Пульс Империи. Цена милосердия

Глава 1

Праздничная лента обнаружилась на дне саквояжа, когда я потянулся за журналом. Вчера Матвей просил сохранить её на память о дворцовом вечере. За ночь мальчишка успел завязать ленту вокруг ручки таким узлом, что справился я с ним лишь со второй попытки. Положил находку рядом с чернильницей и открыл страницу с двумя именами.

За окнами лечебницы возчик бранился с лошадью у узких ворот. Снизу доносился стук посуды: помощницы уже топили котёл и готовились к приёму. Вчера под сводами дворца гремели здравицы, а сегодня мне предстояло выяснить, кто осмотрел плечо наследника после прививания и что именно увидел. От этого зависело дальнейшее наблюдение.

Секретарь записал время введения материала Петру Фёдоровичу и Екатерине Алексеевне, а также имена присутствовавших врачей. Затем шла запись об осмотре великой княгини. Напротив вечернего осмотра Петра оставалась пустая строка. Я помнил, как личный врач уводил его из общей комнаты, однако сам при осмотре уже не присутствовал. Август вошёл с чистыми листами и заглянул мне через плечо.

— Пелагея велела передать, что повар порезал палец, а у ворот ждут трое посетителей. Вечером я говорил с доктором наследника и помню, что он рассказал об осмотре. Могу записать его слова, если вам нужна полная страница до отправки отчёта.

— Запишите услышанное на отдельном листе, укажите имя врача и время разговора. В основной журнал перенесу сведения после его подтверждения. Через неделю мы можем перепутать чужие наблюдения со своими, а за эти строки отвечать придётся лично.

Август посмотрел на пустое место. Ему хотелось защитить нашу работу от будущих придворных пересказов. Мне тоже. Вчера Пётр сам попросил начать с него, любой жар теперь могли объяснить неверным материалом, ошибкой врача или чужим умыслом. Я написал личному доктору наследника запрос и оставил строку свободной.

Матвей принёс чай. Увидев ленту, он замер на пороге с подносом и едва не расплескал напиток. Я спрятал её в верхний ящик стола, где держал бумаги, которые не позволял отправлять в печь. Мальчик проводил ленту взглядом, успокоился и рассказал, что возле ворот уже собралась небольшая очередь.

— Там женщина с ребёнком и господин, который сердится на Августа Сергеевича. Я могу приехать с вами во дворец: вчера у боковой двери меня уже узнали, так что сегодня пропустят быстрее. Записи посетителей поручите кому-нибудь из взрослых.

— Записи поручены вам. Узнайте у каждого имя и причину прихода, затем позовите Августа, если человек нуждается в помощи сразу. Вчера вы добились права стоять рядом с государыней, сегодня попробуйте удержать порядок у наших ворот.

Матвей поджал губы, однако спорить перед женщиной с ребёнком не стал. Он отправился за маленьким столиком для записей. Я допил чай и услышал колёса во дворе. Слуга в дворцовой ливрее передал приглашение прибыть к наследнику для утреннего осмотра. Он ожидал немедленного выезда, мне понадобилось десять минут, чтобы вымыть руки и собрать саквояж.

Август вызвался ехать вместе со мной. Я оставил ему утренний приём и пообещал показать дворцовые записи после возвращения. До прихода Лебедева здесь требовался человек, способный осмотреть повара и разобраться с ожидающими. Ученик принял решение без удовольствия, зато сам уточнил, в каком случае надо послать за опытным врачом.

Перед покоями Петра Фёдоровича стоял офицер с планом смотра. Двое слуг выясняли, где разместить приглашённых, а личный врач наследника пытался добиться тишины хотя бы на время осмотра. При виде меня он передал подписанный лист. Повязка вечером оставалась сухой, жара не было, пульс держался ровным. Время и подпись теперь занимали свои места.

Пётр сидел за столом и карандашом менял расположение двух рот на схеме. Он положил карандаш, сохранив палец на нужном участке, когда я открыл саквояж. Его беспокоил предстоящий смотр: наследник желал лично пройти перед войсками и принять рапорт. Вчерашние торжества прибавили этой поездке особое значение.

— Доктор, вы явились вместе с планом, который намерены испортить. Чувствую я себя превосходно, рука служит исправно, а присутствие на смотре займёт меньше времени, чем ваши ежедневные расспросы о моём сне и аппетите.

— Рад вашему самочувствию. Снимите кафтан и дайте осмотреть плечо. Затем узнаю, сколько продлится смотр и где вы будете находиться. Пока передо мной карта, врачебный журнал и офицер, ожидающий вашего решения за дверью.

Наследник усмехнулся, но поднялся. Слуга хотел помочь ему с обшлагом, Пётр остановил его и справился сам. Под повязкой виднелась маленькая точка введения, кожа вокруг оставалась спокойной. Я проверил пульс, спросил о сне и занёс ответы в журнал. На следующий день такая картина служила исходной записью, дальнейшие выводы требовали времени.

Допущенный в комнату офицер сообщил, что наследник пройдёт вдоль построенных полков, затем примет рапорт и останется смотреть манёвр. Он назвал два часа, потом признал, что дорога займёт ещё столько же. Пётр слушал объяснение с растущим раздражением. По окончании офицер осторожно добавил, что состав участников уже известен иностранным гостям.

— Через несколько дней повторим осмотр и тогда обсудим ваше присутствие, — сказал я. — Сегодня обещание на четыре часа свяжет нас раньше, чем появится реакция. Подготовку войск можно продолжать, а окончательное решение принять после следующей записи.

— Вчера вы при всём дворе уверяли нас в безопасности своего средства. Сегодня собираетесь запереть меня из-за маленькой точки на плече. Офицерам трудно объяснить, почему врач сначала просит о доверии, а потом сам боится результата.

Я открыл журнал на странице собственного опыта. В первые сутки моё плечо выглядело так же. Позже появились слабость и жар, из-за которых я несколько дней провёл под наблюдением. Пётр прочёл даты внимательнее, чем письменные наставления, полученные вчера. Офицер следил за его лицом, стараясь угадать решение раньше приказа.

— Если через два дня вы будете чувствовать себя хорошо, предложу короткое присутствие на смотре. При жаре вашим людям останется готовый план, а вы получите подробный рапорт. Я обещаю решить вопрос по вашему состоянию, когда смогу его оценить.

Личный врач сменил повязку и отошёл к столу. Пётр некоторое время смотрел на мои записи, затем спросил, где пражского лекаря научили спорить с людьми, имеющими собственных докторов. Я рассказал о практической работе и о последних месяцах рядом с Ломоносовым. Ответ касался моего опыта, оставляя за пределами разговора жизнь, которой здесь никогда не было.

— Об учителях я ещё спрошу, когда вокруг окажется меньше слушателей, — произнёс наследник. — Пока запишите, что пациент согласился ждать следующего осмотра. Добавьте также, что он рассчитывает увидеть своих солдат и не намерен проводить всё лето в кресле.

Я исполнил просьбу почти дословно. Легенда о Праге сопровождала меня со дня, когда пришлось придумать её в телеге Степана Кривого. Тогда мне требовалось добраться до Черкасска. Теперь прежний ответ захотел проверить будущий император, и придумать второе прошлое я уже не мог.

Екатерина Алексеевна принимала нас в другой части дворца. Придворный врач успел осмотреть её плечо и ожидал, пока я повторю наблюдение. Место прививания оставалось спокойным. Великая княгиня ответила на вопросы о сне и самочувствии, позволила проверить пульс, после чего достала исписанный лист.

На нём стояли имена дам, пожелавших привиться после вчерашнего вечера. У некоторых рядом значились дети и родственники. Одна женщина собиралась привести сразу троих сыновей. Между строк попадались титулы, которых я ещё не успел запомнить. Для секретаря такой список выглядел успехом, я мысленно пересчитывал материал, койки и людей для наблюдения.

— Утром прибавились ещё четыре имени. После вчерашнего дня отказывать желающим будет трудно, — сказала Екатерина. — Вы говорили, что хотите распространить прививание. Я решила помочь собрать тех, кто готов начать первым.

— Список полезен, и я благодарен за помощь. Дату пока никому не обещайте. Каждого придётся осмотреть, выяснить перенесённые болезни и возможность оставаться под наблюдением. Для детей потребуется отдельное решение врачей.

Екатерина спросила, когда можно будет считать защиту от натуральной оспы доказанной. Я рассказал, какие признаки мы ждём в ближайшие недели и почему потом понадобится дальнейшее наблюдение. Она выслушала ответ, затем сама отложила список. Вопрос о новых добровольцах, однако, оставался открытым: желающие успели появиться задолго до завершения первого придворного опыта.

— Почему здесь стоят одни придворные имена? Вы рассказывали мне о детях дома призрения, которые тоже боятся оспы. Если всё решат знакомые при дворе, до них очередь дойдёт лишь после нескольких сотен просьб.

Я вспомнил двор, где дети делили хлеб и разглядывали мой саквояж. Екатерина помнила их тоже. Я попросил собирать обращения семей вне дворца в отдельную книгу, записывая возраст, состояние и возможность приехать на осмотр. Обещать им процедуру прежде решения врачей было бы жестоко: по пустому обещанию люди начнут ждать, откладывая обычную помощь.

— Мои люди займутся сведениями. Распоряжаться самой процедурой будете вы и назначенные врачи, — сказала великая княгиня. — Так удастся узнать, скольким детям требуется помощь, ещё до окончательного разрешения следующей группы.

— Тогда прошу сохранить единый медицинский порядок. Ходатайство придворного не должно менять очередь, если перед нами окажется человек с более срочной нуждой. У каждого решения пусть остаётся запись, которую можно проверить позднее.

Екатерина провела пальцем по краю листа. Условие касалось людей, чьи просьбы она только что принесла. Возражать она не стала и написала несколько слов для секретаря на обороте. После этого мы сверили время осмотра. Придворный врач сообщил, что ночью она спала хорошо, Екатерина поправила его: её разбудили шаги за дверью, плечо при этом не болело. Я попросил оставить обе записи с указанием, кто что наблюдал.

У ворот лечебницы Матвей сидел за столиком под навесом и записывал посетителей. Перед ним стояли двое мужчин. Один в дорогом кафтане показывал часы, другой держал окровавленную ткань вокруг ладони. Август объяснял первому порядок приёма, почти не повышая голоса. По напряжённым плечам ученика я понял, что объяснение приходится повторять.

— Доктор Сверидов, я приехал утром и до сих пор жду, пока ваш ученик найдёт для меня время, — обратился ко мне господин с часами. — После вчерашнего приёма у императорского дома я ожидал здесь лучшего порядка.

Он жаловался на давнюю боль в боку и хотел узнать о прививании. Август уже назначил ему время после больных со свежими повреждениями. Я спросил, усилилась ли боль за последние часы. Мужчина признал, что перемен не было, хотя слова дались ему с трудом. Тогда я подтвердил решение ученика при всех ожидающих.

— Август Сергеевич отвёл вам место после срочных больных. Если состояние изменится, сразу скажите ему, и мы повторим оценку. Сейчас человеку рядом с вами нужно остановить кровь и проверить, сохранилось ли движение кисти.

Посетитель посмотрел на окровавленную ладонь и отошёл. Рабочего звали Семёном. При разгрузке железная полоса соскользнула с телеги и разрезала ему руку у основания большого пальца. Август уже наложил давящую повязку. В смотровой я осторожно снял ткань и увидел глубокую рану, края которой расходились при движении.

Семён пытался шутить с Матвеем, но следил за каждым прикосновением к пальцам. Он зарабатывал руками и прежде всего хотел понять, сможет ли снова держать инструмент. Я попросил согнуть пальцы по отдельности, затем коснуться большим пальцем кончиков остальных. Движение выходило слабым, однако сохранялось, чувствительность возле разреза тоже осталась.

Август держал свет, пока я промывал рану остывшей кипячёной водой и доставал мелкие частицы грязи. Клочок одежды застрял глубже прочих. Семён стиснул край стола здоровой рукой, когда щипцы потянули ткань. После очистки я ещё раз проверил движения, обработал края и приготовил иглу. О сроке возвращения к тяжёлой работе говорить пока было рано.

— Сейчас пальцы слушаются, и это хороший признак, — сказал я. — После швов наложим повязку и назначим повторный осмотр. В ближайшие дни железо поднимать запрещаю. Нагрузка раздвинет края раны, и тогда всё сделанное сегодня потеряет смысл.

— Хозяин обрадуется, когда узнает, что я прошу денег за сидение дома. Напишите ему сами, сколько собираетесь держать меня без работы. Если услышит это от меня, велит завтра же явиться к телеге.

Я попросил Августа записать место работы и имя хозяина. Семёну пообещал письменное свидетельство о повреждении, в котором укажу необходимые ограничения. Оно не решит вопрос заработка, зато даст ему опору в разговоре. Во время наложения швов он рассказал, что телегу разгружали втроём вместо обычных пятерых. Когда я проверил пальцы в третий раз, движение оставалось сохранным.

Семёна отвели за чистой повязкой. Утренний посетитель по-прежнему ждал осмотра, однако теперь спрашивал о времени без прежнего возмущения. Матвей проводил его в ожидальню и принёс воду. Я успел вымыть руки, прежде чем меня позвали к женщине с воспалённой раной. Август остался у Семёна: требовалось объяснить домашний уход и назначить перевязку.

К вечеру очередь исчезла. Дарья Степановна принесла расходную тетрадь и положила рядом со списком Матвея. Имена заняли две страницы. Напротив богатого посетителя мальчик написал «очень сердится», выделив эти слова сильнее медицинской жалобы. Дарья Степановна велела мне посмотреть на цифры, пока я ещё думал о любезности к новым посетителям.

Полотна ушло намного больше обычного. Воду носили несколько раз сверх привычного, а две помощницы задержались после своей смены, чтобы выстирать использованное. Часть людей пришла из любопытства и расспрашивала, где именно я лечил наследника. Вчерашняя известность привела пациентов, вместе с ними прибавилось работы всем, кто даже не видел дворцового зала.

Август предложил выделить часы для повторных осмотров, чтобы люди со свежими повязками не стояли среди желающих поговорить об оспе. Мы записали время приёма и попросили Дарью Степановну рассчитать завтрашний запас полотна. Матвею поручили отмечать цель визита понятнее, чем собственное впечатление от разговора. Он согласился, сохранив право записывать грубость посетителя в отдельной тетради для себя.

Стук колёс прервал наш спор о том, сколько тетрадей может потребоваться Матвею. Из кареты вышла Анна Книжинская с Марией Павловной. Анна держала папку с исправленным переводом. Я вспомнил приглашение, которое дал ей несколько дней назад, и часы, отведённые для чтения. После дворца и приёма казалось, что с тех пор прошла целая неделя.

Я проводил обеих в гостиную. Мария Павловна устроилась у окна, Анна открыла страницу с исправленным монологом. Я прочёл начало, когда из коридора позвали Августа: у Семёна промокла повязка. Ученик просил проверить руку вместе. Я извинился перед гостьей и вышел, рассчитывая вернуться через несколько минут.

Кровь просочилась у края раны после того, как Семён попытался по дороге домой поднять мешок. Мы сменили наружную повязку и ещё раз объяснили, чем он рискует. Вернувшись, я застал Анну над рукописью. Она начала рассказывать о спорной сцене, но снизу уже звали меня к больной, для которой требовалось назначить ночное наблюдение.

На этот раз я задержался дольше. Пациентке стало жарко, пришлось осмотреть её, распределить проверки с Августом и записать указания помощнице. Когда я вошёл в гостиную в третий раз, Анна закрыла папку. Рядом с ней сидел Матвей и читал вслух, ведя пальцем по строке. Они обсуждали непонятное слово, и она объясняла его через поступок героя пьесы.

Я подождал, пока Матвей закончит абзац. Он ушёл с книгой, довольный новым знакомством. Мне же пока удалось прочесть лишь начало страницы, ради которой Анна приехала. Я мог предложить сразу передать рукопись Ломоносову, чьё мнение помогло бы её работе. Сначала следовало ответить за собственное приглашение.

— Михаил Васильевич, полагаю, прочтёт перевод с интересом, если вы пожелаете показать ему текст. Сегодня я успел познакомиться только с началом исправленной сцены. Расскажите, пожалуйста, что изменили дальше и где особенно хотите услышать моё мнение.

— До Ломоносова ещё дойдёт очередь, если я решу передать ему пьесу. Сейчас мне важно ваше мнение. Вы ведь сами пригласили меня приехать с рукописью, Борис Петрович. Помните, сколько времени собирались уделить нашему разговору?

Анна рассказала, что исправляла монолог три вечера: при чтении вслух он задерживал всю сцену. Ей хотелось проверить, получилось ли убрать лишнее и сохранить смысл. На полях я увидел зачёркнутые реплики, новые слова и пометку о паузе, которую чтец пропустил. Такой труд заслуживал вдумчивого разговора, а я за сегодняшний день трижды прерывал его на середине мысли.

— Я плохо рассчитал время и прошу дать мне ещё одну встречу, — сказал я. — Завтра будут дворцовые осмотры, послезавтра после приёма я передам пациентов Августу и Лебедеву. Прочту пьесу заранее, чтобы мы смогли обсудить ваши правки без постоянных остановок.

— Сначала скажите об этом Августу. У вас всегда находится свободный час после полуночи, когда возражать уже некому. Для пьесы мне нужен вечер, в который вы сможете слушать и говорить со мной, даже если внизу продолжат работать.

Я позвал ученика. При Анне договорился, что послезавтра он примет вечерний приём и сообщит Лебедеву о дежурстве. Мы уточнили, в каком случае за мной надо посылать немедленно. Август перечислил свои полномочия и уже собрался уходить, когда Анна поблагодарила его за согласие. Ученик смутился сильнее, чем после любого экзамена в Медицинской канцелярии.

Рукопись осталась у меня до следующей встречи. Я положил её подальше от расходных книг и открыл календарь. Между дворцовыми осмотрами и перевязками записал имя Анны, час и договорённость с Августом. Затем вернулся к журналу прививаний: подписанный ответ врача Петра уже ждал возле чернильницы. Пустая строка наконец получила точные сведения.

Глава 2

На четвёртое утро после прививания я нашёл Петра Фёдоровича над тем же планом смотра. Возле локтя лежал сложенный платок, которым он время от времени промокал лоб. Наследник уверял, что в комнате просто душно, и успел пожаловаться личному врачу на слишком жарко натопленную печь. Печь стояла холодной. Я попросил его отложить карандаш и освободить левое плечо.

Под повязкой кожа покраснела, место укола припухло и стало болезненным. Жар пока оставался небольшим, пульс участился. Пётр терпел осмотр без замечаний, пока врач не позвал секретаря за журналом. Тогда наследник спросил, появились ли такие же признаки у Екатерины. Мы видели её вчера вечером, когда плечо выглядело спокойнее.

— У супруги, говорят, даже рука не болит. Вы брали материал из разных сосудов, доктор, и вчерашние ваши наставления больше подходили больному человеку. Если мне досталась худшая часть, самое время сообщить об этом мне, пока двор ещё занят торжественными речами.

— Материал готовили и проверяли по одному порядку. Сегодня запишем ваше состояние и отдельно осмотрим великую княгиню. Сравнение чужих плеч по словам слуг ничего нам не даст, каждый день наблюдения и время появления признаков придётся поставить рядом.

Личный врач показал записку, принесённую от врача Екатерины. В ней действительно говорилось о слабом покраснении, но осмотр проводили накануне днём. Дальше шли пересказы двух горничных, одна из которых вообще не видела места прививания. К вечеру в этих рассказах успели появиться «сильное средство для наследника» и «почти пустой сосуд для супруги».

Я открыл свои записи об опыте и провёл пальцем от первого спокойного утра к дню, когда поднялась температура. Пётр несколько минут изучал страницу. Меня беспокоило, что он читал её уже второй раз за три дня. Если для убеждения пациента мне каждый раз требовалась моя собственная болезнь, скоро понадобится журнал потолще.

— Ваше плечо сейчас даёт нам сведения о том, как идёт прививание. Врачи будут проверять жар и общее состояние дважды в день. Если боль усилится или появится слабость, позовите нас раньше назначенного часа. Я останусь доступен, даже когда буду в лечебнице.

— Офицеру за дверью велите то же самое? Он уже трижды спрашивал, состоится ли смотр. Вчера вы оставили решение открытым, и теперь каждый считает, что мне надо выбрать между солдатами и вашим журналом.

Я предложил передать офицеру точный срок следующего осмотра, после которого дам ответ. Пётр согласился, но потребовал, чтобы сообщение исходило от него. Я не спорил. Его власть над собственной свитой стоила мне нескольких лишних фраз в журнале, зато офицеры перестали искать ответ у слуг.

В покоях Екатерины оказалось прохладнее. Она сидела за столом с письмами и отложила перо при нашем появлении. На плече покраснение только намечалось, самочувствие сохранялось хорошим. Я попросил придворного врача назвать время предыдущего осмотра, затем записал нынешнее состояние. Медицинская разница между пациентами существовала, двор уже превратил её в повод для состязания.

— Я слышала, Пётр Фёдорович сегодня заставил всех рассматривать ваше собственное плечо в старых записях, — заметила Екатерина. — Скажите ему, что собираюсь честно дождаться своей очереди. Мне не хочется получить жар раньше срока ради победы в нелепом споре.

— Я передам, когда сам разберусь с последовательностью. Пока у нас два человека и всего несколько дней наблюдения. Если врачи начнут объявлять победителя, потом будет трудно объяснить, почему победой считали разное состояние утром и вечером.

Екатерина попросила не допускать в комнату новых зрителей при каждом осмотре. Этого я добивался с первого дня. За дверью ожидали придворные дамы, желавшие узнать, «как ведёт себя прививка», и каждая приносила собственный рассказ об оспе в семье. Я договорился с врачом о постоянном круге присутствующих. После выхода из её покоев решил созвать остальных, пока слухи не добрались до государыни раньше записей.

Лебедев прибыл на совет со своей тетрадью. Он успел осмотреть утренних пациентов в лечебнице и выглядел так, как обычно выглядел после разговора с человеком, который пытался лечить перелом вином. Двое придворных врачей заняли места у закрытой двери. Один требовал предупредить Елизавету об отличии реакции наследника. Другой боялся упоминать даже слово «различие» в докладе.

— Мы сообщим наблюдаемое, — сказал я, положив рядом оба журнала. — У Петра Фёдоровича сегодня есть болезненность и небольшой жар, у Екатерины Алексеевны пока изменения слабее. Пояснения добавим после повторных осмотров. Вчерашний час нельзя сравнивать с сегодняшним без даты и имени врача.

— Государыня спросит, отчего один сосуд дал жар, а другой почти ничего, — возразил старший лекарь. — Если мы оставим вопрос без ответа, его дадут придворные. Их ответ уже бегает по коридорам и плохо отзывается о вашей подготовке материала.

Лебедев попросил назвать, видел ли тот оба сосуда после приготовления. Лекарь признал, что ознакомился с описью, зато внимательно следил за обеими процедурами. Я предложил проверить сосуды, записи о хранении и время каждого осмотра. При обнаружении ошибки её следовало изложить отдельно. Скрывать сомнения ради спокойной записки означало подарить слухам первое настоящее основание.

Мы договорились о единой короткой форме: время, состояние плеча, жар, пульс, жалобы пациента и подпись наблюдавшего врача. Свои объяснения каждый мог приложить ниже, указав, на каких сведениях они основаны. Придворный врач Екатерины велел убрать из старой записи слова «спала спокойно». Он уже знал о её пробуждении из-за шума и согласился исправить собственное поспешное заключение.

— Такую записку можно передавать государыне, — сказал Лебедев, перечитав итог. — Кстати, Борис Петрович, совету следует сразу обозначить, кто приедет ночью, если станет хуже. Ваше присутствие при каждом обычном осмотре не оставит вам времени даже сменить рубаху.

Я распределил вызовы между врачами и оставил за собой ухудшение любого из двух пациентов. Лебедев проверил, кому сообщат из лечебницы, если срочная помощь понадобится там. Пришлось попросить Августа вести приём в часы моего отсутствия и записывать каждый случай, где возникал спор. Подпись под советом означала для меня ещё одну обязанность, которая могла прийти посыльным посреди операции.

Документ отправили Елизавете с копиями для обоих покоев и моей лечебницы. Я забрал свой экземпляр. По дороге к лестнице нас остановил лакей, желавший узнать, можно ли объявлять записавшимся дамам день прививания. Я велел сообщить, что сейчас наблюдаем первых двух пациентов. Лакей вздохнул: такую фразу ему уже приходилось повторять, и посетительницы считали её личным отказом.

В лечебнице меня ждали обычные больные, среди которых никто не интересовался придворными сравнениями. У женщины после перевязки усилилась боль, я проверил рану и изменил уход. Матвей принёс ведомость посетителей и обнаружил в ней собственную ошибку: два человека с одинаковой фамилией оказались записаны как один. Пока мы исправляли строки, во двор въехал посыльный от наследника.

Пётр намеревался принять офицеров за ужином. Личный врач просил приехать: жар усилился, а наследник считал встречу слишком важной для переноса. Я оставил Матвею распоряжение передать Лебедеву запись о женщине с раной, взял саквояж и отправился во дворец. Август вызвался проводить меня до кареты и по пути спросил, что станет делать совет, если Пётр нарушит ограничения.

— Запишет обстоятельства и окажет помощь, — ответил я. — Надеюсь убедить его перенести ужин. Публичная ссора за столом даст придворным больше поводов для разговоров, поэтому сначала попрошу несколько минут без офицеров.

Стол уже накрыли. Пётр сидел в кресле возле камина, перед ним стояли бумаги и две нетронутые тарелки. Его кожа стала горячее, а голос звучал хрипло от усталости. Трое офицеров ждали распоряжений у противоположной стены. Увидев меня, один убрал руку от часов. Все понимали, зачем приехал врач, и наблюдали, насколько далеко наследник позволит мне зайти.

— Ваше высочество, осмотр займёт несколько минут. Попросите господ подождать за дверью, затем решите, как провести разговор. Мне нужны ваши ответы о самочувствии без свидетелей и возможность осмотреть плечо при хорошем свете.

— При каждом неудобстве вы теперь будете распоряжаться моими офицерами? Я велел приготовить ужин, потому что должен обсудить с ними смотр. Они прибыли по приказу и сегодня же ждут решения.

Я попросил личного врача остаться и не стал отвечать при офицерах. Пётр смотрел на меня несколько долгих секунд, затем велел гостям пройти в соседнюю комнату. Как только дверь закрылась, он поднялся и признал слабость. К вечеру стало труднее сосредоточиваться, плечо ныло, есть не хотелось. Признаки следовало внести в запись независимо от того, понравятся ли они двору.

Я измерил пульс, осмотрел место прививания и попросил врача принести воду. Выраженной опасности пока не видел, но четыре часа за столом в жаркой комнате могли ухудшить состояние. Смотр наследника уже зависел от ближайших дней, а восстановление сейчас требовало отдыха. Я объяснил это Петру подробно, оставляя решение о форме разговора ему.

— Если отменю встречу при всех, утром получу десять рассказов о том, что едва держусь на ногах. Вы сами видели, сколько людей дожидается моей слабости. Подскажите, как мне исполнить распоряжение, сохранив ваш драгоценный покой.

— Примите старшего офицера здесь на четверть часа, скажите ему основные решения и попросите принести остальные бумаги завтра. Ужин перенесите. Объяснение для остальных можете дать от своего имени, сегодня вам действительно требуется поберечь силы.

Пётр подозрительно прищурился. Затем позвал старшего и сообщил ему, что ограничит обсуждение по собственному решению. Я оставался поблизости, пока они говорили. Врач через открытую дверь наблюдал, как наследник сначала возражает по схеме, потом просит оставить документы до утра. После ухода офицера Пётр отказался от еды и позволил сменить повязку.

Я записал жар, боль и длительность встречи. Личный врач поставил подпись рядом. Пётр следил за пером, однако ни одного слова не предложил вычеркнуть. Перед уходом я напомнил, при каких изменениях меня надо позвать ночью. Наследник велел слуге проводить меня и буркнул, что врачи научились торговаться с пациентами хуже его гвардейцев.

Ночью вызова не было. Утром Екатерина сообщила о слабости и болезненности плеча. Её врач уже записал время, когда появились первые признаки, и заранее пригласил меня проверить состояние. Мы сравнили записи без слуг и лишних свидетелей. Разница между первым и нынешним осмотром теперь была видна на странице, а придворные разговоры всё ещё жили прежним утренним сравнением.

После ухода придворного врача она попросила меня задержаться. На столе лежал набросок короткого сообщения о прививании. Великая княгиня желала рассказать, как перенесла процедуру, чтобы число желающих продолжало расти. В тексте уже стояла фраза о защите от оспы. Я указал на неё и объяснил, что состояние плеча через несколько дней пока ничего не говорит о встрече с натуральной болезнью в будущем.

— Если я уберу обещание защиты, дамы решат, что мы зря садились в те кресла, — сказала Екатерина. — Я могу рассказать о собственной слабости и о том, что остаюсь под наблюдением. Но люди должны понимать, ради чего мы пошли на это.

— Расскажите о причине и о том, что наблюдение продолжается. Ваш пример уже убедил многих хотя бы обратиться к врачам. Через некоторое время у нас появятся сведения о перенесённой процедуре, затем будем выяснять, какую защиту она даёт.

Екатерина перечеркнула спорную фразу собственным пером. Вместо неё написала, что первые наблюдения ещё ведутся. Затем попросила врача подтвердить сведения о её самочувствии. Мне было трудно представить, сколько людей прочтёт итог и какое предложение запомнит каждый. Великая княгиня работала со словами уверенно, от точности моей записи зависело, какие из них она могла употребить честно.

Следующие дни ушли на осмотры, перевязки и короткие донесения. Пётр несколько раз требовал вернуть ему обычное расписание, затем сам начал спрашивать, сколько ещё продержится жар. Екатерина переносила слабость спокойнее, хотя её врач отмечал усталость после каждого длинного разговора. Лебедев приезжал сверять журналы, а Август в лечебнице научился узнавать дворцового посыльного по стуку колёс.

К исходу наблюдения оба придворных пациента восстановились. Мы сохранили записи о днях жара, местной реакции и возвращении сил. На заседании врачей Пётр и Екатерина отсутствовали, зато их свиты интересовались результатом с одинаковым нетерпением. Я разложил журналы рядом и передал копию записки, которую совет отправил Елизавете при первых признаках различия.

Старший лекарь, прежде опасавшийся ошибки в материале, признал, что требовать одинакового течения у двух людей нельзя. Он всё же задал вопрос, которого я ожидал: чем подтвердить будущую защиту? Несколько присутствовавших заговорили об известном способе намеренно подвергнуть привитого человека натуральной оспе. Я почувствовал, как Август рядом перестал двигать перо.

— Я не стану приводить здорового человека к больному натуральной оспой ради удобного доказательства, — сказал я. — Продолжим наблюдать нынешних пациентов и подготовим следующую небольшую группу взрослых добровольцев. Каждый пройдёт осмотр, согласится на наблюдение и получит материал после проверки.

— Тогда уверенности придётся ждать долго, — заметил лекарь. — Государыне уже обещали начало нового дела, а желающие толпятся у дворцовых дверей. Вы предлагаете им только расписаться в журнале и отправиться домой.

— Сегодня это самый честный ответ. Небольшая следующая группа даст нам сведения о переносимости и качестве материала. О защите будем судить позднее по дальнейшим наблюдениям. Если пообещаем больше, первый тяжёлый случай обернётся против всех, кто сейчас желает продолжения.

Совет разрешил подготовить ограниченную группу. За изготовление материала, осмотр и наблюдение назначили ответственных. Я подписал итог, понимая, что получил гораздо меньше мест, чем просили вчерашние посетители. За дверью секретарь держал стопку новых обращений. Он попросил объяснить, как сообщить людям, почему имя наследника уже стоит в журнале, а их собственные туда пока не попали.

Я велел назначать предварительные осмотры и передавать сведения без обещания даты. Среди просителей находились люди, которых я видел у Екатерины в списке, и несколько семей, о которых сообщили её помощники. Число желающих росло каждый день. Пётр поздравил меня с тем, что дело удалось, и спросил, когда я перестану ходить по дворцу с видом человека, ищущего потерянный инструмент. Я ответил, что пока ищу часы для новых осмотров.

Первым добровольцем после императорской семьи стал Ломоносов. Он прибыл в лечебницу со своей тетрадью и потребовал показать ему запись согласования прежде, чем сел в кресло. Август рассказал о порядке наблюдения. Михаил Васильевич внимательно слушал ученика, затем уточнил, кто станет записывать его недовольство ограничениями. Я указал на ту же страницу, где отмечал собственный жар.

— Записывайте всё, Август Сергеевич, включая то, сколько раз ваш наставник потребует от меня отдыха. По работе я не могу исчезнуть на неделю, поэтому желаю заранее знать, какие дела придётся передать другим людям и когда именно вы станете приезжать с осмотрами.

— Время всех осмотров уже назначено, — ответил Август. — При жаре и слабости сообщите нам до ближайшего часа, чтобы мы не узнали об ухудшении от человека, встретившего вас у Академии. Остальные дела лучше передать сегодня, пока это ваше собственное решение.

Ломоносов одобрительно хмыкнул. Он задавал ещё вопросы о материале и о предыдущих наблюдениях, пока я готовил инструмент. После осмотра прививание прошло спокойно. Учёный следил за каждым движением поршня, затем велел Августу записать точное время. Получив повязку, он потребовал посмотреть журнал и убедился, что его замечания помещаются рядом с медицинскими сведениями.

Матвей стоял у двери с хозяйственной тетрадью. Когда Ломоносов поднялся, мальчик попросил внести его самого в список следующей группы. Он уже помогал ухаживать за мной после опыта, видел дворцовую процедуру и считал себя достаточно подготовленным. Я напомнил о действовавшем возрастном ограничении и попросил сначала проверить, сколько чистого полотна осталось после сегодняшнего приёма.

— Вчера я считал упаковки и не ошибся ни разу, — возразил Матвей. — До взрослых добровольцев вам всё равно понадобится человек, который запишет расходы. Получается, для работы я достаточно вырос, а для прививания вы меня всё ещё считаете маленьким.

— Именно потому доверяю вам расходы, что умеете считать и возражать. Ограничение связано с первым этапом наблюдения, когда совет рассмотрит детей, вернёмся к вашему имени. До тех пор не заставляйте меня объяснять одно решение каждый раз при новом пациенте.

Матвей ушёл с тетрадью, сохранив последнее слово за собой уже в коридоре. Ломоносов проводил его взглядом и спросил, хватит ли лечебнице людей, пока я буду осматривать всё новых добровольцев. Я хотел перечислить Августа, Лебедева, помощниц и ещё двоих, которых надеялся нанять. Учёный остановил меня раньше, чем получился привычный список будущих успехов.

Мы прошли в кабинет. На столе лежали счета за полотно, перевозку пациентов и содержание палат. Рядом дожидалось письмо Баженова о питательных плитках: купец нашёл помещение и мастера, но просил подтвердить условия перед первыми пробными партиями. Ломоносов прочёл письмо, потом раскрыл расходную книгу на текущем месяце. Я сел напротив, готовясь объяснять, почему опять собирался взяться за два дела сразу.

— Вы желаете прививать людей, лечить своих больных и наладить производство, которое пока съело деньги на пробы, — сказал он. — Я не возражаю против нужной работы. Скажите, кто заплатит тем, кто будет выполнять её в часы ваших дворцовых осмотров.

Я начал считать вместе с ним. Часть расходов покрывали платные пациенты, однако прибавившаяся известность увеличивала затраты почти с той же скоростью. Доход от плиток пока существовал только на листе Баженова. Мне хотелось перейти к покупке оборудования, но учёный попросил сначала закончить расчёт жалования и запаса полотна.

Из соседней комнаты доносился голос Августа. Он объяснял новому посетителю часы повторного осмотра, пока Матвей искал его фамилию в книге. Система уже позволяла мне сидеть за столом несколько минут без потери пациента. Теперь требовалось обеспечить ей людей и средства надолго. Я перевернул письмо Баженова чистой стороной вверх и стал записывать вопросы для встречи с купцом.

Глава 3

Саквояж стоял у двери, когда я наконец вспомнил, что сегодня иду слушать пьесу. Внутри лежали перевязочный набор, склянки и чистое полотно. Всё это я собрал после утреннего осмотра Ломоносова, не задумываясь, понадобится ли инструмент на встрече у знакомых Анны. Рука уже потянулась к ремню, но в коридоре появился Лебедев и спросил, кого именно собираюсь лечить на чтении.

— Если меня позовут из дворца, посыльный узнает адрес у вас, — сказал я. — Михаил Васильевич чувствует себя нормально, однако жар может появиться к вечеру. Вчера он пытался убедить Августа, что обсуждение химических опытов не следует считать работой.

— Август сумеет возразить ему без вашей сумки. Оставьте её здесь, а адрес запишите разборчиво. Если больному понадобится хирург, я пошлю человека, за время дороги вы успеете послушать хотя бы один акт.

Лебедев забрал саквояж и поставил его в своём кабинете. Я проверил, что Август получил журнал наблюдения Ломоносова, а Матвей знает, куда направлять дворцового посыльного. Затем вышел налегке. Отсутствие привычного веса на плече ощущалось всю дорогу. Каждые несколько улиц хотелось остановиться и вспомнить, какую важную вещь я забыл.

Анна встретила меня в доме своей знакомой семьи. Мария Павловна сидела возле окна и беседовала с хозяйкой, пока гости собирались в небольшой гостиной. На столе лежали рукописи, карандаши и несколько карточек с именами персонажей. Анна заметила мои свободные руки раньше, чем я успел поздороваться.

— Сегодня вы пришли читателем, Борис Петрович. Я уже приготовилась искать вашу медицинскую сумку и договариваться с ней, сколько времени вы можете уделить людям, у которых пока ничего не болит.

— Сумку оставил под надзором Лебедева. Он обещал обращаться с ней бережнее, чем со мной после трёх ночных вызовов. О содержании пьесы я теперь знаю больше, чем о ваших гостях, поэтому познакомьте меня хотя бы с тем, кому предстоит читать вместе со мной.

Гостей было шестеро, если считать хозяйку. Один молодой офицер часто бывал в театре, однако уверял, что голосом способен испортить любую сцену. Две дамы знали Анну по домашним чтениям. Пожилой господин принёс очки и собственные замечания к первой версии перевода, на полях его экземпляра уже стояли вопросительные знаки. Мне досталась роль человека, который постоянно объяснял, почему не выполнил давнее обещание.

Я посмотрел на карточку и повернулся к Анне. Она сохраняла невинный вид, хотя в глазах появилось веселье. Первые реплики персонажа касались срочного дела, помешавшего прийти на встречу, следующие — ещё более срочного поручения. К концу сцены его собеседники уже знали о нём всё, кроме ответа на единственный заданный вопрос.

— Вы распределяли роли случайно? Если так, судьба у вас обладает слишком точными сведениями о моём распорядке. Я готов читать, однако предупреждаю: после вчерашнего вечера ваш герой может оказаться убедительнее своего исполнителя.

— Для хорошей роли полезен жизненный опыт, — ответила Анна. — Начните со второй страницы. Если почувствуете желание объяснить поведение героя всем присутствующим, оставьте это для разговора после чтения.

Вначале мы то и дело останавливались. Офицер пропустил ремарку, пожилой гость потерял страницу, а я дважды начинал говорить за другого персонажа. Анна отмечала замечания короткими знаками на отдельном листе. Когда один из чтецов спросил, почему его герой сердится, она попросила дочитать сцену до конца. Вопрос больше не возник, зато у неё появилась новая пометка.

Постепенно участники освоились. У хозяйки дома оказался сильный голос, которым она могла заставить замолчать офицера без всякого приказа. Две дамы неожиданно превратили обычный обмен любезностями в спор, от которого в комнате стало тесно. Я начал следить за событиями пьесы и несколько раз забыл посмотреть на Анну. Её интересовало именно это: понимают ли слушатели героев без подсказок переводчика.

Мой персонаж запутался в собственных оправданиях к концу второго акта. Он пообещал явиться на свидание, помочь приятелю и успеть на семейный обед в один вечер. Пока я читал очередное объяснение, офицер тихо спросил у соседки, поверит ли ему хотя бы один человек. Анна услышала вопрос, поставила на полях знак и позволила сцене идти дальше. Мне стало ясно, почему она не хотела, чтобы я читал пьесу на ходу между перевязками.

За окнами раздался шум подъехавшей кареты. Я поднял голову раньше всех, ожидая знакомого лакея. Хозяйка сообщила, что привезли чай и новые свечи. Офицер спросил, собираюсь ли я проверить здоровье кучера. Я отложил страницу и попросил его читать дальше, поскольку его герою предстояло услышать неприятную правду, а прерывать такое удовольствие было жалко.

Чтение закончилось уже в сумерках. Анна позволила гостям высказаться, сама пока не объясняя, каких реакций ожидала. Пожилой господин похвалил её усердие и аккуратный почерк, после чего сообщил, что переводить комедии трудно даже мужчинам. Анна поблагодарила его с таким спокойствием, что я сразу понял цену этой благодарности. Офицер между тем признался, что один монолог во втором акте заставил его потерять нить разговора.

— Мне показалось, вы слишком долго объясняете, почему герой должен отправиться к родственнику, — сказал он. — До этого сцена шла быстро, а здесь я успел посмотреть в окно и забыть, из-за чего он вообще опаздывает.

Анна возразила, что в оригинале монолог занимает ещё больше места. Несколько оборотов сохраняли шутку, основанную на перечислении предлогов. Офицер пожал плечами: французского он знал достаточно для письма, зато спорить о сцене без текста не собирался. Я попросил вернуть нам страницы и прочесть место ещё раз, уже без попытки играть роль.

После первых строк я вспомнил, как сам задержался на середине речи. Герой перечислял препятствия одно за другим, хотя зритель давно понял, куда он не хочет идти. Перевод был точным, слова звучали хорошо. В пьесе требовалось дождаться, пока наконец заговорит его собеседница, а ожидание затягивалось. Анна заметила, где я отложил взгляд от текста.

— Вы тоже потеряли терпение именно здесь? В прошлой редакции он объяснялся ещё дольше. Я сократила два предложения и думала, что теперь сцена выдержит чтение. Мне нужно знать, где разговор останавливается для человека, который впервые слышит реплики.

— После третьего оправдания я уже знаю, чего он добивается, — ответил я. — Следующая фраза повторяет ту же мысль и задерживает ответ женщины. Если она перебьёт его раньше, спор, кажется, станет живее. Дайте попробовать с её реплики после этого места.

Хозяйка согласилась прочесть сцену снова. Анна карандашом отметила перенос, офицер взял нужную страницу, а я начал монолог. Меня прервали раньше. Следующая реплика ударила точнее, и остальные гости заговорили, не дожидаясь конца сцены. Анна сначала защищала два оборота из оригинала, затем сама предложила заменить один короткой русской фразой. Её интересовал результат чтения, собственные удачные слова она вычёркивала с явной досадой.

Мы ещё долго спорили о том, должен ли персонаж успеть закончить последнее оправдание. Пожилой господин неожиданно поддержал Анну: перебивание лишало героя смешного повтора, который в конце пьесы возвращался с другим смыслом. Она нашла эту позднюю страницу и показала мне связь. Я признал, что заметил бы её лишь при полном чтении и что одну фразу следует оставить. Моё первое замечание стало полезнее после чужого возражения.

Офицер назвал знакомого, связанного с театральными представлениями, и предложил устроить ещё одно чтение. Хозяйка знала человека, который помогал готовить тексты для печати. При этих словах Анна закрыла страницу ладонью. Ей хотелось вывести перевод за пределы гостиной, но чужие обещания быстро превращали её рукопись в дело, которым распоряжаются без неё.

— Я ещё исправлю второй акт и сама решу, кому показывать новый вариант, — сказала она гостям. — Сегодня вы помогли мне услышать места, которые за письменным столом казались ясными. Когда работа будет готова, я попрошу у каждого, кто пожелает, ещё один честный отзыв.

Я предложил передать рукопись Ломоносову, если она этого захочет. После сегодняшнего чтения мне хотелось также узнать мнение человека, работавшего со сценой, однако выбирать такого читателя следовало Анне. Она кивнула и забрала листы у гостей. Пожилой господин попросил оставить ему копию исправленного монолога. Анна обещала прислать её после правки, сохранив на этот раз своё имя на первой странице.

Пока остальные переходили к чаю, я помогал собрать страницы в порядке актов. Среди зачёркнутых строк попадались пометки о паузах и о смехе слушателей. Несколько раз Анна писала рядом с собственным переводом варианты, которые услышала сегодня. Врачебный журнал выглядел иначе, однако я узнал желание не полагаться лишь на память. Она заметила мой взгляд и сказала, что завтра начнёт с самой спорной сцены.

— Вы нашли там настоящую остановку, Борис Петрович. Мне досадно, что я сама её пропускала, хотя читала эти страницы вслух десятки раз. Зато теперь я знаю, зачем пригласила людей: при мне пьеса впервые прошла от начала до конца без моего голоса за каждым героем.

— Мне понравилось читать вместе со всеми. Сегодня я услышал, где вы управляете разговором одним коротким ответом и где позволяете герою заболтаться. Ваша правка будет вашей, а я охотно проверю её на следующем чтении, если снова дадите роль этому человеку.

Анна рассмеялась и сказала, что для меня уже присмотрела персонажа с ещё более занятным расписанием. За столом обсуждали чай, даты и знакомых офицера. Несколько приглашённых спрашивали меня о придворном прививании. Я ответил на общие вопросы о наблюдении, не называя чужих симптомов. Затем вернулся к разговору о пьесе, впервые за долгое время разговор не требовал от меня назначений.

Когда гости стали разъезжаться, Анна предложила пройти часть пути пешком. Мария Павловна согласилась сопровождать нас. Она держалась поблизости и оставляла достаточно расстояния для тихого разговора. Улицы после дневного тепла постепенно пустели, у лавок закрывали ставни. Я шёл рядом с Анной, продолжая мысленно возвращаться к тому месту, где её героиня прервала моего болтуна.

— Отец охотно заплатит за мои уроки, домашние чтения и любые книги, — сказала Анна. — За печать перевода он платить не станет. Ему кажется, что чужие люди начнут обсуждать фамилию семьи прежде, чем откроют саму пьесу.

— После сегодняшнего вечера найдутся люди, которые откроют текст. Я слышал их вопросы о сценах, и часть была куда строже обычных комплиментов. Что для вас важнее сейчас: собственное имя на книге или возможность продолжать переводить следующие пьесы?

Анна некоторое время молчала. Имя означало признание сделанной работы, без него она осталась бы удобной помощницей неизвестного издателя. Возможность работать дальше тоже требовала отношений с отцом, с типографией и читателями. Она сказала, что хочет обоего и пока не знает, какую цену потребуют за каждое желание. Раньше она боялась произносить их одновременно даже при близких.

Я вспомнил, как на Дону объяснял казакам, зачем мне нужны чистые инструменты, а в Петербурге просил деньги на лечебницу у самой Елизаветы. В обоих случаях я хорошо представлял конечную пользу и куда хуже — жизнь людей, от которых зависело разрешение. Анна сейчас распоряжалась своим трудом, и поспешный совет мог оказаться ещё одним способом отнять у неё выбор.

— Отец спрашивает, зачем мне публичная работа, если можно заниматься тем же самым дома, — продолжила она. — Сегодня я впервые смогла бы показать ему слушателей, которые спорили о переводе, а не о том, пристало ли мне брать перо. Но он, вероятно, спросит, отчего их мнение должно стать важнее его собственного.

— Можно предложить ему прочесть пьесу целиком. За один вечер он увидит, сколько решений вы приняли ради каждой сцены. Возможно, потом его возражения станут предметнее, и у вас появится разговор о самой работе.

Анна посмотрела на меня с сомнением. Отец уже читал несколько страниц и тогда спросил, зачем ей нужно продолжать. Книга целиком могла помочь, могла вызвать ту же реакцию позднее. Я признал, что исхода не знаю. Она ответила, что хотя бы впервые слышит от меня совет, который допускает неудобный результат.

— Теперь моя очередь спросить, — сказала она. — Если государыня завтра запретит вам держать лечебницу, что вы станете делать? Вы говорите о ней так, что вся ваша жизнь, кажется, сосредоточилась в одном деле.

Я невольно ускорил шаг. Ответ требовал больше, чем перечня знакомых, способных помочь с новым домом. Я мог лечить в другом месте, уехать на Дон, работать рядом с Лебедевым. Однако каждую дорогу тут же начинал мысленно превращать в новую лечебницу. Анна заметила мою заминку и терпеливо ждала, пока я перестану перечислять варианты про себя.

— Сначала попытался бы понять причину запрета и исправить то, что возможно, — сказал я. — Потом нашёл бы место, где разрешат работать. Врачебное дело бросить не сумею. Остальное представляю плохо, последние годы любое решение принимал с мыслью о пациентах, даже когда собирался просто купить хороший ужин.

— Именно это меня в вас привлекает. Когда вы говорите о больных, понятно, ради чего способны спорить со всеми чиновниками в городе. Но рядом с вами иной раз трудно поверить, что для других людей тоже останется время, когда очередной спор закончится.

Я хотел напомнить о сегодняшнем вечере, который провёл рядом с ней от начала чтения до прогулки. Вспомнил, сколько раз до него она приезжала в мою лечебницу и ждала, пока я освобожусь. Пришлось говорить о сегодняшнем как об одном удавшемся решении. Я сказал, что учусь передавать часть работы Августу и Лебедеву и рассчитываю приезжать к ней без оправданий, похожих на реплики моего персонажа.

Мария Павловна догнала нас возле перекрёстка и предупредила о закрывающихся воротах дома. Мы свернули на более короткую улицу. Анна спросила, как Ломоносов переносит прививание, ведь несколько гостей уже расспрашивали её об этом. Я сообщил только то, что Михаил Васильевич сам охотно рассказывал посетителям: он продолжает наблюдение, остаётся дома чаще обычного и недоволен количеством ограничений. Подробности его журнала принадлежали ему.

— Вы оставили сегодня саквояж и всё равно нашли способ поговорить о пациенте, — сказала Анна. — Хотя я сама спросила. На следующем чтении возьмите с собой одну только пьесу, иначе нам опять придётся состязаться с вашими записями.

— Тогда пришлите текст заранее. Мне потребуется вспомнить, где герой уже извинился за опоздание, чтобы не читать одно и то же объяснение дважды. Август наверняка оценит такую подготовку, когда я наконец возьмусь за собственное расписание.

Дом Книжинских стоял за высоким забором с открытыми воротами. Во дворе нас встретил мужчина в домашнем кафтане. Он собирался к карете, но при виде Анны остановился и заметил папку у неё в руках. Барон Алексей Иванович Книжинский представился ровным, учтивым голосом. Из его приветствия я понял, что моё имя ему давно известно.

— Дочь рассказывала, как вы помогли ей после нападения у театра и посмотрели повреждённую руку. Благодарю за оба поступка, доктор. Судя по рассказам, вы теперь ведёте наблюдение за людьми гораздо более высокого положения, хотя время для домашних чтений всё же находите.

— Сегодня оно оказалось хорошо потрачено, Алексей Иванович. Мы читали перевод Анны Алексеевны целиком и нашли несколько мест, которые станут лучше после правки. Ваша дочь собрала людей, готовых обсуждать текст всерьёз, и руководила чтением весь вечер.

Книжинский перевёл взгляд на Анну. Он поблагодарил хозяйку дома, позволившую устроить чтение, затем спросил меня о придворных пациентах. Ответить подробностями он, возможно, и не рассчитывал. Я рассказал о порядке осмотров и о том, что каждый пациент сохраняет право на тайну. Отца заинтересовало, всегда ли я так сдержан за семейным столом, и он пригласил меня к обеду через несколько дней.

Анна успела сказать, что хочет показать ему исправленную сцену, прежде чем барон спросил, давно ли я живу в России. Вопрос был вежливым и вполне ожидаемым. Я назвал время, которое мог подтвердить бумагами, упомянул дорогу с Дона и работу в Петербурге. Алексей Иванович слушал, не перебивая, однако папку дочери у себя под рукой держал закрытой.

— Ваше приглашение принимаю, если сумеем выбрать день после дворцовых осмотров, — сказал я. — И буду рад, если Анна Алексеевна даст мне до обеда новую версию пьесы. Тогда смогу рассказать вам, над какими именно сценами она работала, не полагаясь на вечернее впечатление.

— Приходите. Мне любопытно узнать человека, который сумел заинтересовать дочь своими больными и её переводом одновременно. Бумаги можете оставить ей, уж за семейным обедом мы найдём время и для разговора без рукописей.

Анна вышла проводить меня до дверей. Мария Павловна осталась рядом с бароном, обсуждая предстоящие дела. Во дворе уже запрягали лошадей. Анна сказала, что отец редко приглашает гостя прежде обычных представлений и сегодня хотел рассмотреть меня поближе. Её это тревожило меньше, чем то, что он опять почти не спросил о пьесе.

— Я пришёл сегодня из-за вашего приглашения и хочу прочесть правки, которые вы сделаете после чтения, — сказал я. — К обеду постараюсь говорить о переводе так же определённо, как говорю о больных. А вопросы о моей жизни всё равно прозвучат, от вашего отца я бы сам на его месте ждал их.

Анна взяла папку крепче и кивнула. Ей нравилось, что я видел трудность будущего обеда. Она попросила не превращать встречу в официальный экзамен и позволить её отцу познакомиться со мной обычным способом. Я заверил, что постараюсь, хотя после дворцовых советов уже привык ждать вопроса о документах даже от человека, пригласившего меня пить чай.

Мы расстались у ворот. Я прошёл несколько домов пешком, прежде чем нанять извозчика. В голове ещё звучали реплики пьесы, перемешиваясь с вопросом Книжинского о России. Утром я собирался лишь выполнить обещание и послушать чтение. К вечеру получил приглашение в семью, где прежние слова о Праге придётся произносить уже перед отцом Анны.

У лечебницы меня догнал посыльный Баженова. Он окликнул извозчика, дождался остановки и передал записку, сложенную вчетверо. Купец нашёл помещение для мастерской и приглашал осмотреть его завтра. Я перечитал строку о воде, которую там обещали привозить со двора, и сразу отметил вопрос на полях. У нового дела тоже появилось место в ближайшем расписании.

В кабинете лежали журналы Ломоносова, лист с расходами и чистая страница календаря. Я вписал время поездки к Баженову после утренних осмотров, рядом оставил место для новой рукописи Анны. Пьесу она собиралась править сама, мне предстояло явиться к обеду с честным мнением и с собственной историей, которую невозможно изложить целиком. Я закрыл календарь и услышал, как во дворе Матвей спрашивает у вернувшегося Августа, долго ли вообще читают одну пьесу. Видимо, завтра мне придётся рассказать ему, зачем люди собираются вместе и начинают чтение с первой страницы.