Пусть всегда будет атом

Глава 1. Гришка. Часть 1

Пусть всегда будет атом рабочим, а не солдатом.

I

Панельная многоэтажка возле сгоревшего Дома культуры пользовалась у жителей Зернограда дурной славой. Дом этот умирал долго: даже когда в первую зиму после Войны городские котельные встали, и трубы в доме лопнули, не выдержав стоящих морозов, здесь еще продолжали жить. Парк культуры, что десятки лет беспечно шумел изумрудной листвой прямо под окнами, вырубили на дрова, и, может быть, уже не жизнь, но вполне себе существование продолжило теплиться в панельке, согреваемой огнем самодельных печек-буржуек. Каждый вечер теперь на облезлых кухнях за слабым чаем и крутым кипятком, хуторским самогоном и ГОСТовской водкой, при оплывших свечах и керосиновых лампах жильцы обсуждали только одно — когда же все "это" закончится и наступят, наконец, прежние времена.

К лету даже самые упрямые осознали: жить как ДО Войны уже не получится. Никогда. Многие семьи тогда покинули дом, срубили избы на окраине города и разбили подле них огороды. Другие, в основном молодежь и те, кто полегче на подъем, уехали в города, где еще было электричество и мутные люди с огнестрелом, по инерции называющие себя милицией. Дом заметно опустел.

Прошло еще какое-то время, и власти в городе не стало вовсе. В один из осенних дней к многоэтажке подъехали грузовики с ушлыми ребятами в рабочих куртках и при оружии. Визитеры настойчиво пригласили горстку оставшихся жителей во двор и быстро нашли с ними общий язык (путем нескольких выстрелов поверх голов). Правда, и эти ребята не загостились — быстро срезали все батареи, сняли рамы с окон, да шифер с крыши, погрузили все собранное в машины и исчезли без следа: новые поселения, хаотично возникающие на просторах стертой Войной страны, требовали все больше стройматериалов...

Тень жизни с тех пор мелькала лишь в паре квартир, где за плотно забитыми фанерой провалами окон горел огонь. Но через год-другой с ветром северной бури на крышу занесло что-то такое, что заставило даже самых упорных жильцов спешно бежать, даже не собрав вещей. Впрочем, что бы ни поселилось теперь под крышей — вниз спускаться оно не пыталось, а потому прочие горожане махнули рукой на останки здания, предпочитая просто держаться от него подальше. С тех пор дом умер окончательно и больше в его квартирах живые люди не появлялись.

А вот подвал — дело другое, подвал дома все это время полнился народом. Собирался там особый сорт людей: ребята пропащие и в то же время фартовые, каких немало проклюнулось на свет с тех пор, как страны не стало.

В подвале дни и ночи шла игра. Падали на столы замусоленные короли и дамы треф, лилось в грязные стаканы самодельное вино и крепкий чифирь. Верткие силуэты, едва различимые в свете бензиновых коптилок, едко шутили, грубо ругались и шустро сменяли друг друга за расставленными повсюду столами.

Игра не прекращалась ни на час. Из рук в руки переходили мятые купюры, украшенные серпом и молотом, с названием страны, которая уже девятнадцать лет как перестала существовать (как перестали существовать и все остальные страны, набело счищенные с карт ударами ракет).

Человек, к которому в ту ночь было приковано все внимание собравшихся воров, Войну эту помнил. Помнил он и то, что было до войны, только рассказывать об этом не любил, даже будучи мертвецки пьян. Шел ему тридцать второй год; высокий, бритый налысо, он слыл охотником до хорошей шутки и был достаточно крепко сложен, чтобы всякий объект шуток трижды подумал, стоит ли лезть в драку. Впрочем, за широкую душу Гришку — так звали человека за столом —прощали быстро и без разбирательств.

Устав говорить, Гришка вновь поставил выпивку всем собравшимся, лениво приобнял сидящую у него на коленях фигуристую девицу, что то и дело пыталась умыкнуть купюру-другую со стола, а затем, даже не следя за картами, легко проиграл целую охапку сотенных. Иные люди, экономные и рачительные, могли бы добрый год жить на подобную сумму, но Гришка пошел на такие траты легко — прошлая ночь обернулась для него самой крупной добычей за всю жизнь!..

Разгоняя рукой едкий махорочный дым, Гришка взахлеб рассказывал собравшейся братве о Деле, что он провернул. Сидящие вокруг слушали вора, пораскрывав рты: деньги Гришка поднял такие, каких никто из бандитов даже в руках не держал.

Лилась водка, плескался мимо кружек свеклодарский свекольный самогон, брала залихватские аккорды гармонь. В голове мягко гудело, и Гришка все больше забывался, смакуя незамутненные мгновения абсолютного счастья.

— Гришань, а чего это ты радостный как пионерка на Первомае? — насмешливый хриплый голос прорвался через блатные аккорды, заполнившие подвал, и привел вора в себя вернее, чем ушат ледяной воды. Гармошка растерянно дрынькнула пару раз и оборвала мотив, гомон блатных тоже стих. Все взгляды обратились к вошедшему — коротко стриженому парню в скрипящей кожаной куртке.

Многие воры разной степени удачливости топтали землю Южных Пустошей. Но попроси назвать самого искусного среди них, любой блатной тут же заметался бы меж двумя именами: Гришкой да Димасом Шифером, фартовым парнем из Краснознаменного. И каждый, кто хоть краем соприкасался с воровским миром, знал — между этими двумя давно идет спор, кто из них лучший на Пустошах.

— Аа, точняк… Мне ж говорили, ты барыгу какого-то почистил… — Димас Шифер присел за Гришкин стол и обезоруживающе улыбнулся — Взял-то сколько?

— Сорок три тысячи. Хрустящими сторублевками. — Гришка вымолвил эти слова неторопливо, смакуя сумму. — Это тебе, Димас, не белье по чердакам тырить.

— Ясно-ясно. Серьезная заявочка, Гришань. Пре-тен-зия, так сказать… — уголки губ Шифера поползли вверх. Он был моложе Гришки, лет на пять, а еще злее и куражнее. — Знал бы заранее, достал бы тебе почетную грамоту, как ударнику труда, да что уж теперь поделать. Могу в честь такого события выпивку поставить, тебе, да и всем здесь?

Оскал Димаса становился все шире. — Да не зыркай ты на меня так, Гришань, у меня бабки есть на угощение, мы с ребятами только с дела вернулись.

Димас огляделся кругом, откровенно наслаждаясь повисшей паузой и нетерпеливым интересом на пропитых лицах.

— Автокараван взяли, который зарплаты вез в Ачинск. Алмазно работенку обделали, по чистоте, всего-то двух фраерков к Боженьке на доклад отправили... Ну, в общем, сработали тысяч на сто, с копейками какими-то. Мелочь не считал уж, не обессудь. Вот так вот большие люди, Гришка, работают, — Димас покровительственно положил руку вору на плечо и подмигнул: — Ладно уж, не хочу тебя от праздника отвлекать. Отдыхай, пионер-герой.

Гришка сдержался, не ударил. Не ответил и острым словом. Впрочем, на него уже никто не обращал внимания — вся братва сидела теперь вокруг стола Димаса, выслушивая его историю о грабеже каравана.

Молча доиграв прерванную партию, Гришка поднялся со стула и, ни с кем не прощаясь, вышел прочь, исчезая в колкой снежной пыли. Следующие месяцы в подвале под многоэтажкой никаких вестей о нем не было.

Впрочем, Колька Табурет потом божился, что видел Гришку в ту ночь на реке да с камнем на шее, будто не смог благородный жиган снести сорванного триумфа. Кто-то верил Табурету, кто-то нет — ведь до этого он же рассказывал блатным то про Черного Козлика, что ходил по коридорам райкома партии, то про небеса, с которых исчезали звезды.

Что до самого Димаса, тот твердо знал: как бы там ни сложилось, гордость не позволит его сопернику более появляться в воровском притоне. На мокрые дела Гришка не ходил, а без пары-тройки мертвых тел перебить добычу Шифера не представлялось возможным.

Впрочем, Гришка той ночью действительно исчез. Зато на следующее утро, в здании, носящем на фасаде гордую вывеску «Ресторан «Усадьба», а в народе известном как беляшная «Кот и пес», появился одетый в потрепанный охотничий камуфляж Остапчук Григорий, законопослушный гражданин с паспортами выданными в райотделах милиции аж трех городов и пахнущей свежей типографской краской справкой об отсутствии судимостей.

Сев возле грязного окна с красующимися на стекле кривыми цифрами 2005 и надписью, что, не смотря на начало февраля, все еще продолжала поздравлять посетителей с наступающим Новым годом, Гришка заказал пива и огляделся.

Беляшная служила местом встреч людей торговых, и за ее липкими от жира столами всегда можно было встретить спорящих о цене коммерсов или отдыхающих перед дорогой караванщиков. Григория здесь знали как толкового знатока севера и надежного проводника.

Посидев с часок за столом и узнав что по чем, Григорий наконец нашел нужного ему человека. Купца, на котором он остановил выбор, звали Остап. Был он малым честным, имел караван из пяти грузовиков ГАЗ-66 и, торгуя, никогда не обирал своих покупателей, ограничиваясь скромной, сугубо трудовой трехсотпроцентной накруткой на цену товаров. Да и был ли смысл делать купцу большую наценку, когда в его ГАЗиках были отлично оборудованные тайники для небольшой и сугубо честной криминальной торговли?

Аккуратно заведя разговор, мужчины быстро нашли нужную тему и две кружки спустя уже сговаривались о маршруте, расстелив на столе ветхую карту дорог СССР, не разваливающуюся только из-за уймы полос бумаги проклеивающих ее с обратной стороны.

—Мелко ты мыслишь Остап. Короче, ты «Капитал» Маркса читал? Я тоже нет, но, думается мне, там ясно написано, что довезти товар до Китежской области и там сбыть, это преступление против прибыли! Дальше надо на север ехать!

— Стремно на севере... Да я там и не был никогда…

— Зато я был. И, я тебе говорю, когда едешь на север, то цена на товар растет с каждым оборотом колеса. В Китежской области ты за мешок краснодарского чая получишь под тысячу рублей, а, сразу как пересечешь ее границу, уже не меньше тыщи трехсот. А если мы привезем чай вот сюда… — ноготь Гришки жестко подчеркнул название города на карте. — Продать можно будет по две тысячи за мешок и то, если чай будет пополам с сеном. Усть-Ажурск — последний город на севере — вот где надо торговать.

Проводник усмехнулся, замечая, как в глазах коммерса наконец начал разгораться огонек жадности.

— Гриш, а может тогда еще подальше махнуть? Там наверняка тоже люди есть…

— Не, не выйдет. Тут последняя точка, где в ходу наши хрустящие рубли. Дальше ни поселков, ни городов до самого ледовитого океана уже не будет, только племена, а у них уже натуральный обмен — ты им мешок муки, они тебе заточенный кол в брюхо.

— Привираешь, Гришка. Ты еще скажи, что торговли у этих племен нет.

— Короче, торговля у них промеж собой есть, но там заковыка — у них крышки вместо денег ходят.

— Какие еще крышки?

— А такие. От банок трехлитровых. Лето на севере короткое, край богатый: мясо с охоты, грибы, овощ какой-никакой идет. А дальше лютая зима. С засолкой тяжко — соли там мало, так что они все, что не сожрали сразу, про запас в банки консервируют. Только жестяная крышка в тех краях вещь дефицитная. Дефицитная настолько, что ходит на севере вместо монеты. И правда, ну какой толк от наших бабок им там? Только покойнику важному на глаза пару олимпийских рублей положить, да и все.

Остап снова взглянул на указанный Гришкой город и покусал ус, как делал всегда, когда предчувствовал легкие деньги, а затем потребовал больше рассказать об этом месте.

И Гришка начал говорить. Ему это было легко, ведь бывал он там не раз. Он рассказал о шахтерском городке, что стоит возле многокилометровой воронки алмазного карьера. Даже после Войны алмаз товар ходовой и Усть-Ажурск мог бы за последние годы вырасти и изрядно разбогатеть на торговле, но этого не произошло. Когда последние взрывы бомб отгремели над страной, из тайги, злые и голодные, в город пришли банды зеков, что перебили охрану на зонах. После нескольких штурмов, городок пал и бандиты заполнили его улицы. Вырезав всех, кто оказал сопротивление, зеки целый месяц барнаулили в городе, насилуя, грабя и опустошая склады с алкоголем. Когда водка наконец выветрилась, а ветер унес из города запах крови и гари, до протрезвевших блатных наконец дошло, что страна погибла окончательно, и на сотни километров вокруг не осталось сил, что могли их утихомирить, а потому встал резонный вопрос — кому владеть городом и алмазным карьером при нем? В междоусобной резне за власть погибло куда больше народа, чем при трех штурмах города и в результате единым хозяином этих северных земель стал криминальный авторитет Сема Воронок и его бригада. С тех пор алмазы приносили прибыль лишь ему и разбогател он жутко. От бывшей любовницы авторитета, Гришка уже давно прознал, что только в кабинете Семы, хранится камней почти на полмиллиона. Впрочем, эту часть повествования, он конечно не стал пересказывать купцу, чье общество ему нужно было лишь затем, чтобы быстро и с комфортом добраться на север.

Караван машин тронулся в путь через три дня, увозя в кузовах чай и махорку, консервы с мясом и сгущенным молоком, а главное дефицитные на севере медикаменты.

Много дней караван шел через руины страны. Сперва — пока вокруг были еще обжитые территории — ночевали в обнесенных колючей проволокой и прикрытых пулеметными вышками постоялых дворах, отстроенных специально для караванщиков. Затем, когда цивилизация исчезла окончательно, просто ставили грузовики в круг и укрепив проходы между ними колючей проволокой и запасенными ростовыми щитами, разбивали лагерь за этой стеной, ежеминутно готовясь отстреливаться от внезапных гостей.

Иногда охрана подмечала наблюдателей на деревьях, но винтовки и хорошо смазанный ручной пулемет — главная надежда отряда в случае действительно серьезной заварушки, обеспечивали им безопасность пути.

Только однажды Гришка из-за метели ошибся с местом стоянки и привел их в Плохое место. Замученные дорогой, все быстро легли спать, оставив снаружи лишь двоих караульных. Часовых так и нашли под утро — сидящими у костра и спокойно держащими руки на своих винтовках. Голов не было, лишь чистые, почти без крови, срезы на шеях. Все остальное в лагере осталось не тронутым. Только на снегу осталась цепочка детских следов, что уходила от костра в лес, да несколько алых капель, лежавших вдоль нее.

Проверять, куда ведут следы, конечно, не стали, а спешно принялись собирать вещи. Чтобы не тратить время на копание земли, хотели было кинуть трупы в кузов, да похоронить по-человечески, отмахав отсюда километров сто, но Гришка велел покойников оставить: «Такое может и увязаться», — бросил он. Охотников знать подробности не нашлось. Через четверть часа машины уже мчались по заснеженной дороге, уводящей караван все дальше на север.

II

Уже начинался март, когда грузовики наконец остановились у кирпичного здания с надписью «Таможенный пост» — последним препятствием на въезде в Усть-Ажурск. Машины тарахтели, фыркали, подставляя солнцу проржавелые бока своих кузовов, а купец и его проводник покуривали самокрутки со злым зерноградским табаком, ожидая, пока таможенники опишут привезенный караваном груз и выставят пошлину. Ну, точнее, называть себя они могли хоть таможенниками, хоть комсомольцами-ленинцами, а по сути, бритые парни с пистолетами в карманах, что сейчас шуровали в грузовиках, были обычными братками приставленными Семой Воронком, чтобы собирать дань с въезжающих в город торговцев.

Наконец, все посчитав и взяв с купца одну десятую от того, сколько, по их мнению, стоили все его товары, братки заставили караванщиков сверх этого занести в их «таможенный пост» три мешка краснодарского чая, два мешка табаку и пять ящиков сгущенки и, наконец, лениво дали добро на въезд. После этого купец и его проводник разошлись — каждый по своим делам.

Посвистывая, Гришка миновал улицу Большую Воровскую, свернул на Легавую, где еще щерились обломками руины здания милиции, и исчез в переулках. В сторону логова Семы Воронка вор не кинул ни единого взгляда. Успеется.

В каждом городе, куда хоть раз заносила жигана его лихая судьба, Гришка заводил себе девушек. Была у него пассия и в Усть-Ажурске, а потому он рассчитывал сперва получить теплый ужин, затем не менее теплую постель, и только после этого камушки, что хранил в своем кабинете Сема Воронок.

Разлепив глаза на следующее утро, Гришка понял, что приоритеты расставил верно. На кухне встретила разжаренная колбаса с яичницей, хлеб и даже кружка дефицитного, довоенного кофе. Поцеловав льнущую к нему девушку, Гришка быстро справился с едой, и мысленно покорив себя за то, что так и не смог вспомнить имя своей пассии, исчез на улице до самого вечера.

Короткий северный день удалось потратить с пользой. Несколько заведенных им за дешевым ягодным вином дружков поведали, что Сема Воронок вскоре собирается уехать из города на очередные разборки. Это обнадеживало — во время изъятия чужих денег Гришка органически не терпел вокруг себя многолюдности.

Подождав, пока северный ветер выбьет из него хмель, вор наконец направился к бывшему зданию пожарной части, где и квартировал Сема Воронок вместе со всей своей бригадой.

Пожарная часть являла из себя сложенное на века двухэтажное кирпичное здание с пристроенной к нему башней каланчи, на верхнем этаже которой и располагался кабинет авторитета. Территория бандитов была заботливо обнесена железобетонным забором с заточенными металлическими штырями на нем (колючую проволоку Сема Воронок не любил по понятным причинам). Вся эта композиция, стоящая в центре города сильно напоминала замок феодала и это ощущение еще более усугублял мост перед воротами, что был перекинут через отрытый вокруг забора широкий, пять машин могли бы стать в ряд, ров, почти в два человеческих роста глубиной. Он уже успел немного оплыть, но стены рва все еще были достаточно крутыми, чтобы быть тяжелым препятствием для человека и зверя.

Потом, за очередной бутылкой, местные пьяницы рассказали, что несколько лет назад, в алмазном карьере копали новую, глубокую шахту и на беду разбудили тех, кто спал глубоко в земле. Из людей, что были в ту смену в карьере, на поверхность никто так и не поднялся, зато поднялось то, что они потревожили.

В живых тогда в городе остались только те, кто успел укрыться в многоэтажках, да в пожарной части Семы Воронка. Кирпич оказался не по зубам тем, кто пришел из темноты шахт, а автоматные очереди из окон верхних этажей заставили тварей отхлынуть.

Прошло время, город и карьер очистили самодельными огнеметами, злополучную шахту обвалили динамитом, а вход залили бетоном, новые люди наполнили Усть-Ажурск, но Сема все помнил и повторения подобных событий не желал. Авторитет привез в город инженера, чтобы тот вырыл ров вокруг его крепости, соединил его каналом с протекающей рядом рекой, и заполнил водой. Однако, то ли бездарным оказался инженер, то ли грунт подвел, то ли калькуляция не сошлась, но после долгих мук, канал тянущийся от реки забросили, а Сема лично скинул инженера в абсолютно сухой ров. На том и закончили, в тот же час запустив туда полудиких собак-волкодавов. С тех пор незваных гостей в пожарной части не было.

Некстати возникший ров оказался досадной помехой, но вскоре Гришка обмозговал план посещения негостеприимного хозяина. Остаток дня вор провел на рынке за покупками. Купил восемь трехлитровых банок соленых огурцов (все у разных торговцев), две крепкие синтетические сумки, в которые уложил свою покупку, и большой отрез грубой ткани. Дальше он долго выбирал между солидолом и медом, взяв в конце-концов банку пахучего северного медка. Потом купил несколько канистр солярки, молоток, два пучка больших гвоздей, пилу и несколько досок, добавив к этому бухту прочной веревки.

Что ж, учитывая, что крюк кошка, инструменты для взлома сейфа и верный кастет были привезены с собой, ограбление самого крупного криминального авторитета севера влетело Гришке в сто тридцать пять рублей и сорок копеек. Погрузив добро на сани скучающего у рынка извозчика и ухнув поверх купленного отрез дорогущего красного сукна — своей безымянной любви на платье, Гришка направился домой, вновь и вновь обдумывая по дороге план действий.

Глава 1. Гришка. Часть 2

Проведя ночь в гостеприимной доме кажется все-таки Насти (вроде бы ее звали так, но может она была Аней), Гришка под утро снова ушел в город. Лучше всего ему думалось на свежем воздухе. Он еще раз прошелся мимо крепости Семы Воронка, оценивая высоту забора, глубину рва, злючесть живущих там волкодавов, после чего снова и снова смотрел на окно кабинета Семы.

Придуманный план выглядел надежно, и теперь Гришка лишь выжидал момента. Днем он ходил по Усть-Ажурску, болтал с братками, пил хороший коньяк и мутный самогон, да спускался в игровые притоны, чтобы немного перекинуться в картишки. Вечерами он возвращался в маленький уютный дом на неприметный улочке, туда, где за резными ставнями тикали часы ходики и мягко горела керосиновая лампа, уютно освещавшая старенькую советскую мебель, узорчатые домотканые покрывала и нелепые, но милые фарфоровые фигурки стоящие за стеклами шкафов рядом со старыми, довоенными книгами. Здесь он наслаждался компанией влюбленно смотрящей на него девушки, которая, расцветая от мужского внимания жигана, готовила ему еду по рецептам из довоенных кулинарных книг и проводила рядом с ним каждую из долгих северных ночей.

Наконец, через несколько дней, народ густо забил главную улицу — все смотрели как город покидала вереница разномастных машин — военный КамАЗ с наваренной на него броней и тремя пулеметами со щитками, две пожарных машины выкрашенные в зловещий черный цвет и «Чайка» Семы Воронка. Замыкал колонну еще один грузовик не понятной марки и модели со спаренной двадцати трех миллиметровой зенитной пушкой в кузове. Сема Воронок был человеком пожилым и обстоятельным, а потому знал, какие калибры склоняют людей к переговорам лучше всего.

Стоящий в толпе Гришка улыбался. Похоже, можно было начинать дело прямо этим вечером. Не теряя времени, он наведался к Остапу, договорившись за долю в деле о том, чтобы его караван отбыл из города прямо с утра, а купец предоставил Гришке самый надежный из тайников в его машинах. Затем, вернувшись домой, вор принялся готовиться к предстоящему вечеру.

Самое сложное во всем этом деле было, конечно, не вскрыть сейф и не проникнуть в охраняемый кабинет. Самое сложное было преодолеть заботливо вырытый ров. Сперва Гришка думал найти подельника и угнав автокран перебраться во двор по его стреле. Однако, видя как мало в городке машин, он решил, что излишнее внимание ему не нужно. Отказался Гришка и от покупки длинной лестницы — ночью в городе с ней можно было привлечь слишком много лишнего внимания, не говоря уж про то, что будет, если рядом с пожарной частью его ношу спалят братки из охраны Воронка...

Поработав с час молотком и пилой, Гришка набил палки поперек купленной им длинной доски. Приставив доску к стене, Гришка остался доволен — у него получилось что-то типа сходен — и взобраться по такой доске можно быстро и внимания не привлекает.

После сходен настал черед банок с огурцами, купленных на базаре. Каждая была вскрыта. Огурцы из каждой Гришка со значением попробовал, после чего содержимоетрехлитровок отправилось в уличный нужник. Затем стеклотара до краев была заполнена соляркой и кое-как закупорена вощеной бумагой. Два больших куска ткани уже несколько дней дожидались своего часа, пропитываясь намазанным на них медом. Их Гришка упаковал особо тщательно — чтоб не замерзли. Затем он хорошенько отдохнул, подкрепился заботливо приготовленным дня него борщом и лег на кровать, уставившись в освещенный теплым светом керосиновой лампы потолок. Когда минула полночь и город крепко уснул, Гришка споро оделся, закинул за спину рюкзак, попрыгал — не зазвенит ли что из снаряжения, и, полностью удовлетворенный, взял сумки с соляркой и покинул дом. Он не оборачивался, не желая видеть, как на него с тревогой смотрит с крыльца молодая девушка в легком красном платье. Тайком оставив в ее комнате кошелек с приятной по меркам этого городка суммой денег, он сказал своей усть-ажурской пассии, что вернется под утро, когда решит кое-какие вопросы, однако, жиган прекрасно знал — выгорит его дело или нет, но в этом уютном домике, как и в этом городе, он не появится уже никогда.

III

Чертыхаясь от веса сумок, Гришка темными переулками добрался до крепости Семы Воронка.

Прижавшись к косому сараю, он, не обращая внимания на мороз, принялся ждать. Вот, покуривая папироску, прошел вдоль рва бандит Семы, даже не удосуживаясь смотреть по сторонам. Вот, пугливо озираясь, прошагал припозднившийся прохожий, кутаясь в драную дерматиновую куртку. Вот, галдя, двинулась за ним шпана, неторопливо нагоняя одинокую фигуру. Послышались удары, крики, но вскоре все опять стихло.

Убедившись, что улица опустела, Гришка кинулся ко рву и, раскрыв сумки, зашвырнул в него банки с соляркой. Под оглушительный звон разбившегося стекла жиган бросился назад, в спасительную тень сарая, подстегиваемый страшным собачьим лаем.

Он оглянулся: в здании пожарной части зажглась пара окон, но у рва так никто и не появился. Убедившись, что все в порядке, Гришка ушел за заранее спрятанной доской. Если все пойдет так как нужно, то вонь солярки не даст собакам ничего учуять и надежно отпугнет их подальше от этого места. Спускаться Гришка решил именно здесь по простой причине: по ту сторону рва под забором земля оползла, образовав дыру, в которую с трудом, но мог протиснуться человек, что изрядно упрощало дело.

Чтобы все утихло наверняка, он прождал добрых три четверти часа, греясь в одном из подъездов. Затем вышел на улицу и тщательно осмотрелся. Никого. Собрался. Выдохнул. Схватил доску и рванулся ко рву. На секунду задержался на краю и пригнулся, разглядывая дно. Собачьих спин не видать — значит можно опускать лестницу и карабкаться вниз.

Спустившись, Гришка тут же распластался на воняющей соляркой земле и прислушался — все тихо. Он огляделся: никого, только грязь и чернеющие обломки каких-то труб. А еще кости. Очень много обглоданных костей. Кости под ногами были и старыми, вмерзшими в землю и почерневшими от грязи, и совсем свежими. Гришка хорошо знал, что не все они принадлежали животным. Пригнувшись, вор двинулся было вперед, но шум лап заставил жигана затаиться, прижавшись к рыжей от ржавчины бочке.

Рука наткнулась на ткань. Порванная фуражка с проржавелой милицейской кокардой. Край вмерзшего в лед погона. Гришку передернуло. Собака ушла и жиган покинул укрытие. Он добрался до другой стороны рва. Зацепившись за камень, вор начал карабкаться. Подтянулся, поднялся. Оперся на камень ногой.

Неосторожное движение ботинка вывернуло булыжник, и тот звучно ударился о промерзшую землю. Во рву стало тесно от собачьего лая. Выматерившись про себя, Гришка подтянулся выше, почти достигнув дыры под стеной, и замер.

Собаки были прямо под ним. Он изо всех сил вжался в стену, надеясь, что его не заметят — ночью собаки видят плохо — это он знал. Чихая от запаха солярки, волкодавы побродили вокруг и разошлись. Облегченно вздохнув, Гришка наконец влез в дыру под бетонной плитой и оказался во внутреннем дворе.

Теперь перед ним возвышалась разбитая редкими квадратами горящих окон чернота пожарной части. Два этажа: первый — под гараж, второй — под жилье бандитов. В углу здания высокая (в четыре этажа) кирпичная башня каланчи. Кабинет Семы прямо под ее крышей мрачно глядит черным провалом окна. Гришка крадучись двинулся через двор. Он уже знал, как будет действовать. Главное — залезть на крышу, благо рядом со зданием пристроен дровяной сарай. Сперва, на ящики рядом с ним, затем на сам сарай, а уже с него перебраться на пожарную часть.

Распластавшись на крыше сарая Гришка прислушался: кажется, его занятия ночной гимнастикой внимания местных не привлекли. Свет все также горел лишь в немногих окнах, да из распахнутой форточки одного из них доносились блатные мотивы под гитару. Гришка прислушался к доносимым ветром незнакомым словам: «…из колымского белого ада шли мы в зону в морозном дыму. Я заметил окурочек с красной помадой и рванулся из строя к нему». Песня вдруг оборвалась, ритм сбился, и уже другой хриплый голос начал тянуть послевоенный блатняк «Томогавк летит над нашей зоной». Эту песню Гришка знал хорошо, не раз затягивая ее с товарищами на зонах, где прошла его молодость.

Усилившийся ветер принес в город снег, надежно скрывая работающего вора. Гришка ловко вскарабкался на обледеневшую крышу пожарной части, и осторожно пройдя вдоль ржавого ограждения, закинул крюк-кошку на каланчу.

Метель усилилась. Ветер резал глаза и вырывал из замерших пальцев последнее тепло, но Гришке было уже не до этого. Он начал свое восхождение и, пролети рядом сам черт, вряд ли жиган хоть на секунду отвлекся бы от веревки. Скользя ногами по заледенелым кирпичам и надеясь, что крюк зацепился достаточно надежно, Гришка собрал всю волю в кулак и, до крови обдирая руки, наконец одолел подъем, после чего судорожно прижался к промерзшему стеклу кабинета, кое-как держась на узеньком карнизе.

Минуту он просто дышал, пытаясь прийти в себя. Затем всмотрелся в темноту за стеклом — никого. Можно работать. Негнущимися пальцами вор вытащил из рюкзака вымоченную в меду тряпку и наклеил на стекло. Подождал немного и осторожно саданул кулаком по ткани. Стекло лопнуло почти бесшумно, оставляя все осколки на липкой ткани. Гришка не в первый раз обделывал дела на мед и слыл в этом мастером. Второе стекло прожило не дольше первого; Гришка ввалился внутрь и упал на ковер, несколько минут просто приходя в себя. Он лежал и наслаждался блаженным теплом, что царило внутри кабинета, мягкостью ковра под начинающими наливаться теплом пальцами, самим чувством расслабления в мышцах — своим кратким отдыхом, что в тот момент казался вечностью. Но нужно было закончить начатое: он встал и по-хозяйски огляделся.

Кабинет Семы Воронка был обставлен… Богато? Нет, кричаще, до безвкусия роскошно. Густые ковры на полу, атласные занавески, золотая отделка стен, старинный стол с ножками в виде грифонов, многоярусная хрустальная люстра, мраморные статуи обнаженных девушек, судя по всему вынесенные из какого-то музея…

Гришка вдруг вздрогнул, увидев девять человеческих черепов, стоящих на отдельной резной полке. На одном из них виднелись остатки длинных, золотистых женских волос. Ругнувшись, вор отвел взгляд и подошел к сейфу, что ждал его в углу. Простой, скучно бурый, утилитарный. Обычный. Совсем чуждый роскоши кабинета.

Точно примеривающийся к снаряду спортсмен, Гришка постоял немного перед тяжелой железной дверцей, и наконец вытянул отмычки, принявшись за работу.

«С иными женщинами после пары бутылок вина было больше сложностей, чем с замками этого сейфа», — подумал Гришка и усмехнулся, чувствуя приближение добычи. Сема Воронок был слишком беспечен, считая, что если он передушил всех своих недругов в городе, то его деньгам уже ничто не может угрожать.

Замки щелкнули, дверца открылась и Гришка с упоением начал потрошить содержимое сейфа. Внутри были бумаги — очень много бумаг. Похоже, самая важная бухгалтерия — все это вор отправил на пол, чтоб не мешало, туда же ушли картонные папки с какими-то досье. Тугие пачки банкнот, в отличие от макулатуры, — в рюкзак. Теперь внутреннее отделение. Там Гришку ждало несколько дюжин бархатных мешочков. Вскрыв один из них, вор охнул — мешок был туго набит крупными, прекрасно ограненными алмазами. «Да сколько же тут карат в каждом… Нет, не сейчас», — вор одернул себя и, не тратя время на оценку и пересчет, спешно уложил добычу в рюкзак.

Накинуть рюкзак на плечи он не успел. Шаги по лестнице заставили вора замереть. На лбу выступил пот. Звуки голосов. Идут двое. Вот они останавливаются перед дверью в кабинет. Ручка дергается. Дверь не поддается.

— Ну че, Граф, видал: целехонька дверь твоя ненаглядная, — раздался снаружи прокуренный, сиплый от северных ветров голос. — Это который уже раз за неделю сигналка зря срабатывает? Пятый или шестой? Как шеф вернется, выспросим про электрика, что ее делал: на бабки этого Кулибина недоделанного ставить надо. Ладно, пошли отсюда: водка стынет.

— Маркес, ты совсем отбитый? Ключи давай. Блажит сигналка или нет, а будем проверять. А то, как бы нам самим не остыть.

Маркес устало матюкнулся, но спорить все же не стал.

За дверью загремела связка ключей. Замок громко щелкнул, один раз, другой. Дверь без скрипа открылась. Слабый свет висящей в коридоре лампочки почти не разгонял темноту кабинета, но охранники вдруг замерли, не произнося ни слова. Гришка, прижавшийся было к стене возле двери, с ужасом почувствовал сквозняк из разбитого окна.

Поток ледяного воздуха вывел его из оцепенения. Не дав охранникам опомниться, Гришка рванулся на них и припечатал кастетом в подбородок первого братка — крепкого, невысокого блондина, уже схватившегося было за свой ТТ. Оглушительно лязгнув зубами, тот рухнул, громко припечатавшись головою об пол. Не теряя времени, Гришка развернулся ко второму бандиту.

Поздно. Браток уже схватился за висящий на ремне, изрядно ржавый и давно не чищенный ППС.

Гришка вдруг понял, что черный провал дула пистолета-пулемета смотрит прямо в его живот. Он и не думал, что ствол у ППС такой огромный. Весь мир вора, казалось, вдруг сузился, сжался, проваливаясь внутрь черного жерла ствола, готового вот-вот плюнуть в него пламенем. Гришку прошиб пот: он понимал, с такого расстояния не промахиваются. Если что и может спасти, то это осечка, но даже у такого ржавого хлама шанс на это едва ли больше одного к десяти. Пока эти мысли проносились в голове Гришки, браток, не сказав ни слова, просто со всей силы надавил на спусковой крючок.

Пистолет-пулемет сухо щелкнул. Осечка. Гришка кинулся вперед до того, как охранник понял хоть что-то, и от всей души саданул бандита кастетом. Затем еще и еще, пока тот не рухнул на пол.

Закинув рюкзак на плечи, Гришка кинулся к окну.

Как Гришка спустился во двор, как бежал до забора — все дело десятое. Крепость Семы Воронка за его спиной просыпалась с каждым ударом его ботинок об асфальт. Где-то орали матом, зажигали свет, топали по лестницам, а он все бежал через двор, не обращая ни на что внимания.

Не снижая скорость, Гришка занырнул в дыру под забором и, обдирая живот, съехал по мерзлой земле на дно рва. Упал не удачно, зашибив бок и при этом очень-очень громко. Пространство рва вмиг наполнилось лаем всполошенных псов. Множество мохнатых туш кинулись к нему через темноту ночи. Не оглядываясь на них, Гришка пронесся к пятну доски, все еще приставленной к стене рва. Вмиг взлетев по ней, он подпрыгнул, уцепился руками за край рва и подтянулся, отталкивая доску вглубь рва ногами. Лязгнули под самым ботинком собачьи клыки. Псы неистово рыли землю, не в силах добраться до своей добычи.

Вот и все. Он на улице. Мгновение Гришка просто лежал на краю котлована, примяв снег бритой головой и смотрел в полное мерцающих звезд небо. Затем перевернулся, вскочил и кинулся в подворотню. За спиной гремели замки отпираемых ворот. Поздно, слишком поздно…

Утром нагруженный купленными у северян товарами караван старых грузовиков покидал город. Ребята Семы Воронка, злые и не спавшие всю ночь, перетрясли на выезде из города каждый автомобиль, да куда там: тайник Остапа был сделан на совесть.

Дремавший на переднем сиденье Гришка не обращал на досмотр бандитов ни малейшего внимания. Машины тронулись и он придался полусонным мечтаниям, блаженно переводя в уме стоимость лежащих в тайнике камней то на рубли, то на банки с тушняком, то на водку. Затем снова на рубли и на тушняк. Каждый раз получалась разная сумма, каждый раз мысли все больше путались в голове: Гришка все более клевал носом, вымотанный ночной работой.

Еще один город исчезал за его спиной. Исчезал как дым, до самого конца его жизни. Впереди — недели дороги, ночевки в полях, звери и лесные жители, что любят человечину, бандиты в засадах. Впереди триумф возвращения и легкая жизнь, что будет идти, пока он опять не спустит все деньги. Впереди — новые дороги. Сколько таких дорог было, а сколько таких дорог будет впереди? Гришка заснул улыбаясь, а ГАЗ все ехал и ехал по разбитой послевоенной дороге, унося его на юг.

Глава 2. Настя. Часть 1

I

Расчерчивая степь полосой дыма, паровоз уходил все дальше на юг. В этом пепельном дыму, застилавшем треснутые грязные стекла пассажирского вагона, уже давно исчезла и темная заснеженная тайга, и злые многодневные метели, и город Усть-Ажурск, который она не покидала ни на день с самого своего рождения.

С каждым поворотом колес все дальше оставался ее уютный дом, под окнами которого все короткое северное лето золотились высаженные ей мальвы и рыжели кусты лилий. Оставались все дальше уютно тикавшие по ночам часы-ходики, фарфоровые фигурки пастушек и барынь доставшиеся ей от умершей бабушки, приключенческие книги, которые девушка выменивала на толкучках по воскресеньям, бархатный альбом с немногочисленными черно-белыми фотографиями родителей — все это исчезало, растворялось далеко-далеко позади.

Все, что было у нее с собой сейчас: красное платье, сшитое из подаренной Гришей ткани, да три мятые бумажки по десять рублей, что оказались в ее кошельке в тот самый день.

Сперва исчез ее Гриша. Сказав, что вернется под утро, он растворился в холодной ночи, оставив после себя лишь кошелек с деньгами да пепел сигарет на столе. Настя не знала, что за дела были у ее Гриши, но его исчезновение было как-то связано с шумом, поднявшемся по утру в городе — это сомнений не вызывало. Затем к шуму и слухам прибавились появившиеся на ее кухне коротко стриженные, скрипящие кожаными куртками братки Семы Воронка, начавшие задавать вопросы о Грише. Перерыв весь дом и поугрожав напоследок, бандиты ушли, оставив после себя лишь запах пота, густые синие клубы папиросного дыма и сидящую на кухне заплаканную девушку.

В больницу, где она работала медсестрой, Настя следующим утром пришла вялая, с тупой ноющей болью в голове. День прошел как всегда: она осматривала, перевязывала, ставила капельницы да уколы — этот круговорот работы вместе с запахом йода и хлорки как-то вытеснил бандитский визит из головы.

Василий — ее сосед, красный и запыхавшийся от бега, поймал ее на ступенях больницы по окончании рабочего дня. Василий еще в советское время работал автослесарем, и даже ядерной войне не удалось внести в его размеренную жизнь никаких корректив. Просто раньше он чинил колхозные ЗиЛы да комбайны, а сейчас работал в пожарной части Семы Воронка, занимаясь восстановлением автопарка, то подрывающегося на фугасах ярославских, то прошиваемого крупнокалиберными пулеметами рыбинских. Когда выдавалось свободное время, Василий любил выпить, и запои его заканчивались тем, что Настя долго и терпеливо лечила своего соседушку в больнице, на почве чего и сложились их приятельские отношения, перетекшие впоследствии в дружбу.

Тяжело дыша, Василий затащил Настю в проулок и коротко разъяснил той, что приехавший в город Сема Воронок рвет и мечет, и, учитывая все, что он сегодня слышал в пожарной части, дома Настю уже ждут братки, чтобы вывезти ее на окраину, в «Ягодку» или в «Медок», где она будет до конца жизни собой отрабатывать украденное Гришкой.

— Уезжать тебе надо, Настька, — отрывисто вздохнув, сказал ее сосед. — Сегодня же. У меня на железной дороге брат служит, на станцию иди, он поможет.

Не дожидаясь ответа остолбеневшей девушки, Василий по-отцовски чмокнул ее в лоб на прощание и ушел тревожно озираясь по сторонам: в их городе и у стен могли быть уши…

Вокзал Усть-Ажурска давно не действовал, но товарная станция принимала время от времени составы из земель бензиновых баронов, что доставляли в город драгоценное топливо.

В тот вечер на станции как раз дымил паровоз, готовящийся возвращаться в Бухару с пустыми цистернами и усть-ажурской древесиной. Помимо товарных вагонов, цистерн и пары платформ с пулеметами, к паровозу были прицеплены две теплушки. Одна предназначалась для бригады поезда, другая — для немногочисленных пассажиров. Брат Василия, участливо выслушавший девушку, сумел договориться, чтобы бухарцы взяли Настю на поезд, и в тот же вечер она покинула свой родной город.

Паровоз шел на юг уже вторую неделю. Миновали, на максимальной скорости, выставив на крыши автоматчиков Вологду, прошли неспокойные руины Ярославля, что внимательно провожали их взглядом окон немногих уцелевших панельных многоэтажек, обогнули по широкой дуге темную, мертвую Москву озаряемую теперь лишь зеленоватыми сияниями ночного неба, что появились над ней после Войны.

Шли с трудом. Воду для котлов брать еще удавалось, получая ее на восстановленных после Войны станциях, — с топливом же было совсем худо. Именно поэтому паровоз частенько вставал у заброшенных поселков и деревень, а пассажиры вместе с железнодорожниками вооружались пилами, ломами и топорами, разбирая оставленные хозяевами дома, выворачивая заборы, загружая паровоз сломанной мебелью, разбитыми стульями и шкафами, из которых прямо на пол вываливались книги, посуда и прочая утварь.

Настя была только рада этой изнурительной работе: она позволяла отвлечься и перестать думать обо всем, что как глыба льда, больно и без предупреждения, свалилось на нее, разрушив всю ее жизнь. Если всю первую ночь она просто проревела в старую, желтую от времени подушку, то в остальные ночи у нее просто не было сил, чтобы о чем-то думать. Поэтому она снова и снова бралась налитыми свинцом руками за топор и наравне с попутчиками рубила дерево для ненасытной паровозной топки, давая поезду одолевать километр за километром.

Однажды во время такой стоянки не стало двух пассажиров, ребят-геологов, что ехали в Бухару разведывать нефтяные месторождения. Просто в один момент из дома, куда парни зашли наломать мебель, раздался крик, а, когда вооруженные винтовками железнодорожники вбежали в дом, все уже кончилось, и от пассажиров осталась только лужа крови, тянущаяся через весь дом к раскрытому подвальному люку.

Проверять не стали. Под полом хрипело, ворочалось и клокотало что-то столь большое, что люди просто тихо вышли, побоявшись даже кинуть в подпол пару гранат. Закончилось все тем, что железнодорожники прибили на забор перед домом доску, оставив масляной краской краткое предупреждение для следующих бригад, и спешно приказали грузиться на поезд. Когда паровоз тронулся, о двух геологах напоминала лишь вскрытая банка консервов, сиротливо стоящая в углу старая гитара с нарисованной на ней синей птицей да два брезентовых рюкзака, уже кем-то распоротые и опустошенные.

Незаметно пролетела еще одна неделя дороги: воздух заметно прогрелся, снег исчез, а за окном потянулись выжженные, мертвые пустоши Краснодарского края, изредка разбавляемые редкими клочками уцелевших рощ и полей, покрытых колючей, низкой травой.

Вечером, во время одной из стоянок, путешественники попали в бандитскую засаду. Завязался короткий бой, исход которого решили установленные на платформах поезда пулеметы. Вскоре паровоз уже шел дальше, оставляя позади пару трупов на насыпи да разбежавшуюся банду, а Настя прямо в вагоне оказывала помощь молодому парню, поймавшему очередь из бандитского пистолета-пулемета. Пули прошли скверно, и одеяло, на которое положили раненого, вскоре стало чавкать от крови. К счастью для раненного, в больнице Усть-Ажурска Настя столько раз встречалась с пулевыми ранениями, что, даже находясь в темном, качающемся вагоне, освещенном лишь тусклой керосиновой лампой, она смогла остановить кровь и подлатать парня, не дав тому переместиться под очередной безымянный холмик вдоль железнодорожных путей.

Когда поезд остановился на одной из станций вблизи Краснознаменного, чтобы заправиться водой и сгрузить раненого, к Насте подошел начальник станции, о чем-то толковавший до этого с машинистом паровоза, и сообщил, что в поселке неподалёку отсюда уже давно пустует место врача. Настя, бежавшая все это время в никуда, отказываться не стала. На сборы много времени не потребовалось: попрощавшись с соседями по вагону, девушка сошла на перрон отправляясь в неизвестность.

II

Новые Зори оказались небольшим поселком городского типа, стоящем около пологих, изрезанных выработанными шахтами гор. На окраине высилась кирпичная водонапорная башня, на крыше которой за мешками с песком расположился наблюдатель с винтовкой. Короткий допрос на блокпосте перед башней, затем путь по улицам, уставленным деревянными, аккуратными одноэтажными домами, между которыми, впрочем, встречались и двухэтажные панельки, смотрящие на Настю бойницами в заложенных кирпичами окнах. Покрытые копотью и следами от пуль они явно были укрытием местных на случай действительно тяжелого времени.

Улицы пустовали. Местные вовсю трудились на разбитых возле домов огородах, и удары тяпок и лопат, клекот кур и шипение тощих, с трудом переживших зиму, гусей были единственными звуками, что сопровождали ее по дороге к сельсовету.

Председатель Новых Зорь — усталый мужчина неопределенного возраста с сильно обожженной щекой — сочувственно выслушал историю Насти, напоил крепким чаем и неумело (как мог) утешил.

— Правила у нас простые, — напоследок заявил мужчина. — Домов брошенных много — выбери, что понравится, и заселяйся, но подъемных дать не могу. С деньгами очень плохо, сама понимаешь. Поселку едва хватает на закупку лекарств. Зато дам картошки, крупы и два ящика самогона. На самогон сменяешь у местных предметы первой необходимости. Далее, — он вытащил из-под стопки макулатуры нарисованную от руки карту ближайших районов, — поселок у нас приграничный. С востока — охотники за рабами, с запада — бандиты, на севере всякие зверства творят сектанты, с юга — радиация и прут разные твари. Так что после захода солнца — сидеть дома. Усекла?

“Конечно усекла”, — хотела было вставить Настя, но решила не перебивать уставшего председателя ответом на риторический вопрос. Тот, выдержав паузу, продолжил:

— Вокруг поселка стоят хутора. Если там кому понадобится медпомощь, одной ездить запрещаю, — он поднял палец правой руки и попытался сделать грозное лицо. — Дам на такой случай человека из милиции. Что там еще… Да, лечить в основном придется пулевые ранения, укусы волков и сколий, лучевую болезнь, — он закатил глаза, немного приоткрыв рот в раздумьях, — еще тиф и холера бывают… Сталкивалась?

Настя кивнула головой в знак согласия, хотя и немного замешкалась. Председатель явно повеселел от этой приятной новости:

— Значит сразу будем числить тебя не медсестрой, а фельдшером. Проявишь себя хорошо, подучишься — переведу в доктора. Ясно?

“Быть может, еще не все потеряно,” — промелькнула мысль после моментального повышения в должности.

Да, — воодушевленно и довольно громко сказала Настя. Ну раз ясно, то сейчас найду ключ от больницы и пойдем, примешь владения, — на лице председателя проступила улыбка.

Ключ им так и не понадобился — замок на двери маленького домика, служившего здесь больницей, проржавел настолько, что председателю пришлось сбивать его молотком.

Здесь в первую неделю Настя и жила: драила палату, искала растащенный местными инструмент, ездила в больницу Краснознаменного, чтобы купить лекарств на выбитые у председателя деньги. И принимала, принимала людей. Потом появилось время и на обустройство в поселке.

Настя выбрала себе маленький, крашенный облупившейся зелёной краской домик, на крыше которого виднелся давно потерявший цвет деревянный петушок. Окруженный заросшим садом и покосившимся от времени резным забором, дом показался ей таким же сиротливым, брошенным всеми, как и она сама, а потому девушка без колебаний поселилась именно в нем и принялась обживаться, стараясь по мере сил наводить внутри неловкий, нищий уют.

III

Жить было голодно, даже не смотря на то, что селяне порой могли занести в благодарность банку тушенки или сгущенного молока, питалась девушка в основном картошкой и свеклой, лишь в воскресенье позволяя себе съесть немного мяса или пробить ножом банку сгущенки, упиваясь этим вкусом. Все остальные сэкономленные продукты девушка выменивала на рынках Краснознаменного: на лекарства или на медицинскую литературу. Пробелы Насти в медицине были обширны, а потому, по вечерам, когда на два часа в поселке давали электричество, Настя садилась за исчерченный трещинами лака стол и изучала купленные книги. Когда свет гас, она продолжала при стоящей в банке стеариновой свече. Порой сон побеждал, и она засыпала, прямо над очередным медицинским атласом, порой же, когда от усталости сон, наоборот, не шел, она брала старый оранжевый плед и выходила во двор, садилась на скамейку, после чего долго, запрокинув голову, всматривалась в ясное безоблачное небо. Настя любила звезды, чувствуя в них что-то древнее, незыблемое и, главное, неизменное. Может случиться еще сколько угодно войн и катастроф, может измениться все, что угодно, но звезды будут такими же. И это почему-то успокаивало ее и давало надежду. Она еще долго смотрела вверх, на Кассиопею и Большую медведицу, Орион и тысячи других ярких точек названия которых она не знала. Затем, совсем продрогнув на ночном холоде, она кидала последний взгляд на разгорающуюся у горизонта Чигирь-Звезду и уходила в дом.

За пределы поселка Настя выбиралась редко, но порой требовалось посещать и хутора. Всякий раз компанию ей составлял Степка — молодой веснушчатый парень, числящийся младшим милиционером поселка. Сопровождая ее, парень гордо нес самопальную, из водопроводной трубы, винтовку, на которую он (для каких-то ведомых лишь ему целей) прикрутил такой же самодельный оптический прицел, хотя Настя и была уверенна, что попасть из нее во что-то можно, только метнув в цель саму винтовку. Будто и этого было мало, в кобуре милиционера болтался громоздкого вида кустарный обрез, а завершал вооружение суровейшего размера нож на его перетянутом ремнем со звездой поясе.

Совместные походы через безлюдную Пустошь, посещение хуторов, привалы возле заброшенных, давно лишившихся асфальта дорог сблизили их и дали сдружиться. Парень знал неожиданно много и охотно рассказывал про жизнь в Южных Пустошах: про тайны Грохочущего леса и про налеты бензиновых баронов, что торгуют нефтью и рабами, про Царя мирмиков и сектантов сжигающих книги, про Мертвый город и ядовитое Иудово дерево заманивающее неосторожных путников под свою ядовитую сень. А еще про банду Димаса Шифера и Нехороший хутор.

Сатанисты обосновались на хуторе сразу после войны, да ладно бы просто сатанисты, так все как один кулачье редкостное. Все знают, что у них лекарств и еды полно, да только делиться они ж не желают, ни правдами, ни неправдами.Продают хоть? Ага, конечно! Продают, да еще как! — он нахмурился, видно было, что тема больная. — Когда в прошлом году голод у нас был, так они такую цену затребовали с нас, что поселок до сих пор расплачивается еще. А в этом году урожаи-то не лучше ожидаются…

Степа потупил взгляд и вздохнул:

— Кто их знает, откуда у сектантов столько запасов: может анашу растят к продаже, может бензиновым баронам рабов ловить помогают, или тот Сатана, которому они молятся, их продуктами подогревает, но как бы то ни было, рожи у хуторских сытые всегда, круглые, — Степка сплюнул и его рука сжалась на винтовке. — Денег-то ни у кого нет — вот они в долг еду и дают, под конский процент. А когда нашим поселковым расплатиться нечем, требуют женщин из их семей к себе. Якобы по хозяйству помогать, а на деле они там как рабыни и все прихоти выполняют.

Настя ужаснулась, хотя и ожидала чего-то подобного, а милиционер продолжал:

— Собраться бы нам всеми Новыми Зорями и к стенке этих куркулей по законам революции, да у сектантов оружия завались, автоматы, пулеметы, да и крыша у них имеется. Димас Шифер со своими парнями из Краснознаменного за них вписывается. А Шифера попробуй тронь: он под группировкой Заводских теперь ходит, а Заводские в Пустошах такую силу имеют, что с ними даже Торговая палата Краснознаменного предпочитает на сотрудничество идти. Вот скажи, что мне толку фуражку с погонами носить, когда такая дрянь вокруг творится, а мне только смотреть на все и остается?

Степка остановился и опустил голову, бессильно сжимая обрез побелевшей рукой. Ему, кажется, давно нужно было перед кем-то выговориться. Не найдя слов в утешение, Настя лишь обняла милиционера, и вскоре они снова шли по дороге, минуя ржавые остовы машин, голые бетонные столбы с давно снятыми проводами и высокий, прошлогодний бурьян.

Глава 2. Настя. Часть 2

IV

Первый раз людей с Нехорошего хутора Настя увидела на базаре Новых Зорь. На горчичного цвета Москвиче туда заехал сам глава сектантов Невзор — крепкий старик с военной выправкой. Чуть позади, то и дело посматривая по сторонам, шли еще трое хуторян, карманы курток которых были оттянутыми чем-то тяжелым. Главным среди охраняющей старика троицы явно был сын Невзора, Матвей, здоровенный белобрысый детина с тяжелыми золотыми печатками обильно украшающими пальцы.

Настя тогда поймала долгий, сальный взгляд Матвея, прошедшийся по ее фигуре, после чего увидела, как он спрашивает о чем-то ближайшего торговца, тыкая в нее пальцем. После этой встречи Матвей стал периодически заезжать к ней в больницу, и, отпуская шуточки, выставлял ей на стол то пару банок довоенной сгущенки, то консервы, то, однажды, даже флакон духов Красная Москва. Настя лишь корректно отказывалась, но, похоже, слово «нет» лишь еще больше раззадоривало хуторянина, и тот, наглея все больше, теперь каждый раз старался зажать фельдшера в уголок, если вокруг никого не было.

Приставания кончились, лишь когда прознавший об этом Степка намял наглому хуторянину бока, и тот, шипя и обещая всяческие последствия, укатил к себе домой на горчичном Москвиче с изрядно помятым его же головой крылом.

Через месяц после этого Насте пришлось выбраться и на сам хутор. Водитель присланной в поселок машины сообщил, что Невзору сделалось плохо, и Настя, повинуясь долгу, отправилась туда, не забыв позвать с собой и Степу, который ради такого случая добавил на пояс динамитную шашку.

Нехороший хутор находился в районе выработанных еще в советское время шахт. Он жался к горе, прикрываясь ей с одной стороны, а с трех других отгораживался от Пустошей стеной. Стена эта, сразу было видно, пережила не одну осаду: шла то в один, то в два ряда, петляла, секции железобетонного забора сменялись листовым железом, листовое железо исчезало за тесаными кольями, проломы между которых заделывались цементом и грудами битого кирпича.

Когда машина доехала до ворот, Настя вздрогнула. Перед ними на деревянном столбе, примотанный к нему обрывками проводов висел высушенный солнцем, полуистлевший труп с повешенной на шею фанерной табличкой. На ней слабо читалась полу смытая дождями надпись «Вор».

Заметив долгожданную машину, стоящий на вышке охранник велел открывать ворота. Москвич заехал внутрь и хутор сектантов встретил их аккуратной улочкой крепких, деревянных домов. Все здесь выглядело так, будто и не было никакой Войны, будто и не было за их спинами стены с пулеметными вышками и бесконечных километров протравленной радиацией и кислотными дождями Пустоши. Застекленные окна белели чистыми занавесочками и краснели геранями, оправленными в зелень алоэ. Резные наличники пестрели на солнце. Кирпичные трубы на крытых железом крышах неторопливо пускали дымок. В каждом доме перед ними чувствовалась добротность и крепкая, хозяйская рука.

Настя вздрогнула: на нее резко нахлынули воспоминания о собственном домике в родном городе, и девушка постаралась отогнать эти мысли, чтобы не расплакаться.

Машина затормозила, и Настя наконец смогла рассмотреть сложенную из белого силикатного кирпича церковь, пристроенную к крутому склону горы.

Увенчанный железной луковкой храм окружал вал из выбеленных солнцем человеческих костяков, сваленных под его стены. Их было столько, что они могли бы дойти Насте до пояса, если бы существовала в мире сила, что смогла бы заставить девушку сделать хоть один шаг в сторону этой чёртовой церкви. Стены, ворота, крыльцо, все было украшено бурыми следами сотен человеческих пятерней, а столбы перил были заботливо набраны из человеческих позвонков.

К горлу Насти подступила тошнота, но схвативший ее за руку Степка быстро потащил ее прочь, в дом главы общины.

Был ли дом примечательным или необычным? После церквушки Настя больше не смотрела по сторонам, а потому ничего вокруг ей запомнилось. Возможно и к лучшему.

Матвей встретил их на пороге и, с усмешкой взглянув на белое лицо девушки, провел их одну из комнат, где на большой пуховой кровати лежал Невзор. Выглядел старик крайне плохо и, осмотрев его, девушка поняла, что глава общины слег с холерой, эпидемии которой в их районе как раз не хватало до полного счастья. К ее радости, на вопрос об имеющихся лекарствах, сектанты принесли целый ящик, забитый довоенными таблетками и антибиотиками, а потому положение старика перестало выглядеть таким опасным, как ей подумалось в начале. Вскоре Настя уже была вся во врачебной работе, полностью забыв обо всем, что творится вокруг.

Невзор, поправившийся тогда ее усилиями, стал лишь первой весточкой пришедшей в тот год холеры. Она проникала в реки и озера, находя себе дорогу мутными ручьями дождевой воды, омывающими мусорные кучи и неубранные трупы людей, что нашли в Пустошах свой окончательный покой. Вскоре болезнь пришла и в Новые Зори. Слабые, едва пережившие голодную зиму селяне косились холерой каждый день. Еды в Новых Зорях было все меньше, лекарства кончались стремительно. Больница была забита, и людей приходилось размещать на раскладушках или прямо на полу. Теперь Насте приходилось ночевать в больнице, заходя в дом лишь раз в пару дней, чтобы полить цветы.

В один из вечеров, когда она закончила вечерний обход и собиралась подремать несколько часов, на пороге возник Степка и, не говоря ни слова, потащил ее в кабинет.

— Ну что, товарищ фельдшер, ситуация, я вижу, вышла из-под контроля. Не время ли для чрезвычайных мер?

Младший милиционер выглядел изнуренным, но в лице его чувствовалась какая-то хитринка.

Настя наклонила голову, пытаясь понять, к чему ведет парень.

— В общем, Насть, я о том, что по законам военного времени пора бы нам раскулачить немного хуторян… Ты ж сама видела, у них упаковок антибиотиков как у дурака фантиков. И еды столько, что рожи салом заплывают, пока у нас тут голод и холера.

Настя устало опустилась за стол, машинально поправляя грязный, белый халат. Девушке даже не верилось, что этот разговор действительно имеет место быть.

— Ты что, воровать предлагаешь?

— Я не говорю воровать, я говорю реквизировать надо. Дернуть у них немного лекарств и еды, как раз до лета чтоб продержаться, летом уже можно и на подножном корме до осени доползти, а там и урожай. Жену Невзора видела? Ну, Яну, которой шестнадцатый год сейчас идет? Она из наших, из поселковых, старикашка её в позапрошлом году в жены взял у Михайловых, когда те долг за продукты заплатить не смогли. Я с ней двумя словами успел перекинуться, пока ты упыря того лечила. Девочка подслушала вещь одну: хуторские еду, лекарства, все в церкви, вроде как, прячут, чтоб подальше от чужих глаз было. Пробраться б нам с тобой туда… А то я бы и сам реквизицией занялся, чтоб тебя не впутывать, да в лекарствах не разбираюсь ведь.

Повисло молчание. Девушка долго смотрела на сидящего перед ней младшего милиционера.

— Знаешь, Степ, я ведь думала, что ты другой… — то ли грустно, то ли разочарованно выдохнула она. — Я же потому с тобой и общалась… А ты как все остальные. Такой же вор. Были у меня уже бандиты в жизни, и повторять опыт я не собираюсь.

— Да брось, какие бандиты? Тут дело долга, и цель оправдывает средства.

— Цель никогда не должна быть оправданием для средства, — вздохнула Настя и выставила Степку прочь, не смотря на все его попытки вставить какие-то слова.

Следующий день выдался таким же, как предыдущий: новые заболевшие с холерой, потом еще, а запаса лекарств становилось все меньше. Обещанная Краснознаменным машина с медикаментами тоже не приехала. Ее водителя и охранника чуть позже нашли застреленными и выброшенными в кювет. Купить лекарства становилось все сложнее, из-за эпидемии цены скакнули так, что упаковка антибиотиков на рынке шла по цене пистолета.

Степка заходил в больницу каждый день. О краже он больше не заговаривал, лишь кидал на стол девушки завернутые в бумагу бутерброды, да пытался хоть немного помочь ей в работе. Только иногда Степка напряженно смотрел на фельдшера, но та не подавала виду, что замечает это.

Миновало еще несколько дней, и стало окончательно ясно, что больные только прибывают, а лекарств в больнице осталось всего на несколько дней. Настя наконец сдалась.

Степка не стал ничего говорить, когда она появилась перед его домом, лишь улыбнулся и, подмигнув, многозначительно сказал, что уже собирает продотряд и завтра вечером ожидает ее у въезда в Новые Зори, за остановкой.

V

Когда совсем стемнело и на небо высыпал яркий бисер звезд, за проржавевшей остановкой у поворота на Новые Зори, наконец, начал собираться их отряд. Состоял он из командира в лице весело ухмыляющегося Степки при неизменной кустарной винтовке, обрезе и ноже и Насти, вооруженной, разве что, своей красотой да ручкой, забытой в кармане куртки. Через полчаса подтянулась и кавалерия в лице Олега — местного электрика, толкающего, уменьшения шума ради, свой мотоцикл с коляской.

— Оружие принес? — не преминул уточнить Степка.

Олег, покопавшись в коляске, продемонстрировал другу монтировку. Покачав от досады головой, младший милиционер снял с плеча свою самодельную винтовку, отдавая ее прибывшему.

— Он вообще карабин имел, самозарядный Симонова, хороший, прямо со складов резерва… Он из него знаешь как стрелял… — будто извиняясь за друга, пояснил Насте Степка, — Но когда в прошлом году голод шел, тут не до карабина, у него жена ж, дети, сменял у хуторян на консервы.

Больше они не произнесли ни слова. Олег завел мотоцикл и они поехали в Пустошь, встретившую их холодным ветром и далеким воем волков.

Мотоцикл оставили вдали от хутора, чтобы не привлекать внимание к себе его стрекотом и, загнав в кусты, отправились пешком. После завершения дела договорились доехать до Новых Зорь и там уже разделиться. Настя и Степка унесут рюкзаки с лекарствами к себе, а Олег поедет до Краснознаменного, путая следы на случай преследования.

Хутор встретил их нехорошей тишиной. Обойдя издали вышку, где горел огонек самокрутки часового, они спешно нырнули в густую тень окружавшей дома стены. Возведенная сразу после Войны для сдерживания банд стена сейчас, в более спокойные времена, обзавелась множеством лазов и дыр, устроенных самими хуторскими, обделывающими по ночам свои делишки.

Хутор спал. Все окна — черные провалы, но где-то фырчал генератор и уличные фонари кидали в ночь яркие полосы света, освещая все вокруг так, словно и не было никогда Войны.

— Ишь, куркули, бензина-то не жалеют! — прошипел Степка, первым осторожно выходя из тени возле стены. Пригнувшись, троица быстро пошла по улочке, туда, где высила свои стены сектантская церковь. Ночью она производила еще более гадкое впечатление, походя в холодном электрическом свете на странный, украшенный маковкой скотомогильник.

Перед дверями в церковь, находился единственный сторож, сидящий на колченогом стуле с кокетливой, гнутой спинкой. Дробовик хуторянина был спокойно прислонен к стене, а все внимание мужчины было поглощено куском жареной курицы, которой он неспешно перекусывал, кидая обгладываемые косточки прямо к человеческим останкам у стены.

Подождав, пока хуторянин доест и сойдет с крыльца, то ли для обхода, то ли по малой нужде, Степка подкрался к нему сзади и, взяв в удушающий захват, споро оттащил в темноту. Подождав, пока он затихнет, парень ловко (сказывался милицейский опыт), связал часового и, заткнув ему рот тряпкой, оставил сектанта в ближайших кустах.

Тяжелый навесной замок на бурых от крови дверях храма поддался найденному в карманах хуторянина ключу, и троица вошла внутрь, погружаясь в слепящую после уличного фонаря темноту.

Щелкнули фонарики, заплясали пятна света на стенах. Настя не знала, что они увидят внутри, но ей представлялись распятые трупы и чудовищные росписи на штукатурке. Свет фонариков не нашёл ничего. Только голые, побелённые стены большого помещения. Ни крови, ни костей, ни пугающих идолов — ничего, только уложенный бетонными плитами пол и пустота вокруг.

Олег уже хотел было что-то сказать, как вдруг луч его фонарика провалился, исчезая во тьме. В стене пустой церкви явно был еще один проход, уходящий куда-то в гору, к которой жался сектантский храм.

— Идем вперед. Чтобы тут ни было, без реквизиции я возвращаться не намерен, — подытожил Степка и первым шагнул в темноту. Проход оказался началом шахты, пустынной, как и все вокруг. Бетонные стены и потолок. Металлическая полоса гермозатвора в полу, проёмы огромных грузовых лифтов и лестница, ведущая куда-то вниз. Было заметно, что лестницей пользовались часто, настолько часто, что ступени не просто блестели — в бетоне читались ясные углубления, вытертые множеством ног проходивших по ним людей.

Они шли долго и опустились вниз точно больше, чем на десяток этажей, прежде чем ступени исчезли, и перед ними вновь открылся коридор.

Помещения, в которые они попали, были столь огромными, что фонарики, питаемые слабыми, полу разряженными батареями едва выхватывали потолок гигантской штольни. Сперва шахта показалась пустой, и свет фонарей нашел лишь какие-то плакаты и расписания, махровые от грязи кабели, запыленные сирены и мертвые телефоны на стенах. Затем к этому добавились пустые стеллажи, возле которых желтели ржавые, раскуроченные автопогрузчики. Однако не прошли они и пары сотен шагов, как все это сменили поднимающиеся до самого потолка штабеля ящиков, закрывающие собой стены штольни. Они как зачарованные шли вдоль стеллажей, доверху забитых консервами и концентрами супов, сахаром и крупами, зерном и подсолнечным маслом, эти стеллажи сменялись коробками лекарств и бочками с консервированной водой, бензином и керосином, а шахте все не было и не было конца.

Они почти не говорили, потрясенные величием этого места. Лишь когда троица дошла до огромных, в два человеческих роста, лопастей вентиляторов, что стояли в гигантских воздуховодах в стене тоннеля, они наконец опомнились, поняв, что еще нужно возвращаться назад.

— Что это вообще за место? — хрипло спросил Олег, все еще смотря на бесконечные штабели ящиков, уходящих еще дальше во тьму.

— Хранилище Госрезерва. Вот что это, — тут же откликнулся охрипшим от волнения голосом Степка. — Рассказывали, что в Советском Союзе их строили как раз на случай войны. Делали запасы для восстановления страны. Их еще в восемьдесят шестом, сразу как Мировая кончилась, вскрывали. А это выходит так целым и простояло все это время…

Степка вдруг осекся и посветил фонариком на свои часы.

— Задержались мы, уходить надо. Ищем лекарства и на выход. А как вернемся, нашим расскажем про то, что тут происходит. Этих запасов всем поселкам вокруг на много лет вперед хватит.

VI

Настя сдувала со лба мокрые от пота пряди: с забитыми антибиотиками и другими лекарствами рюкзаками, они почти бегом, без остановки одолевали бесконечные пролеты ведущей наверх лестницы, возвращаясь обратно в храм.

Едва они вошли в церковный зал, как глаза резануло болью — это под потолком зажглась лампа, высвечивая фигуры ждущих их хуторян. В руках местных были крепко зажаты винтовки и автоматы Калашникова.

Старик Невзор стоял позади хуторян, внимательно разглядывая людей.

— Да что ж такое… Сколько ни распускай слухи про Сатану, сколько ни таскай со всей Пустоши кости, все равно, что ни год, то какая-то сволочь залезет. Падаль я эту поселковую давно ожидал здесь увидеть, скажу честно, а вот тебя, Настенька, не думал… Воровство — это грех… Или не учили тебя? Не оглядывайтесь, выход из хранилища только здесь, через храм. Оружие — на пол и лицами — к стене.

Степка в ответ лишь хмыкнул, выразительно ухватывая обрез поудобнее.

— Это вы здесь воры, а не мы. И хранилище это вам не принадлежит.

Невзор посмотрел на младшего милиционера, удивленный его наглостью:

— А если не нам, то кому ж тогда? Мы тут живем, с самой Войны, это наша земля и все, что на ней, и все, что под ней, — тоже. И это наше. И это я в Госрезерве тридцать лет до войны отслужил, а не ты, щенок. Не твое это, не поселковых и не городских, а нашей общины.

— Да тут всем же хватит, на всю Пустошь, — Степка говорил спокойно, зная, что, если дойдет до стрельбы, шансов у их маленькой группки не будет никаких.

— Тут для нас до конца мира хватит. Потому что мы не жадные, в отличие от вас, мы берем столько, сколько нужно. А если другие узнают, если городские набегут, тут и пяти лет не пройдет, как все выжрут. А как выжрут, снова у них будет голод. Так что лучше уж мы для себя хранилище попридержим. Ружьишки свои бросайте и к стеночке. Последний раз говорю.

Степка стоял вплотную к Насте.

Вентиляцию в шахте помнишь? — услышала девушка его шёпот. — Может по этим тоннелям можно будет вылезти на поверхность. Как скомандую — беги. Нужно рассказать людям об этих запасах. Это наш долг…

— Хватит, пристрелите их, да кончим дело, — скомандовал потерявший терпение Невзор, не дав Степке договорить. Однако, прежде чем хуторяне успели что-то сделать, Олег вскинул винтовку и выстрелил в Невзора. Тяжелая, отлитая из свинца, самодельная пуля заставила главу хуторян охнуть, валясь на пол. Вал ответного огня смял Олега, кинул к стене изодранной, окровавленной куклой.

Грохнул обрез Степки, и крупная картечь разнесла лампу под потолком, погружая зал в темноту. Пущенные вслепую очереди хуторских забили по стенам, но младший милиционер уже схватил Настю за шиворот и рывком утянул ее вглубь шахты, к лестнице.

Они бежали, перескакивали пролет за пролетом, пока сзади плясали фонари преследователей и летели пули, перебивая перила, кроша ступени, стены и высекая в темноте оранжевые искры. Сердце билось бешено, отдаваясь в оглохших от звуков выстрелов ушах, и Настя бежала, бежала по лестнице.

Лестница кончилась, и Степка остановился, указывая на темноту: «Беги, Насть, а я их немного попридержу». Он мазнул по ее лицу фонариком, будто желая запомнить его еще сильнее и оттолкнул Настю вглубь штольни, принявшись перезаряжать обрез.

Она хотела поспорить и потащить Степу за собой, но в голосе парня было что-то такое, ослушаться чего она не могла. И она побежала. Бежала, глотая слезы, бежала, когда позади раздался выстрел из обреза, за ним надсадный, свиной вой хуторянина, а затем длинная, дробная очередь Калашникова.

Настя бежала, бежала через темноту и слезы на глазах, бежала вдоль молчащих, мертвых телефонов, вдоль мешков с зерном, мимо бесчисленных штабелей консервов, бежала во тьму.

Она скорее почувствовала, чем различила гигантские маховики остановившихся навсегда вентиляторов. Грудь жгло огнем, но она кинулась из последних сил, кинулась вперед, кинулась, не обращая внимания на боль в ногах и груди, туда, где за запыленными лопастями чернела спасительная темнота воздуховода.

Ее поймали, когда она уже коснулась рукой стенки вентиляционной шахты. Тяжелая, пахнущая луком и зубной гнилью фигура сбила её с ног, повалила, прижимая к полу. Настя ещё пыталась вырваться, сопротивлялась, вцепившись зубами в руку хуторянина и почувствовав, как на языке стало железно от крови, но человек лишь отвесил ей оплеуху, а затем, намотав на кулак ее волосы, пару раз с силой приложил лицом о бетон.

Настю тащили обратно, через коридор, который уже начал заполняться светом от запущенных генераторов, через лестницу, у ступеней которой лежал хрипящий, пробитый длинной очередью Стёпа, успевший после выстрела из обреза зарезать еще одного хуторянина ножом. Увидев ее, он дернулся, захрипел, пытаясь что-то сказать, но проходящий мимо хуторянин с хрустом вбил в его висок окованный металлом сапог, и глаза младшего милиционера остекленели.

Ее тащили по избитым пулями ступеням, тащили, чтобы наконец бросить в храме, к ногам Невзора, морщившегося от движений хуторянина, бинтующего его голову, вскользь задетую пулей.

— Третьего пристрелили, отец, — мужчина волокший Настю отдышался.

Она поняла, что это был Матвей.

— Этот пострелец в храме тоже сдох, ну да туда им всем и дорога, — Невзор, морщась, ощупал бинт на голове. — Отправь людей обыскать пустошь вокруг да посмотреть, нет ли там подельничков. А ты, Славка, дай-ка мне ножичек.

Настя с ужасом наблюдала, как бородатый мужик с почтением передает Невзору широкий длинный тесак. Проверив лезвие на остроту, Невзор легко и привычно шагнул к девушке и, схватив за волосы, откинул голову назад.

— Не надо, отец, — Матвей положил руку на плечо главы общины. — Приглянулась девка мне.

Матвей кинул взгляд на свой прокушенный рукав, пропитавшийся кровью.

— Красивая ж баба и с норовом, как я люблю. Дурная правда, но это от того, что городская, уж я её перевоспитаю, — Матвей поднёс кулак к лицу Насти и несильно, играючи, ткнул её в зубы, заставив вскрикнуть и выплюнуть кровь.

Невзор, все еще держащий девушку за волосы, обдумывал сказанное, задумчиво водя лезвием по коже девушки.

— Отец, ладно тебе, дай девку, ведь Машка ж моя сдохла, все равно бабу искать придется. Чего ходить?

Невзор, по-своему любивший сына, наконец сдался и кинул Настю на бетон, обезоруживающе улыбаясь:

— Хорошо, Матвейка, но чур держать её будешь только в подвале.

VII

Настю искали. Несколько раз в дом Матвея приходила милиция, присланная аж из самого Краснознаменного, и, устроившись на кухне, блюстители закона долго и обстоятельно выспрашивали у хуторянина про исчезнувшую девушку. Об этом потом со смехом Насте рассказывал сам Матвей, спускавшийся в свой глубокий, надежно изолированный от всякого шума подвал.

Этот подвал под его домом представлял из себя маленькую комнатку: четыре бетонных стены, такой же пол и потолок с закрытой решеткой тусклой лампочкой, не гаснущей ни днем, ни ночью, и дверью из железного листа, открывающейся только снаружи. В нём царила абсолютная тишина, исчезающая лишь по приходу Матвея. После чего всё становилось ещё хуже.

Очень редко, когда Матвей был сильно пьян и весел, он напоследок даже обещал Насте за хорошее поведение вывести её ночью во двор и дать посмотреть на звёзды, но всякий раз это были только слова. Дважды она пыталась кинуться на Матвея, когда тот открывал дверь. Дважды он долго и деловито её за это избивал и много раз бил просто, для воспитания. Позже, когда она думала, что хуже уже не будет, хозяин её нового дома начал терять к ней интерес, и в подвал стали спускаться его друзья.

Единственным её шансом хоть на время вырваться наружу оставались лишь сны, но и они со временем становились все более тусклыми и блеклыми, такими же, как и глаза девушки в изорванном красном платье, часами лежащей на грязной, мокрой от пота кровати.

Глава 3. Семен Афанасьевич. Часть 1.

I

Солнце клонилось к горизонту, и жара над трудоградским портом начинала спадать. Все вокруг радовалось вечерней прохладе: веселее стал мат портовых грузчиков, азартнее заверещали скользящие над крышами доков чайки, а со ступеней местного борделя хрипло раскричались зазывалы, скинувшие наконец дневную сонливость. Даже жёсткая, измазанная мазутом трава, проросшая в трещинах пирсов, теперь распрямлялась, наливаясь цветом.

Близящийся вечер не радовал лишь капитана пришвартованного у причала бронекатера. Молодой загорелый мужчина, стоящий возле установленной на палубе танковой башни, то с раздражением смотрел на наручные часы, то кидал взгляды на почтальона, из-за которого он задерживал выход в море.

Принёсший почту старик, однорукий, в ветхой, дрянной одежонке, все копался и копался в замусоленном рюкзаке, извлекая на свет новые и новые письма. Письма предназначались для жителей приморских поселков, мимо которых им предстояло пройти и каждый из этих конвертиков принимался старшим матросом, который, шевеля губами от усердия, читал адреса, после чего старательно фиксировал корреспонденцию на бланке сдачи-приемки писем. Весь этот бюрократический ужас, вызванный тем, что чиновники на почтамте опять не составили документы заранее, творился на бронекатере уже добрый час, и порой капитану казалось, что такими темпами они не выйдут из порта даже к закату.

Однако, миновало еще тридцать минут: последние бумажки были подписаны и последнее письмо сдано. Не тратя времени, капитан махнул рукой, и здоровенный рыжий матрос, что заносил письма в бланки учета, свел почтальона на берег, сунув старику в руку, к неудовольствию командира, рыжую десятирублевку — видимо, в знак уважения к возрасту и трудам. Губы старика растянулись в робкой улыбке, и он что-то благодарно прошамкал, но разобрать слова из-за расстояния и отсутствующих у него зубов было сложно, да капитану не особо этого и хотелось. Облегченно вздохнув, он отправился в рубку, отдавая приказ об отплытии.

Бронекатер уходил в море. Туда, где на островах жили дикие общины каннибалов и лежали сохранившиеся с войны обломки натовских самолетов и ракет, туда, где под косяками сельди плавала в холодной темноте страшная Тарань-рыба, где на ржавых эсминцах ходили морские разбойники, а на разбившемся о скалы экраноплане-ракетоносце «Лунь» гнездились сирены, сводящие с ума моряков своими странными песнями на неведомом, звонком как медь, языке.

Бронекатер шёл навстречу ветру и солнцу, испытаниям и опасностям, и за его кормой терялись, таяли и Трудоград, и его порт, и нелепая, однорукая фигурка почтальона.

Семён Афанасьевич Берёзкин, как и все почтальоны Трудограда, любил лето. Любил за шум зелени деревьев, за дешевые овощи, за то, что летом в городе не случалось голода. Но главное, за что он любил лето — на улицах темнело поздно, и можно было не бояться, что последние письма придется отдавать людям уже в сумерках, когда милиция начинает расходиться с улиц, чтобы лишний раз не сталкиваться с лезущими из подвалов и переулков бандами отморозков.

Впрочем, почтальон давно свыкся со своим городом и его правилами. Он знал, на каких улицах днём можно не держать руку рядом с оружием, мимо каких подвалов можно спокойно проходить, а от каких стоит держаться подальше. Знал, что, заходя в подъезд дома номер пять по улице Чкалова, нужно иметь с собой немного сырого мяса, и знал, как отшутиться, если окружат скучающие братки из банды Чертей, или, того хуже, Внуков Энгельса. Знал, по каким праздникам опасно ночевать в деревнях, где живут сатанисты, и по каким дням нельзя заходить на далекие хутора, где верят в совсем других, гораздо более жадных до крови, богов.

Семён Афанасьевич уходил из порта без всякой спешки: на сегодня почти все письма были розданы, до заката еще оставалось время. Возвращаясь домой, он даже успел зайти на базар и купить немного крупы, десяток палок стеариновых свечей и столько же сосисок трудоградского мясокомбината. Свечи и сосиски обладали примерно одинаковой питательностью, но всё равно для Семёна Афанасьевича это был, по его зарплате, настоящий шик. Впрочем, у него был к этому повод: сегодня письмо пришло и на его имя.

Вернувшись домой, почтальон зажег примус, поставив вариться макароны с сосисками, после чего достал письмо, внимательно его разглядывая. Самодельный конверт из плохонькой бумаги хранил на себе смазанный штемпель почтамта города Краснознаменный и две ярких довоенных марки с профилем Ленина и красной печатью Торговой палаты, подтверждающей право их хождения по территориям Пустошей.

Письмо было от его знакомого электрика, живущего в Новых Зорях, с которым они переписывались из-за одного очень важного для старика вопроса. Аккуратно вскрыв конверт, Семён Афанасьевич принялся продираться через корявый почерк парня и вскоре полностью погрузился в чтение.

Иван Смолов с Перегона утопил буксир, в Фогелевке на майскую ночь видели русалку, предрекавшую великие беды Южным Пустошам, а в Краснознаменном опять подорожала свёкла и случились какие-то волнения из-за местной секты. Был упомянут в письме и Валентин Сергеевич из Отрадного, который после пробы самогона, настоянного на мухоморах, увидел трёхглавого Ленина, дышащего пламенем революции. Ещё Олег вскользь, будто нехотя, упомянул об эпидемии холеры и про то, что совсем не стало еды и лекарств, а потому он скоро пойдет раскулачивать каких-то местных буржуев, и надеется, что жить его семье после этого станет хоть немного полегче.

Затем уже пошли подробные новости из Краснознаменного, конечно же про Веру и её дочь, Ниночку, про то, что они живы и здоровы, и даже более того, Вере недавно торжественно присудили звание почётного учителя и премию в размере двух мешков муки и пяти килограмм масла, а Ниночка вместе с собранным ей актерским кружком поставила к Первомаю на причале Краснознаменного спектакль «Как закалялась сталь».

Семён Афанасьевич уронил голову и затрясся в рыданиях. Затем, когда стало полегче, выдохнул, выпил воды и с трудом сел обратно на табурет, снова и снова перечитывая письмо. Затем почтальон достал кошелёк, в котором лежала выцветшая прямоугольная карточка. Грустно и немного виновато улыбнувшись, Семён Афанасьевич нежно погладил рукой фото жены и дочери, которых он не видел вот уже девятнадцать лет…

II

Юлий Цезарь после покорения воинственных галлов вряд ли был удостоен в Риме такого триумфа, с которым Семёна встречали дачники поселка «Прогресс».

Оно и понятно, ведь в его машине были не только трехлитровые банки купленного в райцентре разливного пива и букеты красных, как революционное знамя, вареных раков, но и привезенный из города переносной телевизор «Юность-2», вмиг сделавший его царем и богом дачного поселка, а может вдобавок и пары-тройки деревень в округе. Это было не удивительно: сегодняшнюю трансляцию полуфинала чемпионата мира по хоккею, где должны были сойтись сборная СССР и Финляндии, жаждал увидеть каждый гражданин Советского Союза.

День шёл своим чередом. Студилось в колодце пиво, Семён с Верой сажали на огороде картошку, а дочка бегала со своим щенком среди низеньких, посаженных на участке только в прошлом году яблонь.

В пятом часу к ним в дом потянулись первые соседи, несущие с собой стулья и нехитрую снедь. Вера убежала хлопотать по дому, а Семен важно взялся за настройку телевизора, вырывая черно-белые картинки из снега помех.

— Что думаешь, Семён, с каким счётом наши финнов разгромят? — появившийся на пороге дачи грузный ветеран, полковник ПВО в отставке, пожал хозяину руку.

— Торопишь события. Финн в последнее время окреп, так просто с ним не справиться, — Семен пожал плечами, — да и защита у них что надо.

Ветеран лишь хмыкнул, потирая шрам от осколка над бровью:

В войну с ними справились, так что ж под мирным небом не уработаем?

Дача продолжала наполняться людьми, и через час уже была забита болельщиками до отказа. Семён пригасил свет, и десятки пар глаз, пожирая взглядом каждый сантиметр экрана, дотошно наблюдали за началом матча.

Ветеран не ошибся в предположениях. Рвущаяся в финал сборная СССР паровым катком прошлась по финнам, которые, видимо, помня заветы барона Маннергейма, попытались начать с обороны. Звонко ударила клюшка, и первая шайба пробила ворота финской сборной, заставив болельщиков закричать на весь поселок. Финны перешли в атаку, желая отыграться, но красная машина уже набрала обороты, и советские шайбы словно выпущенные из пулемета все летели и летели в ворота соперника. Три-ноль, пять-ноль, восемь-ноль! Счет шёл бы и дальше, и только завершение матча спасло команду Финляндии от ещё более разгромного счета. Дача наполнилась ликующими криками, и болельщики, обнимая друг друга, продолжали орать, не в силах справиться с переполнявшими их эмоциями. В этот момент была забыта даже вражда: ветеран обнимал соседа по даче, который прошлым летом украл с его участка два мешка навоза, а жена Семёна Афанасьевича радостно общалась с продавщицей Валей, вечно строящей глазки её муженьку. Все в тот момент были едины, и всех охватывала одна и та же простая радость — радость победы.

Девятичасовая программа “Время” шла уже задним фоном, под звон пивных кружек и горячее обсуждение матча. Шли репортажи про достижения в сфере свиноводства, про успешный запуск четвёртого блока Чернобыльской АЭС, доносилось что-то про рост безработицы в капиталистических станах… На этой нудной ноте телевизор был наконец выключен, а горячие споры о допущенных финнами ошибках и том, могли ли наши спортсмены устроить счет в десять-ноль, пошли с новой силой.

Звякнули стекла. Откуда-то издалёка донесся рокот, и вечернее небо на миг вспыхнуло светом.

— Гроза идет… — вставил кто-то из присутствовавших, не прерывая обсуждения.

Громыхнуло еще раз, а потом еще один… другой… но уже сильнее и ближе... Дребезжание стекол стало почти непрерывным и каким-то тоскливым, жалостливым.

Звуки раскатов больше не напоминали гром, и болельщики, не понимая, что происходит, переглянулись и в полной тишине вышли на крыльцо. Вокруг ничего не изменилось. Все тот же лес, окружавший поселок, все та же ночная темнота и застланное тучами небо, порой отражающее яркие, отдающие легкой зеленцой вспышки.

Сзади щелкнуло, раздался звук помех: это ветеран, бывший полковник ПВО, проверял телевизор. Затем всё стихло — мигнув, погас в доме свет. Телеэкран потемнел, отражая поникшее, серое лицо ветерана, понявшего все раньше других. Тяжело обернувшись, он тихо произнёс одно слово: «Война».

Следующим днём предстояли расставание с семьей и дорога. Хотя Семён и работал в Доме Культуры музыкантом, десять лет назад он давал присягу Родине и не считал возможным её нарушать, особенно сейчас, когда люди его страны заживо горели в атомном огне, а близ Севастополя и Одессы высаживались натовские десанты, стремящиеся разрушить то немногое, что ПВО сумело защитить от ядерных ударов.

Слезы жены. Сборный пункт посреди леса. Тяжелый рюкзак и военная форма, от которой он давно отвык. Спешное формирование дивизии. Когда наспех собранный эшелон тронулся в путь, все было уже кончено. Молчал штаб ОКВ, молчала Москва, молчали штабы округов. Генералы, что оставались на фронте, все ещё вели атаки, кидая в бой танки и пехоту, но все это было уже движениями могучего, но обезглавленного тела. Впрочем, и бьющиеся на захваченных плацдармах натовцы с каждым днем все меньше напоминали единую армию. Война менялась. Сперва с неба исчезли быстрые выжигающие дивизии и росчерки тактических ядерных ракет, затем перестали бомбить самолеты и пропали вертолеты, охотящиеся за танками и автоколоннами.

Их эшелон выгрузили где-то под Одессой, на маленьком заросшем сорной травой полустанке. После чего их построили, выдали командирам карты местности и, очертив линию обороны, велели устраивать позиции, ожидая скорой атаки идущих на прорыв натовских танков.

Семён, как сержант-артиллерист, был определен командиром противотанковой пушки, и весь день он с солдатами расчета окапывал вверенное ему орудие, сооружал запасные позиции и отрывал укрытия на случай артобстрела. Все это они делали, замотав лица мокрыми тряпками (от радиоактивной пыли, что несло с пепелища Одессы), ибо в такую жару в противогазе работать было невозможно.

К ночи бойцы закончили линию укреплений и перед тем, как лечь и дать себе короткий отдых перед утренним боем, как один поклялись, что сделают все, чтобы защитить Родину и не пропустить врага дальше.

Долго спать им не пришлось: едва рассвело, как на горизонте взревели моторы и заклубилась радиоактивная пыль. Семён вместе с другими солдатами кинулся к своему орудию и приказал заряжать бронебойный снаряд. Затвор лязгнул. Один снаряд в стволе. Еще сотня имеется в ящиках. Если не хватит их, в окопах ждут связки старых, проверенных еще в Отечественную противотанковых гранат.

Натовская бронетехника шла вперед. Пылили танки, держались позади них боевые машины пехоты, приземистые, с черными крестами Бундесвера на бортах. Оценив расстояние, Семён начал наводить орудие, выцеливая идущий впереди вражеский танк.

Дальше все звуки вокруг исчезли, а его самого вдруг подняло над землёй, крутануло и швырнуло в липкую красную тьму, что сменила белую вспышку разорвавшегося рядом снаряда. Так и кончился первый и последний бой Семёна Афанасьевича на Войне.

Он пришел в себя уже в полевом госпитале, без половины зубов и без левой руки, оторванной разрывом выпущенного натовцами гаубичного снаряда. Из всего расчёта пушки он тогда оказался единственным выжившим, и трудно сказать, было то счастьем или проклятием.

Когда он вышел из госпиталя, Войны уже не было. От частей Советской армии и войск НАТО остались лишь дезорганизованные отряды, занятые попытками выжить в новом, выплавленном из ядерного огня, мире. Все, что оставалось изуродованному сержанту несуществующей армии, — это путь домой через фонящие радиацией дороги мимо остовов разбомбленной военной техники, мимо мародёров и бандитов. Не раз и не два Семён мог остаться там еще одним лежащим на обочине вздувшимся трупом, но он шёл к своей семье, не в силах сдаться и дать себе умереть, а потому вместо него в землю легли два мародёра, которым показалось, что нет ничего проще, чем отнять еду у инвалида.

Когда он вернулся в дачный поселок, его встретили только выжженные руины, страшно фонящие от радиоактивных дождей. От дома, где он несколько месяцев назад отдыхал с семьей, остался лишь прямоугольник фундамента и ничего более. Немногие люди, которых удалось встретить в окрестностях, лишь качали головами, говоря, что ничего не знают о его жене и дочке. В Астрахани, где семья жила до войны, тоже не нашлось их следов, так как дом Семёна Афанасьевича вместе со всем кварталом превратился в кучу панельных плит, разбросанных у излучавшей радиацию воронки. В других городах поблизости родни, к которой Вера с малышкой могла отправиться, у их семьи не было, и единственная ниточка, ведущая его к жене и дочке, оборвалась.

Теперь Семёну Афанасьевичу оставалось лишь думать, как выжить самому, ибо в ту пору многие люди и с двумя руками умирали с голода, что уж говорить про него, инвалида. К счастью, после того как Война заставила замолчать телефоны и телеграфы, писать люди стали гораздо больше. Так он и стал почтальоном, осев в уцелевшем в войну Трудограде.

Жизнь продолжалась. Обожженная кислотными дождями и наполненная радиацией земля к осени дала первый, скудный урожай. Овощи чистили, несколько раз проваривали, сливая подсоленную воду, чтобы хоть немного вывести радионуклиды. Выбора есть или нет не было: вслед за Войной пришел Голод, и неизвестно, что именно унесло больше жизней.

Первая зима была самой тяжелой. Руины городов уже были основательно разграблены, и запасы поселений быстро подходили к концу. Трудограду повезло: стоя на Каспийском море, он отправлял в его отравленные воды свой наскоро сколоченный рыболовецкий флот. Возвращались не все корабли, но те, что все же шли назад, несли в себе драгоценное съедобное серебро, иногда даже содержащее вполне безопасную дозу радиации. За счет рыбы и запасов с военных складов Трудоград устоял в первую зиму.

Затем была голодная весна, позже — сухое лето, полное бурь, несущих на город радиационную пыль и тяжелые тучи, прожигающие землю кислотными дождями.

Следующей зимой было уже легче: люди чуть приспособились, между уцелевшими поселками и городками пошла торговля, а с юга Советского Союза, пошли автоцистерны с нефтью, обеспечившие работу уцелевших котельных.

Работать почтальоном было в ту пору опасно как никогда, тем более, что тогда в городе ещё пытались платить людям пенсии. Случаи грабежа исчислялись десятками, и половина из них, если не больше, кончалась убийствами.

Многие почтальоны тогда стали покупать надежный ТТ и дорогущие, убойные Стечкины. Не проходило недели после покупки, как их находили мертвыми, с проломленными со спины головами или всаженными исподтишка заточками. Бандиты шли на все, чтобы завладеть хорошим оружием, и, как бы убоен ни был пистолет, за каждым человеком вокруг его владелец уследить мог. Поэтому с первой зарплаты Семён Афанасьевич купил на толкучке простой наган, довольно ржавый и побитый жизнью, чтобы не привлекать внимания бандитов, но достаточно надежный, чтобы пугнуть выстрелом рыскающие по городу стаи одичавших собак и мелкую криминальную сволочь. Чуть позже к нагану прибавился обрез ружья, на те случаи, когда надо было доставлять почту по деревням.

Так на пару с обрезом и наганом Семён Афанасьевич и прослужил почти что двадцать лет, все эти годы надеясь отыскать семью. Расспрашивал людей и встречался с почтальонами из других городов, пытаясь узнать, не слышали ли они о людях с его фамилией.

Полгода назад судьба свела его с Олегом, бывшим в Трудограде проездом электриком из Новых Зорь, который и рассказал, что знает Веру Берёзкину и ее дочку, что живут они в Краснознаменном, что Вера работает в местной школе, а Нина, ставшая уже совсем взрослой, возглавила агитотдел и мечтает открыть в городе театр.

В тот день Семён Афанасьевич вернулся домой ошарашенным услышанным. Первой мыслью почтальона тогда было бросить все и тут же поехать к ним, и он даже начал было собирать вещи, доставать из шкафа старый гражданский пиджак, разглаживать брюки… Но затем его взгляд упал в зеркало, на пустой рукав рубахи, висящий вдоль тела, на беззубое, постаревшее лицо, на тумбочку, где лежало двести семьдесят рублей, составлявших все его накопления за эти годы. Он разом поник и тяжело повалился на кровать. Затем привстал и, помедлив, убрал вытащенную одежду обратно в шкаф. Он боялся. Боялся того, что Верочка не примет его таким, того, что он своим видом просто отравит её с дочкой жизни. Потому он так и остался в Трудограде, предпочтя и дальше получать от Олега письма о жизни своих самых близких людей.

Глава 3. Семен Афанасьевич. Часть 2

III

Семен Афанасьевич нежно поцеловал фотокарточки, после чего поужинал макаронами с сосисками, выпил дрянного ромашкового чая четвертого сорта и отправился спать. Требовалось хорошо отдохнуть: завтра ему предстояло выйти из Трудограда, чтобы неделю разносить почту по разбросанным в округе деревням.

В путь Семен Афанасьевич отправился пешком, намереваясь выходить к окрестным деревням теми тропами, где не сможет проехать машина. По базарам недавно пополз слух о том, что грузовики охотников за рабами были замеченыв окрестностях Трудограда, и пересекаться с ними почтальон не желал.

Загрузив сумку письмами и консервами, добавив к нагану обрез ружья, заряженный тяжелыми пулями двенадцатого калибра на случай, если доведется встретиться с медведем или какой тварью покрупнее человека, Семен Афанасьевич отправился в путь.

Раздоры, Змиев хутор, Маяк коммунизма и Рыбицы — все эти места он успел посетить за первый день и к вечеру дошел аж до заброшенного сельскохозяйственного техникума, в здании которого сейчас обитала община сатанистов. Приняли его радостно: Семен Афанасьевич, уже пятнадцать лет носящий сюда почту давно стал для сектантов своим человеком. Получив корреспонденцию, сатанисты устроили его в техникуме на ночлег, накормив перед этим ужином. Съев картошку и как всегда отказавшись от мясного рагу, Семен Афанасьевич поделился с сектантами папиросами и трудоградскими новостями, а затем, немного посидев у горящего в актовом зале костра и послушав играемые сектантами на старом пианино самосочиненные гимны Князю мира сего, отправился спать. Постелили ему в одном из бывших классов техникума, где он на набитом сеном матрасе быстро уснул, охраняемый лежащим подле головы обрезом и строгим взглядом портрета Мичурина в золотом иконном окладе, который, судя по пририсованным рогам и клубам пламени сзади, играл здесь роль самого Люцифера.

Позавтракав в техникуме свежеиспеченными хлебными лепешками и заваренным с мятой иван-чаем, Семен Афанасьевич отправился в путь. Сегодня ему предстояло посетить дома отшельников, живущих дальше за Трудоградом. День прошел спокойно, если не считать слишком наглого волка, отогнанного наганом, и очередной затеи святого старца Фофана, перегодившего тропинку в свой скит растяжками с ручными гранатами, на которых почтальон чуть не подорвался.

Старец Фофан, угощая Семена Афанасьевича чаем, долго извинялся, пеняя на то, что русалки из ближайшей реки в последнее время совсем не дают ему житья, каждую ночь показывая срам, и единственное, что помогает, так это молитвы и гранаты на подступах к дому. Почтальон лишь понятливо закивал, и, отдав старцу письма от верующих, посоветовал прекращать настаивать самогон на мухоморах.

Следующие дни прошли так же хорошо — единственное, что тревожило, так это то, что дальше придется шагать вдоль тянущихся по Пустошам автомобильных дорог, но даже это не огорчало почтальона: прятаться он умел.

Последние жители брошенных, догнивающих сел, трудящиеся на руинах колхозов деревенские, люди из укрепленных хуторов — все они радовались принесенным весточкам, соединявшим их с лежащим вокруг миром. В такие минуты раздававший письма Семен Афанасьевич улыбался беззубым ртом, ощущая, что он еще нужен людям вокруг него, и осознание этого делало его счастливым. Это радостное настроение распространялось даже на сны, в которых ему снова виделась мирная довоенная жизнь, прогулки по астраханской набережной вместе с женой и дочкой. Проснувшись, Семен Афанасьевич не спешил вставать и долго лежал, прикрыв глаза, улыбаясь и старясь запомнить ускользающий сон.

На следующий день он чуть не умер. Обходя кружным путем Трудоградский тракт, он перемудрил, и сумерки застали его в поле. Именно из-за темноты его внимание привлекли панельные дома, стоящие на окраине поселка, расположившегося вдалеке от дороги. Поселок был обозначен на картах как заброшенный, но в трехэтажках горел свет, притом горел он почти в каждом окне так, будто и не было никогда Войны.

Это было настолько не похоже на бандитское логово или жилье беженцев, что Семен Афанасьевич, не выдержав, отправился к поселку, чтобы осмотреть дома ближе.

Свет в окнах горел ярче обычного, гораздо ярче вставленных в люстры стоваттных лампочек. Однако, почему-то это не насторожило его, как не насторожили ни распахнутые двери подъездов, ни пустой, вымерший двор.

Свет манил его, и он шел к домам, шел мимо большой детской площадки с металлическими горками, проржавевшей ракетой и резным, покрашенным в черный цвет, улыбающимся деревянным солнышком.

Семен Афанасьевич остановился только чудом, когда заметил какое-то движение над головой. Почтальон непонимающе уставился на столбы электропередач, между которыми вместо проводов были натянуты бельевые веревки, на которых висело тряпье. Резкое движение рваной ткани под порывом ветра и заставило почтальона отвлечься от света из окон.

Почтальон огляделся: все вокруг выглядело так, будто то, что обитало здесь, только примерно знало, как живут люди. Солнце на игровой площадке было выкрашено в черный, улыбаясь ему одноглазой перевернутой мордой, бетонные клумбы, что стояли прямо на дорожках, были полны сорняков и воткнутой туда арматуры, а песочницу наполняло что-то напоминающее известку пополам с крупным, острым щебнем.

Из разбитого окна на первом этаже донесся слабый, изможденный стон. Стон человека. Нужно было бежать, но, обзывая себя последними словами, Семен Афанасьевич шагнул вперед, расстегивая на ходу кобуру с наганом. В нос ударил тяжелый тухлый смрад, перебивающий запах цветущих под окном кустов.

Подняв единственную руку, почтальон вцепился в подоконник и приподнялся, заглядывая внутрь комнаты. Он смотрел туда всего секунду, прежде чем разжать пальцы и побежать прочь со всех сил, но этой секунды хватило, чтобы увидеть все. Лампочка под потолком была вывернута, и свет сочился прямо из оклеенных заплесневелыми обоями стен. Мебели не было, и безногие, безрукие, дергающие головами тулова людей, собак, овец лежали прямо на полу в одной покрытой кровью и гноем куче. Все они были живыми, но вместо конечностей зияли безобразные прижженные раны. Его заметили — куча зашевелилась, заворочалась, уставилась на него десятками измученных глаз, вмиг комната заполнилась мычанием множества безъязыких ртов. Почтальон не хотел знать о том, что лежало там, внутри, но почему-то промелькнула мысль о запасах, оставленных кем-то на голодное время, когда не удастся найти свежей добычи.

Легкие разрывали грудь, сердце дергало, но Семен Афанасьевич все несся и несся прочь, ожидая, что сейчас его схватят и потащат назад, в подъезд, в те квартиры, разделают и кинут в ту бесформенную кучу. Он бежал, слыша лишь стук сердца в висках, а когда силы иссякли, просто свалился в пыльный бурьян и затрясся в долгих беззвучных рыданиях. Его не преследовали.

Когда к утру почтальон добрался до полузаброшенной деревушки, где доживали свои годы несколько старух, его словам лишь понятливо покивали и, посетовав на расплодившихся из-за дождливой весны людожорок, пояснили, указав на плохо напечатанный календарь, что на молодую луну обитатели тех домов всегда охотятся, и, подойди он к трехэтажкам в другой вечер, вряд ли бы сейчас пил с ними чай.

В той деревне почтальон пробыл два дня. Отходил от случившегося — очень болело сердце. Лишь на третий, почувствовав силы, Семен Афанасьевич распрощался со старухами и с новыми силами вышел на дорогу. Люди ждали его писем, а потому рассиживаться долго он не мог, несмотря ни на каких людожорок.

IV

Два дня спустя рюкзак Семена Афанасьевича наконец опустел, и он, вручив последнее письмо, с облегчением направился обратно в Трудоград. Впрочем, облегчение было не долгим, так как ближе к вечеру почтальон понял, что над Пустошами собирается буря. Об этом старику говорили и улетающие прочь птицы, и сколии, с беспокойным гулом носящиеся над зарослями бурьяна.

Почтальон, как мог, ускорил свой шаг. Нужно было искать укрытие: от радиоактивной пыли, что поднимет ветер, плохо помогали его самодельные очки и респиратор.

Когда такое случалось на Трудоградском тракте, Семен Афанасьевич выискивал сброшенную в кювет машину с уцелевшими стеклами и пережидал там ненастье, но сельская шоссейка, по которой он шел, была пустынна, а единственный встреченный остов БМП фонил так, что почтальону пришлось обходить его по широкой дуге.

В спину ударил ветер. Зашелестели ветви высаженных у дороги тополей. По степи прошли первые, пока еще слабые, смерчики. Сколии, поймав ветер, тяжело загудели, затанцевав в вышине.

Потертая карта обещала в паре километров впереди реку и стоящие на ней руины разбомбленного в Войну химкомбината. Почтальон, накинув очки и респиратор, зашагал вперед в надежде, что он успеет найти укрытие до того, как непогода наберет силу и все кругом исчезнет в клубах поднятой пыли.

Буря усиливалась, и все заволокло песком, лишь иногда в разрывах пыльных клубов перед почтальоном мелькали громады далеких цехов. Он шел почти вслепую, одолевая шквалы бьющего в лицо ветра, шел, пока буквально не уперся в накренившиеся бетонные плиты забора. Найдя в них пролом, почтальон спешно пролез во двор, рукой отодвигая прочь остатки хрупкой, как стекло, выеденной ржой и кислотными дождями колючей проволоки.

Когда буря поутихла на пару минут, он был уже в середине двора. Пыль опала, и почтальон смог оглядеться. На химкомбинате он был не один: двор был полон грузовиков с железными кузовами, пробитыми маленькими забранными решетками из приваренной снаружи арматуры окошками. Рядом с грузовиками суетились рослые парни в камуфляже и респираторах, ударами прикладов подгоняющие оборванных людей разгружавших машины.

Семену Афанасьевичу не нужно было даже смотреть на перекошенные, напуганные лица за решетками кузовов, на избитых в кровь подневольных грузчиков, чтобы понять, что на заводе решил остановиться отряд охотников за рабами.

Почтальон тут же поспешил назад, к упавшему забору, но его уже заметили, и двое работорговцев, зайдя за спину, отрезали путь к бегству.

Женщина смотрела на Семена Афанасьевича мертвыми, засиженными мухами глазами. Под ее телом лежало несколько стариков с простреленными головами и завернутый в истертое полотенце младенец. Почтальон, дрожа, стоял над выкопанной под забором ямой и смотрел вниз. Двое работорговцев курили за его спиной, совещаясь между собой:

— Безрукий, старый, только еду пожрет в пути. И за сотню рублей не сбудем, помяни мое слово, Сулим. Кончить его надо.

Второй охотник подошел ближе и с силой развернул почтальона лицом к себе, смотря на него расширенными, занимающими почти всю радужку зрачками. Грязные от мазута и оружейной смазки пальцы бандита залезли в рот почтальона, привычно ощупывая зубы.

Сулим скривился:

— С зубами тоже беда.

— Ну, вот и все. Давай, пулю в затылок, и дело с концом — плов стынет.

— Да погоди, плов не баба — может и поостыть. А сто рублей тоже деньги, между прочим. Сторожем на стройку какую-нибудь его вполне можно будет пристроить. Или на бахчу. Будет себе дед ходить, ворон пугать, хорошее ж дело.

— Забей, больше времени потеряем, пока покупателя искать будем. Шлепнем, и черт с ним. Ты, дедок, не серчай, сам таким нетоварным стал — сам за это и отвечаешь. Руку-то где посеял, а?

Не дождавшись ответа, работорговец несильно ударил Семена Афанасьевича по голове пистолетом, без злости, только показывая, что ждет ответа.

— Под Одессой, — тихо ответил почтальон.

Повисла тишина. Сулим сплюнул:

— Так, надо его Булату показать, а то еще казус какой выйдет. Пойдем, дед, покоптишь еще воздух немного.

Семена Афанасьевича ввели в заброшенный цех, где разместился командир работорговцев. Об этом не сложно было догадаться, учитывая, что прямо поверх замусоренных, засыпанных битой плиткой полов лежали драгоценные ГДРовские ковры, узоры которых освещали разномастные бронзовые подсвечники, судя по старинному виду, набранные по разоренным церквям.

Глава работорговцев разместился в центре освещенного ими участка цеха, за старинным, отделанный перламутром столом (не иначе как вынесенным из какого-то краеведческого музея). За его спиной суетились рабы, которые втаскивали выгруженные из машин шкафы с вещами, кровать с шелковым балдахином и прочие, необходимые для походной жизни вещи.

Семена Афанасьевича толкнули в спину, и тот подошел ближе, рассматривая предводителя работорговцев. Жилистый, дочерна загорелый, с аккуратной щеткой усов, он был одет в тельняшку и куртку афганку цвета хаки с генеральскими погонами и рядом тяжелых, золотых орденов, украшенных драгоценными камнями. На столе, рядом с картами, лежал берет, скроенный на военный манер, но блестевший черным бархатом.

— На цацки не смотри, — сидящий за картами человек поймал взгляд почтальона, — у бензиновых баронов принято, чтобы командиры как елки были.Понимаешь сам: авторитет упадет, если у соседа генерал более украшенным окажется.

Семен Афанасьевич только покивал, стараясь не выдать испуг перед сидящим.

— Так, мне доложили, ты под Одессой воевал? — работорговец посмотрел на почтальона с интересом и даже, как Семену Афанасьевичу показалось, некоторой доброжелательностью. — Я ведь и сам Войну там встретил. Звание? Часть? Кого знаешь?

Потекла беседа, сперва напоминавшая допрос, а затем плавно перешедшая в почти дружеский разговор. Ахмед-Булат, а тогда еще майор морской пехоты Булат Ахмедов, в начале Войны стоял вместе со своим батальоном всего в двадцати километрах от позиций Семена Афанасьевича, и потому им было, о чем поговорить:

— Атака чем закончилась натовских танков-то? Отбились наши? — искренне поинтересовался почтальон.

Генерал отмахнулся:

— Всех наших там и укатали: сперва гаубицами счесали, потом танками. Тебе еще повезло, что в тыл успел попасть, — генерал показал шрамы на своей коротко бритой голове. — Это меня там осколками посекло, во время контратаки. Мясорубка еще та… У меня жена там была, — на этих словах почтальон дрогнул, — хирургом в полевом госпитале. Их там вместе с палатками на гусеницы намотали. За это мы никого потом из того десанта живым не выпустили, да что с того уже…

Генерал замолчал.

— У меня тоже жена... Была... — через силу начал Семен Афанасьевич.

— Тоже... — генерал указал вверх.

Почтальон покачал головой...

Полевой командир не перебивая выслушал рассказ почтальона. Когда тот закончил, Ахмед-Булат молча вытащил пачку сигарет. В неровном пламени свеч блеснул оттиснутый на картоне золотой герб. По-простому прикурив от подсвечника, генерал угостил почтальона. Сигареты были довоенными, югославскими, стоящими безумных денег и Семен Афанасьевич сделал затяжку почти с благоговением, ощущая забытый с самой Войны вкус.

Наступила долгая тишина. К потолку ползли тонкие струйки дыма. Каждый думал о своем. Наконец, резко смяв в пепельнице остатки сигареты, генерал вдруг выдал:

— Ты вот что скажи, ко мне в отряд пойдешь?

Вопрос Ахмед-Булата был совершенно внезапен для почтальона и тот беспомощно закашлялся, поперхнувшись дымом.

Ахмед-Булат, подождав пока почтальон откашляется, продолжил:

— Я ж не посмотрю, что ты однорукий: мне главное, что Войну ты прошел с честью, да и воевали за один клочок земли мы с тобой, я такое ценю.

Комната заполнилась тишиной, со всех сторон давящей на Семена Афанасьевича.

— Что молчишь? — генерал прищурился, рассматривая почтальона. — Это вообще-то честь большая. Я, на секунду, возглавляю отряд войск Блистательного барона Бухары и двадцати четырех нефтепромыслов вокруг нее Тарена Саидова. А выше его на юге людей не было и нет.

Семен Афанасьевич вздрогнул, непонимающе смотря на генерала:

— И что мне делать в отряде — рабов хватать? Мы ж на том клочке земли под Одессой за этих людей, что у тебя по клеткам сидят, дрались. Именно за них в Войну сколько крови пролили. Защищали до последнего, как семьи свои…

— Воевали, проливали… — Ахмед-Булат пренебрежительно махнул рукой. — Да это когда, это при Союзе было. Сейчас уже другие реалии. Новые.

— И что? Люди тоже новые? — непонимающе возразил почтальон.

— И люди новые! — уверенно ответил генерал. — У меня сейчас свой город, а там мой народ. Его интересы для меня естественно повыше интересов других людей будут. Так что не обессудь. Предложу еще раз: мне как раз человек в Трудограде нужен для наших дел.

Семен Афанасьевич покачал головой, но генерал лишь возвел глаза к потолку:

— Ну что ты привязался к этим рабам, честное благородное слово! Да они у нас живут еще и получше, чем у себя дома. Ты думаешь, мы дикари какие?! Ты знаешь, добыть рабов это денег стоит. Мы их бережем, одеваем, кормим, поим. Мы ж не фашисты какие! Сам Тарен Саидов говорил, что к рабу надо по-человечески относиться, чтобы он сам в итоге забыл о том, что он раб: корма там задать вовремя, воды, иногда приласкать. Да наши рабы нам руки лижут и благодарно в глаза глядят за то, что они сыты, целы и под охраной от всех ужасов Пустошей!!!

— А с теми, кто не целует вам руки, вы что делаете?

Ахмед-Булат хмыкнул в усы:

— Когда как. Да и работ, на которых люди живут по паре лет, у нас много. Дураки идут туда: естественный отбор по Дарвину.

— ...Можно мне уйти? — тихо спросил Семен Афанасьевич.

— Конечно нельзя, — Ахмед-Булат даже развеселился. — Я добрый час на тебя потратил уже. Ты знаешь, сколько стоит час моего времени? Ты уже никуда теперь не уйдешь без моего разрешения. Да и куда ты уходить-то собрался, старый? К семье? К друзьям? У тебя друзья-то вообще есть? Конечно нет, ты кому такой нужен, без денег, без работы нормальной, да еще и без руки? В общем и целом... Воевали мы, считай, в Войне бок о бок, и я, как старший по званию, обязан о тебе позаботиться, даже если ты, дурак старый, этого понять не можешь. Обсуждению не подлежит. Платить тебе буду деньги серьезные. Мне, повторяюсь, человек в Трудограде нужен, почтальон, скажем, чтоб везде ходил, смотрел. Сообщал моим людям, когда какой хутор без охраны вдруг останется или когда много людей отправится за стены Трудограда, строители, например, выйдут на работы ремонтные, или еще что. Письма через моего человека в городе слать будешь, а от него тебе деньги пойдут. Ну и опять же, пока мы здесь, поездишь с моими парнями, покажешь, где какие деревни из тех, которых нет на картах... За каждого человека, пойманного по твоей наводке, пять процентов с продажи твои — все честно. Поработаешь, подкопишь деньжат. К жене и дочке через годик-другой на черной Волге приедешь с полным прицепом барахла. Ну, что молчишь? Все нравится?

“Что будет, если я откажусь?” — немой вопрос читался в глазах Семена Афанасьевича, но тот все не решался его озвучить.

Время шло. Царило молчание.

— Сулим, посади-ка его под замок, пусть до утра подумает. Если утром не согласится, отправь в расход, — Ахмед-Булат махнул рукой своим автоматчикам, после чего вернулся к картам, разом забыв о выведенном из кабинета человеке.

Глава 3. Семен Афанасьевич. Часть 3

V

Пойманных невольников работорговцы держали прямо в железных кузовах своих грузовиков, единственными удобствами которых служило железное ведро в углу и грязные матрасы на приваренных к стенам нарах.

Сулим, будучи одним из младших командиров у Ахмед-Булата, не стал чего-то придумывать и просто повел почтальона к грузовику, где он держал своих рабов. Лязгнули двери — в лицо ударил запах пота и нечистот, почтальона втолкнули внутрь.

Железный кузов был полон людьми всех возрастов, но лунный свет из зарешеченного окна в дверях давал рассмотреть только двоих, сидящих возле него на нарах. По занятому ими месту (самому лучшему в кузове) было ясно, что они здесь главные. Первый из них, крепкий, невысокий блондин с наглым лицом звался Евграфом, но обращались все к нему лишь по уважительной кличке Граф. Второй, здоровенный детина с синими от татуировок руками, имел кличку Маркес. Именно они вдвоем и допросили Семена Афанасьевича о том, что творится снаружи, но вскоре, узнав все обстоятельства и не найдя у почтальона ничего ценного в карманах, потеряли к нему интерес.

Народ в кузове был отовсюду, где этим летом проходили грузовики охотников за рабами. Из-под Трудограда и Краснознаменного, Фогелевки,Раздоров и тех деревень, о существовании которых Семен Афанасьевич прежде и не знал. Граф и Маркес и вовсе были из Усть-Ажурска, но на острожный вопрос почтальона, как они сюда попали, Граф лишь огрызнулся, а затем дал долгую матерную тираду в адрес Семы Воронка, который и продал их работорговцем.

— За что же продал? — спросил почтальон.

Граф раздраженно отмахнулся:

— За то, что Маркес у нас оружие никогда нормально не чистит.

— Ты тоже хорош: с одного удара кастетом отлетел, — огрызнулся Маркес, а Граф печально вдохнул, поглаживая шрам на подбородке.

Постепенно разговоры в грузовике стихли, сменившись храпом спящих и сиплыми стонами. Лишь почтальон все смотрел в железный потолок и думал. Думал о себе, о жене, о дочке и о том, что жизнь подходит к концу и так хочется почувствовать напоследок немного счастья.

Утром двери кузова открылись и появившийся вместе с автоматчиками Сулим вывел Семена Афанасьевича во двор:

— Ну что, дед, работать будешь? Или в утиль тебя? Выбирай. Мир у нас свободный. Никто ни к чему тебя не принуждает. Демократия чистой воды. Ну? Только не финьти, у нас в Трудограде свои люди: чуть что не так, заточку в бок и всего делов. Давай, деньги сами себя не заработают. Дочка с женой ждут не дождутся, поди.

Семена Афанасьевича тряхнуло. Сжав зубы, он наконец тяжко кивнул. Сулим хлопнул его по плечу:

— Ну вот, видишь, как хорошо. Перед тем как вернуться в Трудоград, проедешься со мной, а по дороге будешь рассказывать, где тут какие деревеньки из тех, что на картах нет. Надо мне перед отъездом домой еще голов сорок товара набрать, а то опять жены пилить будут. Только учти, назад дороги уже нет — попытаешься кого предупредить, изобразишь тут героя-коммуниста, и мои ребята кончат тебя вместе с остальными.

— Я не герой, — слабо ответил почтальон.

— Ну вот и славно, а то герои на свете не заживаются.

VI

Сулиму в отряде работорговцев принадлежало целых четыре армейских КРАЗа, в одном из которых и пробыл ночь Семен Афанасьевич. Вскоре они двинулись прочь, а вместе с ними поехали Волга и Нива с установленными на них пулеметами на тот случай, если надо будет прикрыть колонну. Впереди, разведывая путь, пылили двое мотоциклистов, везущих в колясках пулеметчиков.

Останавливались редко, только чтобы выгрузить рабов, дав им пятнадцать минут на прогулку вдоль машин и справление нужды, да чтобы сварить горячую пищу. Семен Афанасьевич пользовался куда большей свободой и ехал в кабине, рассказывая Сулиму, где в этих краях стоит искать народ. Почтальон пересекался с рабами только во время еды, но как бы злобно они не смотрели на него, вида стоящих вдалеке вооруженных работорговцев вполне хватало для его безопасности.

Перед рассветом, когда темнота только-только начинала отступать и небо становилось синим как бархат, автоколонна остановилась у первого из поселений, которое Семен Афанасьевич указал работорговцам. Чтобы не выдать себя, машины заглушили, остановившись в рощице на краю оврага, в удалении от домов.

Двое разведчиков, высланных вперед, вскоре вернулись, не найдя поблизости от домов ни часовых, ни скрытых засад, что заставило Сулима презрительно сплюнуть под ноги:

— Край непуганых дураков! — покачал головой предводитель отряда. — Живете у себя, как будто и Войны не было.

Через минуту два десятка вооруженных автоматами охотников за рабами ушли к поселку, бесшумно растворяясь в предрассветных сумерках и оставляя позади лишь четверку стерегущих машины водителей, пару стрелков с дробовиками и командира, явно не горящего желанием подставлять себя под шальную пулю.

По степи пронесся далекий звук выстрела, затем еще и еще. Полоснуло несколько очередей, громко разорвалась граната, после чего все стихло.

Сулим, стоящий рядом с Семеном Афанасьевичем, облегченно прислушался к тишине, протягивая почтальону зажженную сигарету:

— Ну вот и все, похоже кончили наши всех кто был против. Молодец, дед, поздравляю с боевым крещением. Когда приведут рабов, получишь коньяка в качестве премии.

Не дождавшись ответа почтальона, Сулим ушел, и Семен Афанасьевич остался в одиночестве. Тревожная тишина исчезла. Кто-то вернулся к беседе, кто-то принялся укладывать не понадобившийся пулемет в багажник, а один из водителей и вовсе запустил свой кассетный плеер: по поляне разлился задорный голос Пугачевой.

Только Семен Афанасьевич продолжал удовлетворенно смотреть на далекий поселок, в одном из домов которого он чуть не сгинул неделю назад. Окна панелек по-прежнему сияли светом. С последним выстрелом они, казалось, загорелись еще ярче, и почтальон с облегчением понял, что назад из проклятых квартир не вернется уже никто.

За обедом Семен Афанасьевич успел предупредить Графа о том, что случится и уговорился, как бы ни пошло дело, окончание стрельбы должно стать сигналом к действию. Поэтому вскоре из кузова грузовика понесся отборный мат, звуки ударов и отчаянные крики боли.

Чертыхаясь, работорговцы поспешили к грузовику, велев прекращать, но звуки драки внутри только усиливались. Когда кто-то из рабов закричал, что его убивают, Сулим, матерясь, приказал отпереть кузов.

Едва ключ провернулся и двери начали открываться, как удар десятка тел распахнул их изнутри, откидывая на траву двоих из охранников. Хлопнул выстрел — первого спрыгнувшего в траву раба откинуло зарядом попавшей в живот картечи, но стрелявший уже падал на землю, получив в шею заточку от Графа. В тот же момент браток вырвал ружье из рук умирающего мужчины и прикладом раскроил череп работорговцу которого повалил Маркес.

Охранники, сшибленные дверьми, уже пришли в себя, но на них кинулись другие рабы, избивая и вырывая оружие из рук. Сулим, призывавший все кары на головы своих подчиненных, опустошил рожок пистолета-пулемета в вырвавшуюся толпу, но, когда уцелевшие люди кинулись к нему, предводитель не стал даже пытаться перезаряжать оружие и, отшвырнув его прочь, кинулся спасаться в овраг. Оставшиеся охранники дали по толпе пару автоматных очередей, выкашивая кинувшихся на них рабов. Кто-то из пленников принялся в панике бежать, кто-то бросился на стрелявших.

Граф, перехватив пустую двустволку как дубину, кинулся на ближайшего автоматчика — одного из водителей, на поясе которого все еще беззаботно играл музыкальный плеер. Тот как раз возился с курткой, пытаясь вытащить из кармана запасной рожок.

Они схватились, обменялись ударами, но откормленный, не знавший месяцев неволи работорговец ударом приклада сбил бандита с ног. Наконец вырвав рожок вместе с куском подкладки и вбив его в Калашников, охранник со щелчком отправил первый патрон в ствол.

Подбежавший к дерущимся безоружный почтальон и подавно не мог справиться с работорговцем, но все равно ухватился за его автомат, уводя ствол от лежащего Графа. Парень отмахнулся, сбивая почтальона на землю, и, даже не посмотрев на него, дал очередь по другому подбежавшему рабу, после чего прицелился в отошедшего от удара Евграфа. Не дав работорговцу выпустить новую очередь, почтальон схватил громилу рукой за ремень и дернул, увлекая за собой в глубокий овраг, на краю которого они стояли.

Камни понеслись навстречу с дикой скоростью, все смешалось — мир исчез под дикий треск ломающихся костей.

VII

После смерти его ожидали небеса. Голубые, чистые, заполненные светом с мириадами мягких облаков. Порой сверху пролетали ангелы, и тогда он улыбался, смотря за их полетом. Гуляющий по небесам ветер раскачивал его и доносил музыку, неизвестную, но смутно знакомую и невыносимо прекрасную.

С огромным трудом старик сфокусировал взгляд и ангелы превратились в птиц, пролетавших над ним. Он лежал на дне оврага, смотря в бездонное небо и слушая Пугачеву из хрипящего, разбитого плеера на поясе лежащего возле него работорговца.

Рядом осыпались камни, и тяжелая фигура спрыгнула вниз:

— Ну ты дед фартовый, конечно, — сжимающий автомат Маркес присел рядом с Семеном Афанасьевичем, осматривая старика, — упал прям на вертухая. Ему все мозги по камням размихрютило.

— Я где?

Крепыш ответил удалой рифмой, после чего схватил почтальона за воротник и вскинул на ноги:

— Кости целы? Идти можешь?

Семен Афанасьевич закричал от боли, схватившись за ребра, но сумел устоять на ногах. Голова раскалывалась.

— Постой… — почтальон наконец поймал сквозь боль одну из убегающих мыслей. — А остальные пленные где?

Маркес ответил, не ища новых рифм, и потянул его за собой.

Наверху уже шумели прогреваемые моторы, немногие оставшиеся в живых пленники грузились в машины. Граф, руководящий ими, кивнул подельнику, указывая на Ниву работорговцев:

— Я Волгу возьму, ты — эту ласточку. Тачилы классные, бросать нельзя. Деда на заднее сиденье грузи, — Граф, нахмурившись подошел к стонущему от боли почтальону. — Ты это, дед, только давай без подыханий. Я ж тебе должен теперь: хочешь денег получишь, а хочешь чего другого, так я одного лепилу знаю, который тебе зубы поправит, ну или на место руки мега-крюк какой воткнет, смотря что нужнее. Вообще все будет в ажуре. Когда приедем.

— Куда приедем? — из последних сил спросил Семен Афанасьевич и взвыл от боли, когда его начали грузить в машину.

Граф пожал плечами:

— Наверно в Краснознаменный рванем. Бабы там красивые, говорят. А главное — там до бензиновых баронов неблизко с их Ахмед-Булатом, да и у Воронка стукачей мало. Зажить вполне можем.

Семен Афанасьевич улыбнулся:

— Ну тогда уговорил, перетерплю.

За время дороги Семен Афанасьевич поправился, хотя ушибы, желто-лиловыми пятнами расползшиеся по телу все еще ныли. Кроме Графа и его подручного с ними в путь отправились еще полтора десятка бывших рабов. Кто-то из них жил раньше в окрестностях Краснознаменного, кто-то просто потерял все в сожженных налетчиками родных местах и решил держаться фартовых братков.

Через неделю пара набитых людьми машин достигла своей цели. Небольшой городок дремал под солнцем на пологом речном берегу в окружении зарослей кукурузы и пестрого ковра подсолнуховых полей. Пригород встретил их квохтанием кур, свиньями лежащими в лужах у разбитой, почти лишившейся асфальта дороги, и разномастными, на скорую руку возведенными, домишками, соседствующими с устроенными под их окнами огородами. За пригородом начинался огороженный заросшим кувшинками рвом и бетонной стеной с укрепленными пулеметными вышками центр с добротными двухэтажными довоенными домами, крыши которых были укрыты шифером.

Город понравился Семену Афанасьевичу. Даже несмотря на то, что первый же милиционер попытался потребовать с него взятку, даже несмотря на усталые от постоянной работы, покрытые пылью лица городских. Трудоград был огромной кровавой мясорубкой, которая каждый день перемалывала бьющихся за место под солнцем людей. В Краснознаменном же чувствовались то спокойствие и та безопасность, какие бывают только в маленьких городках и нигде больше.

Оставив машины, вокруг которых сразу собрались любопытные дети, бывшие рабы вошли в стоящий на въезде в город трактир, оформленный в странном, кубинско-кубанском стиле, и расположились за столиком в углу, прямо под пыльными, черно-белыми фотографиями каких-то давно сгинувших в ядерном огне карибских городов и по-мальчишески улыбающегося Че Гевары.

Граф уже давно был в курсе всей истории Семена Афанасьевича и, сидя с ним за столом, испытывающе смотрел на старика.

— Ну что, будешь делать, почтальон, к семье то своей пойдешь или нет?

Семен Афанасьевич вздохнул. Даже сейчас при мысли о жене и дочке, в его ногах чувствовалась слабость.

— Страшно мне. Я просто не знаю, я им такой вообще нужен?.. Или лучше уж им меня помнить таким, каким я ушел? — старик вздохнул, громыхнув граненым стаканом. — Хотя знаешь, пойду! Плевать, что будет… Двадцать лет плыл по течению, думал, что все за меня само как-то должно сложиться… Да только видно, так жизнь не работает. Как с теми работорговцами: вмешался и все сладилось. Надо и дальше так же. Настало время все в свои руки брать! — воскликнул почтальон и в сердцах ударил по столу.

— В свою руку, — шутливо поправил Маркес, но тут же осекся, увидев холодный взгляд Графа.

Евграф задумчиво посмотрел на почтальона и кивнул:

— На, от сердца отрываю ведь, — браток со вздохом передал почтальону сумку, и тот, открыв ее, увидел десяток болотно-зеленых рубчатых лимонок, лежащих на дне, и дорогой чехословацкий пистолет-пулемет «Скорпион», ценящийся на Пустошах за свой миниатюрный размер.

— Да бери, не бойся, в багажниках машин еще много такого хабара. Сходи на рынок, сменяй на рубли. Хватит и на первое время, чтоб пожить, и на всякие бусики-трусики для жены с дочкой. Благодарить не надо: Граф долг помнит. Ну что, пойдешь к семье прям сейчас или с утреца завтрашнего?

— Сейчас пойду, итак откладывал слишком долго, — Семен Афанасьевич вздохнул и поправил ворот рубашки. — А там будь что будет. Ну а ты, Граф? Что делать будешь?

Бандит задумчиво пожал плечами.

— Ну, сперва пообживусь немного. Куртку себе справлю из черного бархата, рубаху под нее куплю нейлоновую, а после и новую жизнь начну. Хватит с меня всего этого, всласть я нашестерился в Усть-Ажурске. Завязывать пора. Теперь я сам банду сколочу, да такую, что Сема Воронок кони от зависти двинет! Две машины при пулеметах есть, патроны есть, десяток подручных тоже считай наличествует — что еще надо для начала? Край тут богатый, мужики непуганые, девки сочные. Будем с парнями торгашей местных крышевать, караваны грабить, а будет кто против, тех под нож пустим!

Граф улыбнулся, и его голубые глаза заволокла мечтательная дымка.

— Давай, Семен, выпьем за нас! Хорошо все то, что хорошо кончается!

Глава 4. Витька и Эдик. Часть 1

I

Ядерная бомба упала где-то позади, и Витька, как его много раз учили, бросился на землю — ногами в сторону взрыва, укрыв руками голову. Упал неудачно: автомат больно, до синяка, врезался в плечо, но Витька, не обратив на это внимания, переждал взрыв, а затем бросился короткими перебежками к углу строящегося дома, продолжив стрелять по наступающим натовцам. Американцы лезли со всех сторон, не взирая на огонь советской пехоты, явно решив воспользоваться своим численным превосходством и одной дерзкой атакой выбить советских солдат с занятой ими стройки.

Откуда-то из кустов выскочил Саня, командир их отряда, и, на ходу стреляя из карабина, спешно укрылся рядом с Витькой.

— Труба дело. Со всех сторон зажали, — Саня поправил сбившуюся на лоб пилотку с красной звездой и перехватил оружие поудобнее. — По моему сигналу в контратаку пойдем: штаб гадов этих громить. Держи гранаты — отвлечешь их.

Сжав в руке лимонки, Витька перебежал к валяющимся во дворе бетонным плитам и, засев за ними, осмотрелся. Натовцы были всюду, а командовавший ими американский майор, совсем распалившийся от безнаказанности, и вовсе залез на крышу сарая, и, не скрываясь, стоял там в полный рост, от бедра строча по советским солдатам из пулемета и во всю глотку крича что-то на английском.

Еще одна ядерная бомба разорвалась неподалеку, но Витьке было не до того. Не обращая внимания на ее грохот, он подскочил к сараю и с размаха швырнул гранату прямо в обнаглевшего пулеметчика.

Попадание вышло неудачным: граната прилетела натовскому майору точно в лоб, и тот, не удержавшись, с криком рухнул с крыши, ломая раскинувшиеся под сараем заросли лопухов.

Боевые действия остановились. Натовские и советские солдаты, забыв про перестрелку, кинулись к упавшему. Даже Жора, что засел на втором этаже недостроенной панельки и закидывал двор мешками со строительным мусором (изображая этим работу штатовского ядерного бомбардировщика Б-52), проворно соскочил вниз, вслед за остальными ребятами.

Тем временем американский майор, он же Эдик Трубкин, уже пришел в себя и выбирался из лопухов, потирая оставленную ударом яблока шишку.

Витька, первым подскочивший к пострадавшему, попытался было объяснить, что все вышло случайно, но Эдик мрачно посмотрел сперва на обидчика, а потом на свой пулемет. Сколоченное из деревянных досок оружие оказалось куда менее прочным, чем Эдик: пулемет треснул пополам, а изображавшая дисковый магазин большущая консервная банка из-под селедки, была смята и торчала набок.

Сверкнув глазами, бывший майор отбросил сломанное оружие и, не слушая оправданий Витьки, кинувшись на обидчика с кулаками. Через миг они уже катались по пыльной земле, окруженные гикающими, забывшими про войнушку мальчишками.

Эдик был на год младше, но праведный гнев придал ему таких сил, что в первую же минуту Витька лишился трех пуговиц на рубашке. Впрочем, тот быстро сквитался, до треска рванув ворот майки Эдика, после чего драка разгорелась с новой силой.

— Пацаны, шухер! — завопил один из мальчишек и тут же над стройкой раздался звук, гораздо более страшный, чем рев сирен оповещавших о ядерном ударе. Оно и понятно: рев сирен остался далеко в прошлом, а вот рев сторожа стройки дяди Толи раздавался здесь и сейчас. Он нарастал — и от того, что дядя Толя приближался и от того, что сторож заметил раскиданные по всему двору мешки со строительным мусором.

Мигом вскочив, Витька рывком поставил Эдика на ноги и заозирался, ища пути к спасению. Его бывший противник, спешно схвативший с травы разбитый пулемет, указал на дыру в заборе и они тут же кинулись к ней, подстегиваемые рокочущими, многоэтажными конструкциями мчащегося к ним дяди Толи.

Нырнув в дыру, ребята выскочили на улицу и, не сговариваясь, кинулись прочь. В себя они пришли лишь на окраине Краснознаменного, нырнув за забор одного из брошенных домов.

Спрятавшись в кустах сирени, мальчишки долго прислушиваясь, не раздастся ли вдалеке рык взбешенного сторожа, но улочка так и оставалась пустой и тихой, лишь вдалеке похрюкивали тощие свиньи, да какая-то женщина, выйдя на крыльцо, длинно распекала залившего глаза мужа. Отдышавшись, мальчишки переглянулись, и взгляд Витьки снова упал на пулемет Эдика, сверкающий смятым диском.

— Слушай, у меня отец милиционер, хочешь, пойдем к нам домой: я тебе пустой диск от настоящего пулемета дам, — предложил Витька, который никогда не умел держать обиду долго.

Эдик улыбнулся, но покачал головой, смотря на лишившуюся пуговиц рубашку недавнего противника:

— Давай ко мне сперва. У меня сестра швея, одежду тебе подправим, а там и за диском сбегаем.

II

В Краснознаменном царило лето. В школе кончились занятия — можно было спокойно играть на улицах, пускать в городском рву вырезанные из сосновой коры кораблики под газетными парусами, или весь день пропадать на речке: ловя раков, ставя сети или, выходя на лодке на самый центр реки, со страхом глядеть на огромные, многометровые тени, медленно плывущие в холодной глубине.

Лето было самым любимым временем для Витьки, и имело на его взгляд только один недостаток: слишком много приходилось быть на огороде. Утром он сразу после завтрака надевал одежду похуже и шел поливать грядки. Опустошив две ржавых бочки, он вздыхал, глядел на радостный мир за колючей проволокой окружавшего огород забора, после чего приступал к прополке грядок морковкой и луком, да сбору колорадских жуков с картошки. Вечером полив и сбор проклятых колорадов повторялись снова, правда там было легче: родители и старший брат, вернувшись с работы, приходили на помощь. На огород у семьи уходила уйма времени и сил, но деваться было некуда: продукты на рынке стоили дорого, а порой и вовсе исчезали с прилавков, как например, в прошлом году, когда генерал Ахмед-Булат вместе со своими налетчиками пожгли поля вокруг города.

Помимо сорняков и колорадов иногда приходилось бороться и с муравьями: заметив их около дома, Витька сразу надевал резиновые сапоги и остервенело давил ими насекомых, не давая подобраться к мечущимся по двору курицам. До куриц проклятые мирмики были невероятно охочи, и, кидаясь со всех сторон, висли на птице сразу по четыре-пять штук, хватали за ноги и крылья и, распластав, тащили птиц со двора. Впрочем, почти всегда куриц Витьке удавалось отбить, а через пару минут ему на помощь прибегал дядя Слава, их сосед, который из двустволки палил по скрывающимся в тыквенных зарослях муравьям. Мелкая дробь в тыквенной каше еще долго потом служила напоминанием об этих разбойничьих набегах.

Впрочем, при всех недостатках, был у огорода Витьки и один плюс, неочевидный, но весьма значительный: дальний участок огорода располагался на месте бывшей свалки, расчищенной отцом под грядки, а потому работа там часто сулила Витьке ценнейшие по его меркам находки. При прополке то и дело попадались монеты: пятаки двадцатых-тридцатых годов и царские копейки, ржавые штык-ножи, гильзы, но главное иногда из земли выворачивались холодные оплывшие наростами ржавчины патроны, которые тут же вскрывались плоскогубцами ради сохранившегося внутри пороха. Однажды попалась даже минометная мина, но Витька, выросший на Пустошах, на живых примерах видел, как легко можно остаться без рук при разборке подобных вещей, а потому от греха подальше и повинуясь лишь ему понятной логике, обезвредил мину методом ее утопления в бочке с водой на огороде соседа.

Сегодня Витька ел ужин особенно быстро: тому было две причины. Во-первых, мама где-то достала большую банку довоенной консервированной ветчины и весь день вываривала ее, жарила, а после, смешав с перловкой, сделала изумительно вкусное блюдо. Во-вторых, карманы брюк жгли ржавые винтовочные патроны, выкопанные сегодня на грядке с петрушкой. После ужина Витька намеревался отправиться вместе с Эдиком на пустырь, чтобы достать из них порох и заняться сооружением самой настоящей ракеты.

Хлопнула дверь на веранде, и в кухню вошел хмурый отец, опять задержавшийся на работе.

— Рит, ты свои часики из ремонта забрала?

Дождавшись кивка мамы, он немного повеселел.

— Ну и отлично — одной морокой меньше. Только-только хороший часовщик в городе поселился и на тебе, кокнули, ну что за дрянь? Ты только представь, прихожу с утра в участок, чай даже не успел заварить, а ко мне Семен прибегает, почтальон наш новый и говорит, мол разносил письма, да в доме часовщика тело хозяина и нашел, а рядом и всю его семью. Сына с женой, слава богу, бандиты просто прирезали, а часовщика молотком забили, ни одного живого места не осталось. А я ведь ему говорил, придурку, не надо у бандитов деньги в долг брать, но нет, дело ему, видите ли, расширить надо было, чтоб семью кормить…

— Милый, ну не при ребенке же о таком говорить... — мама всплеснула руками.

— А что не при ребенке… Ему здесь жить... — отец вздохнул, устало скидывая китель с красными петлицами.

— Кто ж его… Заводские? Или банда Графа?

— Да вряд ли они... Кто-то из местных думаю. Заводские не так с должниками работают, а Граф больше за городом налетами промышляет. Вон на прошлой неделе автокараван до Новых Зорь опять не доехал. Товаров тысяч на двадцать взяли, да оружия разного, хорошо еще, что в этот раз без трупов. Уверен, его рук дело, да только опять ничего не докажешь, как всегда все в масках были… Ну ничего, когда-нибудь мы Графа к стеночке прижмем, а как прижмем, к той же стеночке-то мы его и приставим.

Отец уже сел за стол, принявшись за дымящуюся перловку, когда снаружи раздался шум подъезжающих машин. Милиционер нехорошо нахмурился: машины, если они не принадлежали торговцам, редко обещали на Пустошах что-то хорошее.

Витька вслед за матерью кинулся к окну и увидел, как во двор их дома въезжает черная Волга без заднего стекла, с приваренным к багажнику крупнокалиберным пулеметом. Прямо за ней катила крашенная в камуфляж Нива с АГСом на крыше для стрельбы по убегающим и тупорылым пулеметом Максим в салоне, для стрельбы по догоняющим.

Скрипнули тормоза, из машин споро высыпали вооруженные парни в кожаных куртках.

Мать вскрикнула.

— Детей уведи, — отец бросился было к спальне, чтобы достать хранящийся там карабин, но дверь на веранду уже распахнулась, впуская гостей.

В дом проворно зашли несколько мужчин при пистолетах-пулеметах на брезентовых ремнях и быстро, не спрашивая разрешения хозяев, прошли по комнатам. Следом в дом вошел молодой невысокий блондин, в черной бархатной куртке и при кобуре со Стечкиным на поясе.

— Бедненько, но чистенько, — подвел итог Граф, оглядев дом милиционера.

Посмотрев на притихшую семью, главарь бандитов вальяжно махнул рукой:

— Что кислые как прошлогодний кефир? Да не менжуйтесь, мы ж с пацанвой не по вашу душу нагрянули: нам сегодня еще с Заводскими за рынок тереть, вот мы и при параде, а к вам так, между делом завернули.

Блондин шагнул к обеденному столу.

Отец Витьки перегородил ему дорогу, держа руку на расстегнутой кобуре:

— Евграф, мне плевать, что ты пока в розыск не объявлен. В городе ты появляться можешь, но в моем доме ноги твоей не будет…

Граф меланхолично миновал милиционера. Сев на табурет, главарь бесцеремонно взял со стола два стакана и плеснул из фляжки рубиновой, искристой жидкости, обезоруживающе улыбаясь отцу Витьки:

— Не лай легавый. Ты думаешь мне самому нравиться караванщиков стрелять, да торгашам пальцы резать? Я же не живодер какой, я напротив, такая же жертва обстоятельств, как и остальные. Ну, сложились обстоятельства так, что у них есть деньги, а у меня нет, так разве я виноват в том, что исправляю эту несправедливость? – Граф улыбнулся предлагая отцу Витьки наполненный до краев стакан. —Ты успокойся, Граф меру знает, пограблю годок-другой, постреляю, да и завяжу с криминалом. Пару консервных заводиков куплю, корабликов торговых, в политику уйду. А пока время такое… Первоначальный капитал колотить надо. Кстати об этом: дело у меня тут появилось.

Отец побагровел:

— Да ты Евграф края совсем видеть перестал! Я с бандитами дел иметь не буду!

— Будешь или не будешь, это уж мне решать, — Граф беззаботно мотнул головой в сторону своих вооруженных бандитов. — Да и не к тебе я пришел. Меня жена твоя интересует. Да слушай ты, не перебивай. В общем, был я по торговым делам возле Новых Зорь, на хуторе сектантском.

— То есть оружие им опять продавал? — отец Витьки подозрительно прищурился. — То самое поди, что взял при налете на автокараван...

— Ты в мои дела коммерческие не лезь. Целее будешь. Может оружие, может не оружие. Это тебя не касается. В общем, пока мы сделку обмывали, хуторяне мне кассету одну показали. Уж не знаю, через какие руки она к ним дошла, но вещь знатная. Я за нее ящик патронов отдал и пулемет натовский, а дешево так мне ее продали потому, что кассетка та из Европы и на английском. Да не порнуха, бери выше: боевик. Спецэффекты такие, что тебе и не снилось, стреляет все, взрывается, я хоть английского не знаю, но в тот день трижды пересмотрел. Вот и сложилась у меня в голове весьма коммерчески выгодная комбинация… Жена твоя, мне шепнули, до войны английский преподавала, так? Вот я и хочу у нее перевод заказать для фильма. Мысль понял? Если дубляж наложить и пустить в прокат в кинотеатре Краснознаменного, я ж гору бабла подниму! — Граф взмахнул руками, показывая размер предполагаемой горы. — И вам, кстати, тоже отстегну за помощь конечно!

Отец с матерью переглянулись. Даже Витька знал, что у них обоих зарплаты уже который месяц задерживают — деньги семье были очень нужны.

— Нехороший хутор говоришь… — отец задумался. — Знакомое место. Вот что, ты слышал про фельдшера из Новых Зорь, которая там пропала?

Граф пожал плечами.

— Люди каждый день в Пустошах пропадают. Успокою тебя: мои ребята тут не при чем.

— Да знаю, что не при чем, она исчезла еще до твоего приезда. Местные на хуторских кивают: мол, их рук дело. Раз ты на Нехороший хутор захаживаешь, может справки навести удастся?

Граф помедлил с ответом.

— Наглеешь ты, легавый.

— А иначе нам твоих бандитских денег не надо, — отец пожал плечами. — Ищи кого другого в Пустошах, кто английский помнит, двадцать-то лет спустя.

Граф пригубил вино из стакана и усмехнулся, с интересом рассматривая милиционера.

— Чтож… Сойдемся на такой сделке. Узнаю что — сообщу, — Граф вновь достал флягу, доливая вино в стаканы. — Давай, выпьем за сделку. Только сперва договоримся о количестве моих кровавых бандитских денег, которые я отдам за перевод.

Торг был не долгим. Вскоре веселый и чуть захмелевший главарь покинул их дом, оставляя на столе пачку советских рублей и загадочную кассету с истертой, нечитаемой этикеткой.

III

Несмотря на мутантов в Пустошах, сатанистов на заброшенных заводах и каннибалов в далеких деревнях, несмотря на налеты работорговцев и перестрелки из всех калибров оружия прямо посреди бела дня, выжившим после Войны остро не хватало зрелищ: ибо те, кто видел вышеперечисленное, почти всегда оказывались мертвы или пропадали без вести, а остальные, более умные люди, укрывшиеся за стенами разбросанных по выжженным руинам Советского Союза деревень и городков, почти все время своей жизни созерцали лишь рост свеклы на огородах или бесконечное движение ленты конвейера на чудом уцелевших заводах.

Именно поэтому для любого сталкера уходящего за хабаром желаннее золотых побрякушек или хорошо сохранившегося оружия были пленки и кассеты с довоенными фильмами. Самыми редкими и ценными были на территории бывшего СССР, конечно, пленки с фильмами западными. Они попадали сюда с экспедициями, что пытали счастья в оплавленных атомным пламенем городах Европы. Те немногие сталкеры, что возвращались, потом долго рассказывали о заросших Елисейских полях и заброшенном Риме, Берлине, разрушенном сильнее, чем в сорок пятом году и светящихся шарах, что плывут по ночам над развалинами Будапешта.

И хотя ядерная война и девятнадцать лет грабежей заброшенных людьми городов не прошли даром, разрушенные дома все еще хранили сокровища, такие например как попавший к хуторянам фильм.

Теперь каждый вечер мама Витьки брала в руки словари и уходила в городской кинозал, где раз за разом пересматривала привезенную Графом кассету, выписывая перевод на бумагу, а хозяин кинотеатра лично трудился, надиктовывая полученный текст.

Кинозал Краснознаменного располагался в городском центре, добротном, застроенном довоенными двухэтажками и обнесенным высокой бетонной стеной, щедро снабженной огневыми точками. Под такой надежной защитой в центре торговали, управляли, здесь же стояла больница и гостиница. Магазины здесь предлагали все, что нужно человеку: от довоенных книг и журналов, до оружия всех калибров и под любой патрон. Торговцы же помельче, чьих доходов не хватало на то, чтобы снять помещение, ставили палатки на шумном городском рынке, что стихийно занял городскую набережную. Здесь же, на волнах широкой реки покачивалась забытая еще с войны баржа, давно обжитая местными. Там на воде, по давней молчаливой договоренности, городская власть и заканчивалась, а потому возведенный на барже рабочий клуб постепенно перепрофилировался в игорный дом, а в постройках на корме и вовсе обитали теперь уголовники, да вечно напомаженные девицы, менявшие часы своей жизни на водку и хрустящие рубли.

Милиция смотрела на все это сквозь пальцы: людям нужно было хоть на время забывать об окружавшей их оплавленной войной и выжженной радиацией реальности. Там за черно-красными карточными хороводами, за бесконечной морзянкой падающих на столы игральных костей, отгороженные защитными стеклами водочных бутылок, люди могли расслабиться, хотя бы на один вечер забывая обо всем.

Впрочем, были в Краснознаменном и более культурные развлечения: книжный магазин, служивший одновременно и читальным залом, и, конечно, кинопрокат. Здесь по вечерам на большом телевизоре «Рубин» показывали то Ивана Васильевича, меняющего свою профессию, то товарища Новосельцева и его служебный роман. Шли там и фильмы про войну, но их не особо любили: люди приходили на сеансы вспомнить прошлую жизнь, а не видеть то, что и так творится вокруг них.

Конечно, все видеокассеты были буквально засмотрены до дыр. Каждый житель Краснознаменного мог, не отрываясь от работы, без запинки повторить диалог любого персонажа любого советского фильма, что украшал собой репертуар кинозала, а потому весть о новой кассете тут же разлетелась по городу, мгновенно вытеснив все остальные сплетни.

Едва Витька выходил на улицу, все знакомые пацаны тут же начинали спрашивать его о фильме. Сам Витька впрочем, кассету не видел, но несколько раз сунул нос в записи матери, а потому уверенно говорил, что фильму уже дали название «Робот-истребитель» и речь там пойдет про жуткую машину, построенную капиталистами будущего, чтобы губить американских милиционеров и терроризировать прочих мирных жителей страны.

В августе стены кинопроката украсили рукописные афиши с красующимся на них брутальным роботом, сжимающим в руках дробовик. Премьера состоялась в один из субботних вечеров. Успех фильма был так огромен, а зал кинопроката так мал, что билеты распродали на месяц вперед. Теперь весь Краснознаменный судачил только о фильме, а кабаки опустели настолько, что впервые за всю постъядерную историю города в них упала цена на водку. К сожалению, посмотревшие фильм власти столь впечатлились увиденным, что постановили запретить его к показу лицам до восемнадцати лет, а потому, все что оставалось Витьке и городским мальчишкам сейчас, это завистливо смотреть на яркие афиши и делиться между собой тем, что они услышали от родителей уже посетивших кинозал.

Обсуждения эти обычно проходили на окраине, там, где за заполненными одноэтажными домами и огородами улицами, за оврагами и хибарками стоящими вдоль непроходимых в распутицу грунтовок ведущих к зарослям колхозных полей стоял собранный Витькой с друзьями шалаш из фанеры и старых досок, гордо именуемый штабом.

Штаб мог вместить до десятка ребят и имел внутри весь функционал: огромный булыжник, вокруг которого и был построен шалаш, заменял стол, вокруг него стояли лавки из досок и кирпичей, а у стены над пустым корпусом от телевизора гордо висел рыжий от старости вымпел с не читающимися уже золотыми буквами. Рядом со штабом друзья до темноты играли, а когда близилась ночь, разжигали костер и рассказывали страшные истории: про русалок в озере близ Фогелевки, про Черного машиниста, что в полнолуние гонит по брошенным путям электричку полную скелетов, про крыс размером с собаку в городской канализации и про святых старцев, что замуровались от соблазнов мира в глубоких подвалах церкви Нехорошего хутора.

— А я про цистерну с квасом знаю, — начал Саня, присаживаясь поближе к стреляющему костру. Август шел к концу и в воздухе уже начинал чувствоваться первый холодок осени. — Короче однажды после войны в Свеклодар цистерна с квасом приехала. Ну и весь город тогда собрался на площади и стал квас покупать: до того вкусный был. А когда бочку до дна дочерпали, увидели, что на дне мертвый мужик лежит!

Да, вот только так им квас тот понравился, что ради вкуса каждое лето свеклодарцы топят в цистерне приезжих. Это дядя мне рассказал, когда я в Свеклодаре кваса купить попросил!

Ребята ответили недоверчивым гулом.

Следующим рассказывал Жора — пухлый парень, живущий в центре города.

— Пацаны, а вы про Серого Мальчика слышали? Дело было говорят в тот год, когда у нас кинотеатр открыли. В общем, ночью шел мимо него пацан с синими глазами и в зеленой куртке. Шел и вдруг видит — дверь кинопроката открыта и оттуда свет синий струится. Подумал он, что ночной сеанс идет и решил туда без билета пробраться, раз никого у входа нет. Шмыгнул он внутрь, пробрался в зал, а в зале никого, только шипит помехами телевизор в центре. Сделал он шаг к нему, сделал другой, а чем ближе подходит, тем яснее слышит, что в помехах крики о помощи звучат, много криков: мужские, женские детские. И помехи уже и не помехи вовсе: лица уже видны перекошенные, руки, что в экран изнутри бьются, а выбить его не могут. Обернулся он было, убежать захотел, да уж поздно. На утро его в кинопрокате нашли, прям возле телевизора. Мертвого. Был он весь серым, в теле ни капли крови, глаза синие бесцветными стали, и даже куртка цвет потеряла. И знаете что? Телевизор в кинопрокате после этого цветным стал! А был еще вечером черно-белым. А милиционеры про этот случай говорить запретили: детей ведь в городе много, а цветных телевизоров мало.

Услышанная история заставила Витьку глубоко и серьезно задуматься. Когда на улице уже совсем стемнело, и они с Эдиком возвращались по домам, идя мимо черных кустов и погасших окон домов, он обернулся к другу и подал гениальную мысль: если у Серого Мальчика получилось ночью посетить кинопрокат, то и они просто обязаны проникнуть на последний полуночный сеанс «Робота-истребителя» и посмотреть легендарный фильм.

Глава 4. Витька и Эдик. Часть 2

На следующую ночь, дождавшись, когда родители заснут в своей спальне, Витька тихо оделся, вытащил тайком закинутые под кровать ботинки и залез на подоконник, аккуратно открывая ведущее во двор окно. Смазанные на такие случаи петли не скрипнули и Витька спрыгнул в темноту, только чудом не угодив в мамин цветник. Пригнувшись, он быстро добежал до калитки и выскочил на улицу под грохот собственного сердца.

Эдик уже ждал его возле забора, радостно улыбаясь в предвкушении фильма. Кивнув друг другу с как можно более заговорщицким видом, ребята тут же нырнули в тень переулков, минуя освещенные улицы, где время от времени проходили патрули вооруженных автоматами милиционеров.

Одноэтажный дом с гордой, светящейся красным, вывеской «Кино» и менее гордой табличкой «Прокат» под ней, встретил их летящими с крыльца табачными клубами, матом и словечками на фене. Так уж повелось, что на последние, полуночные сеансы зал посещали в основном блатные и уголовники, ибо обычные жители которых с раннего утра ждала работа, уже видели сейчас третий сон. Вот и сейчас на ступенях собрались фигуры с сизыми татуировками на руках, которые судя по характерной речи были явно из людей того сорта, которых Витькин отец всячески старался упрятать за решетку.

Даже не пытаясь проникнуть в зал через главный вход, ребята выждали пока братва завалится внутрь и, покинув кусты, спешно подбежали к стене кинопроката. План проникновения был прост и дерзок: рядом с кинозалом мирно стоял деревянный столб с которого вполне можно было спрыгнуть прямо на крышу, чем и воспользовались Витька и Эдик, начавшие свое восхождение. Плотно прижимаясь к шершавому, неровному дереву, они быстро вскарабкались вверх (сказывался опыт лазания на соседские яблони), и вскоре достигли уровня крыши, перепрыгнув на шифер. Ноги Эдика скользнули, его потянуло назад, вниз, но Витька вовремя схватил друга, не дав упасть. Крадучись, чтоб не заприметил милиционер, курящий на углу улицы, они прошли по крыше, ныряя через окошко в пыльный зев чердака.

Внутри было тепло: солнце за день успело прокалить крышу и нагреть воздух, пахло старыми бумагами, всюду лежала макулатура, выцветшие афиши и коробки с отжившими свой век кассетами.

Ребята аккуратно, чтоб не услышали гомонящие внизу уголовники, прошли туда, где под ними располагался кинозал. Доски под ногами рассохлись, образовывая щели, но Витька и Эдик не удовлетворившись этим. Достав перочинные ножи, они принялись аккуратно расщеплять дерево, расширяя понравившиеся щели так, что вскоре уже могли без проблем различить экран роскошного, цветного телевизора «Рубин» стоящего внизу.

Сидящие перед ним блатные хлестали пиво, кидали друг другу непонятные словечки и явно ждали кого-то еще, так как услужливо носивший им бутылки хозяин проката все никак не начинал кинопоказ.

Стукнула дверь, гомон братвы затих. В зал размеренной, военной походкой зашел высокий старик и пара сопровождавших его крепких парней. Одеты они были прилично, в пиджаки и хорошие штаны, а потому были больше похожи на зажиточных хуторян, нежели на бандитов. Тепло поздоровавшись с уголовниками, гости заняли почетные места перед телевизором. Свет в кинозале наконец погас. Фильм начался.

Граф не обманул, говоря о крутости этой кассеты. Витька и Эдик не могли проронить ни звука, следя за перипетиями на экране. Чудовищный натовский робот бушевал так, что даже уголовники внизу забыли про пиво и водку и лишь восторженно матерились, когда зверская машина-убийца в очередной раз обрушивала на людей море свинца, не обращая никакого внимания на попадания пуль. Ну а после того, как металлический остов робота начал гонять по заводу главных героев, и Витька с Эдиком, и бандиты, вовсе забыли про то, что нужно дышать.

Фильм пролетел как одна минута и когда он закончился, братки разлили водку по стаканам и не чокаясь выпили за помин робота, что завалил так много заокеанских мусоров. Ребята же притаились, ожидая пока все разойдутся и можно будет уйти по домам, однако воры и не думали покидать кинозал, напротив, выставили прочь его хозяина и принялись хрипло беседовать между собой.

— Вот оно как все было дело… По русски-то оно конечно понятней, — старик-хуторянин, которого бандиты называли Невзором, говорил медленно, отходя от чар голубого экрана. — Мы ж когда на хуторе смотрели, думали, что это робот-нацист, раз он всех по имени Сара убивает. А тут вон как, все глубже оказалось.

Бандиты поддакнули, но тут же замолкли, подчиняясь жесту главаря.

— А все таки, Невзор… Не для просмотра же кина ты сюда приехал и нас кликнул?

— Проницательный ты, Димас, за то мне и нравишься, — старик рассмеялся, хитро смотря на молодого бандита. — Тут нам без палева встретиться можно было, вот и кликнул вас в кино. Дельце одно обтяпать требуется: человечка убрать, а потому и не хочу, чтоб твои ребята на моем хуторе мелькали.

Главарь бандитов усмехнулся в ответ.

— Ну, мокруха дело нехитрое, будут деньги, будет и работа. Велик ли человечек?

— Не мал, но и не особо велик. Твоим ребятам в самый раз, — Невзор помолчал. — Графа хочу с этого света спровадить.

Бандиты загомонили, но главарь остановил их жестом руки.

— Самого Графа? Вот так заявочка… А я слышал сынок-то твой с ним не разлей вода. Что ни неделя пьют вместе.

— Матвей — щенок. Пить не умеет, вот Граф нос и сунул туда, куда не нужно… Кончить его нужно. И быстро.

— Ну не знаю… Дэн по головке не погладит: Заводские с Графом дружны теперь.

— Это они на словах дружны, а пристукни его, Заводские тебе только спасибо скажут. Граф тут появился из ниоткуда, власть начал к себе тянуть. Думаешь, это кому нравится? Да я знаю тебя, Шифер, тебе тоже Граф поперек горла. Сколько он караванов грабанул из тех, на которых твои ребята зарились? Беспредельщик он, все только под себя гребет, о другой братве на Пустошах не думает, законы воровские не чтит. Места своего не знает. А я вот знаю: полтора метра ниже земли, вот его место.

Димас Шифер помолчал, обдумывая.

— Дорого тебе это встанет. Ты его банду видел?

Невзор достал из пиджака листок и написал сумму. Поспорили, Невзор поменял сумму. Сошлись. Когда бандиты потребовали аванс, Невзор лишь хмыкнул.

— Считайте, что вот это авансом, — Невзор махнул рукой своим хуторянам, и те принесли в зал деревянный, крашенный зеленой краской ящик.

Щелкнула приоткрывающаяся крышка. Что там было, Витька не увидел, но бандиты с уважением присвистнули.

— Устраивает? — Невзор усмехнулся. — По глазам вижу, что устраивает. Завтра Граф в Краснознаменный вернется, птичка мне напела, поедет по дороге из Фогелевки. И завтра же проблема моя должна быть решена.

Бандиты покивали и беседа закончилась. Невзор запахнув пиджак, вышел на ночной холод, после чего ящик снова заскрипел под руками бандитов.

Димас Шифер восторженно выматерился едва за хуторянами захлопнулась дверь.

— Живем братва! Жирно-то как вышло… Хорошо, что я Графа сам вальнуть не успел забесплатно. Ох, не поскупился Невзор, не пожалел. Только нельзя ящик в городе оставлять: шухер выйти может. Так, я — на баржу, надо еще бойцов подтянуть на дело. Жадничать не будем, а ты, Козодой, и ты, Стеча, хватайте машину и везите ящик из города. Сухой дуб на дороге к Фогелевке помните? Ну, тот, что прямо у трассы стоит? Метнетесь туда, встанете под ним, пять шагов к дороге отсчитаете, да прикопаете хорошенько у обочины. И смотрите, чтоб ни следочка не было видно, а то я вас самих там урою!

IV

Секрет бандитского клада оглушил мальчишек. Как только уголовники разошлись, прямо на чердаке был мгновенно устроен военный совет, чтобы определиться, что делать дальше. Решение было вынесено единогласное: ранним утром отправиться на выбранное бандитами место и выкопать сокровища, пока уголовники не перепрятали их.

Закончив совещаться, ребята быстро выбрались с чердака и поспешили по домам. Витьке и Эдику в ту ночь снилось одно: тот самый зеленый ящик, правда Витьке снилось, что он доверху забит настоящими револьверами, патронами и финками, тогда как Эдику снились тяжелые золотые монеты, среди которых зеленели изумруды и ребристые грани лимонок.

Наутро, плохо выспавшийся Витька спешно умял тарелку каши с чаем и ускользнул из дома, прихватив из сарая пару лопат. Путь он держал на окраину Краснознаменного. Вскоре там же появился и Эдик, захвативший крепкие мешки для погрузки добычи.

За всей подготовкой ребята совсем забыли взять с собой воду, а прохлада утра уже исчезла, выжженная поднимающимся солнцем. Дорога из города была пустынна, и солнце пекло все сильнее, но к счастью по пути им попалась дикая яблонька, которая тут же была лишена всех своих немногих зеленых яблок, поправивших дела кладоискателей.

Сухой многовековой дуб показался на втором часу пути. Одинокий, обожженный ударами молний, он высился над дорогой разевая в пустоту свое корявое дупло. Отсчитав от мертвого дерева пять шагов к дороге, ребята принялись усердно копать землю, и вскоре под лопату Эдика что-то попало, однако оказалось что он просто наткнулся на камень. Продолжив раскопки, ребята наконец нашли ящик и спешно очистив его от земли, поддели крышку лопатами.

Содержание ящика не смогло ответить их мечтам. Вместо золота, оружия или на худой конец сотенных купюр с профилем Ильича, их встретили скучные серые куски, напоминающие хозяйственное мыло.

Витька со значением лизнул один из них и поморщился от горечи:

— Тротил, — важно изрек он.

Эдик, чтобы не отставать от товарища, попробовал брусок на зуб и согласно покивал. Повисло молчание.

— Ну и что делать-то будем? — наконец спросил Эдик. — Ни клад это никакой, просто они Графа подорвать решили, вот и все. Может тротил назад закопаем? Граф бандит же жуткий. Вот и пускай они его подрывают.

— Граф хоть и бандит, а преступления мы им творить не позволим, — Витька упер руки в бока. — Отец всегда говорил — какой бы человек ни был, а без суда его губить нельзя. Если конечно ты не народный мститель, тогда да, тогда можно бандитов и без суда убивать, как Родион Три Топора например делает, но мы ж не он, да и Граф нам ничего не сделал.

Мальчишки помедлили обдумывая ситуацию.

— Может детонатор вытащим? — осторожно спросил Эдик. — Бомба на радио кажется — проводов от ящика нет.

— А ты знаешь как?

— А чего знать, выдернем из тротила все, что в нем торчит и дело с концом.

— Если б все так просто было, саперы столько денег в городе б не получали. Да и если ящик не рванет, у бандюков тротил останется. Они ж снова его закопают, может Графа подвзорвут, может караванщиков каких… Придумал! — Витька засветился от радости, кивая на видневшуюся вдали от дороги канаву, густо заросшую репейником и лопухами. - Хватаем ящик! Спрячем в тех кустах! Бандиты его сдетонируют, а при взрыве никто и не пострадает! Мы прям как тимуровцы будет, с таким поступком.

Сунув в карманы по одной тротиловой шашке: не уходить же совсем без добычи, ребята взяли ящик за ручки и пыхтя понесли прочь от дороги. Вскоре, зеленый ящик надежно упокоился на дне канавы, закиданный мусором и укрытый широкими листьями лопуха.

Закончив с этим, мальчишки, тревожно оглядываясь по сторонам, спешно закопали яму под дубом и утрамбовали свежую землю ногами, посыпав для маскировки ее сверху серой придорожной пылью.

— Большое дело сделали. И план сорвали бандитам и не погибнет никто. Молодцы мы, — с улыбкой подвел итог Витька.

Закинув лопаты на плечи ребята пошли назад в Краснознаменный, довольные тем, как ловко одурачили бандитов.

Отец Витьки приехал домой поздно вечером, жутко замотанный и уставший. Кинув фуражку на полку, он быстро съел половину сковородки жареной картошки, после чего достал из серванта бутылку водки и налив полный стакан залпом выпил.

— Тяжелый день? — мама заботливо выложила на тарелку малосольных огурцов.

Отец тяжело покачал головой:

— Ты и не представляешь какой тяжелый. Димаса Шифера со всей его бандой за городом завалили, — отец залпом выпил второй стакан, даже не смотря в сторону закуски. — Взрывчаткой подорвали! Я такого никогда не видел. Даже Валя Сатановский с людьми такого не творил, что с парнями Димаса устроили… Ты когда-нибудь видела, чтоб земля от кровищи чавкала? Е-мое, кровь, кишки на дубе гирляндами, руки оторванные, ноги, на всем этом мухи роем, аж мяса оторванного под ними не видно.

Милый, не при ребенке же, — мама нахмурилась, увидев, как Витька испуганно замер, вжавшись в стул.

— Что не при ребенке? Ему здесь жить еще! Не знаю, что и как там случилось, но судя по пулеметам, в засаде Димас сидел, забрались они с братками в канаву, что метрах в пятидесяти от старого дуба… Да видно настучал кто-то о засаде, вот их там и подорвали взрывчаткой… Господи, их там так разнесло… Кровь и трупы, трупы и кровь. Кому руки поотрывало, кому ноги, Димаса голову аж на дороге нашли, и где другие его части хрен поймешь теперь. А еще там один из шестерок был, на два года всего старше Витьки всего, так он без обеих ног метров сто в сторону города проползти смог, а остановился, только когда совсем кишки в кустах запутались.

Отца передернуло. Он долго молчал смотря в опустевший стакан.

Да и все равно, тем кто так помер, считай еще свезло. Они ж Графа подорвать хотели, а с ним не балуй. Свидетель сказал, что братки Евграфа после взрыва из машин повыпрыгивали и тех кто выжил в багажники затолкали. Думаю, пытать повезли… Заказчика вызнавать. Ох, знал я, что Граф беспредельщик, но чтобы так зверки народ валить… — отец покачал головой и налил себе еще водки.

V

С той поры о Графе не было ни слуху, ни духу. Куда делись его люди понять было не возможно, но ни в Фогелевке, ни в Отрадном, ни в Новых Зорях, ни тем более в Краснознаменном его машин больше не видели.

Витька и Эдик в вечер после взрыва поклялись друг другу никому не открывать тайну их неудачного доброго дела. Впрочем, кошмары ребят не мучили: слишком много в свое время успел отец рассказать Витьке про Димаса Шифера, чтобы он пожалел бандита, да и начавшаяся пора уборки урожая отвлекала ребят от лишних мыслей.

На огороде всей семьей копали картошку, собирали ягоды и яблоки, обирали вишни, а за забором клубили пылью грузовики: работники ехали убирать колхозные поля вокруг города.

Лето сменила осень, зазвенели школьные звонки, засверкали под убавившим жар солнцем серебряные паутины и опавшие листья покрыли дорожки под окнами классов. Их с Эдиком летнее приключение казалось Витьке теперь лишь нереальным сном, бесследно исчезнувшем в жарком мареве лета.

Опавшие листья перестали золотиться на солнце, закрыв улицы мокрым коричневым ковром, а вскоре и вовсе исчезли под густым белым снегом. Незаметно и мягко в Краснознаменный пришла зима. Исчезли под снегом огороды и сады, опустели рыночные прилавки, на которых теперь остались только припорошенные снегом мелкие подгнившие груши, да скованная ледком костлявая речная рыба, но даже за этими товарами появлялись длинные, толкающиеся очереди. Торговые караваны все реже посещали город: шел слух, что из земель бензиновых баронов опять вышел на своих грузовиках и БТРах отряд налетчиков Ахмед-Булата, а потому торговцы старались лишний раз не появляться вблизи Краснознаменного.

В доме у Витьки на столе в основном теперь была картошка и крупа, хотя иногда отец добывал немного испорченное мясо, которое мама по вечерам долго-долго вываривала и разжаривала на сковороде. Впрочем, выручал и погреб с огородными запасами, а потому совсем уж голодать не приходилось.

Денег тоже становилось все меньше, зимой городу нужно было закупать больше топлива для электростанции и котельных, а потому обычные задержки зарплат стали еще больше. Впрочем, настроение у людей все равно было приподнятое: в этом году удалось нормально собрать урожай и зима не грозила голодом, да и к тому же уже подходил Новый год. На пристани Краснознаменного встала большая елка с красной звездой, через улицы протянулись гирлянды из крашеных краской лампочек, а на главной площади поставили огромные, расписанные праздничным узором фанерные цифры 2006 и фигуры краснощекого Деда Мороза и Снегурочки.

Как бы скудно ни жил Краснознаменный зимой, утром последнего дня года, мама Витьки уже вовсю хлопотала на кухне, варя картошку, морковку и свеклу, а отец вернулся с рынка с целой банкой майонеза и несколькими тяжелеными, безглазыми и мокрыми от рассола речными рыбинами.

Когда начало темнеть, мама зажгла свечи, достала уцелевший с войны сервиз и принялась накрывать на стол. Витька зачарованно смотрел, как на застеленной нарядной скатертью столешнице появляется: селедка под шубой, котлеты с пюре, яблоки из подвала, а также тяжелая запотевшая бутылка самогона для отца. Настоящий пир!

Есть они начать не успели: кто-то заколотил во входную дверь. На крыльце, озябший и мокрый от снега, стоял молодой вестовой, в слишком большой для него военной шинели. Охрипшим голосом он сообщил, что милицию и ополчение подняли под ружье и отцу нужно немедленно явиться в отделение. В доме повисло молчание.

Вздохнув, отец быстро и привычно собрался, накинул бушлат, взял карабин и обняв жену и детей, обещал скоро вернуться. Скрипнула дверь и его фигура растворилась в метущем по улице мокром снегу.

Обещания своего он так и не сдержал. Через несколько часов улица наполнилась гулом машин и выхлопами солярки: мимо их окон проехала колонна грузовиков, чьи кузова были забиты мрачными людьми в шинелях, за ними тяжело проехала пара самодельных броневиков и единственный на весь город БТР. Вскоре машины скрылись во тьме новогодней ночи и все стихло. Мама плакала. Витька, как мог, старался ее утешить. Получалось плохо.

Первого числа колонна так и не вернулась, а на второй день, когда мимо дома прошли уходящие в Пустошь грузовики с двумя крашенными в грязно-зеленой цвет пушками: всей артиллерией Краснознаменного и его последним резервом, мама расплакалась снова.

По тонущему в снегу городу заметались слухи, они вползали в него вместе с грузовиками везущими раненых и убитых ополченцев и слухи эти были красными как кровь. Были они про Графа, что вернулся со своей бандой из Трудограда, приведя оттуда многие десятки жадных до добычи отморозков. Витька услышал про то, как в новогоднюю ночь уголовники ворвались в ничего не подозревавший хутор под Новыми Зорями и зверски расправились с его жителями. Говорили про жестокие пытки, про сожженных заживо людей и про то, что бандиты ведут жестокий бой, пытаясь удержаться за его стенами, про атаки ополченцев захлебывающиеся в свинце и про десятки заметаемых снегом трупов краснознаменцев под разрушенными стенами хутора.

Все закончилось утром под Рождество. Улица вдруг наполнил шум грузовиков, гомон людей и вскоре дверь в их дом заскрипела, впуская с улицы крепкий мороз. Уставший, заросший щетиной отец, в пропахшем порохом бушлате шагнул к кинувшейся ему навстречу семье. Он долго обнимал их, а затем тяжело сбросил на стол свой грязный вещмешок и помедлив раскрыл, вытряхивая содержимое на стол. Кухня наполнилась звоном и стуком, блестя в свете лампы рушился на столешницу металлический град: сине-белые банки сгущенки, красно-золотая тушенка, коричневые с ржавчиной банки кофе и целомудренно завернутые в тряпки фруктовые консервы, все это сказочным, фантастическим дождем вылилось перед семьей. Мама расплакалась. Опять.

— Теперь все будет хорошо, — отец улыбнулся и снова обнял семью. — Теперь мы заживем.

Зимние ночи становились все короче, а вместе с уходом тьмы Витька начинал чувствовать, как меняется Краснознаменный. Из лиц людей впервые уходила безысходность. Жить стало легче, пошла торговля, а власти стали выдавать пайки. Каждый месяц теперь мама возвращалась с коробкой полной консервов, круп и макарон. Однако откуда появилось такое изобилие так и осталось секретом, строго охраняемым военными. Это явно было как-то связано с Нехорошим хутором, где теперь круглосуточно дежурили ополченцы из города, денно и нощно строящие ДОТы и ДЗОТы на его выжженных руинах.

Вскоре из Краснознаменного начали выходить караваны, они везли еду в окрестные села и деревни, конечно уже не просто так, но в обмен на хотя бы условное признание власти правительства города над ними. В Трудоград же по железной дороге теперь уходили вагоны топливом и едой, а в обмен шли станки и приборы. На окраине начал строится завод, а по весне с Ростова-на-Дону условились пригнать несколько стад коров для колхозов.

Зимняя тьма уходила. Над Краснознаменным всходило солнце.

Глава 5. Ахмед-Булат. Часть 1

I

Солнце заходило. Густой снег мешался с хлопьями пепла. Опустошенная рабовладельцами деревня догорала, и остовы домов укрывали лежащие на улицах трупы горьким черным дымом.

Он велел водителю остановить УАЗ рядом с одним из тел. Хлопнула дверь, начищенные хромовые сапоги смяли кровавую снежную кашу. Человек наклонился, разглядывая прошитого пулеметной очередью парня, которому вряд ли было больше шестнадцати лет. Тот все еще сжимал в руках автомат, но его бледное, мальчишеское лицо уже разгладилось и отрешилось от всего вокруг. Теперь в нем читалась разве что легкая тоска о жизни, которую уже никогда не увидят его остекленевшие, запорошенные снегом глаза.

Склонившийся над убитым мужчина тронул его обшитый дешевым мехом ворот, бережно поправляя выбившийся из-под куртки теплый, вязанный крючком шарф. Человек тяжело вздохнул и погладил лежащего по слипшимся от крови, смерзшимся волосам. Он знал, когда все закончится, ему придется взглянуть в глаза и его родным, и родным всех тех парней, что сейчас лежали по опустевшим улицам взятой охотниками за рабами деревни.

— Как же так… — он закурил, оборачиваясь к главе штурмовавшего деревню отряда. — Пятнадцать человек за одно утро потерять… Сулим, я недоволен.

Проштрафившийся командир, что так не удачно провел нападение, молчал, впрочем, генерал сам прекрасно знал, почему штурм обошелся его налетчикам такой кровью: на Южных Пустошах устанавливался порядок. В поселках и городках появлялись лишние деньги и с каждым годом границы с землями бензиновых баронов укреплялись все сильнее. Десять лет назад Ахмед-Булат и помыслить не мог о том, чтобы у пограничников хватило сил отсечь его отряды от баз снабжения, нарушив поставки не только патронов и медикаментов, но и топлива для БТРов и вооруженных машин.

Сейчас же, пришлось вести штурм не только без бронетехники, но даже без толковой разведки: к деревенским на выручку выдвинулись отряды ополчения из Краснознаменного и нужно было спешить. К счастью, солдаты Ахмед-Булата были достаточно тренированы, чтобы из пулеметов и противотанковых ружей подавить открывающие по ним стрельбу огневые точки, да и гранат для зачистки домов у них еще было в избытке.

Ахмед-Булат снова повернулся к Сулиму.

— Сколько рабов взяли?

— Восемьдесят шесть, господин генерал. Двадцать семь баб, четыре десятка детей, девятнадцать мужчин. Из них семеро ранены, но передвигаться могут. Из имущества: взята одна легковая машина Жигули и три мотороллера с колясками, а также цистерна с бензином. Прочие вещи сейчас учитывает интендант.

Ахмед-Булат взглянул на часы:

— До одиннадцати даю похозяйничать, потом все по грузовикам и к следующей деревне. А то еще краснознаменцы на нас свалятся, чего доброго. Последние патроны них угробим, а когда из Бухары снабжение подвезут, черт знает…

Генерал сел обратно в УАЗ, устроившись на обшитом бархатом сиденье и чуть подумав, опустил окно, вновь окликая Сулима:

— Одну десятую взятой добычи с этой деревни отдашь семьям убитых. И по одному взятому рабу.

Дождавшись кивка, Ахмед-Булат поднял окно и велел своему водителю трогать. Наслаждаясь теплым воздухом из печки, генерал позволил себе ненадолго задремать. На сердце стало спокойнее.

II

В конце февраля, когда отряд работорговцев с боями прорвался через пограничные кордоны, увозя с собой восемь сотен захваченных невольников, Ахмед-Булат перешел от военных операций к торговым.

С большой оглядкой действовал полевой командир. Уйдя достаточно далеко от врагов и погонь, он согнал живой товар в давно заброшенный поселок, затерявшийся на границе Южных Пустошей и земель бензиновых баронов, после чего возвел там временный, огороженный рвом и колючей проволокой лагерь. Пока в поселке стучали лопаты и молотки, в Бухару и Самарканд, в Новый Ашхабад и Нефтегонск генералом были разосланы грузовики с награбленным добром в кузовах и верными людьми в кабинах. Тут и там на городских базарах пошла с груженых машин бойкая торговля, но велась она конечно только для виду. Распродавая трофеи, приезжие аккуратно вызнавали, какие цены нынче в городе на живой товар, был ли привоз от других отрядов и с большим ли ражем рыщут по базару скупщики от крупных рабовладельцев, чьи поля и фабрики постоянно жрали невольничью силу. Ну, а вызнав все и продав награбленное добро, работорговцы неслись поскорее к своему лагерю, чтобы доложить генералу в каком из городов выгоднее сбыть взятых рабов.

Ахмед-Булат задумчиво смотрел в ненастную февральскую ночь за окном. Доверенные люди посланные в Бухару и Самарканд для уточнения цен все еще не вернулись, а потому оставалось только ждать, с раздражением наблюдая, как каждое утро выносят из лагерных бараков окоченевшие трупы. От вида мертвых рабов сердце генерала ныло, и он подолгу глядел в заполняющиеся женскими и мужскими телами ямы, пересчитывая тела на рубли недополученной прибыли.

— Сколько сегодня? — не оглядываясь на стоящего в дверях Сулима, спросил генерал.

— Двое от холода. Один по болезни, еще двое сбежали, но местные их поймали и уже привели назад. Завтра заставлю рабов еще ряд колючки вокруг лагеря кинуть, да утеплить бараки. Тут недалеко брошенную деревню ребята наши нашли, думаю тряпки там какие достанем. Щели забьем.

Ахмед-Булат кивнул, не отрываясь от расстеленной на столе карты Южных Пустошей, которую он изучал каждый свободный вечер.

В Южных Пустошах жили бок о бок самые разные люди: беженцы из сметенных Войной городов Советского Союза и местные хуторяне, поколениями не покидавшие родной земли, беглые зеки и военные которым стало некуда возвращаться. Жили здесь пламенные безбожники и православные, сатанисты и духоборы, иудеи и жрецы Черного козлика, сектанты Деви Кришту и урки поклоняющиеся Вечному Зеку. Все они населяли деревни, села и хутора Пустошей создавая невыразимую пестроту жизни и обычаев этих мест. И все они были тем товаром, на котором генерал год за годом умножал свой капитал.

Северная часть потертой, прорванной на сгибах карты пестрела хуторами и деревеньками, самыми крупными из которых считались Отрадное, Лавровое, Заветы Ильича и богатая торговая фактория Перегон. Перегон и деревни с севера прикрывала цепочка пограничных крепостей, защищавшая жителей от тварей из полных ядовитых испарений радиоактивных болот, и от банд налетчиков идущих за поживой из голодного, выжженного дотла центра страны.

Ниже на карте был жирно отмечен стоящий на реке Краснознаменный, единственный крупный город в этих местах. Западнее — крупное озеро, на берегу которого была Фогелевка, за которой тянулся Грохочущий лес, стояли Новые Зори и другие села, раскинувшиеся до самого побережья Черного Моря. С востока же, за поселком Красный Боец открывалась во всю ширь Пустошь, пронизанная широкими проплешинами корявых, изъеденных кислотными дождями лесов, в укромных уголках которых, били отравляющие все вокруг радиоактивные родники. Села и деревни стоящие там защищали от налетов бензиновых баронов только пограничные посты, да стоящий близ Каспия Трудоград, да и то, лишь в те моменты, когда его правительство не получало от работорговцев достаточной взятки.

Ахмед-Булат хмурился, разглядывая флажки на карте, обозначавшие пограничные посты. Когда он только начинал торговлю людьми, это была лишь цепочка застав, сквозь которую его отряды просачивались даже без боя. Сейчас же всю восточную граница Пустошей занимал плотный частокол флажков погранзастав и блокпостов поддержанный раскиданными по дорогам крепостями ополчения.

Сулим еще что-то говорил, рассказывая об успехах в устройстве лагеря, но командир поманил его к карте.

— Сулим… Скажи сколько мы взяли рабов по этой зиме? Восемьсот сорок? А в прошлую?

Сулим задумался, вспоминая и наконец сказал, что было под тысячу.

— А пять лет назад? Мы меньше двух-трех тысяч голов за рейд и не брали. Укрепляются Южные Пустоши с каждым годом. Летом наверно я тебя с отрядом человек в сто партизанить туда отправлю. Поля им пожжешь, мосты повзрываешь, плотины. А то больно уж хорошо они там зажили, раз у них средства на содержания ополчений появляться стали. Да, Краснознаменным особенно плотно займешься: нужно им электростанцию подорвать для порядка, и пригороды выжечь. Все ясно?

Сулим лишь козырнул, ему как и генералу было понятно, что чем сильнее становится города Пустошей, тем меньше прибыли приносит их торговое дело.

Давно ушел Сулим, давно затих лагерь. Генерал наконец оторвался от карты, скинул китель и рухнул на кровать. Сна не было. Сдавшись, он велел привести из бараков пару деревенских девок посмазливее, но их неумелые ласки и запуганные глаза теперь не забавляли его как обычно, а лишь раздражали. Наконец генерал прогнал их, отвесив пару затрещин на прощание, после чего посмотрев на часы, вызвал ученого раба.

До Войны престарелый раб был членом союза писателей, знал лично самого Трудова и Шолохова, а будучи захваченным бойцами Сулима, который имел острый глаз на полезных людей, не был отправлен в расход из-за своего возраста, но наоборот, размещен в бараках с другими пленными и даже получил такую же пайку еды как и взрослые мужчины. С тех пор старик не раз и не два покидал свой барак по ночам, чтобы рассеивать рассказами и ужимками то скуку бойцов Сулима, а то и меланхолию самого генерала.

Войдя в комнату, писатель испуганно закланялся и сев в уголок, заискивающе посмотрел на Ахмед-Булата.

— Что вы желаете услышать сегодня, господин генерал? Возможно что-нибудь из классики? Может Шекспира или Гоголя? Или у меня есть несколько пьес моего сочинения…

Генерал лишь махнул рукой:

— Не то настроение. Лучше расскажи какую-нибудь легенду, из тех, что гуляет по Пустошам.

— Легенды? Да, я слышал некоторые… Хотите услышать историю о пионерском лагере, который не успели эвакуировать в Войну? Говорят, за его рухнувшим забором, до сих пор по ночам трубят горны и бледные фигуры…

— Старик, детских страшилок я не хочу, давай что-нибудь посерьезнее, — Ахмед-Булат скривился, жестом подгоняя старика.

— Тогда может вам будет интерес рассказ о знаменитой Проклятой Статуе Ленина и том, что случилось с мутантами, что попытались отвезти ее на переплавку?

— Сто раз уже слышал. Ну-ка быстро что-нибудь интересное вспомнил, иначе ведь сам знаешь, велю тебя выпороть, без всякого уважения к возрасту. Последний шанс даю.

Рассказчик сжался, испуганно замолчав, но когда генерал уже собрался кликнуть охрану, чтобы поучила раба уму, тот наконец что-то вспомнил и начал говорить:

— Я расскажу вам правдивую историю о Красной ведьме, — старик замер, но поняв, что окрика генерала не последует, облегченно повел свой рассказ. — История случалась в то время, когда ракеты уже перечертили наш мир наново. В одной далекой деревеньке, жили святые люди. Питались они лишь тем, что давал им Бог, молились еженощно и ежеденно и всячески старались побороть деяниями своими, то зло, что жило в Пустошах.

Однажды, о мой господин, в ночь когда Чигирь-Звезда светила особенно ярко, прямо по ее лучам в деревню спустилась Красная ведьма, со своими подручными бесами и хотела она лишь одного — погубить поселян ибо свет их душ, жег даже глаза дремавшего под горами Сатаны. Ведьма хотела отравить колодцы и испортить еду, убить скот и увести детей, но один молодой поселянин молившийся той ночью в своем саду, увидел, как та крадется в их храм, чтобы осквернить иконы и образа, и поднял в деревне тревогу. Бесов перебили, а саму ведьму убить не удалось, ибо защищало ее Слово Власти данное ей самим Сатаной. Все что смогли поселяне — кинуть ее в самый глубокий подвал и запереть на семь железных засовов и семь тайных молитв.

Но рано обрадовались они своей победе над злом. Когда Сатана понял, что лучшая его ученица пропала, он явился во сне к одному из местных бандитов, надоумив его прийти к тем святым людям.

Сколь не были скромны поселяне, но и они нуждались в оружии и патронах для защиты семей своих, а потому и пустили они в свою деревню того бандитского главаря. Накормили они разбойника, выменяли на свои скудные запасы оружия и патронов к нему, а сын местного старейшины, бывший с бандитом одних лет, пригласил его в свой дом, дабы накормить и напоить его.

Так преломив хлеб, они стали друзьями. Не было тайн у сына старейшины перед новым другом, лишь молчал он всегда про ключ, что висел на его широкой, молодецкой груди и тайна эта конечно жгла главарю его черное сердце. Науськиваемый бесами, что подослал Сатана, бандит подождал, пока друг его не выпьет слишком много хмельного и не упадет на лавку, забывшись во сне. Сняв ключ с его шеи, принялся бандит осматривать дом. В кухне лишь спит служанка, в сенях пусто, но черти подсказали душегубу пойти в спальню, там он и нашел под коврами люк. Люк тот был исписан святыми письменами, но был бандит не знаком с церковным языком, а потому распахнул он его без всякой опаски.

Спустился он вниз, а там не подвал, а подземелье целое, под домом. Факелы горят, крысы бегают и уйма дверей в стенах. Идет он вдоль них, слышит рыки бесовские и вопли чертей, святыми людьми пойманными, но вдруг чудится ему плач женский. Сердце разбойника не до конца черным было, а потому дрогнуло оно от звуков этих — то его и сгубило. Вставил он ключ в дверной замок серебряный, откинул он семь железных засовов кованных, сорвал семь бумаг с молитвами, да и зашел внутрь узилища. Там он в свете лампадки Красную ведьму то и увидел. Прикинулась она девушкой беззащитной и слабой, расплакалась, а когда слезами сердце бандитское еще больше смягчила, рассказала она разбойнику про сказочный клад, что под церковью хранится. А пока она все это говорила, то чары на бандита наложила любовные. Забыл с тех пор тот про еду и сон, все к сыну старейшины приезжал, поил бедного юношу до беспамятства, да каждый раз с ведьмой после этого миловался. И в один такой приезд, оставил он ведьме цветок, под небом сорванный, чтоб облегчить неволю ее.

Засохший тот цветок нашел мудрый старейшина той деревни и сразу все поняв отрядил по следу бандита охотников ловких и умелых, да только извел их всех Сатана, с помощью слуг своих, а сам душегуб исчез, как в воду канул. Лето прошло, осень прошла, не было вестей от него и успокоился старейшина.

А в Новогоднюю ночь, когда деревенские на молитву собрались, ворвалась в деревню банда разбойников и перебила всех, кто оружие мог держать, а остальных всех повязали и заперли в сарае.

Тогда-то разбойник Красную ведьму и выпустил и открыла та ему клад, а пока бандиты клад тот добывали, она со святыми людьми квиталась: кого из мужчин вешала, кого ножом резала, а бедного старейшину и сына его связала спиной к спине, облила бензином да и сожгла на площади.

Да только рано они все радовались, в поселке рядом всполошились от шума, вызвали ополчение из города да и выбили они штыком и пушками в конце-концов бандитов из деревни. Клад под церковью огромный был, банда лишь крохи успела вывезти с собой, все остальное городским досталось. Ну а бандиты так и исчезли в ночи, исчезли, потеряв и клад и свои души ибо Красная ведьма ушла вместе с ними, дабы творить зло и дальше.

История эта, мой господин, правдива и клянусь нет в ней ни слова лжи, ибо из уст в уста передают ее рабы по баракам, а я лишь записал их слова, оправив в благородные обороты.

Генерал зевнул и улыбнулся. История ему понравилась. Кивнув на тумбочку, где стояла початая бутылка коньяка, он показал старику, что сегодня тот заработал награду.

Раб давно ушел, но Ахмед-Булат все не спал, ворочаясь на кровати. История решительно не выходила из головы.

— Сулим! — громко проорал генерал, и вскоре разбуженный помощник явился в спальню. — Что-там за хутор сожгли в новогоднюю ночь? Помнишь, новость была такая?

Повисла тишина. Помощник, борясь с остатками сна, долго наморщил лоб, пытаясь припомнить.

— Под Краснознаменным вроде… А нет вру, под Новыми Зорями дело было. Точно, его банда Графа взяла.

— А закончилось там чем?

— Пытался Граф закрепиться за стенами, да в конце концов выбили его пушками.

— Перебили их?

— Куда там, в Пустошах залегли, потом опять бандитствовать стали.

— А ведьма?

— Ведьма? — Сулим округлил глаза.

— Ведьма! Ну девка там была какая-нибудь?

— А, девка да, была, местная, она с Графом ушла, а куда ж ей оставаться, когда она столько народа поубивала, еще и старика с сыном, что хутором управляли, сожгла заживо, стерва.

Ахмед-Булат вскочил с кровати и набросив халат, резко зашагал по комнате. В голове генерала быстро сопоставился рассказ о кладе и новости о наступившем в Краснознаменном продуктовом изобилии. В мозгу появилась очень нехорошая догадка.

С самого окончания Войны Пустоши всегда полнились слухами, как правило, абсолютно фантастического содержания. Спившиеся сталкеры шептались о разумных грибах, что растут во тьме заброшенных советскими учеными бункеров, сектанты делились рассказами о том, как видели во время гроз, скачущего по небу призрака коммунизма, на горящем огнем мировой революции коне, а некоторые параноики и вовсе пытались доказать реальность организации АТОМ, что восстанавливала страну после Войны.

Рассказы о забытом, уцелевшем в ядерном пламени бункере Госрезерва, что якобы все еще хранил свои сокровища где-то на Южных Пустошах, тоже долетали до слуха генерала из уст встреченных в караван-сараях путешественников, но он никогда не верил в их достоверность. До сегодняшнего дня.

Генерал резко шагнул к столу и навис над картой, долго, зачарованно и все еще неверяще, рассматривая пеструю бумагу.

— Сдается мне, что судя по сегодняшней байке у нас пара-тройка пленных с того хутора имеется. Сулим, что стоишь? Поднимай бойцов и марш в бараки. Что хочешь делай, но чтоб к утру ты этих рабов мне доставил.

Глава 5. Ахмед-Булат. Часть 2

III

Светало. Ахмед-Булат, в сопровождении десятка охранников шел вдоль бараков с рабами, зябко дрожа от утреннего морозца, что доставал его даже через овчинный бушлат. За всю жизнь, к холоду генерал привыкнуть так и не смог и все, что оставалось теперь, лишь выше поднимать роскошный меховой воротник, да ускорять и ускорять шаг. Миновав последний барак, они свернули к маленькому, дачного вида домику с закрашенными белой краской окнами. Дернув филенчатую дверь, генерал с облегчением шагнул внутрь, попадая из морозного февральского утра в домашнее тепло. В домике пахло свежим деревом, краской и горящей человеческой кожей. Сидящий на лавке палач резал ножом деревянные оконные наличники, ибо прикованному к стене мужчине явно нужно было еще долго приходить в себя.

— Ну? — генерал требовательно поглядел на палача. — Заговорил?

— Да кто ж после железа не заговорит? — палач весело фыркнул в усы. — Запел он у меня, что курский соловей. В общем из того народа, что успел с хутора бежать, мы троих взяли как оказалось. Этот вон последний из них. Все трое одно и то же про бункер талдычат: мол, там продуктов и медикаментов сотни тонн.

— Всех отдельно допрашивал?

— Обижаете.

— Тебя обидишь, — генерал хохотнул и азартно поглядел на раба, что уже начал приходить в себя. — Значит так, каждого еще раз пытать и заставить план бункера нарисовать, да точно сказать, что где там лежало. Надо посмотреть сойдутся ли показания. Не дурят ли…

Прикованный к стене хуторянин жалобно застонал. Ахмед-Булат улыбнулся:

— С него и начни.

— Заморите, господин. Передыху бы ему между пытками, — попытался было запротестовать палач, но раба уже окатили водой и генерал молча указал на раскаленный металлический прут, после чего вышел на улицу. За крашенными белой краской стеклами раздалось шипение и дикий человеческий визг.

Обедал Ахмед-Булат в дикой спешке. Лагерь сворачивался. Все три раба-хуторянина показали под пыткой одно и то же, а значит близ Краснознаменного действительно был не разоренный бункер Госрезерва.

Времени уже не было. Генерал даже не хотел думать, во что превратится Краснознаменный когда в полной мере воспользуется всеми открывшимися ему ресурсами. Одно он знал точно — после этого никаких серьезных набегов на Южные Пустоши устроить уже не получится. Знал он и другое, его отряда для штурма Краснознаменного не хватит. Что его отряда, даже армии барона Самарканда или Нефтегонска не хватило бы на взятие такого крупного города.

Нужна была объединенная армия нескольких городов, но авторитетом, для сбора такого войска обладал лишь один человек: Блистательный бензиновый барон Бухары и двадцати четырех нефтепромыслов вокруг нее, Тарен Саидов. Тот самый Тарен Саидов, обещавший своему опальному генералу, что повесит его на городских воротах, в случае, если тот посмеет нарушить изгнание и вернуться в родную Бухару.

Рабов и большую часть отряда направили в Нефтегонск, где цены по заверениям вернувшихся оттуда людей, были вполне неплохими, с Ахмед-Булатом остались же лишь три десятка верных ему бойцов, да пятьдесят самых красивых девушек, отобранных среди захваченных рабынь, ну и конечно три измученных, все еще не отошедших от пыток хуторянина.

Погрузив их в машины, Ахмед-Булат двинул свой маленький отряд на Бухару, старательно маскируя его под обычный торговый караван. С возглавившего колонну личного БТРа Ахмед-Булата убрали знаменитое на всех Южных Пустошах чучело орла с расправленными крыльями, а позолоченную броню снова замазывали нудной зеленой краской. Две бронемашины сопровождения были выбраны из самых неприметных в отряде, а сам Ахмед-Булат сменил китель и знаменитый бархатный берет на обычный бронежилет и лыжную шапочку, приняв вид неприметного охранника при наряженном в богатую одежду Сулиме, игравшем роль хозяина каравана.

Путь не обещал быть легким: от Бухары их отделяли сотни километров разбитых, не знавшим ремонта с самой Войны дорог, десятки переправ через броды рядом с рухнувшими мостами и голые степи, по которым придется ехать в тех местах, где дороги контролируется особенно отмороженными баронами, грабящими всех, что попадает на их территорию.

К счастью, удача благоволила их отряду и путь прошел гладко, если не считать того, что люди барона из Хивы попытались лишить товара проходивший их блокпост караван с незнакомым купцом.

Бойцы Ахмед-Булата были вымуштрованы не в пример лучше местечковых бандитов, поэтому блокпост они покинули, оставив там два десятка трупов. Гнаться за ними не стали. Особенно после того, как БТР Ахмед-Булата смял и переехал не успевшую убраться с дороги «Волгу» вдавливая искореженный металл в баронских солдат, так и не успевших выскочить из автомобиля.

IV

Сейчас уже никто не смог бы сказать точно, почему Бухара уцелела во время Войны. Может быть, советские зенитчики перехватили идущие к ней ядерные боеголовки, может быть американские ракеты сбились с курса или США просто посчитали, что выгоднее закинуть пару лишних боеголовок в центр Советского Союза, однако Бухара так и не разделила судьбу большей части советских городов, сметенных разрывами ядерных бомб. Лишь на второй день, когда еще действовала уцелевшая авиация, вражеские бомбардировщики уничтожили бухарский нефтеперерабатывающий завод, а затем зашли и на сам город, отбомбившись по жилым кварталам.

На этом, по сути, Война для Бухары и закончилась, ибо больше в небе над городом никто уже не появлялся, а нога неприятеля ступила на бухарскую землю лишь раз: когда в городе приземлился сбитый во время бомбежки натовский летчик. То, что Бухара так легко пережила Войну, можно было бы назвать везением, но выживание в гуляющей по глобусу ядерной буре вряд ли было столь уж большой удачей.

Сидящий в кабине ЗИЛа генерал ностальгически смотрел на родной город. Бухара немало разрослась и разбогатела с той поры, как он покинул ее, отправляясь в изгнание. Ахмед-Булату казалось, что он попал не в город, а на огромный, раскинувшийся на километры кругом базар. Сотни лавок под общей крышей, десятки караван-сараев, снующие по улочкам груженые товаром ишаки и мотороллеры, пестрота вывесок и одежд, все это сливалось в ошеломляющий калейдоскоп, от которого генерал не мог оторвать глаз.

Замелькали знакомые с детства улицы. Превратившееся в вещевой рынок здание школы, где учился генерал, парк где он встретил свою первую жену, перекресток, на котором он горел в БМП, когда оборонял город от отрядов полевых командиров, в которых после Войны быстро выродились военные подразделения.

В ту послевоенную смуту он еще служил под командованием славного советского генерала Тоджибека Саидова пришедшего по просьбе Совета трудящихся Бухары, на защиту осажденного города вместе со своими верными частями.

Грузовики миновали главную площадь города, на которой Ахмед-Булата вместе с его командиром награждали за спасение города. Миновали старую тюрьму, в подвалах которой генерал Тоджибек Саидов на следующий день расстрелял Совет Трудящихся Бухары в полном составе, став полноправным хозяином города, а после череды войн и двадцати четырех нефтепромыслов подле него. Миновали и многометровую бронзовую статую Тарена Саидова, что позже принял власть над городом.

Тарен Саидов был единственным сыном барона и с десяти лет сметливый мальчишка уже вошел в дело отца, заняв там самое нижнее место. Здесь он начинал понимать то, как зарабатывается богатство принадлежащего ему города. Он выполнял просьбы отцовских приказчиков принимающих сырье с нефтепромыслов и посещал Центральный рынок, где помогал людям отца клеймить доставленных рабов. Самое, казалось бы, незначительное, пустячное поручение, было поворотом шестерней той огромной машины, что превращала идущий в город человеческий и нефтяной поток в полновесные деньги, оседающие в хранилищах дворца Саидовых. В пятнадцать лет Тарен Саидов уже был среди помощников своего отца, руководил приказчиками и сам следил за торговлей. К семнадцати годам, он уже являлся правой рукой барона, а в восемнадцать лет, Тарен Саидов принял над Бухарой полную и безраздельную власть. Не было ни традиционного для этих земель дворцового переворота, ни яда в бокале, даже заполненное жиром сердце Тоджибека Саидова еще нормально качало густую, полную лишнего сахара кровь, все случилось просто: всесильного властителя Бухары однажды зарезала собственная недавно купленная рабыня, завершив за одну ночь великую эру правления Тоджибека.

Ахмед-Булат первым делом по приезду в город посетивший могилу своего друга и командира, долго стоя перед отделанной бирюзой гробницей возведенной в центре города, неподалеку от сияющего мозаикой и цветными стеклами дворца Саидовых. Лишь после этого он, наконец, приказал Сулиму сводить привезенных рабынь в баню, постричь и хорошенько накрасив отправить на главный невольничий торг города.

План генерала был надежен как песочные часы. Ахмед-Булат хорошо знал, как ценит молодой бензиновый барон хорошеньких девушек, а потому рассчитывал, что слух про пятьдесят свеженьких, пригожих невольниц привезенных из Южных Пустошей привлечет внимание распорядителей баронского гарема, через которых можно будет договориться о встрече с Тареном Саидовым без риска немедленного отделения генеральской головы от тела.

V

Торг шумел. Шатры и загоны занимали целую городскую площадь и все подступающие к ней улицы. Народ валил толпами: товар был что надо, под любой запрос. Были здесь выносливые люди с севера: их поставлял Сема Воронок, были привычные к жару солнца местные, которым не повезло за долги попасть в рабство, били жители Южных и Центральных Пустошей, Уральских коммун и Кавказа и еще из сотни мест, куда ходили торговые караваны баронов. Были среди рабов и шахтеры, и военные, и музыканты, и бывшие учителя, и красивые молодые девушки и столь же красивые мальчики. Ни один человек среди приезжих на торг не покидал его без нужного раба.

Торг бурлил. Сновали среди толп народа тут и там крендельщики и торговцы сладкой водой, ходили стражники и карманники, кастаньетами стучали таблички на шеях сгрудившихся в загонах людей: «Илья, силач, ест мало, покорный», «Артем, прекрасный пианист, умеет готовить и прислуживать за столом». Табличек таких столько на торгу, что и за три дня нельзя перечитать, если ходить от раба к рабу.

Словно ястребы подскакивают к невольникам покупатели: среди них и дельцы-фабриканты, на которых трудятся тысячи рук и простые люди, что едва могут позволить одного раба для своей семьи. Люди осматривают невольников со всех сторон, щупают мускулы мужчин и тела женщин, лезут руками им в рот, чтобы посмотреть зубы. Дальше неизменно находят недостатки и сердито, напоказ плюют под ноги. Начинается спор, перебранка — спуск и подъем цены, бой с продавцом за каждый рубль, за каждую копейку, а затем, деньги меняют хозяина и вот уже довольный покупатель ведет по базару связанную, поникшую фигуру.

Торг полон стражи. Вся нефть, что добывалась в краях бензиновых баронов, не давала барону Бухары и половины того, что приносила торговля людьми. Именно из-за стражи и начались проблемы. Пока Сулим устраивал привезенных невольниц в одном из загонов, генерал совершенно очарованный ностальгией по родному городу зашел в чайхану, которую любил посещать еще в молодости, когда был простым лейтенантом еще существовавшей тогда Советской Армии. Зайдя на второй этаж, он привычно заказал себе зеленого чая и всякой вкусной мелочи вроде меда и сушеных фруктов. Именно здесь генерала и узнал кто-то из местных.

Стражники ввались в зал с грохотом и матом, выставляя Калашниковы и кидая всех лицами в пол. Двое охранников генерала успели отвлечь их на себя, открыв стрельбу по ворвавшимся, но тут же были убиты автоматным огнем.

Не тратя ни секунды, Ахмед-Булат бросился к окну из разноцветного стекла. Грохнула очередь первого из сориентировавшихся стражей, но генерал уже вышиб плечом окно, вываливаясь со второго этажа в рое разноцветных, красно-желтых осколков.

Он упал прямо на проходившего под окнами человека, был ли это мужчина или женщина, генерал не заметил, лишь запомнил тошнотворный хруст черепа подмятого им прохожего об уличную брусчатку, после чего Ахмед-Булат и сам влетел боком и плечом в уличные булыжники. Боль поглотила все. Он взвыл сквозь зубы, но тут же вскочил и тяжело побежал прочь.

Его сбили с ног, не успел он сделать и десятка шагов. Стражники Тарена Саидова, что дежурили у выхода из чайханы как раз на такой случай догнали генерала и, не дав ему вытащить Стечкин из кобуры, заломили руки, впечатывая лицом в землю. Генерал еще пытался сопротивляться, но несколько ударов заставили его потерять сознание.

VI

Ахмед-Булата кинули в маленькую камеру на крыше дворца Саидовых. Стены здесь были бетонными, потолок же был сделан из свинца. Летом он страшно накалялся от южного солнца, делая воздух невозможным для дыхания, зимой же еще более усиливал царящий здесь холод. Генерал часами мерил камеру шагами, кутаясь в выданную ему робу, но мороз все равно пробирал его до костей. Нос и пальцы уже переставали чувствоваться, но Ахмед-Булат лишь сильнее сжимал стучащие зубы и продолжал ходить по камере. Три шага вперед, натяжение приковывающей его к стене цепи. Поворот, три шаг к стене, поворот, три шага вперед, поворот…

Тарен Саидов, прославленнейший из бензиновых баронов, властитель Бухары и двадцати четырех нефтепромыслов вокруг нее, вошел в маленькую камеру, стараясь не задеть стен своим костюмом из белоснежного льна.

Следом за ним вошел одетый в спецовку помощник, несущий в одной руке ведро горячих углей, а в другой длинный металлический прут, раскаленный на конце до вишнево-красного оттенка.

Тарен Саидов внимательно оглядел прикованного к стене генерала, широкими почти заполнившими радужки зрачками.

— Я думаю любезный дядюшка, ты имел очень и очень веские основания, раз нарушил изгнание и явился в Бухару вопреки моему запрету. Ты сам знаешь, как важно мое время и сколько оно стоит, а потому не задерживай меня и говори. Если я не найду твои слова весомыми, то тебя будут пытать, а потом казнят. Казнят тебя не из-за моей неприязни к тебе, казнят тебя за то, что ты нарушил мой приказ, а вот пытать будут за то, что ты напрасно потратил мое время. Сам понимаешь, надеюсь. Говори.

Ахмед-Булат стуча зубами стал спешно рассказывать молодому барону все, что он узнал о бункере Госрезерва. Греющий руки над ведром с углями Тарен Саидов его не перебивал, и это было очень, очень хорошим знаком, обещающим, что генерал сможет пережить эту ночь.

Когда рассказ кончился, властитель Бухары покивал головой, задумчиво сцепив тонкие пальцы.

— Те рабы с хутора здесь?

— У меня в караване. Все трое.

Тарен Саидов улыбнулся и махнул дожидавшейся охране рукой:

— Берите моего любезного дядюшку и тащите в подвалы. Тут подробно разбираться придется. Рабов пытать, всех по отдельности. Надо посмотреть все ли заговорят одинаково. Можете до смерти, не страшно. Дядю тоже в застенок и на допрос, посмотрите, не разойдутся ли его слова со словами рабов. Только не калечить: мяса щипцами не рвать, руки и лицо не жечь. На все про все три дня вам, если у всех рассказы будут полностью одинаковыми, сразу дадите мне знать, если нет, то уже не отвлекайте, рабов под нож, а с дядюшки снять голову и выставить на рыночной площади.

Глава 5. Ахмед-Булат. Часть 3

VII

— Спит вечный город, убаюкан течением Тибра, — Юлий Цезарь долго смотрел в окно, будто силясь найти что-то в кромешной бархатной мгле за ним. — А вот нам, моя милая, спать нельзя. Там внизу, знаю, еще несчастен римский народ и так может ли забыться сном его хозяин? Бери перо и бумагу! Составим же новые указы, что позволят улучшить им жизнь!

— О, мой Цезарь, вы так молоды, но о долге перед Государством вы думаете, каждый день и каждую ночь… От римского патриция до последнего раба, все обожают вас в нашей Империи, — полуобнаженная рабыня подаренная Цезарю его верным полководцем Брутом вытащила бумаги и чернила и принялась записывать мысли Императора о том, как сделать Рим еще более великим.

— Знаешь, милая, не весела сегодня ты что-то… Не похоже совсем на тебя, — удивленно заметил Юлий Цезарь, отвлекаясь от диктовки. — Может гнетет тебя что?

Будто ожидая этого вопроса, златокудрая рабыня разрыдалась и упав перед правителем на колени, обхватила его ноги, уронив голову.

— Пусть вы и проклянете меня, мой господин, но я должна сказать правду. Не случайной была наша встреча. Ваш дядя, трусливый и подлый полководец Брут подослал меня к вам, дабы я, изображая страсть, выведывала ваши секреты, но человеку приказывать можно, а его сердцу нет. Я влюбилась в вас, ибо никогда не встречала мужчину, что был бы умен как греческий философ, красив как полубог и горяч в постели как немейский лев, — рабыня вдруг вскинула голову, бесстрашно смотря на Цезаря — Мне все равно, пусть вы изгоните меня как беспородную собаку, пусть казните, но знайте: Брут вместе с другими вашими советниками задумал завтра заколоть вас на заседании Сената.

Сказав это девушка рухнула ниц и сцена погрузилась в тревожный мрак. Публика придворного бухарского театра разразилась яростными аплодисментами.

— Каково дядюшка? — Тарен Саидов, прославленнейший из бензиновых баронов, властитель Бухары и двадцати четырех нефтепромыслов вокруг нее, с интересом смотрел на сидящего подле него Ахмед-Булата. — Тут в театре, такая вещь называется аллегорией. Как ты понимаешь, Юлий Цезарь, здесь обозначает меня, а тот подлый и картавый старикашка Брут…

— Я знаю, что такое аллегория, — Ахмед-Булат насуплено смотрел, как зрители хохочут над кривляньями обозначавшего его персонажа.

Довольный жизнью барон попивал кофе, сидя вместе с запытанным генералом в роскошной позолоченной театральной ложе. Его расширенные от наркотиков глаза рассеянно следили за представлением.

— Знаешь дядюшка, я люблю театр. Он отсеивает всю грязь жизни, оставляя на сцене лишь самую суть происходящего. Все непарадное исчезает, а все прекрасное кристаллизуется на сцене. Помнишь пять лет назад, сколько мы кровищи пролили, пока делили власть? Улицы красными были, будто на Первомай. Помнишь конечно… Ну вот пусть эта грязь жизни в прошлом и останется. Кстати эту пьесу написал я сам. Нужно же было как-то увековечить юбилей правления. Наслаждайся, на редкость крепкое произведение вышло. Городские театральные критики пишут, что пьеса получше Фауста Гете будет.

Когда они вернулись к просмотру, Юлий Цезарь уже стоял в здании сената окруженный заговорщиками. Первый из них подошел к правителю, собираясь отвлечь просьбой о помиловании брата. Цезарь приветственно шагнул ему навстречу. Шагнул лишь затем, чтобы выхватить из-под туники заточку и вонзить под ребро сенатора! Воспользовавшись паникой, Цезарь сбил с ног еще одного придворного, пырнув в живот третьего из заговорщиков. Выхвати из-за пазухи свой позолоченный пистолет-пулемет «Скорпион», Император изрешетил разбегающихся заговорщиков, а ворвавшиеся центурионы прикладами автоматов добивали остальных. Брут, шмякнувшийся на задницу, подвывая отползал к краю сцены, на его тунике быстро расползалось позорное мокрое пятно.

— И ты Брут! И ты! Никак я не ожидал от своего дяди такого коварства! Что ты скажешь в свое оправдание?

Брут на сцене лишь причитал в ответ, рыдал, пускал сопли и умолял племянника не убивать его, и, в конце концов, Цезарь велел вышвырнуть родного дядюшку прочь из Рима, отняв у него земли и все имущество.

Публика придворного бухарского театра вновь разразилась аплодисментами. А действие уже неслось дальше, туда, где Цезарь со своей златокудрой рабыней вели диалог о природе человека и будущем Империи.

Ахмед-Булат насупился:

— Не нравится мне твоя постановка, племянник…

— Почему? Очень рельефно же твой образ вышел.

— Да что образ, проигравший заслуживает позора. Мне не нравится, что Цезарь проводит пол спектакля вместе с какой-то вшивой рабыней. Твой отец был прав, когда не хотел передавать тебе власть, Тарен.

Барон лишь ухмыльнулся в ответ.

— Знаешь дядя Ахмед, почему сейчас я правлю Бухарой, а ты сидишь рядом и ждешь, захочу я с тобой говорить после спектакля или велю охране накинуть удавку тебе на шею?

Я плохо в отличие от тебя разбираюсь в тактике и военной стратегии, но зато я могу заставить рабов любить себя. У тебя и твоих дружков этого сделать не получилось, а потому не вышло и взять власть. Вот посмотри на эту девочку на сцене: она же фальшивит. Знаешь, что делал в таких случаях мой отец? Он ждал окончания спектакля и затем шел за сцену. Там у него висели плети, и выбрав ту, что подходила к проступку по весу он лупил ей провинившуюся девочку до той поры, пока она не переставала дергаться на полу. А если был совсем не в настроении, то бил и по лицу: тогда товар приходилось списывать из театра. И знаешь что, я считаю, что мой отец был не полностью в этом прав.

Раб он все равно мечтает, чтоб хозяин хоть немного, но видел в нем человека. Я даю такую возможность. Я общаюсь с ними, я заказываю спектакли и книги, в которых рабы видят свою важность, да что уж я даже позволяю своим рабам право на выбор. Каждый месяц, я плачу рабам деньги за их труд. Мне все равно нужно покупать им еду и лекарства, чтоб моя собственность не умирала, а так я даю эти деньги им, и они чувствуют себя куда свободнее, они теперь выбирают, что купить на вечер: черствый хлеб или подгнившую свеклу и знаешь что, имея выбор они чувствуют свободу и счастье. А когда мои слуги дают рабам за хорошую работу немного масла или водки, те и вовсе готовы лизать мои руки и славить имя в веках. И не надо никаких теперь плетей, та актриска не получит от меня свое жалование за месяц и надолго запомнит урок.

Вот благодаря такому подходу рабы и любят меня. Случись что, они все не задумываясь умрут, защищая меня от таких людей как ты.

— Если платить рабам, то это уже никакое не рабство. И я пытался отстранить тебя от власти, не за тем, чтоб занять твое место, а потому, что ты рушишь все благосостояние этих земель.

— Во-первых, ты врешь, хотел ты именно править в Бухаре, а во-вторых пойми, дядюшка, будущее за просвещенным рабовладением, ведь если у раба есть деньги это совсем не страшно, главное, платить так мало, чтобы у него не случалось накоплений, иначе раб сможет стать независимым от хозяина, а вот этого нам не нужно. То, что за пять лет с твоего изгнания, город сильно разбогател, подтверждает мои слова.

Тарен Саидов внезапно замолчал, смотря на руки генерала с несколькими сломанными пальцами и его заплывшее синяками лицо.

— Скажи, зачем ты приехал сюда? Ты ведь рисковал жизнью, нарушая мой приказ. А ведь у тебя по слухам достаточно денег, есть дома в Нефтегонске и Самарканде, у тебя в обилии наемников, женщин и машин…

Генерал пожал плечами и тут же поморщился от боли:

— Мне бы хотелось оставить детям что-то большее, чем пару отрядов солдат, да дома, которые они продадут за долги, если моя коммерция рухнет. Если запасы бункера и в половину такие, как нам рассказали, то Краснознаменный располагая этим капиталом скоро усилиться так, что никакие захваты рабов в этом краю станут невозможны. Мы даже подкупить во власти никого не сможем: когда заработают заводы и фабрики, у них начнется такая нехватка рабочих рук, что город сделает все, чтобы защитить людей в Пустошах. Наша торговля рухнет окончательно.

Повисло короткое молчание.

— Я не так молод как ты Тарен, возраст дает о себе знать. Я хочу настоящего богатства, а не тех крох, что дадут Южные Пустоши лет через пять. И это… — Генерал показал на свои сломанные пальцы. — Это самая малая цена, что я готов уплатить.

VIII

Дворец Тарена Саидова напоминал волшебный сон. Стены и полы были устланы яшмой и малахитом, переливчатым «павлиньим глазом» и персидской бирюзой, что до Войны украшала старинные бухарские особняки и мечети. Даже бетон огневых точек, защищающих подступы к зданию, был облицован мрамором, снятым с советских кинотеатров и гостиниц. Шаги охраны в коридорах приглушали драгоценные ковры, шелковые, вынесенные из музеев и синтетические, производство которых полностью прекратилось после Войны. Каждый из них имел свой дивный рисунок, что становился еще более причудливыми под разноцветным светом множества оконных мозаик.

Однако самый фантастический узор занимал сейчас пол рабочего кабинета Тарена Саидова. Весь зал был застелен подробнейшей картой Южных Пустошей, над которой уже почти сутки расхаживали полевые командиры барона.

Пепельницы полнились окурками, резные столики пустыми чашками с кофе и шприцами с винтом, но усталые люди продолжали работать над картами, разглядывая бесконечные значки через густой табачный дым.

— А если собрать отряд из наших гвардейцев и пока Краснознаменный не очухался, пробиться в бункер, да и выжечь его ко всем чертям собачьим? — подал голос один из командиров.

Тарен Саидов отложил шприц, возвращаясь к работе. Подстегнутый дозой мозг снова забыл об усталости.

— Можно конечно, но я не готов пускать на ветер эту пещеру чудес. Денежные издержки на войну будут серьезные и их надо покрыть сразу.

— Можно не брать Краснознаменный, а лишь осадить его, за это время вывезя все из бункера в Бухару?

— Можно. Мы обсуждали этот вариант с дядюшкой. Это было бы и проще и бескровней. Но оперативную базу в Южных Пустошах терять нельзя. С ресурсами бункера мы аж за Ростов-на-Дону в рейд уйти сможем, там люди непуганые, нас еще не знают, а города куда слабее укреплены. Потом и на Украину можно отправиться, шахтеров пощипать, и в центр Союза выйдем, посмотрим, что там осталось… Поволжье опять же причешем уже полностью. Главное действовать быстро.

Тарен Саидов посмотрел в потолок:

— Бароны Самарканда, Нефтегонска и Нового Ашхабада согласятся идти с нами в обмен на долю в торговле. Переговоры с ними пройдут еще до конца весны. А пока нужно подготовить наших людей, к тому, что скоро начнется война. Да и стоит сразу написать обращение к народу.

Бензиновый барон откашлялся, распрямился и махнув секретарю зашагал по залу. Стремительно застучала печатная машинка.

— Мои верные подданные. Восклицательный знак. Сегодня, оставь место, потом дату впишем, пришло время взяться за оружие, ибо нашему городу вновь угрожает враг и имя этому врагу: Краснознаменный.

Клянусь, мы не желали этой войны. Но правительство Южных Пустошей навязало ее нам своими действиями.

Да, признаю, даже в нашем славном городе есть люди, что осуждают рабство. Это их право, ибо мы великий народ и любой свободный человек имеет у нас право на собственное мнение. Но как бы люди не относились к рабству, природа хотела, чтобы каждому из нас были всего дороже его дети и родственники. А нашим детям и родственникам не жить в достатке, без людей, что будут на них трудиться.

Все эти годы, пока я прилагал все свои усилия, чтобы наладить взаимопонимание и мирную торговлю с Южными Пустошами, правительство Краснознаменного лишь лицемерно кивало в ответ, но каждым своим действием оно говорило только одно: «Мы хотим войну!». Когда нам нужен был живой товар, они не пропускали наши отряды по своей территории. Тайно, по воровски, они снабжали деньгами и боеприпасами отряды наемников, что уничтожали наши караваны везущие рабов на рынки, лишая тем самым наших детей, отцов и матерей надежды на лучшую, более богатую и мирную жизнь. Краснознаменцы лелеяли и развивали сеть пограничных крепостей, что заранее предупреждали другие города о наших отрядах и громили смелых торговцев, что уходили в пустоши за товаром.

Чтож, Краснознаменный хотел войну? Он ее получил.

Бензиновый барон с силой впечатал сапог в карту.

— Краснознаменный имеет крепкие стены, но чего стоят стены, если у их защитников нет мужества? Южные Пустоши всегда пытались делать вид, что они лучше нас, но каждый кто был там подтвердит, что Краснознаменный и окрестные села погрязли в похоти, у них процветает каннибализм, а правительство города состоит из сатанистов… Мои верные подданные! Самарканд и Нефтегонск, Апшеронские земли и Новый Ашхабад, все они готовы выйти с нами единым фронтом…

Тарен Саидов тяжело выдохнул и рухнул в кресло. На его лбу проступала болезненная испарина.

— Война с Краснознаменным будет так же славна, как наши походы на Черноярск и Хорезм, рабочие коммуны Урала и Новый Новгород! А мир, который мы заключим впоследствии, навсегда положит конец гибельному влиянию Южных Пустошей на торговлю наших земель и нашу свободу!

Бензиновый барон замолчал, смотря в пространство расширившимися во всю радужку зрачками.

— Подредактировать, подправить, и когда придет час выступать в поход — выпустить в народ. Черт, как же красиво вышло…

Полевые командиры давно разошлись, и бензиновый барон сидел в кабинете наедине со своим дядей.

— Чтож, осталось решить лишь пару проблем, дядюшка. Что будем делать с АТОМом?

— А что с АТОМом?

— Ходят слухи, что последний год Краснознаменным управляют люди из этой структуры.

— Ага, а еще есть слухи, что городом управляет разумные гриб, а у бывшего генсека Краснознаменного поросячий хвостик. Ты байкам меньше верь, племянник.

Тарен Саидов пожал плечами:

— Чтож, тогда для нашей армии осталось лишь одно препятствие: Трудоград.

Бензиновый барон носком сапога указал на город у побережья Каспийского моря.

— Если они встанут на сторону Краснознаменного, кампания провалится. На два фронта мы воевать не сможем. Впрочем, не думаю, что их правительству нужен еще один сильный город на Пустошах. Как только мы завершим составления плана летней кампании, ты отбываешь к ним в качестве посла. Твоя задача провести переговоры и убедить Трудоград вступить с нами в военный союз. Угрожай, подкупай, грози лишить их поставок топлива, делай что хочешь, но они должны согласиться пропустить поезда с войсками через свою территорию, предоставить нам тяжелое вооружение и выставить на фронт свои батальоны.

Повисла пауза. Генерал растерянно смотрел на барона.

— Тарен, я думал, что ты позволишь мне возглавить армию…

Бензиновый барон рассмеялся, громко и кажется от чистого сердца:

— Да никогда в жизни. Ты же наш лучший генерал, солдаты до сих пор тебя боготворят. Только еще одного военного переворота мне не хватало. Нет, дядя Ахмед, достаточно того, что я вернул тебе твой дворец, землю и все имущество. Так что, сейчас ты займешься планированием летней кампании, а после того, как планы будут готовы, станешь поддерживать мою, мою я повторяю армию из Трудограда, вербуя пополнения и закупая еду и оружие.

Ахмед-Булат поднял бровь.

— А ты справишься без меня племянник?

— Без тебя, скорее всего я справлюсь, а вот с тобой точно нет. А теперь иди. Мне еще многое предстоит обдумать.

Ночь уже минула, и узорчатые стекла лили в кабинет мягкий разноцветный свет. В саду дворца щебетали птицы. Тарен Саидов устало упал на бархатную кушетку, прикрывая глаза, но затем не выдержал и тяжело встал, принявшись снова раскидывать по столу карты с диспозициями войск. Пасьянс начинал складываться.

Глава 6. Искра. Часть 1

I

Ахмед-Булат явился в Трудоград вместе с идущей за его поездом бурей. От пришедшего из Бухары состава еще не успели отцепить цистерны с нефтью, когда на рыжие, измазанные мазутом спецовки железнодорожников упали первые капли дождя, а вдали, за окружающей город бетонной стеной сверкнули всполохи молний.

Все стихло. Генерал ступил на перрон и пройдя через пар и паровозный дым спустился вниз, к подданной ему черной «Чайке», которую сопровождал эскорт из двух обшитых стальной броней УАЗов. Сев внутрь, Ахмед-Булат дружески пожал руку главе комитета Трудограда по внешним связям, и машина тронулась, исчезая в косых струях рухнувшего на город ливня.

Дождь усиливался, и забитая, с Войны не чищенная ливневка уже не могла справиться с потоками воды. Улицы быстро превратились в холодные, заполненные помоями реки, по которым спешно плыли стаи мокрых, спасающихся из затопленных подвалов крыс. Спасались не только крысы, крупные не имеющие названий твари покидали свои логова под многоэтажками, таща в пастях детенышей, или недогрызенные тушки собак и кошек, но эти силуэты старались не попадать под свет редких уличных фонарей и быстро растворялись в городских переулках.

С каждым часом буря все набирала силу, снова и снова налетая на город, она секла Трудоград все новыми шквалами дождя, рвала с крыш шифер и проржавевшие вывески, поднимая их в черное небо и швыряя в пропасти улиц. Она шатала перекинутые между крышами хрущевок железные мосты и била по надстроенным на крышах многоэтажек домам коммерсантов и промышленников, чиновников и офицеров спецслужб, что отделялись высотой и автоматами охраны от обитавшей внизу бедноты.

С натужным скрипом упали первые деревья, цепляя ветвями линии электропередач. Городские фонари погасли. Окна многоэтажек превратились в тысячи черных квадратов. Улицы окончательно потонули во тьме. Городские крыши напротив, так и продолжили беззаботно сиять электричеством. Свет был везде: он лучился из окон стоящих на крышах добротных домов, сиял тысячами ламп фруктовых теплиц, работающих на нужды обитателей Верхнего яруса и десятками прожекторов на блокпостах, что контролировали сцепляющие многоэтажки мосты и ведущие с улиц на крыши подъемники. Верхний ярус в отличие от города был обеспечен собственными электрогенераторами, как впрочем, и собственной котельной, а потому тепло, электричество и даже горячая вода были всегда доступны его жителям, в отличие от всех остальных горожан.

Однако не всех, совсем не всех в Трудограде устраивал этот сложившийся за долгие годы порядок…

II

— Знаешь, о чем я мечтаю? — Поджигайло поправил кобуру с маузером и кивнул на электрическое зарево далеких крыш. — Бурю б к нам в город, да не такую, а посильнее раз так в сто, чтоб как рванула, как хлестнула, как подняла бы к чертям с крыш все домики этих куркулей, да и размазала их по улицам с обитателями вместе. То-то праздник был бы тогда в Трудограде: почище, чем Новый год.

Искра смутилась. Ей хотелось спорить, а стоящий напротив подпольщик был не только старше нее, но и в отличие от девушки занимал отнюдь не последний пост в Комитете.

— Я ваших взглядов не разделяю, товарищ Поджигайло, — наконец пискнула девушка и залилась краской, увидев взгляд революционера.

Подпольщик смотрел на щуплую блондинку перед ним с тем насмешливо-снисходительным выражением, какое бывает у взрослых, когда с ними пытается спорить ребенок.

Справившись с собой, девушка сумела все же продолжить:

— Жители Верхнего яруса тоже граждане города, и когда народ возьмет власть в Трудограде, нашей задачей станет их перевоспитание. Ну, а их дома и имущество должны быть не уничтожены, а распределены на нужды достойных людей: учителей, рабочих, на постройку школ…

— А будет ли открыт кружок игры на ложках в туалете главы Трудоградской службы безопасности, после построения коммунизма в отдельно взятом городе? — промышленник Пивоваров, курящий возле разбитого окна презрительно скривил губы. — Я в шести городских правительствах успел поработать, включая анархистов, монархистов, фашистов и военных, навидался таких как вы. Пока сидите в подполье, все только о светлом будущем печетесь, да о народе, а как к власти придете, то поверьте моему опыту, никто из горожан перемен и не заметит, разве что опять флаги поменяются, да рыла в кормушки другие пролезут. Убивший дракона сам становится драконом, помните такую поговорку?

— Это не наши методы, — Буревестник, глава революционеров Трудограда, наконец поднял голову от бумаг. — Чтобы победить дракона, нужно не убивать его, а сделать среду вокруг него настолько неприемлемой, чтобы дракон сдох сам, и хорошо бы в корчах. Тогда другие драконы завестись уже не смогут. Этим мы и занимаемся.

Промышленник фыркнул, а Искра кинув на Буревестника обожающий взгляд спешно раскрыла самодельный блокнотик, записывая его слова.

Хлопнула дверь, в заброшенный библиотечный зал, где на старых, продранных стульях сидели воротилы трудоградского бизнеса, революционеры-подпольщики и даже пара городских министров, спешно вошли последние опоздавшие. Вооруженные охранники тщательно заперли двери. Буревестник поднялся на собранную из фанеры трибуну, обтянутую протершейся, рыже-красной материей и строго оглядел присутствующих: собрание начиналось.

— Товарищи и граждане Трудограда! Все вы знаете, о том, что рядом с Краснознаменным найдены гигантские склады с продовольствием и иными ценными ресурсами. И все вы знаете, что антинародное правительство Трудограда…

Два министра текущего правительства громко запротестовали со своих мест, но Буревестник лишь поднял голос, не обращая на них внимания:

— Антинародное правительство Трудограда, обслуживая интересы городских капиталистов, встало перед дилеммой: что делать с Краснознаменным. Торговать с городом, и получить вместе с прибылью сильного политического соперника на западе, или выбрать путь войны, в зародыше подавив развитие города-конкурента. По надежным данным, сегодня ночью между трудоградским правительством и эмиссаром баронов началась встреча, где обсуждается позиция города в будущем конфликте баронов с Краснознаменным.

В этом зале нам удалось собрать всех значимых людей, заинтересованных в мирном сосуществовании наших городов. Пусть у нас всех разные мотивы: братский долг помощи трудящимся, торговые интересы бизнеса или личная вражда с баронами, но настало время объединить наши усилия, по сохранению мира между Трудоградом и Краснознаменным.

Слабо освещённый керосиновыми лампами зал потонул в обсуждениях.Кто-то настаивал на силовом устранении Ахмед-Булата, кто-то выступал за подкуп местных силовиков или агитацию горожан против войны, кто-то предлагал устраивать забастовки и стачки на трудоградских заводах и фабриках.

Примостившаяся на задних рядах Искра азартно делала пометки в лежащем на коленке блокноте. В глазах двадцатилетней девчонки разгорался огонь, перебивающий жалкое пламя стоящих у стен керосинок. Все происходящее означало, что скоро ей позволят наравне с другими революционерами вести настоящую агитработу в городе, устраивать антивоенные митинги, а может даже передавать по ночам важные донесения, отстреливаясь из боевого оружия от шпиков Трудоградской службы безопасности. Воображение рисовало, как в зале полном революционеров сам Буревестник будет выносить ей благодарность, крепко пожимая ее руку и кидая взгляд, полный восхищения ее поступками. От грез закружилась голова. Впервые за год, что она провела в организации, ей предстояло с головой нырнуть в настоящую подпольную работу, а не просиживать штаны в штабе, занимаясь созданием стенгазет и стихов язвительно обличающих эксплуатацию рабочих трудоградскими воротилами.

Когда революционеры наконец сформировали план своих действий в городе, а предприниматели определились с объемом выделяемых на протесты средств, слово взял министр энергетики Трудограда.

— Есть еще одно предложение, господа и товарищи, — пухлый чиновник расстегнул кожаную папку, принявшись раскладывать по столу какие-то бумаги. — Тут, в общем, в чем суть: протесты и давление на правительство это конечно хорошо, я бы даже сказал отлично, но как вы знаете, город наш зависим от поставок топлива со стороны бензиновых баронов, совсем я бы сказал зависим. Если электричеством нас может обеспечивать ГЭС, то наши котельные в основном работают на мазуте, а мазут мы можем купить лишь у баронов. И этой мазутной рукой они нас за горло держат очень крепко. Не будет мазута — встанут котельные, встанут котельные — не станет пара и горячей воды для заводов, значит встанет и производство. В этом одна из причин и кроется, почему наше правительство в союзе с баронами действовать вынуждено, а не с Краснознаменным.

Министр отдышался, вытирая платком вспотевшее лицо. Зал молчал, ожидая.

— Однако есть одно но, — выступающий разложил на столе еще советскую карту и пододвинул поближе лампу. — Тут Трудоград, сразу за ним деревня Раздоры, а тут у нас река. Вот здесь на берегу, как видите, отмечен рабочий поселок и мост. Поселок сейчас полностью покинут, а деревянный мост рухнул еще в Войну. Теперь смотрите дальше, на другом берегу от поселка находится заброшенное в семидесятых годах торфяное месторождение. Котельные, где можно сжигать торф, в Трудограде есть, их нужно только расконсервировать. Если удастся наладить добычу, потребность города в мазуте сильно уменьшится, а с ней и влияние баронов на наше правительство. Кстати, по моим расчетам, если поставить торфоразработку на широкую ногу, нам удастся запитать не только заводы, но и школы с больницами, более того, хватит даже для городских домов.

Зал зашумел и глава революционеров громко призвал собравшихся к порядку.

— В городе зимой уже двадцать лет люди замерзают, а вы только сейчас это предлагаете? — Буревестник вскинул бровь.

Министр поморщился:

— Тут в общем, сложнее все в принципе… Освоение месторождения то в этих местах пытались начать уже трижды, но, к сожалению, времена неспокойные: то война, то деньги разворуют, то смена власти очередная…

— Бандитские налеты мешали? — уточнил Буревестник.

— Да кому эта глушь сдалась, — министр лишь покачал головой.

— Сатанисты, культисты и прочий религиозный элемент делу препятствовал?

— Да нет, я ж говорю внутренние проблемы были. Спокойно все: там из всего религиозного элемента, только полковник танковых войск Феофан Пантелеймонович Моголов, более известный собравшимся как святой отшельник старец Фофан. Он неподалеку, у руин монастыря живет. Только ходить к нему в скит не надо. Он незлобивый, но контуженный и пулемет на чердаке имеет.

Министр помолчал.

— В общем и целом, вся проблема добычи торфа заключается в том, что нам нужно восстановить дорогу к месторождению, возведя мост через реку. Дальше уже дело простое пойдет: расчистим там все, подновим осушающие каналы и начнем добычу. Инженеры толковые в моем ведомстве под это дело найдутся, а вот ни рабочих, ни денег нет.

— Денег дадут вот эти граждане, — Буревестник кивнул на промышленников. — А людей соберет товарищ Поджигайло. Кроме того, он достаточно авторитетен среди пролетариата, чтобы возглавить стройку. Товарищ Поджигайло, нам нужно собрать несколько сотен рабочих в кратчайшие сроки. Справитесь?

Грохнул стул: Поджигайло стремительно вскочив, тут же выпалил что-то о заветах Ленина и о том, что партзадание будет выполнено любой ценой.

— Только вот, мне бы человечка какого выделить, для черновой работы, — напоследок высказался будущий начальник работ. — Любой сойдет, абсолютно. Сами понимаете, не могу же я на пустую мороку сам отвлекаться.

Буревестник согласно кивнул и, оглядев зал, поискал взглядом человека, наименее полезного в грядущем вихре борьбы за Краснознаменный.

— Товарищ Искра! Что же вы сидите! Отвлекитесь от блокнота! Вам с товарищем Поджигайло предстоит большая работа ради народного блага!

III

Два дня ушло на агитацию. Поджигайло устраивал митинги на заводах и фабриках, в порту и железнодорожном депо, среди бедноты Серого Угла и на рынках пригорода. Под взмахи красных флагов и бой барабанов революционер звал людей на бой за тепло. Тепло, что должно было наполнить школы и больницы, тепло, что должно было остановить орду баронов, что собиралась у границ Южных Пустошей.

Искра сопровождала Поджигайло повсюду, старательно исполняя все приказы революционера: она записывала добровольцев, носила погруженному в работу начальнику еду из трактиров, сбивалась с ног, бегая из одного конца города в другой, чтобы передать нужным людям его указания.

До важной работы впрочем, Поджигайло ее не допускал. Даже на митингах за все это время выступила она лишь однажды, но от волнения и осознания важности момента, революционерка заговорила такими казенными оборотами, что ее тяжелые, точно объевшиеся сметаной коты слова мгновенно придавали собравшихся рабочих, навевая на них тоску, сонливость и мысль об отдыхе на мягком диване. Поняв настроение толпы, Поджигайло спешно выставил девушку с трибуны, и та, понуро опустив голову, все оставшееся время простояла рядом с Кипятковым.

Кипятков был здоровенным рыжим детиной, в тельняшке и линялой бескозырке с надписью «Буйный», ранее служившим матросом в военно-морском флоте Трудограда, что состоял из пяти бронекатеров и крейсера, созданного городским инженерным гением из прогулочного теплохода.

Списанный на берег за драку с помощником капитана, матрос быстро сошелся с революционерами и теперь был приставлен Комитетом для охраны товарища Поджигайло, с чем успешно и справлялся, демонстрируя свои здоровенные, поросшие рыжим волосом кулаки приходящим на митинги доносчикам Трудоградской службы безопасности.

IV

Поджигайло справился с порученным ему делом блестяще. Через два дня десяток побитых, почти насквозь проржавевших грузовиков с трудом тронулись с окраины Трудограда, увозя на стройку добровольцев. Народу было много: кто-то хотел исполнить свой братский долг перед жителями Краснознаменного, другие ехали просто заработать какие-никакие деньги, но большая часть людей отправилась на стройку для того, чтобы вернуть в свой город так не хватающий ему свет.

Миновав деревню Раздоры и окурив ее горьким солярочным дымом, машины свернули на проселок, вскоре вовсе исчезнувший в траве и молодом леске, затягивающем брошенные поля. Искру трясло в кузове так, что она до синевы в пальцах вцепилась в борт, думая лишь о том, чтобы удержать внутри свой абсолютно зря съеденный завтрак. Кипятков, сидящий рядом, морской болезнью явно не страдал и даже умудрялся перебрасываться шуточками с Поджигайло, одновременно железной хваткой прижимая Искру к сиденью, чтобы ее не выкинуло из кузова на особо резком скачке грохочущей по колдобинам машины.

Сколько они так ехали, Искра не знала, но когда грузовики остановились на речном берегу, ей хотелось лишь одного: вывалиться из кузова на траву и долго лежать, наслаждаясь абсолютно неподвижной землей.

Конечно, прийти в себя у нее не получилось: до темноты предстояло еще обустроиться в виднеющихся вдали останках поселка, дорога к которому успела так заболотиться, что пасовали даже машины.

Заброшенный рабочий поселок был непримечателен: пара улочек, скособоченные, гнилые дома, встречающие людей мертвыми мухами, брошенной посудой и пожелтевшей бумагой, да ряды гнилых завалившихся заборов, вот и все, чем он мог похвастаться. Большая часть зданий была уже в полной негодности, а потому обживаться решили в одном месте, выбрав для этого несколько одноэтажных бараков на окраине, что неплохо держали давящий на них поток времени.

Приехавшие сгрузили во двор припасы и инструменты, установили бензогенератор, после чего Поджигайло организовал всех на уборку. Рабочие выбросили мусор, отчистили стекла и пол, выкинули в изобилии валяющиеся на полу мышиные кости и забили сухой травой щели. Кипятков и другие мужчины, что половчее, в это время латали провалившиеся крыши. Закончив с этим, строители моста стащили всю уцелевшую мебель, что нашли в поселке в свои новые дома, и разбили рядом полевую кухню. Когда работы закончились, усталая, но довольная Искра достала краску и широким движением кисти подписала на углу своего временного жилья адрес, выбрав за таковой естественно «Улица Ленина, дом 1».

День закончили ужином из каши с консервами, который перешел в разговоры и крепкий заслуженный сон.

Глава 6. Искра. Часть 2

Следующее утро началось с работы. С пришедших по реке грузовых катеров из трудоградского порта рабочие сносили на берег инструменты и прочие нужные грузы. Город пока не мог выделить технику, и мост к торфяному месторождению предстояло строить своими руками, на месте добывая материалы.

Стук топоров и звон лопат наполнил берега реки. Каменистое дно реки не позволяло использовать сваи, а потому оставшиеся в поселке деревянные дома ломались, бревна пилились, после чего из них собирались деревянные срубы. Срубам этим предстояло сформировать опоры моста. Они ставились на воду, заполнялись изнутри землей и от ее тяжести медленно погружаясь под воду, а на ушедшие вниз бревна ложились новые. Так опоры моста росли вниз, чтобы, в конце концов, бревна встали прямо на дно реки. Этими работами, как и всей технической частью, руководил приписанный к их отряду престарелый инженер Яков Моисеевич Кабельбиндер, что до Войны строил подобные сооружения в местных колхозах, и теперь с радостью снова погрузился в забытое было дело. Поджигайло же взял на себя все остальные заботы о стройке, нетерпеливо вышагивая по берегу, он хлестал веткой по своим высоким, яловым сапогам и подбадривал рабочих трескучими фразами о деле Ленина и их историческом долге.

Искра так и не смогла найти для себя на стройке никаких революционных дел, а потому погрузилась в работу наравне со всеми, и хотя щуплой девушке сперва предлагали помогать повару на кухне, революционерка лишь с фырканьем пропустила это мимо ушей, взявшись вместе с другими строителями за изготовление срубов опор, пока Кипятков копал с отрядом землю для их заполнения.

По окончанию смены, девушке таскавшей наравне с другими рабочими землю и бревна, с непривычки хватило сил только на то, чтобы поужинать, после чего сразу провалиться в сон.

Что ей снилось, она толком не помнила, но кажется, ей что-то было нужно от Владимира Ильича Ленина, но тот, напевая интернационал, постоянно прятался от нее в тянущихся от горизонта до горизонта срубах для моста.

Второй день работ был еще тяжелее первого: мышцы Искры с непривычки ныли и отзывались болью на все движения, а покрывшие некогда ухоженные руки кровавые мозоли, заставляли ее тихо стонать от боли, когда она упрямо продолжила таскать со строителями бревна.

Как бы плохо она себя ни чувствовала, но девушка знала: мост, что они строят — ключ к нормальной жизни людей в Трудограде, а возможно и ключ к жизни всех людей в Краснознаменном, и потому сжав зубы, революционерка продолжала работать, одновременно подгоняя всех кто, хоть немного отлынивал от дел. К вечеру, она была выжата полностью, но до барака она шла улыбаясь.

С трудом держа вилку покрытыми ссадинами руками, девушка съела состоящий из картошки ужин, после чего дошла до кровати и тяжело упала на матрас, даже не дожидаясь пока в рабочем бараке погасят свет.

В этот раз болезненный, тяжелый сон накрыл ее, но не унес прочь. Она продолжала лежать в бараке, видя, как сквозь закрытые веки все сильнее и сильнее разгорается подвешенная под потолком лампочка. От ее света люди в доме становились неразличимы, обращаясь в мелькающие вокруг нее тени, а бревна вокруг медленно растворялись, открывая мокрые от идущего дождя кусты и темный до черноты лес шумящий за брошенной деревней.

Лампочка разгоралась все ярче, становилась краснее и краснее. Только теперь Искра поняла, что это никакая не лампочка, а вырывающаяся из-за разрывов красных от ее света туч Чигирь-звезда. Красный цвет заливал теперь все вокруг, растворял в себе и тучи и лес и саму Искру. Все что осталось в мире теперь, лишь рубиновые капли дождя, да раскинувшаяся на необозримую даль черная земля, покрытая высокой, колышущейся на ветру травой.

Семь темных силуэтов Искра различила уже позже. Они почти сливались с тьмой, медленно бредя через ночь в сторону бараков. Искра могла бы принять их за людей, но только двигались они вперед какими-то дикими, совершенно нечеловеческими шагами, точно их ноги могли гнуться во всех местах сразу. Фигуры приближались с каждой минутой, приближались неотвратимо и головы каждой из них были закинуты к горящей над ними Чигирь-звезде. Головы, на которых Искра не могла различить глаз. Девушка замычала, попыталась разлепить себе веки, проснуться, но у нее так ничего и не вышло. Силуэты подошли совсем близко, они шагнули к невидимым для Искры стенам барака, пробуя пальцами бревна, ощупывая ставни и двери, а одна из фигур, прижав голову к окну, уставилась безглазым лицом на лежащую в пару метров от нее, скованную параличом Искру. От страха девушка пыталась закричать, но из раскрытого рта вырвался только беззвучный, никому не слышный сип, а то, что было за тонкой преградой стекла все смотрело на нее, смотрело и смотрело и в его темных, давно вытекших глазах не было ничего, кроме багрового отсвета полыхающей над ними Чигирь-звезды. Искра уже не кричала, она только испуганно хныкала, сжавшись в комочек под взглядом того, что изучало ее из ночной темноты.

Наутро Искра проснулась разбитая, с ноющими от перенапряжения мышцами.

— Плохо выглядишь, товарищ, — констатировал за завтраком Кипятков, уминающий уже вторую тарелку каши.

Искра печально вздохнула, ковыряя еду.

— Кошмары мучили ночью, черти какие-то… А ведь могла бы опять увидеть вместо них сон про товарища Ленина.

— Работать тебе поменьше надо. Я понимаю, ты всем примером быть хочешь, да только ведь загонишь же себя так и сляжешь больной, оно тебе надо?

Искра лишь вздохнула, ничего не ответив. Сейчас на кону стояли куда более важные вещи, чем ее здоровье, а потому жалеть себя она не собиралась.

Работа шла. Люди в бригадах приноровились друг к другу и своему делу, все ловчее и ловчее возводились срубы и на глазах Искры посреди реки вырастали одна за другой опоры, на которые вскоре встанет мост, длинные, ладные бревна для пролетов которого уже доставили грузовые катера.

День прошел легче предыдущего. Видно организм смирился и махнул на безумства хозяйки рукой, и сегодня под конец дня девушка даже чувствовал в себе некоторые силы.

После ужина, она не то, что не рухнула на кровать, но наоборот, открыв свой чемодан, раздала рабочим революционные листовки, после чего позвала их во двор, чтобы на свежем воздухе рассказать об эксплуатации трудоградского пролетариата городской буржуазией.

На ее зов пришло ровно четыре человека, один из которых явился только за листовками, так как потерял бумагу для самокруток. Не сраженная этой неудачей, девушка все равно завела разговор о наемном труде и неравенстве.

К всеобщему удивлению, проговорили они до самого заката и когда нагруженные знаниями строители разошлись, довольная и усталая Искра улыбаясь обернулась в сторону дома.

Свет заходящего солнца изменял мир. Их длинный рабочий барак преобразился: парадно горели бревна, ржавая крыша теперь отливала медью, а окна оправленные в трухлявые, но наново покрашенные наличники сверкали, ловя революционно-красные лучи.

Искра вздрогнула. В веселом свете заходящего солнца, стало особенно заметно грязное пятно на стекле, стекле того окна, рядом с которым она спала и к которому прижимала свою голову увиденная во сне безглазая фигура.

На подкашивающихся ногах, не понимая бодрствует она или это продолжается сон, девушка подошла к стене дома, рассматривая стекло и мутный отпечаток на нем. Отпечаток был не один, внизу, на покрашенных наличниках тоже виднелась свежая грязь источающая гнилой, мокрый запах.

Искра отшатнулась, чувствуя, как плывет под ногами земля. С трудом успокоившись, она быстро нашла Кипяткова с Поджигайло и путанно, торопясь рассказала им о своем сне, после чего показала следы.

Она ожидала чего угодно: насмешек, подколок, логичных объяснений, но послушав ее Поджигайло просто подошел к крыльцу и взяв молоток с силой ударил по висящему возле него рельсу, созывая рабочих.

После этого он заставил девушку вновь все повторить. Строители громко засовещались. За те годы, что прошли с Войны, люди давно поделились на два лагеря: на твердых скептиков ищущих всему научное объяснение и на тех кто выжил. Именно поэтому, обсудив все еще раз, Поджигайло в конце концов снял пломбы с длинного ящика, выданного Комитетом спасения Трудограда как раз на случай непредвиденных ситуаций. На занозистые доски крыльца легли три карабина Симонова со штыками и пистолет Макарова, кобуру с которым Поджигайло, не расстававшийся с раритетным маузером передал Кипяткову.

Посовещавшись, рабочие решили, что вокруг барака каждую ночь будет ходить пара вооруженных часовых. На этом собрание и закончилось и тревожно переговаривающиеся строители отправились спать.

Люди в бараках чутко прислушивались к шагам часовых за окном, но шло время, а снаружи все было спокойно. За ночь караульные так никого и не обнаружили, если не считать больного, тощего волка залезшего в мусорную яму позади кухни и спешно ретировавшегося от вооруженной охраны в направлении леса. Спокойно было все и в следующие ночи, а потому вскоре люди расслабились, хотя и не перестали выставлять часовых по ночам. Мост возводился, медленно, но верно, и до начала второй недели стройки ничто не отвлекало людей от работы. Именно в этот день в лагере начали заканчиваться продукты: перестали приходить катера из порта. Когда на кухне осталась лишь крупа, у кого-то родилась идея ловить рыбу. Первая партия рыбаков вернулась ни с чем: плескавшая то и дело в реке рыба не хотела идти ни на наживку, ни даже в сеть, а потому Кипятков заявив о том, что не будет ждать милостей ни от природы, ни от портовых снабженцев, взял у инженеров пару динамитных шашек. Вскоре река вздыбилась фонтаном брызг и сплошь покрылась оглушенной, блестящей чешуей рыбой, которую тут же начали собирать всем, что было под рукой.

Лагерь наполнился радостью, а поставленный в полевой кухне котел — водой и лавровым листом. Однако ликование рабочих оказалась преждевременным: когда рыбу стали потрошить из нее на разделочные доски посыпались полупрозрачные, длинные как волос и такие же тонкие черви.

Рабочие матерились, плевались, вскрывали новых и новых рыб, но каждая из них оказывалась червивой. Несмотря на голод, почти все строители в тот день ужинали перловкой и лишь те немногие, кто был совсем уж не брезглив, отскребали, как могли, добычу и долго вываривая с солью ели, пеняя потом на мерзкий вкус.

Вечером, перед сном строители еще долго спорили, что было с рыбой, сойдясь на версии землекопа Лешки Полпечени, который вспомнил, что выше по течению реки до Войны стоял химкомбинат всесоюзного значения, сливающий в воду такие вещи, что из реки могли полезть не только черви, но даже средних размеров ихтиандры.

Впрочем, от Искры не ускользнуло то, что Кипятков вывел Поджигайло во двор и что-то долго ему пытался втолковать, но о чем они тогда говорили, осталось для нее неизвестным.

На следующий после «рыбного дня» вечер, по реке со стороны моря наконец пришел катер, выгрузивший несколько свиных туш, хлеб и даже немного сгущенки. Капитан, недовольно смотря на грузчиков, что-то буркнул про забастовки в порту, после чего перекурив Кипятковым, мечтательно косящимся на его корабль, отбыл, оставляя повеселевших от перспективы сытного ужина строителей.

Миновала вторая неделя. Искра уже достаточно освоилась на стройке. Каждый вечер после ужина, она теперь выступала перед рабочими, рассказывая о том, как им бороться за свои права. В первые дни люди приходили по трое-четверо, но вскоре ее слушало уже несколько десятков человек. Пусть у Искры и не особо хорошо получалось говорить, но рабочие успели хорошо узнать ее, да и девушка говорила от сердца, а потому слушали ее речи даже тогда, когда революционерку заносило в какие-то неясные даже для нее самой экономические дебри.

Лишь иногда Искра отвлекалась от своей агитационной работы и проводила вечер за отдыхом. Тогда они с Кипятковым шли гулять в раскинувшийся за деревней лес. Матрос рассказывал ей про свою службу на Каспии, про бунты на кораблях и странных созданий с человеческими лицами поднимающихся из глубин моря, об огнепоклонниках Апшерона и гидропланах морских разбойников, что взлетают с пиратских кораблей, высматривая добычу на бескрайней глади моря.

Сегодня, однако, Кипятков вместе с Поджигайло отбыли на катере в Трудоград по своим революционным делам, а потому в это воскресенье девушка отправилась в лес в одиночестве, все глубже уходя в чащу, но стараясь по мере сил держаться порядком заросшей просеки. За двадцать лет жизни Искра лишь пару раз бывала вне стен Трудограда, а потому сейчас она с особым наслаждением шла по весеннему, одуряющее пахнущему лесу.

Искра сама не поняла, как она смогла заблудиться. Просто в один момент, она заметила, что просеки вокруг уже нет, как нет и шума реки за деревьями. Покричав и не услышав ответа, Искра, вспотев не смотря на холодный весенний воздух, заозиралась вокруг, стараясь найти свои следы. Следов не было.

Солнце уже село и в лесу окончательно захолодало, когда она почувствовала на себе взгляд. Сперва она не поняла, кому он может принадлежать, но затем, вздрогнув, шагнула к обломанной осине. На ее обожженном кислотными дождями стволе чья-то рука вырезала высокий мужской лоб и строгие стариковские глаза. Носа не было: все лицо вдруг перетекало во множество глубоких пастей раскрытых на все стороны света. Некоторые рты были смазаны жиром, другие забиты рыбьей требухой, ну а третьи чернели чем-то до одури напоминающим спекшуюся кровь. Ниже ртов шел похабной резьбы узор, изображающим людей и странные рыбоподобные фигуры.

— Зря вы сюда строить пришли. Здесь живым места нет.

Услышав хриплый голос за спиной, Искра, взвизгнув от страха, развернулась на каблуках, выхватывая с пояса нож.

Между деревьев стоял седой дед в линялой, латаной телогрейке. На его груди, ниже клочковатой, желтой от махорки бороды, висел здоровенный, сколоченный из двух досок крест крашеный краской-серебрянкой.

— Плохое здесь место… — продолжил дед глядя на девушку блеклыми голубыми глазами. — Пропадете тут все…

Старик, кажется, даже не обращал внимания на пальцы девушки, до белизны стиснутые на ноже. Поставив на мох лукошко полное поганок и мухоморов, он, пьяно пошатываясь, снял с пояса топор и шагнул в ее сторону. Лезвие поднялось к чернеющему небу и опустилось с тошнотворным хрустом. Несколькими ударами дед раскрошил вырезанное на дереве лицо, после чего смачно плюнул в остатки раскрытых пастей и, высоко подняв крест, довольно что-то зашептал. Убрав топор, он махнул девушке рукой, поманив заблудившуюся в чащу леса.

V

— Плохое тут место. Чертово. Ты мне поверь, старец Фофан тебе врать не будет. Люди тут испокон века с духами речными дела срамные творили, да девок в жертву им несли. Вон видишь камни? Все что от монастыря осталось, — старик тыкнул кривым пальцем в темные валуны у тропы и перекрестился. —При царях его ставили и только для того, чтоб нечистую силу, что в этой реке жила унять, да куда уж там.

Дед кивнул на черное зеркало реки, открывшееся за деревьями.

— Знаешь сколько тут рыбы было? Руками ловить можно было! А ягода? Какие малинники вдоль реки росли! Такой малины и в небесном граде Иерусалиме не найдется, вот те крест. Да только люди сюда никогда не ходили, потому что тот, кто сюда придет на белом свете не задержится, — старец покачал головой, в который раз прикладываясь к мутной бутыли в которой явно плавали куски каких-то грибов. — Когда последний царь еще жил, что ни ночь ведьмы на чертях над лесом летали, а в реке русалки с водяными грех срамной творили и ни святые знамения, ни молитвы, ничего не помогало. Приезжали из самого Петербурга крепкие верой священники, ночами молились на реке, да только выходили к ним русалки из вод, целовали в уста губами червивыми и уводили за собой в реку. До сих пор дно от крестов здесь медно.

— Страсти то какие, — Искра уже попривыкшая к деду, не могла скрыть улыбки. — Плохо ваша церковь я гляжу клиентуру свою окормляла. И чтож, так и не нашли управы на чудищ речных?

— Отчего не нашли? — дед даже удивился такому вопросу. — Нашли, конечно. Всю нечисть большевики поистребляли. В тридцатые годы выше по течению химкомбинат влепили и давай пятилетки за четыре года устраивать. Ну, сбросы в реку такие пошли, что говорят дохлых русалок да водяных что ни день теченьем в море выкидывало, а черти и ведьмы сами разбежались, такой ядреный дым из фабричных труб окуривать тут все начал, что страшнее ладана оказался. Так все и успокоилось, а в сороковых тут даже поселок отстроили, тот самый в домах которого вы расположились. Так и зажили тут люди. Поля были, скот, трактора, клуб рабочий, кино по воскресеньям крутили, а потом Война ударила. Химкомбинат, сама знаешь, всесоюзного значения был, потому его самолеты натовские и разбомбили, прости их Христос. Местные еще пару лет после этого тут мыкались, хозяйство вели, да только потом снова на реке неспокойно стало и люди ушли.

Искра приподняла бровь:

— Дай догадаюсь, опять черти налетели?

— Почему черти? Я ж говорю, русалки.

— Что настоящие русалки? С хвостами? — Искра не выдержала и прыснула, но старец лишь серьезно посмотрел на нее, без обиды, как на неразумное дитя, после чего убрал бутыль настойки обратно под ватник.

Крепко ухватив Искру за руку, он притянул ее к себе, разя запахом спирта и немытого тела.

— Хочешь знать какие русалки? Правда, хочешь? Так старец Фофан тебе расскажет тогда. Белые они, худющие до выпирающих ребер, волосы длинные, да все от водорослей зелены, и на голове и внизу тоже. Глаза у них лопнувшие, рыбой выеденные, да только все они им открыто, что под небом творится. Плавают они в темной водице, да ночами греются на берегу под лунным светом. А когда дождь идет, выходят в леса и поля, к скиту моему приходят, в окна стучат, манят меня неприлично, наготу свою кажут. Я только настойкой мухоморной и держусь: мухомор первый гриб Богом созданный, от того чары нечистые оборевает, не будь его, давно б пропал.

Искра вздрогнула, смотря в безумные немигающие глаза перед собой. Кое-как справившись с собой, она просто отошла от деда на пару шагов и отшутилась, что бояться надо людей, а не монстров. Старец Фофан пожал плечами.

— А что людей бояться? Господь меня бережет, — старец любовно поцеловал свой крест. — Я ж до Войны военным был, то ли полковником, то ли генералом, не помню уже, но у меня в скиту на чердаке еще с Войны пулемет танковый имеется. На тот случай, чтоб к Господу с молитвой о спасении лишний раз не обращаться. Ну а ежели совсем спасу не будет, зажгу лампадочку у иконы да и сброшу ее в подпол. Там у меня килограммов двести взрывчатки, пополам со снарядами лежит. Полетим с обидчиками прямиком до Боженьки… Так что нет смысла людей мне бояться. Вот кстати и лес кончается. Видишь тропку — пройдешь по ней и через пяток минут уже у поселка будешь. А как туда доберешься, собирай авоськи и беги в город. Сейчас еще вода в реке холодная, оттого кровь русалочья стылая и им до вас особого дела нет. А как тепло начнется и зарядят дожди, живого здесь никого уже не останется.