Пульс Империи. Град Петра

Глава 1

Дождь лил третьи сутки подряд и пропитал меня полностью. Вода стекала с краёв шляпы за воротник, активно хлюпала в сапогах и собиралась под седлом. Одежда ещё сохраняла видимость защиты, но теперь весила столько, будто я прихватил с собой часть Дона.

Карай переставлял ноги осторожно. Дорога под копытами давно перестала быть дорогой и превратилась в длинную полосу жидкой глины, где колеи доходили почти до колена. В некоторых местах приходилось съезжать на обочину, рискуя угодить в канаву. Следы недавнего обоза тянулись впереди, постепенно наполняясь мутной водой.

Я отпустил повод и позволил коню самому выбирать место для каждого шага. За месяц мы с ним успели договориться о многом. Я отвечал за направление, еду и ночлег. Карай решал, по какой стороне лужи у нас больше шансов сохранить целыми ноги и мою шею. Судя по тому, что до сих пор мы оба оставались живы, со своей частью договора он справлялся лучше.

В прошлой жизни я потратил бы пять часов от силы, и то с учётом ожидания в аэропорту. Да даже поезд не казался таким уж медленным средством передвижения, ведь сейчас за спиной остался целый месяц. С казаками войсковой почты я проехал лишь первые дни. На крупной заставе маршрут сменили, как и предупреждал Карташев: донесения отправились к Царицыну, а меня направили севернее, через Воронеж. Дальше я снова ехал один. Впереди лежал ещё месяц пути, если осень не сорвётся в зиму, Карай не захромает и мосты не разнесёт паводком, что случалось с неприятной регулярностью.

Последнее случалось подозрительно часто. Карташева карта показывала крупные города и главные дороги не так уж и часто, а вот между ними... Там приходилось надеяться на всё, и чаще всего на людей, хотя и слова их нередко приводили к тому, что приходилось делать длинные крюки.

За месяц я научился спрашивать дорогу минимум у троих и верить направлению, которое совпадало хотя бы у двоих. В сложных случаях решение принимал Карай. Конь лучше людей понимал, куда недавно прошёл обоз и где можно найти овёс.

Ещё я освоил сон сидя, полусидя и на крестьянской лавке длиной в три четверти моего роста. Плащ заменял одеяло, сумка — подушку. Задница за время пути превратилась в квадрат. Ещё неделя в седле — и ею можно будет размечать прямые углы для строительства будущих госпиталей.

Я усмехнулся собственным мыслям и сразу получил по лицу холодной веткой. Край дороги зарос мокрым кустарником. Пришлось пригнуться к гриве Карая и выругаться.

— Смешно тебе, скотина?

Конь дёрнул ухом. За прошедший месяц он прекрасно изучил, как я общаюсь, и давно перестал принимать оскорбления на свой счёт.

Дорога поднялась на невысокий холм. В серой пелене впереди появились поля, тёмные полосы огородов и первые крыши. Чуть дальше угадывались церковные главы. Я приподнялся в стременах, тут же пожалел об этом и снова опустился в седло.

Елец. Город выглядел небольшим: частокол, низкие дома, несколько колоколен. В этот миг Елец казался мне прекраснее Рима. Там наверняка получится отыскать тёплую постель, горячую еду и хоть минимальный комфорт. При особом везении мог найти и кровать с мягким тюфяком.

До окраины оставалось меньше версты. Карай тоже почуял жильё и пошёл бодрее. За плетнями мокли опустевшие огороды, редкие прохожие спешили под крыши. У въезда дорогу перегораживала деревянная рогатка. Под навесом теснились четверо служивых. Двое грели руки над жаровней, третий сидел на скамье, а четвёртый вышел под дождь и поднял ладонь, надвигая шляпу глубже. По лицу было видно, что меньше всего на свете он желал проверять очередного мокрого путника.

— Остановись! Кто таков и куда следуешь?

— Борис Петрович Сверидов, лекарь. Еду в Петербург через Москву.

— Бумаги показывай.

Я спешился. Ноги выпрямились не сразу, и несколько секунд пришлось держаться за седло. Служивый терпеливо наблюдал за моими мучениями с лёгкой улыбкой на губах. Пакет Карташева лежал под рубахой, завёрнутый в промасленное полотно. Влага до него не добралась. Я вынул удостоверение с описанием моей внешности, Карая и оружия, затем подал предписание заставам. Постовой уставился на строки так сосредоточенно, что сразу стало ясно: либо читал он медленно, либо вовсе надеялся узнать документ по печатям, причём второе казалось наиболее вероятным.

— Пражский, значит, лекарь? — спросил он, переворачивая лист вверх ногами, а затем поспешно возвращая обратно.

— Родом из Праги. В Черкасске был при Войске Донском.

Упоминание войска и красный воск произвели должное впечатление. Служивый позвал сидевшего под навесом десятника. Тот уже бодро пробежался по бумагам, к моему удивлению даже не стал задавать лишних вопросов насчёт оружия, висевшего у меня на седле.

Пока десятник разглядывал печати, я разглядывал его. Мужчине едва исполнилось сорок, хотя одутловатое лицо добавляло лет десять. На щеках и возле носа проступала сеть мелких красных сосудов. Белки глаз отливали желтизной. Когда он вернул лист, рукав сдвинулся, открывая непривычно красную ладонь.

По отдельности каждый признак мог оказаться случайностью. Вместе они складывались в знакомую картину.

— Документы в порядке, — сообщил десятник. — На постоялом дворе у рынка место найдёшь. Из города выезжать станешь, снова бумагу покажешь.

— Покажу. И совет вам дам, если не обидитесь.

Он нахмурился.

— Какой ещё совет?

— Водку бы тебе хотя бы на месяцок оставить для других и жирного есть поменьше. Если появится тяжесть справа под рёбрами, живот начнёт расти или желтизна усилится — значит, дело дрянь и пора врача искать.

Десятник посмотрел на меня с подозрением, затем машинально прикрыл ладонь рукавом.

— Ты меня и пальцем не трогал. Откуда взял?

— Глаза желтеют, ладони красные, на лице мелкие сосуды проступили. Печень просит пощады.

Служивые у жаровни перестали скрывать улыбки. Один из них кашлянул в кулак.

— Говорил я тебе, Фомич, — заметил он. — Третья кружка по вечерам лишняя.

— Тебе первая лишняя, — огрызнулся десятник и снова повернулся ко мне. — Проезжай, лекарь. И языком своим в городе осторожнее работай.

Рогатку оттащили. Я забрал бумаги и повёл Карая рядом, давая затёкшей спине хоть немного распрямиться.

Город начинался почти сразу за заставой. Дорога стала шире, однако грязи меньше не сделалось. Вода бежала между домами, несла щепки, солому и конский навоз. Под навесами лавок прятались последние торговцы. Пахло мокрым деревом, дымом, кожей и хлебом. Последний запах заставил желудок сжаться.

Постоялый двор у рынка я нашёл по вывеске с нарисованной кружкой. За воротами располагались конюшня, сарай и длинный дом. Я осмотрел корм, поторговался с конюхом и передал ему повод.

— Спину вытри насухо, — предупредил я. — И воды сразу много не давай. Сначала пусть отдышится.

— Сам знаю, барин.

— Если бы все знающие делали как знают, лекарям жилось бы гораздо скучнее.

Конюх фыркнул, но мешковину для Карая всё же принёс. Я снял с седла сумки, проверил пистоль, саблю и направился в дом.

Тепло ударило в лицо сразу за дверью. В общем зале топилась печь, возле неё сушились плащи. Под потолком стоял табачный дым. Пахло щами, жареным луком и тестом. Я замер на пороге, наслаждаясь ощущением сухого пола под ногами. Хотелось снять сапоги, лечь возле печи и приказать всем оставить меня в покое до весны.

Хозяйка оказалась широкой женщиной лет сорока пяти, с красными от жара щеками и связкой ключей на поясе. Она оценила мокрый плащ, оружие, сумки и остановила взгляд на сапогах, с которых уже натекала лужа.

— Ночевать станете или только поесть?

— Ночевать, ужинать и сушиться. Если кровать мягкая, готов остаться до утра. Если очень мягкая, останусь до полудня.

— Перина есть. За отдельную горницу восемь копеек, ужин отдельно, конюшня тоже отдельно.

Цена была выше, чем на окраинных дворах. Пятнадцать рублей Ефремова позволяли пережить подобную наглость. Я выложил деньги и попросил принести всё горячее, что уже готово. Хозяйка заметно подобрела, позвала мальчишку и велела отнести мои сумки наверх. В зале сидело меньше десятка гостей. Трое возчиков обсуждали дорогу к Туле. У окна дремал купец, положив руки на дорожный сундук. Остальные не обращали на меня внимания.

Двое мужчин за дальним столом выделялись вниманием. Оба были крепкими, лет тридцати с небольшим, одеты добротно и почти без дорожной грязи. Пили они медленно. Один сидел лицом к двери, второй постоянно оглядывал зал. Когда я вошёл, первый посмотрел на мой пистоль, затем на сумку с инструментами.

Возможно, привычка. Возможно, люди ждали знакомого. После Черкасска подозрительность стала для меня таким же постоянным спутником, как боль в пояснице. Я выбрал стол возле стены, откуда видел вход и лестницу, снял плащ и положил саблю рядом.

Мальчишка принёс хлеб, кружку слабого пива и миску горячих щей. Ему было лет двенадцать. Худые запястья торчали из рукавов, светлые волосы спадали на глаза. Поставив миску, он обеими руками яростно почесал затылок.

Я поднял ложку, но взгляд уже зацепился за белые крупинки у корней волос. Одна двигалась. Аппетит выдержал степь, вскрытие и эпидемию. Вид ползающей по чужой голове вши заставил его отступить.

— Стой, — сказал я мальчику. — Наклонись ближе к свету.

Он испуганно посмотрел на хозяйку.

— Я ничего не украл, господин.

— Верю. Голову покажи.

Хозяйка подошла сама, решив, что служка чем-то оскорбил щедрого постояльца. Я раздвинул волосы костяной ручкой ложки. На коже виднелись расчёсы. К волосам крепились десятки гнид, а возле уха скрылась взрослая вошь.

— Давно чешется? — спросил я.

— С неделю, может. После ярмарки началось.

— Шапку с кем-нибудь менял? На одном тюфяке спал?

Мальчик опустил глаза.

— Возчики пускали погреться. Я у них на сене уснул.

Хозяйка уже поняла достаточно и отшатнулась.

— Ах ты поганец! По всему дому теперь разнесёшь!

— Бить его бесполезно, — остановил я её. — Сегодня же обрейте голову. Волосы сожгите. Рубаху, шапку, подстилку и всё, чего он касался головой, прокипятите либо как следует пропарьте. Потом вымойте мальчишку горячей водой с мылом и дальше мойте чаще. Через несколько дней снова осмотрите кожу.

— Одного мытья хватит?

— Гниды держатся крепко. Без бритья часть останется. Постели в горницах тоже проверьте, особенно ту, где спали ярмарочные возчики. Пока вся изба не начала чесаться.

Мальчик прикрыл волосы руками. Для него потеря шевелюры выглядела страшнее любой хвори.

— Наголо обязательно?

— Волосы отрастут. Если оставишь их сейчас, хозяйка заставит тебя вычёсывать каждую гниду по одной. Судя по её лицу, вместе с кожей.

Женщина хмыкнула. Мальчик после короткого размышления выбрал бритьё.

— Вы лекарь? — спросила хозяйка.

— Бумаги утверждают именно это. Иногда я им верю.

Она посмотрела на сумку с инструментами, затем быстро оглянулась на кухонную дверь.

— Мужа моего осмотреть сможете? Уже второй месяц слабеет. Дёсны кровят, ноги болят, весь пятнами пошёл. Наш лекарь велел пиявки поставить. После них едва с постели поднялся.

Я медленно отложил ложку. Щи дымились и пахли великолепно.

— Сначала я поем.

— Конечно, господин лекарь. Я ещё мяса принесу. За осмотр заплачу.

— Тогда мяса тоже принесите.

Двое за дальним столом снова посмотрели в нашу сторону. Тот, что сидел лицом к двери, что-то тихо сказал товарищу. Оба рассмеялись. Причины для тревоги я пока не видел. В трактире появился лекарь, хозяйка заговорила о плате. Для чужих ушей этого хватало, чтобы решить: у меня есть деньги.

Ужин я съел быстро. К щам добавились гречневая каша, кусок гуся и пирог с луком. После сухарей и солонины всё казалось праздничным угощением. Я выпил пиво и позволил хозяйке отвести меня к мужу.

Михаил лежал в комнате за кухней. Крупный мужчина сильно похудел за последние месяцы. На голенях и вокруг коленей проступали мелкие тёмно-красные пятна, синяки появлялись без ударов. Дёсны распухли и кровоточили от лёгкого прикосновения. Один нижний зуб заметно шатался.

Я осмотрел живот, выслушал дыхание, проверил пульс. Жара не было. В старом порезе на голени края снова разошлись, хотя рана успела почти закрыться.

— Чем питались последние месяцы?

— Кашей, хлебом, мясом, рыбой, — ответила хозяйка. — Всё получает лучшее. Огурцы солёные давала.

— Свежая зелень, ягоды, яблоки?

— Яблоки летом были. Капусту он с весны есть перестал. После неё губы пухнут, кожа чешется и дышит тяжело. Один раз едва не задохнулся.

Я повернулся к больному.

— Каждый раз после капусты?

— Сперва думал, от кислой. Потом свежей поел — снова распух. С тех пор даже от запаха воротит — сил нет.

Повторять опыт не стоило. Судя по отёку губ, крапивнице и затруднённому дыханию, следующий кусок мог стать последним. Хозяйка убрала капусту, затем наступила осень, и рацион окончательно лишился свежей растительной пищи.

— Пиявки больше не ставьте, — сказал я. — Крови ему и без них не хватает. Болезнь от долгой еды без свежих плодов и зелени. Моряки зовут её цингой.

— Он ведь по морю не ходил. Даже по реке.

— А для неё мореходом быть не требуется. Скудного питания за глаза хватает.

Михаил провёл языком по распухшей десне.

— Зубы выпадут?

— Если продолжите питаться по-прежнему, то обязательно. Сейчас болезнь ещё можно повернуть. Капусту вам давать нельзя. Совсем. Даже капустный рассол и щи на её отваре могут вызвать приступ.

Хозяйка помрачнела.

— Чем тогда кормить? Зелени в дождь уже не найти.

Я попросил бумагу, перо и чернила. Женщина принесла старый счётный лист. На чистой стороне я составил список, переводя современное знание в доступные продукты.

— Купите мочёную клюкву или бруснику. Свежие поздние яблоки тоже подойдут, хотя одних яблок мало. Найдите сушёный шиповник. Раздавите ягоды, залейте горячей водой и оставьте под крышкой. Долго не кипятите.

— Отвар крепче выходит, если час в печи держать.

— В данном случае долгий жар портит то, ради чего мы его даём. Вода горячая, потом несколько часов под крышкой. Пусть пьёт каждый день.

Я добавил к списку репчатый лук. Его можно было проращивать прямо в доме, поставив луковицы корнями в воду или влажную землю. Зелёные перья следовало есть сырыми. Затем вспомнил о запасах гороха, стоявших в мешках возле кухни.

— Горох у вас есть. Отберите целые зёрна, замочите на ночь, потом держите во влажном полотне и промывайте. Через несколько дней появятся ростки. Их давайте понемногу сырыми или лишь обдавайте горячей водой. Так же можно проращивать рожь и ячмень. Плесень увидите — выбрасывайте всю горсть.

Хозяйка заставила мальчика повторить наставления дважды. Он уже сидел на табурете, обречённо ожидая ножниц.

— А если ягод не найдём? — спросила она.

— Сосновая или еловая хвоя. Только убедитесь, что дерево правильное. Молодые иглы промойте, мелко порубите, разотрите и залейте горячей водой. Настой горький, можно добавить немного мёда. Его тоже не следует часами варить. Лучше чередовать с ягодами, луком и ростками.

Я отдельно запретил кормить больного репой, редькой и хреном до тех пор, пока не станет ясно, вызывают ли они похожую реакцию. Родство растений хозяйке объяснять не стал. После капустного отёка осторожность была полезнее разнообразия.

— Через неделю кровоточивость должна уменьшиться, — продолжил я. — Подниматься пусть начинает постепенно. Раны держите чистыми. Если появится жар, гной, чёрный стул или кровь пойдёт без остановки, ищите лекаря сразу.

Михаил слушал внимательно. Надежда на его лице смешивалась с сомнением.

— Горохом зубы лечить будете?

— Зубы здесь страдают вместе со всем телом. Можете снова поставить пиявок, если ростки покажутся недостаточно учёными. Тогда лечение закончится вместе с больным.

Хозяйка перекрестилась и заявила, что пиявок больше в дом не пустит. За осмотр она попыталась дать мне двадцать копеек. Я взял десять и попросил утром накормить Карая овсом. Остаток она всё равно вложила бы в еду, а продукты Михаилу требовались ежедневно.

Перед уходом я заставил Михаила выпить воды. Хозяйка уже велела мальчику принести горох, ножницы и таз. Жизнь двора быстро перестраивалась вокруг цинги и вшей.

В общем зале стало тише. Возчики разошлись по общей горнице, купец исчез вместе с сундуком. Двое мужчин у дальнего стола ещё сидели на прежнем месте. Кувшин опустел едва наполовину. Один встретился со мной взглядом и приветливо поднял кружку.

— Хорошо платят лекарям? — спросил он.

— Больные обычно считают, что слишком хорошо. Лекари думают обратное.

— В Петербурге, говорят, богатых много.

— Больных там ещё больше.

Его товарищ улыбнулся. На правой руке у него отсутствовала верхняя фаланга мизинца. Костяшки были сбиты, хотя сам мужчина выглядел так, словно весь день просидел в тепле.

— Далеко путь держите, Борис Петрович.

Имя он услышал от хозяйки. В этом не было тайны. Всё же я положил ладонь на спинку стула, ближе к сабле.

— В такую погоду любая дорога кажется дальней.

— Верно говорите. Отдыхайте спокойно. В Ельце люди добрые.

— Добрые люди обычно сообщают об этом реже злых.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Затем мужчина рассмеялся и плеснул себе ещё пива. Я взял саблю, поднялся по лестнице и попросил хозяйку запереть наружную дверь, когда последние гости разойдутся.

Отдельная горница оказалась тесной, но сухой: кровать, сундук, табурет и окно со ставнями. После крестьянских лавок перина могла считаться вершиной человеческого развития.

Я проверил пакет с бумагами и щеколду. Окно выходило во двор, ставни закрывались изнутри. Пистоль я перезарядил и положил под свёрнутый кафтан возле изголовья. Саблю прислонил к стене под правую руку.

Паранойя сохраняла жизнь чаще, чем храбрость. Черкасск научил этому достаточно убедительно. Я снял влажную рубаху, растёр ноги и осмотрел кожу. За месяц дороги прибавились потёртости, мозоли и два начинавших воспаляться участка на внутренней стороне бедра. Их я промыл тёплой водой и прикрыл чистой тканью. Затем растянулся на кровати.

Спина отозвалась целым хором боли. Перина обняла тело, тепло печи проходило через стену, дождь ровно стучал по крыше. Снизу доносились голоса, звон посуды и скрежет ножниц. Мальчишка жалобно спорил из-за волос. Хозяйка обещала оставить ему брови.

Я закрыл глаза всего на минуту. В памяти всплыл Черкасск: двор госпиталя, стол с дощечками, Устинья над котлом, Шульц с пером, Ефремов на площади. Прошёл месяц, а временами казалось, что стоит открыть дверь — и Фёдор снова предложит проверить окрестности, Данила потребует снять гипс, а Максим Фёдорович войдёт следом и начнёт ворчать из-за очередного долга.

Последняя мысль прогнала сон на несколько секунд. Мёртвые оставались ближе живых, особенно ночью. Я повернулся на бок и заставил себя думать о маршруте. Елец, Ефремов, Тула, Серпухов, Москва. Дальше Клин, Тверь, Торжок, Вышний Волочёк, Новгород и Петербург. Ещё один месяц. Возможно, чуть больше, если выпадет снег.

Внизу хлопнула дверь. Голоса стали тише. Кто-то поднялся по лестнице, прошёл по коридору и остановился неподалёку. Я приоткрыл глаза. За дверью послышался короткий скрип, затем шаги удалились.

Следовало встать и проверить щеколду. Тело отказалось выполнять приказ. Я слишком долго жил на обрывках сна, и мягкая постель наконец потребовала весь долг разом. Пальцы ещё лежали возле рукояти пистоля, когда темнота накрыла меня.

Проснулся я от холода. Узкая полоска металла прижималась к коже под челюстью. Лезвие пахло железом и луком. Чужая ладонь лежала на моём плече, удерживая на перине. В комнате было темно. За ставнями шумел дождь.

Я попробовал пошевелить пальцами. До пистоля оставалось меньше локтя. Человек за изголовьем сильнее прижал нож. Кожа болезненно натянулась, по шее скользнула тёплая капля.

— Не двигайся, а то убью.

Глава 2

— Убьёшь — останешься без лекаря, — произнёс я тихо, стараясь выглядеть как можно более уверенно.

Нож не дрогнул. Чужая ладонь сильнее вдавила плечо в перину.

— Значит, проснулся. Вставай медленно. Руки держи перед собой.

Голос показался отдалённо знакомым. Я точно слышал его внизу, явно он был одним из перепивших мужчин. Но сейчас он был совершенно уверенным, без толики той пьяной ленцы и дружелюбия, что были характерны для пьяниц.

Взгляд метнулся к оружию. До него было не больше длины локтя, но пока я буду тянуться, горло мне успеют перерезать как минимум один раз, а больше мне и не нужно. Да и оружие незнакомец держал правильно, отчего хватит короткого движения назад, чтобы вскрыть шею как консервную банку.

— Одеться позволишь?

— Позволю. Попробуешь схватить пистоль — дыр наделаю, пискнуть не успеешь.

Шутил он точно не собирался, но нож убрал. В темноте обозначалось ещё две фигуры, в которых также узнавались люди с первого этажа.

Мне бросили рубаху и кафтан. Одеваться под взглядом трёх пар глаз и ножом, который всё стремился воткнуться мне прямо между лопаток, было неудобно. Но я быстро натянул сапоги, забрал дорожную сумку, бумаги и всё необходимое. Пистоль забрать мне не дали, удостоверившись в хранящемся внутри заряде, как, впрочем, и саблю забрали.

— Куда ведёте?

— Узнаешь на месте.

— К больному?

На мгновение в комнате стало тихо. Человек с ножом толкнул меня к двери.

— Спускайся первым.

Я получил ответ и без слов. Ради ограбления меня прикончили бы во сне и спокойно обыскали комнату. Живым и со всеми инструментами лекаря уводили по единственной причине. Это немного успокаивало. Ровно до той минуты, пока я не вспоминал, что свидетелей подобных ночных прогулок редко отпускали домой.

Хозяйский двор мы пересекли через сарай. В кухне никто не проснулся. Под навесом фыркнул Карай и дёрнул привязь, услышав шаги. Я повернул к нему, но нож тут же упёрся в поясницу.

— Конь остаётся.

— В сумке половина того, что нужно лекарю. Вторая половина закреплена у седла.

— Снимем сами.

Худой уже шарил в перемётных сумах. Он забрал свёрток чистого полотна, кожаный футляр с запасными инструментами и маленький котелок. Караю чужие руки не понравились. Конь прижал уши и попытался цапнуть вора за плечо.

— Тихо, — сказал я. — Останься здесь.

Карай переступил копытами и проводил меня взглядом. За последний месяц я впервые уходил, оставляя ему седло и все вещи. Хотелось верить, что утром хозяйка заметит пропажу гостя и поднятый шум. С другой стороны, искать одинокого пражского лекаря в чужом городе никто не обязан.

Мы вышли через калитку на переулок. Дождь ослаб, зато ветер стал холоднее. Вода бежала вдоль заборов, грязь сразу забилась в сапоги. Человек с пистолем шёл впереди, худой держался сбоку, а главный конвоир дышал мне в затылок. Нож он прижимал к спине чуть ниже левой лопатки. Удар оттуда мог войти между рёбрами и достать до сердца. Из благих намерений людей так не сопровождают.

Елец спал. На перекрёстках горели редкие фонари, возле съезжей избы маячили двое служивых. Нас туда не повели. Перед каждым освещённым местом незнакомцы сворачивали в переулки, проходили через дворы и один раз перелезли через низкий плетень. Маршрут они знали прекрасно.

Я перебирал тех, кому мог понадобиться лекарь, которого следует похищать среди ночи. Беглый солдат. Контрабандист. Помещик, желающий скрыть рану после дуэли. Бунташный атаман, о котором предупреждали на постоялых дворах от Воронежа до Ельца.

Последнюю мысль пришлось отбросить. Атаман не стал бы лично держать нож у пленника. К тому же у моего провожатого была привычка чуть подворачивать правую стопу, а руки пахли дёгтем и конской мочой. Он мог числиться кем угодно, однако слишком хорошо знал конюшни и слишком плохо скрывал ремесло.

Возле северной окраины мы остановились под пустым навесом. Худой достал мешок.

— Голову наклони.

— Если утопите в первой канаве, инструменты пропадут зря.

— Говорливый ты, лекарь. Слишком говорливый. Язык прикуси, а то получишь. Руки не сломаю, нужен ты, но по почкам обхожу.

Мешок натянули до плеч и стянули шнурком. Запах старой муки забил нос. Меня повели дальше, придерживая за локоть. Под подошвами исчез булыжник, затем захлюпала глина. Через несколько минут мы прошли по деревянному настилу. Слева шумела вода. Вероятно, пересекли небольшую речку или мельничный рукав. Дальше дорога поднялась, ветер ударил в лицо даже сквозь ткань.

Я считал шаги и повороты. После трёх сотен сбился, когда меня заставили перелезть через поваленное дерево. Потом залаяла собака, звякнула цепь. Послышался условный свист, на который ответили издалека.

Через полчаса ноги уже вязли в раскисшем поле. Мы снова спустились, прошли вдоль стены и остановились. Скрипнули тяжёлые петли. Внутри пахло сыростью, дымом и немытыми людьми.

Мешок сняли резко. Свет двух лучин резанул глаза. Я стоял в сенях старого дома с провалившимся потолком. В стенах темнели щели, окна заложили досками. Напротив находились пятеро мужчин. Три ружейных ствола смотрели мне в грудь, ещё один — в живот. Пятый держал топор.

— Вот он, — сказал мой конвоир. — В трактире хозяйского мужа осматривал. Бумаги лекарские есть, инструменты тоже.

Коренастый мужчина с седой бородой взял документы. Читал он быстро и уверенно. Печати Карташева изучил особенно тщательно.

— При донском атамане служил?

— Лечил его и других казаков.

— Пулевые раны видел?

— Больше, чем хотелось бы.

— Вынимать умеешь?

— Иногда пулю опаснее трогать. Сначала нужно увидеть раненого.

Седой вернул бумаги моему конвоиру. Тот сразу спрятал их за пазуху. Это не понравилось мне сильнее направленных ружей. Инструменты могли забрать временно. Документы забирали у человека, которому уже не собирались позволять пользоваться своим именем.

— Веди, — распорядился седой. — Если это лекарь, Влас его узнает. Если врёт, яму всё равно выкопали.

Меня провели по узкому коридору. За одной дверью переговаривались несколько человек, за другой кто-то стонал. В дальней комнате горели три сальные свечи. На широкой кровати лежал мужчина лет пятидесяти. Под голову ему подложили свёрнутую шубу. Рубаху разрезали, правое плечо и грудь закрывала пропитавшаяся кровью тряпка. Возле кровати сидел пожилой человек с красным носом и держал кружку.

Раненый открыл глаза.

— Это ещё кто?

Голос был слабым, но в нём сохранилась привычка приказывать.

— Пражский лекарь, Савелий Кузьмич, — ответил седой. — Через Елец ехал. Мы его привели.

— Живым привели?

— Пока живым.

Главарь усмехнулся, затем лицо свело от боли. Значит, имя я получил. Савелий Кузьмич. Ни фамилии, ни прозвища при мне не произнесли.

Седой подошёл ближе и ткнул пальцем в окровавленную повязку.

— Пуля там. С обеда мучается. Влас ковырял, достать не смог. Спасёшь его — получишь денег. Умрёт — ляжешь рядом. Только макушку тебе прострелим, чтобы места в яме меньше занимал.

Пожилой возле кровати обиженно засопел. На табурете лежали щипцы для угля и узкий кухонный нож. Оба инструмента покрывала кровь. Теперь стало понятно, чем Влас «ковырял» рану.

— Всем отойти от кровати, — сказал я.

Седой прищурился.

— Приказывать вздумал?

— Если хотите, чтобы он выжил, — исполняйте.

Один из бандитов шагнул ко мне, но Савелий жестом остановил его.

— Делайте, что лекарь говорит. Пока делает дело, он здесь главный.

Мне вернули сумку. Оружие и документы остались у похитителей. Я подошёл к кровати и сначала положил пальцы на левое запястье. Пульс был частым, слабым. Кожа прохладная, лицо бледное. Раненый потерял много крови, хотя до полного обескровливания оставался запас.

— Когда ранили?

— Перед закатом, — ответил седой. — Часа четыре назад.

— Из чего стреляли и с какого расстояния?

— Из пистоля. Шагов с двадцати.

Я осторожно снял тряпку. Она прилипла, и пришлось полить тёплой водой из кружки. Под правой ключицей чернело входное отверстие. Края были неровными, обожжёнными. Влас расширил его ножом, превратив пулевой канал в рваную щель. Кровь продолжала медленно сочиться из глубины.

Я осмотрел спину. Чуть ниже края правой лопатки кожа выпирала, под ней прощупывалось твёрдое округлое тело. Пуля прошла по касательной через мышцы плечевого пояса и остановилась у поверхности. Это было удачей. Главные сосуды и грудная клетка могли остаться целы.

Я приложил ухо к груди, выслушал дыхание с обеих сторон, затем простучал рёбра пальцами. Воздух входил равномерно. Крови в плевральной полости, похоже, не накопилось. Раненый мог двигать пальцами, чувствительность руки сохранилась. При попытке поднять локоть его скрутило от боли.

— Жить будет? — спросил седой.

— Если повезёт, — выдохнул я. — Пуля застряла у лопатки. Доставать её стану со спины. Спереди нужно остановить кровотечение и удалить всё, что ваш умелец затолкал внутрь.

Влас вскочил.

— Я ему жизнь спасал!

— Ты протолкнул обрывок рубахи глубже и едва не добрался до сосуда. Ещё одна попытка — и он истёк бы кровью.

Савелий медленно повернул голову к пожилому.

— Влас, иди во двор. Если помру, беги быстро. Ребята сперва отрежут тебе руки, потом вспомнят про голову.

Никто не засмеялся. Пожилой вышел, втянув голову в плечи.

Я перечислил необходимое: несколько ламп с хорошим маслом, котёл воды, чистые льняные простыни, крепкий винный спирт, шёлковую нить, тонкие иглы, опийную настойку, камфору, чистый воск и два новых глиняных горшка. Седой слушал всё мрачнее.

— Половины здесь нет.

— Тогда отправляйте людей в город. У аптекаря ищите опийную настойку и камфору, у швеи — шёлк, в торговых рядах — винный спирт. Заплатите втрое, разбудите хозяев или вынесите двери. Мне всё равно, каким способом вы это получите.

— До города далеко. Он дождётся?

— Если прижмём сосуд и согреем — возможно. Без опия я не смогу работать глубоко: он дёрнется, и щипцы уйдут туда, куда не следует. Без спирта и чистого полотна к утру он, вероятно, не умрёт. Через несколько дней рана сгниёт, и тогда можете снова позвать Власа.

Седой посмотрел на главаря. Савелий кивнул.

— Гришку, Лёньку и Митьку в город. Аптекаря разбудить. Лишнего не брать, шум не поднимать. За товар платить.

Последнее указание удивило меня. Эти люди заботились о тишине сильнее, чем о деньгах. Значит, возле Ельца они находились временно либо готовили дело, после которого собирались исчезнуть.

Пока трое отправились за припасами, я заставил остальных работать. Воду кипятили в двух котлах. Инструменты очистили от дорожной грязи, вымыли щёлоком и погрузили в кипяток. На грудь раненого положили сложенное полотно, затем я прижал место кровотечения пальцами через рану. Сосуд находился глубоко, рука быстро затекла. Через несколько минут меня сменил седой, точно повторив положение пальцев.

Савелия укрыли сухими шубами и дали небольшими глотками тёплую подслащённую воду. Вино я запретил. Главарь переносил ожидание молча, лишь временами стискивал зубы.

— Кто стрелял? — спросил я, проверяя пульс.

— Человек, который решил, что ему мало платят.

— С такого расстояния он целился в грудь.

— Поэтому больше платить ему не придётся.

Савелий улыбнулся одними губами. В дальнем конце дома глухо ударили по стене, затем кто-то вскрикнул. Я посмотрел на дверь.

— Не отвлекайся, лекарь. Стрелявший ещё был жив, когда меня сюда привезли. Теперь ребята объясняют ему, как дурно нарушать уговор.

Слова он произнёс спокойно. Ни злости, ни удовольствия в голосе не было. Обычная хозяйственная забота, вроде починки протекающей крыши.

Время тянулось медленно. Спустя полтора часа снаружи послышался условный свист. Люди вернулись мокрые, запыхавшиеся и принесли всё, что я потребовал. Аптекарь продал им две склянки лауданума, небольшой свёрток камфоры и моток шёлковой нити. Спирт оказался крепким и чистым. Увидев количество опия, я понял, что покупать они умели убедительнее обычных горожан.

— Начинаем, — сказал я. — Понадобятся четыре человека. Двое держат плечи и руки, один ноги. Ещё один подаёт свет. Остальные уходят.

Савелий подозвал седого и тихо отдал несколько распоряжений. Я расслышал лишь слова «на рассвете», «обоз» и «с той стороны». После этого главарь посмотрел на меня.

— Давай своё зелье, пражанин.

Я отмерил небольшую дозу лауданума в ложку, развёл водой и заставил выпить. Слабость и кровопотеря усиливали действие опия, поэтому спешить с добавкой было опасно. Через четверть часа Савелий перестал стискивать зубы. Взгляд поплыл, речь стала медленнее. Он всё ещё понимал вопросы и выполнял команды.

Стол пришлось придвинуть к кровати. На нём лежали кипячёные инструменты, спирт, нити, полотно и свечи. Я вымыл руки горячей водой со щёлоком, обработал спиртом и приказал сделать то же самое помощникам. Они ворчали, но подчинились.

Сначала занялся входной раной. Расширять её дальше не требовалось. При свете ламп я осторожно раздвинул края тупыми крючками и увидел в глубине пропитанный кровью обрывок ткани. Он вышел щипцами вместе с несколькими нитями. Следом показалась повреждённая ветвь сосуда. Кровь ударила сильнее.

— Дави здесь, — приказал я седому. — Чуть выше. Сильнее.

Он прижал пальцы, поток ослаб. Я подцепил сосуд изогнутой иглой, провёл под ним шёлковую нить и затянул узел. Руки слушались удивительно хорошо. После месяца в седле и ночи, начавшейся ножом у горла, сознание сузилось до небольшого окровавленного участка под ключицей.

Савелий застонал и попытался подняться. Двое навалились на него.

— Ещё настойки! — прохрипел он.

— Дам немного. Больше нельзя: перестанешь дышать.

Я добавил несколько капель. Раненый облизнул пересохшие губы.

— Надышался я уже. В Пензе купца в погребе заперли, так он трое суток орал. Мы ему воды давали, чтобы дольше орал. Всё думали, куда серебро спрятал.

Седой бросил на него быстрый взгляд.

— Савелий Кузьмич, побереги силы.

— Сил у меня на вас хватит. Купец на четвёртый день сказал. Под полом бани держал, дурень. Двести восемьдесят рублей и камни для жены. Жена красивая была.

— Молчать вам полезнее, — сказал я.

— Ты режь. Разговор боль отгоняет.

Я промыл канал тёплой водой, удаляя сгустки, пороховую грязь и волокна. Лить внутрь спирт не стал: пользы от такого ожога было мало. Края обработал отдельно. Кровотечение уменьшилось, пульс под пальцами сохранялся.

Теперь требовалось добраться до пули. Савелия повернули на левый бок. Под кожей возле лопатки металл прощупывался отчётливо. Я сделал короткий разрез над выпуклостью. Главарь дёрнулся, выругался и внезапно рассмеялся.

— Вот так же Федьку Рыжего резали. Только медленнее. Он у нас из общей доли утаил три рубля. Три! За три рубля человека жалко губить, а порядок дороже.

— И что с ним сделали? — спросил я, не отрывая взгляда от раны.

— Полосами кожу со спины сняли. Потом солью присыпали. Долго жил, крепкий был.

Щипцы коснулись свинца. Я изменил угол, захватил деформированную пулю и медленно вытянул её наружу. Металл звякнул о блюдо. По комнате прошёл облегчённый выдох.

— Достал? — спросил Савелий.

— Достал. Теперь самое опасное — грязь, которую занесли в рану.

— Вырежи грязь.

— Так просто она не уходит.

Я иссек самые размозжённые края, ещё раз промыл канал и оставил отверстие возле лопатки открытым для оттока. В переднюю рану ввёл узкую полоску чистого полотна. Наглухо зашивать пулевые отверстия было нельзя. Сверху наложил повязки, закрепив их широкими полосами вокруг груди и плеча.

Савелий продолжал говорить. Опий развязал ему язык, жар и боль разрушили остатки осторожности. Он вспоминал деревни, где его люди забирали последних лошадей; почтовую карету, сброшенную вместе с ямщиком в овраг; семью приказчика, убитую из-за ошибки в имени. О некоторых эпизодах седой, судя по его лицу, слышал впервые.

— Девчонку тогда зря оставили, — пробормотал главарь. — Маленькая была, лет шести. Спряталась в печи. Через год нас в Тамбове узнала. Двоих повесили. С тех пор детей тоже.

Он не договорил, но рука на мгновение у меня остановилась. Этот урод давно перешёл границу, когда моё желание спасти человека было выше, чем убить. Он рассказывал об убитых детях с тем же равнодушием, с каким обсуждал цену овса. Если главарь оправится, новые люди окажутся в погребах, оврагах и печах. Мои руки возвращали ему возможность продолжить.

Я мог затянуть перевязь сильнее. Оставить в глубине клочок ткани. Добавить лауданума, дождаться редкого дыхания и сообщить, что сердце не выдержало. Люди вокруг ничего бы не поняли. Но какой тогда шанс, что сам я сумею пережить эту ночь? Раз лекарь не справился, то кто-то может подумать, что и в расход пустить можно без длинных раздумий. Однако оставлять его в живых было нельзя. Такие твари не остановятся, сколько бы ни клялись в обратном. И если я не закончу его путь, то души дальнейших жертв лягут именно ко мне на плечи.

Я проверил пульс и поправил повязку. Савелий должен был жить. Пока я называл себя лекарем, убивать на столе не имел права. Разобраться с ним следовало после, если у меня вообще появится это «после».

— Закончил? — спросил седой.

— Основную часть. Его нельзя оставлять одного. Поить понемногу. Если начнёт задыхаться, синеть или перестанет просыпаться, зовите меня. Руку не поднимать. Повязку сменим утром, если кровь промочит насквозь — раньше.

— Он выживет?

— Эту ночь, вероятнее всего, переживёт. Дальше всё решит воспаление. Жар может начаться через день или два. Тогда понадобятся чистые повязки, вода, покой и наблюдение.

Савелий приоткрыл глаза.

— Хороший лекарь. Беречь такого надо.

Седой впервые улыбнулся.

— Сбережём, Савелий Кузьмич.

Именно после этих слов я окончательно понял, что живым меня отсюда не отпустят. «Сберечь» в их языке означало продержать до выздоровления Савелия. После этого моё тело отправилось бы в уже готовую яму или просто бросили в лес на съедение диким тварям. И станет ли кто-то разбираться в том, кого пожрали волки?

Я начал собирать инструменты. Каждый тщательно обтирал, затем складывал в котелок для нового кипячения. Люди следили за руками, но смотрели прежде всего на ножи и щипцы. Лекарства лежали сбоку. Две склянки лауданума, камфора, спирт, нити.

— Настойку оставь здесь, — потребовал седой.

— Оставлю одну склянку. Вторую должен держать при себе, чтобы отмерять дозу. Перепутаете капли с глотками — убьёте главаря.

— Мы тебя позовём.

— Пока добежите, он может захлебнуться собственной рвотой или выдрать повязку. Настойку всё равно нельзя давать без меня.

Седой подумал и махнул рукой. Я поставил полную склянку возле свечи. Вторую убрал в сумку. Затем потребовал чистое полотно для рук. Пока один из помощников разворачивал простыню, я заслонил стол спиной, выдернул пробку и налил часть лауданума в маленький пузырёк из своего набора. Пузырёк вошёл в потайной шов на внутренней стороне кафтана. Туда же я спрятал свёрток камфоры и короткую шёлковую нить.

В основной склянке осталось достаточно, чтобы никто не заметил пропажу. Сумку у меня наверняка отберут. Одежду могли больше не обыскивать. Толку от этого почти не было. Оружия у меня всё равно не было. Да, руками тоже можно убить, но для того должен появиться очень удачный шанс, и далеко не факт, что госпожа Фортуна вновь озарит меня своей белоснежной улыбкой.

Я закончил перевязку и укрыл Савелия. Главарь задремал, продолжая шевелить губами. Последними различимыми словами были чьё-то имя и приказ проверить печь.

За дверью рассвет ещё не наступил. Дождь шумел по гнилой крыше, люди ходили по дому и готовились к неизвестному делу. Седой забрал мою сумку и кивнул человеку с повреждённым мизинцем.

— Посади лекаря в заднюю комнату. Дверь запри. До утра пусть отдохнёт.

Нож снова коснулся моей спины. На этот раз я пошёл без замечаний. Под кафтаном, возле левого ребра, холодил кожу маленький пузырёк.

Глава 3

Заснуть я даже не пытался. В комнате была узкая лавка, соседствующая с колченогим табуретом и пустым сундуком. Окно заложили досками, а дверь закрыли на крепкий засов. При большом желании его можно было выбить, но времени на то уйдёт изрядно, да и бесшумно не получится.

Я прошёл от двери до окна, развернулся и сделал семь шагов обратно. Потом ещё семь. Пузырёк с лауданумом холодил кожу под кафтаном. Выхода я не находил.

Петли располагались снаружи. На крик пришли бы вооружённые люди, а ближайшее жильё находилось далеко. Пистоль, сабля и бумаги лежали неизвестно где. Оставалось ждать ошибки.

За стеной несколько раз прошли. Кто-то принёс дрова, кто-то ругался из-за промокшего пороха. Потом хлопнула наружная дверь, и в коридоре заговорили двое.

— Митька с Фомой вернулись? — спросил знакомый голос человека с повреждённым мизинцем.

— Ещё затемно. Обоз встал у Мокрого лога. Четыре телеги, купец с приказчиком и шестеро охраны. На заставе смена будет после первого колокола.

— Значит, выходим через полчаса. Кузьмич велел забрать всё, что унести с собой сможем, но потом оставаться здесь уже будет просто невозможно. Соберём монатки и будем уходить.

— С лекарем как? Не нравится он мне. Человека режет, а взгляд у самого, будто в шею мне сейчас вцепиться.

— Да заберём. Пока хозяин слаб, пражанин нужен. Коня его тоже уведём, хороший конь, жалко оставлять. Гришка уже в трактир пошёл. Скажет хозяйке, что лекарь уехал ночью, заплатит за постой и приведёт животину окольной дорогой.

— А потом?

— Савелий решит. До Болхова дойдём, там можно и лекаря в овраге оставить.

По всему выходило, что жизнь моя уже решена. К сожалению, жить долго и счастливо мне не дадут. Если не пожалеют пули, то быстро умру, а могут и ножом кольнуть в брюхо и умирать оставят. И буду я как Болконский в небо смотреть, медленно умирая от кровотечения.

Значит, выбраться следовало до возвращения налётчиков.

Я ощупал пузырёк. Настойки хватало, чтобы усыпить взрослого человека, однако её ещё требовалось незаметно подлить и дождаться действия.

За дверью началось движение. Мужчины выходили во двор, проверяли кремни и всыпали порох на полки. Звякнула упряжь, кто-то потребовал запасные пули. Я прижал ухо к доскам и насчитал не меньше семи голосов. Затем наружная дверь захлопнулась, копыта застучали по двору. Дом быстро стих.

Снаружи остались трое или четверо. Требовался повод, по которому меня выведут из комнаты и подпустят к охраннику.

Повод появился сам. Из дальней части дома донёсся глухой стон. Потом что-то упало. Мужской голос выкрикнул имя Савелия, следом послышалась ругань. По коридору пробежали, засов дёрнули так сильно, что он ударил в стену.

На пороге стоял мой ночной конвоир. Нож висел у пояса, в руке он держал пистоль.

— Иди быстро. Хозяину худо.

— Что произошло?

— Его вырвало, потом трястись начал. Шевелись давай.

Он упёр ствол мне между лопаток и повёл к Савелию. Главарь лежал на боку, тяжело дыша. Простыня возле лица была испачкана рвотой, повязка на груди промокла.

Рядом суетился Влас. Пожилой разбойник пытался напоить больного водой из деревянной кружки.

— Я ему только глоток дал, а он всё наружу, — пожаловался он. — Может, вина согреть?

— Выйди и принеси чистую воду, — приказал я. — Эта стояла здесь всю ночь.

— Вода как вода.

— Тогда выпей её сам и ложись рядом. Мне нужен кипяток, остывший под крышкой. Ещё чистое полотно и таз.

Савелий застонал. Влас посмотрел на него и всё же вышел. Конвоир остался у двери. Он убрал пистоль за пояс, налил себе из кувшина и сел на табурет. Кружку поставил возле локтя.

Я очистил ему рот и проверил дыхание. Пульс замедлился после настойки, кровопотери и изнурения. Я приподнял изголовье и оставил Савелия на боку, чтобы тот не захлебнулся при новой рвоте.

— Что со мной? — выдавил Савелий.

— Желудок опустошился после опия. Голова кружится?

— Комната ходит.

— Лежите на боку и не пытайтесь вставать. Следите за дыханием.

Последнее предназначалось конвоиру. Он лениво кивнул. Под глазами лежали тёмные круги, движения стали тяжёлыми.

Я попросил сумку с инструментами. Конвоир принёс её из соседней комнаты, но выпускать из рук не захотел. Ножницы, нить и чистый лоскут пришлось доставать у него на глазах.

Влас вернулся с тазом, полотном и кувшином.

— Поставь у кровати, — сказал я. — Теперь нужен тёплый отвар мяты. Совсем слабый. Если есть мёд, добавь ложку.

— Где я тебе мяту возьму?

— Поищи среди припасов. После неё тошнить станет меньше. Без питья ваш хозяин ослабеет ещё сильнее.

Влас ушёл. Конвоир сделал несколько глотков из кружки и поставил её на табурет. Я попросил его придержать плечо главаря. Когда мужчина повернулся спиной, я заслонил кружку корпусом и вылил в воду часть лауданума.

Улыбка сама по себе наползла на лицо. Убивать я не боялся, иногда это приходилось делать в бою, иной раз из милосердия, а сейчас из справедливости.

Повязку я сменил по-настоящему. Сильного кровотечения не было, дыхание оставалось ровным. Влас принёс мяту. Я отправил его кипятить отвар в кухне. Конвоир допил воду и поморщился.

— Горькая стала.

— А вы посуду чаще мойте.

Он выругал Власа и откинулся к стене. Минут через пять начал часто моргать, ещё через несколько уронил подбородок на грудь.

— Что-то меня рубит.

— Всю ночь на ногах. Открой окно или пройдись по двору.

— И тебя одного оставить?

— Можете стоять, если сумеете.

Он попытался подняться, зацепился сапогом за табурет и тяжело сел обратно. Савелий следил за ним из-под полуприкрытых век. Потом перевёл глаза на меня. Он оказался сообразительнее, чем хотелось.

— Ты что ему дал, пражанин?

Рука конвоира дёрнулась к пистолю, но пальцы уже не слушались. Я вытащил оружие у него из-за пояса. Мужчина завалился на бок и тяжело захрапел. Я же осмотрел оружие, убедившись в том, что оно заряжено и готово к бою.

— Лауданум, — ответил я. — Проспит несколько часов. Если повезёт, проснётся с больной головой.

Бандитский главарь попытался закричать, но из рта вышел лишь слабый хрип.

— Не кричи, урод, — выдохнул я. — Разговор ваш слышал. Думали, что поймали и всё, сопротивляться не стану? Идиоты.

— Тебе не выйти.

— Посмотрим.

Я разрезал простыню на длинные полосы и подошёл к кровати. Савелий попытался ударить левой рукой, но после кровопотери и опия сил почти не осталось. Я привязал запястья к спинке кровати, стараясь не тревожить раненое плечо, затем закрепил ноги на раме.

— Решил со мной торговаться? — спросил он. — Развяжи, и получишь пятьдесят рублей. Коня оставлю. До Петербурга с охраной довезу.

— Вчера вы рассказывали про купца, которого держали в погребе. Про Федьку Рыжего, с которого снимали кожу. Про девочку в печи.

— Под опием человек всякое болтает.

— Назвали места, суммы и имена. Такое не придумывают между двумя вдохами.

В его глазах появилось понимание. Страх пришёл следом, но продержался недолго. Савелий снова превратился в главаря.

— Ты лекарь. Сам сказал, что обязан спасать.

— Я вытащил вас с того света, потому что на кровати лежал мой пациент, — произнёс я. — Теперь операция закончена. Оставлять такую тварь в живых нельзя.

Главарь рванул связанные руки. Кровать скрипнула, повязка на груди сразу окрасилась.

— Влас! Митька! Сюда!

Я закрыл ему рот сложенным полотном и закрепил кляп полосой вокруг головы. Потом поднял с пола нож конвоира.

— Умирать вы будете дольше, чем заслуживаете. Зато успеете вспомнить каждого.

Я вогнал нож в правый бок ниже рёбер, направляя лезвие в глубину, и повернул рукоять.

Тело выгнулось. Узлы выдержали. Из-под кляпа вырвался глухой стон. Я вытащил клинок, вытер о край простыни и отступил. Кровь быстро пропитала рубаху, собралась тёмным пятном на постели. Рана не обещала мгновенной смерти. До возвращения людей Савелий вряд ли доживёт.

Конвоир дышал глубоко, пульс оставался ровным. Я перевернул его на бок, связал руки, локти и лодыжки, затем закрепил пояс на ножке кровати. Кляп ставить не стал. Он оставался живым свидетелем.

В соседней комнате нашёлся незапертый сундук. В нём лежали мой пистоль, кошель и бумаги Карташева. Саблю прислонили к стене, сумы бросили возле печи. Ничего важного не пропало.

Из кухни тянуло мятой. Влас всё ещё возился у очага. Через сени выходить было опасно. Я нашёл заднюю дверь, отодвинул деревянную задвижку и выглянул во двор.

Небо посерело, дождь превратился в холодную морось. Возле стены стояли две пустые телеги, дальше темнела конюшня. У ворот никого не было.

Я успел пройти половину двора, когда за спиной хлопнула дверь.

— Эй, лекарь!

Влас стоял на крыльце с миской в руках. Он увидел оружие, выронил отвар и попятился.

— Стой на месте, — приказал я. — Руки подними.

Пожилой подчинился, но посмотрел на ружьё в сенях.

— Не пытайся. Главарь связан, охранник жив. Когда я уйду, сможешь им помочь.

— Ты Савелия Кузьмича убил?

— Он пока дышит. Если побежишь к ружью, то и себе помочь не успеешь. Не глупи, рука у меня не дрогнет.

Я прошёл к воротам, не сводя с него ствола, и вытащил засов.

Справа треснул кремень.

Я бросился в сторону одновременно с выстрелом. Пуля ударила в ворота на высоте груди, выбив щепу. За пустой телегой прятался худой парень, который ночью нёс мою саблю. Видимо, остался сторожить конюшню и спал в сене. Теперь он торопливо сыпал порох в ствол.

Я перемахнул через оглоблю, схватил парня за рукав и рванул на себя. Он попытался закрыться ружьём, но не вышло. Пистоль описал короткую дугу и рукоять тяжело врезалась ему в висок. Голова парня дёрнулась, ноги подломились, и он тяжело свалился в грязь, не подавая признаков жизни.

Я вырвал ружьё, отшвырнул к стене и обернулся.

Влас исчез с крыльца. У меня было всего несколько секунд, а потому я облил худого водой из бочки. Парень закашлялся и открыл глаза. Попытался подняться, но я прижал ствол к его животу. Пистоль оказался удивительно красноречивым.

— В какой стороне Елец?

— Пошёл ты...

— Второй раз спрашивать буду после выстрела. Город где?

Он посмотрел на открытые ворота.

— За перелеском дорога. Налево пойдёшь, через версту увидишь мельницу. От неё всё прямо.

— Сколько людей ушло к обозу?

— Семеро. Может, восемь. Я не считал.

— Где Мокрый лог?

— У южной дороги, за заставой. Там ручей и старый овин.

Я отступил на шаг и направил ствол ему в левую голень.

— Ты чего? Я всё сказал!

— Чтобы не побежал следом.

Выстрел оглушил двор. Пуля прошла через мякоть ниже колена. Парень закричал и схватился за ногу. Я бросил рядом полосу полотна.

— Перетяни выше раны. Кость, похоже, цела. Будешь лежать спокойно — доживёшь до лекаря.

В сенях появился Влас с ружьём. Я выстрелил из второго ствола над его головой. Старик нырнул обратно. Дальше медлить было нельзя.

Я выбежал за ворота. Сумка била по бедру, сабля путалась в ногах, сапоги скользили. У перелеска дыхание уже рвало грудь, однако я продолжал бежать по следам ночной дороги.

Мельничное колесо показалось за поворотом. Оттуда до первых домов Ельца оставалось меньше версты. Ноги налились тяжестью, в боку кололо, но мысль об обозе не позволяла остановиться. Разбойники вышли раньше меня. Если смена у заставы произойдёт по их расчёту, купеческая охрана останется одна против восьмерых.

Возле крайнего огорода я увидел двух служивых. Они шли по дороге с алебардами и сначала приняли меня за пьяного. Один выставил древко.

— Стой! Оружие на землю!

Я остановился, поднял руки и заговорил, глотая воздух:

— За перелеском разбойничий дом. Восемь человек ушли грабить обоз у Мокрого лога. Нападут после первого колокола. Их главарь ранен, двое остались в доме.

— Саблю брось, сказано!

Второй постовой вгляделся в моё лицо.

— Погоди. Это лекарь, которого вчера у западного въезда проверяли. На гнедом коне был.

— Бумаги здесь.

Я медленно достал сложенные листы и протянул ему. Постовой узнал печати, быстро пробежал верхние строки.

— Откуда кровь на рукаве?

Я посмотрел на кафтан. Во время схватки ткань задела лицо худого.

— Не моя. Меня похитили из постоялого двора и заставили оперировать главаря. Он собирался после налёта уйти из этих мест. Поднимайте людей сейчас. Через четверть часа будет поздно.

Дальний колокол ударил первый раз.

Постовой вернул документы и свистнул так громко, что из караульной избы выбежали трое. Через несколько минут двор заполнили люди. Кто-то седлал лошадей, кто-то заряжал ружья. Командовал молодой офицер в мокром мундире. Он выслушал меня, развернул карту и дважды уточнил, где находится старый овин.

— Пойдёте с нами, — сказал он. — Покажете место.

— Дайте коня. Пешком я вас задержу.

Мне вывели невысокую серую кобылу. Седло оказалось слишком коротким, стремена пришлось опустить на ходу. В отряд вошли шестеро конных, четыре пеших стрелка на телеге и сам офицер. Ещё двоих он отправил к разбойничьему дому.

Мы выехали через южную заставу. Морось секла лицо, дорога блестела жидкой грязью. От оврага нас скрывал низкий холм. За ним офицер разделил людей: телегу оставили на дороге, троих конных послали в обход, остальных повёл к старому овину.

Выстрелы раздались раньше, чем мы заняли место.

Возле Мокрого лога стояли четыре купеческие телеги. Первую развернуло поперёк дороги. Лошадь лежала в оглоблях, охранники стреляли из-за мешков. Разбойники били с двух сторон, используя кусты и стену овина. Один уже забрался на последнюю телегу и рубил верёвки на тюках.

Офицер поднял саблю.

— За мной! Живыми брать, если оружие бросят!

Мы ударили со стороны поля. Первого разбойника снесло выстрелом из седла. Второй развернулся и попытался уйти к ручью, но там появились трое наших конных. Купеческая охрана поняла, что получила помощь, и усилила стрельбу.

Я держался позади офицера. Чужая кобыла шарахалась от дыма. Прицелиться с её спины было невозможно. Я спрыгнул возле телеги и укрылся за колесом. Из кустов выбежал мужчина с топором. Пистоль дал осечку. Пришлось отбить топорище саблей и ударить гардой в лицо. Разбойник отшатнулся, один из постовых навалился на него сбоку и повалил в грязь.

Всё закончилось быстро. Зажатые между обозом и конными, люди Савелия потеряли двоих убитыми. Трое бросили оружие, ещё одного взяли у ручья. Последний успел скрыться среди кустов, но без коня далеко уйти не мог.

Я уже собирался проверить купеческих охранников, когда возле овина закричали:

— Степан ранен! Лекаря сюда!

Постовой лежал у стены, прижимая левую руку к груди. Пуля вошла во внутреннюю сторону плеча выше локтя. Из раны толчками выбрасывало яркую кровь. Ткань мундира промокла за несколько секунд.

Я опустился рядом и прижал сосуд пальцами.

— Полосу ткани! Широкую! И что-нибудь крепкое для закрутки.

Кто-то сорвал с телеги ремень, но он был слишком узким и мог прорезать кожу. Я выдернул из сумки сложенное полотно, свернул в широкую ленту и обвёл вокруг плеча выше раны. Под узел вставил короткий деревянный ключ от тюка. Несколько оборотов затянули петлю. Кровь перестала бить и вскоре лишь медленно сочилась.

— Руку не трогать, — сказал я. — Закрутку не отпускать. Его нужно везти к городскому лекарю сейчас.

Постовой побледнел, но оставался в сознании. Пульс на запястье под раной исчез. Турникет работал. Теперь время шло против руки.

— Сколько он так выдержит? — спросил офицер.

— Чем быстрее доберёмся, тем больше шансов сохранить её. Который час?

Офицер достал карманные часы, открыл крышку.

— Шесть часов и двадцать две минуты.

— Карандаш есть?

Он вынул короткий графитный карандаш из записной книжки. Я написал на белой полосе над узлом: «6:22», ниже поставил широкую черту и повторил цифры на неповреждённом рукаве.

— Зачем это? — спросил один из служивых.

— Чтобы лекарь знал, сколько времени рука остаётся без крови. Повязку в дороге не ослаблять. Если кровотечение начнётся снова, он может умереть раньше, чем вы доедете.

Раненого уложили на освободившуюся телегу, под плечо подложили скатанную шинель. Рядом разместили купеческого приказчика с пулей в икре и охранника, которому рассекло щёку щепой. Им помощь могла подождать.

Офицер проводил телегу взглядом, затем подошёл ко мне.

— Ваше имя, лекарь?

— Борис. По бумагам — Борис Богемский.

— Если бы вы прибежали на четверть часа позже, обоз бы взяли. Степан тоже до города мог не дожить. Благодарю за службу.

— Поблагодарите после того, как ваш человек сохранит руку. В разбойничьем доме остались живые свидетели. Один связан возле кровати, второму я прострелил голень. Главаря ищите в дальней комнате.

Офицер внимательно посмотрел на кровь у меня на рукаве.

— С ним что случилось?

— Он признался в убийствах и собирался приказать убить меня после выздоровления. Я оставил его привязанным с ножевой раной. Возможно, к вашему приезду он ещё будет жив. Но, если вы действительно мне благодарны, завершите его жизнь как можно быстрее.

Офицер помолчал.

— Разберётся воеводская канцелярия. Свидетели имеются, нападение на обоз произошло, ваши бумаги мы видели. До окончания первого опроса из города лучше не уезжать.

— Я направляюсь в Петербург по поручению чиновника Карташева. Каждый день дороги приближает зиму. Запишите мои показания сейчас, а людей из трактира и захваченных разбойников опросите без меня.

Он посмотрел на печать в моих бумагах, выругался себе под нос и велел принести записную книгу. Показания заняли почти час. Я назвал всё услышанное в доме, перечислил людей, описал операцию, лауданум и побег. Под текстом поставил подпись. Офицер добавил собственную приписку о моём участии в задержании банды и приложил лист к бумагам Карташева.

К Ельцу мы возвращались вместе с пленными. Серую кобылу я отдал у заставы и пешком добрался до постоялого двора.

Карай встретил меня громким ржанием и едва не снёс плечом. Хозяйка стояла рядом с кухонным мальчишкой. Его голову уже обрили, а вещи кипятились в большом котле. Увидев кровь и грязь на моём кафтане, женщина перекрестилась.

— Господи, да где же вас носило? Ночью пришёл человек, сказал, что вы уехали. Потом ваш конь чуть руку ему не откусил, и он убежал.

— Карай сегодня оказался умнее многих людей.

Я обнял коня за шею и несколько секунд просто стоял, прислонившись лбом к мокрой гриве. Тело требовало еды, сна и хотя бы одного дня без седла. Разум напоминал о месяце дороги до Петербурга и тучах, ползущих с запада.

Хозяйка накормила меня вчерашней кашей с мясом. За постой денег брать отказалась, сколько я ни настаивал. Через два часа от заставы прислали мальчишку с моими бумагами и короткой запиской: постовой Степан пережил дорогу, кровотечение не возобновилось, городской лекарь уже занимался раной.

Этого было достаточно.

Я закрепил сумки, проверил кремень пистоля и затянул подпругу. От трактира до северного выезда улицы успели наполниться людьми. Город жил обычным утром, почти ничего не зная о том, что купеческий обоз мог не доехать до торговых рядов.

У заставы дежурил тот самый постовой, которому вчера я советовал беречь печень. Он увидел меня и усмехнулся.

— Вам, лекарь, в каждом городе обязательно кровь пускать?

— Я бы предпочёл ограничиться ужином и мягкой постелью.

— Тогда счастливой дороги.

Глава 4

Скучных дней мне всё-таки досталось три. За это время никто не пытался перерезать мне горло, не просил извлечь пулю под наведённым пистолетом, не устраивал налётов на купеческие обозы, да и с политическими интригами вышла накладка. Я ехал на север, спрашивал дорогу у встречных и к вечеру искал место, где Карай мог получить овёс, а я — крышу над головой.

И погода портилась каждый день. Дождь набирал обороты и становился только холоднее. Сначала в нём попадались редкие снежинки, таявшие ещё в воздухе. Потом белые хлопья начали задерживаться на плаще и гриве Карая. По ночам ветер выстуживал избы, а утром возле колодцев появлялись тонкие стеклянные корки. Лужи у дороги схватывались льдом и ломались под копытами с тихим хрустом.

До Петербурга оставалось больше половины пути. У меня имелся один конь, две сумки и весьма приблизительное знание русской географии восемнадцатого века.

Карту Карташев достать не сумел. Дорогой приходилось узнавать направление у крестьян, обозников, постовых и любого человека, бывавшего дальше соседнего прихода. Один советовал ехать через волость, второй уверял, что мост размыло, третий посылал к летнему броду. Я выбирал самый убедительный вариант и надеялся к вечеру не увидеть ту же мельницу с другой стороны.

Навигатор в прошлой жизни раздражал меня, если ошибался на сотню метров. Сейчас я отдал бы за спокойный женский голос, обещающий поворот через пятьсот метров, половину оставшихся денег.

Карай шёл всё медленнее. Грязь тянула копыта, колеи заставляли обходить разбитые участки. Иногда за день мы проходили меньше тридцати вёрст. Мороз сначала скуёт дорогу, затем глубокий снег занесёт развилки, и любая ошибка закончится ночёвкой посреди леса.

Без карты и попутчика я мог уйти в сторону или потерять тракт во время метели. В двадцать первом веке хватило бы звонка спасателям. Здесь спасателям ещё предстояло родиться.

Поэтому останавливаться дольше необходимого я себе запрещал. К полудню давал Караю отдых, проверял копыта и подпругу. До темноты старался добраться до жилья. После Ельца мягкая постель превратилась в роскошь, способную украсть утренние часы.

На четвёртый день дождь окончательно уступил место мокрому снегу. Утром хлопья падали почти отвесно. К полудню ветер усилился и погнал их вдоль дороги. Белая крупа била в лицо, забивалась под воротник. Низкое небо слилось с полями, ближайшие деревья расплылись серыми пятнами.

Я натянул шляпу ниже и позволил Караю искать край колеи. За последним селом мне обещали деревню в пятнадцати вёрстах. Она должна была появиться ещё час назад.

Вместо крыш впереди лежала белёсая пустота. Ветер усилился рывком. Карай остановился и замотал головой. Снег облепил ресницы, из ноздрей валил пар.

— Я тоже недоволен, — сказал я и наклонился к его шее. — Только обратно мы дорогу уже не найдём.

Конь фыркнул, выражая обоснованное сомнение в умственных способностях всадника.

Следы исчезали на глазах. Я спешился, взял повод и пошёл впереди. Под свежим снегом скрывалась жидкая грязь. Сапоги проваливались по щиколотку, плащ тянул назад. Через сотню шагов пришлось остановиться, чтобы отдышаться.

Справа проступила тёмная полоса. Я принял её за лес и свернул туда, рассчитывая укрыться от ветра. Через несколько минут под ногами захрустела сухая трава, затем показалась глубокая канава. Значит, мы вышли к краю дороги. Направление удалось сохранить.

Я снова сел в седло и держался за канаву, пока та не ушла под нанос. Оставались ветер, память о поворотах и Карай, который упрямо возвращался левее.

Спорить с ним я перестал. Конь чувствовал дорогу копытами лучше, чем я видел её глазами. Через четверть часа впереди мелькнул плетень. За ним возникла низкая крыша, потом вторая. Я выдохнул и похлопал Карая по шее.

Деревня стояла в лощине, половину домов скрывал склон. Из труб тянулся дым. Людей на улице почти не было. Разумный человек сидел у печи и благодарил судьбу за отсутствие необходимости ехать в Петербург.

Я уже выбирал двор для ночлега, когда сквозь ветер донёсся протяжный голос. Слова разобрать не удалось. Голос то поднимался, то падал, выдерживая один и тот же торжественный ритм. Следом ответили несколько человек.

Молитва.

Я повёл Карая на звук. Возле церкви стояли две телеги и десятка полтора крестьян. Люди теснились у проруби в широком пруду. На снегу лежали доски, рядом горели два факела, почти бесполезных при дневном свете.

Священник в мокрой рясе читал молитву, подняв крест. Перед ним двое мужиков держали под руки раздетого человека.

У того подкашивались ноги. Голова свисала на грудь, кожа посинела от холода. Его рубаха и кафтан лежали на досках. Рядом плакала молодая женщина, прижимая к лицу платок.

Я остановился у плетня, ещё надеясь, что ошибся. Мужики подняли больного и опустили в прорубь по грудь. Человек захрипел. Тело выгнулось, но сопротивляться он уже не мог. Священник продолжал читать. После короткой молитвы мужики погрузили его с головой и тут же выдернули обратно.

Женщина вскрикнула.

— Довольно! — крикнул я.

Ветер утащил голос в сторону. Никто не обернулся. Мужики снова взялись за плечи больного с намерением в очередной раз окунуть его внутрь хладной воды.

Я бросил повод мальчишке у плетня и протиснулся через толпу.

— Остановитесь! Вы его сейчас убьёте!

Один из державших мужчину повернул голову. Этого хватило, чтобы я перехватил больного под мышки и потянул к доскам. Второй мужик удержал ноги. Вместе мы вытащили человека из воды.

— Кто таков? — потребовал священник. — Обряд идёт!

— Лекарь. И ваш обряд он уже не переживает.

Больной почти не дышал. Я опустился на колени, повернул его голову набок и очистил рот от воды и слизи. Пульс на шее прощупывался частый, слабый. Из груди вырвался судорожный кашель. На губах появилась розоватая мокрота. Он дышал часто, поверхностно, со стоном на каждом вдохе. Даже сквозь шум ветра слышались влажные хрипы.

— Дайте сухую одежду и одеяло! — приказал я.

Молодая женщина первой бросилась к сложенным вещам.

— Иван! Ванечка, слышишь меня?

Мужчина открыл глаза, но взгляд не задержался на её лице. Его снова затрясло. Зубы стучали, пальцы посинели.

Я накрыл его кафтаном и растёр мокрые плечи сухой рубахой. Требовались сухая постель, тёплое питьё и постепенное возвращение тепла.

— Где он живёт? — спросил я женщину.

— Вон там, за амбаром. Третья изба.

— Показывай дорогу.

Священник шагнул между нами.

— Крещение завершить надобно. Раб Божий от раскола отрекается, через купель хворь телесная и душевная отступит.

Я посмотрел на прорубь, затем на почти безжизненного Ивана.

— Ещё одно погружение, и отступит у него только жизнь. Дорогу освободите.

— Ты в таинство не вмешивайся. Кто тебя знает, лекарь ли ты вовсе?

Спорить на ветру времени не было. Я расстегнул плащ, показал сумку с инструментами и бумаги за пазухой.

— Хотите проверить печати — проверите в тепле. Сейчас человек задыхается.

Женщина вцепилась священнику в рукав.

— Отец Алексей, пустите его. Иван уже меня не слышит.

Тот перевёл взгляд на толпу. Крестьяне молчали, но двое мужчин уже поднимали больного с досок. Решение приняли без благословения.

Я присел перед Иваном, перекинул его руку через плечо и поднялся. Ноги у него волочились. Один из крестьян хотел помочь, однако священник окликнул его. Мужчина замер.

Пришлось взвалить Ивана выше и идти самому. До избы было меньше сотни шагов, но к середине пути спину свело, а сапоги дважды скользнули в грязи.

Женщина бежала впереди, распахивала калитку и дверь. В сенях пахло дровами, кислой капустой и дымом. В избе горела лучина, печь ещё хранила тепло.

— На лавку возле печи? — спросила она.

— В постель. Подальше от самого жара. Принеси всё сухое, что есть, и нагрей воды.

Я уложил Ивана на широкую кровать. Женщина назвалась Дарьей. Она стянула с мужа мокрые порты, укрыла двумя одеялами. Я положил к ногам завёрнутый в ткань горшок с тёплой водой и потребовал второй.

Пока Дарья возилась у печи, я достал деревянную трубку. Справа внизу дыхание проводилось хуже, слышалось густое потрескивание, а простукивание давало тупой звук. Пульс переваливал за сотню, жар ощущался даже ладонью.

— Давно он болеет?

— Шестой день. Сначала кашлял, потом жар пришёл. Позавчера бок заболел, дышать тяжело стало. Сегодня утром отец Алексей сказал, что медлить больше нельзя.

— Мокрота какого цвета?

Дарья растерялась. Я показал на тряпицу возле кровати. На ней остались буро-ржавые пятна.

— Такая со вчерашнего дня, — сказала она. — Ночью совсем худо было. Он всё вставал, воздуха искал.

Я приподнял изголовье свёрнутым одеялом. Полусидя Иван дышал легче. Попросил выпустить дым и прикрыть щель в окне ветошью.

Диагноз почти не оставлял сомнений. Тяжёлая правосторонняя пневмония, возможно уже с жидкостью в плевральной полости. Переохлаждение после проруби добило остатки сил.

В прежней жизни я назначил бы снимок, кислород и антибиотики. Здесь имелись печь, чистая вода, несколько трав и жена, готовая выполнить любое указание.

Шансы выглядели скверно.

Иван закашлялся. Я помог ему повернуться, придержал плечи. Каждый толчок отдавался болью в боку. После приступа он обмяк, но дыхание стало чуть свободнее.

— Мёд есть? — спросил я.

— Полгоршка осталось.

— Сделай тёплую воду с одной ложкой. Кипяток не нужен. Пусть пьёт понемногу, часто. Есть сушёная малина, смородина, брусника?

— Бруснику мочили. Малина у свекрови найдётся.

— Принеси. Отвар должен быть слабым и тёплым. Слишком крепкими травами его не пои. Водки не давай. Кровь не пускай, даже если кто-нибудь потребует.

Дарья быстро кивала, стараясь запомнить.

— Горчицу на грудь можно?

— Коротко и только через ткань, если кожа целая. Согреет и немного отвлечёт от боли. Ожог ему сейчас совершенно ни к чему. После кашля помогай поворачиваться на здоровый бок и приподниматься. Долго лежать плашмя нельзя. Если начнёт захлёбываться мокротой, сразу сажай.

— А лекарство у вас есть?

Этот вопрос я ненавидел сильнее остальных. В сумке лежал опий, способный успокоить кашель и одновременно угнетавший дыхание. Имелись камфора, спирт, несколько простых порошков. Ни одно средство не уничтожало инфекцию. Опий при таком состоянии мог приблизить смерть.

— Есть то, что немного облегчит боль. Давать буду сам и совсем мало. Лекарства от этой болезни нет.

Дарья побледнела, а я закусил губу. Лекарство найдётся в тот момент, когда человечество наконец откроет для себя пенициллин. А до этого два века, и сомневаюсь, что мне удастся сильно ускорить сей долгий процесс.

— Он умрёт?

Я посмотрел на Ивана. Синюшность губ немного уменьшилась, дрожь становилась слабее. Это ещё не означало улучшения. Организм мог просто исчерпать силы.

— Хворь тяжёлая. Сегодняшняя прорубь сделала её опаснее. Я останусь рядом и попробую провести его через ночь. Обещать больше не стану.

Она прижала ладони ко рту, затем села возле мужа и взяла его за руку.

— Ты слышишь, Ваня? Лекарь останется. Ты только дыши.

Я приказал прокипятить воду, приготовить отдельную кружку и сменить сырые подстилки. Дарье следовало считать дыхание и будить меня при любом ухудшении.

— Кто ещё живёт в доме?

— Мы вдвоём. Детей Господь пока не дал.

— Тогда никого внутрь не пускай. Кашель может передать болезнь. После мокроты мой руки горячей водой с золой, тряпки кипяти. Посуду мужу выдели отдельную.

— Отец Алексей придёт молитву дочитать.

— Через порог пусть молится. Внутрь войдёт после разговора со мной.

Дарья испуганно перекрестилась.

— С батюшкой осторожнее. Он барину всё говорит.

— Что именно произошло у пруда? Почему больного человека повели к проруби?

Она отвернулась к печи и долго поправляла заслонку.

— Иван из старой веры. Его отец и дед двумя перстами крестились. В церковь нашу он прежде не ходил, службы дома читал. После свадьбы отец Алексей требовал, чтобы муж от раскола отказался. Иван всё откладывал.

— А когда заболел, священник объявил причиной раскол?

— Сказал, что крещён Иван неправильно, душа его без защиты осталась. Потому хворь и вошла. Если принять истинное крещение, Господь может исцелить. Иван вчера согласился. Он в жару был, почти ничего не понимал.

— Ты пыталась отказаться?

Дарья посмотрела на дверь.

— Куда мне против отца Алексея? Барский приказчик тоже сказал, что давно пора. Мужу хуже становилось. Я подумала... вдруг правда поможет.

Передо мной сидела напуганная женщина, шестые сутки смотревшая, как муж задыхается. Она хваталась за любую обещанную надежду. Срываться на неё было бессмысленно. Виновника следовало искать в другом месте.

Я объяснил Дарье, как проверять, способен ли Иван глотать, и запретил вливать питьё силой. Оставил рядом кружку, чистую тряпицу и деревянную ложку. Затем накинул плащ.

— Вы уходите? — спросила она.

— До церкви и обратно. Если он проснётся, давай по два-три глотка. При кашле сажай. Если перестанет отвечать или дыхание станет редким, пошли за мной мальчишку.

На улице снег поредел, однако ветер продолжал гнать его вдоль плетней. Карай стоял под навесом соседнего двора. Тот самый мальчишка держал повод и кормил коня хлебной коркой.

Я отдал ему копейку и попросил найти овёс. Потом направился к церкви. Люди у пруда разошлись. Прорубь уже затягивало снежной кашей. На досках осталась мокрая рубаха Ивана. Я поднял её и понёс с собой.

Церковь оказалась маленькой, деревянной, с одной главкой. Рядом стоял поповский дом. Из трубы шёл густой дым. Я постучал. Открыл пожилой служка с редкой бородой. Увидев мокрую рубаху в моей руке, он нахмурился, но впустил. Отец Алексей сидел за столом, переодевшись в сухой подрясник. Перед ним дымилась чашка чая.

— Лекарь всё же явился, — сказал он. — Садись, коли говорить пришёл. На дворе спорить грех и глупость.

— С последним согласен.

Я положил рубаху на лавку и сел напротив. Служка принёс вторую чашку. После улицы горячий чай обжёг пальцы даже через толстую керамику.

Священнику было около пятидесяти. Полное лицо, тяжёлые веки, аккуратно расчёсанная борода. На фанатика он не походил. Скорее на человека, привыкшего считать собственное слово последним в небольшой деревне.

— Как Иван? — спросил он.

— Жив. Тяжёлая болезнь лёгких. Ему трудно дышать, жар держится шестой день, в груди собирается мокрота. После погружения в ледяную воду положение стало хуже.

— Крещение человеку повредить не может.

— Вода повредить может. Холод повредить может. Удушье тоже. Таинство не отменяет работу тела.

Отец Алексей отпил чай.

— Говоришь уверенно. Бумаги твои я разглядеть не успел.

Я протянул удостоверение Карташева и рекомендательное письмо. Читать священник умел хорошо. Он задержался на печатях, дважды перечитал имя и вернул листы.

— Из Праги, значит. Католик?

— Крещён христианином, а этого нам пока для разговора хватит. Для обсуждения иного я сейчас пришёл.

— Иван много лет пребывал в расколе. Жена его просила помочь. Сам он согласился отречься от заблуждения.

— Он согласился в горячке. На ногах без помощи не держался. Вы раздели его на снегу и погрузили с головой в прорубь. Недолго ему было для встречи с Петром. На час позже бы я приехал — и всё, пришлось бы вам отпевание проводить.

— Так положено совершать полное крещение.

— Положено убивать больных?

Чашка стукнула о блюдце.

— Следи за языком, лекарь. Я его душу спасал.

— А тело едва не утопили. Если бы я пришёл на несколько минут позже, душа получила бы полную свободу от тела.

Священник покраснел.

— Ты в моём доме сидишь.

— И благодарен за чай. Это не меняет случившегося у проруби.

Он посмотрел на дверь, словно собирался позвать служку и выставить меня. Я ждал. Выгнать путника он мог. Запретить Дарье впускать лекаря тоже. Тогда Иван остался бы с женой, которая боялась ослушаться священника. Приходилось спорить и одновременно оставлять отцу Алексею путь назад.

— Молитва может поддержать больного, — продолжил я спокойнее. — Человеку легче терпеть страх, когда рядом есть вера. Только молитва не вправляет кости, не останавливает кровь и не очищает лёгкие от гноя. Господь дал людям разум. Пользоваться им тоже обязанность.

— Ты решил учить меня вере?

— Я пытаюсь объяснить границу, за которой вера становится оправданием чужой смерти.

Он молчал. В печи треснуло полено. Я вспомнил другую палату, белые стены и сладковатый запах гниющей плоти.

Девочке было девять лет. За неделю до больницы она потерялась возле дачного посёлка и несколько часов просидела в снегу, дожидаясь, пока её найдут. Соседи предлагали вызвать скорую, но отец запретил. Их община считала врачей людьми, мешающими Божьей воле. Руку мазали маслом, обматывали шерстью и читали над ней молитвы. Когда боль ушла, родители приняли это за исцеление.

К нам её привезла тётка. Кисть почернела до запястья, из-под повязки текла бурая жидкость, давление падало. Инфекция уже пошла вверх по руке.

Кисть спасти было невозможно. Перед операцией мать схватила меня за халат и потребовала ждать чуда до утра. Девочка лежала за дверью в септическом шоке, а взрослая женщина боялась дать согласие на ампутацию.

Разрешение получили через отца и заведующего. Я ампутировал по нижней трети предплечья. Очнувшись, девочка спросила, вырастет ли новая рука. Ответить сразу я не смог.

Родители потом обвинили врачей. Осознать собственную вину оказалось для них тяжелее, чем назначить виноватого в белом халате.

— В моей стране была девочка, — проглотив тяжёлую слюну, я выдохнул. — Она обморозила руку. Родители долго не пускали к лекарям. Молились и ждали чуда. Когда антонов огонь пришёл, пришлось отнять кисть вместе с частью предплечья. Девочка осталась жива и на всю жизнь стала калекой. Родители решили, что виноват человек, который провёл операцию.

Отец Алексей нахмурился.

— Ты был тем человеком?

— Я.

— И сейчас обвиняешь родителей?

— Они любили дочь. В этом сомнений нет. Их любовь подчинилась страху и чужим словам. Человек, которому они верили, убедил их ждать. Вот его вина была тяжелее.

Священник провёл большим пальцем по краю чашки.

— С молитвой та девочка могла бы умереть. Без молитвы тоже могла.

— Верно. Лекарь не всемогущ. Я терял людей после правильного лечения и спасал тех, чьи шансы казались ничтожными. Разница в том, что мы обязаны использовать всё доступное, пока человек жив. У проруби вы отняли у Ивана часть оставшихся сил, потому что связали воспаление лёгких с тем, как он складывает пальцы при крестном знамении.

— Раскол опасен для души.

— Тогда разговаривайте с ним, когда жар спадёт и он сможет понимать слова. Сейчас спор двух и трёх перстов его лёгким безразличен.

Отец Алексей поднялся и прошёл к окну. За мутным стеклом метался снег.

— Ты думаешь, я желал ему смерти?

— Думаю, вы были уверены в своей правоте, но в данном случае она его убить была способна. — я отпил чаю, — Не хочу обвинять, не моё это дело, но давайте пока договоримся, что сейчас вы мешать не станете. Если такое желание крещение провести, то меня в православие перевести можете — мне нет разницы, как молиться и во что священник одет.

Он резко повернулся. Я приготовился услышать приказ убираться. Вместо этого священник спросил:

— Спасти его можешь?

— Попытаться могу. Главного лекарства у меня нет, и болезнь зашла далеко. Нужны тепло, покой, питьё, постоянный уход. Возможно, потребуется несколько дней. Сегодня ночью он может умереть даже при всём этом.

— А если выживет?

— Тогда ещё долго будет слаб. В дорогу и на тяжёлую работу его отпускать нельзя. Крещение в проруби тоже придётся отложить.

Священник вернулся к столу. Раздражение с лица не исчезло, но прежней уверенности уже не было.

— В деревне чужих без ведома барина надолго не оставляют. Земля его, избы его. Приказчик спросит, кто тебя кормить станет и где коня держать.

— За еду и овёс заплачу. Мне нужно разрешение остаться у Ивана хотя бы до утра. Если он переживёт ночь, решу, сколько ещё смогу сделать. В Петербург я спешу, однако бросить его сейчас не получится.

— После наших слов помощи моей просишь?

— Прошу не для себя. И не прошу согласиться со мной во всём. Просто не мешайте Дарье сохранить мужа.

Отец Алексей налил себе остывшего чая, но пить не стал.

— С барином поговорю. Он сейчас в усадьбе, за лесом. Думаю, дозволит тебе остаться. До ответа живи у Ивана и делай, что считаешь нужным.

Я поднялся.

— Тогда мне пора к больному.

Священник посмотрел на мокрую рубаху, лежавшую на лавке.

— Я зайду позже. Без проруби.

За дверью снова выл ветер. До Петербурга оставались сотни вёрст, снег уже заметал дорогу, и каждый потерянный день приближал настоящую зиму. Но в третьей избе за амбаром человек пытался сделать следующий вдох, так что сегодняшней наградой будет не пара-тройка лишних километров, а спасённая человеческая жизнь.

Глава 5

Иван переживал ночь с трудом. Он постоянно метался на постели, несколько раз бредил, сбрасывал одеяло. Дыхание стало частым, хриплым, с долгими паузами после приступов кашля. Дарья сидела рядом, подавала питьё по два глотка и каждый раз смотрела на меня так, словно по моему лицу можно было заранее узнать исход.

Я сам хотел бы его знать и много променял бы на нормальные анализы и антибиотики. Но их не было, лишь две пары рук, печь и горшок с кипятком. Даже дыхание приходилось отсчитывать по собственному пульсу.

Около полудня Иван перестал метаться. Сначала я принял это за ухудшение. Потом заметил, что дыхание стало глубже, а на лбу выступил пот. Жар отступал. Дарья сменила мокрую рубаху, вытерла мужа и снова укрыла. Через час он открыл глаза, узнал жену и попросил воды.

Пневмония иногда отступала именно так — резко, после нескольких суток жара, словно организм наконец находил в себе силы переломить болезнь. Радоваться было рано. За кратким улучшением могли прийти новый подъём температуры, гной в плевральной полости или сердечная слабость.

Поэтому из деревни я в тот день не уехал. На следующий тоже.

Барин разрешил мне остаться через приказчика. Тот изучил бумаги Карташева и назначил плату за постой и овёс. Я спал на лавке у Ивана, а когда кашель затихал, перебирался в холодные сени.

Деревенская жизнь быстро нашла применение лишнему мужчине. В первый день я натаскал воды. Во второй расколол поленницу, потому что Дарья не успевала следить за мужем и поддерживать огонь. На третий едва не получил копытом от коровы, пока поправлял дверцу хлева. По утрам кормил Карая и проверял подковы. После обеда осматривал Ивана, менял тряпки и заставлял его садиться хотя бы на несколько минут.

Руки покрылись трещинами. Спина после топора болела сильнее, чем после дня в седле. На четвёртые сутки я уже обсуждал с Дарьей, какое полено оставить для растопки, попутно понимая, что жизнь готовила меня к иному.

Отец Алексей приходил каждый день. Первое посещение прошло у порога. Он прочитал короткую молитву, спросил о состоянии Ивана и ушёл, оставив горшок мёда. На следующий день вошёл в избу после того, как вымыл руки тёплой водой с золой. Я проследил за этим лично. Священник ворчал, однако выполнил требование.

К разговору у проруби мы больше не возвращались. Он приносил еду, прислал служку помочь с дровами и попросил Дарью кипятить тряпки таким тоном, словно сам придумал это правило. Меня устраивало и такое отступление.

Иван поправлялся медленно. Жар окончательно исчез на третий день, боль в боку ослабла на пятый. Хрипы справа сохранялись, мокрота выходила тяжело, после десяти шагов по избе он начинал задыхаться. Я заставлял его двигаться понемногу, часто отдыхать и продолжать пить. Дарье велел кормить мужа небольшими порциями: жидкой кашей, ухой, яйцами, если удастся достать, и не пытаться вернуть ему силы одной водкой.

На шестой день Иван впервые вышел в сени. Стоял, опираясь на стену, бледный и мокрый от пота, зато на собственных ногах.

— До двора сегодня не ходи, — предупредил я. — Завтра дойдёшь до двери и обратно. Если снова поднимется жар или усилится боль в боку, Дарья сразу пошлёт за отцом Алексеем. Он найдёт лекаря в ближайшем городе.

Иван перевёл дыхание и посмотрел на меня.

— Она сказала, вы меня из проруби достали.

— В прорубь больше не лезь, пока весна не придёт. Желательно и после весны выбирать для купания дни, когда не приходится умирать от воспаления лёгких.

Он слабо улыбнулся.

— Отец Алексей говорит, Господь вас послал.

— Несколько дней назад он придерживался другого мнения.

— Батюшка редко признаёт ошибку вслух. Коли мёд принёс, значит, почти покаялся.

Из комнаты донёсся возмущённый кашель священника. Отец Алексей как раз вошёл через другую дверь и слышал последние слова.

— Болезнь не научила тебя держать язык за зубами, Иван, — сказал он.

Священник покачал головой, но в бороде спряталась улыбка.

Уехал я утром седьмого дня. Перед дорогой ещё раз выслушал грудь Ивана. Справа дыхание оставалось слабее, внизу сохранялся тупой звук, однако влажных хрипов стало меньше. Пульс был ровным. Больной прошёл от постели до стола без помощи и сумел произнести целую фразу, не прерываясь на вдох.

Письменные наставления я передал отцу Алексею и заставил его повторить главное: покой, питьё, питание, постепенное движение и немедленный поиск лекаря при возвращении жара. Священник выслушал без спора.

Дарья сунула мне в сумку хлеб, два варёных яйца и маленький горшок мёда. От платы я отказался. За последнюю неделю они и так скормили мне часть зимних запасов.

— Вы хоть весточку пришлите, когда до Петербурга доберётесь, — попросила она. — Батюшка прочтёт.

— Если найду человека, который едет обратно, пришлю. За мужем следи. Через неделю ему покажется, что он здоров и способен идти рубить лес. Привяжи к кровати, если потребуется.

— У нас верёвка крепкая найдётся.

Иван, сидевший возле печи, благоразумно промолчал. Отец Алексей проводил меня до околицы. Снег за неделю лёг плотнее, колеи замёрзли и держали копыта. Небо прояснилось впервые после метели.

— В столице куда подашься? — спросил священник.

— Сначала найду угол и конюшню. Потом попробую попасть в Медицинскую канцелярию, может быть и получится.

— Чужеземцев там хватает. Русские лекари на них сердятся, а всё равно зовут.

— Значит, постараюсь дать им ещё одну причину сердиться.

Он остановился у последнего плетня и перекрестил меня.

— Дорога после Твери тяжёлая. Держись почтового тракта и не уходи на зимники без проводника. Пусть Господь сохранит тебя.

— И вас. Ивана больше не крестите до полного выздоровления.

— Ступай уже, доктор. Пока я благословение обратно не взял.

Я тронул Карая. На повороте оглянулся. Отец Алексей всё ещё стоял у плетня, сложив руки на животе. За его спиной над избами поднимался дым.

Неделя обошлась мне почти в двести вёрст потерянного пути. Я мог злиться на деревню, на священника, на Ивана и на собственную неспособность проехать мимо. Злость всё равно ничего не меняла. Один человек остался жив. Для семи дней это был достойный результат.

Последний отрезок дороги занял ещё три недели. Москва осталась за спиной шумным и дорогим воспоминанием. В Твери я поменял подкову, в Торжке ждал расчистки тракта. Возле Вышнего Волочка пристал к почтовому обозу и перестал спрашивать дорогу у каждого встречного. Обоз шёл медленно, зато уверенно.

Карай похудел. Я тоже. Из пятнадцати рублей, полученных от Ефремова, осталось меньше девяти. Петербург приближался вместе с пониманием, что в столице деньги исчезнут быстрее дорожных вёрст.

Тридцать первого декабря обоз свернул к Царскому Селу, а я продолжил путь по Московской дороге.

До Нового года оставались сутки. Окрестности столицы встретили меня ровным холодом, белыми полями и неожиданным количеством людей. Навстречу тянулись сани, проезжали кареты, скрипели гружёные подводы. У Средней Рогатки стоял каменный путевой дворец. Чуть дальше дороги расходились, и столб с нарисованными руками указывал направления так понятно, что я едва не расчувствовался. После двух месяцев пути человеческая мысль о дорожном указателе казалась вершиной цивилизации.

Петербург угадывался впереди по дыму и далёкому гулу. Возле постоялых дворов мальчишки прибивали к воротам сосновые ветви. На крыльцах развешивали фонари, рабочие везли бочки со смолой и плошки для праздничной иллюминации. Кто-то уже запускал шутихи, пугая лошадей.

Все готовились веселиться. Я считал деньги и прикидывал цену комнаты.

Праздник мог подождать. Мне требовались жильё, стойло для Карая и работа. Письмо открывало дверь в Медицинскую канцелярию, хотя ещё предстояло выяснить, насколько широко. Чужеземный лекарь без проверяемого диплома вряд ли получит хорошую должность после одного разговора.

Оставался окольный путь: устроиться при госпитале, доказать умение и приблизиться к людям двора. Где-то в этом городе жила великая княгиня Екатерина Алексеевна. Через два года ей предстояло стать императрицей. Мне следовало оказаться рядом достаточно рано.

Пока я располагал только девятью рублями, уставшим конём и задницей, которая за дорогу приобрела форму седла.

В стороне от тракта хлопнул выстрел.

Карай дёрнул ушами, но шага не сбил. Я повернул голову. За придорожной рощей показались люди. Четверо мужчин стояли на вытоптанной площадке, ещё двое держали лошадей. Один из них заряжал пистоль. Второй убирал шомпол.

Охотники не выстраиваются друг напротив друга на расстоянии двадцати шагов.

Я натянул повод.

Дуэли запрещались настолько сурово, что дворяне проводили их подальше от караулов. Роща перед заставой подходила для этого лучше площади. Проезжающие предпочитали смотреть на дорогу.

Мне стоило поступить так же.

Вмешиваться до выстрела я не собирался. Подъехать и потребовать разойтись значило получить пулю от обоих. Всё же продолжить путь не сумел. В том, как держался один из дуэлянтов, было слишком много спокойствия, а в движениях второго — слишком мало контроля.

Первый оказался высоким, широкоплечим мужчиной лет двадцати пяти. Он снял тёмный кафтан и остался в мундире. Пистоль лежал в руке свободно. Даже издали было видно, что оружие ему привычно.

Его противник выглядел моложе. Он дважды вытер ладонь о полу кафтана, перехватил рукоять и тут же опустил ствол к земле. Лицо блестело от пота, хотя мороз щипал щёки. Секундант что-то шепнул ему и получил резкий ответ.

Я спешился и повёл Карая ближе, оставаясь у края рощи.

Один из секундантов встал между дуэлянтами, произнёс несколько слов и отошёл. Высокий поднял пистоль первым. Движение получилось быстрым и плавным.

Грохнул выстрел. С ветки посыпался снег. Молодой человек остался стоять. Пуля прошла выше его левого плеча. Высокий опустил разряженный пистоль и спокойно ждал.

Теперь стрелял его противник. Он поднял оружие обеими руками. Ствол дрожал, описывая короткие круги. Секундант тихо приказал целиться ниже. Палец на спуске дёрнулся раньше, чем пистоль остановился.

Второй выстрел слился с испуганным ржанием лошадей. Высокого развернуло. Он сделал шаг, попытался удержаться и рухнул на бок.

Я уже бежал.

— Я не хотел! — закричал стрелявший. — Господа, клянусь, я целил в сторону!

— Пистоль бросьте! — рявкнул я на ходу.

Он послушался. Оружие упало в снег. Секунданты склонились над раненым, один пытался поднять его за плечи. Я оттолкнул чужие руки и разрезал ножом штанину.

Пуля вошла в наружную часть правого бедра. Из небольшого рваного отверстия толчками била алая кровь. Под телом быстро расползалось красное пятно.

— В сумке на седле широкая петля с деревянной рукоятью! — крикнул я ближайшему секунданту. — Несите сюда. Второй пусть отправит слугу за доктором и закрытой каретой.

— Доктор живёт у ближней заставы, — сказал мужчина. — Федька, скачи к Андрею Павловичу!

Один из слуг вскочил в седло и понёсся к городу.

Я прижал рану ладонью выше отверстия. Высокий дуэлянт оставался в сознании. Лицо побледнело, губы сжались от боли.

— Ногу чувствуете?

— Чувствую превосходно. Можете спрашивать тише.

— Пальцами пошевелите.

Сапог качнулся. Стопа двигалась. Уже хорошо. Секундант принёс петлю. После Черкасска я возил готовый турникет поверх остальных инструментов. Две полосы плотного полотна, кожаная накладка, деревянная закрутка. Вид у приспособления был грубый, зато собирать его под чужим пистолем больше не требовалось.

Я наложил петлю высоко на бедро, проверил, чтобы ткань не собралась в узкий жгут, и повернул рукоять. Раненый резко втянул воздух. Кровь остановилась после третьего оборота.

— Держите закрутку, — приказал я секунданту. — Ни на палец не ослабляйте.

— Он ногу потеряет?

— Если будете задавать вопросы.

Выходное отверстие нашлось чуть ниже и ближе к задней поверхности. Кость сохраняла правильную форму, нога не стала короче и не вывернулась. Пуля прошла через мышцы навылет, задев сосудистую ветвь. Главная бедренная артерия, судя по положению канала и пульсу ниже раны, уцелела.

Шансы были хорошими. Требовалось быстро довезти пациента до стола.

— Вы лекарь? — спросил один из мужчин.

— Да. Дайте чистый платок.

Я прикрыл обе раны сложенным полотном. Потом увидел в снегу тёмную борозду за тем местом, где стоял раненый. На её конце лежал сплющенный свинцовый шарик. Пуля прошла через бедро, ударилась в мёрзлую землю и отскочила к корню.

Я поднял её и вытер снегом. Деформация оказалась небольшой: один бок приплюснуло, поверхность пересекали следы ткани.

— Поздравляю, — сказал я раненому. — Кость она пропустила. Главный сосуд тоже. Можете оставить на память.

Он протянул руку. Пальцы были холодными, но двигались уверенно.

— Четвёртая, — произнёс он, разглядывая свинец. — Начинается собрание.

— Следующие экспонаты лучше покупать у оружейника.

Стрелявший всё ещё стоял неподалёку, белый как снег.

— Григорий Григорьевич, я клянусь, не желал попасть. Вы сами видели, первый выстрел я принял.

Раненый повернул голову.

— Коли уж вышли стреляться, барон, поздно жаловаться на попадание. Уезжайте, пока караул не услышал пальбу.

— Я останусь и отвечу за всё.

— Тогда отвечать придётся ещё и за собственную глупость. Этого ни один судья не выдержит.

Барон посмотрел на секундантов. Те почти одновременно велели ему садиться на коня. Через минуту стрелявший скрылся за рощей вместе со своим спутником.

Я отметил про себя имя раненого. Григорий Григорьевич. Высокий артиллерийский офицер, спокойно собиравший пули из собственного тела. В Петербурге таких могло быть несколько. В истории — один особенно известный.

Со стороны заставы показались сани. На передке сидел слуга, рядом с ним — мужчина в тёмной шубе с медицинской сумкой. За ними шла закрытая карета. Доктор спрыгнул в снег ещё до полной остановки. Ему было около сорока пяти, широкое русское лицо обрамляли короткие бакенбарды. Он бросил взгляд на кровь, турникет и меня.

— Давно затянули?

— Меньше четверти часа. Пуля прошла навылет через наружную часть бедра. Кость цела, стопа двигается. После ослабления ожидаю кровотечение из мышечной ветви.

Доктор присел, прощупал ногу и коротко кивнул.

— В карету его. Турникет держать затянутым. Григорий Григорьевич, сегодня вы превзошли себя.

— Андрей Павлович, я лежу молча и почти не мешаю.

— В этом и состоит чудо. Кто сей господин?

— Лекарь с дороги, — ответил раненый. — Нашёл пулю быстрее, чем вы нашли рощу.

— Тогда лекарь едет с нами.

Доктора звали Андрей Павлович Лебедев. Это я узнал уже в карете, когда мы сидели по обе стороны раненого и придерживали турникет на ухабах. До его дома возле ближней заставы добрались за четверть часа.

Кабинет занимал половину первого этажа. В соседней комнате стоял крепкий стол, над ним висели две лампы. На полках лежали инструменты, банки с мазями и свёртки полотна. По меркам восемнадцатого века доктор был обеспечен прекрасно.

— Руки вымойте, — сказал я вошедшему слуге. — Потом несите горячую воду, чистые простыни и больше света.

Лебедев поднял бровь.

— В моём доме приказы обычно отдаю я.

— Тогда прикажите то же самое. Пока спорим, ткань на ноге мертвеет.

Он посмотрел на часы и кивнул слуге.

— Исполняй. Воду из котла, полотно из верхнего шкафа. Марью позови.

Мы перенесли раненого на стол. Лебедев дал ему немного опийной настойки. Григорий Григорьевич потребовал ещё и вина, но доктор запретил.

— Три раны при Цорндорфе я пережил без ваших запретов, — заметил пациент.

— Потому сейчас получили четвёртую и решили проверить моё терпение.

Цорндорф расставил имена по местам. Передо мной лежал Григорий Орлов. Пока ещё артиллерийский офицер без графского титула. Через два года ему предстояло поднять гвардию ради Екатерины.

Окольный путь к будущей императрице сам истекал кровью на столе. Эта мысль задержалась ровно до первого стона пациента. Историю следовало спасать теми же руками, которыми я спасал любого другого человека.

Лебедев ослаблял турникет медленно. На втором обороте из входной раны выступила кровь. На третьем она пошла сильнее, однако прежних толчков уже не было: давление упало, повреждённый сосуд частично сократился.

Я прижал его пальцем через рану, а доктор расширил вход вдоль мышечных волокон. Орлов стиснул зубы и вцепился в край стола. Двое слуг удерживали бедро. Лампы давали жёлтый дрожащий свет, от горячей воды поднимался пар.

— Вижу конец, — сказал Лебедев. — Нить.

Я подал шёлк. Доктор провёл его под сосудом тонким крючком и затянул. Кровотечение прекратилось. Турникет мы полностью распустили. Ниже раны сохранились тепло и пульс.

Дальше я удалил из выходного отверстия два обрывка ткани, промыл канал тёплой водой, затем обработал слабым винным спиртом края. Лебедев наблюдал внимательно.

— Зашивать будете? — спросил он.

— Края сведём одним стежком только там, где вы рассекли кожу. Пулевой канал оставим открытым. Внутри грязь и частицы одежды. Нужен отток.

— Согласен. Хотя многие лекари закрыли бы обе дыры пластырем.

— Через несколько дней получили бы жар и гной глубоко в бедре.

Мы вложили короткие полоски чистого полотна, наложили толстую повязку и закрепили ногу между двумя валиками. Вся работа заняла меньше часа. К концу Орлов побледнел ещё сильнее, но оставался в сознании и сумел обругать слугу, слишком туго затянувшего узел на простыне.

Крови он потерял много возле рощи. Во время операции её ушло удивительно мало.

— В ближайшие сутки лежать, пить понемногу, — сказал я. — Ногу держать выше. Повязку проверять каждый час. Если кровь пропитает все слои, давить сверху и звать доктора. При жаре, усиливающейся боли, дурном запахе или спутанности сознания вскрывать и очищать.

— Слышали? — спросил Орлов своих людей. — Новый лекарь уже распоряжается моей жизнью.

— Старую вы сегодня едва не выбросили в снег, — ответил Лебедев. — Пусть распоряжается тот, кто её поднял.

Оставлять раненого у доктора товарищи не захотели. Дуэль могла привлечь следствие, а дом Лебедева знали на заставе. Через полчаса к крыльцу подали закрытые сани с высоким кузовом. На дно уложили перину и одеяла. Я ещё раз проверил пульс на стопе, закрепил повязку и разрешил переносить.

Орлова вынесли четверо слуг. Уже у двери он подозвал меня движением пальцев.

— Как вас зовут, лекарь?

— Борис Петрович Сверидов.

— Где остановились?

— Пока нигде. В Петербург я ещё не въехал.

— Тогда Андрей Павлович вас найдёт. Он находит всех, кто портит ему спокойную жизнь.

— Завтра я сам приеду сменить повязку.

— Вот и договорились. Пулю оставляю себе. За ней тоже придётся следить.

Сани ушли по дороге к городу. За ними уехали секунданты и слуги. На дворе остались следы полозьев, несколько капель крови и Карай, которого успели привести из рощи.

Я собрал инструменты и потянулся за кафтаном.

— Борис Петрович, задержитесь, — сказал Лебедев.

Он стоял возле стола и рассматривал мой турникет. Полотно покрылось кровью, деревянная рукоять потемнела от влаги.

— Мне ещё нужно добраться до города до закрытия заставы.

— Доберётесь. Если бумаги у вас в порядке, я сам дам человека. Но сначала ответьте на несколько вопросов...