Птичья клетка

Поминальный пир (1)

В жизни человека есть всего четыре главных праздника: первый знаменует начало – рождение, а последний знаменует конец – смерть. Между ними для мужчин главным празднеством их жизни становится первый пойманный зверь, а для женщины – рождение первого ребенка. То же, что истинно разделяет торжество жизни и торжество смерти равно для каждого, третий по важности день – это вторые похороны, именующиеся свадьбой. С обретением супруга или супруги член клана Канон хоронит свою свободную жизнь и обременяет себя цепями кровного договора, столь же крепкого, какой крепкой является и кровная связь между матерью и дитя. Испокон веков невесту и жениха было принято провожать в брачный путь с такой же пышностью и радостью, как хоронить: чтобы за гамом веселья они не нашли дороги обратно, не вздумали повернуть назад и отдались друг другу безвозмездно.

Коли свадьба народа птиц является не более чем аллегорией к собственным похоронам, то свадьба с Великим Полозом – этими похоронами воистину и становится. Уходящая вслед за змеем дева никогда не оборачивается назад, никогда не льёт слёз и никогда не возвращается домой. Словно жатву, каждые пятьдесят лет к ряду это древнее и могущественное существо приходит, чтобы забрать с собой дочь или родственницу старейшины клана, дабы родные и близкие более никогда не увидели даже пряди её волос. В день свадьбы люди поднимают полные чаши медовухи, со смехом славят старейшину и жену его, их дочь-красавицу и Великого Полоза, уберегающего их земли от древней беды. На столе пышный пир, на улице разжигают костры, забивают самых мясистых хряков, кроликов и баранов, хвалятся подношениями для приданного невесты. Это пир, которому нет конца и края ещё с два дня после того, как невеста переступит через порог двух миров, ведомая блеском золотой, как осенние листья, чешуи.

Традиции этой, древней, как камни ритуальных кругов на холме Абба – уже более семи веков. Едва рожденная в подходящий срок девочка появляется на свет с уже более чем определенной судьбой. Судьбой стать жертвенным агнцем на заклании порядков установленных ещё за долгое время до её зачатия. У дев этих нет судьбы, нет прошлого и нет будущего, лишь есть момент собственных похорон в торжестве свадебной пляски: их сопровождают радостнее всех невест на свете, но после них не остается даже могил, что сохранили бы их хрупкие имена в памяти будущих поколений. Будь ты самым великим жертвенником на свете, но после того, как ты исчезнешь облачившись в злато свадебных даров народа змей – никто даже не вспомнит тебя, ведь вспоминать будет нечего и некого.

«Расплетая руки, заплетая косы – пусть караван свадьбы твоей не омрачит слезой чужой.»

– • – • – • –

Мокро. На щеке было мокро, как если бы на неё упала дождевая капля: тонкими струйками влага застыла на распаленной коже прохладой. Пальцы потянулись к ней, тронули самозабвенно, аккуратно, отнялись, предстали пред глазами. Взор был мутный, внезапно напавший сон в теплом водоёме не желал выпускать из своих объятий и теперь вся окружающая действительность казалась расплывчатой и нечеткой. Убрав руку от лица девушка, задремавшая в исходящей паром буроватой воде источника, оперлась о низ камней под собой и мягко соскользнула вниз, погружаясь в жидкость с головой. Пузырьки заструились вверх, надрывно забулькали и зашуршали, лопаясь где-то на поверхности, прежде чем всё стихло. Невесомые в воде волосы щекотали кожу, жар отдавался в подмерзшие плечи и лицо. Кажется она могла вечность провести вот так: сидя под теплющейся водной гладью, прикрыв глаза и считая мгновения до того, как в легких кончится воздух, а в животе не перестанет надрывно отдаваться стук сердца, взволнованного нырком в такую горячую жидкость.

Из-под толщи воды что-то послышалось: смутное, нечеткое, старающееся докричаться до забитых ушей. Оно то приближалось, то отдалялось, напоминая человеческий голос, звонкий и чистый, как весенняя капель. Наконец глас этот стал чётче, прорываясь сквозь водную преграду из-за близости говорящего, моляще вторя над самой макушкой, надрывно, как плачущая горлица. Глаза разлепились и пред ними предстала мутная суть окружающей действительности: бурые разводы, где-то отдающие светлой рыжиной, потревоженной белой пылью и багровыми пятнами в отдалении. Эта нечеткая картина пошатнулась, забурлила, пузырями растворяясь вместе с тем, как закрылись веки, а тело поддалось вверх, выныривая из теплоты водной обители. Всплеск знаменовал конец нырка и волосы облепили тело и лицо, как длинный плющ увивший старые постройки. Кожа стала мягкой, розовой, горячей, вместе с водой на ней проступал пот от жара и практически тут же смывался бегущими капельками.

– Бармиля! – лишенный искажения водных пучин девичий голос, такой юный и искренний, звучал весело и играючи, обращаясь из-за спины к той, кто только что показалась на поверхности – Ясное утро нашему дому; тётушки уже успели потерять тебя, пока ты была в купальне, но я сразу указала им, что искать тебя следует именно здесь! От чего так поздно, сестра?

Говорящей девочке было всего лет одиннадцать-двенадцать на вид: черные короткие волосы вечно выпадали на щеки прямыми концами, челку на лбу сжимала бастынга, а из-под пушистых бровей глядели узкие, блестящие черные глазки-бусинки, отдающие легкой сероватостью ближе к краям радужки. Округлые щечки розовели от местного жара и пара, губки весело тянулись в детскости веселой улыбки, а с мочек ушей свисали новые металлические сережки запотевшие, как и бастынга, от пребывания здесь. Кажется вся эта ситуация донельзя её веселила, а возможность надеть новенькое шелковистое платьице перекрывала горечь вчерашних слёз, что она лила прижимаясь к сестринской груди поздней ночью, пока никто не видел.

Протянув из воды собственные волосы Бармиля прокрутила их, выжала, дав мутной влаге стечь в беспокойную поверхность источника, а после рукой нащупала лежащую на сухом камне деревянную простую шпильку с головкой-гвоздиком. Подобрав свои волосы в пучок и закрепив их шпилькой девушка развела руками по взбаламученной воде, рябью оставляя смутный след и наблюдая за тем, как улягаются подводные клубы глинистой пыли.

– Я задремала. – наконец ответила Бармиля, когда девочка присела рядом с кромкой на колени – Мне снилась большая рыба, что разрезала спиной своей речной поток, плывя против течения до тех пор, пока её не поглотила густая пена. Вам стоит ждать большой улов в ближайшую четверть месяца.

– Хорошо если так – рыбы в последний месяц не видать: вся переплыла на другую сторону реки. – вздохнула девочка, а после поддела пальчиком камушек, подкидывая его на свою ладонь и с бульком выбрасывая в воду – У тебя кожа не сморщилась?

– Сморщилась. – говорящая вытянула руки из-под воды, протянула их вперёд на всю длину, а после подтянула ближе, разворачивая чуть поморщившимися ладонями к стороне своего лица – Скоро отойдут, как только выйду отсюда. Тингерра, поможешь одеться?

– Конечно!

Девчонка шустро вскочила на ноги, не обращая внимания на то, что немного намочила подол в районе от колен, тут же побежав к каменному пеньку, где аккуратно были сложены вещи. Бармиля опёрлась руками о кромку позади, подтянула колени к груди, а после медленно поднялась. От жара и долгого купания голова шла кругом, но зато теперь она чувствовала себя более чистой, чем когда натирала кожу намыленным сукном и била по бокам пихтовыми ветками. Вода с тела её ручьем скатывалась обратно в водоём, пар облепил раскрасневшуюся кожу, а к ноге прилип маленький алый листочек клёна, до этого мирно болтавшийся на поверхности после того, как опал с дерева. Ощущение это приносило покой, обыденность, хоть плечи уже и начинали покрываться мурашками, едва стоило покинуть столь приятное тепло.

Сделав несколько шагов по каменной поверхности естественного пола Бармиля наткнулась на широко раскрытое и резко подскочившее к ней полотенце. Ткань накрыла её по самый подбородок, едва не сбив с ног, крепко обняла, растирая талию и конечности, лишая их остатков следов купания. Это Тингерра, тихо хихикая, протягивала ручки помощи, вытирая сестру от воды. Стоило этой процедуре закончиться, а полотенцу опасть на пол, как маленькая помощница протянула сверток белой, грубой ткани – нательное платье с простым узором по широкому вороту и рукавам, внутрь которого был свёрнут темных плащ. Не долго думая Бармиля натянула на себя платье опустившееся юбой до самых щиколоток, а после накинула сверху плащ, мысленно благодаря, что его плотная ткань украдкой сохраняла тепло в спине и на груди, где были перетянуты веревки соединяющие концы переда одежки. Нацепив на ноги домашние тканевые туфельки девушка с теплой улыбкой на губах погладила младшенькую по голове, на что та ласково прижалась к бедру, но тут же отольнула, как только поняла, что сестра идёт внутрь дома.

Остатки воды капали с волос на шею, оставляя едва заметный след за собой, где-то за спиной горланисто каркнул ворон, зато спереди дверь податливо, с тихим скрипом петель, отворилась, впуская в умеренную температуру предбанника. За пределами этой комнаты уже во всю ждали тётеньки в одинаковых платьях из синего с жёлто-красным узором, в натянутых на лоб очельях с височными кольцами: одна уже держала гребешок наготове, вторая полотенце, а третья ларец со всевозможными украшениями. Раздались вздохи и ахи, рукоплескания, кто-то из них пожурил молодую невесту в том, как долго она очищалась в источнике, а кто-то затарахтел в ответ о волнении и долге. Всю эту кутерьму вороха бесполезных слов пришедшая девушка пропускала мимо ушей без зазрения совести, сжимая пальчики тонкой ладошки Тингерры, подсунувшей свою ручку ей на моменте выхода из предбанника.

Девиц быстро разлучили: одна из тётенек осталась отчитывать младшую дочь старейшины в том, что она намочила праздничное платье, а другие под руки увели старшую в её собственную спальню, чему, в прочем, та никак не сопротивлялась. За дверцей её опочивальни на узкой кровати некогда придвинутой боком к стене, но ныне выдвинутой на середину, по-прежнему прилегая прямоугольной спиной к другой стенке; были разложены платья из дорогой ткани: нательное короткое платье, нижнее платье с узкими рукавами и прямоугольным вырезом цвета слоновой кости, расшитое в рукавах, подоле и близь разреза золотыми нитями... А также алое, как сама кровь: платье длинное, с вырезом ещё шире, а главное, длиннее: прямоугольно уходящим вниз, почти до рёбер под грудью. Его алая ткань была расшита, как самая настоящая драгоценность: в нём сплелись золото, серебро и жемчуг, а сложные узоры природных мотивов и форм представляли собой наглядную дань мастерства швей народных промыслов. Рядом с платьями лежала лента перевязи, бордовой, столь же расшитой, с тяжелыми золотыми украшениями на концах с обеих сторон. Одежда до того вычурная и красивая, до того праздничная, что совсем не подходила для собственных похорон под видом большого праздника.

Возможно Бармиля шибко долго сверлила взглядом своё будущее одеяние, раз уж вскоре её начали подталкивать в спину и усаживать за столик с личными принадлежностями, ворча и распуская ещё мокрые волосы. Полненькая женщина с крупной родинкой под правым уголком губы в мгновение ока оказалась рядом, набрасывая подготовленное полотенце на черные прямые пряди и с силой растирая их, будто жаждая стереть в пыль. От натяжения в волосах и дергающих корни движений девушка немного морщилась, плотно сжимая зубы и напрягая челюсть до тех пор, пока эта маленькая пытка не подошла к концу. Влажная от и до поверхность полотенца слетела с волос столь же быстро, как и налегла на них, оставляя темноту влас растрепанной и полусырой.

– Ай-йа, совсем не сохнут, густые, проблем много будет: коли вышла бы раньше – легли бы лучше. – прицокнула языком тётушка с полотенцем и покачала головой, от чего серебристые колечки на её очелье чуть слышно перезвякнули между собой – Такая порядочная девушка, юная – печаль берет, но надо нести венец обязательств до конца, а не прятаться от них в последний момент... Уходить стоит красивой, какой старица наша, почтимая мать твоя, шла за старейшину нашего, почтимого отца твоего...

Отвечать Бармиля не стала, лишь покорно встала поддеваемая под локоть. На лице её не читалось более никаких выражений, лишь глаза выдавали крайнюю степень задумчивости, покуда с неё стаскивали впитавшее остатки влаги после купания нательное платье и меняли на новое, приятно ложащееся по телу. За ним было нижнее платье, а поверх лег самый яркий, верхний слой главного, наружного одеяния. Белую зону без ткани и вышивки заняла собой перевязь: широкую бардовую ленту перекинули за шеей, откидывая её чуть ниже, на верхнюю часть начал лопаток, а два конца спустили равномерно с двух сторон длинной чуть ниже коленей – меж тем края ленты в зоне груди как-раз скрепили крупной медной брошью с круглым, приплющенным янтарным камнем. Ноги же обули в низкие тканевые туфельки, вновь усаживая на стул и прося терпеть, когда с уст девы слетели слова о том, что туфли жмут, а волосы начинают тянуть расчесываемым гребнем больно сильно. Стараясь сделать невесту более приглядней и красивей для остальных, мнения и уж, тем более, желания у неё спрашивать не принято, как оно и было ожидаемо.

Перед лицом девушки поставили овал медного зеркала: в наполированной поверхности в такт резким рывкам гребня кивало и покачивалось овальное, аккуратное лицо с ещё не утратившими детскую припухлость щеками. Тонкие, но пушистые брови, аккуратный нос с широковатой переносицей, маленькие губы из которых выделялась лишь более крупная нижняя – в неприметном, но симпатичном лице ярко выделялись лишь узкие бездонно-чёрные глаза, похожие на две глубоко вырытых ямы, в которых не видно разницы меж глубиной зрачка и мраком радужек. Эти пугающе затягивающие в свою глубину глаза обрамляли пушистые ресницы, медленно моргающие в ответ тому, кто моргал за пределами этого искаженного цветом медного листа отражения. Вскоре на это лицо лягут растирающие румяна беспокоящие щеки, переносицу и виски, губы укроет аловато-розовый бальзам из сока ягод, а под глазами появятся традиционные белые три пятна краски, равномерно расположенные полукругом по изгибу подтянутых мешочков под очами от носа к нечетко выраженной скуле. Обычно их называли точками трех порядков: солнца, луны, и поры наступающей меж ночью и днём. Как свадьба становится тонкой ниточкой меж жизнью и смертью, так и эта точка ставится меж символом дня и символом ночи. По крайней мере так принято считать.

Волосы туго переплели множеством кос, заворачивая в сложную приподнятую прическу в которую вплели золотые цепочки с концами в виде плоских бляшек кружков разного размера. Поверх, полупрозрачным тюлем лег длинный отрез красной ткани, стянутый бордовой лентой на волосах, а на лоб был надет медный обод бастынги с височными кольцами. Вокруг раздавались хвалебные вздохи и улюлюканья, но на лице разодетой невесты не показалось ни грамма эмоций, уж тем более ни грамма той искренней улыбки, коей она одаривала свою сестру.

– Будь у змеев чувство прекрасного и у них бы дух отпал, как отпадет от восхищения сердце у всякого, кто тебя сегодня увидит на пиршестве. – нарочито разглаживая ткань на девичьих плечах, пухленькая тётушка прижалась к той, кто в самом деле и родственником ей то и не приходился – Прелестно, прелестно... Хоть ты и в отца, а не в мать, но личико у тебя складное, не то, что у братьев... Что за прелесть – подстать преданному!

– А ножки то, ножки: худенькие, в щиколотках, маленькие, но в бедрах широкие, как и положено – я такие ножки редко вижу, прелесть да и только, а ещё жаловалась на туфельки: в такие туфельки три пары её ножек поместятся, не то что одна! – подхватилась вторая, тонкая, с выраженными морщинками на лбу и у глаз, подбирая серьги к лицу Бармили – Мне бы такие ножки и я омывая их в ручье вышла бы замуж на лет пять раньше, стоило бы их только показать!

– Стараниями нашими красоту такую вывели, нашими трудами. – согласилась третья, нанося последнюю точку на лице – Ай, что за пташка, прелесть да и только. Лишь улыбки не хватает. Улыбнись, свет наш, да пусть день свадьбы твоей не будет омрачён!

Бармиля медленно моргнула, отвела взгляд на всю эту хвалебную и мало имеющую смысла лесть. Будто куклу, как и до этого, её вечно то подхватывали, то усаживали обратно, чтобы поправить что-то конкретное. Так продолжалось до тех пор, покуда женщины не налюбовались, с их слов, а после в комнату спешно прибежала Тингерра, раскрасневшаяся от спешки. Глазки её блестели, губки дрожали от желания улыбнуться, а сережки задорно звякнули, обращая на себя внимание.

– Старица и старейшина вернулись с пировального зала: всё готово, час пришёл, под дверью ждут гости добрые, пить будут до часа скрепления уз! – быстро затараторила она, словно от слов этих зависела её собственная жизнь – Видеть тебя и обрядных тётушек хотят: медлить более нельзя!

– У нас тоже всё готово: пусть не переживают! – замахала руками полная тётушка, придерживая невесту под руку и подтягивая её к выходу – Родичи облюбуются не налюбуются!

– Бармиля! – в глазах сестры заплясали яркие искорки восторга, она явно хотела поддаться ближе и схватить старшую за руки – Какая ты красивая!

– А ну кыш, глупая! Ну-ка, иди, передавай слова наши старейшине! Мало тебе было платье намочить, так ты ещё и растяпой прослыть хочешь?

– Но как же! Как же!

– Ступай давай!

Прихныкивая Тингерра поджала губки, обиженно стрельнув глазками в серьезную и недовольную тётушку, а после резко развернулась и юркнула за дверь, до того быстро убегая, что украшения на ней звенели хлеще бубенцов на оленях. Замерев на миг Бармиля втянула побольше воздуха в грудь, а после тихо, но протяжно вздохнула, рука об руку с тётушкой её одевавшей преступая порог своей опочивальни и выходя в свет коридоров. Они прошли мимо крупных, но занавешенных от любопытных глаз окон, ступили в крупную залу обрамляющую домашних очаг – главное место всякой семьи. В комнате, где доски от частой смоли розжига, пусть и в печи очага, казались темнее, а воздух пропах лавром и поджаристой кожей шкур – собралось всё семейство: старейшина, старица, три сына их, младшая дочь их, мать старейшины, отец и мать старицы, брат и сестра старейшины с супругами, две сестры старицы с мужьями и племянники с племянницами их. Все одетые по торжеству, все улыбчивые, счастливые, как и полагалось по случаю.

В тиши прерываемой легким гулом за окном Бармиля, отпущенная тётушками вперёд и сложившая руки плотным переплетением пальцев на уровне живота прошла к старейшине, и подобрав юбки опустилась на колени. Взяв край низа одежд отца своего она бережно поцеловала его, а после приложила ко лбу. Придержав светло-жёлтую ткань у лба чуть дольше она порядочно произнесла: «отец меня наставляющий», а после подняла голову, дождавшись, пока старейшина не кивнёт, дозволяя ей встать с колен.

– Дочь моя. – он придержал голову Бармили с обеих сторон, осторожно коснулся губами круглой части бастынги, а после отпустил, раздвинув руки в стороны. Девушка добропорядочно приковала глаза к полу, а после перешла к материнской фигуре, также опустившись на колени, чтобы вновь взяться за подол одежды и вновь поцеловать его, а после приложить ко лбу со словами на устах: "мать меня ведущая".

Так шаг за шагом она прошла от родителей к бабушкам и дедушке, тётям и дяде с их супругами, а после к братьям и сестрам своим, лишь племянников и племянниц, да прочих более дальних родственников обходя данным ритуалом, целуя тыльные стороны их ладоней и благодарственно прикладывая ко лбу за то, что они осветили своим присутствием столь важный для неё день. На этом пути, от которого ткань платья её жалобно шуршала и мялась, пред лицом своим она встречала донельзя счастливые улыбки и тёплые слова: дочь, племянница, сестра, кузина... Все целовали её, трогали за руки, и лишь во взглядах некоторых из присутствующих читалось то, что сталось бы читаться во взоре всякого сочувствующего такой доле человека.

– Бармиля ракан Эгву, дочь моя – Эгву ракан Гунра, и кровь от крови жены моей – Рамили ракан Бочхи: сегодня ты прекрасна, как солнце взошедшее алым над высокой горой. – старейшина Эгву взглянул на низко опустившую голову старшую дочь и протянул длань в сторону обрядных тётушек – Подойдите: я выражаю благодарности трудам вашим и стараниям вашим, платя по долгу от достойных проводов под брачные узы дочери моей. Пусть годы ваши будут долгими, а руки столь же умелыми: вы достойно подготовили её.

Заулыбавшись и якобы скромно приспустив глазки в пол обрядные тётушки засеменили к старейшине взявшему в руки ларец: каждой из них в ладони упало по крупному мешочку, тихо бряцающему от набитости. Низко благодарственно склонив головы женщины широко заулыбались, забормотали скромности и благодарности, медленно отступая назад и тихонько нахваливая свою работу. Кажется старейшина был более чем этим доволен, кивая им и медленно переводя взгляд на свою старшую дочь.

– Час подступил, готова ли ты, дочь моя?

– Волею твоей и порядочностью верности долга своего я согласна ступать сейчас непреложно и следовать к дому мужа моего будущего и единственного. – поклонилась Бармиля, из-под густоты тёмных ресниц глядя на то, как довольно кивает отец и жестом дает знак ступить первыми племянникам с тётюшкам и дядюшками.

– Да не будет омрачён слезами день твоей свадьбы, а пир станется достойным твоего торжества.

Вслед за спинами дядюшек и тётушек ступили братья и сестра, что, то и дело оборачивалась, поглядывая на старшую, с каким-то странным волнением, почти поглощающем былую веселость, что настигла её в купальне. За ними же, наставительно кивнув, рука об руку ушли родители, оставив невесту один на один с обрядными тётушками, тут же засуетившимися, дабы оправить одежду девушки, прежде чем под руки вывести её наружу. За отворенными дверями, в рассыпанном пологе осенних листьев, стояла практически вся деревня: прикрывая собой низкорослые деревянные домишки с каменными низами и высоковатыми крышами, они почти что окружили подход к дому, облаченные в торжественное бледно-жёлтое и тёмно-синее, как полагалось на таком великом дне. Представ пред ними, освещенными ясным, белым светом полуденного солнца, словно яркое пламя свечи, Бармиля на миг сощурилась от перепада яркости, но почти тут же пошире приоткрыла глаза, когда встретила приветственные и полные восхищения вздохи, хлопки, да радостные слова поздравлений, слишком ранние для невесты едва преступившей порог своего дома. Десятки улыбок, умилительно сложенных рук и доброжелательных взоров подступили со всех сторон, ярких, таких же слепящих, как и солнечный свет.

Приложив руки к груди одна на другую девица склонилась, располагая своё тело почти под прямым углом, пока не встретила одобрительных слов, а под локтями не ощутила давление вверх, вытягивающее её из поклона в прямое положение. То тётушки обрядные вновь подсобили ей, придерживая так, словно девица могла сбежать от этой толпы, помогая ровно пристоять, чтобы дальше пройти по тропе выстланной до самого пира, где округлое крупное здание было обвешано лентами и украшениями подстать свадебному дню. Казалось от радости всех следующих за торжественным семейством здание светилось и становилось новее, будто распаляющееся полено. Вскоре в эти стены вольётся живое дыхание десятков душ, наполнит их до краёв и веселой пляской раздует полымя всеобщей радости.

Рука об руку с торжествующими тётушками обрядившими её, дочь старейшины вступила внутрь пировальни, где во всю пахло жаром огня, печёным мясом, бульоном, горячими овощами и медовухой. Люди прытко влились внутрь, занимая множество стульев, рассаживаясь вдоль вытянутых столов укрытых длинными скатертями, где стояли пышные блюда исходящие паром от свежеприготовленности. Многие хвалили щедрость праздничного стола, располагаясь заранее предусмотренными кучками, покуда некоторые из гостей занимали места за музыкальными инструментами: струнными, флейтами, колокольчиками и тамбуринами. Под гомон скрипа ножек и шороха тканей в воздухе подвисали позвякивания струн настраиваемых инструментов, посвистывания флейты, покуда всё не стихло насовсем. Оставленная один на один в самой широкой части зала Бармиля застыла, бездумно разглядывая каменную кладку пола под ногами, пока не увидела вставшие пред ней носки мужских туфель, проступающих из-под бледных одежд. Тьма глаз её поднялась нехотя, медленно, сталкиваясь с чуть менее черными глазами отца, сощуренными и приподнятыми в уголках от порядочной улыбки.

Раздался первый звон струн, под чей-то хлопок в ладоши, послышавшийся дважды к ряду, музыкальные инструменты запели переливчатую, стройную мелодию праздничной пляски. Шагнув навстречу друг к другу дочь и отец подняли согнутые в локтях руки на уровни лиц, встав правыми боками друг к другу, пока их ладони не соединились. Придерживая юбку она двинулась вперёд, следуя по ровно очерченному их положением кругу вокруг оси соединенных рук: до тех пор, пока мелодия не повелела им замереть, склониться в поклоне друг другу и выпрямиться, встав противоположными боками, повторив движение уже в другую сторону.

– Улыбнись, Бармиля, разве невесте не положено освещать день этот радостью столь же пышной и ясной, как её приданное? – сказал отец, когда под проводы музыкальных нот они замерли вновь, прижавшись плечом к плечу и вытянув ближние к ним руки вперед, дабы девушка смогла положить свою ладошку поверх его перевернутой внутренней стороной вверх.

– Я счастлива, отец мой, разве по мне не видно радости, что таится глубже, чем может показать обычная улыбка? – не глядя на него отвечала ему идущая вперёд дочь, пока они не замёрзли у другого конца зала, разъединяя руки, дабы после соединить их в очередном повороте по кругу; голоса их приглушали от посторонних ушей звонкие раскаты бубенцов тамбурина – Нет дня счастливее, чем тот в которой юной девушке суждено пойти за мужа своего.

– Ты всегда хорошо лгала, дочь моя... – он сказал это тише, чем следовало, но всё же продолжил – Но глаза твои – хуже, чем зеркала души... Они не способны лгать. Ужели ты думаешь, что мне действительно в радость выдавать свою дочь в змеиное логово?..

– Отнюдь. Я знаю вас также хорошо, как и саму себя... И чту, и почитаю вас, и ваш добрый нрав, справедливость души вашей. И именно поэтому я следую традициям нашим и не преступаю их. Я стану женой Великого Полоза: что может быть достойнее, чем родиться под столь счастливой звездой? Вам не стоит говорить слов печали от сего в моё утешение. Ведь глубина глаз моих лучится радостью, какую не выразят ни одни уста. Я благодарна за то, что вы провожаете меня столь трепетно и прелестно – сиё же чту за честь.

Под последний удар тамбурина они замерли рука об руку, вновь перейдя в часть зала откуда начали, на последнем повороте по кругу. На чуть подернувшемся морщинами более смуглом лике Эгву показалось нечто болезненное и горькое как полынь: брови его густые и с проблеском сединцы чуть опустились на глаза, тонкие губы сжались, он словно сщуплился на миг, чтобы после неестественно улыбнуться, беря руки дочери в свои и целуя её пальцы с особой бережностью отчей любви. Она прекрасно чувствовала, как подрагивают его длани, но даже не шелохнулась, пока он не выпрямился: лишь по порядку своему поклонилась, прозвенев височными кольцами.

– Сегодня мы чествуем брак моей дочери – Бармили ракан Эгву, рожденной от жены моей – Рамили ракан Бочхи. – подойдя к одному из столов старейшина взял в руку кубок медовухи, подняв его показательно над собой и приблизившись к виновнице торжества, встав с ней бок о бок под всеобщую притихшесть – День сей ясен и чист, прекрасен и светел: да будет так с момента её вступления в новую жизнь, и да будет счастлива она отныне и впредь, как счастлива всякая жена ступающая под крыло своего мужа! Как тень укрывает нас от знойного летнего жара, а огонь от холода мороза – так и супруг её грядущий, достопочтенный и многоуважаемый Великий Полоз – да станет ей верной защитой, трепетной любовью и верным пристанищем до самого последнего вздоха. За дочь мою и за день сей: да будет пир!

Всеобщий радостный гам поглотил отсутствие всякой радости на дне женских глаз. Стоя бок о бок с отцом своим девушка даже не смотрела на гостей и не думала следовать наказаниям о порядочности улыбки в такой час. Взгляд её устремился к дальнему оконцу конца зала, где ставни были чуть приоткрыты. Будто влекомая общим шумом и теплом исходящим от нагретого готовкой помещения, на подоконник присела крохотная пташка: кукушка, печальная птица, не предвещающая счастья ни одной невесте. Птаха чистила свои перышки, а после, словно почуяв неладное, повернула крохотную головку прямо в сторону одетой в алое фигуры, выделяющейся на фоне прочих здесь присутствующих. Звука не было, но Бармиля могла бы поклясться, что когда клюв кукушки разомкнулся, а после сомкнулся вновь: она услышала характерное "ку-ку", а после уловила, как ловко птаха вспорхнула и устремилась прочь, обронив одно несчастное тёмное перо на пол, мгновенно скрывшееся за людскими ногами и полами одежд.

Хотела бы и она сейчас также легко взмыть в высоту небес, раствориться в тумане облаков и увязнуть в порывах ветра, влекомая прочь от счастья, что её окружало, туда, где горе было бы более подстать. Сейчас, находясь здесь, ей больше хотелось вскрыть себе глотку, чем даже пытаться улыбаться собственным похоронам, где ее усаживали за стол и протягивали чай, да сладости, скрашивая "горечь поцелуев жениха". От крепости чая мутило, от сладости выворачивало желудок. Жаль, что на столе не было ни одного ножа, а все взгляды были прикованы к её лицу.

Поминальный пир (2)

Смех раздавался со всех сторон, а вслед за ним звон кубков, столовых приборов. То и дело мужчины вскакивали со своих мест, вздымая полнящиеся чаши медовухи и хлебного вина, дабы выкрикнуть тосты за невесту, за Великого Полоза, и за день, что своей важностью озарил их скромный быт. Невеста сидела тихо, как мышка, скромно попивая крепкий чай и заедая его засахаренными фруктами, пока рядом с ней нарезали дивно пахнущие окорока в меду. На пламенные речи она чуть заметно благодарно кивала, то и дело прикладывая левую ладонь к груди, туда, где предположительно находилось сердце всякого живого существа. Она часто смыкала веки и терпеливо ждала, изредка отвечала празднующим теплым словом, позволяла детям подходить к ней, чтобы они могли приложить лобик к краю её рукава, а после замереть в ожидании. Тогда молодая девица макала палец в плошку с бардовой, густоватой жижей, дабы после провести ей по скулам их, благословляя тем самым. Озаренные приятностью благословения детишки весело улепетывали к мамам и папам, улыбаясь ещё не выпавшими молочными зубиками и хвастаясь тем, что невеста не обделила их добротой своей души.

Вскоре, напившись и наевшись вдоволь, под стройную музыку задорно притоптывающих музыкантов, замужние пары пустились в пляс, а после них в пляс пошли молодые и незамужние девицы, да юноши. Пировальная зала, где потолки были высокими, а уже разожжённый огонь камина горел особенно ярко, превращая всё в бурление света и теней идущих кругами по тёмным деревянным стенам – наполнилась живостью танцев, музыки и радостного смеха. Люди торжествовали, давали волю ногам и рукам, улыбкам и присвистыванием, когда полы их одежд подпрыгивали от быстрых шагов, поворотов и мелких перепрыгиванй с ноги на ногу, пока украшения на девушках звенели подобно бьющимся оземь сосулькам. Это было прекрасное зрелище, такое, каким можно было бы назвать само олицетворение слова "жизнь".

– Прекраснейшая из невест заслуживает прекраснейших даров! – то была уже середина дня и люди распалились достаточно, дабы кто-то из мужчин, не относящихся напрямую к семье старейшины, встал с места, порывисто пользуясь традицией требования – Старейшина, уважаемый глава нашего клана, дозволите ли вы сделать нам подношения к преданному вашей дочери и выказать ей наилучшие пожелания безбедного будущего в доме любящего супруга?

– Да будет так, и да видит небо, что щедрость ваша станется возблагодарена. – улыбнувшись Эгву протянул руку в сторону молодых людей, откинувших плотные грубые ткани с уставленных в углу простых сундуков, набитых преданными вещами. Люди тут же взбудоражились, наперебой вызвались присоединиться к одариванию, стремясь возложить к сундукам богато наполненные ларчики, шкуры, ткани... Обычно дары невестам куда скромнее, даже когда речь шла о дочерях и сыновьях старейшин, но в особый день и подарки были истинно особенными.

Вскоре ритуальные тётушки привлекли виновницу всей этой кутерьмы к собственному преданному, нахваливая и показательно демонстрируя то один дар, то другой, ожидая от девушки хоть капли интереса. Кивая на всякий подарок и изрекая лестные слова благодарности, да подходящего случаю восхищения щедрости гостей, Бармиля низко поклонилась в знак благосклонности и выразила сердечную признательность всем, кто приложил руку к счастью её будущего семейного очага. Люди вокруг радостно отзывались, приговаривали об излишней скромности невесты. Их жетовато-синее мельтешение вокруг происходящего уже мутило, напоминая гипнотизирующе колышущиеся блики на бегущей ночной речки. Где-то на задворках сознания юной девушки забилось желание припасть к земле и слиться с ней прикрыв уши и глаза руками, дабы на миг всё равномерно стихло. Однако уловив вдали несколько странное, бледноватое личико Тингерры, сидящей рядом с братьями и взволнованно глядящей на сестру, Бармиля лишь секундно прикрыла глаза, склоняясь за скинутым доселе покрывалом. Ткань неприятно легла в руки, вспорхнула вместе с тем, как двинулась она к собственному преданному, прямоугольной тенью накрывая сундуки, да разложенные на них всевозможные драгоценности разного происхождения. Миг, и вот все подарки будущего свадебного каравана скрылись от посторонних глаз, от чего словно бы и дышать стало легче.

Тётушки обрядные захлопотали над тканью, бережно её оправляя, пока девица с поклоном прошла обратно к своему месту.

Вечерело и сумерки подступали незаметно, грозясь заявить о себе с тем, как солнце закатится за горизонт. Последние издыхания яркости уходящего дня словно являло собой мерило до того, как заколотят крышку гроба, прежде чем сжечь его, да развеять прах с высоты холма Абба, где тихое подвывание дырявых столпов убаюкало бы упархивающую птицей прочь душу, помогая ей долететь до теплых краев. В рыжеватых оттенках окружающие лица и одежды людей словно сливались со свадебной алой подоплекой, обращая всё окружающее и саму новобрачную в одно большое кровавое пятно.

Сквозь эти неясные яркие мазки прорвалось нечто маленькое и юркое: теплом ухватилось за холодную, сложенную на коленях ладонь. Бармиля вздрогнула, повернулась, и лишь опустив взгляд ниже изгиба края стола заметила тёмную макушку, блестящие глазки и жалобный вид Тингерры, прижимающей пальчик к губам в показательном жесте. Девочка активно махала ладошкой, подначивала, то и дело озираясь, то вправо, то влево, боясь быть пойманная на недобросовестном деле. Старшая сестра её осторожно вытянула руку из цепкой хватки, отвела взгляд на гостей, а после потянулась оправить причёску, при этом уронив сережку на пол и придвинув её под стол движением туфли. Тихо ойкнув, тем самым обратив на себя внимание отца, она виновато потупила взгляд в пол теребя пустую мочку уха. Ненадолго утратив веселость улыбки Эгву склонился к дочери и погладил её по плечу, тихонько давая дозволение, и поднимаясь с места, чтобы провозгласить очередной тост. Как только отец встал – она решилась юркнуть под укрытие скатерти, целиком поглощаемая подстольной темнотой.

Черные глаза её моргнули пару раз, привыкая к плохой обозримости этого укрытия и сосредотачиваясь на тонких светлых полосках, золотистой рыжиной выдающих яркость разожжённого огня в остальной зале. Рядом послышался шорох ткани; маленький, плавно проступающий большей четкостью, силуэт младшей сестры подполз поближе к ней на коленях, пока их руки не соединились доверительно и осторожно. Ручки Тингерры были маленькими, с совсем мягкими мозолями: несмотря на активность и прыть она ещё не была приучена к тяжелому труду. Оно и не удивительно, когда в своём юном возрасте ей ещё не довелось испытать тяготу быта каждой здоровой женщины. Младшую дочь староста берег, и любил ничем не меньше старшей, если даже не больше: оберегал её, уже определил жениха-погодку на будущее, запрещал далеко отходить от деревни даже в сопровождении. И росла Тингерра пусть и словно пташка в клетке, но всегда была задорна, весела, как солнечные зайчики бегущие от подвешенного на окне ловца света... Правда вот, только не здесь, не сейчас.

На сероватых глазах девочки проступила влага подступающих слез, губы подёргивающеся поджались, предвещая горесть, какая царила в ней вчера. Даже маленькие пальчики мелко подрагивали, совсем не так, как у Эгву, что держал дочь за руку: более различимой, отчаянной дрожью. Бармиля сжала её ручки, которые сейчас казались какими-то эфемерными и слишком горячими на ощупь. Большие пальцы огладили тыльные стороны, гладкие, как нити шелкопряда, и вместе с движением этим тишайший всхлип маленького носика заглушили бурные вскрики чествующих слова старейшины жителей деревни.

– Сестра моя, разве дозволяется плакать и грустить на свадьбе? – склонившись прошептала почти на самое ухо старшая сестра младшей – Где твоя прежняя улыбка?

– Мне было так хорошо, так радостно, душа моя пела... – Тингерра вновь порывисто втянула носом воздух – Утром было так спокойно: ты была такой красивой... Но... Но... Когда заходит солнце... Я... Не могу не думать о том, что больше никогда не возьму тебя вот так за руки... И сердце моё разрывается на части от мыслей таких... Горьких... И вся еда кажется горькой... Невыносимо горькой... До слёз...

– Тингерра. – расцепив их руки Бармиля поддалась вперёд, заключая расплакавшуюся сестру в объятия и прижимая её личико к своему плечу – Каждую зиму птицы улетают в тёплые края, где им спокойно и хорошо. Но не все птицы возвращаются после зимы в отчий дом. Так и я улетаю туда, где мне будет хорошо, чтобы не вернуться из мирных и спокойных земель. Ты пташка перелетная: когда я улечу – сердце твоё будет волноваться недолго. Вскоре ты обретешь счастье в ином, но не менее дорогом тебе. И боль сердечная пройдёт.

– Я тебе не верю... Мне больно... Так больно, что такая боль не залечивается так просто...

– Закрой глаза: я покачаю тебя в последний раз, чтобы ты перестала плакать. – усаживая всхлипывающую девчушку себе на колени Бармиля продолжала прижимать её голову к своему плечу, другой мягко гладя по боку, то и дело раскачиваясь из стороны в сторону – Любимое дитя моё, ты просто не ведала всей жизни. Юность твоя ещё продлится долго, до поры же её конца тебе стоит научиться следовать за остальными и понимать переменчивость собственного существа... Тише, тише... Запомни тепло это: я оставляю его тебе с концом этого пира.

Девушка склонилась, прижавшись губами к макушке поуспокоившейся Тингерры, растирающей покрасневшие глазки. Ещё секунда и они были вынуждены медленно разлучиться, дабы не вызвать излишек подозрений: под внешним шумом не было слышно, как медленно, то и дело оборачиваясь, фигурка младшей дочери старейшины проползла к своему месту, а длань старшей нащупала задвинутую к ножке стола сережку, продевая её в ухо прежде, чем вылезти обратно. Оправив собственный внешний вид, насколько то было возможно без зеркала, Бармиля уселась на стул ровно к моменту, как музыка начала стихать, а старица вышла из-за стола. Фигура матери, одетой в светлый, почти кремовый желтый цвет, казалась тонкой и полупрозрачной, словно представляла собой призрачное видение былого. Однако она, такая хрупкая, но вечно стойкая, предстала пред толпой, повелительно разводя руки в сторону, тем самым натягивая на них алое полотно шитья. Подняв его выше старица пробормотала что-то трепетно прикрыв глаза, а после развернулась к дочери в алом, склоняясь пред ней и выпрямляясь, тем самым давая знак всем подняться со своих мест.

Послышались скрипы отодвигаемых стульев, никто не смел произносить ни слова, покуда невеста не подошла к матери своей, смиренно опустив главу в знак почтения. Мать девушки внимательно оглядела дочь с головы до ног, а после протянула руки, покрывая голову той тканью, которую вздымала вверх ещё секундою тому назад. Лицо и часть одежд девушки скрылись под непроглядным полотном, рядом послышались шаги обрядных тётушек, берущих её под обе руки, дабы сопроводить до места последнего свадебного ритуала. Полагалось, что жене грядущей не положено видеть дорогу от отчего дома к дому мужа: вплоть до места соединения их уз она не имела права снимать платка перекрывающего её воззрения. С этого момента и ровно до предгорья, куда направится их своеобразный караван, ей не полагалось даже подглядывать под собственные ступни, ведомо лишь тётушками, да родичами.

Так, незримо для себя самой, Бармиля ощутила, как кожу рук её лизнул прохладный сумеречный воздух, как рядом послышались фырканье животных, а толпа зашумела: часть оставалась здесь, а часть усаживалась за повозки, да животин. Старший из братьев её, Казгим, подъехал к старшей сестре на ездовом олене, обвешанном лентами и бубенцами, не без помощи тётушек усадил её пред собой и присвистнул, давая сигнал к отправлению, подбивая тряхнувшее рогатой головой создание ногами по богам. Олень фыркнул, она ощутила, как напряглись мышцы его под толстой шкурой и волосяным покровом, прежде чем раздались тяжелые постукивания копыт по тропе. Следом за ними, едущими впереди под задорный звон бубенцов, катились тяжелыми перекатами колёса телег и повозок набитых людьми и приданным, а где-то в стороне ехали такие же вольные, важные мужчины, как её отец и брат.

Их дорога длилась около получаса, частично утяжеленная множеством перевозимых людей и даров. Возможно времени прошло немногим больше, что не имело весомой разницы. Так или иначе они подступили к подгорью когда последние отсветы последствий заката умолкли на небе, а окружение могли осветить лишь трещащие жаром живого пламени факела. Судя по звукам огни эти устанавливали в заранее подготовленные столбы и поджигали чаны дров, дабы озарить ритуальный каменный круг, ровным узором простирающийся небольшим возвышением в некотором отдалении от крупной пещеры впереди массивной горы. Люди вокруг взволнованно зароптались: как правило, приходить сюда не полагалось, но сегодня они наверняка во всю глазели на одну из запретных святынь. Святынь Бога, которому они не поклонялись, и которого Богом вовсе не считали, лишь изрекая вечное почтение его извечному существу, и длящуюся века жертвенную благодарность.

Казгим соскочил с оленя первым, обхватил сестру за талию и помог спуститься вниз с особой бережностью. Пользуясь случаем он замер на миг, притянув её неприметно ближе, приблизился к плотной ткани на голове и неслышимо для других произнёс несколько слов. От них у Бармили, и без того укаченной от сегодняшнего дня и этой поездки, ком встал в горле: она отвернулась, хотя, очевидно, даже не знала куда смотрит и где точно что находится. Руки брата разомкнулись на её теле, будто только этого и ожидая, другие же длани подхватили её под локотки уже привычно и знакомо, практически выпихивая на середину каменного круга, и удерживая на месте, явно не собираясь в этот раз отходить. Несколько минут и вот вокруг всё стихло: лишь слабый ветер колышущий опавшие листья, голые ветки, да треск пожираемой огнём древесины смел нарушать эту тишину.

Тук. Тук. Тук. Тяжелые шаги сопровождались плеском воды. Они замерли так близко, что на миг дыхание перекрыло. Кто-то ударил в огромный байран раз. Ещё раз. Третий. Вместе с тем послышался громогласный глас отца, провозглашающий во все услышанная – не стоило сомнений, что говоря это он возводил руки к небу, будто вел речь не с тварью ползучей, а с птицей небесной:

– О Великий Полоз, отец змей и покровитель этих земель – да будет век твой долог, а милость столь же безгранична, как и прежде! Клан Канон преклоняет колени перед величием твоим и с почтением обращается к лику твоему, даруя в жёны дочь мою: Бармилю ракан Эгву, кровь от крови моей – Эгву ракан Гунра, старейшины нашего народа, и жены моей – Рамили ракан Бочхи, старицы нашего народа. Мы смеем просить вас о чести принять сей скромный союз и приданное поднесенное с ним, достойное вашей достопочтимости и мудрости.

Тишина оглушала, казалось где-то в висках отчаянно забилась, запульсировала горячая кровь, такая же горячая, какой была вода в источнике поутру. Вслед за ней, словно грозовая туча, навис тяжелый, медленный шорох, от которого мурашки бежали по коже, а пальцы тётушек до боли вжимались в запястья и локти молодой. То был шорох гигантского тела, тяжелого, трущегося о камни сотнями плотно прилипших к плоти чешуек. Шорох гигантского змея, что выползал из самых глубин древних гор, наводя страх одним лишь своим существованием. Сердце гулко билось в груди, стремясь упорхнуть прочь, с каждым отзвуком приближения этого тяжкого шороха что-то внутри переворачивалось и выкручивалось, обрекаемое и уже обреченное ещё до наступления этого дня. С того самого мгновения, как впервые дочь старейшины открыла свои глаза... Она знала, что наступит этот момент. Момент, когда звук этот замрёт пред ними, шумно шипя зубастой пастью, обрекая прошлое и будущее её существования.

– Зов твой... Я услышал... – если бы нечто древнее и могущественное имело бы плоть и кровь, то несомненно оно бы прозвучало именно как этот тяжкий, шипящий глас, говорящий пусть и тихо, но вибрацией отдающий в костях каждой произнесенной буквой – Дочь твоя... Её я принимаю... Обличите лик её...

Слова древнего и могущественного змея ворочались медленно, глубоко, растягивая секунды в часы. Столь же медленно, будто боясь чего-то, тётушки отпустили руки девушки потряхиваемыми пальцами, а после взялись за четыре стороны платка скрывавшего её, вздымая вверх и убирая прочь. Из-под непроглядной ткани показалось спокойное, ничего не выражающее лицо с пусто уставившимися в пол глазами. Лишь до побеления сжатые друг на друге руки выдавали нечто неладное, погребенное под тёмными тенями и ночной мглой. Спереди раздалось протяжное, естественное шипение змеи, заставившее волоски на теле неприятно встать дыбом. На миг ресницы Бармили, как на ладони стоявшей пред своим могущественным женихом, дрогнули, и звук этот стих, погружая пространство в безмолвие гнетущее, вязкое.

– Клянешься ли ты... Дочь старейшины... С момента вступления в брак этот отречься от имени своего, дома и клана, принадлежать мне... Как мужу твоему... Без остатка до последней капли?

Плавно, как тоненький прутик молодого деревца под велением ветра, девушка сложила руки пред коленями, медленно склонившись в глубоком поклоне. Височные кольца, по бокам её головы свисающие, тихо перезвякнули, яркой пляской отражения огня танцуя в мерном покачивании. Она сомкнула глаза, набирая грудью воздух, невольно оттягивая нужду ответа пред Великим Полозом. К горлу подступила тошнота, мигрень запульсировала под кольцом бастынги, и хоть ей ни разу не довелось глядеть на своего будущего мужа – она пожелала, чтобы страшащий всех присутствующих лик его исказила гримаса естественного издыхания. Подавив неправильные пожелания и резко севший голос, девица смутно напомнила себе о долге, о древней истории и о благе для клана своего. Губы её сухо разомкнулись, язык, как не свой, заворочался внутри ротовой полости по собственной воле:

– Для меня станется честью стать вам верной супругой и хранить очаг ваш до скончания моих дней. Как мужа моего будущего я безгранично вас чту и уважаю, и с трепетом в сердце жду, когда вы наречете меня именем новым, чтобы плоть, кровь и душа моя принадлежала вам, и вам были вверены. Я клянусь быть вашей и служить вам от этого и до последнего вздоха. Да будет так, коли вы меня принимаете, и никак иначе. Честь и хвала вам, о Великий Полоз, и вечная радость пребывания подле вас для меня, как невесты вашей, будущей жены.

– Я принимаю клятву твою... – на шипящем шёпоте этом Бармиля покорно выпрямилась, ощущая, как к ней вновь приложились кольца рук тётушек – Подними глаза... Невеста моя... И да заверит наш брак огонь и небо свободные, кровь наша, вода ваша, и земля моя.

Нехотя повинуясь произнесенному приказу невеста приподняла голову, выше, ещё, глазами стремясь вдоль горящих золотом чешуек вытянутого туловища, приподнятого над землей. Там, на конце этого длинного тела, венчалась змеиная голова, большая, высотой с неё саму, если не больше. На звериной морде хладнокровного существа в больших прорезях виднелись ярко-оранжевые, с темными и светлыми прожилками, глаза, кои рассекали ровные черточки узких зрачков. Взгляд этих острых, пронзающих очей, гипнотизировал, сливался с бездной глаз напротив, будто пытаясь поглотить их. С каждой секундой, незримо из-за черноты радужек, зрачки девушки сужались, пока не остались небольшими точками в центре темноты.

Прерывая эту долгую переглядку, ступая меж ней, отец невесты вынул из твёрдой дубленой кожи ножен блеснувший сталью кинжал. Тяжелыми шагами он приблизился к дочери своей и протянул руку, пока она, краем бокового зрения, не углядела этого, вытягивая длань вперёд. Грубая мужская рука придержала её за запястье, другой упирая остриё кинжала в бок узкой ладошки повернутой внутренней частью вверх. Лезвие резануло по горизонтали, расчертило кожу на ладони пополам: алая линия проступила отрезая верхнюю часть от нижней, прокладывая преграду кровоточащей раны между четырьмя длинными пальцами и одним большим внизу. Бармиля даже не пискнула, даже не взглянула, покуда змей не моргнул, давая ей волю вновь опустить голову, пока он раскрывал свою гигантскую пасть. Спина её похолодела, казалось даже одежда неприятно прилипла к телу от холодного пота, когда с длинных змеиных клыков потекло нечто багровое, тонкими струйками скатываясь вниз и в конце концов опадая на её протянутую вперёд тётушками ладонь. Этот капающий звук, это легкое печение на поверхности руки заставляло мир идти ходуном, а зубы сжиматься до болезненного напряжения. Хотелось отдернуть руку: её мышцы ненадолго даже напряглись, но она осеклась, когда почувствовала, как чужие пальцы вцепились в её запястье лишь сильнее, пресекая любую волю телодвижений.

– Да будут узы крепки, как крепка связь крови вашей, да будет будущее славным, а печали не тронут вашего дома... – старица вынула из рукава широкую белую ленту, возложила её на кровавую рану и начала плотно обматывать ладонь с запястьем, пока ткань окрашивалась в красный – Благословит вас небо и земля, благословит вода и огонь...

Кто-то закинул горящее маленькое поленье в уставленный сбоку от них чан с водой. Жидкость забурлила, закипела, издалась паром, вздымая белесые клубы вверх. Пальцы матери связали крепкий узел на руке дочери, женщина отступила назад, секундно задерживая взгляд на том, как кровь продолжала пятном тянуться по перевязи, будто рисуя краской на белом листе. Наконец старица прикрыла глаза, отвязала от пояса своего, скрытого под накидкой, ковш из железа и керамики с витиеватым узором. Склонившись к ещё разгоряченному чану она опустила чашу ковша в воду, набрала её в неё и выпрямившись приблизилась к всё ещё протянутой руке. Тонкая струйка полилась на перевязанную ладонь, заставляя пятно разойтись мутными розовыми разводами, а смешанную с кровью воду окропить камень под ногами.

Когда последняя капля вылилась из ковша женщина аккуратно убрала его, вновь повесив на пояс, а руки невесты наконец отпустили, давая ей полную волю. Странно, но сейчас всего этого множества рук до невыносимого не хватало: казалось мир вот-вот накренится, а вместе с ним и она сама кубарем полетит вниз, теряя не только равновесие, но и сознание. Дыхание стало совсем медленным, как у того, кто прячется от дикого зверя в чаще, боясь выдать своё присутствие малейшим звуком или движением. Подвластная пульсирующей пляске звёздочек пред глазами, да покалывающему ощущению в ноздрях и на нёбе, ватными ногами Бармиля преклонила колени, осела на них, а после сложила руки на скрытых тканью ляжках, припадая лбом вниз в самом глубоком поклоне перед тем, кто с этого момента являлся её мужем по крови и клятве.

– Да будет кровь моя вашей отныне и вовек. – тихо произнесла она.

– Да будет кровь твоя моей отныне и вовек... – прошипело ей в ответ – Имя твоё теперь – Каама, жена моя.

– Узреют же пламя факелов, земля предгорья, вода наших рек и вечное небо: Каама ракан Эгву – с сегодняшнего дня принадлежит Великому Полозу, давая клятву супружеской верности. – Вновь воздев руки вверх торжественно объявил старейшина, говоря так громко, что голос его звоном отдавался меж полуголых деревьев – Восславим же брак сей! Почтение и радости супругам!

В ответ словам его, словно выйдя из транса, толпа загудела радостными, громкими восклицаниями. То тут, то там слышались чествования и хвала, аплодисменты и притоптывания. Искренняя, неподдельная радость, торжество великого дня, надежда на светлое и безбедное будущее с конца слов этих и до рождения следующей обреченной на участь эту. Забили байраны, зазвенели бубны, зашумели цокотом копыта, да ворочающиеся колеса телег нагруженных приданным: всё ближе и ближе. Под остатками благоговейного ужаса пробились семена дышащей полной грудью радости, грядущего продолжения пира и удавшейся свадьбы. Под гамом этим одна склонённая на земле фигура выпрямлялась донельзя неспешно, будто бабочка прорывающаяся сквозь плотную сеть кокона. Глаза её глядели мутно, не моргая, целая рука сжимала платье до скрипа ткани. Улыбка так и не показалась на прямой линии тонких губ.

С грузным шорохом Великий Полоз опустил свою голову на землю, поравнявшись с фигурой новообретенной жены. Глаза его глядели неотрывно, долго, будто пытаясь пробраться под кожу и кости, только бы выесть мягкую плоть, да десять раз перевернувшийся органы в животе. Из пасти его раздалось характерное шипение, показался кончик алого языка... А после грузное тело медлительно развернулось, обвивая кольцом приданное, чтобы сдвинуть его с собой в возвращении в непроглядную темноту пещеры. Это был конец их праздника. Конец жизни земной. Конец существования той, кого некогда звали Бармиля ракан Эгву. И начало смерти той, кого звали Каама ракан Эгву.

Под всеобщее ликование проводов, едва заставляя ноги двигаться, Каама двинулась вслед за уползающим мужем, ступая по каменной поверхности, туда, где не было света и пахло мховой растительностью. Ни разу она не обернулась назад, ни разу не проронила и слезинки, ни разу не спустила взгляда с бесконечно движущейся чешуи. И всё лишь для того, чтобы никогда не узнать, как горько осела на колени, едва слышно всхлипывая, скрытая ото всех плащом Казгима Тингерра.

Темнота поглотила женскую фигуру, алый цвет ткани померк и двигаться приходилось лишь нога в ногу по направлению бесконечно шуршащей длинны тела полоза. Пещера казалась бесконечно длинной, совсем лишающей возможности понять насколько глубоко они в горе. В одну секунду ей казалось, что они шли по наклонной, в другую, что приподнимались куда-то, в третью ей чудилось, что их повело в бок, а в четвертую представлялось, что они вновь шли прямо. Всякое мироощущение в ней затихло, стало лживым, обманчивым, вынуждая стремиться по велению ног и слуха. Когда она уже и не пыталась рассчитать времени их пути, а остатки света льющегося из входа окончательно померкли, они остановились. Звук последнего шага её показался ей особенно гулким и уши невольно навострились. С громким щелчком, обходя всякие её догадки, вспыхнул яркий свет огнём со всех сторон, а золотом засиявшая массивная спираль змеиного тела предстала обжигающе цветасто. Каама зажмурилась, прикрыла глаза руками, слыша, как что-то загудело и затрескалось, как птичья скорлупа. Ведомая здравым смыслом и инстинктом самосохранения она приоткрыла глаза, убирая руки от них и спешно смаргивая остатки боли с глазных яблок пригляделась к происходящему.

Громадное существо полоза свернулось плотным комом в неком углублении: они находились в поистине гигантской пещере, а приданное её было задвинуто к стене этой самой пещеры. Вдоль пола были расставлены простейшие чугунные чаши с пламенем, но внутри него невозможно было углядеть очертания дров или уже обуглившейся массы, как и не было видно тех, кто зажёг бы это пламя. Пока в голове мелькали мысли об амулетах или могуществе змея, тот продолжал сжиматься с ужасающим звуком. Только сейчас девушка пригляделась внимательнее, более четко различая идеальные черты вырезанного посередине круга: судя по расположению тела существа представлявшее неглубокую, плосковатую яму или воронкообразную маленькую низменность. Вдоль круга углубления вычерчены в камне были руны, отличные от тех, какими пользовались в клане Канон, а каждое понижение уровня углубления ознаменовалось ребристой ступенькой следующего кольца на уровень ниже. В глубинах этого каменного круга змей искажался и изламывался: с ужасом можно было заметить, как сжимается что-то внутри него, кожа слипается с кожей, а плоть и кости неестественно даже для такого гибкого животного перекатываются и переламываются, превращаясь в неясную, невидимую под чешуей массу. Где-то бок сжавшегося существа лопнул: дрогнув и сжав обе стороны юбки новобрачная сделала шаг назад, прижавшись спиной к холодному камню стены. И даже подвластная этому страху она не могла оторвать глаз от того, как вздымается и опадает, исходит кровью и плотью то, что нареклось её мужем.

Разлитая по воронке кровь закипела, забулькала, как кипяток, зашипела, будто сгораемая под палящим пламенем. Это была пляска самой смерти, стихающая по мере того, как изорванная кожа и мясо растворялись в гигантской кровавой луже. И из лужи этой, багровой и тихо плещущейся после волнения, изогнуто показались самые обычные человеческие лопатки... За ними изгиб спины, шеи, головы с которой свисали длинные черные волосы, ноги... Человеческое тело по пояс погруженное в кровь и абсолютно обнаженное. Покуда человек этот, рожденный из крови полоза здесь и сейчас, медленно поворачивался к застывшей девушке, тонкие линии кровавых капель собрались на его теле, укрывая тонким слоем, и, как ни в чем не бывало, обращаясь алой мужской одеждой, ниспадающей вниз.

– ... – Каама столкнулась с глазами яркими, как янтарь на её броши, в висках запульсировало отвратное осознание природы этого ложного образа человеческого создания.

– Подойди ко мне. – плавно выходя из крови, повелительным и хладнокровным тоном приказал бывший змей. Не смея отказать ему девушка двинулась с места, слыша, как гулко разносятся шаги её, как тихонько звенят украшения, как плещется жидкость в воронке... И всё это лишь заставляло сердце холоднеть всё пуще и пуще.

– Дай мне руку свою. – произнёс всё тот же голос, смутно похожий на голос древнего змея. Повинуясь ему обмотанная лентой рука протянулась вперед.

Не долго думая мужчина неглядючи поддел узел, заставляя его расплестись, размотал ленту на руке, а после обхватил ладонь пальцами, притягивая жену ближе к себе. Та уставилась на собственную руку сжатую невероятно бледными пальцами. Пальцы же эти, такие же холодные на ощупь, как и на вид, раздвинули края ещё свежей раны, надавили на них, вынуждая поддетую сукровицей плоть вновь закровоточить. Глаза Каамы сузились, сердце больно забилось в груди, а рука подтянулась влекомая очередным движением. Полоз в человечьем обличии припал губами к ране её: что-то шершавое и пекучее прошлось по разрезу, убирая горючесть крови.

– ... – молча, словно испытав величайшее в жизни разочарование, мужчина отстранился от руки девушки и пристально взглянул на её чуть нахмурившиеся брови.

– Ты не боишься меня. – произнёс он, хоть это и звучало как бред, учитывая каждую её реакцию. Словно пойманный за руку воришка девица застыла, так и не оторвав глаз от своей сжатой в чужой руке ладони.

Будто того было недостаточно: другой рукой Великий Полоз сжал её челюсть, вынуждая поднять голову к нему, взглянуть глаза в глаза. Янтарь очей плясал недобрыми огнями, хоть лицо его и не выразило даже капли перемен: скулы отчетливо проступали на гладком лике не напряженные щеками, тонкая верхняя и чуть припухлая нижняя губа образовали ровную линию рта, прямой, чуть широкий нос не был побеспокоен ускорением дыхания и раздутием ноздрей. Поразительное хладнокровие, как в голосе, так и в лице.

– Глаза – зеркало твоей пустой души. – произнёс он ровно, как будто не живой – И твои глаза глаголят мне о недобрых мыслях ненависти. Ты не боишься меня...

Наконец его голос осел, стал острее, заставляя кровь застыть в жилах. Последние слова раздались с пугающей четкостью:

– Ты презираешь меня.

Рука сжимающая её челюсть ослабла, как и запястье лишилось плотного сжатия. Не успев опомниться Каама ощутила, как её за плечи разворачивают спиной к вороне, а после с силой толкают в грудь. Мир пошатнулся, взлетел и опал, окрашиваясь в алый. С громогласным плеском пузырьки рассыпались вдоль тела, железо наполнило ноздри, рот, уши, заполняя собой всё и вся... Мозг отчаянно требовал шевельнуться: сделать хоть что-нибудь, но ни руки, ни ноги не слушались. Последнее, что представало перед её утопающим остатком связи с реальностью – было человеческое лицо Великого Полоза, беспристрастно глядящего на то, как обряженная в алое жена утопает в его собственной крови. Безжизненное, жестокое, ненавистное лицо того, кто отнял у неё жизнь.

Жена Полоза (3)

В стародавние времена народ птиц жил на бескрайних землях не ведая бед: вольно, как и положено тем, кто обитает в высотах безграничных небес. В дланях их текло могущество силы дарованной их предками и их происхождением, и сила эта стала им защитой от бед и невзгод противопоставленного мира. Кто слаб – тем не было дано выжить под этим небом, на этой земле. Сильные пожирали слабых, и так было всегда.

В один из дней, далёких от поры сей минимум семью веками, на народ птиц ниспал гнев свыше: лишенные своих сил и воли к существованию они были на гране вымирания. То было суровое время и казалось, что всё живое, всё сущее обернулось против них. Именно в ту пору некогда могучий старейшина клана Канон, последнего выжившего клана из своего народа, преклонил колени пред давним врагом своим – народом змей, возглавляемым Великим Полозом. В обмен на покровительство и благополучие своего народа старейшина согласился выдать за Великого Полоза замуж свою прекрасную дочь, и дочерей своих будущих детей раз в полвека, ведая о том, что длинна жизни Великого Полоза во много крат больше любого другого существа. Так та, кого звали Варгой ракан Тунгур – стала первой обряженной в алое девушкой из клана Канон, что Великий Полоз увел вслед за собой во мглу пещеры. Первой девушкой, что покорно приняла свою судьбу во имя своего народа.

Спустя сотни лет более дюжины девушек последовали по её пути, чтобы каждый раз встречать мглу пещеры, зарь огня и ужас последнего вздоха в мире живых. Последней из них стала Бармиля ракан Эгву – девушка ныне зовущаяся Каамой ракан Эгву. Её тело и душу поглотила алая кровь, а от её существования не осталось и следа, не считая тянущей боли в сердцах тех, кто остался позади...

Зная это – можно ли считать слова Казгима, брата Бармили, донельзя правдивыми?

«Ты никогда не жила и мне горестно знать, что по живому трупу твоему кому-то придётся лить слёзы.»

– • – • – • –

Темно, жарко. Всё окружающее поглотила густая темнота, оставив лишь пульсирующие белые вспышки пред глазами, похожие на зарницы в ночном небе. С каждой вспышкой в голове отдавалась болезненная мигрень, а в ушах покалывало неясным шумом простыней. Кажется тело ворочалось в глубоком беспамятстве не в силах вырваться с пучин сна: барахталось в этой бессознательности, пока кости ломило от жара. Время не ощущалось, протекало сквозь пальцы и сложно было сказать проявлялась ли сознательность за всю ту пору в которой приходилось скомкивать ворчаньем ткани под собой или происходило то всё в полной бессознательности. Но будь то явью осознания или ложью без единого проявления мыслей в голове – для Бармили прошла целая вечность.

Она проснулась. В какой-то момент всё мирно стихло и остался лишь легкий жар застывший на лице, в груди, на животе и на запястьях. Веки разлепились нехотя, напряжённо, но не встретили никакого сопротивления яркости света или насыщенности цветов. Над головой виднелись погруженные в полумрак балки и доски потолка, а стоило повернуть голову, как можно было разглядеть задвинутые шторы за которыми скрывались сомкнутые ставни. Это была не гигантская пещера, а просторная, хорошо обставленная комната с достаточно широкой, крупной кроватью придвинутой высоковатой спинкой к стене. У низа кровати стоял крупный деревянный сундук с железным каркасом, где крышка была исполнена в резьбе природных мотивов. На крышке этой, выпуклой, округлой, было что-то аккуратно сложено: похоже на ткань платья, но из-за плохой освещенности и лежачего положения было трудно сказать. На стене же у изголовья кровати были прибиты какие-то подвески: серые круглые камни, маленькие вверху и увеличивающиеся к низу, посередине они были разделены на короткий верх и более длинный низ неровными, кривыми камнями, похожими на кремень по цвету и структуре. Подвески висели смирно, неравномерно, и изредка поворачивались то в одну сторону, то в другую.

Девушка смутно моргнула, глядя на эти амулеты, с чуть ощутимой тяжестью оперлась руками на прогретую постель и подтянулась, принимая сидячее положение, подпирая спину пролежанной подушкой. Движения давались странно, тяжело, как после долгой болезни, но сейчас это было последним, что её волновало. Вместо этого, убрав выпавшие на лицо спутанные пряди, она пригляделась к окружению. Помимо кровати и сундука, у кровати стоял овальный столик покрытый ажурной скатертью: поверх стола была установлена полупустая плошка супа, и миска с неприятно пахнущей жидкостью в которой болталась размякшая тряпка. Рядом со столом был уставлен табурет, а за его спинкой, в отдалении, виднелась дверь ведущая из комнаты. Медленно она перевела взгляд в другую часть: увидела крупный стол с писчими предметами, деревянную дырявую ширму за очертаниями которой смутно виднелось что-то низкое: видимо бадья для купания. В противоположном угле от бадьи вдоль дальней стены стояло ещё два крупных сундука – и на этом мебель окружающая её оканчивалась. На некоторых стенах висели полотнища с традиционными узорами, а на полу был постелен вязаный плетением лоскутных лент ковёр с очень своеобразным, но даже несколько завораживающим узором. Чтобы разглядеть это Бармиле пришлось вновь приопереться на руки и поддаться вперёд, щурясь из-за темноты спальни.

От напряжения мышц под рёбрами неприятно свело, переходя в покалывающую боль. Она приложила руку к животу и чуть согнулась, чтобы убрать излишний дискомфорт, невольно щурясь и хмурясь. Это чувство даже несколько отрезвляло после долгого сна, позволяя мыслям вернуться в порядок, обратиться к ситуации более здраво: сейчас она находилась в неизвестном для себя месте после весьма неприятных событий, но на посмертие оно похоже не было, а боль всё ещё полноценно охватывала разные части тела. Скорее это было похоже... На долгое небытие сонного плена при болезненном состоянии тела или души.

– Госпожа Каама, вы проснулись! – выдыхая после очередного приступа боли и откидываясь спиной на подушку девушка даже не заметила, как дверь сбоку от неё скрипнула, а внутрь ворвался тусклый огонёк зажжённой свечи, чуть трещащей от жира воска.

– ... – от неожиданности плечи той к кому обращались, вздрогнули, но уже спустя секунду она прикрыла глаза мысленно напоминая себе о глупости, что допустила позабыв о новом имени своём. Не Бармиля, но Каама – жена Великого Полоза. Мысль эта странно, горько вертелась на языке, пока не в силах до конца усвоиться в голове.

Отгоняя излишки пустых размышлений Каама покачала головой, подтягивая одеяло ближе к груди. Только сейчас она поняла, что одета в одну лишь сорочку, а в ногах её была укрыта толи шкурка, толи шерсть: судя по ощущению покалывания на пальцах, когда руки её тронули этот отрез – это был козий пух. Но кажется внезапную гостью не особо волновало, что она застала так называемую "госпожу" в неглиже: женщина, с толстой каштановой косой до середины лопаток, да в закрытом сером платье со светлой шалью на плечах, прошла внутрь летящей походкой, опуская свечу на ажур стола. Пламя качнулось и замерло, придавая мраку комнаты приятный золотистый оттенок: простыни оказались серо-чёрными, шерсть укрывшая ноги грязно-коричневой, а ткань на сундуке – тёмно-синей, с белыми чертами узоров. Мир оброс цветами и объемом: в нём дружелюбное лицо гостьи с горбинкой на носу и парой родинок на левой щеке ближе к уголку губ – оказалось слишком близко, слишком внезапно. Из-за заторможенной реакции Каама не успела даже отползти: пришедшая женщина с важным видом склонилась к ней, протянула руку к лицу и тыльной стороной ладони приложилась ко лбу. Её рука оказалась холодной... Почти что ледяной, и от этого холода бросило в мелкую дрожь.

Чуть нахмурившись женщина спешно отстранилась, что-то пробормотала, совсем не ясное для слуха, и тут же вышла из комнаты, прибрав с собой стоящие на столе плошки. Так и не выронив ни слова лежащая в постели девушка провела её взглядом, пока дверь тихонько не прикрылась. Послышался звук щелчка: кажется её тут заперли, хотя она и явно пребывала не в том состоянии, чтобы сбегать. Возможно кто-то пытался во вред себе улизнуть ещё до неё?

Но не особо над этим раздумывая бывшая дочь старейшины откинула одеяло в сторону, зябко поежившись от холода, что в мгновение ока окутал её после такого действия. Прохлада прилипла к животу, ляжкам и кончикам пальцев ног, но спешно поджав колени к груди она запретила себе отвлекаться на это неприятное ощущение. Вместо этого, медленно, сберегая силы и свои органы от очередных приступов боли, она осторожно вытянула ноги в сторону бока кровати и плавно опустила их на пол. Доски обжигали прохладой, приходилось сжимать зубы, чтобы они не постукивали, пока тело напрягалось плавно, как у новорожденного, чтобы тихонько подняться с постели. На удивление само вставание на ноги далось до пьянящего легко, а вот стоило попытаться сохранить равновесие, как мир мгновенно пошатнулся и закружился дурным калейдоскопом. Её повело в сторону, заштормило, ноги быстро и неосознанно перепутались в шагах между собой, заваливая её в бок. Пальцы схватились за первое попавшееся, вцепляясь со всей оставшейся силой, но это уберегло лишь на считанные секунды: послышался треск, ткань под руками рвануло вниз и она завалилась на колени, болезненно стукаясь локтями и головой при падении с оборвавшейся шторой в руках.

Перед глазами плыло, рябило белесыми пятнами, а в ушах звонко зашумело. Это помешало заметить, как в комнату вновь вошла та самая женщина, держащая деревянную чашу в руках и новую миску похлёбки. Увидев глупо распластавшуюся по полу девицу женщина вздрогнула, воскликнула отчаянное: "Госпожа Каама!" и уставив на стол принесенное бросилась к бедолажке. За её спиной тихонько в комнату юркнуло две молодые девчушки с короткими волосами, проносящие на плечах вёдра воды, дабы быстренько их вылить в бадью и также спешно улизнуть прочь.

– Зачем же вы так... – качая головой всё ещё незнакомая женщина с короткой косой опустилась на колени, помогая Кааме сесть и подставляя свои руки, дабы та могла за них держаться – У вас всё ещё не сошли остатки жара – две недели в постели... Ни капли сил же не осталось, куда же вы бежите?..

– Две... Недели?.. – размытыми глазами Каама взглянула на незнакомку, чувствуя, как волосы липнут к шее и спине совсем неприятно. Она ощутила, как язык тяжеловато ворочается во рту, как не свой, поморщилась, слыша, как чуть осип собственный голос.

– Ох, вы совсем не в силах. – вздохнула незнакомка и закинула руку девушки себе через плечо, чтобы поднять её на ноги – Давайте, вот так... Вам надо принять ванну. Вы должно быть смутно помните эти дни: большую часть времени вы бредили и спали... У вас был ужасный жар и боли. Наш лекарь, уважаемый Шаасан, караулил вашу постель всю первую неделю день и ночь без сна, и почти без еды: боялся, что вам станет хуже. А вам ведь действительно становилось хуже время от времени...

– Мгхм... – Каама поморщилась, ноги совсем не слушались, и теперь она по крайней мере понимала почему ей было так холодно.

Женщина подвела её к бадье за ширмой: оказывается за той стоял ещё один табурет, а рядом была уставлена низенькая этажерка со всякими склянками и баночками, со свисающей тряпкой для намыливания и банным веничком. Неудачную "беглянку", по мнению обхаживающей её дамы, усадили на этот самый табурет, чтобы стащить с тела промокшую от температуры тела сорочку и скинуть её в сторону. Каама зябко потёрла себя руками, вздрогнула от тепла быстро сменяющегося холодом, когда её под руки заставили залезть в воду. Внутри бадьи было тепло и спокойно, но стоило хоть краюшку кожи выглянуть из воды, как её начинало морозить. Но женщину это не особо волновало: она упорно заставляла подопечную показываться из воды то одной стороной, то другой, чтобы намылить её приятно пахнущим содержимым одной из баночек, а после омыть. Пальцы её, крупные и мозолистые, приятно массировали голову, тщательно промывали волосы, пока вся вода в бадье не оказалась донельзя мутной. Тогда Кааму заставили встать, чтобы ополоснуть её с головы чистым содержимым ведра, а после бережно вытащить на пол, укутывая в огромное полотенце с головы до ног.

– Вот так... Чистая вода смывает болезни и невзгоды – вам должно вскоре стать ещё легче, чем прежде. – придерживая молодую приговаривала её помощница, проводя к постели и усаживая на её край – Просохните немного: я расчешу ваши волосы и заплету их, а после вы сможете одеться. Мы сменим бельё в постели и можно будет ещё поспать, если захотите.

– Как вас зовут? – спросила Каама, пока женщина отходила за гребнем и парой лент: как оказалось те лежали в одном из сундуков.

– Дишья, моя госпожа. – бодро ответила женщина, видимо обрадовавшись тому, что ей наконец что-то ответили – Дишья каам Штула. Я приставлена присматривать за вами господином.

– Дишья, где я?

– Вы в доме Великого Полоза – в вашей с ним спальне... – откидывая часть полотенца с волос девушки Дишья как-то странно замерла, запнулась на этих словах, а после продолжила, стараясь придать своему тону прежнюю добродушную расположенность – Ваша личная спальня пока ещё только готовится: поэтому он попросил расположить вас у него. Господин принёс вас совсем бледную, почти безжизненную и повелел позаботиться о вас в меру сил.

– Моя спальня – у меня будут отдельные покои?.. Мой... Мой муж. Вы сказали, что он просил позаботиться обо мне... Где он сейчас?

Каама приложила ладонь ко рту, чувствуя подступившую к горлу тошноту на словах "мой муж". От чего-то, от одной лишь мысли об этом человеке, её живот скручивало до подпирающего кома внутри глотки. Только сейчас она поняла, как скверно себя чувствует её тело и это было даже ни нечто надуманное. Сжавшись чуть сильнее, перебивая хотевшую начать было говорить Дишью, она быстро произнесла:

– Меня тошнит... Не могли... Не могли бы вы...

– А! – мгновенно вскочив с места Дишья бросилась к первому попавшемуся ведру и протянула его девушке.

Не особо стесняясь своего положения Каама припала к ведру, мелко подрагивая. Желчь мгновенно вырвалась из её желудка наружу. Во рту стало отвратительно, неприятно, как и в животе: казалось, что все кишки перемешались между собой, а под ложечкой во рту кололо горечью, кислотой. Дишья глядела на свою госпожу с некоторой жалостью, придерживая её мокрые волосы, то и дело промакивала губы тряпочкой, а как тошнота прошла, принесла откуда-то склянку пахнущей душистыми травами жидкости, чтобы можно было прополоскать рот и горло, чем Каама и воспользовалась. После этого ей стало заметно легче и она смогла вытереть рот, отставляя дурно пахнущее ведро в сторону.

– Да... Господин попросил для вас отдельную спальню сразу же по возвращению. – убедившись в том, что жене хозяина стало лучше Дишья пересела за её спину, поудобнее перехватывая гребень и вычесывая влагу из черных локонов – И... Сразу уехал по делам крайней важности. В лесах не спокойно в последнее время. Откладывать отъезд было нельзя. Но вскоре он вернется!

Что-то странное послышалось в тоне и словах Дишьи, руки её задвигались нервно и спешно, но допытываться Каама не стала. Вместо этого она долго и внимательно засмотрелась на пламя свечи: прошло достаточно много времени, но свеча не сильно выгорела, горела мерно и была такой же крупной. Это было странно: воск обычно таял чуть быстрее, особенно когда основы свеч были не особенно толстыми, но эта свеча казалась достаточно стойкой пред жаром пламени. Даже фитиль казался более прочным, чем у других свеч. Огонь этой своеобразной свечки плясал в чрезмерной черноте глаз смотрящих, извивался, будто гипнотизируя. Кажется она могла бы долго вот так глядеть на него.

Пальцы Дишьи ловко принялись заплетать косы: две равные друг другу, из все ещё влажных волос, но куда более сухих, нежели до этого. Пряди натягивались, отвлекая от наблюдения, но кажется никто не был против. Дрожь ушла из тела и стало немного теплее, хотя наверняка, стоило бы ей переодеться в платье, как морозность вернется в кожу и кости.

– Свеча почти не тает. – сказала Каама, кивая в сторону свечки на сундуке, когда женщина заканчивала сплетать её вторую косу – Она защищена каким-то амулетом? Чтобы дольше горела.

– Амулетом? – голос за её спиной прозвучал несколько удивленно, даже руки застыли на волосах так и не собрав их до конца – Должно быть вы с таким не сталкивались... Но это самая обычная магия! Воск и фитиль зачаровали так, чтобы они служили куда дольше обычных: лучины так зачаровать куда труднее – они мелкие и неудобные. Если заранее наготовить побольше таких свечей, то потом и проблем никаких не будет!

– Магия значит... – она опустила глаза, перебрала собственные пальцы, чувствуя, как притронулась к чему-то неестественному для себя: для её народа магией были лишь амулеты, и те никогда не обладали большой чародейской силой – Дишья, я смогу поговорить с Великим Полозом, когда тот вернется?

– А... Д-да, я полагаю...

– Что-то не так?

В комнате повисла тишина. Неприятная, покалывающая. Каама не стала даже оборачиваться, но прекрасно предполагала, что лицо её собеседницы вряд ли выражало что-то благоприятное. Молчаливо Дишья поднялась с места, подошла к сундуку и подняла синюю ткань, действительно оказавшуюся длинным платьем с широкими рукавами и прикрытым воротом. Под тканью лежали короткие ботиночки и теплые чулки из животной шерсти. С этим набором немного беспокойная женщина приблизилась к своей госпоже и аккуратно сложила вещи возле неё, берясь за края полотенца. В искристых глазах её теперь повисло что-то тяжёлое и неприятное. Допытаться ответа хотелось, но вместо повторения одного и того же вопроса Каама уставилась на неё до тех пор, пока та не сдалась.

– Кажется вы чем-то огорчили господина... Не пришлись ему по душе.

– Вот оно как.

– Он хотел и сам с вами поговорить, как только вам станет лучше... Но в таком скверном расположении духа мы его видели впервые...

– Он хочет расторгнуть договор и брак со мной?

– Нет-нет-нет, что вы! – мгновенно замахала руками Дишья, как ошпаренная – Ни в коем случае! Господин никогда бы не... Ах... Простите... Я не имею права много говорить за нашего господина, вашего почтенного мужа и приношу извинения, если мои слова показались вам грубыми и излишними...

– Ты просто отвечала на мой вопрос. Всё же мне теперь жить здесь и стоит понимать чего опасаться... Если договору меж нашими родами ничего не угрожает – тогда я спокойна.

– Да... Ещё раз приношу свои извинения. Позвольте помочь вам одеться.

Каама послушно встала: позволила натянуть на себя чулки и ботинки, надеть нижнее платье и синюю ткань, прилежно прикрыть ворот и оправить получившейся результат. Наверняка, учитывая её прескверное состояние тела, не стоило сомневаться, что несмотря на хорошую одежду выглядела она не самым лучшим образом. Осунувшееся лицо, усталый взгляд, синяки под глазами, неестественный румянец жара и совсем побледневшая кожа. Стоило благодарить, что зеркал тут не было и не приходилось от них отмахиваться. В прочем, оно и радовало: едва ли новоиспеченному мужу покажется такой вид привлекательным, если только он не имеет тяги к хворым и калекам.

Окончив работу Дишья тепло улыбнулась, подошла к окнам и прибрав оторванную шторку открыла ставни. На улице давно рассвело и осенний пейзаж читался особенно ярко. Рыжие деревья были наполовину, а то и больше, оголены; кусты побагровели, а на земле лежал полог опавшей растительности, укрывшей пожухлую траву и чуть подгнивший, видимо от частых дождей. Вид красивый, но почти безжизненный: судя по всему новоприбывшая проспала вплоть до конца второго месяца осени. Об этом говорили и пейзажи, и слова служанки.

– Вам надо поесть и выпить лекарство, прежде чем покидать комнату. – отвлекая девушку от наблюдений за осенней картиной Дишья протянула ей принесенную плошку приятно пахнущей похлёбки, но после недавней тошноты та явно не чувствовала голода и рвения к пище – Это необходимо...

Не особо охотливо молодая госпожа прибрала к руке ложку и медленно начала жевать. Вкус был нормальным: в похлебку не пожалели мяса и овощей, сделав её наваристой и густой, но с каждой секундой аппетит лишь ухудшался. Кое-как доев чуть более половины предложенного она смогла уговорить её милостивую опекающую остановиться пока на этом. Правда вот после густого супа ещё пришлось пить несносно горькое лекарство от которого едва съеденный суп едва не полез обратно. К счастью пытка эта продлилась недолго и спустя некоторое время ей полегчало.

После того, как Дишья убрала полупустые тарелки и чашку на стол, предварительно позвав одну из прибегавших до этого с ведрами девчушек, она взяла новую хозяйку дома под руку, медленно выводя её из комнаты. Дом змея оказался большим: ещё до этого двери его дома показались чуть крупнее обычных, а потолки выше, но это оказалось равносильно и к коридорам, другим помещениям помимо спальни: длинные, крупные, слабо, но добро обставленные. По всей видимости хозяин этого места любил простор, хотя для огромной ползающей твари это было не удивительно, по крайней мере по мнению его жены. Она несколько любопытно, осторожно осматривалась по дороге до главной залы: темная древесина, молодые девушки почти поголовно с короткими волосами, юноши подтянутые и стройные – в отличие от её соплеменников они были узкие в плечах и бедрах. Мужчины её народа были широкоплечие, не особо высокие, но всегда сильные и уверенные. Эти же были более тонкими, прямыми, но возвышенными. Девушки были схожей комплекции, пусть и с небольшими отличиями: даже Дишья была чуть выше Каамы, хоть та и была одной из самых высоких женщин в своей деревне. До странного все эти факторы отталкивали, но чужая для них – она пыталась себя приучить к новым обстоятельствам и среде. Пусть это и было омерзительно в глубине души.

Пока Каама мысленно прикидывала, что масштабы и построение этого "дома" больше смахивают на главное здание во всей её прошлой деревне – пировальную залу... К ним спешно приблизился какой-то высокий мужчина с тонкой, но длинной косой, подвязанной синей лентой. Честно говоря, было странно смотреть, как девушки тут расхаживали отрезав красу своих влас, а каждый второй мужчина ходил с косами и хвостами, такими же длинными, как у самой Каамы.

– Господин вернулся с нашими людьми. – он остро стрельнул взглядом свысока, глаза у него были странные: зрачки чуть вытянутые, но не как у животного, а радужки яркие, пятнистые – Вижу, что мне доложили верно: госпоже стало лучше... Сопроводите её к нему, как только к вам подойдут. Пока извольте прогуляться. Уверен, что будут полезны прогулки после долгой лежки.

– Да. – Дишья произнесла что-то на непонятном шипящем языке, и мужчина ответил ей на том же, вновь косо зыркнув на придерживаемую новую женскую фигуру в этом доме. В его глазах было что-то презрительное и оценивающее одновременно, а слова он донельзя выплевывал, особенно во фразе: "госпоже стало лучше". Будь Каама чуть глупее и её бы явно покоробило от такого нелестного тона. Но вместо этого, смекнув по более презентабельному виду этого человека, что статус его приходится выше до этого встреченных людей, она порядочно приложила руку к груди и слабо поклонилась в знак признательности. В ответ на это мужчина лишь поджал губы и спешно удалился, поджимая под подмышку какие-то свитки, на которые она до этого не обратила внимания.

– Знала бы: приодела бы вас более официально... – пробормотала Дишья, а после вздохнула, стараясь улыбнуться – Что ж, полагаю, что вскоре ваше желание сбудется. Давайте поможем вашим телесам немного более окрепнуть недолгой ходьбой...

Невольно Каама поморщилась, не в силах скрыть чувства. После услышанного от Дишьи она ожидала хоть немного времени перерыва. Но видимо не судьба... До этого она старалась не думать об этом, но в её памяти отчетливо отпечатался момент, когда грубые, ледяные руки толкнули её в кипучую пучину крови. Этот человек... Нет, не человек. Он. С поры ещё до той, что ступила, когда она узрела его: ею предполагалось, что от него не стоит ждать ничего славного. В тот момент она мысленно похоронила себя. Но теперь она стоит вполне живая, её зовут госпожой, но заявляют, что муж совсем к ней не расположен. Каков вовсе её статус? Что ей надо делать? А главное, как выносить присутствие того, от кого её чуть ли не буквально выворачивает наизнанку? Стараясь дышать глубоко и идти нога в ногу со служанкой она приостановила поток вязких мыслей, постаравшись сосредоточиться на том, чтобы чуть позже добиться более вещественных ответов от своего супруга... Если тот пожелает ей отвечать вовсе.

Жена Полоза (4)

Прошло около трёх дней с тех пор, как Каама ракан Эгву сознательно обосновалась в доме Великого Полоза и стала его полноправной частью. Если таковое пребывание здесь можно было назвать полноправным: для неё готовилась отдельная спальня в отдалённом уголке здания, часто она встречала на себе косые взгляды и в её присутствии ни раз и ни два переходили на шипящий змеиный язык. Муж избегал, служанки, исключая Дишью, относились равнодушно и хладнокровно, а выходить наружу ей даже не дозволялось. За эти три дня она так и не вышла даже на крыльцо, не увидела поселения клана Шаогара, и почти ничего не делала. Стоило быть благодарной хотя бы за то, что в их с Великим Полозом спальне временно установили прялку и принесли ткани для шитья с рамами пялец и тонкими иглами. В прочем это пренебрежительное отношение нисколько не удивляло. Не после того диалога, что произошёл у неё с супругом после первого её пробуждения. Тот день запомнился особенно хорошо, и сейчас, расчёсываемая Дишью ранним утром, молодая госпожа возвращалась мыслями к тому дню.

Тогда им долго пришлось бродить по коридорам, пока хозяин дома не вызвал супругу к себе. К поре преступления порожка очередной комнаты ноги у неё совсем занемели, а к горлу опять начало подступать тошнотворное чувство. Стараясь держать лицо как можно в более нейтральном положении она позволила Дишье усадить себя на крупное кресло за квадратным столиком и накрыть свои колени пледом, после чего убалтывающая её всё это время служанка удалилась из комнаты. Змеиного существа видно не было во всем помещении: ни его звериной ипостаси, ни его человеческого обличия. Вместо этого виднелся крупный стол с маленькими ящичками, гигантский стеллаж со свитками позади, два стеллажа поменьше по бокам, уставленных склянками с жидкостями, порошками, амулетами, разными инструментами и прочими рабочими вещами. Но куда более этого заинтересовали стоящие в одном из углов серебристые клетки с куполовидными верхами и множеством жёрдочек, с уставленными тарелочками еды и воды... Птичьи клетки, где время от времени щебетали и вспархивали пташки: коричневые с темными головами и белыми грудками, синие с яркими перышками, серенькие и совсем крохотные: не больше воробьёв. Больших птах тут и не было, скорее уж это была коллекция изящных малых пташек, со сладкими голосами и крохотными глазками-бусинками.

Уняв дрожь в коленях и успокоившись от мороза температуры Каама поднялась с места, аккуратно откидывая плед на локоток кресла. Предполагая, что мужа придется дожидаться ещё некоторое время она решила отвлечься и позволить себе небольшую вольность. Чуть пошатываясь она дошла до клеток и присобрав полы платья опустилась на колени. Птахи беспокойно запорхали в клетках, поперескакивали со своих мест: кто-то из них доверительно приблизился, прильнул к самым прутьям близким к гостье, а кто-то забился подальше. С интересом разглядывая их дивно уложенные пёрышки она приложила ладонь к одной из клеток и не без приятного чувства в груди приметила, как одна из птичек совсем близко подобралась к её пальцем, поворачивая крохотную голову и разглядывая то с одной стороны, то с другой. Было в этом что-то родственное и единящее.

– Знакомишься с сородичами? – мужской голос прозвучал совсем рядом, прямо над ухом, но тепла чужого дыхания или присутствия за спиной не ощущалось ни до этих слов, ни в момент их произнесения. Шею закололо холодом, волоски на теле встали дыбом и возможно она обернулась слишком резко, так, что мышцы заныли и пришлось прищуриться от боли.

Птицы за спиной беспокойно затрезвонили наперебой друг с другом, забили крылышками, стукая коготками по железу клетки. Отняв руки от клетки девушка прижалась к ней спиной и запрокинула голову, дабы разглядеть высокую, длинную фигуру Великого Полоза, стоявшего над ней в чёрном облачении с собранным позади волосами низкого хвоста ниспадающего почти до коленей. Он глядел свысока, взгляд его ничего не выражая шёл вдоль её тела и лица, от чего в глубине груди поднималась толика омерзения. Глубоко вдохнув и выдохнув Каама собрала остатки своих сил и напряглась, дабы как можно плавнее подняться с колен и тихонько поклониться в знак почтения. Следуя традиции первой встречи мужа, как супруга своего, она взяла рукав его одежды и отрывисто поцеловала, приложив ко лбу, покуда тот не махнул рукой, давая дозволение прекратить. На губах покалывающе застыла текстура ткани и захотелось вытереть уста чем-нибудь, но вместо этого она так и застыла, посчитав наконец должным ответить на вопрос.

– Птицы прелестные создания, не предполагала... – она перевела взгляд в сторону, на железные прутья – Что встречу их здесь. Взаперти.

– Прекрасное принято держать в узде, если только не жаждешь его потерять. – как и в прошлый раз в этом голосе не раздалось ни толики живости эмоций, будто это существо читало книгу вслух, а не беседовало с кем-то – Смотрю ты всё ещё больна.

– Температура не до конца прошла: приношу свои извинения. – Каама показательно приложила холодные кончики пальцев ко лбу и тихо вздохнула – Мне сказали, что вы желали со мной поговорить сразу по моему пробуждению.

– Присядь.

Он повёл рукой в сторону уставленных друг напротив друга кресел с тёмно-синей оббивкой, одно из которых она покинула. Немного постояв и проверив собственные силы девушка сделала шаг вперёд, но остатки болезни и слабость от долгой ходьбы давали о себе знать. Её вновь повело, но в этот раз хвататься было банально не за что. Вместо спасительных предметов под ладонями вновь оказался пол: она с размаху упала на него ободрав левую руку, но, к счастью, в этот раз не ударившись головой. Змей же, даже не думая шевелиться, глядел на сию картину и терпеливо ждал, пока облаченная в синее супруга самостоятельно поднимется вновь и через силу прошагает до кресла, опускаясь в него и откидывая голову на спинку. Наблюдая за его реакцией она и сама не знала, что её отвратило бы больше: то, что он не соизволил даже подумать о том, чтобы протянуть руку помощи... Или если бы он решил действительно помочь ей.

Отрицая эти лишь вгоняющие в пучину безрадостного бытия мысли она прикрыла глаза и перекинула через плечо одну из кос, расправляя пряди той. В этот раз она слышала шаги и шорох одежд, но разбирая пальцами каждую помявшуюся прядку ни могла не думать о том, как беззвучно появился Полоз за её спиной. Словно расщепил свою суть в одном месте и воплотил в другом, даже пальцем при этом не пошевелив.

– Вам уже сообщили о том, что для вас готовится отдельная спальня? – слова эти повисли тяжело в воздухе, словно дёготь застлавший слух.

– Да. – она приподняла ресницы, чрезмерно тёмные глаза её прямо вперились в беспристрастное лицо напротив – Это нечто особенное?

– Полагаю, что до подобного вывода дойти было не трудно. – кажется он решил сопроводить эти гляделки ответом, не моргая уставившись на неё в ответ – На днях пройдёт традиционная церемония для моего народа на которой наш брак заверят уже со стороны народа змей. После этого я, бы желал, чтобы ты не попадались мне на глаза и своё присутствие никоим образом не выказывала.

– Вы освобождаете меня от супружеских обязанностей от того, что я вам чем-то не угодила?

– Я освобождаю тебя от супружеских обязанностей от того, что ты не имеешь никакой ценности, Каама ракан Эгву.

–...

– У тебя есть какие-то ещё вопросы на этот счёт?

Она замерла: ответ её нисколько не задел и не обидел, но от чего-то она на время замолчала, словно раздумывая над чем-то. Услышанное даже во многом её устраивало, но оставляло некоторые вопросы, которые влияли не только на неё лично. Она прищурилась, лицо её стало странно хмурым, а во взгляде и эмоциях скользила сосредоточенность. Кажется ей приходилось глядеть уже не на мужчину пред собой, а сквозь него, погружаясь в свои, достаточно отрешенные размышления.

Наконец Каама моргнула, спешно, будто приходя в себя. К счастью её никто не торопил и не требовал сиюминутного ответа, а потому, оправив уложенный при посадке на колени плед, она сосредотачивалась на лице Великого Полоза. В голову ей пришла небольшая деталь их первого диалога.

– Это как-то связано с тем, что вы назвали мою душу пустой в тот день? – она постаралась спросить это, как можно более осторожно, пытаясь прикинуть насколько имеют вес эти слова – И влияет ли это ваше решение на соглашение между вами и кланом Канон?

– Догадливость скрасила бы твой существенный недостаток, жаль, что не в моих очах. – с его уст не слетело ни толики слов действительно звучащих, как сожаление. Вместо этого он выпрямился, встал и взял со стеллажа небольшую квадратную коробочку из темного, почти чёрного дерева. Её он уставил на стол между ними, а после вновь осел, заставив ножки кресла натужно скрипнуть. Подперев щеку кулаком он свободной ладонью указал ей на поставленную коробку.

– Открой и возьми в руки предмет там находящийся.

Каама протянула руки вперед, беря в них гладкую, пахнущую гарью древесину. Маленькие железные крючки скрепляли низ и верх коробочки с двух сторон: поэтому для начала пришлось подцепить их, вытаскивая из петелек, и лишь после приоткрыть её, рассматривая содержимое. Внутри, на бархатистой подушечке, лежал маленький полупрозрачный камушек, внутри которого застыло нечто крохотное и бликующее при повороте круглого его объема. Это напоминало ни то пузырьки застывшие внутри смолы, ни то следы от подстывших мелких трещин. Выглядело необычно, и пальцы сами по себе потянулись к шарику, обхватывая его и приподнимая вверх. Прозрачный объём холодил пальцы с которых змей ни на секунду не сводил глаз, пока она вертела этот предмет, раздумывая о том, как это связано с её вопросом.

Видимо когда ему наскучило это зрелище – он повелительно протянул руку, безмолвно требуя возвратить хрусталик ему. Провернув его в руке в последний раз молодая жена протянула руку вперёд и скинула шарик ровно над его ладонью, не пожелав сближаться или, тем более, соприкасаться рукой к руке. Стоило этому произойти, как камушек мягко замерцал, а после излился тёплым светом, продолжая подсвечиваться на его руке приятно и завораживающе. Эффект этот, возникший столь внезапно, напомнил о зажжённой в комнате свече и невольно в голову пришли мысли странные, но видимо ожидаемые, судя по тому, как качнулся шарик в руке мужчины, а после опал внутрь коробки.

Приятный свет медленно погас внутри своего хранилища. Пальцы мужчины подобрали коробочку и закрыли её: кажется он нисколь не торопился с объяснениями или продолжением диалога. От части эта его чрезмерная медлительность даже утомляла, ведь он со своей болезненной кожей и ничего не выражающим лицом и без того напоминал ни то оживший труп, ни то каменное изваяние.

– Проявишь вновь чудеса сообразительности? – пренебрежительно просто спросил Великий Полоз.

– Это была магия?

– Верно. Во многих руках живых существ заключена особая магия, живая её суть, берущая начала из части связанной с Демиургом души. Такая магия, живущая внутри каждого по отдельности и представляющая собой внутренний ресурс её запасов – называется маной. Народ птиц, ещё до своего падения, славился своими выдающимися магическими способностями. И хоть чародействовать напрямую вы более не способны – колоссальный запас маны внутри вас всегда оставался нетронутым и неотъемлемым. Особым даром в этом обладали прямые потомки вашего старейшины, сильнейшего из тех, кого я встречал в вашем народе: возможно он некогда равнялся по силам не только со мной, но и со многими выдающимися древними...

Он замолчал, впервые в его голосе послышалось нечто живое: нечто задумчивое и отдаленно напоминающее огорчение. В прочем он не позволил долго провлавствовать над собой этому сиюминутному наваждению, вновь возвращаясь к холодному и беспристрастному тону:

– Однако во всём и всегда есть свои исключения. Тронь этот камень любой, кто обладает маной, даже самой мизерной – и он бы засветился также, как засветился в моих руках. Стоит ли мне объяснять, что это значит?

– Значит вам нужна была моя мана, но во мне её не оказалось. – это был не вопрос: Каама тронула ключицы скрытые тканью платья, будто могла прощупать свою душу и ощутить в ней зияющую дыру, лишенную той необходимой части – Вы будете просить о другой жене?

– Мне это ни к чему: я обладаю достаточным терпением, чтобы подождать ближайшие пятьдесят лет. Это лишь влияет на планы, что были выстроены до того, как ты сталась моей супругой. К сожалению им придётся сильно сместиться.

– Что насчёт других источников маны?

Она прикусила язык, чтобы ненароком не спросить: "Могу ли я быть в этом полезна?". Как только речь зашла до этого – в её голове всплыли давно отставленные в сторону воспоминания. Не имея силы магии в свободной форме, в какой её, по всей видимости, имел клан Шаогара – люди её народа промышляли слабыми магическими амулетами и артефактами. Для этого им давался особый нож с чернилами, и она извечно наблюдала с какой тяжестью дети вокруг неё пытаются вырезать хоть одну черточку, будто им что-то мешало, ставило невидимый барьер, вынуждая прикладывать силы для его преодоления, сдавливая руки до злого пыхтения. Нож же в её руках всегда двигался легко, беспрепятственно, но сделанные ею амулеты не работали от слова совсем. Тогда отец Бармили предложил ей иной способ работы с амулетами.

«Если не выходит так, то почему бы нам не попробовать иной путь?».

Мана действительно исходила из части души. Такую ману было принято называть первичной, той, что проистекала из дара отринувшего их Демиурга. Но кроме этого существовала другая часть души и тела. Та, что в простонародье звалась жизненной силой и представляла собой естественный источник существования самого живого существа. Правда вот трата его стоила весомо больше для человека, нежели чем трата маны.

Сейчас она могла составить себе картину понимания этого отталкиваясь от более размытых слов своего отца. Конечно о мане он не говорил ни слова, как и о душе связанной с Демиургом, источниках и прочем... Всё это пришло со словами и объяснениями Великого Полоза. С одной стороны она сослужит верную службу своему народу, коли предложит ему использовать её жизненные силы вместо маны... С другой стороны – разве не имеет права она недоговаривать и избегать этого, коли уж её лишили прежней жизни, быта, имени, самой себя и заперли тут? Став женой этого создания она не стала частью народа змей, не стала родом из клана Шаогара и не возложила на себя обязанности за их жизни. Ей было велено сидеть смирно и не выказывать носу лишний раз, так почему бы не воспользоваться этим пожеланием супруга, лишив себя его мрачного и гнетущего общества, а саму себя лишних проблем?

Пока она размышляла об этом – Великий Полоз прищурился, что-то в его лице незримо переменилось, но вскоре он вновь стал прежним. Порой Кааме начиналось чудиться, что чувств и эмоций в нём меньше, чем в животных сородичах: настоящих, живых змеях. Если взять в одну руку морду питона, а в другую лицо этого обратившегося человеком змея: окажется ли питон более живым и приятным, чем этот мужчина?

– Частицы маны есть во всём живом, по сути своей. – медленно начал он, переводя пронзающий взгляд с женщины на окно – Растения, зверьё... Но эта мана отличается от маны людской. И уж тем более от маны клана Канон. Питаться ею бесполезно: она никак мне не поможет. Я мог бы красть мужчин и женщин других кланов, но в такое время совсем не до войн. Ну а что же до тебя...

Он замолчал, заставив тишину ненадолго поглотить их. Его янтарные глаза странно блеснули, отлили жаром, каким отливала его чешуя в пламени факелов в день их свадьбы. Сжав челюсти и подавив тошноту Каама сжала одну руку на запястье другой, чтобы постараться оставить этот неестественный отлив без должного внимания.

– Ничто не вечно и мы склонны менять мнение своё. До тех же пор твоё бесполезное существо видеть я не желаю. Как и вести с тобой бессмысленные светские беседы.

Он поднялся, неспешно прошёл за спинку её кресла и к легкому ужасу своему Каама ощутила пробирающий холод упирающийся ей в лопатки. Он стоял прямо за ней, склонялся над креслом и перегибаясь через него брал её израненную во время падения руку в свою. Пальцы его всё ещё на ощупь ничем не отличались от холода камней и невольно брови хмуро опускались от того, как он сжимал её предплечье на месте подстывшей крови. Но, к удивлению ожидавшей худшего девицы – она ощутила, как мягкое тепло родилось из этого холода, потекло по её предплечью, рассосалось на подзасохших ранках...

– Моя госпожа, с вами всё хорошо?

Из потока долгого воспоминания того дня её вывел голос Дишью, окончившей собирать шёлк тёмных волос в широкую косу украшенную белоснежной лентой. Сейчас в руках она держала серебряную бастынгу и несколько беспокойно глядела на пусто уставившиеся в окно бездны глаз своей хозяйки. Сегодня Каама была особенно молчалива и молчание её, в совокупности с вечно несколько отстраненным взглядом, явно волновало служанку. Втянув носом пропахший травянистыми маслами воздух девушка лишь успокаивающе кивнула и помогла одеть на себя серебристый обод, попутно поправляя запутавшиеся меж собой височные кольца. Судя по мягкой, подбадривающей улыбке Дишью – выглядела она неплохо, хотя, узнав от неё о сути этого ритуала, Каама предпочла бы выглядеть столь же худо, как и три дня тому назад. Болезненная бледность и жар прошли, оставалось лишь легкое недомогание.

Спешно одёрнув длинные рукава светлого обряжения она встала со стула и позволила вести себя прочь из комнаты. С головы до ног её обвешали всяческими украшениями: лентами, браслетами, парой колец, крупными серьгами и подвесками на шею. При каждом шаге всё это добро звенело и бренчало, будто россыпь воды падающей оземь. Прислушиваясь к этому звону госпожа змеиного дома ступала вперёд по коридорам: всё дальше и дальше, пока пред ней не раскрыли двери выхода из этого строения, к которым до сегодняшнего дня даже близко не подводили. Петли туго провернулись и прохлада подступающего ноября окутала морозным покалыванием. Ветер покачивал голые ветви деревьев, вокруг расстилался полог опавшей листвы, а вокруг было тихо и безжизненно. По всей видимости они находились на небольшом возвышение холмика и лишь чуть ниже по спуску располагался основной массив деревни, что привыкшей к другому укладу жизни Кааме показалось несколько странным и необоснованным.

В сопровождении Дишьи и присоединившихся к ним двух молодых мужчин, чьи имена жена их господина и знать не знала, они спустились вдоль тропинки сторонней от той, что вела в деревню. Они, как бы, витиевато уходили за дом и шли вглубь леса, меж деревьев, пока по бокам от них стояли крупные, по колено, и более мелкие камни со сквозными дырами в верхней части, сквозь которые были протянуты, да обвязаны толстые веревки с украшениями. Это напоминало ритуальные камни на их родном холме Абба и вид этот немного успокаивал. Вдоль этих камней тропинка тянулась прямо, лишь немного извиваясь по сторонам и на наклонах, вытоптанная и лишь в некоторых местах побеспокоенная мелкими следами гальки.

Придерживаемая, за руку одним из мужчин девушка в белом спустилась по крутой наклонной обрывистой низины и свободно прошла под уставленной в виде перекрещенных деревянных столпов аркой перевязанной старыми, потрёпанными лентами. Там, среди резко обредчавших рядков лесных деревьев, показывалась поляна переходящая в каменистую местность, среди которой стоял крупный валун уставленный пред чистым водоемом. Рядом с валуном тем стоял столь же облачённый в светлые ткани, как и его жена, Великий Полоз, бессмысленно глядящий на камень сбоку от себя. Место это, его странная атмосфера и тишь, словно проглотившая собой всякие звуки, навевали ностальгию, но вместе с ней приходило что-то жуткое, неприятное, сосущее под самой ложечкой.

На удивление, в отличие от свадебного дня, вокруг почти никого не было: трое строго одетых мужчин, двое смирно стоящих женщины. Глядя на них невольно думалось: сталось бы менее напрягающим, коли бы их вовсе тут не было или это довело бы Кааму лишь до пущего неприятия к сложившемуся положению дел? Стараясь не глядеть на них и идти плавно, она сошла с пожухлой, пахнущей озоном травы на чуть влажные, тёмные пласты камня, снисходя всё ближе и ближе к отдаленной белой фигуре. Она не смотрела на него: сосредоточенно разглядывала дорогу под своими ногами, обходя неловкие ямки углублений и скользкие части, пока не оказалась лицом к лицу с мужем. Наконец тот перестал разглядывать почти чёрный валун, как оказалось испещрённый рунным рисунком, и уставился на макушку пришедшей особы, коя плавно склонилась, чтобы поцеловать полу одежд его, опустившись на колени. Глава её низко была опущена, височные кольца блестели в пасмурном утреннем свете, пока всеобъемлющее беззвучие пыталось поглотить всё вокруг.

Хладная, почти леденящая кровь ладонь тронула скулу, прошлась по щеке и приподняла за подбородок, вынуждая медленно, но верно встать деву на ноги. Неотрывно глядя на неё Великий Полоз ответно поцеловал рукава её одежд, а после протянул руку к одному из стоящих в стороне мужчин, прошипев нечто неясное на только им понятном языке. Юноша, всё это время державший узкий тёмный поднос, приблизился, протягивая его с содержимым супругам. На подносе стояло два серебряных кубка полных тёмно-малиновой жидкости, а рядом лежал тонкий, острый кинжал с ручкой из желтоватой кости животного вырезанной ребристым образом мелкими узорами растительного типа. Не глядючи Каама взяла в руку левый кубок, покуда Полоз взял правый, а свободной рукой ухватился за кинжал. Она протянула ему ладонь, чувствуя, как острый металл резанул по коже, вынуждая алые капельки крови проступить вновь, как то уже бывало однажды. Она развернула ладошку вниз и нависла ей над чужим кубком, вынуждая пару капель упасть в поддёрнувшуюся рябью жидкость. Как только кровь её опала в напиток – настал её черед держать кинжал, направляя острие в чужую длань. На миг пальцы её дрогнули, перед глазами предстала приятная и пугающая одновременно картина того, как она могла бы насквозь пронзить чужую кисть, изламывая плоть и кость, вызывая на этом безжизненном лице хоть какие-то эмоции и притягивая к себе лишь пущее отвращение. Но холодно бегущие по спине мурашки вынудили отбросить эти несусветные фантазии, уцепится за действительность, мелко рассекая бледную кожу вдоль линии жизни и спешно откладывая нож обратно на поднос, даже не обращая внимания на то, как ладонь и рукоять донельзя измазались в крови.

Пара капель змеиной крови упала в её кубок и подавляя неприязнь всклокотнувшуюся на дне живота от этого вида она переплела руку свою с рукой благоверного от локтя до запястья, и прижавшись бедром к бедру медленно осушила напиток. Жидкость оказалась отдающей брожением ягод, горькой и сладостной одновременно, бьющей укачиванием по вискам и глотке. Захотелось закашляться или поморщиться, и Каама едва остановила себя от подобного высказывания непочтительности, стараясь дышать, как можно глубже и не промазать уставляя кубок обратно на поднос. Вокруг всё поплыло, до странного алкоголь быстро ударил в голову, но в мыслях была крепка нужда правильным образом довершить начатое по всем порядкам и правилам.

Её ладошки крепко сжали более крупные ладони, рану засаднило, а кости заломило, и сейчас она была благодарна, что в предплечье ныне её рука целехонька и не ноет наперебой с этим грубым жестом. Руки за руки достопочтенный муж потянул её на себя, ступая спиной вперёд, пока они не замерли пред самой кромкой воды. Ненадолго расцепив пальцы они разулись, а после вновь ухватились друг за друга: Великий Полоз вновь потянул Кааму вперёд, ноги её обожгло холодом не только камня, но и ледяной осенней воды. Они ступали всё дальше и дальше и тело её начинало пробивать мелкой дрожью: вода была настолько прозрачной, что она прекрасно видела, как колышется каждая складка её платья и длинных одежд мужчины, как бледнеют её стопы идущие по гладкому, каменному дну. Он заговорил: шипящий язык его народа заполнил слух на равных с непрекращающимся плеском воды сопротивляющейся их телам при каждом шаге. Девушка не могла разобрать слов: её охватывал холод настолько глубокий, что в голове начинало шуметь, а мир белел пред глазами, одежда прилипала к бедрам и животу, а после к груди, к шее... Красивая коса потяжелела, налилась льдом влаги, дышать было всё труднее и ей чудилось, что она медленно задыхается, трезвея и теряя сознание одновременно. Это напоминало сон: очень долгий и очень дурной.

Они застыли по шею в воде: он сжимал её побледневшие руки и глядел на синеющие губы, дрожащие от постукивания зубов. Кажется Каама даже не заметила, как он окончил молитву и склонился, чтобы поцеловать её: лишь ощутила тепло на своих губах и в полости рта, такое непривычное и согревающее, что ненадолго власть над дыханием вернулась ей обратно. Но то было краткое мгновение, прежде чем её потянуло ко дну: лишь остатки сознания позволили ей сдержать почти вырвавшийся вскрик и вовремя задержать дыхание.

В тот момент ей казалось, что она утонула во льдах, что на этом закончился не только ритуал при котором кровь, тела и души мужа и жены становятся едины в почтенных водах озера Рахстан, но и само её бытие. Для неё момент, когда супруг взял её на руки и вынес из воды, как и полагалось традицией, прошёл, как в тумане. А после их накрыли огромной алой тканью, показавшейся в тот момент настолько тёплой, что Каама не смогла противиться уставшему чувству сонливости, вынудившей остаток её мыслей потухнуть и отдаться бремени бессознательности. К счастью она заснула ровно в тот момент, когда они вместе опустились пред исписанным рунами валуном, целуя его хладный камень, тем самым завершая ритуальный обряд.