеческого жилья.

— Значит, пойдем вслепую.

— Обход полынью потребует прагматизма. Мои ноги найдут твердую почву под кустами, но твой язык больше не сможет выменивать хлеб на металл. Пошли, нас ждет дальняя дорога.

Юноша сделал первый шаг вглубь бурых, пугающих зарослей пустошей, уводя артель прочь от опасной дороги Великого Тракта. Клев, шатаясь от голодного спазма и утирая дождевую воду со щек, поплелся следом, окончательно осознавая, что путешествие к Столице превратилось в глухую и жесткую борьбу за выживание.

Летний ливень шумел высоко над головами, разбиваясь о плотные кроны дикого леса. Парни шли третьи сутки, полностью оставив Великий Тракт по левую руку. Маршрут курьерских карет с его заслонами остался далеко за зарослями бурой полыни, и этот уход со столбовой дороги полностью изменил структуру их выживания.

Первые дни без человеческих рынков обрушились на подростков суровым прагматизмом. Голод больше не был мыслью — он стал постоянным, осязаемым ломотой в теле. В лесу не было лавочников, и чеканные кругляки не могли набить пустые желудки. Единственным инструментом выживания стали лесные навыки охотника и посох.

Еду добывали тяжело, тратя на каждый кусок остатки сил. На второй день пути Ярдан через импульсы уловил под гнилой ольховой корягой возню. Это был крупный лесной сурок. Охотник действовал молниеносно, без лишних движений: левой рукой он плотно прижал зверька к земле витым шестом ветлы, а правой плавно вытянул из-за пояса тесло. Один короткий, точный удар обухом плотницкого инструмента по затылку — и грызун затих, даже не успев пискнуть.

Готовили пищу скрытно, на самом дне глубоких оврагов, опасаясь посторонних. Он срезал верхний мокрый слой с поваленной сосны, добираясь до щепы. С помощью кремня и обуха инструмента он высекал короткую синюю искру из граненого кристалла маны. Огонь разводили крошечный, бездымный. Тушку сурка обдирал и пластовал тем же теслом, ловко подрезая жилы острым углом лезвия. Ели мясо наполовину сырым, едва опалив на углях. Волокнистая, жесткая тело имела горький вкус сосновой хвои, но она возвращала им силу для следующего шага. На третьи сутки Клев научился руками выковыривать из-под прелых листьев крупных жирных улиток — их склизкую мякоть они глотали целиком, с трудом сдерживая рвотный спазм.

Ландшафт вокруг них менялся медленно и зловеще. Высокие сосновые сухие гривы начали уступать место низким, искривленным черным ольхам.ковыль Тракта полностью исчез. Под ногами парней все чаще хлюпал толстый, сочный слой сфагнума, из-под которого при каждом шаге выступала ржавая, прелая болотная вода.

— В Столице... — Клев нарушил молчание, когда они перелезали через очередной поваленный ствол. Его голос звучал глухо, сипло от постоянной сырости. Он тупо смотрел на мох. — В Столице на улицах пахнет печеным луком и горячим хлебом. Там за один медяк можно взять целый мешок сушеной рыбы. Зачем мы полезли в эту глушь? Мой язык... он здесь сохнет. Мне некому сказать ни единого слова. Камни Рынков были жесткими, но там я знал, куда ведет каждый проулок. А здесь деревья одинаковые. Гниль одна.

В его мыслях, судорожно перебиравшего ремни пустой сумки, нарастала паника. Городской логист внутри него полностью терял ориентиры. Без четких границ кварталов, без ведомственных блях и правил его разум буксовал, утыкаясь в бесконечную зеленую стену. Он чувствовал себя никем.

— Деревья разные, — спокойно заметил Ярдан, не оборачиваясь. Его посох мерно чертил линию на мокром мху. — Ольха идет к воде. Сосна держит гранит. Ты косишь ноги. Ставишь пятку на мягкий мох, тратишь силы впустую. Смотри под подошвы. Земля под нами меняет опору.

Мысли были примитивными и чистыми. Ему было безразлично отсутствие человеческих слов. Дикий лес был его привычной средой, но импульсы уже два часа транслировали в сознание пугающие факты. Гранитное основание дороги ушло слишком глубоко вниз — эхо больше не доставало до твердого камня. Под размокшей почвы лежала сплошная, зыбкая пустота, заполненная жидким илом и прелым тростником.

Парни непроизвольно углубились в болото. Желание обойти стороной Поворотную корчму и другие обитаемые посты Тракта заставило их совершить ошибку. Они слишком сильно отдались вправо, разорвав дистанцию с дорогой на много верст. Ветлы Тракта больше не просматривались даже на горизонте.

К исходу четвертого дня они забрели в самые болотные дебри. Вода теперь стояла на уровне их колен, лениво колышась между черными, корявыми кочками. Воздух стал душным, который то и дело поднимался со дна пузырями.

Ярдан резко замер. Комель его посоха ушел в воду на пол аршина, наткнувшись на зыбкий, качающийся торфяной слой.

Эхо, пущенное через болотную воду, выдало рваный, пугающий срез. Впереди, в радиусе шестидесяти метрах, твердая земля отсутствовала. Была только бездонная трясина — жидкая каша из прелых растений и старого ила. Но на самом краю этого среза импульсы подошв уловили движение. Из глубины ощущался, ритмичный перестук чужой, огромной, смертельно опасной жизни. Почва мелко задрожала от движения плотных колец, смещающих болотную массу навстречу парням. Что-то двигалось на них под толщей воды.

Ярдан невольно заметил, как Клев по пояс провалился в зеленую ряску рядом с кочкой.

— Назад! На насыпь лесной гривы! Живо переставляй ноги по кочкам! Змея идет прямо по дну!

Клев рванулся назад, страх мгновенно сковал его грудь. Вязкий ил намертво держал его голени, превращая каждое перемещение в изнурительную, паническую работу. Бежать по пояс в трясине было невозможно. Городской бродяга судорожно цеплялся ногтями за скользкие корни ольхи, вытягивая себя из зеленой грязи на более плотный торфяной островок.

Болотная гладь позади них с треском разверзлась. Из глубины омута наружу, поднимая тучи грязной пены, вывалилась плоская, иссиня-черная голова хищника. У нее не было чешуи — только гладкая кожа, покрытая кремниевыми наростами вдоль спины. Тварь вслепую считывала физическую вибрацию их бегства. Огромная пасть, усаженная рядами мелких острых зубов, судорожно распахнулась, и огромная змея мощным толчком бросилась вперед, сминая болотную осоку.

Ярдан действовал на чистых лесных инстинктах, без раздумий. Змея шла слишком быстро. Охотник понимал, что в вязкой болотной среде шест ветлы неповоротлив для широкого замаха, поэтому он перехватил его иначе. Зажав парусиновую обмотку обеими руками, как загонное копье, он уперся задней ногой в прочную торфяную кочку.

Когда плоская морда змеи вскрыла ряску в паре метрах от него, резко выбросил корпус вперед, нанося встречный колющий удар. Острый окованный комель посоха с хрустом вошел в иссиня-черную голову хищника чуть ниже челюсти. Дерево глубоко засело в ране, пробив прочную шкуру, и наружу брызнула холодная болотная лимфа. Змея от дикой боли судорожно мотнула головой, пытаясь вырвать глубоко увязший в ней шест, отчего его едва не увлекло следом в трясину. Однако этот жесткий встречный упор заставил тварь замедлить ход. Ее массивные кольца рвано изогнулись, сбивая траекторию броска.

За секунду этой заминки Ярдан успел обеими руками перехватить свой посох. Сместив баланс оружия строго к острию комля, он с сухим выдохом вогнал лозу прямо в свежую рану на шее змеи. Комель с влажным хрустом вошел глубоко внутрь твари.

Нити под корой ветлы мгновенно открылись, жадно втягивая горячий, живой ток существа. Но огромная масса змеи не позволяла высушить ее на месте — мощные кольца сокращались, толкая тушу вперед. Тварь яростно крутанулась. Сильнейший рывок раненого хищника протащил парня на пять метров вперед по скользкому торфу. Руки его натянулись до предела, суставы плеч хрустнули от нагрузки, но охотник удерживал оружие, используя корягу ольхи как жесткий упор.

Змея не сдавалась. Извиваясь в размокшем торфе, она начала медленно, кольцо за кольцом, навиваться на застрявший в ее шее посох, пытаясь весом своего куска черной кожи сломать древесину и утянуть охотника обратно в омут. Вязкая тина забурлила от ударов ее мощного хвоста.

Юноша хрипел, его сапоги со мхом глубоко увязли в иле, а пальцы и предплечья каменели от тяжелого встречного давления. Клев, преодолевая слабость, сорвался со своей кочки. Ухватившись обеими руками за пеньковый пояс друга, уличный бродяга уперся ногами в полугнилой ствол ольхи. Напрягая спину до хруста, он физически тянул охотника назад, удерживая его от падения в трясину.

Тварь рвалась вглубь, увлекая их за собой по скользкому сфагнуму. Ярдан, удерживая посох одной правой рукой, свободной левой выдернул с пояса тяжелое плотницкое тесло. Короткий рубящий удар железного лезвия обрушился на кремниевую бляху змеиной спины. Тварь в судороге ослабила натяжение, и этот секундный сбой позволил парням сделать два рваных шага назад по кочкам.

Они отступали изнурительно, вырывая себя у беснующегося хищника. Змея не долго волочилась следом. Только у самого подножия сосновой гривы, змея окончательно обмякло. Лоза набрала свой предел, всосав первые порции чистой змеиной лимфы. Для твари потеря этого живого тока была смертельной — перестук ее пудового пульса стал медленным и полностью затих в глубине. Но всасывающая сила посоха исчерпала себя, а огромная масса змеи, полностью погруженная в болотную тину, сработала как губка: ее пористая кожа мгновенно впитала озерную воду, восполняя потерянный объем. Тварь не превратилась в сухую мумию — раздутая, тяжелая и мертвая туша хищника лениво сползла обратно в бездонную трясину, уходя под коряги на дно омута. Вода над кочками успокоилась, покрываясь бурыми пятнами.

Парни упали грудью на мох лесной гривы, тяжело ловя ртом душный летний воздух. Они были полностью истощены затяжным сражением, одежда разорвана болотными корягами. Кора посоха уплотнилась до предела, закрепив сухую внутреннюю структуру после сытого глотка змеиной крови.

Летний ливень окончательно затих, оставив после себя душную сырость, поднимающуюся от болотных кочек к кронам вековых сосен. Дыхание Клева медленно приходило в норму, но в этот миг внимание уличного бродяги намертво приковало оружие в руке Ярдана.

Смешение соков земляного слепца и водяной змеи внутри полностью насытившегося посоха запустило глубокую мутацию структуры лозы. Пятнадцатифутовый шест ветлы прямо под ладонью охотника начал втягивать в себя остатки мокрого парусинового тряпья, перерабатывая нити в плотную сухую кору. Нижний комель судорожно втянулся, полностью убрав кремниевое острие, и стал идеально плоским. Срез мгновенно зарос ровными, сухими годовыми кольцами. Вся древесина разгладилась, приобретая осязаемую, благородную текстуру старого, крепкого дерева. Верхнее оголовье лозы выгнулось назад, уплотнилось и приняло четкую, финальную форму плоской змеиной головы с приоткрытой пастью, застывшей в вечном кремниевом оскале. Избыток тяжелой биологической лимфы с глухим шипением вышел через поры наружу, и прежний шестикилограммовый вес оружия полностью ушел, сменившись облегченным, естественным весом обычного деревянного посоха аналогичных размеров. Инструмент преобразился один раз и навсегда, превратившись в легкое, прочное магическое оружие странника со змеиным оголовьем.

Но преображение инструмента было лишь первой частью перелома. Физиологический ток, переработав кровь двух гадов, рванул через кремниевые капилляры ладони Ярдана на его предплечье, шею и череп.

Клев, сидевший на кочке, судорожно отшатнулся, его лопатки со стуком врезались в ствол сосны. Его зрачки расширились до предела, фиксируя, как с головы напарника один за другим стираются все человеческие маркеры. Глазные впадины Ярдана затянулись ровной живой кожей, веки исчезли, ноздри и контуры губ полностью разгладились, превращая его лицо в абсолютно плоский, гладкий и слепой анатомический диск коричневато-землистого оттенка. На тяжелые плечи парня ровными прядями падали длинные каштановые волосы.

А его самого прошиб дикий, животный ужас. Охотник потерял зрение, его гортань спазмировалась от невозможности вдохнуть носом, и парень судорожно забил свободной левой рукой по мху, выгибаясь дугой от удушья. Внутри его черепа взвыл первобытный страх калеки. Он не понимал, что происходит, его пальцы судорожно скрябали по собственной гладкой, слепой маске лица, пытаясь разорвать кожу и нащупать стертые губы или глаза.

Только когда ладонь послала через кость предплечья ровный физиологический импульс, Ярдан заставил себя замереть. Охотничье эхо стоп, пущенное через подошвы сапог в гранит гривы, вернуло его разуму единственную сухую опору. Зрение не вернулось — мир вокруг оставался черным вакуумом, но импульсы подошв мгновенно выстроили в его мозгу серую трехмерную сетку. Через вибрацию камня он увидел геометрию сосновых корней и рваный, панический перестук сердца напарника.

Клев между тем зашелся удушливым, сиплым кашлем, его пальцы судорожно впились в мокрый мох. Его холерический разум наткнулся на полный кошмар пустошей. Перед ним сидело безликое Нутро.

— Ярдан... — Клев вытолкнул слово вместе со слюной, его голос сорвался на писк. — Лицо... Где твое лицо, лесной?! Слышишь меня?! Глаз нет... Ярдан!

Ярдан судорожно сжал челюсти под кожей, и натяжение мышц на его шее ослабло. Маска лениво поползла назад. Землистая кожа натянулась, проступили надбровные дуги, хрящи носа встали на место, а веки разомкнулись, возвращая его зрачкам привычный, хмурый лесной взгляд. Он тяжело, со свистом хватал ртом воздух, его жилы дрожали от пережитого шока, а по спине катился холодный пот.

Но этот возврат к человеческому образу имел свою жесткую цену. Как только лицо Ярдана вернулось в норму, биологический барьер внутри его тела намертво отсек всю чужеродную силу. Импульсы подошв мгновенно оборвались. Земля под ногами охотника онемела, превратившись в обычную мертвую глину — без Охотничьего эха, без среза костей и структуры гранита. В нормальном виде юноша был полностью слеп к костям земли, а его облегченный деревянный посох со змеиной головой оставался простым дорожным шестом странника, лишенным всякой активной магии.

Клев продолжал тяжело дышать, его взгляд метался от обычного лица Ярдана к змеиному оголовью посоха. Страх в его уличной голове начал медленно переформатироваться в сухую прагматику.

— Ты... ты можешь это убирать? — Клев кулаком вытер холодный пот со лба, его голос все еще дрожал. — То есть, если надо обойти дозор, ты натягиваешь эту слепую морду, а среди людей снова становишься пригородным оборванцем? Да это же чистый фарт, лесной! Ни один казначей тебя не срисует! Но как ты будешь драться, если на нас снова выкатит какая-нибудь болотная шкура, а у тебя в нормальном виде даже ноги землю не слышат?

Ярдан молча поднял руку, отмечая взглядом змеиное оголовье посоха. Условия нового договора с силой были сухими. Применять измененную способность оружия он мог исключительно в преображенном, безликом состоянии слепца. Только когда его лицо превращалось в гладкий живой диск, погружая разум в кромешную тьму, а эхо выстраивало сетку камней, нити лозы открывали доступ к атакующему инструменту — «Слепому выплеску». В безликом образе Ярдан мог послать импульс в змеиную голову посоха, и деревянная пасть выбрасывала точечный заряд накопленного яда. Эта концентрированная едкая лимфа била на расстоянии шести метров, напрочь выжигая силы врага. В нормальном же виде посох оставался просто легким деревянным шестом, хотя и с головой змеи в ее изголовье.

Роса легла на сосновую гриву крупными, холодными каплями. Костер в песчаной яме почти догорел, оставив после себя лишь кучу золы, сквозь которую изредка проскакивали тусклые багровые отсветы угасающих углей. Сухое тепло ушло. На его место выползал липкий, ночной туман, поднимавшийся от болотной низины.

Клев спал, намертво вжавшись спиной в сплетение вывернутых корней березы. Даже во сне бродяга не расслаблялся — его тощая фигура была втянута в плечи, а подбородок прижат к груди, словно пытался уменьшить себя, спрятаться от огромного ночного простора, который дышал над кронами деревьев.обноски, подсохшие у огня, стали жесткими, стояли колом и пахли горелой шерстью.

Ярдан сидел на сосновой колоде, положив ладони на колени. Латаная холщовая жилетка полностью высохла, но ткань огрубела, натерла кожу под мышками жесткими швами. Внутри головы было тихо. Человеческие глаза различали лишь смутные контуры стволов и белесую кору березы. Земля под ногами молчала. Нога в разбитом ботинке не ловила дрожь грунта — охотничье эхо спало вместе с безликим образом.

Пальцы правой руки медленно двинулись в сторону. Ладонь легла на шершавое дерево. Длинный шест плотной древесины стоял в песке. Нижний комель оставался плоским, как деревянный пест. Верхнее оголовье лозы застыло плоской змеиной головой. Приоткрытая пасть скалилась в вечном кремниевом оскале. Избыток лимфы ушел. Вес стал естественным и легким. Но страшная форма застыла один раз и навсегда.

Ярдан провел пальцем по деревянным клыкам змеиной головы.

Клев дернул плечом во сне. Спазм голода снова скрутил его пустой желудок. Громкое урчание нарушило ночную тишину песчаной ямы.

В нескольких метрах выше по склону гривы хрустнул сучок. Ярдан медленно поднялся с сосновой колоды. Легкий шест со змеиной головой скользнул в руку. Пальцы сжались на старой коре. Человеческие глаза не видели сквозь ночную темень. Нога в старом ботинке замерла над песком. Безликий образ был отключен. Приходилось полагаться на обычный охотничий слух и крепость собственных рук.

Хруст сучка выше по склону повторился, но теперь к нему примешалось тяжелое, влажное сопение. Животное. Тяжелая туша двигалась медленно, задевая боками низкие сосновые ветки. Ветер дул снизу, от болотной низины, поэтому зверь не чуял запаха гаснущих углей и двоих беглецов в песчаной яме.

Обычные человеческие глаза различали в ночном тумане лишь колыхание темного силуэта между стволами. Проблема пустого желудка давила сильнее ночной прохлады. Сырая заболонь сосны и водянистая мякоть улиток лишь обманули голод на час, но истощенное естество требовало горячего жира и настоящего мяса. Без этого не пройти и пяти верст на рассвете.

Челюсти Ярдана сомкнулись до хруста. Пальцы правой руки намертво обхватили шершавую кору длинного шеста, смещая упор ближе к плоскому нижнему комлю. По всему естеству толчком пошла горячая, густая волна. Кожа на щеках натянулась, поползла к носу, стирая ноздри и губы. Веки срослись. Лицо за секунду превратилось в гладкий, плоский диск коричневато-землистого оттенка.

Глаза погасли. Разум затопила кромешная тьма, но стопы в разбитых ботинках мгновенно приняли трехмерную сетку вибраций земли. Мир проступил в голове точными линиями скрытых опор и корней.

Выше по склону, за поваленной грозой старой сосной, сетка задрожала от четырех точек. Секач-первогодок. Вес — около четырех пудов. Животное стояло, зарывшись пятаком в песчаную жилу, и торопливо выкапывало из-под дерна сочные луковицы лесной саранки. Горбатая туша, покрытая жесткой щетиной. Настоящая еда. Слишком близко, чтобы упускать такой ресурс.

Ярдан сделал первый бесшумный шаг вверх по склону. Подошвы считывали каждый корень, каждую мелкую шишку. Посох со змеиной головой двигался параллельно песчаной косе. До цели оставалось совсем не много.

Кабан замер, оторвав рыло от земли. Зверь повел ушами, уловив чужое движение, но было поздно.

Шесть с половиной метров. Максимальный радиус. Внутри деревянной пасти верхнего оголовья посоха закипела змеиная лимфа. Он выставил оскал змеиной головы на посохе лозы вперед, направляя его точно в вытянутую, заляпанную землей морду кабана. «Слепой выплеск» сорвался с сухих волокон без звука. Точечный заряд едкого яда пробил душный воздух, ударив зверя прямо в область глаза и пятачка. Четырехпудовая туша даже не успела взвизгнуть. Едкий яд мгновенно скрутил и парализовал животное, превращая внутренние связи в жесткие, неподвижные жгуты. Кабан глухо рухнул боком на мох, судорожно задергав задними ногами в предсмертной агонии.

Парень рванулся вперед, преодолевая секундное удушье — Грудь словно забило сухим песком. Он замер на секунду над бьющимся зверем. Гладкая, слепая кожа на его лице натянулась и с тихим треском разошлась. Разрезы век вернули мутный ночной свет сосновой гривы, а в легкие хлынул холодный лесной воздух.

Теперь видел цель четко. Рука дернула с пояса тяжелое плотницкое тесло. Один короткий, весомый удар широким полукруглым лезвием по горлу кабана — и горячая, густая кровь хлынула на мох, пропитывая сухую хвою.

Пасть змеиного оголовья, зависшая над раной, осталась — Ярдан прагматично держал посох в стороне, не давая лозе пить кровавый сок. Логика выживания требовала экономии сил.

Клев подлетел к другу, опускаясь на колени рядом с кабаньей тушей. Пальцы уличного бродяги вонзились в жесткую теплую щетину, ладонь сразу ощутила плотный, жирный слой под кожей. Настоящее сало. Желудок Клева снова выдал громкий судорожный звук, горло сжалась от выделившейся слюны. Голод больше не туманил разум — теперь в бродяге горел чистый расчет человека, получившего нужный ресурс.

— Огонь, — сиплый голос Клева сорвался от жадности. — Надо раздувать угли. Быстро. Пока мясо теплое. Теслом руби заднюю ногу, Ярдан. Нам хватит этого жира до самой столицы. И кстати, а как ты дышишь, не имея рта и носа?

— Не знаю, я сам так и не понял этого до конца. Мне, словно вообще дышать не надо.

Ярдан поднялся. Он был бледен после секундного удушья, но воздух уже ровно наполнял грудь. Охотник перехватил плотницкое тесло поудобнее, наступил на кабаний окорок и с размаху вогнал широкое полукруглое лезвие в сочленение костей. Железо с глухим хрустом перерубило хрящи. Два сильных нажима — и здоровенный кусок, сочащийся темной густой кровью, отвалился на чистую сосновую бересту, которую Клев успел подстелить снизу.

Парни вернулись в песчаную яму. Клев торопливо разгреб золу, наплевав на ожоги пальцев. На дне еще теплились крупные головни сосновых сучьев. Через короткое время в яме весело затрещало новое, яркое пламя, отсекая ночную сырость и туман.

Ножа не было, поэтому разделывать добычу приходилось тем же теслом. Ярдан отсекал толстые, неровные куски вместе с белым салом. Клев ловил их прямо с железного лезвия, насаживал на очищенные от коры сосновые прутья и втыкал в песок у самого огня.

Парни сидели молча, не отводя глаз от багровеющей корочки. Когда первые спазмы голода утихли, Клев вытер жирные ладони и посмотрел на оставшуюся часть окорока. Логист сразу начал прикидывать запасы.

— Соли нет, она давно растворилась в том болоте, сырое мясо к полудню под этим душным паром протухнет, — Клев ткнул пальцем в сторону туши у обрыва. — Надо всю ночь крутить куски над дымом. Подсушим на костре, чтобы из них сок вышел. Подвяленное мясо три дня в холстине пролежит, не испортится. Отрежем еще один кусок с боковины, а остальное оставим здесь. Тащить такую тяжесть на себе сквозь бурелом — только ноги ломать. Нам нужен только легкий запас, а там видно будет.

Расчет Клева был сухим и верным. Они полностью решили проблему с едой. Впереди была целая ночь у скрытого огня — время, чтобы превратить парное мясо в дорожный паек и дождаться первых лучей солнца для марша на север.

Парни прошли не малое расстояние, когда вековые сосны начали заметно редеть. Изнурительный бурелом остался позади. Ноги в подсохшей обуви ступали по ровной песчаной косе, пока впереди сквозь ветви не блеснула широкая, чистая полоса укатанной глины. Великий Тракт.

Ярдан остановился, уперев плоский нижний комель своего посоха в корявый корень. Длинное дерево с застывшей змеиной головой на оголовье служило надежной опорой. Посох был легким, привычным. Человеческие глаза спокойно всматривались в простор между редкими стволами. Земля под ногами молчала, не тревожа охотника.

Клев подошел ближе, прячась за широким стволом сосны. Страх перед огромным открытым пространством все еще заставлял его дышать чаще, но близость ровной, цивилизованной дороги возвращала бродяге его привычную хищную уверенность. Единственный купеческий медяк в кармане жилетки больше не казался мусором — на Тракте у него снова появлялся вес.

— Хватит ломать ноги по низам, — Клев вытер лоб тыльной стороной руки, глядя на ровное полотно дороги. — Мы от той корчмы уже кучу верст отмахали через глухое болото и гриву. Кто нас теперь тут искать станет? Станут они из-за одной монеты серебра целую версту леса прочесывать? Вздор. Чиновник тот, небось, перекрестился, что мы сбежали, и забыл наши имена через час. Лишняя бумажная волокита ему тоже ни к чему.

Ярдан молча перевел взгляд с Тракта на Клева. Охотник взвешивал эти слова долго, как речные камни. На Тракте идти было легко. Никаких тебе скрытых болотных ям, никаких поваленных грозой берез. Шагай себе и шагай по ровной глине, быстро покрывая версту за верстой. С подошв не будет слезать мокрая хвоя.

— Думаешь, не ищут? — глухо спросил Ярдан. Его голос после ночи у костра был сухим. — Те злые были.

Клев уверенно махнул рукой, хотя при упоминании псов его голова втянулась в плечи от застарелого панического страха. — Закон Империи — он для порядка, а не для беготни за двумя голодными беглецами по топям. Мы ушли далеко. Чиновники палаты в столице сидят, им до нашего серебра в жестянке дела нет, пока мы его на рынке тратить не начнем. По Тракту доберемся в три раза быстрее. Подвяленного кабана на несколько дней хватит, а там и пригороды пойдут.

Ярдан перехватил шершавое дерево посоха, ощущая кремниевые клыки змеиного оголовья. Осторожность требовала оставаться в лесу, но усталость и здравый смысл соглашались с уличным логистом. Жестяная банка на поясе под тканью еще хранила свои монеты — дорожный ресурс, который на Тракте мог обернуться нормальным хлебом и чистой водой, а не сырой заболонью.

Они постояли еще минуту в тени сосен, ведя этот беззвучный дорожный расчет. Направление движения оставалось прежним — Вальдия.

— Стой, — Клев мертвой хваткой вцепился в локоть Ярдана, дергая его назад под хвойную навесь. — Куда ты прешь? На Тракт со своей змеиной башкой вылезешь?

Ярдан замер, опустив плоский деревянный комель своего посоха в сырой мох. В его голове крутился простой вопрос. Чего этот городской опять задергался? Вон она, глина, пониже склона. Ровная, чистая. Идти легко. Зачем обратно в бурелом лезть?

— Посох свой деревянный завали, — Клев зло ткнул пальцем в сторону оголовья извилистой ветлы. — Навершие у тебя — чистая змея с пастью. В свободной стране за такое оружие, конечно, под замок не прячут, но рот разевать станут на каждой версте. Тебе надо, чтобы каждый встречный писарь, купец или батрак к нам лез с расспросами, откуда такая резьба да где взял? Мы так полдня на пустые разговоры убьем, пока до города доковыляем. Лишние глаза нам без надобности.

Юноша хмуро посмотрел на сухую деревянную пасть змеи на конце шеста. Логист говорил дело. Расспросы — это потеря времени. А прагматизм требовал покрывать версты, а не тратить силы на пустую болтовню в толпе.

— Чем мотать? Тряпок нет. Накидка болотная мокрая.

— Сейчас найдем, — выдохнул Клев.

С коротким треском Клев рванул холщовый подол собственной рубахи. Пальцы натянулись, отдирая длинную грязную полосу ткани. Логист подлетел к Ярдану, перехватил легкое дерево и в пять оборотов туго укутал змеиную голову ветошью, намертво затянув узел.— Держи, — Клев вернул шест. — Теперь это просто корявая нищенская клюка. Пошли. Надо делать по пять верст за час, пока солнце макушку не спекло.

Мягкий сосновый дерн сменился на твердую, сухую глину обочины Ткань натянулась, жестяная банка плотно прижалась к боку. Монеты серебра внутри не звякали — веревка держала крепко. Этот дорожный ресурс давал уверенность. За спиной в холщовом свертке лежал подвяленный кабан. Зачем ломать ноги в лесу, если можно просто шагать по прямой колее?

Сзади послышался глухой стук воловьих копыт и скрип несмазанных осей.

— Иди прямо, носом в пыль, — сиплый шепот Клева раздался совсем рядом. — На возы не зырь.

Тяжелая телега, заваленная мерными кольями, медленно поравнялась с ними. На облучке сидел пожилой батрак из дорожной артели, лениво помахивая кнутом. За его спиной, привалившись к бочкам, дремал младший смотритель Ведомства — чиновник в суконном кафтане. Чиновник приоткрыл запыленные глаза, равнодушно скользнул взглядом по фигурам парней и снова зажмурился. Волы потащили воз дальше.

— Ну? Что я говорил? — Клев догнал друга, его разум выдал рваную уличную радость. — Ноль внимания. Тряпка работает. Мы для них — просто встречные путники, грязь дорожная. Никому дела нет, кто куда идет.

Через версту впереди показался бревенчатый пост. На крыльце сидел путейский смотритель и лениво точил бруском короткий тесак, поплевывая в пыль.

Внутри у Ярдана все сжалось от сухого спазма. Взятка чиновнику в корчме могла обернуться бедой, предчувствие опасности глухо отозвалось в груди. А ну как этот поднимет руку и прикажет стоять? Куда бежать? Кругом чистая, вырубленная обочина, до лесной тени далеко.

— Не торчи, шагай уже, — Клев толкнул его плечом, маскируя свой страх под уверенность. — В свободной стране каждый волен идти куда хочет. Налога с пеших нет, подорожный лист не нужен.

Смотритель оторвал взгляд от стали, осмотрел запыленных беглецов и вернулся к бруску. Застава осталась позади, скрывшись за песчаным холмом.

Клев выдал короткий смешок и резко выдернул ладони из карманов жилетки.

— Все, отбегались, — Клев пошел вровень, расправив плечи. — Никому мы не интересны. Тот писарь из корчмы, небось, ту серебряную монету себе в карман затихал. До столицы всего несколько дней ходу по прямой. Там на рынке разменяем серебро, снимем чистый угол у дренажной канавы, обзаведемся новым инструментом. Заживем как люди.

Сухая пыль уже стала привычной. Мысли Клева о столичных рынках казались ему слишком далекими, но прагматизм соглашался — шагать здесь было гораздо удобнее. Все существо наливалось сытой силой от кабаньего мяса. Охотник расслабился, шаг стал небрежным.

Тракт резко пошел по дуге, огибая глубокий, заброшенный глиняный карьер. Справа высился крутой песчаный обрыв, а слева земля уходила вниз, где торчали гнилые бревна старой крепи.

Сверху раздался короткий треск.

Ярдан не успел даже обернуться. Обычный человеческий слух не поймал подземный толчок, ведь охотничье эхо в стопах было полностью отключено. Прямо из-за кустов на колено Тракта со свистом вылетел пласт подсохшей глины, подмытый прошлым ливнем. Валун размером с хорошую кадушку рухнул точно под шаг. Разбитый сапог скользнул по мелкой гальке обочины. Упор ушел.глиняный ком с размаху пришелся точно по правой опоре.

— А-а-х! — вырвался из его груди рваный крик. Ногу мгновенно свело острой болью.

Из груди вышибло воздух, во рту появился кислый вкус пыли. Правая нога сильно заплыла, поврежденные ткани свело тупой ломотой, но кость была цела. Дикая боль парализовала волю обычного человеческого естества, не давая затянуть голову земным диском.

Сверху, со стороны заставы, послышался далекий, мерный стук копыт. Кто-то ехал по дороге. Клев, пластаясь на горячей глине обочины, выбросил ладонь вперед. Хватка пришлась точно на шершавую кору посоха.

— Палку бросить? Черта с два, — Клев выдохнул. — Оставлять вещь посреди колеи нельзя, зеваки подберут.

Бродяга резко дернул легкое дерево на себя, утягивая его в колючий кустарник, а затем сам скатился боком по песчаной круче вниз, на дно карьера, волоча посох за собой. Наверху, прямо над краем карьера, со свистом и фырканьем остановились кони со своими всадниками. Смотрители замерли на секунду, осматривая пустую дугу Тракта, где только что осела пыль от упавшего глиняного пласта. Конные лениво покрутили головами и через минуту тронули лошадей дальше, скрывшись за поворотом. Их мерный перестук начал быстро удаляться в сторону столицы.

Ярдан глухо зарычал, преодолевая кровавый спазм в груди. Сделав короткий вдох, перевернулся и, цепляясь ладонями за гнилые бревна старой крепи, тяжело поднялся на корточки. Поврежденная нога сильно ныла, но вес охотника уже держала.

— Слышь, — Клев зло ткнул кулаком в гнилое бревно крепи, усаживаясь рядом. — Допрыгался? Простой ком глины под шаг прилетел — и все, приплыли. Двигаться дальше по открытому Тракту с таким увечьем сейчас нельзя. Хромой путник сразу привлечет к себе ненужное внимание, зеваки на заставах замучают расспросами. Дорожный расчет снова сорвался. Сидим здесь до темноты, пока солнце за сосны не уйдет.

Ярдан молча кивнул. Честность не позволяла лгать самому себе — его обычная оболочка действительно сдалась перед простым куском глины.

Клев достал из холщового свертка кусок подвяленного кабаньего мяса. Ножа не было, поэтому просто рванул волокна, деля кусок надвое. Жесткое, пахнущее сосновым дымом сало быстро растворило вкус пыли во рту.

Он принялся лениво носком ботинка разгребать кучу старого хлама у основания крепи. Разум уличного логиста не мог долго оставаться без дела. Под слоем прелой травы и гнилой щепы что-то глухо звякнуло. Потом наклонился, запустил ладонь в сырую землю и с усилием вытянул наружу длинный кусок ржавого железа. Это был обломок старой кованой полосы от тележного обода — вершка четыре в длину, с рваным, но острым сколом на одном конце. Бродяга провел острым краем по камню, счищая рыжую окалину.

— Вот и инструмент, будет чем подвяленное мясо резать на следующей стоянке. Нам надо решить, как хромому тебе преодолеть оставшиеся версты, когда жара спадет.

— Надо уходить с обочины, — Клев кивнул в сторону густой сосновой чащи. — На Тракте костер не разведешь, дым сразу привлечет лишние глаза с заставы. Нам надо нормально обсохнуть, запечь свежего мяса из сумки и выгадать несколько часов, пока у тебя опухоль не спадет. Вон, пониже склона лощина густая начинается. Туда никто с дороги точно не полезет.

Все существо действительно требовало долгого отдыха без посторонних глаз. Хромая, цепляясь за кусты и ломая сухие ветки, беглецы медленно углубились в чащу, оставляя ровное полотно дороги по правую руку. Лощина оказалась заваленной старым сосновым валежником. Жара здесь стояла душная, неподвижная, но тесные ряды деревьев давали Клеву привычное чувство безопасности, избавляя от одышки на просторе.

Ярдан обессиленно опустился на поваленный ствол, вытянув травмированную ногу. Двигаться он сейчас не мог — поврежденные ткани выли от боли при любой попытке наступить на стопу. Вся работа по обустройству скрытой стоянки теперь ложилась на Клева. А тот действовал быстро и уверенно. Сначала натаскал березовой коры и сосновых щепок из сердцевины гнилого пня. Затем, уже проверенным способом развел огонь в яме под корнями.

— Руби ольху, — кивая Клеву на заросли. — Теслом руби три толстых колышка, примерно в аршин длиной. И лозу гибкую ищи. Будем делать петлю на прижим с противовесом. На Тракте у ручья выдры жирные живут, они в эти низины к полудню спать уходят. Мясо у них плотное, жира много.

Тот сплюнул горькую сосновую слюну и перехватил плотницкое тесло. Вскоре на траве лежали три ровных ольховых кола, обтесанных на концах, и длинная гибкая ивняковая лоза.

Ярдан, сидя на валежнике, методично вязал узлы. Хватка охотника была точной: он быстро скручивал пеньковую веревку из жестянки в хитрый охотничий замок. Клев, сопя от напряжения, вбивал обухом тесла колья в землю прямо у глубокой звериной тропы, ведущей к воде. Извилистая лоза, согнутая дугой и привязанная к вершине молодой сосенки, сработала как мощная пружина. На землю легла скрытая петля, присыпанная прелой хвоей. Ловушка была готова.

Ждать пришлось недолго. Жара еще не успела сдать, когда со стороны ручья донеслось частое, влажное сопение.

Гибкая лоза со свистом выпрямилась, взметнув вверх тучу песка и сухих листьев. Натянутая веревка с глухим хрустом сомкнулась на верхней части туловища крупной речной выдры. Зверь весом пуда в полтора судорожно забился в петле, катаясь по хвое. Тварь злобно шипела, из оскала шла белая пена.

Клев подлетел первым, его взгляд хищно сузился. Наотмашь, со всей уличной злостью, он вогнал широкое полукруглое лезвие тесла прямо в плоский лоб выдры. Кость треснула, животное обмякло, заливая мох густой темной кровью.

Оттащив тушу поближе к костру, разведенному в песчаной яме, принялся за дело, прагматично разделывая добычу для прожарки на углях. Перевернул выдру и сильным нажимом широкого лезвия распорол мягкую нижнюю часть от грудины до паха, отделяя потроха от туши. Внутренности вывалились на траву вместе с остатками мелкой рыбы и речной галькой.

Когда лезвие тесла рассекло плотные стенки потрохов, по песку покатился небольшой предмет.

Он замер, опустив окровавленное железо. Затем наклонился, подцепил находку и обтер ее о сухие сосновые иглы, очищая от склизкого сока. На ладони лежало простое, ничем не примечательное кольцо из темного, матового металла. С виду — обычное железо. Никаких драгоценных камней, никаких узоров или клейм казначейства — обычный дешевый ободок, какой носят портовые чернорабочие или подмастерья на складах Нижнего города. Выдра явно заглотила его на мелководье Тракта, приняв в темноте за блестящую речную чешую.

— Глянь, чего этот ныряльщик со дна подобрал, — Клев протянул находку, показывая ободок Ярдану. — Кто-то на Тракте в воду обронил. Оставлю себе. В Вальдии жестянщикам на рынке за пару медяков сдадим, как раз на чистый овсяный хлеб хватит.

Потом поднес ободок ближе, стер остатки болотной слизи и, недолго думая, с усилием натянул кольцо на средний фаланг левой кисти. Металл сел плотно, обжав сустав. На рынке Нижнего города ценность такого мелкого лома часто зависела от сохранности, а карманы рваной жилетки были ненадежными — потерять кольцо сквозь дыру в холстине было проще простого. Надежнее было нести ресурс прямо на себе, не снимая.

Дорожный расчет артели снова выровнялся. Парни затихли в тени лощины, выгадывая часы до захода солнца, пока куски выдры шипели над углями, распространяя густой запах жареного жира.

Прохлада опустилась на лощину внезапно, прижав душный летний пар к самому песку. Костер под корнями сосны превратился в кучу золы, от которой больше не шло тепла. Ярдан сидел на поваленном стволе, затягивая узел пеньковой веревки на правой опоре. Ушибленное место под холстиной затвердело, сустав заплыл синевой, но после долгого отдыха в тени гнулся ровнее.

Клев подошел сзади, на ходу натягивая подсохшую жилетку. Его ладонь лениво прошлась по ободку купеческого медяка в кармане.

— Хорош прохлаждаться, жара спала, самое время версты мотать. На Тракте сейчас пусто, смотрители по избам сидят, ведомости чернилами марают. Нам надо до рассвета слободу проскочить, пока пеший люд колею не забил. Хватай свою клюку. Пошли.

Ярдан молча оперся на посох. Грязная тряпка по-прежнему туго укутывала деревянную змеиную пасть на верхнем конце, превращая странное оружие в обычную палку бродячего подмастерья. Парень поднялся, превозмогая первую, самую острую стрелу боли. Ткани натянулись как лютневые струны, но жесткий деревянный упор позволял держать равновесие. Хромая и цепляясь за ветки ольхи, он пошел вверх по склону лощины.

Вскоре кусты расступились. Подошвы сапог снова ступили на твердую, укатанную глину обочины. Тракт дышал пылью и остывающей землей. Шаг из-за ушиба замедлился, вместо прежних пяти верст за час они теперь едва делали две, но никто не гнал их силой. Свободная страна спала под блеклым светом летних звезд.

Второй шел чуть впереди, мерно отсчитывая расстояние долгого пути. Теснота лесных деревьев осталась позади, колея шла открытым плесом, и он, чтобы унять подступающую одышку от простора, принялся вслух ломать иерархию городских законов.

— Ты лесной дикарь, в кастах ничего не смыслишь, — сиплый шепот Клева далеко разносился в ночной тишине Тракта. — Думаешь, придем в Столицу, вытащишь свои монеты из жестянки и сразу купцом заделаешься? Черта с два. В городе чиновники Главной палаты каждую кроху налога считают. Каждая каста на своем месте сидит, как бревна в срубе. Есть Придворные маги, те вообще при дворце стратегические дела крутят, мы их и за версту не увидим. Есть Военные — костяк регулярной армии, щит Императора, эти по границам с тесаками стоят.

Ярдан шел молча, подстраивая рваный шаг под стук плоского комля посоха о сухую глину. Примитивное мышление лениво ворочало слова друга, как речные валуны. Касты, палаты, ведомости... Зачем забивать разум этой бумажной чепухой, когда в сохранности есть серебро, а в сумке за спиной — свежее мясо добытой выдры?

— А для таких как мы есть Исполнительная власть. Чиновники разные, судейские избы, канцелярии. Если ты простой батрак без цеховой метки — сиди на Складе и не высовывайся. Мы с тобой в Нижнем городе чистый угол снимем у дренажной канавы. Там старьевщики, кузнечные ряды, мясные лавки. Там наше серебро вес иметь будет. Разменяем жестянку у казначейских менял на мелкие купеческие медяки, купим тебе нормальный кухонный нож — вот тогда и заживем как люди. Главное — под ведомости писарей не попадать, зря время не терять.

Ярдан сглотнул горькую слюну, пахнущую сосновым дымом. Ткань натянулась, жестяная банка плотно прижалась к боку под латаной холщовой жилеткой. Клев в законах людей смыслил точнее, его расчет всегда был сухим и прагматичным, поэтому охотник просто вбивал посох в глину Тракта, приближаясь к столице.

Дорога шла под уклон, огибая глубокую песчаную выемку. Стрекот ночных цикад в придорожных канавах вдруг утонул в далеком, нарастающем гуле. Сначала до слуха донеслось мерное, тяжелое шлепанье сотен подкованных копыт по глине, а затем из-за поворота колеи показались первые багровые огни факелов.

— Прижмись к откосу, — Клев дернул Ярдана в сторону, увлекая его на левую, темную обочину Тракта. — Караван прет. Навалить на клюку всем весом, изображай хромого калеку бродячего. Нам лишнее внимание погонщиков ни к чему.

Ярдан перехватил посох поудобнее, намертво упер плоский комель в песчаную бровку дороги и замер под прикрытием придорожного кустарника. Грязная тряпка надежно укутывала деревянную змеиную пасть. Поврежденная нога под холщовой обмоткой горела от долгого марша, во рту скопился кислый вкус пыли, но бдительный взгляд парня зорко следил за движением.

Мимо них, обдавая волной жаркого конского пота и запахом прелой шерсти, медленно покатил длинный обоз. Империя везла в столицу ценный текстильный ресурс. В свободной стране грузы охранялись лишь от лесных хищников, а двое беглецов в латаной одежде на обочине были для погонщиков пустым местом. Батраки лишь изредка матерились, увязая сапогами в разбитых колеях, и даже не оборачивались в сторону парней.

Клев, затаив дыхание, провожал взглядом каждую подводу. Его ум мгновенно принялся пересчитывать версты и стоимость сукна, припоминая порядки на складах Нижнего города.

— Видал, сколько добра прут? Это сукно прямо на ткацкие дворы в столицу везут. Там его мастера кромсать будут под армейские кафтаны. Один такой рулон на Нижнем рынке за тридцать монет серебра загнать можно, если клеймо казначейства аккуратно срезать. Нам бы хоть обрезков пару фунтов достать — на всю зиму обувь утеплить хватило бы.

Ярдан переставил посох, делая первый рваный шаг вперед по освободившейся глине Тракта.

— Сукно тяжелое, в сумке свежая выдра лежит, нам мяса хватит. Твое сукно в мешок не влезет. Шагай давай.

Клев суховато усмехнулся, догоняя хромающего друга и подстраивая свой шаг под его медленный ритм. Прагматизм лесного парня остудил уличную наглость логиста — тащить на себе лишний пуд по темноте с ушибленной опорой было глупостью. Артель продолжила свой путь под прикрытием ночной прохлады, оставляя позади грохот каравана.

Рассветные сумерки начали окрашивать небо в цвет, когда сосновый бор по сторонам Тракта окончательно поредел и отступил. Лесная прохлада уходила, уступая место душной пригородной сырости. Глиняная колея дороги заметно шире стала, под подошвами все чаще скрежетал мелкий битый камень — насыпь, которую обновляли каждое лето.

Прямо у обочины, где Тракт сужался перед въездом в слободу, высился столб из мореного дуба. К его вершине чиновники Главной палаты казначейства приколотили широкую медную доску, на которой ровными чеканными буквами были выбиты законные тарифы: сколько медяков пошлины платит купец за телегу с сеном, сколько — за воз с углем и сколько берут с пригоняемого скота. Пеший люд Империи в этих списках не значился — с них налог за проход не брали.

Клев резко остановился у столба, жадно вдыхая густой пригородный запах. Грудь бродяги больше не сжималась от одышки — бесконечные ряды слободских изб, тянувшиеся до самого горизонта, возвращали ему привычное чувство тесноты и безопасности. Страх простора исчез.

Колея Тракта вывела их на самую вершину пологого песчаного увала, и отсюда, сквозь чистую утреннюю дымку, до горизонта открылся весь озерный плес низины. Столица Вальдия лежал впереди, ровно в пяти верстах от пошлинного столба, огромным, неподвижным каменным щитом, перегородившим всю прибрежную равнину.

Это не было просто крупное поселение. Это было чудовищное по величине нагромождение тесаного камня, обнесенное зубчатой стеной. С этой высоты столица казалась круглой каменной чашей, в которую плотно были вбиты тысячи черепичных крыш, складов, высоких башен ведомств и судейских изб. Дорога, по которой они шли, упиралась прямо в Южные ворота — единственный массивный проход, который был виден отсюда. Остальные проходы, о которых рассказывали возчики в Низинах, были скрыты за бесконечным изгибом каменной толщи.

Парни застыли у обочины, ведя свой беззвучный дорожный расчет. Клев опустил ладони в карманы, его внимание лихорадочно переключалось по каменным зубьям.

— Ну вот она, Вальдия, — Клев сипло выдохнул, не отрывая внимания от башен Нижнего города. — Пять верст осталось. И на всю дорогу ушло почти два месяца. Как нога, дотянет? Там, у самых ворот, мостовая уже чистым булыжником выложена, на колышках не попрыгаешь.

Ярдан осторожно перенес вес на правую опору. Ткани под холщовой веревочной обмоткой натянулись, отозвавшись тупой, привычной ломотой, но железная полоса обода держала сустав намертво.

— Дотянет, — глухо ответил тот, хмуро разглядывая далекие стены. — Огромный он. Зачем людям столько камня в одном месте? Там и леса небось нет, одна глина на мостовых.

— Леса там нет, там рынок, — Клев суховато усмехнулся, и в его голосе снова прорезалась уличная наглость. — Там казначейские избы. Там за каждым углом железные ряды и обжорные лавки. Нам главное — через эти Южные пройти спокойно, вместе с огородниками смешаться. Там только телеги с товаром караулят, пеших никто не считает. Проскочим под аркой, найдем чистый угол у дренажной канавы, разменяем твою жестянку с серебром — и все, считай, обжились.

Ярдан перехватил посох пониже, ощутив шершавую кору под грязной тряпкой, скрывающей змеиную голову. Расчет Клева был сухим и понятным — город пугал своей каменной теснотой, но монеты серебра в сохранности требовали законного размена на нормальный кухонный нож и хлеб.

— Нож первым делом купим. Выдра в сумке за день протухнет без соли. Надо резать и запекать, пока мясо свежее. Пошли уже. Пять верст — это два часа ходу с моим ушибом. Надо успеть, пока солнце макушку не спекло.

Клев сделал пару шагов, но вдруг резко остановился. Его внимание переместилось с далеких башен на посох. Сиплый шепот бродяги стал угрожающим:

— Стоять. Назад сдавай, к кустам. Я совсем из ума выжил с этим простором... На Южных воротах Придворные маги досмотр держат. Они сквозь телеги и сукна видят, а от твоего дикарского колдовства фонит древней жутью на полверсты. Грязная тряпка обманет сонного батрака, но магический дозор сразу почует эту деревяшку. Если змеиную пасть засекут — нас прямо у арки в пепел обратят или в подземелья закроют. Опасный ресурс нельзя тащить через стражу. Спрячем здесь, у Тракта. Запомню ориентиры, а как обживемся — вернемся и заберем.

Ярдан хмуро кивнул. Логика Клева была железной. Парни сошли с натоптанной обочины и углубились в придорожную чащу, выискивая надежное место подальше от чужого внимания. Клев указал на раскидистый вековой дуб, чья крона нависала над густым малинником:

— Давай я залезу, а ты посох подашь. И кристалл тоже там спрячем. Туда точно никто не полезет.

На высоте где листья росли особенно густо надежно пристроил змеиный посох, привязав его к дереву остатками веревки. Туда же, в углубление между веток, лег и маленький холщовый мешочек с кристаллом, так, на всякий случай. Разглядеть тайник сквозь плотную зелень снизу было невозможно.

— Вот теперь чисто. Сбросили лишний груз. Теперь мы просто нищие батраки. Пошли посмотрим, что эта столица из себя представляет.

Посох и кристалл остались на высоте. Лесная жизнь приучила Ярдана к простой мысли: надо уметь жить и так, иначе в каменном городе можно сразу оказаться в пролете.

Утром нового дня тракт раздался вширь и глухо уперся в стену столичного города.

Для Клева этот каменный простор принес долгожданное облегчение. спазм, который на открытом Тракте давил ему на ребра и мешал дышать, мгновенно отпустил. Вокруг наконец-то появилось то, что его уличный ум считал правильным миром: плотные, ровные ряды слободских изб, чистые крыши и ровный дым, идущий из труб больших пекарей. «Здесь дым жирный, пахнет хорошим углем и свежим подовым хлебом, — отмечал про себя Клев, жадно втягивая пригородные запахи. — Чисто. Никакой подвальной вони. Раз сам император тут ездит, значит, каждый камень вылизан. Тут тебе не канава Нижнего города, тут порядок». Его внимание цепко ловило плотную толпу вокруг: батраки, погонщики, возы с сеном и углем двигались ровным, непрерывным потоком, не смея кричать или толкаться.

Ярдан шел рядом, но видел перед собой только преграду, в которой темнел Южный проход. В мыслях не было места восторгам. «Охотники на стоянках говорили правду, стену не обойти».

Прямо в створе огромного прохода, перекрывая собой вид на городские кварталы, рос ствол Ивового дерева. Сам ствол ничем особенно не выделялся, разве что на высоте резко разделялся на два мощных, узловатых ответвления, направленных в разные стороны — строго по осям людских цепочек. От этих ветвей вниз, почти до самой каменной мостовой, свисали сотни длинных, гибких прутьев с пышными зелеными листьями. Они напоминали густую живую сеть, за которой отчетливо проглядывали островерхие крыши столичных домов.

Каждый лист заканчивался небольшим утолщением — гладким деревянным наростом, напоминающим закрытую почку. Именно эти почки испускали мягкий, ровный голубоватый свет.

По мере движения людей прутья не висели мертво: они лениво, синхронно колебались в воздухе, словно слепые щупальца. Живой прибор Внутренней Стражи охватывал два потока одновременно. Стоило любому приблизиться к зеленой завесе на небольшое расстояние, как ближайшие к нему светящиеся почки сами тянулись к фигуре. Они лениво скользили в вершке от макушки и ворота жилетки, считывая волновой фон маны, после чего плеть плавно возвращалась назад, уступая место следующему в цепочке.

«Дерево государево, — соображал Ярдан, хмуро разглядывая живой прибор Внутренней Стражи. — Ищет ману. Чует каждого, как собака на охоте. Хорошо, что посох остался на дубе, иначе этот куст сразу бы зазвенел».

Клев в этот момент тоже косился на Око, чувствуя, как внутри закипает привычная уличная наглость.

«Гарнизонные маги на уступах сидят как сычи, — подмечал Клев, оценивая длинные суконные мантии цвета сумерек и пятифутовые жезлы, окованные железом. — Пальцы набалдашниками прижали, не шевелятся. Солдаты у стен стоят прямо, кафтаны чистые, рукояти тесаков перехвачены жестко. Мышь не проскочит. Чиновничья вертикаль, работает как часы».

— Держись правее, — едва шевелясь, бросил Клев, не поворачиваясь. — Палкой своей по граниту сильно не стучи, не привлекай внимание. В Нижнем городе сразу придется искать лекаря или костоправа в слободах, чтобы твое повреждение осмотрел. Сам видишь — синева уже вверх лезет, кость загниет, если не почистить. Без посоха идти легче, никто лишних вопросов про змеиную пасть под тряпкой задавать не станет. Стража тут шутить не любит, видишь, как жезлы держат.

Волокна ольховой подпорки глубоко въедались в мозоли. Тупая ломота внизу дошла до сустава, пеньковая веревка шины намертво врезалась в кожу через ткань при каждом шаге. Внутренний монолог оборвался — остался только счет метров.

Но стоило Ярдану пересечь невидимую черту, как все резко изменилось. Ближайшие к парню гибкие прутья, только что лениво перебиравшие воздух над потоками людей, резко дернулись. Они не скользнули мимо, как это было с другими проходящими.

Голубое свечение почек на концах ветвей в одно мгновение сменилось мертвенно-белой вспышкой. Свод высокой арки заполнил оглушительный треск, похожий на удар молнии в лесную сушину.

Древесный ствол резко вздрогнул. Ветви над головой судорожно сжались, ломаясь сами об себя с сухим хрустом, и на глазах начали стремительно чернеть, превращаясь в безжизненную труху и полностью обнажая панораму замершего за ними города. Живое дерево просто усохло за несколько ударов сердца, оставив после себя лишь мертвый остов.

Немногие пешеходы, оказавшиеся в этот момент под аркой, от резкого грохота и летящих щепок в ужасе бросились вспять. Ремесленник бросил свой мешок, а погонщик одинокой подводы, стоявшей чуть позади парней, судорожно рванул вожжи назад, пытаясь развернуть испуганную лошадь в узком проходе. Поднялся крик.

Клев от резкого обратного движения толпы едва не отлетел на гранитный пол, но его уличный ум сработал быстрее страха. Он успел ухватиться за выступ стены, вжимаясь в холодный камень. «Куст сгорел! — вспыхнуло в мыслях, пока выбегающие из темноты мастеровые едва не сшибали его. — Сам лопнул! Ярдан просто подошел, а эта хреновина превратилась в золу!»

Клев неотрывно смотрел на напарника — тот остался стоять неподвижно посреди пепельного облака, тяжело опираясь на ольховый сук и с недоумением разглядывая падающие на него уже черные хлопья.

В ту же секунду на высоких каменных уступах пришла в движение чиновничья вертикаль Империи.

Двое магов Гарнизонного приказа одновременно вскинули свои жезлы. Мягкий сумеречный свет их мантий сменился багровым, тревожным сиянием. Набалдашники жезлов выдали высокую, болезненную ноту, от которой у Клева, оставшегося у самого выхода, мгновенно отозвалось острой ломотой во всем черепе, а внутри поселился колючий холод. На заставе Южного прохода сработал ведомственный протокол чрезвычайной аварии.

— Стоять! — крикнул со своего места один из магов — Оцепление! Закрыть проход!

Часть вторая. Фрагмент первый.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Караульные у входа в арку, слаженно действуя по инструкции, мгновенно выставили щиты, наглухо перекрывая проход железными древками копий и оттесняя от арки находившийся там народ.

Ярдан остался один внутри оцепления. Он чувствовал, как грудную клетку начало сдавливать невидимое поле, вышибая воздух из легких. Два железных багра упирались прямо в лопатки, принуждая двигаться вперед. Четверо караульных магов шли по бокам, держа в руках свои жезлы.

Его завели в изолированное помещение без окон. От резкого толчка не удержался на поврежденной ноге и рухнул на гранит плиты. Двое встали прямо у него за спиной, а еще двое застыли у дверей. Ломота в разбитом суставе от резкого удара о камень дошла до самого паха, вызывая сильную боль в ноге.

Вскоре из бокового прохода в комнату вошел мужчина в темной суконной мантии — мастер досмотра Внутренней Стражи, а следом шел молодой помощник, тащивший кованый ларь.

— Раздеть, — сухо, без всякого пафоса приказал он, не поднимая глаз. — Проверить все.

Караульные действовали слаженно и грубо. Латаную жилетку, заношенные штаны и промокшую обувь охотника сорвали в одно мгновение, швырнув на каменный пол. Тесло, монеты серебра и деревянная подпорка никакого интереса не вызывали.

Парня обдало горячей волной облегчения. Пальцы, собиравшие монеты обратно в жестянку, слегка подрагивали. «Не отобрали, — билась в затылке лихорадочная мысль. — Настоящее серебро, государевы люди не хапнули себе. В городе порядок, Клев говорил правду. И деньги при мне».

Когда натянул обноски, на его запястьях жестко защелкнули два медных обруча-веса. Мастер, которого его помощник уважительно называл — Мастер Керн, взял свой жезл и направил заклинание прямо в грудь подростка.

Традиционные чары, соприкоснувшись с кожей Ярдана, не дали обратного резонанса. Энергия не отразилась в медные обручи, а просто растворилась, исчезнув в его теле без малейшего следа. Стрелки на весах ларя даже не дрогнули, намертво замерев на отметке полного вакуума.

Прошло не менее двух часов, как он был сюда доставлен. Разговор с мастером Керном оказался довольно утомительным. Но выбора ему никто и не давал, приходилось подчиняться и только надеяться на благоприятный исход дела.

На основе сухих ответов задержанного об одиночном выходе из Дикого Леса, а также по результатам тотального досмотра, а главное – полученные результаты после произнесенного заклинания с применением магического жезла и проверки его на наличие искры магии, у Керна сложился прагматичный итог.

— Прибор выдает «пустоту», — Керн почти прошипел это, глядя на приборы. — Но Око на Стене выжжено. Он прошел сквозь него, и оно захлебнулось самим присутствием этого парня, по сути, еще совсем «зеленого».

Перед ним был юноша — внешне ничем не примечательный и без всяких способностей к магии, однако, Ивовое Око на входе в город было уничтожено, полностью высохло, причем, почти мгновенно. О подобной аномалии он даже никогда не слышал. Единственное, что он мог сейчас сделать, это передать задержанного в ведение Высшей Академии Магии. Там собраны лучшие специалисты во всех отраслях. Если кто и сможет во всем разобраться, то только они.

— Снимай обручи, — спокойно сказал он своему помощнику. — Они бесполезны, они не могут удержать то, чего в нем нет.

Ожидание длилось недолго. Маги не стали возвращать его ольховую подпорку, видимо, полагая, что в академии она ему будет не нужна. На выходе во двор из караулки охранной стражи его уже ожидал закрытый экипаж — прочная, выкрашенная в строгий синий цвет карета с зашторенными окнами. Служитель помог парню взобраться на высокую подножку и устроиться на узком суконном сиденье, после чего плотно притворил дверцу.

Устроив поудобней больную ногу, попытался собрать воедино свои разрозненные мысли: «Все сходится на мне, тут спорить нечего. Око усохло только при моем появлении около него. Но почему? Я же ничего не делал. И посоха при мне нету. Мастер Керн, похоже, и сам ничего не понимает, поэтому и отправил к другим магам. А что те, даже, если что и поймут, разве мне скажут? Ничего, если не скажут, сам их спрошу об этом. Интересно, а я, все-таки, маг или нет? А как вообще становятся магами? Посох – точно магический, не зря же он в змею превратился. А я? Кто я теперь? Клев. Остался там. Ничего, он парень ушлый, не пропадет».

Карета пошла тише, заваливаясь на правые рессоры. Кони замерли. Засов снаружи рванули вверх, дверь распахнулась, и внутрь ворвался свет столичного дня.

Конвойный, что молча находился с ним все это время поднялся первым, пригнув голову под низким потолком коробка, и хмуро ухмыльнулся, глядя на распухший сапог доставленного.

— Ну что, калека, выходить будешь или тут останешься?

Ярдан промолчал. Опираясь ладонями о жесткий обрез лавки, он медленно сдвинулся к выходу, перенося вес на правую, целую сторону.

Их уже встречали двое магов, что явно было видно по их внешности. Один из них — грузный, степенный, одетый в табар винного оттенка из плотного, прохладного льна, доходившем до самых лодыжек. Ткань была отличной выделки, гладкая, почти не мнущаяся и хорошо державшая строгую форму. Полы одежды были застегнуты на мелкие медные пуговицы, тускло поблескивавшие на груди, а по вороту и обшлагам шла едва заметная, темная шелковая вышивка — строгий геометрический узор, лишенный броских ухищрений, но явно указывающий на ведомственный ранг владельца.

Второй стоял чуть поодаль, у самой стены здания, и не сделал ни шагу навстречу. Судя по осанке и одежде, этот человек занимал куда более высокое положение. Его пурпуэн украшало сложное, темное серебряное шитье по вороту, а ладонь неподвижно опиралась на навершие тонкого ольхового жезла. Его прищур был неподвижен.

Встречающий маг молча сделал шаг вперед и забрал у конвойного ведомственные бумаги. Процедура была согласована заранее, поэтому лишних слов не потребовалось — конвойные сразу развернулись, сели в экипаж и увели коней со двора, оставив задержанного на попечение Академии. Кованые ворота со скрипом захлопнулись за ними, отрезая последний звук из внешнего мира.

Ярдан остался стоять у подножия кареты, тяжело дыша и едва удерживая равновесие на правой, здоровой ноге. Левая нога отозвалась глухой, пульсирующей болью от долгой тряски.

Маг со сложным серебряным шитьем по вороту повернулся к своему спутнику в винном кафтане и коротко, негромко распорядился:

— Мастер Бранд, отведи юношу в комнату, что мы подготовили.

— Хорошо. Кстати, магистр Хорн, может лекаря позвать? С такой ногой он много не находит.

— Я сам займусь этим.

Сразу после этих слов он развернулся и ушел, скрываясь за поворотом.

Маг вздохнул и повернулся к Ярдану. Спокойным, но не терпящим возражений жестом он указал вперед, на одно из зданий с высокой черепичной крышей:

— Иди вперед. Нам туда.

Ярдан, стиснув зубы от резкой боли в ноге, вынужден был подчиниться. Он тяжело переставил правую ногу, подтянул больную и, стараясь держаться поближе к стене корпуса, чтобы в случае чего опереться на гладкую кладку, сделал первый шаг.

Они подошли к массивному крыльцу. Подъем по широким ступеням дался с большим трудом — ему пришлось крепко ухватиться за резные деревянные перила, чтобы разгрузить больную ногу.

Пройдя чуть вперед по коридору мимо нескольких закрытых дверей, маг остановился у двери в самом конце крыла и потянулся к ручке.

— Проходи внутрь, — голос звучал ровно, спокойно, что говорило о его полной уверенности в себе. — Наш лекарь осмотрит тебя, подожди здесь. Надеюсь, никаких проблем создавать не будешь?

— Не буду, не беспокойтесь.

— Вот и славно. Тут есть умывальник, приведи себя в порядок.

С этими словами мастер Бранд покинул комнату, оставив парня на едине с собой.

Это было просторное, светлое помещение с высоким потолком и большим стрельчатым окном. Окно выходило во внутренний двор, и сквозь стекла виднелись ухоженные зеленые газоны и аккуратные дорожки сада.

У одной из стен стояла аккуратная заправленная кровать с деревянным изголовьем, пышной подушкой и чистым покрывалом. Рядом расположился небольшой платяной шкаф из светлого ясеня и прикроватная тумбочка. Глубокая раковина, искусно выточенная из цельного куска светлого мрамора, была встроена в деревянную столешницу. Рядом, на гладких кованых держателях висело полотенце, а в небольшой мыльнице лежал брусок душистого мыла. Чуть в стороне, за легкой деревянной перегородкой, располагалась уединенная зона со всеми необходимыми удобствами и аккуратным сливным сан узлом, что избавляло от любой необходимости покидать комнату.

Первым делом направился к умывальнику. Морщась от боли, он аккуратно снял с себя всю одежду и принялся тщательно натирать тело мылом, смывая с себя потеки до тех пор, пока кожа не заколола от чистоты.

Закончив с умыванием, он кое-как добрался до кровати и начал натягивать на себя свою нехитрую одежу, когда дверь отворилась и он увидел за порогом комнаты уже известного ему магистра Хорна. Последний, однако, входить во внутрь не спешил, а, вместо этого, отошел немного в сторону, пропуская вперед пришедшего с ним другого человека.

— Мастер Фабий, прошу, входите.

В комнату вошел уже не молодой, но достаточно крепкий мужчина в безупречно чистой, подпоясанной серебряным шнуром мантии темно-синего цвета. Его седеющие волосы были аккуратно подстрижены, а на сосредоточенном лице с тонкими, интеллигентными чертами читалась глубокая собранность человека науки. От него исходил едва уловимый, но вполне приятный аромат чего-то отдаленно знакомого.

— Итак, молодой человек, как я понимаю, вы соизволили поранить себе ногу. Можете не отвечать. Ложитесь на кровать, это не займет много времени.

Лекарь протянул руку и его ладонь начала медленно наливаться ровным, мерцающим озоновым светом маны. Тонкие, светящиеся нити формулы связи потянулись к распухшему суставу, готовые впитаться в ткани травмированного сустава.

В это же время мерцание вдруг дернулось, все нити схлопнулись без всякого резонанса и стремительным потоком втянулись прямо внутрь Ярдана, исчезая в его жилах, как вода в сухом песке низин. Опухоль на ноге парня осталась прежней, а само плетение просто перестало существовать, растворившись в полном вакууме.

Лекарь отдернул руку так, словно коснулся раскаленной железной плиты. На еще недавно невозмутимом лице глаза расширились от удивления и непонимании сути происходящего. Он в полном ступоре уставился на юношу.

— Это… это как? Как такое возможно? Взгляд лекаря уставился на юношу: — Не понимаю. Плетение просто… просто погасло. Растворилось. Парень, ты… что ты почувствовал? Так не бывает, не может быть.

Сам же юноша, оставаясь лежать на кровати, смотрел на лекаря с таким же непониманием.

— Ничего, вообще ничего. Я уже все рассказал мастеру Керну, когда он спрашивал меня об этом. Спросите у него сами, я не маг, откуда мне знать, чего так происходит.

Магистр Хорн, до этого хранивший полное молчание у порога и только смотрел на происходящее, подошел к кровати. Его внимательный взгляд смерил Ярдана с головы до ног.

— Тебе может показаться странным, но мы действительно не понимаем, как заклинания исчезают в никуда. Подобный феномен я встречаю впервые. И не только я. Теперь посмотри сюда.

Из кончиков его пальцев соткался крохотный, идеально круглый шарик ослепительно белого пламени. Магический огонек послушно завис в воздухе прямо посреди палаты. Он горел ровно, его идеальная сфера не дрожала, а чистая энергия не убывала. Хорн не направлял чары на парня — он просто держал их в пространстве, наглядно показывая суть происходящего.

— Как видишь, плетение не распадается, оно стабильно, и я могу продолжить им управлять дальше. Но что будет, если направлю его на тебя?

С этими словами огонек белого пламени медленно стал двигаться в направлении юноши. И почти сразу растворился в воздухе, не оставив никакого следа.

— Я не говорю, что ты сам воздействуешь на мое заклинание. Скорее всего, причина в другом. Само по себе ничего подобное происходить не может, а значит… Какой вывод напрашивается?

Ярдан смотрел на магистра, не представляя, к чему тот клонит.

— Я уже говорил, что не знаю.

— Возможно. Хотя, мне трудно с тобой согласится, но пусть пока так и останется. Надеюсь, ты действительно говоришь правду и ничего не скрываешь. Хорн повернулся к лекарю, — Мастер Фабий, так что с ногой парня? Может довериться обычной доброй медицине?

— Вы правы. В данном случае это действительно пока единственное решение. Не оставлять же его в таком состоянии. Только мне придется принести сюда короб с лубками, жесткие бинты и успокаивающий отвар. Раз мы не можем унять боль заклинанием, нужно хотя бы жестко обездвижить ногу деревянными пластинами.

После ухода лекаря, в комнате повисла натянутая тишина, но ожидание было не долгим. Вернувшись, мастер напоил Ярдана успокаивающим отваром, после чего обработал ушиб мазью и обработал травмированную ногу жесткими деревянными лубками и бинтами, чтобы обездвижить растянутые связки.

— Отдыхай и набирайся сил, — негромко произнес Хорн, задерживаясь у порога. — Твоя нога заживет, мы продолжим наш разговор позже. Пока оставайся в этой комнате, во двор не выходи.

Оставшись один, юноша задумался: «Значит, «немота», которую он получил на болотах в обмен на человеческое лицо, работает шире, чем он думал. Она не просто отрезала его от земли — она выжигает любую чужую магию вокруг него. Получается, пока на нем обычная кожа, он как глухая стена для их заклинаний». Это знание могло стать хорошим щитом, но сейчас, запертый в четырех стенах с травмированной ногой, он был абсолютно беспомощен.

Между тем, магистр Хорн, войдя в свой кабинет, продолжал размышлять:

— «Если этот феномен — не случайная мутация, а контролируемый процесс, то в руках Академии оказался уникальный самородок. Человек, способный одним своим присутствием гасить Высшие плетения, — это идеальное оружие против любого мага или живой щит в грядущих конфликтах. Главное — понять природу этой «пустоты» вокруг него. В то же время это затрагивало интересы смой империи, а еще и, возможно, самого императора.»

Еще раз все взвесив, он решил больше не медлить и отправится на аудиенцию к императору.

Положение высшего магистра академии магов предоставляло ему немало преимуществ, в том числе и правом аудиенции у императора в любое время. Прибыв во дворец, он без каких-либо задержек вошел в кабинет к правителю.

Это место всегда поражало Хорна своим монументальным великолепием и утонченной роскошью — здесь во всем чувствовалось величие процветающего государства. Пол был выложен массивными плитами из редкого белого мрамора с золотистыми прожилками, отполированными до зеркального блеска, в которых мягко отражался свет. Высокие стены, сложенные из благородного базальта, украшали великолепные гобелены ручной работы, расшитые золотыми нитями и повествующие об истории великих открытий. В углах зала на изящных кованых подставках ровно горели чаши с чистым магическим пламенем, заливая комнату теплым, торжественным светом. Сводчатый потолок держался на величественных колоннах с искусной резьбой, уходящей к массивным балкам из мореной лиственницы, инкрустированным серебряными узорами.

Император Альд восседал в глубоком, величественном кресле из темного королевского дуба, украшенном мягким бархатом и искусной росписью. Жилистый мужчина с коротко стриженными седыми волосами и жесткими складками у губ. На нем был надет обычный кафтан из добротного сукна без золотого шитья или камней. Прагматик, стратег, не имевший в своих жилах ни единой искры маны, он держал власть над империей исключительно за счет своего ума и абсолютного контроля.

— Здравия Вам, Ваше Величество, — негромко, но отчетливо произнес Хорн, обозначая строгое приветствие.

Император отложил роскошное перо на гранитный лоток. Медленно поднялся со своего стула с высокой прямой спинкой. Шагнув вперед, он прервал официальный церемониал. В его движении не было мягкости соратника, но и грубости не было — это был жест человека, привыкшего ценить время.

— Приветствую тебя, Олаф, — голос Императора звучал ровно. — Проходи ближе, садись.

Альд сел обратно на свое место, указав узловатым пальцем на соседнее деревянное сиденье. Император устало потер ладонью шею, внутренне радуясь возможности на какое-то время отвлечься от повседневных рутинных дел.

— Ну и зной на улице стоит, дышать нечем, — император сменил тон на будничный, бытовой, но взгляд его оставался сосредоточенным. — Курьеры с Побережья, пока до крыльца добегут, по три плаща от пота меняют. Распорядиться, чтобы тебе чаю горячего с дороги налили? Из ледников-то сейчас пить — только горло студить перед делом.

Хорн плавно опустился на прочный деревянный стул, аккуратно расправив полы черного кафтана. Он принял ответ Императора, как принимают неизбежную изнанку верховной власти.

— От чая не откажусь, Ваше Величество, благодарствую, — Высший Магистр хмуро ухмыльнулся, качнув седой головой. — Пока в карете до дворца ехал — зной столичный сквозь дерево прогрел до самых костей, в Палате от этой духоты тоже спасения нет. Казначейство-то Ваше сильно Вас ведомостями прижало? Смотрю, стопки до самого потолка выросли.

— Да сил уже нет с этим снабжением, — Альд хмуро мотнул подбородком в сторону груды казначейских смет по поставкам овса для армии. — Чуть ли не каждый мешок зерна для северной границы приходится лично перепроверять, воруют как не в себя. Смотрители складов кивают на удушающий зной, из-за которого зерно преет в амбарах, интенданты гарнизонного приказа списывают половину груза на нашествие гнили и жука-точильщика, а казначеи требуют с Трона новых ревизий. К вечеру от этих цифр уже в глазах рябит.

Император протянул руку к краю стола, где на железном кронштейне висел кованый колокольчик. Короткий, глухой удар металла разнесся по кабинету. Дверь бесшумно приоткрылась, и на пороге появился мастер Альбрехт — Старший секретарь канцелярии Трона. Сухопарый старик со своей неизменной выправкой замер, слегка склонив седую голову в ожидании повеления.

— Чаю горячего, — коротко приказал Альд, не поворачивая головы. — Две чашки. Травы пусть полынной добавят с южных верховий, чтобы горечь дорожную сбить.

Секретарь так же беззвучно исчез, прикрыв за собой двери. Хорн тем временем устроился на деревянном сиденье удобнее, разгружая уставную в карете спину. Взгляд Высшего Магистра скользнул по стопке казначейских бумаг перед Императором — верхний лист был густо испещрен резкими чернильными вычерками Альда.

— На Тракте всегда воровали, Ваше Величество, — негромко заметил Хорн, нарушая тишину. — Пока дорожные гати сырые, смотрители Заготовок всегда найдут, на что сослаться. Тут перьями книжников мало что докажешь. Может, стоит отправить туда дознавателей Особого придела с тайной проверкой фондов? Служба у них зоркая, быстро амбарные недоимки вскроют.

— Особый придел свое дело знает, Олаф, их люди на заставах мышь не пропустят, — Альд опустил ладонь на обрез камня. — Но сыск Тайной канцелярии хорош там, где пахнет изменой или скрытой контрабандой соли. А против обычного дорожного воровства нужен жесткий учет, построчный. Чтобы за каждый фунт железа или зерна купец головой отвечал перед Главной палатой казначейства.

Дверь снова приоткрылась. Секретарь на широком подносе внес две чашки, от которых поднимался густой, горьковатый пар. Мужчина аккуратно расставил посуду на свободные углы стола и так же беззвучно покинул кабинет.

Горячая полынная горечь ожгла язык, смывая озоновый зуд, скопившийся в деснах после поездки в карете Палаты. Тепло медленно покатилось под сукно черного кафтана, расслабляя стянутые узлы плеч. Несколько минут в огромном каменном кабинете стояло полное, глубокое молчание.

Высший Магистр Олаф Хорн медленно опустил кружку на лиственничный корень стола. Полынная горечь стянула горло, возвращая мысли к жесткому ведомственному расчету. Император Альд сидел неподвижно, его широкая ладонь по-прежнему придавливала груду реестров к столу.

— Ваше Величество, полагаю, вам уже известно о произошедшем на южных воротах города. Охранное Ивовое Око усохло. Еще хорошо, что у нас есть возможность его заменить на другое. Но сама причина такого усыхания так и осталась не выясненной. Я лично изучил этот феномен, Кстати, парня зовут Ярдан, любая магия, направленная непосредственно на него, включая мои собственные Высшие чары — просто перестает существовать, бесследно растворяясь в воздухе. Но сам он магом не является, не имеет никакой предрасположенности к оперированию потоками энергии, а его внутренний источник абсолютно пуст.

Альд слушал внимательно, не перебивая. Складки у его губ обозначились глубже.

— Значит, чар у него нет, — констатировал он сухо. — Если бы он умел колдовать, то не дал конвою запереть себя в каретный коробок и не сидел бы сейчас с багровой опухолью. Чародеи не ковыляют на одной ноге по нашим коридорам.

— В том и суть, — Хорн подался вперед. — В нем вообще ничего нет. Там Пустота. Око на заставе ворот усохло не от заклятия — его просто механически высосало досуха, когда парень только подошел к арке. Пустота в его жилах сработала сама, без его воли. Если эта Пустота поглощает не только заклинания, направленные напрямую против парня, но и охранную магию ивового око, то… Хотя, нет. Око, получается тоже задействовало заложенное в него заклинание, путь оно только и охранное. Сложно все это, даже для меня.

Император прикрыл глаза, о чем-то глубоко задумавшись. Затем, все также молча, взял со стола перо и прошелся им по бумаге, скрепив его в конце своей личной печатью.

— Вот мой Указ. —Альд подвинул заполненный документ Хорну, — Этот Ярдан принимается в академию магов учеником на общих основаниях. Оформишь его по всем правилам.

— А чему он сможет в ней научится? Он же, говоря по-простому — пустоцвет, человек без искры.

— Это сам решай.

Хорн ждал продолжения, но Император уже вернулся к стопке казначейских ведомостей. Кабинет погрузился в тишину. Жесткие складки у губ правителя оставались неподвижными. Разъяснений не будет. Трон просто закрыл тему на бумаге.

Олаф Хорн плавно поднялся со своего сиденья.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — тихо, без прежнего академического пафоса ответил Высший Магистр, коротко наклонил седую голову и развернулся на каблуках.

Император остался один.

Альд поднялся, его плечи расслабились, и он впервые за день позволил себе улыбнуться. Затем медленно отошел от стола, ухватился широкими ладонями за собственные бока и с глухим, коротким кряхтением глубоко присел три раза подряд, до сухого хруста в коленях.

Закончив, он резко выпрямился, шумно втянул носом воздух, пахнущий полынной горечью остывшего чая. Широкая ладонь потянулась к гранитному лотку. Одним коротким, точным щелчком узловатых пальцев он отправил стальное перо прямо в древесную щель дубовой доски пола.

Перо вошло глубоко, до самой середины, наглухо застряв в дереве и мелко затрепетав стальным оперением в полной тишине кабинета. Император, глядя на дрожащую сталь под ногами, повернулся на каблуках и снова сел в дубовое кресло, пододвинув к себе казначейские ведомости.

Вернувшись в академию, магистр толкнул дверь, ведущую в кабинет главы канцелярии. Здесь, под высокими каменными сводами, за своим монументальным рабочим столом сидел Борж — сухощавый, безупречно выбритый мужчина с цепким взглядом. Он носил глухой темный колет, поверх которого было накинуто строгое ведомственное табардо с серебряным шитьем по краям. На его плечах лежала вся изнурительная рутина управления Академией, которую он вел с безукоризненной чиновничьей точностью.

Хорн подошел к столу и молча положил на зеленое сукно документ, скрепленный сургучной печатью личной канцелярии правителя.

— Оформляй, — негромко приказал Магистр. — Лично внеси в Книгу учета Начального двора.

Убедившись, что приказ принят к исполнению, Хорн развернулся и покинул кабинет.

Миновав галерею, Магистр вошел в приемную своего рабочего места. За небольшим конторским столом здесь уже находился Олж — его личный секретарь —исполнительный и всегда собранный мужчина.

Хорн молча кивнул ему, открывая дверь в свой кабинет, и прошел внутрь. Олж бесшумно последовал за ним, прикрыв за собой дверь и замерев в полушаге от стола, готовый принимать распоряжения.

Магистр остановился у высокого окна, заложив руки за спину, и повернулся к секретарю:

— Борж сейчас внес запись в Книгу учета Начального двора на имя Ярдана, из Низин Пиков. Парень зачислен по прямому указу Его Величества.

Хорн сделал короткую паузу, давая секретарю усвоить важность документа, и продолжил спокойны голосом:

— Возьми его под личную опеку. Мальчишка с дороги, голодный и в обносках. Начни с простого: отведи в столовую, как раз время ужина, и распорядись, чтобы ему выдали одежду ученика Академии. Завтра с утра определи его в класс Начального двора; какой именно, решай сам. Но есть проблема. Он магом не является, и я даже не представляю, чему он может научиться. В крайнем случае, пусть просто присутствует. Попутно ознакомь его с самой Академией и основными правилами. Но главное не это. Ты ведь знаешь, что произошло на южных воротах города с Ивовым Оком. Есть все основания полагать, что все это как-то связано с нашим парнем. Присмотрись к нему. Нам крайне важно понять, что он из себя представляет. Уверен, он не так прост, как может показаться. Да, чуть не забыл: похоже, он совсем не владеет грамотой. Выбери возможность отвести его к мастеру Орвису, это по его части.

Олж слушал Магистра неподвижно, ловя каждое слово. Новость об Ивовом Оке заставила его взгляд на мгновение посуроветь, но он быстро вернул лицу прежнее бесстрастное выражение. Секретарь прекрасно понимал, что поручение Хорна — это не просто забота о юноше, а более деликатная задача.

— Все будет сделано, — Он слегка склонил голову, закрепляя поручение в памяти. — Я лично займусь обустройством юноши и прослежу, чтобы мастер Орвис выделил время в своем расписании.

Олж бесшумно поклонился и отступил назад. Дверь закрылась с едва слышным щелчком, оставив Высшего Магистра у окна. Покинув главный корпус, он быстрым, но размеренным шагом пошел по мощеным дорожкам парка в выделенную Ярдану комнату.

Подойдя к двери, сразу открыл ее и вошел во внутрь. Юноша лежал на кровати, а при появлении мага, приподнялся и только молча смотрел на него.

— Добрый вечер, — Олж аккуратно притворил за собой дверь и окинул юношу оценивающим взглядом. — Давай знакомится. Я личный секретарь Высшего Магистра академии Олафа Хорна — мастер Олж. С этого дня ты попадаешь под мою опеку.

Юноша продолжал смотреть на него, ничего не говоря и не проявляя никакой заинтересованности, что немного озадачило новоявленного опекуна. Тем не менее, он закончил заранее приготовленные слова:

— Теперь ты официально зачисленный в академию ученик Начального двора. Через месяц, в последний день лета ожидается набор новых учеников. До того времени временно будешь прикреплен к одному из классов.

Олж уже собирался проводить парня в столовую, но, глядя на его травмированную ногу, передумал.

— Ты вот что… Я схожу в столовую, принесу тебе что-нибудь перекусить на этот вечер.

С этими словами он вышел и направился прямиком в столовую, обдумывая свои дальнейшие действия: «Надо будет еще опорную трость ему подобрать на складе, обычную, из ясеня или дуба, с удобным упором. На своих двоих он завтра до класса не доковыляет».

Дорога до кухни заняла всего несколько минут. В это время кухонные работники уже заканчивали наводить порядок после ужина, а густые ароматы тушеного мяса и свежевыпеченного хлеба еще стояли под сводами зала. Олж, пользуясь своим статусом, без лишних слов распорядился собрать плотный ужин: миску горячего жаркого, половину каравая и кувшин с прохладным ягодным напитком. Забрав поднос, секретарь на обратном пути заглянул к себе в кабинет — там, в углу за шкафом, находилась старая прогулочная трость из темного лакированного дуба с гладким костяным набалдашником, которая сейчас пришлась как нельзя кстати.

Вновь вернувшись к парню, поставил поднос с ужином на стол.

— Подкрепляйся. А это, — приставляя трость к кровати, добавил, — будет тебе пока временной опорой. Завтра утром я зайду за тобой. Начнем знакомиться с правилами Начального двора, у тебя начинается новая жизнь. Потом поговорим более подробно.

Ярдан молча кивнул, взглядом провожая невольного опекуна до двери. Как только за ним закрылась дверь и в коридоре затихли его шаги, позволил себе шумно выдохнуть и расслабить одеревеневшие плечи. Напряжение последних часов отпускало неохотно. В комнате воцарилась ничем не нарушаемая тишина.

Юноша перевел взгляд на поднос. Аромат тушеного мяса и теплого хлеба мгновенно напомнил о том, что уже почти забыл, когда нормально что-то ел. Передвигаясь осторожно, чтобы не тревожить больную ногу, придвинулся к столу и принялся уплетать принесенный ужин.

Утолив голод, стал рассматривать принесенную трость. В качестве подпорки она явно не подходила, но, все же, это было лучше, чем ничего. Затем, перебравшись на кровать, растянулся, уставившись в потолок «Маги. Академия... А я-то сам кто? Маг? С посохом в руках, когда земля под ногами оживает — точно маг. Только они-то об этом не знают, да и посох сейчас за городом. Может, рассказать? Буду как все, не зря же эту академию построили, выучат... — Ярдан на секунду зажмурился, вспомнив, как слепая кожа затягивает его собственные глаза, и его передернуло. — Нет, ни за что. Не поймут они такую силу. Начнут допытываться, а потом еще к колдунам причислят, про которых в Низинах такие кошмары рассказывали. Уж лучше пусть все остается как есть. Буду молчать, а там видно будет».

Утро в Академии началось с чистого, ни на что не похожего звука. Высокая часовая башня, чье лазурное свечение на вершине едва разгорелось на рассвете, испустила глубокую, мягкую звуковую волну. Этот низкий вибрирующий гул, похожий на отголосок огромной хрустальной чаши, легко проник сквозь стекло стрельчатого окна и заполнил комнату, начисто смывая остатки сна. Новый день вступил в свои права.

Он быстро привел себя в порядок, умылся и натянул одежду. Когда уже обувал второй сапог, дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Олж, одетый в простое рабочее табардо без вышивки.

— Как спалось? Надеюсь, хоть, выспался? — новоявленный опекун прошел внутрь, остановившись у стола. — Пойдем, будешь осваиваться. Сначала столовая, потом все остальное. Как тебе такой план?

— Хорошо, — Поднявшись, оперся на гладкий набалдашник трости и шагнул к выходу.

Они вышли из жилого крыла на мощеную дорожку, ведущую в глубь территории. Солнце уже поднялось над крышами, мягко освещая раскинувшийся вокруг парк. Ярдан неторопливо ковылял по ровным каменным плитам, с любопытством разглядывая ухоженные газоны, живые изгороди и кусты роз.

Олж, подстраиваясь под шаг парня, негромко пояснял: «Всего в Академии в настоящее время обучается 580 человек. Вся учеба длится три года, так что на каждом курсе менее двух сотен. Смотри, видишь ту группу в одинаковых кафтанах зеленого цвета? Это ученики Начального двора, то есть, те, кто проходит обучение на первом году. В Начальный двор входит несколько классов, в каждом из которых находится до 20 человек. Каждый класс имеет свой цвет. На втором и третьем году обучения такие разделения будут уже по конкретным направлениям в магии, которая ближе всего подходит каждому ученику индивидуально. Ты свою форму получишь сразу после завтрака, когда пойдем к Раду на вещевой склад, а пока — завтрак».

Здание столовой встретило их арочным входом и аппетитными запахами свежего хлеба и запеченного мяса. Внутри оказался просторный, залитый светом зал в котором располагались аккуратные столы, рассчитанные на четыре человека каждый. Большинство мест уже было занято, но и выбор также оставался.

Олж уверенно провел Ярдана к раздаточным столам, где повара споро раскладывали по тарелкам сочное запеченное мясо с гарниром и разливали по кружкам горячий чай. Получив свои порции, секретарь указал на свободный столик в стороне от шумных компаний учеников: «Давай присядем здесь, пока все не остыло».

Сытный завтрак окончательно вернул парню бодрость. Расправившись с мясом, они с покинули столовую и направились через внутренний двор к другому зданию. По дороге секретарь продолжил посвящать парня в здешние реалии:

— В конце августа в Академии будет шумно. Ученики Старшего набора, которые как раз заканчивают трехлетнее обучение, будут давать клятву на верность Империи. А пока заглянем к лекарю, уж кто-кто, а он свое дело знает лучше любого из нас.

Сам Мастер Фабий встретил их буднично, словно старых знакомых.

— Присаживайся, молодой человек. Посмотрим, как ведет себя сустав.

Ярдан сел и аккуратно вытянул ногу. Фабий опустился на колено перед кушеткой и его чуткие, цепкие пальцы профессионально прошлись по краям вчерашней тугой повязки. Он проверил натяжение жестких деревянных пластин, слегка надавил на проблемную область, наблюдая за реакцией парня, и удовлетворенно хмыкнул.

— Хорошо, повязка держится плотно, лубки не сместились. Опухоль начинает спадать, но покой по-прежнему необходим. Заходи ко мне каждый день, пренебрегать этим не стоит.

Поблагодарив лекаря, они с Олжем вышли на крыльцо и направились через внутренний двор к длинным приземистым зданиям складов.

Смотритель Рад, ознакомившись с документами о зачислении новоявленного в академию, бегло оценил взглядом широкий разворот плеч нового ученика и скрылся в проходе между сухими стеллажами, тихо шурша плотными холщовыми тюками. Вскоре, взамен старого старой одежды парень натянул чистый кафтан. Ткань была прочной, добротной и полностью подходила по размеру.

— Теперь ты причислен к желтому классу. Пошли, представлю тебя твоим одноклассникам. А пока слушай дальше:

— Академия — это особая закрытая территория, которая предназначена для обучения магии тех, у кого имеются способности стать полноценными магами. Ты не маг, но есть указ императора о твоем зачислении. Так что, нравится это кому-то или нет, теперь ты должен будешь подчиняться внутреннему распорядку и установленным правилам академии. Честно говоря, я и сам не представляю, какой толк от твоей учебы, но с указом Императора не спорят, ему только подчиняются. А, вот, обучению тебя грамоте лишним точно не будет.

Слушая слова опекуна, Ярдан удивлялся столь быстрой переменчивости своей судьбы: «Еще вчера я, даже, не думал ни о какой академии, а сегодня — ученик. А, вдруг, я еще смогу им стать? Хотя, почему, «смогу»? Если бы у меня был с собой мой посох, то еще посмотрим, кто из нас маг, а кто… Нет, посох — это другое. Вот грамоту точно освоить надо, даже Клев ее знает. Интересно, как он там сейчас? Наверное, будет искать себе новых знакомых, у него язык хорошо болтать умеет. Не пропадет».

Олж, между тем, продолжал:

— Здесь действуют свои правила с установленным распорядком. Тебе предстоит в первую очередь усвоить их.

— А что мне на уроках делать? Потолок разглядывать?

— Да, можешь и разглядывать. Главное, не мешай проводить уроки и старайся быть незаметнее, а там уже сам разберешься, не маленький. Вот мы и пришли, и пришли вовремя, еще все только собираются.

Олж привычным движением руки отворил высокую входную дверь, пропуская новичка вперед.

Вокруг в один миг закипел привычный для Клева уличный хаос, но здесь, у самой громады Стены, он был приглушен прагматичным страхом перед магами. Десятки купеческих возов с углем, телеги с зерном и арбы слободских торговцев рыбой со скрежетом разворачивались назад. Лоточники торопливо собирали раскиданный товар, матерясь сквозь зубы. Торговцы злились, несли убытки и гнали лошадей в глубь пригородной слободской застройки, чтобы переждать тревогу в местных постоялых дворах.

Клев стоял посреди этой сутолоки, тяжело дыша. «Забрали, — Клев цепко проводил взглядом боковую дверь заставы, куда стража утащила хромого Ярдана. — Увели государевы люди. Куст серебряный лопнул, а виноват лесной волчонок. Теперь его в подвалах сгноят, а у меня в кармане один медяк купеческий».

Внутри Клева все горело от бессильной ярости, а в голове лихорадочно крутились десятки вопросов, на которые он не находил ответов. «Куда его повезут? В какую из этих государевых нор? Станут ли бить, пока не вытрясут все до последней жилы? Как мне вообще искать его в этом каменном мешке, если я тут как слепой кот в колодце, ни улиц не знаю, ни чиновничьих табелей? А если они под ткань на бедре залезут и банку с серебром глаза отнимут — что тогда?» Ощущение собственной ничтожности давило на горло.

Паники, однако, не было. Уличная жизнь в Нижнем городе приучила к простой истине: если твоего товарища заперли в каземате, глупо биться головой о щиты караула — нужно искать лазейку в чиновничьей вертикали. Но чтобы лазить по городу, нужно сначала оказаться по ту сторону Стены.

Клев резко повернулся спиной к закрытой арке и пошел вдоль стены, высматривая пригородные дома. Нанимать местного поводыря за единственный медяк он не стал —деньги пригодятся в самом городе. Он просто пристроился к цепочке ломовых извозчиков, которые перевозили свои возы с печным углем в другое место.

Уже через пятьдесят саженей Тракт оброс тесными постройками. Клев зашел во двор крупной пригородной пекарни, где три телеги с мукой как раз встали на вынужденную стоянку из-за закрытия Южного прохода. Хозяин пекарни — толстый слобожанин в суконном сюртуке — как раз орал на извозчиков, требуя немедленно разгружать мешки на временный склад, пока мука не отсырела от пригородной сырости. Рабочих рук не хватало.

— Эй, дядька! — Клев с привычной уличной наглостью шагнул к пекарю, на ходу поправляя лямки рваной жилетки. — Мешки потаскаю. Считать умею, каждый куль в записную грамоту занесу без обмана. Денег не надо. Дай две корки хлеба с салом и скажи, куда арбы вкруговую гонят, если Южный зев заперт.

Пекарь взглянул на него быстрым, оценивающим взглядом, задерживаясь на жилистых руках подростка.

— Разгружай, шустрый, — буркнул мужчина, указывая на воз. — Муку в амбар, по три куля на доску. Колеса у Южного прохода еще до темноты не откроют, это местная авария. Кому приспичило в город, те сейчас возы вкруговую гонят — три версты на восток, к Юго-Восточным рабочим воротам. Там Внутренняя Стража пропуск ведет своим чередом. Поспеешь с углем или рыбой — до заката внутри будешь.

Клев кивнул и тут же подставил спину под пахнущий сухим зерном мешок. Логистический план в его голове сошелся до единой сажени. За два часа заработал три куска поджаренного подового хлеба с топленым жиром и, главное, разузнал точный маршрут.

Когда солнце начало клониться к увалу, Клев уже шагал по наезженной колее вдоль тридцатисаженной стены, пристроившись к обозу с вяленой рыбой. Хозяин обоза охотно взял парня подносчиком тормозных колодок за разрешение доесть остатки каши из общего котла. За спиной в пяти верстах остался приметный дуб со спрятанным посохом Ярдана — вещь была в безопасности на высоте. Впереди, ровно через три версты пешего хода, темнела арка Юго-Восточного рабочего прохода. Там чиновничья машина Империи работала без сбоев. Серебряные прутья здешнего Ивового Ока мерно, без рывков обнюхивали головы проходящих. Когда очередь дошла до Клева, светящаяся голубым почка прошлась воздухом над его затылком, на секунду замерла и плавно отпрянула назад.

Каменная теснота и плотная суета принесли долгожданное облегчение —Клев очутился в родной стихии. Вокруг не было парадной тишины, но воровской хаос тоже отсутствовал. Из труб над длинными рядами пекарен шел обычный дым, пахнущий хорошим печным углем и горячим подовым тестом. Сами торговые ряды тянулись на сотни саженей. Караульные Гарнизонного приказа в чистых форменных одеяниях мерно прохаживались между телегами, держа ладони на рукоятях тесаков. Порядок чувствовался в каждом бруске и ровном стуке колес.

Ноздри упрямо ловили жирный дух топленого сала, и этот след вывел его к грязным задворкам, где у угольных амбаров высились горы антрацита и черных коксовых брикетов.

Именно здесь, у выгребной дренажной канавы, он заметил тощего чумазого пацана. Мелкому было на вид лет двенадцать. В рваной рубахе, сквозь которую проглядывали синюшные ребра, он суетливо двигался вдоль угольных рядов, шмыгал носом и косился на возы. Клев моментально вычислил его по ломаной уличной повадке — пацан явно был одинок, безумно голоден и пытался стырить со столов хоть какое-то железо или обрезки сукна, но взрослые торговцы отпихивали его локтями.

Протискиваясь между возами с углем, он уселся на перевернутую пустую бочку прямо на пути мелкого. Пацан мгновенно ощетинился, отпрянул к гнилым доскам забора и сунул грязную руку в карман портов, ожидая окрика стражи или удара.

— Чего надо? Мимо топай! — сипло огрызнулся он, пытаясь казаться опасным.

Клев промолчал. Его лицо оставалось неподвижным, наглым и бледным от пыли. Медленно, без суеты он запустил руку в карман своей холщовой жилетки и достал половину ячменной корки, густо обмазанной топленым свиным жиром — ту самую, что заработал у пригородного пекаря. От хлеба еще шло едва заметное тепло печи.

Он не протянул еду, а просто оставил ее лежать на ладони.

Тело пацана отреагировало мгновенно. Животный голод ломал уличную настороженность. Пацан сделал резкий шаг вперед, буквально вырвал кусок и принялся давиться сухим зерном, глотая куски целиком, почти не жуя.топленый жир размазывался по его немытому подбородку.

Клев смотрел на это равнодушно. В Нижнем городе сострадание стоило меньше меди. Когда последняя крошка исчезла в чужом горле, пацан вытер рот тыльной стороной грязной кисти и застыл, сузив глаза. Его тело снова напряглось, ожидая немедленной платы за эту сытость — удара, приказа или подлости.

Но он лишь молча поднялся с бочки, закинул на плечо пустую холщовую сумку и развернулся, чтобы уйти в глубь рыночных рядов. Хлеб остался висеть на мелком невидимым уличным долгом. Пацан остался стоять у выгребной канавы в полном, глухом ступоре, с приоткрытым ртом и грязными руками, застрявшими в карманах.

Клев не ушел далеко. Его ум требовал зацепиться за этот рынок прямо сейчас, по горячим следам. Он пристроился к соседнему навесу, нанявшись к хмурому перекупщику угля пересчитывать прибывающие телеги.

Прошел всего час, когда из-за штабеля брикетов вынырнула знакомая чумазая фигура. Воришка сам догнал его и резко, цепко дернул за рваный подол жилетки. Его дыхание было частым от быстрого бега, а грязные пальцы дрожали. Он хотел закрыть этот непонятный, пугающий его долг понятной уличной услугой.

— Эй! Погоди, — сипло бросил пацан, стараясь переступить с ноги на ногу на грязной земле. — Хлеб с жиром сытный был. Спасибо. Короче, я свои долги помню, понял? На улицах Нижнего никто не скажет, что Гвоздь у кого-то в долгу остался.

Пацан воровато огляделся по сторонам, глубже запихивая тонкие пальцы в порты, и буркнул:

— В общем, если тебе надо карманы кому прикрыть, стырить чего на рынке со столов или записку какую передать, чтоб стража не срисовала, — ты мне свистни. Я шустрый, от любого караула удеру. Давай, говори, чего тебе от меня надо за тот кусок? Сквитаться хочу.

Моментальный расчет сошелся до единой сажени. Чумазый Гвоздь сам пришел отдавать долг теми способами выживания, которые знал с детства. Клев сделал полшага вперед, сокращая расстояние, и глухо произнес, глядя мелкому прямо в сузившиеся глаза:

— К Южному проходу часа два назад подкатила закрытая карета. Вход в город караул щитами наглухо перекрыл, туда парня хромого закинули, с шиной из тележного обода на ноге. Ты здешние заулки знаешь, у каждой канавы трешься. Говори, по какому тракту или внутренней колее эти кареты людей в город везут? Где их Палата Магическая людей держит?

— Колею сдам, — быстро зашептал Гвоздь, косясь на амбары. — Возы с антрацитом идут мимо Рыночной площади ровно в полдень. Там три рабочих на вожжах и двое стражников с тесаками. Ворота железные, наглухо листами забиты, ни одной щели. — Сам видел, как кареты туда ныряют, — тише добавил Гвоздь, преданно заглядывая тому в глаза. — Только внутрь ходу нет. Там Внутренняя Стража Приказов лютует. Чужаков за сажень баграми отгоняют.

Клев медленно разжал пальцы, отпуская худое плечо пацана. Информация легла в голову холодным, понятным грузом. Лобовой штурм — верная смерть. Но если кареты скрываются за теми же железными воротами, куда везут антрацит, значит, уголь — это ключ. Академия жрет топливо сотнями пудов, чтобы греть свои магические казематы.

«На кого работаешь?»

— Ни на кого, — гордо шмыгнул носом мелкий.

— Сам по себе. Пацаны слободские подкармливают, если подсоблю где. Хромой Ветка у тюков с сукном дежурит, Клещ у чинуш карманы пасет... Мы все видим.

— Значит, теперь будешь присматривать за рынком для меня, — Клев шагнул ближе, обдавая пацана запахом дорожной пыли и пекарского жира. — Хлеб ты свой закрыл, но мне нужны глаза у железных ворот. Каждую телегу, что к Колее идет, примечай. Кто везет, какой купец накладную держит, в котором часу стража засов отодвигает. Твоих парней я пока не знаю, с ними разговор впереди, а с тебя спрос особый. За каждую верную весть — еда. За крупную — монету увидишь. Понял?

В глазах Гвоздя блеснул хищный огонек уличного азарта. Монеты для рыночного пацана были сказкой, ради которой можно было перегрызть глотку.

— Сделаю. Все разузнаю, мимо меня ни один мешок не проскочит.

— Ищи меня здесь, у весов.

Чтобы подобраться к закрытой Колее, обычным счетчиком мешков у хмурого перекупщика он оставаться не собирался. Нужна была легальная личина, которая не вызовет подозрений у Гарнизонного приказа. Он поправил лямки рваной жилетки и уверенно пошагал к конторке хозяина склада.

Логистический план в его голове сошелся до единой сажени. Академия жрала антрацит сотнями пудов — не для обогрева, маги могли греть свои покои силой мысли, а для алхимических печей, кузниц и стабилизации магических кругов. Особый северный антрацит служил катализатором для ритуалов, без него защитные барьеры Колеи трещали по швам. Обычный уголь не подходил — только чистый, без примесей. Вот почему стража так лютует: без топлива Академия слепнет.

Клев повернулся и пошел вдоль длинного навеса, где грузчики как раз заканчивали крепить борта у телег. Неподалеку, на перевернутой бочке возле весовой будки, сидел хмурый, прокопченный мужик. В руках он держал длинный нож, остругивая лучину.

В этот момент со стороны ворот долетел зычный крик одного из грузчиков: — Багор! Уйми ты этого калужанина, он нам сейчас всю крышу колесом обрушит!

Мужик с ножом даже бровью не повел на окрик. Клев отложил в памяти: хозяина зовут Багор. Прозвище это или фамилия — плевать, на Слободском рынке короткие имена приживались лучше всего.

Багор не поднял головы, когда чужие опорки зашуршали по угольной крошке.

— Чего надо, пришлый? — сухо спросил он, сплевывая черную слюну на плахи. — Работы нет. Грузчики набраны.

— Я не махать лопатой пришел, хозяин. Считать умею без обмана, каждый куль в записную грамоту занесу. Видел я твоего весовщика — он пьян в дымину, карандаш в пальцах не держит. Купцы тебя на каждой третьей телеге обсчитывают.

Багор замер. Лучина в его руке хрустнула. Он медленно поднял пристальный взгляд, оценивая бледное, испачканное пылью лицо подростка.

— Считать, говоришь, умеешь? — Багор хмыкнул, оглаживая жесткую, забитую угольной пылью бороду. — Все вы, пришлые, петь мастера. Ну-ка, проверю.

Он резко ткнул пальцем в сторону только что заехавшей во двор арбы, где двое грузчиков сбрасывали на плахи черные коксовые брикеты.

— Вон воз стоит, — приказал Багор. — Там тридцать пудов антрацита мелкого и пятнадцать коксового. Купцы за пуд антрацита берут два медяка, за кокс — три. Семь медяков я извозчику за доставку скинуть должен. Сколько купцу в грамоту вписать, чтоб я в накладе не остался?

Клев даже глазом не моргнул. Он, привыкший мгновенно делить добычу и считать чужую медь в Нижнем городе, выдал ответ без запинки:

— Девяносто восемь медяков, хозяин. И еще один медяк сверху извозчик себе в карман переложил, пока ты лучину строгал — я видел, как он мешок из угла телеги перекатывал, думал, за чужими спинами не срисуют.

Багор замер. Лучина в его пальцах окончательно сломалась. Он бросил быстрый взгляд на извозчика, который у возов испуганно засуетился, пряча глаза, а затем снова уставился на юношу. На этот раз в его глазах появилось что-то похожее на мрачное одобрение.

— Прыткий, — выплюнул угольщик, поднимаясь с бочки. Ростом он был на целую голову выше Клева, широкие плечи казались вылитыми из чугуна. — Ладно, пришлый. Старого весовщика я завтра к чертям в канаву выкину, все равно пропил последнюю совесть. Дам тебе неделю. Ошибешься хоть на один пуд или скроешь медяк — лично хребет сломаю и за ворота вышвырну.

Он подошел к деревянному ларю, с грохотом откинул крышку и вытащил оттуда свернутый комплект грубой темной ткани.

— На, держи. Платье служителя Угольного ряда — куртка да порты. На рынке без этой одежи ты никто, стража за бродягу примет. А в ведомственном — ты при деле, Гарнизонный приказ без нужды не тронет. Но одежа денег стоит. За смену положено пять медяков, но пока за тряпки не расплатишься, буду выдавать по три. Ночевать станешь в каптерке под навесом, стеречь железо. Идет?

— Идет, — коротко бросил Клев, принимая жесткую, пахнущую дегтем ткань. Он понимал, что перекупщик его обдирает, но легальный статус на рынке стоил дороже двух медяков.

Уже через час он обустроился в своей новой коморке. Каптерка оказалась тесной, с низким потолком и единственным узким окном-щелью, выходившим аккурат на грязный дренажный заулок. Клев разложил на деревянных нарах свои скудные пожитки — старый черствый сухарь, завернутый в тряпицу, да ту самую единственную медную монетку, с которой он пришел с Тракта. Это было все его богатство.

Он переоделся. Темная куртка служителя села плотно, сковывая движения в плечах, но зато теперь он имел официальное право находиться на территории Слободского рынка. Логистическая база была готова.

Прошло две недели.

Жизнь превратилась в , размеренный ритм. Каждое утро под палящим летним солнцем он занимал место у огромных коромысловых весов, проверял клейма, хладнокровно вел учет и скрипел пером по дешевой бумаге. Багор перестал контролировать каждый его шаг — тот выровнял отчетность так, что доходы склада поползли вверх.

Пригоняемые извозчиками возы Клев щелкал как орехи, сразу подмечая, где подмочен уголь для веса, а где недосыпано. За такую хватку Багор пять раз за эти дни подкидывал парню по паре мелких монет сверх уговора. За две недели тот заработал сорок два медяка по договору и десять получил сверху. Вместе с тем единственным, что лежал в кармане с Тракта, вышло пятьдесят три монеты.

Каждую заработанную медяшку новый весовщик берег как зеницу ока. Питался скудно — Багор выделял ему миску пустой пшенной каши в день, и эту миску он делил пополам с Гвоздем, чтобы пацан продолжал бегать по его поручениям. Из своего медного заработка Клев отдал мальчишке восемь монет на обустройство новоявленной сети, а оставшиеся сорок пять медяков отнес к старому меняле в Ткацкий ряд. Тот безбожно содрал процент за обмен, выдав взамен всего пять мелких, но дорогих серебряных монет Империи.

Эти пять серебряных кругляшей и четыре оставшихся медяка он теперь прятал под половицей каптерки, в пустой жестяной банке из-под колесной мази. Клев копил деньги с яростью человека, у которого отобрали все, но понимал: с такой нищей суммой в Вальдии далеко не уедешь. Времени ждать и копить месяцами у него не было. Ярдан уже две недели находился в подземных норах, и каждый день мог стать для него последним.

Но хозяин и не подозревал, что новый весовщик заставлял грузчиков с особой тщательностью перевешивать именно те обозы, которые шли в сторону Верхней Террасы и закрытых Колей Академии.

Каждый день во время обеденного затишья, когда грузчики уходили к прохладным навесам пить квас, он подзывал к окну каптерки Гвоздя. Пацан появлялся незаметно, проскальзывая между штабелями антрацита. Их сеть работала без сбоев.

— Ну? — тихо спрашивал старший, всматриваясь в залитый солнцем заулок.

— Ворота Колеи караулят четверо из Внутренней Стражи, — шептал Гвоздь, цепляясь грязными пальцами за подоконник. — Внутренний проход закрыт наглухо. Но завтра в полдень туда пойдет обоз с антрацитом высшего качества — для алхимических печей и стабилизации барьеров. Багор как раз этот приказ забрал, ведомости уже у него.

Клев медленно кивнул. Особый обоз. Катализатор.

— Завтра я сам пойду с этим обозом к Академии как весовщик, — глухо сказал он. — Будешь страховать меня у ворот. Если что-то пойдет не так — делай шум на рынке.

Пацан шмыгнул носом и растворился в тени амбаров. Закрыв окно и проверив заначку под половицей, Клев сел на нары. Завтра предстояло попытаться прорваться через закрытые ворота Колеи.

На следующий день, ровно за час до полудня, он уже стоял у головной телеги обоза. Сердце билось ровно, но внутри все сжималось от предчувствия близкой опасности. Пять длинных телег, доверху груженных отборным, блестящим на солнце антрацитом, были готовы к отправке. В руках он держал ведомость с жирной личной подписью Багра.

— Ты куда мылишься, шустрый? — окликнул его Багор, выходя из будки.

— Пойду обоз до Колеи провожу, хозяин, — спокойно ответил Клев, поправляя воротник темной куртки служителя. — Там на приемке их весовщик вечно пуды срезает, чинуши придерутся к качеству. Я сам грамоту сдам, чтоб копейка в копейку сошлось.

Багор согласно буркнул и махнул рукой — прибыль он любил больше, чем лишние расспросы.

Обоз медленно тронулся, скрепя колесами по брусчатке Слободского рынка. Дорога до Академии заняла не больше двадцати минут, но для Клева они тянулись бесконечно. Вокруг сменялись кварталы, хаос рынка уступал место чинным, молчаливым стенам правительственных зданий.

Наконец, впереди показались огромные железные ворота Колеи, наглухо забитые листами металла. У входа, как и говорил Гвоздь, замерли караульные Гарнизонного приказа. В руках они держали длинные багры с подточенными наконечниками, а на груди у каждого отливала холодным блеском нашивка Внутренней Стражи. В воздухе пахло озоном и застоявшейся магией — Колея была закрыта наглухо.

Головная арба остановилась в десяти саженях от поста. Глубоко вздохнув и сжав в пальцах бумагу, новоявленный весовщик уверенным шагом пошел вперед, стараясь, чтобы его темное платье служителя выглядело максимально официально.

— Стой! — крикнул правофланговый караульный, резко выставляя вперед длинное железное древко багра. Острие замерло в полувершке от груди смельчака. — Закрыто. Поворачивай возы.

— Антрацит для алхимических печей и барьеров, — твердо возразил тот, протягивая ведомость.

— Приказ Багра. Приемка назначена на полдень. Пустите весовщика для сверки грамот.

Караульный даже не взглянул на бумагу. Его лицо под железным шишаком оставалось тупым и безжалостным.

— Сказано — закрыто! — гаркнул стражник. — Никаких весовщиков. Возы разворачивай, пока зубы целы!

— Но Магистры останутся без тепла, в грамоте четко прописано... — он попытался сделать шаг вбок, чтобы заглянуть за плечо стражника, надеясь увидеть хоть какую-то щель в воротах или знак, куда увели Ярдана. Это была ошибка уличного ума, который привык искать лазейку там, где чиновничья машина видела только нарушение приказа.

— Ишь, борзый! — караульный перехватил багор двумя руками.

Короткий, резкий замах — и железный торец древка с силой влетел прямо в солнечное сплетение. Удар был такой мощи, что воздух с хрипом вырвался из легких. Тело отбросило назад на камни мостовой. Следом прилетел второй удар — тупой наконечник багра с хрустом обрушился на ребра.

Боль ослепила вспышкой. Клев покатился по грязи, хватая ртом пыль, в то время как старший караульный сплюнул и скомандовал возчикам: — Возы назад, на склад Багра! А этого в канаву выкиньте, чтоб под ногами не путался.

Обоз со скрежетом начал разворачиваться. Из тени заулка мелькнула худая фигура Гвоздя, но пацан вовремя сообразил, что шум поднимать поздно — избитого уже волокли за шиворот прочь от ворот Академии. Попытка прорыва провалилась полностью. Колея была закрыта наглухо.

Он выполз из колеи на животе, цепляясь грязными ногтями за камни и судорожно ловя ртом воздух. Грудную клетку разрывало от тупой, дергающей боли, в левом боку что-то хрустело при каждом вздохе, а к горлу подступала тошнотворная сырость. Его великий план был растоптан за две секунды грязным сапогом.

Уличный ноль лежал в кювете Кожевенного переулка, задыхаясь от боли и собственной ничтожности. Он понял это всем своим избитым, дрожащим телом — он не был скрытым игроком. Он был мелким, червяком, копошащимся в угольном соре у подножия великих Стен, и имперская машина могла раздавить его колесами карет, даже не заметив этого хруста. Весь его опыт здесь стоил ровно ноль.

Только через час изгой смог подняться, держась рукой за сломанные ребра. Лицо было бледным, зубы стучали от холода и шока, а из носа текла тонкая струйка темной крови. В голове, очищенной этим страшным обломом от последних иллюзий, наконец-то был сделан суровый вывод.

«Все, — отрезал он про себя, сплевывая кровь на гранит. — Колея закрыта. В Академию хода нет и не будет. Ломать эту стену лбом — сдохнуть под баграми через минуту. Про Ярдана придется забыть. Совсем забыть, пока сам в подвал не загремел. Он крепкий, Корв его муштровал жестко, кашу ему там все равно дадут — пусть сидит. Мне нужно выживать самому, иначе оба подохнем».

К поленнице у выгребной канавы Слободского рынка он вернулся только к вечеру, волоча ноги от изнурения. Гвоздь по-прежнему ждал там, привалившись к гнилым доскам. Одна медная монета перекочевала из жилетки в грязную ладонь пацана.

— Весть была верная, — глухо, со свистом выдохнул он сквозь зубы и тут же судорожно прижал локоть к разбитому боку, гася острую свинцовую ломоту. Затем смерил Гвоздя злым, мутным от боли взглядом. — Возы больше не считай. Колея закрыта. В Академию хода нет. С этого дня, малек, будешь делать другое. Сам я из-за этих стражников с баграми по кабакам ходить не могу — бок не держит. Будешь моими ногами.

Гвоздь воровато отпрянул к гнилым доскам, пряча медяк под холстину портов, но его цепко, до хруста в пальцах, перехватили за худое предплечье, притягивая обратно к сырым плахам.

— Вынюхай мне тех торговцев, кто у кузнецов железный сор и цепи путейцев без ярлыков берет. Ищи, в каких рядах бабы шепчутся про краденое сукно. Мне нужны имена. Узнай, какие писари из младших изб по вечерам в «Гнилой вехе» сидят до самого закрытия и пропивают мытную пошлину в долг под слово. Нам нужны те, кто проигрался в пух и боится суда. Понял колею?

Обратно к угольному амбару бывший лесной шел, прижимая локоть к разбитому боку, и его шаг становился жестче, приземленнее. Вся холерическая злость окончательно переплавилась в ледяной уличный прагматизм. Раз монархия заперла перед ним ворота, доказав ударом сапога, что он всего лишь мелкая сошка на самом дне, — он подчинит себе изнанку этого рынка. Научится вычислять зоны в имперских указах, скопит настоящее серебро и создаст такую скрытую руку из уличных бродяг, которая со временем сможет открывать любые чиновничьи двери Нижнего города. Обустройство в столице началось по-настоящему — без лесных иллюзий, с трезвым, жестким расчетом игрока, пережившего свой первый сокрушительный провал.

Три недели он дышал через раз. В левом боку при каждом глубоком вздохе глухо и остро кололо, а под заношенной суконной жилеткой тело заплыло сплошной черно-зеленой синевой. Удар сапога Гарнизонного приказа оставил на его ребрах вечный, осязаемый след. Наглый холерический гонор уличного стратега выбило вместе со струей темной крови в кювете Кожевенного переулка. Назад, в Кожевенный, он больше не смотрел — эта гранитная стена пяти саженей в высоту стала для него глухим мертвым тупиком.

Его мир сузился до размеров весового придела и Слободского рынка. Ноздри забивала едкая антрацитовая пыль, мел стирался о доску до самых ногтей, но табели весовщик держал в идеальном порядке.

Каждый вечер, получив от перекупщика две законных медных монеты и миску ячневой каши, он усаживался на суконный тюфяк в углу каптерки.

«Каретный шлюз магов мне не открыть, — размышлял он про себя, аккуратно ощупывая ноющий бок пальцами. — Я для них сор под ногами, червяк угольный. Но на рынке законы другие. Тут чиновничья вертикаль Империи сама дает зоны, если уметь смотреть изнанку. Торговцы сукном и железом тащат товар мимо Палаты, писари из младших приказов по вечерам в слободских кабаках пропивают чернила и берут в долг под слово. Мне нужно собрать этот воровской косяк в один кулак».

Пришло время, когда Клев перешел к новому пониманию. Гвоздь работал исправно — за каждый медяк он шнырял у обжорных рядов, слушал ругань пьяных слободских возчиков и приносил проверенные уличные вести.

«Стену лбом не прошибить, — хладнокровно размышлял стратег, глядя в темноту над нарами и баюкая ноющий бок. — Но ее и не нужно ломать. Ее нужно подтачивать снизу, как термиты точат вековую дубовую сваю, пока она сама не рухнет от легкого толчка. Изнутри они сшиты из обычных, трусливых людей. Стражник у Колеи смотрит в рот сотнику, сотник ждет приказа от младшего клерка Канцелярии, а этот самый клерк каждую ночь обливается потом над гроссбухом, боясь, что завтра ревизор вскроет его копеечную растрату в "Гнилой вехе"».

Словами уличный логист не разбрасывался. Как только он смог уверенно подниматься с нар, то сразу приказал Гвоздю привести тех двоих, о которых мелкий болтал в первый день. Пора было перестраивать их глупую рыночную возню.

В обеденное затишье в каптерку проскользнули двое. Первым неловко боком протиснулся Ветка. Пацан лет четырнадцати, бледный, с высохшей, вывернутой вовнутрь правой ступней — следствие старой травмы под тележным колесом. Из-за этого увечья он передвигался странными, рваными прыжками, опираясь на толстую суковатую палку. Житуха на рынке научила его быть тише воды: Ветка часами мог сидеть неподвижно на кипе рогожи у Ткацкого ряда, притворившись спящим калекой, пока купцы рядом шептались о делах.

Следом за ним, отталкивая хромого плечом, юркнул Клещ — мелкий, вихрастый, с острым, как у хорька, лицом и постоянно бегающими, цепкими глазами. Пальцы у Клеща жили отдельной жизнью — они беспрестанно мяли грязную щепку или шарили по собственным обшлагам. Клещ околачивался возле младших изб судебных приставов, выпрашивая медяк за чистку сапог, а сам в это время успевал разглядеть, с какими лицами чинуши выходят из дверей.

Оба пацана смотрели на Клева со смесью дикого рыночного недоверия и страха. Для них он был человеком в официальной темной куртке, за которым стоял сам хозяин Багор.

Клев не стал разводить словесную сырость. Он молча выгреб из-под тюфяка банку и высыпал на доски шесть медных монет. По две на брата.

— Забудьте про кошельки и карманы. Попадетесь страже — вытаскивать не стану. Мне нужны только уши и глаза. Ветка, твой угол — Ткацкий ряд. Смотри, какие возы разгружают до рассвета, без мытных знаков. Запоминай лица хозяев. Клещ, твоя работа — кабак «Гнилая веха», крыльцо судебной избы и соседний Пошлинный приказ. Высматривай писарей из обоих ведомств. Кто из них проигрывает в кости последнее, кто берет в долг у кабатчика. Мне нужны их имена и долги. Поняли колею?

Пацаны растаяли в щели двери так же бесшумно, как и появились.

Прошел еще месяц. Обида от провала у Колеи окончательно улеглась, сменившись ледяным расчетом. Накладная на человеческие слабости, которую Клев прятал под двойным дном деревянного ящика в весовой будке, пухла от чужих тайн. Ветка теперь точно знал, кто из суконщиков возит товар втемную, а Клещ исправно приносил имена мелких клерков, увязших в долгах. Именно тогда в сети и пошла первая крупная рыба.

Младший помощник мытного писца, прыщавый мужичок по имени Влас, окончательно заврался в «Гнилой вехе». Клещ вовремя донес, что тот проиграл местным каталам не только свое жалованье, но и деньги, взятые из сундука торгового сбора. Срок проверки казны старшими ревизорами истекал через два дня, а в карманах у Власа гулял ветер. Для него это означало одно — клеймо вора и судейский приговор.

Вечером, когда Влас, бледный и полупьяный, сидел на перевернутой колоде за углом кабака, обхватив голову руками, перед ним бесшумно соткалась фигура Клева. Из его рта вместе с перегаром вырывались густые толчки пара.

Он не стал прятаться в тени. В своей темной куртке служителя, скрестив руки на груди, смотрел на дрожащего клерка сверху вниз. Левый бок под тканью уже почти не болел, напоминая о Колее лишь при резких поворотах.

— Тяжело сидишь, Влас, — негромко, без угрозы произнес Клев. — Зубы стучат не от сырости, верно?

Писец вздрогнул, дико оглянулся и попытался подняться, но уличный наглый взгляд парня словно пригвоздил его к колоде. Влас был из тех мелких чернильных душ, которые ломаются от одного вида чужой уверенности.

— Ты кто такой?.. — сипло выдавил он, пряча руки в обшлага поношенного кафтана. — Пошел прочь, бродяга. Я государев человек, при деле…

— Ты вор, Влас, — так же тихо, но веско перебил Клев. — И через два дня, когда старший ревизор из Канцелярии вскроет сундук со сборами, твое дело кончится на столбе у Южных ворот. Тридцать два серебряных кругляша. Столько ты спустил каталам из казны за эту неделю.

Помощник сборщика обмяк, будто из него вынули хребет. Лицо его в сумерках заулка стало, как печной пепел. На лбу выступила крупная испарина, несмотря на леденящий вечерний ветер. Он понял, что его тайна просочилась наружу.

— Откуда… откуда ты зна… — зубы Власа застучали так, что он не смог договорить.

— Улицы Нижнего города все помнят, — Он сделал полшага вперед, уменьшая расстояние, и наклонился к самому уху писца. — Деньги в сундуке будут завтра к полудню. Ровно тридцать два серебряных. Я решу этот вопрос, и ревизор не найдет растраты.

Влас резко поднял голову, в его глазах, мутных от дешевого пива, блеснула безумная, отчаянная надежда.

— Что… что ты хочешь за это? У меня ничего нет! Все проиграл, до последней рубахи!

— Мне не нужна твоя ветошь, мне нужна твоя чернильница. Завтра ты вернешь серебро в сундук. А взамен с этого дня ты будешь выписывать мне проездные листы с печатью Пошлинного приказа. Столько, сколько я потребую. И помалкивать.

Писец судорожно закивал, ловя ртом холодный воздух. Выбор между петлей и зоной в законе для трусливого клерка был очевиден.

Отпустив писца, сразу не пошел в каптерку, хотя времени оставалось в обрез. Он пересек темный Слободской рынок и направился к Ткацкому ряду. Там, за глухими воротами, располагались лавки крупных торговцев. Ему нужен был купец Савва — тот самый, про которого хромой Ветка разузнал три недели назад. Меховой тулуп Саввы всегда лоснился от жира, а сам он на людях любил рассуждать о чести и купеческом слове, но Ветка четко углядел: перед первыми заморозками три его телеги с дорогим заморским сукном заехали на склады глухой ночью, минуя весы и пошлинную избу. Савва сэкономил на налоге целое состояние, и эта весть надежно хранилась до нужного часа.

Клев постучал в боковую калитку купеческого дома. Ему долго не открывали, но стоило негромко назвать караульщику имя хозяина и упомянуть «ночной обоз с сукном», как засов тут же отодвинули.

Купец принял его в своей конторке, пахнущей дорогим воском и шерстью. Савва сидел в безрукавке из волчьего меха, хмурый и настороженный, разглядывая худого парня в куртке весовщика.

— Чего надо? — неприветливо буркнул Савва, не вставая с кресла. — Багор совсем страх потерял, раз его челядь ко мне шастает когда попало?

— Багор тут ни при чем, почтенный Савва, — спокойно ответил Клев, прислонившись спиной к косяку. — Я сам по себе. Пришел сказать, что в Пошлинном приказе молодой писец Влас составлял списки на досмотр складов. И твое имя там стояло первым. Насчет тех трех телег, что пришли под утро.

Савва переменился в лице. Сытые щеки купца дрогнули, он подался вперед, сжав кулаки. — Врешь, щенок! Все чисто было!

— Чисто на рынке не бывает. Завтра к тебе придут люди из Канцелярии. С досмотром. Перетряхнут все закрома. Убытку насчитают столько, что внуки твои отрабатывать будут. Но… чернила на листе еще не высохли. И имя твое из списка можно убрать.

Савва тяжело дышал, всматриваясь в невозмутимые глаза парня. Купец был тертым волком и сразу понял, что перед ним не доносчик, а вымогатель. Но вымогатель, который знает слишком много.

— Сколько? — глухо спросил купец, потянувшись к железному ларцу.

— Сорок серебряных монет, — ровно произнес он. — И мы в расчете.

Савва выругался сквозь зубы, но спорить не стал — шкура стоила дороже. Он долго отсчитывал серебряные кругляши, с ненавистью швыряя их на сукно стола. Вырученная сумма молча перекочевала в полотняный мешочек.

На следующий день, ровно за час до полудня, трясущегося от страха писца Власа перехватили в заулке за пошлинной избой. Ему отсчитали ровно тридцать два серебряных кругляша — долю, которую тот украл. Влас схватил серебро мертвой хваткой, готовый целовать грязные сапоги своего спасителя.

— Вернешь в сундук, — тихо приказал весовщик. — Ревизор ничего не заметит. Но помни, твоя жизнь теперь стоит на моих весах. Каждую неделю будешь оставлять по два чистых бланка с печатью за дощатым настилом старой водокачки у Ткацкого ряда. Приноси в сумерках. Если хоть раз придешь с пустыми руками или вздумаешь пикнуть страже — список твоих долгов окажется на столе у старшего ревизора.

Писец судорожно закивал, пятясь назад и не сводя глаз с холодного лица своего нового хозяина.

Оставшиеся восемь серебряных монет были спрятаны в тайник под двойным дном весового ящика. Это была чистая прибыль за ум.

Теперь у него имелись не только скопленные деньги, но и Пошлинный приказ в кулаке. Тайная накладная на человеческие слабости сработала без единой осечки.

К вечеру он вернулся в свою каптерку. Внутри каморки было едва ли теплее, чем на улице. Единственным источником тепла оставалась глухая стена, примыкающая к соседнему амбару, где Багор держал жаровни для просушки антрацита. Плотно задвинув засов, накинул на плечи второе старое одеяло из грубой колючей шерсти и сел прямо на дощатый настил, подтянув колени к груди. Тело все еще помнило Колею, но теперь эта тупая боль в ребрах казалась просто платой за трезвую голову.

Пришло время свести баланс. Полная ревизия того, с чем он встречал приближающую зиму.

Клев подтянул к себе деревянный ящик, служивший сиденьем у весов. Запустив пальцы в щель под нижним пазом, он нажал на скрытую лучину. Фальшивое дно со свистом подалось вверх.

На шершавое одеяло лег сперва кожаный кошель, а следом — небольшая жестяная банка из-под заграничного чая, в которой хранилась медь. Монеты высыпались в полумрак каморки, и он принялся бесшумно пересчитывать их, раскладывая по ровным стопкам.

Серебра набралось тринадцать кругляшей. Пять из них — те самые, первые, что были выменяны в Ткацком ряду еще раньше, а восемь — сегодняшняя сдача с купца Саввы. Для изнанки Нижнего города тринадцать серебряных монет были грозной, весомой силой.

В жестянке глухо звякнула медь — двенадцать медных монет, оставшихся от поденной платы Багра. Это был его рабочий оборот: на хлеб, и редкие подачки пацанам, чтобы у тех не пропадал уличный азарт. Золота в тайнике не водилось, и он понимал, что это к лучшему. Золотая монета в руках рыночного весовщика привлекла бы ненужное внимание быстрее, чем открытый грабеж, а серебро скользило между пальцами незаметно и верно.

Следом за деньгами из темноты ящика была извлечена тонкая стопка листов, сшитых суровой нитью. Его накладная на человеческие слабости пухла, наливаясь весом. Он бережно разгладил пальцами загнувшиеся углы дешевой бумаги. За это время Гвоздь, Ветка и Клещ проделали чистую работу.

Часть вторая. Фрагмент второй.

Ярдан замер у самого порога, покрепче перехватив гладкий набалдашник трости. Класс оказался огромным — он уходил круто вверх полукруглыми каменными ярусами, напоминая внутренность срезанной башни. Монолитные столы, рассчитанные на каждого отдельного человека, тянулись широкими дугами и располагались на приличном удалении друг от друга. Слева, сквозь огромные стрельчатые окна, падал плотный утренний свет. В самом низу, недалеко от входной двери, в центре полукруга стояли длинный каменный стол и деревянный с мягким сиденьем стул.

Занятия еще не начались, и одаренные подростки только занимали свои места. Всего насчитывалось семнадцать человек — десять парней и семь девушек. Они привычно рассаживались по одному, каждый за своим столом.

Стоило им заметить вновь прибывшего, как шум стал постепенно затихать. Подростки с откровенным любопытством разглядывали новичка, его чересчур чистый кафтан и забинтованную деревянными лубками ногу, тяжело опирающуюся на трость. Было ясно видно, что они пытаются угадать, кто он такой и почему он в сопровождении самого секретаря магистра академии.

В это время в помещение вошел высокий, крепко сбитый мужчина средних лет с резкими чертами лица и жестким, проницательным взглядом. На нем был строгий темно- кафтан, застегнутый на все пуговицы. Ученики на ярусах мгновенно выпрямились за своими столами, и в аудитории повисла идеальная, звенящая тишина, которой не было даже в присутствии Олжа.

Олж сделал шаг вперед, выпрямился и официально обратился сначала к преподавателю, а затем и к замершей аудитории: — Доброе утро, мастер Крон. Юные господа, минутку внимания. По прямому указу Его Императорского Величества в вашу группу зачисляется новый ученик. Его имя — Ярдан. Отныне он будет постигать науки вместе с вами в Начальном дворе. Во избежание возможных недоразумений в будущем, скажу сразу — он магией не владеет от слова совсем.

В аудитории, казалось, даже воздух замер. Подростки на ярусах уставились на парня так, словно у него прямо сейчас вырастали рога или третья рука. Он без искры? Абсолютная «пустышка» среди одаренных, да еще и пришедшая по личному повелению самого императора? Такого история Академии, пожалуй, еще не знала.

Мастер Крон тоже на секунду замер, его брови сошлись на переносице, а взгляд стал еще более проницательным. Он с нескрываемым удивлением смотрел на нового ученика, затем шумно выдохнул и веско произнес:

— Что ж. Указ повелителя для нас — высший закон, какими бы странными ни казались его решения. Добро пожаловать в Академию, Ярдан. Раз уж тебе предстоит сидеть за этими столами, привыкай к нашим порядкам. Поскольку ты пропустил первые одиннадцать месяцев теории, а энергетических каналов у тебя, как я слышу, нет и в помине, сегодняшнее занятие тебе будет воспринять... непросто. А пока занимай любое свободное место.

Олж удовлетворенно кивнул, довольный тем, что все разрешилось, повернувшись к парню, добавил: — Двигай наверх, устраивайся. Я пока отлучусь, но к концу урока вернусь.

Добравшись до самого верхнего яруса, скользнул за пустой стол у окна и со вздохом облегчения опустился на стул, бережно вытянув травмированную ногу в проход. Отсюда, сверху, вся аудитория была видна как на ладони, что вполне его устраивало.

— Итак, — разнесся по аудитории властный, раскатистый голос мастера Крона, мгновенно оборвавший все мысли учеников. — Тема сегодняшнего занятия: «Стабилизация рунных цепочек при перепадах плотности маны».

Для Ярдана этот час превратился в изощренную пытку скукой и абсолютным непониманием. Мастер Крон говорил много, веско и быстро, но для парня его речь звучала как какая-то тарабарщина. Вместо того чтобы заставлять учеников что-то записывать, наставник требовал от них предельной сосредоточенности. Он то и дело выводил пальцем в воздухе сложные, угловатые знаки, которые вспыхивали над его столом тусклым багровым светом, а подростки на ярусах лихорадочно ловили каждое движение его руки. Кто-то пытался незаметно повторять эти пассы пальцами над своим столом, а кто-то испуганно бледнел, когда Крон внезапно называл имя и заставлял ученика самого, по памяти, выстроить в воздухе точно такую же светящуюся цепочку.

Юноша же просто сидел, подперев щеку кулаком и смотрел в окно на проплывающие облака, разглядывал синеватый лед толстых стекол и то и дело растирал затекшую в лубках ногу. Единственное, что он твердо усвоил из этой лекции — магия была сложной, опасной и совершенно непонятной штукой.

Спасение пришло сверху. Высокая часовая башня Академии, чье лазурное свечение на вершине теперь, в разгар утра, поблекло под ярким солнцем, испустила глубокую, мягкую звуковую волну. Этот низкий вибрирующий гул, похожий на отголосок огромной хрустальной чаши, легко проник сквозь стекло стрельчатого окна и заполнил аудиторию, начисто смывая дорожную усталость и заставляя учеников облегченно выдохнуть. Урок был окончен.

Подростки на ярусах тут же расслабились, шумно переводя дух после занятия. Мастер Крон опустил руку, гася в воздухе остатки багровых искр, сухо бросил притихшему классу: «Свободны», и первым размашистым шагом направился к выходу.

Ярдан начал было тяжело подниматься со своего стула, налегая на трость, как высокая входная дверь внизу снова отворилась. В класс, как и обещал, вошел Олж, как всегда подтянутый и суховатый.

— Ну как, голова от терминов еще не пухнет? Впрочем, привыкай, это был только первый час. Я проинформировал мастеров Начального двора, ведущие свои уроки в этом классе, о твоем положении. Так что теперь осваивайся самостоятельно. После обеда дождись меня около столовой, отведу тебя к мастеру Орвису, он будет обучать тебя грамоте.

Класс стремительно пустел. Подростки, переговариваясь и шумно толкаясь в дверях, торопились покинуть аудиторию, чтобы успеть размять ноги за пятнадцать минут перерыва. Но ушли не все.

Внимание парня привлекли две девушки, которые стояли у окна. Одна из них — с густыми темными волосами, гладкими и аккуратно зачесаны назад, закрепляя замысловатую прическу блестящей шпилькой. Другая, вероятно, ее подруга, являлась ее полной противоположностью. И не только по внешнему виду — каштанового цвета волосы были собранны в тугой узел на затылке, отчего казалась выше своего естественного роста. В отличие от своей подруги она неоднократно бросала на него быстрые, цепкие взгляды.

Ярдан сидел неподвижно, лениво наблюдая за ними со своей верхотуры. По тому, как каштановая то и дело косилась на галерку, а темноволосая что-то негромко цедила сквозь зубы, сразу понял — перемывают ему кости.

«Как сороки у забора, — спокойно, без всякой злости подумал он. — Хоть в глуши у колодца, хоть в этой их важной Академии — девки везде одинаковые. Лишь бы языками почесать про новенького».

Но вскоре его внимание переключилось на ученика, который поднялся со своего места и направлялся в его сторону. С виду этот сокурсник был крепким, плечистым, примерно одного с ним возраста. Чистая куртка сидела на нем идеально, без единой складки, а из-под расстегнутого ворота виднелась дорогая тонкая рубаха. Сразу было видно городскую кость — сытый, уверенный в себе, волосы аккуратно подстрижены, а шаг легкий, пружинящий, словно он привык много тренироваться, а не продираться сквозь лесной бурелом. Лицо открытое, но в глазах горело то самое нагловатое пацанское любопытство.

— А этому что от меня надо? — Ярдан продолжал его рассматривать, обдумывая, как ему себя с ним вести.

— Привет. Я Дан, — представился он, покосившись на деревянную трость, и тут же спросил в лоб: — Слушай, у меня в голове не укладывается. Магистр Олж объявил, что тебя по указу Императора зачислили, и тут же говорит, что магии в тебе вообще нет. Это как?

— Насчет указа — это ты у Императора сам спроси. Я и сам ничего не понял. Привезли, одежду эту выдали и сюда определили. Сказали, сиди, может, чему научишься.

Дан озадаченно почесал затылок, но уходить не собирался.

— Да ладно тебе, я ж просто понять хочу, — буркнул он, придвигая стул от соседнего стола. — Мы все тут на одном положении, а тут ты — и вообще без магии.

— Как видишь, и такое бывает. Все когда-то происходит в первый раз.

— Просто чудно это все, — продолжил он, качнув головой. — Получается, тебя привезли, выдали форму, определили в класс и просто велели сидеть на уроках? Но это же Академия магов, тут все вокруг искры крутится! Ладно, мы хоть как-то этот дар контролировать учимся, а ты вообще пустой. Зачем Императору отдавать такой указ ради парня без способностей? Просто так даже Император не стал бы тебя сода зачислять.

— Зачем? Ему, наверно, виднее, сказали сидеть — я и сижу. Кому не нравится, пусть ему все вопросы и задает.

— Ну ты выдал! — хохотнул он, подаваясь вперед. — Вопросы Императору задавать? А ты мне нравишься. Ладно, бывай, — Дан поднялся со стула, небрежно толкнул его ногой обратно к соседнему столу и направился к своему ряду. — Еще поболтаем.

Помещение стало заполняться возвращающими на свои места учениками. А вскоре в аудиторию стремительно вошел Ролн. Заложив руки за спину, учитель истории и законов Империи замер перед учениками, переведя взгляд на новичка. Чисто профессиональное любопытство мастера было вполне объяснимо — не каждый день Император личным указом зачисляет в академию того, кто вообще даже не предрасположен к магии.

Этот урок разительно отличался от утреннего занятия. Здесь не было демонстраций с искрами, а атмосфера в аудитории мгновенно стала давящей. Учитель медленно зашагал вдоль стены, заложив руки за спину. Каждое его слово падало в тишину класса с отчетливым, весомым стуком.

— Магия в Империи — это не привилегия, — бесстрастно начал Ролн. — Это обязательство. Каждый из вас, поступив в нашу академию, перестал принадлежать себе. Статья первая Кодекса Служения гласит: «Дар есть собственность Короны, вверенная носителю для приумножения блага государства».

Он резко остановился и устремил колючий взгляд на первые ряды.

— Кай. С места. Ограничения на применение боевых конструктов в черте городов третьей категории.

Ученик с переднего стола мгновенно вскочил. Вся его утренняя расслабленность слетела мгновенно.

— В черте городов третьей категории применение боевых конструктов разрешено только сертифицированным мастерам Тайной Канцелярии, либо в целях самообороны при условии, что радиус поражения не превышает трех локтей! — без запинки выпалил он.

— Садитесь. К следующему уроку всем подготовить по несколько комментариев к этой статье.

Слушая слова мага, Ярдан с растущим удивлением осознавал, что здесь все устроено иначе. Маги не марали бумагу. Огромные своды законов, бесконечные параграфы и кодексы ученики были обязаны вбивать в собственную голову, выслушивая наставника и тренируя память до полного изнеможения. Любую статью нужно было выдать по первому требованию, слово в слово, без единой запинки.

Звуковая волна объявила об окончании урока, после чего Ролн ровным шагом покинул аудиторию.

В этот раз Ярдан решил выйти на свежий воздух, немного пройтись, заодно и осмотреться.

Он неторопливо шел вдоль живой изгороди, когда он увидел такую картину. Девчонка из другого класса несла в руках большой деревянный короб, который значительно закрывал ей обзор прямо перед собой. В это самое время ученик из их класса, который на уроках оставался совершенно незаметным и постоянно сидел замкнутым в себе — по нелепой случайности столкнулся с этой девушкой. Короб в ее руках опасно накренился, и парень, пытаясь удержать равновесие, ухватился руками за противоположный край ящика.

От сильного удара девчонка шумно, со свистом выдохнула воздух. На ее бледных щеках выступили пунцовые пятна, а злость настолько перехватила горло, что вместо крика наружу вырвался резкий, хриплый, ломающийся полушепот, пронзительно разнесшийся вдоль живой изгороди: «Райв! Ты... ты... пошел вон отсюда! Вечно ты под ногами путаешься! Да я...» Задыхаясь от возмущения, она сделала один яростный шаг вперед, надвигаясь на парня практически вплотную. Райв от такой вспышки совершенно растерялся и замер, не в силах произнести ни слова от нахлынувшего смущения. Он лишь непроизвольно приподнял руку ладонью вперед, а девчонка резко отшатнулась назад, ее задрожавшие пальцы потеряли хватку, и она упустила короб. деревянный ящик с маху полетел вниз и с оглушительным, сухим треском разбился прямо под ногами замерших подростков.

Деревянный короб с маху полетел вниз и с оглушительным, сухим треском раскололся об бордюр аллеи. Запечатанные внутри стеклянные накопители разбились вдребезги, и вырвавшаяся наружу запечатанная магия мгновенно вошла в аварийный резонанс. Раздался резкий, щелкающий звук, и россыпь диких янтарных нитей окутала подростков короткой, но мощной силовой вспышкой. Вместо того чтобы отпрянуть от грохота, парень и девчонка с коротким командным «ой!» физически притянулись вплотную, словно их дернули упругим канатом. Вырвавшийся импульс сработал как вязкий замок: светящиеся кольца маны накрепко свили и стянули вместе плотное зеленое сукно их кафтанов на уровне груди. Их буквально впечатало друг в друга прямо посреди аллеи, а руки парня невольно обхватили сокурсницу за плечи, чтобы просто удержать равновесие и не рухнуть на гравий дорожки. Со стороны это выглядело как невероятно пылкое, страстное объятие над обломками приборов.

На этот громкий треск расколовшегося дерева сразу обернулись несколько учеников, гулявших поблизости. Две сокурсницы в безупречно отглаженных кафтанах, проходившие мимо, одновременно остановились и с легким любопытством оглядели замершую пару. Одна из них — высокая, статная девушка с тонкими столичными манерами — изящно прикрыла рот ладонью и негромко, но очень отчетливо произнесла: «Лада, посмотри-ка. Оказывается, Райв так упорно молчал на лекциях Крона вовсе не из-за скромности. Наш тихий сокурсник просто берег силы для более плотного тактильного контакта с параллельным классом». Ее подруга согласно кивнула и с вежливой, тонкой улыбкой добавила на весь проход: «Ты права, Ася. Бедная Лада из синего потока так спешила сдать приборы, а теперь вынуждена изучать формулы волнового нажима вместе с Райвом. Главное, чтобы учитель не заставил их синхронизировать свои кафтаны в лаборатории до самого ужина».

— Райв, ты же о такой возможности и мечтать не смел! — раздался из толпы громкий, веселый мужской голос со стороны Синего класса. — Платоническая любовь, конечно, хороша, но уже и взрослеть пора! Не упускай возможности, держи крепче! — Плотное полукольцо зевак отозвалось дружным, сдержанным смешком, и тут же с противоположного края аллеи, прямо над обломками разбитого короба, раздался едкий девичий выпад: — Лада, посмотри на Райва, он же весь сияет от счастья! Бери с него пример и перестань злиться. Мы, конечно, понимаем, что свадьба не сегодня, но начало к сближению уже проложено! — Подростки вокруг начали открыто улыбаться, переглядываясь и смакуя каждую деталь нелепого ЧП, пока запертые в упругих янтарных нитях маны Райв и Лада сгорали от стыда под этим перекрестным обстрелом сотен чужих глаз. Ярдан, спокойно стоявший у живой изгороди вместе с остальными, молча наблюдал, как быстро и безжалостно эти ученики умеют сводить любую чужую неловкость к едким шуткам.

Потеряв интерес к чужой нелепой драме, он спокойно развернулся и первым, не дожидаясь финала перепалки, направился обратно в класс. В прохладной аудитории еще царила утренняя тишина пустого зала. Парень поднялся на свой верхний ярус, устроился за гранитным столом и стал молча наблюдать, как через несколько минут коридоры наполнились шумом. Одноклассники ровным потоком возвращались на свои места, наперебой и с явным удовольствием обсуждая аварию на аллее. По рядам разносились смешки, обрывки фраз про Райва и Ладу, а также едкие девичьи комментарии о платонической любви. И когда послышалась уже привычная звуковая волна, возвещающая о начале третьего урока, гул в зале мгновенно оборвался.

Дверь аудитории распахнулась, и в наступившей тишине быстрыми, уверенными шагами вошла мастер Нера.

Ее появление неуловимо изменило само пространство класса. Она не носила академических мантий — на ней было простое, лаконично скроенное платье из плотной темной ткани, не стесняющее движений, а волосы перехвачены на затылке широким серебряным обручем

Прошла к центру, мягко окинула взглядом ряды и остановилась на Ярдане. Ее глаза, глубокие и непривычно спокойные, задержались на нем чуть дольше, чем на остальных, но ни удивления, ни предвзятости в них не отразилось.

— Поскольку сегодня к нам присоединился новый ученик, — ровно произнесла она, переводя взор на остальной класс, — не будет лишним напомнить еще раз основные правила безопасности при работе с внутренним источником. На моих занятиях вы не сотворяете заклинания, вы усмиряете их основу.

Оставьте мысли о параграфах за порогом, — ее голос, негромкий, но отчетливо слышный в каждом углу, словно остудил разогретую предыдущим уроком аудиторию. — Законы Империи защищают вас снаружи. Здесь мы учимся защищать себя изнутри. Ваша искра — это не только сила, это пожар. И если вы не обуздаете его штилем собственного разума, он выжжет вас дотла.

Она сделала едва заметный жест рукой.

— Достать камни. В гнезда.

Тут же послышался глухой, дробный стук. Ученики синхронно полезли в свои поясные мешочки. Ярдан краем глаза наблюдал за их движениями: каждый извлекал на свет небольшой, размером с голубиное яйцо, тускло- минерал. Поверхность этих камней-накопителей казалась безжизненной, пока ученики один за другим не начали опускать их в специальные медные углубления, вмонтированные прямо в деревянную толщу столов

— Помните: минералы-накопители перед вами — это одновременно и ваш тренажер, и ваш строгий судья. Вы легко можете обмануть меня или себя, выпрямив спину и сделав вид, что абсолютно спокойны. Но изменчивую ману, которая напрямую зависит от ваших эмоций, обмануть невозможно. Камень сработает как безупречное зеркало. Он впитает излишки пробужденной вами энергии и тут же выдаст наружу ваше истинное состояние. Малейшая фальшь, затаенная злость или паника мгновенно отразятся на его цвете и пульсации.

Она медленно пошла между рядами, заложив руки за спину.

— Кроме того, в вашем возрасте, пока искра нестабильна и опасна, эти камни служат для вас громоотводом. Оставь бушующую силу запертой внутри себя без четкого направления — и она легко обернется спонтанным выбросом, способным разнести половину этого класса. Медное гнездо и минерал безопасно заземлят этот ментальный пожар, приняв удар на себя. Поэтому на моих уроках дисциплина ума превыше всего.

Наставница заметила пустое место перед Ярданом, но не сделала ему ни единого замечания. Вместо этого она плавно пошла между рядами.

— Закройте глаза, — скомандовала Нера. — Опустите ладони на столы, но не касайтесь самих камней. Почувствуйте их присутствие через дерево и медь. Дышите ровно. Вдох — и вы собираете всю суету, весь страх не соответствовать, всю злость. Выдох — и вы отпускаете это наружу. Оставляйте внутри только чистую, прозрачную пустоту.

Класс погрузился в глубокое, синхронное дыхание. Ярдан тоже закрыл глаза — не потому, что надеялся что-то поймать, а чтобы не выделяться и осмотреться внутренне. Вокруг него с каждым выдохом подростков атмосфера становилась плотной, почти осязаемой.

— Теперь потянитесь внутрь себя, — тихо, убаюкивающе вела их за собой Нера. — Нащупайте ту точку, где синяя чаша оставила свой след. Ваша мана — это стоячая вода. Не тревожьте ее. Направьте каплю этого покоя через ладони в медные гнезда. Поделитесь балансом с камнем.

Ярдан сидел, прижав ладони к прохладному дереву стола. Он честно пытался заглянуть «внутрь себя», но находил там только привычную, глухую пустоту. Никакой маны, никакого отклика.

Но у остальных процесс пошел. Послышался тихий, едва различимый гул. Он приоткрыл один глаз и увидел, как, невзрачные камни на столах учеников начали оживать.

У одного из учеников на переднем столе накопитель слабо, прерывисто запульсировал мутным голубоватым светом — парень явно нервничал, его дыхание сбивалось, и камень отражал это внутреннее напряжение неровными вспышками. Мастер мягко опустила руку ему на плечо, и пульсация того стала ровнее.

Нера медленно шла мимо них, регулируя этот невидимый оркестр эмоций и сил короткими замечаниями. Когда она поравнялась со столом Ярдана, она остановилась. Ее взгляд скользнул по его пустым ланям и холодному медному гнезду.

Он не шевелился, ожидая, что она скажет. Но наставница лишь едва заметно, ободряюще кивнула ему.

— Покой, — негромко произнесла она. — Это не обязательно отсутствие магии. Иногда покой — это умение оставаться скалой, когда вокруг бушует чужой шторм. Учись держать этот баланс. Тебе он понадобится больше, чем им.

Она прошла дальше, оставив юношу наедине со своими мыслями под глухой, завораживающий гул сияющих вокруг камней. Из всех уроков этот, пожалуй, был самым наглядным: он четко видел границу между собой и теми, кто сидел в этом классе. Они плавили камни своим внутренним огнем. Ему же предстояло научиться выживать в этой комнате, оставаясь абсолютно холодным.

Постепенно, по знаку наставницы, ученики один за другим начали выходить из транса. Сияние в медных гнездах медленно угасало, камни вновь становились тусклыми, и и безжизненными. Нера дождалась, пока все уберут накопители обратно в поясные мешочки, и мягко объявила об окончании часа.

Короткий перерыв пролетел незаметно. Подростки едва успели размять затекшие ноги и перевести дух после концентрации, как в аудиторию размашистым шагом вошел следующий наставник.

Мастер Ирвин выглядел на удивление молодо для преподавателя Академии — подтянутый, сухощавый мужчина лет тридцати пяти, с коротко стриженными темными волосами и цепким, проницательным взглядом. На нем был строгий суконный колет, застегнутый на все пуговицы до самого подбородка. Никакой вальяжности или академической небрежности: каждое его движение было выверено, стремительно и точно.

Он прошел к центру и сразу же повернулся к классу, не тратя времени на приветствия.

— Четвертый час. Общая теория взаимодействия стихий, — отчеканил Ирвин. Голос у него был под стать внешности — резкий, бодрый, без малейшего намека на усталость в конце учебного дня. — Сразу предупреждаю: те, кто считает магию стихий «проявлением чувств» или «свободным полетом души», могут оставить эти бредни для дешевых романов. Магия — это жесткая структура. Это геометрия и точный расчет. Огонь не горит просто потому, что вы разозлились. Он горит потому, что вы правильно подали ману в конструкт и создали условия для детонации среды.

Он прошелся вдоль первого ряда, заложив руки за спину, и на мгновение задержал взгляд на Ярдане с его тростью, но тут же переключился на остальных.

— Сегодня мы разбираем базовый конфликт первого порядка: Вода и Огонь. Многие думают, что они просто уничтожают друг друга. На самом деле при правильном пересечении векторов они создают кинетическое расширение — пар, давление, толчок. Напрягите память. Дан, с тебя начнем. Какое минимальное количество маны стихии Воды нужно подать навстречу простейшей искре Огня, чтобы получить чистый пар, а не просто залить огонь водой? Каково это соотношение?

Дан который только-только расслабился после урока Неры, заметно подобрался и нахмурился, судорожно вспоминая формулировки. Схемы и формулы стихий были от него бесконечно далеки, но этот, почти инженерный напор Ирвина заставлял слушать его предельно внимательно.

Весь оставшийся час мастер Ирвин безжалостно гонял учеников по простейшим формулам сопряжения стихий. Он то и дело демонстрировал классу сложные геометрические чертежи — переплетения линий, векторов и числовых обозначений, которые новоявленным магам приходилось выстраивать и просчитывать прямо в уме. Ярдан в эти схемы даже не всматривался, но из самой речи наставника жадно вылавливал крупицы логики: теперь он хотя бы примерно понимал, что магия в этом мире подчиняется жестким законам, похожим на законы механики или строительства.

По окончании урока учитель свернул свои чертежи с той же стремительной точностью, с какой вел урок, и, не прощаясь, покинул аудиторию. Подростки начали неторопливо подниматься из-за столов. Ярдан взял свою трость и вместе со всеми направился к выходу. С непривычки голова после обилия терминов действительно слегка гудела, а желудок уже настойчиво напоминал о том, что пришло время обеда.

В столовой он, получив свою порцию густого, дымящегося овощного супа и большого куска обжаренного мяса, уселся за ближайший свободный стол. Ел не спеша, не обращая ни на кого внимания. Расправившись с обедом, поднялся и направился к выходу из обеденного зала.

Олж, как и обещал, уже ожидал его неподалеку, лениво посматривая на проходящих мимо учеников. Увидев Ярдана, сразу подошел прямо к нему.

— Ну что, идем осваивать грамоту?

Юноша молча кивнул, и последовал за своим провожатым.

Мастер Орвис показался похожим на старого, высохшего ворона: худой, сутулый, с острым длинным носом и быстрыми, на удивление зоркими глазами. Но больше всего парня поразила его манера говорить — она значительно отличалась от стилей других мастеров. Он говорил певуче, плавно и просто, без мудреных академических терминов, словно деревенский сказитель.

— Так, значит, грамотой совсем не владеешь, — негромко, нараспев произнес мастер, разглядывая нового ученика. Он не стал вздыхать или сокрушаться об упущенном времени.

Олж, убедившись, что коллега принял парня, коротко кивнул и молча вышел, прикрыв за собой дверь.

Учитель словесности даже не повернулся на стук закрывшейся двери. Вместо этого он достал из-под стола небольшую гладкую дощечку, посыпанную тонким слоем речного песка, и протянул заостренную деревянную палочку.

— Садись ближе. Раз уж мне суждено обучить тебя этой премудрости, не станем терять время, начнем прямо сейчас. Нарисуй-ка мне на песке птичий след. Обычный, трехпалый, какой птицы оставляют на сырой земле у реки. Посмотрим, как твоя рука слушается.

Ярдан взял палочку. Задание показалось странным, но простым. Он уверенно провел по песку три линии, сходящиеся в одной точке, — точь-в-точь как отпечаток цапли на речной отмели.

Мастер наклонил голову, разглядывая рисунок, и удовлетворенно хмыкнул.

— Рука не дрожит, глаз верный, — так же певуче протянул он, разглаживая песок ладонью, отчего след мгновенно исчез. — Вот видишь, ты уже умеешь оставлять знаки, которые я могу прочесть. А теперь представь, что этот птичий след — это не просто птица. Это знак, который означает звук...

Они засиделись до позднего вечера. Орвис оказался чертовски терпеливым, но въедливым стариком. Он не требовал зубрить правила, а заставлял связывать незнакомые знаки с тем, что тот хорошо знал: изломом ветки, формой капкана, изгибом речной волны. К концу часа пальцы ныли от непривычного напряжения, выводя палочкой на песке первые пять букв имперского алфавита.

Когда, наконец, вернулся в свою комнату, сил не осталось ни на мысли, ни на переживания. Он рухнул на кровать прямо в одежде и мгновенно провалился в сон без сновидений.

Следующее утро началось непривычно рано. Едва успел умыться и привести себя в порядок, как в дверь его комнаты коротко и властно постучали. На пороге стоял Олж. Как всегда, безупречно собранный и исполнительный секретарь магистра не выказывал ни капли утренней сонливости.

— Доброе утро, новичок, — хмыкнул все тот же новоявленный опекун, проходя внутрь и критически осматривая скромное жилище парня. — У меня для тебя новости, и, поверь, для кого-то в этих стенах они стали бы настоящим благословением. Магистр Хорн лично пересмотрел твое расписание. С сегодняшнего дня твое обучение немного меняет направление.

Ярдан молча оперся на свою трость, внимательно слушая секретаря.

— Ты частично освобожден от общей программы теоретиков, — отчеканил Олж. — Можешь больше не посещать занятия мастеров Крона и Ирвина. Просчет рунных цепочек в уме и высшая геометрия стихий тебе пока ни к чему, раз уж ты не можешь пропустить через себя чистую ману. Но не обольщайся: уроки Ролна по законам и истории остаются в силе. Магистр считает, что иерархию и указы императоров ты обязан знать на зубок, как и любой в этих стенах. Также в классе ты по-прежнему будешь присутствовать на уроках мастера Неры — ее занятия по концентрации и контролю ума тебе необходимы.

Он сделал паузу, давая парню усвоить информацию, а затем продолжил:

— В освободившееся время ты переходишь на индивидуальное обучение. Первая твоя обязанность — это грамота. Будешь ежедневно пропадать у мастера Орвиса, пока не начнешь без запинки читать и выводить имперские знаки на его песочном столе. Ну а чтобы ты окончательно не заплесневел за букварями, вторую половину дня будешь проводить на полигоне. Магистр закрепил тебя за мастером Торном. Физическая подготовка.

При упоминании Торна Олж сочувственно, но с долей иронии прищурился.

— Торн — мужик суровый, спуску не дает даже полноценным магам, а уж из тебя он выжмет все соки. Но раз у тебя в руках только деревянная палка, ты должен научиться владеть ей так, чтобы никто не смог подобраться близко. Собирайся, Орвис уже ждет тебя. Песок сам себя не расчертит. Но сначала — завтрак.

До столовой они дошли в молчании. Утренний зал был заполнен сонной сутолокой: ученики лениво переговаривались, на ходу дожевывая сытные пшеничные лепешки и запивая их горячим сбитнем. Ярдан быстро управился со своей порцией, стараясь не раздумывать о том, что ждет его во второй половине дня на полигоне у загадочного мастера Торна. Сейчас его ждал песок.

Сразу после завтрака юноша самостоятельно направился к кабинету словесности. Дорогу после вчерашнего запомнил хорошо.

В кабинете мастера было просторно и хорошо освещено. Высокие окна, выходящие во внутренний двор, давали достаточно чистого дневного света, чтобы можно было без напряжения разбирать даже самый мелкий почерк. В воздухе приятно пахло сухими травами и легким ароматом древесного масла, которым натирали мебель.

Сам старик уже сидел у демонстрационного стола. Его внимательные черные глаза цепко блеснули из-под складок темной мантии, едва его новый ученик переступил порог.

— Пунктуальность — хорошее качество для того, кто начинает с нуля, — певуче проговорил Орвис, медленно поднимаясь. — Подойди к столу.

Ярдан приблизился и взглянул на длинный деревянный стол, в центре которого на специальном подносе был рассыпан идеально ровный, матовый слой мелкого кварцевого песка. В лучах солнца каждая песчинка слегка поблескивала, делая поверхность похожей на чистый холст. Вчерашняя линия, которую прочертил мастер, исчезла — песок снова был безупречно разглажен.

— Имперское письмо — это не просто закорючки, — размеренно объяснял учитель, заложив длинные худые руки за спину. — Каждый знак имеет свою геометрию и баланс. Сегодня мы изучим три базовых символа: Опора, Власть и Граница. Без них ты не прочтешь ни одного указа, не поймешь ни одного закона. Начнем с Опоры. Смотри внимательно.

Орвис чуть наклонился. На этот раз он не стал действовать магией — он медленно опустил костлявый указательный палец на песок и плавным, но жестким движением провел вертикальную черту, завершив ее двумя короткими штрихами у основания. На белой поверхности остался четкий, глубокий след, отбрасывающий ровную тень.

— Твой черед. Повтори. И помни: рука не должна дрожать. Если линия вильнет — знак станет нечитаемым. Если ошибешься, просто разгладь песок ладонью и начни заново.

Урок словесности пролетел незаметно, хотя пальцы к концу часа изрядно устали от непривычной работы. Парень упрямо разглаживал кварцевый песок ладонью раз за разом, пока знак «Опора», а за ним «Власть» и «Граница» не начали выходить ровными и четкими. Мастер лишь удовлетворенно кивал, его черные глаза внимательно следили за каждым движением новичка. Под конец занятия старик плавным взмахом руки окончательно стер все линии, вернув столу первозданную гладкость.

— На сегодня достаточно, — певуче произнес ворон-учитель, пряча руки в складки мантии.

Ярдан поклонился наставнику, взял трость и поспешил в общую аудиторию своего класса.

Первым был урок мастера Ролна. Въедливый историк не сделал для парня никакой скидки на то, что тот только вчера появился в Академии и пока не умеет читать. Наоборот, спрашивал с него с удвоенной строгостью, заставляя воспринимать все исключительно на слух. Историк расхаживал между рядами, чеканя параграфы имперского кодекса, и то и дело заставлял юношу повторять вслух права и обязанности младших чинов. Подростки вокруг сочувственно вздыхали, а парень до боли сжимал пальцами надоедливую трость, изо всех сил стараясь удержать в памяти громоздкие формулировки законов.

Затем последовал урок с мастером Нерой. Единственная женщина среди наставников Желтого класса принесла с собой атмосферу абсолютного, почти осязаемого спокойствия. Едва ее легкие шаги раздались у порога, весь гомон в аудитории мгновенно утих. Нера была одета в простые, струящиеся одежды светлых тонов, а ее мягкий, но внимательный взгляд, казалось, видел каждого ученика насквозь.

— Приветствую вас, — тихо произнесла наставница, и ее голос удивительным образом долетел до самых задних рядов. — Достаньте накопители. Оставьте суету за дверью.

Ярдан, как и остальные, послушно опустил руку в медное гнездо, вмонтированное в край его стола, и выудил оттуда , матовый камень-накопитель размером с кулак. Парень прекрасно знал, что магии в нем нет, и этот артефакт в его пальцах не вспыхнет мягким светом, как у сидящих рядом подростков. Однако присутствие на этом уроке для него было обязательным по решению магистра.

— Закройте глаза, — размеренно велела Нера, плавно прохаживаясь между рядами. — Не пытайтесь силой вытолкнуть ману. Найдите тишину внутри себя. Поймайте баланс между дыханием и мыслями. Передайте это спокойствие камню.

Для Ярдана этот час стал настоящим спасением после давящих параграфов Ролна. Ему не нужно было ничего чертить или заучивать. Он просто закрыл глаза, оперся ладонью на прохладный камень и сосредоточился на собственном дыхании. Парень учился заглядывать внутрь себя, унимать гул в уставшей голове и выравнивать эмоции. Камень в его руках так и оставался холодным и мертвым, но сам парень чувствовал, как к нему возвращается энергия и ледяное хладнокровие.

По окончании третьего урока, Нера мягко улыбнулась: — На сегодня все. Сдайте накопители.

Ученики зашумели, возвращая артефакты в гнезда, и класс дружно начал подниматься со своих мест. Пришло время четвертого урока — физподготовки. Весь класс, переговариваясь и шумно обсуждая предстоящее занятие, направился к выходу из учебного корпуса, в сторону тренировочного полигона. Юноша, опираясь на свою верную трость, шел вместе со всеми, понимая, что впереди его ждет суровый мастер Торн.

Мастер Торн уже ждал их в центре этой площадки, заложив крепкие руки за спину. Приземистый, широкий в плечах мужчина в глухом кожаном жилете поверх обычной холщовой рубахи окинул прибывающих цепким, оценивающим взглядом. Вдоль невысокой каменной ограды, отделявшей площадку от парковых аллей, на деревянных стойках ровными рядами лежали деревянные мечи, массивные щиты, обтянутые грубой кожей, и длинные тренировочные шесты.

Торн не стал тратить время на лишние приветствия или перекличку. Короткий взмах его ладони заставил класс быстро, без лишней суеты разомкнуться на ширину вытянутых рук, заполнив ровными шеренгами всю мощеную площадку. Ярдан привычно сместился в самый задний ряд, поближе к раскидистым ветвям парковых деревьев, чтобы не мозолить мастеру глаза. Со своего места он внимательно следил за Торном: этот человек двигался на удивление плавно и бесшумно для своей грузной фигуры, словно привык годами экономить каждое движение.

— Первый ряд, разобрать снаряды. Остальные — замереть в стойке, — голос Торна прозвучал негромко, но долетел до каждого угла площадки, заставив парней из столичных семей тут же подобрать животы. — Сегодня проверяем баланс и плотность хвата. Маг без крепкой опоры в ногах — это просто летающий мешок с маной.

Находясь в стороне от учеников, первыми разобравших шесты, Ярдан мысленно представлял, как бы он сам использовал это дерево в реальном поединке с противником. Сокурсники двигались привычно и слаженно — за год обучения ученики наработали хорошую хватку, и даже девушки перехватывали окованные брусья без лишней суеты. Парень внимательно следил за тем, как Торн заставляет их распределять вес тела. Лесной опыт подсказывал свои ходы для ближнего боя, но здешняя академическая техника требовала совершенно иного баланса, ориентированного на защиту. Парень примерял эти строгие, выверенные стойки к собственным рукам, просчитывая, как удержать равновесие и не завалить корпус, если придется принимать на себя встречный удар.

Мастер Торн перемещался между шеренгами, короткими касаниями ладони исправляя малейшие наклоны плеч или неверный разворот стопы. Под его хмурым взглядом Желтый класс удерживал шесты на вытянутых руках, и по напряженным лицам сокурсников было видно, сколько сил требует эта статичная стойка. Парень продолжал стоять неподвижно, но внутренне уже полностью включился в ритм урока. Таежные вылазки и опасные стычки с хищниками, когда от верного удара рогатины зависела жизнь, приучили его чуять опасность за версту и никогда не расслабляться. Сейчас этот опыт помогал ему на лету схватывать строгие правила академического боя, отделяя зерна от плевел.

Когда отработавшие шеренги одна за другой вернулись на свои места, пришел черед последнего ряда.

Время ожидания вышло. Шагнув вперед рука об руку со своими сокурсниками, парень приблизился к невысокой каменной ограде и протянул руки к свободному шесту. Когда ладони сомкнулись на гладком, прохладном дереве, Ярдан сразу ощутил, что брус сбалансирован безупречно — металл на концах давал ровный, правильный противовес. Вернувшись на свою точку и вскинув оружие на уровень груди, он замер, ожидая первого замечания мастера. Однако Торн лишь взглянул на него и прошел мимо. Для парня это был добрый знак: коль наставник промолчал, значит, начальная стойка лесного жителя оказалась достаточно точной, чтобы не ломать общий строй класса.

Наконец пришло время, когда Торн остановился в центре площадки и коротко рубил ладонью воздух:

— Сдать снаряды. На сегодня свободны.

Две недели пролетели для Ярдана сплошной, плотной полосой, в которой стерлись границы между днями. Первоначальная оглушительность столичной Академии медленно уступала место привычной рутине. Парень осваивался так, как умел: не ища друзей и не пытаясь выделиться, а только пристраиваясь к жесткому ритму нового уклада.

Его левая нога благодаря лекарственному холоду мастера Фабия и дегтярным мазям Палаты наконец полностью зажила. Отек сошел без следа, порванные жилы укрепились, и тупая, изнуряющая ломота больше не грызла сустав при каждом шаге. Едва лекарь подтвердил, что сустав пришел в норму, парень первым же делом заглянул к Олжу и вернул ему опостылевшую трость с костяным набалдашником.

На уроках мастера Ролна он впитывая информацию как губка. Его цепкая память, не испорченная избытком лишней информации, запоминала все, что говорилось на уроке. Для него это были не просто параграфы — это была карта незнакомого, опасного мира, в котором ему предстояло выжить.

А вот часы у мастера Неры стали временем законного, глубокого отдыха. Пока класс медитировал, пытаясь укротить капризную ману, парень закрывал глаза и просто отдыхал.

С сокурсниками парень держался особняком. За год в классе уже сложился свой мирок — со своими компаниями, подростковыми драмами и личными границами. В нем не нашлось для него места. Он и сам не шел к ним навстречу. Неторопливый шаг по сухим, прогретым солнцем дорожкам на удивление легко настраивал на нужный лад, позволяя наконец спокойно обдумать все то, на что не хватало времени в суматохе учебного дня.

Он посмотрел на свои ладони:

«В лесу я знал, как выжить. Здесь эти навыки никому не нужны. Магии во мне нет, грамоту только начал грызть, а законы Империи пока звучат как тарабарщина. Клев бы уже нашел выход, он всегда знал, куда ткнуть, чтобы выжать монету. А я...» Он сжал кулак, чувствуя, как под кожей тихо пульсирует шрам от змеиного яда. «...А я пока просто сижу и жду. Но ждать вечно не получится».

Неподалеку раздался крик.

В тени небольшой аллеи двое учеников, устроившись подальше от посторонних глаз под густой кроной старого вяза, вели между собой тихий разговор:

— Рони, если я прямо сейчас не устрою какую-нибудь пакость, я просто сдохну от скуки, — нарушил молчание Тир, завистливо глядя на сонных птиц в листве.

Рони, сидевший на корточках рядом и сосредоточенно ковырявшийщепкой трещину в каменном бордюре, даже головы не повернул.

— Сдыхай, — спокойно разрешил Рони, даже не прервав своего занятия. — Земля будет пухом. По крайней мере, на твоих похоронах мне не придется выслушивать нотации от мастера Крона о том, как недостойно истинных магов красить усы спящим кураторам. Сиди смирно, Тир. Дай хотя бы один полдень прожить без того, чтобы нас не волокли к начальству. Меня в это не вмешивай.

— Да я тебя и не вмешиваю, ты только посмотри! — Тир обиженно фыркнул, но тут же заговорщицки придвинулся ближе, ткнув приятеля локтем в бок. — Все уже готово, Рони. Сама механика сработает, без нашего участия. Помнишь, как смотритель полчаса назад бросил кожаный шланг у мостика и ушел куда-то?

Тир хитро прищурился, вытирая вспотевший лоб рукавом кафтана, и указал пальцем сквозь кусты на деревянный настил через ручей. — Половицы там от жары рассохлись и гуляют. Так вот, пока никого не было, я залез под мостик, прикрутил этот толстый шланг к опорной балке, а медный раструб вывел аккурат в щель между досками, прямо по центру. Еще и клапан деревянной щепкой заклинил под весом верхней доски. Расчет чистый: кто-нибудь наступает на шаткую половицу, она уходит вниз, щепка вылетает, и снизу бьет такой напор от водонапорной башни, что кафтан до ушей завернется! И главное — мы сидим тут, в тенечке, а оно само сработает.

— Твое «само сработает» обычно заканчивается тем, что мы сидим на хлебе и воде, — глухо буркнул он, пристально вглядываясь в просветы между кустами. — И вообще, раскатал губу. В такую жару по саду три калеки в час ходят, все в комнатах плавятся. Будешь до вечера тут сидеть и ждать своего дурака? Хотя, вон, смотри, твои первые «жертвы» пожаловали.

Тир резко подался вперед, почти уткнувшись носом в пахучую листву вяза, и вгляделся в дорожку. Из-за поворота аллеи, лениво обмахиваясь кружевными платками и громко шушукаясь, выплыли две девчонки в свежих, идеально отутюженных кафтанах параллельного класса. Они шли под ручку, полностью увлеченные какой-то столичной сплетней, совершенно не смотрели под ноги и уверенно держали курс прямо на злополучный деревянный настил.

— Ой-е... — Тир резко сглотнул, чувствуя, как внутри все похолодело, а азарт мгновенно сменился паникой. — Тормози... Хоть бы они мимо наступили, хоть бы свернули...

Но было поздно. Одна из подруг, увлеченно взмахнув рукой в такт своему рассказу, уверенно и размашисто наступила прямо по центру мостика. Рассохшаяся от зноя половица с глухим стуком подалась под ее весом, прожимая клапан, и в то же мгновение из-под настила с оглушительным хлопком рванул яростный, белый от давления гейзер, ударив девчонкам аккурат под пышные школьные юбки.

Раздался дикий, оглушительный дуэт девичьих воплей, который эхом раскатился по всему сонному саду.

Тир на балюстраде испуганно сжался, инстинктивно втянув голову в плечи, словно этот визг мог физически его достать. Он заткнул рот ладонью, от ужаса и подступающего истерического хохота одновременно. Рони же, не говоря ни слова, молниеносно схватил приятеля за шиворот кафтана и с силой дернул вниз, заставляя распластаться на земле за густыми ветками вяза, подальше от греха.

— Бежим, гений, пока нас не подвесили, — бешено зашептал Рони, уже пригибаясь и пятясь задом вглубь аллеи.

В это же время Магистр Хорн, выбрав в своем личном расписании свободное время, спокойно отдыхал в тени аллеи. Раздавшийся крик заставил его напрячься: «Что там за шум? Опять первокурсники не удержали бытовую искру? Нет, звук не тот... Это же хлопок водяного клапана. Напор из башни!» Хорн открыл глаза, на ходу застегивая верхние пуговицы кафтана, и коротким, резким движением ладони придавил рвущийся гейзер, силой мысли заставив воду бессильно опасть обратно под доски. «Так, девчонки целы, только мокрые и визжат на весь сад — ладно, с этим позже разберемся. А вот что это вообще было? Старый садовый шланг? Сам по себе он под давлением так не выстрелит, да и раструб торчит аккурат из щели. Кто-то очень аккуратно его там закрепил». Хорн медленно повернул голову к густым кустам старого вяза, безошибочно вычисляя единственный пригодный для наблюдения пятачок, откуда шутники могли любоваться делом своих рук.

Магистр медленно поднялся со скамьи и, быстро шагая по гравийной дорожке, направился прямиком к раскидистому вязу.

«Ну конечно, лучшая точка обзора, — хладнокровно констатировал Хорн, замечая сквозь густую листву едва уловимое шевеление двух форменных воротников. — И сидят тихо, как мыши в крупе. Самое время преподать им незабываемый урок по практической механике».

Остановившись в паре шагов от засады, он скрестил руки на груди и негромко, но так, что у парней внутри все заледенело, произнес:

— Инженерная мысль, признаю, работает недурно. А вот маскировка на местности никуда не годится. Вылезайте. Обещаю, скучно вам ближайший месяц точно не будет.

Услышав крик, Ярдан резко замер на месте, и все его мысли о собственной бесполезности мгновенно вылетели из головы. Вскинув голову, его взору предстала нелестная картина: из-под деревянного настила, на котором находились две ученицы, прямо в них снизу вверх бил яростный грязно-гейзер. Поток воды сработал как таран: одной из девчонок мощный напор из-под досок мгновенно задрал юбку вверх, бесстыдно вывернув подол куполом до самого лица и обнажив промокшее нижнее белье вместе с худыми, облепленными грязными брызгами ногами. Вторая девчонка от неожиданного удара и скользких досок не удержалась, взмахнула руками и с глухим стуком повалилась набок, прямо в свежую лужу у мостика.

Не успел парень сделать и шага в их сторону, как водяной столб, словно наткнувшись на невидимый потолок, разом потерял всю свою силу и шумно опал обратно под настил.

В наступившей внезапной тишине было слышно только, как с мокрых листьев и одежды шлепают крупные капли. Лишившись поддержки водяного столба, мокрая ткань опала обратно, облепив девчонку с головы до ног точно грязный кокон.

Ярдан перевел взгляд чуть дальше по аллее. Из тени раскидистого дерева уже поднимался магистр Хорн. Лицо его было абсолютно спокойным, но этот холодный, рассудительный вид не предвещал ничего хорошего.

Девчонки еще даже не успели опомниться от шока. Упавшая так и замерла в грязи на четвереньках, ошалело хватая ртом воздух, а вторая стояла столбом, зажмурившись и, размазывая воду по лицу, чтобы хоть что-то увидеть.

А вот Хорн действовал соответственно. Он сделал несколько размеренных шагов по гравию и остановился в упор перед густыми кустами старого вяза.

Юноша, замерев на дорожке, с легким оцепенением наблюдал, как из кустов, жалобно сгорбившись и бледнея на глазах, под ледяным взором магистра Хорна начинают уныло выползать двое незнакомых ему парней.

Он так и стоял на дорожке, пока Хорн уводил притихших, уныло плетущихся парней в сторону главного корпуса. На аллее на секунду воцарилась тишина, но длилась она недолго. Хлопок давления и девичьи крики все-таки привлекли внимание — из глубины парка, со скамеек и соседних дорожек к мостику потянулись другие ученики.

Подходили не спеша, с любопытством. Кто-то на ходу попытался отпустить привычную колкость, но, подойдя ближе и оценив масштабы, тут же осекся. Шутить было не о чем. Перед ними стояли две по уши испачканные, насквозь промокшие сокурсницы, и ситуация выглядела не забавно, а откровенно унизительно. Вокруг мостика образовалось неловкое, липкое кольцо из пары десятков человек. Все смотрели, но никто не решался подойти или заговорить.

Ярдан перевел взгляд на девчонок. В их поведении не было ни напускной истерики, ни слез, ни криков о помощи. Та, что упала, поднялась сама, жестко проигнорировав чью-то нерешительно протянутую руку. Лицо ее было в грязных потеках, но челюсть сжата так, что побелели скулы. Вторая молча помогла ей одернуть мокрую, облепившую ноги ткань одежды.

Они не стали ни оправдываться, ни прятать лица. Вместо этого синхронно, словно договорившись, высоко задрали подбородки и твердым, быстрым шагом пошли прямо сквозь толпу в направлении жилых корпусов. И толпа — эта гордая, одаренная магией толпа — послушно и молча расступилась, пропуская их и провожая неловкими взглядами. В их уходе, несмотря на капающую с подолов грязную воду, было столько ледяного достоинства, что никто не посмел даже шепнуть вслед.

Парень проводил их глазами, и в этот момент внутри него словно встала на место какая-то важная деталь.

Он посмотрел на расходящихся учеников, которые теперь тихо, вполголоса обсуждали случившееся. Минуту назад они казались ему хозяевами жизни, высшей кастой, на которую он смотрел снизу вверх. А сейчас он ясно увидел: магия вообще ни при чем. Она не дает ума, не дает стержня и не спасает от позора. Сила этих двух девчонок, заставившая толпу заткнуться, была чисто человеческой. А сама толпа... они были ведомыми. Они зависели от чужого мнения, от общего настроения, от того, действительно ли им смешно. Они просто не умели реагировать самостоятельно.

Его собственная «невидимость», статус пустоцвета, который еще утром казался проклятием, вдруг повернулся другой стороной. Это был щит. Пока они слепо тыкались в своих правилах и чужих ожиданиях, он мог стоять в стороне, видеть их насквозь и просчитывать на два хода вперед.

Обида, выжигавшая изнутри, окончательно утихла, оставив после себя странное, холодное спокойствие. Ярдан поправил воротник, развернулся и пошел дальше по аллее к управленческому крылу. Шаг его стал легче и увереннее. Он все еще не знал, кем именно станет в этой академии, но теперь он точно знал, кем никогда не будет.

Первым шел купец Савва с его тремя ночными возами контрабандного сукна. Ниже значились имена двух старших подмастерьев из Кузнечного ряда, которые втихую скупали у бродяг ворованный лом и обрубки путейских цепей без имперских ярлыков, чтобы переплавлять их на дешевые лемеха. На соседнем листе значились имена троих судейских клерков из младшей избы, чьи долги местным каталам в «Гнилой вехе» уже превысили их годовое жалованье.

Каждая строчка здесь была рычагом. На самый верх исписанной стопки легли два чистых, плотных бланка из плотной бумаги. В правом нижнем углу каждого листа горел четкий, пахнущий свежей мастикой оттиск красной печати Пошлинного приказа. Писец Влас не обманул — страх перед судейским столбом заставил его вынести бланки вовремя.

Осторожная подушечка пальца прошлась по рельефным краям оттиска. Эти два листа стоили дороже всей серебряной заначки — настоящие ключи от ворот Нижнего города. Пропуска, позволяющие вписать любое имя, любой груз и дату, полностью избавляя купцов от досмотра и пошлинных поборов.

Бумаги вместе с тетрадью аккуратно легли обратно в ящик. Фальшивое дно опустилось до глухого щелчка лучины, а седалище послушно сдвинулось на место. В помещении изо рта при каждом вздохе вырывался пар, и колючее одеяло едва спасало от тянущего из-под пола сквозняка. Но внутри вовсю горел ледяной, расчетливый азарт.

В это время взгляд случайно наткнулся на левую кисть, испачканную несмываемой антрацитовой пылью. На безымянном пальце, чуть ниже сустава, тускло темнел узкий ободок. Кольцо, сорванное с потрохов дикого зверя еще в Туманных Падях, береглось для Столицы. Еще до прихода в город он планировал продать его при первой же возможности, но оказалось, что совершенно забыл об этом.

Правая рука перехватила потемневший металл и потянула наружу, к ногтю.

Ни на вершок. Ободок словно прирос к коже, глаза засев в костяном пазу фаланги. Хмурясь, ногти глубже вонзились в сухую кожу пальца, увлекая кольцо за собой уже с силой.

Пришлось поднести кисть к узкой щели в ставнях, ловя скудный лунный свет. Вглядывание в потемневший металл мгновенно сдуло уличную уверенность, сменив ее первобытным, глухим ужасом.

Кольцо не просто застряло. Оно вживалось. Ободок медленно погружался вглубь руки, врастая прямо в живую ткань, растворяясь в скелете и сухожилиях, превращаясь в уродливый, чужеродный костяной нарост. Но, как ни странно, никакой боли не было.

Ногти лихорадочно, до задыхания от липкого пота, принялись царапать багровую кожу, пытаясь выковырять инородное тело из сустава. Но ободок сидел глубоко, глаза запертый внутри собственного тела, словно задвижка на шлюзе. Кость поглощала чужую вещь без всякого резонанса и формул магов, и это понималось каждым дрожащим нервом — лесная дрянь из желудка твари пришла за своей ценой. Сбросить находку в канаву, как рваную жилетку, уже не выйдет.

Рука бессильно упала. Рваное дыхание со свистом выходило через ноздри, а лоб покрылся крупными каплями липкого, холодного пота. Выбора не оставалось. Срезать ободок прямо здесь, в темноте, значило глаза искалечить суставы левой кисти и остаться без руки у весового коромысла на глазах у хозяина.

Пришлось полагаться на удачу, ведь никаких способов избавиться от этого клейма просто не находилось. Металл врастал в кость, но рыночные долги писарей и страхи торговцев по-прежнему оставались осязаемыми, грязными рычагами в личном табеле Клева.

С рассветом свинцовый пригородный туман стал таким густым и холодным, что пришлось проснуться от собственного хриплого кашля. Осенняя влага, запертая за бревенчатыми стенами амбара, за ночь превратилась в ледяную росу, крупными каплями осевшую на дубовом настиле каптерки.

Малая калитка двора с тихим скрипом закрылась за спиной. Время не стояло на месте, уже можно было бы подумать и о теплых вещах: заношенная куртка весовщика едва ли спасет от сырости. Прихваченные из тайника пять серебряных монет и некоторое количество меди оттягивали карман — их должно было хватить, чтобы дойти до Ткацкого ряда и раздобыть плотный промасленный суконный плащ с капюшоном, способный защитить от ледяного ветра и наступающих дождей. Остальное серебро, бланки и тетрадь с компроматом остались лежать под двойным дном ящика.

План проверить колеса первой ломовой телеги сорвался мгновенно. Из сырой тени дровяного штабеля навстречу спокойно шагнул парень лет двадцати четырех или больше. Весь коренастый силуэт чужака выдавал матерую силу, взращенную на портовых бойнях. На широких плечах сидел плотный, засаленный кафтан из грубого пригородного сукна с оторванной пуговицей у ворота, а из-под коротких рукавов виднелись широкие, узловатые кисти, сплошь покрытые старыми белыми шрамами от разделочных ножей и кованых багров. Нижняя челюсть, неестественно свернута набок после старого уличного перелома, и, абсолютно равнодушные глаза выдавали хищника, привыкшего ломать хребты рыночным недоросткам. Не вынимала рук из глубоких пазух и посасывая ячменную соломину, незнакомец одним бесшумным шагом глаза запер мокрую колею.

«Засада, — ум за две секунды рвано, со свистом перелопатил расстояние до ворот, и в груди лопнул холодный пузырь животного страха. — Этот пес не из Гарнизонного приказа, бляхи нет, тесака нет. Уличный. Община. И стоит так, что к бочке с мелом назад не прыгнешь, левое плечо перекрыл. Такие не пугают, такие сразу под плахи спускают, если дернешься».

— Не дергайся, весовщик, — тихо, почти беззвучно обронил незнакомец, даже не выплевывая соломину из угла рта. От него густо пахло дешевым южным табаком, сырым дегтем и закисшей чехонью. — Разговор есть по твоему чернильному табелю. Теки за мной, ходко и без суеты.

Ноги под курткой на секунду налились свинцовой немощью. Расчет в голове замкнулся наглухо: со сломанными, только-только зажившими ребрами не пробежать и десяти саженей по этой липкой пригородной глине. Пришлось покорно двинуться вслед за развернувшимся спиной вымогателем, глубоко пряча левую синюю кисть в карман, где пальцы судорожно наткнулись на холодный металл пяти серебряных монет и меди.

Обжорные ряды, где лоточники уже выкатывали бочки с соленой рыбой, остались позади. Дорога вильнула в глухой, склизкий тупик у самого основания Первой Террасы. Здесь, между двух гранитных подпорных стен Верхнего Города, воздух был густым и темным, а из ржавых железных труб с мерным стуком хлестала студеная вода, уходя в черные пасти сточных решеток.

Громила остановился у поленницы мокрых плах и, повернувшись, уставился в упор в бледное лицо Клева. На коже не было наглого рыночного румянца — только сероватая тень от несмываемой угольной пыли, глубоко въевшейся в поры за недели работы у весового придела.

— Насчитал серебро? — спокойно спросил незнакомец, почесывая шрам на фаланге пальца. — Думал, забился под солому к угольщику, куртку натянул и стал невидимым? Ты залез в чужой зазор. А за это с тебя причитается. Пятьдесят серебряных монет.

От этих слов внутри все рухнуло со скрежетом, словно каменная преграда обрушилась всей своей массой прямо на ребра. В груди стало невыносимо горячо, а к горлу подступила тошнотная, липкая сырость. Пятьдесят серебряных монет — цена жизни, сумасшедшее, недостижимое богатство. Все его начинания оказались детским копошением, которое матерые хозяева теневого дна раздавили одним словом. Оставалось только гадать, откуда этот тип все разузнал — неужели Гвоздь сдал, или кто-то из угольных рабочих проболтался у кабака, или сам купец Савва успел шепнуть Общине про расспросы.

«Пятьдесят... — грудь судорожно ловила воздух, а зубы начали мелко, позорно стучать. — Это петля. Если они обыщут меня прямо здесь, то найдут всего пять серебряных. Подумают, что держу за дураков, и нож пустят. Надо выигрывать время, иначе подохну как крыса».

— У меня... у меня нет таких денег, — хрипло, давясь слюной, вытолкнули губы, пока локоть сильнее прижимался к левому боку. — Столько за год на всем рынке не собрать... Но все, что есть, в комнате лежит. До последней крохи. Все записи мои, все серебро от пошлин. Пойдем, отдам.

Короткий кивок, толчок в плечо — и пришлось двинуться обратно. Клев шел впереди, чувствуя спиной тяжелое дыхание уличного бойца. Пальцы в кармане судорожно, до немеющих ногтей вжались в спасенные пять серебряных монет и медь, утапливая их в самый дальний, глухой угол подкладки куртки.

Они бесшумно скользнули в пустую комнатушку. Громила встал у порога, перекрывая единственный выход.

Обреченный шаг вперед, падение на колени перед деревянным ящиком. Руки позорно дрожали, но уличный автопилот работал четко. Нажатие на скрытую лучину — и фальшивое дно рванулось вверх, открывая теневой капитал. На свет были извлечены полотняный мешочек с восемью серебряными монетами купца Саввы, пачка бланков Мытного приказа с яркими красными печатями и плотная тетрадь компромата.

— Вот... все тут, — задыхаясь от напускного и подлинного страха, выдохнул весовщик, протягивая сверток на подрагивающих ладонях. — Здесь серебро Саввы и все весовые листы на купцов Нижнего города. Там прибыли на сотни монет, если с умом подойти. Забирай. Это все, что у меня есть.

Для такого бойца листы Мытного приказа с гербовыми тиснениями выглядели просто как важные документы. Тот сгреб мешок с серебром и листы, небрежно запихав их во внутренний карман своего кафтана, уверенный, что полностью обобрал испуганного мальчишку.

Сделав шаг вперед, вымогатель глаза вдавил Клева сапогом в угол наров.

— С полной выплатой можешь пока не торопиться, малек, — парень криво, ледяным тоном ухмыльнулся, обнажая сколотые, темные зубы. — Мы люди терпеливые. Только с каждым разом, как накладные будут закрывать, размер твоего долга будет увеличиваться на две серебряные монеты. Будешь сидеть у своей платформы, крутить мел и каждую пятницу выносить долю, кому укажут. Прыгнешь в сторону, попробуешь сбежать… не советую. Понял уговор, весовщик?

— Понял, — тихо, почти беззвучно обронили губы, пока взгляд утыкался в грязные носки сапог парня. — Все вынесу. В пятницу первая доля будет у весов.

Незнакомец удовлетворенно хмыкнул и сразу ушел, оставив за собой запах дегтя и рыбы.

На полу каптерки Клева колотил крупный, животный озноб страха. Иллюзия великого теневого стратега была растоптана в прах. Но как только шаги портовика стихли во дворе, пришлось рывком подняться. Оставаться в амбаре Багра было глупостью. Быстрая проверка потайной складки куртки — холодные грани пяти серебряных монет и меди на месте. Последний, чудом спасенный капитал.

Калитка угольного двора захлопнулась, выпуская беглеца наружу. Дальше — только бег без оглядки, петляние по самым темным сточным коллекторам Нижнего города под холодным, затяжным моросящим дождем, пока легкие не начало разрывать от боли при каждом вдохе. Намокшая куртка весового служителя стала, как железо, липко облепив тело.

Путь лежал прочь со Слободского рынка, в самый дальний, глухой угол Столицы — на Старые грязевые чеки у Речного порта, куда далеко не каждый позволял себе заходить.

На рассвете следующего дня, сидя в полузатопленной рогожной землянке среди портовых лодочников, Клев дрожащими руками развязал мешок. Его монеты были ничто против пятидесяти, но для портовых нищих это были огромные, живые деньги. Их хватало, чтобы полностью стереть свое прошлое. Он вытащил из кармана припрятанный уличный нож и начал срезал свои отросшие волосы под самый корень, а затем густо измазал скулы, лоб и шею черной мазутной грязи от речных барж. Мазут глаза въелся в поры кожи, превратив его бледное лицо в темную, неузнаваемую маску батрака.

Уличный ноль полностью обнулил свой табель, сменив облик и имя. Из устного архива было стерто имя Клев. Теперь для портовых лодочников он был Жмых — портовая шелуха без единого медяка на виду, баюкающая изуродованную левую руку. Но его ум, очищенный этим страшным обломом, теперь был готов начать игру с чистого листа, без подростковых иллюзий.

Он просидел в сыром углу полузатопленной землянки у Речных чеков почти до самого полудня. Озноб страха постепенно отпускал тело. Животная паника, гнавшая его по сточным трубам прочь от амбара, уступила место холодному покою. Мысли, очищенные от рыночной спеси, наконец-то потекли ровно, выстраивая сухую портовую логистику.

«Пятьдесят монет... — Пацаны Гвоздя сдали колею за один вечер, уличный ноль возомнил себя хозяином зазора. Туда возврата нет. Если хоть один извозчик увидит его здесь на набережной — заточка прилетит раньше, чем успеешь мел поднять».

План выживания с чистого листа требовал полной материальной маскировки. Пять серебряных и четыре медные монеты, зажатые в кулаке на дне парусинового мешка, были его единственным щитом. Возвращаться на Слободской рынок за вещами было безумием, но Столица была огромной, и ее Речной порт кормил тысячи таких же безымянных, оборванных батраков.

За две медные монеты старый, глухой портовый тряпичник, не задавая лишних вопросов, сбросил ему со стола крепкую, хоть и заношенную до черных швов холщовую блузу речного поденщика и широкие порты из грубой парусины.

«Не спешить, — остужал он себя, мерно шагая мимо лодочных причалов, где мазутные баржи бились бортами о гранитные сваи. — Уличные оркестры, кабаре и аристократы в своих садах пускай живут своей сытой жизнью. Теневой мир держит Слободу, но Речной порт им не принадлежит — тут лодочники и портовые учетчики подчиняются только весу речных накладных. Надо забиться в самый низ этого дока, таскать мешки, слушать сплетни лодочников и начинать все сначала. Скрытая рука сдохла, значит, я сам стану этой рукой. Ошибок больше не будет».

Парусиновый мешок глухо звякнул. Пять серебряных монет и две медные монеты. Весь его материальный щит лежал в ладони.

Жмых замер у края мазутного отстойника, тупо глядя на свои грязные пальцы. Ум, привыкший крутить мел у весовой платформы Багра, вдруг споткнулся о простую мысль. Целый долгий, грязный месяц внутри этих стен ушел на то, чтобы карабкаться вверх, дышать гарью алхимических труб и содрогаться от каждого свистка стражи — и все ради того, чтобы в один день Община помножила его на ноль. Вся жизнь сузилась до грязного портового дна, до багров и пыли. А ведь над этой зловонной грязи стояла Столица. Ее великие стены, о которых в Туманных Падях пели слепые гусляры.

«Хватит, — Он с силой сжал оставшееся серебро в кулаке, чувствуя, как грани металла впились в мозоли. — Возврата к весам нет. Уличный оркестр Общины пускай ищет Клева в тине. Клев мертв. А у меня есть серебряные монеты и есть время. Я не стану спешить. Я хочу увидеть, ради чего мы прорывались через Тракт».

Холщовое рубище батрака, пропитанное речной вонью, полетело в сточную канаву. В суконной лавке у подножия Средней Террасы выложил на прилавок две серебряные монеты, не торгуясь. Вместо вонючей рогожи на узлы плеч лег плотный кафтан из толстого сукна глубокого лазурного цвета, способный защитить от сырого ветра, а ноги согрели мягкие, пахнущие дегтем кожаные сапоги без единой заплаты. Три оставшиеся серебряные монеты приятно потяжелели в кармане. Расправив плечи, поднял подбородок и уверенно пошел вверх по широкой гранитной лестнице, ведущей прочь из Нижнего города. Он поднялся на верхний пролет Средней Террасы и замер. Глаза расширились до предела, а сердце пропустило удар. Перед ним открылась истинная Столица.

Контраст ударил по глазам так сильно, что невольно зажмурился на секунду. После вечной мазутной полутьмы портовых доков этот мир казался залитым резким, звенящим светом. Белокаменные фасады дворцов отливали чистым жемчугом, а вдоль широких мостовых, выложенных идеальными гранитными плитами, тянулись аллеи строгих, уже сбросивших листву лип. Воздух здесь был совершенно иным — он не душил гарью, он был пронзительно легким, холодным, пропитанным ароматом свежего печеного хлеба и тонким запахом озона.

Медленно шагая вперед, почти детское восхищение затапливало его изнутри, вымывая из памяти рыночную спесь. Он смотрел на величественные аркады садов, где из мраморных чаш фонтанов все еще взлетали прозрачные струи воды, разбиваясь на холодном ветру крошечными брызгами. Мимо плавно, с тихим шорохом колес проплывали лакированные закрытые экипажи. Опрятные, тепло одетые горожане прогуливались под сенью каменных сводов, и в их голосах не было вечного рыночного визга или страха — только спокойное, сытое величие.

Жмых шел в самом центре этого великолепия. Лазурное сукно нового кафтана должно было слить его с толпой благородных горожан, но внутри парня росла злая, гордая уверенность. Ошибок больше не будет. С его серебряными монетами, с его очищенным от иллюзий разумом он осмотрится здесь, среди этого блеска. Судьба обязана подкинуть ему настоящую, крупную возможность, и теперь он возьмет ее во всеоружии.

Горячий белый калач, купленный у нарядного павильона на углу липовой аллеи, приятно обжигал замерзшие ладони сквозь тонкую бумагу. Две медные монеты — последние портовые монеты — ушли без остатка. На Нижнем рынке за эту медь портовые нищие могли получить лишь миску жидкого варева. Здесь же, на Янтарном променаде Верхней Террасы, это была ничтожная цена. Но для него этот крошечный калач пах настоящим подовым хлебом и топленым молоком.

Он сделал широкий шаг к фонтану и сел на холодный мраморный бортик, подставив лицо скупому полуденному солнцу. Пальцы правой руки с силой разломили пышное, хрустящее тесто. Внутри оказался плотный кусок горячего запеченного сыра, белая сырная нить потянулась, обжигая губы. Парень жевал медленно, прикрыв веки, ловя кожей последнее, слабое осеннее тепло. Теплая, плотная сытость мягкой волной пошла по жилам. Впервые за все время внутри этих стен он дышал глубоко, не ловя ноздрями мазутную гарь и не ожидая удара по лицу.

Дикое восхищение затапливало уличного бродягу изнутри. Его вечно считающий разум впервые затих. Мир вокруг был настолько прекрасен, легок и сыт, что он просто сидел, чувствуя себя частью этого большого праздника. Ради этого вкуса горячего сыра и звенящей чистоты воздуха стоило бежать из Туманных Падей.

Доев последний кусок, он поднялся и не торопясь пошел мимо Кольца Ветряных Ротонд. Переведя дух, парень сел на резную деревянную скамью, вытянув ноги в чистых сапогах. В трех шагах от него, прямо на жухлой траве, лежал большой породистый пес с густой рыжей шерстью и начищенным медным ошейником. Животное пошевелило ухом, ловя муху, и снова закрыло глаза, подставив бок солнцу. Жмых посмотрел на него — и поймал себя на мысли, что панический, до судорог в коленях страх перед собаками впервые не сдавил его горло. Мир вокруг был слишком безопасным.

Серебряные монеты в кармане кафтана приятно холодили бедро. Начало осени, затем ожидалось похолодание, но внутри него крепла гордая и спокойная уверенность. Он останется здесь, чего бы это ни стоило. Ошибок больше не будет. Зиму он встретит на этих чистых гранитных плитах, как человек, у которого впереди целая жизнь.

Однако вскоре внутри родилось глухое удивление, сменившееся острой злостью. Наматывая версту за верстой по оживленным мостовым Верхней Террасы, мимо пестрых вывесок дорогих рестораций и лавок, он отчетливо обнаружил, что довольно сильно отличается от других жителей города. Мимо проплывали господа в шерстяных рединготах винного и бутылочно-зеленого цветов, дамы в бархатных ротондах цвета ночной синевы с лисьими пелеринами, молодые щеголи в парчовых сюртуках. Бывший весовщик пытался понять, что с ним не так — одет вроде бы прилично, его лазурный кафтан сидел плотно, сапоги чистые, а все равно прохожие задерживали подозрительные, надменные взгляды на его плечах и остриженной под корень голове, на которой сквозь кожу все еще проступала темная портовая накипь. Это его не только удивляло, но и раздражало.

Притормозив шаг у кованой ограды Павлиньих садов, Жмых принялся хладнокровно анализировать себя. Ответ пришел сразу: он понял, что все еще ведет себя точно так, как было принято вести себя на самом грязном портовом дне. Вся его физиология выдавала уличную накипь — взгляд косился по сторонам, высматривая опасность, движения оставались зажатыми, а хребет стремился сжаться, заставляя шарахаться в сторону при каждом резком стуке колес лакированных экипажей. Сделав для себя такое неприятное открытие, он тут же, продолжая свой пеший путь под холодным солнцем, стал пробовать подражать другим людям — выпрямлял узлы плеч, ломал походку и копировал ленивый, уверенный шаг шедшего впереди судейского чиновника в строгом строченом плаще.

Чтобы укрыться от пронизывающего ветра и лишних глаз, он свернул в тихий переулок, остановился у невысокой стены и прислонился спиной к ледяному камню. Закрыл глаза.

Жмых, вонючий, мазутный комок, которым его обозвали лодочники у Речных чеков. Имя для тех, кто ползает по дну. Для тех, кто прячется.

— Хватит, — тихо сказал он сам себе. — Жмых сдох в сточной канаве у амбара. Вместе с тем кафтаном весовщика.

Он отлепился от стены, расправил плечи. Лазурное сукно сидело на нем плотно — дорогое, чистое, чужое. Но владелец этого кафтана не был Жмыхом.

— Клев, — произнес он вслух. Громко, отчетливо, в сырую пустоту переулка. — Меня зовут Клев.

Имя легло на язык легко, без прежней горечи. Оно было въевшимся в поры, пропахшим угольной пылью и рыбной чешуей, но оно было его собственным. Настоящим. Не маскировкой.

Он усмехнулся угольком рта, провел ладонью по гладко выбритой, жесткой коже черепа. Недавно, уже на Верхней Террасе, он не пожалел последних медных монет, зашел в цирюльню, где мастер щелоком отмыл портовый мазут с шеи и начисто срезал опасной бритвой рваные клочья волос. В зеркале из потемневшей стали на него смотрел не оборванец с перебитыми ребрами, не чумазый Жмых из портовой землянки. Смотрел Клев — обритый наголо, с лицом и холодными глазами.

— Теперь по-настоящему, — сказал он, и в голосе прорезалась старая, знакомая наглость, но уже не мальчишеская, а выжженная страхом, обломом и бегством. — С такой рожей и тремя монетами, которых хватит на первый шаг.

Он развернулся и зашагал дальше. Но теперь он шел не как уличный ноль, пытающийся затеряться в толпе. Он шел как Клев. Тот, кто не боится своего имени.

Постепенно его мысли, уставшие от притворства, начали перетекать в другое, все еще привычное и насущное русло. Когда скупое солнце уже перевалило за полдень и он спустился по широким пандусам ниже, к Амбарным рядам Средней Террасы, где лакированные телеги разгружали кули с мукой, разум выставил главные вопросы — как заработать на этом холоде и где ему сегодня придется ночевать?

Уловив тему коммерсанта, собственного дела, Клев стал невольно развивать ее в своей голове дальше, меряя шагами весовые платформы и прикидывая в уме заброшенную каменную арку под подпорной стеной, закупки сырья и угля. Но к исходу полудня Клев пришел к сухому и жесткому выводу — его денег на все эти планы категорически не хватит. Нужно было как-то заработать. Но Клев уже был битым калачом. Дважды на одни и те же грабли он наступать не собирался.

Тогда что ему оставалось? Повернув обратно вверх и огибая Квартал Жемчужных Фасадов вдоль высоких оград, Клев пришел к выводу, что нужен спонсор. Богатый, влиятельный человек Верхней Террасы, чей капитал станет его рычагом. Потом, развивая уже это направление и соображая, как зацепить такого человека, он невольно подумал о супружеских изменах богатых пар. Он сам был еще слишком молод, личного опыта таких взаимоотношений у него не было вовсе, но эта тема в его кругах на Нижнем рынке фигурировала постоянно. Извозчики и лакеи болтали об этом каждый вечер у дренажных люков, так что Клев стал кое-что понимать в чужих тайных слабостях и позорах.

Только теперь, когда за его спиной остались долгие часы изнурительной ходьбы, а золотые лучи заходящего солнца скользнули по верхушкам лип, он внезапно остановился. Вокруг Павлиньих садов начала проявляться вечерняя прохлада, а воздух Столицы становился прозрачным и колким. Завершая свой колоссальный дневной круг по городу, Клев с удивлением заметил, что уже несколько минут неподвижно стоит у самой границы парка и смотрит в одну только сторону — на глухой, заросший кустами розария заулок у Квартала Жемчужных Фасадов.

И тут же понял, что именно натолкнуло его на эту мысль. Это не было случайной фантазией. Прямо перед собой он видел солидную с виду женщину в роскошной, дорогой одежде, но что-то необъяснимое подсказывало, что здесь что-то неправильное. Сделанное открытие мгновенно навело на новую, обжигающую мысль. Способ был найден. Эта роскошная женщина была готовой зацепкой — это был уже почти реальный, осязаемый спонсор.

Но он никуда не спешил. Холодный расчет вовремя остановил порыв: спешка сейчас только навредит делу, выдав его уличные, суетливые повадки перед стражей Тракта. Торопиться было не надо.

— На сегодня хватит, — негромко, ледяным тоном сказал он сам себе, глубоко выдыхая прохладный воздух. — Если завтра на рассвете мнение не изменится и разум останется таким же чистым, то тогда и начнем. А пока надо искать ночлег.

Он развернулся спиной к Павлиньим садам и уверенно пошел вниз по гранитным ступеням Средней Террасы, высматривая неприметные вывески ночлежных изб для заготовителей, где за долю серебра можно было получить сухую рогожу и запереть дверь на железный засов.

Гранитные ступени лестницы Средней Террасы, еще днем казавшиеся чистыми и теплыми, под порывами вечернего ветра остывали быстро. Синий лазурный кафтан хлопал по бедрам. Клев шел уверенно, держась ближе к стене, где темнота была гуще и не горели масляные фонари Верхней Террасы.

Здесь, на стыке двух миров, Столица пахла иначе. Розы Павлиньих садов и озон маны остались далеко наверху. Из узких каменных заулков Средней Террасы несло древесной гарью, дешевым печным салом и прелой соломой. Тут, меж невысоких изб под деревянными крышами, селился рабочий люд — мелкие артельные десятники, судейские переписчики, курьеры и заготовители.

По дороге он свернул к неприметной лавчонке менялы, что ютилась в подвале каменного дома у подножия лестницы. Старый хрыч с желтыми от старости глазами принял серебряную монету, долго рассматривал ее на свет, прикусывал и наконец нехотя отсчитал сдачу — двенадцать медных монет. Курс был грабительский, но Клев не стал торговаться.

Клев остановился у невысокого бревенчатого крыльца под покосившейся вывеской из обветренной сосновой доски. Надпись на ней давно стерлась, но тусклый масляный фитиль, чадивший в слюдяном фонаре над дверью, ясно говорил: здесь пускают на постой.

Толкнув дверь, вошел, низко пригнув голову под трухлявым косяком. Внутри было душно, пахло мокрым сукном и пригорелой кашей. За длинным дощатым столом, тупо уставившись в глиняные миски, сидели четверо изнуренных пеших курьеров в запыленных синих кафтанах. За стойкой, соскребая ножом нагар с сальной свечи, сидел сонный, седой смотритель избы с медной бляхой на жилете.

При виде лазурного кафтана артельного десятника смотритель поднял веки, его тусклые глаза скользнули по кожаным сапогам вошедшего.

— Место на рогоже в общем углу — два медяка, — старик запнулся, хмуро оглядев Клева с ног до головы, и сплюнул на гнилую половицу. — Если хочешь отдельный угол за дощатой перегородкой с железным засовом и соломой — давай одну серебряную монету. Завтрак не положен.

Согласившись на общее место, юноша отсчитал два медяка и забрался в угол, где пахло прелой соломой и чужим потом.

Проснувшись на рассвете, сразу же принял решение отказаться от прежней идеи. Мысль нанять для слежки кого-нибудь из мелких уличных разносчиков или портовых мальчишек отпала сама собой. Парень хладнокровно придушил ее в зародыше. Пацаны Нижнего рынка сдавали хозяев за один вечер, стоило им только почуять запах цепей стражи. Слишком свежа была память об угольных складах, чтобы доверять чужим рукам. Если хочешь затянуть надежный узел тайн на шее богатого спонсора — делай все сам, своими зрачками и своими ногами. Не стоило и возвращаться к вчерашнему месту, чтобы тупо сидеть там часами в ожидании кареты — это было бы глупостью, так можно было проесть все серебро.

Клев вышел из ночлежки прямо на широкую, залитую ярким утренним светом центральную мостовую Верхней Террасы. Прогулка по городу продолжалась, но теперь она потеряла праздную леность. Его шаг стал ровным, целенаправленным и жестким. Его расширенные глаза больше не любовались жемчужными фасадами дворцов — они сканировали открытый людской поток, двигавшийся по проспектам. Искать скрытые измены в глухих закоулках было ошибкой — знатные и богатые господа Столицы слишком дорожили своим кастовым именем, чтобы так глупо подставляться в безлюдных тупиках. Зазоры и телесные маркеры обмана нужно было высматривать прямо здесь, на глазах у всех, там, где сытая спесь центра заставляла господ считать обычных прохожих мертвым каменным пейзажем.

Но Столица оказалась глухой, монолитной стеной. Прошел день, за ним второй. И не находил ровным счетом ничего. Мимо него текла бесконечная, ровная река сытого благополучия. Лакированные кареты чинно останавливались у парадных подъездов, знатные дамы опускали веки, принимая из рук слуг прошения, а полковники в железных бляхах шагали с безупречной, каменной осанкой верных слуг Трона. Ни одного сбоя. Ни одной ломаной линии.

Его разум начинал закипать от бессильного раздражения. В уличных сплетнях Нижнего рынка все казалось простым и грязным, но здесь кастовый этикет Столицы стоял как неприступная крепость. Никто не спешил воровать записки, никто не шарахалась от стражи и не подбирал воровато полы дорогих кафтанов. Клев часами вглядывался в сотни лиц, ловя лишь усталость жил от собственной ходьбы и равнодушные, пустые глаза прохожих, которые скользили по его лазурному кафтану как по пустому месту.

Время шло, а он оставался для этого великолепного города всего лишь сторонним, безымянным мастеровым. Если бы затея была легкой — ее бы давно реализовал любой портовый вор. Настоящий поиск требовал другого: перебрать тысячу пустых, чистых вариантов и заставить себя ждать того единственного, микроскопического зазора, который система рано или поздно обязана была дать.

Упершись в этот глухой тупик, парень заставил себя остановиться у края мостовой и включить холодный расчет. Хватит смотреть на всех подряд. В кастовом городе, где слуги держатся за места зубами и никогда не станут трепаться под страхом плетей, измену нужно вычислять математически. Круг поиска следовало сузить до единственного, абсолютно надежного зазора.

Клев перенес свои пешие маршруты к Парадным торговым рядам Верхней Террасы — туда, где лавки заграничного шелка и ювелирные конторы собирали все блестящие, дорогие вещи и приметы роскоши. Теперь его глаза целенаправленно искали на открытой мостовой один-единственный, кричащий маркер.

Он искал пары.

Ему нужна была молодая, цветущая, роскошно одетая женщина, чей хребет гнулся бы от сытости, но идущая рядом со стариком. С каким-нибудь плешивым, облезлым представителем высшей касты, чья дряхлость и согбенные узлы плеч едва удерживали расшитый золотыми монетами суконный кафтан. Эти старые чины казначейства или судейские заправилы щедро заваливали своих вторых жен серебром, откупаясь от них затворничеством в белокаменных усадьбах, пока сами чахли над бюджетами Империи. Но золото не могло скрыть физическую немощь. Молодое тело в этой паре неизбежно должна была искать жизни на стороне, тайно ломая кастовый этикет. Измена здесь была заложена в самой природе их телесного контраста — это был готовый, созревший зазор.

На исходе третьего дня изнурительного марша он резко замер у парадного крыльца шелковой лавки. Вокруг Павлиньих садов начала проявляться вечерняя прохлада, а воздух становился прозрачным и колким. Перед ним из закрытого лакированного экипажа как раз выходила нужная пара. Мужчина был грузный, седовласый чиновник в летах, чья сановитая, фигура была облачена в кафтан из дорогого сукна глубокого темного цвета с массивными золотыми пуговицами. Его лицо, покрытое сеткой крупных багровых вен у ворота, хранило выражение сурового, высокомерия человека, привыкшего управлять судьбами в судейских избах. Одной рукой он опирался на трость с гладкой костяной ручкой, и его медленный шаг заставлял прохожих клерков почтительно уступать дорогу. А рядом шла она — молодая женщина в парчовом платье. Ее пальцы то и дело, слишком часто поправляли край надушенной шейной накидки, словно ткань внезапно стала мешать ей дышать, а глаза на мгновение метнулись в сторону от мужа, ломая всю ее благородную, сытую осанку.

Клев двигался быстрым, но ровным шагом, не спуская глаз с парадного входа шелковой лавки, куда только что зашла пара. Вся его суетливая уличная повадка была глаза заперта внутри. Началась настоящая, пошаговая слежка за жертвой.

Ждать пришлось недолго — разум парня едва успел прокрутить в уме первые расчеты, как дубовая дверь лавки снова распахнулась. На крыльцо вместе со слугами вышел сановитый господин, а прямо вслед за ним — его молодая жена. Ее пальцы по-прежнему слишком часто поправляли край надушенной шейной накидки, словно ткань мешала ей дышать.

Два выездных лакея мгновенно подтянулись, с готовностью распахивая лакированную дверцу стоявшего у крыльца закрытого экипажа. Господин в летах с весомым усилием втянул свое плотное тело внутрь кузова, следом плавно взлетела парчовая юбка дамы. Дверца глухо захлопнулась. Кучер в чистом кафтане коротко свистнул, взмахнул вожжами, и закрытая карета быстро покатилась по широкой, идеально ровной мостовой Верхней Террасы, унося пару прочь от торговых рядов.

Замерев на короткое время, пустился за ними следом. Клев двигался быстрым, размашистым и жестким шагом, умея держать ровную скорость на протяжении многих верст. Смешиваясь с общим пешим потоком чистых клерков и курьеров, он держал лакированную крышу экипажа в поле зрения, отставая ровно на тридцать саженей.

Лакированная карета замедлила ход и плавно повернула с широкого проспекта в тихий, богатый переулок, застроенный белокаменными усадьбами. Клев прибавил шагу, удерживая дыхание в согбенной груди. Мышцы ног после многочасового марша уже налились свинцом, но азарт гнал его вперед. Еще тридцать саженей. Главное — вычислить усадьбу.

Экипаж остановился у высоких кованых ворот с глухими пилонами. Кучер осадил коней, два выездных лакея, ехавших на запятках, мгновенно соскочили на плиты мостовой и распахнули дверцу кузова.

Из темного нутра кареты сошел грузный, седовласый чиновник в летах. Навалившись всем весом на костяную ручку трости, он замер на секунду, оборачиваясь к кузову. Вслед за ним на гранитную плитку легко ступила молодая дама в парчовом платье. Ее пальцы снова нервным, частым жестом поправили край шейной накидки, словно ткань мешала дышать.

В этот момент двери усадьбы распахнулись. На парадное крыльцо торопливо вышла пожилая, богато одетая женщина в чепце — судя по безупречной осанке и ключам на поясе, экономка или хозяйка этого Дома. Глаза парня сузились до предела, он весь превратился в слух.

— Наконец-то вернулись, — негромко, но отчетливо донеслось со стороны крыльца. Лицо женщины разгладилось. — Господин Магнус, из Палаты казначейства трижды присылали нарочного с бумагами, все утро вас дожидается.

Сановитый господин лишь отмахнулся свободной рукой, недовольно хмыкнув в седые усы. А затем повернулся к молодой даме, и на его суровом, лице впервые за весь день проступила, неуклюжая родительская забота. Он аккуратно, своей огромной ладонью поправил сползающий край ее шейной накидки.

— Не ворчи, — глухо, ровно отозвался старик, и его голос без труда пересек пустоту переулка, ударив Клева прямо в уши. — Амелия пол-утра в лавке заграничные шелка перебирала, насилу выбрала. Устала с непривычки, дышать в этих рядах нечем. Веди ее в комнаты.

Молодая дама мягко улыбнулась, обвила ладонью локоть господина и ласково прижалась щекой к его дорогому суконному кафтану:

— Спасибо, отец. Шелк и впрямь чудесный.

Они вместе, не торопясь, двинулись вверх по парадным ступеням крыльца. Кованые ворота усадьбы с глубоким хрустом железа захлопнулись за их спинами, отрезав внутренний двор от мостовой. Лакеи повели коней к конюшням.

Клев так и остался стоять у каменного выступа арки, медленно опуская правую руку. Пальцы в кармане кафтана судорожно сжимали потемневшие медные монеты, но физический отклик его жил полностью обнулился.

Весь его точный математический расчет, вся его скрытая логика, выстраиваемая три дня на открытых мостовых, рухнула в один миг. Ошибка была полной, сокрушительной и позорной. Никакой измены. Никакого тайного любовника и надушенных записок. Господин Магнус и роскошная дама были просто отцом и дочерью, вернувшимися с утренних покупок в свой сытый, легальный и защищенный Дом.

Разум взорвался дикой, немой яростью на самого себя. Он повел себя как безмозглый портовый малек, напридумывав грязных небылиц из извозчичьих сплетен Нижнего рынка. Столица снова переехала его колесом, утерев нос.

Куда идти — было плевать. Злость выжигала горло сухим, злым огнем, а ноги сами отсчитывали версту за верстой по бесконечному граниту. Справа тянулись унылые фасады, слева — глухие каменные заборы, но в голове тупо и ровно стучала одна-единственная мысль: «Ну и дурак же ты. Безмозглый портовый малек. Напридумывал грязных сказок из извозчичьих сплетен, а Столица взяла и переехала колесом, прямо на глазах у всех». От этой немощи хотелось сплюнуть на плиты мостовой, но он лишь сильнее вжимал подбородок в воротник, упрямо ломая шаг под осанку шедшего впереди сытого горожанина.

Белокаменные стены дворцов разом потускнели, став холодными и и, а из липовых аллей потянуло первым прохладным сквозняком. Фонари над мостовой зажигались один за другим, бросая под ноги неровные кружевные тени.

Вокруг все стремительно затихало. Мимо проковылял согбенный старик в обтрепанном синем кафтане. Его пальцы, испачканные несмываемыми чернильными пятнами, судорожно прижимали к боку пустую кожаную папку — он спешил вниз, к Средней Террасе, где из окон уже пахло чужой горячей едой. Следом, тяжело дыша и вытирая запыленный лоб грязным рукавом, прогремели сапогами двое парней с Тракта. Какая-то баба в чепце пронесла мимо корзину со скверно пахнущей увядшей зеленью, а из темноты закоулка донесся звонкий смех сопливых мальчишек-разносчиков, деливших черствый корж.

Проспект мгновенно опустел, погрузившись в глубокую сумеречную тишину. Клев сделал еще несколько шагов, тупо глядя под ноги, и в горле у него было сухо от затянувшегося позора. На перекрестке он вдруг резко остановился. Застыв у края мостовой, он уставился в одну точку. Его расширенные глаза, привыкшие выуживать малейшие блики из портовой грязи, уставились на точечный зазор на стыке плит.

Там, где гранит площади сопрягался с глубоким дренажным зазором подпорной стены, в густой вечерней тени тускло и блестел желтый ободок.

Парень сделал один ровный, размеренный шаг вперед. Он плавно сократил расстояние, на мгновение замер у парапета и хладнокровно накрыл подошвой обуви блестящую щель в камне.

Прохладный ветер зашуршал листвой над головой. На улице не было никого. Клев медленно отвел сапог назад, правая рука нырнула вниз, и пальцы сомкнулись на холодном, невероятно плотном диске металла.

Когда он распрямил спину, на его ладони лежала массивная золотая монета с безупречным чеканом Императорского профиля. Она весила больше, чем все его серебро.

И именно в этот миг, когда золото коснулось кожи пальцев, в памяти сами собой всплыли старые уличные воспоминания — слова, которые он не раз слышал в повседневной суете прошлых лет, когда люди увязали в бессилии. Тогда он не обращал на них внимания, считая пустой болтовней, но сейчас, сжимая в ладони этот невероятно плотный кусок металла, он проживал их собственной шкурой: на смену неудачам всегда приходит и удача — не жесткий расчет, который только что рассыпался в прах, не выдуманные многоходовые планы, а именно слепая, чистая удача, приходящая сама, когда ее совсем не ждешь, и всегда без предупреждения.

Один такой золотой давал здесь не просто запас на несколько дней — он давал месяцы абсолютной сытости, крышу над головой и возможность начать любое легальное собственное дело на Средней Террасе, ни кону не кланяясь.

Слепая удача полностью перечеркнула его позорный дневной тупик. Ему больше не нужно было выслеживать чужие грехи и топтать придорожную пыль. Столица сама выплюнула ему под ноги свой главный дар. Клев хладнокровно вогнал монету в самый дальний карман кафтана и уверенным, хозяйским шагом пошел по потемневшей мостовой Средней Террасы к своей ночлежке.

Дорога заняла треть часа. Вокруг садов начали проявляться признаки начинающей ночи. Кареты больше не грохотали по проспектам, масляные фонари горели через один, отбрасывая на гранит длинные, зловещие тени.

Свернув в глухой переулок между высокими стенами Квартала Жемчужных Фасадов, Клев поймал себя на том, что идет по самой темной стороне, прижавшись плечом к холодному камню. Кожаные сапоги ступали бесшумно, скользя по граниту. Портовая тень въелась в мышцы глубже, чем мазут в поры. Он мысленно выругался, заставил себя выпрямить спину и шагнуть на середину мостовой, под тусклый свет фонаря. Пусть видят.

И именно благодаря этому бесшумному, скрытному шагу он совершенно случайно оказался на опасно близком расстоянии от пары, которая прямо сейчас ломала кастовый покой Столицы.

Глаза заметили движение всего в пяти саженях впереди. Клев застал их в тот самый момент, когда они уже прощались и расходились. Если бы он шел посреди мостовой, громко стуча каблуками, эти двое услышали бы его еще на повороте, но сейчас они были уверены, что переулок абсолютно мертв.

Женщина торопливо пошла по левой стороне проулка вверх, растворяясь в тени фасадов аристократических усадеб. Молодой человек в синем кафтане повернулся спиной и уверенно, почти срываясь на бег от озноба, двинулся в противоположную сторону — вниз, к проспектам огромных каменных кварталов.

Слепая удача Столицы за один вечер выплюнула ему под ноги и золото, и его первую, настоящую уязвимость высшей касты. Потенциальная цель была поймана, но теперь дороги расходились в разные стороны.

Быстрый, считающий разум Клева за секунду лихорадочно взвесил риски. Ему нужно было решить, за кем проследить прямо сейчас по ночным плитам переулка.

Выбор был жестким. Если пойти за молодой дамой, можно вычислить точный адрес богатой усадьбы, где она живет со своим грузным кавалером в летах, получить ее имя и запомнить сам Дом. Если пуститься по пятам за ее ночным спутником, то получит прямой выход на конкретного человека, узнает его имя и место жительства среди массивных зданий. Он стоял один в темноте, переводя взгляд с уходящего синего кафтана на тающую в сумерках тень. Времени на раздумья уходящая ночь ему не оставляла.

Клев бесшумно, как призрак, отделился от каменного выступа стены и пустился вслед за накидкой, уходящей вверх по левой стороне проулка.

Он держал дистанцию в сорок саженей, ступая по граниту аккуратно, вершок за вершком, не издавая ни одного лишнего шороха. Дама двигалась торопливо, ломая благородную осанку и то и дело судорожно поправляя край капюшона.

Через две сотни саженей она свернула в узкий, богатый тупик Квартала Жемчужных Фасадов и затормозила у неприметных кованых ворот с глухими каменными пилонами. Железный засов калитки тихо хрустнул под ее пальцами. Женщина проскользнула внутрь, и железо глухо встало на место, наглухо отрезав внутренний двор от переулка. На улице снова воцарилась мертвая ночная тишина.

Парень медленно распрямил спину у выступа углового фасада. Он хорошо разглядел кованый герб в виде раскинутых крыльев на каменном пилоне и запомнил название переулка и точное расположение ворот.

Прижав локоть к зашитому под лазурным сукном золоту, он ровным, уверенным шагом пошел по потемневшей мостовой Средней Террасы к своей ночлежке. День был прожит не зря. Ошибок Нижнего рынка он не повторил, золото сберег, а адрес богатого Дома был у него в руках.

Засов каморки на Средней Террасе закрылся с глубоким, надежным хрустом. Сняв кафтан, он не стал бросать его на гнилой табурет, чтобы металлический диск не провалился сквозь солому тюфяка на гнилые половицы и не выдал себя стуком о дерево. На ощупь вытащив из шва старого ремня прочную холщовую нить, он с помощью обломка швейной иглы аккуратно зашил золото в самый глубокий, потайной зазор подкладки кафтана. Туда же ушли две оставшиеся серебряные монеты. Кафтан он свернул и положил под голову вместо подушки.

Рассвет застал его уже на ногах. Крошечная каморка ночлежного дома наполнилась холодным, прозрачным утренним светом.

С портовым клоповником, где из щелей вечно пахло пригорелой кашей, было покончено. Клев аккуратно подпорол ножом край холщовой нити, достал одну серебряную монету, а золото и остаток серебра зашил обратно, наглухо затянув узел. Он даже не повернул головы в сторону стойки, где заспанный смотритель избы соскребал нагар со свечи — каморка была оплачена на две ночи вперед, но возвращаться сюда он не собирался. Ловушка Столицы была у него под сердцем, и чтобы удержать эту монету, требовалось пахнуть чистотой, а не грязной курьерской соломой.

Волна утренней суеты Утренний пеший марш через пологий гранитный пандус привел его прямо к тихим переулкам у Павлиньих садов. Небольшая, выбеленная до хруста усадьба с опрятными кустами сухого розмарина в палисаднике подошла идеально. Хозяйка дома, приняв его по ладному кафтану за приличного ремесленника из провинции, согласилась сдать ему угловую светлую комнату на верхнем полуэтаже. Выложенные на стол четыре серебряные обеспечили ему право оставаться здесь на довольно длительное время". Вперед — Верхняя Терраса ценила свою землю дорого, и серебро таяло тут мгновенно.

Именно здесь, впервые оставшись в абсолютном одиночестве за крепким засовом, Клев поднял медный кувшин, вылил остатки ледяной колодезной воды прямо себе на ладони и с силой прижал их к лицу. Кожа на скулах мгновенно онемела, горло перехватило резким вздохом, но взгляд очистился, смывая последние следы портового дна. Временное нормальное жилье в городе было найдено.

Часть вторая. Фрагмент третий.

Время после инцидента у фонтана пролетело незаметно. Он и сам не заметил, как глубоко ушел в свои мысли, бродя по аллеям. Когда он наконец очнулся, тени деревьев уже заметно удлинились, а солнце начало клониться к закату.

Ярдан стоял у узкого окна на втором этаже хозяйственной пристройки. Отсюда, сквозь мутные от водяных потоков стекла, весь круговой двор Академии с его Часовой башней, бьющим под ливнем фонтаном и разбегающимися дорожками был виден как на ладони.

До начала нового имперского набора оставались ровно сутки. Холодный, затяжной дождь зарядил еще несколько дней назад, окончательно смыв удушливый летний зной, который тянулся за охотником с самой границы. Пространство внутри каменного кольца стен казалось вымокшим и притихшим. То и дело мелькали одиночные фигуры учеников в потемневших от сырости накидках, спешащих между корпусами, да изредка доносился глухой стук окованных колес прибывающих к воротам телег с припасами.

Ярдан посмотрел на залитый дождем двор. Прикрыв глаза, он углубился в свои размышления: «Завтра прибудет новый поток. Десятки новых лиц, чистые накидки, сытые и уверенные в себе дети городских магов и законников. Но я здесь теперь не чужак. Пусть пока и не такой, как остальные, но и не какой-то пришлый, как некоторые меня тогда называли. Сейчас все иначе.

Пятнадцать. Мне уже пятнадцать лет. Это много или мало? Клев так старше меня на год. Интересно, как он там? Ладно, будем живы — не помрем».

Постепенно его мысли переключились в совершенно другое направление. «Интересно получается — если уроки в начале казались бесполезными и не имели никакого смысла для применения магии на практике — в итоге дали толчок к моему пониманию их полезности. Странно. Да, я не могу тут ничего использовать из того, что для других это вполне по силам. Так. Вся эта магия — расчетливый контроль над внешней энергией с помощью строгих геометрических формул. А есть еще и их противоположность — дикое, запретное колдовство. Колдуны точно так же подчиняли себе внешние потоки, но делали это грязно, в обход законов. Они вне контроля. А я? Кто я? Не знаю. И не спросишь же ни у кого...»

Короткий, тройной удар колокола призывал к общему сбору. Минута уединения закончилась.

Амфитеатр заполнялся быстро, но без суеты и лишнего шума. Ярдан, следуя с основным потоком, вновь вернулся к своим размышлениям. «У всех прошли экзамены, я бы там все равно ничего показать не смог бы. Мои одноклассники теперь пошли дальше, а меня ждет новый класс и все повторится. Нет, не повторится, не знаю как, не знаю, что, но теперь все будет по-другому. Говорили, что на приеме нового потока будет присутствовать сам император. И он примет клятву верности от выпускников третьего года обучения. Так было всегда, с самого основания академии. Но это потом, а сейчас надо послушать, зачем нас тут собрали».

На широком помосте находились мастера во главе с Олафом Хорном.

— Общая аттестация завершена, результаты утверждены канцелярией Трона, — , ровный голос Хорна легко разнесся по округе. — Выпускники третьего курса подтвердили свою квалификацию и теперь ожидают личных назначений Его Величества. Второй курс переведен на финальный этап обучения. Что касается тех, кто окончил первый год: для вас начальная общая программа завершена. На основе экзаменационных листов, отчетов мастеров и ваших собственных предпочтений канцелярия сформировала план вашего дальнейшего распределения. С завтрашнего дня вы разделяетесь по специализированным классам.

Новое утро ворвалось в Академию не звуковой волной, а непривычным, сдержанным шумом со стороны главных ворот. Столица просыпалась. За круглой каменной стеной уже слышался перестук колес редких министерских карет и экипажей высшей знати, съезжающейся к началу церемонии. Наступил день приема нового потока и принесения клятвы верности выпускниками третьего курса.

Ярдан сидел на верхнем ярусе амфитеатра. Отсюда вся каменная чаша была видна как на ладони, и парень с интересом крутил головой, разглядывая происходящее. На нижние ряды, поближе к помосту, кураторы уже начали заводить третий, выпускной курс. Они собирались без единого лишнего звука.

Выше них места занимали приехавшие чины и приглашенные гости. На соседних скамьях устраивались бывшие одноклассники по Желтому классу. А через арочные проходы потянулась пестрая толпа нового набора. Пока новички шумно рассаживались, на каменный помост внизу вышли гвардейцы Трона.

В наступившей тишине на помост поднялся Высший Магистр Олаф Хорн в сопровождении старших кураторов. Окинув взглядом собравшихся, усиленным голосом произнес:

— Внимание. Его Императорское Величество, Альд.

Из центрального прохода на помост вышел император. Он выглядел монументально, словно ожившая статуя из замковой галереи. Мужчина лет пятидесяти — в том самом возрасте, когда зрелость уже перетекает в мудрую старость, но тело еще сохраняет прежнюю крепость. Это был прирожденный правитель, чей силуэт дышал абсолютной уверенностью.

Его лицо, тронутое благородной бледностью, казалось высеченным из камня. Прямой, крупный нос и волевой подбородок выдавали человека, привыкшего отдавать приказы, которые исполняются беспрекословно. Седина уже густо посеребрила его виски и аккуратно подстриженную, короткую бороду, но это лишь придавало ему сходство со старым львом.

Вся его одежда была призвана подчеркнуть незыблемость и вековое богатство престола. На его плечах и складками покоился упленд — величественная мантия из бархата. Широкие, свободные рукава мантии, отороченные золотой каймой и мягким соболиным мехом, плавно колыхались при каждом движении, придавая его фигуре дополнительный объем и величественную неторопливость. Под тканью угадывался жесткий каркас, державший форму и заставлявший правителя сохранять безупречную, гордую осанку.

Поверх груди, разделяя полы мантии, спускался плотный суконный табард. На этом элементе одеяния золотыми и шелковыми нитями был искусно вышит величественный геральдический герб правящей династии — символ, перед которым преклоняли колени десятки вассальных земель. Из-под широких раструбов мантии виднелись узкие рукава нижней туники — блио, сшитой из тончайшей ткани цвета темной бронзы, плотно облегавшей запястья.

Завершало этот ансамбль массивное парадное ожерелье-цепь, возлежавшее на плечах монарха. Золотые звенья, инкрустированные редкими камнями, мягко поблескивали на солнце, сковывая движения и одновременно служа главным визуальным якорем его абсолютной, непререкаемой власти. В этом наряде не было ни капли воинской легкости — он был создан исключительно для трона, судов и великих свершений.

Огромный амфитеатр, словно повинуясь единому приказу, слаженно склонился в глубоком поклоне. Ни одного шороха, ни одного лишнего движения — тысячи людей замерли, опустив глаза в каменный пол. Альд дошел до середины помоста и остановился. Только тогда трибуны одновременно выпрямились и заняли свои места.

Ничего не говоря, он едва заметно кивнул Высшему Магистру Хорну, и этот молчаливый жест дал знак к началу.

Вся эта процедура уже давно была отлажена и состояла из безупречного отсева тех, у кого есть искра магии, от всех остальных.

На открытой площадке перед помостом высилось раскидистое Ивовое Око, чьи серебряные ветви плели над камнями живую сеть. Академия располагала ими в достаточном количестве. Прибывшие по одному проходили мимо этого древа, в результате чего их судьба решалась в одно мгновение.

Стоило человеку с искрой оказаться под ветвями, как ближайшие серебряные прутья плавно опускались, и голубые светящиеся почки на их концах замирали в вершке от его темени, ловя резонанс маны. Пройдя это Око, Мастер Альбрехт громко выкрикивал имя прошедшего кандидата и заносил его имя в ведомость принятых. Если бы ветви Ока оставались неподвижными, то такой кандидат на зачисление в академию не проходил.

В это же время, на отдаленном уступе помоста, два влиятельных лица вели между собой неторопливую беседу.

— Поток в этом году плотный, Ваше Величество, — негромко, едва шевеля губами, произнес Хорн. Глаза Магистра были устремлены на арену, но голос предназначался явно для Императора.

Альд не повернул головы. Жесткие складки у его губ оставались неподвижными, а лишенные маны глаза фиксировали, как очередная голубая почка Ивового Ока мягко коснулась макушки рослого парня в купеческом рединготе.

— Может и так, только сдается мне, что в этом наборе кандидатов на поступление несколько меньше, — так же тихо, сухим приглушенным басом резюмировал Император. — К тому же и парней в этот раз значительно меньше обычного, одни только летники и вижу.

— Вы правы, Ваше Величество, как и всегда правы. Только тут мы уже ничего поделать не можем, что есть — то есть.

— Клятва Империи, — Альд заговорил еще тише, и его бас прозвучал весомо в общем гуле трибун. — Порядок ее принесения будет изменен. Трон больше не станет ждать, пока эти мальчишки и девицы в летниках закончат твои классы и станут полноценными магами. Клятву верности Трону отныне станут давать вообще все, кто будет зачислен с сегодняшнего дня, вместе с выпускниками.

Хорн на секунду замер, его пальцы сильнее сжали набалдашник ольхового жезла, а колючий взгляд впился в профиль правителя. — Но какова причина, Ваше Величество? — Высший Магистр хмуро качнул седой головой, пытаясь разглядеть замысел стратега. — Зачем связывать словом Палаты тех, кто еще ничего не умеет?

Альд промолчал. Он лишь равнодушно наблюдал, как Око на арене продолжает свою проверку. В этой затянувшейся паузе Хорн отчетливо понял, что ответа на свой вопрос не получит — Трон не собирался раскрывать свой замысел.

Хорн нахмурился, быстро просчитывая в уме, сколько канцелярской работы и ведомственных проволочек повлечет за собой такое решение. — Ваше Величество, но Палата прямо сейчас не готова к проведению подобной церемонии, — Высший Магистр качнул седой головой, глядя на Императора. — Чтобы собрать всех первокурсников, подготовить ритуальные ведомости и настроить стационарные накопители для такого количества людей, нужно время. Хотя бы несколько дней на подготовку.

Альд лишь слегка улыбнулся. — Сегодня я приму клятву на верность Империи от выпускников, как и намечалось, а до завтрашнего дня времени на подготовку вполне достаточно.

Хорн лишь молча склонил голову, признавая себя побежденным. Альд тоже выждал небольшую паузу, прежде чем заговорить вновь.

— Что скажешь о моем новом протеже? — негромко поинтересовался Император. — Есть какие-то особые соображения на его счет у твоих магистров? Я намерен видеть его сегодня вечером.

Магистр едва заметно повел плечом, вглядываясь в конвейер прибывших ниже по склону. — Мы никогда не видели ничего подобного, Ваше Величество. Это все, что пока могут сказать магистры. Когда желаешь его видеть?

— Сразу после дачи клятвы на верность империи, — обронил Император.

Между тем Ярдан, все так же находясь среди собравшихся в верхней части амфитеатра, продолжал смотреть на происходящее внизу.

«Похоже, распределение подходит к концу. Значит, скоро начнется церемония дачи клятвы. О!.. А я? Про меня что, забыли? Ну уж нет, так не пойдет, надо спускаться и спросить, что за дела такие творятся?»

Недолго думая, он спустился вниз и почти сразу чуть не столкнулся с Олжем, личным секретарем магистра академии.

— А, вот ты-то мне и нужен! — воскликнул Олж, перехватив его за плечо. — Тебя ищет Олаф Хорн. Давай-ка я проведу тебя к нему, а то опять где-нибудь потеряешься.

Ярдан не стал спорить и молча пошел следом за быстро шагающим секретарем. Они миновали проход под трибунами и вышли к крытой галерее, где у балюстрады стоял Олаф Хорн, наблюдая за пустеющей ареной.

— Магистр Хорн, я не услышал своего имени, — прямо с порога спросил Ярдан, подойдя ближе. — Меня вообще в какой класс определили?

Хорн повернулся и спокойно посмотрел на парня.

— Ни в какой, Ярдан. В общих списках тебя нет, но не переживай — канцелярия ничего не перепутала.

— И что это значит? — нахмурился Ярдан.

— Это значит, что твоя судьба решится чуть позже, — Хорн коротко кивнул в сторону центральной правительственной ложи, возвышающейся над амфитеатром. — Сразу после клятвы тебя хочет видеть сам Император. Ему интересно лично на тебя посмотреть, так что готовься.

— Ну что молчишь? — спросил Хорн, внимательно его разглядывая.

— Да я просто не знаю, что сказать, — Ярдан усмехнулся одними углами губ. — С императорами мне как-то еще общаться не приходилось.

— Ничего, они не кусаются. По крайней мере, этот, нынешний. Олж, объясни ученику правила поведения, как следует себя вести, и потом проводишь.

Магистр кивнул и пошел вдоль галереи. Дождавшись пока шаги Хорна стихнут, сказал:

— Короче, все не так уж и сложно, — Олж заговорил деловито, загибая пальцы. — Порядок такой. К ложе я тебя подведу, дальше зайдешь один. Останавливаешься строго в трех шагах от порога. Там на полу ковер, за его кромку не заступай — личная охрана Императора, боевые маги, шутить не любят. Хотя... ладно, этого нам пока не изменить... Как встанешь, делаешь короткий поклон: голову вниз, подбородок к груди, застыл на секунду и выпрямился.

Ярдан внимательно слушал.

— Дальше, — продолжал секретарь. — Ждешь, пока Его Величество сам к тебе обратится. Первым рот не разеваешь. Отвечаешь четко, в конце каждой фразы добавляешь «Ваше Величество».

Миновав проход под трибунами, они вышли к открытому барьеру третьего яруса. Плотная толпа первокурсников оказалась совсем рядом. Ярдан даже расслышал, как один из парней хвастался соседу, как ловко над ним опустилось Ивовое Око.

— Пришли, — Олж оперся о каменное ограждение. — Сейчас начнется принесение клятвы выпускниками, тебе стоит на это посмотреть. Кстати, на следующий день намечается точно такая же процедура для всего вашего нового набора. И для тебя тоже. Император решил подкорректировать устав Академии: Трон больше не хочет ждать, пока вы отучитесь все три года.

Ярдан лениво скользнул взглядом по головам внизу, слушая ворчание секретаря, и вдруг его взгляд зацепился за знакомый профиль.

На соседнем секторе, буквально в десятке рядов от них, сидела Линь. Никакого засаленного дегтярного бархата и ведер с золой — сейчас на ней было добротное, чистое домашнее платье, сидевшее на ее худой фигуре на удивление ладно. Видимо, портовые векселя отца были окончательно закрыты. Она сидела, высоко задрав подбородок, и все с тем же недетским, колючим высокомерием в глазах цвета застывшей ртути разглядывала амфитеатр. Ее мечта сбылась — она вошла в другие двери.

Он молча оттолкнулся от барьера и спокойным, размеренным шагом пошел вниз по ступеням трибуны. Не обращая внимания на удивленно косящихся новичков, он уверенно протиснулся между скамьями и спокойно присел прямо рядом с Линь.

Девчонка недовольно повернула голову и уставилась на соседа. Она смотрела на него в упор, нахмурив аккуратные брови, явно пытаясь понять, что этому парню от нее нужно. Но было в нем что-то смутно знакомое, только никак не могла вспомнить, где именно могла его видеть.

Ярдан спокойно повернулся к ней, усмехнулся одними углами губ и негромко произнес:

— Привет, Линь. Как зола? Легко отмылась?

От звука этого голоса Линь слегка откинулась назад, продолжая разглядывать его уже с явным, глубоким удивлением. Пазл в ее голове наконец сложился, хотя имя портового работяги она вспомнить так и не смогла.

— Отмылась, — ровно ответила она, покосившись на свои чистые ладони. — Как видишь, печи мыльника остались в Крысином тупике. А ты времени зря не терял. Не думала, что встречу тебя здесь, да еще и в форме.

Спокойно откинувшись назад, оглядел ряды сидящих вокруг новичков и спросил:

— В каком ты классе? Цвет какой?

Линь перевела взгляд на его форменный китель, словно все еще сомневаясь, что не обозналась, и неохотно ответила: — Зеленый. А что?

Ярдан едва заметно усмехнулся, глядя, как она снова упрямо вздернула подбородок.

— Да так, — негромко произнес, переводя взгляд на арену, где как раз замерли первые группы выпускников. — Может, еще вместе учиться будем. Хотя пока и сам точно не знаю.

Девчонка нахмурилась, уловив в его словах какую-то скрытую иронию, но развивать эту тему не стала. Вместо этого быстро оглядев соседние ряды, спросила:

— А Клев? Он тоже здесь, с тобой? Хотя, нет. Он не может быть тут. Да и ты тоже. Ты точно здесь учишься?

— Не знаю, где Клев, — спокойно ответил он, смотря прямо на нее. — Давно его не видел. Но думаю, где-то в городе. А насчет меня... Точно. Уже месяц как здесь.

Внутри у нее все еще не укладывалось, как этот парень в форменном сукне умудрился обойти ее на целый месяц, но спорить с очевидным было глупо.

Парень поднялся со скамьи и негромко добавил:

— Смотри на поле, Линь. Завтра на этом песке стоять твоему зеленому классу. Похоже, что и мне тоже. Увидимся.

Ярдан развернулся и спокойным, размеренным шагом вернулся к Олжу. Тот по-прежнему стоял у каменного барьера, заложив руки за спину.

— Знакомая?

— Да, было дело. Если что, я могу учиться вместе с ней в одном классе?

— Посмотрим, время покажет.

— Интересно, а сколько всего новичков прибыло в этом наборе?

Секретарь едва заметно повернул к нему голову, оценив эту сухую скрытность, и снова перевел взгляд на поле.

— Сто сорок семь человек, — просто ответил он.

Ярдан больше ничего не спросил, повернувшись к полю. Внизу, на залитом солнцем песке амфитеатра, под глухой рев труб уже полным ходом шло главное действо, но мысли его были далеко отсюда. На зачитываемые списки и саму клятву выпускников он смотрел отстраненно, лишь лениво фиксируя краем глаза, как вспыхивают сигнальные огни на башнях Палаты, скрепляя произнесенные слова. Для него эта церемония была лишь затянувшимся прологом к тому, что ждало его впереди.

Дождавшись окончания церемонии, они направились к главному корпусу.

Войдя в кабинет, парень поклонился, как его научили:

— Приветствую Ваше Величество.

Перед ним стоял мужчина с сединой в волосах. В нем не было чиновничьей важности и больше походил на опытного мастера, привыкшего рассчитывать только на себя.

Император же, с большим интересом разглядывал парня.

— «Так вот он и есть возмутитель спокойствия? С виду ничем не примечательный, держится уверенно, не бледнел, не суетился и не пытался изобразить изящный придворный поклон».

— Садись, — Альд коротким движением подбородка указал на деревянное сиденье рядом со столом. — Месяц в Академии пролетел быстро, сегодня прибыл новый набор, и правила для всех изменятся. Я хотел увидеть тебя до того, как ты займешь свое место среди остальных. Расскажи, как тебе столица? Освоился?

Ярдан спокойно прошел вперед и сел на указанный стул, держа спину ровно. Он ответил без угодничества, честно и прямо, как подобает человеку, который уважает силу собеседника, но не боится ее: — Место здесь не привычное, Ваше Величество, но справедливое. Порядок строгий, каждый занят своим делом. Грамоту изучаю.

Альд слегка повернул голову, глядя на юнлшу. Несколько секунд в кабинете стояла тишина, прерываемая лишь глухими звуками, долетавшими из города.

— Тяжело, небось, среди местной публики? Столичные парни с детства друг друга знают, у них свои компании, свои дела. Нашелся в Академии хоть кто-то стоящий, с кем сойтись успел, или все больше пустые попадаются?

Ярдан ответил не сразу. Он перевел взгляд на Альда, взвешивая каждое слово, но голос его прозвучал ровно и просто, без всякого испуга:

— Люди разные, Ваше Величество. Есть те, кто косится, а есть и попроще. Держусь сам по себе, присматриваюсь. Пока не жалуюсь.

— Рад слышать, что не жалуешься, — Альд откинулся на спинку стула. — В пятнадцать лет оказаться среди сотен чужих людей, когда рядом нет никого близкого — это не просто, как ни крути. Мне просто интересно, как ты сам видишь все, что с тобой произошло за эти недели. Что из здешних порядков тебе кажется правильным, а к чему ты так и не смог привыкнуть? — Выдержав паузу, он продолжил: — А как ты смотришь на то, чтобы поехать ко мне домой? Приглашаю. Познакомлю тебя с кое-кем. А завтра вместе сюда и вернемся.

Понадобилось время, чтобы это предложение улеглось в голове. Ярдан не стал задавать лишних вопросов или ломаться ради приличия — раз зовут, значит, надо ехать. — Хорошо, — спокойно сказал он. — Я согласен.

— Рад, что мы поняли друг друга, — Альд тепло усмехнулся, вставая из-за стола. — Насчет Хорна и наставников не переживай, никаких вопросов к тебе не будет.

Выйдя из кабинета, сказал ожидавшему там секретарю:

— Передай Хорту, что я забираю парня с собой.

Секретарь молча поклонился, принимая приказ. Альд не стал задерживаться — он уверенно пошел по коридору флигеля, и парню пришлось прибавить шаг, чтобы не отставать. Они вышли через неприметную боковую дверь, где у самого крыльца уже ждал закрытый экипаж. Стоило им сесть внутрь, как карета сразу тронулась с места.

Когда они миновали главные ворота и покинули кольцо крепостных стен Академии, карета покатила по широким, просторным улицам столицы. Город жил своей обычной дневной суетой, мимо окна проносились чистые фасады домов и редкие экипажи.

Ярдан какое-то время молча смотрел на эту незнакомую жизнь, а потом повернулся к Альду. Скрывать растерянность за напускным спокойствием больше не имело смысла, и он спросил прямо:

— Зачем я вам, Ваше Величество? Почему вы зовете к себе именно меня?

— На этот вопрос нет короткого ответа, — ровно произнес он. — Всему свое время.

Император слегка наклонил голову и откинулся на спинку сиденья, мягко, но решительно прекращая расспросы.

Карета шла легко, с ровным, плотным перестуком колес по каменной мостовой. За открытым оконным проемом, в который влетал свежий воздух, тянулись бесконечные ряды столичных домов — добротные, сложенные из светлого кирпича, с высокими черепичными крышами и открытыми дверями лавок. У обочин стояли разносчики с корзинами, из пекарен пахло свежим хлебом, а по широкой улице то и дело проезжали другие экипажи. Город жил своей привычной дневной суетой, где каждый человек просто шел по своим делам.

Ярдан смотрел на эту улицу с обычным любопытством пятнадцатилетнего парня, который впервые оказался в самом центре Столицы. Ему просто было интересно разглядывать большие вывески, яркие кафтаны прохожих и то, какими широкими были здешние дороги — на них легко разъезжались встречные повозки. Люди на тротуарах спокойно разговаривали, смеялись и никуда не спешили. Это была обычная, налаженная городская жизнь.

Только расслабиться горожанам не давал глухой, мерный топот копыт, сопровождавший их экипаж. Спереди и сзади карету зажимал в плотное кольцо конный эскорт Императорской гвардии. Всадники в вороненых кирасах двигались молчаливой, грозной стеной. Они не кричали и не разгоняли толпу, но встречные повозки сами испуганно прижимались к обочинам, едва завидев золоченый герб правящего Дома на дверце кареты.

Карета плавно замедлила ход, сворачивая с шумной центральной улицы в просторный, тихий переулок, засаженный высокими липами. Впереди показалась невысокая, аккуратная ограда из светлого камня с коваными воротами, которые при приближении экипажа бесшумно распахнулись. Гвардейцы сопровождения четко, без лишних команд рассредоточились вдоль ограды, мгновенно перекрывая въезд в переулок от случайных прохожих.

Только присмотревшись, понял, что этот особняк — вовсе не отдельная усадьба. Дом стоял вплотную к глухой, циклопической стене Главного Императорского Дворца. Огромная каменная кладка королевской цитадели, уходящая высоко в небо, служила особняку задней стеной. Этот тихий дом с липами был искусно встроен прямо в дворцовый комплекс, являясь его секретным аппендиксом — приватным выходом Императора в город, скрытым от глаз парадной Столицы. Здесь, за невысокой оградой, начиналась территория Трона, но воздух еще казался городским.

Снаружи донесся глухой стук откидной подножки, и лакей в лазурной ливрее с золотым шитьем почтительно открыл массивную дверь. Альд уверенно шагнул наружу, а Ярдан выбрался следом, с интересом оглядывая ухоженный двор и двухэтажный дом из темного речного камня.

— Идем в дом, — Альд слегка коснулся плеча застывшего парня, увлекая его за собой к массивному крыльцу.

Внутри особняк встретил их приятной прохладой и тишиной. Никакой дворцовой помпезности: ни бесконечных анфилад, ни сверкающей позолоты. Пол из гладкого темного дерева, неброские ковры, глушащие шаги, да пахнущие воском деревянные панели на стенах. Навстречу им безмолвной тенью тут же вырос пожилой, подтянутый слуга в строгом светлом кафтане. Он почтительно склонил голову, принимая дорожный плащ Императора.

Альд повернулся к парню, окинув его оценивающим взглядом.

— Проводи нашего гостя, — негромко распорядился Император, кивнув слуге. — Покажи, где он может умыться и привести себя в порядок после поездки. А затем жду вас в малой гостиной.

Слуга еще раз поклонился и беззвучно повел рукой, приглашая гостя следовать за собой по короткому коридору первого этажа: — Прошу вас.

Ярдан пошел следом, чувствуя, как подсознательно расслабляются плечи. Оказаться подальше от давящего взгляда Императора хотя бы на короткое время было настоящим облегчением.

Между тем, император поднялся на второй этаж и вошел в изысканно обставленную комнату, присущую ее юной хозяйке. Адрия жила в этой части особняка постоянно, подальше от строгих дворцовых церемоний, которыми так дорожил ее отец — Принц Олдос, наследник престола. Остановившись у двери и скрестив руки на груди, Альд внимательно посмотрел на внучку. Девчонка, заметив деда, сразу отвлеклась от своего занятия и выжидающе уставилась на него, надеясь на предлог легально сбежать от скучных уроков, которые ей были навязаны.

— Ну как тут твои дела, скучаешь? — негромко спросил император, по-прежнему стоя у двери.

Она вздохнула и уныло подперла кулаком щеку, всем своим видом показывая, что дед попал в самую точку. В этом тихом особняке, надежно укрытом от придворной суеты, вечерние часы текли слишком медленно, а скука в четырех стенах становилась совсем невыносимой.

— Не скажу, — буркнула Адрия, но в ее глазах тут же промелькнул живой интерес. Она слегка вздернула подбородок и добавила с легким вызовом: — Я, между прочим, ужасно занята важными делами.

— Вижу-вижу, государственного масштаба задачи, — дед негромко рассмеялся и наконец прошел вглубь комнаты, усаживаясь в свободное кресло. — Отрывать тебя от столь важных дел — полнейшая глупость, но там, в малой гостиной, сейчас ждет один человек... Впрочем, если ты так занята, могу больше ничего не говорить.

Адрия на секунду зависла, явно не ожидая такого быстрого ответа, а на ее лице отразилась жестокая внутренняя борьба. Сдаваться сразу не хотелось, но любопытство уже жгло изнутри. Она медленно опустила руку, больше не подпирая щеку, и сердито посмотрела на деда.

— Это нечестно, — наконец выдавила она, поджимая губы. И тут же сдалась: — Мои государственные дела могут подождать... совсем немного.

— Предлагаю уговор, — дед хитро прищурился и подался вперед. — Если сумеешь с ним подружиться, я исполню любую твою просьбу. Вообще любую, какую только пожелаешь. А может, и не одну... Если хочешь, конечно.

— Любую? — немного подумав, переспросила она, прищурившись.

— Абсолютно, — подтвердил дед, поднимаясь из кресла.

— Хорошо. Я согласна.

Ярдан прохаживался по гостиной, с любопытством оглядывая незнакомую обстановку. Поездка через Столицу вышла интересной, и теперь его одолевало лишь легкое озадаченность — зачем он понадобился правителю?

Дверь в комнату отворилась, и внутрь уверенным шагом вошел Император, а следом за ним — девчонка с густыми каштановыми кудрями, которая сразу же уставилась на парня с нескрываемым любопытством. Он же остался стоять на месте, спокойно разглядывая новую гостью.

«Держится свободно, на лице ни капли робости перед правителем, да и одета просто, но дорого», — прикинул про себя Ярдан, заметив ее оценивающий взгляд. Мысли о том, кто она такая, на миг отступили. «А она очень даже ничего. Симпатичная, и совсем не похожа на куклу. Длинные, слегка волнистые каштановые волосы, поверх которых находится тонкая серебристая диадема. Кожа чистая, светлая, а на щеках румянец. И глаза здоровенные, ореховые, с какими-то золотыми искрами, смотрят прямо на меня, будто вызов бросают».

Адрия во все глаза разглядывала незнакомого ей парня, сразу заметив, что он совсем не похож на тех высокомерных сынков столичных лордов, которые вечно крутились во дворце. Внутренне она уже выносила ему свой вердикт. «А он странный, но выглядит как настоящий парень, а не изнеженный дурак. Глаза темные, глубокие какие-то, смотрят в упор и вообще без страха. Обычно мальчишки при встрече со мной сразу глаза прячут или тушуются, но этот даже не моргает».

— У меня возникли срочные дела, — ровно произнес Альд, переводя взгляд с внучки на притихшего парня. — Мне придется оставить вас одних. Надеюсь, найдете общую тему для разговора и не заскучаете до моего возвращения.

Император коротко кивнул и уверенным шагом вышел, оставив после себя шлейф звенящей тишины. Молодые люди остались наедине. Пауза затягивалась, они молча продолжали мерить друг друга взглядами, словно решая, кто должен заговорить первым. В конце концов девчонка не выдержала, чуть прищурилась и сделала шаг вперед.

— Меня зовут Адрия. А тебя?..

— Ярдан, — представился он и сделал легкий, почти незаметный наклон головы.

— Вот и познакомились, — Адрия чуть улыбнулась. Спустя некоторое время добавила: — Хочешь, я тебе покажу моего Агата? Его привезли с юга, он невероятно красивый.

— А это кто?

— Конь, мне его папа подарил, — Адрия гордо вскинула подбородок, явно ожидая, что парень сейчас впечатлится.

Юноша молча кивнул. Особого трепета перед королевскими подарками он не испытывал, но торчать в пустом зале и ждать возвращения Императора хотелось еще меньше. К тому же, девчонка, несмотря на свой статус, не раздражала.

— А ты принцесса? — Спросил Ярдан, следуя радом с новой знакомой к ее коню.

— Официально — да, принцесса, — Адрия чуть скосила на него взгляд, словно проверяя, изменится ли теперь его тон. — Но можешь звать меня Адрия.

До конюшен, расположенных чуть поодаль, они шли молча, слушая только хруст гравия под ногами. Повисла затянувшаяся пауза: Она ждала, когда парень начнет сыпать вопросами, а юноша просто не знал, что сказать.

У крайнего денника, где засуетились двое конюхов в чистых ливреях, стоял белоснежный южный скакун. Его тонкие ноги, высокая лебединая шея и горделивая осанка выдавали редкую королевскую породу. Белоснежная масть жеребца отливала на свету мягким, жемчужным блеском, из-за чего он казался вырезанным из цельного куска белого агата. Заметив хозяйку, конь нетерпеливо вскинул точеную голову и тихо заржал.

Принцесса сделала знак конюхам, и те послушно отступили в тень, оставив их наедине. Принцесса подошла ближе к деннику, и жеребец тут же потянулся к ее ладони, шумно выдыхая теплый воздух.

— Ну привет, мой хороший, — тихо сказала она, ласково погладив коня по бархатному носу, а затем повернулась к парню. — Это и есть Агат. Правда, он красивый?

— Красивый, — честно признал Ярдан, оглядывая скакуна. — Сильный.

Довольно улыбаясь, явно польщенная такой оценкой, и повернулась к коню, гордо заявила — Он лучший.

— Ты всегда такой молчаливый? — Девушка мягко улыбнулась, оперевшись спиной о деревянную перегородку соседнего денника. — Ты же из академии, верно? У вас там все такие?

— Нет, не все, просто… я не знаю, о чем говорить.

Какое-то время помолчала, видимо, что-то обдумывала, но вскоре сказала:

— А знаешь что? Давай дружить. Я тебе еще много чего показать могу.

— Дружить… — Ярдан замялся. — Это как? С тобой?

— Это значит, что теперь ты мой друг, — уверенно заявила Адрия. — Пошли, я покажу тебе выход на крышу над библиотечным крылом. Туда ведет одна незапертая лестница. Оттуда весь город видно и твою академию тоже. Будем сидеть на черепице и смотреть на всех сверху вниз.

Наверху, на широком каменном парапете, вовсю гулял прохладный ветер. С непривычки у Ярдана слегка кружилась голова: замок отсюда казался бесконечным лабиринтом из башенок и черепичных скатов, а люди внизу на площади — крошечными точками.

Адрия устроилась рядом, рассматривая раскинувшийся город. Ее волосы растрепал ветер, и сейчас она совсем не походила на ту важную принцессу, которая была совсем недавно.

— Ну как? — спросила она, искоса поглядывая на его ошарашенное лицо. — Правда, здорово?

— Здорово, — тихо согласился парень. Он поднял голову, провожая взглядом парящего в вышине сокола. — Знаешь... это как у птиц в полете. Когда летишь так высоко, кажется, что никаких границ и запретов вообще нет.

Принцесса молча посмотрела на сокола, скрывающегося за облаком, а потом перевела взгляд на Ярдана. В ее улыбке уже не было прежней колкости.

— Да, так и есть... — тихо отозвалась она.

На мгновение между ними повисла уютная тишина, но снизу, со стороны главных башен, донесся первый, еще едва слышный удар вечернего колокола. Адрия поднялась на ноги и отряхнула платье.

— Время ужина, — она кивнула в сторону открытой двери на лестницу. — Пойдем.

Высокие двустворчатые двери распахнулись, и они вошли в просторный обеденный зал. За огромными окнами только начинался долгий летний вечер, заполняя комнату мягким предзакатным светом.

За длинным столом как раз собиралась семья. Глава дома, Император Альд, занимал свое место во главе, а чуть дальше усаживался принц Олдос, как обычно выглядевший подчеркнуто строго, словно явился сюда прямиком с государственного совета.

— Добрый вечер, папа, — Адрия привычно улыбнулась отцу, проходя к своему месту.

Олдос ответил ей сдержанным кивком, но его взгляд тут же переключился на незнакомого юношу, который вошел вместе с ней. Император спокойно взял инициативу в свои руки:

— Сын, познакомься, — произнес Альд. — Это Ярдан, ученик Академии, который по моему приглашению проведет у нас некоторое время.

Олдос наклонил голову. Альд посмотрел на парня, завершая представление:

— Мой сын, принц Олдос.

За столом воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим звяканьем серебра. Ярдан уставился в свою тарелку, и в горле у него пересохло. Внимание Олдоса и тяжесть момента отступили — все его мысли переключились на еду.

«Такую рыбу я еще никогда не пробовал. Интересно, откуда ее привезли? Дома-то мы ели обычную, речную, а у этой мясо нежное, сладковатое, и пахнет какими-то незнакомыми пряностями и чем-то приятно-кислым. До чего же вкусно. Так, спокойно. Нельзя увлекаться. Адрия держит нож в правой руке, вилку в левой... Хорошо. Буду делать все одновременно с ней. Главное — не спускать с нее глаз и не ошибиться».

Ярдан осторожно поднял взгляд, высматривая следующее движение своей спутницы.

Адрия, заметив этот натянутый, как струна, взгляд, едва заметно улыбнулась. В ее глазах промелькнул торжествующий, азартный огонек.

«Все, парень, мы в расчете. Я свое слово сдержала — мы теперь друзья, так что деду придется раскошелиться. Интересно, дедушка уже понял, что план сработал? Надо бы как-то подать ему знак... Нет, сейчас нельзя. Папа сидит коршуном, да и ты уши развесишь. Ладно, дождусь, пока мы с дедом останемся наедине, и тогда потребую должок. Любое желание... Абсолютно любое! Боги, да я могу получить все, что угодно. Но что именно? Потребовать, чтобы папа навсегда отменил эти дурацкие, нудные уроки? Или выбить себе право без всякой стражи и разрешений уезжать на Агате за пределы поместья, куда захочу? А может, замахнуться на что-то совсем безумное... например, вытрясти из деда ту старинную карту закрытых территорий из его личной библиотеки? Надо выбрать что-то такое, от чего у него глаза на лоб вылезут, но отказать он не сможет. Что же загадать?..»

Предвкушение приза настолько жгло изнутри, что Адрия просто не выдержала. Сдерживаться до конца ужина и ждать, пока они останутся наедине, было выше ее сил.

Она отложила вилку и, глядя прямо на деда, звонко объявила: — А мы теперь друзья.

Альд медленно опустил бокал и с едва заметной, лукавой усмешкой посмотрел на внучку.

— Вот как? — спокойно спросил он.

Оставшаяся часть ужина тянулась для Адрии невыносимо медленно. Ей казалось, что Олдос нарочно режет каждый кусочек с королевской неторопливостью, а слуги меняют блюда бесконечно долго.

Наконец, принц Олдос поднялся и, попрощавшись, покинул зал.

Император Альд доброжелательно посмотрел на Ярдана и кивнул, завершая трапезу: — На сегодня, думаю, достаточно. Ты, должно быть, устал с дороги. Отдыхай. Тебе покажут твою комнату.

Парень с облегчением поднялся из-за стола, вежливо попрощался и вышел в сопровождении слуг, которые повели его по коридорам в гостевое крыло особняка.

Двери закрылись. В зале наконец-то воцарилась тишина, но уже совершенно другая — без посторонних ушей.

Пора было начинать дело. Адрес дома с коваными крыльями на пилонах ворот он знал назубок. Теперь насущная проблема заключалась в том, чтобы проводить как можно больше времени поблизости и проследить за той женщиной. Она в любом случае должна будет вывести его на своего ночного кавалера в синем сукне.

Вскоре он прохаживался по солнечной стороне переулка Квартала Жемчужных Фасадов. Приметив чистую, опрятную деревянную избу-чайную, стоявшую на противоположной стороне улицы, неподалеку от ворот усадьбы с гербом, Клев вошел внутрь, отдал одну медную монету за кружку горячего чая и сел у самого стекла, получив законное право часами наблюдать за каждым движением уязвимого Дома.

Отданная хозяину избы медная монета как раз давала законное право сидеть у самого стекла, наслаждаясь чаем и часами контролировать противоположную сторону переулка. Упрямая воля больше не гнала его вперед. Можно было спокойно, без прежней портовой суеты смотреть сквозь чистое стекло на пилоны ворот с крылатым гербом, залитые утренним солнцем.

И именно сейчас, когда спесь окончательно выветрилась из головы, считающий разум внезапно споткнулся о новую, леденящую мысль. Осечка была настолько резкой, что пальцы сами замерли, удерживая кружку у самых гу6.

«А что, если тот парень в синем сукне вообще не ее любовник?» — этот вопрос заставил медленно опустить глину обратно на деревянный стол. Напряжение в глазах по-прежнему удерживало ворота усадьбы, но внутренний счет уже лихорадочно перебирал ночные маркеры. Судорожно сжатые на миг ладони в темноте переулка — уличный опыт Нижнего рынка сразу склеил это в измену. Но Столица уже один раз умыла его у ворот чиновника, доказав, что реальный мир шире извозчичьих сплетен. — «Что, если эта молодая дама вообще не замужем? Если мужского позора и супружеского предательства в этой усадьбе нет, весь великий рычаг на молодого человека из сектора мгновенно превращался в пустой пшик».

Злость, закипевшая под лазурным сукном кафтана, улеглась после глубокого, ровного выдоха. Ошибаться дважды было нельзя. Столица требовала абсолютной точности, а слепая удача уже дала золото и оплаченный угол с розмаринами. Торопиться было некуда, времени теперь хватало.

Оставалось только сидеть на месте, превращаясь в неподвижную каменную часть этой избы-чайной, наблюдать и ждать.

Прошло несколько дней. За все это время он не раз замечал сквозь стекло, как ворота усадьбы открывались, и дама выходила наружу пешком в сопровождении одной лишь служанки. Торговые ряды ее не интересовали, в сопровождении служанки она всегда шла к Павлиньим садам — туда, где на открытых террасах у фонтанов собиралась городская знать слушать заезжих лютнистов, смотреть на птиц в вольерах и обмениваться новостями. Приходилось неизменно идти за ней на безопасном расстоянии, удерживая ладный, опрятный образ и ровную осанку горожанина. Она просто сидела на резных скамьях в тени лип, перебирая пальцами кружевной веер, пока ее служанка стояла поодаль. Ни одного подозрительного знака. Ни одного ломаного движения. «Каменная стена, а не баба, — думал Клев, мерно переставляя ноги по аллеям. — Неужели весь этот ночной зазор — лишь моя собственная осечка и глупая фантазия?»

Все изменилось, когда в один из дней солнце уже клонилось к полудню, раскаляя гранитные плиты садов. Впереди, у мраморной чаши фонтана, в людском потоке мелькнула знакомая фигура. На нем не было прежнего синего кафтана с серебряной нитью — сейчас незнакомец был облачен в роскошно расшитую рубаху. Но быстрый ум сразу счел все приметы: те же узлы плеч, та же торопливая походка согбенного хребта. «Он, — мгновенно щелкнуло в голове, а горло сдавило знакомым портовым азартом. — На ловца и зверь бежит».

Парень в расшитой рубахе просто стоял у балюстрады, разглядывая струи воды. Затем, словно заметив кого-то в толпе, неторопливо отлепился от мраморных перил и направился в сторону скамьи, где сидела девушка.

Та заметила его еще издали. Она улыбнулась, чуть подалась вперед. Он подошел, легко поклонился — не церемонно, а скорее шутливо, как кланяются перед той, с кем еще вчера сидели до полуночи за одним столом. Она подвинулась, освобождая место, и ее спутник сел рядом — не на краешек, а вплотную, так, что их плечи почти соприкасались.

Разговор тек легко. Клев со своего места не мог слышать слов, но видел: девушка смеялась. Один раз она легко коснулась его рукава — поправила складку на сюртуке, и этот жест был до того простым и домашним, что сомнений не оставалось: перед ним не тайные любовники, не заговорщики, а пара, которая уже все для себя решила.

Они поднялись одновременно. Тот, что был в расшитой рубахе, взял ее ладонь и поднес к губам. Девушка не отдернула пальцы, а улыбнулась еще раз, сказала что-то короткое — возможно, «до вечера» или «скоро увидимся» — и пошла прочь по аллее, туда, где у фонтана ее ждала служанка.

Щеголь проводил ее взглядом, поправил ворот сюртука и неспешно двинулся в противоположную сторону — к выходу из Павлиньих садов. Клев отлепился от ствола липы и, выждав несколько секунд, пошел следом.

Он держал дистанцию в тридцать саженей, не сокращая и не отставая. Объект шагал ровно, не оборачиваясь, петляя по аллеям к западному выходу из парка. Все шло чисто — до тех пор, пока из боковой аллеи, перегородив Клеву путь, не выкатилась целая процессия: какой-то разряженный толстяк в парчовом кафтане, за ним — трое слуг с корзинами, следом — две дамы с кружевными зонтами и мальчишка-разносчик, истошно выкрикивавший цены на лимонад. Вся эта толпа двигалась медленно, шумно и занимала всю ширину дорожки. Клев попытался обойти их слева, уперся в живую изгородь, рванул вправо — и потерял несколько драгоценных секунд.

Когда он наконец вырвался из людской пробки и добежал до западного выхода, цель исчезла. Ни на площади перед воротами, ни в начале спуска к Средней Террасе, ни в тени ближайшей аркады — нигде. Клев прошел еще сотню саженей вниз по улице, всматриваясь в лица прохожих, но тщетно. Незнакомец как сквозь землю провалился.

Клев замер у края мостовой, тяжело дыша. Злость поднималась изнутри горячей, душной волной. Он сам виноват — слишком долго выжидал, слишком осторожничал. Теперь объект упущен, и найти его снова будет непросто.

«Ладно, — сказал он себе, выравнивая дыхание. — Адрес девки у меня есть. Она все равно выведет на него. Просто теперь придется ждать дольше».

Рассвет следующего дня застал Клева у крытой галереи, соединявшей Квартал Жемчужных Фасадов с проспектами огромных каменных кварталов. Воздух Столицы был прозрачным и колким, а редкие прохожие торопливо брели вдоль стен, не поднимая глаз.

Он стоял в тени пилона и смотрел, как солнце медленно заливает гранитные плиты мостовой. План, который еще вчера казался четким, теперь пробуксовывал. Адрес усадьбы у него был, но адрес самого́ щеголя — нет. Девушка пока не вывела на него, а торчать у чайной без конца — значит терять время, деньги и, что хуже, привлекать внимание.

«Надо сначала налить кошель серебром, — сказал он себе, ощупывая сквозь подкладку кафтана твердый диск золота. — Чтобы спина не гнулась от каждого шороха. С полным кошелем и ждать легче, и решения принимать проще».

Клев пошел вниз по широким ступеням, покидая цветущие аллеи Верхней Террасы. Воздух становился гуще, теряя утреннюю колкость; в лицо пахнуло дымом пекарен, мокрой конской кожей и застоялой речной сыростью Средней Террасы. Здесь, среди плотных рядов зданий, мостовая уже не была такой ровной.

Меняльная контора располагалась между двумя массивными амбарами, под низким каменным навесом, защищавшим окна от косого дождя. Над дверью не было вывесок — только железное кольцо, вбитое в косяк.

Толкнув плечом дверь, шагнул через порог, сразу увидел массивную дубовую стойку, окованную по углам толстыми полосами железа. За ней сидел грузный, лысеющий мужчина в строгом темном платье без вышивки. Его пальцы, покрытые желтыми пятнами от постоянного пересчета монет, перебирали связку тонких шнурков.

На появление гостя меняла отреагировал лишь коротким, оценивающим движением век. Пришлый мастер или торговый подрядчик из провинции, пришедший за расчетом после крупной сделки. Такие люди всегда приносили серебро.

Клев подошел вплотную к стойке, ощутив ладонями гладкое, вытертое до зеркального блеска дерево. Тупая ломота под левым локтем привычно напомнила о жестком шве, но уличный логист внутри него оставался хладнокровен. Без единого слова Клев опустил правую руку в карман, выудил золотую монету и глухо опустил ее на дубовую плаху.

Металл коротко, чисто звякнул. На желтом диске отчетливо проступал суровый профиль Императора с лавровым венцом над крутым лбом — чеканка была свежей. Хорошая монета, надежная.

Хозяин конторы даже не прикоснулся к ней сразу. Его веки едва заметно приподнялись, а взгляд остановился на идеальной окружности диска. Меняла лишь сверился с бронзовой доской, где были выбиты утренние весовые нормы казначейства.

— Императорский чекан, — голос оказался на удивление низким, хриплым, словно он долго держал в горле песок. — По ведомостям Главной палаты за такой диск полагается тридцать две серебряные монеты. Две монеты — установленный вычет в сундук за размен и клеймение. Итого тридцать серебряных дисков на ладонь.

Клев коротко, едва заметно мотнул подбородком вниз. Спорить с уставом Столицы внутри этих стен было бессмысленно — здесь действовал жесткий закон верхов, и клерк за стойкой не уступил бы ни золотника, даже если бы перед ним стоял его собственный отец. Но быстрый, считающий ум весовщика за долю секунды выстроил в голове готовую накладную.

Толстая рука менялы протянулась и накрыла золотой ладонью. Монета исчезла под пальцами мгновенно, словно ее и не было. Из-под стойки со скрипом выдвинулся деревянный ящик, разделенный на мелкие ячейки, и пальцы служащего замелькали над ним со страшной точностью.

Один за другим на гладкую дубовую плаху начали ложиться широкие, тускло поблескивающие серебряные диски. Они строились плотными стопками по десять штук. Звук был сытым, настоящим — так звенит только чистый металл, в котором нет дешевой свинцовой примеси.

Пришлось дождаться, пока на дереве вырастут три ровных столбика. Пальцы Клева сгребли первую десятку в кулак, и кожа сразу ощутила приятную, прохладную тяжесть металла. Взмах ладони подтвердил: честный вес, без обмана.

— Доброе серебро.

Диски аккуратно, без спешки пересыпались в широкий кожаный кошель на поясе. Металл внутри глухо, увесисто перевалился, потянув ткань лазурного кафтана вниз и приятно натирая бедро.

Дверь за спиной Клева захлопнулась, отсекая прохладу конторы, а в лицо ударил горячий, пропыленный воздух Средней Террасы. Но теперь уличный расчет получил твердую опору. В кошельке звенело серебро, комната была оплачена вперед. Появилась сила для настоящей, большой игры.

Ладонь привычно поправила кафтан, сильнее прижимая полный кошель к бедру. План в голове выстраивался четкий и холодный: нужно вернуться к трехэтажному дому, затаиться на Средней Террасе и вывернуть жизнь этой девки наизнанку. Узнать ее имя, узнать, кто возит ей муку и вообще все, что только можно. Пока каждый узел в их веревке не будет просчитан, ни одного шага навстречу делать нельзя.

Шаг замедлился у раскидистой степной ветлы, росшей прямо из расщелины каменной подпорной стены. Пальцы правой руки легли на кожаный бок кошеля, пересчитывая через ткань жесткие, рубчатые края монет, когда в груди шевельнулось холодное, трезвое сомнение.

«А весы уже полные. Зачем мне вообще этот щеголь в сюртуке? Зачем лезть в чужие, непонятные дела и тратить дни на слежку за его барышней?»

Математика уличного расчета была кристально чистой. Этого серебра с избытком хватало, чтобы прямо сейчас дойти до Павлиньих садов, войти в ту самую чахлую избу-чайную, вывалить металл перед ленивым стариком-хозяином и выкупить дело со всеми амбарами и дровами. Первоначальный план легализации в Столице был полностью обеспечен монетами. Золото разменяно, хвостов нет, кошель пухнет от сытости. Можно было просто развернуться строго на запад, забрать лавку и навсегда забыть про фальшивые взгляды в парке.

Но пальцы на кошеле сжались сильнее, а взгляд Клева сузился, подмечая ровные зубцы Верхней Террасы, возвышавшиеся над и крышами. Внутреннее пламя упрямого дельца, только что получившего горький урок в трущобах, выдало жесткий, системный контрархив.

«Лавку я куплю. Старик серебро возьмет. А дальше что? Через три дня в амбар зайдут цепные старосты квартала. За ними явятся лавочные инспекторы казначейства и другие чиновники. Они удушат пришлого провинциала налогами, и проверками и штрафами. Вывернут портовые карманы наизнанку, придерутся к отсутствию столичной поручительской грамоты и просто сожрут лавку легальным путем. Без сословного имени в центре этого города крупные деньги не живут и одного месяца. Императорские законы написаны для камня, а у меня под лазурным сукном — пустота».

Ему нужны были не монеты этого аристократа. Если заставить парня в сюртуке подписать родовую бумагу семейной поруки или официально оформить чайную лавку под герб его фамилии, вся машина Вальдии станет слепой. Это была покупка вечного сословного щита.

«Я выжму из тебя этот патент, щегол, — жесткая усмешка едва заметно дернула угол рта Клева. — Пока я не буду знать каждый шов на твоей изнанке, не успокоюсь. Стоп. А почему я так уверен, что здесь какая-то схема? Хватит. Сам себя накрутил. Увидел ночью двоих в переулке — и напридумывал невесть что. Измену искал, заговор, слабое место. А тут — просто парень с девушкой. Встретились, поговорили. Нету тут никакой схемы и уж точно не рычаг. Потерял кучу времени впустую. Надо искать другой зазор».

Два дня он крутил в голове варианты, один безнадежнее другого, когда ноги сами принесли его к трактиру «Старая бочка» — тому самому, что он приметил еще в первые дни, но так ни разу и не зашел.

Внутри было шумно. Клев заказал миску горячего и устроился в углу, спиной к залу — привычка, от которой так и не избавился. Он уже доедал, когда входная дверь хлопнула и в зал вошли двое.

Парень не обернулся. Но когда один из вошедших заговорил, рука с ложкой замерла на полпути ко рту.

Медленно, не поворачивая головы, Клев скосил взгляд к дальней стене, где висело мутное зеркало в оловянной оправе. Этого хватило, чтобы разглядеть отражение.

Тот самый. Из ночного переулка. Из Павлиньих садов. В той же одежде, только теперь без улыбки — лицо сосредоточенное, жесткое. Рядом сидел второй — жилистый мужчина в строгом камзоле, незнакомый.

Они устроились за столом неподалеку и заговорили — тихо, но не настолько, чтобы совсем заглушить слова. Перегородка между столами была тонкой. До слуха долетали обрывки.

— Все готово?

— Да. Бумаги у меня. Девчонка согласилась.

— Хорошо. Как только...

Дальше голоса упали почти до шепота. Но услышанного хватило. Клев продолжал сидеть неподвижно, глядя в пустую миску. Только пальцы, сжимавшие ложку, побелели от напряжения.

Ждать, пока эти двое закончат, Клев не стал. Поднялся, бросил на стол медяк и вышел на улицу — быстро, не оглядываясь. Почему так стремительно — он и сам не понял. Ноги сами вынесли за дверь, и только через полсотни шагов, когда трактир остался за поворотом, беглец остановился.

Прислонившись спиной к стене, перевел дыхание. Пальцы рук, сжатые в кулаки, заметно подрагивали.

«Чего я испугался?»

Вопрос повис в воздухе. Ответ был, но признаваться в нем не хотелось.

«Сейчас нет смысла обманывать самого себя. Испугался — и сбежал. Как мальчишка. Как портовая шваль, которая прячется при первом окрике стражи».

Отлепившись от стены, парень зашагал дальше, уже медленнее, заставляя рассудок работать. Клев пересек небольшой сквер и замер у парапета, глядя на воду канала.

«Такие слова — про бумаги и девчонку — просто так, в тайне от всех, не произносятся. Назревает что-то серьезное. Когда втайне что-то готовят, всегда есть две стороны: кто готовит и против кого. "Девчонка согласилась". Согласилась на что? И если так — может, лучше вообще забыть об этом и не лезть? Такие сожрут с потрохами и не подавятся».

Он замолчал. По воде расходились круги от брошенного кем-то камня.

«Нет. Если всего избегать, так навсегда и останусь тем, кем был. Как Гвоздь и его окружение. А я так больше не могу. И не хочу. Риск? Да, риск. Но где его нет? Больше риска — больше возможностей. Без этого никак. Решено».

Парень выпрямился и развернулся обратно к трактиру.

К тому времени, как он снова оказался у трактира, внутрь заходить уже не требовалось. Клев встал за углом, в тени водосточной трубы, и приготовился ждать.

Интересующий его парень вышел из трактира — один, без спутника — и быстрым шагом направился вниз по улице. Парень двинулся следом.

Слежка велась чисто, через тридцать саженей общего пешего потока. Тот шел ровно, не оборачиваясь и не выказывая никакой уличной суеты. Маршрут уверенно вел прочь от богатых кварталов, вниз по гранитным ступеням Средней Террасы — туда, где начинались массивные, угрюмые здания из простого камня.

Мужчина затормозил у высокого крыльца трехэтажного дома с деревянным подъездом. Он так же спокойно вошел внутрь, достав из потайного зазора одежды ключ. Дверь глухо захлопнулась. Расширенные глаза впечатывали в память точный адрес и расположение окон третьего этажа, где спустя минуту тускло загорелся фитиль масляной лампы.

«Ну вот и все, — быстрый разум за секунду подвел итог. — Теперь я знаю твое жилье. Посмотрим, куда ты меня выведешь».

Сомнения были стерты и сброшены со счетов. Логистика замкнулась наглухо, требуя фактов. Клев отделился от ствола ветлы и ровным, размеренным шагом пошел в глубь заулка, полностью переключая свой считающий ум на системную разведку через среду.

Для сбора информации не всегда нужно было прятаться в кустах или лезть в окна — Столица, будучи бюрократической технократией, оставляла слишком много осязаемых материальных следов.

Он не собирался неделями протирать свое сукно нового кафтана в ожидании, пока ведомость сама упадет к его ногам. Адрес усадьбы с коваными воротами и гербом в виде крыльев он знал назубок. Но чей это дом? Кто эта женщина, что выходит по утрам в Павлиньи сады? Без имени, без статуса, без понимания, кто за ней стоит, любой шантаж был стрельбой вслепую.

Расспрашивать соседей в Квартале Жемчужных Фасадов было нельзя — там каждая кухарка знает своих господ в лицо и мигом донесет стражнику о чужаке, который сует нос в чужие ворота. Значит, искать нужно было там, где об этой женщине знают, но где доносчикам нет дела до праздных вопросов.

Речной порт. Если дама богата, ее товар идет через причалы. А где товар — там накладные, пошлины, писари, грузчики. Люди, которые за мелкую монету расскажут то, за что дворецкий на Верхней Террасе отхватит плетей.

Клев спустился к причалам. Здесь, среди мазутной вони, грохота телег и речной сырости, вся изнанка Столицы держалась на плечах замотанных, вечно спешащих портовых батраков. Любая информация лишней быть не может — нужно только знать, у кого спросить.

Выбрав в толпе у причального придела молодого посыльного в грязной холщовой рубахе, Клев жестко перекрыл ему дорогу правым плечом, заставляя затормозить прямо у весовых бочек. Лицо пришлого мастера моментально приняло выражение позорной, уличной суеты, а ум выдал готовую, рваную ложь:

— Слышь, парень, помогай, — он судорожно выдохнул, кося глаза на стены города. — Мой подрядчик мне голову оторвет, у него за тупость и нерасторопность характер крутой, сразу в расход спускает. Дал мне накладную к одному дому в Квартале Жемчужных Фасадов, а имя получателя вписать забыл, старый червяк. Сказал только — в порту этот герб каждая собака знает: ворота кованые, а на пилонах крылья раскинуты. Чей дом — у меня в башке пусто!

Посыльный, уставший от ноши и чужой глупости, злобно сплюнул, поправил ремень на плече и недовольно ответил:

— Графини Селины этот дом, недоросток! Дочери Вальтера покойного. Герб с крыльями — он у всего квартала на слуху.

Клев кивнул, делая вид, что понял, но отступать не собирался — раз уж парень заговорил, надо было выжимать из него все.

— А что она торгует-то? Чем богата?

Посыльный уже хотел уйти, но Клев ткнул ему в руку медяк:

— Давай, говори, мне за каждую весть от хозяина подачка будет.

Посыльный ухватил медяк и буркнул:

— К Каменным Рядам ее сумку тащу, к оптовым складам у причалов. Весь порт знает, что старик ее, когда старик ее, покойный Вальтер вышел на покой, все золото рода в эти причалы вложил.

И, сплюнув, скрылся в толпе, а Клев хладнокровно отложил в памяти этот первый баланс, переваривая услышанное.

«Недоросток. Сам ты баран. На побегушках бегает, а строит из себя непонятно кого. А эта Селина… надо же, целая графиня. Да хоть и графиня, а по вечерам по углам шастает непонятно с кем. Ничего, это только начало, вот разберусь, в чем тут дело, тогда и поговорим, кто тут баран, а кто козел облезлый. А барышня под гербом, богата, независима, свое дело у реки».

Он развернулся и пошел прочь от причалов. Солнце уже припекало затылок. По гранитным ступеням Средней Террасы тянулись телеги с углем, пахло конским потом и горячей пылью. Пора было выяснить, кто такой этот ночной хмырь.

Трехэтажный дом в тесном переулке Клев помнил назубок. Обычная доходная коробка — ни герба, ни таблички, только стертая медь у двери. Он не стал подходить близко. Вместо этого заприметил лавку старьевщика на углу переулка — приземистую каменную будку, вросшую в стену соседнего дома так плотно, словно ее втиснули туда по ошибке. Крыша из почерневшей дранки просела, а над входом на ржавом штыре покачивался стоптанный башмак — вывеска без слов. Изнутри тянуло кисловатым запахом лежалой кожи и трухой, что высыпалась из ветхих подкладок, и едва уловимым душком плесени — где-то в углу подгнивал рулон отсыревшего сукна.

Сам старьевщик, дед с бельмом на левом глазу, сидел на низком табурете у входа. Одет был в просторную холщовую рубаху с закатанными рукавами, открывавшими жилистые, покрытые старческими веснушками руки. На коленях у него лежала связка стоптанных башмаков — он перебирал их по одному, ощупывал подошвы, цокал языком и откладывал в разные кучи: те, что еще можно продать, и те, что только на выброс. Рядом на деревянном ящике стояла жестяная кружка с остывшим чаем, а под ящиком, свернувшись клубком, спал тощий кот.

Он остановился у прилавка и для виду взял в руки первый попавшийся башмак — драный, с оторванным язычком. Повертел, поставил обратно. Старик молча следил за ним здоровым глазом, но вопросов не задавал: мало ли кто заходит, может, парню нужно что починить или купить по дешевке.

— Слышь, отец, — Клев небрежно кивнул в сторону дома. — Я тут к одному человеку от стряпчего послан. Высокий такой, худой, в сюртуке. А имя из головы вылетело. Не напомнишь?

Старик отложил башмак, который вертел в руках, и прищурился — но не с опаской, а скорее с ленивым любопытством. «Приезжий, — подумал он, окидывая взглядом лазурный кафтан и сапоги. — Не из столичных. Одет прилично, говорит складно. Может, и правда от стряпчего».

— Нарт, — прошамкал он наконец, возвращаясь к своим башмакам. — Третий этаж, крайняя дверь налево. Только нет его сейчас. С утра уходит, до темноты где-то пропадает.

— Нарт, — повторил парень, пробуя имя на язык. — А чем занимается-то? Где служит?

— А никто не знает. Уходит рано, приходит поздно, а куда — не говорит. Я уж думал, может, в Департаменте каком, но кто его знает.

Клев нахмурился. «Этого мало, пока ничего не ясно. А на какие деньги тогда живет? Может, графиня содержит? А может, у него свои деньги?».

Вернувшись в снимаемую комнату, он достал все оставшиеся у него сбережения. Проживание в столице с нормальными условиями оказалось совсем не таким, как он себе это представлял.

Юноша оглядел свои пожитки – их, по сути, и не было вообще, один только кафтан и все, затем высыпал оставшиеся серебряные монеты на одеяло. Кругляши тускло блеснули. В портовых трущобах на эти деньги можно было безбедно жить пару месяцев, но здесь, на Верхней Террасе, они могли растаять за один день. И все же первая трата была неизбежной и самой важной.

Он сгреб серебро в кошель и отправился к Торговым рядам, но не туда, где продавали дешевое шмотье с чужого плеча, а в квартал сукноделов и готового платья для мелкой гильдейской знати и конторских служащих. Ему не нужен был шелк или бархат — это выглядело бы подозрительно и глупо, — ему нужна была добротная, чистая и неброская одежда свободного горожанина, которая не вызывает лишних вопросов.

Миновав две улицы, он зашел в лавку с вывеской в виде скрещенных ножниц. Хозяин, толстый торговец с хитрыми глазами, смерил вошедшего парня оценивающим, слегка брезгливым взглядом, но стоило Клеву многозначительно опустить руку в карман, где глухо звякнуло серебро, как лицо лавочника тут же растянулось в профессиональной улыбке.

— Чего желает почтенный молодой человек? Добротное сукно? Приличный камзол для службы?

— Мне нужно все, — коротко и хладнокровно отрезал Клев, не давая торговцу заболтать себя. — Рубаха из плотного беленого льна, прочные темные штаны, которые не порвутся в первый же день и приличный жилет или куртка, можно и камзол. Без лишней мишуры, но, чтобы ткань была дорогой. И обувь. Что-нибудь крепкое, но легкое, чтобы подошва не стучала по камням, как копыта. Старые обноски я оставлю здесь.

Начался торг. Клев, выросший на улицах, умел сбивать цену как никто другой. Он подмечал каждую неровную строчку, каждую мелкую потертость, заставляя лавочника бледнеть и божиться, что он торгует себе в убыток. В итоге вместо сапог, в которых ноги быстро уставали, он выбил себе крепкие городские туфли из плотной, но мягкой темной кожи на гибкой подошве — такие носили толковые приказчики, которые целыми днями на ногах.

Спустя полчаса Клев вышел из лавки совершенно другим человеком.

На нем были прочные штаны глубокого темного цвета, аккуратно спускавшиеся поверх новых, не успевших запылиться туфель. Мягкая, но плотная льняная рубаха приятно прилегала к телу, а сверху сидел удобный темно-синий жилет из качественного сукна с простыми металлическими пуговицами.

Он бросил взгляд на свое отражение в витрине соседней лавки. На него смотрел собранный, уверенный в себе молодой человек, имеющий полное право ходить по мостовым Верхней Террасы. За весь наряд Клев отдал одиннадцать монет. Осталось меньше, чем хотелось бы, но теперь правила игры изменились. У него был правильный вид.

Однако бросаться с места в карьер не стал. Он понимал, что уличная торопливость сейчас может только навредить. Ему хотелось просто пройтись по городу, перевести дух и собраться с мыслями.

Остаток дня провел в праздных прогулках по улицам Верхней Террасы, разглядывая вывески и прохожих, а к вечеру вернулся в свою комнату и уснул спокойным сном.

Следующий день Клев начал затемно. Он занял место в маленькой чайной наискосок от дома Нарта — не той, что у Павлиньих садов, а другой, попроще, где за медяк давали кружку горячего отвара и не задавали вопросов. Отсюда хорошо просматривался деревянный подъезд.

Нарт вышел, когда солнце уже поднялось. Один. Одет был в темно-синий камзол. Постоял на крыльце, поправил ворот и быстрым шагом направился вверх, к Верхней Террасе.

Клев двинулся следом. Держал дистанцию в сорок саженей, не сокращая и не отставая. Нарт петлял по переулкам, миновал Квартал Жемчужных Фасадов — Клев на мгновение напрягся, подумав, что тот идет к усадьбе Селины, — но мужчина прошел мимо и свернул к Городскому саду.

В парке Нарт замедлил шаг. Он явно кого-то ждал. Клев устроился на скамье у живой изгороди, развернув газету, купленную тут же у разносчика. Отсюда, поверх бумажного листа, отлично просматривалась центральная аллея.

Ждал он недолго. Со стороны Павлиньих садов показалась знакомая фигура в светлом платье. Селина. Рядом с ней — ее служанка, что-то щебечущая на ходу.

Нарт шагнул навстречу. Клев видел, как Нарт коротко поклонился, как Селина кивнула в ответ. Разговор длился не долго. Слов Клев не слышал — расстояние было слишком большим, — но видел, как Нарт несколько раз жестом показал куда-то в сторону Средней Террасы, как Селина нахмурилась, переспросила, потом медленно кивнула. Нарт еще раз поклонился — на этот раз ниже, словно благодаря, — и быстрым шагом ушел к выходу из парка.

Селина осталась. Служанка взяла ее под руку и что-то зашептала на ухо — судя по выражению лица, что-то ободряющее. Графиня слабо улыбнулась, отмахнулась, и они вместе двинулись вглубь парка, к крытым плющом верандам.

Клев проводил Нарта взглядом. Тот скрылся за поворотом аллеи и больше не появился. Затем перевел взгляд на Селину. Она сидела теперь за столиком у розария — та самая веранда, — и служанка что-то увлеченно ей рассказывала.

Он стоял в тени старой липы и смотрел на них. Сердце билось ровно, но внутри все было натянуто, как тетива.

Он отлепился от ствола липы, одернул жилет и быстрым шагом направился к старухе с цветами.

Раздвинув плечом гибкие ветви розария, он шагнул к их столику. Девушки сидели по обе стороны от него — графиня чуть левее, служанка правее, — так что он оказался ровно между ними. Обе вскинули глаза одновременно: Селина с удивлением, Рози с любопытством. Клев не дал им времени ни на вопрос, ни на возмущение. С легкой, открытой улыбкой он сделал еще полшага вперед и одновременно протянул оба букета — один в левой руке, второй в правой, — так что цветы оказались прямо перед лицом каждой. Отказаться, не взяв, было почти невозможно: стебли уже едва касались их ладоней.

— Прошу меня простить за эту дерзость, — произнес он негромко, но без заискивания, поочередно встречаясь взглядом с каждой. — Я увидел вас обеих и подумал: таким красивым девушкам цветы нужны позарез. Иначе все, мир несправедлив.

Ромашки дрогнули в его пальцах. Рози, окончательно растерявшись, машинально сжала стебли — просто потому, что цветок уже уперся ей в запястье. Селина на долю секунды задержала взгляд на лице незнакомца. Жест был дерзким, но исполненным с таким безупречным равенством, что отказать значило бы выглядеть мелочной. Она медленно, сдержанно приняла букет.

— Однако ты оригинален, — произнесла графиня, и в ее голосе прозвучала не насмешка, а скорее тень любопытства. — Обычно, когда дарят цветы незнакомкам, выбирают кого-то одного.

Клев выпрямился и, не переставая мягко улыбаться, чуть пожал плечами:

— Обычно люди вообще мимо проходят. А я увидел вас и понял, что пройти мимо не смогу. Кому дарить — даже думать не стал. Обеим.

Селина перевела взгляд с растерянного лица Рози обратно на незнакомца. Парень стоял все с той же легкой улыбкой. Она чуть склонила голову набок, разглядывая его, и с той же легкой, едва тронутой иронией улыбкой произнесла:

— Интересный подход, мне даже нравится.

Затем, переведя взгляд на служанку, которая все еще сжимала букет у груди, добавила:

— А ты, Рози, что скажешь? Он же наверняка не ко мне пришел.

Девушка дернула плечами, будто ее разбудили посреди сна.

— Госпожа, как вы могли такое подумать? — она перевела взгляд с графини на парня. — Нужен он мне, как не знаю кто.

— Так уже и не нужен? Посмотри на него, он же с тебя глаз не сводит. Того и гляди, украдет, и с кем я тогда останусь?

— Я ему украду. Как бы самого не украли, а одна вы никак не останетесь, вот замуж выйдите... — Рози замолчала, не зная, что еще сказать.

Клев, видя их доброжелательное отношение друг к другу, решил не тратить больше пустых слов, собрался с духом и сказал, обращаясь к Селине:

— Я бы с удовольствием познакомился с такой красивой девушкой, только я подошел именно к вам. — Парень перестал улыбаться и с совершенно серьезным видом продолжил. — Так получилось, что недавно я случайно услышал разговор между двумя мужчинами. Они говорили так тихо, что были слышны только несколько слов.

Юноша замолчал, что-то обдумывая.

Графиня, видя его замешательство, некоторое время только молча на него смотрела, затем указала рукой на свободный стул у столика:

— Присаживайся. Ты говори, а мы послушаем. — Потом, переведя взгляд на служанку, продолжила: — Рози, что скажешь? Позволим ему присоединиться к нам?

Та еще раз посмотрела на молодого человека:

— Как пожелаете. Только я ему совсем не верю. И мне он вообще не нравится.

Между тем Клев спокойно принял приглашение и опустился на стул, не обращая особого внимания на служанку. Помолчав еще немного, продолжил:

— Давайте я начну с самого начала. Думаю, это будет лучше.

— В столице я совсем недавно, еще никого тут не знаю. Пока только начинаю осваиваться. Раньше проживал в городе Айтерна, вы наверняка о нем слышали. Так получилось, что пару дней назад зашел в трактир «Старая бочка» слегка чем-нибудь перекусить. Потом туда зашли два человека, сели недалеко от меня. Там есть небольшая перегородка, они были как раз за ней. В общем—то ничего особенного, сели и сели, чего тут такого. Потом они стали между собой разговаривать. Говорили тихо, но некоторые слова я расслышал. Один из них спросил: «Все готово?». Другой ответил: «Да. Бумаги у меня. Девчонка согласилась.». Потом первый сказал: «Хорошо. Как только». О чем они говорили дальше, я не слышал. Да мне это было и не интересно. Когда выходил на улицу, то посмотрел на них. Не то, чтобы специально, но интересно стало, кто тут такие разговоры втихую ведет. Словно, заговор какой готовят. Ну, я так подумал тогда.

Клев замолчал, пристально смотря на девушку. Та тоже молчала, очевидно, ожидая продолжения рассказа. Но Рози промолчать не смогла.

— Тебе одни заговоры только и видятся вокруг? У нас, между прочим, столица, а не какой-то там захолустный город.

— Спорить не буду. Только, не все так просто, как может показаться. — Юноша вновь посмотрел на Селину. — Вас я не знаю, вижу впервые. Но одного из тех, кто тогда был в том трактире, видел дважды. Первый раз, еще тогда, а второй раз — случайно встретил уже сегодня, причем, буквально только что. Вы сами с ним тут недавно разговаривали. Не хочу ничего надумывать, только, лично мне это не нравится. Мне уже доводилось видеть, как люди теряют все из-за того, что у них за спиной кто-то что-то решал. Строил планы. Переписывал бумаги. Договаривался за чужой счет.

Селина, слушавшая слова парня не перебивая, наконец произнесла:

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, — прервал ее Клев на полуслове, — что не хотел бы, что бы за моей спиной такое обсуждали непонятно кто и в тайне от всех.

Он замолчал. Ромашки на столе источали слабый, горьковатый запах. Рози переводила взгляд с госпожи на незнакомца и обратно, забыв про свой букет.

Селина долго смотрела на парня. В ее лице что-то едва уловимо изменилось — не страх, не гнев, а скорее холодная, расчетливая собранность человека, который только что получил важную весть и теперь решает, как ею распорядиться. Мысли ее были не об этом странном незнакомце с ромашками. Они были о Нарте. О бумагах. О словах, которые она только что услышала.

— Я услышала тебя, — произнесла она наконец. Голос прозвучал ровно, без дрожи. — Пока я не знаю, что с этим делать. Возможно, ты ошибаешься. Возможно — нет. Но я проверю.

Она поднялась из-за стола. Рози тут же вскочила следом.

— Если захочешь меня найти — приходи сюда же через два дня, в полдень. Я буду ждать.

И, больше не оборачиваясь, Селина пошла прочь по аллее. Рози засеменила следом, на ходу обернувшись, чтобы еще раз окинуть незнакомца взглядом — теперь в нем было меньше враждебности и больше любопытства. Букеты остались лежать на столе.

Глядя на ромашки и на то, как ветер шевелит их лепестки, парень думал о том, что первый шаг сделан. Его не прогнали, не высмеяли, не позвали стражу. Назначили встречу. Значит — заинтересовал. Мысль была простая: все удалось.

Пальцы скользнули в карман жилета, нащупали холодные кругляши. Семь серебряных и мелочь медью. Негусто, но на две недели скромной жизни хватит с запасом. Комната вперед оплачена, еда — не проблема. А через два дня, если все сложится, можно будет вообще забыть про серебро.

Поднявшись из-за стола, парень одернул жилет и зашагал прочь из парка, не оглядываясь на веранду.

В свою комнату он вернулся уже поздно вечером, когда фонари на улице были зажжены, давая достаточно света немногочисленным прохожим. Его тело от длительной прогулки начинало чесаться, тем самым, напоминая о необходимости водной процедуры.

И только раздевшись, он вдруг обратил внимание, что кольца на пальце больше нет. Ранее, когда заметил, как ободок врастает в кость, он не придал этому особого значения — думал, просто застряло. Сейчас же пустой палец произвел совсем другое впечатление.

«Вот и пришло за ценой», — подумал он, проводя пальцем по гладкой, чуть светлой коже там, где раньше был металл. Никакой боли, никакого шрама. Просто чистый, ровный след, будто кольца никогда и не было. Выбросить его в канаву он не успел, а теперь поздно. Оставалось только одно: принять это как еще один неучтенный расход в его уличной бухгалтерии.

Утро началось, как обычно — встал, сделал утренние дела и снова в город.

Спешить было некуда — встреча с Селиной только послезавтра, а сидеть в четырех стенах и ждать Клев не умел.

День занимался ясный, безветренный. Он вышел из дому и первым делом свернул не на центральный проспект, а в боковой переулок — узкую щель между двумя зданиями, где пахло сыростью и уксусом, а у дальней стены сиротливо лежал драный башмак. Переулок вывел его прямиком к задворкам булочной: здесь не было ни вывески, ни парадного крыльца, зато имелся черный ход без засова. Хорошая деталь. Неизвестно, пригодится ли, но память зацепилась — и удержала.

Дальше, уже ближе к фонтану с каменными львами, он приметил караульных. Те проходили здесь ровно в полдень — не раньше, не позже. Один — высокий, с рыжеватыми усами, второй — прыщавый, все время поправлял ремень. Прошли, не взглянув. «Смена у них в полдень», — отметил про себя Клев без всякой задней мысли.

У фонтана шумел мальчишка-разносчик с лотком лимонада. Одет чисто, ботинки целые, кричит звонко — не то, что пацаны с Нижнего рынка с их вечно сорванными глотками. «Прохладительный лимонад из южных лимонов!» — выводил он нараспев, и в голосе не было ни страха, ни голода. Клев поймал себя на том, что улыбается краем рта. Южные лимоны. Надо же.

Час спустя он уже знал, что у лавки с золотым ключом держит контору меняла — и что по вторникам она закрыта. Знал, что в проулке за суконным рядом есть проходной двор, через который можно срезать путь к Павлиньим садам, минуя людный перекресток. Знал, где висит покосившаяся водосточная труба — если пойдет дождь, под ней лучше не стоять. Все это само, без усилий, укладывалось в голове — как монеты в кошель, одна к одной.

Карта Верхней Террасы, еще вчера чужая и безликая, начинала обретать детали. Пока бесполезные. Но Клев знал: когда прижмет — пригодятся.

К вечеру он сидел на постели и прокручивал в памяти пройденные улицы — переулок за переулком, проходной двор за проходным двором. Ноги гудели, голова была ясной.

Оставался еще один день.

Новый день начался так же, как и предыдущий, — рано, без суеты, с твердым намерением не сидеть на месте. Вчерашний маршрут охватил центр и подступы к Павлиньим садам. Сегодня Клев решил взять восточнее — туда, где Верхняя Терраса начинала понемногу сползать вниз, к Средней, и где селился люд попроще: не аристократы, но и не портовая голь. Приказчики, младшие клерки, хозяева лавок средней руки. Публика, среди которой такой, как он, не выделялся.

Этот район был шумнее. Здесь уже не пахло ванилью и трубочным табаком — здесь пахло типографской краской из открытых дверей переплетной мастерской, горячим сургучом из окон почтовой конторы, жареным луком из харчевни на углу. Улицы здесь были уже, телеги проезжали реже, зато чаще попадались разносчики с лотками — не лимонад, а горячие пирожки с ливером, не шелковые ленты, а мотки суровых ниток и пуговицы россыпью.

Клев шагал, заложив руки в карманы жилета, и лениво скользил взглядом по вывескам. «Торговый дом». «Сукно оптом и в розницу». «Контора стряпчего Мейера — составление прошений, заверение сделок». «Аптека — порошки, микстуры, пиявки». Каждое имя, каждый род занятий он мысленно подшивал в свою невидимую картотеку.

У аптеки он замедлил шаг. Витрина была заставлена пузатыми склянками с разноцветными жидкостями, а на приступке перед входом сидел тощий кот — рыжий, с драным ухом — и вылизывал лапу с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела его жизнь. Клев постоял, глядя на кота. Тот покосился в ответ и зевнул.

— Тоже мне, сторож, — хмыкнул Клев и двинулся дальше.

За почтовой конторой обнаружился тупик, который на первый взгляд никуда не вел. Но, протиснувшись между двумя бочками и обогнув штабель старых ящиков, Клев вышел к узкой лестнице, спускавшейся прямиком на Среднюю Террасу. Лестница была темной, пахла плесенью и мочой, но ступени — целые, не шаткие. «Запомним, — отметил он про себя. — Если прижмет, здесь можно уйти с Верхней Террасы за минуту. И никто не увидит».

К полудню он снова сидел на скамье — на этот раз не у фонтана с львами, а в маленьком скверике возле конторы стряпчего. Развязал узелок с хлебом и сыром, купленный по дороге, и жевал, глядя, как мимо снуют клерки с папками под мышкой. Некоторые были так замотаны, что не замечали никого вокруг. Другие, наоборот, зыркали по сторонам с таким видом, будто ожидали удара в спину. «Канцелярские, — определил Клев. — Вечно у них долги. Нервные, как крысы в затопленном трюме».

К вечеру, когда солнце уже цеплялось за крыши, он вернулся в свою комнату. Ноги опять гудели, но карта в голове стала еще плотнее. Теперь он знал не только центр, но и восточную часть Верхней Террасы, и один из тайных спусков на Среднюю.

Часть вторая. Фрагмент четвертый.

Адрия мгновенно отбросила всю напускную чинность, шумно выдохнула и повернулась к деду. На ее лице не осталось и следа от скуки, глаза горели победным азартом.

— Ну? — девчонка скрестила руки на груди и победоносно вскинула подбородок. — Ты сам все слышал. Мы теперь друзья. Я свою часть уговора выполнила! Теперь твоя очередь. Любое желание, дедушка. Ты обещал.

— И что же ты хочешь?

Адрия открыла было рот, чтобы выдать что-нибудь столь же хлесткое и победное, но слова внезапно застряли в горле. Вся ее воинственная поза в секунду рассыпалась. Она так привыкла, что дед всегда спорит, торгуется или проверяет ее на прочность, что это его мгновенное, спокойное согласие застало ее врасплох. Оружие выбили у нее из рук самым коварным способом — с ней просто не стали спорить.

Она растерянно моргнула, переводя взгляд с деда на пустую тарелку и обратно.

— Я... — Адрия замялась, чувствуя, как щеки начинают предательски гореть от смущения. — Я прямо сейчас должна сказать?

— Не обязательно, можешь и потом, — спокойно ответил Альд и, чуть понизив голос, заговорщически добавил: — Скажешь мне по секрету, он тебе хоть немного понравился?

Адрия ощутила, как к щекам подступило легкое, едва контролируемое тепло, а мысли на миг запутались, но она тут же упрямо тряхнула головой, прогоняя это мимолетное замешательство, и быстро ответила:

— Нет. Ни капельки. Мы с ним просто друзья. Вот.

— Хорошо. Друзья, так друзья, — покладисто согласился Альд.

Он взял со стола свой бокал, слегка покрутил его в руке, а затем с мягкой иронией продолжил:

— Интересно, а как же вы дружить будете? Он, ведь, в Академии учится.

— Как... я не знаю, — Адрия растерянно моргнула, и вся ее напускная независимость куда-то испарилась. Она посмотрела на деда снизу вверх. — А как можно?

— Сама подумай, — дед спокойно пожал плечами.

Он хитро прищурился:

— Так какое твое желание?

— Хочу ходить по городу свободно, — Адрия упрямо вскинула подбородок. — Я твою охрану видеть уже не могу! Пусть будут, раз надо, но, чтобы я их больше не видела!

Дед усмехнулся, покачал головой, но спорить не стал.

— Хорошо, — согласился он. — Раз обещал, придется сдержать слово.

Ярдан открыл глаза задолго до того, как первые лучи солнца коснулись портьер, и сразу же поднялся с постели. Он долго стоял под ледяной струей воды, чтобы окончательно стряхнуть остатки сна, а затем привычно и быстро привел себя в порядок. Натянул свою чистую зеленую рубаху, затянул на талии простой кожаный пояс и аккуратно зачесал еще влажные волосы.

Утренний завтрак в малой столовой проходил на удивление буднично. За большим столом сидели только двое: Император, неторопливо пивший крепкий чай, и Ярдан, который спокойно расправлялся с яичницей и теплым хлебом. Ни Адрии, ни ее отца за столом не было — Альд лишь мельком взглянул на их пустые кресла, но расспрашивать слуг не стал, а сам парень молча продолжал есть, не задавая лишних вопросов. Расправившись с едой, Император поднялся, бросил короткое «пора ехать» и первым направился к выходу.

Они вышли во внутренний двор, где у крыльца уже покачивалась запряженная карета, а конный эскорт замер в ожидании команды к началу движения. Император грузно опустился на привычное место; Ярдан же устроился в угол просторного экипажа. Не успела дверца захлопнуться, как на подножку уверенно ступила Адрия; она легко скользнула внутрь и села на свободную половину сиденья, рядом с уже с новым другом. Альд замер и удивленно вскинул брови, в упор разглядывая внучку, но та лишь независимо вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза.

— Ты сам вчера сказал, что я могу ездить в город, когда сама того пожелаю, — спокойно произнесла она. — А прямо сейчас я хочу поехать в Академию.

Ярдан поспешно отвернулся к открытому окну, делая вид, что увлечен незнакомыми городскими кварталами. В лицо бил прохладный утренний ветер, но парень почти не замечал проносящихся мимо каменных домов — все его внимание вопреки воле было приковано к девушке рядом. Еще вчера вечером они совершенно одни сидели на головокружительной высоте этой крыши, Адрия показывала ему своего коня, и все казалось простым. И вот теперь она сидит бок о бок с ним в тесной карете, пахнущая тем же едва уловимым ароматом духов, а прямо напротив них сидит Император. Это внезапное соседство путало все мысли, заставляя парня замереть и почти не дышать, лишь бы не выдать своего волнения, и судорожно ждать, когда впереди наконец покажутся спасительные ворота Академии.

Карета въехала на территорию Академии и, покатившись по просторному внутреннему двору, остановилась у парадного крыльца главного корпуса. Конный эскорт слаженно замер полукругом. Лакей тут же подскочил к экипажу и распахнул дверцу.

Первым из кареты вышел Император, окинув двор хозяйским, оценивающим взглядом. Следом на подножку ступил Ярдан. Голова парня все еще шла кругом от близости Адрии, но стоило ему оказаться снаружи, как тело сработало на опережение. Повинуясь инстинктивному, чисто мужскому порыву, он развернулся и протянул открытую ладонь назад, к проему кареты, помогая девушке выйти.

Для самой Адрии этот жест стал полной неожиданностью. Она на секунду замерла, уставившись на его руку. В ее глазах промелькнуло удивление — дома, во дворце, ей прислуживали лакеи, но это было совсем другое. Внучка Императора едва заметно улыбнулась, ее пальцы доверчиво легли в ладонь юноши, и она легко сошла на землю.

Появление императорского экипажа заставило притихнуть собравшихся во дворе учеников, но когда из кареты вслед за Альдом вышел парень в ученической форме, по рядам пронесся недоуменный гул. Для большинства студентов — и для старшекурсников, и для ребят из параллельных классов — это был смутно знакомый юноша, на которого раньше мало кто обращал внимания.

— Это еще кто? Откуда он? — негромко зашелестели в толпе, вытягивая шеи.

И только в группе ребят из бывшего желтого класса началось настоящее замешательство. Они-то знали его отлично. Целый месяц этот парень сидел среди них — тихий, бесконфликтный, без единой искры магии в жилах. К его особенности все привыкли и просто перестали обращать на него внимание. И вдруг этот мирный, незаметный тихоня возвращается в Академию и выходит прямиком из личного экипажа правителя.

Когда же Ярдан, словно для него это было самым привычным делом, обернулся и протянул руку незнакомой, роскошно одетой девушке, их удивление возросло еще больше.

У подножия парадного крыльца Высший Магистр Олаф Хорн, сжимая ольховый жезл, встретил Императора Альда глубоким, церемониальным поклоном, после чего правитель, сухо постукивая тростью, неторопливо поднялся вслед за главой Академии на уступ центрального помоста, чтобы начать личный разговор перед церемонией; Адрия же просто осталась стоять внизу рядом с парнем, наотрез отказавшись сопровождать деда.

Олж, все это время почтительно стоявший на шаг позади Высшего Магистра, теперь сдержанно шагнул вперед и, повинуясь последнему кивку своего начальника, жестом пригласил молодых людей следовать за ним; Ярдан, стараясь говорить максимально вежливо и официально в присутствии принцессы, повернулся к секретарю и произнес: «Господин Олж, позвольте представить вам Ее Высочество, принцессу Адрию», отчего чиновник на мгновение буквально окаменел лицом, а затем торопливо и глубоко поклонился, ломая всю свою строгую осанку под спокойным взглядом внучки Императора.

Олж уверенно вел их вверх по каменным ступеням, уводя с парадной площади внутрь массивной круглой стены, опоясывающей Академию. Высший Магистр ясно дал понять, что на главном помосте перед началом церемонии им делать нечего. Пока они поднимались по прохладной крытой галерее к гостевым ложам третьего яруса, Ярдан воспользовался моментом и негромко спросил секретаря:

— Господин Олж, подскажите, в какой именно класс меня в итоге зачислили после расформирования желтого? Тот на ходу притормозил у арочного проема, заглянул в свои записи и качнул головой:

— Канцелярия все еще перекраивает списки, так что я и сам пока не знаю.

— Если это возможно, сделайте так, чтобы меня определили в Зеленый класс, — спокойно попросил юноша.

Секретарь резко остановился и повернулся к нему, нахмурившись. — Планы изменились, — сухо произнес он, и его голос в эхо галереи прозвучал излишне официально. — С сегодняшнего дня по указу Трона абсолютно все ученики обязаны дать клятву на верность Империи. Церемонию разбили на несколько дней, но бумаги выдают уже сейчас.

С этими словами он достал из папки и протянул парню плотный лист бумаги, покрытый ровными строчками текста.

— Вот текст. Тебя, как и других из нового потока, вызовут на арену только послезавтра, но к этому времени ты обязан знать все назубок.

Ярдан взял документ, всматриваясь в четкие чернильные знаки, и внутри у него все сжалось. Признаваться в таком перед Олжем и, тем более, перед стоящей рядом принцессой было паршиво, но выбора не оставалось — он не знал грамоты и совершенно не умел читать. Знаний, полученных от мастера Орвиса, еще явно не хватало. Адрия перевела взгляд с задумчивого спутника на свиток и спокойно забрала его. Она не стала тратить время на лишние вопросы.

— Нам понятна задача, господин Олж, — сдержанно резюмировала принцесса, избавляя парня от необходимости оправдываться. — Раз разбор списков займет время, мы побудем в ложе. Я сама прочитаю ему текст.

Секретарь коротко поклонился принцессе и торопливо спустился по каменным ступеням вниз, к магистрам. Гостевой ярус тем временем стремительно заполнялся столичными чинами, почетными выпускниками и преподавателями в нарядных мантиях. Вокруг со всех сторон нарастал оживленный гул голосов. Прибывающие то и дело перешептывались, с нескрываемым любопытством разглядывая дорогую ткань платья незнакомой высокопоставленной гостьи и сидящего рядом с ней парня в ученической форме. Адрия, однако, это повышенное внимание демонстративно игнорировала. Она сидела с безупречно прямой спиной, сохраняя абсолютное внешнее спокойствие, и лишь изредка бросала холодный, оценивающий взгляд на суету магистров на арене внизу.

Развернув текст, принцесса без лишних предисловий перешла к делу. Понимая, что вокруг слишком много лишних ушей, она слегка наклонилась к парню и принялась ровным, негромким голосом зачитывать строчки о преданности Короне. Юноша, стараясь полностью абстрагироваться от шума трибун и чужих косых взглядов, сосредоточенно хмурился и вполголоса повторял за ней сложные канцелярские обороты. Адрия вела обучение строго и без тени улыбки: стоило Ярдану запнуться или перепутать порядок слов, как она молча останавливалась, возвращала палец к началу фразы на бумаге и ждала, пока он повторит все заново и без ошибок.

— «...Пусть кара настигнет меня, и не будет мне прощения ни в этом мире, ни в грядущем. Клянусь», — ровным голосом закончила Адрия, завершая чтение первого абзаца. Договорить она не успела: над амфитеатром, напрочь заглушая гомон трибун, раскатисто взвыли медные рога. Этот сигнал оборвал все разговоры. Принцесса спокойно откинулась на спинку скамьи, переводя взгляд вниз, на арену, где преподаватели в парадных мантиях уже закончили выстраивать разноцветные каре учеников. Наступила полная тишина — Высший Магистр Хорн объявил начало церемонии присяги, и стационарные накопители Академии загудели на высокой, вибрирующей ноте.

К установленному в самом центре арены черному камню чеканным шагом вышел первый старшекурсник. Парень вскинул правую руку и громко, на весь амфитеатр, произнес текст индивидуальной клятвы. Стоило ему выдохнуть финальное «Клянусь», как воздух над его головой беззвучно вспыхнул ослепительной белой искрой. Она тут же растаяла, оставив после себя лишь мимолетное, вибрирующее марево вокруг его ладони — знак того, что Безмолвные Истоки приняли нерушимый обет. Ярдан, затаив дыхание, наблюдал за этим маревом, и внутри у него снова поднялось глухое беспокойство: магия реагировала на слова мгновенно, а у него в запасе оставалось всего два дня, чтобы заставить свою память выдать этот текст так же безупречно.

Пока на арене один за другим ученики выходили к черному камню, в их гостевую ложу вернулся Олж. Выглядел он собранным, но слегка уставшим от бесконечной волокиты. Секретарь вежливо поклонился принцессе, а затем коротко кивнул Ярдану:

— Твое прошение удовлетворено. Канцелярия утвердила перевод, с этой минуты ты официально числишься в Зеленом классе.

Юноша лишь молча кивнул в ответ. Никакие официальные распределительные листы и чиновничьи бумаги его сейчас не волновали — единственным документом, который действительно имел для него значение, оставался плотный лист с текстом клятвы, который принцесса по-прежнему держала в руках.

Адрия спокойно свернула бумагу и протянула его обратно юноше. Взяв свиток, он мрачно окинул взглядом бурлящую арену, мысленно прикидывая, сколько рядов осталось до его очереди и сколько у него времени до позора. Олж, заметив этот затравленный взгляд, едва заметно усмехнулся:

— Можешь не паниковать, наизусть ты это сейчас выдать все равно не сможешь. Высший Магистр Хорн только что утвердил новый регламент: из-за огромного количества учеников ритуал разделили на три дня. Сегодня клятву дают только выпускные курсы, так что вся эта официальная часть на арене — не для тебя. Зеленый класс спускается на песок только послезавтра.

Адрия, внимательно выслушав секретаря, едва заметно кивнула. На ее лице не отразилось ни тени суеты — новость о двух днях форы ее полностью устроила. — Вот и отлично, — спокойно заключила принцесса, поднимаясь со скамьи. — Значит торопиться нам некуда. Пойдемте пообедаем, а временем до послезавтра мы распорядимся правильно. Текст он выучит безупречно.

Олж безмолвно пристроился чуть впереди, уверенно прокладывая путь сквозь редеющую толпу гостевого яруса, где столичные чины уже откровенно скучали от однообразия ритуала и переговаривались в полный голос. Под его руководством они быстро миновали арочные переходы и спустились по прохладной каменной лестнице, ведущей вглубь цитадели. Звуки раскатистых рогов и монотонный речитатив клятв за их спинами начали постепенно затихать, уступая место тишине внутренних дворов Академии, где пахло нагретым на солнце камнем и свежей зеленью садов.

Олж сопроводил их в небольшую, изолированную от общего потока столовую для преподавателей и важных гостей, где в этот час было абсолютно пусто и прохладно. Накрытый слугами стол ломился от простых, но сытных и горячих блюд: запеченного мяса и свежего хлеба. Обед прошел быстро и в почти полном молчании — сказывалась усталость после долгих часов на солнцепеке, да и Адрия, сохраняя привычную сдержанность, не стремилась заводить пустые разговоры. Покончив с едой и восстановив силы, они без долгих сборов поднялись из-за стола, готовые наконец покинуть административное крыло.

Поблагодарив Олжа, который поспешил обратно к своим делам, юноша повернулся к девушке: — Если хочешь, могу показать, где устроился. Моя комната в жилом корпусе Начального двора тут недалеко.

Адрия на секунду задумалась, а затем спокойно кивнула: — Давай. Хочу посмотреть, как здесь живут ученики.

Ярдан повел принцессу через тенистые внутренние дворы в сторону ученических общежитий. Адрия сдержанно, но с явным интересом оглядывала строгие фасады жилых корпусов, пока они поднимались по каменной лестнице на нужный этаж.

Остановившись у двери, парень толкнул ее и отступил в сторону, пропуская гостью внутрь. Комната встретила их прохладой, запахом свежей легким сквозняком из вентиляционной отдушины под потолком. Принцесса уверенно перешагнула порог, мимоходом окинув оценивающим взглядом просторное, чисто побеленное помещение: аккуратную кровать с заправленным одеялом, платяной шкаф из гладкого ясеня и фаянсовый кувшин на тумбе в углу. Адрия удовлетворенно кивнула, лично убедившись, что условия для жизни у парня вполне достойные, и повернулась к выходу — ее экипаж у ворот Академии уже заждался.

Они спустились к парадному крыльцу главного корпуса, где под охраной конного эскорта покачивался императорский экипаж. Сам Альд уже сидел внутри, ожидая свою внучку. Адрия остановилась у самой подножки кареты, но подниматься не спешила. Она повернулась к юноше, сохраняя привычную, безупречно прямую осанку. Ее взгляд, обычно холодный и отстраненный, на секунду задержался на лице парня чуть дольше, чем требовали приличия. Принцесса мимолетно скользнула глазами по его зеленой ученической рубахе, словно запоминая этот образ, и едва заметно коснулась пальцами края его рукава, будто поправляя невидимую складку.

Ярдан молча склонил голову в ответ. Адрия легко поднялась в карету, и лакей с глухим стуком захлопнул лакированную дверцу. Сквозь стекло экипажа парень заметил, как принцесса тут же откинулась на подушки сиденья, демонстративно отвернувшись к противоположному окну, лишь бы не встречаться взглядом с внимательно наблюдавшим за ней дедом. Экипаж плавно тронулся с места, конный эскорт слаженно пристроился в круг, и под цокот множества копыт процессия покатила через просторный внутренний двор Академии к массивным главным воротам. Юноша стоял на ступенях крыльца и смотрел вслед удаляющейся карете, пока она окончательно не скрылась в арке выезда.

Накануне он и думать не мог, что его жизнь сделает такой крутой поворот: еще вчера, не умеющий читать деревенский парень, неловко беседовал с самим правителем и его удивительной, переменчивой внучкой Адрией. Проводив взглядом оседающую пыль и ощутив непривычную, но приятную свободу, юноша уверенно зашагал в сторону учебных корпусов Академии — пришло время отыскать свой новый, зеленый класс и познакомиться с теми, с кем ему предстоит делить учебу в ближайший год.

Искать дорогу в одиночку не пришлось: у раскидистого дуба возле учебного корпуса со стопкой ведомостей, спокойно наблюдая за суетой прибывающих новичков стоял мастер Крон. Юноша уверенно направился к нему. Напомнив о себе, Ярдан коротко спросил, где именно сегодня собирается его новый, класс, о переводе в который ему объявили ранее. Тот благожелательно кивнул знакомому ученику и подробно объяснил, как пройти к нужному крылу, избавив парня от необходимости разбираться в незнакомых вывесках.

Когда он переступил порог просторного, уходящего уступами вверх зала, все места за обособленными гранитными плитами были уже заняты. В аудитории стояла рабочая тишина, и преподаватель как раз вел приветственное слово, но с появлением опоздавшего юноши взгляды всех новичков Зеленого класса разом обратились к двери. пятнадцать сверстников принялись с живым, оценивающим любопытством разглядывать вошедшего парня, а те, кто сидел на нижних скамьях, даже подались вперед, безмолвно пытаясь угадать, кто этот незнакомец и почему он присоединился к ним позже остальных.

Учитель оказался ранее незнакомый — высокий, еще довольно молодой, с короткой стрижкой темных волос.

Преподаватель тем временем слегка улыбнулся и с легкой иронией произнес: — Ну что, молодой человек, решили все-таки к нам присоединиться? Хорошо, присоединяйтесь, только назовите хотя бы свое имя.

«Точно, нормальный такой, — с ним скучать, думаю, не придется». — Ярдан я, — Немного опоздал. Виноват.

— Вину признаешь — это хорошо, — усмехнулся преподаватель. — Я — мастер Дорн, ваш наставник на этот год. Проходи, занимай любое из свободных мест, а мы продолжаем.

Среди всех уставившихся на него лиц Ярдан сразу же наткнулся на округлившиеся от изумления глаза Линь. Она сидела на третьем уступе, чуть левее прохода, и явно не ожидала увидеть его здесь. Разговаривать сейчас, когда мастер уже повернулся к классу, было глупо, поэтому, поднимаясь по ступеням, он просто поймал ее взгляд, понимающе улыбнулся и подмигнул.

Проходя мимо рядов, подметил, что массивные гранитные кубы были расставлены точно так же, как и в другом его бывшем желтом классе. Подойдя к ближайшему свободному месту, не раздумывая, его и занял.

Он лениво опустил ладони на гранитный куб и, глядя на него, ушел в свои мысли:

«Для остальных ребят эти столы, возможно, и значат что-то сакральное, но для меня камень остается просто камнем. Вот для Линь это нужно, тут нечего сказать. Интересно, что она подумала, когда увидела меня в присутствии принцессы? Удивилась? Точно. Она же меня раньше совсем другим видела, не таким, как сейчас. Может, их двоих познакомить потом? Будет забавно посмотреть — подружатся или как… Так, а что там мастер говорит, надо послушать, может, что нового узнаю…»

Мастер Дорн тем временем оперся руками о конторку внизу амфитеатра, дождался полной тишины и заговорил:

— Итак, Зеленый класс. Вы здесь впервые, еще совсем не освоились, пока можете путать жилые корпуса с учебными и блуждать в переходах. Но время не ждет, пора переходить к сути. Весь первый год обучения для всех абсолютно одинаков. Ваша предрасположенность к направлениям магии определится позже. А начнем мы с того, как устроена сама Академия изнутри…

Ученики Зеленого класса потянулись к выходу, и вскоре в помещении стало тихо. Мастер Дорн тоже вышел. Линь не уходила — она так и осталась сидеть за своим гранитным кубом, дожидаясь, пока они останутся одни.

Ярдан спокойно подошел и присел на край соседнего пустого стола.

— Ну, спрашивай, — с улыбкой сказал он. — Я же вижу, что тебя так и распирает от любопытства.

Линь повернулась к нему, и ее взгляд стал пытливым и острым:

— Еще бы. Когда ты появился вместе с принцессой, да еще и с императором, я глазам своим не поверила. Мы и виделись-то не так уж и давно...

Вздохнув и, немного подумав, ответил:

— Да я и сам до конца не разобрался. Все проще и одновременно страннее. Меня император Альд своим указом еще месяц назад сюда определил. Я этот месяц в Желтом классе сидел, грамоту учить начал, а то ведь читать вообще еще пока не умею. А позавчера меня вызвали во дворец. Там и познакомился с Адрией — внучкой императора. Ей во дворце скучно, а тут как раз ее дед собирался к нам в Академию, на церемонию к выпускникам. Вот она и напросилась поехать вместе с ним. Так мы вчера в одной карете сюда и прикатили.

Ярдан мимолетом глянул на стекляшку накопителя в гранитном кубе и перевел взгляд на Линь.

— Магии у меня, сама понимаешь, от этой поездки не добавилось, так что эти столы для меня по-прежнему просто камни. Адрия — принцесса, у нее свои дела, а мне здесь три года учиться. Так что, когда я тебя в толпе нового набора заметил, даже удивился. Не думал, что из Айтерны кто-то еще сюда доберется.

Линь внимательно слушала, переводя взгляд с его лица на пустую доску мастера. Шквал ее вчерашних домыслов разбился об обычную, хоть и удивительную реальность. Он остался все тем же, только теперь учится читать и знает принцессу. Однако понимания она так и не достигла, продолжая рассматривать этого малознакомого парня.

«Такого не бывает, я же точно видела его на дне трущоб, а теперь... Похоже, не врет, но такого же просто не может быть. Я не могу в это поверить. Хоть сама иди к этой принцессе и спрашивай... Что за глупость в голову лезет? Какая принцесса? Ничего, если уж теперь вместе учиться будем, точно все разузнаю».

— Понятно... — медленно произнесла она, обдумывая услышанное. — Значит, императорский указ и уроки грамоты. Что ж, это многое объясняет. А ты теперь, значит, с нами учиться будешь?

— Точно. Теперь ты меня каждый день видеть будешь. Да и я уже сбежать не смогу, так что... Во, чуть не забыл, Ты вообще, как сюда добралась? Сама или еще как?

Линь пожала плечами, отвечая просто и буднично:

— Меня маги сопроводили. Ты же знаешь, от них искру не скроешь, да никто и не собирался ее прятать. Так что добралась без приключений, вместе с ними. Ты в прошлый раз сказал, что Клев где-то в городе. Его можно увидеть?

— Если бы, — глухо ответил он. — Мы с ним вместе к столице подошли, прямо к Южному проходу. А там, на входе в город это Ивовое Око... серебряное дерево, которое ману проверяет... в общем, усохло оно прямо у нас на глазах. Резко вздулось и в труху рассыпалась. Поднялся такой треск, паника, толпа ломанулась назад. Караульные сразу щиты выставили, проход копьями перекрыли и всех, включая Клева, вытолкнули обратно на Тракт. А меня скрутили, подпорку отобрали и уволокли на досмотр. Оттуда в закрытой карете сразу в Академию и привезли. Так что Клев там, за Стеной остался. Я его с тех пор не видел. Но он парень уличный, пронырливый — не пропадет. Обустроится где-нибудь в Нижнем городе, мы еще встретимся.

Линь слушала его, затаив дыхание.

- Но как? У тебя же нету магии.

— Да пес его знает, — буркнул он, соскальзывая со стола и выпрямляясь. — На заставе дознаватели тоже головами трясли и какие-то свои весы качали. Мне никто ничего не объяснял. Скрутили, проверили, да и отправили сюда. Ладно, пошли на выход. Мастер Дорн нас точно запрет, если задержимся.

Девушка медленно поднялась из-за стола и посмотрела на парня уже совсем другими глазами. Былое недоверие уступило место глубокому, озадаченному интересу. Она молча кивнула, принимая его нежелание копаться в подробностях того скверного дня.

Они вместе вышли из просторной аудитории. Линь коротко махнула ему рукой на прощание и свернула к жилому крылу для девочек. Ярдан проводил ее взглядом и не спеша направился к себе. Этот день в Академии подходил к концу и теперь в этих стенах у него, похоже, появился новый друг.

Следующий день в Академии начался непривычно рано. Едва первые лучи солнца окрасили черепичные крыши жилых корпусов и верхушки деревьев ухоженного внутреннего парка, как над круглой территорией разнесся раскатистый, чистый звук медного колокола - сигнал к обязательному общему сбору.

Все собирались быстро, без лишней суеты, после чего вышли на просторную, вымощенную светлым камнем площадь перед главным корпусом.

Народу поначалу было немного, но постепенно со всех сторон начали подтягиваться остальные потоки. Пятьсот пятьдесят учеников — весь состав Академии от новичков до старшекурсников — не спеша заполняли пространство, распределяясь по учебным группам.

К этому времени в Академию на площадь уже въезжал торжественный императорский кортеж. Под слаженный цокот копыт конного эскорта лакированный экипаж остановился у помоста.

Из кареты вышел император Альд. Шум на площади мгновенно стих. Вслед за ним из кареты грациозно спустилась принцесса Адрия. Сейчас, перед лицом всей Академии, она сохраняла свою привычную, безупречно прямую осанку и холодный, отстраненный взгляд.

Сегодня, согласно решению императора, продолжалась церемония дачи клятвы на верность империи уже учениками другого года обучения.

Ярдан, как и все другие ученики, находился в кругу своего класса, наблюдая за происходящим. Он понимал, что официальная часть затянется, как минимум, на несколько часов.

Адрия, оглядевшись вокруг, вздохнула и повернулась к своему деду:

— Я лучше подожду тебя тут в парке. Ты не будешь против, если я…

Альд, посмотрел на внучку, ее замешательство невольно вызвало у него легкую улыбку:

— А ты там не заскучаешь в одиночестве?

— Нет, я… обещала Ярдану помочь выучить текст клятвы, он же грамоты еще не знает. А как он тогда ее давать будет?

— Раз такое дело, то так и быть, клятва – это дело серьезное.

Он повернулся к находившему недалеко магистру академии, взглядом подзывая того к себе, после чего, поглядывая на Адрию, сказал:

— Впереди намечается дача клятвы с нового набора, туда зачислен ученик Ярдан, ты его знаешь, так он еще грамоте не обучен, а вот одна девица желает помочь ему эту клятву выучить. Что думаешь, может, разрешим?

Олаф Хорн легко уловил подтекст такого вопроса:

— Полностью с Вами согласен, Ваше Величество, нельзя допустить к даче клятвы того, кто может забыть ее текст. Я распоряжусь.

— Ну вот, иди уже в этот парк, учи его как следует.

Девушка, слегка замявшись, повернулась и быстрым шагом пошла к растущим в стороне зеленым насаждениям. В небольшом, но уютном парке девушка уселась на край скамейки в ожидании парня.

Его она заметила сразу, как только появился, уже недалеко от нее.

Подойдя ближе, он немного замялся, опустив взгляд вниз, потом сказал:

— Привет, — После чего собрался присесть рядом с ней на скамейку, но так и не решился, — я эту клятву и так уже всю помню, ее столько раз повторяли, что только дурак не запомнит.

— Садись, я не кусаюсь. А давай ты мне покажешь эту академию, я ее еще толком так и не рассмотрела. Вон там что такое?

Парень коротко усмехнулся, оценив ее маневр с переводом темы, и наконец уверенно опустился на противоположный край широкой каменной скамейки. Подростковая неловкость никуда не делась, но когда Адрия указала рукой в сторону раскинувшегося перед ними архитектурного великолепия, парень заметно расслабился. Рассматривать камни и башни ему было куда привычнее, чем подбирать правильные слова перед девчонкой.

Он проследил за ее тонким пальцем, направленным на массивное, полукруглое здание, расположенное по левую руку от них.

— Это Главный лекторий, — негромко начал объяснять Ярдан, слегка повернув голову к Адрии. — Мастер Дорн говорил, что под тем огромным медным куполом собирают сразу несколько классов на общие лекции. Там внутри акустика такая, что, если на сцене шепнешь — на самом верхнем ярусе слышно. А сразу за ним, видишь, тянется высокая крепостная стена с круглыми сторожевыми башнями? Она отделяет внутренние сады Академии от остального Верхнего города.

Адрия внимательно слушала, слегка подавшись вперед. Ее идеальная осанка принцессы сейчас сочеталась с чисто девичьим, живым любопытством.

— А та высокая, узкая башня с синим свечением вокруг шпиля? — Адрия перевела взгляд чуть правее, туда, где над ровными рядамикрыш возвышались часы.

— А, это Часовая башня магов-хранителей, — ответил парень, и в его голосе промелькнули те самые нотки взвешенности, которые потихоньку появлялись в его характере за этот месяц учебы. — Синие огни там горят неспроста. Это накопители маны.

Ярдан на секунду замолчал, а затем сам устремил взгляд вдаль, поверх зубчатых стен, туда, где на высоком скалистом холме, окутанном легкой дымкой, величественно возвышался белокаменный замок с множеством острых шпилей.

— Но самое главное место — вон там, высоко на горе, — уже тише добавил он, и на его лице появилось сосредоточенное выражение. — Там ты живешь. Отсюда кажется, что до нее рукой подать

Адрия тихо вздохнула, глядя на далекий замок, а затем снова посмотрела на Ярдана, сидевшего рядом:

— Давай погуляем. Тут красиво, почти как у нас.

— Пошли. А ты хотела бы тут учится? Я не про магию, просто подумал, тебе там у себя скучно не бывает?

— Не знаю, иногда бывает. Но я привыкла. Расскажи о себе, ты когда почувствовал в себе свои способности? Наверное, ужасно обрадовался?

Юноша о чем-то задумался, посмотрел на принцессу и, видимо, придя к какому-то решению, задал встречный вопрос:

— Хочешь, я расскажу тебе то, чего еще никто не знает? Только пусть это будет нашим секретом.

— У меня тоже есть секреты, я о них никому не рассказываю, даже наставнице.

Ярдан прикрыл глаза, вспоминая прошлое:

— Когда я ушел из своей деревни, меня потом на тракте змея укусила. Большая такая. Я тогда чуть не умер. Правда, я успел ее убить, а потом потерял сознание. Меня спас один егерь, он в лесу жил, так я потом у него два года жил. Он многому меня чему научил. Показывал, как охотится надо, как лес слушать, много еще чего.

Девушка слушала его затаив дыхание, даже шаг замедлила, чтобы не пропустить ни слова:

— Укусила змея? — тихо переспросила Адрия. — И ты два года жил в глухом лесу?

— Там не было слуг, принцесса. Никого не было. Ошибся — значит, голодаешь. Или умираешь.

Адрия остановилась возле пышного розового куста. Ей, выросшей в стерильном блеске Королевской цитадели, где каждый шаг просчитан наставницей, было трудно даже вообразить такую жизнь. Для нее это звучало дико, пугающе, но в то же время и интригующе.

— Значит, твоя магия... она появилась там?

Юноша улыбнулся, словно, вспомнил что-то смешное, после чего продолжил:

— Потом были другие, кто тоже принял мен за свою добычу. Но больше всего мне не повезло со змеями. Эти гады меня, как будто, преследуют.

— И что, ты их всех вот так взял и убил? — Удивление Адрии не вызывало сомнений в ее искренности, эмоции на лице прямо говорили об этом, — Ты их совсем не боялся?

— Почему не боялся? Не боятся только дураки. И мертвецы. Конечно, боялся, я и сейчас боюсь, только страх перебороть надо, иначе неизвестно, чем все может закончится.

Ярдан замолчал. Девушка тоже не знала, что сказать. Она не могла себе представить саму возможность оказаться на его месте. Спустя довольно длительное время, она остановилась:

— Мне пора, там, наверное, уже все закончилось. Завтра приеду, посмотрю, как ты клятву выучил. Потом расскажешь еще… о себе?

— Расскажу. А тебе понравился мой рассказ?

Адрия посмотрела на своего собеседника, так ничего и не ответив, а затем быстрым шагом пошла к амфитеатру.

Еще на подходе к нему, она увидела начавшихся расходится по своим делам учеников. Там уже находилась карета, уже готовая к отъезду. Эскорт занимал свои места, а император о чем-то разговаривал с мастерами академии.

Увидев подошедшую внучку, Альд сам направился ей навстречу:

— Ты становишься пунктуальной. Домой едем или, может, решила тут остаться?

— Конечно едем. Я же знаю, что ты меня от себя не отпустишь, потому что любишь. И я тебя тоже люблю.

Когда карета выехала за пределы территории академии, император спросил:

— И как прошло твое утро? Все успела рассмотреть? А… вы, ведь, текст клятвы учили. И как успехи?

— Ее только дурак не выучит после…

— Дурак? Твой лексикон пополнился новым словом.

— Прости, дедушка, я случайно его слова повторила, — Адрия опустила глаза, но тут же снова подняла взгляд. — Между прочим, он рассказал, что его змея укусила и он там чуть не умер. А еще — он один в лесу жил. Правда, не совсем один, его один егерь учил охоте. Так он диких зверей убивал. Только, это секрет. Его никому не надо рассказывать.

— Секрет – это серьезно. Только чего же ты так быстро выдаешь эти секреты? Их хранить надо и никто об этом знать не должен.

— Так я же только тебе говорю. Больше никому не расскажу. Обещаю.

Между тем, Ярдан почувствовал, что после всех этих разговоров в парке у него знатно разыгрался аппетит. Наступило время обеда, и парень, недолго думая, вместе с остатками толпы потянулся к большой столовой.

Внутри было шумно, пахло печеным хлебом, тушеным мясом и специями. Получив свою порцию, принялся осматривать помещение, подыскивая свободное место. Среди находившихся учеников он заметил свою знакомую Линь, а рядом, словно по заказу, имелось свободное место.

Без лишних слов он подошел и уселся за стол. Девушка молча занималась своим делом — больше рассматривала салат в тарелке, чем ела его. Только иногда с непонятной мимикой на лице поглядывала на юношу.

Парень тоже молчал, спокойно поедая свой обед. Лишь спустя некоторое время, он сказал:

— Хочешь, я познакомлю тебя с принцессой? Ее зовут Адрия и она обещала завтра приехать посмотреть на церемонию дачи клятвы.

— Зачем? — она откинулась на спинку стула, — Хотя, да. Познакомь.

— Договорились. Пошли в класс, пора уже. По дороге и поговорим.

В назначенный час он уже сидел на той же веранде, где три дня назад оставил на столе два букета ромашек. Сегодня цветов не было — только пятно выцветшего дерева на том месте, где они лежали. Плющ, обвивавший опоры, слегка пожелтел по краям: осень понемногу вступала в свои права даже здесь, в Городском саду. Пахло травой и нагретой на солнце листвой. Где-то за деревьями монотонно журчал фонтан.

Селина пришла ровно в полдень. Одна. Без Рози — просто молодая женщина в светлом платье, с твердой складкой у губ. Клев поднялся, обозначая приветствие, но без лишней церемонности. Она села напротив и положила руки на стол — без веера, без букета, без обычных женских штучек, которыми можно занять пальцы.

Она долго молчала, глядя куда-то в сторону, где за деревьями журчал фонтан. Потом перевела взгляд на него: — Хорошо. Допустим, вы правы. Допустим. Что тогда?

— Я не утверждал, что я прав. Я только передал вам то, что слышал. Выводы вы сделали сами. Что теперь? Если они действительно что-то замышляют, то вначале надо понять, что именно они задумали. Если есть какие-то подписанные документы, то они должны быть кем-то подписаны. Вы сами подписывали какие-нибудь документы или вообще хоть что-либо?

— Я подписываю что-то почти каждый день. Накладные, договора, счета разные, много чего. Если вы думаете, что я могу вспомнить каждый лист, который лег передо мной за последний месяц, — нет. Этого я не могу.

Клев подался чуть вперед и спросил — без нажима, но серьезно:

— Тогда расскажите мне о нем. О том человеке, с которым вы разговаривали здесь, в парке. Кто он, откуда, чем занимается. Где вы с ним встретились. Что он за человек. Все, что знаете.

Селина подняла на него глаза. Потом медленно кивнула — не ему, а собственным мыслям, — и начала говорить.

— Его зовут Нарт. Нарт из дома Корвинов — баронский род, старый, но обедневший. Земли нет, титул — только имя. Мы познакомились около трех месяцев назад. Он появился на одном из приемов в портовой гильдии — сказал, что интересуется торговлей, искал деловые знакомства. Представился, заговорил. Держался уверенно, но без наглости. Умный, сдержанный. Не льстил.

— А чем он занимается?

— Говорил, что у него есть доход с ценных бумаг. Что он ищет дело, в которое можно войти. Я, тогда как раз расширяла склады, мне нужен был человек для переговоров с перевозчиками. Он предложил помощь. Я согласилась. — Она запнулась. — Он помог. Серьезно. Без обмана. Я проверяла. Поэтому я и не думала ничего плохого.

Клев молчал.

— А неделю назад он заговорил о браке, — продолжала она. — Сказал, что не видит смысла ждать. Что мы подходим друг другу. Что мне не нужно больше нести все одной — он будет рядом. И еще он сказал... что я графиня, а он пусть и баронет без земель, но дворянин. Что если бы я вышла за простолюдина, это был бы скандал. Могли бы начаться споры о правах наследования. А с ним таких проблем не будет. Все будет по закону. Я согласилась. Он был убедителен. Но сразу подать прошение в Палату по делам дворянства мы не могли — нужно было подтвердить его дворянское происхождение. Какие-то выписки из архива, родословные бумаги. Он сказал, что это вопрос нескольких дней, что он уже почти все подготовил.

Она вдруг осеклась. Повисла пауза — долгая, напряженная. Клев видел, как в ее глазах что-то меняется: воспоминание всплывало из глубины, как темный пузырь из болотной воды.

— Подождите, — произнесла она медленно. — Вы сказали — бумаги. У него. В том разговоре. «Бумаги у меня». И еще — «девчонка согласилась». — Она подняла взгляд на Клева. — Я согласилась. А бумаги... есть одна бумага. Я о ней совсем забыла. Тогда же он принес мне документ. Сказал, что это формальное прошение в Палату — что я не возражаю против брака с дворянином более низкого ранга. Что это нужно для архива, для соблюдения всех правил. Я прочитала. Там было что-то про добровольное волеизъявление, про осведомленность о статусе жениха... Ничего особенного. Я подписала. Он забрал. И больше об этом не говорил. Я не вспомнила бы, если бы вы сейчас не спросили. Но теперь...

Она вдруг побледнела, глядя в одну точку.

— Боги... Клев, ты не понимаешь. По закону Трона, как только невеста ставит печать на прошении, жених низшего ранга получает временное право подписи на ее коммерческие счета до дня свадьбы.

Клев медленно кивнул, чувствуя, как холодеет спина. Он все понял.

— «Бумаги у меня», — тихо повторил он. — Это не согласие на брак. Это доверенность на ваши причалы. Он уже продает их, пока вы готовитесь к свадьбе. А когда свадьба сорвется или он исчезнет — бумаги будут на чужое имя.

Селина молчала, собираясь с мыслями и пытаясь осознать новую для нее реальность. И только спустя довольно длительное время, продолжила:

— Проводите меня, — тихо произнесла она. — Пожалуйста.

Клев молча кивнул. Он не стал спрашивать зачем. Он понимал: дело не в расстоянии и не в опасности. Просто человеку, который только что узнал правду, не хочется оставаться одному.

Они вышли из парка вместе. Гулкий шорох гравия под ногами казался почти неприлично громким на фоне вязкой тишины между ними. Клев шел на полшага позади — достаточно близко, чтобы в любой момент подставить локоть, если она оступится, и достаточно далеко, чтобы не казаться навязчивым.

У ворот Павлиньих садов он инстинктивно замедлил шаг.

— Если вы передумали… — негромко начал он. — Я пойму. Я уже сказал все, что мог.

Селина остановилась и обернулась. Глаза у нее были ясные, без хныканья и без той истеричной суетливости, которую он привык видеть у женщин Нижнего города, когда под ними рушился привычный камень.

— Если бы я передумала, — спокойно сказала она, — я бы не стала вас просить проводить. Пойдемте.

Дорога до ее дома заняла меньше получаса. Квартал Жемчужных Фасадов встречал их привычной, вязкой сытостью: чистые кареты шумели по мостовой, из-за высоких оград доносился звон посуды и далекий смех.

У знакомых уже кованых ворот с раскинутыми крыльями Селина задержалась на миг, словно сама прислушиваясь к себе.

— Не удивляйтесь, — бросила она, уловив его быстрый взгляд. — Обычно я возвращаюсь не через парадный въезд. Так меньше любопытных глаз. — И, чуть подумав, добавила: — Но сегодня — пускай видят.

Кованые двери тихо открылись. Внутренний двор встретил аккуратно подстриженным кустарником и блеском медных ручек на дверях. У подъема уже торопливо спускался дворецкий — сухощавый мужчина с сединой на висках и непроницаемым лицом.

— Госпожа, вы… — он заметил Клева, и брови его едва заметно дрогнули. — Гость?

Селина даже не оглянулась:

— Да, Вольмер. Проведите нас в малую гостиную. Скажи на кухне — горячего чаю и простого ужина на двоих. Ничего особенного.

Слово «простого» было произнесено так, что дворецкий едва заметно кивнул: мол, понял — не парадный прием, а что-то иное.

Малая гостиная, куда их провели, была совсем не похожа на те парадные залы, о которых он слышал в слепых песнях. Небольшая комната с невысоким потолком, два окна, плотно закрытые ставни, чтобы удержать тепло, мягкий свет от настенной лампы. Никакого золота, только несколько хороших гравюр на стенах да глубокое кресло у камина, в котором тлели короткие поленья.

— Садитесь, — Селина указала на стул напротив столика. — И… — она помедлила, с легкой тенью улыбки добавила: — Можете не подбирать слов. Меня не так просто обидеть.

Он сел, держа спину прямо. Руки положил на колени, ладонями вниз — открыто, без спрятанных жестов. Старый уличный инстинкт требовал сцепить пальцы в замок или спрятать одну руку под стол, но он заставил себя не слушать эту заученную до костей портовую привычку.

— Хороший дом, — тихо сказал он, оглядываясь не как вор, ищущий зазор, а как мастеровой, оценивающий чужую работу. — Спокойный. Без лишнего блеска.

В ее взгляде мелькнул едва заметный интерес:

— Вы ожидали чего-то другого?

— Если честно? — он позволил себе короткий, почти мальчишеский смешок. — Я ожидал больше золота. И больше тех, кто ходит тут, как по сцене, демонстрируя собственную важность. Вы — не такая.

Селина приподняла бровь:

— А какая я, по-вашему?

Он ответил без пафоса, как считает в уме:

— Человек, который привык считать сам. И не любит, когда кто-то считает за него. Ни деньги, ни решения. Поэтому, — он коротко кивнул, — я и решил, что сказать вам про тот разговор — правильнее, чем молчать и потом всю жизнь крутить в голове: «а что, если…».

Дворецкий бесшумно внес поднос с чайником и двумя чашками, расставил все на столе и так же бесшумно исчез. Служанка, обычно сопровождающая хозяйку, так и не появилась — видимо, по негласному приказу Селины.

Она сама разлила чай. Крепкий, пряный запах с легкой цитрусовой нотой заполнил комнату.

— И все же, — сказала она, глядя, как темная струя наполняет его чашку, — вы могли просто пройти мимо. Вы — чужой человек. Только что из другого города. У вас нет здесь ни корней, ни друзей. Зачем вам вообще все это?

Он не стал придумывать красивую легенду. Слишком много лжи — и любая графиня, пусть даже хозяйка причалов, почувствует фальшь.

— Потому что я знаю, как это — когда за твоей спиной что-то решают, — тихо ответил он, придерживая чашку обеими руками, словно грея ладони. — В Нижнем городе это проще и грубее — там не бумаги, там кулаки и багры. Но суть одна и та же. Ты живешь, думаешь, что у тебя есть выбор, а в какой-то момент выясняется, что выбор уже сделан. Не тобой. А кем-то, кто посчитал, что имеет на это право.

Он замолчал на секунду, отпивая глоток. Чай обжег язык, но приятным, живым жаром.

— Я не… святой, — продолжил он ровно. — Я делал грязные вещи. Смотрел, как другие тонут, и отворачивался. Но однажды я сам под этим колесом оказался. И тогда очень ясно понимаешь, как мало вокруг тех, кто хоть слово скажет, если видит, что тебя тащат не туда. Я увидел. И сказал.

В ее глазах что-то дрогнуло. Не жалость — скорее узнавание.

— В Нижнем городе? — уточнила она. — Значит, вы правда оттуда, а не «из Айтерны», как заявляли на лавочке.

Он дернулся, но лишь чуть-чуть.

— Айтерна — мой родной город. Нижний город — первое, что меня научило считать. — Он усмехнулся краем рта. — И по лицу там бьют убедительнее, чем здесь по кошельку.

— Вы хорошо говорите, — сказала Селина. — Слишком хорошо для простого весовщика или портового батрака.

— Мне когда-то очень сильно повезло, — ответил он. — Меня пару недель учили тем словам, которыми разговаривают здесь, наверху. Я тогда этого не оценил. А сейчас вот… — он развел руками.

Наступила пауза. Она смотрела на него так пристально, будто пыталась увидеть не только лицо, но и все те улицы, по которым ему довелось ходить.

— Вы понимаете, — медленно произнесла Селина, — что то, о чем вы мне рассказали… это не детская игра. Если Нарт действительно использует мое согласие как часть какой-то сделки, то речь не только обо мне. Здесь завязаны и Палата, и другие дома, и, возможно, мои причалы. Это может быть очень опасно — и для меня, и для вас, раз уж вы сунулись в это.

— Понимаю, — спокойно ответил он. — Поэтому и не прошу у вас ничего. Ни денег, ни места, ни покровительства. Я принес вам информацию. Что с ней делать — решать вам. Я могу… — он чуть сбился, подбирая слова, — если вы позволите, могу помочь вам собрать недостающие куски. Посмотреть, с кем он еще встречается, с кем пьет, кому носит бумаги. Это то, что я умею делать лучше всего. Но только если вы сами этого захотите.

Он сделал акцент на «если вы захотите». Не «вам нужно», не «вам придется», а именно так — оставляя выбор за ней. В ее мире, где каждый день десятки людей пытались подтолкнуть ее к «нужным» решениям, эта фраза прозвучала непривычно честно.

Селина медленно поставила чашку на блюдце.

— Вы предлагаете мне помощь, рискуя собственной шкурой, — сказала она. — И не просите ничего взамен. Ни намеком, ни полусловом. Вы понимаете, как это выглядит со стороны?

— Глупо, — без промедления ответил он. — Я знаю. Но… — он чуть усмехнулся, и в этой усмешке впервые мелькнуло что-то почти теплое. — Я уже один раз решил, что буду думать только о своем кошеле. Закончилась эта история тем, что меня чуть не утопили в портовой канаве. Видимо, мне лично так выгоднее — иногда делать не то, что кажется самым расчетливым.

Она неожиданно легко, по-женски рассмеялась — коротко, но искренне.

— Странный вы человек, — сказала она. — Для Нижнего города — слишком прямой. Для Верхней Террасы — слишком честный. Неужели вы правда не понимаете, что в вашем положении самое разумное было бы промолчать, забрать свою удачу и открыть себе маленькую, но честную чайную на Средней Террасе?

— Понимаю, — кивнул он. — Но, если я сейчас уйду и сделаю вид, что ничего не видел, — все, что со мной было до этого, не будет иметь никакого смысла. Тогда я действительно останусь тем, кем вы меня вполне справедливо могли бы считать: мелким пронырой, который ищет, где бы ухватить лишний медяк. — Он поднял взгляд и впервые позволил себе встретиться с ней глазами в упор. — Вы сами сказали, что я слишком хорошо говорю для простого батрака. Значит, у меня есть шанс стоить чего-то большего, чем весовщик под навесом.

Она выдержала этот взгляд. Несколько ударов сердца они сидели так, не отводя глаз, и постепенно напряжение в комнате растаяло. Не исчезло — но перестало быть острым.

— Что ж, — тихо сказала Селина. — Посмотрим, чего вы стоите. Я вам верю. Пока. Не потому, что вы так красиво рассказываете. Не потому, что вы спасли мне честь и покой. А потому, что вы были первым, кто пришел ко мне не просить, не требовать и не подлизываться, а предупредить. Это… — она чуть усмехнулась, — редкость даже здесь, в Жемчужных фасадах.

Она потянулась к шнурку звонка, но не дернула его сразу.

— С этого момента, — добавила она, уже более деловым тоном, — вы для всех будете просто знакомым человека из торгового дома, с которым я веду дела по муке и углю. Имя… — она задумчиво посмотрела на него. — Вы говорили, вас зовут Клев? Странное имя.

— Привык, — пожал он плечами. — Другого все равно нет.

— Что ж, — Селина кивнула, словно ставя печать. — Тогда и останетесь Клевом. Для меня — человеком, который однажды не прошел мимо. А дальше — посмотрим.

Она дернула за шнурок. Дверь почти сразу приоткрылась, впуская полоску коридорного света.

— Вольмер, — ровно произнесла графиня. — С этого дня, если этот молодой человек попросит передать мне записку или назначит встречу — ты сделаешь все, чтобы записка попала ко мне в руки.

— Так точно, госпожа, — дворецкий даже не удивился. Лишь мельком глянул на Клева — уже не как на случайного гостя, а как на фигуру, которую хозяйка признала.

Когда дверь снова закрылась, Селина перевела взгляд на парня:

— Вот теперь, Клев, вы официально усложнили себе жизнь. И мою — тоже. — В уголках губ мелькнула тень усмешки. — Поздравляю. Теперь у вас есть не только комната на Верхней Террасе, но и графиня, которой вы должны правду, даже если она окажется неприятной. Надеюсь, вы не пожалеете, что однажды решили не проходить мимо.

Он встал, чуть поклонился — без раболепия, по-деловому:

— Я редко жалею о том, что делаю честно. А то, о чем молчу… — он на миг прикрыл глаза, вспоминая портовую грязь и угольную пыль. — О том да, приходится. Так что лучше уж так.

И впервые за весь день его улыбка стала по-настоящему теплой — не уличной, не маской, а человеческой.

Селина тоже встала, оправив платье. В комнате повисла та особенная тишина, какая бывает после долгого и трудного дела, которое наконец-то закончилось. Она подошла к камину, поправила кочергой тлеющее полено и, не оборачиваясь, заговорила — уже не как хозяйка, принимающая гостя, а как человек, подводящий черту.

— Думаю, на сегодня мы сказали друг другу достаточно. Я услышала вас. Вы услышали меня. Остальное — потом.

Она обернулась, и в ее взгляде больше не было ни растерянности, ни холода. Только спокойная, уверенная собранность человека, который принял решение и больше к нему не возвращается.

— С этого дня я сама буду решать, что делать с Нартом и его бумагами. А вы... — она на мгновение запнулась, — вы, Клев, теперь тоже часть этой истории. Хотите вы того или нет.

Клев кивнул — коротко, по-деловому:

— Я запомню. И да, — он чуть помедлил, — спасибо за чай.

Селина чуть усмехнулась:

— Вы заслужили и чай, и место за этим столом. А теперь идите. Вам нужно отдохнуть, а мне... — она посмотрела в окно, где за ставнями уже сгущались сумерки, — мне нужно подумать. Много думать.

Клев вышел из малой гостиной, аккуратно прикрыв за собой дверь. В коридоре его уже ждал Вольмер — сухощавый, с непроницаемым лицом. Он проводил гостя до выхода, не проронив ни слова, но у самых ворот вдруг негромко произнес:

— Если пожелаете отправить весточку госпоже, просто назовите мое имя в любой конторе у Жемчужных Фасадов. Я узнаю.

Клев обернулся, встретился с ним взглядом и коротко кивнул. И вышел в прохладный вечер Верхней Террасы, чувствуя, как в кармане жилета приятно холодит бедро горсть серебряных монет — не плата, а символ того, что его жизнь только что сделала крутой поворот.

Он шел по мостовой, глубоко вдыхая осенний воздух, и просто радуясь успешному завершению поставленной им цели.

На следующее утро Клев стоял у знакомых ворот с крыльями. На этот раз его ждали. Вольмер провел его в ту же малую гостиную, где уже был накрыт стол — для короткого делового разговора. Селина сидела у камина с бумагой в руке.

— Я подала прошение об аннулировании согласия, — произнесла она, едва он переступил порог. — Мой стряпчий передал в Палату уведомление о том, что родословные бумаги, которые Нарт предоставил для подтверждения титула, вызывают вопросы. Сегодня утром с ним уже беседовали. Уверена, после такой беседы он больше не появится ни в моем доме, ни в порту, ни на Верхней Террасе.

Она говорила спокойно, но в голосе звенела сталь.

— Я не стала требовать публичного разбирательства. Достаточно того, что его имя больше не будет связано с моим. Он получил урок. Если у него хватит ума — исчезнет.

Она отложила бумагу и подвинула к Клеву по столу два предмета: увесистый кожаный кошель и сложенный лист с ее личной печатью.

— Здесь десять золотых и поручительство. С этой бумагой можете открыть дело на свое имя в любом квартале Верхней или Средней Террасы.

— Этого достаточно, — сказал Клев.

Тогда она подвинула к нему по столу кошель и сложенный лист с печатью.

— А это все, что касается моей благодарности.

В снятую комнату он вернулся, когда солнце еще стояло высоко. За окном плыли редкие облака, и в желтом прямоугольнике света на полу лениво кружились пылинки — медленно, без спешки, будто им тоже некуда было торопиться. Комната была та же, что и раньше: три шага от двери до окна, два от стены до стены. Кровать у одной стены, стол у другой, кувшин с водой на подоконнике. Хозяйские половицы, хозяйские стены, хозяйский запах старого лавандового масла, въевшийся в дерево.

Пальцы привычно сомкнулись на золотом кругляше. Холод металла, его вес — все было знакомо. Одна такая монета уже однажды перевернула жизнь, найдясь в грязи на мостовой. Но тогда она была одна — случайный дар слепой удачи. Ее пришлось разменять и спустить, таковы были обстоятельства.

Теперь в кошеле лежало десять таких же. Не фарт — плата. Честная. Заработанная.

«Ну и что с вами делать?»

Вопрос был простой, но упрямый. Он сидел, откинувшись к стене, вертел монету в пальцах и думал. Раньше все было понятно: медь — на хлеб, серебро — на одежду и на то, чтобы заткнуть очередную дыру. А теперь? Теперь каждая монета была не просто металлом, а кирпичиком в фундаменте того, чего никогда не было. Будущего.

«Чайная. Лавка. Дело. Взять помещение, купить товар, нанять пару рук. Чисто, законно, скучно. Доход — два-три золотых в месяц. Через год скоплю еще. Через два — уже не смогу уйти, дело сожрет все время и все силы. Это — жизнь?»

Взгляд уперся в глухую стену напротив.

«Нет. Не жизнь. Просто другая лямка. А я от лямки бежал. Не для того выбирался из грязи, чтобы самому запрячься. Значит, дело — потом. Сначала — другое. Сначала надо понять, чего я вообще хочу. Не на месяц. Не на год. А прямо сейчас».

С кровати поднялся уже без колебаний. Подошел к окну. За стеклом зажглись первые фонари — желтые пятна света дрожали на мостовой.

«Раньше я не мог себе этого позволить. Даже думать не мог. Зачем думать о том, чего никогда не будет? А теперь — могу. И буду. Я не спущу все на ветер. Я куплю дом. Свой. Первый в своей жизни».

Кошель нырнул обратно за пазуху. Жилет был одернут привычным, механическим жестом. У двери Клев на секунду задержался, оглянулся на пустую комнату — и вышел, не закрыв окно. Пусть проветрится. Сюда он больше не вернется.

День ушел на поиски — весь, до последнего часа. Клев обошел Среднюю Террасу вдоль и поперек, от фонтана с каменными львами до восточных кварталов, где мостовая становилась уже, а вывески — беднее. Осматривал, щупал, принюхивался к углам и задавал вопросы, на которые хозяева отвечали неохотно: о сырости, о соседях, о том, не протекает ли крыша. Два дома отпали сразу. Третий нашелся во второй половине дня — в тупичке за пекарней, куда вела узкая щель между двумя зданиями. С улицы его было не видно, и это Клеву понравилось сразу.

В доме пахло старой золой и сухим деревом — горьковатый, чистый запах, совсем не похожий на затхлую сырость его прежних углов. Клев стоял на пороге и не торопился входить. Он вообще теперь никуда не торопился.

Сначала осмотрел стены. Провел ладонью по камню — тот был шершавым, холодным, но сухим. Затем проверил засов — массивный, кованый, он ходил плавно, без скрежета, и входил в паз плотно, как нож в ножны. Клев отодвинул его и задвинул снова, прислушиваясь к звуку. Звук ему понравился — глухой, надежный.

Хозяин — пожилой пекарь с темными, навеки въевшимися в кожу руками и лицом, изрезанным морщинами, как старая кора, — стоял у двери и молча наблюдал. Он не лебезил, не нахваливал товар, не пытался давить на жалость или хватать за рукав. Просто ждал. И это тоже было хорошим знаком.

— Сто пятьдесят серебром, — сказал он наконец. — Или четыре золотых и двадцать серебром. Дом крепкий. Сам строил, сам клал каждый камень. Сына ждал, да сын на юг подался, теперь ему этот дом без надобности. А мне одному... смысла нет.

Клев пересек первую комнату, опустился на корточки у входа в погреб и заглянул вниз. Со ступеней пахнуло землей, прохладой и чем-то еще, едва уловимым — не то старой яблочной кожурой, не то соломой. Ни капли сырости. Ни единого следа плесени, которую он привык чуять за версту. Выпрямившись, отряхнул ладони и прошелся по комнатам еще раз, теперь медленнее, задерживаясь у каждой стены, у каждого угла.

Мысли текли сами собой, без спешки.

«Стены сухие. Засов крепкий. Погреб есть. Место тихое. Все, что я могу себе позволить. Дальше — цену сбить, потом купчую. Без купчей дом — не дом, а так, стены. Любой проходимец может заявить, что место его, и доказывай потом, что ты не верблюд».

Остановился у очага, провел ладонью по камню. Камень был теплым от солнца, падавшего через окно, и это тепло, казалось, проникало под кожу, в самые кости.

— Сто двадцать серебром, — произнес Клев, не оборачиваясь. — Или четыре золотых. Это мой потолок.

Старик помолчал, пожевал губами, словно пробуя цену на вкус. Потом вздохнул и кивнул:

— Забирай.

Клев выпрямился, повернулся к хозяину лицом и спросил — без вызова, но так, чтобы было понятно: это не просьба, а условие:

— А бумаги? Купчая-то есть?

Старик нахмурился, не сразу поняв вопрос. Потом махнул рукой и полез за пазуху.

— Купчая у меня. Еще от старых времен, когда участок брал. Заверена у стряпчего на Рыночной площади. Печать, подпись — все как полагается. Я, знаешь ли, не из тех, кто на честном слове дом продает. Себе дороже.

Клев, взяв сложенный лист развернул его, пробежал глазами по строчкам — читать он умел не блестяще, но цифры и печать разглядел без труда. Гербовая печать стряпчего, подпись, описание участка. Все чисто.

«Ну вот. Теперь по-честному. Дом есть. Бумага есть. Осталось переписать на себя — и все, считай, обжился».

Он вернул бумагу и коротко бросил:

— Тогда идем к вашему стряпчему. Прямо сейчас. Перепишем купчую на мое имя. При нем же и деньги отдам. Без свидетеля я такие дела не делаю.

Старик посмотрел на него долгим взглядом, потом хмыкнул и покачал головой:

— Грамотный. Ну-ну. Ладно, пошли. Стряпчий Мейер — тут за углом, у Рыночной площади. Если не закрылся на обед.

Они вышли вместе. Старик шагал впереди, заложив руки за спину, Клев — на полшага сзади, по привычке держа дистанцию. День уже перевалил за середину, и узкий проулок был полон запахами: горячий хлеб из пекарни, угольный дым из соседнего двора, речная сырость, доносившаяся снизу, от причалов.

Контора стряпчего Мейера помещалась в двух кварталах — неприметная дверь с медной табличкой, узкий коридор, пахнущий бумагой и сургучом, скрипучая лестница на второй этаж. Сам Мейер, сухонький человечек в очках на носу, с пальцами, испачканными чернилами, выслушал обоих, кивнул и разложил на столе бумаги. Перо заскрипело, старик-пекарь ждал у окна, сложив руки на груди, а Клев стоял у стены и смотрел, как ровные строчки ложатся на бумагу, — так же, как когда-то смотрел на весовые табели у Багра.

— Имя? — спросил Мейер, не поднимая головы.

— Клев.

Стряпчий бросил на него короткий взгляд поверх очков, но ничего не сказал. Здесь, на Средней Террасе, жили всякие. Кому-то фамилия была не по карману.

Через полчаса купчая была готова. Мейер скрепил документ печатью, дунул на чернила, подождал, пока они высохнут, и протянул лист Клеву.

— Владейте. Дом ваш.

Клев отсчитал четыре золотых — те самые, что еще утром лежали у него на ладони в доме Селины. Старик пересчитал, ссыпал в карман и неожиданно улыбнулся — сухо, одними уголками губ.

— Живи. Дом хороший. Не обижай.

Продавец дома пожал Клеву руку — крепко, по-рабочему — и вышел, не оглядываясь. Клев остался в конторе еще на минуту, спрятал купчую за пазуху, туда же, где лежало поручительство Селины. Теперь у него было два документа. Один позволял начать дело. Второй — просто жить.

Обратно он шел один. Проулок встретил его все теми же запахами — хлеб, дым, река. Но теперь он шел по-другому. Медленнее. Увереннее. Как человек, который знает, куда идет. Как хозяин.

Дверь открылась легко, без скрипа. Клев вошел, задвинул засов и на секунду замер, прислушиваясь к тишине. Тишина была густой, плотной, как вода в глубоком колодце. Никто не кричал за стеной. Никто не храпел, не кашлял, не ворочался на рогоже. Никто не войдет без спроса.

Обошел комнаты еще раз — теперь уже по-хозяйски, никуда не спеша. Остановился у очага, снова провел ладонью по камню. Достал купчую, развернул, перечитал — не потому, что сомневался, а просто чтобы запомнить, как выглядят слова «владелец» и «Клев» на одной строчке. Сложил, убрал обратно.

Потом сел на пол у очага, прижался спиной к теплым камням и закрыл глаза. За окнами еще светило солнце — день клонился к вечеру, но впереди была целая ночь. Первая ночь в собственном доме. Он вытянул ноги, положил руки на колени и позволил себе ни о чем не думать. Просто сидеть. Просто дышать. Просто быть у себя.

Приглашение доставили утром.

Селина как раз спустилась к завтраку, когда Вольмер вошел в малую гостиную с серебряным подносом в руках. На подносе лежал плотный конверт из дорогой бумаги с гербовой печатью — три переплетенные лилии на темно-синем воске. Печать дома Альбрэ.

— Посыльный от ее светлости герцогини Ирмы Альбрэ, госпожа, — доложил дворецкий, ставя поднос на край стола. — Ждет ответа.

Селина отложила салфетку и взяла конверт. Вдовствующая герцогиня, дальняя родственница императорской семьи. Одна из тех немногих, чье слово в вопросах брачных союзов весило едва ли не больше, чем иные указы. Ее осенние смотрины были главным событием сезона, и не прийти на них означало выпасть из круга.

Она сломала печать, пробежала глазами по строкам. Герцогиня выражала надежду, что «дорогая графиня» почтит своим присутствием ее скромный вечер, и добавляла, что будет рада видеть Селину среди гостей.

— Вольмер, — Селина отложила письмо и потянулась к чашке с чаем, — передай посыльному, что я непременно буду. И... — она помедлила, — распорядись, чтобы приготовили бордовое платье. То, с вышивкой по рукавам.

— Будет исполнено, госпожа.

Два дня пролетели быстро. В назначенный вечер Селина стояла перед зеркалом в своей спальне, пока Рози затягивала шнуровку на спине. Платье сидело безупречно — плотный атлас мягко облегал фигуру, вышивка серебряной нитью поблескивала при каждом движении. Волосы она велела уложить просто: низкий узел, несколько свободных прядей у лица. Никакой диадемы. Она графиня, а не принцесса.

— Госпожа выглядит прекрасно, — тихо сказала Рози, отступая на шаг.

— Спасибо. Не жди меня допоздна, ложись спать.

Карета уже ждала у крыльца. Вечер был прохладным, дул легкий ветер, пахнущий солью и осенней прелью. Селина села в экипаж, закуталась в накидку и всю дорогу до особняка герцогини молча смотрела в окно, наблюдая, как проплывают мимо огни Верхней Террасы.

Мысли ее текли сами собой, без спешки.

«Осенние смотрины... Там будут все. Смотреть на меня. Обсуждать. Прикидывать, кто теперь, после Нарта, осмелится приблизиться к графине Вальтер. И ведь осмелятся. Я все еще лакомый кусок. Только теперь — с привкусом скандала».

Она усмехнулась про себя, глядя на свое отражение в темном стекле.

«Мне двадцать один. Я графиня. У меня есть дело, дом, имя. И у меня нет мужа. Пока. Но рано или поздно... рано или поздно придется. Не потому, что я не справлюсь сама — я справлюсь. А я не хочу прожить всю жизнь одна. Только вот где найти того, кто не смотрит на меня как на кошелек с титулом? Где найти того, кому я буду нужна сама, а не мои склады?»

Она перевела взгляд на огни, мелькавшие за окном.

«Может быть, сегодня. Может быть, никогда. В любом случае, прятаться я не собираюсь».

Особняк герцогини сиял, как праздничный торт. Все окна были освещены, у парадного входа выстроились кареты, и цепочка гостей в дорогих нарядах медленно втягивалась в высокие двери. Лакеи в ливреях принимали плащи и накидки, распорядитель оглашал имена прибывших.

— Графиня Вальтер!

Голос прокатился под сводами парадной залы, и Селина шагнула вперед — в море света, музыки и приглушенного шепота. Сотни свечей отражались в высоких зеркалах, дробились в хрустальных подвесках люстр, заливали теплым золотом лепнину стен и начищенный до блеска паркет. В воздухе смешивались запахи воска, духов с нотками жасмина и легкий аромат подогретого вина.

Она успела заметить, как несколько голов повернулись в ее сторону. У фонтана в центре зала стояла группа молодых офицеров — эти смотрели с откровенным интересом, но Селина прошла мимо, не удостоив их даже взглядом. Где-то у колонны заметила леди Камиллу — та оживленно шепталась с двумя дамами и, заметив Селину, одарила ее преувеличенно любезным кивком. Селина ответила тем же и прошла дальше. Она не искала поклонников. Она вообще ничего не искала — только хотела спокойно пережить этот вечер, показаться и уехать до полуночи.

— Селина? Неужели ты?

Голос прозвучал слева — мужской, с теплой хрипотцой, какой бывает у тех, кто много говорит на свежем воздухе и не привык понижать голос в угоду этикету. Селина обернулась и замерла.

Перед ней стоял мужчина лет двадцати семи, высокий, широкоплечий, одетый в добротный, но явно нестоличного покроя кафтан глубокого зеленого цвета. Волосы его, русые с легкой проседью на висках, были собраны в простой хвост, а на загорелом лице выделялись светлые, почти прозрачные глаза и белозубая улыбка — открытая, без тени смущения или расчета.

— Дарий? — вырвалось у нее, и она почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Дарий Корвуд? Ты? Здесь? Какими судьбами?

— Те же слова, графиня, — он шутливо развел руками, и Селина заметила на его пальце старый, потертый перстень — тот самый, что когда-то принадлежал его деду. — Я как раз собирался спросить у тебя то же самое. Хотя нет, с тобой-то как раз все ясно — ты здесь живешь. А вот я чувствую себя медведем, которого зачем-то вытащили из берлоги и заставили танцевать.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала она искренне. — Для медведя.

Дарий рассмеялся — громко, открыто, совершенно не заботясь о том, что на них оборачиваются. Впрочем, ему было можно. Дарий Корвуд — старший сын барона Корвуда, владельца обширных земель на севере, — был человеком, который никогда не вписывался в столичные рамки. Он вырос в седле, привык к простой пище и долгим переходам и приезжал в Вальдию только по настоянию отца — раз в несколько лет, когда требовалось уладить дела с Палатой или обновить знакомства.

Селина помнила его еще по тем временам, когда был жив ее отец. Барон Корвуд и старый Вальтер вели дела — кажется, связанные с поставками зерна через порт, — и Дарий несколько раз бывал в их доме. Тогда он был угловатым юнцом, вечно сбивающим локти о дверные косяки и путающим столовые приборы. Теперь перед ней стоял взрослый, уверенный в себе мужчина, который, однако, совершенно не растерял той мальчишеской прямоты, что так выгодно отличала его от столичных щеголей.

— Я приехал на неделю, — пояснил он, беря ее под локоть с той непринужденной фамильярностью, которую позволяют себе старые друзья. — Отец велел показаться на этих смотринах, чтобы, цитирую, «не забывали, что Корвуды еще живы». А заодно присмотреть, нет ли здесь приличных людей, с которыми можно иметь дело. Приличных людей я пока не нашел, зато нашел тебя. Это уже удача.

— Льстец, — фыркнула Селина.

— Ни в коем разе, — он приложил руку к сердцу. — Я вообще не умею льстить. Ты же знаешь, отец говорит, что у меня язык как помело — что вижу, то и мелю.

— Помню, — она усмехнулась. — Ты как-то заявил моему отцу, что его новый сюртук похож на обивку дивана.

— И что? — Дарий ничуть не смутился. — Он же сам спросил мое мнение. Я ответил честно. Кстати, тот сюртук он потом действительно отдал обивщику — по-моему, очень удачно вышло, диван получился отменный.

Селина расхохоталась. Смех прозвучал неожиданно громко, и несколько голов повернулись в их сторону, но ей было плевать. Она вдруг поняла, что за последние недели это был первый раз, когда она смеялась по-настоящему. Без натянутости, без желания показать, что у нее все в порядке. Просто смеялась.

— Пойдем, — сказал Дарий, кивая в сторону террасы. — Здесь слишком шумно. Я видел, там есть скамейки и, кажется, даже какой-то куст с ягодами. Если я не ошибаюсь, это барбарис. Или нет? В общем, пойдем, проверим.

— Ты собираешься есть ягоды с декоративных кустов в доме герцогини?

— А что? — он сделал невинные глаза. — Я гость. Гостям положено угощение. Не вижу проблемы.

— Ты невозможен, — покачала головой Селина, но уже через минуту они вдвоем вышли на террасу.

Вечер был прохладным, но не холодным. Над головой зажигались первые звезды, и где-то в саду за террасой пел соловей — наверное, последний в этом году. Дарий действительно нашел куст с барбарисом и, к ужасу проходившего мимо лакея, сорвал несколько ягод.

— Кислятина, — констатировал он, прожевав. — Но бодрит. Хочешь?

— Пожалуй, откажусь.

— Зря. Знаешь, что говорит мой управляющий? Кислое перед едой пробуждает аппетит. А я, честно говоря, зверски голоден. Надеюсь, у герцогини подадут что-нибудь посущественнее этих крошечных пирожных, которые я видел на подносах. Они размером с ноготь, Селина! С ноготь! Как это можно есть?

— Это называется канапе, — с улыбкой пояснила она. — Их не едят, чтобы наесться. Их едят, чтобы занять руки во время разговора.

— Глупость какая, — убежденно заявил Дарий. — Чтобы занять руки, я предпочитаю держать в них что-нибудь весомое. Например, яблоко. Или кружку. Или поводья. А это... это крошки для птиц.

— Ты нисколько не изменился, — покачала головой Селина.

— А зачем? — он удивленно поднял брови. — Мне и так хорошо. Кстати, о переменах... — он вдруг посерьезнел, и его голос стал тише. — Я слышал про твою помолвку. И про то, что ты ее разорвала. Не хочу лезть в душу, но... ты как? В порядке?

Селина помолчала, глядя на проходящую мимо пару. Вопрос был простым, но именно такие вопросы труднее всего давались ей в последние недели. Все вокруг интересовались причинами, сплетничали, строили догадки. И только один человек спросил, в порядке ли она.

— Теперь — да, — ответила она наконец. — Было непросто. Но я справилась.

— Я не сомневался, — Дарий кивнул. — Ты всегда была крепкой. Помню, как ты в детстве залезла на старый дуб за моим воздушным змеем, пока я стоял внизу и боялся, что ты свернешь шею.

— И свернула бы, если бы не та ветка, — усмехнулась Селина. — До сих пор помню, как ты орал: «Селина, слезай, я тебе десять змеев куплю!»

— А ты что?

— А я сказала: «Не надо десять, дай один, но этот». И полезла дальше.

— Вот видишь, — Дарий улыбнулся. — Ты уже тогда знала, чего хочешь. И не отступала. Уверен, что и сейчас так.

Они помолчали, слушая, как соловей выводит свою последнюю осеннюю трель. Из зала доносились приглушенные звуки музыки — танцы начались. Где-то там, внутри, десятки молодых людей и девушек кружились в вальсе, обменивались взглядами, строили планы на будущее. А здесь, на террасе, было тихо и покойно.

— Слушай, — вдруг сказал Дарий, — я понимаю, что ты сейчас, наверное, не в том настроении, чтобы думать о... ну, о чем обычно думают на смотринах. Но я здесь еще на несколько дней. Если захочешь просто поговорить — без всяких этих, — он неопределенно махнул рукой в сторону зала, — дай знать. Мы можем встретиться где-нибудь, где не надо есть канапе размером с ноготь. Я знаю одну таверну у порта, где подают настоящую еду. И клюквенную настойку. Правда, графине в таверне, наверное, не место...

— Я подумаю, — перебила его Селина, и в ее голосе прозвучало что-то среднее между смехом и благодарностью. — Спасибо, Дарий.

— За что? — он искренне удивился.

— За то, что ты здесь. И за то, что ты все еще ты.

Он не нашелся, что ответить, и просто кивнул. А потом, помолчав, добавил:

— Знаешь, я, пожалуй, все-таки рискну пойти поискать нормальную еду. Может, у герцогини где-то припрятан окорок. Как думаешь, если я спрошу у лакея, это будет выглядеть неприлично?

— Боюсь, что да, — рассмеялась Селина.

— Жаль. Тогда пойду украду еще барбариса. Кислятина, конечно, но хоть что-то.

Он подмигнул ей, развернулся и направился обратно в зал — широкоплечий, немного неуклюжий, совершенно чужой этому миру шелка и фарфора. И оттого особенно настоящий.

Селина осталась на террасе. Ветер трепал край ее платья. Она вдруг поймала себя на мысли, что этот вечер, который она ожидала с такой неохотой, оказался совсем не таким уж плохим. Иногда один старый друг, способный рассмешить тебя в самый трудный момент, стоит больше, чем все смотрины мира.

Дарий вернулся на террасу неожиданно быстро. В одной руке он держал бокал с сидром, который тут же протянул Селине, во второй — свой собственный, уже наполовину пустой.

— Я все-таки нашел нормальную еду, — объявил он. — Вернее, не еду, а сидр. И не у лакея — у буфетчика. Очень суровый дядька, но, когда я объяснил ему, что графиня Вальтер умирает от жажды, он смягчился.

— Я не умираю от жажды, — заметила Селина, принимая бокал.

— Зато я умираю, — парировал Дарий. — От голода. Но это терпит.

— Ты когда уезжаешь?

— Через три дня. Отец ждет. — Он помолчал. — Но я еще успею тебе надоесть.

— Не успеешь, — она повернулась и улыбнулась ему — тепло, без той светской маски, которую надевала на приемах. — Ты не из тех, кто надоедает.

Дарий ничего не ответил. Только посмотрел на нее долгим взглядом — тем самым, за которым могло стоять что угодно, но сейчас, в полумраке кареты, он просто был собой: немного неуклюжим, немного растрепанным и бесконечно надежным.

Карета остановилась у ворот усадьбы Вальтеров. Дарий вышел первым, подал ей руку. Селина ступила на мостовую, поправила накидку и уже направилась к калитке, когда он окликнул ее.

— Селина.

Она обернулась.

— Если вдруг... — он запнулся, подбирая слова. — Если вдруг тебе понадобится помощь — любая, не важно, — ты знаешь, где меня найти. Северный тракт, третий поворот налево, — он усмехнулся, но тут же снова стал серьезным. — Я не всегда рядом, но я всегда отвечу.

— Я знаю, — ответила она и, чуть помедлив, добавила: — Спасибо, Дарий. За все.

Он кивнул, дождался, пока за ней закроется калитка, и только потом сел обратно в экипаж. Селина, уже поднимаясь по ступеням крыльца, услышала, как колеса зашуршали по мостовой, удаляясь в сторону гостевого дома, где Дарий остановился.

Часть вторая. Фрагмент пятый.

На следующий день, с самого утра Ярдан, как и все остальные, уже находился в амфитеатре. Церемония обещала быть долгой и нудной. Жара спала, что делало это мероприятие хоть ненамного приемлемым.

Прибытие императора теперь казалось довольно привычным делом. Он занял свое законное место, только теперь рядом с ним находилась и принцесса.

Этот просторный зал поражал своей монументальностью: с верхнего яруса вся гигантская чаша из тесаного векового гранита была видна как на ладони, напоминая строгий, выверенный механизм власти и магии. На самом верху располагались обособленные гранитные плиты для правительственных лож, которые пока пустовали. Каменные уступы сбегали вниз, к нижним рядам, и упирались в просторную открытую площадку. Прямо перед площадкой возвышался каменный помост — монументальное возвышение из массивных блоков для правителя, а в самом центре песчаного круга высился монолитный Черный Камень. Он полностью поглощал солнечный свет, оставаясь абсолютно матовым, глухим и темным, готовым в финале каждой присяги отзываться ослепительно белой искрой.

Назначение Черного камня, стоявшего на песке прямо перед ними, теперь знал каждый: он был сердцем ритуала, магическим проводником, который связывал именно мага с высшими силами небес. И никто ни при каких обстоятельствах уже не мог ни нарушить данную клятву без последствий для себя, ни что-либо изменить. Данная клятва сопровождала мага всю его жизнь. Именно к нему, под прямым взором замершего на помосте правителя и молодой принцессы, поочередно должны были подходить молодые маги.

Ярдан смотрел на площадку перед собой. Мысли его сейчас были далеко отсюда. На саму клятву он смотрел отстраненно, лишь лениво посматривая краем глаза, как один за другим ученики выходят к черному камню, вскидывают правую руку и громко, на весь амфитеатр, произносят текст индивидуальной клятвы. Стоило очередному новичку выдохнуть финальное «Клянусь», как воздух над его головой беззвучно взрывался чистой, ослепительно белой искрой.

Когда распорядитель церемонии озвучил имя Ярдана, он, как и другие до этого, подошел к монументальному помосту, на котором возвышался император Альд. Принцесса находилась неподалеку, чуть сзади.

Ярдан подошел к матовой поверхности Черного камня и поднял правую руку. Его взгляд сначала скользнул мимо помоста правителя, уходя куда-то в сторону трибун, словно парень пытался справиться с внутренним напряжением и не хотел смотреть на давящее величие Императора.

Вдохнув, он начал говорить, и его голос ровно разнесся над замершим амфитеатром:

— Перед лицом Неба и земли, и памятью предков, я волю свою связываю долгом. Клянусь блюсти законы, хранить рубежи...

Слова ложились привычно, как на репетициях, но именно в этот момент Ярдан не удержался и перевел взгляд на помост правящей династии. Он встретился с внимательным, искрящимся взглядом принцессы Адрии, которая смотрела прямо на него.

Мысли на мгновение спутались. Стремясь быстрее закончить даваемую клятву, быстро продолжил:

— ...и до последнего вздоха доказывать преданность Императору. Пусть кровь моя станет его крепостью, а жизнь моя — его щитом. Если же предам, если отступлю от слова своего — пусть кара настигнет меня, и не будет мне прощения ни в этом мире, ни в грядущем. Клянусь.

Едва последнее слово сорвалось с его губ, воздух над его головой беззвучно взорвался чистой, ослепительно белой искрой. Вековой монолит принял и намертво запечатал именно эту, измененную клятву.

Когда клятва была завершена, среди преподавателей воцарилась недоуменная тишина. Лица магов вытянулись.

Проблема была в том, что вековой монолит только что безошибочно признал в парне мага, но, когда мастера и мастера одновременно активировали свое магическое зрение, они снова увидели перед собой абсолютно «пустого» человека. Их хваленое восприятие упрямо твердило, что у Ярдана нет ни капли маны, в то время как вековой Черный Камень показал совершенно противоположное.

Мастера из академического крыла тут же склонились друг к другу, лихорадочно сверяясь с записями отборочной комиссии. Они искали системную ошибку, строили теории о наложении аур и сбое в структуре самого монолита — их привычный, разложенный по полочкам мир теории магии просто отказывался принимать тот факт, что живого человека можно так безупречно скрыть от их проверенных заклинаний.

Внешне лицо Альда оставалось неподвижной маской, но пальцы, скрытые длинными рукавами кафтана, едва заметно потерли друг друга.

«Маги, — подумал Альд, посматривая на удивленных книжников, — Каково это — оказаться слепцом? Я сам тогда приказал перевести парня в Академию в качестве обычного ученика, на общих основаниях. Маги... Вы так привыкли верить своему зрению и своей мане, что перестали замечать очевидное. А вековой гранит не обманешь. Камень признал в нем силу, которую вы, со всеми вашими знаниями, просто не способны разглядеть. Все идет даже лучше, чем я рассчитывал. Преданность Императору... Его кровь — моя крепость, его жизнь — мой щит. Надо же так оговориться. Или это была не оговорка? Ты и сам не понял, парень, какой подарок мне сделал. Ты присягнул не абстрактной Империи, не совету магов и кому-то еще. Ты отдал свою скрытую, еще непостижимую мощь лично мне. Черный Камень запечатал твой обет. Я не знаю твоих реальных возможностей. А они есть, они должны быть. Но ничего, я подожду».

Когда все ученики и мастера с мастерами покинули амфитеатр, Ярдан остался на месте, понимая, что ему еще предстоит встреча с принцессой и, возможно, с императором, которые также уходить не спешили.

Адрия, выждав некоторое время, спустилась вниз и подошла к парню:

— Теперь ты настоящий маг. А твоя оговорка вызвала не мало шума у мастеров академии.

— Какая оговорка? Что я не так сказал?

— Не понял? Сам не понял, что не так сказал? А говорил, что все выучил. Ладно пошли к дедушке, он поговорить с тобой хочет.

Они взошли на помост и Адрия сразу заговорила:

— Дедушка, он говорит, что не понимает, что не так сказал. А получилось даже здорово. Он теперь настоящий маг.

— Вот как? — Император искренне, негромко усмехнулся, — Ты действительно сам не заметил, что именно произнес?

— Нет, Ваше Величество, не заметил, — ровно произнес он, глядя Императору прямо в глаза. — Я выучил присягу наизусть. Но когда я коснулся камня, я был сосредоточен только на потоке силы. Слова шли изнутри, сами собой, и я не контролировал их форму.

Парень слегка развел руками, оставаясь абсолютно невозмутимым:

— Так что я до сих пор не знаю, в каком именно месте оговорился.

Алд внимательно выслушал парня, удовлетворенно кивнул и подошел к краю помоста, глядя на темнеющий внизу монолит.

— Что ж, тогда слушай, что запечатал вековой гранит, — спокойно произнес Альд. — Вместо положенных слов о верности Империи, ты произнес «о верности императору». И этот вековой монументальный камень твою клятву принял. Понимаешь, что это значит?

Ярдан молчал. Он обдумывал услышанные слова.

Между тем, император продолжил:

— Ты получил признание своей силы, но твоя клятва теперь священна и нерушима. Ты маг, такой же, как все в этой академии. Ты не пустоцвет, каковым тебя считали раньше.

— Я понял, если так, то, — Юноша улыбнулся, посмотрел на Адрию и продолжил, — я рад, что все так вышло. Я не знаю, что еще сказать.

— Мы еще поговорим об этом, а пока набирайся знаний, они тебе пригодятся. Адрия, — Альд повернулся к внучке, — составь компанию этому юноше, заодно постарайся обучить его дворцовому этикету. Здесь этому тоже учат, но ты же знаешь лучше, верно?

— Хорошо, дедушка, я не допущу, чтобы он перепутал ложку с вилкой, как сделал это с текстом клятвы.

Парню по-прежнему сказать было нечего. Он только понимал, что теперь его жизнь уже не будет такой, как прежде.

Девушка посмотрела на него и сказала:

— Пойдем, буду учить тебя. Я видела тут есть небольшая беседка, можем пойти туда и поговорить.

Ярдан посмотрел на императора и увидев, что тот никак на это не реагирует, спросил:

— Мы пойдем, Ваше Величество?

— Ступайте уже.

Еще на подходе к намеченной беседки, он увидели, что та была занята и в это время юноша вспомнил, что предлагал Линь познакомить ее с принцессой. Все это время они шли молча, но тут он остановился и предложил:

— Давай я познакомлю тебя с одной девчонкой, мы в одном классе учимся. Раньше она в другом городе жила.

Девушка бросила быстрый, оценивающий взгляд на Ярдана. В ее глазах промелькнуло мимолетное удивление, которое она тут же скрыла за непроницаемым спокойствием.

— А кто она? Ты давно ее знаешь? Впрочем, можешь не говорить, давай, познакомь, я не против.

— Я только не знаю, где она сейчас. Может в столовой?

— Давай посмотрим, — спокойно согласилась Адрия, окидывая взглядом дальние дорожки парка. — Потом можем поискать у фонтана или в тени аллеи.

Как и ожидалось, знакомая юноши встретилась им почти сразу, когда они только подходили к столовой.

Заметив приближающуюся пару, Линь первым делом открыто скользнула взглядом по тому, как близко к Ярдану шла незнакомка, и лишь затем оценила ее безупречную, гордую осанку. Ошибиться было невозможно: то, как уверенно девушка держалась рядом с невозмутимым парнем, и то, как дорогое сукно ее платья мягко подчеркивало каждое выверенное движение, выдавало в ней особу королевской крови. Линь инстинктивно замедлила шаг, фиксируя этот мимолетный, но слишком красноречивый контраст между простой зеленой рубахой парня и утонченной изящностью его спутницы.

Адрия приняла этот встречный взгляд с внешним, выверенным спокойствием. На незнакомке была простая, выданная Академией светлая туника. Принцесса скользнула по ней привычным, оценивающим взором, ожидая увидеть обычную смущенную ученицу, но ее взгляд споткнулся о прямое, бледное лицо девушки и ее заносчивый нос. В том, как эта незнакомка стояла и как смотрела в ответ, было что-то такое, что заставило Адрию удивится — какое-то смутное, едва уловимое отличие от остальных, которое она пока не могла объяснить даже самой себе.

— Линь, — Ярдан слегка замялся, переводя взгляд с одной девушки на другую, и неловко кашлянул.

— Это... принцесса Адрия. А это Линь, про которую я тебе рассказывал.

Линь тут же опустила глаза и сделала короткий, безупречно правильный поклон, положенный по уставу при встрече с высокими особами. В ее позе не было вызова, а голос прозвучал тихо и ровно, без единой лишней интонации: — Для меня честь встретить вас здесь, ваше высочество.

Адрия мягко улыбнулась, и этот жест сразу сделал ее строгую осанку чуть менее официальной. Она кивнула в ответ, принимая приветствие, и заговорила ровно и приветливо:

— Рада знакомству, Линь. Ярдан только что говорил, что хочет нас познакомить. Приятно встретить здесь его друга.

Принцесса скользнула взглядом по замершей в поклоне фигуре Линь, подмечая, как быстро и четко та выпрямилась, не теряя своего странного, гордого спокойствия. Адрия слегка повернулась к Ярдану, и в ее голосе промелькнули живые, лукавые нотки:

— Твой друг соблюдает устав Академии куда лучше тебя. Ты видела сегодня его в амфитеатре, Линь? Нам с дедушкой пришлось выслушать самую удивительную клятву в истории, этот грамотей умудрился перепутать слова прямо перед Черным камнем.

Линь перевела взгляд на парня. На ее лице отразилось легкое, понимающее удовлетворение, словно от парня ничего другого ожидать и не приходилось. — Видела, Ваше Высочество, — ровно ответила Линь. — Наверное, в тексте клятвы для него было слишком много сложных слов.

Ярдан только шумно выдохнул, переводя взгляд с одной девчонки на другую и понимая, что они уже нашли интересную для них тему.

— Я же сказал, что слова сами пошли, — буркнул он.

— Вот видишь, он даже не оправдывается, — Адрия тихо рассмеялась, и этот искренний звук окончательно разрушил официальную стену между ними. Принцесса снова посмотрела на Линь, и ее взгляд стал по-настоящему цепким: — Император поручил мне проследить, чтобы он хотя бы запомнил разницу между ложкой и вилкой. Вы ведь учитесь в одном классе? Поможешь мне присматривать за ним, чтобы он снова чего-нибудь не перепутал?

Линь на секунду задумалась, оценивая шутливое предложение принцессы.

— Думаю, Ваше Высочество, в столовой Академии ему будет сложнее перепутать приборы, чем текст клятвы, — спокойно и с легкой улыбкой ответила она. Но если он вздумает есть суп руками — я выбью у него из пальцев тарелку.

Адрия на мгновение замерла, но тут же в ее глазах снова заиграли искры живого одобрения. Эта девчонка из Айтерны начинала нравилась ей все больше.

— Справедливо, — кивнула принцесса, оценив ответ. — Учеба прежде всего. Тебе повезло — твои одноклассники относятся к правилам серьезнее, чем ты сам.

Парень только угрюмо качнул головой, переводя взгляд с Линь на Адрию. Ему начинало казаться, что его идея познакомить их двоих «ради забавы» оборачивается против него самого — обе девчонки, несмотря на разницу во всем, стоило им заговорить, начали опасно быстро понимать друг друга.

— Да нормально я все ем, — негромко вставил Ярдан, пытаясь вернуть себе хоть каплю авторитета. — Линь, ты вообще куда шла? В столовую или обратно?

Линь мельком глянула на двери столовой, откуда все еще доносился гул голосов старшекурсников, а затем на Адрию. — Обратно, — ответила она. — Хотела к себе вернуться, а тут вас встретила.

— Ты живешь здесь, в общем крыле, вместе со всеми? — спросила Адрия, и ее голос утратил остатки официальности.

— Да, ваше высочество. У нас у каждой своя комната, так что я одна.

Глаза Адрии загорелись тем самым азартным огоньком, который парень уже успел изучить за эти дни. Принцесса шагнула ближе к Линь и неожиданно заговорщически понизила голос:

— Покажешь? Я никогда не видела, как здесь живут девушки. У нас во дворце все не так — вечно эти фрейлины, церемонии, шагу нельзя ступить без доклада. А тут... — она обвела взглядом строгие фасады общежитий, и в ее голосе прорезалась почти детская мечтательность, — тут, наверное, можно просто сидеть на кровати, болтать и делать что хочешь?

Линь на мгновение растерялась. Она ожидала чего угодно — снисходительности, холодной вежливости, может быть, даже скрытого пренебрежения, — но не этого искреннего, почти голодного любопытства. Принцесса, у которой есть целый замок, мечтала о простой ученической комнате. Это было настолько неожиданно, что Линь вдруг почувствовала, как недоверие, сжимавшее ее плечи, немного ослабло.

— Ну... — она покосилась на юношу, который все еще стоял рядом с видом человека, потерявшего нить разговора, — вообще-то у меня там даже чай есть.

— Травяной чай? — Адрия всплеснула руками с таким энтузиазмом, будто ей предложили не меньше чем королевскую сокровищницу. — Все, решено. Ярдан!

Парень вздрогнул от неожиданности.

— Ты свободен, — объявила принцесса тоном, не терпящим возражений, но глаза ее при этом смеялись. — У нас с Линь важные дела. А тебя в женский корпус все равно не пустят.

— Какие еще дела? — опешил он, переводя взгляд с одной на другую. — Вы же только что познакомились.

— Вот именно, — Линь неожиданно для самой себя подхватила игру, и в ее голосе прорезалась та самая едкая ирония, которую так ценил Ярдан. — А ты нам мешаешь. Это женский разговор.

— Какой еще женский разговор?

— Вот именно, — теперь уже Адрия повторила ее слова, и обе девушки переглянулись с понимающими улыбками. — Тем более. Иди уже, маг ты наш.

Он открыл рот, закрыл, потом снова открыл, но так и не нашелся что сказать. Все происходящее напоминало заговор, в котором ему не было места. Линь, его единственный друг из прошлой жизни, и Адрия, которая еще недавно сидела с ним на крыше, — они стояли рядом и уже говорили на каком-то своем, непонятном языке. И что самое обидное — они явно были довольны.

— Ладно, — сдался он, поднимая руки. — Идите уже. Только потом не говорите, что я не предупреждал.

— О чем? — хором спросили девушки и тут же рассмеялись от того, что ответили одинаково.

— О том, что вы друг другу надоедите через пять минут, — буркнул Ярдан, но в глубине души почувствовал странное облегчение. Кажется, его план познакомить их сработал. Просто сработал не так, как он ожидал.

— Не надоедим, — уверенно заявила Адрия и взяла Линь под руку так просто и естественно, будто они дружили с детства. Линь на секунду замерла от этого прикосновения, но уже через мгновение ее плечи расслабились.

— Пошли, — сказала она тихо, но тепло. — Только у меня правда не убрано.

— Вот и отлично, — отозвалась принцесса. — Значит, никто не будет ходить на цыпочках.

Они вдвоем направились по дорожке к жилому крылу, и Ярдан, оставшись стоять посреди аллеи, проводил их озадаченным взглядом. До него доносились обрывки фраз: Адрия спрашивала что-то про учебу, Линь отвечала коротко, но уже без прежней настороженности. Две фигуры — одна в дорожном платье с серебряной диадемой в волосах, вторая в простой зеленой тунике — удалялись, скрываясь за аркой общежития.

— Ну и ладно, — пробормотал он сам себе и развернулся в сторону столовой. — А я пока спокойно поем.

Комната встретила девушек прохладой и запахом сушеных трав — пучки мяты и душицы висели у изголовья кровати, прихваченные простой бечевкой к деревянной балке. Адрия остановилась на пороге, с живым любопытством разглядывая скромную обстановку, и Линь вдруг остро ощутила, как мало у нее теперь вещей. Когда-то ее комната выглядела иначе.

— Уютно, — сказала Адрия, и Линь машинально отметила интонацию — без фальши, без придворной сладости.

Она молча прошла к подоконнику и принялась разжигать спиртовую горелку. Руки двигались сами собой, привычно, пока внутри ворочалось непривычное, забытое чувство. Раньше она принимала гостей в гостиной с фарфоровым сервизом. Теперь у нее простая кружка и травяной чай.

Адрия села, подобрав под себя ноги, и сняла диадему. Положила ее на подушку — просто, без церемоний, как кладут заколку.

— А ты говорила с Ярданом про ту жизнь? — вдруг спросила она. — Ну, до Академии. Вернее, до трущоб.

Линь замерла.

— С чего ты взяла, что нам есть о чем говорить?

Адрия пожала плечами, но взгляд ее оставался внимательным, цепким.

— Он упомянул, что вы познакомились в другом городе. — она замялась, подбирая слова, — ты держишь спину иначе, чем остальные ученики. Не как простолюдинка. Я такие вещи замечаю сразу, меня дедушка научил.

В комнате повисла тишина. Горелка тихо шипела, нагревая воду. Линь стояла к принцессе спиной и чувствовала, как внутри поднимается старая, привычная волна — смесь злости и стыда. Ей не хотелось говорить об этом. Но еще меньше ей хотелось, чтобы ее жалели.

— Мой отец был писцом на верхних ярусах Айтерны. У нас был дом с мансардой, фарфоровый сервиз и большая библиотека.

Она обернулась и встретилась взглядом с Адрией. Та смотрела на нее спокойно, без тени превосходства или жалости. Просто ждала продолжения.

— А потом он влез в долги, — продолжила Линь ровным, бесцветным голосом, каким говорят о давно решенных делах. — К портовым.

Она замолчала, ожидая обычной реакции — неловкого молчания, отведенного взгляда, вежливой перемены темы. Но Адрия вдруг подалась вперед и спросила, понизив голос:

— А сервиз? Фарфоровый. Ты его продала?

Линь моргнула. Такого вопроса она не ожидала.

— Нет, — ответила она медленно. — Его забрали кредиторы. В первую очередь.

— Дураки, — убежденно сказала Адрия. — Фарфор — это ерунда. А библиотеку надо было оставить. Книги стоят дороже сервиза, но кредиторы обычно этого не понимают.

Линь вдруг почувствовала, как губы сами собой разъезжаются в кривоватой усмешке. Принцесса говорила о кредиторах и залоговом имуществе таким будничным тоном, словно сама вела бухгалтерию.

— Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? — спросила она.

— О том, что твоего отца убили из-за долгов, — спокойно ответила Адрия. — Думаешь, при дворе не бывает долгов? Еще как бывают. Просто там не убивают — там уничтожают репутацию, а это иногда хуже.

Линь медленно опустилась на соседнюю кровать. Горелка за ее спиной зашипела громче — вода закипала.

— Ты странная, — сказала она наконец.

— Я знаю, — Адрия улыбнулась уголками губ. — Мне все об этом говорят. Обычно за спиной. А ты в лицо сказала — это приятно.

— Я не хотела сделать приятно.

— Поэтому и приятно.

Линь фыркнула и встала, чтобы заварить чай. Насыпала мяты в заварник, залила кипятком. Комната наполнилась травяным запахом.

— А ты не боишься? — спросила она, не оборачиваясь. — Ну, вот так сидеть у меня, пить чай из простой кружки. Ты — внучка императора. Я — дочь должника, которая два года выгребала золу из чужих печей.

— А чего мне бояться? — Адрия взяла протянутую кружку, с любопытством ее осмотрела и, обнаружив трещину, аккуратно повернула так, чтобы не порезать губы. — Ты не собираешься меня убить. Ты не собираешься мне льстить. Ты та, с кем мне не нужно притворяться.

Она сделала глоток и одобрительно кивнула.

— Вкусно. Мята свежая.

— Сушеная, — поправила Линь.

— Значит, хорошо высушенная. Научишь?

Линь села напротив со своей кружкой и какое-то время молча разглядывала принцессу. Девочка в дорогом платье, с диадемой на подушке, которая пьет чай из простой посуды и говорит о долгах и кредиторах так, будто это обычная тема для светской беседы. Которая смотрит на нее без тени брезгливости или снисхождения. Которая спрашивает про фарфоровый сервиз так, словно это действительно важно. Что-то в этой принцессе было не так — или, наоборот, так, как не бывает у принцесс. Словно под фарфоровой оболочкой скрывался кто-то, кто тоже знал цену потерям.

— Знаешь, — медленно произнесла Линь, — когда я впервые тебя увидела сегодня, я подумала — «очередная кукла из дворца». А ты не кукла.

— Спасибо, — серьезно ответила Адрия.

Они снова замолчали. Чай допивали медленно, растягивая удовольствие. За окном солнце уже начало клониться к вечеру.

— Мне, наверное, пора, — неохотно сказала Адрия. — Дедушка будет ждать. И отец тоже. Он вечно сердится, если я опаздываю к столу.

Она пошла к двери, но на пороге обернулась:

— Знаешь, у тебя вкусный чай.

— Я знаю, — тихо ответила Линь.

Солнце стояло уже высоко, когда Клев наконец продрал глаза. Спешить некуда, можно валяться сколько влезет, и он валялся — до тех пор, пока пустой желудок не напомнил, что вчерашний ужин скромнее некуда. Пришлось подниматься.

В доме стояла тишина и прохлада — осень уже давала о себе знать по ночам, и к утру каменные стены остывали, будто и не грело вчерашнее солнце. Умывание ледяной водой из ведра, жесткое полотенце, привычный маршрут к пекарне — все это уже почти вошло в привычку.

Булочник, признавший раннего гостя, молча кивнул и протянул теплую лепешку. Возвращаться домой с горячей лепешкой в кармане было приятно. От нее шло тепло, и Клев, шагая по проулку, чувствовал, как оно растекается по бедру сквозь ткань куртки. Хорошо. Дом, деньги, тишина. Никто не орет, не требует долгов, не грозит вышвырнуть на улицу. Красота.

«Только мурашки эти дурацкие. Уже который день. Стоит резко встать или потянуться — как иголками колет. Замрешь, прислушаешься — ничего.

А что тело иногда стало вести себя странно. Уже несколько дней, стоит резко встать или потянуться, как по рукам бегут короткие мурашки. Словно крошечные иголки впиваются в кожу изнутри и тут же исчезают. Замрешь, прислушаешься — тишина».

Дома разломил лепешку, половину съел, даже не почувствовав вкуса, половину отложил. Взгляд уперся в стену напротив. Скучно. Чтобы занять руки, взялся за уборку — в старом доме пыль скапливалась сама собой, словно ее кто-то подбрасывал по ночам. Намочил тряпку, начал с подоконника.

За окном, на стекле, сидела муха — сонная, вялая, одна из тех, что чудом доживают до холодов. Она то замирала, то вдруг начинала биться о стекло, жужжа с каким-то отчаянным упорством. Окно, распахнутое настежь, впустило холодный воздух. Ладонь взметнулась, чтобы просто выгнать ее наружу.

И замерла в воздухе. Не от решения — от толчка. Короткого, сухого, будто невидимая нить лопнула между пальцами и пространством. Отдёрнуло само, быстрее, чем пришло осознание. В кончиках пальцев ещё несколько мгновений держалось странное онемение — не боль, а отголосок, эхо того, что только что произошло.

«Что за хрень?»

Он осторожно, кончиком пальца, тронул муху. Ничего. Обычное дохлое насекомое. Тогда снова протянул руку к стеклу — медленно, словно боясь обжечься. Прикоснулся. Ничего. Провёл всей ладонью по гладкой поверхности. Обычное стекло. Обычная рука. Нахмурившись, прижал пальцы к тому же месту, где только что проскочило невидимое. Тишина.

«Показалось? Может, она просто сама по себе сдохла? От холода? От старости?»

Он снова потянулся к мухе — теперь уже не отгоняя, а трогая. Подушечка пальца коснулась хитинового брюшка.

Щелчок. Короткий, , словно лопнула перетянутая жила. Не в воздухе — прямо под кожей, в самой мякоти пальца. Онемение вернулось, но теперь гуще, плотнее: будто собственные нервы на долю секунды выстрелили наружу и ударились о чужую жизнь.

Клёв отдёрнул руку. Посмотрел на муху. Та лежала неподвижно — но как-то иначе. Плоско. Сухо. Словно из неё что-то вытекло, пока он моргал.

Рука сама, рассеянно, потянулась к железной скобе на окне. Пальцы коснулись холодного металла.

И в тот же миг по предплечью пробежала резкая, колючая дрожь — не щелчок, а целая очередь мелких разрядов, словно он сунул ладонь в муравейник. Клёв отшатнулся, глядя на свою руку так, словно видел её впервые. В ушах зазвенело. Пальцы мелко тряслись, и каждый ноготь покалывало, как после долгого холода.

«Нет. Не показалось».

«Нет. Не показалось. Что за дрянь со мной творится?

Так. Спокойно. Надо подумать. С кем такое уже было? С Ярданом. С ним ведь тоже случилось что-то похожее. Его посох, та тварь в болоте… после того, как она его ударила, с ним что-то случилось. Он менялся. Не так, как обычные маги. Его тело само, без заклинаний, без формул, вдруг начинало делать то, чего раньше не умело. Безликость. Она просыпалась сама, непонятно как и почему. Я видел это своими глазами. Это не магия. Вернее, не та магия, которую я видел у других. Там было что-то от самого тела.

А я? Что со мной? У меня не было посоха. Но было кольцо. Та тварь, что напала на Ярдана, сожрала кого-то до нас. И в ее брюхе я нашел это кольцо. Оно вросло в палец. Оно пугало меня. А потом исчезло. Растворилось. Стало частью меня. И что теперь?»

Город жил своей жизнью, не подозревая, что в маленьком доме за пекарней только что случилось невозможное. Не маг, не воин, не чудовище. Просто парень, чье тело больше ему не принадлежало Клев вдруг ясно, до дрожи, осознал: перчатки, купленные вчера просто так, на всякий случай, теперь станут его второй кожей. Потому, что, если он случайно коснется кого-то так же, как коснулся мухи… Об этом даже думать не хотелось.

Ночь выдалась душной, какой-то, будто само небо придавило город к земле. Где-то на юге, над Трактом, уже погромыхивало — глухо, далеко, но неотвратимо. Запах озона, едва уловимый, просачивался даже сквозь закрытые ставни, и Клев чувствовал его кожей, той самой, что еще утром предала его.

Он не спал. Сидел у стола, вертел в пальцах перчатку — одну из тех, что купил «на всякий случай», — и смотрел, как за окном ветер гоняет по проулку сухие листья.

«Ты боишься. Боишься собственного тела. Боишься коснуться кого-то. Боишься выйти на улицу без этих дурацких перчаток. А если завтра тебе придется драться? А если придется бежать? Что тогда? Будешь просить, чтобы тебя не трогали?»

Он сжал перчатку в кулак. Злость — холодная, ясная — вдруг пересилила страх.

«Нет. Хватит. Я должен понять, что со мной. Должен научиться. Или эта дрянь меня сожрет.»

Рынок спал. Днем здесь орали торговцы, грузчики таскали мешки, а в рыбных рядах стоял такой запах, что непривычный человек зажимал нос и ускорял шаг. Теперь, глубокой ночью, все стихло. Только ветер гулял между пустыми лотками, да где-то вдалеке, у причалов, мерно билась о сваи вода.

Клев шел быстро, но не крадучись. Он не прятался — просто не хотел привлекать лишнего внимания. В правой руке он сжимал перчатку. Левую держал в кармане. Пальцы покалывало — последние дни это стало почти привычным.

Рыбные ряды вычислил сразу — по запаху, который не выветривался даже осенью. Длинный деревянный навес, под которым днем высились груды льда и связки вяленой рыбы. Сейчас здесь было пусто, только у дальнего края, где стояли большие чаны с живым товаром, горел тусклый масляный фонарь.

У чанов, закутавшись в драный тулуп, сидел сторож — старик с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора. Он поднял голову на звук шагов, но не испугался. Ночные гости в порту бывали разные. Одни искали, чего бы стянуть, другие — с кем бы поквитаться. Этот парень не походил ни на тех, ни на других.

— Чего надо? — хрипло спросил сторож, не вставая.

— Скат, — коротко ответил Клев. — Мне нужен скат.

Старик хмыкнул, смерил его взглядом.

— Живой скат в это время? А ты парень не промах. Скат — это три монеты. Утром.

Клев молча достал из кармана серебряный кругляш и бросил сторожу. Тот поймал, повертел в пальцах, прищурился.

— Пять монет, — сказал он. — За срочность.

Клев бросил второй.

Сторож поднялся, кивнул на большой чан, накрытый деревянной крышкой.

— Вон там. Только что с юга привезли. Живой еще, сволочь. Если сунешь руку — сам виноват. Я предупредил.

И ушел, не оглядываясь, в свою комнату.

Клев остался один. Подошел к чану, отодвинул крышку. Вода была темной, маслянистой, пахла солью и чем-то металлическим. В глубине угадывалось движение — плоское, почти невидимое. Скат был там. Жил. Ждал.

Клев стянул перчатку. Пальцы тут же закололо — привычно, почти успокаивающе. Он посмотрел на свою ладонь, потом на темную воду.

«Если я ошибаюсь, меня просто выжжет изнутри. Как от мухи, только сильнее. Может, руку сведет. Может, я отключусь. А если я прав... тогда я пойму».

Он больше не колебался. Опустил руку в воду. И в тот же миг тело пронзила резкая, невидимая волна — мощный, сокрушительный, не сравнимый ни с чем, что он испытывал раньше. Мышцы свело судорогой, дыхание остановилось, перед глазами вспыхнул ослепительный свет. Он почувствовал, как чужая, холодная жизнь врывается в него по венам, заполняет каждую клетку, каждую жилу— и замирает на грани, за которой начинается смерть.

И тогда он сделал то, чего никогда не делал раньше. Не, не случайно — осознанно. Он взял эту энергию. Принял. Поглотил. И выпустил обратно.

Скат дернулся в воде. Потом замер и всплыл брюхом вверх.

Клев выдернул руку из чана. Его трясло. Волосы на затылке стояли дыбом, пальцы дрожали, а в груди разливалось странное, пьянящее чувство — смесь ужаса и восторга. Он посмотрел на свою ладонь. На ней, медленно угасая, пульсировали тонкие голубые нити.

«Я сделал это. Не случайно. Я сам. Я могу».

Он перевел дыхание, огляделся. Вокруг по-прежнему было тихо. Сторож не вышел. Ветер все так же гулял между лотками. И тогда Клев достал из-под навеса старую жаровню, сложил в нее несколько сухих досок, вывалил сверху мертвого ската и высек искру — не ту, что жила в нем, а обычную, от кресала. Огонь занялся быстро. Через несколько минут от ската осталась только горстка пепла.

Клев стоял над жаровней, грея руки, и смотрел, как пламя пожирает последние улики. Он не знал, что будет дальше. Не знал, кем стал. Но страх, сжимавший его горло последние дни, вдруг отступил. На его место пришло что-то другое — спокойное, ясное и очень, очень злое. Он надел перчатку, поднял воротник и, не оглядываясь, зашагал прочь из порта. Впереди была ночь. А после ночи — новый день. И он будет готов к тому, что этот день принесет.

Ночь стояла безлунная, ветреная. Редкие масляные фонари на Средней Террасе горели через один, и их жидкий свет скорее угадывался, чем разгонял темноту. От одежды до сих пор несло солью и дымом, а левая рука, так и не засунутая в перчатку, все еще покалывала. Пальцы то сжимались в кулак, то резко распрямлялись, и каждый раз в ладони вспыхивала крошечная голубая искра. Вспыхивала и гасла.

«Я могу. Я правда могу.»

Шаг сам собой перешел на бег. Не от страха — от возбуждения. Хотелось проверить еще. Еще раз. Поймать это ощущение, когда разряд срывается с пальцев по собственной воле, а не случайно. В темный угол у стены полетела рука, и с кончиков пальцев сорвалась невидимая, колючая искра — резкий щелчок, от которого в воздухе пахнуло озоном и паленой пылью. Вспыхнула. Погасла.

«Это мое.»

Увлечение сыграло злую шутку. Переулок, куда занесло ноги, оказался узким, зажатым между глухими стенами двух складов. Второй фонарь здесь не горел вовсе, и только далекие отблески молний, еще гулявших над горизонтом, изредка освещали дорогу. Человек, вышедший из-за поворота, возник из темноты слишком быстро. Столкновения избежать не удалось — плечо врезалось в плечо.

Олж не успел ни увернуться, ни выставить щит. В один момент он просто шел по пустому переулку, возвращаясь после затянувшегося разбора квартальных отчетов, а в следующий — его отбросило к стене, и левое предплечье пронзила острая, обжигающая боль. Вспышка. Треск. Запах озона. Он выругался сквозь зубы и вскинул правую руку, готовый ударить. Рефлекс, вбитый годами службы, сработал быстрее разума: угроза, контакт, ответ.

Никаких раздумий. Никаких оценок. Только чистый, отточенный годами инстинкт.

Он коротко, резко выбросил пальцы вперед. Воздух дрогнул, и невидимая волна ударила парня в грудь. Тот рухнул на колени, потом завалился на бок. Тело его еще дергалось, но сознание уже погасло.

Только теперь Олж позволил себе выдохнуть. Предплечье до сих пор онемело, и он потер его, морщась. Затем подошел к лежащему. Склонился. Никаких амулетов. Никаких артефактов. Обычный парень. Но разряд, который он только что почувствовал… Он прислушался к Резонансу — и не услышал ничего. Никакого магического следа. Никакой остаточной вибрации. Абсолютная тишина. А разряд был.

«Что за дрянь?..»

Он выпрямился. В голове уже крутились формулировки для рапорта. «Неизвестный. Аномалия. Нападение на мага». Но вместе с ними крутилась и другая мысль, куда более тревожная. Этот парень напомнил ему кое-кого. Ярдан. Тот самый пустоцвет, которого притащили в Академию по указу Императора. Тогда тоже никто ничего не понимал. Тогда тоже магия не работала. Но этот — не тот. Этот — другой. И он только что, сам того не желая, показал, что в мире есть еще что-то, чего Академия не знает.

Олж не стал вызывать стражу. Взмахнув рукой, и тело парня приподнялось над землей, окутанное слабым голубым свечением. В таком виде его можно было доставить в Академию быстро и без лишних глаз.

Сознание возвращалось толчками. Сначала — тяжесть собственного тела, вдавленного в жесткий матрас. Потом — сухость во рту и слабость в мышцах, как после долгой болезни. Клев лежал, не открывая глаз, прислушиваясь к себе. Тело слушалось плохо, каждое движение отдавалось в конечностях тупой, выматывающей усталостью — последствие того удара, что обрушился на него в переулке. Вспышка. Треск. И темнота.

Он открыл глаза. Кровать, на которой лежал, оказалась простой, но добротной — собрана на совесть, с ровным, чуть жестким матрасом. Прислонена к стене, обшитой плотным материалом, который не походил ни на дерево, ни на камень — что-то среднее, с едва заметным рельефом, напоминавшим спрессованные волокна. У дальней стены стоял стол на трех изогнутых ножках — скорее для письма, чем для еды. Рядом с ним — два стула с высокими спинками, обитые мягким, чуть потертым сиденьем темно-вишневого цвета. Дверь — деревянное полотно с простой ручкой. Окно выходило на солнечную сторону, и утренний свет падал на пол косой золотой полосой. Пылинки кружились в этом луче, медленно, беззвучно.

У окна стоял человек и смотрел на улицу. Средних лет, с короткими темными волосами, уже тронутыми сединой на висках. Узкое, сухое лицо, глубокие складки у рта, темные круги под глазами — следы многолетней работы, которая не располагает к отдыху. Одет просто: темная рубаха, прямые штаны. Он стоял, заложив руки за спину, и не шевелился — то ли ждал, то ли думал о чем-то своем.

Клев пошевелился, и человек обернулся. Коротко кивнул, скорее себе, чем гостю, затем неторопливо пересек комнату, присел на один из стульев и замер.

Парень молчал. Олж тоже. Пауза затягивалась. Наконец тот заговорил — сухо, ровно, как человек, который привык излагать факты коротко и по делу.

— Ты очнулся. Хорошо. Меня зовут Олж, я секретарь Высшего Магистра. Ты сейчас в Академии. Я принес тебя сюда после того, что случилось в переулке.

Он помолчал, давая время осмыслить услышанное.

— Твой разряд был не магией. Я это видел и проверил. Я не знаю, что это, и не знаю, опасен ли ты для окружающих. Поэтому ты здесь. Пока я не разберусь, что с тобой делать, ты останешься здесь. Я не тюремщик, но и не благодетель. Мне надо понять, кто ты.

Олж замолчал. Не откинулся на спинку стула, не сложил руки на груди — просто сидел, прямой, как струна, и смотрел на парня. В этом взгляде не было ни угрозы, ни сочувствия. Только спокойное, деловое ожидание. Так смотрят на задачу, которую нужно решить, а не на человека, которого нужно допросить.

Клев молчал. Молчал не потому, что нечего было сказать. А потому, что в голове сейчас билась только одна мысль: «Что ему нужно? Чего он на самом деле хочет?» Он пытался прочитать Олжа, как читал когда-то купцов на рынке и чиновников в порту, но этот человек не давал зацепок. Ни нервных жестов, ни бегающих глаз, ни лишних слов. Просто сидел и ждал. И это спокойствие пугало больше, чем любой посох.

«Он сказал, что не знает, что это. Но он же маг. Он должен знать. Или не должен? Ярдан… с ним ведь тоже что-то случилось. Он стал другим. Его безликость — это тоже не магия. Я видел это своими глазами, еще там, на тракте. А теперь и со мной то же самое. Только у него — лицо, а у меня — искра. Мы оба изменились. И оба не понимаем, почему».

Он вспомнил разговоры с напарником — те, что они вели по ночам у костра, когда шли к Столице. Ярдан не понимал, что с ним происходит. Он чувствовал, что его тело меняется, но не мог объяснить. И Клев тогда не мог объяснить. А теперь он сам оказался в той же лодке. Только друг был один в Академии, а здесь, в этой комнате, сидел Олж — человек, который видел разряд и не испугался.

«Он не боится. Это плохо. Если бы боялся — я мог бы сыграть на страхе. А так… что мне ему предложить? Правду? Какую правду? Что кольцо из болотной твари растворилось во мне и теперь я могу убить прикосновением? Он же не поверит. Или поверит — и тогда я стану его подопытным.

Бежать? Смешно. Я даже не знаю, где нахожусь. Может, это подвал, может, верхний этаж. За дверью может стоять один маг, а может — пятеро. Проверять нечем. И сил нет. Я сейчас даже до стены не дойду — ноги подкосятся.

Врать? Ему? Он же не дурак. Сразу поймет. И тогда станет только хуже.

Молчать? Молчание — тоже ответ. Иногда оно хуже признания. Если я буду молчать, он решит, что я опасен. И тогда — все.

Говорить. Но не все. Только то, что он и так уже знает или может узнать сам. И ждать. Ждать, к чему это приведет. Ярдана ведь тоже схватили маги. Прямо у ворот. Я видел, как его увозили. И если я сейчас здесь, в Академии, и меня не убили сразу, а притащили сюда… может, и его не убили. Может, он тоже где-то здесь. Может, его тоже держат в такой же комнате и задают такие же вопросы. Я не знаю. Я ничего не знаю. Но если он выжил — я должен выжить тоже».

Он мысленно перебрал все, что мог сказать. Правду о кольце — да. О том, где взял, — да. О том, что не контролировал, — да. Но ни слова о Ярдане. Ни намека на то, что безликость друга и его искра могут быть связаны. Это — его страховка. Его единственный козырь, которого Олж не увидит.

«Я не скажу им, что нас двое. Пусть думают, что я один такой. Значит — правда. Но не вся. О себе. О кольце. О том, что я сам не понимаю, что со мной. Пусть видят: я не враг. Я просто тот, кто хочет разобраться.»

Он поднял глаза на Олжа. Тот все так же сидел, прямой, спокойный, и ждал. Клев облизнул пересохшие губы и, сам не зная зачем, чуть заметно усмехнулся. Невесело. Скорее — обреченно.

Разговор с Клевом занял немало времени, но зато хоть немного прояснил ситуацию. Пришло время поставить в известность магистра академии. Олаф Хорн сидел за широким столом и работал с бумагами. Когда секретарь вошел, магистр поднял взгляд.

— Что там у тебя? — спросил он спокойно.

— Парень, которого я сегодня доставил, обладает неординарной способностью — использует собственный импульс, сравнимый с заклинанием контактного паралича. Она также воздействует на нервные узлы, что парализует противника. Мне лично пришлось это испытать на себе. Между прочим, довольно неприятно себя чувствовал. Я потом уже проверил его и вот что странно — никакой магии, как и у того парня, что прибыл четыре месяца назад. Во всяком случае, в том виде, как мы ее понимаем. Но потенциал есть. А это, в свою очередь, о чем говорит? О том, что Ярдан не один такой и теперь мы видим не просто проявление случайного феномена, а начало чего-то другого, пока еще не понятного нам явления. Так что теперь сами решайте, что со всем этим делать и как поступить.

Магистр слушал внимательно, не перебивая. Затем откинулся в кресле и задумчиво провел рукой по своим волосам.

— Интересно. Действительно… А кто он вообще такой? Что о нем известно?

— Молодой парень, лет 16, зовут Клев. Как он сам говорил — укороченное от слова «клевый». Пришел в столицу недавно из Айтерны, это его родной город и в нем он проживал все это время. В пути нашел какое-то кольцо, которое вросло в его тело, в результате чего и приобрел такую способность. Пока это все.

Хорн поднялся, подошел к окну и посмотрел в ноябрьское небо, но сам его взгляд был обращен не наружу, а внутрь — туда, где только что начала складываться картина, еще неясная, но уже достаточно тревожная.

«Айтерна. Снова Айтерна. Ярдан пришел оттуда же — правда, не напрямую, он говорил о Низинах Пиков и о Диком Лесе, но портовый город явно был частью его пути. И вот теперь второй. Тоже юный. Тоже без искры, без малейшего магического следа. Но при этом у первого — невосприимчивость к любому плетению, настоящая стена, о которую разбиваются Высшие чары. У второго — собственный импульс, бьющий по нервным узлам, как боевое заклинание контактного паралича, только без жезла, без формулы, без всего, что мы привыкли считать обязательным. И кольцо. Древний артефакт, который сам выбрал носителя и врос в тело. Это не магия — и одновременно сильнее магии. И таких уже двое. И оба — в моей Академии.»

Он медленно перевел дыхание. За десятилетия службы Хорн повидал достаточно, но с подобным он еще дел не имел.

«И это уже второй случай непонятного феномена. А еще, судя по всему, сами мальчишки тоже ничего в этом не понимали. Случайность? Исключено. Два феномена из одного города, с одинаковой «пустотой» в резонансе — такие совпадения исключительная редкость. Их что-то связывает. Или кто-то. Может, они даже знакомы. А может, и нет — но это неважно. Важно другое: если я вижу двоих, сколько их на самом деле? Может быть, прямо сейчас по Империи бродят десятки таких же — носителей древних артефактов, поглотителей магии. И мы, маги, с нашими жезлами и формулами, слепы к ним.»

Он подумал об Императоре. Альд не маг, но именно он когда-то настоял, чтобы Ярдана приняли в Академию. Настоял вопреки недоумению совета и тихому ропоту мастеров. Что он знал тогда? Что знает сейчас? И почему — Хорн вдруг отчетливо это понял — почему он должен узнать о Клеве немедленно, прежде чем кто-либо еще?

«Это уже не академический вопрос. Это вопрос безопасности Трона. И тянуть нельзя ни минуты.»

Хорн резко повернулся от окна. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах горел тот самый холодный огонь, который Олж привык видеть перед принятием серьезных решений.

— Я иду к Императору. Немедленно.

Кабинет Императора встретил Хорна, как и всегда, все тем же монументальным великолепием. Император Альд сидел в том самом величественном кресле из темного королевского дуба, в котором Хорн видел его всегда. Перед ним на столе лежала раскрытая папка с ведомостями, но по тому, как быстро он ее отодвинул при появлении магистра, Хорн понял: Император ждал чего-то другого. Может быть, именно этого.

— Здравия Вам, Ваше Величество, — Хорн склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет.

Альд поднялся. На его лице промелькнуло что-то похожее на интерес — быстрый, цепкий, совсем не стариковский.

— Олаф. Поздний визит. Надеюсь, ничего не горит?

— Пока нет, Ваше Величество. Но может загореться, если промедлим.

Император жестом указал на стул напротив. Никакого чая на этот раз — он видел, что Хорн пришел не для беседы у камина.

— Говори.

Хорн опустился на жесткое сиденье и начал без обычных своих академических отступлений:

— Сегодня ночью мой секретарь случайно столкнулся в городе с парнем, который при близком контакте выдал мощный телесный импульс, сравнимый с боевым заклинанием контактного паралича. Олж проверил его — никакой магии. Никакого резонанса. Абсолютная пустота. Как у Ярдана.

Альд слушал неподвижно. Только пальцы правой руки медленно поглаживали подлокотник.

— Парня зовут Клев. Ему шестнадцать. Он из Айтерны. Пришел в столицу недавно, в пути нашел некое кольцо, которое вросло в его тело и, по всей видимости, стало источником его способности. Никакого обучения, никакой подготовки — он просто ударил, и Олж, боевой маг с большим стажем и опытом, на несколько секунд потерял контроль над собственным телом.

Хорн сделал паузу. Альд молчал, ожидая главного.

— Ваше Величество, это второй такой феномен за последнее время. Оба юные. Оба из одного региона. Оба не имеют искры, но обладают силой, которую мы не можем объяснить. И оба сейчас в Академии. Я не верю в такие совпадения. Если Ярдан был единичным случаем, мы могли позволить себе ждать и наблюдать. Но теперь их двое. Это уже не феномен. Это тенденция. И если она продолжится — через год мы можем получить десяток таких, а через два — потерять контроль над ситуацией.

Император поднялся — медленно, без суеты — и подошел к камину. Несколько мгновений смотрел на огонь, заложив руки за спину. Когда он заговорил, голос его звучал ровно, но в нем прорезалась та самая стальная интонация, которую Хорн слышал лишь несколько раз за все годы службы.

— Ты правильно сделал, что пришел сразу. Кольцо, говоришь… В архивах что-нибудь есть?

— Я уже отправил запрос. Пока ничего.

— Плохо. Значит, работаем вслепую. — Альд повернулся к Хорну. — Что предлагаешь?

Хорн ответил без колебаний — он обдумывал это всю дорогу до дворца:

— Первое: усилить наблюдение за обоими. Без давления, без допросов — они сами пока не понимают, чем стали. Второе: ускорить их обучение. Ярдан уже в Зеленом классе и делает успехи. Клева я предлагаю определить туда же. Пусть учатся вместе — это даст нам возможность наблюдать за их взаимодействием в контролируемой среде. Если между ними есть связь, она проявится. Если нет — мы хотя бы будем знать, что имеем дело с двумя независимыми феноменами.

Альд выслушал все, не перебивая. Потом медленно кивнул.

— Добро. Клева — в Зеленый класс. И вот еще что…

Он подошел к столу, взял чистый лист и своим резким, угловатым почерком набросал несколько строк. Приложил печать.

— Это приказ о зачислении. Оформишь сегодня же. И Олжу передай: пусть присматривает за обоими.

Хорн принял бумагу, поклонился.

— Будет исполнено.

Когда он выходил, Альд окликнул его:

— Олаф. Ты сказал, они могут быть связаны. Связаны чем?

Хорн обернулся у двери.

— Этого я пока не знаю, Ваше Величество. Но собираюсь выяснить.

Император ничего не ответил. Только проводил магистра долгим взглядом и снова повернулся к камину. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев и далеким воем ноябрьского ветра за высокими окнами.

Хорн вернулся в Академию ближе к вечеру. Олж находился на своем рабочем месте — разбирал бумаги, но при появлении магистра сразу отложил их и поднялся.

— Его Величество в курсе, — сказал Хорн, опускаясь в кресло. — Приказ о зачислении нового ученика подписан. Вот.

Он протянул секретарю сложенный лист с императорской печатью.

— Оформишь как обычно. Парня определить в Зеленый класс. Он теперь полноправный ученик наравне со всеми.

Тот взял бумагу, пробежал глазами, кивнул.

— Дальше. — Хорн помолчал, подбирая слова. — Ты видел в деле обоих. Клева — вчера в переулке, Ярдана раньше, когда он только прибыл. То, что ты видел у Клева, — это понятно: импульс, паралич, контактная сила. А то, что ты видел у Ярдана тогда, четыре месяца назад, — лишь верхушка. Его реальную силу до сих пор не видел никто. Я хочу, чтобы ты понимал: эти двое могут быть не такими, чем кажутся. Присматривай за обоими.

Утром следующего дня Олж уже стоял у двери гостевой комнаты с аккуратно сложенной стопкой одежды в руках. За оставшееся вчера время он успел оформить личное дело Клева, внести запись в книгу учета Начального двора и наведаться к смотрителю Раду на вещевой склад — получил полный комплект формы для нового ученика.

Клев не спал. Сидел на кровати, скрестив ноги, и вертел в пальцах перчатку. Увидев вошедшего, насторожился, но промолчал.

— Одевайся, — Олж положил стопку на стул. — Это форма Зеленого класса. Отныне ты ученик Академии.

Клев перевел взгляд с одежды на секретаря и обратно. В его глазах мелькнул холодный, быстрый расчет.

— И что, прямо вот так? Без экзаменов, без проверок? Я думал, сюда только магов берут.

— Берут разных. Ты идешь в класс. Подробности — позже. А пока — форма, завтрак, и в аудиторию. У тебя первый учебный день.

Клев помолчал. Потом хмыкнул, взял полученный кафтан и начал переодеваться. Уже застегивая пояс, бросил через плечо:

— А кормят-то здесь нормально? А то я со вчерашнего дня ничего не ел.

— Кормят, — в голосе Олжа впервые за все утро промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Идем. Покажу столовую.

Они вышли в коридор, уже залитый бледным ноябрьским светом. На Часовой башне накопители маны мерно пульсировали синим. Новенький шагал рядом с секретарем, глядя по сторонам без прежней настороженности, но и без расслабленности — так смотрит человек, который привык запоминать дорогу с первого раза.

Столовая гудела. Пахло печеным хлебом, мясом и почему-то корицей. Олж довел парня до раздачи, убедился, что тот набрал полный поднос, и указал в сторону левой части зала — туда, где мелькали зеленые кафтаны первогодок. Клев двинулся было к свободному месту, но замер, едва не выронив поднос.

За одним из столов сидел Ярдан. Живой. В той же зеленой форме. Рядом с ним — Линь, которую Клев узнал мгновенно, хоть она и сменила дегтярный бархат на чистый кафтан. Он стоял несколько секунд, глядя на них, а потом его лицо медленно расплылось в той самой нагловатой ухмылке, которую оба помнили по Айтерне.

— Да ладно… — выдохнул он и, забыв про Олжа, направился прямо к их столу.

Ярдан поднял голову, увидел его — и замер. Ложка застыла в воздухе. Линь, заметив его взгляд, обернулась и чуть не выронила свою ложку.

— Клев?.. — произнесла она.

— Живой, — сказал Клев, ставя поднос на стол и усаживаясь напротив. — Я так и знал.

— Это ты пропал, — Ярдан позволил себе короткую усмешку. — Я думал, тебя стража на Тракте замела.

— Ага, замели. Только не на Тракте, а в переулке. Долгая история.

Линь переводила взгляд с одного на другого, и на ее лице медленно проступало что-то среднее между недоверием и облегчением.

— Вы что, — произнесла она своим обычным колючим тоном, — решили всей Айтерной здесь собраться? Кого следующего ждать? Булочника с Третьей улицы?

Клев хмыкнул и наконец взялся за лепешку.

— Булочник не маг. А вот мы, как видишь, все тут.

— Я не маг, — спокойно напомнил Ярдан.

— Неужели? А как же Черный Камень? — Клев откусил лепешку. — Но форму выдали. Так что, считай, коллеги. За мной не заржавеет.

Олж выждал еще несколько мгновений, затем шагнул вперед и сухо напомнил:

— Завтрак заканчивается через десять минут. После — в аудиторию. Не опаздывать.

Клев кивнул, дожевывая, и бросил быстрый взгляд на Линь, потом на Ярдана.

— Вы оба в Зеленом?

— Оба, — подтвердил Ярдан.

— Вот и славно. Значит, вместе учиться будем.