Псы Господни

Пролог

Священник стоял над завёрнутым в саван телом и монотонно читал молитвы. Его латынь не была идеальной, и Вольгаст морщился. Хорошо, что он находился далеко от могилы, и голос священника слышался не столь явственно, как тем, кто стоял рядом. Впрочем, тем кто стоял рядом было плевать на латынь, они в ней не разбирались, и единственное, что могли произнести — In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti — да и то вряд ли до конца понимали значение этих слов.

А Вольгаст понимал. Его удел как сына небогатого сеньора был определён с рождения: стать таким же священником. Он готовился к принятию сана с самого детства, и в пятнадцать лет поступил в Парижский университет на артистический факультет, где долгих пять лет зубрил и латынь, и грамматику, и астрономию и в итоге получил степень магистра in artibus, то бишь, магистра искусств, что давало право поступить на высший факультет. Отец сказал, что пойдёт он на богословский, хотя Вольгаст мечтал о юридическом, и много времени посвятил изучению права и истории. Но с отцом не поспоришь, и выбор был сделан. С точки зрения отца и матери место священника в каком-нибудь более-менее богатом приходе могло обеспечить его безбедное существование до конца жизни.

В двадцать два года формула «до конца жизни» звучит удручающе: ты ещё молод, полон сил, а все твои годы уже посчитаны и распределены. И никаких перспектив. Но по-другому нельзя, потому что Вольгаст пусть и дворянин, но незаконнорожденный. Бастард. Этот статус открывал лишь два пути: наёмник или священник. Второе для Вольгаста было предпочтительнее, хотя в юности он буквально грезил воинскими подвигами. Гуго, сержант отца, обучал его фехтованию, верховой езде, правилам охоты, однако всё это было слишком утомительно, и Вольгаст, повздыхав, решил, что сутана предпочтительнее кольчуги, тем более что со временем фортуна может раскрыть ему свои объятья и наградить красной мантеллетой кардинала. А почему бы нет? Многие иерархи церкви начинали простыми священниками и монахами, а в итоге оказались во главе Святого Престола.

Вольгаст переступил с ноги на ногу. Да, стать таким же иерархом — это мечта. Увы, но события последних лет отодвинули мечту в сторону. Вот уже в который раз Англия напала на Францию, пытаясь решить застарелые династические споры. Зазвенело железо, затрубили боевые рога, посыпались новости: битва при Азенкуре, при Вальмонте, при Френэ. Франция сжималась в размерах, Англия и её союзник герцог Бургундии расширяли свои владения. В Париже с новой силой вспыхнули распри между бургиньонами и арманьяками, занятия в университете пришлось оставить и вернуться в Реймс.

В Реймсе у них с матерью был собственный дом, подарок отца. Можно жить не думая о будущем, кутить с друзьями, заглядывать на соседнюю улицу к симпатичной зеленщице. Деньги отец давал, пусть и немного, но на вино и женщин хватало. Но вот случилась беда — отца убили…

Четверо подёнщиков подняли тело и осторожно опустили в укрытую мхом могилу, разобрали лопаты, начали закидывать землёй. Вольгаст перекрестился. Фамильного склепа в семье не было, умерших хоронили на кладбище Сен-Морис. Здесь уже лежали его дед и бабка по отцовской линии и два старших брата, умерших в младенчестве. Был ещё один кровный старший брат Мартин. Он стоял рядом со своей матерью, и за время церемонии несколько раз оглядывался на него, словно проверяя не ушёл ли.

Вольгаст побаивался Мартина. Тот был старше на восемь лет, и в детстве частенько поколачивал его, обещал убить, когда представится возможность. Вольгаст верил в угрозы и не сомневался, что убийство отца дело рук брата. В порыве гнева отец решил отказать Мартину в наследстве, и вот не прошло недели, как они стоят на кладбище Сен-Морис недалеко от монастыря кармелитов и слушают монотонное гудение приходского священника.

Едва церемония завершилась, Вольгаст подхватил мать под руку и повёл к выходу. Уже на улице их догнал Мартин и бесцеремонно схватил Вольгаста за плечо.

— Куда спешишь, змеёныш?

— Чего тебе надо?

Вольгаст старался говорить спокойно, но голос всё равно дрожал, выдавая страх.

— Что мне надо? Я хочу, чтоб вы оба, ты и твоя мать, убрались из моего дома! Он мой, понял? И дом, и земля под ним! Если не уйдёте, удавлю собственноручно!

Он мог это сделать, и Вольгаст нервно сглотнул. Вокруг стояли люди, смотрели на них, ждали, что он ответит.

— Это мой дом! — едва ли не фальцетом выкрикнул Вольгаст. — Мой! Слышишь? Мой! Отец… отец заключил договор о покупке на моё имя. Я знаю законы…

Мартин ткнул в него пальцем.

— Я тебя предупредил. Даю месяц, чтобы убраться. Целый месяц, чтобы собрать свои пожитки. Видишь, какой я щедрый? Если приду, а вы всё ещё будете там, сделаю то, что обещал.

Глава 1

Тучи над головой и близкие раскаты грома обещали грозу. Если хляби небесные разверзнутся, можно забыть не только о поединке, но и обо всём остальном. Досадно… Маршал турнира поглядывал вверх, хмурился, герольды замерли в ожидании его решения.

Я мысленно торопил: давай, давай, время есть, успеем. Пока гремит гром — это не страшно, да и первые капли не помешают. К тому моменту, когда земля пропитается водой и превратится в месиво, всё будет кончено.

Мой противник стоял, положив меч на плечо, готовый по первому звуку боевого рога нанести удар. Нас разделяли три шага, и он как обычно верил, что дотянется до меня. Что ж, если не боится напороться на встречный прямой, пусть попробует. Два месяца назад на фестивале в Воронеже я подловил его этим приёмом. Хорошо, что кончики мечей затуплены, а сами мы облачены в доспехи, иначе лежать ему на ристалище с разорванным горлом.

Увы, но наши поединки давно перестали быть игрой, и когда-нибудь я убью его или он убьёт меня, ибо кроме азарта между нами прочно поселилась ненависть.

Удивительная штука — жизнь. Всего-то год назад мы были друзьями. Дружили с детства. Оба любили книги, в которых герои сражались на мечах, и вместе с ними, как настоящие рыцари, сражались и мы. Это обоюдное увлечение послужило основой для клуба исторической реконструкции «Двенадцать ливров». Началось всё со школы. Доспехи делали из картона, мечи из палок. Со временем стали присоединяться другие ребята. Сосед из второго подъезда, Николай Львович, бывший когда-то чемпионом области по фехтованию, сначала в шутку, а потом всерьёз занялся нашим обучением. Из дворовой компашки, краской написавшей на стене хрущёвки Château de Chinon, мы превратились в респектабельную команду, которая начала выступать на турнирах и фестивалях, нарабатывая опыт и завоёвывая авторитет.

Дела шли на лад. Постепенно обросли знаниями, доспехами, знакомствами. Участвовали во всех пеших дисциплинах, я предпочитал две: «меч-щит» и «длинный меч». Мне было одинаково комфортно фехтовать хоть правой, хоть левой рукой, кажется, это называется амбидекстр, и я часто менял местами щит с мечом, выводя соперника из равновесия и заставляя его ошибаться.

Человек, стоявший сейчас напротив, знал о моей способности и привык противостоять ей. Он в нетерпении взмахнул мечом и обернулся к маршалу. Тот как будто не замечал направленного на него взгляда, жестом подозвал герольдов и стал что-то обсуждать с ними. Я молча и без лишних движений ждал результата переговоров судейской команды. Наш поединок должен был определить, кто станет первым в дисциплине «длинный меч». Заканчивался второй день турнира, и если сейчас мы не выясним этого, то придётся откладывать решение до следующего раза.

Упала первая капля, за ней вторая. Дождь с неохотой забарабанил по натянутым полотнищам шатров. Зрители на трибуне раскрыли зонтики. Дамы, одетые в платья эпохи высокого Средневековья, засмеялись, некоторые поспешили под навесы, над головами других рыцари подняли щиты.

Сверкнула молния, ударил гром, начало быстро темнеть. Маршал сложил руки рупором и прокричал:

— Поединок между претендентами на главный приз в номинации «длинный меч» откладывается на неопределённое время.

Он побежал в судейский шатёр, мой соперник в раздражении окликнул его:

— Маршал, ты о чём вообще? Слышь? Какое нахер «откладывается»! Это даже не дождь, так, несколько капель. Дай сигнал!

Его не услышали, а скорее всего, не захотели услышать.

— Маршал, да ты чё там, глухой? Сигнал, говорю, дай!

Я проговорил негромко:

— Успокойся, Кураев, успеем ещё настучать друг другу по головам.

— Да пошёл ты…

Ввязываться в дискуссию: дурак, сам дурак! — я не стал, ни к чему нервы тратить. Кураев широким шагом двинулся за маршалом, на ходу продолжая уговаривать того не отменять поединок, а я направился к своему шатру. Внутри, кроме длинной скамьи, стола и предметов обихода, не было ничего. Убранство абсолютно спартанское, любые вещи, не относящиеся к Средневековью, запрещались правилами. Даже разговаривать организаторы требовали в определённой стилистике, типа, мадам, вы сегодня так выразительно красивы. На мой взгляд, это чушь, никто не может утверждать, как именно говорили в то время. В языках я не силён, но даже мне ясно, что тогдашний старофранцузский — это смесь романских диалектов на основе вульгарной латыни. Вот на подобной смеси мы и должны разговаривать. Хех, хотелось бы послушать, как эта смесь звучала в реальности.

В шатёр вошёл Николай Львович. Невысокий и очень подвижный. В прошлом месяце ему стукнуло семьдесят два, но по реакции он превосходил половину бойцов нашего клуба.

— Дима, давай помогу с доспехами, — и не дожидаясь ответа, он зашёл мне за спину, расстегнул горжет, занялся ремнями на кирасе. — Дождь скоро не закончится, маршал сказал, что турнир завершён, победитель в вашей номинации будет определён путём подсчёта общего количества очков. Насколько я знаю, у Игоря на два больше, так что… — Николай Львович развёл руками.

Мне было всё равно: проиграл, значит, проиграл, не корову, в конце концов. Да и победа, по сути, так себе, бумажная, посмотрим, кто станет первым в реальном поединке.

— Где сейчас Кураев?

— В судейском шатре, продолжает уговаривать маршала. Ты же знаешь, он не любит выигрывать по очкам, тем более что в номинации «меч-щит» победил ты. Так что быстро он от них не отступится.

— Дисквалифицируют его когда-нибудь, допрыгается.

— Изгонят с позором, — поднял палец Николай Львович. — Здесь это называется так.

— Ах да, мы же в Средневековье.

— Не кощунствуй, Стригин, — донёсся от входа женственный голос. — Не смей говорить о Средневековье в уничижительной форме. Это наша жизнь.

Я вздрогнул. Катя… Лёгкими шажками она прошла к столу и улыбнулась.

— Николай Львович, позвольте я сама помогу Дмитрию с доспехами.

— Катрин, как я могу отказать тебе? Конечно… — он поклонился и глянул на меня искоса. — Пойду в шатёр обслуживающего… пардон, в палатку для слуг. Она тут рядышком, если что — зовите.

Я попытался встать. Катя не должна здесь находиться, она жена Кураева. Если он увидит, или узнает, или кто-то скажет ему… Очень не хочется скандала. Но Катя положила ладони мне на плечи и слегка надавила. Потом быстро начала расстёгивать ремни, бросила на пол кирасу, наплечник. Движения были точными, ничего лишнего. Каждый ремешок и каждая деталь доспеха для неё давно стали знакомы, а когда мы встретились впервые, она с трудом могла отличить кирасу от подола.

В то время она была моей. Познакомились мы на турнире, она пришла поглазеть на невиданное зрелище, а я гонял кого-то по ристалищу. Кого именно не помню, может быть и Кураева, разумеется, взял первое место, подошёл к трибунам, поднял забрало и… С тех пор Катя ездила со мной повсюду. Любовь наша была яркая, шумная, многие жаловались на стоны из шатра и гостиничных номеров. Нас это забавляло, и мы старались, чтобы жалоб было больше. Однако выпускник археологического факультета с неопределённым будущим не может долго удерживать внимание такой женщины, и в какой-то момент Катя решила, что мой лучший друг Игорь Кураев подходит ей больше. Решила — и без долгих раздумий поменяла меня на него.

На этом дружба закончилась, ибо невозможно находится рядом с теми, кого любил, и делать вид, что ничего не произошло. Но что самое интересное, Игорь ненавидел меня сильнее, чем я его. Казалось бы, он увёл у меня женщину, должен чувствовать вину, но в реальности начал ревновать ко мне. Да и не шумели они в шатрах, как мы когда-то. Катя, Катя…

Я попытался отстраниться.

— Послушай… ты же замужем.

— И что? Мне это не мешает.

— А мне мешает. Игорь мой друг. Пусть и бывший.

— Не очень-то он вспоминал о вашей дружбе, когда дарил мне подарки.

— Его проблемы. Каждый дружбу воспринимает по-своему. Да тут уже и не в дружбе вопрос. Ты могла не принимать его подношения.

— Кольцо с бриллиантом? Шутишь? Или айфон за сто пятьдесят штук? Знаешь, Стригин, сердце женщины полевыми ромашками не завоевать.

— А как же любовь?

Катя засмеялась. Смех был не напускной, из глаз её выступили слёзы. Она осторожно вытерла их кончиками пальцев.

— Ты такой наивный. Поэтому и нравишься мне. Если бы мой папа, а не кураевский, открывал ногой дверь в администрацию губернатора, плевала бы я на всех, кроме тебя. Ну ей Богу, с тобой не соскучишься. И дети у нас были бы смешные. Трое. Не уверена, что все от тебя, но один бы точно твой. Знаешь почему? Чтобы смотреть на него и смеяться. Ну что, Стригин, постараемся над наследником, пока есть возможность? Торопись, а то ведь передумаю. Ну?

Мне стало неприятно. Поведение Кати никогда не отличалось нравственностью и аскетизмом, но я смотрел на это сквозь пальцы и думал, что она обязательно изменится. Поженимся, всё станет по-другому. Замужняя женщина смотрит на мир иначе. Но вот она замужем, и не просто ничего не изменилось — стало хуже. Бедный Игорь. Или уже можно называть его оленем? А если он сам позволяет ей это? Есть же пары, которые разрешают супругам искать приключения на стороне.

— Знаешь, что…

От Кати исходили такие потоки сексуальности, что все мысли… Правильно, неправильно… Господи, да пошло всё к чёрту! Если Игорь поступил со мной так, почему мне нельзя? Хотя бы отомщу.

Я обхватил Катю за бёдра, она встряхнула волосами, оскалилась, словно львица. Её игривость всегда вызывала во мне дикие фантазии. Обида по-прежнему давила на грудь, но как же я по ней соскучился. Как я соскучился!

Очередной раскат грома встряхнул шатёр. Но это не пугало, наоборот. Я провёл ладонью по её спине, нащупал завязки, дёрнул шнуровку. Платье на плечах распахнулось, я припал губами к её шее…

— И-и-и… как это понимать?

С улицы вместе с ветром вошёл Игорь. Обычно он обходил мой шатёр стороной, но сегодня впервые за год решил изменить маршрут. Лицо пока ещё хранило спокойствие, но это ненадолго. Осознание происходящего уже кривило рот, глаза наливались яростью. Я отметил мысленно: оружия нет. Наверняка оставил в своём шатре. Снял рукавицы, шлем, отстегнул наплечники, но не смог справиться с креплением кирасы и пошёл искать жену. Нашёл.

— Мы просто разговаривали, — без тени смущения проговорила Катя.

— Разговаривали? Просто разговаривали? Я, по-твоему, слепой? Слепой?! Платье поправь, корова, всё вымя наружу вылезло!

Он потянулся к ней, я встал между ними.

— Стоп, Игорь. Давай без нервов.

— Что? Без нервов? Без нервов. Стригин, не делай из меня дебила. Ты её… Как ты мог, как? Я думал ты друг, а ты… Да кто ты после такого?

Он рванулся ко мне, я вытянул руку, удерживая его на расстоянии.

— Успокойся! Вдохни и выдохни, сосчитай до десяти, потом поговорим.

Но объяснять Игорю что-либо сейчас было бесполезно. Он лез в драку. Я отступал, продолжая удерживать его на расстоянии. Катя пыталась разъединить нас, что-то кричала, но разве можно развести двух сцепившихся самцов? Носком тяжёлого ботинка Игорь ударил меня по голени, я зашипел и без размаха всадил ему в челюсть. Его повело, он схватился за край стола. Подскочила Катя, помогла устоять.

Игорь задышал, боевой запал пошёл на убыль. Это к лучшему. Если сейчас мы подерёмся, нас изгонят с позором, и наверняка не допустят на следующий турнир. Меня так точно. На кулаках Кураеву со мной не равняться, а если я разозлюсь, то одним ударом он не отделается. И кто тогда после этого станет крайним?

— Я тебе сделаю, — он ткнул в меня пальцем. — Сделаю! На коленях ползать будешь, мразь.

На коленях — это он преувеличил, для подобного я слишком сильно себя уважаю, однако устроить мне проблемы он действительно может. Папа — друг губернатора, топ десять среди бизнесменов города. Как говориться, деньги и связи решают всё.

— Игорь, прекрати, — встряхнула его Катя. — Ты о чём?

— Да ты, шлюха!..

Он влепил ей пощёчину.

Где-то снаружи пронзительно закричали, резко пахнуло горелым. Меня отбросило на скамью, опрокинулся стол, рядом упал Игорь. Он тут же перевернулся и встал на колени, протягивая руку ко входу. Возле опорной стойки лежала Катя. Я медленно поднялся, в голове гудело. Ветер играючи сорвал шатёр и понёс куда-то. Над трибунами поднимался дым. Языки пламени лизали деревянные конструкции и рвались вверх по портьерам. Это было так впечатляюще красиво, что хотелось рассмеяться. И я рассмеялся.

Глава 2

— Toi drôle, petit serpent?

Я понял каждое слово из сказанного, однако плотный мужчина ростом чуть ниже меня, гнусаво повторил:

— Тебе смешно, змеёныш?

Одет он был в дублет со стоячим воротником и в узкие штаны — шоссы. На ногах кожаные боты с длинными носами, на бёдрах дворянский пояс и меч. Обычный набор средневекового мачо. Таких на турнире полно. Ходят, обхаживают дам, разбрасываются любезностями, задирают участников. Как правило, это статисты из местных клубов, в силу определённых причин не выступающие на турнире. Я сталкивался со многими из них, но конкретно этого не видел ни разу. Лет тридцать, лицо ничем не примечательное, разве что брови чересчур широкие. Кто он такой, чтобы хамить мне? От Кураева я ещё готов стерпеть, а от этого наглеца терпеть не стану.

Я шагнул вперёд, сокращая расстояние, и по всем правилам, с доворотом корпуса, всадил ему левой в челюсть. Бровастый лязгнул зубами и перезревшей листвой осыпался на землю. Я встал в правостороннюю стойку: есть ещё желающие?

К моему удивлению, желающие нашлись, причём, сразу двое, только использовать они собирались не кулаки. Один выставил его перед собой дешёвенький меч, второй выдернул из-за пояса клевец. Я по привычке потянулся за бастардом[1], с досадой вспоминая, что положил его на стол. Странно, но меч висел на поясе слева, что тоже странно, ибо я всегда вешаю его справа, специально под левую руку. Но бог с ним, мы и правой можем.

Я вытянул меч, сделал кистевой мах. Обычно такое движение отпугивает всяких малахольных идиотов. Эти не испугались.

— Пацаны, вы реально решили поединок устроить? Маршалу это не понравится. За нападение на участника, вас однозначно с турнира выпрут.

Мои доводы проигнорировали. Кажется, эти ребята не понимали всей глупости своего положения, и стали обходить меня с двух сторон. Я не собирался давать им преимущества, шагнул к мечнику, и прежде, чем тот успел что-то сделать, нанёс удар плашмя по голове. Рисковые, однако, чуваки, вышли на поединок в одних лишь стёганках. Оглушённый мечник упал на задницу, из разбитого лба потекла кровь. Я развернулся ко второму. Клевец — оружие серьёзное и весьма опасное, но только если умеешь с ним обращаться. Я умел, противник передо мной нет. Он замахнулся, заорал, пытаясь напугать меня. Я шагнул вперёд-вправо, перехватил вооружённую руку и рывком отправил его в объятья мечника.

— Вы совсем дурные? Если вам Кураев заплатил, то вы однозначно продешевили. Или он что-то другое обещал?

Начал приходить в себя бровастый. Он перевернулся на бок, и, кряхтя, встал на четвереньки. К нему подбежал одетый как паж подросток и помог подняться.

— Ты… — бровастый глубоко вдохнул и захрипел. — Ты поплатишься, Вольгаст… поплатишься. И мать твоя, эта старая ведьма. Гореть вам на костре! Лучше убирайтесь с моей земли. Завтра я приведу больше людей.

Он говорил загадками. Слова вроде бы понятны, но фразы как будто из другого мира. Или это последствия удара? Не очухался ещё.

— В травмпункт сходи, — посоветовал я. — Похоже, у тебя с головой проблемы.

Он не ответил, и с пажом под руку поковылял к воротам, стража потянулась следом. Второй охранник попытался подобрать клевец, но я наступил на него и поцокал языком.

— Не торопись, уважаемый. Что с воза упало, то уже не ваше. Это я оставлю себе в качестве оплаты за причинённые неудобства.

Я поднял клевец. С виду вещь не дорогая, без инкрустаций и гравировок, но достаточно оригинальная. Боевая часть насажена на деревянную рукоять, с одной стороны напоминает клюв ворона слегка загнутый книзу, с другой — небольшой молот с насечкой. Верхняя часть рукояти примерно до середины усилена железными лангетами, нижняя обмотана кожей. Вес около килограмма, длина сантиметров восемьдесят-девяносто. Хороший инструмент для пробивания защиты: хоть кольчуги, хоть бригантины, хоть полноценного рыцарского доспеха, главное, знать, куда бить и как. А если врезать молотом по наковальне, в смысле, по шлему, то мозги легко могут выплеснуться через забрало. Хорошая игрушка, оставлю себе.

— Сынок, он вернётся…

— Погодите, мама, — привычно проговорил я и осёкся.

Позади меня стояла женщина в длинном зелёном платье. На плечах коричневый плащ, светлые волосы убраны под чепец, на груди серебряная цепочка с кулоном в виде экю. Я… Это не моя мама, нет. Моя мама умерла одиннадцать лет назад, и никакую другую отец в нашу двухкомнатную хрущёвку не приводил. И…

Почему нет дождя? Он только что лил, молния угодила в трибуны. Я собственными глазами видел, как разбегаются зрители. Кто-то кричал, кажется, Катя, а Игорь полз к ней на четвереньках. А сейчас я стою посреди небольшого двора. По правую руку двухэтажный фахверковый дом под черепичной крышей, позади конюшня, слева глухая стена соседнего здания, рядом пожилой мужчина с топором и весьма решительным видом. Женщина, назвавшая меня сыном… Я вспомнил её имя: Полада. Она действительно моя мать, вот только я не её сын, во всяком случае, не разумом.

В голове всё смешалось, нахлынули воспоминания, которые никогда моими не были. Они зависли перед глазами как картинки и пролистывались, пролистывались, пролистывались…

Я — это не я, и время не моё. Есть зеркало? С фоном всё ясно. Если учитывать одежду бровастого и строения вокруг, то это позднее Средневековье или около того, конкретный год можно назвать лишь приблизительно. А вот внешность… Зеркало есть? Я должен увидеть себя!

Я рванул в дом: большой светлый зал, камин, длинный стол, стулья, портьеры на стенах. Всё это знакомо и в то же время абсолютно чужое. На втором этаже моя комната и комната матери, но никаких зеркал там никогда не было. Зеркало — слишком дорогое удовольствие, и пусть мой отец сеньор де Сенеген, сам я — бастард. Незаконнорожденный ублюдок! А этот дом, двор, конюшня — инвестиции отца в моё будущее. Однако месяц назад он умер, и теперь его законный сын и наследник пришёл забрать выданные инвестиции обратно.

Информация валилась снежной лавиной. Тот бровастый и есть новый сеньор де Сенеген. Не знаю, вправе ли он требовать от нас что-либо, но в любом случае, это не у него проблемы с головой — у меня.

Я попал. Я очень серьёзно попал. В другую эпоху.

Можно, наверное, завыть волком, вот только вряд ли это поможет. Другая эпоха. Что делать? А если это сон?.. Я с силой ударил себя по щеке. Ничего не изменилось, только захотелось завыть от боли. Значит, не сон. Я в Средневековье, в Средневековье, в Средневековье. Повтори это ещё хоть сто раз, всё равно я — в Средневековье!

Стоп. Если я в Средневековье, первым делом надо успокоиться. Сейчас ничего не изменишь: бей себя, убивай — всё равно я в Средневековье. Сука, задрало это слово!

На глаза попался кувшин. Вода? Вино! Я залпом осушил его и застыл, чувствуя, как спокойствие возвращается в душу — неохотно, медленно, но всё-таки возвращается. Значит… Значит, я — господи, смешно произнести — попал в какое-то туманное прошлое. Бог с ним, поверим, хотя как тут не поверить? Я же не сплю, это мы уже выяснили. Что ещё нужно знать? Как я выгляжу. Да.

Зеркал нет, чего-то полированного, где можно в искажённом виде рассмотреть своё отражение, тоже нет. На ощупь… На ощупь вроде молодой, собственно, память подсказывает, мне двадцать два, высокий, волосы длинные, собраны в хвост и… Рыжие? Не могу пока сказать точно. Зато физически развит, без изъянов. Ну хоть за это спасибо…

В зал вошла мама, села с края стола, положила перед собой руки. Спина прямая, лицо ледяное и, не смотря на возраст, очень красивое. Память подсказывала, что я о ней почти ничего не знаю: кто она, откуда? Никогда не интересовался этими вопросами. Зато я понимаю, почему отец полюбил её. Благородство у неё в крови, и не важно, родилась она в крестьянской хижине или во дворце.

— Новый сеньор Сенеген вернётся, — проговорила она тихо, но твёрдо. — У него большие связи в свите герцога Филиппа, а настоятель монастыря францисканцев родной брат его матери. Это важный человек, к нему прислушиваются в городском совете. Одно его слово может погубить нас.

Я смотрел на неё и кивал: мама, мама. Мама! Господи, я снова могу назвать кого-то мамой. Не знаю, что стало с тем, чьё тело я занял, может, он сейчас там, откуда прибыл я, может, исчез безвозвратно — это его проблемы. А я как будто встретился с прошлым, впрочем, это и есть прошлое.

Я опустился на колено, прижался щекой к руке матери. Как приятно чувствовать её тепло…

— Собирай вещи, Вольгаст, мы отправляемся в Бурже, — она поцеловала меня в лоб. — Запряжём в повозку Лобастого. Он неказист, но вынослив. Я скопила двадцать семь ливров, на первое время хватит. Я постараюсь связаться с королевским прево, объясню ситуацию. Он обязан войти в наше положение и решить вопрос с Мартином. А потом мы обязательно вернёмся в свой дом.

В Бурже? Значит, мы во Франции. Время, как я предположил раньше, четырнадцатый-пятнадцатый век. Что ещё?

Моя новая память начала барахлить. После резкого выброса она вдруг превратилась в скупого рыцаря и выдавала информацию крупицами, да и то в основном из личной жизни. Отец мой не просто умер, он был убит на дороге недалеко от Ретеля. Тело с несколькими ножевыми ранами обнаружили в канаве. Подозрение пало на слуг, потому что никого из них не нашли. При отце была крупная сумма, около шестидесяти ливров, на которые он собирался приобрести хорошего жеребца у кастеляна замка Ретель и заняться разведением де́стриэ[2]. Деньги, разумеется, тоже не нашли, и это стало ещё одной причиной свалить вину на слуг. Смущали лишь два обстоятельства. Первое: единственный смертельный удар был нанесён в шею под подбородок — небольшая круглая ранка, каковую оставляет кинжал милосердия: узкий стилет трёхгранного сечения длинной около тридцати сантиметров. Такой есть у многих, кто так или иначе имеет отношение к оружию, и у меня в том числе, а вот у слуг вряд ли. Второе: за несколько дней до убийства отец отчитал Мартина — вот как зовут моего бровастого старшего братца — и пригрозил вычеркнуть из завещания. Предметом спора стало отношение к происходившим в стране событиям. Отец целиком и полностью был на стороне короля Франции Карла VII, в то время как Мартин обеими руками топил за англичан и бургундцев.

Ага, Карл VII, новая зацепка. Значит, на дворе первая половина пятнадцатого века. Дофин Карл стал седьмым после смерти своего папы Карла VI Безумного, это, если не ошибаюсь, тысяча четыреста двадцать второй год. Короноваться он не смог, потому что англичане и бургундцы захватили Реймс — место коронации французских королей — и до тысячи четыреста двадцать девятого года именовался буржским корольком, пока Орлеанская дева, бесподобная Жанна д’Арк, не вернула Реймс в королевский домен. Лишь после этого Карл смог пройти обряд помазания и стать наконец-то полноправным правителем Франции. Вопрос в том, вернула Жанна Реймс или ещё нет? Память на этот счёт молчала, так что вряд ли вернула, ибо такое событие, как коронация, обязано быть незабываемым при любых раскладах.

Но вернёмся к близкородственным связям. Ссора между отцом и Мартином носила более чем серьёзный характер, отец не просто угрожал убрать бровастого из завещания, он реально намеревался сделать это. Наследником должен был стать я, но перед этим отцу предстояло подписать несколько документов у нотариуса городского совета Реймса. Однако не успел, был убит. Убийство списали на пропавших слуг, но ни я, ни мама не сомневались, кто был если не исполнителем, то, как минимум, заказчиком преступления.

Кстати, очередная зацепка: городской совет Реймса.

Мы в Реймсе, в том самом, где до сих пор не произошла коронация Карла VII.

В голове начали всплывать названия кварталов, улиц, церквей. Всё пока достаточно смутно, но в отличие от буквальной пустоты, которая охватывала меня несколько минут назад, это действовало успокаивающе и позволяло адаптироваться к окружающей обстановке.

— Сын, ты слышишь меня? Ступай собирать вещи.

— Да, мама…

Я поднялся на второй этаж в свою комнату. Убранство недорогое: узкая деревянная кровать, полки. Рассчитывал увидеть оружейную стойку с рыцарскими доспехами или хотя бы бригантиной, но нашёл только поношенный гамбезон[3] белого цвета прошитый толстыми нитками. Бросил его на кровать, осмотрел полки. Взял шерстяной плащ, стопку белья. Всё это пригодится в дороге. Осмотрел себя. На мне была длинная до колен красно-белая рубаха-котта, напоминающая тунику со шнуровкой вместо пуговиц и с пришивными рукавами. Вместо привычных штанов — шоссы, нечто вроде облегающих трико, как и полагается по средневековой моде. На ногах полусапожки с вытянутыми и задранными вверх носами. На вид — зажиточный горожанин или богатый ремесленник, и только кожаный пояс с медными бляхами и длинным мечом не позволяли увидеть во мне простолюдина.

Я вынул меч из ножен, перехватил рукоять обеими руками, сделал несколько круговых движений. Шагнул вперёд, развернулся, поднял над головой, медленно провернулся вокруг своей оси и ударил по полке сверху вниз. Сталь легко разрубила дерево. Удар получился сильный, но в руке при этом не ощущалось никаких вибраций. Прекрасное оружие, настоящий бастард. Тонкий клинок длиной около метра с протяжённым рикассо[4], вес килограмма полтора или чуть меньше. Крестовина плавно изогнута к лезвиям, рукоять предназначена для полноценного двуручного хвата, навершие в виде сплюснутой полусферы создаёт идеальный баланс. Мой прежний меч, которым я рубился на турнирах, с этим не идёт ни в какое сравнение. Во-первых, клинок был толще и тяжелее, чтобы противник чувствовал на себе удары, и он их чувствовал, можно не сомневаться. Во-вторых, это была банальная арматура, только иной формы, пусть даже из хорошей стали и хорошо прокованная. А здесь… Я не разбираюсь в сталях и прочем, лишь читал статьи умных людей, и согласно им в руке я держал настоящее чудо оружейного дела. Булат, дамаск, харалуг — не могу сказать точно, но это в любом случае подлинное искусство.

Я вернул меч в ножны, и тут же вытянул снова, но уже левой рукой, нанося рубящий удар по диагонали вверх. В завершающей фазе сменил хват на двойной, довернул кистью и с шагом вперёд рубанул сверху вниз по очередной полке. На пол посыпались вещи, щепки. Я отступил, споткнулся об кровать и упал на тюфяк, широко раскинув руки.

На шум в комнату заглянула мама.

— Вольгаст?

— Всё в порядке. Опробовал меч.

— Дом — не место для игр с оружием.

Она покачала головой и ушла. Я поднялся, осмотрел лезвие. Заметил несколько неглубоких зазубрин на сильной части клинка и на рикассо, всё это можно поправить при шлифовке. Хороший меч, очень хороший. И очень дорогой, пятьдесят или даже шестьдесят ливров. Если он висит у меня на поясе, значит, его подарил отец.

Но с какой целью? Предыдущий владелец тела — как бы цинично это не звучало — был средненьким фехтовальщиком, те двое наёмников знали это, поэтому и решились на драку со мной. Однако внутреннее наполнение, так сказать, поменялось и оказалось им не по зубам. Даром что ли последние два года я занимал первые места на всех турнирах? Как дальше пойдут дела на этом поприще, не знаю. Реальный бой, где должна литься кровь, сильно отличается от исторической реконструкции, и не факт, что я решусь нанести удар, способный повлечь гибель человека… Впрочем, почему не решусь? Я в другом времени, здесь другие законы, иные реалии. Нам угрожают: мне и моей маме. В полицию не пожалуешься, поэтому у меня есть полное право защищаться. Я, в конце концов, дворянин, пусть и бастард, и никто не смеет мне указывать, что я могу делать, а что не могу.

Я вернул меч в ножны и вышел из комнаты. Мама стояла у лестницы и объясняла служанке, какие вещи необходимо взять с собой в дорогу. Служанка, полная тётка с грустным лицом, жена того старика, который стоял во дворе с топором. Он и она единственные наши слуги. Конюшня одновременно является флигелем, в котором они проживают. Детей нет, вернее, есть сын, но он сгинул где-то во Фландрии, будучи наёмником герцога Бургундии. Оба нам преданы. Старик когда-то был сержантом[5] отца, сопровождал его во всех походах. Зовут их Гуго и Перрин.

— Положи в короб муку и чечевицу. И не забудь набрать свежей воды, бурдюк в кладовой в подвале. Промой его предварительно. Одежду заверни в покрывало и свяжи в узел.

Служанка слушала маму в пол уха, её интересовало другое.

— А как же мы с Гуго, госпожа?

— Разумеется, вы отправитесь с нами.

Толстушка посветлела лицом.

— Мы остаёмся, — сказал я.

— Что?

— Это наш дом, мама, мы остаёмся, — повторил я и, не дожидаясь, когда меня завалят вопросами, спустился на первый этаж.

Через открытую дверь увидел, как Гуго выводит из конюшни мула.

— Гуго, веди его назад.

— Но госпожа велела…

— Я сказал: назад. Третий раз повторять не стану.

Старик послушно повёл мула обратно в конюшню.

— И возвращайся, — крикнул я ему в спину. — Ты мне нужен.

Стало быть, остаёмся, что ж. Мартин, этот бровастый сукин сын, обязательно вернётся, поэтому надо продумать, что делать в случае нападения. Мой дом моя крепость. Двор маленький, с волейбольную площадку, большая армия на неё не развернётся, да и какой смысл разворачивать большую армию против четырёх человек, двое из которых женщины, а ещё один старик и недалёкий юноша? С трёх сторон кирпичные постройки и только впереди каменная ограда высотой метра два. По центру деревянные ворота; не сказать, чтобы хлипкие, но вряд ли нападающие притащат с собою таран. Впрочем, это препятствие легко преодолимо. Через ограду можно перелезть по всей её длине, это могут сделать человек пять одновременно. Вдвоём с Гуго мы их не удержим… Хотя почему не удержим? Гуго бывший сержант, а это серьёзные ребята в плане владения оружием. Мама сказала, у неё есть деньги, можно нанять ещё пару человек для охраны.

А какие вообще у нас доходы? Собственно, никаких. Отец выделял нам на содержание двадцать ливров ежегодно. Этого хватало, чтобы жить и не толстеть. Теперь этих денег не будет, так что наёмники отпадают, слишком это дорогое удовольствие для безземельного дворянина.

В голове засуетились цены, цифры. Основная денежная единица Франции на сегодняшний день — ливр. К нему приравнивается золотой франк, который с завидным постоянством шлёпает королевский монетный двор в Туре. Один ливр или франк — это двадцать су, одно су — двенадцать денье. Ещё есть экю, тоже золотой, это три ливра. На продукты и воду у нас уходит примерно восемь денье в день, получается около восьми ливров в год. Остальные двенадцать на одежду и прочие расходы. У мамы в кубышке двадцать семь ливров. Если убрать прочие расходы, сэкономленной суммы хватит на три с половиной года. За это время я что-нибудь придумаю. Если, конечно, брат мой Мартин не придумает, что сделать с нами.

[1] Одно из названий длинного меча. Благодаря длинной рукояти, можно фехтовать как одной, так и двумя руками.

[2] Дестриэ не являлся отдельной породой — это крупный боевой конь, обладающий мощным спринтом.

[3] Плотно набитая войлоком, ватой или конским волосом и простёганная одежда, надеваемая под доспехи или кольчугу. То же самое, что стёганка, поддоспешная куртка, либо в более элегантном виде — дублет.

[4] Незаточенная часть клинка у крестовины.

[5] Опытный солдат не из знати, входивший в состав рыцарского копья (тактическое подразделение). Мог иметь рыцарские доспехи, служить в кавалерии, но рыцарем при этом не являться. В гражданской жизни могли исполнять функции помощников прево, бальи, выполнять отдельные поручения, в том числе короля либо своего сеньора.

Глава 3

Из конюшни вышел Гуго.

— Господин…

— Оружие твоё где?

Он кивнул в сторону флигеля.

— Возьми его и больше не расставайся. Отныне ты снова сержант. Мы возобновляем тренировки.

Гуго хмыкнул, кивнул понимающе и направился к флигелю.

Из дома вышла мама.

— Вольгаст, что сейчас было? Что значит «остаёмся»? С каких пор ты вдруг решил, что имеешь право распоряжаться в моём доме?

Она была раздосадована. До сегодняшнего дня я ни в чём ей не перечил. Но прежнего Вольгаста больше не будет. Прежний вёл себя как маменькин сынок: капризный, часто вульгарный, не вникающий в проблемы семьи. Любил книги и не любил физические упражнения. Мечтал стать рыцарем, но сторонился драк. С самого рождения меня готовили к принятию сана священника, отец даже оплатил обучение на артистическом факультете Парижского университета с прицелом поступления на богословский, и только благодаря определённым обстоятельствам я до сих пор не принял постриг.

— Это наш общий дом, мама.

Я мог выразиться жёстче и сказать, что дом принадлежит мне, потому что документы на владение недвижимостью оформлены на меня. Мама это поняла, и на лице её отразилась растерянность.

— Вольгаст?

— Мама, верьте мне, я никому не позволю обидеть вас и никому не позволю отнять нашу собственность. Я буду драться. Я такой же сеньор де Сенеген, как и Мартин.

Тут она могла сказать, что в отличие от Мартина я не сеньор, а бастард де Сенеген, и пока у меня не появится какого-либо титула, что весьма сомнительно, меня так и будут величать — бастард де Сенеген. Но мама не стала этого уточнять, развернулась и ушла.

Из флигеля вышел Гуго. На нём была стёганка, в руках два деревянных меча. Один он протянул мне.

— Помните, господин, как мы сражались?

Конечно, помню. Гуго как только не изворачивался, чтобы поддаться мне, дабы я чувствовал себя тем самым рыцарем, которым мечтал стать. Получалось у него плохо, потому что на каждый мой удар закалённый в боях ветеран мог ответить тремя. Но он сдерживался, и эта сдержанность присутствовала в каждом его движении.

— Помню. Только на этот раз без поддавков.

— Как скажете.

Я встал в длинную стойку, выставив меч перед собой и сжимая его двумя руками. Самая удобная стойка для защиты. Кураев любил взорваться серией диагональных ударов, заканчивающихся как правило уколом в ногу, но в этом положении я легко удерживал его на расстоянии и в любой момент мог вогнать острие ему под мышку или в щель забрала. Разумеется, условно. Мечи наши ни в какую щель не могли пролезть, да и правилами подобные действия запрещались. Короче, песочница для взрослых дядечек в железном макияже. Отныне всё по-другому.

— Чуть выше, господин, — отреагировал на моё положение Гуго. — Старайтесь, чтобы кончик меча был на уровне глаз, а навершие по центру груди… Да, так. А теперь парируйте!

Он ударил так же, как это делал Кураев, но вместо того, чтобы идти в ноги, неожиданно влился в моё движение и ткнул в грудь. И тут же отпрыгнул, разрывая дистанцию.

Укол пришёлся под сердце, в диафрагму, от боли я едва не согнулся, дыхание перехватило. Захотелось опуститься на корточки и отдышаться. Гуго покачал головой:

— Терпите, господин. Вы хотели без поддавков? Получайте. Будь на вас кираса или бригантина, вы бы ничего не почувствовали. Но ни кольчуга, ни стёганка такого укола не выдержат. Поэтому будьте внимательны и всегда обращайте внимание, во что облачён противник.

— Понял, спасибо, Гуго, — я наконец-то смог дышать полной грудью. — Как парировать такой удар?

— Просто. Держите противника на расстоянии, не позволяйте ему сблизиться. А если он всё же прошёл сквозь вашу защиту, сделайте вот так… Нападайте!

Я постарался повторить удар Гуго, и у меня получилось вплестись в его движение, обхватить клинок, но когда мне показалось, что сейчас я тоже уколю его в грудь, Гуго вдруг сделал поворот кистью, и мой меч прошёл между его рукой и рёбрами, а старик обозначил по мне удар кастетом, то бишь, удар рукой, сжимающей рукоять. Достигни этот удар цели, и валятся мне на земле с рассечённым лицом и выбитыми зубами. А если ещё крестовиной в глаз, то вообще здравствуйте братья циклопы.

— Поняли, что я сделал?

— Понял.

— Этот приём показал мне ваш отец. Он был настоящий мастер. Ну что, продолжим?

Мы топтали пыль на дворе до самого вечера. Перрин несколько раз выносила нам воду в кувшине умыться и утолить жажду. Я пропотел насквозь, вымотался, сбросил лишний жир, но остался доволен. Мама больше во двор не выходила, однако я видел её силуэт в зале. Она сидела в кресле у камина и вышивала.

Гуго поглядывал на меня настороженно, и чем дальше, тем взгляд его становился острее.

— Что ты так смотришь, старик? — не выдержал я. — Я делаю что-то не так?

Он покачал головой:

— Не знаю, как сказать, господин.

— Говори, как есть.

Он облокотился о меч, продолжая разглядывать меня исподлобья.

— Вы не такой как раньше, господин…

— Со временем все меняются.

— Вчера вы были совершенно другим, не таким, как сегодня. Вы и думать не хотели о мече, а сегодня добрую половину дня бегаете по двору и почти не устали. Вон как легко дышите. Так не бывает.

Неувязочка. Для меня пять-шесть часов тренировки обычное дело. Без серьёзной подготовки на турнире не победить. Но для предыдущего держателя тела подобные моменты считались невозможными. Надо как-то определиться с дальнейшими действиями. Полностью избавится от несоответствия в поведении вряд ли получится, но делать это надо дозировано, чтобы тем, кто хорошо меня знает, не так явно бросалась в глаза разница между мной прежним и нынешним.

А пока я решил перевести подозрения в шутку.

— Гуго, я думал тебя порадует моё рвение. Ты воин, должен ценить это.

— Ценю, ага, но… Мне как будто нечему вас учить. Вы знаете и владеете приёмами, которые вам никто не показывал. Вы стали лучше двигаться, меняете стойки. И вы никогда не могли фехтовать левой рукой, — он сжал зубы и проговорил сквозь них. — Раньше я вас не любил, господин, чего уж скрывать. А теперь боюсь.

Я перебросил меч в правую руку, сделал круговое движение и нацелил острие на старика.

— Хорошо, я буду фехтовать правой. Продолжаем.

В дом я вернулся, когда начали сгущаться сумерки. Перрин поставила передо мной миску густой чечевичной похлёбки и кусок холодной курицы. Похлёбка приправлена специями: укроп, петрушка, ещё что-то. Запах аппетитный. Я навернул порцию за пять минут; брюхо забилось, но душа требовала добавки. Посмотрел на котелок, облизнул ложку. Нет, хватит. Мама продолжала вышивать при свете масляной лампы.

— Перрин, — окликнул я служанку, — с сегодняшнего дня вы с Гуго ночуете в доме.

Мама подняла голову, брови недовольно сдвинулись. Не прошло и суток с момента моего перемещения, как сын стал главным разочарованием её жизни.

— Слуги в доме?

— Людям Мартина ничего не стоит залезть ночью во двор, пробраться во флигель и перерезать горло Перрин и Гуго. Кто потом будет соскабливать их кровь с пола?

Я намеренно сгущал краски, играя на воображении впечатлительной Перрин. Служанка предсказуемо всхлипнула, по щекам покатились слёзы. Мама неодобрительно покачала головой.

— Завтра же с утра сходим к прево[1], — она в упор посмотрела на меня. — Надеюсь, пока мы будем отсутствовать, никто не перережет Перрин горло?

— Будьте спокойны, мама, днём ей ничто не угрожает.

Я поблагодарил за ужин, пожелал всем доброй ночи и поднялся в свою комнату. Разделся, лёг на кровать. Вот и первая моя ночь на новом месте. Спать не хотелось, в крови плескался адреналин. Я чувствовал себя обманутым, и если бы не дикая усталость после тренировки, кто знает, разрыдался бы. Меня как будто обокрали, забрали всё знакомое и устоявшееся и подсунули чужое: чужое время, чужое место, дом, вещи, людей. Чтобы это хоть немного стало своим, я должен вспомнить прошлое. Какие-то крупицы уже пробились наружу, но этого мало, требуются дополнения. Отчего-то нужно оттолкнуться. От чего?

Я учился в Парижском университете. Это открытие пришло ко мне внезапно во время спора с матерью. Что ещё?

Мой отец убит моим единокровным братом. Повод банален: наследство. Причина… Они придерживались диаметрально противоположных взглядов на политическую ситуацию в стране.

Политическая ситуация в стране…

Память снова заработала с усердием. Сейчас тысяча четыреста двадцать восьмой год. Сеньория Сенеген находится в Шампани, западнее Труа, отец владел ею на правах лена в обмен на военную службу. Проще говоря, он был вассалом непосредственно короля Франции, ибо эти земли ещё не так давно входили в королевский домен. Поэтому он и поддерживал партию арманьяков[2], ратующих за возведение на французский престол дофина Карла, нынешнего короля Карла VII. Однако сейчас эти земли отошли герцогу Бургундии Филиппу Доброму, союзнику англичан.

Всем этим земельным перестановкам предшествовали весьма печальные для Франции события.

Тринадцать лет назад в августе тысяча четыреста пятнадцатого года Генрих V Ланкастерский, король Англии, высадился в Нормандии. Агрессия была вызвана старыми обидами, связанными с династическими правами английских правителей на трон Франции, а также с возвратом Аквитании, Анжу, Мена и Нормандии английской короне. Это составляло практически треть французских земель, и отказываться от них молодой король не собирался. В свою очередь, советники Карла VI Безумного правившие вместо него, не собирались ничего возвращать. Надо быть полным кретином, чтобы отдать треть страны заморским наглецам. Дипломатия вопрос не решила и Генрих осадил Арфлёр. Спустя месяц город сдался, а король двинулся на северо-восток в сторону Кале.

Вряд ли англичане, имея в своём распоряжении около трёх тысяч человек, большинство из которых составляли лучники, рассчитывали на полноценную военную кампанию, и намеревались лишь слегка подёргать Карла VI за нос. Однако у местечка Азенкур путь им преградило пятнадцатитысячное войско французов во главе с герцогом Орлеанским. С пренебрежением взглянув на горстку англичан, двадцатилетний герцог бросил весь цвет французского рыцарства в бой, в котором этот цвет и осыпался серым пеплом на болотную жижу.

Отец тоже принимал участие в той битве, разумеется, на стороне французской короны. В отличие от большинства рыцарей, ему повезло: он сумел выжить и вернуться домой, но не в родовое поместье, а в Реймс, в наш дом. Я помню его возвращение: высокий мужчина с забинтованной головой, с обрубком вместо правой руки въехал во двор и свалился с седла. Его долго трясла лихорадка, на выздоровление никто не рассчитывал, но мама варила отвары, готовила мази. Пока он лежал, я частенько подсаживался к нему на кровать и мы, можно сказать, подружились. Мне было девять лет, и он рассказывал жадному до историй мальчишке о крестовых походах, о королях, о турнирах, о прекрасных дамах. Это так меня окрыляло, что я решил стать рыцарем.

Однако у отца были иные планы. Два года спустя, когда англичане осаждали Руан и прибирали к рукам остатки Нормандии, меня отправили в Парижский университет. Господи, как я не хотел этого! Единственным порывом было сбежать в королевский домен, уговорить какого-нибудь рыцаря взять меня в услужение хоть пажом, хоть горшок ночной выносить, только бы не видеть постные морды учёных богословов. Однако в Париж меня отвозил Гуго. Старик всю жизнь сопровождал синьора де Сенегена в его походах, был рядом с ним в десятках сражений, в том числе при Азенкуре, и, завершив службу, был приставлен ко мне в качестве воспитателя. Он давал мне уроки фехтования, обучал верховой езде, объяснял хитрости охоты на кабанов и зайцев. Если бы я сбежал, Гуго могли обвинить в мошенничестве или похищении, а за это полагалась смертная казнь.

Вот так я и поступил в Парижский университет. Отец на моё содержание не скупился, хотя его официальная жена исходила ядом и ставила в церкви свечи за упокой моей души. Не помогло. Пять лет я обучался на артистическом факультете. Мне преподавали грамматику, диалектику, риторику, арифметику, музыку. В общей иерархии университета этот факультет считался ниже остальных, лишь успешно закончив его и получив степень бакалавра, появлялся шанс поступить на богослова, медика или юриста. Преподавание велось устно на латыни в форме лекций и диспутов. Общение на родном языке в стенах университета строжайше запрещалось, так что на латыни я теперь говорю не хуже, чем на французском.

Первые два года пролетели достаточно быстро. Я учился, а заодно приобщался к общественной жизни, пробуя на вкус незнакомые, а порой и опасные явления типа выборов, статутов, вольных корпораций и прочей филологии. Я окунулся во всё это с головой. Для недавнего недоросля, который кроме небольшого двора возле дома не видел ничего, университетская жизнь с её спорами, дискуссиями, дебатами, довольно часто заканчивающихся мордобитием, была намного интереснее. Я ощутил стремление к участию в политике, и так как большинство моих новых знакомых были на стороне бургиньонов[3], то и сам я стал бургиньоном.

За время обучения я пережил осаду Парижа войсками Филиппа Доброго и приветствовал их вступление в город тридцатого мая тысяча четыреста восемнадцатого года. Участвовал в гонениях на арманьяков и с ликованием встретил известие о союзе бургундцев и англичан.

Война набирала обороты. Французские города сдавались под напором союзников, от королевского домена отваливались огромные куски, государство таяло на глазах. В ситуации стремительного распада страны, короля Карла VI вынудили подписать невыгодный во всех отношениях договор в Труа и признать Генриха V своим наследником. Говорят, что рукой Карла водила его жена Изабелла Баварская, но это уже детали, тем более что при подписании договора я не присутствовал и ничего утверждать не возьмусь. Дофина Карла лишили всех прав и обязанностей, объявили мятежником и исключили из линии престолонаследия.

Отец был в бешенстве от этого соглашения. Он говорил что-то о суверенитете, о предательстве, о бойне при Азенкуре и о том, что никогда не простит англичан за избиение пленных французских рыцарей. Я не до конца понимал, о чём он, да и не особо сильно вникал в события семилетней давности. Университетские настроения были на стороне Генриха V и его ближайшего товарища Филиппа Доброго, соответственно, я их полностью поддерживал.

Два с половиной года спустя, как раз к моменту окончания мной артистического факультета, Карл VI Безумный умер и королём Франции стал Генрих V. Через неделю он короновался в Реймском соборе, соединив на своей голове сразу две короны — Англии и Франции. По всему Парижу начались празднования и очередное избиение немногих оставшихся сторонников дофина. Я наблюдал, как одного арманьяка бросили в Сену с камнем на шее, а пару десятков других повесили на Гревской площади. Как и все студенты, я носился по улицам с воплями «бей французов» и «да здравствует король Генрих Французский»! Логическое несоответствие лозунгов никого не смущало, потому что мы были пьяные и счастливые. Никогда я не чувствовал себя настолько свободным и уверенным в своём будущем. К чёрту богословие, я всё-таки стану рыцарем!

Однако свобода длилась до очередного приезда отца. Первым делом он меня выпорол, потом почти бесчувственного погрузил на лошадь и отвёз в Реймс.

Дома тернистым путём уговоров и тяжёлой отцовской длани меня вернули на путь истинный, объяснив, что родившись французом, я должен любить Францию, а не Англию, и что свобода в первую очередь является понятием общественным, а не личным, ибо главная задача гражданина беречь свою страну для последующих поколений.

Об университете пришлось забыть. Отец запретил мне возвращаться, пока в Париже правят англичане. Моим обучением вновь занялся Гуго. Мы снова фехтовали, охотились, скакали. А тем временем объединённые силы англичан и бургундцев продолжали дробить страну. В массы несли мысль, что Генрих V прямой потомок герцога Нормандии всего-то триста лет назад перебравшийся на ПМЖ в Англию, а значит он настоящий француз, и нет ничего страшного в том, что француз сел на французский трон. Это сработало. Сопротивление англичанам на оккупированных землях заметно снизилось, а где-то и вовсе иссякло. Отца это определённо не радовало, однако взять оружие в руки он не мог, правой-то руки не было. Иногда в наш дом приезжали хмурые господа, рассаживались за столом в общей зале и говорили, говорили. По разговорам я безошибочно определял в них арманьяков, чьих собратьев не так давно гонял по Парижу. Но теперь я сам становился арманьяком. Я слушал их, вникал в суть разговоров и находил для себя подтверждения отцовским словам о свободе, любви, родине, хотя и не был до конца уверен, что разделяю их.

Дофин Карл обосновался сначала в Бурже, а потом перебрался в Шинон. Сторонники, которых было достаточно много, величали Карла королём, но даже последний нищий в грязном переулке понимал, что пока Реймс находится под оккупацией англичан, король он номинальный. Чтобы стать настоящим королём Франции, требуется коронация в Реймском соборе.

Такой вот расклад.

Сейчас на дворе тысяча четыреста двадцать восьмой год, август, мне двадцать два, образование не законченное высшее, не женат, не рыцарь, без убеждений, материальное положение в связи с гибелью отца хреновое, будущее туманное. Несколько дней назад мама заявила, что через два месяца в богословской школе при аббатстве Святого Ремигия начнётся очередной учебный год. Оплата — два ливра. Для меня это выход. Я стану церковным клириком, если повезёт — аббатом. Но даже если не повезёт, я всё равно буду сыт, одет и в относительной безопасности. Жизнь сложилась. Одно только не понятно: каким образом Генрих V Ланкастерский умудрился стать королём Франции и продолжает оставаться им до сих пор? По договору в Труа получить корону и царство в придачу он мог лишь после смерти Карла VI, но проблема в том, что Генрих V умер раньше Карла, во всяком случае, должен был так поступить. Но не поступил. Странно. Какая-то альтернативная история получается.

[1] Чиновник, обладавший правом судебной и военной власти.

[2] Политическая и военная партия, поддерживающая Карла VII и выступающая против бургундцев, поддерживавших Изабеллу Баварскую, а впоследствии англичан.

[3] Политическая и военная партия герцога Бургундского, противостоящая арманьякам.

Глава 4

На завтрак Перрин подала два варёных яйца, тонкий кусок хлеба и яблоко. Для моего организма это курам на смех. Я проглотил и не заметил. Мама недовольно покачала головой:

— Ты слишком торопишься, Вольгаст.

Легко ей говорить, она ничего тяжелее иголки не поднимает, а я расту, тренируюсь, мне белок требуется, ну или хотя бы чечевица. Я взглянул на Перрин, она как будто поняла мой посыл, но развела руками, ничего больше нет.

— Вольгаст, оденься подобающе и выходи во двор, — вставая из-за стола, сказала мама. — Через час мы должны быть у городского прево.

Я вернулся в свою комнату. Одежда лежала сложенная на полке. Подобающе — это как? Точно знаю, что по моде пятнадцатого века шоссы должны облегать ноги и задницу на подобии лосин, и чем плотнее, тем моднее. Не нравится мне такое одеяние, всегда ему противился, предпочитая что-то чуть более свободное. На турнирах, где всегда действовал жёсткий дресс-код Средневековья, можно было сослаться на то, что в обтягивающем труднее сражаться, хотя вопрос сам по себе спорный. Здесь на это не сошлёшься. Если я приду к прево в том, в чём тренируюсь, меня воспримут как мелкого побирушку и не станут разговаривать.

Поэтому пришлось одеваться по моде. Натянул шоссы, котту с пристежными рукавами, подпоясался дворянским поясом, меч повесил справа, клевец слева. На голову водрузил шаперон — нечто напоминающее вытянутый колпак с пелериной и длинными концами, которые можно обернуть вокруг шеи или оставить спадающими на плечи. Всё это вызывало чувство неловкости, но когда я спустился вниз, Перрин одобрительно кивнула, а мама не сказала ни слова, значит, всё хорошо.

Гуго собрался сопровождать нас, но я велел ему оставаться дома и после нашего ухода закрыть ворота. Оставлять Перрин одну нельзя, кто-то должен её охранять. Мама согласилась со мной, но чтобы не терять времени даром, надавала Гуго массу заданий: почистить конюшню, подмести двор, снять с карниза старое ласточкино гнездо и проверить повозку, а то у неё одно колесо стало выглядеть меньше.

Перрин тоже не осталась без поручений. Мама, тщательно обосновывая свои претензии, объяснила, что нужно делать, и лишь после этого мы вышли за ворота.

Дом наш располагался на улице Мельничной в южной части города. Место тихое, удобное, неподалёку аббатство Святого Ремигия, городская стража по переулкам ходит регулярно. Богатые буржуа постепенно скупали старые здания вокруг и возводили на их месте новые отели[1]. Застройка получалась плотной, росла не вширь, а в ввысь, и наш домик на их фоне выглядел достаточно ущемлено. Пока был жив отец, нам улыбались, но за последний месяц некто мастер Батист уже трижды предлагал маме продать дом. Чем этот мастер занимался, я не ведаю, но вёл он себя настойчиво.

Вот и сегодня не успели мы выйти из ворот, как подручный Батисты подскочил к маме и начал наговаривать:

— Доброго утра, госпожа Полада. Мой господин, уважаемый мастер Батист, вновь предлагает вам пойти с ним на соглашение и продать дом. Ну подумайте сами, дом старый, фундамент трескается, стены требуют крупных вложений, крыша вот-вот провалится. Как вы будете жить? Где? Тем более сейчас, после такого ужасного события как преждевременная смерть вашего благодетеля сеньора де Сенегена.

Напрасно подручный Батисты сгущал краски. С домом всё было нормально, он ещё всех нас перестоит. Продавать его мы не собирались. Мама так и сказала:

— Передай своему хозяину, что мой дом не продаётся.

— Подумайте, госпожа Полада… — снова зашептал подручный.

Я взял его за уху, выкрутил. Он заскакал передо мной цыплёнком.

— Ой-ой-ой-ой, господин Вольгаст! Отпустите, оторвёте же!

— А зачем оно тебе? Ты всё равно ничего не слышишь. Тебе говорят: пошёл нахер! — а ты опять свою канитель заводишь.

— Я слышу всё, слышу! Господин Вольгаст, пожалуйста…

Я разжал пальцы. Подручный отпрыгнул и бегом припустился вверх по улице. Я свистнул ему вслед, рассмеялся. Мама уже в которой раз неодобрительно покачала головой.

— Сын, я тебя не узнаю. Ты ведёшь себя как простолюдин. Для чего ты учился в университете? Будущему священнику не годится вести себя подобным образом.

Ох, если б она знала, как мы вели себя в университете, то сама бы запретила мне принимать сан.

— Мама, он не давал вам проходу, а теперь будет обходить за лье.

Вряд ли её убедило моё объяснение, но другого всё равно не будет. Она взяла меня под руку, и мы двинулись краем улицы к вздымающимся над городскими крышами недостроенным башням Реймского собора.

Реймс — город большой, многолюдный. Всадники, люди, тележки, повозки текли сплошным потоком по центральным улицам, смешивались, сталкивались, переругивались. Какого-либо понятия о правостороннем движении не было и в помине, каждый передвигался, как считал правильным. Рай для гаишников. Мы пристроились позади телеги с сеном и более-менее спокойно дошли до соборной площади. Справа остался Старый рынок, слева Францисканский монастырь. Телега свернула к церкви Святого Дионисия, а мы направились прямо по улице Кло д’Анфер и, не доходя Атласного двора, свернули к Конскому рынку.

На рынок выходили фасадами королевская резиденция и городская ратуша. Справа выстроились в ряд экипажи богатых буржуа и местной аристократии. По центру находились привязи для лошадей. Раз в неделю здесь устраивали конские торги, но сейчас было пусто, лишь воробьи склёвывали с мостовой остатки навоза.

Мы прошли к ратуше. Здание выглядело внушительно: трёхэтажное, каменное, в известном готическом стиле, который зародился именно во Франции, в королевском домене, и разошёлся по всей Европе. В этом плане французам есть чем гордиться. Но, увы, местные власти за состоянием здания не следили. Фасад потихонечку осыпался, в крыше зияли дыры. Мастеру Батисте было бы проще и выгоднее купить его, а не наш дом.

В просторном холодном вестибюле к нам сразу подошёл клерк и поклонился.

— Будьте любезны назвать причину вашего прихода в стены городского совета.

— Нам необходимо встретиться с прево, — сказала мама.

— Кто желает его видеть?

— Вольгаст да Сенеген, — уверенно и громко проговорил я, заставив обернуться присутствующих.

Клерк взглянул на меня оценивающе и кивнул.

— Я доложу господину прево. Ждите.

Ждать пришлось часа два. Я нервничал, хотя внешне оставался само спокойствие. Клерк несколько раз появлялся в конце вестибюля, поглядывал на нас и исчезал. Проверял, как мы себя ведём. Этот прево намеренно тянул резину, испытывая наше терпение. Но мама вообще никак не реагировала на задержку. Она медленно прохаживалась из одного конца вестибюля в другой и не замечала ничего и никого вокруг. Я стоял возле входа, разглядывал посетителей. Большинство из них были мелкие буржуа. Дворяне держались отдельно, подчёркивая свое превосходство перед городским плебсом. Я сравнивал и тех, и других и в принципе не видел особых различий. Одежда одинаковая, выражения лиц одинаковые. Как они определяют кто есть кто? Ну разве что некоторые дворяне были опоясаны особыми дворянскими поясами, но опять же не все. А мне необходимо знать отличия, чтобы в дальнейшем не путать одно сословие с другим.

Время от времени к посетителям подходили клерки, шептались, кого-то направляли к лестнице, кому-то указывали на выход. Наконец подошли к нам.

— Госпожа Полада, господин де Сенеген. Прево ждёт вас.

Клерк провёл нас на второй этаж и с полупоклоном открыл дверь.

Прево оказался на редкость неприятным типом. Выступающие надбровные дуги, тяжёлый взгляд, бородавка на подбородке. Волосы сальные, прикрыты серой шапочкой. В памяти всплыло имя: Жак Лушар. До того, как стать прево и членом городского совета, он был хранителем мастеров ткачей Реймса — хранил цеховую казну и занимался проверкой качества тканей, бегая из одной мастерской в другую. Сейчас он сидел за письменным столом, но увидев нас, быстро поднялся и пошёл навстречу, улыбаясь и кланяясь.

— Чрезвычайно рад, чрезвычайно! Госпожа Полада, примите мои искренние соболезнования по поводу столь внезапной кончины сеньора де Сенегена. Все мы были поражены этим. Но что поделать, такова жизнь. Могу я узнать, какое дело привело вас ко мне? Уверяю, я выполню всё, что в моих силах.

Фразы были дежурные, как и улыбка с поклонами. Однако тот факт, что городской прево был осведомлён о кончине моего отца, мягко говоря, удивлял.

— Благодарю, — кивнула мама. — Вы хорошо осведомлены о проблемах моей семьи.

— Должность обязывает. Так с чем пожаловали?

Я ждал, что он предложит маме присесть, но ни стульев, ни скамеек в кабинете не было. Видимо, городской прево вёл переговоры исключительно с теми, кто ниже его по статусу, и подобным образом стремился показать просителям их место. В этом был смысл: я начальник, ты никто. Но к нам он отнёсся с уважением, иначе не стал бы вставать и подходить.

— Господин Лушар, после гибели сеньора де Сенегена нам стали поступать угрозы от его старшего сына, Мартина де Сенегена. Я бы хотела просить оградить нас от его посягательств.

Прево покачал головой, словно у него разболелся зуб.

— Это печально, это очень печально. Считаю, что поведение нового сеньора де Сенегена нельзя считать адекватным. Однако я не в праве что-либо сделать и как-то повлиять на него. Могу лишь предположить, что в сложившейся ситуации для вас, госпожа Полада, и вашего сына лучшим выходом послужит переезд куда-нибудь в предместье. Там жизнь намного дешевле. Продайте дом, арендуйте небольшую усадьбу…

— Начнём выращивать капусту, морковку, сельдерей, что по закону тут же приведёт к утрате благородства, — продолжил я за него. — Из дворян в вилланы. Вы этого добиваетесь, господин прево?

Он скосился на меня, и я кивнул:

— Да, да, не смотрите так, я изучал юриспруденцию в Парижском университете. Увы, но заниматься возделыванием земли собственноручно дворянам запрещено, а иного выхода у нас попросту не будет. К тому же, в городе дом и клочок земли, на котором он стоит, юридически принадлежат нам, а в предместьях вся земля находится в управлении герцога Бургундии Филиппа Доброго. Сильно сомневаюсь, что он согласиться принять от меня оммаж[2]. Кто я, собственно, такой? Даже не рыцарь. Дворянин по происхождению, но не имеющий ни титула, ни владений. В лучшем случае, со мной согласится разговаривать его представитель на этих землях, и именно с ним придётся договариваться об аренде. А кто у нас представитель герцога Филиппа в Реймсе. Ага, это некто господин Лушар, прево и по совместительству член городского совета. Не знаете этого человека?

Прево натянуто улыбнулся.

— У вас были хорошие преподаватели, господин Вольгаст. Пожалуй, я готов предложить вам место секретаря в моём кабинете. Восемь денье в день, двенадцать ливров годового дохода. Как вам такое предложение?

Признаться, у меня ёкнуло сердечко. Двенадцать ливров для нашей семьи — это выход из затруднительного финансового положения. Шиковать не получится, но и с голоду не помрём. Да и законом не запрещено заниматься деятельностью подобного рода.

Я повернулся к маме, её взгляд выражал одобрение.

— Хорошее предложение, — согласился я. — А если вдобавок ко всему существует возможность продвижения по службе, тогда вообще замечательно.

Это был бы не просто выход из затруднительного финансового положения, но и отказ от карьеры служителя религиозного культа, что устраивало меня ещё больше.

— О, конечно, — оживился прево. — Будет и продвижение, и дополнительные выплаты. Вам стоит лишь подписать купчую о продаже дома мастеру Батисте. Вы ничего при этом не теряете. Городской совет выделит вам комнату для проживания здесь неподалёку, а все издержки за найм жилья возьмёт на себя.

Снова этот мастер Батист. Похоже на заговор. Мастер Батист очень влиятельный человек в городе, если даже городской совет участвует в продвижении его сделок. Может быть, есть смысл встретиться с ним и поговорить?

Мама взяла меня под руку. Услышав уже изрядно надоевшее имя, она проговорила елейным голосом:

— Мы подумаем над вашим предложением, господин Лушар.

На улице она выразилась яснее:

— Я не позволю продать наш дом!

Я кивнул. Продавать дом нельзя, это автоматически переведёт нас в положение третьего сословия[3]. Мы станем городским плебсом, лишимся дворянских привилегий, и никакие продвижения по службе не заменят их. Но, с другой стороны, перед глазами вновь замаячил ненавистный постриг. Мама говорила, что занятия в богословской школе начнутся в октябре, учёба займёт не менее трёх лет. Что ж, у меня есть три года, чтобы придумать повод не становиться попом.

Мимо ратуши в сторону Атласного двора проехала кавалькада всадников. Первым ехал герольд в жёлтом сюрко[4], на груди можно было разглядеть герб господина: на ярко-жёлтом поле чёрный Андреевский крест. В руках герольд держал небольшое знамя — квадратный баннер в тех же цветах, что и герб. Такие баннеры дозволялось иметь лишь рыцарям, проявившим доблесть на поле боя и получившим за это право собирать собственное копьё[5].

Господин ехал сразу за герольдом на статном рыжем жеребце одетый во всё жёлтое, отчего казалось, что и лицо его, и глаза, и волосы тоже отсвечивали жёлтым. На вид ему было около сорока, человек явно высокого статуса и не бедный. Он взглянул на меня сверху вниз, и потянул поводья, придерживая шаг коня. Следовавшие за ним оруженосцы так же придержали лошадей, а один окликнул герольда, чтобы тот не отрывался слишком далеко вперёд.

— Хороший меч, — проговорил рыцарь, кивая на мой пояс. — Даю три ливра.

Ко мне тут же подскочил юный паж и, склонившись с седла, протянул золотой экю. Он держал монету между указательным и большим пальцем, она так призывно сверкала на солнце, что очень хотелось взять её.

Я отрицательно покачал головой.

— Шесть ливров и… — рыцарь окинул взглядом свиту. — И коня. Вон ту пегую лошадь. Эй, как тебя, слазь! — ткнул он в пажа. — И сбрую вместе с ней. Согласен?

Я мельком осмотрел пажескую кобылку. Так себе. Гуго учил меня оценивать лошадей по внешнему виду, эта была из тех, что не жалко и загнать. На торгах за неё дадут не больше пятнадцати су и пять за упряжь, и того ещё один ливр к предложенным шести. Семь ливров за меч, который стоит явно намного больше.

— Не согласен.

— Что так?

— Я не торгую оружием.

Рыцарь усмехнулся:

— А ты уверен, что имеешь право на такой меч?

— Это легко проверить. Стоит лишь попробовать отнять его у меня.

Я посмотрел в глаза баннерету, взглядом показывая всю его неправоту. Тот прищурился, моё откровение ему не понравилось, да и намёк на выяснение отношений по-мужски тоже удовольствия не доставил. Не то, чтобы он испугался — ни в коем случае — просто было неприятно слышать это из уст какого-то нищеброда. Оруженосцы, привыкшие понимать волю господина по выражению лица, направили на меня коней. Затоптать простолюдина в общей толчее во благо хозяина для них было не в новинку. На площади начали собираться прохожие, привлечённые намечающимся зрелищем.

Однако доводить дело до столкновения необходимости не было. Я перехватил поводья пажеской кобылки и потянул на себя, ставя лошадь между собой и оруженосцами. Паж растерялся, не зная, что делать в такой ситуации. Хоть бы меч достал и попытался меня ударить.

— Какой отчаянный буржуа, — усмехнулся рыцарь. — Что ж, раз тебе не терпится…

Он перекинул ногу через седло и спрыгнул на землю. Оруженосцы попрыгали следом, но рыцарь жестом остановил их:

— Сам! Я сам накажу наглеца.

Паж подал ему перчатки, протянул меч.

— Лишнее, — отмахнулся баннерет. — Справлюсь и без этого. А вы учитесь. Не для каждой драки требуется железо.

Он шагнул ко мне, и я сразу почувствовал неприятную слабость в локтях и коленях. От этого незнакомого рыцаря веяло силой. Он явно не дурак подраться. Я тоже не дурак, но понятия не имею, как делали это в Средневековье. Сгодятся ли мои навыки дворовых потасовок здесь? Я никогда не отказывался от драк и запрещённых приёмов, но сейчас на меня надвигался человек, для которого война являлась профессией. Такие не бьют ради красивого удара и внимания девочек.

— Господин под жёлтым баннером, что вы хотите от нас? — встала между нами мама.

— Госпожа? — баннерет попятился. — Извините, у меня разговор с этим недорослем…

— Я всё слышала. Вы предложили несколько монет за меч, который стоит больше, чем всё ваше снаряжение, а получив отказ, оскорбились и без каких-либо оснований решили напасть на моего сына. Может быть, вы и на меня нападёте? Попробуйте. Только сомневаюсь, что господину Шлюмберже это понравится.

Рыцарь мог легко сдвинуть маму в сторону и дотянуться до меня, но оскорбив даму он нарушал правила, составленные Жоффруа де Прёйи. Одно из них гласило, что всякого, кто оскорбит даму словами или делом, должно побить как последнего негодяя и изгнать с турнира. Спутать маму с простолюдинкой мог разве что слепой, глухой и обездоленный, в смысле, без лобных долей в голове. У баннерета с долями всё было в норме, и если он попытается что-то предпринять против неё, его не пустят ни на один турнир, а то и вовсе лишат звания рыцаря.

— Госпожа, простите, я был не прав.

Он запрыгнул в седло и пробурчал, глядя на меня:

— Ох уж мне эти младшие сыновья. Карманы пусты, зато гонору…

Вся кавалькада устремилась дальше. Народ, лишённый зрелища, разочарованный разошёлся.

Мама посмотрела на меня так, словно я совершил преступление.

— Вольгаст, ты совсем не такой. Совсем. Я не понимаю, что с тобой происходит. Тебя как будто подменили. Ты стал грубый, ведёшь себя вызывающе. Зачем ты затеял ссору с этим бургундцем? Он явно сильнее и мог нанести тебе раны.

— Ну а что я должен был сделать? Отдать ему меч за копейки?

— Я не понимаю, о каких копейках идёт речь, но ты ведёшь себя совершенно… совершенно… — Она покачала головой. — Завтра же сходим на мессу, ты примешь причастие, исповедуешься.

Я пожал плечами. Сходим, исповедуемся. Почему бы нет? В Средневековье вроде бы положено посещать церкви.

[1] Во Франции частный (хозяйский) дом.

[2] Процедура принесения клятвы верности вассала сеньору, после которой он, собственно, и становился вассалом.

[3] В Средневековой Франции было три сословия: духовенство, дворянство и все остальные. Первые два имели привилегированное положение, третье несло основную нагрузку по налогам при полном отсутствии гражданских прав.

[4] Вид плаща похожего на пончо, как правило, без рукавов. Надевался поверх доспехов или повседневной одежды, часто имел на груди герб.

[5] Первичное тактическое соединение средневековой Европы. В копьё входило от трёх до нескольких десятков человек.

Глава 5

Утром я встал, умылся, прополоскал рот травяным настоем. Неплохо бы заняться прогрессорством и предложить какому-нибудь галантерейщику сконструировать зубную щётку, дать ему общий образ, примерную концепцию, остальное, если не дурак, додумает сам.

Кстати, мысль! Можно пройтись по местным цеховикам, подкинуть им идеи каких-нибудь несложных, но актуальных вещиц и приспособлений, и получать проценты. Вот тебе и решение материальных проблем.

Но это точно не сегодня. Едва рассвело, по кварталу прошли герольды с барабанами и восклицаниями:

— По случаю предстоящего сбора винограда…

Бум-бум-бум-бум!

— …городской совет Реймса объявляет о ежегодном турнире Урожая!

Бум-бум-бум-бум!

— Турнир состоится на берегу Вели за городскими стенами! Торопитесь занять лучшие места!

Бум-бум-бум-бум…

Турнир — это то событие, которое я не имею право пропустить. Во-первых, неплохо бы сравнить то, что мутят местные реконструкторы с тем, что мутили мы в далёком будущем. Во-вторых, это само по себе интересное зрелище: рыцари, дамы, герольды, лошади. Такое нужно видеть!

Умывшись, я спустился вниз. Перрин уже накрыла стол. Мама сидела на своём обычном месте, Гуго водил по двору мула. Надо продать его, всё равно простаивает. Много не дадут, но хотя бы уберём из расходов ячмень и сено. Жрёт в три горла, а пользы никакой.

На завтрак Перрин подала только одно яйцо, зато два яблока. Я бы предпочёл наоборот, но моё мнение в этом вопросе никогда не учитывалось, меня кормили так, как мама считала правильным.

— Вольгаст, — разрезая яблоко, заговорила мама, — надень сегодня тёмную коту. Мы идём в церковь.

— Мама, если вы не против, я хотел бы отправится на турнир.

— На турнир?

— Да. Я слышал крики герольдов. На берегу Вели сегодня будет проходить турнир в честь начала сбора винограда. Я не могу пропустить такое событие.

— Раньше ты был достаточно равнодушен к подобным празднествам.

Видимо, я опять вышел за рамки характера, но что поделать, побывать на турнире для меня было важнее.

— Взрослею, видимо.

— Не то время ты выбрал для взросления, — холодно проговорила мама. — Надень тёмную коту, мы идём к мессе.

— Месса никуда не денется, в церковь можно сходить завтра. А сегодня я иду на турнир.

Я быстро съел яйцо, сгрёб яблоки и бегом, пока мама не начала настаивать на своём, выбежал со двора. У дома напротив сидел оборвыш лет десяти. Увидев меня, проканючил без всякой надежды:

— Сеньор, дайте монетку. Есть хочется жуть как. Мамка третий день по трактирам шляется, а дома ещё две сестры и брат младший.

Развод так себе, для лохов, пацанчик пусть и выглядел бедно, но чисто. Я кинул ему яблоко. Профессиональный побирушка состоит недовольную рожицу, этот же от неожиданности вытаращил глаза и прижал яблоко к груди.

— Сеньор, спасибо! Господь благословит вас за ваше деяние.

И тенью скользнул в переулок. Действительно что ли голодный?

Вниз по улице я спустился до Фруктового ручья и вдоль крепостной стены в толпе таких же любителей турниров дошёл до ворот Флешембо. Это был главный въезд в город со стороны Парижа. На небольшой площадке перед барбаканом находился таможенный пост. Обычно здесь царили суета и неразбериха, но сегодня ввиду намечающихся праздников въезд в город торговым караванам был закрыт и народ легко двигался во всех направлениях.

Ещё на подходе я услышал треск ломающихся копий. Кто-то обиженно закричал, прибавляя шаг:

— Началось!

— Это оруженосцы развлекают толпу, — ответили ему со знанием дела. — Настоящие поединки начнутся позже.

Загудели трубы, раздалось ржание, топот, треск, аплодисменты.

Ристалище находилось на берегу реки сразу за барбаканом и представляло собой прямоугольник длинной чуть больше ста метров и шириной около семидесяти. Никакого барьера, разделяющего соперников во время поединка, не было — ровная площадка, посыпанная песком и соломой, и обведённая по границам невысоким дощатым ограждением. Со стороны поля возвышались трибуны, украшенные портьерами и гербовыми баннерами. Среди гербов я увидел знакомый Андреевский крест на жёлтом фоне. Вчерашний рыцарь-баннерет был среди участников, что, впрочем, не удивительно.

Трибуны имели в высоту четыре яруса, центральная была отведена для судей, членов городского совета и почётных гостей. Слева сидели дамы. Их трибуна в дополнении к разноцветным портьерам была украшена цветочными гирляндами. Дамы смеялись, махали платочками, шептались, между ними сновали слуги с подносами, предлагая вино и сладости. Справа от центральной ложи сидели мужчины. Им сладости не подавали, только вино, зато в изрядных количествах.

Поле за дорогой было заставлено шатрами. Лавируя между ними, я пробрался к ристалищу. По пути пришлось подвинуть в сторону пару несговорчивых буржуа, услышать в свой адрес нелестные замечания, получить несколько тычков в спину, зато удалось пробраться к ограждению. Участники турнира выстраивались у дальнего края ристалища за турнирными воротами, герольды готовились объявить о начале состязаний. Оруженосцы покидали площадку, одного прямо тут посвятили в рыцари. Молодой, моложе меня, он опустился на колено, а главный судья поднял над ним меч, произнёс формулу посвящения и обнял счастливчика. Одним рыцарем во Франции стало больше. Впрочем, во Франции ли? Реймс уже несколько лет входил в реестр земель, принадлежащих герцогу Бургундии.

Главный судья дал отмашку, загудели трубы, на ристалище выехали двое. Оба в боевых доспехах, на шлемах плюмаж из перьев, длинные накидки на плечах. Кони покрыты попонами, на одном с красно-белыми квадратами, на другом синяя с чёрными продольными полосами.

Насколько мне позволила понять память, это были зачинщик и защитник. Им предстояло открыть главную часть турнира — поединки конных рыцарей. Народ пришёл в волнение, того и гляди начнёт кричать: We will, we will rock you!

Всадники выехали на середину ристалища и остановились напротив центральной трибуны. Позади каждого встала свита из оруженосцев и конюхов. Главный судья кивнул герольду и тот объявил имена поединщиков.

— Дамы и господа, представляю вам зачинщика турнира сеньора Бетени! — он указал на рыцаря справа от себя, конь которого был укрыт красно-белой попоной. — Любимец дам, гроза лесных разбойников. Месяц тому назад на пути в Лотарингию он отправил в чистилище отряд живодёров[1]. Каждый раз, когда сеньор Бетени проезжает по улицам Реймса, вслед ему летят слова восхищения и воздушные поцелуи, ибо он — любимец дам, и ради них способен на безумства! Он трижды выбил из седла шевалье де Жимекура и заставил того заплатить огромный выкуп, который полностью отдал на нужды церкви…

Герольд говорил минут пять, и всё это время зрители слушали его, открыв рты; не часто им приходится слушать что-то ещё кроме проповеди. Следующие пять минут ушли на представление барона де Грандпре, и лишь после этого главный судья не без пафоса выкрикнул:

— Вызов брошен! Вызов принят! Да начнётся турнир!

Наконец-то. Рыцари разъехались по разным концам площадки, оруженосцы подали копья, взмах флагом — и две бронированных машины медленно набирая скорость, двинулись навстречу друг к другу. Я привык к тому, что рыцари сходятся в поединке вдоль барьера, отчего путь их всегда понятен и предсказуем, как полёт пули. Здесь барьера не было, и каждый участник выбирал направление к цели, ориентируясь на текущую позицию противника. Если честно, так намного интересней. Барьер не позволял ударить соперника ниже пояса или в коня, являясь дополнительной защитой, а сейчас бей, куда пожелаешь, как в настоящем бою.

К сожалению, зачинщик с защитником ничего серьёзного не продемонстрировали. Две варёных курицы. Столкновение было так себе, копья даже не согнулись, а лишь скользнули по щитам, да и то по кромке. То ли договорняк, то ли просто показательное выступление. Зрители неодобрительно загудели, на площадку полетели огрызки яблок.

Следующая пара выглядела лучше. Оба всадника были в подобии турнирных доспехов и выглядели как тяжёлые неповоротливые куклы. Такие доспехи по весу превосходили боевой едва ли не вдвое, килограмм сорок-сорок пять. Особо в нём не поворочаешься, зато риск получения травмы практически исключён — чистый спорт. Они сошлись с грохотом. Копья не преломились, но обоих рыцарей отбросило назад. Зрители взвыли. Повторять заезд к всеобщему негодованию всадники не стали. Вскинули руки, поклонились дамам и убыли в направлении турнирных врат.

На ристалище выехала следующая пара. В первом я сразу узнал своего вчерашнего недоброжелателя, такой же ядовито-жёлтый и наглый. Герольд, указывая на него, прокричал:

— Рыцарь-баннерет Ив дю Валь, знаменосец герцога Бургундии Филиппа Доброго! На турнире в Дижоне он выбил из седла графа Валансьена и заслужил славу победителя. В Бургундии он по праву считается лучшим.

Толпа молчала. Это было естественно, ибо бургундцев в Шампани никогда не любили, тем более что большинство жителей Реймса и окрестностей по-прежнему поддерживали не Генриха, а короля Карла, опять же чтоб не быть солидарными с Бургундией.

— Слева от меня, — проложил герольд, — молодой и отчаянный Луи-Филипп Шлюмберже! Рыцарь, на плечах которого лежит благословение покровителя города нашего святомученника епископа Никасия! Он сын главы городского совета сеньора Шлюмберже, победитель двух последних турниров. Месяц назад в Труа он сбил шлем с головы шевалье де Монтю, и сломал семь из восьми копий об остальных участников турнира!

А вот теперь зрители взвыли. От воплей всколыхнулись знамёна над трибунами и свились в кольца облака в небе. Хорошо, что птицы не летали, а то бы попадали сверху на головы.

Пока народ заряжал эмоциями воздух, я разглядывал поединщиков. Ив дю Валь был облачён в боевой доспех, лишь вместо привычного щита-экю слуга позади него сжимал в руках квадратный тарч[2]. Левую ногу прикрывали дополнительные щитки. Конь — крупный гнедой жеребец, явно предназначенный для сражений и турниров, а не для скачек. Голова и грудь защищены стальными латами, туловище закрыто попоной с бахромой по кайме. Всё это стоило немалых денег, сколько не скажу, но вполне сопоставимо с годовым доходом синьории моего отца.

Второй рыцарь был укомплектован не хуже. На голове горшковый шлем с нашлемной фигурой в виде питчей головы, тарч, конская защита и, что самое главное, — мощная поддержка зрителей. Судьи и привилегированные гости приветливо улыбались, высокородные дамы визжали от восторга, махали платочками, и я начал сомневаться, что их любимцем был именно сеньор Бетени. Этот Шлюмберже однозначно местная звезда, турнирный боец номер один, кумир молодёжи и наверняка недурён собой, а по-иному дамскую реакцию на него объяснить невозможно.

Представление завершилось, рыцари разъехались. Слуги закрепили ремнями щиты, подали копья, герольд вскинул над головой флаг и повернулся к главному судье. Толпа замерла. Стало слышно, как течёт вода в реке, прожужжала муха.

Судья кивнул, герольд взмахнул флагом.

Баннерет вбил шпоры в бока гнедого, тот оттолкнулся задними ногами, словно отпружинил, мгновенно переходя с места в галоп. Вот это и называется дестриэ — мощный спурт со старта! Аж дыхание перехватило. Я сжал кулаки и мысленно стал подбадривать: давай, давай… Жеребец под сынком главы городского совета качеством и сноровкой сопернику не уступал, ушёл вперёд рывком, и на полпути оба сшиблись. Треск сломанных копий отозвался мурашками по всему телу, в небо полетели щепки. По толпе прокатился протяжный гул восхищения. Шлюмберже-младший опрокинулся на спину, но тут же выпрямился, отбросил обломок копья и, понукая жеребца, помчался на разворот. Дю Валь снова ударил гнедого шпорами, долетел до края ристалища, развернувшись, подхватил из рук оруженосца новое копьё и рванул на соперника.

Дю Видаль оказался быстрее. Конь его уже выходил на прямую, в то время как Шлюмберже только-только поворачивал. Ко второй сшибке он не успел набрать скорость и нацелить копьё. Удар дю Валя пришёлся ему в грудь. Толпа ахнула, словно это её ударили. Шлюмберже скосило, он выронил поводья, но из седла не вылетел, ухватился за высокую переднюю луку.

— Видели, видели? — закричали рядом. — Ух как! Луи не сломал копьё. Он промахнулся!

К разочарованию зрителей, дю Валь стал опережать Шлюмберже-младшего на одно очко. Но я бы не торопился с выводами. Разрыв минимальный, шанс исправить ошибку и наверстать упущенное есть. Бойцы на мой взгляд равные, разве что Шлюмберже страдает излишним рвением. Торопится. А дю Валь осторожен и расчётлив. Но конь может оступиться и наконечник копья ударит пустоту…

На новую сшибку поединщики рванули одновременно. Мне показалось, что дю Валь намеренно придержал гнедого на развороте, чтобы дать возможность сопернику выровнять расстояние, да и кони уже подустали, и на третий рывок пошли неохотно. Но разогнаться смогли. Шлюмберже подался вперёд, поднял копьё чуть выше, рассчитывая попасть по шлему. Дю Валь, сблизившись, отклонил корпус в сторону, и наконечник лишь царапнул наплечник, а сам с силой ударил Шлюмберже по щиту. Снова раздался треск лопнувшего копья и разочарованный вздох толпы.

Три один!

Главный судья подал знак, и трубы загудели, останавливая поединок. Шлюмберже в гневе отбросил целое копьё, рывком снял и отбросил шлем.

— Нет, нет, не окончен! Не окончен! Мы бьёмся до смерти! Продолжим пешими!

Бургундец легко спрыгнул с седла, передал поводья подбежавшему конюху. Поднял забрало.

— Если желаете умереть, господин рыцарь, что ж, не буду вас отговаривать.

Он изобразил поклон и посмотрел на судей, ожидая их решения. Оруженосец уже держал наготове меч.

— Поединок завершён, — громко, чтобы услышали все, произнёс судья. — Победитель — баронет Ив дю Валь, знаменосец герцога Филиппа Доброго. Любой, кто воспротивиться приговору, будет с позором изгнан с турнира.

Шлюмберже плюнул, прошептал что-то и направился к выходу с ристалища.

После этой пары было ещё восемь поединков, зрелищные, интригующие, но уже не настолько эмоциональные. Потом объявили перерыв до следующего утра. Завтра решится, кто станет победителем турнира и возьмёт главный приз. Насчёт победителя у меня сомнений не было — дю Валь. Народ возле меня придерживался иной версии, никто не хотел верить, что какой-то чужак, да ещё бургундец, сможет победить на турнире в Реймсе. Я неосторожно высказался о хорошей подготовке баннерета, о том, что с его возможностями и экипировкой у него есть шанс стать завтра первым.

Бюргеры остановились, взяли меня в полукольцо. Мужички все здоровые, разогретые вином, у многих на поясах ножи, а на лицах явная нелюбовь ко всем, кто против Шампани.

— Ты сам-то откуда будешь?

Ну замечательно, только разборок по типу «ты за Спартак или за ЦСКА?» мне сейчас и не хватало. И меч как назло оставил в комнате на гвоздике. Чёрт, так ведь можно до дома и не дойти.

— Да чё с ним разговаривать, язык подрезать, чтоб не мёл попусту.

— Жан, не трогайте его, — услышал я тонкий голосок. — Это бастард сеньора де Сенегена. Он мне сегодня яблоко дал.

Здоровяк, которого мальчонка назвал Жаном, глянул на меня исподлобья и проговорил глухо:

— Дворянский сынок… Знаю я госпожу Поладу, хорошая женщина. Нос бы тебе свернуть, да мать твою расстраивать не хочу. Ладно, ходи пока целый. И думай, прежде чем язык распускать.

Я промолчал, хотя очень хотелось предложить громиле перекинуться словом один на один, а то в компании друзей все смелые. Но кто его знает, какие у них правила. Может предложение разобраться как честные пацаны вызовет лишь смех, и меня тупо отпинают, несмотря на уважение к маме. Рыцарство — оно в чести не у всех и не везде, так что рисковать не будем.

Я подмигнул пацанёнку.

— Как зовут?

— Щенок.

— Странное имя. С чего вдруг так?

— Не знаю. Все говорят: щенок, принеси то, щенок, сбегай туда, вот и стал Щенком.

— Не обидно?

— Тут важен заработок, господин. За каждое поручение — денье, остальное не имеет значения.

— И много удаётся заработать?

— По-разному. Иногда нисколько, а самое большое — четыре денье. Но такое было только однажды, давно-давно. Обычно одну-две монетки.

— На что тратишь?

— Матери отдаю. У меня две сестры и младший брат. Отец в прошлом году попал под телегу, болел долго, потом умер, и теперь я единственный кормилец в семье.

Мальчишка поведал мне банальную душещипательную историю, предназначенную разжалобить потенциального работодателя. Я не проникся, таких историй я и сам могу рассказать сколько угодно. Но то, что этот оборвыш попался на глаза, весьма кстати.

— Хочешь заработать?

— А что нужно? — в его глазах возникла настороженность.

— Узнать кое-что об одном человеке.

— Пять денье! — тут же выдал мальчишка.

— Губа не треснет? Дам два денье, если останусь доволен.

— Согласен, господин. Какой человек вам нужен?

— На турнире был сегодня?

— Спрашиваете! Конечно, был.

— Рыцарь-баннерет Ив дю Валь. Узнай о нём всё, что можно узнать.

Щенок закусил губу и состроил загадочную рожицу.

— Это, я вам скажу, имя, да-а-а-а... Двух денье мало, — он скосился на меня, как бы намекая, что надо добавить, но я лишь улыбался. — Что ж, господин, раз сговорились за два, значит, за два.

Он шмыгнул в толпу и растворился. Я усмехнулся: вот, блин, пострелёныш, и пошагал к дому. Во дворе рядом с мамой стояли двое. Один дородный, в возрасте, ростом с меня, облачён в сюрко грязно-белого цвета, на груди изображена собачья голова и надпись вокруг неё готической вязью на латыни: Domini Canes. Правая рука на рукояти меча. Второй с арбалетом, в таком же сюрко с псиной башкой.

— Вольгаст де Сенеген?

Вид этих двоих никак не вязался с чем-то добрым и радостным. Обещанные Мартином наёмники? Если так, то эти будут посерьёзнее предыдущих. Но почему только двое?

Я скользнул взглядом по сторонам, нет ли ещё кого-то, и спросил напряжённо:

— Допустим. И что?

— Именем Святой инквизиции, следуйте за нами!

[1] Собирательное название банд наёмников первой половины XV века.

[2] Особой конструкции щит, предназначенный для турниров.

Глава 6

Святая инквизиция? В череде развивающихся событий, это что-то новенькое. Хорошо хоть не проделки братца, но всё равно… Инквизиция не могла прийти сама по себе. Её позвали. Кто?

Я посмотрел на маму. Она молчала. Лицо строгое, руки сложены на животе, во взгляде благочестие.

— Вольгаст, это для твоего же блага.

Понятно. И неожиданно. От близких, тем более от родной матери, менее всего ожидаешь чего-то подобного. Впрочем, моя вина здесь тоже присутствует. Мама настойчиво звала меня в церковь, не на шутку взволнованная моими поступками, а я предпочёл отправиться на турнир. Хотя уже не маленький, университет закончил — два университета! — должен понимать, что в Средневековье странное поведение человека вызывает у окружающих страх и желание направить его к местному психиатру. А кто здесь местные психиатры? Правильно, она самая — Святая инквизиция. Лечат мозги одномоментно, используя не только слово, но и различные инструменты по типу дыбы и испанского сапога.

Я сглотнул. Висеть на дыбе мне как-то не хотелось. Я, конечно, никогда не пробовал, но воображение у меня развитое, да и в кино показывали. Нет, это не моё. Пока есть возможность надо бежать. Ворота открыты…

— Сын, — возвысился мамин голос, — ты должен пойти с этими людьми. Ты одержим. Одержим дьяволом. Я разговаривала с отцом Томмазо, он обещал помочь.

— Помочь? Мама, о чём вы? Это инквизиция! Это… у меня слов нет, мама. Как вы могли поступить так?

Арбалетчик приподнял арбалет. Выражение лица угрюмое, желание думать отсутствует напрочь. Если потребуется выстрелить, колебаться не станет. Увернусь ли я от болта? Конечно, не увернусь. С такого-то расстояния! И рядом ни столба, ни дерева, никакого иного укрытия. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт…

— Вольгаст, прошу тебя, делай, как они говорят. Отец Томмазо всего лишь осмотрит тебя, и ты сразу вернёшься домой.

Обалдеть! Отец Томмазо, инквизитор, меня просто осмотрит. Звучит как оксюморон. Однако желание бежать исчезло напрочь. А, будь что будет, к отцу Томмазо, так к отцу Томмазо. Мама, ну как же так…

— Пошли.

Ушли мы недалеко. Реймское отделение инквизиции располагалось в монастыре Святого Ремигия, через два квартала от нашего дома. На монастырском дворе нас ждали. Монах в чёрном балахоне велел следовать за ним. Я думал, он и есть отец Томмазо, но монах проводил меня в келью и закрыл дверь.

Келья походила на тюремную камеру: три метра в длину, два в ширину — в футбол не поиграешь. Возле двери деревянная бадья, типа, туалет, у стены узкая скамья, под потолком окошко, сквозь которое свет проникал с большим трудом. На скамье миска с тушёной капустой и глиняная кружка. Я решил, что в кружке пиво, но нет, вода. Монастырский ужин. В углу свил паутину паук. Он монотонно со знанием дела опутывал только что пойманную муху белой нитью, и у меня возникла ассоциация: муха это я, а паук тот самый отец Томмазо.

Жуть.

В коридоре послышались шаги. За мной? Нет, прошли мимо. Через час снова шаги, снова мимо. Я подошёл к двери, приложил ухо. Тишина. Толкнул дверь — открылась. Выглянул в коридор. Полумрак. Вышел, стараясь не шуметь, сделал несколько шагов. Справа и слева вдоль коридора тянулись другие двери, из-под некоторых пробивались полоски света. Иногда слышался кашель, шорох одежды, бессвязное бормотание. Попытался разобрать его, но снова послышались шаги, и я на цыпочках вернулся в свою келью.

Сел на скамью. Свет в окно больше не проникал, значит, стемнело. Можно сбежать. Дверь открыта, охраны нет. Странно, конечно. Получается, я не пленник? Да, тогда действительно можно сбежать. Но если сбегу, что потом? Чужая незнакомая страна, незнакомая жизнь. Память предыдущего носителя скорее мешает, чем помогает. Если разбираться в доступных воспоминаниях, он был человек ветреный, скрытный, избалованный, часто высокомерный. Я другой, и вот именно смена характера насторожила маму. Она испугалась, отсюда подозрение на происки дьявола, и как следствие — отец Томмазо. Имя, кстати, итальянское. Итальянец во Франции? Ему итальянских монастырей не хватило?

И ещё одна неувязочка: Святая инквизиция всегда была уделом доминиканцев, а аббатство Святого Ремигия принадлежит бенедиктинцам. Что делает доминиканец среди бенедиктинцев? На мой взгляд, это равнозначно тому, чтобы пустить волка в овчарню. Разные монашеские ордена, разные уставы, разные цели и способы достижения целей.

Голова болит от вопросов! Господи…

Я положил миску с капустой на колени, стал есть. Бежать нельзя, так или иначе это обязательно скажется на маме. Инквизиция дело серьёзное, я не могу подставить маму, и обвинять в том, что она сообщила обо мне, тоже не могу. Они в Средневековье так воспитаны. Мораль и нравы прошлых поколений чем-то схожи с нашими, но в чём-то расходятся, и это необходимо учитывать, прежде чем делать выводы.

В келье я просидел трое суток. Честно говоря, было страшно, не ясно, чего ждать. Мне не предъявляли обвинений, вообще ничего не говорили. Я пытался задавать вопросы монаху, приносившему дважды в день еду, но тот упорно молчал. Лишь на четвёртый день дверь открылась, и на пороге застыли те двое с собачьими головами на сюрко, которые забрали меня из дома.

— Идём.

Мы спустились во двор и прошли в сад. Послушники обрезали кусты, ухаживали за газоном. Вдалеке на лужайке расположилась группа молодых людей в рясах о чём-то оживлённо беседуя. На боковой аллее стоял монах. Белая ряса, пояс с чётками, чёрный плащ с капюшоном. Невысокого роста, худой, лицо настолько елейное и умиротворённое, что даже неприятно.

Меня подвели к нему. Он протянул к моей щеке руку, и я интуитивно, как от змеи, отдёрнулся.

— Не бойся, сын мой, я лишь осмотрю тебя. Как, говоришь, твоё имя?

Голосок тихий, ласковый, но от него колени начали дрожать. Этот сухонький священник с бесцветными глазами напугал так, что…

— Вольгаст…

— Никогда не слышал такого имени. Где нарекли тебя?

— В церкви. В церкви Святого Мартина в Сенегене.

— Сенеген, хм… Где это?

— К востоку от Суассона. На дороге из Реймса в Лаон.

— Королевский домен?

— Бывший королевский домен. Теперь эти земли…

— Знаю, отошли герцогу Филиппу Доброму. Увы, человек не в состоянии удерживать что-либо в своих руках вечно. Даже король.

Разговаривая, он оттянул мне веко, заглянул в глаза, провёл кончиками пальцев по щеке, по шее. Он был ниже меня на голову, и для подобных манипуляций ему приходилось приподниматься на носочках.

— Чем занимаешься, сын мой?

— Я… читаю в основном, иногда фехтую, — слова приходилось выдавливать из себя.

— Фехтуешь? И как, получается?

— Мой наставник, слуга, говорит, что… лучше, чем у него. А он старый воин, был сержантом отца.

— Сержантом? Да, такие люди разбираются в военном деле. Ну а что дальше собираешься делать?

— Что собираюсь? В школу при монастыре… Я завершил обучение на артистическом факультете Парижского университета. Хотел в Сорбонну на богословский, но отец забрал меня и… и…

Что ж меня трясёт так? Этот монах сочится страхом, ещё немного и я зубами стучать начну!

— Хочешь стать священником? Но я не чувствую в тебе стремления к служению.

— Отец хотел этого. Он умер, и для меня это единственный выход…

— Ты бастард, — констатировал инквизитор. — Законные сыновья твоего отца преследуют вас с матерью, дабы забрать то немногое, чем он успел одарить вас при жизни, — отец Томмазо покачал головой. — Так часто бывает, поэтому незаконнорожденные дети стремятся обеспечить своё будущее, становясь монахами либо воинами. Почему ты выбрал стезю монаха?

— Я не выбирал.

— Тебя заставили, — это снова была констатация. — Плохо. Нельзя служить Господу по принуждению, отсюда и твоя неправедность. Вот в чём проблема. Но ничего, огонь и молитва это излечат.

Я вспотел. Что он имеет ввиду? Огонь и молитва… Костёр?!

Я попятился.

— Ты всё ещё боишься, сын мой, — в голосе отца Томмазо мелькнули нотки огорчения. — Или это боится тот, кто вселился в тебя?

Сзади подошли собакоголовые, схватили меня за руки, вывернули. Под их давлением я опустился на колени, а инквизитор зашептал:

— Именем Господа нашего Иисуса Христа повелеваю тебе — внимай!

В руке его горела, потрескивая, свеча. Воск капал мне на лицо, скатывался по щеке горячими слезами, обжигал. Я хотел закричать, но лишь открыл рот и выпучил глаза, а отец Томмазо продолжил молиться:

— Экзорциамус тэ, омнис имундус спиритус, омнис сатаника потестас, омнис испурсио инфэрналис дэверсале, омнис леджио, омнис конгрэдарио эт сэкта дэаболика, ин номинэ эт вуртуте Домини Ностри Йесу Кристо…

Молился он долго, я понимал каждое слово, ибо латынь ещё со времён университета стала для меня родной. Знакомые формулы приводили душу в чувство, успокаивали. Вполне возможно, что моё нынешнее положение действительно проделки дьявола. Этот товарищ перенёс меня из будущего в прошлое, а теперь… я начинал испытывать облегчение. Молитва работала! Или я сам себе внушил?

Отец Томмазо положил ладонь мне на голову.

— Ин номинэ Патрис эт Филии эт Спиритус Санкти. Амен. Поднимайся, сын мой.

Меня никто не держал. Я медленно встал, стряхнул пыль с коленей. Инквизитор ощупывал меня взглядом, словно искал сломанную детальку, но, к счастью, не находил. Мне было тяжело смотреть ему в глаза, я опустил голову и прохрипел:

— Всё, я могу идти?

— Перекрестись.

Я перекрестился.

— Да, теперь ты можешь идти Вольгаст, — кивнул инквизитор. — Клещ, проводи молодого человека к воротам.

Собакоголовый поклонился:

— Как скажете, монсеньор.

До последней секунды я не верил, что меня отпускают, и лишь когда ворота закрылись за спиной, я облегчённо выдохнул. Рука потянулась ко лбу, вниз, вправо, влево. Господи, благодарю тебя за избавление от этого инквизитора отца Томмазо. Присмотрись к нему внимательней, пожалуйста, ибо мне кажется, что он не тот, кто тебе нужен.

Я шёл покачиваясь, в ушах продолжали звучать отголоски молитвы: …ин номинэ эт вуртуте Домини Ностри Йесу Кристо… В голове гудел колокол, ноги подгибались. В жизни не думал, что меня могут так напугать. Святая инквизиция, мать её распрекрасную. Первая половина пятнадцатого века, самое время, когда костры начали полыхать по Европе…

Возле дома сидел на корточках Щенок. Когда я появился в конце улицы, он подпрыгнул и бросился мне навстречу.

— Господин, я уже думал, что вы не вернётесь.

Я повёл рукой: не до тебя. Он не заметил жеста, и продолжил:

— Как вы и хотели, я всё узнал про того господина дю Валя. Сложно было узнать, но я узнал. Сдружился с его пажом, болтливый оказался, как мои сёстры. Помог ему с рынка корзину дотащить. Тяжёлая корзина, руку оттянул, до сих пор болит. Монетку бы за это накинуть, а? Ну, нет так нет, слушайте. Родом он из Лотарингии, но не поладил чего-то с герцогом своим Карлом Лотарингским, отказался от вассального договора и перешёл на службу к Филиппу Доброму. Тот его принял, но землицы не выделил, дал деньгами[1]. Хотя какие там деньги, мелочь, поэтому господин дю Валь и начал подвизаться на турнирах. Герцог Филипп турниры обожает, сами знаете, устраивает их постоянно. Дю Валь выиграл шесть турниров, проиграл лишь в одном, да и то не проиграл, а отступился, вроде как подранили его, он и не стал дальше участвовать. Герцог Филипп к нему своего медикуса отправил. Знаете, кто такие медикусы? Ну конечно знаете, вы же сами такой, в смысле, такой, как рыцарь, о котором я вам рассказываю…

— Слушай, какой ты занудливый. Можешь говорить чётко и по существу? А то, клянусь, не получишь ты свои монеты.

— Да я и есть по существу, — вскинул брови мальчишка. — Хотел с подробностями, чтоб всё вам разъяснить. Ну не хотите если с подробностями, то можно и без них. Там дальше так получается: герцог Филипп его приблизил и назначил своим знаменосцем. Это ж какая честь, да? И ещё позволил своё копьё собрать, если вдруг война случится. Хотя чему случаться, если война и без того который год идёт. Говорят, англичане к Орлеану подступились, слышали об этом? Так что этому рыцарю хоть сейчас копьё собирай и в бой.

Наконец-то он замолчал, и я облегчённо выдохнул:

— Ты как баба на базаре: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Столько лишней информации. Думаешь, за такие подробности тебе больше заплатят?

— Что вы хотите сказать, господин? Не заплатите вовсе? Это несправедливо будет. Вас столько дней не было, а я всё равно ждал.

Он смотрел на меня растеряно. Что он сделает, если я не заплачу ему? Да ничего, даже рожу мне набить не сможет. Максимум завяжет узелок на память, чтоб впредь не доверять случайным знакомым.

— Ладно, постой у ворот, вынесу сейчас твои денье.

Во дворе Гуго чистил мула, мама и Перрин сидели в зале у камина. Толстуха пряла, мама смотрела в раскрытую дверь. Увидев меня, медленно поднялась. Я нахмурился. Во мне ещё оставалась обида, хотя я прекрасно понимал, что ничего ужасного по меркам своего времени мама не совершила, просто вызвала врача на дом, а тот отвёз меня в больницу. Слава богу, выпустил. Пора забыть об этом.

Перрин выскочила из дома, всплеснула руками:

— Пресвятая Дева Мария, молодой господин вернулся! Госпожа Полада, не зря вы молились… А чего этот оборвыш опять припёрся? Ну-ка брысь отсюда!

Щенок проворно отскочил от ворот, но далеко уходить не стал, спрятался за углом.

Я зашёл в дом. Первая мысль была пройти мимо мамы, демонстрируя свою обиду. Не смог. Остановился, вздохнул и склонил голову. Она перекрестила меня и поцеловала в лоб, и обида резко прошла, вместо неё возникло тягучее чувство вины. Как я вообще смел обижаться?

— Вольгаст, ты пропах пауками. Тебе нужно привести себя в порядок, — мама неодобрительно покачала головой и выглянула в окно. — Гуго! Затопи печь и нагрей воды. Господину необходимо помыться.

Смыть с себя грязь и пот было бы здорово. Я кивнул, соглашаясь, и поднялся в свою комнату. Под тюфяком в изголовье лежала деревянная шкатулка. В ней хранилась серебряная печатка с крупным тёмно-синим почти чёрным сапфиром и горсть мелких монет. Сначала я достал печатку. На вид совсем не дорогой: серебро потускнело, ободок помят; но стоило солнечному лучику упасть на сапфир, как внутри камня заиграли звёзды — светло-голубые на чёрном фоне. Я надел его на безымянный палец левой руки, поднёс к глазам. Печатку подарил мне отец. В голове отпечатались слова: только когда станешь взрослым… Стал ли я взрослым? Мой предшественник точно затерялся в детстве, проживая жизнь в мире книжных иллюзий и вздыхая из-за необходимости становится тем, кем он не хотел становиться. Я так не буду. Хватит мечтать о геройских поступках, пора воплощать их в жизнь.

Взял два денье, убрал шкатулку на прежнее место и спустился вниз. Во дворе меня окликнул Гуго:

— Господин…

— Погоди.

Я протянул монеты Щенку.

— Держи, заработал.

Мальчишка схватил деньги, расплылся в улыбке и бросился верх по улице.

— Имя поменяй! — крикнул я ему в спину, и добавил в полголоса. — А то не по-человечески как-то.

Гуго подошёл ко мне и, настороженно глядя в глаза, проговорил:

— Господин Вольгаст, они вернулись.

— Кто?

— Люди вашего брата.

Сердце ёкнуло. Желание становиться взрослым как-то резко пошло на убыль, захотелось сунуть голову под подушку и переложить ответственность за принятие решения на… маму? Больше не на кого. Но…

Это было лишь секундное замешательство. Я давно повзрослел, с тех самых пор, как Катя поменяла меня на Кураева.

— Уверен?

— Да, господин. Вчера я провожал госпожу в собор и увидел наёмников, которые приходили в тот раз с господином Мартином. Прошёл за ними сначала до Суконного рынка, а потом до Рытвины. Они остановились в доме с большим перечёркнутым кругом на двери. Внизу трактир, наверху съёмные комнаты. Я покажу вам этот дом.

Мой единокровный брат держит слово. Вернулся, и наверняка с подкреплением. Сколько их может быть?

— Больше никого не видел?

— Только этих двоих.

Нет, их точно больше. В прошлый раз они втроём со мной не справились, сейчас должно быть пятеро или шестеро. Нужно проверить. Следует разобраться с ними как можно скорее. Подкараулить хотя бы одного, сломать нос, проредить зубы и допросить. Инициатива — вот что главное в таких вопросах. Не ждать, когда нападут на тебя, а нападать первым. Пока ты стоишь на месте, мнёшься, враг придумывает планы и осуществляет их. Он концентрирует силы в одном месте и бьёт, часто туда, где ты не ожидаешь. Нужно действовать на опережение. Всегда нападай, всегда будь впереди на шаг.

[1] Денежный лен — когда сеньор расплачивался со своим вассалом за службу не землёй, а деньгами. Большинство таких вассалов призывалось на войну не на сорок дней, как того позволял закон, а до конца ведения боевых действий.

Глава 7

Я надел гамбезон и чёрный шерстяной плащ в пол, надвинул капюшон на глаза. В таком наряде можно сойти за монаха — хорошая маскировка для Средневековья. Для большей правдоподобности перепоясался верёвкой, бросил в поясную сумку несколько денье. Меч брать не стал. Как ни старался, не получалось закрепить его таким образом, чтобы он полностью был незаметен, где-то да выпирал. Пришлось взять стилет и клевец.

Мама пыталась расспросить: куда, зачем? Но я отговорился встречей с бывшим сокурсником, и она лишь удручённо вздохнула.

Из дома я направился к площади Святого Петра. Гуго сказал — Рытвина. Это трущобы в северо-восточной части города. Райончик так себе, без оружия и поддержки лучше не заходить. Я раньше и не заходил, поэтому совсем не знал расположения местных улочек и переулков. Гуго подробно описал, как добраться до нужного здания, но всё равно это так себе подсказка, тем более что скоро начнёт темнеть.

Движение на улицах было оживлённое. В преддверии ночи люди торопились закончить начатое днём. Впрочем, ночью народу тоже хватало, особенно на кладбищах. Удивительно, но средневековая молодёжь предпочитала тусоваться среди могильных плит и склепов, устраивая вокруг поросших травой холмиков светские песнопения и пляски. Я и сам принимал участие в подобных неформальных пати, особенно в Париже. Мы пили вино, читали стихи, ухлёстывали за девицами. Сейчас, открывая в памяти те вечеринки, хотелось воскликнуть: О времена, о нравы!

От площади Святого Петра я добрался до Суконного рынка. Торговля завершилась, последние продавцы убирали с прилавков не проданные холсты и тюки с шерстью. Возле крайней повозки возникла суматоха, кто-то закричал истошно:

— Вон он, вон он, лови!

С чего-то я решил, что крики летят в мой адрес, остановился, сунул руку под плащ, нащупывая клевец, однако кричавший торгаш указывал на волов. Там суетливо дёргался кто-то, не зная, в какую сторону бежать. Подскочил возчик, схватил беглеца за шиворот и вытащил на открытое место.

— Ах, паскудник…

— Дяденька, ой больно! — заверещал детский голосок.

— А не воруй!

Подбежал торгаш, перехватил воришку за волосы, приподнял.

— Попался, гадёнышь! Попался… Я тебя ещё в прошлый раз приметил. Теперь за всё ответишь.

В мальчишке я узнал Щенка. Торгаш держал его на весу одной рукой, в другой появился нож. Остриё уткнулось в щёку.

— Выбирай, нос тебе отрезать или глаз выковырять?

Щенок заболтал босыми ногами и взвыл с надрывом:

— Дяденька, нет…

— Выбирай, мелкий говнюк, а то и без глаза, и без носа останешься.

Вокруг захохотали и подобрались в ожидании зрелища.

Я шагнул к повозке.

— Эй, отпусти мальчонку.

На меня даже не оглянулись. Торгаш подцепил остриём ножа ноздрю мальчишки и дёрнул, рассекая плоть. Брызнула кровь, Щенок захлебнулся воплем, зрители захохотали громче.

Я сделал шаг и левой всадил торгашу по почкам. Он скрючился, выронил нож. Толпа отхлынула, двое возчиков потянулись за топорами.

Чёрт, а я меч оставил. Но не сдаваться же из-за этого. Распахнул плащ, выхватил клевец. Возчики парни юркие и толк в драке знают, мечом бы я их подравнял не особо запыхавшись, а сейчас придётся повозиться. Николай Львович, председатель нашего клуба и тренер, работе с клевцом и прочим оружием ударного типа времени уделял мало, делая упор на другие дисциплины, поэтому с клевцами мы тренировались не часто и лишь по собственной инициативе. Я тут хвастал, что умею работать с клевцом. Умею, конечно, но всё относительно. Муравей тоже может поднять вес больше собственного в несколько раз, но от этого сильнее слона не становится.

Возчики чуть разошлись, один резко махнул топором. Я вместо того, чтоб отступить, пошёл на сближение, перехватил клевец за оба конца и принял удар на древко. Не раздумывая, пнул возчика в пах, и тот запрыгал, вереща не тише Щенка.

Зрители образовали широкий круг и начали подбадривать, непонятно только кого:

— Давай! Давай!

Второй возчик ударил снизу, выцеливая выставленную вперёд ногу. Промахнулся всего на чуть-чуть. Лезвие топора зацепило плащ и проскочило по касательной к подбородку. Я вовремя отпрянул, перехватил руку за запястье, вывернул и, жалея противника, ударил молоточком по ягодице. Этого хватит, чтобы он неделю хромал и помнил, что нельзя бросаться на прохожих с топором.

Пока я разбирался с этими двумя, торгаш успел отойти от болевого шока и, стоя на коленях, тянулся к ножу. Я не стал его жалеть и ударил молоточком по ключице. Не сильно, да сила тут и не требовалась. Кость хрустнула, зрители выдохнули, а торгаш раззявил рот в безмолвном крике; глаза потускнели и погасли. Повезло, Господь лишил его сознания, избавляя от мук боли. Но ничего, очнётся и прочувствует всё в полной мере.

Толпа вокруг становилась всё больше, и настроения её были не в мою пользу. Я для них чужой, а поверженная троица торгует на рынке каждый день. Щенок сидел, прижавшись спиной к тележному колесу, всхлипывал, зажимая ладошкой порезанный нос. Ему бы дурачку сбежать, пока я разбираюсь с обидчиками, а он из какого-то ложного чувства солидарности оставался подле меня. Или просто чувствовал себя более защищённым. Неважно, всё равно надо было бежать. Теперь уже поздновато. Толпа неодобрительно гудела, понятно, кого они подбадривали криками: давай, давай! В руках появились палки, камни. Если они навалятся всем скопом, ничего хорошего не получится.

Я схватил Щенка и побежал, лавируя меж повозок. Наперерез выскочил взлохмаченный мужик, растопырил руки, пытаясь схватить меня. Я отмахнулся клевцом и прибавил скорости. Быстро бежать не получалось, Щенок болтался на руке тяжёлым грузом. Но не бросать же его, иначе всё содеянное не имело смысла. За спиной кричали, сыпали проклятьями, над головой просвистел камень. Я перескочил через прилавок, закинул Щенка на плечо и, чувствуя, что ноги начинают подкашиваться, бросился в проулок между домами. Через десять шагов узкая улочка уткнулась в тупик. Блямс!

— Он сам себя загнал! — зашлись в хохоте на площади. — Тащите хворост. Тащите! Сожжём их.

Я отпустил Щенка, повёл головой. Три глухих стены, ширина проулка метра полтора, под ногами тряпьё, гнилое сено. Воняет, как в привокзальном клозете времён перестройки. Твою мать, как же я так опростоволосился?

— Это Нищий угол, — жалобно пропищал Щенок, прикрывая ладонью порезанный нос. — Здесь можно переночевать, если нет дождя. Отсюда только один выход…

— А сразу нельзя было сказать?

— Я не знал, — всхлипнул он, зажимаясь в угол.

— Не знал…

Я попробовал нащупать в стенах какие-нибудь выбоины, трещины, ямки, выступы, чтобы можно было вцепиться и подняться… Куда только подниматься? Три этажа вверх, дальше крыша, окон нет. Так и хочется повторить вслед за одним известным гостем с юга: кто так строит?

Мальчишка смотрел на меня с надеждой пришибленного котёнка. Он не мог не слышать, что кричат на площади, и гореть заживо не хотел, а те люди не шутили и не пытались напугать нас. В проулок швырнули связку хвороста, следом посыпались обломки досок, старый деревянный башмак, клочки соломы. Весь этот хлам, не долетая до нас, скапливался примерно посередине, и если мы не сгорим, то пропечёмся основательно, как пирожки в печке, в крайнем случае, задохнёмся.

Я ещё раз осмотрелся, уже более внимательно. Может, пропустил что-то, не заметил, хотя бы маленькую лазейку. Ну-ка, ну-ка… Нет, показалось.

В душе начала нарастать паника; пока она проявлялась в виде редких всполохов, но волна уже была на подходе, минута — и захлестнёт. Только не так! Смерть в бою ещё куда ни шло, а становиться курой гриль…

Точно, в бою! Надо попытаться прорваться сквозь толпу, а если не получится, то хотя бы прибить одного-двух говнюков, решивших устроить нам аутодафе.

— Щенок, — я присел перед мальчишкой на корточки. Он трясся, сжимая кулачки. — Слышишь меня? Как только эти подожгут хворост, рвёмся сквозь огонь к выходу. Ты, главное, схватись за мой пояс и не отпускай. Понял?

Он моргнул.

— Тогда поднимайся, затягивать с началом они не станут. Когда через огонь пойдём, ты глазки закрой и не дыши. Задержи дыхание, слышишь?

Он снова моргнул и ухватился за верёвку, опоясывающую мой плащ. Ну всё, приготовились. Баррикада из хвороста уже поднялась до половины моего роста, если полыхнёт всё разом, то прорваться через неё без серьёзных ожогов не получится, мои длинные каштановые волосы уж точно пострадают. Поэтому начинать надо, едва первый дымок потянется кверху.

Я перекрестился, сжал покрепче клевец.

— Готов, малыш?

— Готов, — пискнуло позади.

Прошла минута, две, хворост не загорался. Ещё три минуты… Они там передумали? Или затеяли что-то иное? Сомневаюсь. Ни за что не поверю, что разгорячённые эмоциями люди вдруг возьмут и откажутся от своих развлекательных мероприятий.

Однако поджигать хворост по-прежнему никто не спешил. Не звучали голоса, не сыпались угрозы. Реально передумали?

Пригнувшись, я подобрался к баррикаде вплотную и выглянул. Возле выхода из тупика никого не было. Толпа разошлась, словно никогда и не собиралась. Может стража разогнала?

— Планы меняются, — обернулся я к Щенку. — Оставайся пока здесь, я посмотрю, что на рынке творится.

Придерживаясь стены, я подошёл к выходу и выглянул из-за угла. Действительно, никого. Возле прилавков копошились наши недавние преследователи, убирая в повозки последний товар. Иногда кто-то да поглядывал в сторону Нищего угла, лица многих были недовольны. Ну ещё бы, их лишили любимого зрелища, вопрос: кто?

Я поманил Щенка и кивнул:

— Посмотри, ничего необычного не видишь?

Мальчишка осмотрелся и покачал головой.

— Нет, господин Вольгаст, ничего.

— Почему они тогда ушли?

— Не знаю. Ушли и хорошо. Может, и мы уйдём, пока они заняты?

Предложение дельное, но уже не актуальное. У меня сложилось твёрдое убеждение, что я могу пройти среди недавних преследователей прогулочным шагом, и никто слова против не скажет. Кажется, у меня появился тайный заступник, и он обладает такой властью, что никто ему перечить не смеет.

Я приобнял Щенка за плечи.

— Ладно, пойдём. Нос болит?

— Болит, господин.

— А какого беса там вообще произошло? Чего они на тебя набросились?

Он нахмурился и опустил голову.

— Украл чего-то? — догадался я. — Чего? Показывай.

— Я не успел. Хотел, но не успел. Там в корзине яблоки лежали, я хотел взять одно, — он вздохнул, — в каждую руку. А потом пожадничал и решил положить ещё за пазуху. Торговец заметил, кинулся за мной, я от него… Ну а дальше вы знаете.

— Понятно. Воришка, стало быть? А хвастал, что зарабатываешь.

С Суконного рынка мы свернули к Рытвине. Что бы ни происходило, я должен найти наёмников брата и выяснить, сколько их и планы на будущее. Откладывать на завтра нельзя. Кто знает, может уже сегодня ночью они задумали напасть на наш дом. Нужно постараться выяснить это сейчас.

— Я зарабатываю, господин, — вздохнул Щенок, глядя на меня с надеждой. — Так получилось. Очень хотелось есть.

— Мог зайти в любую забегаловку. Час назад я дал тебе два денье. Тут и матери твоей хватит и сёстрам.

— Так получилось, господин, — потупившись, повторил он.

Я не стал дальше терзать его нравоучениями.

— Ладно, где живёшь? Провожу тебя.

— Я сам дойду, господин.

— Дошёл уже, чуть нос не отрезали. Говори где, доведу до дома, заодно попрошу мать, чтоб не ругала. Влетит за нос-то?

Он молчал, и до меня стало доходить.

— И здесь тоже наврал? Нет у тебя никого. Ни матери, ни сестёр. Деньги-то куда дел?

— Заплатка отнял.

— Кто это?

— Воровской подмастерье. Прислуживает Жировику, поручения его выполняет, с учеников и прочих воров налог собирает. Я задолжал, вот он и отнял.

— А Жировик, это местный воровской начальник?

— Ага, главный в Рытвине. Без его позволения ничего сделать нельзя. Хозяин.

Понятно, местная ОПГ. Рытвинские. Не самая приятная новость за сегодняшний день. Если я сунусь в их владения и устрою разборки с наёмниками, мне могут за это предъявить. Хотя кто знает, какие законы у средневекового криминалитета, я подобными делами никогда не интересовался.

Солнце опустилось за крыши, и сразу похолодало. Мальчишка поёжился. Одет он был в старенькую полинявшую котту, залатанную на локтях и подоле, на ногах самодельные боты.

— Где обычно ночуешь?

Он пожал плечами.

— Когда можно, то в трактире Жировика. «Раздорка» называется. Там в подвале все наши собираются. Но за вход нужно что-то дать, вещь какую-то старую, пусть даже испорченную, или тряпку. В том подвальчике мастерская, в ней плохие вещи в хорошие переделывают, а потом продают.

Меня вдруг осенило.

— «Раздорка» говоришь? А на двери этой «Раздорки» есть какой-нибудь знак отличительный?

— Да. Как вы догадались, господин? На ней перечёркнутый круг. Жировик этим знаком всё своё помечает, и людей тоже. Вот здесь, — мальчишка указал на левое запястье. — Если увидите у кого такой круг, знайте, он в банде Жировика. Не связывайтесь с ними, господин Вольгаст. Оберут до нитки, а то и убьют. У каждого длинный тонкий нож, как спица.

— Такой?

Я вытащил стилет, и Щенок закивал:

— Да, да, такой, только попроще. У вас вон какой хороший, а у этих с деревянной рукояткой, да и лезвия с щербинами.

Получается, наёмники поселились в трактире местного пахана. Связаны они как-то между собой или это случайность?

— Господин, вот она Рытвина. А вон по той улочке можно добраться до «Раздорки». Главное, не сворачивать никуда.

Мы вышли на широкую улицу, за которой начинался очередной городской квартал. От предыдущего его отделяла неглубокая канава, по дну которой медленно сочилась зловонная вязкая жижа. Кругом мусор, отходы, двухэтажные дома из саманного кирпича, разбитая мостовая. Все кварталы, примыкавшие к городской стене, считались небезопасными, обыватели в таких местах старались не задерживаться, тем более после сумерек. Сейчас уже начинало темнеть, неподалёку сбились в кучку несколько человек в длинных плащах. Один из них, с длинными висячими усами, уставился на мальчишку, перевёл взгляд на меня и хмыкнул.

— Ночные сборщики, — понизив голос, поведал Щенок. — Так называют тех, кто ночью обирает прохожих. Далеко от Рытвины они не отходят, можно нарваться на стражу, а те миловать не станут. В лучшем случае отведут в капитульную тюрьму, а то и просто прибьют.

— Или конкуренты завалят.

— Кто? — не понял Щенок.

— Сборщики из других банд.

— А… Нет, для такого есть другие, их называют кабанами. Прут напролом, никого не бояться. У Жировика таких столько… — он растопырил пальцы на обеих руках. — Но если потребуется для дела, то Жировик ещё призовёт. Кабанам хорошо платят. У них и оружье другое: тесаки и билль-о-правах.

— Это ещё что за чудо?

— О, это такая дубина, у которой на конце железный шар и пика длинной в локоть, можно и бить, и колоть.

Сборщики над чем-то захохотали, усатый снова посмотрел на нас.

— Помнишь, где я живу?

— Помню, господин.

— Беги туда, скажи, что я велел накормить тебя и подлечить. А когда вернусь, решим, что дальше делать.

— А вы?

— А у меня тут дело.

— Опасно тут дела решать.

— Спасибо за заботу, буду вести себя осторожно. Беги.

Мальчишка бросился назад к рынку, а я надвинул на голову капюшон на лицо и быстрым шагом направился к указанному Щенком проулку. Перепрыгнув через канаву, заметил краем глаза, как двое сборщиков отделились от кучки и направились за мной. Держались на расстоянии, чтобы не спугнуть жертву прежде времени. На что они рассчитывали? Что человек издалека похожий на монаха имеет при себе полный кошель серебра? В поясной сумке у меня действительно лежало несколько денье, и ещё печатка на пальце. Не его ли заметили сборщики?

Глава 8

Улочка была настолько узкой, что со встречными прохожими приходилось сталкиваться плечами. Шёл я быстро, дорогу не уступал, прохожие разлетались как кегли. Позади раздавались проклятья, но сейчас они меня интересовали менее всего. Под ногами чавкала грязь, местами превращавшаяся в настоящее болото, и тогда приходилось жаться к стене, где добрые люди сделал отмостки их камней. Сборщики отстали, а скорее всего их целью был не я и они свернули куда-то в сторону.

Через десять минут я добрался до небольшой площади. Посередине возвышался колодец, и к нему как путеводные нити тянулись со всех сторон переулки. Женщины набирали воду, старик-нищий, сидевший враскорячку неподалёку, хихикая, говорил пошлости. Женщины отшучивались, видимо, сквернословие нищего было для них обыденным делом.

— Ух ты, а это ещё кто? — переключился нищий на меня. — Чистенький какой, наверно, сладенький. Попробовать бы.

— А кулака отведать не желаешь? — без злобы ответил я.

— И голосок, чисто родник. Жаль, что не девка. Чё позабыл в наших краях, молоденький?

Не знаю, с чего он решил, что я молоденький, лицо по-прежнему скрывал капюшон, а голос… Нормальный у меня голос, взрослый.

— «Раздорку» ищу, дорогу покажешь?

— Монету дашь, покажу.

— Я тебе монетный двор?

— Тогда не покажу.

— Ну и сиди тут как дурак, я и без тебя найду.

Долго искать не пришлось. Слева от нищего находилась та самая дверь с перечёркнутым кругом, других указателей не было. Место только для своих, для тех, кто посвящён. Зайти и потом сказать, что дверью ошибся, не получится.

Я зашёл. Большое просторное помещение с давящим потолком, вдоль стен несколько столов, справа от входа лестница на второй этаж и проход на кухню. Окон нет, на высоких подставках жировые лампы. Воздух спёртый, вонючий, звуки сплошь смех, крики и хлопки. Народу много, и никто не молчал. Из общей какофонии удалось вычленить: ах ты кишка навозная! Надеюсь, это не мне.

Я поискал глазами свободное местечко, нашёл одно, начал пробираться. Дорогу заступил здоровяк. В руке та самая дубинка, которую Щенок обозвал биллем-о-правах.

— Монах, ты чё позабыл здесь? Проповедовать пришёл?

— Проповедей мне в монастыре хватает, сейчас бы кружечку пива за ради смягчения горла, если пропустишь, брат мой, — смиренным голосом проговорил я.

— Кружечку? Ну проходи, раз кружечку. Эй, Сисила, тут монах пивка запросил, обслужи.

Он отошел, а я, добравшись до места, осторожно присел на край свободного табурета. Соседи о чём-то спорили, прикладываясь к глиняным кружкам, стучали кулаками по столешнице. Играли в кости. Прислушиваясь к игрокам и поглядывая за их действиями, я постепенно разобрался с правилами. В кружку бросали семь кубиков, встряхивали и высыпали на стол. Один кубик с самым большим значением оставляли, остальные снова складывали в кружку, встряхивали, высыпали — и так до тех пор, пока все кубики поочередно не оставались на столешнице. Побеждал тот, у кого в итоге набиралась самая большая сумма. Он забирал банк.

— Хошь сыграть, монах? — предложил нахрапистый мужичонка, бросая на стол монету. — Ставь денье и присоединяйся.

Я перекрестился.

— Орденский устав запрещает азартные игры.

— Что ж это за орден, который по трактирам шляться не запрещает, а в кости перекинуться — шиш. А?

Он встряхнул кружкой и высыпал кубики на стол, и тут же забыл про меня:

— Ага, шестёра! Видели? В зачёт пойдёт. Ща и остальные к ей прискачут.

Возле стола остановилась похожая на раздувшуюся жабу женщина. Седые волосы прикрыты серой шапочкой, во рту один зуб, да тот гнилой. Видимо, та самая Сисила.

— Ты что ли пива просил? На, — она поставила передо мной кружку, и сложила руки на груди уставившись на меня маслянистыми глазами.

Я снова перекрестился. Изображать монаха, так до конца.

— Благодарю тебя, добрая женщина.

— Благодарить Бога будешь, а мне денье достаточно.

Я сунул руку в поясную сумку, вынул монету и положил на край стола. По хилым улыбочкам соседей догадался, что сделал что-то не то, но что именно, никто просвещать меня не торопился. Сисила забрала деньги и качающейся походкой старого матроса удалилась.

Я пригубил пиво и поперхнулся. На вкус — болотная жижа. Хотелось бы сказать крепче, да боюсь, слов таких ещё не придумали. Передёрнул плечами, брезгливо поморщился.

— Что, монах, не по нутру пивко Сисилы? — подмигнул нахрапистый. — Ну да, к нему привычка должна быть. Зато после кружечки в голове блажь, в теле лёгкость, и любая баба красоткой кажется. Я ещё малость хряпну и вон ту сисястую поимею.

Он кивком указал на девку, клокочущую смехом возле лестницы. Минуту назад она спустилась сверху с пьяненьким клиентом и собиралась подняться вновь, но уже с другим.

— И ты тож не стесняйся, монашек. Девка не нравится? Другие есть. Глянь сколь их ходит. Пользуйся, если деньжата в кошеле звенят. Звенят у тебя деньжата, монашек? — он подбросил в ладони кубик. — А коли на девок пост, так сыграть можно, а? Тоже удовольствие.

Мне ни девки не нравились, ни пиво, ни игры, да и сам он, если честно. Я приподнял голову и начал осматривать зал. Освещение, конечно, аховое, но если присмотреться, то лица разглядеть можно. За столами сидели в основном мужчины, хотя женщины тоже присутствовали, и не только проститутки. Две в дальнем углу вполне могли сойти за монахинь, только вели себя слишком развязно, не ошибусь, если предположу, что это мошенницы, обманом собирающие подаяния на строительство какого-нибудь храма, на достройку башен того же Нотр-Дам-де-Реймс. На столе у них стояло блюдо с курицей, фрукты, хлеб, кувшин с вином. Одна развалилась на стуле, вытянув ноги в проход… Ничего так ноги, длинные, ровные. Она как будто специально задрала подол, мол, любуйтесь. И многие любовались. Но, как ни странно, никто не подходил и не напрашивался в компанию. С виду совсем молоденькая, лет, может быть, семнадцать. Из-под апостольника выбивались чёрные локоны, а лицо… Я бы назвал его ангельским: пухлые губки, щёчки. Только взгляд: спокойный, уверенный, циничный. Даже боюсь подумать, какие мысли могут бродить в голове женщины с таким взглядом. Он прожигал — сквозь полумрак, через весь зал, задел меня лишь краем, и всё равно я почувствовал жжение. С таким взглядом лучше не сталкиваться.

Я отвернулся и стал разглядывать компанию возле лестницы. Боком ко мне сидел здоровяк с биллем, тот самый, с которым я столкнулся в проходе, рядом мужчина в плаще. Он слишком низко опустил голову, я не видел лица, да и свет лампы ложился так, что хрен что увидишь. Ещё трое сидели спиной к залу, но, похоже, от первого здоровяка ничем не отличались, тоже с биллями-о-правах и с претензиями на вседозволенность.

— Ну так сыграешь, нет? — снова начал приставать нахрапистый. Никак ему неймётся. — День сегодня не задался, не ложатся кости по делу. Может у тя лягут, монашек? Не ссы, новичкам всегда везёт. Возьмёшь куш, аббата своего порадуешь. Есть чё на кон поставить? Можешь плащик заложить. Тут в подвале скупщики, два су легко за такой дадут.

Два су, то бишь, двадцать четыре денье за плащ из чистой шерсти?

— Смеёшься, любезный? Ради него пять овец обрили, а ты — два су.

— Так ведь ношеный уже. Да и где ты его сейчас продашь? Вечер уже.

Он нацелился на мой плащ так, словно тот уже не мой, словно я уже продал его, а деньги проиграл.

— Чего пристал? — сквозь зубы прошипел я. — Сказали же: устав запрещает.

— А чё пришёл тогда? Сидишь, не пьёшь, не играешь, по сторонам смотришь. Подозрительно как-то. Выслеживаешь кого-то? Кого? — он поставил на стол кулаки. — Я ведь могу кабанов кликнуть, они тебя живо выпотрошат, не посмотрят, что святошка.

Вот же тварина. Понятно, что намеренно в игру затягивает, банальный катала, играть с ним — дело заранее проигрышное. Но если откажусь, он реально позовёт кабанов. Те наверняка в доле, поднимется шум. Если наёмники здесь, они меня быстро срисуют, сообразят, что их выследили. Короче…

— Ладно, хочешь сыграть, давай сыграем. Могу пиво своё поставить на кон. Сколько у вас вход, денье? Оно как раз денье стоит.

Нахрапистый заржал, дружки смех подхватили.

— Ну ты скажешь, монашек! За такую парашу — денье. Слышали? Да за денье шесть пинт[1] положено. Шесть! А не одну. Кинула тебя Сисила, а ты и повёлся! — но тут же смилостивился. — Любит тебя Бог тебя, монашек. Так и быть, ставь на кон своё пойло.

Он подвинул ко мне стакан с кубиками.

— Кидай. И смотри, против твоей кружки я ставлю три денье. Три! Видишь, удача на твоей стороне, за пинту мочи — целых три денье.

— А что остальные поставят? — разыгрывая простачка, спросил я.

— Зачем нам остальные, монашек? Вдвоём сразимся, как на турнире. Ты и я, лоб в лоб, будто рыцари настоящие. Кидай уже.

Я потряс стаканчик и выбросил кубики на стол. Результат меня не беспокоил, первые два-три кона я выиграю. Стратегия мошенников, что в Средневековье, что в двадцать первом веке одна и та же: заманить, заинтересовать, дать почувствовать деньги и раздеть донага. Так что полчаса спокойствия я себе купил, дальше, если наёмники не объявятся… не знаю, что делать. Не детектив я, не разбираюсь в таких вопросах. Либо придётся искать их в другом месте, либо возвращаться в дом, не спать ночами, ждать нападения.

— Ты выиграл, выиграл, монашек! — радостно оскалился нахрапистый. — Имею право отыграться. Смотри, ещё три денье ставлю. Давай, метай кости. Удачливый, удачливый монашек.

Компания под лестницей зашевелилась. Здоровяк встал с табурета, перехватил поудобнее билль и направился к выходу. Следом поднялся мужчина в плаще, лампа осветила лицо.

Мартин!

Я уронил стакан с кубиками.

— Эй, осторожно! Руки дрожат от счастья? Бывает. Ну ни чё, я сегодня добрый, позволю перебросить…

Нахрапистый продолжал что-то говорить, совал мне в руку стакан с костями, а я следил за Мартином. В компании громил он вышел из трактира, дверь хлопнула. Сдерживая нетерпение, я выждал минуту и встал.

— Погодь, монашек, — схватил меня за рукав нахрапистый. — Куда собрался?

Я оттолкнул его.

— Да отвали ты.

Толчок оказался слишком сильный. Нахрапистый слетел с табурета, неплохо приложившись затылком об пол.

— Сука, ты… ты на кого руку поднял?

Это послужило сигналом его приятелям. Они вскочили, в руке одного блеснул стилет. Изображать монаха нужды больше не было. Я стряхнул с головы капюшон, схватил кружку с пойлом и запустил её в голову любителя ножей.

— А ну назад дебилы малохольные!

Они попятились, нахрапистый, лёжа на полу, прохрипел:

— Что ж ты за монах такой?

— Какой есть, — не стал вдаваться я в подробности и, поглядывая на притихший в одночасье зал, вышел на улицу.

Стемнело настолько, что в трёх шагах хрен что увидишь. На небе только звёзды, но толку от них ноль. Нищий по-прежнему сидел возле двери. Дав время глазам привыкнуть к темноте, я сумел разглядеть его силуэт.

— Старый, сейчас компания вышла. Видел, куда направились?

— Ты, чё ли, молодой? — узнал он меня по голосу. — Видел, а как же. Только ты цену мою знаешь — денье. А иначе иди сам их ищи.

— С такими запросами ты богаче короля быть должен, — выдохнул я, но монету в поясной сумке нащупал. — Вот твоя плата, держи.

— Так в руку подай что ли. Я ж пощупать её должен.

Я сунул монету ему в ладонь.

— Щупай…

Нищий схватил меня за грудки, дёрнул на себя и одновременно сунул стилет к горлу. Я всем существом прочувствовал его холодное тонкое остриё.

— Не дёргайся, чистенький. Дыши ровно, и может быть тогда я тебя не обижу.

Голос уже не дребезжащий, а сила явно не старческая. Не отводя стилет от горла, он поднялся и толкнул меня к двери.

— Шагай.

Когда я вошёл в трактир, воздух содрогнулся от хохота. Согласен, глупо получилось. Уходил героем, а вернулся… Нищий не сразу понял, что вызвало смех, но к нему подскочила Сисила и громко в подробностях обсказала, что только что произошло. Нищий слушал, кивал, ухмылялся, потом кивнул кому-то:

— Обыщи его.

Меня обыскали, забрали клевец, стилет, сняли поясную сумку, бросили на стол. Нищий толкнул меня на середину зала, а сам принялся рассматривать добычу. По выражению лица было понятно: рассчитывал на большее.

— Что ж ты такой бедный, — проговорил он на растяг. — У Сисилы зубов больше, чем у тебя серебра.

Я прикрыл ладонью печатку и развернул камнем внутрь. Удивительно, что её не заметили сразу, уж она точно стоит больше, чем всё барахло в этом трактире вместе с трактирщицей.

— Откуда серебро у бедного монаха?

— Ты не монах. Посмотри на себя: волосы до плеч, вместо рясы рубаха. Кому голову дуришь? Только дурак тебя за монаха примет. Но одежда хорошая, словно на меня шили. Заберу себе.

— Если только с трупа.

— Надо будет, с трупа сниму. Думаешь, не доводилось?

Наверняка доводилось, и не раз. Но просто так я себя всё равно раздеть не позволю.

Котта на спине промокла от пота. Вашу ж мать, так вляпаться! Какого хера я вообще сюда запёрся? Это настоящий притон — воровская малина. Здесь все свои и все заодно. Надо было на улице оставаться, присматривать за выходом, а лучше бы сидел дома, караулил ворота на пару с Гуго. Нет, вспомнил про инициативу. У кого инициатива, тот и побеждает. Победил, Дима Стригин?

А этот нищий явно в авторитете, вон как на него смотрят. Не ясно только для чего старичком-дурачком прикидывался, да ещё на собственном пороге. Голос подделывал, рожу сажей мазал. Не меня же пас, три часа назад я и знать не знал, что припрусь в это болото.

А братец мой Мартин… Стоп, я знаю, куда он направился! В наш дом.

Я задышал громко и часто, пот потёк по лицу ручьями. Мартин, четверо кабанов, два подсвинка-наёмника. Итого семь. А дома один лишь Гуго. Даже если он сидит и ждёт нападения, в одиночку всё равно не справится.

— Поплыл? — усмехнулся нищий, увидев, как я потею. — Только не обоссысь, не люблю обоссанное носить.

Огоньки ламп трепыхнулись от новой порции смеха.

— Слушай, — усилием воли я успокоил сердцебиение и тряхнул головой, веером разбрасывая вокруг себя пот. — Давай договоримся… Как к тебе обращаться?

Смех стал клокочущим, как будто я брякнул великую глупость. Нахрапистый вскочил с табуретки и, указывая на меня пальцем, завопил:

— Жировик, он даже не знает кто ты такой!

Так это и есть Жировик, пахан рытвинских? Неувязочка. Если он в курсе дел Мартина, то договариваться с ним бесполезно. Скажу, кто я, и он сделает всё, чтобы меня не выпустить, тем более живым. А если Мартин просто нанял громил, тогда шанс договориться имеется.

— Жировик, значит? Замечательно. Давай так, Жировик, ты меня отпускаешь…

Я сделал шаг к нему.

— Раздевайся и уходи, — под общий хохот развёл руками пахан. — Ты мне не нужен, а вот одежонка твоя пригодится. Сам носить не стану, Сисиле подарю.

— На Сисилу не налезет, — подхватывая его стиль общения, сказал я. — Проще купить холстину и обмотать её с ног до головы, а иначе по швам разойдётся.

Трактирщица схватила кружку и запустила в меня.

— Не тебе надо мной зубы скалить, крыса вонючая!

Я перехватил кружку в полёте, сжал её обеими руками.

— Осторожно, разобьётся. А она, между прочим, денег стоит.

— За денье десяток. Мне не жаль, хошь ещё одну брошу?

— Да, ты уж поосторожнее с Сисилой, — кивнул Жировик. — Это она мне позволяет над собой подшучивать, а ты для неё таракан. Вместо кружки нож прилететь может.

Я усмехнулся:

— День у меня сегодня неудачный. Сначала бесов изгоняли, потом сжечь пытались, теперь вот трактир. И это ещё не конец, так что хочешь ты или нет, но я отсюда выйду. Сейчас по городу семь поросят гуляют, и мне их надо на вертел насадить.

Пока я говорил, трактир вздрагивал от очередных порций смеха, словно я стендап-комик и вышел на сцену повеселить публику. Ничего весёлого в своих сегодняшних неурядицах я не видел, но если им хочется смеяться — пусть, главное, я сблизился с Жировиком настолько, что мог дотянуться до него.

— Слышали, братья? — хохотал он. — Хочу я или нет, но этот гусь выйдет…

Договорить он не успел. Николай Львович обучал нас не только фехтованию. По его мнению, поединок заключается не столько в умении владения оружием, сколько в способности использовать всё, что есть под рукой. В ход должны идти пальцы, ноги, голова, довороты корпусом, песок в глаза, насмешки, оскорбление. В драке правил нет. Схватил нож, бей ножом, схватил полено, бей поленом, нащупал болевую точку в менталитете — жми не останавливаясь пока противник корчится не начнёт, короче, что есть, то и используй.

Я всадил кулак Жировику в печень, тут же дёрнул его за волосы, задирая голову вверх, сгрёб со стола клевец и приставил клювом к горлу. Неловкое движение — и только ошмётки полетят. Подхватившимся с мест ворам крикнул:

— Тихо, суки! Какая падла дёрнется, хлебать вашему пахану кровавую тюрю. Мы сейчас уйдём, и если всё будет нормально, никто не пострадает. Даю слово. Ты, — кивнул я катале, — хватай светильник, дорогу будешь освещать.

В трактире зависла тишина, смеяться никому больше не хотелось. Нахрапистый взял со стола светильник и молча направился к двери.

[1] Французская средневековая пинта — около 0,930 мл.

Глава 9

На улице Жировик хватанул ртом свежего воздуха и задышал более-менее ровно, отходя от болевого шока. Я продолжал держать его за волосы, а клевец переместил от горла к промежности и предупредил:

— Если не хочешь петь фальцетом, веди себя правильно.

Пока шли до границы квартала, он не издал ни звука и не сделал ни одного лишнего движения, только нахрапистый чертыхался вполголоса, периодически спотыкаясь. Он прикрывал ладонью огонёк светильника и больше смотрел на него, чем под ноги. Перед канавой остановились. Рытвина осталась позади. Я велел катале отойти, наклонился к Жировику и проговорил в ухо:

— На этом наше знакомство заканчивается. Ты подловил меня, я тебя. Квиты.

Жировик в долгу не остался.

— Совет тебе добрый на прощанье: сиди в своей норе, не высовывайся. Высунешься — и ты покойник. Уяснил, молодой?

— Не порть себе карму, в смысле, не наговори лишнего перед расставанием, а то я испугаюсь и не сдержу слово.

Он кивнул:

— Мы услышали друг друга.

С моей стороны было бы правильным грохнуть его прямо здесь, потому что нутром чую, общение наше сегодняшним вечером не ограничится. Жировик будет искать меня, и найдёт, и чем следующая встреча обернётся хрен его знает. Но именно сейчас, в данный момент, я не был готов ставить красную точку на человеческой жизни. Ну не готов! Возможно, потом я об этом пожалею, а пока пусть идёт нахер.

— Ступай, дорогой друг.

Он шагнул назад, замер на секунду, глядя мне в глаза, и отступил в темноту проулка. Я перепрыгнул через канаву и побежал. В голове билась одна мысль: мама! Я трижды дурак, что оставил её. Инициатор недоразвитый! Если с ней что-то случилось, если Мартин, этот сучонок недобитый… Сколько им идти? Не торопясь, с оглядкой, да ещё по ночному городу — около часа. Заходить в дом сразу не станут, сначала понаблюдают, убедятся, что рядом никого нет, всё тихо, и только потом кто-нибудь перелезет через забор, откроет ворота. Это ещё минут пятнадцать. Сколько прошло с тех пор, как они вышли из трактира? Пускай, полчаса…

Должен успеть. Предыдущий пользователь тела знал город неплохо, жил здесь с рождения, и я бежал, ориентируясь на церковные кресты и остроконечные башни монастырей, без труда узнаваемые на фоне звёздного неба. На бегу прислушивался к каждому звуку и если слышал что-то, замирал, прижимаясь к стене. Ночью по городу разрешалось передвигаться исключительно при свете факела или лампы, иначе наткнувшись на стражу можно было угодить в капитульную тюрьму.

Недалеко от дома перешёл с бега на шаг. Глубоко вдохнул, медленно выдохнул, снова вдохнул. Дыхание восстановилось, я перехватил клевец в левую руку, потянулся за стилетом. Чёрт, оставил в трактире, как и поясную сумку со всем содержимым. Ладно, пусть Жировик подавится, сейчас важно другое. Впереди проступили очертания нашего дома. Ворота закрыты. Успел! Но значит Мартин и компания где-то рядом.

Я остановился, затаил дыхание. Шагах в двадцати кто-то негромко кашлянул, потом хриплый голос произнёс:

— Пусть твой лезет.

И тут же Мартин:

— Ты. Открывай ворота.

От стены отделился человек, пересёк улицу и, подпрыгнув, ухватился за край забора. Подтянулся, переворот… Я напрягся, ожидая, когда скрипнут створы. Мама говорила Гуго, чтоб смазал петли, но тот не торопился выполнять её требование.

Минута, две…

— Он уснул там? Эй, давай ты.

— Погоди, — остановил его всё тот же хриплый голос. — Они не спят. Ждут нас.

— И что?

— В другой раз придём, когда не будут ждать.

— У меня времени нет. Меня Батист за горло держит, я должен ему.

— А я подыхать ради двух ливров не собираюсь. Сколько людей за воротами? Если они охрану наняли…

— Не наняли, у них денег нет. Вечером только мальчишка какой-то с окровавленной мордой пришёл, и всё. А братец мой свалил и до си пор не вернулся. Опять, наверное, на кладбище с такими же недомерками вино хлещет. В доме только две старухи, старик и ребёнок.

Хриплый молчал, и Мартин выложил дополнительный аргумент:

— Ещё два ливра сверху.

— Сатана тебе в глотку, Сенеген. Ладно… Но если обманешь…

— Когда я тебя обманывал, Орли? Всегда расплачивался честно. Ты только про братца моего не забудь. Кончите этих, дождитесь, когда он вернётся. И сделайте так, будто он их всех, а потом сам…

— Повесился, ага, — хихикнул кто-то невидимый.

Придерживаясь стены, я подобрался ближе. К торцу соседнего дома был пристроен торговый прилавок. Насколько я знаю, симпатичная зеленщица продавала здесь зелень и овощи, но сейчас вместо неё за прилавком стояли Мартин и кабаны. Они сливались в одно большое чёрное пятно, и только разговор выдавал их.

— Сделаем так, — снова зашептал Орли, — лезем все вместе. Ты тоже, Сенеген.

— Мы договаривались по-другому.

— Ага, только ты говорил, что проблем не будет, а проблемы есть. Думаешь, почему твой человек не открывает ворота? Потому что его там встретили. Кто? Не знаешь. Поэтому тоже полезешь. В дом так и быть не пойдёшь, там мы без тебя сработаем. Жан, у тебя факел с собой?

— С собой, Орли.

— Хорошо. Приготовься поджечь. Как скажу, подожжёшь и бросай через забор. А вы не спите, сразу за факелом прыгайте. Кого увидите — режьте. У нас там друзей нет.

Меня передёрнуло. Это они маму мою резать собрались. Суки…

От прилавка отделились пять теней и равномерно распределились вдоль забора, шестая присела на корточки возле ворот. Чиркнуло кресало, сноп искр осветил фигуру в плаще, вспыхнул огонь. Человек поднялся, вскинул руку с факелом.

Я подскочил к нему сзади и с размаху ударил молотком по голове. В последний момент он услышал мои шаги и обернулся, поэтому удар пришёлся не по затылку, а в переносицу. В лицо мне брызнула кровь. Я ударил снова, кабан увернулся, схватил меня за горло. Я начал бить не целясь по спине, по рёбрам, по бедру. Хватка ослабла, кабан завалился на бок. Я ударил ещё несколько раз уже по лежачему и побежал к воротам. Закричал на бегу:

— Пожар! Пожар!

В соседнем доме хлопнули ставни, истошным голосом завыла женщина, подхватывая мой крик:

— Пожа-а-ар!

В отблесках горящего факела мелькнуло растерянное лицо Мартина. Я махнул клевцом, Мартин отшатнулся и рванул в темноту улицы, кабаны метнулись следом, бросив своего лежать на дороге.

Я стукнул кулаком в ворота:

— Гуго, открывай, это я, Дмитрий… Э-э… Вольгаст. Они ушли.

Загремел засов, одна створка со скрипом приоткрылась.

— Господин, вы?

— Да, да, голос не узнаёшь? Как мама?

— Всё хорошо, никто не пострадал. Один пытался открыть ворота, но я его встретил.

— Где он? Живой?

— Дышит пока. Я его к конюшне отволок.

— Тащи светильник, надо поговорить с ним.

Гуго метнулся в дом и вернулся с жировой лампой.

— Туда, господин, — указал он.

Человек лежал возле стены, гамбезон справа был вспорот рубящим ударом, порез пропитался кровью.

— Священника, — простонал человек, когда я встал над ним. — Прощу вас, господин Вольгаст…

Это был один из двух наёмников Мартина, кажется тот самый, у которого я забрал клевец. Исповедоваться захотел.

— Когда идёшь убивать чью-то мать, — медленно сквозь зубы процедил я, — нужно заранее договариваться с Богом о прощении. А теперь придётся договариваться со мной. Отвечай, мразь, какого хера Мартин нацелился на мой дом?

— Деньги, господин Вольгаст… это всё деньги. Сеньор де Сенеген ваш единственный наследник. Мастер Батист готов дать за дом хорошую цену.

— Сколько?

— Не знаю. Но очень много. Очень. Господин Вольгаст, умоляю, священника…

— Ясно. Отца тоже вы убили?

— Не мы, люди Жировика. Орли… Сеньор де Сенеген нанял их. Они убили вашего отца, а потом слуг, которые с ним были. Это чтобы… чтобы подумали на них. Тела отвезли подальше и зарыли.

— Жировик в курсе ваших деяний?

— Нет… не знаю… Он никогда не подходил к сеньору… говорили только с кабанами, больше ни с кем. Священника, пожплуйста…

Голос наёмника становился тише, дыхание сбилось, изо рта вырывались хрипы. Не жилец. Гуго посмотрел на меня.

— Позвольте, я выволоку его на улицу? Если он подохнет здесь, придётся тратиться на похороны, а так забота города будет.

Я кивнул: волоки. Мелькнула мысль, дескать, перевязать, вдруг выживет, но тут же ушла. Он в наш дом не с подарками приходил, так что всё честно.

— Только забери оружие и пояс. Они твои. Хочешь продай, хочешь пользуйся. И обувь сними. Хорошая обувь, не надо оставлять её могильным червям.

— Спасибо, господин.

Темнота таяла, небо уже не казалось чёрным, а звёзды яркими; очертания крыш и церковных башен проступили отчётливее. С улицы доносились крики, и с каждой минутой становились громче. Я вошел в дом. Мама сидел у камина, на столе горела сальная свеча.

Увидев меня, мама встала.

— Сын, ты весь в крови. Ты ранен?

— Мам… Это не моя. Где Перрин? Пусть постирает.

— Перрин вместе с мальчиком наверху. Я велела им спрятаться.

Велела спрятаться. А сама осталась в зале встречать незваных гостей. Даже боюсь подумать, что было бы с ней, если бы я не успел…

Я выдохнул и опустился на стул.

— Всё закончилось, мама, вам больше ничто не угрожает.

И добавил про себя: сегодня. Что будет завтра, неизвестно. Мартин не остановится, он будет повторят попытки убить нас до тех пор, пока не получится или пока я сам не убью его. Не проще ли продать дом? Где этот Батист? Кто он вообще такой?

Мама выглянула в окно.

— Гуго, где ты? Затопи камин, ночь выдалась слишком холодной. И позови Перрин, она нужна мне.

Мама вела себя так, словно не было бессонной ночи, нападения, страха перед убийством, а я сидел совершенно разбитый. Не хотелось ничего, только спать, но вставать и идти в свою комнату сил не было. Я уснул прямо за столом, положив голову на руки. Краем уха слышал, как кто-то ходит, разговаривает, плескалась вода.

Хлопнули ворота.

Я поднял голову. В камине гудел огонь, напротив сидела мама, вышивала. Из кухни доносилось фальшивое пение Перрин, она всегда поёт, когда готовит. В открытую дверь заглянул Гуго.

— Госпожа Полада, от цеха каменщиков и штукатуров пришли люди, спрашивают, что случилось ночью. Пускать?

— Что им здесь нужно? Их цех расположен возле Вельских ворот, к нашему кварталу он не имеет никакого отношения.

— Я прогоню их.

— Нет, Гуго, это будет невежливо. Пусть заходят. Но не все. Много их?

— Целая толпа. Я скажу, чтоб зашёл только мастер с помощниками.

Сержант исчез.

Я широко зевнул, протёр глаза. Действительно, какого беса к нам припёрлись эти вольные каменщики? Может я и не знаком, как мама, с расположением ремесленных цехов города, но точно знаю, что не их собачье дело наши ночные происшествия. Если только мастер цеха не запросил разрешение у городского совета на право проведения расследования. Отдельных силовых структур вроде полиции в Средневековье не существовало, они появятся много позже, и согласно моим знаниям, подчерпнутым в Парижском университете, раскрытие преступлений велось по типу: кто желает заняться сыском? ты? на тебе денюжку. И желающие находились, тем более что все уголовные процедуры строились на почве доверия при минимуме усилий. Новоявленный сыскарь говорил: вот он, как мне кажется, преступник — и указывал пальчиком. Подозреваемого тут же хватали, доставляли в тюрьму и подвергали пыткам. Если кандидат в преступники сознавался, а он как правило сознавался, то дальше следовали суд и наказание, если не сознавался, наказанию подвергался сыскарь за ложный донос.

Сильно сомневаюсь, что подобного рода расследование можно считать объективным, поэтому появление на нашем пороге толпы следователей ничего кроме напряжения не вызывало. Ща как укажут на меня пальцем…

Я поискал взглядом клевец. Он лежал на столе под левой рукой, молоток и рукоять были заляпаны засохшей кровью. Скатерть тоже заляпалась, да и я весь в крови.

— Госпожа Полада, — в зал вошёл дородный господин в плаще и красном шапероне, — позвольте представиться: Жан Мишель, старшина цеха каменщиков и штукатуров славного города Реймса.

Голос прозвучал чересчур надменно, словно его обладатель изначально стремился подчеркнуть разницу между ним, представителем власти, наделённым особыми полномочиями, и всеми прочими гражданами города. Хотя он всего лишь буржуа, простолюдин. Но одет хорошо. На шее поверх дублета золотая цепь — знак старшинского достоинства — справа на груди вышит золотыми нитями цеховой герб. Шоссы из тончайшего фламандского сукна, шаперон повязан в виде тюрбана, как на портретах герцога Филиппа Бургундского. Один только внешний вид стоит больше наших годовых расходов. На цепь дополнительно можно повесить ценник: двадцать, мать их, ливров!

Он не понравился мне сразу и навсегда, и три его помощника тоже не понравились. Все трое напоминали кабанов из «Раздорки» только умытые и постиранные. У каждого на поясе тесак, а под плащами гамбезоны. Когда они ввалились следом за старшиной, я встал и накрыл ладонью рукоять клевца.

— Чем обязана? — холодно спросила мама, не вставая и не предлагая мэтру Мишелю сесть. Тот рассчитывал на более радушный приём, но не встретив его, напустил на себя ещё более надменный вид, хотя куда уж больше.

— Госпожа Полада, я провожу опрос жителей вашего квартала о ночном происшествие. Начать решил с вас, ибо случилось оно возле ваших ворот, — он помолчал всё ещё надеясь, что ему предложат сесть, но мама сохраняла холодность. — Если вы до сих пор не знаете, то сообщаю, что возле ваших ворот убит человек, простите, два человека. А ещё кто-то возвестил о пожаре, хотя никакого пожара в действительности не было. Но это подняло на ноги не только ваш квартал, но и соседние. За это полагается крупный штраф, я имею ввиду ложное извещение о пожаре. Что же касается двойного убийства…

— Как-то быстро ваш цех получил разрешение, — прервал его я. — Прошёл час, не более.

— Мы оказались расторопны. Да. Едва стало известно о происшествии, я сразу направил посыльного в ратушу к прево, и он изволил поручить расследование нам.

— В ратушу к прево? Не рановато? В такое время он ещё должен почивать на своих перинах. Или наш прево находился на ночном дежурстве и проверял посты городской стражи?

Мэтр Мишель беспокойно заёрзал глазами.

— Я оговорился, прошу прощения. Конечно же мы направили посыльного в дом к господину прево, и тот любезно согласился выдать нам разрешение. Поэтому позвольте задать вам ряд вопросов.

— Задавай, чего уж там.

Сомневаюсь, что он нуждался в каких-либо ответах. Следы на дороге, во дворе и прочем сами могли всё рассказать.

— Не скажете, откуда взялась кровь на ваших руках и одежде?

— Кабанчика резал.

— Вот как? Вы режете свиней по ночам?

— Только когда они лезут в мой дом.

— Ага, и где сейчас этот кабанчик?

— Не могу сказать точно. Если честно, их было семь. Получив отпор, они убежали.

— Но, видимо, не все. Две тушки остались лежать на дороге.

— Не знаю, о каких тушках идёт речь, но последнее время по улицам стало ходить столько кабанов, что порой я задаюсь вопросом: чем занимаются мясники в нашем городе? А-а, наверное, они расследуют преступления, и заниматься своими основными обязанностями им некогда, поэтому кабанчики и лазят где ни попадя. Видимо, придётся резать их всех. Вместе с помощниками.

Намёк был истолкован верно, троица за спиной мэтра Мишеля подобралась и скрючила гневные рожи. Если старшина произнесёт сейчас сакраментальное: «Фас!» — они обязательно попытаются выяснить, кто здесь кабанчик, а кто мясник. Но зря они надеются на численное превосходство, ибо во дворе стоял Гуго с мечом и ловил каждое моё слово, готовый пополнить свою коллекцию сапог.

Однако драка с подозреваемыми в планы старшины цеховиков не входила. Неизвестно, кто окажется победителем, и именно эта неизвестность не позволяла его пальчику ткнуть в мою сторону.

— Давайте оставим угрозы для… — мэтр Мишель споткнулся, видимо, хотел сказать «простолюдинов», но в очередной раз замялся, причмокнул и после паузы продолжил. — Что ж, если вы действительно зарезали дикую свинью, и это именно она так наследила в вашем дворе и испортила вашу одежду, тогда вопрос об убийстве снимается. Остаётся происшествие о ложном сообщении о пожаре. Оно подвергло панике жителей всех ближних улиц. Это, конечно, не убийство, и максимум, что вам грозит — штраф.

— Почему мне?

— Потому что вас видели бегущим по улице и кричащим «Пожар!».

— Кто видел?

— Свидетелей было несколько. Их имена я смогу назвать лишь во время суда.

— Не так давно ты утверждал, что ни с кем не разговаривал, и вдруг говоришь, что есть свидетели. Из какой клоаки они так быстро вылезли?

Мэтр Мишель побагровел. Он выпучил глаза, не зная, что ответить, и затягивая время, затряс головой:

— Вы не так поняли… не так поняли меня… Эти люди… они сами пришли. Сами! Я говорил с ними на улице. Они сами пришли. В общем, вам сообщат, когда необходимо явится на суд в капитульные тюрьмы.

Он резко поклонился и вышел. Я сел на стул, положил клевец на колени. Из кухни выглянула Перрин.

— Госпожа, завтрак подавать?

Мама не ответила, и Перрин восприняла это как согласие. Вынесла поднос с зеленью, яйца, хлеб, яблоки. Ничто в нашей семье не меняется. Я сходил на двор, умылся, снял запачканную кровью котту, скомкал и бросил подбежавшему пацану.

— Отдашь Перрин, чтоб постирала. Как нос?

— Спасибо, господин, всё хорошо. Гуго зашил мне его. Было больно, но я не кричал.

Нос походил на перезревшую сливу, распух, окрасился в тёмно-фиолетовые тона.

— Молодец, вырастишь, станешь сержантом, как Гуго.

Вытер лицо, поднялся в свою комнату. Из головы никак не выходил мэтр Мишель. Человек не самого большого ума ведёт расследование, которое никак не касается ни его цеха, ни его самого. За неполный час он успевает узнать о преступлении, получить разрешение и опросить нескольких свидетелей по двум делам одновременно.

Уже сидя за столом, я проговорил задумчиво:

— Удивительно…

— Что удивительно, сын?

— Удивительно, мама, то, что этот буржуа Мишель прекрасно знает, кто убил тех двоих у наших ворот. Он прекрасно осведомлён кто они такие, куда и с какой целью хотели забраться.

— Почему ты так считаешь?

— Элементарно, Ватсон… э-э-э… Мама, это же так очевидно. Никакого разрешения на расследование у него быть не может. Я знаком с законами государства. Поверьте, получить разрешение — это такая волокита, что даже при ускоренной процедуре выдача занимает несколько часов. Но при этом не сомневаюсь, что прево на вопрос давал ли он разрешение, уверенно ответит — да. Сука!

— Не выражайся.

— Простите, мама. Они все повязаны: кабаны, Мартин, Мишель, прево Лушар. А главный у них — мастер Батист. Кто он вообще такой? Ночью я слышал, как Мартин говорил, что должен ему, а Лушар ясно намекал, чтобы мы продали ему дом…

— По той стороне улицы все дома проданы, — наливая вино в мой стакан как бы между прочим сообщила Перрин. — Я уже давно не встречаю многих знакомых на монастырском рынке. Раньше встречались каждый день, а теперь нет. Говорят, их хозяева тоже продали свои дома и съехали. Вместо них заселяются новые люди.

— А про мастера Батиста ты что-нибудь слышала?

— Только имя, господин Вольгаст. И слухи.

— Какие?

— Говорят, он самый богатый человек в Шампани. Многие господа числятся у него в заёмщиках.

Ростовщик? Вот откуда он черпает свою силу. Если влиятельный аристократ или мелкий говнюк вроде прево ходят в его должниках, то хочешь, не хочешь, сделают всё, о чём тот попросит.

— А где он живёт, знаешь?

— Не-а, — Перрин пожала плечами. — Но я могу поспрашивать на рынке.

— Сделай одолжение.

Мама встала из-за стола и произнесла со вздохом:

— Вот что случается, когда власть в свои руки берут простолюдины.

Глава 10

Узнать, где проживает мастер Батист, Перрин не смогла, зато мне удалось выяснить, кому принадлежат дома на нашей улице. Я пообщался с торговкой зеленью, прошёлся по соседям. Ответ не удивил: владельцем являлся мастер Батист. Более того, весь квартал находился в его собственности, более того, южная часть города от монастыря Святого Ремигия до ворот Флешембо на две трети так или иначе контролировалась Батистом. Неплохой у него бизнес. С учётом, что квартиросъёмщики платят от двух денье в неделю, сумма набегала приличная, и чем ниже конкуренция, тем выше плата.

Теперь понятна его настойчивость в вопросе покупки нашего дома. Он у него как бельмо на глазу; мешает стать монополистом на рынке недвижимости. К тому же, зеленщица, подмигивая и намекая на более широкие откровения, затащила меня к себе в каморку и уже из положения лёжа поведала, что кроме всего прочего мастер Батист подчинил себе половину ремесленных цехов Реймса и установил цены на большинство товаров, даже на зелень, и имеет с того процент. Я пробовал вытянуть из неё конкретную сумму, но, между нами, она и слова-то «процент» не знала, это уже моя формулировка её мыслей, так что сколько именно зарабатывает Батист на городской торговле, выяснить не удалось. Да это и не особо важно. Я осознал одно: это действительно очень богатый человек, который добивается всех поставленных целей. Наш дом его цель, и рано или поздно он своего добьётся. Не нытьём так катаньем. Может, есть смысл если не продать так произвести обмен на другой район или вовсе в другой город?

Вопросик. Никогда раньше я подобными вопросами не занимался, и теперь не знал, что делать. Да ещё эта зеленщица. Стоило выглянуть за ворота, как она начинала подмигивать и кивать в сторону своего подвальчика. Женщина она привлекательная и на безрыбье вполне себе сойдёт за фотомодельку, однако интерес её заключался в том, чтобы обзавестись с моей помощью потомством дабы в дальнейшем я обеспечивал и её, и отпрыска. Бастард бастарда. В виду отсутствия аналитических способностей, она считала, что если у меня есть жилая собственность, стало быть, должны водиться деньги. Но у меня не только нет денег, у меня и собственности скоро может не стать.

Самый простой вариант выхода из положения, это найти мастера Батисту и… дальше, как получится. Можно или поговорить, или наговорить, или договориться. С каждым днём я всё больше убеждался, что законы Средневековья работают не по тем принципам, к которым я привык в близкой мне современности. Полиции нет, прокуратуры нет, все силовые структуры настроены на устранение конфликтов извне, и лишь изредка разворачиваются внутрь, если кто-то где-то там у нас порой мирно жить не хочет. Это я о крестьянах и мелких буржуа. Что касаемо дворян, то здесь вообще полное раздолье: воюй друг с другом сколько пожелаешь, тем более на фоне непрекращающихся боевых действий с Бургундией и Англией, и никто слова не скажет. Тем более что один король, который Карл, как бы ещё не король, а другой король, который Генрих, вроде бы не всеми признан. Под эту сурдинку можно не то, что дом, замок отжать. А то и графство. Но мне графство ни к чему, достаточно того, что имею.

Или недостаточно?

В любом случае, нужна встреча с мастером Батистом. Всё, что я о нём знаю, умещается в одно короткое предложение: самый богатый человек в Шампани. Остальное — ростовщик, девелопер, рэкетир, олигарх — мои домыслы. Где живёт, неизвестно, и вообще не понятно, это человек или группа людей? Организация, так сказать. Масоны, Коза Ностра, иллюминаты, тамплиеры и прочие таинственно-мистическо-криминальные секты. На археологическом факультете историю Франции нам преподавали в общем пакете со всей Средневековой Европой, однако кое-что в голове отложилось. В первой половине XV века самым богатым человеком Франции слыл некий Жак Кёр, простолюдин, сын торговца мехами. В данный момент где-то в Бурже он зарабатывает первоначальный капитал, благодаря которому спустя несколько лет его заметит король Карл и назначит Хранителем монетного двора и Смотрителем королевских расходов. Этот человек совершит революцию в финансах, станет основоположником регулярной французской армии и главным фальшивомонетчиком государства. Он разорит половину страны, его состояние превысит королевское, его должниками будут все сильные мира сего…

Так может мастер Батист и есть Жак Кёр, сумевший дотянутся до Реймса? Неплохо было бы проверить эту версию.

А пока пользуясь затишьем, мы с Гуго продолжили наши тренировки. День ото дня они становились интенсивнее. Старику уже не хватало сил, и через два-три часа занятий он начинал задыхаться. Я тоже чувствовал, как усталость свинцом заливается в ноги. Плохое предзнаменование. Трясущиеся колени в бою могут поставить жирную точку на жизненном пути. Виной всему было плохое питание. На одной чечевице и луке далеко не уедешь, требовалось мясо. У нас было несколько кур, их держали ради яиц. Они вечно бегали по двору, кудахтали, суетились, путались под ногами. На мою просьбу отправить парочку в горшок, был получен категорический отказ, и я пытался случайно раздавить хоть одну, чтобы получить легальный повод сварить бульон и поесть свежей курятинки. Однако эти горластые твари были настолько увёртливые, что ни одна из моих попыток не увенчалась успехом.

Пришлось продолжать тренировки на полупустой желудок. Гуго с лёгкой завистью признавал, что я превзошёл его мастерством, что не удивительно, но в то же время старик знал массу мелочей, которые давали шанс продержаться в бою дольше. За их счёт он нередко наказывал мою самоуверенность ударами тяжёлого учебного меча по рёбрам.

— Вы неправильно держите голову, господин. Вы откидываете её назад, и когда делаете выпад, она падает вперёд. Это замедляет вас. Попробуйте склониться и вытянуть шею, тогда при выпаде ваша голова будет находиться в одном и том же положении.

Я попробовал. Действительно. Раньше как-то не обращал на это внимания, а теперь понял, что так в самом деле становишься чуточку быстрее: всего-то доля секунды, но именно её часто не хватает, чтобы нанести противнику последний удар.

Щенок, если мама не нагружала его какими-нибудь мелочами, садился возле конюшни и следил за тренировками, повторяя плечами наши движения. Он очень хотел присоединиться. Придёт время, и я позволю ему сделать это, а пока пусть поглядывает со стороны.

Вечером за ужином мама спросила, напуская на себя излишнюю строгость:

— Вольгаст, тебе не кажется, что торговка укропом тебе не пара?

Я не ожидал подобного вопроса, поэтому растерялся. Не думал, что мои отношения с зеленщицей вышли за рамки её подвала. Это, наверное, Перрин меня сдала, она видела, как я выходил оттуда в растрёпанном виде и не могла не поделиться новостью с хозяйкой. Сплетница.

— Мам, между нами ничего нет.

— Поэтому ты ходишь к ней каждый день? Я бы не хотела, чтобы весной она заявилась к нашему порогу с завёрнутым в холст младенцем и потребовала себе отдельную комнату.

— Этого точно не случится. Я знаю, что нужно делать, чтобы младенцы не появлялись.

Мама покачала головой.

— Не сомневаюсь, сын, что ты знаешь это. Но также не сомневаюсь, что какой-нибудь Пьер или Жан этого не знают, однако младенца она всё равно принесёт нам.

Намёк был услышан и понят.

— Больше я с ней встречаться не буду.

После обеда Гуго запряг в повозку Лобастого, загрузил две больших бочки и отправился к источнику на улице Руисле. Обычно он делал это один, но после известных событий по одиночке мы старались далеко от дома не отходить. Я велел Щенку закрыть ворота, а сам последовал за сержантом.

Без меча из дома я больше не выходил. С ним было сподручней, а клевец не мешало бы поменять на полэкс. Этот тип вооружения постепенно входил в моду, и продиктована она была необходимостью. Рыцарские доспехи становились более совершенными, пробить их привычным оружием не представлялось возможным, поэтому потребовалось что-то более практичное. На мой взгляд, полэкс наиболее удобный вариант. Он словно специально создан для ближнего боя, позволяет держать противника на расстоянии и при определённом везении даёт хорошую возможность нанести человеку в латах непоправимый урон, а уж в кольчуге или стёганке, которыми пользовалась большая часть пехоты, тем паче. На турнирах реконструкторов полэкс проходил отдельной дисциплиной, бои вызывали хороший зрительский отклик, и мы в своём клубе начинали уделять этому оружию серьёзное внимание.

Догнав Гуго, я пошёл рядом. Дорога была не загружена, и мы двигались по центру. Я заглядывался на вывески, на ремесленников, творивших своё маленькое ремесло возле раскрытых дверей. Оконные ставни были откинуты и на них как на прилавках лежал товар: ножницы, нитки, специи, свежий хлеб, соль, крупы. Тут же портной снимал мерку, на вешалках вдоль фасада висело готовое платье, шоссы, плащи. Удобно — и мастерская, и магазин в одном месте. Тут же продавец мыла жонглировал своим товаром, привлекая внимание не только покупателей, но и охочий до развлечений народ. Нам пришлось протискиваться сквозь толпу зрителей.

Из глубины квартала доносилось пиликанье смычкового подобия скрипки, ему подыгрывал сонм труб, бубнов и свиристелей. Если память мне не изменяет, где-то там располагался цех мастеров музыкальных инструментов. Вывески, указывающей к ним путь, не было, но любой желающий мог найти цех по звукам.

— У твоей жены, — я искоса глянул на Гуго, — язык что помело.

— Есть такое, господин, — согласился сержант. — Она всегда любила поговорить, и уж точно никогда не умела хранить тайны, — он усмехнулся. — Особенно чужие. Никогда мне это не нравилось.

— Зачем тогда женился на ней?

— Давно было, не помню. Наверное, любил.

Я похлопал Лобастого по холке. Мул всхрапнул и благодарно закивал головой.

— Сколько тебе лет, Гуго?

— Много, господин, может быть, пятьдесят. Когда вы родились, я уже был сержантом вашего отца. Я помню, как он впервые взял вас на руки и поднял навстречу восходящему солнцу. Вы дрыгали ножками и кричали…

— Что кричал?

— А-а-а-а-а-а-а! — Гуго улыбнулся. — Это был бесконечный крик, и что он означал, не знает никто, кроме вас.

— А твой сын, Гуго? Что с ним?

— Ему было четырнадцать, когда ваш отец взял его в услужение. Сначала пажом, потом оруженосцем. А потом, после Азенкура… Он выжил, как и мы, но не захотел возвращаться домой, решил попытать счастья во Фландрии. С тех пор я ничего о нём не слышал. Наверное, сгинул в болотах Брабанта или лесах Эно.

— А другие дети?

— Всех забрал Господь в младенчестве.

Он произнёс это абсолютно равнодушным тоном, как будто говорил о чём-то преходящем. Вот оно пришло, а вот ушло — и забыл, и всему есть логичное оправдание: Господь забрал…

Мы добрались до источника. Он был огорожен барьером из тёсаного камня. Тут же стоял мелкий служка из канцелярии городского прево и собирал налог за право пользования водой. Цена была одинакова для всех независимо от тары — одно денье. Плата символическая, но многие предпочитали брать воду в реке за городской стеной. Вряд ли она была лучше, но точно бесплатной.

Выстояв недлинную очередь, мы залили бочки под самый верх и развернулись к дому. Приближаясь к казармам городской стражи, я приметил паренька. Тот сидел на куче мусора, словно стервятник на туше дохлого тигра, и смотрел на нас. Когда мы прошли мимо, он выждал немного, встал и двинулся следом. Я сделал вид, что поправляю упряжь, и глянул из-под руки назад. Парень продолжал идти за нами прогулочным шагом. Остановился у прилавка с горшками, постоял и пошагал дальше. Судя по драной одёжке, он относился к низшим слоям общества, нищий или мелкий воришка, вполне возможно, что человек Жировика. Тот же обещал найти меня и грохнуть.

— Гуго, у нас на хвосте кусок навоза болтается. Я поотстану, стряхну его.

— Понял, господин, удачи.

Возле следующего проулка я пригнулся и резко шагнул в сторону. Встал за углом, прижался к стене. Преследователь моё действие проморгал, и когда появился перед проулком, я схватил его за руку и втянул внутрь. На мгновенье он растерялся, но тут же принял стойку, в руке блеснул стилет. Я предполагал только поговорить, может, припугнуть, и первую атаку благополучно прозевал. Парень прыгнул, направляя стилет мне в живот. Спасла реакция. В клубе на тренировках мы постоянно отрабатывали увороты, доводя их до уровня рефлексов. Вот и сейчас совершенно бездумно я шагнул вправо, перехватил вооружённую руку за запястье и вывернул её. Одновременно ударил кулаком в печень. Парень хрюкнул, разжал пальцы, роняя стилет, и червяком заёрзал у меня под ногами.

— Ты чё так… чё так… сильно… — захныкал он.

Удар действительно получился чересчур сильный, не рассчитал, однако извиняться не стал. Сам виноват.

Я подобрал стилет. Не мой. Слишком простенький: деревянная рукоять, наложенная на стальной стержень и обмотанная кожаной лентой. Такому цена в базарный день три копейки, даже стыдно брать в качестве трофея. Я отбросил стилет в сточную канаву, нагнулся, сорвал с пояса парня сумку. Тоже ничего особенного: сложенный на две трети и сшитый кусок кожи, из оставшейся трети сделали клапан. Внутри ничего, кроме кривого гвоздя и наконечника стрелы нет. Наконечник я забрал, вещь нужная, остальное отправил вслед за стилетом. Парень уже отошёл от шока и поглядывал за моими действиями со страхом.

— Слышь, эй… Выбрасывать-то зачем? Или ты меня того… Не надо, слышь? У меня жена на сносях, одна с голодухи сдохнет.

— А ты меня сейчас не того собирался?

— Да я просто… Защищался. Думал, ты дневной сборщик.

— Поэтому шёл за мной от казарм?

В проулок завернули две женщины, молча обошли нас и двинулись дальше. Парень потянулся за ними глазами, хотел крикнуть что-то, но поймав мой взгляд, передумал.

— Не убивай, а? — голос его дрожал. — Я правда… просто проследить за тобой хотел. Жировик сказал… Сказал, что кто увидит тебя, так чтоб не трогали, а только следили. Хочет знать, где ты норку выкопал. Он сам тебя хочет… того… ну… ты понимаешь.

Значит, я оказался прав, это действительно человек Жировика. Только вот неувязочка: кабаны тоже люди Жировика, они знают, где я норку выкопал. Почему не сказали до сих пор? Или ОПГ не такая уж ОПГ и в Рытвине не все подчиняются Жировику?

— А почему ты решил, что Жировик говорил именно обо мне?

— А о ком? — удивился паренёк.

— О ком-то другом, например, о торговце лошадьми с Ярморочной площади. Или он вам фотографию мою показал?

— Что показал?

— Портрет. Рисунок на холсте.

Парень напряг единственную извилину, причём было видно, как она отражается на лбу, и закивал:

— Понял, понял. Это как в библии. Нет. Ха, на рисунке же не поймёшь, там все одинаковые, мужика от бабы только по платью отличить можно. Жировик сказал, как ты выглядишь.

— И ты вот так взял и узнал?

— А чё не узнать? Ты приметный. Другого такого в городе нет.

А это плохая новость. Быть единственным в своём роде так себе удовольствие. Что ни сделаешь, каждый на тебя пальцем укажет. Где-то неподалёку была лавка стекольщика, надо поинтересоваться, нет ли у него зеркала, посмотреть, чем я такой замечательный.

— Ладно, парень, вали отсюда. И не вздумай Жировику сказать, что видел меня. Иначе найду и сам знаешь, что будет.

Он задышал:

— Да никогда! Никогда…

Я протянул ему руку, помогая подняться, резко обхватил за шею и сдавил. Он зашипел, впился ногтями в моё предплечье, я сдавил сильнее и держал, пока он не перестал трепыхаться. Опустил тело и приложил к стене спиной, будто спит. Перебрал парень винца, устал, пусть отдохнёт. Вышел на улицу и влился в общий поток, как ни в чём не бывало.

Гуго успел отъехать далеко вперёд, я не видел ни его, ни повозки, зато заметил лавку стекольщика. Она находилась в доме напротив. На прилавке стояли графинчики, кубки, блюдца из толстого зеленоватого стекла.

— Что желает молодой господин? — подскочил ко мне торговец.

— Зеркало есть?

Глаза его сузились.

— Зеркало?

— Я тихо спрашиваю?

— О, что вы, отнюдь! Вы хотите купить зеркало? Увы, но я не держу таких дорогих вещей в своей лавке. Сами понимаете, город кишит ворами и разбойниками, и стоит им прознать о столь дорогом предмете — жди беды. Однако я готов доставить заказ в любое указанное место.

— Как же я закажу то, чего не вижу?

— Я могу показать образец. Он неказист, но, поверьте, истинный товар так же отличается от него, как золотой франк от помятого денье.

— Хорошо, тащи свой образец.

Торговец шмыгнул в дом и спустя полминуты выскочил, протягивая на ладонях кусок стекла величиной пять на пять сантиметров. Маленькое зеркальце. Я схватил его и, держа в вытянутой руке, стал рассматривать себя. Видимость так себе, слегка искажённая, мутноватая, но…

Вот, значит, как я выгляжу. Молодой, лет двадцать с небольшим. Длинные светло-каштановые волосы зачёсаны назад и завязаны в пучок, это мама каждое утро делает мне такую причёску. Лицо чистое, без шрамов и родинок, брови чёрные, глаза светлые. Зубы, слава Богу, ровные, белые, без следов кариеса, что вполне объясняется отсутствием в рационе сахара. Что ещё? То, что я вижу, мне нравится, думаю, это бы понравилось и Кате. Сейчас я выгляжу намного лучше, чем в своей современности. Выражение лица наглое, уверенное. Таким оно было и раньше, но на фоне каштановой шевелюры и слегка раскосых глаз я вообще мачо. Короче, классный фейс.

— Господин, — тяжело задышал стекольщик, — только не уроните. Вы представляете, сколько стоит это зеркальце? Три ливра! Если вы уроните его…

— Забирай обратно, — я вернул ему кусок стекла, который он бессовестно назвал зеркалом. Всё, что нужно было, я выяснил, а тратить состояние на продукцию сомнительного качества не намеревался.

Стекольщик погрустнел.

— Очень жаль, господин. Но если вы передумаете…

— То обращусь к тебе. Не сомневайся.

Не успел я отойти от стекольщика, ко мне сунулся согбенный старичок с хитрым прищуром.

— Господин, если вы желаете зеркало по более низкой цене… — загудел он.

— Да отвали ты, — отмахнулся я.

Зеркала меня больше не интересовали, а вот почему я не чувствую угрызений совести после убийства человека — это интересно. Когда я грохнул того кабана, тоже ничего не испытал. Но там был страха: за себя, за маму — особенно за маму, да и адреналин зашкаливал. Сейчас ситуация иная, ни страха, ни беспокойства, угрожают только мне. Наши разборки с Жировиком носят личностный характер… Зря я его не завалил сразу, сам себе создал проблему.

Глава 11

Жировик действительно проблема. Я так и не понял, насколько он близок к Батисте, если вообще близок. Это могут быть конкурирующие группировки, и тогда у меня появляется шанс сыграть на разногласиях, правда, для начала неплохо бы узнать суть разногласий. Для этого необходимо с кем-то сблизиться: или с Жировиком, или с Батистой. Батисту найти нереально, а вот где обитает Жировик, мне ведомо, только дорожка туда закрыта.

Однако сидеть на месте и ждать под какой бок вода потечёт я не могу. Будь проклята инициатива, но её снова придётся проявить.

Я подозвал Щенка.

— Пацан, ты вроде говорил, что знаешь Жировика?

— Да, господин. Но я не уверен, что он знает меня.

— Это не важно. Где он обитает, кроме «Раздорки»?

— Да много где. Он любит нищим притвориться, сядет и слушает, что люди говорят. Или, наоборот, купцом обернётся, или монахом. У него много обличий.

Сердце ёкнуло: и одно из них может быть… Батист.

Никто не знает, как выглядит мастер Батист, потому что он постоянно меняет обличья. Даже образ Жировика может быть лишь одним из многих. Теперь уж точно есть смысл встретиться с ним.

— Мне нужно, чтобы ты сходил в «Раздорку» и передал Жировику, что я хочу встретиться с ним. Но встречаться мы будем не в Рытвине…

Я призадумался: где назначить место встречи? Выбрать какой-нибудь трактир в центре города, поближе к королевской площади? Вокруг полно городской стражи, и если Жировик задумает что-то нехорошее, то осуществить задуманное будет проблематично. В памяти выскочило несколько названий, я выбрал одно…

— Знаешь трактир «Зеркальный карп»?

— Да господин, — кивнул Щенок. — Это недалеко от капитульных тюрем.

— Завтра в полдень там.

— Хорошо, господин, только…

— Что?

— Жировик не станет со мной разговаривать. Я могу передать ваши слова Заплатке, его помощнику.

— Передай Заплатке, мне без разницы.

— Ещё, господин…

— Говори.

— Вы уверены, что Жировик захочет встретиться с вами?

Упс, а вот об этом я как-то не подумал. Действительно, какой резон ему встречаться со мной? Я унизил его перед братвой, он злой, аки пёс, хочет убить меня… Ну вот пускай и попытается.

— Захочет, не сомневайся. Только пусть приходит один, иначе встреча не состоится.

Пацан кивнул и бегом бросился выполнять поручение. Вернулся к вечеру. Я весь день ходил из угла в угол, наловил бабочек на тренировке, отчего Гуго мозоль натёр на языке, повторяя: господин, внимательнее. Увидев Щенка, спросил раздражённо:

— Чего так долго?

— Значит так, — выдохнул пацан. — Заплатку я нашёл на Суконном рынке. Там были эти, которые поджигатели, но меня не тронули, только зубами скрипели…

— Короче!

— Я стараюсь, господин, вы, главное, не перебивайте, а то я собьюсь и придётся рассказывать с самого начала. Так вот, Заплатка приглядывал за теми, кто поясные сумки режет. Увидел меня и очень разозлился, стал требовать налог за прошедшие дни. Я сказал, что больше не ворую, а занимаюсь честным трудом, что отныне я слуга господина де Сенегена и что у меня послание от вас Жировику. Заплатка стал смеяться, сказал, что меня никто из банды не отпускал, и чтобы служить кому-то я должен выписаться. Выписаться, значит уплатить тройной налог за месяц. А потом один старый вор шепнул ему, что Сенеген, это тот, кто оскорбил Жировика, и тогда Заплатка потащил меня в Нищий угол. Это тот самый угол, в котором нас хотели сжечь, помните?

— Помню, дальше.

— А дальше туда пришёл Жировик. Он был одет как торговец: жёлто-синяя котта, узкие шоссы, шерстяная накидка. Я не ожидал его увидеть, поэтому растерялся, но он обещал не трогать меня и обещал отпустить без выкупа. После этого я передал ему слово в слово ваше послание. Он велел ждать и ушёл. Пока ждали, Заплатка предложил сыграть в кости. Я согласился. Я знаю, что Заплатка шулер. Он залил в свои кости свинец, и если сделать правильный бросок, то выпадают нужные числа. Но я всё равно согласился. Если ты знаешь, что кости шулерские, то надо лишь приноровиться к ним. Я проиграл шесть раз, а потом утроил ставку и выиграл. Вот!

Он раскрыл ладонь, на которой горкой лежали монеты.

— Молодец, выигрыш твой. Что потом?

— Заплатка не хотел отдавать деньги. Он пытался обвинить меня в обмане, но я сказал, что кости его, и если они с изъяном, то обманщик он, а не я. Он схватился за нож, но старый вор сказал, что если Заплатка убьёт меня, то Жировик этому не обрадуется, а когда Жировик недоволен, лучше самому себе перерезать горло. Понимаете, о чём я, господин Вольгаст?

— Господи, как же научить тебя изъясняться кратко? — взвыл я. — Продолжай.

— Ага. Когда Жировик вернулся, он велел Заплатке отдать мои честно выигранные монеты, целых двадцать три, это получается два су и одно денье. А потом сказал, что принимает ваше предложение, но также сказал, чтобы вы были один и ещё я, то есть, вы и я, а он придёт с Заплаткой.

Ну наконец-то, добрались до финала. Значит, встреча завтра в полдень. Я в любом случае собирался идти один, брать кого-то с собой, устраивать засаду не с кем, все мои люди Гуго да Щенок, да ещё Лобастый, но из него так себе боец, если только копытом кого лягнуть успеет.

Я облегчённо выдохнул, а Гуго покачал головой:

— Не ходите туда, господин. Этот Жировик… Он не честный, вы для него добыча. Он убивал. Много убивал.

— А ты лучше? Сколько человек ты положил на войне, Гуго? Да и за моими делами уже очередь из трупов выстраивается.

— Это другое, господин. Вы защищали себя, свой дом, госпожу Поладу. Я воевал… Да, многое было, не хочу вспоминать. Но жестокость оправдывается тем, что… Это очень сложно, господин, не дай Бог вам узнать подобное, — глаза сержанта перебегали с места на место, словно отказываясь видеть картинки, выплывавшие из памяти. Наконец он встряхнул головой. — На Божьем суде я отвечу за свои прегрешения — за каждое, ибо признаю́ их. А Жировик не признается никогда, ни в чём, ни перед кем. Бойтесь его. Даже если он будет заливать вас мёдом — бойтесь.

Я поморщился.

— Ты мне прям лекцию прочитал, типа, кроха сын к отцу пришёл и спросила кроха… Вот только я не спрашивал. Я уважаю тебя, Гуго, но будь добр, избавь меня от своих измышлений.

— Тогда хотя бы наденьте гамбезон и не забудьте меч.

— А это хороший совет, так и поступлю.

На встречу с Жировиком я отправился в приподнятом настроении. У меня был план: или договориться, или спровоцировать ссору и убить его. Если он действительно мастер Батист, я выиграю при любом исходе. Конечно, останутся люди, которые как бы должны отомстить мне, но тут прячется одно огромное «ОДНАКО». После смерти лидера всегда начинаются пляски на костях, то бишь, передел совместно нажитой власти. Заместители непременно примутся рвать друг друга в стремлении занять ещё не остывшее, но опустевшее место. Под этот шум различные конкуренты попытаются заново поделить сферы влияния, взять под контроль чужие территории, чужую собственность, чужих людей. Замутится такой ералаш, что разборки бургиньонов с арманьяками покажутся утренником в детском саду, и когда всё завершится, вряд ли обо мне вспомнят.

Хороший план, мне нравится, как тут настроению не подняться? Его даже зеленщица опустить не смогла. Едва я вышел из ворот, она выбралась из-за прилавка и начала тормошить меня словесно.

— О, господин Вольгаст, как я скучаю по вашим сильным рукам, — она подмигнула. — И не только я. Вы уже два дня не заходите. Ну же, давайте спустимся в мой подвальчик и пошалим.

Она говорила громко и откровенно, совсем не стесняясь прохожих.

— Извини, дорогая, шалости закончились. Больше я в твой подвальчик не спускаюсь.

— Почему же? — лицо её приняло капризное выражение.

Я ответил честно:

— Мне мама не разрешает.

Она не оценила ни юмор, ни прямоту моей души.

— Что? Мама? Эта старая ведьма? Да кто она такая? Да кто ты такой? Маменькин сынок, спрятался за юбкой! Ишь, лишил невинности, совратил, а теперь мама не разрешает? Я к прево пойду! Он из наших, из простых, он не даст в обиду бедную девушку!

Мне хотелось сказать, что на бедной девушке печать ставить негде, но не стал. Она бесспорно симпатичная, но беспорядочные половые связи и жажда денег поставили на лице печать — четыре денье в час. Ей никакой прево не поверит, будь он хоть трижды из ихних.

После криков пошли слёзы, потом опять крики, но я уже не слушал. Над головой сгущались тучи, накрапывал дождь. Ветер гнал по улице сухие листья и пыль. Ремесленники закрывали лавки. Я втянул голову в плечи и ускорился, Щенок едва поспевал, на каждый мой шаг делая два. К «Зеркальному карпу» мы добрались, когда дождь в полную силу барабанил по крышам и головам прохожих.

В трактире было светлее, чем в «Раздорке»; высокие потолки, галёрка, да и пахло лучше. Я уловил запах специй; он заползал в нос раздражающей змейкой, и я громко чихнул, привлекая внимание посетителей. Их было немного, десяток, респектабельные буржуа и несколько клириков. Они взглянули на меня и тут же потеряли интерес, возвращаясь к трапезе. Подавали в «Зеркальном карпе», как не трудно догадаться из названия, рыбу.

Подошёл человек в чистом фартуке поверх котты и с радушной улыбкой на лице. Видимо, владелец трактира — метрдотель, хотя в данный временной момент так называли лишь хозяев постоялых дворов в предместьях. Он указал на свободный стол у стены и принялся пересказывать названия блюд, от которых у меня потекли слюни.

— Варёный окунь с уксусом и петрушкой, с зелёным соусом и пирожками с щукой, — ровным голосом выводил он. — Форель под соусом «камелина» с белым хлебом, перцем и мускатным орехом. Бульон с перепелиным яйцом и кусочками прожаренного судака с укропом, луком и горячими пышками. Вино розовое, белое, молодое, выдержанное. Если господин предпочитает пиво, то могу предложить хороший английский эль. Мы закупаем его у пивоваров из Суассона, они варят его лучше англичан.

Я хотел и того, и другого, и третьего, но денег было всего десять денье — все мои оставшиеся активы. Может этого и хватит, но спросить меню с расценками, дабы убедиться в своей платёжеспособности, стеснялся. В заведениях подобного класса о ценах не спрашивают, и платят строго по выставленному счёту. Поэтому наиболее удачный вариант для меня — эль, он в три-четыре раза дешевле вина, не говоря уже о всём остальном.

— Пинту эля, — потребовал я и предупредил. — Я жду парочку знакомых. Если кто-то спросит Вольгаста де Сенегена, проводи их за мой стол.

— Да, господин, — поклонился трактирщик и отправился выполнять заказ.

Я снял плащ, бросил на стул, сам сел на соседний. Щенок услужливо протёр рукавом стол.

— Встань позади, — велел я.

Позади была стена, и он попытался втиснуться между ней и стулом, не смог и вплотную прижался ко мне боком. Его попытки в точности выполнить указание вызвали умиление.

— Пацан, не всё надо исполнять буквально. Импровизируй. Или переспроси, чтобы не оказаться в дураках.

— Понял, господин. Возьмёте меня в оруженосцы?

— Чтобы взять тебя в оруженосцы, мне надо стать рыцарем.

— Вы сильнее многих рыцарей, — с уважением проговорил Щенок. — Я каждый день наблюдаю, как вы сражаетесь с Гуго. Вечерами перед сном он рассказывает о войне, а про вас говорит, что вы неадекватный, ой… неизвестный… нет-нет… Необузданный!

— Непредсказуемый.

— Да-да, непредсказуемый. Извините, господин, я не всегда выражаюсь верно. Но я научусь. Возьмёте меня в оруженосцы?

Подошёл трактирщик и поставил кружку с пивом. Я сдул пену, глотнул. Да, это действительно пиво, а не приправленная хмелем серная кислота, какую подавала Сисила.

— Прежде чем стать оруженосцем, — вытирая губы, заговорил я, — нужно несколько лет побыть пажом. Знаешь, кто такие пажи?

— Да, господин, это слуга рыцаря.

— Верно. Это первая ступень на пути к званию рыцаря. Тут так же, как в любой иной профессии: сначала ученик, потом подмастерье, потом мастер, то бишь, сначала паж, потом оруженосец, потом рыцарь.

Я не стал объяснять ему все нюансы, например, что пажом может стать лишь мальчик благородного происхождения, но пусть помечтает, если хочет.

— Я знаю тех, — вздохнул он, — кто всю жизнь ходит в подмастерьях. У них уже волосы седые, а мастерами стать не могут. Мастера не очень-то любят пускай в свой круг кого-то со стороны.

— Здесь та же история. Кто-то становится рыцарем в двадцать лет, а кто-то так и бегает в подмастерьях до конца дней своих.

— Как вы?

Этот мальчишка мне определённо нравится: наивный, простоватый, но сообразительный и откровенный. Реально надо взять его в пажи.

— Да, мой друг, как я.

Щенок покачал головой.

— Вы обязательно станете рыцарем, господин.

— Твои слова да Богу в уши. Но… что-то друзья наши не спешат.

— Может быть из-за дождя?

— Может быть.

Дверь бухнула и в зал вошёл Жировик. Он был одет так, как вчера описал его пацан: жёлто-синяя котта, облегающие шоссы. На поясе тесак, но не дешёвенький, каковыми обычно пользуется расходная наёмная пехота, а нечто вроде кошкодёра, тяжёлого и не слишком длинного меча, чтобы можно было рубиться в тесноте. То, что Жировик умеет им пользоваться, говорил тот факт, что меч не выглядел на поясе деталью одежды. Ножны потёрты, поцарапаны, устье помято. Этим кошкодёром пользовались регулярно, и если его владелец до сих пор жив, то пользовались им не только регулярно, но и успешно.

К Жировику подсеменил трактирщик и почтительно склонился. Мне он такого почтения не оказывал, и в голову невольно залезла мысль: а тот ли трактир я выбрал для встречи? Расчёт мой строился на том, что территория будет нейтральной, но судя по уважительно-смирительной позе трактирщика, Жировика здесь знали очень хорошо.

Чёрт!

Я ещё раз присмотрелся к посетителям. Они точно те, за кого себя выдают? Не получилось ли так, что Жировик заранее договорился с хозяином и под видом обычных буржуа усадил за столами своих людей? Пусть в зале их немного, но на втором этаже могут быть ещё. Господи, да мне и этого десятка хватит!

— Щенок, — тихо позвал я, — ты знаешь кого-то из посетителей?

— Почти всех, господин Вольгаст. — Вон тот толстяк мастер цеха мясников, рядом его сын. Огромная у него харя, да? За следующим столом судебный викарий преподобный Бонне. Он служит при капитульных тюрьмах и возглавляет епархиальный суд. Сюда заходит постоянно, и этот стол в обеденное время никто не занимает. Дальше…

— Стоп. Людей Жировика среди них нет?

— Нет.

Значит, трактир тот. Но всё равно нужно быть внимательней, второй этаж по-прежнему существует и там по-прежнему могут быть люди главы рытвинских. Впрочем, вряд ли Жировик рискнёт устраивать охоту на глазах у почтенной публики, того же судебного викария например… Если только тот не состоит у него на зарплате.

В душе нарастала тревога. Надо было устраивать встречу за городом, в чистом поле, там хотя бы видно всё. Но теперь уже ничего не изменить. Если я вдруг встану и уйду… Да кто меня теперь выпустит?

Я передвинул меч так, чтобы можно было легко его выхватить, и кинул быстрый взгляд на галёрку. Тихо и темно. Широкие окна закрыты плотными ставнями по случаю дождя, и только окно в центре, забранное «лунным» стеклом, освещало середину зала и проход на кухню.

Вроде бы всё нормально, я сам себя нагнетаю. Спокойно, Дима, спокойно. Но впредь надо учитывать, что место, которое ты посчитал безопасным, в действительности может контролироваться противником. Я привык жить в безопасности, а знания о стратегии базировались исключительно на бытовом уровне и не поднимались выше понимания, чем набить холодильник на неделю вперёд. Надо отвыкать от прошлого и начинать мыслить по-другому.

Трактирщик завершил церемониал по встрече большого гостя и широким жестом указал на меня. Жировик повернулся. В лице его не дрогнул единый мускул, хотя глаза выражали такую ненависть, что у меня волосы на загривке взволновались. Но человек, допускающий проявление эмоций перед другими никогда не станет настоящим лидером, поэтому пахан рытвинских едва заметно дёрнул головой, изображая приветствие, и степенным шагом направился к моему столу.

— Ты сегодня без клевца, Сенеген? — с усмешкой проговорил Жировик.

Он снял накидку и небрежно бросил её в руки следовавшего за ним слуги, очевидно, того самого Заплатки, и сел напротив меня.

— Да, поменял на декоративную безделушку. Всё-таки я в городе, а не на поле боя. Здесь латы пробивать ненужно.

Жировик взглянул на мой меч и, так же как Ив дю Валь, по одной рукояти умудрился рассмотреть его достоинства.

— Достойная безделушка, странно только, каким образом она оказалась у такого мелкого дворянчика… Но не будем об этом. Итак, ты хотел встретиться. Я здесь.

Я не стал реагировать на «дворянчика», хотя это наверняка была домашняя заготовка, предназначенная разозлить меня, и задал вопрос в лоб:

— Ты Батист?

Жировик приоткрыл рот, обернулся к Заплатке. Тот попеременно изобразил на лице непонимание, недоумение и расстройство живота. По этим мимическим испражнениям без пояснений стало ясно, что версия моя ни к чёрту. Ну что ж, по крайней мере этот момент выяснили. Теперь надо выяснить друзья они или нет.

— Пардон, мон ами, — развёл я руками, — ошибся, виноват, больше не буду. Надо же глупость какую брякнул, спутал тебя с твоим другом.

Подошла улыбчивая девица, поставила перед Жировиком глиняный кувшин на две пинты и стакан, отдельно на тарелочке выложила фруктово-ягодный натюрморт. Пожелала bon appétit и ушла, вихляя задом, неплохим, надо отметить, задом. Заплатка взял кувшин и до краёв наполнил стакан розовым вином.

Жировик молча разглядывал меня, постукивая пальцем по столешнице, потом взял стакан и, не расплескав ни капли, осушил до дна. Заплатка тут же наполнил его снова.

— Хочу из тебя чучело сделать, — не вдаваясь в подробности, поделился планами на будущее Жировик. — Не люблю наглых и рыжих, такие хуже сарацин. Набью твою шкуру соломой и поставлю возле Вельских ворот, пусть народ любуется.

Судя по этому спичу, Жировик побывал в странах Магриба, иначе, где ещё он мог так близко узнать сарацин. Либо, как вариант, участвовал в битве при Никополе[1]. По возрасту вполне подходит. Сейчас ему под пятьдесят, ровесник Гуго, а тогда могло быть пятнадцать, самое время отправится в первый поход. Если он действительно принимал участие в той битве, то ему несказанно повезло, ибо почти все её участники пали смертью храбрых под ударами турецкой кавалерии.

И на этом биографические данные пахана рытвинских исчерпывались. Что было дальше, как всё сложилось, почему он докатился до жизни такой — хрен знает. Средневековая Европа не социальные сети, где каждый выкладывает о себе всю подноготную, да ещё снабжая её фотографиями. Нет, здесь за лишнее слово можно лишиться имущества, а то и жизни.

Собственно, мне подробности и не требовались, и без них было видно, что Жировик человек с амбициями, скрытный, злопамятный и умный. Даже если мы найдём сейчас общий язык и придём к соглашению, меня он не забудет: подловит и действительно сделает чучело. Хочу ли я стать чучелом? Однозначно нет. Я так прямо ему и сказал:

— Сейчас меня убить попробуешь или позже?

— Думаю над этим.

— Пока думаешь, я кое-что продемонстрирую.

Мгновенным движением я выхватил меч из ножен и приставил остриё к его горлу. Заплатка побледнел и отступил на шаг назад, Щенок восхищённо выдохнул, а я тем же движением вернул меч в ножны. Из посетителей никто ничего не заметил, все как чавкали, так и продолжали чавкать.

— Как тебе такое?

— Красиво, — улыбнулся Жировик. — Я про меч. Действительно достойная безделушка, не ошибся.

На лице не отразилось никаких эмоций. Сплошная холодность. Даже не вспотел падла, хотя не мог не понимать, что я способен убить его, не сходя с места. Я мог убить его уже второй раз, но по непонятным для нас обоих причинам до сих пор этого не сделал.

Но всё же Жировик оценил мой жест доброй воли.

— До первого снега. Я даю тебе время до первого снега. Живи, дыши, наслаждайся. А потом беги, иначе сделаю то, что обещал.

Он встал и ушёл, оставив недопитый кувшин на столе. Не расплатился. Надеюсь, трактирщик не включит его в мой счёт.

[1] Битва между турками и объединёнными силами крестоносцев в Северной Болгарии близ города Никополь, состоявшаяся 25 сентября 1396 года.

Глава 12

Не так я планировал встречу с Жировиком. Она должна была завершиться либо его смертью, либо взаимовыгодным договором. Но я снова не убил его, ничего не выяснил о Батисте и не заключил никакого договора. Раздолбай.

Я всё делаю не так, неправильно, как говорила Катя: туплю. И она права. Я тупил, когда влюбился в неё, тупил, когда верил ей и туплю снова, думая, что выберусь из всех этих средневековых передряг без посторонней помощи.

Впрочем, я готов просить помощь, но у кого? У меня ни связей, ни денег, одни только враги и проблемы. И никакого опыта в решении подобных задач. Всё на ощупь, словно в темноте, отсюда постоянные ошибки и балансирование на грани.

— Пацан, спроси трактирщика, сколько я должен за пиво.

Щенок живчиком метнулся к хозяину и тут же вернулся.

— Нисколько не должны, господин. Он очень рад, что вы являетесь другом господина д’Ожьё, поэтому сегодня он с вас плату не потребует.

— Какого господина?

— Д’Ожьё. Это второе имя Жировика. А может первое, я точно не знаю. Он использует его, когда хочет выглядеть обычным человеком. Но всё равно все знают, кто он на самом деле, и уважают.

Боятся, если уж говорить откровенно. Но дело не в этом. Знать бы заранее, что денег с меня не возьмут, заказал бы рыбу. Хоть поел бы нормально на халяву.

Я накинул плащ на плечи и направился к выходу.

Дождь пошёл на убыль, но прекращаться окончательно не спешил. По улицам текли ручьи, сточные канавы переполнились, и чтобы не утонуть в грязи приходилось жаться к домам, где местные жители выкладывали из битого камня и соломы жалкое подобие тротуара. Худо-бедно улицы были замощены лишь перед собором, на площади у королевской резиденции и там, где двигалась торжественная процессия во время коронации. Улицы, ведущие к моему дому, к таким местам не относились, поэтому Перрин, увидев меня, всплеснула руками:

— Бог мой, господин Вольгаст, как же вы извозились! Немедленно снимайте боты и плащ, я их почищу.

Я послушно разулся. Хорошо, когда у тебя есть слуги. Раньше я не знал этого счастья, а теперь не представляю, как жить без них.

Отдав Перрин плащ, прошёл к камину. Он был холодный, мама не распорядилась протопить его. Я хотел крикнуть Гуго, но тот сам появился на пороге с охапкой дров.

— Как прошло? — спросил сержант, укладывая поленья в камин.

Я пожал плечами.

— Понятно, — он сунул трут между поленьями и ударил кремнем о кресало, высекая сноп искр. — Я сразу говорил, что это бессмысленно. Он угрожал вам?

— Сказал, если не уберусь из города до первого снега, то сделает из меня чучело, — медленно без энтузиазма проговорил я.

Гуго подул на трут, вспыхнул огонь, охватил сухое полено и потянулся вверх острыми язычками.

— Он сделает… если обещал. Пока вас не было, я с одним знакомцем поговорил. Сейчас он монах в монастыре Святого Ремигия, прежние грехи замаливает. Благочестивым стал, а когда-то мы вместе кабошьенов в Париже[1] вешали. Я спросил про Жировика, так он посоветовал с ним не связываться. Этот Жировик у мастера Батисты правая рука. Знакомец мой до того, как в монахи податься, полгода на Жировика работал. Так что, господин, лучше вам до первого снега из города уйти. Да и нам вместе с вами. Круто мы тесто замесили, только, боюсь, хлеб из него жёсткий получится, не прожуём.

Не замесили, а замесил. Я! Вещи надо называть своими именами, иначе никогда из детского возраста не выйду.

Я ударил кулаком по столу.

— У меня было две возможности убить его. Две! И что?

— Это бы ничего не изменило, господин. Дело не в Жировике, убьёте его, придёт другой. Дело в мастере Батисте. Надо было сразу дом продавать. Переселились бы в предместье или уехали в Бурже, как предлагала госпожа Полада.

— Умный ты слишком, — огрызнулся я. — Горазд чужим добром разбрасываться. Я родился здесь, вырос, каждую крысу в подвале по имени знаю. Мне проще умереть, чем продать.

— Ваше право, — вздохнул Гуго. — Только дом можно другой построить, или купить. А жизнь другую не купишь. Поверьте, господин, я много раз видел, как умирают люди, но ни разу не видел, чтоб воскрешались.

— Богохульство… — проговорил я уставшим голосом и протянул руки к огню. Тепло от ладоней перешло к плечам, потом к груди. Сквозь закрытые ставни слышалась капель. Дождь в Реймсе явление не редкое, особенно летом и осенью, а снег… В прошлом году первый снег выпал в ноябре, так что у меня два месяца. Два месяца, чтобы…

— Господин! — в зал вбежал Щенок. — У ворот городская стража. Много. С ними лейтенант. Он требует вас.

Чёрт, городская стража — это не к добру. Я резко поднялся.

— Гуго, узнай, что им нужно. И не пускай ни в коем случае. Я… Я сам к ним выйду…

— В этом нет необходимости, господин де Сенеген.

Сдвигая Щенка в сторону, в зал вошёл молодой мужчина в сюрко с гербом города Реймса. Мгновенно возникло понимание, что это и есть тот лейтенант. Лицо вроде бы знакомое, но где встречались не помню. Он вошёл один, сопровождавшие его солдаты остались во дворе. Сколько их, я не видел, но судя по производимому шуму, перекрывающему шум дождя, не меньше дюжины. Честь для меня, обычно больше трёх-четырёх человек не посылают. Да ещё лейтенанта. Для полного парада знаменосца и барабанщика не хватает.

По лестнице спускалась мама.

— Что вы забыли в моём доме, господин лейтенант?

Одной рукой мама держалась за перилла, вторую подняла к груди. В глазах и голосе холод, под его воздействием даже огонь в камине приуныл и начал затухать.

— Госпожа Полада, — лейтенант склонил голову. — Прошу прощения, но я к вам по долгу службы.

— Что же вы хотите от меня?

— Не от вас, госпожа Полада, — лейтенант кивнул в мою сторону. — Ваш сын. Мне нужен он.

Мама подошла ко мне и встала рядом. Я уже понимал, с какой целью явилась стража. Не думал, что они явятся так быстро, честно говоря, вообще не думал, что явятся, но мастер Батист давил на все рычаги. Может и прав Гуго, хрен с этими крысами, надо продать дом.

Лейтенант расправил плечи.

— Господин де Сенеген, старшина цеха каменщиков и штукатуров Жан Мишель от имени городского совет Реймса обвиняет вас в намеренном распространении ложных слухов о пожаре. Вы призываетесь к ответу, и потому должны проследовать за нами в капитульные тюрьмы, где в ближайшее время состоится суд.

— Насколько «в ближайшее»? Ночь приближается.

— Об этом вам сообщат магистраты из канцелярии прево господина Лушара.

Мама повернулась ко мне и взяла за плечи.

— Не спорь, ты должен пойти с этим человеком, сын. Тебе лишь сообщат, когда состоится суд, и после этого отпустят.

Я расстегнул пояс, обмотал его вокруг меча и протянул Гуго. Снял печатку с пальца, сунул ему в ладонь.

— Береги, сержант.

Поклонился маме. Она поцеловала меня в лоб и перекрестила. Закутался плотнее в плащ и вышел во двор. Там стоял целый отряд. На знаю, что наплели стражникам, но когда я появился, они резво подобрались. Их действительно было около дюжины. Снаряжены достаточно однообразно и вполне себе сносно: сюрко, щиты-экю, бацинеты[2] с кольчужным оплечьем, дешёвые мечи. Делая вид, что не замечаю их настороженных взглядов прошёл между ними к воротам. Лейтенант следом. Уже на улице он догнал меня и пошагал рядом. Со стороны и не поймёшь сразу, кто у кого под охраной.

Зеленщица раскладывала на прилавке пучки лука и петрушки. Уставилась на меня, сдвинув брови, проводила взглядом до середины улицы и уже в спину прокричала:

— Приду посмотреть, как тебя вешают, Сенеген!

Я не стал объяснять ей, что дворян не вешают, да и вообще, за распространение ложных слухов максимум, что мне грозит, штраф. Конкретную сумму называть не стану, но, думаю, двадцать или тридцать су заплатить придётся. Если они, конечно, докажут мою вину.

— Не помнишь меня, Вольгаст? — спросил вдруг лейтенант.

Я не помнил его. На вид немногим старше меня, такого же роста, комплекции, от топающей позади стражи ничем не отличается, разве что вместо бацинета на голове красовался кабассет[3], украшенный жидким султаном из непонятного набора птичьих перьев, что, впрочем, не мешало ему смотреться на общем фоне более элегантно. Очевидно, мелкопоместный дворянин, благодаря связям в бюро бальи получивший должность лейтенанта, то бишь, заместителя капитана городского гарнизона. Хотя наверняка мы встречались. Мой предшественник отличался неуёмным нравом и любил потусоваться с местной золотой молодёжью. Как ему это удавалось без серьёзной финансовой поддержки — загадка.

— Ну как же, — подмигнул лейтенант. — Помнишь в начале лета на кладбище Сен-Жак? А потом ещё в игорный дом перебрались? Я проигрался, занял прилично, снова проигрался. Если бы отец узнал… А ты положил голову на стол и сказал, что ставишь её против моего долга. Я метнул кости и выиграл. Никогда эту ночь не забуду!

— Пьяные наверно, были?

— Пьяные не то слово.

Я хмыкнул:

— Слушай, если я спас тебя от позора, может отпустишь меня?

Спросил так, на авось, совершенно не надеясь, что летёха поведётся на просьбу. Да и ни к чему это. Обвинение в распространении слухов так себе преступление, серьёзных проблем не предусматривает. Вручат повестку на ближайшее судебное заседание и отправят домой. Но лейтенант закусил губу. Мог бы отшутиться, а он начал юлить:

— Не могу, меня со службы выгонят. Отец сказал, если опять куда-нибудь вляпаюсь, из завещания вычеркнет.

Я ухватился за его слова и сказал не без злорадства:

— А ведь я ради тебя жизнью рисковал.

До капитульных тюрем мы больше не проронили ни слова. Лейтенанту было неприятно, что судьба свела нас в такой ситуации, а я всем видом показывал, какая он сука.

В капитульных тюрьмах до сегодняшнего дня я не был ни разу. Мимо проходить случалось, но то, что позволяла разглядеть с улицы высота ограждающей стены, напоминало безыскусное обветшавшее строение в три этажа в виде донжона. Углы закруглены, парапет снабжён зубцами. Иногда возникали силуэты людей, скорее всего, часовых. Не сильно ошибусь, если предположу, что капитульные тюрьмы в прошлом входили в единую с Реймсом систему обороны. Возможно, это остатки римских фортификационных сооружений, воздвигнутых ими на месте Дурокортера, древнего города гальского племени ремов.

Ворота открылись, мы вошли… и я понял, что быстро отсюда не выйду. За спиной грохнула задвижка, меня схватили под руки и повели к небольшой кузне справа от входа. На железных крючьях висели кандалы, цепи, деревянные колодки, ошейники. Кузнец смерил меня взглядом, снял со стены кандалы и приладил к моим запястьям.

Возле донжона я заметил несколько тел. Они лежали вповалку, переплетаясь друг с другом руками и ногами, похоже, улов трупов за прошедшие сутки. Рядом копошились женщины из общины бегинок[4]. Они по одному вытаскивали трупы из общей кучи, раздевали, обмывали и заворачивали в саван. Череда таких завёрнутых трупов уже лежала неподалёку.

Кузнец толкнул меня в спину.

— Чё замер? Пошёл.

Я среагировал на толчок, как и положено: пнул кузнеца в колено, и когда он, охнув, подсел, добавил коленом в лицо. Хорошо добавил; кровь брызнула так, что Бахчисарайский фонтан позавидует. Стража встрепенулась, на меня посыпались удары. Я пытался отбиваться, но делать это с закованными руками было сложно. Меня прижали к стене и последнее, что удалось запомнить, неодобрительный взгляд лейтенанта…

Следующее впечатление: я валяюсь в грязи, а меня поливают из ведра. Вода затекла в рот, в гортань, я поперхнулся, закашлялся, перевернулся на бок. Тело болело, в горле першило, картинка перед глазами плыла. Господи Исусе… Это вообще что? Как… Мать твою средневековую!

Меня рывком подняли, ноги подогнулись, и если бы не стражи, я снова упал в ту грязь, из которой только что поднялся.

— Бастард де Сенеген, властью, данной мне прево города Реймса… Он слышит меня?

Я с трудом различил перед собой колыхающуюся тень. Понадобилась минута, чтобы зрение начало фокусироваться… Человек. Не лейтенант. Какой-то плюгавый, лицо треугольное, на голове неимоверно огромный шаперон синего цвета. Но голос самодовольный и важный.

Меня встряхнули.

— Э, ты как, не оглох? Не сильно мы тебя помяли? А то если мало, можем добавить.

— Не надо добавлять, — отказался я. — Спасибо, первая порция была вполне съедобная.

— Шутит, ха, стал быть, слышит.

Человечек в синем шапероне продолжил:

— Бастард де Сенеген, властью, данной мне прево города Реймса господином Лушаром, объявляю вас арестованным. В ближайшие дни господин Лушар на предварительных слушаньях по вашему делу решит, как следует поступать с вами в дальнейшем. Отведите арестанта в камеру.

Меня завели в донжон. Первый этаж по запаху и ощущениям напоминал конюшню: кучи соломы, длинный коридор, по обе стороны стойла. Вот только в стойлах не лошади, а люди, вместо дверей — решётки. Меня провели мимо. Не все стойла были заняты, большая часть пустовала, но в занятых сидели исключительно по одному. Одиночные камеры?

В конце коридора находилась лестница в подвал. Внизу запах стал резче и тяжелее, кислорода почти не было, и я почувствовал, что задыхаюсь. Не запах, а гнилостная вонь, даже стража прикрывала носы рукавами. Освещение — несколько жировых светильников, на полу та же солома, потолки низкие, мне пришлось нагнуть голову. Возле выхода стоял стол, рядом нары, на которых лежал человек. Невысокий, крупный, большой живот. Лица я не видел, но когда он поднялся и взял в руки светильник, вздрогнул.

Квазимодо!

Не уверен, что он на сто процентов попал в портретное описание Виктора Гюго, но и того, что имелось, вполне хватало. К тому же, по сюжету Квазимодо родился в Реймсе, и если это не он сам, то явно кто-то из его предков.

— Ещё что ли одного привели?

И голос мерзкий, будто желчь из клоаки. По коже побежали мурашки брезгливости, в горле запершило и я закашлялся.

Квазимодо поднял светильник выше, разглядывая меня, причмокнул.

— Молодой совсем… Ну пошли что ли, чё ж теперь.

Он взял со стола связку ключей и шаркающей походкой двинулся по очередному коридору.

Подвал когда-то использовался в качестве хранилища для продуктов, может быть, для вина, но со временем донжон потерял свои первоначальные функции и ему присвоили новый статус. Всё лишнее убрали, разделили пополам и установили решётки, оставив между ними неширокий проход. Получилась тюрьма: с одной стороны мужчины, с другой женщины и дети. В полумраке сложно было определить количество сидельцев, люди старались продвинуться ближе к решётке, потому что воздух здесь был чуть чище. Я убедился в этом, когда Квазимодо, звякнув ключами, открыл дверь и втолкнул меня внутрь. Толчок получился сильный, я пролетел несколько метров, зацепился за кого-то и упал. Сразу посыпались проклятья и пожелания скорее сдохнуть. Ну, мы ещё посмотрим, кто из нас быстрее помрёт.

В коридоре висели светильники, свет хоть и слабый, всё же позволял разглядеть убранство камеры. Не возьмусь сказать, сколько человек здесь находилось, но явно больше, чем положено по СНиПу[5]. Земляной пол присыпан гнилой соломой, на стенах сырость, в воздухе туман испражнений и человеческой скорби. Я ринулся назад к коридору, но меня схватили за ворот и отбросили к дальней стене.

— Куда прёшь, недоносок? Место у решётки заслужить надо.

— Так его, Поль, так, — прошамкал кто-то беззубый. — Придут и сразу прутся. Нет бы спросить, чё да как, узнать, а то вон, сразу им всё лучшее. А люди тут годами сидят.

Я никого не собирался спрашивать. Первое и единственное правило, если хочешь выжить, иди по головам. Я наглядно это демонстрировал на турнирах, не жалея слабых соперников, то же самое показал кабанам Жировика, будь он трижды проклят, падла, а ныне поставлю на место этих доходяг подвальных. Я разглядел силуэт человека, отшвырнувшего меня: худой, высокий, волосы длинные и, кажется, седые. Он стоял спиной к проходу, чуть расставив ноги. Я шагнул к нему, поднял руки и только сейчас до меня дошло, что на фоне последних событий совершенно отключился от реальности и забыл… руки-то скованы кандалами!

Замах не получился, и удар пошёл по касательной. Хотел выполнить свинг, а вышел кривой хук, которым я даже не дотянулся до противника. Впрочем, я бы так и так не дотянулся. Под ноги мне бросились сразу трое, дёрнули, опрокинули на пол и навалились сверху — не вырваться. Длинноволосый присел на корточки, взял меня за ухо и потянул на себя. Я зашипел от боли, а он проговорил назидательно:

— Запомни, сынок, здесь нет ни дворян, ни простолюдинов, ни бедных, ни богатых. Хочешь занять лучшее место? Заслужи. Будь сильнее, хитрее и никому не верь.

Он похлопал меня по щеке и поднялся.

— Поль, — снова подал голос беззубый, — а мальчонка-то, вишь, буйный. В кандалах, да ещё и укороченных, — и уже мне. — Чем заслужил такое уважение?

— Не знаю, — прохрипел я, — я вообще смирный по натуре, мухи не обижу.

— Оно и видно.

Поль покачал головой и выдохнул:

— Ладно, отпустите его. Посмотрим…

Что именно «посмотрим», он не сказал.

[1] Эпизод войны между арманьяками и бургиньонами, 1413 год, Париж.

[2] Полусферический шлем-каска, мог быть с забралом или без.

[3] Металлическое наголовье с высокой под конус тульей и узкими полями, иногда загнутыми по бокам вниз (бургундский вариант).

[4] Представительницы нерелигиозного движения, которые, однако, вели образ жизни близкий к монашескому.

[5] Строительные нормы и правила, в данном эпизоде — сарказм гг.