Птичка с крыльями из стали. Том 3. Кровавое золото

Пролог

Сообщили, что прибыл гонец из Моарнского храма Морха, и Тобиш тут же отправился в зал Совета. Второпях он даже не захватил плащ, поэтому мерз всю дорогу по крытому переходу между башнями.

Пора было полить сады в Верхнем городе, и храмовницы, весь год отгонявшие дождь от столицы, нынче озаботились тем, чтобы приманить его с гниющих полей. Струи под навес не попадали, зато беспрепятственно проникал ледяной ветер с кислым запахом силоса. Когда-то Тобиш сам настоял на том, чтобы стены оставили сквозными для любования красотами Таарсиса и окружающими его пасторалями, и сегодня он не был этому рад.

По статусу ему полагалось заметно опаздывать, но он не дождался даже, пока двое глухих низведенных откроют ему двери. Тобиш сам толкнул створки внутрь и вошел в окутанный благовониями зал.

Прочие из Совета уже ждали его, полулежа на мягких кушетках, выставленных по кругу. В столь пасмурный день тут было удивительно светло благодаря окнам от потолка до самого пола и белизне пространства. К тому же слуги затопили все три камина, и Тобиш будто попал в терму, когда ледяной воздух резко сменился душным сытным теплом.

Вершители не были обременены беспокойством. Они шутили о чем-то, пили мерцающую воду с молотыми кристаллами утры и ели легкие закуски. И когда Тобиш резко вошел, их лица еще мгновение сохраняли отпечаток беззаботной радости, прежде чем исказились тревогой.

Шторм внутри Тобиша поутих. Ему стало совестно за свою несдержанность. В конце концов, он — пример для всех Вершителей, должный демонстрировать неколебимость их статуса. Во время Золотой гонки Совет видел его таким взволнованным и нервным разве что первые пару пятивех, пока богачи еще недостаточно хорошо наладили процесс и не могли целиком довериться пропащим.

Потом дрожь весов унялась, чаши монолитно встали на свои места, и жизнь в Верхнем городе начала казаться незыблемой. Больше никто ни о чем не переживал, ведь было ясно: у бедняцких исчих нет ни единого шанса не то что на победу — на выживание.

Теперь же по виду Тобиша все определили: неизменность нарушена. И он пытался внутренне одернуть себя, принять спокойный вид, но был взволнован словно мальчишка, и в глазах его мешались тревога и азарт. Тобиш вспомнил, как чувствовал себя в первые годы в Золотом городе, когда эта роскошная жизнь еще не наскучила ему и казалась хрупким даром, который в любой момент могли отнять — пусть не у него самого, но у людей, с коими он хотел провести свою жизнь.

Нарочно замедлив шаг до такой степени, чтобы не колыхать пламя свечей, в полной тишине, разбавленной стуком капель по стеклам и треском каминного пламени, Тобиш степенно приблизился к своей золоченой кушетке, обитой бирюзовым бархатом.

Ему тут же поднесли столик с едой и хрустальным графином, и Тобиш, забывшись, опять не дождался, пока за ним поухаживают. Сам плеснул себе напиток в стакан и выпил залпом, чтобы зазубренный волнением до хрипоты голос обрел прежнюю плавность и мягкость. Потом велел открыть боковую дверь, за которой уже какое-то время ждал гонец с докладом.

Первым в зал вошел не он, а глухой низведенный. Он замкнул круг из кушеток, поставив в свободное место стул и прикатив к нему столик с угощениями. Затем спешно удалился прочь, а его место занял гонец — моложавый мужчина в серо-красных одеждах, до неприличия пыльных и забрызганных дорожной грязью.

Тобиш не помнил его имя и статус в иерархии Вершителей, знал только, что этот мужчина привозит им вести не первую пятивеху: он без ума от лошадей и странствий и потому всегда сам вызывается на эту роль.

В прежние годы гонцов приходилось выбирать «Поединком удачи». Трудно было заставить столичных Вершителей выбраться даже на охоту или на целебные источники. Земель за пределами Таарсиса для них будто не существовало, раз уж все лучшее собралось тут. Но вот теперь выросло новое поколение, которому интересен был даже грязный нищий мир под ногами, и Тобиш не знал, плохо это или хорошо.

Гонец был так обвешан амулетами, что при каждом шаге звенел, точно ясель на площади в Меняльный день[1]. Подобная степень предосторожности была вполне понятна. Говорили, по империи опять бродят Морховы твари, а уж в землях бога неудачи тем более стоило себя обезопасить.

Весили амулеты немало, и Тобиш позавидовал крепости коленей гонца, когда, опустившись на стул, он тут же легко подскочил, чтобы поправить под собой легший буграми плащ.

Глотнув воды и дождавшись молчаливого кивка Тобиша, гонец начал говорить.

— Наши исчие благополучно добрались до обители Морха, — сообщил он. — Оба здоровы, веселы, и у них много золота.

Вершители радостно загалдели, принялись стучаться амулетами[2], делясь удачей. Однако Тобиш не спешил предаваться всеобщему веселью. Он поднял ладонь, призывая всех замолчать, и велел гонцу говорить дальше. По его напряженному виду, по запавшим глазам и грязной одежде Тобиш понял: гонец очень спешил с новостями. Значит, они как-то отличались от тех, к которым Вершители давно привыкли.

В прежние пятивехи этот мужчина позволял себе умыться и отдохнуть и являлся в зал Совета свежий и нарядный, готовый праздновать со всеми и купаться в наградах. Но сегодня что-то было не так, и его следующие слова это подтвердили:

— Бедняки тоже добрались до храма Морха, — сказал гонец. — Оба живы, вполне здоровы и не растеряли золото. Они прибыли к самому закату, но успели в срок.

Воцарилось молчание. Вершители растерянно переглядывались друг с другом. Тобиш мучительно прикрыл глаза, проклиная жену, но не позволил себе долгую заминку, ведь на него сейчас были обращены все взоры в этом зале. Теперь стало ясно, почему гонец так спешил.

— Ты знаешь, как они добрались до обители Морха? — спросил Тобиш. — Как обошли засаду? Неужто никто из пропащих не смог им помешать? Или они ждут у границы со стороны Моарны?

— Часть там и ждет, — подтвердил гонец. — Я встретил их на обратном пути, даже переговорил с ними. Но там одни отбросы, а самые сильные, по их словам, отправились дальше через пустошь, к мосту возле храма Одры. Я видел по пути немало трупов, но в засаду пошло много людей, и порядочное количество должно было добраться туда живыми.

— Так как же бедняки прошли?! — Тобиш не выдержал, грохнул кулаком по столу, поднос задребезжал, и мерцающая вода чуть не расплескалась. — Как вышло, что они добрались целыми и невредимыми, когда должны были сгинуть в Ущелье?!

Гонец склонил голову, боясь поднять на Тобиша взгляд запавших синих глаз.

— С ними была девчонка?

— Нет, они явились вдвоем.

— Неужто пошли на сделку с пропащими? — предположил кто-то из Вершителей.

Тобиша как в гнилой колодец окунули. Он такой возможности и не предполагал после предсказания Праны, а ведь исключать ее было нельзя.

— Пусть так, — отрезал он, унимая всеобщую тревогу. — Но больше им дать в обмен нечего. У них еще половина Кольца впереди, и другие пропащие будут искать награду за их головы у нас.

— Есть еще кое-что, — осторожно продолжил гонец. — Среди бедняков ходят странные слухи. После первого храма они ждали своих исчих в Топлеше, однако те там не появились. Зато я услышал кое-что любопытное от местных. Говорят, на седьмой день Гонки в город заявилась полоумная бедняцкая старуха с умирающей дочерью. Она заявила, что приехала из Илады, и требовала, чтобы ее пустили в Верхний город. Пыталась потолковать с Вершителями насчет платы за помощь нам. Сперва вроде как держала путь сюда, в Таарсис, хотела ухватить кусок пожирнее, но по дороге поняла, что дочка ее вот-вот к Морху отойдет. Поэтому она остановилась в Топлеше и стала рваться к местным Вершителям. А те, ясное дело, погнали ее прочь.

Тобиш начал терять терпение, и не он один, судя по взглядам членов Совета. В другое время они бы заинтересовались, и гонец получил бы щедрую награду за то, что скрасил их скуку. Но сейчас надо было поскорее придумать, как остановить низведенных, а не слушать всякую чушь.

— К чему нам эта история о полоумной иладовской старухе? — прервал гонца Тобиш. — Какое отношение она имеет к Золотой гонке?

— Она их видела, — поспешил объяснить тот. — Старуха заявила, что бедняцкие исчие наведались в Иладу посреди ночи, и она приютила их у себя. Клялась, что опоила их каким-то отваром, от которого они проспят несколько дней. Это, мол, задержит их в пути, и они не успеют собрать много золота, а то и не дойдут до Морхова храма вовремя и вылетят с испытания еще в середине. За это она и требовала с топлешских Вершителей плату — лекарства для своей дочери.

— И они дали? — напрягся Тобиш.

— Нет, — помотал головой гонец. — Эта старая дура вопила на весь нижний город о том, как выслужилась перед нами. Она была в отчаянии, так что ее услышали все, кто был рядом. Слухи мгновенно расползлись.

— Может, и стоило дать, — задумчиво проговорил Тобиш. — Но преподнести не в качестве платы, а как акт милосердия. Среди бедняков алчности теперь больше, чем возмущений. Это хороший знак, если низведенные идут сами против себя.

Гонец кивнул, легко соглашаясь, и продолжил.

— Топлешские Вершители хотели так и сделать. Они побоялись поощрить старуху прилюдно, чтобы не посеять смуту среди бедняков, и решили прогнать ее сперва для виду, а потом уже тайком позвать на беседу, проверить, не врет ли она, и наградить или вышвырнуть окончательно. Да только не успели. Дочка ее отошла к Морху, и старуха — сразу за ней. То ли от горя, то ли еще по какой причине. Так что дальше я могу говорить не устами Вершителей, а слухами, которые до сих пор по городу ходят среди бедняков.

Тобиш кивнул, веля гонцу продолжать. Столь очевидный акт противостояния низведенных собственным исчим слегка смягчил его напряжение. И прочие в Совете тоже расслабились и теперь с интересом прихлебывали напитки, погруженные в любопытную историю.

— Так вот, старуха заявила, что бедняки путешествуют по Великому кольцу вчетвером. С ними еще лысая девочка и странный мужчина. Про девочку она ничего не знала, а вот про мужчину заявила, будто это сам призрачный исчий с прошлого испытания. Тот, о котором сочиняют небылицы, мол, бродит в тумане и бабочках и убивает всех, кто встретится ему на пути. Сперва слухи ходили, что он за новыми бедняцкими исчими охотится, мол, не желает им свое место отдавать, а теперь считают, что он встал на их сторону и хочет завершить Гонку вместе с ними. Говорят, что поляна трупов у первого храма — его рук дело, — осторожно закончил гонец.

— Вздор! — возмутился Тобиш. — Бедняцкие сказки как они есть!

Гонец поджал губы и чуть склонил голову. Он явно не был согласен, но перечить не стал.

Тобиш внутренне осадил себя за несдержанность.

— Призрачный исчий, значит, — пробормотал он, а сам подумал:

«Неужто тот рыжий мальчишка, из-за которого Люраина чуть с ума меня не свела?»

Тобиш обычно не помнил выбранных для испытания низведенных, но этого забыть оказалось трудно. Взбалмошная правнучка Тобиша едва не поставила Совет с ног на голову, когда увидела Отбор бедняцких кандидатов. В отличие от девушек, проходивших испытания в храме Одры, вдали от любопытных глаз, мужчины боролись у всех на виду, чем немало тешили публику.

Люраина была еще совсем юна, когда победил тот рыжий красавец. Как там его звали? Нет, Тобиш никогда не помнил имен, особенно имен людей, на которых ему было плевать. Но Люраина, эта глупая девчонка, так увлеклась бедняком, что требовала заменить ее на уже выбранную для Золотой гонки Вершительницу и приказать пропащим по всей империи не убивать рыжего красавца. Чтобы, когда он проиграет в испытании, достался им с братом в услужение на пятивеху.

Тобиш догадывался, для каких забав она его хотела, и был против. И потому, что находил грязной любую связь с низведенными, и потому, что заменить исчую означало бы взбаламутить Совет, но в особенности потому, что Люраина нисколько не была готова к Золотой гонке.

Она с тех пор так и не угомонилась. Наверняка потому, что ей отказали впервые в ее избалованной жизни. Но когда она выдвинулась на новый Отбор, Тобиш спорить не стал. Она уже набралась ума, доросла до самого удачного возраста, и с ней согласился пойти ее близнец Лерук. Он был спокойный и умный парень, и за сестрой ходил как приросший, не раз ее выручая и не раз выручаясь ее удачей сам. Тобиш был уверен в их способностях, и правнуки не подводили его, успешно проходя храм за храмом. Но почему, Ущелье им под ноги, низведенные делали то же самое, несмотря ни на что? Неужто правда вмешался призрак?

— А ты сам видел его, когда встретил бедняков? — спросил Тобиш.

— Ни его, ни девочку, — помотал головой гонец. — Их было только двое, и ни позади, ни рядом с ними я больше никого не приметил. Но, может, призрачный исчий в самом деле помогал им какое-то время, а потом оказался в мертвых землях, и Морх наконец-то прибрал его беспокойную душу, — рискнул он озвучить свою догадку.

Они поговорили еще немного, и гонец ушел, оставив Вершителей разбираться с тем, что он им принес. В зале воцарилась мрачная дождевая тишина. Теперь света солнца не хватало особенно сильно, и, подойдя в задумчивости к окну, Тобиш нашел, что город потускнел, будто мерзкая морось смыла с него позолоту.

— Что ж. — Он вернулся на свое место, выпрямил спину и выровнял голос. — Порой весы колеблются сильнее всего в момент перед тем, как окончательно замрут в одном положении, — сказал успокаивающе. — Последние пятивехи не требовали от нас прямого вмешательства. Пропащие помогали и без всяких сделок, надеясь на нашу благодарность. Но, видно, придется снова устроить «Поединок удачи». Я пойду послушаю, что скажет мне Прана, а вы пока выберите того, кто займется бедняками собственнолично.

Он поднялся с кушетки и направился к выходу. Вслед за ним подскочил самый молодой и самый неудачливый из Совета. Зная заранее, что выберут его, он испуганно затараторил:

— Но в этом году не было Распределения! И девчонка наверняка уже у пропащих!

Распределением они называли особую церемонию, на которой сердца Одры, истинные и порченные, делились между избранными Вершителями и пропащими, которые достаточно выслужились перед ними.

Храмовницы выделяли богачам только два сердца в год, а прочие распределяли между собой и отправляли в храмы Одры по всей империи, продлевая жизни и молодость своих сестер. Но в этом году оба сердца, истинное и порченное, не добрались до Таарсиса.

— Не беспокойся, — ответил Тобиш, слегка повернув голову, — пропащие в этот раз паршиво стараются. Я до сих пор не раздал остатки из прошлых запасов.

И он заторопился по ветру и холоду к старухе, что вновь сунула ему в карман латунь вместо золотой монеты[3].

— Ты говорила, бедняки сгинут в Ущелье! — прорычал Тобиш, ворвавшись в ее покои.

Прана в этот раз не спешила натягивать на себя платок и осталась перед мужем как есть — простоволосая, целиком седая, с грустными глазами в ореоле глубоких морщин. Она даже не отложила вышивку.

— Я говорила, они окажутся в ущелье, но не говорила, что сгинут там, — ответила она. — Бедняки и правда были посреди пропасти, когда шли по мосту между землями Одры и Морха.

В ломком голосе Праны Тобишу померещились нотки веселья. Она, должно быть, видела загодя, что низведенные пройдут дальше. Видела и промолчала, а теперь смеялась над ним, наслаждаясь его растерянностью и стыдом, который он испытал перед членами Совета.

Мгновенно согретый яростью, Тобиш подошел к ней и схватил за горло. Зашипел в самое лицо:

— Говори, мерзкая старуха! Говори до самого конца, пока я не выдавил слова из твоего горла!

Он отшвырнул ее прочь. Прана согнулась, закашлявшись. Медленно перебирая ладонями по стене, она поднялась и снова села к мужу спиной.

— Говори! — повторил Тобиш, тряхнув ее за тощее плечо, с которого спала накидка. — Что ты видишь теперь на пути бедняков?

Прана сглотнула и произнесла уже без всякой радости и без увиливаний:

— Я вижу, что они не принесут богине ни крупицы золота. Зато с нашей стороны чаша весов опустится ниже, чем когда-либо за всю историю Взвешивания.

Тобиш взял ее костлявую руку и густо опутал золотой нитью из катушки для споров.

— Повтори! — приказал он, и Прана послушно повторила:

— Бедняцкие исчие не принесут богине ни крупицы золота, а наши дети принесут столько даров, что чаша Вершителей опустится ниже, чем за всю историю Взвешивания.

Золотая нить на ее запястье не почернела и не рассыпалась, оставшись такой же блесткой и крепкой, как раньше: старуха не соврала.

[1] Шуточный праздник Вершителей, когда утром они выносят из дома ненужные амулеты и подвешивают на древо Одры, сделанное из золота и бирюзы и стоящее в центре площади. Взамен в конце дня можно взять себе любой другой приглянувшийся артефакт с этого дерева. А можно и несколько, по количеству амулетов, оставленных Вершителем утром.

[2] Принятый в кругу Вершителей ритуал единения, который совершают, узнав добрую весть. Когда богачи соприкасаются золотыми оберегами и амулетами, они разделяют радость друг с другом, считая, что это усиливает удачу.

[3] То же что обманула. Обвела вокруг пальца.

Глава 1. Мертвое плато

За туманной стеной их ждала бескрайняя пустошь — ровная и плоская, покрытая паутиной разломов и похожая на треснутую тарелку с отколотыми краями в тех местах, где скалы обрывались в море. Впереди был всего один лесистый участок, куда дорога не заходила, и однообразный пейзаж, судя по карте, не менялся до самых Падучих скал. Такая местность позволяла добраться до храма за полдня, а если учесть, что исчим надо быть там к закату, времени оставалось с лихвой.

Вот только никто из них до сих пор не сделал ни шагу к цели. Солнце уже поднялось и неторопливо завтракало кашей из тумана и облаков. Стало заметно теплее, и дорожки слез на щеках Даяры давно высохли, но она все не шевелилась, будто превращенная в один из камней, окружавших ее. И точно так же замерли неподалеку Алтман, Сузак и Ягна.

Всем четверым было о чем подумать в этот момент. Даяра горевала о потерянном шарике. Алтман переживал свое второе рождение, которого вряд ли хотел. Сузак вспоминал, что такое боль и смертность. А Ягна пыталась заново разложить свет и тьму мира по двум чашам весов, не зная теперь, где Одрино, а где Морхово, и где среди этого потерялась она сама.

Так бы они и сидели, если бы не звук шагов, заставивший Даяру поднять тяжелую голову. К ней подошел главарь — он один из бывших пропащих еще не ушел. И что интересно, он последний явился к Алтману за искуплением, пропустив вперед себя даже самых слабых.

«Может, из осторожности?» — подумала Даяра.

Главарь присел рядом на корточки. От него пахло давно немытым телом, табаком и копченой рыбой. Вблизи стало видно, что все лицо у него в тонких морщинах и мелких порезах после недавнего бритья, не особо чистого: наверное, лезвие так и норовило соскользнуть и рассечь артерию.

В грязно-серых, под цвет пустоши вокруг, глазах Даяра не увидела благоговения перед Алтманом, как у прочих пропащих, но заметила странный огонь, обращенный к ней самой.

Из-за пазухи главарь вынул замусоленный свиток, плюнул на ладонь и, поддев край вощеной бумаги, раскатал перед Даярой карту империи. Оказалось, на правой руке у него только три целых пальца, а большой и мизинец — обрубки.

— Тут, тут и тут. — Главарь ткнул в ночлежные дома на северной стороне Кольца. — Ни приюта, ни еды не ищите. — Он сорвал голос, перекрикивая шум воды, и теперь почти сипел. — Это все под пропащими. Мы… — Главарь крякнул неловко. — Они… поотрезали местным все снабжение, так что даже если там захотят помочь — нечем. Сами с голоду пухнут. Есть только одно ночлежное место пропащим не по зубам.

— Между Ралидией и Сальпешем, — закончила за него Даяра таким же сорванным голосом.

— Знаешь уже? — покосился на нее главарь. — Какой-то богатый хрыч его выкупил, теперь до самой Радоки от его людей спасу нет… Ну то есть защищают они тамошний тракт… От наших… От них.

Даяра криво усмехнулась.

— Теперь сами от своих же позащищаетесь.

Главаря это ничуть не задело.

— Дак и тебе придется. — Он кивнул в сторону товарищей, ушедших уже далеко. — Эти-то, видела? К Моарне никто не пошел. На юг все поперлись, хотя туда дороги-то нет.

— А чего ж поперлись тогда?

— Там дальше скалы невысокие становятся, и течение не такое сильное. Можно в воду — и прямо к Тельсу. А может, и через ущелье какой переход найдем.

— А в Моарне, значит, еще толпа… — вздохнула обреченно Даяра.

— Там одни отбросы, — сплюнул главарь. — Те, кто с нами сперва поперся, а в сами Морховы земли не пошел. Они как падальщики, так и будут там кружить. В расчете на то, что мы тут сдохнем, и вы им достанетесь. А я всегда говорил — Морх силу любит. Вот поэтому мы и взяли свое!

— Ой, да заткнись ты, — отмахнулась Даяра от его бравады. — Ты свое взял только потому, что боги мне двух дураков послали.

— А одно другому не мешает.

Главарь снял с шеи цепочку и вложил в ее руку Даяре вместе с треугольным медальоном. На нем был грубо нацарапан узор из ломаных острых гор, перечеркнутый посередине. На оборотной стороне виднелись черные символы — молитва Морху, которую следовало шептать медальону, чтобы сработал.

— На вот, покажешь его этим шавкам, и они сразу разбегутся. Но часто не используй, только по крайней нужде. Он изнутри сушит сильно. Жизнь тянет. — Главарь ткнул на свое лицо. — Я не такой старый, как тебе кажусь. Совсем не такой старый.

Даяра считала и тон его голоса, и голодный взгляд. Чуйка подсказывала: за этим подарком крылось не просто желание помочь ей победить, чтобы самому стать Вершителем. Тут было нечто другое, и началось оно еще в тот миг, когда Даяра вышла из-за спины Алтмана на мосту и вступила в разговор.

— Что, нравлюсь тебе? — спросила она прямо.

— А ты думала, я Морховы амулеты всем подряд бабам раздаю? Может, выживешь благодаря ему, свидимся, вот и вернешь. Заберу и его, и тебя вместе с ним. Я-то не как твои дураки, — хитро прищурился главарь.

Даяра фыркнула. Ну в самом-то деле, кто еще мог ей заинтересоваться, кроме пропащего?

— И грудь свою больше не чиркай ради других, — сказал он, — она у тебя ничего такая.

— Лучше бы ты отошел, — мрачно проговорил Сузак, поднимаясь.

Главарь ухмыльнулся, положил Даяре на макушку тяжелую ладонь на мгновение.

— Тебе такой, как я, нужен, — сказал он уверенно. — Не тот, кто в бабьи тряпки рядится и за тобой прячется. И не тот, из-за которого ты сама себя калечишь. Я, может, и не красавец, зато других поводов слезы лить у тебя не будет. А хочешь, с тобой пойду? Мне не беда снова пропащим стать, потом способ исправить найдем. — Он кивнул на Ягну.

— Отойди от нее, — теперь уже Алтман подал голос.

— Проваливай, бедовый, — отмахнулась Даяра. — Надо будет, сама тебя найду, если не совсем завалящийся к тому времени будешь.

Главарь расхохотался и отправился вслед за собратьями.

— Буду ждать тебя у Таарсиса, красноголовая! — крикнул он. — Попробую не натворить дел до тех пор.

Даяра проводила его долгим взглядом, проглотив вопрос о том, не учинял ли он когда-нибудь засаду в Белых скалах. Некоторую правду проще не знать.

— У тебя кровь, — произнес Сузак, протягивая ей тряпицу, смоченную тем самым спиртом, что Даяра налила тогда в Вырубке.

— У тебя самого кровь, — ответила она, заметив, что он тоже еще не обработал свои ладони.

На Алтмана не смотрела — просто не могла. Слишком сложный комок чувств сплелся внутри нее из-за этого человека.

«Вот уж не думала, что мой первый поцелуй будет настолько мерзким», — вспомнила и содрогнулась.

Эти холодные губы, перемазанные в темной крови, еще долго будут сниться ей в кошмарах.

Отвернувшись ото всех, Даяра приподняла кофту и тихо зашипела, отлепив ткань, уже присохшую к ранке, и обеззаразив порез. Кровь остановилась довольно быстро. Может, шарик как-то успел повлиять на тело в том месте, где находился, а может, то, что тихо бормотал себе под нос Сузак, было целебной молитвой для нее.

Он вытянул откуда-то из своих одеяний золоченый шнурок, закрепил на концах по булавке и отдал его Даяре, чтобы она затянула распоротый корсет. Потом подошел к Алтману и, кажется, отер ему лицо влажной тряпкой. Шепнул что-то успокаивающее Ягне.

Из всех четверых Сузак был сейчас самым живым и подвижным. И со стороны выглядело так, будто он перенес встречу с пропащими лучше всех. Но на деле эта суетливость ярко говорила о том, насколько никчемным и бесполезным Сузак чувствовал себя теперь, когда амулет Одры перестал его защищать.

Даяра сжала в руке медальон, чуть не погубивший ее, и оглянулась на обрушенный мост. Вода по-прежнему шумела и плевалась пеной. Стая черных птиц рассекала воздух в ущелье, временами ныряя вниз в попытке выловить что-то в бурных волнах. На той стороне в остатках тумана мельтешили белые фигуры — не то храмовниц, не то помощниц. Это заставило Даяру подняться на ноги.

— Идемте, — сказала она. — Может, они еще не поняли, что мы живы. Если гонца только от Морхова храма пошлют, выгадаем время. Наверное…

После стольких мучений Даяре хотелось просто лечь и уснуть, хоть прямо тут, на голой земле под пронизывающим ветром. Но она привычно пересилила себя и побрела вперед, к далекой каштонской чаще, казавшейся отсюда тонкой фиолетовой полосой.

А вот Ягна пересилить себя не смогла, так что Сузак поднял ее на закорки и понес, стараясь не отставать от Даяры.

«В девчонке, наверное, уйма Одриной силы, — подумала та. — Она получше моего умаляет проклятье».

— Какой у нас теперь план? — спросил Сузак, когда шум воды окончательно пропал, и тишина стала тягостной. — Просто идем к храму Морха? А дальше? Что будем делать с пропащими на границе с Моарной? Потрясем амулетом и распугаем их? А если не сработает?

— О, план у нас проще некуда, — сказала Даяра, привычно наполняясь раздражением, как только страх начал отступать. — Алтман очистит очередных подонков от грехов и помрет, а мне по его милости придется тащить вас двоих дальше на своем горбу.

— Ты, видно, спасла меня, чтобы осуждать? — мрачно спросил Алтман.

— А ты, видно, прожигаешь меня таким взглядом от большой любви? — уколола Даяра в ответ.

Сузак, шедший между ними, тяжело вздохнул.

— Я как между молотом и наковальней между вами, меня тут скоро сплющит! Может, вы двое соизволите поладить, раз уже обменялись именами Одры и спасли друг другу жизни?

Даяра горько усмехнулась.

— Ты что, еще не понял, Ореховая башка? Он опять это сделает. Он нас бросит ради горстки пропащих, потому что помочь отбросам для него важнее, чем защитить своих людей. Он вообще не думает, что будет с нами, когда он сдохнет. Для него главное — в моменте быть правым и свои убеждения отстоять.

Она наконец решилась внимательно взглянуть на Алтмана и убедилась, что в этот раз целительного чуда с ним не произошло. Снова побывав на краю Ущелья, он не вскочил, как у колодца в Вырубке, бодрый полный сил, а остался болезненно бледным и шел не слишком твердой походкой. Сузак это явно заметил, поэтому взял Ягну сам и заодно прихватил один из мешков с золотом.

Перед глазами Даяры так и стояло лицо Алтмана, из которого всюду сочилась кровь. Ее следы все еще виднелись на ушах, у висков, под носом и на подбородке. Всюду были эти мерзкие бордовые разводы.

Алтман заметил тяжелый Даярин взгляд и уставился на нее в ответ.

— Ты вчера обещала помочь мне с законом, — сказал он сухо. — Если бы мы отдали им сердце Одры, сами поддержали бы этот закон.

— Я тебе ничего не обещала! — вскинулась Даяра. — Я вообще ничего не ответила тогда, ты сам это сочинил у себя в голове! Ты принял идиотское решение, Алтман, ты нас всех под удар подставил из-за девчонки! И ты думаешь, я бы ради твоей жертвы берегла ее потом всю дорогу? Да как бы не так! Если придется, я легко отдам ее пропащим, так что в твоих интересах не сдохнуть и самому ее дотащить. И если уж на то пошло, — добавила Даяра, увидев, как потемнел взгляд Алтмана, — сердце Одры — отличная штука. Не думаю, что захочу отказаться от такого преимущества, когда стану Вершительницей.

Она отвернулась и продолжила идти, выбивая ботинками пыль из дороги, но Алтман нагнал ее за пару шагов, больновато сжал плечо.

— Они убивают детей, — сказал он низко и хрипло.

— Мне плевать, — отстранилась Даяра. — Это не мои дети. И ты сам сегодня выжил только потому, что выпил эссенцию из сердца Одры. Спасибо мертвому ребенку, правда?

Судя по тому, как резко Алтман остановился, он только сейчас понял, какое именно лекарство дала ему Даяра и почему называла его своим утерянным вторым шансом.

— Ты воспользовалась сердцем Одры?..

Взгляд его потемнел почти до черного. Раньше Даяра думала, что ей только мерещится, что это игра света и тени от капюшона, но теперь, когда на Алтмане не было даже маски, она явственно увидела: его взгляд в самом деле наливался Морховой тьмой. Светло-серые в обычное время, глаза Алтмана были теперь почти такими же, как у самой Даяры.

— Мне-то не довелось, — сказала она язвительно, — пришлось тебе отдать.

— Но ты знаешь, как получают эти сердца, — не унимался Алтман.

— Да, теперь знаю, — подтвердила Даяра. — И мне все еще плевать. Я выросла не в храме, я выросла на улицах. И я научилась пользоваться всем, что дают, и всем, что смогу достать, чтобы выжить. Именно поэтому я все еще тут, а не в Ущелье. И ты жив до сих пор по той же причине.

— Перестаньте уже! — взмолился Сузак. — Что случилось, то случилось. Хорошо, что все остались живы. У нас вперед еще половина Кольца и куча поводов умереть. Не время для дрязг.

— Еще и с тобой теперь непонятно, что теперь делать, — накинулась на него Даяра. — Что вообще такое произошло? Почему амулет перестал тебя защищать? Проклятье спало или что?

— Судя по тому, как мне посекло руки на ровном месте, не думаю, что оно спало, — возразил Сузак. — Полагаю, оно все еще действует, просто артефакт, видимо… Утратил свои свойства.

Тон голоса выдавал, что Сузак знает гораздо больше, чем говорит. Он осторожничал, словно боялся поддеть какую-то острую тему и усилить конфликт.

Даяра перевела взгляд на Ягну, которую он нес, и чуйка тут же сработала, расколов недомолвку как орешек.

— Это девчонка! — выдохнула Даяра, остановившись. — Это из-за нее! Она тогда сидела и держала руку у твоего сердца! Если этот, — ткнула она в Алтмана, — может забирать силу Морха, то девчонка, значит, может забирать силу Одры… Богиня! Теперь у тебя есть смертельное проклятье и никакой защиты от него! И все из-за нее!

— Она просто хотела помочь! — поспешил встать на защиту Ягны Сузак. — Не думаю, что она понимала, как именно все устроено с моим проклятьем. Но я вчера жаловался, что из-за амулета люди умирают, и упомянул, что если храмовница лишит его силы, это прекратится. Вот Ягна и решила помочь... Может, она думала, что таким образом заберет мое проклятье? И может, она сумеет вернуть силу Одры обратно?..

— Нет, — возразил Алтман. — Сердца богов учат только собирать энергию, а не отдавать.

— Одра милосердная! — Даяра в панике выхватила у Алтмана мешок с артефактами. — А что, если она все золото нам попортила?! Что, если мы теперь тащим с собой груду бесполезного барахла?!

— Не преувеличивай, Птичка. — Сузак выглядел опустошенным, но все же пытался сохранять спокойствие. — Алтман ведь не отнимает силу у амулетов Морха, к которым прикасается. И у всех людей, которых трогает, грехи он не забирает. Это особое действо. Да и Ягна не держала в руках амулеты, кроме того браслета…

— Замолкни!

Даяра, присев на корточки, запустила пальцы в растрепанные волосы и тяжело дышала. Сердце, еще не отдохнувшее от недавней паники, снова билось слишком часто.

— Послушай, — аккуратно продолжил Сузак. — Если бы в золоте не было силы Одры, тот пропащий, которого Алтман первым позвал, чтобы излечить, подошел бы к нему без всяких препятствий. Золото бы его не обжигало. Но они все морщились, и…

Сузак передал спящую Ягну Алтману и присел рядом с Даярой. Приобнял ее.

— Ты просто еще не отошла от пережитого, Птичка, — сказал он. — Ты, конечно, сильная, но иногда нужно немного времени, чтобы войти в колею.

Даяра позволила ему себя обнять. Припыленный наряд Сузака все еще пах мятой и сахарицей. Она глубоко вдохнула этот запах и медленно выдохнула. Потом еще и еще.

— Завтра ты снова станешь чокнутым, — обреченно пробормотала она.

— Да, и меня снова будет нести куда попало, — спокойно согласился тот. — Зато ты сразу узнаешь, где ждет опасность.

— Примерно везде?

Сузак тихо хохотнул.

— Вижу, ты уже почти в порядке.

— Пока ты еще в своем уме, придумай себе красивенький кляп, чтобы твоему наряду подходил.

На этот раз Сузак расхохотался уже в голос, и все вокруг будто потеплело от его бархатистого смеха.

— Так что делаем дальше? — повторил он вопрос. — Просто идем в Морхов храм? Все вчетвером?

— Ягне туда нельзя, — возразил Алтман.

— Да и тебе, Ореховая башка, не стоит заходить в гости к богу смерти, — добавила Даяра. — Там будет ждать гонец, и Вершителям лучше не знать, что нам помогает исчий с прошлой Гонки. Даже если слухи уже разошлись, хотя бы не будем их подтверждать. А то еще не так расстараются, чтобы нас достать.

— Ты предлагаешь нам разделиться на время? — Сузак заметно напрягся. — Насколько я знаю, вы должны будете провести целую ночь в обители Морха, чтобы отдать ему дань. Тут нельзя просто зайти и выйти, как в храм Одры. Ягна, конечно, не даст мне сойти с ума, но я вряд ли смогу нас с ней защитить от каких-нибудь Морховых тварей или пропащих.

— Я отведу вас в убежище, — предложил Алтман. — Оно в каштонской чаще. Недалеко от храма. Это безопасное место. Ни храмовники, ни создания Морха туда не заходят.

— Так ты из Моарнского храма! — тут же сделал вывод Сузак. — Иначе откуда тебе знать про убежище в том месте, где никто не живет, кроме храмовников. Значит, тебя растили в этом самом храме?

Алтман не ответил, но по его молчанию было понятно, что так оно и есть.

Алтман. Колодец дурномыслия

Грязный ждал эту церемонию сколько себя помнил. Но теперь, когда его в самом деле готовили ко встрече с Морхом, омывая в холодной воде, все, о чем он мог думать, был Лунная голова.

«Почему он дал мне победить? — терзался вопросом грязный, стоя в бадье и дрожа. — Разве ему нравится боль? Разве он любит, когда страшно? Ему теперь придется драться и терпеть пытки полный круг[1]».

Лунная голова точно этого не хотел. Он стремился к Морху с той же отчаянной решимостью, что и грязный. Он тоже мечтал о покое и вечном сне в темной Пропасти. Почему же тогда он уступил победу? Почему?

Это было так же странно, как предложить сопернику свой кусок мяса перед поединком, когда сам ослабел от голода. Но кусок мяса — такая ерунда по сравнению с правом уйти к Морху.

Грязный представил, что нарочно позволяет Лунной голове победить, и ощутил сожаление, жадность и злость. А Лунная голова… Он улыбался. Он был рад, что грязный победил и освободится первым.

Храмовники и недари этого не заметили. Они думали, Лунная голова просто испугался. Но грязный знал, что это не так, и поступок соперника не оставлял его в покое даже в самый важный момент жизни.

Какое-то странное чувство зародилось в груди и распирало ребра, пока струи ледяной воды смывали с грязного кровь и пыль. И хотя он замерз так сильно, что стучали зубы, внутри него в эту минуту горел маленький теплый огонек, который становился все больше и больше, пока грязный думал о Лунной голове.

«Он хотел, чтобы я оказался с Морхом, даже сильнее, чем хотел быть с ним сам, — понял грязный. — Значит, он не хотел, чтобы мне было больно и страшно, сильнее, чем не хотел, чтобы больно и страшно было ему».

Грязный не мог найти этому объяснения, как не мог найти объяснения чувству, гревшему его изнутри. Оно все росло и росло и было таким мучительно приятным, что грязный не переставал о нем думать. И в конце концов это чувство его переполнило, и он даже не заметил, как оно выплеснулось наружу дорожками горячих слез.

Грязный до смерти испугался, что братья это заметят и поколотят его. Но лицо и так было в воде, и все тело было в воде. Она капала с мокрых волос и разбавляла соленую влагу на щеках. И грязный, поняв, что никто не разгадает его секрет, позволил себе и дальше плакать от избытка теплого чувства.

Поступок Лунной головы был глупым и странным, но грязный не ощутил ни капли злорадства. Он ощутил что-то другое, чему не знал названия.

— Что это? — раздался нервный голос храмовника.

Грязный вздрогнул от этих слов и тут же вынырнул из мыслей обратно в комнатушку, где его готовили к Церемонии. Тут не было ничего, кроме бадьи и факела, озарявшего каменные стены и низкий потолок, целиком покрытый паутиной. Еще недавно от дерева пахло плесенью, а от грубого мыла, которым натирали грязного, — горькой травой. Но теперь он не чувствовал никаких запахов и уже некоторое время дышал ртом, потому что забился нос. Должно быть, это его и выдало.

«Они заметили, заметили!»

Грязному захотелось ударить себя по голове. Как он мог столько сдерживаться, но заплакать перед самой Церемонией? А если ее теперь отложат из-за этого? А если снова будут пытать?

Но грязный ведь не сделал ничего неправильного. Ему запрещали выпускать слезами страх и боль, но он их не чувствовал, когда думал о Лунной голове. Трепетный огонек в груди не давал ему бояться, и грязный так окоченел от холода, что уже не замечал, как жжет ссадины от мыльного бруска, щеток и грубых ладоней.

С опаской скосив глаза на храмовника, он с облегчением понял, что дело не в слезах, а в чем-то другом. Но облегчение длилось недолго: белый взгляд брата Бахта̀ва был устремлен на впалую грудь грязного. Туда, где росло сердце Морха.

— Что там? — отозвался нѐдарь[2] Хорн. Он стоял позади грязного и драил его спину. Следовало хорошенько очистить тело, чтобы драгоценные крупицы кристалла не затерялись среди комочков земли и слипшейся крови. А сделать это было нелегко, на то он и грязный, так что для скорости мыли вдвоем.

— Посмотри, — велел брат Бахтав, и недарь, отжав жесткую мочалку, чтобы не капать себе на ноги, обошел грязного и тоже уставился ему на грудь так, будто его светлые глаза и правда что-то видели.

Грязный от страха перестал дышать.

— Что это? — глухо спросил недарь. — Неужели брак?

Он протянул было руку к кристаллу, но не осмелился прикоснуться, только взглянул на старшего.

Храмовник нахмурился и сам провел пальцем по сердцу Морха. И в тот же миг брезгливо дернулся, швырнул тряпку на пол и выругался так громко и цветисто, как грязный еще никогда не слышал.

Он не понял и половины слов, только то, что брат Бахтав, мечась по комнатке, вопил:

— Он испорчен! Испорчен!

Грязный стоял, окаменев, и не решался взглянуть на собственную грудь.

— Как так вышло?! — побледнел недарь. — Главный ведь только что его проверял! Он сказал, это один из лучших кристаллов! Он не мог не заметить порчи!

— Мог или нет, а теперь все свалят на нас двоих! — отрезал храмовник. — Ты знаешь норов главного! Знаешь, как он наказывает за малейший проступок, а тут испорченное сердце Морха! И прямо перед Церемонией! Может, он это нарочно?.. Ищет повод избавиться от меня?

— Тише, брат. — Хорн положил руку ему на плечо. — Все еще можно исправить, мы же не храмовницы. — Он сплюнул себе под ноги, будто это слово отдавало мерзким привкусом на языке. — Если Морх проберется в сердце Одры, оно уже не стает прежним. Сосуд, познавший боль и тьму, впредь никогда не поверит, что мир состоит из любви и света. Однако если крупица Одры попала в сердце Морха, ее можно выдавить болью и страхом. След маленький, одна ночь это исправит. Луна еще достаточно полная, Церемонию можно отложить до завтра. Скажем, что грязный совсем плох после боев и ему надо оправиться.

— И что мы будем с ним делать?

Брат Бахтав толкнул грязного, и тот не устоял на ногах. Ударившись о край бадьи, он сел прямо в ледяную воду, от которой занемели ноги. Кажется, потерял сознание на миг, а когда оно вернулось, не решился открыть глаза.

— Твои слова слишком близки к правде, чтобы быть полезной ложью! — недовольно продолжил храмовник. — Он и правда плох после поединков. Видишь? Совсем отключился! Если пытать его всю ночь, он не выдержит Церемонию до конца. Надо, чтобы он оставался в сознании, пока мы вынимаем кристалл, нельзя допустить, чтобы предсмертная агония не напитала его.

— Если не болью, то страхом, — предложил Хорн. — У нашего бога меч всегда обоюдоострый. Одно лезвие — боль, другое — страх. Когда одно затупилось, он использует второе.

— И чем ты его напугаешь, если он уже достиг Морхова числа? — прошипел Бахтав. — Страхом лечат маленьких детей, а он уже познал слишком многое, чтобы мы могли достаточно его напугать. Он не боится толком ни пыток, ни смерти. Ничего и никого.

— Но любого человека страшит неизвестность, — спокойным тоном произнес недарь. — Надо показать ему то, чего он еще не видел. Надо вывезти его на ночь в лес, как делали раньше, и оставить там одного.

— В лес? — удивился Бахтав.

— В каштонской чаще недавно появилась пара прядников, — сказал Хорн, понизив голос почти до шепота. — Мы с братом Морогдом нашли их недавно, но не говорим об этом другим недарям, иначе тут будет бойня за возможности их убить. Мы подкармливаем прядников трупами, чтобы они остались до нашей инициации, и наблюдаем за ними. Они сильно истощены и пока не плодятся, но скоро начнут. Главный нас поддержал. Он говорит, это хорошо для храма, если каштонскую чащу опять заполнят умертвия. Мало радости тащиться за ними на окраину Унтаар. Сегодня как раз день кормежки, и я могу взять грязного с собой.

— Ты хочешь… — Храмовник недоговорил, и недарь сам продолжил его мысль.

— Я привяжу его к дереву и оставлю на ночь рядом с трупом, — сказал он, вынимая заледеневшего грязного из воды и наскоро обтирая. — Морхом клянусь, брат, эти твари настолько жуткие, что к утру кристалл не просто очистится, но еще и вырастет. Братья и раньше так поступали. Во времена, когда каштонская чаща кишела умертвиями.

Недарь легко закинул грязного на плечо, и тот едва сдержался, чтобы не выдать вздохом боль.

— Ты пойдешь с Морогдом? — опасливо спросил Бахтав.

— Нет, мы с ним ходим по очереди. Я пойду один. Нам с тобой не нужны лишние уши.

Храмовник шумно вздохнул.

— Так-то оно так, но наведываться к паре прядников в одиночку, к тому же в полнолуние, когда они сильнее всего… Ты еще не храмовник, чтобы быть таким самоуверенным, Хорн. Я пойду с тобой.

— Мы делаем это с прошлой полной луны, — ответил недарь с раздражением, но не в голосе, а в теле: грязный почувствовал животом, как закаменели мышцы Хорна. — И кто-то должен поговорить с главным насчет церемонии. А я для этого еще не храмовник, — вот теперь раздражение просочилось и в голос.

— Ладно, как знаешь, — сдался Бахтав. — Сделай все, что надо, сделай тихо, и возвращайся. Не рискуй собой, понял?

— На все воля Морха, — не стал обещать Хорн.

— Не лезь на рожон! — повторил храмовник. — Ты не знаешь, насколько эти твари сильны в полнолуние. Прядники могут казаться неуклюжими, но они самые опасные из умертвий.

— Предлагаешь мне выбрать полудохлую топицу в пик тонкой луны, как сделал ты сам? — в голосе недаря звучала теперь злобная усмешка. — Много ли силы ты от нее получил? Братья до сих пор презирают тебя, а главный не ставит ни во что. Не учи меня быть трусом, брат. Сия наука не для избранников Морха.

После этого грязного связали, сунули в мешок, провонявший мертвечиной, и, бросив в тележку для трупов, куда-то повезли. Всю дорогу он не издавал ни звука и не шевелился, как бы ни затекало тело, как бы ни стучалась о бортик голова.

Он плохо представлял, что такое этот прядник, но раз его боялись даже храмовники, грязному стоило бояться тоже.

«Что угодно, — думал он. — Я вытерплю что угодно, только бы мое сердце излечилось. Только бы завтра уйти к Морху».

[1] Временной цикл от одного полнолуния до другого.

[2] Послушник при храме Морха в возрасте от одиннадцати до двадцати двух лет, которого готовят в храмовники. «Недарь» расшифровывается как «еще не получивший дар».

Глава 2. Тайные места

Даяра опасалась, что где-то по Мертвому плато разбросаны еще пропащие, которые их поджидают. И в какой-то степени она оказалась права: пропащие действительно их поджидали, разбросанные тут и там. Но все это были трупы.

Алтман обращал их в пепел огненным амулетом и уже привычно читал над ними молитвы Морху. Остальные использовали это время для короткого отдыха.

Ягна вскоре очнулась и продолжила путь сама, зареванная, но решительная. Теперь она сторонилась Даяру и, цепляясь за Алтмана, недобро поглядывала на нее, но той было плевать.

Чем глубже они заходили в мертвые земли, тем более сухим и стылым, почти колючим, становился воздух. От него свербело в горле, и Даяра частенько кашляла. Пыльные вихри собирались в воронки и преследовали исчих, как когда-то назойливые бабочки. Спрятаться от холодных порывов было негде. Кругом ни деревьев, ни оврагов, и Даяра старалась держаться за Алтманом, стоически шагавшим впереди.

Удивительное дело, но путь по ровной поверхности, где даже крупные камни были редким явлением, давался гораздо тяжелее, чем по горным дорогам. То ли из-за встречного ветра, то ли из-за того, что пейзаж был слишком однообразным, и казалось, будто ты нисколько не продвинулся, хотя сделал уже много тысяч шагов. А может, они шли так долго, потому что вымотались после тревожной ночи и встречи с пропащими. Или же причина таилась в том, что все молчали.

Сузак первое время еще пытался разговорить остальных, помирить и вернуть прежнюю теплую атмосферу, но у него ничего не выходило, поэтому он бросил попытки и теперь безмолвно шел за руку с Даярой. Они так привыкли к тишине, что оба вздрогнули на внезапную фразу Алтмана.

— Сюда, — сказал он, заворачивая в каштонскую чащу.

К тому времени они шли вдоль нее уже довольно долго, и деревья служили Даяре ориентиром. Когда дорога — две едва заметные полосы, оставленные телегами со снабжением из Веселухи и Риората, — только-только добралась до леса, Даяра поняла, что они уже на середине пути к храму. Его стоило искать на окраине чащи, поэтому странно было нырять прямо в нее, но никто не стал спорить. Алтман точно знал эти места лучше всех.

— Ай! — вскрикнул Сузак, мигом поймав орех. — Ну вот, теперь будет синяк на все плечо.

Даяра подтянула его поближе, оглядывая деревья, и проверила, на месте ли сережка Зараны.

Ветер, мучивший их в дороге, к вечеру заметно утих, но следы его буйства виднелись повсюду: под ногами лежал целый слой свежих плодов, еще ярких и воняющих мускусом так сильно, что Даяра перестала обонять другие запахи.

Дожди, беспощадно заливавшие империю, не коснулись Мертвого плато. Трава тут была короткая, до смешного редкая и тонкая, совсем сухая. Она походила на шевелюру лысеющего старика. Зато деревья вымахали гигантами, каких Даяра еще нигде не видела. Казалось бы, нехватка влаги должна была сдержать их рост, но, похоже, мощные корни зарывались в почву так глубоко, что доставали до подземных вод, поэтому и стволы, и плоды на них оказались огромными. Колонны в столичном храме Одры — и те рядом не стояли.

Большая удача, что сезон орехопада почти прошел. На белых ветках висело не так много фиолетовых «бурдюков», и все же Сузак умудрялся собирать их все. Причем падали они самым подлым образом — абсолютно тихо, без предупреждающего щелчка, не задевая даже листву.

Кое-как успев увести горемыку от третьего снаряда, Даяра выудила из мешка солнечные часы, которые однажды послужили ей щитом от скелетника, и протянула Сузаку.

— На, держи за треугольный выступ, — велела она. — Голову прикрывай вместо зонтика. Не прислоняй к макушке только.

Он послушно водрузил над головой золотой щит и тут же поморщился, когда орех, грохнувшись на тарелку, знатно ее промял, и звон разошелся по всему лесу.

— Ох, — вздохнула Даяра. — Иди тогда с девчонкой, что ли. Может, хоть так целее будешь. Во мне теперь силы Одры почти нет.

Ягна сама оторвалась от Алтмана, подбежала к Сузаку и взяла его за перебинтованную руку. И то ли это правда сработало, то ли кроны деревьев сделались совсем редкими, но впредь новых синяков Сузак не получал и даже не спотыкался.

— Не хочу показаться трусом, но все-таки мне не нравится идея на целую ночь остаться без вас двоих, — сказал он, с тревогой глядя по сторонам. — Где гарантии, что в этом убежище безопасно?

— Я не раз там бывал, — успокоил его Алтман. — Это лучшее укрытие в мертвых землях. И вы не пробудете там долго. Мы почтим Морха и сразу вернемся за вами.

Вскоре он вывел их к заросшему холмику, в котором Даяра не сразу узнала крышу землянки.

Она была явно заброшена. Покрыта темным слоем ореховой кожуры, завалена сухим кустарником, засыпана мелкими белыми ветками словно косточками.

Алтман очистил вход: какие-то старые мешки и рухлядь, и под ворохом листвы и падалицы обнаружились деревянные ступени, ведущие к деревянной же двери. Постройка утратила изначальную белизну, но осталась крепкой, словно из камня выточенной. Дерево не попортили жуки, не размягчила гниль, не тронули грибы и мох.

— Это что, из каштонских орехов построено? — удивился Сузак. — Они же ядовитые.

— Убежище старое, — пояснил Алтман. — Дерево давно отдало яд воздуху.

— И все же…

— Кто вообще это тут соорудил? — недоумевала Даяра, наблюдая, как Алтман возится с дверью, убирая слой слежавшегося мусора под ней, чтобы получилось сдвинуть тяжелую створку. — Кому пришло в голову жить посреди каштонской чащи в ядовитой лачуге?

— Это постройки храмовников, — ответил Алтман. — В лесу несколько таких.

— И зачем они нужны? — поинтересовался Сузак. — Разве храмовники живут не в храме? И если это их постройки, почему ты сказал, что они сюда не суются?

— Они нужны для охоты на тварей, — отозвался Алтман. — Перед инициацией недарь должен доказать богу свою силу, убив умертвие.

— Недарь? — не поняла Даяра.

— Послушник, который готовится стать храмовником, — объяснил Алтман. — Девочек при храмах Одры называют послушницами, а мальчиков при храмах Морха — недарями. Они будут злиться, если назовешь их послушниками, хотя в империи, я знаю, так принято.

— Значит, недари охотятся на умертвий прямо в этом лесу?! — ужаснулся Сузак.

— Нет, — возразил Алтман. — Так было раньше, пока твари не ушли на окраины. Недарь, достигнув нужного возраста, должен был прожить двуденник[1] в одиночестве в лесу. И за это время не погибнуть сам и убить Морхову тварь. Для этого строили убежища. Из каштонских орехов, плоти умертвий, их костей и амулетов. Твари избегают таких построек. Но с тех пор как они разбрелись по окраинам, здесь никто больше не охотится. Убежища заброшены. — Для убедительности Алтман ткнул палкой в груду мусора.

— Но умертвия стали возвращаться, — заметила Даяра. — Мы их даже у храма Одры встретили. С чего ты так уверен, что их нет в этом лесу?

— Они могут здесь быть, — не стал спорить Алтман. — Но мимоходом. В этой чаще твари не задерживаются.

— И почему же?

— Они избегают мест, где погибло много им подобных, так же, как люди не хотят лишний раз заходить в земли Морха. Этот лес — кладбище Морховых тварей.

— А-а, значит, недари слишком много их перебили, поэтому умертвия стараются сюда не забредать? — Сузак поморщился. — Что ж, это многое объясняет. Но теперь я вообще не хочу туда лезть!

Алтман наконец открыл дверь и вошел первый, пригнувшись. Почти сразу вернулся обратно.

— Там пыльно, — предупредил он. — И тесно. Но можно провести ночь.

— Я предпочту заночевать снаружи! — постарался выкрутиться Сузак, но Даяра потянула его за собой.

— Для наружи самое время, Ореховая башка! Как раз ветер поднялся!

Она первая заглянула в дверной проем, но не сдержалась и отпрянула.

Землянка была крохотная — на одного человека. Вдоль стены стояла скамья, застеленная ветошью, в углу ютилась каменная печурка с наверняка забитой трубой. Пара поленьев заменяла стулья, а длинный узкий стол походил скорее на полку, прибитую к стене напротив скамьи. Расстояние между столом и лежанкой оказалось всего-то с вытянутую руку.

Все было пыльное добела, провонявшее гарью, мускусом и еще какой-то тошнотворной дрянью. Но напугала Даяру не теснота и не грязь, а развешанные по стенам трофеи недарей. Плоские головы скелетников, связки сухих жил на загнутых гвоздях, чешуя, жала, Морх его знает, что еще. Землянка была от пола до потолка начинена останками умертвий. Еще бы они не избегали этого места.

— Я точно ночую снаружи! — воскликнул Сузак, мельком заглянув внутрь. — Гибель от каштонского ореха не такая уж и обидная!

— Может, ты уберешь это все? — попросила Даяра Алтмана.

— Нельзя, — отрезал тот. — Это защита.

— Слышал, Ореховая башка? — Даяра схватила его за шиворот, не давая подняться обратно. — Потерпишь одну ночь.

— Одра милосердная! И когда я смогу потом отмыться? Воды рядом нет, и амулет больше не работает, — сокрушался Сузак, становясь все больше похожим на свою привычную бестолковую версию.

— Мы тоже идем не в самое приятное место, — запихнула его внутрь Даяра, проследив, чтобы не ударился головой о низкую притолоку. — Думаешь, в храме такой жути нет? Тут хотя бы только дохлые умертвия, а там кучу народу поубивали. Не удивлюсь, если храмовники развесили по сушеному трупу на каждом столбе для красоты.

Сузак, ворча и стеная, все-таки забрался в убежище, и Алтман подтолкнул следом испуганную Ягну.

— Не выходите, — велела им Даяра. — Ореховая башка, ты особенно! Держись всегда рядом с девчонкой, она унимает твою дурь. Печку топить не вздумайте, угорите. Лучше ложитесь сразу спать.

Сузак, брезгливо морщась, сел на самый краешек лавки.

— Мне все-таки кажется, я должен пойти с вами, — заявил он. — Я ведь исчий! А что, если мне не засчитают Гонку, потому что я не заглянул в Морхов храм?

— Если ты туда заглянешь, Ореховая башка, твоя Гонка закончится прямо там, — отрезала Даяра. — Смерть и так за тобой охотится, а у меня слишком мало сил, чтобы сдержать твое проклятье. Ты хоть представляешь, что с тобой будет в месте с такой концентрацией Морховой силы?

— Судя по тому, что я туда так резко захотел, думаю, ты права, — вздохнул Сузак. — Но ты же точно за мной вернешься? — Он посмотрел на Даяру с грустью брошенного щенка.

Та раздраженно цыкнула и сунула ему его мешок с золотом.

— На, держи. Поохраняй свое добро. Вершителям не надо знать, что у нас такая куча артефактов при себе.

Сузак сразу просветлел. Не было лучшего способа доказать ему, что Даяра точно за ним вернется.

— Припасы тоже возьмите, — сказала она, протягивая им съестную котомку. — Нас-то в храме накормят, надеюсь.

Проследив, чтобы Алтман плотно прикрыл и замаскировал дверь, Даяра поднялась обратно и постаралась хорошенько запомнить место на всякий случай. Порыв ветра пробил ее до озноба, и на крышу лачуги грохнулось сразу два ореха.

«Все-таки в мертвых землях всегда холоднее, — подумала Даяра. — Что ж тут зимой творится, если летом так зябко?»

Алтман тоже внимательно оглядел убежище и, взвалив на плечо единственный мешок с золотом, кивнул Даяре идти за ним.

Это был третий раз, когда они шли бок о бок наедине. И он оказался самым неприятным и неловким. Даяра была уверена, что оставшийся путь до оплота они проделают в тишине, но Алтман неожиданно заговорил первым.

— В храме не отходи от меня ни на шаг, — предупредил он. — Для тебя там опасно.

— Почему это? — напряглась Даяра.

— Ты женщина.

— И что? Я исчая, бог не разгневается на меня за то, что явилась в его храм.

— Дело в недарях, — пояснил Алтман. — Они молодые и буйные. В оплоте Морха не бывает женщин, но это не значит, что там их не хотят.

Даяра резко остановилась.

— Они не посмеют меня тронуть! — выдохнула она. — С какой вообще стати ты этот разговор завел?!

— В тебе много от Морха, — произнес Алтман. — А то, в чем много от Морха, их привлекает.

— Отбросы, — прошипела Даяра, суя руку в кастет без всякой надобности.

— Я не позволю им тебя обидеть, — успокоил ее Алтман. — Но для этого всегда держись рядом со мной. И соблюдай местные порядки. Храмовники могут нарочно искать повод, чтобы наказать тебя.

— Судя по твоим словам, насилие над женщинами входит в местные порядки, — съязвила Даяра.

— Нет, — возразил Алтман. — Но строгого запрета на связь с женщиной для недарей не существует. Для храмовников действует полный запрет, а недари еще не принадлежат Морху целиком, так что они могут иметь такую связь, если в женщине достаточно силы их бога.

— Даже против ее воли?

— Да.

— Они еще хуже, чем я думала, — содрогнулась Даяра. — Как ты умудрился вырасти настолько непохожим на них? С женщиной ни разу не был, на пропащих не охотишься, а спасаешь их. Тебя ведь тоже растили в храме Морха. И, как я поняла, чтобы напитать кристалл, с тобой творили всякие ужасы. Зверя чем больше бьешь, тем он злее, а ты…

И тут она остановилась, пронзенная тревожным осознанием.

— Погоди… Если ты вырос в этом храме… А тебе вообще можно туда идти? Ты говорил, что девчонке в храмы нельзя.

— Мне можно, — успокоил ее Алтман.

У Даяры было еще много вопросов на эту тему, но она не стала в нее углубляться. Слово за слово, и недалеко до новой ссоры, а им лучше бы держаться сообща в обители Морха, тем более что лес уже закончился.

Даяра с тревогой вгляделась в вечерний горизонт в поисках пропащих — вдруг рехнулись настолько, что решили ждать их у самого храма. Она просила богиню дать ей подсказку, но здесь, в глубине мертвых земель, чуйка сделалась гораздо слабее. А может, причина крылась в том, что Даяра потеряла драгоценный шарик.

— Как думаешь, Вершители могли провести пропащих с собой прямо к храму? — спросила она.

Алтман взглянул на нее вопросительно.

— Ну, они же помогают этой парочке находить золото, — напомнила Даяра. — Наверняка за ними с самого начала Гонки ходит целая вереница пропащих. Богачи вполне могли взять часть с собой и провести к храму Морха, защитив от опасностей, чтобы они прикончили нас прямо тут.

— Нет, — возразил Алтман. — Их сразу убьют храмовники. Убить пропащего для них — это сделать богу подарок и обрести силу.

— А если Вершители попросят их не убивать?.. Я так понимаю, у храмовников с богачами есть какая-то договоренность. Сердца Одры выращивают в оплотах богини, но потом они попадают во внешний мир, значит, сердца Морха тоже…

— Нет, — отрезал Алтман. — Все сердца Морха храмовники оставляют себе.

— Но тогда выходит, они неподвластны закону? — оторопела Даяра. — И даже если ты его отменишь, храмовники продолжат выращивать кристаллы?

— Они не подчиняются закону Вершителей, но подчиняются Закону равновесия, — пояснил Алтман. — Сердца Морха появились в противовес сердцам Одры, для сохранения баланса. Если кристаллы богини перестанут существовать, храмовники потеряют право создавать сердца Морха.

Даяра выдохнула с облегчением.

— Ну хоть у храма пропащих не будет… За это храмовники мне даже нравятся.

Пустошь покрывалась вечерней позолотой: от сухой травы под ногами до купола неба, похожего на котел с расплавленным металлом. Было красиво, но тревожно, потому что близился закат, а храма все нигде не было видно. Даяра недоуменно озиралась по сторонам. Сплошное плоскогорье, местами обманно блестящее разливами воды, а на самом деле игрой света. И ни намека на обитель. Никаких запахов, означавших, что рядом живут люди. Только слабеющий мускусный шлейф, доносимый ветром со стороны леса.

— Мы что, вышли в неправильном месте? Храм должен быть прямо тут.

— Оплоты Морха редко видно издалека, — сказал Алтман, уверенно забирая левее. — Они под землей.

— Я знаю, что под них роют котлованы или строят в ущельях, — поспешила за ним Даяра. — Но хотя бы верхушку обычно видно.

— У этого не видно, но мы идем правильно.

Алтман указал на две светлые полосы впереди, и Даяра слегка успокоилась, обнаружив следы от колес, утрамбовавших пыль до белизны, примятый кустарник и траву, которая так и не воспрянула духом после того, как по ней проехались повозки. В этих местах дорога была только одна, и вела она к единственному месту. Значит, сделав крюк, они вернулись на прежний маршрут.

И все же Даяра недоумевала, где тут может быть храм, пока пустошь впереди не разошлась длинной трещиной. Чем ближе Даяра и Алтман к ней подходили, тем яснее становилось, что это гигантский разлом, возникший словно из ниоткуда. Казалось, сам Морх в ярости вонзил меч в скалистое плато и раздробил его, оставив глубокий кратер.

Зигзаги опасно узких дорог на отвесных стенах, никак не огороженные со стороны обрыва, явились первыми признаками того, что внизу есть люди. Подойдя к краю обрыва, Даяра наконец увидела то, что искала взглядом все это время — черное строение с остроконечными крышами.

Храм Морха, как и другие ему подобные, был в форме перевернутой буквы «М»: две прямоугольных башни, а между ними пирамидальная постройка. Все выполнено из темного гранита и украшено барельефами, сюжеты которых отсюда было не разглядеть.

Издали и с такой высоты оплот выглядел до смешного маленьким по сравнению с величественными храмами Одры, но Даяра знала, что на поверхности только его макушка, как у айсберга, а основная часть находится внизу, в подземельях, уходящих в глубину на много этажей.

Небо еще полыхало золотом, но солнце уже заходило за пики Падучих скал вдалеке, и те крохи света, что попадали в разлом, гибли в густой тени отвесной стены, накрывавшей ущелье целиком. Несмотря на это, Даяра не заметила внизу ни единого огонька — ни снаружи, ни внутри храма. Явись они с Алтманом чуть позже, и спуск по дороге мог бы стать смертельно опасным из-за плохой видимости.

Между тем, если присмотреться, на территории оплота кипела жизнь. Сновали туда-сюда фигуры в темных плащах. Кто-то что-то катил на тележках. На огороженных участках сражались голые по пояс мужчины. И все это — в темноте.

— Тут вообще свет зажигают? — с тревогой спросила Даяра. — Храмовники-то слепые, но есть же еще всякие помощники. И такие, как ты. Они что, учатся жить вслепую?

— Снаружи освещения нет, — ответил Алтман, начав спуск по зигзаговидной дороге. — Небо над храмом всегда чистое, тучи обходят его стороной, так что по ночам зрячие пользуются лунным светом. Только в совсем темных местах носят с собой фонари.

— А внутри храма?

— Там ярко, потому что много огня. Просто снаружи не видно.

— Еще бы, — выдохнула Даяра, приглядевшись. — Ни одного окна нет.

— Есть световые колодцы. Но их открывают только по ночам.

Даяра не могла не отметить необычайную разговорчивость Алтмана. Похоже, он чувствовал ее страх и пытался рассказать об этом месте как можно подробнее, чтобы она не так боялась.

Даяре и правда было жутко. Она никогда раньше не бывала в обители Морха, и рассказы Алтмана ее совсем не успокоили. Хотелось вцепиться в него обеими руками и спрятаться за ним, но гордость не позволяла.

Внизу было не так темно, как показалось сверху, и довольно шумно. День подходил к концу, но для храмовников, наоборот, наступало Морхово время, и на территории было оживленно. Пахло дымом, железом и лошадиным навозом, что Даяру несколько удивило. Запах был слишком сильный для единственного коня, одиноко стоявшего в загоне. Чистый и холеный, он наверняка принадлежал гонцу Вершителей.

Даяра и Алтман миновали несколько построек и подобие ристалища, где как раз проводился бой между недарями — зрелище поистине жестокое и кровожадное.

— Правда, что храмовники убивают друг друга в поединках? — тихо спросила Даяра.

— Недари убивают, — уточнил Алтман. — Храмовники в таком не участвуют, для них это пройденный этап. Но недари дерутся постоянно. Они проходят через множество испытаний, которые определяют самых сильных. Потом избранные сходятся в церемониальных схватках. Чтобы стать храмовником, надо убить хотя бы одну Морхову тварь и одного недаря во время боя. Но чем больше — тем лучше.

У Даяры мурашки поползли по спине.

— Мальчиков отдают сюда в одиннадцать лет, — вспомнила она. — И что же… их заставляют убивать друг друга уже с такого возраста?!

— Нет, — возразил Алтман. — Иначе некому было бы служить в храме. Церемониальные поединки начинаются в двадцать два года. Это возраст, в котором недарь может стать храмовником. Но до него многие не доживают, потому что…

— Догадываюсь, почему, — пробормотала Даяра, косясь на мужчин вокруг, напоминавших ей умертвий в человеческой шкуре.

Она с опаской смотрела на влажные от пота жилистые тела, усеянные шрамами, рубцами и свежими ссадинами, на слепые глаза, у некоторых ясные и чистые, как у зрячих, у других раскосые, у третьих целиком закрытые бельмами, у четвертых и вовсе с заросшими веками. Храмовники и недари не скрывали свою слепоту, в отличие от храмовниц, и видеть ее так явственно и в таком количестве было жутко.

Те из молодых мужчин, что наблюдали за боями или ждали своей очереди у деревянных заборов, как голодные псы поворачивали головы вслед за исчими, не видя их, но явно чуя.

Даяра вся покрылась едким потом. Она воняла страхом и знала это. Здешние мужчины были воплощением жестокой силы. Тут никакой кастет отбиться не поможет, никакая прыткость не позволит сбежать.

— Держись рядом и не гневи Морха непослушанием, — напомнил Алтман Даяре, взяв ее за руку и притянув ближе к себе.

Стало немного спокойнее, когда он укрыл ее под своим плащом, но как Алтман в самом деле сможет выстоять, если на него нападут толпой? Он все еще не восстановился.

«Великий Морх, смилуйся над нами, дай нам время накопить для тебя больше тьмы, прежде чем мы уйдем в Ущелье», — взмолилась про себя Даяра.

У входной арки их уже встречал храмовник — пожилой мужчина с короткими седыми волосами, в черных одеждах, богато украшенных серебром и ониксом, с длинным мечом и хороводом ножей на поясе. И двое помощников в простых черных штанах и рубахах. Один подбежал к исчим загодя и вырвал из рук Алтмана мешок с золотом.

— Ты не можешь внести это в храм нашего бога, — предупредил он. — Мы уберем пока и вернем наутро. — Если есть еще что-то золотое на теле — давайте тоже сюда.

Даяра переглянулась с Алтманом, тот кивнул, и она нехотя опустила в мешок золотую сережку Зараны.

Обойдя их по кругу, помощник кивнул и потащил артефакты куда-то прочь, Даяра проводила его встревоженным взглядом.

— Золото будет в сохранности, — успокоил ее Алтман. — Так нужно.

— Ладно, — выдохнула Даяра и пошла вслед за ним к храмовнику.

Тот смотрел на Алтмана неподвижными белыми глазами так пристально и тяжело, что у Даяры закололо кончики пальцев от тревоги. На груди храмовника было два серебряных медальона: вытянутый ромб и треугольник. Одежда выглядела удобной и хорошо облегала тело. Пахло от него ярь-травой, железом и кровью.

Даяра хотела поздороваться первой, как привыкла, но это была обитель Морха, а не Одры, и стоило, наверное, промолчать, уступив мужчине. Поэтому она только сложила ладони буквой «М» и стала ждать, пока Алтман произнесет приветствие.

Но он ничего не успел сказать.

Рука храмовника, покрытая иссиня-черными венами, резко схватила его за горло, рванула на себя. Слепые глаза вперились ему в лицо. Алтман не дрогнул, когда, стоя с ним нос к носу, храмовник прорычал:

— Морхово вернулось к Морху.

[1] Двадцать два дня. Эту единицу исчисления используют храмовники Морха.

Алтман. Колодец дурномыслия

Когда телега, наконец, остановилась, и с грязного сняли мешок, он ошалел от незнакомости того, что его теперь окружало. Все это не было совсем новым и неведомым для него. Но оно выглядело, ощущалось и обонялось иначе, чем раньше.

Грязный еще никогда не видел так близко луну. В окне-колодце ее сияющий диск был гораздо меньше, а тут он распахнулся над головой огромным оком Морха, слепым, но видящим насквозь, прожигающим до самых глубин.

Грязного до дрожи напугали обступившие его великаны, в коих он поначалу узрел гигантских скелетников и только потом понял, что это деревья. Как тот единственный каштонских орех, что стоял прямо внутри Морхова храма.

Еще грязного поразили ударившие в нос насыщенные запахи поверхности. Влажной земли, горькой коры, орехового мускуса. Прежде он слышал только их слабые отголоски, которые приносили на себе храмовники и недари, возвращаясь из мира за пределами храма. Грязному нравилось их вдыхать, хоть он и боялся себе в этом признаться, а теперь он не просто дышал — он захлебывался ими, сидя посреди полночного леса.

Вместо вездесущего камня пальцы чувствовали склизкие шляпки грибов, мягкий прохладный мох, шершавую ореховую кожуру и тонкие ветки, хрупкие, как рыбьи косточки.

Пытаясь осознать все это, грязный не шевелился еще несколько минут после того, как недарь Хорн сгрузил его с телеги и привязал к одному из стволов. Было неудобно и больно, не считая всей той боли, которую грязный испытывал после поединков. Веревка туго стягивала корпус, заставляя спину вреза̀ться в рельефную кору. К тому же связанные руки оказались зажаты между стволом и спиной. Ноги тоже связали — сразу двух местах: под коленями и где лодыжки. Свободной осталась разве что голова, и грязный заторможенно вертел ею, разглядывая каштонскую чашу, о которой раньше только слышал, а теперь впервые увидел сам.

Недарь Хорн вел себя непривычно и поэтому казался другим. В храме он всегда ходил уверенно, с прямой спиной и бесстрашным взглядом, как у Морховых статуй. А тут он сгибался, приседал, озирался по сторонам, прислушивался. Его движения были резковатые и нервные, и он поджимал губы, а его правая рука то и дело соскальзывала к мечу на поясе.

«Он боится», — догадался грязный.

И раз уж сам Хорн осторожничал, то грязному стоило опасаться в одиннадцать раз больше — на столько лет он был младше недаря. Теперь он не просто изучал новый мир, а высматривал в нем опасность и внутренне вздрагивал от каждого шороха, от каждого странного звука, а тут все звуки были странные, незнакомые, кроме скрипа телеги, которую разгружал Хорн.

Вытащив тело из мешка, он отволок его на свободную от деревьев полянку, целиком открытую глазу-луне. Голова мертвеца упала наземь, повернутая лицом к грязному, и он узнал эти длинные шрамы на щеках и короткие курчавые вихры недаря, убитого недавно в поединке.

Грязных всегда водили в Жертвенный зал посмотреть на бои, чтобы их кристаллы впитали предсмертную агонию. А там постоянно кто-нибудь умирал, потому что из двоих кандидатов в храмовники дальше пройти мог лишь тот, кто убил другого.

Тела недарей обычно сжигали в большой железной чаше с помощью огненных амулетов, и в такие дни тошнотворно воняло горелой плотью и палеными волосами. Запах потом надолго оседал в ущелье, и даже главный его не выносил. Поэтому, чтобы никого не мучил смрад, ритуальную чашу перевезли наверх и устроили церемониальное место в скалах. Благодаря этому Хорну ничего не стоило вытолкать телегу с трупами за пределы обители, не вызывая подозрения у братьев, и незаметно свернуть к лесу вместо того, чтобы сжечь тело в чаше.

Пока око Морха разглядывало покалеченную плоть мертвеца, Хорн подошел к грязному и присел на корточки рядом с ним.

— Слушай внимательно, — сказал он ему, ткнув пальцем в висок, — в твоей тупой башке поселилась зараза, поэтому твой кристалл, который мы с таким трудом растили, испортился. Мы не можем провести Церемонию, и Морх накажет тебя за это через своих созданий. Скоро сюда придут умертвия и будут тебя судить. И если Морх так решит, они разорвут тебя на куски, как это мертвое тело. — Хорн указал на труп недаря на поляне. — И тогда ты будешь вечно падать в его Пропасть в боли и страданиях.

Грязного трясло. От холода или от страха, он уже не знал.

— Да, — оскалился Хорн, чувствуя его дрожь, — правильно, бойся. Копи в себе страх. Когда придут прядники, смотри на них во все глаза. Не отворачивайся, не издавай ни звука, ни стона. Если насытишься страхом достаточно, может быть, твой кристалл вернет себе тьму. И тогда бог простит тебя, и мы завершим Церемонию как полагается. Ты понял?

Грязный рвано кивнул.

Недарь отвлекся от него, метнув слепой взгляд в переплетение кустов за поляной.

— Уже почуяли, — сказал он с ухмылкой.

Потом быстро поднялся, подбежал к телеге и покатил ее прочь, оставив грязного наедине с неизвестностью.

Ночной лес был так мертвенно тих, что любой шорох отдавался в нем троекратно. Грязный мелко и часто дышал, ожидая, как спасения, противно бьющего по ушам хлопка побудки и привычной вони. Потому что происходящее напоминало сон, и грязный надеялся, в этот раз ему тоже снится кошмар. И вот-вот он проснется бок о бок с Лунной головой и другими грязными, и будут привычные тренировки, обливание холодной водой, вылизанные до последней крохи чашки, наказания. Все как всегда.

Хорошо бы.

Из кустов напротив высунулись две уродливые ноги со множеством узловатых сочленений, покрытые серой коростой, а сразу за ними, след в след, — вторая пара таких же ног. Грязный думал, что это два умертвия, но оказалось, все четыре ноги принадлежали одному телу.

Оно было похоже на птичье гнездо, бесформенный кокон с широким низом и узким верхом, собранный из множества полос, лоскутов и жгутов, как-то скрепленных друг с другом. Что-то неясное торчало из него тут и там, как торчат из гнезд перья и ветки. Грязный не сразу понял, что это обломки костей и ошметки человеческой кожи.

У прядника не было головы. По крайней мере, где она, грязный не разглядел. Было только уродливое плетеное тело, шагающее вперевалку на двух парах широко расставленных ног, расположенных неустойчиво близко друг к другу, так, что задние почти пинали передние.

Грязный заерзал под тугими веревками, оживляя притихшую в неподвижности боль. Он позабыл наставления недаря Хорна, как только прядник появился на поляне. Грязного учили сражаться, и его тело и разум невольно готовились к битве. Он мысленно оценивал свое состояние, прикидывал, как вывернуться из пут, даже если придется себе что-нибудь вывихнуть, и где найти оружие.

Но все это было бесполезно. Недарь связал его даже слишком хорошо. От сухих коряг неподалеку никакого толку, а ближайшие ветки орехов находились чересчур высоко, чтобы зацепиться за них и залезть наверх или сломать и использовать как оружие. Мелкая падалица под ногами — не в счет.

К тому же грязный ослабел после боев, а теперь еще замерз и онемел от пут. Поэтому он быстро понял, что драться не сможет, и переключился на другой инстинкт — оцепенеть. Иногда, замерев в нужное время в поединке, можно было избежать нового удара, как сегодня, когда грязный притворился бессознательным.

Но бог не одобрял подобную трусость, и если храмовники замечали, что кто-то сдался, хотя еще может биться, его отправляли на несколько дополнительных боев в качестве наказания. Поэтому грязный цепенел только в том случае, если четко знал: опасность слишком сильна, чтобы он мог с ней справиться. К тому же он запоздало вспомнил: недарь Хорн вовсе не требовал от него биться с прядником. Он сказал, прядник будет его судить, и велел смотреть на него и бояться. И грязный стал смотреть во все глаза.

Недарь позаботился, чтобы ему хорошо было видно. Поляну щедро заливал лунный свет, которому не преграждали путь ни ветви, ни каменные стены. И мертвое тело, лежащее в жидкой траве, тонкой и поблескивающей, как паутина, просматривалось до каждой родинки и морщинки. И так же четко видна была Морхова тварь позади него.

Прядник ходил очень странно, как будто не мог подружить между собой свои четыре ноги. Передняя и задняя пара стучались друг об друга, споря, какая из них должна шагать первой, и от этого все конечности слегка заплетались, а тело прядника раскачивалось из стороны в сторону и заваливалось вперед, будто он сам себя толкал в спину.

Тем страшнее стало, когда он вдруг понесся так быстро, что грязный не сумел различить движения его ног, и мгновенно оказался на середине поляны. Совсем близко.

Грязный вжался в древесный ствол, но и не думал зажмуриться. Недарь велел ему бояться как можно сильнее, и он выполнял приказ.

Вблизи стало видно, что на брюхе прядника болтаются руки — целых три пары. Посередине были совсем крохотные, посаженные близко друг к другу и скрюченные, как крысиные лапки. Следующие, по бокам от них, выглядели гораздо длиннее, они были узловатые и длиннопалые, покрытые серой коростой, как и ноги. А крайние — жилистые, мощные, с когтями, отливающими стальным блеском, напоминали о том, что прядник — создание Морха.

Ни глаз, ни носа, ни рта в этом коконе грязный так и не разглядел, хотя смотрел внимательно, стараясь даже не моргать.

Оказавшись возле мертвого тела, прядник двумя передними ногами пнул его, чтобы перевернуть с живота на спину, и когтистой парой рук мгновенно вспорол живот. Темные полосы рассеченной плоти протянулись от паха до самой груди.

Раздвинув кожу и крепкие, задубевшие мышцы, прядник зарылся во внутренности недаря второй парой рук. Пальцы ловко зажимали скользкие кишки, подтягивали к себе, как веревку из мотка, и заталкивали куда-то внутрь плетеного тела.

Раздавались хлюпающие и чвакающие звуки, а потом самая маленькая пара рук вынимала обратно вместо кишок иссохшую сморщенную ленту, точь-в-точь как те, из которых состояло «гнездо», ловко разделяла ее на полосы и что-то из них плела.

Сквозь густой ореховый мускус грязный чувствовал запах мертвого тела и то, как сильно смердел прядник. Одолевала тошнота, но надо было терпеть, и он не решался дышать ртом.

Влажные кишки мгновенно иссыхали, превращаясь в вялые лоскутки, и маленькие руки закрепляли их поверх кокона, а часть засовывали куда-то внутрь. Органы прядник тоже иссушал и развешивал на себе как амулеты.

Покончив с внутренностями, он взялся за спину и конечности. Стал разрезать их, вытягивать жилы, мышцы и создавать из волокон все те же уродливые плетения, похожие не то на сеть, не то на паутину. Скомкав их в шары и просунув внутрь себя, прядник замер, склонившись над телом, за каких-то пару минут превращенным почти в голый скелет, у которого целой осталась только голова, снова повернутая к грязному.

Умертвие словно обдумывало, чем бы еще поживиться, а потом вдруг вскинулось и, грязный был уверен, почуяло его.

Недарь Хорн привязал грязного не на открытом месте, а в тени между двумя корягами и кустом, но твари не нужно было его видеть, чтобы понимать, что он там. Как только запах мертвой плоти, дурманящий его, сошел на нет, прядник заметил новую добычу. Он стоял неподвижно пару мгновений, прежде чем сделал неуклюжий шаг в сторону грязного, чуть не споткнувшись об останки недаря.

Грязного затопил липкий холодный ужас. Веревки плотно стягивали ему руки и ноги, но оставляли открытым торс. Пряднику ничего не стоило вспороть грязному живот и проделать с ним все то же самое, что и с недарем. Только тот был уже мертв, а грязный — все еще жив. Он даже не представлял, какие мучения его ожидают.

Прядник сделал еще один шаг вперед, но тут что-то отвлекло его, заставив обернуться. Грязный увидел, что на лунный свет вышел недарь Хорн. Он был как белое пятно посреди темноты, потому что сбросил плащ и рубашку, оставшись только в штанах и сапогах. Тени подчеркивали его рельефные мускулы, острые скулы и крупный подбородок, холодный голубоватый блеск скользил по лезвию меча.

Грязного охватило ликование. Он думал, что недарь ушел и бросил его, а он все это время был тут. Наблюдал за Морховой тварью и теперь отвлек ее на себя.

Прядник не мог не прельститься Хорном. Его крупным сильным телом, состоявшим сплошь из мышц, покрытым каплями пота, источающим пар в холоде ночи. Слепые глаза недаря, казалось, смотрели прямо на тварь, губы растянулись в хищный оскал.

«Он хочет убить прядника!» — понял грязный, и страх тут же исчез, вместо него сердце затопило восхищение.

Хорн, похоже, решил, что готов. В храме его иногда называли Факельная голова, потому что из спокойного и хладнокровного он мог в одно мгновение превратиться во взбешенного безумца, словно его разум вспыхивал огнем, как промасленное навершие факела.

Этот раз, догадался грязный, был именно таким.

Сытый прядник в самый пик полнолуния был опасней всего, а значит, и награда за него будет большая. С такой силой легко выйдет обойти других храмовников после инициации и со временем стать главным. Именно к этому стремился Хорн.

Затаившись в кустах, он жадно наблюдал за тем, как прядник расправляется с трупом, и его охватило возбуждение. Хорн больше не мог ждать инициации, он хотел убить Морхову тварь прямо сейчас. Может, чтобы получить ее силу немедля, может, чтобы она не досталась другому недарю. Грязный не сумел бы точно определить причину его поступка, но почуял ярость и жажду Хорна, которую сердце Морха впитывало прямо из воздуха, заставляя все в груди неприятно зудеть.

Хорн вышел против прядника без всякой защиты. В одиночку. Он даже разделся, чтобы привлечь его, и разогрел тело до испарины, дабы тот почуял пот. Вот уж и правда Факельная голова.

Грязный затаил дыхание, напрочь забыв о том, для чего он вообще тут оказался.

Недарь двигался плавно, по кругу, стараясь зайти пряднику за спину. Тот развернулся, сделал несколько неуклюжих шагов в одну сторону, потом в другую. Уродливое гнездо на ножках. По сравнению с недарем он выглядел почти смешным, если бы не три пары рук, вымазанных в крови, и растерзанные останки на поляне.

Грязный едва уловил момент, когда прядник сорвался вперед. Его скорость становилась нечеловеческой, едва ноги начинали ладить между собой, но Хорн тоже был очень быстр. Он успел отскочить и, взмахнув мечом, рассек часть плетеного кокона. Прядник издал жуткий визг, от которого грязного захлестнули мурашки. Недарь — победный рык. Он снова поднял меч и надсек тушу прядника еще раз. Тот опять оглушительно завизжал — где-то внутри у него все-таки имелся рот.

Грязный был уверен — тварь сейчас развалится на две части, как разрубленная корзина. Брат Хорн думал наверняка так же. Он занес меч в третий раз, но прядник вернул себе прыткость и отскочил назад. Лезвие не достало его, а недарь вдруг рухнул на землю. Приглядевшись, грязный понял, что обе его ноги опутаны жгутами из тела прядника.

«Он заманил его в ловушку!»

Похоже, прядник нарочно дважды дал себя ударить. А сам в это время опутывал недаря, пока тот почти не менял положения, спеша нанести новый удар сразу за первым.

Отскочив назад, прядник одновременно дернул путы, которыми оплел ноги Хорна, и тот рухнул на спину плашмя, не успев извернуться. Грязный знал, как от таких ударов вышибает дух.

От схватки его отвлек шорох кустов позади. Грязный резко повернул голову в темноту. Страх тут же снова заполнил его до краев, как вода пустой сосуд, опущенный в нее по самое горлышко.

Хорн говорил, в этом лесу несколько прядников. А что, если труп приманил сразу двоих? А если они уже размножились? Морховы твари растут очень быстро, если им есть, из чего создавать свои тела.

«Великий бог! — взмолился про себя грязный. — Прошу, помоги брату Хорну! Пусть ему хватит сил! Пусть он победит!»

Он снова метнул взгляд на поляну, и кровь застыла в жилах от увиденного.

Недарь, упав, не сразу пришел в себя. Может даже, он ударился головой. Почва была жесткая, трава редкая, и вокруг много камней. Он выронил меч и не успел дотянуть до него. Еще две подвижные жилы, выбравшись из кокона прядника, перетянули руки Хорна как путы, приковав его к дереву. А в следующий миг когтистые лапы распороли ему живот, и прядник жадно запустил обе средних руки во внутренности недаря и стал вытягивать их наружу и заталкивать в свое нутро. Еще горячие, блестящие, источающие пар в лунном свете.

Хорн даже не вскрикнул. Он только смотрел перед собой расширенными глазами и так и замер. Грязный тоже замер, уставившись на него, и тут кусты позади опять зашевелились.

Если бы грязный привык проявлять страх криком, он бы закричал. Но его, как и Хорна, учили молчать. Не выпускать из тела ни ужас, ни боль, разве что распалять ярость с помощью рыка во время боя.

Поэтому, когда он увидел слева от себя уродливую тварь, то выдохнул лишь облачко пара и оскалил зубы, готовясь вгрызться куда-нибудь. Куда только сумеет. Зубы остались его единственным оружием в этот момент. Недарь уже точно не поможет. Он отправился к Морху.

Существо стояло на двух ногах и не походило на прядника, это было что-то другое. Оно возвышалось над грязным, но казалось гораздо ниже и меньше любого из храмовников и недарей. Вместо лица у него была белая костяная маска с двумя маленькими прорезями, как у скелетника. На голове болтался пучок сушеных жил, прямо как те, что носил прядник, из них выступали белые кривые рога. Сзади болталось блестящее массивное жало, как у бурицы. Спереди гремело множество косточек, пришитых к какой-то шкуре.

Тварь держала в руках толстую узловатую палку, и у палки было лицо. Пустые глазницы, широкие ноздри, рот, застывший в немом крике. Как будто тощего человека замуровали в дерево. Похожий посох носил с собой храмовник Бахтав, он сделал его из высушенной топицы, которую убил.

Существо оказалось не очень-то чутким. Оно поначалу даже не заметило грязного. Присев за кустом на корточки, оно смотрело на поляну, где прядник расправлялся с останками недаря Хорна. Сзади на поясе у белолицего висел нож в чехле, и грязный прикинул, сумеет ли его достать. Он должен был выжить. Хотя бы попробовать. Он не мог уйти к Морху раньше времени, в обход Церемонии.

Не жалея израненных рук, грязный попытался вывернуться из веревок. Его движения были отчаянными, неосторожными, и странная белолицая тварь услышала шорох и обернулась. Долгий невыносимый миг они просто смотрели друг на друга. А потом обоих отвлек прядник.

Прикончив Хорна и заполнив его иссушенной плотью разрывы в своем теле-коконе, он, должно быть, вспомнил об оставленной в кустах добыче и, тяжело переваливаясь на тощих ногах, побрел к деревьям. Белолицый бросил быстрый взгляд на грязного, потом на прядника и встал к грязному спиной, загораживая его.

«Не хочет отдавать лакомый кусок», — понял грязный и снова попробовал выпутаться из веревок. Но не выходило.

Кем была вторая тварь, он даже помыслить не мог. Других умертвий грязный видел в храме на барельефах, в росписях стен и скульптурах или слышал, как про них говорили недари, выбирая, с какой тварью бороться. Большей частью это были топицы и бурицы, а если недарь мнил себя сильным — нацеливался на скелетника. Прядник считался редким и очень сильным соперником, его грязный представлял смутно, но все же представлял, чего не скажешь о твари, которая собрала в себе черты всех умертвий.

Грязный понадеялся, что белолицый с прядником вступят в схватку. И может даже, убьют друг друга. Тогда грязный как-то освободится и вернется в храм. Расскажет о случившемся храмовникам, и они проведут Церемонию. Грязного так трясло, что он был уверен — его кристалл уже исцелился.

Прядник продолжал подступать, и белолицый пошел ему навстречу. Он был куда мельче что в высоту, что в ширину, и к тому же имел всего четыре конечности, из коих опасными выглядели только когтистые лапы.

Грязный мысленно поставил на прядника и теперь ждал его рывка, но тот отчего-то медлил. Он сделал еще пару неуклюжих шагов вперед, а белолицый — один уверенный и широкий.

И тут случилось то, чего грязный никак не ожидал. В момент, когда прядник должен был напасть, бешено перебирая ногами, он пошатнутся, отступил. А потом развернулся и бросился прочь — в глубину леса.

Грязный понадеялся, что белолицый будет его преследовать, но нет. Он постоял немного, провожая умертвие взглядом, потом уставился на отвоеванный труп недаря Хорна. На нем было еще порядком плоти, но белолицый не стал ее трогать и не стал помещать в нее яйца, хотя, судя по жалу, должен был.

«Наверное, внутренностей для кладки не хватает», — подумал грязный.

Белолицый зачем-то взял двумя когтистыми руками лицо Хорна и посмотрел на него. И вместо ошметков плоти он поднял скользкий от крови меч недаря, отер его о мох и с ним в руке подошел к другому трупу и тоже заглянул ему в лицо, повернув голову к себе кончиком лезвия.

Постояв немного над телом, белолицый направился обратно к грязному, и тот ощутил самый большой ужас в своей жизни.

Он четко понимал иерархию страха. Грязные боялись недарей, потому что те были старше и гораздо сильнее. Недари боялись Морховых тварей, но при хорошей подготовке, когда почти становились храмовниками, могли их победить. Однако прядник легко убил Хорна, одного из лучших недарей, который почти стал храмовником и выбрал для инициации самую опасную тварь — значит, прядник гораздо сильнее. А потом пришел этот белолицый и даже не замахнулся на прядника, а тот убежал со всех ног и оставил ему свою добычу.

Получается, это была самая опасная тварь в каштонском лесу.

Она приближалась быстрым шагом, держа в когтистой лапе окровавленный меч, и в грязном что-то не выдержало. Глаза заволокло темной дымкой, и сознание начало угасать. Грязный уже ничего не видел, только ощущал сильную пульсацию в висках и то, как бешено колотится сердце. А потом стало тихо, темно и совсем не больно. Грязному почудилось падение в Пропасть, и он успел подумать:

«Я ухожу к Морху».

Глава 3. Месть предателю

Вместо приветствия и церемониальных речей, вместо приглашения отужинать и отдохнуть храмовник с порога вцепился своей узловатой клешней в шею Алтмана, притянул к себе и душил его, цедя сквозь зубы что-то о том, что Морхово должно вернуться к Морху.

Алтман стоически терпел, не предпринимая никаких попыток освободиться, словно ждал, что у храмовника кончатся силы. Но они не кончались, а воздух в легких Алтмана — определенно. Его вечно бледное лицо покраснело, вены вздулись на лбу.

Даяру предупреждали не высовываться, и она, видят боги, не собиралась. Поэтому сама не очень-то поняла, как три клюва Птички очутились под запястьем храмовника, готовые вонзиться в него и испить крови.

— Отпусти его, — проговорила она угрожающе низко.

Храмовник этого даже не заметил, но заметил Алтман и сразу потянулся к избраннику Морха, схватил его запястье рукой с серебряными кольцами, и Даяра увидела, как под цепочками скользят черные символы.

Храмовник будто ошпарился кипятком. Он почти отпрыгнул на два шага в глубину обители. Алтман слегка закашлялся и одним взглядом велел Даяре немедленно убрать кастет. Она так и сделала, внутренне ругая свою глупость. Не мог же в самом деле Алтман дать себя задушить. Вдруг это часть приветственного обряда? В храмах Одры умываются при входе, а тут вот… так.

Но Даяра не могла сдержаться, зная, насколько хрупка связь ее исчего с миром живых, и чувствуя, с какой силой его тянет в Ущелье — туда, где ждут те, кого он любил. Сама Даяра не могла дать ему достаточно любви, чтобы перетянуть на свою сторону, и в каждом решении Алтмана подозревала теперь стремление умереть, не менее сильное, чем у Сузака с его проклятьем.

Храмовник будто пришел в себя. Судя по тому, как от него воняло ярь-травой, он проводил церемонию недавно или наблюдал за поединком недарей, вот и был не в себе. Очухавшись, он снова приблизился, сощурил слепые глаза и, наклонив голову к Даяре, шумно втянул воздух рядом с ее лицом. Какой же едкий запах! Даяра с трудом заставила себя не отшатнуться.

— Женщина, — прошипел храмовник, и его голос наполнился ядом. — Женщина посмела явиться в оплот Морха!

— Я исчая, — громко сказала Даяра, задавив страх. — Я имею право войти в храм!

Она не собиралась дерзить, но если не успеть объясниться, кто знает, что этот мужчина с ней сделает. У Даяры шея не такая уж крепкая.

Алтман задвинул ее себе за спину и хрипловато заговорил, сложив ладони в форме буквы «М»:

— Приветствую тебя, брат Бахтав. Мы бедняцкие исчие. Явились почтить Морха.

— Как ты смеешь?! — вскрикнул кто-то из подошедших храмовников. — Как смеешь называть главного так небрежно?!

Даяра не поняла, что тут было небрежного, но в оплотах Морха, видно, свои порядки. Алтман, похоже, только теперь обратил внимание на медальоны и богатые одежды брата Бахтава, наполовину поглощенные тьмой позади арки, под которой он стоял.

Лицо храмовника так побелело, что почти сливалось с глазами, вытаращенными и огромными, как два сваренных вкрутую яйца.

— Я думал, мне примерещилось, — прошипел он, шагнув вперед и встав вплотную к Алтману. — Но нет. Это и в самом деле ты, грязный. Сбежал из оплота, предал нашего бога, стал исчим Одры и посмел вернуться сюда?!

«Морхово ущелье!» — выругалась про себя Даяра.

Алтман ведь сказал, что ему можно в храм, а выходит, даже близко нет. Даяра не разбиралась в порядках божественных оплотов, но было очевидно, что Алтман здорово оскорбил этих людей и как-то очернил себя перед ними. Неспроста его называли грязным.

Она обернулась, ища пути отступления. Сзади уже собралась толпа любопытных недарей, по большей части потных и обнаженных по пояс, и подходили еще люди со всех сторон. Протиснуться через них при случае будет ох как нелегко, и опасения Даяры только подтвердились, когда какой-то человек попытался подобраться ближе, что-то крича издалека.

— Пропустите его, — велел брат Бахтав.

Недари неохотно расступились, и сквозь образовавшийся проход к Даяре и Алтману подбежал запыхавшийся человек в дорожных одеждах с бирюзово-золотыми отворотами.

Даяра догадалась, что это гонец из Таарсиса, должный сообщить народу о ходе Гонки. Традиционно только Вершители отправляли таких гонцов, потому что бедняки не имели права ездить верхом. В прежние времена рассылали целый десяток — по одному к каждому храму Одры, но в последние пятивехи ничего не менялось, кроме времени и способа смерти бедняков. Так что гонец, чаще всего единственный, следовал только за низведенными. Этот мужчина должен был встретиться Даяре и Алтману еще в первом храме, но они прибыли туда раньше положенного и с ним не пересеклись.

— Вы исчие от бедняков? — спросил он, глядя на них ярко-синими глазами, из которых даже сумерки не вытянули цвет.

— Да, — громко ответила Даяра.

— А золото? Где ваше золото? — Гонец жадным бегающим взглядом искал мешок, но у Алтмана даже походной сумки при себе не было.

— Унесли, — кивнул он в ту сторону, куда отправился недарь с их артефактами.

Гонец, кажется, выругался себе под нос и бросил мальчишкам-помощникам:

— Готовьте коня, я поеду в ночь.

Он явно собирался в путь наутро, как всякий благоразумный человек, но обстоятельства заставили его поспешить. Даяре это ой как понравилось. Его злость, его растерянность… Его страх. Она так наслаждалась реакцией гонца, что забыла о безмолвном поединке главного храмовника с ее исчим. А он меж тем продолжался.

— Ты посмел предать нас, грязный, — произнес Бахтав, не сводя с Алтмана таранящего слепого взгляда. — Ты сбежал, а теперь явился обратно, еще больше испоганенный силой Одры. Как ты посмел?

— Такова воля богов, — спокойно ответил Алтман.

— Богов! — плескался ядом Бахтав. — У тебя только один бог! Тот, которому ты был отдан с рождения! А ты посмел предать его! И посмел вернуться в обитель! Как исчий!

— Нет закона, который мне это запрещает, — заявил Алтман. — Как нет закона, который запрещает тебе продолжать растить грязных.

«Они называют так детей с кристаллами», — поняла Даяра.

Главный расхохотался, но никто не поддержал его смех. То ли у вечно скорбных сыновей Морха веселье было не принято, а то ли все они, как и Даяра, уловили в смехе Бахтава истеричные нотки.

— Ты не пройдешь внутрь обители, — припечатал главный. — Предавший Морха, осквернивший себя силой Одры не посмеет ступить в его дом! Братья! — крикнул он собравшимся за спиной недарям и храмовникам. — Наш бог желает новое подношение! Кто из вас убьет этого предателя, будет допущен к охоте на умертвий сразу же! Без боев и церемониального поединка!

— Это нарушает законы Гонки! — не сдержала отчаянный возглас Даяра.

— А ну, заткнись! — рявкнул Бахтав, подавшись к ней и заставив вжаться в Алтмана. — Мы живем прежде всего по законам Морха! А Морх велит нам убивать предателей! То, что изначально принадлежало ему, должно к нему и уйти!

«Одра милосердная!» — взмолилась про себя Даяра.

Но вряд ли богиня могла услышать ее посреди этих мертвых земель, где даже чуйка ослабла настолько, что не дала понять, как опасно будет в храме. Даяру всю трясло, и только тело Алтмана позади нее оставалось устойчивым и неколебимым. Его дыхание даже не сбилось от слов храмовника. Даяра чувствовала это спиной.

Во дворе стало шумно. Среди старших недарей завязалась драка за право убить предателя. Она была короткой и дикой. Никакой жалости, ни капли раздумий, только звериная ярость. Даяру ужаснула сила молодых мужчин, подкрепленная Морховым числом возраста и отсутствием в них малейшей капли света Одры. Алтман для этой битвы был как его затупленный меч — слишком мягкий, слишком слабый на удар, слишком измученный утренней встречей с пропащими. Ну куда ему против этих зверей?

Быстро разобравшись с соперниками и оставив их лежать, корчась на пыльной утоптанной земле, вперед вышел светловолосый недарь. Его глаза были черными и смотрели прямо и ясно, будто он мог видеть, как обычный человек. От разогретого тела в холоде предночи исходил пар. С кулаков стекали алые капли, рот был измазан в крови, но не от разбитой губы — скорее он кого-то кусал. Его тело было сплошь жилы и мускулы, и перед Алтманом он стоял без всякого оружия, готовый убить его голыми руками.

Мысли Даяры загнанно метались, и сама она нервно переступала с ноги на ногу, не зная, что предпринять. Позади обитель и жуткий Бахтав с прислужниками. Впереди целая толпа недарей и храмовников. Мальчишки еще ладно, но тут было немало взрослых сильных мужчин. Что делать?

— Не бойся, — спокойно сказал ей Алтман. — Просто стой возле меня.

Бояться Даяра от этих слов точно не перестала. Она сунула руку в Птичку, пока не вынимая ее из кармана. Все катилось куда-то в Ущелье, и в храмовом дворе, как назло, стало заметно темнее. Тени вытянулись настолько, что захватили уже половину отвесной западной стены. Солнце садилось, и надо было успеть пересечь порог обители, чтобы продолжить Гонку.

«Может, попробовать как-то прорваться мимо него?» — подумала Даяра, глянув на Бахтава, но тут молодой недарь бросился на Алтмана.

Это был самый короткий поединок из всех, что Даяра видела в своей жизни. И, пожалуй, самый шокирующий.

Алтман всегда отличался быстротой, но сейчас он превзошел себя. Даяра вообще не успела понять случившееся. Только что недарь летел на него с яростным рыком, и вот уже он катался на пыльной земле, держась за грудь и надрывно кашляя кровью — в этот раз явно своей. Алтман медленно опустил руку с серебряными кольцами, глядя на других недарей.

— Кто-то еще? — спросил он холодно и спокойно.

Даяра догадалась, что он использовал силу Морха и, видно, ударил ей соперника напрямую, как брата Бахтава недавно. Она с тревогой взглянула на Алтмана, но плохо тот не выглядел. Пока даже не вспотел.

«Почему, Морх его дери, он все время это не делает? — выругалась про себя Даяра. — Ведь может же! Лучше бы с пропащими на мосту так разобрался! Одного бы уложил, остальные разбежались бы».

Младшие недари отступили сразу. Старшие не показали страх, но судя по тому, что никто из них к Алтману больше не совался, Даяра поняла — они тоже напуганы.

В ужасе был и главный храмовник, качнувшийся назад на полшага, когда Алтман повернулся к нему и приблизился, отведя Даяру чуть в сторону.

— Ты всегда был осторожней других, брат Бахтав, — сказал ему Алтман. — Поэтому ты еще не ушел к Морху, а стал главным, хотя в тебе меньше силы, чем в ином способном недаре. И поскольку ты больше не молодой храмовник, каким я тебя запомнил, я буду относиться к тебе с должным уважением, как к главному. Но и я больше не тот грязный, которого ты знал. Теперь я исчий, так что встреть меня как исчего. — Он положил ладонь с кольцами на каменную полуколонну входной арки. — Если откажешься, мне придется нарушить покой храма. — Камень громко хрустнул под пальцами Алтмана, и по нему поползли, переходя на стену, широкие темные трещины. Храмовник метнул на них испуганный взгляд, слепой, но видящий. — Как думаешь, — тихо и низко продолжил Алтман. — Сколько Морховой силы способен скопить в себе грязный, переживший свой срок на шестнадцать лет? Я не сильно скучал по обители, брат Бахтав. И по тебе не сильно скучал.

Черные символы медленно ползли под цепочками на ладони Алтмана, дробя старые камни.

— Довольно! — сдался храмовник, отступив. — Морх не оставит твоего предательства!

— За мое предательство он возьмет с меня плату сам, — уверенно заявил Алтман и, приобняв Даяру, шагнул внутрь оплота.

У той сердце подскочило к горлу от избытка чувств. Такой Алтман, уверенный, разрушительный, идущий напролом к цели, нравился ей до безумия. Что-то в ней, видно, было давно уже испорчено Морхом. И это что-то радовалось крови, которую все еще отхаркивал недарь за ее спиной, черным трещинам на монолитных стенах и злобному страху в слепых глазах побежденного брата Бахтава. А может, это мертвые земли пробуждали в Даяре худшие из чувств.

Она вошла вслед за Алтманом внутрь храма и резко обернулась: солнечный свет еще золотил кромку отвесной стены, значит, они успели.

Сердце заходилось частой взбудораженной дробью, ожидая расплаты. И еще какое-то время храмовник, поджав тонкие губы, сверлил Алтмана исполненным ненависти взглядом, потом, взяв себя в руки, резко кивнул подступившим с обеих сторон зрячим мальчишкам-помощникам. Таких брали сюда из сирот, о которых некому было позаботиться. В храме они занимались хозяйственными делами: варили еду, убирали, готовили залы для церемоний, чтобы у недарей было больше времени на тренировки, а у храмовников — для служения Морху. В обителях Одры тоже частенько можно было встретить зрячих девочек помимо храмовниц и послушниц.

— Исчие от бедняков, — бросил мальчишкам Бахтав. — Покажите им комнату, и пусть отдадут дань Морху перед ночной трапезой.

Помощники, казалось, растерялись.

— Главный, нам сделать все как с Вершителями? — решился уточнить один из них.

— Да, — рявкнул храмовник.

— Но им не готовили комнаты, — осмелился сказать мальчишка.

На это Бахтав на миг замер.

— Пусть принесут по лавке в комнаты к Вершителям, женщина к женщине, мужчина к мужчине, — заявил он после паузы и скрылся в одном из темных проходов.

Все еще не веря своей удаче и крепко вцепившись в руку Алтмана, Даяра проследовала за мальчишками по темному коридорчику в Приветственный зал.

Как и предупреждал Алтман, внутри храм Морха весь был в огне. Тяжелая дверь из черного дерева распахнулась в залитое оранжевым маревом пирамидальное пространство, на самом верху которого был прямоугольный колодец, где виднелся краешек тонкого месяца на фоне закатного неба.

К колодцу тянулся гигантский каштонский орех. Несмотря на гуляющий по залу сквозняк, дерево стояло каменное: на ветках не было ни плодов, ни листьев, чтобы шелестеть. Даяра бы легко поверила, что оно вырезано из мрамора, но по текстуре и едва заметному аромату мускуса поняла: это настоящий каштонский орех. Он был очень старый, возможно, древнее самого храма или одного с ним возраста, и явно мертвый, но обители Морха такое древо подходило даже больше.

На стенах и в высоких напольных подставках горели факелы. Никаких артефактов, только живой огонь. Разогретый им сухой воздух пах гарью, жженой полынью и морником. От этого так свербело в носу и пекло в груди, что Даяра на всякий случай прикрыла лицо рукавом.

Контраст пляшущих теней и неверного света порождал тревогу. Все здесь было каким-то острым, хищным, зазубренным. Треугольные стены пирамиды будто падали на Даяру. Их скорее уродовали, чем украшали барельефы с изображениями Морховых тварей, сцен битв, пыток и падения в Ущелье. Даже колонны, поддерживавшие перекрестные своды, были шипастые и зловещие. И скелет мертвого дерева оставался единственным светлым пятном, но его костяная белизна скорее нагнетала атмосферу, чем разбавляла ее.

Даяра думала, что, раз это Приветственный зал, где-то тут их ждет статуя Морха, перед которой положено помолиться, но помощники — постарше и помладше — повели их в боковой проход, где начиналась узкая винтовая лестница.

Света от факела впереди идущего мальчишки едва хватало, чтобы видеть, куда наступать, и Даяра даже не думала отцепляться от Алтмана. Он же спускался без малейшей заминки, как и помощники, давно привыкшие к крутым и высоким ступеням.

— А Вершители уже здесь? — решилась спросить Даяра.

Младший мальчишка, шедший ближе к ней, обернулся и радостно ответил:

— Да! Еще днем прибыли!

Старший тут же пихнул его локтем, всколыхнув факельное пламя, что-то зашипел на ухо, и тот съежился и притих. Даяре стало его жалко. Эти мертвые стены скоро похоронят его болтливость и веселость.

Лестница привела их в подземный зал, шепчущий эхом пламени. Даяра зажмурилась, когда в лицо ударил раскаленный воздух. Она словно вернулась в дом, подожженный пропащими, и в противовес внешнему жару по венам разлился ледяной страх.

— Это не пожар, — успокоил ее Алтман. — Просто артефакты.

Его тихий голос многократно отразился от стен, и это казалось почти преступлением — нарушить здешнее безмолвие.

Нижний зал был гораздо просторней того, что наверху, и посреди него вместо дерева стояла огромная черная статуя с мечом, а позади нее полыхала огненная стена. У Даяры от этого зрелища перехватило дыхание. Статуи Одры тоже подсвечивали, но никогда не чистым огнем. Странно, что тут вообще еще можно было дышать от такого количества пламени.

— Помолитесь Морху как должно, — велел старший мальчик, отойдя в сторону и потащив с собой младшего, который так и вертелся подле исчих, норовя тронуть ножны Алтмана.

Даяра не знала, сколько по времени длится это «должно», но она была даже рада опуститься коленями на каменный пол и на время замереть без движения. Она так устала за этот кошмарный день, начавшийся со страха и закончившийся им же, что теперь готова была помолиться от души.

Алтман устроился вплотную к Даяре, сложил ладони в знаке Морха и стал шептать одними губами. Даяра последовала его примеру, щурясь на жаркое пламя позади статуи. Она помолилась о родителях, потом о хороших знакомых, которым хотела бы скорого перерождения. После молилась уже о себе и Аяне, Сузаке, Алтмане, Купчике.

Колени быстро заболели от жесткой поверхности, и гудящая от недосыпа голова опустела. Ни имена, ни образы уже не шли на ум, и Даяра просто коротала время, разглядывая основание грозной статуи, у которой в таком положении видела только ступню и кончик меча — не каменного, а стального и остро наточенного, даже со следами крови на лезвии. Такую громадину без артефактов явно не выковать.

Алтман молился куда дольше. У него было много слов для бога смерти.

«Интересно, молится ли он за тех пропащих, которых похоронил по пути сюда? — размышляла Даяра. — Мог ли он запомнить все имена?»

Она так и не спросила, зачем Алтман вообще их давал, если проклятых уже никогда не поднять из Пропасти в новое перерождение.

«Может, чтобы после смерти встретить там кучу благодарных знакомцев? Обустраивает себе жилище в вечности?»

Даяра тихо фыркнула собственной невеселой мысли и, чтобы отвлечься от нее, стала оглядывать зал, не поворачивая головы. Это место, если подумать, напоминало арену для поединков. Пол был в трещинах и царапинах, внутри которых темнела застарелая кровь. От огня каменные плиты были почти горячими, и железный запах Даяре вряд ли мерещился, даже сквозь дымные отголоски ярь-травы и горечь морника она чувствовала его и понимала:

«Тут точно приносили людей в жертву».

От представления того, сколько мертвых тел побывало на этом полу и сколько крови натекло в свое время под ними, Даяре захотелось немедленно вскочить и убраться отсюда, но мальчишки, как назло, не спешили их поднимать.

Старший стоял неподвижно и неколебимо. Младший подле него ерзал от скуки, переступал с ноги на ногу или тихонько ковырял пол мыском ботинка. Даяра понимала его нетерпение. Кто бы знал, как могут болеть колени от соприкосновения с каменным полом.

К тому времени, как им наконец-то велели вставать, ноги уже так затекли, что Алтману пришлось подхватить Даяру и помочь ей подняться. Она разогнулась с тихим стоном и нескрываемым облегчением от того, что молитвенная пытка закончилась.

Помощники повели их на очередную лестницу, ведущую снова вниз, на подземный этаж, где находились комнаты, приготовленные Вершителям.

— Они нас вообще не ждали, — не сдержалась от ядовитой усмешки Даяра. — Это ж насколько надо привыкнуть, что наши сюда не доходят. — Потом, уже громче, спросила: А там есть где помыться?

— Есть, — тут же ответил младший мальчишка, и, когда второй его не одернул, осмелился весело уточнить: — Но вода холодная. Ты тоже будешь визжать как свинка?

Даяра фыркнула. Как будто ее можно пронять холодной водой.

— А что, Вершительница визжала? — спросила она с интересом.

— На всю обитель! — радостно отозвался мальчишка. — У нее отобрали все ее золотые штуки на входе, нечем было воду согреть. А мы тоже греть не стали — у нас не положено. Она так визжала, мы думали, Морх ее прямо тут заберет, чтобы уже замолкла.

Даяра хохотнула.

— Ты сам шумный, как та девка, — зашипел на него старший. — Брат Пиен в конце концов зашьет тебе губы, если не перестанешь болтать, и ты умрешь с голоду.

Новый этаж был настоящим лабиринтом из одинаковых коридоров, скудно подсвеченных факелами. Оставшись тут одна, Даяра заблудилась бы мгновенно.

Мальчишки подвели их к двум дверям, и старший указал на левую, потом на правую:

— Женщина идет сюда, мужчина — туда. Я пойду велю, чтобы принесли еще лавки.

— А можно мы будем в одной комнате с моим исчим? — спросила Даяра. — Вершители в одной, а мы в другой.

— Нет, — возразил мальчишка. — Главный сказал женщину к женщине, а мужчину к мужчине.

Даяра страдальчески посмотрела на Алтмана, но тот лишь помотал головой, давая понять, что таково, видимо, одно из храмовых правил. Даяра тихо вышипела проклятье. Что может быть хуже тяжелого дня, кроме ночи, проведенной бок о бок с Вершительницей? Она ведь не даст ей покоя. Даяра до рассвета глаз не сомкнет. Впрочем, она бы и так не сомкнула. В обители-то бога смерти.

— Вон там помывочная, — указал младший на дверь в конце коридора. — Ну то есть это не она, но пока ее там сделали. Кадку еще не убрали, наверное.

— Благослови тебя… Морх, — выдала Даяра, чуть не упомянув богиню по привычке.

Мальчишка все равно посмотрел на нее странно.

— Пока не идите мыться, — предупредил старший. — Надо найти вам церемониальную одежду для трапезы. Ждите в комнатах, когда ее принесут.

— А я натаскаю вам новую воду! Самую холоднючую! — заявил младший и с хитрой улыбкой повернулся к Даяре. — Ты точно будешь визжать!

Та закатила глаза, толкая дверь внутрь комнаты, где ее явно не ждали.

Алтман. Колодец дурномыслия

Мир над ним раскачивался, как бывает, когда пропустишь удар в голову. Грязный находился не в Ущелье: тварь куда-то его несла. Лунный свет серебрил ее маску, и кривые рога, торчащие вперед, то двоились, то троились в глазах грязного. Он прикрыл веки, пытаясь вернуть зрению четкость, но мир все равно ходил ходуном. Танцевали хороводами гигантские деревья, огоньки в темном небе мигали и подпрыгивали.

Чудище спешило, его дыхание было тяжелым и хриплым. Грязный подумал, что надо вывернуться из когтей и попробовать сбежать, но он все еще был связан по рукам и ногам. Да и разве можно спастись от твари, которую боится даже прядник?

Грязный почти смирился с тем, что стал добычей умертвия. Наверное, оно несло его в свое логово.

Этим созданиям не требовались вода и еда, чтобы существовать, но им нужна была человеческая плоть для размножения. Некоторые, как бурицы, устраивали спонтанные кладки где придется. Скелетники выращивали потомство прямо на себе. Прядники сплетали из своего тела маленькие гнезда и прятали их в убежищах до тех пор, пока детеныши не подрастали.

Может быть, эта тварь тоже имела убежище и сейчас шла туда, чтобы размножиться в безопасности с помощью грязного. Она была достаточно умна, чтобы не убить его сразу: чем свежее плоть, тем сильнее получится выращенное на ней потомство. Наверное, умертвие решило прикончить добычу уже на месте.

«Что со мной будет? — думал грязный. — Я не выполнил свое предназначение. Не отдал храмовникам сердце Морха».

У него не было ни сил, ни возможности взглянуть на свою грудь, чтобы понять, вернулась ли в кристалл прежняя чернота. Грязный надеялся, что вернулась. Может, тогда бог его пощадит и не станет бесконечно таранить каменными пиками в Ущелье. А если станет… Насколько это больнее того, что грязный чувствовал прямо сейчас?

«Куда больнее, — решил он для себя. — Хоть бы Лунная голова не испортил свой кристалл, хоть бы он падал просто так».

Ну и странная это была мысль! Грязный сам себе удивился. Выходит, он тоже не хотел, чтобы Лунной голове было больно. Неужели ему стало бы легче, если бы кто-то другой не страдал, а только он сам? Грязный представил себе Лунную голову, свободно падающего в темноту, безмятежного, как во время глубокого сна. И понял, что да, ему стало бы легче.

«Храмовники разозлились бы, — откуда-то знал грязный. — Наверное, я совсем испорченный».

Эта мысль выжала из него последние капли борьбы. Грязный равнодушно смотрел, как над ним раскачивается небо, как полная луна преследует его между ветками всевидящим оком Морха. Он слушал, как шелестит трава и как шуршат ветки, как тяжело дышит умертвие.

«Разве умертвия дышат?» — раздумывал грязный.

Впрочем, раньше он их вживую не видел и не знал, какие звуки они издают. Прядник вот, как оказалось, умеет визжать.

Веки налились свинцом, и грязный опустил их, очень надеясь никогда больше не проснуться.

Но он проснулся, почувствовав непривычное душное тепло. Качающийся мир превратился в маленькую комнату, где в костяной плошке горела единственная толстая свеча. Над головой были пыльные балки, увешанные пучками жил.

«Наверное, остались от прядников, которых убило это умертвие», — подумал грязный.

Он лежал на боку на чем-то вроде широкой лавки, как в храме, только тут было не голое дерево, а накрытое ветошью, и телу оказалось не так жестко. Грязный проснулся окончательно и широко распахнул глаза, разглядывая убежище.

Тварь заперла дверь, установив изнутри тяжелый засов. Выдохнула с облегчением и, как перчатки, сбросило с себя когтистые лапы.

Грязный в страхе отполз к стене. Он только сейчас понял, что эти лапы были точно такие, как самая длинная пара рук у прядника. Под ними оказались ладони, похожие на человеческие. Узкие, маленькие, с хорошо видимыми синими венами под тонкой кожей.

Потом умертвие потянулось к маске на голове и стянуло ее вместе с копной жил и рогами. Под всем этим обнаружилась голова — тоже как будто человеческая. Грязный вытаращился на нее в изумлении. Черты лица у твари были мягкие, как у самых молодых недарей, глаза большие, никакой щетины под носом и на подбородке, а сам подбородок — острый и узкий, тоже как у молодых недарей. Но на коже были видны морщинки, и порядком серебра блестело в коротких волосах, а это, как знал грязный, указывало на то, что человек прожил долго.

Но была ли неведомая тварь человеком?

Люди избегали селиться в мертвых землях, тем более в каштонской чаще. И прядник никак не мог испугаться простого человека, даже не храмовника. Создания Морха уступали добычу только кому-то сильнее себя.

Странное существо повесило на крюк на стене маску и связку жил, бросило когти в ящик в углу и принялось торопливо стягивать с себя все остальное: шкуру с костями, массивное жало.

Тварь вспотела, это было видно даже в тусклом свете, и не выглядела мощной. Грязный сразу отметил тонкие руки и худые ноги. Само тело, прятавшееся под мешковатой серой одеждой, тоже не казалось крупным и сильным. Она была совсем как мальчишка-недарь, только постаревший, и у нее виднелись два бугорка на груди.

Тварь взяла свечу, зажгла от нее еще две и поднесла костяную плошку к грязному, чтобы рассмотреть его.

— Боги! — сказала она странным голосом, мягким и высоким. — Бедный мальчонка, да ты весь изранен! Погоди, я сейчас тебя развяжу. Я не могла освободить тебя раньше, там было опасно.

Грязный оскалился и зарычал, когда тварь подошла к нему с ножом в руках.

— Не бойся, — произнесла она тихо. — Я не обижу тебя.

От этих слов страх затопил грязного мгновенно.

«Не бойся», — были самые жуткие слова в его жизни.

Когда к грязному прикасались, не принося боли, это значило, что копят злость и потом ударят куда больнее. А если говорили не бояться… Насколько же страшно будет после этих слов? Даже храмовники никогда не говорили ему не бояться.

— Не бойся, — повторила тварь, — я тебе ничего плохого не сделаю.

«Она сделает что-то ужасное», — по-своему понял грязный и зарычал еще громче.

Существо, помедлив, убрало нож обратно в чехол на поясе.

— Ладно, — сказало оно. — Путы тугие, но я попробую их развязать, если ты так боишься.

Как только белая ладонь оказалась рядом, грязный впился в нее зубами изо всех сил, до боли в челюсти. Прокусил до крови, и в рот хлынул металлический привкус.

Тварь вскрикнула, одернула руку и отскочила.

Грязный приготовился к ответному удару, но его не было.

Существо только прикрыло раненную ладонь тряпицей и покачало головой.

— Что же они с тобой наделали, бедный мальчонка. Совсем как дикий зверек.

Грязный ждал, когда тварь соберется с силами для удара. Ждал, когда она вынет нож и пойдет на него. Он скалился окровавленными зубами, готовый кусать столько, сколько сможет.

— Послушай, я тебя не обижу, — повторила тварь странные слова, не имевшие смысла. — Знаю, что я тебя напугала своим барахлом, но это все просто маскировка, чтобы отогнать умертвий. Я обычная женщина. Меня зовут На̀ра.

Грязный не знал, что такое женщина, и не прекратил рычать.

— А как тебя зовут?

А вот теперь он прекратил — потому что удивился.

Зачем тварь спрашивает его имя, если он просто грязный? У грязных не бывает имен. Они лишь временные сосуды для силы Морха, живые вещи. Имена бывают у храмовников и недарей, а у грязных их нет. Неужели тварь этого не знает? И почему у нее самой есть имя?

— Я бы хотела развязать тебя, — сказала она. — Но если будешь кусаться, я этого сделать не смогу.

Грязный все еще ждал удара. Он был отложен надолго, значит, тварь по имени Нара скопила много сил, и грязный держал тело в напряжении, надеясь уменьшить урон.

— Что же мне с тобой делать? — пробормотала она, подойдя к маленькой печи в дальнем углу и открыв топку, полную ярко-оранжевых угольев. Пахнуло горьким древесным дымом, какой дает, сгорая, каштонский орех.

«Будет прижигать каленым железом, — понял грязный. — Быстро не убьет, потому что я укусил».

— Ты голодный, наверное, — произнесла Нара. — Хорошо, что я вчера пополнила припасы у снабженцев. Поешь теплого и, может, передумаешь скалить зубы.

Она так и не ударила, но грязный не переставал ждать. Бывало, проходило много времени с момента, когда он вызвал недовольство храмовников или недарей, до наказания. Иногда он ждал целую ночь, и его вынимали из постели поутру, когда прочих укладывали спать. Иногда проходил еще более долгий срок. Но наказание за проступком следовало всегда. Это было первое правило храма из Неукоснительного списка, выбитого на стене их ночлежной комнаты.

За незначительный промах расплата прилетала сразу. В виде ругательства и болезненного шлепка, толчка или удара. Такие наказания грязному даже нравились. Они длились всего мгновение и при удачном раскладе забывались быстро. Но если он ошибался серьезно, кару откладывали, и наступало время, полное страхов и догадок о том, что ждет впереди. Это время успевало истерзать грязного гораздо сильнее, чем сами пытки.

Потому грязный ждал суровой расплаты. Но вместо железа Нара сунула в топку только дрова, а в зев печи поместила жестяной ковшик и приставила заслонку. Потом она опустилась на пень, прикрытый какой-то тряпицей, и посмотрела на грязного. Тот не отрывал от нее взгляда — надо быть готовым к нападению в любой момент, нельзя даже моргать.

Нара тоже наблюдала за ним неотрывно, слегка прищурив глаза. А потом вдруг встряхнулась и… заплакала, закрыв лицо ладонями. Она плакала совсем не так, как Лунная голова или другие грязные — тихо и тайком. Она рыдала в голос. Шумно всхлипывая и растирая по щекам слезы. А еще она причитала.

— Бедный мой Ригда! Бедный мой мальчик! Что же там с тобой делают? Что же они там с тобой творят? Как они тебя мучают! А я ничем не могу помочь! Ничем! Бесполезная дура!

Она плакала еще долго, потом несколько раз хлестко ударила себя по бледным мокрым щекам, и они раскраснелись. Нара шумно выдохнула и резко поднялась, зачерпнула воды из ведра и, хлебнув, посмотрела на грязного.

«Вот сейчас», — подумал он.

Но Нара по-прежнему не спешила его наказывать. Она вернулась к печурке, шмыгая носом, и вынула жестяную тарелку. Запахло чем-то съестным. Напряженный живот грязного издал урчание. Нара это услышала и скупо рассмеялась.

— Ты голоден, — сказала она. — Голодный, вот и злой, да? Они там не балуют вас добавками. Ты такой тощий. Одни жилочки.

Нара, похоже, была этим недовольна.

«Ей мало моей плоти», — подумал грязный.

Однако, сколько он ни смотрел по сторонам, человеческих костей и черепов не увидел. Только части умертвий. И от Нары не пахло тленом, когда она подбиралась близко. И кровь у нее была не гнилая.

«Может, все-таки это человек, — сомневался грязный. — Но не храмовник и не недарь. Тогда тоже сосуд?»

Ему не давали покоя выпуклости на груди Нары. Даже у самых тренированных недарей он не видел настолько больших мышц над сердцем.

«Вдруг там кристалл, как у меня?»

Нара подошла к нему с миской, ложкой и бокалом воды. Все это она водрузила на пенек и сказала:

— Сейчас я попробую тебя покормить. Но имей в виду, воды и еды у нас с тобой мало. Если ты будешь проливать воду и разбрасываться едой, я отложу это дело до того времени, пока ты не успокоишься.

Она зачерпнула что-то теплое из миски и медленно, осторожно протянула грязному. Тот весь сжался, часто дыша. У ложки был длинный черенок, и Нара предусмотрительно держала его за самый кончик. Укусить будет не так-то просто.

Ложка тихонько стукнулась в сомкнутые губы грязного. Того прошибло мурашками от этого крохотного касания, он опять зарычал.

— Ну что с тобой будешь делать, — вздохнула Нара. — Боишься, я туда что-то положила? — Она сунула ложку себе в рот, прожевала и облизала. — Это просто крупа, немного соли и маленький кусочек сала. Если ты не будешь есть, твои раны быстро не заживут и болеть не перестанут. Ты весь в ссадинах и синяках. И лицо у тебя припухшее. Надо поесть, тогда и силы появятся.

С этим грязный поспорить никак не мог: в храме говорили то же самое — съедай все до крошки. Этим правилом никто никогда не пренебрегал. Даже если тошнило после боев, все равно заталкивали в себя еду через силу. Останешься голодным — ослабеешь. Ослабеешь — будешь плохо работать и драться и разозлишь старших. Разозлишь старших — тебя накажут.

Наверное, поэтому, когда ложка коснулась его губ во второй раз, грязный будто забыл, кто его кормит, и подчинился. Открыл рот и проглотил, толком не жуя. От спешки закашлялся, и Нара встрепенулась.

— Ну что ж ты так?

Она поднесла ему воду — в той же глубокой ложке. Грязный выпил. Еще и еще. Он только сейчас понял, как пересохло во рту и как сильно его мучила жажда. Заметив это, Нара протянула ему сразу кружку, и грязный, извернувшись, чтобы привстать, припал к ней и пил, пока вода с легким привкусом горечи и тины не пошла обратно.

— Пусть немного уляжется, потом я дам тебе еще еды, — сказала Нара, вставая.

Она двигалась как-то странно. Слишком плавно и медленно и оттого опасно. Так хищник подбирается к жертве, чтобы незаметно сделать рывок. Только Нара никаких рывков не делала. Грязный, не мигая, наблюдал, как она присела возле печи и медленно черпала кашу из миски, медленно пережевывала и медленно глотала, каждый раз тщательно облизывая ложку.

«Убивать меня тоже будет медленно, — подумал грязный. — Это хуже всего».

Прошло некоторое время, и Нара, как обещала, вернулась его кормить. Он не сопротивлялся, ел, чтобы набраться сил. Может, он еще сумеет победить Нару и сбежать отсюда.

— Ну вот. — Она слегка приподняла уголки губ, не обнажая зубы, как сделал недавно Лунная голова. — Вот молодец. Ни крошки не пропало. А то я беспокоилась. Теперь я тебя развяжу, ладно? Не брыкайся и не кусайся. Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Зачем Наре его кормить и развязывать, грязный понятия не имел. Может, это все-таки Морхова тварь, и она хочет, чтобы он нарастил больше плоти, прежде чем послужит ее потомству?

В этот раз грязный решил не шевелиться — а вдруг и правда его освободят? Это было бы хорошо, очень хорошо.

— Я тебя переверну, ладно? — предупредила Нара.

Грязный это позволил.

— Боги! Да у тебя ручонки уже посинели. Туго-то так… Потерпи немного.

Нара все-таки вынула нож, и все нутро грязного завопило о том, что надо сопротивляться.

— Тише, тише, — сказала Нара, проведя ладонью по его спине, отчего грязный съежился. — Не дергайся, прошу тебя, я просто разрежу веревки.

«Она отрежет мне руки, — подумал грязный, — как пряднику. И будет потом носить на себе».

Но что он мог сделать теперь, когда Нара уже нависла над ним с ножом, а сам он лежал, связанный и вдавленный лицом в жесткую лавку? Если не способен бороться — замри. И грязный замер, поняв, что в этом бою ему уже не победить.

Послышался звук скольжения лезвия по веревке, путы на запястьях ослабли и упали. Онемелые кончики пальцев начало покалывать. Они так затекли, что грязный не мог ими пошевелить.

— Так, хорошо, теперь ноги.

Нара срезала веревки и там.

— Больно, да?

Она прикоснулось к ладошке грязного и стала осторожно растирать палец за пальцем. Наверное, готовилась отрезать руку, примерялась, но так и не отрезала. Перешла ко второй ладошке, потом к ногам. Затем она просто поднялась и отошла к столу напротив лежанки, завозилась с какими-то жестяными банками на нем, вздохнула.

— У меня совсем мало лекарств, а ты весь в синяках. В землях Морха ни одной целебной травки не вырастишь. Чем же мне тебя подлечить?

Грязный медленно повернулся на бок, потом сел. Он сжал и разжал ладони — каждый палец болел, и лодыжки горели огнем. Но он уже мог двигаться и теперь прикидывал, хватит ли ему силы и прыткости, чтобы украсть нож и всадить его в Нару. Тогда он сбежит и, если сумеет не нарваться на прядника, может быть, вернется в храм. Правда, грязный совсем не помнил дорогу туда: его везли в мешке.

Нож достать было несложно, он так и висел сзади на поясе. И если Нара останется такой же медленной и будет и дальше стоять к нему спиной, грязный сможет ударить ее прямо в затылок, или в шею, или в сердце.

И он бы так и сделал, если бы к тому моменту в нем не укоренилась новая мысль:

«Бывают те, кто не хочет, чтобы мне было больно — как Лунная голова. И бывают те, кому я не хочу боли — тоже как Лунная голова. Может, и Нара такая?»

Она ведь до сих пор его не ударила. Даже когда он ее укусил. Она вообще не сделала ему ничего плохого. Только защитила от прядника, принесла сюда, дала напиться, накормила, развязала, странно помяла тело, но ничего не отрезала, не прижигала каленым железом, не вспорола внутренности, а наоборот, рассуждала о том, чем его лечить.

Нож был близко, но грязный так и не потянулся за ним. Он просто тихо сидел, прижав колени к груди, и неотрывно смотрел на спину странного существа, женщины, которая называла себя Нарой.

Глава 4. Мрачная обитель

Вершительница то ли не слышала звуков за дверью, то ли не обращала на них внимания, потому что, когда створка распахнулась, исчая дернулась в сторону, метнув на вход испуганный, почти затравленный взгляд. Даяра застала ее сидящей с ногами на лавке и заплетающей светлые волосы, которые теперь выскользнули из пальцев.

При виде ее наряда Даяра невольно замерла на пороге, вытаращив глаза. Ладно хоть рот не раззявила. Вершительница уставилась на нее в ответ, и с минуту они так и пялились друг на дружку. Потом Даяра все-таки вошла и прикрыла за собой дверь, чтобы помощники не видели это непотребство.

— Ты что, до сих пор не сдохла? — возмутилась Вершительница.

— Как видишь, — ответила Даяра, ища, куда бы присесть, пока ей не принесли лавку.

Скудно обставленная келья не могла предложить ничего, кроме пыльного пола. И если уж выбирать, то угол, где паутины побольше — чтобы помягче и потеплее. Не впечатленная этим, Даяра встала у стены между двумя светильниками, скрестив руки на груди.

Пару минут они с соперницей сверлили друг друга недобрыми взглядами, потом Вершительница заметно расслабилась и цокнула языком.

— Видно, у прадедули Тобиша в этот раз особые планы, — протянула она. — Обычно он не любит играть с вашими вдолгую.

Даяра усмехнулась.

— Да ты даже не скрываешь, что Вершители нас подживают.

— А смысл? — отозвалась белобрысая, снова распустив неудавшееся плетение и разгребая волосы пальцами. У нее даже не было гребня: он наверняка из намоленного золота, и пришлось оставить его снаружи. — Если ты не совсем дура, давно уже поняла.

— И тебя это не коробит? — спросила Даяра чисто из интереса. — Много ли чести победить в Гонке, где все заранее подстроено с перевесом под богачей?

Вершительница закатила глаза.

— Собаки брешут, лошади пасутся, — выдала она поговорку, которой Даяра прежде не слышала, но догадалась, что собаки — это низведенные, а лошади, уж конечно, Вершители. — Знаешь, как прадедуля говорит? Бедняки вечно хотят выставить нас нечестивцами. Но они не понимают, что в этом мире нет ни хороших, ни плохих. Если только умные и глупцы.

Мы всегда на вершине потому, что умеем извлекать удачу отовсюду, приумножать ее и использовать. А если нужно — и создавать. Вы предпочитаете называть это хитростью, гнусностью, алчность, как угодно. Но по сути — мы просто умнее вас, вот и все. — Вершительница пожала плечами. — Дело не в золоте и не в возможностях. Будь оно так, Переходов никогда бы не случалось, потому что условия для исчих в этом плане изначально неравны. Вам просто мозгов не хватает с нами тягаться. А те, кому не хватает мозгов, отнюдь не стараются ума поднабраться. У них другое развлечение — искать виноватых. Вот поэтому вам никогда не выиграть Взвешивание. И жива ты только потому, что таков прадедулин план.

— И кто же твой прадедуля? — поинтересовалась Даяра.

Вершительница фыркнула.

— Вот и доказательство твоего пустоголовия. Ты что, даже не знаешь, кто я такая и кто мой предок? Я Люраина! Правнучка великого Тобиша! Он был тем самым исчим, который совершил последний Переход. А теперь он глава Совета Таарсиса, и благодаря ему Переходов больше не случалось.

— Ты правнучка исчего? — удивилась Даяра. — Но зачем ты пошла на Гонку? Исчий-победитель, его ближайшие родственники и их потомки остаются Вершителями до конца своих дней. Но если ты отправилась на испытание, значит, отреклась от заслуг предка. И если ты проиграешь, то станешь низведенной, и весь твой род в обе стороны лишится привилегий!

Люраина расхохоталась, схватившись за живот.

— Ну и дура! — воскликнула она. — Неужели ты правда думаешь, что я рискую, потому что у тебя есть шанс против меня?

— Почему нет? — Даяра склонила голову набок. — Твой прадедуля — победитель Гонки, но только для тебя. А для меня он просто старик, которого мой дедуля поставил на место на Отборе.

Вершительница вскочила, мгновенно побагровевшая, и тут дверь открылась, в комнату внесли еще одну лавку.

— Вот твоя постель, — сказал младший мальчишка. — Теперь жди воду и одежду.

По блеску в глазах помощников Даяра подозревала, что лавку они принесли уже давненько и подслушивали под дверью.

— С какой стати?! — взвилась Люраина. — Почему я должна ночевать с этой нахальной беднячкой?!

— Потому что больше комнат не готовили, — спокойно ответил мальчик постарше. — Главный велел, чтобы женщины были в одной комнате, а мужчины — в другой. И это не обсуждается, — припечатал он, не давая Люраине и рта раскрыть.

— Поверить не могу! — выдохнула та, падая обратно на лавку, на которой, как и на Даяриной, не было ничего, кроме тонкого на вид стеганого одеяла.

Даяра сдвинула свое и села на темное поцарапанное дерево. Келья была такая маленькая, что их с Люраиной колени почти соприкасались.

— Что это за похабщина на тебе? — наконец-то задала Даяра вопрос, волновавший ее с порога. — Только не говори, что это одежда для ночной трапезы.

На Люраине было черное кружевное платье, полупрозрачное, едва скрывавшее грудь. Разрезы по бокам обнажали молочно-белые ноги почти до самого неприличия. Да еще и на животе от лифа до пупка тянулся ромбовидный вырез. Это и одеждой-то нельзя было назвать. Даже у работниц похабника Нояна ткани на теле больше.

— А что? — Люраина вздернула подбородок. — Тебе совсем показать нечего?

Она могла сколько угодно делать вид, что ей все нипочем, но то, как она куталась в одеяло и старалась прикрыть бедра, выдавало, что ей до жути неуютно — и в этой одежде, и в этом месте. Без артефактов Люраина наверняка чувствовала себя голой, а открытый наряд только усиливал это ощущение.

— Ты же несерьезно, да? — спросила Даяра. — Что это вообще такое? Из какого плотского дома они это притащили?

Надменное выражение лица Люраины внезапно сменилось на усталое и раздраженное.

— Такие правила, — буркнула она. — Мы, женщины, оскверняем оплот Морха своим присутствием. Нам нельзя разбавлять его тьму светом Одры, так что нас рядят в это тряпье, чтобы мы вызывали похоть у храмовников и недарей. Похоть, особенно та, которую нельзя удовлетворить, — одно из самых сильных Морховых чувств. Так мы соблюдаем баланс.

— Но храмовники и недари слепые, — недоумевала Даяра. — Они нас не увидят.

— Зато почувствуют, как ты трясешься под их взглядами, как пахнешь стыдом и страхом, и как на тебя пялятся зрячие, — сказала Люраина. — Да и вообще, они все видят получше нашего. Просто по-другому. — Она притянула колени к груди и поежилась. — Они так глазели на меня, когда я только пришла… Как голодные собаки на кусок свежего мяса. Особенно недари. Они жуткие, как Морховы твари. Я просила поселить меня вместе с братом, но главный нарочно рассадил нас по разным комнатам, чтобы я сильнее боялась… — Люраина осеклась, поняв, что дала слабину, и тут же переменила тему. — А как там твой исчий? Живой еще?

— Живой, — отозвалась Даяра, несколько смягченная откровением соперницы.

— Ну тогда все ясно, — с важным видом кивнула Люраина. — Наверное, это из-за него вас пока и решили не убивать. Хотят понять, что он вообще такое, раз в нем столько Морховой силы, а Одриной совсем не видно. А ты-то выяснила?

Дверь в комнату опять открылась без всякого стука и слишком уж вовремя. В проем заглянул младший мальчишка:

— Эй, красноголовая, я натаскал тебе воду!

— Да, будь любезна помыться, — поморщила нос Люраина. — От тебя несет Морх знает чем. Мылься как следует, чтобы мы обе не задохнулись этой ночью.

— Потом наденешь это. — Паренек постарше протянул ей одежду, и Даяра убедилась, что это та же черная кружевная дрянь, только до кучи пыльная и как будто прелая. После холодной воды да в стылом подземелье — самое то. Успеешь соскучиться по огненной стене наверху.

— Мы с ним поспорили! — сообщил младший мальчишка Даяре. — Я поставил на то, что ты будешь визжать. А он на то, что будешь плакать.

— Ставлю на то, что она будет ругаться до дрожи стен, — раздался тихий голос Алтмана из коридора.

Все четверо вздрогнули: никто не уловил его шагов. Люраина с интересом вытянула шею, и Даяра поспешила выйти в коридор и закрыть за собой дверь. Слабая чуйка подсказывала, что эту девчонку к Алтману лучше не подпускать.

Он, видно, тоже собрался мыться и держал в руках стопку темной одежды. Даяра деловито перебрала ее и вздохнула с завистью: это были самые обычные черные штаны и рубашка, ничем не отличавшиеся от тех, которые Алтман и так носил.

— К Морху! — разозлилась она. — У тебя нормальные вещи, а у меня какая-то похабщина! Ты вообще это видел? — Даяра потрясла перед Алтманом кружевным лоскутком. — Паутина вон в том углу — и та поплотнее будет!

— Она уже начала, — сказал Алтман мальчишкам, и младший звонко хохотнул, даже старший робко улыбнулся.

— Весело тебе? — огрызнулась Даяра и пошла в помывочную.

Никогда еще она не испытывала такое сильное желание использовать дар истинного имени, как в тот момент, когда оттирала грязь и пот ледяной водой, стуча зубами так громко, что рисковала прокусить себе язык.

Но холод пошел ей на пользу. Этот день выдался слишком тяжелым и долгим, и ему предшествовала почти бессонная ночь. Даяру сильно клонило в сон, а терять бдительность в оплоте Морха, да еще рядом с соперницей, точно нельзя. Поэтому Даяра нещадно обливалась жидким льдом, возвращая уму ясность, а телу бодрость.

Потом, корячась так и сяк с единственной свечкой, чтобы рассмотреть свое тело, нанесла мазь куда могла и забинтовала ноги, прежде чем сунуть их обратно в ботинки, совсем не подходившие платью. Оставалось только молиться, чтобы не заставили их снять и напялить туфли или вовсе ходить босиком.

Платье сидело на ней, как дырявая половая ветошь на черенке лопаты. Даяра сильно похудела за время Гонки, а в ней и так было всего ничего. Вместо красивых длинных ног, как у Люраины, из разрезов торчали тощие, с острыми коленями, все в ссадинах и синяках. И где успела понабрать? Только что ведь лечилась Купчиковыми зельями.

От груди, слава Одре, хоть что-то осталось, иначе никакие булавки не помогли бы Даяре удержать на себе это тряпье. Заколов, подвязав и наспех подшив все, что можно, портновской мелочевкой из карманов куртки, Даяра сгребла свои вещи и, стараясь не выдавать дрожь, вышла в коридор.

Алтман ждал очереди у двери в помывочную и заодно охранял Даяру от обитателей храма. Конкретно в этот момент — от любопытных помощников, пытавшихся пробраться в комнатку под предлогом обновить воду в бадье.

Ноги путались в длинном подоле, жесткое кружево натирало все, до чего доставало, и вид у Даяры был взлохмаченный и яростный настолько, что мальчишки аж отшатнулись. Сгорбившись, в мрачном негодовании Даяра прошлепала к келье, чтобы оставить там свою одежду перед трапезой и подождать Алтмана. Люраина при виде нее прыснула со смеху.

— Ну и видок! — сказала она. — Крыса помойная и то краше выглядит. Так тебя и буду называть — Крыса.

— А тебя уже за меня тут прозвали, — заявила Даяра. — Слышала, как? Свинкой. Ты, говорят, как свинка визжала от холодной воды.

Взгляд Вершительницы наполнился гневом.

— Не знаю, что прадедуля задумал, но тебе лучше бы сдохнуть до Взвешивания! — огрызнулась она. — Не представляю, как буду торчать бок о бок с тобой целую пятивеху… Впрочем, ты точно умрешь, так что нам с братом придется поделить твоего исчего. Он меня даже немного заинтересовал. Правда, я его толком не разглядела. Он уродливый?

— Боги, — выдохнула Даяра. — Вот наказание мне будет, когда мы победим. Из тебя служанка хуже, чем из налонского быка танцор.

Люраина расхохоталась. Звонко и почти беззлобно. Явно не воспринимая ее слова всерьез.

Даяра поняла, что у нее самой толком нет злости, несмотря на то, что эта гадина все время пыталась ее уколоть да еще сожгла родовую шапку. Не увешанная амулетами, без бирюзово-золотых одежд и надменной уверенности, Люраина выглядела совсем иначе. В этом храме Даяра не ощущала, что между ними стена высотой с отвесную скалу Таарсиса. Перед ней была всего лишь глупая избалованная девчонка, не знавшая жизни. Она родилась и выросла в абсолютно другом мире. Для нее Гонка проходила без всяких препятствий, и потому Морхов храм пугал ее куда больше, чем Даяру. Настолько сильно, что она так и не заплела ни одной толковой косицы дрожащими пальцами и тараторила без умолку, боясь здешней тишины.

— И много вы золота собрали? — спросила Люраина, бросив попытки сделать себе прическу и рассыпав блестящие волосы по плечам. — Мы с братом обошли все три северных храма подчистую, так что вам там делать нечего.

Даяра тоже оставила волосы распущенными, так они хоть немного согревали плечи и спину и прикрывали грудь. Мыть их она и не подумала. Краску жаль, да и когда высохнут непонятно.

— Кое-чего собрали, — ответила она пространно.

Спустя некоторое время Люраина вдруг свесила ноги с лавки и наклонилась к ней.

— А призрачного исчего вы видели? — спросила она почему-то шепотом. Глаза ее при этом заблестели. — Я всю дорогу ждала, что мы его встретим, но у нас, видно, слишком много удачи для такого. Даже намека на него не было. Но я слышала, как говорили, что он прямо перед Гонкой объявился где-то под Таарсисом, с той стороны, откуда вы путь начали. Так что, ты его видела? Хоть издали? Он правда такой прекрасный, как говорят?

— Видела трупы, которые он оставляет, — призналась Даяра. — В них прекрасного мало.

Люраина хлопнула в ладоши.

— Вот! — воскликнула она. — Я так и думала, что это не просто слухи! А ты его самого встречала? Или только трупы? Ты вообще знаешь, как он появился?

Даяра уже боялась, что не спасется от ее болтовни, но тут дверь распахнули в третий раз и пригласили их на трапезу. Даяра почти выбежала из кельи, и Люраина поспешила за ней.

В коридоре ждали все те же мальчишки, а с ними и оба исчих. Брат Люраины, светлоликий и светловолосый, поглядывал на Даяру с интересом, но больше как на диковинную зверушку. Он был высокий, хорошо сложенный, но худощавый на фоне Алтмана. Его длинные волосы, собранные в хвост и перекинутые на грудь, рассекали черноту одежд широкой золотистой рекой. Рубашку он подпоясал ремнем, но все равно было видно, что она ему велика.

Алтман, стоявший рядом, оказался без привычного капюшона и маски, и Люраина, отпихнув Даяру, подскочила к нему. Обеими ладонями взяла за щеки и опустила свежевыбритое лицо, всматриваясь в него в неровном свете настенных факелов.

— А он не урод! — выдала она довольно. — Потрепанный, конечно, и до прошлого исчего ему далеко, но это уже хоть что-то. Лерук, братец, после Гонки я беру в услужение его! А эта бешеная твоя будет, если вообще доживет.

Лерук тяжко вздохнул и посмотрел на Даяру с некоторой опаской, видно, боясь ревнивой склоки. Но Даяре было вообще не до того. Не сегодня точно.

— Прадедуля умеет быть ласковым, когда хочет! — продолжала щебетать Люраина. — Он запомнил мою просьбу с прошлой пятивехи, вот почему эти двое до сих пор не в Ущелье.

Судя по виду Лерука, он не был согласен с сестрой, но ничего не сказал. Люраина, к счастью, тоже вскоре притихла, подавленная мрачной атмосферой, и к трапезному залу все четверо, не считая мальчишек, шагали молча.

Даяра нервничала, ожидая какого угодно подвоха со стороны храмовников во время ужина. Она не знала даже, хватит ли чуйки на то, чтобы отыскать в пище яд в случае чего. И не захотят ли недари позабавиться с Даярой. Особенно теперь, когда на ней одежды-то почти не осталось.