Пульс Империи. Право спасать

Глава 1

Человек в зеркале выглядел дороже всей моей жизни. Камзол из тёмно-синего сукна удачно сидел в плечах, дорогая ткань лоснилась, а серебряное шитьё тянулось вдоль бортов и обшлагов. Новые же башмаки блестели так усердно, что в них страшно было ходить. Портной ходил вокруг меня, то и дело внося правки.

— Дышать удобно. Поднимать руки нельзя.

— На аудиенции руками не машут, сударь. Стойте прямо.

— Если государыне станет дурно, я должен буду попросить её подождать, пока распорют рукава?

Портной замер с булавкой во рту. Шутки о здоровье императрицы в его мастерской, видимо, не предусматривались. Он вынул булавку, заверил, что рукава скроены по последней моде, и потянул левый ещё выше.

Лебедев сидел у окна среди рулонов ткани и наблюдал за моими мучениями с плохо скрытым удовольствием. Из всех знакомых он один нашёл время сопровождать меня. А в одиночку на подобные мучения решиться я не мог.

— Руки вам сегодня понадобятся только для поклона, — сказал Лебедев. — Если государыне станет дурно, то вокруг неё целая армия медиков. Если что с ней и случится, то вскроют ваши одежды вместе с вами внутри.

— Хорошо, что вы приехали успокоить меня.

— Я приехал удостовериться, что подобранный на дороге человек действительно собирается к императрице. Пару месяцев назад вы больше напоминали бродягу, а теперь ради вас откладывают заказы крупных чиновников.

— Конём я иногда пахну до сих пор. Остальное временно.

— При такой известности временным скоро окажется мой дом. Люди уже спрашивают, в какие дни принимает иностранный доктор, который пересаживает кожу и усыпляет перед ножом. Вчера один господин предложил Марье три рубля, чтобы попасть к вам без очереди.

— Марья взяла деньги?

— Потребовала пять и выставила его за дверь. Весь вечер жалела, что поздно начала торговаться.

Лебедев сохранял серьёзность ещё несколько секунд, затем усмехнулся. Портной попросил меня смотреть прямо. В зеркале мои губы тоже шевельнулись.

На отдельном столике лежали кружева для шеи, перчатки и напудренный парик. Белые валики волос укладывали явно дольше, чем шили мой камзол. Я взял парик двумя пальцами.

— Это обязательно?

— Во дворец без парика вас всё равно пустят, — ответил портной. — К государыне в таком виде лучше не являться.

— В письме указан загородный дом.

— Для императрицы любой дом становится дворцом, пока она внутри.

Спорить с этим было трудно. Я позволил водрузить парик на голову. Портной поправил ленту, отступил и довольно вздохнул. Лебедев встал, подошёл сзади и повернул одну прядь у виска.

Портной протянул шпагу на узкой перевязи. Оружие в умелых руках страшное, но со всякими колюще-режущими я справлялся на хирургическом столе, а так привык к огнестрелу. Но положение обязывает.

— Левее, — распорядился Лебедев. — Иначе при поклоне ударите ножнами того, кто стоит сзади.

Портной занялся складками у моего плеча, однако пальцы его стали двигаться медленнее. Вопрос интересовал всю мастерскую. Двое подмастерьев у стены перестали шуршать тканью.

— Сначала поздороваюсь.

— Это разумно. Что последует после?

— Выслушаю, зачем меня позвали.

— А если государыня спросит, чего вы желаете за спасение фрейлины?

— Пятисот рублей я уже лишился. Второй раз ту же ошибку совершать скучно.

— Борис Петрович, я говорю серьёзно.

— Поэтому отвечаю осторожно. Пока не готов раскрывать все карты.

Лебедев посмотрел на меня через зеркало. Он знал достаточно, чтобы услышать уклонение. О моём интересе к Орлову и Екатерине доктор уже догадывался, о сроке жизни Елизаветы Петровны — нет. Врать ему не хотелось, но и Тайная канцелярия тоже не дремала.

— Карты хотя бы существуют? — спросил он.

— Несколько штук. Полной колоды пока нет.

— Тогда советую не делать большой ставки.

— Я собираюсь попросить принять меня в русское подданство. Это достаточно мало?

Портной уронил булавку. Один подмастерье тут же полез под стол, второй уставился на стену. Лебедев дождался, пока мастер отойдёт к окну, и понизил голос.

— Вы говорили, что родились в Москве.

— И давно рождение определяет столь многое? Пока я не подданный, меня терпят благодаря знакомствам, а они не вечны.

— Государыня может приказать канцелярии признать вас врачом без всего этого.

— Может. Ещё она может решить, что странный чужеземец задаёт слишком много вопросов и слишком быстро ищет путь ко двору.

— Этого вы уже добились без просьбы.

Я поправил кружево на шее. Оно кололось сильнее шва, однако портной уверял, что после пудры станет мягче. В первый раз в жизни мне предложили лечить раздражение кожи мукой.

За трое суток после вручения письма я десять раз садился за стол. Благодарность быстро превращалась в отчёт о Варваре, просьба о подданстве — в предложение обучать хирургов обращению с эфиром. Следом появлялись армейские аптечки и турникеты. Одна речь дошла до снабжения госпиталей. Я сжёг её, сообразив, что объясняю самодержице устройство государства после двух месяцев в столице.

Все листы оказались в печи. На последнем я написал три слова: «слушать, отвечать, молчать». Такой план умещался в голове и всё равно казался чрезмерно сложным.

Лебедев помог застегнуть пряжку на перевязи. Он ворчал о придворной моде и цене пуговиц, однако дважды проверил ворот. За недели в его доме я привык к этому способу заботы. На добрые слова он всегда был скуп, однако за это время стал для меня самым настоящим другом и товарищем по столь сложному ремеслу.

Портной объявил работу законченной и назвал остаток платы. Я внёс часть денег, остальное обещал отдать до конца месяца.

— Если сегодня меня возьмут на службу, верну долг раньше, — сказал я.

— Если вас сегодня арестуют, господин доктор, кому прислать счёт?

— Андрею Павловичу. Он поручился за мою благонадёжность.

Портной сразу посмотрел на Лебедева. Тот едва не подавился воздухом.

— Я поручился только за ваше ремесло.

— Напишите это на счёте. Возможно, портной согласится взять плату операциями.

— После разговора с вами он потребует деньги вперёд.

Карета ждала у мастерской. До назначенного часа оставалось достаточно времени, чтобы доехать за заставу даже по мартовской каше. Лебедев вышел со мной, осмотрел небо и отказался садиться. Вечером его ждали больные: один старик третий день страдал от задержки мочи, женщине с опухолью груди требовалось менять дренаж. Императорское приглашение не освобождало остальных от болезней.

— Саквояж взяли? — спросил он.

— В карете. Инструменты, бинты, спирт, опий и всё, что может понадобиться врачу, которого пригласили без объяснения причин.

— В письме сказано явиться одному.

— Поэтому вы остаётесь.

— Я собирался пожелать удачи.

— Лучше пожелайте императрице здоровья. От неё сейчас зависит больше.

Лебедев перестал улыбаться. Я уже поставил ногу на ступеньку, когда он удержал дверцу.

— Борис Петрович, не пытайтесь исправить Россию за один разговор.

— Постараюсь оставить часть работы до завтра.

— И не спорьте о Боге, престолонаследии и немецких врачах.

— Тогда придётся обсуждать погоду.

— Погода безопаснее.

— В Петербурге от неё умирает больше людей, чем от придворных разговоров.

Он отпустил дверцу и велел передать государыне, что подобрал меня раньше неё. Возница тронул лошадей. Лебедев остался у крыльца рядом с портным, который уже держал в руках расписку и, вероятно, оценивал мои шансы вернуться.

Шпага упиралась в стенку кареты, парик чесал затылок, сюртук давил под мышками. К городской заставе тело привыкло к наряду. Страх уступать не собирался.

Конверт лежал во внутреннем кармане. Я знал его содержание наизусть. Третьего марта к седьмому часу вечера доктору Борису Петровичу Сверидову надлежало прибыть в загородный дом на Петергофской дороге и ожидать дальнейшего повеления. Приехать одному, иметь при себе врачебные инструменты, никому не сообщать о цели поездки. Письмо не называло ни больного, ни хозяина усадьбы.

Адрес я проверил через трёх людей. Дом принадлежал камергеру, большую часть года жившему в Москве, и к Романовым отношения не имел. Управляющий недавно сменил почти всю прислугу. Дальше начинались догадки.

Императрица могла прибыть без дворцовой процессии, а я входил через обычное крыльцо как вызванный лекарь. Безродный пражский доктор в царских покоях стал бы слишком заметной новостью. Здесь меня могли изучить в тишине, сохранив её при любом исходе встречи.

Я снова выстроил разговор: поклон, благодарность, ответы, просьба о подданстве. Ни слова о смерти Елизаветы, Петре Фёдоровиче и будущей императрице Екатерине. Никаких пророчеств и уроков государственного устройства.

План выглядел безупречно, пока государыня молчала в моём воображении. Стоило дать ей первый вопрос, ответы расползались. Почему приехал в Россию? Почему выбрал Петербург? Откуда знаю эфир, пересадку кожи и военную хирургию? Почему называю себя русским, хотя бумаги выданы в Праге? Каждый честный ответ требовал лжи на следующей строке.

Импровизация оставалась единственным выходом. С открытой артерией проблема видна, времени мало, цель проста. Здесь вопросы могли появиться с любой стороны, а правильный исход включал голову на моих плечах, право остаться в России и доступ к людям, которым вскоре предстояло решать судьбу страны.

Карета миновала заставу. Стражник увидел печать и вернул подорожную быстрее, чем прочитал имя. За городом колёса увязли в талом снегу, ветер погнал по насту сухую крупу.

Мы ехали больше часа. Сумерки сгустились, впереди зажглись два фонаря. Потом из темноты вышел конный разъезд. Четверо гвардейцев окружили карету, один потребовал открыть дверцу и назвать себя.

— Доктор Борис Петрович Сверидов. Прибыл по письму.

— Письмо передайте мне. Выходите медленно, руки держите на виду.

Я подчинился. Холод сразу забрался под кружево. Офицер прочитал послание при свете фонаря, сравнил печать с маленьким оттиском на своей бумаге и вернул конверт. Затем велел вознице следовать за разъездом и предупредил, что у ворот нас проверят ещё раз.

Через четверть версты показалась усадьба. Каменный дом стоял в глубине парка, окна нижнего этажа закрывали ставни. Во дворе ждали три кареты без гербов, коней держали в дальней конюшне.

Охрана на здешнем КПП была серьёзнее домашней. У ворот дежурили солдаты, на крыльце стояли двое офицеров, в передней — ещё четверо. Мундиры принадлежали разным полкам, зато люди двигались по одному порядку. Эти явно стояли здесь не просто для вида.

Меня попросили снять шпагу. Следом забрали пистоль из дорожной кобуры, поясной нож и маленькое лезвие, спрятанное в голенище.

— У врача много оружия, — сказал он.

— У ваших пациентов тоже бывает разный характер.

— Ещё что-нибудь спрятано?

— Игла в вороте, две булавки от портного и дурные намерения по отношению к парикам.

Офицер не улыбнулся. Портновскую булавку действительно нашли, вторую я потерял ещё в мастерской. После этого он указал на саквояж.

— Откройте сами и отойдите.

Я раскрыл замки. На стол легли скальпели, ножницы, зонды, щипцы, пила, пузырьки и свёрнутый турникет. Писарь записывал каждый предмет, поручик поднимал инструменты каминными щипцами.

— Что это?

— Скальпель. Режет кожу.

— Пила тоже врачебная?

— Если понадобится плотницкая, возьму крупнее.

Он положил пилу подальше и дошёл до серебряной трахеотомической канюли.

— Этим можно убить?

— При достаточном старании убить можно вашим сапогом. Канюля помогает дышать через отверстие в шее.

Писарь перестал писать. Поручик посмотрел на трубку с новым уважением и вернул её в футляр. Пузырьки открыли, понюхали и едва не лишили нас всех бровей, когда один гвардеец приблизил свечу к эфиру. Я отвёл его руку.

— Если желаете сжечь дом до приезда государыни, продолжайте.

Офицер мгновенно накрыл склянку пробкой. После упоминания государыни вопросы стали короче. Саквояж закрыли, однако мне его не отдали. Поручик взял ручку сам.

— Инструменты понесу я.

— Ремень выдержит. О вашем чине я такого обещать не могу.

— Приказ требует, чтобы сумка всё время находилась у одного из нас.

— Тогда держите ровно. Склянки стоят горлышками вверх, пила зубьями вниз. Если перепутаете, первым пациентом станете вы.

Он перевесил саквояж удобнее. Поручику гвардии явно редко поручали носить чужие бинты, но приказ он исполнял без жалоб. Меня провели через две пустые гостиные и остановили в коридоре второго этажа.

Возле закрытых двустворчатых дверей стояли ещё трое гвардейцев. Мне указали на кресло у стены. Саквояж поставили рядом с поручиком, на расстоянии двух шагов от меня. Часы на столике показывали без четверти семь. Я прибыл вовремя. Это не означало, что вовремя примут меня.

— Сколько ждать? — спросил я.

— Когда потребуется, вас позовут, — ответил старший.

— Здесь находится больной?

— Мне велено следить за дверью.

— Значит, дверь здорова.

Он перевёл взгляд на стену. Остальные сохранили неподвижность, хотя у молодого солдата дрогнул угол рта.

Я сел. Первые десять минут просто сидел и слушал ход часов, потом изучал ковёр и прикидывал, сколько крови он способен скрыть. За дверью звучали шаги и однажды звякнула посуда.

Гвардейцы менялись у окна, поправляли ремни и поглядывали на мои руки. Любое движение сразу привлекало три пары глаз. Я держал ладони на коленях и старался не чесать затылок под париком.

Зуд мучил ещё одного человека. Молодой гвардеец у окна несколько раз провёл пальцем под красным воротником. Старший приказал стоять смирно, однако рука вскоре снова поднялась к шее. Над воротом виднелись сухие красные пятна и следы ногтей.

— Давно у вас сыпь? — спросил я.

Гвардеец опустил руку.

— Вам говорить запретили, доктор.

— Мне запретили вставать. Говорить пока разрешали.

— Я здоров.

— Здоровые люди редко расцарапывают шею до крови. Под мундиром есть такие же пятна?

Старший нахмурился.

— Оставьте его. Вы здесь ждёте по другому делу.

— Ожидание не занимает руки. Осмотр займёт минуту и не приблизит меня к двери.

Молодой солдат посмотрел на старшего. Тот помедлил, потом велел поручику держать саквояж закрытым и разрешил подойти к окну. Я встал медленно, показывая пустые ладони.

— Расстегните ворот и снимите шейный платок.

— Здесь холодно.

— Тогда терпите ещё несколько месяцев. Летом станет легче.

Гвардеец расстегнул верхние крючки. Под полотняным платком кожа оставалась почти чистой. Краснота шла полосой по бокам и сзади, где суконный воротник касался шеи. Возле левого края появились две мокнущие расчёсанные точки. Я осмотрел волосы, кожу за ушами и запястья. Следов вшей и чесоточных ходов не было.

— Когда началось?

— После нового мундира. Недели три назад. В карауле хуже, дома проходит.

— Ночью зудит между пальцами или на животе?

— Только здесь. В бане щиплет, после службы горит.

— Мазали чем-нибудь?

— Цирюльник дал мазь с ртутью. Два раза намазал, стало мокнуть сильнее.

— Ртуть уберите. Вашей шее не нравится сукно, красная краска либо состав, которым чистят ворот. Трение довершает работу.

Слово «аллергия» я оставил при себе. Здесь оно потребовало бы отдельной лекции и всё равно не объяснило бы разницу между реакцией на шерсть, краситель и пропитку. Для начала хватало границы сыпи: чистая кожа под полотном и воспаление ровно по краю мундира.

— Мундир снять не могу, — сказал гвардеец.

— Подшейте к воротнику полосу мягкого льна, чтобы сукно не касалось кожи. Меняйте её каждый день, шею мойте прохладной водой и хорошо высушивайте. Расчёсанные места не трогайте грязными руками. Если пойдёт гной, появится жар или сыпь расползётся дальше воротника, ищите врача.

— А мазь какую взять?

— Пока никакую. Дайте коже три дня без ртути и шерсти. Если станет легче, причина найдена.

Старший подошёл ближе и посмотрел на красную полосу.

— Это не заразно?

— По виду — раздражение. Я проверил места, где обычно прячется чесотка, и не нашёл признаков. Полной уверенности за одну минуту никто не даст, поэтому платком пусть не делится и постель дома осмотрит.

— Он в казарме спит, — сказал старший. — Если зараза, расчешутся все.

— Тогда тем более стоит начать с льняной подкладки. Заболеет только воротник.

Молодой гвардеец осторожно застегнул мундир, оставив верхний крючок свободным. Поручик с саквояжем спросил, берусь ли я лечить людей без своих склянок. Я ответил, что лучшие лекарства иногда продаются у портного.

— Значит, зря мы час перебирали ваши ножи, — заметил он.

— Если аудиенция пройдёт плохо, они ещё пригодятся.

Старший резко посмотрел на меня. Пришлось пояснить, что речь шла о возможном больном. Объяснение устроило его не полностью, зато молодой гвардеец тихо поблагодарил и пообещал подшить ворот после смены.

Я вернулся в кресло. Часы показывали двадцать минут восьмого. Государыня опаздывала либо давно находилась за дверью и проверяла, как ведёт себя приглашённый чужеземец. Если второе предположение было верным, разговор с караулом уже стал частью аудиенции.

Мои три слова снова пришли на память: слушать, отвечать, молчать. Первое я пока выполнял плохо, второе слишком охотно, с третьим не справлялся никогда.

За дверью раздались шаги. Гвардейцы одновременно выпрямились. Поручик поднял саквояж, старший поправил перевязь и сделал мне знак встать. Я успел расправить сюртук и проверить, держится ли парик.

Одна створка открылась. В коридор вышел высокий мужчина в тёмном придворном платье. Его взгляд прошёл по мне, задержался на расстёгнутом воротнике молодого гвардейца и вернулся к моим пустым рукам.

— Доктор Сверидов, её императорское величество готовы вас принять.

Глава 2

За дверью находились две женщины и четверо гвардейцев. Этого хватило, чтобы новая одежда сразу стала теснее.

Комната была небольшой, без парадной мебели. Возле камина стоял стол с бумагами и одной лампой, окна закрывали плотные шторы. Двое гвардейцев заняли места у стен, ещё двое держались возле внутренней двери.

Первую женщину я узнал сразу. Портреты Елизаветы Петровны висели в канцеляриях, домах чиновников и благонадёжных трактирах. На полотнах государыня сохраняла высокий стан, свежую кожу и спокойную полноту. Художники, следуя идеализму, убирали всё, что мешало величию.

Но женщина в кресле была другой, пусть и узнаваемой. Те же крупные глаза, прямой нос и тяжёлые светлые волосы, уложенные без обычной придворной сложности. Остальное портреты скрыли. Лицо отекло, веки припухли, кожа возле губ отдавала синевой. Государыня сидела, опираясь локтем на подушку. После каждого длинного предложения ей приходилось делать отдельный вдох.

Вторая женщина стояла у стола. Ей было немногим за тридцать: средний рост, светло-каштановые волосы и внимательные серо-голубые глаза. На знакомых мне портретах Екатерина Великая уже умела занимать всё пространство одним поворотом головы. Здесь находилась молодая великая княгиня Екатерина Алексеевна, сдержанная и опасная своей незаметностью.

Я поклонился настолько низко, насколько позволили новый костюм и здравый смысл.

— Доктор Борис Петрович Сверидов, ваше императорское величество.

— Мы знаем ваше имя, — сказала Елизавета Петровна. — Подойдите ближе. Мне надоело разговаривать с людьми, которые от страха остаются у двери.

Я сделал три шага и остановился у края ковра. Гвардейцы следили за расстоянием. Екатерина Алексеевна рассматривала меня открыто, не тратя сил на придворное равнодушие.

— Вы узнали нас? — спросила государыня.

— Вас, государыня, узнал сразу. Великую княгиню — через несколько мгновений.

— Почему через несколько?

— Её высочество моложе собственных портретов. Вы на своих выглядите здоровее.

Один из гвардейцев едва заметно переставил ногу. Я услышал скрип кожи и запоздало вспомнил совет Лебедева, что просил говорить о погоде. Правда, для безопасной темы было уже поздновато.

Елизавета Петровна провела пальцами по подлокотнику.

— Вот почему Шувалов назвал вас человеком, который путает честность с дурным воспитанием.

— Иван Иванович выразился мягко.

— Он к вам расположен. Варвара Гендрикова тоже. Говорят, вы дали ей новую кожу.

— Не совсем. Это её же кожа, только перенесённая с другого участка тела. Уверяю вас, рыбьей кожи на ней не осталось.

Государыня улыбнулась. Екатерина опустила взгляд к бумагам, но скрыть улыбку ей удалось в разы хуже. Напряжение в комнате немного ослабло, и я смог внимательнее посмотреть на Елизавету.

Одышка сохранялась в покое, на пальцах виднелась синюшность, перстни сидели тесно. Кисть на подлокотнике иногда вздрагивала вместе с нерегулярным пульсом. Мягкие туфли специально надрезали по бокам, ведь отёки уже не помещались в обычную обувку.

Я вспомнил обмороки, приступы, опухшие ноги и кровотечение в последние дни. Историки спорили о сердце, почках, лёгких и печени. Болезни объединялись и тянули друг за друга, всё сильнее подводя здоровье императрицы к последней черте, за которой ждало только дубовое пристанище. Хотя для фигуры подобной высоты сделают хоть из золота, но смерти оно не отменяло.

Наверняка, будь у меня здесь современный госпиталь с многочисленными специалистами, самой лучшей техникой и препаратами, можно было бы купить ей месяцы или даже годы, но вот обещать спасение... нет. Болезни слишком долго властвовали над её телом, отчего шансы на выздоровление были критически низкими.

— Вы смотрите на меня как врач, — произнесла Елизавета Петровна. — Вас ради этого и позвали. Скажите, вы прибыли меня лечить?

Вопрос давал удобный путь: поклониться, попросить осмотр, назвать осторожные средства и получить благодарность за заботу. Потом просить подданство, деньги и место. Так поступил бы разумный придворный доктор. Я собирался дожить до следующего утра, но становиться разумным начал слишком поздно.

— Нет, государыня.

Кисть Екатерины замерла над бумагой. Ближайший гвардеец положил ладонь на эфес, явно готовый броситься на меня при приказе государыни.

— Вы приехали с врачебной сумкой, — сказала императрица. — Перед дверью её перебирали почти час. Теперь сообщаете, что лечить меня не собираетесь.

— Я могу осмотреть вас, если вас это успокоит, но спасти от болезни, которая уже поразила вас, я не сумею.

— Вы даже не коснулись моей руки.

— Для обещания спасения осмотр ничего не изменит. Точный диагноз помог бы выбрать средства. Он не вернёт органам прежнюю силу.

— Другие врачи требуют покоя, воды и меньше забот.

— Покой полезен, воды могут усилить отёки. Заботы не спрашивают разрешения у государыни.

Елизавета Петровна прищурилась.

— Сколько мне осталось?

Слова Лебедева, мои сожжённые планы и три разумных правила исчезли одновременно. Я видел дату на календаре: до конца декабря оставалось меньше десяти месяцев.

— Мало, государыня. Вероятнее всего, счёт идёт на месяцы. Я могу ошибиться в обе стороны, но пока что мои прогнозы именно такие.

Сталь вышла из ножен на ширину пальца. Второй гвардеец шагнул от стены, взгляд Екатерины стал жёстче. Петлю на шее я почувствовал почти физически. Одного приказа Елизаветы Петровны хватит для того, чтобы прямо во дворе собрали эшафот, а моя шея хрустнула в петле. Оставалось надеяться, что её заменят на расстрел — так хоть мучиться буду чуть меньше.

Елизавета Петровна молчала несколько мгновений. Потом рассмеялась. Первый смех вышел хриплым, перешёл в кашель, однако государыня подняла ладонь и остановила гвардейцев.

— Уберите железо. Если бы каждый лекарь, предсказавший мне смерть, лишался головы, во дворце давно пришлось бы лечиться у конюхов.

Клинок вернулся в ножны. Воздух вошёл в мои лёгкие только после этого движения.

— Вы смеётесь, Борис Петрович? — спросила она.

— Я ещё не понял, позволено ли мне дышать.

— Пока позволено. Кто сообщил вам, что я скоро умру?

— Ваше дыхание, отёки и цвет кожи. Ещё пульс на запястье, который виден без прикосновения.

— Он неровный?

— Да, государыня. Приступы слабости и обмороки уже были?

— Были. Вы задаёте вопросы после того, как вынесли приговор.

— Я назвал предел своих возможностей. Приговор вынесла болезнь.

— Вы всегда начинаете знакомство с женщиной таким утешением?

— Обычно женщины приходят ко мне по медицинской причине. Сегодня причина мне неизвестна.

Она снова улыбнулась, уже без смеха. Усталость вернулась к лицу сразу. Государыня откинулась на подушку и несколько раз спокойно вдохнула. Гвардейцы сохранили напряжение, но руки с оружия убрали.

— Я знаю, что смертна, — сказала Елизавета. — При дворе это считается тайной, хотя тело напоминает каждый день. Лекари спорят, кто подарит мне двадцать лет. Вы первый отказались подарить даже один год.

— Его можно попытаться выиграть. Только болезнь гораздо хуже любого шулера, она прячет слишком много карт в рукаве.

— За честность вас хвалит Шувалов. За неё же однажды высекут или сошлют. Посмотрим, что случится раньше. Зачем вы тогда приехали?

Настал момент просьбы. Я проговорил её в карете столько раз, что сейчас слова звучали чужими.

— Прошу принять меня в вечное российское подданство и дозволить принести присягу.

Екатерина Алексеевна впервые заговорила:

— Вы родились в Москве. Разве вы уже не русский?

Голос оказался ниже ожидаемого, произношение почти не выдавало немецкого происхождения. Я повернулся к ней после короткого взгляда на государыню. Елизавета разрешила ответить кивком.

— По крови и рождению — русский. По бумагам я пражский врач, сын русского купца, который давно умер. Моих документов достаточно для дороги и частной практики. Любой чиновник способен завтра объявить их сомнительными.

— Они сомнительны? — спросила Екатерина.

— Подлинны настолько, насколько могут быть подлинными бумаги человека без живых свидетелей. Моего диплома здесь нет, подтверждение их университетом займёт целые месяцы, если не годы. Пожалуй, за мои знания сейчас могут говорить пациенты и поручительства людей, что уже видели спасённых мною.

Елизавета постучала ногтем по подлокотнику.

— Вы просите нас закрыть глаза на бумаги.

— Прошу открыть глаза на мою работу. Канцелярия видела операции, протоколы эфира и больных. Пусть устроит испытание. После него я принесу присягу и отвечу за службу как подданный России.

— Зачем вам подданство? Иностранные врачи живут здесь богаче русских.

— Богатство не защищает от приказа покинуть страну. Я хочу строить дело, которое не увезёшь в одном саквояже.

Государыня обменялась коротким взглядом с Екатериной. Великая княгиня едва заметно повернула один из листов на столе. Значит, сведения обо мне собрали заранее.

— Это первая просьба, — сказала Елизавета. — У человека с вашим выражением глаз обязательно имеется вторая.

— Прошу ссуду в три тысячи рублей из Кабинета Вашего Императорского Величества.

Улыбка исчезла. Даже Екатерина позволила себе поднять брови. Как и ожидалось, три тысячи рублей произвели куда более глубокое впечатление, гораздо сильнее, чем все мои медицинские «фокусы».

— Вы быстро освоили русские обычаи, — произнесла государыня с лёгкой усмешкой. — Сначала попросили стать нашим подданным, затем сразу полезли в нашу казну.

— Именно подданный обязан возвращать долги.

— Для вас три тысячи рублей — долг?

— Ссуда на десять лет. Первые выплаты через два года. Процент назначит Кабинет. Все расходы готов показывать назначенному человеку.

— И что вы купите?

— Многое. Дом, койки, прачечные инструменты, банные принадлежности, лекарства, инструменты — это самое малое из нужного списка.

— Вы описываете маленький госпиталь, — заметила Екатерина.

— Лечебный дом. Госпиталь зависит от ведомства, штата и приказов. Мне требуется возможность менять порядок после каждого результата.

— Вы желаете свободно ставить опыты на больных? — спросила Елизавета.

— Только с их согласием и после объяснения опасности. Каждое действие запишем, а назначенный вами врач сможет проверить книги и пациентов.

— Согласие бедняка легко купить миской супа.

— Поэтому обычное лечение останется доступным без опытов. Участник получает полную правду и право отказаться.

Екатерина взяла со стола лист.

— В донесении канцелярии сказано, что вы уже пользуетесь лабораторией Ломоносова и комнатами доктора Лебедева. Шувалов предоставляет карету и жильё. Зачем отдельный дом?

— Лаборатория создана для химии. У Лебедева нет места для постоянного ухода. У Шувалова я лечу гостя, пока хозяин терпит мои тазы в гостиной. Такая система исчезает вместе с настроением благодетеля.

Елизавета посмотрела на меня строже.

— Почему вы отказываетесь войти в штат Медицинской канцелярии? Там есть всё. После Вешнякова вас готовы принять.

— Канцелярия может проверять записи и направлять врачей на обучение. В штате придётся просить разрешение на каждую перемену. Пока бумага пройдёт столы, больной успеет выздороветь, умереть и получить счёт.

— Государственные учреждения работают медленно, зато переживают самоуверенных докторов.

— Мой дом тоже должен пережить меня. Для этого нужны правила, ученики и проверка результатов. Удачный способ затем можно передать казённой медицине.

— Значит, риск ваш, а деньги наши? — спросила Екатерина.

— Деньги останутся долгом. Риск разделят врач и больной. Польза достанется каждому, кто возьмёт успешный способ лечения.

— Вы уже решили, что получите ссуду, — сказала государыня.

— Согласен, не стоит делить шкуру неубитого медведя, но я уже решил, на что их потрачу. Остальное зависит исключительно от вас.

Елизавета Петровна изучала меня без прежней улыбки. Для её Кабинета три тысячи рублей были посильны. Опасной просьбу делала моя готовность произнести её после предсказания смерти.

— Я подумаю о подданстве и лечебном доме, — произнесла она. — Решение получите завтра.

Следовало поклониться, поблагодарить и уйти живым. Тело приготовилось исполнить эту разумную последовательность. Государыня заметила, что я остался на месте.

— Вы ещё не закончили, — сказала она. — Человек, получивший обещание рассмотреть три тысячи рублей, обычно становится ниже ростом от поклонов. Вы стоите прямо и смотрите на великую княгиню.

Я действительно смотрел на Екатерину. Она положила лист обратно, сцепила пальцы и ждала. На её лице не осталось ни любопытства, ни улыбки.

— У меня есть ещё одна просьба, государыня. Денег она не требует.

— Тем опаснее. Говорите.

Я посмотрел на гвардейцев.

— Прошу оставить в комнате только тех, кому вы доверяете полностью.

Ближайший офицер сделал шаг ко мне. Елизавета остановила его взглядом.

— Здесь уже находятся только такие люди. Великая княгиня, четверо гвардейцев и мы. Если ваши слова нельзя доверить им, их нельзя доверить никому.

— Тогда прошу выслушать до конца.

— Это зависит от начала.

Сердце ударило тяжело. Слова о болезни касались одной жизни. Следующая фраза касалась престола, армии и человека, которого Елизавета сама сделала наследником.

— Я живу в России недолго и по бумагам остаюсь иностранцем. Даже мне видно, что великий князь Пётр Фёдорович после восшествия уничтожит многое из достигнутого вами.

Гвардейцы напряглись раньше окончания фразы. Екатерина не шевельнулась. В её глазах появился холодный блеск.

— Вы говорите о нашем наследнике, — медленно произнесла Елизавета.

— Да, государыня.

— О человеке, которого мы привезли в Россию, крестили, воспитали и объявили преемником.

— Именно о нём.

— Продолжайте. Раз уж начали покупать себе Сибирь, торгуйтесь за лучший участок.

— Россия проливает кровь в войне с Пруссией. Русская армия дошла до Берлина, офицеры и солдаты знают цену каждой версте. Пётр Фёдорович восхищается Фридрихом. Получив власть, он способен вернуть завоёванное и превратить победу в подарок врагу.

— Это ваши догадки?

— Это вывод из его слов и поступков. Он открыто хвалит прусского короля. Человек редко отказывается от однажды принятого решения, когда получает власть исполнить его без возражений.

— Вы встречались с великим князем или осудили будущего государя по слухам?

— Лично мы не встречались. Я сужу по известным поступкам.

— Я видел раненых этой войны. Слухи могут лгать о привычках, привязанность Петра Фёдоровича к Пруссии никто не скрывает.

Елизавета поднялась в кресле. Движение стоило ей нескольких тяжёлых вдохов, но голос стал твёрже.

— Вы просите нас лишить племянника наследства?

— Я прошу подумать, что останется от ваших решений в его руках. Укрепите людей и учреждения, которые удержат Россию от поспешного поворота. Оставьте им возможность возразить хотя бы один раз.

— Возразить самодержцу?

— Ошибающемуся человеку. Титул не лечит от ошибок, а иной раз делает их только тяжелее. И да, многие будут готовы сказать, что Пруссия станет нашим анклавом, но годы жизни Польши сочтены, и это будет крупной ошибкой.

Клинок у стены снова вышел из ножен. Теперь государыня не велела убрать его. Екатерина Алексеевна перевела взгляд на гвардейца, затем на Елизавету.

— Доктор говорит дерзко, — произнесла она. — Однако опасение известно многим при дворе.

— Вас не спрашивали, Екатерина Алексеевна.

— Простите, ваше императорское величество.

Великая княгиня опустила голову. Удовольствие она скрыла быстро, но я успел его заметить. Мои слова били по мужу и открывали возможность для неё. Поддержка Екатерины делала положение ещё хуже: теперь разговор легко превращался из безумной просьбы врача в начало заговора.

— Вы смотрели на неё, когда говорили о людях, способных возразить, — сказала Елизавета.

— Великая княгиня знает Россию и хочет быть ей полезной.

— За два месяца в Петербурге вы узнали удивительно много.

Елизавета долго молчала. Кашель снова подступил, она прижала платок к губам. На белой ткани осталась маленькая тёмная точка. Государыня сложила платок прежде, чем Екатерина успела подойти.

— Вы предсказали нашу смерть, попросили подданство, три тысячи рублей и предложили защитить Россию от нашего наследника, — перечислила она. — Всё за одну аудиенцию.

— В письме не было сказано, что второй встречи дождусь.

— После сегодняшнего вечера это действительно сомнительно.

Екатерина задержала дыхание. Гвардеец ждал одного движения руки. Я заставил колени оставаться прямыми и понял, что парик снова сползает к левому уху.

Государыня заметила его тоже.

— Поправьте парик, доктор. Умирать следует прилично одетым.

Я поднял руку медленно и вернул парик на место.

— Благодарю за позволение.

— Мы ещё не решили, позволять ли вам умереть. Вы опасный человек, Борис Петрович, прежде всего для себя. Трус промолчал бы в комнате с четырьмя клинками. Глупец не сумел бы спасти Варвару.

— Между храбростью и глупостью расстояние короткое.

— Вы сегодня прошли его несколько раз. Ступайте. Завтра до полудня получите наш ответ по первой и второй просьбе. Третью мы запомним без бумаги.

Я поклонился.

— Благодарю, ваше императорское величество.

— Не спешите. Мы не обещали, что ответ вас обрадует.

— До завтра я всё равно буду считать его надеждой.

Елизавета сделала знак офицеру. Дверь открыли. Перед выходом я ещё раз взглянул на Екатерину. Она стояла у стола, сохраняя положенную покорность. Только пальцы сжимали край бумаги сильнее прежнего.

В коридоре мне вернули саквояж и оружие. Молодой гвардеец уже проложил ворот полосой старого платка. Я посоветовал позднее найти мягкий лён и прийти к Лебедеву, если краснота сохранится. На крыльце ноги начали дрожать: страх держал их крепче мышц, теперь его работа закончилась.

Я сел, поставил саквояж на пол и приказал ехать к Лебедеву. Возница спросил, следует ли торопиться. Всё, что могло повлиять на решение, уже сказано, а убегать от императорского приказа поздно.

Обратная дорога заняла больше часа. Подданство и деньги можно было счесть наглостью. Совет ограничить будущего императора попадал под другие статьи. Елизавета отпустила меня, однако жизнь при дворе редко решалась в комнате первого разговора.

У дома Лебедева горели окна. Дверь открыл хозяин, полностью одетый, хотя приближалась полночь. Он посмотрел на оружие, саквояж и мой съехавший парик, затем пропустил внутрь.

— Вы вернулись на своих ногах. Уже хороший исход.

— Ноги другого мнения.

— Что сказала государыня?

— Завтра может решиться моя судьба.

— Какая именно её часть?

— Подданство, работа, свобода и место проживания. Возможно, всё сразу.

Лебедев закрыл дверь на засов.

— Вы собирались просить только подданство.

— Планы не пережили первого вопроса.

— Борис Петрович, что вы сделали?

— Попросил денег и дал совет, которого у меня не просили. Остальное расскажу завтра, если к дому приедет посланник. Если приедут гвардейцы, подробности станут лишними.

Он схватил меня за рукав и потянул в кабинет.

— После такого заявления вы собираетесь лечь спать?

— Последние трое суток я почти не спал. Арестованному отдых тоже пригодится.

— Я принесу вина.

— Принесите воды. От вина начну объяснять, и вы проведёте ночь рядом со мной.

Лебедев хотел возразить, но передумал. Марья оставила на столе хлеб, холодное мясо и накрытую миску. Я выпил воды, съел два куска стоя и поднялся в свою комнату. Новый кафтан снимал дольше обычного, пальцы не попадали в застёжки. Парик я положил на сундук и пообещал сжечь сразу после решения государыни.

Лёжа в темноте, я снова увидел довольный блеск в глазах Екатерины и кровь на платке Елизаветы. Риск оказался чудовищным, зато впервые путь к будущей императрице проходил через открытую дверь. Если завтра мне дадут подданство и лечебный дом, у меня появится первый настоящий рычаг для изменения истории.

Глава 3

Утром гвардейцы не приехали. Я успел умыться, одеться и выпить половину первой чашки чая, прежде чем под окнами остановилась закрытая карета.

Лебедев выглянул во двор, отодвинув занавеску двумя пальцами. На дверце не было герба, кучер носил тёмную ливрею без знаков. Из кареты вышел сухой господин лет сорока с кожаной папкой под мышкой и небольшим ларцом в руке.

— Если это арест, нынче его обставляют с большим удобством, — сказал Лебедев. — Карета мягкая, чиновник трезвый.

— Сначала спросите, повезут ли меня завтракать.

Марья открыла дверь. Господин назвался служащим Кабинета Её Императорского Величества и потребовал Бориса Петровича Сверидова. Бумаги он пожелал передать без свидетелей, поэтому мы прошли в кабинет. Там он остался в плаще и проверил моё лицо по листу из папки.

— Доктор Сверидов, вам велено передать высочайшее решение. Прочтите и распишитесь на копии.

Первый лист сообщал, что моя просьба о вступлении в российское подданство удовлетворена. Присягу надлежало принести в течение месяца перед назначенным чиновником. Второй подтверждал ссуду в три тысячи рублей на десять лет. Выплаты начинались через два года, шесть процентов начислялись с третьего. Кабинет сохранял право проверять расходные книги и сам лечебный дом.

Внизу стояла подпись барона Черкасова и печать. О третьей просьбе не говорилось ни слова. Елизавета Петровна действительно запомнила её без бумаги.

— Здесь указано три тысячи, — сказал я. — В ларце вся сумма не поместится.

— В ларце сто рублей золотой монетой. Остальные две тысячи девятьсот внесены на ваше имя в петербургскую контору Заёмного банка. Получать можете частями по этому свидетельству. За каждую выдачу дадите расписку.

Он положил передо мной третий лист. Банковские строки я прочитал дважды. Моё имя написали правильно, что уже казалось проявлением высочайшей заботы.

— Государыня передала что-нибудь на словах?

— Мне поручено доставить бумаги и деньги. Прочих поручений я не получал.

Я расписался. Чиновник сравнил подпись с бумагой, переданной из Кабинета, открыл ларец и пересчитал десять золотых империалов. Монеты легли на стол короткими тяжёлыми ударами.

— Сумма верна?

— Сто рублей. Если один из них поддельный, я узнаю об этом слишком поздно.

— Монета из дворцовой казны, доктор. Что-что, а в деньгах там разбираются.

Он не улыбнулся. Ларец оставил мне, копию с подписью убрал в папку и вышел. Карета тронулась прежде, чем Марья закрыла входную дверь. Я отнёс бумаги и золото в столовую. Чувства были такие, будто я ограбил банк. И за награбленным придут точно.

Лебедев подошёл к столу и взял один империал за край. Золото сразу изменило его отношение к завтраку: чайник и хлеб пришлось отодвинуть.

— Вчера здесь жил безродный пражский доктор, — произнёс он. — Сегодня тот же доктор получил сто рублей золотом и ещё две тысячи девятьсот в банке. Вы всё-таки ограбили государыню?

— Можно сказать и так.

— Шесть процентов, проверка книг, десять лет. Вы успели торговаться?

— Она задавала вопросы, я старался отвечать. Торгом это назвать трудно: рядом стояли четыре человека со шпагами в ножнах. Такое соседство не очень располагает к хорошему сотрудничеству.

Лебедев посмотрел на бумаги, затем на меня.

— Что вы сказали после просьбы о деньгах?

— Дал совет о будущем России.

— Какой именно?

— Такой, за который письменной благодарности не выдают.

Он положил монету и налил себе холодного чая. Расспрашивать дальше не стал.

Через час на столе лежал мой первый расходный план. Три тысячи рублей выглядели огромной суммой, пока я не разделил её между домом, ремонтом, мебелью, инструментами, лекарствами, жалованьем и запасом на первые месяцы. После деления богатство заметно похудело.

Мне требовался дом с отдельным двором, хорошим колодцем или близкой водовозной подачей, двумя входами, кухней, баней, сухим погребом и комнатой, где поместится операционный стол. Палаты следовало разнести, чтобы люди с горячкой не лежали рядом с прооперированными. Нужны были большие окна, исправные печи и полы, которые выдержат ежедневное мытьё.

— Вы забыли крышу, — заметил Лебедев, прочитав список.

— Крыша входит в понятие дома.

— После первого дождя петербургские хозяева объяснят вам обратное. Ещё запишите разрешение полиции, договор с водовозом, вывоз нечистот и пожарные вёдра.

Я добавил четыре строки. Список постепенно начал напоминать мне чек после посещения частной лечебницы в моё время. Кошелёк постепенно худел от каждой строки, и что-то мне подсказывало, что далеко не все будущие проблемы я смогу таким образом решить.

В прошлой жизни поиск помещения занял бы вечер. Я открыл бы телефон, посмотрел фотографии, сравнил цену и расположение, вызвал хозяина на осмотр. Но смартфона не было, и заменять его приходилось слухами и личным обходом каждого дома.

Первый маклер повёз меня на Васильевский остров. Дом оказался каменным, просторным и дорогим. Вода стояла в подвале на два пальца, стены пахли плесенью, а ближайший колодец зимой замерзал.

— Сырость полезна для лёгких, — уверял хозяин. — Воздух здесь морской.

— Для лягушек помещение превосходное. Люди начнут кашлять через неделю.

— Весной вода уходит.

— Куда именно?

Хозяин показал на стену соседнего подвала. Я отказался до того, как он объяснил путь воды дальше.

Второй дом стоял возле Сенной. До рынка было близко, больные добрались бы легко. Во дворе работала свечная мастерская, сверху жили две семьи, а комнаты имели общий проход. Запах топлёного сала проникал даже в закрытый шкаф.

— Стена толстая, — сказал маклер. — Шума почти нет.

В этот момент за стеной уронили нечто тяжёлое. Грохот даже в другой комнате ударил по ушам, а с потолка крупными хлопьями посыпалась известь.

— Удобно, — ответил я. — Пациенты будут приходить в сознание без нашатыря.

На третий день я осмотрел деревянный дом за Фонтанкой. Двор был велик, печи исправны, хозяйка соглашалась на долгую аренду. Один лестничный пролёт держался на двух новых подпорках. Плотник ткнул шило в нижнее бревно, и оно вошло до рукояти.

— Дом простоит ещё лет сто, — объявила хозяйка.

— Возможно. Мы покинем его сегодня.

К вечеру я перестал верить объявлениям, хозяевам и свежей краске. Новая побелка скрывала сырость, ковры закрывали провалившиеся доски, а выражение «рядом с чистой водой» означало, что воду привозят из Невы, если возчик не пьян.

Поиски пришлось соединить с заказами. Столяр получил чертёж двенадцати простых кроватей, двух шкафов с замками и операционного стола. Он долго изучал подвижную спинку, упоры для ног и желоб по краю доски.

— На таком столе обедать неудобно, — решил мастер.

— Обедать на нём запрещается. Человек должен лежать, пока я работаю.

— Ремни зачем?

— Не всегда можно применить обезболивающее или просто напоить его. А на дёргающемся человеке опасно операцию делать. Причём опасно как для врача, так и для самого пациента.

После этих слов столяр потребовал половину денег вперёд. Я выдал ему пять рублей и заставил расписаться в книге. Первый расход лечебного дома составил пять рублей, хотя самого дома ещё не существовало.

Кузнецу заказал два больших котла, стойки для тазов, крючья, скобы и металлические части стола. Стекольщик обещал вырезать ровные стёкла для шкафов. Ткач взялся поставить крепкое небелёное полотно, из которого можно было шить простыни, передники и повязки. Медник торговался за каждый таз. Печник заявил, что без выбранного дома ничего считать не станет, и оказался самым разумным из всех.

Каждое утро я уезжал после рассвета. Возвращался иногда к полуночи, оставлял у Лебедева грязные сапоги, менял список требований и снова исчезал. Приём пришлось приостановить. Срочных больных я осматривал вечером, Орлова проверял через день, остальным Лебедев сообщал, что доктор занят устройством будущей лечебницы.

На восьмой день меня отвезли к дому на Московской стороне, за Фонтанкой. От дороги его отделяли невысокий забор и ряд голых лип. Главный корпус был деревянным, обшитым доской, в два этажа, с каменным основанием. Во дворе стояли кухня, баня, конюшня и пустой флигель. За сараем имелся колодец с чистой холодной водой.

Дом принадлежал вдове коллежского советника Анне Матвеевне Ржевской. После смерти мужа она перебралась к дочери и уже год пыталась продать владение. Покупка забрала бы приличную часть ссуды, а на такое я, несмотря на приличный дом, идти не собирался. Вместо этого предложил аренду на десять лет с правом перестройки внутри.

Анна Матвеевна встретила нас в большой горнице. Ей было около шестидесяти, спину она держала прямо, цену называла ещё прямее.

— Двести сорок рублей в год, выплаты за полгода вперёд. Пожар, поломки и ущерб от ваших больных оплачиваете сами.

— Сто пятьдесят. Крышу над флигелем придётся перекладывать, две печи дымят, нижний пол возле кухни сгнил.

— Пол вы сгноили ещё до въезда?

— Я умею быстро портить имущество, но сегодня заслуга прежних жильцов.

Она позволила себе короткую улыбку.

— Двести двадцать, и починка печей остаётся за мной.

— Сто восемьдесят. Считаю, что это более чем разумная цена за аренду вашего дома.

— Двести. Ниже не уступлю.

Я протянул руку. Анна Матвеевна посмотрела на неё, потребовала письменный договор и только после подписания позволила плотнику простучать все стены.

Договор оформили на следующий день. Я снял со счёта двести рублей за первый год, ещё сорок приготовил для ремонта. Банковский служащий проверял свидетельство, паспорт и печать Кабинета столько времени, что за соседним столом успели выдать две ссуды. Золотом всю сумму брать не стал. Получил серебро в двух опечатанных мешках и вышел с новым уважением к своим журналам: в них запись занимала меньше часа.

Переделка дома началась в тот же полдень. На первом этаже я отвёл три комнаты под палаты. В каждой помещалось по четыре кровати, между ними оставался проход для носилок. Большая угловая комната с тремя окнами стала операционной. Стол поставили так, чтобы дневной свет падал сбоку. Рядом устроили помещение для инструментов, чистого полотна и эфира.

Во флигеле разместились кухня, прачечная и комната для служащих. Баню велел топить дважды в неделю и всякий раз перед приёмом людей с улицы. Для больных с жаром оставил две комнаты у отдельного входа. Если появится зараза, их можно будет закрыть от основного дома.

Плотники снимали перегородки и бранились со старым деревом. Печник перекладывал дымоходы. Стекольщик вставлял стёкла в шкафы, кузнец прибивал скобы для вёдер. Я ходил следом с планом, проверял ширину дверей и заставлял мастеров передвигать уже поставленное.

— Доктор, здесь кровать должна стоять, — возмутился старший плотник, когда я велел расширить проём палаты. — Дверь и сейчас добрая.

— Нет. Тут коридор узкий, и с носилками лавировать придётся. Так что делайте.

— Стену снова собирать придётся.

— Поэтому я сказал до побелки.

Он выразил мнение о врачах, чертежах и людях, которые не умеют ценить готовую работу. Проём всё же расширил.

Я запретил закрывать доски коврами, потребовал скоблить полы щёлоком и кипятком, а стены белить известью. Маляры считали меня одержимым чистотой. После третьей проверки они начали прятать грязные тряпки в конюшне, где я нашёл их по запаху.

Через четыре дня дом приобрёл вид лечебницы. В палатах стояли кровати с чистыми тюфяками. На каждой висела дощечка для имени больного и назначений. В операционной блестел новый стол, возле стены ждали два котла для воды. Шкафы ещё оставались пустыми, зато запирались тремя разными ключами.

Денег ушло двести восемьдесят семь рублей сверх аренды. Я пересчитал остаток и понял, что клиника умеет поглощать золото до появления первого пациента. Предстояло купить лекарства, посуду, свечи, дрова и еду, нанять людей, содержать лошадь либо платить извозчикам. Три тысячи снова выглядели скромно.

Последний мастер ушёл под вечер, унеся лестницу и обещание вернуться за недоплаченной полтиной. Я прошёл по дому, проверил печные заслонки, замки и окна. В пустых палатах пахло известью, новым деревом и льняным маслом. Звук шагов гулял между голыми стенами.

На крыльце ещё лежал снег, потемневший возле дороги. День выдался тёплым, с крыш капало. Я вынес стул, сел под навесом и налил чай из жестяного дорожного чайника. Усталость тяжёлым плащом легла на плечи, но наконец можно было никуда не бежать и ни за чем не гнаться.

Чай успел остыть, когда возле калитки появился мальчик. Лет тринадцати, худой, в коротком взрослом кафтане с чужого плеча и разбитых сапогах. Он остановился за забором и несколько минут изучал дом. Потом сделал вид, что проходит мимо, вернулся и снова уставился на окна.

Я допил чай и позвал его.

— Ты третий раз проходишь вдоль забора. Хозяина ищешь или что украсть думаешь?

Мальчик дёрнулся, но не убежал. Подошёл к калитке, держа руки на виду.

— Украсть я ничего не хотел, господин доктор. Здесь пока и красть нечего.

— Наблюдение верное. Заходи.

Он вошёл во двор и остановился в пяти шагах. Губы были сухими, под глазами лежали тени. От мальчика пахло дымом, улицей и давно высохшим потом. На столе возле меня оставалась краюха хлеба. Его взгляд дважды вернулся к ней.

— Когда ты ел последний раз?

— Вчера дали похлёбку у пристани. Я могу работать за еду.

— Не сомневаюсь. Но сначала поешь, а то от голодного помощника прока меньше, чем от козла молока.

Кухня ещё не была готова к постоянной жизни, но Марья собрала мне корзину. В ней нашлись хлеб, холодная курица, сыр и варёные яйца. Я посадил мальчика за стол, налил горячей воды в кружку и добавил немного чая. Он схватил хлеб, остановился и посмотрел на меня.

— Ешь спокойно. Ты если голодал, то лучше мелкими глотками, а иначе вырвет.

Мальчик принялся за еду. Первые куски почти не жевал. Я убрал половину курицы обратно, чтобы он не свалился с больным животом, и заставил пить маленькими глотками.

— Как зовут?

— Матвей Савельев, господин доктор. Мне тринадцать лет, скоро четырнадцать.

— Родители где?

— Отец плотничал на пристани и утонул прошлой осенью. Мать умерла от горячки после Рождества. Комнату забрал хозяин. Я побирался где мог.

— Почему пришёл сюда?

— На Сенной говорили, что иностранный доктор снимает большой дом. Ещё говорили, вы людей режете без боли и кожу пришиваете. Я четыре дня смотрел, как мастера ходят. Хотел попроситься в ученики.

— Четыре дня ты стоял у забора и не решался войти?

— Плотник сказал, что вы ругаетесь из-за каждой щели. Я подумал, ученика вы прогоните быстрее.

— Плотник говорил хуже. Чему научен?

Матвей отложил скорлупу.

— Читать немного умею. Дьячок учил. Пишу медленно, считаю до сотни и обратно. А по двору я всё умею. И воду натаскаю, и дрова наколю, и конюшни почищу, если надо. И крови не боюсь.

— А чего тебе до крови? Неужто в ученики мои податься решил?

— Да, господин. Мне всегда то интересно было. Но я кем угодно работать готов!

Для тринадцатилетнего этого было достаточно. Мне нужны были подсобные работники. Сомневаюсь, что крестьянский мальчишка сможет стать полноценным помощником в операциях, но вдруг? Каких только умельцев не скрывает земля. Так что посмотрим, на что он годен.

— Возьму тебя на месяц испытания. Получишь еду, одежду, постель и два рубля по окончании месяца. Если останешься, назначу жалованье. Но условия будут жёсткие, мне незачем тунеядцев на своём кошеле содержать.

Матвей выпрямился.

— Я согласен работать сколько потребуется.

— Сначала выслушай. Не крадёшь даже нитку. Не лжёшь о разбитой чашке, пропущенном поручении и состоянии больного. Моешь руки по приказу и без приказа. К лекарствам, инструментам и запертым шкафам не подходишь. Чужие разговоры за ворота не выносишь. Если не понял поручение, спрашиваешь, пока не поймёшь. Если увидел мою ошибку, говоришь сразу.

— Ученику позволено указывать доктору на ошибку?

— Позволено спасать больного. За пустой спор получишь дополнительную работу. Но молчание перед смертью равно убийству, так что говоришь.

— Я всё исполню, господин доктор.

— И ещё одно. В доме ты ученик, поэтому обращайся ко мне «Борис Петрович». «Господин доктор» оставим пациентам.

Матвей впервые улыбнулся. Улыбка быстро исчезла, когда я осмотрел его ворот.

За ушами виднелись расчёсы, в волосах обнаружились гниды. На руках были мелкие трещины и следы старых укусов. Жара не было, дыхание оставалось чистым, живот после еды не болел. Для двух зимних месяцев на улице мальчик сохранился удивительно хорошо.

Я натопил в кухне воды, выдал ему мыло, чистое полотно и отправил в баню. Сам остался у двери, пока он отмывал грязь. Затем посадил на табурет возле окна, накрыл плечи старой простынёй и взял ножницы.

— Волосы придётся снять. Там вши.

— Я могу вычесать.

— Можешь потратить неделю и заселить ими все тюфяки. Волосы отрастут.

Он вздохнул и наклонил голову. Я коротко остриг волосы, намылил кожу и осторожно прошёлся бритвой. Матвей сидел неподвижно, только морщился, когда холодный металл касался затылка.

Снятую одежду я велел сложить в котёл для кипячения. Из вещей пока нашлись длинная льняная рубаха, старые штаны одного из плотников и шерстяное одеяло. Башмаки оставались сырыми и разбитыми; этот расход следовало добавить к завтрашнему списку.

Комнату Матвей получил во флигеле рядом с кухней. В ней стояли кровать, сундук и стол. Он задержался на пороге, потрогал чистую простыню и спросил, требуется ли сперва принести воды.

— Сегодня требуется спать. Завтра начнёшь с мытья котлов и чтения правил дома.

— А когда вы начнёте учить меня лечить?

— Уже начал. Чистая постель сохраняет больше жизней, чем красивый рецепт. Остальное получишь, когда научишься видеть грязь раньше крови.

Я оставил свечу на столе, показал, где вода, и вышел. Через несколько минут заглянул снова. Матвей спал поверх одеяла, свернувшись у стены, хлеб из кухни лежал под подушкой.

Забирать его я не стал. Утром объясню, что в этом доме еду не нужно прятать от хозяина.

В главном корпусе двенадцать пустых кроватей ждали больных. Во флигеле появился первый ученик, принятый без свидетельств, рекомендаций и проверки почерка. Императрица поступила со мной почти так же, только сперва дала сто рублей золотом.

На следующий день требовалось нанять кухарку, двух женщин для ухода, писаря и взрослого помощника. Потом получить лекарства, открыть двери и начать работу в полную силу. Я погасил лампы, запер шкафы и ещё раз прошёл по пустым палатам.

Дом был готов принять людей. Теперь предстояло сделать так, чтобы люди выходили отсюда живыми. Если от меня требовалась служба во славу России, я предпочитал начинать её с чистых простыней и живых пациентов.

Глава 4

Проснулся я от удара. Снаружи снова стукнуло. Следом раздалось сердитое сопение и скрежет железа по дереву. Я подошёл к окну.

Матвей стоял возле колоды, пытаясь выдернуть застрявший топор. Бритая голова поблёскивала на солнце. Рядом лежали три расколотых полешка и россыпь щепы. Пока я одевался, во дворе снова стукнуло. Спустившись, я обнаружил, что ученик пытается поднять полено вместе с застрявшим топором.

— Положи. Ноги понадобятся тебе для более полезных дел.

Матвей вздрогнул и опустил добычу.

— Я для печки, Борис Петрович. Чтобы вы проснулись, а уже натоплено.

— Проснулся я гораздо раньше, чем натоплено. Давно здесь воюешь?

— Как рассвело. Я и умылся уже. И зубы вычистил, как вы показывали. И руки.

Он протянул ладони. Под ногтями оставались тёмные полоски, костяшки покрывала древесная пыль.

— Рот открой.

Матвей послушался. Передние зубы он потёр старательно. До остальных усердие, похоже, не добралось.

— Ты мыл руки перед дровами?

— Перед дровами и мыл. Я же сперва встал.

— После дров придётся ещё раз. И перед едой тоже.

— Так их за день раз десять мыть выйдет.

— Иногда больше. Особенно если соберёшься помогать мне с больными.

Я отвёл его к умывальнику и заставил повторить вчерашний урок. Сам показал, как пройтись мылом между пальцами и возле ногтей, затем передал кружку. Матвей снова пропустил промежутки между пальцами. Пришлось остановить его и показать ещё раз.

— Вот здесь тоже. Грязь любит места, про которые забывают.

— Я думал, главное, чтоб ладони чистые.

— У лекаря вся рука должна быть чистой. Иной раз до самого плеча. Чем ты сейчас будешь хлеб брать?

Он посмотрел на кончики пальцев и вновь принялся за мыло. С зубами возни оказалось больше. Вчера я выдал ему мягкую тряпицу и показал, как очищать зубы. Улыбку он привёл в порядок, всё остальное предоставил природе. Я снова объяснил, куда добираться, велел действовать бережно. Щётку стоило заказать отдельно.

— Если кровь пойдёт, сильнее не три. Скажешь мне. И тряпку после себя промой, расправь и повесь сушиться. В карман её пихать нельзя.

— А если забуду?

— Напомню сначала словом, а потом и подзатыльником для профилактики. Если станешь врать, что сделал, разговор будет другой.

Оставив Матвея возле умывальника, я вернулся к колоде, высвободил топор и поставил новое полено. Отсюда хорошо было видно, как ученик справляется с заданием. Заодно разомнусь после сна.

Здесь было удивительно тихо. За забором проехали сани, где-то лаяла собака. Между этими звуками я слышал, как Матвей сплёвывает воду. В прошлой жизни за таким утром пришлось бы ехать далеко за город и отключать телефон. Сейчас телефона не существовало. Зато существовала целая лечебница, которая завтра должна была начать приносить хоть какие-то деньги.

Я расколол ещё несколько поленьев, вытер лоб рукавом и подозвал ученика. На этот раз руки выдержали проверку. Зубы тоже выглядели лучше.

— Вот теперь годится. Запомнил, что пропустил?

— Меж пальцев. И зубы внутри. И после работы снова мыться.

— После грязной работы, — уточнил я. — Иначе ты решишь, что после чтения тоже надо бежать к корыту.

Матвей улыбнулся, а я перевёл взгляд с кучи дров на дом. Деревянные стены, крыльцо, перегородки. Печи, свечи, бельё. Я представил, как по коридору ползёт дым, а в палате лежит человек, который не способен подняться самостоятельно. После истории с Варварой забыть об огне было особенно умно.

— Матвей, щепу собери в короб. Возле печки кучей не оставляй. И проход к двери должен быть свободен.

— Я туда дров хотел натаскать.

— Столько, сколько нужно для одной топки. Остальное внутрь не заноси. Нам иногда придётся по коридорам людей носить, а там места всегда не хватает.

В тетради появились багор, лом, лопата, топор, вёдра, песок и бочки для воды. Печнику тоже нужно прийти: перед открытием проверим его работу вместе. На полях приписал: «Кто будит. Кто выводит. Кто зовёт помощь».

Убрать тетрадь я не успел: у калитки показалась женщина с узелком. Она постояла, рассматривая дом, затем спросила, здесь ли лекарь ищет кухарку. Пока я провожал её внутрь, пришла вторая, а следом появились девушки с пожилой родственницей. Объявление о найме, оставленное через знакомых, сработало. Лебедев тоже обещал поспрашивать надёжных людей.

Пришлось отложить завтрак и освобождать стол. Начал я с бумаг.

Для хозяйства и ухода требовались люди, которых можно нанять без переговоров с владельцем. На заработки приезжали и крепостные с разрешением хозяев, но зависеть от чужой прихоти я не хотел. Сегодня девушку отпустили, через месяц потребовали обратно. Обучение и больные господина могли совершенно не интересовать.

Одной из пришедших именно поэтому пришлось отказать. Она уточнила, не возьму ли хотя бы до лета. Я покачал головой. Женщина уходила искать место, где к её будущему, возможно, отнесутся ещё проще. От этого было особенно паршиво.

Когда-нибудь придётся заняться и этим. Если не получится добиться хотя бы постепенного ослабления зависимости, останется выкупать отдельных людей с оформлением свободы. На собственные деньги, с проверкой бумаг. Всех так не освободишь. Но для конкретной семьи разница окажется огромной.

Старшую кухарку звали Дарьей Степановной. Вдова из крестьян, в городе жила давно, свободу подтвердила бумагами. Вторая, Анисья, приходилась ей родственницей. Документы обеих я отложил для обстоятельной проверки.

На кухню они пошли вместе со мной. Дарья Степановна осмотрела печь, провела пальцем по столу и подняла крышку пустого котла.

— Сколько ртов кормить станем?

— Сначала наших. Завтра начну принимать приходящих. Лежачих буду оставлять по мере того, как наладим уход.

— Значит, крупы хватит. А мясо где держите?

Я показал кладовую. Она тут же нашла, что переставить, и потребовала отдельную посуду для сырого мяса. Этот пункт мы с ней согласовали с неожиданным удовольствием.

— Для больных еду готовить по моему указанию. Кому-то обычную, кому-то мягкую. Кому-то малыми порциями. Остатки по мискам не разливать, вчерашним подозрительным добром никого не кормить.

— Я и дома тухлого не подавала, — сухо сказала она.

— Верю. Но здесь все правила проговариваю заранее. Если продукты испортились, приходите ко мне. За честное сообщение не вычту из платы.

— А ежели по нашей вине?

— Разберёмся. Мне важнее узнать до того, как человек съест.

Я записал плату, питание, обязанности и день расчёта, прочитал вслух. Пояснил, что за дрова, посуду и съеденную кашу вычитать ничего не стану.

— Тогда ещё полотна нужны, — немедленно сообщила Дарья Степановна. — Теми, что полы трут, я стол вытирать не дам.

Я дописал полотна и решил, что первое кадровое решение получилось удачным. Кухарки остались осматривать своё хозяйство, а я вернулся к ожидавшим девушкам.

Принимал их по одной. Пелагея ухаживала за лежачей матерью. Настасья читала по слогам и хорошо считала. Молчаливая Ульяна, когда Матвей опрокинул кружку, первой отодвинула мои бумаги и принесла тряпку. Все трое происходили из крестьянских семей, крепостными к счастью не были – в этом мне пока везло. Бумаги предстояло показать знающему человеку, семейные обстоятельства я выяснил сам.

Закончив расспросы, я усадил их вместе и перешёл к тому, что интересовало меня больше всего.

— Больной взрослый мужчина не может подняться. Постель под ним мокрая. Что станете делать?

Настасья покраснела. Пелагея пожала плечами.

— Перестелить надо. Одной трудно, другую позвать.

— Его самого?

— Обмыть. Иначе разъест всё.

Ульяна спросила, можно ли заранее нагреть воды. Настасья, справившись со смущением, захотела узнать, как переворачивать человека, если у него сломана нога.

— Покажу. Самостоятельно дёргать за руки и ноги не нужно. Вообще, если не знаете, спрашиваете. Здесь за вопрос никто не накажет.

— А кровь? — тихо произнесла Ульяна. — Много будет?

— Иногда будет и очень даже много. Если дурно станет, сразу скажешь. Сядешь, чтобы мне потом ещё и тебя с пола не поднимать. Но привыкать придётся точно.

Я объяснил, что придётся следить за состоянием больных, помогать на осмотрах, учиться перевязкам. Со временем я рассчитывал получить настоящих медицинских сестёр. Пока передо мной сидели три девушки, которые настороженно слушали про мытьё рук перед каждым больным.

— Перед каждым? — переспросила Пелагея. — Даже если чистые?

— Даже тогда. То, что опасно больному, глазом не всегда увидишь.

— А вы сами тоже будете?

— С меня и начнём. Если забуду, напомните.

Кухарки за доплату остались работать уже сегодня. Девушки ушли за вещами, обещав вернуться к вечеру. Матвей проводил их и спросил:

— А вы всем руки смотреть станете?

— Первое время непременно.

— Тогда мыла побольше купить надо.

Я молча развернул тетрадь и увеличил количество. Мальчишка заглянул в неё, попытался разобрать написанное, но отвлёкся на новый стук у двери. На этот раз за ней стоял высокий молодой человек с запиской от Ломоносова.

Посетитель поклонился. Обшлага добротного камзола потёрлись, под мышкой торчала завёрнутая в ткань книга.

— Август Копытин, Борис Петрович. Михаил Васильевич велел передать вам это и сказал, что вы, возможно, нуждаетесь в помощнике.

Я прочитал записку, в которой Ломоносов рекомендовал испытать предъявителя в деле, и указал на освободившийся стул.

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать. В августе будет двадцать.

Я поднял бровь. Он чуть поморщился.

— Имя с месяцем у меня часто связывают. Матушка выбрала.

— Я ещё ничего не сказал.

— Но подумали, вероятно.

— Садитесь, Август. Расскажите, почему вам понадобилась медицина.

Он сел, положив книгу на колени. Фамилия Копытиных ничего мне не говорила. Впрочем, дворянские родословные я знал плохо. Август оказался третьим сыном небогатого помещика.

— Земли у нас немного. Если ещё делить, всем будет мало, — объяснил он. — Отец прямо сказал, чтобы на наследство я не рассчитывал. Помочь начать готов. Дальше придётся самому.

— Почему врачебное дело? Другие занятия существуют.

— В детстве у нас лекарь жил несколько недель. Матушка тяжело болела. Я ему подавал, что просил. Потом стал книги искать. Когда в Петербург попал, начал расспрашивать, где можно учиться.

— И добрались до Михаила Васильевича?

— Не сразу. Но добрался.

Желание освоить полезное дело заслуживало уважения. Осталось выяснить, к чему он готов.

— Представление о службе здесь у вас какое?

— Наблюдать за вашим лечением. Читать, записывать. Помогать при операциях, когда позволите.

— Ещё мыть инструменты, переносить больных и убирать после них. Случится надобность — подадите горшок. Кровь с пола тоже иногда придётся вытирать.

— Для этого ведь можно держать прислугу.

— Можно. А ночью у человека открылась рвота. Вы рядом, прислуга в другом конце дома. Будете ждать?

Август помедлил, проведя большим пальцем по корешку книги.

— В таком случае сделаю, что требуется.

— Я спрашиваю заранее, потому что сословные обиды возле больничной койки мне ни к чему. Если согласны, попробуем. Если рассчитываете только записывать интересное, лучше расстаться сейчас.

— Я согласен, Борис Петрович. Только многого пока не умею.

— Поэтому и берёте на себя ученичество.

Матвей стоял в дверях и слушал с таким вниманием, что я подозвал его ближе.

— Знакомьтесь. Это мой первый ученик. Матвей. Вы будете вторым.

Август посмотрел на мальчишку, затем встал и протянул руку. Матвей сперва вытер ладонь о рубаху, поймал мой взгляд и замер.

— Она чистая, — разрешил я. — Рубаху зря трогал.

Они пожали руки. Возмущения на лице Августа я не заметил.

— Читаете? — спросил он Матвея.

— Пока плохо.

— Значит, этим тоже займёмся, — вмешался я. — Август, грамотность у вас лучше, поможете. А Матвей уже знает, где здесь вода, дрова и чистые полотна. Сегодня он покажет вам дом.

За последующим разговором выяснилось, что Август умел разбирать аптечные записи, хорошо считал, обладал аккуратным почерком. О дальнейшей официальной учёбе предстояло поговорить отдельно: диплома моё одобрение ему не давало. Я назначил испытание на месяц, оговорил содержание и плату. Он согласился, попросив перенести вещи сегодня.

Отпустить его я обещал после поездки. Раз уж пришёл наниматься, заодно посмотрит, чем приходится заниматься между операциями. Кухаркам оставил деньги на продукты, Августу отдал тетрадь закупок, а Матвей вызвался нести покупки, ещё не представляя их количества.

Извозчик выслушал перечень остановок и назвал сумму, от которой захотелось самому впрячься в оглобли. Потратив некоторое время на торг, мы всё же договорились и отправились в город втроём.

Личный возница переставал казаться роскошью. Дальше понадобятся поездки к больным. Да и их самих кто-то должен привозить. Следом вспомнилась скорая помощь: носилки, повозки, обученные люди, пункты вызова. Прикинув расходы на лошадей, корм и жалованье, я вздохнул. Начать бы с личного возницы.

— О чём задумались? — спросил Август.

— Как возить тяжёлых больных. Человека с переломом на первых попавшихся санях иной раз так растрясут, что добавят работы.

— Можно настелить мягкого.

— Можно. Ещё нужны носилки и люди, которые умеют поднять. Положите неправильно — никакая подстилка не спасёт.

Август кивнул и полез за карандашом.

— Это записывать?

— Пока в голове держите. Сегодня денег хватит на гораздо менее красивый список.

В аптеке я проверял упаковки и расспрашивал о происхождении товара. Покупал склянки, пробки, простые средства. Сильнодействующее брал понемногу: заполнять полки ради внушительного вида слишком дорого. Август сверял названия и цены. Когда продавец назвал стоимость товара чуть выше прежней, ученик спокойно прочитал первую запись.

Следом пошли нитки, иглы, свечи, полотно, щётки. Кувшин требовал крышки, склянки — подписей, полотна — отдельных ножниц. Мелочи заканчиваться не желали. Матвей держал свёрток со склянками, когда я велел остановиться возле лавки с одеждой.

— Теперь твоя очередь.

Две рубахи, штаны, тёплая одежда и обувь были ему необходимы. Продавец попытался сбыть сапоги на вырост. Пришлось объяснить, что ходить мальчику нужно сейчас.

Матвей молчал, пока ему подворачивали край одежды и велели пройтись. За пределами лавки наконец спросил:

— А вы потом сколько вычитать будете?

— За что именно?

— За это всё. С жалованья.

Я посмотрел на него.

— Матвей, если вздумаю вычитать каждую твою покупку, ты раньше состаришься, чем заработаешь первую монету.

Он воспринял ответ без всякого веселья. Пришлось положить ладонь ему на плечо.

— Это подарок. Вычитать ничего не стану.

— Даже за сапоги?

— Особенно за сапоги. Мне нужен ученик с целыми ногами. Пойми, что за добрую службу награждать надо. Да и начальнику стоит всем необходимым для работы снабжать.

Матвей поглядел на свёрток, затем снова на обувь.

— Я беречь буду.

— Береги. Только носить тоже разрешается.

До кузницы он несколько раз наклонялся проверить, не забрызгало ли обновку. Когда пришлось вылезать, тщательно выбрал место, куда поставить ногу, и только потом протянул мне свёрток. Я оставил покупки извозчику и повёл обоих внутрь.

Кузнец принял нас среди грохота и жара. Багор, лом, лопата и топор вопросов у него почти не вызвали. Всё изменилось, когда я на свободном клочке бумаги изобразил ведро с заострённым дном.

— А поставить его куда?

— На крюк повешу.

— Воды набрали. Потом?

— Понесли и вылили.

— А если поставить надо?

— Именно эти будут висеть возле дома на случай пожара. Для кухни у меня другие.

— Ведро без дна заказываете, а платить за целое будете.

— Дно у него есть. Форма другая.

— Форму вижу. Такую жестянщику отдам, сам только дужки сделаю.

Обсудили размер, крепление, швы. Мне хотелось иметь узнаваемые пожарные вёдра, которые трудно приспособить под хозяйственные дела. Проверять наличие всё равно придётся.

— И всё это рядом повесите? — спросил мастер, возвращаясь к остальному железу.

— На щите, возле выхода во двор. Чтобы в дыму никто не искал топор под лавкой.

— Багры люди держат. И вёдра держат.

— Вот и хорошо. Я хочу собрать вместе и назначить, кто за чем следит.

— Набор недешёвый выходит, доктор.

— Дом дороже. А люди внутри ещё дороже. Глядите, вскоре у многих такой же будет.

— Тогда приводите ко мне. Только вёдра свои объясняйте сами.

Лом, лопату и топор забрали сразу. Остальное мастер обещал через два дня. Срок я записал. Пока обойдёмся обычными вёдрами: дом без защиты ждать не будет.

Укладывая покупки, я подумал о пожарной службе. В городе имелся обоз, на огонь собирали жителей, помогали военные. Но постоянные обученные команды, готовые выехать сразу, могли бы спасти гораздо больше людей. Если удастся поговорить с Екатериной, подам эту мысль с расчётом расходов. Сгоревшие кварталы тоже стоили денег. Об искалеченных людях я и вовсе знал достаточно.

Оставалось раздобыть песок. Кузнец объяснил, у кого поблизости можно спросить, и вскоре торговец хозяйственным добром уже показывал нам запас под навесом. Он развязал мешок, запустил внутрь ладонь и поинтересовался, сколько требуется.

— Несколько мешков. Сухого, без мусора.

— Двор мостить собрались? Или замки из песка строить станете?

— Пока обойдёмся деревянным домом.

Торговец засмеялся. Матвей полез проверять песок, а я вспомнил ящики, фигурки и рассказы детского психолога о песочной терапии. Я слышал об этом подходе, но для собственной практики знания требовались куда основательнее. Обычный уголок для игры детям устроить можно. Позже. Когда найдётся кто-то за ними смотреть: одного меня на всё не хватит.

Я велел доставить песок к вечеру, выбрал небольшой короб с крышкой и поймал вопросительный взгляд Августа.

— Чтобы не отсырел и кошки не облюбовали, — объяснил я.

Он сделал пометку рядом с покупкой, затем пробежал глазами оставшийся список. Несколько позиций пришлось перенести на завтра. Вещей набралось столько, что обратную дорогу Матвей проделал, зажатый между свёртками. Жаловаться он не стал, но от поручения помочь всё это выгрузить заметно приуныл.

Дом встретил запахом еды. Девушки вернулись с узлами. Пелагея выбрала место для грязного белья и ждала одобрения. В комнатах разговаривали; дважды пришлось попросить тишины, чтобы услышать вопрос. Пока мы разбирали покупки, Август успел сходить за вещами и вернулся к ужину.

После еды я собрал всех за столом. Новый ученик положил перед собой бумагу. Матвей сел рядом и старательно спрятал сапоги под лавку, хотя весь вечер искал повод на них посмотреть.

Я продиктовал распорядок, затем остановился и перечитал написанное вслух. Утром — вода, печи, уборка, завтрак. Перед приёмом — проверка чистого белья, посуды и места для осмотра. Приходящих начнём принимать завтра с девяти. Постоянных больных пока много не берём: сперва должны научиться ухаживать хотя бы за одним.

— А дрова? — спросил Матвей.

— Тоже останутся. Только сложные поленья оставляешь взрослым. Утреннего подвига мне хватило.

Дарья Степановна уточнила, кто отвечает за воду, если оба ученика уедут со мной. Пришлось исправлять распорядок. Настасья спросила, можно ли заранее отмечать, кому чего готовить. Добавили отдельную доску возле кухни.

Потом я повёл всех по дому. Показал, где лежит чистое, куда складывать использованное, какие шкафы без меня не открывать. Сильнодействующие средства запер, ключ убрал к себе. Объяснил, что одинаковые склянки легко перепутать, поэтому даже знакомое лекарство сначала показывают мне.

Во дворе уже лежали мешки песка. У стены поставили воду, рядом разместили имеющийся инструмент. Остальное займёт своё место через два дня.

— Если увидели огонь, сразу кричите и будите всех. Матвей бежит звать помощь. Больных выводим и выносим. За вещами в дым никто не возвращается.

— А бумаги ваши? — спросил Август.

— Бумаги сгорят. Вы мне живыми нужны.

Я велел каждому показать путь наружу. Мешавший у задней двери свёрток полотна немедленно убрали.

Ноги гудели сильнее, чем после утренних дров. Вернувшись к столу, я сверил расходы: сколько же денег съели мелочи! Зато в кухне имелась еда, в шкафу лежало бельё, а помощник умел разобрать мои записи.

Ему я и поручил последнее дело. Август написал объявление разборчиво. Обещание излечивать болезни я вычеркнул. Оставил имя, приём больных и час открытия. Про плату поговорим после осмотра: выставлять человека за пустой карман я не собирался.

Когда чернила подсохли, мы вышли к забору. Матвей держал фонарь, Август подавал гвозди. Я закрепил дощечку с объявлением и отошёл на несколько шагов, проверяя, хорошо ли видно с дороги.

За спиной светились окна. На кухне звякнула посуда, кто-то засмеялся, затем Дарья Степановна потребовала прикрыть дверь, потому что выстужают дом.

В прошлой жизни собственная клиника оставалась разговором на потом. После очередной командировки, после удачного года, когда накоплю, когда появится подходящий человек в помощь. Всегда находилось что-то срочнее.

Здесь у меня были долг, деревянные стены и семь человек, которым предстояло ещё очень многому научиться. Зато дверь уже открывалась моим ключом, а правила внутри устанавливал я.

— Ровно висит? — спросил Матвей.

— Ровно. Пойдёмте отдыхать.

Завтра в девять у этих ворот могли появиться первые больные. До утра нужно было выспаться.

Я ещё раз посмотрел на объявление и повернул к дому. Моя лечебница. Всё-таки получилось.

Глава 5

За четверть часа до открытия Матвей в третий раз подошёл к окну.

— Опять смотрят, Борис Петрович.

— Пусть смотрят. Для этого объявление и повесили.

— Теперь двое. Женщина ещё подошла.

За забором стояли мужчина в потёртом кафтане, женщина с корзиной и парень, державший руку за пазухой. Мужчина читал объявление, шевеля губами.

— Август, ширму ближе к двери. Матвей, скамью из столовой сюда. Вдвоём возьмите, пол не царапайте.

Они ухватились за разные концы. Август начал разворачиваться раньше времени, Матвей упёрся в косяк. Пришлось объяснить, что предупреждать товарища стоит до того, как придавишь ему пальцы. С задачей справились со второй попытки.

Я проверил инструменты. В кухне нагревали воду, Настасья перебирала полотно. Ульяна так усердно протирала стул, что могла добраться до свежей древесины.

— Открывай, Матвей.

Мальчишка поспешил к двери. Я успел поймать его за плечо.

— Потом вернёшься сюда. Встречать будет Ульяна. Твоё место сегодня рядом со мной.

Первый посетитель представился Егором, снял шапку и выложил медяки из тряпицы. Костяшки его пальцев растрескались.

— Спину прихватило, ваше благородие. Разогнуться утром не мог.

— Борис Петрович. Деньги пока уберите. Когда началось?

Вчера он таскал мешки, спина заболела вечером. Расспросив и осмотрев Егора, опасных признаков я не обнаружил. Операционную готовить не требовалось.

— Что он нам сказал первым? — спросил я Матвея.

— Что разогнуться не мог.

— А что делал перед этим?

— Мешки носил.

— Вот с этого и начинаем. Слушаем, что случилось. Потом смотрим человека. Август, прочитайте запись.

Тот прочитал. Пропустил, что боль началась вечером, зато старательно указал возраст и род занятий. Я велел дополнить.

— Вы друг друга проверяете. Матвей услышал то, чего нет на бумаге. Вы заметите то, что он забудет. На память одного человека я всю работу не повешу.

— Меня они пользовать станут? — насторожился Егор.

— Сегодня буду я. Им нужно учиться. Если против их присутствия, скажите.

— Смотреть пускай. Только резать меня незачем.

— Полностью согласен.

Я объяснил, как поберечь спину ближайшие дни, разрешил понемногу ходить и велел вернуться, если появится слабость в ногах или станет хуже. Егор ожидал лекарства и потому воспринял совет без восторга.

— А порошка никакого?

— Работа полегче вам сейчас полезнее порошка.

— За лёгкую меньше платят.

Я попросил его хотя бы сегодня поберечься. Монет взял немного; Настасья записала первую выручку.

Следом пришла женщина с корзиной. Под повязкой на предплечье у неё оказался небольшой ожог. Она приложила к нему то, что посоветовала соседка, а теперь боялась отдирать присохшую ткань. Пришлось долго отмачивать. Матвей подавал воду, Август держал посуду и записывал мои замечания уже после того, как освобождались руки.

Парень с рукой за пазухой загнал занозу в палец. К счастью, глубоко она не ушла. Я показал ученикам, как легко превратить пустяк в большую беду, если ковырять грязной иглой и потом ещё туго заматывать. Они склонились так близко, что пришлось отодвинуть обоих.

— Смотреть можно отсюда. Дышать мне на руки не нужно.

— Я просто хотел лучше увидеть, — оправдался Матвей.

— Тогда попроси показать. Август, подвиньте свет.

Ученики менялись поручениями, но Август старался делать всё сам. Матвей обижался и торопился. После второго столкновения у умывальника я остановил приём и распределил обязанности заново.

Приходили небогатые горожане, двое крестьян, приехавших с товаром. Натёртые ноги, кашель без тревожных признаков. На таких случаях удобно было учить: я успевал поправлять учеников и объяснять.

Дарья Степановна принесла питьё. Я сделал несколько глотков. Помощники начинали понимать друг друга, больные уходили на своих ногах. Хорошее утро.

В передней заговорили громко. Ульяна что-то объясняла, ей перебивали. Затем дверь распахнулась, и внутрь вошёл широкоплечий мужчина в дорогой шубе. Следом протиснулся молодой приказчик с небольшим дорожным ларцом.

Левая щека посетителя распухла. Глаза слезились, ладонь то и дело поднималась к лицу. Тем не менее сил распорядиться окружающими ему вполне хватало.

— Доктор где?

Я отложил полотно.

— Перед вами. Подождите за дверью, я закончу с человеком.

На стуле сидела пожилая женщина, которой я осматривал голень. При появлении купца она немедленно потянула подол вниз.

— Мне только зуб, — сообщил он. — Фёдор Савельевич Баженов. Вам, полагаю, говорили.

— Пока не говорили. Ульяна покажет, где сесть.

Он помедлил, затем всё же вышел. Дверь закрылась. Пациентка забормотала, что ей уже лучше и задерживать господина незачем. Пришлось попросить её остаться на месте. Закончил я через несколько минут, повторил назначения и только потом велел пригласить Баженова.

Он уселся, не снимая шубы.

— Со мной можно было быстрее решить. У меня дела.

— Теперь решим. Когда зуб заболел?

— Третий день. Сегодня совсем допёк.

Щёку ему грели, рот полоскали водкой, прикладывали табак. Ночь прошла без сна. Утром Баженов вспомнил о лекаре, спасшем графскую дочь: уж с зубом тот справится.

Рот он открывал достаточно свободно. Дышал и глотал без затруднений. Это уже радовало. А вот нижний зуб радовать не мог: разрушенная коронка, воспалённая десна и припухлость рядом. После осторожного осмотра стало ясно, что одними уговорами и полосканием мы не обойдёмся.

Я вымыл руки и повернулся к купцу.

— Зуб придётся удалить. Возле него скопился гной.

— Так запломбируйте его.

— Сохранять здесь практически нечего. И сначала нужно убрать источник воспаления.

— Мне дыру во рту оставите? Я с людьми разговариваю.

— Сегодня сохраню вам возможность разговаривать вообще. Заменой займёмся после заживления.

— Золотой сделаете?

— Золотой протез изготовить можно. Понадобится мастер, примерки и надёжное крепление. Сразу после удаления его ставить нельзя.

— Тогда золотой. Только чтобы к следующей неделе всё было.

— Срок зависит от заживления. Раньше времени нагружать больное место я не позволю.

— Вы цену назовите.

— Цена не заставит рану закрыться быстрее.

Я объяснил, что после удаления купцу стоит остаться под наблюдением хотя бы до следующего утра. Нужно увидеть, как он перенесёт вмешательство, не усилится ли отёк, не появится ли кровотечение. Услышав про ночёвку, Баженов немедленно потребовал отдельную комнату, собственного повара и разрешение принимать людей.

— Отдельное помещение сейчас свободно, за него заплатите. Еду приготовят здесь по моему указанию. Посетителей сегодня не будет.

— Мой человек хотя бы останется.

— Дождётся окончания и получит поручения. Возле стола он мне не нужен.

— А эти нужны? — Купец кивнул на учеников. — Один ещё молоко с губ не обсушил.

— У них будут определённые обязанности. Если отказываетесь от их помощи, придётся ждать другого помощника.

Баженов засопел. Он привык покупать удобный порядок вещей и сейчас выяснял, сколько стоит отмена моего.

Пустить приказчика, разрешить водку, отпустить по делам. Потом надеяться, что купец не захлебнётся кровью и не свалится где-нибудь с нарастающим отёком.

Правила пишутся кровью. Иногда своей, чаще чужой. Проверять эту истину на первом богатом пациенте я не собирался.

— Фёдор Савельевич, вы понимаете, чем опасен ваш зуб?

— Тем, что третью ночь спать не даёт.

— Пока этим. Гной может уйти глубже. Щека распухнет сильнее, станет трудно глотать, потом дышать. Бывает, воспаление спускается к шее. Человек ещё вчера ругался с доктором, а сегодня уже не может открыть рот и просит помочь глазами.

Я продолжил спокойно, не повышая голоса. Рассказал про жар, слабость, возможное распространение инфекции. Намеренно выбирал понятные и неприятные подробности. Придумывать ничего не требовалось.

— Это обязательно случится? — спросил купец уже тише.

— Нет. Но может случиться. Моя задача — уменьшить такую вероятность. Для этого вы выполняете назначения. Если хотите распоряжаться лечением сами, я вам не подойду.

Он несколько секунд смотрел на меня, затем опустил ладонь со щеки.

— Здесь останусь. Только сделайте как следует.

— На это и рассчитываю. Ещё одно: полностью убрать боль при удалении я сейчас не смогу.

Эфир имелся, опытного помощника рядом не было. Одновременно работать во рту и следить за наркозом, когда пациент может захлебнуться кровью, я не рискнул бы. Ученикам такое доверять рано.

— Лебедева позвать нельзя? — спросил я у Августа.

Доктор уехал к больному. Искать его пришлось бы по всему городу.

— Обойдёмся без сна, — решил Баженов. — Только пусть держат крепко.

Я потребовал, чтобы он заранее сказал, если не сможет терпеть. Мы остановимся, насколько позволит положение инструмента. Рывки головой опаснее самого крика.

Купец оплатил лечение и пребывание. Деньги на золотой зуб записали отдельным авансом на работу мастера и материал. Приказчик получил расписку.

Дав средство для облегчения боли, я перевёл купца в подготовленную комнату. Шубу сняли, кафтан расстегнули. Пелагея принесла полотно, Настасья предупредила ожидавших о задержке.

Обязанности объяснил заранее. Август удерживает голову, Матвей следит за руками. Пелагея меняет полотно. Усадив купца с опорой для спины, я проверил свет.

В памяти всплыл другой стул, обитый потрескавшимся кожзаменителем, и сержант с лицом, распухшим после нескольких суток терпения. Тогда он явился ко мне в полевую лечебницу, потому что до стоматолога добираться было слишком далеко. Сначала храбрился, потом спросил, нельзя ли всё-таки подождать.

Инструменты нашлись в укладке. Было местное обезболивающее, нормальный свет, антибиотики и человек, который понимал указания с первого раза. Даже там я не считал удаление зуба пустяком. Здесь из привычных удобств сохранилась моя уверенность, да и ту приходилось поддерживать усилием.

Вспомнился филиппинский боксёр Панчо Вилья: зубная инфекция, воспаление в глубине шеи, больница и смерть. Подробности лечения стёрлись из памяти. Молодой чемпион мог ещё столько выиграть, прожить — и погиб.

— Борис Петрович? — позвал Август.

Я вернулся к столу.

— Начинаем. Фёдор Савельевич, откройте рот.

Первое прикосновение купец выдержал. Затем зажмурился, вцепился пальцами в край сиденья и глухо замычал. Я работал осторожно: разрушенный зуб мог раскрошиться, оставив мне гораздо более неприятную задачу. Щипцы легли так, как требовалось, но радоваться было рано.

Баженов дёрнулся всем телом.

— Держите. Голову не запрокидывать.

Август побледнел, однако руки удержал. Матвей прижал купеческое предплечье, упёршись ногами в пол. Я остановился, дождался, пока пациент снова замрёт, и продолжил. На лбу у него выступил пот. Данное средство притупило боль, но местного обезболивания заменить не могло.

Купец вдруг попытался подняться. Стул скрипнул, Матвей выругался себе под нос и навалился сильнее. Август что-то говорил больному, сам не замечая, что повторяет одну фразу. Я слышал их, но смотрел только туда, где находился инструмент.

Ещё движение, и сопротивление изменилось. Зуб поддался.

Я извлёк его, сразу проверил, что вышло, и велел подставить посуду. Купец выплюнул кровь со слюной, закашлялся. Пришлось дать ему время отдышаться. Гнойный очаг потребовал отдельной работы; просто вырвать зуб и отпустить человека здесь было недостаточно.

Когда появилась гнойная примесь, Матвей резко побледнел. Я успел заметить, как он сглотнул.

— Смотри на его руку. Август, посуду ближе. Пелагея, чистое полотно.

Они выполнили вместе, почти без задержки. Август подхватил то, до чего мальчишка не дотягивался, Матвей освободил ему место. Я закончил обработку, проверил кровотечение и только после этого позволил себе разогнуть спину.

В комнате стало слышно тяжёлое дыхание Баженова. Он сидел с закрытыми глазами, мокрый от пота, и уже не пытался распоряжаться.

— Закончили самое неприятное, — сказал я.

Купец открыл один глаз. Я показал удалённый зуб. Смотреть на него долго он не захотел.

Я проверил дыхание и глотание, повторил распоряжения по уходу: Баженов слышал плохо. Когда смог ответить, спросил про водку.

— Сегодня без неё.

В комнате для отдыха купца уложили с приподнятой головой. Пелагее я поручил оставаться рядом и сразу звать, если усилится кровь или ему станет трудно дышать. Приказчика допустил ненадолго, только передать необходимые вещи и услышать распоряжения.

Золотой зуб теперь интересовал Баженова заметно меньше. Зато он дважды уточнил, останусь ли я в доме на ночь.

— Останусь. Завтра утром снова осмотрю.

Он кивнул и закрыл глаза. Никакого мгновенного исцеления не произошло: щека оставалась опухшей, болезненность сохранялась. Но источник беды мы убрали, гною дали выход. Теперь предстояло следить, справится ли организм дальше.

Матвей застыл возле умывальника с намыленными руками. Август протягивал ему полотенце.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего, Борис Петрович. Просто запах.

— Кружится голова?

— Уже прошло.

— Вы удержали, — сказал я обоим. — И друг другу не помешали. Это было полезнее любой красивой записи.

Матвей поднял глаза.

— А он теперь поправится?

— Надеюсь. Поэтому и оставили. Удаление закончилось, лечение продолжается.

Август, убирая использованное полотно, хотел спросить про опухоль, но в передней снова заговорили. На этот раз голос Ульяны звучал иначе. Я уже научился за утро различать её обычную растерянность и настоящий испуг.

Дверь открылась.

— Борис Петрович, там мальчика привезли. На руках несут.

Я вытер кисти и вышел. Двое мужчин заносили ребёнка лет двенадцати. Один поддерживал спину, второй — ноги. Следом двигался дворянин в расстёгнутой верхней одежде; снег на её подоле успел растаять и оставил мокрые пятна.

Правая рука мальчика была перевязана. Сквозь ткань проступала кровь.

— Сюда, — сказал я. — Осторожно положите.

— Вы Сверидов? Мне сказали, вы кости собираете.

— Я. Что случилось?

— С лошади упал. На прогулке. Руку...

Увидев Августа, дворянин запнулся.

— Копытин? Ты здесь откуда?

— Помогаю доктору, Андрей Никитич.

В голосе появилась сухость, которой раньше я не слышал. Посетитель оглядел его закатанные рукава, влажный передник и стиснул челюсти.

— Нашёл себе занятие.

— Разговор потом, — перебил я. — Кто видел падение?

Мальчик вылетел из седла, сразу не освободился. Подвёрнутую руку придавило. Свидетель путался, где было копыто, где земля, где повод.

Я спросил, ударялся ли ребёнок головой, терял ли сознание, не рвало ли его. Проверил дыхание, быстро осмотрел грудь и живот. Мальчик отвечал, узнавал отца, жаловался прежде всего на руку. Этого было недостаточно, чтобы забыть об остальных повреждениях, но сейчас именно кисть требовала внимания.

Август принёс ножницы, Матвей подвинул свет. Я разрезал насквозь промокшую ткань.

У запястья обнаружилась рваная рана. Предплечье припухло и было деформировано, кисть лежала под неправильным углом. Даже до подробного осмотра стало понятно: обычной шиной здесь не отделаться.

— Сколько времени прошло?

— Часа полтора, — ответил отец. — Может, меньше. Сначала домой отвезли.

— Повязку кто накладывал?

— Я велел перевязать, чтобы кровь остановить.

Ткань затянули слишком туго. Освободив её, я надеялся увидеть быстрое улучшение, но пальцы оставались холоднее, чем на другой руке. Цвет возвращался медленно. На вопросы о прикосновении мальчик отвечал неуверенно, два пальца почти не ощущал. Двигать ими пытался, однако получалось плохо.

Я проверил ещё раз, сравнил со здоровой рукой. Отёк, повреждение кости, возможная травма сосудов и нервов. Снаружи всего не определишь. Но времени на успокаивающие разговоры у нас почти не оставалось.

— Как тебя зовут?

— Павлом зовут, — прошептал мальчик.

— Павел, сейчас руку лишний раз не двигай. Если где-то ещё болит, сразу скажи.

— Она горит.

— Я вижу. Поможем.

Отец подошёл ближе, мешая свету. Август попросил его отступить, и дворянин резко повернулся.

— Ты мне ещё указывать станешь?

— Он выполняет моё распоряжение, — сказал я. — Отойдите к изголовью. Сыну будет спокойнее вас видеть.

Мужчина послушался. Злость у него держалась поверх страха и уже начинала распадаться. Он погладил мальчика по волосам, потом убрал руку, не зная, куда её деть.

Я накрыл повреждение чистым полотном, распорядился готовить помещение и отозвал отца на несколько шагов. Павел смотрел нам вслед.

— Повреждение тяжёлое. Нужно оперировать сейчас.

— Кость вправить?

— Осмотреть рану, убрать загрязнение, разобраться с повреждениями и восстановить положение костей. Кровь до кисти доходит плохо. Если это не исправить, он может её потерять.

Андрей Никитич несколько секунд молчал.

— Вы же спасали. Мне о вас говорили.

— Постараюсь спасти и ему. Но обещать целую здоровую руку не могу.

— Что значит здоровую?

— Кисть может остаться, а пальцы будут двигаться хуже. Некоторые движения могут не вернуться. Чувствительность тоже. Насколько пострадали сухожилия и нервы, станет яснее при осмотре раны.

— Ему в службу идти, — произнёс отец. — Я всё уже... Он правой пишет. Саблю как держать будет?

В другой жизни меня спрашивали про винтовку, работу, возможность застегнуть рубаху. Человек уже видел десятки разрушенных будущих дней.

— Сегодня наша задача сохранить живые ткани и саму кисть. О службе будем говорить позже.

— А если у другого лекаря...

— Можете забрать сына. Но дорога отнимет время, а рука ждать не будет. Я бы не откладывал даже на час.

Андрей Никитич оглянулся на Августа.

— Этот при операции будет?

— Будет помогать.

— Мы с его семьёй...

— Ваши отношения сейчас не имеют значения. Мне нужны руки помощника. Август делает то, что я говорю.

Дворянин хотел возразить, но сын позвал его. Одного слабого «батюшка» хватило, чтобы спор закончился.

Я попросил Матвея отправить одного из приехавших слуг к Лебедеву: пусть ищет и передаст, что нужна помощь с тяжёлой травмой ребёнка. Сам готовился начинать теми силами, которые имелись. Ожидание опытного врача не должно было обойтись Павлу кистью.

Андрей Никитич поправлял сыну покрывало и никак не мог решиться произнести несколько слов.

— Если начнёте, назад уже нельзя? — спросил он наконец.

— Назад нельзя с того момента, как он упал. Сейчас можно попытаться уменьшить последствия.

Я подождал, пока он снова посмотрит на меня.

— Я не обещаю, что пальцы будут работать как прежде. Возможны повторные операции. Даже если удастся сохранить руку, лечение займёт долгое время. Вы должны это понимать.

Он кивнул, но я дождался ответа вслух.

— Понимаю, Борис Петрович. Делайте.

Потом посмотрел на Августа.

— Помоги ему. Прошу тебя.

Копытин коротко наклонил голову и занял место рядом со столом. Я ещё раз проверил пальцы мальчика. Они всё ещё были холодными.

— Готовимся, — сказал я. — Времени у нас мало.

Глава 6

Первым делом я убрал от стола свечу. Август принёс её вместе с подсвечником и теперь смотрел на меня, не понимая, чем провинился.

— Здесь будет эфир. Открытого огня рядом быть не должно. Отнесите на кухню.

Я передвинул стол к окну. Света хватало. Под полотном проступило новое пятно, пальцы оставались холодными. Павел старался не смотреть вниз.

— Мне её отрежут?

Вопрос прозвучал тихо. В комнате сразу перестали двигаться.

— Я собираюсь её сохранить.

— Батюшка сказал, вы умеете.

— Тогда помоги мне. Лежи спокойно и говори, если станет дурно.

Я поправил опору под предплечьем. Отец вышел во двор: возле сына он только сильнее пугал мальчика своим молчанием.

В дверях появился Лебедев.

За его спиной стоял запыхавшийся слуга: доктора встретили возле дома, когда он вернулся после выезда.

— Что у вас?

— Открытая травма возле запястья. Плохо идёт кровь к кисти. Мне нужен человек у головы.

— Давно лежит?

— С падения прошло около двух часов. Подготовку заканчиваем.

Лебедев подошёл, посмотрел на пальцы, затем перевёл взгляд на меня.

— За маску возьмусь. Что ещё?

— Только дыхание. На рану не отвлекайтесь, даже если я начну ругаться.

— Постараюсь не принимать на свой счёт. Хотя иной раз вы так ругаетесь, что я бы с удовольствием записал бы все обороты в отдельную книжечку.

В этом Лебедев был прав. Сколько бы я ни пытался, но полностью избавиться от привычки страшно чертыхаться себе под нос не сумел.

Но пришествие Лебедева действительно облегчало задачу. Можно было не разрываться между кардинально различающимися задачами. Да, у меня был Август, но парнишка ещё слишком неопытен, а в таком деле неопытность может стоить неприятно дорого.

Запах эфира парнишке не понравился, и он пытался отвернуться. Пришлось его успокаивать и ждать, пока мальчик засыпал. Я даже специально поставил перед ним небольшую шторку. Если неожиданно он придёт в себя, то ему лучше не видеть, что творится с рукой.

Павлу не понравилось, он пытался отвернуться. Лебедев успокаивал его. Я стоял рядом, пока мальчик засыпал, затем вернулся к руке.

Август встал напротив, Пелагея приготовила полотно. Матвей отвечал за воду. Ученики слушали указания, уже не пытаясь заглянуть через плечо.

Когда открыл рану, стало ясно, что снаружи она выглядела даже приличнее, чем внутри.

Грязь, размозжённые края. Возле смещённой кости потерялись среди крови сухожилия. Торопливость сейчас только спрятала бы беду под повязкой.

Август подавал инструмент, пока я очищал рану. Пелагея отвернулась, но тут же вернулась к работе.

— Свет сюда, — попросил я.

Матвей переставил отражатель. На стол легло светлое пятно.

— Так оставить?

— Подержи. Август, край полотна уберите.

Руку приходилось освобождать по частям. Я убирал загрязнение, разбирался, какие ткани ещё живы, где кровит повреждённая ветвь, что уцелело. С каждым новым открытым участком становилось понятнее, насколько легко было бы сейчас ошибиться.

— Сосуд разорван? — спросил Август.

— Этот цел. Видите, как его перегнуло? Если освободим, кровь пойдёт лучше.

— А если бы разорвался?

— Задача стала бы гораздо тяжелее. Сейчас удерживайте руку.

Я показал, куда положить ладони, и дождался, пока ученик устроится.

— Предплечье удерживайте. Вот здесь. Сильнее не сжимать.

Август выполнил. Я изменил положение повреждённых частей, вернул им опору и замер, следя за пальцами.

Сразу ничего не произошло. Лебедев сообщил о дыхании. Внизу заговорила Дарья Степановна. Дом жил своей жизнью, пока я стоял над кистью и ждал. Потом цвет начал меняться. Совсем немного. Но холодная белизна отступала, при проверке кровь возвращалась заметнее. Я повторил проверку, выждал ещё и позволил себе выдохнуть.

— Получилось? — шепнул Август.

— Кровь пошла лучше. Это только часть работы.

Мне тоже хотелось закончить. Но теперь предстояло поработать над тем, чтобы Павел мог пользоваться пальцами. Я попросил другую иглу.

Два сухожилия пострадали особенно сильно. Целые соседние пучки помогали понять, что где должно находиться. Ушибленный нерв сохранил непрерывность, хотя радоваться было рано.

Пальцы начали уставать. Приходилось удерживать мелкие ткани так, чтобы их видеть и не причинять нового вреда. Нить цеплялась, мокрый инструмент норовил соскользнуть. Я слишком сильно затянул один из первых стежков и тут же остановился. Переделал.

В прошлой жизни можно было позвать кистевого хирурга. Получить увеличительную оптику, нормальный шовный материал, удобный набор. Здесь роль всего перечисленного исполнял я, вооружённый упорством и недостаточно тонкой иглой.

— Лоб вытри, — сказал я Матвею.

Он испугался.

— Чем, Борис Петрович?

— Чистым полотном. Только рук моих не задень.

Пот уже собирался на бровях. Матвей осторожно промокнул лицо и отступил. Я снова склонился над столом.

На какое-то время всё сузилось до небольшого участка раны. Лебедев сообщал о состоянии мальчика, я отвечал, не поднимая головы. Август держал инструмент. Когда его кисть задрожала, я велел опереться удобнее, выждал и продолжил. Торопиться опасно. Затягивать бесконечно тоже. Обе мысли мешали одинаково.

Среди крови снова потерялся нужный край. Я убрал руку, чтобы не сделать лишнего движения, и несколько секунд просто смотрел. Возникло очень ясное ощущение: сейчас не справлюсь. Силы ещё есть, знания есть, а следующего правильного действия я не вижу.

— Борис Петрович? — позвал Лебедев.

— Слышу вас.

— Дыхание ровное.

Мне хватило его спокойного голоса. Освободив поле, я вернулся к тому месту, где остановился. Следующий стежок лёг. Потом ещё один.

Закончив с сухожилиями, я проверил всё заново. Оставалось решить, какие края сблизить, где оставить отток, как зафиксировать руку. Загрязнённую рану наглухо не зашивал. Опора удерживала предплечье и кисть, повязка оставляла место для отёка. Пальцы оставались доступны для осмотра.

Только после последней проверки сказал Лебедеву:

— Я закончил.

Он кивнул, продолжая следить за Павлом. Я отошёл от стола и обнаружил, что затекла поясница. Пальцы разжимались неохотно, под рубахой всё было мокрым.

Август посмотрел на часы.

— Почти три часа.

— Запишите всё, что помните, пока не забыли. Позже сверим. Матвей, с Пелагеей приготовьте постель.

Мальчика перенесли, когда это стало возможно. Лебедев остался рядом до уверенного пробуждения. Павел открыл глаза, не сразу узнал комнату и попытался приподняться.

— Лежи, — сказал я. — Рука на месте.

Он посмотрел на повязку. По щеке потекла слеза. Я поправил одеяло и отправился к отцу.

Андрей Никитич ходил между крыльцом и воротами. Снег на дорожке истоптали в кашу. При моём появлении он остановился так резко, что едва не поскользнулся.

— Он жив?

— Жив. Проснулся.

Он перекрестился, потом шагнул ближе.

— А рука?

— Сохранили. Кровь к кисти идёт лучше. Что будет с движениями, пока не скажу.

— Я могу его забрать?

— Сегодня совершенно точно нет. И завтра тоже. Сейчас важнее всего наблюдать. Отёк может усилиться, рана — воспалиться. Если пропустим, потеряем то, что удалось сделать.

Отец медленно кивнул. За часы ожидания он осунулся и как-то постарел.

— Тогда я пришлю людей. Что нужно, привезут.

— Чистое бельё, привычные ему вещи. Одного спокойного человека можно оставить, если Павлу так будет легче. В лечение он не вмешивается.

— Я сам приеду утром.

— Приезжайте. Когда станет понятно, что перевозить безопасно, найду подходящего извозчика и отправлю сына домой с сопровождающим. До этого он останется здесь.

Андрей Никитич попросил увидеть мальчика. В палате говорил мало, сидел у постели и держал сына за здоровую руку. Уходя, попытался завести разговор об оплате, но я попросил отложить до утра. Сейчас даже простые числа требовали слишком большого усилия.

Лебедев проверил со мной купца и согласился, что поспать мне стоит раньше, чем я начну падать.

— На два часа, — сказал я Августу. — Потом разбудите. Если что-то изменится у мальчика, будите сразу.

— Что именно считать изменением?

— Боль усилилась, пальцы побледнели или стали холоднее, повязка промокает кровью — сразу ко мне. И за дыханием следите.

— Если ему просто страшно?

— Успокойте. Не можете понять, в чём дело, — зовите.

Назначения для Баженова он прочитал вслух.

— Лучше лишний раз разбудить, чем решить за меня, что можно подождать.

— Понял, Борис Петрович. Я буду возле палат.

Лебедев обещал зайти утром. Я добрался до кровати и лёг, даже не стянув рубаху.

Проснулся от звона.

Некоторое время лежал, не понимая, откуда он донёсся. Потом внизу заскребло, быстро затопали ноги. Я сел. За окном ещё было светло, хотя солнце уже ушло с этой стороны дома.

Дверь в будущую лабораторию оказалась приоткрыта. На столе стояла посуда, которую я пока не успел разобрать. Одного сосуда не хватало. Зато под краем шкафа поблёскивал осколок.

Я присел. Крупные куски собрали, мелочь пытались смести. Тонкая стеклянная игла лежала возле ножки стола. На столешнице остался мокрый круг.

Мензурка была дорогой: стеклодув возился с формой, я проверял объём и наносил отметки. Теперь заказывать заново.

Я позвал Августа. Он вышел из комнаты купца.

— С Павлом что-нибудь?

— Нет. Баженов попросил воды, я принёс. Вы слышали?

— Слышал. Матвей где?

— Кажется, наверху. Сказал, приляжет.

Я велел пока не пускать никого в лабораторию и пошёл к мальчишке.

Он лежал на боку, лицом к стене. Дышал старательно и ровно. Слишком старательно для человека, который ещё недавно топал по лестнице.

— Матвей, садись.

Ответа не было.

Я подождал. На краю одеяла темнело маленькое пятно. Приподнял ткань и увидел, что ученик прячет кисть под грудью.

— Руку покажи.

Он повернулся. Глаза были открыты, губы сжаты.

— Я нечаянно.

— Сначала руку.

На подушечке пальца виднелся порез. Внутри поблёскивал мелкий осколок. Матвей попытался спрятать кисть, но я удержал за запястье и отвёл к свету.

— Сам собирал?

— Я большие поднял. Потом веником хотел.

— Босиком ходил?

— В сапогах был.

В комнате осмотра я убрал стекло и обработал порез. Матвей сидел неподвижно.

— Зачем туда полез?

— Посмотреть хотел. Там на стекле числа. Я воды налил, чтоб увидеть.

— А потом?

— Выскользнуло. Я поймать пытался.

Я завязал повязку и положил его руку на стол.

— Почему не позвал?

Он молчал.

— Матвей, я спрашиваю.

— Она дорогая.

— Это я знаю.

— Я подумал, вы меня обратно выставите. Или кормить не станете, пока не отработаю.

Он говорил всё тише. Под конец уже смотрел себе в колени.

Я сел напротив. Раздражение оставалось, но для мальчика разбитая посуда означала потерю постели и еды. С такой арифметикой можно скрыть что угодно.

— Посмотри на меня. За разбитое стекло я тебя голодным не оставлю. Кровать тоже не отниму.

— А за что тогда отнимете?

— Еду наказанием здесь не делают. Запомни это.

Он поднял глаза.

— Совсем не накажете?

— Голодом наказывать не буду. Но скрывать случившееся нельзя. Кто-нибудь наступил бы на стекло. Или ты занёс бы грязь в порез. Тогда вместо одного сосуда получил бы ещё и больного.

— Я прибрал почти всё.

— Вот это «почти» и опасно. В лаборатории ты пока работаешь только со мной. Там будет посуда с веществами, которые могут обжечь и отравить. Надписи сначала научимся читать.

— Я больше не стану.

— Смотреть будем вместе. Спрашивать разрешается. Брать без спроса — нет.

Матвей кивнул. Я дал ему чистый совок, сам взял щётку. Мы собрали оставшееся стекло, осмотрели пол при боковом свете и вытерли стол. Потом я запер комнату.

Ключ следовало повесить себе на шею ещё вчера. Лаборатория с любопытным ребёнком в доме требовала осторожности уже тогда, когда там стояла одна вода.

За ужином Матвей ел медленно, поглядывая на меня. Дарья Степановна положила ему добавки. Только после этого он, кажется, окончательно поверил, что сегодняшний провал не вернул его на улицу.

Ночью Август будил меня трижды. Серьёзного ухудшения не оказалось, но руку я проверял всякий раз. На третьем подъёме злился от недосыпа, а ученика всё равно похвалил. Его обязанность была звать. Моя — разбираться.

Следующие дни показали, насколько мало значат слова «операция прошла удачно». Павел то спал, то жаловался на боль, боялся пошевелиться, затем забывался и пытался пользоваться рукой. Отец приезжал ежедневно. Купец требовал золотой зуб, хорошую еду и известия о собственной щеке. Щека, к счастью, уменьшалась.

На третий день я задержался с приходящими больными. Когда освободился и пошёл к Павлу, Август уже сидел возле постели. Пелагея держала посуду, наружная повязка лежала на подносе.

Я остановился в дверях.

— Что делаете?

— Полотно промокло. Вы разрешили менять наружное, если потребуется.

— Внутрь раны лезли?

— Не трогал. Здесь на краю мутное появилось. Я только кожу вокруг очистил. Пелагея пошла вас звать, но вы были с женщиной.

Я приблизился. У одного участка действительно скопилось немного гнойного отделяемого. Неприятно, но пока без картины той беды, которой я боялся. Август действовал в пределах оставленных ему указаний: шину не снимал, в рану инструментом не полез, заметил изменение и подготовил всё для меня.

— В следующий раз при таком зовите сразу, даже если занят, — сказал я. — Что ещё заметили?

— Он пальцем пошевелил.

Павел посмотрел на меня с неожиданной гордостью.

— Вот этим. Хотите покажу?

— Сам не старайся. Сначала я посмотрю.

Палец едва заметно слушался. Кисть оставалась тёплой.

— Значит, вы сшили хорошо? — спросил Август.

— Пока работают уцелевшие ткани. О шве так судить нельзя. Нам ещё долго его беречь.

— Рано саблю пробовать? — спросил мальчик.

— Сейчас даже ложку этой рукой брать рано. Дадим всему срастись.

Август подал нужное прежде, чем я успел попросить. Я посмотрел на него внимательнее. За несколько дней он успел привыкнуть к запаху, научился наблюдать и перестал прятаться за тетрадью при каждом затруднении.

— Хорошо заметили, — сказал я. — И хорошо, что не стали копаться глубже.

— Я хотел позвать вас раньше.

— В следующий раз так и сделайте. Инициатива полезна, пока вы понимаете границы.

Я занялся раной сам. Нагноение потребовало нескольких перевязок, перевозку отложили. Андрей Никитич выслушал мрачно, но спорить не стал.

Лечебница обзавелась привычными звуками: скрип скамьи, голос Августа, споры на кухне. Между приёмами я проверял Павла. Лебедев оставался с ним, когда мне требовалось отлучиться.

Баженов ночевать у нас вскоре перестал. Уходил по делам и возвращался на осмотр, каждый раз начиная разговор с вопроса о золоте. После третьего такого визита я велел Августу отдельно написать купцу: изготовление протеза зависит от состояния десны.

— Он думает, вы деньги забыли, — заметил ученик.

— Скорее надеется, что десна прочитает расписку и поторопится.

К работе над зубом мы вернулись через три недели после удаления. Щека давно приняла обычный вид, боли не было, место заживало спокойно. Я осмотрел купца и наконец разрешил заняться временной заменой.

— Наконец-то, — сказал Баженов. — Я уж думал, вы золото на свою посуду потратили.

— На посуду у меня отдельные убытки.

Матвей покраснел. Купец не заметил.

— Крепление будет за соседние зубы, — объяснил я. — Вставку сможете снимать, очищать и снова надевать.

— А постоянно нельзя оставить?

— Под неё будет забиваться еда. И десна ещё меняется, понадобится подгонка.

— Только чтобы держалась. Выплюнуть золотой зуб за обедом мне незачем.

Сняв необходимые мерки и подготовив восковой образец, я сел за стол с небольшим куском глины. Постепенно получилась увеличенная форма будущего зуба для объяснения мастеру. Рядом я сделал отдельный рисунок крепления и отметил места, где металл нужно особенно тщательно сгладить.

— Золотых дел мастера знаете? — спросил я Августа.

— Знаю одного. Матушке застёжку чинил. Лишнего не берёт, если сразу договориться.

— А если не договориться?

— Тогда берёт.

Рекомендация звучала достаточно честно.

После обеда пришёл Лебедев. Ему оставил больных, Августу — записи. Матвей напомнил, что нужно заказать новую мензурку.

— Всё ещё помнишь?

— Я размер старой записал. Вы же сказали, потом вместе закажем.

— Значит, следующим делом.

Ювелир назвался Семёном Ильичом. Освободил заваленный мелочами край стола, с интересом принял глиняный образец.

— Для статуэтки?

— Для человека.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— В рот?

— Именно туда.

Семён Ильич расспросил о толщине, нагрузке и соединениях. Его занимало, как вещь будет работать. Я с удовольствием разложил рисунки.

— Целиком отлить тяжёлый выйдет, — сказал он. — Можно полегче сделать.

— Внутри лишний вес не нужен. Главное, чтобы поверхность была целая и гладкая.

— А проба какая?

Мастер провёл ногтем по глине и взял воск, уточняя форму своим способом. Я показал, где будет касаться язык.

— Когда нужно?

— Чем скорее, тем лучше. Сегодня возможно?

— Основную часть сделаю. Собрать и подогнать всё без человека не обещаю.

— Это я беру на себя. На окончательную правку вернём.

Он назвал цену за срочность. Я вспомнил аванс Баженова и согласился.

Я вернулся к больным. Под вечер принесли золотую деталь с креплением и запиской: мастер просил прислать пометки, если понадобится исправлять.

Баженов прибыл раньше посыльного. Сидел в передней, поглаживал щёку и делал вид, что оказался поблизости случайно.

— Давайте сюда вашу драгоценность, — сказал он, едва увидев свёрток.

— Сначала осмотр.

Он вздохнул, но сел. За эти недели купец освоил несколько полезных привычек, включая способность дожидаться приглашения.

Десна выглядела спокойно. Золотую замену примерял долго.

— Здесь давит? — спросил я.

— Не больно. Но тесно.

— Исправим. Языку мешает?

— Всё время трогаю.

— Это пройдёт. А боль, если появится, терпеть нельзя. Снимете и придёте.

Август подавал инструмент, Матвей держал зеркало. Небольшая поправка потребовалась сразу. Когда всё наконец заняло место, я попросил купца осторожно сомкнуть зубы.

— Сильно не кусайте. Теперь откройте. Языком чувствуете острый край?

Баженов подвигал челюстью, нахмурился.

— Совсем чужое.

— Пока будет непривычно.

— А есть как?

— Сначала беречь. Это временная съёмная замена, я вам говорил. Твёрдое на неё не давить. Снимать для очистки научу сейчас.

Купец взял зеркало и долго поворачивал голову. Затем выражение его лица изменилось.

— Просто золотой?

Я посмотрел на Августа. Тот опустил глаза.

— Вы именно такой заказали.

— Можно было узор пустить. Или камушек маленький.

— Чтобы губу царапать и туда заразу занести? Я-то, конечно, мог хоть и за тысячу рублей зуб заказать, чтобы весь он был из чистого белого золота и выложен так, что сам Фаберже бы обзавидовался. Вот только если вы грязь или инфекцию туда занесёте, то можно будет всего лица лишиться сразу. Знаете, какое самое грязное у человека место?

Купец поморгал несколько мгновений и опустил взгляд, смотря себе за спину. Удивительно, насколько он вообще смутился, но ответа мне и не требовалось.

— Рот, господин купец, рот, а не гузно, — я улыбнулся. — Так что чем меньше шансов ранить рот изнутри, тем лучше.

— А золото выдержит?

— При разумном обращении. Для этой работы оно подходит. Но орехи раскалывать даже родными зубами не советую. Я-то вам новые вставлю, не вопрос, но кошелёк не бесконечный даже у Папы Римского.

— Мне сказали, что вы православный?

— К сожалению или к счастью, наш патриарх не столь богат для сравнения.

Баженов снова посмотрел в зеркало. Блеск всё-таки ему нравился. Он попробовал улыбнуться шире и спросил, заметно ли при разговоре.

— Когда захотите похвастаться, заметят, — сказал я.

Матвей отвернулся к столу. Купец довольно хмыкнул.

— Завтра покажетесь снова, — напомнил я. — Даже если всё удобно.

— Опять платить?

— Подгонка уже оплачена.

— Тогда непременно приду.

Он забрал шубу и пошёл показывать приобретение приказчику. После его ухода я задержался в операционной. Ученики собирали вещи, мне захотелось постоять возле окна.

Во дворе остановилась карета. Я заметил её краем глаза, сначала без особого интереса. Затем узнал человека на козлах. Дверца открылась, и наружу показалась знакомая высокая фигура бывалого солдата, которого не смогли забороть ни три ранения при Цорнфорде, ни неудачная дуэль, ни моё лечение.

Григорий Григорьевич Орлов.

Я положил рисунок зуба и вытер руки до чистоты. Если уж будущий граф прибыл ко мне, то день переставал быть томным.