Пульс сорок второго

Глава 1. Не смотри в колодец

По щеке Игната что-то ползало. Он смахнул насекомое, потёр лицо и открыл глаза. Над ним висела ветка, за листьями белело небо. Игнат поморгал. Он ведь в палатке спал? Или только собирался туда добраться?

Ветка была сырая, тяжёлая, почти касалась лба. Игнат отвёл её рукой, но стоило отпустить, она вернулась на место. Пришлось сдвинуть голову. В траве зудели комары, трещала какая-то живность, подальше долбил дятел. Ещё и кукушка. Лучше бы кто-нибудь из людей подал голос!

Игнат остался лежать. Голова болела так, что поворачивать её лишний раз не хотелось. Попробовал сглотнуть, отлепил язык от нёба. Во рту кислятина, словно всю ночь медную монету сосал. Чем он вчера запивал водку? И главное, зачем?..

— Прекрасно... — сказал Игнат и прокашлялся.

Таким голосом только после ночной смены разговаривать, если ещё и две пачки выкурить. А ведь отдыхать поехали. Закупили пива, взяли одноразовый мангал, колонку, орали друг другу через музыку. Потом зачем-то принялись обсуждать политику. Уже взрослые люди, всем за тридцать, а стоило выбраться в лес — и опять до утра.

С ними был Серёга, Лёха. Ещё чья-то новая девушка, имени Игнат не помнил, зато её смех до сих пор стоял в ушах. Две сумки пива закончились незаметно, тут и водка нашлась...

Потом Игнат доказывал, что не надо лезть в реку ночью, и первый же прыгнул в воду… Господи, какой он идиот…

Игнат сел, поморщился. Лес совсем не походил на подмосковный и тем более на задушенную парковую зону внутри Москвы. Деревья стояли плотно, криво, под ногами мох, трава, корни, гнилая листва. Пахло землёй, болотной водой и нагретой хвоей. Комары над Игнатом звенели так, будто собрались на консилиум и уже решили — пациент безнадёжен, можно жрать!

Игнат хлопнул себя по шее, гадливо размазал насекомое.

— Суки!

Он полез в карман. Телефон нашёлся не сразу, потому что джинсы были в грязи, а пальцы слушались плохо. Экран зажёгся, радостно показал целых двадцать два процента заряда. А вот сети не было. Странно, вчера связь ловила, они ещё ржали над Лёхой, что даже в лесу не может оторваться от своих тиктоков…

Игнат поднял телефон над головой. Потом встал, поморщившись от боли в пояснице, и вытянул руку ещё выше. Мало ли, вдруг для связи не хватало именно этих жалких сантиметров...

Он набрал Серёгу. Вызов даже не пошёл, общий чат молчал. Игнат открыл карту, но приложение пожаловалось: интернета нет, сохранённых карт тоже. И вот что стоило их закачать?! Тем более приложение само постоянно предлагало! Так нет, место экономил, ага! Несчастные полгигабайта жалел! Ведь тогда останется не триста, а двести пятьдесят девять гигабайт!

Тогда Игнат набрал 112. Телефон задумался, на экране повис вызов, потом оборвался.

Стало неприятно. Одно дело — нет интернета, другое — даже экстренный вызов не проходит. Насколько он помнил, экстренный вызов должен срабатывать, даже если нет сети. Даже в телефоне без симкарты! Об этом все любили писать в памятках, инструкциях и комментариях под всякими телефонными лайфхаками.

Весело... Игнат сунул телефон обратно в карман и поднялся. В затылке ударило, желудок неприятно качнулся, но стошнить не получилось. Пить хотелось так сильно, что при виде тёмной воды в ближайшей колее мозг подкинул мерзкую мысль: ну кипятить-то всё равно нечем, зато вода...

Нет уж! После всего, что он видел в приёмнике, пить из лесной колеи мог только человек, который очень соскучился по кишечной инфекции.

Игнат посмотрел между деревьями, выбирая, куда идти. За кустами вроде было посветлее. Может, поляна. Он направился туда, огибая лужи и придерживая ветки, чтобы не били по лицу. Других соображений насчёт дороги пока не было.

Серёга с Лёхой хороши, конечно. Человека потеряли и хоть бы что. Сидят сейчас наверное возле палатки, пиво допивают. Или тоже ищут? Да какая разница, сам хорош. В его годы просыпаться с перегаром под кустом, а потом искать, куда делись остальные... Видел бы кто-нибудь из пациентов...

Чёрт, ему же завтра рано утром на дежурство! Игнат перешагнул через поваленный ствол и зацепился штаниной за сучок. Пока высвобождал ткань, успел представить завтрашний приёмник. Опять бабки полезут мимо электронной очереди, потому что им только спросить. За дверью кто-нибудь начнёт возмущаться, придётся выглядывать, объяснять. Потом зайдёт мужик лет сорока пяти, который до этого врачей обходил за километр, и выяснится, что давление он не меряет, сахар не проверяет, а задыхаться при ходьбе начал ещё в прошлом году. Почему не пришёл? Да некогда было...

У следующего родственники потребуют капельницу для профилактики. Им тоже объясни. После этого главврач захочет что-нибудь выяснить, в рабочем чате наберётся полсотни сообщений, и среди них обязательно будет просьба выйти за кого-то в ночь. Игнат заранее знал, что сначала откажется, а потом полезет смотреть график. Деньги нужны...

В расчётном листке всё выглядело прилично: оклад, доплата за ночные, за вредность. На полторы ставки набегала адекватная сумма. Только домой после этих денег приходишь и садишься в коридоре прямо на пол. Один ботинок снял, до второго надо ещё дотянуться. Душ подождёт. Пять часов поспать удалось — уже хорошо.

Игнат остановился.

— Да пошли они все!

Надо увольняться. В частную клинику, в страховую, хоть медпредом! Он смотрел вакансии, и попадались вполне подходящие. Где-то просили прислать резюме, где-то можно было сразу позвонить. Игнат откладывал до выходного, а в выходной вспоминал про кредит... Мать опять спросит, нашёл ли он уже новое место. Нет, не нашёл. Пока смотрит. Ну тогда зачем уходить, потерпи ещё немного...

Так проходил месяц, и он снова открывал вакансии. Хуже всего, что мать тут была ни при чём: Игнат и сам мог объяснить, почему сейчас не время. Столько лет учиться, работать, а теперь бросить? Будто, если он ещё год просидит в приёмнике, предыдущие сразу обретут какой-то смысл. Зря угробил столько времени. И продолжает...

Под ногой хрустнула ветка. Игнат поднял голову и остановился, не успев перенести вес на другую ногу. Между деревьями стояла девочка, он едва не вышел прямо на неё.

Лет четырнадцать, может, пятнадцать, худая, в выцветшем платье с мелким рисунком. Волосы слиплись у висков. Игнат хотел спросить, где здесь дорога, но, разглядев лицо, забыл об этом. Девчонка смотрела перед собой широко открытыми глазами. Рот перекошен, губы потрескались. Кажется, она его даже не заметила, хотя он стоял совсем рядом.

— Эй. Ты как тут оказалась?

Ответа Игнат не дождался и поднял пустые ладони, чтобы она их видела.

— Я не трону. Слышишь? Ты одна?

Девочка моргнула, но на него так и не посмотрела. Игнат шагнул ближе, остановился. Лицо серое, дыхание частое. В приёмник привозили таких после аварий: спрашиваешь, где болит, а человек смотрит сквозь тебя. С женщинами, которых избили дома, тоже случалось. Та ещё могла повторять, что сама упала, и дальше ни слова. Вспомнился мужчина после пожара: жена с ребёнком остались в квартире, а он сидел у них на кушетке, отвечал через раз. Всё прислушивался к тому, что происходит в коридоре...

Игнат подождал, давая девочке время. Она подняла руку и указала в лес. Пришлось повернуться: может, там лежит кто-то? За стволами теснились кусты, дальше с этого места ничего не разглядеть.

— Там кто-то есть? Тебя кто-то обидел?

Девчонка молчала. Игнат подошёл ещё немного. Она его подпустила, даже не пошевелилась, но от этого спокойнее не стало. Дышала часто, почти не опуская плеч. Пальцы сжаты в кулаки, костяшки белые. Он осмотрел её, задержался взглядом на ногах. Босая.

Пятка содрана почти до мяса. Девочка держала эту ногу чуть согнутой, опиралась на переднюю часть ступни. На другой возле большого пальца темнел рваный порез, кровь смешалась с налипшей грязью. Выше, на щиколотке, кожа была стёрта полосой. Так мог натереть ремень. Или верёвка, если её долго не снимали. Между пальцами набилась земля.

Игната передёрнуло. Не от крови. Крови он насмотрелся. От грязи в ранах, от чёрной земли, прилипшей к содранной коже. От всей этой лесной дряни, которая уже залезла в раны. Столбняк, гной, рожистое воспаление, лихорадка — мозг услужливо вывалил список, будто он сейчас на переаттестации, а не в лесу с похмельем.

— Ох ты ж блин… — тихо сказал Игнат. — Ты давно так бродишь?

Она снова двинулась по лесу. Каждый шаг должен был отдавать болью, но девочка её не замечала или привыкла. Игнат ругнулся и пошёл следом.

— Стой. Слышишь? Что произошло?

Девчонка не остановилась, не ответила.

Что же с ней случилось? Фантазия нарисовала компанию пьяных уродов, которые вывезли её на природу, поиздевались, а теперь где-то продолжают квасить. Или прямо сейчас наблюдают из-за кустов…

Зачем им Игнат? Игнат им не нужен. Игнат — свидетель. В лесу с этим просто: камень, палка, яма. Ищи потом… И ещё полиция… Взрослый мужик, рядом девочка в крови, молчит, трясется, босая. Красота. Объясняй потом, что ты просто проснулся под кустом после пьянки и пошёл помогать. Следователь прослезится от умиления.

Игнат вспомнил все эти мерзкие истории, когда человеку — то есть, взрослому мужчине — было достаточно оказаться рядом не в том месте, и дальше его имя уже жевали соседи, паблики, участковый и чьи-нибудь родственники с красными глазами. Помог. Подошёл. Поднял. Дотронулся. А потом доказывай, что ты не тварь...

— Девочка, — сказал он жёстче. — Посмотри на меня.

Она не посмотрела.

— Как тебя зовут?

Тишина.

— Где твои родители?

На это она чуть заметно качнулась, будто слово попало куда надо. Лицо не изменилось, но дыхание сбилось. Игнату стало совсем не по себе.

Они вышли к более сырому месту. Под ногами зачавкало. Трава стала выше, цеплялась за джинсы, листья били по рукам. Пахло болотом. Один раз Игнат провалился в чёрную жижу и едва не оставил там кроссовок.

Девочка резко остановилась, Игнат чуть не врезался в неё. Она снова показала рукой вперёд, где за кустами земля уходила вниз. Неглубокий овраг или промоина, из-за листвы толком не разглядеть. А в низу что-то было, странное, непонятное…

Игнат всё смотрел на её ступни. Девчонка наступила на лопух, и на зелёном листе остался отчётливый кровавый след.

Нет, так нельзя. Кеды ей свои отдать? Так утонет в них, собьёт пальцы, навернётся на первом корне. Да и он сам без обуви далеко уйдёт? В детстве, конечно, бегал босиком по деревне всё лето и мог подошвами чуть ли не гвозди забивать, но детство кончилось.

Оставалась футболка. Удобная, любимая, между прочим. По уму и её нельзя: пропотевшая, грязная. Но хотя бы закроет раны от земли и травы. Хоть что-то.

— Послушай, — он заглянул девчонке в глаза. — Тебе нужно ноги перевязать, понимаешь? У меня бинтов нет, я свою футболку порву, хорошо?

Хороши они будут. Перепуганная, явно кем-то обиженная девчонка и он, в одних джинсах и с опухшей рожей. Может, оторвать немного от её платья? Ага, ещё лучше... Товарищ следователь, я платье на ней рвал, чтобы бинты сделать…

Девчонка опять качнулась вперёд. Игнат поймал её за запястье. Она вскинула голову и завизжала ему в лицо. Дёрнула руку, ногтями полоснула по ладони, Игнат разжал пальцы.

Девчонка отступала, заслонив лицо локтем. Игнат остался с протянутой рукой.

— Тихо! Я помочь хочу...

Она толкнула его в грудь и полезла в кусты. Он шагнул за ней, разглядел впереди обрыв.

— Стой! Там овраг!

Игнат попытался её догнать, но нога скользнула по мокрой траве. Он перенёс вес на другую, и земля под подошвой обвалилась.

— Зараза!

Сел в грязь, больно ударившись копчиком, и сразу съехал ниже. Успел схватить куст у самого корня. На мгновение задержался, подтянул колено, надеясь встать, но куст выдрался из глины и остался в руке. Игната развернуло боком. Ветка хлестнула по щеке, он перекатился через плечо, набрал в рот земли. Попытался затормозить ладонью, только ободрал кожу.

Внизу он врезался плечом во что-то податливое и наконец остановился. Под лицом оказалась мокрая ткань. Игнат закашлялся, сплюнул грязь, собираясь оттолкнуться, но вдохнул знакомый сладковатый запах и задержал дыхание.

Рядом с его ладонью лежала чужая рука. Пальцы согнуты, под ногтями земля. Он приподнялся и увидел лицо человека, на котором лежал. Хотел сдвинуться, а сбоку было ещё тело. И дальше. Игнат повернул голову, высматривая, куда поставить колено.

Телами был завален весь овраг. Среди взрослых виднелся ребёнок в светлой рубахе. Мужчины, женщины, сброшенные друг на друга, с подвёрнутыми руками и вывернутыми головами.

Лица серые, чужие, с тёмными пятнами у шеи и скул. У открытых ртов, глаз и ран копошились мухи.

Игнат задышал ртом. Не помогло. Запах не такой адский, как в квартире, где человек пролежал неделю в июльской жаре, но родной, узнаваемый.

Сверху хрустнули ветки. Игнат вскинул голову. Девчонка стояла на краю оврага, смотрела вниз. Лица он почти не видел, только волосы, прилипшие к щекам, и тонкие ноги в крови.

Она отступила. Снова хрустнула ветка, зашуршала трава. И всё. Исчезла.

Игнат полез наверх. Ладони скользили по глине, пальцы срывали траву, корни ломались. Один раз нога съехала, и он снова провалился вниз, коленом на чью-то руку. Рука неестественно подалась под ним.

Можно было выбраться по другому, более пологому склону, но для этого пришлось бы идти по трупам и головам. Буквально.

Почти выбрался, но склон осыпался. Он вцепился в куст, подтянулся. Колючки впились в ладони. Плевать. Лишь бы наверх. Лишь бы не назад!

На край оврага Игнат выполз на животе. Полежал, уткнувшись лицом в траву.

Игнат попробовал подняться на локтях, но руки дрожали и не держали. Пришлось остаться на земле. Его тянуло рвать, он сплёвывал кислую слюну, ждал следующего позыва и никак не мог отдышаться.

Перекатился на бок, поднёс руку к лицу и тут же отдёрнул. Под ногтями была кровь вперемешку с землёй. Через ладонь тянулся бурый мазок, в кожных складках застряло что-то серое. Игнат раздвинул пальцы. Вспомнил, как упирался внизу, когда пытался встать, и его опять передёрнуло. Он ведь ещё и ладони ободрал...

Обработать бы сейчас... В приёмнике он уже стянул бы перчатки и пошёл к раковине. Игнат потёр пальцы о траву, посмотрел: грязь осталась.

За деревьями виднелись крыши. Деревня, совсем рядом. Игнат поднялся слишком быстро, перед глазами потемнело, пришлось расставить ноги, чтобы не упасть. Едва отпустило, побежал к домам. Смотреть под ноги получалось плохо. Он спотыкался, удерживал равновесие и бежал дальше, лишь бы отойти от оврага. Всё ещё чувствовал, как под коленом подалась чужая рука.

Возле первых изб Игнат сбавил шаг. Попытался разглядеть хоть кого-нибудь во дворах. Между кривоватыми домами тянулись плетни, за одним торчал покосившийся сарай. Где-то же должны быть люди. Во дворе, на огороде. Он посмотрел на окна: никто не выглядывал. Даже собаки не залаяли, хотя он пробежал мимо нескольких дворов. Над трубами тоже не было дыма... Хотя, какой к чёрту дым, лето же...

Игнат остановился, согнулся, упираясь руками в колени. Отдышался немного, заметил, что испачкал джинсы, и застонал сквозь зубы. Так всю эту дрянь по себе размажет. Где здесь вода?

Колодец стоял дальше, посреди деревни. Деревянный сруб с крышей на двух столбах, сбоку ворот. На краю пристроено ведро, к дужке привязана верёвка. Сейчас вытащит воды, отмоется. Потом надо найти людей, пусть вызывают полицию. И девчонку искать, нельзя её одну оставлять. Только сначала смыть это с рук!

Он схватил ведро, задел костяшками нагретый край сруба и поморщился. Верёвка была сухая, жёсткая. Игнат перебросил ведро через край, стал опускать и прислушался, ожидая плеска. Ведро стукнулось внизу, но как-то глухо. Верёвка обмякла.

Игнат подёргал её, решил, что зацепил стенку. Приподнял ведро и снова отпустил. Воды по-прежнему не было слышно. Тогда он перегнулся через сруб. Изнутри тянуло сыростью, холодом и знакомым запахом. Игнат приоткрыл рот, так и не выдохнув. Здесь пахло слабее, но от воды шло то же самое, что в овраге.

Глаза привыкли к полутьме. Внизу белело запрокинутое лицо с открытым ртом. Рядом было другое, повёрнутое боком, вдавленное в чужое плечо. Между ними застряло ведро.

Глава 2. Живые и мёртвые

Игнат отшатнулся от колодца. Пятка скользнула в пыли, и он сел возле сруба, больно ударившись ладонями о землю. Несколько секунд сидел так, не пытаясь встать. Потом отодвинулся от края ещё немного.

Грязь на руках подсохла. Под ногтями чернело, в складках кожи осталось что-то вязкое. Игнат потёр большой палец об указательный и сразу перестал. Из колодца тянуло тем же запахом, от которого он только что убежал.

— Так. Руки, — сказал Игнат. — Сначала руки.

Поднялся со второй попытки. Ближайший хлев стоял с распахнутой дверью, и возле стены темнело корыто. Игнат добрался до него, стараясь не касаться ладонями одежды.

Вода была мутная, с зелёной плёнкой у края. В ней раздулся дохлый жук. Игнат зачерпнул ладонью, почти поднёс ко рту и вылил обратно. После колодца пить это было особенно трудно, хотя горло уже болело от сухости.

Он погрузил обе руки глубже, под тёплый верхний слой. Тёр пальцы и запястья, потом нашёл щепку и принялся вычищать ногти. По воде расходились бурые нити. Без мыла грязь размазывалась, зато чёрное из-под ногтей понемногу исчезало. На поцарапанной ладони проступила кровь.

Игнат вытер руки пучком сена, машинально провёл ими по футболке и выругался. Футболка после оврага была чище только на животе. Там он пока ни на ком не лежал.

Когда закончил, пришлось сесть у стены. Колени дрожали. Внутри хлева гудели мухи, с улицы время от времени доносился стук незакреплённой ставни. Игнат ждал, что за ним послышится ещё что-нибудь: голос, машина, собака. Ставня хлопнула снова.

Он выглянул из-за угла. Дорога уходила вдоль изб, спускалась к низине и терялась за поворотом. В подсохшей грязи возле ворот отпечатались сапоги. Следов было много, они перекрывали друг друга и узкую колею. Чуть дальше Игнат разглядел след подковы.

Здесь ездили на телеге. Сегодня или неделю назад — откуда ему знать? Игнат смотрел на отпечатки, пытаясь определить хотя бы направление, но получалось только выбирать то, которое ему больше нравилось: из деревни, подальше отсюда.

Самому тоже следовало идти по дороге. Рано или поздно она куда-нибудь выведет. Только девчонка осталась здесь, босая, с разбитыми ступнями. Он ещё раз осмотрел улицу, теперь уже выискивая выцветшее платье. Между домами никого не было. Придётся заглянуть во дворы. Кричать Игнат не стал.

Деревня была маленькая, домов на тридцать. Плетни, дровяники, огороды. Крыши соломенные или крытые дранкой, окна маленькие. В одном блеснуло мутное неровное стекло, другое затянули чем-то серым и полупрозрачным. За крышами не было видно ни одного столба.

Игнат пошёл вдоль забора. Искал провода, шифер, пластиковый мусор. Хоть бутылку в канаве. У порога ближайшей избы лежали лапти: грязные, с размочаленными краями, продавленные там, где в них стояла нога.

Реконструкторы? Старообрядцы? Какая-нибудь община, которая решила жить без электричества? Игнат уже готов был согласиться на общину. Объяснить колодец она всё равно не могла.

У первой избы дверь выбили возле запора. Игнат остановился на пороге, прислушался и позвал вполголоса:

— Есть кто живой?

Внутри валялась перевёрнутая лавка. Сундук у стены стоял открытым, одежду вывалили наружу вместе с мотками ниток. Игнат заглянул за дверь, под стол. У печи хрустнул разбитый горшок. На полу темнели капли, возле лавки их размазали подошвой.

Девчонка сюда не забилась. Игнат уже собрался уходить, но возле печи заметил целый чугунок, прикрытый деревянной дощечкой.

Под ней оказалась вода с разваренными крупинками. Игнат наклонил посудину, увидел белёсую плёнку и поставил обратно. Печь была холодной. Когда её топили, он определить не смог. Под лавкой нашёлся мешок, но на дне осталось лишь зерно, перемешанное с сором. Игнат разжал горсть над мешком. Хотелось обычного хлеба, который можно взять и съесть, ничего предварительно с ним не делая.

Во втором дворе ветер гонял куриные перья. Загон был разломан, возле колоды подсыхала кровь. Рядом валялся топор.

Игнат прошёл мимо, остановился и вернулся. Взял его, попробовал перехватить поудобнее. Топорище норовило выскользнуть из мокрой ладони. Он вытер его о траву и в следующую избу заходил уже боком, оставляя себе место отступить.

В сенях пахло дымом и кислым молоком. На стене висела закопчённая керосиновая лампа. Игнат машинально поискал выключатель возле косяка и только потом понял, что делает.

— Ну да. Конечно.

В комнате было достаточно светло, чтобы разглядеть и пол под лавками, и угол за печью. Пусто. Игнат положил топор возле порога и занялся рукомойником. Под ним стоял тазик, рядом нашёлся глиняный кувшин. Мыло лежало на полочке: серо-жёлтый кусок в тряпке, твёрдый, с налипшим волосом. Волос Игнат снял ногтем.

Вода из кувшина была мутноватой, зато без зелёной плёнки. Он понюхал её и налил немного в тазик. Мыло почти не пенилось. Пришлось долго растирать его в ладонях, пока пальцы не стали скользкими. Царапины защипало. Игнат сменил воду, потёр между пальцами и заставил себя остановиться. Кувшин был уже наполовину пуст.

Пить он так и не решился. Воду бы вскипятить, только для этого нужно растопить печь и остаться здесь ждать. Игнат посмотрел на окно. С дороги был виден весь стол, край лавки и он сам возле рукомойника. Отодвинул тазик в сторону.

На полке у печи лежал коробок спичек. Четыре штуки, из них две сломаны. Этикетка облезла, картон отсырел по краям. Рядом нашлись кремень, металлическое кресало и жестянка с трутом. Игнат взял кресало, повертел и положил обратно. Железка была затёрта пальцами. Ею действительно добывали огонь.

Нужно было найти ткань для девчонкиных ног. Игнат открыл ящик под лавкой. Там лежали нитки на деревянных катушках, ржавые иглы и несколько медных монет. На одной удалось разобрать дату из тридцатых годов. Рядом огрызок химического карандаша оставил на влажном пальце фиолетовый след.

На подоконнике лежала опасная бритва. Игнат раскрыл её, посмотрел на потемневшее лезвие и закрыл. Ремень для правки свисал с гвоздя почти до пола.

В сундуке нашлись рубахи и платки. Игнат выбрал кусок полотна без заметной грязи, сунул в карман. Под ним лежала детская рубашонка с завязками вместо пуговиц. Он отложил её, полез глубже и зацепил ногтем бумагу.

На дне была расстелена газета. При попытке развернуть лист старый сгиб надорвался. Игнат поддержал его ладонью, прочитал несколько слов из заголовка и нашёл дату: июнь 1941 года.

Он почти обрадовался. Вот именно — старая газета. У бабушки в шкафу лежали журналы ещё за восемьдесят седьмой. Люди годами хранят такую дрянь, подстилают под банки, заворачивают вещи. Ничего удивительного.

Игнат перевернул лист. На обороте часть столбца стёрлась от лежавших сверху вещей. Он попробовал прочитать, но потерял смысл и снова посмотрел на дату.

В доме не нашлось ничего, что позволило бы отнести газету к старому хламу среди новых вещей. Лампа была закопчена, бритву правили, кресало держали под рукой. Игнат ещё раз оглядел комнату, взял топор и вышел, сунув сложенный лист в карман.

На улице солнце ударило в глаза. Хотелось, чтобы из-за угла вышел хозяин и потребовал объяснить, зачем он шарит по чужим домам. Пусть даже с вилами. Игнат бы объяснил.

Следующая изба была крепче остальных, с широкими сенями и дощатым забором. У ворот висели бумажки. Одну почти оторвало, нижний край трепыхался на ветру. Другой лист лежал в грязи. Игнат прижал топор локтем, поднял бумагу и развернул к свету.

Сверху был немецкий текст, ниже русский. Приказ комендатуры. Сдать зерно, яйца, молоко. Явка трудоспособных. За укрывательство бандитов и помощь партизанам — расстрел.

Игнат пропустил глазами подпись, нашёл дату и вернулся к началу. Прочитал уже медленнее. Приказ оставался приказом, а внизу по-прежнему стоял 1942 год. Поперёк печати проходил след сапога.

— Нет, — сказал Игнат.

В сенях валялись листы, вырванные из тетради. Игнат положил приказ на подоконник и поднял ближайший. Фамилии, количество душ, коровы, свиньи. Напротив некоторых строк стояли крестики и короткие пометки. Что означали крестики, он не понял. На другом листе считали сданное зерно. Здесь, похоже, жил староста. Или тот, кто вёл за него эти записи.

Игнат просмотрел ещё два листа в надежде наткнуться на другую дату. Почерки менялись, попадались исправления, одна строка была зачёркнута так густо, что бумага протёрлась. Он пытался придумать, зачем кому-то понадобилось бы делать столько ненужной работы ради декораций.

Съёмки. Хорошо, пусть съёмки. Он выйдет за последний дом и увидит вагончики, людей в нормальной одежде. Только в овраг он уже падал. Упирался в чужие тела, чувствовал под ладонью кожу. Игнат положил тетрадные листы обратно на пол и вышел из сеней.

Телефон разблокировался не сразу: пришлось вытереть палец о джинсы. На экране был 2026 год. Сеть не появилась. Игнат открыл контакты, нажал на Серёгу и поднёс телефон к уху. Даже гудков не было. Он подождал, хотя вызов уже оборвался.

Может, он ударился головой ещё ночью и сейчас лежит где-нибудь в лесу. Эта версия нравилась ему больше остальных. Игнат нащупал болезненное место на затылке, убрал руку. Это он мог и в овраге заработать. Там тоже хватило.

Экран погас. Игнат сунул телефон в карман. Хотел вернуться к приказу, но остановился на ступеньке. Он уже помнил этот чёртов год.

У сарая блеснула винтовочная гильза. Игнат поднял её. На донце было выбито: P181 S 15 38. Буквы и цифры ничего ему не сказали. Гильзу он бросил обратно, а потом некоторое время смотрел, куда она укатилась.

В сорок втором шла война. Это он знал и без гильзы. Только между школьным знанием и домом с немецким приказом никак не получалось поставить себя — в джинсах, с телефоном, который он ещё собирался зарядить вечером.

Игнат обошёл сарай и увидел девчонку. Она стояла у края оврага, держась за тонкую берёзку. Он остановился, опасаясь опять её спугнуть, затем оставил топор у плетня и пошёл к ней с пустыми руками.

Девчонка показала вниз.

— Я видел. Уже видел. Пойдём отсюда.

Она не опустила руку. Игнат подошёл ближе, стараясь смотреть на неё, а не за край. В траве возились мухи. Потом снизу донёсся слабый стон.

Игнат замер. Звук повторился, и девчонка потянулась вперёд так, что берёзка согнулась под её рукой.

— Стой здесь. Я сам.

С пологой стороны можно было спуститься по траве. Игнат пошёл туда, огибая край, и увидел мужика у стенки оврага. Тот лежал почти лицом в землю. Сверху его придавила женщина, поперёк груди легла чужая нога в сапоге. Из-под тел торчала рука. Пальцы скребли глину.

Игнат спустился и присел на корточки. Запах мешал вдохнуть. Пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем он смог взяться за женское плечо.

Тело сдвинулось, но зацепилось одеждой. Игнат потянул сильнее и только тогда заметил, что прижал руку живого. Отпустил, переставил ногу, подхватил женщину под мышку. Оттащить её целиком не удалось. Он перекатил тело вбок, освобождая мужику спину, и убрал с его груди ногу в сапоге. Сапог остался прижат к боку, пришлось сдвинуть ещё и таз погибшего.

Мужик втянул воздух со свистящим хрипом. Губы шевельнулись прямо в глине.

— Слышу. Сейчас, подожди.

Игнат достал из кармана полотно, вытер ему рот и осторожно повернул лицо в сторону. Мужик попытался подняться. Здоровая с виду рука упёрлась в землю, локоть подломился, и Игнат едва успел придержать голову.

— Лежи. Не надо вставать.

Пульс на шее нашёлся со второй попытки: частый, слабый. Мужик дышал поверхностно, из носа тянулись дорожки старой крови. Один глаз заплыл. Второй приоткрылся, скользнул по Игнату и закрылся опять.

На затылке кожа была рассечена, вокруг наливалась шишка. Под пальцами не чувствовалось явного провала, но это мало что говорило. Рубаха слева слиплась от крови. Игнат начал разрывать её от ворота и наткнулся на присохший участок. Пришлось отрывать ткань вокруг него маленькими кусками.

Ниже ключицы, ближе к плечу, открылась рана с грязными краями. Сзади, у лопатки, нашлась вторая. Похоже, сквозное. Кровь не била, розовой пены не было. Игнат наклонился, прислушался к дыханию и снова посмотрел на переднюю рану. Лёгкое могло остаться целым. По крайней мере, хотелось в это верить. Проверить как следует здесь было нечем.

Живот оказался мягким. На прикосновение к рёбрам мужик дёрнулся и застонал. Перелом или ушиб — сейчас разницы немного. В любом случае брать под мышки и волочь наверх было плохой идеей.

Дотащить бы до травы, там осмотреть нормально. Игнат оглядел склон. Мужик открыл глаз, увидел его над собой и поднял руку к лицу, прикрываясь.

— Я врач. Трогать буду, но бить не собираюсь.

Рука так и осталась перед щекой. Игнат сложил полотно чистым краем к ране, приложил и поднял голову.

— Эй! Принеси тряпки. Чистые, из сундука. И мешок какой-нибудь, покрепче. Сможешь?

Девчонка смотрела на него. Игнат показал на ткань у раны, потом на дома. Она отступила от края и пошла к деревне, сначала медленно, затем быстрее, прихрамывая на одну ногу.

Игнат ещё раз проверил пульс. Мужик всё так же пытался закрыться рукой.

— Сейчас вернусь. Мне тебя не на чем тащить.

По дороге к домам Игнат потянул на себя щит забора. Держался крепко, а времени разбирать не было. У амбара ещё висела дверь на одной петле: хлипкая, сбитая из досок. Её он и выбрал.

Нижний край застрял за порогом. Игнат потянул створку на себя, дёрнул и получил доской по колену. Дверь перекосилась, но не отвалилась. Он упёрся ногой в косяк и рванул ещё раз. Петля вышла вместе с щепой.

Игнат прижал дверь к стене, пережидая боль в плече. Очень хотелось сесть рядом и объяснить кому-нибудь, что тяжести ему нельзя. Он постоял ещё немного, держась за створку.

Из оторванной поперечины торчал гвоздь. Игнат загнул его камнем, проверил ладонью и потащил дверь к пологому склону. Ржавая скоба звякала о доски. Он держал створку за другой край, стараясь хоть немного приглушить этот звон.

Девчонка уже ждала у оврага. Прижимала к груди узел: старое полотенце с красной вышивкой, детская рубаха, мешковина и ещё какие-то тряпки. На подоле появилась свежая полоса грязи.

— Клади сюда. Только не на землю, на доски.

Она опустила узел и посмотрела вниз.

— Там… дзядзька Антось.

Игнат поднял на неё глаза.

— Живой он. Сейчас попробуем вытащить.

Она отошла, давая ему место. Игнат спустил дверь по траве и сполз следом. Последний метр створка проехала сама, остановившись возле тел.

Внизу Игнат разорвал рубаху по швам, выбрал чистые участки. Сложил ткань в несколько слоёв и закрыл переднюю рану. Антось выгнулся, но вместо крика вышел только хрип.

— Знаю. Потерпи немного.

Сзади свёрток потемнел почти сразу. Игнат выбрал из узла длинную полосу полотна, закрепил оба куска через плечо и грудь, проверил, не мешает ли ткань дышать. До нормальной повязки было далеко. Хотя бы при переноске не набьётся ещё больше земли.

Игнат расстелил мешковину, вытянул полу Антосевой рубахи из-под чужого бедра. Антось пытался помочь, но только дёргал здоровой рукой и сбивал хват. Игнат прижал его ладонь к животу.

— Вот здесь держи. Я сам поверну.

На мешковине удалось подтащить его к двери. Игнат укладывал Антося на правый бок, оставляя раненое плечо сверху. Под голову пошла свёрнутая ткань, под спину — остаток мешка. Стоило убрать руку, как Антось завалился назад.

— Спускайся, — позвал Игнат девчонку. — Мне придержать его некому.

Она сделала несколько шагов и остановилась, вцепившись в куст. Смотрела куда-то за Игната. Он оглянулся на тела, затем сдвинулся так, чтобы закрыть ей хотя бы часть оврага.

— Сюда смотри. На меня. Здесь можно стать, видишь?

Девчонка спустилась. На последнем шаге она попыталась наступить на пятку и сразу перенесла вес на другую ногу. Игнат показал, как поддержать Антося под здоровое плечо, куда положить вторую ладонь.

— Не тяни его. Просто не давай перевернуться. Если руки соскользнут, сразу скажи.

— Зразумела.

Игнат взялся за верхний край двери и потянул. Створка сдвинулась легче, чем он ожидал, проехала по примятой траве и встала, упершись углом в корень. Второй рывок ничего не дал. Зато Антось сполз ниже и застонал.

— Стой, стой. Держи его.

Девчонка уже держала. Игнат опустил дверь и вернул на место ткань, выбившуюся из-под Антосева затылка. Длинным полотенцем охватил створку поперёк его бёдер, связал концы сбоку. Теперь хотя бы не сползёт.

Прямо через корень не вытянуть. Игнат попробовал повернуть дверь вдоль склона. Девчонка потянула его за футболку и показала в другую сторону, туда, где трава была вытоптана до земли. Отсюда он этой полосы не заметил.

— Туда? Давай.

Пришлось спустить дверь немного ниже и развернуть. Теперь Игнат шёл спиной вверх, почти садясь от усилия, а девчонка двигалась сбоку, придерживая Антося. Вес она не поднимала, но и без этого ей приходилось тяжело. На остановке Игнат заметил, что она поджала пальцы ног и стоит на наружном крае стопы.

— Отойди на траву. Я держу.

Она переставила одну ногу, вытерла предплечьем нос и снова взялась за Антося. Игнат подставил колено под дверь, пока искал, куда упереться кедом.

До верха оставалось совсем немного. Игнат смотрел на эту полоску земли и никак не мог поверить, что не в состоянии пройти её сразу. Пальцы разгибались сами. Когда дверь наконец легла ровно, он отпустил её и остался на четвереньках, опустив голову.

Антось хрипел. Игнат поднялся на колени и проверил, не съехала ли повязка. Кровь проступила у заднего края, но быстро пятно не росло. Девчонка смотрела на него, ожидая, что он скажет. Игнат вытер рот плечом.

— Дальше легче будет. По ровному.

По ровному дверь тоже шла плохо. Цеплялась за кочки, норовила развернуться поперёк. До нужного двора пришлось останавливаться ещё дважды. Игнат выбрал избу, в которой нашёл мыло и тазик. Дом с приказом оставался рядом, за забором. Здесь хотя бы не нужно было заново искать воду.

Внутрь тащить Антося он не стал: высокий порог, тесно, душно, один выход через сени. Протянул дверь вдоль стены в тень и опустил. Отсюда можно было пройти к огороду, а через калитку виднелась улица.

— Как тебя зовут? — спросил Игнат.

— Марылька.

— Марылька, принеси воду. В сенях кувшин, возле рукомойника. И мыло там же. Только из колодца не бери.

Она пошла в дом. Антось лежал с закрытыми глазами, здоровая кисть сжалась возле рта. Игнат убрал прилипшую к его щеке травинку.

В приёмнике сейчас уже катили бы каталку. Он успел бы попросить кислород и начать спорить, кто первым будет смотреть этого мужика. Игнат поднял голову, словно действительно ждал кого-то из дверей. Марылька вышла с кувшином, прижав его к животу. Вода плеснула на подол.

— Поставь здесь. Спасибо.

Она поставила кувшин, принесла тазик. Игнат снова вымыл руки, на этот раз попросив её понемногу поливать. Когда она протянула мыло, не сразу смог разогнуть пальцы, чтобы взять кусок.

Кожа вокруг ран оттиралась плохо. Он размочил присохшую грязь снаружи, убрал её краем ткани. В раневой канал не лез и сгустки не трогал. Антось застонал, попытался оттолкнуть его здоровой рукой.

— Лежи. Я не полицай и не немец. Я врач.

На слове «полицай» Марылька вздрогнула. Игнат заметил и мысленно выругал себя. Нашёл чем успокоить.

Он поправил переднюю повязку, сзади подложил свежий кусок ткани поверх пропитавшегося. Закрепляя всё это, придерживал Антося плечом и боялся, что снова дёрнет больную руку. Марылька подала свободный конец полосы. Он взял, завязал сбоку, проверил, как под тканью движется грудь.

Пульс по-прежнему частил. Пальцы раненой руки оставались тёплыми. Игнат осторожно сжал ладонь, попросил пошевелить пальцами, но Антось только застонал. Внятного ответа не получилось.

Игнат посмотрел на улицу. Здесь нужен был кто-то, кто способен идти и знает, куда. Марыльку он одну не пошлёт. Сам тоже не представлял, сколько протянет Антось, пока он будет искать дорогу.

Марылька присела с другой стороны двери и держала приготовленную тряпку. Игнат уже закончил, но она всё ждала. Он хотел сказать, чтобы положила, потом увидел, как Антось пытается облизать губы.

— Дай сюда. Чистый край намочи.

Она смочила ткань, неловко отжала. Игнат провёл ею по Антосевым губам. Тот потянулся за влагой, приоткрыл рот. Игнат выждал, выдавил несколько капель, и Антось сразу закашлялся. Пришлось повернуть его лицо к земле и придержать, пока кашель не отпустил.

— Всё. Пока хватит.

Игнат убрал мокрую ткань. Марылька потянулась к кувшину, но он покачал головой. Она оставила его на земле и положила руку Антосю на голову.

Антось открыл глаз. Некоторое время смотрел мимо неё, затем губы шевельнулись.

— Марылька…

Девочка зажала рот ладонью.

— Здесь она, — сказал Игнат. — Живая. Не разговаривай пока.

Антось не послушал. Попытался приподняться, задышал чаще. Игнат удержал его, не давая лечь на спину.

— Яны… вернуцца…

— Кто вернётся?

Здоровая рука Антося слабо поднялась и упала ему на грудь.

— Паліцаі… Мяне кіньце, дзяўчынку вядзі…

Марылька опустилась на колени, беззвучно заплакала и стала гладить Антося по волосам. Игнат оглянулся на калитку. За забором скрипнуло — он решил, опять ставня, — но девочкина рука уже остановилась.

Она подняла голову и посмотрела ему за спину.

Из-за поворота выехала телега. В ней сидели трое местных мужиков в обычных рубахах и кепках. Винтовки лежали на коленях, на предплечьях белели повязки.

Полицаи.

Глава 3. Добрые соседи

Лошадь шла шагом, понуро, будто и ей было плевать, в какую мёртвую дыру её притащили.

— Вставай, — Игнат схватил Марыльку за локоть. — Вставай, быстро. В лес!

Антось лежал у стены на двери-волокуше, полубоком, с закрытыми глазами. Повязка на плече уже опять потемнела. Его можно было только бросить. Всё остальное — враньё самому себе.

Марылька дёрнулась, когда Игнат потащил её через двор к огороду. Он уже видел просвет между плетнем и кустами, ещё десяток шагов — и можно нырнуть в лопухи, потом в лес. Но Марылька рванулась назад с такой силой, что он едва не выпустил её руку.

— Ты что… — прошипел Игнат.

Она вывернулась, как кошка, и метнулась к амбару. Игнат успел только увидеть её босые пятки, мелькнувшие в пыли.

— Да твою ж…

Он дёрнулся за ней, потом глянул на телегу. Поздно. Ещё секунда — и его увидят посреди двора. Пришлось нырять в сторону, за плетень, в заросли лопухов и крапивы у огорода. Земля там была сырая, пахла навозом и прелой ботвой. Игнат лёг в эту вонь, раздвинул листья и замер.

Отсюда просматривался двор, где остался Антось, а за разделявшим дворы низким плетнём — изба старосты и подъехавшая телега. Ворота амбара виднелись наискось, в нескольких шагах от укрытия. Чтобы посмотреть на них, приходилось поворачивать голову и прижимать щекой крапиву.

Игнат осторожно подался вперёд. Лист задел лоб и качнулся. Он замер, дожидаясь, пока тот перестанет дрожать. Забор-то жидкий. Пригнуться, заглянуть между прутьями — и вот он, лежит. Оставалось надеяться, что никому не придёт в голову заглядывать...

Первым с телеги слез сухой мужик лет сорока. Узкое тёмное лицо, щетина. Он поправил винтовочный ремень на плече, посмотрел на окна старостиной избы и дождался остальных.

Следом спрыгнул широкоплечий, с тяжёлой мордой и животом, нависшим над ремнём. Потянулся, упёршись кулаками в поясницу. Третий был совсем молодой, белобрысый. Собрался слезать и зацепился винтовкой за борт. Пришлось сесть обратно, высвободить оружие. Широкий наблюдал за ним, ухмыляясь.

— Ну, пане Стах, цела хата. А ты казал — спалили всё к чорту.

— Не всё. Немец не за хатой сюда ехал. Ему люди нужны были, не половицы.

Молодой наконец спрыгнул. Отряхнул ладонь о штаны и посмотрел на открытую дверь.

— А ежели уже выняли? Кто-нибудь из своих. Или немцы потом воротились.

Стах задержал на нём взгляд.

— Хто бы вынял? Мёртвые? Староста перед ямой сам скумекал, кому говорить. Немцу скажи — всё пану фельдфебелю в карман уйдёт. А тут, глядишь, и нам нешта перепадёт.

Широкий ухмыльнулся.

— Коли не соврал.

— Соврёшь тут, как штык под брюхом щекочет. Янек, за мной. Бронись, ты телегу глянь да во дворе очами поводи.

Молодой — значит, Янек. Широкий — Бронись.

Игнат плотнее вжался в землю и старался не смотреть на полицаев прямо. Вспомнились рассказы, что некоторые люди могут ощущать чужой взгляд, как звери. Сейчас и в такую чушь верилось.

Бронись остался во дворе. Снял винтовку и лениво пошёл вдоль стены, пинком отшвыривая попавшийся под ноги хлам. Если тот сунется к огороду — всё, приехали.

Господи, зачем он остановился… Чёрт с ней, Марылькой, всех не спасёшь. Бежал бы сейчас по лесу, и только ветер в ушах свистел…

Но Бронись до огорода не дошёл. Его больше интересовали телега и сарай с другой стороны двора. Он заглянул внутрь, постоял на пороге. Вернулся к лошади, подтянул болтавшийся повод и привязал к столбику.

Из избы донёсся грохот. Стах с Янеком уже шарили внутри. Что-то сдвинули, что-то уронили, потом затрещали доски пола.

— Под печкой глянь, — глухо сказал Стах из дома. — И в сенцах, под правой половицей. Он казал: с сучком доска. Не та, где порог, а дальше.

— Тут их три с сучком, — буркнул Янек. — На каждой по сучку.

— Ну так гляди все три, не панич. Или я за тебя на колени стану?

— Дай ему час, пане Стах! — Бронись хохотнул. — Янек у нас хлопец старанный. Как не найдёт, так полхатки разворотит!

— Полхатки разворотить много ума не треба. Ты лучше смотри, чтоб кто чужой не подполз.

Бронись повернулся к плетню. Игнат опустил лицо в землю. Перед глазами остался кусочек прелого листа, прилипший к большому пальцу. Сапог скрипнул по песку. Ещё раз. Потом в доме что-то с треском оторвали, Бронись отозвался и пошёл к крыльцу.

Игнат выждал, прежде чем снова поднять голову. Антось лежал у стены, в тени, почти неподвижно. От старостиной избы его закрывал плетень. Если бы он сейчас не застонал, если бы просто ещё минут десять полежал тихо, был бы шанс. Небольшой, дохлый, но был бы. Пошарили бы, нашли или не нашли то, что искали, поругались, уехали. А там уже хоть на себе тащи Марыльку, хоть ползи с ней по канаве.

Антось застонал.

Мучительно, тихо, но этого хватило. Бронись сразу обернулся, сказал товарищам что-то короткое. Игнат не разобрал, но в хате перестали шуметь. На крыльцо вышел Стах, за ним Янек. Винтовки оба держали перед собой.

Бронись показал через плетень, в соседний двор. Стах прислушался. Может, не пойдут? Мало ли что скрипнуло. Дом пустой, дверь болтается…

Антось снова издал короткий хрип. Стах двинулся к проходу между избами. Бронись пошёл следом, Янек задержался, заглядывая через забор, потом торопливо обошёл его с другой стороны.

Игнат видел, как они сходятся возле двери-волокуши. Антось попытался повернуть голову на шаги. Не смог, только щекой потёрся о подложенную тряпку.

— Во ж курва, — сказал Стах. — Живой.

Он присел, положив винтовку поперёк колен. Тронул край повязки, подцепил пальцем узел. Игнат сам затягивал его совсем недавно. Даже концы ткани не успели высохнуть после мытья.

— Сам себе крутил? — Стах потянул за лоскут и отпустил. — Сам сябе из ямы вынял, Антось?

Раненый разлепил веки. Посмотрел на него, задышал чаще.

— Иди к чорту…

— О, дык и лаяться можешь, — сказал Бронись. — Совсем добрый.

Стах приподнял край двери, посмотрел под него и опустил. По земле тянулась широкая полоса от волокуши. Рядом, где оставалась пыль, отпечатались босые ступни Марыльки. Игнат вспомнил, как пятился, упираясь ногами, пока тащил Антося к стене. Его следы тоже должны были остаться. Если этот начнёт разбирать…

Стах выпрямился и оглядел двор. Игнат перестал дышать. Через просвет между листьями было видно лицо полицая, и казалось, что тот с таким же успехом видит его самого.

Но Стах повернулся к Антосю.

— Хто тебя тянул?

Антось лежал с открытым ртом. На вдохе в горле сипело. Стах подождал, наклонился ближе.

— Слышишь меня? Кто тут был?

Раненый что-то произнёс. Стах нагнулся ещё немного, подставляя ухо. Антось сплюнул кровью.

— Каб ты сдох.

Бронись хмыкнул. Янек посмотрел на Стаха, потом опустил взгляд на раненого.

Стах встал и протянул руку к винтовке Янка. На её конце торчал штык.

— Дай сюда.

Молодой не сразу выпустил ремень, потом убрал руку.

Игнат ещё успел подумать, что сейчас будут пугать. Надавят, ткнут рядом, чтобы заговорил.

Стах взял винтовку обеими руками и ударил Антося под рёбра. Раненый всхлипнул, дёрнулся на двери. Полицай потянул оружие на себя, штык вышел, пятки Антося проскребли по доскам и затихли.

Игнат прикусил губу. Ему хотелось приподняться, посмотреть на грудь раненого. Дышит ещё? Нужно зажать… Он упёрся подбородком в землю. Куда зажать? Чем? Он даже подойти не может...

Стах вытер штык о рубаху Антося и вернул винтовку. Янек взял её, сглотнул. На ложе тоже попала кровь. Он переставил ладонь повыше, отвернулся к проходу между избами.

Бронись отступил от двери, чтобы не стоять в натекавшей на землю луже.

— Тут нехта был, — сказал Стах. — И, может, яшчэ есть. Повязка свежая. Не сам же он сябе по земле волок.

— Думаешь, партизан?

— Думаю, дурень ты. Партизан бы нас с лесу уже стрельнул.

Стах посмотрел на огород, потом на амбар. Игнат тоже перевёл взгляд к воротам. Марыльки не было видно. Ни у стены, ни возле жердей, по которым она могла забраться к сену. Сидела где-то внутри. Лишь бы хватило ума не шевелиться.

— Погляжу? — Бронись шагнул к амбару.

— Погляди. Только не один. Янек, с ним.

Они сделали всего несколько шагов, когда изнутри донёсся глухой стук. Как будто что-то деревянное задели локтем. Или босой ногой наступили на пустое ведро.

Бронись остановился. Янек вскинул винтовку к плечу. Бронись сунулся в амбар первым, пригнув голову под перекладиной. Янек остался чуть сбоку, у ворот, винтовку держал уже обеими руками.

Внутри что-то шоркнуло.

— А ну, вылазь, — сказал Бронись. — Не дури. А то сено запалю и дверь подопру!

Тишина.

Бронись подождал, запрокинув голову. Сделал ещё шаг в глубину амбара.

— Слышишь, чего говорю?

Сверху посыпалось сено. Марылька сама сползла с настила, неловко, боком, цепляясь босыми ногами за жерди. Она не плакала. Лицо серое, как зола, и только глаза огромные, чёрные, живые от ужаса. Стоило ей увидеть, кто стоит во дворе, как она замерла на последней перекладине.

Стах подошёл ближе.

— О-о. Марылька. А я ж думаю, чья гэта мышка по сену шуршит.

Он говорил мягко, уговаривая её спуститься. Игнат смотрел на его руку: ещё недавно держала винтовку, теперь поднялась к девочке открытой ладонью.

Марылька не двигалась.

— Ну слазь, чаго ты. Не бойся. Свои ж. Я ж тебя знаю. Ты мяне знаешь. Чего ж так смотришь, быццам я тебе чужой?

Она посмотрела на протянутую руку и спрыгнула, не воспользовавшись ею. Приземлилась неудачно, подогнула больную ногу. Стах подался, будто хотел поддержать, но Марылька уже отступала вдоль стены. Уперлась спиной в доски возле ворот.

— И босая, — сказал он. — Ай-ай-ай, Марылька. Куда ж ты побегла, дурная? Все ноги побила.

Девочка опустила голову. Бронись вышел из амбара и остановился по другую сторону ворот. Теперь, чтобы выбежать во двор, ей пришлось бы протискиваться между ними.

— Мы тебя по всей весце ищем, а ты в сено лезешь. Хотела, чтобы волки съели?

Игнат покосился на лес. До кустов оставалось недалеко, только сначала нужно переползти участок, где сорняки были ниже. Он попробовал подогнуть ногу. Под коленом зашуршало, и Игнат остановился. Снова посмотрел на амбар.

Стах подошёл к Марыльке, положил ладонь ей на голову. Девочка втянула шею. Он пригладил волосы, задержал руку на затылке.

— Ну что ты. Успокойся. Никто тебя не бьёт. Слышишь?

Марылька попыталась отвернуться, но Стах наклонился, заглядывая ей в лицо. Она прижала руки к животу. Игнат видел, как пальцы теребят ткань, собирают платье в комок и выпускают.

Стах всё говорил с ней негромко. Отдельные слова пропадали, когда он поворачивался к амбару. Игнат поймал себя на том, что вытягивает шею, стараясь расслышать, и заставил себя лечь ниже.

— Ты ж молодец, Марылька. Убегла-таки. И дядьку своего из ямы вытянула. Ай, какая спрытная. Я б и не подумал, что у тебя сил хватит. Или помог кто?

Вот тут Игнату стало по-настоящему плохо. Идиот… Зачем, зачем остался?

В принципе и сейчас можно резко вскочить и рвануть к лесу. Несколько секунд у него будет, а потом… Он посмотрел на винтовку Янка. Молодой держал её поперёк живота, стволом как раз в сторону огородов.

Стах поднял голову Марыльки за подбородок, двумя пальцами, заставляя смотреть себе в лицо.

— Ну? Помог кто? Или сама?

Марылька глядела куда-то ему в ворот гимнастёрки, губы у неё дрожали.

— Сама.

Игнат ждал, что она посмотрит на плетень. Одного взгляда хватит. Стах обернётся, велит проверить заросли…

Но Марылька смотрела на него.

— Во-он как, — сказал Стах. — Значит, и дверь сама приволокла? И перевязала сама? И из ямы его вытащила?

— Сама, — повторила она еле слышно.

Стах ещё секунду держал её за подбородок, потом отпустил.

— Ну и добра. А я ж думал, ты у нас только коров пасти умеешь. Гляди, какая хозяюшка выросла. И раненого выволокла, и перевязала. Ай, Марылька…

Он снова погладил её по голове. Девочка сглотнула, прижалась к доскам.

Игнату на секунду полегчало. Стах ведь знает её по имени, и она его узнала. Может, из одной деревни. Заберёт с собой, отведёт к родне или к знакомым бабам. Антося они убили, это да. Но Марылька-то ещё девчонка, местная, своя. Может, её всё-таки не тронет.

Стыдно было даже думать об этом, но Игнат уже ждал, когда Стах велит ей залезать на телегу. Пусть сядет сзади, возле мешков. Он смотрел туда и представлял, как колёса трогаются с места, телега выезжает со двора. А ему надо будет только полежать ещё немного, пока всё не стихнет.

Антось оставался у стены, на снятой двери. Стах на него больше не смотрел.

— Ну ладно, — сказал он почти весело. — Раз сама, значит, сама. Бронись, сходи до старостиной хаты. Под печью проверь, ещё в сенцах справа. Там доска с сучком, под ней поковыряй. Может, и соврал, кабан старый, а глянуть треба.

— А сам не сходишь?

— Я с девкой поговорю. Иди, глянь схрон. Найдёшь банку или шкатулку — крикнешь.

Бронись подтянул ремень на плече и посмотрел на Марыльку. Игнат ждал, что он ещё что-нибудь скажет, но тот кивнул Стаху и направился в проход между дворами. По утоптанной земле глухо застучали сапоги.

— Янек, — сказал Стах, не оборачиваясь, — стань у ворот. И гляди по сторонам. В лес, в огороды, всюды.

— Ага.

Молодой отступил к воротам амбара. Встал сбоку, чтобы не заслонять проход, и повернулся к огороду. Игнат опустил голову. Когда снова осторожно посмотрел, Янек уже глядел на Стаха. Потом перевёл взгляд на избу, куда ушёл Бронись, потёр рукавом подбородок.

Стах взял Марыльку за плечо.

— Пойдём. Чего ж мы во дворе стоим, как на ярмарке? Пойдём в сено. Там тихо, тепло. Посидишь, отойдёшь. А то трясёт тебя всю.

Марылька не шевельнулась. Стах потянул её за локоть. Она осталась у стены, и ему пришлось переставить руку, обхватить выше. Марылька прижала ладонь к доске, но удержаться было не за что.

— Ну-ну, — сказал он почти шёпотом. — Не упрямься. Я ж не чужой тебе. Пойдём, поговорим спокойно.

Стах повёл её обратно в амбар. Девочка шла деревянно, почти не сгибая коленей, берегла сбитые ступни. На пороге замялась. Он подтолкнул её, продолжая что-то говорить возле самого уха.

Рука Стаха скользнула ей под платье. Игнат отвернулся. Потом вообще закрыл глаза.

К чёрту всё. Это не его проблемы. Это даже время не его. Он здесь случайный пассажир. Если вообще всё это реальность, а не шутка похмельного разума. Может, ночью пьяный поскользнулся, приложился головой о дерево и лежит сейчас в искусственной коме, картинки смотрит.

Крапива жгла щёку. Игнат повернул голову, нашёл место между стеблями и снова открыл глаза. Перед носом была земля. Можно смотреть сюда.

Чем, чем он поможет Марыльке? Их трое, у них оружие. У него ни винтовки, ни ножа, ни плана. Выскочит из лопухов с голыми руками? Получит пулю в живот, и всё. Или прикладом по башке, штыком в печень. Ляжет рядом с Антосем, только ещё глупее. А Марыльке от этого что? Стах расчувствуется и отпустит её?

Нужно было уходить, пока все заняты. Бронись в доме, Стах в амбаре. Янек один. Если ползти, он может и не заметить. Игнат осторожно высвободил локоть, попробовал опереться на него. Земля подалась, рукав намок.

Да и сколько было таких Марылек за эти четыре проклятых военных года? Всем не поможешь. Он уже сделал всё, что мог. Дядьку её из ямы вытащил. Рану перевязал. Марыльку в лес тащил, держал, а она сама зачем-то кинулась в амбар.

Сама.

Игнат помнил, как её локоть выскользнул из пальцев. Надо было крепче держать. Перехватить за руку, за платье, хоть на плечо закинуть…

Да откуда он мог знать? Он же тянул её к лесу. Она вырвалась.

Игнат начал медленно, не вставая, по сантиметрам ползти назад.

Это не его война. Не его деревня. Не его девчонка.

Глава 4. Вуаерист

Игнат отползал от амбара, продвигаясь на локтях и стараясь не задевать лопухи. Футболка задиралась, голый живот тёрся о землю. Крапива жгла предплечья. Хотелось вскочить и бежать, но он заставлял себя лежать ниже: ещё несколько метров, потом можно будет подняться.

Из амбара донёсся сдавленный вдох. Игнат остановился, прислушался. Марылька, кажется, пыталась что-то сказать, но слышно было только дыхание.

— Ну-ну. Тихо. Не дрыгайся, Марылька. Тихо, кажу.

Всё тот же голос. Так Стах уговаривал её спуститься с сеновала, а она потом сказала, что сама перевязала Антося. Даже тогда не выдала.

Игнат упёрся лбом в руку. Сейчас бы заткнуть уши, чтобы хотя бы не слышать… Бежать он почему-то собирался потом, а пока лежал и слушал, как в амбаре шуршит сено. Янек смотрел внутрь. Бронись оставался в хате. Никто не мешал Игнату уйти.

Он приподнял голову и стал подтягивать под себя колено. Сзади были кусты, он только что проверил. Но развернулся к амбару и полез вперёд, туда, откуда только что с таким трудом отползал.

Да что ж ты делаешь, идиот…

Игнат остановился у края лопухов. Янек по-прежнему стоял у ворот, слегка наклонившись, чтобы лучше видеть, что происходит в темноте. Стах велел ему смотреть по сторонам. Хорошо хоть этот не слушается.

До полицая было метра четыре, может, пять. Между ними открытый двор. Пригнуться там уже негде: Янку достаточно повернуть голову, и Игнат окажется перед ним в полный рост. С голыми руками.

Винтовка у Янка была немецкая. Кажется, Kar 98k, такие Игнат видел в фильмах и играх. На экране всё выглядело понятно, но он даже не знал, как проверить, заряжена ли она. Отнять, а потом стоять с ней и разбираться под чужим стволом? Отличный план.

Сбоку, за ремнём, торчала рукоятка нагана. Без кобуры, просто заткнутого за пояс. Янек наклонился ещё немного, и Игнат разглядел барабан.

Из нагана он стрелял. Один раз, давно, в той истории, которую не любил вспоминать. Помнил тяжёлый спуск: сначала даже решил, что револьвер сломан, настолько туго тот поддавался. Но там хотя бы не требовалось искать предохранитель.

Оставалось только как-то отнять его…

Игнат пошарил по земле, не выпуская Янка из виду. Под ладонь попалась палка, развалилась, когда он сжал пальцы. Камень у корня лопуха был слишком маленьким. Чуть дальше лежал обломок кирпича, наполовину вдавленный в землю. Игнат выковырял его, попробовал перехватить удобнее. Острый край впился в ладонь. Сойдёт.

Он поднялся на корточки и переждал боль в затёкших бёдрах. Достаточно было распрямиться, и его могли увидеть. Игнат всё равно сделал шаг, потом ещё один. Под кедом хрустнула веточка, Янек не обернулся.

В амбаре что-то стукнуло о доски. Полицай подался к проёму, и Игнат бросился ему в спину.

Янек успел заметить движение. Начал оборачиваться, и кирпич скользнул по лбу, задев скулу. Игнат рассчитывал, что тот сразу упадёт, но полицай только вскрикнул и отшатнулся. Винтовка дёрнулась вверх, приклад саданул Игната по плечу.

Игнат ударил ещё раз, почти навалившись на Янка. На этот раз попал в висок. Полицай согнулся в коленях, выпустил винтовку и повалился к стене амбара. Игнат едва не упал следом, удержался, наступив на его рукав.

— Янек?

Из разжатой ладони Игната выпал кирпич. Он посмотрел на белобрысую голову у своих ног. Полицай больше не двигался.

— Ты чего там? — В голосе Стаха уже не было прежней ласки. — А? Янек?

Игнат опустился на колено и потянул наган за рукоятку. Тот не поддался. Ремень прижал его к боку, а сам Янек лежал так, что оружие уходило под него. Игнат схватил полицая за гимнастёрку, потянул на себя и снова дёрнул за рукоятку. Револьвер освободился, едва не выскочив из мокрой ладони.

— Янек!

В хате старосты загремели доски. Бронись тоже услышал. Игнат перешагнул через вытянутую ногу Янка и вбежал в амбар, держа наган перед собой.

После двора он почти ничего не видел. У стены различалось перевёрнутое ведро, рядом стояла прислонённая к жерди винтовка. Дальше, на сене, шевельнулся Стах.

Марылька лежала возле него, сжавшись и отвернувшись к стене. На шум не оглянулась. Стах приподнялся на коленях и повернул голову к воротам.

— Ты хто такой?

Он смотрел на Игната с такой злостью, будто собирался сейчас выгнать из амбара. Потом увидел револьвер. Игнат поддержал правую руку левой, но мушка всё равно дрожала.

— Отойди от неё.

Стах отодвинулся, торопливо подтянул штаны. Игнат следил за его руками. Вот сейчас тот застегнёт ремень, встанет — и что дальше? Винтовка рядом. Марылька лежит за ним. Надо было что-то делать, пока он ещё на коленях.

Игнат нажал на спуск.

Щёлкнуло. Он дожал крючок, уже понимая, что дальше тот не пойдёт, отпустил и нажал снова. Второй щелчок.

Стах покосился на винтовку. Игнат машинально повёл туда ствол, и в этот момент полицай бросился ему в ноги.

Удар плечом пришёлся в бёдра. Игнат попятился, зацепился пяткой и рухнул на спину. Воздух вышибло, наган едва не вылетел из руки. Стах навалился сверху, ухватил его за запястье обеими руками и прижал к полу.

— Ах ты ж сука, — выдохнул он Игнату в лицо.

От него несло самогоном и гнилыми зубами. Игнат попытался выдернуть руку, но только содрал кожу о дощатый пол. Стах удержал запястье одной ладонью, а другой ударил в скулу.

Игнат дёрнул коленом, пытаясь сбросить его. Не достал. Стах уже сидел у него на животе, и согнуться под этим весом не получалось. Второй удар пришёлся в нос. Внутри что-то хрустнуло, по губам потекла кровь.

Марылька коротко вскрикнула. Игнат вслепую ткнул свободной рукой Стаху в глаза, но лишь мазнул по щеке. Тот отвёл голову и снова ударил. Затылок стукнулся о земляной пол.

— Бросай, — прохрипел Стах. — Бросай, падла!

Он выкручивал Игнату запястье, стараясь разжать пальцы. Больно было так, что Игнат чуть не выпустил наган. Вместо этого снова надавил на спуск.

Щёлк.

Стах на мгновение замер, потом оскалился.

— А-а. Таки пустой!

Кулак попал в рот. Игнат почувствовал на языке что-то твёрдое и выплюнул вместе с кровью. Кажется, кусок зуба. Губа повисла как чужая, а новый удар он даже не попытался закрыть. Только вжимал голову в пол, насколько мог.

Стах отпустил запястье и схватил его за горло. Другой рукой полез к поясу.

Игнат увидел нож. Длинный или короткий — не разобрал, заметил только, как блеснуло лезвие. Правая рука оказалась свободна. Он рванул её вверх, ткнул наганом в Стаха и опять вдавил спуск.

Выстрел грохнул так, что в ушах зазвенело.

Полицай вздрогнул и разжал пальцы. Нож упал в сено. Стах ещё сидел на Игнате, опустив голову, и тот успел испугаться, что не попал. Потом на гимнастёрке, ниже груди, проступило тёмное пятно.

Игнат упёрся ему в плечо. Стах повалился набок, придавив ногу. Пришлось выдёргивать её из-под него, отпихиваться пяткой. Игнат отполз, лёг на спину и открыл рот, пытаясь отдышаться. Носом воздух не шёл.

Наган он всё ещё сжимал. Руку трясло, и Игнат положил её на живот, чтобы хотя бы удержать револьвер. Стах лежал рядом. Один раз его нога скребнула по сену и больше не двигалась.

У стены сидела Марылька, обхватив себя руками. Когда успела подняться, Игнат не заметил. Он хотел спросить, может ли она идти, но сначала нужно было встать самому.

Игнат повернулся на бок и опёрся на локоть. Перед глазами поплыло, пришлось снова опуститься. Его замутило. Он сплюнул кровь, переждал и попробовал ещё раз, уже медленнее.

Снаружи скрипнуло крыльцо.

Бронись. Игнат совсем о нём забыл.

Он повернулся к воротам и увидел полицая во дворе. Тот шёл с поднятой винтовкой, обходя лежавшего Янка. В амбар не лез, остановился в нескольких шагах. Они встретились взглядами, и ствол повернулся к Игнату.

Игнат оттолкнулся ногой и перекатился за край проёма. Почти сразу ударил выстрел. В досках над головой появилась дыра, на шею посыпалась труха.

Игнат пополз дальше. Снаружи лязгнул затвор, и второй выстрел застал его у жерди. Пуля ударила в землю рядом с локтем. Он втянул голову в плечи, зажмурился от пыли и вскинул наган туда, где только что видел полицая.

Револьвер выстрелил сквозь доски. Игнат нажал ещё раз, услышал щелчок и стал давить снова и снова, пока не заболел палец. Больше ничего.

Пустой. Или сломался, какая теперь разница… Игнат отбросил наган в сено. Если Бронись сейчас сунется в ворота, встретить его будет нечем.

Винтовка Стаха свалилась с жерди и лежала рядом. Игнат схватил её, запутался локтем в ремне, выругался. Длинный ствол задел ведро, и то с грохотом покатилось по полу.

Прекрасно. Ещё бы крикнуть, где сидит!

Игнат подтянул винтовку к себе. Затвор сначала не поддавался, потом он нащупал движение, отвёл его назад. Из оружия вылетел длинный желтый патрон, Игнат дослал следующий и закрыл затвор.

Снаружи Бронись что-то крикнул. Сквозь звон в ушах слов было не разобрать

За щелью между досками мелькнуло тёмное. Бронись ещё был там. Игнат приставил приклад к плечу, направил ствол примерно на это место и нажал спуск.

Отдача толкнула в уже отбитое плечо. Щека ударилась о дерево, боль отозвалась в разбитом рту, Игнат чуть не выпустил винтовку.

Он потянул рукоятку, выбросил гильзу, закрыл снова и отполз от ведра подальше. Хотя бы не сидеть там, куда только что целились…

Снаружи было тихо. Игнат ждал ругани, шороха, нового выстрела — хоть чего-нибудь, по чему можно понять, где Бронись. Лошадь переступила копытами, скрипнула телега. Полицая слышно не было.

Может, попал?

Захотелось выглянуть и проверить. Игнат даже подался к воротам, но остановился. Бронисю ничего не стоило отойти и подождать, когда он сам высунет голову.

Игнат провёл ладонью под носом. На пальцах осталась густая кровь. Нужно было прижать, подержать хоть немного, но для этого пришлось бы выпустить винтовку. Он вытер руку о джинсы и оглядел амбар.

Помещение оказалось большим. Можно отползти в глубину, уйти с того места, где тебя видел полицай. Только доски простреливались насквозь, сено тоже не спасёт. А нормальный выход один — широкие ворота во двор.

И чего Бронись ждёт? Подмогу?

Полицаи сами говорили, что приехали за тайником втихую. Староста перед расправой понадеялся выторговать жизнь, рассказал, куда спрятал добро. Они не полезли искать при немцах, чтобы не делиться, а теперь вот вернулись. Никто их сюда не посылал.

Игнат уже хотел на этом успокоиться. Потом вспомнил, что скрывать тайник и скрывать поездку — разные вещи. Могли сказать, в какую деревню едут. У них же есть какое-то начальство. Да и мало ли кто услышит стрельбу.

Он подполз к Марыльке. Девочка смотрела на ворота и прижимала ладони к животу.

— Далеко до… до немцев? Полицаев?

Она не сразу отозвалась. Игнат повторил вопрос тише.

— В Калиновке они, — ответила Марылька. — Вроде. Вёрст десять.

Километров десять с небольшим. Далеко это или близко, когда стреляют? Он понятия не имел, что там можно услышать. Доносилось ведь иногда за городом откуда-то из леса, а разберись потом, с какой стороны.

— Ещё дверь есть? Сзади?

Марылька покачала головой.

Игнат посмотрел на её руки. Пальцы дрожали. Дотронуться до неё он не решился, только показал вглубь амбара.

— От ворот отползи. Дальше. И не вставай пока.

Она послушалась, подтягивая за собой подол. Игнат проводил её взглядом и снова повернулся к выходу. Надо было что-то придумать. Бронись мог так сидеть хоть до вечера!

У самых ворот застонали. Игнат замер. Звук повторился, и Марылька зажала рот ладонью.

Янек! Живой, чёрт бы его побрал! Игнат дважды ударил его кирпичом и решил, что убил. Даже не проверил. Хотя что тут проверять, когда Стах уже орёт из амбара?

Через щель у ворот было видно, как шевелится серый рукав. Полицай пытался повернуться, скрёб по земле, и каждый раз, когда он приподнимался, свет между досками пропадал. Винтовка так и осталась рядом с ним. Нужно было хотя бы отшвырнуть её в сторону.

— М-ма… Ма…

Янек захрипел, закашлялся. Игнат поднял оружие и прижал приклад к плечу. После первого же движения рука заныла, мушку удержать не получалось. До Янка было несколько метров, но через доски Игнат не мог даже понять, где у него голова.

Снаружи снова зашуршало. В узкой полосе света появилась ладонь. Тянется к винтовке? Или просто пытается сесть? Игнат не видел. Да и какая разница…

Марылька закрыла уши.

Игнат выстрелил, направив ствол на движение за стеной. От доски отлетела щепка. Рука снаружи исчезла, стон оборвался, и он на секунду решил, что всё.

Янек закричал. Громко, срываясь на визг, захлёбываясь и снова набирая воздух. Игнат отодвинулся от стены, будто так можно было перестать это слышать. В приёмном тоже кричали. Он подходил, спрашивал, где болит, звал сестру, делал хоть что-то. Здесь он сам только что выстрелил в человека и теперь сидел с винтовкой, ожидая, когда тот замолчит.

— А-а-а! Мамо! Мамо-о!

Да заткнись ты. Господи, заткнись…

Игнат дёрнул затвор, но не довёл до конца. Пришлось тянуть ещё раз. Пальцы соскальзывали с рукоятки, а Янек всё кричал. Игнат закрыл затвор, ткнул стволом в сторону голоса и выстрелил снова.

Крик оборвался. Он передёрнул затвор и остался сидеть, глядя в простреленную стену. Ждал, что снаружи снова вдохнут.

По двору прошёлестел ветер. Игнат слышал, как за спиной дышит Марылька. В остальном — ничего.

Он опустил винтовку. Кисть затекла, пришлось по одному разогнуть пальцы. На спусковом крючке была кровь, его собственная. Игнат вытер ладонь о штанину, взялся снова.

Бронись молчал. Почему он не уходит? Неужели не боится, что кто-то явится на выстрелы? Сами же толковали про партизана, который мог вытащить Антося из ямы. Ради чего здесь торчать? Банка с золотом? Да забери ты её, подавись. Садись на телегу и катись куда хочешь.

Лошадь фыркнула. Телега стояла на месте.

Игнат набрал воздуха и заорал:

— Эй! Бронись! Или как тебя там!

Горло саднило, голос вышел хриплым. Он сглотнул и крикнул ещё раз:

— Слышишь меня, фашистская подстилка?! Всё, доигрался! Сейчас мы тебя всем отрядом тут порвём!

Марылька подняла голову.

— Бросай оружие! Ложись мордой в землю! Под трибунал пойдёшь, за расстрелы, за девку, за всё! А если будешь сотрудничать, может, поживёшь ещё!

На слове «сотрудничать» Игнат едва не расхохотался. Сам понятия не имел, что собирается предлагать этому ублюдку. Он вообще до этой минуты ждал, что Бронись уйдёт, а теперь требовал сдаться. Но молчать было ещё хуже, и он продолжал орать всё, что вспоминалось из военных фильмов.

— Последний раз говорю! Оружие на землю, руки за голову! Не то сейчас выйдем и кишки по огороду размотаем!

Игнат закашлялся, сплюнул и стал слушать. Ни ответа, ни шагов. Только Марылька торопливо подползла к нему и схватила за футболку.

— Не трэба было!

— Тише. Услышит.

— Зря вы так. Теперь не отстане!

— Он один остался. Может, испугается. Подумает, что нас тут много.

— Так бы нас убил, и всё. А за партизанами немцев приведут. С собаками. Вы ж сами ему сказали!

Игнат хотел возразить, но замолчал. Вот и напугал... Если Бронись поверил хотя бы наполовину, ему теперь было с чем идти к начальству. Товарищей убили, в деревне партизаны. Объяснение получше, чем поездка за банкой чужого золота.

Отпускать его нельзя. Только как Игнат собирался этому помешать? Высунется в ворота — получит пулю. Останется здесь — Бронись сможет уйти, а он даже не узнает.

— Отодвинься, — сказал Игнат Марыльке. — К стене не прижимайся.

Девочка отпустила футболку. Игнат проводил взглядом её руку, потом посмотрел выше. Над дальней половиной амбара был настил с сеном. Марылька сидела там, пока её не согнали вниз. К настилу вела приставная лестница, а за ней, под скатом крыши, светилась щель вокруг маленькой деревянной дверцы.

Ещё один выход. Для него слишком узкий: даже если пропихнуть голову, плечи застрянут. А Марылька, пожалуй, пролезет. Она совсем худенькая.

Игнат привстал на коленях, проверяя, куда выходит дверца. В торцевую стену, противоположную воротам. С той стороны двора Бронись её не увидит, если, конечно, уже не обходит амбар.

Лестница стояла криво, на одной перекладине виднелась трещина. Игнат не рискнул бы лезть по ней сам. Марылька легче, да и уже поднималась туда. Но что под окном снаружи? Ещё сломает ноги, и на этом весь побег закончится.

— Вон та дверца. Открывается?

Марылька посмотрела наверх.

— Да. На крючке.

— С той стороны спуститься сможешь?

Она подвинулась, чтобы лучше видеть, и кивнула.

— Прыгать высоко. Можно повиснуть сначала…

— Только осторожно. Выберешься — сразу к лесу. Под стеной не жди.

Марылька провела рукавом по лицу и ещё раз посмотрела на лестницу. Игнат опустил взгляд на её сбитые босые ноги. По этой земле она едва шла, а он ещё предлагает прыгать с высоты. Надо хотя бы велеть ей сначала посмотреть, куда слезать.

— А вы?

— Я буду стрелять. Чтобы он туда смотрел. Как начну, сразу лезь.

Она кивнула и поползла к лестнице, пригнув голову. На полпути платье зацепилось за щепу. Марылька потянула, остановилась, нащупала ткань рукой и освободила подол. Ни звука, только сено шуршало под коленями.

Игнат придвинулся так, чтобы видеть ворота. Бронись больше не показывался, и он не знал, куда стрелять. Просто во двор? Попасть в лошадь? Или опять в доски, где тот стоял раньше?

Он поднял винтовку, устраивая приклад повыше, в стороне от самого больного места. Прижаться щекой не получилось: лицо распухло и ныло даже от лёгкого касания. Игнат чуть отстранился. Мушка всё равно плыла перед глазами, зато ствол смотрел в проём.

Марылька добралась до лестницы и положила ладонь на нижнюю перекладину. Теперь ждала его. Игнат вдохнул, собираясь крикнуть, чтобы лезла.

Во дворе хлопнул выстрел. Игнат вздрогнул, едва не нажав на спуск. Внутри ничего не ударило, доски не треснули. Звук пришёл откуда-то сбоку, дальше того места, где был Бронись.

— А-а… мать… твою…

Голос Игнат узнал. Он осторожно подался к щели, но увидел только пустой кусок двора. Бронись был где-то вне поля зрения. Там заскребли по земле, полицай выругался ещё раз, уже тише, и застонал.

Марылька застыла у лестницы, ухватившись за перекладину. Игнат поднял ладонь: сиди. Винтовку он продолжал держать направленной к воротам.

Второй выстрел прозвучал после короткой паузы. Бронись замолчал.

Игнат ждал. Кто-то снаружи сделал несколько шагов и остановился. Лошадь всхрапнула, звякнула упряжь. Марылька повернулась к Игнату, но он и сам не понимал, что теперь делать. Продолжать лезть? Бежать к воротам? Кто там вообще стреляет?!

— Эй, в амбаре! Не стреляйте!

Молодой мужской голос. Игнат сжал винтовку крепче.

— Слышите? Полицаи кончились! Все! Только вы меня не шлёпните с перепугу!

В проёме никто не появлялся. Игнат ждал, что незнакомец выйдет на свет, покажет руки. Тот тоже, похоже, не спешил под чужой ствол.

— Ну? Долго вы там думать будете? Ну и хрен с вами, ждите карателей! Только оружие с этой погани соберу и уйду!

Марылька вопросительно посмотрела на Игната.

— А ты кто? — крикнул он.

— Дед Пихто! Я за вами с самого начала смотрел. Ты молодец, с голыми руками на этих собак полез. Храбро, но глупо. Да свой я, из лагеря сбежал.

— Какого лагеря?

— Оздоровительного, твою мать! Триста сорок второй шталаг под Молодечно!

— Ладно, — Игнат выдохнул. — Мы выходим.

Глава 5. Побег

Игнат вышел из амбара боком, придерживая винтовку у бедра. В ушах звенело, нос забился кровью. Приходилось дышать ртом, и разбитая губа подсыхала на ветру.

— Сиди пока, — сказал он Марыльке через плечо.

Во дворе он зажмурился. Небо было серым, но после амбара света оказалось слишком много. Игнат прикрыл глаза ладонью, разглядел телегу у ворот, лошадь, переступавшую возле оглобли. Янек лежал рядом с порогом. Игнат обошёл его, стараясь не смотреть на голову.

Бронись валялся ближе к хате, подвернув под себя ногу. Один сапог торчал носком вверх. Ещё недавно этот сапог шагал к амбару, а Игнат катался по полу, пытаясь уйти из-под пуль.

Из-за угла хаты показался человек.

Игнат вскинул винтовку и тут же поморщился. Незнакомец отступил за угол, оставив на виду плечо и часть лица. Его ствол смотрел на Игната. Несколько секунд оба стояли, не двигаясь.

Гимнастёрка на незнакомце висела свободно, сквозь распоротый ворот виднелись ключицы. На локте ткань протёрлась до дыр. Ниже были грязные обмотки, ботинки, стянутые верёвками. Игнату уже приходилось видеть таких худых людей в больнице, но те обычно не ходили сами.

— Опусти, — сказал незнакомец.

— Тогда сам опусти.

— Я б давно пальнул, если б хотел.

Игнат сглотнул кровь.

— Очень успокоил.

Человек перевёл взгляд на амбар.

— Девка жива?

— Жива.

— Пусть выходит. Только тихо.

Он немного отвёл ствол. Игнат тоже опустил винтовку, хотя отпускать её не собирался.

— Марылька. Иди сюда.

Внутри зашуршало сено. Марылька появилась в проёме, посмотрела на Янка и остановилась. Игнат протянул ей свободную руку. Она не взяла её, обошла тело и встала у него за спиной.

— Кто ты? — спросил Игнат.

— Дегтярёв Николай. Красноармеец. Из плена, я ж говорил. — Незнакомец хотел добавить что-то ещё, но осёкся, разглядев его лицо. — А тебя как?

— Игнат.

— Ты про отряд орал. Ты партизан?

Вот об этом Игнат не подумал. Что его начнут спрашивать, откуда взялся, с кем пришёл и куда собирается. Он и сам не знал, что отвечать. Стоял посреди чужого двора в джинсах, в футболке с «Королём и Шутом», держал чужую винтовку.

— Нет. Не партизан. Я врач.

Николай посмотрел мимо него, в амбар. Похоже, всё ещё ждал, что оттуда выйдет кто-нибудь ещё.

— А чего орал тогда?

— Чтобы поверили, что нас больше.

— Врач, значит. Военный?

— Обычный. Гражданский.

Николай вышел из-за угла. Его слегка качнуло, и он задержался, поправляя ремень винтовки. Затем пошёл к Бронисю, поглядывая в сторону улицы.

— Ты сказал, что следил. С самого начала?

— Как эти приехали, с того и видел.

Игнат молчал. Николай остановился и обернулся к нему.

— Я один был. У меня три патрона. Их трое. Подойти и лечь рядом? Тебе легче было бы?

Игнат не ответил. Ему вспомнилось, как он лежал в лопухах и ждал, что Стах отпустит Марыльку. Потом начал отползать. Николай хотя бы дождался, когда можно будет выстрелить.

— Я помог, — сказал тот тише. — Под конец, но помог. Нечего на меня так смотреть.

Он отвернулся, присел возле Бронися и потянул за сапог. Тот не поддавался. Николай упёрся ладонью в голень, дёрнул сильнее, потом стянул второй. Размотал свои обмотки, сбросил ботинки. Под грязными тряпками на пальцах виднелись корки, кожа на пятках была содрана.

Игнат смотрел, как Николай суёт ноги в чужие сапоги. Помочь было нечем. Врач, называется. Пока только умеет определять, насколько всё плохо.

Сапоги оказались велики. Николай подтянул обмотку под голенище, попробовал встать и пару раз топнул.

— Сойдёт.

Потом обшарил Бронися. На землю легли патроны, складной нож, кисет, удостоверение и сложенная бумага с печатью. Николай заглянул за ворот гимнастёрки, проверил карманы ещё раз.

— Чего стоишь? Оружие собирай. Патроны, мешки. Пока сюда каратели на выстрелы не приехали.

Игнат пошёл к Янку. Поставил свою винтовку внутри амбара у ворот, поднял ту, что валялась рядом с убитым, затем полез в карманы. Пальцы не слушались. Застёжку нагрудного кармана пришлось рвануть вместе с тканью. Там оказались документы, немецкие папиросы и бумажные деньги. Рейхсмарки, судя по надписи. Игнат сунул всё в подобранный мешок, а винтовку Янка отнёс к телеге.

Николай уже обыскивал телегу.

— Малая, себе обувь найди. Лапти, постолы, что есть. И еду поищи.

Марылька осталась стоять у амбара.

— Её зовут Марылька, — сказал Игнат. — Не малая.

Николай вскинул голову, но отвечать ему не стал.

— Марылька… Красивое имя. Нам уходить нужно, и срочно. Ты понимаешь? — Он дождался её кивка. — Поищи, что на ноги надеть. Босая далеко не уйдёшь.

Она направилась к хате. Игнат проводил её взглядом и вернулся в амбар за своей винтовкой. Уже взялся за ремень, когда вспомнил про наган.

Револьвер нашёлся возле жерди, куда он его отбросил. Игнат поднял его и сунул в карман джинсов. Пустой. Ничего, может, найдет еще патроны. Он обошёл Стаха, стараясь не задеть ногой, и вышел во двор.

Николай сидел на краю телеги и ел хлеб. Отрывал зубами большие куски, торопливо жевал, тянулся за следующим, ещё не проглотив. Рядом на тряпке лежало сало. Он откусил и от него, вместе со шкурой.

— Погоди, — начал Игнат.

Николай повернулся к нему боком, заслонив еду локтем.

— Чего пялишься? На всех оставлю.

- Не в этом дело. Нельзя тебе сразу так много. Особенно сало.

Он посмотрел на хлеб, сжал его в пальцах, но всё же завернул вместе с салом и убрал в вещмешок. Подтянул мешок к себе и продолжил шарить в телеге.

Вернулась Марылька. На ней были старые лапти и огромный серый мужской пиджак. Рукава она подвернула, одну полу придерживала локтем. В руках был маленький узелок. Игнат хотел спросить, что внутри, но увидел, как она смотрит на хату, и промолчал.

Николай перебирал собранные бумаги. Полицейские удостоверения отложил отдельно, расправил пропуск с немецкой печатью, быстро просмотрел список фамилий. В пачке были и советские документы, видимо, отобранные у кого-то раньше. Он сложил всё и убрал за пазуху.

— Зачем чужие-то? — спросил Игнат. — С твоим лицом всё равно не сойдутся.

— А печати? Подписи? Тут написано, кто где служит, кто пропуска выдаёт. У таких всё забирать надо. — Николай прижал ладонью карман, чтобы бумаги не выпирали. — Ты как вчера родился.

Игнат отвёл глаза. Николай уже смотрел на Марыльку.

— Ты местная?

Она кивнула.

— Лес знаешь?

Марылька пожала плечами.

— Где партизаны?

— В лесу. Где ж им ещё быть.

Николай замер с ремнём в руках, потом коротко выдохнул.

— Верно. Где ж ещё…

Больше он расспрашивать не стал. Взял винтовку Бронися и положил рядом с остальными. Всего их набралось четыре. Николай примерился нести три, но ремни сползли с плеча. Он выругался и отставил ту, с которой вышел к ним из-за хаты.

— Эту оставим. Патроны забери.

Игнат посмотрел на оружие, потом на мешки. Спорить не хотелось. Николай разрядил оставляемую винтовку, а Игнат отнёс её в амбар и засунул под сено. Ещё несколько минут назад у него был только кирпич. Теперь приходилось выбирать, сколько оружия они способны унести.

— Всё, идём, — сказал Николай, когда он вернулся. — Марылька между нами. Если окликнут, не останавливайтесь. Если стреляют — сразу падайте, где получится. Только на дороге не ложитесь.

Он забрал две винтовки, подтянул вещмешок с едой. Игнат надел подсумок, взял свой мешок и винтовку Стаха. Муха села на разбитую губу. Он смахнул её тыльной стороной ладони и пошёл за Николаем.

За последними хатами пришлось перелезть через поваленную жердь. Дальше начиналась крапива, за ней — молодые осины. Игнат обернулся, увидел между ветками угол серой крыши. Ещё несколько шагов, и деревня скрылась.

Николай почти бежал. Винтовки били его прикладами по ногам, он остановился, подтянул ремни и тут же рванул дальше. Марылька спешила за ним, подбирая пиджак. Игнат замыкал. Мешок оттягивал плечо, наган больно упирался в бедро. Чтобы не цепляться стволом за ветки, приходилось держать винтовку почти вертикально.

— Быстрей! — бросал Николай через плечо. — Быстрей!

По тропе они не пошли. Николай свернул в низину, прямо в кусты, где под травой стояла вода. Кеды быстро промокли. Игнат перехватил мешок, нагнулся под веткой и едва успел увернуться от следующей: Марылька отпустила её прямо перед его лицом.

Он собирался попросить, чтобы придерживала ветки, но вместо этого почему-то вспомнил Янка. Руку в щели между досками. Потом — его голос. Игнат встряхнул головой и споткнулся о корень.

Сорок второй, мать его…

Раньше эти слова ничего не меняли. Какая разница, какой год, если нужно перевязать Антося, спрятаться, вырвать револьвер из-за чужого ремня? А теперь вокруг был лес, и делалось только хуже от того, что никто пока не стрелял.

Можно идти хоть до вечера. Потом ещё день. Деревни всё равно будут такими же, и в следующей тоже могут оказаться полицаи. Где здесь искать больницу, в которую можно сдать Николая? Своя-то больница… Игнат представил знакомый коридор, автомат с кофе возле приёмного и на секунду почти увидел, как сам стоит в очереди к нему. В чистой одежде, с телефоном в руке…

Под ногой чавкнула вода. Он с трудом выдернул кед и пошёл дальше.

Сердце колотилось слишком часто. Игнат попытался вдохнуть глубже, не смог, попробовал ещё раз. Воздух был, грудь двигалась, а всё равно казалось, что задыхается. Стволы поплыли перед глазами, затылок обдало жаром.

Только не сейчас!

Такое уже бывало после ночных смен. Он тогда сам себе говорил, что ничего страшного, просто не спал, перебрал кофе. Помогало плохо. А сегодня ещё получил по голове столько раз, что списывать всё на нервы было бы совсем уж удобно.

Игнат замедлил шаг, выдохнул и постарался не хватать воздух сразу же снова. Перед ним был серый пиджак Марыльки. Нужно видеть его, не потерять между деревьями.

— Дыши, — сказал он себе.

Марылька оглянулась.

— Ничего. Иди.

Он стал смотреть, куда ставит ноги. Обойти корень, переступить через ветку, вытащить ремень из куста. Задачи были простые, с ними удавалось справляться. Игнат всё ещё боялся упасть, но уже мог хотя бы выбрать, за какой ствол ухватится, если снова поведёт.

Вспомнился амбар. Он заставил себя посмотреть на пиджак. Марылька шла впереди. Значит, надо идти за ней.

Николай сбился с шага. Сначала споткнулся, выругался и побежал дальше. Потом задел плечом берёзу и задержался, обхватив ствол. Марылька остановилась возле него.

— Быстрей, — прохрипел Николай. — Не стоять!

Сам он стоял. Дышал открытым ртом, низко опустив голову. От деревни отошли, наверное, километра на два, и то если не начали ходить кругами. Для такого человека и это было слишком много.

Одна винтовка съехала с плеча. Приклад ударился о корень. Николай дёрнул ремень, не попал рукой и снова потянулся.

— Стой, — сказал Игнат. — Сейчас упадёшь.

— Идём. Я сказал, идём!

Николай оттолкнулся от берёзы. Сделал несколько шагов, запнулся и начал валиться вперёд. Игнат успел поймать его за гимнастёрку. Ткань натянулась, под пальцами проступила лопатка. Николай дёрнулся так, что едва не уронил обоих.

— Отпусти! След возьмут!

— Кто?

— Собаки! Ты что, вчера родился?!

Собаки. Ну да, точно. До этой минуты собаки существовали где-то отдельно, в кино про побеги из лагеря. А Николай уже вырывался, готовый ползти дальше, если не получится идти.

Игнат развернул его к дереву, помог опереться. Вблизи лицо было серым, губы растрескались до крови. По шее стекал пот. Игнат взял Николая за запястье, попробовал сосчитать пульс, но тот тянул руку обратно.

— Дай хоть постоять минуту. Обоим.

Николай прислонился к стволу. Игнат чувствовал под пальцами частые удары. Истощён, почти наверняка обезвожен, а ещё тащит две винтовки и мешок. Для обморока вполне хватит. Что там с сердцем, сейчас всё равно не разберёшь, но продолжать этот бег нельзя.

— Слушай сюда, Дегтярёв. Дальше шагом.

— Не командуй.

— Я врач и сейчас буду командовать!

— Да пошёл ты со своим шагом! По следу пустят собак, понимаешь?

— Понимаю. Только ты уже падаешь. Я тебя не донесу.

Николай посмотрел на него. Игнат не отвёл глаз, хотя очень хотелось добавить, что бросать никого не собирается. Но обещать тащить на себе человека, когда самому тошно, тоже не мог.

— Дойду.

— Дойдёшь шагом. И отдай вторую винтовку.

Николай открыл рот, закашлялся. Согнулся, сплюнул вязкую слюну и долго вытирал губы рукавом. Потом снял ремень с плеча.

Игнат взял оружие. Теперь у него было две винтовки и мешок. Он попробовал устроить ремни так, чтобы не давили на отбитое место, но удобного положения не нашёл.

— Пошли.

Николай снова вырвался вперёд. Игнат придержал его за локоть.

— Шагом. Мы все пойдём шагом.

На этот раз Николай послушался. Дышал он ещё тяжело, несколько раз останавливался, будто хотел прислушаться. Игнат делал вид, что тоже слушает. Через некоторое время Николай перестал хвататься за стволы, хотя ровнее идти почти не стал.

Осины сменились ельником. Нижние ветки висели у самой земли, и под ними приходилось пригибаться. Винтовка за спиной Игната всё время цеплялась ремнём. Он развернул её, сразу получил прикладом по боку и тихо выругался.

Марылька ступила между корнями, лапоть подвернулся, и она упала на колени. Встала сама, раньше, чем Игнат успел подойти. Стряхнула с ладони налипшую землю и пошла дальше, заметно припадая на одну ногу.

— Подожди, — сказал он.

Она остановилась, подтянула завязку лаптя. Игнат придержал ветку над её головой. Николай уже собирался окликнуть их, но увидел, что случилось, и молча подождал.

Из низины с треском поднялась птица. Все трое пригнулись. Игнат присел так резко, что перед глазами потемнело, а когда выпрямился, Николай всё ещё смотрел туда, откуда она вылетела.

— Птица, — сказал Игнат.

— Вижу. Тише идите.

Он не стал объяснять, как не шуметь, когда тащишь на себе оружие и продираешься через сухие ветки. Игнат тоже промолчал. Перехватил винтовку покрепче и двинулся следом.

Дальше пришлось обогнуть поляну с осокой. За ней начиналась болотина, затянутая жёлтой плёнкой. Николай остановился, выбирая, где пройти, и показал на узкую полосу мха вдоль воды.

— Не там, — сказала Марылька.

Он уже занёс ногу, но отступил.

— Там глубоко. Корова увязла, дзядзька Антось её вытаскивал. Надо левее.

На имени Антося она запнулась и стала поправлять пиджак, хотя тот и так был застёгнут. Игнат посмотрел в указанную сторону.

— Левее так левее.

— Ты ж говорила, лес не знаешь, — сказал Николай.

— Я не казала.

— Плечами жала.

Марылька помолчала.

— Этот знаю. Каля вёскі.

Николай нахмурился, и она повторила медленнее:

— Возле деревни. Дальше татка не пускал.

Она пошла первой, выбирая места посуше. Николай следовал за ней, ставил ноги туда же. Игнат только сейчас заметил, что перестал ждать от Марыльки одного лишь послушания. Сам смотрел, куда она поведёт. А в деревне всё решал за неё, даже сколько ей лет, уже определил на глаз.

— Марылька, сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

Он посмотрел на неё внимательнее. Ему казалось, четырнадцать, в крайнем случае пятнадцать. Пиджак опять сполз с плеча, и она подтянула его привычным движением.

— Осенью семнадцать будзе.

Осенью. Игнат попытался представить её через несколько месяцев, в другой одежде, с зажившими ногами. Не получилось. Перед глазами всё равно стояла девочка у стены амбара. Он хотел сказать, что она обязательно доживёт до этой осени, но не сказал. Поддержал ветку, пропуская её вперёд.

Николай держался ещё какое-то время. Потом начал отставать даже на шаге. Несколько раз тихо выругался, прислонился к ели и сделал вид, что поправляет сапог. Игнат остановился рядом.

— Пять минут посидим.

— Нельзя.

— Дальше ты опять упадёшь. Марыльке тоже ноги посмотреть надо.

Николай поднял голову, прислушался. Игнат ждал. Не хотелось опять хватать его за гимнастёрку и спорить, кто здесь командует.

— Под те ели, — наконец сказал Николай. — Здесь видно.

Они пролезли под низкими ветвями. Игнат поставил винтовки у ствола, скинул мешок. Плечо сразу заболело сильнее, и он осторожно подвигал рукой. Захотелось лечь и хотя бы несколько минут ничего не держать, ни за кем не смотреть.

Марылька села возле корня и вытянула ноги. Один лапоть сняла, второй не поддавался: завязка намокла и затянулась узлом.

— Давай помогу.

Игнат присел перед Марылькой и ногтем подцепил тугой узел. Развязал лапоть, попробовал отвести ткань от пятки. Марылька со свистом втянула воздух, и он убрал руку. Присохло. Сначала надо размочить, иначе отдерёт вместе с кожей.

— Пятка болит?

Она кивнула. Игнат приподнял свободный край тряпки, стараясь не тянуть остальное. За переход Марылька опять растёрла ногу. На потёртостях запеклась кровь, набилась грязь, но заметно хуже пока не стало. Промыть бы, обработать и перевязать чистым. Со столбняком тоже что-то решать надо. Всё это он прекрасно знал, а сейчас не мог даже снять тряпку с её пятки.

— Потерпи немного, складку поправлю.

— Я терплю, — почти обиженно сказала Марылька.

Он расправил ткань там, где она сбилась, и оставил присохший край в покое. В лапте застряла щепка. Игнат вытащил её, положил лапоть рядом: пусть пока посидит разутая.

Николай только успел отдышаться, а уже развязал вещмешок и достал хлеб с салом. Пока Игнат разбирался с завязками, он откусил хлеба и, ещё не прожевав, отломил следующий кусок. Сжал его в пальцах, поднёс ко рту.

— Не торопись.

Николай отвернулся и продолжил жевать. На телеге он ел так же. Но оттуда Игнат не заметил того, что сейчас было видно вблизи: Николай заслонял хлеб локтем, а вещмешок держал вплотную к боку.

— Дегтярёв, погоди. Ты сляжешь с животом. Надо понемногу.

— Ты знаешь, сколько я не ел? — Николай поднял голову. Хлеб оставался у самого рта. — Ты видел, как траву жрут? Кору? Как за дохлую крысу дерутся? На себя посмотри! Плечи, руки, брюхо есть. Врач он!

Игнат опешил. Брюха у него, вообще-то, не было. Почти. Гантели тягал, на турнике висел, следил за собой. Он даже рот открыл, чтобы ответить, но посмотрел на Николая и замолчал. Да, на его фоне и Игнатовы жалобы на лишние пару килограммов прозвучали бы хорошо.

Николай снова потянулся к хлебу. Игнат перехватил его руку и забрал кусок.

— Ах ты… Отдай!

Николай рванулся за ним. Его качнуло, и Игнату пришлось придержать его за плечо, чтобы не повалился на бок.

— Отдай, сука!

— Я не отбираю. Слышишь? Остальное тебе оставлю. Только не ешь всё сразу. После длительного голода нельзя сразу наедаться. Тебя может скрутить, начнётся рвота. Нам тогда никуда не уйти.

— А без еды далеко уйду?

— Нет. Поэтому поешь. Но сначала немного.

Он говорил про живот, потому что это хотя бы можно было объяснить двумя словами. На самом деле после тяжёлого голодания опасно было и само возвращение к еде. Нужны наблюдение, анализы, витамины — совсем другие условия. Здесь он даже не знал, сколько Николай съел на телеге и сколько дней до этого толком не ел.

Игнат отломил небольшой кусок, протянул. Николай смотрел на него с такой злостью, что Игнат едва не отдёрнул руку.

— Возьми. И не глотай сразу, а то ещё подавишься.

Николай выхватил кусок. Игнат завернул остальной хлеб и положил возле колена.

— Вот. Твой. Дай себе немного времени.

— Командир нашёлся…

— Врач нашёлся.

Николай жевал, не глядя на него. Кусок сала тоже не выпустил. Игнат попросил нож. Николай положил сало на тряпку, достал из кармана складной нож и протянул рукояткой вперёд. Игнат отрезал тонкий ломтик и подвинул к хлебу.

— Пока хватит. Потом ещё поешь.

— У дзядзьки Павлюка так было, — сказала Марылька.

Николай повернул к ней голову. Она подтянула пиджак на колени и продолжила, глядя на завязки лаптей:

— Пришёл с голоду, стал есть много. А потом крутило его. Кричал. Цётка говорила, не трэба было сразу столько.

— Умные вы все, — сказал Николай.

Он придвинул хлеб к себе. Игнат ждал, что тот опять начнёт есть, но Николай только положил на свёрток ладонь. Потом скривился и замер.

— Что?

Николай поводил языком за щекой, поднёс ладонь ко рту. На неё выпал зуб, тёмный, с кровью у корня. Игнат сначала решил, что отломился кусок, но нет — зуб вышел целиком.

— Вот же…

Николай потрогал языком освободившееся место, ещё раз посмотрел на ладонь. Затем вытер её о мох вместе с зубом.

— Рот покажи.

— Зачем?

— Посмотрю.

Николай нехотя приподнял губу. Дёсны были отёчные, тёмно-красные, местами синеватые. Вокруг нескольких зубов выступала кровь. Игнат наклонился ближе, но света под елями не хватало.

— Давно кровят?

— Давно. Они у всех там… — Николай махнул рукой.

После лагеря, на таком питании, очень похоже на цингу. Не только она могла испортить дёсны, но Игнату и без точного диагноза было ясно: одним хлебом Николая теперь не поправить.

— Похоже на цингу, — сказал он.

— И что?

Игнат опустился на пятки. Ответ он знал. Свежая еда, витамин С, нормальный уход. Только от того, что он сейчас всё перечислит, в мешке ничего не появится.

— Овощи нужны. Ягоды. Давно ел что-нибудь такое?

Николай посмотрел на него и промолчал.

— Журавіны есть, — сказала Марылька. — Возле болотца.

Игнат повернулся к ней.

— Клюква?

— С прошлой осени остаётся. Только поискать надо.

Клюква. Игнат помнил, что её собирают и после зимы. Но сколько пользы сохранилось в ягодах, пролежавших до лета, не знал. Лечить этим Николая всерьёз он бы не рассчитывал. Сейчас выбирать всё равно было не из чего.

— Далеко?

Марылька показала между стволами, туда, где ельник редел.

— Вон за теми. Я найду.

— Одна не пойдёшь.

— Тут рядом. Вы меня увидите.

Игнат посмотрел на её ноги, затем на Николая. Тот сидел, прислонившись к стволу, и дышал ртом. Оставить его одного тоже не хотелось.

Марылька натянула лапоть. Завязка уже была распутана, но со второй она опять не справлялась. Игнат помог затянуть её, не придавливая больную пятку.

— Только пока я тебя вижу. За деревья не заходи. Не найдёшь сразу — возвращайся.

Она кивнула и выбралась из-под ветвей. Шла осторожно, выбирая сухие места. Игнат пересел так, чтобы видеть её между елями. Винтовку положил поперёк колен.

— Шестнадцать ей, — сказал он.

Николай посмотрел в ту же сторону.

— Я думал, младше, — добавил Игнат.

Ответа не последовало. Марылька присела возле кочки, потянулась к чему-то в траве. Издали пиджак почти сливался со стволами. Игнат подался в сторону, снова нашёл её взглядом.

— Дай ещё, — сказал Николай.

— Подожди немного.

Игнат слышал, как он сглатывает, проводит языком по пустому месту во рту. Самому тоже хотелось есть.

Марылька пошла обратно, держа ладонь возле груди, чтобы не рассыпать ягоды.

Их набралось немного. Несколько мятых она выбросила по дороге, оставшиеся высыпала на край тряпки возле хлеба. Игнат взял одну, попробовал и скривился: сок попал на разбитую губу. Кислая. Он передал ягоды Николаю, проследил, чтобы тот не сгреб всю горсть сразу.

Николай взял пару ягод, раздавил во рту. Марылька уселась рядом и снова стянула лапти.

Игнат прислонился к стволу. Хотелось закрыть глаза. Он уже почти позволил себе это, когда сквозь звон в ушах услышал низкий, неровный гул.

Со стороны деревни. Двигатели.

Глава 6. Потомок

Гул сначала был такой, что его хотелось не замечать. Ну гудит где-то. В лесу вообще всё гудит, звенит, чавкает, скребётся и пытается выпить твою кровь.

В ушах у Игната после стрельбы до сих пор стоял тонкий стеклянный писк. Сердце билось в горле, в висках, в разбитом носу. Можно было убедить себя, что это не моторы. Не грузовики. Не люди, которые сейчас подъезжают к мёртвой деревне, видят телегу, тела, кровь, следы и очень быстро понимают, что кто-то ушёл в лес.

Николай поднял голову, перестал жевать клюкву и хлеб — что уже само по себе было плохим признаком, — потянулся за винтовкой. Недожёванный кусок остался за щекой.

— Моторы, — сказал он.

Игнат хотел ответить что-нибудь умное. Что звук по лесу идёт странно, что сначала надо понять направление. Что паника сейчас им вообще не помощник. Вместо этого он просто встал, потому что Николай уже дёрнулся вверх, схватил мешок, винтовку, попытался сразу идти и почти тут же врезался плечом в ель.

— Стоять, — сказал Игнат.

— Не командуй!

Николай оттолкнулся от ствола и пошёл. На пятом шаге его повело, на седьмом он зацепился носком за корень, выматерился и едва не упал лицом вниз.

Игнат догнал его и схватил за ремень сзади.

— Я сказал, стоять!

— Отцепись!

— Ты ляжешь через десять метров, и мы будем тащить тебя на себе!

— Не будете!

Николай попытался резко обернуться, но его повело. Пришлось ухватиться за рукав Игната и подождать. По серому лицу катился пот, губы опять потрескались до крови. А смотрел зло, требовательно. В приёмном такие тоже попадались: уже не слушают, требуют отдать вещи и отпустить домой. А сами до двери не дойдут.

— Не будете, — повторил он. — Девку берёшь и идёшь. Мне оставь побольше патронов.

Марылька стояла рядом с елями, прижимая к груди свой маленький узелок. Мужской пиджак висел на ней мешком. Она смотрела на Николая, потом перевела взгляд на Игната.

Она ждала, пока что-нибудь решит человек с разбитой мордой, в джинсах, в футболке с «Королём и Шутом», с пустым наганом в кармане и с таким опытом выживания в сорок втором году, что хоть справку выписывай. Она смотрела, как смотрят на взрослого. Почти на отца, мать его.

Когда это случилось? В какой момент? Когда вытащил Антося? Когда полез за ней в амбар? Или просто потому, что за последний день Игнат был тем, кто меньше всего хотел её убить или изнасиловать?

Отлично. Просто прекрасно.

— Сколько патронов? — спросил Игнат.

Николай усмехнулся одним углом рта.

— Сколько не жалко. Живым не дамся. За проволоку назад не пойду!

Самое разумное — уйти. Николай после двух километров уже разваливается на ходу, а если его тащить, далеко они не уйдут. Ему бы взять Марыльку, спрятаться, дожить хотя бы до вечера. Николай сам предлагает. Сам решил...

У амбара, когда сцапали Марыльку, Игнат тоже нашёл объяснение: сама виновата. Сама вырвалась, сама побежала обратно. Не его девчонка, не его война…

Игнат зажмурился на секунду.

— Да чтоб вас всех, — сказал он тихо.

Очень хотелось уйти. Развернуться, схватить Марыльку за рукав и валить, пока гул ещё далеко.

Игнат открыл глаза. Марылька всё ещё смотрела на него.

— Марылька, беги. Ты лес знаешь.

— А вы? — Она не двинулась.

— Я сказал, чеши отсюда!

Голос вышел резче, чем он хотел. Марылька вздрогнула, но с места не сдвинулась. Только сильнее прижала узелок к груди. Игнату захотелось ударить себя по лицу, но лицо и так уже было достаточно избито.

— Не кричи на неё, — хрипло сказал Николай. — Она ж не лошадь.

— А ты заткнись!

— Сам заткнись, доктор. Уводи девку. Мне винтовку, патроны, нож. Всё.

— Нож тебе зачем?

— Сало резать, — зло сказал Николай. - Сам как думаешь?!

— Думаю, что ты сейчас геройствуешь, потому что идти не можешь.

Николай посмотрел на него так, будто Игнат сказал редкую глупость.

— Геройствую? Ты где героев видел? В яме? У колодца? Или в амбаре? Я тебе дело говорю. Двоим к чему ложиться?

Игнат подошёл к нему ближе. Николай попытался выпрямиться, но плечи у него всё равно дрогнули, колени чуть согнулись. Игнат придержал его за локоть. Николай попробовал выдернуть руку, но передумал: без опоры его опять повело.

— Слушай сюда, Дегтярёв. Встаёшь между мной и Марылькой, кладёшь руки нам на плечи и идёшь. Шагом. Упадёшь — поднимем. Только без этих твоих рывков, понял?

Николай дёрнул щекой, собираясь ответить, но закашлялся.

— Ты хоть понимаешь, сколько мы так пройдём? — спросил Николай, когда смог перевести дух.

— Дальше, чем стоя здесь.

— Дурак ты, Игнат.

— Да. Это уже выяснили.

Николай вытер рот рукавом и посмотрел туда, откуда доносился гул. Теперь Игнат и сам различал, как один мотор набирает обороты, а потом стихает. Что там ехало, сколько машин, остановились ли они в деревне — ничего не понять. Времени на спор от этого не прибавлялось.

Игнат забрал у него мешок, винтовку. Пустой наган в кармане упёрся в бедро. Оставить бы эту железяку... Игнат потянулся к нему, но только устроил поудобнее. Может, ещё патроны найдутся. Выбросить успеет.

Марылька подошла, встала слева от Николая и подняла плечо, хотя до его подмышки ей было ещё тянуться и тянуться.

— Нет, — сказал Игнат. — Не так. Ты его не несёшь. Только держишь, чтобы не завалился. Поняла?

— Поняла.

— Если он давит всем весом — сразу говоришь.

— Не раздавлю я твою Марыльку! Цацку нашёл!

Игнат хотел огрызнуться, но Николай сам осёкся. Посмотрел на Марыльку, на её серое лицо, на торчащие из лаптей грязные тряпки.

— Ладно, — буркнул он. — Не цацку. Прости, Марылька.

Она едва заметно кивнула. Николай положил правую руку Игнату на плечо, левую — Марыльке. Первые шаги прошёл почти сам. Потом его качнуло, пальцы впились Игнату в плечо так, что тот зашипел.

— Нормально, — сказал Николай сквозь зубы.

Игнат перехватил его за пояс и подождал, пока Марылька переступит через корень. Только после этого удалось двинуться дальше.

Троим рядом места не хватало. То впереди оказывались две близко стоящие ели, то куст, который одному ничего не стоило бы обойти. Они останавливались, поворачивались боком, цеплялись одеждой. Николай старался опираться на Игната, но при каждом неверном шаге тянул за собой и Марыльку. Та поджимала губы, поправляла его руку и молчала.

Игнат видел, как она прихрамывает. Не хватало ещё заново содрать ноги. Велеть бы ей снять лапоть, проверить тряпку, но для этого требовалось остановиться и куда-то посадить Николая. Едва пошли, уже новый привал. Он отложил проверку до ближайшего сухого места, хотя никакого сухого места впереди не видел.

Гул перестал различаться за хрустом веток и собственным дыханием. Игнат несколько раз оборачивался. Ждал лая, сам того не желая, старался выловить его среди лесных звуков.

— К болотам надо, — сказал Николай. — Пройдём по воде, может, собаку задержим.

— А люди? Мы тут такую полосу пропахали, без собаки найдут.

— Тогда предложи план лучше!

Предлагать было нечего. Игнат только видел, что при каждом шаге Николай всё глубже сгибает колени. В воде тот быстро сядет, а вытаскивать придётся ему. Лучше бы сухую дорогу. И машину на ней. Желательно скорую, с работающим кондиционером и нормальной бригадой…

— Там дальше низина, — сказала Марылька. — За ельником. Сперва мелко, а потом яма. Дзядзька Антось… казал, каб не ходить.

— До ямы не пойдём, — ответил Николай. — Покажи, где край.

Она потянула его немного левее. Игнат пошёл следом, подставляя плечо. Если Николай сейчас рухнет, они все окажутся в грязи. Поднять его оттуда будет тяжелее, чем удержать.

Под елями было темнее, но духота никуда не делась. Пот щипал ссадины, стекал с подбородка. Отмахнуться от комара Игнат мог только щекой о плечо. Тот раз за разом садился рядом с разбитым носом, будто понимал, что руки заняты.

— Скоро дождь будет, — сказала Марылька.

Игнат поднял голову. Над верхушками деревьев, там, где просвечивало небо, стояла чистая жаркая синь. Белёсая от духоты, но без тучи. Солнце било между ветками полосами. Воздух не двигался.

Очень хотелось поверить Марыльке. Она тут выросла, вдруг и правда смену погоды чует? Игнат даже разозлился на себя за то, с какой готовностью ухватился за её слова. Ещё вчера ему было мало прогноза в телефоне: открывал второй, сравнивал. Сегодня хватит того, что девчонка сказала.

Николай тоже посмотрел вверх.

— Это ты с кем договорилась? С Ильёй-пророком?

— Пахне дождём.

— Пахне болотом, потом и дохлым полицаем. Дождь она учуяла.

— Да не смейся ты, — сказал Игнат.

— Я радуюсь. Если она ещё и сухую рубаху наколдует, совсем хорошо будет.

Марылька нахмурилась.

— Будзе дождж.

Николай спорить не стал. Опустил голову, несколько шагов смотрел себе под ноги. Игнат тоже перестал задирать подбородок: едва не зацепился кедом за корень. Погоду он этим всё равно не исправит.

Низина началась за поваленной берёзой. Между пучками осоки поблёскивала вода, а дальше, под редкими ольхами, стояла сплошная чёрная полоса. Игнат остановился. Николай по инерции сделал ещё шаг и прижал его предплечьем к себе.

— Да погоди ты. Марылька, тут-то пройдём?

— Левее надо. Там, где трава светлая, не ступайте.

Игнат отпустил Николая ровно настолько, чтобы тот смог опереться о берёзу, и подобрал длинный сук. Ткнул перед собой. Сук провалился почти без сопротивления. Он сунул его чуть в стороне и нащупал твёрдое. Разница — полшага. Очень обнадёживает.

— Вон туда, — Марылька указала вдоль ствола. — По корням.

— Ты сама-то ходила?

— По краю ходила. Далей не пускали.

Она ступила в воду, придерживая полы пиджака. Игнат подождал, пока она обернётся, и повёл Николая за ней. Теперь они шли теснее, почти наступая друг другу на ноги. Сапоги Бронися хлюпали. Николай вытаскивал их с усилием, а Игнат каждый раз думал, что следующий шаг придётся делать уже без сапога.

Далеко по воде не ушли. Марылька остановилась у осоковой кочки, попробовала обогнуть её и вернулась. Подняла руку, не давая им приблизиться.

— Тут подмыло. Не было так.

Николай вытянул шею, пытаясь разглядеть. Игнат не стал ждать нового плана.

— Всё. На берег.

— Сначала дай…

— Проверишь и тоже провалишься. Марылька, обратно тем же местом выйдем?

Она кивнула, уже забирая у него сук. Пока они разворачивались, один из сапогов всё-таки застрял. Николай рванул ногу, колено подломилось. Игнат успел схватить его за пояс, но приклад съехавшей винтовки ткнул в бок.

Несколько секунд они стояли, прижавшись друг к другу. Марылька держала Николая за рукав, Игнат искал ногой опору. Вода набиралась в кеды сверху. Отпустить никого нельзя, переставить ногу тоже страшно.

— Не дёргай, — сказал Игнат. — Я держу. Вынимай потихоньку.

Николай потянул сапог, упираясь свободной ногой в корень. Из воды вышел носок, потом каблук. Игнат попятился к берегу, так и не разжимая рук.

На твёрдом месте он остановил обоих. Нагнулся, уперев ладони в колени. В левом боку ныло там, куда пришёлся приклад. Он хотел сказать Николаю всё, что думал об этом походе, но дыхания пока хватало только на кашель.

Марылька присела, поправляя лапоть. Игнат всё-таки заставил её приподнять ногу и вытащил из-под пятки сбившийся комок тряпки. Девчонка втянула воздух сквозь зубы, но тут же начала оправляться сама. Николай стоял у берёзы. На этот раз не торопил.

Дальше пошли вдоль низины, стараясь держаться подальше от воды. Марылька уже не обещала, что знает дорогу. Выбирала, где можно пройти, и этого пока хватало.

Минут через двадцать или полчаса за лесом прогремело. Николай остановился так резко, что Игнат едва не налетел на него.

— Ну-ка…

Между верхушками ещё виднелось светлое небо, но с одной стороны его затягивало серым. По лицу прошёл прохладный воздух. Игнат с удовольствием повернул голову навстречу и только тут понял, насколько разогрелся, пока тащил Николая.

Марылька посмотрела на них обоих.

— Вот же ведьма малая, — выдохнул Николай.

— Сам ты ведьмак.

Гром повторился ближе. Сверху зашумело, закачалась осока. Игнат получил крупной каплей по щеке, поднял голову и сразу зажмурился: капли застучали по лицу так часто, что пришлось отвернуться.

За несколько шагов футболка намокла насквозь. Вода побежала по груди и животу, забралась под ремень. Игнат втянул голову в плечи и засмеялся. Ничего смешного, просто несколько минут назад ещё вертел головой: где там тучи? Вот они, пожалуйста.

Николай хрипло рассмеялся рядом. Попытался что-то сказать, закашлялся, махнул свободной рукой.

— Вот тебе и будзе! — выговорил он наконец. — Вот тебе и дождж, мать его!

— Иди. Потом порадуешься.

Игнат почувствовал, что плечу стало легче: Николай чаще переступал сам. За дождём почти не было слышно, как они ломятся через кусты. Дальние стволы пропали, вода лилась с веток на потревоженную траву. Может, и следы испортит. Игнат не знал, сколько в этом пользы против собаки, но уже одно то, что теперь их не разглядишь издалека, казалось удачей.

— Хорошо-то как, — сказал Николай.

— Охренительно.

Игнат ещё некоторое время ловил ртом воду, стекавшую по лицу. Потом разбитая губа начала саднить, и он перестал. С футболки текло при каждом наклоне, джинсы приходилось подтягивать. Под мокрыми ремнями щипало кожу. Хотелось хотя бы убрать волосы со лба, но свободной ладонью он придерживал оружие.

Ливень не ослабевал. Они добрались до густого ельника и остановились под ветками. Николай успел отдышаться, но стоило двинуться снова, как его начало знобить. Рука на плече Игната мелко подрагивала. Тот спросил, не холодно ли ему, и сразу пожалел. Сейчас ещё спроси, не желает ли пациент одеяло.

Николай только мотнул головой.

Дальше пришлось идти с остановками. На ходу Игнату было жарко, но едва они останавливались, мокрая одежда холодила спину. Вскоре он тоже начал стучать зубами. А Николай уже сам тянул их к ближайшему дереву. На одной из передышек он закашлялся, согнулся и потянул за собой Марыльку. Игнат удержал обоих, прижал его спиной к стволу.

— Стой так. Откашляйся сначала.

Николай пытался выпрямиться между приступами. Лицо покраснело, на нижней губе показалась слюна. Игнат смотрел, как он дышит, когда кашель ненадолго отпускал. Часто, неглубоко. И без новой болезни хватало причин задыхаться: столько часов на ногах после лагеря. А если уже что-то с лёгкими? Послушать бы, померить температуру...

Марылька переставила его руку со своей шеи обратно на плечо. У неё тоже дрожали губы. Игнат подтянул ворот пиджака, пытаясь хоть немного прикрыть ей шею, но мокрая ткань тут же отогнулась.

Иногда Николай отпускал их и несколько десятков шагов одолевал сам. Игнат держался рядом, пользуясь передышкой, чтобы поправить ремни. Сколько осталось пройти до вечера, он уже не пытался прикидывать.

К вечеру дождь ослаб до мороси. Через ветки опять можно было разглядеть небо, но света становилось всё меньше. Снизу кусты уже сливались, Различать корни под ногами тоже было всё труднее.

Гул моторов давно пропал. Ни лая, ни голосов Игнат так и не услышал. Надёжного вывода из этого не получалось, но очень хотелось верить, что погоня, если и была, то потеряла след.

— Всё, — сказал Игнат. — Готовимся к ночевке.

Николай огляделся. Марылька стояла слева, обхватив себя свободной рукой.

— Вон туда, — сказал Николай наконец.

Чуть выше росла старая ель. Ветки почти доставали до земли, под ними было темно. Марылька пригнулась, заглянула внутрь и пошарила ладонью под деревом.

— Здесь суше. Только с той стороны течёт.

У ствола Николай стянул с плеча винтовку и поставил рядом. Игнат помог ему сесть. Тот не сразу убрал руку с его плеча, сидел, закинув голову, и дышал с открытым ртом. Игнат снял мешок и обе свои винтовки. Положил их со своей стороны, прикладами к корню, чтобы не искать в темноте.

Строить что-нибудь всерьёз сил не было. Да и чем? Николай указал на сломанную ветку с развилкой, велел притащить её и ещё одну, подлиннее. Игнат подобрал. Марылька помогла упереть их между землёй и низким толстым суком.

Сначала всё развалилось. Игнат слишком высоко задрал верхний конец, нижний поехал по мокрой хвое. Николай подался вперёд, поймал ветку и выругался, когда она содрала ему кожу с пальца.

— Ниже ставь.

Игнат упёр конец в корень. Теперь держалось. Марылька таскала лапник, показывала, где наложить гуще. Николай, не вставая, придерживал нижний ряд и поправлял то, до чего мог дотянуться. До следующего приступа кашля.

Игнат полез за новой веткой. Вернулся, распрямился раньше времени и получил за шиворот воду с еловой лапы.

— Ты в лесу вообще был когда? — спросил Николай.

— Был.

— В парке Горького?

— Почти.

— Оно и видно.

Игнат не ответил. Поставил последнюю ветку, подёргал, проверяя. Получилась кривая стенка, прикрывавшая их с той стороны, откуда тянуло. Сквозь неё местами виднелся лес, зато вода уже не летела прямо в лицо.

На землю Марылька набросала ещё лапника. Мало, нижние ветки почти все были голые, а за остальными пришлось бы лезть дальше. Игнат сел спиной к стволу, подтянул колени. Марылька устроилась между ним и Николаем, надавила ладонью на подстилку и вытянула у себя из-под бедра торчавший сук.

Какое-то время никто не говорил. Под елью ещё можно было различать лица, за стенкой уже темнело. Игнат слушал дождь и ждал, что перестанет дрожать. Не переставал. Наоборот, стоило расслабить челюсти, зубы начинали стучать сильнее.

Николай кашлянул, отвернувшись к выходу. Марылька сунула кисти под мышки.

— Костёр нужен, — сказал Игнат.

— Увидят.

— Маленький. Вон здесь, прикроем.

— А дым ты чем прикроешь? Его и в темноте учуют.

Игнат посмотрел наружу. Там было мокро, холодно и тревожно.

— Здесь мы без него околеем. Ночью станет еще холоднее а сухой одежды нет. предлагаешь сидеть так до утра? Ты на неё посмотри.

Марылька подняла голову.

— Мы далёко ушли. Вёрст пятнадцать, можа. Адтуль не видно будет.

— Видишь? — ухватился Игнат. — Пятнадцать километров.

— Она вёрсты сказала. И не с деревни на нас смотреть станут, если по следу идут.

Да, это Игнат как-то удобно пропустил. Он замолчал. Очень хотелось, чтобы Николай сам разрешил костёр и отвечал за всё, что из этого получится. А Игнат просто погреет руки.

— Всё равно разводим, — сказал он.

Николай посмотрел на Марыльку, потом на просвет между ветками.

— Маленький. Только без сырой дряни. Ищем самые сухие ветки.

Игнат начал собирать мелкие сучья прямо с земли. Марылька отобрала у него первые же два, согнула один. Сучок согнулся и разлохматился, но не переломился.

— Эти не надо. Вон на стволе сухие висят.

Она забралась под соседнюю ель. Игнат полез следом, отламывая тонкие мёртвые веточки там, куда не доставал дождь. Часть всё равно оказалась сырой. Пришлось перебирать. Вернулся он с охапкой мелочи и берестой, которую отодрал от лежавшей неподалёку берёзы. Наружный слой был мокрый, под ним нашлись тонкие суховатые лоскуты.

Марылька достала спички. Коробок промок, картон прогибался под пальцами. Николай выдвинул внутреннюю часть, выбрал спичку и провёл по чиркалу. Головка оставила тёмный след. Вторую он сломал.

— Хватит, — сказала Марылька и забрала коробок.

Выбрала несколько спичек и пристроила в волосах у затылка, под спутанными прядями. Остальные оставила в коробке.

— Они же у тебя мокрые, — сказал Игнат.

— Тут меньше. Ничего, обсохнут.

Она поправила спички и опять наклонилась к растопке. Николай взял коробок, вытер чиркало о внутреннюю сторону рукава. Посмотрел и положил рядом с собой. Ждать. Всё, больше предложений ни у кого не было.

Игнат сжал кисти между коленями. Пальцы ныли, согреть их не получалось. Он полез в карман джинсов, надеясь, что там будет чуть теплее, сдвинул мешавший наган и нащупал возле шва небольшой твёрдый корпус.

Вытащил. Посмотрел.

Зажигалка. Синяя турбо-зажигалка из ларька, которую он носил чёрт знает сколько. Крышечка металлическая, сбоку облезла наклейка.

— О господи…

Николай повернул голову. Игнат уже поднял крышку и нажал кнопку. Щелчок, шипение, узкое синее пламя.

— Бересту дай. Вот эту, снизу.

Марылька протянула лоскут. Игнат поджёг край, положил его под тонкие сучья. Пламя побежало по свернувшейся коре, почернели две веточки. Одну охватил огонь, другая зашипела и погасла. Игнат потянулся за новой охапкой, но Николай перехватил его руку.

— Не заваливай. По одной.

Пришлось послушаться. Несколько минут они подсовывали мелочь, выбирая то, что легче загоралось. Игнат дважды помог зажигалкой, придерживая бересту на весу. Наконец огонь удержался сам. До настоящего тепла было ещё далеко, но теперь можно было поднести ладони и почувствовать хоть что-то, кроме холода.

— Дай посмотреть, — сказал Николай.

Игнат поднял глаза. Николай смотрел на зажигалку. Спичечный коробок так и лежал возле его колена.

Хотелось убрать её в карман и сделать вид, что не услышал. Вместо этого Игнат протянул зажигалку. Сам же пользовался, они всё видели. Что теперь прятать?

Николай повертел её перед огнём. Ощупал кнопку, откинул крышку, попробовал заглянуть внутрь.

— А чем поджигается? Колёсика нет.

— Здесь нажимаешь. Только от лица отверни.

Николай нажал. Синее пламя осветило ему пальцы. Он отпустил кнопку, повторил. На этот раз держал дольше, разглядывая.

— Прямо горелка. И бензином не пахнет.

— А мне можно? — попросила Марылька.

Игнат хотел отказать, но девчонка впервые сама потянулась к чему-то, кроме еды и веток. Он только придержал её кисть, когда она взяла зажигалку, и помог нажать тугую кнопку.

Марылька осторожно подула. Огонь дрогнул, но не погас. Она дунула сильнее и засмеялась одним коротким выдохом.

— Не тухне!

Николай забрал у неё зажигалку, перевернул и поднёс ближе к свету. На синем боку виднелись латинские буквы, мелкие значки. Со своего места Игнат букв не разбирал, а что там написано, не помнил.

— Ты где такую взял?

Вот и всё. Игнат знал, что вопрос будет. Но внутри всё равно неприятно провалилось.

— Выменял.

— У кого?

— У одного человека. Он за границей работал, привёз всякое.

Николай выждал. Игнат пожал плечами, постарался спокойно, но мокрая футболка прилипла к коже и потянула ссадину.

— Где работал-то? В Германии?

— Нет.

— Тогда где?

— Какая разница?

— А на что обменял?

Игнат помедлил с ответом, и Николай заметил.

— Дорого, — сказал Игнат. Ничего более внятного не придумал.

— Полезная штука. — Николай ещё раз осмотрел зажигалку. — Только чем её заправлять?

— Газом.

- Каким?

- Э… да вроде обычным. Что и в плите кухонной. Только под давлением.

Игнат забрал её и сунул в карман. Слишком быстро. Сам понял, что слишком быстро.

Николай больше не спрашивал. Подвинул к огню толстую ветку, которую пока рано было поджигать, и снова закашлялся. Дым забирался под еловые лапы, приходилось отворачивать лицо. Игнат немного раздвинул ветки сбоку. Стало легче дышать, зато потянуло холодом.

Марылька вынула из волос спички. Подержала над теплом, убрала в коробок.

Игнат достал из мешка хлеб, разделил на всех. Когда Марылька наклонилась поправить костёр, её взгляд задержался у Игната на груди. Уставился туда и Николай. Игнат опустил глаза и вспомнил про принт. На футболке пучил глаза Горшок с ирокезом, рядом скалился Князь в гриме под череп.

— Что это за рожи? — спросил Николай.

— Из одного спектакля. Актёры, в гриме.

— Весёлое у них представление.

Марылька осторожно потёрла край рисунка большим пальцем.

— Краска? — спросила она. — А водой не смываетая?

— Не сразу. Стирать можно.

Она натянула футболку чуть сильнее. Рисунок растянулся вместе с тканью, поперёк лица прошла складка. Марылька отпустила край и посмотрела на собственные пальцы.

— А зачем ты такую носишь?

Игнат сунул корку в рот, хотя есть больше не хотелось. Вот хороший вопрос. Очень простой. Почему взрослый человек ходит по лесу в таком виде? Потому что собирался совсем в другое место. Короткий переход от нормальной жизни к необходимости заночевать в мокром лесу он как-то не предусмотрел…

- Так получилось, - вздохнул он. - Не хочу об этом.

Николай доел свой кусок. Теперь он разглядывал джинсы.

— И штаны чудные, — сказал Николай. — Тоже выменял?

— Удобные.

— Я не об этом спросил. Я такую ткань никогда не встречал.

— Мало ли чего у вас нет, — раздраженно ответил Игнат.

— У нас — это у кого?

Вопрос прозвучал буднично. Игнат понял, что опять сказал лишнее, но объяснить, что имел в виду, не смог. У вас в сорок втором? У вас, людей, которые ещё не знают, что будет дальше? Здравствуй, доктор. Как самочувствие, голоса не беспокоят?

— Здесь. На войне.

Николай глянул на его кеды. Игнат невольно поджал ноги. Когда согнулся, мокрая футболка задралась, из-под пояса показался край внутреннего ярлычка. Николай заметил белые буквы на чёрном, прищурился и по тому, как изменилось его лицо, понял: он разобрал текст. Не дословно, конечно, просто увидел что буквы не русские.

— Тоже заграничные?

— Тебе от этого хуже идётся?

Николай не ответил. Марылька держала недоеденный хлеб на коленях. Она больше ничего не трогала, только переводила взгляд с одного на другого.

И тут у Игната зазвонил телефон.

— Сейчас вцеплюсь тебе я в морду и на части разорву! — вопил Горшок.

— Я прибью тебя дубиной и все деньги отберу! — отвечал Князь.

Марылька вскрикнула. Николай схватил винтовку и рывком повернулся к просвету между ветками. Игнат ударил ладонью по карману, пытаясь нащупать кнопку через мокрую ткань.

Будильник. Чёртова напоминалка, которую он ставил в совершенно нормальной жизни. Должна была прозвенеть вечером. Вечер наступил, всё правильно.

Телефон застрял, край чехла цеплялся за карман. Он тянул, сбивая пальцы о шов, а музыка всё играла. Ещё несколько секунд — и её услышат вообще все. Немцы, полицаи, партизаны, собаки...

Наконец выдернул прокоятый смартфон. Экран осветил руку, лицо, ветку перед коленями. На мокром стекле палец проскользнул мимо кнопки. Игнат вытер его о футболку, которая была ничуть не суше, попробовал снова. Звук оборвался.

— Это что за твою мать?!

— Э… Портсигар музыкальный.

— А, понятно, — кивнул Николай. — А свет откуда?

— Фосфор.

— Точно, как я сам не понял… Дашь посмотреть?

- Нет. Извини, хрупкая штука… - Игнат и сам понимал, что ему не верят, но остановится не мог.

- Тогда закурить дай. Хотя, сейчас угадаю: в портсигаре твоем музыкальном-фосфорном нет сигарет, да?

Ответа Николай не дождался. Подождал ещё немного, потом поправил винтовку на коленях, развернув её так, что ствол уставился Игнату в живот.

— Ты что делаешь? — спросил Игнат.

— Кто ты такой на самом деле?

- Я уже говорил: меня зовут Игнат, я врач…

- Хватит врать!

Марылька подтянула к себе ноги. Чуть-чуть, убирая ступню от бедра Игната. Он заметил это движение и почему-то именно оно кольнуло больнее всего.

— Марылька?

Она не ответила. Пересела немного дальше, по другую сторону огня, прижимая узелок к животу.

— С ней потом поговоришь, — сказал Николай. — Сначала со мной.

Игнат поднял на него глаза.

— Я тебя на себе тащил…

— Знаю. Спасибо. Только я не просил оставаться. Ты сам решил.

— И в благодарность тычешь в меня винтовкой?

— Я не в том состоянии чтобы справиться с тобой руками, чего уж тут.

Игнат молчал. В горле стоял дым, хотелось кашлять. Он сглотнул, и стало только больнее.

— Мне с тобой дальше идти, — продолжил Николай. — К людям тебя выводить. Спросят, кого привёл, что мне отвечать? Ты странно одет, у тебя странные заграничные предметы и ты много врешь.Чего мне завтра от тебя ждать?

Николай закашлялся. Старался удержать винтовку, вдавливал локти в бока.

Приступ кончился. Николай вытер рот тыльной стороной кисти. Палец другой руки лежал на спусковом крючке, винтовка холодно и неприятно смотрела дулом в живот.

— Где ты это взял в оккупации? И зачем таскаешь? За одну такую зажигалку можно... Дохрена чего выменять! А ты вот так просто таскаешь ее с собой. Зачем? Чтобы первый полицай отобрал? Ты ведь явно не в лесу до сегодняшнего дня жил.

— Я не немецкий агент, если ты об этом.

Николай замер.

— А я спрашивал?

Игнат почувствовал, как под мокрой футболкой снова выступает пот.

— Я не агент. Ни немецкий, ни английский. Никакой!

— Почему английский?

— Да потому что… просто к слову. Не это я имел в виду.

— А что? Давай, рассказывай. Хватит врать. Ты будто с другой планеты свалился.

Глава 7. Разговоры о важном

С еловых лап капало в костёр. Вода шипела на углях, дым ел глаза. Винтовка в руках Николая мелко дрожала. От холода, от слабости — какая разница. Всё равно попадёт. Чего тут трудного, почти в упор…

Марылька сидела по другую сторону костра, подтянув колени к груди. Подбородок утонул в вороте огромного серого пиджака. На Игната она почти не смотрела.

Врать дальше было нечем. Театр, заграница, музыкальная коробочка — сам бы себе не поверил. Ещё одна такая сказка, и Николай решит, что его держат за идиота. Похоже, уже решил.

Оставалась правда. Только как эту дрянь сказать? В его времени после слов «я родился через восемьдесят с лишним лет» звали психиатра. Здесь хватало Николая с винтовкой.

Телефон пока работал, но вот именно — пока. Оставалось 11% аккумулятора.

Игнат втянул воздух, закашлялся от дыма и вытер рот ладонью.

— Ладно. Я всё расскажу.

— Давно пора.

— Только вы сначала выслушайте. До конца. Я не сумасшедший, не брежу. И то, что сейчас скажу, смогу доказать.

Николай чуть плотнее прижал приклад к плечу.

— Говори уже.

— Вы «Машину времени» Уэллса читали?

Ответа Игнат ждать не стал:

— Был такой английский писатель, Герберт Уэллс. Он написал роман про изобретателя, который построил машину и…

— Стой, — перебил Николай. — Чего это «был»? Жив Уэллс. Ну, вроде бы… И ты меня совсем за тёмного держишь? Я москвич, до войны в институте учился. «Машину времени» читал. Про элоев с морлоками тоже можешь не рассказывать.

Последние слова смялись в кашле. Николай отвернулся, сплюнул в мокрый мох и снова посмотрел на Игната. Винтовку не опустил.

Марылька шевельнулась у костра.

— Я тоже читала, — сказала она. — Хорошая книжка. Только «Война миров» мне больше понравилась. У нас Уэллса больше не было, жалко.

Игнат уставился на неё. Она протянула к огню красные от холода пальцы, словно не сказала ничего особенного.

Уши запылали. Ещё минуту назад он собирался объяснять им Уэллса едва ли не по слогам. Лапти увидел — и всё, решил, что попал в каменный век. Идиот. Восемьдесят лет, не восемь тысяч. Ещё спроси, знают ли они, что Земля круглая.

— Ну? — Николай повёл стволом. — Уэллса мы знаем. Какое он имеет отношение к тебе?

— Я из будущего.

Дрова треснули. Марылька нахмурилась, подалась немного вперёд. В глазах у неё ещё оставался страх, но теперь к нему примешалось любопытство.

Николай посмотрел на Игната, потом на телефон возле костра.

— Из будущего, значит.

— Да.

— Ты головой не бился?

— Я знал, что ты так скажешь.

— А что мне ещё сказать? — Николай повёл стволом. — Каким ветром тебя сюда надуло? В будущем машины строят, как у Уэллса?

— Нет. Не машины. Я сам не знаю, как это произошло. У нас о времени знают больше. Есть теория относительности, искривление пространства…

Николай сперва усмехнулся, потом засмеялся — коротко, зло. Кашель сразу согнул его, винтовка дёрнулась. Он сплюнул в сторону и вытер рот рукавом.

— Ты нас совсем уж за идиотов держишь? Теорию относительности до моего рождения придумали. Я в Москве учился, пока на фронт не ушёл, и всякие умные книжки читал.

— Я не это имел в виду. Там всё дальше ушло. Чёрные дыры, например. Если рядом с такой… Время там идёт по-другому. Был даже фильм, «Интерстеллар»… Тьфу. Фильм — это как кино. Только…

Он замолчал. Отлично. Чёрные дыры, кино и какая-то хрень про время. Убедительно. Осталось сказать, что консультировал всё это один известный физик, имени которого Игнат всё равно не помнил.

Николай посмотрел на него почти с жалостью.

— Ладно. Допустим, ты у нас гость из прекрасного далёка. Когда война закончится?

Игнат открыл рот и замер.

— Какое сейчас число?

— Четвёртое июля, — ответил Николай. — Сорок второго года, если ты и это забыл.

Игнат опустил взгляд на огонь. Значит, ещё почти три года. Сталинград, Курск, Белоруссия, Берлин — всё это ещё впереди. Миллионы людей пока живы и понятия не имеют, что с ними будет.

Он поднял голову.

— Германия капитулирует в мае сорок пятого. Девятого мая объявят Победу.

У Николая дрогнула щека.

— Кто победит?

— Мы.

На этот раз он не усмехнулся. Марылька тоже перестала смотреть на телефон. Оба смотрели только на Игната.

Игнат ждал. Сам не понимал, чего — улыбки, облегчения, хотя бы выдоха. Он только что сообщил им, что Советский Союз победит в самой страшной войне, и почему-то рассчитывал, что этого хватит.

Марылька первой шевельнулась. Уголки губ приподнялись, совсем чуть-чуть.

— Девятого мая, — повторила она, будто запоминала. — Весной.

Николай сидел с прежним лицом. Только винтовку опустил и положил поперёк колен.

— И всё?

— В смысле?

— Что мы победим, я и без тебя знаю.

— Ну конечно…

— А ты думал, я услышу и плясать начну? — Николай подтянул к огню посиневшие пальцы. — Немца от Москвы отбросили. Значит, можно бить. Сейчас он сильнее, прижал нас — это правда. Но весь советский народ ему не сожрать. Не в сорок пятом, так позже. Через пять лет, через десять. Хоть через пятнадцать. Всё равно добьём.

Он говорил спокойно, без газетного надрыва. Игнат посмотрел на его впалые щёки, кровящие дёсны, на чужие сапоги, снятые с мёртвого полицая. Хорошо рассуждать о пятнадцати годах, когда от тебя самого через неделю могут остаться винтовка да сапоги уже на другом человеке.

— Я назвал точную дату.

— Назвал, — согласился Николай. — Только проверить её мы сможем через три года. Если доживём. Ты давай ближе. Что будет в этом году?

Игнат не ответил. В голове было всё сразу и ничего полезного: пара прочитанных ещё в школе книг про партизан, старики с орденами на пиджаках, которых приводили в актовый зал перед Девятым мая, советские фильмы, новые фильмы, компьютерные игры. Обрывки карт, знакомые фамилии, горящие танки. Великая Отечественная война в его памяти занимала огромное место, только состояло оно большей частью из картинок.

— Ну? — Николай чуть наклонил голову. — В сорок втором что случится?

— Сталинград.

— Что Сталинград?

— Немцы до него дойдут. Будет… блокада.

Николай поморщился.

— Какая ещё блокада?

— Да не блокада. Битва. Огромная. Они войдут в город, там будут драться за дома, за заводы, за каждую улицу. Потом наши ударят им во фланги и замкнут кольцо.

Слова наконец пошли. Сталинград он помнил лучше: кадры разбитого города, Мамаев курган, немец в обмотках из какого-то фильма, миссии в Call of Duty. В ноябре ударят. Кажется, в ноябре. Да, точно. Тогда ещё будут стоять адские морозы.

— Короче, немецкую армию окружат, — продолжил Игнат уже увереннее. — Командовать ей будет Паулюс. Сколько их попадёт в плен, я не помню, но много. Вся армия, — повторил Игнат.

Николай перестал греть руки и посмотрел внимательнее.

— Генерал Паулюс?

— Наверное… Гитлер ещё будет надеяться, что Паулюс застрелится, но нет. Ещё и сотрудничать с нами будет, скотина.

— Когда именно в сорок третьем?

— Зимой, кажется… Морозы тогда ещё будут сильные.

— Кажется, — повторил Николай.

— Ну не помню я дату! Но армия сдастся, Паулюс попадёт в плен — это точно. Потом его даже привезут на Нюрнбергский процесс. Тайком. Немцы до последнего не будут знать, что он там появится.

— Какой ещё процесс?

— После войны будут судить немецкую верхушку. В городе Нюрнберге. Кого-то повесят, кто-то отделается относительно легко. Паулюс будет свидетельствовать о нацистских преступлениях.

— А Гитлер?

— Застрелится. В Берлине, когда наши уже войдут в город. А тело его сожгут свои же, как собаку. А! Вместе с бабой своей, Евой.

Марылька тихо втянула воздух. Николай глядел на Игната исподлобья. Винтовка лежала на коленях, но правая рука оставалась возле затвора.

— Когда это будет?

— В конце апреля сорок пятого. А через несколько дней Германия капитулирует.

Николай прикрыл рот кулаком, прокашлялся.

— Погоди. Ты после Сталинграда сразу до Берлина дошёл. Между ними что?

— Курская битва. Летом сорок третьего. Там танков с обеих сторон нагонят… У немцев уже будут «Тигры», новые «Пантеры», у наших — Т-34. Под Прохоровкой сойдутся, потом об этом бое ещё десятилетиями вспоминать будут. Курскую битву мы выиграем. Дальше немцы в основном отступать будут, до самой Германии.

— Кто нашими командовать будет?

— Жуков там точно был. Ещё Рокоссовский, наверное.

Последнее слово Игнат произнёс тише. Уже пожалел, что добавил фамилию: сейчас опять прицепится, а уверенности от этого не прибавится.

— Ну а у немцев? Хоть кого-нибудь помнишь?

Игнат чуть не назвал Гудериана, но придержал язык. А если тот вообще в другом месте будет? Ещё вспоминались Манштейн и Модель. Фамилии знакомые, только чем эти двое занимались летом сорок третьего, он тоже не знал.

— Не помню, — признался он.

— Про танки, значит, помнишь. А кто войсками командует — уже нет. Хотя сам говоришь, знаменитая битва.

— Да что ты от меня хочешь? Чтобы наугад назвал? Ты сам-то всех нынешних командующих знаешь?

— Я не из будущего, — отрезал Николай.

Игнат отвернулся к костру. Чем больше рассказывал, тем глупее выглядел. Теперь уже и в Рокоссовском сомневался, хотя фамилия сама пришла, стоило вспомнить Курск.

— Ладно, дальше, — сказал Николай. — Англичане с американцами что делать будут?

Про союзников Игнат помнил больше и ответить уже мог без этого мучительного перебора фамилий. Перед глазами сразу возник серый берег, вода, солдаты, падающие у самой кромки прибоя. Первые двадцать минут «Спасти рядового Райана» он видел раз пять. Ещё была игра, где приходилось бежать по тому же пляжу, прячась от пулемётов за железными заграждениями. «Дюнкерк» тоже смотрел, только тот происходил раньше и заканчивался тем, что англичане удачно унесли ноги.

— Летом сорок четвёртого они высадятся во Франции, в Нормандии.

— Кто именно?

— Американцы, англичане. Кажется, ещё канадцы. Да, точно. Они тоже там будут. Переправятся через Ла-Манш. С моря пойдут корабли, с воздуха выбросят десант. Для высадки выберут пять участков берега. Названия у них будут английские: «Юта», «Омаха»… Остальные не помню. На «Омахе» американцы попадут под пулемёты, там много народу положат прямо у воды. Но берег всё равно возьмут.

— Командовать кто будет?

Игнат скрипнул зубами и напряг память. Дались Николаю эти командующие… Кто там рулил американцами?

— Эйзенхауэр вроде бы. Про немецкую сторону даже примерно не скажу.

Николай медленно провёл ладонью по щеке.

— Лето сорок четвёртого… Значит, второй фронт они ещё два года открывать будут.

— Получается, так.

— Хорошие союзники! Ещё бы до сорок пятого дотянули! Если верить твоим словам, конечно.

— До этого они в Африке будут воевать. Про Тунис точно помню. А! Американцы точно ещё будут в Италии!

О том, что это знание всплыло из воспоминаний о сериале «Уловка-22», Игнат уточнять не стал.

Николай хмыкнул, но ничего не ответил. Марылька всё это время следила за ними, поворачивая голову от одного к другому. Пиджак она натянула почти до подбородка, из рукавов торчали только кончики пальцев.

— А Беларусь? — спросила она. — Нас когда освободят?

Игнат потёр лоб. Белоруссия… В голове всплыл Миронов с пистолетом, лес, рация и трое сотрудников военной контрразведки. Фильм назывался «В августе сорок четвёртого». Действие шло в Западной Белоруссии, герои ловили оставшихся немецких агентов. Значит, к августу эти места точно освободят.

Ещё было название операции. Чьё-то имя. Полководец двенадцатого года…

— «Багратион», — сказал Игнат. — Операция будет называться «Багратион». Начнётся летом сорок четвёртого. А к августу Белоруссия уже будет освобождена.

— Это ты тоже из фильма знаешь? — спросил Николай.

— Частично.

— Частично?

— Я помню фильм. «В августе сорок четвёртого». Там группа военной контрразведки ловит немецких агентов в Западной Белоруссии. Фронт уже ушёл дальше. Значит, к августу точно освободят.

Николай прикрыл глаза и тихо засмеялся. Смех тут же сорвался в кашель. Он отвернулся от костра, долго хрипел, сплёвывая в мокрый мох. Марылька смотрела на огонь.

— Ещё два гады, — сказала она. — Больше двух лет.

— Выходит, да.

Она поджала губы. Потом подвинула выпавшую ветку обратно в костёр.

— Ну, два — не десять. Раз уж точно придут, вытрымаем.

Сказала и сама нахмурилась. Игнат понял, что никакого «мы» у неё уже не осталось. Ни отца, ни матери, ни соседей. Одна уничтоженная деревня, овраг и Антось, которого она всё равно называла дзядзькой, хотя тот давно остыл под стеной чужой хаты.

Николай отдышался, вытер рот.

— Фильм, значит. Ты мне будущее по кинокартинам рассказываешь.

— Не только.

— А похоже, что только. Знаешь, Игнат, поверить, что ты немецкий агент, мне всё ещё проще. Немецкому агенту положено знать странные вещи и врать. А ты человек из будущего, который ни черта не знает о прошлом.

Игнат сжал зубы. Скулу сразу прострелило болью.

— Да что ты от меня хочешь? Чтобы я тебе всю войну по часам разложил? Я родился через пятьдесят с лишним лет после неё. Сейчас для меня прошло восемьдесят четыре года. А мне самому тридцать.

— И что?

— То, что я врач. Не историк, не военный, не поисковик. Я этой войной специально не занимался.

— Кто такой поисковик?

— Люди, которые ездят по местам боёв. Ищут погибших. Кости выкапывают, оружие, солдатские медальоны. Пытаются установить имя и похоронить нормально.

Марылька подняла голову.

— Через восемьдесят лет?

— И через восемьдесят. Каждую весну находят. Иногда целые окопы, иногда самолёты из болот поднимают. До сих пор тысячи солдат числятся пропавшими без вести.

— Столько людей погибнет? — спросила она.

Игнат посмотрел на неё. Лучше бы промолчать. Только сегодня у неё погибла вся деревня, а он сейчас добавит к этому число, которое в голове толком не помещалось даже у него.

— Около двадцати семи миллионов, — сказал он. — Военных и мирных. По всему Советскому Союзу.

Николай медленно выпрямился.

— Сколько?

— Двадцать семь миллионов.

— Врёшь.

— Хотел бы.

— Откуда ты это знаешь, если ничего не знаешь?!

— Потому что эту цифру знают все. Почти все. Как Сталинград, Курск и Девятое мая.

Марылька больше не смотрела на него. Она ковыряла прутиком уголь, пока на конце не загорелась маленькая красная точка. Николай сидел неподвижно. Дождь с ветвей падал на лапник и на их кривой навес. Одна тяжёлая капля угодила в костёр, зашипела и исчезла.

— И после такого вы помните войну по кино? — спросил Николай. — Двадцать семь миллионов, а ты даже не знаешь, кто командовал под Курском?

— Я же сказал: не все такие. Были люди, которые знали каждую операцию, собирали документы, спорили из-за одного километра на карте. В школе мы всё это проходили. К нам ветераны приходили. С орденами, с медалями, рассказывали. Почти в каждой семье кто-нибудь воевал или погиб. Книг написали горы, фильмов наснимали. Просто лично я… Мне было не очень интересно. Тогда.

Последнее слово вышло совсем тихо. Тогда. Когда война помещалась в два выходных, парад по телевизору и шашлык после него. Когда можно было устать от военных фильмов и переключить канал. Когда мёртвые лежали под гранитными плитами, а не в овраге за деревней.

— Самая страшная война в истории, — сказал Николай. — Полмира горит. Такую забыть невозможно.

— А ты много знаешь про Крымскую войну?

— При чём здесь Крымская?

— Для тебя она почти так же далеко, как эта война для меня! Расскажешь подробно?!

Николай дёрнул плечом.

— Англичане, французы и турки полезли в Крым. Севастополь обороняли. Нахимов, Корнилов…

— Отлично. А какие армии там воевали? Кто командовал англичанами? Когда началась осада? Сколько человек погибло? Какие сражения, кроме Севастополя?

— Альма была. Балаклава.

— Ещё.

— Да пошёл ты! Я тебе вообще ничего не обязан!

— Вот. А у меня Москва, Сталинград, Курск, блокада Ленинграда, Берлин. Жуков, Рокоссовский. Примерно тот же набор.

Николай помолчал, затем покачал головой.

— Сравнил тоже. Тогда ни радио не было, ни кино. Фотографий и тех почти нет. А эта война вся записывается. Газеты каждый день выходят, кинооператоры на фронте снимают. Голоса на пластинках останутся. Она через каждый дом прошла. От неё столько всего останется, что забудешь разве нарочно.

— Хорошо. Первая мировая. Газеты были, фотографии были, кинохроника была. Закончилась двадцать четыре года назад. Твой отец, дядя, преподаватели — кто-нибудь наверняка воевал. Давай расскажи мне её от начала до конца.

— Брусиловский прорыв был. Армию Самсонова в Восточной Пруссии погубили… Были сражения при Вердене, на Сомме, в Аргонском лесу…

— А ещё?

— Ещё много чего!

— Вот и расскажи!

— Уж побольше твоего расскажу!

— Конечно, побольше. У тебя прошло двадцать четыре года, а у меня восемьдесят четыре. В твоё время ещё полно людей, которые сами там были. А у нас участников этой войны на всю Россию осталось тысяч шесть. Может, уже меньше.

Марылька нахмурилась.

— А почему на Россию?

Игнат не сразу понял вопрос.

— Что?

— Ты сказал: на всю Россию. А ў нас? В Белоруссии сколько останется? На Украине? По другим республикам?

Игнат потянулся к костру и поправил ветку, хотя она и так лежала нормально.

— Ну? — спросил Николай.

Игнат смотрел в огонь. Про Германию, двадцать семь миллионов погибших и самоубийство Гитлера говорить оказалось проще.

Глава 8. Свидание с будущим

— Так сколько? — повторила Марылька. — У нас, у украинцев, у грузин?

— Не знаю я, — сказал Игнат. — Просто сказал «в России». Какая разница?

— Большая, — отрезал Николай. — Страна одна. Зачем считать по отдельности?

Игнат подбросил в костёр тонкую ветку. Та легла поперёк углей и сразу задымилась.

— В моё время у республик немного больше самостоятельности.

— Насколько больше?

— Больше прав. Свои законы, свои власти…

— И сейчас свои, — сказала Марылька. — Белоруссия — республика, не область.

— У каждой республики своя конституция, свой Верховный Совет, Совнарком, — добавил Николай. — Общие дела решает Союз, остальное — республиканские власти. Ты опять крутишь.

— Я не кручу.

— Крутишь. То из фильма будущее вспоминаешь, то цифры у тебя отдельно по России. Я уже час слушаю, как ты мне по кусочку правду выдаёшь. Хватит. Говори прямо.

Игнат потёр ладони. Он не хотел их щадить — глупо щадить Николая после лагеря и Марыльку после всего, что случилось с деревней. Язык не поворачивался по другой причине. Николай только что говорил, что готов воевать за Советский Союз хоть пятнадцать лет. Теперь Игнату предстояло сообщить, что страна всё равно не доживёт до его времени.

— Хорошо. Республики стали независимыми государствами.

Николай нахмурился.

— Это как?

— Отделились друг от друга. Союза больше нет. После него создали СНГ — Содружество Независимых Государств. Туда вошла часть бывших республик.

— Был Союз, стало Содружество, — сказал Николай. — Название поменяли?

— Не название. Всё поменялось.

— Что именно?

— Например, если я захочу поехать из России в Грузию, мне придётся пересечь государственную границу. Показать заграничный паспорт, пройти контроль, таможню.

Марылька подняла на него глаза.

— Какая граница? Грузия же наша.

— В моё время уже нет.

— А паспорт почему заграничный? — спросила она.

— Потому что Грузия для России — другая страна. Как и Белоруссия. В некоторые бывшие республики ещё и визу получать нужно, иначе не пустят.

Николай смотрел на него тяжело, стараясь найти подвох.

— Значит, каждая сама по себе?

— Да. У каждой своё правительство, свои законы, своя армия, свои деньги, свой политический курс. Друг другу они не подчиняются. СНГ осталось, но это даже близко не Советский Союз.

— А Москва?

— Москва управляет только Россией.

Марылька медленно покачала головой.

— А зачем они отделились?

— Долго объяснять.

— Хотели, значит, — сказал Николай. — Просто так республики разбегаться не станут.

— Не всё там было так просто.

— А что такого страшного? — Николай пожал плечами. — В Конституции прямо написано: каждая союзная республика имеет право свободно выйти из СССР. Захотели, проголосовали, вышли.

Игнат посмотрел на него. Марылька тоже ждала продолжения, но никакого глубочайшего потрясения на её лице не было. Для них Союз пока распался чисто и аккуратно: собрались, проголосовали, поставили новые печати.

Нужно уводить тему. Николаю и Марыльке хватает своих бед. Пусть лучше верят в хорошее. Оно ведь действительно настанет. Кто знает, может, эти двое и не доживут до распада Союза… В любом случае сейчас грузить их этим не стоит.

— Ладно, смотрите сюда. Это — телефон! — Игнат сказал это так гордо, будто сам его сконструировал, и тут же покраснел.

— Телефон, ага, — хмыкнул Николай. — Допустим. Беспроводной? И можно с него позвонить прямо сейчас на обычный аппарат?

— Сейчас — нет. Здесь нет нужной сети, — ответил Игнат и почему-то смутился, будто это была его вина. — А в моё время можно дозвониться и на обычный, домашний. На тот, что с диском и витым проводом, — уточнил он зачем-то.

— Допустим, — повторил Николай. — Теоретически ничего невозможного я не вижу, но вот размер… Куда в него можно впихнуть детали, батарею? Я уже молчу про светящийся экран.

— Транзисторы, — довольно сказал Игнат. Это он помнил неплохо. — Сейчас у вас в ходу лампы, триоды, реле и прочее. После войны изобретут транзисторы — тоже из полупроводников, только гораздо меньше ламп.

— Но зачем телефону экран? Музыка — ещё могу понять, сигнал, скажем так. Но экран?

— Телефонами такие устройства называют скорее по привычке. С его помощью действительно можно звонить, но эта функция давно отошла на второй, если не на десятый план. Это… Короче, эта штука может многое. Проще показать.

Игнат убавил яркость экрана до предела. В углу горела красная цифра: восемь процентов. Было одиннадцать. Пока он рассказывал про войну, проклятая штука сожрала ещё три.

Он включил режим экономии, отключил поиск сети и положил телефон на ладонь.

— Он не только для разговоров. Тут… много всего. Книги, музыка, карты, фотографии. Можно письма писать, кино смотреть, считать, рисовать. Если есть сеть, можно за несколько секунд связаться с человеком на другом конце земли.

Николай придвинулся ближе. Винтовка осталась у него на коленях.

— Дай.

— Я подержу.

— Боишься, украду?

— Боюсь, уронишь.

— Я винтовку не роняю, — заметил Николай.

— Винтовку можно починить молотком. Этот — нет.

— Я тебя сейчас самого молотком починю!

Марылька вытянула шею, стараясь разглядеть экран из-за плеча Николая. Игнат открыл меню. Значки послушно скользнули под пальцем.

— Ты чего с ним сделал? — спросила она.

— Перелистнул. Как страницу книги.

— Пальцем?

— Ага. Попробуй.

Она протянула руку, но остановилась над стеклом.

— Не сломается?

— От пальца — нет.

Марылька осторожно ткнула ногтем. Ничего не произошло. Нажала сильнее.

— Подушечкой, — подсказал Игнат.

Она коснулась стекла. Значки поехали следом за пальцем. Марылька отдёрнула руку, потом снова провела по экрану, уже медленнее.

— За пальцем идёт, — сказала она и попробовала в другую сторону. — А ноготь почему не чувствует?

Николай подался ближе.

— Значит, дело не в нажиме.

— Экран ёмкостный, — объяснил Игнат.

— Ёмкость меняется? — спросил Николай.

Игнат не сразу нашёлся с ответом.

— Вроде того. Тело проводит электричество и меняет электрическое поле над стеклом. Телефон определяет место касания.

Николай снова потянулся к аппарату.

— Дай посмотрю.

— Смотри из моих рук.

— Да не уроню я его!

— Ты кашляешь так, что тебя пополам складывает!

— Зато руки у меня растут откуда надо!

Игнат всё равно не отдал телефон. Николай провёл над экраном рукавом — ничего. Коснулся ногтем, затем подушечкой пальца. Значки снова сдвинулись.

— Значит, под стеклом сетка проводников, — рассудил он. — Она замечает изменение ёмкости в определённом месте.

— Наверное.

Николай оторвался от экрана.

— Что значит «наверное»? Это твоя вещь. Тебе до такой степени не интересно, как она работает?

— Ты устройство каждого радиоприёмника знаешь?

— Если пользуюсь — хотя бы примерно.

— Вот и я — примерно. А я врач. Мне достаточно знать, куда нажимать.

Николай недовольно засопел, но спорить не стал. Игнат открыл заметки, нашёл чистую страницу и включил рисование.

— Попробуй теперь.

Марылька провела пальцем. На белом поле появилась красная кривая. Она сразу нажала на стрелку, возвращающую действие, и линия исчезла.

— Ага, — произнесла она. — Значит, это назад.

— Быстро учишься, — сказал Игнат.

— Тут несложно. Легко догадаться.

Она выбрала синий цвет и аккуратно написала: «Мария». Буквы получились неровными, последняя полезла вниз. Марылька поморщилась, стёрла всё и начала заново, теперь мельче. Под именем добавила: «4 ліпеня 1942».

— Зачем дата? — спросил Игнат.

— Чтобы ты потом не говорил, будто нас выдумал.

— Кому я буду говорить?

— Тем, у себя. Если вернёшься.

Она ещё раз перечитала написанное и кивнула.

— Сохрани.

Марылька подсела ближе, чтобы Николай не заслонял экран, и упёрлась плечом Игнату в локоть. Так и осталась.

— Теперь я, — потребовал Николай.

— Только моё не сотри, — предупредила Марылька.

— Больно нужна мне твоя расписка!

Игнат вздохнул и открыл новую заметку.

Николай вывел большое угловатое «Н». Палец дрожал, линия пошла зигзагом.

— Ровнее, студент! — сказала Марылька.

— Замёрз я.

Николай покосился на неё, но ничего не ответил. Приписал «Д» и потребовал:

— Теперь убери.

Игнат нажал стрелку. Буква исчезла.

— Верни.

— Зачем?

— Хочу понять.

Игнат вернул букву. Николай прищурился.

— Оно запомнило и то, что было раньше.

— Да. Можно отменить несколько последних действий.

— А эта запись где хранится?

— В памяти.

— Только не начинай опять. Память — это название. Я спрашиваю, что там внутри меняется. На пластинке режется дорожка. На киноплёнке меняется светочувствительный слой. В магнитной записи остаётся намагниченный участок. А здесь что?

Вот зараза. Курс школьной информатики Игнат благополучно забыл вместе с синусами, косинусами и большей частью таблицы Менделеева.

— Там микросхема. В ней ячейки памяти.

— Из чего?

— Из полупроводников. Ну, я про них уже рассказывал. Как понятно из названия, они то проводят ток, то не проводят, зависит от… э… Точнее, одни пропускают ток только в одном направлении, у других три ножки, и вот если подать напряжение на одну, две другие начинают проводить. Или перестают…

— И из какого материала они сделаны?

— В основном из кремния.

Николай оживился.

— Интересно. Ячейка памяти, значит… И что происходит у неё внутри?

— В ней удерживается электрический заряд. Есть заряд — одно состояние, нет — другое. Ноль и единица.

— Двоичная запись? — переспросил Николай.

— Да.

— А когда аккумулятор разрядится, заряд в этих ячейках тоже пропадёт?

— Нет. Он там может долго держаться, годами.

Марылька посмотрела на потемневшую цифру заряда.

— Значит, если он сейчас погаснет, моё имя не исчезнет?

— Не исчезнет. Потом зарядим — снова увидишь.

— Тогда ладно, — решила она.

Николай потёр подбородок.

— Допустим. Рисунок можно разбить на точки. Для каждой записать место и цвет. Но музыка? Как голос укладывается в нули и единицы?

Игнат открыл проигрыватель.

— Сначала микрофон превращает звук в электрический сигнал. Потом прибор много раз в секунду измеряет этот сигнал и записывает каждое измерение числом.

— Сколько раз?

— Да не знаю. Много. Очень много.

— А потом?

— При воспроизведении числа снова превращаются в электрический сигнал. Он идёт на динамик, там двигается маленькая мембрана и получается звук.

— Динамик я понимаю, — отрезал Николай. — Меня интересует, куда ты засунул миллионы чисел.

— В те же ячейки памяти. Ноль, единица, ноль, один. Группы нулей и единиц образуют числа.

Николай набрал воздуха, собираясь спросить ещё, но закашлялся. Телефон едва не выскользнул из-под его пальца. Игнат прижал аппарат к ладони и подождал, пока Николай вытрет рот рукавом.

Отдышавшись, Николай провёл ногтем по краю корпуса, потом по стеклу; губы снова зашевелились.

— Значит, основной принцип знаешь, а устройство повторить не можешь, — подытожил Николай.

— Именно.

— Уже лучше. Так и говори. А не «в памяти» — и сиди довольный.

Игнат включил первую попавшуюся песню и сразу убавил звук. Из телефона ударили гитары, снова «КиШ».

Марылька вздрогнула, затем приблизила ухо к аппарату. Николай скривился.

— Это и есть ваша музыка?

— Одна из.

— Будто железный лист пилят.

— А мне нравится, — возразила Марылька. — Только громко очень.

Она стала отбивать пальцем ритм по колену, сначала осторожно, потом увереннее.

— Ночью в лесу особенно хорошо, — сказал Николай. — Если немцы не услышат, так волки сбегутся.

Игнат переключил песню. Потом ещё одну. На знакомой оркестровой мелодии Николай поднял голову.

— Чайковский?

— Он.

— И это тоже числа?

— Всё, что записано в телефоне: музыка, рисунки, книги, фотографии.

Николай нагнулся над аппаратом.

— Изображение тоже собрано из точек?

— Да. Очень маленьких. В каждой смешиваются красный, зелёный и синий цвета.

— Три цвета дают все остальные?

— Для глаза — почти все.

— А свет откуда? — спросил Николай, поворачивая телефон.

— Сам экран светится.

— Покажи фотографию.

Игнат уже потянулся к значку галереи, но передумал.

— Потом.

— Почему?

— Потому что заряд.

Николай нахмурился.

— Ты только что музыку включал.

— На двадцать секунд. Фотографии будем смотреть днём, когда не придётся выкручивать яркость.

Игнат перевернул телефон. Николай заметил чёрные кружки на задней стенке.

— Это объективы?

— Камеры.

— Почему три?

— Одна обычная, одна приближает, одна снимает широко. Наверное. Я не помню, какая из них какая.

— Сфотографируй нас.

— Завтра.

— Сейчас, — потребовал Николай.

Игнат показал красную цифру в углу. Семь процентов.

— Аккумулятор старый. Он может на семи процентах прожить час, а может выключиться через минуту. Камера жрёт заряд. Телефон ещё пригодится.

— Для чего?

— Хотя бы как часы, фонарь и компас. И чтобы доказать следующему человеку, что я не окончательно спятил.

Марылька потянулась к экрану.

— Запись покажи последний раз.

Игнат открыл заметку. Она перечитала имя и дату, осталась довольна и сама нажала кнопку на боку. Экран погас.

— Всё. Няхай спіць.

— Вот, — сказал Игнат. — Хоть один разумный человек.

— Она просто свою расписку спасает, — буркнул Николай.

— Зарядить можно? — спросила Марылька.

— Можно. Только у меня ни провода, ни адаптера нет.

— Что за адаптер? — Николай подбросил в костёр сухую веточку.

— Зарядное устройство. Коробочка такая, в розетку вставляется. У нас в сети двести двадцать вольт, ток переменный, а телефону нужно пять вольт постоянного. Иногда девять, если быстро заряжать.

— Понижающий трансформатор с выпрямителем, значит. Сам собрать сумеешь?

— Нет, Коля, я врач. Там ещё схема какая-то, напряжение регулирует. Могу сказать, что на корпусе написано было: вход — от ста до двухсот сорока вольт. Выход — пять вольт, три ампера. Или девять вольт и чуть меньше трёх ампер. Телефон сам выбирает.

Николай задумался. Игнату до сих пор не приходило в голову, что зарядник можно сделать. Потерял — пошёл и купил другой. А здесь придётся объяснять, что находится внутри вещи, которой пользовался каждый день и ни разу не заинтересовался.

— Трансформатор намотать можно, — проговорил Николай. — С выпрямителем подумать надо…

— Погоди. Допустим, сделаем. Подключать чем будем? Там на проводе особый штекер, крошечный. У нас такого нет.

— Можно корпус вскрыть. Добраться до аккумулятора и подать ток прямо на него.

Игнат посмотрел на телефон.

— Я бы не рискнул. Корпус запечатан, аккумулятор приклеен. Ещё попробуй вытащи, ничего не повредив. А потом мы к нему подключим самодельный зарядник, который неизвестно что выдаёт. В лучшем случае телефон угробим, в худшем — он загорится. Аккумулятор литиевый.

— Литий?

— Металл такой.

Николай зло посмотрел на него.

— Литий я знаю. И опять ты разговариваешь со мной как с деревенским дураком.

— Прости. Привычка.

Игнат спрятал телефон в карман джинсов.

— Ну что? Теперь верите?

Марылька посмотрела на место, куда исчез аппарат.

— Я верю, — сказала она без колебания.

Она опять придвинулась к Игнату. Он не шевельнулся, чтобы не спугнуть. Николай не торопился с ответом.

— Я верю, что таких вещей сейчас не делают. По крайней мере у нас. Может, немцы придумали. Может, англичане. Может, ты украл опытный образец…

Прозвучало так себе. Николай и сам это понял, замолчал и махнул рукой.

Игнат похлопал себя по карманам. В одном мешался наган, в другом нашлись ключи. Он выложил на лапник связку с плоским чёрным брелоком, бумажник и несколько слипшихся чеков.

Николай сразу взял ключи.

— Этот от двери?

— Два от квартиры. Чёрная штука — от подъезда.

— Какой замок?

— Электронный.

— Опять электричество.

— У нас его много.

В бумажнике лежали две банковские карты, транспортная, больничный пропуск и дисконтная карточка магазина, о существовании которой Игнат успел забыть. Николай перебирал их по одной, скрёб ногтем пластик, рассматривал металлические вставки.

— А денег из будущего нет?

— Это и есть деньги.

Николай посмотрел на гладкий пластик.

— Где?

— На счёте в банке.

— А это?

— Ключ от счёта. Платишь карточкой, банк снимает нужную сумму.

— И сколько у тебя там?

— Не твоё дело.

— Значит, мало, — решил Николай.

Игнат промолчал. Николай довольно хмыкнул и взял размокший чек. Чернила расплылись, но дата ещё читалась. Он поднёс бумажку к огню.

— Две тысячи двадцать шестой.

— Я же говорил.

— Напечатать можно любой год.

— Конечно. Специально напечатал, потом напился и полез с ним в прошлое.

В последнем кармане нашлась одноразовая электронная сигарета. Корпус был мокрым, в щель набилась грязь. Игнат уже решил выбросить её, но на всякий случай потянул. Внутри что-то тихо захлюпало, лампочка на конце загорелась, и во рту появился холодный сладкий вкус.

Работает. Вот ведь дрянь живучая. До этого вечера он не курил почти месяц. Трезвым вообще вспоминал про никотин редко. Сейчас первая затяжка немного убрала дрожь в пальцах. Или Игнату так показалось.

Марылька принюхалась.

— Чем пахнет?

— Смородиной. Наверное.

— Это папироса?

— Электронная сигарета.

Марылька посмотрела на Игната с укором.

— А ты говорил, что врач.

— Врачи тоже курят.

— Значит, людей учите не курить, а сами не слушаетесь?

— Примерно так у нас вся медицина и устроена.

Уголок рта у Марыльки дёрнулся.

— В ней табак где?

— Нигде. Там жидкость нагревается, получается аэрозоль. Его и вдыхают.

Игнат выдохнул тонкое белое облако. Оно потянулось над костром и быстро исчезло.

— Дыма совсем нет, — сказала Марылька. — Значит, не шкодзіць?

— Шкодзіць. Никотин там есть. Он вызывает зависимость, действует на сердце и сосуды. И лёгким эта гадость тоже не нравится. Просто нет горящего табака, смолы и копоти.

— Но всё-таки безопаснее?

— Скорее всего, да. Хотя безопасной её назвать нельзя.

— А зачем тогда сделали?

— Чтобы курить было удобнее.

Марылька покачала головой.

— Я думала, это для тех, кто курить бросить не может. Силы воли не хватает.

— Не без этого. Просто на первое место это не ставят. Самое полезное для здоровья — не курить вообще.

Николай протянул руку.

— Дай.

— Тебе нельзя. Ты и так кашляешь.

— Одну затяжку.

— Никотин после голода может дать тошноту и головокружение, — предупредил Игнат.

— Я в лагере махорку курил.

— Это не махорка.

— Вот и проверим.

Николай держал ладонь и ждал. Игнат сдался, вытер мундштук о футболку и передал сигарету. Николай затянулся слишком сильно. Лампочка вспыхнула, что-то забулькало. Выдохнуть он успел, а потом его согнуло кашлем.

Игнат вырвал электронку у него из пальцев.

— Я предупреждал.

Николай хрипел, упираясь ладонью в землю. Когда кашель немного отпустил, сплюнул и вытер глаза.

— Ух, зараза. Прямо в голову ударило! Будто половину папиросы скурил!

— Там аэрозоль крепкий. С непривычки бьёт по горлу.

— Какой ещё аэрозоль?

— Ладно, пар. Условно.

Николай осторожно втянул носом воздух.

— Запах есть. Сладкий.

— Но в одежду почти не въедается.

— Удобно, — признал Николай. — Ни огня, ни пепла. В карман положил и кури.

— Пока батарея не сядет.

— У вас всё от батарей?

— Почти.

Марылька уже не смотрела на электронку. Она смотрела на Игната.

— А люди у вас долго живут?

Вопрос прозвучал неожиданно. Николай перестал ощупывать горло.

— Вот, — сказал он. — Ты врач. Здесь уж не отвертишься, что плохо учил историю. Рассказывай про чудеса.

Игнат убрал электронку обратно в карман. Вот здесь было легче. Никаких Манштейнов, никаких «кажется, летом». Он знал названия, цифры, сам видел эти аппараты каждый день — даже те, которые ненавидел за сломанные кнопки и очередь на три коридора.

— В России средняя продолжительность жизни около семидесяти трёх лет. У женщин ближе к восьмидесяти, у мужчин около шестидесяти восьми. В некоторых странах средняя выше восьмидесяти. До девяноста доживают многие. До ста — редко, но ничего невероятного.

— А до ста пятидесяти? — спросила Марылька.

— Нет. Таких чудес не будет.

— Почему мужчины меньше живут? — поинтересовался Николай.

Игнат посмотрел на него.

— Курят, пьют, лезут куда не надо и к врачу приходят, когда уже отваливается.

Марылька перевела взгляд с кашляющего Николая на карман Игната, где лежала электронная сигарета.

— Значит, за восемьдесят лет мужчины умнее не станут.

— Не обольщайся, — сказал Николай. — Женщины тоже.

— А живут всё равно дольше!

Николай цокнул языком. Возразить было нечего.

— А болезни? — продолжила Марылька. — Всё равно болеют?

— Конечно. Рак никуда не денется, болезни сердца тоже. Инфекции останутся. Только многое научатся предупреждать или лечить.

— Например?

— Натуральную оспу уничтожат совсем. Последнего больного зарегистрируют ещё в семидесятых. В моё время вирус останется только в лабораториях.

Николай перестал улыбаться.

— Оспу? Совсем?

— Совсем. Полиомиелит почти добьют. Это болезнь, после которой дети остаются парализованными. Дикий вирус сохранится только в нескольких местах на земле. От кори, дифтерии, коклюша, столбняка будут делать прививки. Большинство детей в нормальных условиях этими болезнями не заболеет. Точнее, не должно было. В последние годы корь снова пошла вспышками.

— Почему? Вакцины не на всех действуют?

— Действуют. Просто прививают не всех. Кто-то пропускает, а кто-то решил, что прививка опаснее болезни. Это, конечно, не так. Просто дураки и в будущем тоже будут.

— Вот этому верю, — сказал Николай. — Ничего удивительного. А как с лекарствами вообще?

— Антибиотиков станет много. Пенициллин, цефалоспорины, макролиды, карбапенемы…

Николай поднял ладонь.

— Стой. Это всё одно лекарство?

— Разные группы. Одни разрушают стенку бактерии, другие мешают ей делать белок, третьи действуют ещё иначе.

— И любую заразу можно убить?

— Нет. На вирусы антибиотики вообще не действуют. А бактерии приспосабливаются. Если давать препараты без нужды или бросать курс на середине, выживают самые устойчивые. Потом лекарство перестаёт помогать.

— Болезнь учится? — спросила Марылька.

— Не сама болезнь. Бактерии меняются. Те, что случайно выдержали лекарство, размножаются.

— Отбор, — сказал Николай.

Игнат посмотрел на него.

— Да. Естественный.

— Про Дарвина я тоже слышал.

— Уже понял.

Николай подвинул к огню посиневшие пальцы.

— Как находят болезнь внутри? Всё равно режут?

— Иногда. Но обычно сначала смотрят аппаратами. Есть рентген, только гораздо лучше нынешнего. Компьютерный томограф делает много снимков с разных сторон и собирает срезы тела. Можно увидеть кровоизлияние в мозге, опухоль, повреждения органов. Есть МРТ — магнитно-резонансная томография. Огромный магнит и радиоволны. Человека кладут в трубу, аппарат делает подробные изображения мозга, позвоночника, суставов, мягких тканей. Без рентгеновских лучей.

— Магнит видит мозг? — спросила Марылька.

— Сам магнит ничего не видит. Он действует на атомы водорода в теле. Потом аппарат ловит ответный сигнал, а вычислительная машина собирает изображение.

Николай поворошил носком сапога мокрый лапник.

— Это ты сейчас нарочно так сказал, чтобы мы отстали?

— Нет. Могу подробнее.

— Не надо, — быстро ответила Марылька.

— Ещё есть ультразвук. Звуком смотрят сердце, печень, почки, ребёнка у матери в животе.

Марылька вскинула глаза.

— И видно, мальчик или девочка?

— Часто видно.

— До рождения?

— Да, — ответил Игнат. — Пол обычно видно. Некоторые пороки развития тоже.

— А если сердце плохо работает? — спросил Николай.

— Ставят кардиостимулятор. Маленький прибор под кожу. Он посылает электрические импульсы и заставляет сердце сокращаться правильно. Если сердце совсем испорчено, иногда пересаживают другое.

Николай выпрямился.

— Чужое?

— Чужое.

— Сердце?

— Сердце. Ещё почки, печень, лёгкие. Роговицу глаза. Иногда кисти рук и даже лицо, но это редко. Конечности чаще заменяют протезами. Некоторые современные протезы слушаются сигналов от мышц и позволяют двигать пальцами.

— Да иди ты! — вырвалось у Николая.

Марылька сжала кулак и по одному разогнула пальцы.

— А пальцы у такой руки двигаются? Каждый отдельно?

— У хорошей — да. Она ловит электрические сигналы от оставшихся мышц.

— И чувствует?

— Почти нет. Над этим ещё работают.

Марылька провела большим пальцем по ладони.

— Тогда всё равно чужая.

— Сначала чужая. Потом человек привыкает.

— Откуда берут сердце? — спросила она.

Игнат ответил не сразу.

— У человека, который недавно погиб. Если мозг уже необратимо умер, а сердце и другие органы ещё работают, их можно забрать для пересадки. Только если он сам согласился при жизни или разрешили родные. Зависит от страны и законов.

— И кому отдают?

— Есть очередь. Смотрят группу крови, размеры тела, совместимость тканей, срочность. Нельзя вынуть сердце у одного и поставить первому встречному.

— А живой может отдать? — спросил Николай. — Ну вот, допустим, хочу я ребёнка своего спасти?

— Одну почку. Часть печени — она умеет восстанавливаться. Но сердце, понятно, нет.

— Тело не отвергает чужой орган?

— Пытается. Иммунитет принимает орган за чужака и атакует. Поэтому человек всю жизнь пьёт лекарства, подавляющие иммунитет.

— Тогда он будет цеплять болезни?

— Будет. Всё приходится уравновешивать: слишком сильный иммунитет погубит орган, слишком слабый — пропустит инфекцию.

Николай снова хмыкнул, но уже без злости.

— Значит, даже у ваших чудес обязательно какая-нибудь дрянь сбоку привязана.

— Это медицина. Там всегда так.

— А прививки ты говорил какие-то особенные, — напомнила Марылька.

— Есть новые. Раньше брали ослабленного или убитого возбудителя либо его часть. Теперь иногда вводят клеткам короткую инструкцию, чтобы они сами ненадолго сделали безвредный кусок вирусного белка. Иммунитет его увидит и научится защищаться.

— Какую инструкцию? — спросил Николай.

— Генетическую. Из РНК.

Они смотрели молча.

— Про ДНК слышали? — спросил Игнат.

Марылька покачала головой. Николай задумался.

— Про хромосомы и гены слышал. Про эту… ДНК — нет.

Глава 9

— Про хромосомы и гены слышал, — сказал наконец Николай. — Про эту твою ДНК — нет.

— В ваше время о ней уже знают. Только ещё не доказали толком, что именно в ней хранится наследственность. Скоро докажут. А потом поймут, как она устроена.

Игнат вытащил из костра обгоревшую веточку и провёл на влажной земле две кривые линии. Получилось скверно: одна расползлась в грязи, другая упёрлась в Николая.

— Представь длинную лестницу, закрученную винтом. Ступеньки у неё составлены из четырёх видов молекул. Порядок этих ступенек — инструкция для клетки: какие белки делать, как расти, как работать. Отдельный кусок инструкции называется геном.

Николай посмотрел на рисунок, потом на свои руки.

— И четырёх хватает, чтобы собрать человека?

— Человека, собаку, сосну, бактерию. У всего живого код устроен примерно одинаково. Разный порядок, разная длина.

Он свернул к болезням. Объяснил, что некоторые испорченные гены уже умеют исправлять: у больного берут кроветворные клетки, в лаборатории разрезают ДНК в нужном месте, ошибочный участок выключают или меняют, а клетки возвращают обратно.

Правда, лечить так умели лишь несколько тяжёлых заболеваний. За курс просили столько, что этих денег хватило бы на хорошую квартиру в Москве.

Николай выковыривал грязь из-под ногтя и слушал. Его интересовало, нельзя ли тем же способом прибавить человеку силы или ума. Игнат объяснил, что тут даже непонятно, за что браться. На рост, память и силу влияют тысячи генов, причём одним наследством дело не ограничивается: важно, чем человек питался, как рос, чем болел. С характером ещё сложнее, там и воспитание сказывается. А изменения, которые могли бы передаться детям и внукам, вообще старались не трогать. Ошибёшься сейчас, а расхлёбывать будут те, кто ещё не родился.

С растениями получалось лучше. Выводили такие, которым меньше вредили насекомые, которые легче переносили засуху; могли добавить и какое-нибудь полезное свойство. Николай заметил, что для этого существует селекция, и они немного поспорили. Николая занимало, кто отвечает за последствия: переделать-то переделали, а откуда знают, что ничего не испортили? Игнату пришлось объяснять, что каждый новый сорт проверяют отдельно. Обещать, что любое такое вмешательство пойдёт на пользу, никто не может.

Николай провёл языком по десне, где не хватало зуба.

— Сердце пересадить можете, в клетках уже что-то переделываете… А зубы? Новые зубы у вас выращивать умеют?

— Нет.

— Хорошее у вас будущее. До зубов только руки не дошли.

Марылька тихо фыркнула в воротник. Игнат объяснил про металлический штифт, который вкручивают в кость, и искусственный зуб сверху.

Костёр осел. В глубине ещё светились угли, сверху лежала чёрная корка. Игнат подбросил веток. Марылька придвинула к теплу сбитые ступни и зашипела, когда жар лизнул кожу. Винтовка оставалась у Николая на коленях, но возле спуска он руку больше не держал.

Поговорили о жилье. Про ипотеку Игнат не стал упоминать - ну её, напирал на комфорт: холодильник, телевизор, пылесос, стиральная машина, плита. Иногда посудомоечная машина и отдельная сушилка. Николай ещё помнил холодильные шкафы со льдом, поэтому устройство безо всякого льда пришлось объяснять.

Марыльку особенно заинтересовала автоматическая стиральная машина.

— И кто её придумал? — спросила Марылька.

— Не помню.

— Женщина, наверное. Мужчине такое в голову не придёт, пока чистое бельё само в шкафу появляется.

Николай проворчал, что техника разводит лентяев. Марылька поинтересовалась, много ли белья он перестирал руками, и спор закончился, едва начавшись. Сушильная машина её тоже впечатлила, однако гораздо сильнее она оживилась, когда Игнат дошёл до телевизора.

— Кино прямо дома?

— Кино, новости, концерты. Цветное, со звуком. Экран вот такой.

- Значит, кинотеатров у вас больше нет?

- Есть, куда без них!

- Но какой смысл, если можно дома посмотреть?

- Новинки сначала крутят именно в кинотеатрах, чтобы заработать, а спустя время, когда интерес спадает, можно и дома посмотреть.

- Хитро! - оценил Николай.

Марылька спросила, можно ли в будущем поехать куда захочешь просто потому, что захотелось. Игнат ответил, что совсем уж куда угодно не получится. Нужны деньги, заграничный паспорт, иногда виза.

— Виза — дело понятное, — сказал Николай. — Тебя кто выпустил? Больница разрешение дала?

— Больница дала отпуск. Куда я поеду — моё дело.

— И больше ни у кого спрашивать не надо?

— Обычно нет. Сделал паспорт, купил билет или путёвку — и езжай.

Вот это Николая заинтересовало. До войны за границу ездили дипломаты, учёные, артисты, люди в командировках. Чтобы врач из обычной больницы взял и отправился в другую страну погреться на солнце, звучало куда невероятнее самой визы.

— Я в Египет летал, — сказал Игнат. — В отпуск.

— Пирамиды видел? — сразу спросила Марылька.

— Видел.

— На самолёте или корабле? — уточнила она.

— На самолёте.

— И сколько туда лететь? - поинтересовался Николай.

— Часов шесть. Без посадки.

Николай перестал ковырять ноготь.

— А людей в самолёте сколько?

— Человек двести. Может, больше.

— В одном? Вот теперь похоже на будущее.

Игнат достал телефон. Семь процентов. По-хорошему следовало погасить его и больше не трогать, однако Марылька уже придвинулась, ожидая фотографий. Он убрал яркость до минимума и открыл галерею.

Первым попался снимок из иллюминатора: белое крыло, облака внизу и синее небо, слишком чистое даже для картинки. Марылька посмотрела без особого удивления, спросила, где у самолёта винты. Игнат объяснил про реактивные двигатели и перелистнул дальше.

На следующей фотографии было Красное море. Яркая вода, белый песок, пальмы и несколько прогулочных лодок у берега.

— Оно же синее, — заметила Марылька.

— Название такое.

— А тёплое?

— Очень. Даже ночью.

Игнат перелистнул ещё несколько кадров: отель с бассейном, верблюд с украшенной цветными тряпками мордой, дорога посреди голой каменистой земли. Фотографию накрытого гостиничного стола он проскочил быстро. Николай и так держал остаток хлеба на коленях и время от времени отщипывал крошки.

Пирамиды нашлись дальше. На снимке Игнат стоял в шортах, тёмных очках и дурацкой панаме, а за ним поднималась громада из жёлтого камня. Вокруг ходили туристы, стояли автобусы, торговцы тянули к прохожим сувениры.

Марылька увеличила пирамиду, пока отдельные камни не распались на квадратики.

— И подойти можно?

— Можно. Лезть наверх нельзя.

— А внутрь?

— За отдельную плату пускают.

— Ты ходил?

— Нет. Очередь была, жара под сорок. Я поленился.

Марылька посмотрела на него с искренним осуждением.

— Столько лететь и не зайти!

— Сам теперь понимаю.

Николая сильнее пирамиды заинтересовали люди вокруг неё.

— Это всё приезжие?

— Почти. Из разных стран.

— И все приехали отдыхать?

— Кто отдыхать, кто специально пирамиды посмотреть.

— Значит, вот это у вас считается обыкновенным делом?

— Если деньги есть.

Марылька снова вернула море.

— Я бы сначала сюда поехала, — решила она. — А потом в Англию. Посмотрела бы, где Уэллс жил.

— А Москва?

— Москва ближе, всегда успею.

Игнат усмехнулся и показал ещё несколько фотографий: вечерний пляж, кораллы под водой, улицу с пальмами и яркими вывесками.

— А Москва у тебя есть? — спросила Марылька.

— Есть. Сейчас найду.

Заряд упал до шести процентов. Игнат вернулся к общей ленте, проскочил несколько снимков из больницы, фотографии еды, Серёгу возле машины и размытую собаку на заправке. Нужная Москва нашлась ближе к началу лета.

На первой фотографии была Красная площадь вечером. Игнат снимал её с края, почти случайно: кусок брусчатки, толпа, собор Василия Блаженного и освещённый ГУМ. По площади шли люди в футболках и лёгких платьях. Кто-то толкал детскую коляску, двое парней держали бумажные стаканы, женщина фотографировала мужа.

Николай сразу придвинулся.

— Стой. Верни.

Игнат вернул снимок и увеличил.

Николай узнал площадь. По лицу было видно. Он водил взглядом по башням, по знакомой стене, по собору, потом долго рассматривал людей. Коснулся стекла пальцем, вспомнил, как работает экран, и отдёрнул руку.

— Целая, — сказал он.

— Конечно целая.

— Ты уже рассказывал. Одно дело — языком.

На следующем снимке Москва была снята ночью с Большого Москворецкого моста. Река блестела от света, по набережной тянулась вереница машин, окна домов горели одно над другим. Николай попросил приблизить автомобили. Игнат приблизил, пока изображение не рассыпалось на цветные квадраты.

Последней Игнат показал Москва-Сити. Стеклянные башни торчали над рекой, отражая облака и солнце. Николай долго не мог понять, что видит.

— Где это?

— В Москве. На Пресне.

Он всмотрелся ещё раз, словно среди башен можно было отыскать старые улицы.

— Всё это дома?

— Дома. Офисы, квартиры, магазины. Рестораны наверху.

Николай тихо выругался. Без злости. Так ругались, увидев слишком большую яму или слишком высокий обрыв. Игнат уже собирался выключить телефон, когда Марылька спросила:

— А нас он снять может?

— Может.

— Тогда сними.

Марылька уже подняла руки к волосам.

— Утром, — остановил её Игнат. — Сейчас темно. Получатся две рожи над костром.

Марылька опустила руки и покосилась на него, однако спорить не стала.

В углу горело пять процентов. Игнат погасил экран, удерживал кнопку, пока телефон не отключился полностью, потом спрятал за пазуху.

Когда телефон погас, вопросы пошли ленивее. Марылька расспрашивала, как пахнет море, обжигает ли песок ноги. Николай хотел знать, на какой высоте летит самолёт и чем кормят двести человек в воздухе, но сам же потерял нить разговора. Спросил что-то про двигатели, зевнул и закрыл глаза.

Марылька ещё немного держалась. Потом её голова съехала Игнату на плечо. Она пробормотала, что в пирамиду всё равно надо было зайти, и затихла.

Николай заснул сидя, с винтовкой поперёк колен.

Игнат осторожно высвободил плечо и подложил Марыльке свёрнутый мешок. Она недовольно дёрнулась, прижала его к груди и снова затихла.

Сам он уснуть не смог.

Костёр требовал постоянной возни. Толстые ветки шипели, плевались водой и никак не хотели разгораться. Тонкие вспыхивали быстро, после них оставалась горсть красных углей. Игнат подсовывал под них сухие щепки, раздувал, ругался шёпотом и каждые несколько минут прислушивался к лесу.

Дождь закончился, однако с ветвей всё ещё капало. Иногда где-то трещала ветка. Игнат хватался за винтовку, сидел неподвижно, пока не начинали болеть пальцы, а потом понимал, что это упала вода или пробежал зверёк. Комары вернулись вместе с тишиной. Лезли в лицо, жужжали возле ушей, садились на мокрую шею.

Николай кашлял во сне. Несколько раз его трясло, и Игнат трогал ему лоб. Кожа оставалась прохладной и липкой. Ни жара, ни явной лихорадки. Пока.

Телефон холодил грудь даже через ткань. Хотелось включить его снова и уже без чужих пальцев на экране посмотреть что-нибудь своё. Серёгу с бутылкой у мангала. Рабочий чат. Дорогу, машины, любую глупость, которая ещё позавчера казалась обычной и вечной.

Игнат не включил. Каждый раз, когда пальцы тянулись за пазуху, он подбрасывал ветку в костёр.

Небо начало сереть незаметно. Сначала ель перестала быть сплошной чёрной стеной, потом проступили отдельные лапы. В лесу зашевелились птицы. Одна попробовала голос, другая ответила дальше, и через несколько минут вокруг уже свистело, щёлкало и шуршало так, будто никакой войны поблизости не было.

Игнат растолкал Николая за плечо. Тот проснулся сразу, рванул винтовку к себе и едва не ткнул Игната стволом в живот.

— Тихо. Моя очередь спать.

Николай несколько секунд смотрел на него мутными глазами, потом понял, где находится.

— Давно рассвело?

— Только начинается. Посиди. Если что услышишь — буди.

— А если немцев?

— Тогда тоже разбуди. Желательно до того, как они подойдут поздороваться.

Николай вытер рот ладонью, придвинулся к костру. Игнат лёг на лапник, поджал колени и закрыл глаза. В последний момент успел подумать, что всё равно не уснёт.

Проснулся он оттого, что Марылька рядом резко подняла голову. Её волосы мазнули его по лицу. Между ветвей уже пробивалось солнце, а Николай сидел на прежнем месте и разглядывал их с явным раздражением.

— Выспались?

Игнат сел. Шея не поворачивалась, поясницу ломило, во рту стоял вкус золы. Судя по солнцу, проспал он часа два, самое большее — три.

Марылька первым делом пригладила волосы. Потом вспомнила:

— Ты нас сфотографировать обещал.

Николай посмотрел на неё, но возражать не стал. Телефон включался мучительно долго. Игнат уже решил, что тот умер, когда на экране появился знак производителя, а следом — рабочий стол. Пять процентов.

Он убрал яркость почти до предела и открыл камеру.

— Сядьте рядом.

Марылька тут же выпрямилась. Провела ладонями по волосам, вытерла щёку рукавом и одёрнула огромный пиджак. Потом посмотрела на свои грязные ноги и спрятала их под себя.

Николай наблюдал за ней, морщась.

— Будто на паспорт собираешься.

— А тебя никто не просит!

Николай пересел ближе. Винтовку положил поперёк ног. Марылька устроилась рядом, чуть касаясь его плечом. Улыбаться она не стала. Только подняла подбородок и посмотрела прямо в камеру.

Игнат сделал один снимок. Подумал и сделал второй.

— Всё?

— Всё.

Он показал фотографию. На экране сидели двое из 1942 года: тощий красноармеец в чужих сапогах, с запавшими щеками и воспалёнными глазами, и босая девушка в мужском пиджаке. За их спинами темнела ель, внизу догорал костёр. Изображение получилось таким чётким, что были видны засохшая кровь у Николая на десне и каждая царапина на Марылькиных коленях.

Марылька смотрела на себя молча. Николай перевёл глаза с экрана на неё, потом обратно.

В углу горело четыре процента.

— Выключай, — сказал Николай.

Игнат погасил телефон и удерживал кнопку, пока аппарат не отключился полностью.

Николай проследил за этим особенно внимательно.

— Теперь слушай. Мне уже всё равно, откуда ты свалился. Из будущего, с Луны или немцы тебя собрали и сами испугались. Дело теперь не в этом.

Он говорил тихо, но в голосе снова появилась жёсткость. За ночь Николай не стал сильнее. Лицо оставалось серым, руки дрожали, при каждом глубоком вдохе в груди что-то сипело. Зато смотрел он ясно.

— Ты хоть понимаешь, что собой представляешь?

— Врача с похмельем и дырой вместо исторического образования.

— Не без этого. А ещё человека, который знает, что будет через восемьдесят лет.

Игнат пожал плечами.

— И что толку? Телефон я не соберу. Транзистор не сделаю. Даже стиральную машину. Я знаю, куда порошок сыпать и какую кнопку нажать.

— Вот именно. Ты знаешь, что она вообще может быть сделана. Знаешь, что работает, а что окажется пустой тратой времени. Куда смотреть, какие опыты продолжать, за что браться сначала. Учёный может десять лет искать дорогу. Ты хотя бы покажешь, в какой она стороне.

— Примерно. Очень примерно.

— Этого мало?

Игнат хотел возразить, но Николай уже загибал пальцы. Новые лекарства. Пересадка органов. Эти самые полупроводники. Ракеты, которые выводят людей в космос. Машины, способные считать быстрее целого института. Сведения о войне, пусть обрывочные. Имена, даты, будущие открытия. Даже перечень ошибок мог сберечь годы.

Чем дольше Николай перечислял, тем сильнее волновался. Он попытался встать, но ноги не удержали, и пришлось снова опуститься на лапник.

— Значит, ищем партизан. Только теперь не какой попало десяток с винтовками. Нужен большой отряд. С толковым командиром, с радио, со связью. Там должны передать на Большую землю. А дальше тебя вытащат самолётом или ещё как. В Москву.

От этого простого плана внутри у Игната что-то неприятно сжалось.

Москва. Только другая. Без стеклянных башен, без светящихся улиц, без людей со стаканами кофе. Москва, где его разложат на вопросы в кабинете без окон.

Николай тоже замолчал. Видимо, та же мысль пришла ему с другой стороны.

— Погоди, — сказал он. — Плохо.

— Что?

— Всё плохо.

Первый же партизанский командир мог оказаться толковым человеком. Мог оказаться самодуром. Мог просто не иметь времени на чудака в чужой одежде. В лесу вокруг шли облавы, отряды перебирались с места на место, связных ловили, людей проверяли наспех. Незнакомца без документов, с иностранными ярлыками на одежде и непонятной вещью в кармане скорее примут за шпиона, чем за гостя из будущего.

Если Игнат сразу расскажет правду, его могут счесть сумасшедшим. Если покажет телефон — отберут. Уронят, намочат, попробуют вскрыть ножом. Батарея всё равно скоро сядет, и в руках останется бесполезный кусок пластика. Зажигалка, карты, ключи и чеки выглядели странно, однако каждый предмет по отдельности можно было объявить иностранной безделушкой.

— Посадят тебя в яму, — подвёл итог Николай. — Будут разбираться. День, два, неделю. А потом сюда придут каратели, положат весь отряд, и на этом закончится твоё великое путешествие.

— Хорошо объяснил, — мрачно сказал Игнат. — Сразу жить захотелось.

— Я ещё не закончил. Если командир решит, что ты засланный, до ямы можешь не дойти. Особенно с такой рожей на рубахе.

Игнат посмотрел на растрескавшийся принт «Короля и Шута».

— И что мне делать?

Николай потёр лицо обеими ладонями.

— Врать.

Игнат невесело усмехнулся.

— Получалось пока не очень.

— Потому что ты врал на ходу и надеялся, что мы тупее тебя. Теперь придётся по-настоящему. Нужна легенда.

Он начал задавать вопросы. Где Игнат учился? В каком институте? Кто преподавал? Где работал до войны? Фамилия главврача? Где жил в Москве? Как оказался в Белоруссии? Если был призван — каким военкоматом, в какую часть, в каком звании? Если вышел из окружения — с кем, откуда, где провёл последний год? Куда делись документы?

На третьем вопросе Игнат уже молчал.

— Вот, — сказал Николай. — Тебя даже Марылька расколет.

— А то, — отозвалась она. — Я бы ещё спросила, почему врач без сумки.

— Видал?

Легенда требовалась простая, с минимумом имён и мест, которые можно проверить. Она должна была объяснить речь Игната, его медицинские знания, отсутствие документов и появление в оккупации. Главное — пройти первый допрос и не попасть под горячую руку. Потом Игнат сможет лечить людей, ходить вместе с отрядом, заслужить доверие. Если ложь со временем вскроется, Николай и Марылька расскажут правду и подтвердят всё, что видели.

До встречи с подходящим командиром про будущее должны молчать все трое. Телефон следовало включать лишь в крайнем случае и только перед тем, кто действительно способен связаться с Москвой. Остальные вещи тоже нужно сохранить. Чеки, карты, электронный ключ, зажигалка, одежда — вместе они значили больше, чем по отдельности. Перед входом в отряд их, возможно, придётся спрятать в лесу и оставить метку, которую никто, кроме них, не поймёт.

Николай ещё немного подумал и задал следующий вопрос:

— А если вещей не будет? Разрядится твоя машинка, утопим, отберут. Представь: стоишь ты возле ямы, на тебя уже винтовку навели. Есть у тебя в голове что-нибудь такое, после чего тебя хотя бы не сразу пристрелят?

Игнат уставился в угли.

Атомная бомба.

Мысль пришла сразу, неприятная и холодная. Манхэттенский проект. Оппенгеймер. Уран-235, обогащение, цепная реакция, критическая масса. Плутоний. Лос-Аламос. Тяжёлая вода — хотя это, кажется, больше относилось к немцам и Норвегии. Курчатов. Сахаров... нет, Сахаров вроде позже, уже водородная бомба.

Игнат знал жалкие обрывки. Из школьных фильмов, документалок и недавнего кино про Оппенгеймера. Он не смог бы рассчитать реактор или объяснить устройство заряда. Зато простой врач в июле сорок второго никак не мог знать секретное название американского проекта, будущий полигон и фамилии людей, которые ещё только станут известны всему миру.

Этого хватило бы, чтобы кто-то понимающий приказал не стрелять. Наверное.

— Есть, — сказал Игнат. — Кажется, есть кое-что.

Он уже открыл рот, но Николай поднял ладонь.

— Не говори.

Игнат замер.

— Даже мне пока не говори, — продолжил Николай. — Если это действительно важно, пусть останется только у тебя. Захочешь проболтаться — вспомни яму.

Он помолчал и кивнул, словно Игнат уже выдержал какую-то проверку.

— Правильно, что остановился.

Теперь оставалось придумать человека, которым Игнат станет для всех остальных.

Николай начал рассуждать вслух. Военным врачом его объявлять нельзя: сразу потребуют часть, звание, фамилии командиров. Для местного он слишком чисто говорит по-русски и не знает ни одной окрестной деревни. Москвич, застрявший здесь ещё до войны, тоже звучал плохо — придётся объяснять, у кого жил и чем занимался целый год. Беглец из госпиталя? Из лагеря? Из санитарного поезда, разбомблённого при отступлении?

Каждый вариант Николай сначала примерял к Игнату, потом сам же разбивал двумя-тремя вопросами.

— Врачом оставим, — решил он наконец. — Это у тебя настоящее. Остальное придётся строить вокруг этого. Только сначала надо понять, где ты мог пропасть так, чтобы свидетелей не нашли, а вопросов задавали поменьше.

Он взял обгоревшую ветку и начал чертить что-то на земле.

Глава 10

Обгоревшая ветка сломалась в пальцах Николая. Чёрный кончик упал в рыхлую землю, перечеркнув только что нарисованное.

— Нет, — сказал он. — Так тебя тоже расколют.

Игнат потёр затёкшую шею. Поспал два часа, от силы три, и чувствовал себя так, словно всю ночь разгружал вагоны, а не сидел у костра. Во рту стоял вкус золы, скула ныла, мокрые кеды холодили ноги. Хотелось лечь обратно под ель, накрыться чем угодно и хотя бы минут двадцать не обсуждать, кем он работал восемьдесят четыре года назад.

— А что не так теперь?

— Всё.

— Очень содержательно.

Николай не ответил. Сидел на корне, тяжело опираясь локтем на поднятое колено, и смотрел на испорченную схему. За ночь лицо у него ещё больше осунулось. Под глазами залегли тёмные ямы, щетина проступила на серой коже, губы потрескались. Иногда по телу проходила мелкая дрожь, хотя солнце уже пробивалось сквозь мокрые ветви и под елью становилось теплее.

Марылька собирала вещи. Вытряхнула из большого мужского пиджака еловые иголки, осторожно ощупала внутренний карман, где лежал завёрнутый в платок телефон, и снова застегнула пуговицу. Делала это уже третий раз.

Николай подобрал другой кусок ветки.

— Если скажешь, что был военным врачом, начнут спрашивать часть, должность, звание, фамилию начальника медицинской службы. Где призывался, где получал довольствие… На втором вопросе поплывёшь.

— Тогда гражданский.

— Где работал?

— В больнице.

— В какой?

— В городской.

— Как город называется?

— Москва.

Николай хрипло усмехнулся.

— Хорошо. Больница где?

Игнат назвал район, потом осёкся. В его голове всплыли высотки, торговый центр, станция метро, маршрут автобуса. Всё, чего здесь не существовало и ещё долго не будет.

— Вот и я о том же, — сказал Николай. — Москвича из тебя делать нельзя. Я сам москвич. Ты улицу назовёшь, а я спрошу, что рядом. И конец твоей Москве.

Игнат хотел сказать, что среди белорусских партизан вряд ли найдётся много людей, знающих каждый московский переулок, но промолчал. С его везением первым же встретится дворник из соседнего дома. Только из этого времени.

Николай стёр ладонью остатки рисунка.

— Имя настоящее оставим. Фамилию тоже. Враньё на имени хуже всего держится. Возраст?

— Тридцать четыре.

— Год рождения?

Игнат автоматически назвал.

Марылька перестала завязывать узелок.

Николай медленно поднял глаза.

— Ещё раз такое скажешь — можно ничего дальше не придумывать.

— Да понял я…

— Не понял. Ты сейчас не задумался. У тебя ответ сам изо рта вылез. На допросе так же вылезет твой «девяносто первый»! Но на старика ты не тянешь.

Он пошевелил губами, высчитывая.

— Тысяча девятьсот восьмой. Запомни. Родился в тысяча девятьсот восьмом. Сколько тебе было в семнадцатом?

— Э… девять.

— Где ты жил?

Игнат уставился на него.

— В девять лет?

— В девять лет люди тоже где-то живут. Отец кто? Мать? Что видел во время революции? В школе учился при царе или уже после?

— Господи…

— Его лучше не поминай. Особенно перед комиссаром.

Марылька тихо фыркнула и отвернулась, будто закашлялась. Игнат посмотрел на неё.

— Тебе весело?

— Вы год рождения запомните сначала, — не осталась девчонка в долгу. Игнат даже удивился: надо же, огрызается! И хорошо, оживает, значит.

Николай коротко кивнул ей:

— Правильно. Спрашивай иногда. Особенно когда не ждёт.

— Прекрасно. Теперь меня ещё ребёнок допрашивать будет.

Марылька затянула узел и посмотрела прямо:

— Во-первых, я уже не ребенок. Во-вторых… В каком году родились?

— В тысяча девятьсот восьмом.

— Быстро научился, — сказала она и сунула узелок под мышку.

Под большой елью больше нечего делать. Николай заставил Игната разгрести кострище до земли. Угли ещё тлели внутри, и пришлось заливать их остатками воды, потом мешать грязь палкой, пока не перестал идти пар. Марылька разнесла по лесу недогоревшие ветки. Сухой лапник с навеса раскидали между кустами, примятую хвою подняли носками обуви.

Игнату всё это казалось бессмысленным. Здесь и без следопыта было видно, что под елью ночевали люди: вытоптанная земля, зола, обломанные ветки, запах дыма. Николай всё равно ползал на коленях и засыпал уголь мокрой трухой.

— Собаки твою труху не оценят, — сказал Игнат.

— Собаки найдут. А человек может пройти мимо.

— Особенно слепой.

— Иди ты со своими собаками! — его лицо потемнело еще сильнее. — Если сразу не пустили, уже не пустят. Надеюсь. Я ведь любил собак до войны… Но после лагеря…

Николай поднялся с помощью винтовки. На середине движения его повело, он ухватился за ствол ели и несколько секунд стоял, прижавшись к коре лбом. Игнат шагнул к нему, но тот отмахнулся.

— Не трогай.

— Ты опять развалишься через полкилометра.

— Развалюсь — поднимешь. Мы тут и так засиделись.

Он выбрал направление примерно на восток, хотя компаса у них не было. Солнце только начинало подниматься, лес после дождя блестел и капал. Николай объяснил, что искать нужно не деревню и не большую дорогу, а следы человеческой работы: просеку, старую колею, вырубку, сенокос. На открытое место выходить нельзя. Сначала смотреть из леса.

Игнат взял две винтовки и мешок. Пустой наган снова лёг в карман и сразу начал бить по бедру. Выбросить его не поднималась рука.

Марылька шла между мужчинами. Пиджак висел до колен, рукава она подвернула несколько раз. Лапти после дождя размокли и расползались, но всё равно защищали лучше, чем ничего. Внутренний карман с телефоном она придерживала локтем.

Первые полчаса Николай молчал. Берёг дыхание. Шагал медленно, осторожно ставил сапоги Бронися между корнями. Потом кашель отпустил, и он, не оборачиваясь, спросил:

— Где родился?

— Пока не решили.

— Неправильно. На вопрос так не отвечают.

— А как отвечать, если мы не решили?

— Сказать правду, которую можно приспособить.

— Москва.

— Москва отпадает. Ещё.

Игнат подумал.

— Родители из деревни.

— Какой?

— Воронежской области.

— Области тогда не было до тридцать четвёртого в нынешнем виде. Район назовёшь?

Игнат помолчал.

— Стоп… У меня девушка была из-под Воронежа! Село Хлевное, я там был. Оно старое, во время войны… то есть, сейчас оно точно есть. А район хлевенский, очень удобно, — он кисло усмехнулся.

— Будешь из… Хлевного. Есть такое село под Воронежем. Район хлевенский, удобно очень.

Николай остановился у заболоченной низины. Вчерашняя вода стояла между кочками, сверху плавала жёлтая пыльца. Он выбрал место, где из мха торчали корни, и пошёл первым. Игнат ступал следом, стараясь попадать в его следы.

— Учился где? — снова спросил Николай.

— В Пироговском университете.

— Институт мог быть московским, даже если родился не там.

— Где жил во время учёбы?

Игнат едва не поскользнулся.

— В общежитии.

— Адрес?

— Не помню.

— Десять лет учился и не помнишь?

— Шесть.

— В медицинском не шесть, — сказал Николай.

Игнат замер на корне.

— В смысле?

— В прямом. Ты хоть знаешь, сколько учились врачи до войны?

— А ты знаешь?

— Нет. Поэтому и спрашиваю сейчас, а не перед комисаром.

Марылька обошла их по кочке и сказала:

— В газетах писали, что долго. Дольше учителей.

— Очень помогла, — буркнул Игнат.

— Я хоть не вру.

Николай посмотрел на него через плечо:

— Запомни ещё одно. Если не знаешь — не спеши. Человек, который вспоминает, молчит. Человек, который врёт, боится молчания и начинает лепить что попало.

Он прошёл несколько шагов, потом резко обернулся:

— Кто был заведующим отделением?

— Каким отделением?

— Вот так и отвечай. Уточняй вопрос, если он широкий. Только не каждый раз, а то решат, что тянешь время.

— Заведующего мы тоже будем выдумывать?

— Одного. И ещё двух человек. Больше тебе не удержать.

— Спасибо за веру в мои способности.

— Вижу я твои способности…

Игнат не нашёлся, что ответить. Николай снова двинулся вперёд. Шёл он плохо, но голова работала совсем иначе. Вопросы сыпались без порядка. Он спрашивал о годе рождения, через десять минут — о возрасте в начале войны. Затем о том, где Игнат находился двадцать второго июня.

Игнат несколько раз путался. Сначала говорил, что после разгрома санитарной точки остался один. Потом упомянул раненого, которого пытался тащить. Николай тут же остановил.

— Как звали?

— Кого?

— Раненого.

— Да откуда я знаю? Я сейчас придумал.

— Вот поэтому и не добавляй людей без нужды. Каждый человек получает имя, лицо, возраст, откуда родом и куда делся. Не наплодишь — не придётся хоронить.

В другой раз Игнат сказал, что документы сгорели.

— Где?

— При бомбёжке.

— Бомбили что?

— Санитарную машину.

— А до этого говорили про повозку, балбес! Ты пойми, нас же будут спрашивать порознь. Может, не сразу, может, постепенно, но будут. Потом спросят девчонку. Она скажет повозка, ты скажешь машина. И кто-нибудь решит, что один из вас врёт.

Марылька, шедшая впереди, обернулась:

— Я всё равно не видела.

— Скажешь, что не видела, — ответил Николай. — Но то, что слышала от него, должна помнить одинаково.

— А если я забуду?

Игнату стало неуютно. Николай объяснял спокойно, без пафоса, будто учил завязывать портянки. Как отвечать на повторный вопрос. Как не смотреть на Марыльку перед тем, как назвать дату. Как не добавлять оправданий. Как сидеть, когда тебя долго рассматривают и ничего не спрашивают.

— Тишина хуже вопроса, — сказал он. — Тебе ответили: «Понятно». И молчат. Ты решишь, что не поверили, начнёшь улучшать ответ. Не надо.

— Ты откуда всё это знаешь?

Николай кашлянул в кулак. Когда отвёл руку, на губе осталась красная точка. Он слизнул её.

— Дядя у меня следователем был. Ну и я всякие книжки читал…

Ответ прозвучал достаточно просто. Игнат всё равно посмотрел ему в спину чуть дольше, чем обычно. Николай чувствовал фальшь лучше любого врача на комиссии. Не угадывал — знал, где именно человек начнёт юлить, что добавит от страха, куда посмотрит перед ложью.

Может, в плену приучился помалкивать. Там за лишний ответ могли выбить зубы, а могли и убить.

Часа через два ельник стал редеть. Между старыми деревьями стояли молодые осины и берёзы, местами почти рядами. Николай замедлил шаг, глядя под ноги, и Игнат тоже заметил среди травы обгоревшие пни.

— Горело здесь.

— Ну так в лесу и пожары бывают.

Николай присел возле пня. Почерневшую древесину затянуло мхом, из середины торчала рябина. Он пошевелил палкой прошлогоднюю листву и открыл край кирпича.

Вскоре между деревьями показалась печная труба. Красная, покосившаяся, с обвалившейся наверху кладкой. Верхние кирпичи были чёрными от копоти. Игнат сначала искал глазами крышу, потом разглядел в траве фундамент. Дом сгорел целиком. Внутри лежали обломки печи, рядом лопухи закрывали провал погреба. Чуть дальше сохранился колодезный сруб, наполовину заваленный ветками. Ворота над ним не было.

— Может, лесничий кордон, — сказал Николай. — Дом лесника.

Они вышли на старую дорогу. Трава почти скрыла колеи, но у дома их ещё можно было различить. Возле фундамента шли воронки, между ними — неглубокие стрелковые ячейки. Из одной торчало голенище сапога. Кожа сгнила и расползлась.

— Тут стреляли, — сказала Марылька и остановилась.

— Давно уже. В прошлом году, наверное, — ответил Николай. — А может, зимой.

Игнату не понравилось слово «похоже». После деревни любой старый бой мог оказаться совсем не старым. Он снял винтовку с плеча и осмотрел лес. Птицы пели, над лопухами кружились мелкие синие бабочки.

Николай обошёл развалины, присел у одной из ячеек и палкой пошевелил листья. Показались гильзы. Несколько потемневших винтовочных, одна раздавленная жестянка, обрывок ремня с пряжкой.

Николай перестал ковырять землю и начал проверять палкой каждый подозрительный предмет. В соседней ячейке Марылька нашла металлический цилиндр, почти скрытый под прелыми листьями. Высокий, ребристый, с крышкой и остатком ремня.

— Не бери, — одновременно сказали оба мужчины.

Она отдёрнула руку.

Николай осторожно вытащил цилиндр палкой, перекатил на чистое место. Никаких проводов, растяжек и торчащих деталей не было. Он поднял находку.

— Противогаз немецкий.

Крышка не открывалась. Защёлку заело ржавчиной, пришлось поддевать ножом Бронися. Когда металл наконец щёлкнул, изнутри пахнуло сырой резиной, плесенью и чем-то химическим. В футляре лежала тёмная маска со стеклянными кругами, фильтр и маленькая коробочка со стёклами.

— Целый почти, — сказал Игнат.

— Ага, прямо удача. Очень он нам сейчас нужен…

Николай вытряхнул содержимое на траву и заглянул внутрь. На дне стояла вода, совсем немного. Он перевернул футляр, постучал о корень.

Марылька снова ощупала карман пиджака.

Игнат увидел это и сразу понял, о чём подумал Николай.

— Нет.

— Что нет?

— Телефон сюда не положим.

— Почему?

— Потому что железная банка валялась год под дождём, и внутри вода.

— Значит, высушим.

— И потом оставим единственную связь с моим временем в развалинах, которые через месяц могут окончательно рухнуть?

— Связи у тебя нет, — сказал Николай. — Есть вещь, за которую нас пристрелят первые же люди, если не поймут, что это.

— Ты сам предлагал показать её командиру.

— Толковому командиру. С радистом. А сначала нас встретят часовые, разведчики, кто угодно. Обыщут. Увидят твой «портсигар» и решат, что немецкая штука.

Он посмотрел на пиджак. Марылька сразу прижала локоть плотнее.

— И если нас возьмут немцы? — продолжил Николай. — Понесёшь им прямо в кармане?

— Мы не собираемся к немцам.

— Меня, знаешь ли, немцы не спрашивали, хотел я к ним или нет.

Игнат посмотрел на металлический футляр. Выглядел он ненадёжно. Ржавчина по швам, облупившаяся краска, вода на дне. Но тащить телефон дальше тоже было безумием. Пока рядом только Николай и Марылька, устройство оставалось чудом и доказательством. Для любого чужого — добычей, уликой или поводом открыть стрельбу.

— Не закопаем, — сказал Игнат. — В земле отсыреет.

— Найдём сухое место.

— И хорошо завернём, — тихо добавила Марылька.

Она сказала это так, словно решение уже принято. Потом расстегнула пиджак, но телефон не достала.

Сначала занялись футляром. Игнат промыл его из небольшой лужицы, вытер изнутри куском мешковины и поставил на солнце. Николай пошёл осматривать развалины. В одной из ячеек нашёл смятую жестянку с густой чёрной смазкой на дне. В другой — кусок тонкой медной проволоки в истлевшей оплётке. Наверное, остаток телефонного кабеля.

Игнат подцепил ножом конец проволоки и размотал её. Потом принялся за маску. Толстая резина липла к пальцам, по краям пошла трещинами. Он выбрал целый участок посередине и вырезал его, как сумел. Лоскут вышел кривой, но подравнивать Игнат не стал.

— Давай телефон.

Марылька всё это время смотрела ему на руки. Теперь подняла глаза.

— Мы ж его потом заберём? Не оставим тут?

— Заберём.

— А когда, Игнат?

Он чуть не сказал: когда найдём партизан. Но что, если не найдут? Про Москву и вовсе лучше было помолчать.

— Как только найдётся кому его показать.

— Надёжному человеку, — добавил Николай.

Марылька перевела на него взгляд и не сразу полезла во внутренний карман. Расстегнула, достала завёрнутый в сухую ткань телефон. Прежде чем отдать, поправила уголок ткани, хотя тот ничего не закрывал.

Игнат принял свёрток. Сквозь ткань чувствовался холодный корпус. Он помнил фотографии в телефоне: вот они с друзьями в Москве, вот море, пирамиды, снимки из больницы. Самые обычные фотографии, многие он годами не открывал. Теперь к ним прибавились Марылькино имя и два утренних снимка. Всё это оставалось с ним, пока ещё можно было включить экран.

Четыре процента. Если поберечь, хватит ещё на несколько минут.

Игнат нащупал боковую кнопку и задержал на ней палец. Хотелось проверить, работает ли телефон, посмотреть на время и дату. Толку от них здесь не было, но он всё равно медлил, не убирая пальца.

Он убрал руку.

— Клади, — сказал Николай.

— Не командуй.

Игнат развернул ткань, проверил, что телефон сухой, и снова плотно завернул. Туда же сложили чеки, банковские карты, больничный пропуск, транспортную карту, электронный ключ от подъезда. Обычные квартирные ключи Игнат сначала хотел оставить при себе, потом понял, насколько глупо носить два куска металла от двери, которая появится через восемьдесят лет.

Одноразовую электронную сигарету Николай тоже потребовал спрятать.

— Она почти пустая.

— Тем более.

— Зажигалку оставим, — сказал Игнат.

Николай поморщился.

— До первого обыска.

— Без неё мокрые спички будем в волосах сушить.

Марылька потрогала свои волосы и сказала:

— Высохли уже.

Турбо-зажигалка осталась у Игната. Всё остальное завернули сначала в ткань, потом в резиновый лоскут. Края резины загнули один на другой и стянули медной проволокой. Получился уродливый чёрный свёрток.

Футляр к тому времени просох. На крышку положили тонкую полоску резины, защёлкнули и промазали стык старой смазкой.

— Герметично не будет, — сказал Игнат.

— Под воду класть не будем.

Николай нашёл нишу в основании печи. Кирпичи там обвалились, но внутри сохранился сухой канал, уходивший в сторону трубы. Он просунул руку, выгреб золу, паутину и мышиный помёт.

— Слишком очевидно, — сказал Игнат.

— Очевидно прятать под полом и в погребе. В печь полезут за железом, если дом целый. Здесь дом давно сгорел.

Он отодвинул два закопчённых кирпича глубже внутри. За ними оказалась пустота над землёй. Футляр вошёл почти целиком. Николай задвинул его до дальней стенки, вернул кирпичи, засыпал щель золой и положил сверху обгоревший кусок балки.

Потом заставил Игната отойти за фундамент и вернуться.

— Покажи.

Игнат подошёл к печи и указал не на ту нишу.

Николай тихо выругался.

— Ещё раз. Труба расколота к ручью. Внутри фундамента берёза. От берёзы три шага к печи. Угол, где кирпич чёрный сверху и красный снизу. Не «слева». Слева у тебя зависит от того, откуда пришёл.

— Я понял.

— Покажи.

На второй раз Игнат нашёл нужное место.

Марылька предложила сделать маленькую зарубку на берёзе. Николай покачал головой:

— Зарубку затем и делают, чтобы её увидели.

— А если дерево упадёт?

— Труба останется. Ручей останется. Печь останется дольше нас.

Последние слова прозвучали буднично. Марылька опустила глаза.

Николай, будто не заметив, заставил и её пройти от дороги к тайнику, потом обратно. Она запомнила с первого раза.

У развалин сделали короткий привал. Николай съел небольшой кусок хлеба и несколько ягод, запил водой. Игнат не позволил больше. Кашель стал глуше, но теперь иногда в груди что-то перекатывалось и хрипело. Температуры на ощупь по-прежнему не было.

Они двинулись дальше по заросшей дороге от кордона. Через полкилометра колея раздвоилась и почти исчезла. Николай выбрал более утоптанную сторону, но идти по ней не разрешил. Они держались в лесу, шагах в двадцати, двигаясь параллельно.

Дрессировка продолжилась.

Теперь Николай сформулировал основу легенды. Игнат родился в тысяча девятьсот восьмом году, в семье сельского учителя. Игнат получил медицинское образование, работал гражданским врачом. В первые месяцы войны его привлекли к временной санитарной точке при отступавших частях. Официально оформить не успели или бумаги остались у начальника. После разгрома он несколько месяцев лечил раненых и местных в глухом хуторе. Недавно хутор уничтожили или жители ушли, и Игнат оказался один.

— Слишком удобно, — сказал Игнат. — Все свидетели умерли, бумаги сгорели, хутор исчез.

— Удобно. Поэтому не рассказывай это целиком без вопроса. Спросят, где документы, скажешь: остались в санитарной точке. Спросят, где точка, скажешь: разгромили. Спросят, кто подтвердит, назовёшь двоих. Только тогда выяснится, что один погиб, а другого потерял.

— Мы уже двоих придумали?

— Придумаем. Одного врача и одну сестру. Врач должен быть старше тебя и такой специальности, в которой ты разбираешься хуже.

— Это зачем?

— Если начнут спрашивать, почему он делал так, а не иначе, всегда скажешь: он хирург, я терапевт.

Имя старшего врача Николай выбрал самое обычное — Сергей Петрович. Фамилию пока не дал. Медицинскую сестру назвали Анной. Марылька заметила, что Анн слишком много и можно спутать. Николай согласился и заменил на Лидию.

Игнат должен был помнить несколько бытовых деталей: санитарная точка находилась в бывшей школе; крыша над одной палатой текла; воду носили из колодца за сараем; Сергей Петрович курил махорку и постоянно терял очки; Лидия обожгла руку, когда кипятила инструменты.

— Почему очки? — спросил Игнат.

— Потому что человек вспоминает людей через мелочи.

— А если меня спросят, какие у него были глаза?

— Серые.

— Почему серые?

— Потому что ты сейчас запомнишь серые.

Николай повторял вопросы вразнобой. Игнат злился, но постепенно ответы начали выходить одинаковыми. В тысяча девятьсот восьмом. Отец — учитель. Гражданский врач. Временная санитарная точка в школе. Старший — Сергей Петрович, хирург, серые глаза, круглые очки. Сестра Лидия, обожжённая левая кисть.

— Правая, — поправила Марылька.

— Левая, — сказал Игнат.

— В прошлый раз правая была.

Николай остановился.

Игнат выругался.

— Вот поэтому она и спрашивает, — сказал Николай. — Решай.

— Левая.

— Почему?

— Потому что я только что сказал.

— Хорошая причина. Левая.

Они шли уже несколько часов. Солнце поднялось высоко, лес наполнился влажной жарой. Пиджак на Марыльке стал тяжёлым, но без телефона она могла снять его и перекинуть через руку. Игнат нёс мешок, винтовки и чувствовал, как ремни врезаются в плечи. Наган бил по бедру. Комары снова нашли их и теперь ели с тем упорством, какое бывает только у насекомых, переживших ливень.

Старая колея становилась заметнее. На ней появился свежий конский навоз. Затем Игнат увидел след колеса, полный дождевой воды. Края ещё не успели осыпаться.

Николай сразу увёл всех дальше в лес.

— Теперь тихо.

Через несколько минут донёсся слабый скрип. Игнат сначала решил, что ветер раскачивает дерево. Скрип повторился, к нему добавился стук металла и далёкий голос.

Говорили несколько человек. Где-то фыркнула лошадь.

Николай опустился на колено.

— Ждите.

— Один не пойдёшь, — сказал Игнат.

— Пойдём вдвоём — вдвое больше шума.

— Ты кашляешь.

— Постараюсь не кашлять в лицо полицаю.

Он снял одну винтовку, вторую оставил Игнату и исчез между кустами. Не пополз героически на животе — просто пошёл низко, осторожно раздвигая ветки. Через минуту его уже не было видно.

Игнат и Марылька ждали. Скрип приближался. Теперь можно было разобрать отдельные слова, иногда смех. Смех здесь звучал неправильно. Игнат успел привыкнуть, что люди вокруг либо шепчут, либо кричат от боли.

Николай вернулся минут через десять. Дышал тяжело, но кашель удержал.

— Там по дороге молодых ведут. Человек пятнадцать, а может, и больше. Парни, девки, с узлами.

— Пленные?

— Не связаны. Видел двух полицаев с ними, ещё возле телеги мужик со списком. Староста, что ли, или из управы. Скорее всего, на станцию идут. Может, сперва в волость, а уж оттуда повезут.

Марылька стиснула пальцами край пиджака.

— В Германию.

Николай кивнул, и они пошли вдоль дороги, выбирая место, где можно было подобраться поближе. Густой лес кончался. Впереди кусты разрослись почти до самой обочины.

Телегу Игнат увидел раньше, чем пеших. Колёса вязли в рыхлом песке по краям колеи, телега двигалась медленно. На мешках и узлах сидел мужчина в сером пиджаке и кепке. Лист бумаги он держал перед собой, придерживая пальцем угол. Возле колеса шагал полицай с винтовкой.

Молодые шли и впереди телеги, и за ней, кто по двое, кто отдельно. Поверх платьев на девушках были кофты, у некоторых головы покрывали платки. Парни в рубахах и старых пиджаках брели по песку; попадались сапоги, но были и лапти. Почти все несли узлы. Игнат заметил у одной девушки маленький чемодан с металлическими уголками. Та, что шла рядом, обхватила обеими руками свёрнутое одеяло. Позади отставал длиннорукий парень с гармошкой в потёртом чехле.

Слышно было, как двое парней о чём-то спорят. Девушка неподалёку от них плакала и то и дело подносила к носу конец платка. Остальные переговаривались на ходу. Откуда-то донёсся даже смех, но Игнат не разобрал, чему смеялись: полицай у телеги крикнул, чтобы не отставали.

— Они сами идут, — прошептал Игнат.

— А куда денутся? — ответил Николай.

Марылька смотрела на девушек. Лицо у неё стало неподвижным.

Группа прошла мимо. Второй полицай шёл сзади, лениво перебросив винтовку через плечо. Время от времени оглядывался, но больше следил, чтобы никто не отстал. За ним дорога опустела.

Николай уже собирался отводить их глубже в лес, когда в канаве шевельнулась трава.

Сначала показалась тёмная макушка. Потом худое лицо. Мальчишка лет одиннадцати выбрался из канавы, огляделся и побежал по дороге следом за группой. В руках держал маленький холщовый мешок.

— Дурак, — выдохнул Николай.

Мальчишка успел пробежать шагов двадцать, когда задний полицай остановился у поворота и оглянулся.

Игнат не подумал. Скинул мешок, прорвался через кусты, перескочил канаву и схватил ребёнка сзади.

Мальчишка дёрнулся так, будто его ударили током. Попытался закричать, но Игнат зажал ему рот и потащил в кусты. Тот кусался, бил пятками по голеням, царапал руки.

— Тихо, идиот! Тихо!

На дороге хрустнул песок.

Игнат рухнул вместе с мальчишкой в канаву. Прижал его к мокрой земле, ладонь держал на рту. Ребёнок выгнулся, зубы впились в кожу между большим и указательным пальцами. Игнат едва не заорал сам.

Над канавой появились сапоги.

Глава 11

Полицай остановился на дороге.

Игнат видел только пыльные сапоги и край штанин. Мальчишка под ним застыл, едва ладонь закрыла ему рот. Сердце колотилось так, что Игнату на секунду почудилось: услышат.

Полицай постоял, всматриваясь в кусты, потом сошёл в канаву. Игнат прижал подбородок к мокрой земле. Отсюда были видны подошва сапога, примятая трава и муравей, который совершенно не интересовался войной и упорно тащил через песок какую-то белую дрянь.

Винтовочный ствол раздвинул ветки. Мальчишка не дёрнулся, только горячо дышал Игнату в ладонь.

Ещё шаг. Сапог встал почти возле его лица.

Из-за поворота дороги донёсся голос:

— Юзик! Ты заснул там?

Полицай не ответил. Ткнул винтовкой в куст, ветка хлестнула Игната по щеке.

— Юзик!

Он ещё немного постоял и выбрался из канавы. Песок заскрипел под сапогами.

Голоса удалялись вместе с телегой. Игнат не спешил вставать. Сосчитал сначала до десяти, потом ещё раз. Мальчишка лежал тихо. Молодец.

В кустах мелькнула рука Николая. Игнат убрал ладонь. Мальчишка судорожно вдохнул, но голос не подал. Поднялся вместе с ним, пригнувшись, и побежал туда, куда махнул Николай.

Первые метров сто никто не разговаривал. Николай вывел их к мелкому ручью и пошёл прямо по воде. Пришлось лезть следом. Кеды Игната мгновенно набрались до краёв. Замечательно. Только просохли. Организм уже начинал воспринимать мокрые ноги как историческую достоверность.

Через несколько сотен метров Николай свернул в густой ельник. Ещё дважды сменил направление, продрался через орешник и только там остановился.

Мальчишка зло оглядел спасителей. Сначала винтовки, потом хорошие сапоги Николая — те самые, снятые с Бронися. На них взгляд задержался.

— Немецкие сапоги. Откуда?

Николай посмотрел вниз.

— Так мы немцы. Не похожи?

Мальчишка презрительно фыркнул. Николай сел на поваленный ствол. После ручья губы у него посинели, руки дрожали.

— Меня зовут Николай, я красноармеец. Из плена бежал. Это Игнат, врач. Марылька местная.

— Сашка я.

Он уставился на Игната — джинсы, кеды, футболку.

— А ты чего такой?..

Игнат устало оглядел себя.

— Из будущего сюда провалился.

Марылька фыркнула. Сашка перевёл взгляд на неё. Мужской пиджак висел до колен, за спиной торчала винтовка, из-под пол болтались тонкие ноги в лаптях.

— А ты откуда?

Марылька назвала деревню.

— Знаю такую. — Сашка покосился в сторону дороги. — Так что вы за люди?

— Божьи, — ответил Николай. — Ходим, бродим.

— А винтовки?

— Время такое, — сказал Игнат. — Ты зачем за телегой крался?

Сашка насупился и мотнул головой в сторону дороги.

— Не ваше дело.

— Как знаешь. — Николай отвернулся.

Игнат ожидал расспросов, угроз, чего угодно. Николай словно потерял интерес. Мальчишка тоже этого не ожидал.

— И чего дальше?! — спросил он.

— Да ничего. Хочешь — беги, догоняй. Больше вытаскивать не станем. Только подожди, пока подальше отойдут. А то сцапают, пальчиком погрозят — ты им и про нас расскажешь.

Сашка налился краской, открыл рот, но сдержался. Только шмыгнул и опустил глаза.

— Сестра там моя. Ленка.

Теперь всё встало на место.

— Её забрали? — Игнат присел перед мальчишкой.

— Сама пошла.

— Как это — сама? — Николай резко поднял глаза.

— Вот так…

В голосе было столько презрения, будто старшая сестра лично предала всю семью.

— Говорит, там работа. Деньги. Потом домой вернётся. У Гальки хорошо, мол…

Сашка полез за пазуху, достал затёртый конверт, показал и тут же прижал к груди.

— Её зимой из соседней деревни увезли. Галька потом прислала.

Николай руки не протянул. Марылька попросила:

— Покажешь?

Сашка некоторое время смотрел на неё, потом всё-таки отдал конверт.

Внутри лежала маленькая фотокарточка. Девушка лет девятнадцати стояла возле кирпичного дома. Хорошее платье с белым воротником, туфли, волосы аккуратно убраны. За спиной — окно с занавеской и прислонённый к стене велосипед. В руках цветущая ветка. Чистая, сытая с виду. Даже улыбается.

После вчерашней деревни от карточки делалось не по себе. Всё на ней было слишком целым.

Марылька перевернула фотографию и прочитала написанное на обороте. Галька сообщала матери, что живёт хорошо, работает у хозяев, кормят нормально. Ей справили новое платье и иногда отпускают в город. Просила не тревожиться.

— Вот! — Сашка выхватил карточку. — Ленка потому и поехала, дура! Сама напросилась!

Николай посмотрел на Игната.

— Ну? Может, правда?

Игнат ещё раз взглянул на девушку. Она и в самом деле могла попасть на хозяйство. Могла нормально есть. Могли попасться хозяева, которые обращались с ней лучше, чем предписывалось. Один снимок ничего не доказывал.

— Может, — сказал он. — У всех было по-разному. Только письма оттуда проверяют. Написать правду ей могли и не дать. А такую фотографию удобно показать дома: платье, велосипед, улыбка. Смотрите, мол, как хорошо устроилась.

Николай зло сплюнул.

— Ловко. А ты за ними зачем попёрся, Александр? Сестра сама едет. Что ты собирался делать?

Сашка долго молчал, жевал губу и наконец пожал плечами.

— Как же она тебя одного оставила? — спросила Марылька.

— Не одного. Мамка есть. Она Ленку тоже не пускала. Та заладила: профессию получу, деньги вам слать буду. Мамка в крик, а Ленка… Она упёртая.

— Вот же суки, — сказал Николай. — Знают, чем заманивать.

— Помогите её забрать! — выпалил Сашка. — Меня и мамку она не слушает. Может, вас послушает. Вы вон сколько знаете!

— Нет, — ответил Николай.

— Почему?! Их всего четыре!

— Убьём их, дальше что? Ленка резко поумнеет и домой побежит?

— Она поймёт!

— А если нет? Свяжем и потащим через лес? Она орёт, что хочет в Германию, а мы её спасаем.

Сашка осёкся.

— Поймёт, — повторил он уже тише.

— Хорошо. Через неделю придут снова. Тогда уже не спросят. Ленку всё равно увезут, мать за побег накажут.

— Всю деревню, — сказала Марылька. — За убитых полицаев могут всю деревню наказать.

Игнат невольно подумал о её деревне и промолчал.

— Тогда возьмите нас в отряд! — Сашка разозлился до слёз. — Меня и Ленку!

— В какой ещё отряд?

— К партизанам!

Николай медленно обвёл рукой их троицу.

— Смотри внимательно. Я из лагеря выполз и на ногах еле стою. Врач в штанах непонятных. Девчонка.

— А чего сразу девчонка? — нахмурилась Марылька.

— Хорошо. Вооружённая девчонка. Вот и весь отряд.

— А партизаны где?

— Сами ищем. Кстати, чего полицаи так спокойно по лесу гуляют? Они тут непуганые совсем?

— Так Калиновка рядом, — недоумённо ответил Сашка.

— А что такого в этой Калиновке?! — Николай начал выходить из себя.

Оказалось, немецкий гарнизон, и партизаны в этой стороне почти не появлялись. Сразу стало неуютно. Николай с усилием поднялся, и они пошли дальше. Сашка пристроился рядом, глядя под ноги. Некоторое время молчал, потом спросил:

— А если людей больше будет?

— Тогда будем думать. Сначала этих людей найти надо.

— Тут солдаты есть. — Сашка пожевал губу.

Николай только глянул на него. Мальчишка рассказал уже сам, без вытягивания клещами. Зимой к ним несколько раз приходили красноармейцы. Худые, голодные. Сперва двое, потом трое. Мать давала хлеб и картошку, однажды отрезала кусок сала. Когда самим стало нечего есть, так и сказала — больше нет. Солдаты не обиделись, а позже помогли починить сани и положили на место сорванную ветром крышу хлева.

Весной приходить перестали.

— Может, ушли, — закончил Сашка. — А может, померли. Весна голодная была.

Где они прятались, мальчишка якобы не знал. Николай спорить не стал. Через четверть часа Сашка сам признался, что однажды проследил за солдатами до старой смолокурни. Марылька спросила, найдёт ли Сашка смолокурню. Тот уверенно заявил, что хоть ночью.

Через час выяснилось, что летом лес выглядит совсем не так, как зимой. Трава поднялась почти до пояса, молодые осины закрыли знакомые просветы, ручьи после дождей растеклись и обзавелись новыми рукавами. Сашка дважды заводил их не туда, потом долго стоял возле развилки, хмурясь на две совершенно одинаковые сосны.

— Эта была кривее, — наконец заявил он.

— За зиму выпрямилась, — сказал Игнат.

Сашка подозрительно посмотрел на него, не сразу поняв, издеваются или нет.

Николай мальчишку не торопил. Только время от времени спрашивал о том, что за полгода никуда не денется: большой вырубке, расколотой молнией сосне, старой яме, ручье. Когда Сашка узнал чёрный ствол с длинной белой полосой, дальше пошло легче.

Смолокурня оказалась совсем рядом. Вернее, то, что от неё осталось: круглая яма, обложенная почерневшими камнями, трухлявые брёвна и заросшая крапивой земляная насыпь. Даже теперь здесь слабо пахло смолой.

Сашка начал звать «дядьку Андрея», сначала негромко, потом громче. После второго раза Николай велел не орать: если солдаты рядом — услышат, а если далеко, незачем созывать весь лес.

Они стали ждать. Игнат снял кеды, вылил воду и поставил их на солнце. Марылька прислонилась к сосне и вскоре задремала. Николай сидел с винтовкой поперёк колен. Его опять знобило, но жаловаться он не собирался.

Сашка кружил вокруг старой ямы, всё больше мрачнея. Минут через сорок остановился.

— Нету их.

— Ты кого привёл? — раздался голос из леса. Сашка подпрыгнул и завертел головой.

Мужчина стоял между елями метрах в двадцати, наполовину закрытый стволом. Худой, заросший бородой, в выцветшей гимнастёрке. Винтовку держал низко, но палец лежал возле спуска.

— Дядька Андрей!

Игнат наскоро натянул влажные кеды. Сашка тут же вывалил всё разом: Ленку повели в Калиновку, он пошёл следом, полицаи чуть не заметили, эти трое вытащили его в лес.

Николай представился сам: красноармеец Дегтярёв Николай, бежал из лагеря под Молодечно. Андрей задал несколько коротких вопросов про шталаг. Николай описал бараки, железную дорогу и место, где выдавали баланду. Сапоги объяснил без вопроса: снял с убитого полицая. Кто это? Марылька, у полицаев отбили. Да, у тех самых, что сапогами поделились. Только в иной последовательности. Игнат, помня наставления Николая, представился коротко: врач. И добавил имя.

В кустах правее шевельнулись ветки. Оттуда вышел ещё один мужчина — тоже тощий, в гражданском пиджаке поверх гимнастёрки. Всё это время он держал их под прицелом.

— Андрюха, Федьку опять знобит, — сказал он со значением.

Андрей посмотрел на Игната.

— Врач, говоришь?

— Врач.

— Нога у него гниёт. С мая.

— Тогда веди. Посмотрю.

Укрытие он заметил метров с пяти. Когда-то здесь, видимо, ночевали сами смолокуры. В склон уходила низкая полуземлянка, теперь почти развалившаяся. Просевшую крышу подперли молодыми сосновыми жердями, щели забили мхом и навалили сверху лапника. Возле входа торчала короткая сапёрная лопатка с треснувшим черенком. Рядом лежал старый топор, весь в щербинах. Похоже, этим и строили.

Внутри Игнату пришлось пригнуться. Вдоль стен на землю набросали лапник, сверху — шинели, мешковину и кусок старого одеяла. Три спальных места. Для Федьки соорудили единственную лежанку повыше: три жерди на чурбаках, чтобы больная нога не лежала в сырости.

Пахло дымом, землёй, немытым телом и гноем.

Последний запах шёл от Федьки. Нога была замотана от щиколотки до середины голени, тряпка местами почернела.

Кроме больного, внутри находился ещё один мужчина. Лет тридцать пять, тощий, заросший, но борода хотя бы не лежала на груди.

— Лапин.

Ни звания, ни части не добавил.

Андрей показал на Игната:

— Врач.

Этого оказалось достаточно.

Фёдора подстрелили ещё в мае. Обстоятельства никто не уточнил, Игнат не стал спрашивать. До укрытия он дошёл сам, но рана толком не закрывалась. Последние дни нога распухла, по ночам начало трясти.

Игнат попросил кипяток. Никто не двинулся. Андрей посмотрел на Лапина, Лапин — на Семёна. Только после этого Семён взял котелок и полез наружу.

Повязку долго отмачивали остуженной кипячёной водой. Федька терпел молча, ухватившись обеими руками за жерди. Когда ткань наконец отошла, Игнат выругался.

Рваная рана сбоку голени, края распухли, внутри стоял гной. Краснота уже ползла вверх.

— Что? — спросил Федька.

— Ничего, могло быть хуже, — попытался приободрить его Игнат.

В лесу треснула ветка. Семён расплескал кипяток, метнулся к оставленной у входа винтовке и замер, прислушиваясь. Андрей уже стоял рядом. Несколько секунд оба смотрели между деревьями.

По сосновому стволу пробежала белка.

— Чтоб тебя, — пробормотал Семён.

Он вернулся, прижимая к боку ошпаренную ладонь. Никто над ним не засмеялся и ничего не спросил.

Всю аптечку составляли несколько грязных бинтов, свёрток ваты и бумажный пакетик стрептоцида, от которого осталось меньше половины. Чистую ткань пришлось отрезать от запасной рубахи. Пуговицы сначала спороли и убрали, полосы прокипятили в том же почерневшем котелке.

Игнат промыл рану, убрал только те клочки ткани и грязь, которые отходили сами, присыпал стрептоцидом и наложил свежую повязку. Лезть внутрь ножом он не собирался. Там мог остаться кусок одежды, земля — что угодно. Нужны были нормальный свет, инструменты и человек, который умел резать живого не только на занятиях.

— Одной повязкой тут не обойдётся, — сказал Игнат. — Рану надо вскрывать и чистить. И лекарство нужно. Если краснота пойдёт выше или трясти станет сильнее — может совсем плохо кончиться.

Федька показал пальцем в земляную стену.

— За болотом профессор живёт.

Игнат посмотрел на него.

— Хороший?

— После обеда принимает.

— Тогда с утра не пойдём.

Федька хмыкнул и наконец разжал пальцы.

Пока возился с ногой, Игнат успел рассмотреть, как здесь жили. Между спальными местами лежало то, что помещалось буквально в ладонь: кисет, одна ложка, запасные портянки, иголка с ниткой, свёрнутое письмо. У входа стояли две жестяные кружки и котелок. Фляги каждый держал при себе.

На одной из подпорок ножом были нацарапаны восемь фамилий. Возле четырёх стояли маленькие кресты.

Тарасов.

Гринько.

Савельев.

Четвёртую Игнат не разобрал.

Под лежанкой Федьки стояла обрезанная жестянка. В ней лежали три сморщенные картофелины с длинными белыми ростками. Семён, вернувшись, проверил их, отломил загнивший росток и снова задвинул жестянку в сухой угол.

Николай тем временем пересчитал взглядом оружие. У дальней стены стояли три винтовки, четвёртая была у Андрея. Одна покрылась рыжим налётом возле мушки. Николай задержал взгляд на ржавой винтовке, но пока промолчал.

Возле Лапина лежала сложенная вчетверо немецкая бумага. На ней стояла жестяная кружка, чтобы лист не сворачивался обратно.

Николай вытащил документ.

— Откуда?

— Зимой с мёртвого немца сняли, — ответил Лапин. — Оружия при нём уже не было.

Николай разгладил бумагу на колене и задержался на печати.

— Что там? — спросил Лапин. — Язык знаешь?

Николай не ответил, положил бумажку обратно и нахмурился.

Когда с Федькой закончили, сели знакомиться уже нормально: кто на лапник, кто прямо на землю.

Николай коротко рассказал про плен и деревню. Игнат повторил минимум, который Николай утром всё-таки вбил ему в голову: гражданский врач, санитарный пункт, разгром, потом несколько месяцев прожил у местных. Документы пропали тогда же.

Про одежду Лапин всё-таки спросил. Игнат ответил, что нашёл её среди вещей, оставшихся в разбитом пункте, когда своё окончательно износил. Звучало слабо. Лапин потрогал пальцем шов на джинсах, посмотрел на рожи на футболке, но Федька застонал, устраиваясь на свежей повязке, и расспрос отложился.

Сашка до поры сидел возле входа и ждал, когда взрослые наконец закончат заниматься всякой ерундой вроде гниющей ноги.

Не дождался.

— Дядька Андрей.

— Чего?

— Мама вас зимой кормила…

Андрей потёр бороду.

— Было.

— Хлеб давала. Картошку…

— Помню я твою мать. Э… в смысле… маму твою.

— Тогда помогите Ленку забрать!

Внутри стало тихо.

Лапин спросил, куда повели колонну. Услышав про Калиновку, сразу покачал головой: там полицейский пост, гарнизон немецкий.

— Если колонну уже отправили, на дороге будут заставы, — сказал Семён. — После дождя следы видны. Наши тоже.

— Можно сперва узнать, — предложила Марылька. — Неправильно же, что они наших ребят увозят в рабство!

— Узнать тоже надо кому-то, — отозвался Андрей и посмотрел на вход. — В прошлый раз сходили за картошкой…

Он не объяснил, чем всё кончилось.

— И вы тоже… — Сашка насупился.

— Количество винтовок дурацкий план умнее не делает, — сказал Николай.

Пацан хотел возразить, но промолчал.

Николай оглядел окруженцев: Лапина, Андрея с бородищей, Семёна в гражданском пиджаке, Федьку на лежанке.

— Вы партизаны?

— Да какие из нас партизаны… — Лапин мотнул головой.

— Красноармейцы, значит?

Николай подождал, но ответа не было. Тогда взял ржавую винтовку, осмотрел ствол.

— Савельева это, — сказал Андрей.

Николай перевёл взгляд на фамилии с крестами.

— А почистить некому?

— Не до неё было.

— Сколько патронов осталось?

— Есть ещё, — отозвался Семён и полез под лежанку.

Вытащил он, однако, жестянку с картошкой. Поставил у ног, поправил клубень, сдвинувшийся набок.

— Сейчас бы землю вскопать, пока лето. За ручьём место есть, возле ольхи. Туда солнце попадает. Посадим эту, у Маланьи ещё выменяем. К осени своя будет.

Один белый росток загнулся под соседнюю картофелину. Семён осторожно высвободил его пальцем, придерживая клубень.

— Маланья и курицу обещала, — сказал Андрей. — Ещё зимой, если живы будем. Старая у неё курица, почти не несётся. Мы бы загородку сплели где-нибудь подальше. Только снизу надо плотно, чтобы лиса не подлезла.

— Орать будет твоя курица.

— Так в низине можно, — возразил Андрей Лапину. — Ещё лапником обложим.

Семён вернулся к картошке: стал прикидывать, сколько шагов от ручья до того места, где он собирался устроить грядки. Андрей сказал, что возле ольхи сажать нельзя, слишком сыро. Всё сгниёт, зря только картошку изведут.

— Крышу сначала переложить надо, — сказал Лапин. — К осени жерди совсем просядут.

Николай слушал их молча.

— Вы тут зимовать собрались?

Семён убрал жестянку обратно.

— А где ещё?

— До лета дотянули — и дальше дотянем, — сказал Андрей. — Немец до каждого болота не доберётся.

Федька с лежанки устало добавил:

— Если дымом себя не выдавать.

Николай поднялся, ухватившись за подпорку. Его снова затрясло, но сейчас Игнат не понял — от лихорадки или от злости.

— Долго вы здесь?

— С ноября, — ответил Лапин.

— Ага, восемь месяцев. Господа хорошие, а какие планы вообще на будущее? Стесняюсь задать такой совершенно идиотский вопрос, но нет ли смутного желания к партизанам примкнуть? Или собираетесь до конца войны в землянке этой сидеть и за картошкой с курочками ухаживать?

— Тише! — резко сказал Семён. — Тише говори!

— Что? — Николай посмотрел на него.

— Голос по лесу идёт.

Николай закашлялся, согнулся и прижал рукав ко рту. Кашель долго не отпускал. Андрей отвернулся. Семён всё ещё прислушивался к лесу.

— Повторяю вопрос: какого хрена вы всю зиму как хорьки в этой норе торчали?!

— Ты эту зиму не видел! — зло сказал Андрей.

— Я её за проволокой видел! — Николай выпрямился. — Крысу камнем забил и сожрал почти сырую! А знаете, почему сырую? Потому что на любой огонёк и дымок пулемётчик с вышки сразу стрелял! Развлекался так!

— Ты нас не стыди! И не рассказывай про трудности! — взорвался Лапин. — Не одному тебе тяжело было! У нас Тарасов в дозоре замёрз! Стоял у дерева, так утром и нашли. Гринько от воспаления лёгких задохнулся. Савельев к февралю с голоду рассудком тронулся, понёс к немцам менять винтовку на хлеб! Связали. Через неделю всё равно умер. Костю весной возле деревни застрелили. За картошкой ходил!

Николай перевёл взгляд на кресты. Несколько секунд в полуземлянке слышалось только дыхание Федьки.

— Те умерли, — сказал Николай. — Вы живы. Июль на дворе. Вы вообще кто? Звания, должности?

— Тебе зачем? — Лапин посмотрел на него исподлобья.

— Гениальный вопрос. Затем, что лично я всё ещё считаю себя бойцом Красной армии!

— Ну, я старший…

— По возрасту вижу. Звание какое?

Лапин провёл пальцем по шву на гимнастёрке, где когда-то были петлицы.

— Лейтенант.

— Должность?

— Командир стрелкового взвода.

Николай несколько секунд смотрел на него. Потом засмеялся. Смех тут же перешёл в кашель, но он упрямо выпрямился.

— Взводный. Ну да. Сразу видно.

— Ты полегче! — Лапин побледнел.

— Куда ещё легче? Винтовка ржавеет. Патроны не считаны. Карта сгнила. Один гниёт заживо, трое разводят хозяйство. Товарищ лейтенант строит курятник!

— Хватит! — Андрей поднялся и сжал кулаки. — Зубоскалить много ума не нужно!

Николай посмотрел на него снизу вверх. Андрей был выше, шире в плечах и мог свалить его одной рукой.

— А что делать? — с искренним любопытством и готовностью спросил Николай. — Я жду. Есть-пить не могу, как хочу, чтобы кто-то мною командовал и приказы дельные давал! Давайте, товарищ лейтенант. Приказывайте. Что делаем с больным? Как и где ищем партизан? Сколько у вас патронов? В дозоре стоит кто-то?

Лапин открыл рот. Посмотрел на Федьку, на Андрея, потом на вход. Семён достал из кармана обломок иглы и снова стал ковырять волдырь на ладони.

— Сейчас обсудим, — сказал Лапин.

— Вы до весны обсуждать будете.

— Я сказал: хватит!

Николай швырнул ржавую винтовку Андрею. Тот едва успел поймать.

— Понятно всё. В силу некомпетенции старшего по званию и должности я беру командование на себя. Оружие почистить и привести в порядок! Патроны пересчитать! Или что, есть несогласные?

Никто не ответил. Семён посмотрел на Лапина. Тот смотрел в стену и едва заметно покачивался.

Глава 12

— Есть несогласные?

Андрей шумно втянул носом воздух.

— Я несогласный.

Он двинулся к Николаю, отставив винтовку к стене, чтобы не мешала. Семён попятился вместе с кружкой, прижал её к животу. Марылька ухватила Сашку за рубаху и потянула подальше.

— Андрей, стой, — сказал Лапин.

Тот остановился, но кулаков не разжал.

Лапин перестал раскачиваться. Упёрся ладонями в колени, поднялся. Головой едва не задел просевшую крышу.

— Дегтярёв… кончайте. В самом деле. Вы здесь появились час назад, людей не знаете, обстановки не знаете… Я командир.

Последние слова он произнёс тише остальных. Будто не Николаю напоминал, а оправдывался перед своими.

Николай всё ещё держался за подпорку. Лицо у него побелело, на виске выступил пот.

— Хорошо, товарищ лейтенант. Командуйте. Кто сейчас в дозоре?

Лапин поджал губы.

— Я спрашиваю: кто следит за подходами?

— Андрей снаружи был, — торопливо вставил Семён.

— Был. Потом привёл нас сюда и сидит вместе со всеми. Теперь кто?

Семён опустил глаза. Андрей дёрнул бородой:

— Да кто сюда полезет среди бела дня?

Николай даже головы к нему не повернул.

— Сколько у вас патронов?

— Есть патроны, — ответил Лапин. — Не безоружные.

— Сколько?

— Не пересчитывали ещё.

— За восемь месяцев не успели? Ладно. Карта где?

— Карта испортилась.

— Что будете делать с Фёдором?

Лапин покосился на лежанку:

— Доктора искать…

— Когда? Когда у него нога отвалится? У вас что, все время мира в кармане? Ладно. А к партизанам как выходить собрались?

— Дегтярёв, вы допрос здесь устроили?!

Голос у Лапина сорвался. Андрей тут же шагнул вперёд, но Николай отпустил подпорку и выпрямился. Его качнуло, пришлось выставить ногу. Игнат уже хотел подхватить его, однако Николай удержался.

— Я пытаюсь понять, чем вы командуете, товарищ лейтенант! — проговорил он сквозь зубы. — Дозора нет. Патроны разбросаны по карманам, и никто не знает, сколько их. Карта сгнила. Одна винтовка ржавеет. Человек гниёт заживо, а у вас нет даже мысли, куда его тащить. Зато есть план насчёт трёх картофелин, курицы и новой крыши. На вторую зиму собрались?

— Да заткнись ты! — рявкнул Андрей. — Лапин нас через зиму провёл! Если б не он, все бы передохли!

— Четверо и так передохли.

Андрей рванулся. Лапин поймал его за рукав.

— Не смейте, Дегтярёв, — выдохнул он. — Не смейте про них так…

— А как надо? Возле фамилий кресты поставили — и довольно? Тарасов замёрз в дозоре. Савельев от голода обезумел. Костю застрелили из-за картошки. Фёдор следующий. Вы их командир, с вас и спрашивать!

— Я командир! — выкрикнул Лапин, но сразу осёкся, словно сам испугался собственного голоса.

— Тогда приказывайте!

Николай замолчал.

Слышно стало, как Федька тяжело сопит на лежанке. Где-то над крышей застрекотала птица. Семён опять потянулся к оборванной тесёмке на пиджаке и закрутил её вокруг пальца.

Лапин посмотрел на три винтовки у стены, на кружку в руках Семёна, на светлый проём входа.

Никакого приказа не последовало.

— Вы четверо до сих пор живы, — продолжил Николай уже тише. — У вас оружие. Есть местные, которые вас кормили, хотя самим жрать было нечего. Теперь их мальчишка пришёл просить о помощи, а вы ему про курятник рассказываете. Да вы не подразделение уже. Вы позорище Красной армии.

— Сука… — Андрей выдернул рукав из руки Лапина. — Я тебе сейчас зубы в глотку вобью!

— Вобьёшь. Потом вернёшься на лапник и будешь ждать зимы. Очень полезное дело.

Андрей задышал ртом. Николай стоял перед ним, тощий, больной, едва державшийся на ногах. Ударить такого было бы легче, чем свалить подростка. Потому Андрей и не бил. Только подбородок мелко ходил под бородой.

— Андрей, к ручью, — приказал Лапин. — Обойдёшь восточную сторону и назад. На открытое не лезь.

— Лапин…

— Выполняй! И обращайся по званию!

Андрей ещё секунду смотрел на Николая. Потом схватил винтовку и полез наружу, больно задев плечом край лаза.

Николай перевёл взгляд на Семёна:

— Оружие и патроны собрать в одном месте. Всё пересчитать. Отдельно — в обоймах, отдельно — россыпью.

Семён растерянно посмотрел на Лапина.

Тот не сразу, но кивнул:

— Собирай.

Три винтовки положили на мешковину возле лежанки. Семён принёс свёрток с патронами, вытряхнул содержимое подсумка, потом полез в карманы пиджака. Сашка нашёл под лапником один патрон и протянул Николаю.

— Семёну отдай, — распорядился тот. — Он считает.

Мальчишка осторожно положил патрон в общую кучку. Семён начал раскладывать их по пять. Пальцы дрожали; одну пятёрку он дважды пересчитал и всё равно сбился.

— Винтовки разобрать, — сказал Николай. — Осмотреть затворы, стволы, ремни. После этого привести землянку в порядок. Гнилой лапник наружу, мусор закопать. Сегодня же установить дежурство.

Лапин поднял голову:

— Дальний пост ночью выставлять нельзя. С севера к нему выходят по сухой ложбине. Звук сюда не доходит. Там Костю едва не сняли ещё зимой.

Николай помолчал, переваривая возражение.

— Покажете ложбину. На ночь один человек у входа, смена через два часа. Днём — два поста.

Лапин снова принялся за винтовку. Со второй попытки вытащил затвор, положил его на тряпку. Движения у него стали привычными и точными. На несколько секунд из заросшего, дёрганого человека опять проступил лейтенант.

Можно было на этом остановиться. Николай не остановился.

— Завтра утром доложите состояние людей, оружия и боеприпасов. Потом составите список имущества. И отдельно объясните, как довели подразделение до…

Игнат подошёл к нему и взял под локоть.

— Коля, выйдем.

Николай дёрнул рукой:

— Не сейчас.

— Сейчас.

— Я занят, доктор.

— А я вижу. Я к тебе как врач обращаюсь. За мной иди.

Николай попытался высвободить локоть. Игнат сжал крепче и потянул к выходу.

— Я сам дойду!

Николай пригнулся и выбрался наружу. На первом же шаге его повело в сторону. Игнат подхватил его под плечо, не дал врезаться в дерево и отвёл подальше от землянки, за старую смолокуренную яму. Отсюда входа уже не было видно.

Николай опёрся ладонью о сосну.

— Чего тебе?

— Ты что творишь?

— Командую.

— Нет. Командовать ты начал правильно. А потом решил при всех растоптать Лапина.

— Есть что топтать, значит.

Игнат оглянулся на землянку. Изнутри доносился негромкий лязг винтовочных деталей.

— У этих людей, похоже, посттравматическое стрессовое расстройство.

Николай несколько секунд смотрел на него. Потом расхохотался.

Смех сразу перешёл в кашель. Николай согнулся, упёрся обеими руками в колени, долго хрипел и отплёвывался в хвою. Когда наконец выпрямился, глаза у него слезились.

— Ещё раз скажи, — попросил он. — Какое расстройство?

— Посттравматическое стрессовое. Сокращённо ПТСР.

— Пэ-тэ… тьфу ты! У вас там, в будущем, за каждую букву отдельно платят?

— Нет. Зато длинное название мешает таким, как ты, объявлять любую болезнь трусостью.

Улыбка исчезла с лица Николая.

— Болезнь? Эти медведи зиму в берлоге просидели, картошкой жир нагуливали. Теперь у них, видите ли, болезнь. А я за проволокой сидел. Жрал крысу, спал в грязи, смотрел, как людей за миску баланды забивают. И ничего! Дошёл, не лёг, сопли рукавом не размазываю.

— Во-первых, кто сказал, что у тебя ничего нет?

— Ты сейчас и меня в больные запишешь?

— Я тебя вообще никуда не записываю. Чтобы поставить диагноз, нужно нормально поговорить с человеком, узнать симптомы, сколько они продолжаются и насколько мешают ему жить. Здесь у меня ни времени, ни условий. Но еду ты у меня из рук вырывал, хотя уже не мог её нормально переварить. Спишь с винтовкой. При слове «собаки» готов гнать себя до смерти. На любой спор бросаешься так, будто тебя сейчас снова загонят за проволоку. Очень здоровое поведение.

Николай вытер рот.

— Это осторожность.

— Часть — да. Мы до сих пор в опасности. Поэтому я и не ставлю тебе диагноз возле сосны. Только не надо рассказывать, что плен прошёл через тебя, ничего не задев.

— Допустим, задел. Но я же действую!

— Потому что люди ломаются по-разному. Один замирает, второй прячется, третий не может остановиться и прёт вперёд, пока не свалится. Последнее, между прочим, тоже не всегда признак здоровья.

Николай оттолкнулся от дерева.

— Удобная у вас наука. Что человек ни сделает — всё можно болезнью назвать.

— Можно. Если заниматься ерундой. Поэтому диагнозы ставят не по одной выходке.

— Тогда и этим не ставь.

— Я сказал «похоже». Семён из-за белки чуть кипяток на себя не опрокинул. Спать ложатся все вместе: одного снаружи оставить страшно. Месяцами ходят только туда, где всё знакомо. Им бы еды на сегодня добыть, до вечера дожить. На остальное уже сил не хватает. Ты думаешь, они обленились? Они и в тишине ждут, что сейчас опять начнётся. Можно понимать, что рядом никого нет, и всё равно бояться.

— А я, значит, по-другому устроен?

— Может, ты и переносишь это лучше. Или тебе легче, пока есть дело. Ты всё время решаешь, куда идти, что делать, и кажется, что происходящее ещё от тебя зависит. Но я ведь не знаю, каково тебе самому. У тебя могут быть другие симптомы. Бывает и так, что человек держится, а накрывает его гораздо позже.

— Не знаешь, — повторил Николай. — Я о том и говорю.

— Про тебя не знаю. Но нельзя судить по себе обо всех остальных. Даже если вы пережили одно и то же, последствия могут быть разными.

Николай фыркнул.

— Вот тиф я понимаю. Побудь рядом с тифозным — сам сляжешь. Потому что болезнь настоящая. А ваша душевная хворь одного берёт, другого почему-то не берёт. Начнёшь спрашивать — оказывается, у каждого по-своему. Удобно устроились.

— С тифом ты тоже сейчас чушь сказал.

— Чего?!

— Если ты имеешь в виду сыпной тиф, его переносят вши. Заражённая вошь, её испражнения, расчёсанная кожа. Можно лежать рядом с больным и не заразиться, если до тебя не добрался переносчик. А можно подцепить вошь через одежду или подстилку. Болезнь от этого выдуманной не становится.

Николай открыл рот и промолчал.

— И даже после заражения люди болеют по-разному, — продолжил Игнат. — Один умирает, второй выкарабкивается. Один после разрыва снаряда получает контузию, второй рядом остаётся на ногах. Ты же не скажешь первому, что он симулянт, потому что второй не оглох?

— Контузию видно.

— Не всегда. А мозг — такой же орган, как остальные. Он запоминает опасность, управляет сном, тревогой, вниманием. Если эта система застряла в боевом режиме, человек продолжает жить так, будто беда происходит прямо сейчас. На это влияет всё: что было с ним раньше, сколько длился кошмар, мог ли он хоть что-то решать, был ли ранен, кого потерял, остался ли после этого один. Это не награда за мужество и не взыскание за трусость.

Николай смотрел мимо Игната, на тёмные стволы.

— Значит, я молодец только потому, что мне с головой повезло?

— Может быть. И если повезло, это не даёт тебе права презирать тех, кому повезло меньше. Так же как здоровые ноги не дают права смеяться над Федькиной раной.

Несколько секунд Николай молчал.

— Я их с места сдвинул, — произнёс он наконец.

— Сдвинул. С этим я не спорю. Караул нужен, патроны надо пересчитать, Фёдора вытаскивать отсюда тоже надо. Но Лапин за полминуты заметил то, чего ты не знал про ночной пост. Значит, он ещё может быть полезен. Если ты сейчас окончательно его унизишь, получишь не заместителя, а врага. Андрей пойдёт за ним. Семён будет выполнять твои приказы только тогда, когда Лапин кивнёт. Ты уже сам это видел.

Николай подобрал с земли кусочек коры, переломил пальцами.

— И что предлагаешь? Погладить каждого по голове?

— Нет. Дать им работу, которую они способны выполнить. Показать ближайшую цель. Спрашивать за результат. И не добивать при всех человека, который и без тебя каждое утро видит четыре креста на подпорке.

— Мягко с ними не получится.

— А я не предлагаю мягко. Я предлагаю не по-идиотски.

Николай бросил обломки коры в яму.

— Закончил?

— Пока да.

— Тогда возвращаемся. Фёдора надо куда-то тащить, а не обсуждать возле сосны устройство его души.

Он сделал два шага и остановился.

— Пэ-тэ-эс-эр, говоришь?

— Оно самое.

— Название всё равно дурацкое.

— Болезным от этого ни холодно ни жарко.

Когда они вернулись, в полуземлянке уже пахло железом и старой землёй. Семён разложил патроны на мешковине и водил над кучками грязным пальцем. Лапин сидел перед разобранной винтовкой. На Игната он не посмотрел, зато Николая встретил долгим тяжёлым взглядом.

— Наговорились?

— Пока хватит, — ответил Николай. Он пригнулся у входа, переждал короткий приступ кашля и указал на рассыпанные патроны: — Сколько?

— Сорок семь штук, — признался Семён. — Еще двадцать немецких и четыре к нагану.

— Целый арсенал… — вздохнул Игнат. — Это к нагану? Так они же стреляные.

На него уставились непонимающе, даже подозрительно и Игнат смутился. Заметил, как Николай прищурился и сжал губы. Понятно, значит, не то сморозил… Но что именно?

— Почему стреляные? — не понял Лапин. — Нормальные.

Игнат взял патрон, осмотрел и постарался не выражать удивления. Пуля была глубоко утоплена в гильце, без самый ее срез, так что со стороны патрон действительно можно было принять за использованный. Спокойно, не оправдываться, не стараться что-то объяснить. Игнат достал наган и начал вставлять патроны.

Николай покосился со значением, ничего не сказал. Подтянул к себе обрубок бревна и сел. Получилось почти по-командирски, если не смотреть на дрожащие колени и потемневшие от пота подмышки.

— Карта есть? — спросил он.

— Нет. Испортилась.

— На самокрутки пустили? Это называется не «испортилась», а… пролюбили, — перед последним словом он покосился на Марыльку и с Сашкой и сдержался. — Рисуйте на земле. Где мы, что рядом, тропинки, ручьи, все что знаете, словом.

Лапин помедлил, разгладил рукой земляной пол, взял щепку и провёл первую линию.

— Здесь ручей. Он загибает к северу, потом уходит в топь. Пройти можно только до старой гати, дальше засосёт. Это ложбина. Сухая даже после дождя, но из неё к нам не подняться незаметно: склон голый. Здесь старая вырубка. Здесь тропа на Малые Борки. По ней местные ходят редко, в основном за ягодой. Калиновка в той стороне, километров семь, может, восемь. Если напрямки — меньше, только там болотце и два открытых поля.

Николай наклонился над рисунком. Щепка двигалась всё увереннее. Лапин отметил дорогу, два хутора, сгоревшую сторожку и место, где весной видели конный разъезд. Семён перестал дёргать тесёмку и начал подсказывать: возле вырубки есть заросшая колея, а за Малыми Борками мостик, который после дождя размывает.

Игнат отошёл к Федьке. Тот лежал с закрытыми глазами, но не спал.

— Командиров теперь двое, — прошептал он. — Здорово как. Уже чувствую, как нога гнить перестает.

Игнат приложил пальцы к его шее. Пульс частый. Лицо блестело, губы пересохли. Повязка ещё держалась, но вокруг неё уже проступили влажные пятна.

— Пить будешь?

— Ага.

Марылька молча протянула кружку. Она поддержала Федьке голову, пока тот пил мелкими глотками. На третьем закашлялся, вода потекла по бороде.

У входа хрустнул сучок. Семён вскинулся, зацепил коленом мешковину, но на этот раз не схватился за оружие.

— Свои, — донёсся снаружи голос Андрея.

Он влез в землянку боком, с винтовкой в руке, и сразу посмотрел на Лапина.

— До ручья дошёл. Следов свежих не видел. У гати вороны поднялись, но там, кажись, кабан лазил. Что тут?

— Местность вспоминаем, — ответил Лапин. — Садись.

Минут двадцать обсуждали план местности. Потом Николай посмотрел на Игната:

— С Фёдором что?

— Оперировать надо.

Федька открыл глаза. Остальные тоже притихли.

— Рану вскрывать, убирать мёртвую ткань, смотреть, насколько глубоко пошло заражение, — продолжил Игнат. — Возможно, резать придётся выше. Здесь я этого не сделаю.

Он обвёл взглядом полуземлянку. С потолка сыпалась труха, в углу лежал вынесенный с улицы гнилой лапник, света из входа хватало только на то, чтобы различать лица.

— Нужны инструменты, кипячение, нормальный стол, хороший свет. Хотя бы чистая вода. Если начну ковыряться здесь, быстрее его прикончу.

— У нас фельдшер есть, — сказал Сашка.

Игнат повернулся к нему:

— Где?

— В деревне. Только пункт давно закрытый. Максим Петрович никого почти не лечит.

— Почему?

— Лекарств мало. Немцы забрали чего было, потом ещё из волости приезжали. Он теперь только когда человек совсем помирает открывает.

Николай подался вперёд:

— Сам фельдшер на месте?

— На месте. Живёт через двор.

Игнат присел перед Сашкой.

— Ты внутри пункта был?

— Был. Я весной ладонь распорол. Максим Петрович зашивал.

— Что там есть?

Мальчишка задумался.

— Стол высокий. Кушетка ещё, только на ней матрас драный. Шкаф белый со стеклом. Там бутылочки, бинты всякие.

— Инструменты видел?

— Он иголку брал и щипцы. Всё блестящее. А ещё ящик железный есть, длинный. Максим Петрович в нём воду кипятил, потом оттуда железки доставал.

Стерилизатор. Скорее всего, простой кипятильник, но сейчас Игнат обрадовался бы и кастрюле с крышкой.

— Лампа?

— Большая керосиновая. На стене висит.

Игнат поднялся. О полноценной операции речи всё равно не было. Неизвестно, что осталось в шкафу, сохранился ли новокаин, найдётся ли чистое бельё. Но там имелись хотя бы стол, свет и металл, который можно прокипятить.

— Нужно нести Фёдора туда.

— Ночью… — начал было Николай, но Игнат перебил его.

— Как начнёт смеркаться. В полной темноте с носилками ноги переломаем. Других вариантов у нас нет.

Лапин посмотрел на Сашку:

— Отсюда до деревни сколько?

— Если одному — меньше часа. Через лес. С Федькой дольше.

— В деревне немцы есть?

— Полицаи из Калиновки приезжают, только не каждый день. Староста зато есть, чистый подлец!

— Подойти незаметно можно?

— За огородами ручей. Там кусты до самого фельдшерского двора.

Лапин провёл на земляной схеме новую линию.

— Пойдём этим путём. До ручья лесом, потом вдоль берега. В лесу дождёмся темноты, потом уже к фельдшеру.

— Станет ли он нам помогать? — засомневалась Марылька.

— Так мы не сразу к нему попрёмся. Кто-то один отправится, разузнает. И будем из леса наблюдать за дорогой. Если что — сигнал подадим, — решил Лапин.

— А Ленку? — спросил Сашка. — Потом за Ленкой пойдём?

— Нет. Ленку твою никто отбивать не будет, — устало и твёрдо ответил Николай.

Сашка уставился на него:

— Вы же сказали, что разберётесь!

— Мы разобрались. Нас мало, Фёдора нести надо, патронов по горсти. Настоящих партизан мы ещё не нашли. Полезем сейчас на Калиновку — положим людей и ничего не добьёмся.

— Там четыре полицая!

— Ты считал тех, кого видел. А сколько сидит в гарнизоне, сколько придёт на стрельбу, где немцы поставили заставы — не знаешь. Допустим, снимем охрану. Дальше что? Куда поведём всю колонну? Сюда, в эту яму? Чем кормить будем? Кто их защищать будет, когда немцы прочешут деревни?

— Мне вся колонна не нужна! Мне Ленка нужна!

— А завтра за ней снова придут. Вместе с матерью. Или деревню вашу подпалят за помощь партизанам.

— Она спрячется!

— Где? У тебя под кроватью?

— Найдём где! — Сашка побледнел.

Никто ему не ответил. Лапин кашлянул, Игнат отвёл глаза.

— Значит, бросите её?

— Она сама пошла.

— Ей соврали!

— Для того и голова дана, чтобы думать. Война второй год идёт. Немцы людей стреляют, деревни жгут, заложников берут. А она поверила, что её отвезут в Германию, накормят и профессию подарят? Дура, значит.

— Галька сама написала! — закричал Сашка. — Своей рукой! Что хозяева хорошие, платье дали! Ленка не немцам поверила, а ей!

— Может, Галька писала раньше, чем поняла, куда попала. Может, над ней стояли и смотрели. А может, ей одной повезло. Твоей сестре от этого легче не станет.

— Ленка хотела деньги матери присылать! У нас весной муку с лебедой мешали!

Николай поморщился, но отступать не собирался.

— Хотела помочь — помогла бы дома. Чемодан врагу собирать большого ума не надо.

Игнат видел, как у Сашки задрожали губы. Николай был прав в главном: идти сейчас на Калиновку означало угробить людей. Всё остальное он говорил зря. Со вкусом давил туда, где больнее.

Игнат промолчал. Заступиться за Ленку сейчас значило пообещать мальчишке то, чего они не могли сделать.

— Ну и хрен с вами!

Сашка вскочил и полез к выходу.

— А ну сядь, щенок! — рявкнул Николай.

Мальчишка замер, упершись ладонью в край лаза.

— Пойдёшь, когда я скажу! Я сейчас исполняю обязанности командира этой группы. Я боец Красной армии и отвечаю за каждого, кто находится при отряде. За тебя тоже. Один в лес не уйдёшь. Немцев приведёшь, в болото залезешь или сам под пулю попадёшь!

Николай поднялся с обрубка бревна. Сразу качнулся, ухватился за подпорку, однако голос не понизил:

— Сам к партизанам просился? Вот и привыкай исполнять приказы. С этого часа ты при группе. Временно. Проводником. Считай, мобилизован.

Лапин отложил винтовку:

— Сядь, Сашка. До деревни всё равно вместе пойдём. Потом решим.

Мальчишка обвёл всех взглядом. Андрей отвернулся. Семён опять принялся перекладывать патроны, хотя считать там было уже нечего. Сашка медленно отпустил край лаза и сел возле стены.

— Теперь работа, — сказал Николай. — Андрей, наружу. До смены никого к смолокурне не подпускать. Семён, найдёшь две ровные жерди и всё, чем можно связать носилки. Товарищ лейтенант, определите порядок движения и кто когда несёт Фёдора.

Лапин нахмурился:

— Андрей впереди пойдёт. Он дорогу лучше знает. Семён и я понесём первыми. Меняться будем часто, иначе выдохнемся до ручья.

— Хорошо. Марылька, посмотри, что осталось в мешках. Поставь котелок. До выхода все должны поесть.

Марылька поднялась без возражений и потянула к себе один из мешков.

— Игнат, готовь раненого. Повязку перед выходом сменишь. Больше воды ему давать можно?

— Нужно. Только понемногу.

— А я? — мрачно спросил Сашка.

Николай выбрал из лежавших на мешковине винтовок ту, которую Лапин уже успел проверить. Поднял рукоять затвора, отвёл затвор назад и заглянул в патронник. Затем протянул оружие мальчишке.

— Бери. Будешь учиться. Правило первое: никогда не направляй оружие на своих. Даже если оно разряжено. Патроны вставляются так…

Сашка всё ещё хмурился, однако подался вперёд. На выход он больше не смотрел.

Игнат наблюдал за ними и понимал: а Николай-то умён. Нашёл ведь безотказный способ отвлечь мальчишку. Лучше, чем оружием, это было не сделать.

Глава 13

Лес. Вечер. Четвёртое июля тысяча девятьсот сорок второго года. До дома оставалось восемьдесят четыре года.

Игнат вдохнул и сразу почувствовал запах раны. Желудок сжался. На секунду ему показалось, что сейчас вырвет, но внутри давно почти ничего не было.

— Что?

— Третий раз зову. Ещё немного — в сосну войдёшь.

Остальные продолжали идти. Николай дождался, пока они отойдут шагов на десять, и двинулся следом. Он старался держаться прямо, но на подъёмах хватался за стволы. Сапоги Бронися были ему велики и тяжело шлёпали по земле.

— Тебя знобит, — сказал он.

— Тебя самого знобит второй день.

— Я про себя знаю. А у тебя глаза дурные.

— Нормальные у меня глаза.

Игнат сделал ещё несколько шагов. Тело ломило. Мокрая футболка липла к спине, лицо горело, а под кожей бегал холод. Можно было списать всё на недосып, голод и обезвоживание. Скорее всего, так и было. Скорее всего.

— Кажется, температура поднимается, — сказал он. — Не уверен.

Николай посмотрел на его разбитый нос, потом на щёку.

— Зуб?

— Не. Щека тоже не сильнее, чем утром. Может, меня просто накрыло.

— Чем?

— Всем, Коля.

Впереди затрещали ветки: носилки задели молодой орешник. Семён мгновенно обернулся и вскинул винтовку. Андрей процедил что-то сквозь зубы. Семён опустил ствол, однако ещё долго смотрел им за спины.

Николай пошёл ближе к Игнату.

— Одежду тебе менять надо.

— Будет фельдшер, договоримся. Может, у него найдётся что-нибудь.

Николай повернул голову.

— Что?

— Одежда. Рубаха, штаны. Что я опять не так сказал?

— Ты думаешь, у деревенского фельдшера лежат лишние штаны для случайного мужика?

— Не обязательно новые.

— Новых там и для себя нет. А старые — не лишние.

— Если уже не носит?

— Доносит. Сыну отдаст. Брату. Перешьёт. Заплаты вырежет. На тряпки пустит. У вас, выходит, одежду выбрасывают раньше, чем она расползётся?

Игнат посмотрел на разошедшийся карман.

— Бывает.

Николай хмыкнул.

— Хорошо живёте.

В его голосе не было упрёка, но Игнат всё равно разозлился.

— А что мне теперь, виноватым себя чувствовать? В моё время фабрики шьют столько одежды, что иной раз новую купить дешевле, чем старую ремонтировать. Ты вот тоже в некоторых аспектах живёшь гораздо лучше, чем твой родной дед.

— Я понял уже. У вас там всё дешевле купить заново.

— Не всё.

Они отстали ещё сильнее. Марылька один раз обернулась, увидела Николая рядом с Игнатом и пошла дальше. Разговор остальных не касался.

— И как покупаете? — спросил Николай.

— Да как… Или в магазин идёшь, или из дома. Заходишь с телефона или планшета… ну, я про наши, современные. Они электронные, с экранами и…

— Я понял.

— Ну и выбираешь в каталоге, что понравилось. Платишь сразу с банковского счёта или потом, когда привезут.

— Охренеть. — Николай покачал головой. — То есть есть склад, каталог, а сведения о наличии вещей, их стоимости и прочем тебе передают по проводам или по радио в устройство?

— В целом да, всё так. Но это очень упрощённо…

— Упрощённо! — Николай фыркнул. — Это же сколько нужно информации передавать! Вот закончились штаны, допустим. Нужно же отметить это где-то, отправить тебе… Чёрт, и не только тебе, но и остальным людям эту информацию! Это же сколько человеко-часов труда?

— Я же говорю — это упрощённо. Всё автоматизировано. Я потом расскажу тебе про интернет, компьютерные технологии, программы…

— Ну вы и сибариты. Штаны к постели подают.

— Я тебе ещё про настоящих лентяев не рассказывал. Есть такие, месяцами из комнаты почти не выходят. Сидят за компьютером, играют, работают. Еду им к двери привозят.

— Больные?

— Некоторые. А другим просто нравится такая жизнь.

— Говорю же — больные. И еду, значит, они заказывают?— Ага.

Николай несколько секунд обдумывал услышанное.

— Значит, деньги зарабатывают, из комнаты не выходя, и на эти деньги им носят еду, чтобы они могли дальше не выходить?

— Примерно так.

— М-да. Хорошие у нас будут внуки, ничего не скажешь.

— Ой, да перестань! Не все же такими станут.

Фёдор застонал. У раненого начался озноб. Сначала задрожали пальцы, потом мелко заходили плечи. Носилки заскрипели сильнее.

— Стойте, — сказал Игнат.

Андрей сразу опустился на колено. Лапин задержал свой конец на весу, пока Семён не подхватил жердь, и только тогда осторожно положил её на землю.

Игнат потрогал Фёдору лоб, шею, снова взял за запястье. Тот открыл глаза.

— Дошли?

— Почти.

— Врёшь, доктор.

— Вру. Но осталось немного.

Фёдор попытался улыбнуться. Губы у него дрожали.

Сашка стоял впереди между деревьями и ждал. Когда Игнат поднялся, мальчишка молча показал рукой вниз по склону.

За стволами лежала деревня. Из леса были видны крыши, тёмные полосы огородов и дорога, белевшая между дворами. Ни одного человека. В окнах почти везде темно. Только в дальней избе на миг показался слабый жёлтый свет и сразу исчез, будто кто-то прикрыл заслонку.

Они оставили носилки под елями и легли у края леса. Земля ещё хранила дневное тепло. В траве стрекотали кузнечики, с деревенского конца лениво отозвалась собака. Ей ответила другая, ближе, и обе замолчали.

— Фельдшерский пункт вон там. — Сашка указал на низкий дом возле дороги. — Где два окна. Староста рядом живёт.

— Староста какой? — спросил Лапин.

— Хороший. Сам вызвался. Чтобы другого, плохого, не поставили.

Никто ему не ответил.

Николай подтянул ремень винтовки и кивнул Сашке. Они спустились по склону, пригибаясь у редких кустов. Сашкина белёсая рубаха ещё дважды мелькнула возле плетней и исчезла.

После этого ничего не происходило. Даже собаки больше не лаяли.

Первым тишину нарушил Фёдор. Зубы у него стукнули один раз, другой, потом всё тело мелко затряслось. Одеяло зашуршало по жердям.

Игнат прижал пальцы к его запястью. Пульс едва находился и сразу убегал. Фёдор открыл глаза, посмотрел мимо него в ветви.

— Воды…

Игнат дал ему два глотка из фляги. Фёдор закашлялся, вода потекла по щеке. Андрей потянулся поправить одеяло, но Игнат остановил его: раненый был горячий, укутывать сильнее не стоило. Объяснять это сейчас он не стал.

В дальнем окне дважды мелькнул свет. Коротко, будто лампу на мгновение открыли и снова прикрыли ладонью. Игнат ещё всматривался, когда под склоном прошуршали кусты. Андрей подхватил винтовку.

— Свои, — выдохнул Сашка. Он вылез из орешника на четвереньках, поднялся и вытер нос рукавом. — Пускает. Только ругается.

— Это ничего, — сказал Игнат. — Пусть ругается.

Лапин распрямился, поправил ремень.

— Семён, остаёшься здесь. Смотри за дорогой. Если кто свернёт к деревне — огородами к пункту и три раза в заднюю ставню. Внутрь не лезь.

Семён кивнул. Он уже выбрал место между двумя елями, откуда просматривалась дорога, и лёг, положив винтовку перед собой. Лапин на секунду задержал на нём взгляд, потом взялся за жердь.

Спускались по меже за огородами, в обход дороги. Сашка шёл впереди и ощупывал ногой землю, прежде чем перенести вес. Носилки держали Андрей и Лапин. На крутом месте Фёдор съехал вниз, застонал; Игнат и Марылька подхватили одеяло с боков и подтянули его обратно.

Между дворами уже лежала ночь. Плетни вырастали перед лицом, крыши сливались с небом. В одном месте пришлось идти по самой улице.

За ближайшим плетнём с глухим звоном рванулась цепь. Собака сунула морду между жердями и залилась так, что Фёдор дёрнулся на носилках. В избе ударили по раме.

— Цыц! Цыц, халера!

Собака захлебнулась лаем, ещё раз тяфкнула вслед. За ставнями не появилось света. Дальше, у соседнего двора, кто-то босиком прошёл по сеням и остановился у двери. Засов не тронули.

Николай ждал их у заднего крыльца пункта. Одним плечом он привалился к косяку, винтовка стояла рядом. При свете из сеней лицо у него стало серым, под глазами легли провалы.

В сенях едва разошлись с носилками. Андрей задел жердью стену; висевшее на гвозде ведро грохнуло на пол.

— Тише вы! — На пороге появился крупный мужчина лет за пятьдесят, в распахнутом халате: широкая шея, тяжёлая челюсть, голые до локтей волосатые руки. Седые волосы были острижены почти под щётку. — Куда понесли? Жерди сюда не суйте, на них земли на полполя. Опускайте. Сначала полотно постелю.

Он выдернул из шкафа свёрнутую клеёнку и бросил её на узкий стол. Пока Андрей с Лапиным устраивали носилки рядом, мужчина сам сдвинул лампу, убрал табурет и подоткнул край клеёнки. Руки двигались быстро, отдельно от сердитого голоса.

Пункт занимал переднюю комнату обычной избы. Из мебели оставили узкий стол, письменный столик, скамью и два застеклённых шкафа. В одном теснились бутылки, жестяные коробки и перевязочные пакеты, второй был почти пуст. У печи сушились на верёвке стираные бинты. Над эмалированным тазом висел жестяной рукомойник с медным носиком, рядом — мутное зеркало и расплывшийся в мыльнице серый кусок мыла. Побелка вокруг печной трубы пожелтела, а за столом была исцарапана спинками и плечами.

Ставни закрыли. Комнату освещала одна керосиновая лампа с закопчённым стеклом. За ней к стене прибили выгнутый лист жести, и отражённый свет падал на середину стола. По углам ничего нельзя было разобрать. Пахло керосином, сырой тканью и въевшейся в пол карболкой.

— Павел Карпович, ему совсем худо, — сказал Сашка.

— Вижу. Тебя дома ищут, шельмец. Все лишние — на выход.

— Я останусь, — твёрдо сказал Николай.

Павел Карпович посмотрел на него, потом на винтовку у двери.

— Тогда сядьте и не падайте. Ещё вас мне тут лечить недоставало.

Николай опустился на скамью у стены, спорить не стал.

Андрей и Лапин переложили Фёдора на стол, затем Николай отправил их обратно в лес. В комнате остались Фёдор, фельдшер, Игнат и Николай. Павел Карпович потянул носом, поморщился.

— Когда его ранили?

— В мае, — ответил Николай.

Павел Карпович хмыкнул. Попытался стянуть повязку, но та присохла, Фёдор зашипел. Пришлось отмачивать водой.

— Вы и есть врач? — Павел Карпович посмотрел на Игната.

— Я. Терапевт. Меня зовут Игнат.

— Военврач?

— Нет, гражданский. Работал на санитарном пункте. Потом пункт разбили, меня контузило, и я не успел уйти за своими. После этого жил у местных.

Павел Карпович оглядел его с головы до ног. Взгляд задержался на рисунке футболки, прошёл по джинсам и мокрым кедам.

— А это где нашли?

— Среди брошенных вещей. Моя одежда совсем развалилась.

Фельдшер взял край рукава, растёр ткань между пальцами, присмотрелся к шву.

Повязку отмачивали долго. Ткань отходила слоями, каждый тянул за собой жёлто-бурую слизь. Когда открылась рана, запах стал густым. Николай закашлялся и отвернулся к стене. Фёдор очнулся, попытался подтянуть ногу и закричал. Игнат прижал его бедро к столу, Павел Карпович удержал лодыжку.

Голень распухла почти вдвое. Кожа вокруг раны блестела и была натянута, по краям размокла добела. Из щели между тканями медленно набирался гной. Игнат осторожно провёл пальцами выше. Сбоку ткани были тугими и горячими; от лёгкого нажатия из раны вышел новый комок гноя. Краснота уже ползла к колену.

— Глубокий затёк, — сказал Павел Карпович.

— Похоже. Надо вскрывать и чистить.

— Послушайте. — Павел Карпович прокашлялся. — В деревне часто бывают полицаи, а староста живёт через три дома от меня…

— После обработки его нельзя будет сразу тащить через лес, — сказал Игнат.

— А здесь его тем более нельзя оставлять. Ко мне постоянно шастают полицаи, обыскивают дом, ищут следы того, что я лечу партизан!

— Да не бойтесь, как-нибудь приберёмся здесь потом.

Фельдшер покраснел, открыл рот, но ничего не сказал, громко вздохнул.

— А чего вы там пыхтите? — Николай выпрямился, сузил глаза. — По-вашему, вы единственный, кому тяжело и страшно? Вы хоть представляете, как приходится тем, кто сейчас на фронте, в тылу противника? Вылечить этого несчастного, — он ткнул пальцем в сторону Фёдора, — самое малое, что вы можете…

— Ладно, на меня вам плевать, — перебил его фельдшер. — Мне на вас тоже, так что я не обижаюсь. Бойца своего вы тоже не жалеете, но деревня? За помощь партизанам сожгут всех!

Николай хотел что-то ответить, но Игнату всё это надоело. Он смертельно устал — и физически, и психологически.

— Павел Карпович… — Игнат тронул фельдшера за локоть. Тот неприязненно дёрнул рукой. — К утру мы уйдём…

— И ты тоже можешь валить! — всё-таки не сдержался Николай. — Игнат сам всё…

— Коля, заткнись! Командовать в лесу будешь! Павел Карпович, помоги почистить рану. И всё.

— Хорошо. Терапевт, говорите? Что собираетесь делать?

— Раскрыть рану, найти затёки, убрать мёртвые ткани. Промыть, поставить дренаж. Я смог бы и сам, на дежурствах приходилось вскрывать абсцессы, но…

— Понятно. Я помогу.

— Спасибо.

Павел Карпович надавил возле раны. Фёдор застонал, из глубины выступил гной.

Игнат был рад уже тому, что Павел Карпович согласился помогать. Фельдшер хотя бы регулярно держал инструменты в руках; сам Игнат видел подобную обработку лишь на ординаторском цикле десять лет назад.

Начали готовиться. Павел Карпович разжёг примус — Игнату потребовалось несколько секунд, чтобы его опознать, — поставил сверху круглую плоскую ёмкость и налил воды.

— У вас есть керосин? — без особой надежды спросил Павел Карпович. — Спирт, стрептоцид, другие лекарства? Я сейчас НЗ трачу. Последние остатки.

— Ничерта у нас нет, — угрюмо ответил Николай. — Сами хотели у вас одежду для доктора попросить, чтобы не ходил как пугало.

Фельдшер достал из шкафа свёрток, развязал тесёмки. На полотне лежали скальпель, ножницы, два зажима и длинный желобоватый зонд. Рукоять скальпеля потемнела, на одном кольце ножниц выступила ржавчина.

— Негусто, — сказал Игнат.

— Второй набор немцы забрали. Этот не нашли. И нужен он им был…

— Можно ведь на печке, — предложил Игнат. Старого фельдшера и его запасов было искренне жаль. — Вместо примуса…

Только сказал, и уловил как поменялось лицо Николая. Павел Карпович посмотрел странно. Да что он опять не так сказанул?!

— Можно, конечно, — фельдшер кашлянул. — Только дым из трубы фельдшерского пункта летней ночью… И дурак поймет: что-то происходит. Запах далеко пойдёт. Учуют и донесут. Тот же старости. Просто на всякий случай, чтобы крайним потом не стать.

Потом Павел Карпович достал Игнату халат. Когда-то белый, теперь он пожелтел, карман был заштопан чёрной ниткой. В плечах халат оказался тесен и не сошёлся на груди.

— Другого нет.

— И этот сойдёт.

Игнат подвернул рукава и подошёл к рукомойнику. Рядом с мылом лежала щётка с потемневшей деревянной спинкой. Он вымыл руки до локтей, прошёлся щёткой под ногтями. Фельдшер следил молча, затем отобрал щётку и принялся за свои руки.

В нижнем отделении шкафа нашлись пузырёк йода, початая бутылка спирта и жестяной пенал с иглами. Лекарства Павел Карпович хранил в письменном столе под пачкой ведомостей. Достал несколько ампул, флакон с почти стёртой этикеткой и разложил перед Игнатом.

— Новокаина мало. На всю ногу не хватит.

— Обколем вокруг раны. В глубине всё равно возьмёт плохо.

— Почему? — Фельдшер посмотрел на него внимательнее.

— В воспалённых тканях он слабее действует.

— Верно.

— Проверить меня решили? Зачем?

— Не обижайтесь. Но вы так рассматривали ампулы и стерилизатор, словно первый раз их видите.

Он выдвинул ящик. На тряпке лежали два стеклянных цилиндра и отдельно от них поршни. Игнат взял большой шприц, подобрал подходящий по размеру поршень и вставил в цилиндр. Тот вошёл на треть и застрял. Игнат повернул его, нажал сильнее.

— Что вы делаете? Сломаете сейчас!

Павел Карпович выдернул шприц у него из рук, взял другой поршень и показал две процарапанные черты. Такие же были на ободке цилиндра.

— Они парные. Перепутаете — один застрянет, другой лекарство пропустит. Вы этого не знаете?

Игнат почувствовал, как запылали уши.

— Забыл.

— Такое не забывают… Вы точно врач?

— Точно.

— Где учились?

Глава 14

— В Москве, — ответил Игнат.

Павел Карпович подождал, но Игнат больше ничего не добавил. Николай поднял голову от стены. Посмотрел сперва на Игната, потом на фельдшера и медленно сжал губы.

— Ясно. Поршни больше не трогайте, на них метки есть. Подержите ногу, когда понадобится. — Павел Карпович подобрал вторую половину шприца и несколько раз прогнал поршень. Тот двигался плотно, без заеданий.

Игнат отошёл от столика. Отвечать на вопросы Николай учил его всё утро. Молчать, если не знаешь. Не добавлять подробностей. Не лепить первую попавшуюся чушь только потому, что человек ждёт продолжения. На деле молчание оказалось хуже. Фельдшер уже вернулся к ампулам, а Игнат всё ещё чувствовал себя так, будто не ответил у доски.

Павел Карпович надломил стеклянный кончик через вату и втянул новокаин. Потом постучал ногтем по цилиндру, выгоняя пузырьки.

— Последний? — спросил Игнат.

— Две ампулы осталось. Одну сейчас изведём. — Павел Карпович положил вторую обратно в коробку и задвинул ящик.

Павел Карпович снова подошёл к столу. Фёдор лежал с закрытыми глазами, но пальцы обеих рук всё так же держались за края клеёнки. Озноб прошёл, теперь по вискам стекал пот. Под ним клеёнка тихо поскрипывала при каждом вдохе.

— Фёдор, слышите меня? — Павел Карпович потрогал его за плечо.

— Куда ж я денусь…

— Сейчас обколю ногу. Потом придётся резать. Совсем боли не уберём.

— А вы постарайтесь, товарищ фельдшер.

— Постараюсь. Вы тоже постарайтесь не кричать. Староста через три дома.

Павел Карпович оглянулся на Николая. — Подойдите, пожалуйста. Если начнёт дёргаться, придержите выше колена. Только на голень не давите.

Николай прислонил винтовку к стене, совсем рядом с собой, и встал у стола. Павел Карпович проследил за оружием взглядом, после чего отвернулся к больному.

Игнат приподнял голень, подложив ладонь под икру. Нога была горячая, тяжёлая. Фёдор сразу напрягся, но не застонал.

Игла вошла сбоку от раны. Павел Карпович вводил понемногу, менял направление и снова прокалывал кожу. Когда Фёдор дёрнул ногой, остановился, подождал и продолжил с другого края. Новокаина в шприце убывало слишком быстро.

— Пальцами пошевелите. — Павел Карпович обхватил стопу.

Фёдор согнул пальцы. Большой двинулся позже остальных.

Фельдшер надавил на ноготь, дождался, пока вернётся цвет, затем нашёл пульс возле внутренней лодыжки.

— Кровь до стопы идёт. Это хорошо. Здесь чувствуете? — Павел Карпович коснулся кожи иглой.

— Чувствую.

— Больно?

— Нет. Давит.

Игла сместилась ближе к размокшему краю раны.

— А тут?

Фёдор шумно втянул воздух и ударил пяткой по столу. Николай навалился на бедро, не дал ноге вырваться.

— Тут чувствую, — выговорил Фёдор.

Фельдшер проверил кожу ещё несколько раз, переложил инструменты ближе и подвинул таз под край стола. Игнат заметил, что фельдшер то и дело прислушивается. За стеной скрипнула половица, кто-то кашлянул в соседней избе. Павел Карпович замер со скальпелем в руке. Николай повернулся к ставням.

Больше ничего не произошло.

— Начинаю. Держите крепче. — Павел Карпович ввёл желобоватый зонд между краями старой раны.

Зонд легко ушёл в глубину. Фельдшер нахмурился, осторожно повёл его вверх по голени. Металл скрылся почти на половину длины.

— Большой карман, — сказал Игнат.

Павел Карпович взял скальпель и продлил рану вдоль зонда. Кожа разошлась тяжело. Из-под неё показалась рыхлая жёлтая клетчатка, пропитанная мутной жидкостью. Кровь выступила по краям редкими тёмными каплями.

Фёдор выгнулся. Николай удержал его обеими руками.

— Тихо, Федя. Тихо, — проговорил он возле самого уха.

— Сам ты… тихо…

Павел Карпович углубил разрез. Лезвие прошло ещё немного, и из раны сразу хлынул гной. Густой, желтовато-зелёный, с серыми комками. Он перелился через край, потёк по голени и закапал в таз. Следом пошла жидкая бурая дрянь.

Запах стал таким, что Николай закашлялся и отвернул лицо. Игнат сглотнул. В приёмнике ему попадались гнойники и хуже этого, но там были маски, вытяжка и санитарка, которая сразу уносила таз. Здесь гниль смешивалась с керосином и тёплым запахом человеческого пота, а закрытые ставни не давали даже открыть окно.

— Вату, — попросил Павел Карпович.

Игнат подал свёрнутый тампон. Павел Карпович промокнул рану по краям и сменил его на прямой зажим. Из глубины показался тёмный комок. Игнат принял его за сгусток, но следом потянулись размокшие волокна. Среди них уцелела зелёная, почти выцветшая нитка.

— От брюк.

— Похоже на то. Два месяца в ране пролежало. — Павел Карпович стряхнул находку в таз и снова взялся за зажим.

Фёдор перестал отвечать. Рот оставался открытым, дыхание было частым. Он уже ничего не сжимал в руках, только скрёб пальцами клеёнку.

Когда убрали гной, Игнат смог разглядеть мышцу. Красная ткань отзывалась на прикосновение, а рядом с ней рыхлел серый участок. Павел Карпович захватил его зажимом, сдавил. Никакой реакции. Надрез тоже почти не дал крови.

Игнат протянул ножницы.

Фельдшер срезал понемногу. После каждого кусочка промокал рану и проверял то, что оставалось. Игнат следил за концами ножниц. Показалась кровь, мышца под ними сократилась, и Павел Карпович остановился.

— Тут уже живое, не трогаем. — Он потёрся лбом о плечо.

Игнат осторожно надавил выше разреза. Из глубины выступила новая порция гноя.

— Ещё осталось.

— Вижу. — Павел Карпович взял зонд и осторожно ввёл сбоку. Тот прошёл вверх, в сторону припухлости. — Там ещё затёк. Через этот разрез не вычистим.

За стеной снова залаяла собака. Все трое замерли. Фёдор один ничего не заметил — лежал с закрытыми глазами и мелко дрожал.

Собака дважды тявкнула и умолкла.

— Придётся делать второй разрез. — Павел Карпович посмотрел на Фёдора, затем на почти пустой шприц и снова взял скальпель.

— Держите выше колена. И крепче, — попросил Павел Карпович.

Николай перехватил Фёдора обеими руками. Тот почувствовал движение, открыл глаза и попытался приподнять голову.

— Ещё резать будете?

— Придётся. Потерпите.

Павел Карпович снова ввёл зонд в нижнюю рану. Медленно провёл его вверх, под припухлость. Конец инструмента проступил под натянутой кожей небольшим бугорком. Фельдшер прижал к этому месту палец, вынул зонд и быстро обтёр кожу йодом.

— Здесь открою. Иначе внутри останется.

Фёдор стиснул зубы. Игнат положил свёрнутую рубаху ему под голову, чтобы не бился затылком о стол.

Первый разрез прошёл через кожу. Фёдор выгнулся, клеёнка заскрипела под спиной. Николай удержал бедро, но сам качнулся и навалился животом на край стола.

— Тихо, Федя. Тихо…

— Пошёл ты…

Павел Карпович углубил разрез. Из-под лезвия выступила кровь, затем показалась мутная жидкость. Он раздвинул края сомкнутыми ножницами и провёл их глубже. Когда раскрыл бранши, из раны вышел гной — более жидкий, с бурой кровью. Потёк по голени к первому разрезу.

— Прямой зажим, — попросил Павел Карпович.

Игнат сразу подал нужный. Фельдшер ввёл его в рану, нащупал ход и несколько раз сомкнул и развёл кольца. Тонкие перегородки рвались с едва слышным хрустом. Из нижнего разреза снова потекло в таз.

Фёдор перестал ругаться. Лежал с закрытыми глазами и дышал часто, неглубоко.

— Фёдор, слышишь? — Игнат похлопал его по щеке.

— Не глухой…

— На меня посмотри!

Фёдор открыл глаза. Зрачки двигались, следили за лицом. Игнат нашёл пульс на запястье. Частый, слабый, но под пальцами не пропадал.

— Продолжайте.

В новом кармане мёртвой ткани оказалось меньше. Фельдшер удалил несколько серых клочков, остановился, когда под ножницами показалась кровь. Потом осторожно провёл зондом вниз. Его конец вышел в первой ране.

Павел Карпович надавил на голень с боков. Фёдор застонал, из обоих разрезов выступила мутная кровь. Фельдшер повторил движение выше, почти у колена. Больше гноя не вышло.

— Воду.

Игнат взял бутылку с остуженной кипячёной водой и начал лить в верхний разрез. Павел Карпович раздвигал края зажимом. Вода прошла по вскрытому ходу и вылилась снизу — сперва бурая, с мелкими серыми хлопьями, затем только мутная и розовая.

Игнат промывал рану, пока в таз не потекла почти чистая вода. Павел Карпович ещё раз осмотрел оба разреза, подцепил зажимом волокно ткани и вытащил длинную зелёную нитку.

— Вот же зараза…

Фельдшер отложил зажим и выпрямился. Спина у него затекла; он потянул плечи, но сразу прислушался к улице. За ставнями было тихо. Только шипела керосинка и Фёдор тяжело втягивал воздух.

— Стопа тёплая, — сказал Игнат. Он надавил на ноготь большого пальца, затем снова проверил пульс у лодыжки. — Кровь идёт.

— Пальцами пошевелите, — попросил Павел Карпович.

Фёдор не ответил.

— Фёдор! — Игнат сжал его за плечо.

— Да слышу я… — Фёдор слабо шевельнул пальцами.

Павел Карпович снял крышку стерилизатора и щипцами достал тонкую резиновую полоску. Подождал, пока с неё стечёт вода, затем провёл через вскрытый ход от одного разреза к другому. Оба конца оставил снаружи.

— Это ещё зачем? — спросил Николай. Он отпустил Фёдора и тяжело опёрся ладонями о стол.

— Чтобы снова не закрылось и гною было куда выходить. До завтра не трогать.

— А завтра?

Павел Карпович посмотрел на него, но отвечать не стал. Взял свёрнутую марлю, прикрыл оба разреза несколькими слоями и начал бинтовать голень. Вёл бинт свободно, не затягивал. Пальцы стопы оставил открытыми.

Когда Павел Карпович завязал бинт, на белой ткани почти сразу проступило небольшое красное пятно. Он прижал сверху сложенную марлю и подержал. Пятно увеличилось ещё на палец, затем остановилось.

— Всё? — спросил Николай.

— На эту ночь. — Павел Карпович убрал руку.

Игнат снова проверил пульс Фёдора. Тот не отреагировал. Дыхание стало медленнее, голова съехала со свёрнутой рубахи.

— Фёдор, глаза открой.

— Отстань… — пробормотал он, не шевелясь.

— Как тебя зовут?

— Совсем дурак… Федька я.

Игнат подождал. Фёдор больше ничего не сказал. Пальцы, всё это время цеплявшиеся за край клеёнки, разжались. Ладонь сползла со стола и повисла.

Игнат приподнял её, положил Фёдору на живот. Пульс оставался частым. Кожа была горячая, губы пересохли, но теперь он спал, а не проваливался в беспамятство.

Павел Карпович подхватил таз обеими руками. Игнат успел забрать его у самого пола.

— Куда выливать?

— За огородом нужник. С заднего крыльца направо и вдоль плетня.

После лампы темнота легла на глаза плотной тряпкой. Игнат постоял на крыльце, пока проступили плетень и чёрная полоса огорода. В тазу плеснуло. Запах снова поднялся к лицу, и Игнат понёс его на вытянутых руках.

Нужник нашёл по вони. Вылил всё в яму и замер: за стеной хлева кто-то тяжело вздохнул. Игнат присел, прижал таз к животу. Зашуршала солома, звякнула цепь. Корова.

Он выпрямился. Ноги дрожали так, что край таза постукивал о колено. Хорош доктор. Едва не сломал шприц, а теперь прячется от коровы.

Когда вернулся, Павел Карпович уже снял клеёнку со стола. Свернул грязной стороной внутрь и отложил возле рукомойника. На полу у ножки остались тёмные капли.

— Все тряпки с собой заберёте, — сказал фельдшер. — Здесь оставлять нельзя.

Игнат поставил таз, взял мокрую ветошь и опустился вытирать пол. Кровь забилась в щели между досками. Приходилось проводить по одному месту снова и снова.

— Через сколько его можно нести?

— Если кровотечение не откроется, то часа через два. Медленно и аккуратно. И куда понесёте?

— Обратно в лес. А для доктора одежда найдётся? — спросил Николай с какой-то фантастической наглостью, кивнув на Игната.

Фельдшера аж перекосило, но тот ничего не сказал. Игнат видел, что он уже готов на всё, лишь бы поскорее убрались незваные гости и их пациент. Он пошарил в сенях и быстро принёс штаны, рубаху и пару стоптанных ботинок: простые, в таких можно было сойти за своего и в 1942, и в 1842 году.

Игнат стянул футболку. Влажная ткань прилипла к лопаткам, пришлось выворачивать её через голову. Рубаха оказалась широка в животе и коротковата в рукавах. Он не успел застегнуть пуговицы, нагнулся развязать кеды и тут же выпрямился, схватившись за правый бок.

— Зараза…

— Ну давай ещё ты с аппендицитом свались, — мрачно сказал Николай. — Одного еле дотащили.

— Не получится. Вырезали ещё в школе.

Николай опустил взгляд на его живот. Павел Карпович тоже повернулся. Игнат отнял руку и распахнул рубаху шире.

— А рубец где? — Павел Карпович шагнул ближе, присмотрелся.

Кожа там была гладкой. Только едва белели три небольшие круглые отметины: одна пряталась у пупка, две другие остались ниже.

— Вот шрамы. Через проколы делали, — машинально ответил Игнат и коснулся одного из шрамов.

— Аппендикс через эти дырочки вынули? Не слышал о таком…

— Ну… да, новая технология, — промямлил Игнат.

Игнат стянул джинсы и мокрые носки. Штаны Павла Карповича пришлось затянуть на поясе бечёвкой. Ботинки подошли почти впору, только задники затвердели и сразу начали тереть пятки. Всё современное он запихнул в вещмешок. Футболку свернул рисунком внутрь, сверху уложил кеды и носки. Наган оставил у горловины, чтобы не искать на дне.

В закопчённом чайнике после операции оставалась горячая вода. Павел Карпович бросил в три кружки сухую мяту, растёртую между ладонями, и разлил воду.

— Чая нет. Сахару тоже.

Игнат обхватил кружку руками. Металл обжигал пальцы. Мята пахла пылью и сеном, но после гноя, крови и карболки этот запах казался почти праздничным.

Николай пил торопливо, шумно втягивая воду через край. Потом поставил кружку между коленями. Игнат смотрел на спящего Фёдора. Нельзя ему обратно в землянку. Вообще никуда нельзя. Как минимум неделя покоя, регулярные перевязки, рану держать в чистоте… Тогда, может, выкарабкается. Но где взять всё это в лесу?

— Павел Карпович, где нам искать партизан? — спросил Николай.

Несколько секунд фельдшер смотрел непонимающе.

— А вы кто?

— Я из лагеря сбежал, Фёдор с его товарищами — окруженцы…

— Однако… Вам к Суражу надо. — Фельдшер даже оживился.

— А там что?

— Партизанский край. Говорят, целые районы и деревни под их контролем. Но главное не это… — Он понизил голос, чуть помолчал. — Там даже проход на Большую землю есть. Суражскими воротами называют.

— Подождите… Какой проход?

— Немецкие части там не сомкнулись. — Павел Карпович провёл ребром ладони по столу, оставив между руками промежуток. — Осталась брешь. Через неё с Большой земли идут люди и грузы. Обратно раненых выводят.

Игнат всегда представлял линию фронта по школьным картам: жирная полоса, красные и синие стрелки, сплошная стена из окопов, пушек и солдат. Через неё мог проползти разведчик. Но не люди с мешками патронов и тем более обозы с ранеными!

— Да как немцы могли оставить такую дыру? — Игнат подался вперёд, забыв и про озноб, и про боль в боку.

— Не оставили. Закрыть не могут. Леса там, болота, партизанский рай. — Павел Карпович криво улыбнулся.

— Да чёрт с немцами! — Николай поднялся так быстро, что задел коленом столик. Кружка опрокинулась, мята растеклась по ведомостям. — Если так, это же…

Он смахнул воду рукавом и продолжил, уже тише:

— Там штаб должен быть, радио, командование. Это же у немцев второй фронт за спиной!

— И врачи там должны быть, — Игнат вскочил следом и сразу упёрся ладонью в стену: комнату качнуло. — Если раненых выводят, значит, есть кому принимать их по дороге. Медикаменты, нормальные инструменты. Может, госпиталь.

— Стоп. — Николай осёкся. — А вам откуда это всё известно?

— Я иногда бываю в городской комендатуре, там и услышал.

Он отпил мяту, поморщился.

— Я в Австро-Венгрии родился. Немецкий в школе учил. Сам теперь двух слов толком не свяжу, а когда другие говорят — понимаю. На прошлой неделе двое ругались. Несколько раз Сураж помянули. Брешь, люди идут, грузы идут, а перекрыть нечем. Они так и говорят: «брешь». Это слово я хорошо помню, и вряд ли оно имеет двойное толкование.

— И как далеко до тех краёв? — тихо спросил Игнат.

— Сорок — пятьдесят километров, смотря как идти. Ещё от тех же немцев слышал, советская власть в деревнях по эту сторону фронта мобилизацию проводит. Людей через ворота к своим выводят, немцы от этого совсем взбесились. Ругали обе армии: мол, не могут сомкнуть фланги, договорится.

— Вот это спасибо, товарищ фельдшер, — плотоядно усмехнулся Николай. — Не зря мы к вам на чаёк зашли.

Глава 15

Носилки опять не прошли между двумя соснами. Андрей попробовал повернуть боком. Одеяло натянулось, Фёдор глухо застонал, и Лапин сразу шагнул назад.

— Куда прёшь? Не видишь?

— Вижу. Семён, ветку отведи!

Семён прижал к стволу молодой ельник. Андрей поднял свой конец выше, Лапин развернулся почти спиной и протиснулся первым. Правая жердь всё равно зацепилась. Носилки дёрнулись, из-под одеяла показалась перебинтованная нога.

— Стойте, — сказал Игнат.

Все остановились. Андрей не опустил носилки, только переступил поудобнее и ждал, пока Игнат подойдёт. По его виску стекал пот, борода слиплась на подбородке. Лапин стоял согнувшись и часто дышал через рот.

Игнат поправил одеяло и потрогал пальцы на больной ноге. Тёплые. Фёдор нехотя пошевелил ими, даже не открыв глаз.

— Чувствуешь?

— Вроде бы...

Резиновую полоску Игнат вынул вчера утром. Из обоих разрезов вышло ещё немного гноя. Рану промыли остывшей кипячёной водой и перевязали оставшимися полосами запасной рубахи, которые прокипятили в котелке. Сегодня ткань снова отсырела, однако свежей крови не было, а краснота вроде бы не поднялась выше.

За три дня они продвинулись километров на двадцать пять, от силы на тридцать. Сколько из них в нужную сторону, никто не знал. После того как оставили Сашку в деревне, местного проводника у них не осталось. Держались примерно на Сураж, обходили дороги, поля и хутора, а каждый ручей или заболоченная низина заставляли делать крюк.

С носилками иначе не получалось. Там, где один человек прошёл бы между деревьев, четверым приходилось искать проход пошире. Через поваленный ствол Фёдора поднимали на руках. С крутого склона спускались по несколько шагов, переставляя ноги и ругаясь. Вчера за весь день не набрали и десяти километров.

Зато Фёдору не становилось хуже. Игнат повторял это себе с утра. Не лучше — ничего, об этом можно подумать потом. Главное, не хуже. Фёдор по-прежнему горел, временами начинал дрожать и почти всё время спал, но отвечал, пил воду и не терял сознание. Пока этого хватало, чтобы тащить его дальше.

— Всё? — спросил Андрей.

— Всё. Осторожнее только.

— Сам попробуй осторожнее, — пробормотал Лапин. — Тут просвета нет.

Игната Николай к жердям не подпускал. В первый день он ещё предложил себя вместо Семёна, но Николай посмотрел на его дрожащие колени и велел сначала научиться носить собственную задницу. Сам к носилкам тоже не лез. Сил у него было ненамного больше, и он это хотя бы понимал.

Шёл Николай рядом с Андреем, выбирал направление и первым подходил к широким просветам между деревьями, проверяя, не начинается ли за ними поле. На подъёмах заметно сутулился. Иногда останавливался якобы прислушаться, упирался ладонью в ствол и ждал, пока перестанет кашлять. Потом снова догонял остальных.

Марылька держалась лучше всех. Помогала отводить ветки и дважды находила воду раньше, чем мужчины замечали ручей. Только лицо у неё осунулось, а платье на спине потемнело от пота.

К полудню жара стала почти неподвижной. Ветер оставался где-то наверху, в кронах, а внизу воздух застрял между мокрой травой и стволами. Комары лезли в глаза. Пот стекал по животу, впитывался в пояс штанов и щипал расчёсанную кожу.

Есть хотелось уже не так сильно. Вчера желудок сводило, урчание слышали, наверное, даже впереди. Сегодня внутри просто тянуло и временами начинало мутить. Последнее съели позавчера: несколько кусков хлеба, разделённых так, что Игнату досталась корка размером с половину ладони. Он тогда проглотил её почти не жуя и ещё долго шарил языком между зубами, выискивая крошки.

Воды хватало. Она попадалась в ручьях, один раз набрали из родника под вывороченными корнями. В первый день Игнат требовал всё кипятить. Потом понял, что для этого придётся останавливаться, разводить огонь и ждать, пока вода остынет. Теперь только просил не брать из стоячих луж.

У очередного ручья Андрей сам скомандовал привал. Носилки поставили в тени. Семён лёг рядом прямо на живот и сунул лицо в мокрые ладони. Лапин сел, прислонившись к дереву, и принялся разминать плечо.

Игнат добрался до воды последним. Опустился на колени, зачерпнул ладонями и выпил. Вода была тёплая, с песком, но хотя бы не пахла болотом.

— Медленнее, — сказала Марылька. — Живот заболит.

— Я знаю.

Он выпил ещё.

— Так чего ж хлебаешь?

— Марылька, я тридцать четыре года как-нибудь без тебя пил воду.

Она пожала плечами и отошла к Фёдору.

Игнат снова зачерпнул. Вода просочилась между пальцами, осталась на подбородке и за воротом. Желудок почти сразу сжался. Пришлось упереться ладонью в мокрый берег и несколько секунд сидеть, пережидая спазм.

Марылька ничего не сказала. Это бесило сильнее, чем если бы сказала.

— Нормально всё, — сообщил Игнат, хотя никто не спрашивал.

Николай сидел выше по склону и смотрел на него. Игнат сразу вскинулся:

— Чего? Со мной всё нормально.

— Я ничего не сказал.

Когда Андрей поднялся, Игнат вытер мокрые руки о штаны, с третьей попытки встал и пошёл следом. Николай дождался, пока носилки и Марылька отойдут шагов на двадцать, и только тогда двинулся за ним.

— Просто слишком быстро пил, — сказал он, поравнявшись.

— Да понял уже.

Впереди Андрей отвёл ветку и придержал, пока под ней прошли носилки. Марылька пригнулась следом. Когда ветка освободилась, она хлестнула по листве и обдала Игната тёплыми каплями.

— Ты говорил, у вас воду прямо в дома подают, — сказал Николай. — В каждую квартиру?

— В городах почти в каждую, — машинально ответил Игнат.

— И горячую?

— И горячую. Открыл кран и мойся сколько хочешь. Пока её не отключили.

Николай не понял:

— Зачем отключать?

— Трубы ремонтируют. Летом обычно. Неделю или две сидишь без горячей воды и проклинаешь коммунальщиков.

— Неделю без горячей воды, — повторил Николай. — Тяжело вам.

— А печь топить не надо? — спросила Марылька.

Она уже шла рядом. Когда успела отстать от носилок, Игнат не заметил.

— В большинстве городских домов нет. Батареи стоят, по ним горячая вода идёт и греет комнаты.

— А бельё где стираете?

— В стиральной машине. Положил внутрь, насыпал порошок, нажал кнопку. Она сама стирает и отжимает.

Марылька обошла лужу и снова пристроилась сбоку.

— И тереть не надо?

— Не надо. Полоскать тоже.

— Вынимать хоть самим дозволено? — спросил Николай.

— Можно ещё сушильную машину купить. Тогда достаёшь уже сухое... Слушайте, чего вы мне голову морочите? В ваших городах давно есть водопровод, и наверняка горячую воду тоже время от времени отключают, не вчера же эту... традицию придумали. И про стиральную машину я рассказывал уже!

Несколько шагов они прошли молча.

— А есть машина для посуды? — спросила Марылька.

— Хм. Есть. Так и называется: посудомоечная.

- У тебя была?

- Была... Еще кондиционер, увлажнитель воздуха, робот-пылесос...

Пришлось объяснять. От пылесоса Марылька и Николай неожиданно пришли в восторг.

- Ха! Есть модели, что и полы моют! Сами приезжают на базу, выгружают мусор, набирают воду... - Игнат расхвастался так, будто это он их придумал.

— Хорошо вам живется, - завистливо вздохнула Марылька. - Человек по дому хоть что-то делает?

— Не, он штаны выбирает и ждёт, когда принесут, — Николай.

Марылька фыркнула. Игнат покосился на обоих, но лица у них оставались серьёзными.

— Комары в будущем есть? — спросил Николай.

— Есть.

— Восемьдесят лет прошло, робота для мытья полов сделали, а комаров не извели. Значит, не тем занимались.

Марылька старательно разглядывала носилки, но уголок рта у неё дёрнулся.

— Вы меня троллите!

Николай повернул к нему голову.

— Что делаем?

— Специально несёте чушь, чтобы я разозлился. В интернете таких людей троллями называют. Они нарочно пишут глупости, провоцируют, а потом смотрят, как остальные бесятся.

— Подначиваем, значит. А слово чем не угодило?

— Ничем. Просто в интернете так называют.

— Мы и без него управились, — сказала Марылька.

Игнат выдержал секунду и засмеялся.

— Это офлайн-троллинг.

— Ещё одно слово? — спросил Николай.

— Когда-нибудь расскажу вам про интернет целиком. Про форумы, субкультуры и вообще про все наши развлечения.

— Суб… что? — переспросила Марылька.

— Потом. Это надолго.

Они догнали остальных. Андрей с Лапиным поменялись местами, Семён снова взялся за заднюю жердь. Фёдор при переноске открыл глаза, посмотрел на склонившиеся над ним лица и тут же закрыл.

Игнат шёл следом и ещё некоторое время улыбался. Потом зацепился за собственное слово. Когда-нибудь.

Он сказал это автоматически, будто впереди действительно имелось удобное «потом». Найдут партизан, выберутся к своим, отмоются, поедят. Вечером сядут где-нибудь у огня, и он станет объяснять Николаю, чем форум отличался от социальной сети, а Марыльке — зачем люди красили волосы в синий цвет и цепляли на себя столько железа, что звенели при ходьбе.

Только откуда там возьмётся интернет? Телефон лежал в тайнике с четырьмя процентами заряда. Ближайшая вышка появится через десятки лет. Игнат знал это с первой минуты, но до сих пор воспринимал отсутствие связи почти как поломку. Сейчас не работает, потом починят. Надо только добраться до места, где снова всё есть.

Такого места не было. Даже если Суражские ворота окажутся настоящими и их пропустят через линию фронта, по ту сторону останется тот же тысяча девятьсот сорок второй год.

Игнат попытался представить Москву. Там свои, безопасность — насколько вообще могла быть безопасной Москва во время войны. Обшарпанные коммуналки, длинные коридоры, лампочки под потолком и ванные комнаты с гадким белым кафелем, почерневшим в швах...

Нет, ерунда. Это он фильмов насмотрелся. Современные режиссёры любили снять потемнее, облупить стену посильнее и засунуть в каждый угол ржавое ведро, чтобы зритель точно понял: Советский Союз. Наверняка были нормальные дома. Чистые квартиры, паркет, высокие потолки. У врачей, профессоров, инженеров...

А внутри что? Радиоточка. Шкаф с книгами. Торшер.

Книги, конечно, были. Хорошие. Только половина писателей, которых Игнат читал, ещё не родилась, а другая половина пока ходила в школу. Его любимые фильмы не сняты, привычная музыка не записана. До первого сериала из тех, что он помнил, оставалось лет сорок.

Интернет не появится ещё полвека.

До сих пор Игнат боялся, что не сможет вернуться. Теперь впервые подумал, как будет жить, если действительно не вернётся никогда.

Он наступил на сухую ветку, но вместо того, чтобы переступить, почему-то поставил на неё вторую ногу. Ветка перекатилась. Земля ушла вбок, Игнат взмахнул руками и врезался плечом в Николая.

Тот успел ухватить его за рубаху.

— Голова кружится?

— Нет. На ветке поскользнулся.

К вечеру лес начал редеть. Между стволами появились заросшие поляны, потом старая колея. Трава на ней доходила почти до пояса, но земля оставалась твёрдой. Андрей хотел повести носилки по колее, Лапин остановил: слишком заметный путь, наверняка куда-нибудь выходит.

Семён ушёл вперёд один. Вернулся минут через двадцать и молча поманил остальных за собой.

До деревни оставалось меньше километра.

Носилки спрятали в неглубокой ложбине под елями. Андрей нарезал лапника и закрыл просвет со стороны поля. Фёдор проснулся, выпил почти полкружки воды и снова уснул. Когда Игнат поправлял повязку, даже не выругался.

Ждать темноты пришлось долго. Солнце ушло за деревья, но небо ещё светилось, и деревня лежала перед ними как на ладони. Одна улица, десятка полтора дворов, огороды спускались почти к самому лесу. Крыши в основном соломенные. На дальнем конце чернело несколько сгоревших стропил.

Ни людей, ни машин не было видно.

Потом совсем стемнело. В одном окне зажёгся огонёк, походил из угла в угол и исчез. Через несколько минут засветилось другое, ближе к середине деревни. Там тоже быстро погасили.

Из крайнего двора донёсся скрип. Кто-то возился за сараем, негромко звякнуло ведро. Корова протяжно замычала. Почти сразу из соседнего хлева ответило недовольное хрюканье. Не одной свиньи — нескольких.

Семён приподнялся на локтях.

— Не всё забрали гансы...

— Тише, — сказал Николай.

Семён опустился обратно. Через несколько минут свиньи снова завозились. Игнат попробовал не слушать, но уже представил тёплый хлеб, картошку и кусок сала — хотя бы толщиной в палец. Желудок отозвался тупой болью.

— Идти надо, — прошептал Семён.

Лапин повернул к нему голову:

— Ночью незнакомого мужика с винтовкой никто в дом не впустит. Только собак поднимем.

Николай рассматривал деревню, подложив кулак под подбородок.

— До рассвета наблюдаем. Если здесь пост или полицаи, утром кто-нибудь покажется. Потом пойдут двое. К крайнему двору, через огороды. Попросят еды и выяснят, что в деревне.

— Я пойду, — сказал Лапин. — Семён со мной.

— Андрей крепче.

— Потому и останется здесь. Если придётся уходить быстро, Федьку без него не унесёте.

Андрей шевельнулся, будто собирался возразить, но промолчал. Николай ещё раз посмотрел на носилки.

— Хорошо. По улице не ходите. Один двор, в крайнем случае второй. Узнайте про старосту, полицаев и немцев.

— Знаю, что спрашивать.

Лапин отвернулся к деревне. Спор закончился, однако Николай ещё несколько секунд смотрел ему в затылок.

Ночью дежурили по двое. Игнат лёг рядом с Фёдором и долго не мог заснуть. Земля отдавала накопленным за день теплом, комары звенели над ухом. Иногда в деревне брехала собака, ей отвечала другая. Тогда все просыпались, слушали и снова укладывались.

Ничего подозрительного так и не появилось.

Перед рассветом Лапин растолкал Семёна.

Роса пропитала штанины почти до колен.

Лапин шёл первым. Винтовку держал в правой руке, стволом вниз. Между лесом и последним огородом оставалось открытое место шагов в семьдесят. Трава там была низкая, и спрятаться можно разве что лёжа. Пока темно — пройти успеют. Рассветёт, обратно придётся возвращаться вдоль канавы.

Семён дышал сзади часто и шумно.

— Не сопи, — сказал Лапин, не оборачиваясь.

— Нос заложило.

— Ртом дыши.

— Тогда ещё громче будет...

Лапин махнул рукой. Они пересекли открытое место и пригнулись за изгородью. Огород был большой, но запущенный. Картошка росла неровными рядами, между кустами стояла лебеда. Ближе к дому тянулись грядки капусты.

От земли пахло сыростью и навозом.

Лапин остановился возле плетня и прислушался. Во дворе было тихо. В избе темно. За хлевом что-то шуршало, потом тяжело вздохнула корова.

Зимой к деревням чаще ходили Андрей и Семён. Сам Лапин выбирался всего три раза. Командиру полагалось оставаться в укрытии, ждать людей и решать, что делать, если они не вернутся. Тогда это звучало разумно. Теперь — слишком удобно.

Лапин вспомнил, как Николай при всех спрашивал, кто стоит в дозоре, и перестал искать себе оправдание.

Если доберутся до Суража, дальше могут вывести к своим. Отправят в госпиталь Федьку, если тот доживёт. Остальных — куда? Сначала в особый отдел. Спросят, где часть, где оружие, почему почти восемь месяцев сидели в лесу. Почему не пробивались, не воевали, не искали партизан...

Лапин расскажет про зиму: как Тарасов замёрз в дозоре, как Гринько захлебнулся кашлем, как Савельев выменял бы винтовку на кусок хлеба, если бы его не связали.

Жена, наверное, давно получила извещение. Если их часть вообще успела кого-то записать погибшим. В декабре Лапин представлял, как вернётся домой без предупреждения, постучит и услышит её шаги. Весной перестал.

— Товарищ лейтенант, — прошептал Семён.

Дверь хлева открылась.

На пороге показался старик в длинной рубахе и наброшенном на плечи пиджаке. В одной руке он держал деревянное ведро. Постоял, зевая, спустился во двор и только тогда заметил людей за плетнём.

Ведро качнулось. Старик отступил к двери.

— Тихо, отец. Свои, — сказал Лапин.

Старик смотрел на винтовки.

— Партизаны?

— Красноармейцы. Есть просим. Хлеба хоть немного.

Лицо у старика дрогнуло.

— Сынки… Живые.

Он поставил ведро возле хлева и торопливо пошёл открывать калитку. Та держалась на одной петле. Старик приподнял её обеими руками, оттащил в сторону и сразу потянулся обнимать Лапина.

— Господи, дождались! А мы уж думали, никого не осталось!

Лапин упёрся ладонью ему в плечо.

— Тише. Немцы в деревне есть?

— Немцев нет! Наезжают, конечно. Полицаи тоже. Позавчера яйца собирали, кур, полдеревни обобрали.

— Староста где живёт?

Старик махнул в сторону дальнего конца.

— Он далече, на той стороне! Господи, худые вы какие...

Он торопливо перекрестился. Пальцы заметно дрожали.

— У меня двое сыновей в красной армии, с зимы ни письма... Сам бы к партизанам пошёл, кабы ноги держали...

Старик хлопнул ладонями по коленям, потом спохватился:

— Господи, чего ж я вас во дворе держу? Хлеб есть, картошка. Кабанчика вчера с соседом зарезали, кусок сала припрятал. Жаркое с ночи в печи стоит!

Семён шумно втянул носом воздух. Со двора едой не пахло, только навозом и мокрой землёй, но одного слова «жаркое» хватило.

— Нам с собой, — сказал Лапин. — Люди ждут.

— И с собой дам. А пока горячего поешьте. На вас же смотреть страшно!

Старик двинулся к крыльцу, затем обернулся:

— Курите?

— Есть табак? — впервые подал голос Семён.

— Самосад. Крепкий, зараза. Целый кисет отсыплю.

Табак у них закончился ещё весной. Иногда курили сухой лист, смешивали с травой, но от такого только першило в горле.

— Кто в доме? — спросил Лапин.

— Невестка с внучкой у её матери. Та занемогла, они вчера ушли. Я один. Подождите, хлеб вынесу, поедите пока...

Старик скрылся в сенях. Лапин подошёл ближе к окну. Стекло мутное, за занавеской ничего не разобрать. Возле стены стояла колода, в неё был воткнут топор. Под навесом висели пучки лука. Обычный двор.

Старик вернулся с половиной каравая и ножом. Отрезал два толстых ломтя прямо на крыльце.

— Берите.

Семён схватил первым. Впился зубами в хлеб, зажмурился и сразу откусил ещё. Лапин заставил себя осмотреть ломоть. Обычный ржаной хлеб, свежий, мякиш ещё мягкий. Он откусил немного и почти не почувствовал вкуса. Челюсти заработали сами.

— Сколько дать можешь? — спросил он, проглотив слишком большой кусок.

— Каравай дам. Картошки насыплю, сала отрежу. Жаркого в котелок положу, если есть во что.

— Вынеси сюда.

— Да чего во дворе торчать? Сейчас люди к скотине пойдут. Зайдите хоть в сенцы, я мигом соберу.

Старик распахнул дверь шире. Из дома потянуло дымом, печным теплом и мясом.

Запах ударил сильнее хлеба. Лапин сразу представил чугунную сковороду и картошку, пропитанную подливой до самой середины.

— Пять минут, — уговаривал старик. — По миске съедите, а остальное заберёте!

Лапин посмотрел на Семёна. Тот уже доедал хлеб и не отрывал глаз от двери. Над деревней серело небо. Скоро начнут выходить люди, а двое вооружённых чужаков стояли посреди двора.

— Быстро только, — сказал Лапин.

Старик пропустил их вперёд и прикрыл наружную дверь.

В сенях было тесно. Справа стояла бочка, слева висели хомут и старая упряжь. Лапин задержался, пока глаза привыкали к темноте. Внутренняя дверь находилась прямо перед ним.

— Сюда.

Старик протиснулся между Лапиным и стеной, взялся за ручку. Дверь открылась внутрь.

В комнате горела лампа. Первым Лапин увидел стол. Каравай, початая бутыль, чугунная сковорода. За столом сидел мужчина в расстёгнутой рубахе. Винтовка лежала у него на коленях, ствол смотрел на дверь, на рукаве белела повязка.

Лапин рванул своё оружие вверх. Слева, из-за двери, ударили по предплечью. Пальцы разжались, винтовка стукнулась об пол. Лапин успел повернуться и увидел второго — широкого, босого, с закатанными рукавами. Тот ударил снова, уже кулаком в скулу.

Лапина отбросило на печь. Он вскинул локоть, попал полицаю в лицо и бросился к винтовке. Каблук наступил на кисть, боль прошила до плеча. Лапин дёрнул руку, но полицай пнул его в живот. Он попытался подняться, получил прикладом между лопаток и упал лицом вниз.

- Сёмен!!! - прорычал он в бессильнои бешенстве.

Сёмен сидел на полу возле двери, по лицу его текла кровь, рукой он зажимал разбитое ухо и висок. Старик стоял рядом, целился из пистолета, во второй руке держал деревянную колотушку и ухмылялся. Потом достал из-под лавки веревку, бросил полицаям.

Лапин вспомнил о ноже за голенищем сапога, чуть пошевелил ногой. Широкий заметил, схватил его за волосы и дважды ударил лицом о половицы и отобрал нож. После второго удара комната расплылась. Во рту стало солоно, перед глазами поплыли тёмные пятна.

Руки стянули за спиной. Верёвка прошла вокруг запястий несколько раз, затянулась так, что пальцы почти сразу занемели. Потом связали ноги.

Семён лежал возле лавки, тяжело дышал и смотрел на старика. Тот поднял обе винтовки, проверил ремни и поставил оружие в угол.

На столе, в двух шагах от Лапина, остывала чугунная сковорода с мясом.

Глава 16

Фельдфебель Герхард Крамер открыл глаза и некоторое время смотрел на потемневшую балку над головой. В первый миг она показалась своей, домашней. Такая же толстая пересекала потолок в комнате под крышей, только дерево там было гладкое, натёртое воском, а из окна по утрам падал свет от черепицы соседнего дома. По воскресеньям внизу гремела посудой мать. Если девушка оставалась ночевать, она просыпалась раньше, толкала его в бок и заставляла первым проверить, свободна ли лестница.

Здесь под крышей шуршали мыши. Из угла тянуло старой золой, на лавке возле печи храпел связист, а под щекой вместо подушки в белом чехле лежала сложенная шинель. Крамер закрыл глаза, попытался вернуть комнату, лестницу и тёплую спину рядом, но за воротником зачесалось.

Крамер сунул пальцы под рубаху. Поймал ногтем что-то маленькое, растёр, посмотрел. На подушечке пальца осталось серое пятнышко.

Проклятая страна.

Куда ни зайди, в какой русской избе ни переночуй, к утру по тебе уже кто-нибудь ползает. Самих русских эта мерзость, похоже, почти не трогала. Привыкла к хозяевам или не могла прокусить их грязную кожу. Зато стоило рядом лечь чистому человеку — всё живое в доме немедленно перебиралось на него.

В обеих избах находил вшей, хотя хозяева были разные. Следовало бы прожарить обмундирование, да где здесь найдёшь нормальную камеру?

В дверь постучали. Крамер схватил карабин, лежавший вдоль лавки, и только потом спустил ноги на пол.

— Кто?

Снаружи раздались голоса, затем дверь открылась и в избу сунулась харя Вилли, доложил, что приперлись помощнички.

На крыльце стояли местный полицай с белой повязкой и переводчик. Полицай держал фуражку в руках, хотя на улице было прохладно. Переводчик, наоборот, натянул пилотку до ушей и сразу заговорил:

— Господин фельдфебель, наши люди иметь два вооружённый мужчина. Красные бандиты. Их принесли.

— Куда принесли?

Переводчик заморгал. Полицай что-то быстро сказал ему, раздражённо ткнул пальцем в сторону крайнего двора.

— Не принесли. Взяли. Захватили, — исправился переводчик. — Они пришли, и полиция сделала им ловушка. Один есть офицер, возможно. Или не офицер. Но сапог имеет нож.

— А второй сапог не имеет?

Переводчик посмотрел на полицая. Тот уже начал объяснять заново, громче, словно немецкий появлялся от громкости. Крамер оборвал обоих и спросил, стреляли ли. После двух попыток выяснилось: выстрелов не было, красноармейцы связаны, деревня пока спокойна.

Лейтенант Мартин Бёме спал в соседней комнате, один, на хозяйской кровати. Крамер открыл дверь и позвал его по званию. Бёме не проснулся. Пришлось подойти и тронуть за плечо.

Тот вскинулся сразу, едва не ударив его головой в подбородок. Правая рука нырнула под свёрнутую шинель.

— Где бандиты? В деревне? Напали?

— Двоих уже поймали местные.

Бёме застыл с расстёгнутой кобурой. Потом выпустил рукоять пистолета, выпрямился и потребовал доложить нормально. Голос ещё не успел вернуться к обычной высоте, зато лицо уже стало командирским.

Мальчишка. Испугался не меньше остальных, зато уже опять хорохорился. С тех пор как принял группу, лейтенант любил объяснять людям, воевавшим на Востоке дольше него, что они слишком много думают о партизанах и сами приучили себя бояться леса.

Крамер повторил всё, что удалось понять. Два вооружённых русских, взяты без стрельбы в крайнем доме. Вероятно, красноармейцы или лесные бандиты. Остальное местные расскажут сами, если переводчик сумеет перевести хотя бы половину.

— Поднять людей, — приказал лейтенант. — Проверить посты. Я осмотрю пленных.

Бёме говорил так, будто проснулся одетым и уже час руководил отражением нападения. Крамер ответил как положено и вышел. На крыльце переводчик ждал, переминаясь с ноги на ногу.

С Бёме их было десять. Семь полицаев разместились отдельно, немцев расселили по трём домам ближе к середине деревни. Ничего особенного: одна улица, жидкие плетни, солома на крышах, навоз у хлевов. Возле колодца земля раскисла от выплеснутой воды, хотя дождя давно не было. Русские умудрялись разводить грязь даже в жару.

В Польше всё выглядело иначе. Может, дома там были не намного богаче, но тогда они шли вперёд. Дороги забивали колонны, мимо тянулись орудия и машины, над перекрёстками висели указатели с немецкими названиями. Потом были места возле Львова, Ровно, новые дороги и новые толпы. Кто-то улыбался, женщины выносили яйца и молоко, мужчины предлагали табак и снимали шапки перед офицерами. Дети бежали рядом и просили конфеты. Страх уже был, но любопытства тогда оставалось больше. Люди подходили близко и разглядывали победителей.

Здесь дети вели себя иначе. Те, что успели показаться возле хлевов, исчезли за заборами, едва на улице появились солдаты. Взрослые отводили глаза, но стоило пройти мимо, и Крамер чувствовал их взгляды между лопаток. Бешеную собаку тоже боятся: детей загоняют в дом, сами пятятся к стене и ищут, чем бы ударить, если она подойдёт ближе.

Крамер обернулся. Мужик возле хлева сразу опустил глаза и отступил за плетень. Шапка осталась у него на голове.

У крайнего дома уже собрались четверо солдат и почти все полицаи. Начальник местных встретил Бёме во дворе, вытянулся и заговорил, не дожидаясь вопроса. Переводчик поспешил следом:

— Он говорить, что им была сделана особая операция. Он заранее приказал ждать красных, поставил людей и сам руководил, когда они входили.

Начальник полицаев перебил. Судя по тону, перевод был недостаточно хорош. Он показал на себя, на своих людей, потом изобразил удар и поднял два пальца.

— Да, да, — сказал переводчик. — Его люди били двух. Но я тоже говорил, как нужно делать. Я сообщил, что бандиты могут прийти, потому что я понимаю военный положение.

Начальник снова перебил, теперь зло. Переводчик ответил ему по-русски, тоже повысил голос, потом обернулся к немцам:

— Он недоволен. Говорит, я не объяснил, что хлеб приказал вынести он и план тоже был его.

Начальник услышал своё «он», снова заговорил и толкнул переводчика в плечо. Тот оттолкнул его руку. Несколько секунд они спорили уже между собой, зло, но ещё достаточно тихо, чтобы не забыть, перед кем стоят.

— Довольно, — сказал лейтенант.

Переводчик осёкся, начальник полицаев снял фуражку. Бёме прошёл в дом, даже не взглянув, последовали ли они за ним.

Красноармейцев подняли с пола и посадили возле лавки. Ноги оставили связанными. У Лапина заплыл левый глаз, губа лопнула и снова кровила. Семён выглядел ещё хуже: засохшая кровь покрывала ухо, висок и половину щеки. Оба были худые, заросшие, в одежде, которую приличный хозяин не пустил бы даже на тряпки.

Немцы остановились полукругом. Один присвистнул.

— Вот это да!

— Смотрите осторожнее! Вдруг верёвки не выдержат!

Кто-то за спиной сказал: «Riesen», и остальные засмеялись. Это слово начальник полицаев знал. Великаны. Сначала он решил, что немец говорит о драке: Лапин и правда успел разбить одному человеку нос и чуть не вырвался. Потом посмотрел на пленных. Один еле сидел, привалившись плечом к лавке. Второй не мог нормально разлепить глаза.

— Как вы вообще справились с такими? — спросил Вилли. — Вас было хотя бы двадцать?

Смеялись над ним. Начальник полицаев поправил белую повязку и заставил себя не смотреть на переводчика. Тот стоял возле Бёме с таким лицом, будто не понял ни слова. Врал, конечно.

— Прекратить, — резко приказал Бёме.

Солдаты замолчали. Вилли ещё улыбался, но, встретившись с Бёме взглядом, сразу отвернулся. Лейтенант отправил троих во двор, ещё двоих — проверить посты. В комнате остались Крамер, переводчик, начальник полицаев и двое его людей. Старика с колотушкой выставили в сенцы.

Бёме встал перед Лапиным.

— Кто вы?

Переводчик перевёл. Лапин посмотрел на него здоровым глазом.

— Красноармейцы. Сам не видишь?

Дальше вопросы пошли быстрее: откуда пришли, какой отряд, кто командует. Переводчик едва успевал. Лапин молчал. Бёме подождал несколько секунд и ударил его тыльной стороной ладони. Голова дёрнулась, на подбородке появилась свежая кровь.

— Сколько вас?

— Двое.

Переводчик передал ответ. Бёме усмехнулся и спросил, где остальные. Лапин сказал, что остальных нет. Следующий удар пришёлся в тот же глаз. Лапин завалился на бок, один из полицаев вернул его к стене. Бёме тряхнул кистью, будто удар оказался неприятен и ему, и повернулся к Семёну.

Семён дышал через рот и следил за рукой лейтенанта. Об оружии и цели пути он говорить не стал. Бёме пнул его в бедро и велел повторить вопросы. Семён сплюнул на пол. Ударили уже свои: стоявший рядом полицай врезал ему кулаком под рёбра и отступил с довольным видом. Угадал желание немца без приказа.

Крамер хмурился. Бёме торопился: не давал ответа договорить, перескакивал с вопроса на вопрос. Полицай, сунувшийся без команды, только сильнее сбил допрос.

Бёме вернулся к Лапину.

— Где ваш лагерь?

— Нет лагеря.

— Где остальные?

— Нету.

На этот раз он ударил кулаком. Лапин уронил голову, но почти сразу поднял.

В сенях кашлянул старик. Начальник полицаев словно что-то вспомнил и шагнул к переводчику.

— Переведи им: эти двое не одни, где-то их подельники ошиваются!

Переводчик покосился на лейтенанта и быстро заговорил по-немецки. Тот перестал ходить перед пленными.

— Откуда это известно?

— Они просили еду с собой. Этот, — начальник указал на Лапина, — сказал старику, что люди ждут. Не человек. Люди.

Бёме выпрямился. Только что перед ним сидели два упрямых доходяги, а теперь в лесу появился целый отряд, ещё не найденный и потому годный для победного донесения.

— Почему мне не сообщили сразу?!

Начальник полицаев ответил, что собирался. Переводчик передал короче: не успели.

Бёме повернулся к Крамеру:

— Сейчас узнаем место и возьмём остальных. Наконец настоящая работа. Посмотрим, чего стоят эти лесные бандиты.

— Мы не знаем, сколько их, — сказал Крамер.

Бёме показал на пленных.

— Вы их видели? Таких посылают вперёд, когда других уже нет. Они голодны, едва держатся на ногах. Ни снаряжения, ни хорошего оружия. Сильный отряд нашёл бы людей покрепче.

Довод был не пустой: если бы людей хватало, в деревню могли послать тех, кто крепче держался на ногах. Но по двум оборванцам нельзя было высчитать, сколько винтовок ждёт в лесу. Бёме, похоже, уже высчитал. Крамер не стал спорить при местных.

Бёме расстегнул ножны и вынул нож. Лезвие было короткое, обычное. Он провёл большим пальцем вдоль обуха и сказал переводчику спросить ещё раз, где остальные.

Лапин посмотрел на нож. Потом на лейтенанта.

— Пошёл ты.

Переводчик замялся.

— Что он сказал?

— Он отказался отвечать.

— Переведи ему: боль понимает любое животное. Рано или поздно заговорит каждый.

— Так мы ничего не получим, — негромко сказал Крамер.

Бёме обернулся.

— О чём вы? Боль развязывает языки всем!

Крамер посмотрел на Лапина. Тот сидел, опираясь затылком о стену, и щурил единственный открытый глаз.

— Обычно так. Я видел, как русские бросали оружие, едва мы заходили им во фланг. Пленные плакали из-за пустяковой раны, за кусок хлеба обещали всё, что от них хотели услышать. Они боятся смерти не меньше нас. Но бывало и иначе, — продолжал Крамер. — Под Ровно мы нашли у дороги разбитый окоп. В нём остался один красноармеец. Нога прострелена, весь посечен осколками. Он видел нас и слышал, как ему велели бросить винтовку. Руки у него дрожали. Я стоял достаточно близко, чтобы это заметить. Он положил оружие рядом и ждал. Когда двое наших подошли шагов на десять, снова схватил винтовку и выстрелил. Его сразу убили.

Бёме пожал плечами:

— Идиот.

— Возможно. Я до сих пор не понимаю, зачем он это сделал. Уйти уже не мог, победить тоже. Он знал, что умрёт после первого выстрела. И всё равно дождался, пока подойдут ближе. Это бывает не со всеми, — сказал Крамер. — Именно поэтому нельзя заранее знать, кто перед тобой. Иногда у русских словно неправильно срабатывает инстинкт самосохранения. Боль и страх остаются. Только жизнь в какой-то момент перестаёт быть для человека главным доводом. Чем сильнее давишь после этой черты, тем меньше у него причин тебе помогать.

— И что вы предлагаете? — нетерпеливо спросил Бёме.

— Сначала он должен поверить, что ещё может выйти отсюда целым. Тогда ему снова будет что терять.

Крамер повернулся к переводчику.

— Теперь слушай внимательно. Будешь переводить слово в слово. Ничего не добавлять, не сокращать и не делать мою речь лучше. Если ты не способен выполнить единственную работу, для которой тебя держат рядом, я найду тебе другую.

— Я способен, господин фельдфебель! — переводчик побледнел.

— Тогда пора научиться нормально говорить на языке цивилизованных людей.

Крамер произнёс это почти вежливо. Переводчик расправил плечи, будто получил по ним палкой, и встал ближе к пленным.

— Дать им воды, — сказал Крамер.

Начальник полицаев кивнул одному из своих. Тот зачерпнул кружкой из ведра. Сначала поднёс к Лапину, но Крамер указал на Семёна. Полицай приподнял ему голову и дал сделать несколько глотков. Семён закашлялся, вода потекла по подбородку на пиджак. Кружку убрали, хотя он ещё тянулся за ней губами.

Крамер сел напротив пленных. Нож остался на столе, рядом со сковородой. Там же лежал каравай, от которого старик отрезал приманку. На краю сковороды застыл белый жир.

— Есть хотите? — спросил Крамер.

Переводчик повторил вопрос. Никто не ответил.

— Конечно, хотите. Здесь картофель и мясо. Можно принести сала, молока. У нас есть настоящий кофе и шоколад. Вы получите еду, если будете разумны.

Семён опустил глаза. Лапин продолжал смотреть на Крамера.

— Вы оба почему-то решили, что уже мертвы. А вы сидите здесь, слышите меня, пьёте воду. Выход пока есть. По одежде видно: нормальной еды вы давно не видели. Спали где пришлось, сапоги давно не снимали. Ваши товарищи в лесу выглядят так же или хуже.

Переводчик передавал фразу за фразой. Один раз назвал товарищей «друзьями», запнулся и сам исправился. Крамер дождался точного перевода и продолжил:

— Допустим, вы промолчите час. Или два. Что изменится? Мы знаем, что люди в лесу есть. Найдём следы, спросим жителей, прочешем ближайшие места. Один из вас заговорит, если другой не заговорит раньше. Вопрос только в том, сколько вы к этому времени потеряете.

Он взял нож и положил поперёк ладони, не приближая к пленным.

— Можно лишиться пальцев, уха, глаза. Можно перестать быть мужчиной. Можно остаться в живых и уже никогда не суметь самостоятельно застегнуть пуговицы. Всё это не вернётся, даже если война завтра закончится.

Лапин пошевелил связанными руками. Верёвка скрипнула. Крамер заметил, что пальцы у пленного посинели.

Крамер вернул нож на стол.

— Пока можно обойтись без этого. Вы поедите, выпьете кофе, поспите. Если понадобится, позовём врача. Зачем платить такую цену за то, что всё равно произойдёт?

Бёме стоял у печи, скрестив руки, и следил за Крамером, словно тот чинил при нём незнакомый механизм. Пока не вмешивался.

— Вам кажется, что сейчас вы решаете судьбу товарищей, — сказал Крамер. — Так человек хотя бы может думать, что ещё чем-то управляет. Но вас уже поймали, а они остались в лесу. Вы этого не выбирали. Засада сработала — на войне это бывает. Ни своего положения, ни числа немецких солдат вы теперь не измените.

Лапин криво усмехнулся разбитым ртом.

— Удобно.

Переводчик передал одно слово. Крамер кивнул.

— Удобно. И всё же верно. Любить нас вам не требуется. Признавать правыми — тоже. От вас сейчас зависит одна вещь: выйдете отсюда на своих ногах или…

Он замолчал. Переводчик повторил последнюю фразу и тоже затих.

Из сеней донёсся скрип половицы. На улице кто-то окликнул Вилли, во дворе ответили. Бёме ждал следующего вопроса. Потом снова посмотрел на нож.

— Ладно, хрен с вами, — неожиданно сказал Лапин. — Расскажу всё. Только пожрать дайте.

Глава 17

Семён повернул голову так резко, что стукнулся затылком о стену.

— Сука. Продажная шкура!

Слово «сука» Крамер знал ещё по Польше. Остальное объясняли лицо Семёна и тон.

— Заткнись. — Лапин даже не посмотрел на товарища.

— За жратву продался? Сволочь! Своих продашь, а потом думаешь, тебя за стол посадят?

— Надоело мне со своими, — ответил Лапин. — Скоро солнце поднимется, опять пекло начнётся, а у меня третий день маковой росинки во рту не было. Хватит. Нажился.

Переводчик торопливо заговорил по-немецки, передавая ругань. Он держался ближе к Крамеру, чем раньше, и теперь переводил почти каждую фразу, включая те, смысл которых немцы и так понимали. После обещания найти ему другую работу усердия у полицая прибавилось.

Бёме усмехнулся и кивнул на каравай:

— Дайте ему поесть. Немного. Потом начнём.

— Сначала развяжите руки, — сказал Лапин, услышав перевод. — И воды дайте. Я вам не собака с пола жрать.

Семён снова выругался. На этот раз Крамер разобрал только «падла» и имя Лапина. Переводчик начал было объяснять, но начальник полицаев поднял руку.

Он перестал ухмыляться, прищурился и несколько раз пожевал губами. Потом повернулся к Лапину:

— Ты солнце к чему приплёл?

Лапин поднял здоровый глаз.

— А чего непонятного? Рассветёт — жарко будет. Жрать хочу. Пусть сначала покормят, потом расскажу.

Начальник полицаев продолжал щуриться. Несколько секунд разглядывал Лапина, потом подозвал переводчика.

— Скажи им: про солнце он не к месту заговорил. Неспоста. Может, знак своему подаёт. Или время тянет.

Переводчик повернулся к немцам:

— Начальник говорит: слова про солнце странные. Здесь не подходят. Может быть, знак товарищу. Или они чего-то ждут.

Бёме резко посмотрел на мутное окно. За стеклом серел палисадник. Трава была покрыта густой росой, а там, где успели пройти солдаты, от калитки к крыльцу темнели смятые полосы.

— Они тянут время! — Бёме шагнул к окну. — Ждут, пока высохнет роса. Тогда след станет хуже видно.

Он подошёл к двери и распахнул её. Во дворе трава ещё блестела. Там, где солдаты успели пройти от калитки к крыльцу, стебли потемнели и легли в разные стороны. Через час разницы почти не останется. Следы не исчезнут, но читать их станет труднее, особенно за огородами.

— Они тянут время, — сказал Крамер.

Бёме вышел следом и тоже посмотрел на траву.

— Чтобы остальные успели уйти?

— И поэтому тоже. Но пока лежит роса, путь от деревни виден издалека.

Начальнику полицаев пришлось объяснить дважды. Сначала он решил, что немцы спрашивают, где сидят остальные красноармейцы, и начал повторять слова старика. Потом понял, резко обернулся к Лапину и выругался.

— Откуда они пришли? — спросил Крамер.

Один из полицаев помнил, что старик завёл пленных со двора. Самого подхода никто не видел. Начальник сказал, что к дому можно попасть только с улицы или через огороды, а на улице чужих заметили бы.

— Почему сразу не проверили?

Переводчик передал ответ без прежней торопливости. Полицаи связывали пленных, обыскивали, докладывали начальнику. Они знали, что где-то в лесу ждут люди, но направление показалось им очевидным и потому неважным.

Крамер ткнул пальцем в троих:

— Через огород. Найти место, где они вошли. Дальше без приказа не идти.

Начальник добавил что-то от себя. Полицаи взяли винтовки. Первый спустился с крыльца и сразу пошёл к задней калитке, второй держался в нескольких шагах, третий задержался, пока не получил сердитый окрик.

Лапин проводил их взглядом. Семён перестал ругаться.

За домом картошка росла неровно, грядки заросли лебедой. Первый полицай не полез напрямик. Он прошёл вдоль межи, присел у сломанного куста и позвал начальника. В сырой земле отпечатался край подошвы. Дальше две борозды были осыпаны, ботва примята, на одном стебле ещё висел комок свежей грязи.

Полицаи двигались медленно и работали без суеты. Один смотрел под ноги, второй прикрывал его, поглядывая на лес. За последним плетнём начиналось открытое место, которое Лапин и Семён пересекли до рассвета. Серебристый налёт там разрезала тёмная дорожка. Она шла к лесу почти прямо.

Третий полицай вернулся бегом.

— След есть, — перевёл его сбивчивый доклад переводчик. — Два человека пришли из лес. Очень видно. Скоро будет хуже видно, когда солнце высушит!

Крамер обернулся к избе. Русский хотел выиграть хотя бы полчаса. Импровизировал на ходу: увидел свет в окне, посмотрел на собственные мокрые штанины и ухватился за единственное, что ещё мог сделать.

— Кормить его пока не надо, — сказал Крамер.

Мартин Бёме положил одну из захваченных винтовок на стол и отвёл затвор. Тот двигался туго, хотя кто-то недавно чистил оружие. Возле прицельной колодки темнели старые точки коррозии, стёртые тряпкой. Патроны, вынутые из магазина и подсумка, тоже выглядели плохо: потемневшие гильзы, царапины, зеленый налёт.

Винтовку ещё можно было считать исправной. Патроны явно собирали где пришлось.

Вилли с двумя солдатами ждал у крыльца. Из полицаев вернулся только один, остальные двое наблюдали за опушкой из-за огородов. Вернувшийся доложил о следе, и Бёме уже прикидывал, что напишет в рапорте. Обнаружили бандитов, настигли, захватили оружие. Дальше пойдут цифры: убитые, оставленные для допроса. С таким рапортом можно будет отвечать на замечания о его поспешности.

Ему надоело выслушивать, что у него мало опыта. Фронт и ранение почему-то не считались. Он видел роту, от которой после артиллерийского обстрела к вечеру осталось человек десять, почти ничего не слышавших. Видел и русских, снова поднимавшихся в атаку после таких потерь, что ждал от них только отступления. Они продолжали держаться в разбитых окопах. Позицию уже считали уничтоженной, а оттуда опять начинали стрелять. О настоящем противнике Бёме знал достаточно.

В лесу, разумеется, воевали по-другому. Бандиты знали тропы, устраивали засады, уходили в деревни, где попробуй их найди. С этим он не спорил. Но слушать о каждой возможной засаде как о причине отложить выход становилось невыносимо. Те же люди, что на фронте выдерживали артиллерийский огонь, здесь требовали новых подкреплений. Кто-то находил след лаптя, и начиналось обсуждение: хватит ли людей, что скрывается в кустах, не лучше ли взять вдвое больше солдат?

Стоило Бёме возразить, старшие офицеры переглядывались. Однажды капитан посоветовал ему сначала самому провести поиск, а уж потом объяснять остальным, как это делается. Сказал при свидетелях, хотя мог отвести в сторону.

Теперь ему наконец поручили самостоятельную операцию.

Крамер взял со стола один из патронов и покатал между пальцами.

— Для разведчиков они снаряжены бедно, — сказал Бёме. — Если остальные в том же состоянии, перед нами несколько голодных окруженцев. Возможно, с местным проводником.

— Возможно, — согласился Крамер.

— Вы всё ещё опасаетесь огромного отряда? — усмехнулся лейтенант.

— Я жду ответа на простые вопросы. Сколько людей. Сколько винтовок. Есть ли пулемёт. Как далеко они сидят и знают ли уже о пленных. Пока у нас вместо ответов два следа в росе.

Бёме закрыл затвор и поставил винтовку к стене. Возражение было разумным. Тем более след вёл в лес, где и пять человек при правильной позиции могли задержать двадцать. Только из этого не следовало, что нужно стоять во дворе, пока солнце уничтожает лучшую подсказку.

— Местные пойдут впереди, — решил он. — Двое читают след, наши держатся сзади. Увидят движение — ложатся и дают знак.

Переводчик повторил приказ начальнику полицаев. Тот выслушал, посмотрел в сторону огородов и заговорил осторожно. В лесу след будет хуже. Бандиты могут сидеть совсем близко. Лучше сначала узнать число…

— Поэтому твои люди и пойдут первыми, — сказал Бёме. — Или они умеют только связывать тех, кого старик завёл в дом?

Начальник побледнел, но спорить перестал.

След позволял начать погоню, однако ни на один вопрос Крамера не отвечал. Если люди в лесу заметили полицаев, они уже собираются уходить.

Бёме тихо сказал Крамеру, что ему требуется. Фельдфебель понял сразу. Уточнил только возраст, подозвал Вилли и отправил к соседнему дому.

Девочку нашли быстро. Вилли вернулся, держа её сзади за ворот выцветшего платья. Лет десять, может, одиннадцать. Вилли толкнул сильнее, девочка споткнулась о порог и едва не упала возле стола.

Лапин смотрел на неё. До этого Бёме видел только работу противника: притворное согласие, попытку выиграть время, молчание, когда нашли след. Теперь Лапин отвёл взгляд.

Бёме достал пистолет и подвёл девочку ближе. Она увидела оружие и сразу втянула голову в плечи. Ствол лёг над ухом, в спутанные светлые волосы.

— Переводи точно, — сказал Бёме.

Переводчик встал перед пленными.

— Вас сейчас разведут в разные комнаты. Каждому зададут одинаковые вопросы. Сколько людей в лесу. Где они ждут. Кто командир. Какое у вас оружие и есть ли пулемёт, куда вы идёте.

Он посмотрел на Бёме. Тот кивнул, требуя продолжать.

— Если первый же ответ не совпадёт, девочку застрелят. Потом приведут другого человека.

Семён дёрнулся вперёд. Полицай удержал его за плечо и прижал к стене. Лапин сидел неподвижно, только верёвка на запястьях снова натянулась.

Если ответы разойдутся, Бёме выстрелит. Однако до этого почти наверняка не дойдёт. Каждый из русских теперь знал: чужая смерть произойдёт сразу и станет результатом конкретного слова. Одинаковую ложь без подготовки они не сочинят, а сверить ответы им больше не дадут. Значит, оба начнут с правды.

Не отводя ствола от головы девочки, Бёме приказал Вилли развернуть MG-34 у края деревни, за невысокой поленницей возле сарая. Оттуда простреливалось открытое место до леса. Когда поисковая группа войдёт в лес, пулемётчики присоединятся сзади.

— Начинайте, — приказал Бёме.

Начальник полицаев и один из его людей подняли Семёна. Другой взял Лапина за верёвку на запястьях и потянул в сторону сеней…

…Игнат потерял счёт времени. Сначала казалось, что Лапина с Семёном нет минут двадцать. Потом солнце поднялось над дальними крышами, в деревне начали хлопать двери, а их всё не было.

Николай лежал у края ложбины и смотрел сквозь еловые лапы. Андрей сидел возле носилок, положив винтовку поперёк колен. Марылька несколько раз меняла место, будто на другом клочке земли ждать было легче. Фёдор спал. Иногда морщился и шевелил здоровой ногой.

Полицаев у огородов Игнат заметил не первым. Николай вдруг подался назад и поднял ладонь. Все замерли. Потом он раздвинул две ветки и кивнул Игнату на огороды.

За последним плетнём двигались двое с винтовками. Один присел возле картофельной грядки и трогал землю. Второй остановился чуть позади, оружие держал обеими руками и смотрел по сторонам.

Первый полицай добрался до края огорода. Дальше между деревней и лесом тянулось открытое место. Он долго рассматривал траву, затем выпрямился и посмотрел прямо на ели.

Разглядеть людей в ложбине он не мог. Игнат понимал это совершенно точно: ветви закрывали их до самой земли, за ветвями лежала тень, до поля оставалось приличное расстояние. И всё-таки на секунду показалось, что полицай смотрит ему в глаза.

— Подъём, — сказал Николай.

Никто не спросил, куда.

Еды не будет. Мысль появилась раньше всего остального. Лапин с Семёном ушли за хлебом, картошкой, хоть чем-нибудь, и теперь вернутся с пустыми руками. Только когда Андрей приподнял носилки, до Игната дошло: они вообще не вернутся. В доме их взяли или убили, а люди возле огорода искали, откуда они пришли.

Фёдор открыл глаза.

— Что там?

— Полицаи, — ответил Николай. — Уходим.

Андрей с Николаем подняли носилки. Фёдора качнуло, и он стиснул зубы, но звука не издал.

Перед тем как спуститься глубже в лес, Игнат ещё раз посмотрел назад. Возле крайнего сарая появились немцы. Двое залегли за поленницей. Один раздвигал сошки длинного пулемёта, второй поставил рядом прямоугольную коробку. Ствол смотрел через пустырь на лесную кромку.

Игнат не знал, насколько далеко бьёт такая штука. Достаточно. Если кто-нибудь решит выскочить из леса, побежать к деревне или хотя бы пересечь открытое место, его встретят там.

Николай толкнул его плечом:

— Иди!

Они ушли между елями.

Сначала за задние концы жердей взялся Николай. Через несколько минут его шаг стал короче, сапоги начали цеплять корни. Он дважды поправил руки, потом остановился и вместе с Андреем опустил Фёдора.

— Давай я, — сказал Игнат.

Николай не спорил. Это напугало сильнее, чем кашель.

Игнат взялся за жерди. Андрей поднял первым. Задние концы сразу врезались в ладони. На прошлом переходе Николай не подпускал его к носилкам. Сейчас выбирать было не из кого. Игнат заставил себя переставить ноги, потом ещё раз. Жерди скользили в мокрых руках, поясницу тянуло с каждым шагом.

Марылька шла рядом и отводила ветви. Разговаривать перестали. Если впереди попадался корень, Андрей показывал на него подбородком. Когда требовалось опустить носилки, просто замедлялся и ждал, пока Игнат поймёт. Николай двигался сзади, иногда оглядываясь на оставленный след.

Скрыть его было невозможно. Высокий папоротник ложился под ногами и уже не поднимался. Роса слетала с травы на штаны, листья выворачивались светлой изнанкой. Носилки цепляли кусты обеими жердями. За четырьмя людьми тянулась широкая полоса. По ней можно было идти, почти не глядя под ноги.

Игнат видел эту полосу каждый раз, когда менялся с Николаем. Тот тоже оглядывался, Андрей то и дело смотрел через плечо. Никто ничего не говорил.

Фёдор начал дышать чаще. При каждом неровном шаге раненая нога чуть сдвигалась. Игнат старался ступать мягче, от этого сбивался с Андреем, и носилки раскачивались ещё сильнее. Андрей сердито обернулся, но вместо замечания замедлил шаг.

Шли они медленно. Быстрее не получалось даже там, где деревья расступались. Андрей мог прибавить, Игнат и Николай — нет. После очередной смены Николай едва поднял задний край с земли. Марылька подхватила одну жердь обеими руками, помогла сделать несколько шагов, потом отпустила и долго разжимала побелевшие пальцы.

Лес становился сырым постепенно. Сначала под сапогами начал пружинить мох. Потом между деревьями появились ольха и осока, в низинах заблестела чёрная вода. Сухая полоса тянулась вперёд, и Николай повёл по ней: там было меньше кустов, носилки проходили между стволами, не приходилось обходить каждую лужу.

Справа вода вскоре сомкнулась в сплошное болото. Кочки поднимались среди ряски, из воды торчали серые корни. Слева ещё росли ели, земля оставалась твёрдой, и Игнат не сразу заметил, что их становится меньше. Ели сменились редкими берёзами. Под ногами захлюпало.

Сухая грива сужалась. Андрей пару раз сходил в сторону, проверяя путь, и возвращался. Один раз провалился по щиколотку, второй — почти до колена.

Впереди земля закончилась. Не резко: просто деревья разошлись, осока стала выше, а между кочками оказалось слишком много воды. Дальше виднелась ещё одна сухая полоска, но до неё нужно было пройти шагов сорок по топи. Андрей сунул в воду длинную ветку. Она ушла почти целиком.

Николай смотрел вправо, потом влево. За редкими стволами с обеих сторон блестела одна и та же вода. Они долго шли по сухому языку, который вдавался внутрь болота и здесь сходил на нет.

— Назад, — сказал Николай.

Андрей развернул носилки. Игнату пришлось зайти в осоку, чтобы пропустить передний край, вода сразу набралась в ботинок. Потом они пошли обратно по собственной дороге.

Теперь след выглядел ещё хуже. Папоротник был истоптан, в мягкой земле оставались глубокие отпечатки, а местами жерди прочертили две короткие борозды. Ошибиться на развилке преследователи уже не могли: развилок не было.

Они почти дошли до места, где сухая грива начинала расширяться, когда впереди раздался голос.

Игнат решил, что показалось. В ушах стучала кровь, рядом тяжело дышал Николай. Затем голос повторился, далеко за деревьями. В ответ донеслось несколько резких немецких слов. Игнат разобрал только знакомое по фильмам «шнелль».

Андрей ускорился. Николай тоже попытался, носилки сразу затрясло. Фёдор застонал и ухватился за край одеяла. Впереди, со стороны их старого следа, снова крикнули. Немецкий голос подгонял кого-то, другой человек ответил уже по-русски.

Николай остановился на секунду, посмотрел на воду слева и показал Андрею в ольшаник. Там начинался мелкий, заросший участок. Без ноши можно было перебираться по корням и кочкам. Андрей шагнул первым, провалился, выдернул ногу и потянул носилки между двумя стволами. Жердь упёрлась в ольху. Пришлось поднять выше.

Фёдор коротко вскрикнул и снова стиснул зубы.

Они протащили носилки ещё несколько шагов. Один край ушёл вниз, больная нога съехала к жерди. Игнат бросился поправлять, едва не упал сам.

— Стойте, — сказал Фёдор.

Андрей не услышал или не захотел.

— Андрей. Стой.

Носилки опустили на сухой бугор возле вывороченной сосны. Корни торчали из земли плотной стеной, за ними начиналась неглубокая яма. Отсюда был виден путь по гриве, а со стороны ольшаника место закрывали кусты.

Фёдор дождался, пока перестанут качаться ветви над головой.

— Винтовку оставьте.

Андрей выпрямился, но жерди не отпустил. Николай снял винтовку с плеча и проверил подсумок.

— Сколько? — спросил Фёдор.

— К этой двенадцать.

— Давай.

Николай присел возле носилок и положил патроны на одеяло. Андрей отвернулся к голосам. Фёдор смотрел на патроны. Немцы снова крикнули. Теперь ближе, хотя слов Игнат всё равно не разобрал.

Андрей первым взялся за жерди. Вместе с Николаем они перенесли носилки за корни. Фёдор вцепился в край одеяла и не сразу разжал пальцы, когда его опустили. Раненую ногу устроили на свёрнутом краю одеяла, здоровую согнули, чтобы он не сползал в яму.

— Чуть левее, — сказал Фёдор. — Отсюда не вижу.

Носилки подвинули немного левее. Николай вложил Фёдору винтовку в руки, помог упереть цевьё в корень. Фёдор отвёл затвор, загнал патроны в магазин и положил остальные рядом на одеяло.

Марылька сняла с плеча флягу. Сделала шаг, остановилась и отдала её Игнату.

Он присел возле Фёдора. Повязка опять промокла, на ткани проступило грязно-розовое пятно. Игнат потянулся проверить, не пошла ли кровь, хотя чистых бинтов всё равно не было, кипячёной воды тоже, а голоса становились ближе.

Фёдор убрал его руку.

— Не лезь, доктор. Флягу сюда.

Игнат положил воду возле патронов. Хотел сказать, что рану нужно сегодня промыть и перевязать. Фраза уже стояла во рту, совершенно правильная и бесполезная.

Николай поднялся.

— Пошли.

Андрей задержался на секунду. Фёдор поправлял приклад и смотрел вдоль ствола на истоптанную дорогу. Андрей взял свою винтовку, развернулся и первым полез в ольшаник.

Марылька пошла за ним. Когда Игнат поднялся, Фёдор уже не смотрел в их сторону.

Ольшаник без носилок оказался проходимым. Андрей выбирал кочки, иногда хватался за стволы и сразу показывал остальным, куда ставить ногу. Марылька двигалась следом. Николай провалился почти до колена, вытащил сапог с громким чавканьем и пошёл дальше. Игнат соскользнул с кочки, обеими ногами ушёл в воду, ударился ладонью о корень и поднялся, даже не посмотрев, рассёк кожу или нет.

За болотной полосой снова началась твёрдая земля. Андрей перешёл на бег, Марылька не отставала. Николай продержался недолго, сбился на быстрый шаг, закашлялся. Игнат догнал и подхватил его под локоть. Николай дёрнулся, но руку не отнял. Сам Игнат уже видел перед собой только сапоги, корни и мокрый подол Марыльки.

Бежать получалось короткими отрезками. На чистом месте они ускорялись, в кустах шли. Потом снова бежали. Никто не спрашивал, далеко ли оторвались. Определить это всё равно было невозможно.

Первый выстрел раздался, когда болота за деревьями уже не было видно.

Игнат не понял, из какой винтовки стреляли. Выстрел донёсся издалека и быстро затих. Андрей резко обернулся и замедлился.

— Иди! — бросил Николай.

Ударил второй одиночный, ему ответили несколько винтовок. Почти сразу затрещала короткая автоматная очередь, за ней ещё одна. Андрей шёл, повернув голову, и дважды налетел плечом на ветки. Николай выругался и снова заставил его смотреть вперёд.

Они продолжали уходить. Пальба то усиливалась, то рассыпалась на отдельные выстрелы. В общем грохоте время от времени отделялся одиночный. Потом автомат замолчал. Винтовки тявкнули несколько раз, уже без прежней спешки. После паузы донёсся одиночный хлопок.

Глава 18

Игната знобило. Пот стекал по спине, рубаха липла к животу, а руки подрагивали так, что ствол винтовки тихо постукивал о край проёма. Он отодвинул оружие и убрал палец со спуска. Ещё прострелит себе ногу.

В приёмном отделении ему бы измерили температуру и давление, дали воды, уложили на кушетку. Здесь ладонь оказалась такой же горячей и мокрой, как лоб, воды оставалось на несколько глотков, а вместо кушетки под задницей лежал обломок балки. Озноб могли вызвать голод, недосып, обезвоживание или страх. Или всё вместе. Какая теперь разница...

Игнат снова выглянул наружу. Он сидел у стены, обращённой к лесу. До первых кустов было шагов сорок, дальше начинались ольха и густой ельник. Слева река прижималась почти к брёвнам мельницы, огибала мыс и уходила за строение; там из воды торчали чёрные лопасти развалившегося колеса. Справа между берегом и лесом оставалась узкая полоса зарослей. Её держал Андрей: поднялся на второй этаж, устроился за толстой стойкой старого механизма и смотрел через щель между брёвнами. Снизу его было видно сквозь пролом в настиле. Тихую речь он разбирал плохо — только отдельные слова, но никого это уже не заботило.

Из леса к мельнице действительно нельзя было подойти незаметно. Зато внутри почти не осталось места, которое не простреливалось бы через окна и широкие щели между рассохшимися венцами.

По ним не стреляли. Пока. Кто-то прокричал по-русски — полицай, конечно же, — что им сохранят жизнь: нужно всего лишь бросить оружие и выйти с поднятыми руками. Потом послышалась грубая, отрывистая немецкая речь. Полицай уточнил: на размышление полчаса. Других предложений не будет.

Вот тогда Игната и накрыло окончательно. Полицаев, убитых людей, оружие и документы с датами он уже видел; с сорок вторым годом давно перестал спорить. Все эти вещи не укладывались в нормальную жизнь, однако каждую можно было рассмотреть, потрогать, назвать и заняться следующей. Как в переполненном приёмнике, где некогда думать, каким образом вокруг собралось столько несчастий. Перед тобой конкретный больной — разбирайся с ним.

Но немецкая речь почему-то собрала всё сразу. А потом он увидел мелькнувшую в кустах фигуру в сером мундире и характерной каске. Гитлеровец был вооружён не менее узнаваемым автоматом.

Да, это была та самая война. Немецкие солдаты лежали в лесу напротив и собирались его убить.

В зарослях хрустнула ветка. Игнат вскинул винтовку, поймал мушкой тёмное пятно и едва не выстрелил.

— Птица, — тихо сказал Андрей.

Пятно исчезло. Над кустами мелькнули светлые крылья.

Николай сидел у другой стены. Он уже несколько раз переползал от одного проёма к другому, проверял подходы, негромко окликал Андрея, спрашивал, не видит ли тот движения у воды. Теперь упёрся спиной в нижний венец и вытирал рот после кашля.

Дышал он часто. Несколько раз брался за затвор, хотя винтовка была заряжена. Потом снова посмотрел на лес с такой злостью, будто сидевшие там люди сорвали ему заранее рассчитанный ход.

Может, Николай злился на себя за мельницу. Может, на немцев, которые не полезли под пули. Очень хотелось верить, что, пока этот измождённый бывший пленный красноармеец злится, не всё потеряно. А вот если вдруг потеряет волю, начнёт унывать...

Марылька лежала возле старого жернова. Камень прикрывал её почти до плеч, а винтовку она положила перед собой, направив ствол в дверь.

Прошло ещё несколько минут. Или одна. Без часов обещанные полчаса превращались в издевательство: никто не знал, сколько времени уже отняли.

— Тебе надо отсюда выбраться, — сказала Марылька.

Игнат повернул голову.

— Чего?

— Того!

— Она права. — Николай вздохнул, пожевал губами. — Тебе обязательно нужно выжить и уйти.

— Вы рехнулись? А вы?!

Николай промолчал. Марылька поправила винтовку.

— Ты важнее.

— Ерунду не несите. И вообще заканчивайте такое говорить!

— Вот именно, мы скоро просто закончимся, — тихо сказал Николай. — Раз уж ты попал к нам из своего времени, нельзя, чтобы ты погиб. По крайней мере вот так: бессмысленно, без всякой пользы... Ты слишком много знаешь.

— Я не энциклопедия! Половину того, что знаю, я знаю по фильмам! Мы это уже обсуждали!

— Да плевать! Значит, расскажешь другую половину, — сказал Николай. — Если появится возможность, пойдёшь один.

Игнат сжал винтовку.

— Никуда я один не пойду. Марыльку здесь не брошу.

— Ты меня один раз уже спас. — Марылька продолжала смотреть в окно. — Не всю жизнь же тебе меня спасать.

Игнат хотел сразу возмутиться, но взгляд уже пошёл к задней стене: пролом возле колеса, тёмная вода под настилом, кусты на противоположном берегу. Он прикидывал, получится ли там спуститься и хватит ли глубины, чтобы не разбить ноги. И только потом стало стыдно.

— Нет, — сказал Игнат. — Так не пойдёт. Вы уже решили, что я какой-то подарок судьбы, который осталось доставить в штаб. А если от меня там толку не будет?

— Это пусть в штабе решают!

— Николай, я не знаю будущего целиком. Помню несколько больших событий, даты приблизительно, фамилии через одну. Остальное набрал из фильмов, книг и школьных уроков, которые проходил двадцать лет назад!

— Мы это слышали.

— Тогда почему вы решили, что ради меня стоит здесь оставаться?

Из леса донёсся голос. Слов Игнат не разобрал. Николай сразу подался к проёму. Андрей поднял ладонь, показывая, что у него спокойно.

Кто-то прошёл по сухой траве, треснул куст. Потом снова затихло.

— Ты знаешь достаточно, — сказал Николай. — Когда закончится война. Где будут главные сражения. Когда освободят Белоруссию. Уже больше, чем знает любой человек сейчас.

— Хорошо. Допустим, меня довели до командования. Я рассказываю про Курскую битву: летом сорок третьего немцы ударят, нагонят танков, наши победят. Точного дня я не знаю, направления ударов тоже, но предположим, этого хватает. Советские войска готовятся лучше. Наступление немцев заканчивается раньше, погибает меньше наших.

— Плохо, что ли?

— Хорошо. Только дальше начинается чёрт знает что.

— Объясни. — Николай посмотрел на него внимательнее.

Игнат поправил винтовку на коленях. Первым в голову полез Ганс Ланда из «Бесславных ублюдков». Нашёл кого вспоминать...

— Допустим, некий немецкий офицер, Ганс... Ланда...

— Почему Ганс Ланда?

— Потому что мне так проще. Это пример. Я вообще не знаю, есть ли такой. В той истории, которую помню я, его часть отправляют под Курск. Эшелон попадает под бомбёжку, Ганса убивает.

— Сочувствовать ему?

— Подожди. Мы заранее предупреждаем командование. Битва идёт иначе, части перебрасывают по-другому. Эшелон Ганса задерживают или вообще направляют в другое место. Он остаётся жив. Через месяц этот Ганс отступает вместе со своей частью. Замечает, что наши разведчики ходят через ложбину возле какой-нибудь деревни. Ставит там пулемёт, устраивает засаду. Погибает советский капитан, который раньше должен был командовать батальоном во время «Багратиона». Его место занимает другой человек, выбирает другой маршрут и не успевает к переправе. Немцы взрывают мост и уходят.

— Ты это всё придумал? Или вспомнил?

— Да говорю же — это пример! Только что выдумал! Имена, мост, засаду. Я показываю, как одно тянет за собой другое. Изменили Курскую битву — Ганс очутился там, где его раньше не было. Из-за него погиб человек, который должен был сделать что-то важное. Дальше можно продолжать сколько угодно.

— Один немецкий лейтенант войну не выиграет. И один капитан её не проиграет. Там миллионы людей, армии, заводы, эшелоны.

— Вот именно. — Игнат кивнул.

— Что именно?

— Если один Ганс не способен изменить всю войну, почему один Игнат обязательно способен?

— Ганс не знает будущего, — не сразу ответил Николай.

— Я тоже перестану его знать, когда мы достаточно сильно изменим события.

— Ты будешь помнить, что произошло у тебя.

— Помнить буду. Но здесь произойдёт уже другое.

Николай провёл большим пальцем по затвору, снимая приставшую пыль.

— Допустим, ты предупредил про Курск. Наши сделали всё иначе. Значит, после Курска уже может не случиться то, что ты помнишь.

— Может случиться. А может и нет.

— Сталинград раньше Курска.

— Да.

— Тогда, если воспользоваться твоим знанием про Сталинград, уже Курская битва может пройти иначе.

Игнат снова кивнул.

— Получается, чем больше мы пользуемся тем, что ты знаешь, тем меньше потом можно верить остальному?

— Именно. Есть такое выражение: эффект бабочки. Маленькое изменение запускает другое, то — следующее, и через много шагов получается что-нибудь огромное.

— А бабочка при чём? — спросила Марылька.

— Вроде бы взмахнула крылом в одном месте, а где-то далеко началась буря. Название красивое, смысл неприятный. И я не утверждаю, что время действительно так работает. Я вообще не знаю, как сюда попал.

Марылька посмотрела на них обоих так, будто они упустили очевидное.

— И что?

— В смысле?

— Пусть меняется.

— Тогда всё, что я знаю, может стать бесполезным.

— Не сразу же. Найдёшь умных людей, всё им расскажешь, они запишут, и пусть потом выбирают самое важное. Хоть одним воспользуются — уже не зря.

— А после этого знакомого мне будущего больше не будет.

— Ну и пусть.

Она сказала это без вызова. Поправила съехавший рукав и снова взялась за винтовку.

— Для тебя оно знакомое. А мы и сейчас не знаем, что завтра будет.

Игнат молчал. Для Марыльки Победа в сорок пятом оставалась чужим рассказом, которому она решила поверить. Завтра могли найти еду, встретить партизан или погибнуть в этой мельнице.

У Игната была карта. Плохая, собранная из школьных уроков, фильмов и случайных книг, но на ней стояли Сталинград, Курск, «Багратион», Нормандия, Берлин. Если события пойдут иначе, карта останется в голове, только местность уже перестанет ей соответствовать.

— Есть ещё одна проблема, — сказал он.

— Конечно. Куда без неё? — Николай вздохнул.

— Представь, что ты мой дед.

— Сам ты дед.

— Просто представь.

Своего настоящего деда Игнат почти не знал. Остались две фотографии, имя и несколько рассказов матери, которые он слушал вполуха. Для примера Николай годился не хуже.

— Допустим, ты мой дед, — продолжил Игнат. — Я твой внук из будущего. Сейчас беру винтовку и убиваю тебя.

— Хороший у тебя пример.

— Зачем ты его убиваешь? — Марылька нахмурилась.

— Незачем. Это условие задачи. Я могу его сейчас убить?

— Можешь, — неохотно согласилась она.

— Тогда у Николая не будет детей. Значит, не родится один из моих родителей. И я тоже не рожусь.

— Ну.

— Если я не родился, кто убил Николая?

Марылька несколько секунд смотрела на него.

— Так не убивай!

— Да не собираюсь я его убивать!

— Тогда и проблемы нет!

Николай кивнул:

— Разумная девочка. Я тоже против.

Игнат потёр лицо. Сухая пыль прилипла к ладони, на щеке осталась грязная полоса.

— Это называется парадоксом деда. Если прошлое можно менять, получается противоречие. Я совершаю действие, из-за которого сам не смогу появиться и его совершить.

— Значит, такое действие невозможно, — сказал Николай.

— Может быть. Ружьё даст осечку. Я промахнусь. Ты меня остановишь. Или выяснится, что ты вовсе не мой дед.

— Вот последнему я охотно верю.

— Может, всё уже произошло вместе с моим появлением. Я попал сюда, сделал то, что должен был, и в итоге получилось ровно то будущее, из которого я пришёл. Есть другой вариант: после каждого изменения возникает новая ветка.

Игнат опустил палец в слой пыли на половицах и провёл линию.

— Представьте большой дом. Каждый этаж — какой-то момент времени. На площадке несколько дверей. За одной ты вышел и встретил любимую девушку. За другой она не пришла. За третьей пошёл дождь, ты вообще остался дома. Потом за каждой дверью новая площадка и снова двери.

— А лестница где? — Николай покосился на рисунок.

— Какая лестница?

— Между этажами.

— Ладно, хреновый из меня архитектор...

Марылька стёрла рукавом часть пыли возле линии.

— Дерево нарисуй. У него ветки есть.

— Точно.

Игнат продолжил линию, затем разделил её надвое. От обеих веток вывел ещё по две.

— Ствол — прошлое. Потом происходит что-нибудь важное, и появляются два варианта. В одном человек идёт направо, в другом налево. Из каждого варианта выходят следующие.

— И все настоящие? — спросила Марылька.

— Понятия не имею. Может, существует только та ветка, по которой всё пошло. Может, остальные тоже остаются где-то. Это всего лишь догадка.

— Тогда в чём проблема?

Игнат посмотрел на нарисованное дерево.

— Допустим, в моей истории человек погиб. Я возвращаюсь назад и спасаю его здесь. Но прежняя ветка, где он погиб, никуда не исчезает. Я её не исправил. Просто оказался в другой.

— Ты хочешь сказать, что человек и живой, и мёртвый? — уточнил Николай.

— В разных вариантах. Если они вообще существуют.

— Удобно. Никто проверить не может.

— Вот именно. Может, я вообще никого не спасаю. Здесь что-то меняю, а там всё остаётся как было.

Марылька коснулась его дерева пальцем.

— Я здесь?

— Здесь.

— Живая?

Игнат посмотрел на неё.

— Пока.

— Тогда мне какая разница, что там где-то?!

— Тебе, может, никакой...

— И тому человеку, которого ты здесь спасёшь, тоже.

— А другой всё равно погиб...

— Ты врач или Господь Бог? — спросил Николай. — Тебе одного человека мало, если где-то есть второй такой же?

Игнат хотел возразить, но в голове возникла другая Марылька, оставшаяся возле уничтоженной деревни. Или погибшая в овраге вместе со всеми. Можно было придумать сколько угодно вариантов и в каждом найти человека, которому он не помог.

— Хватит заранее себя хоронить, — сказал Николай. — Послушать тебя, так любое действие бесполезно, потому что где-то существует мир, в котором ты его не совершил.

— Я этого не говорил.

— Почти. Взрослого мужика приходится уговаривать жить двум доходягам и девчонке.

— Да хочу я жить!

Игнат сказал слишком громко. Андрей на втором этаже резко обернулся и приложил палец к губам. Игнат понизил голос:

— Я не прошу меня уговаривать. Я хочу жить. Очень. Я не хочу, чтобы вы решили умереть ради меня, потому что я якобы волшебный ключ от Победы. Я могу оказаться бесполезным. Мне могут не поверить, принять за шпиона. Или поверят, изменят одно событие, и остальные мои знания превратятся в старую газету.

— Всё равно тебе нужно выжить, — сказала Марылька.

— Почему?

— Потому что другого человека из будущего у нас нет.

Ответить Игнат не успел. Андрей поднял сжатый кулак.

— Справа, — сказал он. — Трое.

Разговор закончился. Игнат подполз к своему проёму. У него оставалось четыре винтовочных патрона.

Первого полицая он заметил за поваленным стволом: из травы торчала часть фуражки. Второй перебирался между кустами правее, прижимая винтовку к животу. Третий оставался ближе к лесу и всё время оглядывался назад.

Они не умели ползать по-пластунски. Долго примерялись к следующему укрытию, потом торопливо перебегали и падали в траву. Немцы, судя по голосам, оставались глубже в лесу.

— Не стреляй, — сказал Николай. — После меня.

— Я вижу того, что справа.

— После меня, я сказал!

Правый добрался до раздвоенной берёзы и лёг за корнями. До мельницы оставалось шагов тридцать. Отсюда уже можно было добросить гранату.

Игнат прижал приклад к плечу. Мушка ходила по стволу берёзы. Он задержал дыхание, но сердце продолжало толкать оружие.

Полицай высунулся. Николай выстрелил. У берёзы дёрнулись ветки. Мужчина повалился набок, ударился плечом о корни и сполз в траву. Винтовка осталась возле дерева. Полицай за поваленным стволом вскочил и рванул обратно к лесу.

Игнат нажал на спуск, когда мушка прошла по чужой спине. Приклад ударил в плечо. Ствол подбросило, в проёме на секунду остались только небо и верхушки деревьев. Он опустил винтовку, пытаясь понять, куда ушла пуля.

Человек не отлетел и даже не упал сразу. Сделал ещё два шага, будто споткнулся, сложился в поясе и исчез за кустами. Потом закричал.

Крик оказался высоким, почти обиженным. Так кричал Янек в амбаре, когда Игнат стрелял через стену и не видел, куда попадает. Тогда тоже сначала был только звук, а потом пришлось подойти и закончить.

Игнат передёрнул затвор. Гильза вылетела, ударилась о жернов и закрутилась на половицах. Третий полицай пополз назад. Николай повёл за ним винтовкой, но не выстрелил.

— Патроны береги!

Из травы продолжали кричать. Раненый звал то ли мать, то ли кого-то по имени.

В лесу ему ответили по-немецки. Наступила тишина. Она продержалась несколько секунд.

Первая пуля вошла в бревно над головой Игната. Дерево хрустнуло, в волосы посыпалась труха. Он отшатнулся. Следующая пробила край проёма и ударила в стойку старого механизма. Почти одновременно начали стрелять с двух других мест.

Немцы держали окна и крупные щели, переводили огонь с одного проёма на другой и били туда, откуда стрелял Николай. Стоило кому-нибудь приподняться, как рядом входила пуля.

— Ложись! — крикнул Андрей.

Игнат и так лежал. Он прижал щёку к грязным половицам и почувствовал, как снизу тянет сыростью от реки.

Николай перебрался к соседней стене. На полпути доски возле его руки лопнули, щепка полоснула по рукаву. Он упал за толстый деревянный вал и отполз глубже.

Снаружи снова закричали полицаи. Между кустами двигались уже несколько человек. Один полз, толкая винтовку впереди себя. Второй перебежал к пню и рухнул за него так поспешно, что выронил оружие. Немцы прикрывали их из леса.

Полицай за пнём оглянулся. Ему приказали идти дальше. Он что-то ответил и замотал головой. Рядом с пнём ударила пуля. Земля брызнула ему на рукав.

Кто стрелял, Игнат не понял. Полицай прижался к земле и пополз к мельнице.

— Гонят, — злорадно сказал Андрей.

Он высунул винтовку через щель, быстро прицелился и выстрелил. Сразу отпрянул. В бревно напротив вошли две пули.

Игнат увидел движение возле пня и тоже выстрелил. Полицай распластался в траве. Попал Игнат или тот просто спрятался, осталось непонятно.

Марылька поднялась за жерновом.

— Не стреляй! — рявкнул Николай. — Только если сюда зайдут!

Но Марылька то ли не услышала, то ли у неё дрогнул палец: винтовка яростно плюнула огнём. Девчонка попыталась передёрнуть затвор, но его заклинило или она что-то делала неправильно. Марылька приподнялась, беря оружие поудобнее.

— Не вставай! — крикнул Игнат.

Край проёма разлетелся щепками. Марылька дёрнулась, правая нога соскользнула, и она села на пол. Несколько мгновений смотрела на себя, словно не понимала, что произошло. Потом завалилась набок.

— Марылька! — Игнат рванулся к ней.

Ещё одна пуля ударила перед ним в доску. Щепки полоснули по щеке. Николай успел схватить Игната за штанину и дёрнул назад.

— Куда?!

— Её ранило!

— Сейчас и тебя ранит!

Под Марылькой темнели доски. Кровь стекала из-под платья, собиралась возле жернова и уходила в щель между половицами.

Игнат снова попытался подняться. Пули били по жернову, высекали из края каменную крошку. Одна прошла сквозь бревно и ударила в настил возле Марыльки.

Снаружи что-то глухо стукнуло о стену и упало в траву.

— Гранаты! — закричал Андрей.

За стеной рвануло. Мельницу обдало землёй и щепками.

Вторая граната влетела через окно, ударилась о стойку и упала возле остатков деревянного жёлоба. Игнат увидел короткую рукоять, металлическую головку и успел только отвернуться.

Между ним и гранатой находились жернов и толстая опорная балка. Пол рванулся вверх. Игната бросило на бок. Плечо врезалось в вал. В лицо и руки впились мелкие щепки. Он открыл рот, но воздуха не было. Внутри головы возник сплошной высокий звон.

Игнат попробовал встать. Половицы ушли из-под ладони. Мельница наклонилась. Пришлось лечь обратно и ждать, пока стены перестанут вращаться.

Кто-то стрелял. Он видел вспышки, но выстрелы доносились через плотную вату. Собственного дыхания Игнат тоже почти не слышал. Перед глазами двоилось. Жернов раздвоился, потом медленно сошёлся. За ним лежала Марылька. Лицо повернуто к полу, волосы закрывали щёку. Платье на бедре пропиталось кровью. Она не двигалась.

Игнат пополз. Локоть подломился, подбородок ударился о доски. Во рту стало солоно. Он снова подтянулся и добрался до её ног.

Пальцы Марыльки сжались, будто она пыталась зацепиться за пол. Игнат положил ладонь ей на спину. Под лопатками чувствовалось слабое движение.

Он нашёл входное отверстие на наружной стороне бедра. Сзади ткань была разорвана шире. Пуля, похоже, прошла через мышцы. Кровь шла постоянно, но не била толчками. Крупная артерия, скорее всего, осталась цела. Сейчас требовалось прижать раны и наложить тугую повязку.

Игнат надавил ладонью поверх ткани. Марылька дёрнулась и застонала.

— Тихо! Я здесь!

Она не открыла глаз.

Возле жёлоба горела сухая мякина. Мыши или птицы годами таскали туда солому, траву и обрывки ткани. Взрыв разворошил всё это. Поток воздуха из разбитого окна раздул огонь, и пламя взялось за трухлявую стенку жёлоба.

Николай что-то кричал. Игнат видел его рот, но за звоном разбирал только отдельные звуки. Андрей стрелял от стены со стороны реки. Потом дым закрыл его, и Игнат потерял Андрея из виду.

В проёме появилась фигура. Игнат отпустил ногу Марыльки, схватил винтовку и выстрелил. Человек исчез. Игнат раскрыл затвор и уставился в пустой патронник. Четыре патрона. Всё правильно: бегущий полицай, человек возле пня, выстрел после ранения Марыльки и этот, последний.

Пусто.

Наган!

Игнат сунул руку в карман и нащупал рукоять. Тот самый револьвер, который щёлкал в амбаре, пока Стах бил его по лицу. Потом окруженцы нашли четыре подходящих патрона, и Игнат сам вставил их в барабан. С тех пор он из нагана не стрелял.

Револьвер вышел тяжело: зацепился мушкой за ткань. Игнат едва не выронил его и прижал к груди.

Внутри мельницы кричали. Сквозь дым он увидел Николая. Тот сцепился возле двери с двумя полицаями. Один тянул винтовку на себя, второй пытался ударить Николая прикладом.

Игнат видел происходящее кусками. Николай шагнул вслед за первым, неожиданно поддался рывку, а затем повернул оружие. Полицай пролетел мимо и врезался плечом в стойку. Короткий удар под подбородок, подножка — человек оказался на полу.

Второй снова замахнулся. Николай поймал винтовку возле ствола, толкнул вверх и шагнул вплотную. Полицай согнулся после удара локтем. Николай развернул его и впечатал лицом в деревянный вал.

Какого хрена?

Николай ещё недавно держался за деревья, чтобы не упасть. Сейчас не тратил сил зря и словно заранее знал, куда поставить ногу и в какую сторону потянуть чужое оружие.

Из дыма выскочил третий полицай. Он навалился Николаю на спину, обхватил за шею и потянул вниз. Николай ударился коленом о пол. Первый уже пытался подняться.

Игнат вытянул руку с наганом. Мушка расплывалась. Полицай и Николай дёргались вместе.

— В сторону! — крикнул Игнат.

Собственного голоса он почти не услышал. Николай рванулся вправо. На мгновение открылся бок полицая. Игнат нажал на спуск и успел испугаться знакомого пустого щелчка.

Револьвер выстрелил.

Мужчина на спине Николая обмяк, съехал набок и ударился головой о пол. Николай вывернулся из-под него, выхватил нож и начал кромсать оставшихся двоих полицаев.

В барабане осталось три патрона. Игнат пополз обратно к Марыльке.

Огонь поднялся по стойке и добрался до балки. Старое дерево потрескивало, как хворост. Дым опустился ниже, дышать приходилось у самого пола.

Марылька лежала в прежней позе. Кровь под ней растеклась шире. Игнат прижал рану, но рука почти сразу ослабла: пальцы плохо слушались.

Николай что-то крикнул ему от двери и исчез в дыму. Один из полицаев дёргал ногами, словно в припадке, и руками пытался зажать перерезанное горло. Где Андрей, Игнат не видел.

Снаружи продолжали стрелять. Немецкие команды звучали уже совсем близко. Кто-то выбивал доски у дальней стены. Ещё немного — и внутрь полезут со всех сторон.

Игнат посмотрел на наган.

Три патрона не удержат их снаружи. А для Марыльки хватит и одного...

Она слабо пошевелила губами. Игнат наклонился, но слов не услышал. Возможно, она вообще ничего не сказала.

Перед глазами возник Стах. Грязный амбар, расстёгнутый ремень, Марылька на сене. Тогда Игнат успел. Сейчас рядом были немцы, полицаи и горящая мельница. Если её возьмут живой, никто не станет выяснять, сколько ей лет и куда она ранена.

Он мог не успеть потом. Мысль пришла спокойно. От этого стало хуже.

Игнат перевернул Марыльку на спину. Она застонала, веки дрогнули. Глаза открылись, но не нашли его.

— Марылька...

Она не ответила.

Игнат поднёс наган к её виску. Ствол коснулся волос.

Марылька его об этом не просила. Она почти не понимала, что происходит. Решение принимал он.

Палец лёг на спуск.

— Прости меня...

На другом конце мельницы взорвалась граната.

Удар оказался слабее предыдущего, но Игнат уже не удержал равновесия. Пол ушёл в сторону. Руку отбросило; палец сорвался со спуска. Наган вырвало из пальцев и швырнуло к жернову. Звон в ушах изменился, сквозь него прорвался новый звук: частые очереди.

Одна, вторая, потом сразу несколько. Строчили быстро, как швейные машинки. Таких выстрелов Игнат здесь ещё не слышал, но они показались знакомыми.

В лесу закричали по-немецки. Почти одновременно с другой стороны донеслась русская ругань.

— Слева обходи!

— К мельнице!

Игнат попытался поднять голову. В проёмах мелькали фигуры. Одна упала возле берёзы, другая перебежала к стене. Кто-то стрелял из-за кустов длинными очередями. Немцы отвечали из леса, но теперь их винтовки терялись в автоматном треске.

Человек ворвался в мельницу через выбитую стену. Игнат увидел тёмную одежду, оружие с круглым барабаном и лицо, перемазанное копотью. Человек пригнулся, занял место у окна и открыл огонь по немцам в лесу.

Николай кричал:

— Мы здесь! Мы свои!

Ему что-то ответили. Игнат не разобрал.

Огонь полз по балкам. Сверху падали горящие щепки. Игнат попробовал накрыть Марыльку собой. Руки не выдержали веса, и он упал рядом, вдохнул дым и закашлялся.

Игнат повернул голову к Марыльке. Её лицо снова двоилось. Он потянулся, нашёл пальцами мокрый рукав и сжал. Через секунду пальцы перестали чувствовать ткань.

Глава 19

Бёме снова стал подволакивать ноги. Крамер подхватил его выше, дёрнул на себя, и сапоги лейтенанта прочертили в хвое две полосы. Переводчик с другой стороны потянул слишком сильно. Все трое едва не упали.

— Вместе, болван! На счёт три! — сказал Крамер переводчику.

Подняли. Бёме застонал, попытался выпрямиться и сам сделал несколько шагов. Пока шли между большими елями, двигались достаточно быстро. В молодом лесу приходилось поворачиваться боком, по очереди выпускать руку раненого, пока другой удерживал его на себе. За это время голоса сзади успевали приблизиться.

Крамер выбрал промежуток между стволами. Переводчик полез правее, под уклон.

— Сюда!

— Там легче, господин фельдфебель!

— Там река!

Полицай оглянулся на него и послушался. Ниже по склону уже росла ольха. Спуститься они ещё сумеют, а если у воды не окажется прохода? Обратно придётся выбираться на четвереньках, таща за собой лейтенанта. Лучше забрать немного в сторону, не теряя высоты. Где-то дальше лес должен стать реже.

Слева за спиной хлопнул выстрел. Крамер пригнул голову, хотя до стрелявшего было далеко. Наверное, у мельницы ещё добивали оставшихся. Несколько человек видели, куда он потащил Бёме. Если кому-то из своих удалось вырваться, могли пойти следом. Но за деревьями кричали только по-русски...

Каска осталась возле мельницы. Без неё было легче, зато ветки хлестали по голове. Крамер нагнулся под нижними лапами ели, протащил за собой лейтенанта и почувствовал, как под мокрой ладонью расползается ткань мундира.

Бёме ранили, когда по ним уже стреляли сбоку. Он ещё стоял и пытался командовать, потом сел на землю. Крамер сначала подумал что командира ранило в ноги, но позже осмотрел толком и нахмурился: справа, у нижних рёбер, небольшая дырка в рубахе. Крови было мало, лейтенант отвечал, пытался подняться и сердился, когда переводчик тянул его за рукав. Они наложили повязку из перевязочного пакета и повели дальше.

Теперь он висел между ними, почти не помогая.

— Ноги поднимайте, господин лейтенант!

Бёме смотрел перед собой. Крамер повторил громче, и тот послушно поднял колено, хотя через корень его уже перетащили. Сапог ударил переводчика по голени. Полицай выругался и сразу осёкся.

Они прошли ещё немного. Крамер считал шаги до толстой сосны впереди и старался не смотреть на следующую. Предплечье свело судорогой. Он успел предупредить переводчика, прежде чем пальцы разжались.

Лейтенанта усадили у корней. Голова у него запрокинулась. Глаза оставались открытыми, но за движениями Крамера он уже не следил: фельдфебель присел рядом, а Бёме всё ещё смотрел туда, где тот стоял.

— Мартин. Слышите меня? Не бросайте меня, я смогу идти...

По вискам лейтенанта катились крупные капли пота. Лицо побелело, губы почти слились с кожей. Крамер оттянул край мундира. Повязка промокла только посередине. С такой раной лейтенант должен был держаться дольше.

Хотя видел он и это. Принесут человека, тот разговаривает, даже просит сигарету. Через некоторое время зовут санитара: почему перестал отвечать? А кровь, оказывается, шла внутрь. Что именно пробито у Бёме, Крамер не знал. Если дело в этом, потуже перебинтовать не поможет.

— Мне холодно, Крамер… — лейтенант застучал зубами.

— Сейчас пойдём. Согреетесь.

Сам фельдфебель взмок так, что пот затекал за пояс. Он запахнул на Бёме мундир, стараясь не задеть повязку, и поднял карабин. Три патрона оставались в оружии. После последней обоймы он стрелял дважды, это помнил точно. В правом подсумке нашлась ещё одна полная обойма. Левый был пуст.

Восемь. Прикрыть отход на несколько секунд хватит. Потом русские залягут, кто-нибудь полезет в обход, а Бёме за это время останется сидеть у той же сосны.

Переводчик поправлял ремень винтовки. На мизинце у него разошлась кожа. Он сунул палец в рот и посмотрел назад.

— Далеко до дороги? — спросил Крамер.

— Нужно туда. — Полицай махнул вдоль склона. — Потом наверх. Там старая дорога, телеги ходят.

— Ты по ней ходил?

— Ходил. Конечно ходил.

Слишком быстро ответил. Впрочем, другого проводника не было. Сам Крамер удерживал только общее направление и помнил, с какой стороны река. Возвращаться к деревне следовало уже после того, как оторвутся. До темноты можно залечь в густом лесу, а ночью добраться до жилья, заставить кого-нибудь показать дорогу. Сначала требовалось выиграть хотя бы полчаса.

Сзади хрустнула ветка. Кто-то окликнул другого, ему ответили правее. Бёме открыл рот, но Крамер сжал его плечо, не давая заговорить.

Полторы сотни метров? Больше, меньше? Здесь звук проходил между стволами и возвращался со склона. Могло быть меньше. Главное, голоса теперь доносились с разных сторон. Похоже, одни шли по следу, а другие забирали выше, отрезая путь от реки.

— Поднимаемся.

— Пить... — попросил Бёме.

Крамер отвернул пробку фляги. Лейтенант обеими руками потянулся к ней, но фельдфебель придержал его голову и только смочил губы.

— Ещё! Дайте!

— Вам нельзя много.

— Я хочу пить!

Бёме попытался отнять флягу. Пальцы скользнули по горлышку, рука опустилась. Крамер убрал воду, поймал его за запястье и закинул руку себе на шею.

— Раз, два…

На этот раз лейтенант закричал. Переводчик сразу пригнулся, будто голос мог выдать только его одного. Крамер подождал, пока Бёме переведёт дыхание, и они потащились дальше.

Под ногами лежала хвоя. Каблуки разрывали её, а там, где Бёме волочил ноги, оставались длинные полосы до голой земли. Даже искать толком не требовалось. На твёрдых корнях след пропадал на несколько шагов и снова появлялся за следующим деревом.

Крамер оглянулся и увидел на ветке клочок серой ткани от лейтенантского рукава. Возвращаться за ним было глупо. Они успели наломать кустов достаточно и без тряпки. Он отвёл следующую ветку карабином и провёл Бёме между двумя берёзами.

— Им живые немцы нужны, — сказал переводчик.

— Откуда знаешь?

— Кричали. Немцев взять живые.

— Всех?

— Не знаю. Хоть одного.

Полицай говорил теперь тише. Всё смотрел назад, хотя за ними оставались только стволы.

Крамер слышал, что некоторых пленных лесные бандиты берегут. Офицеров, людей из штабов, тех, кто знает что-нибудь полезное. Сперва допрашивают у себя, потом передают дальше. Один связист рассказывал, будто немецкого лётчика увезли русским самолётом. Ни самолёта, ни лётчика связист сам не видел, но за ужином из этой истории получился целый вывоз пленных в Москву. Крамер тогда велел ему поменьше болтать.

Теперь хотелось знать, от кого связист это услышал...

— Они уводят за фронт?

— Там у Суража проход есть, — ответил переводчик. — К своим ходят. Людей водят. Я слышал.

— Сам видел?

— Нет, господин фельдфебель. Мне говорили.

Глупо надеется, что их пощадят. По следам шли явно местные. У кого-нибудь из них сожгли дом, кто-нибудь вернулся к семье и нашёл вместо двора угли...

Лейтенант начал оседать. Пришлось прижать его к стволу, чтобы переменить хват. Бёме дышал открытым ртом, при каждом вдохе слабо поднимал плечи. Крамер стоял вплотную и чувствовал, как его трясёт.

— У моего отца завод, — сказал Бёме.

— Знаю.

— Возле Эссена. Вы знаете?

— Вы говорили. Давайте руку.

— Он вам заплатит!

Лейтенант схватился за его рукав. Удержать собственный вес он уже не мог, зато пальцы стиснул неожиданно крепко.

— Сколько захотите! Только выведите меня отсюда!

— Тогда ногами шевелите и меньше болтайте!

О заводе Крамер слышал ещё до этой вылазки. До войны там делали насосы, теперь работали главным образом на армию. Бёме любил рассказывать, сколько людей занято у отца, чего не хватает для производства и какие вопросы удаётся решить личным звонком прямиком в рейхсканцелярию. Триста рабочих, несколько цехов...

Сам Бёме считал, что ему повезло с назначением. Своя группа, самостоятельные решения, возможность показать себя. В тылу тоже хватало работы для хорошего офицера. Крамер ещё помнил, каким тоном это произносилось... Вот тебе и удачное назначение!

— После войны придёте к нам, — продолжал лейтенант. — Я напишу отцу. Вы не будете стоять у станка, у отца есть управляющий, но он старый, ему давно пора…

Бёме умолк. Они протащили его через низкий кустарник. Винтовка переводчика зацепилась ремнём, полицай дёрнулся назад, и лейтенант повис на одной руке Крамера.

— Сними её с плеча!

Переводчик возился с ремнём. Бёме уронил голову на грудь. Крамер подумал, что потерял сознание, но тот заговорил снова, почти возле уха:

— Дом тоже дадим... У отца есть дома.... Вам не придётся больше служить...

Крамер сам едва дышал. Под левой лопаткой кололо, сапог натирал пятку. Обещание дома раздражало сильнее, чем бесполезный переводчик со своей винтовкой. Чтобы получить этот дом, сначала нужно было дотащить Бёме до хирурга. Ни врача, ни повозки в лесу не было, а русские за спиной перекликались так близко, что Крамер уже различал отдельные голоса.

— Какая мне польза от денег вашего отца, если через полчаса нас пристрелят?! - сорвался Крамер.

— Не пристрелят... мы уйдем, я могу идти...

— Тогда помогайте!

— Я стараюсь, Крамер. Правда... Посмотрите, я иду...

Ноги у лейтенанта подогнулись. Фельдфебель успел подставить колено, и Бёме тяжело сел ему на бедро. Переводчик задышал с коротким свистом, выдавил сквозь зубы ругательство. Вместе они опустили раненого на землю.

Крамер снял с плеча его руку. Мундир под расстёгнутым воротником был насквозь мокрым. Бёме смотрел снизу вверх и всё пытался что-то произнести.

— Отдышитесь.

— Только не уходите...

— Я здесь.

— Я вижу. Вы… я вижу вас. Напишите отцу, что я обещал... Он сдержит слово... — Лейтенант скосил глаза на переводчика. — И этот тоже получит деньги! То есть... Слышишь меня? Мой отец очень щедрый человек...

Полицай слушал нервно, кивнул несколько раз, не переставая оглядываться по сторонам.

Крамер присел на корточки. На руках они пронесут Бёме ещё немного. На спине получилось бы быстрее, но одному такого веса надолго не хватит. Срубить жерди, сделать носилки? Нет, не успеют... Лейтенанту нужна была санитарная машина. Даже если она сейчас появится на дороге, его ещё придётся до неё дотащить.

Крамер взглянул на часы и не запомнил, что они показали. Пришлось посмотреть ещё раз. Слишком долго сидят.

Переводчик поймал его взгляд. Перестал вертеть головой, посмотрел на Бёме и чуть отступил, высвобождая ногу из-под лейтенантского сапога.

— Далеко ещё? — спросил лейтенант.

— Нет.

Бёме продолжал смотреть на него. Губы дрожали, но зубами он больше не стучал. За деревьями кто-то крикнул, и лейтенант с усилием повернул голову на звук.

— Стоп. Хватит убегать...

Крамер подумал, что тот опять просит отдыха.

— Мы и так стоим.

— Занять оборону. Здесь...

Бёме попытался приподняться, опираясь локтем на землю. Не получилось. Он перевёл дыхание и показал на толстый поваленный ствол в нескольких шагах.

— Вы там. Этот левее. Подпустить и стрелять. Они отойдут...

Из-за ствола можно было вести огонь в сторону погони. Зато справа место просматривалось насквозь между берёзами, и голоса доносились уже оттуда. Крамер посмотрел на переводчика. Полицай быстро отвёл глаза.

— Поднимай его.

— Я приказал занять оборону!

— Здесь нас обойдут.

— Выполняйте!

Голос сорвался. Бёме закашлялся, прижал руку к повязке и некоторое время только открывал рот. Крамер ждал. Лейтенант отнял ладонь от бока и нащупал пустую кобуру. Пистолета там не было. Когда он его потерял, фельдфебель не видел.

— Я ваш командир. Вы обязаны…

— Будь мужчиной! Хватит ныть!

Бёме замолчал. Переводчик тоже застыл, хотя уже взялся за его руку.

— Поднимай, я сказал!

Крамер подхватил лейтенанта под мышку. На ноги Бёме поставили, но стоять он больше не смог. Повис между ними, запрокинув голову, и фельдфебелю пришлось перехватить его за пояс. Несколько пуговиц мундира впились в кисть. Теперь они несли его, а носки лейтенантских сапог скребли по земле.

С этого места Крамер перестал искать удобный путь для троих. За густыми кустами впереди виднелся свет. Добраться туда, положить Бёме под дерево и оставить флягу, а самим уходить, пока ещё можно.

Если лейтенант выживет, потом придётся объясняться. Крамер готов был объясняться кому угодно, лишь бы это происходило в штабе.

Переводчик тянул вперёд. Он больше не предлагал дороги и не жаловался. Винтовку снял с плеча, держал за ремень той же рукой, которой поддерживал Бёме. Приклад волочился по траве.

Кусты кончились возле узкой просеки. Среди травы угадывались старые колеи, через одну лежала молодая берёзка. До противоположного края было шагов двадцать. Дальше снова начинались ели.

Крамер остановился в тени. Сперва посмотрел вдоль просеки, затем на противоположную сторону. Там шевельнулась ветка.

Из кустов вышел человек с винтовкой. Почти сразу правее показался второй, с автоматом.

— Стой! Руки вверх!

Эти слова Крамер знал.

Переводчик выпустил Бёме. Весь вес раненого пришёлся на фельдфебеля, потянул его вниз. Крамер согнул колени, опуская лейтенанта, и одновременно попытался высвободить карабин. Винтовка напротив уже смотрела ему в грудь. Автоматчик оставался у кустов. Между ними не пробежать. Можно упасть за берёзку, но ствол слишком тонкий, а справа…

Сзади ударили по голове. Крамер не успел ни обернуться, ни выставить руку.

В рот набилась хвоя. Крамер попробовал выплюнуть её и обнаружил, что лежит щекой на земле. Во рту было кисло, под подбородком намок воротник. Его вырвало, пока он ничего не соображал.

Он повернулся, хотел подняться на локте, но руки не пошли вперёд. Дёрнул сильнее. Верёвка впилась в запястья за спиной, затылок отозвался такой болью, что Крамер снова уткнулся лицом в землю.

Рядом заговорили. Он закрыл глаза, переждал приступ тошноты и осторожно приподнял голову. Перед ним стояли чужие сапоги. На одном возле носка разошёлся шов. Из щели торчала серая нитка.

Человек нагнулся, взял Крамера за мундир и потянул вверх. Фельдфебель помог ногами. Его усадили возле дерева, спиной к стволу. От движения в затылке будто что-то сдвинулось. По шее потекло.

Кровь за ухом уже подсохла и стягивала кожу. Значит, пролежал некоторое время. Часы исчезли. Вместе с ними забрали пояс и подсумки. Карабина рядом тоже не было.

Бёме лежал шагах в двух. Мундир на нём раскрыли, под голову даже сунули свёрнутую куртку. Очень трогательно... Поверх прежней повязки намотали ещё бинт. Рядом на хвое валялась разорванная обёртка немецкого перевязочного пакета. Лейтенант дышал. Крамер смотрел на него, пока не дождался следующего вдоха. Слишком долго.

По эту сторону просеки стояли пятеро. За спиной слышалось ещё чьё-то движение. Двое держали винтовки, один — автомат с толстым диском. Такие ценились у немецких солдат... Остальные повесили оружие на плечо. Крамер прикинул расстояние до ближайших кустов и отвёл глаза. Ноги ему оставили свободными, но сейчас он даже сесть без помощи не смог бы.

Русские окружили пленных неплотным полукругом. У одного лицо почернело от копоти, и только пот протёр дорожки возле ушей. Другой всё переносил вес на правую ногу. На левой штанине ниже колена расползалось мокрое пятно. Перевязывать его пока не собирались.

Крамер ждал вопросов или побоев. Русские переговаривались между собой, смотрели на Бёме, на него самого. Пленный открыл глаза, его усадили — и опять оставили ждать. Один из партизан вытер ладонь о брюки и стал снимать с рукава прилипшие хвоинки.

Переводчик находился среди них.

Без оружия, но руки свободны. Белой повязки на рукаве не было. Полицай говорил быстро, поворачиваясь то к одному, то к другому, и всё время подавался вперёд, будто его плохо слышали. Заметив, что Крамер очнулся, показал на него. Голос сразу стал громче.

Может, договаривается. Объясняет, кого взяли. Успел сказать, что они сдались, и теперь…

— Воды, — попросил Крамер по-немецки.

Переводчик продолжал говорить. Из всей речи фельдфебель поймал только «немец» и знакомое «товарищ». Полицай коснулся своей груди, улыбнулся стоявшему ближе русскому и снова указал на пленного.

Слева у дерева лежали две винтовки. Крамер узнал свой карабин, рядом увидел оружие переводчика. Полицай наклонился к ним, но человек с автоматом произнёс одно короткое слово. Тот сразу выпрямился и поднял ладони. Несколько раз кивнул, всё ещё улыбаясь.

Потом изобразил удар. Замахнулся над собственным плечом, коротко опустил руки и показал на Крамера. Повторил уже одной рукой, оглянулся на автоматчика, будто проверял, понятно ли объясняет.

Крамера замутило сильнее. Он вспомнил, как разом потяжелел Бёме. Переводчик выпустил его, сам остался за спиной. Тогда фельдфебель решил, что полицай хочет бежать.

— Ах ты сука...

Крамер подался вперёд. Связанные за спиной руки потянуло в плечах, человек с винтовкой шагнул ближе. Переводчик на миг встретился с пленным глазами и снова заговорил с русскими. Показывал на разбитую голову, на оружие у дерева.

Его почти не перебивали. Один из партизан даже не посмотрел на разыгранный удар. Присел возле Бёме, положил пальцы ему под челюсть и некоторое время ждал. Потом осторожно тронул за плечо.

Лейтенант открыл глаза. Нижняя губа отвисла, язык шевельнулся, но вместо слова вышел только воздух.

Русский окликнул переводчика. Тот подскочил сразу, опустился на корточки возле Бёме.

— Господин лейтенант, вы слышать? Спрашивают, вы говорить можете?

Бёме смотрел сквозь него. В груди что-то хрипело, потом хрип прекратился, и раненый долго лежал с открытым ртом. Крамер невольно напрягся, ожидая вдоха.

— Господин лейтенант?

Тот дёрнул подбородком, шумно втянул воздух. На переводчика так и не посмотрел.

Партизан убрал руку с его шеи и сказал что-то стоявшему напротив человеку в выцветшей гимнастёрке. Верхняя пуговица была расстёгнута, над воротом виднелась полоска засохшей грязи. Человек выслушал, присел сам, приподнял Бёме веко. Пальцы у него были чёрные возле ногтей.

Крамер ждал, что раненому попробуют дать воды. Но тот только забрал куртку из-под его головы.

Переводчик зачастил. Снова прозвучало «товарищ». Он кивал на Бёме, на Крамера, что-то предлагал и не останавливался, хотя его, похоже, уже не слушали. Партизан в гимнастёрке перевёл взгляд на фельдфебеля. Остальные немного разошлись, давая ему место.

Вероятно, командир. Знаков различия Крамер не разглядел. Здесь и обмундирование-то было у всех разное.

Командир произнёс несколько слов, почти не повернув головы к переводчику. Тот выпрямился и шагнул к пленному. Удар сапогом пришёлся в бедро. Крамер отшатнулся, затылок едва не коснулся ствола.

— Ты, фашистская шкура! Командир спрашивает, говорить будешь?

Полицай говорил по-немецки, громко, то и дело оглядываясь на командира.

— Буду.

Крамер смотрел мимо него, на человека в гимнастёрке. Переводчик уже открыл рот для следующей угрозы, но пришлось передать ответ.

Командир заговорил снова. Негромко, без пауз для перевода. Полицай слушал, втянув голову в плечи. Когда русский замолчал, он ещё раз кивнул и повернулся к Крамеру.

— Правду говорить будешь — жить будешь. Пойдёшь с нами. Там тебя спрашивать будут. Всё, что знаешь. Где ваши стоят, сколько, оружие. Понял?

— Понял.

— Обманывать станешь или наши люди из-за тебя погибнут, тогда сам просить будешь, чтобы убили. Слышишь? Ты здесь у нас…

Командир оборвал его. Крамер не понял слова, но полицай закрыл рот и отступил на полшага.

Фельдфебель сглотнул. Во рту остались кислота и приставшая к нёбу хвоинка. Хотелось попросить воды ещё раз, но важнее было, чтобы сейчас правильно перевели.

— Я буду отвечать. Что знаю — скажу. Чего не знаю, выдумывать не стану.

Переводчик передал. На этот раз говорил короче. Командир смотрел прямо на пленного, и Крамер заставил себя не отвести глаз.

Он собирался отвечать. Названия частей, дороги, всё, о чём спросят. Из этого леса требовалось выбраться живым. Если для этого нужно будет идти с русскими, он пойдёт. Лишь бы не оставили здесь рядом с лейтенантом.

Бёме издал короткий сиплый звук. Крамер повернул голову. Под расстёгнутым мундиром едва заметно поднялся живот, потом опал. Глаза оставались приоткрытыми.

— Звание. Имя, — потребовал командир.

— Фельдфебель Герхард Крамер.

Полицай начал повторять. Один из русских достал небольшую записную книжку, развернул несколько слипшихся листков. Карандаш был обломан, едва помещался в пальцах.

— Повторите фамилию, — попросил он по-немецки, медленно, но вполне понятно.

Крамер повторил медленнее. Пока записывали, он слушал Бёме. Ждал, что тот снова втянет воздух с этим неприятным хрипом.

Не дождался.

Партизан, сидевший у лейтенанта, взял его за запястье. Подержал, положил руку обратно на землю и поднялся. Человек с книжкой посмотрел на него, потом спрятал карандаш. Переводчик шагнул к командиру и что-то сказал, вытягивая шею, чтобы оказаться у того перед глазами.

Командир впервые как следует посмотрел на него. Затем повернул голову к партизану, который всё время щадил левую ногу.

— Он?

— Он.

Крамер знал это короткое русское слово. По тому, как раненый рассматривал переводчика, было понятно и остальное. Полицай больше не улыбался. Что-то быстро возразил, показал в сторону леса. Партизан ответил длиннее. В его речи прозвучало незнакомое название, потом слово, похожее на «комендатура».

Переводчик обернулся к Крамеру.

— Господин фельдфебель, скажите! У школы я только переводил. Я не стрелял!..

И тут же снова заговорил по-русски. Развёл руки, несколько раз указал себе под ноги. Крамер молчал. О какой школе шла речь, он не знал. Мало ли было этих школ, деревень, хуторов...

Партизан с раненой ногой больше ничего не добавил. Продолжал смотреть на полицая. Переводчик попробовал обратиться к нему, но командир коротко поманил рукой.

Полицай осёкся. Подошёл не сразу, сперва посмотрел на винтовку у ближайшего партизана. Тот держал её стволом к земле. Командир подождал, потом сам шагнул ближе и положил переводчику ладонь на плечо.

У полицая дёрнулся рот. Он закивал, заговорил совсем другим голосом. Крамер услышал «свой». Это слово переводчик повторял, прижимая руку к груди, и теперь даже попытался коснуться командирского рукава. На лице появилась улыбка. Он оглянулся на автоматчика.

Командир удержал его за плечо и коротко ударил ножом в грудь.

Переводчик замолчал. Опустил глаза, взялся за чужое запястье. Командир вытащил нож и отпустил его. Полицай постоял ещё мгновение, согнулся, будто собирался сесть, и упал на бок. Ладонь заскребла по хвое возле собственного лица.

Командир нагнулся, вытер лезвие о его куртку и сплюнул на него.

Глава 20

Игнат остановился у сестринского поста и ещё раз посмотрел на график.

Вчера эта клетка была пустой. Перед сном он специально открыл фотографию расписания: на сегодняшнее число ничего не стояло. Теперь напротив его фамилии появилась жирная буква «С». Сутки. И ведь никто даже не позвонил!

Старшая сестра сидела за компьютером и никак не могла попасть указателем в маленький крестик. Поверх расписания открылась реклама новых пластиковых окон. Игнат протянул руку, закрыл её и ткнул пальцем в свою фамилию.

— Это откуда взялось?

— Тебя главврач ищет.

— Я спрашиваю про смену. У меня сегодня выходной был.

— Вот у него и спросишь. Давно ищет, между прочим.

Игнат пошёл по коридору. Линолеум возле процедурной снова вздулся. Пока не грохнется кто-нибудь с ходунками, так и будут клеить сверху жёлтую ленту. У стены стояла каталка с поднятым изголовьем, на подоконнике остывал чай в кружке с отбитой ручкой. Пахло дезраствором и разогретой в микроволновке рыбой.

В голове гудело. Похоже, опять начиналась мигрень, хотя боль была какая-то неправильная, растекалась к затылку и мешала поворачивать шею. Игнат потёр висок. Сначала выяснить, кто поставил смену. Потом домой, в душ. Еду можно заказать, если останутся силы выбрать, что именно.

Дверь главврача оказалась приоткрыта. Игнат постучал и вошёл, заранее собираясь говорить спокойно. За столом сидел незнакомый военный врач.

Поверх гимнастёрки с петлицами он надел белый халат, но застёгивать не стал. Кобура упиралась в подлокотник дорогого кресла и мешала повернуться. Военврач сердито поправил её, посмотрел на Игната и положил перед собой телефон.

Игнат узнал свой чехол. Уже и вещи из шкафчика таскают!

— Это что за аппарат?

— Телефон.

— Вижу, что не патефон. Чей?

— Мой. Вы зачем его взяли?

Военврач перевернул телефон экраном вниз.

— Провода где?

— Он без проводов работает. Заряжается только от провода. Хотя можно и без… Ладно, это неважно. Отдайте, пожалуйста.

IВоенврач уже не слушал. Провёл по экрану, открыл TikTok. Из динамика ударила музыка. Парень в слишком широких штанах дёрнул плечами, присел и начал размахивать руками, будто пытался отогнать от лица особенно крупную муху.

— Херня какая-то, — сказал военврач.

— Согласен. Я, собственно, хотел про график…

Ролик начался сначала. Военврач досмотрел, полистал что-то, вернулся к тому же парню. Потом включил запись и прислонил телефон к коробке с салфетками.

— Тут места мало. Отодвинь кресло.

Игнат откатил кресло к стене. Военврач вышел из-за стола, расставил ноги и попробовал повторить движение. Кобура ударила по бедру. На втором приседании разошлись полы халата, из нагрудного кармана выпала ручка.

— Ногу не так, — заметил Игнат. — Там сначала рукой.

— Сам вижу.

— Вы раньше времени поворачиваетесь. Вот смотрите.

Игнат встал рядом и показал. Сначала ладонь перед лицом, потом плечо, небольшой шаг в сторону. На экране всё выходило легко, но у него почему-то никак не получалось одновременно согнуть колени и оставить голову на месте.

— Ты мне весь кадр загородил, — сказал военврач и остановил запись.

— Тогда телефон дальше ставить надо. И вертикально не снимайте, мы вдвоём не влезаем.

— Все влезают.

Игнат переставил коробку к монитору. Теперь пришлось отодвигать ещё и гостевой стул. От жары рубашка прилипла к спине, хотелось пить, а музыку уже тошно было слышать.

— Последний раз, и я пойду, — сказал он. — У меня вообще выходной.

— Сначала нормально сделай.

Игнат забрал телефон и вышел в коридор. Про график так и не договорили, но его вроде отпустили. Значит, со сменой разберутся без него.

У окна фотографировались девушки.

Одна стояла на подоконнике, придерживая пилотку двумя пальцами. Другая тянула вниз гимнастёрку, чтобы обозначить талию. Губы у обеих были одинаковые, брови тоже, только ногти разного цвета. Третья возилась с фотоаппаратом на треноге, выдвигая чёрную гармошку между объективом и деревянным ящиком.

— Девочки, стойте, я сторис сниму.

— У меня лицо в тени.

— Сейчас вспышку сделаю. Не двигайся только.

Игнат прижался к стене, пропуская мимо санитарку с ведром. Девушка на подоконнике взяла у подруги металлическую планку с кучкой порошка. Поднесла к ней зажигалку.

Полыхнуло так, что Игнат зажмурился. В нос ударил резкий дым. Девушка соскочила с подоконника и принялась хлопать себя по виску. Из-под пилотки торчал дымящийся клочок волос.

— Блядь, горячо! У меня горит!

Игнат схватил с батареи полотенце и прижал к её голове. Она дёрнулась, но он удержал, пока не погасло.

— Всё. Руки убери, дай посмотреть.

— Только бровь не три, я её утром делала!

У виска покраснела кожа. Волосы спеклись на концах, однако ресницы были целы, глаза девушка открывала нормально. Игнат отдал ей полотенце и показал на дверь умывальной.

— Под холодную воду. И больше этой дрянью здесь не пользуйтесь, у нас кислородные баллоны по коридору возят.

Две остальные уже склонились над фотоаппаратом.

— Зато получилось нормально, — сказала та, что была с розовыми ногтями. — Только она рукой половину лица закрыла.

Игнат оставил им полотенце и пошёл к выходу. Автоматические двери не замечали стоявшего перед ними мужика. Тот прижимал к животу объёмистый мешок и сердито топал кирзовым сапогом. Игнат махнул рукой перед датчиком. Створки разошлись, мужик протиснулся наружу и сказал кому-то:

— Говорил, картошка не мешает. Дверь у них неисправная.

На улице стало немного легче. Москва шумела, машины стояли перед светофором. В соседнем ряду лошадь дёргала головой и пятилась от автобуса. Возница обернулся к водителю и показал кулак. Когда загорелся зелёный, телега тронулась первой, остальные дружно загудели.

Игнат перешёл дорогу. У пункта выдачи принимали тёплые вещи для фронта. Женщина за стеклом долго сканировала рукав овчинного тулупа, искала штрихкод. Игнат хотел подсказать, но тут увидел Марыльку.

Она сидела у метро. Игнат узнал её сразу, ещё со спины, и свернул к ней, собираясь спросить, куда пропала. На девочке была большая серая толстовка. Из рукава торчала кисть с телефоном, на ногах — белые кроссовки с толстой подошвой. Марылька покачивала одним кроссовком, затягивалась электронной сигаретой и листала экран.

— Марылька?

— Мужчина, мы знакомы? — Она вытащила наушник и оглядела его.

Игнат сел рядом на край бетонного бортика. Ноги неприятно дрожали после дурацких приседаний у главврача.

— Ты чего? Это я. Где Николай?

— Какой Николай?

— Дегтярёв. Мы же вместе… Ты меня не узнаёшь?

Марылька отодвинулась. Во рту у неё щёлкнул мундштук, повалил приторный ягодный пар.

— Тебе сколько лет вообще?

— Тридцать четыре.

— А мне пятнадцать. Ты что, PDF-файл?

— Какой ещё файл? Я врач!

— Ещё хуже.

— Почему хуже-то? Я у тебя спрашиваю, куда Николай делся. И убери эту штуку, у тебя от неё…

Марылька вернула наушник и опустила глаза. Игнат замолчал на половине фразы. Сидел рядом с ней, как идиот, и никак не мог решить, что теперь делать. За запястье брать нельзя, уже пробовал. Уйти тоже нельзя: она одна, неизвестно кого ждёт.

На экране появился Семён. Стоял возле куста в своём пиджаке и держал в руках лопату. Под снимком было написано: «Семён, 27. Четыре километра от вас. Люблю природу, пешие прогулки и бить оккупанта».

— Душный, — сказала Марылька и смахнула его влево.

— Нормальный мужик, между прочим.

— Вот и знакомься.

Следующий был немецким офицером. Сидел на мотоцикле, закинув ногу на коляску. Форма чистая, сапоги начищены, фотограф снял снизу, чтобы казался выше.

— Этот вообще red flag.

— Это немец!

— Я и говорю.

Игнат ткнул пальцем в экран, но не успел. Офицер уехал влево, вместо него появился мужчина с рыбой.

— Ты хоть понимаешь, кто там сидит? В этой анкете написать можно что угодно. Они тебя…

— Вы долго ещё будете смотреть в мой телефон?

Игнат встал. Марылька сразу устроилась свободнее, вытянула ноги. Листала, уже не обращая на него внимания.

Игнат постоял ещё немного. Кроссовки у неё были новые, зашнурованные. Ни крови на носках, ни грязных повязок. Значит, с ногами разобрались, могла сама дойти. Он проверил карман, нашёл телефон и решил позвонить Николаю уже из метро. Здесь слишком шумно.

В переходе пахло выпечкой и мокрой шерстью. Мужчина в шинели прижимал к себе букет, чтобы не помяли. Игнат протиснулся между ним и женщиной с чемоданом, достал банковскую карту.

Турникет пискнул.

«Недостаточно средств».

Не может быть. Зарплата недавно пришла, он даже кредит ещё не успел заплатить. Игнат приложил карту другой стороной.

«Недостаточно средств».

Он вытащил телефон. Приложение открылось сразу, баланс был нормальный. Можно было хоть весь вагон провезти. Игнат выбрал оплату, прислонил телефон к считывателю.

«Недостаточно времени».

— Да что у вас сегодня везде…

Сзади уже подпирали. Игнат хотел отойти к соседнему турникету, но стеклянные створки вдруг разошлись. Он шагнул между ними и убрал телефон, пока эти не передумали.

На указателе над эскалатором значилось: «Сураж. Витебск. Большая земля». Возле последней надписи нарисовали самолёт. Игнат поискал глазами другую стрелку, но сзади уже подтолкнули. Придётся внизу смотреть.

Эскалатор шёл долго. На встречном подъёме никто не стоял. Игнат убрал ладонь с поручня, заметил оставшуюся влажную полоску и вытер руку о брюки. Нужно было всё-таки дозвониться Николаю. Он открыл контакты, но мокрый палец нажимал мимо нужной строки. Приложение закрылось. Игнат выругался и попробовал снова.

Внизу висело табло: «Поезд прибудет через 82 года».

Игнат посмотрел в тоннель. Там уже светились фары. И чего, спрашивается, людей путать?

Он вошёл в вагон, выбрал место у дверей. Садиться не стоило: ещё уснёт, проедет нужную станцию. Голова болела всё сильнее, а стоило закрыть глаза, начинало качать.

Фёдор спал на крайнем сиденье, прислонившись виском к стеклу. Рядом было свободно, но больную ногу он всё равно держал поджатой. Игнат наклонился, собираясь сказать, чтобы вытянул. Так ведь хуже будет, опять отёк…

Из-под сиденья торчала жердь от носилок. Кто-то обмотал её жёлтой лентой, чтобы пассажиры не спотыкались. Игнат переступил через неё и взялся за поручень.

Антось стоял напротив. Держал пакет из «Пятёрочки», тяжёлый, с растянутыми ручками. Внутри перекатывалась стеклянная банка.

— Выходишь?

— Мне ещё…

Игнат посмотрел на схему, но не нашёл своей станции. Он знал, где она должна быть. Вот поворот линии, за ним пересадка. Дальше всего две остановки, только там почему-то ничего не подписали.

— Я отойду, — сказал Антось.

Поднял пакет, пропуская Игната к дверям. Рука двигалась свободно. Игнат посмотрел на плечо под рубахой, попробовал вспомнить, кто в итоге им занимался. Он ведь оставил его у стены. Там было очень мало воды, и ещё мешала дверь, на которой тащили…

Створки открылись. Никто не вышел.

Игнат тоже остался. В этой станции что-то было не то. На противоположной стене висел обычный рекламный экран, но свет от него не доставал до края платформы. В нескольких шагах от вагона уже ничего не было видно.

Двери закрылись. Игнат отошёл от стекла и наконец заметил Стаха.

Тот сидел через проход от Фёдора, чуть расставив колени, и смотрел в телефон. На рукаве белела повязка. Стах послюнил палец и провёл им по экрану. Рядом на сиденье лежала его фуражка.

Игнат поискал глазами другую дверь. Между вагонами можно было пройти, но для этого пришлось бы приблизиться к Стаху. А потом что? В следующем вагоне такие же сиденья, и выход опять только на станции.

Антось поставил пакет Стаху под ноги. Полицай подвинул сапог, освобождая место, и продолжил читать.

Игнату стало трудно дышать. Он расстегнул ворот, потянул ткань от шеи. Хотел сказать Антосю, чтобы отошёл, и никак не мог его позвать. Стоило открыть рот — получался только выдох. Антось между тем нагнулся поправить пакет, прямо перед Стахом.

В динамике затрещало. Игнат услышал начало названия станции, остальное пропало.

Игнат вышел, не проверяя названия. За спиной кто-то попросил придержать дверь, но он уже шёл к указателю. Только бы наверх. На улице можно вызвать машину, пусть даже придётся потратить всё, что осталось до зарплаты.

За поворотом стояла больничная каталка. Левое колесо развернулось поперёк и упёрлось в стену. Игнат привычно поддел его носком, чтобы освободить проход, и увидел человека под простынёй.

На каталке лежал он сам.

Игнат подошёл ближе. Лицо опухло, на скуле запеклась кровь. Повязка сползла на глаз, под ней слиплись волосы. Игнат тронул собственный лоб и ещё раз посмотрел на каталку. Грудь под простынёй часто приподнималась, в углу рта собиралась слюна. Такого человека нельзя было оставлять одного в коридоре.

Медсестра заполняла историю болезни. Поставила папку прямо на живот лежавшему, чтобы не искать стол.

— Это я, — сказал Игнат.

— Все так говорят.

— Вы на меня-то посмотрите. Видите?

— Вижу, не слепая. Документы давайте.

Он машинально полез в карман, но там был только телефон. Карточки, ключи — всё куда-то делось. Игнат потрогал второй карман, затем попытался заглянуть в историю.

Дата поступления: 4 июля 1942 года.

— У вас год неправильно стоит.

— Исправлять будет тот, кто оформлял.

— У него частое дыхание. Давление мерили?

— Вы доктор, вы и меряйте. Я одна на всё отделение.

Игнат взял лежавшего за запястье. Кожа была горячей и скользкой. Пульс частил, а сосчитать удары не получалось: Игнат всё время терял счёт, забывал, с какого числа начал. Лежавший попытался убрать руку и что-то сказал. Игнат наклонился к его рту.

— Где Николай? — спросил лежавший.

— Я его ищу, — ответил он. — Лежи спокойно. Сейчас разберёмся.

Медсестра вынула папку из-под его локтя.

— Только сначала оформите. Без оформления дальше не пустят.

Каталка покатилась сама. Игнат пошёл рядом, придерживая плечо больного: тот сползал набок и никак не хотел открыть глаза. На потолке одна за другой проплывали лампы. В промежутках становилось так темно, что Игнат переставал видеть собственные руки.

У стеклянных дверей их остановил турникет.

— Здесь с каталкой, — сказал Игнат. — Откройте широкий проход!

Из-за стекла показали на считыватель. Он достал телефон, приложил. Загорелся красный крест.

За спиной закашляли. Игнат обернулся: человека трясло, пятка стучала по металлическому бортику. Нужно было скорее протащить его внутрь, там найдётся кто-нибудь ещё. Вдвоём они управятся.

Телефон снова не сработал. Игнат вытер его о рубашку, проверил настройки. Всё включено. Почему эта дрянь не читает?

— У меня NFC есть, у тебя NFC нет! Кто из нас после этого отсталый?

— Эн… эф… си, — невнятно сказал Игнат.

Он лежал на низких нарах, уткнувшись щекой в мокрую тряпку. Одна нога свесилась с края. Доктор вернул её обратно, придержал колено и подождал, пока дрожь ослабеет.

В землянке было тесно. Командир стоял у входа, согнув голову под перекладиной, и держал в руке погасшую самокрутку. Дым тянуло снаружи, где грели воду для перевязок. Над нарами из земляной стены торчал обрезанный корень. На нём висела чистая рубаха с зашитыми локтями.

Николай сидел возле Игната. Когда тот снова потянулся к повязке, поймал его руку и отвёл на одеяло.

— Не трогай. Только завязали.

— Пароль… у сестры спроси. На бумажке…

Доктор вынул из-под руки Игната термометр, поднёс к свету у входа. Командир чуть подвинулся.

— Ну?

— Высокая. Пока не спадает.

— От контузии?

— Одной контузией тут не объяснишь. Раны грязные были, лежал в чём пришлось. Я вычистил, что увидел. Посмотрим, как ночь пройдёт.

Доктор спрятал термометр в футляр. На ящике у нар лежали полосы прокипячённого белья и ножницы с обмотанной ниткой ручкой. Николай потянулся за кружкой, но доктор остановил его.

— Погоди. Сейчас он не проглотит.

Игнат шевелил пальцами, скрёб по одеялу, словно не мог за что-то ухватиться.

— Не свайпай… погоди. Ты не прочитала…

— Что он всё говорит? — спросил командир.

Николай намочил угол тряпицы и вытер Игнату губы.

— Жар у него.

— Это я вижу.

Доктор сел с другой стороны нар, поддел ножницами край повязки. На внутреннем слое выступило мокрое пятно, пришлось снимать. Игнат на несколько секунд затих. Из-за стены послышался кашель другого раненого. Кто-то снаружи попросил подать котелок.

— Нормально промпт напиши, — довольно отчётливо сказал Игнат. — Это нейросеть… она тебе ещё не то нарисует…

Доктор перестал разматывать бинт.

— …пальцы сосчитай. Сколько у человека пальцев…

— Игнат, слышишь? Лежи. Всё потом, — Николай наклонился к самому его лицу, но тот продолжал смотреть мимо.

— Интернет подключи… там спросим…

Доктор поднял глаза на Николая. Командир тоже ждал.

— Ты с ним дольше нас ходил. Что такое «интернет»?

Николай выжал тряпицу над тазом. Вода стекала по пальцам. Капать уже перестало, а он всё ещё выкручивал её.

— Это у него от болезни. По нервной части. Слова мешаются, сам не знает, что говорит.

— Откуда он эти слова взял?

Николай положил тряпицу. Посмотрел на доктора, потом на командира, который ждал всё с тем же погасшим окурком.

— В книжке прочитал, должно быть. Он мне в лесу рассказывал, только я половины не понял. Там настоящие слова вперемешку с выдумкой.

Командир сунул самокрутку в карман и вытащил маленькую записную книжку. Короткий карандаш был вставлен в обрезок ветки. Он прижал книжку к косяку и записал слово, как услышал.

— Значит, ещё до ранения?

— И до ранения случалось. Может, он прежде горячкой болел, я его тогда ещё не знал.

— Ты эту горячку видел?

— Не видел. Я же сказал: может.

Доктор протянул руку за чистой полосой белья. Николай подал, придержал голову Игната, пока её заводили под затылок. Когда доктор закончил, Николай повернулся к командиру:

— Ты у него про это спросишь, когда очнётся. Сейчас всё равно не добьёшься. Он нам помогал, людей лечил. У мельницы сам видел.

— Поговорю. Только и с тебя спрошу, если сейчас врёшь.

Игнат повёл головой. Открыл глаза, но взгляд прошёл мимо Николая и задержался на корне в стене.

— Чат… джи-пи-ти… спроси…

Командир снова взялся за карандаш. На этот раз не записал: Игнат проглотил окончание и замолчал.

— Когда будет в сознании, позовёте меня. И ты, Николай, побудешь. Договорим.

Доктор кивнул. Игнат опять потянулся к голове, и он перехватил руку, прежде чем пальцы добрались до свежего узла.

Снаружи спустился партизан с винтовкой. Остановился на верхней ступеньке, заглянул через плечо командира.

— Немец опять лопочет. Показывает чего-то. Может, нужду надо, я не разберу.

— И переводчика на кой-чёрт положили? — Командир закрыл книжку, убрал карандаш.

— А куда его? Кормить, с собой таскать? Полицейская шкура.

— Умные вы. Немец у нас есть, а спросить его не у кого.

Партизан отвёл глаза. Николай положил тряпицу на край таза и некоторое время сидел, опираясь ладонями на колени.

— Я могу немного по-немецки, — пояснил Николай, когда командир обернулся. — В школе учил. Только пусть не шибко быстро говорит.

— А раньше молчал чего?

— Раньше меня не спрашивали.

— Идите, — сказал доктор. — Я здесь останусь.

Николай поднялся не сразу. Сначала переставил ноги, ухватился за край ящика. Уже стоя, переждал кашель и только тогда пошёл к выходу.

Крамер сидел под сосной. Руки были связаны спереди, верёвка от них уходила за ствол. Оставшийся при нём часовой стоял рядом с карабином. При появлении командира немец выпрямился и начал говорить, показывая подбородком на свои запястья.

Николай остановился в нескольких шагах, прислонился плечом к соседнему дереву.

— Sprechen Sie bitte langsam. Ich habe viel vergessen.

Немец умолк, осмотрел его и заговорил снова, теперь короткими фразами.

— Жалуется на руки, — сказал Николай. — Не чувствует пальцев. Надо посвободнее перевязать.

Партизан присел к узлу. Крамер подал руки вперёд, но тот прижал их к коленям, чтобы не мешал. Ослабил верёвку на один оборот и завязал снова.

Командир обошёл сосну, посмотрел, как закреплена верёвка, и сел на поваленный ствол. Отсюда была видна тропка к землянкам. Между деревьями сушились полосы белья, у небольшого костра женщина снимала с палки котелок.

Николай всё ещё стоял. Партизан закончил с узлом, оглянулся на него и подтянул ногой чурбак.

— Да сядь ты. Качаешься, ещё тебя подбирай.

Николай сел и вытянул ноги. Пришлось сдвинуться, чтобы сучок не упирался в бедро. Когда он устроился, командир придвинулся ближе.

— Спроси, как зовут, — велел командир. — Потом где стоит их часть. С какой стороны сюда пришли, кто их ждёт обратно.

Крамер представился, назвал звание. Николай повторил имя по-русски и переспросил фамилию, хотя командир уже успел записать: Крамер.

Дальше пошло медленно. На длинном вопросе Николай застрял, начал заново. Крамер дождался, пока он закончит, и ответил по частям, с паузами. Николай переводил вслед за ним, затем замолчал и попросил повторить.

— Я читаю лучше, чем говорю, — сказал он командиру. — Сейчас, погоди…

Николай повторил вопрос иначе. Немец повернулся к нему и заговорил длиннее. Несколько раз поднимал связанные руки, показывая направления. Николай попросил повторить конец.

— Это он про соседей, — сказал наконец. — Давно у них не был, сколько там людей теперь, не знает. Про своих вот что…

Он передал ответ целиком. Командир записал, заставил уточнить численность и кто остался вместо ушедшей к мельнице группы. Крамер поправил один из ответов, не дожидаясь нового вопроса. Показал пальцами число и добился, чтобы Николай повторил его вслух.

— Посты у дороги пусть покажет, — сказал командир, переворачивая страницу. — Вот отсюда и до моста. Куда он сам ходил.

Крамеру дали карандаш. Книжку командир держал сам, но немец не дотягивался. Партизан потянул за верёвку, собираясь развязать её за стволом. Крамер поморщился и заговорил быстрее:

— Wenn der da noch fester zieht, schlafen mir die Hände ganz ein.

— Dann zerren Sie nicht daran, — ответил Николай и придержал верёвку. — Не тяни, ему руки передавило. Книжку ближе подай.

Командир положил книжку пленному на колени. Крамер смотрел на Николая, зажав карандаш в связанных руках. Николай подождал, потом ткнул пальцем в страницу.

— Дорога где? Straße. Hier?

Крамер обозначил пулемёт возле караульной будки и вернул карандаш. Командир просмотрел записи, уточнил, сколько человек остаётся на посту ночью, и закрыл книжку.

— Пока хватит.

Часовой присел возле пленного проверить верёвку. Крамер наклонился к Николаю и негромко произнёс несколько слов.

Николай ничего не ответил.

— Чего он? — спросил командир.

— Пить просит.

Командир велел часовому дать воды. Николай упёрся ладонями в колени, поднялся и постоял, пережидая головокружение.

— Я к Игнату.

— Сейчас поешь и ляжешь. Завтра мне опять переводчик нужен.

— Я только посмотрю, как он.

— Доктор посмотрит.

Командир подозвал партизана, который приводил их из землянки.

— Отведи его к нашим, пусть покормят. Место для него найдёшь у себя. Потом вернёшься.

Николай провёл ладонью по лицу.

— Если очнётся, скажите мне.

— Скажем.

Партизан подхватил его под локоть. Николай высвободил руку, но пошёл за ним. Возле развилки замедлил шаг, посмотрел в сторону землянки. Провожатый что-то сказал ему и указал дальше, к костру.

Крамер пил из фляги. Часовой придерживал её за дно, дожидаясь, пока немец оторвётся от горлышка.

— Хватит?

Пленный кивнул. Часовой завернул пробку и посмотрел на командира, который всё ещё стоял у тропинки.

— Не воды он просил.

Командир обернулся.

— А чего?

— Школу хвалил. Где Николай немецкому учился.

— Ты понимаешь по-немецки?

— Кое-что помню. Сам учил когда-то. Как они про дорогу говорили, я почти ничего не разобрал. А тут слова простые.

— Что именно он сказал? — командир подошел ближе

— «Хорошая у вас была школа» или как-то так. Еще что-то про учителя, но тут уже все, я не понял смысла.

Командир посмотрел на Крамера. Тот пытался просунуть палец под верёвку на запястье.

— Об этом пока помолчи, — командир убрал книжку в карман

Он остался ждать у тропинки. Через несколько минут партизан вернулся один.

— Устроил. Ест. Там у нас под навесом место есть, поспит.

— Хорошо. Теперь пойдёшь к Игнату.

Командир достал книжку, вырвал несколько чистых листков и отдал вместе с карандашом.

— Сядешь возле него. Доктору поможешь, если понадобится, а сам слушай. Всё, что говорит, записывай.

Партизан посмотрел на бумагу.

— Он там такое плетёт…

— Вот это и пиши. Как расслышишь, ничего от себя не добавляй. Обычные слова тоже, не только чудные. Имена, места. Если не разобрал — оставь пропуск. Действуй…