Псы войны

Глава 1: Молот ведьм

Три вещи делают Империю великой: вера, сталь и порох — Магнус Праведный, Император

Провинция Талабекланд, Пристлихейм

Воздух Пристлихейма был насквозь пропитан удушливым запахом дешевого кислого эля, конского навоза и нечистот. Над серыми соломенными крышами внезапно взвилось живое черное облако — это стая воронья, почуяв гниль в сердцах живых, сорвалась с насиженных мест с оглушительным, надрывным карканьем. Крупный вороной конь Альпина ван Халя испуганно фыркнул и нервно забил копытом в грязь: животное чуяло тяжелую, едва уловимую эманацию порчи, сочившуюся из катящейся позади повозки.

Альпин едва заметным, отточенным движением поводьев успокоил скакуна и направил его дальше по разбитой мостовой Хауптштрассе, ведущей к центральной площади. Острое лицо Охотника на ведьм, изборожденное глубокими морщинами и старым рваным шрамом на горле, сейчас напоминало безжизненную маску из дубленого пергамента. Из-под полей широкой шляпы его холодный, сканирующий взгляд оценивал высыпавших на улицу горожан. Тяжелая ладонь в черной перчатке из козлиной кожи бездвижно покоилась на эфесе меча — единственном законе, которому Альпин по-настоящему доверял.

Сзади испуганно заржала вторая лошадь. Ван Халь медленно, всем корпусом развернулся в седле. Его спутники, закутанные в промокшие от дорожной сырости тяжелые плащи, испуганно жались к лукам седел, изо всех сил стараясь не смотреть на железную клетку, установленную на телеге.

— Прости, агент, — бургомистр нервно откинул капюшон, обнажая бледное, лоснящееся от холодного пота лицо с бегающими глазками. — Эта дьяволица пугает скотину. Она… она опять что-то шепчет там, в темноте.

Ван Халь не удостоил труса ответом. Он лишь хмуро бросил взгляд на затянутое свинцовыми тучами небо, мысленно проклиная этого напыщенного дурака и ту цепь бюрократических обстоятельств, что приковала его к этой нелепой, показушной процессии.

Пристлихейм лениво пробуждался. Альпин слишком хорошо знал эту породу людей: не пройдет и десяти минут, как вонь обывательского гнева и ложной праведности захлестнет улицы. Толпа трусливых кретинов, еще вчера трепетавших перед ведьмой, сейчас с воем бросится к клетке, чтобы плюнуть в лицо той, чье имя они боялись произносить вслух.

Хельма из Блавикена. Он должен был прикончить ее еще там, среди зловонных гнилых топей, прямо в постели — всадить болт из арбалета в грудь или перерезать горло до того, как ее губы успеют сплести очередное богопротивное заклятие. Она ведь даже не сопротивлялась, сдалась без единого звука, что само по себе было скверным знаком. Но дурацкий закон Империи и личные амбиции местного бургомистра, возжелавшего дешевого триумфа перед чернью, требовали театрального представления — «очищения» грешной души через костер на глазах у всех.

«Два дня псу под хвост, — Альпин ван Халь едва заметно стиснул челюсти. — Теогонист не любит ждать. Время в этих лесах стоит дороже, чем жизнь любого из этих остолопов».

— Ведьма! — истошный, сорванный вопль какого-то оборванца, вскарабкавшегося на груду гнилых ящиков, насквозь прорезал утренний туман. — Сюда, православные! Они везут ведьму! Смерть пособнице Хаоса!

Гул пронесся по улицам подобно лесному пожару. Из темных переулков, громыхая железом, начали вываливаться ратники Талабекланда — местное ополчение в засаленных красно-черных ливреях. Вооруженные тяжелыми алебардами и верой в Зигмара, которая была примерно такой же прочной, как их изъеденные ржавчиной доспехи, они плотным кольцом окружили повозку. Лес древкового оружия и выставленные щиты с трудом сдерживали нарастающую человеческую волну.

Альпин хладнокровно смотрел строго перед собой, но спиной отчетливо осязал гробовую, неестественную тишину, царившую в клетке. Хельма молчала. И эта мертвенная покорность пугала ветерана сильнее, чем любая, даже самая яростная толпа.

Солнце медленно вползало в зенит, проливая жесткий, безжалостный свет на центральную площадь Пристлихейма. Полотнища с гербом бургомистра, на которых гордо красовались золотые снопы пшеницы, уныло свисали со стен ратуши. Этот город, когда-то бывший гордостью и житницей провинции, теперь оставался лишь бледной тенью самого себя. Тридцать лет назад его едва не стер с лица земли безжалостный граф-вампир, и этот незаживающий шрам навсегда въелся в угрюмые лица выживших.

«Как быстро всё меняется, — мрачно подумал ван Халь, окинув взглядом обветшалые фасады. — И как мучительно медленно всё забывается».

Рука Охотника потянулась к кожаному кисету с резким, горьким табаком. Площадь, словно разинутая голодная пасть, стремительно заполнялась людским морем. Сброд, смердящий застарелым потом, навозом и кислым суслом, гнал скотину, тащил телеги с убогим урожаем и охапками сырого хвороста для костра. Зловоние немытых тел и истошное блеяние обреченных овец заглушали всё вокруг. Альпин до судорог ненавидел эти моменты. Он был цепным псом Зигмара, карающим клинком Церкви, а не мясником на провинциальной ярмарке. И меньше всего ему хотелось, чтобы священный суд превращался в этот убогий балаган.

Крестьяне в засаленных обносках испуганно шарахались от массивного вороного коня ван Халя, словно от самого вестника Мора. Визжали придавленные поросята, гоготали гуси, а какой-то бродячий торговец, чья физиономия по цвету могла соперничать со спелым томатом, рухнул на колени прямо в придорожную жижу, судорожно чертя на груди знак двурогой луны Таала.

— Сброд… — Альпин шумно сплюнул в грязь, глядя на копошащуюся биомассу. — Прочь с дороги, скоты!

Его утробный, стальной рык подействовал на толпу лучше пастушьей плети. Но в этот момент серая мешковина окончательно сползла с решеток повозки, и Пристлихейм вмиг онемел.

Хельма из Блавикена восседала в самом центре железной клетки, неподвижная и холодная, как могильное изваяние. Колтуны грязных седых волос полностью скрывали лицо, свисая сальными прядями, а скрюченные, покрытые темными язвами пальцы-когти судорожно сжимали пожелтевшую кость — то ли человеческую, то ли крупного зверя. От старухи веяло не просто глубокой старостью, а замогильным, склеротическим хладом, который не мог разогнать даже душный полдневный зной.

Толпа взревела с новой, утробной силой, когда стражники, брезгливо морщась и отворачивая носы, выволокли колдунью из клетки и потащили к свежесбитому эшафоту.

— Клянусь Молотом! Неужто эта сушеная вобла и есть та самая грозная ведьма? — густо пробасил Беннек Суотсон.

Грузный кузнец вытер замасленную, черную от сажи руку о кожаный фартук и с явным сомнением посмотрел на убогую фигуру старухи, прежде чем снова занести тяжелый молот над наковальней. Рядом с его мастерской, застыв мертвым стальным чудовищем, покоилась старая Великая пушка — ее почерневший от времени лафет уже давно нуждался в хорошей молитве инженера и крепком имперском железе.

Толпа яростно всколыхнулась, когда на высоком деревянном помосте наконец появился бургомистр. Сопровождаемый плотным кольцом личной стражи, он шествовал с высокомерным видом человека, который единолично спас всю провинцию от неминуемой гибели. Знатные купцы и зажиточные горожане в бархатных кафтанах приветствовали его сдержанными, угодническими поклонами. В то же время со стороны зловонных сточных канал и нищих лачуг донеслось нетерпеливое, дикое улюлюканье — оголодавшая чернь требовала обещанной крови и зрелищ.

Медные трубы герольдов взревели коротким, оглушительным маршем. Эхо этого звука грянуло о серые каменные стены муниципалитета и испуганно затихло в переулках. Бургомистр величественно, с королевским апломбом поднял руки, призывая площадь к порядку. Тишина воцарилась мгновенно — лишь сырой ветер лениво трепал шелковые вымпелы на трубах.

— Ты, богомерзкая ведьма, обвиняешься в умышленном лишении жизни добрых и верных подданных нашей великой Империи! — его зычный голос, усиленный полукруглой архитектурой площади, раскатисто разносился до самых окраин городка. — Твоя вина в изучении проклятого черного колдовства и обращении разрушительных сил Хаоса против мирных жителей Пристлихейма не подлежит ни малейшему сомнению!

Альпин ван Халь стоял чуть поодаль, в тени виселицы, и его суровое лицо окончательно превратилось в маску из застывшего, ледяного гнева. Эта провинциальная комедия непростительно затягивалась. Охотник слишком хорошо знал природу скверны: пока ведьма не обратится в серый пепел, пока ее последний, полный агонии вопль не затихнет в ушах присутствующих, она продолжает оставаться смертельной, дышащей угрозой. Не сводя глаз со старухи, он спрятал трубку обратно в поясную сумку и коротким, почти механическим движением проверил тугие курки обоих пистолетов на поясе. Сухая сталь и надежный порох — единственные судьи, которым он безоговорочно доверял в этой жизни.

— …За порчу озимого урожая, отравление колодцев и падеж двенадцати голов породистого скота ты объявляешься вне закона! — продолжал бургомистр, окончательно распаляясь от собственной значимости и багровея лицом. — Мы собрались здесь, чтобы предать твое нечестивое тело очищающему огню во имя великого Таала, мерзкая ты тварь! Твое ничтожное колдовство бессильно перед нашей непреклонной волей!

— Во имя Зигмара, напыщенный ты кретин… — едва слышно, с утробной ненавистью процедил сквозь зубы Альпин.

Не дожидаясь пафосного финала чиновничьей речи, ван Халь резким движением вырвал горящий факел из рук замешкавшегося, разинувшего рот стражника. Охотник сделал размашистый шаг вперед и, ни на мгновение не изменившись в лице, решительно поднес открытый огонь к основанию эшафота. Пламя жадно, с голодным треском вгрызлось в сухую солому, рассыпаясь искрами и весело заплясав на просмоленных сосновых поленьях.

Вверх повалил густой, серый и едкий дым, однако Альпина не покидало удушающее ощущение, что на его собственной шее затягивается невидимая петля. Давящее, первобытное чувство смертельной опасности больше не шептало интуицией — оно вопило ему прямо в затылок.

В этот миг Хельма впервые за все время подняла голову, и Альпин ван Халь почувствовал, как горячая кровь в его жилах мгновенно обращается в лед. Глаза ведьмы больше не имели ничего общего с человеческими — они до краев налились густой, непроглядной чернотой, словно в пустые глазницы плеснули оскверненных демонических чернил.

Вместо ожидаемых предсмертных криков агонии площадь Пристлихейма содрогнулась от приступа жуткого, истеричного, захлебывающегося хохота. С каждым новым взрывом этого безумного, утробного смеха пламя костра, повинуясь воле колдуньи, разгоралось все яростнее и злее. Ее дикий взгляд вспыхнул изнутри сверхъестественным, потусторонним светом, а по иссохшей, покрытой струпьями коже стремительно поползли змеи багрового эфирного тумана. Воздух вокруг деревянного помоста стал плотным и липким, наполнившись яростным треском статического электричества и едким металлическим привкусом озона.

Когда проклятый хохот достиг своего пика, взбесившееся пламя сорвалось с деревянного столба. Огненные протуберанцы, точно ожившие извивающиеся щупальца, хищно метнулись во все стороны, впиваясь в деревянные крыши домов по всему периметру площади. В считанные мгновения Пристлихейм превратился в ревущий, пылающий горн. Толпа обывателей, еще секунду назад яростно жаждущая чужой крови, в панике и визге бросилась врассыпную, безжалостно топча в грязи женщин, стариков и собственных детей.

Огненный жар от мгновенно полыхнувших зданий наотмашь ударил Альпина в лицо, напрочь выжигая кислород. Омерзительное зловоние паленой скотской шерсти и первой человеческой плоти намертво забило ноздри. С трудом сбросив с себя вязкие оковы магического оцепенения, ван Халь вскинул обе руки.

Грохот пистолетного дуплета слился с ревом бушующего пожара. Тяжелые серебряные пули с чавканьем впились ведьме прямо в грудь, однако та лишь снова залилась торжествующим хохотом. Удерживавшие ее веревки с треском лопнули, и Хельма медленно воспарила над обезумевшей площадью, объятая слепящим ореолом искаженного, богопротивного пламени.

«Она и не думала сдаваться, — громом пронеслось в голове Охотника. — Мы сами, своими руками притащили дьяволицу в самое сердце города!»

Голос Хельмы, ставший неестественно грубым и потусторонним, заполонил площадь, легко перекрывая истошные крики умирающих. Она исступленно выкрикивала хриплые слова на темном, режущем слух наречии демонов, и прямо из ее разверстого рта извергался ослепительный, болезненно-желтый свет. Воздух вокруг наводнился бушующими Ветрами Магии; от их богопротивного дыхания кожа зудела, словно под ней копошились черви, а волосы на затылке вставали дыбом. Альпин судорожно прижал к губам серебряный молот Зигмара, на висевшей на шее цепи, и во весь голос выкрикнул литанию защиты.

Грозовые тучи закружились над головой ведьмы, послушные ее безумному зову. Магическая энергия переполняла иссохшее тело старухи, заставляя ее костлявые конечности дергаться в экстазе, а на искаженных губах застыла торжествующая, плотоядная оскал-улыбка.

Пространство вокруг вскрикнуло, когда дьявольский огненный шар пролетел в паре ярдов над головой ван Халя. Ревущий сгусток багрового пламени насквозь пробил черепичную крышу «Великой гостиницы». Двухэтажное здание вместе с примыкающими к нему конюшнями и кузницей в мгновение ока превратилось в колоссальный полыхающий факел. Изнутри донеслись предсмертные вопли запертых людей и визг лошадей, тут же обрываясь в утробном гуле пожара.

Ведьма уставилась прямо на Охотника своими бездонными черными провалами глаз. Альпин ван Халь привычно, без лишней суеты сжал холодный эфес сабли, внутренне готовясь встретить смерть так, как подобает верному слуге Зигмара. Но стоило закаленной стали с сухим шелестом покинуть ножны, как за его спиной раздался надрывный, хриплый ор:

— Ложись, охотник! Морда твоя нечестивая, в землю вжимайся!

Беннек Суотсон не собирался покорно смотреть, как Хаос пожирает его родной город. Грузный кузнец действовал на чистом адреналине: не имея под рукой чугунных ядер, он до отказа забил глубокое нутро Великой пушки всем, что попалось под руку в мастерской — обломками тяжелых инструментов, калеными подковами и железными клещами. С помощью испуганного подмастерья он рванул стальное чудовище, разворачивая жерло в сторону эшафота, размашисто осенил себя знамением Молота и поднес тлеющий фитиль к запалу…

Грохот пушечного орудия напрочь перекрыл даже рев Хаоса. Импровизированная, свистящая железная картечь неостановимым веером выкосила все на своем пути.

Альпин медленно поднялся с колен, отплевываясь от обрушившейся на него копоти и грязи. Неукротимое пламя все еще жадно пожирало городские кварталы, и хотя первые цепочки ведер из порта уже потянулись к очагам возгорания, Охотник прекрасно видел — центр Пристлихейма обречен. Тени сгоревших домов осыпались, превращаясь в серый прах. Единственное, что еще можно было спасти в этот проклятый день — это остатки имперской чести.

Ван Халь снял свою широкую остроконечную шляпу. Брезгливым, размеренным жестом он стряхнул дымящиеся кровавые ошметки ведьмы на спину какого-то мертвого крестьянина, распластанного в грязи. Лицо Охотника было мрачным и темным, как смертный грех.

— Ну и ну! — тяжело выдохнул Суотсон, утирая пот со лба.

Кузнец неторопливо подошел к оторванному пальцу Хельмы, который одиноко дымился на растрескавшейся мостовой, и совершенно невозмутимо прикурил от него свою короткую трубку.

— Горячая была баба, тут уж не поспоришь…

Глава 2. Скверна

Ни один человек не может быть осуждён, пока он не предстанет перед своим богом — Аларик, Верховный Теогонист Зигмара

Талабекланд, Северный Великий лес

Чертова дюжина рыцарей в зеркальных, начищенных до блеска кирасах замерла на самой опушке мрачного леса. Лужайка перед заброшенным замком казалась подозрительно, даже пугающе мирной. Иллюзию покоя нарушала лишь тяжелая, давящая тишина, исходившая от щербатых серых стен. Гнилые останки деревянного моста, когда-то перекинутого через ров, теперь скалились острыми обломками на дне канавы, а массивные дубовые створки ворот перекосились, напоминая челюсть дохлого великана.

Архлектор Штафен фон Таль хмуро спешился. Его лысый череп, сплошь покрытый старыми шрамами от фанатичных ритуальных молитв и былых сражений, матово блестел под лучами полуденного солнца. Тяжелый кулак воина-священника привычно и плотно сжал литую рукоять массивного боевого молота — священного оружия, благословленного в кузнях Альтдорфа самим Зигмаром. Штафен отчетливо чувствовал, как незримая эфирная нить тянет его внутрь этого пепелища, и вкус у этой нити был горьким, как застоявшаяся желчь.

— Сэр? Нам стоит выслать вперед разведку… — капитан отряда нервно покрутил пышный ус, не сводя напряженного взгляда с пустых черных бойниц надвратной башни.

Штафен лишь коротко, рубящим движением мотнул головой, даже не повернувшись к подчиненному. Тяжело ступая коваными сапогами, он спустился в ров, где в черных застоявшихся лужах гнило абсолютно все, что когда-то было жизнью. Резкий запах глубокого разложения ощутимо щекотал ноздри, но старый священник не замедлил шага.

Выбравшись на противоположный склон, он замер у разбитых ворот. Внутренний двор замка сразу же дохнул на него могильным склеротическим холодом, который не в силах был разогнать никакой летний зной.

Цитадель внутри напоминала вывернутое наизнанку, оскверненное святилище Темных Богов. Там, где когда-то звенела сталь тренирующегося гарнизона, теперь высилось чудовищное извращение самой природы — исполинский дуб. Его колоссальный ствол, достигавший тридцати футов в обхвате, казался отлитым из потемневшей бронзы и запекшейся, свернувшейся крови. Искореженные корни дерева, толстые, как тела жирных болотных змей, едва заметно шевелились, с утробным, леденящим душу скрежетом дробя столетние гранитные плиты плаца.

Узловатые и цепкие ветви мутанта удерживали в своих объятиях страшный, кошмарный урожай. Десятки человеческих тел в изорванных имперских одеждах мерно покачивались на ржавых цепях, словно спелые, налитые порчей плоды.

— Зигмар, сохрани наши грешные души… — едва слышно выдохнул Штафен, чувствуя, как к самому горлу подкатывает горячая желчь.

У самого подножия дуба-мутанта громоздились кошмарные горы мертвой плоти — изуродованные тела мужчин, женщин, детей и домашнего скота. Все это было свалено в единую, сочащуюся сукровицей гниющую массу, из которой уродливыми обломками торчали сломанные деревянные плуги и испачканные в крови детские игрушки. Стервятники, разжиревшие на человечине настолько, что уже не могли взлететь, лениво ссорились над разверзтыми животами покойников, оглашая мертвый двор мерзким, гортанным клекотом.

Архилектор медленно опустил боевой молот. Его тяжелая рука привычно начертала в душном воздухе священный знак двухвостой кометы, но даже этот древний символ праведности не мог разогнать удушливый ментальный морок, исходящий от дерева.

Всего год назад Империя беспечно нежилась в лучах ложного, сытого мира, готовая поднять на смех любого, кто осмеливался вслух заговорить о приближающейся Тьме. Теперь этот смех намертво застрял в обывательских глотках. Обычные набеги северных дикарей стремительно переросли в полномасштабное, неостановимое вторжение. Дитер фон Криглиц — слабый, нерешительный император, чье право на престол и без того висело на волоске — был вынужден спешно покинуть Альтдорф и лично возглавить армию, чтобы попытаться удержать истекающую кровью страну от падения в бездну.

Штафен слишком хорошо знал, как называется то, что происходило с миром вокруг. Мутация. Искажение. Это проклятое слово жгло его разум в еженощных кошмарах. Во снах он отчетливо видел, как его собственная плоть начинает уродливо меняться, как некогда благословенная, плодородная земля Рейкланда под копытами демонов обращается в серую токсичную пыль, а смех живых сменяется захлебывающимся предсмертным хрипом. В этих видениях не оставалось места для надежды. Там царил лишь вечный, неутолимый голод Великого Врага.

Для большинства простых обывателей Империи повсеместные кровь и смерть еще не успели стать обыденной повседневностью. Жуткие кошмары Архлектора пока не воплотились в камне и плоти повсеместно, но Тьма в этих лесах уже открыла свои бездонные глаза. И в ее немом, пристальном взоре читалось лишь одно — абсолютное, тотальное порабощение всего живого.

Пока Дитер фон Криглиц, облеченный двойной короной Императора и Курфюрста, вел закованные в сталь полки на дальний Север, навстречу накатывающим варварским ордам, Штафен фон Таль со своими верными рыцарями углубился в непроходимые чащи Великого леса. Его вел вперед не сухой приказ столичного чиновника, а яростное, пылающее видение, ниспосланное лично Богом-Громовержцем. А Зигмар никогда не посылал своих цепных псов по ложному следу.

— Шалия, милосердная матерь, защити нас… — едва слышно выдохнул капитан Райнхоф, бесшумно выросший за правым плечом Архлектора и судорожно сжимающий эфес меча.

Бывалый ветеран намертво впился взглядом в проклятое древо. От исполинского дуба-мутанта исходила волна такой густой, хтонической злобы, что она казалась почти материальной, липкой осязаемой стеной. Капитан Райнхоф был старым псом войны: он прошел весь путь от рядового мечника в гарнизоне Талабхейма до командира элитного отряда. Он самолично рубил зеленокожих в пограничье, топтал коваными сапогами пепел оскверненного Шварцхафена, истребляя восставших мертвецов, и не раз умывался ядовитой кровью троллей.

Но здесь… здесь он внезапно почувствовал себя беспомощным, потерянным ребенком. Темная сила этого места была подобна океанскому шторму: безжалостная, бесконечно древняя и абсолютно чуждая человеческой природе.

Штафен медленно, всем корпусом обернулся к нему. Его тяжелый взор, омытый фанатичной верой, казалось, просвечивал капитана насквозь, как рентген, вытягивая на свет все те потаенные грехи и слабости, что Райнхоф годами безуспешно топил в дешевом вине и пороховом пылу сражений. Ветеран заметно побледнел, чувствуя, как под стальной кирасой по спине бежит ледяной пот. Он прекрасно знал, что стоящий перед ним архлектор — один из незыблемых столпов Империи, вернейший из верных. Однако соседство фанатичного священника и сочащейся Хаосом святыни рождало в душе солдата липкий, неуправляемый ужас.

Райнхоф шумно, с хрипом выдохнул, изо всех сил стараясь унять предательскую дрожь в коленях. Вера Штафена была подобна обнаженному ледяному клинку — она без промаха разила ересь, но и верным союзникам находиться рядом с ней было невыносимо уютно. Капитан отчетливо понимал: затаись в его иссеченной шрамами душе хотя бы крошечное зерно скверны, этот служитель Зигмара без колебаний выжег бы его очищающей молитвой или прямо сейчас раздробил бы ему череп своим молотом. В глазах Архлектора просто не существовало места для сомнений или жалости.

— Простите, милорд, — Райнхоф через силу заставил себя отвести взгляд от покачивающихся на цепях мертвецов. — Какова наша боевая задача?

— Мы не дождемся подкрепления из столицы, капитан, — Штафен снова отвернулся к дубу, его голос звучал глухо и весомо, словно удары погребального колокола.

Тяжелая рука священника до белизны в костяшках стиснула обмотанную потертой кожей рукоять боевого молота.

— Заблокируйте ворота. Стащите к пролому весь хлам, который сможет задержать тварей. Я начну ритуал очищения. Это искаженное древо — гниющая рана на теле Империи, и я выжгу ее священной верой.

Последние лучи закатного солнца окрасили блеклый двор замка в зловещий кроваво-красный цвет. Райнхоф почувствовал, как по затылку пробежал предсмертный холодок: наступающая ночь обещала стать последней для каждого из них.

— Зигмар защищает! — чеканя шаг, по-военному отсалютовал капитан и поспешно скрылся в наползающей тени надвратных башен.

Штафен печально посмотрел ему вслед. Достав с пояса тяжеленный, окованный сталью молитвенный фолиант на массивных цепях, он заговорил едва слышно, обращаясь к пустоте:

— Зигмар защищает, солдат. Но сегодня нам придется изрядно помочь Ему в этом.

На куртинах и полуразрушенных стенах замка мгновенно закипела лихорадочная работа. Один за другим затрещали факелы в железных жаровнях, с трудом разгоняя черную, удушливую тьму Великого леса. Рыцари Империи с деловитым хладнокровием смертников проверяли кремень в замках пистолей, рядами выкладывая свинцовые пули и пороховницы на каменные зубцы стен. Воздух вокруг наполнился резким запахом ружейного масла, застоялой гари и скорого близкого боя.

Штафен медленно окинул взглядом своих немногочисленных спутников. В суровых глазах людей не было панического страха — лишь глухая решимость смертников, которые уже вверили свои души Зигмару и запечатали предсмертные завещания багровым воском Капитула. Непоколебимая вера служила им щитом куда более надежным, чем любая гномья сталь. Хотя, признаться честно, сам Штафен прямо сейчас не отказался бы и от пары полков хороших столичных алебардщиков. Он слишком хорошо знал: грядущая ночь окажется бесконечно долгой, а первобытная тьма Великого леса — прожорливой.

Здесь, в глухом Талабекланде, где темные провинциальные крестьяне куда охотнее взывали к дикому богу Таалу, чем к Праведному Зигмару, найти столь верных братьев по оружию было сродни истинному чуду.

Почти три десятка латников и закованных в железо рыцарей замерли в строю, точно безжизненные стальные статуи. Тяжелые шипастые моргенштерны на их поясах тускло поблескивали в неверном свете жаровен, а граненые стволы мушкетов были начищены до зеркального блеска. Эти псы войны не знали, что такое шаг назад. Они являлись карающим молотом в руках Империи, готовым с хрустом дробить кости любому порождению Тьмы.

Архлектор величаво вышел вперед. Его массивная, широкоплечая фигура в белом ритуальном табарде, расшитом золотыми кометами, мгновенно подчинила себе все пространство плаца.

— Врагов будет много, — его зычный голос раскатисто разносился по двору, легко перекрывая утробный хруст шевелящихся корней оскверненного дуба. — Те нечестивцы, кто сотворил это кощунство, явятся за нашими головами, как только последнее солнце скроется за верхушками деревьев. Они всегда глупо надеются, что ночная тьма ослепит нас и лишит воли.

— Пусть приходят, милорд! — дерзко выкрикнул один из молодых рыцарей, и этот вызов тут же подхватил яростный лязг выхваченных из ножен мечей. — Мы — клинки Императора! Мы не боимся теней, ибо сами несем в себе карающий свет истинной веры! Один рыцарь в праведном гневе стоит десятка грязных исчадий Хаоса!

Одобрительный гул воинов эхом отразился от щербатых стен цитадели, и капитан Райнхоф почувствовал, как у него самого невольно расправляются плечи. Однако Архлектор ничуть не разделял этого хвастливого воодушевления. Его мысленный взор сейчас был обращен далеко в прошлое — туда, где над проклятыми северными Пустошами вечно кружат стаи стервятников, а истерзанная земля стонет под копытами бесчисленных мутировавших орд.

— Дети Хаоса… — Штафен произнес это так, будто пробовал на вкус пепел. — Их легионы неисчислимы, а голод — неутолим. Я не знаю, какую именно мерзость изрыгнет сегодня лес, но будьте уверены: враг придет не только за вашей плотью, но и за вашим рассудком. Он испытает вашу веру на прочность, и многие из вас согнутся.

— Мы видели, во что они превратили этот двор, милорд, — Райнхоф решительно шагнул вперед, и резкий лязг его лат прозвучал в повисшей тишине как прямой вызов судьбе. — На подобное безумие не способен ни один смертный. Пусть ночная тьма щерит зубы — рядом с вами мы встретим ее так, как подобает людям Империи. Мы прольем свою кровь, но не отступим ни на шаг.

Тяжелые двуручные мечи и шипастые моргенштерны разом взметнулись вверх в едином, грозном салюте.

— Очистите этот проклятый тотем, Архлектор. Оставьте грязную сталь нам.

Штафен медленно, размеренно обходил строй. В неверном, пляшущем свете жаровен суровые лица воинов казались отлитыми из темной бронзы. Острый взгляд священника подмечал всё: он видел, как едва заметно дрожат пальцы, судорожно сжимающие серебряные амулеты-молоты, видел, как седые ветераны украдкой целуют медные монеты для Морра — законную плату загробному лодочнику за переправу в царство мертвых. Здесь больше не оставалось места для дешевого бахвальства или сальных шуток наемников. Это была настоящая литургия войны. Каждый человек на этом плаце отчетливо понимал, что сегодня его имя с высокой вероятностью будет вписано в поминальные книги.

Фон Таль удовлетворенно кивнул. Подчиненные были готовы.

Капитан Райнхоф с силой затянул кожаный ремешок шлема, чувствуя, как во рту мгновенно пересохло от подступившего адреналина. Кровавый диск солнца наконец коснулся острых верхушек столетних елей, окрашивая Великий лес в зловещие тона запекшейся крови. Давящее, удушливое ожидание скорой смерти навалилось на плечи тяжелее любого стального панциря. Бескомпромиссная святость Штафена дарила призрачную надежду, но даже она не могла полностью разогнать первобытный ужас, сочащийся из чащи вместе с наступающими сумерками.

Внезапно мертвую тишину разорвал пронзительный, резкий, как удар ножа, свист часового с восточной куртины.

Они пришли.

Ветеран почувствовал, как бешеная волна адреналина окончательно выжигает из сердца остатки страха. Настало время выставить древнему богу смерти счет, который тот будет оплачивать всю вечность.

— К бою! — утробно рыкнул Райнхоф, и закаленная сталь с хищным лязгом массово покинула ножны. — Держать строй, псы Зигмара! Пусть Его священный гнев направляет ваши клинки!

Глава 3. Флагелланы

Их жертва не напрасна, она не остаётся незамеченной

— Карл Франц, Император 2502 ИК

Пристлихейм

Многоголосый звон колокольчиков натужно пробивался сквозь удушливый туман, окутавший сельский тракт Пристлихейма. За Пророком Беркардом тянулась вереница из трех десятков фанатиков, чеканящих шаг под монотонный ропот похоронных гимнов.

Это были опасные, опаленные безумием люди. На их плечах висели куски доспехов, содранных с мертвецов на полях былых сражений, а поверх ржавой стали были наброшены грубые, засаленные рясы. Многие скрывали шеи за высокими горжетами из дубленой кожи, а их выбритые до крови макушки — знак фанатичного отречения от мира — блестели на холодном ветру. К их одежде и плоти были приколочены печати чистоты и свитки с апокрифами, а в мозолистых руках они сжимали орудия праведной резни: зазубренные мечи, шипастые цепы и тяжелые тесаки.

Прозрение снизошло на Беркарда внезапно и грязно, словно кровавый понос у бретонского батрака. В ту пору он был еще юным рыбаком из Мариенбурга, скептиком, который верил в крепость сетей больше, чем в милость богов. Он не помнил точно, сколько зим минуло ему тогда — едва ли больше двадцати — когда его, в числе сотен других перепуганных юнцов, выгнали на городские стены.

Беркард помнил, как старался вытянуться в струнку, чтобы казаться выше в строю ополчения. Помнил, как судорожно сжимал древко дешевого копья, пока его челюсть бессильно отвисала от охватившего его ужаса. Там, за рвом вольного города, раскинулось само воплощение кошмара — несметная орда ярла Бьернингсона. Визжащая стена из стали и меха, среди которой возвышались гротескные туши мутантов и рогатые тени демонов, жаждущих крови.

Сердце Беркарда билось о ребра, как пойманная в садок рыба, а во рту поселился вкус сухой пыли. Он облизывал потрескавшиеся губы, глядя, как северяне с утробным ревом бросились на штурм. В тот день он осознал: молитва — это не сказка, это единственный крик, который остается человеку, когда сталь Хаоса касается его горла.

Долг каждого вольного жителя — стать живым щитом своего города, и мариенбуржцы платили эту подать сполна. Ополченцы принимали тяжелые каплевидные щиты, чья геральдика — гордые цвета вольного города — давно скрылась под шрамами от топоров и наслоениями старой грязи. Беркард сжимал край своего щита до белизны в костяшках. Его не заботило, сколько ударов выдержало это дерево до него; его заботил лишь один вопрос, пульсирующий в висках: как смертный может выстоять против кошмара из легенд?

Впрочем, для Беркарда битва продлилась недолго. Десятки могучих северян, пропахших ворванью и старой кровью, взлетели на парапет, обрушившись на строй мариенбуржцев. Рыбак в отчаянии сделал выпад, вогнав острие копья глубоко в грудь татуированного фаната. В ту же секунду встречный удар топора пришелся в щит, отбросив Беркарда назад. Его сапоги скользнули по свежей крови, он потерял опору и рухнул с края стены, проломив своим телом гнилую крышу старой часовни.

Очнувшись через несколько дней в лазарете, Беркард зашелся в крике умалишенного. Битва была выиграна, но цена оказалась чудовищной. Повсюду, насколько хватало взгляда, лежали погребальные саваны — в них покоились все, кого он знал, от соседей-рыбаков до верных друзей детства.

Движимый лихорадочным нетерпением, Беркард поднялся, не обращая внимания на испуганные протесты лекаря. Поначалу он двигался тяжело, с трудом разминая затекшие, чужие конечности. Его плоть заживала быстро, но раненому разуму требовались месяцы, чтобы осознать произошедшее.

Однако он запомнил… Он навеки запечатлел в памяти те кошмары, о которых поведал ему в забытьи сам Зигмар.

Сколько лет миновало с тех пор? Пять? Десять? Пророк потерял им счет. Скитаясь по зловонным пустошам Мариенбурга, Беркард слепо следовал видениям, выискивая в каждом кровавом закате или падеже скота знамения грядущего Апокалипсиса. Он закалял дух в битвах с непогодой и изнурял плоть голодом, пока однажды не спас город Горсель от орочьего налета, обратив зеленокожих в бегство одной лишь яростью своей веры.

Именно там, среди дымящихся руин и орочьих трупов, начался мученический путь Пророка Беркарда.

Когда флагелланты приблизились к воротам Пристлихейма, изможденные солдаты гарнизона не посмели преградить им путь. Никто в здравом уме не рискнул бы остановить безумцев, чей взор горел священным пламенем Зигмара. Безумие было их щитом и их знаменем.

Едва завидев пепелища, оставленные недавним пожаром, Пророк рока обрел новую пищу для своих проповедей. С диким улюлюканьем, терзая свои спины шипастыми плетями, буйная толпа двинулась по обгоревшим улицам. Воздух содрогался от их воплей, предвещающих неминуемую гибель всего сущего.

— Узрите же вы, неразумные! — гремел Беркард, и пена выступала на его губах. — Конец времен стоит на пороге! Друзья мои, легкий путь ведет лишь к совращению и вечному проклятию! Только через агонию, только через очищающее страдание вы узрите Истину! Истина — это слава Зигмара, основателя нашей Империи, нашего Небесного Отца!

— Внимайте, жители Пристлихейма! — истошно заорал один из фанатиков, чей лоб был украшен клеймом кометы. — Пред вами Избранный, узревший лик Бога-Императора! Святой Беркард пришел возвестить о финальной битве!

— Благословенны вы! — подхватил другой, размахивая обломком священного символа. — Восславьте Зигмара, ибо Его вестник явился сплотить нас перед лицом наступающей Тьмы!

***

В животе Альпина ван Халя требовательно заурчало. Он попытался вспомнить, когда ел в последний раз, но память подсовывала лишь гарь и пепел.

Пожар в Пристлихейме ярился два дня и две ночи. Разумеется, во всех бедах чернь тут же обвинила того, кто принес очищающее пламя — его самого. И хотя жирный боров-бургомистр выплатил вознаграждение за поимку ведьмы, теперь Охотнику не светила в этом захолустье даже миска пустых щей.

«Проклятый трус», — угрюмо подумал ван Халь. Ублюдок-градоправитель так и не набрался смелости признаться жителям, что это именно его идея — сжечь старую ведьму Хельму на главной площади в назидание еретикам — привела к катастрофе. В других обстоятельствах Альпин, не задумываясь, примерил бы на шею бургомистра пеньковую петлю, но долг требовал сдержанности.

Он прибыл в Талабекланд по личному приказу Великого Теогониста. Прошлое охотника и его нынешний статус оперативника Священного Ордена обязывали соблюдать хотя бы видимость вежливости. Личные обиды не должны были помешать миссии.

Поимка Хельмы сожрала неделю, а борьба с огнем выпила все силы. Но чутье, отточенное годами охоты на скверну, подсказывало: эта ведьма была лишь мелкой сошкой. Голодный желудок ван Халя сжимался не только от пустоты — Альпин чувствовал, как над провинцией сгущается нечто древнее и зловонное.

Спасение явилось в самом гротескном обличии. Зигмар, в своем суровом милосердии, послал ему знак.

Увидев Пророка в окружении его безумной свиты, ван Халь осклабился в предвкушении. Флагелланты — живое воплощение имперского исступления — с радостным воем приняли его в свои ряды, не задавая вопросов.

Они высыпали на площадь, призывая горожан узреть плоды своего мученичества. Когда толпа сгустилась, фанатики принялись с упоением истязать себя плетьми и шипастыми цепями. Спины вскрывались, брызгала горячая кровь, а безумцы лишь смеялись, воспевая хвалу Молотодержцу. Альпин ван Халь шел среди них, скрыв лицо в тени широкополой шляпы — идеальный хищник в стае святых псов.

Слова Пророка обладали весом могильной плиты и жаром кузнечного горна. Под их напором воля случайных слушателей ломалась: люди бросали свой нехитрый скарб, отрекались от семей и вливались в эту сумасбродную банду, находя в безумии единственное спасение от ужаса реальности.

Беркарду еще не доводилось говорить с Охотником на ведьм лицом к лицу. Когда Альпин ван Халь удостоил его разговора, Пророка захлестнуло потрясенное благоговение. Перед ним сидел человек, само тело которого было летописью бесконечной войны: лицо, изборожденное шрамами, и преждевременная седина на висках свидетельствовали о десятилетиях, проведенных в тени виселиц и костров.

Злые языки по всей Империи шептались, что Охотники — это лишь палачи в дорогих шляпах, и ван Халь полностью оправдывал это сравнение. В его осанке сквозила ледяная угроза, а взгляд — пустой, потусторонний и лишенный жалости — прошивал насквозь. Беркард заметил, что никто из его паствы не смел поднять глаз на этого агента Сигиллума; лишь он сам, ведомый своими видениями, мог выдержать этот мертвенный холод.

Орава фанатиков сгрудилась на окраине Пристлихейма, среди остывающего пепла и обгоревших остовов мебели. Пророк с затаенным интересом следил за гостем.

— Рад видеть, что костер в этот раз не поглотил своего хозяина, Охотник, — голос Беркарда, привыкший перекрикивать толпу, звучал гулко среди руин. Он опустился на почерневшую балку напротив ван Халя, наблюдая, как тот с хищной жадностью терзает куриную ножку. — Вести летят быстро. Говорят, ты встретил здесь холодный прием. Куда теперь ведет тебя свет Зигмара?

— Местные крысы решили разыграть спектакль под названием «справедливый суд», — бросил Альпин, не отрываясь от еды. Он прекрасно чувствовал, куда клонит этот юродивый. — И, по их сценарию, виновным в пепелище назначили меня. Старая песня.

Один из флагеллантов, чьи руки неумолимо дрожали от лихорадки, с благоговением протянул Охотнику кусок жирной колбасы. Альпин принял подношение, стараясь не смотреть на гнилые зубы и безумный оскал несчастного ублюдка. В этом мире святость часто пахла не ладаном, а немытым телом и болезнью.

— Мой путь лежит на север, — ответил ван Халь, небрежно швырнув обглоданную кость в дорожную пыль. — До Великого Теогониста дошли слухи о бесследных исчезновениях вблизи Великого леса. Поговаривают о кровавых алтарях и жертвоприношениях в честь Темных Богов.

— Благословенная весть! — воскликнул Пророк, и в его глазах вспыхнул огонь фанатизма. Он резко развернулся к своей пастве: — Слышите? Скверна пустила корни на севере! Готовы ли вы вырвать её с корнем и сжечь во славу Зигмара?

Пилигримы ответили на его призыв исступленным ревом и бряцанием ржавого железа. На взгляд Альпина, каждый из них был законченным безумцем, но их души были чисты от ереси, словно первый снег на пиках Серых гор. Провинция была огромна, а он — один. Эти фанатики были далеки от тех спутников, которых Охотник выбрал бы по доброй воле, но в Талабекланде выбирать не приходилось. По крайней мере, они не пытались его отравить и смотрели на него с благоговением, а не с площадной ненавистью.

— Твое стадо будет подчиняться тебе, но ты в свою очередь будешь слушать меня, — отчеканил ван Халь, пристально глядя в глаза Беркарду. — Мы идем по следу проклятых тварей, и я не намерен дохнуть из-за того, что нас заметят раньше времени.

— Оставь свою заносчивость, друг мой! — рассмеялся Пророк, по-хозяйски хватая Охотника за руку и сжимая её в дружеском, почти железном рукопожатии.

— Укажи нам путь, господин! — прохрипел один из крестьян-фанатиков. Его лицо пересекала глубокая, еще сырая рана, но, к удивлению Альпина, от нее не несло гнилью, и вокруг не вились вездесущие мухи. Казалось, Зигмар действительно хранил этих безумцев своим суровым покровительством.

— На север! — объявил Альпин, кивнув Беркарду и принимаясь за остатки колбасы. — С нами Пророк, а значит, мы явимся именно туда, где кровь течет рекой.

«Зигмар Всемогущий!» — ликовал Беркард. Такая компания была ему по душе. Кто, как не карающий меч инквизиции, поможет ему исполнить предначертанное?

***

Ровно в полдень воинство безумцев тронулось в путь. Роковая банда брела по раскисшей колее, мимо чахлых полей и пустых глазниц крестьянских лачуг, давно брошенных на растерзание мародерам и голоду.

Их поход вброд преодолел холодные воды Колпина. Альпин ван Халь шагал впереди, словно заведенный механизм правосудия. Охотник не проронил ни слова и ни разу не сбавил темп с самого выхода из Пристлихейма. Каждая частица его непоколебимой воли была устремлена к черному силуэту Великого леса, и Беркард кожей чувствовал эту фанатичную уверенность.

Держась западнее Талабхайма, Альпин вел отряд, повинуясь инстинкту ищейки. Великий лес всегда был бельмом на глазу Империи, но сейчас, когда Император фон Криглиц увяз в кровавой резне с северянами в Нордланде, Великий Теогонист Шлэхер жаждал вырвать все тайны из этого проклятого места.

«Кто, как не личный пес Шлэхера, разворошит это осиное гнездо», — мрачно подумал Альпин, на ходу раскуривая трубку.

Более десяти лет ван Халь служил Теогонисту, будучи слепым и беспощадным орудием веры. Он был кошмаром, воплощенным в коже и стали, одинаково пугающим и для нищего батрака, и для зажравшегося выборца. Его ненавидели, но уважали — в отличие от столичных оперативников, он не просиживал штаны в архивах Альтдорфа, а выжигал скверну там, где она была сильнее всего. Его верность была абсолютной, ведь за душой Альпина тянулся шлейф из таких грехов, искупить которые могла лишь пожизненная охота.

Флагелланты, чуя близость врага, бесновались с удвоенной силой. Хлест плетей сливался с их монотонным воем. В приступах экстаза некоторые срывались на бег, впиваясь ногтями в собственную плоть, пока возбуждение не заставляло их падать в грязь.

Беркард наблюдал за своей паствой в иссякающем свете дня. Его радовала эта маниакальная энергия. Глядя, как новые рекруты из «города пожарищ» закатывают глаза и рвут на себе волосы, он чувствовал, что его ораторские способности обрели силу.

— Зигмар! Зигмар карает! — провизжал один из фанатиков, скалясь беззубым ртом. — Пройди сквозь пламя, Пророк, и мы встретимся в чертогах вечности!

«Эта встреча была предрешена», — подумал Беркард. — «Когда наступит Конец Времен, мы докажем Ему, что достойны стоять по правую руку от Молотодержца».

К вечеру долина осталась позади, и отряд уперся в стену южных окраин Великого леса.

— Смотри, — коротко бросил Альпин, остановившись.

На первый взгляд чаща казалась обычной, но через мгновение Беркард ощутил, как по спине пробежал холод. В сгущающихся сумерках он увидел, что деревья здесь изуродованы: их стволы раздулись, словно от водянки, а ветви искривились в предсмертной судороге. В воздухе завис тяжелый, сладковатый запах разложения.

Вдруг один из пилигримов указал пальцем на восток. Там, за переплетением больных ветвей, заплясали призрачные, бледно-зеленые огни. Беркард вскинул руку, указывая направление, и толпа фанатиков вслед за Охотником двинулась во тьму. Альпин лишь хищно усмехнулся. Хорошо иметь под рукой тех, кто не боится смерти.

Когда на южные окраины Великого леса, подобно савану, опустилась ночь, отряд вышел к силуэту замка. Флагелланты, построившись в настолько плотную боевую линию, насколько позволяли лесные дебри, хрипло дыша, шли к воротам. Некогда богатая цитадель, ревностно охраняемая дворянином-отшельником, теперь пребывала в упадке: камни поросли скверной, а башни глядели в небо пустыми глазницами.

Несмотря на то, что банда Альпина оставалась в тени, далеко за кругом света жаровен, одна умело выпущенная стрела со свистом вонзилась в землю прямо у ног Охотника.

Больше выстрелов не последовало. Бойницы казались мертвыми, но воздух вибрировал от напряжения.

— Зигмар милостивый… — прорычал Альпин. Он выхватил саблю, и сталь хищно блеснула в сумерках. Подняв клинок над головой, он двинулся прямо к стенам. — Я был лучшего мнения о егерях Талабекланда! Либо вы ослепли, либо разучились держать лук!

На стенах замка зашевелились тени. Дюжина рыцарей Империи в полированных доспехах сгрудилась у парапета. Их нагрудники и шлемы были столь массивны, что могли выдержать таранный удар орка. В руках воинов тускло поблескивали ружейные стволы и шипастые оголовья моргенштернов.

При виде широкополой шляпы Охотника и завывающей толпы фанатиков капитан стражи приказал подчиненным опустить оружие. Под пышными, лихо закрученными усами воинов промелькнули облегченные улыбки.

— Ну конечно, — выкрикнул капитан Райнхоф, опираясь на зубец стены. — Ведьмоозабоченный в компании святых безумцев. Когда я молился Зигмару о подкреплении, я не подозревал, что у Него столь скверное чувство юмора.

— Советую вам прикусить язык, капитан, — раздался из глубины надвратной башни тяжелый, как удар молота, голос Архлектора Штафена фон Таля. — Охотник стоит на расстоянии выстрела. И, насколько мне известно, ван Халь обращается с пистолями куда проворнее, чем вы — со своим остроумием.

Несмотря на суровый выговор, капитан усмехнулся. Кто в этих землях не слышал об Альпине ван Хале — самом эффективном и беспощадном псе Теогониста? В глазах же простых рыцарей застыл неподдельный ужас.

Глава 4. Варп-камень

Они – тёмная сторона нашей души, пришедшая чтобы покарать нас за наши грехи

— Альбрехт Нульнский, сожжен на костре в 1304 году ИК за вредоносные речи

Черный голод — вот истинный господин, что вечно толкает ржавое колесо империи крысолюдей.

В тот день, когда Скави почувствовал на себе взгляд одного из прихвостней Совета Тринадцати, его маленькое черное сердце едва не лопнуло от смеси восторга и парализующего ужаса. Пять лет он выживал в зловонных глубинах Скавенгниля — столицы, где сама земля пропитана мочой, гнилью и эманациями варп-камня. Ведомый безмерным Черным голодом с самого рождения, Скави рос в бесконечной резне за объедки, выгрызая право на жизнь из глоток своих соплеменников. Там, где миллионы других рабов дохли от изнеможения или зубов надсмотрщиков, он крепчал. Он научился искусству удара в спину, научился воровать раньше, чем дышать, и подло убивать прежде, чем враг заметит блеск его обломка стали.

Его заметили. Его сочли достаточно крепким, чтобы стать пушечным мясом в великой игре.

Безжалостный воевода Снэк Жалохвост задумал дерзкий план: он решил бросить горы живых тел на стены Черного Железа — цитадель гномов Хаоса, чьи кузницы днем и ночью изрыгали пламя в небеса Жарр-Дук. Жалохвост мечтал поднести Совету ключи от этой крепости, вымостив себе дорогу к власти трупами рабов. Его стратегия была проста: пустить волну «бесполезных ртов» вперед, чтобы гномы истратили боезапас, а затем добить выживших стальными клинками элитных Штормовых крыс.

Когда орда скавенов выбралась на поверхность, Скави зажмурился от резкого света, но тут же застыл, пораженный. Перед ним расстилалась дымящаяся равнина, в центре которой, точно железный клык, вонзалась в небо цитадель. Она была циклопической. Над бастионами реяли знамена родовых кланов Дави-Жарр, а из тысяч труб валил густой, удушливый дым, застилающий солнце.

Но когда Скави разглядел жерла демонических пушек, выстроенных на парапетах, и услышал низкое гудение работающих механизмов, его шерсть встала дыбом. Он понял: Снэк Жалохвост собирается скормить их всех этой стальной молотилке.

Впервые в жизни Скави почувствовал не только голод, но и ледяной расчет. Он не собирался подыхать за плешивого воеводу. Глядя на неприступные стены, он начал лихорадочно выискивать лазейку — способ обмануть смерть, предать своего господина и, возможно, набить утробу чем-то более вкусным, чем мясо собственных сородичей.

Гномы Хаоса всегда были мастерами запретного созидания. Презираемые своими западными сородичами, эти чернокнижники и кузнецы веками искали способ создать идеальный живой инструмент. Результатом их богохульных экспериментов стали Чёрные орки — горы литых мышц и железной воли, превосходившие обычных зеленокожих силой и, что самое опасное, дисциплиной. Но гордыня гномов сыграла с ними злую шутку: Чёрные орки не желали гнуть спины вечно. Они обладали достаточным умом, чтобы ковать заговоры и вести за собой орды других рабов.

Именно эти древние знания, почерпнутые из подслушанных разговоров и украденных свитков, легли в основу первого великого предательства того, кого вскоре назовут Скави Трикстером.

Темные Земли встретили его удушливым объятием. Это был край, изуродованный промышленным безумием: небо здесь застилала вечная пелена сажи, а реки превратились в густые потоки ядовитого шлама. Пока воевода Снэк Жалохвост выстраивал свои полчища для кровавой бойни, Скави просто исчез.

Рискуя быть съеденным заживо или замученным в пыточных камерах Дави-Жарр, он просочился сквозь фильтрационные решетки и сточные тоннели цитадели. Огибая грохочущие поршни и миновав чадящие шахты, где рабы гибли тысячами, Скави прокрался в самое сердце древней крепости. Он двигался бесшумно, словно тень, пока наконец не предстал перед ликом местного владыки.

Это было чистое безумие. Ничтожный крысеныш в лохмотьях, пропахший нечистотами, стоял в тронном зале среди мощи и величия гномов Хаоса. Но в его желтых глазах светилось не только рабское подобострастие, но и опасный, лихорадочный блеск.

— Могучий-великий владыка... — пропищал Скави, прижимая хвост к полу и обнажая в поклоне свои острые зубы. — Глупый-глупый Жалохвост идет убивать-грабить стены. Но Скави знает... Скави принес весть. О тех, кто внутри... О тех, кто зеленокожий и сильный... О тех, кто не хочет больше служить-подчиняться...

Скави предложил гномам то, от чего они не могли отказаться: он предложил им тысячи горбатых спин в обмен на свою никчемную жизнь и возможность сожрать того, кто считал его рабом.

Владыка цитадели был не выше человеческого ребенка, но ширина его плеч внушала трепет. Грудная клетка, напоминавшая кованый сундук, и мощные, точно древесные стволы, конечности свидетельствовали о невероятной физической мощи. В глубоко посаженных глазах короля, подернутых багровой дымкой, пылал неугасающий огонь ненависти. Лоб венчал двойной ряд костяных шишек — клеймо Темных Богов, а пара клыков, торчащих из нижней челюсти, окончательно лишала его облик всякого сходства с западными сородичами. Его кожа, твердая и шероховатая, как необработанный темно-красный гранит, казалась нечувствительной к боли. Густая угольно-черная борода, завитая в тугие кольца и переплетенная блестящей проволокой из метеоритного железа, тяжелым грузом свисала ниже богато украшенного пояса.

Алчность Дави-Жарр была для Скави открытием. Это не была простая жажда золота; это была черная, ненасытная дыра в душе, требующая гор сокровищ и миллионов рабов — не ради нужды, а ради самого факта обладания. Скави чувствовал это гнилостное желание каждой чешуйкой на своем хвосте. И он ударил именно туда.

Склонившись так низко, что морда почти коснулась каменного пола, Скави зашелся в подобострастном писке, предлагая королю десятки тысяч жизней, готовых к абсолютному подчинению:

— Да-да! Глупый-злой воевода гнать-бичевать на стены! Зачем подыхать-умирать? Мы хотеть жить-выживать! Рабы ненавидеть вожака. Мы помогать-защищать великих гномо-лордов! Мы работать вечно-всегда на гномо-лордов, только дайте шанс-помилование!

Король гномов Хаоса медленно ощерился, обнажая клыки. В его взгляде отразилось презрение, смешанное с холодным расчетом. Он видел в Скави лишь еще одну говорящую деталь для своего великого механизма, но эта деталь была чертовски полезной.

— Приводи своих несчастных сородичей, крысеныш, — голос дворфа прозвучал подобно скрежету камня о камень. Его демонические глаза вспыхнули зловещим багрянцем. — Стены Черного Железа примут новых рабов. А твоего бывшего хозяина… мы научим ценить наши владения. Мы покараем его так, как умеют только Дави-Жарр.

Спустя два дня равнина перед Черным Железом содрогнулась. Тысячи крыс-рабов, ведомые Скави, хлынули в распахнутые ворота цитадели, с визгом выражая покорность новым хозяевам. Разъяренный до безумия Снэк Жалохвост, видя, как его армия утекает сквозь пальцы, бросил оставшиеся элитные силы на штурм. Он жаждал крови предателей больше, чем самой победы.

Гномы Хаоса встретили его ливнем демонического огня. С хохотом, перекрывающим грохот орудий, Дави-Жарр обрушили на захватчиков всю мощь своих кошмарных изобретений. Снаряды, начиненные магической ртутью и зазубренной сталью, превращали плотные ряды скавенов в дымящуюся массу рваной плоти и раздробленных костей. Равнина стала бойней, а гномы упивались своим триумфом, не замечая, как «преданные рабы» за их спинами начали рассредоточиваться по ключевым узлам крепости.

Гномы Хаоса слишком поздно осознали, что купили не верность, а собственную погибель. В тот миг, когда последний полк Жалохвоста пал под стенами, полчища голодных крыс, уже находившиеся внутри, ударили в спины своим «защитникам». Скави не собирался служить гномам — он просто использовал их стены, чтобы перемолоть армию своего воеводы, а затем загрызть самих хозяев стен.

Весть о падении неприступной цитадели достигла Скавенгниля быстрее, чем остыли тела гномов. Сперва Совет Тринадцати пришел в ярость от такого своеволия. Владыки Разложения приказали мастеру Снитчу — легендарному ассасину клана Эшин — немедленно найти и убить-казнить наглого раба. Но Скави, ныне Трикстер, был быстрее.

Он явился в Совет сам, не дожидаясь палачей. Опустившись на колени в великом зале, он преподнес Владыкам не просто ключи от Черного Железа, а доступ к секретам гномьих кузниц и арсеналам, полным варп-технологий.

Совет, чье коварство могло сравниться лишь с их жадностью, оценил дар. Убивать того, кто приносит города на блюдечке, было нерационально. Они посчитали, что найдут применение этой своевольной и опасной силе…

И они нашли.

Никогда еще Скави не доводилось пробираться сквозь чащу столь гнусную, отвратительную и смертоносную.

Деревья здесь не просто росли — они мучительно корчились в безмолвной агонии. Стволы были раздуты от трупной сырости, ветви искривлены в неестественных судорогах, а корни вспучивались из земли, точно вены на шее висельника. Тяжелый, жирный запах гнили забивал ноздри, а каждая поверхность была покрыта липким слоем седой плесени. Зловонный желтый туман окутывал лес, сокращая видимость до дюжины ярдов и превращая любые звуки в невнятное, тревожное эхо.

Скавены двигались воровато, прижимаясь к земле. В наступившей темноте лес наполнился звуками хищников, и крысолюдам совсем не хотелось стать чьим-то ужином. Страх холодил их хвосты, но еще сильнее был безжалостный Черный голод — единственный господин, что гнал их всё глубже в это проклятое место.

Цели Совета Тринадцати по-прежнему оставались окутаны завесой тайны. Для обычного набега ОНИ послали бы армию — тысячи рабов, способных утопить этот лес в крови. Но здесь требовалась тонкая работа, а паранойя Владык Разложения не позволяла доверить её ассасинам клана Эшин. Раз все кланы шпионят друг за другом, Совет выбрал его, Скави. Выбрал того, кто умеет выживать там, где дохнут герои.

«Разнюхать-разузнать», — проскрежетали ОНИ.

Что ж… он разнюхает. Если это поможет набить брюхо и сохранить шкуру.

Они покинули уютную тьму подземелий два дня назад. Теперь, пробираясь сквозь чащу Великого леса, Скави буквально кожей чувствовал незримые потоки силы, тянущиеся откуда-то впереди. Это давление было сильнее лесного холода.

Каждый скавен с рождения знает сладковатый, вибрирующий зов варп-камня. С каждым шагом Скави становилось ясно: то, что они ищут, пропитано этой энергией насквозь. В его памяти всплыли легенды о крахе врат Древних, когда небо разверзлось и пролилось дождем из комет сквернокамня. Он помнил шепотки о древнем Казавре, который стал великим Скавенгнилем лишь после того, как в его сердце рухнула гигантская комета Хаоса.

То, что упало в лесу сейчас, пахло так же — божественно и ужасно одновременно. Скави облизнул сухие губы. Предчувствие великой находки смешивалось с желанием забиться в самую глубокую нору, но он продолжал идти вперед, ведомый лихорадочным блеском в глазах.

Впереди, сквозь ядовитую пелену тумана, Скави начал различать огни. Сначала это были лишь тусклые багровые искры, но с каждым шагом их становилось всё больше, пока они не слились в зловещее зарево. Воздух содрогнулся от ужасного воя, который нарастал, превращаясь в безумную симфонию ревущих и блеющих голосов. Это был звук самой дикой природы, искаженной Хаосом.

Некоторые скавены из его отряда, чей дух был слабее, попятились, пытаясь скрыться за спинами товарищей. Другие, ведомые паранойей и остатками дисциплины, обнажили свои короткие зазубренные мечи. Сталь негромко лязгнула в тишине подлеска.

Скави чувствовал, как шерсть на загривке встает дыбом, а хвост непроизвольно дергается от страха. Но он тут же оскалился, подавляя дрожь. Он — тот, кто взял штурмом цитадель Черного Железа! Он обманул Дави-Жарр и выжил под взглядом Совета! Этот комок гордости и амбиций на миг перевесил врожденную крысиную трусость.

Глубоко вдохнув вонючий воздух, он бесшумно, по-крысиному, перебежал к последней линии деревьев. Когда отряд замер в густой тени, и десятки их собственных красных очей уставились из кустов на открывшееся зрелище, Скави едва не сорвался на визг. Крысиная натура вопила, призывая бежать без оглядки, пока их не заметили те, кто устроил в центре леса этот кошмарный пир.

Глубоко в гниющем чреве Великого леса, там, где деревья извращены энергией порчи, разверзлась рана огромной поляны. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным едким вонючим мускусом, испарениями нечистот и сладковатым смрадом залежалой крови. Тысячи тварей — выкидышей самой Тьмы — копошились в грязи, словно черви в открытой язве.

В центре этого безумия, наполовину уйдя в истерзанную землю, высился колосс из варп-камня. Глыба извергала пульсирующее зеленоватое сияние, от которого кожа присутствующих покрывалась нарывами, а разум плавился, превращаясь в первобытный кисель. Сотни костров изрыгали маслянистый черный дым, душивший небо, а в землю были вбиты тотемы — костяные нагромождения, с которых свисали еще влажные трофеи: содранные лица и кишки тех, кому не повезло встретить этот поход.

Никогда прежде Скави не видел такого скопления скверны. Это не было войском — это была стихия. Зверолюды, чьи тела представляли собой кощунственную насмешку над природой: рогатые головы с безумными, вечно голодными глазами, покрытая коростой шерсть и вздутые от неестественной силы мускулы.

Среди пьяного сброда метались мелкие, багряные отпрыски Хаоса, чьи хвосты щелкали, словно плети. Рядом, сотрясая землю тяжелыми копытами, вышагивали кентигоры — кошмарные гибриды коня и человека. Они были не просто пьяны; они находились в состоянии демонического исступления, их морды были измазаны пеной и желчью. Каждый из них был закован в ржавое железо, впитавшее в себя столько смертей, что сами клинки, казалось, жаждали впиться в теплую плоть.

Над поляной стоял не шум лагеря, а непрекращающийся, сводящий с ума рев — предвестник того, что мир людей скоро захлебнется в собственной крови.

Над копошащимся морем шерсти и рогов возвышался Осквернитель — исполинский лорд зверолюдов. Его доспехи, выкованные из черного железа и закаленные в крови девственниц, казались кусками застывшей тьмы, а топор, размером с человека, покрывала корка из запекшейся плоти и ржавчины.

К этому воплощению резни приблизилось существо, в котором едва угадывались черты козла. То был Ревущий Шаман — комок из узловатых мышц и грязи, сжимающий посох из костей пророков.

— Мне нужно время, чтобы выдоить эту скалу, — прохрипел он, и из его пасти вместе со словами вылетела густая пена. — Я направлю гниль этого камня в вены их городов. Сейте смерть! Сейте Хаос! Пусть боги захлебнутся от нашего подношения!

Шаман обрушил посох на истерзанную землю. Хор безумцев подхватил клич, и десятки колдунов сомкнули кольцо вокруг варп-глыбы. Воздух затрещал. Из наверший посохов вырвались не просто молнии, а извивающиеся жгуты нечистого зеленого пламени. Они впились в камень, и тот отозвался — низким, утробным гулом, от которого у Скави закровоточили десны.

Рядом с метеоритом в железных клетках бесновалось то, что раньше было лесным зверьем. Под воздействием эманаций Хаоса плоть животных начала предавать их: олени выворачивались наизнанку, их рога ветвились и пронзали собственные глаза, волки срастались в единую воющую массу из зубов и когтей. Это была не эволюция, а надругательство над самой жизнью.

Скавены вжались в перегной, пытаясь слиться с гнилой листвой.

— Видел? — просипел Венильд, чьи когти мелко дрожали.

— Видел, падаль! — огрызнулся Скави, с силой прижимая лапу раба к земле. Внутри него все сжималось.

Скави доводилось видеть темных гномов — тех приземистых железных мясников в черных панцирях. Тогда им повезло: удар в спину, хаос битвы... Но это? Это было нечто иное. Здесь витала сама смерть, первобытная и беспощадная. Тьма зверолюдов не знала пощады, она знала только голод. Каждая клетка тела Скави кричала о том, что пора бежать обратно в зловонную безопасность подземелий, под защиту сотен тысяч собратьев.

— Нижайшие рабы Нурглита, выкидыши чумной ямы... — Громовой голос, пропитанный властью и медью, разрезал шум ритуала.

Скавены замерли, перестав даже дышать. Воздух вокруг них стал ледяным, а запах серы забил ноздри. Их обнаружили.

Скави медленно, преодолевая паралич воли, обернулся. Над ним, заслоняя холодный свет звезд, возвышался рок — венец кошмаров лесной чащи. Бестигор. Существо было заковано в потемневшую от крови броню, из-под которой воняло немытой шерстью и смертью. Лапы Скави предательски ослабли, и верный меч с позорным звоном выскользнул из когтей, канув в грязь. Венильд, чьи зубы выбивали дробь, попятился, запутался в собственных лохмотьях и с глухим хлюпаньем рухнул в гнилую листву.

Взор Скави приковал топор чудовища. Лезвие, испещренное богохульными рунами, пульсировало багровым светом, словно внутри металла билось живое, яростное сердце. То была работа не кузнеца, но безумного демонического мастера, ковавшего сталь в пламени самой Бездны. Одно присутствие этого оружия заставляло воздух вокруг смердеть озоном и жженой плотью.

Когда из вековых теней выступил второй рогатый исполин, инстинкт самосохранения, единственный бог скавенов, наконец взял верх. Скави рванул с места, встав на все четыре лапы. Он несся сквозь колючий кустарник, не чувствуя, как ветви рвут кожу. Позади слышался тяжелый топот Венильда — тот бежал так, будто за его пятки кусали гончие Кхорна.

Они остановились лишь тогда, когда легкие начали гореть, а сердце — биться о ребра, словно пойманная птица. Прислонившись к дубу, чья кора казалась кожей мертвеца, скавены переглянулись. Желтые глаза Скави сузились, в них промелькнул лихорадочный блеск.

— Совет... Совет должен знать! — прохрипел Венильд, выплевывая вязкую слюну. — Гигантский дар небес! Варп-камень в копытах скотов! Совет даст нам золота... даст рабов! Я всё расскажу!

Скави выпрямился, его дыхание постепенно выравнивалось.

— Ты ведь знаешь, Венильд... — мягко, почти ласково прошипел он.

— Что? О чем ты, господин? — Венильд глупо моргнул.

— Звери всегда идут на запах. Им нужна плоть. А мне нужно время.

Тяжелый эфес кинжала с хрустом опустился на затылок оруженосца. Венильд рухнул, его глаза закатились, а из носа потекла темная струйка крови.

— Спи здесь, верный друг, — прошептал Скави, уже прикидывая, как опишет свою «героическую» битву с сотней зверолюдов. — Совет щедр к единственным выжившим. Твоя жертва... будет полезной.

А в это время Даг, вожак бестигоров, смотрел вслед удирающей крысе и оскалился в беззвучной, лишенной тени человечности улыбке. Под его ногами лежали растерзанные тушки остальных скавенов, чья кровь уже начала пропитывать корни леса, питая их древнюю, злую силу.

За спиной послышался хруст костей и чавканье шагов по пропитанной кровью почве. Даг не оборачивался. Он кожей чувствовал приближение того, чье дыхание пахло разложением и старыми склепами — фаворита Темных Богов.

— Твоя милость... мне неясна, — проскрежетал Угнол, опираясь на секиру, с которого капала кровь. — Зачем ты позволил этой падали уползти в нору? Одной искры их подлого разума хватит, чтобы привести сюда легионы крыс.

Даг обнажил желтые клыки в злобном оскале, глядя на то, как судороги бьют тело последнего зарезанного скавена. Из разорванного горла несчастного с гулким бульканьем вытекала жизнь, впитываясь в жадную землю.

— Мы не скроем от них Камень, как не скрыть запах гниющего трупа от мух, — задумчиво прорычал Даг, и его голос вибрировал от утробной силы. — Они чуют его вибрации каждым своим подлым нервом. Но Повелитель Оспы смотрит на эту крысу иначе. Дедушка Нургл коснулся её души своим гноящимся пальцем.

Унгол замер, и в его пустых глазницах вспыхнуло адское зеленое пламя, отражая пульсацию варп-камня. Понимание отразилось на его обезображенном лице мерзкой судорогой, которую можно было принять за восторг.

— Тогда нельзя терять ни мгновения, пока плоть еще тепла! — взвыл Чемпион, вскидывая посох к равнодушным звездам. — Созывай Дикий Гон! Раздувайте меха ярости! Пришел час великого пиршества на руинах Империи! Мы превратим их города в навозные кучи, а их веру — в предсмертный хрип!

Над лесом разнесся рев тысяч глоток, сливаясь в единый гимн разрушения. Великий поход начался, и первой его стрелой, отравленной и невидимой, был Скави, мчащийся во тьму со своим страшным «даром».

Глава 5. Ночь Тайн

Я посмотрел в небо, и там увидел свою гибель, быструю и жуткую. Что это были за твари? Сколько мук я бы перенёс, прежде чем упокоился с миром? Тысяча гнусных форм, объединённых только ненавистью, что никогда не закончится. Все как один враждебные и дикие, они до краёв насыщены ненавистью к делам Человека

— Бестиарий Малифицент

Тяжелый, окованный медью гримуар покоился на широкой ладони Архлектора. Глаза Штафена фон Таля были плотно закрыты, а губы неустанно шептали литании изгнания. Каждое слово, наполненное святой силой Зигмара, отзывалось в проклятой древесине мучительной судорогой. Искаженная кора трещала и извивалась, точно плоть одержимого грешника; древо стенало, призывая своих создателей из непроглядной чащи.

Штафен не знал доподлинно, какой именно ужас выберется из теней, но он не сомневался: это дело рук истинных детей Хаоса. Если звериные стада осмелились покинуть свои потаенные тропы и выйти на свет, значит, воля Темных Богов ведет их. Очищающий ритуал должен был замедлить их марш по провинции, но одного уничтоженного Кровного тотема мало. Фон Таль чувствовал это всей кожей — в Великом лесу пробудилось нечто куда более древнее и злобное, чем обычный вожак стада.

В залах Великой библиотеки Альтдорфа хранятся тысячи трактатов о происхождении этих тварей, но еще больше — о тех зверствах, что они творят. Лишь однажды наставник Штафена осмелился поведать ему истину, ибо тот, кто слишком долго вглядывается в бездну звериной природы, рискует сам потерять искру человечности.

«Зверолюды — не дети природы, а её омерзительное искажение, — голос старого Архлектора Гюнтера тогда звучал сухо, как треск костей. — Они зародились в тот проклятый час, когда рухнули Полярные Врата Древних и мир захлебнулся в пыли варп-камня. Эта колдовская субстанция прошила саму ткань бытия, смешивая плоть людей и зверей в кошмарный гибрид. Так явились они — существа, в чьих жилах течет первородная ярость и чистый Хаос. Изгои и проклятые, они не ведают ни чести, ни милосердия. Их единственная цель — втоптать цивилизацию в грязь и залить кровью города тех, кем им никогда не суждено стать».

«Но разве наш Бог-Император не изгнал их навсегда? — с юношеским презрением спросил тогда Штафен.

Учитель взглянул на него, и в его глазах отразился вековой ужас:

«Изгнал, сын мой. Но тени всегда возвращаются…»

Спустя два года Архлектор Гюнтер, вооружившись освященным молотом, ушел в чащу Драквальда, чтобы навсегда заставить тени замолчать. Больше его никто не видел.

Теперь черед Штафена настал встретить это зло лицом к лицу. Он знал: если ему и суждено пережить грядущую ночь, то лишь благодаря союзу веры и стали. Ему понадобятся и беспощадная сабля ван Халя, и кровавое исступление этих юродивых фанатиков.

Штафен услышал тяжелые шаги по битому камню, но не обернулся. Альпин ван Халь встал рядом, молча глядя на корчащееся древо. В отблесках догорающего факела Охотник на ведьм выглядел не менее суровым и древним, чем сами скалы замка.

— Значит, ты все-таки здесь, — Альпин нарушил тишину, и в его голосе проскользнула тень кривой ухмылки.

— Нам не продержаться долго, — продолжил Охотник, поправляя перевязь пистолей. — Годами эти твари не смели являться из чащи… и вот они здесь, прямо у нас под носом. Это обязательно, ваша светлость? Сражаться именно в этой дыре?

Штафен медленно кивнул, не отрывая взгляда от корчащегося древа.

— Боюсь, выбора нам не оставили, мой юный друг. Зигмар привел нас в это проклятое место. Одно лишь это знание должно выжигать страх из ваших сердец и даровать надежду.

Альпин едва заметно склонил голову. На мгновение между мужчинами повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь треском деформированной коры. Наконец Штафен заговорил вновь:

— Что за сброд пришел с тобой, ван Халь?

— Одержимые. Примкнули ко мне в Пристлихейме, — пояснил Охотник. — Непрестанно вопят хвалу Молотодержцу, а верховодит ими тощий кликуша, которого они величают Пророком.

На губах священника промелькнула едва уловимая улыбка.

— Знаешь ли ты, Охотник, что в те далекие времена, когда Зигмар еще ходил по земле смертным, он склонял колено перед Ульриком, Белым Волком? Великий вождь Унберогенов никогда не пренебрегал яростью тех, чье сердце пылает фанатизмом веры.

Альпин вскинул бровь. Многие иерархи церкви, включая самого Теогониста, сочли бы подобные речи опасным заблуждением, если не прямой ересью.

— Я полагал, Церковь официально отрицает поклонение Зигмара Ульрику. Кто-то назвал бы такие слова… — Охотник замялся, подбирая слово.

— Кто-то назвал бы обычного душегуба — убийцей, — жестко перебил его фон Таль, намекая на темные пятна в биографии самого ван Халя. — Но Церковь приняла его в свое лоно и позволила искупить грехи единственным достойным способом: кровью врагов. Безумны эти фанатики или нет… какая разница? Праведное безумие куда надежнее холодного страха перед тьмой. Вера — это единственное оружие, которое не затупится о шкуры зверолюдов.

Архлектор вновь закрыл глаза, погружаясь в молитву.

В памяти Альпина вспыхнули картины давно минувших дней. Тени его прошлой жизни — молодость, проведенная в разбойничьем седле, звон награбленного золота и кровь на дорогах. Это видение преследовало его месяцами, терзая сны, и лишь крепкое пойло из придорожных таверн могло на время отогнать призраков.

— Мне хотелось бы… — начал было Альпин, ища то ли признания, то ли отпущения.

Но Штафен прервал его коротким жестом:

— Люди несовершенны, ван Халь. Потомок Зигмара ценит не чистоту прошлого, а твердость настоящего. Докажи сегодня, что ты достоин стоять в тени Его трона.

Усилием воли Охотник отогнал нахлынувшие воспоминания. Воздух стал густым и холодным — Зло было уже у порога. Архлектор тоже почувствовал это: его пальцы крепче сжали рукоять молота.

— Я рассчитываю на тебя, Охотник, — не оборачиваясь, произнес Штафен. — Сдерживай этих тварей, пока я не завершу ритуал Очищения.

Альпин увидел в профиле священника непоколебимую решимость.

— Зигмар защищает, Архлектор, — сказал он, проверяя кремень пистоля.

— Зигмар защищает, — ответил Штафен, склонив голову, когда охотник на ведьм удалился.

***

Страстно надеясь на то, что Архлектор ошибается, капитан Райнхоф до боли в глазах вглядывался в непроглядную ночную хмарь.

— Не нравится мне это, — прошептал он, с силой затягивая кожаные ремни на щите.

Эта тишина, неестественная и липкая, давила на плечи тяжелее, чем стальная кираса. Воздух казался застоявшимся, словно в склепе, и в этой пустоте каждое биение сердца отдавалось в ушах подобно удару молота.

Внезапно в оранжевом отблеске факела из тьмы сверкнули два глаза. В них не было животного страха — лишь первобытная, концентрированная злоба. Райнхоф содрогнулся, почувствовав, как по позвоночнику пробежал ледяной холод.

— Может… просто дикие звери? — с надеждой предположил он, хотя сам не верил своим словам.

Словно в насмешку, где-то в глубине леса завыл волк. Но это был не зов хищника, а тоскливый, искаженный звук, от которого заныли зубы. Нечто следило за замком, не скрываясь, изучая капитана и Пророка, застывших у бойницы.

— Нет, капитан. Звери не умеют так ненавидеть, — произнес Беркард. Его голос был сух, а глаза светились фанатичной убежденностью. — Воздух пропитан серой и старой кровью. Демоны уже близко.

Райнхоф подал едва заметный знак остальным защитникам. Рыцари и ополченцы, судорожно осеняя себя знаком двухвостой кометы, вскинули луки и приготовили ружья. Послышался сухой щелчок взводимых курков — единственный честный звук в этом мире, полном теней.

— Когда начнется пляска, я хочу чтобы вы держались достойно, — скомандовал Райнхоф.

Осенив грудь знаком молота — коротким, судорожным движением, — он приложил к плечу тяжелый гравированный мушкет. Блик факельного пламени хищно скользнул по вороненой стали. Это было истинное произведение искусства из литейных Нульна; старое клеймо мастера говорило о надежности, проверенной десятилетиями. Но сейчас, глядя на искусную резьбу, капитан ощутил лишь холод в животе. Против бесплотных ужасов свинец был не надежнее доброго слова.

Стиснув зубы так, что хрустнули челюсти, Райнхоф прильнул к бойнице, пытаясь пронзить взглядом густую, как деготь, темень.

Ночь ожила. К заунывному вою волков примешалось тяжелое, влажное хлопанье кожистых крыльев. В подлеске что-то копошилось, шуршало и взвизгивало, невидимое и голодное. Тишину разорвал хриплый, торжествующий рев охотничьих рогов. Из лесной чащи, точно нарывы, стали проступать силуэты: груды мышц, покрытые свалявшейся темной шерстью.

Их лица, освещенные лишь багровым отблеском их собственной ярости, казались кошмарной шуткой творца — звериные рыла с почти человеческими, искаженными злобой глазами.

В круг света шагнул вожак. Огромный, козлоногий мутант возвышался над остальными, источая запах старой крови и немытого зверя. Райнхоф непроизвольно отшатнулся, когда из мощной груди твари вырвался утробный рык. В черных, лишенных белков глазах гора плясало само пламя Разрушения.

Его голову венчал кошмарный венец из кости. Две пары рогов прорастали сквозь спутанную гриву: нижние — толстые, круто изогнутые, как у барана, обрамляли виски, а верхние — прямые и спиралевидные, точно черные пики, уходили в ночное небо на несколько футов, словно пытаясь проткнуть саму луну.

Гор не носил одежды. Большая часть его тела, кроме груди и мускулистых рук, была покрыта густой, свалявшейся шерстью, кишащей паразитами. Там, где мех отсутствовал, кожа казалась бледной и почти прозрачной, сквозь нее отвратительно просвечивали переплетенные жгуты мощных мышц. Под этой тонкой пленкой пульсировали руны темных богов, похожие на жуткие, незаживающие ожоги. Было видно, как вены и артерии судорожно качают черную кровь по телу мутанта. И это чудовище, само по себе внушающее ужас, сжимало в лапищах огромный двуручный топор, зазубренное лезвие которого было покрыто въевшейся ржавчиной.

Гор облизал свои козлиные, лишенные губ челюсти и издал смешок. Звук был на удивление человеческим — хриплым, злорадным, полным жгучей ненависти.

Ружье в руках Райнхофа рявкнуло, выплюнув заряд. Механизм высек искры, воспламенившие черный порох. Выстрел был точным: голова зверолюда взорвалась фонтаном крови, костей и серого вещества. Быстро облокотив ценное, перезаряжающееся оружие на зубчатый край стены, капитан выхватил свой пистолет.

Зверолюды взревели от ярости, их вой перерос в бессвязный, безумный рев. Штурм замка начался немедленно, безобразной, бурлящей толпой.

Порождения Хаоса надвигались живым, воющим потоком, спрыгивая в ров, а затем цепляясь за стену своими изогнутыми топорами и ржавыми клинками. В этот момент все защитники показались из-за укрытий, обрушив на ревущую орду град ружейного огня, стрел и тяжелых камней.

Фанатики Зигмара словно сорвались с цепи.

Флагеланты — наихудшие солдаты, когда-либо оказывавшиеся под командованием капитана. Лучшее, что можно было сделать, это оставить их на волю их безумной веры. Бешено крича «Во имя Зигмара! Смерть Хаосу!», они старались перекричать блеющих и рычащих зверей, с дикой силой метая в них все, что попадалось под руку, горя желанием как можно скорее сойтись в рукопашной схватке. Тем временем, немногочисленные рыцари, сохраняя хладнокровие и дисциплину, методично отстреливали самых прытких из тварей. Но рогатых ублюдков становилось только больше.

— За Императора! — этот крик, надрывный и яростный, перекрыл многоголосое блеяние орды.

Охотник на ведьм Альпин метнулся вперед. Его сабля свистнула в воздухе, разрубая череп первого взобравшегося на стену зверя до самой челюсти. Густая, пахнущая медью и навозом кровь окатила его камзол. Не давая врагам опомниться, он размозжил морду второму мутанту тяжелой рукоятью, но на место павших лезли десятки новых. Когтистая лапа рванулась к его горлу — Альпин неуловимым движением ушел в сторону, и отрубленная кисть, всё еще сжимающая пальцы, упала под ноги защитникам.

Тощий, жилистый унгор, лишенный рогов, прыгнул на охотника прямо с зубца стены. Меч Альпина встретил его в воздухе, распоров брюхо, и труп бесформенной кровавой кучей шлепнулся на камни. Охотник на секунду замер, оценивая масштаб катастрофы.

— Это безнадежно! — прохрипел Райнхоф, пинком скидывая с клинка корчащееся тело. — Их слишком много! Стены захлебнутся!

— Я не за тем прошел полмира, чтобы подохнуть здесь, — отрезал охотник, в его глазах фанатичный блеск соперничал с огнем пожаров.

В этот момент землю сотряс оглушительный, утробный рев. Сквозь массу мелких зверолюдов, как тараны сквозь солому, пробивались чудовищные фигуры. Минотавры. В полтора раза выше любого человека, эти горы мускулов и ярости не знали пощады даже к своим — они просто раскидывали унгоров в стороны, втаптывая их в грязь мощными копытами. Фыркая и роняя пену, монстры опустили рогатые головы и пошли на штурм забаррикадированных ворот.

— Ворота! — крикнул капитан. Одним слитным движением он выхватил второй пистолет и всадил пулю в лоб очередному мутанту, чья морда высунулась из-за парапета. — Сейчас, Альпин!

Охотник, только что закончивший кровавую работу с ближайшим зверем, выругался. Схватив факел, он поднес его к бочке с горючей смесью. Та вспыхнула с глухим хлопком. Альпин толкнул её вниз, прямо на бычьи головы гигантов.

Взрыв! Несколько минотавров мгновенно превратились в живые факелы. Оглушительно ревя, они забились в агонии, вслепую размахивая огромными тесаками. Один из монстров в предсмертном безумии почти снес башку своему сородичу.

— Какое-то время пламя их удержит! Но это лишь отсрочка! — прокричал Альпин капитану через плечо.

Но торжество длилось лишь мгновение. Лицо охотника на ведьм исказилось от ужаса. Прямо по каменной кладке, впитывая кровь павших, поползли неестественно толстые, узловатые корни. Они извивались, точно щупальца, дробя гранит и оплетая стену. Где-то в глубине леса, скрытый непроглядной мглой, запел свою богохульную песнь Темный Маг. Сама природа восстала против людей, искаженная волей Хаоса.

Заметив это, флагелланты внизу завыли с новой силой. Предвкушая неизбежный конец, фанатики покрепче перехватили свои цепы и дубины. Для них этот кошмар был лишь подтверждением того, что конец света настал, и они были готовы встретить его в вихре крови.

— Унберогены! К бою! — проревел ван Халь, и его голос, чистый и холодный, на мгновение прорезал какофонию сражения.

Охотник вскинул пистолет. Грохот выстрела слился с предсмертным хрипом зверолюда, чья голова дернулась назад, когда свинец раздробил лобную кость. Не успел труп соскользнуть вниз, как из тьмы выметнулась новая рогатая тень. Альпин, не тратя времени на перезарядку, перехватил саблю. С яростным криком он обрушил клинок на грудь огромного тваря; сталь с хрустом рассекла толстую шкуру и ребра, выпуская наружу облако зловонного пара.

Альпин краем глаза видел, как ряды защитников дрогнули. Несколько зверолюдов, прикрываясь грубыми щитами из кости и меди, отразили неумелые, размашистые удары фанатиков. В ответ последовала вспышка звериной жестокости: ржавые клинки мутантов впились в незащищенную плоть, в мгновение ока превращая нескольких флагеллантов в окровавленные куски мяса.

Но там, где обычный солдат обратился бы в бегство, безумец находил упоение.

Вид собственной крови лишь подстегнул флагеллантов. Лица их, искаженные экстазом и болью, превратились в жуткие маски. Оглашая воздух бессвязными молитвами и проклятиями, они обрушились на врага с удвоенной силой. Тяжелые шипастые дубины с глухим стуком дробили козлиные черепа, сбрасывая мутантов со стен в ров. Фанатики гибли, подставляясь под удары ради одного шанса вцепиться в горло врагу, умирая с именем Зигмара на окровавленных губах. Это была уже не оборона — это было массовое жертвоприношение, где цена жизни была ничем по сравнению с минутой святой ненависти.

Уклоняясь от тяжелого топора, едва не снесшего ему голову, Беркард споткнулся о распластанный труп ополченца и едва не потерял равновесие на скользких от крови камнях. В ту же секунду к его оголенной груди метнулось зазубренное копье. Пророк едва успел отбить его коротким, лязгающим движением дубины. Не давая твари опомниться, он молниеносно всадил примотанный к древку клинок прямо в пах мутанта. Темная, горячая кровь брызнула на его татуированную кожу.

— Не сегодня, отродье Хаоса! — Беркард зашелся в безумном хохоте. Коротким, сокрушительным ударом он раздробил зверолюду челюсть и мощным пинком отправил его вниз. Тело мутанта с грохотом проломило крышу заброшенной часовни во внутреннем дворе.

Но удача была капризной дамой на этих стенах. Прямо на глазах Беркарда одного из рыцарей Империи схватили сразу несколько когтистых лап и, перекинув через парапет, швырнули в кишащий ров. Снизу донесся захлебывающийся вопль, который тут же утонул в тошнотворном чавканье десятка голодных пастей.

Другого латника зажали в углу и методично изрубили тяжелыми топорами. Даже умирая под градом ударов и кинжалов фанатиков, зверолюды продолжали упиваться убийством, не чувствуя боли. Кольчуга рыцаря висела рваными лохмотьями, звенья были раздроблены, а красно-черный щит с родовым гербом превратился в избитый кусок щепы. И только тогда, вопя от первобытной ярости, крестьяне-ополченцы навалились на диких тварей толпой, буквально завалив их телами и сумев, наконец, умертвить безумных дикарей.

Меч Райнхофа двигался в непрерывном, смертоносном ритме, разя одного врага за другим. Орды зверолюдов нахлынули новой волной, давя массой и не щадя себя. Здесь, в кровавой тесноте парапета, не осталось места для изящного фехтования — только для грубой, быстрой и эффективной жатвы.

Он коротким, судорожным движением отбил выпад, метивший в сердце. Ответная сталь с хрустом прорубила глубокую борозду в морде мутанта, отшвырнув его назад, в шевелящуюся массу тел. Но пустота не продержалась и секунды: на место павшего вырос новый монстр. С утробным ревом тварь вогнала копье в то место, где мгновение назад был капитан. Райнхоф уклонился, и острие с влажным стуком вошло в лицо стоявшего рядом рыцаря, насквозь пробив череп и серое вещество.

Не теряя ни мгновения, капитан перерубил древко вражеского копья и принял на щит тяжелый удар меча с фланга. Отдача отозвалась звоном в зубах. Его клинок мелькнул серебристой молнией, распоров грудь первого нападавшего, и тут же, обратным взмахом — по-фельдфебельски скупым и точным — перебил шею второй твари. Райнхоф резко развернулся, вырывая сталь из плоти: там, где он стоял секунду назад, с воем рассек воздух тяжелый топор.

Зверолюды лезли снова, ослепленные запахом крови. Капитан едва успел пригнуть голову — изогнутый клинок пропел в волоске от его затылка. Не глядя на опасность, Райнхоф нанес встречный удар по лапе мутанта. Меч легко прошел сквозь связки и сухожилия; тварь взвыла, роняя оружие из ставшей бесполезной кисти. Но на каждого сраженного зверя из ночной тьмы поднимались еще трое.

***

Капитан Райнхоф был с головы до ног залит черной густой кровью — чужой и своей. Усталость превратилась в неподъемную ношу: руки казались отлитыми из свинца, а каждое движение отзывалось в мускулах огненной вспышкой боли. Пот, смешанный с сажей, заливал глаза, внутри шлема гулким, сводящим с ума эхом гремели вопли умирающих и бесконечный, утробный рев орды.

Уже три бесконечных часа зигмариты сдерживали этот живой поток. Райнхоф не знал, сколько людей у него осталось. Он просто перестал считать. Больше половины рыцарей уже ушли в чертоги Сигмара, а тела фанатиков устилали парапеты.

Всякое подобие порядка захлебнулось в крови. Строй распался, дисциплина зигмаритов отступила перед первобытным ужасом. В этом грохочущем хаосе каждый теперь сражался сам за себя, движимый лишь инстинктом выживания и остатками веры.

Его воины бились с яростью обреченных. Их клинки находили щели в грубом железе горов, жалили волосатую плоть, но врагов не становилось меньше. Камни стены под ногами стали предательски скользкими; замок буквально захлебывался в медно-красном мареве смерти.

Первые капли холодного дождя упали с угольно-черного неба, предвещая нечто куда более страшное, чем просто гроза. Горизонт затянули зловещие тучи, нависшие над миром могильной плитой. В их чреве пульсировал неестественный, ядовито-зеленый свет колдовства, а по холмам каждые несколько секунд прокатывался рокочущий гром, больше похожий на хохот темных богов.

Райнхоф чувствовал, как стена дрожит под ногами. Защитники сделали невозможное, продержавшись так долго против такой тьмы, но теперь даже самому стойкому сердцу было ясно: конец близок.

Ван Халь пытался пробиться к капитану, разрубив мутанта, но тяжелый удар окованной дубины прилетел ему в плечо. Охотник пошатнулся, его дыхание сбилось. Трое унгоров — поджарых, безрогих тварей — мгновенно почуяли слабость и, точно гиены, накинулись на него со всех сторон.

Беркард не раздумывал. С рыком, в котором не осталось ничего человеческого, он бросился на выручку. Его лезвие с отвратительным хрустом вошло в голую спину первого унгора, перерубая хребет; тварь опала бесполезной кучей тряпья и костей. Второго выродка капитан встретил мощным ударом кованого сапога в живот, отшвырнув его на камни. Деградировавший уродец с размаху врезался лицом в острую грань бойницы, превращая свою голову в кровавое месиво. Третьего настиг широкий взмах дубины: тошнотворно лопнул череп, и фонтан горячей темной крови окатил доспехи Пророка.

Стена буквально кипела. Новые и новые кровожадные создания перемахивали через парапет, заполняя каждый дюйм свободного пространства.

Беркард железной хваткой вцепился в плечо Альпина, рывком поднимая его на ноги. Охотник на ведьм сплюнул кровь, поудобнее перехватывая саблю.

— Не сегодня, отродье Бездны! — вновь раздался из гущи схватки безумный хохот Беркарда. Пророк, чье тело было покрыто коркой из запекшейся крови и грязи, методично, с остервенением забивал очередного гора тяжелой дубиной, словно тупую скотину на бойне. — Не сегодня!..

***

Со стороны врага Штафен фон Таль ощущал лишь ярость, жажду крови и глубокую, всепоглощающую ненависть. Эта ментальная атака была столь ошеломительной, что обрушилась на архлектора, будто удар тяжелого молота, и его духовная сосредоточенность на секунду пошатнулась.

Священник уже приготовился произнести слова последней молитвы, вверяя души защитников Зигмару, когда небо на севере внезапно раскололось. Ослепительный поток чистого света прорезал ночную мглу, но это не был рассвет. Небеса над лесом разверзлись, окрасившись в болезненный, неестественно яркий изумрудный цвет. Воздух задрожал, и в следующее мгновение где-то в самой глубине чащи раздался оглушительный взрыв, от которого содрогнулся фундамент крепости.

Земля под копытами зверолюдов дрогнула. Грохот был настолько мощным, что на мгновение на стенах воцарилась противоестественная тишина — замолкли и люди, и монстры.

Райнхоф, тяжело дыша, замер с занесенным мечом. Он увидел, как зверолюды, только что готовые вгрызться ему в горло, замерли. В их диких глазах ярость мгновенно сменилась чем-то похожим на благоговейный трепет и первобытный зов. Рев рогов, только что призывавший к убийству, зазвучал иначе — теперь это был сигнал к сбору.

К удивлению капитана, твари Хаоса начали одна за другой спрыгивать со стен обратно в ров. Не обращая внимания на летящие в спину проклятия, орда, подчиняясь неведомому инстинкту, начала стремительно отступать от замка, устремляясь туда, где над лесом всё еще пульсировало зловещее зеленое зарево.

***

— Живой?

Когда Альпин ван Халь пришел в себя, мир вокруг был залит серым, болезненным светом рассвета. В голове стучало так, словно по черепу били кузнечным молотом, а каждое слово окружающих отдавалось невыносимой болью.

Охотник судорожно перевернулся на бок, и его вывернуло желчью. Тело содрогалось в конвульсиях; казалось, между глаз вонзили раскаленные иглы, которые проворачивались при каждом вздохе. Когда приступ мучительной рвоты наконец утих, измученный Альпин привалился спиной к холодному камню бойницы. Всё его тело ныло, точно после пытки на дыбе. Он открыл глаза и увидел страшный натюрморт из переплетенных трупов людей и зверолюдов, устилавших стену. В этот момент он почувствовал на плече тяжелую ладонь, от которой исходило едва заметное, успокаивающее белое сияние.

— Дыши глубже. Сейчас пройдет, — раздался суровый голос Штафена фон Таля.

Альпину уже доводилось видеть чудеса исцеления воинов-священников, но он никогда не переставал удивляться тому, как эти суровые люди способны направлять благодать Зигмара сквозь свои грубые, мозолистые руки. Спустя мгновение пелена перед глазами рассеялась, а тошнотворная тяжесть в голове отступила.

— Что произошло? Где эти твари? — прохрипел он, оглядываясь.

Картина была гнетущей. На плаце, где еще недавно возвышалось проклятое древо, осталась лишь бесформенная масса гниющего вещества, источающая невыносимое зловоние. Выживших было не более двадцати — израненные, измазанные в копоти и крови, они молча помогали друг другу перевязывать раны. Капитан Райнхоф стоял неподалеку; его доспехи были настолько залиты багровым, что казалось, он сам состоит из запекшейся крови.

— Они ушли, — ответил Штафен, поднимаясь с колен. — Вы, охотники, чуете скверну острее прочих. Хвала Зигмару, твой разум не выгорел от всплеска такой мощи.

Священник помог Альпину встать. Мир всё еще покачивался, но охотник уже мог держаться на ногах. Финал битвы был противоестественным. Ужасающий взрыв, за которым последовал не вопль ужаса, а крик дикого, экстатического торжества, разнесшийся под стенами. Услышав этот зов, зверолюды бросили почти захваченный замок и скрылись в лесной чаще, словно ведомые единой волей.

— Оно рухнуло с небес… там, в лесу… Невообразимая сила… — прошептал Альпин, и по его спине пробежал холод. — Теогонист был прав. Это не просто чернокнижие. Это нечто изначальное.

— Полагаю, мы скоро узнаем, что именно, — мрачно отозвался архлектор.

— Отлично! Просто замечательно! — из руин башни вышел Беркард, потирая окровавленные руки. На его костлявом, грязном лице сияла самодовольная, почти безумная улыбка. Пророк вновь обманул смерть, и это знание пьянило его сильнее любого вина.

Райнхоф покосился на него и выразительно покрутил пальцем у виска, глядя на своих людей. Альпин тем временем уже направлялся к коновязям, его движения были резкими и полными тревоги.

— Седлайте коней! Мы выступаем в Талабек. Немедленно!

Архлектор Штафен фон Таль лишь печально покачал головой. Он коснулся бойком молота своей груди, отдавая последнюю почесть павшим, и бросил последний взгляд на чернеющий лес, где затаилось новое, еще не ведомое людям зло. Затем он молча последовал за охотником.

Глава 6. Дикий Гон

Все мы праведные сыны и дочери союза Зигмара! Мы должны взяться за руки как единый великий народ, иначе орды Хаоса одолеют нас всех и тьма окончательно поглотит наш мир — Магнус Праведный

Окрестности Талабека

Отряд Штафена фон Таля продвигался на восток, вгрызаясь в коченеющее нутро Талабекланда. Впереди, словно стая голодных псов, рыскали флагелланты — их иссохшие тела, испещренные шрамами от самобичевания, едва прикрывало грязное рубище. Дорога петляла по самому краю Великого леса, где вековые дубы тянули к путникам искривленные, похожие на костлявые пальцы ветви. Чем ближе тропа прижималась к черным водам реки Тал, тем плотнее становился туман — густая, липкая взвесь, пахнущая илом и застоявшейся смертью.

Лес больше не был молчалив. Его утроба изрыгала звуки, от которых кровь стыла в жилах: протяжный, хриплый вой и утробное рычание, в котором не было ничего животного. Звери Хаоса, веками таившиеся в самых темных просеках, пробудились. Спящие легенды обернулись кошмаром наяву.

К полудню отряд наткнулся на то, что когда-то было прибрежной деревней. Частокол, призванный защищать, теперь напоминал сломанные зубы в гниющем рту. Земля была усеяна осколками кувшинов и раздавленными бочками, но не вино пропитало эту почву. В центре поселения на грубых вертелах дымились останки тех, кто не успел бежать. Плоть, обугленная и сорванная клочьями, еще источала сладковатый смрад, перемешанный с запахом нечистот. Зверолюды не просто убивали — они оскверняли саму суть человеческого бытия.

Рыцари фон Таля дрогнули. Райнхофа едва не вывернуло наизнанку; едкая вонь паленого мяса и мускуса забивалась под забрала, лишая кислорода. Воины кашляли, сплевывали густую слюну и пытались отгородиться от ужаса сталью кольчужных перчаток. Но флагелланты, завидев пепелище, впали в экстаз. Их безумные выкрики о Конце Времен и очищающем пламени Гнева Зигмара разлетались над мертвой деревней, пугая тишину сильнее, чем рык монстров.

— Нужно выследить их, отец! — молили рыцари, хватаясь за эфесы мечей. — Мы не можем оставить этих тварей безнаказанными!

Но архлектор оставался глух. Его лицо, высеченное из холодного камня, не дрогнуло при виде сожженных детей и разоренных храмов. Он шел вперед, переступая через обрубки тел с холодным безразличием мясника, знающего свою работу. Фон Таль лишь качал головой: дюжина клинков — это капля в море крови, что уже начало затапливать Талабекланд. Над горизонтом, куда ни кинь взгляд, к черному небу поднимались столбы дыма. Провинция горела.

Капитан подчинялся молча, подавляя в себе остатки человеческого сострадания. В этом умирающем мире каждый играл свою роль: пастыри вели овец на заклание, воины умирали в грязи, а боги... боги лишь насмешливо взирали на этот пир стервятников из-за завесы варпа.

Дисциплина — этот хрупкий ошейник, который якобы отделяет цивилизованного человека от зверя. Но глядя на спину Альпина ван Халя, Райнхоф понимал: на охотников на ведьм это правило не распространялось.

Капитан принял помощь Альпина и его сброда лишь из нужды, но держался от них как от зачумленных. До Райнхофа доходили слухи о прошлом этого человека — и это не были отчеты о службе. Он знал о временах, когда ван Халь не носил серебряный молот на груди, а был обычным разбойником, чьи руки были по локоть в крови мирных пахарей и торговцев. Вид Альпина, который теперь намеренно держался рядом с Беркардом и его безумными фанатиками, лишь подтверждал худшие опасения: зверь просто сменил шкуру, но не нутро.

— Теперь он другой человек, капитан, — Штафен фон Таль пришпорил коня, поравнявшись с Райнхофом. Его доспехи тускло мерцали в тумане, покрытые налетом копоти.

— Мне это известно, — отрезал Райнхоф, и в его голосе прорезался свинец. — Как известны и его «подвиги» до того, как он надел эту шляпу. Десятки сожженных деревень, грабежи и насилие. Он был падальщиком с большой дороги, а не верным сыном Империи. Теперь же он творит те же бесчинства, но уже от имени Церкви. Жестокие казни, пытки... всё то же самое, только под прикрытием инквизиции.

— В таком случае вы должны понимать и волю великого теогониста Гюнтера, — Штафен пристально посмотрел на капитана. — Гюнтер не ищет святых. Ему нужны те, кто уже знаком с грязью.

— Теогонисту были нужны мясники, когда скверна начала прорастать сквозь плоть страны, — возразил Райнхоф, сжимая поводья так, что кожаные перчатки жалобно скрипнули. — Но Империи нужны защитники, а не разбойники с кровавым прошлым, которым просто выдали лицензию на убийство.

— Теогонист верит в инструмент, а не в его историю, — голос фон Таля стал жестким. — Ван Халь выполняет работу, от которой нас с вами бы вывернуло. Не нам ставить под сомнение выбор того, кто направляет длань Зигмара.

— Конечно, ваша светлость, — Райнхоф склонил голову, глядя на то, как флагелланты впереди хлещут себя цепями. — Времена настолько темны, что нам приходится молиться, чтобы один дьявол защитил нас от другого.

Райнхоф бросил на Альпина косой, полный нескрываемого омерзения взгляд и промолчал. В этот миг из удушливой глубины чащи донесся истошный, захлебывающийся крик женщины — он оборвался так резко, словно горло несчастной превратили в месиво одним движением когтей.

Когда отряд пересек невидимую границу земель деревни Агсфолен, архлектор кожей почувствовал на себе тяжесть сотен нечеловеческих глаз. Из облюбованной призраками и порчей чащи за ними следила армия теней, источающая первобытный голод.

Агсфолен перестал существовать. Деревню поглотило серое, ядовитое марево, в котором запах гари смешивался с вонью вскрытых желудков. Из сотни душ, населявших этот край, не уцелела ни одна. По разоренным улицам, среди тлеющих балок, рыскали волки с безумными глазами, а жирное воронье с карканьем пировало на глазницах мертвецов. Штафен въехал в это пепелище, и его сердце, привыкшее к битвам, сжалось от ядовитой, свинцовой печали.

Воздух был настолько густым от испарений разложения, что его, казалось, можно было резать ножом. Архлектор сплюнул на вытоптанную, пропитанную черной кровью землю комок желтой мокроты. Рядом, словно две тени — одна в высокой шляпе, другая в стальном панцире — следовали охотник и капитан. За ними, лязгая железом, въехали рыцари, а пеший Беркард вел свою паству, чьи молитвы теперь больше походили на предсмертный бред.

Семьи были вырезаны прямо в своих постелях — те, кому повезло не проснуться, отделались легче остальных. Трупы вытащили на обледенелую грязь улиц и расчленили с методичностью мясников, приносящих жертву темным богам. Скот с раздробленными черепами свалили в смердящие кучи, а посреди дороги догнивала половина коровы, облепленная жирными черными мухами, несмотря на холод.

Райнхоф почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Он отвел взгляд от почерневших, изуродованных останков на пороге сгоревшего дома, но образы уже выжглись на сетчатке его глаз.

Внезапно воздух прорезал жадный, утробный вой. Из колышущейся тени леса начали проступать силуэты, которые шли за ними по пятам. То были порождения кошмаров, обретшие плоть: багряные волки с обнаженными деснами, рогатые твари, чьи тела бугрились от неестественных мутаций, и твари, чьи имена было страшно произносить вслух.

Из чащи выметнулись черные бестии с клыками, похожими на зазубренные кинжалы, и глазами, тлеющими, как угли в аду. На кожистых крыльях кружили падальщики, а по земле волочились чешуйчатые гады с челюстями-пилами и извивающимися щупальцами вместо морд.

Армия мутантов пошла на штурм. Грязь захлюпала под копытами и лапами, крылатые ужасы спикировали вниз, заслоняя тусклое солнце. Райнхоф понимал: в этот раз им не уйти.

— Что ж, их едва ли наберется на приличную свалку, — прохрипел Райнхоф, с лязгом вырывая меч из ножен. Сталь дрожала в его руке, но голос был тверд. — Пожалуй, при той резне у стен замка их было побольше, не находите?

Беркард оскалился, его безумные глаза отразили приближающуюся смерть.

— Похоже на то. Всего лишь заурядная потасовка перед встречей с богами.

— Бежать некуда, — отчеканил фон Таль, перехватывая рейксмолот обеими руками. — Зигмар! Кровавый Молот Империи! Прими наши души, ибо мы умираем с твоим именем на губах!

Мир взорвался. С южного холма донесся громовой раскат, от которого заложило уши. Пушечное ядро с визгом пропороло воздух, превращая летающих тварей в облако костной крошки и гнилого мяса, и с треском исчезло в лесной чаще.

— Давай, Йоган! Накормим этих сук еще раз! Поддержим святош огнем! — Бенек Суотсон, перепачканный в саже и пороховой копоти, орал на своего подмастерье. Юноша, чье лицо было белым как саван, дрожащими руками забивал в жерло пушки новый заряд.

Бенек скалился, пытаясь скрыть за бравадой холодный ужас, сжимавший его внутренности. Йоган же выглядел как живой труп — его разум явно не выдержал вида того, что вышло из леса.

Монстры замешкались. Новая вспышка, и несколько десятков стрелков, выросших на гребне холма, дали слаженный залп. Свинцовый град превратил авангард мутантов в кровавое месиво. Визжа от ярости и боли, твари начали отползать обратно в спасительный сумрак леса.

Над пепелищем повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием выживших. Бенек Суотсон сплюнул густую черную слюну и уставился на остроконечную шляпу Альпина.

— Черт бы тебя побрал, охотник! — прорычал он, вытирая сажу с лица. — От тебя воняет бедой за милю. Будь добр, проваливай нахрен от Талабхейма! Мой «Молот ведьм» не нанимался вытаскивать твой зад из каждой ямы, в которую ты наступишь.

Ван Халь лишь поправил поля своей шляпы, оставив оскорбление без ответа. Его глаза были холодны, как лед на дне колодца.

— «Молот ведьм»... — Штафен фон Таль подошел к орудию, ощущая жар, исходящий от бронзового ствола. — Грозное имя. Не знал, мастер Бенек, что в этих лесах еще сохранились люди, способные так искусно обращаться с чистым гневом Империи.

— По всей видимости времена изменились, ваша светлость. Чудовища, ведьмы, охотники - Талабекланд нынче кишит разного рода нечестью!— сплюнул Бенек, не обращая внимания на похвалу фон Таля. Он лихорадочно прочищал банником дымящееся жерло пушки, и от раскаленного металла исходил тяжелый, удушливый жар. — Мы провожали обоз с порохом для гарнизона Талабхейма, пока не увидели эти столбы черного дерьма над лесом.

Архлектор Штафен обернулся к лесу. Твари отступили, но тишина не принесла покоя. Она была тяжелой, как могильная плита. Из чащи по-прежнему тянуло мускусом и чем-то кислым — запахом самой порчи.

— Вы вовремя, мастер Суотсон, — сказал фон Таль. — Но Зигмар свидетель: лес еще не выплюнул всё своё проклятие. Грядет нечто большее, чем стая голодных мутантов.

Он указал затянутой в сталь рукой на горизонт. Туман над рекой Тал начал окрашиваться в болезненный, гноящийся зеленый оттенок. Это не был свет заката — это было сияние варп-камня, отраженное в низких тучах.

Райнхоф подошел к одной из куч тел в центре деревни. Его взгляд зацепился за то, что он сначала принял за обрубок бревна. Это был деревенский староста, или то, что от него осталось. Существа не просто убили его — они пришили к его груди голову его же собственной собаки, используя вместо ниток колючую проволоку. Райнхоф почувствовал, как мир перед глазами качнулся. В этом акте не было смысла, только чистое, дистиллированное безумие Хаоса.

— Глядите! — вскрикнул Йоган, указывая на окраину пепелища.

Из-за обгоревшего остова амбара, пошатываясь, вышла фигура. Это была женщина в лохмотьях, ее лицо было скрыто спутанными волосами. Она шла странной, дерганой походкой, словно ее кости были переломаны в десятке мест.

— Отойди, малец! — рявкнул Бенек, хватаясь за рукоять пистоля.

Но флагелланты Беркарда уже пали на колени, завывая молитвы. Они видели в страданиях этой женщины святое знамение.

Когда женщина подняла голову, даже у видавшего виды Альпина перехватило дыхание. Ее челюсть была вырвана, а вместо языка из горла извивался толстый, пульсирующий зеленый отросток — такой же, как у тех тварей в клетках шамана. Она не кричала. Из ее горла доносился лишь свистящий звук, похожий на шепот тысячи насекомых.

— Очистите ее... — прошептал фон Таль, закрывая глаза.

Альпин ван Халь не колебался. Грянул выстрел его пистолета. Пуля разнесла голову несчастной, и на землю вместо крови брызнула густая, фосфоресцирующая жижа.

— Это только начало, — сказал охотник, перезаряжая оружие. Его пальцы были удивительно спокойны, но в глазах отражался пожар, который скоро поглотит всю Империю. — Они не просто едят нас. Они используют нас как навоз для своих новых семян.

С севера, со стороны Великого леса, донесся низкий, утробный звук рога, сделанного из кости гиганта. Этот звук заставил землю дрожать, а пушку «Молот ведьм» — жалобно звякнуть на своих цепях. Дикая Охота Зверолюдов вышла на след.

— Грузите пушку, — скомандовал Райнхоф, вытирая меч о подол плаща. — К ночи мы все будем либо в Талабхейме, либо в аду. И, честно говоря, я уже не уверен, что между этими местами есть разница.

— И лучше поторапливаться, пока они не вернулись за добавкой, — просипел Йоган, оглядываясь на черную стену леса, которая, казалось, начала медленно подползать к пепелищу.

Спорить не стал никто. Слова здесь были лишними — только хриплое дыхание, лязг металла и чавканье сапог по грязи, перемешанной с пеплом. Остатки отряда Архлектора и люди Суотсона спешно двинулись в путь, стремясь оставить проклятый Агсфолен позади.

— Я смотрю, у тебя в каждом кабаке по преданному «другу», охотник, — бросил Райнхоф через плечо. Его голос был пропитан ядом, а рука непроизвольно сжимала эфес меча.

Альпин неторопливо извлек из складок плаща потемневшую трубку. Щелкнуло огниво, и над отрядом поплыл едкий, горький дым дешевого табака.

— Ага... — выдохнул он вместе с серым облаком. — Обычная история. Очередная ведьма в кабаке «Кровавой Луны», куча паленого мяса и проклятия, которые преследуют тебя до самой могилы. Рутина.

Архлектор Штафен, чье лицо застыло в маске суровой решимости, отдал приказ ускорить шаг. До Талабхейма оставалось всего пара миль, но Великий лес был не просто лесом — он был живым, злобным существом, способным растягивать пространство и время по своей прихоти. Часы тянулись, как вечность. Каждое дерево казалось застывшим мутантом, каждый шорох — шагом зверя.

Солнце, багровое и холодное, уже тонуло в густых тучах над горизонтом, когда отряд наконец вырвался на открытое пространство. Перед ними раскинулись равнины, поросшие жухлой, жесткой травой, а за ними высился город.

Талабхейм высился перед ними как костяной алтарь в чаше из серого камня. Его жители, потомки диких талеутенов, когда-то по воле Зигмара захватившие эти земли, превратили Великий Кратер в свою цитадель и тюрьму одновременно. Древняя легенда о Крюгаре, вожде, нашедшем этот шрам в земле и принявшем его за знак Таала, теперь казалась насмешкой — бог лесов не даровал убежище, он просто загнал людей в яму, из которой не было выхода.

Город, некогда именовавшийся величественным Таалахимом, теперь задыхался в тесноте собственных стен. С вершин каменных круч свисали знамена, выцветшие от дождей и времени, словно лохмотья на теле мертвеца. Неприступность города казалась Альпину обманчивой: за пределами главного кольца, прямо на скалистых обрывах, громоздились трущобы и мастерские. Кожевенные чаны и храмы висели над бездной на подпорках из гнилого дерева и ржавого железа, словно колыбели для безумцев. Казалось, одного толчка достаточно, чтобы вся эта хаотичная масса рухнула в кратер, превращаясь в братскую могилу.

Вскоре копыта лошадей зацокали по вымощенной дороге, ведущей к главному зеву ворот.

По обе стороны дороги высились яблони и вишни. Их листья, багровые, как запекшаяся кровь, и тускло-золотые, цеплялись за ветви с отчаянием умирающих. Урожай был собран, и голая, выпотрошенная земля за изгородями не «спала» — она выглядела мертвой, ожидая, когда снег укроет следы человеческого присутствия.

Наконец, впереди выросла сторожка — массивный монолит из черного камня. Две башни-близнецы с узкими, похожими на прищуренные глаза бойницами, следили за каждым их движением. В этих щелях прятались арбалетчики, готовые в любой миг пронзить любого, кто несет в себе заразу или сомнение. На плоских крышах башен, застыв в хищном ожидании, высились тяжелые стрелометы. Их огромные болты были направлены прямо в грудь путникам, напоминая: здесь, за стенами Талабхейма, чужаков не ждут с распростертыми объятиями. Их здесь только терпят, пока они полезны.

Альпин ван Халь поправил шляпу, чувствуя, как холодный камень кратера начинает забирать остатки тепла. Он знал: то, что идет за ними из леса, не побоится ни этих стен, ни этих стрел.

Ворота зияли, словно пасть огромного зверя, но проезд преграждал лес алебард. Сталь наконечников тускло поблескивала в сумерках. Из черноты бойниц на путников пялились арбалетные болты и холодные зрачки мушкетных стволов. Стража не просто несла службу — они ждали повода нажать на спуск. Всадники осадили лошадей, заставляя их перейти на шаг; копыта гулко и тревожно застучали по камню.

— Кто прибыл в Талабхейм? Именем Императора, назовитесь! — Лейтенант стражи шагнул вперед, его голос был сухим и хриплым, как шелест старой кольчуги.

— Капитан Рейксгвардии Райнхоф и архлектор Штафен, солдат. Проваливай с дороги, пока я не счел твое рвение дерзостью, — Райнхоф остановил коня в дюжине шагов, его рука привычно легла на эфес.

— Да брось, лейтенант, к чему этот театр? Мы все здесь одной крови, пока она еще течет в жилах, — Альпин спрыгнул с седла, его сапоги тяжело впечатались в дорожную пыль.

Лейтенант не сдвинулся с места, его лицо напоминало маску, высеченную из грязного льда. Он проигнорировал протянутую руку Альпина, лишь бросив мимолетный взгляд на его перстень-печать.

— Это не прихоть, сэр, — голос офицера стал тише. — По приказу герцога охрану удвоили. Приказ простой: патрулировать дороги и всаживать болт в каждого чужака, который кашляет слишком громко или смотрит слишком косо.

— Ты знаешь, кто мы, — процедил Райнхоф, чей гнев уже начинал перекипать в усталость. — И как мог бы заметить, нам знатно досталось.

Лейтенант кивнул, но в его глазах не было почтения — только подозрение.

— Знаю и вижу, сэр. Но за те несколько дней, что вы пропадали в лесу, город прогнил глубже, чем за десять лет. В Талабхейм приползли купцы, якобы из Норланда. А уже через пару часов в сточных канавах начали находить пустые детские колыбели. Когда капитан стражи вышиб дверь в их опочивальню... — Лейтенант запнулся, и его кадык судорожно дернулся. — Лучше вам не знать, что эти твари сотворили с плотью младенцев ради своих ритуалов.

— Культисты, — выплюнул Альпин, и в его глазах вспыхнул холодный фанатичный огонек. — Черви Хаоса всегда ползут туда, где тепло.

— Хуже, сэр. Город охвачен ужасом. А следом за сектантами пришли вести из провинции. Лес изрыгнул чудовищ. Они не просто убивают — они стирают деревни с лица земли, оставляя только пепел и обглоданные кости.

Над отрядом повисла тяжелая, удушливая тишина. Каждый вспомнил то, что видел в Агсфолене: расчлененный скот и женщина с щупальцем в горле. Но никто не проронил ни слова.

— Путь в город открыт, господа, — лейтенант отступил, подавая знак своим людям опустить оружие. — Таал с вами. Если он еще не отвернулся от этого кратера.

— Зигмар защитит, — ответили воины хором, но в этом возгласе слышалась скорее сталь обреченности, чем надежда на спасение.

Они въехали под своды ворот, и тяжелая тень Талабхейма поглотила их, как могильный холм.

Глава 7. Совет

Талабхейм

Парализующий ужас, охвативший Талабхейм после зверств культистов, был ценой за годы преступного благополучия. Пока северные провинции захлебывались в крови норскийских набегов, а восток выгорал под взглядом нежити, Талабекланд жирел и нежился в роскоши. Местные художники, музыканты и спесивые торговцы стали напоминать выхолощенных южан из Рейкланда — они забыли вкус стали и запах страха. Но за этой маской цивилизованности все еще скрывалась военная мощь древнего города, хотя она и была покрыта патиной лени.

По южному тракту по-прежнему тянулись обозы, но теперь они напоминали погребальные процессии. Число наемников и солдат в охране утроилось, и каждый из них сжимал оружие так, будто ждал, что сами придорожные камни бросятся ему в глотку.

В этой земле боги старой веры — суровый Ульрик и его дикий брат Таал — все еще держали души людей в железном кулаке. Зигмара здесь терпели, как навязанного гостя. Тень старой ереси графини Оттилии, провозгласившей тысячу лет назад молотодержца лжебогом, до сих пор лежала на этих холмах. И хотя времена Магнуса Праведного принесли хрупкий мир, в темных переулках и лесных святилищах до сих пор шептались, что Зигмар — лишь тень, неспособная защитить от истинного ужаса чащи.

Ван Халь смотрел на этих людей с холодным презрением. Он не винил их за веру в Таала, но знал истину: их отрешенность и религиозная разобщенность были той самой трещиной в стене, в которую Хаос запустит свои когти. Расколотая вера — это открытые ворота для Тьмы.

Город встретил их какофонией звуков и зловонием тесноты. Стоило отряду миновать внутренний периметр, как они оказались в людском водовороте. Улицы кишели беженцами и горожанами, чьи лица были серыми от недосыпа и тревоги. Сквозь запах нечистот пробивался аромат жареного мяса и дешевого эля. Желудок Альпина отозвался болезненным спазмом — он уже не помнил, когда в последний раз ел что-то, что не отдавало пеплом. Охотник надеялся, что аудиенция у герцога не затянется, иначе он рисковал свалиться с коня от истощения раньше, чем от клинка еретика.

Поселение внутри кратера походило на опухоль, разросшуюся до невероятных размеров. Дома жались друг к другу, наползая крышами и стенами, словно пытаясь согреться или спрятаться. Кривые переулки тонули в вечной тени, а тупики казались пастями, готовыми проглотить неосторожного путника. Склады, забитые товарами, соседствовали с борделями, из которых доносился пьяный хохот и визг — там купцы и крестьяне пытались утопить свой страх в вине и продажной плоти.

Архлектор Штафен направил коня вверх по склону, прокладывая путь сквозь разношерстную толпу. Это было сборище человеческого мусора со всех концов Империи и за ее пределами: татуированные аверландцы, похожие на дикарей; угрюмые, пахнущие морозом и сталью кислевиты; штирландцы в своих нелепых клетчатых плащах. Весь этот сброд, согнанный страхом в одну кучу, бурлил и пенился, как закипающий котел, готовый взорваться в любой момент.

— Посмотри на них, — прохрипел Беркард, кивая на толпу. — Они думают, что стены их спасут.

— Стены лишь удерживают их внутри, когда придет время умирать, — отозвался Альпин, не вынимая трубки изо рта.

Отряд продолжал подъем к верхнему городу, где за каменными бастионами ждал герцог, пока еще не знающий, что лес уже вынес ему смертный приговор.

На распутье верхнего города они расстались с Бенеком, Беркардом и их оборванной паствой. Простолюдины уходили во тьму нижних ярусов, воины — к обманчивому свету дворца.

Альпин на мгновение задержал взгляд на Беркарде. Лицо флагелланта, покрытое запекшейся коркой крови и дорожной пылью, в неверном свете фонарей казалось ликом святого мученика или безумца — в этом мире разницы почти не было.

— Твои цепи еще понадобятся Империи, рыбак, — негромко произнес охотник, и в его голосе не было издевки, лишь сухая констатация факта. — Скандируй конец сколько угодно. Но не умирай до последнего.

Беркард оскалил зубы в жуткой улыбке, обнажив изъеденные цингой десны. Его глаза горели лихорадочным блеском.

— Смерть уже здесь, Альпин ван Халь. Она дышит нам в затылок. Мы встретимся на поле, где кровь сравняет господ и рабов. Там и закончим наш разговор.

Они разошлись без рукопожатий. Альпин понимал: эта разлука — лишь краткий миг перед тем, как Хаос вновь смешает их кости в одной общей траншее.

Дорога вела всё выше, пока здания не сомкнулись над головами, превращаясь в давящий каменный зев. Фонари в туннеле мигали, словно в предсмертной агонии, отбрасывая на стены дрожащие, изломанные тени. Стук копыт эхом бился о своды, напоминая сердцебиение лихорадочного больного. На белых стенах туннеля красовались фрески: сытые жнецы, блестящие рыцари, ломящиеся от снеди рынки — идеализированная ложь, призванная скрыть вонь реальности. В мигающем свете ламп казалось, что нарисованные люди скалятся в беззвучном хохоте над путниками, пропахшими смертью...

Наконец всадники вырвались из душного туннеля на простор дворцовой площади. Три сотни шагов мертвого, выбеленного луной мрамора отделяли город от цитадели власти. В самом сердце этого каменного пустыря в чернильное небо 2026 года вонзался дворец герцога — массивная глыба, чьи узкие окна-бойницы пульсировали золотистым светом, словно лихорадочные глаза больного гиганта.

Перед входом, преграждая путь в святая святых, застыли два ряда гвардейцев. Двадцать стальных изваяний в полной броне, чьи алебарды недобро поблескивали в свете факелов, отсекая вонь и страх простонародья от безмятежности высшего сословия.

Никто не посмел преградить путь посланникам веры и меча. Бледный, похожий на призрака слуга принял поводья взмыленных коней. Тяжелые дубовые двери, пахнущие вековой пылью и лаком, нехотя распахнулись. Внутри их ждал просторный зал, где под сводчатым потолком плыло марево от золотых фонарей. В дальнем конце, извиваясь подобно змее, уходила вверх мраморная лестница. К ней вела дорожка, чей багряный цвет слишком сильно напоминал Альпину свежую кровь. Охотник на ведьм с невольным смущением приподнял подол плаща, покрытый коркой из дорожной грязи и запекшейся сукровицы Агсфолена — эта грязь казалась здесь святотатством.

Адъютант, чье лицо выражало крайнюю степень тревоги, шепнул, что военный совет уже в сборе.

— Кальф, вероятно, уже исходит желчью и жаждет утопить лес в крови своих же ополченцев, — негромко произнес архлектор, когда они приближались к дверям зала. Голос его был тверд, как сталь рейксмолота. — Говорить буду я. Сейчас, когда на горизонте встает тень конца времен, меньше всего нам нужны жесты отчаянных глупцов.

Гул обезумевшего от страха города все еще пробивался сквозь стены, пока слуги с глухим стуком задраивали огромные ставни, погружая зал совета в искусственный, удушливый свет. Здесь, склонившись над прямоугольным столом, заваленным картами, курфюрст и его окружение играли судьбами провинции с высоты своего мнимого величия.

Герцог Талабекланда сидел во главе — бритоголовый, с хищным профилем и глазами, в которых плескалась паранойя. Остальные вельможи вокруг него выглядели как разжиревшие стервятники; в их пестрых шелках Альпин видел не защитников Империи, а дельцов, привыкших торговать жизнями за чеканную монету.

Тишину, тяжелую, как могильная плита, нарушила дробь пальцев по дереву. Советник герцога, Захария фон Гюланд, не выдержал первым.

— При всем уважении, милорд, — выплюнул он, и его голос сорвался на визг. — Каждое мгновение, что мы тратим на реверансы перед жрецом Зигмара, стоит нам жизней! Наши крестьяне уже служат кормом для этих... выродков Хаоса! Мы должны немедленно выжечь лес каленым железом и вскрыть их гнойное логово. Таал — наш истинный господин, и только его гнев защитит наши стены!

Альпин ван Халь смотрел на советника сквозь дым своей трубки. Он видел перед собой лишь испуганного человека, который надеялся, что стены и старые боги спасут его от того, что уже начало прорастать внутри самого города.

— Истину глаголете, мой лорд, — пропел казначей фон Касель, манерно разглаживая складки своего пестрого шелка, пахнущего лавандой и пудрой. — Все эти набеги... это так утомительно и, признаться, совершенно неуместно. Торговля задыхается, а мои нервы — и подавно.

Зал наполнился нестройным хором голосов: одобрительные выкрики северян мешались с трусливым ропотом изнеженных южан. Граф Гессен из Кюселя хранил угрюмое молчание; его тяжелый взгляд был прикован к карте — даже сейчас, когда мир катился в бездну, он грезил лишь о том, как отхватить кусок штирландской земли.

Один за другим выборщики выплевывали свои жалобы и требования. Курфюрст Гельмут Кальф чувствовал, как внутри него закипает холодная, черная ярость. Десять лет он по крупицам собирал эту провинцию из пепла, и теперь видел, как она рассыпается под грузом мелочных амбиций этих напудренных глупцов.

Фон Криглиц слушал их, ощущая, как на плечи давит свинец ответственности. Его лучшие военачальники ушли на север, в кровавую баню под знаменами Императора, оставив его здесь с горсткой солдат и армией перепуганных интриганов. Он уже принял решение — разделить силы, чтобы прикрыть хотя бы самые крупные поселения, хотя в глубине души знал: он просто размазывает кровь по щиту, который всё равно будет пробит.

После очередного ядовитого плевка в сторону архлектора Штафена и «южной ереси» Зигмара, курфюрст сорвался. Его голос прозвучал как удар хлыста, заставив пламя свечей дрогнуть.

— Выбирай слова, Захария, — прошипел Кальф, подаваясь вперед. Его пальцы, впившиеся в край стола, побелели. — Твоя заносчивость скоро станет длиннее твоей жизни. Сейчас не время мериться длиной молитв, когда твари Хаоса используют кишки моих подданных вместо гирлянд на деревьях! Вы будете уважать фон Таля, или я прикажу палачу вырезать это уважение на ваших спинах.

В зале воцарилась тяжелая, липкая тишина. Архлектор Штафен едва заметно кивнул правителю. В этом жесте не было триумфа, только усталое признание неизбежного союза.

— Курфюрст прав, — голос фон Таля разнесся под сводами, тяжелый и холодный, как могильная плита. — Я прибыл сюда не для того, чтобы осквернять ваши алтари. Зверолюдам плевать, чье имя вы выкрикиваете, когда они вскрывают вам горло — Таала или Зигмара. Мы видели их в бою. Это не просто налетчики. Это стихия ненависти, и они не остановятся, пока этот кратер не превратится в сточную яму, полную ваших трупов.

Несколько вельмож в цветастых дублетах обменялись недоверчивыми смешками, пряча страх за маской цинизма. Захария фон Гюланд вновь начал свою нервную дробь по столу, звук которой напоминал стук костей.

Альпин ван Халь, сидевший в тени у самой стены, наблюдал за этим сборищем сквозь пелену табачного дыма. Его взгляд, острый и безжалостный, препарировал каждого из присутствующих. Он видел в них не вождей, а жертвенный скот, который всё еще спорит о том, на каком боку удобнее лежать под ножом мясника. Охотник знал: за этими стенами Тьма уже разинула пасть, и никакое золото казначея не выкупит их души у того, что грядет.

— Больше мыслей, господа. И меньше желчи, — процедил курфюрст, и в его голосе слышался свинец. — Каждое неверное слово сейчас забивает гвоздь в гроб всей провинции. Нам нужно решение, а не скудоумие.

— И всё же я настаиваю, — Захария фон Гюланд брызнул слюной на карту, — что совет не имеет права на медлительность. Если мы не ударим сейчас...

— Угодили в самую точку, Клаус. И часто у вас в последнее время случаются приступы прозорливости? Или это просто предсмертные конвульсии разума?

Голос прозвучал из тени у входа — холодный, низкий, скрежещущий, как ржавая пила по кости. От этого звука у вельмож поползли мурашки, а казначей фон Касель непроизвольно схватился за свой амулет. Из мглы выступил Эскель фон Вайн, Серый маг, чье имя наводило ужас на врагов Империи больше, чем целые полки пехоты.

— Эскель... — Клаус обернулся, и его лицо стало кислым, как лимон, брошенный в сточную канаву. — Неужто вы уже вырезали всех дикарей на юге, что решили почтить нас своим... гнетущим присутствием?

— В процессе, — бросил маг, направляясь к столу. Его серый, изъеденный временем и магическим пеплом плащ тихо шуршал по мрамору, словно сухая кожа змеи. Низкие поля шляпы полностью скрывали глаза, оставляя лишь узкую полоску бледного подбородка. На широком кожаном поясе, в такт шагам, зловеще позвякивали склянки из жуфбарского стекла — единственного сосуда, способного удержать ту ядовитую дрянь, что фон Вайн называл эликсирами.

Большинство выборщиков тут же прикусили языки. Препираться с мастером магии Улгу было делом неблагодарным и опасным: все знали, какую цену Эскель заплатил за свои знания и сколько человечности он оставил в туманах магического пути.

Маг отрывисто кивнул курфюрсту. Несмотря на свой нищенский, потрёпанный вид, фон Вайн держался с достоинством древнего хищника, которому не нужно рычать, чтобы заставить стадо замолчать.

— Многие из вас, если они не были слишком пьяны или ослеплены собственным величием, видели знамение в небе прошлой ночью, — маг обвел стол невидимым взглядом. Альпин и архлектор ответили короткими, мрачными кивками. Остальные вельможи поспешно отвели глаза. — На Великий лес рухнул осколок Хаоса. Огромный метеорит из варп-камня, пульсирующая язва на теле мира. Зверолюды уже облепили его, как мухи — свежий труп. И если они выпьют его силу до дна, Талабекланд станет лишь пепелищем.

Эскель медленно запустил руку в глубокий карман плаща и извлек предмет, обернутый в пропитанную солью и магическими печатями мешковину. Он бросил его на стол и мешковина развернулась, явив кинжал. Оружие с глухим стуком легло на карту, прямо поверх лесных угодий Кюселя. Лезвие не отражало свет — оно поглощало его, окруженное едва заметным маревом тлена.

— Однако боюсь, — прохрипел маг, и в зале внезапно стало на несколько градусов холоднее, — что копытные твари — это лишь меньшая из наших бед. У этого пиршества стервятников появились и другие гости.

— Это что еще за побрякушка? — небрежно бросил Захария, даже не удостоив артефакт взглядом. В его голосе сквозила спесь человека, чья шея еще не чувствовала петли. — Сперва мы смиренно внимаем какому-то лысому фанатику, а теперь должны слушать шарлатанов и выскочек в обносках?..

Альпин ван Халь не стал тратить слова. Он поднял массивную «Книгу Государства» — фолиант, окованный сталью и обтянутый кожей еретиков, — и обрушил её на стол из красного дерева. Грохот удара раскатился по залу подобно залпу пушки, вышибая пыль из ковров. Галдёж захлебнулся. Единственными звуками остались истошные крики торговцев за окнами и зловещий, сухой скрежет стали о ножны — стража инстинктивно схватилась за рукояти.

— Вы можете сколько угодно изрыгать сомнения в адрес Коллегий, — голос Ван Халя был неестественно спокоен, отчего казался еще более опасным. — Но никогда, повторяю, никогда более не смейте так отзываться об архлекторе в моем присутствии. Если, конечно, не хотите проверить, насколько быстро мой клинок отсекает лживые языки.

Выборщики вздрогнули, словно от удара хлыстом. Курфюрст, чье лицо оставалось непроницаемым, уважительно кивнул охотнику и резким жестом приказал страже опустить мечи. Затем он перевел взгляд на Эскеля:

— Продолжайте, мастер.

Их глаза встретились в безмолвном, тягостном общении. Эскель знал, какую цену придется заплатить за демонстрацию истины, но иного пути не осталось. Слово, сорвавшееся с его губ, казалось, не прозвучало, а было поглощено самим воздухом.

В ту же секунду ставни на окнах с грохотом распахнулись, впуская ледяной ночной ветер. Свечи в канделябрах вспыхнули тошнотворным, болезненно-зеленым пламенем, отбрасывая на стены безумные тени. Осколок варп-камня на столе окутался сгустком неосязаемой тьмы, пожирающей свет.

Присутствующие в ужасе повскакивали со своих мест, судорожно осеняя себя знамениями Двухвостой Кометы и Мора. Нечестивая сила воспарила над картой, и нечто, некогда сжимавшее этот клинок, начало медленно кристаллизоваться из мутного тумана.

— Трусы Шалии и все её угодники… спасите нас, — прошептал кто-то из вельмож, пятясь к стене. Его богохульство осталось незамеченным — все взоры были прикованы к кошмару в центре стола.

Перед ними соткался крысолюд. Существо было худощавым, костлявым и обладало крадущейся, сутулой походкой, которая выдавала в нем порождение сточных канав. Если бы оно выпрямилось, то достигло бы пяти футов в высоту, но скавен предпочитал прижиматься к земле. Всё его тело, кроме ушей, морды и лап, покрывал клочковатый, грязный мех. Сзади нервно дергался мясистый, похожий на жирного розового червя хвост.

Глаза твари мерцали багровым светом — светом чистого безумия и вечного голода. Из пасти вырывалось хриплое, шипящее дыхание, обнажая желтые, острые как бритвы резцы, способные перекусывать кость так же легко, как сухую ветку. Это был скавен — миф, ставший плотью прямо на карте Империи. И в его неживом, призрачном взгляде читалось одно: город уже обречен.

Эскель держался из последних сил. Только архлектор, чей дух был закален в пламени инквизиции, видел, как дрожат пальцы мага и как лопаются сосуды в его глазах, пока он удерживал первобытную скверну Хаоса в узде.

— Значит, сказки о крысах в подполе обрели плоть, — голос курфюрста был тяжелым и сухим, как песок в песочных часах. Лицо его окончательно превратилось в маску Мора, лишенную сострадания. — Почему император Дитер увел легионы на север, когда под нашими ногами разверзлась клоака?

— Это не просто вредители, — прохрипел Эскель. — Злокозненная раса гуманоидных тварей, движимых Черным голодом и жаждой варп-камня. Если они вгрызутся в метеорит раньше нас, город захлебнется в собственной желчи и гное.

Посох из оскверненного тиса в руке мага вспыхнул яростным, слепящим светом. Золотистое сияние, пронзенное холодными иглами лазури и ядовитой зелени, залило зал. Тень крысолюда над столом забилась в конвульсиях, издав визг, от которого у вельмож потекла кровь из ушей. Нечестивая материя клинка рассыпалась пеплом, и на дубовой поверхности остался лишь голый кусок ржавого железа — пустая оболочка без демонического сердца.

Маг извлек из складок плаща крошечный золотой пузырек. Артефакт был покрыт вязью символов, настолько древних, что само их созерцание заставляло разум ныть.

— Даже обращенная в прах империя Неехары всё еще хранит яд для своих врагов, — Эскель поставил сосуд на карту. — Содержимого этого флакона хватит, чтобы отравить саму суть Хаоса. Если мы внедрим этот реагент в сердце варп-камня, мы не просто уничтожим его — мы выжжем всё живое и неживое в радиусе мили.

Эскель помрачнел, и его лицо стало похоже на череп, обтянутый пергаментом.

— Идти в лес всей армией сейчас — значит накормить зверолюдов свежим мясом. Это верная смерть. — Он обвел взглядом присутствующих, и те невольно вжались в кресла. — Судьбу этого мира решат не легионы, а нож в спину и горсть пепла. Мы соберем тех, кто еще способен держать сталь, и превратим Талабхейм в крепость. Остальные...

— Вы предлагаете бросить тысячи людей в лесных деревнях на растерзание? — Курфюрст стал бледнее савана.

— Я предлагаю спасти тех, кого еще можно спасти, — отрезал Эскель. — Нет времени на милосердие, есть только сухой расчет. Мы принесем эти жизни в жертву, чтобы город выстоял лишние сутки. И будем молиться, чтобы боги приняли эту кровавую десятину.

— А что станет с теми, кто уйдет в чащу? — негромко спросил архлектор, чья рука сжимала рукоять молота.

— Они отправятся в самое чрево ада, — Эскель впервые посмотрел прямо в глаза Альпину ван Халю. В его взгляде не было надежды, только холодный блеск фатализма. — Смертники проберутся к метеориту и устроят диверсию, которая либо спасет нас, либо станет нашим погребальным костром. Желающие отправиться в один конец... найдутся? Не так ли, охотник?

Глава 8. Вторжение

Мы выживаем, а там, где выживают, там надеются!

Курфюрст Альдебранд Люденхоф

Прошла неделя с той ночи, когда небеса извергли варп-камень, и с той бойни под стенами замка, что стала лишь прелюдией к истинному безумию. Теперь Великий лес перестал быть просто лесом — он стал бездонным чревом, изрыгающим кошмары.

Сотни разрозненных стай зверолюдов, ведомых первобытной, лихорадочной жаждой плоти, выплеснулись из чащи. Они не просто воевали — они стирали само понятие цивилизации. Незащищенные деревни и одинокие замки вспыхивали, как сухой хворост. Твари не знали жалости: мужчины, женщины, дети и домашний скот — всё шло под нож. Тем, кому «повезло» не умереть в первые мгновения, уволакивали в чернильную тьму лесных дебрей. Там, в тени оскверненных тотемов, их ждала участь, перед которой смерть казалась милосердным даром богов.

Мутанты крушили крестьянские лачуги с яростью обезумевших машин разрушения. Стены таверн и крепкие срубы ферм рассыпались под ударами ржавых топоров. Хаос ненавидел порядок, и его дети свирепствовали в ночи, превращая труды поколений в дымящийся навоз и щебень.

Воздух провинции пропитался ревом зверолюдских рогов — низким, утробным звуком, от которого у людей лопались сосуды в глазах. Повсюду, до самого горизонта, небо было затянуто жирным черным дымом сожженных жизней.

Герцог фон Криглиц, глядя на агонию своих земель, едва не пересек грань безумия. В ослепляющей вспышке бессильной ярости он бросился в ночь, сжимая клинок, в сопровождении горстки верных телохранителей. Это был не поход, а суицидальный рывок в бездну. Большинство из них так и не вернулись, растерзанные оскверненными волками в придорожных канавах еще на полпути к горящим руинам.

Герцога привезли обратно — изувеченного, с раздробленной ногой и глазами, в которых навсегда застыл ужас увиденного. Он не кричал. Он плакал — беззвучно и безнадежно, понимая, что его власть теперь распространяется лишь на камни Талабхейма, пока лес снаружи методично перемалывает его народ в кровавый фарш.

Серый маг знал цену терпению. Он предупреждал, что чудовища, ведомые подлой хитростью Хаоса, будут избегать клыков регулярной армии, впиваясь лишь в мягкую, незащищенную плоть провинции. Эскель фон Вайн застыл в ожидании, словно паук в центре паутины, позволяя врагу упиваться безнаказанностью, пока тот не решится бросить свои объевшиеся орды на стены Талабхейма.

В лагерь, словно ядовитые испарения, проникали слухи о десятках разоренных деревень, вырезанных под корень на много лиг к северу и югу. Пистольеры — молодые аристократы на взмыленных конях, прорвавшиеся сквозь кольцо окружения, — приносили в город запахи гари и безумия. В их глазах, еще недавно искавших лишь славы и вина, теперь отражалась только бесконечная бойня, превратившая цветущие луга в Сады Морра.

Талабхейм стал последним прибежищем, гигантской сточной ямой, куда стекались остатки человечества. Мужи из прибрежных поселков и беженцы, вырвавшиеся из липких объятий Великого леса, подчинялись приказу курфюрста и зову обреченного долга.

На восточных полях раскинулся лагерь — бесконечные ряды грязных холщовых шатров, где ежедневно прибывающие сотни людей пытались найти покой. Рощи патрулировались рыцарями, чьи топоры и мечи потяжелели от запекшейся крови. Рядом с ними стояли лучники в легкой броне, чьи тисовые луки и стрелы, прямые, как солнечные лучи, теперь казались единственным тонким барьером между светом и наступающей тьмой.

Город задыхался. Потоки беженцев захлестнули улицы. Кальф приказал давать приют каждому, но амбары пустели с пугающей скоростью, а торговые гильдии открывали склады со скрипом, понимая, что следующей поставки может не быть никогда. Настали черные дни, когда само время, казалось, замедлилось перед финальным ударом.

Каждую ночь из черноты леса выплескивались новые отряды налетчиков и мутантов-зверей, терзая оборонительные рубежи. Против этой бесконечной волны безумия город мог выставить лишь две тысячи солдат, и едва ли несколько сотен из них были теми профессиональными воинами, чья сталь могла удержать напор Дикого Гона. В воздухе висело осознание: это не просто война, это конец всего, и стены Талабхейма — лишь гвозди в крышке их общего гроба.

Ван Халь ехал сквозь удушливый саван тишины, нарушаемый лишь хрустом промерзшей грязи под копытами. Он миновал обломки оград, чья сухая кладка теперь напоминала выбитые зубы в челюсти покойника. Поля по обе стороны дороги были усеяны раздутыми тушами овец и коров; из их вспоротых чресел поднимался зловонный пар, смешиваясь с серым кладбищенским маревом.

Холодные предрассветные сумерки были мертвенно-серыми. Из низин, где когда-то ютились крестьянские хозяйства, к небу тянулись скорбные, маслянистые столбы дыма — остатки чьих-то жизней, превращенные в сажу. Стервятники уже начали свой пир.

Когда охотник въехал в разоренную деревню, воздух стал липким и сладковатым от запаха горелого человеческого мяса. Хаос не просто забирал жизнь, он глумился над самой формой человека.

Альпин взобрался на вершину пологого холма. Отсюда открывался вид на заливные луга реки Тал, превращенные в лагерь отчаяния. Тысячи грязных холщовых палаток жались друг к другу, словно стадо овец перед бурей. У костров копошились тени — солдаты курфюрста. Они ели и пили с жадностью приговоренных, вознося хвалу богам не из преданности, а из суеверного ужаса, радуясь лишь тому, что их глаза еще не выклеваны вороньем.

Рядом осадил коня капитан Райнхоф. Его доспехи утратили былой блеск, покрывшись слоем копоти и ржавой крови. На него легла непосильная, проклятая ноша — за считанные дни вбить основы войны в головы перепуганных крестьян.

— Дорого бы я сейчас дал, чтобы увидеть штандарты армии Дитера на горизонте, — голос капитана звучал как скрежет металла по могильному камню. — Пока истинная сталь Империи куется на севере, здесь, в навозе, землепашцы будут пытаться остановить лавину Хаоса вилами и страхом. Город будет пылать, Охотник. Мы все станем лишь пеплом в этой топке.

— Будет, — коротко отрезал Альпин, и в его глазах отразилось серое ничто рассвета. — Остается надеяться, что безумная затея Серого мага сработает. Иначе мы все просто подохнем в этой грязи зря.

— Семь дней, Альпин! Семь суток мы орем в пустоту, и ни одна тварь из соседних провинций не прислала даже паршивого гонца! — Райнхофа окатило гневом. — Мы гнием заживо, а они смотрят на нас как на зачумленных.

— Дитер выжал из Империи всю сталь и увел ее на северный убой. А остальные... — Ван Халь затянулся трубкой, и та отозвалась зловещим угольным треском. — Остальные просто заперли ворота и ждут, пока мы переваримся в желудках зверолюдов. Политика? Страх? Это просто арифметика выживания, капитан. Мы — живой щит, который должен сдохнуть, чтобы задержать орду. Смирись. В этом мире надежда — это паразит, который выпивает твои силы перед смертью.

Альпин видел, как Райнхоф борется с желанием бросить всё и уйти в лес, чтобы погибнуть вместе со своими родичами, чьи кости сейчас хрустят под копытами горов. Но долг — эта ржавая цепь, вросшая в плоть — держал его в лагере. Курфюрст приказал лепить из перепуганного навозного сброда подобие армии, и Райнхоф выполнял это, зная, что в чаще их ждет лишь невидимая смерть.

— Возможно, нашему господину из Коллегии стоило самому проветрить свой вонючий плащ в этом лесу? — Райнхоф кивнул в сторону шпилей, окутанных предрассветной гарью. — Серые маги — мастера лжи и интриг. Доверять тому, кто живет в тумане — всё равно что верить шепоту демона в горячке.

— Их магия — это сама суть сокрытия, — Альпин поправил перевязь, ощущая привычную тяжесть свинца. — Наш враг — тень, которая вскрывает нам глотки из пустоты. Нам не нужно любить Эскеля, Райнхоф. Нам нужно его зрение.

Охотник вспомнил сухие, как пергамент, слова верховного теогониста: «Нам нужны такие, как они. Без этих чернокнижников мы — слепые котята в выгребной яме. Беспомощны против Хаоса, который пирует в нашей темноте».

— Без них мы просто куски мяса, ожидающие своего часа на скотобойне, — прохрипел Ван Халь. — Так что глотай свою желчь, капитан. Интриги Эскеля — это единственная тонкая нить, которая отделяет нас от вечного забвения. И молись, чтобы она не оборвалась раньше времени.

— Я думал, вы ненавидите всё это магическое отребье до дрожи в костях, — процедил Райнхоф, глядя на то, как туман лениво перетекает через парапет.

— Будь уверен, так оно и есть. Мы выпотрошим это гнойное логово зверолюдов, а когда пыль усядется — возьмемся за чернокнижников. Очищение не терпит полумер.

Ван Халь лгал. Он знал, что Серые не раз спасали трон Императора, действуя там, где сталь была бессильна. Но даже охотник на ведьм чувствовал: магия — это яд. Волшебники пьют из Ветров, которые дуют прямиком из Царства Хаоса. Каждый их шаг — это танец на лезвии бритвы, где с одной стороны Порядок, а с другой — бездна, готовая поглотить их души.

— Охотник! Капитан! — Громовой крик разрезал серый рассвет.

К ним во весь опор несся всадник — парень с широкой грудью и жесткими, пропитанными грязью усами. Это был один из разведчиков восточного рубежа, и по его лицу было видно: он привез не вести, а приговор.

— Беженцы из Кюльфа, сэр! — выдохнул он, с трудом осадив загнанную, истекающую пеной лошадь. — Они прорвались к Бри, но за ними по пятам идет сама Смерть! Твари настигают их!

Альпин не произнес ни слова. Он сорвался с места, направляясь к своему жеребцу.

— Это может быть капкан! Курфюрст запретил... — начал было Райнхоф, пытаясь удержать охотника за плечо.

— Я и тебе-то не доверяю, капитан! — вспыхнул Альпин, оттолкнув его руку. Он взлетел в седло, и его глаза сверкнули фанатичным блеском. — А на запреты мертвецов мне плевать!

Ван Халь пустил коня в галоп, уходя в серую дымку.

— Чтоб тебя Морр побрал, Альпин! За ним! Вперед! — взревел Райнхоф, подавая сигнал рыцарям.

Земля содрогнулась под тяжелым, ритмичным грохотом копыт. Когда рыцари вылетели к деревне Бри, Райнхоф почувствовал, как холодная судорога сжала его горло. Это была не битва, а скотобойня. Он увидел, как массивный гор с рычанием вогнал зазубренный тесак в плечо крестьянина — кость хрустнула, и черная в предрассветном свете кровь ударила фонтаном. Рядом другой монстр взмахнул топором, почти полностью отделив голову старика от тела; тварь задрала морду к небу, захлебываясь от восторга, когда горячие брызги окропили её шерсть.

Бри превратилась в оживший кошмар. Вопли людей сливались в единый хор агонии. Зверолюды упивались паникой, методично превращая живых существ в груды дымящегося мяса. Капитан увидел, как крошечное тельце ребенка было подброшено в воздух, пронзенное брошенным копьем.

Внезапно из-за руин амбара выметнулась чешуйчатая тень. Огромная тварь, похожая на извращенную помесь ящерицы и волка, врезалась в коня Альпина, сбивая их обоих с ног.

Ван Халь с глухим грохотом рухнул в грязь, но перекатился и вскочил, прежде чем мутант успел прыгнуть. Из пасти существа вырвались склизкие, пульсирующие щупальца, стремясь впиться в лицо охотника. Грянул выстрел. Серебряная пуля, освященная в соборе Альтдорфа, разнесла череп мутанта, оставив на его месте зияющую, дымящуюся дыру.

Альпин выхватил саблю, его лицо превратилось в маску холодной ярости. Твари окружали его со всех сторон, их глаза горели голодным багрянцем.

— Во имя Зигмара! Смерть выродкам! — взревел подоспевший Райнхоф.

Рыцари опустили пики. Стальная стена с криком врезалась в гущу монстров, отделяя остатки бегущих крестьян от их палачей. В воздухе завис запах пороха, сырой земли и свежего, нестерпимого смрада смерти.

Охотник видел, как стальная волна рыцарей захлестнула деревню. Пики с влажным хрустом пробивали мускулистые туши, срывая рогатые головы с плеч и вмиг превращая яростных монстров в дергающиеся груды мяса. Всадники бросали щепу от переломанных копий и брались за топоры. Райнхоф, чей разум две недели томился в клетке бездействия, спрыгнул с кобчика и одним молниеносным выпадом вогнал меч в разинутую пасть гора, пробив затылок. Не останавливаясь, он крутанулся стальным волчком, и его клинок, описав свистящую дугу, снес голову следующей твари.

Мутанты бились с яростью обреченных, но человеческая злоба, копившаяся за стенами города, оказалась страшнее. Спустя мгновение остатки стаи, подвывая от первобытного страха, растворились в лесной чаще, оставляя после себя лишь запах нечистот и смерти.

Альпин опустился в липкую грязь рядом с парнем. Юноше было от силы двадцать — возраст, когда в Империи либо становятся солдатами, либо ложатся в землю.

Вблизи раны выглядели приговором. Рубаха была превращена в окровавленные лохмотья, сквозь которые виднелось растерзанное нутро. Парень поднял на охотника взгляд, в котором плескалась чистая, неразбавленная мука, и зашелся в кашле, выплевывая на сапоги Альпина сгустки темной крови.

Ван Халь скрипнул зубами так, что челюсть заныла. Он видел тысячи таких лиц. Он сам не раз обманывал Морра, уходя с края бездны, но сейчас что-то внутри — то, что он годами выжигал молитвами и каленым железом — предательски дрогнуло.

На мгновение реальность поплыла. Тошнотворный запах гари и сырого мяса швырнул его на десять лет назад. Вспышка памяти: разграбленная бандами деревня, изломанные тела детей, брошенные в дорожную пыль, словно ненужные куклы. Тот же взгляд, то же бессилие.

Ненависть, черная и густая, как деготь, закипела в груди охотника. Он сжал плечо юноши, но жизнь уже вытекала сквозь пальцы. Крестьянин затих, и на его бледных губах застыла странная, пугающая улыбка облегчения. Он ушел, оставив Альпина наедине с его демонами.

Райнхоф, тяжело дыша, обвел взглядом выживших. В нем боролись ликование победителя и ярость офицера, чья дисциплина была растоптана. Он увидел Альпина, застывшего над трупом, и гнев пересилил всё.

— Долбаный ты ведьмоозабоченный хрен! — заорал Райнхоф, размахивая кулаками и шагая по телам убитых к охотнику. — У нас есть приказ! Четкий, сука, приказ — сидеть за стенами и не высовываться! Но законы Империи, конечно, не писаны для таких святош, как ты! Ты подставил под удар моих людей ради горстки смертников!

Альпин рванулся вперед с быстротой и яростью кобры. Кованый сапог с хрустом впечатался в живот капитана, вышибая из него воздух вместе с кровавой слюной. Райнхоф рухнул в жижу, перемешанную с кишками, и не успел он даже вскрикнуть, как зазубренное лезвие свежевального ножа впилось в его кадык. Рыцари инстинктивно схватились за рукояти, но капитан, глядя в расширенные, полные безумия зрачки охотника, судорожно махнул рукой — «назад».

— Ты судишь меня как убийцу? Как насильника? — голос Альпина сорвался на хриплый лай, а в глазах полыхнуло адское пламя. — Слушай сюда, ты, напудренное имперское дерьмо! Ты не знаешь, каково это — гнить в бретонских канавах, пока каждый ублюдок в позолоченной кирасе вытирает о тебя ноги! Я видел ту ярость, Райнхоф! Я видел, что делают разбойники, когда закон отворачивается! Десять лет я вдыхаю смрад тех костров! Десять лет я пытаюсь отмыть руки от крови детей, которых не смог спасти!

Ван Халь внезапно замер. Напряжение, державшее его тело, лопнуло, сменившись мертвенным оцепенением. Он скользнул взглядом по выжившим крестьянам — те жались к обгорелым стенам, глядя на своих спасителей с таким же ужасом, как и на монстров. Смерти на сегодня было в избытке; воздух уже не мог впитывать новые крики.

Он убрал клинок и, не глядя на поверженного ветерана, зашагал к жеребцу. Грязь на его плаще казалась гуще и чернее, чем раньше.

— Мой поводок в руках у Императора и Теогониста. Твои приказы для меня — не более чем предсмертный хрип в выгребной яме.

Один из рыцарей, брезгливо морщась, помог капитану подняться из грязи.

— Догнать его, сэр? Позвольте мне вскрыть эту паршивую собаку.

— Нет, — Райнхоф сплюнул и принялся медленно, с каким-то пугающим безразличием оттирать перчаткой гниль с изуродованного табарда. — Всё так, как и должно быть. У каждого из нас своя петля на шее. Собирайте выживших и тащите в город. Если Таал милостив, они умрут по дороге и не увидят того, что ждет их завтра.

***

Альпин ван Халь вышагивал по изуродованным улицам Талабхейма, и толпа испуганно шарахалась в стороны, словно от разносчика «красной оспы». Люди чуяли исходящую от него ауру насилия — холодную и едкую, как испарения из зачумленного колодца. Прошлое впилось в него когтями; воспоминания жгли нутро, точно глоток талабекландского первача, выжигающего гортань и оставляющего лишь вкус золы.

У каждого в этой проклятой Империи есть свои призраки, и они не уходят просто так. Это не тени, которые тают на рассвете — это паразиты, вгрызающиеся в костный мозг. Чтобы заткнуть их, недостаточно просто забыть. Нужно забить осиновый кол по самую рукоять в их гнилое сердце, отрубить конечности, чтобы они не смогли ползти за тобой, и запихать в их вонючие пасти целую, мать её, гроздь чеснока! Только тогда, в тишине, залитой кровью памяти, можно получить передышку.

Альпин сплюнул густую, горькую слюну. «Зачем, Зигмар? Зачем ты притащил меня в этот кратер?» Неужели бог-император питается зрелищем того, как его охотник снова и снова вдыхает смрад паленого человечьего мяса? Сначала деревни, теперь город... Скоро Талабхейм станет лишь гигантским склепом, где живые будут завидовать тем, кто уже сгнил.

Тяжелые мысли Альпина прервал гул, доносившийся с площади — вязкий, фанатичный шум, пропитанный безумием. Он краем глаза заметил копошащееся море людей, в центре которого, возвышаясь на груде пустых бочек, неистово вопил Беркард. Вокруг него кружили выжившие флагелланты — живые трупы, чьи спины превратились в сырое мясо под ударами зазубренных цепей и плетей.

Альпин развернулся на каблуках, и его плащ взметнулся, точно крыло могильного ворона. Он подошел ближе, впитывая атмосферу коллективного психоза, где каждый удар плети был молитвой, а каждый крик — эпитапией.

— О, Зигмар! Мы уже чуем твое дыхание! — взвыл один из фанатиков. Лицо его было залито слезами и сукровицей, а в глазах плескался восторг человека, обретшего свой персональный ад. — Конец! Конец уже здесь, он грызет наши кости!

— Зигмар — наш истинный защитник и единственный бог! — голос Беркарда раскатился над площадью, перекрывая гул обреченного города. — Оглянитесь! Тьма уже здесь, она жаждет вашей крови, потому что в ваших душах поселилось сомнение. Ульрик ведет в бой воинов, Таал хранит лесников в их чащах, но только Зигмар — щит каждого человека! Только Он вырвет вас из когтей ереси!

Из толпы выступил костлявый человек, похожий на иссохшую ветку древнего дуба. На его лбу чернела татуировка Древа — жрец Таала был вне себя от ярости.

— Ты лжешь! — выкрикнул он, и его голос сорвался на хрип. — Таал защищал нас с тех пор, как первый из наших предков ступил на эту землю. Таал и есть этот лес, эта земля, этот воздух! Он пробудится и выметет скверну из своих владений!

Беркард не слушал его. Он смотрел ввысь, сквозь серый смог Талабхейма, вновь проживая день своего откровения.

— Конец близок, и я видел его лик! — проповедник воздел руки. — В тот день, когда валы яростно бились о стены Марьенбурга, а норсканцы заваливали рвы телами наших воинов, Зигмар открыл мне истину. Я видел, как лучшие из нас гибли на парапетах, захлебываясь в крови, чтобы демоны не коснулись горожан. Я видел чудовищ — рогатых титанов с клинками из чистой тьмы, пожиравших храбрейших солдат Империи. Они были там... и они идут сюда. Те, кто несет Последний Час.

Старая матрона охнула, прижимая к себе плачущих детей. Крестьяне, еще минуту назад равнодушные в своем горе, придвинулись ближе, ловя каждое слово.

— Зигмар сжал нас в единый стальной кулак! — продолжал Беркард, и в его голосе зазвучала нечеловеческая мощь. — Он предвидел козни Изначального Врага и воздвиг оплот для тех, кто остался верен человечеству. Через испытания и боль мы докажем, что достойны Его милости! В Его золотых чертогах, за гранью смерти, Он ждет своих верных сынов!

В глазах пророка вспыхнул ослепительный, чистый огонь. Он протянул руку, и от нее изошло мягкое, но властное белое сияние. На глазах у онемевшей толпы рваные раны на спине флагелланта начали затягиваться. Кровь и гной исчезли, уступая место чистой, здоровой коже. Это было чудо — неоспоримое и величественное в этом проклятом мире.

Жрец Таала в ужасе попятился, прикрывая глаза ладонью.

Беркард замер. На мгновение страх и безумие покинули его, уступив место неведомой силе, наполнившей его существо до краев. Он посмотрел на жреца уже не с яростью, а с глубоким, всепрощающим спокойствием.

— Как только слово о Зигмаре коснется твоего сердца, — произнес он, и голос его звучал как звон чистого серебра, — ты обретешь истинную силу. С Ним мы бессмертны!

Альпин затянулся трубкой, горький дым обжег легкие, принося кратковременное облегчение. Он смотрел на Беркарда и толпу сквозь прищур, и кривая ухмылка изуродовала его лицо.

«Еще пара часов этого экстаза, и они либо коллективно сойдут с ума, став стадом фанатиков... либо, что куда вероятнее в этих проклятых землях, растерзают его, как только поймут, что чудеса не насытят их пустые желудки».

Но охотник знал горькую правду: чем отчетливее слышен лязг топоров за стенами, тем охотнее люди глотают любую святую ложь. Когда бездна смотрит тебе прямо в зрачки, ты готов поверить в любого бога, лишь бы он обещал, что после смерти будет не так больно, как сейчас.

***

Лагерь не спал — он пребывал в состоянии вязкого, лихорадочного оцепенения. Тишина здесь была тяжелой, как свежий могильный холм; ни шелеста знамен, ни треска костров, лишь далекий, едва уловимый смрад разложения, тянущийся со стороны леса. Ночь выдалась ледяной, и тьма перед рассветом казалась плотной, словно пропитанная сажей ткань.

Периметр патрулировали тройки пехотинцев. Они двигались подобно призракам, изможденные, с запавшими глазами и серыми лицами. Солдаты цеплялись за обрывки шепота, боясь замолчать — тишина в этом месте пахла смертью. Эти предрассветные часы были самыми лютыми: сон давил на веки со свинцовой силой, но каждый знал — тот, кто закроет глаза на посту, не просто умрет. Его бесшумно утащат в лесную утробу, чтобы там, среди корней и нечистот, он стал игрушкой для рогатых тварей. Этот первобытный, липкий страх был единственным, что заставляло их сердца биться.

Стражник в красно-желтом табарде Талабека, засаленном и прожженном искрами, медленно брел между рядами черных, безмолвных палаток. Он зевнул, и челюсть свело судорогой. Взгляд солдата на мгновение зацепился за серебристую луну, холодную и безразличную к агонии Империи.

Еще один бесконечный час. Шестьдесят минут бдения в этом чистилище, и можно будет растолкать сменщика, чтобы самому забыться в тяжелом, похожем на обморок.

Ларк был тучным деревенским парнем, которому едва исполнилось двадцать, но в его походке уже читалась тяжесть старика. Прозвище «Чудак», приклеившееся к нему в детстве, давно перестало быть обидным — оно стало его единственным именем. Когда-то он умел смеяться, но Чума Синих Роз выжгла его жизнь дотла, оставив после себя лишь горы гниющих трупов родни и хмурое лицо, на котором свет звезд не находил отклика. Его глаза превратились в два пустых колодца, на дне которых застыл серый пепел.

Вторжение монстров Хаоса стало для него чем-то вроде последнего шанса. Ларк не искал славы; он просто надеялся, что когда придет время, его пальцы не выпустят древко, а сердце не разорвется от ужаса раньше, чем сталь встретится с клыками.

Внезапно в предрассветном мареве возник силуэт. Высокая фигура всадника ковыляла к лагерю странной, ломаной походкой, будто кости коня и человека были перемолоты в кашу. Ларк, преодолевая оцепенение, перехватил алебарду — дерево казалось липким от его потных ладоней — и сделал шаг навстречу этой тени.

Сначала пришло облегчение: в неверном свете проступили очертания имперского доспеха. Еще один разведчик, один из тех смертников, что неделями пропадали в северных лесах.

Но стоило Ларку приблизиться, как всадник мешком рухнул с седла в холодную грязь. Ларк замер, и его желудок судорожно сжался. На груди несчастного была вырезана пульсирующая пентаграмма, обнажающая ребра, а вместо глаз зияли черные пустые дыры, из которых еще сочилась темная сукровица. Разведчик был мертв уже давно, но какая-то нечистая сила заставляла его остатки держаться в седле.

— Идут… Они идут… — прохрипел труп, и этот звук больше походил на свист воздуха из пробитых мехов.

Ларк попятился, его сапоги скользили по инею. Он споткнулся о камень и рухнул навзничь, не в силах отвести взгляд от оскверненного тела.

Спустя мгновение над Талабхеймом взвыл сигнальный колокол. Его медный рев, полный отчаяния, разорвал тишину, пробуждая город к самому страшному утру в его истории.

***

Лагерь зашевелился, вспыхнув факелами, точно открытая рана, залитая горящей смолой. Райнхоф, чей голос сорвался на хриплый лай, вгонял сотни людей в городские ворота. Беженцы и солдаты слились в единую реку плоти, текущую под защиту великих стен, пока пригород содрогался от паники. Люди в ужасе бросали всё, стремясь спрятаться за камнем, еще не зная, что стены могут стать не спасением, а стенками их общего гроба.

На рассвете, когда солнце едва пробилось сквозь саван серого тумана, Кальф фон Криглиц созвал совет. Лорды явились в безупречных табардах и доспехах, отполированных до зеркального блеска — жалкая попытка противопоставить человеческое тщеславие наступающему хаосу.

Оружейная Талабхейма встретила их удушливым маревом. Здесь царили шипение и ядовитый пар. Свежевыкованные клинки с предсмертным стоном металла погружались в ледяную воду, закаляясь для убийства. В соседних залах скрежет точильных камней вгрызался в зубы: сталь становилась острее бритвы, готовясь к жатве. Мастера-лучники, чьи лица были серыми от копоти и бессонницы, колдовали над связками стрел, натирая тетиву воском, словно плели петли для висельников.

Тревога в комнате была такой густой, что её можно было ощутить на вкус — как привкус меди во рту перед ударом. Альпин, кутаясь в протертый до дыр плащ, видел этот страх в глазах каждого. Зверолюды всегда были кошмаром на периферии зрения, но теперь этот кошмар обрел плоть и неисчислимое множество рогов.

Скверна Хаоса просочилась в провинцию, отравляя земли за считанные недели. Ван Халь хранил ледяное молчание, но его взгляд, острый, как скальпель инквизитора, препарировал каждого присутствующего, ища в их душах гниль сомнения или семена предательства.

— Мои соглядатаи доносят, что твари больше не боятся света, — голос курфюрста прозвучал сухо, как треск ломающейся кости. — Они идут открыто в двадцати милях к северу. Это не набег. Это жатва.

— Отродье Хаоса ударит под покровом тьмы, — вынес вердикт Штафен фон Таль, сжимая кулаки. — Они придут не просто убивать, а жрать ваши души, предварительно выпотрошив разум страхом.

— Талабек — это клыки самой земли! — Захария криво усмехнулся, и его яркий петушиный плюмаж на шлеме дрогнул. — Этих выродков не пустит сам Зигмар, а наши стены доделают остальное.

Глядя на его роскошный камзол и надменную ухмылку, Альпин понял: эти господа всё еще верят, что война — это парад. Они не чуяли вони той орды, что скребется в лесах. В этот момент безумие Беркарда казалось ему самой здравой реакцией на происходящее.

Фон Криглиц коротким жестом приказал разлить «огненную воду» Талабекланда. Крепкий спирт обжигал горло, но не мог согреть сердца, тронутые могильным холодом грядущей бойни».

— Как только эти выродки вцепятся в наши глотки, егеря выведут вас по крысиным тропам, — голос курфюрста был сухим, как пергамент. — Найдите и вырвите корень этой заразы. А мы… мы станем костью в их поганых пастях. Мы продержимся, пока будет кому держать клинок.

Не прошло и двух часов, как горизонт перестал принадлежать людям. Зверолюды нахлынули сплошной, пульсирующей стеной живого мяса и ржавого железа. Курфюрст застыл на зубчатой стене; гнев, еще недавно кипевший в его груди, превратился в холодный комок свинца. Враг не просто наступал — он пожирал пространство. Ритмичный, утробный грохот боевых барабанов, обтянутых человеческой кожей, вбивался в черепа защитников, вытесняя мысли.

Затем пришел запах. Ветер, ставший вестником смерти, принес густое облако вони: миазмы немытой шерсти, застарелого кала, гниющих трофеев и приторно-сладкий дух варп-мутаций. Этот смрад был осязаем, он оседал липким слоем на языке и застревал в горле, вызывая рвотные позывы.

Фон Криглиц считал себя воином, он слушал отчеты лекторов и байки ветеранов, но реальность оказалась кошмаром, который невозможно вообразить. Он покосился на своих советников: холеные лица аристократов теперь напоминали посмертные маски — бледные, с пустыми глазами и застывшим на губах безмолвным криком.

Орда двигалась подобно стихийному бедствию. Громадные Горы, чьи мускулы перекатывались под грязной шкурой, трясли зазубренными тесаками и топорами, на которых еще запеклась кровь утренних жертв. Между их копыт, словно крысы, сновали унгоры — дегенеративные выродки, чьи злобные глаза горели жаждой насилия. Они скрежетали клыками, выбивая на своих щитах дробь, предвещающую бойню.

С флангов, взрывая дерн копытами, неслись кентигоры. Из их пастей летела кровавая пена, а в безумных глазах не осталось ничего, кроме жажды хмеля и убийства. Но хуже всего были отродья — мутанты, изуродованные сиянием варп-камня. Бывшие лесные звери, чьи тела вывернулись наизнанку, превратившись в бесформенные груды клыков, когтей и лишних конечностей, катились впереди войска, повинуясь лишь зову крови.

Пригород Талабхейма исчез за считанные минуты, раздавленный тысячами копыт. На стены, спотыкаясь и дрожа, поднималось ополчение. Ремесленники и лавочники сжимали в потных ладонях старые копья и ржавые косы. Даже неприступные стены кратера больше не дарили покоя. Люди дрогнули. Ветераны в старых кирасах, чьи лица были изрезаны шрамами прошлых войн, с проклятиями и ударами кулаков расставляли этот живой щит по местам, понимая: сегодня Талабек будет захлебываться кровью.

«На стенах Талабхейма развернулась последняя готовность. Артиллеристы выкатили Великие пушки, заряженные картечью и цепными ядрами. По всему периметру стен запылали жаровни, предвещая дождливый град стрел. Два паровых танка, чудовищные машины из Нульна, заняли позиции уврат, их стальные корпуса дрожали от внутреннего жара, усиливая и без того неприступное впечатление от городских укреплений.

"Мы продержимся. Должны продержаться..." — эти слова курфюрст повторял как проклятие.

— Зубы Зигмара! — вырвалось у архлектора, и в его голосе прозвучало чистое, незамутненное отчаяние. Из леса показались одноглазые великаны. Пять циклопов, каждый ростом с городскую башню, возвышалась над ревущей ордой. Они размахивали вырванными с корнем стволами вековых дубов, словно дети машут дубинками.

Альпин прищурился, прикрывая глаза ладонью от бьющего в лицо восточного солнца. Прямо перед ощетинившейся клыками и рогами лавиной вышагивал Гор, чьи габариты и аура не оставляли сомнений: это был военачальник, Черный Копыто, король этой бойни. Он был чудовищно огромен, а его топор, выше человеческого роста, светился болезненной, демонической зеленью. Чемпиона Хаоса сопровождали мантикоры — химеры, сшитые из кошмаров. У одной грива шевелилась клубком ядовитых змей; другая была покрыта железной чешуей, а третья извивала шипастый хвост, способный вскипятить человеческую кровь одним прикосновением яда.

— Готовься вбить гвоздь в гроб этих тварей, Бенек? — Штафен фон Таль повернулся к мускулистому артиллеристу у жерла Великой пушки.

— Сделаем им знатную заварушку, ваша светлость! — рявкнул Суотсон, и, к его чести, ужас в глазах сменился стальной решимостью. — Дайте им перца за всех нас!

Эскель, смерив тварей яростным взглядом, поднялся на стену.

— Как только враг ударит, мы исчезнем, — сказал он остальным, его голос тонул в грохоте барабанов. — Оставьте сомнения на мертвых. Вы там нужнее, чем здесь. И да поможет нам Зигмар вырвать сердце тьмы, прежде чем она сожрет наши стены.

Его слова потонули в ударе грома. Росчерк ядовито-зеленой молнии пронзил небо, но не с небес — из самой земли, ударив в высочайшую из открытых башен города. Послышались жуткие вопли, когда охваченные адским пламенем защитники, горящие изнутри, бросались вниз с горящей конструкции.

Осада началась. Часы процветания Талабхейма истекали кровью.

Глава 9. Осада

Не все золото, что блестит в темноте…

— поговорка гномов

Ночь была густой и удушливой, словно саван. Редкие фонари на стенах Талабхейма метались в агонии, отбрасывая на камни дрожащие оранжевые пятна. Для Штафена фон Таля эта тишина была не отсутствием звука, а присутствием смерти: он кожей чувствовал, как тысячи немигающих глаз смотрят из черноты Великого леса, предвкушая пиршество из человеческой плоти.

Он шел к дворцу, и каждый шаг по опустевшим улицам отзывался в груди погребальным звоном. У входа в подземелья его ждали двадцать пять рыцарей ордена Пылающего Солнца. Рослые, закованные в тяжелую сталь, они казались монументами ушедшей эпохи, чьи отполированные кирасы в последний раз ловили свет угасающего мира.

Серый маг был краток, когда указывал на карту стоков: древний, изъеденный временем ход, пролегающий глубоко под корнями леса. Это была крысиная тропа, единственный шанс нанести удар в сердце безумия, пока город будет захлебываться в собственной крови. Штафен смотрел на закрытые ставни домов и думал: сколько из тех, кто сейчас молится за этими стенами, увидят рассвет не в виде пепла на ветру?

Ван Халь стоял в тени своей комнаты. Его пальцы, привыкшие к эфесу меча и спусковому крючку, впились в подоконник, оставляя на старом дереве глубокие борозды. Снаружи рокотала ночь — неестественная, пульсирующая магия Хаоса заставляла воздух вибрировать.

Вспышка грязно-зеленой молнии на мгновение превратила комнату в негатив, выхватив из темноты бледное лицо охотника и его искривленную тень. Раскат грома заставил стены хижины содрогнуться, словно в лихорадке.

Альпин методично, с холодным спокойствием приговоренного, снаряжал инкрустированный серебром пистолет. Скрип пороха, всыпаемого в полку, щелчок кремня — эти звуки были для него привычнее молитв. Он надел шляпу, скрыв глаза в тени полей, и проверил, легко ли выходит сабля из ножен.

— Вы ведь спасете нас, сэр? — голос хозяйки постоялого двора, надтреснутый и тонкий, прозвучал из угла, словно писк обреченной мыши.

Ван Халь обернулся. Его взгляд был пуст и холоден, как ледник.

— Несомненно, мисс… несомненно, — бросил он. В этом «несомненно» не было надежды — лишь сухой приговор человека, знающего истинную цену спасения. Дверь за ним захлопнулась с тяжелым стуком.

***

На стенах люди застыли, созерцая свой кошмар. Под дробный, сводящий с ума бой барабанов орда зверолюдов строилась в боевой порядок. Это было море грязной шерсти, ржавого железа и безумия, за чашей кратера. Воздух над ними дрожал от смрада — смеси гнилого пота, требухи и первобытной ярости, которая выжигала всё человеческое.

На их телах, среди мускулов и шрамов, пульсировали выжженные пентаграммы Хаоса. Каждый нес орудие смерти: от зазубренных топоров до оскверненных реликвий, чьи имена были прокляты в летописях Империи. Трубачи извлекали из костяных горнов звуки, похожие на стоны терзаемых душ.

Когда лавина сорвалась с места, земля вскрикнула под ударами тысяч копыт. В небо, затмевая луну, поднялись крылатые твари с перепончатыми крыльями, их зубастые морды щелкали в предвкушении.

Но настоящий ужас сковал сердце курфюрста, когда позади строя показались они. Циклопы. Одноглазые горы плоти, чьи шаги выбивали пыль из самой земли. Они шли, волоча за собой вырванные деревья, и в их единственных глазах отражалось лишь одно — неутолимый голод бога-разрушителя.

Война пришла. И она была голодна.

Кигоры были выродками в роду минотавров, оскверненными самой сутью Хаоса. Их колоссальные тела казались слепленными из сырого мяса и ярости, а посреди лбов пульсировал единственный глаз — орган, не знавший дневного света. Они не видели людей, они видели души: для кигора каждый защитник был лишь трепещущим огоньком, плывущим в мутных потоках Ветров Магии. Отражение бездны, которое они созерцали с рождения, выжгло их разум, оставив лишь вечный, сводящий с ума голод и ненависть к сотворенному миру.

— Приготовиться! — выкрикнул Кальф. Он молился Таалу, он взывал к Зигмару, но небеса молчали.

Курфюрст поднял свой церемониальный меч. На мгновение сталь сверкнула, отражая полированное изображение древа Таала, и он прижал холодный металл к губам, словно прощаясь. Но в следующее мгновение небо потемнело. Над стенами, закрывая луну, пронесся валун размером с дом, оставляя в воздухе свистящий шлейф.

Кигоры стояли вне досягаемости городских пушек, окруженные беснующейся свитой пьяных кентигоров. С утробным рыком исполины вырывали из земли обломки скал и швыряли их в Талабхейм с силой, способной дробить горы.

Первый снаряд с оглушительным скрежетом перемахнул через гребень стены. Удар был такой силы, что несколько жилых кварталов превратились в месиво из щепок и человеческих тел. Защитники судорожно били в щиты, пытаясь заглушить страх, но следующий камень врезался в саму кладку стены. Старые камни, стоявшие веками, брызнули осколками, превращаясь в шрапнель. Третий валун накрыл дозорную башню: дюжину солдат просто размазало по парапету, а тяжелые блоки обрушились внутрь города, похоронив под собой тех, кто еще секунду назад считал себя в безопасности.

Талабхейм захлебнулся первыми криками паники.

Зверолюды шли валом — бездумным, яростным, не знающим строя. Им не нужна была тактика, у них была численность и жажда крови, которая текла в их жилах вместо надежды. Унгоры, эти мелкие пакостные твари, засыпали город ливнем горящих стрел. Соломенные крыши пригорода вспыхнули мгновенно, превращая улицы в огненные ловушки.

Возле врат сгрудились огромные горы с чешуйчатой кожей. Они толкали уродливое, обмотанное цепями стенобитное орудие — безумное творение, собранное из костей и черного дерева. А над их головами продолжал идти кошмарный град: кигоры метали в город всё, что попадалось под руку: горящие деревья, глыбы льда и даже живых унгоров. Эти несчастные, завывая от ужаса и сжимая копья, летели ввысь, чтобы разбиться о камни Талабхейма, успев в последний миг вонзить сталь в кого-то из защитников.

Осада превращалась в бойню, где стены были лишь отсрочкой неизбежного.

***

Подземелье снова содрогнулось: очередной снаряд кигора, размером с хижину, врезался в основание стены. Свод над головами отряда отозвался сухим треском. Однако кладка, возведенная гномом-изгнанником полторы тысячи лет назад, держалась с присущим этому народу упрямством. Древние камни стонали, но не поддавались.

На неровных стенах заплясали рваные огненные блики. Полсотни егерей курфюрста, чьи лица превратились в неподвижные маски, вели отряд сквозь лабиринт катакомб. Пока на поверхности сталь вгрызалась в плоть, здесь царила иная война — война теней. Егеря не носили доспехов, полагаясь на бесшумный шаг и короткие изогнутые луки. Каждый из них был тенью Великого леса, привыкшей убивать раньше, чем враг заметит дрожание листвы.

Замыкали шествие Ван Халь, Штафен фон Таль и Райнхоф с дюжиной рыцарей. Длинные мечи последних то и дело задевали низкий свод, высекая искры и наполняя туннель тревожным лязгом. Несмотря на ярость капитана, Серый маг остался наверху — его обещание «нагнать отряд» после магических приготовлений звучало в этой сырой темноте двусмысленно и зловеще.

Этим ходом не пользовались столетиями. Запечатанный древними рунами, он должен был стать надежной артерией для побега или внезапного удара, но время и скверна Хаоса внесли свои коррективы.

Как только отряд миновал черту городских стен, углубившись в подбрюшье осаждающей армии, путь преградил завал. Потолок не выдержал вековых вибраций и рухнул, похоронив под собой основной ход, но обнажил две зияющие расщелины, ведущие в неизведанные каверны.

Из этих провалов вырвался воздух, от которого перехватило дыхание. Здесь воняло не просто сыростью: густой, липкий запах разложения перемешивался с едким ароматом мускуса и паленой шерсти. Это был запах гнезда.

Альпин медленно поднял пистолет, чувствуя, как порох в патронташе кажется непривычно тяжелым. Ван Халь замер, его ноздри затрепетали.

— Это не плесень, — прошептал охотник на ведьм, и свет его фонаря выхватил на полу пещеры свежие, когтистые отпечатки. — Мы не под армией зверолюдов. Мы под их пиршественным залом.

Из темноты левого туннеля донеслось тихое, многоголосое стрекотание, а затем — звук затачиваемого о камень лезвия. Скверна Хаоса прогрызла себе путь в Талабхейм гораздо глубже, чем могли представить его защитники.

— Крысы, — выплюнул егерь Эббен Фауст, перехватывая лук поудобнее. — Судя по вони, их тут целое море.

Ван Халь и Штафен фон Таль обменялись короткими, тяжелыми взглядами. Охотник на ведьм лишь плотнее сжал губы — он слишком хорошо знал, что «просто крысы» не роют туннели такого размера.

Альпин подошел к краю разлома и поднял факел. Огонь затрепетал, выхватывая из тьмы неровные, словно выгрызенные зубами своды пещеры. Он провел рукой по щербатому камню и резко отдернул пальцы: стена была покрыта липкой, холодной слизью. Это не была работа гномов — гордый народ подгорных королей никогда не оставил бы после себя такую неряшливую, лихорадочную кладку.

— Повернем назад? — голос Эббена дрогнул.

— Назад пути нет, солдат. А если замешкаемся, то и «назад» станет братской могилой, — отрезал Штафен фон Таль и первым шагнул в зияющую утробу пещеры.

Туннель за обвалом превратился в кошмарную путаницу. Прямые участки внезапно сменялись узкими, полуразрушенными лазами, где приходилось ползти по колено в ледяной, вонючей жиже. Кое-где на стенах еще теплились старые гномьи светильники, испуская мертвенно-бледный, призрачный свет. Кто-то или что-то поддерживало в них жизнь, но от мысли о «смотрителях» этого места по коже пробегал мороз.

Тьма вязла на плечах, она кралась следом за отрядом, протягивая свои когти из каждого тупика. К удушающему смраду серы и метана примешивался новый, тошнотворный букет: вонь паленой шерсти и экскрементов. Под ногами хлюпали пятна странного масла, а на влажных камнях Альпин замечал длинные рыжие волоски, слишком грубые для человеческих.

Там, где грязь была особенно густой, свет факелов выхватывал отпечатки: узкие, пятипалые лапы с неестественно длинными когтями, впивающимися в землю.

— Мы спустились слишком глубоко, — прошептал долговязый рыцарь Ганс. Когда его фонарь осветил на стене грубый, выцарапанный когтями символ — треугольник с петлями, знак Великой Рогатой Крысы — его голос сорвался на хрип. — Здесь ничего нет, кроме смерти!

— Именно поэтому вы так дрожите, сержант? — холодно парировал Райнхоф, не замедляя шага. — Смерть — наш давний спутник. Привыкайте.

Но даже капитан не мог скрыть того, как побелели его пальцы на рукояти меча. Они вошли в Клякач — подземелья, где правит только голод и вечное предательство.

— Со всем уважением, капитан, если бы мы знали о нашем враге чуть больше... — начал было Ганс, но его голос утонул в сыром эхе туннеля.

— Именно поэтому мы здесь, осел, — отозвался Райнхоф, и в неверном свете факела промелькнула его жесткая, похожая на оскал улыбка. — Чтобы рассмотреть его в упор.

Внезапно резкий, ледяной порыв ветра ворвался в пещеру, взъерошив безупречные усы капитана и заставив пламя факелов тревожно забиться. Райнхоф замер, его рука сама собой легла на эфес.

— Здесь что-то не ладно, — пробормотал он, и его голос стал сухим, как треск старой кости.

Альпин ощутил это мгновением позже — знакомое, тошнотворное покалывание на коже, которое всегда предвещало присутствие темной магии. Воздух стал плотным, маслянистым.

А затем тьма впереди расступилась, явленная светом факелов.

Это было золото. Несметные, безумные груды монет, кубков и украшений, сваленные в беспорядке прямо на грязный пол пещеры. Золото сияло так ярко, что у солдат, привыкших к серости осадных будней, расширились зрачки. Забыв о дисциплине и страхе, они окружили сокровище, и в их глазах зажегся лихорадочный, нездоровый блеск.

Но Альпин не смотрел на металл. Его внимание привлек дальний зев соседнего туннеля, из которого тянуло подозрительно свежим, лесным воздухом. Там, в непроглядной черноте, что-то двигалось. Нечто невидимое переминалось с лапы на лапу, и до чуткого слуха охотника донеслось ядовитое, многоголосое шипение — отвратительные слова на языке, который не предназначался для человеческих ушей.

Чувство острой, ледяной тревоги вонзилось в сердце Альпина.

— Назад! — хотел выкрикнуть он, но слова застряли в горле.

Он понял: золото — это лишь наживка. Оно пахло не богатством, а медью и старым проклятием. Они были не первооткрывателями, а дичью, которую медленно заманивали в капкан, пока наверху, над их головами, тысячи зверолюдов втаптывали в грязь остатки их мира.

— Не трогать золото! — взревел Штафен, и его голос сорвался на хрип. — Ради Спасителя, Хасель, брось монеты!

Но было поздно. Хасель, крепкий бородач, не успел даже разжать пальцы, как нечестивое сияние варп-камня, замаскированное под блеск золота, вгрызлось в его плоть. Кожа на ладонях запузырилась и потекла серой жижей. Под ужасающие, захлебывающиеся вопли несчастного, гниль поползла выше, пожирая жилы и кости. Через мгновение на камни рухнула пустая кольчуга, набитая зловонными ошметками того, что секунду назад было человеком.

В этот же миг из туннелей ударил ледяной, могильный ветер.

Тьма впереди ожила. Нечто невидимое, пахнущее мускусом и старой кровью, метнулось из угла. Солдат, стоявший с краю, исчез во мраке без единого звука — лишь лязг его упавшего меча возвестил о потере. Еще один факел с шипением погас, погружая отряд в удушливый полумрак.

— Держаться! Спина к спине! — скомандовал Райнхоф, чей голос теперь был единственным якорем в этом безумии.

Капитан заметил движение — колоссальный, горбатый силуэт скользнул по периферии зрения. Тень была слишком быстрой для такого размера. Райнхоф резко развернулся, вскидывая инкрустированный пистоль. Грохот выстрела в замкнутом пространстве ударил по ушам, как молот; вспышка пороха на мгновение осветила уродливую морду твари, заставив её с визгом отпрянуть вглубь коридора.

Ганс, чей разум уже мутился от страха, мог поклясться, что видел в разрывах тьмы исполинскую крысу с окровавленной механической клешней вместо лапы. В следующий миг стальные когти впились ему в горло, обрывая его крик кровавым хрипом, и уволокли сержанта в непроглядную черноту.

Пространство заволокло черным, маслянистым туманом. В этой магической мгле возникли очертания Крысо-огра — горы мутировавших мышц, растерянно мотающей головой. Но прежде чем тварь успела ударить, из её шеи с сухим хрустом вышел окровавленный клинок. Маг появился словно из ниоткуда, выдергивая меч из обмякшей туши монстра.

— Ваша несобранность стоила мне людей, — прорычал Райнхоф, стирая капли чужой крови с лица.

— У меня были причины задержаться, капитан. Иначе я не прибыл бы вовсе, — спокойно ответил маг, но тут же замер. Его глаза вспыхнули призрачным светом. — Поспешим! Они уже здесь!

И тогда начался ад. Скейвены напали внезапно, разорвав тишину пронзительным, сводящим с ума визгом. Сотни крысолюдей хлынули из щелей, ощетинившись клинками из оскверненного железа. Их щиты, украшенные рунами разложения, сталкивались, создавая какофонию, от которой закладывало уши. Их речь — быстрые, резкие трели — сливалась в единый гул, за которым слышался низкий, скрежещущий шум работающих механизмов.

Крысиная стая кружила вокруг отряда. Десятки алых глаз горели голодным огнем. Мясистые, голые хвосты вздрагивали, когда стрелы егерей с глухим стуком находили цели, выбивая из врагов темную, густую кровь.

Скавены не просто атаковали — они вели психологическую войну. Они били мечами по стенам, создавая звуковую волну, которая дробила кости и лишала защитников воли. Тьма туннелей стала их оружием, и в этой бойне у людей оставался лишь один выбор: прорубать путь вперед или стать кормом для Великой Рогатой Крысы.

Тусклый, лихорадочный свет факелов едва прогрызал толщу мрака, но того, что он выхватывал из пустоты, было достаточно, чтобы лишить сна самого стойкого ветерана. Нападавшие крысолюди были ходячим воплощением болезни: их морды изъедены воспаленными язвами, гнилые резцы обломаны, а губы превратились в рваные лоскуты мяса. Мутации, порожденные варп-камнем, превратили их тела в насмешку над природой: суставы разрослись до неестественных размеров, давая им способность к резким, судорожным броскам, а под кожей бугрились узловатые, уродливые мышцы.

Несмотря на этот живой прилив, отряд Эскеля продолжал свое неумолимое, кровавое шествие. Они продирались сквозь узкие тоннели, ставшие глоткой самой преисподней. Скейвены были повсюду: они сочились из едва заметных трещин, капали с потолка жирной черной массой, карабкались по отвесным стенам, выходя из самой утробы земли.

В тесноте закипела схватка, превратившаяся в тошнотворную симфонию: хруст раздробленных костей, лязг оскверненного железа и захлебывающийся визг умирающих тварей. Пока орда скейвенов неслась с оглушительным ревом, люди сражались в жутком, ледяном молчании. Крупный самец с лоснящейся черной шерстью метнулся к Альпину. Охотник, не целясь, всадил саблю в безобразную морду — лезвие с чавканьем рассекло плоть, а через мгновение молот Штафена фон Таля с глухим треском впечатал череп твари в её собственные плечи.

Ужас происходящего дополняла противоестественная природа крыс: они не знали жалости даже к своим. Скейвены набрасывались на павших сородичей, вгрызаясь в еще теплую, порченую плоть. Они пировали прямо в разгаре боя, торопливо заглатывая куски мяса, и этот каннибальский голод гнал их вперед эффективнее любых приказов. Кольцо сужалось. Страх перед стрелами и сталью уступал место первобытному безумию.

Внезапно земля под ногами Эскеля содрогнулась. Легкое дрожание за долю секунды переросло в сейсмический удар — пол подземелья вздыбился и лопнул в нескольких футах от мага. Эскель едва успел отпрянуть, когда над головами с грохотом обрушилась многотонная глыба потолка.

Стены вокруг них пошли глубокими трещинами, обнажая новые, скрытые доселе каверны. Оттуда, подобно саранче из вскрытого гнезда, хлынули новые волны крысолюдей. С яростно горящими глазами, размахивая ржавыми клинками, они затопили тоннель, окончательно превращая отступление в отчаянную битву за каждый дюйм этой проклятой земли.

Из шевелящейся массы тел вычленился исполинский вожак. Это существо едва напоминало обычного крысюка: гора мускулов, покрытая облезлой черной шерстью, возвышалась над остальными. В его лапах пульсировало рубило, выкованное из чистого варп-камня — его болезненное зеленое сияние выхватывало из тьмы бледные, потные лица людей. Зверь шел по трупам своих сородичей, лениво размозжив голову одному из раненых подчиненных тяжелым когтистым кулаком. В его движениях не было суеты — лишь высокомерная уверенность хищника, который уже почуял вкус магической крови.

Архлектор Штафен фон Таль, не произнеся ни слова, выступил вперед, заслонив мага своим телом. Его молот, освященный молитвами Зигмару, встретил первый выпад твари. Удар был такой силы, что по рукам священника пробежал разряд неестественной боли; скверна, заключенная в клинке, обожгла кисть и предплечье, стараясь парализовать волю.

Но вера архлектора была тверже стали. Не давая твари опомниться, он рванулся в ближний бой. Описав смертоносную дугу, рейксмолот с хрустом вошел в нижнюю челюсть вожака, превращая её в крошево, и продолжил движение, дробя грудную клетку. Крысолюд зашипел, захлебываясь черной кровью, но фон Таль уже подбил отравленный клинок вверх. Оказавшись вплотную к вонючей туше, Штафен деформировал морду зверя мощным ударом кулака, а затем, с молитвой на устах, обрушил молот прямо в лоб опешившей твари. Череп вожака лопнул, как переспелый плод.

Смерть лидера стала сигналом для Эскеля. Маг зашептал гортанные заклинания, и из воздуха соткался маслянистый, серый туман. Это не была обычная завеса — это было воплощенное безумие. Галлюцинации, рожденные в недрах Серого Ветра, вонзились в ядовитые сердца скейвенов.

Альпин в оцепенении наблюдал, как дисциплина крыс рассыпается в прах. Одурманенные магией, они начали видеть в сородичах смертельных врагов. Туннель наполнился звуками новой бойни: скейвены в истерике закалывали друг друга, вгрызались в глотки товарищей и рвали когтями собственную плоть. Визг сотен безумцев слился в единый вопль, пока маг уводил отряд прочь от этой каннибальской вакханалии.

Впереди, наконец, забрезжил бледный свет. Спустя вечность, проведенную в вони и мраке, они глотнули свежего, пахнущего хвоей и костром воздуха. В этот момент далеко позади, в глубине оставленных пещер, раздался глухой, утробный взрыв. Земля под ногами в последний раз вздрогнула и успокоилась.

Серый маг обернулся к зияющему провалу и тонко улыбнулся. Руны гнома-изгнанника и его собственное пламя сделали свое дело — путь в Талабхейм снизу был запечатан костями тех, кто пытался его осквернить.

***

Небо над стенами заполнили кожистые тени: твари с перепончатыми крыльями пикировали вниз, вырывая щиты из ослабевших рук и сдирая скальпы с неудачливых горожан. Те немногие горы, что добирались до зубцов по скользким от крови лестницам, превращались в живые молотилки. Один рогатый монстр успевал выкосить пятерых ополченцев, прежде чем его изрубленное, дергающееся тело сбрасывали обратно в кишащий внизу ров.

Мускулы защитников пульсировали от натуги, превращаясь в налитый свинцом камень. Пот смешивался с копотью и чужой кровью, заливая глаза, а внутри шлемов оглушительным набатом гремели вопли умирающих и первобытный рев Хаоса.

Воины курфюрста бились с героизмом обреченных. Их копья, зазубренные от ударов, нащупывали щели в грубой броне зверолюдов, с чавканьем погружаясь в вонючую плоть. Лязг стали о кость, треск ломающихся щитов и хруст суставов слились в единый стон войны. Никто не просил пощады, и никто не собирался её давать.

Из амбразур башен ударил залп. Град свинца скосил первый ряд нападавших, и стены мгновенно затянуло едким, удушливым пороховым дымом. Грохот выстрелов на мгновение заглушил всё: и клятвы верности, и предсмертные хрипы, и торжествующий вой мутантов.

Кальф фон Криглиц сражался в самом сердце этого безумия. В его руке пел Рунный клык— древнее лезвие, которое два тысячелетия жаждало крови врагов Империи. Его гвардейцы гибли один за другим, но строй держался на чистой ярости. Брызги черной желчи и ошметки шерсти летели во все стороны под ударами их клинков.

Рядом с графом рухнул воин: зазубренный тесак гора вгрызся ему в плечо и застрял глубоко в грудной клетке. Зверь с рычанием пытался вырвать оружие, но зубья зацепились за раздробленные ребра. Кальф не дал ему второго шанса. Сделав выпад, он обрушил рунный меч прямо в разинутую пасть твари, снося верхнюю часть черепа вместе с рогами.

В ту же секунду ржавое лезвие другого врага вспороло плечо самого Кальфа. Боль была острой, как ледяная игла. Отразив повторный удар, фон Криглиц подбил топор противника вверх и, проскользнув под занесенную лапу, одним вспарывающим движением вскрыл гора от горла до паха.

Чудовище рухнуло, изрыгая предсмертный хрип. Его черные, дымящиеся внутренности вывалились на камни, распространяя невыносимое зловоние бездны. Кальф переступил через труп, его взгляд был пуст — он видел перед собой лишь бесконечную стену рогов, которую ему предстояло свалить до заката.

Даже такая армада не смогла бы прогрызть горло городским вратам, пока артиллерия вбивала кигоров в землю. Но твари шли напролом, напористо и слепо; они бросались на копья, нанизывая себя на сталь лишь для того, чтобы их сородичи могли перешагнуть через гору трупов и вцепиться в зубцы стен.

Бенек Суотсон, чье лицо превратилось в черную маску от пороховой гари, развернул «Великую пушку» и вогнал в раскаленное жерло разрывное ядро. Залп прозвучал как взрыв самого мира. Огненный цветок распустился в гуще зверолюдов, превращая их плоть в кровавый туман, а самого Бенека отдача швырнула на спину, выбивая дух и заливая уши звоном вечной пустоты.

Ценой нечеловеческих усилий ветеранам-гвардейцам удалось вырвать инициативу. Шаг за шагом, по колено в скользких потрохах, они оттеснили врага, восстановив контроль над парапетом. Но каждый понимал: эта победа — лишь короткий вдох перед казнью.

Курфюрст Талабхейма был подобен богу смерти. Неистовыми, неотвратимыми ударами Рунного клыка он выкашивал приспешников Тьмы. Древнее лезвие пело, рассекая воздух и плоть; в считанные мгновения самые крупные вожаки орды были превращены в куски остывающего мяса. Фон Криглиц выстоял. Залитый с головы до пят черной, вонючей кровью, он замер среди тишины, наступившей после резни.

Кальф опустил дрожащий меч и огляделся. Картина была неописуема.

Стены превратились в общую могилу. Из двух тысяч защитников, вставших на парапет на закате, тысяча уже отправилась в Царство Морра. Остальные либо захлебывались криками в руках лекарей, либо тупо смотрели перед собой, не в силах разжать сведенные судорогой пальцы на рукоятях мечей. Сотни раненых вопили, и их стоны сливались в единый хриплый гул, плывущий над кратером.

Фон Криглиц поднял изможденное лицо к небу. Там, среди разорванных туч, висела Морсслиб. Холодная, безжалостная и ядовито-зеленая, она взирала на этот мир с отвратительной насмешкой. Проклятая луна медленно уходила за горизонт, оставляя город в предрассветных сумерках, пропитанных запахом смерти. Твари отступили за пригород, но их рык не стих — они лишь ждали, когда тьма вернется, чтобы закончить пиршество.

«Поторопитесь, — мысленно шептал курфюрст, сжимая кровоточащее плечо. — Ибо следующая волна станет для нас последней».

***

Ларк поднялся на стену, едва сдерживая рвотные позывы. Мир перед его глазами качался и шел трещинами; лоб юноши рассекала рваная рана, из которой по лицу лениво ползли темные, густые струи. Грязные, спутанные волосы слиплись в корку запекшейся крови.

Час назад тяжелая, окованная железом дубина гора едва не оборвала его жизнь. Удар пришелся по касательной, но его силы хватило, чтобы отправить Ларка в пустоту. Очнувшись среди груды тел, он долго не мог понять, где небо, а где земля. Мысли путались, выстраиваясь в бессмысленные хороводы, но внутри билось одно: он жив. Это осознание было горьким, как желчь — пятьдесят других мальчишек, с которыми он еще вчера делил черствую корку хлеба, остались лежать неподвижно, уставившись остекленевшими глазами в равнодушное небо. Таковы превратности войны в Старом Свете: здесь не оплакивают павших, здесь лишь учатся переступать через них, чтобы прожить еще один час.

— Эй, парень! Ко мне! — хриплый голос Бенека вырвал его из оцепенения.

Артиллерист сидел, привалившись к лафету, и судорожно сжимал пробитую ногу, сквозь пальцы которой толчками выходила кровь. Рядом лежал его помощник. Ларк мельком взглянул на него и тут же отвел глаза: у того отсутствовала добрая половина черепа, обнажая пульсирующее серое месиво. Кузнец-пушкарь коротко осенил себя знаком Морра, глядя на то, что осталось от напарника.

— Раз уж Морр побрезговал забрать тебя сегодня, помоги мне с этой дурой, — Бенек кивнул на пушку, чье жерло еще дымилось. — Когда твари вернутся, она станет единственным, что будет стоять между нами и их клыками.

— Кажется, наша судьба всё-таки настигла нас, — тихо произнес Ларк. Голос его был сухим, как осенний лист.

Он оторвал кусок ткани от изодранного штандарта, на котором еще можно было разобрать гордый символ провинции, и принялся туго перевязывать ногу Бенеку. Ткань мгновенно пропиталась красным.

— Похоже на то, — мрачно отозвался Суотсон. Он посмотрел за зубцы стены, туда, где в предрассветном тумане копошилась бесконечная орда. На каждого выжившего человека там приходилось по двадцать рогатых чудовищ, чей голод только распалился после первой атаки.

Юноша закончил с узлом и едва заметно кивнул, осеняя себя знаком Зигмара. Но в душе его было пусто — в эту ночь боги казались такими же далекими, как звезды, скрытые дымом пожарищ.

— Вряд ли нам удастся выбраться из этой мясорубки, — Ларк кивнул в сторону туманного поля, где в предрассветных сумерках ворочалась орда. — Посмотрите, сколько их там... Это не армия, это саранча. Живая стена из рогов и злобы.

Бенек Суотсон кряхтя оперся на лафет, чувствуя, как острая боль в ноге сменяется тупым, тягучим онемением — верным признаком того, что рана начала загнаиваться. Но… знаменитый Талабхеймский самогон быстро решит этот проблему.

— Посмотри на это иначе, парень, — пушкарь криво усмехнулся, обнажив щербатые зубы. — Если архлектор там, в лесу, вырвет этот проклятый корень заразы, мы станем героями. Нас будут воспевать в трактирах... правда, люди будут шарахаться от наших изуродованных рож, а матери станут прятать детей, едва завидев нас на улице. Война оставляет клеймо, которое не смыть никаким элем.

Ларк посмотрел на свои дрожащие руки, испачканные в крови — своей, чужой, человеческой и звериной. На мгновение тень улыбки проскользнула по его лицу, изрезанному шрамом.

— Нет, сэр, — тихо отозвался юноша, и в его взгляде на мгновение блеснула сталь. — Как раз это меня не пугает. Страшно быть забытым в общей канаве. А если за мою жизнь заплатят парой сотен этих тварей... я согласен на такую сделку.

Бенек одобрительно хмыкнул и протянул парню засаленную флягу с остатками «огненной воды».

— Тогда глотни этого пойла, солдат. Ночь вернётся, а с ней придет и наш черед платить по счетам.

Глава 10. Зигмарцайт

«Но, говорят, что там бродит Черноклык, — вымолвил Вольфгарт. — Никто не ловит там рыбу».

«Точно, — произнёс Зигмар. — А это значит, что будет богатый улов»

Бытие Зигмара

Опушка Великого леса

Альпин вывалился из зева штольни на лесную опушку, словно мертвец, извергнутый самой преисподней. Он рухнул на колени, изможденный и обессиленный; его легкие, привыкшие к вони метана и гнили, горели от резкого притока лесного воздуха.

Следом за ним, шатаясь, на свет выбрались остальные: Штафен, Эскель и Райнхоф со своими рыцарями. Они падали на землю без сил, не в силах поверить, что выбрались из крысиного гнезда живыми. Заходящее солнце, окрашенное в болезненно-багровые тона, нещадно слепило глаза, привыкшие к вечной тьме. Щеку Эббена Фауста глубоко бороздили следы чьих-то когтей, из которых сочилась сукровица, а его роба на плече превратилась в черную корку от запекшейся крови. Рыцари выглядели не лучше — их кольчуги были изрублены и помяты, сохранив на себе отметины сотен коварных ножей, которые должны были оборвать их жизни.

— Зигмар меня побери... — хрипло выругался Эббен, оглядываясь. — Лес... он словно стал выше. И злее.

Деревья вокруг них действительно изменились. Ветви изгибались под неестественными углами, напоминая скрюченные пальцы, а кора казалась серой и омертвевшей, словно выжженной незримым пламенем.

— А чего ты ждал, парень? — Альпин криво усмехнулся, сплевывая кровь на сухую хвою. — Сверкающего кабака с портовыми девками?

— Ну, — егерь выдавил слабую улыбку, — это не единственное, о чем я мечтаю, но, клянусь Морром, это самая приятная мысль за последние сутки.

Нервный смех солдат прозвучал в тишине леса кощунственно. Реальность медленно просачивалась в их сознание вместе с далеким гулом битвы, доносившимся со стороны Талабхейма.

— Как мы найдем этот проклятый камень? — архлектор поднялся, опираясь на молот. Он обернулся к горизонту, где над кратером города поднимались столбы черного дыма. — Каждая минута здесь оплачена жизнями на стенах.

Серый маг наклонился к перепаханной земле у входа в туннель. Недавний дождь превратил чернозем в липкое месиво, на котором четко отпечатались следы — копыта, когти и тяжелые борозды от волочащихся орудий.

— Враг сам приведет нас к алтарю, — прошептал Эскель.

Он поднял ладонь, на которой лежал странный, мерцающий порошок, и произнес гортанную формулу на языке ветров магии. Легкое дуновение — и песчинки превратились в густую, маслянистую мглу, которая мгновенно окутала отряд, делая их контуры размытыми и призрачными.

— Я скрыл нас от глаз большинства тварей, — маг тяжело дышал, магическое истощение давало о себе знать. — Но не расслабляйтесь, джентльмены. Мечи наготове. В этой мгле мы и сами можем потерять рассудок.

Местность впереди была открытой, но небо, затянутое свинцовыми облаками, давило на них сверху, предвещая бурю. С гор наползал тяжелый холодный дождь. Райнхоф посмотрел на исполинскую стену деревьев, вздымающуюся впереди, и по его спине пробежал мороз. Он чувствовал, как лес наблюдает за ними, затаив дыхание в ожидании новых жертв.

Тревога посетившая Райнхофа в замке вернулась, когда их отряд вошел в Великий лес. Опушку леса покрывали папоротники и кусты шиповника, молодые деревья росли на них не слишком густо, что позволяло людям продвигаться без трудностей. Кое-где виднелись кости, иногда щерился череп — следы какого-то давно забытого сражения.

Впереди деревья выглядели старше и росли теснее, и продвижение отряда замедлилось. Земля была усыпана толстым ковром опавших гниющих листьев. Свет с трудом проникал сквозь густые кроны деревьев, тени вокруг стали более темными и угрожающими. Взгляд Райнхофа метался от тени к тени, капитан чувствовал, как чьи-то глаза наблюдают за ним, и иногда, казалось, замечал какое-то движение в чаще.

После пары часов пути отряд вошел в темный старый лес, которого не касалась рука человека. Огромные древние дубы, искривленные, словно скрюченные старики, нависали над ними, скрипя и потрескивая.

Стволы деревьев были покрыты мхом и лишайниками, повсюду в изобилии росли ядовитые грибы и древесные губки. Гигантские ясени и буки тянулись ввысь, мелкие животные шуршали в листьях у корней и прыгали по веткам наверху. Листья и ветки сыпались на отряд, настороженно оглядывавшийся вокруг. Тропы, протоптанные под деревьями кабанами или оленями, были запутанными и извилистыми, толстые ветви нависали со всех сторон, заставляя людей пригибаться и защищать глаза от острых сучьев.

Это место отвергало человека. Райнхофу казалось, что древние деревья, чьи кроны сплетались в удушливый свод, буквально содрогаются от ярости, не желая пускать чужаков в свое гнилое сердце. В затылок то и дело впивался чей-то немигающий, полный ненависти взгляд. Райнхоф резко оборачивался, хватаясь за рукоять, но находил лишь магическую мглу — вязкую, как болотная жижа, скрывающую то, что давно перестало быть естественным.

Поиск шел мучительно долго. Волшебник замирал через каждые десять шагов, жадно втягивая воздух, будто зверь, почуявший след Скверны. Солдаты отводили глаза: они знали, что Эббен взывает к Ветрам Магии — силам, которые черпаются из того же источника, что и кошмары, терзающие этот мир. Для простых наемников он был зачумленным, необходимым лишь до тех пор, пока не прольется первая кровь, но для Альпина и фон Таля маг был единственным инструментом, способным вскрыть этот нарыв зла.

— Сюда, — хриплый голос Эббена разрезал тишину, как нож — сырую кожу.

Маг сошел с едва заметной тропы, проложенной копытами тварей. Отряд двинулся следом, продираясь сквозь заросли крапивы, чьи ожоги зудели даже сквозь плотные дублеты. Черный папоротник цеплялся за ноги, словно пытаясь удержать их здесь навсегда, а замшелые стволы источали запах старой гробницы.

— Слышите барабаны? — Эббен замер, его зрачки расширились, поглощая радужку. — Враг уже близко. Ощутите, как дрожит земля под их копытами.

Маг едва заметно кивнул.

— Мы успели, — прохрипел он. Голос звучал так, будто в горле у него перекатывались острые камни. — Зло еще не укрощено, но оно уже дышит.

Штафен фон Таль с тяжелым лязгом вскинул на плечо боевой молот. Железо, покрытое насечками святых молитв, казалось непосильно тяжелым в этом спертом воздухе.

— Значит, — Штафен сплюнул под ноги в вязкую, черную жижу, — настал час платить по счетам. Надеюсь, Эскель, ваших сил хватит, чтобы развоплотить этот артефакт? Или ветра Хаоса окончательно выжгли ваш разум?

— Не сомневайтесь во мне, архлектор, — Эскель скривил губы в подобии улыбки, больше похожей на оскал черепа. — Но когда я коснусь Скверны, она потянется к вам в ответ. Мне понадобится вся ваша фанатичная вера, чтобы удержать купол. Если ваша воля дрогнет — мы не просто умрем, наши души станут кормом для того, что живет в этой чаще.

Солдаты, изнуренные и продрогшие до костей, молча опустились на колени прямо в гнилую листву и колючую крапиву. Никто не жаловался. Воин-священник извлек тяжелую, окованную потемневшей сталью молитвенную книгу. Его голос, низкий и рокочущий, зазвучал над лесом, перекрывая далекий рокот барабанов. Он осенил набожных рейксмолотом — символом, который в этом проклятом месте казался единственным островком надежды.

Серебряный молот на груди фон Таля — знак его высокого сана — скрылся под слоями дорожной грязи и пропотевшей робы. Здесь, в сердце тьмы, внешние атрибуты власти ничего не стоили. Важна была лишь сталь в руке и огонь в груди.

Низкое солнце, багровое, как запекшаяся кровь, медленно тонуло в черных когтях горизонта. Сумерки сгущались стремительно, превращаясь в липкую, осязаемую тьму. Ночь накрывала землю саваном, и в этой тишине звуки вражеских барабанов стали звучать отчетливее — как торжествующий смех самой смерти.

***

Стенам Талабхейма не было нужды даже надеяться. Город был обречен. В этих землях надежда всегда издыхает первой — задолго до того, как агония и страх отпустят изломанные тела живых.

Курфюрст фон Криглиц замер над картой, залитой воском и пятнами вина, которые в тусклом свете походили на запекшуюся кровь. Его недавняя победа над силами Тьмы на вкус была хуже поражения. Кальф безумно устал. Слои грязи, пороховой гари и чужой крови на его лице превратились в жуткую маску, которую он даже не пытался смыть.

Лишь Рунный Клык, символ власти над Талабекландом, оставался безупречным. Смертоносная сталь сияла первозданной чистотой, словно клинок был выкован лишь вчера, а не тысячелетия назад в кузнях гномьих владык. Глядя на него, Кальф сокрушенно качнул головой: величайшее мастерство предков казалось бесполезным костылем перед лицом грядущего. Даже этот артефакт не мог остановить демонов, что уже скреблись в двери реальности.

На сердце Кальфа упал раскаленный камень уверенности: ночь близка. А с ней — и жатва Темных Богов, где людям отведена роль лишь спелых колосьев.

Его совет был мертв. Те немногие, кто не пал на стенах, заслоняя собой воющих от ужаса горожан, теперь представляли собой жалкое зрелище. Горстка выживших выборцев забылась тяжелым, похожим на обморок сном прямо в оружейной, среди лязга доспехов и запаха оружейного масла. Возможно, это был их последний дар от судьбы — уйти во сне.

Внезапные, режущие слух крики заставили Кальфа оторваться от стола. Когда он вышел на улицу, Талабхейм уже захлебывался в тени. Сумерки сгущались, превращая руины, раздавленные камнями кигоров, в уродливые костяки поверженных титанов. Но Хауптплац…

Центральная площадь не знала тьмы. Она была залита ослепительным, яростным светом, который не приносил тепла. Это сияние резало глаза, обещая не спасение, а нечто куда более пугающее.

Сотни горожан, словно мотыльки на огонь, стягивались на Хауптплац. Их мерцающие факелы отбрасывали пляшущие тени на обгоревшие фасады домов. В центре площади, в ослепительном свете, горстка безумных фанатиков взывала к Зигмару. Никто не спорил, никто не перебивал — переполненные животным страхом глаза горожан были прикованы к проповедникам, словно те были единственным спасением от надвигающейся тьмы.

Такого влияния Молотодержца, Отца Людей и Победителя Зла, фон Криглиц не видел никогда. Весь город стекался сюда, иррационально ища утешения в словах, которые всего две недели назад Кальф приказал бы выжигать каленым железом. Он изгнал бы этих фанатиков, чтобы не сеяли панику среди и так напуганных людей.

Но теперь... теперь в этом не было никакого смысла. Город был мертв. Быть может, в этот последний час, слепая, отчаянная вера хоть во что-то светлое облегчит участь обреченных душ.

Фон Криглиц все еще цеплялся за призрачную надежду. Она разбилась вдребезги, когда за стенами города раздался первый пушечный выстрел. Не имперский. Звук был тяжелым, низким, сотрясающим землю и выбивающим пыль из-под ног.

Час пришел. Никаких молитв, только сталь и кровь. Пришел час продать свою никчемную жизнь как можно дороже.

***

— Чуть ниже... к дьяволу, бери ниже! Вот так! Пли!

Громогласный хохот «Молота Ведьм» разорвал ночную мглу. Залп превратил троих минотавров в кашу из обрубков плоти и ломаных рогов, а десяток унгоров позади просто стер в кровавую пыль. Ларк, задыхаясь от едкого порохового дыма, вцепился в следующее ядро. Кряхтя от натуги, он вогнал тяжелый чугунный шар в еще дымящееся, голодное жерло. Мальчишка никогда не видел ничего подобного: это орудие было не просто точным — оно казалось воплощенной волей к убийству.

После очередного выстрела по тварям, подбирающимся к стене, Ларк на мгновение коснулся ствола и отдернул руку в изумлении. Металл «Молота Ведьм» был лишь едва теплым, несмотря на непрерывный огонь.

— Ее будто сами гномы отливали в кузнях вечного льда, — выдохнул он, глядя, как свет факелов пляшет на витиеватой, зловещей резьбе.

— Может и так, парень. Может и так... — прохрипел Бенек. Его раздробленная нога пульсировала в такт ударам сердца, выплескивая боль в мозг каждой новой волной, но кузнец даже не помышлял о лазарете. Отступать было некуда. За спиной — только смерть, впереди — только мрак.

Бенек кивнул на едва заметную рунную вязь, вгрызшуюся в металл станины.

— Посмотри сюда. Говорят, этой пушке не одна сотня лет. Она жрала порох и изрыгала смерть еще до того, как твои прадеды научились держать ложку. Никто не знает, откуда она взялась в арсеналах, — Бенек навел ствол чуть левее, в самую гущу наступающего кошмара. Юноша поднес пальник. — Я вот что думаю: это одна из тех Первых Пушек. Тех, что научили нас делать Дави, когда мир был моложе, а люди — крепче. Нет на свете лучших мастеров, малец. И не будет. А теперь — корми ее снова! Тварям не терпится сдохнуть!

Бенек ласково, почти любовно, провел мозолистой ладонью по холодному металлу. — Это честь, малец. Встречать конец, сжимая в руках дар истинных мастеров, а не ржавую кочергу.

Ларк молча кивнул, вгоняя банник в раскаленное нутро орудия. Его движения стали механическими, выверенными страхом и адреналином. — Почему мы бьем только по передовым? — спросил он, не оборачиваясь. — Те, что сзади... их всё больше.

— Видишь тех великанов, что копаются в руинах, выискивая валуны? — Бенек прищурился, сплевывая густую от пороховой гари слюну. — Сложно не заметить гору мяса, сэр. — Вот именно. Твари уверовали в свою безнаказанность. Они думают, наша девочка не доплюнет до их вонючих шкур. Они хотят подойти поближе, чтобы раздавить нас одним броском.

В глазах Ларка вспыхнул лихорадочный огонек — единственный свет в этом обреченном мире. — Докажем им, сэр, как сильно они ошиблись.

Внизу, в удушливой мгле, снова взревели рога из кости и меди. Враг пошел на прорыв.

***

Весть о том, что клан Пестиленс захлебнулся собственной желчью под Талабхеймом, вызвала у Скави приступ мерзкого, захлебывающегося хихиканья. Ему было плевать на обрушенные туннели и годы напрасного труда. В мире крысолюдов неудача ближнего — это всегда ступень для твоего возвышения.

У Скави появился шанс. В когтях зудело предвкушение: Совет Тринадцати оценит его рвение... или он сам станет Советом. Он станет вечным. Он забудет, что такое пустота в желудке.

Он вел свою орду сквозь лес, и это была не армия, а живая волна гнили. Скавены пожирали всё: отравленных Хаосом птиц, изломанных зверей, собственных павших сородичей. Влияние варп-камня вскипятило их кровь, превратив в сотни визжащих машин, ведомых лишь одной истиной — Черным Голодом.

Скоро рогатые выродки леса узнают, что такое настоящий ужас. Скави преподаст им урок за прошлые обиды, вскрывая глотки и вырывая сердца. А когда артефакт окажется в его лапах, вся округа превратится в пиршественный зал.

Чем ближе они подходили к источнику энергии, тем сильнее сопротивлялся лес. Сами тени обрели плоть, превращаясь в когтистых чудовищ, рожденных извращенной фантазией Хаоса. Вековые деревья содрогались, пытаясь раздавить крысиную волну ветвями-пальцами. Но скавены были неудержимы. На месте каждого убитого крысюка вырастало трое новых, готовых вгрызаться в саму реальность, лишь бы утолить свой безумный, вечный голод.

Скави сражался с одержимостью демона. Его клинок работал неутомимо: он наносил удары, не разбирая чинов. Передовые отряды гибли под ударами лесных тварей, но выжившие лишь прибавляли шаг. Страх перед вожаком и неутолимый Черный Голод гнали их вперед эффективнее любых приказов.

Когда Скави вырвался из удушливой чащи на поляну, реальность ударила по его чувствам зловонным молотом. Надежда на легкую добычу испарилась. Несмотря на то, что основная орда зверолюдов билась под стенами города, здесь, у самого сердца Скверны, замерла тысяча матерых горов. Над ними возвышались минотавры, а в центре, у пульсирующего метеорита, бесновались ревущие шаманы. Земля вокруг варп-камня выгорела, превратившись в ядовитый кисель, источающий губительный свет.

Орда рабов и панцирных штормокрысов хлынула из леса живым ковром. Они обрушились на зверей, заваливая их телами. Скави оскалился, обнажая желтые резцы, и нырнул в самую гущу битвы. Он работал мечом с расчетливой подлостью прирожденного палача, прорубая просеки.

Трижды тяжелые топоры дробили землю в дюйме от его хвоста, и трижды скавен ускользал, оставляя за собой лишь следы своего прохода.

Наступление захлебнулось, когда шаманы вскинули посохи из костей. Воздух затрещал от нечестивой энергии. Извращенные молнии начали выжигать целые шеренги крысолюдов, а жуткая коррозия за секунды превращала мечи скавенов в рыжую пыль. Из варп-тумана соткались мантикоры — крылатые кошмары, подпитываемые мощью метеорита.

Битва превратилась в безумную центрифугу смерти. Могучие горы одним взмахом превращали по пять-шесть крыс в бесформенный фарш, но скавены отвечали сотнями ран. Воздух наполнился едким дымом чумных кадил и смрадом отравленных пращ.

Скави, пригибаясь к самой грязи, шнырял между копытами сражающихся титанов. Его глаза, налитые крысиной злобой, были прикованы к главному шаману. Убить вожака, вырвать его сердце на глазах у всех — вот путь к истинному величию. Весть об этой резне разнесется по Подземной Империи тихим, благоговейным писком, и имя Скави станет синонимом ужаса.

***

Оказаться зажатыми между двумя армиями мутантов было равносильно падению в работающие жернова. Никто из отряда Эскеля не питал иллюзий: их кости будут перемолоты в костную муку прежде, чем солнце успеет окончательно скрыться.

Но выбора не осталось. Смерть была впереди, смерть была позади, а под ногами хлюпала пропитанная гнилью почва.

— И как нам прикажете рубиться с этими... тварями? — Рудальф Айгер сжал рукоять своего моргенштерна так, что кожаные перчатки жалобно скрипнули. Шипы оружия зловеще поблескивали в свете магических разрядов. — Может, дадим им доесть друг друга, а потом прирежем победителей?

— У города нет этого часа, — отрезал Эскель. Его голос стал плоским и безжизненным. Маг уже не принадлежал себе: его зрачки исчезли, сменившись пульсирующим маревом Ветров Магии. Воздух вокруг него загустел, пахнущий озоном и старой медью. — Мы идем к метеориту. Сейчас. Или Талабхейм станет братской могилой для всех нас.

Апатичное оцепенение, предвестник скорой гибели, сковало солдат. Но тут архлектор шагнул вперед, из тени лесных исполинов в кровавый хаос поляны. Он воздел молот к небесам, и его голос, лишенный страха, перекрыл рев сражающихся монстров:

— Глядите, Зигмариты! Вот он, истинный лик врага! Мы здесь, чтобы выжечь эту скверну или сгореть самим! За Зигмара и Талабхейм!

— За Зигмара! За Империю! — рев отчаяния вырвался из глоток обреченных людей.

Эскель сорвался с места, несясь по поляне прямо в пасть ревущей мясорубке. С каждым шагом он выкрикивал слова заклятия, которые жгли его язык, словно угли. Маг чувствовал, как Ветра Магии врываются в его тело, раздувая вены и заставляя кровь закипать. Колдовство не просто наполняло его — оно пожирало его изнутри.

Он выбросил руку вперед, и из его пальцев вырвались нечестивые тени. Ядовитые миазмы Мелькота, густые и жирные, поползли по земле, словно тысячи невидимых змей. Черные испарения мгновенно окутали ряды зверолюдов и скавенов. Те, кто попал в это облако, не просто умирали — их плоть за секунды превращалась в серую труху, а души поглощала бездна, разверзшаяся прямо под их ногами.

Путь был открыт, но цена его была написана на лице Эскеля: из его ушей потекла густая темная кровь. Пути назад больше не было.

Рыцари вклинились в эту мясорубку. Их тяжелые цвайхандеры свистели в воздухе, а егеря позади работали в лихорадочном темпе, выпуская ливень стрел.

Райнхоф широким взмахом сразил наседавшего гора. Рядом Альпин, задыхаясь от вони, вогнал клинок в грудную клетку мутанта. Штафен фон Таль действовал с холодной яростью: его молот с глухим чавканьем раздробил череп крысюку, прыгнувшему на Райнхофа, а следующим движением размозжил хребет огромному волку, который корчился в грязи.

Альпин бился плечом к плечу с Эббеном. Светловолосый стрелок, чей смех когда-то оживлял привалы, теперь превратился в безмолвную машину для убийства. На его лице застыла маска мрачной решимости. Уже дважды его клинок принимал на себя удары, предназначенные магу.

Легкие горели от изнеможения. Руки налились тяжестью, а пальцы сводило судорогой. Само число врагов внушало не просто страх — оно вызывало тошнотворное чувство бессилия. Зверолюды и скавены рвали друг друга в клочья, почти не замечая людей.

Вокруг метеорита мир перестал существовать. Осталась только бесконечная, пульсирующая боль.

Скавены катились неукротимым приливом, живой волной из визга, гнилых зубов и ржавчины. Они бросались всей массой на рогатых горов, утягивая их в вязкую, жирную грязь. Стоило зверю упасть, как десятки серых тел накрывали его, словно саранча. В этой сумятице не было звона стали — только звук рвущейся кожи, хруст хрящей и вопли.

Это не было сражением воинов. Это было варварство в его чистом, концентрированном виде. Бойня, где смерть была милостью.

Скавены-рабы, никчемные пожиратели падали, суетились под копытами сражающихся титанов. Они торопливо выбирали трупы подороже, пока те не превратились в безымянное месиво в кровавой слякоти. Нечестивые твари, захлебываясь и давясь, набивали утробы еще теплым мясом. Свой, чужой — для Черного Голода не существовало различий. Всё, в чем еще теплилась кровь, было лишь кормом.

Из северной рощи, оглашая поляну утробным ревом, хлынули новые сотни зверолюдов. Это была лавина из камней, палок и ярости. Они вывалились из теней так близко к стрелкам крысюков, что тем пришлось бросить пращи и выхватить ржавые ножи. Но крысиная сталь недолго сдерживала этот напор: вскоре дикая орда, не чувствуя боли, вклинилась в основные силы скавенов.

Полуобнаженные, прикрытые лишь вонючими лохмотьями и слоем засохшей грязи, эти существа казались порождением ночного кошмара. Их рога, острые как иглы, были направлены вперед. Безумие в их глазах подогревалось ядовитыми отварами ревущих шаманов — наркотическим варевом, которое превращало страх в чистую, нерассуждающую жажду крови.

Мир содрогнулся, словно по нему ударил сам Зигмар. Дикие зверолюды и бронированные штормокрысы столкнулись с хрустом, который, казалось, заглушил гром. Поляна превратилась в бурлящий котел, где Хаос пожирал Хаос.

…Хаос и смерть.

Архлектор Штафен фон Таль больше не был человеком. Его охватила священная лихорадка — пылающий дар Зигмара, превращающий плоть в сталь, а волю — в карающее пламя. Он кружился в этом смертельном танце, не замечая ядовитой крови, пузырящейся на губах, и ошметков мяса, липнущих к некогда сияющей кирасе.

Его молот выбивал четкий, размеренный ритм похоронного марша. Каждый удар — раздробленный череп, каждый замах — крошево из костей. В этом аду он был единственным воплощением порядка, хотя сам уже давно напоминал кровавого жнеца, собирающего урожай в саду безумия.

Лишь когда перед ним не осталось ничего, кроме изрытой копытами жижи из растоптанных внутренностей, Штафен опустил молот. Его грудь ходила ходуном, втягивая горячий воздух, пропитанный вонью горелой шерсти. Он содрал с лица слой крысиной крови, липкой и черной, как деготь, и сквозь пелену перед глазами увидел капитана.

Райнхоф был воплощением ярости, потерявшей человеческое облик.

Он отшвырнул когтистую лапу, метившую в глазницы, и с чавкающим звуком вогнал меч в гортань очередного гора. Слипшиеся от пота и сукровицы волосы облепили его лицо, словно посмертная маска. С диким, сорванным криком капитан вырвал клинок, оставляя врага захлебываться собственной жизнью, и бросился на следующего.

Он повалил мутанта в грязь и начал бить. Райнхоф колотил его кулаком, превратившимся в окровавленный кусок железа, снова и снова, до тех пор, пока череп под ним не превратился в кашу из костей и мозга, а звуки ударов не стали напоминать шлепки по сырому мясу. Когда на него насели двое унгоров, он вскочил с животной прытью. Удар локтем превратил лицо первого в бесформенную лепешку — кровь брызнула из глазных впадин, заливая Райнхофу доспех. Перехватив эфес, он встретил второго сталью раньше, чем тот успел осознать свою смерть.

Среди этого грохочущего ада Райнхоф замер, обернувшись на пульсирующую черно-зеленую массу метеорита. Чистый Хаос.

Его пальцы мелко задрожали. Стихийная сила варп-камня, вязкая и тяжелая, словно невидимые щупальца, коснулась его разума. Бездна манила его, нашептывая обещания вечности и раскрывая тайны, от которых кожа на черепе начинала зудеть.

Рев битвы внезапно отступил на задний план, став глухим фоном. Сквозь звон стали Райнхоф различил то, чего не должно было быть здесь — тихий, надрывный плач. Низкие, захлебывающиеся всхлипывания доносились прямо из пустоты между ударами сердец. Капитан замер, пытаясь ухватить этот звук, но тот оборвался, сменившись далеким, леденящим душу вскриком и мольбой о пощаде, которую никто не собирался даровать.

Когда он сделал шаг к источнику звука, из свалки тел на него выпрыгнул скавен. Меч Райнхофа вошел в грудь крысюка по самую гарду почти рефлекторно. Капитан отшвырнул дергающийся труп, даже не глядя на него. Его глаза, расширенные и безумные, были прикованы к камню. Вечность звала его, и в этом зове не было ни капли милосердия.

— Пощади нас! — Голос, лишенный плоти, полоснул по ушам. Капитан крутанулся на месте, занося клинок для удара, но рассек лишь густой, пропитанный серой туман. Позади была только свалка тел.

— Смилуйся! — Шёпот у самого уха был настолько холодным, что кожа на шее Райнхофа покрылась ледяной испариной.

— Пылающий меч... Освободи... Они идут... — Голоса множились, наслаивались друг на друга, превращаясь в нечестивый хор.

Райнхоф метался, как затравленный зверь. — Кто вы?! — Его рык сорвался на хрип. Он вскинул меч, и в неверном, болезненном отблеске стали увидел их.

Призрачные ошметки душ отражались на лезвии, точно в треснувшем зеркале ада. Искалеченные тени существ, чьи формы были искажены до неузнаваемости.

— Легион идет... — выдохнуло лезвие.

Внезапный удар в спину был подобен рухнувшей скале. Райнхофа вмяло в раскисшую почву, выбив из легких остатки воздуха. Меч, звякнув, отлетел в сторону. Капитан захлебывался жирной, вонючей грязью. Он потянулся к оружию — кончики пальцев едва касались холодной гарды, — но в этот миг тяжелое, расщепленное копыто опустилось на его хребет, пригвоздив к земле.

Из колышущейся мглы соткался Ревущий Шаман. Даг.

Его облачение, сшитое из лоскутов, всё еще сочилось жиром, а начертанные руны пульсировали в такт биению сердца метеорита. Шаман уставился на Райнхофа крохотными, лишенными разума козлиными глазами, перехватывая посох, увенчанный обломками.

— Райнхоф! — голос Штафена фон Таля донесся словно из другого мира, сквозь грохот молота. — Во имя Сигмара, не слушай его! Закрой разум!

Но было поздно. Страх не просто сковал сердце — он вывернул его наизнанку, обнажая изъеденную сомнением душу. Бездна варп-камня открыла капитану правду, перед которой бледнели все молитвы.

— Я... я слышу его... — прошептал Райнхоф.

Он медленно повернул голову к архлектору. Лицо капитана было бледным, как у покойника, а из пустых, расширенных глаз медленно текли густые, багровые слезы.

— Он показал мне всё, Штафен... Никакого рая нет. Там только Голод. И мы все — его часть.

***

Холодный, липкий воздух, насквозь пропитанный вонью вскрытых кишок и аммиачным запахом мочи, тяжелым саваном накрыл бастионы. Смерть здесь больше не была событием — она стала фоновым шумом: влажный хруст дробимых костей, утробное рычание зверолюдов и захлебывающиеся мольбы тех, кого медленно разбирали на части прямо на зубцах стен.

Солдаты Кальфа гибли. Курфюрст чувствовал, как с каждой потерянной жизнью рвется нить, связывающая его с рассудком. За стенами нарастал торжествующий рев — какофония похоти и голода, предвещающая скорую резню в жилых кварталах.

Кровь... Черепа для Трона... — тени Хаоса шептали уже внутри его собственной головы.

— Пли! — сорванный голос артиллериста разрезал мглу.

Кальф проследил взглядом за раскаленным ядром «Молота Ведьм». Снаряд с чмокающим звуком вошел в грудь великана, превратив ребра в костяную шрапнель, и вырвался из спины в фонтане черной желчи. Чудовище, издав булькающий всхлип, сделало еще пару шагов на негнущихся ногах и рухнуло, превращая в кровавую пасту дюжину своих соплеменников под стеной.

Бенек Суотсон оторвался от пушки и бросил взгляд назад, на город. Он ждал увидеть там паралич ужаса, но увидел нечто куда более жуткое.

На Хауптплац бушевало море фанатизма. В центре, возвышаясь над толпой, Пророк в лохмотьях выкрикивал слова, которые жгли сильнее огня:

— Вознаграждает ли Отец тех, кто ищет спасения в бегстве?! Сеет ли он искушение покоем?! Нет! Зигмар ждет лишь тех, кто закален в труде и непоколебим в час жатвы! Лёгкий путь — это гниль проклятия! Только через сокрушение костей и муку плоти вы узрите истину нашего Основателя! Смерть — это не конец, это возвращение в его объятия!

— Час настал! Встанем плечом к плечу с Богом-Императором! — взревел другой безумец.

Беркард, чье тело было покрыто ритуальными шрамами и клеймами, сорвал с себя остатки одежды. Подняв с залитой грязью земли тяжелые цепы с шипами, он двинулся к пролому. За ним, пошатываясь от экстаза, шли другие — благословенные в своем безумии, преисподние яростью обреченных. Для этих людей Империя уже пала, и теперь они жаждали лишь одного: продать свои истерзанные души как можно дороже.

Спустя мгновение плотина рухнула. Сперва один, затем другой, а следом — целые семьи и выжившие обитатели разрушенных улиц двинулись в бой. В пляшущем свете факелов блестело всё, что могло рвать, колоть и дробить: кузнечные молоты, зазубренные мясницкие ножи, тяжелые портные ножницы и простые вилы. У каждого в этой толпе была своя дыра в сердце, оставленная когтями мутантов: там, где раньше была любовь к братьям, женам или детям, теперь кипела черная, маслянистая ненависть.

Грохот кигоров, чей камнепад превратил кварталы в щебень, был ничем по сравнению с ревом марширующих людей.

Скандируя имя Зигмара, толпа валом пронеслась по Хауптштрассе. Первые мутанты, рискнувшие ворваться в городские переулки, были просто растоптаны, превращены в кровавый ковер под тысячами сапог. Даже защитники на стенах содрогнулись, услышав этот звук: нестройный, утробный гул народной ярости. Дубины с хрустом проламывали рогатые черепа, топоры с чавканьем вгрызались в сухожилия. Зигмариты падали, захлебываясь кровью, но их тела не становились преградой — следующие ряды шагали прямо по ним, не оставляя врагу ни дюйма пространства.

Внезапно воздух пронзил резкий, механический свист горна. Со стороны главных ворот, изрыгая клубы густого черного дыма и перегретого пара, выкатились Паровые Танки. На их бронированных боках яростно реяли Талабхеймские хоругви. Грянул залп курсовых пушек — и целый отряд столпившихся у ворот чудовищ превратился в ошметки плоти и ржавого железа.

Зверолюды, подстегиваемые скорее врожденной жаждой убийства, чем храбростью, взревели в ответ. Они бросились на новоиспеченных флагеллантов, размахивая зазубренными тесаками.

Беркард, благословленный пророк, двигался в этом хаосе с неестественной, пугающей быстротой. Его цепы сияли магическим огнем веры, описывая в воздухе смертоносные дуги. Каждый взмах оставлял за собой лишь изуродованные трупы унгоров. Его лицо было залито чужой кровью, но глаза горели фанатичным светом, в котором не осталось ничего человеческого.

— Рвите их! Убить всех! — прорычал Беркард, вскидывая окровавленное оружие. — Пусть земля захлебнется их нечистотой!

И он снова нырнул в гущу боя, ведя за собой армию мертвецов, которые отказались умирать на коленях.

Флагеллантам не требовались приказы. Обезумевшая толпа, ведомая лишь жаждой мученичества, с воем обрушилась на врага. Цепы Беркарда свистели, выписывая в воздухе восьмерки смерти: головы разлетались, словно перезрелые тыквы, хребты лопались с сухим треском. Когда горожане столкнулись с основным ядром звериной орды, началась бойня, лишенная всякого изящества — только зубы, ногти и тяжелое железо.

Численное превосходство людей, подкрепленное фанатичным презрением к смерти, сделало свое дело. Зверолюды, привыкшие видеть в горожанах лишь скот, дрогнули. Орда начала беспорядочно откатываться к стенам. Те немногие защитники, что еще держались на зубцах, увидев этот прорыв, воспряли духом. Последние резервы фон Криглица вновь погнали чудовищ вниз по лестницам.

Беркард купил Талабхейму еще час. Но этот час был оплачен реками крови, которая теперь заливала брусчатку Хауптштрассе по щиколотку.

— Капитан! — яростный рык Охотника на ведьм разорвал пелену безумия, сковавшую Райнхофа.

Ван Халь, словно воплощение кары Сигмара, метнулся к Шаману. Громовой выстрел из пистолета в упор заставил Дага пошатнуться, а следом обрушилась тяжелая сабля Охотника. Клинок с хрустом вошел точно в темя, рассекая костяной череп шамана надвое.

Но тварь Хаоса не желала возвращаться в бездну.

Сабля завязла в густой, похожей на деготь субстанции, заменявшей шаману мозг. Заметив секундное замешательство Ван Халя, Даг с нечеловеческой силой нанес удар в грудь Охотника. Ван Халя отбросило назад, в хлюпающую грязь, прямо к ногам Райнхофа.

Шаман обхватил рукоять торчащей в его черепе сабли. С тошнотворным, влажным чавканьем он вырвал сталь и отшвырнул её прочь. В ту же секунду обе половины его головы начали срастаться. Края раны зашевелились, словно живые черви, сплетаясь в уродливые рубцы прямо на глазах.

Вид этого противоестественного исцеления окончательно сломил тех немногих солдат, что стояли рядом. Нескольких человек вырвало прямо в шлемы. Они видели перед собой не просто врага, а нечто, что невозможно убить привычным металлом.

Даг снова вскинул свой посох, и его козлиные глаза вспыхнули торжествующим изумрудным пламенем.

Влияние варп-камня стало осязаемым — воздух вибрировал, вызывая тошноту и металлический привкус во рту. Зверолюды, подпитываемые этой нечестивой мощью, смыкали кольцо вокруг метеорита. Шаман Даг захлебывался в торжествующем хохоте, глядя, как капитан Райнхоф, корчась в грязи, медленно теряет человеческий облик: его кости удлинялись с сухим трестом, а кожа лопалась, обнажая жесткую щетину. Вокруг них люди гибли в агонии, их крики сливались в единый хор боли под ударами рогатых тварей.

Эскель стоял напротив шамана, понимая, что его сил не хватит на дуэль. Но судьба распорядилась иначе — грязно и иронично.

Из хаоса за спиной Дага, словно тень из сточной канавы, возник Скави. Его глаза горели безумным изумрудным пламенем, а на морде застыла адская ухмылка. Одним молниеносным движением крысолюд вогнал отравленный клинок под лопатку шамана, прямо в пульсирующее сердце, и растворился в толпе прежде, чем Даг успел издать хоть звук. Шаман изумленно уставился на рукоять, торчащую из груди, и рухнул в грязь, словно пустой мешок.

Варп-излучение усиливалось. Остатки отряда сгрудились вокруг Штафена фон Таля; ореол святого света, поддерживаемый его верой, тускнел и сжимался под натиском чистой материи Хаоса.

Эскель продирался к метеориту сквозь шторм магических искажений. Редкие враги, пытавшиеся остановить его, проваливались в пустоту его иллюзий, но сам маг уже едва дышал. Что-то когтистое и тяжелое вцепилось в его сапог. Эскель занес меч, но замер.

Перед ним был Райнхоф. То, во что он превратился, напоминало выкидыш самой бездны — изломанное, недооформленное подобие зверочеловека. Но в расширенных зрачках всё еще теплилась человеческая скорбь и остатки несгибаемой воли.

— Дайте мне... закончить это, Эскель, — прохрипел он, пытаясь опереться на изуродованную, покрытую костяными наростами руку. — Всего лишь один бой. Последний.

Волшебник взглянул на монстра, в которого превратился его друг, и вложил в его когтистую ладонь древний артефакт Неехары, пульсирующий мертвенным холодом. — Сейчас или никогда, капитан. Вы знаете цену.

Райнхоф лишь коротко кивнул. Подхватив свой меч, он, пошатываясь, побрел к светящемуся метеориту. Эскель вскинул посох, его голос сорвался на крик, выплескивая заклинание, которое должно было стать их саваном. Вокруг Райнхофа закружился вихрь ядовитого тумана, непроглядная мгла скрыла его преображенную фигуру.

В самый последний миг Райнхоф обернулся. В его взгляде не было страха — только тишина обреченного. Он с силой разбил неехарский артефакт о поверхность варп-камня.

Мир исчез в ослепительной вспышке. Звук исчез, сменившись на мгновение абсолютным ничто, прежде чем колоссальный взрыв магической аннигиляции разорвал сердце леса, стирая в пыль и героев, и монстров.

Метеорит взорвался не пламенем, а разрывом самой ткани реальности. Ослепительный выплеск энергии, в котором смешались некротический холод Неехары и ядовитая ярость варп-камня, разметал сражающихся, словно сухие листья. Ударная волна — невидимая, тяжелая, как свинец — ударила Охотника на ведьм в грудь, выбивая дух и разум. Ван Халь рухнул в грязь, проваливаясь в милосердное беспамятство под звон лопающихся сосудов в ушах.

***

На горизонте вспыхнуло ложное солнце, окрасив небеса в болезненный пурпур. В тот миг, когда метеорит разлетелся на тысячи раскаленных осколков, разум большинства врагов просто выгорел. Сотни зверолюдов замерли, их глаза лопнули, и они повалились замертво, превратившись в пустые оболочки. Оставшиеся в живых, лишенные воли своих шаманов, в ужасе бросились в чащу, но там их уже ждала сталь.

Сотня аверландских рыцарей, закованных в черное железо, вынырнула из сумерек, словно карающие призраки. Их копья без тени жалости прошивали дезориентированных тварей, пригвождая их к корням древних деревьев.

У стен Талабхейма агония достигла своего пика. Рыцари Империи, учуяв запах победы, не оставили врагу шанса на отступление. Одурманенные варпом зверолюды сражались с бездумным упорством, пока последний из них не испустил дух на горе гниющего мяса. Воины Талабхейма, обезумевшие от долгой осады, молча скидывали с зубцов стен то, что осталось от мутантов — изуродованные туши со вспоротыми животами и вывернутыми внутренностями.

Фон Криглиц, Беркард и Суотсон стояли посреди этой бойни, тяжело опираясь на зазубренное оружие. Мозолистые руки дрожали, а легкие раздирал кашель от гари и смрада. Озирая руины некогда великого города, каждый из них чувствовал одно и то же: давящую, ледяную пустоту в груди.

Магическая буря стихла, оставив после себя лишь запах озона и горелой плоти. Но торжества не было. На их лицах, освещенных догорающими пожарами, читалось осознание страшной истины: это была не победа. Это была лишь первая жатва.

Мир стал темнее. И Старые Боги замолчали, предвкушая продолжение банкета.

Эпилог: Жатва только начинается

Провинция Талабекланд

Войско Дитера фон Криглица повернуло на юг. Тяжелая поступь тысяч сапог и лязг колес Великих Пушек оглашали равнины тракта Талабхейма. Когда-то эти земли были житницей Империи, теперь же они стали её кладбищем. Обгорелые остовы хуторов скалились на обочинах, словно гнилые зубы мертвеца. В руинах, где раньше звенел детский смех, теперь обосновались стаи свирепых волков и медведи, попробовавшие человечины и навсегда потерявшие страх.

Пустые глазницы окон брошенных деревень провожали солдат горестным, мертвым взглядом. Чем глубже Дитер вгрызался в пределы своего герцогства, тем гуще становилась его ярость — холодная и вязкая, как деготь.

Пистольеры принесли весть: путь на столицу чист. Спустя месяцы изнурительного марша от самого Нордланда, войско наконец увидело вдалеке изрезанные шрамами стены Талабхейма.

На разбитом тракте они столкнулись с одиноким всадником, держащим путь на Альтдорф. За ним, пошатываясь в религиозном трансе, следовал Беркард, окруженный дюжиной безумцев, чьи глаза сияли лихорадочным блеском.

Альпин остановился перед стальной стеной из пяти тысяч алебард и ружей. Впереди, на боевом коне, возвышался Дитер фон Криглиц — человек, в чьем лице читалась та же железная воля, что и у его брата Кальфа. В его руке покоился молот, чья тяжесть могла бы сокрушить горы.

Император смерил охотника тяжелым взглядом, в котором не было места сочувствию.

— Мы опоздали? — голос Дитера прозвучал как удар погребального колокола.

— Вы прибыли как раз вовремя, милорд, — Альпин ван Халь поправил поля своей шляпы, скрывая за ними усталость и пепел, въевшийся в поры кожи. — Провинции сейчас нужна не милость, а рука, способная удержать её над бездной. Архлектор Штафен и ваш брат ждут вас за стенами.

Дитер коротко кивнул. Ветер донес до него запах гари, который всё еще висел над городом.

— Тебе что-нибудь нужно, агент? Золото? Свежие кони?

— Нет, мой Император, — ответил Альпин. — Город снарядил меня всем необходимым. У меня есть мой долг и дорога впереди.

Закат застал Ван Халя в пути. Он смотрел, как багровая кромка солнца тонет в наползающем с востока полумраке. Впервые за долгие годы события не казались ему размытым кошмаром — правда была острой и холодной, как сталь кинжала. Силы Тьмы нанесли свой удар, но Империя, израненная и истекающая кровью, всё еще стояла.

Удивляться было нечему. В мире, где боги жаждут лишь страданий, тишина — это лишь затишье перед еще более великой резней.

Солнце окончательно утонуло в багровом мареве, и небо над Талабекландом зажглось холодными, равнодушными звездами. Ветер усилился, принеся с севера промозглый холод, который заставил Альпина ван Халя плотнее закутаться в пропыленный плащ.

— Плохие новости, капитан, — произнес Охотник на ведьм, стряхивая пепел с трубки. — Кажется, у нас с вами впереди целая вечность работы.

— Как будто что-то принципиально изменилось, — раздалось ворчливое, приглушенное бурчание из кожаного мешочка, притороченного к седлу.

— Изменилось! Еще как изменилось, Райнхоф! — Альпин расплылся в коварной, хищной улыбке. — Когда друиды обносили место взрыва защитными рунными камнями, я уже и не надеялся найти что-то, кроме обугленных костей. А уж найти вашу голову, живую и, черт возьми, такую полезную... Теперь вы чуете проклятых тварей за милю, капитан, а это значит лишь одно: наша история только начинается.

— Я всё еще надеюсь вернуть свое тело, охотник. Помни о наших условиях, — прозвучало из мешочка.

Альпин выпустил кольца горького дыма, оставляя их позади себя на ветру.

— Помогите мне выкурить ублюдков, что прячутся по городам Империи. И я обещаю: мы выбьем из них всю нужную нам информацию, пока они не взмолятся о милосердной смерти…

***

Среди тысяч разлагающихся трупов, залитых грязью и кровью, раздался тихий, булькающий стон. Что-то зашевелилось в гуще мертвой плоти, и на свет выбралась крепкая когтистая лапа.

Существо, которым был когда-то Скави, спотыкалось и падало. Его лапы разбрызгивали вязкую слякоть. Но он вставал снова. И снова. Он продолжал ползти, ведомый мрачной, животной решимостью.

Черный Голод жег его внутренности, а страх перед окончательной гибелью гнал вперед израненные конечности.

Он выжил. Теперь в его изломанном теле пульсировала энергия варп-камня — сила, о которой могли только мечтать даже самые могущественные лорды Скавенов. Сперва он утолит этот безумный голод, вгрызаясь в первую попавшуюся падаль...

А после... А после он вернется. И покажет всему проклятому Совету, на что в действительности способен Скави Трикстер, Первый из Выживших. Мир еще узнает его имя.