Птичка с крыльями из стали. Том 2. Пропасть Морха

ПРОЛОГ

Много пятивех минуло с тех пор, как плечи То̀биша оттягивал мешок с золотом Одры. И с тех пор, как его ступни покрывались мозолями от грубых ботинок. И с тех пор, как жена его Пра̀на была тонка и прекрасна, словно цветущая вишня.

Давно уже Тобиш не носил на плечах ничего тяжелее дорогих накидок. И давно не портил ступни обувью, не сделанной точно под его ногу. И давно не любил жену, которая теперь изо дня в день сидела у окна сгорбленной старухой и смотрела потухшим взглядом вдаль.

Тобиш бывал в ее покоях только по крайней нужде и уповал, что в эту Золотую гонку обойдется единственным визитом, но волею богов он снова оказался здесь. Вздохнул тяжело и нехотя вошел в комнату.

В лицо ему ударил порыв ветра из распахнутой настежь балконной двери. В воздухе пахло недавним дождем и медовицей, круглый год усыпанной похожими на пионы цветами с приторным ароматом. Ее лозы поднимались из мраморных кадок до самого потолка, где сплетались с узорами лепнины.

Здесь было светло и чисто. Натертая слугами позолота мерцала в утреннем свете, и ни единой пылинки ветер не мог слизнуть с покрывал. Занавески звенели стеклярусными нитями, тихо пел у стены фонтан-капелица, и шумел вдалеке Таарсис.

Это была лучшая комната в доме, с великолепным видом на город. Когда-то Тобиш любил встречать здесь рассветы и провожать закаты. Но теперь застывшая у окна фигура жены отпугивала его не хуже Морховой статуи.

Прана уловила шаги мужа загодя и накинула на голову платок, зная, как Тобиш не любит смотреть на ее уродливую старость, напоминающую про его собственный возраст. Прана давно устала от жизни и не принимала даров Одры, которые могли бы продлить ее годы и красоту. Поэтому на фоне жены Тобиш выглядел особенно моложаво, хотя разменял уже девятнадцатую пятивеху.

Он мог бы заставить Прану пить воду с кристаллами утры и лекарства из калаханов, молиться богине о долголетии и носить бессчетные амулеты: он умел напугать жену, знал, как заставить ее делать то, что ему нужно. Однако Тобиш сам хотел, чтобы Прана ушла поскорее к Морху, и только сила привычки держала в нем мысль, будто ему все еще необходим ее дар.

На деле она была лишь вещью в его доме, почти бесполезной, как книга или карта, которую выучил наизусть, но все равно заглядываешь в нее время от времени — убедиться, что помнишь правильно.

Так и Тобиш приходил к жене-провидице во время Золотой гонки, хотя после стольких лет исход испытания не мог быть иным. И теперь, Тобиш был уверен, он обратился к Пране за предсказанием в последний раз, ибо на тринадцатую пятивеху бедняки потеряют остатки надежды, а богачи — остатки сомнений.

Седмарь назад Прана сказала ему: «Бедняки двинутся к первому храму не по дороге, а через лес. На второй день Золотой гонки, в полнолуние, они выйдут на поляну с одиноким деревом и там встретят несущего смерть…»

Едва прозвучали эти слова, как Тобиш развернулся и зашагал прочь, даже не став дослушивать до конца: надо было поскорее оповестить пропащих о том, где устроить засаду. В начале пути бедняков ждет смерть, значит, кто-то убьет их у первого храма, как случилось в прошлый раз — и дело с концом. Эту новость Тобиш и сообщил Совету Вершителей, который он возглавлял со дня Взвешивания, когда перевернул чашу хрустальных весов и добился Великого перехода.

Все успокоились и не ждали подвоха. Напротив, Совет осмелел и согласился проверить, до какой степени смирились низведенные: решено было не опускать в этот раз золотую лестницу, а предложить пятикратную плату за работу в праздничный день.

Как и ожидалось, никто не стал роптать, и все шло как должно, а потом случилось сразу три неприятности.

Перед Тобишем, словно зубатый кит из моря, вынырнул тот, чьего лица, хоть оно и было куда моложе, чем у его старухи-жены, он не хотел видеть во сто крат сильнее — своего бывшего соперника.

Минуло двенадцать долгих пятивех, но Тобиш все еще помнил эти пронзительные серо-голубые глаза, и эту выправку, что не менялась, даже когда он таскал ночные горшки и ведра с помоями. И этот зычный голос, пусть и покоробленный временем.

Тобиш не знал его имени. Кажется, слышал в самом начале Золотой гонки, но забыл. А потом, когда свершился Переход и по традиции проигравший исчий должен был прислуживать победителю целую пятивеху, Тобиш не интересовался, как его зовут — слишком уж велика честь.

Новоявленный бедняк отслужил свое и убрался прочь из Таарсиса, подальше от собственного позора. Где он скитался и прятался все эти годы, Тобиш не знал и не думал об этом. Был уверен, что его соперник давно уже канул в Морхову пропасть, и может, с концами, как пропащий.

Но он предстал перед ним прямо на площади у главного храма, где они встретились впервые. Все такой же высокий и статный, увешанный столькими амулетами, будто его Гонка продолжалась до сих пор. И с золотой катушкой в кармане.

На какой-то миг Тобиш словно бы оказался в далеком прошлом и вновь увидел перед собой богача, а себя ощутил низведенным. Прежде чем он победил, весы не колебались долгих три числа Одры, а свою первую пятивеху, проведенную в Верхнем городе, Тобиш почти не помнил. Он вырос бедняком, и когда предстал пред соперником из Вершителей, испытал страх, теперь напомнивший о себе.

Проклятый старик тут же воспользовался этой заминкой и подловил его. Разжег потухший в головах низведенных костер, заставив опустить золотую лестницу. А эта дерзкая красноголовая девчонка оскорбила правнучку Тобиша и взбаламутила народ. Да еще выбрала исчего, который привел в ужас весь Таарсис, пройдя через врата Одры с тенью Морха, какой не всякий пропащий может похвастаться. И даже не всякий храмовник.

Все это так растревожило Тобиша, что он хотел снова наведаться к Пране еще в день Отбора, но одернул себя. Двенадцать пятивех подряд Вершители удерживали весы в одном положении, разве станет он сомневаться в своем могуществе теперь? Все эти раздражающие мелочи — лишь предсмертные попытки падали укусить руку хозяина.

— Бедняки подохнут, не дойдя до первого оплота богини, — повторил он себе. — Старуха никогда не ошибается в предсказаниях.

А теперь Тобиш держал в руке письмо, привезенное гонцом из Взморского[1] храма Одры. И это письмо гласило, что исчие пересекли границу и вошли в зону поиска артефактов, и никакой смерть несущий их не остановил.

Тобиш был бледный и злой от своего промаха. Почему он тогда не дослушал предсказание до конца? Придется теперь оправдываться на Совете. Но больше, чем стыд из-за этой ошибки, его мучил тревожный вопрос о том, как удалось низведенным зайти так далеко.

— Ты сказала, у первого храма они встретят несущего смерть, — бросил Тобиш, опустив приветствие. — Но они добрались до него живыми.

— Я не говорила, что они умрут.

Прана зябко куталась в накидку. Она вечно мерзла, но никогда не закрывала балконную дверь, хотя Тобиш ни разу не видел ее на самом балконе: Прана боялась высоты, а эта башня была самой высокой в городе после храмовых. Тобиш гордился этим и, несмотря на возражения жены, выбрал спальней самую верхнюю комнату.

Он давно не любовался видом отсюда, но не хотел переселять Прану в другие покои. Жену, думалось Тобишу, лучше всегда держать в страхе. Открытая дверь на балкон создавала для нее иллюзию свободы, но и только. Прана не могла ни ступить на него из-за боязни высоты, ни сброситься вниз — богиня навечно проклинает не только убийц, но и людей, не ценящих собственную жизнь: упадешь в Морхово ущелье по своей воле и уже не поднимешься к свету.

— Теперь я готов слушать тебя до конца, — сказал Тобиш, скрипнув зубам от раздражения.

— Они пройдут первый храм, — поведала ему Прана ломким дрожащим голосом, — и пройдут второй.

Тобиш невольно сжал кулаки.

— Пройдут и второй? Как такое возможно?

Эти слова были словно пощечина для него. Уже давно бедняцкие исчие не забирались дальше первого храма, а теперь вдруг пройдут второй? Тобиш затаил дыхание. Он поймал себя на мысли, что боится услышать продолжение.

— На пути ко второму храму они опять выберут не ту дорогу, что все ожидают, — пояснила Прана. — Это сперва убережет их от опасности, но после приведет к еще большей беде.

Тобиш разжал онемелые пальцы, болящие от врезавшихся в кожу колец.

— Говори, — потребовал он.

В комнату ворвался особенно сильный ветер, и Прана придержала платок.

— Они заберут себе то, что ты обещал пропащим. То, ради чего они согласны тебе помогать. То, что прячут Амаритовые горы. Забрав это и не ведая, что именно несут с собой, они минуют второй храм, ступят на земли бога смерти и направятся к его обители. Но пройти к храму им не дадут. Пропащие узнают, какое сокровище оказалось в их руках, и стекутся за ним со всей империи. И так на пути к оплоту Морха бедняцкие исчие окажутся в пропасти.

Тобиш нервно хохотнул и едва сдержался от того, чтобы выплеснуть тревогу целиком громким раскатистым смехом. Памятуя о своей недавней ошибке, он спросил:

— Что будет дальше?

— Дальше не вижу, — отсекла Прана. — Дальше второй пятидневки видеть я не могу.

— И правда. — Тобиш все-таки рассмеялся. — Как я забыл? Значит, бедняки возьмут себе то, что я обещал пропащим, а те прознают об этом и придут забрать плату, и так исчие окажутся в Морховой пропасти?

Прана кивнула.

— А что наши дети?

— Они придут в храм темного бога загодя и полные золота, а бедняки окажутся в ущелье в тот день, когда им положено будет посетить Морхову обитель. Дальше я не вижу.

— Дальше тебе и не надо видеть.

Тобиш усмехнулся и покинул жену без прощаний, спеша успокоить Совет.

«Бедняки доберутся до половины пути, но так даже лучше, — рассуждал он про себя. — Новости дойдут до нижних городов, и там зародится надежда. И когда исчие умрут, эта надежда умрет вместе с ними. На сей раз окончательно. Ибо нет убийцы веры хуже, чем несбывшиеся ожидания. Разбитая надежда губит сильнее ее отсутствия. Осталось только отправить гонцов и распустить слухи среди пропащих по всей империи, чтобы как можно больше их собралось у второго храма к середине Золотой гонки».

[1] Храмы получают названия от крупных городов, к которым находятся ближе всего и от которых получают большую часть снабжения.

Глава 1. Магнит для несчастий

Ясели обновлялись дважды в год, и теперь было самое время им пожелтеть и разразиться орехопадом. Прежде бирюзовые, а ныне оранжевые, листья-капли трепетали, словно крохотные птички, и лес был сквозистым и светлым, как ранней осенью, а с веток на землю сыпались похожие на золотистые шишки плоды. Даяра сгребла горсть и сунула в рот — они были освежающие, с молочным привкусом и карамельным ароматом.

— Ну и где тут твой тайник? — спросила она Сузака, которого Алтман придерживал за плечо на всякий недобрый случай. — Где ты спрятал артефакты?

На карту легла тень, за ней — две рыжие косицы, тихо стукнулась подвеска-бабочка, приземлившись на Пустошь неверящих. Тонкий палец с блестящим овальным ногтем скользнул по диагонали к северо-западу.

— Где-то здесь, возле Амаритовых[1] гор, на горячих источниках у Топлешского храма.

— Но тут не отмечено никаких источников, — нахмурилась Даяра.

— Они там есть, — уверенно сообщил Сузак. — Их видно издалека, потому что из леса выходишь прямиком в ровную степь, которая тянется до самых гор. Поверь мне, Птичка, я путешествую по империи пять долгих лет, успел узнать, где что находится. Примерно в этом месте, западнее храма, целая россыпь термальных чаш. Некоторые из них вдаются в скальные гроты. И как раз в одной такой пещерке, где я укрывался от ненастья, нас ждет мешок золота. Правда, точное место уже не помню, тут нам понадобится твоя чуйка, но, кажется, в том озере была розовая вода.

Даяра попробовала вспомнить карты Купчика. В который раз она пожалела, что не взяла ни одной, рассчитывая на ту, что ей выдадут на Золотой гонке.

— Все равно я не помню там никаких источников, — настаивала она. — Я изучала все храмы перед Золотой гонкой, даже те, что могли не войти в Великое кольцо. Не помню, чтобы возле Топлешского были какие-то термальные чаши.

— Они там есть, — как всегда, неожиданно вступил в беседу Алтман.

Двое против одной. И еще чуйка, которой Даяра привыкла доверять больше, чем людям. Видно, источники все-таки существуют. Да и храмы Одры всегда строили возле воды или на воде, а у Топлешского рядом не имелось ни реки, ни озера.

— Ущелье тебе под ноги, Ореховая башка, — сплюнула Даяра вместе с шелухой. — Зачем ты потащил артефакты так далеко от Храмового кольца? В ту сторону даже дороги поверху нет! Мы кучу времени потеряем, если сделаем крюк к Амаритовым горам, а у нас его и так мало.

— Ну, спрячь я золото где-нибудь здесь, Вершители давно бы его подобрали, — пожал плечами Сузак, отодвигаясь и уводя за собой тень, легшую на карту. — Это было самое разумное мое решение за последнюю пятивеху. Источники уменьшили силу проклятья Одры, и месяц тогда был совсем тонкий, так что я находился полностью в своем уме — редкое для меня явление. Потому-то и спрятал золото, чтобы не потерять его где-нибудь и не оставить Вершителям в подарок. Я знал, что однажды ты придешь и мы вместе его отыщем.

— Храмовницы могли давно его забрать, — покачала головой Даяра, ткнув пальцем в Топлешский храм. — Думаешь, они разбрасываются золотом Одры где ни попадя? После Гонки все ненайденные артефакты возвращают в обитель.

— Но только ненайденные! А эти таковыми считать нельзя. Я просто еще не донес их до Таарсиса. Да и откуда Топлешским храмовницам знать, что на источниках спрятано золото? Этот храм не входит в Великое кольцо, значит, и искать им нечего.

Даяра сглотнула сливочную сладость, нахмурилась, прикрыв глаза, попыталась прислушаться к шепоту Одры в шелесте древесных крон, плеске ручьевой воды, птичьем щебете и порхании бабочек.

Никаких доказательств у Ореховой башки[2] не было, одни только предположения. Но сердце билось часто-часто от того, что эта вроде бы чушь, произнесенная полоумцем, не находила в ней сопротивления.

Может, Даяра только хотела в нее верить, а может, это в самом деле было правдой. Только вот звучало, как те наивные сказки, которые любила Аяна. Что откуда-то придет богатый красавец и заберет ее с собой в прекрасную жизнь.

Бесплатное золото бывает только на дне Морховой пропасти, где оно уже никому не пригодится. Так говорил Купчик. И его наука «За-все-нужно-платить» не раз спасала Даяре жизнь.

— Если богиня позволит нам использовать артефакты с прошлой пятивехи, это в самом деле может помочь, — сказала она, открыв глаза. — Но что, если мы сократим поиски в этом храме, а в итоге не найдем твое золото? Лучше малек в сачке, чем белая утра в море.

Конечно, они могли бы просто идти без отдыха и попытаться успеть все разом, но Алтман уже выглядел как ходячий мертвец, и Даяра не могла просить его снова не спать. За те дни, что они провели в пути, дремала каждый раз только она, а он терпел и присматривал за ней. Это было неправильно. Исчих двое для того, чтобы они поддерживали друг друга, но Даяра свою роль выполняла плохо.

И все же ей очень хотелось попробовать найти золото на источниках. Как бы абсурдно ни звучало предложение Сузака, Даяра чувствовала: этот шанс упустить нельзя.

— Можем не отдыхать, — словно прочел ее мысли Алтман.

— Ты себя видел? — огрызнулась она. — Ореховая башка правду сказал, лицо у тебя, как будто у Морха гостевал. Тебе нужен сон.

— Ореховая башка… ты же это не про меня, Птичка? — поморщился Сузак, поведя плечом. — Лично я прекрасно выспался и хорошо себя чувствую. Давай оставим его тут на отдых, а сами пойдем дальше вдвоем, как тебе? — Он повернулся к Алтману, натянул ему капюшон до самого подбородка и небрежно похлопал по щеке. — Спи, Страхолюдень, хоть вечным сном, теперь я сам позабочусь о Птичке.

— Как о своей исчей позаботился? — Алтман сдернул капюшон целиком, и Сузак вздрогнул — то ли от резкого движения, то ли от острых слов.

Яркий солнечный луч скользнул по лицу Даяры, и она встрепенулась.

— Богиня! Уже столько времени прошло, а мы даже поиски не начали. Алтман, ложись вздремни хоть пару часов. Я пока сама поброжу по округе. Буду двигаться по зигзагу, чтобы ничего не пропустить, потом вернусь сюда за тобой. — Она показала свой путь на карте. — Если дело хорошо пойдет и время останется, можем все-таки попробовать заглянуть на источники.

Пока она собиралась и умывалась в ручье на пару с Сузаком, Алтман затушил догорающий костер и закинул все их вещи обратно в походную сумку.

— Идем вместе, — сказал он не терпящим возражений тоном.

— Тебе надо поспать! — возразила Даяра. — Какой мне от тебя толк прямо сейчас? Если много золота наберу, ты мне пригодишься нести, но с поисками я и сама справлюсь. Это безопасная зона, пропащих тут нет. А если звери какие появятся, я знаю, что с ними делать. — Она сжала кулак, демонстрируя механизм кастета, и добавила: — Не выспишься — станешь обузой.

Алтман, судя по виду, был намерен изображать непонятливый валун, а то, каким взглядом он посмотрел на Сузака, заставило Даяру сделать нелепое предположение.

«Неужели подумал, что я решила оставить его тут и уйти с Ореховой башкой?»

— Привяжи этого пока к дереву, что ли, — сказала она, толкая Сузака прочь от себя. — А то и я вместе с ним Морховыми тропами начну ходить.

Чернила во взгляде Алтмана слегка разбавились, но голос его остался каменно-твердым. Он говорил так, будто дробил скалу — слово за словом, как удар за ударом, отделяющие куски от монолита.

— Одна не пойдешь. Я могу не спать долго.

— Птичка, ты не посмеешь так со мной поступить! — Сузак по-змеиному вывернулся из хватки Алтмана. — Я для тебя что, какой-то мешок, который можно бросить в любом месте и подобрать, когда захочешь?

Видя, как он летит обратно, прямо на нее, Даяра невольно выставила кастет — в грудь Сузаку уткнулись три металлических клюва и мрачный взгляд. Шипы едва не повредили ткань, но Алтман вовремя рванул Ореховую башку назад. Тот расплылся в хищноватой улыбке.

— А ты и правда можешь убить, вот почему меня так сильно к тебе тянет!

Даяра вышипела раздражение сквозь зубы и убрала кастет в карман, от греха подальше.

— Смотрите! — Сузак увидел что-то за ее спиной. — Вон там, кажется, тайник! Мы с моей исчей находили золото в похожих местах.

Под конвоем Алтмана он направился к замшелому дереву за ручьем. Даяру на мгновение затормозила чуйка, и пока она пыталась понять, в чем подвох, все уже случилось.

У подножия ствола, присыпанный оранжевой листвой, лежал крупный валун. Сузак схватил его обеими руками, прямо как птичка-треволка в гнезде над ним в попытке защитить крыльями птенцов. И тут же раздался громкий щелчок в кроне дерева.

Даяра увидела, как с высоты что-то падает — прямиком на дурную рыжую голову. Черный вихрь-удар-искры.

— Тре-олк, тррре-олк, тре-тре-тре-олк, — испуганно запищали треволки, вспорхнув с веток, но упало вовсе не их гнездо, а крупный камень. Это он отлетел в сторону, сбитый мечом Алтмана. Даяра захлебнулась воздухом, а Сузак словно бы и не заметил, что ему чуть не размозжило череп.

— Я так и знал! — воскликнул он, доставая из тайника блестящий предмет и подбегая с ним к Даяре.

Та ошеломленно застыла, увидев золотую подставку для благовоний.

— Тут повсюду ловушки, Птичка! — взбудоражено сообщил Сузак. — Я их чувствую! В прошлую Гонку мы наткнулись на одну такую, и моя бедняжка исчая погибла — нарвалась на взрывной кулек. Меня тоже задело, но я выжил, потому что стоял подальше. Тогда-то я и догадался, что пропащие помогают Вершителям искать золото. Они чувствуют жар, значит, могут находить артефакты и указывать на них богачам, а для бедняков — устанавливать ловушки. В прошлую Гонку нам попалась всего одна такая, а теперь пропащие, видно, распробовали этот способ и по всей окраине их расставили, куда только смогли добраться. Но тем лучше для нас!

С этими словами Сузак сцапал Алтмана за рукав и потащил дальше в лес с радостным воплем:

— Вперед! Вперед, Страхолюдень! Если они наставили тут ловушек, я совершенно точно на них нарвусь! А ты меня защищай, чтобы я не умер! Птичке останется только подбирать золото по нашим следам! Так мы сбережем время и успеем на источники! Я же говорил вам, что богиня нарочно подстроила и мое проклятие, и нашу встречу! Теперь у богачей в помощниках пропащие вместо ищеек, а у тебя, Птичка, великолепный я!

Даяра все еще стояла в ступоре, пялясь на золотую подставку в своей ладони и переваривая слова Сузака. Потом встрепенулась.

— Эй, а ну, стойте! Алтман, ты-то куда лезешь? Ты амулетом не защищен! А если тебя заденет?

Но они и не думали ее слушать. Неслись в заросли померицы с ярко-зелеными плодами, как два ошалелых пса за раненной дичью.

— Я же говорю, у тебя теперь есть я, Птичка! — Сузак достал из дупла очередную блесткую вещицу и кинул ей. На этот раз подсвечник. — Я займу его место с радостью!

Предчувствие прошило Даяру в тот же миг. Что-то свистнуло в воздухе. Алтман оттолкнул Сузака в сторону, сам согнулся и припал на одно колено. Из его груди в районе солнечного сплетения торчала стрела.

— Алтман! — крикнула Даяра, бросившись к нему.

— Стой там! — рыкнул он.

— Да, лучше стой там, Птичка, — подтвердил Сузак. — Кто знает, может, он еще не все стрелы поймал. Я планирую избавиться от конкурента, а не от собственной исчей.

— Заткнись, Ореховая башка! — Даяра все-таки побежала к Алтману по душистой лесной подстилке из яселевых плодов и мха. — Погоди, не вытаскивай, — предупредила, садясь на корточки рядом с ним. — Глубоко вошла? Надо промыть заговоренной водой, чтобы кровь быстро остановилась, потерпи, я сейчас… Где у нас бутыль?

От Алтмана пахло костром и деревом, но сейчас в этот запах примешалось что-то еще. Полынно-горькое, перечно-острое и шершаво-железное. Вдохнешь — и горло саднит, будто глотнул стальных стружек. Поморщившись — судя по тому, как маска на носу пошла мелкими складками и сузились глаза — Алтман вытащил стрелу. Она вошла неглубоко. Наверное, задержала плотная ткань и ремни. На кончике темнела кровь. Она показалась почти черной, но разглядеть толком не вышло: Алтман сразу же бросил стрелу в кусты померицы.

— Дай взгляну, — потянулась к нему Даяра, но он отстранился и отвел ее руку.

— Не надо. Раны нет.

— А что тогда было на наконечнике? Яд?!

— Не яд. — Алтман поднялся. — Я цел.

Даяра не стала верить на слово и просунула руку под плащ. Успела коснуться груди, кажется, и правда сухой, прежде чем Алтман резко убрал ее ладонь.

— Я сказал, не надо.

Даяра цыкнула раздраженно, перевела взгляд на свои пальцы.

На них не было ничего красного. Только что-то похожее на пыль от сухих чернил или угольное крошево. Она незаметно принюхалась — опять этот запах, как от настойки на коре и горьких травах. Острый, неприятный, даже слегка гнилостный, словно в него подмешался дух болезни. Так пахли люди, близкие к смерти, но еще цеплявшиеся за жизнь. Так пахли старики, занесшие ногу над Ущельем. И так пахли Морховы проклятья, медленно разлагающие тела.

Даяра спешно отерла ладонь о куртку. Наверное, стрела попала в тряпичный Морхов амулет на груди Алтмана. Такие делали из сушеной болотной жижи, пыли с мертвых земель, праха людей и животных. Все это помещали в мешочек вместе с молитвой черному богу и надевали на шею.

Даяра содрогнулась от одной мысли, что Алтман может носить нечто такое на себе, но ведь золото Одры на нем не держится, что еще ему остается?

[1] Амарит — особая разновидность горного хрусталя, прозрачная даже без обработки. Из амарита состоят большие участки горных пород и так называемые хрустальные столпы. Повсеместно используется для украшения храмов Одры. Образуется не в пустотах, а на поверхности.

[2] От каштонских орехов пошли поговорки вроде «прощелкать неудачу» — упустить возможность избежать беды, или «с ореховой башкой родился» — так говорят о человеке невезучем, но чудом избегающим смерти, как если бы ему на голову упал каштонский орех, приземлившись не каменной скорлупой, а мягкой верхней частью.

ГЛАВА 2. Костяная песнь

Сузак уже собрался ринуться дальше, но Даяра поймала его за широкий рукав, понимая, что и Алтмана понесет следом по какой-то совсем уж неразумной причине.

— Успокойтесь, вы, Морхом поцелованные! — Ее громкий голос опять спугнул треволок, и они разошлись гневными трелями. — Ладно этот чокнутый, но ты-то куда?! — обратилась к Алтману. — У него в груди артефакт Одры, а у тебя ни одного защитного амулета нет!

— Так быстрее, — невозмутимо пояснил Алтман. — Один он потеряется. Толку не будет.

— Богиня! — Даяра всплеснула руками, не находя слов. — Ты хоть понимаешь, как это опасно? Ты только что чуть не умер!

— Возле храма ловушек нет. Ищи золото там, — велел ей Алтман. — Мы обойдем окраину по кольцу.

Даяра чувствовала, что ума лишится, если еще хоть немного времени проведет с этими двоими. Да и шепот Одры подсказывал: ей уже не переубедить Алтмана. Когда ее исчий принимал решения, он был подобен валуну, который столкнули с горы: такой не остановить, а попробуешь встать на его пути — размажет.

Поразмыслив минутку-другую, Даяра шумно выдохнула и сказала:

— Богиня с вами, делайте что хотите, но включайте хотя бы одну голову на двоих! Ты, Ореховая башка, иди медленно и предупреждай, к чему именно тебя тянет. — А ты, — это уже Алтману, — сначала присмотрись, где может быть ловушка, а потом аккуратно ее обезвредь, а не лети сломя голову! Все все поняли?

— Это плохой план! — взметнул крыльями-рукавами Сузак. — Я не хочу с тобой разделяться, Птичка! Не хочу никуда идти с этой мрачной головешкой! Когда он умрет, я опять останусь один и заблужусь!

— Встретимся вечером возле храма, с южной стороны, — сделала вид, что не услышала его, Даяра. — По зареву найдете.

— Но мне нельзя заходить в храм!

— Я сказала возле него!

И она заторопилась в глубину леса, чтобы, не дай Одра, не передумать и не остаться тут, подвергая себя опасности.

«Алтман наверняка знает, что делает, — размышляла она. — Выживал же он как-то до сих пор, значит, имеет защиту. Да и Морховой силы в нем немеряно. Если я соберу золото возле храма, а они в это время обойдут окраину, можем управиться всего за день».

Углубившись в лес, Даяра глубоко вдохнула влажный утренний воздух. Стало даже одиноко без бабочек Сузака, потому что они, хоть и лезли в лицо, не подпускали мошку. Теперь же, мелкая как сор, она билась о щеки и мерзко пищала возле ушей. Даяра сорвала несколько шариков померицы, еще зеленоватых и кислых до оскомины, проткнула кастетом плотную шкурку и выдавила цитрусовый сок. Натерла им шею, ладони, лицо, и эфирное масло тут же прогнало москитную рябь.

Еще долго за спиной раздавались возмущенные вопли Сузака, но вот, наконец, стало тихо, и Даяра замерла на минутку, прикрыв глаза. Как же ей не хватало этой благословенной тишины!

Наполнив разум покоем, она затянула молитву Одре. Самую подходящую на случай, когда дорога может вывести к опасности. Обычно Даяра пела ее, отыскивая товар для Купчика, и теперь надеялась, что молитва приведет исключительно к тем артефактам, которые не защищены ловушками.

Вьются жизни нити-тропки.

По бокам болота топки,

Позади шальное пламя,

Впереди — богини длани.

Шаг за шагом,

Вдох за вдохом

Я в туман вонзаю посох,

Я нащупываю путь,

Чтобы к Морху не свернуть.

Повторяя песню по кругу до появления в голове монотонного гула, Даяра двинулась вперед. Медленно, будто на свет призрачного маяка. В какой-то момент ей показалось, что уже опустилась ночь и храм Одры зажег главный купол.

Но матерело утро, и хотя кроны деревьев сгустились в полумрак, впереди не пробивалось ни капли храмового света. То, что манило Даяру, было внутренним чутьем.

С полуприкрытыми глазами она опустилась на влажный мох возле ручья, снова встретившегося на пути, и погрузила пальцы в воду. Почти сразу они наткнулись на что-то гладкое и твердое в зарослях камыша. Даяра вдохнула так, словно вынырнула из колодца, и угомонившиеся было мысли забегали суетливыми муравьями.

В лучах солнца сверкнули перехваченные тиной часы — тяжелая золотая тарелка с выдавленными на ней цифрами и треугольным выступом.

Даяра не сдержала довольной ухмылки. Не зря она столько тренировалась, не напрасно шла даже на самые опасные дела. Теперь этот опыт поиска артефактов сослужит ей хорошую службу.

«Время — великая ценность», — вспомнилась фраза храмовницы, и Даяра была уверена: эти часы весят больше, чем золото, из которого они состоят.

Но она не успела толком порадоваться.

В груди больно потянуло, словно кто-то уцепился рыболовным крючком за жилу и дернул. Даяре показалось, что ручьевая вода, ставшая вдруг ледяной, проникла в тело по пальцам, как по полым трубочкам, и залила желудок, затопила легкие, захлебнула сердце.

«Ловушка?!»

— Богиня, защити! — шепнула она и мелко попятилась прочь от воды.

С ней не могло случиться ничего дурного. Не сейчас и не здесь. Это одно из самых безопасных в мире мест. Тут даже диких зверей толком не встретишь.

Даяра заозиралась по сторонам.

«Неужели пропащие так далеко зашли?»

Но это были не они.

Из-за высокого куста, над которым жужжали пчелы, показалось нечто, напоминающее костяную маску с рогами, похожими на медузьи щупальца. Как если бы кто-то распотрошил гигантского белого краба и нацепил его себе на лицо клешнями вверх.

Маска была тонкая и вогнутая, с двумя маленькими сквозными отверстиями на месте глаз. Даяра сперва решила, что это заготовка из храма, еще не до конца обработанная и не покрытая золотом. Должно быть, одна из девочек-прислужниц решила пошутить. Рога потом станут лучами, отверстия для глаз расширятся в красивую миндалевидную форму, и на ровной поверхности появятся многочисленные узоры.

Это было похоже на правду, но поделки маленьких хулиганок не навевают такого дикого страха. Да и держалась маска явно не на палке в детских руках. За ней, пощелкивая и похрустывая, медленно вырастало тело, состоящее из множества разновеликих косточек, соединенных чем-то невидимым глазу. От них исходил хрусткий звук, как от перекатывания в руке чешуек монетной рыбы.

«Беги. Беги. Беги», — пульсировало в уме, но до непослушных ног эта простая команда не доходила. Даяра могла только стоять и смотреть.

Части костяного тела находились в постоянном движении — нарастали друг на друге, соединялись и меняли форму. Чем больше оно поднималось над кустом, словно нанизывая себя на хребет, тем явственней Даяра понимала его природу. Это был скелетник — одно из созданий Морха.

— Одра милосердная, защити!

Руки из костяных трубочек потянулись к Даяре. Они делились и удлинялись, вырастая из грудины, и тело скелетника становилось все более полым, ноздрястым. Ветер, проходя сквозь него, обретал голос — и вот уже Даяра слышала жуткую мелодию, сдобренную нервной дробью цикад и голосами треволок.

«Беги! Беги! Беги!» — вбивала в голову Одра, но ледяной страх приморозил Даяру к месту. Даже кулак не сжать, не выпустить Птичку из клетки. Круглые часы, прижатые к груди — вот и весь ее щит.

Тонкий и острый коготь стукнул по золотой поверхности. Часы отозвались тихим звоном. Коготь стукнул снова. Ветер, пройдя сквозь скелетника, подпел звону металла, а перекатистое тело прошуршало в такт.

Медленно поворачивая слепую голову, скелетник будто разглядывал жертву, но голова его не остановилась на боку, а прошла полный круг. Коготь поднялся от часов к лицу и ткнулся Даяре в щеку.

Она зажмурилась, зная, что будет дальше. Сейчас он проткнет ее кожу, а потом из скелетника вырастет целый лес трубок с острыми наконечниками. Все они вонзятся в Даяру, и скелетник нанижет ее на себя целиком. Сперва выпьет всю кровь, а потом будет ходить, наряженный ее плотью, выращивая из мертвых костей и тканей подобных себе существ, пока тело Даяры не разложится окончательно и не спадет с него ошметками.

Что-то тихонько щелкнуло, и Даяра взглянула на тварь из-под дрожащих ресниц. Одна за одной трубчатые руки сократились, и умертвие, плавно пересобрав себя, опустилось обратно за куст, будто его и не было.

Над кустом по-прежнему жужжали пчелы, лес теплел, наливаясь солнцем, и многослойные ароматы парили над землей.

Даяра вспомнила, что нужно дышать, и втянула воздух с безобразным сиплым звуком. Ноги не удержали вес ее напуганного тела, и она упала коленями в мох, вышитый мелкой грибной вязью.

— Б-богиня милосердная!

Язык заплетался, а зубы стучали так, что и самую короткую молитву не выговоришь.

«Что это вообще было? Померещилось? Я с ума схожу?»

Даяра кое-как отползла от куста, прильнула дрожащими губами к золотому щиту, благодаря богиню. Теперь она была уверена, что эти часы — сильный артефакт. Наткнись Даяра на скелетника раньше, точно провалилась бы в Ущелье: в ней слишком много от Морха, а его создания, по легендам, лакомятся только теми, в ком силен след бога неудачи. Если так, то Алтману и Сузаку не спастись.

«Они знают об этой твари? Она достала их? Убила?» — лихорадочно думала Даяра.

Но тогда скелетник явился бы к ней с распятым на себе телом. Впрочем, таких тварей тут могло быть и несколько.

Даяра наконец нашла в себе силы подняться на ноги.

«Почему вообще умертвие бродит рядом с храмом Одры? — недоумевала она. — Да еще и во время Золотой гонки, когда тут полно артефактов богини. Этого просто не может быть!»

Даяра никогда прежде не видела Морховых тварей вживую. Даже на землях бога несчастий, где им положено обитать, их давным-давно не встречали. Рассказы об этих существах почти успели превратиться в легенды. Никто теперь не боялся встретить на пути в подземный храм скелетника или прядника, сплетавшего сети из сушеных человечьих жил. Через каштонские чащи проложили дороги, которые спокойно использовали до и после орехопада. И храмовникам Морха приходилось отправляться на окраины империи, чтобы сразиться с исчадиями своего бога и тем самым доказать готовность получить его силу.

Купчик говорил, что еще десять пятивех назад умертвия обитали возле каждого подземного храма, и в ту пору «Поединок удачи» носил совсем другой смысл, нежели теперь. Тогда с его помощью выбирали тех, кто отправится в путь через гибельные земли, чтобы привезти храмовникам снабжение. А сейчас таким занимались обитатели мельничных городков, и это считалось почти обычной работой, не опаснее торговли.

На вопрос Даяры о том, почему темные создания ушли на окраины империи, Купчик отвечал так:

— Потому что их место заняли твари пострашнее. Прежде пропащих выдворяли на пустоши и в болота, а теперь Вершители приняли закон, по которому они стали свободно ходить по империи и творить больше зла и убийств, чем исчадия Морха. И раз уж все в мире стремится к балансу, то умертвия ушли из центральных земель. Так одно зло прогнало другое, и гибельные земли вокруг храмов стали относительно безопасны, зато небезопасно сделалось по всему остальному миру. Вот почему пропащие готовы подобострастно прислуживать богачам, хотя никогда не поднимутся в Верхние города.

Но если теперь даже в пустошах и каштонских чащах, где им положено быть, умертвия не водились, то как поверить, что они бродят в угодьях Одры, пропитанных ее силой?

«Что, если морчь на меня наложили? — подумала Даяра. — Вдруг от шапки моей что-то осталось? Дура я, надо было проверить, все ли прогорело!»

Через вещь, близкую к голове, вполне можно было навести короткое умопомрачение. Надолго такого не хватит, но ведь и за миг от страха умирают и разума лишаются.

«Похоже на правду, — решила Даяра, нервно растирая щеку, которой коснулся скелетник, все еще пахшую соком и липковатую. — Никогда Морхова тварь не сунется на земли Одры. Боги — не люди, на чужое посягать».

Она заставила себя подойти к кусту. За ним ничего не было, и даже высокая трава, сохранившая росяной налет, не выглядела притоптанной или помятой.

Даяра выдохнула с облегчением и велела себе больше не думать о случившемся. Наверняка это проделки Вершителей, чтобы сбить ее с толку. Или она все-таки угодила в ловушку пропащих, что-то ядовитое вдохнула, например, вот и привиделось. Близко к храму они долго находиться не могли, поэтому ловушку соорудили кое-как, и Даяру пронесло.

Она провела в поисках весь остаток дня, стараясь не тревожиться о Сузаке и Алтмане, делая на деревьях пометки и двигаясь по спирали, чтобы ничего не упустить.

Когда лес накрыла темнота и в глаза ударил близкий свет храмового купола, плечи Даяры уже оттягивал небольшой, но увесистый узелок с артефактами, добытыми в самых разных местах — в колючем кустарнике, узких расщелинах, под землей, в воде, среди камней, даже в птичьих гнездах.

Ноги стерлись до лопнувших мозолей, налились усталостью и болью. Даяра даже не помнила, ела ли она, кажется, только пила воду из ручья всякий раз, когда он попадался на пути.

Уставшая, голодная и грязная, храму она обрадовалась, как родному дому, но прежде, чем войти внутрь, обошла его по кругу в поисках Сузака и Алтмана. Позвала их несколько раз — никто не ответил.

«Может, эти двое уже внутри?» — подумала она и направилась ко входу.

Белокаменный оплот богини, спрятанный в глуши, выглядел далеко не так помпезно, как городские, да и молились здешние храмовницы не о самих людях, а о природе и ее созданиях, благодаря которым люди существовали.

Доставлять сюда камень, хрусталь и прочее, что требовалось для стройки, было нелегко, вырубать густой лес — тоже, да и богиня такого не одобряла, поэтому храм возвели небольшой, в три закругленных этажа и всего с одним сферическим куполом, который в ночи можно было принять за упавшую с неба огромную луну.

Такая же луна, полная, желтая, скрытая легкой дымкой облаков, сияла над головой, глуша свет звезд, и Даяра невольно подумала, что всегда теперь при виде луны будет вспоминать встречу с Ореховой башкой.

«Он говорил, что ему в храм нельзя…»

Туман заметно сгустился, вобрав в себя запах ночных цветов и росяную влагу. Даяра огляделась по сторонам в поисках бабочек, но над высокой травой не порхало ни одной золотистой искры.

«Может, эти двое где-то на самой окраине, — подумала она. — Пока на свет купола доберутся, много времени пройдет».

Даяра старательно гнала от себя дурномыслие, но оно то и дело накатывало волнами тревоги. Что, если Алтмана убило какой-нибудь ловушкой, а Сузак снова заблудился? Что, если они вышли за пределы храмовых земель и встретили пропащих? Что, если на Алтмана тоже навели морчь и он попытался убить Сузака и погиб из-за проклятья?

Даяра весь день отгоняла эти мысли, но сумерки выпустили их наружу. Колодец дурномыслия окутала тьма, и чернота внутри него сливалась теперь с чернотой снаружи, густела и становилась такой плотной, что сквозь нее почти не проступал храмовый свет.

Входная дверь открылась за несколько шагов до того, как Даяра оказалась на пороге. Ее встретила храмовница в лучистой маске и с пятью медальонами на груди. Она сложила ладони каплей, и Даяра повторила ее жест. По бокам от храмовницы в ярко освещенном беломраморном коридоре стояли две девушки в простых платьях в пол и с непокрытыми головами. Одна держала поднос с чашей, другая — чистое полотенце.

— Приветствую тебя, достойная сестра, — сказала храмовница. — Омойся, прежде чем войти в дом Одры, и оставь любое оружие и плохие помыслы на пороге.

Даяра торопливо сняла Птичку, серп и ножи и передала все это помощнице — совсем еще молоденькой девчушке. Сполоснула руки и лицо в принесенной чаше. Тут ее не ждали с порога разогретые купальни, так что умывание оказалось чисто символическое.

— Входи, достойная сестра, — повелела храмовница, когда порядки были соблюдены.

Даяра сочла, что проявила достаточно послушания, и теперь можно спросить.

— Я разделилась с моим исчим, — сказала она, вернув полотенце второй девушке. — Он уже здесь?

— Ты явилась первой, — ответила храмовница. — Проходи. Тебя ждет отдых и горячая еда. Сестры постирают и высушат твою одежду. Сможешь надеть ее завтра на рассвете. Золото оставь пока здесь.

Сердце в груди неприятно потяжелело.

На Сузака было плевать, тайник у источников она и сама отыщет, но что, если Алтман не вернется? Как бы страшно ни было с ним поначалу, до сих пор он ни разу ее не подводил. Спина уже ныла от найденного золота, а Даяра прошла всего ничего и отыскала совсем немного. Что уж говорить о пропащих, ловушках и прочей дряни, которая могла ждать ее на пути.

«Я все равно бы до него не достучалась, — вздохнула она про себя. — Так что на все воля Одры. Если кто-то решил себя сгубить, не мешай ему, иначе встанешь с ним в одну колею».

Глава 3. Первый храм

В мрачных мыслях Даяра побрела вслед за помощницей в купальню. Смыла всю грязь в бадье, которую тут же унесли, чтобы вылить, потом погрузила ноющее тело в ароматную круглую ванну. Голова слегка закружилась, то ли от тепла, то ли от бьющих в нос эфирных масел, а то ли от чудовищной усталости и недосыпа.

— Нужно ли тебе лечение, достойная сестра? — спросила вошедшая внутрь младшая храмовница с подносом, полным бутыльков, чистых тряпиц и мазей. Лицо ее скрывала вуаль, расшитая золотыми спиралями и закрепленная на голове обручем. На груди блестел медальон в виде солнца с тонкими частыми лучами, сточенными на концах до закруглений.

— Да, благословенная сестра, — отозвалась Даяра, нехотя выбираясь из целебной воды. — У меня вспухала нога, теперь стало получше, но от лечения не откажусь. Есть порез на руке, царапины, натертыши, немного синяков…

— Я помогу, — кивнула храмовница. — Оботрись и иди ко мне.

Даяра взяла пушистое полотенце, промокнула лицо, потом тело и устроилась на теплой деревянной скамье напротив сушильных решеток.

Храмовница, как и все ей подобные, была слепа, но это ничуть ей не мешало. Подвязав длинные рукава золотым пояском и до локтей обнажив тонкие, белые, как у скелетника, руки, она точными движениями наносила и растирала мазь, прижигала порезы и бинтовала. Лица ее было не разглядеть, но она казалась совсем юной, даже младше Аяны, и Даяра решилась заговорить с ней о том, что ее беспокоило.

— Благословенная сестра… а ты можешь… вылечить меня от болезни другого толка?

— Тебя тревожит какой-то недуг? — спросила храмовница будто бы удивленно. — Я не чувствую в тебе сильных болезней. Богиня бережет тебя, достойная сестра. Даже больше, чем тебе положено.

Ее теплая маленькая рука неожиданно легла на грудь Даяры и скользнула туда, где прятался шарик. Даяра ощутимо вздрогнула, но храмовница ничего не сказала и продолжила лечение.

— А можешь ты понять, была ли на мне морчь? — больше не стала ходить вокруг да около Даяра. — Я сегодня в лесу… Я там видела Морхову тварь. Но ее ведь не может быть на землях богини. Мне, наверное, померещилось из-за порчи. Ты чувствуешь какое-то дурное влияние на меня?

Руки, бинтовавшие лодыжку Даяры, замерли на краткий миг, а потом продолжили свою работу.

— На тебе не было морчи, достойная сестра, — спокойно ответила храмовница. — Умертвия и правда бывают в этих лесах с некоторых пор.

— Но как же… — ужаснулась Даяра.

— Они здесь, чтобы вернуть утраченный порядок, — все так же бесстрастно пояснила храмовница. — В Унтаар появилось то, чего тут быть не должно, и богиня Одра хочет от него избавиться. Но она дарует жизнь, а не отнимает ее. Поэтому ей пришлось просить помощи у Морха. Богиня сама позволила его созданиям ходить по своим землям, чтобы навести порядок. Но не пугайся, достойная сестра. Они не трогают тех, в ком велико благословение Одры. Лишь тех, кто отдан Морху, и тех, на ком лежит ее проклятье. Не плоди в себе тьму и не касайся того, что испорчено. Тогда умертвия тебе не навредят.

«Сузак, — сразу поняла Даяра. — То, чего быть не должно, это Сузак. На нем проклятье Одры, призванное отправить его в Ущелье, но вместо этого оно убивает других людей через ее артефакт. По сути Сузак творит погибель руками богини жизни, а сам умереть не может. Его существование нарушает порядок. Значит, скелетник пришел за ним! Неужели он все-таки добрался до них с Алтманом?»

Даяру пробрало крупной дрожью, она ощутила озноб, хотя в купальне было жарко.

— Все готово, достойная сестра, — сказала храмовница, поднимаясь. — Твои вещи унесли в стирку. Надень пока это платье, и пойдем ужинать.

Даяра накинула тонкую длинную сорочку наподобие той, что ей уже доводилось носить на Отборе, и ее повели в обеденный зал, где накормили постным супом, подсушенным хлебом с тонкими, почти прозрачными ломтиками сыра, а на сладкое предложили варенье из яселя.

— Прости за столько скромный ужин, — сказала помощница, накрывшая на стол. — Ты проделала тяжелый путь, и мы хотели бы накормить тебя сытно и дать в дорогу достаточно снеди, но мы с сестрами сами вынуждены экономить до следующей пядвы. Повозка с провизией обещалась прибыть как раз к началу Отбора, но в храм так не доехала.

— Взморские отказались отправлять снабжение? — поразилась Даяра.

— Что ты, — покачала головой помощница. — Будь оно так, город бы уже затопило, или еще чего бы стряслось. Одра за такое наказывает лихо и скоро. Просто… не доехала повозка. Ехала-ехала… да и сгинула где-то.

— Пропащие... — Даяра едва не выругалась прямо в храме. — Ты смотри, и сюда подлезли. Совсем потеряли страх.

— Кто бы это ни был, богиня их не простит, — заметила помощница. — Благословенные сестры говорят, что наказание настигнет их уже скоро. — При этом она как-то странно посмотрела на Даяру, будто хотела проболтаться о чем-то важном, но сдержалась.

Полуголодную, исчую проводили в узкую келью на втором этаже, где умещались только кровать и стол, для которого даже стул был не нужен — так близко он находился к постели.

Даяра еще пару раз спрашивала, появился ли Алтман, но ответ повторялся, и он ее не радовал.

Оставшись одна, Даяра открыла окно, выходившее как раз на южную сторону, где они договорились о встрече, и вгляделась в лес, катая под грудью шарик, хорошо ощутимый под тканью сорочки.

Воздух пах так сладко, что хоть чаем запивай. Пространство вокруг храма, покрытое ровной, словно кошенной, травой, было залито светом, как и ближайшие деревья. Но чем теснее смыкались вдали стволы, тем меньше купольное зарево проникало за них, и там клубилась только туманная мгла, в которой ничего нельзя было разглядеть.

«Если эта тварь явилась за ними, они уже не жильцы, — мрачно думала Даяра. — Богиня отправила ее уничтожить Сузака, но и в Алтмане столько от Морха, что на него скелетник точно нападет. Если бы я не ушла тогда, он бы, наверное, и мной поживился».

Короткая летняя ночь уже стояла в зените. Даяра улеглась в свежую постель и с наслаждением растянулась на ней, вдыхая запах мыла. Попробовала расслабить напряженное, натруженное тело, гудящие ноги, исколотые руки, оттянутые золотом плечи. Сейчас, когда она ненадолго оказалась в самом безопасном из возможных месте, где ее не достанут ни Вершители, ни пропащие, ни злой рок, надо было использовать каждую минуту с толком. Выспаться хорошенько, а не думать об этих бестолковцах.

Но она все равно думала. И эти мысли не давали ей покоя.

Она так и не узнала, зачем Алтман стал исчим. Ей хотелось вернуться к их разговору еще вчера, но это словно означало бы, что она ждет, когда с ним что-нибудь случится. Это как самой себе делать дурное предзнаменование, и Даяра решила не спрашивать, а теперь жалела.

— Морхово ущелье, — прошипела она, вскочив, и принялась беспокойно ходить по комнате, будто ее ногам мало было сегодня работы.

«И чего мне неймется? Какой от этих мучений толк? За них золотом не заплатят».

Купчик бы посмеялся над ней. Она сама бы над собой посмеялась — когда-нибудь потом, но сейчас ей было одиноко и страшно.

Оглядываясь назад, Даяра должна была признаться самой себе: она бы не справилась в одиночку с теми троими у озера; не справилась бы с дюжиной у водопоя; и уж точно не справилась бы с сотнями пропащих на поляне в лесу. Как она пойдет дальше одна? Как минует все ловушки? Как принесет Одре золото на своих тощих плечах, да еще и полуголодная?

Она готовилась к испытанию много лет, но в реальности все оказалось гораздо сложнее, чем описывал богатей.

Даяра снова забралась в постель, укрылась с головой одеялом и пролежала сколько-то времени в тишине. Но не выдержала — зачем-то опять выглянула в окно.

И увидела за деревьями огонек.

Не золотистый, как свечение попуток, а оранжевый, точно пламя костра.

Даяра подскочила, едва не споткнувшись об подол длинной сорочки, наскоро обулась и вылетела из кельи. В коридоре наткнулась на испуганную помощницу, но не стала ни о чем ее спрашивать, боясь услышать прежний ответ.

Ноги ныли от ранней встречи с ботинками, подол путался, по оголенным рукам и шее гулял прохладный воздух.

Даяра вынырнула в звездную ночь, напоенную туманом, ароматом мха и яселей, и облегченно выдохнула, увидев, что призрачный костерок в глубине леса ей не померещился.

Подтянув подол повыше, она побежала по росяной траве, неприятно хлеставшей голые ноги, и вскоре различила на фоне огня сгорбленный силуэт Алтмана, а рядом — сидящего у дерева Сузака.

Алтман заметил ее издали. Вскочил и сделал несколько быстрых резких шагов в ее сторону. Даяра почти влетела в него, вцепилась ему в руки повыше локтей и принялась деловито осматривать, как торговка спасенные после пожала шкуры — не осталось ли подпалин? Он был, кажется, цел, ходил нормально и выглядел… по крайней мере, ненамного хуже обычного.

— Ты как? — спросила она, с неловкостью отстранившись.

Вместо ответа Алтман протянул ей мешок — порядком больше того, что собрала она сама, и зачем-то раскрыл его, будто Даяра не понимала, что внутри золото.

Обрадоваться бы, но она почему-то разозлилась.

— Я не о том тебя спрашивала! Ты не ранен?

— Нет, — сказал Алтман после паузы.

— А этот чего? — Даяра заметила, что Сузак сидит, уронив голову на грудь.

— Спит, — последовал короткий ответ.

— Вы встречали Морховых тварей?

Алтман ответил, немного помолчав, будто бы удивившись вопросу:

— Нет.

— А я встречала, — выдохнула Даяра. — Они теперь в землях Одры спокойно ходят, представляешь? Из-за этой Ореховой башки. Охотятся на него. Так что опасно с ним оставаться. Идем, я тебе подробности в храме расскажу.

Алтман ее словно бы не услышал и опять уселся возле костра.

— Ты чего это? — напряглась Даяра. — Думаешь, не пустят, что ли? Это обычным мужчинам в храм нельзя, а исчим во время Гонки — можно. Меня в Морхов тоже пустят.

— Знаю, — отозвался Алтман.

— А чего тогда не пошел? Ты что… не можешь туда войти? Как этот? — Даяра кивнула на Сузака.

— Могу. Я заходил. Спросил о тебе.

— И вернулся охранять этого полоумца?

Даяра обняла себя за плечи, наконец-то в полной мере ощутив лесную прохладу. Жар волнения в ней спадал, и сердце уже не билось так горячо. Пришлось подсесть ближе к костру.

Алтман протянул ей прутик с жареным хлебом, и Даяра проглотила его с жадностью голодной собаки.

— У нас проблемы с едой, — нехотя призналась она. — Повозка со снабжением до храма не доехала: пропащие постарались. Так что много нам не дадут, третий рот явно лишний. И храмовница предупредила, что умертвия появились тут из-за него. — Даяра снова кивнула на сопящего Сузака. — Богиня пытается его убить с их помощью, чтобы восстановить порядок. Если продолжим с ним якшаться, они и до нас доберутся. Я встретила в лесу скелетника. Такую тварь из косточек, знаешь?

Алтман кивнул.

— Он меня не тронул, но… — Даяра поежилась. — В общем, дальше мы без Ореховой башки пойдем. Сами отыщем золото на источниках.

— Нет.

— Что нет?

— Мы его не оставим.

— Да что тебе опять в голову-то взбрело?! — Гневная пружина распрямилась внутри Даяры, заставив ее подскочить на ноги.

— Люди умирают, — пояснил Алтман, насаживая на веточку горбушку хлеба. — Если оставим его тут, это продолжится.

Даяра застыла в недоумении, глядя на скрытую капюшоном макушку Алтмана. Между ними повисло тяжелое молчание, наполненное стрекотом цикад, уханьем далекой птицы и треском костра, источающего вкусный дым.

— Ну и что? Нам-то какая разница? Это все равно по большей части пропащие, а если они подыхают, нам только в радость.

Алтман глянул на Даяру так, будто та предложила запечь на вертеле младенца, и она выпалила в сердцах:

— Да что с тобой в самом деле?! У тебя слабость к таким отбросам? То ты с проклятыми девками спишь, то пропащих перевязываешь, а теперь еще с этим полоумным таскаться собрался, чтобы другие Морху отданные не умирали! Ты не забыл, зачем мы вообще торчим в этом лесу?! Нам о себе думать надо! Мы исчие!

— Ты, видно, всегда думаешь о себе, — резанул Алтман, не глядя на нее.

Даяра аж дернулась от этих слов.

— Да, я думаю о себе! — разозлилась она. — Потому что за меня больше никто не подумает, ясно? Хочешь таскаться с ним дальше? Ну и Морх с вами обоими! Я одна Гонку пройду. И раз уж ты скоро сдохнешь, это я забираю.

Она подхватила мешок с золотом и зашагала обратно к храму. Позади тут же кто-то вскочил и рванул следом. Настиг ее, когда Даяра оказалась в ловушке между цепкими кустами и низкой, но толстой веткой дерева, которую не отогнешь и не перелезешь. Под ней росло что-то колючее, и пока Даяра решала, обойти или наплевать на подол, ее озябшую спину накрыло тепло с запахом мятных ягод, а на плечо легла белая ладонь. Мешок выпал из рук. Даяра вывернулась бы, всадила кулак куда придется и сбежала, но ее остановил голос. Сузак наклонился к ее уху и выдохнул едва слышно:

— Калахан…

И Даяра застыла на месте в полном оцепенении.

Полмига спустя подбежал Алтман, рванул Сузака прочь от нее. Обхватил Даяру за плечи, развернул к себе.

— Ранена?

— Н-нет. — Даяра потерла ухо, все еще ошеломленная настолько, что ей трудно было говорить.

— Что он сделал?

Даяра не могла ответить, потому что не могла поверить в произошедшее. Слово, сказанное Сузаком, хлестнуло по ней разрядом молнии, ударило гонгом внутри головы, звоном разошлось по всему телу до крупной дрожи и навсегда отпечаталось где-то под сердцем.

Так Даяра ощущала себя всего трижды в жизни: когда узнала имена Одры родителей и сестры. Следующее истинное имя она надеялась получить от того, кто станет ее мужем, где-то на свадебном обряде, когда они доверят друг другу свои жизни и судьбы. Но уж точно не от незнакомца.

Калахан — существо Одры, похожее ящерицу без чешуи, с нежной, как у медузы, кожей. Эти создания никогда не старели и обладали невероятной способностью к восстановлению. Убить калахана, в отличие от той же белой утры, сулило большую беду, поэтому ловцам приходилось подгадывать время их смерти. Богачи разводили этих существ в специальных озерах и потом продавали. На Верхнем рынке стоимость мертвых калаханов достигала немыслимых высот. Их тела не разлагались даже без льда, и все части использовали для создания лекарств, что были куда мощнее намоленной в капелицах воды.

Получив имя Одры Сузака, Даяра узнала все его сильные и слабые стороны. Он старел очень медленно, его тело излечивалось от ран стремительно и без шрамов, ему помогала вода, особенно теплая. Но в то же время ему легко было получить ожог от огня и от солнца, у него были довольно хрупкие кости и высок риск умереть молодым.

Вместе с именем Одры Сузак доверил ей саму свою суть, и Даяра теперь могла сотворить с ним что угодно. Не сама, но чужими руками, просто вложив в них одно это слово — «Калахан». Или подстроив обстоятельства нужным образом.

Но у данной ей власти была и другая сторона — возникшая между ними тесная связь, мгновенно превратившая двух незнакомцев в близких людей. Это напугало Даяру даже сильнее, чем скелетник. Она наконец-то отмерла, схватила Ореховую башку за грудки и встряхнула, насколько это было возможно с их разницей в весе и росте.

— Зачем ты это сделал?! Ты хоть понимаешь, что натворил?!

Освещенный с одной стороны храмовым куполом, с другой — костром, а с третьей — лунным светом, да еще и украшенный искрами бабочек, Сузак был похож на сына самой Одры. Он улыбнулся так беззаботно, словно выдал Даяре пустячную шутку, а не вверил ей свою судьбу.

— Теперь ты не сможешь меня бросить, Птичка, — заявил он. — Я добровольно сказал тебе свое имя Одры, значит, мы семья. А богиня наказывает тех, кто предает своих близких или оставляет в беде. Так что если хочешь сохранить ее благословение, тебе придется взять меня с собой.

— Да я могу тебя уничтожить через это имя! — задохнулась от возмущения Даяра. — Думаешь, нет способов избежать наказания Одры?!

— О, их больше, чем бабочек в этом лесу, — плавно повел рукой Сузак. — Но для этого тебе нужны сообщники и храм Морха. А мы в глухой чаще, Птичка, и пока доберемся до оплота бога несчастий, пройдет уже половина пути. К тому времени, надеюсь, ты влюбишься в меня без памяти и передумаешь убивать. Назовешь вместо этого свое имя Одры...

Он взмахнул рукавами, убрав их назад, заложил руки за спину и спокойно прошествовал обратно к костру — прямо в пламя, от которого Алтману пришлось его оттащить. Теперь Даяра понимала и нездоровую тягу Сузака к огню, и причину, по которой он выглядел так молодо. Но что толку от этих знаний, если нельзя их применить?

Под рукой не было ни кастета, ни серпа, иначе Даяра, пожалуй, потеряла бы остатки благословения уже сегодня. Она готова была убить Сузака. По крайней мере, хорошенько его покалечить. И обрезать ему все рыжие патлы с побрякушками.

Этот безумец привязал ее к себе, и теперь Даяре нельзя было бросить его ни в лесу, ни где угодно еще. До тех пор, пока она не найдет безопасный для себя способ наложить на него проклятье.

Даяра ударила кулаком в нависшую ветку и зашипела от боли — без перчатки и кастета удар оказался болезненным даже для ее набитых костяшек. Потом обреченно вздохнула, наблюдая за тем, как Алтман привязывает Сузака к дереву. Его движения казались слегка неуклюжими и более медленными, чем обычно. Он долго не спал, и тело начало его подводить. Он даже не сразу подоспел к ней на помощь, когда Сузак прижал ее к дереву.

Даяра злилась на него, на них обоих. Но удивительно недолго. Стоя вдалеке от огня, она чувствовала, как злость в ней стремительно остывает вместе с озябшим телом. Наверное, она слишком привыкла защищать Аяну. Оберегать ее от опасностей, рискуя собой. Работать за двоих, браться за самые грязные дела. И думать все время о ком-то другом. Заботиться о ком-то другом, забывая о себе. Без этого аркана на шее ей было непривычно, и теперь, когда он снова затянулся, Даяра почему-то вздохнула свободней. Будто так ей и надо.

Как же хотелось врезать Алтману за его слова о том, что она переживает только о своей шкуре. Да что он вообще о ней знает?

— Ладно, — выдохнула она, поднимая мешок с золотом и отвоевывая у куста подол сорочки. — На все воля богов.

Теперь Даяре нельзя было спускать с Сузака глаз, чтобы проклятье не взяло над ним верх, так что она нехотя села возле него, опершись спиной о шершавый колкий ствол, вытянула ноги к костру и скрестила руки на груди, прикрывая драгоценный шарик.

Отныне ей предстояло ходить Морховыми тропами куда чаще. И умертвия будут преследовать ее по пятам, ведь она стала их законной добычей, связавшись с Ореховой башкой. Но Даяра не торопилась накачивать себя дурномыслием — успеет еще.

Алтман смотрел на нее так пристально, что показалось, сейчас он тоже скажет ей свое имя Одры, чтобы уж окончательно добить, однако этого не произошло, хотя предвкушение было сильным. Наверное, он собирался, но раздумал.

— Спи давай, — огрызнулась Даяра. — Я покараулю, чтобы Ореховая башка ничего не натворил, и чтобы умертвия не явились. Если и сегодня не поспишь, я тебя тут оставлю. Мне не нужен помощник, который обо всех печется, а о себе подумать мозгов не хватает.

Сузак поерзал под веревками, пытаясь подползти к ней ближе, но благоразумно промолчал. Даяра прикрыла глаза и зябко поежилась. Надо было вернуться в храм хотя бы за одеялом, но не было никаких сил вставать и снова продираться через мокрую траву и колючие кусты. Ее ноги, еще пахшие мазями, горели от новых царапин до самых колен. И чего только бежала сюда, дура? Нет бы спать себе в келье на мягкой кровати.

Алтман, сидевший по ту сторону костра, наконец-то откинулся на ствол дерева, натянул капюшон до самых губ и затих. И почти сразу его дыхание выровнялось. Даяра тоже не размыкала век, вслушиваясь в треск костра и тихое сопение Сузака.

«Не буду спать, — решила она. — Мало ли какая дрянь тут бродит. Надо быть наготове».

Но вскоре тревога отступила целиком, растворившись в тумане, и Даяра уже не слышала ни стрекота сверчков, ни пения ночных птиц, ни того, как шуршит веревка, распутанная Сузаком, ни того, как от этого звука проснулся Алтман.

Глава 4. Бурицы

Под утро Даяра проснулась с рыжей головой на своих коленях и даже не удивилась: спросонья ей померещилась Аяна. Удивилась она другому — тому, как затекло ее правое плечо и вся правая сторона. Словно бы на нее навалился гигантский валун и прижал к земле.

Сперва Даяра в самом деле подумала, что ее придавило, и даже чуть не закричала от страха. Но вовремя поняла: валун дышит и пахнет знакомо — пылью, железом, землей и чем-то еще горьковато-древесным.

Это был Алтман. Это он сидел рядом с ней, закутав в свой плащ и опустив голову на ее занемевшее плечо. Уж и как он так скрючился с его-то ростом? А главное — зачем? Грел, что ли? Даяре захотелось немедленно освободиться. Оттолкнуть эту глыбу, схватить рыжего за волосы и согнать со своих колен. Но, слушая ровное дыхание Алтмана, она медлила. Стоит только всех разбудить, и начнется новый тяжелый день. Выгадать бы еще хоть минутку тишины и покоя.

Так что первое время Даяра не трогала ни наглого Сузака, обхватившего рукой ее ноги и заодно укрывшего их своим многослойным широким рукавом, ни тяжелого Алтмана, от которого бок занемел, но все же оставался в тепле. Может, она еще не отошла от сонной неги, может, сказывалась близость храма, но Одра милосердная, как же было спокойно. Такого умиротворения Даяра не испытывала, пожалуй, с тех пор, как засыпала вместе с Аей между родителями. Ее так удивило это давно забытое чувство, что она сидела, не шелохнувшись, боясь спугнуть его, будто разглядывала диковинную птицу, облюбовавшую ветку дерева над ней и готовую вспорхнуть от одного неосторожного вздоха.

Пальцы сами собой стали скользить по шелковистым волосам Сузака. Он был как нахальный кот, забравшийся на колени и свернувшийся на них калачиком. Даяра гладила его без всякого осознания, перебирая подвески в прядях, а когда поняла, резко отдернула руку, и Алтман тут же вскочил, потянувшись к мечу.

— Все плечо мне отдавила башка твоя каменная, — прошипела Даяра сконфуженно, не зная, куда деваться от острого взгляда теперь, когда плащ спал и она вспомнила, что пришла к этим двоим в одной сорочке. — Ты зачем на меня улегся?

Алтман не ответил и направился к ручью, чтобы умыться и набрать воды.

Без него сразу стало холодно. Даяра помяла затекшую шею, руку повыше локтя, потом брезгливо схватила за волосы Сузака и отлепила его от своей ноги.

— Эй, Ореховая башка, кто тебе разрешал, а?

— Еще немножечко! — прильнул обратно тот и получил бодрящую оплеуху.

От нее сразу проснулся и обиженно отполз в сторонку, копошась в рукавах, где были вшитые карманы. Вынул гребень и стал расчесываться — нервно, как кот, который лижется после дождя, хотя его драгоценные волосья нисколько не растрепались.

«Теперь даже собачиться с ним привычно, — подумала Даяра. — Как с туповатым младшим братом, честное слово. Это из-за имени Одры?»

Бросив Алтману, чтобы приглядел за Ореховой башкой, она встала и заторопилась обратно к храму, собирая росу, делавшую без того тонкую ткань прозрачной.

Дура дурой. Явилась к Морховым сыновьям почти нагишом и осталась в таком виде ночевать — безумие похуже того, что вытворял Сузак.

Рассветный мир выглядел совсем иначе, и вчерашние страхи, чувство одиночества, даже воспоминания о скелетнике казались смешными, а собственная беспечность с ума сводила. Даяра ведь и не поняла, почему Алтман то и дело отводил взгляд, а Сузак, наоборот, пялился на нее во все глаза, а теперь стыд заливал до ушей. И это еще полбеды.

Вернувшись в храм за артефактами, едой и одеждой, Даяра вся сжалась под любопытными взорами помощниц. Те так и говорили: «Чего тебе в мягкой постели-то да под защитой богини не спалось?» И ведь толком не объяснишь — даже самой себе. Точно подумали, что у них с исчим крепкая связь.

Ей так и представилось, как слухи ползут сначала по храму, а потом перебираются в повозки, на которых сюда привозят снабжение: «Слюбились уже и решили под сенью деревьев ночь провести, — будут шептать из одного уха в другое. — В храме-то нельзя, грешно перед богиней, вот и побежала к нему в одной сорочке. А их там еще и двое оказалось — мужиков-то!» Одра упаси от таких легенд для потомков! А ведь вчера, как нарочно, бегала за храмовыми девицами с шальными глазами: «А мой исчий пришел?»

Даяра торопливо собралась и вздохнула, глянув на мешок с едой. Ее дали недостаточно даже для двоих, а теперь их трое. Придется чаще заглядывать в ночлежные дома и города, показывая людям, что они живы и не сошли с Золотой гонки. И тем самым давая Вершителям дополнительный повод потрясти каштонские орехи над их головами[1].

— Птичка, не оставляй меня больше с этим валуном глазастым! — кинулся к ней Сузак, едва она вернулась обратно. — У меня от него красота вянет!

Даяра с раздражением сунула вареную картофелину прямо в болтливый рот, чтобы замолк хоть ненадолго. Протянула и Алтману съестную котомку, но он только приспустил маску и выжидающе уставился на Даяру. Та цокнула языком, развернула мешок и сунула ему под нос, чтобы взял себе еды. Опять никакой реакции. Алтман смотрел то на Даяру, то на жующего Сузака, и явно чего-то ждал.

— Ты не голодный, что ли? — спросила Даяра.

— Голодный.

— Ну так бери!

Алтман все еще мялся, и Даяра не выдержала. Сама достала булку и сунула ему, а он зачем-то не взял, а открыл рот. Даяра оторопела на миг, но потом все-таки сунула ему в зубы еду и тут же постаралась об этом забыть.

«Может, у него просто перчатки грязные, — подумала она. — Если обо всех его странностях размышлять, сама себе ум выешь».

Алтман выглядел как будто довольным, а может, просто тени под серыми глазами перестали быть такими отчетливыми после этой ночи, да и капюшон он скинул.

— Птичка, не корми его с рук! — возмутился Сузак, наконец-то поборовший свой завтрак. — Он похож на бесхозную псину! Такие быстро привыкают, потом от него не отвяжешься!

Палочкой сурьмы Даяра заштриховала на карте ту часть, которую они успели осмотреть. Выходило, что останавливаться надолго тут нечего. Окраину по широкому кольцу обошли Алтман и Сузак, а середину проверила по спирали Даяра.

Они провели в зоне поиска еще полдня, ничего толком не отыскав, и выдвинулись к Топлешскому храму. Решено было сделать крюк на источники, а уже оттуда отправиться на острова Толь, большая часть которых входила в зону поиска второго храма, стоявшего на берегу Внутреннего моря.

— Мы должны уложиться в пять дней, не больше, — сделала вывод Даяра. — На островах искать будет не так легко, как здесь. Зона там куда шире, и островов много. Придется передвигаться на лодке и наверняка нырять. И еще день пути уйдет на то, чтобы добраться до Храма Морха. Значит, на острова остается три дня.

— Нелегко для твоих коротеньких ножек, Птичка. — Сузак шел так близко, что полы его одежд соприкасались со штанами Даяры. От этого ткань намагничивалась, и к ней притягивались паутинки с кустов и липла пыль. Зато к Сузаку ничего не приставало: даже если с деревьев сыпались орешки и оранжевые листья, ни один не попадал на него.

— Но так и быть, если ты сильно устанешь — я понесу тебя на спине, — продолжал он самодовольно.

Больше всего Даяре не нравилось в Сузаке даже не то, насколько он кичлив, безумен и опасен, а то, как быстро она к нему привыкала. Не привязывалась — богиня упаси — просто привыкала.

С того момента, как он выдал ей свое имя Одры, что-то бесповоротно изменилось. Теперь он был словно мальчишка из соседнего дома, с которым они вместе выросли и колотили друг дружку спелым рогозом, пока все волосы и лицо не оказывались в пуху и пока игра не превращалась в череду непрерывного смеха и чихов.

Пара таких бестолковцев бегала за Даярой в детстве, и с ними ей было веселее, чем на посиделках с куклами и кружевами. Пока мама учила Аю женским премудростям, Дая носилась с беззубым пацаньем по берегу моря, ловя крабов, или по дворам, выстраивая башенки из вольих лепешек и сбивая их камнями. Ей больше нравилось возиться в грязи и колотить сухую траву палками, чтобы с нее сыпались семена, или с деловым видом двигать камушки на счетах Купчика, чем заниматься рукоделием. С тем она и выросла, и теперь будто снова вернулась в то время, и ей казалось, Сузак был с ней всегда.

«Неужели имя Одры в самом деле способно на такое? — размышляла Даяра. — Или просто этот дурень похож на Аяну?»

— Эй, Ореховая башка, а почему тебя не пускают в храм? — спросила она. — И как именно ты свое проклятье получил? Какой артефакт присвоил?

— Почему бы нам не оставить эту часть моей жизни овеянной загадочным ореолом, Птичка? — отозвался Сузак, на ходу переплетая косицу у виска. — Таинственные мужчины всегда выглядят привлекательнее.

— Мне одного таинственного хватает. — Даяра зыркнула на Алтмана, который шел чуть впереди. — От двоих таких распрекрасных, боюсь, от трепета сердечного окочурюсь. Так ты будешь говорить или нет?

Сузак вздохнул.

— История не самая лестная, но как тебе отказать? Все дело в том, что, пока я находился в храме Одры и меня там лечили, я кое-что оттуда выкрал.

— Выкрал?! — вытаращилась на него Даяра, остановившись. — Из храма Одры-то?! Погоди, ты говорил, что присвоил артефакт богини, который тебе иметь не положено. Так ты что, стащил его прямо из храма?!

— И не только его, — безмятежно улыбнулся Сузак. — Еще этот великолепный наряд. Мой прежний тоже был фиолетово-золотым, но он и рядом не стоял с этим роскошным одеянием. К тому же взрыв его повредил.

Он любовно провел пальцами по гладкой ткани рукава, где переливались узоры, и Даяра оцепенела окончательно, разглядывая Сузака так, будто увидела впервые. Ей еще тогда, на поляне под луной, показалось, что его наряд выглядит похожим на...

— Погоди, так это женская одежда?!

— Когда-то была, — невозмутимо пожал плечами Сузак. — Но теперь ее ношу я, так что она мужская. На мою удачу, она принадлежала довольно высокой храмовнице, к тому же мода на невесомую походку велит им оставлять много ткани на полу, чтобы не было видно ног. На мой рост как раз хватило.

— Храмовницы носят белое, — неожиданно подал голос Алтман, пока Даяра глотала воздух, пытаясь найти слова.

— В обычное время да, — отмахнулся Сузак, разогнав бабочек. — Это одежда для церемонии Перехода. После Взвешивания храмовницы облачаются в цвета победителей и проводят особую церемонию, чтобы показать богине, кто теперь под ее благословением. Последние двенадцать раз в эти дни они ходили в бирюзово-золотом, но когда-то носили и фиолетово-золотые наряды. Я просто не мог устоять перед таким соблазном. Прекрасная ткань: прочная, не мнется, не преет, вышивка не меркнет, так что время ей не страшно.

— Да ты был чокнутым еще до проклятия! — наконец выдохнула Даяра. — Одра милосердная, как ты впустила в свой храм этого безумца? Теперь ясно, почему богиня тебя прокляла. Стащить церемониальную одежду и артефакт у храмовницы! Ты не знал, что за это наказывают, что ли? Или думал, проклятья Одры не существует?

— Разумеется, я все понимал, но не мог ничего с собой поделать, — улыбнулся Сузак. — И я все еще думаю, оно того стоит.

— Лучше бы я и правда ничего не знала. — Даяра аж содрогнулась, сгоняя с себя мурашки.

Она хотела спросить, какой именно артефакт он украл, но тут в лицо ей ударил холодный ветер, пахший далекой тревогой, и Даяра застыла, прислушиваясь к ощущениям.

— Алтман, стой!

Он обернулся к ней, потом посмотрел по сторонам.

Близость храма усыпила бдительность Даяры. На время она забыла и о пропащих, и о ловушках, и о Морховых тварях. А ведь они никуда не делись, и шепот Одры об этом напоминал.

— Знакомый мерзкий запах, — повел носом Сузак и потащил Даяру вперед по лесной подстилке.

Кусты сероплодного дымника расступились перед ними, и Даяра увидела на мшистом холме два трупа, сильно обезображенных и воняющих за версту чем-то странным, даже не гнилой плотью, а хуже.

— Твоих рук дело? — спросил Алтман, подходя к ним.

— Эти двое точно не мои. — Сузак достал из рукава веер, фиолетовый с золотыми узорами, и прикрыл им лицо. — Больше похоже на следы буриц.

Тела принадлежали пропащим. Они были еще относительно свежие, но от скверного духа Даяре даже пришлось прикрыть нос полой куртки.

— Что еще за бурицы? — хрипло спросила она. — Уж не Морховы ли твари?

Алтман поддел мечом изодранную ткань на животе, обнажив вываленные кишки. Пировавшие на них бабочки разлетелись в стороны.

— Они самые. — Сузак достал маленький флакон из внутреннего кармана и растер в ладонях каплю маслянистой жидкости. Его тут же объял мятный запах. — Они буравят жертвам животы, перемешивают все внутренности, а потом откладывают в них яйца, как в гнездо из питательной смеси.

— Одра милосердная! — Даяра отшатнулась от отвращения, в самом деле разглядев что-то зеленоватое в месиве. — Я даже не знала, что существует такая дрянь… О скелетнике слышала, о топицах…

— О-о, топиц я тоже встречал! — оживился Сузак. — Помню, как-то раз в полнолуние забрел на Топляцкие болота. А там этой гадости целая тьма! Они так ловко притворяются мертвыми деревьями, что и при свете дня от настоящих не отличишь. Постоянно вырастают на пути кривыми корягами, путают тропы, утягивают на дно мостки и бревенчатые переходы, а сами занимают их место. Человек наступает на такой вот замшелый ствол, поскальзывается на слизи и ныряет в болото, а топица увлекает его за собой. Они медленные, но страшно хитрые! Заранее все продумывают! Я уж боялся, что никогда оттуда не выберусь.

Даяра ощутила новый приступ тошноты, когда Алтман взялся осматривать второй труп, где зеленые яйца проглядывали еще отчетливее. Сузак притянул ее в свое мятное облако, и она не стала сопротивляться.

— Они здесь из-за тебя, — только и сказала обреченно. — Потому что Одра хочет от тебя избавиться. И раз я теперь связана с тобой тайным именем, эти твари будут охотиться и на меня тоже.

[1] Вставлять палки в колеса, вредить.

Сузак. Колодец дурномыслия

Над корзинкой целым роем вились попутки, хоть мама и укутала бутылек с нектаром сахарѝцы в три полоски ткани да еще накрыла корзину салфеткой и крышкой.

Сузак почти не ощущал приторный аромат, но бабочки его слышали и приставали к ним всю дорогу, будто они с мамой бежали от дома до самого рынка и выпотели весь утренний чай.

Это был не первый раз, когда за ними стелился шлейф попуток, но теперь Сузак уже не удивлялся, ведь мама объяснила ему, почему так происходит.

— Это все самцы, — сказала она в тот раз. — Видишь, передние крылья у них острее? И они больше золотые с лиловым, а самки лиловые с золотым.

— А почему они к нам пристают? — удивился Сузак. — Мы с тобой чистые, не воняем, и ран у нас нет.

— Ищут самок для спаривания, — ответила мама. — Они летят не на пот, а на запах сахарицы. Чуют его издалека. Когда этот кустарник цветет в середине лета, у попуток как раз начинается сезон спаривания. Чтобы показать самцу, что она готова, самка забирается в чашечку цветка, обваливается в пыльце и нектаре и начинает ярко пахнуть. Самцы летят на этот аромат как одурманенные, если его источник движется.

— Так они думают, что мы с тобой большие бабочки? — удивился Сузак и весело замахал руками. — Ура, мы бабочки! Бабочки красивые!

Мама резко остановила его.

— Не вздумай! — сказала она непривычно грубо. — Не мельтеши руками, когда рядом попутки. Может случиться беда.

— Какая? — испугался Сузак.

— Дома скажу, — пообещала мама, но пока они продали товар и добрались домой, разговор этот забылся, и Сузак вспомнил о нем только теперь, когда сахарица вновь приманила к ним золотисто-лиловый рой.

— А почему нельзя махать руками, когда рядом попутки? — спросил он, однако ответа опять не дождался, потому что они зашли на рынок, и теперь было не до того.

Держась за пропахший мазями и травяными лекарствами рукав, Сузак влился в толпу, как обычно, плюющуюся ядовитыми словами.

— Морхом поцелованная, — говорили лоточницы, глядя на маму.

— Всю свою красоту в дитя спустила, а сама страшна, как прошлогодняя утопленница, — посмеивались торговцы за прилавками.

— И почему от ней муж еще не убёг? От такой уродины, — удивлялись беззубые старухи, с головы до ног обвешанные самодельными амулетами на продажу.

Мама слышала эти шепотки, но виду не подавала, только норовила сильнее подтянуть платок на обожженную сторону, чтобы закрыть щеку в бугристых розовых шрамах и не показывать лысую в этом месте голову. Такие шрамы были у нее по всему телу с правой стороны. Сузаку они никогда не казались страшными, он и не помнил времени, когда у мамы не было этих ожогов, так что не волновался о них, пока не вырос достаточно, чтобы понимать, о чем болтают люди.

Когда понял, он сперва сильно плакал, боясь, что отец в самом деле бросит их и уйдет, но однажды ночью, полусонный, Сузак выглянул из-за ширмы и увидел, как отец гладит маму по ее ожогам, как целует в наполовину лысую голову, как прижимает к своей щеке ее покрытую шрамами руку. И мама тогда показалась Сузаку красивой как никогда. Он завернулся в одеяло и уснул, переполненный счастьем.

С тех пор ему хотелось плюнуть в эти шепчущие рты и закричать, что отец любит маму, и это они все тут уродцы. Но у него была другая забота на рынке — улыбаться и говорить людям приятное, чтобы они покупали ароматные бутылочки — припарки, душистую воду и сонные капли.

— Мамашу-то Морх поцеловал, — судачили вокруг. — А вот сына ее — сама Одра.

Сузак морщился на это, но если замечал в блестящих подносах и чайниках посудных лавок свое отражение, тут же возвращал ему улыбку.

Он любил, когда говорили о его красоте. И любил изящные вещи и дорогие ткани, но не так, как их любят другие бедняки — тихо восторгаясь со стороны и даже не думая потрогать или примерить. Он любил их любовью обладателя, владетеля, хозяина. И когда они с мамой проходили мимо швейных рядов, та уже привычно перехватывала руку Сузака и тащила его вперед быстрым шагом, чтобы он не успел уцепиться за клочок чего-нибудь узорчатого и блестящего. И не дай богиня оказаться где-нибудь рулону фиолетовой ткани — истерика тогда стояла не то что на весь рынок, но и на весь нижний Китль.

К расстройству Сузака, фиолетового сюда почти не возили — ни готовой одежды, ни тканей, ни украшений. Этот цвет раньше был символом богатства, а теперь стал как будто насмешкой над ним. Когда-то давно флаги Верхнего города походили на крылья попуток — фиолетовые с золотом. А потом их сменила бирюза, и с тех пор минуло уже много пятивех. Так много, что прежние флаги наверняка истлели в сырых кладовках, и цвет, который прежде носили с гордостью, выглядел теперь издевкой над былым величием низведенных. Он словно подчеркивал — я бедняк и всегда им буду, удача не на моей стороне. Дошло до того, что фиолетовый окончательно пропал из нижних городов, а в Верхних носить его было и вовсе позорно с последнего Перехода.

Сузак знал это, но все равно не мог унять своего страстного рвения. Хотя бы потому, что фиолетовыми были его глаза — у одного на всю округу. Многие даже нарочно приходили на рынок посмотреть на него, как на какую-то диковинку.

— У самого Морха мамаша его вымолила! — шептались одни. — Вот он и оставил свою отметину. Бедовые глаза-то у него, точь-в-точь кожура каштонских орехов.

— Это она лекарствами своими его напоила, — говорили другие. — Наколдовала каких-то странных зелий, вот у него глаза и испортились. Не бывает у обычных людей фиолетовых глаз.

Но что бы о нем ни сочиняли, никто не мог перестать любоваться Сузаком, и никто не избегал этого «глазливого мальчишку».

— И в кого ж ты у нас такой уродился? — удивлялась мама, расчесывая ему волосы вечерами перед сном. Она заплетала пряди в косицы, и те переливались жидким золотом. — Даже у деда моего Ореона не было такой солнечной рыжины, а его назвали в честь золотого ореона[1] Одры. А уж глаза чейные? Бывали у нас в роду и синющие, как глубины озер, и черные, как уголь, но таких не бывало.

— Я и должен быть такой, — отвечал на это Сузак, отделяя веточки пряной травы и складывая в медную чашечку. — Я не мог родиться другим, я сам так выбрал.

Мама только посмеивалась над ним.

— Ты мне другое скажи, — вторил ей отец. — В кого он такой любитель красоту наводить? Опять на рынке просил у меня гребешок и пряжку на пояс, когда другие мальчишки клянчили конфеты да игру в досочки. Хуже девки он у нас побрякушки любит!

Скорее сказать, Сузак не любил их, а нуждался. Он одержимо хотел быть красивым весь — не только лицом и волосами, но и одеждой, обувью, и всем, что к тому прилагается. И не чтобы его хвалили и любили, хоть это и было приятно. И не чтобы девчонки со всей округи просили на них жениться и облепливали его щеки поцелуями, как пчелы открытые соты с медом, делясь удачей. И даже не чтобы нравиться самому себе. Для чего-то другого. Важного. Без чего он никак не мог.

Объяснить это ни себе самому, ни родителям, жившим всегда просто и скромно, Сузак не сумел и оттого сильно мучился. Почему-то ему было важно непременно нарядиться в ярко-фиолетовое и блестящее, как крылья попуток, и стать похожим на бабочку. Но золотого шитья Сузак ни за что бы не достал, потому он придумал план.

Он отдаст маме немного своих волос — выгоревшие на солнце летом, они почти избавились от рыжины, — и из них-то она и наткет ему узоров на ткани. Мама ловко орудовала иглой, даже умела шить раны. Так что и вышивка у нее, дай богиня, хорошо выйдет. Только раздобыть бы фиолетовую ткань!

Шагая по рынку, Сузак чуть голову не свернул, стараясь успеть разглядеть рулоны сразу по обеим сторонам торгового ряда, но заветного цвета все не было. Как и всегда в такие моменты, он прижал свободную ладошку к груди. Там, под немаркой темно-серой тканью, будто бы ширилась дыра. На самом деле, конечно, ничего такого там не было, просто кожа и пара родинок, но Сузак ее чувствовал, и очень давно. Может даже, с тех пор как родился.

Дыру эту ничем было не закрыть — ни улыбкой отца, ни объятиями мамы, ни вкусным пирожком, ни теплой постелью. Сузаку чего-то все время не хватало, чтобы залатать прореху, избавиться от невыносимого чувства, будто он что-то потерял, о чем-то забыл, о чем-то очень важном, без чего он как будто и не он — не целый, не настоящий.

Сузак давно мучился этим недугом, но ни одно мамино лекарство от него не исцеляло. И только когда он впервые увидел случайно попавший на прилавок обрез фиолетовой ткани, понял — вот то, что, если не залечит дыру, то хотя бы прикроет. Чтобы внутрь не задувал сквозняк, чтобы не было так зябко.

— Если я наряжусь в фиолетовую одежду с золотыми узорами, то стану таким, как надо, — попытался Сузак объяснить это матери. — И тогда я буду здоровый. А без этого я болею, потому что у меня вот тут рана, только ты не видишь. И мне от нее холодно.

Мама только с испугом потрогала его лоб, дала выпить горького отвара и велела отцу присмотреть за сыном, а сама со всех ног побежала в храм — помолиться Одре. Подумала, что Сузак заболел и бредит, или что Морх надумал выесть ему ум.

Пропив три дня травяную бурду и выслушав над собой немало молитв, Сузак решил больше никогда не говорить никому про невидимую дыру в груди.

— Болит? — с тревогой спросила мама, бросив на сына быстрый взгляд.

Она запереживала и сбавила шаг, и в том была ее ошибка. Сузак тут же бросился к прилавку зубастого Лудня, который гордился тем, что за свою жизнь перегрыз больше ниток, чем волос у него на голове — а коса у Лудня была толстенная, с руку.

Лудень встретил Сузака приветливой улыбкой, наклонился через стойку, дохнул луком и кислыми грибами.

— Ты опять за свое? — весело спросил он. — Нет у меня фиолетовой!

— Так привези! — огрызнулся Сузак, устав держать на лице улыбку.

Мама одернула его, постаралась отцепить от прилавка — не тут-то было.

— Ты уж прости моего прилипалу, — проговорила она, но Лудень нисколько не рассердился.

— Его хватку в торговое дело бы пустить — и ох далеко пойдет! — хмыкнул он. — Такой и платье самой Одры отыщет, если захочет. Что хош раздобудет с любого края света, хоть с самых Топляцких болот.

— Обожги тебе язык! — выругалась мама. — Какие еще Топляцкие болота ты моему сыну сулишь?

— И раздобуду! — пыжился Сузак. — Вези мне ткань под мои глаза! И чтобы узоры золотые! А я тебе за нее продавать буду! Все-все продам! Я красивый, у меня много берут.

Лудень расхохотался еще громче, и Сузак даже удивился, как эти огромные грызуньи зубы умещаются у него во рту. На лицо Лудень был тощий, с подбородком-уголком, а не квадратным, как у отца, на котором бороду можно отрастить на полгорода мужиков. Зато зубы у него были гигантские что чешуины белой утры.

— Ишь какой! Фиолетовую ему подай! Да еще с золотом! Что ж тебя Морх попутал на этой ткани? Такое теперь и в ларцах старых бабок не найдешь. Это разве что Вершителем тебе стать. — Лудень кивнул наверх, за белокаменную стену, где вились на храме бирюзовые флаги.

И тут-то Сузак понял — он и есть Вершитель. Просто почему-то родился здесь, среди бедняков, и жил лачуге, латанной-перелатанной, как старая рубаха в многодетной семье, носимая всеми подряд от старшего к младшему. И ходил по грязному рынку, полному всякого хлама, где нюхал вонь мяса с душком, которое охотно покупали другие, а сам он никогда в рот не брал. Даже от голода.

«Мое место не здесь», — осознал Сузак так отчетливо, словно эта мысль всегда зудела где-то внутри, но только теперь прорезалась, как новый зуб.

«Может, — рассуждал он, глядя на золоченые башни. — Я случайно оттуда выпал? Может, я даже родился там, а потом ухнул вниз, и мама с отцом меня подобрали? Вот я на них и не похож?»

Это чувство было, пожалуй, самым точным. Он откуда-то «упал» в этот нижний город. Из неизведанного мира, в котором родился на самом деле[2]. И вот от чего в груди выросла эта дыра. И выходит, Зубастый Лудень был прав — есть только один способ избавиться от нее: стать в самом деле Вершителем, чтобы все кругом носили одежду под цвет его глаз.

[1] Золотая монета, которую еще называют «солнышко Одры».

[2] История Сузака началась не в этом мире, как и его страсть к фиолетово-золотым нарядам и богатству. Узнать о нем больше вы можете, прочитав истории о предыдущих жизнях этого персонажа: трилогия «Сетерра», где он появляется впервые, и цикл «Гедонис», из которого он перекочевал сюда, в Унтаар. Все эти циклы абсолютно самостоятельные, их можно читать независимо друг от друга, но у них есть общая ниточка. Изучив их целиком, вы откроете слой занятных пасхалок и глобальную авторскую концепцию.

Глава 5. Морхова тварь

Влажный мох сохранил отпечатки лап — как у крупной собаки, но шестипалые и слишком когтистые. Задние были крупнее передних, вдавлены глубоко — тварь передвигалась прыжками.

— Как эти бурицы выглядят? — спросила Даяра, держа руку у пояса, чтобы в случае опасности быстро достать серп.

— Как черные зайцы размером с собаку, но с черепашьей чешуей и клювом на месте седалища, только это не клюв, а скорее бур, — скороговоркой объяснил Сузак.

Цепочка воображаемых метаморфоз в голове Даяры оборвалась где-то на превращении зайца в черепаху, у которой есть чешуя.

— Чешуйчатые зайцы с клювами на заду? — уточнила она.

— Да не зайцы! — взметнул рукавами Сузак. — Я сравнил их с зайцами только потому, что у них очень мощные задние лапы. Они отталкиваются ими и влетают в человека, валят его наземь и сразу же вонзают клюв, то есть зад, то есть жало в живот. Оно начинает крутиться — Морх его знает как — перемешивает внутренности в питательную среду, и бурица тут же откладывает в нее свои яйца.

— Мерзость. — Даяру замутило еще сильнее.

— Что поделать. — Сузак помахал у ее лица веером, приятно пахшим мятой. — Людские тела для Морховых созданий — единственный способ размножаться. Буриц интересует твой живот, так что не стой к ним передом. На спину они прыгать не станут… Наверное.

Даяра убрала веер, озираясь по сторонам. Ее знобило, хотя щеки покрылись лихорадочным румянцем. Как хорошо, что на ней корсет.

— Ты знаешь, как их можно убить? — спросила она Сузака.

— Целься в нижнюю часть шеи, — ответил за него Алтман.

«Богиня, он что, убивал буриц?»

— Ты что, убивал буриц? — подхватил Даярину мысль Сузак.

Алтман не ответил, напряженно изучая лес через стелящуюся над телами вьюгу из попуток. Даяра тоже всюду высматривала черных чешуйчатых созданий. Она всецело сосредоточилась на этом образе и не заметила, что опасность исходила от Морховой твари другого цвета. Зато ее мгновенно обнаружил Сузак, которого умертвия привлекали сильнее, чем бабочек человеческая кровь.

— Вон та штука в кустах выглядит очень симпатичной! — заявил он, указывая веером на заросли дымника. — Забыл, как она называется, но было бы здорово иметь такую ходячую вешалку! Я мог бы сушить на ней одежду и хранить полезные мелочи на ее рогах.

Даяру будто ледяной спицей пронзило через весь позвоночник. Сердце, и без того стучавшее громко и часто, за полвдоха сорвалось в бешеный ритм. Медленно, очень медленно она перевела взгляд на кусты, внутренне молясь, чтобы это была шутка или морок, который сгинет прежде, чем она его увидит.

Но там стоял скелетник. С распятым на нем телом какого-то бедолаги.

Даяра отшатнулась и врезалась спиной в Сузака. На плечи тут же легли ладони с длинными пальцами, и он притянул ее поближе. Алтман снял с пояса меч.

— Не суйся, — предупредила его Даяра. — Он уже сытый, может, не полезет.

— Что значит, не полезет? — возмутился Сузак. — Нет такой твари, которая не хотела бы мое прекрасное тело себе в коллекцию!

Он совсем осмелел и приобнял ее со спины. Даяра не стала прогонять, пока вооружалась. Что угодно, лишь бы его не понесло прямиком к умертвию.

— Живые люди такие теплые, — промурлыкал Сузак. — Мне этого очень не хватало. Я до того истосковался по человеческому теплу, что однажды обнимал какую-то мертвую бедняжку, которой не посчастливилось набрести на меня и погибнуть… Жаль, она быстро остыла.

Его слова Даяра тоже пропустила мимо ушей. Она не отрывала взгляд от скелетника, а тот в свою очередь уставился на Алтмана черными прорезями в белой маске.

Трубчатые кости проросли через пропащего и торчали тут и там из его груди, как выломанные ребра. Ноги и руки бедолаги были прикованы к конечностям скелетника, кольца на шее удерживали голову с закатанными глазами и открытым ртом вертикально. На трупе всюду виднелись сквозные раны, но ни из одной не сочилась кровь. Скелетник выпивал все соки из плоти жертвы и сам приобретал нежно-розовый оттенок.

Даяра вспомнила подходящую молитву, которую не смогла использовать в прошлый раз из-за страха, и запела в полный голос:

Упаси от бед, богиня-берегиня,

Уведи с путей, где Морх идет по следу,

Ты дала мне жизнь и истинное имя,

Сохраню я их, идя навстречу свету…

Сузак расхохотался, прервав ее.

— Ты ужасно поешь! Разве птичка не должна заливаться мелодичными трелями? Почему у тебя голос, как у прокуренной карги?

Алтман зачем-то сделал шаг к скелетнику, потом еще один, и еще.

— Ты куда?! — потянулась за ним Даяра, но Сузак удержал ее на месте.

— Давай просто понаблюдаем, как он умрет. Все равно я не собираюсь делить с ним славу победителя. И уж тем более тебя, Птичка.

Даяра с силой ударила его по рукам, сцепленным у нее на животе, но Сузак успел убрать их, а ее пальцы обожгло болью из-за медной бабочки-подвески.

Когда она снова взглянула на Алтмана, тот уже стоял вплотную к кустам, за которыми прятался скелетник, но самой твари там не было.

— Ты это видела? — взволнованно произнес Сузак, и Даяра поняла, что он убрал руки по чистой случайности, а не потому, что ждал удара. Он наблюдал за Алтманом, пока она отвлеклась.

Тот вложил меч в ножны, наклонился и что-то поднял с земли. Это было мертвое тело, еще недавно распятое на скелетнике. Алтман принес его к остальным трупам, аккуратно уложил на траву и сказал:

— Нужно предать их Морху, иначе твари размножатся.

Не дожидаясь ответа, он пошел обратно к зарослям дымника и начал собирать серые ватные плоды с кулак величиной. Даяра таращилась на него во все глаза.

— Вот интересно, что он такое, раз даже умертвия от него бегут? — озвучил ее мысли Сузак. — Птичка, у тебя точно нет проклятья Одры навроде моего? Иначе как ты умудрилась выбрать себе такого спутника? Может, он тоже Морхова тварь, просто в людской оболочке?

Озноб, пробравший Даяру, сделался болезненным, будто накинутый на голую кожу ледяной плащ, который пристал к ней намертво и при каждом движении тянул по живому.

«Будешь бояться больше», — вспомнился ей ответ Алтмана, когда она попросила его рассказать о себе.

Он вернулся с целой охапкой дымника и бросил ее возле пропащих. Потом глянул на Даяру и вдруг резко приблизился к ней, схватил за руку. Она задохнулась от испуга.

— Кровь, — сказал Алтман.

Даяра посмотрела на свою ладонь. По пальцу стекала алая струйка, а она и не заметила. Бабочки-попутки, севшие на ранку, жадно втягивали капли хоботками. Даяра стряхнула их с раздражением.

— Вот и нужно было тебе меня бить? — разохался Сузак, что-то ища в широких рукавах. — Говорил же, что это опасно! Ладно еще безобидная оплеуха, но не надо пытаться ударить меня всерьез! Все, что грозит мне хотя бы синяком, обернется против тебя, Птичка. Погоди, я сейчас перевяжу.

Даяра сунула палец в рот, сплюнула, а испачканную перчатку вытерла о штанину. Пришлось напеть целительную молитву, чтобы кровь остановилась быстрее, а потом она позволила Сузаку себя перевязать.

— А все-таки ты Морхово чудище или нет? — донимал он Алтмана, собиравшего сухие ветки. — Почему эта ходячая вешалка оставила тебе свою добычу и ушла, как только ты к ней приблизился? Ты поэтому в храм Одры ночевать не пошел, да? И поэтому артефакты только в перчатках трогаешь?

Алтман, бросивший очередную охапку дров возле тел, поднял голову, но посмотрел не на Сузака, а на Даяру.

— Да, — сказал он, не сводя с нее взгляда.

— Что да? — спросила она хрипло. — Ты создание Морха?

— Да, — повторил Алтман.

Та будто в камень превратилась от его ответа. Не могла ни вдохнуть, ни пошевелиться. Алтман тоже не двигался. Кажется, ждал ее реакции.

— Не волнуйся, Птичка, — нервно рассмеялся Сузак. — Не всем боги даровали хорошее чувство юмора. Он, наверное, имеет в виду, что он Морхов сын. Я тоже его сын, все мужчины его сыновья!

— Ты, может, храмовником был? — предположила Даяра, вспомнив, что те охотятся на умертвий. Это бы объяснило уход скелетника.

— Нет.

— Храмовники слепые, Птичка.

— Тогда почему?.. — Даяра не смогла договорить «в тебе столько темной силы», но была уверена: Алтман ее понял.

Он явно хотел ответить. Даяра видела по движению ткани на его губах, как он открывает и закрывает рот. Наконец он выдохнул:

— Скажу — умру.

И, помедлив немного, опустил ворот рубашки так, что стало видно ожерелье из черных символов у самого основания шеи, куда взгляд Даяры прежде не добирался.

Она окончательно онемела, зато оживился Сузак.

— О-о-о, так вот в чем дело! На тебе Молчанка!

— Что еще за Молчанка? — не поняла Даяра.

— Я так называю Печать неразглашения. Ее ставят работникам храмов, которые решили их покинуть, чтобы не выносили божественные секреты за пределы обители, — пояснил Сузак. — Мне самому хотели такую сделать, чтобы я никому не рассказал о том, что натворил. Благо, я успел сбежать, иначе точно попытался бы выдать секрет храмовниц и остался бы немым на всю жизнь. А Молчанка Морха, я так понимаю, более суровая и способна даже убить, если сболтнешь лишнего.

— Значит, на тебе Печать неразглашения? — Даяра обернулась к Алтману. Тот медленно кивнул. — И ее наложили где-то в храме Морха? — Он кивнул снова.

— Фух. — Сузак картинно смахнул со лба невидимый пот. — Благая весть, Птичка. Он все-таки человек. Ну хотя бы отчасти. Будь он умертвием, его не пришлось бы заставлять помалкивать: они секретов и так не выдают. Полагаю, он такой же, как я, только оскорбил не Одру, а Морха.

— Правда? — оживилась Даяра.

Алтман задумался на долгую минуту, потом снова медленно кивнул.

У Даяры отлегло от сердца. Она так и не узнала ничего конкретного, но даже смутные объяснения были лучше, чем ее собственные тревожные выдумки.

— Ладно, больше не буду тебя донимать, — сказала она Алтману. — Ясно теперь, чего ты такой молчаливый. Боишься ляпнуть лишнего, а объяснить бы толком все равно не смог, вот и не брался.

Впервые за все время их знакомства она была благодарна Сузаку. Кто бы знал, что этот Морхом поцелованный станет мостиком понимания между ней и Алтманом.

Они наспех собрали сухие ветки, водрузили пропащих на настил, обложили дымником и подпалили. Даяра уже приготовилась идти дальше, но Алтман упорно стоял перед костром, мерзко воняющим горелой плотью.

— Ну чего ты? — поторопила она. — Идем, без того время потеряли!

Им не было смысла сжигать тела: твари не расплодились бы так быстро, чтобы успеть им навредить, а обратно предстояло возвращаться другим путем. Но Даяра уже знала, что не сможет отговорить Алтмана, и потому помогла ему, чтобы ускорить дело. Тем сильнее раздражала его нерасторопность теперь.

— Молитва, — напомнил он.

— Пропащим молитв не читают, — отрезала Даяра.

— Читают, — возразил Алтман и покосился на Сузака, словно ждал от него помощи.

— Я этого делать не буду! — отмахнулся тот веером. — Ненавижу молитвы Морху. В них ни мелодии, ни рифмы, ни красоты. Слова хуже колотых щепок горло царапают. Птичка, может, ты?

— Ты дурак совсем? Только мужчина может читать посмертную[1]!

Их спор прервал монотонный голос Алтмана:

В пропасть Морха падите. Морн, Макр, Мефр[2]…

Огнем объятые. Именем Морха за вас молюсь.

В ущелье без дна. Именем Морха вас нарекаю.

Темное. Отриньте жизнь.

Каменное. Молитесь.

Свет забудьте. Страдайте.

Радость отбросьте. Кайтесь Пока не освободитесь.

Грехи свои вспомните. По тяжести их падать будете.

Молитвы Морху, в отличие от молитв Одре, не пели. Если обращения к богине складывали текучими, как вода, переливчатыми строками, то фразы Морховых посланий были рваные и отдельные, точно языки пламени, поднимающиеся над костром. И даже на письме они получались двумя рубленными вертикалями, как скалы ущелья. И читались своеобразно, перевернутой буквой "М". Сначала левый столбец сверху вниз, потом средняя строчка-переход, а затем правый столбец снизу вверх.

Даяра коротко выдохнула злость, наблюдая за Алтманом. Им надо было спешить, а он застрял тут с этим бесполезным ритуалом. Пропащих уже не спасти, что толку за них молиться?

— Птичка, да он еще безумнее меня! — наклонился к ней Сузак. — Может, ударим его чем-нибудь тяжелым по затылку и бросим в костер?

— Я бы лучше тебя туда сунула, — отозвалась Даяра, скрестив руки на груди. — Как раз хорошо гореть будешь. Он хоть избавляет меня от проблем, а ты и есть ходячая проблема.

— Ты ведь знаешь, что огонь мне не навредит? — Сузак лукаво улыбнулся. — Значит, хочешь, чтобы на мне сгорела одежда?

— Одра, ну за что мне на голову этот орех свалился[3]? — простонала Даяра и направилась дальше в лес, не став ждать Алтмана.

Тот вскоре догнал ее, а Сузак и не отставал, и они зашагали втроем по откуда-то взявшейся просеке, по бокам которой трава полегла от сильного ветра, словно кто-то зачесал ее на пробор.

— Да тут дорога есть, — удивилась Даяра. — На карте она не отмечена.

— И ей явно пользуются, — кивнул Сузак. — На заброшенную не похоже. — Вероятно, это дорога между двумя храмами. Для снабжения ее не используют, вот и на карту не нанесли.

Идти по подсохшей, но еще не пыльной глинистой почве оказалось приятно. Даяре нравилось, когда не было слышно ее шагов, будто она призрак, которого никто не увидит и которому никто не навредит.

Еще дважды им на пути встречались мертвые пропащие, и Алтман, будь он неладен, всякий раз брался их хоронить. Это съедало время на драгоценный отдых, и Даяра злилась, но сделать ничего не могла.

Совпадение то было или нет, но Морховы твари им больше не попадались, хотя их следы они встречали теперь повсюду. Возможно, умертвия и правда боялись Алтмана. По какой причине — Даяра старалась не думать.

К вечеру они вышли на маленькую поляну с лесным озером посередине. Ее на карте тоже не существовало, но по идеально круглой форме, знакам и лентам на деревьях стало понятно, что это тайное место для проведения обрядов и праздников, например, Свадебного дня — самого удачного в году для создания семьи. В эту дату женихи невесты, родители и гости со всей империи собирались на подобных полянах и праздновали вместе. Устраивали пляски, игрища, шуточные испытания для молодых. Аяна была без ума от этих гуляний и все мечтала поскорее сама стать невестой. Но ей не суждено было выйти замуж в обрядовый день — Ноян до конца лета точно не дотерпит, да и удачи в браке он не искал.

«Интересно, какие свадьбы в Верхних городах? — задумалась Даяра, освобождая ботинки от цепкой поветели и вдыхая илистый запах воды за камышовым забором. — Там, наверное, молодые не в лесные озера с кувшинками и пиявками сигают, а в чистые бассейны и купели с лепестками цветов».

Она вымоталась за этот бесконечный день и старалась подпитать себя хотя бы мыслями о счастливом будущем. В нем они с сестрой навсегда становились Вершительницами, Аяна выходила замуж второй раз — по любви, а Даяра… Она пока даже не знала, чем займется сама.

На скользких потемневших мостках квакали лягушки. Тихо раскачивались канаты, привязанные к веткам дерева, выросшего у воды. Они казались гнилыми и ненадежными, как и вкопанные у берега в землю накренившиеся столы и пеньки, заменявшие сиденья, едва различимые в высокой траве.

— Жаль, что тут нет ни одного навеса, — заметил Сузак, когда они миновали озеро, — Скоро будет дождь.

Даяра глянула на небо, и в ее теплые мечты просочился вечерний холод.

— Морхово ущелье, этого еще не хватало на ночь глядя!

Ливень начался над Амаритовыми горами, блестящие верхушки которых уже виднелись над лесом, и находил на них стремительно, выбеливая деревья ряд за рядом. Даяра видела, как подгоняемые ветром потоки бегут по поляне полосами-косами навстречу ей. Из ниоткуда в неподвижном воздухе поднялся ветер, и совсем скоро шквалистые струи ударят прямо в лицо.

Прятаться и правда было негде: ни палаток, ни густых крон поблизости, поэтому Даяра быстро накинула капюшон и натянула штаны поверх ботинок, чтобы вода, стекая по непромокаемой ткани, не залила обувь, а потом повернулась к дождю спиной. Грядущая ночь обещала быть холодной, и промокнуть совсем не хотелось.

Ударил ливень. Озеро зарябило от частых капель. Они так неистово били в спину, что сперва подумалось: это град. Но по блестящей траве скатывалась вода. Дождь взбаламутил озерную тину, принес с собой прель оврагов, мшистую сырость лесных низин и сладость, сорванную ветром с цветов.

Пока Даяра возилась с курткой, пытаясь отстегнуть ее нижнюю часть, чтобы превратить в плащ, Сузак без ее присмотра уже понесся куда-то сломя голову. За густой пеленой дождя потерять его было делом пары мгновений, но, к счастью, Алтман успел накинуть на бестолковца аркан, который соорудил еще тем утром, когда они вдвоем искали артефакты, и теперь горе-исчий стоял посреди поляны как дурной козел на привязи. Под теми же порывами ветра и дождя, что и Даяра — но абсолютно сухой.

[1] Молитва Морху, читаемая над усопшим.

[2] После смерти люди переходят во власть Морха и получают его имя, которое используют в молитвах родственники, чтобы помочь почившим поскорее освободиться от грехов и отправиться на путь перерождения. Все имена Морха, в отличие от имен Одры, начинаются одинаково — на букву «м» и содержат четыре буквы, три из которых обязательно согласные. Это символизирует единство проживания смерти для всех людей.

[3] Поговорка. Имеет то же значение, что и «свалилась беда на мою голову».

Глава 6. Под дождем

Ни одна капля не коснулась его одежд, хотя небо над их головами клокотало серыми водопадами без единого голубого просвета. Заметив удивление Даяры, Сузак взмахнул рукой в приглашающем жесте.

— Если подойдешь поближе и прижмешься потеснее, тебя тоже не заденет, Птичка!

Она только поглубже надвинула капюшон и теперь наблюдала, как на его кромке капли стремительно сливались в ручейки. Потом снова взглянула на Сузака. Он стоял по-прежнему сухой и чистый, но Даяру перекосило не от его безупречного вида, а от того, что вплотную к нему с непроницаемым видом стоял Алтман.

— Это всегда так? — спросил он, глядя в небо над собой.

Похоже, любопытство его так и раздирало — он заговорил, да еще и первый.

— Не всегда! — с готовностью ответил Сузак, обрадованный, что хоть кто-то проявил к нему интерес. — Только в том случае, если высок риск забрызгаться грязью. Где-нибудь посреди воды я, наоборот, непременно промокаю, но это очень удобно, ведь туда я отправляюсь как раз купаться. Под дождем хорошо мыть волосы. Для их блеска надо, чтобы вода стекала сверху-вниз.

Даяра закатила глаза. Капли на контуре капюшона превратились в струйки, и, судя по всему, скоро ее куртка-плащ не выдержит натиска. Но идти под крылышко к Сузаку было как-то странно, и она чувствовала себя глупо из-за Алтмана, который сразу принял его предложение, ведь получалось, что промокнет теперь только она одна.

Это злило. Алтман вообще злил ее тем, что его нельзя предугадать. Даже причуды Сузака были более-менее однообразны, но поведение Алтмана скакало из одной колеи в другую, как оторванное от телеги шальное колесо.

Ливень усилился. Крупные капли заколотили в спину горошинами, и Даяра-таки сдалась. Нехотя подошла к распростершему руки навстречу Сузаку, пообещав прибить его, если тронет ее хоть пальцем. Он благоразумно убрал ладони за спину, и Даяра примостилась слева от него, с удивлением наблюдая видимую границу, за которую дождь не попадал, оставляя сухим идеально круглый клочок земли. Бабочки-попутки, на коих Даяра уже перестала обращать внимание, облюбовали этот пятачок и расселись в траве трепещущей клумбой. Друг за другом они начинали сиять в сумерках, и казалось, что солнце светит теперь из-под ног.

— Как такое вообще возможно? — Даяра пыталась разглядеть над собой чистое небо, но тучи были повсюду, просто струи дождя меняли направление. — Это из-за артефакта?

— Именно, — кивнул Сузак. — Он защищает не только от смертельных опасностей, но и от пыли и грязи. Вы когда-нибудь задумывались, почему одежда у избранниц богини всегда идеально-белая?

— Но как ты его украл? Неужели снял с самой храмовницы?

— Я не снимал, — возразил Сузак. — Она сама его сняла… Вместе со всей одеждой.

— Так ты стащил его, пока она была в купальне?

— Мыслишь чересчур невинно, Птичка.

Пока Даяра пыталась понять, шутит он или нет, в беседу — вот неожиданность — вступил Алтман.

— Ты соблазнил храмовницу? — спросил он прямо.

— Было довольно сложно. — Сузак почти светился от гордости. — Я не мог покорить ее своей красотой, она ведь незрячая. Какое упущение для нее, правда ведь? Но у меня и других преимуществ хватает. А еще она говорила, что отыскала во мне что-то божественное, поэтому ее ко мне и…

Равномерный шелест дождя прорезал хохот. Даяра даже не сразу поняла, что это ее собственный смех — таким чужеродным он стал для нее в последние годы. Но она не могла не расхохотаться. Это была самая нелепая, самая абсурдная история из всех, что она слышала.

«Прости, богиня, грешно над таким смеяться».

— Но храмовницы дают обет, — настаивал Алтман.

— А я вот обнаружил, что они могут дать не только обет…

Даяра расхохоталась еще громче, даже слезы выступили на глазах. Дышать стало легко-легко. То ли от свежего воздуха, то ли от того, что в груди будто прочистилось от веселья.

— Да что смешного, Птичка? — обиделся Сузак. — Я вообще не понимаю, как ты до сих пор стоишь на ногах при виде меня. Моя красота сводит людей с ума! За нее насылают проклятья, о ней слагают баллады… Вот, например, одна.

Ты у солнца света зачерпнул,

Чтобы лик свой золотом украсить.

Ты в глубины моря занырнул,

Чтобы надоить медузьих красок.

Ты облекся в дымку белых гор,

Чтобы смуглость кожу не достала,

Ни кайло, ни молот, ни топор

Нежность твоих дланей не стесало.

— Ну? Как вам?

— Хорошо сочинил, — выдал вердикт Алтман.

Даяру накрыла третья волна хохота. Такой силы, что она села на корточки, содрогаясь всем телом. У нее уже болел живот, а в горле свербело, но она не могла остановиться.

— Ну-ну, Птичка, если ты умрешь здесь от припадка, будет обременительно, — осторожно похлопал ее по спине Сузак.

Даяра отмахнулась, не поднимая головы. Глаза, смоченные влагой, будто вспомнили, что такое слезы, и ей внезапно захотелось рыдать с тем же надрывом и жаром, с каким она только что смеялась. Почему, Даяра понять не могла. Ей стало обидно, что она столько лет прожила без смеха. И то ли Даяра хотела оплакать мрачное прошлое, а то ли боялась, что этот миг безмятежной, почти детской радости в будущем не повторится.

Кое-как упрятав нахлынувшие чувства обратно под веки, она поднялась.

— Я что, правда тебе не нравлюсь? — не унимался Сузак. — Я, по-твоему, некрасив?

Деться от этого себялюба посреди ливня было некуда, и Даяра впрямь оценивающе глянула на него.

— Ну, в Доме удовольствий за тебя дорого дадут, — сказала она на полном серьезе. — Вообще есть у меня знакомый хозяин… Могу устроить тебя к нему и вытрясти плату повыше, а ты поделишься процентами. Спрос на тебя большой будет — в обоих городах.

Алтман издал странный звук — то ли крякнул, то ли горло прочистил.

— Ты это что… пошутила? — с подозрением спросил Сузак.

— С чего бы? — повела плечом Даяра. — Ты просил тебя оценить, я и оценила. Что толку от твоей красоты? В карман ее не положишь и пузо себе не набьешь. Чтобы она стала ценной, на ней сперва надо заработать, и Дом удовольствий — самое выгодное для тебя место. Ты вон даже храмовницу умудрился соблазнить. Такое мастерство в плотских домах высоко оценят.

— Что за ужасная женщина! — Сузак взмахнул широкими рукавами. — Любая другая хотела бы присвоить меня без остатка, а ты собралась мою красоту кому попало за деньги раздавать?

— Твоя красота скоро увянет, — отмахнулась Даяра. — А деньги не стареют.

Сузак возмущался с таким жаром, что хотелось подтрунивать над ним бесконечно. А еще смотреть на бабочек под ногами. На косые струи дождя. И чувствовать себя защищенной — хотя бы от ненастья.

Но вскоре выглянуло закатное солнце, и капли, еще не соскользнувшие с травы, засверкали в его лучах, превратив поляну в бриллиантовую. Ярко запахло мокрой глиной, почти как по весне, когда по дорогам текут ручьи.

Даяра нехотя шагнула в скользкую грязь, прочь из сухого круга. И тут же закашлялась — кровью.