Птичка с крыльями из стали. Том 1. Призрачный исчий

ПРОЛОГ

Гонец вернулся в Таа̀рсис с отрубленными по локоть руками, к которым примотаны были золотые перчатки, тяжело свисавшие по бокам взмыленной гривы коня. Бедняга вороной, чуя на себе мертвую ношу, метался какое-то время по степи, а после вернулся туда, где много раз его освобождали от груза, в надежде освободиться снова. Так, перед самым исходом пятивехи[1], в нижнем городе узнали, что подношение богине удачи О̀дре не удалось и бог несчастий Морх снова не обойдет стороной путь бедняцких ѝсчих.

Но никто не удивился такому раскладу.

Много звеньев приросло на цепи времени с тех пор, как в последний раз Вершители[2] и низведенные[3] империи Унтаа̀р менялись местами, и уже почти не осталось свидетелей Великого перехода, когда на башнях городов и селений вместо фиолетовых развернули бирюзовые флаги.

Но лучшими сказками для детей бедняков по-прежнему оставались те, в которых их деды и бабки купались в розовых ваннах, вволю ели лакомства и смотрели на чудеса со всех концов света. И каждый такой ребенок, еще не искалеченный правдой жизни, мечтал однажды вырасти, пройти Отбор и стать исчим — тем, кто отправится в путешествие за артефактами богини и непременно соберет их больше, чем его соперник из Вершителей, который ринется на поиски с той же целью.

И когда Золотая гонка подойдет к финалу, а все найденные дары будут возложены на хрустальные весы в храме Одры, чаши качнутся, наконец, в сторону бедняков, и произойдет Великий переход. Тогда все богачи должны будут покинуть свои просторные дома, снять шелковые одежды и спуститься в основания городов, чтобы отныне жить в утлых лачугах и день и ночь работать на своих новых хозяев — низведенных, которые, напротив, взойдут на самую вершину и станут наслаждаться ее благами.

А по окончании пятивехи обе стороны опять выберут исчих, чтобы проверить, кому благоволит богиня удачи Одра.

Каждый бедняцкий ребенок, до поры до времени оберегаемый от дурномыслия[4], верил в Великий переход, но потом вырастал и узнавал, что последние двенадцать пятивех все исчие от низведенных становились жертвами бога несчастий Морха и живыми не возвращались.

Толков об этом ходило больше, чем бабочек-попуток слетается на взмокшую спину странника. Говорили, последний исчий от бедняков так прогневил Одру, что стал то ли призраком, а то ли ходячим мертвецом. И до сих пор бродит про̀клятый по лесам вокруг храмов, от злобы и бессилия убивая все живое на своем пути — будь то дикий зверь или невинное дитя.

Чем больше исчих не возвращалось домой с Золотой гонки, тем короче становились списки желающих ее пройти.Прежде на Отбор заявлялись лучшие из лучших — люди с чистыми помыслами и благословением Одры на плечах, а теперь приходили те, кому нечего было терять и некого бояться. Те, кому до проклятия богини оставался всего один шаг.

Такие, как Дая̀ра.

[1] Пятилетие.

[2] Богачи, жители Верхних городов.

[3] Бедняки, жители нижних городов.

[4] Считается, что мысли о дурном притягивают дурное, так что, пока ребенок не подрос и не окреп, его стараются ограждать от жестокой правды мира.

ГЛАВА 1. Кровяная ягода

Пропащие не должны были увязаться следом — по многим причинам. Даяра напоминала их себе одну за другой, но все равно останавливалась чаще нужного, дышала так, словно клевала воздух, оборачивалась, принюхивалась. Суета — это плохо. Суета выдает.

Благо, Морхово время почти прошло — наступили утренние сумерки. Небо в прогалах между деревьями светлело, будто портниха мыльным обломком провела линию, по которой раскроит ночную ткань и повернет к миру алой подкладкой восхода.

На лесной тропе, заросшей от обильных дождей, в середине лета не встречались даже дикие звери, не то что люди. Это была самая короткая дорога в столицу империи — Таарсис, но смертельно опасная для тех, кто лишен благословения Одры. Пропащие, от которых она отреклась, — магнит для несчастий, и если те трое не пропили вчера остатки ума, ни за что не войдут в каштонский лес.

Это владения Морха, где возведен один из его храмов, а всякий знает, что на Морховых землях смерть ходит за путником по пятам[1]. Даяра сюда бы не сунулась, да только выбора не было. Она задержалась в дороге и могла не успеть на Отбор, да и пропащие ее точно приметили, а они куда страшнее каштонских орехов, диких зверей и даже Морховых чудищ, которых, правда, уже давно никто не видел. Не считая про̀клятого исчего.

Даяра затаила дыхание, замерла, чтобы высокая трава не задевала штаны, отвлекая шорохом, и вгляделась в густой туман в низине позади себя.

С некоторых пор туман ее пугал. Особенно после вчерашних разговоров в ночлежном доме.

Байки о проклятом исчем гуляли по всей империи Унтаа̀р, холодя спины мурашками, и со временем добрались даже до маленького острова Даяры вместе с жутковатой песней-отводкой[2]. Даяра не придавала им значения. Наверняка эти сказки придумали Вершители, чтобы на Отбор явилось поменьше толковых кандидатов. Да и в призраков она не верила, а что до умертвий... Обычные живые люди для нее всегда были страшнее.

Так думала Даяра, отправляясь в путь на большую землю. Но теперь она оказалась в том самом месте, породившем слухи — в одичалом лесу близ Таарсиса, куда не заходят обычные живые люди. Говорили, что призрачный исчий впервые появился именно здесь. И местные вчера на полном серьезе обсуждали, что неподалеку отсюда, на берегу реки Шѝро, нашли еще два тела, окутанных туманом, словно погребальным саваном. Старуха, моющая столы, тогда пробрюзжала:

— А я вам говорила, что это из-за Отбора! Призрачного исчего давно тут не было, а теперь он опять к самому Таарсису подобрался и орудует у нас под носом. Наверное, гневается на то, что кто-то продолжит Золотую гонку за него, вот и пришел на новых кандидатов охотиться.

— Защити, богиня, — прошептала Даяра и попыталась вдохнуть полной грудью, но воздух будто не шел в легкие.

Морховы земли — они и есть Морховы. Даже пахло здесь чем-то гиблым: склизкой водорослью-паутинницей, в сетях которой насмерть стрянут рыбешки, и терпким чадильным мхом — таким окуривают покойников, чтобы не смердели.

Силы ветра не хватало и пощекотать фиолетовую, как сумерки, листву на макушках крон, а воздух, казалось, втекал в легкие вязким киселем. Это затишье и помогало, и вредило одновременно. С одной стороны, лишний раз не валились орехи, но с другой — в неподвижной белизне мог спрятаться кто угодно.

Туман не покрыл верхушку холма, где стояла Даяра, но крутой склон позади, куда вплетался прерывистый от бурьяна шов тропы, целиком утонул во мгле — того и гляди получишь удар в спину.

Но от живого ли человека?

Обычные люди заезжали в Морховы угодья только по самой крайней нужде — привезти храмовникам подношения, чтобы бог не гневался и не насылал проклятий. Так что лесную дорогу было едва видно. А в летнюю пору из-за каштонских орехов тут как будто вообще все живое пропадало. Даяра шла уже несколько часов кряду, но не встретила ни единой птицы, не заметила ни одной ящерицы в траве. Во влажном безветрии не скрипели сучья и не пели цикады, а ноги ступали по земле почти бесшумно.

Вряд ли те трое с их скарбом и габаритами умели передвигаться так же тихо, как она — легкая и налегке. Если тут кто и мог бродить, то только проклятый исчий в самом-то деле. Говорили, он является из густого тумана и пропадает в нем же. Говорили, его поступь так невесома, что даже звери не замечают, пока он не подойдет вплотную.

Даяра злилась на себя за эти мысли, но все-таки не выдержала — затянула отводку. Аяна, младшая сестра, выучила ее у приехавших с большой земли старух на свадебной ярмарке, а взамен отдала кружева, которые хотела продать какой-нибудь из невест.

— Это я для тебя, — сказала она Даяре. — Выучи. Вдруг пригодится.

— Опять облапошили тебя, дуру румяную! Ты эти косынки всю зиму плела, а спустила на старуховскую чушь!

Даяра наотрез отказалась разучивать отводку, но сестра не отступила. Она умела добиваться своего окольными путями — не настаивая и не споря. Раз уж Даяра не хотела запоминать сама, Аяна принялась каждый день напевать отводку при ней, так что простенькие слова и однообразная мелодия пристали к памяти намертво, словно спелый репей к шерстяным штанам.

Ходит по лесу

Призрачный исчий.

Гиблый, пропащий

Ходит-бродит.

Он не богине

Золото ищет,

А на заблудших

Морчь[3] наводит —

В чащу заводит…

Голос звучал хрипло и ломко, и Даяре не нравилось, что он выдает ее страх.

Справа наверху громко щелкнуло несколько раз. Даяра отскочила. В траву неподалеку глухо упал каштонский орех — с ее голову, не меньше. Будь они съедобны, могли бы прокормить целый Таарсис, но даже черви, не брезговавшие синильными грибами, избегали рыть себе дома в ядовитой мякоти. Так что здешние деревья находили жертв другим способом. Их белые стволы возносились на высоту храма Одры и были в обхват с его главную башню, а каждый плод вырастал размером с бурдюк с водой, на который походил и каплевидной формой. Упади такой на голову — расколет череп, на спину — разломит хребет, вот почему в сезон, когда орехи поспевали, в этот лес даже звери старались не заходить.

Кто еще мог тут скитаться, кроме призраков?

…Не приближайся,

А-а-а-а-а.

Не попадайся,

А-а-а-а-а.

Не подчиняйся,

А-а-а-а-а.

Не прикасайся,

А-а-а-а-а…

Одно было хорошо — орехи не падали внезапно. Перед этим они характерно щелкали — так лопалась фиолетовая кожура, выпуская плодоножку, — достаточно громко, чтобы успеть отбежать. А еще Даяра носила оберег от ударов по голове, усиленный обрядом. Только вот обряд этот давно пора было обновить, но Даяра и так опаздывала. Да и все равно в храмовых купальнях Таарсиса, где ей предстояло побывать перед Отбором, толку от краски уже не будет, а до них осталось всего ничего.

…Ходит по лесу

Призрачный исчий.

Злобу носящий,

Ходит-бродит.

Он не богине

Золото ищет.

Он богу Морху

Жертв находит...

Но тревога не отпускала, а на пути как раз попался куст кровяной ягоды, и невдалеке, за деревьями, блеснуло озеро Клык, названное так из-за торчащего посреди водной глади каменного обломка, похожего не то на рог, не то на зуб упокоенного в глубинах чудища. Казалось, сама Одра велит обезопасить себя.

Даяра выждала немного, подкормив тишину, а потом боязливо, словно птица, готовая вспорхнуть с ветки, пошарила в росяной траве под деревом в поисках плода. Густо усаженные на листья капли перебегали на рукава и штанины, сливаясь в дорожки. От мускусного запаха щекотало в носу.

Если обрезать верхушку ореха в том месте, где податливая кожура переходила в жесткий фиолетовый кокон, и удалить внутренний «бурдюк», получалась неплохая посудина. Достав нож с закругленным на конце лезвием, Даяра аккуратно отделила от стенок и вынула сердцевину из скорлупы. «Бурдюк» вместе с поспевшим ядром полетел в кусты, подняв облако золотисто-лиловых бабочек-попуток.

— Морхово ущелье, — прошипела Даяра, сложив ладони каплей[4].

Попутки обожали запах крови и пота и преследовали путника много километров, сводя с ума и сбивая с дороги. А еще их крылья светились в темноте, и это могло выдать Даяру ночью, да и при дневном свете такой шлейф привлекал внимание. Но больше всего тревожило другое: говорили, что эти бабочки, как и туман, всюду следуют за призрачным исчим. Встретить их было дурным знаком.

…Ликом прекрасен,

А-а-а-а-а.

Статен как я̀сель[5],

А-а-а-а-а.

Сладкоголосен,

А-а-а-а-а.

Смертно опасен,

А-а-а-а-а…

В самодельную чашу Даяра насобирала кровяной ягоды с куста, часть гибких веток которого оказалась придавлена к земле орехопадом. Нижние гроздья потемнели, слиплись и пахли порченым вином, но уцелевшая ягода была еще яркая, маслянистая, и напоминала рыбьи пузырьки, заполненные кровью, в коей плавали крохотные семена. Есть ее было нельзя, как и все в Морховых угодьях, но для обряда сгодится. Даяра наполняла посудину торопливо, прислушиваясь, не щелкает ли над головой, нет ли шагов преследования.

«Может, это и не шепот Одры[6], просто волнуюсь перед Отбором?» — размышляла она, пытаясь затолкать тревогу поглубже в колодец дурномыслия.

Мама говорила, что у каждого человека внутри есть такой колодец. Туда нужно опускать все плохие думы и воспоминания. Первые — чтобы не воплотились. Вторые — чтобы не повторились. Время от времени колодец переполняется, и приходит момент опустошить его. Пролить черноту слезами и словами в тепло чьих-то рук, готовых ее принять. Даяра не делала этого с тех пор, как родителей завалило на горном перевале много лет назад, и ее колодец с годами только углублялся. Чернота в нем трамбовалась, становясь гуще и темнее, высыхала от нехватки слез, превращаясь в уголь, который уже не вычерпать со дна.

Собрав достаточно ягоды, Даяра направилась к озеру и почти сразу нашла хорошее место для обряда — каменный пятачок, спрятанный в камыше и свободный от опасных крон. Берег здесь полого уходил в воду, пахло силосом и гнилым деревом, туман вдали медленно расступался, открывая розовый песчаный склон. Словно девица робко сбрасывала с нагого тела простыню в первую брачную ночь.

Даяра сняла перчатки с обрезанными пальцами, носимые, чтобы оружие не выскальзывало, когда потели ладони — а потели они в каждой драке; раздавила ягоды в сок, сполоснула руки и стала раздеваться. Ей нечего было снимать с плеч, кроме потрепанной куртки из вольей шкуры. Той дешевой ее разновидности, которая шьется из лоскутков, содранных с хвоста, где кожа самая тонкая и не блестит даже сразу после обработки. Но она все же отталкивала воду старательней обычной ткани с пропиткой и лучше грела ночами, а капюшон, когда нужно, скрывал лицо до самых губ. Подкладка менялась много раз еще до Даяры. Прежние хозяева перешивали карманы и утяжки, и она тоже внесла в эту куртку свою лепту. Вещица была потертая, неброская, но все же…

«Не могли ведь на нее позариться?»

Больше Даяре нечем было привлечь внимание пропащих — ни рюкзака, ни походной сумки, ничего, что могло бы придать ей вид той, которая стоит преследования. Да и красотой она не выделялась — худая, с резкими чертами лица и отталкивающе-черным взглядом. Она научилась так злобно зыркать исподлобья, что мимо нее проходить-то лишний раз боялись — вдруг сглазит. И до сих пор никто не обращал на Даяру внимания, кроме как в том ночлежном доме у леса.

Неужто Купчик растрепал пропащим ее секрет? Нет, он бы не стал. Сам же говорил, что растеряет удачу и больше никогда не совершит выгодной сделки, если предаст Даяру. Он не из тех, кто рискнет благосклонностью богини.

Но почему тогда эти трое так на нее смотрели?

Даже если старик был прав, и Вершители нанимали людей, чтобы убивать лучших кандидатов от бедняков, неужели ее сочли достойной жертвой?

В памяти всплыл недавний разговор и прокуренный голос Купчика, растворенный в дымных вихрях:

«Слышала весть о гонце? По взгляду вижу, слышала. И не отступишься все равно? Говорят, это кто-то из наших сделал, из тех, кто уже не верит в Переход. Решили, мол, избавиться от убыточной традиции. Раз уже двенадцать пятивех наши не побеждали и даже не возвращались, зачем золото зря переводить? Все одно бедняцкие исчие — дань Морху».

Даяра шумно выдохнула воспоминание сквозь сжатые зубы. До сих пор ей везло, но тревога внутри раскалялась вместе с рассветным небом. Начинался день Отбора. За этим лесом дорога выведет ее к Таарсису, и то, ради чего она стольким пожертвовала, наконец случится.

«Я привык уже к тебе, Дая, — продолжал твердить голос Купчика. — Работаешь хорошо, долги платишь исправно. Грустно будет тебя потерять. Лучше останься и помогай мне с делами — вам с сестрой на жизнь хватит. Знаешь же, что этот выродок с ней сотворит без твоего присмотра».

Щелкнули за спиной и свалились сразу два каштонских ореха.

Даяра вздрогнула. Надо было спешить. Она нехотя сняла шапку — конусообразную спираль, закрученную жгутом по движению солнца. Этот неказистый даже для низведенных головной убор породил немало шуточек в свое время. Говорили, что Даяра, похоже, спала под налонским быком[7] да так и ходит теперь с его лепешкой на голове, еще и подвязывает под подбородком, чтобы не улетела. Но как бы ни поливали грязью семейный оберег, она не снимала его даже летом и радовалась, что вблизи Таарсиса в эту пору гораздо холоднее, чем на ее малой родине.

Спиральную шапку начала делать еще прабабушка Даяры, и с тех пор все самые удачливые женщины их семьи вплетали в нее свои косы, чтобы передать благословение Одры потомкам, и так она переходила из поколения в поколение, приумножая силу носительниц и уберегая их от несчастий. Для Даяры главная ценность оберега была в том, что никто на него не позарится — такие амулеты работали только внутри рода, для всех прочих они — пустое. А еще это была последняя вещь, хранившая память о маме.

Даяра с трудом распустила волосы, скрученные под шапкой в почти такую же спираль, обмотанную вокруг головы. Сперва вынула шпильки, потом разделила пальцами на пряди насколько смогла. Волосы были пушистые и легко путались, а времени на то, чтобы расчесывать их, Даяра не находила, как и желания, так что частенько выдирала колтуны во время мытья.

Раньше ее волосами занималась мама, потом Аяна, выучившая сотню обрядовых причесок на любой случай — к хорошей погоде, для удачи в делах, против мигрени, для красоты. Она готова была часами плести косицы, повязывать ленты и побрякушки, перекручивать и закалывать локоны. Даяре же не хватало на это терпения. Будь ее воля, она давно бы постриглась коротко, но так делали только те, кто пытался прервать череду бедствий, так что ее жгут свисал ниже поясницы.

Считалось, что в волосах копится сила богини, но они же вбирают в себя проклятия Морха. Если беды затягивались, люди срезали волосы, жертвуя удачей, чтобы освободиться от дурного влияния, поэтому о человеке с бритой головой Даяра точно могла сказать — ему отчаянно не везло долгое время.

Ей так и не удалось раскрутить жгут до конца, но Даяра не переживала об этом. Прислушавшись к тишине, она быстро макнула пряди в воду, и сразу с двух сторон — от головы и от солнца — в озеро пролилась кровь.

[1] Морха также называют богом смерти и бед, а Одру — богиней жизни и света.

[2] Обрядовая песня, призванная отогнать беду.

[3] Наваждение, приводящее к беде. Образовано от слов «морок» и «порча».

[4] Сложенные каплей ладони — религиозный жест, символ Одры. В этой сцене Даяра использует его, чтобы «обезвредить» ругательство с упоминанием Морха. У бога смерти тоже есть свой символ — ладони, сложенные в перевернутую букву «М».

[5] Дерево Одры, широко применяемое в судостроении. Внешне похоже на каштонский орех (древо Морха), но с золотистой корой и бирюзовыми листьями. От яселя произошло имя нарицательное, которое обозначает молодого, красивого мужчину высокого роста.

[6] Женская интуиция, чуйка, предчувствие. Богиня Одра предупреждает своих дочерей о грядущей беде, чтобы помочь ее избежать. В то же время Морх навевает дурные мысли, дабы навлечь беду, которая принесет ему новых жертв, так что важно отличать шепот Одры от дурномыслия.

[7] Порода крупного рогатого скота из восточной провинции империи, Налонии, славится своими гигантскими размерами. В том числе и фекалий.

ГЛАВА 2. Пропащие

Небесная швея вспорола ткань сумерек по живому, пропитав горизонт рассветом, и такие же алые ручейки текли под опущенной головой Даяры — то был ягодный сок, призванный обновить ритуальный цвет.

Выбросив жмых из оболочек, Даяра вмассировала маслянистую жидкость в волосы, распределяя по всей длине. Спутанные пряди стали податливыми и мягкими, и скоро получилось распутать жгут, пропуская ягодную кровь между пальцами. От природы светло-рыжие волосы хорошо впитывали краску и держали ее долго. Цвет не вымывался много пятидневок даже после купания — мытье головы, в отличие от тела, Даяра оттягивала как могла, потому что подходящие ягоды находила не везде, а носить сок с собой не было толку: он быстро начинал бродить. В храме наверняка заставят оттирать все мылом. Но это ничего, главное — добраться до него живой.

Что-то зашевелилось сзади в кустах и стихло.

Даяра вся покрылась мурашками — то ли от этого звука, то ли от холода.

Вода была такой зябкой, словно посреди озера белел не кусок скалы, а обломок ледника. Перебирая скользкие пряди онемелыми пальцами, Даяра постоянно оглядывалась и прислушивалась.

— Выпей крови с моей головы, не требуй крови с моей головы, уплачено, уплачено, — шептала она воде, в которой тонули алые капли.

Этот обряд-обманка должен был защитить от случаев наподобие падения каштонского ореха на макушку и любых других возможностей умереть от удара по голове. Ягодной кровью, как будто собственной, Даяра откупалась от бога несчастий Морха, принося ему «жертву». Этому научила ее мама, а ту — бабушка, а та уже и не помнила, от кого научилась сама.

Вычерпав всю краску, Даяра еще немного погребла пальцами волосы, выжала из них воду и мокрыми закрутила в новый гладкий жгут. Оборотная сторона шапки впитала остатки сока, но не пропустила цвет на внешнюю сторону, и снаружи оберег остался таким же невзрачным, когда Даяра снова его надела.

— Выпей крови с моей головы, не требуй крови с моей головы, уплачено, уплачено, — повторила она, споласкивая и вытирая руки о штаны, перешитые из отцовских.

Темная ткань проглотила следы, не подпустив розоватые дорожки к многочисленным карманам на завязках и заклепках, облепившим ноги Даяры, как осиные гнезда единственную на всю округу пару деревьев.

Снова шорох в кустах.

«Давно бы уже напали, если бы хотели. Никого там нет. Ни пропащих, ни призраков».

Даяра запретила себе поддаваться тревоге. Нарочито спокойно вынула из кармана жестяную коробочку, внутри которой одиноко каталась от стенки к стенке завернутая в сигарную бумагу палочка сурьмы. Она была сточена до такой степени, что не доходила длиной и до половины мизинца. Ею Даяра, глядясь в гладкую крышку, подвела глаза, заключив их в непрерывный черный контур, затем провела линии от внешних уголков вниз по скулам и щекам и завершила каплями. Пусть все сглазы соберутся в этом барьере, а потом Даяра смоет их водой.

Опять шорох. Совсем близко.

Даяра сунула левую руку в карман и быстро вдела пальцы в кастет. Он был необычной формы, как будто из ладони вынули косточки, покрасили в цвет металла и закрепили веером на браслете, увенчав каждую кольцом.

Оружейник, сделавший эту диковинку по заказу Купчика, назвал свое творение «Птичка» из-за формы, которую обретал кастет, если, надев его, сжать кулак определенным образом. Даяра порвала немало карманов и сама здорово поранилась пару раз, пока не отточила силу нажатия. Когда срабатывал механизм, из центральных «косточек» появлялись острые шипы длиной в половину ладони, словно клювы трех хищных птиц устремлялись за добычей, а по бокам расправлялись «крылья» — тонкие лезвия.

Правой рукой Даяра достала из чехла на поясе складной серп — не самая удобная для боя вещь, но, находясь на волоске от потери благословения Одры, не стоит носить оружие, нарочно созданное, чтобы ранить и убивать. Особенно если ты женщина — дочь богини жизни. Это мужчинам, сыновьям бога смерти, полагались мечи, топоры и дубины. Для Даяры же и крупные ножи были под запретом, а вот серп, предназначенный для заготовки травы скотине, сухостоя для костра и злаков, к оружию вроде как не относился, хотя Даяра предпочитала резать им не траву, а сухожилия и связки.

Этот серп изготовил тот же мастер — любитель давать своим изделиям глупые прозвища — и назвал его «Улыбка коварной женщины». Лезвие пряталось в дугообразной ручке и по щелчку превращалось в древесно-металлическую волну, чем-то и правда похожую на недобрую ухмылку. Оно имело не такое сильное закругление, как у обычного серпа, и изгибом больше напоминало клинок-коготь, но для боя это было даже удобней.

Держа серп наизготове, но пока не раскрывая, Даяра выбралась из камыша.

Сердце разбухло в груди, заполнило все пространство под ребрами и стучало теперь в висках.

«Тут кто-то есть».

И предчувствие не обмануло.

Как только Даяра оказалась на свободном от крон пятачке перед лесом, один из стволов каштонского ореха словно бы дал отростки — от него по обеим сторонам отделились три мужские фигуры.

«Пропащие!»

Только Морху известно, как они сумели пройти через его лес и не умереть. Да что там не умереть — на них даже ран не было. Даяра отступила на шаг.

— Эй, у меня нет ничего ценного, так что отвалите, — бросила она хриплым голосом.

— Твоя дерьмовая башка — вот что самое ценное, — завил один из мужчин, обросший кудлатой рыжей бородой, словно ржавым мхом. — Или можешь облегчить нам работенку. — Он кивнул на озеро за спиной Даяры, уже целиком алое, но все еще жадное до крови. — Поплавай немножко, и ко дну пойдешь целенькой.

Вода в Морховых землях не прогревалась даже в летнюю жару, и замерзнуть в ней было почти так же легко, как провалившись под лед посреди зимы.

Рука Даяры невольно дернулась, едва не раскрыв кастет. Птичка хлебнула своими клювами немало крови, а стальная Улыбка стирала ухмылки с лиц многих, но прямо сейчас шепот Одры приказывал отступать. Говорил, что Даяра не справится с этими троими, хотя на службе у Купчика она попадала и не в такие переделки.

Но куда тут отступишь?

Даяра мельком огляделась. Бежать вдоль берега рискованно: что с одной, что с другой стороны — лесной капкан, а потерять тропу и заблудиться в каштонской чаще смерти подобно. В сезон орехопада не выйдет даже забраться на дерево и осмотреть округу. Нужно подумать. Нужно время.

— Так значит, это правда? — спросила она. — Вершители подкупают выродков вроде вас, чтобы убирать кандидатов от низведенных, которые кажутся им самыми способными? Какая честь! И что же такого вы во мне нашли, что заявились аж втроем?

— Не прибедняйся, дерьмоголовая, — выступил вперед самый высокий и тощий. — Мы о тебе наслышаны. С острова Киль было еще восемь кандидаток, и все они отказались от Отбора, как только узнали, что идешь ты. Даже соревнования не было.

— Раз так, и вам лучше бы поберечь свои шкуры, — оскалилась Даяра. — А то до Морховой пропасти всего шаг остался, а вам, наверное, хочется тут задержаться, а? Перерождения-то не дождетесь.

Мужчины рассмеялись.

— А ты сама-то от нас далеко ушла? — спросил бородач с громадными ладонями. — Одра от тебя вот-вот отречется.

Все трое были еще молоды, и в их глазах горела жгучая зависть. Их злило, что Даяру, которую от судьбы пропащей отделяла почти невесомая паутинка, богиня все еще одаривала благословением.

— Ты такая же убийца, как и мы, — сплюнул тощий. — Один твой неверный шаг, и весы качнутся в Морхову сторону. Или уже не помнишь, что сотворила?

Даяра помнила — и лучше, чем хотелось бы, — как она хватает выродка за волосы, оттягивает от кричащей сестры с уже сорванной юбкой и взрезает его шею снятым со стены серпом — мама раньше заготавливала им камыш для плетения ковриков и рыбацких шляп. Все кругом в крови. Стены, собственные руки, лицо Аи, ее разодранная одежда и сморщенные вишенки ее еще детских грудей.

Случись такое сейчас, Даяра не пошла бы на крайние меры — просто обездвижила бы мерзавца ударом в висок или в затылок, выволокла на улицу и заплатила тем же пропащим, чтобы забили его до смерти в темном переулке. Но тогда они с сестрой еще были в негодном возрасте. Это возраст немощных стариков и детей. И если бы подонок набросился на Даяру, ей не хватило бы сил отбиться, а сестре не хватило бы духу ни на что, кроме истошного крика и слез. И потом они пошли бы по рукам и сдохли, сброшенные под мостки нижнего города, ставшие пристанищем для многих проституток.

Даяру тогда чудом пронесло, ведь убийство — самый страшный грех, за который богиня может навсегда отречься от человека, закрыть ему путь к перерождению после смерти и возможность пользоваться ее дарами. Пропащие потому так и назывались, что для них уже все пропало и в этой жизни, и после нее. Любой амулет, содержащий силу Одры, вызывал у них смертельные ожоги, молитвы оставались неуслышанными, а в конце их ждало полное страданий Морхово ущелье. Туда попадали все почившие люди, но те, кто прожил жизнь достойно, отдав дань богу смерти за совершенные грехи, могли переродиться, а потерявшие благословение Одры оставались пленниками Морха навеки. Чтобы отдалить этот миг, пропащие цеплялись за жизнь всеми силами и уже не боялись убивать, воровать и калечить, не чурались выполнять грязную работенку для богачей, которые прознали, что за убийство чужими руками богиня, скорее всего, не накажет.

С тех пор как это стало известно Вершителям, Перехода больше не случалось, а традицию соблюдали только для вида. Во всяком случае, так говорил Купчик, знавший об устройстве мира гораздо больше, чем любой другой житель низов, потому что его склады полнились не только товарами, но и сплетнями, и сам он, пока был капитаном корабля, всю империю по водам избороздил.

Низведенные сетовали, что пропащих никто не казнит и не сажает в тюрьмы, а Вершители твердили в ответ, мол, богиня против убийств, а содержать негодяев в тюрьмах — только зря тратить казну, которую можно пустить на благое дело. Пропащие все равно долго не проживут, неудача быстро приведет их в объятия Морха.

Словом, Вершителям не было дела до грязи, что не касалась подолов их прекрасных одежд. А если и было, то из нее извлекалась польза. Так что пропащие спокойно бродили по империи, нагоняя страх на жителей, бесчинствуя и марая руки вместо тех, кто готов был за это платить.

Даяра еще вчера заметила, что эти трое одеты и вооружены куда лучше нее. Они гордо носили на своих лбах клейма в форме знака Морха — двух перевернутых треугольных арок, крестообразное пересечение коих напоминало песочные часы, где нижний треугольник был в несколько раз больше верхнего. Арки символизировали не только первую букву имени бога несчастий, если отразить ее сверху вниз, но и Морхово ущелье — его подземную обитель; а разновеликие песочные часы напоминали о том, что на этом свете пропащие проведут гораздо меньше времени, нежели в вечности посмертия.

«Но почему тогда они не напали на меня еще вчера? Почему столько времени просто наблюдали и шли следом?»

Подчиняясь догадке, Даяра подхватила валявшиеся под ногами скользкие камни и бросила один тощему со словами:

— У меня нет времени разбираться с вами, как насчет «Поединка удачи»?

По-хорошему, этот ритуал имел смысл, только когда устраивался между людьми, примерно равными по силам. Во избежание бесполезного кровопролития противники могли устроить «Поединок удачи» и узнать таким образом, на чьей стороне Одра. Тот, кто проигрывал в ритуале, наверняка проиграл бы и в реальном бою, так что он уступал победителю предмет спора или отпускал его, и они расходились, не калеча друг друга.

В случае Даяры ее предложение вызвало ожидаемый смех, ведь ни у кого из пропащих благословения не имелось, и меряться им было нечем. Но все-таки долговязый поймал камень, и она сочла это добрым знаком. Они осторожничали, хотели выведать, насколько она опасна — вот почему медлили. Наверное, знали про ее связь с Купчиком и думали, что богатей снабдил Даяру мощными оберегами. Стоило воспользоваться шансом — показать, что богиня к ней благосклоннее, чем они думают.

Даяра поднесла камень к губам и шепнула ему краткую молитву. На пару мгновений он стал золотым и даже засветился, прежде чем вернул себе привычную влажную серость. Даяра надеялась, что этого хватит для запугивания, но пропащие только хмыкнули. А потом долговязый перекинул камень бородачу, и тот тоже шепнул что-то себе в громадный кулак.

«Зачем он это делает? — удивилась Даяра. — Одра ведь не услышит его молитв».

Но он молился не Одре.

Когда волосатые пальцы бородача разжались, Даяра увидела, что камень кромешно-черный, словно облит смолой. Она невольно отступила к воде и чуть не поскользнулась на илистой поверхности.

Бородач обладал благословением Морха — а это не то же самое, что просто ему принадлежать. Благословение бога неудачи означало, что этот человек наделен его разрушительной силой.

«У него Морхов амулет!» — поняла Даяра.

Достать его было куда тяжелее, чем артефакт Одры, и стоил он в разы дороже любой побрякушки на удачу. С помощью таких вещиц можно было нагонять порчу и болезни, сеять разрушения, нагнетая стихию, и творить прочие несчастья. Эти амулеты требовали жертвоприношений, и обычные люди пользовались ими крайне редко, боясь прогневить богиню, но пропащим подобный страх неведом — вот почему амулеты бога несчастий никогда не должны были попасть к ним в руки. Где и как бородач раздобыл настолько дорогой и редкий предмет? Неужели Вершители снабжали своих наемников даже лучше, чем рассказывал Купчик?

К такому Даяра не была готова, и мужчины заметили ее страх. Она видела, как расправились их плечи, как засверкали глаза, как расползлись по лицам ядовитые дуги улыбок. Больше они ее не боялись.

Долговязый первым выхватил с пояса тесак и шагнул в сторону Даяры, но лапища бородатого дернула его назад: в кроне дерева, под которым они стояли, громко щелкнуло. Сердце Даяры обмерло в ожидании — орехи угодят точно в цель. Но когда раздался второй щелчок, пространство над головами пропащих всколыхнул ветер такой силы, что Даяру сдуло бы в озеро, окажись она на его пути. Сбитые с курса плоды грохнулись чуть в стороне от мужчин.

— Удобно знать, что в тебя точно попадет, — искренне улыбнулся бородач. — Куда ни отбросишь — все прочь от себя.

На его руке, выставленной нарочно так, чтобы Даяре было видно, блеснуло крупное серебряное кольцо с черным символом — вертикальная линия, заключенная в спиральную воронку. Знак ветролома. Этот артефакт изготовили из земли, по которой прокатился смерч — земли, напитанной кровью, болью и скорбью. Может, разрушенная деревня, может, и целый город — все одно, было много жертв, тела которых отдали не Одре, а Морху в обмен на то, чтобы бедствие, унесшее их души, поселилось в этом кольце. И хотя сила артефакта в руках обычного пропащего вряд ли могла проявиться в полной мере, того, что Даяра увидела, было достаточно для паники. Вот откуда взялась эта тревога. Вот почему шепот Одры твердил, что в схватку вступать нельзя. Мысль о холодном озере за спиной теперь казалась почти заманчивой.

«В воду они точно не полезут. От судорог амулет не спасет. У них не выйдет доплыть до клыка, не окоченев, но у меня-то есть шанс, правда?»

Солнце обнимало за плечи, обещая, что скоро станет теплее. Она обсохнет, как-то переберется на другую сторону, а там будь что будет.

Даяра сделала шаг назад — к ледяной воде.

ДАЯРА. Колодец дурномыслия

Сквозняк от распахнутой двери всколыхнул подвешенные к потолку обереги — мелкие деревянные кольца и стеклянные бусины застучали друг об друга. Дая любила их перезвон, отгоняющий от порога гостей с дурными помыслами.

Коридорные занавески в доме Купчика, выполнявшие роль арок, выглядели влажными после недавней уборки, потому что в подвале топили печь, от которой провели трубы для горячей воды прямо под полом — невиданная роскошь для низведенных. Ночь выдалась холодной, и угля не пожалели, так что поднимавшееся снизу тепло быстро испаряло влагу, и она, оседая на тонкой материи, делала ее почти прозрачной.

Выскобленные половицы пахли дорогим мылом, сваренным из нутряного жира белой у̀тры — самой редкой рыбы, водившейся во Внутреннем море. Ее мясо продавали только на верхнем рынке, потому что никто из низведенных не мог позволить себе даже ее потроха. Но Купчик — это Купчик. Он умудрялся раздобыть и самую ценную часть утры — подплавничные кристаллы, из которых ювелиры изготавливали ожерелья, сверкающие во много раз ярче бриллиантов. Купчик их не носил. Он перемалывал кристаллы в порошок и добавлял в питье, чтобы продлить долголетие. За это немыслимое для нижнего города расточительство его называли и в шутку, и с презрением, и с лютой завистью — самый нищий из богачей. Если кто на их острове Киль и подобрался ближе всего к золотой лестнице, ведущей в Верхний город, то это был Купчик.

Настоящего имени его никто не знал — потерялось где-то в бесконечных сделках, а за тайное, через которое можно было насылать проклятья, враги Купчика обещали огромные деньги[1]. И пару раз, говорят, его даже продавали какие-то шустряки. А потом их находили с размозженными головами в ущелье или на побережье, чтобы другим было неповадно лгать. Имена всякий раз называли новые, но проклятья не работали ни с одним из них. Дая была уверена, что и настоящее имя Одры Купчика не поможет: слишком уж много оберегов он скопил к своим почтенным годам.

В нижнем городе на самом деле никто не называл старость «почтенными годами». Тут было только два возраста — годный и негодный. Первый — это когда можешь прокормить себя и других, содержать крышу над головой, растить детей. Второй — когда ты еще либо слишком маленький для такого, либо уже совсем дряхлый. Жизнь Купчика давным-давно выцвела, если судить по седой голове, и про него говорили, что он родился задолго до последнего Перехода. Но он все еще выглядел крепким, и с таким влиянием и возможностями, как у него, никто не смел даже заикнуться о его негодности.

Папаша, любивший истории о цифрах, рассказывал Дае, что когда-то люди знали свой возраст вплоть до конкретного дня, а то и часа рождения, даже делали эти даты праздничными, а еще отсчитывали и отмечали переход в годный возраст.

Дая не хотела бы знать, сколько ей лет. И уж тем более она не хотела бы, чтобы кто-то другой это знал. Ей нравилось иметь возможность самой решать, когда она станет годной. Ее тело все еще выглядело слишком слабым и маленьким для этого, но Дая верила — ей хватит ума и удачи, чтобы выжить даже сейчас. Если, конечно, Купчик пойдет на сделку.

Будь ее семья никак не связана с ним, Дая не смогла бы ступить ни на одну из этих половиц, отдраенных розовыми от горячей мыльной воды руками, но ее впустили те самые руки, потому что она часто бывала здесь вместе с отцом. Папаша работал на Купчика, сколько Дая себя помнила, и приходил сюда почти каждый день — вести счет делам и деньгам.

Купчик ценил хороших работников и добивался, чтобы они жили лучше других низведенных. Поэтому, когда случился обвал на горной дороге и папашу с матерью завалило, по всему нижнему городу злословили «наконец-то просчитался счетовод, и обереги не помогли». Но Дая знала — такое нельзя просчитать, и артефактов Одры у папаши не было ни одного. Он их все продал незадолго до смерти ради вещицы, что сейчас болталась у Даи под кофтой.

— Богатей дома? — спросила она прислужницу Голь, переступая высокий порог, за которым должны были остаться все плохие чувства к хозяину.

Голь даже не стала бранить ее за такое обращение к Купчику. В ее глазах, мутных, как вода после мытья пола, стоявшая рядом в ведре, стыла печаль — она жалела Даю.

«Благословение Одры, что Голь привязалась ко мне, — подумала та. — А то, может, и не впустила бы».

— Он наверху, как обычно, только обувку хорошенько вытри, пол чистый.

— Я в носках.

— А стирала ты их когда?

Голь сначала бросила перед ней мокрую тряпку, снятую с ведра, чтобы Дая протерла подошвы башмаков, которыми предусмотрительно прошлась по луже в надежде немного отмыть, потом вдруг села на корточки так, что их головы сравнялись — то ли Голь была слишком высокой, то ли Дая совсем коротышкой — и, велев ей упереться на свои плечи, сама принялась обтирать сначала один, потом другой башмак, вымаранные в осенней грязи.

Дая молча стояла, обхватив жилистые плечи Голь, и смотрела, как у той дрожат губы и как ее тоска проливается на густо нарумяненные щеки и стекает по горбатому длинному носу, как по ступеньке.

— Это что у тебя тут, кровь?!

Морхова пропасть! Дая же тщательно все отмыла. Слухи по городу не разошлись, и она думала, что хорошо замела следы. Вытащила тело ночью, в самое темное и холодное время, когда экономят на фонарях и даже собаки не кажут носа из своих будок. Доволокла до самых мостков, в излюбленное место пропащих, где они бросают выпотрошенную добычу. Если сестра никому не сболтнет, все будет чисто, но про кровь, оставшуюся в бороздках подошв, Дая как-то не подумала.

— Наверное, в рыбьи потроха по дороге наступила, — буркнула она. — Не заметила.

— Ты бы уж хоть иногда стиралась, а? — вздохнула Голь, одергивая замусоленный подол ее платья. — Без мамашки совсем запаршивеете… И за что Одра так посуровела к вам? Все ведь хорошо было… Что ж такое приключилось…

— Он не проворовался, — отрезала Дая, выдергивая ногу из руки Голь. — Папаша бы никогда. Это не проклятье. Не кара за грех. Ты поняла?

Она хотела сгоряча показать, ради чего папаша продал их с матерью обереги, но удержалась. Некоторые вещи, как и тайное имя, нельзя говорить даже тем, кто с виду на твоей стороне. Мало ли.

Голь вздохнула.

— Ты в банный день ко мне приходи вместе с Аей, помогу вам постираться.

— Благослови тебя Одра за твою доброту.

Дая коротко чмокнула Голь в спиралевидную косу на макушке, отметив, что прядей в ней стало четыре вместо трех — стало быть, Голь ждет пополнения, вот и расчувствовалась — и побежала по чистым доскам к балкону, где в этот час тешился одиноким чаепитием Купчик. Дая нарочно выбрала это время — только так выйдет поговорить с ним с глазу на глаз, не привлекая косых взглядов.

Она пробежала через колышущийся занавесками коридор вверх по лестнице на второй этаж. В нижнем городе способов возвыситься было немного, но Купчик использовал их сполна. Его дом стоял на краю утеса, в пиковой точке побережья, и южный балкон выходил прямо в обрыв, нависая над морем. Вид отсюда открывался достойный взгляда художника. Справа вспарывал воду острый серп мыса, за ним высокий берег сходил на нет и виднелись мостки, к которым были пришвартованы лодки. Впереди, словно распластанные на воде мертвые чайки, выступали серые дуги волноломов, а слева, на конце длинного мола, подпирало тучи золотым шаром-куполом здание, похожее на меловой столб. Оно выполняло для низведенных одновременно роль маяка и храма Одры. Каждый день после заката храмовница поднималась на вершину башни и вставляла в сердцевину сферы артефакт, от коего та начинала светиться ярче любого огня, и казалось, что посреди моря зажглось полуночное солнце.

В это время все женщины откладывали дела и посвящали время молитве, чтобы завтрашний день был удачным, чтобы все рыбаки вернулись домой, чтобы рыбы хватило для каждой лодки.

Дая тоже молилась перед сном вместе матерью и сестрой, но никогда она не делала этого так долго и самозабвенно, как во вчерашних сумерках, пока Ая, сжавшись у почти холодной печи, рыдала в отцовскую куртку, а на кухонном полу подсыхала под мертвым телом кровь. Дая смотрела в окно, откуда была видна половина золотого шара, и просила Одру не отрекаться от нее. Молила изо всех сил.

Балкон, где Купчик пил послеобеденный чай, был размером с просторную комнату, словно бы вросшую в скалу корнями-подпорками из железных стержней. Голь еще не убрала на зиму тканевые ширмы, присобранные подхватами, и они временами раздувались, как паруса, усиливая корабельную иллюзию. Каждый раз оказываясь на этом остроконечном балконе, Даяра чувствовала себя так, будто стоит на носу фрегата в открытом море. Такова, наверное, и была задумка строителя и пожелание Купчика — бывшего капитана, который умел вывести судно из любого шторма без потерь.

Спрятанный от дождя и снега под навесом, увитым лианами с гроздьями махровых соцветий, Купчик наслаждался покоем и одиночеством. Это было важным ритуалом дня, и редкому счастливцу удавалось нарушить уединение хозяина дома в чайное время, так что Дая была уверена — Одра от нее не отреклась.

— Благослови тебя богиня! — сказала она, подойдя к топчану, где восседал крепкий старик, окруженный хороводом подносов — с ароматными чайниками, шипящими на плитках, сладостями и выпечкой на многоярусных блюдах и непременным куревом в резных шкатулках. Купчик все время дымил, и сегодня был один из редчайших дней, когда Дая, пройдя через его дом, ни разу не закашлялась. Говорили, курил он только то, чем не брезговали сами Вершители, потому и не болел. Голь, видно, проветрила дом перед уборкой и тем самым спасла Даю от лишних запахов, по которым сразу поймут, к кому она ходила.

— А, это ты? — отозвался Купчик, не оборачиваясь.

Он не любил сидений с высокими спинками, приглашающими лениво откинуться на них после еды, и строго следил за осанкой, говоря, что это основа молодости. Так что спина его была открыта взору входящих, и на ней, прямой и широкой, облаченной в меховой жилет, висело аж три цепи с защитными оберегами.

«Боится удара с тыла, когда сидит на балконе, — подумала Дая. — Но в доме столько артефактов, что враги даже порог переступить не смогут из-за них. Наверное, поэтому снаружи никакой охраны».

— Зачем ты пришла? — спросил низкий голос, живущий словно бы отдельно от хозяина, все внимание которого уходило в море. — Я ничего не должен твоему отцу, да проклянет меня Одра, если это не так. Ты знаешь, дела я веду честно, потому удача и благосклонна ко мне.

— Я знаю, что ты все выплатил. — Дая тоже смотрела на осеннее море, такое же серо-белое, волнистое и бесконечное, как волосы Купчика, а сама размышляла, не очень ли нагло будет сцапать с подноса эту крученую булку со сладкими водорослями. Дая была голодна, очень голодна — ничего не ела со вчерашнего утра: трудно запихнуть в себя кусок, когда на кухне лежит мертвец. Только сейчас, надышавшись свежим воздухом и почувствовав безопасность — в этот дом точно никто плохой не сунется, — она ощутила голод. Но сегодня она не почетная гостья Купчика, приглашенная на ужин вместе с отцом, матерью и Аей, а просто одна из низведенных, которую ничто с этим богатеем не связывает.

— Я уже взял другого считалу. — Толстым, почти негнущимся от колец пальцем Купчик подвинул к ней блюдо, все так же устремляя внимание в море, словно взгляд на Даю мог его сглазить. — Я помню, отец обучал тебя, но ты еще слишком мала, чтобы перенять его дело.

— Я и не собиралась, — пробубнила та, не сдержавшись и затолкав в рот сразу половину булки, смяв прежде пальцами мягкое, пористое тесто. Островки кисло-сладкой сахарной водоросли таяли на языке.

— Тогда зачем ты здесь?

Дая никогда бы не понадеялась на то, что Купчик пожалеет их с сестрой и будет помогать в память об отце. Этот человек ничего не делал за просто так — только ради взаимной выгоды. И чтобы получить его помощь, Дая должна была предложить нечто равноценное взамен. Она это прекрасно знала и пришла не с пустыми руками.

Проглотив булку и выпив предложенного чая, от горячести которого тело покрылось приятными мурашками, она тихо, но четко проговорила:

— Я хочу предложить тебе сделку. Это хорошая сделка, выгодная, тебе понравится.

Впервые за все время разговора Купчик оторвал взгляд блеклых, как застиранная ткань, но все еще зорких глаз от моря и посмотрел на Даю. Она стояла, а он сидел, и все же взгляды их пересеклись по ровной линии.

Взгляд Купчика оказался пронизывающе-тяжелым, не таким, как обычно, и Дая, придавленная им, невольно опустила голову и теперь видела только его губы, влажно блестящие от питья и масла, окруженные аккуратным черно-белым заборчиком из седеющих усов и бороды.

— Твой отец всегда честно работал со мной, и, я уверен, он хорошо тебя воспитал. Но я не веду сделок с пропащими, Дая, — проговорили эти губы.

Съеденная булка встала в грудине комом. Казалось, балкон оторвался от креплений и рухнул вниз, прямо в ледяную серо-синюю воду, и она схлопнулась над головой.

— Я не пропащая, — с трудом выдавила Дая. Хотела как можно уверенней, как репетировала в уме, а получился писк голодной чайки. — Богиня не отреклась от меня. Я… — Хотела сказать «я знаю», но Купчику врать было сложно. Промямлила: — Я так чувствую.

— Что ж, хорошо. — Он развернулся вполоборота и протянул ей руку, унизанную золотыми перстнями, каждый из которых, Дая была уверена, являл собой не пустое украшение, но артефакт Одры. — Тогда докажи.

Она медлила пару секунд. Успела представить, как ее ладонь обугливается, потому что пропащим нельзя прикасаться к дарам богини. Но чутье твердило, что Одра не отреклась от нее. Ведь они с сестрой пережили эту ночь. Им удалось незаметно выволочь тело из дома… Почти незаметно. И никто в городе не бросал на Даю косых взглядов, пока она шла сюда. Голь поверила в рыбью кровь. А Купчик… А что Купчик. Он всегда все знает. Ни одна крыса не пробежит по закоулку без его ведома.

«К нам никто больше не приходил и меня никто не останавливал не потому, что я пропащая и люди меня боятся. Это потому, что я не проклята. Я не проклята».

Дая вложила свою ладонь в Купчикову с громким смелым шлепком. Он тут же сжал ее пальцы. Не больно, но крепко — сразу не вырваться.

Дая разглядывала волоски на его запястье, и волоски на ее собственном теле как будто стремились к Вершителям, вставая дыбом. Но прошла секунда, две, три. Пар по-прежнему густо поднимался над чашкой с недопитым чаем и открытыми сердцевинками теплых булочек.

Ничего не произошло.

Когда Купчик разжал пальцы, ладонь Даи осталась целой. Грязной, конечно, но целой. Она вымыла бы руки получше, если б знала заранее...

— Вот теперь я готов выслушать тебя, — произнес Купчик словно бы даже с облегчением. Он перестал пронзать Даю взглядом Морха, статуи которого всегда зыркали так, будто насквозь видели все грехи человека, и та смогла посмотреть старику в глаза. Купчик, судя по выражению лица, не презирал ее за убийство. Он просто не хотел иметь дел с пропащими, потому что даже их руками сотворенное зло было риском.

Без лишних слов Дая вытащила из-за пазухи и протянула ему цепочку с прямоугольной пластинкой, где с двух сторон были выбиты мелкие надписи.

— Вот, — сказала она. — Это именная на дом.

Папаша выкупил его незадолго до того, как отправился в поездку по поручению Купчика. Никому, кроме Даи, он про сделку не рассказал. Даже собственной жене, чтобы не проболталась на радостях. Много лет он копил на именную, дабы не платить Вершителям огромные налоги за жилье. На это его вдохновил Купчик — первый и до недавнего времени единственный низведенный на их острове, которому удалось подобное, и папаша мечтал, что скоро и они заживут так же богато и вольно.

Торопясь закрыть сделку, он продал все обереги, уверенный, что Одра останется на его стороне, и собираясь приобрести новые, как только Купчик заплатит ему за поездку. Но перед этим зачем-то рассказал об именной печати Дае и оставил ей на хранение. А мама не взяла с собой единственный оставшийся оберег — родовую шапку. Сказала, в ней будет жарко, да и к одежде она не подходит, в столицу едут все-таки. Может, не побрезгуй она надеть эту шапку, ее голову не размозжило бы камнями в Белых скалах.

— Выкупленный дом дорого стоит, ты знаешь, — продолжила Дая. — Я предлагаю тебе его за твою услугу.

Брови Купчика приподнялись, а рот уже открылся в готовности выдать что-то вроде: «Я не приючу вас с сестрой в обмен на эту коробку с крышей и не сделаю своими дочерьми. Я вырастил достаточно детей во славу Одры, расплатился с богиней сполна и теперь хочу жить в спокойствии, без родительских оков». Но Дая и не думала о таком покровительстве. Папаша научил ее быть внимательной к людям и просчитывать все наперед.

— Мне не надо, чтобы ты нас опекал, — опередила она отказ. — Я знаю, что сделка должна быть равноценной и что оскверненный убийством дом — это не то, за что можно купить семью, особенно у такого богатея, как ты. Мне нужно другое.

— И что же?

Вот теперь Купчик выглядел по-настоящему заинтересованным.

Дая взяла еще одну булочку с водорослями и, присев на край топчана, медленно прожевала ее, тем самым награждая себя за успех и заодно оттягивая ответ, чтобы заинтриговать старика посильнее. Потом принялась загибать пальцы:

— Во-первых, ты сохранишь в тайне то, что случилось прошлой ночью в моем доме. Если об этом узнают, людям потом не докажешь, что богиня не отреклась от меня, никто не захочет иметь со мной дел, да и мало у кого в нижнем городе есть амулеты Одры, чтобы подтвердить правдивость моих слов, а если и есть — их прячут.

Во-вторых, я прошу тебя не развеивать слухи, которые ходят по городу. О том, что папаша проигрался в «Колесо Одры» и по уши увяз в долгах, поэтому ему пришлось почти все продать, включая обереги, вот они с матерью и сгинули в горах.

Во взгляде Купчика сверкнул огонек осознания. Он начал понимать, к чему ведет Дая, но не прервал ее ни единым словом, и она продолжила выдвигать условия:

— Пусть все думают, что мы с сестрой нищие и твои должницы. Тогда никто лишний раз к нам не сунется. Папаша говорил, что даже пропащие не трогают людей, которые тебе должны: ты заботишься о том, чтобы они были в состоянии выплачивать долг. Так что нам с Аей безопасней всего будет на этой роли. А иначе нам с ней не выжить. Даже от именной на дом толку не получим: деньги нас не защитят, только привлекут пропащих и прочую грязь, жадную до легкой добычи.

Купчик выглядел искренне впечатленным. Он даже перестал греть горло чаем, пока слушал.

— Нам сперва надо вырасти, но шанс не очень-то большой, — продолжала Дая все уверенней. — На меня не позарятся, а вот сестра слишком красивая… Если ее испортят до годного возраста, путь ей останется только в плотский дом[2], там и сдохнет от болячек или каких-нибудь неудачных родов. Я не всегда смогу ее защитить, как вчера… — Дая немного перевела дух, допив остывший чай. — В-третьих, ты дашь мне работу, чтобы я могла нас прокормить и накопить немного денег. Я знаю, у тебя полгорода на побегушках. Я хочу быть одной из них. Я умею быть полезной и учусь быстро. Грязной работе тоже... — Она нарочно выждала паузу. — Я не прошу тебя гневить богиню ложью. Просто ничего не делай. Не сей новые слухи и не развеивай те, что ходят по городу. Не подтверждай, но и не отрицай, если будут спрашивать про отца, уж в этом ты мастер. Дом получишь, когда мы с Аей перейдем в годный возраст и я отдам ее замуж.

— А что же ты сама? — с любопытством спросил старик. — Замуж не пойдешь, когда вырастешь?

— Я стану исчей, — заявила Дая, вставая с топчана. — Папаша жизнь отдал за то, чтобы мы выбрались с этого дна. Тошно ему будет, если не закончу его дело. А раз через дом не выйдет, остается только одна дорога наверх — поменять местами чаши весов. У меня есть время хорошенько подготовиться и накопить денег, чтобы не закончить, как те неудачники, что были до меня. Нужно только твое молчание, Купчик. И работа. Как тебе сделка, а? Для тебя ничего сложного, для меня и сестры — целая жизнь. Богиня благословит тебя за помощь.

— Что ж. — Купчик откинул с ног одеяло, обул меховые сапоги и поднялся легким плавным движением. — Я согласен. Давай скрепим наш договор узлом Одры.

Он вынул из кармана катушку золотых ниток, которую всегда носил с собой, опутал ими сперва свою ладонь, потом ладошку Даи. Нить, повисшая между ними, вспыхнула посередине и разбежалась по пальцам обоих щекочущим нежгучим огнем, исчезнув в мгновение ока. Это означало, что сама богиня стала свидетельницей уговора, и тот, кто нарушит его, будет наказан.

[1] При рождении ребенок, помимо обычного имени, получает еще и тайное — имя Одры. Его значение тщательно выбирают, потому что через него богиня наделяет человека уникальным даром. Имя Одры используют в молитвах и ритуалах вроде свадебного обряда. А еще через него можно узнать главную слабость человека и наслать на него проклятье. Поэтому тайные имена доверяют только самым близким людям. После смерти человек получает еще одно имя — имя Морха. С его помощью потомки молятся за ушедших предков, чтобы помочь им поскорее отдать долг богу смерти и переродиться.

[2] Его еще называют домом удовольствий.

ГЛАВА 3. Шлейф и Корона

Под подошвами ботинок скрипнули влажные камни. Даяра уже готова была броситься в воду, но чуйка затормозила ее. Заставила замереть на месте.

Миг — и в затылок долговязому что-то ударилось, лопнуло и разошлось серым облаком, окутавшим остальных. Словно с ветки вместо ореха грохнулся мешочек с мукой и взорвался.

Пропащие стояли плотно друг к другу, чтобы отведенные ветром бородача плоды не попали в остальных, и все трое оказались в пылевом капкане и рухнули на землю за один вдох. Даяра закрыла нос и рот рукавом, но успела учуять характерный сладкий запах.

«Сонная хлопушка?!»

Она редко видела их в действии. За одну такую можно было кормиться вдвоем от одной целой луны до другой, так что их покупали только самые зажиточные торговцы — чтобы сберечь особо ценный товар. Если во время перевозки пропащие нападали толпой и охрана не справлялась, сферы с сонным порошком помогали повозкам вырваться из засады. При этом Одра не наказывала за их применение, ведь они не были ядовиты и не приносили никакого вреда. Но даже Купчик на них не тратился. Вместо этого он предпочитал нанимать больше людей — Даяра сама часто сопровождала его обозы.

Остатки серого облака расползались в стороны и оседали в высокой влажной траве. Даяра стояла, дыша через раз, держа перед собой серп и прикрывая лицо рукой с кастетом. Все ее тело напряглось в ожидании, но хозяин хлопушки выходить не спешил. Кто это вообще мог быть? Храмовник Морха? Только зачем ему ей помогать? Пропащие уже бы явились за добычей, а обычные люди по каштонской чаще не бродят. Сонную хлопушку мог позволить себе разве что Вершитель, но они не ходят по дорогам на своих двоих, а всаднику тут не проехать: коня, почуявшего горький запах ореховой кожуры, не загонишь в лес. И еще не пришло время отвозить дары Морху, телеги отправляли в храм в самый пик полнолуния, а он послезавтра.

«Да кто это вообще может быть?»

Серое облако окончательно осело в траву. Никто так и не явился за усыпленной добычей, а время шло, и Даяра не знала, сколько продлится действие хлопушки.

Кто бы ей ни помог, и какие бы цели он ни преследовал, надо было убираться отсюда поскорее.

Задержав дыхание, Даяра побежала мимо пропащих в надежде, что из них выйдет отличная ореховая отбивная. Снова начав дышать, она убедилась: это была не ядовитая хлопушка, а именно сонная — пахло жженым сахаром, но этот запах быстро улетучивался, уступая духу леса. Привычно повеяло кислыми ягодами, мокрой травой и мускусом.

Даяра выбежала на тропу, огляделась по сторонам. На размокшей земле ни следов копыт, ни борозд от телеги, ни отпечатков подошв. Чаща стояла мертвая и тихая. Ни на дороге, ни в широких просветах между стволами людей видно не было, но впереди, за кустами дымника с угольно-черными ветками и серыми ватными плодами мелькнуло что-то темное и скрылось. Кем бы ни был спаситель Даяры, он не ждал благодарности лично от нее.

«Может, и правда храмовник? — подумала Даяра. — Только они ходят во всем черном. Наверное, увидел пропащих и решил помочь Морху поскорее прибрать их души, а мне просто повезло».

Храм бога несчастий находился где-то неподалеку, так что ее предположение было вполне разумным, но Даяра против воли подумала еще одну, глупую, мысль:

«А может, Купчик отправил человека за мной присмотреть?»

От такой наивности захотелось всадить кастет в собственную ногу.

«Уж конечно, мечтай, дурында. Сонная хлопушка — слишком дорогое вложение в исчих для того, кто не дал ни крупинки золота Одре, чтобы она благословила их путь».

И все-таки Даяре хотелось верить. Хотелось считать, что Купчик сделал ставку на нее, вот и решил помочь. Это было в его натуре — орудовать из тени. Он мог приказать кому-то идти за Даярой и помогать ей тайно, чтобы никто из Вершителей не узнал о мотивах богатея и не решил избавиться от него. Однако Купчик не любил рисковать своей устоявшейся жизнью, стал бы он вести двойную игру ради Перехода?

Даяра вспомнила их беседу в задымленной комнате с резными перегородками — счетной, где раньше каждый день сидел у окна папаша, повернутый к свету правой стороной: он был левша. И где Даяра проводила бесконечно счастливые часы, учась отцовской работе на разноцветных бусинах и камнях, взвешивая монеты и играя с ручной белкой Купчика, которой кто-то оторвал хвост, сделав ее похожей на рыжую крысу со стоячими ушами.

Именно там состоялся их с богатеем последний разговор, прежде чем Даяра отправилась в порт, чтобы перебраться на большую землю. Купчик тогда отговаривал ее, и это был далеко не первый раз. Еще с зимы он то и дело заводил беседы о Золотой гонке, и всегда они были одни и те же.

— Никакого Перехода не случится, — твердил он, сдвигая одну за другой стопки пересчитанных монет на глянцевом столе. — Вершители прочно закрепились в своем поднебесье и уже никогда оттуда не слезут. Они ступень за ступенью ломают лестницу между городами. Умасливают низведенных законами вроде того, по коему можно выкупить собственный дом и относительно разбогатеть. — Золотые и серебряные кругляши со звоном ссыпались в ящики, те задвигались в шкафные окошки, запирались ключами. — Со временем людей вроде меня будет становиться все больше и больше, и мы составим ту самую срединную прослойку между богатыми и бедными, которой никогда прежде не было. Вот зачем Вершители вводят законы, послабляющие нашу кабалу. Вот зачем они оплачивают простую работу дороже, чем труд грамотных людей. С каждой пятивехой все меньше низведенных учатся читать, писать и считать, потому что тут это невыгодно. И мы забываем, что там, наверху, нам не справиться без этих знаний. Так Вершители приучают нас к мысли, что мы никогда не попадем в Верхний город, но упреждают бунты, давая нам возможность немного подняться в пределах своего уровня и неплохо жить даже здесь.

Даяра топталась на месте в раздражении. Она не хотела слушать, но не могла уйти: ожидала оплаты или нового задания, или того и другого, и не смела перебивать Купчика, а он все пытался ее наставлять:

— Будь уверена, Дая, теперь, когда Вершители нашли способ обманывать саму Одру, Перехода больше не случится. Говорят, они каждую пятивеху проводят церемонию, на которой избирают самого неудачливого из своих, и именно он берет на себя ответственность сделать так, чтобы наши исчие случайно погибли. Там давно сложилась хитроумная система для этих целей, и звенья цепи, ведущей к договору с пропащими, так многочисленны, что сама богиня не может найти первопричинного и проклясть его. Поэтому Вершители почти не рискуют, убивая неугодных им людей. — Раскуривались одна за другой толстые сигары, обернутые в узорчатую красно-белую бумагу. Все затягивало ароматным древесным дымом, то горьковатым, то сладким, то острым — щекочущим нос. И слова старика норовили точно так же затуманить ум. — Перехода не будет, Дая, ты уже слишком взрослая, чтобы верить в сказки. Лучше оставайся со мной и стремись к невысокой, но достижимой вершине. Той, которую освоил я. Не пробуй допрыгнуть до золотых башен над головой. Они не для таких, как мы.

— Даже если не допрыгну, — отвечала на это Даяра, — все равно поднимусь выше, чем если бы никогда не думала, что за потолком твоего дома есть что-то еще. Бейся об него сам, Купчик.

Он вздыхал, давя огоньки на концах сигар в кораблике-пепельнице так усердно, словно этим мог потушить пламя надежды внутри самой Даяры. Повторял, как жалеет, что долго берег ее от правды. Так до поры до времени оберегают от дурномыслия всех детей, чтобы страхи, поселившись в них, не спугнули удачу, и дети дожили хотя бы до второго числа Одры[1] — укрепили влияние богини на свою жизнь, прежде чем познавать горькую правду мира.

Поэтому Купчик ничего не сказал Даяре в тот день, когда она впервые поведала ему о своей цели там, на балконе над морем. Потому что, по его словам, девочке в негодном возрасте нужно было крепко во что-то верить, чтобы выжить самой и поднять сестру. Он раскрыл ей правду всего несколько пальцев пятивехи[2] назад, решив, что она уже твердо встала на ноги.

Но Даяра не собиралась принимать такую правду. Потому что это была Купчикова правда, не ее. Потому что он уже старик, который боится потерять насиженное теплое место. И пусть ей хотелось бы верить, что он отговаривает ее из-за привязанности, она не разрешала себе обманываться этой мыслью: Купчик ничего не делает просто так. И не любит бесплатно тоже. Чтобы добиться его любви, надо носить в себе его кровь или его ребенка. Так считала Даяра и решила, что старик в самом деле опасается, как бы она не победила в Золотой гонке, ведь тогда ему придется пить чай с другого балкона.

Эта мысль била внутри горячим источником на протяжении всего пути в столицу. Но прямо сейчас хотелось верить в другое — что старик защищает ее. Чтобы сберечь толковую работницу или стать Вершителем — Даяру устроила бы любая причина.

«Богатей ведь никогда не говорил, что не желает Перехода. Только, что его не случится, что он не для нас, что он невозможен», — так рассудила Даяра и побежала по лесу со всех ног, надеясь догнать человека в темных одеждах, расспросить его и убедиться, что он от Купчика.

Тогда сразу станет спокойно.

Лес всколыхнуло ветром, но можно было какое-то время не прислушиваться к щелчкам над головой — обряд только что был обновлен. Да и разве посмеет свалиться на нее хоть один орех после того, как она избежала нападения пропащих с амулетом Морха? Богиня точно на ее стороне.

За холмом никого не оказалось. И за следующим было пусто. А потом тропинка нырнула в такой плотный туман, что Даяра едва видела свои ноги, куда уж там разглядеть спасителя. Звать его она побоялась: вдруг те трое уже пришли в себя и идут за ней.

Ноги скользили по маслянистым шляпкам грибов и спотыкались о костно-белые ветки, но Даяра не сбавляла шаг — теперь уже по другой причине: ветер усилился, орехи стали падать и без щелчков, так что надо было поскорее выйти из леса.

Не давая себе отдышаться, она выбежала из белой мглы в почти такое же белое от цветов поле — к дороге, ведущей в Таарсис. Несколько мгновений Даяра всматривалась в нее в поисках человека в темных одеждах, а потом перевела взгляд на город за рекой, и он тут же заполнил все ее мысли. Сердце, загнанное бегом и страхом, забилось в разы быстрее, но теперь от волнения.

Даяра много ездила по острову Киль, а иногда ходила на баржах и за его пределы, но все тамошние города, как и встреченные по пути в столицу, выглядели примерно одинаково: эдакий двухслойный пирог. Низведенные жили в его основании, богачи — наверху, а разделяла их каменная стена, порой настолько символическая, что ее можно было перешагнуть, а иногда солидная — высотой в пару человеческих ростов. Но еще нигде она не видела такого гигантского разрыва между бедными и богатыми, как здесь.

Нижний и Верхний Таарсис недаром называли шлейфом и Короной. Они расположились вдоль отвесной скалы: золоченые башни — на ней, а дома низведенных — у ее подножия, так что преградой между ними стала природная каменная стена. Внутри нее находился целый людской муравейник: цеха, кухни, склады, прядильни, прачечные и еще бесконечное множество хозяйств, где трудились низведенные, в основном женщины, обеспечивая Верхний город комфортом. В это время мужчины работали на полях и в мельничном городке, вели торговлю, пасли скот или углубляли кирками шахты, чтобы заплатить Вершителям налоги, а уж потом не умереть с голоду самим.

Особенно высоким был налог на жилье, хотя, по словам Купчика, оно не стоило и сотой части своей цены. Даяра ожидала, что в столице даже у низведенных дома роскошнее, однако издали они ничем не отличались от тех, среди которых она выросла. Это были невзрачные приземистые лачуги, сгрудившиеся на холме и фальшиво позолоченные рассветом. Все строения примерно одного размера и высоты, прижатые друг к другу вплотную, разделенные лишь кривыми, тесными и опасными улочками, на каких Даяра привыкла работать.

К небу тянулся только храм Одры, возведенный на специально отсыпанном островке посреди реки Таа̀р, куда можно было добраться по переходу, ответвленному от моста. Храмы Одры для низведенных, или малые храмы, всегда располагались у воды, если была такая возможность, и в детстве Даяра этого не понимала.

— Почему стихия Одры — вода, а стихия Морха — огонь? — спрашивала она, лежа на коленях у матери возле очага, пока та по очереди расчесывала и укладывала им с сестрой волосы. — Одра же богиня удачи, жизни и света, а свет — это солнце, а солнце — это тепло, а сильное тепло — это жар, а его создает огонь. Он горячий сам по себе, а вода холодная и мертвая, если ее не нагреть, и еще в ней можно утонуть, она все время забирает наших рыбаков. Так почему же тогда Одре принадлежит вода, а Морху огонь?

— Потому что так же, как боги выбрали себе обличья, они выбрали и стихии, и время суток для своего царствования, и подходящие светила, — терпеливо отвечала мама. — И вода, и огонь служат как жизни, так и смерти. Но вода мягкая, как женщина, а огонь свирепый, как мужчина. Наверное, поэтому богиня выбрала воду вместо огня.

— Вода бывает и штормовая, — спорила Даяра, глядя на пламя камелька. — Я больше люблю огонь. Ненавижу воду.

— А ну, не болтай ерунды! В воде твоя сила, Дая, а не в огне.

— Даже если я не люблю купаться?..

— Завтра же в баню, грязнуля!

И Дая срывалась в визг и хохот, когда мама начинала щекотать их с сестрой, и они втроем поднимали такой шум, что отец выходил из счетной комнаты — поглядеть, что творят его «три погремушки».

Даяра медленно выдохнула, опуская приятное, но болезненное воспоминание вглубь колодца, и устремилась к Таарсису. Ее путь пролегал мимо полей и мельничного городка, в котором круглый год делали всевозможные заготовки: мололи зерно на муку, вялили мясо и рыбу, сушили ягоды и фрукты при помощи специальных устройств и артефактов Одры.

Хлеб уже поспел, и все пять мельниц работали без перебоя, взрезая воздух деревянными лопастями. Им не нужно было ждать ветра, механизмы вращались сами собой, несмотря на погоду. Над городком стоял гул и мучное марево, пахло хлебом и медом, и Даяра голодно сглотнула, ускорив шаг.

Вдалеке вилась пыль над широким трактом, тянувшимся вдоль реки. По нему ехали торговые повозки и почтовые экипажи. До Таарсиса было еще далеко, хоть и лежал он как на ладони. Глиняные домики бедняков напоминали стадо овец на водопое, и тем грандиознее на их фоне смотрелась Корона, особенно пронизанный утренними лучами храм Одры — наполовину хрустальный, с шаровидным золотым куполом, опоясанным языками бирюзовых флагов. Башни Верхнего города соединялись между собой мостиками, крытыми переходами, лестницами, анфиладами арок, и создавали ажурную паутину, через которую солнечный свет, казалось, проходил насквозь. Где-то там нежно шумели водопады, и в огромных теплицах раскинулись сады с вечноцветущими деревьями и целебными травами со всех концов света. Где-то там жили люди, не носившие материи грубее чистого шелка и никогда не евшие вчерашних блюд. Они нежились в купальнях с лепестками и медом, ездили в удобных повозках, покупали все вещи, какие хотели, и на любую неприятность, будь то головная боль или плохая погода, у них имелся при себе артефакт богини.

Даяра многое знала о Таарсисе. Видела фрески и картины, изображавшие его. Слушала песни о нем — первом городе империи, благословленном Одрой, — но грандиозный вид столицы все равно поразил ее до оцепенения, и она шла к нему торопливо, будто боясь, что перед ней мираж, который вот-вот исчезнет.

Именно там она поселится, когда победит в Золотой гонке. На этой благословенной вершине. В роскоши и великолепии до конца своих дней. Сколько бы не сменялись пятивехи. В чью бы сторону не колебались чаши хрустальных весов. И ее дети будут жить там, и дуреха Аяна сможет подняться туда и остаться там навсегда как ближайшая родственница Даяры — такова привилегия исчих, принесших миру Великий переход.

[1] Десять лет. Все числа Одры кратны пяти.

[2] Палец пятивехи — то же что один год. Число пять имеет особое символическое значение — это число богини удачи так же, как одиннадцать — Морхово число. Годы внутри пятивехи отсчитываются пальцами и потому, что на ладони их пять, и потому, что именно с помощью пальцев дети учат первые числа.

ГЛАВА 4. Медная бабочка

Даяра пыталась представить себя на одном из этих прелестных, едва различимых с такого расстояния балкончиков, оплетенных гроздьями цветов, но картина выходила нелепая.

Пока даже в мыслях ей трудно было нарядиться в шелк и драгоценности и представить себе дни без грязной работы. Как Даяра ни старалась, воображение рисовало вместо молодой и прекрасной Вершительницы образ чумазой бродяжки в потрепанной куртке, мужских штанах и стоптанных ботинках, с нелепой шапкой на голове.

«Ничего, — усмехнулась про себя Даяра. — Мне надо всего-то отмыться, вкусно поесть и сладко поспать, не переживая о завтрашнем дне, и меня будет не отличить от них. А вот они пусть попробуют влезть в мою шкуру, когда случится Переход. Я посмотрю на это вон с того золотого балкона».

— Эй, паршивец, не стой столбом на дороге! — послышался сзади чей-то громкий, хриплый голос. — Хочешь проклятья на мою голову?!

Даяра отбежала к обочине, освобождая место повозке, запряженной волом, и ее хозяину, который едва успел затормозить.

«Совсем голову потеряла. Даже не услышала его».

В телеге сидели подслеповатый старик и маленький мальчик. Судя по белому налету на одежде, они ехали с мельничного городка. Да и откуда еще, если позади дорога уходила в каштонский лес, не ветвясь на перекрестки до самого ночлежного дома.

Старик вез в город ягоды или фрукты, накрытые от дождя, насекомых и птиц плотной материей. Пахло так ярко и сладко, что даже слюна выступила. Даяра голодно сглотнула.

— Девка, что ли? — зыркнул на нее старик правым глазом, на которым не было бельма. Для этого ему пришлось целиком повернуть голову. — Ты что ж это, через Морховы земли перлась?

— Пришлось, — не стала врать Даяра.

— Вот же отчаянная! Никак в исчие податься решила?

Даяра коротко кивнула. Ей не хотелось открываться каждому встречному-поперечному, но угрозы от этих двоих не исходило, а врать лишний раз — сердить богиню.

— Залезай, — кивнул старик на телегу позади себя. — Малого только не спугни, он у меня без того шуганный.

Даяра даже не удивилась. Много сегодня было удачных совпадений и нежданной помощи: кровяная ягода попалась прямо возле озера, незнакомец потратил на ее спасение сонную хлопушку и не потребовал платы, а теперь этот старик даст сберечь силы. Сама Одра, казалось, вела ее под руку.

— Что ж ты такой мрачный? — спросила Даяра, усаживаясь рядом с мальчишкой, который почему-то сразу прильнул к ней так, что она присмотрелась — не шарит ли по карманам? Но он просто прижался к ее боку и увлеченно крутил в грязных, липких ладошках не то медную подвеску, не то пуговицу.

— А чему радоваться? — огрызнулся старик.

— Так ведь праздник… — Даяра даже засомневалась, не спутала ли даты. — Отбор…

— Какой это праздник? Одно горемычие… И очередь нарочно на два дня растянули. Я вчера еще заход делал, он там сидел. Потому что вчера ваши прибывать начали. И сегодня сидит. Нарочно в эти дни! Да у самых ворот!

— Ты это о ком? — Даяра ни слова не разобрала из спутанной речи старика, но он только сплюнул и бросил:

— Приедем, увидишь. — Потом обернулся на мальчика. — Ты гляди. Прилепился, как мотылек к меду. Подкормила его чем?

Даяра фыркнула.

— Будь у меня чего, сама бы подкормилась. Не я с мельничного городка еду.

Старик, немного подумав, скомандовал:

— Сѐрха, дай ей подгнивший.

Мальчишка тут же обернулся к корзинам, залез с головой под непромокаемую ткань вместо того, чтобы откинуть ее, и с улыбкой всучил Даяре круглый золотистый фрукт с мягким боком и таким ярким ароматом, что съешь — и пахнуть будешь еще седмарь[1].

— Благослови вас Одра, — кивнула та, не вернув ему улыбку. — А как это называется?

— Карамельная слива, — ответил старик, не оборачиваясь. — Не нашенская она. Пару пальцев назад выкупили откуда-то с югов, говорят, сажайте, растите. Вершители, мол, любят, а ее досюда целой не довезешь — очень уж скорая на порчу. А она, зараза, холодов совсем не терпит. Пришлось для этих слив целую теплицу отгрохать и тремя городами на тепловой артефакт собирать.

— Ого, — приподняла брови Даяра, — то-то я у нас таких даже в портовом рынке не видела. И как оно, стоило того?

— А ты попробуй, — хитровато ответил старик.

Даяра уставилась на странный фрукт с толикой сомнения.

«Ну не отравят же в самом деле?» — подумала она и откусила с целого бока.

Сладкий сок тут же заполнил весь рот. Вкус у сливы оказался такой же приторный, как и запах. Если сделать с ней крученые булки, меда можно не добавлять.

На какое-то время воцарилась приятная тишина. Старик обернулся проверить, вкусно ли Даяре, и, гордый собой, продолжил погонять вола, а мальчишка опять прильнул к боку Даяры, крутя в руках медную бабочку с кольцом — украшение для волос.

— Он у меня дикой, — зачем-то поделился старик. — К чужакам не льнет. И говорить совсем перестал... С тех пор как в лесу потерялся.

Правая рука Даяры все еще была вдета в кастет, и она не решилась погладить мальчика по голове — да и не очень-то хотела.

— За ягодами бегал, что ли? — спросила она, уловив в тягостном молчании ожидание вопроса.

На самом деле ей было плевать, но куда выгодней слушать о других, чем рассказывать о себе.

— Рой я выслеживал в начале лета, — ответил старик. — А Серху с собой взял. — Он кивнул на туманный каштонский лес по левую сторону от них, дрожащий перед глазами из-за тряски телеги.

— В Морховы земли, что ли? — удивилась Даяра.

— Там внутри поляна есть, — оправдывающимся тоном пояснил старик. — Небольшая совсем, но обычная, Одрина. А я к храмовникам часто езжу: как негодный стал, так только на извоз и гожусь, потому лес меня уже не пугает и выучил я его неплохо. Вот и нашел как-то в глубине нетронутую полянку. Старуха моя все выла, чтоб я туда ни ногой, байки про призрака рассказывала. — Он помолчал. — Но я ее никогда не слушал. Если б слушал, померли бы уже с голодухи. Все семейство у нас негодное, Серха еще малой, а сын-то с невесткой раньше нашего к Морху отошли. Ну и я, значит, приспособился на этой полянке пчел ловить.

— Так ты пчеловод? — спросила Даяра больше из вежливости.

— Нет, но рой собрать могу. В мельничном городке всегда мед нужен, так что у нас своя пасека, ну а пчелы роятся, а куда им лететь, если не в пустое дупло? Пасечники ловушки-то по округе расставят, а пчелы мимо них в чащу да там и пропадают. Мы все в толк не могли взять, почему их туда несет, они ж Морховы угодья не любят. А оказалось — на полянку летят. Там цветов тьма, а дерева половина с дуплами. Ну я и приспособился рои эти ловить и возвращать. Платят за них хорошо, а в каштонский лес другие ходить боятся. — Они подъехали к главному тракту, взбитому колесами торговых повозок, и старик закашлялся от пыли. — И вот как-то роились опять, а Никола̀ш, это сосед мой, и говорит: Ѝрья̀! Опять в лес полетели! Ну я собрался и пошел, и малого с собой взял — за ягодой… А пока на дерево полез проверять, он куда-то с поляны утек. Я его потом на соседней нашел… Белее орехового ствола стоял! Не разговаривает с тех пор и от людей незнакомых шарахается. Зато бабка моя мне выговаривает за троих. Это, мол, проклятый исчий его напугал. Чудо, что не убил… Я с тех пор сам туда не хожу... — Старик обернулся к Даяре, явно умолчав между паузами что-то важное. — А ты что же? Как прошла? Да еще в орехопад? Видала кого?

«Так вот зачем взял на самом деле. Выведать про лес, а не подвезти».

Во рту стало горько, как от ореховой кожуры, хотя ела чистый сахар. Но все-таки старик ей помог, честно будет отблагодарить ответом.

— Не суйся туда, если голова дорога, — сказала Даяра. — Ни за пчелами, ни за ягодами. Мало того, что орехопад, так еще дрянь всякая по дорогам ходит. Не знаю насчет призраков, но пропащих я видела. И телега твоя там не проедет — заросло все от дождей. Местами трава выше головы…

— Так как же ты оттуда выбралась?

Даяра молчала, дожевывая фрукт — даже начавшая гнить половина оказалась вполне годной и вкусной. Выдавать свои секреты она не хотела, а уж тем более признаваться, что трусливо пела отводку.

— Ну, если в исчие собралась, значит, страх тебе совсем отшибло, — сделал вывод старик.

Даяра не стала спорить, только поглубже запахнула куртку: ветер дул теперь прямо в лицо — холодный, пахший близкой рекой, дымом и сгнившим от дождей сеном, так и оставшимся на полях черными полосами. Мальчик под боком поерзал и протянул ей медную бабочку, которую крутил в руках.

— Красивая, — равнодушно сказала Даяра. Она никогда не имела тяги к таким бесполезным штуковинам, в отличие от Аи.

Но Серха упрямо совал подвеску в ладонь, только что освобожденную от фруктовой косточки.

— Возьми, — попросил он неожиданно, тихим ломким голоском. — Он велел отдать это тебе. Велел отдать сестрице с шапкой как осиное гнездо, которая будет сидеть со мной на телеге и есть карамельную сливу.

Старик резко затормозил волов прямо перед мостом, вызвав ругань других извозчиков, что ехали позади, встроившись в общий поток, такой же бурный и шумный, как река Таар. Старик был плох на глаза, но явно остер на слух. Ни стук колес, ни топот копыт, ни плеск воды не помешали ему расслышать слова мальчика. Он удивленно уставился на него, потом на Даяру.

— Кто? — осторожно спросила она. — Кто тебе это велел?

— Красивый братец, — ответил Серха.

— В темных одеждах? Тот, что вышел из леса до меня? Как он выглядел? Он назвал свое имя? Куда он пошел?

Мальчик сжался под орехопадом вопросов, и Даяра испугалась, что он опять замолчит. Но Серха заговорил снова — еще тише. Пришлось придвинуться к нему вплотную: шум от соседних телег и ругани стал совсем уж невыносимым, и старик, вынужденный отвлечься от чуда, погнал волов через мост, где к общему гвалту добавилось дребезжание колес по камням.

— Нет, это было давно, когда мы с дедом ходили за пчелами, — сказал мальчик. — И он был не в темных одеждах, а в фиолетовых. И с такими же глазами. И с волосами цвета гречишного меда — на половину плаща длиной. И с бабочками в них… Очень красивый братец. Даже красивей, чем была моя мама. Как будто сама богиня его родила, хоть у нее и не бывает сыновей. Но если бы он у нее был, получился бы точно такой. Он велел отдать это тебе, чтобы вы встретились.

Даяра смотрела на бабочку в недоумении. Память не подбросила ей ни одного похожего человека. Мужчина в фиолетовых одеждах, с длинными рыжими волосами и подвесками в них, красивый настолько, что кажется сыном самой Одры. Такого она бы точно запомнила.

— А имя? Имя свое он назвал? И зачем я ему нужна? И откуда он знал, что мы с тобой встретимся?

Мальчик обхватил Даяру за шею обеими ручонками и зашептал в самое ухо:

— Ты только деду не рассказывай… а то он больше никогда меня с собой не возьмет… Это был призрак, о котором бабуля все время говорит! Он сказал, что, если вы с ним встретитесь, мы все пойдем жить в Золотой город. И деду там вылечат глаз, а у бабули спина перестанет болеть после целебных ванн, а я буду есть столько сладостей, сколько захочу! Так он сказал.

Мальчик оторвался от нее, тяжело дыша, и забился в угол телеги. Видно, ему все еще было до смерти страшно вспоминать тот день. Они как раз подъехали к воротам и встали в очередь для проверки. Старик, повернувшись, хрипло сказал Даяре:

— Я его тогда на поляне нашел… среди троих мертвецов с клеймами пропащих на лбу… А он все смотрел куда-то за деревья… Не на них… За деревья смотрел… Напуганный… И бабочка эта…

От пронзительного страха в его полуслепом взгляде Даяре захотелось выбросить подвеску и вытереть руки, а лучше вымыть. Но она не могла пошевелиться.

— Ты возьми, — велел ей Ирья, кивнув на подарок. — Глядишь, и тебя эта безделица от пропащих сбережет. Если уж Серха снова заговорил, чтобы тебе ее передать, это знак добрый.

«Да ты просто хочешь избавить мальчишку от жуткой штуковины», — подумала Даяра, но вслух ничего сказать не успела.

— Сидит, бельмо наглазное, — проворчал старик.

Даяра подняла взгляд от бабочки и увидела вереницу людей, понуро стоящих перед столом, загроможденным весами, счетными инструментами, мешочками и множеством гирек в шкатулках. За столом сидел мужчина с толстой тетрадью в руках. Он отмерял и раздавал согласно записям золото, которое низведенные пожертвовали, чтобы отлить новую деталь для статуи Одры в одном из храмов Великой петли[2] — в надежде, что богиня поможет бедняцким исчим найти побольше ее даров, спрятанных возле этого храма. То была единственная их привилегия в испытании. Вершители владели всем золотом мира и ни в чем бы не ущемили себя, создав хоть сотню статуй Одры, поэтому богиня не принимала от них даров.

В нынешнем году, говорят, низведенные отлили перчатки. Собирали по крохе со всей империи, уповая на то, что этот маленький вклад может привести к Великому Переходу. Но до храма перчатки так и не добрались, и в итоге их переплавили обратно и разделили на горошинки, которые теперь укладывал на чаши весов счетовод.

«Устроили раздачу именно в праздник, — с раздражением подумала Даяра. — И прямо тут, за главными воротами. Чтобы все бедняки, прибывшие на Отбор, видели, что подношение Одре не удалось».

Освященное храмовницами золото украсть было нельзя — простому человеку это грозило родовым проклятьем, а пропащий сгорел бы на месте заживо. Так что перчатки вернулись вместе с мертвым гонцом, и золото надежды превратилось в кровавое золото. Но все-таки Даяра предпочитала думать, что это грязная уловка Вершителей, а не символ утраты веры низведенных. Может, гонца убили, чтобы отнять у бедняков последнюю надежду, а может, они сами решили вернуть деньги голодающим семьям. Оба варианты были плохи, но последний все-таки хуже. Одно дело, когда тебя убеждают перестать верить, и совсем другое, когда ты теряешь веру сам.

Сквозь кожу Даяры шипами проступала злость. Ей захотелось взрезать этот гнойный волдырь смирения, в котором люди привыкли гнить. И хотя после всего, что она видела в дороге, после слов Купчика и нападения пропащих у нее самой подтаяла уверенность, кто мешал ей создать фальшивую точно так же, как делали богачи?

— Благослови вас Одра за вашу помощь, — сказала она старику и все-таки высвободила руку из кастета и погладила Серху по волосам. — Я отплачу вам за доброту. Обязательно приходите посмотреть на меня в верхний храм. Сегодня я выиграю Отбор, а на Взвешивание принесу столько артефактов, что хрустальные весы перекосит от их тяжести.

Эти слова прозвучали дерзко и громко, и несколько человек обернулись посмотреть, кто их произнес. Даяру кольнула тревога. После того как она всю дорогу в столицу пряталась от пропащих и в страхе озиралась по сторонам, ей не хотелось привлекать к себе внимание. Не хотелось делать себя мишенью. Но этот страх пора было искоренить.

Ирья зыркнул на нее недобро, что-то крякнул себе под нос. Но зато глаза мальчика — загорелись. Даяра сунула его бабочку в карман, решив даже это считать знаком удачи, и спрыгнула с телеги. Ее догнал хриплый голос старика:

— Возвращайся лучше домой! Не губи себя, девка!

— Приходите посмотреть на Отбор! — крикнула Даяра и скрылась в толпе.

Пусть даже ее убеждения хватило на одну-единственную искру надежды — в глазах наивного ребенка, она была рада, что отвоевала ее у гнилого пузыря, в который Вершители заточили бедняков.

[1] Семь дней.

[2] Кольцевой маршрут, проходящий через шесть храмов, по которому исчие путешествуют в поисках артефактов.

ГЛАВА 5. Путь к вершине

Проскользнув между плотно вставшими повозками, Даяра миновала очередь у стола счетовода и углубилась в город — неожиданно тихий, как будто вся жизнь заканчивалась там, у ворот. Вместо песен и празднично одетых людей ее встретили указатели — наспех вырубленные из дерева стрелки с кривой надписью «Отбор», сделанной кровавой краской, местами смазанной так, словно за эти таблички умирающий хватался.

«Зачем они тут? Дураку ведь ясно, куда надо идти».

Даяра подняла голову на главную башню храма Одры, хорошо видимую отсюда. Раз в пятивеху она служила прямым мостом между мирами Вершителей и низведенных Таарсиса. Именно оттуда спускалась лестница Великого перехода — сложный и прекрасный механизм, работающий на артефактах богини. Купчик говорил: «Она разворачивается, словно крылья самой Одры, а ступени ее — драгоценные перья, что движутся сами собой. На одном крыле — вверх, на другом — вниз». В день Отбора многие просыпались до рассвета, чтобы застать грандиозное зрелище, и именно по золотой лестнице в случае победы низведенные должны были вознестись, а Вершители — опуститься вниз.

Но даже если этого не случалось, покататься на самоходных ступенях во время Отбора и спустя пятерью̀[1], в дату Взвешивания, мог любой желающий. Эти дни считались большими праздниками, когда не работали даже бедняки, подсуетившись накануне. Все они приходили к верхнему храму Одры, чтобы понаблюдать за Отбором или Взвешиванием — в последние двенадцать раз только за Отбором. Это было, пожалуй, главное событие пятивехи для низведенных, и разве что при смерти кто-то из них согласился бы пропустить его, и то наверняка велел бы уложить себя на носилки, чтобы умереть поближе к богине.

Поэтому указатели вызвали у Даяры странные чувства, а потом она пригляделась в поисках лестницы и не увидела ее.

«Не успели развернуть?»

Сам город тоже выглядел странно. Не так, как должен был в этот день: ни украшений, ни песен, ни накрытых столов во дворах. Даяра углубилась в улицы, уже проснувшиеся и живущие обыденной, совсем не праздничной жизнью. Куда ни глянь, ходили люди, занятые рутинными делами. Кто-то вез тачку с углем, кто-то стопку свежеиспеченных лепешек. Дети бегали за курами, женщины развешивали белье на веревках, старики обсуждали новости, сидя на битумном пригорке возле колодца.

«Что они все тут делают? — хмурилась Даяра. — Почему не встречают нас?»

Помня рассказы об этом дне, она ждала более теплый прием. По крайней мере, ее должны были накормить перед испытанием. Для этого бедняки еще затемно разворачивали уличные кухни и готовили еду и питье для своих кандидатов.

В такой праздник, думалось Даяре, улицы нижнего города должны быть пусты, потому что жизнь сосредотачивается у золотой лестницы. Люди встречают и провожают идущих на Отбор, а потом сами поднимаются наверх, чтобы понаблюдать за испытаниями, поглазеть на Верхний город вблизи и представить — хоть ненадолго — каково было бы однажды совершить Переход.

«Может, я слишком рано?» — подумала Даяра, но, судя по солнцу, наоборот, она едва успела.

Уродливые стрелки прокладывали путь гораздо левее, чем Даяра пошла бы, ориентируясь на башню, и с каждым шагом злость в ней закипала все сильнее. Она сорвалась на бег, чтобы не видеть понурые лица горожан: чуть не сбила какого-то мальчишку, выскочившего перед ней, испугала ораву собак, дерущихся за голые кости, перепрыгнула через телегу с дровами, еле сдержалась, чтобы не умыкнуть с подноса женщины свежую лепешку — была очень голодна. Вчера в том ночлежном доме кусок не лез в горло под косыми взглядами, а карамельная слива только раздразнила живот. В уличные кухни что-то уже не верилось.

Оказавшись у скалы, Даяра поняла, зачем нужны были указатели. Они вели вовсе не к золотой лестнице, а к неприметной двери, одной из сотен таких же дверей с двумя каменными ступеньками. От других ее отличала только табличка с уже знакомой корявой надписью «Отбор» и выведенный из стены дымоход, откуда поднимались густые темные клубы, пахшие копченой рыбой.

Даяра замерла перед этой дверью в ступоре да так и стояла пару вдохов, пока с той стороны не открыли и на нее чуть не налетела круглолицая женщина с помойным ведром в руках, которое, видно, собиралась опрокинуть в ближайшую сточную канаву.

— Ох! — выдохнула она, чуть не облив сначала себя, потом Даяру. — Напугала! Ты чего тут статуйничаешь? Не каменная!

Даяра была скромного роста, а женщина стояла на верхней ступеньке, но все равно оказалась ниже, и легко было увидеть над ее макушкой, прикрытой платком, заполненное паром помещение: разделочные столы, корзины с птицей, еще не вызволенной из силков, овощи в больших кадках, жарко натопленную печь, от которой уходил в стену дымоход.

Это была кухня. Самая обычная кухня. И женщина, стоявшая перед Даярой, очевидно, не имела никакого отношения к отборщикам, сверявшим имена кандидатов с заведомо составленными списками, или к храмовницам, что встречали у входа в храм. Это была простая кухарка.

— А, — прервала она молчание, оглядев Даяру с ног до головы, в то время как сама Даяра от потолка до стен рассмотрела кухню. — Так ты на Отбор?

— Да, но при чем тут…

— Сюда-сюда! — Женщина шустро отставила ведро в сторону и поманила ее рукой. — Идем, я тебя провожу.

Даяра несмело шагнула внутрь, и ее тут же окутали запахи: сладкого хлеба с орехами, молочной каши, фруктов, копченой рыбы, поджаристого мяса. Хотелось бы верить, что в этой кухне кормят кандидатов перед испытанием, но точно ведь нет — продукты слишком дорогие.

— Одни волнения мне сегодня, — сетовала кухарка. — Второй раз уже за день пугаюсь. До тебя тут один проходил, чернющий весь, высоченный. Встал тоже как столбень каменный перед дверью — не шелохнется, а уж смотрит страшно! Думала сам Морх за мной явился.

— Чернющий, говоришь? — ухватилась за ее слова Даяра.

Она почти забыла о незнакомце, который помог ей у озера, но теперь снова вспомнила. Неужели он все-таки не храмовник, а кандидат? Но если кухарка говорила о нем, как же он успел так быстро добраться до Таарсиса? Даяра не помнила, чтобы видела черный силуэт на дороге, когда вышла из леса, а потом она ехала на телеге, и это сильно сократило путь. Выходит, и ее спасителя кто-то рискнул подвезти?

— Ага, обрядился сплошь в черное, да еще и все себе вот так позакрывал. — Кухарка приставила ладонь к лицу, а второй сделала движение, будто накидывала капюшон. — Глаз даже не разглядишь! Ты, говорю, с Морхова храма, что ли? А он говорит: нет, я на Отбор… Матерь Одра! — Кухарка всплеснула пухлыми руками и замолкла на мгновение, чтобы перевести дух, а потом спохватилась. — Ох ты, опоздаем ведь так болтать, идем скорее! Тебе еще подняться надо.

— А где золотая лестница? — спросила Даяра, спеша за ней.

Кухарка вздохнула. Румяные и круглые, как две сдобные булки, ее щеки перестала поддерживать улыбка, и они нависли над губами скорбными складками.

— Да что-то, говорят, сломалось там в этом году. Не смогли ее опустить.

— Сломалось? — переспросила Даяра. — В лестнице Одры-то?

Женщина поймала ее недоверчивый взгляд, сняла с руки полотенце и швырнула его на стол.

— Вот и я о том, — в сердцах выдала она. — Тоже думаю, что не могла лестница Одрина сломаться. Не хотят ее просто спускать. Возни, я слышала, с этим много, а переходить, мол, все равно некому будет… Ты уж прости, девочка, за такие слова.

Даяра молча кивнула.

— Ну вот поэтому проход для кандидатов в исчие отсюда сделали. — Кухарка поманила ее мимо ароматных столов к коридору, оттуда к лестнице, упиравшейся в решетку. — Там вон подъемная кабина, идем, отправлю тебя.

— Но как же низведенные тогда на Отбор посмотрят? — спросила Даяра, уже догадываясь, какой будет ответ. — Отсюда все поднимутся? Целым городом? Тут тогда очередь должна с прошлой ночи стоять.

— Да никто, наверное, и не пойдет, — вздохнула на это кухарка. — За сегодняшний день обещали в пять раз больше заплатить тем, кто все равно на работу выйдет. Я вот тоже вызвалась. Могли бы и вчерашнего поесть эти-то наверху. Но в пять раз больше за смену! Так бы я не пошла, на Отбор бы лучше поглядела. Но что толку? Раньше хоть по золотой лестнице прокатиться можно было, а в этом году ни ее нет, ни Одра дары не приняла. Настроение в нижнем городе еще ниже, чем он сам, и ставки теперь делают только на то, у какого храма Морх наших заберет. Так вот, девочка. И тебе бы я ходить не советовала, но не мое это дело. Залезай.

Она сдвинула решетку и легонько втолкнула Даяру в кабину.

— Одра милосердная! Да какая ж ты худющая! Погоди! Тут стой, не трогай ничего!

Кухарка побежала обратно и вернулась с промасленным бумажным свертком в руках, сунула его Даяре, потом задвинула решетку.

— Сейчас поедешь до самого верха, там тебе отопрут.

Даяру охватил внезапный страх от мысли, что она вот-вот окажется в Верхнем городе.

— А там тоже указатели есть? — спросила она, вцепившись в прутья свободной рукой.

— Так ты к самому храму подъедешь, — отмахнулась женщина. — Мы храмовниц кормим, поэтому через нашу кухню проход и сделали. У нас к ним туда путь напрямую, через сад.

— Но храм же левее! То есть… правее. То есть восточнее, — совсем растерялась Даяра, но кухарка уже опустила рычаг, и кабина, освещенная крохотным желтым фонариком, двинулась по шахте сначала вверх, а потом неожиданно — вбок.

Даяра и не знала, что подъемники могут двигаться горизонтально.

Она взглянула на сверток в руках, пахший сдобой и козьим маслом. Торопливо раскрыла его. Внутри лежала круглая булка, промазанная сверху чем-то жирным и сладким, с начинкой из пшена с медом.

«Вот и все мое угощение. — Даяра невесело усмехнулась. — Вот так они в меня верят»

Но и это было лучше, чем ничего, так что Даяра впилась в булку зубами и решила думать, что ей снова везет. Могла бы попасться вместо этой круглощекой добрячки какая-нибудь злобная карга, которой и крошки, стряхнутой с подола, жалко. Еда Вершителей была необычной: из белой муки, с приторно-сладкой начинкой, сытной, еще теплой. У Даяры не хватало слюны, чтобы ее смочить, и булка тяжело легла на желудок — то ли из-за спешки, то ли его сжимало судорогой от волнения.

«Привыкну ли я к такой еде?..»

Последний кусок был проглочен за пару мгновений до того, как остановилась подъемная кабина. Облизав липкие от меда пальцы, Даяра вытерла их о штанины и подумала, не кинуть ли бумажный сверток прямо в шахту. Все-таки скомкала и сунула в карман. Когда каменные стены сменились проемом, Даяра зажмурилась: солнце поднялось уже высоко и слепило после темноты. Она почти не видела мужчину, отпершего ей решетку, и не сразу разглядела очертания башен.

Вблизи храм Одры казался огромным — можно было упасть в попытке задрать голову, чтобы полюбоваться главным куполом, — и сверкал так, что слезились глаза. Свет проходил сквозь прозрачные стены, отражался от зеркальной мозаики. Даже нижние этажи, белокаменные, густо мерцали из-за вкраплений золотой пыли. Даяре не хватило бы и трех жизней, чтобы изучить все узоры, фрески, лепнину и скульптуры многочисленных башен, которые обступили ее с четырех сторон, когда она вышла из подъемной кабины во внутренний сад.

Монолитное издалека, основание храма оказалось кружевным, как свадебные платочки Аи: линии узоров были плавными, текучими — волны, завитки, капли, спирали, кольца и полукружия. Но самой прекрасной частью храма по праву считалась золотая башня — на самом деле почти целиком хрустальная, состоящая из граненых плиток, встроенных в витой белый каркас. Отсюда было видно, как свет преломляется в них, рассыпаясь радужными искрами по всему клуатру[2] и прозрачным куполам других башен.

Внутренний сад тоже выглядел удивительно. Между дорожками, расходившимися во все стороны от центрального фонтана подобно лучам, благоухали розовые кусты. Кроны яселей с бирюзовой листвой тихо дышали под слабым ветром. Прямо из стен плоскими водопадами лилась вода и наполняла бассейны и хрустальные чаши, от которых вели стеклянные желоба. Беседки вместо колонн подпирали хороводы мраморных женщин с корзинами фруктов, злаков и овощей. Между ними колыхались занавески из ткани еще более тонкой и нежной, чем в доме Купчика, напоминавшей крылья стрекоз.

Воздух здесь казался густым, им было трудно дышать. Пахло сладким дымом, цветочной водой, чем-то пряным и душистым, карамелью и эфирными маслами. Ароматов было столько, что казалось, каждый листочек в саду сбрызнули отдельным сортом духов.

— Ты поглазеть, что ли? — спросил Даяру здоровенный привратник в доспехе из тонкого металла со встроенным в него артефактом усиления — золотой бляшкой в виде щита на груди. Попробуй сунься к такому — одной ладонью об стену размажет.

— Нет, я на Отбор, — ответила она, внутренне скукоживаясь, словно комочек бумаги под хрустальной башней-линзой, которую пронзил солнечный луч.

— На Отбор? — Привратник, казалось, не верил своим глазам. Он тоже был из низведенных, но сумел пробиться на службу в Верхнем городе и теперь мог носить этот красивый доспех, любоваться на храм вблизи, сытно и вкусно кормиться остатками с кухни. Они с Даярой находились как будто на разных ступенях лестницы, но все равно она видела по его лицу, не скрытому шлемом, что привратник жалеет ее. — Больно уж ты щуплая, — выдал он, прямой, как его меч. — Иди лучше домой, малявка, тут знаешь, какие бабы на Отбор явились? Я сам их боюсь.

Он снял перчатку и по-братски смахнул со рта Даяры остатки крошек, даже потрепал ее за щеку. Потом сунул руку за пазуху и достал пару новеньких блестящих солнышек Одры — золотых монет. Это были большие деньги. По-настоящему большие для любого бедняка.

— Держи, купи себе вкусненького, — ласково сказал привратник. — Только смотри, не показывай никому. Пропащие оживились перед Отбором. Даже на такую малявку полезть могут, сволочи.

Если бы от злости кожа Даяры раскалялась, этот парень здорово бы обжегся.

«Ведет себя со мной как с ребенком, хотя сам-то нисколько не старше. Разве что ростом богиня благословила. И неужели работникам тут платят такие деньги,что они готовы золотом бросаться из жалости? Может, это еще одна ловушка? Вершители выдали этому парню монет, чтобы отваживал кандидатов?»

Даяра наконец-то смогла подпереть плечами тяжелый, сияющий купол храма. Она распрямилась, решительно отвела руку с монетами, в которой, наверное, поместились бы обе ее ладошки, и сказала твердым голосом:

— Благослови тебя Одра, но я пришла на Отбор.

[1] Пятерья — пять пятидневок или двадцать пять дней. Единица исчисления времени, которая используется храмовницами Одры. Также существует двудѐнник — двадцать два дня. Эту единицу исчисления используют храмовники Морха. Среди обычных людей самой ходовой временной единицей считается пя̀два — тридцать пять дней, разделенных на пять частей, в которых пять дней принадлежат Одре, а два — Морху. Они не разграничены четко по датам, но люди условно считают, что два дня из семи будут невезучими, а пять — удачливыми, как раз из-за принадлежности богам. Некоторые используют только пятерью, но храмовники предупреждают, что, если не отдавать дань Морху, он проклянет и заберет человека в свое Ущелье раньше срока, поэтому редко кто рискует измерять время исключительно пятерьями, а двуденников, по понятным причинам, избегают все, кроме храмовников Морха. По традиции испытание исчих, посвященное Одре, длится одну пятерью, то есть двадцать пять дней.

[2] Внутренний двор храма.

ГЛАВА 6. В доме богини

Молодой привратник вздохнул, сунув монеты за пазуху, и указал на вход в восточной части храма.

— Видишь вон за той колоннадой открытую дверь? Зайди в нее. Там тебя встретят.

Дыша вполсилы, чтобы от благовоний не кружилась голова, Даяра пересекла сад и вошла в комнатку, заставленную хозяйственным хламом: ведрами, метлами, корзинами, стопками тряпья по углам. С потолка, словно летучая мышь, обнявшая луну, свисал единственный светильник в медном коконе — сфера, наполненная энергией богини — миниатюрная копия артефакта, который после заката превращал купол храма в ночное солнце.

Тут было темно и до жути уютно. До жути — потому что Даяру пугало то, с каким облегчением она окунулась в привычную тесноту и прогорклый запах масла, исходивший от дюжины бутылок в ящике у входа.

Возле двери напротив него дремала плотная женщина в сползшем на глаза платке. Видно, это ее привратник сам боялся. Такими руками-дубинами она без всяких артефактов могла бы смять его в блестящий шарик вместе с обмундированием и швырнуть в шахту, как в мусоропровод.

«Неужели кандидатка? Но ей не меньше семи пятивех[1]».

— Эй, чего встала на пороге?

Сзади пихнули, втолкнув ее в комнатку. Даяра и не заметила шаги за спиной — очень уж тихая поступь. Это была высоченная, как башня Одры, чернявая девица: смуглая, с карими глазами и смоляными косами до бедер. В их сложном плетении позвякивала прорва подвесок — бусины, фигурки, колокольчики, монеты — и выглядели они тяжело. Казалось, размахнись ими девица, и удар выйдет не хуже, чем от якорной цепи.

«Пустые побрякушки для запугивания или артефакты?» — напряглась Даяра.

— Ну что, я последняя буду? — бойко спросила девица. — Нарочно выжидала, чтоб за всеми подобрать.[2]

Служба у Купчика развила в Даяре торговую зоркость, сразу давшую понять: одета соперница дорого, а еще очень дерзко — почти в цвета Вершителей. Изумрудная куртка с золотистыми узорами, пробитая крепкой машинной строчкой. Штаны цвета спелого зерна с вышивкой в виде тянущихся вверх колосьев. Тонкая хлопковая рубашка, явно не с чужого плеча, а изготовленная на заказ. Сапоги почти до колен высотой, дополнены карманами для парных кинжалов. Лезвий не видно, но на рукоятках тонкая резьба. Еще Даяра заметила меч в ножнах из лакированной уголины[3], судя по текстуре, ядровая часть дерева, самая ценная.

«До города в таком виде целой бы не дошла, — подумала Даяра, освобождая проход. — Скорее всего, надела обноски и пряталась от пропащих, как и я, а перед самым Отбором нарядилась».

Лучше было считать так, чем давить себя мыслью, что девицу никто не тронул, потому что она вся в защитных амулетах или слишком хороша в бою. Даяра бы тоже могла купить и дорогой костюм, и обереги, и даже парочку сонных сфер, но предпочла вложить деньги в другое.

— А старуха чего тут забыла? — удивилась чернявая. — Спаси нас Одра! Уже и развалин берут? А я-то хотела присмотреть себе мужчинку поразвлекаться в дороге, чтоб пустым мешком не болтался. Это что ж теперь, из дедов немощных выбирать буду?

Женщина с руками-дубинками проснулась, поправила на лбу платок и хмуро зыркнула на вошедших.

— А, явились? Давайте за мной.

Она отперла дверь, возле которой сидела, и через спутанный узел коридоров провела кандидаток в купальню под стеклянным куполом, где уже было несколько девиц, предававшихся омовению.

Здесь пахло даже сильнее, чем в саду — марево благовоний и масел танцевало завитками пара над круглым бассейном, где уместилось бы сотни две человек. С хрустальных колонн лилась и журчала по желобам вода. Укрытые влажной завесой, вдоль стен вились лозы нежно-зеленых растений с махровыми блюдечками цветков — один такой с трудом поместился бы в ковш для умывания. Беломраморный пол так блестел, что на него было страшно ступать, и Даяра видела в глянце плиток собственное отражение — нелепое, грязное, темное.

— Снимайте свое барахло, складывайте сюда и мойтесь, — скомандовала женщина, хлопая рукой по скамье с корзинами у входа. — Потом через ту вон арку, — указала она сквозь всю башню, — на поклон к богине. Вас там встретит храмовница. Да смотрите мойтесь на совесть! И оставьте в корзине все свои побрякушки. — Она грубо хватанула чернявую за косу. — Все до одной снимай! Тут никакие артефакты нельзя, есть только ты и твои дела, за которые богиня решит, пропускать тебя дальше или нет. И не вздумайте ничего прятать. Я, может, и не замечу, зато Одра любой обман раскроет.

Девица что-то прошипела в ответ и принялась расплетаться. Даяра снимала одежду неторопливо, стараясь не выдать себя суетой. Золотых талисманов у нее не было, но кое-что другое всеми силами хотелось спрятать.

Они разделись донага, сложили вещи в корзины, и шершавые руки-дубинки стали исследовать их тела. Нашли одну неснятую побрякушку в водопаде черных волос, шлепнули за нее так, что девица аж подпрыгнула — к удовольствию той, которую обозвали старухой. Потом настала очередь Даяры, и она, как ни старалась стоять ровно, вся сжалась и покрылась мурашками от чужих прикосновений.

— А что ж ты внизу себе красным-то не покрасила? — насмешливо спросила чернявая, не спеша идти мыться и вместо этого разглядывая Даяру. — Там-то рыженькая. Краски, что ли, не хватило?

«Вот ведь...»

Но это было даже кстати — могло отвлечь женщину от сокровенного. Даяру оглаживали грубо, быстро. Словно кусок шлифованного дерева проверяли на неровности перед сдачей. Ладонь скользнула под левую грудь — Даяра ощутимо вздрогнула — но тут же вынырнула обратно. Казалось, вместе с куском пробившего ребра сердца.

«Не заметила?..»

Толстые пальцы прощупали волосы. Там не было ничего, кроме пятка старых шпилек, которые никак не годились в артефакты. Женщина могла бы заставить и их снять, но почему-то не стала. И даже не заикнулась про цвет.

«Наверное, рядом с этой дылдой я совсем щуплой кажусь, вот и жалеет», — подумала Даяра, когда ее отправили к ряду блестящих кранов в стене.

— Тебя звать-то как? — пихнула в бок чернявая. — И откуда прибыла такая завалящаяся? В твоем городе что, никого получше не нашлось?

Даяра молча сняла с крючка деревянный таз и ковш, села на низенький стул, вглядываясь в завитки на мраморе, включила воду. Вентилем служил артефакт Одры в виде солнечного диска, от которого вместо лучей расходились кованые капли. Даяра видела такой только в подвале Купчика и в доме удовольствий, а больше, наверное, на всем острове Киль не сыскать. С подобными диковинами можно было мыться, обогревать жилье и стираться в горячей воде когда и сколько хочешь. Правда, временами энергия иссякала, и приходилось относить артефакты в храм для напитки молитвами, а вот у Вершителей, говорят, они работали бесперебойно.

Даяра взяла стригиль[4], окатила его кипятком от чужой заразы и принялась намыливать тело взятым из витой чашечки возле крана бледно-зеленым бруском, пахшим мятой, розой и цветочным медом. Чернявая фыркнула, не дождавшись ответа, села рядом и тоже взялась за дело.

— Должно быть двадцать пять девиц, — заметила она, окинув конкуренток долгим взглядом. — Если со всех провинций прибыли, как положено. А тут здорово не хватает. Это сколькие же по пути сюда к Морху завернули?

«Это только купальня, — постаралась Даяра не поддаться дурномыслию. — Остальные, может, уже дальше прошли».

Она драила кожу так, словно вместе с грязью могла счистить с себя грехи. По дороге в Таарсис ей всего раз удалось поплескаться в горячей бадье — в ночлежном доме был банный день, так что это вышло недорого. А в другие разы она попадала в то время, когда пришлось бы топить ради нее одной, это уже накладно.

Смыв с себя старую кожу и пот, Даяра забралась по шею в ароматную ванну и посидела так немного, глядя на запотевший купол над головой и прижимая колени к груди, стараясь не мочить пряди, чтобы от них не разошлись во все стороны кровавые пятна.

Обтереться ничем не предлагали, так что она смахнула воду ладонями и, взяв свою корзину, пошлепала по мокрому, но приятно теплому полу к арке в противоположной части купальни. Там была узкая комната, где стояли три длинные лавки. На них сидели умытые и румяные девицы, их обдувал из решеток в стене горячий воздух. В центре каждой такой решетки блестел золотой кругляш — почти как на вентилях, но вместо лучей тут были спирали.

«У храмовников все сплошь на артефактах, — позавидовала Даяра, садясь поодаль от остальных. — Вот бы хоть один такой нам в мельничный городок. И рыба, и мясо вялились бы в разы быстрее, и белье бы сохло по двадцать партий на дню в любую погоду».

— Я тут сяду? — пробился сквозь шум ветра в ушах чей-то робкий голос.

Рядом с Даярой стояла пухленькая, совсем не боевого вида девица. Светлоглазая и светловолосая.

— Ну садись, я лавки не выкупала.

— Я Фѐль, — назвалась девица, не выпуская из рук корзину с бельем, держа ее перед собой как защиту. — А ты?

Даяра мельком глянула на ее испуганное лицо, оранжевое в свете сушильни, на тело без единой царапины и шрама, под мягкостью которого не было видно мышц, на покатые плечи, большие глаза, волнистые волосы, быстро начавшие пушиться в потоках теплого воздуха. Она так сильно напоминала Аю, что колодец дурномыслия забурлил, и в памяти сам собой зазвенел голос младшей сестры:

— Даяра! Не отдавай меня ему, не отдавай, умоляю! Я все сделаю! Все, что ты скажешь!

Фель смотрела на нее с невинным робким ожиданием, и язык сам собой проговорил:

— Даяра.

Словно это был для нее сигнал, девица тут же придвинулась вплотную, коснулась пышным, нежным и золотистым, как мякоть карамельной сливы, бедром жилистой Даяриной ноги в россыпи родинок.

— Ты тоже проигравшаяся, да? — спросила едва различимым шепотом.

— Чего?

— Ну, в нашей провинции желающих на Отбор не было, поэтому выбирали по удаче, и я проигралась, — быстро проговорила Фель. — Я подумала… у тебя тоже так.

Даяра чуть не цыкнула раздраженно: похоже, никто в столице не воспринимал ее всерьез.

— Я тут по своей воле.

Глаза Фель округлились. Она зачем-то вцепилась Даяре в руку.

— А не боишься?

— Не боюсь, — ответила резковато.

— Ты смотри, мелкая, а норовистая какая. — Слева подсела чернявая, тоже почти вплотную, хотя свободного места на скамейках было на дюжину полнотелых девиц. — А со мной говорить не захотела. Я Зара̀на.

— Фель, — пробормотала Фель.

— Ты, Фель, чего корзину-то свою на коленях держишь? Нам обсохнуть надо хорошенько, а будешь так сидеть, потечет с позорного местечка — прямо в священном зале перед богиней капать будешь.

Зарана говорила громко, и девушки по соседству засмеялись. Фель сконфуженно убрала корзину с колен, но все хотела прикрыться хоть руками. Даяра сидела под потоками воздуха спокойно, глядя в решетку перед собой. Зарана и вовсе без стеснения расставила длинные ноги, явив теплому ветру все свои сокровенные части. Так и сидели, ни слова больше не говоря, пока в комнатку не вошла храмовница.

«А говорили, что перед богиней они все равны», — фыркнула про себя Даяра.

В нижнем городе храмовницы носили простые белые одежды, под которыми не увидеть очертаний тела, и покрывали головы вуалью, а единственным их украшением считались медальоны. У младших — по одному. У главной — пять, расположенных друг над другом на цепочках разной длины. Храмовница же Верхнего города выглядела как сама Одра во плоти. Ее наряд был многослойным, струящимся, сотканным из шелка и полупрозрачной материи, расшитой блесткими узорами. Вместо ободка — золотая маска, скрывающая лоб, глаза и большую часть носа. От маски расходились лучи и кольца, превращая ее в половину солнца, а по бокам свисали цепочки, на которых покачивались бриллиантовые капли. Губы храмовницы блестели перламутром, а волосы покрывало кружево такой тонкой работы, что Ае и не снилось. И при всем этом благолепии на груди висел только один медальон.

— А не врали, — сказала Зарана непривычно тихим голосом, склонившись к Даяре и Фель. — Они и тут слепые. Даже прорезей для глаз нет.

Храмовница вошла в сушильню свободной мягкой походкой, держа в руках корзину с белыми сорочками. Ни слова не говоря, она раздала их всем кандидаткам, ни разу не протянув ладонь наугад и не прощупав пол ни единым шагом. Не верилось, что эта женщина слепа от рождения, но служить в храме могла только незрячая — они слышали шепот Одры лучше всех, поэтому родить слепую дочь считалось великим благословением, в отличие от слепого сына. Незрячих мальчиков тоже отдавали в храмы, но в храмы Морха — вечно служить его тьме.

Кандидатки тут же оделись. Кто-то, как Фель, с облегчением и торопливо. Кто-то спокойно, как Даяра, а кто-то с откровенной усмешкой, как Зарана. Она покрутилась в своей сорочке под ветром, который прижимал ткань к телу, очерчивая все контуры, и сказала довольно:

— Самое время к шелку привыкать!

Им велели оставить корзины в сушильне и проследовать в Приветственный зал. Войдя в него, все как одна задрали головы к потолку, выложенному мелкими плитками. Даяра не знала, что это — смальта, позолота, хрусталь, а может, все вместе, но от них купол сверкал так, словно сотни звездных ночей наслоились друг на друга. За этим блеском она даже не сразу заметила впереди бассейн со статуей Одры.

Богиня показалась Даяре маленькой — ненамного больше обычного человека — и далеко не такой помпезной, как ожидалось от главного храма, но это лишь усиливало иллюзию, словно Одра вот-вот сойдет с пьедестала к своим дочерям. Ее вырезали из белого мрамора, а позади закрепили золотые кольца, сквозь которые проходил мягкий свет, окутывая богиню медовым сиянием. Казалось, это настоящее женское тело, забальзамированное и покрытое воском. Глаза Одры слегка светились изнутри, будто янтарные шарики на солнце. На губах застыла полуулыбка. Руки были протянуты навстречу, как руки матери, готовой заключить в объятия свое дитя.

— Здесь проходит первый этап Отбора — испытание Добродетели, — сообщила храмовница тихим голосом, заставившим всех на время забыть о дыхании, чтобы расслышать. — Богиня оценит вашу жизнь и решит, пропускать вас дальше или нет. По одной взойдите по ступеням, не поднимая головы, и вложите свои руки в ладони Одры. Стойте так, пока я не велю вам уйти. Уходите, не поворачиваясь к богине спиной и не глядя на нее.

Даяра сделала несколько длинных вздохов, стараясь угомонить сердце. Всего мгновение назад она была спокойна, но теперь ее охватила такая дрожь, что мурашки, казалось, продырявят нежный шелк сорочки.

Пока остальные толпились у бортика бассейна, формируя неловкую очередь, Зарана уже прошла по воде, поднялась по ступенькам и взялась за протянутые руки. Сперва ничего не происходило, а потом янтарные глаза Одры вспыхнули золотым светом, и храмовница произнесла:

— Ты можешь пройти в следующий зал.

Даяра, вставшая в середину ряда, боролась с тугим комком напряжения, росшим в груди. Под ней все еще находился никем не замеченный шарик. С одной стороны, он не был артефактом, но с другой, все равно оставался инородным дополнением, а не частью тела. Могла ли богиня посчитать, что Даяра нарушила правила? Но без этого шарика ей не выжить во время испытания. Вершители убили уже семерых — стольких кандидаток от провинций она не досчиталась к началу первого этапа.

Статуя благосклонно пропускала всех одну за одной, и очередь дошла до Даяры уже вскоре. Прямо за ней пристроилась Фель. Шумно дышала в затылок, волнуясь, наверное, по противоположному поводу — ей хотелось не пройти испытание, а вернуться домой.

— Теперь ты.

Босые ноги Даяры, все еще розовые после купальни, ступили в воду по щиколотку. От нее тонко пахло цветами и медовым воском свечей, рассыпанных по поверхности желтыми монетками.

«Великая богиня. Прошу, позволь мне стать исчей. Я, может, и не самая добродетельная из твоих дочерей, но я тебя не подведу».

[1] Самый удачный возраст для кандидата — пятая пятивеха жизни. Считается, что к двадцати пяти годам человек накапливает максимум силы Одры, которую теряет к старости, попадая в итоге к Морху, так что на Отбор всегда отправляют молодых кандидатов примерно от двадцати до двадцати пяти лет.

[2] Считается, что тот, кто пришел последним, но успел вовремя, «подбирает» удачу за теми, кто вошел до него.

[3] Понятие, объединяющее породы деревьев с черной древесиной.

[4] Серповидный скребок, предназначенный для очищения кожи от пота и грязи.

ГЛАВА 7. Хождение по воде

Даяра поднялась к пьедесталу, вложила свои ладони в мраморные и сильно закусила губу, глядя на ткань платья богини, надеясь заметить в ней отблеск. Прошло достаточно времени, чтобы храмовница велела проходить дальше, но она все молчала. Пальцы Даяры подрагивали. Сердце сжалось в горошину под грудью и болезненно пульсировало внутри нее — стиснутое, сдавленное.

«Молю тебя, Одра, дай мне шанс!»

Но статуя не отзывалась на мольбу, ничего не происходило.

Даяру охватил жгучий стыд. Полыхнул в голове молнией и тут же раскатился по телу яростным громом. Стыд за то, что пыталась обмануть богиню, ярость за то, что Одра прощала Вершителям дела похуже — просто не замечала их, слепая, как ее храмовницы.

— Ты можешь пройти в следующий зал, — раздался вдруг голос, размноженный эхом.

Молнией оказались вспыхнувшие глаза богини.

Даяра попятилась, чуть не упав от облегчения, и побрела к арке, держась за левую грудь, где расправлялось из шарика и снова вспоминало, как нужно биться, ее скомканное, напуганное сердце.

«Благодарю, благодарю, благодарю…»

Потихоньку приходя в себя на лавке в широком коридоре, Даяра изучала соперниц, которые все прибывали и прибывали из Приветственного зала. Кандидатки, державшиеся робкой группой, явно оказались здесь не по своей воле: их выбрали жребием или «Поединком удачи», потому что желающих умирать на испытании в их провинциях не было.

«Эти отсекутся быстро, — думала Даяра. — У них благословения меньше всего».

Ее удивило, что Фель снова плюхнулась рядом, а не примкнула к проигравшимся — даже после того как Даяра намекнула, что они рыбки из одной сети. Пришлось слушать, как страшно ей было подниматься к богине и как она боялась, что Одрины глаза подпалят ей волосы своим светом. Фель была даже слишком похожа на Аю: то же мягкое, неприспособленное ни к бегу, ни к бою тело, круглое, почти детское лицо и любовь к озвучиванию всех подряд своих мыслей. Из-за нее Даяра то и дело погружалась в колодец дурномыслия, но все равно не могла отогнать Фель и просто молча терпела.

Зарана тоже не давала покоя: донимала расспросами, грязно подшучивала, мельтешила перед глазами. К другим она почти не подходила, зато вокруг Даяры вилась что оса возле спелой вишни. То ли чувствовала в ней угрозу, то ли просто невзлюбила. Та сидела каменная — ни на что не реагировала и не отвечала: нельзя дать себя взбаламутить.

Наконец явилась последняя девушка, и Даяра смогла завершить счет — прошли все восемнадцать кандидаток. Новая храмовница, теперь уже с двумя медальонами, повела их вниз по узкой длинной лестнице, на ходу объясняя:

— Вы должны будете пересечь храм насквозь и выйти из его парадных дверей, как из лона самой богини, чтобы родиться исчими. Первый зал на этом пути пройден, впереди еще четыре — по одному на каждый этап.

В нижнем коридоре тянуло подвальной сыростью. С потолка на макушку капало, ногам стало зябко. Камень сводов казался рыхлым из-за серого мшистого покрова, а по углам сбились густые тени.

— За этой дверью вас ждет испытание Чутья, — сказала храмовница, остановившись в конце прохода. — Следуйте шепоту Одры, чтобы с первого раза найти верный путь. На это у вас пять минут времени. Идите строго по одной. — Она кивнула на янтарный камушек, впаянный в золотой круг на стене возле ручки. — Когда он вспыхнет, может войти следующая.

Зарана и в этот раз выступила вперед испуганной вереницы.

— А вещи наши мы когда получим? — спросила она. — Или по всем испытаниям в ночнушках бегать будем? Я слышала, кандидаток и на ловкость проверяют, а я в ночнушке только в постели ловкая.

По очереди за ее спиной прокатилась волна сдавленных смешков.

— Ой, дура! — зашептала в ухо Фель. — Избраннице богини про такое рассказывать! Грех какой!

Теперь и Даяре стало немного весело, но она не подала виду. Выходит, Зарана уже была с мужчиной, если только не притворялась. А раз так, часть удачи он у нее забрал.

— Вы получите свои корзины перед следующим испытанием, — безразлично ответила храмовница. — Но взять дозволено только одежду и обувь, к которой не пришиты и не приколоты артефакты. И нет, защитные амулеты, родовые обереги и заговоренные предметы использовать тоже нельзя.

Даяра попробовала прикинуть в уме план здания, но это было сродни попытке представить карту целого города, ни разу не взглянув на него с высоты. Верхний храм мало походил на нижние, гораздо более скромные по размерам и простые по архитектуре. Тут была уйма башен, огромных залов, крошечных комнаток, лестниц и переходов. Даяра запомнила только, где восток — парадный вход всегда смотрит туда, где встает солнце, — но в таком лабиринте нет гарантий, что идти нужно все время вправо.

Открывшаяся перед Зараной дверь вела во мрак, пахший застоялой водой, прелью и холодом. Даяра съежилась от сквозняка.

— Ой, как там темно! — проскулила над ухом Фель. — Не хочу я туда одна идти…

Не только ей было жутковато. Даже бойкая Зарана помедлила, прежде чем ступить внутрь. Как только дверь за ней заперли, весь коридор обратился в слух, а воздух завибрировал сгустившейся тревогой. Казалось, вот-вот из подземелья раздастся крик, и пока все сверлили взглядом камушек на стене, ни одна из кандидаток не спешила занимать очередь перед дверью. Фель продолжала всхлипывать, кто-то с тревогой шептался, другие нервно переминались с ноги на ногу. Даяра поняла, что чем дольше пробудет среди этого страха, тем сильнее он к ней прилипнет. Она растолкала кандидаток и встала у входа второй.

Все, как и говорил Купчик. Испытания менялись каждую пятивеху, но смысл у них был один и тот же — проверка навыков, необходимых исчим. Артефакты спрятали в самых труднодоступных местах. Искать их наугад, слепо шаря по округе, не выйдет. Тут требовалась сильная чуйка и умение использовать ее где и когда угодно.

Прошло будто не пять минут, а целая вечность, прежде чем камень вспыхнул.

— Может войти следующая.

Дверь скрипнула, дохнув в лицо сквозняком, и Даяра шагнула в темный проход. Тут было как в леднике, камни обжигали босые ступни, и по всему телу от ног до головы прокатывались зябкие волны. Пахло болотом, речными камнями и плесенью. Полоска света за спиной истончилась прежде, чем Даяра успела что-нибудь разглядеть, и только по эху она поняла, что зал перед ней огромен.

Странно было думать, что в храме Одры есть такое затхлое и темное место, куда больше подходившее Морху, чем богине жизни. Даяра нащупала ногами лестницу и стала спускаться. Ниже, еще ниже, пока ступни не коснулись холодной воды. Входить в нее было страшно, но оказалось неглубоко. Даяра подвязала сорочку узлом на поясе, чтобы не замочить подол, и двинулась дальше.

Пол ощущался скользким, временами ног будто касались пушистые водоросли — хорошо бы просто водоросли. Собственное дыхание, шумное и гулкое, дробила частая капель вдалеке, и рядом с потолка что-то мерно капало, отсчитывая секунды. Спустя десяток слепых шагов по поверхности стали расходиться бирюзово-голубые волны.

«Светлово̀ды!»

Водоросли, похожие на пучки перьев, засияли от прикосновения и словно сигнальные костры передали свечение дальше. Даяра обнаружила, что стоит у бортика бассейна. От него во все стороны поднимались широкие лестницы, которые вели к хороводу статуй танцующих женщин и провалам арок за ними. У Даяры глаза разбежались от количества ходов — десятка три. Она стала лихорадочно думать, можно ли за пять минут хотя бы пробежаться от одного конца зала до другого, и тут же поняла, что это ловушка. Само свечение водорослей — ловушка, потому что дает увидеть подземелье, а это заставляет разум суетиться, разглядывать окружение, прикидывать варианты, пока время утекает по каплям.

Даяра опустила веки и вновь оказалась в темноте, но теперь ей уже не было так страшно от неизвестности вокруг, и она могла довериться чутью. Это просто подземный зал, и здесь нет ничего опасного, а Зарана уже скрылась за одной из арок.

Надо было вспомнить молитву, которая лучше всего работала в темноте и рядом с водой. Песен Одре существовало великое множество, но их сила зависела не от того, как много молитв знал человек, а от того, сколько раз и как истово обращался к богине, используя конкретную песнь. Чем реже — тем меньше толку. Так что обычно люди пускали в ход всего пять-десять основных молитв, заученных с младенчества, и применяли их даже там, где те не особенно подходили. Даяра нарочно для Золотой гонки выбрала песнь поиска и повторяла ее многократно, пока трудилась на Купчика. Но в этой тревожной темноте, где надо было найти путь к свету, куда лучше подходила простая благосо̀нница[1], знакомая с малых лет. Ее пели вечерами — после того как гасло храмовое солнце — и подкрепляли слезами для силы, но Даяра решила, что за нее пусть плачет потолок.

Слезы-капли, капли-во̀ды.

Защити, богиня Одра.

Света лу̀чи греют очи.

Сбереги от бога ночи.

Разум метался в нетерпении пару мучительных секунд, требовал распахнуть глаза, найти ответы, но Даяра глушила его, как привыкла глушить колодец дурномыслия внутри себя. И спустя пару повторений ей стало гораздо спокойней, разум прояснился, и постепенно не осталось ничего, лишь она сама, тихая песнь и шаги по скользкому полу.

Даяра по-прежнему не видела дорогу, но зато почувствовала, что вода местами более теплая и приветливая, и ноги, не желавшие ступать по холоду, стали следовать этому теплому пути, задевая водоросли.

Даяра ускорила шаг и уже вскоре наткнулась на ступени. Она поднялась по ним и оказалась возле арки, где виднелись мокрые следы. Тут вышла Зарана. Темный проход вел на крутую лестницу, и Даяра без раздумий взбежала по ней, оставив храмовое подземелье внизу.

Если она все сделала правильно…

В глаза ей ударил свет, и она увидела храмовницу с тремя медальонами, а за ней глухую комнатку с корзинами и Зарану. Та уже оделась и встретила ее усмешкой, доплетая косу.

Даяра выдохнула и заторопилась к своим вещам. Все еще дрожа от холода, стянула шелковую сорочку, оделась и обулась, только шапку пришлось оставить в корзине, и Даяра чувствовала себя голой из-за непокрытой головы. Улыбку, Птичку и набор небольших ножей взять тоже не получилось: храмовница предупредила, что на третьем испытании они под запретом.

— А чуйка у тебя хорошая, — сказала Зарана, подсаживаясь к ней. — Быстро ты добралась. И с оружием, похоже, управляться умеешь. Правда, вкусы у тебя в нем странноватые. Кто ж с серпом на такие дела ходит?

— Рылась в моих вещах? — огрызнулась Даяра.

— А чего, думаешь, я первая пошла? — повела плечом Зарана. — Кто первый, у того больше времени изучить остальных. Я шепот Одры ясно слышу, чтоб ты знала, поэтому как в тебя врезалась, сразу поняла, что ты — преграда на моем пути. Твою корзину первой проверила. Скудновато у тебя. Но штучка на руку занятная.

На этот раз Даяра не отвела взгляд и зыркнула в ответ как умела злобно. Зарана только усмехнулась.

— Ты мне нравишься, не подумай, что зря цепляюсь. Была б ты мужиком, я бы тебя себе в пару выбрала. Но пожизненное золотое гнездышко на всех одно, и роль исчей я тебе не уступлю. Там еще белобрысая есть одна… Алада, кажется. Но ты меня беспокоишь сильнее. — Она сузила темно-карие глаза. — Ну, сколько на тебя было, а?

— Чего сколько? — не поняла Даяра.

— Подкормышей на тебя сколько было? — спросила Зарана. — Неужто ни одного не подослали?

— Ты о пропащих, что ли?

— О, подсылали, значит. Так сколько?

Даяра не успела ответить и не успела решить, стоит ей отвечать или нет: в комнату вошла Фель. Вот уж кого ни Даяра, ни Зарана не ожидали увидеть третьей. Заметив Даяру, Фель понеслась к ней со всех ног, вцепилась и завыла.

— Там так страшно! — всхлипывала она. — Темно совсем, и статуи такие жуткие, а под ногами ил этот! Я так напугалась!

Чтобы рыдать в Даяру, ей пришлось сгорбиться, и это тоже напомнило Аю и заставило беспомощно оцепенеть, так что Даяра испытала облегчение, когда Зарана подошла к Фель и схватила за подбородок, оглядывая с ног до головы.

— Ты смотри! — сказала она. — Вся такая из себя неудачливая, а чуйкой-то богиня не обделила. Что-то ты воду мутишь, девка.

— Ч-чего? — не поняла Фель, отпрянув от Зараны.

— Я говорю, что-то недоговариваешь, — напирала та. — Ты дошла быстрее даже, чем мелкая, — кивнула она на Даяру. Как так вышло, если ты проигравшаяся?

— Так я по следам вышла, — пискнула Фель. — Нарочно бежала вдоль дверей, искала, где следы. Мне было без разницы, правильно выйду или нет. Я просто боялась, что попаду в комнату, где никого не окажется. И буду там ждать в темноте одна. Так эта, выходит, правильная?

— Складно рассказываешь, да не все. — Зарана уже совсем прижала Фель к стене, и та едва могла дышать. — Чем-то ты мне сильно не нравишься, щекастая.

Даяра скрипнула зубами. Не ее это дело. Но все-таки не выдержала, подорвалась:

— Эй, отстань от девчонки.

Зарана обернулась к ней, изогнув черные брови. Фель, пользуясь моментом, выскользнула и бросилась к Даяре за спину. Ох и смешно это, наверное, смотрелось, учитывая их телосложение. Но было привычно. Так, как всегда. Так, как до того момента, вспоминать о котором Даяра себе запретила.

— А я думала, ты поумнее будешь, — фыркнула Зарана. — Но, видно, в голове твоей то же, что и на ней. — Она кивнула на шапку в корзине.

Даяра вся напряглась, но Фель мягко потянула ее на скамейку.

— Ну ее! Шипит, как змея. И вся черная, как Морхова невеста.

— Ты у меня Морховой невестой сделаешься! — вскинулась было Зарана, но тут дверь отворилась, и вошла еще одна кандидатка. Внимание Зараны переключилось на нее. Она проследила, к какой корзинке девица подойдет, и стала, видно, что-то прикидывать в уме, а Даяра в это время наблюдала за ней. По ее красноречивым взглядам, ухмылке и тому, сколько внимания она обращала на ту или иную девицу, легко было сделать выводы. И пока что они вполне совпадали с ощущениями Даяры.

Вон та белобрысая с носом, похожим на древесный гриб-горбач, явно хороша. И те три меченые, что держались вместе как сестры: одна рябая, другая с веснушками, третья с россыпью родинок на лице. Еще подавала надежды коренастая и юркая девчонка, на вид самая младшая из всех. От нее будто пахло хлебной закваской, и Даяра почему-то решила, что это дочка пекаря, привыкшая таскать на спине мешки с мукой. Помимо этих пятерых еще несколько кандидаток выглядели достойными, но все же Даяре было ясно, что сильнее Зараны соперниц здесь нет.

Поначалу они входили примерно с равной периодичностью — так это ощущалось. Потом начались пробелы, среди которых каким-то чудом затесалась единственная кандидатка из проигравшихся, помимо Фель, и в конце концов их осталось пятнадцать.

— Вы прошли второй этап Отбора, — возвестила храмовница и повела головой так, будто оглядела собравшихся. — Теперь разделитесь по трое для испытания Любви. Проявите доброту и заботу к своим сестрам, несмотря на то, что вы соперницы. Вы должны войти и выйти из третьего зала все вместе, только тогда испытание будет считаться пройденным.

— Я иду с этой. — Зарана сгребла в охапку Даяру и тут же рыкнула: — Ты с нами не идешь! — подбежавшей с другой стороны Фель.

— Хочешь идти со мной, пойдешь и с ней, — отрезала Даяра.

— Ты же не всерьез это? — Голос Зараны звучал разочарованно, однако руку она не убрала и Фель гнать в сторону не стала. — Если отцепится по пути, сама ее поволочешь!

Даяру такой расклад вполне устраивал.

Иметь Зарану в союзницах — большая удача, а Фель была бесполезна сама по себе, но зато напоминала Аю, ради которой хотелось стараться вдвое сильней.

— Ладно, посмотрим, какие секреты она за жирком своим прячет, — сказала Зарана. — Но в котомке у нее шаром покати. Один кривой ножик, и тот пахнет копченым салом.

[1] Защитная колыбельная или ночная молитва.