Пустое Место. Том 1.

СПИСОК ПЕРСОНАЖЕЙ

АВТОБУС

Борис Городецкий — водитель

Полина Скворцова — фельдшер сокрой помощи

Элина Золотарева — менеджер турфирмы

Антон Ковалев — прораб на стройке

Таша (Наташа) Ковалева — его дочь, ученица 5 класса

Ольга Комарова — торгует книгами

Сауле Муратова — сотрудница переписи населения

Ильяс Муратов — ее сын

Денис Старостин — юрист

Вера Старостина — домохозяйка

Кира Старостина — их дочь, ученица 9 класса

Женя Мороз — ученик 11 класса

Паша Дугин — его друг, ученик 11 класса

Алиса Решетникова — девушка Паши, ученица 11 класса

Клим Негожа — музыкант

ГОРОД

Татьяна Кузьминична Москвина — председатель исполкома

Ренат Москвин — ее внук

Иннокентий Андреевич Дюрза — ее помощник

Зоя — секретарь Москвиной

Оксана Львовна Гречина — директор школы

Баранец — учитель химии

Любочка — местный гид

Игорь Рощин — сантехник, начальник участка

Влас — санитар

Таисия Быкова — швея

Савелий Ермолаев — замдиректора завода

Илона — парикмахер

Тамара — парикмахер

И другие…

ПРОЛОГ. 1971 год

Сверившись с надписью, выведенной шариковой ручкой прямо на внутренней стороне предплечья, Лариса потянулась к панели лифта.

Круглая кнопка, рядом с которой на металлической пластине была выбита цифра пять, уйдя глубже, загорелась желтым. Дернулась кабина, поползла вверх, дребезжа металлическими стенками и вздрагивая на каждом стыке. Под потолком вполсилы горела лампочка, заключенная в округлый матовый плафон, отчего лица казались бледнее обычного.

Стоявшая рядом Римма, придерживая ремешок сумки обеими руками, наклонилась, что-то пристально разглядывая.

— Надо же… Кто ж это семерку-то подпалил?

Кнопке и в самом деле досталось: пластмасса почернела по краю, оплавившись от жара и застыв неровным бугром. Видимо, зажигалку держали долго, не отводя пламя, пока пластик не начал течь, а потом схватился, как запекшаяся по краю раны корка.

— Не трогай, — одернула ее Лариса. Чутье подсказывало: любое неосторожное движение может привести к чему-то плохому.

— Я только посмотреть.

— Вот и смотри молча. Нашла время ерундой заниматься!

Отвернувшись, Лариса опустила глаза на руку с задранным рукавом бежевой блузки. На влажной от пота коже немного расплылись чернила, особенно ближе к запястью, но разбирать написанное Ларисе, в сущности, не требовалось. Последовательность цифр она и без того помнила, тем более повторила перед выходом, наверное, раз двадцать.

И все же взгляд снова и снова возвращался к предплечью. Найдя цифры на том же месте, где и должны были быть, она успокаивалась. Совсем ненадолго, но этого хватало, чтобы перестать прислушиваться к каждому скрипу и не думать о том, что случится, если кто-то из них двоих — она или Римма — ошибется.

Лифт остановился.

Раздвинулись створки, открывая вполне обычную лестничную площадку: светлые стены, покрашенные снизу небесно-голубым, деревянные двери квартир. Вот только красную пятерку посередине центральной стены зачем-то нарисовали вверх ногами.

— Спьяну, что ли? — предположила Римма. — Был у нас в школе маляр, как-то напился и покрасил вместе с…

— Подождите!

Уже начавшие сходиться створки вдруг снова разъехались.

В кабину, придерживая локтем стопку тетрадей, проворно шагнула молоденькая девушка. Из-под ярко-красного платка выбивались русые пряди, на открытом лице рыжели россыпью веснушки. Студентка, наверное, совсем девчонка.

— Спасибо, — улыбнувшись, сказала она. — А вы на какой?

— На первый, — ответила Лариса.

— Ой, и я с вами!

Нажав кнопку рядом с единицей, девушка отвернулась и, прижав тетради к груди, принялась перебирать их уголки, выравнивая сбившуюся стопку.

Вдруг на площадке погасла лампочка.

Лариса ожидала, что свет из лифта хотя бы зацепит стену напротив, но за дверями стало совершенно черно. Темнота мгновенно проглотила лестничный пролет вместе с перевернутой красной пятеркой, будто кто-то снаружи набросил на проем плотную черную ткань, отрезав кабину от всего, что осталось по ту сторону.

Створки сомкнулись.

Некоторое время ехали молча. Слышалось только гудение механизма да едва заметный шорох бумаги в руках незнакомки.

Одернув рукав блузки, Лариса натянула ткань ниже, скрывая написанные цифры. Почему-то стало не по себе от одной мысли, что девушка могла их заметить.

— Свободно место? — в девичьем голосе зазвучала непринужденность человека, задающего совершенно понятный, по его мнению, вопрос.

Переглянувшись, женщины несколько секунд молчали.

— Какое место? — наконец спросила Римма.

Не оборачиваясь, незнакомка повторила.

— Свободно место?

Неловко усмехнувшись, Лариса оглядела тесную кабину: если войдет кто-нибудь еще, придется стоять впритык друг к другу.

— Наверное, занято, — ответила она неуверенно. — Мы и так втроем едем. Куда уж еще-то?

Девушка захихикала. Тихонько-тихонько, словно знала какой-то забавный секрет, о котором остальные пока вовсе не догадывались.

Вскинув обе руки, она резким движением сорвала с головы красный платок, словно все это время только и ждала подходящего момента.

Под тканью не оказалось затылка. Там, где должны быть русые волосы, бородавчатая кожа разошлась в стороны толстыми влажными складками — и распахнулась огромная пасть, занимавшая всю заднюю часть черепа.

Один за другим показались несколько рядов мелких, плотно посаженных зубов, похожих на рыбьи. Глубже, в темноте раскрытого зева, что-то зашевелилось.

Три языка.

Длинные, черные, лоснящиеся, переплетавшиеся между собой, они на мгновение замерли, ощупывая воздух тонкими раздвоенными кончиками.

Лариса сперва даже не поняла, на что смотрит. Мозг еще пытался собрать увиденное во что-то удобоваримое — уродство, маску, дурацкую шутку, — когда языки разом распрямились.

Она не успела даже вдохнуть.

Из глубины пасти брызнула горячая вязкая жидкость и, попав в глаза, обожгла словно кислотой. Мир исчез, схлопнувшись в багрово-белую вспышку, и, заорав от боли, Лариса судорожно вскинула руки к лицу.

Совсем рядом завизжала Римма, а потом голос оборвался, сменившись возней, ударами о стену и каким-то влажным, торопливым причмокиванием.

ЧАСТЬ 1. ВОСПОЛНЕНИЕ. 2002 год

«Новое солнце о десяти лучах поведет нас вперед — к порядку, труду и счастливой жизни».

Из торжественной речи И. Ромашевского

1

Поначалу Элина решила, что во всем виновато неудобное кресло.

Междугородние автобусы, видимо, нарочно придумали так, чтобы через два часа дороги человек начинал чувствовать в собственном теле каждую косточку. Не откидывалась спинка, упирался в затылок подголовник, сиденье едва заметно подрагивало, вторя урчавшему двигателю. И вот, пожалуйста, разнылась поясница… Да еще и в животе потянуло, как перед месячными.

Элина, немного повернувшись к окну, прижалась виском к холодному стеклу.

За окном проплывал октябрь, еще не успевший обнажить лес до конца. Кое-где березы стояли яркими золотыми пятнами, словно подсвеченные изнутри, по краю дороги вспыхивали красноватые осины, а дальше начинались уже потемневшие деревья, приготовившиеся к зиме раньше остальных. Небо, неожиданно чистое после вчерашнего ливня, было почти летним — густо-голубым, лишь местами присыпанные легкой пудрой облаков. После ночного ливня в выбоинах осталась вода, и всякий раз, когда автобус проезжал мимо, в лужах на мгновение вспыхивала отраженная синева.

Красиво!

«Вот смотри и думай о красивом!»

Где-то глубоко внутри прошла вязкая волна тянущей боли.

Ну зачем это?

Врач же подтвердил, что все хорошо. Глядя на нее сквозь толстые линзы очков, что делали глаза по-рыбьи выпуклыми, он так и сказал: ничего угрожающего не вижу, а вам советую побольше отдыхать, да и нервничать ни к чему, хотя да, понимаю, работа, работа, голимый стресс.

А ведь прав, она явно переволновалась перед поездкой! Накануне просидела в офисе до половины десятого, перепроверяя договор, сверяя фамилии в списках, звонила в гостиницу. Потом, еще дома, вместо того чтобы нормально лечь спать, долго ворочалась, вспоминая, положила ли в папку копии страховок.

От недосыпа и не так заболит.

Элина поморщилась и украдкой оглядела салон.

Многие спали.

В соседнем ряду развалился долговязый парень, с видом, будто весь автобус принадлежал ему одному, не иначе. Длинные ноги вытянул в проход, голову запрокинул. Время от времени он коротко похрапывал и дергал подбородком, но не просыпался. Темные, вьющиеся волосы, растрепавшись во сне, падали на лоб и на расстегнутый ворот рубашки.

Элина позавидовала ему. Вот бы ей так сейчас спать, а не страдать, пялясь по сторонам.

До Тобольска оставалось всего ничего. Там ее встретит представитель заказчика, Сергей Борисович, человек неприятный, но предсказуемый. Она не сомневалась: как обычно бывает, он с порога заведет старую песню, мол, цена завышена, вы с нас как с липок дерете. Подхватив под ручку, потребует номера с видом на море для всего руководства, хотя в договоре указано — «стандартные номера». Потом вспомнит, что у какого-нибудь сотрудника ЧП, например, жена решила поехать вместе с супругом, и станет объяснять, почему доплачивать за нее должна турфирма.

Что ответить, Элина знала.

Для начала мило улыбнется. Нешироко — широкие улыбки Сергей Борисович принимал за слабость. Как принято, разложит перед ним распечатки и скажет, что «Вояж-Престиж» специально сохранил для его компании прежнюю стоимость, несмотря на повсеместные изменение тарифов. Главное подчеркнуть, что дополнительное размещение они готовы организовать без комиссии, а в качестве комплимента двум управляющим партнерам предоставят номера с видом на море за счет турфирмы.

Сергей Борисович — клиент все же давний, нужный, да и заказ отличный: двадцать пять сотрудников юридической фирмы, выездной семинар на турецком курорте. Хороший заказ, очень хороший!

Директор поручил заниматься им именно ей.

«Ты умеешь сделать так, чтобы клиенты считали себя победителями, — говорил он. — А в деньгах мы при этом не теряли».

Элина всегда запоминала похвалу, складывала внутри себя, как звонкие золотые монетки в копилку, и доставала в те дни, когда казалось, что все идет не так.

Сейчас ох как пригодилось бы!

Внизу снова сжалось, на этот раз сильнее.

Она невольно задержала дыхание. Что-то неприятное медленно поднялось к середине живота, поворочалось там тяжелым комком, но все же отпустило.

Разжав пальцы, Элина увидела, что все это время цеплялась за край куртки.

«Ничего страшного. Всего лишь спазм».

Вполне возможно, съела что-то не то. Утром на автовокзале купила беляш, теплый снаружи, но с неприятно холодной мясной начинкой. Или дело в кофе. Точно, кофе, порошковый «Три в одном»! Отвратительно сладкий, оставляющий во рту химический привкус, он ей сразу не понравился, но что поделать, другого не было.

Потянувшись к бутылке воды, лежавшей в сетке на спинке переднего кресла, Элина уже успела коснуться пальцами пластика, и тут внутри будто резанули.

Согнувшись пополам, она уперлась лбом в спинку впереди.

Воздух вырвался сквозь стиснутые зубы.

Краем глаза Элина заметила, как женщина, лет за сорок, сидящая через проход, вздрогнула и оторвалась от книги. На глянцевой обложке дама в лиловом вечернем платье, нелепо открытом на груди, картинно прижав ладонь ко рту, застыла посреди роскошной гостиной над мужчиной, лежавшим на ковре с ножом в спине. По ковру растекалась густая алая кровь, а над всей этой нарочитой мрачностью сверкало выдавленное золотом название — витиеватое, с завитками, как на свадебном приглашении.

Элина несколько секунд пялилась на эту безвкусицу, а потом смутилась: похоже сознание пыталось ухватиться взглядом хоть за что-нибудь, пусть даже за криво нарисованный труп, лишь бы не так болело.

— Девушка, вам плохо?

Внимательные глаза женщины смотрели настороженно, серьезно. Палец, предусмотрительно зажатый между страницами, она, однако, не убрала, видимо, еще не решила, стоит ли ради чужого недомогания отложить книгу в сторону.

— Не смертельно, — поспешно ответила Элина. — Живот разворчался. Не стоило есть этот беляш...

— Болит сильно?

— Приступами.

Элина попыталась улыбнуться, но почувствовала, что губы слушаются плохо. Во рту пересохло. Салон словно отдалился: гул двигателя, шорох шин, легкое, едва различимое дребезжание стекла — все осталось на месте, но звучало глуше.

И тогда она ощутила странное, медленно растекающееся между ног тепло.

На мгновение показалось, что просто вспотела. В салоне и правда было душно: слишком сильно работала печка, нагретый воздух пах старой обивкой, пылью и сладкой туалетной водой с навязчивым цветочным ароматом. Куртка лежала на коленях, давили на живот плотные джинсы. Мало ли что могло почудиться, когда несколько часов сидишь, толком не двигаясь.

Она осторожно свела колени и тут же поняла: нет, тепло не исчезало. Напротив, еще больше расползалось по ткани.

Элина не шевелилась, боясь проверить и вместе с тем надеясь, что, пока она не посмотрела, ничего еще не случилось. Может, месячные начались раньше срока. Плюс волнение, дорога, да и спала она плохо, все ворочалась. Такое ведь бывает… Она бы поверила в это объяснение, вот только даты не сходились.

Мантрой зазвучало внутри: «Врач сказал, что все хорошо».

Украдкой посмотрела по сторонам. Женщина через проход не отводила от нее настороженного взгляда, все еще наблюдая, поэтому Элина сделала вид, что поправляет куртку. Медленно сдвинула ее с колен, наклонилась и, стараясь не привлекать внимания, сунула ладонь под бедро. Пальцы нащупали влажную, теплую ткань.

Пойманной птицей забилось сердце.

Элина быстро вытащила руку, но долго не решалась посмотреть. Подержала ее внизу, между коленями, словно надеялась, что следы успеют исчезнуть. Потом все-таки разжала пальцы.

На подушечках остались водянистые буровато-розовые разводы. Не красные. Это немного успокоило, ведь красное означало бы кровь. А это так, бледное, разбавленное, бесцветное по краям. Может, вообще ничего серьезного, просто поцарапалась, или кожу натерла, или села неудачно.

Игнорируя ее попытки успокоиться, задрожали пальцы, и Элина поспешно сжала их в кулак.

Это ничего не значит. Так бывает.

Она где-то читала, что бывает. Или врач говорил? Нет, не говорил, но ведь мог. Наверняка бы предупредил, если бы такая опасность существовала.

Вытерев руку о внутреннюю сторону куртки, Элина вдруг испугалась собственного движения, показавшегося ей поспешным, воровским, словно она пыталась избавиться от улик.

— Вы бледная, — заявила женщина с книжкой в руках.

— Здесь душно. Кондиционер явно не справляется, если он вообще работает, — усмехнулась Элина.

— Может, водителя попросить остановиться? Хотя бы на пару минут. Свежий воздух... Выйдем, постоим.

— Не надо.

Элина заставила себя понизить голос:

— Правда, не надо. Сейчас пройдет.

Между двумя креслами впереди внезапно возникло детское лицо. Голубой глазик в охапке пушистых ресниц с любопытством уставился на нее.

— Хотите, я тихонько посижу с вами, пока пройдет? — спросила девочка.

Девочку лет десяти Элина помнила. Когда ждали автобус, та стояла рядом с мужчиной, скорее всего, отцом, у края остановки и рассеянно чертила носком кроссовки по мокрому асфальту — водила по лужице, рисуя темные круги, быстро затягивавшиеся водой. Кроссовки дерматиновые, со шнурками, которые сейчас было модно не завязывать, а заправлять внутрь.

Элина все же нашла в себе силы для улыбки, надеясь, что вышло вполне естественно.

— Все хорошо, — успокоила она. — Не волнуйся…

В этот момент автобус слегка тряхнуло.

Рванувшись вперед, из поясницы ударила боль. Низ живота стянуло раскаленным тугим кольцом, да так сильно, что, вцепившись обеими руками в спинку кресла, Элина громко, не сдерживаясь, застонала.

2

Антон уже в какой раз возвращался к одному и тому же абзацу, но смысл прочитанного ускользал проворной рыбешкой в мутной воде.

Книгу сунула ему Вика, когда он в пятницу приехал за дочерью.

«Прочитай, полезная вещь. Там как раз пишут про разведенных. Есть дельные советы, как взрослым не навредить ребенку еще больше. Антон , я не говорю, что ты все делаешь не так. Просто прочитай, хотя бы ради Таши».

Последние слова она произнесла спокойно, но он все равно услышал в них упрек.

Хотя бы ради Таши.

«А все, что я делал до сих пор, ради кого было?»

Подменялся, ехал на междугородке, забирал дочь на выходные, уступая ей просторную спальню, а сам ютился на неудобном диване… Для кого это все делал? Не для Таши? Да, мужем хорошим он не стал, кто уж спорит, но дочь-то не должен потерять!

Вот и в пятницу он, как всегда, промолчал, чтобы избежать скандала.

Антон держал книгу низко, чуть ли не на коленях, прикрывая название ладонью. Не то чтобы он стыдился самого развода — поздно было стыдиться того, о чем знали все, включая соседей и Ташину классную руководительницу. Но не хотелось, чтобы дочь увидела крупные слова на обложке и решила, что отец ведет себя с ней наигранно и лишь следует инструкциям умного — а Антон уже в этом сомневался — автора.

Книга лопалась от банальных советов: не спорьте при ребенке, не задавайте вопросов о доме второго родителя и уж тем более не пытайтесь заслужить любовь подарками.

Особенно задело последнее. Да неужели?! Выходит, новые ролики он купил не потому, что Таша давно просила и глаза у нее в момент, когда она открыла подарочную коробку, засияли от счастья, а чтобы перетянуть дочь на свою сторону. Удобно-удобно, умный автор. Любой поступок так можно вывернуть, и виноватым останется отец, который видит дочь два раза в месяц. Не купил — эх, ты, безразличный! Купил — ага, манипулятор! Спросил, как ей живется у матери, — вмешиваешься! Не спросил — не интересуешься!

Рядом застонали. Антон вскинул голову.

Таша стояла коленями на сиденье, облокотившись о спинку, и с тревогой наблюдала за скорчившейся у окна девушкой. Длинные темные волосы у той прилипли к вискам, лицо потеряло весь цвет, оставшись бледным до синевы. Обеими руками девушка держалась за живот и ловила воздух короткими неглубокими вдохами, не решаясь расправить плечи.

— Не бойтесь, — сказала ей Таша. — Папа вам поможет.

Потом повернулась:

— Пап! Ну, сделай что-нибудь!

Антон сунул книгу в сумку.

— А? Что? Где у вас болит?

— Внизу… и спина. — Женщина с трудом разогнулась. Пальцы мелко подрагивали. — Я не понимаю, что со мной. Раньше такого не было.

В болячках Антон тоже ничего не понимал, Вика разбиралась лучше. Может, аппендицит? Кажется, при нем болело справа. Или сначала везде, а потом справа? В любом случае тянуть нельзя.

— Тошнит?

Она мотнула головой, вот только непонятно — ответила на его вопрос или она попыталась отмахнуться от всего происходящего.

— Таш, сиди здесь. Никуда не ходи, ладно?

Дочь посмотрела на него с удивлением: куда именно она могла уйти из едущего по трассе междугороднего автобуса? Но кивнула.

Двинулся вперед по узкому проходу и едва не запнулся о вытянутые ноги долговязого парня. Тот недовольно приоткрыл один глаз, зыркнул на Антона и снова закрыл. Мол, иди куда шел.

Автобус покачивало на неровной дороге, на очередном повороте Антона бросило к креслам, и он, ухватившись за спинку, едва не заехал по голове какой-то женщине. Несколько пассажиров обернулись на него, но никто не поднялся — только молча проводили взглядами: ты первый встал, тебе и разбираться.

Добравшись до водителя, Антон негромко сказал:

— Там девушке плохо стало, что-то с животом.

— Наелась вокзальной дряни, небось, вот живот и скрутило. Пусть полежит, само пройдет.

— Не похоже, что у нее просто желудок прихватило. Она вся белая и говорит с трудом.

— А ты у нас, значит, специалист?

— Да даже если и объелась, что ее, вот так оставить? Вам же потом сиденья отмывать, не мне.

Пожевывая усы, пожилой водитель недовольно покосился на Антона и раздраженно спросил:

— И куда мне ее везти? До поста ДПС еще хрен знает сколько, до города минут сорок. Впереди Болтухино, но и до него километров двадцать, не меньше. А там еще неизвестно, на месте ли костоправ.

Говорил он резко, но Антон понял: водитель уже перебирает варианты и злится главным образом оттого, что ни один не годится.

— Остановиться можете?

— Остановимся здесь — что дальше? Посреди леса ее лечить будем?

Однако ногу с педали газа все-таки снял. Ровный гул двигателя стал тише, автобус начал замедляться. Не отрывая взгляда от дороги, водитель всматривался в узкую обочину: справа — мокрый кювет, а с обеих сторон — лес. Подходящего съезда не наблюдалось, только размокшая земля и лужи, в которых золотинками рыжела облетевшая листва.

Достав «моторолу», не задумываясь, поднял ее повыше к лобовому стеклу. На экране ни одной полоски. Он подождал, словно связь могла появиться только от факта ожидания, затем потряс телефон в руке и глянул снова.

Ничего. Лишь перечеркнутый значок антенны.

— Черт! У меня не ловит, связи нет.

— Не удивительно, с хрена бы ей тут быть.

Потянувшись к висевшему на панели микрофону, водитель щелкнул кнопкой, но из динамиков донесся только сухой треск. Усач раздраженно бросил микрофон обратно на крепление, и, не отрывая надолго взгляда от дороги, гаркнул через плечо:

— Народ, у кого телефоны имеются, проверьте — сеть ловит? Позвонить в скорую надо. И врач здесь есть? Или медсестра? Хоть кто-нибудь с медицинским образованием… Помощь нужна!

3

Профессионал проснулся в ней раньше, чем она сама поняла, что случилось, и услышала – нет, даже не слова, слова она спросонок не разобрала – а интонацию.

Полина открыла глаза:

— Я фельдшер!

Водитель обернулся к ней через плечо, на лице мелькнуло явное облегчение: будто не фельдшер нашелся, а целая бригада скорой помощи.

Автобус потянуло вправо, и он остановился на узкой обочине. Отдаваясь в полу гулким подрагиванием, продолжал работать двигатель.

Еще какое-то время назад Полина, обычная пассажирка, ехала в Тобольск за отцом, с ужасом представляя, сколько вещей придется перевезти из его квартиры, да и вообще согласится ли он уехать. Теперь же все эти переживания растворились, показавшись неважными.

Она приподнялась, одновременно раскрывая свой черный рюкзачок. Спешно перебрала содержимое: кошелек, документы, ключи, салфетки, косметичка, флакончик назального спрея, упаковка прокладок.

И все. Даже обезболивающих не взяла, что уж говорить про тонометр или фонендоскоп, их как-то не привыкла таскать с собой.

— Вы поможете? — мужчина, что стоял рядом с сидением водителя, заглянул ей в лицо.

— Постараюсь.

— Меня Антон зовут.

— Полина.

— Пойдемте, покажу, где девушка.

— Погодите, Антон, — она повернулась к водителю, продолжавшему сидеть за рулем и поглядывавшему на происходящее через плечо. — Аптечка же у вас имеется?

— Как не иметься!

Водитель крякнул, извернулся на сиденье и, сунув руку куда-то вниз, вытолкнул в проход синий пластиковый ящик с огромным белым крестом на боковине.

— Не уверен, что там что-то полезное найдется. Так… анальгин, аспирин, капли глазные, бинты вроде были.

— Спасибо, разберемся.

Пока она, подхватив аптечку, шла по салону вслед за Антоном, пассажиры провожали их встревоженными взглядами. Несколько человек поднялись, стараясь поверх кресел увидеть происходящее.

— Присядьте, пожалуйста, — попросила Полина. — А лучше, приоткройте форточки, свежий воздух точно не помешает.

Постаралась говорить спокойно, но с нажимом. Любопытные пассажиры переглянулись и один за другим опустились на места, кто-то потянулся к окнам, чтобы сдвинуть форточки. Тугие, те поддались не сразу.

Первой она заметила девочку, которая смотрела по сторонам, однако паники в ее взгляде не наблюдалось.

— Пап! — позвала она Антона. Тот ласково потрепал ее темно-каштановую челку.

— Таш, давай пересядем. Не будем мешаться, тут есть кому помочь.

Отведя девочку на несколько рядов вперед, он сел рядом, приобнял, закрывая от всего происходящего.

«Вот и молодец, хоть можно не волноваться, что ребенок увидит лишние, после чего спасть спокойно перестанет или начнет врачей бояться как огня».

— Как вас зовут? — спросила Полина, опускаясь на корточки перед девушкой.

— Эл… Элина, —прохрипела та.

— Элина, а я Полина, видите, как складно получается. Я фельдшер. Сколько вам лет?

— Двадцать семь.

— Живете в Тобольске?

— Нет, в Тюмени.

Остается в сознании, вполне понимает, что у нее спрашивают, и отвечает по существу, хотя перед каждой репликой словно собиралась с силами. Судя по тому, как девушка щурилась, старалась не шевелиться и время от времени задерживала дыхание, пережидая очередной приступ, боль не отпускала.

Полина обхватила ее запястье и нащупала пульс. Слишком быстро, толчки под пальцами частили, как в лихорадке. Кожа оказалась прохладной и липкой на ощупь, и точно не из-за духоты.

«Не нравится мне это, ох, как не нравится».

— В обморок не падали?

Девушка качнула головой.

— Я сейчас потрогаю, — предупредила Полина. — Если станет хуже, скажите.

Но стоило ей прикоснуться, как мышцы живота тут же затвердели. Элина не отстранилась, но ее рука судорожно стиснула край сиденья, побелели костяшки. При каждом нажатии взгляд метался вслед за ладонью Полины, а плечи вздрагивали, в ожидании новой боли.

И боль не заставила себя ждать.

Когда пальцы сместились вправо, Элина вскрикнула и попыталась оттолкнуть Полинину руку.

— Все, все, больше не трогаю.

Защитное напряжение мышц — défense musculaire — Полина помнила еще с практики в приемном отделении: живот под ладонью становится плотным, чужим, словно тело каменеет. Пожилой хирург, что им преподавал, советовал прежде всего исключать то, от чего человек может умереть быстро: острый аппендицит, перекрут кисты, разрыв яичника. И была еще одна причина. Самая опасная…

Полина наклонилась:

— Мне нужно задать вам личный вопрос. Вы не беременны?

Девушка замешкалась с ответом. На лице мелькнула короткая, едва ли не детская растерянность.

— Десятая неделя, — еле слышно сказала она.

— Кровь была? Хотя бы немного?

Короткий кивок.

— Совсем чуть-чуть. Водянистая, розовая… Ведь ничего страшного, да?

Тем временем на заднем ряду трое подростков, два парня и девушка, гоготали над какой-то понятной им одним шуткой. Полина глянула в их сторону. Самый старший, парень в белой футболке и вытертых черных джинсах, хохотал громче всех, а потом, вскочив, принялся жестикулировать, что-то объясняя друзьям. В «Крокодил» что ли играют?

— Вы трое, потише, пожалуйста, — обратилась к ним Полина. — Шумно очень!

Белая футболка наклонил голову и усмехнулся:

— Че раскомандовалась? Мы, вообще-то, никого не трогаем.

— Вот и хорошо.

Парень вытянул шею:

— А у вас там че происходит? Помирает кто-то?

— Надо, чтобы кто-то помер?

Усмешка на его лице дрогнула.

— Да мне все равно.

— Тогда тем более сядьте.

— Мы за билеты заплатили, между прочим. Где хотим, там и стоим.

На выручку пришел Антон. Привстав со своего места, осадил:

— Ты билеты на автобус купил, а не на цирковое представление. Реально, парень, не создавай проблем. Тут человеку плохо. Понимаешь? По-настоящему плохо.

Парень криво усмехнулся, собираясь ответить, но подруга махнула ему, отведя глаза:

— Сядь, Паш, хватит.

Тот еще секунду постоял, ожидая, что на него обратят внимание, потом недовольно плюхнулся на сиденье.

— Подумаешь, — пробормотал он. — Докторша нашлась.

Все трое притихли.

Тут Полину кто-то подергал за кофту. Сухопарая женщина с усталыми раскосыми глазами улыбнулась:

— Может, воды? Или лекарство какое? У меня и обезболивающее где-то было. Сейчас найду…

Недоговорив, она начала рыться сперва в собственной сумке, а потом потянулась к рюкзаку развалившегося рядом долговязого парня.

Встрепенувшись, тот грубо оттолкнул ее руку.

— Мать, не лезь.

— Ильяс, я воду ищу. Или лекарство какое-нибудь…

— В моей сумке-то нахрена ищешь, не тупи.

— Воду категорически нельзя, — предупредила Полина. — А вот пара курток не помешает, ее укрыть нужно.

— Сейчас я свою дам, — ответила женщина, а та, что сидела за ней, с книжкой, судя по обложке, что-то вроде детектива, тоже засуетилась:

— У меня кофта есть, вот держите.

Осторожно укладывая Элину набок поперек двух сидений, Полина старалась не касаться горячего живота. Под голову подложила свернутую кофту, ноги попросила немного согнуть, так легче переносить приступы. Бедную девушку начала бить мелкая дрожь, и дрожь эта в душном, перегретом салоне выглядела особенно тревожной.

— Не вставайте, — сказала Полина, поправляя кофту под головой. — Даже если боль вдруг отпустит.

Она оглянулась на женщину с книжкой.

— Как вас зовут?

— Ольга.

— А вас? – обратилась Полина к сухопарой.

— Сауле.

— Сауле, Ольга, побудьте с Элиной. Не позволяйте садиться, а главное, не давайте пока воды, это может навредить. Разговаривайте с ней, следите, чтобы она не отключалась. Если перестанет отвечать или начнет задыхаться, зовите меня. Я пока до водителя сбегаю.

Ольга быстро кивнула и пересела на край соседнего кресла, одним этим движением принимая на себя порученную ответственность.

Быстрым шагом Полина направилась в перед автобуса.

Да, отец и Рита, старшая сестра, ждали ее сегодня. Ритка даже отпросилась у начальника, чтобы встретить Полину на автовокзале, а тут выходит, что прождет дольше обычного. И начнется — будет всю дорогу до своей тесной двушки пилить: «Ну конечно, Поленька, у тебя опять кто-то важнее семьи. Как всегда, все по одному месту!».

Она почти слышала эти колкие и несправедливые слова, внутри закипела знакомая смесь вины и злости. Можно подумать, работа была ее прихотью! Да, опять человеку плохо. И что, пройти мимо? Махнуть на все рукой, вернуться на свое место и предложить водителю ехать дальше, не обращая внимания на раздающиеся позади стоны?

Стиснув зубы, Полина ускорила шаг. Объясняться с сестрой она будет потом, а сейчас им нужна была больница, и как можно скорее.

— Есть тут ближайший населенный пункт?

— Болтухино только, — ответил водитель. — Минут за двадцать доедем, если дорогу после дождей не развезло.

— Там есть больница?

— Больница — громко сказано, так, медпункт убогий. Оборудования кот наплакал. Один врач на все село, да и тот часто не на месте, а у Зинки постоянно накидывается. Вы скажите, раз медик… Там это… плохо все?

— Плохо, — твердо сказала Полина. — Каждая минута на счету.

С переднего сиденья подался светловолосый мужчина лет тридцати пяти. В потертой кожаной куртке и со светлыми вихрами на голове, он напомнил ей актера из недавно прошедшего в кинотеатрах фильма, вот только из какого именно, память не подсказала.

— Мы минут пять назад поворот проехали, — сказал он. — Там указатель был. Город Свободный, кажется.

Водитель нахмурился.

— Какой еще Свободный?

— Вроде такое название было. Сине-белый знак, стрелка налево.

— Я здесь все объездил. Нет там такого города. Да вообще никакого нет!

— Значит, новый указатель поставили. Или вы раньше не замечали. — Вихрастый пожал плечами. — Может, развернемся? Если город, то и больница какая-никакая отыщется. Со связью тоже смогут помочь.

Несколько секунд водитель смотрел на дорогу перед собой, потом тяжело выдохнул:

— Разворачиваться здесь негде. Доедем до расширения и вернемся.

Подумав, он поднялся со своего места и обратился к пассажирам:

— Эй, народ, тут… ситуация экстренная. Возвращаемся к повороту на ближайший город. Найдем медпункт, дальше решим.

— И сколько еще времени мы потеряем? — возмутился бородач, сидевший через несколько рядов справа. — Я, между прочим, сегодня должен быть в Тобольске. У меня там дело, которое никто из-за ваших ситуаций переносить не станет.

Полина вспыхнула.

Сидящая рядом миловидная женщина осторожно тронула говорливого за рукав. Едва заметный жест: видимо, одернуть при всех было гораздо хуже, чем промолчать.

— Денис, ты же видишь, человеку помощь нужна…

— Я все прекрасно вижу, Вер, — отрезал он, дергая рукавом. — Но это рейсовый автобус, а не скорая помощь. У остальных пассажиров тоже могут быть планы. Или они теперь ничего не значат?

Полина подошла ближе и понизила голос, чтобы никто кроме бородача не услышал:

— В одно место себе засуньте свои планы. Тут девушку спасать надо.

4

Да изъездил Борис тут все вдоль и поперек, а никакого поворота на этот город никогда не видел. Однако вот он — синий прямоугольник с белыми буквами.

СВОБОДНЫЙ, 5 км.

Борис удивился: даже дорогу себе хорошую устроили, жируют они в этом своем Свободном. Асфальт гладкий, без заплат и выбоин, будто уложили аккурат вчера.

Через несколько минут лес расступился. Справа от дороги торчал въездной знак, больше похожий на памятник. Из светлого каменного основания поднималась огромная раскрытая ладонь. Тонкие пальцы поддерживали шар, из которого в разные стороны расходились длинные гладкие стержни, штук десять. Позади руки тянулись к небу три узкие плиты с косыми верхними срезами. Внизу, на горизонтальной стеле, массивные буквы складывались во фразу «ДОСТОИН БЫТЬ СВОБОДНЫМ».

Борис сбросил скорость, провожая взглядом каменную ладонь на фоне облетелых берез.

— Ну и махину отгрохали, — присвистнул он.

Для городка, которого Борис так и не вспомнил (надо будет спросить у Саныча, Саныч — тот еще хрыч, все знает, ему самое место в «Что? Где? Когда?» за столом сидеть), выглядело чересчур богато. И довольно чисто. Ни облупившейся краски тебе, ни сорной травы у постамента. Даже опавшие листья лежали аккуратно вдоль бордюра, кажись, их специально смели с асфальта.

Борис поискал глазами хотя какой-то указатель, стрелку или на худой конец остановку. Ничего. Дорога уходила прямо к куцым двухэтажкам, за которыми угадывались здания повыше.

Главное — найти кого-нибудь из местных. Поспрашивать, где у них тут больница, а там передать женщину врачам и, благословясь, вернуться на трассу.

За сильное опоздание Саныч взгреет, мало не покажется.

5

Как подъехали к городу, Антон не заметил. Он все пытался отправить Вике сообщение, после каждой неудачной попытки немного меняя слова, стирал казавшиеся лишними фразы, переставлял их местами и снова нажимал «отправить», словно надеялся, что от этого сеть, наконец, появится.

Последний раз написал:

U nas vse norm. Devushke v avtobuse stalo ploho, svernuli v drugoy gorod. Tashu privezu pozhe

Добавил «ne volnuisya» и тут же стер. Можно подумать, она не станет волноваться.

Бывшая жена волновалась по любому поводу. Таша кашлянула — караул, воспаление легких. А уж если дочь задерживалась после школы дольше, чем на пять минут, всем хана! Вика хватала трубку домашнего телефона и, скользя наманикюренным пальцем по столбцу в записной книжке, обзванивала одноклассниц, прерываясь лишь на то, чтобы подбежать к окну и осмотреть двор, не видно ли где малиновой шапки и темно-красной курточки.

Когда уж он забирал Ташу к себе, начиналось… «Не забудь шарф, не давай ей газировку, переходите дорогу только за руку, позвони, как доедете, пусть не пялится в телевизор дольше получаса, больше гуляйте» — и так без конца и края. Раньше он принимал это за материнскую заботу, мол, все матери такие, потом понял: дело вовсе не в заботе.

Вике нужно было все контролировать: где ты, что делаешь, куда пойдешь, что делать будешь. Пока все укладывалось в составленный ею порядок, расписанный чуть ли не по минутам, она держалась. Но стоило чему-нибудь пойти не по плану, например, не снять Антону трубку на втором же гудке, начинались крики и ор, быстро перераставшие в натуральную истерику.

Слова «ne volnuisya» ее только разозлят. Это как признание — волноваться-то есть о чем, просто Антон опять чего-то недоговаривает.

Он нажал «отправить». Телефон несколько секунд старательно делал вид, что ловит потерявшийся где-то сигнал, а потом в очередной раз выдал ошибку.

«Столько денег выложил за эту бесполезную трубку, аж обидно!» — в раздражении подумал Антон, убирая телефон в карман, и посмотрел на Ташу. Та сидела у окна, прилепившись лбом к стеклу, и разглядывала незнакомые дома.

Те, низкие, двухэтажны, выстроились вдоль улицы, прячась за аккуратными палисадниками, позади них виднелись чистые крылечки и окна с простенькими занавесками. У одного из подъездов на протянутой веревке висел цветастый самотканый коврик, у другого — сушилось белье, развешанное ровными рядами и прихваченное деревянными прищепками. Однако людей поблизости не наблюдалось. Рабочий день, оно и понятно. Хотя… Парочка стариков все равно сидела бы на лавке, вспоминая прошлое, лениво переговариваясь и пощелкивая семечки.

— Мама нас обоих убьет, — усмехнулась дочь.

— Никого она не убьет.

— Тебя — точно убьет. Меня, может, пожалеет.

— Спасибо за поддержку.

Таша хитро прищурила глаза:

— Ты же всегда говорил, что нужно быть честной.

Вспомнился июль. Дочь, приехавшая к нему на выходные, утром в воскресенье пожаловалась на горло, а к вечеру слегла. Антон позвонил Вике и сказал, что не повезет ребенка в другой город с температурой под тридцать девять, пусть задержится у него на пару дней дольше, пока не станет легче.

Паузу на другом конце провода ему не забыть.

Ту особенную Викину паузу, после которой бывшая жена чеканила каждое слово, громкость ее голоса нарастала, переходя с шепота на визг.

По тому, что Антон понял из этого визга, он воспользовался болезнью дочери, чтобы досадить ей, Вике. Все его попытки оправдаться и уверить бывшую жену, что врача он вызвал, лекарства по рецепту купил, даже сбегал к соседке тете Вале за банкой малинового варенья, чтобы напоить дочь теплым сладким питьем, как его самого в детстве лечила мама… Все без толку!

После того случая Вика целый месяц не разрешала ему видеться с дочерью. «Она восстанавливается, хватит ее дергать».

Ага, как же!

— Где у них больница-то? — водитель с раздражением крутанул руль. — Хоть бы один указатель поставили.

Проехали мимо перекрестка. И вот что удивительно: светофоров не было, даже зебра не белела на дороге.

— Там человек, — кивнула в сторону Таша.

У газетного киоска и вправду стоял худощавый, жилистый мужчина лет сорока, коротко стриженный, с русыми волосами, выгоревшими на висках. Антону показалось, что слово «стоял» неверное, лучше — «застыл». Мужчина уставился на подъезжающий автобус, как баран на новые ворота, вот только ворота эти ему не нравились.

Одет он был по-рабочему и не по погоде легко: в выцветшую коричневую куртку с накладными карманами, застегнутую поверх теплой клетчатой рубахи. На темных брюках белели следы пыли. В тяжелых ботинках, перепачканных засохшей землей, что были на нем, не страшны ни октябрьская грязь, ни первый утренний морозец.

Сам киоск, окруженный с трех сторон пожелтевшими и местами уже облетевшими кустами, словно попал сюда из детства.

Плоская крыша, нависая широким козырьком, выступала над стеклянными стенами, боковую витрину оклеили яркими афишами, налепленными одна поверх другой. Внутри на полках темнели аккуратные ряды книг, газет и журналов, расставленных тесно, корешок к корешку.

Водитель притормозил и, наклонившись к приборной панели, нажал на черную кнопку. Передняя дверь распахнулась.

— Эй, любезный! Не подскажете, где тут у вас больница?

Тот подошел ближе, на весу поправляя в руке небольшой потертый чемоданчик.

— Вам по улице Марата Шубина прямо, потом на Майскую. После Майской будет поворот налево, там увидите пятиэтажку, за ней еще раз налево.

— Еще разберись, где тут ваш Майский Шубень! — возмутился водитель. — Таблички с кабины не разглядишь.

Из глубины салона донесся женский вскрик, затем голос Полины:

— Сауле, не давайте ей подниматься!

Мужчина у киоска вздрогнул.

— Что у вас там?

За водителя ответил подошедший Антон:

— Нам бы до врачей побыстрее добраться, девушке плохо. Вы торопитесь? Может, с нами поедете, покажете, а мы вас, — тут он глянул на водителя, ища одобрения, — на обратном пути подкинем?

— Так и быть, — сказал мужчина после паузы. — Покажу, деваться некуда.

Остановился перед ступеньками, ведущими в салон, заглянул внутрь, затем осторожно поставил ногу на первую, придерживаясь за поручень. Металл под ладонью, похоже, поразил его не меньше самого автобуса, внезапно появившегося посреди знакомой улицы. Поднимаясь, мужчина то и дело окидывал взглядом ряды кресел, обитых темной тканью, и верхние полки, заставленные сумками. Даже занавески, собранные по краям окон, похоже, удивляли его.

— Езжайте прямо, — кивнул он водителю, наконец устроившись на переднем сиденье. — Я скажу, где свернуть.

Прежде чем вернуться к Таше, Антон пожал незнакомцу руку.

— Спасибо вам, выручили.

6

Октябрьское солнце заливало площадь, не оставляя Тасе ни одного укромного места. Она забилась в узкую тень за колонной Дома Культуры и прижалась спиной к прохладной штукатурке.

В Свободном ДК давно называли просто «дэкашкой», хотя Дом Культуры держался с прежней важностью: широкий фасад с колоннами, городской герб под крышей, по обе стороны от него две важные даты — 1964 год, когда заложили первый камень в основании здания, и 1965, когда впервые открылись дубовые двери. Только слегка выцвела желтая краска, а на нижних ступенях проступили темные полукружья, оставленные тысячами подошв. Собрания, концерты, свадьбы и прощальные вечера — все тут, все в ДК.

Тасю трясло.

Сначала думала, что замерзла в своем тонком голубом платьице, все-таки октябрь, не май месяц, но теплая шерстяная кофта, застегнутая до самого горла, должна была греть. Однако колени мелко подрагивали, а пальцы, никак не желая успокаиваться, теребили мятый, давно уже не белый носовой платок. Тася то натягивала кофту пониже, прикрывая платье — и тогда грудь сдавливало — то снова отпускала, разглаживая кулаками.

Туфли тоже надела зря. Стоптанные лодочки с продавленными задниками и стертыми носами дома казались вполне приличными, а здесь, на светлых ступенях, выглядели безобразно старыми.

Савелий заметит.

Он всегда все замечал. Хмыкал на неровно пришитую пуговицу, косился на пятно на рукаве. Еще когда между ними все было ладно, нет, не ругал, а говорил мирно, заботливо: «Тася, ну ты следи за собой, скоро будешь женой уважаемого человека». Она соглашалась, радовалась, что ему не все равно.

Теперь от одной мысли о его взгляде в ушах глухо стучало…

За спиной скрипнула дубовая дверь. Тася вздрогнула и торопливо отступила глубже за колонну.

Из «дэкашки» вышла пожилая женщина с пачкой бумаг, остановилась, не доходя до ступеней, стала копошиться, что-то читая и рассматривая. Тася боялась даже пошевелиться. В женщине она узнала соседку. Если та увидит, обязательно начнет расспрашивать: «Почему здесь? Кого ждешь, Тася? Входи внутрь, чего в тенечке мерзнуть».

Не нужны ей эти вопросы, у нее другим голова занята — что Савелию сказать. Еще ночью выскребла из души слова, все повторяла перед зеркалом, пока слова эти — кривые и едва оперившиеся — не стали гладкими и правильными, не обрели силу, умытые кристальной водой ее искренности.

Она скажет, что сожалеет, что поступила ужасно, но сделала это, мучимая страхом, что все можно исправить. Она станет другой, такой, какой всегда и была — спокойной, хорошей, честной… Тут она запнулась, но, мотнув головой, продолжила. Пусть только он не торопится, пусть подождет еще немного, даст ей время…

Есть ли в этом смысл?

Тася едва не топнула упрямо ногой.

«Есть! Конечно, есть! Не может же Савелий разом забыть все, что между нами было».

Не должно так быть: утром стирает с ее верхней губы капельку молока, а вечером смотрит волком, изрыгая проклятия и грязные, грязные ругательства.

Наконец-то соседка спустилась с крыльца и пошла в сторону их девятиэтажки, торчавшей позади двух пятиэтажных домов.

Тася выглянула из-за колонны.

И увидела белое.

Белое драповое пальто, под ним расшитое снежное платье, светлые туфли на тоненьком каблучке, браслет жемчужный на запястье. Илона шла в середине небольшой группы, придерживая Савелия под руку и чуть склоняясь к нему всякий раз, когда он что-то говорил. Волосы она уложила крупными гладкими волнами, ровно лежавшими вокруг красивого лица, ни одна прядь не выбивалась.

Ничего удивительного! Илона мастер в салоне красоты, может себе позволить.

Одарив Савелия искристым смехом, она сильнее прижалась к нему, не подозревая, что и белизна эта праздничная, и улыбка ее сияющая режут Тасино сердце на мелкие кусочки. Вот только клей такой не придумали, чтобы склеить, как было.

«Нет, не пойду, пускай…»

Подступили слезы, обожгли нос, но Тася сердито моргнула.

«Дура ты, Таська, за свое счастье надо бороться».

И где-то внутри голос холодом Северного Плюса проскрежетал: «Доборолась уже! Не надоело унижаться?»

Торопливо шагнув из-за колонны, Тася позвала:

— Савелий…

Улыбка исчезла с его лица не сразу. Видимо, он и не сразу понял, кого видит, а когда узнал, черты заострились, брови надломились в глубокую складку.

От короткого взгляда, каким Илона окинула Тасю, захотелось провести рукой по волосам, хоть как-то приладить их.

Но пришлось заставить себя не опускать голову. Тася знала: стоит отвести взгляд — и они всей своей радостной толпой пройдут мимо, так и не дав ей выдавить из себя ни словечка.

Она умоляюще протянула руки. Скомканный платок вывалился из ладоней, но она даже не заметила.

— Прости меня, Савелий, родной, я знаю, что виновата. Я не просто солгала, я, дура, заставила тебя поверить в то, чего не было, и понимаю, что этим разрушила все, что еще оставалось между нами. Но сделала не со зла… Не сама себя разрешила… Я увидела, что теряю тебя, испугалась и схватилась за единственное, что, как мне тогда показалось, могло тебя удержать… Я знаю, страх меня не оправдывает. Знаю, что после такого ты не обязан мне верить. Но прошу тебя: не вычеркивай меня окончательно, дай мне хотя бы один шанс доказать, что я могу все исправить.

Разделяли Савелия и Тасю всего лишь пять ступенек, но как в километр длиной, и даже несмотря на то, что она стояла наверху, а он — внизу, Тася ощущала его нависающий, давящий взгляд.

Собравшись с силами, она продолжила:

— Я бы не пришла сюда и не стала просить тебя при всех, если бы не знала, какой ты благородный, самый лучший человек из всех, кого я знаю… В тебе столько хорошего.

В груди стало тесно. Показалось, еще немного — и там действительно что-то, влажно хрустнув, лопнет.

— Понять? — зловеще переспросил он. — Что именно я должен понять, Таисия? Как сидела со мной на кровати и выбирала имя ребенку, которого не было? Или как клала мою руку к себе на живот и все твердила: там наш сын, а может дочка, чувствуешь-чувствуешь?

— Я боялась тебя потерять…

— Я, я, я! Все «я»! Обо мне ты подумала? И когда же ты хотела признаться?

— Я собиралась…

Недослушав ее, он закричал:

— После регистрации? Или через полгода? Ах да, когда сочинила бы новую ложь, чтобы прикрыть старую!

— Не всех баб природа умом наградила, что поделать, — хмыкнула Илона.

Тася резко повернула к ней лицо. На языке вертелось что-то злое, едкое, про чужих мужчин, про то, как быстро Илона оказалась рядом. Но она проглотила злость, какой бы горькой та ни была на вкус.

Сейчас нельзя! Стоит огрызнуться, и Савелия она потеряет навсегда.

— Савелий, пожалуйста, я пришла не для того, чтобы ссориться…

И, кажется, он ее услышал. Аккуратно снял руку Илоны, лежавшую на его предплечье, и шагнул к лестнице.

У Таси чуть ноги не подкосились. Он идет к ней! Идет!

Слезы хлынули сами, горячие и уже совсем не болючие. Тася подалась навстречу, едва ли не смеясь от облегчения.

— Савелий, родной…

То, что произошло дальше, до Таси дошло с опозданием: он схватил ее за запястье и резко притянул. Протянутая рука вывернулась под странным углом, локоть прострелило до самого плеча.

— Не смей больше подходить ко мне, — процедил он сквозь зубы. — Даже имя мое не произноси, в сторону мою или Илоны я тебе смотреть запрещаю! Слышишь? За-пре-щаю! И самое главное — я тебя презираю, тварь. Поняла? Правильно говорят, бедовка она и есть бедовка.

За его спиной темнела статуя Нового Человека, занимавшая центр площади, и Тасе казалось, что эти жестокие слова говорит не ее любимый, не ее Савелий, а отлитая из бронзы фигура — как всегда в распахнутом плаще, застывшем за спиной тяжелыми складками, с шаром Знания в ладони.

— Ты и так пала ниже некуда, красуешься на Позорке. Пять процентов! С такими не то что не разговаривают, от таких шарахаются во все стороны.

Над дверями «дэкашки» ожил репродуктор. После короткого шороха женский голос бесстрастно сообщил:

— До начала торжественной регистрации осталось пять минут. Просьба приглашенным пройти в зал.

— Уйди с дороги! — Савелий резко дернул ее за руку.

Тася пролетела вперед, не успев поставить ногу, зацепилась каблуком за край ступени и с отчаянным криком упала на колени. Чулки лопнули, кожу обожгло каменной крошкой. Тася всхлипнула, прижимая к груди вывихнутое запястье.

— Ну-ну, милый, не траться, — ворковала Илона. — Нам сейчас не до нервов. Пойдем, пойдем.

Он позволил увести себя. Гости двумя нестройными ручейками обошли Тасю, застывшую на ступенях бесформенным расколотым камнем, и ей не нужно было поднимать голову, она и так знала, сколько презрения в их глазах.

У подножия лестницы она баюкала распухшее запястье и беззвучно плакала, глядя на бурые пятна крови, проступившие на изодранных коленках.

«А я говорил, — северным льдом прохрипел кто-то внутри, — обратной дороги нет. Удумала, в ноги кланяться».

Не было сил даже приказать этому голосу замолчать.

В уши шорохом колес по асфальту проник другой звук.

Тася подняла голову. На несколько секунд позабылись и боль, и унижение, и гулко хлопнувшие за Савелием двери.

Сверкая на солнце большими окнами, мимо Дома культуры белым парусом проплывал пассажирский автобус.

Такого автобуса в Свободном отродясь не было!

7

Когда показался двор больницы, Полина снова проверила у Элины пульс. Пульс по-прежнему частил. Глядя на секундную стрелку наручных часов, Полина считала толчки, стараясь не показывать, насколько ей не нравится то, что она чувствует под пальцами.

Сто десять...

На поворотах они с Сауле придерживали Элину, та, постанывая, ерзала по обивке, но давно не пыталась выровняться, только крепче стискивала пальцами чужую кофты под головой.

— Потерпите еще немного, — мягко попросила Полина. — Уже приехали. Сейчас передам вас врачам, расскажу им все, что знаю. А вы… Вы умница! Очень хорошо держались.

Бледные губы слегка изогнулись в ответ.

Больница оказалась больше, чем Полина ожидала увидеть в небольшом городе: несколько соединенных между собой зданий в три этажа, пристройка под жестяной крышей, примыкавшая к дальнему крылу

Автобус плавно затормозил недалеко от крыльца.

— Антон! — позвала Полина поднимаясь. От неудобной позы ноги затекли, но сейчас это было последнее, о чем приходилось думать. — Поможете?

Услышав ее, он вскочил и боком начал пробираться по узкому проходу, цепляя коленями сиденья. За ним собачкой потянулась Таша.

Ольга, сидящая рядом, встрепенулась:

— Я тоже помогу.

— Да, спасибо. Поднимите ее с Антоном вдвоем. Он с этой стороны, вы — с другой. Под руки, но не тащите. Пусть опирается на вас всем весом, если понадобится. И никаких резких движений.

Таша стояла за спиной отца, вытягивая шею.

— Ты чего вскочила? — Антон обернулся на нее. — Не мешайся, ну!

— Она и не мешается, — сказала Полина, ловя озадаченный и в то же время благодарный взгляд девочки. — Таш, возьми, пожалуйста, вот эту сумочку и эту куртку. И давай за нами!

Когда Элину подняли, она, задрожав, вскрикнула и на несколько секунд повисла между Антоном и Ольгой.

— Не спешите, — предупредила Полина. — Элина, слышите меня?

— Слышу.

— Голова кружится?

— Как на карусели.

— Сейчас вам помогут выйти.

И первой выскочила из автобуса. Промозглый октябрьский воздух дыхнул в разгоряченное лицо. Добежав до крыльца, она перепрыгнула через две низкие ступени и толкнула дверь.

Пахло внутри непривычно. Не хлоркой и лекарствами, к которым частенько примешивались дешевые освежители воздуха, кофе из автоматов и пластик одноразовой упаковки. Здесь запах был как раньше: карболка, влажная тряпка, крашеные известью стены, кипяченое белье, будто еще хранившее дух горячего пара.

Приемный покой выглядел неожиданно просторным и практически пустым. Сидевшие недалеко от гардероба старик в кепке и старушка с перевязанной кистью о чем-то вполголоса переговаривавшиеся до ее появления, одновременно повернули головы и уставились на Полину, провожая настороженными взглядами.

«И чего так смотрят?»

Она машинально оглядела себя. Куртка нараспашку, волосы растрепались, только вот, на рукаве бурое пятнышко — кажется, кровь.

«Не до вас мне!»

За стеклом регистратуры светловолосая женщина лет пятидесяти в белом накрахмаленном халате что-то записывала в раскрытый журнал с разграфленными страницами. Не спеша выводила строчку за строчкой и время от времени сверялась с лежавшей рядом карточкой.

— Извините, —подошла ближе Полина, — у нас в автобусе девушка двадцати семи лет. Острая боль внизу живота, возможна беременность около десяти недель. Пульс частый, состояние ухудшается, я подозреваю…

— Элина Золотарева? — спросила женщина и только теперь подняла на Полину глаза.

Имя прозвучало слишком буднично, будто Элину привезли сюда не экстренно, а по записи.

— Да… Элина… Золотарева, наверное.

В подтверждении регистраторша, похоже, не нуждалась. Повернув голову к окну, она вытаращилась на автобус, стоявший у крыльца.

— Мы ее ждем, — заявила она. — Палата готова, хирург извещен, сейчас будет смотреть.

Первым пришло облегчение: хорошо, значит, не придется терять время на объяснения, ждать, пока освободится кто-нибудь из дежурных. И следом возникло другое чувство — неприятное, хваткое.

Ждем?

Как по заказу из глубины коридора донесся дребезжащий стук колес. Спустя несколько секунд высоченный худой санитар с не менее вытянутым лицом вкатил в приемный покой застеленную клеенкой каталку. На Полину он не смотрел, насвистывал не знакомую ей мелодию.

— Вам кто-то сообщил? — в голосе Полины зазвучало неподдельное удивление.

Регистраторша ткнула ручкой в журнал:

— Конечно, вот, помечено — пару часов назад поступило предписание.

Как такое возможно? Да Полина сама видела, как пассажиры, у кого имелись телефоны, тот же Антон, проверяли их, но связи никакой не было.

Распахнулись двери. В полосе холодного света первым показался Антон. Принимая на себя вес Элины, он поддерживал ее под руку. С противоположной стороны шла Ольга, крепко обхватив девушку за талию. Элина старалась переставлять ноги сама, но получалось плохо: один шаг, короткая остановка, еще шаг. На пороге она запнулась, и Антон успел подхватить ее прежде, чем колени у нее окончательно подогнулись.

За взрослыми вошла Таша, с желтой курткой Элины, переброшенной через руку, и сумочкой. Держалась она получше всех взрослых, вместе взятых!

— Подъезжайте ближе, — Полина нетерпеливо махнула санитару.

Тот развернул каталку поперек прохода и подкатил вплотную к Элине.

— Сюда красавицу, — чуть ли не пропел санитар.

Полине совершенно не понравилось ни эта «красавица», ни этот веселый тон.

— Рада, что хоть у кого-то хорошее настроение, — буркнула она, помогая Элине перебраться.

С трудом примостившись на клеенке, та отыскала ее руку и на секунду сжала, насколько смогла.

— Маме позвоните, пожалуйста, —Голос у нее ослаб, но слова она произносила старательно, видно, боялась, что не успеет. — Номер в записной книжке. В сумке. Там… «мама».

— Позвоним, не переживайте. Вы сейчас об этом не думайте. Врач уже идет, вас посмотрят, сделают все, что нужно. Настраивайтесь на хорошее.

— А мы как? Дальше поедем? — понизив голос, спросила у Полины Ольга с каким-то растерянным и виноватым видом.

Санитар вдруг захохотал, запрокинув голову.

Первая мысль: смеется он над чем-то своим, может шутку какую дурацкую вспомнил, потому что иначе смеяться было не над чем.

Или попросту пьяный?

Смутившись, Ольга отступила от каталки на полшага.

— Послушайте, вы… — нахмурился Антон. — Смешное услышали?

Санитар, наконец, опустил голову. В уголках глаз еще блестели слезы, вызванные смехом. Он провел ладонью по рту, стараясь взять себя в руки, но улыбка никуда не исчезла.

— Ага.

— И что же?

Взглянув еще раз на Ольгу, он снова коротко прыснул:

— Она сказала: «дальше».

«Какое же у него неприятное лицо!» — подумала Полина. Вроде вполне обычное, даже ничем не примечательное, если смотреть отдельно на слегка кривой нос, острый подбородок, редкие светлые брови и водянистые глаза, поблескивающие из-под чуть припухших век. Но все вместе складывалось в выражение какой-то странной, беспричинной веселости, словно знал он больше, чем все остальные, и знание это, бережно припрятанное, щекотало его изнутри.

— Влас! —Тот даже не сразу обернулся на резкий окрик регистраторши. — Ты пациентку когда повезешь? Когда она у тебя здесь сознание потеряет? В четвертую смотровую давай!

Хоть кто-то поставил весельчака на место!

— Да везу я, везу, — недовольно протянул тот.

Он ухватился за металлические ручки и толкнул каталку вперед в сторону арки, уводившей вправо, и еще несколько секунд из коридора доносилось мерное постукивание колес по стыкам плитки. Потом звук стал тише, растворился где-то в глубине.

Все, можно выдохнуть! Они довезли ее. Теперь ей помогут.

В приемном покое наступила тишина, нарушаемая лишь легким поскрипыванием ручки, которой женщина из регистратуры что-то вписывала в журнал.

«Скорее всего, отмечает время, когда к ним поступила пациентка Элина Золотарева».

Стоп! А ведь вопрос так и повис в воздухе! Откуда они узнали? Имя узнали, хирурга оповестили. На картах таро расклад кинули или подсказал утренний гороскоп по радио?

«Надо всего лишь спросить», — с этой мыслью Полина подошла к окошку.

— Скажите, а кто все-таки…

Регистраторша внезапно подняла голову:

— У вас в автобусе Ольга Комарова есть?

— Я Комарова. — Рядом шевельнулась Ольга.

Женщина за стеклом спокойно кивнула, сверяясь с очередным пунктом какого-то невидимого списка.

— Тогда вам в процедурную надо.

Ольга растерялась.

— Мне?

— Вам.

— Зачем?

— Получить лекарство.

— Простите, какое лекарство?

Взгляд у регистраторши стал устало-хмурый.

— В процедурной объяснят. Пройдите по коридору, тут недалеко. Сто восьмой кабинет.

Ольга стояла совершенно потерянная.

— Я ничего не заказывала, — сказала она, обращаясь скорее к Полине с Антоном, чем к женщине за стеклом. — Я вообще не местная…

— Все в рамках Восполнения, —видя Ольгино недоумение, смешанное со страхом, регистраторша добавила теплее: — Да не волнуйтесь вы так, идите-идите, вас там не покусают. Просто дадут лекарство — и все.

— Ну раз надо…

Ничего не понимающая Ольга пожала плечами и, постоянно оглядываясь, пересекла приемный покой, а потом завернула за угол.

Кто-то слегка подергал Полину за рукав.

— А это куда? — спросила Таша, кивая на вещи Элины.

— Ох, спасибо, давай отдадим в регистратуру, — Полина развернулась обратно к женщине по ту сторону стекла: — Это вещи Золотаревой. Сумочка и куртка. Передадите ей потом?

— Передадим.

Без особого интереса регистраторша взяла протянутые через окошко вещи и положила на свободный стул позади себя. Сумочка съехала набок, упавший ремешок коснулся пола и висел, слегка покачиваясь.

Влево-вправо, влево-вправо.

Полина заморгала, прогоняя возникший в глазах туман. Она же совсем забыла про Элину просьбу!

— Там еще записная книжка должна быть, в сумочке. Элина просила позвонить матери, номер у нее записан.

Женщина оторвалась от своего важного дела.

— Смысл в этом какой?

— Простите? — Полина решила, что не расслышала.

— Звонить зачем?

Именно это сильнее всего сбило с толку: вопрос прозвучал без насмешки и раздражения, совершенно логичный на взгляд регистраторши вопрос. Показалось, что их с Полиной разделяет не тонкое стекло, а непреодолимая пропасть.

Тут вмешался Антон. Встав рядом, он суровым тоном пояснил, обращаясь к женщине, как к маленькой:

— Затем, что это ее мать, а мать должна знать, где находится дочь и что с ней случилось! Тем более если дело дошло до операции! Теперь ясно?!

— Вы мне тут не кричите! Найдем, позвоним. Какие все нервные!.. И хоть новенькие, указывать мне не смейте, что делать, а чего нет!

Чтобы не превращать перепалку в скандал, Полина шепнула Антону:

— Может вам с Ташей в автобус вернуться? Я тут сама.

Он шумно выдохнул, кивнул и, положив руку на плечо дочери, подтолкнул в сторону выхода:

— Пойдем, дружочек, воздухом подышим.

Когда они вышли, Полина постаралась улыбнуться регистраторше как можно приветливее:

— Несложно вам будет чиркнуть мне на какой-нибудь бумажке телефон регистратуры? Очень буду вам признательна. Мы, как до дома доберемся, я позвоню, узнаю состояние больной. Иначе не усну, сами понимаете.

— Понимаю, — женщина за стойкой оторвала кусочек от тетрадного листа и аккуратно написала. — Вот, звоните.

Пять цифр.

— А код города?

— Что?

— Междугородный код, чтобы к вам дозвониться.

Они снова смотрели друг на друга одинаково непонимающе.

— Да вы и так дозвонитесь… Ой, гражданка, не усложняйте! И вообще, мне делами заниматься нужно.

И опять уткнулась в бумаги.

Спустя пару минут вернулась Ольга. Едва вышла из арки, без промедления направилась к Полине, не отрывая взгляд, и под взглядом этим стало неуютно.

— Что случилось? — спросила Полина.

Женщина какое-то время молчала, а потом подняла повыше руку, в которой покачивался целлофановый пакет.

— Вот, выдали.

Внутри, закупоренный толстой резиновой пробкой с металлическим колпачком, плотно охватывающим горлышко, лежал маленький флакон с прозрачной бесцветной жидкостью. Рядом с ним, поймав лучи послеобеденного солнца, пускал во все стороны «зайчиков» запечатанный стеклянный шприц.

На этикетке, прилепленной к флакону, значилось:

МОНОСУИНСУЛИН. 40 ЕД/мл. Для инъекций.

— Вам инсулин выдали? Зачем?

Ольга беспомощно пожала плечами.

— Говорят, «по предписанию». Да я сама толком не поняла! Захожу, кабинет чистенький, весь сияет, хоть и старенький, как и все тут… Медсестра говорит: «Пришло предписание на ваше имя. Получить на сегодня инсулин». И расписаться просит в своей амбарной книге. Я расписалась и взяла…

— Вы диабетик?

— Три года как. Но вот это-то мне зачем?

— Потому что положено, — донеслось из регистратуры. — И нечего губы кривить. Препарат отличный, проверенный. Свиной! У нас все, кто с диабетом, на нем живут и не жалуются.

В ее голосе зазвучала настоящая обида.

— И куда мне его девать? У меня свой есть, современный. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ! — не выдержала Ольга. — Дома целых две упаковки в холодильнике.

— Ну так-то дома!

8

После теплого приемного покоя уличный воздух показался неприятно стылым. За то время, что они провели внутри, солнце успело спрятаться за непонятно откуда набежавшими облаками, и больничный двор разом растерял все краски. Даже желтые листья, прибитые ночным дождем к асфальту, теперь выглядели грязными, негостеприимно блеклыми.

Антон поежился и посмотрел на Ташу — застегнулась ли. Та шла рядом, сунув руки в задние карманы джинсов, и разглядывала двор с видом путешественника, забредшего в непроходимые неизведанные джунгли, где за каждым углом притаилась опасность. Но пока не выскочила и, оскалив зубы, не набросилась, еще терпимо.

Хорошо, что дочери не передалась материнская нервозность.

Пассажиры высыпали наружу. Кто-то прохаживался вдоль автобуса, разминая затекшие ноги, кто-то стоял кучками и переговаривался.

Троица подростков держалась чуть в стороне. Они о чем-то шептались, постреливая взглядами, проверяя, смотрит ли кто. Затеяли что-то? Тот, который огрызался с Полиной, смачно покуривал, зажав сигарету большим и указательным пальцем, с видом старого уголовника, который провел значительную часть своей непростой жизни там, где чифирят и колют кресты.

Ага, очень убедительно выглядит в сочетании с подростковыми прыщами и лохматой головой.

Заприметив Бориса, дымившего возле водительской двери, Антон махнул ему рукой.

— Ну что там? — спросил водитель, не дожидаясь, пока они подойдут.

— Забрали ее, — ответил Антон. — Хирург сейчас посмотрит, дальше решат. Полина осталась, утрясает детали.

— Ладно, хоть в дороге не поме…, — водитель осекся, заметив неодобрительный Ташин взгляд.

Тяжело выдохнув, Борис зыркнул в сторону, где переминался с ноги на ногу их провожатый. Игорь, кажется. Похоже, провожатый тоже волновался. Или решил новости разузнать, чтобы было, чем вечерком перед женой пощеголять. Мол, сидишь тут, а не в курсе, что было!

Вскоре появилась Ольга.

Шла она быстро, чуть ли не бежала, с прозрачным пакетиком, зажатым в руке и раскачивавшимся при каждом шаге. А в нем…

Шприц, что ли?

— Борис, — начала женщина без обиняков, — давайте отсюда уедем, пожалуйста. Как можно скорее!

Водитель нахмурился.

— Что стряслось-то?

— Да, домой я хочу. Все домой хотят!.. Мне потом от вокзала еще добираться, и так в темноте приедем. Если еще здесь застрянем, вообще неизвестно... Да где ж она?!

Покрутив головой, Ольга наконец нашла, что искала.

Наполовину скрытая лавочкой, в углу двора притаилась старая урна, в народе — «тюльпан». Она и вправду напоминала цветочный бутон, только, как ни странно, более изящный.

В несколько шагов Ольга дошла до урны, снова посмотрела на пакет, потом, резко вытянув руку, разжала пальцы. Пакет упал, что-то звякнуло.

— Вы чего? — удивился Антон.

— У меня свое есть, мне чужого не надо. «Вам положено, вам положено!» — Ольга передернула плечами, передразнивая чей-то, судя по всему, неприятный голос: — И колоть я себе ничего не собираюсь! Особенно свиной!

С этими словами она прошла к автобусу, задев стоявшего на пути Игоря, и, демонстративно топая, забралась внутрь.

Лицо у их провожатого осталось спокойным, но взгляд … Взгляд сделался неодобрительным, только вот непонятно, что именно Игорь не одобрял: то, что его едва не столкнули, как помеху на пути, хотя места было предостаточно, или то, что Ольга выбросила пакет со странным содержимым в урну.

— Права она, пора выдвигаться. Еще часа два — и сумерки полезут, а я трассу в такое время не люблю, — повернувшись к Игорю, Борис окликнул: — Будь другом, подскажи — обратно нам как проще выбраться? Опять через весь город мотылять?

Тот немного подумал.

— Не обязательно. Можно больницу справа объехать, потом по дороге мимо старого корпуса завода и частников. Там дорога тоже к трассе выходит.

— Так какая быстрее?

Игорь опустил взгляд на асфальт под ногами.

— Никакая.

— Которая хотя бы лучше? — водитель нахмурился, почесывая затылок. — Та, что мимо завода, нормальная? Не разбитая?

— Хороших дорог здесь нет, — снова небольшая пауза. — Все плохие.

«Опять какие-то загадки!» — подумал Антон, но не успел ничего спросить, хотя подмывало, потому что из дверей на крыльцо шагнула Полина.

Остановившись, она осмотрелась, игнорируя любопытные взгляды пассажиров. Разговоры смолкли в ожидании хоть каких-то новостей.

Ежась на холоде, Полина спустилась и подошла ближе, поманив Антона рукой.

— Врач ко мне так и не вышел, — она запахнула полы куртки. — Но операция начнется с минуты на минуту, мне сказали, Элину уже готовят… Правда… Я не могу вот так — взять и уехать, оставив ее одну в незнакомом городе. Это неправильно.

— Так для этого больницы и существуют. Элина же не ребенок, рядом врачи, можно позвонить вечером или завтра утром, узнать о ее состоянии. Не вижу смысла вам тут торчать…

И замолчал, припомнив странного санитара, загоготавшего после слов Ольги, да и саму Ольгу, только что выбросившую в урну нечто, явно выданное ей в больнице. Из автобуса она ничего захватить не могла, так как помогала ему с Элиной.

— Пап, — подала голос Таша. Она стояла рядом и, насупившись, слушала взрослых. — А помнишь, когда меня в инфекционку положили?

Антон помнил. Дочери едва исполнилось пять лет. Высокая температура, подозрение на инфекцию, они с Викой до утра просидели на лавочке у больничного корпуса, потому что внутрь их не пустили. С той стороны, где располагались окна палаты, разрыли землю, трубы меняли, не подобраться, даже не постоять и не помахать.

— Я там всю ночь тряслась, — продолжила Таша. — Казалось, что вы меня бросили… Я даже не знала, придете утром или нет, а может, я в той палате навсегда останусь.

Она посмотрела на него своими умными детскими глазами.

— Что, если Элина проснется и увидит, как все уехали? Ей же страшно будет.

— Мы тебя не бросали, — машинально сказал Антон. — Тут совсем другое.

— Ничего не другое! Когда лежишь совсем одна в этой дурацкой палате, все иначе ощущается. Полина, правда, не оставляйте ее!

— Договорились, — улыбнулась Полина. — Один день ничего не изменит. Завтра узнаю, как она, и найду способ добраться до дома. Люди же тут как-то ездят…

Борис принял новость без восторга, буркнул что-то в свои пожеванные усы, но спорить не стал.

Пока Полина ходила за оставленными в салоне курткой и рюкзаком, Антон крутил головой, выискивая Игоря. Хотел напоследок переспросить, что тот все-таки имел в виду, когда говорил про плохие дорогие. Но без толку! Еще минуту назад их провожатый стоял возле автобуса, а теперь исчез.

9

Сперва потянулись склады — длинные коробки с глухими воротами, потом за деревьями показался старый корпус завода из бурого кирпича. За ним начинались редкие частные дома, поставленные далеко друг от друга и окруженные пустыми огородами с голыми яблонями.

Отпускало! Борис понемногу успокаивался.

Еще минут пять, и должны выйти на трассу. Потом можно и газку прибавить. Потеряли время, конечно, но не катастрофа, всякое в дороге произойти может, не дрова же он перевозит, человеков. А с человеками чего только не приключится!

Мотор коротко дернулся. На мгновение машина перестала тянуть, как должна, а потом —ррраз! — и пошла нормально.

Нахмурившись, Борис прислушался. Двигатель вроде работает ровно.

И вот через полминуты снова — автобус дернуло, на этот раз сильнее.

Поползла вниз стрелка тахометра. Из-под пола донеслось неровное урчание, а дальше мотор фыркнул и захлебнулся.

Потерявший тягу автобус покатился по инерции и, проехав еще несколько десятков метров, окончательно заглох.

— Что случилось?

— Почему остановились?

— Задрали со своими остановками!

С невысказанным пожеланием им всем заткнуться Борис включил аварийку.

— Сидим спокойно! Сейчас посмотрю, —поставив машину на ручник, он вышел.

По обе стороны шелестел лес. Заводской забор и домики, казавшиеся нежилыми и брошенными, закончились давно.

— Чего встала?! — пинок по колесу облегчения не принес, только больше выпучились глаза у тех пассажиров, кто прилип к окнам. Что, пришли в зоопарк таращиться на неуклюжего, ничего не умеющего старого моржа?!

Пожевав усы, Борис открыл моторный отсек, принюхался: обычный запах, дым не чувствовался, да и горелой проводки не видно. Ремни, натянутые как положено, не порваны, топливная система выглядит исправной.

Он проверил то, что можно было проверить, не затягивая, потом по второму кругу — на этот раз вдумчиво, с чувством, толком, расстановкой (как любил говаривать Саныч). Надо было себя чем-то занять, потому что в голове стало неожиданно пусто.

В этот момент сзади донесся звук двигателя.

По дороге медленно приближалась машина с весьма узнаваемым длинным капотом и тяжелыми линиями кузова.

«Чайка»! Настоящая черная «Чайка» (рассказать Санычу, он охренеет).

Сам Борис такое ретрочудо в последний раз видел разве что на старых фотографиях да по телевизору, когда, развалившись в любимом кресле, потягивал пиво и хрустел домашними сухарями.

Не сигналя, «Чайка», отражавшая боками редкий свет между деревьями, приблизилась к автобусу, сбросила скорость и по-хозяйски остановилась.

10

«Чайка» стояла, черная и блестящая, как мазут, будто ее только что выгнали из гаража после полировки. Женя поймал себя на жгучем желании: вылезти из автобуса, подойти поближе, заглянуть в салон, провести рукой по сияющей дверной ручке. Вот уж чего-чего, а такое ретро он точно не ожидал встретить в этом «задрищинске».

С заднего сидения «Чайки» вывалилась грузная тетка, лет так за шестьдесят. Не натурально, конечно, вывалилась, образно. Сначала показалась нога, потом обтянутое строгим серым костюмом тело боком протиснулось из низкого салона, рука блеснула кольцом, и, ухватившись за дверцу, тетка с заметным усилием выпрямилась. Казалось, автомобиль нехотя вытолкнул ее наружу.

Увидев ее недовольное круглое лицо, Женя почему-то вспомнил овсяный кисель, который давали в детском саду. Что-то в выражении этого лица было такое же вязкое, с комочками. И главное, прищуренные глаза смотрели без любопытства или удивления, хотя навряд ли местные привыкли, что посреди дороги каждый день застревают междугородние «пазики».

Тетка забралась в автобус с видом «меня вы и ждали». Следом в салон вскочил водитель, растерянно косящийся то на незнакомку, то на пассажиров. Видимо, заранее приготовился отбиваться от новых претензий.

— Гражданочка, вы скандалить? — спросил он настороженно. — Зря-зря. Я сам не понимаю, что произошло. Встали посреди дороги — ни туда ни сюда. Сейчас разберемся.

Та даже бровью не повела.

— Тамара Кузьминична Москвина, — представилась она. — Председатель исполнительного комитета города Свободный.

— Не очень приятно познакомиться, ну да ладно! — коротко хмыкнул сидевший по соседству Пашка и, притянув Алису, стал поглаживать ее плечо. Эти двое иногда вели себя, как дети: жамкались, тискались, нагло игнорируя сидевшего рядом Женю.

— На данный момент ваш транспорт находится внутри установленной границы КОНТУРа, — продолжила Москвина тем же начальственным голосом. — Увы, но самостоятельно покинуть территорию Свободного вам не удастся.

КОНТУР?

«Тупость какая-то», — раздраженно подумал Женя. Прямо название из боевика, где обязательно есть секретный объект, колючая проволока по периметру и военные с автоматами.

Для полного счастья не хватало только прожекторов и вышек по краям леса. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Прыжок — попытка улететь.

Пашка отвлекся от Алисы и пробормотал Жене на ухо:

— Секта, наверное.

Все так и выглядело: странная тетка на древней «Чайке», какой-то КОНТУР с большой буквы, запрещающий покидать город. Женя бы не удивился, втюхай она им духовную литературу о спасении и одинаковые значки на грудь.

— Что значит «не сможете»? — громко спросила Алиса. По ней было видно, что недавнее веселье испарилось. Она выпрямилась, перестала жаться к Пашке и теперь смотрела на Москвину серьезно, даже немного сердито. Такой она нравилась ему гораздо больше.

Когда Алиса хихикала над Пашкиными шуточками, висла у того на плече, позволяя тискать себя у всех на виду, в ней появлялось что-то глуповатое, совсем ей не подходившее. Рядом с ним, таким крутым, она зачем-то старалась казаться проще и глупее, чем была на самом деле.

А сейчас это исчезло. Темные брови чуть сошлись на переносице, взгляд стал внимательным, в нем мелькнуло упрямство. Она слушала и пыталась разобраться, а не ждала очередного повода посмеяться.

Вскочил с места нервный мужик. Пашка еще срифмовал его исковерканное имя «Дэнис» с «пэнис», отчего Алиса вся раскраснелась.

— Да вы, блин, издеваетесь? Мы на трассе должны быть! Да кого! До Тобольска бы уже добрались! — продолжал тот все громче. —Вы кто такая, чтобы нас здесь удерживать?

Мрачно стоявший возле приборной панели водитель подал голос:

— У меня машина заглохла ни с того ни с сего. Лучше бы сказали, где здесь в ваших Тебенях механика найти, а потом несли пургу про волшебные границы.

Салон загудел.

Пулеметной очередью с разных сторон полетели вопросы. Кто-то предложил вызвать милицию. Мужик, сидевший рядом с девочкой, ну тот, что Пашку заткнул, поинтересовался, есть ли в Свободном гостиница, на случай если автобус до ночи не заведется. Кто-то, передразнивая Москвину, спросил: только им нельзя тут ездить, а ей самой все разрешено?

Женя ожидал, что Москвина начнет оправдываться. Или рассердится. Или хотя бы заорет, вроде их химички, Колбы Владимировны. Та вечно вопила, когда класс, забив на ее попытки как-то их успокоить, стоял на ушах.

Но тетка стойко пережидала обрушившееся на нее словесное цунами, сложив руки на необъятной груди, и ни один мало-мальский мускул не дрогнул на ее лице.

«Выдержка у нее, конечно, конская. Если у коней бывает выдержка…»

Такое спокойствие действовало Жене на нервы посильней любых угроз.

Когда гул, наконец, стих, Москвина, приподняв бровь, произнесла:

— Я никого из вас не удерживаю. Но пересекать установленную черту опасно для жизни. И прежде чем кто-нибудь решит проверить мои слова на себе, я обязана предупредить: Свободный окружен установленной границей КОНТУРа. Она не обозначена ни шлагбаумом, ни забором, ни знаками, и увидеть ее вы не сможете. Однако попытка пересечь эту черту представляет прямую угрозу для вашей жизни. Мой вам совет: не испытывайте силу КОНТУРа.

— Бу! — выдохнул Пашка, округлив глаза, и тут же заржал. — Эта бабка могла бы что-то поинтереснее придумать. Нас захватили пришельцы, восстали зомби, не ходите, детки, в Африку гулять…

— Да понятно, что пугает, — согласился Женя. — Только зачем?

— Видать, местное развлечение — стращать приезжих. Кто знает, вдруг у нее магазин сувениров, а мы такие нехорошие мимо проехали, ничего не купили. Сейчас она нам сказочку про смерть расскажет и продаст камешек на веревочке, который от злых духов спасает, у-у-у… Мой дядька такие из Турции привозил. От порчи.

— От сглаза, — поправила его Алиса.

— Один хрен!

— Все, народ, повеселились, и хватит!

С переднего ряда поднялся парень лет тридцати с небольшим. Высокий, светлоглазый, с растрепанными после долгой дороги русыми волосами, торчавшими дыбом. Он одернул черную кожаную куртку и стащил с полки рюкзак.

— Хотите куковать здесь до утра — дело ваше. До трассы сколько? Километра три?

Водитель глянул сквозь стекло на дорогу.

— Около того.

— Вот и отлично. Дойду пешком, поймаю попутку. Все лучше, чем тут сидеть и бред этот слушать. Извиняйте, товарищ начальница, домой сильно хочется.

Вот! Наконец-то кто-то предложил дельную вещь: есть дорога., есть трасса, по трассе ездят машины. Три километра — вообще не расстояние, они с Пашкой летом и дальше шатались просто от нечего делать.

А невидимая смертельная граница, похоже, существовала только в голове у этой «чайковской» тетки.

— Че, рванем за ним? —засуетился Пашка. Он подался вперед, глядя вслед вихрастому парню, пытавшемуся протиснуться мимо Москвиной.

— Ты серьезно? — спросила Алиса.

— А чего? Не Сибирь пешком пересекать.

— Секрет тебе открою, мы и так в Сибири, — заметил Женя.

Пашка посмотрел на него и осклабился:

— Тем более.

— Паш, может, не надо? — Алиса все еще сомневалась. — А если она не просто так говорит?

— Да хорошо трястись! — Он обнял ее за талию. — Ты реально в страшилки еще веришь? Взрослая уже, смотри, какой пердак отрастила!

Жене стало неприятно, когда Пашина ладонь съехала ниже и он сжал Алису за задницу. Алиса дернулась:

— Не смешно.

— Да ладно тебе. Все, погнали! Жэка, ты с нами?

— Это вы со мной, — Женя, закинув рюкзак на плечо, двинулся первым.

— Вот эт я понимаю приключение!

Забавно, но на выходе их тормознула не Москвина, а водитель, уперев ладонь в поручень.

— Ребятки, вы бы не дергались, а? — сказал он. — Дорога дорогой, но места незнакомые. Потом про таких в газетах пишут: последний раз их видели на трассе.

— Не переживайте, дядя, — ответил Пашка с нарочитой развязностью, которая появлялась у него всякий раз, когда кто-то из старших пытался указывать ему, что делать. — Такие, как мы, еще сами по дороге пару потерявшихся найдут и спасут.

Он ухмыльнулся и кивнул в сторону Москвиной.

— А вы тут разбирайтесь со своими дебильными контурами смерти, если нравится слушать, как какая-то мисс Бурплл чушь несет.

— Я обязана предупредить еще раз, — отчеканила та. — Не пересекайте границу.

— А где она? — спросил Женя. — Табличка-то имеется?

— Нет.

— Неплохо устроились!

Врет и не краснеет! Будь здесь опасно, давно бы ментов вызвала да приказала водителю запереть двери и никого не выпускать.

В окно Женя увидел, что вихрастый парень отошел от «пазика» на несколько шагов и теперь стоял у обочины, прикрывая сигарету ладонью, сложенной лодочкой. Завистливый ветер, трепавший русые волосы, раз за разом срывал пламя, но парень упрямо щелкал зажигалкой, словно одним этим хотел показать, что трудностей не боится.

Снова оживился Дэнис-пэнис.

— Мы тоже пойдем. И так времени столько потеряли, пока все тут в спасателей играли. Вставай, Вер. — Он начал стаскивать вещи с полки. — Заодно молодежь одна не попрется. Присмотрим, чтобы не заблудились. Кира! — окликнул он кого-то, застегивая куртку до самого горла.

— Здесь я, чего орать-то!

С кресла через проход нехотя поднялась темноволосая девчонка примерно их с Пашкой возраста. Странно, но до сих пор Женя ее не замечал. Видимо, она все дорогу именно этого и добивалась: забилась к окну, втянула голову, мол, не трогайте меня, идите лесом.

Темные волосы красиво падали на плечи. Все портило недовольное выражение бледного лица с россыпью мелких веснушек. Выражение это ей не шло — кривило губы, вычерчивало складки на лбу.

— Вам, как всегда, больше всех надо, — пробубнила она в сторону Дениса.

— Давай без разговоров. Возьми у матери вторую сумку.

«Походу дочь», — догадался Женя и почувствовал, как в спину его толкает чей-то кулак.

— Жэка, че встал, давай на выход! — поторопил Пашка.

Вслед за нервным семейством Женя, а за ним и друзья, выбрались из автобуса.

Попыхивающий сигаретой вихрастый одобрительно глянул на них.

— Клим, — представился он, когда они поравнялись.

— Пахан.

— Алиса.

Женя назвался последним и протянул руку. Пожатие оказалось по-взрослому весомым, не то что у Пашки, тот любое рукопожатие превращал в соревнование, лишь бы суставы трещали.

Дорога, уходившая вперед между кустами и открывавшимися вдали полями, выглядела настолько обычной, что стало неловко за прежнюю тревогу.

Какая тут смертельная граница?

Малость не повезло разве что с погодой. Пока они парились внутри, небо успело затянуть окончательно. Набухали над полями низкие серые облака, ветер заметно крепчал и все настойчивее лез под куртку. Того и гляди посыплется либо дождь, либо мокрая снежная крупа.

Снега совсем не хотелось. Дождя — тем более.

Но главное: ветер выдул из головы последние опасения.

Идите вы со своим КОНТУРом!

Первым двинулся Клим, они — за ним, следом семенило Денисово семейство, подгоняемые его бесяче жужжащим голосом:

— Кир, ты плетешься, как издохшая кобыла. Поактивней можно?

— Вот девке досталось жить с таким папаней, — Пашка закатил глаза. Хотя молчал бы: его папаня не лучше, тот еще «синяк». Как напьется, всех жизни начинает учить, сына в первую очередь. На днях надрался и рассказывал им с Пашкой, как бизнес нужно делать, а сам безработный, с калыма на калым перебивается. И непонятно, откуда при таком непутевом отце у Пашки всегда деньжата имеются?

Клим вдруг остановился, да так резко, что Женя едва успел затормозить, а то ввинтился бы тому в спину.

— Ты чего?

Клим обернулся. Открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался сухой, царапающий хрип.

Нахмурившись, кашлянул и попробовал еще раз.

Снова только хрип.

Теперь он растерянно провел ладонью по шее, несколько раз сглотнул, как бывает, когда пытаешься протолкнуть кусок хлеба, намертво застрявший в горле.

— Подавился? — спросила Алиса и подошла ближе.

В ответном взгляде мелькнуло настоящее беспокойство.

— Воды, может… — начал Женя.

Но Клим махнул рукой, видимо, еще считая происходящее какой-то дурацкой случайностью, отвернулся и сделал следующий шаг.

Показалось, на правую руку Клима легла тень от набежавшего облака. Кисть стала серой, потеряла всякий цвет на фоне черного рукава куртки.

Только тень не двигалась.

А потом с кончика его большого пальца что-то посыпалось на асфальт.

Очень мелкое, серое.

Пепел?

Опережая их общий вдох, серый налет быстро добрался до запястья, поднялся выше и принялся пожирать предплечье.

И тут закричала Алиса.

От ее голоса Женя вздрогнул и машинально отступил. Только тогда, опустив глаза, он понял, насколько далеко успел зайти следом за Климом. До места, где тот остановился изначально, отмеченного теперь первыми серыми крупинками, оставалось совсем немного. Может, полшага. Может, меньше.

В следующую секунду кто-то сзади вцепился в его куртку и рванул с такой силой, что воротом больно перетянуло горло. Женя потерял равновесие и, отлетев назад, с трудом устоял на ногах.

— Куда лезешь, а?!

Пашка.

Дружбан с первого класса.

Ошалело хлопая глазами, Женя еще не до конца понимал, что происходит. Пашка держал его за куртку обеими руками и сам выглядел так, каким Женя прежде никогда его не видел: ни ухмылки, ни показной развязности, лицо белое, прямо лист бумаги, глаза с полтинник.

В метре от них Клим продолжал рассыпаться.

Серость добралась до плеча и не мешкая поползла дальше, через ключицу — к груди. Взгляд Клима заметался еще сильней, но остальное тело уже не слушалось: ноги подламывались, обувь скребла по асфальту, а там, где секунду назад были штанины и кожа, осыпался пепел.

Все происходило слишком быстро и при этом как-то по-дурацки буднично. Никакой вспышки, никакого тебе взрыва, ничего, что видишь по телевизору и в кинотеатрах. Просто человек исчезал, растворялся прямо перед ними, слой за слоем превращаясь в серую взвесь.

Догорела секунда — и Клима не стало.

На его месте еще висело небольшое белесое облако. Потом налетел ветер, подхватил пыль и потащил ее вдоль обочины, через пожухлую траву и мелкие камни.

Рюкзак тяжело шлепнулся на асфальт. В рюкзаке этом — совсем непримечательном — наверняка лежали банальные вещи: бутылка воды, сигареты, документы, запасная футболка. Теперь никому не нужные.

Потому что самого Клима больше не было.

— Срань, срань, срань! — заорал Пашка. — У меня че, глюки?

Прячась, Алиса уткнулась ему в плечо. От пережитого ужаса ее трясло, ходили ходуном плечи.

Кто-то — скорее всего, тихая и покладистая Денисова жена — протяжно завыл, звук этот наждачкой заскрежетал в ушах.

Сзади послышался топот. Обернувшись, Женя увидел, как к ним бежит водитель, матерясь на ходу и размахивая руками в надежде хоть как-то помочь.

— Стоять!

Хлыстом ударил голос Москвиной, жестко, без прежней размеренности. Даже водитель остановился, тяжело дыша и уставившись вперед.

— Ни шага дальше, — приказала она, выкатываясь из «пазика». — К границе не подходите.

— Там человек! — рявкнул Борис. — Вы что, не видите?

— Это вы не видите! — резко оборвала его Москвина. — Нет там уже никакого человека. Полезете следом — КОНТУР сотрет и вас. Теперь дошло до всех, что я тут не шутки шутила? Или обязательно надо голову в пекло сунуть, прежде чем до этой головы начнет доходить? Я вас предупреждала! За руки вас хватать и держать? Нет, тут вам не детский сад, не ясельная группа. Каждый сам решает. Вот этот... он решил.

Скользнув взглядом по побледневшим лицам, Москвина хмуро зыркнула на скулящую Веру.

— Ничего нового! Не до всех сразу доходит. И после вас, боюсь, будут такие же. Не вы первые, не вы последние.

11

Полина шла меж одинаковых серых пятиэтажек и никак не могла вспомнить, зачем вышла на улицу.

Двор затопило туманом. Молочно-белый, он лежал низко, скрывал бордюры, пороги подъездов, песочницу на детской площадке. От влажного воздуха волосы у висков моментально отсырели.

Сначала Полина решила, что вдоль домов выстроились очереди.

Люди — мужчины, женщины, старики, дети — стояли у стен через равные промежутки, лицом к серому бетону, так близко, что некоторые упирались в него лбами. Никто не разговаривал, не переминался с ноги на ногу.

Вот женщина в домашнем халате, наброшенном прямо поверх ночной сорочки, вот мальчуган в рубашке и шортиках, чуть дальше старик, вцепившийся в кривую палку вместо трости.

Хотелось окликнут их, спросить, что с ними, но внутри разрастался страх: а если ответы эти ей ой как не понравятся…

Посреди тротуара кто-то бросил куклу, и та лежала, раскинув пластмассовые руки и уставившись в небо немигающими глазами. Такую чуть наклони, и она заладит: «Мама, мама, мама».

Только Полина взглянула на нее, как кукольные глаза распахнулись, но вместо «мамканья» донеслось совсем иное:

— Не смотри-и-и-и назад! Не смотри-и-и-и назад!

Глупость какая-то! Не может кукла такое сказать, им на фабрике вставляют внутрь передатчик крошечный, неужели там будут подобную ерунду записывать?

Туман становился гуще, слизывал дома этаж за этажом, сначала хрустел окнами, растворяя стекла в молочной белизне, потом чавкал целыми подъездами, заглатывая лестницы, козырьки и двери. Где-то вдалеке, на соседней улице, надрывно и безнадежно выла собака.

А потом за спиной возник звук, едва-едва слышный. Тихий, ритмичный шорох.

Шаг. Тишина. Шурх. Шаг. Шурх.

Казалось, кто-то шел за ней, слегка отставая, и старательно попадал в такт, прячась за ритмом ее подошв. Полина резко остановилась. Звук оборвался мгновением позже — с крошечной, еле незаметной задержкой.

«Иди, не оглядывайся! Иди даль…», — мысль захлебнулась. Позади, за спиной точно кто-то был.

Полина не выдержала. И обернулась.

Люди больше не стояли лицом к стене. Теперь все они смотрели на нее. Десятки неподвижных лиц проступали из тумана одно за другим, возникая из белесой мглы все ближе и ближе. На месте глаз темнели глубокие провалы, и из них текли густые чернила. Марая щеки, капали с подбородков, растекались по воротникам, детским курткам, белым блузкам, оставляли на ткани расползающиеся черные пятна.

Всматриваясь в эти слепые, перепачканные тьмой лица, Полина попятилась.

И тут все они разом закричали!

— Ну, помогите же!

Полина вздрогнула и проснулась.

Стемнело. За окном зажглись фонари. Полина сидела на жестком стуле в закутке справа от гардероба, неудобно привалившись плечом к стене. Спросонья не могла понять, где находится. Перед глазами еще прыгали черные лица, сердце билось, загнанное, как после бега.

У стойки регистратуры топталась девушка в простом платье, шерстяной кофте и поношенных туфлях, переминаясь с ноги на ногу и то и дело поглядывая на окошко. Одну руку она держала возле груди. Даже с места, где сидела Полина, было видно, что запястье покраснело и заметно раздулось.

— Я же говорю, пальцами уже сложно шевелить, — голос у нее дрожал. — Вы хотя бы посмотрите… Пожалуйста… Я же местная.

— Фамилия?

— Быкова.

— Билет ваш можно?

— Да, да, сейчас.

Кое-как девушка достала из кармана кофты картонную книжечку с красной обложкой и, стараясь лишний раз не шевелить распухшим запястьем, протянула ее.

Регистраторша раскрыла книжечку, придвинув ее под свет настольной лампы, нашла нужную страницу и тут же возмутилась:

— Быкова, имейте совесть! У вас пять процентов! И еще пришли тут права качать. Вам с таким Показателем даже витаминку С выдавать запрещено, не то что врача беспокоить.

Полина решила, что ослышалась.

Пять процентов?

Наверняка женщина сейчас объяснит, назовет какое-то нарушение, проступок или просто задолженность — хоть что-нибудь, имеющее отношение к тому, почему пациентке отказали. Но регистраторша захлопнула красную книжечку и вытолкнула ее обратно.

Девушка, замешкавшись, забрала билет.

— Совсем-совсем никак? — спросила она без всякой надежды.

— Правила я, что ли, писала? Сказано нельзя — значит, нельзя. Поднимете Показатель, тогда и приходите.

Не сказав больше ни слова, девушка спрятала билет обратно в карман и побрела к выходу. Больную руку она по-прежнему баюкала у груди, слегка отставив от тела. У дверей бедняжка на секунду задержалась, явно надеясь, что передумают, окликнут, но за стойкой уже безразлично шелестели бумагами.

Полина смотрела ей вслед, чувствуя, как раздражение перерастает в злость.

«Я сейчас выясню, что за «показатель» тут у них, раз могут вот так запросто послать!»

— Полина?

Из коридора к ней вышел мужчина лет пятидесяти в белом помятом халате с таким же помятым от усталости лицом.

— Вы с Золотаревой приехали?

— Да. — Она поднялась и шагнула к нему. — Как она? Как операция?

— Плод не спасли, но на это никто и не рассчитывал, — сказал врач без лишних предисловий. — А вот самой пациентке сейчас ничего не угрожает, состояние стабильное.

— Можно к ней? — спросила Полина. — Хотя бы на минуту. Я не буду мешать, просто хочу, чтобы, когда она придет в себя, рядом был кто-то из знакомых.

Врач покачал головой.

— Сегодня точно нет. Она после наркоза под капельницей, давление пока наблюдаем. Сейчас ей нужен не разговор и не компания, а несколько часов покоя. Пусть организм придет в норму.

— Да я не помешаю, — попыталась Полина.

— За ней присмотрят, не волнуйтесь. Себя тоже поберегите. А вот завтра часов в восемь приходите, — выражение его лица чуть смягчилось. — Будет состояние таким же стабильным, я вас пущу. И пожалуй действительно будет лучше, если эту новость она переживет не одна.

— Никуда я не пойду, — заявила Полина гораздо тверже. — Останусь здесь до утра, что хотите, делайте!

— Конечно, останетесь. Только не в больнице.

— Вы что, выгоните меня? Хорошо, на лавочке посижу.

— Вот удумали, на лавочке… Вас еще лечи потом …

— Семен Львович, не удивляйтесь, они ж по Восполнению, — влезла регистраторша.

Под потолком, перебивая, женским голосом заговорил старый громкоговоритель, до этого еле незаметный среди беленых стен:

— Гражданку Скворцову просят срочно пройти на центральную площадь. Потребуется медицинская помощь. Повторяю: гражданку Скворцову просят срочно пройти на центральную площадь.

Полина медленно подняла голову.

— Это еще что?

— Судя по предписанию, ничего тяжелого, — врач каким-то образом переместился к стойке и разглядывал небольшую карточку из серой плотной бумаги. — Первая помощь на месте. Справитесь?

Полина посмотрела на карточку.

— У вас в штате гадалка работает?

Слишком уж многое за последние часы здесь происходило «заранее»: Элину ждали, для Ольги приготовили лекарство, теперь еще и этот «вызов».

Врач внимательно на нее посмотрел.

— Гадалки нам ни к чему, мы подобной мерзостью не занимаемся. А что касается КОНТУРа, то да, он обо всем заботится. Если есть сомнения, что дойдете самостоятельно, могу попросить Власа вас проводить.

— Нет уж, без психов обойдусь! — и, направившись к дверям, вдруг вспомнила: — А помощь я чем оказывать должна — силой мысли? Или ваш КОНТУР заодно бинты с антисептиком в воздухе материализует? Мне хотя бы аптечка нужна.

12

Солнце спустилось к лесу, когда они, наконец, добрались до площади.

Шли от заглохшего автобуса вроде недолго, однако после того, что произошло на границе, путь показался куда длиннее. Черная «Чайка» умотала сразу, едва Москвина убедилась, что пассажиры двинулись следом.

Теперь они шли кучкой по незнакомой улице, время от времени оглядываясь назад, и едва разговаривали. Даже подростки, обычно не молчавшие дольше пары минут, куда-то растеряли весь свой задор. Неудивительно, они были в двух шагах от…

От чего?

Было приятно ощущать Ташину руку в своей.

Радовало, что, когда вихрастый парень направился в сторону трассы, Таша копалась в рюкзачке, ища любимую кассету для плеера, и поэтому так и не увидела, как он, размахивая руками, осыпался пеплом.

А вот Антон видел все.

Правда, через лобовое стекло, издалека, поэтому мозг до сих пор пытался договориться с ним по-хорошему: ничего в реальности не случилось, показали кино с дурацкими спецэффектами, снятое бездарным режиссером, переборщившим с наркотой. Сейчас пойдут титры, включится реклама, и выяснится, что он задремал в автобусе и вся эта чушь ему приснилась.

Не получалось!

От воспоминаний до сих пор сводило желудок. Только бы не вывернуло посреди дороги у всех на виду…

Они как раз обходили корпус больницы.

— Пап, ты чего? — спросила она, заглядывая ему в лицо.

— Да так… Не замерзла?

— У меня толстовка теплая, забыл? Кстати, связь не появилась?

Антон проверил и помотал головой.

Площадь открылась за последним поворотом — широкая, практически квадратная, обрамленная тесно подступавшими пятиэтажками и вытянувшимися общественными зданиями.

В самом центре на высоком угловатом постаменте возвышалась бронзовая фигура мужчины в длинном пальто. Одну руку он вскинул к небу и держал на раскрытой ладони шар, увенчанный расходящимися во все стороны лучами.

Вокруг памятника собрались местные, человек тридцать.

Чуть в стороне выстроили детей и младших подростков: мальчишки в одинаковых коричневых куртках и брюках, девочки в юбках и белых гольфах до колена.

Холод такой, а они детей морозят ради показушности!

Каждый из детей держал в руке по воздушному шарику. Белые и красные, те рвались к облакам, сквозь которые еще пробивались последние лучи.

Перед детьми хлопотала пухленькая розовощекая женщина в излишне нарядном для буднего дня платье. Чего стоил накрахмаленный белоснежный воротничок! Сверху она накинула светлую кофту, но та постоянно съезжала с одного плеча, и женщина без конца поправляла ее, подхватывая ускользавший край и не переставая при этом улыбаться.

Увидев прибывших, женщина буквально расцвела:

— А вот и наши гости! Проходите, проходите, не стесняйтесь! Любочка я, Любовь Сергеевна, но все зовут Любочкой.

Она восторженно тараторила, будто все они приехали по путевке, сейчас им покажут достопримечательности, а потом отведут в столовую на котлету с пюре и томатной подливкой.

— Вам повезло попасть в наш замечательный город. Я бы сказала, в особенный город! И строился он для свободных граждан новой формации, для людей будущего, избавившиеся от старых страхов, заблуждений и всего того, что веками мешало человеку двигаться вперед.

«Прощайте старые страхи, привет, новые!»

Антону вспомнился школьный музей с обязательной экскурсией перед первым мая. Пожилая историчка с такой же прыткостью объясняла, что каждая витрина имеет огромное историческое значение и трогать ничего нельзя, убери, Ковалев, свои руки, привыкли все лапать.

Любочка тем временем повернулась к центральной скульптуре.

— Перед вами памятник Новому Свободному Человеку. Человек этот — Человек труда, разума и общественной пользы — отринул предрассудки и религиозную ересь, избавился от пережитков прошлого!

Закат ложился на бронзу медным светом, обводя сияющей кромкой острые скулы и задранный подбородок.

Рядом с такой громадиной невольно ощутишь себя ничтожным, мелким, ничего не значащим.

Тут Антон заметил и другие статуи. Не бронзовые, гипсовые, да и по высоте гораздо меньше, расставленные на отдельных пьедесталах по периметру площади. Если верно сосчитал в сгущающихся сумерках, всего десять.

Ближайшими к нему оказались мать с ребенком, тянущим руки к бронзовому шару и мускулистый рабочий с молотом. На противоположной стороне застыла женщина с серпом, слева от нее гипсовая девочка-школьница прижимала к губам горн.

Были и другие, но при таком освещении хрен разглядишь!

Стоило Антону подумать, что не помешал бы свет, как фонари вокруг зданий дружно вспыхнули.

Теперь он мог разглядеть гипсовые лица, грубые, вылепленные без особой заботы о сходстве с живыми людьми.

Ночью он бы через эту площадь не ходил. По крайней мере, без веской причины…

Любочка оглушительно хлопнула в ладоши. Видимо, это был своего рода сигнал, потому что скучающий в ожидании хор весь подобрался, как один, втянул воздух и запел:

— Здесь ребята мечтают о звездах в ночи,

Здесь девчата поют вечерком.

Здесь у солнца всегда золотые лучи.

Жизнь проносится здесь с ветерком!

Дети пели самозабвенно, к припеву разошлись и орали уже вовсю.

— Наш город Свободный — здесь мысли полет —

Наш разум народный к счастью нас всех поведет,

Вперед к горизонту, сквозь годы и даль.

Свободный — навеки! Свободный — вставай!

От особо сильного порыва ветра шарики заметались над головами школьников, ударяясь друг о друга. Один выскользнул из руки маленького мальчика, не удержавшего скользкую от волнения нитку, а следом другой сорвался у девочки в третьем ряду. Два красных пятнышка стремительно уменьшались на фоне сереющего неба, дрожа и теряясь в высоте, пока ветер не унес их за крыши.

Хор не сбился, обещая всем, что в Свободном никто не будет одинок. Закончился гимн на высокой ноте, и наступившая тишина оглушила.

— Браво! — Любочка зааплодировала, ее поддержали местные и даже кто-то из пассажиров. — Браво Свободному!

— Теперь о порядке проживания, — раздался знакомый голос.

И когда Москвина успела подойти?

Еще минуту назад возле памятника хозяйничала Любочка, а теперь перед всеми стояла председатель исполкома. Серый пиджак она сменила на вишнево-бардовый, с приколотой золотой брошью в виде оливковой ветви.

— Прошу слушать внимательно! То, что я сейчас объясню, касается каждого из вас. И желательно все запомнить с первого раза, чтобы впоследствии не возникало недоразумений.

Рядом с ней держались двое мужчин. Один — пожилой, сутуловатый, с редкими седыми волосами, зачесанными вперед, — прижимал к боку потертую кожаную папку и время от времени поглядывал на начальницу, внимая каждому слову. Второй совсем молодой, лет двадцати трех, в аккуратно застегнутом двубортном пиджаке, стоя чуть поодаль и держа руки за спиной, рассматривал собравшихся через прищур голубых глаз.

— Каждое утро, — сказала Москвина, — через городскую сеть громкоговорителей, а также через радиоприемники, установленные в жилых помещениях, объявляется общее предписание на текущие сутки. Оно обязательно для всех граждан Свободного и для всех лиц, временно находящихся на территории города. То есть, с завтрашнего дня, и для вас.

Холодно, по-хозяйски она скользнула взглядом по лицам пассажиров.

— Кроме того, каждое утро проверяйте свои почтовые ящики. Там может находиться индивидуальное предписание. Оно адресуется конкретному человеку и, соответственно, обязательно только для него. Если такое предписание получено, ознакомиться с ним следует незамедлительно. Делать вид, что вы его не заметили, бессмысленно.

— И кто это нас обязал? — выступил Денис. — На каком основании вообще…

— С вопросами пока повременим. Сейчас вы слушаете, я объясняю.

Поразительно, но Денис заткнулся. Стих, как майский ливень.

Москвина кивком головы отправила молодого помощника раздавать конверты, которые до того момента он прятал за спиной.

— Каждому из вас за счет города предоставляется жилье с полным обеспечением, — продолжила начальница. — В конверте вы найдете адрес, ключи от квартиры, карту Свободного с названиями улиц и основными учреждениями, чтобы первое время не заблудиться, а также личный билет.

— А что за билет? — уточнила слегка сутулая женщина с раскосыми глазами.

Сауле, кажется.

— Документ установленного образца. Носить его желательно при себе. В дальнейшем вы поймете, для чего он необходим.

Конверт почему-то вручили Таше. Та, пожав плечами, передала его Антону, мол, смотри сам, ты взрослый, тебе и разбираться.

Разорвав край конверта, Антон вытряхнул содержимое на ладонь. Первым звякнуло металлическое кольцо с двумя одинаковыми ключами и брелоками с указанием улицы, номер дома и квартиры. Следом выскользнула сложенная вчетверо карта города, а за ней — две маленькие книжечки в темно-красных картонных обложках.

Раскрыв одну, Антон увидел лишь пустые страницы, разлинованные на графы: фамилия, имя, адрес, еще несколько непонятных пунктов, оставленных незаполненными и разделенных тонкими печатными линиями.

Паспорт что ли?

Похоже на то, но в паспорте фото, печати, номер на каждой странице. А тут ничего, пусто.

— Нас вместе поселите, — подал голос Паша, старший из подростков, до этого переминавшийся рядом с притихшими друзьями. — Свои держатся своих. Я хотя бы Алиску с Жэкой знаю, даром, что ли, с первого класса вместе. А остальным доверия нету.

Молодой помощник Москвиной еще вручал конверт Сауле и ее долговязому сыну, и начальница опередила его.

— Ваше размещение уже определено, — произнесла она деловым тоном. — КОНТУР подселяет вас к Инне Гусаровой. Она заведует школьной столовой, живет одна, квартира позволяет принять вас без стеснения. Условия нормальные, питанием вас также обеспечат.

— Если что нам кашки-малашки не прокатят, — заартачился Паша.

— Инна Павловна — квалифицированный повар. Голодными не останетесь, но и привередничать не советую.

— Пожрать — это мы за здрасьте… Че ты там завис? Наш же! — увидев протянутый помощником конверт, Паша тут же рванул его на себя. Парень в двубортном пиджаке еле успел разжать пальцы. —Че вылупился? Иди, дальше раздавай! Вылупился он…

Человек в пиджаке пригвоздил его взглядом. На секунду Антону показалось, что сейчас помощник все-таки ответит, однако тот лишь коротко кивнул и отвернулся, решив, видимо, не устраивать сцену перед начальством.

— Павел, — позвала Москвина.

Паша полез было пальцем под край конверта, но остановился.

— Че?

— В Свободном принято разговаривать с людьми вежливо. Особенно с теми, кто выполняет свои обязанности. Рекомендую привыкать к этому с самого начала.

Голос не повысила ни на полтона, но ухмыляться парень перестал.

— Да я че… Я нормально.

— Вот и хорошо.

— Эй, Тамара Как-вас-там, на кой мне сдалась ваша квартира! — возмутился Борис, проигнорировав ее слова про вежливость. — У меня автобус казенный стоит черт знает где, на дороге! Я за него головой отвечаю, между прочим. Я потом, как Санычу объясню, куда машина делась?

— Борис Петрович, никто не заставляет вас пользоваться предоставленным жильем. Квартира закреплена за вами, хотите вы того или нет, а ночевать можете там, где сочтете нужным.

— А автобус? — упрямо повторил он.

— Останется на месте. Если для вас это настолько принципиально, — Москвина смахнула какую-то крошку с лацкана парадного пиджака, — возвращайтесь и ночуйте в салоне. Вас никто удерживать не станет. Вы свободны, как и любой житель или гость города. К тому же…

Закончить фразу начальница не успела.

Девочка — одна из хористок — качнулась, лицо у нее побелело, и под общий вздох она рухнула прямо на плитку. Антон не сразу понял, откуда кровь, быстро проступившая на рукаве, но потом дошло: падая, девочка напоролась предплечьем на торчавший под углом металлический край ограждения вокруг отцветшей клумбы.

— Врача! — переполошилась Вера. — Позовите врача!

И тогда со стороны улицы послышался знакомый голос:

— Пропустите! Дайте пройти!

Антон обернулся.

Через толпу пробиралась Полина, держа в одной руке железный медицинский ящик.

— Полина! — Таша заметно оживилась. — Мы тут!

Впрочем, Полина ее не услышала. Она опустилась на корточки возле девочки и принялась помогать.

Работала быстро, без суеты, двигаясь уверенно и будто и не было столпившихся вокруг зевак.

Поднесла к носу ватку с нашатырем, дождалась, пока девочка дернется, закашляется и откроет глаза, потом занялась рукой. Порез оказался неглубоким, но кровь шла довольно сильно, поэтому Полина промыла рану, обработала антисептиком и туго наложила бинт.

Закончив, она велела девочке спокойно посидеть и только после этого подняла голову.

И увидела Антона.

— А вы здесь что делаете? — Полина с нарастающим удивлением оглядела всех. — Что случилось?

— Вот эта, — Денис мотнул головой в сторону Москвиной, — решила, что тут царица всея Руси: выезд запретила, еще и угрожает. Ничего, допрыгаетесь. Я потом с каждого по отдельности спрошу, через суд будете объяснять, кто вам вообще дал право людей запирать. Черт… У меня же завтра встреча по делу Кряжко! Я теперь туда как попаду, телепортируюсь? Вам-то, конечно, плевать, а человек второй месяц ни за что сидит, между прочим. Все коту под сральник из-за ваших порядков!

Последнюю фразу он выплюнул Москвиной в лицо.

Не слушая Денисовых истерик, Полина задержала взгляд на Антоне. Всего на секунду, но, видимо, выражения его лица хватило, чтобы она больше ничего не спрашивала и, лишь едва заметно кивнув, поднялась. После этого повернулась к Москвиной.

— Значит, это вы здесь главная?

— Москвина. Тамара Кузьминична, — спокойно представилась та. — А вы, я полагаю, Полина Скворцова.

— Не нужно скромничать. Вы не полагаете, вы знаете. У вас тут, похоже, вообще все все знают.

— Вы о чем?

— Меня отправили сюда раньше, чем девочка упала и поранилась.

На площади загустела тишина. Даже Денис, до этого кипевший от возмущения, осекся.

Любочка между тем вдруг вспомнила о детях. Захлопала в ладоши, зашептала что-то старшим и начала уводить хористов в сторону длинного двухэтажного здания у края площади.

Коричневые курточки потянулись цепочкой, однако несколько детей все равно оглядывались на взрослых, явно не желая пропустить самое интересное.

— Меня направили из больницы, — продолжила Полина. — Но как же там узнали, что потребуется помощь? Чудо? Не надо делать вид, что это совпадение! Вам девочку вообще не жалко? Что вы ей пообещали, чтобы она в нужный момент обморок изобразила?

Наклонившись к хористке, Полина мягко взяла ее за здоровую ладонь.

— Как тебя зовут?

— Света.

— Света, скажи, не бойся. Они тебе угрожали? Напугали, что сделают что-то плохое, если ты им не подыграешь?

— Не трогайте меня! — пробормотала та и, поморщившись, поднялась на ноги. — Я, чтоб вы знали, первый раз с хором выступаю. Народу столько собралось… Я переволновалась просто. А вы взялись неизвестно что придумывать.

Она обиженно поправила юбку и повернулась к Москвиной:

— Тамара Кузьминична, можно я к нашим пойду?

— Конечно, Светлана, иди, — ответила Москвина, и голос у нее стал неожиданно вкрадчивым. — И завтра, пожалуй, побудь дома. Руку подлечишь, отдохнешь. Нечего с утра в школу шастать.

Лицо Светы просветлело.

— Правда? Устьянова помрет от зависти!

— Светлана! Выбирай выражения!

— Все-все.

Девочка даже сумела улыбнуться и поковыляла за остальными.

Сочтя неприятный эпизод исчерпанным, Москвина взяла у молодого помощника последний конверт и протянула Полине:

— Здесь ключи и необходимые документы. Вам выделена однокомнатная квартира. Небольшая, но, думаю, вполне удобная.

— Я возвращаюсь в больницу.

— Не сегодня.

— Что значит «не сегодня»?

— Посещения закончены. Пациентка после операции, ей необходим покой. Завтра утром и увидитесь. А отвечая на ваши беспочвенные обвинения, скажу: КОНТУР заботится о каждом, кто здесь живет или оказался в пределах города.

— Заботится?

Москвина выдержала ее взгляд.

— Вы меня услышали, не так ли?

— Не думаете, что это был какой-то газ? Распылили в воздухе — и привет.

Площадь опустела.

Натянув капюшон поверх наушников, Таша сидела на краю деревянной скамейки и, слушая плеер, мерно покачивала ногой. Иногда носок кроссовки задевал асфальт, отбивая бодрый ритм.

Антон, разговаривавший с Полиной в нескольких шагах, то и дело поглядывал в сторону дочери, не желая упускать ту из виду.

Вел себя глупо? Возможно…

Таша сидела совсем рядом, никуда не собиралась, да и площадь, улитая светом фонарей, просматривалась насквозь.

Но стоило хоть на миг отвести взгляд в сторону, как воображение услужливо подсовывало мрачные картинки, одна страшнее другой.

Пассажиры, сбившись в небольшие группки, к тому времени разошлись по выданным адресам. Сработало негласное правило — мы, «пазиковские», держимся вместе, а то мало ли чего ждать от «чужих».

И только Борис утопал обратно к автобусу, решив, по его словам, «казенное имущество этим психам без присмотра не оставлять».

О том, что стало с Климом, Антон Полине уже рассказал. Та сначала не поняла, о ком речь, а потом ахнула: это же он сообщил им с водителем о повороте на Свободный.

Говоря, Антон все время ловил себя на желании смягчить детали, подобрать подходящие слова, однако в итоге выдал все как есть, без утаек и прикрас.

— Хорошо, допустим, вы правы, и всему виной какое-то химическое вещество, — продолжила его мысль Полина. — Газ, аэрозоль, что угодно. Я сейчас не про то, существует ли в принципе газ такой силы, чтобы человек… — она запнулась, подбирая слова, — чтобы от человека за несколько секунд ничего не осталось. Допустим, существует. Но тогда, почему никто другой не пострадал? Вы ведь находились рядом.

— Может, потому что мы из автобуса не выходили?... Хотя… Подростки с этой нервной семейкой снаружи находились, совсем рядом. Один из троицы исчезнувшему чуть в спину не уткнулся. И ничего – жив!

— Тогда что это за газ такой, что умеет выбирать одного конкретного человека и обходить остальных? К тому же ветер никто не отменял, — Полина постучала пальцем по подбородку, продолжая рассуждать вслух. — Можно подумать в сторону ожога. Очень сильного химического ожога. Но он разрушает ткани, а не превращает человека в сухую пыль за пару секунд. И опять же — одежда. Она осталась?

— Куртка, джинсы, ботинки — все развалилось на кусочки вместе с ним. Остался только рюкзак. До сих пор там лежит… Наверное…

Помолчали.

Обхватив себя руками, Полина хмуро смотрела на одну из гипсовых статуй, расставленных по краю площади, — женщину с серпом, застывшую в слишком прямой, торжественной позе.

Как и раньше, Антон был убежден: в белесом лице с грубо вылепленными чертами не наблюдалось ничего живого.

— Не вяжется, — наконец произнесла Полина. — Предположим, что воздействие уничтожает органику. Тогда почему вместе с Климом исчезли обувь и одежда? А если оно разрушает все подряд, без разбора, тогда почему рюкзак остался нетронутым? По идее, с ним должно было произойти то же самое.

Антон почесал щеку, чувствуя себя школьником, которого внезапно вызвали к доске по нелюбимому предмету.

— В химии я, прямо скажем, не силен. Я ее в школе через раз посещал, меня футбол интересовал куда больше всех этих формул, пробирок и «аш-два-о». — Он помолчал, еще раз прокручивая в памяти случившееся. — А если мы вообще не с того конца думаем? Может, никто там на самом деле не рассыпался. Галлюцинация какая-нибудь. Газ, наркотик, еще что-то, отчего всем нам приглючилось одно и то же.

— Невероятно сложная галлюцинация получается. Несколько человек видят Клима, слышат его, идут рядом с ним, а потом единовременно наблюдают одинаковую картину, точь-в-точь. Верим? Допустим… Но тогда галлюцинация началась гораздо раньше: десяток людей разом попадают в один и тот же город, разговаривают с одними и теми же людьми... А это, Антон, невозможно! — Полина покачала головой. — И главное, если Клим никуда не исчезал и все это вам… нам… просто привиделось, то где он сейчас?

Она вдруг устало провела ладонью по лицу.

— Ох, Антон, простите, — вид у нее был растерянный. — Я веду себя как последняя идиотка. Вы предлагаете хоть какие-то варианты, а я стою и препарирую, придираюсь к мелочам, словно у самой в запасе припрятана добротная версия. А у меня ничего нет. Вообще ничего. В голове пусто!

— Бросьте, вы-то уж точно ни при чем, — Антон криво усмехнулся. — А если хотите знать, что меня реально бесит, я скажу!

Веселого в этой усмешке не было ни грамма. Наоборот, чем дольше он обо всем думал, тем сильнее внутри поднималась злость, пусть пока и приглушенная усталостью.

— Да, мы с вами мало, что понимаем. Но мы хотя бы пытаемся. А они, эти сра… Простите, эти свободные горожане, все прекрасно понимают и притом нагло называют свои драные правила «заботой». Москвина… Вытащилась с таким видом, будто нам страшно повезло, и льет в уши: КОНТУР о вас позаботится, КОНТУР все предусмотрит. Квартиры нам выделили, ключики раздали, красные книжечки, даже карту сунули, чтобы, не дай Бог, не потерялись. Прямо санаторий какой-то. Осталось пожелать приятного отдыха.

Бросив взгляд на Ташу и убедившись, что наушники по-прежнему на месте, он понизил голос.

— О Климе она так не заботилась, даже жопу свою необъятную из автобуса вытащила, только когда он…

Махнув рукой, Антон замолчал и уставился вдаль.

В окнах горел свет — где-то яично-желтый, где-то холодный, почти белый.

За занавесками мелькали тени, кто-то проходил из комнаты в комнату, на одной из кухонь над столом склонилась женщина, скорее всего, ужин готовила.

Обычная вечерняя жизнь, со стороны пугающе мирная. И Антон вдруг поймал себя на нелепой мысли: а они вообще здесь счастливы?

Эти люди годами просыпаются в одном и том же городе, ходят на работу, растят детей, отмечают дни рождения, ссорятся, мирятся — и при этом знают, что за невидимую черту нельзя сделать ни шагу.

Можно ли привыкнуть к такому настолько, чтобы перестать чувствовать себя взаперти?

— До утра мы все равно ничего толком не выясним, — подала голос Полина. И наверное увидела в его взгляде что-то резкое, потому что поторопилась сказать: — Вы злитесь, я понимаю. Я сама сейчас на взводе. Но геройствовать или устраивать революцию — плохая идея. Чтобы поставить диагноз, нужно сначала изучить симптомы, а иначе начнешь лечить наугад и сделаешь только хуже.

Пришлось согласиться. Да, все внутри по-прежнему рвалось: хотелось, не оглядываясь, схватить Ташу за руку, отыскать машину, мотоцикл, да хоть велосипед — и уехать из Свободного, послав Москвину с ее КОНУТРом в дупло.

Но куда уехать? Прямо сквозь границу?

Рискнуть собственной дочерью? Увидеть, как ее лицо, еще секунду назад живое, смеющееся, полное личных маленьких тайн и огромных планов, осыпается сухим пеплом?

Нет.

Не будь Таша рядом, он мог бы прыгать через границу козликом. Но она была здесь, рядом, а значит, рисковать вслепую Антон не имел права.

— То есть, говоря вашим языком, пока наблюдаем больного?

— Пока, да, ничего другого не остается. Вот только, похоже, больной у нас весь город... Утром я первым делом пойду в больницу к Элине. Может удастся с кем из персонала поговорить. Кстати, вспомнила! Регистраторша все время упоминала какое-то Восполнение. Надо бы узнать, что это такое…

В голове у Антона уже прокручивался собственный список.

— А я пообщаюсь с местными. С теми, кто не ходит строем за Москвиной. И Игоря надо бы найти, ну, того мужика, который показывал дорогу к больнице. Он явно знает больше, чем говорит. А, еще! — добавил Антон, помедлив, — Если кто-то из нас узнает что-то новое, даже если на первый взгляд это покажется полной белибердой, сразу говорит другому. Без всяких «потом», «не хотел зазря пугать».

Посмотрев чуть внимательнее, Полина протянула ладонь. Он пожал.

— Договорились, — она задержала руку еще на мгновение. — И давай перейдем на «ты»? А то стоим, выкаем, как два пенсионера в очереди к терапевту.

— Согласен.

Со скамейки донесся нарочито тяжелый вздох.

Антон скосил глаза.

Таша больше не покачивала ногой в такт музыке. Наушники болтались на шее, плеер с раскрытым подкассетником лежал на коленях. Саму кассету она вертела в руках с таким видом, с каким ждут окончания крайне скучного урока.

— Вы там до утра шептаться будете? — спросила Таша. — Я, вообще-то, ребенок, если вы забыли. А держать ребенка на холоде, между прочим, последнее дело.

«Молодец, браво, Антоха, отец года!.. Полгорода мысленно спас, а собственную дочь чуть не заморозил!».

— Все-все, виноват, командир, — спохватился он. — Идем искать нашу казарму.

Антон готовился увидеть казенные голые стены, минимум старой мебели, наподобие продавленного дивана да стола с двумя шаткими табуретками, но аккуратная двухкомнатная квартира на третьем этаже обычной хрущевки оказалась неожиданно уютной.

На кухне со светлыми занавесками даже имелся сервант, за стеклянными дверцами которого теснились фарфоровые чашки с тонкой золотой каймой и тарелки, составленные в аккуратные стопки.

Заглянув в холодильник с названием «Бирюса» на дверце, он нашел приличную палку вареной колбасы, пачку масла, треугольный пакет молока, с десяток яиц, несколько огурцов и пучок свежего укропа. Под льняной салфеткой на столе дожидался пышный свежий хлеб, а рядом кулек с пряниками и сушками.

В ванной все тоже было приготовлено. Возле раковины в прозрачном стаканчике двумя солдатиками вытянулись зубные щетки, искоса поглядывая на генеральский кусок ароматного мыла, устроившийся в новенькой пластмассовой мыльнице.

Антон долго плескал в лицо холодной водой, пытаясь хоть немного прийти в себя. Когда вытерся хрустящим махровым полотенцем и вышел в коридор, Таши нигде не было.

— Таш?

— Я тут!

Голос донесся из дальней комнаты.

— Ого, прям под меня!— когда он вошел, дочь подпрыгивала на узкой кровати, застеленной клетчатым покрывалом.

Между кроватью и окно, примостился письменный стол. Зажженная настольная лампа с зеленым абажуром разливала по комнате мягкий желтый свет, создавая ощущение тепла.

Не похоже на пустующую квартиру, которую дали первым попавшимся людям. Казалось, жильцы просто вышли в магазин и скоро вернутся. Удивятся они, увидев нежданных гостей? Антон бы не удивился. Он бы охренел.

На стене над столом немного криво висела книжная полка. Перестав прыгать, Таша подошла и принялась разглядывать корешки.

— Пап, — лицо у нее вытянулось.

— Чего?

— Тут учебники.

Антон заглянул через плечо.

Русский язык, математика, природоведение, несколько тонких сборников задач. Рядом лежала аккуратная стопка совершенно новых тетрадей в темно-зеленых и вишневых обложках.

— Смотри-ка, даже тетради приготовили, — поддел он. — Все, лишь бы ты училась.

Таша подняла верхнюю двумя пальцами.

— Фу, они скучные. У нас красивые продают, с котятами или с «Титаником». С ДиКаприо так вообще бомба! А эти как у бабушки, ну те, в которых она свои дневники пишет.

— Ты голодная? — сменил тему Антон.

— Неа, странно, да? Уже вечер, но есть совсем не хочется. Мама бы сказала, что это от нервов.

— Давай все же поешь. Яичница устроит?

Кивнув, она снова развалилась на кровати и принялась водить руками по обоям в мелкий цветочек.

На то, чтобы сварганить яичницу и порезать салат из огурцов, ушло минут десять, но, когда Антон, накрыв стол, не дозвался Ташу, он отбросил полотенце, висевшее на плече, и быстрым шагом пересек гостиную.

В дверях остановился.

Кое-как расстелив постель, дочь спала.

Антон прикрыл ее одеялом. Уходить ночевать в соседнюю комнату не хотелось. Может, запасной матрас найдется?

Порылся во встроенном шкафу в коридоре — и точно! — отыскал свернутый матрас, задвинутый в самый дальний угол.

Притащив находку в детскую, он расстелил его возле Ташиной кровати, проверил, приоткрыто ли окно, и только потом вернулся в гостиную за подушкой. Там-то он и заметил на тумбочке рядом с диваном дисковый телефон. С одного бока вился змеей толстый шнур.

Может, все-таки получится дозвониться до Вики? Та, небось, по потолку бегает. Их с Ташей нет несколько часов, мобильный молчит, дочь дома не ночует. Зная бывшую жену, Антон вполне представил, как она обзвонила всех знакомых, потом больницы, а к ночи рванет в милицию писать заявление — бывший муж похитил ребенка и удерживает насильно.

Благо менты на такое редко ведутся, отмахиваются, отписываются ничего не значащими бумажками. Развод — дело семейное.

Он сел на край дивана и, прижав трубку плечом, начал набирать номер по памяти. После кнопочного телефона дисковый аппарат казался музейным экспонатом: палец приходилось загонять в отверстие, тянуть диск до упора, отпускать и ждать, пока тот с сухим потрескиванием вернется назад. Девять цифр растянулись едва ли не на вечность.

И оказалось, все зря!

— Доступ к междугородной и международной связи ограничен.

Грохнув трубкой, Антон схватил с дивана подушку и потопал в детскую.

Сон не шел. Есть тоже не хотелось.

Стоило сомкнуть веки, как перед глазами на пару с ветром затанцевала серая взвесь. Пепел метался из стороны в сторону, собирался в разнузданные вихри, закручивающиеся все быстрее, рассыпался, снова взмывал вверх. И все время чудилось, что среди этой серой круговерти на долю секунды проступают очертания чьего-то лица. Потом ветер рвал их на части и кружил, кружил…

Вздрогнув, Антон перевернулся, протянул руку и коснулся края Ташиного одеяла. Ему важно было еще раз ощутить, что она здесь, рядом, мирно сопит, свернувшись калачиком, такая серьезная и такая родная.

Он сам не заметил, как опять провалился в черный сон.

13

Его больше нет.

Еще утром внутри нее был тот самый маленький комочек счастья, о котором никто, кроме Кости, толком и не знал. Он не шевелился и не отзывался на ее голос, но само его существование удивительным образом меняло дни.

Даже осенняя хандра, которая обычно накрывала Элину вместе с первыми холодами и серым небом, в этом году отступила. Просыпаясь утром, Элина тут же вспоминала: нас теперь трое.

И так легко было вставать, ехать на работу, терпеть чужие выкидоны и отвечать-отвечать-отвечать на бесконечные звонки капризных клиентов.

Элина лежала на спине и смотрела в потолок. В палате пахло выстиранным до жесткости бельем. И кому теперь нужна эта чистота?!

Глаза не щипало — слез не осталось. Зато успели распухнуть и потяжелеть веки, неприятно стянуло лицо.

Временами из горла сам собой вырывался короткий судорожный всхлип, и тогда она сердито сглатывала. Даже собственное тело теперь вытворяло что вздумается, без ее разрешения.

Малыша больше нет.

Когда Элина рассказала Косте, что беременна, радости на его лице она не увидела. Он замолчал, отведя взгляд, потом, осторожно подбирая слова и делая вид, что речь идет о чем-то вполне житейском, спросил, не стоит ли им «решить вопрос как-то по-другому».

Она посмотрела на него и сказала: решать тут нечего, скорее из ее жизни исчезнет сам Костя, чем ребенок.

Костя, кажется, понял, что перегнул, и больше к этому разговору не возвращался.

На следующий же вечер пришел с огромным пакетом фруктов, витаминами и неловко, отводя глаза, извинился: был дурак, испугался, ляпнул первое, что пришло в голову, а теперь сам понимает, насколько мерзко это прозвучало.

Потом старался загладить вину делами: взял готовку завтраков на себя, возил к врачу. Однажды даже притащил из книжного магазина пособие для будущих родителей, которое сам же первым и начал читать.

Элина видела, что радость к нему пришла не сразу, что поначалу он скорее приучал себя к мысли о ребенке, но была готова дать ему это время.

А теперь...

Ребенка она потеряла. Костя остался в Тюмени и, возможно, сейчас спокойно спит в их постели, не зная ни про чужой город, где она оказалась, ни про операцию, лишившую их будущего.

И самое страшное — Элина пока даже не знала, как ему об этом сказать.

Набрать номер несложно, его она помнила наизусть, стационарные телефоны здесь, скорее всего, имелись, и, попросив разрешения, она наверняка смогла бы дозвониться до Тюмени.

Но как, услышав Костин низкий голос, выдавить из себя: «Привет, я в больнице»...

Щелкнуло радио.

Вздрогнув, Элина покосилась на окно, рядом с которым висела старая радиоточка — небольшая коробка из пожелтевшей от времени пластмассы, с крупной круглой решеткой динамика и черной ручкой сбоку.

От нее по стене тянулся тонкий провод, прибитый к штукатурке маленькими металлическими скобами.

Из динамика донеслось сухое потрескивание, сквозь него проступили звуки.

Песню Элина узнала с первых нот. Знакомая с детства, простенькая, добрая мелодия, та самая, из советского фильма про Козу и семерых козлят.

— Мама — первое слово,

Главное слово в каждой судьбе.

Мама жизнь подарила…

Горло свело.

«Нет, только не так! Замолчите!»

Перед глазами неожиданно возникло то, чего теперь уже никогда не будет: маленькая рука в ее ладони, детская макушка, пахнущая ромашковым шампунем, еще влажная после купания, пушистая и родная. А еще сонное личико и греющее душу: «Мам, мам, ну, почитай сказку!»

— Выключите… — прошептала она.

— Так бывает — ночью бессонною

Мама потихоньку всплакнет...

С трудом приподнявшись, Элина ухватила подушку обеими руками и рывком выдернула ее из-под головы.

Движение тут же отозвалось внизу живота острой, прошившей насквозь резью, заставило на мгновение задержать дыхание. Но, захлебываясь злостью и отчаянием, она даже не поморщилась.

— Замолчите, сволочи! Замолчите!

Подушка ударилась о стену, краем задев поющую коробку. Та едва заметно качнулась, однако песня оборвалась на полуслове.

Элина тяжело дышала, пережидая приступ.

Непонятно было, где сильнее болит – там, где прооперировали и горячим наливался недавний шов, или в груди, откуда с корнем нещадно вырвали самое сердце.

Сквозь треск и шипение из радиоточки донесся женский голос:

— А что, если жизнь даст тебе второй шанс?

Где-то в горле застрял воздух.

НОВОСТНОЙ ЛИСТОК

ДОМ КУЛЬТУРЫ ОТКРЫВАЕТ ДВЕРИ

25 мая 1964 года в нашем славном городе Свободном состоится торжественное открытие Дома культуры. Светлое, просторное здание станет центром культурной и общественной жизни трудящихся, местом отдыха, творческого труда и воспитания подрастающего поколения.

В день открытия для жителей города подготовлен большой праздничный концерт. На сцену выйдут участники художественной самодеятельности, школьные коллективы, музыканты и чтецы. В программе — стихи наших соотечественников, танцевальные номера и выступления юных артистов.

Начало торжественного собрания — в 18 часов.

Дом Культуры ждет жителей Свободного! Пусть новый очаг культуры служит общему труду, дружбе и процветанию нашего города!

ЧАСТЬ 2. ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ. 2002 год

«Мы обладает главным ресурсом — человеческим стремлением к совершенству».

Из торжественной речи И. Ромашевского

2.1

Проснулся Антон от женского голоса, совершенно уверенный, что это Вика.

Полежал с закрытыми глазами, уткнувшись щекой в подушку и сонно пытаясь сообразить, с какой стати бывшая жена явилась к нему с утра пораньше. Стоп! Они, вообще-то, живут в разных городах. Дубликат ключей он ей, конечно, в свое время оставил — так проще, меньше объяснений и разговоров, — но приехать без предупреждения?.. С чего вдруг?

Потом окончательно пришел в себя.

«Какая, к черту, Вика?»

— …всем новоприбывшим гражданам надлежит явиться в исполнительный комитет к девяти часам утра для прохождения регистрации…

Антон разлепил веки.

Незнакомый потолок.

Чужая комната.

И навалившись разом, вернулось вчерашнее: автобус, площадь, Москвина, рюкзак, невидимая граница… Антон поморщился, прогоняя остатки сна.

Голос шел с улицы.

Еще с вечера окно осталось приоткрытым — старая привычка с детства, к которой он приучил и дочь. Даже зимой Антон предпочитал натянуть одеяло повыше, но спать, дыша свежим воздухом, а не духотой запертой комнаты.

Теперь вместе с объявлением внутрь тянуло утренней прохладой. Колыхавшаяся занавеска время от времени приподнималась от слабого сквозняка, за стеклом о чем-то своем перешептывались ветви, задевая друг друга и иногда игриво постукивая по раме.

— …при себе необходимо иметь документы, удостоверяющие личность. Повторяю: всем новоприбывшим гражданам…

Приподнявшись на локте, Антон огляделся. Кровать, возле которой он вчера уснул, была пуста — смятая гармошкой простыня, скомканное одеяло в ногах, белоснежный сугроб подушки, отброшенный к стене.

— Таш?

Прислушался.

Еще секунду назад он, окончательно проснувшись, собирался лишь выглянуть в окно и понять, где именно висит этот проклятый репродуктор, но теперь все остальное потеряло значение.

Пусть орет, не до него!

Антон уже собрался позвать громче, когда из соседней комнаты раздался короткий вскрик.

Внутри оборвалось, ухнуло в пропасть.

Оттого, что резко сел, перед глазами, то сливаясь в темные пятна, то разлепляясь, закрутились мушки. Пересилив себя, он поднялся, тряхнул головой и рванул в гостиную.

— Таша! Та-а-аш!

Распахнув дверь, Антон замер, едва не потеряв равновесие на крашеных досках пола.

Целая и невредимая, дочь по-турецки сидела перед телевизором и, судя по довольному выражению лица, вовсе не подвергалась никакой опасности космического масштаба. Вокруг нее веером лежали цветные картонные коробки от видеокассет, одну из которых она рассматривала с восторгом одноглазого пирата, отыскавшего настоящий клад.

— Ты чего орешь, а?!

— От радости! Пап, гляди! — похоже, Таша даже не заметила, каким голосом он только что ее окликнул. — Просто отпад! «Красавица и Чудовище»! Мой самый любимый мульт. Мама обещала подарить мне на этот Новый год Барби в таком же желтом потрясном платье. Ограниченная серия, между прочим! А с ней еще Люмьер идет — ну, оживший подсвечник, знаешь?

Не дожидаясь ответа, она ткнула пальцем в яркую картинку на коробке. Нарисованный подсвечник с вытянутым носом и раскинутыми руками-свечками, на концах которых горели крошечные огоньки, что-то распевал, широко раскрыв мультяшный рот.

Антон смотрел на дочь, чувствуя, как бешено колотившееся сердце понемногу успокаивается. Захотелось сначала потрепать ее по макушке, потом отчитать за этот дурацкий крик, а затем обнять, никуда от себя не отпуская, вот совсем-совсем никуда.

Взгляд, скользнувший поверх Ташиной головы, вдруг задержался на тумбе.

Там стоял телевизор.

Вернее, не просто телевизор, а довольно громоздкая видеодвойка — серый аппарат с выпуклым экраном и встроенным под ним отверстием для VHS-кассет.

Вчера этой штуки здесь сто процентов не было.

На этот раз память уж точно не подвела! Антон слишком внимательно осматривал квартиру после расселения, когда они только-только вошли: проверил замки, окна, балконную дверь, заглянул даже в шкафы, сам понимая, насколько нелепо выглядит. Но хотелось убедиться, что внутри квартиры сюрпризов не ожидается.

«И никакой тумбы с телевизором не было!» — подумал он сейчас, и недавнее облегчение сменилось скребущим затылок беспокойством.

— А это чудо техники у нас откуда?

На Ташином лице мелькнуло искреннее недоумение, словно ответ и без того был очевиден, странно, что он, отец, этого не понимал.

— С утра тут! Я проснулась, пошла в туалет... Ты, кстати, развалился, я кое-как пролезла, думала тебе точно ногу отдавлю. Выхожу еще сонная, а она здесь. — Таша кивнула на видеодвойку. — Я и подумала, что это ты принес. Ну, когда я уснула, куда-нибудь сходил и принес…

И осеклась.

— Подожди. Это не ты?

Окончательно стряхивая остатки сна, Антон похлопал ладонями по щекам.

— Не-е-ет.

Никуда ночью он точно не ходил. Спал паршиво, да, несколько раз просыпался, прислушиваясь к незнакомому дому, вставал воды попить, потом долго ворочался. Но из квартиры не выходил, даже дверь не открывал.

Он посмотрел в сторону прихожей. Получалось, ночью кто-то шастал по их квартире? И не просто шастал, стараясь не разбудить, а притащил громоздкую тумбу, установил видеодвойку, подключил ее к розетке и вдобавок оставил рядом целую стопку кассет… Хозяйничал тут, пока они спали в детской.

Спасибо, конечно, за подарок, дочь-то рада безмерно, мультики отвлекут ее от того, что вокруг. Но одно дело — обнаружить утром оставленную у двери коробку, а совсем другое — проснуться и понять, что кто-то, не спрашивая разрешения, побывал в их двушке.

Безопасность в Свободном, похоже, все больше напоминала иллюзию. Ловкость рук и никакого мошенничества!

Антон прошел в прихожую и на всякий случай дернул входную дверь. Заперто, замок закрыт. Да и снаружи щеколду не откроешь, она запирается изнутри. Если ночью кто-то и побывал в квартире, вошел он точно не через дверь...

«Мистика какая-то!»

— Пап, можно я посмотрю, а? Ты все равно пока завтрак готовить будешь, — и, прежде чем он открыл рот, Таша затараторила: — Я уже умылась, зубы почистила, я недолго, пожалуйста-пожалуйста!

— Пока не трогай… Как вернемся с исполкома, разберусь, что за зверь такой. Ты объявление с улицы слышала?

— Из-за него и проснулась! Его еще радио над холодильником повторяет, как попугай.

На кухне все выглядело так же, как накануне вечером. Осмотрев сковородку с яичницей, успевшей за ночь покрыться тусклой пленкой, и решив не экспериментировать с желудком, Антон вывалил ее в мусорное ведро. Салат, приправленный ароматным подсолнечным маслом, отправился туда же.

— Заново приготовлю, — протянул он, заглядывая в холодильник.

На дверце лежал десяток яиц.

Абсолютно нетронутый.

Ровный ряд белых скорлупок, уложенных в специальные выемки на одной из полочек, а ниже — три свежих огурца, пучок укропа, еще влажного у срезанных стеблей, и пачка масла с нетронутой оберткой.

Нахмурившись, Антон медленно закрыл дверцу.

Постоял, подумал, затем снова открыл, с глупой надеждой, что ему показалось.

Вчера, когда готовил скорый ужин, от полного десятка он взял три яйца, из овощей наспех сварганил салат. Даже ругался, что нож тупой, надо бы наточить.

Теперь все выглядело так, будто к продуктам никто не прикасался.

Или тот же таинственный незнакомец, который притащил видеодвойку, проверил, чего в холодильнике не хватает, сбегал в магазин — видимо, работающий круглосуточно — а потом, вернувшись, разложил продукты по местам.

Охренеть, какая забота!

Провел пальцами по холодной скорлупе и тут же одернул руку.

«Нет уж, кормить дочь этим я не собираюсь!»

Скатерть-самобранка хороша в сказках, где за волшебством обычно следуют пироги, жареные гуси и счастливый конец, а кто слушал, молодец. Они же, судя по всему, попали явно не в сказку... Либо в ту, где до «мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало» еще далеко.

Кто вообще мог поручиться, что с этой едой все в порядке? Может, испорчена, а с первого взгляда и не заметишь. Или чем-нибудь обработана. А может, наконец, отравлена — почему нет? До вчерашнего вечера он не верил, что человек, как по щелчку невидимых пальцев, без огня и какого-либо газа способен превратиться в прах.

Антон и сам понимал, что скатывается в паранойю, но, как частенько повторяла та же Вика: «Лучше перебдеть, чем недобдеть».

— Пап! — Таша появилась в дверном проеме, заметно сникшая. — Тут, короче, не очень хорошие новости.

— Что еще?

— Я три кассеты попробовала. Ни одна не работает. Вставляю — экран серый, и все. Как будто их кто-то стер.

— Дочь, я разве не говорил без меня не трогать? — напомнил Антон.

— Я только посмотреть хотела…

— Вот именно — «только посмотреть». А если ты его сломала?

— Да я аккуратно!

Выдержав еще секунду строгий вид, он махнул рукой смягчаясь:

— Ладно. Не дуйся. Разберемся потом, может, дело вообще не в кассетах. Зато у меня для тебя есть новость получше.

Подняв недоверчивый взгляд на отца, Таша настороженно переспросила:

— Какие?

— Скучный завтрак официально отменяется, — стараясь придать голосу торжественность, он сложил руки на груди. — Кто за то, чтобы сегодня позавтракать шоколадными батончиками и соком?

Дочь моргнула.

— Шутишь?

— Какие шутки? Я серьезен как никогда! Сегодня можно. Сейчас принесу.

— А-а-а, пап, класс! — Лицо у нее мгновенно ожило. — Я говорила, что мама тебя убьет?

— Ну и пожалуйста, — невозмутимо отозвался Антон, направляясь в коридор. — Потом выйдет замуж за какого-нибудь мужика, и пусть он тебя воспитывает: сладкого не давать, уроки проверять, а за двойки — ремня.

Он рассчитывал услышать привычное «Пап, ну ты совсем», вместо этого Таша фыркнула:

— У нее и так уже какой-то нарисовался.

— Чего?

Она пожала плечами с нарочито равнодушным видом.

— Какой-то дядька звонит иногда.

— Так может это по работе.

— В девять вечера? И до дома бывает провожает? Тогда у мамы работа — отпад!

— Не сметь осуждать маму!

— Пап, ты шоколадки обещал, — простонала Таша.

«Вот ведь Вика!»

Кольнувшая ревность оказалась совсем не к месту: развелись-то мирно, по-взрослому, без скандалов и битья посуды, и каждый, как договорились, живет своей жизнью. Антон сам, между прочим, не раз повторял эту мантру, убеждая себя в правильности принятого решения, но отношения не заводил, зная, что Вика обязательно использует его романтические похождения, как повод не пускать Ташу к нему. Но сама-то, сама...

Вытащив из угла дорожную сумку, Антон поставил ее на пуфик и, расстегнув молнию, принялся перебирать вещи. Две шоколадки нашлись сразу же, следом — литровая упаковка яблочного сока.

Собираясь закрыть сумку, Антон случайно нащупал под свернутой ветровкой твердый кожаный футляр.

Он откинул крышку и достал «Зенит-ЕТ» с навинченным «Гелиосом». Старенький, потертый на углах, но все еще исправно работавший, тот приятно оттягивал ладонь. Отец таскал «Зенит» повсюду: на рыбалку, на дачу, на школьные Антоновы линейки. Не стало отца в начале лета, и выбрасывать фотоаппарат рука не поднималась.

Продать, если честно, тоже было жалко.

«Жалость — штука хорошая, пока в кармане есть деньги», — Антон провел большим пальцем по шероховатому кожзаму корпуса, вспомнив, зачем вообще потащил «Зенит» с собой.

На стройке третью неделю задерживали расчет за законченный объект. Начальство кормило привычными обещаниями: документы вот-вот подпишут, деньги вот-вот перечислят, заказчик вот-вот закроет акты. Антон, проработавший прорабом достаточно долго, умел различать обычную задержку и начало большого геморроя и в очередное «вот-вот» верил с каждым днем все меньше.

А деньги были нужны позарез!

Бывшая жена еще месяц назад нашла для Таши зимний лагерь — какой-то, по Викиным словам, исключительно замечательный и потому, разумеется, совершенно недешевый. Две недели в январе: английский каждый день, лыжи, коньки, бассейн, все занятия с лучшими преподавателями.

«Представляешь, там даже группы по уровню языка разбивают, — рассказывала она по телефону, увлекшись настолько, что казалось, еще немного, и сама туда рванет. — Там тренеры шикарные, я отзывы смотрела. Не просто тебе детей вывели на снег и пусть катаются».

Слушая, как она с полчаса перечисляет преимущества лагеря, Антон усмехался, но прекрасно понимал, что Таше и в самом деле такой лагерь понравится.

Потом Вика назвала цену.

«Я половину найду. Ты свою часть дашь?»

«Конечно!» — он ответил сразу, даже не прикинув, что останется после коммуналки, алиментов и обычных расходов.

И вот расчета нет, а деньги нужны!

Тогда-то Антон и вспомнил про «Зенит».

Знакомый в Тобольске давно увлекался старой фототехникой и как-то, увидев аппарат, спросил, не собирается ли Антон от него избавляться. Тогда Антон отмахнулся, мол, нет, оставлю на память. Но вот приспичило. На днях созвонились, поторговались для приличия и договорились встретиться в понедельник. Денег за фотоаппарат аккурат хватило бы на половину путевки.

В понедельник… Сегодня…

Еще раз глянув на увесистый корпус, приятной тяжестью лежавший у него в ладони, Антон перевел взгляд на окно, за которым совершенно мирно светлело утро чужого города.

2.2

Его настойчиво трясли за плечо.

Ильяс решил не вестись, надеясь, что мать сама устанет и упрется по делам, но та не отставала. Раздраженно замычав, он натянул одеяло на голову и отвернулся к стене.

— Ты можешь хоть одно утро меня не доставать? — глухо донеслось из-под одеяла.

— Восемь часов уже.

— И че? — он резко откинул край, высунув помятое со сна лицо, и сощурился от бьющего в глаза света. — Война началась? Дом горит? Если нет, свали, дай поспать нормально.

Произнеся это, он снова рухнул лицом в подушку, всем своим видом показывая: все, концерт окончен, занавес, расходимся.

Послышался знакомый тяжелый вздох.

Ну все, понеслось!

Сейчас мать присядет на край кровати, поправит одеяло и заведет любимую пластинку: нормальные люди к восьми часам половину дел переделали, нормальные люди до обеда не спят, нормальные взрослые мужчины, вообще-то, встают сами и не заставляют матерей их будить.

Больше всего Ильяса бесили именно эти «нормальные люди».

Он никогда не понимал, кто они такие и где мать их берет. Судя по ее рассказам, эти «нормалы» вставали в шесть, не опаздывали, долгов не делали, носки меняли вовремя, начальство уважали, а к двадцати двум уже каким-то чудом успевали заработать на отдельную хату, жениться, заделать ребенка и купить тачку на всю семью. А, да, про собаку он забыл! И слюнявую собаку завести. Или разжиревшего кота...

И почему-то всю жизнь существовали исключительно для того, чтобы Ильяс на их фоне выглядел последней тварью.

— Только не начинай, а? — предупредил он. — Я вчера и так задолбался. Хочу спать, значит, буду спать.

— По радио передали: всем новоприбывшим к девяти утра явиться в Исполком, зарегистрироваться. Сынок, тут же совсем рядом. Из дома выходишь — и по тропинке, как мы вчера шли, а там только площадь пересечь…

Выругавшись, Ильяс заорал:

— Ну так иди сама! Тебе же нравится по кабинетам таскаться, бумажки собирать.

— Все же я думаю, зарегистрироваться должен каждый лично.

— Думает она… А мне плевать, кто там че должен! — огрызнулся он, от злости окончательно проснувшись. — Если я им так нужен, пусть сами сюда тащатся. Ты же говоришь, рядом, не развалятся.

— Ох, Ильяс, Ильяс…

Вышла? Ну наконец-то! Никто над ухом не зудит, не лезет с разговорами, не портит настроение. Но счастье продлилось недолго: из прихожей зашуршало, и мать снова нарисовалась в дверях, застегивая куртку.

— Яичница на плите, тарелкой накрыла. Чайник сам поставишь. Там, кстати, чай хороший нашелся — цейлонский, настоящий листовой. Я даже удивилась: не эта пыль из пакетиков, которую у нас в супермаркете продают, а нормальный чай, крупный, пахнет та-а-ак ароматно! Попробуй, тебе понравится. И, сынок, если все-таки встанешь в ближайшие полчаса, сходи зарегистрируйся, хорошо? Мне спокойнее будет.

Высунув руку из-под одеяла, Ильяс порывисто махнул в сторону коридора.

— Мать, ну иди, а! Еще пять минут постоишь — я вообще не усну.

— Все-все, ухожу.

Звякнул замок, торопливо захлопнулась входная дверь.

Ильяс вытянул ноги во всю длину, с удовольствием отметив, что пятки ни во что не упираются, и зажмурился посильнее, отсекая утренний свет, вовсю лезущий в комнату.

Хрен там плавал!

Сон не шел ни в какую.

Выждал минуту, потом другую, перевернулся на бок, на спину, снова на бок, повозился под одеялом и, в конце концов, со злости шарахнул кулаком по стене.

И че не спится-то?! Кровать ведь шикарная. Широкая, крепкая, не скрипит под каждым движением, матрас ровный, без ямы посередине,куда ночью все тело само собой скатывается.

И вообще, это была кровать, а не раскладное кресло, на котором он спал уже пятый год.

Там либо полноги торчит наружу, либо поджимай колени чуть ли не к подбородку и спи боком. А в такой позе живот начинал жить своей жизнью, и можно было ненароком насемафорить на всю комнату.

Благо, мать привыкшая, на такое даже бровью не вела.

Что касается местной хаты, которую им выделили, тут и трындеть нечего! После общаги, где Ильяс прожил все свои двадцать два года — сначала втроем с отцом, потом, когда того не стало, вдвоем с матерью, — отдельные комнаты показались каким-то совершенно неприличным подгоном.

Каждая со своей дверью! Не проходная, не угол, отгороженный шкафом, не «твоя половина — от дивана до окна», а настоящая комната!

Вчера вечером, ввалившись в квартиру вслед за матерью, Ильяс присвистнул.

После их восемнадцати квадратов — царские хоромы. В общаге, если мать развешивала вечером белье, приходилось пробираться, пригнувшись, ныряя между простынями и трусами. Не комната, а палаточный лагерь какой-то. Еще чуть-чуть — и компас с собой бери, чтоб до двери добраться.

Правда, саму общагу Ильяс любил. Там всегда кто-нибудь шатался по коридорам, курил на лестнице, резался в карты на подоконнике или торчал на общей кухне, где на плите одна из жиличек постоянно варила варенье на продажу, заглядывая каждые две минуты, не убежало ли, не пригорело ли. Всегда можно было кого-нибудь найти для годной беседы, стрельнуть сигарету, денег перехватить или, наоборот, дать в долг — но уже с умом, чтобы потом самому в накладе не остаться.

Особенно Ильяс уважал Сазоныча.

Мужик два срока отмотал за грабеж и рассказывал об этом без всякой особой гордости, но и не стесняясь — примерно так другие мужики вспоминали службу в армейке. В Сазоныче Ильясу нравилось главное: тот никогда не сидел на заднице ровно. То цветмет где-то достанет, то видаки пристроит, то еще какую-нибудь тему замутит, и каждый раз повторял одно и то же: настоящие деньги не зарабатывают, их находят там, где у остальных мозгов не хватило поискать.

Недели две назад, встретив Ильяса на лестнице, он обмолвился: «Дельце одно намечается. Коли не зассышь, позову поучаствовать».

Ильяс уверял, что не зассыт.

Если получится достать бабла, ух, заживет! Он давно мечтал об отдельной хате. Любить мать можно хоть до посинения, но в двадцать два года просыпаться под «Сынок, у тети Марины в магазине грузчик нужен», а засыпать под «Тебе бы до полночи шляться, нет чтобы делом заняться» — никаких нервов не хватит.

И вчера, разглядывая выданную квартиру в этом их Свободном, Ильяс впервые подумал: вот так бы одному!

Мать, конечно, подпортила настроение, когда заметила, что он натягивает в прихожей куртку.

— Ты куда собрался? — спросила она насторожившись.

— Пройдусь, город посмотрю.

— На ночь глядя?

— Мать, мне че, семь лет? — Ильяс раздраженно дернул молнию. — Я не потеряюсь.

— Город-то незнакомый.

— Вот и познакомлюсь.

— Ильяс, тут опасно.

После случившегося мать заметно перенервничала, хотя сам Ильяс все веселье пропустил. Пока остальные выскакивали из автобуса, орали, бегали туда-сюда и таращились на что-то впереди, он, проснувшись от шума, только приподнял голову, толком ничего не понял и снова завалился на сиденье. Вставать было влом.

Это потом ему мать рассказала, что с тем додиком стряслось на дороге.

Вот бы глянуть на его рожу в момент, когда дошло, что жирная тетка не прикалывалась.

Никакого особенного сочувствия додик у него не вызывал. Ну сказали тебе: опасно. Один раз сказали, второй. Нет же, обязательно надо полезть самому, проверить собственной шкурой и всем доказать, какой ты бесстрашный. Ну доказал!

Растворился, как герпес после перекиси.

У Ильяса, в отличие от некоторых, башка на плечах имелась, и пользоваться ею он вроде как умел.

А выйти вечером прогуляться по городу — совсем другое. Тем более причина свалить у него была вполне конкретная.

Ночью, оставив мать в квартире и для верности проторчав во дворе минут десять, Ильяс двинул обратно к «пазику».

Редкие фонари скоро закончились, и дальше пришлось топать практически на ощупь, держась серой полосы дороги, которую изредка освещала луна. Временами та выползала из-за нависших облаков, весь вечер обещавших дождь, но так ни одной капли из себя не выдавивших. Шуршала сухая трава по обочинам, и Ильяс пару раз невольно оглянулся, злясь на себя за растрепанные нервы.

Шел быстро, засунув руки в карманы, старательно не смотрел по сторонам.

Но стоило веткам где-нибудь сбоку погромче зашелестеть, как башка сама дергалась на звук. Один раз с дерева сорвалась какая-то птица, заставив вздрогнуть и смачно выругаться.

«Ссыкло ты, твою мать?! Обычная дорога, поле, кусты. Люди всю жизнь по таким шляются и не ссутся от каждого воробья».

Впереди, наконец, показалась огромная темная туша автобуса. Стоял там же, где и заглох, с повернутым в сторону обочины задом. Лунный свет скользнул по окнам. На секунду они сделались серебряными, почти белыми, а потом снова почернели, превратившись в пустые провалы, за которыми ни хрена нельзя было разглядеть.

Ильяс сам не заметил, как сбавил шаг.

Прижавшись к стеклу, заглянул и, не дыша, принялся разглядывать, что внутри.

Поперек двух передних сидений, накрывшись собственной курткой, похрапывал водила. Даже во сне мужик умудрялся выглядеть недовольным: сопел, ворочался и время от времени что-то бурчал себе в усы.

Главное, не разбудить его раньше времени. Объяснять, с какого хрена Ильяс посреди ночи вернулся к «пазику», вообще не улыбалось, да и что скажешь — «Тупо вещь забыл забрать»? С мужика станется — подорвется, свет зажжет и давай вместе эту вещь искать.

Дверь, к счастью, оказалась открыта.

Ну еще бы! Полез бы водила сейчас пневматику трогать. Автобус и так сдох, давление наверняка упало: закроешь дверь — потом еще с аварийкой возись, чтоб обратно открыть.

Протиснувшись внутрь боком, Ильяс поднялся по ступенькам, осторожно перенося вес с ноги на ногу, и огляделся.

Между рядами сгустилась тьма, сожрав знакомые очертания кресел, отчего проход превратился в узкую черную щель, уходящую к задним сидениям.

Продвигаясь, Ильяс случайно толкнул бедром одно из кресел и тут же встал как вкопанный.

«Тише ты, умник!»

Храп не смолкал.

Вот и отлично! Двинулся дальше, не спеша переставляя ноги и заранее высматривая, куда наступить, чтобы снова чего-нибудь не шарахнуть.

Шестой ряд, ему нужен шестой ряд. Верхняя полка.

Он отлично помнил, куда затолкал сверток перед тем, как мать, наконец, вытряхнула Ильяса из автобуса вместе со всеми.

Добравшись до нужного места, он протянул руку к багажной полке и осторожно пошарил в темноте. Под пальцами зашуршал какой-то полиэтиленовый пакет, совсем не его. Ильяс тут же прижал ладонью, пережидая, пока шорох стихнет.

Ну где ты, зараза?

Ищи, ищи…

Нашел!

Пальцы нащупали знакомую плотную ткань, Ильяс выдохнул от облегчения: осталось только вытащить, сунуть под куртку и свалить без лишнего шума той же дорогой.

И именно в этот момент впереди протяжно скрипнуло кресло.

Не успев убрать руку с полки, Ильяс замер.

Водила заворочался, вздохнул и что-то забормотал во сне.

«Только не просыпайся. Давай, давай, спи дальше, сладких снов, баю-бай...»

Не дожидаясь, пока водитель окончательно очнется, Ильяс присел и втиснулся в щель между двумя креслами, пригнув голову и подтянув колени почти к подбородку. Тесно — жуть! Металлический край сиденья впился прямо в ребра, но сейчас было не до удобств, лишь бы не засекли.

Мгновением позже салон залило тусклым электрическим светом.

— Кто там? — раздался впереди хриплый спросонья голос.

Сердце шарахнуло в грудь с такой силой, что на миг показалось: усач сто процентов услышит этот грохот и явится по его душу. Ильяс сжался еще сильнее, согнувшись едва ли не пополам. Дышал только носом, коротко, через раз, стараясь вообще не шевелиться, хотя через какое-то время воздуха стало конкретно не хватать.

Из своего укрытия он видел лишь узкую полоску прохода да размытую тень впереди.

«Вот на хрена прятался, умник? Щас найдет тебя, че ты ему скажешь? Как в том анекдоте. «Мышка-мышка, а почему у тебя глаза такие большие?» — «Я какаю!» Лучше бы сразу постучался, наврал бы с три ящика».

Однако водила вставать не спешил, еще немного посидел, прислушиваясь к тишине, и наконец сонно проворчал:

— Фух… Приснится же всякая хрень.

Свет погас.

Хотелось распрямить затекшую спину, но Ильяс продолжал сидеть, считая про себя. И только когда впереди снова раздалось знакомое похрапывание, ровное и уверенное, он, наконец, поднялся. Иголками рванули по ногам противные мурашки, а вот напряжение, не отпускавшее все это время, немного ослабло.

Аж поссать захотелось!

Приподняв свитер, Ильяс сунул сверток за пояс джинсов, плотно прижав к животу, затем расправил сверху одежду и застегнул куртку.

Обратно двинулся еще осторожнее, стараясь ничего не задеть, не выдать случайным скрипом.

«Та-а-ак, молодец, не газуй, просто иди».

Шаг… Шаг… Шаг…

Добравшись до передней площадки, Ильяс нащупал носком край ступеньки, и чтобы не свалиться, отсчитал: первая, вторая, третья. Спрыгнув на темнеющий асфальт, позволил себе нормально выдохнуть и, пригнувшись, рванул прочь от автобуса, в темноту, туда, где за деревьями мерцали редкие огни Свободного.

Вернувшись, Ильяс первым делом заперся в комнате, прислушиваясь к тишине в квартире. Мать, слава пиву «Очаково», уснула, не дождалась. А ведь могла торчать на кухне с горестным лицом, чтобы, когда он вошел, посмотреть на него жалостливо. Мол, из-за тебя не спала, не стыдно тебе?..

Приподняв кусок ДСП, служивший основанием кровати, он просунул сверток между поперечными рейками и задвинул поглубже, туда, куда случайно рукой не полезешь. Потом уложил ДСП обратно, несколько раз проверил, не выпирает ли чего, и зная, что сверток теперь при нем и добраться до него попробуй доберись, наконец, понял — отпустило.

Сейчас, когда на дворе было утро, ему захотелось сунуться под кровать и проверить. А смысл? И так все на мази, нечего трепыхаться.

Вот только уснуть, зараза, все равно не получалось!

Сначала с кухни едва слышно тянулась какая-то бодрая музыка. Ильяс пытался ее игнорировать, ворочался с боку на бок, зарываясь лицом в подушку, но, хрен там, марш, звучавший из радиоточки, словно нарочно прибавлял в громкости.

— Шагает утро по проспектам,

Над площадью заря горит,

И, вторя городским оркестрам,

О дне грядущем говорит.

Песня была из тех, под которые положено бодро вышагивать строем с флажками в руках и счастливой рожей, будто в жизни нет ничего важнее этого бодрого сраного марша! Чем дольше играло, тем сильнее Ильясу хотелось найти того, кто говно это сочинил, и лично объяснить, в какое место, свернув трубочкой, сие творчество нужно запихнуть.

Особенно бесило, что началась эта дрянь почти безобидно, тихим фоном, а потом незаметно разрослась на всю квартиру, забив ее бодрым медным грохотом.

Ага, восемь утра — это ж самое время радоваться!

Отгремел марш. Решив, что на сегодня издевательства прекратились, Ильяс облегченно выдохнул, но после короткой паузы из радиоточки донесся до омерзения приятный женский голос:

— …всем новоприбывшим гражданам надлежит явиться в исполнительный комитет к девяти часам утра для прохождения регистрации…

— Да понял я! — рявкнул Ильяс из комнаты.

Голос спокойно договорил объявление. И начал по новой.

— Вы че там, издеваетесь?!

Сорвав с себя одеяло, Ильяс вскочил с кровати и босиком ломанулся на кухню, матерясь на ходу, и чуть не врезался плечом в дверной косяк. Вовремя выгнулся!

Радиоточка висела на стене аккурат возле двери. Ильяс схватился за боковой рычажок и повернул до упора.

— ...надлежит явиться...

Он крутанул обратно, затем еще раз, но с такой силой, что пластмасса под пальцами обиженно всхлипнула.

Голосу хоть бы хны!

—…к девяти часам утра…

Ильяс уставился на коробку, чувствуя, как бешенство вскипает в крови.

— Сейчас я тебя зарегистрирую, сучара!

Ухватившись за провод, Ильяс рванул его на себя. Шнур выдрался с корнем, оборвался на полуслове голос.

Несколько секунд постояв, наслаждаясь тишиной, Ильяс довольно хмыкнул.

— Заткнулась? Будешь знать, с кем связалась.

Настроение наладилось! Выходит, не такой уж всемогущий их КОНТУР, если достаточно один раз нормально дернуть за шнур.

Разобравшись с надоедливым радио, Ильяс вспомнил о завтраке. Под крышкой на плите ждала успевшая остыть яичница. Он отломил вилкой приличный кусок, сунул в рот — и тут же согнулся над раковиной, выплевывая.

— Да твою ж! Это че за хрень?!

Во рту остался мерзкий сернистый привкус, от которого так и тянуло блевануть. Яйца были испорчены капитально.

«Вот тебе и завтрак. Спасибо, мать любимая, вовек не забуду!»

Ругаясь, он соскреб яичницу в мусорное ведро, сполоснул рот водой и полез в холодильник. «Докторская» выглядела вполне прилично, хлеб в хлебнице вроде свежий. Отрезав два толстых ломтя, Ильяс соорудил бутерброд, не поскупившись на колбасу, вдобавок налил себе кваса в высокий граненый стакан.

«Вот эт уже разговор!»

Усевшись на табуретку, он подхватил бутерброд и хотел было откусить, когда заметил на хлебе зеленое пятно плесени. Весело и разгульно, оно расползалось прямо на глазах, цвело пушистыми нитями на белом мякише.

— Охренеть, не встать…

Посерела колбаса, еще недавно розовая и плотная, края обмякли, покрылись жирным блеском. А над всем этим полз сладковато-прогорклый запах, от которого желудок сжался, конкретно так сжался.

Ильяс отшвырнул бутер. Тот, перевернувшись, шлепнулся, запачкав клеенку зловонным жиром.

Словно издеваясь, ожил знакомый голос:

— …Повторяю: всем новоприбывшим гражданам…

Уставившись на провод, по-прежнему болтающийся и ни к чему не подключенный, Ильяс почесал затылок.

Недавняя злость испарилась, уступая место … Страху? Нет, конечно, еще чего! Просто стало не по себе …

Казалось, кто-то невидимый все это время торчал за спиной, молчал, наблюдая за попытками Ильяса провернуть все по-своему. И терпеливо ждал, когда в итоге дойдет: здесь подобные фокусы не проканывают.

— Да пошли вы!

Ильяс, наскоро одевшись, выскочил на лестничную площадку и со всей силы шарахнул дверью. Потом, правда, приоткрыл, схватил с тумбочки ключи и снова шарахнул.

На лестничной площадке, привалившись плечом к перилам, стоял пацан лет семи и с аппетитом грыз большое красное яблоко.

— Дай сюда! — даже не задумываясь, прорычал Ильяс.

Мальчик перестал жевать и непонимающе уставился на него.

— Что дать?

Не утруждаясь с ответом, Ильяс шагнул ближе и выдернул яблоко из маленькой руки.

— Эй! — отшатнулся мальчишка, возмущенно вытаращив глаза. — Это мое!

— Было твое, — отрезал Ильяс, поднося яблоко ко рту, — стало мое. Мать не учила, что жадничать нехорошо?

Он собирался откусить, когда почувствовал, что кожура под пальцами становится мягкой, насыщенно-красный цвет темнеет до бурого, затем до черного. Расползлась мякоть, свежий аромат враз сменился гнилой вонью.

Из осевшей мякоти вдруг что-то полезло: сначала показалось одно белое тельце, жирное, блестящее, извивающееся в липкой каше, потом рядом выползло второе, третье.

А спустя мгновение их стало столько, что Ильяс невольно разжал пальцы. Черви уже вовсю копошились внутри сгнившего яблока, лезли из трещин, переваливались друг через друга и пачкали ему руку мутным забродившим соком.

Заорав, Ильяс с силой швырнул яблоко в мальчика.

— Ублюдина!

Семилетка внимательно посмотрел сначала на гниющую кашу, потом на взрослого.

— А мама говорит, — важно произнес он, — что ругаться нехорошо.

2.3

Перед регистрацией Полина все-таки решила сначала заглянуть в больницу, тем более корпуса больничные находились всего в нескольких минутах ходьбы от исполкома, так что большого крюка делать не придется.

Ночью она толком не спала.

Квартира ей досталась на восьмом этаже, и одно это казалось форменным издевательством. Высоты она боялась с детства, нет, не до визга, но до дрожащих колен, стоило посмотреть вниз, и внутри мгновенно возникало ощущение, отсекающее дыхание: тело уже шагнуло туда, в пустоту, просто до головы еще не дошло.

За ночь она просыпалась раза три. В первый раз, еще не соображая, где находится, подошла к окну, отдернула занавеску — и тут же отпрянула. Потом уже старалась близко не подходить, и все равно, стоило случайно взглянуть в сторону стекла, как внутри холодело.

Зато город отсюда действительно лежал как на ладони. Площадь, исполком, универмаг с пристроенным кафе, прямоугольник Дома Культуры и стоящий буквой «Г» Дом Юного Гражданина, библиотека, больница, крыши домов, между которыми тянулись узкие улицы. А дальше, севернее, корпуса завода.

Обычный маленький город. Вот только — обычный ли?

Утро неожиданно выдалось ясным. Грузные облака, еще вчера низко висевшие над Свободным, за ночь разогнал ветер, и теперь над крышами невесомым голубым льном раскинулось просторное, холодное небо. После вчерашней серости солнце вновь высвечивало окна, подкрашивало оставшиеся на ветках листья, правда, теплее не становилось.

Хотелось поскорей увидеть Элину. Уж на этот раз пусть при себе оставят свое «состояние стабильное». Если надо, Полина будет биться, но доберется до палаты и сама лично убедится, что девушка действительно очнулась после наркоза и чувствует себя хорошо... Насколько это возможно после случившегося.

Проходя через площадь, Полина глянула влево и остановилась.

Исполком занимал широкое, массивное здание, растянувшееся вдоль площади на целый квартал. Фасад, облицованный светлым сероватым камнем и лишенный украшений, казался нарочито строгим: длинные ряды одинаковых окон, выстроенных с казенной точностью, массивные прямоугольные пилоны первого этажа и широкая лестница, ведущая к высоким деревянным дверям. Центральная часть вместе с главным входом слегка выступала вперед, словно намеренно собирая на себе вес всего строения.

По обе стороны от входа расположились две огромные доски. Вчера в сумерках, среди толпы и общей суматохи, Полина даже не обратила на них внимания.

Одна — светлая, аккуратно оформленная, с золотистыми буквами «ГОРДИМСЯ!» наверху и ровными рядами фотографий. Другая — таких же размеров, но с траурно-черным фоном. От этого соседства становилось не по себе: слишком уж явно обе были задуманы как две противоположности, хотя Полина пока не понимала, в чем смысл. Если здесь гордятся, то тут — стыдятся? Так получается?

Обе доски частично заполняли фотографии, но на белой их было гораздо больше. Под каждым портретом значились имя, фамилия, возраст и крупная цифра со знаком процента.

Полина задержалась возле светлой доски, отмечая цифры: восемьдесят четыре, восемьдесят семь, девяносто семь, а на черной — двадцать три, семнадцать, пять.

Знакомое лицо взгляд выхватил моментально. На фотографии девушка улыбалась, а вчера стояла у регистратуры как прибитая, прижимая к груди распухшую руку и стараясь лишний раз ею не шевелить. Получив отказ, только кивнула, даже спорить не стала.

Когда девушка задержалась у выхода из больницы, Полина успела рассмотреть чуть заостренное личико в обрамлении коротко подстриженных темных волос. Под серо-зелеными глазами залегли легкие тени, как следы давно сдерживаемых слез.

ТАИСИЯ БЫКОВА. 25 ЛЕТ. 5%.

Показатель! Слово всплыло в памяти неожиданно, прорвалось сквозь толщу воды.

Регистраторша так и сказала: «Поднимете Показатель, тогда и приходите».

Так вот что значат эти цифры! Людей здесь еще и оценивают. И не где-то в ведомостях, спрятанных в кабинетах, а вот так — вывешивая лица на всеобщее обозрение.

И если из-за пяти процентов человеку с опухшей рукой могли отказать в медицинской помощи, то что происходило с теми, у кого показатель был еще ниже?

2.4

Кончил он бесшумно и на несколько долгих секунд зарылся лицом в ее волосы, пахнувшие душистым мылом. Сердце барабанило, в голове стояла та приятная пустота, ради которой, наверное, Ренат и любил эти их короткие встречи — ничего не нужно объяснять, не нужно ни о чем не думать.

Кабинет у него был крошечный и безнадежно захламленный: папки теснились на краю стола, громоздились поверх низкого шкафа и занимали половину подоконника, оставляя цветочному горшку жалкий пятачок у самого стекла. Между столом, двумя разномастными стульями и металлическим шкафом оставалось ровно столько места, чтобы протиснуться боком. Поразительно, что для их встреч оно вообще находилось.

Откинувшись на спинку стула, Ренат судорожно переводил дыхание и смотрел, как молодая женщина, соскользнув с его колен, быстрым деловитым движением одернула задравшуюся твидовую юбку.

Застегивая одну за другой круглые пуговки шелковой блузки, она повернулась к окну. Рассыпались по плечам светлые волосы, скрыв родинку у нее за ухом.

Ренат почувствовал легкое разочарование.

Крошечная темная точка всегда казалась ему чем-то личным, гораздо более интимным и запретным, чем то, что он совсем недавно видел, до чего ему позволяли дотрагиваться.

— Все было прекрасно, впрочем, так у нас обычно и бывает, — протянул Ренат.

Она обернулась через плечо и посмотрела на него с насмешливым прищуром.

— Вам бы, Ренат Иванович, заметки в газету писать. «Мероприятие прошло на высоком уровне, стороны остались довольны».

Он рассмеялся:

— Стороны остались очень довольны.

— За обе стороны не расписывайтесь.

— Есть жалобы?

— Разве что на непродолжительность заседания.

Он хотел ответить, но, ненароком взглянув на настенные часы фирмы «Весна», мгновенно перестал улыбаться.

— Черт!

До совещания у бабушки оставалось совсем немного. Опозданий она не любила, а его опозданий — особенно.

Заправляя выбившуюся рубашку в брюки, Ренат поглядывал на циферблат, умоляя минутную стрелку не нестись так вперед.

Что ей стоит, этой стрелке! И так всю жизнь бежит по кругу, ведь может хотя бы раз замедлиться, передохнуть, перемолвиться парой словечек с тройкой, четверка никуда не денется...

— Не торопитесь так, Ренат Иванович. Коллегу еще прищемите.

— Только не начинай.

— А я разве начинаю? — с невозмутимым видом женщина мельком взглянула в маленькое зеркало. — Я все понимаю: вы торопитесь, у вас совещание. К тому же не секрет, что по утрам Тамара Кузьминична частенько бывает не в духе. Мало приятного попасть под ее горячую руку.

— Со вчерашнего дня она не в духе каждую минуту, — пробормотал Ренат, одергивая манжету.

— Восполнение?

— Оно самое.

— Страшный человек, ваша бабушка.

Протянув руку к лежавшей на краю стола папке, он перешел на шепот:

— Ты даже не представляешь насколько.

2.5

В автобус Ольга поднялась, держась рукой за холодный поручень и стараясь не смотреть туда, за лобовое стекло.

Борис не спал. Сидя на водительском месте в помятой куртке, пил чай из пластмассовой крышки термоса и хмуро смотрел вперед, но Ольга не думала, что высматривает что-то конкретное.

— Утро доброе, — сказала она.

Водитель покосился на нее через плечо.

— Кому как.

Он сделал еще глоток и поморщился, обжегшись.

Тем временем Ольга прошла чуть вглубь, придерживая сумочку у бедра.

— Я сказать пришла. Там к девяти всех вызывают в исполком, регистрировать будут.

Сама она узнала об этом совсем недавно и до сих пор не могла избавиться от раздражения.

— Опять че-то удумали, бюрократы хреновы, — проворчал Борис, закручивая термос. — У них первое дело — бумажку заполнить. Конец света устрой, а они сначала фамилию спросят да год рождения.

Тут Ольга была с ним полностью согласна. Вчера их фактически заперли в городе, сегодня же первое, что потребовалось местным властям, — собрать приезжих и устроить «перепись».

— И вы сюда перлись, чтобы почтальоном поработать? — водитель покосился на нее. — Это я, почтальон Печкин. Принес заметку про вашего мальчика!

— Вещи со вчера так и не забрала, — она кивнула в сторону двери. — Помните, когда мы на вокзале садились, мне племянник сумки помогал тащить? Две здоровенные такие. Я бы одна их с места не сдвинула.

— А-а, щуплый такой парнишка, тот, что чуть пополам не сложился, пока волок? Конечно, помню. Я еще смотрел и думал: сейчас либо ручки оторвутся, либо пацан вместе с ними в багажник свалится. Вы туда чего набили-то? Камней? Консервов на полгода?

— Не консервы, но прокормят. Книги там, на продажу.

К слову, сегодня утром Ольга должна была быть на книжном развале, раскладывать товар, до среды помогая тетке на точке.

Тетке… Родной маминой сестре, у которой Ольга теперь еще и жила.

Так получилось…

От этих двух слов ее уже тошнило.

Муж тоже говорил: так получилось, когда выяснилось, что их квартиру он каким-то образом продал без ее согласия. Как именно все устроил, Ольга до сих пор понять не могла. Какие подделал бумаги, чью подпись поставил, кому заплатил, кого уговорил закрыть глаза — все это, мелочное, противное, было частью не ее мира, а мира людей, умеющих проворачивать подобные сделки, а потом спать спокойно.

Сам он перебрался к своей матери, сунув Ольге часть денег, и, главное, назвал это справедливым разделом. Подачка, а не раздел, на нее не то что квартиру, комнату нормальную не купишь! И в какой-то момент Ольга вдруг обнаружила, что в пятьдесят три года осталась без собственного жилья и, по большому счету, ей некуда идти.

Давно прописались на кладбище родители, родных братьев и сестер не имела. Двоюродные были, но каждый со своей семьей, детьми и квадратными метрами, куда лишнего взрослого человека не особенно впихнешь.

Вот и пришлось звонить тетке.

Та пустила без разговоров, но с ходу предупредила: жить можешь сколько угодно, куском хлеба не попрекну, только помогай. Принять товар, перебрать привезенные коробки, съездить в Тобольск, постоять несколько дней на книжном развале — работы хватало.

Такой расклад Ольгу вполне устраивал, да и выбирать не приходилось. Нахлебницей никогда не была и даже сама мысль о том, чтобы жить у кого-то на всем готовом, вызывала у нее гадкое чувство. Пока может — будет работать. Тем более тетка не милостыню предлагала, а нормальный обмен: крыша над головой есть, но и совесть имей.

— Ну пойдемте, достанем ваши сумки, — Борис поставил термос и поднялся с кресла, разминая затекшую спину. — Только я одного не пойму: до площади вы их как тащить собрались? На собственном горбу?

— И потащу, — упрямо ответила Ольга. — Вы свой автобус не бросили, и я не брошу, мне за этот товар головой отвечать.

— Энциклопедии, поди? У меня внук их собирает. Серия эта… — он нахмурился, вспоминая, и щелкнул пальцами: — «Я познаю мир», во! Мы ему с женой который год на праздники по книжке докупаем. Хоть что-то полезное, не одни машинки да солдатики. В августе день рождения был, — продолжал Борис, открывая багажный отсек, — я ему том подарил: «Змеи, крокодилы, черепахи». Он сам выбирал. Гадов этих обожает, сил нет. Приедет к нам на дачу — и все, пропал ребенок. Ползает вокруг пруда, в кусты лезет, под коряги заглядывает, ужей ищет. Найдет, хвать — и тащит нам показывать, счастливый такой, будто сокровище какое отыскал. А жена, как увидит, начинает визжать на всю деревню: «Убери! Убери немедленно!» Соседи, наверное, думают, что нас там режут. Малой стоит, держит этого ужа обеими руками и втолковывает с серьезным видом: «Бабушка, он неядовитый».

Вдвоем они кое-как выволокли сумки и поставили рядом с автобусом. Ольга медленно разогнулась, придерживая ладонью поясницу. Книжки только со стороны казались легким товаром, попробуй набей ими две дорожные сумки, а потом потаскай.

— Сейчас лучше всего детективы идут да женские романы, — сказала она, переводя дыхание. — Народ что попроще берет. Чтобы почитать вечерком и голову особо не ломать.

— Детективы я тоже уважаю, — оживился Борис. — Леонова люблю.

Ольга посмотрела на него с недоумением.

— Космонавта?

Водитель расхохотался:

— Ну да, между выходами в открытый космос еще полковника Гурова сочинял. Николай Леонов! Про сыщика пишет. Отличные вещицы, между прочим. Лихо закручено, и без этой новомодной мути. Молодняк, что? Понапридумывают, а потом к финалу разобраться не могут, кто у них старушку кокнул.

Невольно усмехнувшись, Ольга присела возле одной из сумок и, переведя дыхание, потянула за молнию. Раз уж пришлось оставлять товар в автобусе на всю ночь, надо хотя бы проверить, не отсырели ли книги. Мало ли, через щель сырости натянуло.

Сверху ровной стопкой лежали детективы в твердых глянцевых обложках, еще сохранившие еле уловимый запах типографской краски.

— А-а, не читала. Я все больше Маринину. Ее хорошо разбирают, особенно женщины. — Ольга привычно провела ладонью по корешкам, проверяя, не вздулся ли картон, затем достала верхнюю книгу и раскрыла ее. — По «Каменской» сейчас сериал идет, я смотрела. Хоро...

И осеклась на полуслове.

Пальцы, собиравшиеся перелистнуть страницу, замерли.

На форзаце, аккурат посередине правой стороны, стоял четкий фиолетовый прямоугольный штамп.

ФОНД ГОРОДСКОЙ БИБЛИОТЕКИ г. СВОБОДНЫЙ

Ольга несколько секунд хлопала глазами.

— Чего там? — спросил Борис.

Не ответила. Отложив первую книгу, она торопливо вытащила следующую и раскрыла.

Тот же штамп.

Еще одну.

Снова.

Теперь она перебирала книги быстро, лихорадочно цепляя пальцами страницы, и едва не роняла их на асфальт. Женский роман. Справочник садовода. Сборник фантастики. Еще один детектив. Еще и еще…

И на каждом форзаце темнел библиотечный штамп.

«Да что ж это такое…» — при этой мысли защипало глаза, а в груди сдавило тисками, ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Они новые были, — проговорила она, переждав, и голос предательски сорвался. — Я их продавать везла. Это товар, понимаете? За них деньги отдать нужно. Я теперь их не продам… Люди что подумают? Что мы из библиотеки наворовали и на развал притащили? И тетке что сказать?!

«Прости меня, дуру грешную, не уберегла?» Только словами сыт не будешь, на них еды не купишь, за воду с электричеством не заплатишь. А скоро и новую партию угля брать надо, зимой печку топить. Словами ее, что ли, топить? Сидеть да шептать в топку, пока огонек не разгорится?

Ольга опустила книгу на колени и провела ладонью по обложке, не зная, чего ей хочется больше — выругаться или заплакать.

— Как я теперь тетке в глаза посмотрю? Она добрая у меня, к себе пустила, товар доверила…

Внутри что-то оборвалось. Схватив первую попавшуюся книгу, Ольга резко поднялась и, не размахнувшись как следует, с досадой швырнула ее в сторону невидимой границы.

Перевернувшись в воздухе несколько раз, книга перелетела через то место, где лежал рюкзак, ударилась об асфальт и раскрылась страницами вверх.

Ольга застыла.

Ничего.

Не потемнела бумага, обложка не осыпалась пеплом. Даже страницы, подхваченные слабым ветром, продолжали шелестеть вполне обыденно.

— Регистрацию они придумали?! — Ольгу била нервная дрожь, из глаз брызнули слезы, аж зажмуриться захотелось. — Да я им сейчас эти книжки в рожу суну! Пусть объясняют, что здесь у них за самоуправство. Ночью в чужие вещи полезли, все перепортили… Я им что сделала-то, а?

— Вот и правильно, вот и сунь, — перешел на «ты» водитель. — Давно пора перетрясти эту шоблу-воблу. Погоди реветь, я сейчас попробую машину завести. Может, за ночь одумалась. Если поедет, сумки твои погрузим и прямо к этому их исполкому подгоним. И тогда спросим, какого хрена они творят.

Словно в насмешку зашуршал страницами ветер.

2.6

Борис забрался за руль, захлопнул дверь и несколько секунд просто сидел, положив ладони на знакомый обод. Вчера машина (пусть будет проклят день, когда я сел за баранку этого автомобиля!) подвела его впервые за много лет, и он до сих пор воспринимал случившееся как личное оскорбление.

— Ну давай, родная, кончай дурить.

Повернул ключ.

Натужно завыл стартер, прокручивая двигатель, но тот даже не попытался схватить.

— Характер мне тут свой не показывай, пуганые, не боимся.

Борис отпустил ключ, выждал несколько секунд, прислушиваясь, потом попробовал снова. Под полом что-то глухо кашлянуло. Он непроизвольно глянул на приборы, те молчали, как партизаны, пойманные в лесу.

С третьей попытки мотор зацепился, несколько секунд поработал рывками, едва не заглох, потом снова поймал обороты. Какое-то время машина дрожала всем корпусом, работая неровно, с перебоями, но Борис не отпускал педаль, осторожно поддерживая газ.

— Давай… давай…

Обороты, наконец, выровнялись. Знакомая вибрация пробежала через пол, поднялась по рулевой колонке, преданным щенком ткнулась в ладони.

— Ага! Вот так-то, твою мать!

Он расплылся в широкой мальчишеской ухмылке и победно хлопнул ладонью по рулю. Пусть Саныч не боится, такие, как Борис Ионович Городецкий, хрен, где пропадут!

— Это вы мне? — донесся снаружи голос Ольги. Она направлялась к двери, придерживая рукой полы куртки.

— Не тебе, — бросил он, все еще ухмыляясь. — У нас здесь воспитательная работа.

И тут в нос ударил резкий, неприятный запах. Так не вонял бензин или масло, нет, несло жженой изоляцией.

Из-под приборной панели потянулась тонкая струйка дыма, из едва заметной серой нитки становясь ядовито густой, выбеляя воздух.

— Стой, Ольг, не подходи…

Метнулась к ключу рука, повернула, но двигатель не заглох, молотил сам по себе, но нервно, захлебываясь, сбиваясь с ритма.

А потом снизу полыхнуло. Пламя лизнуло его спортивные штаны, сожгло волоски на мозолистой руке.

— Назад! — Борис рванул и буквально вывалился на дорогу. Уже оказавшись снаружи, он вспомнил про огнетушитель и дернулся было обратно, но и шага сделать не успел.

Обжигая лицо и заставляя отшатнуться, из салона дыхнуло жаром.

Ольга вцепилась ему в куртку и потащила назад.

— Да погоди тащить, там огнетушитель… Я щас…

Веселое и разнузданное, пламя бежало по салону, пожирая обивку. Сотнями брызг лопнуло одно стекло, вздулось отражением огня, дрогнуло и с сухим хлопком осыпалось мелкими осколками второе. Плавились сиденья, черный дым валил наружу плотными клубами.

Борис подался вперед, и в этот момент внутри салона что-то ухнуло.

Впечатала, вышибая воздух из легких, горячая волна, отшвырнула назад. Рядом вскрикнула Ольга. Земля больно ударила в спину, просвистев над головой, звякнуло об асфальт что-то мелкое.

Когда Борис, кашляя и хватая ртом воздух, поднялся, спасать было уже нечего.

2.7

За стойкой на этот раз сидела другая регистраторша — сухощавая, с короткими, чуть небрежно уложенными пергидрольными волосами.

Видимо, ее предупредили о приходе Полины, потому что женщина, уточнив имя и фамилию, сразу же сказала, как пройти в палату к Золотаревой.

— Спасибо.

— Она просыпалась, — добавила регистраторша. — Врач с утра заходил, состояние стабильное.

— А маме ее сообщили?

Мимо приемного покоя прошли две медсестры, вполголоса обсуждая что-то свое. Регистраторша проводила их взглядом и только потом ответила:

— Она ведь не из Свободного?

— Нет.

— Тогда не сообщили.

Усилием воли Полина заставила себя принять доброжелательный вид:

— Почему?

— Связи нет.

— Вообще?

— Вообще.

— И давно?

— Идите уже к больной, пока вам разрешили. Вопросы потом будете задавать!

«Профессионально послала, нечего сказать!»

Палата на одного пациента встретила Полину стерильной белизной. Стены, выкрашенные светлой масляной краской, отражали утренний свет, делая и без того полупустое помещение еще более безликим. Два стула, тумбочка, кровать — вот и весь интерьер.

Возле кровати стояла металлическая стойка с почти опустевшим флаконом, тонкая трубка уходила под край одеяла к Элининой руке. Через приоткрытую форточку вползал прохладный воздух, принося запах сырой листвы и ненадолго перебивая дух стирального порошка.

Девушка не спала.

Лежала на спине, глубоко утонув в высокой подушке, и выглядела хуже, чем Полина надеялась увидеть. Лицо побледнело практически до прозрачности, напоминая лист папиросной бумаги, на сухих губах проступили мелкие трещинки. Обезболивающие все еще держали ее в вязкой полудреме: взгляд запаздывал, движения были осторожными.

Увидев Полину, Элина слабо улыбнулась.

— Ну, наконец-то, человек не в халате! А то, кто ни заглянет, первым делом — как вы себя чувствуете. Говоришь «нормально», чтоб отвязались, не верят, фыркают.

Подойдя, Полина придвинула к кровати стул и села.

— Ночью сильно тянуло? — поинтересовалась она.

— Сначала да. Потом что-то укололи.

— А сейчас?

— Терпимо.

— Хуже станет, не геройствуйте, зовите медсестру.

— Какой из меня герой! — сказала вполголоса Элина. — Я просто овощ.

— Для овоща вы слишком разговорчивы.

Девушка усмехнулась, но тут же поморщилась, осторожно прижав ладонь к животу.

— Ох, простите, вам же сейчас смеяться нельзя, а я тут сижу, шутки шучу...

Чтобы заполнить неловкую паузу, Полина поправила сбившийся край одеяла, а Элина неожиданно сказала:

— Спасибо, что остались. Правда.

— Да бросьте, не за что.

— Есть за что, — возразила девушка без улыбки, глядя на нее внимательно и серьезно. — Вы меня вообще не знаете. Вчера могли спокойно уехать со всеми, а сегодня уже и не вспомнить. Ну была какая-то девица в автобусе, стало ей плохо, увезли в больницу — бывает.

— «Бывает»?

— Для вас, медиков, в порядке вещей. — Элина слабо пожала плечом. — Вы же фельдшер, правильно? Мне рассказали… У вас таких, как я, наверняка полно: то с животом, то с давлением, а то и с поносом. Все со своими болячками, и каждый уверен, что именно его болячка самая страшная... Но вы остались! А могли ведь со всеми уехать.

Полина замялась, прежде чем нашла, что ответить:

— Так вышло, что автобус не уехал, все остались здесь… Пока остались...

— Из-за меня? — Девушка нервно вздохнула. — Выходит, я всех задержала.

— Нет-нет, там совсем в другом дело, — возразила Полина.

— Все равно неудобно.

— Знаете, что моя коллега говорит? Спать на холодильнике — вот это неудобно. Во-первых, высоко, во-вторых, вибрация, а в-третьих, холодильнику тоже неприятно.

И резко обернулась на громкий стук, застигнувший врасплох.

На пороге, постукивая костяшками по косяку, стоял вчерашний санитар. Влас. Тот самый — высоченный, как каланча, с вытянутым лошадиным лицом и широкой ухмылкой.

— Доброе утро болящим и сочувствующим! — бодро объявил он. — Гражданка Золотарева, танцуйте, вам персональное предписание!

Элина посмотрела на него:

— Танцевать я сегодня, наверное, не буду.

— Зря! Я бы подпел! — не смутился санитар.

«Ох, сказала бы я тебе пару ласковых, чтобы стереть эту ухмылку с твоей физиономии!» — закипела Полина.

Держа тощими пальцами плотную карточку с ровным рядом перфорации по верхнему краю, санитар шагнул к кровати и торжественно протянул ее Элине. Будто вручал поздравительную открытку как минимум от Президента, а не казенную бумажку.

Девушка приняла карточку, поднесла ближе к глазам и, чуть щурясь, с трудом прочитала вслух:

— «Предписывается соблюдать режим покоя и осуществлять восстановление организма до особого распоряжения».

— Хорошо, что предупредили, — уголок ее рта дернулся в невеселой усмешке. — Сама бы, конечно, никогда не догадалась.

— А вот зря вы так, — невозмутимо отозвался Влас. — Предписания — вещь важная. Не будь их, все бы развалилось. И если написано отдыхать — значит, отдыхайте. Меньше самодеятельности, больше пользы для организма.

— Чтобы в туалет ходить, тоже отдельное предписание выдадут? — вмешалась в разговор Полина и покосилась на санитара: — Кто вообще их составляет?

— Кому положено, тот и составляет, — Влас направился к выходу. Дойдя до порога, он остановился и, придерживая дверь ладонью, обернулся: — Вы по утрам ящик почтовый проверяйте. Если что положено — там найдете.

И вышел, а в палате еще некоторое время держался резковатый запах дешевого одеколона.

— У меня же клиент в Тобольске, — сказала Элина, прикрыв глаза. — Если сорву договор, он меня живьем сожрет. Там хороший заказ, просто отличный. Мы им пятый год выезд организовываем — гостиница, трансфер, экскурсии, все под ключ. Я его месяца два вела, там столько согласований было… — Она слабо улыбнулась. — Он мне вчера еще сказал: «Элина, только вы меня не бросайте перед самым выездом». Представляете? А выходит, я взяла и бросила.

— С работой потом разберетесь, — Полина нежно похлопала девушку по руке. — Сейчас действительно главное — чтобы вы пришли в себя.

Та подняла на нее блуждающий взгляд:

— Узнайте, пожалуйста, когда меня смогут выписать. И хорошо бы понять, как отсюда уехать.

«Сказать? Прямо сейчас? — внутри натянулась струна. — Девушке, едва пришедшей в себя после операции? Она еще от наркоза не оправилась, только осознавать начинает, что произошло за последние сутки… И что сказать? Что отсюда, походу, нельзя уехать? Что вчера один попытался — и где он теперь?»

Она вдохнула, собираясь заговорить, когда где-то вдалеке, за больничными стенами, глухо и тяжело ухнуло.

Низким эхом прокатился над городом гул, заставив оконные стекла дрогнуть.

Полина прислушалась. Может, что-нибудь разгружают? Уронили металлическую конструкцию? На заводе сработало оборудование?

Уже почти убедила себя в этом, когда с улицы донеслись встревоженные голоса.

Вскочив, она в два шага оказалась у окна, резко отдернула мешавшую занавеску. Уперлась ладонями в холодный подоконник, всматриваясь поверх крыш.

Со стороны дороги, уходившей из города, медленно поднимался столб густого черного дыма, разбухал, расползаясь над деревьями.

— Что там? — голос за спиной зазвенел от напряжения. — Полина, что произошло?

— Лежите, пожалуйста.

— Я и лежу. Это взрыв?

— Похоже на то.

— Кто-то пострадал?

Дым пачкал небо, омрачая это солнечное утро.

— Надеюсь, что нет.

2.8

На второй этаж Антон с Ташей поднялись без пяти девять.

Еле успели. Таша в последний момент уговорила заплести ей две косички, и Антон, освоивший эту нехитрую науку еще в те времена, когда водил дочь в детский сад, неожиданно разнервничался. Пальцы, прежде довольно ловко делившие волосы на пряди, не слушались: одна коса выходила толще другой, резинка выскальзывала.

В конце концов, косички получились не совсем одинаковыми, но вполне приличными.

«Вроде все! Красавица!»

«По крайней мере, ты старался», — великодушно согласилась Таша.

«Иди давай, обувайся».

В исполкоме их отправили по лестнице наверх, в зал, у двери которого золотела табличка: «ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ № 4». Они еще не вошли, а уже слышали нарастающий гул.

Все пассажиры, за исключением Элины, были на месте, но пока никто не сидел. Основная толпа сбилась вокруг Бориса. Лицо у того осунулось, усы торчали в разные стороны, да и в целом весь он выглядел так, словно состарился еще лет на десять.

— …я запах учуял. Думаю: ну все, опять проводка чудит. Полез смотреть, а там дым из-под панели валит. Полыхнуло, я только успел из салона вывалиться, отбежать шагов на десять — и ка-а-ак рванет! Ни с того ни с сего! — Борис развел руками. — «Пазик» весь сгорел, до железа.

— Главное, что никто не пострадал! — сказала Сауле, слегка подавшись вперед. — И вещи вчера забрали.

Антон, не задумываясь, притянул дочь к себе. Значит, черный дым, который они видели с Ташей по пути, и правда шел от автобуса.

«Пазик», конечно, встал упрямым ослом, да и, похоже, КОНТУР выпускать никого не собирался. Но пока был автобус, пусть и бесполезный, в Антоне все еще жила надежда: настанет день, они снова все рассядутся по своим местам, Борис повернет ключ, мотор заурчит — и машина рванет из Свободного. В Тюмень, в Москву, в Париж, в Сидней — да хоть на гору, где рак все свистнуть не решится. Куда угодно, лишь бы отсюда подальше.

Но надежда не умерла, сгорела синим пламенем...

Оглядывая собравшихся, Антон заметил Полину. Та стояла у окна, в стороне от общей толпы, внимательно слушая водителя. Держалась спокойно, но в застывшем взгляде и чуть напряженной линии рта угадывалась тревога.

Глаза их встретились, и Полина едва заметно кивнула. Он ответил тем же.

Стоявшая ближе всех к водителю Вера осторожно коснулась его плеча:

— Мы все рады, что вы с Олей не пострадали. А остальное…

— Да неужели?! Я за эту машину головой отвечаю, мне ее не просто так дали, а под роспись, с документами, с путевкой, со всем хозяйством, и, если она сгорела у меня на рейсе, первым делом спросят не с тех, кто рядом стоял, а с меня. Саныч — мужик толковый, но подневольный. Ему начальство скажет: Городецкий у тебя недосмотрел, технику угробил, допустил, не обеспечил — слов у них на такие случаи вагон. А дальше что? Попрут, и все. И пойди докажи, что ты не верблюд. И живи с женой на две нищенские пенсии. У нее копейки, у меня немногим больше, а цены сами знаете какие. Я всю жизнь за баранкой, другого и не умею толком. У меня руки к рулю привыкли, я по звуку мотора понимаю больше, чем иной по бумажкам своим.

— Просто случилось несчастье, от вас же ничего не зависело.

— Зависело-хренисело… Не трогайте вы меня! — Дернув плечом, Борис резко сбросил Верину руку.

Ахнув, та отступила под шепот мужа: «Вечно ты лезешь, куда не просят».

Водитель, кажется, тут же пожалел о своей реакции. На мгновение приоткрыл рот, явно собираясь извиниться, но так ничего не сказав, сцепил руки на груди.

Пялиться дальше Антон не стал.

Возле входа висел большой лист ватмана, приколотый к стене четырьмя красными канцелярскими кнопками. Наверху, выведенное крупными печатными буквами, значилось: «НОВОПРИБЫВШИЕ ГРАЖДАНЕ».

Под заголовком ровными колонками шел список с указанием фамилий, имен, отчеств, возрастов.

Взгляд невольно заскользил по строчкам.

Борис. Полина. Он сам. Таша. Денис с Верой и Кирой. Элина тоже присутствовала, хотя по-прежнему лежала в больнице. Ниже шли Сауле с Ильясом. Ольга. Паша. Алиса. Женя.

Клима не было.

Забыли?

Изнутри россыпью поганок проросла тревога, сопровождавшая теперь все, что происходило в Свободном.

— Быстро же они его вычеркнули, — раздался голос Полины, подошедшей настолько тихо, что Антон вздрогнул от неожиданности. Вскинув подбородок, Полина посмотрела на ватман. — Как и не было! Вчера я бы решила, что ошиблись, с кем ни бывает.

— А сегодня?

Она чуть повела плечом.

— Ясно же: не стали вписывать нежелательного субъекта. КОНТУР, видать, разобиделся, что его границу вчера кто-то посмел переступить. Надо же… Сожрал и не подавился. Кстати, — она понизила голос, — вы сегодня предписание получали?

Антон хлопнул себя по лбу.

— Черт! Забыл ящик проверить.

— Я тоже, в больницу торопилась. При мне Элине ее предписание принесли.

— И что там?

— Мол, отдыхайте и восстанавливаетесь.

— А могли ведь заставить пробежать стокилометровку, я бы не удивился. Вот даже боюсь представить, что лежит у меня в ящике. «Гражданину Ковалеву предписывается с восьми до десяти улыбаться, с десяти до двенадцати приносить пользу обществу»?

— В двенадцать обед, — подхватила Полина.

— А после обеда — счастье в принудительном порядке.

И кратко рассказал о странностях, что обрушились на них с утра. О видеодвойке, о продуктах. Полина заметила, что у нее в квартире тоже обнаружились телевизор и музыкальный центр. Утром она слегка удивилась — и как могла не заметить вечером? — но списала все на усталость и суматоху.

Их прервала скрипнувшая дверь.

В зал вошел пожилой сутуловатый мужчина, которого Антон еще вчера приметил рядом с Москвиной. Под мышкой он держал ту же кожаную папку, казалось, что за многие годы она успела стать важной частью его тела. Следом вошла приветливая на вид женщина, ровесница пожилого.

— П-просим занимать мес-ста, — объявил сутулый, оглядывая собравшихся.

Толпа неохотно зашевелилась. Посматривая друг на друга, люди нестройными ручейками потекли по рядам.

Антон выбрал место в середине, пропустив Ташу первой.

Передние ряды терпеть не мог еще со школы. Обычно там, подобострастно заглядывая в глаза учителям, сидели выскочки и всезнайки, особенно Дубова. Несмотря на совершенно неподходящую фамилию, Дубова была круглой отличницей. Теперь, по слухам, жила в Москве и заправляла каким-то огромным торговым центром.

Троица подростков оккупировала задние сидения. Паша, сползший в кресле так низко, что еще немного — и оказался бы под ним, посапывал. Рядом откровенно клевал носом Женя. Подпирая щеку кулаком и ухитряясь при этом не смазать ярко-красную помаду, Алиса с выражением глубочайшего безразличия смотрела в сторону небольшой сцены.

Тем временем сутулый прошел по центральному проходу, но на сцену подниматься не стал. Остановившись, он переложил папку из одной руки в другую и дождался, пока последние разговоры утихнут.

— Для нач-чала предст-тавлюсь! Иннокентий Андреевич Д-дюрза, заместитель п-председателя исполнительного комит-тета города Свободного, — согласные цеплялись одна за другую, и потому слова получались какие-то... мятые.

Он бросил взгляд в конец зала.

— П-павел!

Никто из троицы не отреагировал.

— Молод-дой человек в белой ф-футболке, — выдержав паузу, снова обратился Дюрза.

Сообразив наконец, о ком речь, Женя ткнул приятеля локтем под ребра.

Тот, вздрогнув, распахнул глаза и недовольно замычал.

— Жэка, дай поспать, встали в такую срань!

Друг подбородком показал вперед.

— А?

— Если вы п-планируете досмотреть наше с-собрание в рамках сна, боюсь, П-павел, существенная часть инф-формации будет вами безвозвратно утрачена.

— Да не сплю я, — выпрямился Паша и следующими словами вызвал у Таши смешок: — Я глаза берегу!

— З-забота о собственном зд-доровье весьма похвальна! Однако с-сосредоточтесь! Для в-вас повторю. Меня з-зовут Иннокентий Андреевич Д-дюрза.

— Так точно, Неконнектий Андрейкович, — огрызнулся подросток в ответ.

И тут на старика взъярился со своего места Борис.

— Ты, я смотрю, только с детьми воевать горазд, а, дядя Кеша? —Когда он вскочил, кресло оглушительно хлопнуло откидным сиденьем. — А за машину мою, кто отвечать будет? За Ольгины книги?

— Книги с с-сегодняшнего д-дня включены в ф-фонд городской биб-блиотеки, — произнес сутулый, чуть сильнее запнувшись на согласных. — Так что да, потеря с-серьезная. Что же к-касается…

— Как вы сказали? — перебила Ольга дрожащим от возмущения голосом. — Потеря? Для кого потеря? Для вас? Это был мой товар, мой! Я его не в подарок сюда везла! Мы, люди простые, не жируем, копеечку стараемся заработать! Тяжести таскаешь, на холоде мерзнешь, от покупателей наслушаешься такого, что потом полдня отходишь. Нам даром хлеб не достается! И вы еще смеете так спокойно присваивать себе чужое? Сегодня книги мои, а завтра — что?

Слезы текли по щекам, но Ольга их не замечала. Сжав кулаки, несколько раз ударила по спинке стоявшего впереди кресла.

Бум-бум-бум!

Дождавшись, когда она выдохнется, сутулый заговорил снова.

— Я продолжу. Ч-что касается автобуса… — Он перевел взгляд на водителя. — Здесь, Б-борис, скорее вопрос к вам. Как вы п-посмели вывести в рейс-с неисправную технику?

После этих слов температура в зале подскочила градусов на сорок.

— Чего?.. — Борис побагровел.

— Нашей вины нет-т, если транспортное с-средство оказалось в аварийном сос-стоянии…

То, что случилось дальше, могло закончиться для вещавшего Дюрзы весьма плачевно, как минимум свернутой шеей и разбитой физиономией. Покрасневший от злости Борис рванул со своего места, и только выросший перед ним долговязый Ильяс, выставив руку, сумел перехватить водителя поперек груди, останавливая со словами:

— Эй, эй! Вот этого не надо!

— Пусти меня! — взревел водитель. — Этот говнюк говорит, что я людей на сломанной машине возил!

— Да пусть говорит! — Ильяс удерживал его, упираясь ногами в пол. — Вам оно надо? К хренам их словечки.

— Да я двадцать лет за рулем! Я машину эту как свои пять пальцев знаю!

— Ясен пень.

— Так, какого хрена эта паскуда меня сейчас виноватым делает!

Ильяс едва ли не кричал ему в ухо:

— Говорить — каждое хлебало может! Вы ему физиономию разнесете, а потом крайним опять останетесь. Или мы все…

Еще несколько секунд водитель тяжело дышал, продолжая вырываться скорее из вредности, чем от злости, но потом вдруг обмяк.

— Пусти.

— Точно?

— Отпусти, сказал.

Парень отступил. Борис резко оттолкнул его ладонью в плечо и, что-то бормоча, вернулся туда, где сидел.

— Раз мы все ус-спокоились и можем продолжать, п-позвольте предст-тавить вам Оксану Львовну Гречину, д-директора школы.

Сопровождавшая Дюрзу женщина выступила вперед. Едва ли не все лицо, выглядывавшее из пушистого облака светлых волос, занимали круглые очки в пестрой роговой оправе — вещь нарочито несерьезная, даже озорная, и оттого особенно заметная на женщине ее возраста.

Одежда невзрачная, бесцветная, зато на шее висели крупные деревянные бусы — массивные, теплого коричневого оттенка, под стать ее очкам. В целом, в ней странно уживались уют и взбалмошность: такая и отчитает по пятое число, и чаем с вареньем напоит.

— Доброе утро! Я очень рада познакомиться с вами, хотя понимаю, что обстоятельства для знакомства вам кажутся не самыми приятными, — начала Гречина с мягкой улыбкой. — Поэтому постараюсь не утомлять вас лишними подробностями. С сегодняшнего дня к нашим ученикам присоединяются Наталья Ковалева, Кира Старостина, Евгений Мороз, Алиса Решетникова и Павел Дугин.

Как только произнесли ее фамилию, Таша заметно подобралась. Сидевшая расслабленно, она выпрямилась, опустила глаза и принялась ковырять ногтем шов на джинсах.

Антон догадался: дело не просто в нежелании идти на уроки.

Ей уже однажды приходилось менять школу — во втором классе, когда Вику перевели по работе в Тобольск. Тогда дочь неделями по утрам жаловалась на живот, Вика оставляла ее дома, а вечером все волшебным образом излечивалось. Потом дошло, что дело вовсе не в животе, а в обычном волнении.

С дочерью жена поговорила. Таша, конечно, привыкла, завела подружек и вовсе перестала вспоминать прежнюю школу, но Антон хорошо помнил первые недели: натянутую улыбку, вопросы про старых одноклассников, то, как однажды разревелась из-за потерянного ластика.

Он хотел наклониться к ней, когда Таша сама потянула его за рукав.

— Пап… — она придвинулась и прошептала, стараясь, чтобы никто вокруг не услышал. — А зачем нас в школу записали? Мы что, не собираемся возвращаться?

Таша смотрела на него серьезно. Похоже, что для нее все происходящее до этой минуты оставалось временной неприятностью: переночуют, починят автобус или найдется другая машина — и они уедут.

— Собираемся, конечно! — Антон успокаивающе похлопал ее по колену. — Просто такие вещи за пять минут не решаются. Сама видишь: тут кругом правила, порядки, бумажки всякие.

— Но ты же разберешься со всем, да?

«Вот ведь открытие века, Антоха! Для нее ты по-прежнему человек, который справится со всеми неприятностями в ее жизни, будь то сломанная игрушка, высокая температура или чужая собака во дворе».

— Я, дружочек, первый, кто хочет тут со всем разобраться.

— Хватит звать меня «дружочком». Бесит прям!

— Смотрите-ка, какая фифа выросла!

Подняв голову, Антон обнаружил, что Гречина уставилась прямо на них. Однако раздражения на ее лице не было, так, легкая улыбка.

— Наташа, я понимаю, что у вас с папой сейчас много вопросов, правда. Но если позволите, я сначала закончу, а потом вы обязательно поговорите. Договорились, Антон Евгеньевич?

Ничего не оставалось, как кивнуть.

— Мы немного иначе смотрим на само понятие класса, — продолжила Гречина. — Возраст, конечно, имеет значение, но дети развиваются с разной скоростью. Поэтому у нас четыре возрастные группы, а внутри них мы стараемся учитывать подготовку и способности каждого ребенка. Кому-то требуется чуть больше времени, кому-то, наоборот, становится скучно ждать остальных. Мы считаем неправильным и торопить первых, и задерживать вторых.

К основным предметам вопросов не было: русский язык, математика, естествознание, история, литература, физкультура. Обычное дело!

Но что смутило, так это «подготовка к общественно полезному труду». Гречина объяснила, что учителя стараются как можно раньше понять, к чему ребенок расположен, чтобы затем помочь ему выбрать будущее «дело жизни», соответствующее способностям.

Вот только спрашивают ли самого ребенка? Антон сомневался.

Гречина объяснила и систему оценивания. Одних знаний здесь считали недостаточно. Педагоги обращали внимание на ответственность, отношение к поручениям, умение работать вместе с другими, готовность помогать и доводить начатое до конца.

Говорила она об этом ласково, перечисляя качества, которые любой нормальный родитель и сам хотел бы видеть в собственном ребенке: честность, справедливость, умение защитить слабого, трудолюбие и упорство.

— Простите, — перебил увлекшуюся директрису Денис. — А программа у вас какая? Просто хочется понять масштаб бедствия. Гимн Советского Союза по утрам поете? Красный флаг целуете?

Нисколько не обидевшись, директриса, заливисто рассмеялась, и в уголках глаз собрались лучистые морщинки, сделавшие ее по-домашнему радушной.

— Вот же вы шутник, Денис Аркадьевич! Вам срочно в нашу самодеятельность! В ДК таких любят — ярких, искрометных.

— А что! Я ж бывший «квнщик», могу и молодостью тряхнуть.

С последнего ряда раздались смешки, но Денис не услышал. Или сделал вид.

— Шутки-юмор — это прекрасно, это мне по душе! — Гречина поправила очки. — А если говорить серьезно, задача наша простая, но важная: помочь детям вырасти достойными людьми. Научить их работать, договариваться между собой, избегать конфликтов и ссор, понимать, что можно, а что нельзя, быть полезными и друг другу, и для города. И уж будьте спокойны, никакой партийности, это все пережитки прошлого!

— Прям полегчало!

«Никаких партий, значит, — думал Антон. — Не удивлюсь, если сейчас на сцену выскочит пионервожатая с призывами к борьбе за правое дело!»

Что вообще происходит за школьными дверьми? Кто там преподает, по каким учебникам, чему именно учат? Обычной математике, истории, литературе — или всему понемногу, смешивая знания с местными «правильными основами»? И основы эти его Таша начнет считать нормой, ведь так говорят учителя, их слушаться надо…

Готов он взять дочь за руку, довести до школы и оставить совершенно незнакомым людям? Сделать вид, что доверяет Ташу людям адекватным и они это доверие оправдают?

Не готов.

Это ребенок может убедить себя, что все хорошо. Взрослый должен быть уверен.

— А оценки как? — донеслось сзади.

— Что именно вас интересует, Павел?

— Я в своей школе отличником был, между прочим. — заявил Паша, выпрямившись и с важным видом заложив руки за голову.

Сидящий справа Женя едва заметно дернулся и, опустив глаза, стал рассматривать нечто интересное на паркетном узоре. Щеки у него раздулись, плечи предательски заходили ходуном — еще немного, и ведь заржет на весь зал.

— Так что вы мне тут автоматом пятерки ставьте. Нечего аттестат портить, мне одиннадцатый заканчивать. Не трясись, а!

Это он пихнул локтем сдерживающегося друга.

— Да я че? Я ниче, отличник…

— Вот и молчи. Вы на евоный смех сильно внимания не обращайте!

— Евоный? — хмыкнул Денис, не чувствуя затылком метнувшийся в него Пашин взгляд. — Какой редкий вид отличника! Краснокнижный, наверное. «Евоный смех», ха!

— Слышь, дядя…

— Паш, забей, — быстро вмешался Женя.

Стук старческой ладони по кожаной папке привлек внимание обоих.

— Граждане! Граждане! Сами себя з-задерживаете! После собрания род-дители и названные учащиеся смогут пройт-ти в школу, Оксана Львовна любезно п-проведет экскурсию. А теперь перейдем к ос-сновной части.

Дюрза объяснил, что с сегодняшнего дня всех приехавших здесь считают почетными гражданами.

Звучало, как издевка, с учетом того, что никто из них о такой чести не просил.

— П-попрошу вас достать ваш личный б-билет. Уверяю, вам буд-дет интерес-сно!

По залу прошелся шорох: люди, задвигавшись в креслах, полезли по карманам и сумкам, доставая выданные накануне книжечки.

Сунув руку в куртку, Антон достал два билета и заглянул в первый.

С фотографии на первой странице смотрел он сам.

Причем фото, вклеенное под прозрачную пленку, не сказать чтобы было удачным: волосы прилизаны, взгляд, как у оленя, пойманного светом фар, губы растянуты в приветливой улыбке. Никогда Антон так не улыбался, да и прическу такую не носил.

— Я же утром проверял, пустые они были... — пробормотал он.

Ниже ровными печатными строчками были вписаны ФИО, год рождения и адрес квартиры, в которой они с Ташей сейчас проживали.

Антон перелистнул страницу.

Дочь: Наталья Ковалева.

И даже свидетельства о рождении никто не спросил!

Дальше значилось:

Место работы: школа Свободного. Учитель физической культуры.

Не поверив глазам, Антон перечитал дважды.

Физрук! Почувствовал, как накопившееся за последние минуты напряжение отпускает. Кто и по какому принципу определил ему именно на такую работу, выяснит позже, а сейчас важно другое — школа! Он будет там же, где и Таша!

— Мне вот смотрителя парка написали, — подал голос Ильяс, разглядывая раскрытый билет. — Это что получается, я, по-вашему, только лавочки красить да листья сгребать способен? В администрации места закончились? Голова вроде на плечах имеется.

— Рабоч-чие места распред-деляет не исполнительный к-комитет.

— А кто? Я чет не помню, чтобы собеседование какое проходил, — сверкнул Ильяс раскосыми глазами. — Кто здесь главный? Кто решает?

— КОНТУР. И может-те не сомневаться: кажд-дому подобрано занятие, наиболее с-соответствующее его способностям и возможнос-стям.

Неуверенно поднялась рука Веры Старостиной:

— Простите, но у меня в билете ошибка. Я Вера, а тут написано — Ирина.

— Никакой ошиб-бки, — заверил ее сутулый. — КОНТУР не ошибается. А вас в с-самом деле с сегодняшнего дня зовут Ирина. Б-будьте любезны, привыкайте!

2.9

Полгода Вера догадывалась, что муж ходит налево, но молчала.

Однажды Денис вернулся под утро, объяснив, что всю ночь просидел в офисе над срочным делом. Вера и не думала сомневаться, мало ли какие авралы случаются. А через пару дней случайно встретила его коллегу и, между прочим, посочувствовала: мол, непростая у вас выдалась ночь. Коллега удивленно переспросил, какая именно, а потом сказал, что в тот вечер все разошлись еще часов в семь. Она тогда только улыбнулась и сделала вид, мол сама что-то напутала. Но мысль занозой застряла в голове.

Вскоре начальница Дениса, на которую он прежде постоянно жаловался, мол, придирается, цепляется к мелочам, намеренно придерживая хорошие дела, вдруг отдала ему перспективный процесс, потом еще одно. Следом неожиданно нарисовалась большая премия. Денис радовался, говорил, что наконец-то его заметили и оценили, а Вера, слушая, складывала одно с другим и все яснее понимала: оценили, скорее всего, не столько работу, сколько...

Представлять мужа с другой было больно, но терпимо.

Через месяц Вера увидела дочь возле магазина, прячущую за спиной руку с сигаретой, и все поняла — вот на что Кира деньги постоянно выпрашивает, хотя говорит, что на пиццу или «Баскин-Роббинс», когда с подружками гуляет. И тоже промолчала. Ну курит и курит, кто в этом возрасте не дымил.

Так было проще.

Оказалось, молчать куда проще. Стоило один раз проглотить обиду, не ответить, переждать чужую вспышку, а дальше получалось все легче и легче. В жизни и без того хватало криков и ссор, хлопающих дверей, звенящей тишины и сказанных сгоряча слов, которые потом еще долго висели в воздухе.

Привыкла сглаживать острые углы, уступать там, где другие бы не уступили, лишь бы не разгоралось сильнее.

И все чаще ловила себя на мысли, что давно не понимает, где заканчивается ее терпение и начинается обычный страх что-нибудь разрушить. Если рухнет, из-под обломков ей уже не выбраться.

Потому Вера и удивилась, когда после слов Дюрзы внутри, наверное, впервые за долгое время, просыпаясь, заворочалась злость. Потянулась, зевнула широкой пастью, роняя капли ядовитой слюны. Впрыснула в кровь кипящий адреналин, от которого задрожали руки, зверьком забилось сердце в грудной клетке.

«С какой стати, я теперь Ирина?»

Вера поднялась, чувствуя, как горят щеки, лихорадочно пытаясь объяснить хотя бы самой себе, что стало последней каплей.

И поняла.

Дочь Вере не принадлежит — вырастет, уедет.

Муж давно не ее — пусть вечером возвращается домой, ест приготовленный ею ужин и храпит рядом по ночам… А сколько там раз в неделю он ездит к начальнице — предпочитала не думать.

Своей работы у Веры никогда не было, она даже гордилась тем, что домохозяйка. Мол, поглядите, какой у меня уютный и гостеприимный дом, кругом порядок, пылинки не найдешь.

А вот теперь у нее забрали имя, то единственное, что никто до сих пор не пытался присвоить или заменить.

— Тогда у меня есть вопрос к вашему КОНТУРУ! — прозвучало громче, чем она хотела. Головы присутствующих обернулись в ее сторону.

Но Дюрза так и не успел ответить, потому что из динамиков под потолком заговорил женский голос, похожий на тот, что она слышала утром:

— Запрос гражданки Старостиной принят.

Где-то она прочитала выражение —«тишина, что хоть ложкой ешь». Тогда оно представилось ей красивым, но надуманным. Теперь вспомнила. Воцарившаяся в зале тишина и впрямь казалась осязаемой — плотной, чуть дрожащей, как застывшее вишневое желе, и в этом желе увязли все звуки.

Вера посмотрела в упор на один из динамиков.

На ум пришла любимая книга детства — «Волшебник Изумрудного города». Дочь эту историю терпеть не могла, требуя другую, а Вера, наоборот, обожала. Обожала с тех времен, когда сама ходила в начальную школу. У Веры даже сохранилась книга, которую покупали родители. Да, иллюстрации черно-белые, не очень искусные, некоторые вполне пугающие, но сами приключения! Приключения девочки, которая ничего не боится!

Ближе к финалу книги Элли, вошедшая в огромный зал, увидела парящую в воздухе Живую Голову, без тела, зато с двигающимися глазами и ртом. Таким перед ней предстал Гудвин, Великий и Ужасный.

Элли она сейчас себя и ощущала.

— Я… — Вера сглотнула. Адреналин схлынул, зашумело в ушах. — Я хочу знать, почему мне поменяли имя. Я Вера. Меня так родители назвали. Почему теперь я Ирина?

После короткой паузы прозвучал ответ:

— На территории Свободного запрещены любые религиозные домыслы, предрассудки, а также вера в существование верховных божественных сущностей. Имя «Вера» признано противоречащим установленным нормам. С момента корректировки использование прежнего имени запрещено!

Корректировка? Ее имя просто выцарапали бритвочкой, как они делали в школе, чтобы стереть ошибку, а поверх написать правильное?

— Она Вера, — подал голос возмущенный Денис. — Слышите? Для меня она всегда была и будет моей Верой. ВЕ-РА! ВЕ-РА!

Каждый слог он сопровождал громкими хлопками, то ли выделяя, то ли аплодируя себе за смелость.

Динамик ожил:

— Внимание! Предупреждение: вы нарушаете постановление КОНТУРа!

— И что ты мне сделаешь? — Денис вошел в раж. Вертя головой, он выкрикивал: — Ну, давай! Испепели меня! Ну!

— Денис, ты что творишь?

Вера сама не поняла, как притянула мужа к себе и зашептала:

— Не надо, а если оно и вправду может…

— Вот и посмотрим! ВЕ-РА! ВЕ-РА!

Вжавшись в спинку сидения, Кира опустила голову. Щеки у нее полыхали так, что Вере еще больше стало неловко за выходку мужа.

— За злостное нарушение установленного запрета Показатель соответствия гражданина Старостина снижен на четыре процента. Текущий Показатель — шестьдесят два.

— И это все? Ха!

Даже страшно было представить, что сейчас все в зале смотрят на них. Денис он привычный, дело обычное: выступать в суде, ловить на себе десятки взглядов, спорить, убеждать, давить голосом. А порой и просто устраивать очередное «преставление», стоит чему-то пойти не так, как ему вздумалось. Чужое внимание его всегда только подзадоривало.

Вера, напротив, от пристальных взглядов чувствовала себя раздетой. Казалось, что взгляды эти сдирают с нее кожу, слой за слоем, обнажая то сокровенное и уязвимое, что, скрючившись, пряталось внутри.

— Что у вас за соответствия такие? — резко спросила Полина вставая. Вера была благодарна ей уже за то, что внимание собравшихся мгновенно переключилось. — Вчера, например, девушке с пятью процентами отказали в медицинской помощи.

— П-пятью? — Дюрза дернулся. — Это к-кому?

— Таисии Быковой.

Зам Москвиной заметно растерялся.

— У Быковой пять процентов?..

И, спохватившись, заговорил торопливо, объясняя, что у всех новоприбывших Показатель соответствия составляет шестьдесят шесть процентов. Показатель этот может снижаться за нарушения предписаний, а за выполнение особых поручений КОНТУРа, напротив, повышаться.

— А если дойдет до нуля? — не отступала Полина, продолжая смотреть на Дюрзу.

Денис, так и торчавший рядом с Верой, криво усмехнулся:

— Дайте угадаю. Расстрел без суда и следствия? Так у вас принято?

— При критическом снижении Показателя соответствия гражданина ожидает окончательное исправление, — вместо старика ответил динамик.

Совсем некстати подала голос директор школы, с видом, что ничего особенного не произошло.

— Граждане, ну что же мы так увлеклись? Детям, между прочим, пора в школу. Сегодня занятия немного сдвинули специально ради наших новеньких. А перед этим я проведу небольшую экскурсию: покажу кабинеты, столовую, спортивный зал. Родители, разумеется, вы с нами! Я для вас даже чаепитие организовала, заодно и пообщаемся. Денис Аркадьевич, ваш задор да в правильные руки! Скоро День города, обязательно с вашей помощью КВН устроим!

— Что касается остальных, — подхватил Дюрза, возвращая собрание в намеченное русло, — сегодняшний день у вас свободный. Однако я бы все же рекомендовал не терять его даром: по возможности загляните на места, где вам предстоит работать, познакомьтесь с будущими коллегами, освойтесь. Как говорится, постепенно входите в курс дела.

— Мне никакая школа не нужна, — буркнула Кира, видя, как Вера подхватывает сумочку.

Та выпрямилась, чувствуя, как хлопковым зимним одеялом наваливается усталость. Что-что, а спорить сейчас хотелось меньше всего.

— Кир, пожалуйста, не начинай, — сказала она негромко, надеясь хотя бы на этот раз обойтись без очередного препирательства.

Ответ дочери отозвался звоном в ушах:

— Как скажешь, И-ри-на!

2.10

Изжога припекла еще на совещании. Сперва жгла под грудиной, а затем все настойчивее подбиралась к горлу. Москвина мысленно ругала утренний кофе, кислый, дрянной, сваренный будто из пережженной трухи. Вот только другого все равно не было, а без кофе голова звенит по утрам, как консервная банка: мысли ползут еле-еле-душа-в-теле, люди раздражают больше обычного. Средневековой пыткой обжигала гортань кислая слюна, никак не улучшая и без того дурное настроение.

А ведь, казалось, совещание прошло вполне удачно. Никого ждать не пришлось, никто не заявился после начала, шурша бумагами и бормоча оправдания. Даже Ренат пожаловал вовремя, что само по себе можно было считать достижением. Наконец-то до мальчишки дошло, что нельзя позорить родных и позориться самому.

Обсудили приезд новых людей, главврач коротко доложил о состоянии Золотаревой: операция прошла благополучно, угрозы жизни больше нет, хотя еще восстанавливаться и восстанавливаться.

По-настоящему встревожил только глухой удар, донесшийся с улицы в самый разгар разговора. Внук, не дожидаясь распоряжений, сбегал выяснить, что случилось, и вскоре вернулся с новостью: загорелся автобус.

Не будь вокруг лишних ушей, Москвина бы от души, в три этажа, обложила и этот проклятый автобус, и водителя вместе с его упрямой водительской башкой. Взрослые люди, а все как дети: правила им объяснили, последствия сами видели, а из кожи вон лезут да норовят сделать по-своему, будто именно им позволено больше остальных.

Игры, игры…

Вот только с КОНТУРом играть не получится! Москвина это усвоила давно и крепко: спорить он не спорил, не предупреждал по три раза и возможности красиво отыграться не давал. Решил — значит, решил.

Водителю еще повезло, что успел ноги унести, а то, глядишь, одним гражданином стало бы меньше.

Когда с основными вопросами закончили, в кабинет заглянул Дюрза. Отчет Москвина слушала вполуха, все больше разглядывая самого заместителя.

Девяносто семь процентов, надо же!

Такими темпами через недельку-другую придется с фанфарами объявлять Дюрзу Образцовым Гражданином. Москвина даже представила: оркестр играет, Любочка с хором, а этот стоит, смущенно руки прячет, запинается сильнее обычного. Заслужил, что уж там! Столько лет без единого серьезного нарушения, усердный до занудства, предписания выполняет, прежде чем остальные дочитать успевают.

Поздравят, а там и до Назначения недалеко.

В горле снова загорелось, обожгло кислотой.

Мысли о Назначении всегда тянули за собой воспоминания о Юре.

Эх, Юра, Юра… Все рвался, себя не жалел, их с дочерью не жалел, старался первым быть, правильным, нужным… А может правильней было отпустить? Позволить?

Дюрза все гудел и гудел, спотыкаясь на согласных и растягивая слова там, где нормальный человек давно поставил бы точку. Что у него там во рту — тряпки комок, что ли? Хотелось встать, да как влепить оплеуху, чтобы сам не мучился и других не мучил.

Догудел наконец, и совещание закончилось. Всех как ветром сдуло, остался только Ренат.

Отпив воды, налитой из графина, Москвина поморщилась.

— Холодная как лед. — Окольцованный массивной печаткой палец надавил на кнопку селектора. — Зоя!

Секретарь мигом появилась в дверях. Как всегда, опрятная, хорошенькая, исполнительная. Только к чему эти страшенные золотистые клипсы, сверкающие каждый раз, когда голова болталась из стороны в сторону? Ужас, как раздражают! Ну куда такое на работу? Словно не в исполком пришла, а на танцы в Дом Культуры.

— Да, Тамара Кузьминична!

— Сходи-ка в столовую, принеси стакан теплой кипяченой воды. Теплой! И соды пищевой немного, на кончике ложки.

— Изжога?

Ишь догадливая какая!

— Вам бы лучше молока.

— Мне бы лучше, чтобы ты принесла то, что попросили.

Зоя не унималась:

— Сода только на время поможет, а потом еще сильней прихватит. Это мне еще бабушка говорила. Молоко же в самый раз, успокаивает! У нас в столовой молочко свежайшее, попрошу, чтобы подогрели.

Не напомнить ли девице, кто здесь и кому поручения дает? Москвина набрала побольше воздуха, но поперхнулась, когда очередная горячая волна ткнулась в гортань.

— Неси свое молоко! И клипсы идиотские сними, — бросила Москвина ей вслед. — Глаза режут.

— А мне нравятся! — Зоя коснулась сережки. — Родя подарил!

И, прикрыв дверь, унеслась.

В кресле напротив стола, нетерпеливо постукивая носком ботинка, расположился Ренат.

— Ты — не стучи! — Москвина раздраженно потерла грудь. — Вы меня сегодня точно решили доконать! Один бык-мык через полслова, другая мельтешит, теперь ты еще придумал в метроном поиграть! — и без предисловий перешла к основной теме: — За Быковой следят?

— Двое моих в подъезде, еще двое возле дома. Сменяются каждые четыре часа, как вчера и решили.

— Телефон?

— Отключен.

— Мы или?..

— КОНТУР.

Она коротко кивнула. Так даже проще! Если уж КОНТУР сам отрезал связь, значит, Быковой никуда не деться. Ни пожаловаться, ни попросить помощи, ни названивать кому-нибудь, разводя очередную истерику, не получится.

Хотя кому ей теперь звонить?

При таком Показателе, подумала Москвина, одним телефоном дело наверняка не ограничилось. Вода, скорей всего, перекрыта, отопления нет, электричество отключено. Значит, последняя ночь…

Жалости Москвина не испытывала ни капли. Таська сама виновата, дура дурой!

Надо же было додуматься до такого — чушь городить про какой-то внеземной свет, а когда поняла, что из-за бредней этих Савелий ее распрекрасный уйдет к другой, решила привязать его ребенком, да еще и выдуманным.

— Сегодня к полуночи наблюдение снимешь, — приказала Москвина.

Ренат выразительно посмотрел на нее, желая убедиться, что правильно понял.

— Совсем? Не рано ли?

— Совсем! Нечего им там делать! Дальше КОНТУР без нас разберется.

Выдержала недоверчивый взгляд и добавила, чуть помедлив:

— Окончательного исправления ей не избежать. Показатель не улучшится, а поручений, чтоб все исправить, ей никто не даст…. А если рядом кто крутиться будет, еще неизвестно, чем кончится. Глядишь, и его заодно прихватят. Они у тебя мужики семейные? Вот! Сам потом будешь с женами объясняться да в глаза детям смотреть, почему папку их не уберег. Хочется тебе такого? Знаю, не хочется.

Прошлой весной случилось: «зацепило» двоих подростков. Когда началось исправление, эти недоумки, ради острых ощущений, пока родители сидели по квартирам, прошмыгнули на лестничную площадку, думали из окон подъездных поглядеть. Не учли, что в их подъезд войдут. Утащило обоих вместе с тем, за кем пришли.

Утром родители детей не дозвались, в комнатах не нашли, побежали на площадь, а там клочки по закоулочкам. Куртка, ремень знакомый, кед исполосованный. Волосы на себе рвали, метались, как загнанные, умоляя вернуть их кровиночек. Только поздно было! КОНТУР ни в чем не виноват. Не зря твердят: от окон отойдите, у дверей не стойте. А эти двое — в подъезд…

— У меня сегодня предписание по поводу новеньких.

— Какое?

— Вот! — внук извлек из внутреннего кармана пиджака карточку с перфорацией и протянул ей.

Москвина пробежала глазами, хмыкнула, хотела было ответить, но их прервали.

— Нельзя, я вам говорю! Тамара Кузьминична занята!

Зоя редко позволяла себе повышать тон, предпочитая до последнего улыбаться посетителям, даже самым настырным.

— Вон пошла! Я сказал, мне срочно!

Дверь с размаху отлетела к стене.

В кабинет ворвался Денис Старостин — кто же еще! — раскрасневшийся, взъерошенный, на голубой рубашке расползались пятна пота.

Следом показалась секретарь, все еще пытавшаяся ухватить его за рукав.

— Тамара Кузьминична, я спустилась, смотрю, этот несется, орет: где Москвина, где Москвина!

— Да отвали ты!

Старостин резко дернул плечом, одновременно отмахиваясь от девушки, как от назойливо жужжащей мухи. Не устоявшую на каблуках Зою мотнуло в сторону, и, потеряв равновесие, она ударилась ухом о дверной косяк.

Что-то сухо треснуло.

— Ой, больно-то как! — вскрикнула Зоя, ошарашенно касаясь уха, и осела на пол. Одна из чудовищно безвкусных клипс, расколовшись, упала ей на юбку. Из рассеченной острым краем мочки тонкой струйкой побежала кровь.

Ренат оказался рядом, прежде чем Москвина успела что-либо сказать. Одним движением перехватив Старостина за запястье, резко развернул его и заломил руку за спину.

Охнув, тот попытался вывернуться.

— Отпусти, говнюк! Думаешь, я с тобой не справлюсь! Ай, ай, плечо... Ты мне плечо вывихнешь!

— Ренат, — спокойно сказала Москвина.

Тот даже не обернулся.

— Отпусти.

— Ба…

— Ренат!

Внук нехотя разжал пальцы, все еще глядя на Дениса: мол, дернись у меня, я тебе и ноги пооткручиваю!

Освободившись, мужчина резко отдернул руку и принялся растирать плечо, кривясь от боли.

— Засужу вас всех тут!

Пусть кричит. Даже полезно.

— А потом мы вас, — заверила его Москвина, — за нападение на сотрудника и причинение вреда здоровью.

— Да плевать! — Денис картинно махнул рукой. — Вы по какому такому закону моей жене имя взялись менять? Была Вера — стала Ира. Вы там совсем охренели? Она что, вещь какая-то, чтобы на ней бирку перевешивать?

Он шагнул ближе, не замечая ни Рената, продолжавшего стоять сбоку, ни всхлипывающую у двери Зою. Досталось же, бедной девочке!

— И что это вообще за Показатель такой? Кто мне его определил? На каком основании?! Я что, заявление подавал, соглашение подписывал? Шестьдесят два процента… Процента чего? Хорошести? Лояльности? Послушания?

Тараторил он, заглатывая окончания и все сильнее заводясь от собственных вопросов.

Москвина внимала, чуть склонив голову.

Юрист.

Взвинченный, заносчивый, привыкший считать, что на каждый чих найдется статья закона, на каждый запрет — подпись и печать, а если правильно сформулировать претензию, то все бросятся ему в ножки и начнут молить о пощаде.

Она таких знала, с ними бывало непросто.

Зато, если подобрать правильный ключик, или нет, найти верную наживку, да пожирнее, может выйти очень даже ладно!

Одарив негодующего гостя улыбкой, которой боялись поголовно все в этом здании, Москвина кивнула в сторону освободившегося кресла:

— Присаживайтесь, Денис Аркадьевич, кажется, у меня есть предложение, которое может вас заинтересовать.

— Какое еще предложение?

Москвина посмотрела на Рената.

— Оставьте нас.

Внук ответил хмурым взглядом.

— Но…

— Помоги Зое подняться, и выйдите оба.

— Он же невменяемый. А если опять полезет?

Она шумно втянула воздух, почувствовав новый приступ изжоги, и рявкнула так, что даже Денис подпрыгнул на месте:

— ПОКИНЬТЕ-ОБА-КАБИНЕТ!

И по тому, как заходили под скулами желваки, и как ниткой вытянулись губы Рената, Москвина поняла: промолчит, дальше спорить в открытую не рискнет, но запомнит, ох, как запомнит. Весь в деда! Правда, того не застал. А она глядела на внука и понимала — одного поля цветочки. Только б ягодки вышли разные!

Подойдя к Зое, все еще прижимавшей ладонь к пострадавшему уху, Ренат помог ей подняться и повел к выходу.

Когда дверь закрылась, Москвина устроилась на положенном ей месте и кивнула:

— Думаю, Денис Аркадьевич, после этого разговора наша с вами жизнь здесь может стать значительно лучше.

— Наша?

— Наша, — подтвердила она, позволив себе легкую улыбку. — И, что гораздо важнее, проще. А вы мне в этом поможете!

2.11

— Первый день, — недовольно хмыкнул Паша. — И уже на уроки загнали! Можно подумать, мы сюда добровольно перевелись.

Народу в этой школе, рассчитанной, по его прикидкам, минимум на тысячу учеников, оказалось в разы меньше. Пока шла экскурсия, он насчитал человек сто, может, чуть больше.

Совсем мелкие, сбившись стайками, носились возле лестницы, заставляя дежурную время от времени прикрикивать на них. Шпендели постарше толклись у окон, сидели на подоконниках или, переговариваясь вполголоса, переходили из кабинета в кабинет. Нескольких старшаков, лениво подпирающих стену при входе в столовую, Паша успел отметить отдельно, прикидывая, кто здесь считается крутым, а с кем реально лучше пока не связываться.

В обычной школе на такой площади сейчас стоял бы гул как на вокзале: кто-нибудь орал, кто-нибудь носился, хлопали бы двери, а учителя безуспешно пытались перекричать все это бешенство, вырвавшееся на большую перемену.

Паша, лениво прислонившийся плечом к стене, наблюдал за тем, как Жэка, стоя у широкого подоконника, с аппетитом доедал прихваченную из столовой булку.

Судя по тому, как быстро исчезала булка, местная кухня его пока вполне устраивала. Надкусив подгоревший край, он вдруг нахмурился и, заметив в мякише темное пятнышко, задумчиво расковырял его ногтем.

— Изюм, — сообщил он наконец с видом доморощенного эксперта.

Паша вытянул шею.

— Ты уверен?

— А что еще?

Разглядывая извлеченный из булки сморщенный кусочек, Паша выдержал небольшую паузу.

— Запеченный таракан.

Жэка перестал жевать, морда сморщилась, как палец, если палец этот подержать в воде часик-другой.

— Пошел ты.

— Давай не выпендривайся, — протянул Паша, откровенно наслаждаясь произведенным эффектом. — Может, здесь это местный деликатес. Фирменная школьная выпечка: таракан, запеченный в тесте. С хрустящей корочкой, между прочим.

Не выглядевший теперь голодным, Жэка медленно опустил глаза на булку и повертел ее в пальцах.

— Шутки дебильные.

— С изюмом, между прочим, легко перепутать. Особенно после духовки. Усики оторвал — и готово. Витамины, белок, все натуральное.

— Сам теперь ешь.

— Я тараканов не ем. У меня аллергия на хитин.

— Или на мозги.

С раздражением рассматривая облупившийся на ногтях темный лак, Алиса брезгливо скривилась:

— Фу! Я теперь точно в этой столовке ничего есть не буду.

— Ты и так ничего не ела.

— Потому что нечего! — Она подняла на него глаза. — Морковка тертая с сахаром, гречка и какие-то тефтели, утопленные в красной жиже. Даже пахнет так, словно это все уже кто-то ел.

— Морковка зрение улучшает, — наставительно произнес Паша, едва скрывая улыбку. — Поешь — и сможешь разглядеть, какой у Жэки маленький член. Эт, конечно, если он осмелеет и его тебе покажет.

Смеясь, Алиса показала Паше средний палец.

— Вот тебе на десерт.

Он покосился, нарочито задумавшись:

— Спасибо, но я сладкое с утра не ем.

Закатив глаза, она отвернулась к окну, продолжая улыбаться, а Паша, довольный собой, сунул руки в карманы.

Хотя бы это оставалось привычным: подкалывать Жэку, дразнить Алису и делать вид, что вся эта шняга с непонятным городом и новой школой его совершенно не напрягает. Приятнее было обсуждать тараканов в булке, чем задумываться, почему в огромном здании едва набиралась сотня учеников и куда, собственно, делись все остальные.

Что если в этом «задрищинске» детей регулярно приносили в жертву какому-нибудь древнему идолу? Как в фильмах показывают: каменная морда, алтарь, толпа местных в черных балахонах и реки невинной крови, текут-текут.

Бу!

В этот момент затрещал звонок, мгновенно перекрыв щебет голосов. Младшие, до этого носившиеся возле лестницы, как по команде, сорвались с мест и ломанулись по кабинетам, прихватывая на ходу портфели и толкаясь в дверях. Коридор начал быстро пустеть.

Проводив взглядом разбегающуюся школоту, Пашка лениво оттолкнулся от стены.

— Давайте, валите без меня. Я отлить и догоню.

— Не заблудись, — поддел его Жэка. — А то найдем тебя к выпускному.

— Если не вернусь, скажите всем, что погиб красиво, в неравной схватке с унитазом.

Нашелся туалет в конце коридора.

У раковин торчал какой-то мелкий очкарик. Судя по мокрым ладоням, полотенец здесь не водилось: пацан, сосредоточенно нахмурившись, старательно вытирал руки прямо о школьные брюки, оставляя на ткани темные влажные полосы.

— Свободен, профессор, — бросил Паша, проходя внутрь.

Мелкий замер и посмотрел на него через толстые стекла очков.

— Че смотришь? — Паша кивнул на дверь. — Звонок был. Дуй на урок, пока тебя не потеряли. Знания превыше всего!

— Я руки…

— Давай-давай, в темпе вальса.

Паша, пропуская его мимо себя, слегка подтолкнул в спину.

— Родина ждет образованных людей!

Очкарик, что-то недовольно пробормотав, выскользнул в коридор. Сунувшись следом, Паша убедился, что мелкий действительно ушел, а потом, напевая «А он тебя целует, говорит, что любит», прошел в дальнюю кабинку, где щелкнул задвижкой и достал из кармана джинсов крошечный прозрачный пакетик.

Наконец-то!

Внутри лежали белые приплюснутые таблетки — шестнадцать красопеток, как он про себя их называл. Шестнадцать маленьких билетов в такой же белый, приплюснутый рай, где все становилось проще, смешнее и, главное, переставало трепать нервы.

То, что сейчас было нужно.

Паша вытряхнул одну таблетку на ладонь и, любуясь, покатал ее между подушечек пальцев. Потом закинул в рот, проглотил всухую. Таблетка, оцарапав горло, застряла где-то посередине, заставив несколько раз усиленно сглотнуть.

— Ну, поехали, — пробормотал Паша, пряча пакетик обратно.

Торопиться не хотелось. Еще немного постоял в кабинке, прислушиваясь к ощущениям в ожидании знакомого тепла, которое обычно расползалось по телу. Ничего особенного пока не происходило.

Он вышел к умывальникам.

Под потолком, то разгораясь, то едва заметно притухая, помигивала голая лампочка, вокруг которой лениво кружили две мухи. Одна, устав нарезать круги, уселась прямо на стеклянный плафон, вторая пристроилась рядом.

Паша, задрав голову, хмыкнул. Им, похоже, в сортире тоже рай.

У каждого свой!

Подошел ближе к зеркалу, оперся ладонями о край раковины и глянул на собственное отражение.

Ничего…

То же лицо, те же волосы, футболка сидит как сидела.

Он подождал еще немного.

По-прежнему ничего.

«Зашибись! — Паша зло скривился. — Деньги на ветер, а ведь обещал Балевич, что эти вставляет сразу. Трепло ты, Балевич, вот вернусь, глаза тебе на жопу натяну, будешь бегать в темноте!»

Прошлась по волосам ладонь, уговаривая торчащие пряди притихнуть. Паша чуть приподнял подбородок и, нахмурившись, попробовал изобразить перед зеркалом суровую рожу — такую, с которой, по его представлению, хорошо молчать, курить и зыркать на людей, чтоб боялись.

И неожиданно самому себе понравился.

Сначала даже не понял, что именно изменилось. Отражение вроде его собственное, но словно кто-то аккуратно подправил все, что Паше в себе не нравилось.

О, прыщики исчезли! Плечи под футболкой стали заметно шире. Крепче выглядели руки, на предплечьях проступил рельеф, которого пока не удавалось добиться ни отжиманиями, ни редкими набегами на турник. Заострились скулы, сделался массивным подбородок. Челюсть заимела, наконец, тот взрослый, жесткий контур, который Паша пытался увидеть, втягивая щеки перед зеркалом, да все безуспешно.

— Е-е-е, — одобрительно протянул он. — Вот эт совсем другое дело.

Но больше всего его восхитила татуировка.

Из-под левого рукава тянулся вверх черный дракон, покрытый тонкими, тщательно прорисованными чешуйками. Изгибаясь, он обвивал шею и заканчивался под ухом, выпустив из раскрыто пасти тонкий раздвоенный язык.

Паша повернул голову, стараясь рассмотреть рисунок сбоку. Вот такую татуху он и хотел! Не какую-нибудь убогую розу, волка или колючую проволоку, а дракона — большого, злого, чтобы половина шеи была в черном. Ждать восемнадцати нет смысла, по-любому найдется подвальный мастер, который за бутылку глаза на возраст клиентуры закроет.

По телу разливалось знакомое тепло, поднимаясь от живота к груди и плечам. Все вокруг понемногу становилось легче, мягче, правильнее. Даже мерзкий школьный сортир теперь казался каким-то далеким, существующим отдельно от него.

Ухмыльнувшись собственному красавцу-отражению, Паша подмигнул.

Тот подмигнул в ответ.

Паша еще немного покрасовался, поворачиваясь то одним, то другим боком, затем поднял руку, собираясь поправить завернувшийся ворот футболки.

Но отражение не шевельнулось.

Застыв с поднятой рукой, Паша пялился, не понимая, что именно увидел. Вернее, чего не увидел. Потом медленно опустил ладонь.

Двойник в зеркале по-прежнему стоял неподвижно.

В режиме замедленной съемки улыбка сползла с Пашиного лица.

— Эй… — произнес он совсем другим голосом.

Двойник продолжал стоять, опустив руки вдоль тела и глядя прямо на Пашу.

— Хорош прикалываться, — пробормотал тот

Двойник, словно услышав его, чуть склонил голову набок.

По спине, еще секунду назад приятно разогретой таблеткой, пробежал ледяной холодок.

Отражение неторопливо подняло руку, вытянуло указательный палец и приложило его к губам.

Тсс.

Звука не было, но Паша почему-то услышал его отчетливо, словно кто-то шепнул прямо в ухо.

Он шарахнулся назад. Во всяком случае, попытался. Качнулось тело, но ноги остались на месте. Просто невозможно было сделать шаг...

— Але, гараж!

В зеркале что-то изменилось. Зрачки двойника расширились, затапливая радужку. Становясь все больше, черное пятно расползалось по глазу, пока не поглотило его целиком.

Теперь из зеркала смотрели две влажно блестевшие черные пустоты.

— Не-е, — выдохнул Паша в попытке усмехнуться. — Эт перебор, чувак!

Двойник шагнул к нему и, подойдя вплотную к стеклу, уперся в него ладонями. Под ними прогнулась зеркальная гладь. По гладкой поверхности побежали концентрические круги, расходившиеся от пальцев, словно кто-то бросил камень в стоячую воду. Дрогнул отраженный туалет, поплыл, растягиваясь вместе с кафелем и потолком.

Из зеркала показались пальцы, длинные, бледные, с чуть посиневшими суставами, затем кисть. Прорвавшись сквозь серебристую рябь — та стала всего лишь тонкой занавеской — на край раковины опустилась рука.

Следом наружу медленно протиснулась голова.

Лицо было Пашиным.

И не Пашиным одновременно.

Надо бы заорать. Хотя бы попытаться. Но ужас, сдавивший грудь, странным образом смешивался со сладким болезненным любопытством.

От кожи двойника пахнуло холодной сыростью, что-то вроде мокрого бетона.

— Хочешь, я расскажу тебе секреты? — прошептал двойник. Губы оказались возле самого Пашиного уха.

Голос был тот же самый, только ниже и глуше, словно звучал сквозь длинную трубу.

Паша судорожно сглотнул:

— Какие еще секреты?

— Настоящие, — двойник улыбнулся, продемонстрировав слишком ровные зубы. — Те, которых никто больше не знает.

— И что мне с ними делать?

— Тот, кто знает тайну, владеет миром.

— Ну давай, раз так…

Блеснули черные глаза.

Похожий на ветку, суставчатый палец, на конце которого темнел сломанный ноготь с неровным острым, как осколок стекла, краем, поднялся к Пашиному лицу. Ледяной кончик коснулся уха.

— Я дам тебе власть, безмерную власть…

Палец скользнул внутрь.

Первые секунды было просто мерзко — влажный холод, царапающий кожу сломанный ноготь. Паша попытался отвернуться, но шея тоже перестала ему подчиняться.

— Че ты делаешь?..

И тогда пришла боль.

Тонкая, острая, она прошила голову насквозь, будто в ухо вставили раскаленную металлическую спицу и теперь медленно проворачивали, вгоняя все глубже. Боль расходилась оттуда, как трещины по стеклу, стреляя в висок и зубы.

— Стой!

Перед выпученными от страха глазами поплыли красные бесформенные пятна.

— Хватит… — выдавил Паша, чувствуя, как начинают дрожать колени. — Я не хочу. Слышишь? Не хочу никаких секретов.

Улыбка двойника стала шире, исказив лицо до неузнаваемости.

— Поздно.

Паша взвыл, выгибаясь всем телом. По глазам полоснул ослепительно-белый свет, затем все вокруг провалилось в черноту и снова вернулось.

Содрав горло, вырвавшийся крик отразился от кафельных стен.

Дверь туалета с грохотом ударилась о стену.

— Паш?!

Голос Жэки прорезал сознание так резко, что Паша на мгновение даже не понял, откуда он доносится.

Двойник исчез.

— Ты в себе, не?!

Паша наконец посмотрел в зеркало. Ничего не обычного. Собственное бледное лицо с выпученными глазами, прилипшие ко лбу волосы. Никакого дракона и черных глаз, никакой бледной руки.

— Пашка, ты меня слышишь? — Жэка стоял рядом, глядя на него с настороженным недоумением. — Ты чего орешь?!

Паша отпустил раковину и тут же снова схватился за нее, почувствовав, как подкашиваются ноги.

— Да расслабься… Решил проверить акустику. Отличная, кстати!

— Уже пол-урока прошло, меня за тобой русичка отправила.

Плетясь вслед за другом, он незаметно прижал ладонь к уху и глянул — на ладони алели капельки крови.

2.12

После уроков Кира выскочила из школы одной из первых и тут же расчихалась, сойдя с крыльца, прикрытого широким козырьком, и шагнув в яркий квадрат солнечного света.

День тянулся непривычно долго, хотя занятий, по сути, было всего ничего. Новые кабинеты, непривычное расписание, эти странные группы вместо обычных классов, незнакомые учителя, рассматривавшие «приехавших» с плохо скрываемым любопытством.

Иногда Кире казалось, что она вовсе не ученица, а какой-нибудь редкий синешкурый зверек с огромными ушами и острыми зубками, неожиданно появившийся в местном зверинце. Все хотят подойти, потрогать, посмотреть поближе, но пока держатся на расстоянии.

Мало ли.

Вдруг укусит.

Из всей компании ей неожиданно понравился Женя.

Паша подтвердил первое впечатление: шумный, придурковатый, вечно пытается пошутить погрязнее, хамит учителям без разбору. Причем сам же первый ржет с собственных шуток, тупых, как угол в сто шестьдесят градусов.

Алиса тоже быстро начала утомлять. Та все время звонко хохотала, запрокидывая голову и встряхивая волосами, будто вокруг беспрерывно происходило что-то уморительное. Так хохочут, когда сказать ничего умного не могут.

А Женя оказался другим. Шутил и он, но как-то к месту, не выпрыгивал из штанов, чтобы показаться крутым. Не лип с вопросами, не изображал мужика, случайно застрявшего среди недозрелых школьников.

И глаза у него были добрые — медово-карие. Стоило солнцу расплескаться, как вокруг зрачков вспыхивали золотистые крапинки, чем-то напоминавшие блестки в губной помаде — не дешевые, размазанные по губам толстым слоем, а совсем крошечные, появляющиеся лишь под определенным углом.

Только ей не понравилось, когда на уроке Женя, явно разобравшийся с дурацкой задачей, заметил, как она осторожно косится в его тетрадь, и тут же прикрыл лист ладонью: «Голову включай. Легко же!»

Мог бы и подсказать — не развалился бы. Тем более, что в половину того, что здесь объясняли, она еще толком не въехала.

Хотя... С другой стороны, не стал заискивать, изображать рыцаря, спешащего выручить разнесчастную девицу, просто сказал, как есть.

Кира упрямо мотнула головой, встречая особо ледяной порыв ветра и, ежась, пошла вдоль школьного стадиона, время от времени пиная носком попадавшиеся под ноги камешки.

До сих пор не верилось, что они заперты здесь вместе — она и родители. Будто кто-то взял их прежнюю жизнь, скомкал и теперь, развлекаясь, гоняя ее по полю, как мяч в странном недофутболе с не менее странными правилами.

Клим... Кира старалась вытолкнуть картинку из головы, переключиться на что угодно, но неизменно, словно издеваясь, из темноты всплывали воспоминания, мерзкие и пугающие.

Следом вспухала гнойником другая мысль.

А если бы исчезла она? Кто-нибудь вообще горевал? И как долго?

Отец бы, конечно, орал. Он всегда орет, когда не знает, что делать. Носится, требуя объяснений, ищет виноватых, потом душит-душит, стучит кулаком по столу, обещая всех засудить и наказать. А в итоге… в итоге успокаивается, всегда успокаивается, потому что выговорился, выплеснул наружу.

Что касается мамы, та впала бы в депрессию. Ходила бы по квартире в старом халате, перестала готовить, могла даже начать пить — сначала чуть-чуть, потом не стесняясь. Только Кира почему-то не верила, что исключительно от большой материнской любви.

Скорее от обиды на жизнь.

Столько лет в дочь вложено: еда, одежда, школьные собрания, врачи, бессонные ночи, проверенные уроки, нервы. Огромный проект длиной в пятнадцать лет — и вдруг все зря!

А если не она, не Кира?... Если бы первым сквозь невидимую черту шагнул отец.

«Да всем бы легче стало!» — вклинилась в ее мысли обида, грузная, жирная, как раскормленный слизняк, трепыхавшийся на ветру мягкими отростками-подлостями. Слизняк этот собирал ее горькие слезы в те вечера, когда Кира, запершись в комнате и уткнувшись лицом в подушку, ревела так тихо, чтобы никто за стенкой не услышал, и ненавидела-ненавидела собственных родителей.

За отцовы крики и ругань, за вечные претензии по поводу любой мелочи, за раздраженное «Кир, ты дура, да?», за въевшееся ощущение, что одним своим существованием она портит всем им жизнь.

За мамино молчание и вечное примирительное «Сама же понимаешь, что не права».

Вот и пусть идут лесом, вернее, дорогой! Пусть распылятся в труху, а она потом соберет все, что от них останется, в маленькую аккуратную кучку. Зачерпнет обеими ладонями, осторожно, чтобы не рассыпать по пути, принесет домой и ссыплет в ту уродскую хрустальную вазу, что без дела в уродском серванте.

«Вы здесь, со мной, только больше не закричите на меня и не заставите плакать!»

Из кустов, тянувшихся вдоль школьного стадиона, донесся резкий, надрывный писк.

Кира прислушалась.

Писк повторился, только на этот раз более отчаянный. Оборвав его, раздалось хриплое карканье, шум непонятной возни, зашелестели сухие листья.

Сойдя с дорожки, Кира подошла ближе и, раздвинув колючие ветки, несмело заглянула внутрь.

Под кустом происходило настоящее побоище.

Огромная ворона, распушившая черные перья и казавшаяся из-за этого еще больше, подпрыгивала вокруг крошечного рыжего котенка, раз за разом норовя ухватить того тяжелым клювом.

Котенок, вжавшийся боком в землю, храбро отбивался передними лапами, шипя и скаля крошечные зубы. Одно ухо у него было оцарапано, шерсть вокруг слиплась от крови, но сдаваться рыжий храбрец, судя по всему, не собирался.

— Не смей!

Ворона, заметив Киру, даже не подумала улетать. Отскочив на полшага, она повернула голову набок и уставилась на девочку круглым черным глазом, осуждая того, кто посмел влезть в ее дела.

— Ах ты зараза! Вон пошла, вон!

Громко гаркнув, птица снова дернулась к котенку.

— Совсем оборзела?!

Не особенно размышляя, Кира шагнула и пнула ее носком ботинка. Удар пришелся вскользь, однако ворона отлетела в сторону. Тяжело хлопнув крыльями, птица вскочила на нижнюю ветку и, цепляясь когтями, возмущенно закаркала.

— Еще хочешь? — Кира, разозлившись по-настоящему, подняла голову.

Ворона распушилась, наклонившись вперед и явно не собираясь легко отказываться от добычи.

Под ногами затрещало. Схватив сухую обломанную ветку, Кира замахнулась:

— Давай-давай, спускайся!

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Первой сдалась ворона. Признав поражение, расправила крылья и тяжело взмыла вверх, продолжая оглашать округу своим недовольством.

— Вот и вали, — буркнула Кира ей вслед.

Только убедившись, что птица не собирается возвращаться, она снова посмотрела под куст.

Перестав шипеть, котенок все еще стоял на растопыренных лапах, дрожа от страха и волнения.

— Меня не бойся, я не обижу, — пробормотала Кира, осторожно поднимая звереныша. — Ну-ка, иди сюда… Ты погляди, что она с ухом твоим сделала! Поняла-поняла, больно. Все, не трогаю, не трогаю, не пищи. Так зачем ты с ней драться полез, герой? Она тебя раза в три больше, клюв видал какой! Сожрала бы тебя и не подавилась. А ты тоже хорош, конечно, мозгов с горошину. Мог под куст юркнуть, в щель какую-нибудь забиться, она бы тебя оттуда не достала. Идиотик ты маленький. Храбрый, конечно, но идиотик… Ты ничейный?

Заозиралась, но никого поблизости не увидела. Да и сам котенок выглядел так, будто давно жил сам по себе: в рыжей шерсти застряли засохшие комочки грязи, на боку торчали свалявшиеся клочья, торчали ребра. Домашних так не запускают.

Найденыш вдруг вцепился коготками в ее кофту, устраиваясь поудобнее.

— О, все понятно, — Кира невольно улыбнулась. — Уже решил, что я твоя, да? Быстро ты.

Она огляделась еще раз, все-таки надеясь увидеть какого-нибудь хозяина.

Никого. Только несколько мальчишек из началки гоняли мяч на краю поля.

— Пойдешь ко мне домой? Вот родаки взбесятся!

Добравшись до дома, Кира спрятала находку под курткой, придерживая одной рукой маленькое теплое тельце, то и дело начинавшее шевелиться.

Открыв дверь, мама сперва посмотрела на Киру, потом — на подозрительно оттопырившуюся куртку. Проскользнуть мимо не удалось: из расстегнутой молнии как назло высунулась рыжая голова.

Повисла пауза.

Несколько секунд мама и котенок молча разглядывали друг друга.

— Кира!

По одному тону стало понятно — хорошего разговора не ждите.

Протиснувшись в прихожую, Кира принялась разуваться, неловко балансируя на одной ноге и придерживая котенка локтем.

— Его ворона чуть не заклевала. Мне что, надо было его там бросить? — Справившись наконец с ботинком, она подняла голову и тут же поморщилась. — Ой, вот только не смотри так!

— Как?

— Вот так! — Передразнить выражение маминого лица оказалось трудно, поэтому Кира просто широко раскрыла глаза и поджала губы. — Серьезно, мам! То «Кира, будь человеком», то «Кира, у тебя вообще сердце есть?» А как я один раз что-то нормальное сделала — все, трагедия. Такое лицо, будто я, не знаю, с пацанами по подвалам шлялась. Или курила за гаражами.

— Ты и так куришь.

Застыв с ботинком в руке, Кира медленно подняла голову.

— Давно знаешь?

— Давно.

— И молчала?

— А что я должна была сделать? Торжественно объявить за ужином? Но сейчас не об этом, — кивнув на испуганно глазеющего по сторонам котенка, мама вздохнула: — Ты представляешь, что начнется, когда отец узнает?

— Да все как обычно. Ничего нового. Поорет, если совсем заведется — за волосы оттаскает, ты в сторонке постоишь, потом успокаивать придешь.

— Зачем ты так?

— Зато не вру!

— Ну, сама подумай, мы даже не у себя дома живем…

— Вот и отлично! Вы мне всю жизнь говорили: «Никаких животных в нашей квартире, никаких животных». Эта не наша! Значит, отстань! — Расстегнув куртку, Кира осторожно вытащила котенка наружу и прижала к груди. — Можешь, что угодно говорить, никуда я его не дену. Или предлагаешь мне его обратно на улицу выкинуть? Чтоб вам спокойней жилось, чтоб скандала не случилось? Только они и так случаются, по поводу и без.

— Я не говорю его выбрасывать.

— А что тогда?

Внимательнее присмотревшись к рыжей шерсти, мама нахмурилась.

— Для начала, это уличный котенок, он может болеть. У него могут быть блохи, лишай… Глисты, Кира, глисты!

— Нет у него ничего!

— Ты ветеринар?

— А ты?

— Ладно, — наконец вздохнула мама. — Налей ему молока, что ли. Только сначала отмой. Мыло в ванной, полотенце сейчас принесу.

Подняв котенка повыше, Кира заглянула ему в мордочку.

— Слышал, Карасик? Сейчас сделаем из тебя человека.

Ушедшая в гостиную мама выглянула в коридор:

— Почему Карасик?

— Ну, не Карась же!

— Логично, — мама не выдержала и рассмеялась.

Через полчаса, пережив умывание в раковине и кусачую зеленку вокруг раны, котенок лежал на Кириной кровати, завернутый в махровое полотенце. Из-под мокрой шерсти торчали тонкие лапы, острые лопатки да выпирающий под кожей позвоночник, и было хорошо видно, какой звереныш худющий.

К счастью, с ухом все оказалось не так страшно. Ворона успела только оцарапать край, оставив несколько неглубоких кровящих полосок. Осторожно обработав их и выслушав тонну маминых советов, Кира заявила:

— Все, пациент, жить будешь!

Устроившись рядом на животе и подперев подбородок ладонью, она провела пальцем между маленькими ушами.

Отогревшись и, видимо, окончательно решив, что жрать его никто не собирается, Карасик тарахтел так громко, будто внутри у него работал крошечный трактор. Уткнувшись холодным носом в Кирину ладонь, он время от времени перебирал передними лапами.

Глупый, глупый звереныш.

Еще недавно дрался с вороной насмерть, а теперь валяется, размякший от молока и довольный жизнью.

2.13

Из больницы Полина вышла ближе к полудню, задержавшись дольше, чем планировала. Если уж говорить начистоту, с работой ей еще повезло: КОНТУР определил рабочее место по профессии. Все-таки фельдшер в медучреждении — не сапожник, отправленный печь хлеб, и возмущаться причин не было.

Другим не так повезло.

Бориса, всю жизнь крутившего баранку, назначили кочегаром в заводскую котельную. Тот долго ругался, выясняя, с каких это пор водительские навыки лучше всего раскрываются возле угольной топки. Ольгу отправили работать в местную библиотеку, и бедная женщина при одном только слове «книги» опять глотала подступавшие слезы.

Так что Полина, спускаясь по больничным ступеням и подставляя лицо настырным солнечным лучам, решила не жаловаться.

Ей хотя бы позволили заниматься тем, что она умела.

Позволили.

И на том спасибо!

Когда Полина заглянула в палату, Элина спала, отвернувшись к стене и по-детски подложив ладонь под щеку, отчего казалась совсем молодой и беззащитной. Лицо все еще оставалось бледным, но не таким бескровным, как утром, заметно порозовели губы. Полина постояла в дверях, не решаясь будить. Пусть отдыхает — сон сейчас полезнее любых лекарств.

После регистрации Полина успела переброситься с Антоном всего несколькими фразами. Тот, все еще разглядывая выданный ему личный билет, сообщил, что теперь числится учителем физкультуры, и по выражению его лица было нетрудно понять, что это его радует. Главное, Таша всегда рядом, под присмотром.

Поговорить дольше не вышло — Гречина собирала детей и родителей, поторапливая их на экскурсию.

До дома оставалось совсем ничего, когда, проходя мимо еще одной девятиэтажки, Полина едва не наступила на бумажный самолетик.

Подхваченный ветром, тот покружился прямо перед ней и, скользнув по асфальту, ткнулся острым носом в бордюр. Самый обычный, сложенный из вырванного тетрадного листа, с неровно загнутым крылом.

Полина собиралась пройти мимо, решив, что кто-то из ребят развлекается на балконе, когда сверху прилетел второй.

Этот держался в воздухе дольше: описав широкий круг, перевернулся и шлепнулся метрах в пяти от нее.

— Дети, дети… — пробормотала она, невольно улыбнувшись. Сидят поди два пацаненка, рвут листы из тетради и запускают, проверяя, чей дальше улетит.

Она подняла голову, пытаясь разглядеть маленьких пилотов. Сушилось белье, на одном из балконов висела выбивалка для ковров, несколько окон были распахнуты настежь, колыхалась оставленная сушиться простыня.

Никого.

Полина прищурилась, прикрывая глаза ладонью от солнца.

И тут на уровне пятого этажа из-за бетонного ограждения вынырнул еще один самолетик.

Он сначала резко пошел книзу, но затем, поймав поток ветра, выровнялся и победным крейсером поплыл по широкой дуге, постепенно снижаясь.

Полина проводила его взглядом. Вот счастье-то будет дворнику завтра подметать! А если ночью зарядит дождь, тонкие тетрадные листы, напитавшись водой, раскиснут, прилипнут к земле, превратятся в рыхлую серую кашицу. И соскребай их потом с асфальта!

Она хотела было отвести взгляд, но что-то заставило всмотреться внимательнее. Из-за ограждения свешивалась рука, распухшая почти вдвое и даже отсюда бросавшаяся в глаза нездоровой багровой краснотой.

Внутри екнуло.

Не узнать эту руку Полина не могла! Та самая девушка из больницы. Таисия. Вряд ли по округе ходит много людей с подобной травмой. У любого другого — с нормальным Показателем— руку давно бы обработали и зафиксировали зафиксировали повязкой или шиной.

Нагнувшись, Полина подхватила ближайший к ней самолетик и принялась разворачивать, торопливо разглаживая смятые сгибы. Бумага шуршала под пальцами, не желая превращаться обратно в обычный тетрадный лист.

На клетчатой странице было всего два слова, выведенные крупно, неровно, с таким нажимом, что местами стержень прорвал бумагу.

«ЗЕМЛЯ СВЕТИТСЯ».

Полина едва успела прочитать написанное, как молодой мужчина, которого она вчера видела рядом с Москвиной, налетел на нее и, не говоря ни слова, выхватил лист из рук.

— Верните! — возмутилась она.

Не ответив, он нагнулся за другим самолетиком. Подобрал, смял с какой-то исступленной злостью, сунул в карман, затем принялся за следующий.

— Вы что себе позволяете?

— Убираю мусор.

— Мусор? Вы только что вырвали бумагу у меня из рук.

— Значит, не следовало ее поднимать.

Раздражение в ней мгновенно вытеснило растерянность.

— Вы всегда так с людьми разговариваете или мне особенно повезло?

— Советую просто идти по своим делам, — отрезал он холодно.

Полина упрямо расправила плечи:

— Я сама решу, куда мне идти.

— Главное, не лезьте туда, куда не просят.

С этими словами он резко развернулся и зашагал к аллее, уходившей во двор девятиэтажки. И тут же двое мужчин, находившихся неподалеку, сорвались с мест и поспешили ему навстречу.

Один, пожилой и грузноватый, до этого стоял под раскидистой яблоней, прислонившись спиной к стволу. Второй, худой, с зажатой между пальцами сигаретой, покуривал чуть поодаль, поглядывая куда-то в сторону подъездов. Оба казались праздно слоняющимися людьми, которым просто некуда торопиться.

Молодой встретил их на полпути и принялся что-то выговаривать, резко, коротко, несколько раз указывая рукой в сторону Полины. Слов она не слышала, но по тому, как один из мужчин втянул голову в плечи, а второй виновато отвел взгляд, становилось ясно: их отчитывали.

В какой-то момент молодой даже толкнул одного в плечо, несильно, но ощутимо.

Совпадение, что эти двое торчали возле дома, где жила Таисия Быкова? Охраняли?

Неприятная мысль ввинтилась в голову.

Следили…

ДЕКРЕТ О ПОКАЗАТЕЛИ СООТВЕТСТВИЯ

В целях укрепления общественной дисциплины, повышения личной ответственности и справедливого распределения благ устанавливается единый Показатель соответствия гражданина, выраженный в процентах.

Показатель отражает трудовую добросовестность, соблюдение постановлений, исполнение предписаний и общественную полезность гражданина. За полезные действия, инициативу и добросовестный труд Показатель повышается; за нарушения, уклонение от обязанностей, ложь и действия, наносящие вред обществу, — снижается.

Объем предоставляемых гражданину благ и услуг определяется его текущим показателем. При его снижении могут ограничиваться снабжение, бытовое обслуживание, средства связи, водоснабжение, электроэнергия и иные виды обеспечения.

Граждане, достигшие Показателя 5 процентов и ниже, признаются утратившими необходимую степень соответствия. Они лишаются общественных благ, снабжения и обеспечения и направляются на ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ИСПРАВЛЕНИЕ.

Решение КОНТУРа является окончательным и обжалованию не подлежит.

Каждому гражданину предоставляется возможность сохранить свое место в обществе.

Каждый гражданин отвечает за сделанный им выбор.

Соответствуй — и общество ответит тебе доверием.

ЧАСТЬ 3. КРУГ ЗАМКНУЛСЯ. 2002 год

«Я призываю вас, от всего сердца своего призываю: освободите разум, сбросьте оковы ограничений — и тогда все станет возможным, достижимым».

Из торжественной речи И. Ромашевского

3.1

Сон был, на удивление, хорошим — настолько, что, проснувшись, Элина еще несколько секунд не открывала глаз, боясь войти в новый день.

Сам сон исчез, растаяв без следа, и сколько она ни пыталась ухватить ускользающий образ, ничего не получалось.

Остался лишь еле уловимый привкус, сладкий, с едва заметной кислинкой. Подумалось о зефире, яблочном, ее любимом, присыпанном тонким слоем сахарной пудры.

Такой она в детстве всегда ела, не торопясь, откусывала понемногу и нарочно не вытирала пальцы, чтобы потом, когда зефир кончится, слизать с них оставшуюся сахарную пыль.

Стоило открыть глаза, как сладость исчезла, сменившись вязкой горечью раскушенной апельсиновой косточки.

Над кроватью висела пустая бутылка капельницы, прозрачная и бессмысленная теперь, когда в ней не осталось ни капли.

Иглы в вене не было: пока Элина спала, иглу аккуратно вытащили, прижав место прокола ваткой и заклеив сверху широким куском медицинского пластыря.

Подцепив пластырь ногтем, Элина сорвала его одним движением и тут же поморщилась.

На сгибе локтя осталась крошечная красная точка.

Казалось, что через эту точку из нее и выкачали весь воздух. Не кровь, не силы, а нечто более важное — то, что до сих пор удерживало ее изнутри, не позволяя окончательно сложиться проколотой шиной.

Пустой, потерявшей форму шиной она себя и чувствовала. Осевшая, размякшая…

Острой боли не осталось, лишь временами неприятно тянул шов. И Элина никак не могла понять, хорошо это или плохо. На боль хотя бы можно отвлечься: знаешь, где именно болит, прижми ладонь, попроси таблетку и дождись, пока отпустит.

А теперь осталась лишь пустота. Распахнулась под ребрами диким запущенным садом, изрезанным забытыми тропинками.

Из криво висевшего репродуктора, напугав, зазвучал женский голос, тот же, что говорил ночью загадками.

— Гражданка Золотарева! За неявку в исполком для прохождения обязательной регистрации ваш Показатель соответствия снижен на два процента.

Элина приподняла голову, уставившись на динамик.

— Надо же, — не сдержавшись, пробормотала она. — У вас тут, оказывается, исполнительный комитет. То-то я смотрю, исполняете все как заведенные, — и мысленно отмахнулась от зазвучавшей в голове ночной песни.

Два процента. Показатель. Регистрация.

Само слово «показатель», впрочем, Элину не особенно удивило.

У них в турфирме показателей хватало: сколько путевок продала, сколько денег принесла, какой процент постоянных клиентов повторно пришел за заказом. От цифр зависели и премия, и зарплата — все просто и, в общем-то, справедливо. Хочешь больше получать — больше работай.

Но «Вояж-Престиж» — контора частная, хозяин мог хоть график посещения туалета в процентах считать. Не нравится — увольняйся.

Но здесь-то какие показатели? Это же муниципальная больница! И как она должна была куда-то явиться после вчерашней операции? Сами же велели лежать и восстанавливаться!

«Сначала режут, потом штрафуют... Странные, конечно, порядки!»

Правда, больше местных порядков ее сейчас беспокоил проснувшийся мочевой пузырь.

Возле кровати, словно нарочно выставленное напоказ, насмешничало тусклое металлическое судно.

«И думать забудьте! — упрямо мотнула головой Элина. — Я, молодая женщина, привыкшая сама решать, куда ехать, что покупать и с кем разговаривать, — и вдруг, пожалуйста, вот тебе утка, пользуйся? Нет уж! До туалета я как-нибудь доберусь, пусть хоть ползком».

Стоило подняться, как эта уверенность заметно пошатнулась, причем в прямом смысле.

Едва ступни коснулись пола, все вокруг мягко поплыло вправо. Палата, до сих пор притворявшаяся неподвижной, нежданно-негаданно решила стать каютой на морской посудине.

Ухватившись за спинку кровати, Элина замерла и, прикрыв глаза, переждала головокружение.

Так же кружило после двух бокалов шампанского, выпитых залпом и натощак. Только шампанское всегда сопровождалось приятной музыкой и приятной компанией, а не больничными стенами.

Держась ладонью за стену и время от времени останавливаясь, Элина добралась до коридора, пустого в послеобеденное время. Если не считать видневшуюся вдалеке медсестру. Та, повернувшись спиной, переставляла какие-то склянки на передвижном стеклянном столике.

Элина хотела окликнуть ее, спросить, где туалет, но медсестра уже скрылась за соседней дверью.

«Сама найду!»

К счастью, стоило пройти несколько шагов, как мучительный позыв немного отпустил, дал передышку.

Первый же поворот вывел Элину в короткий переход между корпусами, целиком состоящий из окон. Словно из больничной кишки вдруг шагнула в маленькую, непонятно как возникшую здесь оранжерею.

На широких подоконниках теснились объемные керамические горшки, из которых тянулись фикусы и герань. Расползались зелеными плетями традесканции и еще какие-то растения, названий которых Элина не знала.

За стеклом по-летнему щедро сияло солнце, высвечивая пыль на листьях, и множило блики, что прыгали по крапинкам темно-рыжего линолеума. Вот только тепла в этом свете не было.

Красиво, конечно, но обманчиво.

Возле крайнего окна обнаружился мальчик лет пяти, увлеченный собственной игрой. Прячась от бившего в стекло солнца за широкими листьями фикуса, он, словно маленький шпион, то высовывался из зелени, то снова исчезал.

Правая рука — до локтя в гипсе — висела на перевязи и, кажется, в игре ничуть ему не мешала. На белой поверхности синим карандашом кто-то нарисовал звезды и вытянутый домик с круглым окошком.

— Нравится? — спросил мальчик, заметив Элинин взгляд. — Сам нарисовал! Полдня старался. Левой-то не особо удобно.

И когда она улыбнулась, выпалил:

— Меня Миша зовут. А вас, тетенька, как?

— Элина.

Мальчик нахмурился.

— Не бывает такого имени. Только Алина или Алена.

— Еще как бывает! Имен вообще много. Я, например, в школе училась с мальчиком, которого звали Гек.

— Гек-Гек-Барабек, скушал сорок человек!

Элина рассмеялась, неожиданно легко, и подхватила:

— Скушал церковь, скушал дом,

И кузницу с кузнецом…

— А потом и говорит: «У меня живот болит!» — закончил Миша и расхохотался.

— Что, правда болит?

— Не-е! — отмахнулся он. — Я не Барабек. Я пограничник! Хотите секрет скажу? У нас во дворе граница есть. Вот тут — наша песочница, а там уже соседская. Я нашу и охраняю, с палкой хожу. Ну, палка — это винтовка, но понарошку.

Дальше он начал тараторить, Элина даже слова не успевала вставить.

Вчера, оказывается, границу нарушил Толька из соседнего двора — полез к их песочнице за формочкой для куличиков. Миша его поймал. Потом они обозвали друг друга дураками, немного потолкались, под конец обменялись яблоками и решили больше не воевать.

— А это вообще не гипс, — сообщил мальчик, пошевелив торчащими наружу пальцами. — Это скафандр. Я как Гагарин!

— В космос собираешься?

— Раз винтик нашел, то полечу. Хотите расскажу? Я во дворе под качелями копал. И нашел винтик. Блестящий! Папа сказал, это от космической ракеты отвалился. Мы его храним в коробочке из-под леденцов. Вдруг пригодится, когда полетим на Луну.

— Луна далеко. Долетишь?

— Конечно! Только сначала надо подрасти. Папа говорит, космонавтом быть — это трудно. Надо кашу есть и маме не перечить. Кашу я не очень люблю, особенно гречневую.

Здесь он тяжко вздохнул, словно именно гречка являлась главным препятствием на пути героической космонавтики.

— Но ем, — добавил Миша. — Потому что на Луну без каши нельзя. Только когда совсем невкусно, я говорю: «Ваши гречи вам на плечи».

— И помогает?

— Не-а, мама все равно заставляет доедать.

— Строгая у тебя мама.

— Да как у всех, нормальная, — и со вздохом продолжил: — Просто часто устает… от меня.

— За какие такие заслуги тебе скафандр выдали?

— Спасал зайку от противной-препротивной Бабы-Яги. Баба-Яга — это подушка диванная, если что. Я с кресла прыгнул — бах! — и руку сломал. Но зайку спас! Правда, мама потом ругалась, сильно ругалась, потому что я без подготовки полетел. Вы, тетя Элина, наверное, думаете, что в скафандре удобно? Ни капельки не удобно! Чешется постоянно, ужас просто… Но мама придумала: она мне спицей чешет, вязальной. А еще папа мне космическую еду делает. Из старого тюбика от зубной пасты. Прям как настоящую. Выдавливаешь — и ешь.

— Чего же ты здесь прячешься, космонавт?

Миша притих.

— И вовсе не прячусь. Пережидаю… космический дождь.

— А по правде?

— Эх… Там врачиха на маму громко говорит. Не люблю, когда громко. Я тихонько вышел, они не заметили. Тем более, тут как в лесу, — мальчик обвел здоровой рукой растения. — И ходить можно. А в настоящий лес нам нельзя.

От этого детского щебета, беззаботного и лучистого, пустота, еще недавно казавшаяся бездонной, начала неожиданно заполняться. Вот только не воздухом и не облегчением.

Тоской.

Тоска пришла тихо, незаметно, сдавила горло, да так, что следующий вдох дался с трудом.

— Мишка! — резанул по ушам визгливый женский голос.

Мальчик вздрогнул и виновато втянул голову в плечи.

Из дверей выбежала женщина — бледная, с волосами, забранными в неаккуратный пучок. На лице, испещренном мелкими следами старых угрей, застыло измученное выражение.

Заметив сына, она на секунду остановилась, убеждаясь — он ли это стоит перед ней? Целый? Невредимый? А потом шумно выдохнула:

— Ты совсем идиот?! Я тебя везде ищу! Зачем ушел?!

— Вы ругались, — тихо ответил он, растеряв всю свою космическую уверенность.

— Не выдумывай, никто не ругался. Врач просто разговаривал со мной…

Присев, женщина быстро поправила ему перевязь, съехавшую с плеча, и, продолжая выговаривать, схватила сына за здоровую руку.

— Пойдем, ждут нас. Я тебе дома устрою! Будешь знать, как убегать… Ищу его, ищу, он болтается не пойми где.

Перед тем как уйти, Миша все-таки успел обернуться к Элине и помахать торчащими из «скафандра» пальцами.

— До свидания, тетя с небывалым именем!

— Пока, космонавт, — отозвалась она.

Когда за ними закрылась дверь, какое-то время улыбка на ее лице еще растягивала губы. И погасла. Оставшись среди залитых солнцем растений, Элина повернулась к окну, пытаясь проглотить ком, вставший поперек горла.

Нелепо, конечно. Чужой мальчик, чужая мама, какие-то гречневые каши, винтики от ракеты — с чего бы все это должно было так задевать? Из-за пустоты?

Внутреннюю сторону бедра вдруг защекотало.

«Да ты издеваешься, что ли!» — Элина застонала, опустив взгляд.

По ноге из-под края больничной ночнушки бежала тонкая блестящая дорожка. Мочевой пузырь высказал все, что думал о нерадивой хозяйке.

3.2

Еще не закончился первый урок, а Гречина уже протащила Антона едва ли не по всей школе, с гордостью расписывая каждый кабинет так, словно не нового физрука вводила в курс дела, а показывала почетному гостю передовое хозяйство.

На ходу здоровалась с детьми, поправляла кому-то съехавший бант, успела заглянуть в пару классов и все тараторила-тараторила.

— Здесь у нас раздевалки. Тесноваты, зато и дети не толпятся, переоделись — и бегом подтягиваться или что там обычно на физкультуре делают! — гордо сообщила она. — А вот спортзал! Заходите, принимайте владения!

Просторный зал занимал все боковое крыло первого этажа. Сквозь высокие окна падал дневной свет, выхватывая разметку на вытертом деревянном полу и мелкую пыль, что кружилась на сквозняке.

«Проветривают!» — одобрил Антон.

Скамейки тянулись вдоль одной стороны, над ними висели шведские стенки, под баскетбольным щитом гроздью винограда лежали мячи. Возле дальней стены рядом с гимнастическим козлом, сваленные кучей, громоздились маты.

Оглядевшись, Антон первым делом спросил:

— А прежний физрук где? Все-таки конец октября, не вчера же место освободилось.

— Ой, даже не спрашивайте! — Гречина махнула рукой, словно речь шла о забавном недоразумении. — Формально он у нас, конечно же, есть. А на деле — то спина, то давление, то простуда, то еще какая напасть. Неделю работает, две болеет. Весной вообще рекорд поставил: месяц дома провалялся!

— Где он здоровье так растерял?

— Известно где! — директриса похлопала тыльной стороной ладони по шее. — Пьет! Зато теперь вы у нас, а Ефремова отправим на заслуженный отдых. Пусть восстанавливается. Видите, как все удачно сложилось? Буду с вами честна, мы уже замучились уроки переставлять. Дети радуются, конечно: физкультуры нет — раздолье. Только нам не в радость, когда ученики носятся по коридорам сломя голову и мешают учебному процессу. Хотя оно и понятно, энергию им девать куда-то надо!

Гречина провела его в маленькую комнату за залом, где над столом тянулся ряд выцветших фотографий школьных спортивных команд — одинаковые шеренги ребят в майках и трусах. На верху шкафа в углу небольшой победной армией выстроились кубки с потемневшими металлическими табличками.

— Вы гляньте, какая история! — директриса потянулась было к одному, но, не достав, просто ткнула пальцем вверх. — Шестьдесят пятый год, а рядом — шестьдесят седьмой. Я все просила слезно, просила, чтобы их почистили, да Ефремов каждый раз на больничном. Зато видно, настоящий раритет, а не новодел какой-то!

Стерев пальцем пыль с ближайшего кубка, Антон прочитал название: «За честь Свободного!».

— Перейдем к самому важному, — торжественно объявила Гречина и вытащила из шкафа толстый журнал в темном дерматиновом переплете. — Здесь вы найдете все классы, расписание, посещаемость, нормативы, оценки. Все привычно, ничего космического. Правда, обратите внимание на эту графу, — и ткнула залакированным пальцем на надпись: «Взаимодействие с коллективом».

— Это мне теперь еще следить, кто с кем дружит? — Антон наклонился ближе. — Пятерку ставить, если не подрались?

Искристый и звонкий, ее смех дробью отразился от кубков.

— В яблочко! Умение работать в паре, помогать другим, соблюдать дисциплину, не провоцировать ссоры. В общем, оцениваем то, как ребенок ведет себя среди сверстников.

— Это же не стометровка, как оценивать-то?

—Вы только не пугайтесь так сразу! Во всем помогу, подскажу, я не привыкла дела на самотек пускать, — продолжая улыбаться, она захлопнула журнал. — Завтра перед первым уроком я вам все спокойно объясню, на что смотреть и как отмечать. Сложностей не возникнет! Вы мужчина толковый, сразу видно, через недельку сами будете меня уму-разуму учить.

Выходило, что и Ташу здесь будут оценивать не только за ответы у доски и контрольные, но еще и за то, насколько правильно она умеет «взаимодействовать с коллективом». Ну и геморрой, конечно, с этой местной системой образования. А еще — не совок, не совок!

Оставшись наконец один, Антон осмотрелся уже без бодрых комментариев разговорчивой директрисы.

Пара мячей, валявшихся под стеной, проминалась под пальцами. Сдутые! Отыскав в учительской коморке старенький насос, Антон по очереди подкачал мячи, время от времени для проверки бросая об пол. Вот теперь другое дело! По крайней мере, дети не будут гонять по залу тряпичные блины, изображая игру в баскетбол.

Потом добрался до козла. Стоило навалиться ладонью, как тот заметно качнулся.

Прекрасно! Падайте, детки, ломайте ноги!

Пошатав крепления и прикинув объем работы, Антон решил в ближайшие дни, вооружившись инструментом, довести до ума. Ничего сложного: подтянуть болты, посмотреть основание, возможно, подложить шайбы.

Но не сегодня. Сегодня у него имелись дела поважнее!

В коридоре снова столкнулся с Гречиной, которая щебетала с приземистым мужчиной, искоса глянувшим на Антона и тут же побежавшим в класс, на ходу причитая: «Их же, ОксанЛьвовна, оставишь, полкабинета разнесут, а у меня реактивы!»

Директриса кивнула в сторону убегавшего:

— Химик наш, во-о-от такой души человек! Вы как, разобрались?

— Даже фронт работы определил.

— Без дела не сидите, одобряю! У Натальи еще четыре урока. Будете ждать?

— Вроде не маленькая, сама до дома дойдет. Вы пока подскажите вот что. Человека ищу. Игорь, лет сорока с небольшим, высокий такой, темноволосый. Вроде по хозяйственной части работает. Он нам вчера дорогу к больнице показывал. С чемоданчиком.

— Рощин?

— Фамилии не знаю.

— Тогда наверняка он. Игорь Рощин, сантехник. — Гречина на секунду задумалась. — В ЖЭКе его поищите, Строительная, семь. Правда, он обычно по вызовам мотается. Человек нужный, поэтому поймать сложно.

Сделав пару шагов, она обернулась и с привычной доверительностью добавила:

— Если найдете, передайте, что у нас в женском туалете кран опять капает. Пусть забежит, как времечко найдется. Буду вам признательна!

До ЖЭКа добирался против ветра, все время придерживая ворот куртки. Приходилось идти, чуть пригнув голову, и Антон с каждым шагом сильнее и сильнее раздражался: вроде путь недолгий, а из-за этого ветрища будто через полгорода протащился.

Сухие листья подлетали в воздухе, цеплялись за ботинки, принимая их за последний шанс не шлепнуться обратно на грязный асфальт.

В диспетчерской выяснилось, что Рощина на месте нет.

— По вызовам мотается, — сообщила диспетчерша. — До вечера вряд ли вернется.

— Срочно нужен.

— Всем срочно, — без всякого сочувствия отозвалась та.

Пришлось сочинять на ходу.

— Нам квартиру вчера дали, мы новоприбывшие. А там, как назло, с трубой какая-то ерунда. Пока только капает, но, если рванет, затопит до первого этажа.

Сработало!

— На обед он домой ходит, — диспетчерша, вздохнув, опустила в стакан с чаем румяную сушку. — С часу до половины второго всегда там.

— Адрес дадите?

Двухэтажный дом на улице Грибоедова встретил распахнутой подъездной дверью. Поднявшись на второй этаж, Антон отыскал нужную квартиру и нажал звонок. Где-то в глубине послышались шаги, то ли ленивые, то ли осторожные, холостым выстрелом щелкнул замок.

Открыл Игорь, стоя в домашней майке и дожевывая булку. На усах белела тонкая полоска кефира, которую он, судя по всему, даже не заметил. Увидев Антона, Рощин перестал жевать, в кучу сбились брови, и по тому, как потускнел взгляд, стало ясно: гостям здесь не рады.

— У меня обед.

— Поговорить можем?

Оставшись стоять на пороге и придерживая дверь рукой, Игорь молчал.

— Вчера один из наших перешел границу, — Антон старался говорить сдержанно. — Ту самую. И рассыпался прямо на глазах.

Рощин изменился в лице всего на мгновение, но было видно: сказанное его не удивило, скорее раздосадовало.

— Слышал.

— Отлично, тогда объясни кое-что. Ты вчера про дурные дороги говорил. Намеками, загадками. Если знал, что такие дела творятся, мог же нормально объяснить?

— Я и так предупредил.

— Предупредил? — Антон усмехнулся. — «Хороших дорог здесь нет» — это ты так нас предупредил, а? Да любой бы решил, что тут просто ямы по колено или грунтовка где заместо асфальта.

— Сказал сколько мог.

— Не зли меня! Загадки, они в детском саду хороши, мозг развивают, но не когда речь о жизни или... смерти.

— Москвина вас предупреждала?

— И?

— Помогло? Раз кто-то полез, значит, нет.

Отведя глаза, Игорь потянулся к небольшой полочке, прикрученной к стене в коридоре, и взял карточку, поверху испещренную частым пунктиром пробитых отверстий. Со своего места Антон не видел, что там написано.

— По предписанию мне двое суток запрещено обсуждать вопросы, не связанные с работой.

— И не придерешься, да?

— Как есть.

— Теперь что, эта картонка тебе рот закрывает?

— Не картонка.

Значит, все-таки боится. И не просто какой-то бумажки с дырками, а того, что за ней стоит. КОНТУР, похоже, успел конкретно запугать местных. До такой степени, что взрослый мужик, явно понимающий больше остальных, предпочитает засунуть язык в одно заднее место: ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу!

— В исполкоме умные люди сидят. Что вам положено знать, то и объяснят.

— Да? Пока объяснения охренительно помогают.

Рощин шумно выдохнул через нос, явно стараясь не сорваться.

— Я тебе еще раз говорю: не могу. Не «не хочу», не «не буду», а не могу. Понимаешь разницу?

— Пока не очень.

— Тогда считай, что не моя проблема.

Теперь-то закипело по-настоящему!

— Не твоя, но моя! Я здесь с дочерью застрял. Вчера один из наших… умер. Ведь так?! Ты знал! Заранее знал, что такое может случиться, ходил вокруг да около, толком так ничего и не сказал. А теперь льешь мне в уши, что тебя это не касается? Я, если ты сомневался, башку тебе могу пораньше КОНТУРа открутить!

После этой фразы лицо Рощина окаменело, превратившись в непробиваемую маску.

— Мне до половины второго поесть надо. И так весь день не передохнуть!

Не дав Антону вставить больше ни слова, он захлопнул дверь перед самым носом.

Сжав кулак, Антон хотел было шарахнуть по косяку, чтобы хоть так выпустить вскипевшую злость, но удержался, одернул себя: «Костяшки потом разнесет, пальцы будут ныть, а что толку?»

— Душевно поговорили, — пробормотал он, спускаясь по лестнице.

Подходя к своему подъезду, Антон заметил на соседней аллее Полину. Она брела, погруженная в мысли, и со стороны было неясно, идет куда-то или просто наматывает круги.

— Полин! — окликнул он ее. Та подняла голову, не сразу вынырнув из собственных мыслей. — Ты не к нам?

Еще в первый вечер они на всякий случай обменялись адресами, решив, что в сложившихся обстоятельствах лучше знать, где искать друг друга. Поселили их по разные стороны площади: Полинина девятиэтажка торчала ближе к центру, за Домом Культуры, тогда как дом, где жили Антон с Ташей, стоял дальше, в ряду последних пятиэтажек перед лесом.

— Да нет, — немного растерянно улыбнулась Полина. — Просто гуляла, думала всякое… Вот и забрела.

— Ага, ноги сами принесли, — усмехнулся Антон. — Тогда пошли чай пить, раз уж ты здесь. Таша скоро со школы вернется, обрадуется.

На кухне он остановился у стола и удивленно присвистнул.

— Там чудеса, там леший бродит!

Рядом с хлебницей, где еще утром ничего не было, красовался белый электрический чайник, сделанный из какой-то дешевой пластмассы, уже одним видом обещавшей пожелтеть через пару месяцев. Повертев его в руках, Антон нашел шнур, воткнул вилку в розетку и щелкнул кнопкой.

Ничего.

Щелкнул еще раз.

Ничего.

— Предлагаю по старинке, — сказал он.

Наплевав, отодвинул бесполезную технику к стене, достал пузатый металлический чайник со свистком и, налив воды, поставил на плиту.

Пока вода кипятилась, Антон вкратце пересказал Полине свой неудачный визит к Рощину. Та не то чтобы удивилась.

— Похожая история… Я в больнице про Восполнение попробовала выяснить, — сказала она. — У медсестер. Они, как и твой Рощин, сначала пытались отмахнуться, но не на ту напали. Одна в итоге плечами пожала, мол, чего тут непонятного: Восполнение — это снабжение новоприбывших граждан. Приехали новые люди — им требуется жилье, одежда, продукты, вещи первой необходимости. Все это и называется Восполнением.

— Какие заботливые, аж жуть!

— Мне интересно стало, часто ли вообще сюда такие, как мы, новенькие, приезжают. Между делом спросила, думала, сейчас скажут: ну, раз в месяц или хотя бы несколько раз в год. И тут вторая засмеялась, будто я какую глупость сморозила: «Какой раз в год? Я только в четвертый класс пошла, когда прошлые появились». Представляешь? То есть для нее это вообще воспоминание из детства.

— А сейчас ей сколько? — прищурился Антон.

— Думаю, не больше двадцати трех.

Засвистевший на плите чайник заставил Антона подняться. Сняв его с конфорки, он отыскал в серванте заварник в виде лебедя, с короткими синими штрихами на месте сложенных крыльев и золотым росчерком клюва.

— То есть тринадцать лет назад это было?

— Деталей не помнит. В памяти осталось только, что вдруг появилось много незнакомых лиц: взрослые, дети, все ходили по улицам, осматривались, спрашивали, что где находится. Они с подружками тогда специально бегали смотреть на новеньких — интересно же, откуда столько чужих взялось. Потом, говорит, быстро привыкли. Она с одним даже дружила, пока в одноклассника не влюбилась, но тот был против того, чтобы она якшалась с «прибытыми».

«Прибыты», значит…

— Теперь понятно, почему местные на нас, как на инопланетян, таращатся. — Антон выпрямился. — Столько лет никого не видели, а тут целый автобус привалил.

Дав чаю немного настояться, он разлил его по кружкам. К столу, порывшись в кухонных запасах, выставил сушки и ароматные пряники, политые белой сахарной глазурью.

— Больше поговорить не удалось, врач заглянула и давай торопить: «Девочки, у вас работы нет?» Все и разбежались.

— Хорошо устроились! Один знает, но ему нельзя говорить. Другие вроде могут, но ничего толком не знают. А как только разговор становится интересным — появляется начальство.

— Совпадение?

— Может и так, — проворчал Антон. — Только что-то тут совпадений многовато.

Полина помолчала, дуя на горячий чай.

— И еще мне показалось… Они не врали. Понимаешь? Не было ощущения, что намеренно что-то скрывают. Скорее для них самих это настолько привычные слова, что они никогда не задумывались, что да как. Восполнение, Показатель… Антон, я же вот что еще видела!

Торопясь, она рассказала про Таисию, ту самую девушку с пятью процентами, про помощника Москвиной и двух крепких мужиков, которые отирались возле дома Быковой, только Полина не могла понять, чем именно занимались — сторожили? охраняли? следили? Про бумажный самолетик тоже рассказала.

— «Земля светится»? — переспросил Антон. — Может, у нее с головой проблемы? Бредит, видения какие-нибудь видит, с голосами разговаривает... Отсюда и пять процентов!

Что, если, опускаясь до такой отметки, человек начинает ехать крышей — слышит голоса, чудит, становится опасным для себя или окружающих. Тогда мужикам у дома Таисии есть простое объяснение: следят, чтобы не натворила бед, не сиганула из окна, например, или не набросилась на кого-нибудь.

Только одна деталь в эту версию упорно не лезла.

Если больная, почему ее не лечат?

Для чего держать человека запертым в квартире под присмотром каких-то крепких молодцов, когда в городе есть больница, врачи, лекарства? В отдельную палату ее, с решетками на окнах — и пусть буянит.

— Меня другое не отпускает, — подумав, сказал он. — Они ведь нас ждали. Не просто увидели автобус и начали решать по ходу пьесы. Еще до нашего приезда уже получили предписание о Восполнении. Выходит, кто-то заранее знал, что появятся новые люди.

— И не абы какие. Про Элину знали, что ей понадобится хирург и операции. Про Ольгу — что она на инсулине. Откуда? Она сама мне про диабет сказала, уже когда приехали.

— А ведь мы и не собирались в этот их Свободный! Борис свернул лишь потому, что Элине плохо стало. Получается, они каким-то образом узнали не только, что приедет автобус, но и кто в нем будет, что с этими людьми случится, что им понадобится…

— Я пытаюсь найти нормальное объяснение и не могу, — Полина стиснула кружку. — Чем больше думаю, тем хуже получается. Потому что, если все это действительно было известно заранее, тогда дело не в том, что они хорошо подготовились. А в том, что…

— … мы должны были сюда попасть, — закончил за нее Антон. И оживился: — Подожди... Люди, приехавшие — или лучше сказать попавшие — сюда в восемьдесят девятом году... Вот кого надо искать! Москвину трясти бесполезно, Рощина бесполезно, они нам ничего полезного не скажут. Нужно говорить с теми, кто тогда приехал и остался. Они же тоже были чужими, как мы. Наверняка вопросы задавали, выясняли, куда попали, что здесь можно, чего нельзя.

Полина задумалась.

— Если они живы.

— Если живы, — согласился Антон. — И если захотят говорить. Тринадцать лет тут — не три дня. За такое время хочешь не хочешь, а начнешь подмечать: кто исчез, кто изменился, какие вещи лучше не обсуждать, где местные врут или что недоговаривают.

— А как мы их найдем?

— Для начала узнаем имена. Должны же где-то быть записи, список как в исполкоме на ватмане. Куда поселили, на какую работу определили. Тут, судя по всему, каждая табуретка на учете...

Полина открыла рот, собираясь что-то ответить, но не успела.

Из гостиной донесся напряженный мужской голос:

— Эй! Кто-нибудь! Где я?!

Первым рванул из кухни Антон.

Экран видеодвойки, еще недавно показывавший один серый шум, теперь заполняло тусклое желтоватое изображение тесного помещения, похожего на подвал: голые стены, толстая труба под потолком, железная дверь сбоку да неяркая лампочка, свисающая на проводе. Света от нее едва хватало, чтобы различить мужчину, торопливо ощупывавшего стену ладонями.

— С утра телевизор не работал, я проверял, — покосился Антон на Полину, объясняя собственное удивление.

Спиной к камере незнакомец дернул ручку железной двери и, когда та не поддалась, шарахнул ладонью.

Что-то было в нем знакомое, неуловимо знакомое...

Потом человек повернулся.

С экрана на Антона смотрел... Антон. Не похожий на него мужик, что издалека окликнешь, а потом извиняешься, объясняешь, что перепутал.

Он сам. Та же щетина, тот же нос с едва заметной горбинкой, та самая куртка, которая висела в прихожей.

Внутри экрана тот второй замер, озираясь по сторонам, а потом, повернувшись к двери, заорал:

— Открывай! Слышишь меня?! Открывай!

Изображение дернулось, на мгновение рябью вытянулся силуэт, а затем экран засыпало серым шумом.

Несколько секунд они стояли, застыв перед телевизором, лишь слушая равномерное шипение.

— Это запись? — оторопело спросила Полина.

— Либо чай был с непонятными травами.

За спиной едва слышно чирикнул замок.

— Пап, я пришла! — вошедшая Таша остановилась, увидев их лица. — Вы чего, а?

3.3

Проболтавшись по городу, пока не застучали от холода зубы, Ильяс вернулся в квартиру голодный, промерзший и порядком задолбавшийся.

Класть он хотел на регистрацию, на противную рожу деда с папкой и на вопросы, на которые никто толком не отвечал. Вывалили всю эту новую жизнь без спроса ему под ноги: мол, разбирайся, братан, не маленький. А хотелось одного — пожравши, завалиться на пару часов вздремнуть. И чтоб никто не доставал.

Молчал на стене радиоприемник.

— Говорить будешь? — буркнул Ильяс. — Молчишь? Молчи! Поесть-то хоть можно, а? По-людски.

После недавнего фокуса с едой к холодильнику он подошел без прежнего доверия. Колбаса лежала там же, вполне приличная на вид, но ни хрена это не значило: хлеб тоже поначалу выглядел нормальным, а потом на глазах покрылся зеленью, абсолютно весь...

— ...Остров невезения в океане есть! — фальшиво пропел Ильяс. Он без всяких умников понимал, что везение — дело наживное, и кто не рискует, тот не пьет. Жизнь одна, делай, что нравится, главное, башку на плечах носить, а не тыкву гнилую.

Вытащив палку «Докторской», он первым делом хорошенько ее обнюхал, покрутил в руках, осматривая со всех сторон. Надавил большим пальцем, проверяя, не стала ли мягкой, провел по поверхности, выискивая хотя бы намек на слизь.

Ничего.

Для верности, все еще опасаясь слишком приличного вида, Ильяс отрезал тонкий кружок и несколько секунд разглядывал на просвет. Что хотел увидеть, сам не понял.

— Еще раз выкинешь такой фортель, в форточку полетишь. Пусть тебя собаки жрут, а то и они побрезгуют!

Хлеб тоже проверил, на всякий случай. Понюхав пышный мякиш, Ильяс, наконец, решил, что хватит заниматься ерундой.

«Теперь че, унижаться перед каждым бутером?»

Отрезав ломоть потолще, он от души навалил колбасы, уложил кружки в несколько слоев, полностью спрятав под ними хлеб. Вот это бутерброд! Нормальный, человеческий. А не те полупрозрачные лепестки, которыми некоторые жмоты прикрывают батон, после чего, давясь всухую, еще уверяют, что «ффкусно-ффкусно, объеденье».

Ну погнали!

Откусил. И замер, медленно пережевывая. Мягкая, солоноватая, с едва заметной сладостью колбаса, м-м-м… Такую можно кусать прямо от палки, вообще без хлеба, не стесняясь.

Мать за подобные выходки постоянно в детстве его ругала, но по тому, как кривила губы, еле сдерживая усмешку, было понятно: поорет да перестанет. Потом еще соседкам по общаге хвалиться начнет, болтая у плиты, какой у ее Ильясика аппетит отменный, богатырь настоящий.

— О-о-о, — протянул он с набитым ртом. — Вот эт совсем другой разговор.

Первый бутер исчез мгновенно. За ним, как водится, залетел второй, потом еще кусочек просто так, без хлеба, потому что чего зря переводить батон. Спохватившись, Ильяс обнаружил, что от приличной палки осталась едва ли половина.

Зато жить сразу стало веселее!

А когда в кухонном шкафчике, под вышитой салфеткой, нашлись еще и слабо пахнущие корицей мягкие пряники, настроение окончательно улучшилось.

Заварив чай покрепче и, не мелочась, бухнув в кружку четыре ложки сахара, Ильяс уселся за стол, макая пряники в горячий чай и вылавливая их за секунду до того, как те окончательно размокнут.

Пообедав, развалился на тахте в гостиной и не сразу заметил еще одну обновку, а когда заметил, даже приподнялся на локте, удивленно таращась.

На тумбочке возле стены стоял музыкальный центр, которого утром здесь точно не было: две кассетные деки, радиоприемник, здоровенные колонки по бокам, кнопки, вытянувшиеся ровным рядом под маленьким дисплеем. Не какой-нибудь китайский пластмассовый обрубок, собранный на соплях и готовый развалиться от первого прихлопа, а вполне приличная техника.

— Вот эт песня!

Подойдя ближе, Ильяс провел пальцем по панели, покрутил круглую ручку громкости, пощелкал кнопками и, нажав клавишу, открыл отсек для кассет. Механизм сработал мягко, без заеданий.

И вот тут все как-то само сложилось.

Утром этого добра не наблюдалось. Потом Ильяс сходил, куда велели, зарегистрировался, не стал устраивать очередной кипишь, даже водилу придержал, чтобы дел не наворотил — и, пожалуйста, к возвращению его ждал подгон. Нормальный такой подгон!

Выходило, зря он с самого начала на КОНТУР быковал, провода драл, пытался все нахрапом взять.

Но решишь ли тут силой?

С матерью, да, другое дело: ей можно нагрубить, нахамить, послать, дверью хлопнуть — повздыхает, конечно, но к вечеру забудет, она на свой счет не принимает. А выходит, с КОНТУРом такие номера не прокатят.

КОНТУР, если разобраться, вроде пахана, который держит всю хату в кулаке. Не лезь поперек, двигайся ровно, не бузи, права не качай — глядишь, все будет на мази: жратва появится, нужные вещи подгонит, да и в обиду, глядишь, не даст. А полезешь на рожон — ну так сам потом и огребай.

Нет, с паханом лучше дружить. Особенно с таким, у которого все схвачено, за все заплачено.

Ильяс, еще раз оглядев центр и довольно хмыкнув, вернулся на тахту. Вот так понятнее. А то сперва одни запреты, команды да проценты — сиди и думай, зачем тебе вообще вся эта хрень. Нет чтобы сразу сказать: не быкуй, делай, что положено — и тебя тоже не обидят.

— Ну вот и договорились! — пробормотал он, устраиваясь поудобнее среди подушек.

На панели музыкального центра загорелась красная лампочка, сухо щелкнул динамик, и знакомый голос, не тратясь на «здрасьте» и прочую вежливость, распорядился:

— В период с пятнадцати часов тридцати минут до шестнадцати часов надлежит исправить недостойный поступок, совершенный в отношении несовершеннолетнего гражданина Кашеварова, проживающего в квартире сорок шесть.

«С пацаном и вправду перегнул...»

Взбесился, наорал, напугал, ничего героического. Просто нервы были ни к черту, а мальчишка подвернулся под горячую руку, да и голод не тетка, в лес утащит.

С кем, спрашивается, не бывает?

Другой вопрос: что значит «исправить»? Прийти, поклониться в ножки? Пустив слезу, попросить прощения? Ильяс издал короткий смешок, представив себя с виноватой рожей перед пацаном.

Нет уж!

Хотя, с другой стороны, КОНТУР сказал исправить, а с КОНТУРом лишний раз бодаться — себе дороже.

Часы показывали двадцать семь минут четвертого.

Поднявшись, Ильяс поплелся на кухню, прикидывая, чем вообще можно задобрить мелкого. Деньгами? Да и откуда у него сейчас нормальные деньги? Так, полтинник в штанах валяется, да и потом, у них тут вроде в ходу только карточки. Конфет не было. Пряники? Не, самому пригодятся, тем более сладкое портит детские зубы.

В вазочке возле окна нашлась увесистая груша, блестевшая желто-зеленым боком. Ильяс покрутил ее в руках, приглядываясь к кожице, покрытой мелкими крапинками, не битая ли.

Сойдет!

В прихожей загремел ключ.

Вернулась мать, запыхавшаяся, но явно довольная. Стаскивая берет и приглаживая примятые волосы, она с порога затарахтела:

— Представляешь, меня в школьную столовую определили, Инне Гусаровой помогать. Там детишек столько… Хорошие такие. Кормят, между прочим, отменно, а они все равно нос воротят. Один суп не хочет, другой кашу ковыряет. Дети есть дети.

— Мать, потом, а? — перебил Ильяс. — Мне к соседу надо заскочить.

— К какому еще соседу?

Ну все, понеслось!

Стоит сказать, что куда-то идешь, как тут же включается пограничный контроль.

— Да к пацану одному. Сверху который живет.

— Зачем?

Ильяс медленно выдохнул, чувствуя, как хорошее настроение, только-только появившееся, сваливает в сторону горизонта.

— Ты товарищ начальник, чтоб меня допрашивать? — буркнул он, натягивая ботинки. — Надо — значит надо. Не на край света ухожу.

Вот ведь человек: минуту рядом — и уже хочется свалить куда-нибудь подальше.

Сунув грушу в карман, Ильяс взялся за дверную ручку, но все-таки обернулся.

— Ты дома будешь?

— Буду.

— Тогда ключи не беру.

«Нет, Сазоныч, как вернусь, все сделаю, что попросишь. Деньги позарез нужны, чтоб разъехаться!»

Квартира сорок шесть нашлась двумя этажами выше. Позвонив и не дождавшись ответа, Ильяс собирался нажать кнопку снова, когда за дверью осторожно зашуршало. Тихо звякнула цепочка, приоткрылась створка, и в образовавшуюся щель сунулось настороженное мальчишеское лицо.

— Чего вам? Ой, вы…

Ну да, узнал!

И, судя по тому, как пацан вцепился пальцами в край двери, встрече был совсем не рад.

— Тебя как звать?

— Владик Кашеваров.

— Значит, я к тебе, по предписанию.

— Вы у меня яблоко отобрали!

— Было дело, признаю… — Ильяс кашлянул, чувствуя себя идиотом. — В общем, извини, погорячился. КОНТУР мне все объяснил.

Слова прозвучали нескладно, неуклюже, но устраивать длинное покаяние он не собирался. Просунув в щель грушу, Ильяс покачал рукой.

— Держи, в знак примирения.

Владик посмотрел сначала на фрукт, потом на гостя.

— Не надо мне.

— Че ты начинаешь? — не сдержал раздражения Ильяс. — Нормальная груша. Я бы плохую и не дал.

— Сами ешьте. Мне попугая поймать надо.

— Волнистого?

— Ага! На шкаф забрался и сидит там генералом. А вы высокий... Поможете его в клетку загнать?

— Ну, помогу, раз такое дело.

Мальчик помялся, по-прежнему не снимая цепочку, а потом, видимо, решив, что деваться некуда и помощь пригодится, прикрыл дверь, снял запор и впустил Ильяса внутрь.

Через несколько минут тот уже стоял посреди комнаты, запрокинув голову к шкафу.

На самом верху шкафа, распушив желтую грудь, расхаживал попугай, явно оборзевший от внезапно свалившейся свободы. То склоняя голову набок, с важностью надзирателя разглядывал копошившихся внизу людей, то, потеряв к ним интерес, принимался невозмутимо чистить перья.

— Христофор! — шипел Владик, стоявший рядом. — Христофор, иди сюда, кому сказано!

— Он у тебя че, профессор? — спросил Ильяс, продолжая следить за птицей. — Имя больно умное.

Пацан глянул на Ильяса чуть свысока:

— В честь Христофора Колумба назвали.

— А-а, конечно. Мореплаватель, значит. И куда твой Колумб намылился?

Выяснилось, что Христофора Владик выпустил сам, хотел потренировать один трюк: попугай умел пить воду прямо изо рта хозяина.

— Я воду набираю и губы вот так делаю, а он клювом пьет и фыркает.

— Фу! Заразишься еще чем-нибудь попугаячьим! Будешь потом сам в клетке сидеть и зерна клевать.

Получив свободу, Христофор, впрочем, решил, что возвращаться в клетку рановато. Устроившись под самым потолком, он с явным интересом наблюдал за попытками его поймать.

Пришлось придвигать стул. Забравшись на него, Ильяс осторожно потянулся к птице, но та, заметив приближающуюся руку, тут же вспорхнула и перелетела на люстру.

— Вот же…

— Не пугайте его!

— Да я не сделал еще ничего!

Сняв со шкафа несколько коробок — нечего Колумбу за ними ныкаться! — Ильяс передал одну пацану.

— Держи. И принеси... ну, что он любит.

— Семечки любит.

— Давай семечки!

Долго гоняли Христофора с люстры обратно на шкаф, потом со шкафа — на карниз. Попугай, зараза, прекрасно понимал, чего от него хотят, и невозмутимо перелетал с места на место с видом, будто весь маршрут заранее согласовал как минимум с руководством города. На семечки поглядывал свысока, хотя и не без интереса.

В какой-то момент, пролетая над Ильясом, он оставил на рукаве бело-зеленое пятно.

— Все, Колумб, ты доисследовался!

Владик зажал рот ладонью, но глазами засмеялся.

— Не ржи.

— Я не ржу.

— Вижу я.

Загнав наконец попугая в угол между шкафом и стеной, Ильяс осторожно накрыл его ладонями. Птица возмущенно запищала, больно цапнула, но через несколько секунд оказалась внутри клетки.

Баста!

Дважды проверив защелку, Ильяс повернулся к Владику.

— Грушу с ним на двоих слопаете, а то у птицы стресс, вон аж, обосрался!

У квартиры маячил незнакомый мужик с мрачным, сосредоточенным лицом. Увидев его рядом с приоткрытой дверью, Ильяс невольно сбавил шаг.

Нехорошее чувство кольнуло в бок.

— Звать как? И по какому поводу встреча? — начал с ходу Ильяс.

Мужик, поведя бровью, посторонился, пропуская его внутрь.

На краю тахты сидела мать. Глаза покраснели, на щеках блестели мокрые дорожки, дрожащие пальцы комкали ажурную вязаную салфетку, что прежде лежала на журнальном столике.

Возле самого столика околачивался молодой щегол в застегнутом костюме. За его спиной расположились еще двое — здоровенные, широкоплечие амбалы, занявшие собой чуть ли не половину комнаты.

Лицо молодого Ильяс вспомнил не сразу, а потом щелкнуло: помощник Москвиной, накануне раздававший конверты.

— Ренат Максимович, — протянул тот руку.

Пожать Ильяс не успел, так как глаз дернулся в сторону стола, на котором лежала развернутая ткань, а поверх нее — пистолет. Тот самый, за которым ночью лазал в «пазик» и который предусмотрительно затолкал под основание кровати между рейками.

По позвоночнику змеей скользнул холодок.

Нашли!

— А че такое происходит? — Ильяс придал голосу силы.

— По предписанию КОНТУРа, — скучающим тоном начал Ренат, — Проверка жилого помещения на наличие предметов, подлежащих особому контролю. Гражданке Муратовой показали соответствующий перечень, прямо спросили, есть ли у нее что-нибудь из этого. Она ответила, что нет, — и многозначительно кивнул на ствол.

Мать всхлипнула.

— Сынок, я же не знала… — заговорила она, вскинув мокрые глаза.

Договорить ей не дали.

Одновременно, слово в слово, заголосили и радио на кухне, и музыкальный центр:

— За предоставление недостоверных сведений гражданке Муратовой временно ограничивается право пользования жилым помещением. С двадцати одного часа текущих суток до шести часов следующих суток пребывание в жилых помещениях запрещено. Напоминаем: индивидуальное предписание подлежит исполнению независимо от содержания предписания общего характера.

С девяти часов?

Мать выгоняют из квартиры на всю ночь. Из-за его ствола...

А может, ну их всех на хрен? Схватить пушку со стола и доходчиво объяснить этим амбалам, куда именно они могут засунуть свои предписания. Но кто даст гарантию, что ствол не превратится в кусок мыла или не развалится в руке на части?

«Остынь, умник! Сам же говорил, КОНТУРа держаться надо...»

Подавив подступившую злость, Ильяс обратился к главному примирительным тоном:

— Погодите, Ренат Максимович. Че сразу рубить сплеча? Мы же взрослые люди, можно разобраться и без трагедий. Ствол мой, я его с собой вез. Мать, как понимаете, ни сном ни духом, зачем женщина в такие дела посвящать. Почему спрятал? Да по дурости! Место новое, хрен его знает, что тут и как, вот и решил держать под рукой. Мало ли...

Легкой улыбкой попытался подкрепить сказанное.

— Если нужно сдать — без проблем. Я ж не против. Правила есть правила, никто не спорит.

— Сдавать оружие не требуется, — спокойно ответил Ренат.

Такого ответа Ильяс не ожидал.

— Хранение разрешено после постановки на учет. Оружие будет зарегистрировано. Магазин с боеприпасами подлежит изъятию.

— Так если его можно хранить, мать-то тогда за что?

— За предоставление недостоверных сведений.

— Говорю же, не знала она!

Вместо Рената ответил женский голос:

— Незнание о фактическом наличии предмета в данном случае не освобождает от ответственности за ложные сведения, данные представителю власти.

Фраза прозвучала и гладко, и правильно, аж захотелось чем-нибудь шарахнуть по музыкальному центру. Или не по центру, а по роже этой протокольной!

— Сынок! — подхватила мать. — Я посмотрела список, там оружие, взрывчатка всякая… Откуда ж у нас такое?

— От верблюда — рявкнул он.

Проверив пистолет и отделив магазин, Ренат Максимович что-то отметил в небольшой книжке. Затем, убрав магазин с патронами, аккуратно завернул оружие обратно и оставил сверток на столе.

— С настоящего момента оружие учтено. Повторно скрывать его наличие при проверках не следует.

— Положу в сервант, любоваться буду точными вечерами.

Вышло глупо, и Ильяс тут же добавил:

— Шучу, шучу...

Тот лишь коротко кивнул:

— Сауле Юсуповна, КОНТУР говорил о жилых помещениях. Напомню вам, что Дом Юного Гражданина или тот же Дом Культуры таковыми не являются.

Через минуту гости ушли, оставив после себя лишь давящую могильной плитой тишину.

Подхватив оружие и старательно не глядя в сторону матери, Ильяс отнес сверток в спальню. Лезть под кровать не стал. Немного постоял у открытого шкафа, прикидывая, куда сунуть, и в итоге задвинул сверток поглубже на верхнюю полку, подальше от глаз.

В гостиной мать все еще мяла салфетку в руке.

Глядя на ее сутулые плечи и покрасневшее от слез лицо, Ильяс почувствовал, как неприятное чувство вины сдавило горло.

А вина быстро превратилась в злость — злиться куда проще, чем признать, что именно ты все и устроил.

— Нет бы язык за зубами подержать и сказать: «Не знаю», — начал он заводясь. — Ты ж наверняка давай распинаться: «Да вы что, как вы могли подумать, у нас сроду ничего такого не водилось, мы люди приличные!» Тебя кто вообще просил за всех отвечать?

Мать на миг замерла, заметив это, Ильяс еще больше разозлился:

— Вот и получилось, — продолжил он, отвернувшись, будто разглядывая что-то у окна. — Теперь ночуй где придется. Может, хоть в следующий раз сначала башкой подумаешь, а потом будешь перед чужими людьми правильную из себя строить.

3.4

После занятий их вынесло в городской парк, раскинувшийся за исполкомом.

Орудующий ветер успел обнести деревья едва ли не подчистую, милостиво оставив кое-где на ветках жалкие клочки желтой листвы. Над редкими посетителями, поскрипывая, поворачивалось Колесо Обозрения.

Конец октября, холод собачий, даже несмотря на солнце, погуляй с полчаса, и уши можно снимать и класть в карман, а здесь, пожалуйста, — все работает, катайся не хочу. Причем бесплатно!

Последнее, конечно, примиряло его и с ветром, и со скрипучими аттракционами, и вообще со всей здешней ненормальностью: если уж они и застряли в месте, где все устроено через дупло, то хотя бы за развлечения денег не брали.

Холод, впрочем, оказался весьма кстати. После того, что случилось в туалете, в голове оставалась гадость, тягучая и противная, какая бывает после дурного сна — вроде проснулся, а муть все равно не отпускала. Теперь гадость эту понемногу выдувало, как вонь от носков, что не дает вдохнуть спокойно.

На «Вихрь» Алиса полезла первой.

Едва круглая платформа дернулась и сидения, подвешенные на длинных металлических цепях, начали разлетаться в стороны, она, запрокинув голову, завизжала.

Паша, усевшись позади, невольно поморщился.

Скорчив мученическую рожу, он прижал ладонь ко рту, выпучил глаза и, согнувшись пополам, несколько раз судорожно дернулся, изображая человека, готового избавиться от всего съеденного за последние пятнадцать лет.

— Сейчас блевану, — пробасил он. — Прямо на тебя. Извини любовь моя, так сказать, оставлю свой след в твоей жизни!

— Не смей, у меня сменной одежды нет! — предупредила Алиса.

— Тогда тем более!

Возле ограды Жэка, дожидавшийся их, с кислой миной кивнул на Колесо Обозрения.

— Давайте туда.

— А че нет? — поддержал Паша. — Окультуриваемся помаленьку: карусели, красоты природы, все для духовного развития. Завтра, значит, балет, а послезавтра — групповуха в библиотеке.

Смотрительница, невысокая тетка, в стеганой куртке и шерстяном платке, окатила его недовольным взглядом. Но сказать ничего не успела: от служебной будки ее окликнула девчонка лет семи-восьми с заплетенной косичкой.

Видать, внучка, тоже прискакала после занятий.

Из-под натянутой до самых бровей шапки виднелись только круглые щеки да кончик носа. Девчонка прихлебывала чай из большой железной кружки и откусывала от пышной булки, густо присыпанной крупным сахаром. Смотрительница, забыв про Пашу, заторопилась к девчонке, поправила ей съехавший шарф и что-то недовольно пробурчала.

Дергает бабку, на месте дурынде не сидится.

Работай его бабка в парке, Паша бы тоже сюда каждый день таскался и пацанов водил за здрасьте. Но ему не повезло: отцова мать за последние годы окончательно спилась, захламив квартиру бутылками, старыми газетами и прочим ненужным барахлом. Там ее, в конце концов, и нашли — среди воняющего мусора, с разбегавшимися из-под вещей тараканами и клопами, успевшими неплохо ею поживиться.

Бабка ему ни одной конфеты не подарила! Вот он и не горевал ни капельки.

И на девчонку с булкой смотрел с какой-то паршивой завистью, так бы и врезать по счастливой морде.

Набились втроем в одну кабинку, кое-как разместившись на узеньких деревянных лавочках. Никакой дверцы не было, так, металлическая цепочка. Жэка нацепил ее на крючок.

Дрогнуло, где-то загудел механизм, и Колесо Обозрения нехотя тронулось с места. Качнулись кабинки, пропуская под собой землю, та медленно сползала к ногам.

Сдалась Алиса буквально сразу:

— Ой! Ой, не качайте! Паш, я серьезно!

— Да не трогаю я, — отозвался Паша, для убедительности подняв руки.

— Тогда почему качается?!

— Это тебя от страха колбасит. Мы с Жэкой сидим не дышим.

Стараясь ни при каких условиях не смотреть вниз, Алиса оглядывалась по сторонам. Пугалась она, по его мнению, красиво: становились огромными глаза, приоткрывался рот, а пальцы намертво вцеплялись во все, что попадалось под руку.

Кабинка взбиралась над верхушками деревьев, за которыми открывался протянувшийся вдаль лес — серый, неподвижный, бестыже голый, с еловыми и сосновыми заплатками.

— Гляньте, — сказал Женя и ткнул пальцем. — Там, походу, стена.

Среди темных стволов действительно белело что-то прямое, слишком ровное и правильное для случайного обломка скалы или светлого дерева.

Сначала Паша различал только узкую полоску, время от времени исчезавшую за костлявыми ветками да еловыми лапами, но, подавшись вперед, разглядел-таки кусок кладки, торчащий посреди леса. От какого-то большого здания осталась одна-единственная стена, да и та почти развалилась, обглоданная временем.

— Может, сарай, — предположил Жэка.

— Или вход в бункер, — накидывал Паша. — Только обвалился он, прежде чем их облучило, как в Чернобыле, вот они с тех пор и ходят пришибленные.

— Кто «они»?

— Местные, кто ж еще! Вчера хозяйка наша Инка полвечера распиналась, как правильно котлеты крутить. С луком, без лука, сколько хлеба, сколько молока... А главного не сказала: мясо надо брать только свеженькое, человеческое, а то из старого котлеты сухие получаются, погребом воняют. А знаешь, где самое сочное мяско? У Алиски на попке! — и звонко шлепнул ее по заднице.

Алиса нервно повела плечом.

— У меня от твоих шлепков одни синяки!

— Тогда к тебе обязательно приедет доктор Дугин — иу! иу! — с во-о-о-от таким шприцем и станет тебя лечить!

— Интересно, это за границей их КОНТУРа? — Жэка продолжал щуриться в сторону светлой стены.

— А я почем знаю? Тут, может, за третьей сосной уже конец света начинается.

— Если за границей, туда не доберешься.

Сколько Паша ни всматривался в лес, сверху тот выглядел одинаковым во все стороны, грязным дырявым одеялом уходя до самого горизонта.

— Отличную страшилку задрищинцы придумали, — хмыкнул он. — Ни забора, ни таблички. Иди куда хочешь, а потом те, кто прутся за тобой, по кучке пепла догадаются, куда суваться не стоило.

Не успела кабинка под надоевшее Алискино верещание доползти до вершины Колеса, как под ногами пробежала мелкая, суетливая дрожь. Где-то внизу смачно лязгнул механизм, и железная махина встала намертво.

— Зашибись, покатались! — воскликнул Паша.

Хоть он и бодрился, но подскочивший пульс ударил по вискам, особенно когда ветер подхватил зависшую кабинку и качнул над пропастью.

Пока Колесо крутилось, Паша не особо напрягался — ну высоко и высоко, плевать.

А стоило этой железяке встать, как вдруг дошло, что под ногами у них не особо толстый лист металла, а там внизу — разбросанные среди темной земли шнурки пешеходных дорожек, крошечные лавочки и пуговки бетонных мусорок, до которых лететь не долететь.

Сознаваться, что самому малость ссыкотно, Паша не собирался. Наоборот, глядя, как Алиса мертвой хваткой вцепилась в поручень, он приободрился. Когда страшно другим, ему проще строить из себя бессмертного придурка — играть на их страхах, нести чушь, мол, смотрите, ради этих приключений я сюда и полез.

— Эй! — гаркнул Паша, перегнувшись через бортик. — Теть! Мы тут, походу, застряли! Ау-у!

Пара идущих мимо людей задрали головы, правда, долго не пялились, потопали дальше по своим делам. Смотрительницы возле пульта не обнаружилось — поди куда-то утащилась с внучкой, выбрав для семейных дел не самое неподходящее время.

— Ну что, товарищ и товарка, — объявил Паша, возвращаясь на место, — раз обслуживающий персонал нас бросил, будем эвакуироваться самостоятельно.

— Как? — поперхнулась Алиса.

— Вниз, как еще. По конструкции.

— Ты совсем больной?

— В детстве по гаражам не лазила?

— Я девочка, вообще-то!

— Сочувствую.

Жэка посмотрел на него как на человека со справкой о слабоумии:

— Ты сечешь, сколько здесь метров?

— Не ссы, Мороз! — Паша махнул рукой для виду, хотя при взгляде на железные перекладины у самого противно защекотало в солнечном сплетении. — Падать недолго, не успеешь устать. А как от асфальта отскребут, можешь завтра на занятия не ходить. Считай, больничный заработал.

— Паш, правда, не смешно! — губы у Алисы дрожали, но вовсе не из-за холода. — Вы хотя бы на турниках подтягиваетесь, руки качаете. Мы на физре только в волейбол играем да пару раз в год на канат лезем, и то девчонок обычно щадят.

— Зря щадят, сейчас бы пригодилось.

— Да заткнись ты уже, — буркнул Жэка и, повернувшись к Алисе, добавил куда спокойнее: — Никуда мы не полезем. Посидим, подождем, сейчас запустится.

Совсем рядом раздалось хриплое, насмешливое «ка-ар-р». На плоскую крышу соседней кабинки, взмахнув крыльями, уселась крупная ворона и уставилась на них, чуть наклонив голову, черным смоляным глазом. Будь в руке палка, Пашка с радостью ткнул бы в этот глаз, так, ради забавы. Развелось воронья…

— Все, — прошептала Алиса. — Это дурной знак, прям хреновый!

— Не будь жадиной, Алис! Птицы тоже развлекаться хотят, не тебе ж одной веселиться. Здесь же коммунизм, все бесплатно. Она и решила кружок навернуть. Может, всю жизнь мечтала на Колесе покататься, а денег ни хрена нет.

— Я серьезно! У моей мамы сонник дома, — затараторила Алиса не слушая. — Я иногда смотрю, когда мне что-нибудь снится. Так вот, ворона там всегда к какой-нибудь дряни. К беде, смерти, к несчастью, в общем. Я вам говорю, это знак!

— Подожди, — Паша расплылся в улыбке, почувствовав, как возвращается привычное желание довести ее до визга. — Это же отлично!

— Что отличного?!

— Раз по соннику, значит, мы спим. Ну а во сне, — продолжил он, придвигаясь к краю и заглядывая за бортик с показной задумчивостью, — если прыгнешь, то не разобьешься, просто крылья — вжух! — расправишь и полетишь.

И вот тогда, перекрывая и ветер, и Алисино сопение, в голове зазвучал голос, спокойный и ласковый, и от спокойствия этого стало еще гаже.

Хочешь, расскажу тебе секрет?

Паша едва заметно дернул плечом, будто отгоняя назойливую муху. Только муху можно прихлопнуть, а эту дрянь, поселившуюся у него в башке, — хрен поймешь, как вытрясти из черепной коробки. А если не отвечать — заткнется?

Хочешь?

Перед глазами, вынырнув из вязкой темноты, на мгновение возник двойник с извивающимся драконом.

— Катись колбаской, — прошептал Паша под нос, чтоб никто не услышал.

Я расскажу.

Налетевший сбоку ветер зло толкнул кабинку. Вскрикнула Алиса и, потеряв равновесие, подалась в сторону, ища опору. Хватанула Пашу за руку.

Мир на мгновение моргнул!

Перед глазами возник школьный коридор родной школы, опустевший после уроков.

Возле кабинета английского, прижавшись спиной к стене, стояла Алиса, а перед ней — тот самый практикант, длинноволосый придурок в коричневом пиджаке, над которым весь апрель Паша ржал вместе с пацанами. Только сейчас было не до шуток!

Практикант держал Алису за талию, она, вместо того чтобы оттолкнуть говнюка или хотя рожу сделать не такой довольной, вцепилась пальцами в лацканы пиджака и, быстро оглянувшись на пустой коридор, прижалась тесней.

А потом они поцеловались…

Нормально так поцеловались, смачно, видно, проделывали это не впервой.

Пришло какое-то тупое недоверие. Она? С этим чучелом?

Видение оборвалось резко, в голове щелкнуло выключателем, но коричневый пиджак и Алисины пальцы на воротнике еще несколько секунд обжигали сетчатку глаза.

— Ах ты… — только и выдохнул Паша, уставившись на нее, словно видел впервые.

— Что я? — насторожилась Алиса, не понимая, куда он клонит.

Внутри у Паши поднялась горячая, обжигающая злость, смешанная с мерзким удовольствием: теперь он был в курсе, не догадывался, не слышал от кого-то третьего, а видел, как в сраном кино.

— Кажется, знаю твой секретик.

— И какой?

— Практиканта помнишь?

— Рому?.. — вырвалось у Алисы, и она тут же исправилась: — Ой! Романа Владимировича.

Пашу дернуло как током.

— О-о-о, так он уже Рома! А че не Ромочка? Ромашка? Ромусик любимый?

Сидевший напротив Жэка переводил взгляд с одного на другую, явно пытаясь понять, с чего вдруг обычный разговор свернул куда-то не туда.

— С хрена ты вообще его вспомнил? — Алиса нахмурилась. — Спасибо, конечно, если решил меня так отвлечь...

Ярость накрыла враз, кристально чистая, без привычной возни в голове, без попыток самому себе что-то объяснить. Все стало до смешного просто: Алиса врала, этот длинноволосый урод лапал ее, а она сама к нему тянулась. И теперь еще сидела напротив, невинно хлопала глазами.

Перехватив ее запястье, Паша другой рукой сорвал цепочку, перегораживающую вход в кабинку.

— Паш, ты чего?..

Рванув Алису к себе, он сцапал ее за шею и развернул к открытому краю.

Она завизжала, оглушительно, надрывно, свободной рукой схватившись за бортик, содрала ногтями краску. Не находя опоры, заскребли по металлическому полу ботинки.

— Признавайся! — выкрикнул Паша, сам не слыша собственного голоса.

— Паш! Не чуди! — пытался образумить его Жэка.

— Было?!

— Что было?

— Сама знаешь, падла!

— Пусти меня!

— Было, я спрашиваю?!

— Было! — Лицо Алисы, побелевшее еще сильнее, дернулось. — Было, понял?! По глупости! Он сказал, что пятерку поставит! Я дура была!

За пятерку...

Вот, значит, во сколько она оценила их отношения.

Какая-то вшивая оценка по английскому!

Двойник, до этого исподтишка наблюдавший за происходящим, опять возник в голове — до тошноты какой участливый.

Разожми руку… Ну, давай!

Пальцы, сжимавшие Алисино запястье, дрогнули.

Пусть летит к чертям собачьим. За пятерку тебя продала!

От высоты в животе ухало. Алиса висела совсем рядом, цепляясь за поручень ограждения, дрожа и всхлипывая, и до Паши вдруг дошло: только от него одного зависит, отправится в полет или вернется сегодня в их замечательную, блевотно-уютную трешку.

Вот как бывает, когда все зависит от твоего решения!

По телу пробежала горячая волна. Приятная, охрененно приятная!

— Не дури! — заорал Жэка.

В следующий момент он навалился сбоку, вцепившись обеими руками в Алису за куртку, и рванул со все силы. Всю троицу отбросило на сиденья.

Дернулось и снова пошло колесо.

Под хриплое «ка-ар-р» ворона сорвалась с места, уносясь подальше.

Смотрительница торчала возле пульта, крепко держа внучку с косичкой за руку. Завидев ребят, бабка засуетилась, виновато поправляя сбившийся платок.

— Ребятки, простите, не со зла я, — затараторила она. — В туалет ее водила, ненадолго отошли. Думала, один круг, время есть — и я уже вернусь. А оно возьми да встань! Ума не приложу, чего с ним.

Женя, не поднимая глаз, приобнял Алису за плечи и повел прочь. Шла та как пьяная, мотала головой и продолжала всхлипывать, обхватив себя руками. Волосы трепались вокруг ее заплаканного лица, серого и рыхлого, как подтаявший сугроб.

Какое-то время Паша смотрел им вслед.

Позвать? Сказать, что реально не собирался ее ронять? Что просто переборщил, а она сама виновата, нечего было врать!

Да ну их!

Свернув на другую аллейку, он пошел в одиночестве, подгоняемый в спину порывами ветра.

Стыда не было вовсе.

Наоборот, вспоминая тот короткий момент, когда Алиса висела над пустотой, Паша снова испытал — до мурашек странное — обжигающее удовольствие. Все зависело от него! Разжать пальцы или нет. Потянуть назад или толкнуть вперед. И это ощущение сносило крышу похлеще забористой водяры!

Но главное: он увидел то, чего знать не мог.

Замедлив шаг, Паша поневоле улыбнулся.

Если это работает не только с Алиской… У каждого вокруг имелось что-нибудь такое, о чем человек предпочел бы помалкивать, а теперь Паша мог это увидеть. Ему могли показать!

Круто? Охренеть не встать!

3.5

Прямо под раковиной в подставленный эмалированный таз частым пунктиром капала вода. Опустившись на одно колено, Игорь несколько раз подтянул гайку, стараясь не пережать резьбу, после чего замер прислушиваясь.

Кап…

К-кап-п…

Тишина.

— А я ему сколько говорила! — не унималась маячившая за спиной хозяйка. — Еще летом говорила: поменяй прокладку, поменяй, пока совсем не потекло. Разве мужика допросишься? Паркет не вспухнет, так он и не почешется. А потом кто виноват будет? Конечно, я!

Пропуская нескончаемые причитания мимо ушей, Игорь вытер мокрые пальцы о ветошь и открыл кран. Вода пошла ровно, без рывков. Наклонившись, он провел ладонью под соединением.

Сухо!

Делов-то, если разобраться, минут на пять, а шуму столько, будто стояк рванул и соседей снизу смывает. Прокладка не прохудилась, просто гайка разболталась.

В голове, впрочем, и без хозяйкиного жужжания гудел целый улей мыслей. Стоило хоть ненадолго отвлечься от работы, как они жалили, возвращая к сегодняшнему незваному гостю — тому самому мужику из автобуса, что явился с вопросами и претензиями.

Имени Игорь так и не спросил и, если уж совсем по совести, знать его не особенно хотел. Пусть в этот раз обойдутся без него. Однажды проявишь участие, позволишь себе решить, будто чужая беда каким-то боком касается и тебя, — и все пойдет по знакомому кругу, а, в конце концов, придется расплачиваться уже тебе самому. Проще было изначально держаться в стороне, не знакомиться и не терзаться переживаниями за чужих ему людей.

И все-таки появившийся автобус больно резанул по сердцу… Нет, не так! Вскрыл старую рану!

Слишком уж все было знакомо: смущенные лица, растерянные взгляды, вопросы, сыпавшиеся один за одним, и едва ли не детская уверенность, что случившееся — досадное недоразумение. Сейчас обязательно найдется местный, кто все объяснит, покажет дорогу, поможет связаться с нужными людьми, а там уж жизнь вернется на круги своя.

Игорю приходилось видеть такие лица и раньше, он слишком хорошо знал, как быстро лица эти меняются, как невинность уступает место обреченности, что стягивает улыбки и мертвит глаза.

Поэтому, когда недавний гость заявился к нему домой и полез с вопросами, Игорю пришлось соврать про предписание. Показалось правильным сослаться на бумажку, мол, говорить запрещено, и закрыть тему, не ввязываясь в объяснения, которые все равно ни к чему хорошему не приведут.

Никакого запрета на разговоры, конечно же, не было.

Настоящая карточка, сложенная пополам, лежала сейчас во внутреннем кармане рабочей куртки. Согласно предписанию, в течение дня Игорю надлежало явиться в исполком и получить дубликат ключей от одной из подвальных секций, отныне закрепленной за ним. Формулировка будничная: следить за состоянием труб, устранять неисправности, при необходимости проводить профилактические работы.

Вот только сам подвал обычным хозпомещением не был. Большинство дверей в нем оставались закрытыми даже для сотрудников исполкома, не говоря уже о каком-то сантехнике из ЖЭКа.

— Все, хозяйка, принимай работу! — Игорь поднялся, разгибая спину.

— Игорюш, стопочку налить? — оживилась женщина. — У меня водочка холодная в морозилке стоит. И хлеб черный есть, с сальцом. Умаялся поди за день-то бегать по чужим квартирам?

Хотел отказаться да передумал. Благодарно кивнул: наливай.

Может, оно и к лучшему. Полсотни граммов ничего не испортят, зато внутри, глядишь, перестанет так противно зудеть. Опять-таки старой ране спирт не повредит, выжжет и ее, и гудящих пчел.

Ошибся! Как только водка обожгла горло, в памяти бликом на водной глади блеснуло воспоминание: июль, много лет назад...

… К лесной поляне добрались во второй половине дня и первым делом принялись разгружать машины, оставленные у края разбитой лесной дороги, перетаскивать палатки, тенты, посуду и сумки. Место выбрали посуше, между соснами, с небольшим уклоном к звенящему ручью. Если дождь ночью зарядит, под палатки вода не пойдет.

Отец присмотрел место у самой опушки, где земля казалась ровнее.

— Там корни, — заметил Игорь, перетаскивая свернутый тент. — Сам же потом полночи ворочаться будешь.

— Столько лет палатки ставлю!

— Вот столько лет на корнях и спим.

Дядя, старший брат отца, разгружая складные табуреты, раскатисто рассмеялся, вспугнув сидевшую на ветке сороку.

В этот раз в поход пошли без матери, та уехала в Питер навестить давнюю подругу, но к Игорю с отцом и дядей присоединились еще две хорошо знакомые семьи, так что скучно и уж тем более тихо не было.

Пока мужчины натягивали общий тент, дети успели дважды запутаться в растяжках, потерять мяч и найти под пнем огромного жука, которого торжественно принесли в ладошке взрослым показывать. Отвязав одного из мальчишек от веревки, в которую тот каким-то чудом завернулся чуть ли не по пояс, Игорь отправил ораву собирать мелкие ветки, указав на сухой валежник у края поляны.

Работа спорилась, ничего заумного. Колышек не входит — ищешь камень. Тент провисает — подтягиваешь растяжку. Дрова отсырели — верхнюю кору снимаешь, подсовываешь бересту.

Вскоре над поляной потянулся дымок, в котелке забулькала картошка с тушенкой, кто-то резал помидоры прямо на газете, расстеленной поверх перевернутого ящика.

После еды достали гитару.

Пел дядя. Пел собственного сочинения.

— Наливай, дружище, чай,

Обжигай ладонь, обжигай.

Пусть дымком запахнет плед,

Пусть на кружке — звездный свет.

Небо треснуло по швам,

Сыплет звезды по горам,

По ладоням, по бровям.

Отдает на память нам!

Игорь отошел за край света, падавшего от огня, как вдруг заметил между деревьями старое кострище. Метров тридцать, не больше. Неглубокая яма, присыпанная золой, несколько вбитых в землю колышков, обрывок выцветшей веревки на сосне.

Недавно здесь кто-то стоял. Дело обычное , место-то хорошее!

Утром, проснувшись раньше остальных, Игорь вспомнил про соседнюю стоянку и пошел посмотреть, не оставили ли прежние туристы битого стекла. Дети на месте не сидят, полезут, а возиться с порезанными ногами и руками не хотелось.

Первой попалась ложка.

Нагнувшись, Игорь поднял ее и оглядел: самая обыкновенная, алюминиевая, с царапинами, конец ручки загнут под углом вправо.

Да у дяди такая же! Точь-в-точь! Он ею крышку котелка подхватывает, чтобы не обжечься, пальцы для гитары бережет.

«Может, дядя обронил? А если не его, то таких ложек миллион, нашел чему удивляться!» — уверял себя Игорь, пока не увидел красная детская панама с вышитым лучистым солнышком, нанизанную на низкую еловую ветку.

Точно в такой же Ленкина дочка вчера бегала по поляне, потом уронила и ревела, что все испачкалось.

На этой панаме солнце тоже было все в сухой грязной крошке.

«Наверное, оставили сушиться…»

Носком кроссовка разворошил старое кострище и заметил в серой золе обугленный кусочек цветной упаковки. Наклонившись, вытащил его двумя пальцами, осторожно стряхнув налипший пепел.

На желтой полосе краешки букв, даже видно бурлящее варево в котелке.

Такие же пакеты с сухим гороховым супом они купили перед поездкой. Еще спорили, гороховый брать или борщ. Игорь возмущался, что потом в палатку не зайти, «накурено» хоть топор вешай! Отец, посмеиваясь, подмигивал: с такого супа никакого эффекту, только изжога.

Вернувшись в лагерь, Игорь застал отца с папиросой, дымил у высоченной сосны.

— Игорек, ты с утра уже детектива включил? — усмехнулся тот. — Все же массовое, полстраны такими ложками ест, а другая половина в таких же панамах ходит. Выбрось мусор, — мотнул головой на остатки бумажного пакета: — Пошли завтрак готовить!

В обед, пока выдалось свободное времечко, Игорь, взбудораженный любопытством, все-таки вернулся к кострищу. Присев на корточки, разгреб лежалую золу, добрался до нижнего слоя и тут заприметил белый уголок.

На удивление фотография оказалась целой, огонь ее не тронул.

На снимке была их поляна и их лагерь, палатки стояли тем же полукругом, входом к костру. Возле огня сидели отец, дядя, друзья с детьми, тут не перепутаешь, особенно Валерку Шимермана в коротких шортах и неизменном свитере под горло, и плевать, что июль месяц. Даже тент натянут с той самой неровной складкой, которую Игорь так и не стал с вечера исправлять.

А чуть сбоку стоял он сам, спиной.

Фотографировали именно с этой точки, сомнений никаких. Вот только… По краям фотобумага пожелтела и пошла мелкими бурыми пятнами, но не от огня, а от старости. Будто не горела, а пролежала с десяток лет.

Выпрямившись, Игорь настороженно всмотрелся в окружавший его лес.

Ничего. И только сосны, березы и ели, неподвижные в летнем мареве…

Забрав ключи в исполкоме, Игорь заглянул в гастроном, решил особо с покупками не мудрить и обойтись пачкой творога, бутылкой кефира с крышечкой из зеленой фольги да парой пакетиков вермишелевого супа. Возиться вечером с полноценным ужином не хотелось. Высыпал содержимое пакета в кастрюлю, залил водой, пять минут покипело — и свободен, сытый и довольный!

Прикидывая, хватит ли двух пакетов или все-таки взять третий, чтобы суп получился более наваристый, густой, он заприметил знакомое лицо.

Та самая женщина из автобуса. Темноволосая, лет сорока, сидевшая вчера рядом с бородачом, который всю дорогу до больницы нервно дергался и возмущался, бормоча под нос.

Перед женщиной сейчас громоздилась приличная гора покупок: крупы, круглая головка сыра, несколько банок сгущенки, консервы, свертки в серой бумаге, с конфетами, наверное. Моложавая кассирша, успевшая проколоть карточки, посматривала то на нее, то на длинную очередь, начинавшую брюзжать.

— Вот же сглупила! — негромко говорила женщина, оглядывая все это богатство. — Сумку дома оставила. Не привыкла, что с собой брать надо. У нас везде супермаркеты, там пакеты на кассе…

Игорь отвел глаза, уставившись в окно.

Его-то какое дело? Пусть бородача своего зовет на помощь или за сумкой сходит. Взрослая женщина, не потерявшийся ребенок, сама разберется.

Тем более после утреннего «визита» он договорился сам с собой: никаких новеньких, никаких попыток облегчить им жизнь, никаких «давайте помогу». Одного раза — и пусть по предписанию «встретить автобус и сопроводить» — уже хватило, чтобы мужик явился к нему домой и начал выспрашивать то, о чем Игорю и думать не хотелось.

Однако сыскался человек, которому чужие проблемы доставляли явное удовольствие.

— Женщина! Вы долго очередь держать будете?! Не взяли сумку — топайте домой.

Тамарка…

Даже оборачиваться не нужно.

Парикмахерша из салона красоты всегда вела себя бесцеремонно, что ни разговор, то базарная склока, такая перекричит любого, кто рискнет вставить хоть слово. Сам салон, может, и был про красоту, но к Тамарке это понятие относилось довольно условно. Щедро намалеванные красным губища, раздутые, будто осы покусали, вокруг глаз столько черного, что сомнения брали, не гуталином ли она их мажет. И грудь! Намертво перетянутая кофтой, чтобы любой понимал, каким оружием контактного боя располагает хозяйка.

— Простите, я не специально… — смутилась женщина.

— Еще бы вы специально! Приехали тут, стоят, очередь собирают.

— Вы правы, я сейчас до дома добегу и вернусь…

— А чего тогда два часа тележились? Головой подумать — не судьба?!

Тамарку он терпеть не мог.

С бухты-барахты та уже год как решила, что между ними обязательно должно что-нибудь случиться. Стоило ему появиться поблизости, как начинался целый спектакль.

«Игоре-о-ок, загляни к нам, у нас протечка!»

Никакой протечки, по крайней мере, по его сантехнической части, там и близко не было. Но вызов есть вызов — приходилось являться, проверять, делать вид, что и вправду ищет неисправность. Тамарка тем временем устраивалась в крутящемся кресле, задрав юбку до середины бедра и поглаживая оголенную ногу, томно вздыхала.

«Ой, Игоре-о-ок, какие у тебя руки…»

Какие руки? Обычные. В мазуте, в ржавчине, зимой еще и потрескавшиеся на крепком морозце.

Но Тамарка хлопала намазанными глазами, чмокала губищами и все норовила прижаться к нему, подбираясь все ближе и ближе, якобы невзначай касаясь плечом.

Однажды Игорь не выдержал и заявил, что, если она еще раз его на простой вызовет, он в исполком пожалуется, благо есть кому. Обиделась на два дня. А потом снова: «Игоре-ок…»

— Эй, прибытая, вы там совесть потеряли? Ее столько времени ищите?

Постояв еще немного спиной к кассам и послушав Тамаркины выкрики, Игорь раздраженно выдохнул.

Зарекался же не вмешиваться!

Стянув с запястья свернутую авоську, развернулся и, протиснувшись мимо недовольно расступившихся покупателей, подошел к незнакомой женщине.

— Держите, — сказал он, протягивая сетку. Другой рукой прижимал к груди кефир с творогом, под которым шуршали суповые пакеты.

— Нет, что вы… — женщина явно растерялась. — Я как же ее потом верну? Да и вам самому, наверное, нужна.

— Мне до дома три минуты. Берите уже. Все покупки ваши влезут.

Чуть помедлив, женщина все-таки взяла сетку и принялась складывать продукты, стараясь разместить их так, чтобы банки не передавили свертки.

— Влезут-влезут! Спасибо вам, правда... Так глупо получилось… — Впервые за все время она улыбнулась, и лицо ее преобразилось, стало мягче и светлее. — Я вас, кстати, вчера видела. Вы нам дорогу показывали, когда мы только приехали. Впереди еще сидели, разговаривали с водителем.

Одна из консервных банок, поставленная слишком близко к краю прилавка, съехала и, покатившись, ухнула. Машинально подставив ладонь, Игорь поймал ее на лету.

— Вот видите! — смущенно засмеялась женщина, принимая консерву. — Сегодня явно не мой день.

— Бывает. Давайте отойдем, пока вас тут не загрызли. Нервничают, оно и понятно: вечер, все домой торопятся.

Затянув ручки заметно потяжелевшей авоськи, она еще раз оглядела покупки, убеждаясь, что ничего не осталось на прилавке, а потом, сделав пару шагов, повернулась к Игорю.

— Где вас найти? Чтобы авоську вернуть.

Самый простой ответ был — ЖЭК. Пусть оставит сетку диспетчерше, и на этом все: никаких благодарностей и раскланиваний, никаких лишних разговоров.

Именно так, по-хорошему, и следовало ответить.

Но вместо этого он, почесав затылок, протянул:

— Грибоедова, три. Квартира четыре.

— Запомнила, — кивнула женщина. — Завтра вечером занесу, если вы будете дома.

— Да не горит, — буркнул Игорь и вдруг, оглянувшись на кассу, хлопнул себя ладонью по карману. — Тьфу ты! Заболтался, свои продукты не отбил.

Не став прощаться, он развернулся и поплелся в самый конец очереди, мысленно ругая себя за эту внезапную разговорчивость.

До очереди оставалось несколько шагов, когда впереди зазвучало до тошноты знакомое:

— Игоре-о-ок, дорогой! Какими судьбами?! Вставай-вставай, я подвинусь. Рот закройте, гражданин, он тут до меня стоял!

3.6

Кафе-мороженое приткнулось за углом универмага. Женя случайно заметил нарисованный на стекле рожок мороженого, больше похожий на раздувшуюся морковку, а рядом довольного пингвиненка в смешной красной шапочке с помпоном.

— Давай зайдем, — мягко предложил Женя.

Из недавно увиденной телепередачи он помнил, что сладкое вроде как поднимает настроение — что-то там в организме начинало вырабатываться, какие-то «гормоны радости». В подробности он, конечно, не вникал, зато главное усвоил: сладкое не повредит.

Сейчас с настроением и вправду было туго…

Куда свалил Пашка, Женю волновало меньше всего. После всего устроенного хотелось только одного: чтобы тот еще какое-то время не появлялся рядом, не начинал оправдываться, спорить или, что хуже, снова чудить. Пусть болтается где-нибудь, пока в себя не придет.

«Придурь самый настоящий!»

Женя слишком хорошо помнил откинутую цепочку, повисшую над пустотой Алису и Пашкину руку, сжимавшую ее запястье. Еще чуть-чуть — соскользнули бы пальцы или дернулась бы кабина, да что угодно, — и все!

Какая разница, с чего Дугина переклинило? Он бы, конечно, уверял потом, что прикалывался, а они не выкупили, чувства юмора у них тухлое, как селедочные кишки в мусорном баке.

Да в одно место такие приколы!

Когда зашли в кафе, ноздри защекотал аромат свежесваренного кофе, ванили и теплого молока, откуда-то из глубины зала сладко пахло пирожными.

Зал был просторнее, чем виделось снаружи. Под низким потолком висела огромная овальная панель, усыпанная десятками маленьких лампочек, из-за чего казалось, что над головой мерцало звездное небо. В центре «небо» подпирала толстая колонна, расписанная красными и черными геометрическими полосами.

Покрытые белыми скатертями столики окружали бордовые кресла на тонких ножках. Треугольные салфетки, торчащие снежными пиками, напоминали пирожное «Корзинка» с шапкой белкового крема.

У стойки выяснилось, что карточки, сунутые директрисой после экскурсии по школе (шесть штук на каждого), здесь тоже принимают. Можно поесть в кафе или накупить что-то в гастрономе.

Нехило придумали! Не деньги, конечно, зато все понятно, без замудренности.

В обмен на одну карточку выдавали металлическую креманку с тремя шариками мороженого, щедро политыми сгущенкой и присыпанными поджаренным арахисом.

С первой ложки Женя понял, что мороженое отличное: не растекается сладковатой жижей, да и орешки приятно хрустят.

Алису десерт совсем не занимал. Сложив руки на коленях и даже не притронувшись к сладкому, она сидела, опустив понурый взгляд, будто ничего и никого вокруг не существовало. Где именно бродили ее мысли, Женя представлял, тут особенно гадать не приходилось.

— Растает, — сказал он, кивнув на креманку.

— Пусть.

— Тогда зачем брала? Зря карточку потратила, получается.

Ресницы дрогнули, и на него уставились мокрые от слез глаза.

— Жень, ты сейчас серьезно?

«Ну да, согласен, — подумал он задним числом. — Вопрос не в тему».

Поковыряв ложкой прилипшие орехи, Женя пожал плечами. Хотелось сказать хоть что-то, причем желательно такое, после чего не пришлось бы возвращаться к этому Колесу, реально, к Чертовому Колесу…

— Просто говорю, жалко же.

— Я соврала ему.

Он перестал жевать.

— Там на Колесе.

Понятнее не стало.

— Про что?

Смахнув слезу, Алиса коротко посмотрела на него, будто проверяя, не издевается ли.

— Про Романа Владимировича, практиканта, — помолчав, добавила: — Я сказала, что это было из-за пятерки. Ляпнула первое, что в голову пришло. Мне страшно было, Жень. Он меня держит над этой дырой, орет, чтобы я призналась… Я вообще не соображала, что говорю.

Проведя ложкой по краю креманки, Алиса собрала подтаявшее мороженое, но до рта так и не донесла. Немного повозила по дну и снова отложила.

— Роман мне правда нравился. Очень. Ему двадцать два было — не малявка уже, в голове вроде мозги, а не одни прикольчики вечные. С ним вообще по-другому разговаривать можно было. Не так, что скажешь что-нибудь серьезное, а тебе сразу: «Ой, Комарова, не грузи». А как по-английски он говорил… шпарил как иностранец. Хотя чего я тебе рассказываю, ты же сам на уроки ходил.

Впервые за последнее время она улыбнулась, мило и так ранимо.

— Вы, мальчики, на такое внимания не обращаете, вам пофиг. А девчонки обращают — как человек говорит, как имя произносит. Он меня к доске вызывал: «Мисс Комарова, пли-и-из!» — и специально рукой вот так делал, будто я какая-нибудь английская леди. Все ржали, конечно, а мне нравилось. По-дурацки звучит, да? Ну и пусть! Зато он никогда меня за жопу не хватал, не ржал конем, не пытался показать, какой он крутой, не подкалывал. Может, поэтому и понравился, не знаю. Потом как-то после уроков остались вдвоем… поговорили. Ну и случилось… И если совсем честно… я не уверена, что он меня первый поцеловал. По-моему, я сама. Вот это Паше я точно никогда не скажу. И ты не скажешь, поклянись!

— Ну, клянусь…

Жене стало неприятно. Не столько из-за самой Алисы, сколько из-за Пашки: вот ведь придурок придурком, а все равно друг, и выходило, что ему изменили так глупо, почти между делом, с каким-то практикантом. А теперь еще и держи это при себе, делая вид, что ничего не знаешь.

Самое паршивое было в том, что, если сказать — влезешь в чужие отношения и, скорее всего, станешь виновником нового скандала. Промолчишь — каждый раз будешь смотреть на Пашку и помнить то, чего тот сам не знает.

— Выходит, он реально угадал? Или узнал от кого-то?

— Узнать не мог.

Во взгляде, которым Алиса посмотрела на Женю, не было прежней растерянности.

— Я никому не рассказывала. Вообще никому, даже девчонкам! И увидеть нас никто не мог. Это после уроков было, в коридоре возле кабинета английского, к тому времени уже все разошлись. Я сначала тоже подумала: может, кто из класса мимо проходил, может, дверь открывалась… Нет, никого! И потом, если бы Паша каким-то образом узнал, молчал бы он столько времени?

Нет, точно бы не молчал.

Узнав такое, он не то что несколько месяцев — несколько часов едва ли продержался бы. Наверняка начал бы с невинных намеков, делая вид, будто ничего особенного не происходит, потом обязательно выдал бы какую-нибудь пошлую шуточку, а уж после устроил допрос с пристрастием. Еще бы и момент выбрал подходящий, когда вокруг побольше народу, чтобы эффектней, наглядней, с большим позором для жертвы.

Молчать, спрятав такой козырь в рукаве, и терпеливо дожидаться подходящего случая? Терпежу бы не хватило, порвался бы на тряпочку!

Чем дольше Женя прокручивал это в голове, тем меньше ему нравилось единственное остававшееся объяснение.

— Значит, как-то... почувствовал… — начал он и осекся.

Вспомнился школьный туалет. Точнее, Пашка, которого Женя застал там одного. Тот стоял возле раковины, вцепившись ладонями в край, и орал. Не матерился, не возмущался, не угрожал кому-то, сидящему в кабинке, нет, просто орал, будто пытался перекричать нечто, что слышал только он один.

Увидев его в зеркале вбежавшего друга, Пашка заткнулся, повернулся и выдал с совершенно идиотской ухмылкой: «Акустику местную проверяю. Офигенная, кстати».

Как обычно, отмахнулся.

Еще вчера такое объяснение Женя проглотил. Дугин мог ради прикола заорать в туалете, залезть на подоконник, гавкнуть на физрука из-за угла — мало ли какую дурь ему в очередной раз принесло в голову.

Только сейчас вся эта история выглядела совсем иначе. В этом городе с ним явно творилось что-то неладное.

Может, стресс? Обстоятельства, мягко говоря, располагали поехать крышей. Не каждый день человек перед тобой распадается на атомы, и это ни фига не фигуральное выражение.

К тому же и сам Женя тоже не мог похвастаться стальными нервами. Стоило случайно вспомнить дорогу, ветер и серое облако над асфальтом, как он тут же гнал картинку прочь. Особенно тот момент, когда понял, насколько близко подошел к границе.

Так что Пашка вполне мог поехать на нервах, мог начать слышать всякое, чудить еще сильнее обычного и в итоге сорваться.

Только как стресс объяснял историю с практикантом?

Никак!

— Я так испугалась, Жень. Ты даже не представляешь. Сначала думала, он просто пугает, ну, знаешь же его: подержит, поржет и затащит обратно. А потом посмотрела ему в лицо и поняла — нет. У него лицо было… не знаю... Как будто это вообще не Паша. Он меня вроде видел, слышал, что я говорю, но вместе с тем словно все для себя решил. Смотрел и ненавидел, не злился, а именно ненавидел.

— Ну… психанул он конкретно.

— Психанул? — Алиса подобралась. — Жень, психануть — это заорать, послать меня, в стену кулаком шарахнуть.

— К словам не цепляйся. Я же не говорю, что он правильно сделал. Он охренел, ясно? Совсем. Я сам ему потом готов был врезать. Но…

— Что «но»?

— Но ты же ему соврала, Алис. Я его ни на грамм не оправдываю, сразу говорю. Просто если он каким-то образом узнал правду, а ты ему сказала, что все было из-за пятерки...

— По-твоему, это я его довела?

— Да где я сказал, что ты?

— Только что.

— Нет, я сказал, что понимаю, почему он взбесился. Понимать и считать нормальным — вообще-то, разные вещи. Если пацан кого до полусмерти избил, я могу понять, из-за чего он разозлился, но это не значит, что я такое одобряю и говорю, мол, молодец, лупи дальше.

— Потому что ты трус! — крикнула Алиса.

Несколько человек за соседним столом обернулись. Заметив, она осеклась и, подавшись ближе, заговорила уже тише, но от этого слова зазвучали только злее:

— Ты всегда за него! Что бы Паша ни сделал, у тебя обязательно найдется объяснение. Он нахамил — настроение плохое. Подрался — его спровоцировали. Издевался — пошутил неудачно. Теперь чуть меня не убил — ну, значит, «переклинило». Весной он тоже «просто пошутил»?

— Весной?

— На дискотеке. Только весело было всем, кроме меня. А потом он вывернул, что я сама виновата, видите ли, обиделась.

Да, точно, на весеннюю школьную дискотеку Женя не попал.

За день до нее свалился с ангиной, три дня промаялся с температурой под сорок, а мама вдобавок каждые пару часов заставляла полоскать горло какой-то мерзостью с содой, после которой во рту еще долго стоял гадкий привкус.

— Что было-то?

— Паша весь день ходил, намекал: мол, Алисик, девочка моя, платье нормальное надень, вечером у тебя важное мероприятие, первый танец за мной… При всех это говорил. А я, дура, поверила, марафетилась, перед зеркалом торчала. Волосы переделывала раза три. Когда медляк включили, Паша подходит, руку мне протягивает, весь такой серьезный. Я вышла. Кругом все таращатся, потому что он, конечно, заранее половине школы разболтал. Я ж не знала, что этот придурок задумал…

Заинтригованный, Женя подался вперед, забыв про мороженое.

— Подводит меня к середине зала, кланяется, как шут гороховый, а потом говорит: «Не, я тут подумал, тебе кавалер получше нужен». И зовет Витьку Козлова из десятого «Б». Представляет нас друг другу, будто мы на приеме у английской королевы, а сам отходит, начинает хлопать и орать: «Горько!» Ну и остальные подхватили…

Кругленький, очкастый Козлов вечно таскал с собой вареные яйца, аккуратно завернутые в фольгу. Уж кто заворачивал — мама, бабка, тетка — Женя не знал. На каждой большой перемене усядется где-нибудь у окна, развернет одно и давай жевать, старательно так, по сторонам не глядит. С девчонками он не разговаривал, краснел, как переваренный рак. Максимум кивнет, пробормочет что-нибудь и тут же уткнется в учебник.

И Пашка хотел, чтобы Алиса с этим заморышем танцевала?

— Я не знал.

— Еще бы ты знал! Ты болел… А когда вернулся, Паша всем говорил, что у меня месячные, поэтому я психую и хожу на него обиженная.

— Это я помню…

Под потолком щелкнул репродуктор, обрывая все разговоры в кафе:

— Внимание! Текущая ночь объявляется Ночью окончательного исправления. С двадцати двух часов всем гражданам, не имеющим индивидуальных предписаний о месте пребывания, надлежит находиться по месту проживания. Запрещается приближаться к входным дверям и окнам. Нарушение установленного режима может создать непосредственную угрозу жизни. До сигнала окончания режима запрещается покидать предписанное место пребывания. Граждане, испытывающие повышенное нервное возбуждение, могут получить в аптечном отделе универмага настойку валерианы. Приятного вечера!

Сидящая за соседним столиком тетка с размаху стукнула кулаком:

— Совсем пятипроцентники оборзели! Сами опустятся, а остальным по домам сидеть, окон не открывать, к дверям не подходить! Плевали они с колокольной башни, что из-за них весь город на ушах стоит!

Никто ей не ответил.

А потом репродуктор ожил снова:

— Гражданину Дугину снижен Показатель соответствия на два процента за создание конфликтной ситуации в отделе одежды универмага.

Еще с лестницы Женя услышал галдеж, а войдя в отдел одежды, сразу понял, почему объявление прозвучало на весь универмаг. Здесь творился настоящий балаган: возле прилавка две раскрасневшиеся продавщицы, не стесняясь покупателей, поносили друг друга. Худощавая тетка, вклинившись между ними, требовала позвать заведующую. Кое-кто из посетителей, забыв о покупках, наблюдал за происходящим с праздным любопытством.

А посреди всей этой суматохи стоял Пашка, и что особенно бесило, совершенно довольный собой. Будто ему не Показатель только что снизили на два процента, а вручили грамоту за победу в соревнованиях.

«По дебильному поведению в номинации "Прощай, моя кукуха!"»

В руках он держал красное платье, которое обошлось ему, судя по болтавшейся сбоку бирке, во все шесть карточек.

Заметив Алису, Пашка моментально просиял.

— Алис! Зацени! — перекрывая чужие голоса, заорал он и тряхнув покупкой. — Я тебе взял! Ты ж говорила, сменки с собой нет. А тут нормальное вроде. Зашибись, да? Я специально смотрел, чтобы недетское какое-нибудь! Ну и вырез красивый, светанешь арбузами!

Шагнув к ней, протянул покупку с видом галантного джентльмена.

Сбитая с толку, Алиса застыла, глядя на протянутую вещицу. Потом все-таки приняла, и Пашкино лицо тут же расплылось в довольной улыбке:

— Во! Я ж говорю, тебе пойдет. Там еще синее было, но херня по-моему…

Недоговорил, потому что платье прилетело аккурат ему в лицо.

Развернувшись, Алиса побежала к выходу, расталкивая попадавшихся навстречу посетителей.

— Алис! — стянув платье с головы, Пашка ошалело уставился ей вслед. — Ты че?! Тебе синий цвет больше нравится, что ли? Жэка, скажи, красное — крутое!

— Да пошел ты!

Вспыхнув, как спичка, Пашка повернулся к нему и, шагнув ближе, схватил за локоть, явно собираясь сказать какую-нибудь гадость.

— Ты че вообще влез? А? Советчик нашелся!

Женя не отступил. Сквозь зубы потребовал:

— Отпусти.

— Че?

— Локоть отпусти. Иначе морду набью.

— Ты мне морду набьешь? — переспросил Пашка, дурашливо сощурившись.

— Если не отпустишь — да. И к Алиске не лезь. Хотя бы сегодня. Дай ей время прийти в себя, она и так там на этом колесе чуть с ума не сошла. Один вечер без тебя переживет, и ты как-нибудь тоже.

— Да с чего она вообще…

— Пашка, хорош...

Тот помрачнел.

— Объявление слышал? — перевел тему Женя. — Про Ночь исправления?

— Ну, слышал.

— Тогда не трепи никому нервы, а тупо дома сиди. Чтобы ни я, ни Алиса, ни Инка наша из-за тебя не волновались.

3.7

К дому Москвина подъехала в сумерках, когда день выцвел до невзрачной серости и один за другим уже загорались окна соседних домов.

Никогда она не любила таращиться на чужие окна. Ничего там нет хорошего! Куда ни ткни, везде трагедия: недолюбленные, обиженные, запуганные людишки. Может, к чему из этого и она руку свою приложила, но что других жалеть, жалейки не хватит, сама такая же!

Двухэтажный особняк, выделенный много лет назад вместе с должностью и с тех пор ставший чем-то вроде очередного служебного кабинета, встретил привычным порядком: чистыми ступенями, запахом натертого дерева и едва слышной музыкой, льющейся сверху.

После целого дня разговоров, жалоб, просьб и чужого недовольства эта тишь да гладь расслабляла плечи, оглаживала одеревенелую спину. Дом знал свое место и, что приятно, не перечил.

У подножия лестницы Москвина остановилась.

Играла Ульяна.

Не особенно сложную вещь — «Прерванные грезы» Чайковского, но играла ладно, мягко, без ученической торопливости. Ноты не толкались, не перли друг на друга. Каждая укладывалась на свое место, следующая возникала ровно тогда, когда была нужна, и вся мелодия, подчиняясь, текла удивительно стройно.

Подниматься Москвина передумала.

Пусть музицирует!

Со слов обслуги, в последнее время Ульяна не отходила от фортепиано. Садилась утром, возвращалась после обеда, могла играть подолгу вечерами, повторяя одну и ту же вещь до тех пор, пока мелодия не начинала ватой забиваться в уши.

Москвина постояла еще немного, вслушиваясь.

Надо признать, название совершенно дурацкое! «Прерванные грезы», ха! Нельзя, что ли, сказать прямо: не вышло, не сложилось, не судьба? Обязательно грезу какую-то приплести. Впрочем, Ульяне подходило. Та тоже все время витала в облаках, а на реальную жизнь смотрела с высоты своих хрустальных небес.

— Тамара Кузьминична?

Из боковой двери, ведущей в кухню, выглянула женщина, помогавшая по хозяйству.

— Стол накрыт. Подавать?

— Минут через десять, — распорядилась Москвина. — Пусть доиграет, — и не снимая жакета, свернула под лестницу, где в неглубокой нише притулился встроенный платяной шкаф.

Сюда убирали верхнюю одежду, которой пользовались изредка, запасные зонты, шарфы и все то, что по разным причинам было жалко выбросить годами.

Как водится, створка упрямо уцепилась за край ковровой дорожки.

— Кто бы сомневался! — буркнула Тамара Кузьминична, дернув створку посильнее.

Из шкафа пахнуло нафталином и давно не ношеным мехом. Верхнюю одежду, висевшую тесными рядами, пришлось раздвинуть обеими руками, пальто, кое-как наброшенное на плечики, чуть не сползло на пол.

Москвина провела ладонью по задней стенке шкафа и нащупала крошечную замочную скважину, прятавшуюся меж двух деревянных планок. Хранившийся во внутреннем кармане жакета тонкий ключ вошел туго. Замок, давно требовавший смазки и уже на нее не надеющийся, нехотя провернулся.

Часть задней панели подалась внутрь.

За шкафом открылся проем, ведущий в полумрак.

Потянуло прохладным сухим воздухом и едва уловимо известковой пылью. Уходящая вниз полукруглая лестница была крутой, неудобной, с высокими ступенями, на которые Москвина ворчала уже столько лет, но куда их переделывать! Поздно! Да и никто, кроме нее, сюда не ступал.

Прикрыв за собой дверцу, она начала спускаться, придерживаясь ладонью за стену. Третья ступенька, обычное дело, снова скрипнула, лениво и даже возмущенно.

— Вот ведь дрянь! — пробормотала Москвина. — Как всегда: сто промолчат, одна развопится!

Чем ниже она спускалась, тем глуше становилась музыка, пока наконец не растворилась окончательно.

Юра сидел у стола, немного развернувшись к торшеру, че теплый свет падал сбоку, оставляя дальнюю половину комнаты в мягкой полутьме.

— Ну вот, — объявила Москвина. — Я и пришла.

Ответа, впрочем, не ждала.

Сняв жакет, она аккуратно повесила его на спинку свободного стула, но тут же недовольно скривилась: ткань легла складкой. Пустяк, а раздражает. Если можно вещь повесить ровно, почему обязательно оставлять как попало?

Вздохнув, поправила.

— Сегодня опять одну бедовку заберут, — сообщила она наконец будничным тоном, каким обычно говорила о делах служебных. — Показатель критически низкий. И ведь что обидно, Юра: не вчера же все началось. Я предупреждала, не один раз предупреждала. Уговаривала исправиться, не давила там, где, строго говоря, могла бы. Все надеялась: образумится, чай не ребенок.

Москвина бессознательно провела пальцем по столешнице и недовольно посмотрела на оставшийся на коже грязноватый след. Пришлось вынуть платок и стереть пыль.

Покончив с пылью, она продолжила:

— Людям отчего-то кажется, что им все простят. Ну попеняют, ну пальчиком погрозят, а потом забудут. Сколько я этого насмотрелась… — Москвина устало покачала головой. — Сначала делают что хотят, а когда Показатель уже ниже некуда — все плохие, они только хорошие. Перестала я их жалеть, Юра, совсем перестала. Нельзя бесконечно спасать человека от него самого. Не хотят жить по-людски — пусть КОНТУР решает. Я им в няньки не нанималась!

Последние слова прозвучали особенно сердито, и она на мгновение замолчала, давая себе время остыть.

Взгляд снова остановился на Юре.

— А вот тебя, — сказала она твердо, — у меня никто не заберет. Помнишь, во сколько ты мне тогда обошелся?

Уголок губ дрогнул.

— Пятьдесят восемь пунктов списали, Юра! До пятнадцати Показатель мой рухнул. Люди мимо проходили и взгляды бросали, аж жуть! Некоторые, помнится, даже здороваться стали через раз. Быстро, сволочи, понимают, когда руки целовать, а когда — кусать. Страшно было, не спорю. Особенно первые месяцы. Каждый день ждешь нового снижения и думаешь: ну все, и до тебя добрались.

Голос смягчился.

— А не жалею, что не пустила тебя. Назначение твое чертово! Ишь чего захотел! И, между прочим, не развалился мир, не рухнул. Прошли годы, Показатель выровнялся, должность, вон видишь, какую заимела! Работать приходилось больше остальных, соглашаться там, где могла бы и возразить, первой брать на себя то, от чего другие отмахивались. Даже улыбаться, бывало, приходилось тем, кого бы с удовольствием пинком под зад отправила. Что поделаешь! За каждое решение приходится платить. Зато посмотри, где я теперь, — произнесла она, разведя руками. — А ведь сколько умников тогда считало, что все, конец Москвиной. Списали, можно сказать, как вещь пользованную. Рано радовались!

В голосе невольно зазвучало довольство.

— Так что ничего, Юра, пережили.

Поднявшись, Москвина обошла стол и остановилась возле кресла. Все вроде бы оставалось как надо, только галстук у Юры едва заметно съехал в сторону — совсем чуть-чуть, на какой-то пустяк.

— Куда это годится? — раздраженно произнесла Москвина.

Наклонившись, она осторожно взялась за узел двумя пальцами, слегка выровняла относительно воротника, проверяя, как лежит ткань.

В таком деле требовалась аккуратность: рубашка свежая, надета всего несколько дней назад, помнешь — и что, все по новой? А переодевание, между прочим, с каждым годом давалось труднее и труднее. Руки не те, спина ноет, да и попробуй одна справиться со взрослым мужчиной, который сидит оглоблей, ничем тебе не помогает. Рубашки приходилось распарывать со спины и потом аккуратно сшивать прямо на нем, иначе негнущиеся руки в рукава уже не проходили.

— Вот так, — пробормотала она, отступая на полшага. — Совсем другое дело.

И тут же заметила пыль на мыске ботинка.

— И откуда пылюга эта берется? Дверь закрыта, окон нет, а все равно лезет.

Крякнув, Москвина присела и несколько раз провела платком по черной коже, добиваясь ровного блеска. Затем протерла второй ботинок, хотя тот и так был чистым.

— Все приходится самой, — поворчала она.

Распрямившись, Москвина задержала взгляд на руке, неподвижно лежавшей на подлокотнике.

Приглушенный свет высвечивал каждую косточку. Кожа на них давно высохла, потемнев, стянулась вокруг суставов и истончилась, походя теперь на состаренный пергамент. Стали плотными и тусклыми пожелтевшие ногти. Когда-то красивые руки, крепкие, сильные, легко поднимавшие Ульянку, теперь напоминали аккуратно сложенные веточки.

Помогла тогда известь, ох как помогла!

Выше, над воротником свежей рубашки, лицо сохранило лишь общий облик прежнего Юры. Глубоко запали щеки, кожа, ставшая бурой и пятнистой, обтянула скулы плотным платком. Губы истончились до неподвижной линии, заострился нос, веки проваливались внутрь из-за того, что высохли и скукожились глазные яблоки.

То, что тело ее мужа, увянувшее, мумифицированное, долгие годы не напоминало живого человека, ничего, по существу, не меняло.

Главное — не запускать.

Стоило один раз пренебречь, и все полетит в тартарары.

В сумочке, среди сложенных бумаг и футляра для очков, ждала свежая газета. Москвина достала ее, встряхнула, расправляя сгибы, и привычно пробежала глазами первую полосу. Ничего исключительного: отчеты, поздравления, очередные правильные слова о правильных людях.

Откуда брались свежие газеты, Москвина понятия не имела. Да и какая, в сущности, разница? КОНТУР снабжал — значит, так надо, так заведено. Есть свет, продукты, лекарства, вот и пресса имеется.

Нет же, случается у настырных привычка выяснять устройство каждой вещи, которая и без их сунутого носа прекрасно работает!

— Вот, свежая, — сказала она, укладывая газету на острые коленки. — Почитай, пока один кукуешь.

Москвина открыла металлический пенал, лежавший на столе. На бархатном ложе покоился слегка неровно подструганный красный карандаш с аккуратными золотыми буковками на боку: «ТУР-69». Никто его не трогал, лежал он так, как она и оставила, но Москвина, прежде чем захлопнуть крышку, машинально сдвинула карандаш чуть левее.

У двери остановилась и оглянулась.

— Ульянка, слышишь, как играет… Наша девочка. Совсем взрослая стала, а музыка у нее все та же. Тихая, светлая… Будто говорит о чем-то своем, чего словами не расскажешь. Сядет за инструмент — и сразу становится спокойнее, благостнее становится. Иногда слушаю и думаю: откуда в ней это? Такая тонкость, такая нежность… Не от меня же.

Безмолвный Юра остался под теплым светом торшера, с газетой на коленях, аккуратный, прибранный, такой, каким она привыкла видеть его все эти годы.

3.8

Развалившись в голове надменной жабой, жажда придавила собой все остальные мысли.

За окнами давно стемнело, почернело, как в колодец. На часах — без пяти минут полночь.

С утра отключили свет и воду, и теперь из кухни все настойчивее полз сладковатый запах испорченных продуктов, оставшихся в давно переставшем морозить холодильнике. Сначала Тася старалась не замечать эту гнилую сладость, потом, навесив полотенце, прикрыла кухонную дверь, но вонь все равно просачивалась в коридор, без спросу лезла в нос, душила.

С прошлой ночи ее знобило, а к вечеру кожа уже горела, раскаленная, как камень, пролежавший целый день под беспощадным солнцем.

Слюны не осталось. Вместо нее на языке, разбухшем и таком неповоротливом, собралась густая, вязкая пена. Тася сглатывала ее, морщилась, проводила языком по потрескавшимся губам, но не помогало.

Вот бы дождь пошел!

Представила, как распахивает окно, высовывает руки наружу и, сложив ладони лодочкой, ждет, пока в них наберется прозрачная дождевая вода. Капли, ударяясь о кожу, стекали бы к середине, соединяясь в крошечную лужицу, которой и хватило бы всего на пару глотков, но большего она не просила.

Пила бы, боясь расплескать, а потом слизала бы драгоценную влагу с дрожащих пальцев.

Мысль возникла сама, настолько мерзкая, что Тася сначала зажмурилась, прогоняя ее поганой метлой.

Унитаз.

В бачке воды не осталось, но в самой чаше есть немного…

Лежа в темноте, Тася убеждала себя, что не станет, ни за что не станет, лучше перетерпит. Человек, в конце концов, довольно долго может обходиться без воды, а прошли-то всего сутки, подумаешь…

Только тело плевать хотело на ее увещевания.

Глупая-глупая мысль не уходила, наоборот, становилась чуть ли не ощутимой, от нее веяло прохладой и свежестью майского ливня.

Кое-как поднявшись с софы, Тася, дрожа от слабости и опираясь здоровой рукой на стену, побрела в туалет. Другая кисть распухла, не сгибались пальцы, тупая, пульсирующая боль постепенно добралась до локтя, скручивая мышцы в тугой жгут.

Без света пришлось опуститься на колени и нащупать край чаши пальцами.

Закудахтало в горле отвращение.

«Не думай! Просто пей!»

Зачерпнув ладонью немного воды, Тася поднесла ее ко рту.

Первый глоток едва не вышел обратно. Желудок судорожно сжался, несколько капель пролились на подбородок, охладив лихорадочно горевшую кожу.

Во второй раз Тася отпила жадно, стараясь не обращать внимания на витающий запах. На третьем глотке стало все равно.

Закашлялась, но продолжала пить, пока не отстранилась, выбившись из сил.

Лишь когда перед глазами перестали летать противные черные точки, она вернулась в комнату и рухнула на софу.

И пусть подушка больше не пахла Савелием, Тася все равно уткнулась в нее лицом, вспоминая одно светлое, ленивое воскресное утро, когда они лежали рядышком, никуда не спешили. Свободные и счастливые.

Широко жестикулируя, Савелий взахлеб рассказывал, чему научит сына, если у них все же родится мальчуган.

Покажет, как держать молоток, чтобы не отбить пальцы, как не шарахаться от больших собак и как правильно заклеивать проколотую велосипедную камеру. Потом заявил — совершенно серьезно — что к пяти годам мужчина обязан уметь пользоваться отверткой и отличать крестовую от обычной. И минут десять доказывал Тасе, почему без этого невозможно вырасти приличным человеком.

Она заливисто смеялась, уткнувшись лицом ему в плечо, и нарочно спрашивала, а читать-то их сын к пяти годам научится или это необязательно.

В ответ Савелий улыбался, такой ее, такой родной.

Теперь Тася лежала в одиночестве и вспоминала все эти глупости, а у тела даже слезинки не нашлось, чтобы оплакать сгоревшее, как в жгучей лихорадке, прошлое.

Хуже всего было даже не то, что никакого сына не существовало.

Хуже было понимать: Савелий строил планы на будущее, а она нежилась рядом, позволяя ему, хотя глубоко внутри знала, что будущего этого не существовало.

Пока не существовало…

Обиднее всего, что ведь КОНТУР разрешил, предписание прислал.

Перебрала в памяти, вспомнила почти дословно: «Достоверность сведений не является приоритетной, если их сообщение не устраняет наступивших последствий и способно нарушить сложившийся порядок. В таких случаях допускается сокрытие либо частичное искажение сведений».

Что еще ей оставалось?

Савелий собирался уйти. В последние недели все чаще смотрел на нее с изматывающим недоверием, которое Тася ненавидела больше открытой злости. Высмеивал ее рассказы о странном свечении у кромки леса.

А ведь она видела! Сама, и не раз!

По ночам земля за последними пятиэтажками начинала едва заметно мерцать, словно над ней собирался огромный рой светлячков, не разлетавшийся до самого рассвета. Летом еще можно придумать объяснение: мошкара, сырость, мало ли. Но свечение являлось и зимой, в стужу, когда никаким насекомым и взяться неоткуда.

Решила довериться Савелию, но тот не понял, не поверил, стал косо смотреться и в тоге отдалился. Дорого же ей обошлось это свечение! Слезами заплатила…

Обнаружив предписание в почтовом ящике, Тася моментально поняла: вот оно, решение всех ее проблем. Частичное искажение… Да, не беременна сейчас, но будет, обязательно, будет!

Потому и соврала.

«Дрянь ты, Таисия, — заворошился внутри противный льдистый голосок, вернувшись из дальней ссылки. — Сколько тебя ни вытаскивай — все равно найдешь, куда вляпаться. Мать ведь предупреждала: наворотишь бед, а потом сама же в них и захлебнешься. Она тебя насквозь видела, знала, что тебе всегда мало того, что есть. Обязательно надо схитрить, соврать. Вот и Савелия, дура дурой, решила удержать. Думала, скажешь про ребенка — и никуда он от тебя не денется? Что пожалеет, останется, женится, а там как-нибудь выкрутишься? Выкрутилась, ничего не скажешь. Это отец твой постоянно молчал. Мать, да, та ругалась, а он потом гладил тебя по голове и приговаривал: ничего, Таська, образумится. Жалел тебя, все надеялся, что однажды повзрослеешь и начнешь головой своей кудрявой думать. Эх, не дождался. И Савелий не дождался. Кого теперь жалеть будем, Таисия? Тебя? Опять тебя? Ну видела ты этот чертов свет! И что? Молчала бы в тряпочку, ничего бы не приключилось. Нет, понесло же трезвонить на каждом шагу! Прощай, Таська…»

Тася резко открыла глаза. Что-то сдавило грудь. И в тот же миг тело сдвинулось.

Само.

Она даже не успела испугаться как следует. Ноги сами сползли вниз, коснувшись холодного пола, и, охваченная запоздалым страхом, Тася попыталась упереться пятками, ухватиться за подлокотник, за сбитое покрывало, да хоть за что-то, но здоровая рука не слушалась.

Невидимая сила медленно потащила ее через комнату, как тащат рыбу, проглотившую наживку. Уже глубоко сидит крючок, леска натянута, и, сколько ни бей хвостом, сколько ни мечись, все равно подсекут да вытащат.

Только рыба хотя бы видит воду вокруг себя. А вокруг Таси была сгустившаяся темнота.

Кто находится на другом конце этой лески? Кто держит удилище?

Длинная кишка коридора выводила прямо к входной двери. Дверь, днем — самая обычная, с потертым глазком, старыми замками и вытертой полосой у порога, сейчас казалась Тасе единственным предметом в квартире, на который нельзя смотреть.

Отведи, взгляд, отведи!

Но не получилось.

Дверная ручка беззвучно провернулась, словно с той стороны кто-то очень вежливый и бесконечно терпеливый наконец-то соизволил войти. Верхний замок-«собачка» издевательски щелкнул, следом, услужливым эхом, отозвался нижний.

Дверь поползла наружу с длинным, тягучим скрипом.

И совершенно некстати в голове мелькнуло: «Петли. Я же все собиралась смазать петли, чтоб соседям не мешали!»

Тасю тащило в открытую щель, в этот набухающий мрак, и оттуда не доносилось ни звука — только холод, только сухой меловой запах, только давящая, утробная тишина.

Света на лестничной площадке не было. Да и луна, чье бледное сияние могло хоть как-то выбелить тьму подъезда, решила выспаться, укрывшись одеялом из облаков.

За порогом на фоне густой, как деготь, темноты стояло нечто огромное и белое, заполнявшее весь дверной проем. Стояло и наблюдало за распластанной на полу, сведенной судорогой ужаса Тасей.

Вот бы закричать!

Да, не поможет, но вот так, в одиночку, против своей воли...

Но та же сила, что подняла ее с софы и заставила идти, теперь забрала и голос.

3.9

К тому времени, когда отец, наконец, успокоился, Кира уже наслушалась по самое горло: и про блохастую тварь, которую неизвестно зачем притащили в квартиру, и про то, что им без кота забот хватает, и про то, что адекватные дети сначала разрешения у родителей спрашивают, прежде чем подбирать блохастую тварь, которую неизвестно зачем… И так круг за кругом!

Достали!

Кира закрылась в своей комнате, чтобы не видеть перекошенное от злости лицо, но зычный отцовский голос без труда пробивал дверь и стену.

Поначалу Мама тоже была против звереныша, но потом пожалела, даже сходила в магазин за консервами. Вернулась с несколькими банками, еще и советовалась сама с собой, раскладывая покупки, что маленькому, наверное, сразу много давать нельзя — налопается с голоду, живот разболится, и лечи его среди ночи.

Но видимо, скоро придется лечить отца! Будет так орать, схватит инсульт какой-нибудь.

Чем спокойнее мама просила его не кричать, тем сильнее он распалялся: все вокруг сговорились и нарочно не хотят понять, что он один тут прав.

Постепенно крики все-таки стихли. Открывались и закрывались двери, потом по коридору несколько раз сердито прошаркали тапки, но к ночи квартира затихла.

Может, от усталости, но Киру сдавило неприятное чувство, пространство стало теснее, незаметно придвинулись друг к другу стены.

Лежа поверх одеяла и уставившись в потолок, она еще долго не могла прийти в себя. После таких скандалов тишина всегда казалась подозрительной, будто отец не успокоился, а просто сделал перерыв и в любую минуту может ворваться к ней и начать по новой.

Хотелось прошмыгнуть в гостиную, забрать Карасика к себе под одеяло и проспать так целые сутки, чтобы никто не трогал. Только рыжий предатель никак не желал спасаться: несколько раз тыгыдымил на кухню, жадно лакал воду из миски и играл с кисточками на занавесках.

Сквозь полудрему Кира услышала шаги. Судя по шарканью, отец направился в туалет, как у него водится, прихватив с полки в гостиной книгу.

У отца был целый ритуал: запереться в туалете минимум на полчаса, кряхтеть, переворачивать страницы, кашлять и время от времени сморкаться с таким мерзким трубным звуком, что Киру каждый раз передергивало.

Она уже засыпала, когда скрипнула дверь, отец матюгнулся, а следом раздался тонкий, испуганный кошачий писк.

— Ты, гаденыш, что наделал, а?! — рявкнул отец так, что Кира мгновенно села в кровати. — В тапки мне нассал? Я тебя сейчас мордой об стену — понравится?!

Началось!

Вскочив, Кира метнулась в соседнюю комнату, где, ударив по глазам, вспыхнул свет.

Отец стоял босиком, держа Карасика за шкирку на вытянутой руке. Звереныш извивался, пищал, поджимая лапы, а возле дивана валялся промокший синий тапок.

— Отпусти его! Он же маленький, ты ему больно делаешь! — завопила Кира.

— Чего?! — отец кивнул в сторону тапка. — Вот это видишь? Видишь, что этот засранец натворил?

— Ну, не понимает еще, куда можно, а куда нельзя! Ты сам-то сразу все умел, что ли?

— Да плевать мне, маленький он или большой!

— Уже поздно, соседи спят, — высунулась из спальни мама. — Кира, можно не устраивать ор на весь дом?

— А я, значит, спать не хочу?! — принял на свой счет отец. — Я целый день бумаги разбираю, головой работаю, глаза уже квадратные, прихожу домой, хочу спокойно в туалет сходить, а мне еще кот в тапки ссыт! И вместо того чтобы хоть кто-нибудь сказал: «Папочка, извини, сейчас уберу», — еще и предъявляют!

Стиснув зубы и до боли впившись ногтями в ладони, Кира кое-как сдерживалась, чтобы не наговорить отцу того, о чем потом сама пожалеет. А пожалеет, это точно, отец заставит, тут и сомневаться нечего!

— Дай сюда котенка, я его заберу к себе.

— Тапку это как поможет? — отец, скривившись, дернул подбородком. — Воняет, хоть на мусорку неси.

— Новый купишь!

На отцовом лице мелькнула нехорошая усмешка, и Кира поняла: зря, зря ляпнула! Слова вылетели, обратно их не затолкаешь.

Надо было промолчать...

— Ах, куплю?!

Размахнувшись, он швырнул Карасика в коридор, словно отбросил вонючую тряпку. Тот, беспомощно дернув лапами, улетел в полумрак, и, судя по громкому «бам» и жалобному «мяу», ударился о дверь.

Кира бросилась следом.

— Совсем больной!

— Ты язык-то придержи! — рявкнул отец. — Со мной так разговаривать будешь — вообще...

— Заткнись!

Последние слова она крикнула уже из коридора, не оборачиваясь, ослепленная злостью и страхом за звереныша, — и резко остановилась.

Котенок не упал.

Прямо посередине входной двери, прижатый к темной обивке чем-то невидимым, он висел в метре от пола. Беспомощно дергались в воздухе четыре лапы, коготки то выскакивали, царапая кожаную поверхность, то снова прятались, не находя никакой опоры. Выгибая шею, котенок жалобно пищал.

Сделав шаг, Кира протянула руки.

— Тихо-тихо, Карасик, не бойся… Сейчас я тебя сниму.

В следующий момент что-то невидимое с силой шмякнуло в солнечное сплетение, выбивая воздух из легких, и потянуло вперед. Не за одежду или руки — всю Киру целиком. Дверь притягивала, как огромный магнит, но притягивала не просто железо, а все живое.

От неожиданности Кира судорожно попыталась вдохнуть, но грудь словно заклинило, а ноги заскользили по линолеуму.

— Мам!

Тело резко дернуло вперед, на мгновение пятки оторвались, от обрушившейся паники все внутри сжалось.

Продолжая верещать, котенок крутил головой все быстрее, беспомощно извиваясь, походу тоже чувствовал, как нечто невидимое давит с чудовищной силой.

— МА-А-АМ! — сорвался Кирин голос.

Дверь вздрогнула, тонко звякнули оставленные с внутренней стороны замка ключи.

Согнувшись чуть ли не пополам, Кира одновременно пыталась удержаться на месте и дотянуться до Карасика.

В плечо вцепились чьи-то пальцы и резко дернули.

— Кира! Назад давай! — рявкнул отец совсем рядом. — Ох, сучара, тянет-то как…

Только услышав его голос, она поняла, кто ее держит. В следующую секунду сильные руки обхватили талию, сдавив ребра. Сопротивляться невидимой тяге стало легче, но вместе с тем Карасик оказался дальше, и от этого Киру накрыла новая волна паники.

— Денис, держи ее! — истерила мама.

— Да, держу я, под руку не лезь!

Разрываясь между желанием отступить и необходимостью добраться до котенка, Кира уже не понимала, чего больше хочет: страшно, надо назад, но котенок там, нельзя бросать, дверь тянет, отец держит, пусть отпустит, нет, пусть держит, еще немного — и она достанет. В голове будто одновременно кричали несколько Кир, требуя каждая своего.

— Да куда тебя несет?! — отец сжал сильнее.

— Там Карасик! Я почти достала!

— К черту твоего Карасика!

Перекрывая их голоса, входная дверь заходила ходуном. Полотно тряслось так, словно с другой стороны в него разом бились несколько человек, бешено дребезжала ручка, в замке частил металлический звон.

От бессилия Кира заплакала. Слезы мгновенно затуманили глаза, и она, продолжая тянуть руки к котенку, всхлипнула:

— Как же его оставить?.. Он же там совсем один…

Где-то за дверью глухо стукнуло. Потом еще раз — уже ниже, на следующем лестничном пролете. Что-то тяжелое спускалось, удалялось.

И тут все прекратилось, так же неожиданно, как и началось, словно выключателем щелкнули. Невидимая тяга исчезла, перестала дрожать дверь. Карасик, лишившись державшей его силы, бесформенным рыжим комочком свалился на пол.

Не ожидавший этого отец потерял равновесие и вместе с Кирой отлетел назад. Больно ударившись затылком, она клацнула зубами, перед глазами на секунду вспыхнули белые точки, но уже в следующий момент Кира начала выворачиваться из отцовских рук.

— Пусти меня!

Когда получилось освободиться, поползла к котенку, совершенно забыв и про ушибленный затылок, и про ноющие ребра. Сейчас важно осторожно поднять, погладить, услышать знакомое урчание.

Прижимая Карасика к футболке, Кира сидела на тканом коврике и покачивалась из стороны в сторону, пытаясь убаюкать и его, и саму себя. Под ладонью ходили мелкой дрожью взъерошенные бока, слезы текли сами собой, срываясь с подбородка и капая котенку на макушку.

— Все… все прошло, Карасик… Я здесь. Все хорошо…

Тяжело пыхтел отец, все еще приходивший в себя после падения.

— Живой он там?

Отвечать Кира не стала.

Осторожно поднявшись, придерживая котенка обеими руками, она направилась к своей комнате.

Мама вдруг сорвалась с места, подбежала к ней и крепко обняла, прижимая к себе вместе с Карасиком. Не говоря ни слова, принялась быстро целовать в мокрые щеки, прямо туда, где еще блестели слезы, и только сильнее стискивала, будто боялась отпустить хотя бы на шаг.

— Оглохла, что ли? — тут же донеслось в спину. — Спасибо бы сказала!

— За-мол-чи, Де-нис! — рявкнула мама.

Не выпуская Киру из объятий, она смотрела на отца совсем не так, как обычно. Ни попытки успокоить, ни привычного «не начинай», ни виноватой улыбки.

Так с ним она еще никогда не разговаривала.

Судя по вытянувшемуся лицу отца, он тоже услышал подобное впервые.

3.10

Сауле пришла в себя от ощутимого толчка в солнечное сплетение, совершенно не понимая, где находится и почему лежит одетая, поджав затекшие ноги.

Стену сбоку от нее занимали огромные детские лица — круглые, румяные, сложенные из сотен разноцветных кусочков мозаики. Мальчик, широко улыбаясь, держал раскрытую книгу, рядом девочка тянула кверху цветок. Еще двое, взявшись за руки, бежали навстречу восходящему солнцу, раскинувшему над ними длинные желтые лучи.

Днем вся эта картина наверняка выглядела веселой и даже праздничной. Но сейчас, проступая из полутьмы и нависая над диваном, мозаичные дети казались неестественно огромными.

Спросонья Сауле невольно отшатнулась. Пятерни мальчишки, державшего книгу, хватало, чтобы накрыть Сауле целиком и прихлопнуть, как клопа.

Моргнув несколько раз, она обвела взглядом просторное помещение, освещенное лишь тусклым светом, что просачивался с улицы через громадные панорамные окна.

И вспомнила.

Дом Юного Гражданина.

Ну конечно!

Устроившись в просторной рекреации второго этажа, Сауле не заметила, как задремала на коротком дерматиновом диванчике.

Сторож пустил ее без всяких препирательств, только уточнил фамилию и переспросил, по какому адресу живет. Потом, разговорившись, еще и чаем напоил из граненого стакана с алюминиевым подстаканником.

Хороший мужчина, словоохотливый. Иной бы, не подумав, выставил: не положено, мол, ищите себе другое место для ночлега.

А этот даже диван показал, где можно было разместиться до утра.

Перед уходом из дома — так непривычно было называть просторную двухкомнатную квартиру домом — Сауле успела сбегать в магазин, прихватив с собой карточки, и вернулась оттуда с увесистым свертком свежемороженой рыбы.

Рыба, на удивление, попалась плотная, серебристая, с чистой, блестевшей после разморозки кожей. Без желтизны и залежалого запаха, который потом с трудом выветришь, хоть все окна раскрой.

Половину рыбины Сауле пустила на уху, положив побольше лука, как любил Ильяс, и не пожалев лаврового листа, другую — разделав и посолив, отправила в духовку вместе с картошкой.

Картошка тоже была отменной! Кожура, тонкая, гладкая, без червоточин и черных пятен, сходила длинной лентой не обрываясь. Сауле, чистя клубень за клубнем, вдруг поймала себя на том, что получает от этого чуть ли не детское удовольствие.

Вот ведь до чего жизнь довела: хорошей картошке радуешься.

Ильяс, конечно, поворчал: рыбу он никогда особенно не жаловал, все больше мясо любил, с лучком, под сыром, чтобы сверху корочка румяная. Но Сауле знала: съест, еще как съест. С его-то аппетитом долго привередничать не получится.

Подумав о сыне, Сауле окончательно проснулась.

И сразу почувствовала: что-то не так.

Сперва решила, что всему виной тишина, непривычная для большого здания. Словно задержав дыхание, притих Дом Юного Гражданина. Воздух, гулявший между лестницами и длинными проходами, замер, распухая тревогой.

Неприятно давило на уши, потом давление перешло на виски.

А затем снова бахнуло в грудь невидимым молотом.

Тусклый ночной отсвет, прежде лежавший на полу сероватым прямоугольником, стал наливаться тревожной краснотой. Он то делался ярче, то немного слабел, напоминая отблеск милицейской мигалки, только без синего — один густой, нехороший красный.

Поднявшись с дивана и машинально поправляя кофту, Сауле медленно подошла к панорамному окну.

Площадь внизу выглядела уже знакомой и одновременно какой-то неправильной.

Взгляд зацепился за пустые постаменты.

Где же статуи? Куда подевались?

«Ах, нет, вот же они! Только стоят не там, где полагается...»

Девять гипсовых фигур выстроились вокруг памятника Новому Человеку ровным, широким кольцом. Застывшие, освещенные красноватым светом, они казались участниками языческого обряда.

Сауле, не веря собственным глазам, повторно пересчитала.

Не хватало десятой…

Шар в поднятой руке Нового Человека пульсировал густым красным, напоминая окутанный жаром кусок угля. Горел вырванным из груди алым сердцем.

В этом алом дрожании Сауле и заметила движение со стороны жилых домов. Поначалу ей показалось, что скользнула тень, но, подавшись ближе к окну, она различила статую рабочего с молотом, прежде занимавшую один из пьедесталов.

Шел рабочий к площади, тяжело и размеренно переставляя с трудом гнущиеся гипсовые ноги. Массивный корпус с прижатым к плечу молотом покачивался при каждом шаге.

Взгляд Сауле переместился на женщину, двигавшуюся следом.

Совсем молодая, даже не женщина, а девушка, худенькая, одетая в кофту и светло-голубое платье, она шла по асфальту босиком. Подол цеплялся за ноги, открывал голени, дрожавшие от холода, но девушка, казалось, вовсе не замечала этого.

В попытке рассмотреть происходящее Сауле прижалась к стеклу. От прерывистого дыхания перед лицом расплылось мутное пятно, и ей пришлось сдвинуться в сторону, зажав рот ладонью, чтобы больше не запотевало.

Теперь стало ясно: девушка шла не по доброй воле. Ее тащила за рабочим невидимая привязь, не позволяющая ни свернуть, ни остановиться.

Несчастная шаркала босыми ступнями, вдоль тела, вытянутого струной, висели руки. Временами она падала, но всякий раз невидимая сила, поднимая, снова дергала вперед.

В красном свете, падавшем ей на лицо, Сауле отчетливо видела широко раскрытый рот, судорожно напряженную шею и дрожавший подбородок.

Девушка кричала, должно быть, кричала, но не доносилось ни звука.

От этого безмолвного крика мороз бежал по коже, и Сауле, отведя ладонь, прошептала:

— Господи милосердный… что же это такое…

Напугав до беспамятства, в тишине рекреации раздался женский голос:

— Гражданам Свободного запрещается употребление в устной речи слов, выражений и обращений, связанных с религиозными культами, верованиями и представлениями о сверхъестественных силах. Подобная лексика противоречит принципам рационального общественного поведения. Гражданке Муратовой объявляется предупреждение!

Не веря услышанному, Сауле оглядела потолок, ища источник звука, но все скрывала темнота.

Тем временем рабочий, продолжая двигаться с прежней размеренностью, довел девушку до самой середины площади и остановился. Она тотчас попыталась двинуться, однако не смогла сделать и шага, ноги намертво приросли к плитам.

Оставив ее одну, гипсовая фигура развернулась и не спеша прошла к свободному месту в кольце. Рабочий встал между двумя другими статуями, замер, снова превратившись в неподвижное изваяние.

Круг замкнулся.

Шар в поднятой руке вспыхнул ярче, заливая площадь невыносимой, слепящей краснотой. Оказавшаяся запертой внутри сомкнувшегося кольца, девушка дернулась всем телом и завизжала так пронзительно, что Сауле подпрыгнула на месте.

Крик возник сразу, без перехода, будто кто-то одним движением сорвал невидимую повязку, выпуская наружу скопившийся ужас.

И одновременно с ним со стороны исполкома донесся протяжный вой. Потянулся над площадью, то опускаясь до тревожного рокота, то становясь выше, переходя в хохочущий визг.

Было в этом звуке что-то от волчьей песни, когда голодный зверь уже не сдерживает ликования при виде добычи.

Из темноты исполкома выбежала первая фигура. Сауле поначалу приняла ее за большую собаку и еще успела подумать, откуда ночью на площади взялась такая псина. Но существо, приблизившись, подалось вперед, и тогда мелькнули руки.

Именно руки — длинные, человеческие, оканчивавшиеся растопыренными ладонями, которыми тварь упиралась в асфальт.

Передвигаясь на четвереньках, существо выворачивало плечи так, как человек никогда бы не смог. Костяшки позвоночника, выходящего наружу из поясницы и волочащегося следом, метались из стороны в сторону наподобие хвоста.

Глаз не было вовсе: места, где им полагалось находиться, затягивала гладкая кожа. В пасти, раскрытой слишком широко для узкого лица, длинными нитями вытягивалась слюна.

— Мерзость-то какая… — выдохнула Сауле, не заметив, как попятилась.

Следом из темноты появились еще два подобных существа.

Все трое принялись кружить возле белых статуй, постепенно ускоряясь в бешеном голодном танце.

Девушка застыла, переводя обезумевший взгляд с одного чудовища на другое.

Бежать ей было некуда.

Как по команде троица метнулась внутрь освещенного круга. Отвернувшись, девушка закричала и выставила перед собой руку. Вторая, словно давно ей не принадлежала, висела вдоль тела беспомощной плетью.

Одна из тварей рванула вперед, вцепилась зубами в предплечье и дернула, а спустя мгновение Сауле увидела, как рука, вырванная из плеча, осталась в пасти отскочившего существа. Вереща, оно принялось жадно рвать плоть, торопясь и дергая головой, опасаясь, что остальные отнимут добычу.

— Нет… Госпо... Ох...

Едва не потеряв равновесие, Сауле отшатнулась.

Надо помочь! Нельзя же просто стоять здесь и смотреть, пока живого человека рвут на части…

Но как? Побежать вниз? Разбудить сторожа?

— Вы что тут творите?! — донеслось с улицы. — Совсем охренели?!

Голос Сауле узнала раньше, чем увидела выскочившую из темноты мужскую фигуру.

Борис!

Снова прижавшись к стеклу ладонями, она различила его отчетливее — взъерошенного, разъяренного, совершенно не понимающего, куда именно он влез. Видимо, решил, что на площади хулиганы кого-то избивают…

— Назад! — закричала Сауле, несколько раз ударив ладонью. — Борис! Бегите назад!

Не слышит. Конечно же, не слышит!

Одна из тварей, до этого копавшаяся в останках девушки, резко замерла. Безглазая голова повернулась в сторону Бориса, раскрылась пасть, и существо, на секунду припав всем телом к земле, сорвалось с места.

Сауле успела только вдохнуть.

В несколько огромных скачков тварь преодолела расстояние. Борис дернулся в сторону, и тут же оказался сбит с ног. Существо повалило его навзничь, придавив всем телом, а через мгновение к ним, визжа и загребая длинными конечностями, подскочили сородичи.

— Не-е-ет! — вырвалось у Сауле.

Борис еще пытался отбиваться. Она видела его руку, мелькавшую между темными телами, видела его попытки отползти.

Больше смотреть не смогла…

Отступила, не сводя глаз с красного отсвета на полу, словно оно могло дотянуться до нее. Зацепившись пяткой за ножку близстоящего кресла, Сауле упала, ударившись бедром, но боли не почувствовала.

Добравшись на четвереньках до противоположного конца рекреации, она забилась в узкое пространство между диваном и огромной кадкой с пальмой. Нависавшие листья задевали волосы, щекотал щеки.

Внутрь проникали крики, просачивались сквозь закрытые окна и толстые стены. Казалось, они звучали уже не со стороны площади, а где-то совсем рядом, у дивана…

В ее голове.

Свернувшись на полу, Сауле уткнулась лицом в ладони и заплакала, изредка вздрагивая от звука собственных рыданий.

3.11

Полина держала в руке клочок бумаги с записанным номером больницы и никак не могла попасть пальцем в нужное отверстие телефонного диска. Палец соскальзывал, диск мучительно медленно возвращался на место. Каждая следующая цифра отнимала целую вечность, а за окном тем временем, отражаясь от домов и расползаясь по пустым улицам, разносились чьи-то истошные вопли.

Наконец, длинные гудки оборвались, сменившись щелчком на том конце провода.

— Больница? — выдохнула Полина. — Там на улице люди кричат. Вы слышите? Нужно кого-то отправить, возможно, есть раненые…

Вместо живого ответил ровный, выхолощенный до полного безразличия голос:

— Медицинское вмешательство до завершения процедуры запрещено. Сохраняйте спокойствие и оставайтесь по месту проживания.

— Что значит запрещено? Там же…

— Медицинское вмешательство до завершения процедуры запрещено. Сохраняйте спокойствие…

Полина продолжала держать трубку у уха, слушая, как механический голос КОНТУРа раз за разом повторяет одни и те же слова, и надеялась, что сквозь них прорвется что-то человеческое.

Потом пальцы разжались, и трубка тяжело упала на колени.

3.12

Борис умирал.

Это он понимал, и понимал слишком ясно для человека, которого только что обезумевшие твари рвали на части. Боли не осталось. Она выжгла сама себя, уступив место страшному холоду. Кровь толчками покидала тело, и вместе с каждым таким толчком слабело все остальное: таял звук, свет тускнел, гасло сознание.

Его заволакивала колючая, негостеприимная темнота. Чужая, чужая, уходи...

Сквозь нее красным мигал свет.

Вспышка.

Темнота.

«Зря ты, Саныч, меня в рейс поставил. Ошибся ты...»

Снова алая вспышка.

Борис хотел понять только одно: за что? какого хрена с ним так?

Увидел девушку, услышал крик, побежал помочь.

А теперь... он... ум…ир…ал...

3.13

Тишина напоминала тонкий лед: сделай шаг, скрипнув снегом, — и она зазвенит, разбежится паутинками невидимых трещин.

Площадь раскинулась перед Ташей, похороненная под лежалым снегом, в котором не было ни темных проталин, ни следов от ботинок и сапог, ни даже маленьких птичьих крестиков.

Дома по бокам едва проступали сквозь зимнюю дымку, зияли черными провалами окна. Фонари, горевшие через один, вычерчивали круги тусклого света.

На ближайшем постаменте застыла гипсовая девочка с горном, белая на белом. Стоит моргнуть — и статуя совсем исчезнет, потеряется среди этой белизны.

Дрогнули пальцы, обхватившие гипсовый горн. Шевельнулись бескровные, грубо вылепленные губы.

И родился звук. Низкий, гудящий, протянувшийся над площадью одной долгой, ни на секунду не прерывающейся нотой.

Услышав его, Таша поморщилась. Зубы заломило, как если бы, разгоряченная после бега, хлебнула ледяной воды и холод прострелил челюсть насквозь.

Снег под ногами дрогнул.

Влекомая гудящей нотой, белая поверхность пошла мелкой рябью, расходясь от постамента все дальше и дальше. Едва заметно она приподнималась и оседала, казалось, что под ней, слегка касаясь поверхности, плыла невидимая с берега рыбина.

В одном месте снежный покров вздулся мягким бугром, на секунду замер и опал. Следом в нескольких метрах правее поднялся другой, затем третий. И вскоре по площади, перетекая от одного края к краю, поползла широкая волна.

Что-то двигалось.

Большое.

Очень большое.

Таша невольно сделала шаг назад, стараясь ступать осторожно. Боялась разбудить то, что ворочалось внизу.

Нота протяжно гудела, и тут к ней присоединился новый звук.

Поначалу Таша решила, что завыл ветер, но потом различила человеческие голоса.

Стоны?

Нет, пение.

Слова, рвавшиеся из-под земли, распадались, захлебываясь болью, и снова кое-как собирались в знакомую мелодию.

Гимн Свободного:

— Наш разум народный к счастью нас всех поведет!

Только теперь гимн пели не строем и не в полный голос, а словно каждый звук приходилось выталкивать из себя через силу.

Одни голоса срывались на хрип, другие внезапно переходили на визг. Третьи, едва успевая подхватить мелодию, тут же ломались и пропадали.

Что если под площадью лежат люди — сотни людей, придавленные тяжестью времени, — и стонут, и сбиваются, но их все равно заставляют петь. Снова и снова.

— Перестаньте… — сипло выдохнула Таша. Мысли засуетились и рассыпались дробью.

Где папа? Почему она здесь ночью одна?

Таша отшатнулась и резко обернулась, собираясь бежать.

За спиной стояла женщина с серпом.

Нечеловеческое лицо, растрескавшееся от виска до подбородка, уставилось на нее пустыми гипсовыми глазами. Обе руки, вцепившись в рукоять серпа, подняты над головой.

Впереди трубил горн. Под ногами вздымалось белое, рвался гимн.

А серп начал опускаться.

Таша резко проснулась, захлебнувшись воздухом.

Перед глазами еще несколько секунд плавала стонущая площадь, бугристый снег и занесенный над головой серп. Но потом все это дернулось, осыпалось — и вместо гипсового лица оказалось папино.

Папа обхватил ее голову руками, прижимая к себе, и что-то говорил-говорил вполголоса, словно боялся не успеть.

— Тихо, тихо… Все, Таш. Все хорошо. Это сон. Просто сон.

Таша вцепилась пальцами в его рубашку, еще не понимая, где находится. Сердце билось со страшной силой, отдавалось в горле, дышать получалось короткими, рваными глотками.

— Пап…

— Я здесь.

Она зажмурилась.

— Все закончилось, дружочек, — медленно прошлась по волосам папина ладонь. — Ничего нет.

Ну вот, опять он начинает!

— Я же просила не называть меня «дружочком».

Снаружи раздался бесстрастный механический голос:

— Окончательное исправление завершено! В ходе проведения процедуры зафиксирована гибель гражданина, не являвшегося объектом окончательного исправления. Для жителей Свободного ограничения на передвижение будут сняты с шести часов утра.

3.14

Рано утром пошел снег.

Настоящий первый снег, крупный, непохожий на ту мокрую крупу, которая, коснувшись земли, вмиг превращалась в воду.

Неожиданно стих ветер, бесновавшийся в последние дни. Снежинки опускались, не торопясь, степенно оседая на плечах успокоившихся гипсовых фигур, стоявших по периметру площади. Проходя мимо них, Влас сбавил шаг и, откинув капюшон, стянул шапку с головы. Ближе к памятнику Новому Человеку пришлось остановиться.

Белое здесь кончалось.

Снег, касаясь земли, тотчас окрашивался красным, впитывая оставшуюся после исправления кровь. Где-то наливался бурым, чуть ли не черным, а ближе к центру ярко алел, будто асфальт кровоточил сам по себе.

Влас смотрел не отрываясь.

Первый снег всегда делал все вокруг чище, прятал грязь, неровности, заметал следы. А здесь, надо же, вышло наоборот: чем больше падало белого, тем заметнее становилось красное.

Контраст получился праздничный.

— Красота-то какая, — негромко произнес Влас, продолжая смотреть, как очередная снежинка, опустившись на темно-красное пятно, мгновенно чернеет.

Повезло-то! Не зря вышел из дома, как только услышал объявление по радиоточке. Помедлил, и не увидел бы, как темно-красное, почти чернильно-черное в такой ранний час, уступает место белому, уходит вниз, туда, куда положено, утекает кровавыми ручейками в земную плоть. Пройдет несколько минут — и ничего не останется. Только снег, девственно чистый, мягкий-мягкий, слегка покалывающий кожу снежными хлопьями.

У самого бордюра валялся клочок голубой ткани. Нагнувшись, он осторожно поднял его. Пропитанный кровью и затвердевший на морозце кусок голубого платья похрустывал в пальцах.

Таськиного платья.

Уголки губ сами поползли вверх.

Ну вот и все! Илона окончательно избавилась от этой дуры!

А ведь как удачно тогда все подвернулось! Предписание, вообще-то, предназначалось самой Илоне. Илона, накручивая химзавивку одной учительнице, услышала историю о том, как прошлой зимой та назло зазнавшимся родителям поставила девочке тройку. Из-за оценки ребенка тогда не взяли на новогодний утренник. И поделом мамаше из исполкома, решила учительница, не особо стесняясь своей мелочности, нечего было нос задирать.

Илона, конечно, собралась мамашу отыскать и все рассказать. Ребенок же не виноват!

Но КОНТУР прислал предписание: дело прошлое, последствий не исправить, значит, ворошить незачем.

Сестра потом долго возмущалась Власу, тыча карточкой и жалуясь, что такие теперь порядки, что аж правду сказать нельзя. Он же, слушая вполуха, вдруг зацепился за саму формулировку.

Сокрытие допустимо... Искажение допустимо... Если ради порядка...

Хорошая бумажка, полезная.

Особенно если отдать ее нужному человеку.

И Таська поверила.

Да еще как. Наплела с три короба про ребенка. И не знала, дура, что Илона только и ждет, когда ложь загустеет, нальется подробностями, а потом можно будет посмотреть Савелию в глаза и тихо сказать: «Мне так жаль… Но обманывает тебя Тася!»

Прижав ткань к лицу, Влас осторожно втянул воздух.

Холод прибил запах, но совсем близко все еще чувствовался металлический привкус крови, смешанный с чем-то мясным. Ноздри встрепенулись.

Восторг! Какой же восторг!

Спохватившись, Влас отнял лоскут от лица и, коря самого себя за неосторожность, отбросил обратно в снег. Вдруг кто увидит…

Его ждала другая девочка, не менее сладкая, но более живая.

Элина…

ВЫГОВОР

Исполнительный комитет города Свободного объявил строгий выговор семьям Габовых и Лаврентьевых в связи с гибелью их сыновей — Ивана Габова и Степана Лаврентьева — в ночь окончательного исправления.

Несмотря на заблаговременно объявленные требования не покидать жилые помещения и строго соблюдать установленный порядок, подростки оказались вне дома в запрещенное время. Произошедшее стало следствием не только их собственной беспечности, но и недопустимой халатности родителей, не обеспечивших должного надзора за детьми.

Безразличие к обязанностям перед семьей неизбежно становится безразличием к общему порядку. Родитель обязан не просто накормить и одеть ребенка, но и воспитать в нем дисциплину, ответственность и уважение к установленным правилам.

Семьям Габовых и Лаврентьевых указано на недопустимость подобного отношения к родительскому долгу. Случившееся должно послужить серьезным предостережением всем гражданам Свободного: поведение детей — ответственность взрослых.

ЧАСТЬ 4. ПЯТЕРКА. 2002 год

«Мы приложили все усилия, чтобы наш город процветал, а каждый житель ни в чем не нуждался и мог идти к светлому безоблачному будущему своей мечты».

Из торжественной речи И. Ромашевского

4.1

— Пап! Па-а-ап! Проснись! Ну!

Антон попытался отмахнуться от настойчивого шепота, но, почувствовав осторожный толчок в плечо, все-таки разлепил глаза.

Над диваном склонилась Таша — уже одетая, кое-как причесанная, с торчащей сбоку прядью. Ее выражение лица не оставляло сомнений: случилось нечто чрезвычайно важное.

— Тихо только, — прошептала она, прижимая палец к губам. — Вставай осторожно и не шуми.

— Пожар?

— Да какой пожар… Смотри туда.

Таша вытянула руку в сторону балкона.

Толком не проснувшись, Антон приподнялся на локте и посмотрел, куда она показывала.

За стеклом еще держалась предрассветная муть. Валил снег, густой, неторопливый, неожиданно зимний. Крупные хлопья ложились на голые ветви, укрывали крыши, понемногу переодевая почерневшую осень в белый полушубок.

Приглядевшись, Антон увидел: на металлических перилах балкона сидела белка. Светло-серая в косом свете, падавшем из окна Ташиной спальни, она поджала задние лапы, забросив рыжий пушистый хвост на спину.

Мордочка не переставала двигаться: подрагивал короткий нос, маленькие уши ловили каждый звук. Передние лапки то замирали на груди, то снова принимались что-то торопливо перебирать.

Вжух-вжух.

«Надо же, забралась к нам сюда!»

До ближайших деревьев не один прыжок, и Антон невольно прикинул путь, которым зверек мог добраться до балкона: по ветке, по водосточной трубе, дальше по карнизу… Впрочем, судя по хозяйскому виду незваной гостьи, никаких трудностей с дальним путешествием у нее не возникло.

— Видишь? — одними губами спросила Таша. — Сфотай! У тебя же фотик с собой.

Вот, значит, зачем понадобилось будить мирно спавшего отца. А ведь мог бы дрыхнуть еще минут двадцать, не меньше!

Стараясь не скрипеть диваном, Антон поднялся.

Затянутый в кожаный футляр «Зенит-ЕТ» лежал там же, где он его и оставил — на нижней полке шкафа. Вытащив камеру, Антон первым делом глянул на счетчик кадров.

Тридцать четыре уже отсняты. Оставалось два. Их он планировал потратить на какую-нибудь ерунду, чтобы пленку добить перед продажей, а вот тебе и ерунда подвернулась.

— Пап, только аккуратно, не то спугнешь.

— Без сопливых обойдусь! Сама не маячь!

Прижавшаяся плечом к стене, дочь походила на застывшего в полумраке любопытного сурка. Антон знал: как же хочется ей сунуться к самому стеклу, а лучше вылететь на балкон, схватить зверька и тискать-тискать пушистый комочек.

Возле балконной двери он поднес фотоаппарат к лицу. Видоискатель вырезал маленький прямоугольник раннего утра, оставив в нем только перила и сидевшую на них белку. Та все еще суетливо перебирала лапками возле мордочки, изредка настораживая уши, но пока не замечала возни за стеклом.

Медленно вращая кольцо фокусировки на «Гелиосе», Антон поймал резкость. Расплывчатая мордочка собралась, четче обозначились уши, любопытный глазик и край пушистого хвоста.

Этому движению его когда-то учил отец — не торопиться, не дергать кольцо туда-сюда, а поймать тот короткий момент, когда проступают детали.

Света было впритык. Антон раскрыл диафрагму до двойки, выдержку поставил на одну шестидесятую и отвел рычаг взвода до упора.

Белка как раз удачно повернула мордочку в профиль.

Палец плавно продавил спуск.

Щелк!

Словно почувствовав, зверек встрепенулся, глянул в сторону окна и, наконец, обнаружил за стеклом человеческую физиономию. Метнувшись вдоль перил, белка проскочила к краю балкона, и только рыжий хвост огоньком мелькнул в полумраке, прежде чем исчезнуть.

— Успел? Успел? Не говори, что не получилось!

— Не боись, заказчик останется доволен.

Облегченно выдохнув, Таша тут же распахнула балконную дверь и высунулась наружу, пытаясь разглядеть, куда удрала белка. В комнату потянуло холодом. Утренний воздух прошелся по полу, забрался под штанину трико, окончательно прогоняя сонливость.

Счетчик кадров тем временем сместился на тридцать пять.

— Таш.

— Чего?

— Иди сюда.

Обернувшись, дочь подозрительно прищурилась.

— Зачем?

— Тебя сфотаю. Один кадр остался.

— Нормально вообще? — возмутилась она, но было заметно по озорным искоркам в глазах — возмутилась для виду. — Я по утрам уродина!

— Не наговаривай!

Долго не сопротивлялась и, встав возле балконной двери, принялась кривляться, придумывая позу. Левая нога вывернулась носком внутрь, задрался подбородок, над головой выросли растопыренные пальцы, а глаза округлились так, что белка, пожалуй, вернулась бы только затем, чтобы глянуть на это чудо.

Красотка!

— Фотай быстрей, — важно ответила Таша, не меняя выражения лица.

Щелк!

Так и не включая свет, Антон опустился на край дивана и положил «Зенит» на колени. Дальше мог действовать с закрытыми глазами: порядок отец когда-то вбил в него намертво. Закончил пленку — перемотай обратно в кассету и только потом лезь внутрь. Откроешь крышку раньше времени — и вместо фотографий получишь тридцать шесть шикарно засвеченных кадров.

Отжав кнопку обратной перемотки, Антон откинул маленькую рукоятку рулетки и начал вращать ее по стрелке. Поначалу чувствовалось сопротивление: это пленка натянулась внутри камеры, послушно возвращаясь в кассету. Антон вращал рулетку, пока сопротивление, наконец, не ослабло и не пошла свободно рукоятка.

Для верности прокрутив еще пару раз, открыл заднюю крышку.

Внутри лежала заветная черная баночка, в которой теперь куковали все отснятые кадры, включая сегодняшнюю белку и Ташину рожицу с растопыренными пальцами.

— И что с ней делать? — спросила Таша, наблюдая за процессом.

— Проявлять, — вынув кассету, Антон повертел ее между пальцами. — Вопрос только, где и как.

Пленку проявить еще можно: нужны бачок, проявитель и фиксаж, а вот дальше сложнее — понадобятся фотобумага, увеличитель, подходящее помещение, в конец концов.

Где всю эту прелесть найти? В универмаге? Конечно, поискать можно, но Антон сомневался. Даже если половина найдется, возиться с этим дома без привычного оборудования будет еще тем геморроем…

Да и не накосячить бы!

Большую часть пленки отснял еще отец. Весной он достраивал баню на даче и таскал «Зенит» с собой.

Тогда же из Благовещенска приезжал его брат, редкий гость, с которым «щелкались», пока еще не успели разъехаться по делам. Значит, где-то среди этих тридцати шести кадров остались отец возле недостроенной бани, дядька, приехавший на несколько дней, их общий снимок — обычные семейные фотографии, которые в момент съемки редко кажутся такими уж важными.

«Пап, если б знали, мы бы не одну, мы бы десять таких пленок отщелкали!» — отозвалась горечью запоздалая мысль.

И на смену ей, прогорклой, с привкусом терпкой полыни, пришла мысль другая.

Учитель химии! Тот самый, которого Антон видел вчера рядом с Гречиной. Если у кого и найдутся нужные реактивы, так это у него, а при большой удаче — еще и помещение.

Спросить, во всяком случае, стоило. За обычный вопрос здесь, кажется, Показатель пока не снижали. Правда, Антон не удивился, найдись у химика предписание не вести никакие разговоры с новоприбывшими.

Из кухни внезапно заговорила радиоточка, и одновременно тот же голос донесся с улицы через репродуктор. Из-за небольшой задержки слова накладывались друг на друга, превращая обычное объявление в странное двухголосие.

— Вниманию граждан! Владельцам комнатных растений, предписывается до конца текущего дня удалить скопившуюся воду из поддонов. Также сегодня с пятнадцати до шестнадцати часов запрещается вытряхивать с балконов и из окон ковры, половики, а также предметы верхней одежды. Предписание обязательно к исполнению.

Рядом Таша выразительно закатила глаза.

— Ну и бред! Еще скажите: зубы чистите пастой, а не стиральным порошком. И после еды ложку изо рта вынимайте.

Что тут возразишь?!

— Кстати, дочь, как уроки закончатся, пойдем в универмаг обувь тебе выбирать.

Таша недовольно поморщилась.

— Да мне и в кроссовках нормально. Совсем не холодно.

— Не спорь. Твое здоровье мне дороже.

— Там же выбора, наверное, никакого, — протянула дочь. — Посмотри, в чем местные ходят. Страх какой-то.

Кроссовки у нее модные, спору нет, только для октября, который за одну ночь решил прикинуться зимой, толку от них ноль.

— Снег за окном видела? Пару дней так походишь, потом лечи тебя от простуды или воспаления легких. Уколы любишь?

— Терпеть не могу.

— Тогда без разговоров!

4.2

К началу седьмого Полина успела постоять у стены, посидеть на ступеньках, заглянуть в щель почтового ящика, понимая, что со стороны выглядит слегка поехавшей.

Ящик висел перед самым носом, ничем не примечательный — синий, металлический, с плоской крышкой наверху и выпуклой прямоугольной рамкой на передней стенке. На металле рельефом выступали слова «Для писем и газет», а ближе к низу темнели несколько круглых отверстий, через которые можно было заглянуть внутрь.

Именно в одно из них Полина чуть ли не ежеминутно засовывала указательный палец, водя им внутри и пытаясь нащупать хотя бы край бумаги.

Пусто.

Предписания не разносили, а значит, вскоре здесь должен появиться почтальон. Именно его Полина и собиралась перехватить и устроить допрос: кто выдает личные предписания? где их печатают? откуда забирают и как успевают все разнести в такую рань? были ли случаи, когда предписания путались, приходили не тому адресату?

Вопросы копились с ночи и к утру уже не давали лежать спокойно, высверливая мозг.

Собственно, из-за этой затеи она и проснулась ни свет ни заря. Правда, «проснулась» звучало слишком громко: большую часть ночи беспокойно ворочалась. То закрывая глаза, проваливалась в тревожную полудрему, то бесцельно таращась в потолок, вслушивалась в наступившую тишину, за которой еще чудились завывания и жуткие, вспарывающие кожу мурашками вопли.

Под утро стало ясно, что мучиться, взбивая одеяло ногами и ворочаясь с бока на бок, нет никакого смысла.

Если все вокруг в этом месте живет по непонятным правилам, Полина попробует разобраться, кто эти правила пишет и кто приносит их под дверь.

С площадки выше этажом спустился зевающий сосед, ведя на поводке черно-рыжую таксу, которая неслась вперед с азартом хищника, учуявшего в кустах проворного зайца.

Заметив Полину, торчащую возле ящика, такса затормозила, растопырила лапы и разразилась лаем. Ругалась звонок, от всей собачьей души.

— Тихо, Зося! — мужчина натянул поводок. — Простите, она у нас нервная.

— Ничего, я тоже.

Сосед задержал любопытный взгляд, но отвечать не стал, спускаясь дальше, несколько раз озадаченно оглянулся. Такса продолжала возмущаться, и эхо полоскало ее возмущение по подъездным пролетам, пока не хлопнула входная дверь.

Полина бросила взгляд в сторону ящика.

Внутри что-то белело.

Черт! Черт! Черт! Еще минуту назад там ничего не было! В этом Полина могла поклясться — и палец пихала, и глазом смотрела.

От волнения задержав дыхание, она сунула руку в верхнюю щель, насколько смогла, и нащупала плотный, немного шершавый край. Подцепив бумагу, наконец вытянула карточку наружу.

На лицевой стороне ровными машинописными строчками значилось:

«Сегодня ваш рабочий день начинается в 09:00. К указанному времени вам надлежит явиться в здание школы для сопровождения школьной экскурсии, проводимой гражданкой Усольцевой. До получения дальнейших указаний оставайтесь на первом этаже школы. По окончании экскурсии вернитесь к исполнению обязанностей по месту работы».

Привычная суета, какая клокочет по школьным коридорам до начала уроков, стихла. Из кабинетов изредка долетали приглушенные голоса учителей, постукивал мел по доске, со стороны правого крыла доносились гулкие удары мяча. Антона Полина не встретила — у того уже шел первый урок, и заглядывать в спортзал она не стала.

Бесцельно прошлась по рекреации, выбралась в главный холл и там едва не налетела на Сауле, неожиданно показавшуюся из-за угла.

Волосы женщина прятала под темным платком, оставлявшим открытым только лицо и мочки ушей. По белкам ее встревоженных глаз разбежались тонкие красные нити, на нижних веках дрожали слезинки. Шмыгая носом, Сауле то и дело щурилась, словно свет в коридоре вдруг стал слишком резким.

— Сауле?

— О, Полина… Здравствуйте!

— Доброе утро. Вы как?

— Ой! Лука нарезалась, — поспешно ответила та и, не дав Полине уточнить, продолжила: — В столовой у нас сегодня лапша по-флотски, я вам скажу, тушенка — просто прелесть, загляденье, столько мяса…

Прыгучим горохом сыпались слова, лихорадочно отстукивая ненужные подробности.

— А лук при том такой, такой ядреный!

— Сауле! — Подойдя ближе, Полина понизила голос: — Что с вами? Вы плакали?

Несколько секунд женщина молчала, спотыкаясь взглядом то об окно, то о самодельную стенгазету с зычным заголовком «ШКОЛА — ПОРОГ ВЗРОСЛОЙ ЖИЗНИ», а потом не выдержала:

— Сейчас покажу...

Взялась за узел платка и, помедлив, развязала его. Темная ткань соскользнула с головы, открывая густые, слегка примятые волосы.

От самых корней начиналась широкая белая прядь — ровная, почти снежная полоса, резко выделявшаяся среди темных волос.

Вчера Сауле сидела рядом в автобусе, пока они успокаивали Элину, и никакой пряди не было.

Как такое возможно?

Насколько Полина знала, сильный, затяжной стресс вполне мог ускорить процесс, особенно если седина уже начала серебрить голову.

Но не так... Не за одну ночь и не целой прядью за раз. Отросший волос не мог внезапно потерять пигмент по всей длине, превратившись из сероватого в белоснежный. Для таких перемен требовалось время: волосы должны были расти седыми — недели, месяцы, у кого-то и годы…

А прошла ночь! Одна ночь!

Поспешно натянув платок обратно, женщина боязливо оглянулась по сторонам.

— Меня вчера наказали, — наконец выговорила она. — Показатель не снизили, но запретили с девяти вечера до самого утра находиться дома. Вернее, в любом жилом помещении.

— И где вы ночевали? На улице?

— В Доме Юного Гражданина, возле площади... А там...

Всхлипывая и роняя слезы, Сауле начала рассказ.

4.3

Ерзая на унитазе, Денис дочитал последние две страницы и, в который пробежав финальный абзац, присвистнул.

Казалось бы, все лежало на поверхности, бери да складывай: показания свидетелей, пара улик, случайно оброненная фраза и какая-то мелочевка, на которую обыватель даже смотреть не станет.

Только остальные носились вокруг очевидного, строя версии одна нелепее другой, а Холмс, заметив нужную деталь, уже понимал, кто убийца, зачем кокнул графа, и главное, где прокололся.

Раз, два — готово!

Денис усмехнулся и захлопнул потрепанный сборник Конан Дойля, заложив нужное место вырванным из газеты клочком.

Вот это ум!

Не гадания на кофейной гуще, не везение, не какое-нибудь идиотское озарение с потолка. Чисто наблюдение, логика, цепочка умозаключений. Лишнее отсекаем и получаем ответ — настолько очевидный, что хотелось хлопнуть себя по лбу: как можно было не заметить?

Собственно, с таких рассказов все когда-то и началось.

Начитавшись Конан Дойля в школе, Денис всерьез собрался идти в следователи. Криминалистика казалась чудом, только чудом законным и объяснимым: отпечатки, волосы, положение тела, противоречия в показаниях. И вот, преступник, уверенный, что все предусмотрел, сам того не подозревая, уже оставил улику, а та рано или поздно выведет прямо на него. Красота же, сам себя и сдал!

Позже, конечно, выяснилось, что настоящая работа следователя имеет с Холмсом примерно столько же общего, сколько ресторан с заводской столовой.

Следователь — это тебе не детектив с трубкой в кресле у камина. Это бумажки, начальство, бесконечные дежурства, чужие истерики, сроки, которые постоянно горят, и зарплата, от которой самому впору идти на «дело». И ради чего, спрашивается, надрываться? Чтобы начальник потом еще и взгрел, виноватым сделал?

Хрен вам, сами корячьтесь.

Адвокатура оказалась куда разумнее. И куда выгоднее.

Защищать людей — звучало благородно. Правда, рыцарем без страха и упрека Денис проскакал недолго. Очень быстро выяснилась простая вещь: виноват клиент или нет — какая, собственно, разница? В конце концов, не исповедоваться же они к нему приходили.

Разбирая очередное дело, Денис давно привык смотреть не на то, что человек совершил на самом деле, а на то, есть ли тому неопровержимые доказательства.

Совершил? Возможно. А вы, товарищ прокурор, докажите!

Не можете доказать? Значит, плохо работаете. Но тогда какие к подзащитному вопросу?

В прошлом месяце Денис представлял при разводе одного коммерсанта. По документам, чуть ли не нищий, фирма загибается, кредит на кредите, поставщики душат, прибыли нет. И временами так убедительно вздыхал, что впору было самому денег ему одолжить.

Бывшая жена, впрочем, на спектакль не купилась.

Требуя увеличить выплаты на двоих детей, таскала в суд какие-то распечатки, называла суммы, вспоминала поездки, рестораны, покупки. Пыталась доказать, что муж получает раз в десять больше официально заявленного.

Скорее всего, так и было. Встречаясь с клиентом возле офиса, Денис видел его машину. Новую, дорогую, никак не вязавшуюся с рассказами о фирме, готовой вот-вот пойти ко дну.

А в день заседания коммерсант вообще заявился с дорогущими наручными часами, которые сами по себе плохо вязались с версией «подайте-христа-ради-сами-мы-не-местные».

Увидев их, Денис едва не выматерился.

«Сними!»

Клиент даже не сразу понял, о чем речь.

«Что?»

«Часы сними. И убери! Не хватало еще сверкнуть перед судьей!»

В результате благодаря красноречию Дениса и отлично проделанной работе большую часть требований удалось отбить. Остался прежний размер алиментов, назначенный судом ранее, — ровно столько, сколько клиент и собирался платить с самого начала, ни копейки больше.

Коммерсант названивал потом с неделю, все благодарил, так, словно Денис не работу оплаченную выполнил, а вытащил беднягу из петли.

Хорошее было дело, понятное. И заплатили за него, что особенно приятно, тоже хорошо.

В последнее время, впрочем, с деньгами стало заметно лучше. Не без помощи Снежаны Андреевны, конечно. Начальница, при всех ее особенностях, прекрасно видит, кто в конторе работает, а кто штаны на жопе протирает.

Из ее постели Денис тоже неизменно выбирался с приятным ощущением, что все сложилось именно так, как надо. Любила Снежана Андреевна пожестче, не стеснялась ни криков, ни стонов, и рядом с ней Денису особенно нравилось чувствовать себя мужчиной, которому ничего не надо выпрашивать, он и так все получал. После нее собственная жена казалась Денису пресной и тошнотворно скучной.

Натянув брюки и сунув потрепанный сборник под мышку, он спустил воду и вышел в коридор.

Со стороны прихожей хлопнула входная дверь.

— Кира? — позвал Денис остановившись.

В ответ — тишина.

Ушла, значит. В школу, куда же еще.

Глянув на часы, он прикинул время. Ему можно не торопиться! К десяти в исполком, а до десяти еще жить и жить. Есть время спокойно умыться, позавтракать, привести себя в человеческий вид. И потом еж на работу, в собственный кабинет.

При одной этой мысли настроение заметно улучшилось.

Москвина сама предложила ему стать помощником по делам новоприбывших. Собирать жалобы, замечания, просьбы и пожелания, разбираться с теми, кто еще ничего не понял и потому норовит лезть со своими проблемами прямо к председателю. Теперь пусть все решают через Дениса.

Нет, через Дениса Олеговича!

Так звучит куда солиднее. Пришел со своей бедой — будь добр, сначала изложи ее Денису Олеговичу. А уж тот посмотрит, действительно ли проблема твоя стоит чужого времени или ты просто явился поныть.

Трудно поверить: прошел всего день, а Денис уже при должности и кабинете! Хотя чего удивительного — кто умеет устраиваться, тот устраивается.

Возле серванта, все еще в ночной рубашке, стояла Вера, протирая полку влажной тряпкой. Отодвинув в сторону чужую фотографию в рамке, она аккуратно прошлась по дереву, вернула снимок на место и, кажется, даже не обернулась на шаги за спиной.

Будто вообще не заметила.

Столкнувшись с таким нарочитым спокойствием, а проще сказать, игнором, Денис мгновенно вспомнил вчерашнее. Ее тон, ее выражение лица. И, что хуже всего, Киру, прекрасно слышавшую, как мать затыкает рот отцу.

Думает, он спустит? Сделает вид, что забыл? Сегодня промолчишь — завтра решат, что так с ним теперь можно всегда.

— Мне вот что интересно... — начал Денис, останавливаясь посреди комнаты и намеренно не называя жену по имени. Еще не хватало из-за такой дряни Показатель терять. — Ты вчера совсем берега попутала?

Вера обернулась, держа тряпку в руке. Спросить что-нибудь он ей не дал, в два шага пересек комнату и наотмашь влепил ладонью по лицу.

Отшатнувшись, жена бедром налетела на подлокотник и тяжело рухнула в кресло. Дернулась рука, и влажная тряпка, сорвавшись, с мерзким сопливым звуком шлепнулась об оконное стекло.

Замерев в кресле, жена несколько секунд таращилась на него. Прижав ладонь к покрасневшей щеке, она, казалось, никак не могла поверить в случившееся.

— Ты, сука, что мне вчера сказала? — Денис глянул на нее сверху вниз. — «Замолчи»? Рот мне решила заткнуть?

— Денис… — Вера сглотнула. — Я вчера перенервничала. Сама не понимала, что говорю.

— Да мне плевать, что ты понимала!

— Я виновата, правда. Просто все навалилось, Кира рядом была, я испугалась…

— Вот именно, Кира рядом была! — перебил он, повышая голос. — И ты при ней решила показать, что можешь мне указывать?

— Я не хотела...

— А что ты хотела?

— Чтобы все перестали ругаться.

— Тогда надо было самой заткнуться.

С виноватым видом Вера опустила глаза, будто надеясь, что этого окажется достаточно, но Дениса ее покорность только раззадорила.

— Слушай внимательно, — процедил он, резко наклонившись к вздрогнувшей жене. — Никогда больше не смей мне перечить. И уж тем более затыкать рот! Особенно при дочери. Поняла?!

— Поняла.

— Не слышу!

— Поняла, Денис.

— Я еще по дурости тебя в исполкоме защищал! Впрягся за тебя, идиот, к Москвиной поперся. А ты мне в ответ что? С этого дня я исполняю распоряжение КОНТУРа, ясно тебе? ИРИНА!

От слов этих Вера сжалась, и Денис злорадно ухмыльнулся: вот теперь потаскухе действительно стало больно. Не от пощечины, нет, ее она могла стерпеть, переждать, заставить себя забыть, как всегда, смолчать, уперев глазки в пол, состроить покаянную мину на своем сером невзрачном лице.

Имя! Вот что резало по живому.

Имя у нее отняли, и вот с этим Вера никак не могла смириться. Словно подтверждая его догадки, в ее распахнутых, как у испуганной оленихи, глазах, предательски блеснули слезы.

Продолжая смотреть на жену сверху вниз, Денис с неожиданной ясностью почувствовал собственное возбуждение.

Когда дошло, что происходит, он даже на мгновение опешил. А нет, точно возбудился, аж штаны топорщатся, в паху тесно, как в переполненном автобусе.

Вот ведь!

Ощущение власти оказалось неожиданно сильным, пьянящим, заводящим кровь.

Заметив, как его взгляд изменился, Вера тоже, кажется, что-то поняла и, прижавшись спиной к креслу, быстро натянула край ночной рубашки на коленки.

— Не надо, — попросила она.

От этого овечьего «не надо» внутри поднялась новая волна злости! Опять сука решает, что ему можно, а чего нельзя!

— Денис, пожалуйста.

Он потянулся к ней и схватил за волосы.

— Надо, Ирина, надо, — нарочно повторил он чужое имя, заметив, как болезненно дернулось ее лицо. — Ты вчера показала, что ротик у тебя рабочий. Вот и поработай им, поработай… Порадуй муженька!

Выйдя из дома, Денис все еще злился, даже несмотря на то, что отымел эту потаскуху во все места, да так, что она по-сучьи скулила, заводя его больше и больше.

А как начал собираться в исполком, выяснилось, что галстука нет, ведь ехали на выходные к теще, много вещей не брали, не говоря уже о парадно-выходных. Повезло, что рубашка свежая была, как раз в торговом центре купили, светло-голубая в мелкую синюю крапинку. Вот только дура эта про галстук не сообразила, хотя знает же, что ему сегодня сидеть в исполкоме, людей принимать, перед Москвиной маячить. Могла же поднять свой толстый зад и смотаться в универмаг, присмотреть нужную обновку.

Нет, обо всем надо думать самому!

До универмага оставалось совсем немного, когда у впередиидущей молодой женщины, торопливо переступавшей по припорошенному снегом тротуару, вдруг поехал каблук.

— Осторожно!

Подхватив ее под локоть, Денис второй рукой придержал за талию, не давая упасть.

— Ой… спасибо! — выдохнула незнакомка и рассмеялась от испуга. — Вот идиотка, шпильки надела.

— Не переживайте, — улыбнулся Денис. — Ради такого знакомства можно было и поскользнуться.

Выпрямившись, молодая женщина убрала за ухо выбившуюся светлую прядь, присыпанную снежинками, и взгляд Дениса невольно задержался на маленькой родинке за ухом.

Он вдруг представил, как наклоняется и касается ее губами.

«Ну ты даешь, ловелас! Недавно же разрядился!»

Точеная фигурка, наливная грудь — в общем, было за что и взглядом зацепиться, и руками подержаться. Аромат духов и вовсе сносил голову: свежие, как первый теплый весенний дождь, с легкой перечной горчинкой.

Отпустив женщину мгновением позже, чем следовало, Денис улыбнулся:

— Дальше сами дойдете?

— Постараюсь.

Проводив незнакомку взглядом, он одернул себя, удержавшись, чтобы прилюдно не хлопнуть по лбу.

«Универмаг, Старостин, галстук!»

Точно!

4.4

После разговора с Сауле Полине понадобилось время, чтобы вспомнить, зачем она пришла в школу. Новость о смерти Бориса — о такой смерти! — никак не укладывалась в один ряд с детскими голосами, расписанием, пришпиленным к стенду, да что уж говорить, со слепяще снежным пейзажем за окном.

Пришлось буквально встряхнуть себя.

Не сейчас! Борису она ничем не поможет! И от этого рвалось сердце, рвалось нещадно, но перед ней стояли дети, готовые к экскурсии, и Любочка. Та, вооружившись списком, бойко пересчитывала их по головам, то и дело начинала заново, потому что кто-нибудь менялся с соседом местами.

Справившись, она погнала всех на улицу.

Группа собралась в основном из младших классов — человек двадцать, шумных, любопытных и совершенно неспособных стоять спокойно. Среди них Полина заметила Ташу: та привтеливо улыбнулась и помахала рукой, после чего продолжила разговор с одноклассницей.

Дети по дороге успели сто раз спросить, далеко ли идти, один мальчик наступил другому на пятку, а две девочки — Света, которой Полина оказывала первую помощь на площади, и еще одна — заспорили, действительно ли в музеях нельзя ничего трогать, и в итоге, надувшись, разошлись по разные стороны.

Девятиэтажка, к которой они подошли веселой гурьбой, поднималась серой стеной, расчерченной одинаковыми окнами и выцветшими голубыми вставками. Поставленные друг над другом этажи напоминали огромный канцелярский шкаф, где каждому жильцу была отведена своя пронумерованная ячейка. Здесь живи, твори, учись, люби, мирись.

И умирай...

Остановившись у подъезда девятиэтажки, где над входом латунью поблескивала памятная табличка, Любочка расправила плечи и торжественно объявила:

— Ребята! Так-так, внимание! Сегодня мы пришли в мемориальную квартиру Марата Шубина, одного из пяти создателей системы «КОНТУР».

— О, а я на его улице живу! Вернее, не его, но с его именем! — сказал из толпы мальчик в круглых очках.

— И я!

— Ты на Угловой живешь, не ври!

— И что? Там рядом!

— Мальчики, не отвлекайтесь. Дом этот построили в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году, и на тот момент он стал первым девятиэтажным зданием в городе. Только представьте, как чувствовали себя жильцы — будто квартира у них на телебашне, высоко-высоко.

Говорила Любочка воодушевленно, заразительно, явно умела привлечь внимание. Младшеклассники смотрели на нее во все глаза, наверное, ждали, что за подъездной дверью обнаружится не обычная квартира, а как минимум тайная лаборатория с запертыми комнатами и загадочными приборами. Ну или пещера дракона, в конце концов.

На седьмой этаж поднимались по широкой лестнице. Ребята громко считали пролеты, сбиваясь и с жаром доказывая друг другу, что Васильченко прав, а остальные считать не умеют, потому что троечники.

Квартира оказалась вполне типовой, трехкомнатной, с прихожей, вытянутой пеналом. Никакой музейной торжественности в ней не чувствовалось: все выглядело так, будто хозяин уехал в отпуск, оставив ключи соседям. Чтобы цветы поливали и изредка спускали воду в бачке.

Особенно детей заинтересовал старый велосипед, прислоненный к стене. Несмотря на шиканье Полины, к нему тут же потянулось несколько рук — потрогать руль, провести ладонями по раме, покрутить звонок, дзынь-дзынь.

— Ничего не трогаем, — осадила Любочка, оттесняя самых любопытных. — Велосипед — тоже музейный экспонат!

Ребята с сожалением повздыхали.

— До тысяча девятьсот шестьдесят второго года на месте города располагался рабочий поселок Турынь, — начала Любочка, пропуская детей в гостиную.

Между фразами она ловко отправляла в рот маленькие сушки из бумажного кулька, который прятала в кармане. Полина удивилась: не позавтракала, что ли?

— Потом началось большое строительство. Появились жилые кварталы, универмаг с библиотекой, Дом культуры, новый завод, больница, отстроили нашу с вами школу. Свободный задумывался как образцовый город будущего. Главное достижение первых лет —система обеспечения и контроля. Если говорить длинно, а ученые это очень любят, Комплекс по Обеспечению, Надзору, Труду, Учету и Распределению. А кратко мы все называем его «КОНТУР», — вещала Любочка. — Его разработали пять выдающихся специалистов: Марат Шубин, Игнат Ромашевский, Спартак Осин, Тимур Каверин и Наденька Потапова.

С этими словами Любочка указала на большую фотографию, висевшую справа от напольных часов. На ней возле длинного стола, заваленного бумагами, стояли пятеро, и никакой торжественности ни в лицах, ни в позах не было.

Пухлый бородач сощурился от вспышки, миловидная женщина с короткими растрепанными волосами неудачно моргнула, а пожилой мужчина с краю поднял руку, в итоге та смазалась, превратившись в пятно. От всех этих нелепостей фотография казалась живой, не скучно постановочной.

Любочка тем временем объясняла: благодаря этим новаторам снабжение, производство, коммунальные службы и социальная сфера объединились в одну систему. Все должны были работать сообща: трудятся рабочие, дети учатся, врачи лечат, магазины получают необходимое, городские службы следят за порядком.

Не город, а мечта какая-то.

«Если не знать, во что именно превратилось это “следят”», — подумала Полина, вглядываясь в пять черно-белых лиц.

— Особое внимание уделялось удобству жителей, — рассказывала экскурсовод, ведя группу по комнате. — Свободный задумывался как город, где все необходимое человеку обеспечивает система, а он может спокойно работать и жить.

Полине вспомнился пузатый мужчинка с пропеллером, который зычным голосом убеждал Малыша: «Спокойствие, только спокойствие!».

Вслед за экскурсоводом ребята потопали в кухню, где набились, как селедки в банке, и то несколько детей остались в коридоре, вынужденные подпрыгивать и вытягивать шею. Поверх их голов Полина увидела, как Любочка приоткрыла дверцу мирно гудящего холодильника и заговорщически спросила:

— А кто-нибудь знает, почему у вас в квартирах часть продуктов никогда не заканчивается?

Озадаченные школьники переглянулись и пожали плечами. Света предположила, что продукты каждый день приносит кто-нибудь из смотрителей, но Любочка довольно улыбнулась.

— Вот и не угадала! Когда КОНТУР только создавался, наша великая пятерка инженеров все время проводила за работой и питалась в основном хлебом, колбасой, яйцами, маслом, молоком, огурцами с укропом, ну еще пряниками — говорят, Наденька их очень любили — и сушками. Потому в качестве уважения своим создателям КОНТУР следит, чтобы именно эти продукты в квартирах по всему городу не переводились.

— Прям совсем? — недоверчиво спросила Таша.

— Совсем. Хоть подчистую все вечером съешь, утром снова будут на месте. А вот остальное, — вздохнула экскурсовод, — уже самое обычное, без фокусов. Захотите конфет или, например, картошки — будьте добры идти в гастроном. Тут КОНТУР поблажек не делает. Так, любопытные мои, вернемся в гостиную.

Стоило им выстроиться вокруг Любочки, как она заговорила, слегка приглушив голос, хотя важности в нем, пожалуй, даже прибавилось.

— Но основатели КОНТУРа были героями не только в науке. Так случилось, что в тысяча девятьсот семидесятом году Марат Шубин, Тимур Каверин и Наденька Потапова спасли детей от медведя, забредшего на окраину. Ребята заигрались неподалеку от леса и оказались в опасности. Детей удалось вывести, а вот Марат, Тимур и Наденька, к сожалению, трагически погибли.

Шушуканье в комнате стихло. Даже мальчишка, до этого разглядывавший какую-то вещицу за стеклом и незаметно толкавший приятеля локтем, обернулся к Любочке, хмуря брови.

— Игнат Ромашевский и Спартак Осин продолжили начатое товарищами дело, — продолжила Любочка. — Уже к середине года первый этап строительства Свободного был завершен. Игнат Ромашевский прожил долгую жизнь и многие годы оставался одним из самых уважаемых жителей города. Благодаря ему и Спартаку Осину работа над КОНТУРом не остановилась.

Под конец рассказа экскурсовод опять оживилась, предложила ребятам пройти в кабинет Шубина и — наверное, в сотый раз — попросила руками ничего не трогать. Зашептавшись между собой, дети потянулись к двери. Судя по обрывкам разговоров, медведь заинтересовал их куда больше, чем вся история Свободного вместе взятая.

Любочка задержалась возле Полины. Быстро оглянувшись на школьников, она придвинулась вплотную, от нее пахло сладким маковым тестом.

— Не при ребятах будет сказано, — прошептала экскурсовод. — Через год после того, как не стало Марата, Лариса Шубина, его сестра, тоже пропала.

— Уехала?

— Уехать не могла, границу-то активировали. Исчезла! Все решили, что не выдержала горя и перешла черту. Они с Маратом детдомовские были, ближе никого. После его смерти она совсем плохая стала, бредила, ходила серой тенью.

Бредила?

— Да у вас тут головой поехать недолго, — пробубнила Полина. — А все, кто не такие, удачно исчезают.

— Ой, не преувеличивайте! — отмахнувшись, Любочка сунула в рот очередную сушку и поспешила за детьми.

В кабинете Полинин взгляд выхватил книжную полку. Книги на ней стояли ровными рядами, корешок к корешку, аккуратно подогнанные по высоте. Даже журналы сбоку сложены в одну стопку, без торчащих краев. Похоже, хозяин любил, чтобы каждая вещь знала свое место. Сразу видно, инженер, человек порядка.

Тем заметнее выглядело собрание Пушкина. Тома шли совершенно вразнобой: третий, девятый, шестой, второй, пятый, первый.

«Может, кто-то из посетителей переставил и не заметил?» — в безотчетном порыве рука потянулась к книгам.

— Не трогайте! Вы что? — визгливо одернула Любочка. — Тут все оставлено, как было при Марате Петровиче. Вообще все! Ничего нельзя переставлять, перекладывать, поправлять. Скажу больше: КОНТУР сам сохраняет квартиру.

Экскурсовод провела пальцем по верхнему краю полки и тут же показала всем чистую подушечку.

— Видите? Даже убирать не надо. Сколько экскурсий ни проводи, никакой пыли, никакой грязи. И воздух всегда свежий.

— Вот бы у нас дома так, — мечтательно отозвалась Света. — А то каждую субботу генеральная уборка.

Одноклассник в очках, выпятив подбородок, поставил диагноз:

— Ты просто ленивая!

— Не ленивая, а привыкла экономить свое время, — с достоинством возразила та. — Я лучше в куклы поиграю, чем пылесосить.

— Фу, куклы, — отшатнулись мальчишки.

Таша закатила глаза, мол, мелюзга!

— А теперь, ребята, мы… кхе-кхе… с вами… кхе-кхе…

Полина решила, что экскурсовод просто неудачно вдохнула крошку и сейчас прокашляется. На крайний случай воды дать, подождать немного — и можно двигаться дальше.

Но кашля не было.

Любочкин рот распахнулся широкой буквой «о», налилось краснотой лицо, расширенные от ужаса глаза заметались из угла в угол и, наконец, остановились на Полине.

— Не паникуйте, вы подавились, — успокаивающе сказала та. — Так, ребята, марш в соседнюю комнату. Таша, проследи, пожалуйста, чтобы не болтались.

Обхватив Любочку сзади, Полина нащупала нужное место, сжала одну руку в кулак и накрыла второй. Первый резкий толчок внутрь и вверх ничего не дал. Тело Любочки дернулось, как кукольное.

Еще, еще…

Помогло! Изо рта вылетел разбухший кусок сушки и с мокрым шлепком приземлился на паркет.

Согнувшись пополам, экскурсовод закашлялась, судорожно хватая воздух. Полина придержала ее за плечо, дожидаясь, пока дыхание окончательно выровняется.

— Все нормально, — сказала Полина. — Просто нельзя одновременно жевать и разговаривать. Рано или поздно подавитесь, тут без вариантов.

— Да я от волнения, — прохрипела Любочка.

— Так чего волноваться, не первая же у вас экскурсия.

— Да при чем тут экскурсия! Сестру мою к вам отвезли, говорят, сегодня родит. Мы всей семьей с утра как на иголках, ждем племянника, аж сил нет.

Отдышавшись, Любочка вытерла выступившие слезы и вдруг просияла:

— Вот видите! КОНТУР все-все предусмотрел. Даже вас сегодня сюда направил, без вас я бы тут и полегла.

Из соседней комнаты что-то звякнуло и с грохотом рухнуло на пол, а следом раздался обреченный девчачий голос, кажется, Светин:

— Разбил, а я же говорила, не тычь!

После экскурсии Полина вернулась в больницу, и стоило привычному коридорному шуму сомкнуться вокруг нее, как все, от чего удавалось отвлечься рядом с детьми, снова полезло в голову. Проходя мимо палаты Элины, Полина замедлила шаг, поколебалась и все-таки зашла.

— Привет! — девушка стояла у окна в потоке приглушенного облаками света. — Спасибо, что заглянули. Как автобус? Починили? Остальные, наверное, с ума сходят.

До сих пор Полина откладывала этот разговор, убеждая себя, что Элине после операции нужен покой, что сначала стоит самой разобраться и определиться. Но сколько продолжать делать вид, будто все в порядке вещей, будто все происходящее — так, небольшие неудобства?!

Войдя, она прикрыла дверь.

— Мне надо вам кое-что рассказать. Давайте присядем.

Разбитой лампочкой погасла улыбка на Элинином лице.

4.5

Семен Семенович Баранец — так звали местного химика — нашелся в коридоре третьего этажа, где, удерживая под мышкой классный журнал и несколько учебников, пытался попасть ключом в замок собственного кабинета.

Приземистый, широкоплечий, в ладном твидовом пиджаке, он производил впечатление человека основательного, но не слишком подвижного. Круглую голову венком обрамляли редкие рыжеватые волосенки.

На появившегося рядом Антона химик сперва отреагировал обычным учительским кивком, продолжая возиться с замком. Но потом Антон представился, чем завладел вниманием коллеги.

— Семен Семенович, у вас проявитель и фиксаж достать можно? Мне совсем немного.

Лоб у Баранца собрался короткими складками, губы поджались, настороженностью сменилось былое добродушие.

— Проявитель? — переспросил химик после небольшой паузы. — А для чего он вам понадобился?

— Пленку старую нашел, — Антон чуть повел плечом.

— А нашли где? — допытывался Баранец. — Здесь, в школе? На квартире?

Странные вопросы, как будто они на допросе с пристрастием, а химика, въедливого и придирчивого, назначили представителем суда.

— В своем фотоаппарате. Он со мной был... ну, когда мы приехали.

Наконец, дверь открылась. Кабинет встретил прохладой и слабой кислинкой в воздухе, видимо, еще не успевшей выветриться после недавних опытов. Сложив поклажу на край демонстрационного стола, Баранец твердо заявил:

— Если хотите взять реактивы у меня, то не выйдет, извините.

— Да мне не банка нужна. Отсыпьте на одну пленку, и все.

— «И все» у нас как раз под запретом, — отрезал Семен Семенович и кивнул на запертые шкафы вдоль стены. — Учтено до грамма. Я дам, а кому-нибудь из вышестоящих втемяшится пересчитать остатки. Оправдываться-то потом мне, не вам же. Гречина только с виду веселушка... — и спохватившись, исправился: — Оксана Львовна производит впечатление человека компанейского и мягкого, но, поверьте, руководитель она строгий. Я, как, впрочем, и вы — люди подотчетные.

Антон недовольно сжал губы. Опять двадцать-пять! Даже пленку не проявить без того, чтобы где-нибудь не всплыло «учтено», «положено», «нельзя».

— Ясно, — сказал он. — Тогда извините.

До двери оставалось всего несколько шагов, когда сзади раздалось:

— Ковалев, погодите.

Сказал Баранец так, словно не к коллеге обращался, а к нерадивому ученику, который тему не выучил и ошалело ляпнул что-то по глупости.

— Вы бы для начала меня дослушали, прежде чем губки дуть!

Обернувшись, Антон увидел, что коллега посматривает на него со снисходительной улыбкой.

— Я веду фотокружок в Доме Юного Гражданина. Там есть все, что нужно: бачки, увеличитель, ванночки, красный фонарь. И проявитель с фиксажем, естественно. После уроков приходите. Пленка черно-белая?

— Да.

— Если не засвечена и эмульсия не попортилась, за час управимся.

Почесав затылок, Антон на всякий случай уточнил:

— И ничего оформлять не надо?

— Запишу вас на месте, дело минутное. В кружок мы и взрослых принимаем, только фотоделом нынче мало кто увлекается, больше рисуют да из глины лепят. Говорят, успокаивает… Тьфу! — Баранец поморщился. — А фотография, между прочим, тоже искусство. Тут мало кнопку нажать: надо увидеть, как свет лег, где тень, поймать тот самый миг, в конце концов… Как там у классика? Остановись, мгновенье, ты чудесно!

— Прекрасно, — вставил Антон, но химик не услышал.

— А они — свиристельки лепить да мазню мазать! Кстати, что на пленку снимали?

— Не я, в основном отец, — ответил Антон, немного помедлив. — Он эту пленку еще весной начал. А после его смерти… В июне дело было… Фотоаппарат так и пролежал заряженным. Вот и захотелось посмотреть, что там сохранилось… В качестве памяти.

В июне, стоя у свежей могилы и почти не слыша слов, которые говорил кто-то рядом, Антон не мог принять того, что отца больше нет.

Застыла у гроба мать, застыла истуканом, вытянув руки вдоль каменного тела, не плача, не шевелясь, только лицо у нее стало бледным и каким-то мятым, как салфетка. Таша держалась рядом, тихо-тихо всхлипывая и стараясь изо всех сил не разреветься в голос.

А он, глядя то на нее, то на заколачиваемую крышку, упрямо повторял про себя одно и то же: воспаление легких, ну у каждого второго бывает, лечат же, антибиотики есть, врачи есть... Как так вышло, что все закончилось настолько быстро?

— Памяти… — повторил негромко Баранец, словно проверял, какой вес у этого слова. — Знаете, Ковалев, в таком месте, как Свободный, память бывает опаснее белого фосфора.

— Это которым собаку Баскервилей мазали для страху?

— Именно, — Баранец поднял один из лежавших на столе учебников, но, передумав, отложил. — Только в детективе все переврали, намажь ее фосфором, собака бы просто сгорела. Пока он от воздуха изолирован, сидит себе преспокойно, ничего особенного на вид. А стоит вытащить наружу… Бах!

Отрывисто щелкнув пальцами, химик изобразил вспышку.

— Возгорается вмиг! — и добавил совершенно буднично: — Жду вас после трех. Надеюсь, вы, как некоторые прохиндеи, не имеете привычки опаздывать? Меня от таких выходок воротит похлеще, чем от сероводорода.

4.6

Равнодушно без всякой охоты Ольга брела вдоль стеллажей, машинально касаясь пальцами корешков. Иногда вытаскивала первую попавшуюся книгу, пробегала глазами пару строк и ставила обратно, так и не запомнив ни названия, ни автора.

После ночи, проведенной без сна, мысли еле-еле ворочались в голове. Стоило задремать под утро, как приснилась полная чушь — обрывки разговоров, чужие лица, бессмысленные фразы, от которых во сне становилось жутко, аж до дрожи.

Внутри библиотеки, разделенной длинными рядами высоченных стеллажей, все казалось неподвижным: книги выстроились корешок к корешку, таблички с разделами — строго на своих местах, словно по линеечке расставлены столы для читателей.

Ольга сняла с полки томик Агаты Кристи, обрадовавшись знакомому имени, и какое-то время пыталась понять, что читает: слова вроде русские, у предложений и начало, и конец, а смысла между ними — хоть убей — никакого.

— Переброшенный сквозь портьеру подсвечник, выкашивая призрак убитой, ожидал признания, тушуясь, что сэр Эдвард зеленый точно враки сомнамбула, — прочитала она вслух и, помолчав, перелистнула еще несколько страниц.

Дальше было не лучше.

Те же знакомые слова, кое-как поставленные рядом, словно кто-то сунул их в мешок, хорошенько потряс, а потом рассыпал по строчкам.

— Бред сивой кобылы, — пробормотала Ольга.

Поставив книгу обратно, она без особой надежды потянулась к стоявшему рядом серо-синему двенадцатитомному собранию Жюля Верна.

Тут все было наоборот.

Раскрыв третий том — «Дети капитана Гранта» — и прочитав несколько абзацев, Ольга невольно задержалась: текст связный, живой, без всяких бессмысленных скачков и словесной мешанины.

Да и сами книги выглядели на удивление хорошо! Ни заломов, ни потертостей, ни следов того, что их десятки раз снимали с полки и читали до ночи, как это обычно бывает с хорошими книгами. В том, что «Дети» — книга отличная, Ольга не сомневалась! Сама, когда подростком была, зачитывалась, про сон забывала.

А тут вот стоят, свеженькие, нетронутые, будто только вчера из типографии, хотя год издания указан — тысяча девятьсот пятьдесят пятый…

— Оля, можно тебя попросить?

Лида, старший библиотекарь, остановилась между стеллажами и глянула несмело.

— Неудобно тебя гонять... Еще подумаешь, что мы нос задираем.

— Не подумаю, что ты!

— Сделай одолжение, сходи в универмаг. Нужно по талону получить две пачки писчей бумаги и ленту для печатной машинки. А то прошлая совсем высохла, буквы уже еле отпечатываются, приходится ручкой дописывать.

Взяв протянутый талон, Ольга спрятала его в карман.

— Схожу, схожу, не волнуйся! Хоть воздухом подышу.

— Погода чудесная! — оживилась Лида, кивнув в сторону окон. — Как снег ложится, все вмиг преображается. Белоснежное кругом… Прямо праздничное!

— Да?

Праздником тут и не пахло, по крайней мере, не для Ольги. После ночных метаний все плыло белой мутью.

— Лида, тут у вас некоторые книги немного… странные? — Ольга кивнула в сторону стеллажа. — Слова по отдельности нормальные, а читаешь все вместе — чушь какая-то.

— Новые которые? — библиотекарь даже не удивилась. — Так они все такие. Их никто особенно и не берет. После семидесятого года печатают одну ерунду!

— А откуда «новинки» тогда? Кто-то привозит?

Сняв очки, Лида быстро протерла стекло носовым платочком и вновь водрузила на нос.

— На почте забираем. Приходит предписание, идем и получаем. А с каких складов и как туда доставляют, понятия не имею.

— И не интересно?

— Неа!

Сойдя с крыльца, Ольга заметила впереди знакомую фигуру. Нахохлившийся, как сонный воробей, шел навстречу Ильяс. Шел без шапки, и крупные снежинки ложились на неприкрытую макушку. Увидев его, Ольга невольно улыбнулась и прибавила шаг.

— Ильяс! Подожди!

Услышав окрик, парень остановился. Ссутулившись, посмотрел куда-то ей за плечо, всем видом говоря: оставьте меня в покое, чего прицепились.

— Вас с Сауле куда поселили-то? — спросила Ольга подбегая. — Я все хотела зайти, да никак не соберусь…

— Борис умер.

Прозвучавшие слова зависли в стылом воздухе. Не веря услышанному, Ольга заморгала.

Может, не так поняла?

— К-какой Борис?

Ильяс уколол ее хмурым взглядом.

— Наш Борис, водитель… Сегодня ночью умер.

Ноги стали ватными, а снег, люди, дома — все сделалось каким-то плоским, ненастоящим, бумажным, как декорация в кукольном театре.

Вчера же виделись, и Борис был живой, ворчал, как всегда, материл исполком со всеми его членами, а теперь этот парень, поникший и угрюмый, произносит нелепое слово «умер».

— Да как это?

— На площади в разборки непонятные полез, — Ильяс дернул плечом. — Хрен его знает, че там было. Мать сама толком ниче объяснить не может… — Он помолчал, ковырнул носком снег. — И это… Вы пока не заходите, ладно? Мать там… Ну, в школе теперь работает, устает. Ей сейчас не до гостей.

До универмага Ольга доплелась, не разбирая дороги. Протянула талон, выслушала продавщицу, приняла две пачки бумаги и ленту для машинки. Что ей говорили в ответ, не запоминала, так, кивала для приличия.

Собираясь уйти, она рассеянно скользнула взглядом по выставленным на прилавке товарам — и остановилась.

Среди мыслей, что копошились нажравшимися черной новостью червями, неожиданно шевельнулось нечто другое. Слишком робкое, слишком невозможное для мысли. Дрожащее, как осиновый лист на ветру, предположение, от которого сердце вдруг забилось чаще.

А что, если?..

Ольга не отрывала глаз от прилавка. Чем дольше смотрела, тем настойчивее стучало в голове это «если», уже не желавшее исчезать.

Решившись, она подошла к продавщице.

Вернулась в библиотеку и без лишних слов сгрузила бумагу и ленту на стол, а потом прошла в соседний зал, даже не оглянулась на Лиду, окликнувшую ее вслед. В кармане кофты лежал коробок — подумать только, ворох деревянных палочек, а тянул вниз так, будто весили они не меньше тонны.

Или это вовсе не спички были такими тяжелыми, а придавившее могильной плитой беспросветное горе?

Добравшись до знакомого стеллажа, она выдернула томик королевы английского детектива. Посмотрела на бессмысленные строчки, на слова, притворявшиеся настоящими, и достала коробок. Россыпью сухих косточек зашуршали спички внутри.

Чиркнув одной о боковую полоску, Ольга поднесла вспыхнувший радостный огонек к уголку страницы.

Бумага пожелтела, сморщилась, выгибаясь от жара, а затем по ней быстро пробежала тонкая оранжевая полоса. Огонь будто только этого и ждал: вцепившись в страницу, жадно потянулся к соседней, зашуршал и затрещал.

Глядя на разрастающееся пламя, Ольга почувствовала облегчение. Швырнула горящую книгу на пол, принялась бросать сверху новые, раскрывая их на ходу.

Вот так!

Гори-гори ясно, чтобы не погасло!

— Внимание! Прекратить повреждение библиотечного фонда! — прогремело из динамика под потолком. — Немедленно прекратить нарушение!

Не слушая, она выдернула с полки следующую книгу и сунула ее прямо в голодный огненный рот. Получив разрешение, пламя взвилось, выпущенное на свободу.

Слезы текли по щекам, но Ольга позволяла им туманить зрение. Она была благодарна той ярости, что спалила и горе, и червей, извивавшихся в голове. Хотелось кормить этой яростью огонь, кормить без остановки.

— Забрали мои книги?! — кричала она, швыряя один том за другим. — Бориса забрали?! Получайте!

Огонь взревел, добравшись до соседнего стеллажа, разом вспух яркой оранжевой стеной и рванул вбок, наливаясь мстительной силой — за Бориса, за нее, Ольгу, за всех, кого здесь заставляют жить так, как угодно бездушному КОНТУРу.

— Зачем все это устроила?! — закричала подбежавшая Лида. — Умом тронулась?! А если кто-то пострадает…

— Прекратить нарушение! — потребовал динамик. — Немедленно прекратить создание опасной ситуации!

— Да пошли вы! — заорала Ольга, не разбирая, кому именно кричит. — Пошли вы все!

В эту минуту ей хотелось только одного: чтобы разыгравшееся пламя никто не остановил.

Пусть сожрет, пусть спалит дотла все эти книги, правила, карточки, предписания.

Пусть доберется до стен, до крыш, до всего Свободного.

Пусть сгорит этот Свободный к чертовой матери — весь, без остатка. И никакой первый снег, укрывающий улицы белым покрывалом, не поможет…

Раздавшийся из динамика голос вдруг изменился, зазвучал ровно и безжизненно-спокойно:

— За умышленное повреждение общественного имущества, создание ситуации, представляющей опасность для жизни граждан, отказ выполнить предупреждение и продолжение нарушения Показатель соответствия гражданки Комаровой снижен до тридцати процентов.

Еще не успело отзвучать последнее слово, как веселящееся, ненасытное пламя осеклось, сникло увядшим красным цветком.

Только что ревевшее и рвавшееся на волю, оно в один миг стянулось к эпицентру пожара, сжалось до крошечной холодной искорки, совсем не похожей на бурлящую ярость, и бесследно исчезло.

Будто невидимый великан одним резким вдохом втянул весь дым и огонь, освобождая помещение от метавшихся под потолком сизых облаков и волн непримиримого жара.

Там, где секунду назад чернели обугленные корешки и осыпались горящие страницы, солдатиками стояли книги — целехонькие, невредимые, словно к ним и вовсе не прикасались обжигающие пальцы.

Ошалело моргнув, Ольга потянулась к ближайшему тому. Ни подпалин, ни скрученной от жара бумаги, ни копоти на обрезе. Даже запаха гари не осталось!

«Вот, значит, как! И сжечь не дали…»

Собравшиеся вокруг женщины, которых набежало порядочно, вся библиотека, не иначе, молчали, таращась то на Ольгу, то на совершенно целые стеллажи. Испуг и недоумение смешались на лицах, но сильней всего в этих взглядах сквозняком гуляло осуждение.

Ярость, еще минуту назад рвавшая Ольгу изнутри, куда-то провалилась вместе с огнем, оставив после себя невыносимую слабость и мокрые от слез щеки.

Рядом возникла заведующая, женщина с щербинкой между зубов. Покачала головой и по-матерински цокнула языком.

— Ольга… ну как же так? Мы ведь надеялись, что вам у нас понравится, что приживетесь, станете частью коллектива. А вы — безобразия устраивать… Да еще и Показатель себе испортили. Не совестно? У нас пожар все равно невозможен, КОНТУР не позволит, так что зря старались. А теперь придется к Москвиной идти, пусть решает, что с вами делать.

— Накажет, что ли? Мымра эта?

Заведующая поджала губы:

— Хуже, чем вы сами себя наказали, вас уже никто не накажет.

Долго не разбирались. Выслушав заведующую и просмотрев запись о снижении Показателя, Москвина постановила перевести Ольгу из библиотеки в швейный цех при заводе. По ее словам, работа там тяжелая, требующая выносливости и дисциплины, зато очень быстро приведет голову в порядок.

Рядом с председательницей все это время стоял, сложив на груди руки, Денис и как китайский болванчик неодобрительно качал головой, буравя Ольгу взглядом.

«Нашелся тоже, судья…»

— В цеху у вас дурь мигом пройдет, — заметила Москвина. — Работа непростая, нормы высокие. К вечеру будете думать только о том, как до кровати добраться. А через неделю, глядишь, в себя придете.

Спорить Ольга не стала. После случившегося сил на очередную перепалку не хватит, да и какая теперь разница — книги перебирать или мешки строчить.

Уже у двери, нависнув коршуном, Денис негромко спросил:

— Вы совсем башкой того, поехали? Люди нам адаптироваться помогают, все для нас делают, а вы пожар устраивать?

Посмотрев на его гладковыбритое, холеное лицо, на это снисходительное выражение человека, заранее уверенного в собственной правоте, Ольга вдруг с такой ясностью представила, как впивается в него ногтями, что пальцы сжались сами собой.

Хотелось, ох, как хотелось!

Но устраивать еще одну сцену — теперь ради этого самодовольного придурка — она не будет. Слишком много чести!

4.7

На литературе разбирали Маяковского.

Учительница стояла у доски, придерживая раскрытую книгу ладонью, и, изредка поглядывая в текст, растолковывала:

— В стихотворении «А вы могли бы?» поэт намеренно сталкивает обыденность с воображением — берет самые простые вещи и заставляет увидеть в них совсем другое.

Кира слушала вполуха. Гораздо больше ее занимал рюкзак, стоявший между ногами. Первые два урока Карасик просидел на удивление тихо, устроившись между тетрадями и свернутой кофтой. Кира даже несколько раз осторожно проверяла, согнувшись под партой. Спит, свернувшись теплым комочком, бок поднимается и опускается — красота.

Но литература зверенышу, похоже, не понравилась. Сначала тихо зашуршала кофта, затем рюкзак шевельнулся и слегка толкнул Киру в голень. Опустив руку, она погладила Карасика через ткань и едва заметно качнула рюкзак ногой, в попытке снова убаюкать котенка.

«Ну давай, рыжий, еще пол-урока поспи..»

В ответ рюкзак завозился, уже настойчивее.

— Маяковский как бы спрашивает читателя: способны ли вы увидеть необычное там, где остальные ничего особенного не замечают? — вещала учительница.

Из-под парты донеслось совершенно отчетливое:

— Мяу!

Кира замерла над раскрытым учебником, понимая, что сейчас начнется цирк с конями. Вернее, с котятами.

Сзади послышался сдавленный смешок. До этого лениво разрисовывавший поля тетради Дугин оживился и, свесившись в проход, попытался заглянуть под соседнюю парту.

— Э, Старостина, че у тебя там?

— Не «экай», — огрызнулась Кира вполголоса, придвигая рюкзак ближе. Скосив глаза, заметила, что Женя, сидевший через ряд, тоже заинтересовался.

— Павел, что опять за возня? — нахмурив соболиные брови, учительница оторвалась от книги. — Ты способен спокойно высидеть хотя бы сорок пять минут?

— А меня, может, поэзия возбуждает, — с совершенно серьезным лицом сообщил Паша и, не выдержав, исковеркал цитату: — «Я сразу смазал карту блудня»…

По классу прокатился смех, набирая силу от парты к парте. Кира тоже едва не фыркнула, но вовремя прикусила щеку. Еще не хватало самой присоединиться к этому балагану…

— Не паясничай! — оборвала его учительница. — Владимир Маяковский — великий поэт. Величина!

— Раз величина, то че ей измеряют?

— Интеллект! — вставил зазнайка Репин с первой парты, обернувшись через плечо.

— Завались, Репин! Пока морду тебе не разрисовал пейзажем!

Даже учительница не сразу удержала серьезное лицо, но тут же укоризненно посмотрела на отличника:

— Алик, не уподобляйся.

Возникшую паузу Карасик, видимо, решил использовать по-своему. Из рюкзака, не таясь, протянулось громкое и жалобное:

— Мя-а-а-у!

На этот раз класс рассыпался от смеха.

Учительница резко повернула голову к Паше.

— Так, Дугин!

— Да не я, чесслово! — тот вскинул обе руки. — Это у Старостиной рюкзак мяукает!

Несколько человек тут же обернулись к Кире. Кто-то привстал, пытаясь рассмотреть, что там под партой такого интересного происходит, кто-то зашептал: «Кот, что ли?» От внезапного общего внимания щеки у Киры вспыхнули, загорелись стыдным огнем, и стало нестерпимо жарко.

Пока остальные галдели, наперебой пытаясь выяснить, что новенькая прячет в рюкзаке, Кира отметила, как тепло улыбался Женя — спокойно и по-доброму, не наваливался с вопросами, сидел за партой и лишь постукивал кончиком ручки по тетрадному листку.

— Старостина, — произнесла учительница, когда шум стих, — я правильно понимаю, что на этот раз Дугин не выдумывает? Поделись с нами, что ты прячешь в сумке?

Отпираться не имело смысла.

Нагнувшись, Кира потянула молнию, приоткрывая рюкзак. Наружу тут же высунулась рыжая мордочка с настороженно торчащими ушами. Карасик щурился на хозяйку совершенно довольный собой, и в этих шустрых глазках на наглой морде прямо читалось: классно я придумал, да, а то сижу там в темнице сырой, вскормленный неволей, кот молодой…

— Старостина, что за немая сцена? Мне повторить вопрос? — почитательница величины Маяковского явно теряла терпение.

— Да котенок это, — буркнула Кира, почесав Карасика между ушами. — Из дома принесла.

— Котенок? Как мило! И что же он делает на уроке литературы?

— Мяуковского слушает, — подсказал с места Дугин.

Но шутка не помогла. Гроза над Кириной головой собралась нешуточная: тучи сгустились, потяжелел воздух, и по лицу учительницы стало ясно — сейчас загрохочет так, что одним замечанием не отделаешься.

— Живо поднимайся!

Пришлось встать.

— К ди-рек-то-ру! — отчеканила учительница, дробя слова на слоги. — Не-мед-лен-но!

— Но он никому не мешал, — возразила Кира, не до конца застегивая рюкзак, чтобы не прищемить любопытного звереныша. — Два урока вообще молчал. Ему просто надоело там сидеть, он и размяукался. Да у вас вода в трубах в тыщу раз громче шумит! И Репин сопит, как собака плешивая!

— Ты еще спорить со мной будешь? И одноклассника оскорблять? — голос учительницы взвился под потолок. — Что ты себе позволяешь?! Это школа, а не живой уголок.

Ответ вылетел раньше, чем Кира успела прикусить язык:

— Зато хоть что-то тут живое. В отличие от вас!

И кипя от злости, рванула к выходу.

Топая по гулкому коридору, Кира заводилась с каждым шагом, а в голове по кругу вертелся один и тот же вопрос: ну что она такого сделала? Не выпустила же котенка носиться между партами. Сидел себе тихо, пока не проснулся. Ну, мявкнул пару раз, так она сама от скуки едва не зевала.

У лестницы навстречу попался новый физрук, Антон Евгеньевич. Заметив ее мрачную физиономию и рюкзак, который то и дело шевелился сам по себе, он притормозил.

— Что за конвой без конвоира?

Надув губы, Кира пробубнила:

— К директрисе отправили.

Как по заказу, из приоткрытой молнии показались два рыжих уха.

— Эх… Знакомьтесь, это Карасик.

— Твой, что ли?

— Вчера возле стадиона нашла. Но он ничейный.

С интересом склонившись к котенку, Антон Евгеньевич пощекотал высунувшуюся мордочку.

— Отец-то что сказал?

— А сами как думаете?

Расспрашивать дальше физрук не стал, вместо этого ободряюще улыбнулся и сказал:

— Ладно, пошли вместе. Послушаю, за что тебя с твоим Карасиком судить будут.

Войдя в кабинет, Кира первым делом увидела огромный фикус, захвативший почти весь подоконник и раскинувший над батареей мясистые глянцевые листья. В остальном кабинет выглядел предсказуемо: стол под прозрачным пластиком, черный телефон, ловивший отблески потолочных ламп, ровные стопочки бумаг, шкаф со стеклянными дверцами, за которыми теснились грамоты и книги.

Скукота.

Выслушав всю историю, Гречина на этот раз не улыбнулась. Обычно веселая, говорившая быстро и охотно, теперь она сидела за столом, сложив ладони перед собой, и смотрела на Киру так, будто та притащила в школу не животное, а, как минимум, гранату.

— Котенок в школе — это не безобидная шалость. У нас существуют санитарные требования. Кроме того, у кого-то из детей может быть аллергия, а это, поверь мне, страшная вещь. И потом не стоит забывать, что идут уроки. Представь, если завтра каждый решит принести сюда питомца: один — собаку, другой — хомяка, третий золотую рыбку в банке притащит.

— Рыбка что, хотя бы мяукать не будет, — пробормотала Кира.

— Шутки в данной ситуации неуместны!

— Да поняла я, поняла... Больше не принесу! Просто сегодня очень не хотелось оставлять его одного.

Поглаживая Карасика под подбородком, Кира опустила глаза и насупилась. Объяснить настоящую причину, почему взяла его в школу? Пусть не надеются! Тем более пришлось бы рассказать про вчерашнюю ночь, про дверь, но от воспоминаний даже сейчас на шее топорщились волоски.

Мало ли что с ним могло случиться, оставь она его в квартире на весь день. На маму никакой надежды нет, унесется по магазинам, вечно занятая, она найдет чем заморочиться.

— Почему?

— Не ваше дело!

— Что за хамство?! — брови Гречиной подпрыгнули.

— А может, у меня самой аллергия на вас, на вашу школу и ваш город! — выпалила Кира. — Я же терплю, на занятия хожу, никого не кусаю. И что, мне забыть, что там, — последнее слово она выкрикнула, — у меня была своя, нормальная жизнь!

На плечо легла ладонь Антона Евгеньевича — не сжала, как обычно делал отец, требуя успокоиться, а просто осталась там, мол, я рядом, понимаю, что ты испытываешь, но советую не тратить лишние нервы, не поймут, не оценят.

— Оксана Львовна, — вступился физрук, — давайте все-таки без тяжелой артиллерии. У девочки и без этого сейчас впечатлений хватает, ей еще привыкнуть ко всему надо. Кота принесла — да, не по правилам, спорить не буду. Но никакой трагедии не случилось, ведь так? Кира пообещала, что такое больше не повторится, значит, на первый раз можно простить. И поверить на слово. Правда, Кир?

— Котенка, — поправила та. — Не кота, Карасик еще маленький.

— Не наглей, — уголком губ шепнул Антон Евгеньевич.

Больше спорить она не стала, не за чем нервы испытывать.

Такое с ней случилось едва ли не впервые: обычно взрослые очень быстро объединялись между собой, вставали на одну сторону и, не особенно разбираясь, оставляли Киру виноватой. А тут Антон Евгеньевич не отмахнулся, вступился, отстоял.

— Не принесу, обещаю. Могу поклясться, если у вас тут клянутся.

Похоже, директриса уже решила их отпустить, просто пока не хотела сдаваться слишком быстро.

— Ох, веревки вы из меня вьете! Так уж и быть, договорились! Кира, сегодня оставляй питомца, раз некуда пристроить, только, я тебя прошу, держи при себе и из рюкзака без необходимости не выпускай. А завтра чтобы его в школе не было. Порядок есть порядок!

Лицо Гречиной дрогнуло. Строгая складка, взбивавшая брови, исчезла, в привычной улыбке расползлись губы.

«Сейчас лицо по швам треснет», — подумала Кира.

— Ой… — протянула директриса совсем другим голосом. — Ну до чего же ми-и-илый! Ути-пути, рыженький какой! Можно погладить?

— Ну, пожалуйста-пожалуйста, просто буду на скамейке сидеть, никуда не уйду. И вообще, у меня в родной школе освобождение, я неделю назад лодыжку подвернула.

— Кир, чет ты темнишь, — Антон Евгеньевич посмотрел на нее с явным сомнением. — Ладно, пока разминка — сиди. Только Карасика держи на руках, чтобы никто не задавил. И по школе с ним больше не мотайся, а то Гречина передумает насчет своего «первого и последнего раза».

Физрук свистнул и отошел к центру зала, собирая остальных учеников на разминку.

С места, где она сидела, особенно хорошо было видно, как одноклассники время от времени косятся в Кирину сторону. Наверняка считали, что новенькой опять все сходит с рук. Карасику, впрочем, до их взглядов не было никакого дела: устроившись у нее на коленях, он с живым интересом следил за бегавшими по залу ребятами, вертел рыжей мордочкой и при каждом удобном случае пытался соскользнуть на пол.

Когда разминка закончилась, Антон Евгеньевич, согнав класс к скамейкам, встал возле толстого каната, уходившего под самый потолок.

— Сегодня выясним, далеко ли вы ушли от обезьян. Лезем по очереди.

По залу прокатилось недовольное гудение.

— А если недалеко? — поинтересовался Паша.

— Тогда угукайте и питайтесь бананами.

— О! — оживился Репин. — Бананы — это деликатес! Днем с огнем не сыщешь!

Оставив его реплику без внимания, физрук скомандовал:

— Дугин, начинай! Покажешь всем пример.

Под общий смех Паша полез первым, причем гораздо хуже, чем обещала его самодовольная физиономия.

Следом потянулись остальные. Одни бодро поднимался до перекладины, другие, добравшись до середины, сдавался и съезжал вниз, обжигая ладони, а несколько девчонок, провисев полминуты в метре от пола, заявили, что им и этого достаточно.

— Старостина, полезешь? — бросил Антон Евгеньевич, отмечая что-то в журнале.

Вот еще!

Канат утыкался в потолок, и стоило представить себя хотя бы на половине этой высоты, как живот неприятно тянуло. И что, встать и объявить всем: здрасьте, я новенькая, я дура, я боюсь высоты?

— Неа, нога, — напомнила Кира, состроив страдальческую гримасу.

— У нее не нога, а шесть ног, — не успокаивался Репин. — Две жирные и четыре кошачьи.

За что получил подзатыльник от стоявшего рядом Жени, а Дугин друга поддержал:

— Ты, Репин, борзый такой. Может, тебе после школы эту борзоту малеха поправить?

— Так, хорош! — вмешался физрук. — Иначе до конца урока отжиматься заставлю, если энергию девать некуда.

Дальше все случилось так быстро, что Кира даже ойкнуть не успела. Журнал выскользнул у Антона Евгеньевича из рук и с оглушительным «хлоп!» приземлился на пол, Карасик дернулся и лихо вывернулся из Кириных рук.

Напуганный резким звуком, он рванул через зал куда глаза глядят.

Попытавшись перехватить беглеца, Паша присел и широко раскинул руки, загородив дорогу, однако Карасик без всяких раздумий обогнул его с правой стороны. Проскочив между ребятами и шарахнувшись от очередного движения, перепуганный звереныш увидел перед собой свисающий канат и одним прыжком оказался на нем.

— Карасик!

Поздно…

Перебирая лапами с такой скоростью, словно всю жизнь только и готовился к этому уроку физкультуры, котенок понесся вверх. Веревка слегка раскачивалась под его весом, а Кира, задрав голову, с ужасом наблюдала, как рыжая спина летит все выше и выше.

Добравшись уже до вполне приличной высоты, Карасик, наконец, остановился и намертво вонзил коготки в канат. Часто-часто заходили бока, пасть приоткрылась, прижались уши, а от недавней прыти не осталось и следа. Судя по виду, великий канатный покоритель только теперь сообразил, куда именно забрался.

Конечно, класс пришел в неописуемый восторг диких неандертальцев.

— Во дает!

— Рыжий, ну ты и смелый!

— Я за ним полезу…

— Дугин, сядь на место.

— Антон Евгеньич, такой прикол! Ставьте котану «пятерку»!

— Заткнитесь все! — Кира задрала голову. — Карасик! Ко мне!

В ответ донеслось уже совсем не героическое «мяу».

Подойдя ближе, физрук посмотрел вверх и, прищурившись, оценил расстояние.

— Кир...

— Что?

— Твой товарищ?

— Ну, мой.

— Тогда сама и снимай.

Удивленная, Кира уставилась на него, не веря, что тот говорит всерьез.

— Вы издеваетесь?

— Нет.

— Я туда не полезу.

— Тогда подождем, пока сам спустится. До ночи время есть, посидим, покукуем.

Как по заказу, сверху снова жалобно мяукнули.

Просто замечательно. Сам рванул неизвестно куда, сам полез наверх, а спасать его теперь опять ей. И ведь попробуй не полезь — будет сидеть там, орать на весь зал. Или того хуже: Дугин не вытерпит, попрется, перепугает звереныша еще больше.

— Я высоты боюсь, — процедила Кира, понизив голос так, чтобы услышал только учитель.

На признание Антон Евгеньевич отреагировал неожиданно серьезно.

— Тогда поступим вот как: выше, чем сможешь, не лезь. Я здесь, маты внизу, поймаю. А Карась твой тебя увидит — сам навстречу поползет. Поверь, ему сейчас страшнее, чем тебе.

Подойдя к канату, Кира обхватила его обеими руками. Грубые волокна защекотали кожу, а сам канат оказался жестким и каким-то слишком толстым.

Отлично, просто отлично!

Первый рывок вышел еще ничего: подтянулась, закинула ноги, попыталась зажать канат — и съехала вниз. Подошвы заскользили, обожгло ладони, и через секунду она снова оказалась на мате, злясь на себя за беспомощность.

Сзади кто-то прыснул.

— Репин! — тут же предупредил физрук.

— Я молчу!

— Громко молчишь.

— Кир, не руками, — негромко сказал Женя, оказавшийся рядом.

— А чем, зубами? — огрызнулась она.

И испугалась: вдруг она его обидела, Женя ведь ничего плохого не сделал, наоборот, хотел помочь, а она, не справившись со страхом, сорвалась на нем ни за что. Сейчас развернется, уйдет, решив, что с ней лучше вообще не связываться...

Но он никак не отреагировал на ее грубый тон.

— Ногами. Смотри как надо, — слегка отодвинув ее в сторону, Женя показал: колени вверх, веревку между ступнями, одну ногу сверху другой, зажать. — Ноги тебя держат, а руками только перехватываешься.

— У тебя все легко выходит.

— Ага, я такой.

Улыбка у него вышла довольная, но милая, без зазнайства и желания покрасоваться, а то и посмеяться над Кириной неудачей.

— Долго ворковать собираетесь? — встрял Антон Евгеньевич.

Со второй попытки канат действительно перестал вырываться. Подтянув колени, Кира зажала его ступнями, выпрямилась, как показывали, и неожиданно оказалась выше, ненамного, всего на один перехват, но все-таки выше.

Главное было — не смотреть вниз. Только канат, руки, колени и рыжая задница где-то над головой.

Через несколько перехватов сбилось дыхание. Непривычные к такому, заныли руки, намокшая футболка прилипла между лопаток, но Карасик казался совсем уже близко.

— Ну иди сюда, герой! — прошипела Кира.

Освободить руку было страшнее всего. Прижавшись грудью к канату, Кира, дрожа от усилия, протянула ладонь, но Карасика ладонь не устроила: перепрыгнув ей на плечо, он скатился за ворот и растянулся поперек спины, впившись когтями в футболку.

— Ты еще скальп с меня сними, индеец!

Спуск оказался куда хуже подъема. Теперь Кира знала, насколько далеко находится пол, укрытый матами, и каждый раз, разжимая ноги, боялась, что сорвется и пыльным мешком рухнет вниз, даже физрук не успеет поймать.

Пушистым рюкзачком висел позади Карасик.

Когда подошвы, наконец, коснулись пола, Кира еще некоторое время держалась за канат, не доверяя ослабевшим коленям, но потом выдохнула и разжала руки.

Будто ничего не произошло, котенок скользнул в ее ладони и довольно заурчал.

Найдя Женю среди остальных, Кира благодарно кивнула.

— Да не за что, — радушно подмигнул тот, — обращайся.

Когда Женя улыбался, то становился похож на певца из того самого дуэта, чей новый клип с песней на французском крутили сейчас по всем каналам. Такой же светленький и добрый-добрый...

— Старостина, пятерку ставлю! — заявил физрук. — За смелость! А технику потом подтянем, не переживай, главное — начало положено.

4.8

— Очень хорошо, я бы даже сказал, чрезвычайно хорошо! При такой динамике держать вас в больнице считаю нецелесообразно. Сегодня же и выпишем!

Закончив осмотр, Леонид Архипович, лучащий врач, устроил тонкую медицинскую тетрадку на коленях и размашисто записал несколько строк, явно довольный увиденным результатом. С самого порога он показался Элине подозрительно бодрым и сияющим.

Уже выписывают?

Радоваться бы, конечно. Но не слишком ли торопятся?

Вместе с врачом пришла неизвестная женщина, которая молча устроилась на неудобном стуле у кровати и до сих пор не произнесла ни слова.

Грузная, широкая в груди, с располневшей фигурой, она выглядела старше шестидесяти.

Возраст и полнота основательно изменили лицо, смягчив подбородок, залив щеки и спрятав под ними скулы.

Но все же, приглядевшись, Элина без труда увидела прежнюю красоту: правильный нос, красиво очерченный рот, высокий лоб. Лет тридцать назад мужчины наверняка головы сворачивали.

Только глаза совершенно не подходили этому рыхлому лицу. Колкие, хваткие, такие ничего не упустят.

— Довольно отлеживаться, пора в бой! — объявил врач, захлопнув тетрадь, и только тогда, словно вспомнив, что пришел не один, повернулся к спутнице. — Совсем забыл. Элина, познакомьтесь: Тамара Кузьминична Москвина, председатель исполкома.

А-а, вот, значит, кто это!

Перехватив разговор так естественно, будто Леонид Архипович с самого начала играл лишь роль конферансье, Москвина посмотрела на Элину.

— Восстанавливаетесь вы действительно замечательно. В Свободном с теми, кто по-настоящему хочет поправиться, именно так и происходит.

Сощурившись, Элина чуть склонила голову.

— Интересно. А с теми, кто по-настоящему хочет отсюда уехать, как происходит?

В тонких пальцах врача нервно щелкнула золотистая ручка. Москвина даже бровью не повела.

— Леонид Архипович, не оставите нас ненадолго?

— Конечно-конечно, — врач засуетился. — Меня там другие пациенты ждут, я и так задержался.

Поднявшись, он быстро попрощался с Элиной и вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Вас никто не удерживает.

— Да неужели? Мне рассказали про вашу… границу и про КОНТУР. Про квартиры, работу и карточки. Про автобус сгоревший. И про людей, которые переступают черту — и исчезают.

— Раз вас уже ввели в курс дела, мне меньше мороки. Повторю, после выписки вы сможете покинуть больницу и пойти, куда пожелаете, но помните: город существует по определенным правилам. Только вам решать, соблюдать их или нет.

— А последствия?

— Тоже часть правил.

— Тогда это не выбор, Тамара Кузьминична. Это клетка, в которой дверь открыта, но открыта только потому, что за ней — пропасть.

— Какие красочные метафоры! Но вернемся с небес на землю, — Москвина раскрыла лежавшую на коленях кожаную угловатую сумочку и достала плотный конверт. — Коли речь зашла о КОНТУРе, держите, это вам.

Внутри конверта негромко звякнули ключи. Элина вытряхнула содержимое на одеяло и нахмурилась. К ключам была привязана картонная бирка с аккуратно выведенным адресом, рядом легла сложенная карта, а следом выпал небольшой бордовый документ, по виду — паспорт.

— Это еще что за прелесть?

— Ваш личный билет, самый главный документ в Свободном. Пригодится, если решите остаться в городе. Есть еще один момент, — вкрадчиво сказала Москвина. — Он тоже связан с решением КОНТУРа. Только на этот раз речь не о предписании. Это своего рода предложение.

Несколько секунд Элина разглядывала гостью, ожидая услышать привычное «но», однако ошиблась, Москвина лишь многозначительно глядела, не моргая.

— Я так поняла, вы что-нибудь предложите, а потом выяснится: стоит отказаться, как у меня нога отвалится или волосы выпадут?

Рыхлое лицо Москвиной тронула улыбка, тонкая и короткая, будто по мягкому тесту провели острием ножа.

— Ничего подобного.

— Показатель урежут?

— Нет.

— Квартиру отберут?

— Тоже нет.

— Карточек лишат? Сошлют в каменоломню? Может, еще какой-то сюрприз, о котором принято сообщать уже после?

— Вы слишком усердно ищете подвох.

— А на то у меня есть причины! — Элина чуть приподнялась на подушке. — Я здесь от силы третий день, а за меня уже успели решить, где я буду жить, — она зло погремела ключами, — и какие документы мне нужны. Так что простите, но внезапная щедрость вызывает вопросы.

— Хорошо, спрашивайте.

— С чего вдруг вы с вашим КОНТУРом решили что-то предлагать? Судя по тому, что мне удалось понять, он прекрасно обходится и без чужого согласия.

Из коридора донесся скрип каталки, потом чей-то кашель. Москвина дождалась, пока звуки удалятся, и только тогда ответила:

— Потому что приказом не всего добьешься. Вот я скажу человеку: завтра в пять утра быть на работе. Он придет. Не захочет, будет злиться, ругаться про себя, но придет, потому что знает — иначе потеряет Показатель. Скажу куда-то сходить, что-то отнести, выполнить поручение, и с этим тоже справится. А дело, о котором пойдет речь, из ряда вон выходящее. Я говорю… о ребенке, о конкретном мальчике. Мне ни к чему человек, который станет кормить его и укладывать спать только потому, что боится лишиться нескольких процентов. Он должен сам захотеть, чтобы мальчик жил с ним, согласиться отвечать за него. Поэтому и заставлять вас никто не собирается.

На столике у кровати стоял стакан. Сероватый свет из окна дрожал в воде, разрезанный стеклянными гранями на бледные полосы. Элина взяла его скорее для того, чтобы занять руки, отпила немного и вернула на место.

— О каком мальчике вы говорите?

Не отвечая, Москвина расстегнула сумочку, сунула внутрь руку и достала небольшую фотографию.

— Для начала взгляните!

Снимок лег на одеяло.

На фотографии четверо старательно изображали счастливую семью. Отец, мать и двое мальчишек позировали на фоне расписного задника с колонной, тяжелой портьерой и пышным садом вдали. Родители и двое сыновей улыбались одинаково прилежно, словно фотограф повторял, не переставая: «Веселее, товарищи, веселее!».

Такие снимки Элина помнила с детства. Родители тоже водили ее в фотоателье, усаживали папе на коленки, поправляли воротничок. А она, как любопытный Буратино, все норовила обернуться и ткнуть пальцем в нарисованный лес.

Мишу Элина узнала сразу. На фотографии ему было года четыре. Без гипса, но с тщательно приглаженными волосами и в рубашке на размер больше, из широкого ворота которой по-утиному торчала тонкая шея.

Старший, вытянувшийся подросток, держался чуть в стороне, смущенный и неуклюжий, видимо, не представлял, куда же деть свои длинные руки.

— Вы кого-то узнали?

Не отрываясь от снимка, Элина чуть наклонила его к свету.

— Да, Мишу. Мы вчера в оранжерее познакомились. У него перелом руки. Сказал, что в космонавта играл и неудачно приземлился.

— Про космонавта он всем рассказывает, — скривилась Москвина. — Только руку ему мать сломала. Да-да! Схватила во время ссоры, дернула, мальчик упал — вот вам и перелом.

Вчерашняя история про скафандр, Бабу-ягу и зайку зазвучала совсем по-другому. Похоже, пятилетний Миша придумал себе смешное приключение, чтобы спрятаться в нем, как в игрушечном домике, и хотя бы ненадолго поверить, что все так и было: спасал, упал, кресло, подушка.

— А ведь еще месяц назад только синяки с лица сошли. В тот раз он всем говорил, что играл в индейцев да споткнулся. Но соседи видели, как Майя хлестала его по щекам. И знаете, за что? За то, что без спроса вишню съел.

Элина подняла голову.

— Ягоду пожалела?

— Майке повод не нужен. Выпьет и начинает цепляться, — покачала головой Москвина. — Расшумелся, не убрал за собой, взял еду без спроса, попался под руку в неподходящий момент. Когда под градусом, то становится раздражительной, агрессивной, а достается ребенку.

Снова глянув на фотографию, Элина задержалась на матери. Та сидела прямо, положив ладонь Мише на плечо, и улыбалась в объектив. Надо же, семейная идиллия! Такой снимок под стекло и можно родственникам да друзьям показывать, пусть обзавидуются…

На мгновение вместо чужой женщины ей привиделась собственная мачеха.

Та не пила. Никогда. Наоборот, терпеть не могла пьяных и твердила, что у порядочного человека всегда должен быть ясный ум. С вот таким ясным умом она и падчерицу учила идеальности, места живого не оставляла.

Идеально сиди за столом. Идеально складывай одежду. Не пачкай манжеты. Не перебивай взрослых. Учись только на «отлично»!

Особенно ясно всплыл в памяти первый класс и тетрадь в косую линейку. Семилетняя Элина старательно выводила буквы, высунув от усердия кончик языка, и в одном месте написала «Ш» с четырьмя палочками вместо трех.

Одна лишняя палочка.

Мачеха заметила. Заставила снять колготки, перегнула через колено и несколько раз отхлестала деревянной линейкой по голой ляжке.

Потом велела сесть обратно за стол, закрыть рот, слезы утереть и переписать всю страницу начисто.

И не ерзать, не ерзать!

С тех пор букву «Ш» Элина ненавидела. Она царапала взгляд в любом слове, напоминая о линейке, о жгучих полосах на коже и о проклятой четвертой палочке.

Как-то раз Элина даже отказала мальчику, который ей безумно нравился, а отказала потому, что фамилия у него была — Шестаков. И плевать, что из интеллигентной богатой семьи, плевать, что любил ее до безумия, а потом, когда она с ним порвала, все угрожал, что с моста сиганет.

Вроде первый класс, столько лет прошло, а сидит же в голове, не стереть…

— Отец-то куда смотрит?

— В последнее время он смотрит в основном в стакан. Пьют оба, нещадно пьют. После той трагедии практически не просыхают.

— Трагедия? — эхом повторила Элина.

— Прошлой весной несчастный случай произошел, погибли двое подростков. По неосторожности, родители не уследили.

— И один из них?..

— Степан. Старший сын Лаврентьевых.

По тому, что подробностей Москвина добавлять не стала, Элина поняла: та история до сих пор ее задевала. Лицо осталось каменным, но во взгляде на секунду проступило нечто живое, по-прежнему причиняющее боль.

— И КОНТУР ваш решил меня сделать нянькой? Мне теперь за этой Майей по пятам ходить и проверять, не лупит ли она младшего сына? А если начнет, руки ей заламывать?

Не уловив иронии, Москвина подалась ближе. С этого расстояния особенно заметны стали ее брови — тонкие, беспомощно седые, странно блеклые на пухлом лице.

— Вам предлагают стать опекуном.

И тут сошлось одно с другим да так стремительно, что Элина выдохнула сквозь зубы, будто обожглась.

— Из-за того… Из-за того, что я своего потеряла? Не получилось с одним, вот тебе другой, держите, не обляпайтесь? Так вы это себе представляете?! Миша мне никого не заменит. Ни он, ни кто-либо другой.

— И не должен.

— Тогда мой ответ — нет! Поговорите с его родителями. Поставьте на учет, приставьте кого-нибудь, проверяйте их каждый день. У вас же, судя по всему, возможностей хватает.

— Проверяли, уж поверьте. Показатель соответствия семнадцать процентов! Предписания получали неоднократно, предупреждения тоже. Но как пили, так и пьют, как били, так и бьют.

— И вы решили просто отдать ребенка первой подходящей женщине?

— Не первой.

— А какой? Удобной? Одинокой?

— Человеку, которого КОНТУР считает способным не только обеспечить ребенку нормальные условия, но и воспитать его в любви и заботе.

— Очень лестно.

— Много чести, вам льстить! — Элина поймала на себе колючий взгляд Москвиной. — Сегодня он с переломом ходит, месяц назад были синяки, до этого ожог. А что будет послезавтра? Прощание в траурном зале устроим? Будем стоять и охать, как же так, не уберегли, не спасли.

Свет за окном заметно поблек, и белесое пятно стекла стало грязно-серым. Вдоль стены протянулась длинная тень, пересекала одеяло как раз там, где лежал Мишин снимок.

— Вы нарочно! Нарочно давите на чувство вины. Случись с Мишей завтра какая беда, это я буду винить себя. Что могла забрать, позаботиться, а не стала... Это манипуляция!

— Называйте, как хотите.

В голову назойливо пробрался ночной голос из радиоточки: «А что, если жизнь даст тебе второй шанс?»

Нет! Неправильно! Сама эта арифметика отвратительна: одного не стало, значит, бери другого и попробуй еще раз?!

Только смысл вдруг сместился, словно пультом переключили канал на телевизоре. Второй шанс ведь не обязательно возвращает утраченное. Иногда он предлагает не исправить прошлое, а дает возможность не повторить его.

Деревянная линейка, четыре палочки вместо трех, необходимость угадывать настроение взрослого еще до того, как откроется дверь.

Элина по себе знала, как ребенок быстро привыкает считать боль и унижение привычной частью своей маленькой жизни. Придумывает разные, порой удобные объяснения, чтобы оправдать взрослых. Так вышло, хотели, как лучше, я сама виновата!

Сможет ли она оставить пятилетнего Мишу там, где сама когда-то жила — в атмосфере постоянного ожидании, что снова накажут? Тогда за нее никто не вступился, отец разводил руками, мол, свыкнитесь, еще поладите…

Ми-Ш-Ш-Ша.

Гармошкой растянулось имя. Та самая «Ш». Но сейчас хотелось удержать ее, не дать распасться на те самые проклятые палочки.

— Я ничего не обещаю, — сказала Элина после долгого молчания. — Сначала хочу поговорить с мальчиком. Без вас, без родителей... Спрошу, захочет ли он… — и запнулась, прежде чем произнести: — … жить со мной.

— Разумно.

За окном снег медленно забивал белым нижний край окна.

— Если Миша скажет «нет», на этом все, разговор окончен. И вы обещали, что никаких последствий не будет.

— Для вас — точно нет.

Элина подалась вперед.

— Что значит «для меня»?

Поднявшись, гостья молча поправляла юбку.

— Постойте. Куда вы собрались?

— Думаю, на сегодня мы закончили.

У самой двери Москвина обернулась.

— Ключи в конверте не совсем от вашей квартиры. Они от квартиры Лаврентьевых. Сегодня вечером они ждут вас к себе на чай.

— А ключи тогда зачем?

— Если мальчик не согласится, то вслед за родителями переедет в подвал. Согласится — будете жить в трехкомнатной квартире вдвоем. Видите, каждый волен выбирать. Как-никак, мы живем в Свободном!

4.9

Красный фонарь съедал привычные цвета, делая комнату теснее, чем та была на самом деле. Уходили в бурый полумрак стены, металлические ванночки поблескивали на длинном столе. Белый лист, только что вынутый Баранцем из-под увеличителя, казался совершенно пустым.

— Теперь сюда, — негромко сказал химик.

Подхватив лист щипцами, он опустил его в проявитель и осторожно покачал. По поверхности рябой волной прошелся раствор.

Первые секунды ничего не происходило. Затем на бумаге проступило серое пятно, обозначились темные линии, начали собираться черты лица, дверной проем, светлая стена, словно все это время изображение пряталось где-то внутри бумаги.

Сам того не замечая, Антон задержал дыхание.

Мама стояла в дверном проеме недостроенной бани, хотя никакой двери там еще и близко не было — так, одна коробка из свежего дерева. Облокотившись о косяк, мама выставила ногу вперед и глядела в объектив с радостным и одновременно недовольным выражением лица: ну давай же, фотограф, щелкай скорей, у меня дел невпроворот. Из кармана простенького сарафана торчали садовые ножницы — видимо, отец выдернул ее для снимка прямо с грядок.

— Помню-помню, — сказал Антон тихо. — Она потом ворчала весь вечер, что не в таком же виде сниматься надо.

— А зря, — отозвался Баранец. — Хороший кадр, живой. Настоящий!

Уже темнел, наливаясь, следующий лист.

На нем отец — в застиранных трико и футболке без рукавов — уселся на верхний полок, положив ладонь на свежеобшитую светлым деревом стену. И такой гордый, будто не баню показывал, а олимпийский объект, не меньше.

Антон усмехнулся.

Кадры посыпались один за одним, и каждый вытаскивал из памяти какую-нибудь мелочь, про которую Антон давно не вспоминал.

Дядька, приехавший из Благовещенска, стоял возле сарая с щербатой кружкой и щурился от солнца. На следующей фотографии отец целился в него же, но захватил краем Антона, тащившего через участок пластиковое ведро.

Таша в малиннике, едва не утонувшая в зелени. Первые ягоды садовой клубники в Ташиных ладошках. Таша с бабушкой возле кособокой остановки при въезде в их СНТ «Боровое».

— Не передерживаем, — напомнил Баранец, перехватывая щипцами очередной отпечаток.

И понеслось конвейером! Из проявителя — в воду, потом — в фиксаж и уже оттуда на промывку, где бумага постепенно избавлялась от лишнего раствора. Химик работал неторопливо, не суетился, изредка бросая на Антона короткие взгляды: смотри, мол, как работают профессионалы.

К тому времени, когда снимки были готовы, Антон с коллегой перебрались из темной комнаты в соседнюю. Под потолком здесь в несколько рядов тянулось веревка, и Баранец цеплял к ней деревянными прищепками мокрые фотографии.

— Теперь пусть сохнут, — объявил он.

На месте Антону не сиделось. Проходя вдоль, он с любопытством рассматривал проявившиеся кадры. Неровной лентой тянулись перед ним дачные виды и родные лица, выхваченные из прошлого. Фотографии слегка изгибались под собственным весом, кое-где с нижнего края еще срывались прозрачные капли, оставляя на бетонном полу темные точки.

Ха, вот и белка!

Снимок получился лучше, чем Антон ожидал. Да, хвост слегка размазался — зверек, похоже, шевельнул им в последний момент, зато мордочка вышла четкой. Особенно глаз: маленький, как гладкий орешек, с крошечной светлой точкой, от которой животное на фотографии казалось настороженно-живым.

— Неплохо, — оценил Баранец, глянув через плечо. — Чуть короче выдержку — и хвост бы не потянуло.

— Все равно видно, что не чучело.

— Тоже верно.

На последнем снимке Таша стояла у балконной двери. В десять лет фотографироваться красивой, видимо, скучно, а вот дурачиться — пожалуйста.

Хмыкнув, Антон собирался перейти к соседнему снимку, когда заметил кое-что за Ташиным плечом.

Ну-ка…

На заднем плане в кадр попал край пятиэтажки, а дальше начинался лес, за ночь успевший заметно побелеть. Рассвет только подбирался к городу, деревья еще сливались в плотную серо-черную массу, исчерченную снежным звездопадом.

И все-таки одна деталь выбивалась.

Между деревьями проступало небольшое белесое свечение — не круглое пятно, а неровная вертикальная полоса, расширявшаяся книзу. Приглядевшись, Антон заметил, что свет словно поднимался от самой земли, подсвечивая лежавший вокруг неплотный снег.

«Фонарь что ли?» — наклонившись, прищурился.

Нет, не похоже. Уличного освещения в той стороне не было, а пойди кто-то по лесу с фонариком, на снимке скорее всего осталась бы яркая точка или косой луч. Здесь же свет, бледный и растекшийся, застыл между стволами.

Или огромная снежинка не в фокусе? Но тогда не снежинка, а целый ком.

Может, конечно, пленка чудит. Столько месяцев пролежала в фотоаппарате, мало ли, могла испортиться.

— Семен Семенович, гляньте.

— На что именно мне глядеть? — Баранец снял снимок с прищепки.

— Там, за плечом. Видите? Свет странный между деревьями.

Кончиком пальца Антон подвел к самому краю светлого пятна, стараясь не касаться мокрой поверхности.

— Пленка испортилась? — предположил Антон. — Кажется, что… земля как будто светится.

Баранца словно дернуло током. Исчезли и добродушный химик, и недавняя снисходительность, а перед Антоном стоял уже другой человек — напряженный, собранный, мгновенно почуявший опасность. И взгляд совсем другой стал, прожигающим, как раскаленные докрасна угли.

— Когда это снято?

— Сегодня утром.

— Сегодня? Наврали мне?! Сказали же, что отцова пленка!

— В основном он снимал, да.

— Не сходится, Ковалев! Отец ваш умер в июне, вы сами сказали, — отрезал Баранец, — к нам, насколько я знаю, вы приехали вместе с дочерью вдвоем. Эх, вы… Еще про память мне рассказывали…

Антон разглядывал химика, не понимая, откуда взялся этот обвинительный тон.

— Все так и есть. Отец отснял тридцать четыре кадра. В аппарате осталось два — я дощелкал. Что не так?

— Это, — потряс фотографией Баранец, — Свободный!

— Ну да.

— Зачем вы это снимали?

— В каком смысле зачем? Дочь сфотографировал.

— Не надо делать из меня идиота! — рявкнул химик.

— Семен Семенович, вы, вообще, о чем? — раздражения Антон уже не скрывал. — Здесь что, фотографировать запрещено? Табличку я где-то пропустил? Закрытый объект? Или лес за домом — государственная тайна?

Пропустив вопросы мимо ушей, Баранец перехватил фотографию за края и одним движением разорвал пополам.

— Эй, вы что творите?! Охренели совсем?!

Баранец рвал снимок исступленно, снова и снова, пока кусочки не усыпали пол.

Развернувшись на каблуках, химик ткнул в Антона указательным пальцем.

— А теперь держитесь от меня подальше. Ясно?

— Что?..

— Вы все услышали, Ковалев. И никакого свечения там не было. — Голос сделался жестким, угрожающим. — Дефект пленки! Обычный дефект. Засвет, испорченная эмульсия!

Забрав остальные фотографии и кое-как сбив их в неровную стопку, Антон зыркнул в сторону раскрасневшегося Баранца:

— Псих, а не лечишься!

4.10

— Да не истерите вы, Семен Семенович! Слышу… Кто? Даже так… Решу проблему, решу, не переживайте… И звонить мне в следующий раз не нужно. Я и вам голову оторву, если понадобится.

Москвина швырнула трубку на аппарат, хотя куда больше хотелось шарахнуть ею о рычаг так, чтобы треснула пластмасса. Но тогда прибежит Зоя, начнет кудахтать: что за шум, а драки нет, нужна ли помощь?

Ох, как нужна!

Не сидится новеньким спокойно, и все тут! То одна идиотка книги поджигает, то другой оболтус под кроватью пистолет прячет, теперь еще это... Будто мало ей собственных городских идиотов, привезли свежую партию.

Москвина сморщилась как от зубной боли. Допрыгаются, доиграются, возьмется она за красный карандаш!

Нажав на селекторе одну из кнопок, рявкнула:

— Ренат, зайди!

4.11

Со школы Паша пришел в гордом одиночестве. Жэка еще у ворот сказал, что проводит Киру, и с видом «ничего особенного не происходит», махнул в сторону площади.

Ну да, просто проводит, ага.

Вынесло пацана на целку с котенком!

Захлопнув за собой дверь, Паша бросил куртку на тумбочку, кое-как стянул ботинки и протопал по коридору, все еще прокручивая в голове Жэкино «провожу». Раздражало оно знатно, хотя, если подумать, чего тут было заводиться? Хочет — пусть провожает. Велика романтика: пройти вместе пару кварталов, потом еще минут двадцать торчать у подъезда, вымучивая темы для разговора, переминаться с ноги на ногу и краснеть как первоклассники.

Без стука вломившись в спальню, где поселили Алису, Паша с порога понял, что особого веселья и здесь не намечается. Та лежала поверх пестрого пледа, поджав ноги, и листала какой-то допотопный журнал.

— О, больная! — объявил он с порога, привалившись плечом к косяку. — Как здоровьице?

На учебу она сегодня не пошла, сославшись на недомогание, красное горло и «вообще, достали вы меня, дайте хоть денек полежать спокойно».

— Завещание написала?

— Отстань.

— Температура есть?

— Нет.

— Че, совсем? Тогда ты труп.

Скрестив руки на груди и скорчив подходящее случаю скорбное выражение, Паша принялся гнусаво изображать траурный марш, покачивая головой в такт собственному мычанию.

Мелодию он знал плохо, поэтому, уже на третьем «па-па-пам» окончательно сбился и перешел на собственную версию, куда каким-то образом влез кусок модной этим летом песни.

Алиса, обычно смеявшаяся над тем, как паршиво у него получается петь, даже глаз не подняла. Уставилась на тетку в нелепом, совсем немодном платье цвета лежалого говна и назло ему сжала губы в упрямую линию.

— Не смешно, Дугин.

— Тогда диагноз ясен: тяжелейшая аллергия на школу.

С явным раздражением перевернув страницу, она выдавила:

— На тебя у меня аллергия. Закрой дверь с той стороны!

Паша постоял в проеме, ожидая, что она все-таки смягчится или хотя бы скажет что-нибудь менее кислое.

Не дождался.

— Ладно, — сдался он, отступая в коридор. — Лежи, страдай.

На кухне обнаружился самый обычный обед, так, ничего выдающегося, конечно, но и не отрава.

Тут в голове дзынькнула идея!

Пошарив по шкафам, Паша отыскал поднос, слегка кривой, но пойдет, какой уж есть. После чего выставил тарелку с нарисованным васильком. Мясистую, подрумяненную котлету шмякнул ровно по центру, макароны подгреб аккуратной кучкой, рядом пристроил салат, а граненый стакан с компотом подвинул так, чтобы тот не свалился по дороге.

С вилкой пришлось повозиться: положил справа, засомневался, переложил на другую сторону, вспомнил, что вроде бы как раз наоборот, и окончательно запутался.

С ножом вышло еще хуже.

Паша подержал его в руке, прикидывая, с какой стороны в приличных заведениях кладут эту штуку, потом махнул, матюгнувшись. В столовке без ножей справлялись — и тут переживем.

Через руку перекинул кухонное полотенце, вышитое по краю какими-то блеклыми цветами. Он так и не понял, тюльпаны это или маки, после чего решил, что один хрен, главное что-то романтичное.

Вернувшись в спальню, не стал ломиться первобытным мамонтом, а галантно — по крайней мере, он надеялся, что вышло галантно — постучал ногой в дверь, стараясь при этом не грохнуть поднос.

— Обслуживание номеров. Ваш заказ, мадам.

Алиса вопросительно подняла брови.

— Дугин, тебя в детстве роняли?

— Детство — понятие растяжимое. Оно у меня до сих пор играет.

— Какая я тебе мадам? Мадемуазель, если что. А вот ты — придурок!

— И в этом особенность официантов нашего ресторана! — важно сообщил Паша, проходя внутрь.

Краем глаза заметил, что уголок ее рта насмешливо дернулся.

Ага, есть контакт!

— Что в меню-то? — спросила Алиса, откладывая журнал.

— О! — Паша осторожно устроил поднос у нее на коленях и, расправив полотенце на руке, заговорил голосом телевизионного ведущего. — Итальянские мучные изделия, мясной деликатес с обжаркой на дорогом оливковом масле, салатный дуэт из хрустящей капусты и сладкой кубанской… ой, кубинской… моркови. Ну и, разумеется, освежающий напиток богов!

— Съедобно? Или плюнул мне в салат?

— Обижаете! Готовила наш лучший шеф-повар Инет Гусарини.

— Компот не буду, чай хочу, — закапризничала «мадемуазель». — И сахар не клади, а то фигачешь туда по полкилограмма.

— Будет исполнено! — услужливо отозвался Паша и, награжденный еще одной улыбкой, унесся на кухню.

Но прежде зарулил в комнату, которую делил с Жэкой. Прикрыв дверь, достал спрятанный пакетик с таблетками, отточенным движением закинул, не запивая, одну в рот и зажмурился.

Из памяти сам собой вынырнул вчерашний эпизод в универмаге.

Выбирая Алисе подарок, Паша нечаянно задел рукой продавщицу, протягивающую ему красное платье, и в голове тут же зазвучал чужой, совершенно отчетливый голос.

Бритвочкой подтирает цифры в отчетах. За себя и за эту прыщавую дуру из соседней секции. Там прибавит, тут убавит, потом аккуратно впишет заново — и все сходится.

В первый момент Паша даже руку отдернул. Продавщица ничего не заметила, продолжая расхваливать товар, а за соседним прилавком и вправду маячила прыщавая тетка с рыжими волосами, вьющимися мелким барашком.

Промолчать, конечно, не промолчал. Осклабившись, Паша махнул рыжей:

— Эй, любезная, вы б своей коллеге сказали, — и кивнул на стоящую рядом, — чтоб ваши отчеты бритвой не подчищала.

Обе женщины уставились на него.

— Это вы про Янку? — нахохлилась рыжая. — А ну, Ян, иди-ка сюда, поговорим.

Дальше все понеслось само. Побледневшая Яна припомнила сменщице какую-то прошлую недостачу, и через минуту обе уже сцепились, перебивая друг друга, разговкались, словно их только что спустили с поводка.

С обедом Алиса больше возилась, чем ела. Макароны попробовала пару вилок, от котлеты отщипнула совсем немного, зато капустный салат пошел заметно лучше, и именно его она доедала, лениво собирая со дна тарелки тонкие полоски моркови.

Вернувшись со стаканом горячего чая в подстаканнике, Паша осторожно поставил его на тумбочку, чтобы не расплескать. И покосился на нетронутую котлету:

— Ресторан, значит, старался, а клиент капустой питается.

— Это вы, мужики, мясо любите.

Продолжая изображать вышколенного официанта, он важно забрал тарелку, собираясь отнести ее на кухню, когда заметил у Алисы на губе каплю сметанного соуса. Перехватив полотенце поудобнее, неожиданно бережно провел уголком по влажной коже.

Сам едва не заржал от подобной трогательности!

Алискино лицо оказалось совсем близко, она уже не смотрела сердито, и Паша, воодушевившись, поцеловал ее.

Наклонившись, коснулся губ, осторожно, проверяя, не оттолкнет ли. Не оттолкнула, наоборот, подалась навстречу, обхватив его за шею, и вся осторожность пошла коту в дупло.

Поцелуй нарастал, стал торопливым, жадным, знакомое теплое блаженство от принятой таблетки поднималось выше и выше, мешая думать о чем-либо другом.

Отодвинув поднос на край кровати, чтобы не мешал, Паша навалился, заставляя Алису со смехом откинуться на подушку. Ладони, скользнув по ее бокам и талии, забрались под футболку, ощупывая теплую кожу. В штанах у него стало тесно, стояк знатный.

— Дугин, ты реально обнаглел, — выдохнула Алиса, хотя отодвигаться явно не собиралась.

— Таков уж сервис, — пробормотал он, приподнимая футболку и целуя ее в живот, возле пупка. Алиса дернулась и засмеялась, пытаясь отпихнуть его коленом.

— Эй, щекотно!

Поначалу Паша решил, что возле ремня на джинсах осталась какая-то крошка. Что-то серое шевельнулось у тканевого края, медленно выползая наружу, и на мгновение застыло.

Мокрица…

Жирная, блестящая, перебирающая по коже короткими лапками, серо-бледная мокрица.

— Алис… не двигайся.

— Да лежу я…

Вслед за первой появилась вторая, а за ней третья. Выползая из-под ремня одна за другой, мокрицы цеплялись за джинсу, расползались по животу и исчезали под задранной футболкой. Какое-то время Паша глядел, не понимая, откуда они берутся, но вскоре его затрясло от отвращения.

— Не дергайся, говорю!

— Что случилось-то? Паш, что там?!

Одна из мокриц полезла выше, скатилась в пупок. Не успев толком подумать, Паша лупанул по ней ладонью.

— Ай! — завопила Алиса. — Ты больной?!

— Они на тебе! Ползают!

— Кто?

Только под ладонью лопалась одна тварь, как на ее месте тут же появлялась другая. Десятки, сотни ползли по простыне, перебирались на его предплечья, копошились на коленях.

— Да чтоб вас!

Пытаясь стряхнуть мерзких тварей, он бил по джинсам, по собственной футболке, по смятому пледу. Алиса кричала, закрываясь руками, пыталась отползти к стене, но голос ее, глухой и далекий, доходил как сквозь толщу воды.

Дверь распахнулась.

— Пашка! Ты опять?

Вцепившись, Жэка потащил его от кровати.

— Отпусти! Они повсюду!

— Какие еще «они»?!

— Мокрицы! На мне тоже!

Продолжая выворачиваться, Паша судорожно смахивал насекомых с предплечий, хлопал себя по ногам, тер ладони друг о друга, кривясь и матерясь. Казалось, все тело чесалось от одного только ощущения, что кожу кто-то щекочет тонкими лапками.

— Да нет там ничего! — заорал Жэка.

Повернув голову, Паша хотел ответить и вдруг замолчал.

В дверном проеме стоял он сам.

Та же одежда, те же волосы, то же лицо. Только вокруг шеи двойника темнела татуировка — черный дракон, обвившийся вокруг горла.

Сначала едва заметно дернулась драконья голова, затем изогнулась спина. Покрытое чешуей тело медленно скользнуло к ключице, а длинный хвост, плавно изогнувшись, исчез под воротом.

Двойник усмехался, покачивая головой.

4.12

Вернулся Денис из исполкома уставший, голодный, но, судя по оживленному лицу и приподнятому настроению, вполне довольный. Ослабил ворот рубашки и, усевшись за стол, принялся рассказывать — с отступлениями, перескакивая с одного события на другое, словно весь день только и ждал, перед кем бы похвастаться своей нужностью.

Вере оставалось только подливать борщ и слушать, слушать, слушать, то кивая, то удивленно поднимая брови.

По словам Дениса, дела, наконец, начали складываться как надо. Москвина нашла для него время, выслушала все предложения, не перебивала, а главное — похвалила за усердие. Потом пришлось заниматься вопросом Ольги, устроившей пожар в библиотеке.

Причем рассказывал он так, будто без его участия там все непременно развалится, ведь никто толком работать умеет, а все из-за лени и глупости человеческой.

Казалось, и не было утренней пощечины, и той грубости, которую близостью-то не назовешь. Забыли, проехали!

В мыслях у Веры все время маячила авоська: обещала же человеку вернуть, уже вечер наступил, а она все тележится. Держать слово и быть обязательной — это ее в детстве приучили, мол человеку ответственному всегда доверяют.

Но теперь, поглядывая в сторону коридора, Вера никак не могла придумать, как же объяснить Денису, куда она на ночь глядя собралась.

Сказать правду? Вроде ничего зазорного, помог мужчина, что такого. Но Денис умел зацепиться за мелочь, все извратить, пошутить так, что потом самой становилось неловко.

Наконец, повесив полотенце на батарею, Вера сказала, как можно небрежнее:

— Ой, я вспомнила, что авоську не отнесла. Выйду ненадолго, тут рядом.

Перебравшийся после ужина на диван Денис раскрыл книгу и, устраиваясь поудобнее, даже не посмотрел на нее. Но может оно и к лучшему, неизвестно что прочел бы в ее глазах…

— Днем могла отнести, чем по темени шастать. Я с тобой не пойду, не надейся.

— Да, конечно, отдыхай. Я сама.

— Кира где?

— В комнате, у себя. С котенком возится.

— А-а… Ну, иди-иди. Если что, я немного почитаю и спать завалюсь. Не громыхай, как вернешься.

Обуваясь в прихожей, Вера неожиданно для себя опняла: по большому счету, ни Денису, ни Кире сейчас особенно не нужна. Приготовить поесть, вещи постирать, навести порядок — это да. А во всем остальном оба прекрасно обходились и без нее, разойдутся по углам да занимаются каждый своим делом.

Главное, чтобы за те полчаса, пока она будет отсутствовать, эти двое не поцапались, не наговорили гадостей и, чего доброго, не поубивали друг друга.

Сверяясь на перекрестках с выданной при заселении картой и время от времени останавливаясь под фонарями, чтобы разобрать названия улиц, Вера без особых проблем добралась до нужного двухэтажного дома, даже ни разу не заплутав.

Вечер стоял тихий, снежный, за занавесками двигались тени, из распахнутых кое-где форточек доносились голоса и негромкий звон посуды.

Чем меньше оставалось идти, тем заметнее она нервничала.

В сущности, ничего особенного: нужно всего-то отдать авоську, поблагодарить за помощь и сразу уйти, потратив на весь разговор от силы пару минут.

Однако непонятное волнение все равно трепыхалось в груди, заставляя то вздыхать без всякой причины, то замедлять шаг.

На подходе к подъезду Вера даже поздоровалась со старичком, устроившимся на скамейке с папиросой. Закутанный в поношенный тулуп, припорошенный свежим снегом, тот поднял голову и, приложив два пальца к виску, по-военному отсалютовал:

— И вам не хворать!

Пробежавшись взглядом по номерам квартир, Вера поняла: нужная находится на втором этаже. У двери задержалась всего на мгновение, нажала кнопку звонка так осторожно, что из квартиры не донеслось ни звука, и, с досадой махнув на нерешительность, надавила еще раз, уже увереннее.

— О! — распахнув дверь, мужчина из гастронома сначала удивленно вскинул брови, затем улыбнулся. — Уж думал, не придете.

Изнутри тянуло жаренным луком. «Ужин готовил», — подумала Вера.

— Я же обещала! К тому же, вы меня очень выручили. Вот, держите… Спасибо вам большое, а то как вспомню…

Договорить Вера не успела. Стоявший в дверях в светлой рубашке с небрежно закатанными рукавами мужчина вдруг опустил глаза на грудь и досадливо поморщился. Там расползлось большое, успевшее потемнеть маслянистое пятно. Пытаясь избавиться от него, он провел пальцами по ткани, но только размазал еще больше.

— Вот ведь… Хорошая рубашка была.

При виде того, как он снова потянулся к пятну, Вера не выдержала:

— Не трите! Вы так только хуже сделаете.

Поднятая рука послушно замерла.

— А как надо? Сразу выбросить?

Пятно, конечно, неприятное, но вовсе не безнадежное, глупо хоронить рубашку раньше времени.

— Сода есть?

— Конечно.

— Нашатырный спирт?

Немного подумав, мужчина кивнул:

— Тоже имеется.

— Тогда раздевайтесь.

Фраза вырвалась сама, и только договорив, Вера поняла, насколько двусмысленно та прозвучала.

Смутившись, торопливо уточнила:

— В смысле, рубашку снимите. Я попробую пятно вывести.

— А-а, рубашку, — протянул он с нарочитым пониманием. — Ну тогда другое дело. Ладно, проходите в мою берлогу.

Оказавшись в тесной ванной с голубоватой плиткой и маленькой раковиной, Вера начала хозяйничать. Насыпав в блюдце четыре части соды и добавив одну часть нашатыря, принялась растирать смесь ложкой, пока та не превратилась в густую белесую кашицу.

Заставляя отвернуться, ударил в нос едкий запах.

— Откройте, пожалуйста, дверь, да пошире, — прокашлявшись, попросила она.

Мужчина послушно исполнил ее просьбу.

Встав у раковины, Вера расправила рубашку на краю ванны и осторожно нанесла смесь на жирное пятно, не спеша втирая кашицу.

С подобными проблемами она справлялась не задумываясь: сколько за годы было выведено жирных пятен с Денисовых рубашек, чернил с Кириной школьной формы, ягод, соусов, следов от сочной майской травы. Впору получать какую-нибудь грамоту за ведение домашней химлаборатории.

Застирав обработанный участок хозяйственным мылом, Вера несколько раз прополоскала рубашку, расправила ткань и придирчиво посмотрела на свет.

— Ну вот, уже ничего и не осталось. Дальше в машинке простирать, будет как новенькая.

Чудной агрегат обнаружился в углу, прикрытый вышитой салфеткой. Сдернув ее и увидев невысокий круглый бак на ножках, с крышкой сверху и вращающимся диском на дне, Вера не удержалась:

— Ведро с мотором!

— Между прочим, прекрасная техника, — с притворной обидой заметил мужчина, забирая салфетку. — Ни разу меня не подвела. И не привередничает, в отличие от вас.

Улыбнувшись, Вера потянулась к рубашке и вдруг подумала, что смеяться ей и вправду не с чего. В ее квартире не было даже такого «ведра», лишь эмалированный таз, обнаруженный под ванной, да стиральная доска. Хорошо еще, вещей пока немного, а дальше как? Простыни, полотенца, рубашки, кофты, футболки — руками долго не настираешься.

— В универмаге такие продаются? — спросила она, с куда большим уважением поглядывая на машинку.

— Такие или похожие — да, видел.

— Надо будет купить.

— Купить-то можно, — усмехнулся мужчина, — только карточек придется выложить прилично.

Прикинув про себя, сколько у нее сейчас оставалось, Вера поморщилась. Особенно не разгуляешься, а когда новые карточки начислят, не знала.

— Меня по работе в кафе распределили, — сказала она, насыпая стиральный порошок, пачка которого стояла на полочке над ванной. — Только там просили раньше среды не появляться, пока без меня справляются.

— Неплохая работа.

— Я в кафе никогда не работала. Одно дело со стороны смотреть, заказ сделай и сиди, наслаждайся, другое — самой по залу целый день крутиться.

— Научат. С людьми, конечно, работать непросто: одному все не так, другому все медленно, третий сам не знает, чего хочет. Но к этому тоже привыкаешь.

Загрузив рубашку, она уступила место хозяину, который подключил и запустил машинку. Задрожал бак, вода закрутилась маленьким сердитым водоворотом, подхватив бежевую ткань, на поверхности, сталкиваясь и лопаясь, вспухли мыльные пузыри.

— Ну все, —Вера вытерла мокрые руки. — Пускай работает.

— Давайте я вас хотя бы чаем угощу. Бутерброды сделать?

— Нет, я сытая, из дома пришла. А вот от чая не откажусь.

— У меня и цикорий имеется, если цикорий уважаете.

Усевшись за стол и обхватив ладонями горячую чашку, Вера сообразила, что даже имени хозяина не знает.

— Слушайте, а вас как зовут?

— Игорь. — Он подвинул к ней сахарницу. — А вас?

Вера замялась.

Опустив взгляд на чашку, она провела ногтем по тонкому фарфоровому краю, и тот отозвался легким хрустальным звоном, быстро растаявшим в наступившей тишине.

— Здесь мне другое имя дали. Теперь я Ирина.

Возникшее молчание оказалось таким выразительным, что пришлось поднять глаза.

Игорь смотрел на нее ошарашенно.

— Подождите. В каком смысле — дали новое имя?

— Вот так, старое забрали, новое выдали.

— А старое куда?

Пожав плечами, Вера отвела взгляд.

— КОНТУР ваш запретил.

Недоверчиво нахмурившись, Игорь подался вперед.

— И даже сказать нельзя?

— Можно, наверное. Только потом Показатель снимут. — Вера помолчала и уточнила: — А мне как-то не хочется.

Мужчина, неожиданно поднявшись из-за стола, вышел в другую комнату. Провожая его взглядом, она подумала, не ляпнула ли чего лишнего или не разозлила ли тем, что заговорила про КОНТУР в таком осуждающем тоне.

Вернулся он скоро, держа в одной руке шариковую ручку, а в другой — вырванный из тетради лист в клетку. Усевшись на прежнее место, Игорь разорвал листок на части и, придвинув через стол к Вере, сказал:

— Напишите по одной букве на каждом.

— Что написать?

— Ваше настоящее имя. Вы его не произнесете, значит, формально никакой запрет не нарушите.

И хоть затея была детская, смешная, Вера согласилась. На бумажках одна за другой появились четыре буквы.

В. Е. Р. А.

Выводя каждую, она испытывала странное удовольствие, даже какое-то упрямое злорадство. Сотрите имя в картотеке, замените в бумагах, даже запретите произносить, но заставить ее забыть четыре любимые буквы никому не под силу, даже КОНТУРу.

Перемешав кусочки, она подвинула их к его щербатой кружке с ароматным цикорием.

— Готово, можете собирать.

Переворачивая бумажки по одной, Игорь смешно шевелил губами, но, сложив буквы в правильном порядке, неожиданно стал серьезным.

Вслух прочитанного не произнес, и за это Вера была ему благодарна.

— Ирина вам не подходит, — немного подумав, Игорь прищурился: — У меня идея! А давайте совместим…

— Что с чем?

— Старое имя с новым. Получится… Вира.

— Вира?

— А что? По-моему, оригинально!

Примерив необычное имя, точно новое платье, Вера застенчиво рассмеялась:

— Думаете, мне подойдет?

— Еще как! К тому же ни у кого другого такого нет и не будет.

Разговор вдруг потек сам собой, легко-легко, без неловких пауз.

Вера заговорила о Кире, пожаловалась на ее характер, упрямство и привычку все делать наперекор, но, словно оправдывая дочь, тут же добавила: девочка она добрая, просто возраст сейчас такой дурацкий. Потом разговор незаметно перешел на Дениса. Рассказала о недавних успехах, выигранных делах, о том, что его назначила в помощники сама Москвина.

Игорь слушал, иногда переспрашивая, иногда вставляя короткие замечания, а потом и сам разговорился — о ремонтах, толковых и не очень коллегах, разных случаях на работе. О семье, впрочем, не сказал ни слова.

Спохватившись наконец и взглянув на часы, Вера поднялась.

— Ой! Мне пора, задержалась я у вас.

— Давайте провожу. Сейчас только рубашку повешу сушиться.

— Не надо, тут недалеко.

— Не обижайтесь, но я провожу. Снег валит, вдруг заблудитесь. Да и неудобно как-то, по темноте вас отпускать.

Выйдя из подъезда, они неспешно пошли рядом, продолжая разговор. Игорь как раз рассказывал очередную байку с работы, как, неожиданно осекшись посреди фразы, замедлил шаг.

Не сразу поняв, почему история оборвалась, Вера немного прошла вперед, но тоже остановилась и повернулась к нему. Еще мгновение назад говоривший без остановки, Игорь теперь смотрел мимо нее, куда-то дальше по дорожке, и выражение лица у него сделалось настороженным.

— Что-то случилось?

Вполсилы улыбнувшись, он явно думал не о разговоре и о том, чем закончилась история с коллегой, застрявшим между трубами.

— Слушайте, вы дальше сами дойдете, ладно? Тут уже совсем недалеко.

— Да... конечно. Только вы так внезапно...

— Ничего страшного.

Снежинки касались Вериного лица, слегка покалывая кожу, таяли на щеках и липли к ресницам. Хотелось провести ладонью по лицу, стирая талую воду, но она сдержалась.

— Может, все-таки скажете, что стряслось?

— Не берите в голову. Просто вспомнил, что кое-что забыл сделать.

— Прямо сейчас?

— Лучше сейчас. Бывает у меня такое.

Спрашивать дальше стало неловко. Если хотел отделаться от нее, то, пожалуй, уже достаточно ясно это показал, только вот непонятно было почему.

Отступив на пару шагов, Игорь спохватился и добавил:

— До свидания, Вира.

— До свидания, Игорь.

Оставшись одна посреди дорожки, Вера еще некоторое время смотрела ему вслед, пытаясь понять, что именно он увидел и почему от нее решили избавиться так стремительно.

Покачав головой и плотнее запахнув воротник, заспешила в сторону дома.

4.13

В гастрономе Антон купил курицу и овощи, дома натер ее чесноком, обложил крупно нарезанной картошкой и сунул в духовку. Таша любила, чтобы кусочки картофеля по краям поджарились до хрустящей корочки, а чеснока было столько, что потом хоть окна открывай.

Ужин удался.

Дочь, расправившись с последней картофелиной, откинулась на спинку стула и широко зевнула.

— Ну все, я спать.

— Красиво придумано. Уроки кто делать будет? Пушкин?

— Ну, па-а-ап, я устала.

— Ничего, тяжело первые пять минут, потом втянешься. И давай без разговоров, мне потом из-за тебя краснеть перед коллегами.

Проворчав, что он самый жестокий отец в мире, Таша утопала в спальню, откуда вскоре зашуршала страницами.

Убрав со стола, Антон прошел в гостиную и остановился возле балконной двери. После сегодняшнего разговора с Баранцем никак не выходили из головы фотография, то белесое свечение между деревьями и то, с каким остервенением химик рвал снимок.

Земля светится...

ЗЕМЛЯ СВЕТИТСЯ!

Как он забыл-то! Бумажный самолетик, который с балкона отпускала та девушка, Таисия. Антон тогда посчитал, что не девица дружит с головой и чудит, потому ей Показатель и снизили до предела. А что, если...

«Что, если она тоже видела какое-то сияние, ну, просто представим на мгновение, вот только ей никто не поверил?»

Приоткрыв дверь, Антон вышел на балкон, зябко передернув плечами, и постарался восстановить кадр по памяти: вот край соседней пятиэтажки, слева фонарь, а вот просвет между деревьями…

Он сместился вправо и, мысленно накладывая снимок на открывшийся перед ним вид, прикинул направление. Нет, чуть ближе. На фотографии перспектива все-таки сжалась, да и снимал он не прямо, а немного в сторону. Наверняка не скажешь, но вроде бы участок выходил небольшой — метров двадцать, от силы тридцать вдоль опушки.

Пока Таша занята уроками, он успеет смотаться и осмотреть. Днем времени не найдешь, он на занятиях, тем более на завтра запланированы веселые старты у старшеклассников, обещавшие занять вторую половину дня подчистую.

В коридоре Антон порылся в шкафчике, разгребая всякую хозяйственную мелочь. За отвертками, цветными мотками изоленты и свернутым шпагатом нашелся небольшой фонарик — вполне рабочий на вид. Но в отсеке для батареек было пусто.

«К соседям постучаться?» — и тут же одернул себя. В девять вечера? Дайте, люди добрые, батареек, так в лес сходить хочется, аж удержу нету.

Покрутив фонарик, Антон убрал его обратно и вспомнил про мобильный телефон. Конечно, светил экран слабовато, приглушенным зеленым светом, да и светил недолго, но хотя бы можно будет различить, что под ногами. Для короткой вылазки сойдет!

За столом Таша, с видом мученика, переписывала что-то из учебника в тетрадь, то и дело пробегая глазами по выведенной строке, и беззвучно шевелила губами.

— Я ненадолго выйду.

— Ага.

— Пройдусь. Скоро вернусь.

Ответ, похоже, ее вполне устроил. Не отрываясь от тетради, дочь коротко кивнула и снова уткнулась в учебник.

Опять повалил снег, накрывая подтаявшие за день проплешины бесшовным покрывалом. На легком морозце дыхание повисало перед лицом белесыми облачками, тронь — и рассыплются льдинками.

У соседнего дома Антон заметил торопливо идущую женщину, которая куталась в воротник, и, только приблизившись, узнал Веру Старостину.

Хотя нет, КОНТУР постановил, что она теперь — Ирина. Не желая привлекать внимание КОНТУРа, Антон обратился к ней по «новому» имени:

— О, Ирина, добрый вечер!

— Добрый, — отозвалась та, никак не отреагировав на такое обращение, даже бровью не повела. Видимо свыклась. — Вы здесь живете?

— Да, вон в том подъезде.

— Нас ближе к площади поселили.

— Кстати, как дочка? — вспомнил Антон. — Сегодня котенка в школу притащила.

— Киру ругали?

— Гречина собиралась выговор устроить, я упросил ребенка не дергать, пусть освоится. С котенком ей, видимо, спокойнее.

— Да… Спасибо...

Отвечала она суетливо и все время оглядывалась.

— Поздновато гуляете.

На этот раз Вера наконец задержала на нем свой нервный взгляд.

— Так получилось. Домой иду. До свидания!

— Ага, и вам.

Прибавив шагу, она двинулась дальше и вскоре потерялась за пеленой падающего снега. Если бы не эти странные оглядки, можно было предположить, что просто замерзла или спешит к своему не менее нервному мужу.

Впрочем, не до нее сейчас!

Гораздо больше его занимала другая проблема — земля.

Если придется копать, голыми руками делу не поможешь. Даже верхний слой не сковырнуть, он, скорее всего, уже успел прихватиться мерзлой коркой.

Лопата бы точно не помешала. Но где взять?

Днем неподалеку ему попадалась небольшая хозяйственная пристройка, приткнувшаяся между домами. Если дворники и держали где-то лопаты, метлы и прочий инвентарь, то, скорее всего, именно там. Других идей все равно не было, а возвращаться домой, ничего не выяснив, совсем не улыбалось.

Запирать сарайчик, похоже, никто не посчитал нужным: створки просто стянули толстой проволокой, несколько раз обмотанной вокруг скобы.

Присев, Антон стал раскручивать ее, морщась от холода, сковывающего движения. Упрямая проволока пружинила, норовила снова затянуться, выскальзывая из окоченевших пальцев, но в конце концов поддалась.

Главное, чтобы репродукторы не заорали: о ужас, грабеж среди бела дня… Вернее, темной ночи! Но кругом растилась тишина, изредка нарушаемая привычными звуками, что долетали через приоткрытые форточки.

Внутри сарайчика обнаружилось ровно то, на что Антон и рассчитывал: ведра, метлы, скребок для льда, какие-то черенки, прислоненные к стене, а среди них — хорошая штыковая лопата.

— Да ты фартовый, Антоха, — пробормотал он, вытаскивая лопату из общей кучи.

До намеченного участка срезал через двор.

Уже у самых деревьев Антон сбавил шаг, то приближаясь, то отходя от опушки. Теперь картинку приходилось мысленно переворачивать: смотреть не отсюда, снизу, а с высоты своего балкона, восстанавливая утренний кадр по нескольким оставшимся ориентирам. Фонарь светит далеко за спиной, угол пятиэтажки уходит левее, а где-то прямо — тот самый просвет между стволами.

Плюс-минус, ведь точнее не определишь!

— Допустим, здесь.

Зеленоватого свечения от экрана едва хватало на небольшой круг у самых ног. Проведя ботинком по снегу, Антон сгреб снежный пух в сторону, потом еще раз и еще, расчищая небольшую площадку. Под рыхлой белой крошкой обнаружилась темная промерзшая земля, схваченная тонкой коркой льда.

Стоя посреди деревьев с чужой лопатой в руках, он наконец оценил всю нелепость этой своей затеи — тащиться в темноте непонятно куда, чтобы найти под снегом таинственный свет.

«У-у-у, Антоха, вон как у тебя крыша едет!»

Но после всего, что случилось за эти дни, фраза «так не бывает» больше не казалась убедительной.

Положив телефон экраном вверх на снег, Антон нажал кнопку, снова включая погасшую подсветку. Примерился, воткнул лопату и наступил на край штыка. Жестко встретила земля, ударив в подошву, металл вошел всего на несколько сантиметров. Пришлось надавить всем телом, расшатать черенок и выломать первый ком смерзшегося грунта.

Дальше пошло легче. Под прихваченной морозом коркой земля оставалась темной и влажной, налипала на штык тяжелыми комьями.

На третьем ударе за спиной коротко хрустнуло.

Антон остановился, но сколько ни прислушивался, звук не повторился.

«Ветка, наверное. Или снег с дерева свалился».

А вот экран опять погас. Пришлось ткнуть кнопку еще раз. Выпрямившись, он оглядел ближайшие стволы, крутя головой из стороны в сторону, но дальше полуметра от слабого зеленоватого отсвета все терялось в сгустившейся темноте.

Постояв несколько секунд, Антон снова взялся за черенок, и тут снова прошуршало.

Оборачиваться он начал, когда уже понял, что нет, не показалось.

Тяжелый удар пришелся в затылок.

В голове сухо хлопнуло, перед глазами раскрылся слепяще белый цветок, и ноги подкосились. Земля резко качнулась навстречу, на снегу вытянулся в длинную размазанную полосу зеленоватый прямоугольник экрана. И снова потух.

Потом не осталось ничего.

4.14

— Проходите, раз пришли, — сказала Майя Лаврентьева, отступая в прихожую.

Из комнаты послышались быстрые шаги, и в прихожую выбежал Миша. Взъерошенный, сияющий, с все еще загипсованной рукой, он заговорил на ходу:

— Привет, тетя Элина! А знаете, знаете, какие новости? Мне скоро скафандр снимать будут, и тогда можно готовиться к полету. Настоящему! Только сначала тренировки нужны. Без них, просто так в космос никого не берут. Даже взрослых.

Перебивая сам себя, он рассказывал про тренировки, невесомость и какой-то корабль, который обязательно нужно нарисовать правильно, иначе «он не взлетит».

Ухватив Элину за руку, мальчик потащил ее вглубь квартиры. На повороте край штанины задрался, открывая синяк. Синяк был крупный, явно свежий — сине-черный в центре, с густо лиловым по краям, еще не успевший уйти в привычную желтизну.

— Подожди-ка, — Элина осторожно придержала Мишу за плечо. — Это откуда у тебя?

— Упал он, — ответила Майя, не дав сыну и рта раскрыть. — С кровати спросонья. Утром он вообще заторможенный, пока до конца не проснется.

— Да мне не больно, совсем-совсем, — затараторил Миша. — Правда-правда!

— О, гости пожаловали!

Из кухни вывалился помятый, небритый мужчина, он на ходу вытирал жирные пальцы о рубашку, наброшенную поверх несвежей майки. Ощутимо понесло перегаром.

— Селедочку уважаете? — спросил он у Элины, будто были они давно знакомы. — С лучком, с уксусиком. И нальем под нее. Для гостей у нас ничего не жалко.

— Валер! — резко одернула Майя.

— Не тявкай. — Даже не посмотрев на жену, он обратился к сыну: — Мишань, чего тетю в коридоре держишь?

— Мы синяк на мой глядим.

Миша послушно задрал штанину повыше.

— Когда успел?

— Мама говорит, спросонья. Я только не знаю, что это такое за «спросонья».

Во взгляде мужчины что-то изменилось: веселость осталась, но стала неприятной, колкой, как отбитое горлышко пивной бутылки.

— Мама твоя меньше бы говорила, — и рявкнул в сторону Майи: — Тебе, дурында, два глаза зачем даны? За ребенком следить или по сторонам таращиться! У него синяк на полноги!

— Валер, виновата я, что ли? — огрызнулась та. — Он на жопе ровно не сидит ни минуты.

Захихикав, Миша покосился на трюмо, разглядывая в зеркале собственный зад и вертясь то одним, то другим боком.

— А как на ней ровно сидеть, если жопа не ровная? —заявил он и расхохотался.

Смеялся Миша совершенно искренне, довольный своим открытием. Беззаботный, он еще не знал всего, что готовит для него жизнь. И этот чертов город.

Глядя на Лаврентьевых, Элина никак не могла понять: этим двоим — небритому, полупьяному отцу и недовольной матери — правда, настолько наплевать, настолько все равно? Упрекают друг друга, рты затыкают, выясняют, кто виноват, а ребенок при этом — где-то за скобками уравнения.

Как в головы им вдолбить, что детство у Миши одно, и другого не будет, чтобы взять и переделать, если не понравится. Он подрастет, вспомнит, сложит одно с другим, поймет то, чего сейчас еще не осознает. И каким станет? Счастливым? Злым? Осторожным до невозможности? Будет шарахаться от каждого резкого голоса или, наоборот, научится бить первым?

А потом ведь откроется и правда. Не та детская, где мама сказала «упал», и значит, упал. А настоящая!

Что тогда останется от всех их оправданий?

— Москвина с вами разговаривала? — уточнила Элина.

— А толку? — взъярилась Майя. — Разговоры, разговоры, а сына, Степку, нам никто не вернет…

— Да захлопнись ты, дует, как из форточки! — Валера поднял было руку, чтобы влепить ей затрещину, но, поймав суровый Элинин взгляд, передумал и почесал собственную щетинистую щеку. — Чего вываливаешь на человека наши проблемы? Ей оно надо?

— А чего тогда пришла?

— Чтобы с Мишей поговорить, — спокойно обозначила Элина.

Вскинув бровь, женщина скрестила руки на груди и заворчала:

— Знаю я такие разговоры. Наговорите ему всякого, он потом напридумывает еще чего. А главное, вы уйдете, вам языком потрещать — десять минут, только мне же потом с ним оставаться. И нечего смотреть так! Осуждаете? Осуждайте!

— Майка, в кухню иди!

Миша уже тянул Элину за руку. Разборки взрослых его как будто и вовсе не интересовали, но по тому, как сникла, увяла прежняя оживленность, Элина осознала: слышал он все и все понимал.

В детской Миша заметно оживился. Пусть комната и небольшая, всего-то — кровать, низкий столик у стены, пара простеньких игрушек, сложенных в коробку, но это был его личный космодром, заваленный рисунками и криво нарисованными графиками, смысл которых был понятен только маленькому хозяину.

Усевшись возле столика, мальчик отыскал толстую папку и начал вытаскивать рисунки, сопровождая каждый подробными объяснениями.

— Это Дудька, космический мыш. Дудька, знакомься, это тетя Элина, ну та, с необычным именем.

На листе красовалось нечто круглое, ощетинившееся антеннами, а внутри сидел мыш, больше похожий на серую тыкву с двумя розовыми тарелками на месте ушей.

— Здравствуй, Дудька, — серьезно сказала Элина.

— Он не отвечает, потому что у него скафандр без говорилки. Он ушами говорит. — Миша пошевелил рисунком, и уши-локаторы качнулись вместе с листом. — У него корабль маленький, потому что он сам маленький. Зато илюбринатор большой.

— Иллюминатор, — подсказала Элина.

— Ага, он самый. — Мальчик даже не смутился. — Большой, чтобы все-все видно было.

— Даже сзади?

— Ага! Если развернуться, — снисходительно объяснил Миша и, отложив рисунок, потянулся к следующему. — А это зайка-космонавт.

Следующий герой был нарисован в огромном шлеме, позади которого торчали два длинных уха, не поместившиеся внутри. На груди круглыми пуговицами краснели три кнопки.

— Эта кнопка — полетели, — принялся объяснять мальчик. — Эта — обратно. А эта не работает. Она просто так, красивая потому что.

— А зовут зайку как?

— Никак.

— Странное имя для космонавта.

Нахмурившись, мальчик на время задумался, словно Элина действительно обнаружила серьезную недоработку.

— Я еще не придумал. Ему надо хорошее имя. Дудьку вот я три дня придумывал. Скажите, хорошо получилось, да?

— Очень.

Он удовлетворенно кивнул и прибавил:

— А зайке надо еще лучше, потому что он главный. Вот я и не спешу.

Перебирая рисунки вместе с Мишей, Элина слушала торопливую болтовню и все отодвигала нужный разговор, с трудом представляя следующий шаг.

Это у Москвиной все просто и гладко: поговорить, объяснить, спросить, согласен он или нет. А на деле как?

Поживешь без мамы и папы?

И он что, радостный начнет скакать?

Скакать... Может, представить все это как игру?

— Миш, послушай, — начала Элина, стараясь удержать тот же легкий тон, которым они только что обсуждали Дудьку. — Раз ты собираешься в открытый космос, тебе ведь понадобится настоящая подготовка.

— Какая?

— Например, тренировка самостоятельности. Космонавт должен уметь какое-то время обходиться без мамы и папы.

Мальчик перестал перебирать листы.

— Зачем это?

— Потому что в полет ты же отправишься один. С Дудькой, конечно, и зайкой, но они экипаж. Но до этого, ты сам говорил, нужно серьезно тренироваться. Вот мы и будем.

— Где?

— Здесь, в этой квартире. Представим, что она станет нашей ракетой. И чтобы все получилось, я поживу с тобой. Можешь считать меня старшим научным сотрудником.

Вспыхнувший в глазах интерес ненадолго, но все же пересилил недоверие.

— А мама кем будет?

— Маму с папой на время отправим на другую станцию. Там им будет хорошо. Мы же с тобой проведем спецподготовку здесь, в этой квартире.

— Что за станция?

— Тут недалеко.

— У площади?

— Наверное...

— Мне надо точно знать! — сказал он с нажимом, совсем по-взрослому, и сел ровнее. — Я нарисую и повешу. У меня все станции нарисованы.

Миша помрачнел:

— Не хочу.

— Мы только попробуем, — мягко сказала она. — Если тебе совсем не понравится…

— Не хочу!

Схватив рисунок с мышем, мальчик прижал его к груди, неловко придерживая загипсованной рукой. Даже Дудька теперь смотрел на нее с укором, растопырив уши-локаторы.

— Миш…

Бесшумно шевеля губами, он стал сгребать листы обратно в папку — торопливо, вкось, углами наружу, те не влезали, и от этого лон все больше и больше нервно дергал острыми плечами.

— Уходите.

— Никто тебя не заставляет...

— Уходите! — повторил он громче, отвернувшись к стене. — Не дам вам Дудьку. И зайку не дам. Ничего не дам!

Устроившись за столом, Валера с явным удовольствием пил пиво, смачно слизывая с пальцев селедочный жир и подхватывая с разложенной газеты луковые кольца. Ел он неторопливо, со вкусом, время от времени запивая очередной кусок прямо из бутылки. У приоткрытой форточки, выпуская дым наружу и стряхивая пепел в блюдце, курила Майя.

Утонувшая в невеселых мыслях, Элина молчала, прислонившись плечом к стене у раковины.

Мишино «уходи» все еще звенело в ушах.

Хотя нет…

Это звонил телефон.

Крякнув, Валера живо вскочил из-за стола, едва не зацепив локтем бутылку.

— Я возьму!

Вскоре из прихожей донеслось громкое:

— Элина! Вас к телефону!

Подойдя к аппарату, Элина забрала трубку из протянутой руки. Черный пластик был покрыт жирными разводами от селедки, но сейчас это не особо волновало.

— Да…

— Это Москвина, — представилась трубка. — Поговорили?

Взгляд сам собой уперся в дверь детской.

— Я поговорила, но пока он… Пока не хочет...

— Понятно.

— Нет, Тамара Кузьминична, непонятно! Нужно подождать, дать мальчику время, а не так, с бухты-барахты...

— Время… — протянула Москвина. — Его, к сожалению, нет. Я дам распоряжение. Переезд Лаврентьевых начнем через час. Верните трубку Валерию, я сама с ним переговорю. А вы… пока останьтесь в квартире.

4.15

По лестнице Москвина спускалась быстро, не разбирая ступенек. В висках стучало молотом вселенской тяжести, забивая голову металлическим звоном.

Глянув в сторону усохшей мумии, Москвина зло отмахнулась:

— Молчи, Юра! Не до тебя сейчас.

Не задерживаясь, сгребла пенал со стола и ушла в дальний угол подвала, где у стены примостилась старая, поцарапанная школьная парта с засохшими чернильными пятнами на крышке. Сверху лежала толстая, раздувшаяся от времени, амбарная книга.

Крышка пенала открылась с сухим металлическим щелчком. Внутри лежал один-единственный красный карандаш. Взяв его, Москвина заметила, как дрожат пальцы.

Вот ведь дожила! Из-за дрянного мальчишки и этой нюни-новенькой все пошло наперекосяк. А ведь ей, Москвиной, нужно исполнить личное предписание до вечера среды! Не будет результата — КОНТУР снизит Показатель. И сколько снимет заранее, разумеется, не скажет.

Резко перелистнув книгу до чистой страницы, Москвина прижала ту ладонью и вывела первое имя.

Следом второе, покороче.

4.16

Пашка дрых, развалившись поперек кровати и закинув одну руку за голову, словно и не успел довести Женю с Алисой до белого каления.

Алиса после случившегося заперлась у себя и на стук не отвечала, только изредка доносились всхлипы, но стоило подойти ближе, как всхлипы тут же обрывались и становилось подозрительно тихо.

Шагая из угла в угол, Женя пару раз останавливался возле кровати, глядя на спящего друга. Разбудить бы, взять за шкирку, встряхнуть, чтобы челюсть клацнула, и спросить: ты чего творишь, идиотина? Какие, к черту, мокрицы? Чего тебя переклинило?

Только толку никакого!

Ходи и думай, что с этим придурком дальше делать.

Брошенные возле кровати, на полу валялись Пашкины джинсы. Подцепив за пояс, Женя собирался просто швырнуть их на спинку стула, чтобы под ногами не путались, когда из заднего кармана что-то выскользнуло и упало на ковер.

Маленький прозрачный пакетик.

Наклонившись, Женя поднял находку и несколько секунд крутил между пальцами.

Внутри лежали белые приплюснутые таблетки. Упаковки никакой, надписей тоже. Не анальгин же Пашка по карманам в пакетиках таскает, да и не от живота дрянь какую-нибудь.

«Дурь?» —прошила молнией мысль.

Вот откуда Пашкины скачки настроения, на которые раньше можно было махнуть рукой! Так-то Женя привыкший: Пашка и Пашка, у него в голове и без таблеток вечная дискотека…

— Ну ты и дебил, Дугин! — процедил он. — Я тебе устрою веселье!

Вмиг накрыло горячей волной злости. Сжав пакетик в кулаке, Женя вылетел в коридор, дернул на себя дверь туалета — благо кто-то оставил свет включенным — и высыпал таблетки в унитаз.

Нажав на слив, дождался, пока вода, закрутив таблетки в мутной воронке, утащит все до единой, без остатка.

— Харе, братец, — пробормотал он. — Нагулялся.

4.17

Подставив голову под обжигающую струю, Полина долго стояла, не шевелясь, позволяя воде стекать по закрытым векам, подбородку, ключицам. Жар постепенно распаривал кожу, розовыми пятнами покрылись грудь и плечи.

В тесной ванной набралось столько пара, что зеркало напротив превратилось в мутный белый прямоугольник, а ей все не хотелось выходить из душа.

По щекам вместе с водой текли слезы. Только поймав ртом воздух и почувствовав, как предательски задрожали губы, поняла: опять плачет. Горло свело тугой судорогой, видимо тело решило удержать рвавшийся наружу всхлип.

Борис... Как же так?

Прижав ладони к мокрому кафелю, Полина опустила голову и стиснула зубы.

Вот и присмотрелась к «симптомам»! Хороша фельдшер, ничего не скажешь. Наблюдала, приглядывалась, искала логику, придумала план: разложить по полочкам, сопоставить признаки и в конце поставить точный диагноз. Главное, мол, не торопиться с выводами...

Только симптомы разными бывают.

Порой болезнь выдает себя невинно: легким покраснением, небольшой припухлостью, температурой, поднявшейся всего на несколько десятых. А иногда кричит открытой язвой, сочащейся гноем, расползающимся воспалением. Видишь поражение и понимаешь, с чем дело имеешь.

Но страшнее то, что скрывается глубоко внутри.

Растет месяцами, пуская корни все дальше, отвоевывая миллиметр за миллиметром, пожирает здоровые клетки и плодит подобные себе, несущие смерть.

И оказалось, что опухоль не просто существует.

Они все находились внутри этой опухоли, пожираемые, изменяемые.

Выключив, наконец, воду, Полина постояла в наступившей тишине, прислушиваясь к частому стуку капель, срывавшихся с волос и локтей.

Проведя ладонями по мокрому лицу, она смахнула слезы вместе с водой и раздраженно выдохнула.

«Хватит! От того, что будешь реветь, Борис живее не станет».

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть.

Время было позднее. Кто же звонит?

Сдернув с крючка полотенце, она кое-как обмоталась и вышла из ванной, на ходу придерживая расходившийся край. Мокрые ступни шлепали по полу, с волос за спину стекала вода.

Телефон продолжал надрываться.

— Да иду я! — бросила Полина и, добравшись до тумбочки, подняла трубку. — Слушаю!

— Полина? Это я…

— Таша? Что случилось?

На том конце повисла рваная тишина. Слышалось только неровное дыхание, а потом совсем тихое:

— Папа не у вас?

— Нет. Мы сегодня даже не виделись.

— Его дома нет.

— А давно ушел?

— Часов в девять, наверное. Сказал, что ненадолго. Я уроки делала, особо не спрашивала… Думала, в магазин или еще куда. — Таша замолчала, а когда заговорила, в голосе снова задрожало волнение. — Но его все нет.

Скоро полночь! Тревога, только начавшая отпускать после горячего душа, впиваясь когтями, вновь сжала горло.

«Может, предписание получил?» — мелькнула спасительная мысль.

Мало ли что поручили, тем более здесь. Только, оставляя Ташу одну на несколько часов, Антон наверняка сказал бы куда идет, когда вернется и что делать, если задержится. В таких вещах, как Полина уже поняла, он был до занудства обстоятельным.

Да и версия про то, что где-то зацепился языком и потерял счет времени, тоже не вязалась. Не тот человек. После истории со странной видеозаписью Антон перестал доверять всему, что происходило вокруг, и даже собственную квартиру, запертую на сто замков, не считал настолько безопасной, чтобы оставить там десятилетнюю дочь до ночи, а самому до ночи пропадать неизвестно где.

— Так, только не накручивай себя, хорошо? — Полина старалась говорить спокойно и тут же поймала себя на мысли, что неизвестно еще, кого именно она сейчас успокаивает: Ташу или себя. — Я сейчас оденусь и приду.

— Не надо, наверное…

— Почему?

— Глупо получится, если папа сейчас вернется. Вы придете, а он дома сидит.

— Тогда я ему сначала голову откручу, что заставил тебя волноваться, а потом все вместе чай попьем. Договорились?

На том конце немного помолчали.

— Ладно.

— До моего прихода никому не открывай.

— Хорошо.

— И Таш…

— Что?

— Все нормально будет. Я сейчас!

Повесив трубку, Полина метнулась к шкафу с одеждой. Натягивая футболку, почувствовала, как холодная вода с мокрых волос намочила ворот и тонкой струйкой скользнула вдоль позвоночника.

Фен?

В ванной на полочке действительно лежал фен, появившийся вместе с остальными вещами, только пользы от него было не больше, чем от игрушечного. Вилка входила в розетку, послушно щелкали кнопки, корпус без трещин и надломов, вот только фен все равно не работал. Ни гула, ни теплого воздуха, так, пластмассовая пустышка!

Вытерев волосы полотенцем как смогла, Полина собрала их на затылке в небрежный пучок.

Придется идти с мокрой головой…

«Полин, тебя, правда, сейчас волнует мокрая голова?»

4.18

Вернулись обрывки ощущений, коротнув, замигали мысли, и тогда Антон понял, что пришел в себя.

Ныл затылок, настойчиво отдавая куда-то за глаза. Казалось, туда вогнали железный клин, а потом отвлеклись да так и оставили торчать. Стоило пошевелиться, как пульсирующая боль голодным псом вгрызлась в голову.

Шершавый пол холодил щеку, в которую впились крошечные камешки, что давили на кожу острыми гранями.

Сквозь сомкнутые веки пробивался свет, тусклый и мутный, как от солнца, скрытого пеленой тумана.

«Черт! Что происходит-то?»

В попытке вспомнить последние мгновения перед тем, как сознание погасло, Антон поймал только оборванный лоскут: движение, мелькнувшее на краю зрения, резкий удар, ослепительная вспышка, на мгновение выжегшая все на сетчатке глаз.

Дальше — пустота.

Застонав, он осторожно перевернулся всем корпусом на бок. И зря! К горлу подкатила тошнота, заставив Антона замереть и, охнув, судорожно вдохнуть.

«Так, спокойно, Антоха, не дергайся! — пережидая приступ, он стиснул зубы. — Еще не хватало — отключиться по новой!».

Разлепив веки, полежал неподвижно, дожидаясь, пока расплывающийся перед глазами мир перестанет двоиться.

Голые бетонные стены с темными потеками, толстая труба, тянувшаяся под потолком, единственная лампочка, болтающаяся на длинном витом шнуре. Ни окон, ни мебели, только железная дверь напротив.

Подвал? Ну а что еще это могло быть!

Опустив взгляд, он вдруг заметил на рукаве куртки жирного таракана, ползущего по локтю и шевелившего длинными усами. Дернувшись, Антон смахнул мерзкую тварь на пол, та, зашуршав лапками, метнулась к стене и исчезла в щели.

Фу, мерзость какая!

Поморщившись, Антон осторожно сел, привалившись спиной к холодному бетону и стараясь не дергать головой лишний раз.

Осторожно ощупав затылок, он провел пальцами по волосам и посмотрел на ладонь: крови нет. Уже неплохо…

Хотя, если кто-то настолько охренел, что решил вырубить его ударом по голове и запереть неизвестно где, радоваться рановато.

— Я до тебя доберусь, говнюк… — выдохнул Антон сквозь зубы.

Выждав еще немного и убедившись, что комната не плавает перед глазами, он попробовал встать. Ноги повело в сторону, пришлось какое-то время постоять, прижавшись плечом к шероховатой стене.

Вот же приложили!

— Эй! — Голос вышел хриплым, словно он несколько часов до этого орал без остановки.

Или вправду орал, просто не помнит… Прокашлявшись, Антон снова позвал:

— Кто-нибудь! Где я?!

Под потолком еле слышно гудела лампочка.

Добравшись наконец до двери, он навалился на ручку и резко дернул на себя. Заперто.

А чего, собственно, ожидал? Что огреют по голове, притащат сюда и заботливо оставят дверь открытой? Еще и торт потом принесут, чтоб прощения просить? Нет, лучше пивка с рыбкой, так извинительней…

— Открывай! — рявкнул он, несколько раз ударив кулаком в железное полотно. — Слышишь меня?! Открывай, твою мать!

Грохот прокатился по тесному помещению и стих, словно горный обвал. Постояв, Антон сжал зубы и снова потянулся к двери, всерьез прикидывая, насколько она крепкая и получится ли ее выбить.

Примеряясь, куда лучше врезать ногой, Антон вдруг услышал снаружи металлический лязг.

Не почудилось?

С той стороны отчетливо щелкнул замок, а следом, тяжело скрежетнув по металлу, отъехал засов. Значит, вот как его заперли. Не просто на ключ — еще и на задвижку снаружи, серьезно подошли, ничего не скажешь.

Отступил на пару шагов, напрягся, чувствуя, как вместе со злостью вернулась осторожность.

Приоткрывшись всего на ладонь, дверь тут же впустила внутрь ослепительно белый луч фонаря. Луч ударил по глазам, заставив Антона отшатнуться, прикрываясь ладонью.

— А-а, чтоб тебя! Свет погаси!

Проморгавшись, он попытался разглядеть вошедшего, но за ярким кругом света угадывался лишь темный силуэт, застывший по ту сторону дверного проема.

Похоже, незнакомец входить не торопился. Ждал, оценивал, насколько Антон пришел в себя после удара, и наконец, спросил:

— Оклемался?

ИЗ ЛИЧНОГО ДНЕВНИКА Н. ПОТАПОВОЙ

«Марат снова настаивал на том, что работы следует приостановить, пока мы не установим причину последних отклонений. Тимур его поддержал. Я тоже.

Сегодня повторно проверила журнал регистрации за последние трое суток. И обнаружила семь предписаний, происхождение которых установить не удалось. Ни я, ни Марат, ни Тимур к их составлению отношения не имеем. Игнат считает случившееся ошибкой регистрации. Спартак просил пока не делать поспешных выводов и, главное, не выносить этот вопрос за пределы нашей группы.

Есть еще кое-что, о чем я пока не говорила остальным.

КОНТУР не знает будущего. Мы этого в него не закладывали, и располагать таким знанием он не может.

Следовательно, он не знает, что произойдет завтра.

Но по всей видимости уже умеет создавать условия, при которых завтра произойдет то, что ему необходимо».

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

ПРЕДПИСАНИЕ ЧИТАТЕЛЯМ

Благодарим всех, кто продолжает следить за историей Свободного, переживать за героев, строить догадки и ждать продолжения.

Работа над вторым томом ведется в настоящее время. Начало выкладки запланировано на ноябрь 2026 года.

До поступления нового распоряжения читателям предписывается сохранять интерес к происходящему, не забывать персонажей и по возможности воздерживаться от преждевременного покидания Свободного.

Предписание обязательно к исполнению.