Псы Господни 2

Глава 1

Капитульные тюрьмы не изменились ни внешне, ни внутренне. Я думал, что меня снова бросят в подвал, и даже приготовил небольшую речь для Поля и прочих сокамерников, дескать, я снова с вами, братва. Однако у тюремного начальства были иные указания. Меня поместили в одиночную камеру на первом этаже. Зарешеченное окно выходило во двор, и я мог видеть всё, что происходит: кого привели, кого выпустили, сколько трупов ввозят, сколько вывозят. В стену справа от ворот был вбит крюк, на него за ногу подвесили Гуго. Створ при каждом открытии бил его по голове, по груди, заставляя тело раскачиваться, словно маятник. Думаю, это сделали нарочно. Бегинки пытались снять старика, но стража каждый раз отгоняла их.

На второй день в тюрьму пришла мама в сопровождении Перрин и Щенка. Перрин, увидев подвешенного Гуго, завыла в голос, кинулась к телу, вцепилась, и уже никакая стража не смогла оторвать её от мужа. Мама стояла растерянная и испуганная, никогда прежде я не видел её такой. Оглядывая двор, она вздрогнула, увидев ночной улов трупов, и подошла к ним. Искала меня. Я ухватился за прутья решётки, прижался к ним плотнее и крикнул:

— Мама!

Она вздрогнула и закрутилась. Поднесла руки к лицу, заплакала. Я крикнул громче:

— Мама! Я здесь, здесь!

Наконец она увидела меня, бросилась к окну, двое стражей перехватили её на полпути.

— Госпожа Полада, нельзя…

Но она рвалась, и вырвалась. Подбежала, протянула руки, я схватил их, прижался.

Из донжона выскочил маленький человечек с треугольным лицом и заверещал, указывая на маму кривым пальцем:

— Убрать, убрать! Не положено!

Он подбежал вплотную, не переставая верещать, стражи ухватили маму за плечи, оторвали от меня. Человечек задышал со злостью:

— Было сказано: от ворот не отходить. Стойте там. И не разговаривать! Ни слова, ясно? Иначе прикажу выставить вас прочь. Бастард де Сенеген, вас это тоже касается.

Человечек направился к кузнице.

— Лейтенант! — снова полетел по двору его неприятный голос. — Опять спишь? Наведи порядок, не то на патрулирование отправлю.

Маму отвели к воротам, но и оттуда она продолжала смотреть на меня. Словно прощалась. Перрин, стоя на коленях, обнимала голову Гуго, поглаживала по щеке и тихонечко причитала. Щенок выскочил за ворота и через минуту пригнал запряжённого в повозку Лобастого. Подвёл поближе, взобрался на подставку и срезал удерживающую тело верёвку. Мама и Перрин приняли сержанта на руки, подошли бегинки, помогли погрузить его на повозку.

Стражи и человечек с треугольным лицом стояли в стороне и молча наблюдали. Ни один не подошёл помочь. Человечек изредка поглядывал в мою сторону и кривил губы в усмешке. Когда тело погрузили, Щенок взял Лобастого под уздцы и вывел со двора. Мама взглянула на меня ещё раз; человечек замахал руками, закричал: прочь, прочь!

Сука! Сука этот человечек. Я его ещё в прошлый раз заприметил, только тогда на его голове болтался огромный шаперон синего цвета, а сегодня шерстяной берет. Орёт на лейтенанта, а тот терпит. Лейтенант, между прочим, не звание, а должность — местоблюститель. Он не взводом командует, а исполняет особо важные поручения, может провинцией руководить или над армией начальствовать. В данном случае у него положение поскромнее, заместитель капитана городского гарнизона, но тоже не хухры-мухры, и уж по-любому на такую должность простолюдина не поставят. Значит, этот треугольнорожий тоже не из трущоб выбрался, тоже какой-нибудь дворянин. Утром я попросил тёплое одеяло, а он сказал, усмехаясь, что скоро меня согреют безо всяких одеял, и словно в подтверждении его слов во двор въехала повозка с хворостом. В стену, рядом с крюком, на котором висело тело Гуго, были вмонтированы ручные кандалы. Камни вокруг выглядели обгоревшими. Намёк более чем ясный. Не будет ни суда, не предварительных слушаний, ни допросов, ни адвоката. Меня просто сожгут. Маме уже сообщили об этом, иначе она не смотрела бы на меня с такой болью.

Через час из донжона вышел мужчина в кожаном фартуке и начал укладывать хворост. Несколько вязанок сложил в стороне, думаю, их подкинут потом, когда огонь начнёт затухать. Если их положить сразу, я слишком быстро сгорю и не позволю зрителям до конца насладиться своими муками. Для зрителей установили столик, подкатили бочонок с вином. Они будут смотреть, как я горю, пить вино, обсуждать мои корчи, смеяться.

Я отошёл от окна, сел на нары. По камере гулял сквозняк, от него не спасал даже шерстяной плащ. Но холода я больше не чувствовал — один лишь ужас. Я представлял, как горю, как огонь лижет моё лицо, мою кожу, она пузыриться, я вою. Жанна д’Арк чувствовала тоже самое, когда её приговорили к костру? Наверное, да. Но она была сильнее, она верила. Я не верю ни во что, и поэтому… Когда за мной придут, я буду сопротивляться. Я сделаю всё, чтобы не дойти до костра живым. Использую все свои силы, все знания. Пусть меня зарежут, задушат — только не огонь.

Ворота снова заскрипели. Я не стал вставать и смотреть, кого ещё принесло в капитульные тюрьмы. Может быть, начали съезжаться гости на моё представление. Плевать. Лёг на бок, подогнул ноги под себя, закрыл глаза. Адреналин заставлял кровь бурлить, но я лежал смирно.

— Вставай!

Голос прозвучал повелительно, следом щёлкнул ключ в замочной скважине. Не открывая глаз, я попробовал определить, сколько человек зашло в камеру. Судя по шагам, по шуршанию одежды… Двое? И ещё у дверей один. Трое. Кто они? Тот, что у дверей либо лейтенант, либо треугольнорожий. Двое других… Первый Клещ, ибо он очень любит говорить с таким повелительным оттенком, и…

Я резко поднялся и смиренно склонил голову.

— Благословите, отец Томмазо.

— Да будет благо с тобою.

Инквизитор перекрестил меня и протянул руку. Я схватился за неё как за соломину. Никогда не думал, что буду рад ему. Если он пришёл, значит что-то случилось, что-то произошло. Он вытащит меня из этой помойной ямы!

Адреналин схлынул, колени подогнулись от слабости, и я закачался.

— Ну что же ты, сын мой, — похлопал меня по плечу отец Томмазо. — Сядь. Сядь скорее.

Я сел на нары, отец Томмазо остался стоять. Клещ подошёл к окну, скрестил руки на груди. В дверях замер лейтенант. Инквизитор повернулся к нему. Лейтенант кашлянул и кивнул в сторону.

— Я там подожду. Если что, зовите.

— Да, так и сделаем, а пока ступай. И проследи, чтоб никто не мешал нам своею назойливостью.

Отец Томмазо покачал головой, вглядываясь в меня.

— Как же ты неловок, Вольгаст, — он выдохнул. — Столько людей против себя ополчил. И всё ради чего? Гордыня над тобою властвует. Сознайся, чувствуешь её силу?

Я не чувствовал. Ей-богу. Я и сыт не каждый день бываю, а какая гордыня на голодный желудок?

— Монсеньор, мне бы хлеба кусок… а вы о гордыне.

Он не услышал.

— Видел, что под окном твоим затевается? Хворост, оковы, палач. Сжечь тебя хотят, — он воздел руки к потолку. — Сжечь! Безбожное сие деяние, чтоб без суда, без справедливого приговора. Не наказание — казнь. Уподобишься ты пеплу, и разнесён будешь ветром без молитвы, без погребения. Лицедейство — не иначе, и грех его на всех, и на тебе тоже.

— Вон и первые участники съезжаются, — с усмешкой проговорил Клещ.

С улицы долетел стук копыт. Я не видел, кто въехал во двор, но Клещ представил каждого участника:

— Барон Грандпре на пару с Шлюмберже-старшим. И этот недоносок Мишель между ними крутится… Слуги стол накрывают. Повеселятся сегодня.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— А младший Шлюмберже? — спросил я.

— Ты разве не слышал? — хмыкнул Клещ. — Помер он, вчера ещё.

Ага, вот почему папаша охоту на меня устроил. Мстит за сына. Правда, обещал предать меня суду, но, видимо, родительская душа не утерпела и решила ускорить события, да и весь судейский коллектив закончился. Кому судить-то? Пока выберут новый, к присяге приведут, а месть задержек не терпит.

Я повернулся к отцу Томмазо. Гореть заживо мне совсем не улыбалось.

— Монсеньор, вы же… поможете мне?

— Наглый ты, — инквизитор покачал головой. — Последнее время я только тем и занимаюсь, что приглядываю за тобой, а ты… Ты совсем спятил, Сенеген. Убиваешь первых людей города одного за другим. Прево, викарий. Кто следующий?

Я насторожился. Откуда он знает, что это я их? За викария промолчу, косвенные улики найти не сложно, сопоставить кое-что. Но в случае с прево мы чисто сработали. Ничто на меня не указывало, если только…

— Вы следите за мной?

— Приглядываю, я же говорил, — покачал головой отец Томмазо. — Иначе тебя давно бы сожгли, ещё на Суконном рынке, когда ты с Щенком своим в Нищий угол забрался.

— Что? — опешил я. — Погодите, вы хотите сказать, что это вы тогда…

— А кто ещё? — не отворачиваясь от окна, проговорил Клещ. — Сколько же с тобой мороки, Сенеген, ты как дитё малое. Чуть моргнул — вляпался.

И до меня стало доходить. Пусть медленно, пусть с опозданием, но всё-таки…

— А Марго, эта девчонка-бегинка. Это вы её послали? Значит, она тоже на вас…

— Тоже, — кивнул Клещ, — и уж она точно поумнее тебя будет.

Дурак, дурак. Я-то думал, она в меня… а это…

— Но зачем? — я попытался вскочить, однако отец Томмазо надавил мне на плечи, заставляя сесть. — Зачем, монсеньёр? Я не понимаю…

Инквизитор мягко погладил меня по щеке.

— Придёт время, и ты всё поймёшь, Вольгаст, а сейчас расскажи, что вынудило тебя совершить столь тяжкие грехи. Убить прево Лушара, викария Бонне. Ничего не утаивай, сын мой, говори, как есть, от этого зависит твоя жизнь и жизнь твоих близких.

Я не стал ничего скрывать и выложил всю свою правду: про мастера Батисту, про Жировика, про их совместный бизнес, про мои попытки помешать. Что-то приукрасил, где-то недоговорил, но в целом не наврал. Скрыл только момент, что сам я из далёкого будущего и со Средневековьем знаком исключительно по трудам историков. Отец Томмазо кивал, слушая, Клещ ухмылялся, он вообще почти всегда ухмылялся, как будто это была единственная доступная ему опция.

— Ну так поможете мне? — закончив свой рассказ, вновь спросил я. — Если не мне, то хотя бы маме. Чтобы её не тронули.

— Её не тронут, — твёрдо произнёс инквизитор. — Я не допущу этого. Что касается тебя, — он замолчал. Пальцы начали перебирать чётки; деревянные бусины, соприкасаясь, щёлкали, и только их звук был слышен сейчас в камере.

Выдержав положенную трагическую паузу, отец Томмазо обернул чётки вокруг запястья и сказал:

— Через два дня я отправляюсь с особой миссией в Верден, оттуда в Нанси. Ты можешь примкнуть ко мне…

— С радостью, монсеньор! — обрёл я надежду.

Однако отец Томмазо покачал головой.

— Не спеши, сын мой, не всё так просто. Мне не нужны попутчики, от них одни проблемы. Но я не откажусь от воинов церкви, защитников веры нашей, готовых…

— Как тамплиеры? Хотя какие тамплиеры, их вывели давно. Как тевтонские рыцари?

— Не совсем. Орден святого Доминика не является военным. Мы братья-проповедники, стоим за веру Христову, боремся с инакомыслием, несём пастве знания. В руках у нас чётки и Евангелие, но не оружие. Однако служение наше не всегда воспринимается с покорностью. Встречаются те, кто стремится навредить нам. Их ненависть вызвана разными причинами, и главная из них — ересь. Поэтому бренному существованию нашему требуется защита. Для этого мы окружаем себя особыми людьми, готовыми выполнить любой приказ. Мы зовём их Псами Господними. После посвящения они получают индульгенцию от всех грехов своих, прошлых и будущих, а в качестве отличительного знака — сюрко с головой собаки…

— Дайте мне это сюрко, — я вскочил с нар, — и вы убедиться, что лучшего пса, самого верного, самого преданного, вам не найти!

Господи, да я сделаю всё что угодно, лишь бы не гореть на костре. И что бы маме ничто не угрожало! Особенно маме. Если эта псиная башка спасёт нас от мастера Батисты, я пойду на всё, что потребует отец Томмазо.

— Ты понимаешь, что возврата уже не будет? — свёл брови инквизитор.

— Понимаю, монсеньор.

— Хорошо. Я вижу, ты действительно стремишься к высокой цели защиты слова и имени наших. Опустись на колено!

Я опустился. Отец Томмазо воздел надо мной руки и тихо скороговоркой начал читать молитву:

— Magnus est Dominus noster et magna est potentia eius, sequimur eum, et ignis lucet nobis et illuminat semitam sub pedibus nostris, et non offendemus, et si offendemus, in nomine tuo tantum. Amen. (Велик наш Господь и велика сила его, идём мы за ней, и светит нам огонь, и освещает путь под ногами, и не оступимся мы, а если оступимся, то лишь во имя твое. Аминь.)

Он трижды перекрестил меня, повторяя каждый раз: In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Протянул руку, я поцеловал.

— Встань, Пёс. Отныне ты под защитой ордена, а орден под твоей защитой. Идём.

Отец Томмазо направился к выходу. Я несмело шагнул за ним — что, в самом деле можно вот так свалить из камеры и тебя за это ничего не будет? Клещ подтолкнул меня, и я оказался в коридоре. Лейтенант вытаращился, потянул меч из ножен.

— А ну куда!..

— Он со мной, — не останавливаясь, проговорил инквизитор.

— Но как же так, монсеньор? Он… его… Там люди собрались. Ждут.

— Дождутся сейчас, — ответил за отца Томмазо Клещ.

Во дворе собралась праздничная толпа. Были все: Шлюмберже, Жировик, барон де Грандпре, мастер Мишель, настоятель монастыря францисканцев, мой брат Мартин, его мать госпожа де Сенеген. Всего набралось человек двадцать разодетых по моде господ. На столе стояли бочки с вином, его черпали ковшами и разливали по кубкам. Крутились собаки, сновала прислуга, возле места предстоящей казни копошился Квазимодо, поправляя вязанки хвороста. Разговоры, смех, шутки. Господа куражились…

Но всё их довольство съехало в ноль, когда они увидели нашу процессию. Наступила тишина, даже собаки перестали поскуливать. Шлюмберже отбросил кубок и заступил дорогу отцу Томмазо, остальные толпой сгрудились позади него.

— Что это значит? — загудел глава городского совета. — Куда вы ведёте этого преступника?

Он старался выбирать слова, всё-таки с инквизитором разговаривает, хотя нутро его клокотало. Оно и понятно, единственный наследник сдох, а с поминок уводят главное блюдо. Но если брать по существу, то кто виноват в смерти младшего Шлюмберже? Я что ли гнал его к себе домой? Сам явился. Так что получил, что заслужил.

— С дороги! — вышел вперёд Клещ. Он взялся за рукоять меча и на четверть вытянул его из ножен. — Ты перед кем голос возвысил, мерзость? На колени!

Никто не пошевелился, наоборот, прибывшие с господами наёмники потянулись ближе к нам. Треугольнорожий с лейтенантом стояли поодаль, наблюдая за происходящим.

Отец Томмазо улыбнулся.

— Клещ, позволь мне поговорить с этими людьми. Не вини их в неуважении к матери нашей церкви. Горе затмило их разум, и не понимают они, чего творят.

Клещ покорно отступил, хотя руку от меча убирать не спешил. Инквизитор начал медленно перебирать чётки.

— Чего просите, дети мои?

Рядом с Шлюмберже встал барон де Грандпре: грузный, чем-то похожий на Клеща, только высокомерия многовато, а ума маловато.

— Ты куда говнюка этого тащишь, монах? Он нам нужен. А раз нужен, то мы его заберём!

Справа нарисовались двое. Я напрягся. Если дело дойдёт до драки, я живым не дамся.

— Зачем он тебе, сын мой?

— Ха! Охота неудачная вышла, мы его вместо кабанчика на вертел насадим, поджарим и сожрём, — и захохотал.

Отец Томмазо дождался, когда хохот стихнет и спросил:

— Так ты… людоед?

Его голос прозвучал настолько холодно, что даже по мне мурашки побежали. Шлюмберже поперхнулся, и начал дёргать барона за рукав, дескать, помолчи. Но тот разошёлся, потянул ко мне руку. Отец Томмазо быстро встал между нами.

— Ты хочешь совершить нападение на представителя святой инквизиции и его людей?

— Такое уже случалось, — насупился барон.

— Верно. Некоторые наши братья погибли от рук еретиков и спесивцев. Но вспомните, что стало с убийцами. Ни один из них не ушёл от заслуженного наказания, — он кивнул на хворост. — Как бы не вышло так, что костёр вы для себя готовите.

— Говорлив ты больно, монах, — не унимался барон. — Но плевать мне на тебя. Хочешь — иди. А этот засранец здесь останется.

Он снова потянулся ко мне, схватил за предплечье и дёрнул на себя. Я не стал сопротивляться, подался вперёд. Хорошо, что с боксом в Средневековье не знакомы. Грандпре встретил мой кулак открытой челюстью, не попытался ни увернуться, ни прикрыться. Другое дело, что одного удара для такого здоровяка оказалось мало. Он пошатнулся, сделал шаг назад, но устоял. Мотнул головой и зарычал:

— Ар-р-р-р…

Пошёл на меня, я с уклоном вправо всадил кулак сначала ему в брюхо, потом повторно в челюсть. И снова мало! Да сколько ж можно… Я начал молотить его как грушу двоечками: раз-два, раз-два. Живот, рёбра, живот, ухо. Уход влево, правой в печень. Это наконец согнуло его. Он сжался, повалился набок, и тут я совсем не по-спортивному зарядил ему пяткой в нос. Брызнула кровь, хрустнул хрящик. А нехер! Надо было сразу падать.

Никто не шевельнулся, не сказал ни слова, наблюдая, как я охаживаю барона, и лишь когда он развалился на земле мягкой тушкой, послышалось что-то вроде: Ахах. На лицах застыла растерянность. Не буду утверждать, что никто из собравшихся до сегодняшнего дня не видел драк, но чтоб так профессионально, да ещё барона…

Когда шок спал, первыми к барону подошли слуги. Подняли, повели куда-то в сторону. Шлюмберже проследил за ними. Кажется, он забыл, для чего вообще они сегодня собрались. Братец мой Мартин облизывал губы, и только матушка его со злобой проворчала:

— Где же мужчины, где?

Отец Томмазо пальцем поманил треугольнорожего, и когда тот подскочил, указал на меня:

— В чём вина этого человека, любезный?

— Я не знаю, монсеньор, его привели ночью, никаких обвинений не выдвинуто.

— Кто привёл?

— Люди господина Шлюмберже.

Отец Томмазо повернулся к главе городского совета.

— Что ты здесь устроил? Невинного человека обрёк на костёр и думаешь, тебе это сойдёт с рук? Ты разочаровал меня, Филипп.

— Он убил моего сына, — выдавил из себя Шлюмберже.

— Твой сын получил то, что получил. Ты не хуже моего знаешь, что там произошло…

— Плевать! Он убил моего сына, и за это!..

— Ещё слово, Филипп, и ты сам встанешь к этой стене. Ты забрал слишком много власти. Ты начал распоряжаться чужими жизнями. Ты поднял руку на меня, а значит и на Церковь. Чего ты добиваешься? Этот человек, — он снова указал на меня, — Domini Canes, Пёс на службе ордена Проповедников и святой инквизиции. Напав на него, ты нападёшь на всех нас. Нужно ли объяснять тебе, что за этим последует?

Шлюмберже заскрежетал зубами. Он уже видел меня в пламени, и отказываться от этого видения не было никакого желания. Но пришлось.

— Нет, монсеньор, ненужно.

— Хорошо. А вам? — отец Томмазо посмотрел на свору шавок позади него.

— Ненужно, монсеньор, - ответили они хором.

— Вот и живите с этой мыслью. Страх — лучшее, что придумал Господь, ибо страх ограждает нас от неверных поступков. А ты, Филипп, верни всё, что забрал у моего человека. И не смей даже смотреть в сторону его дома, не забывай о страхе.

Я взглянул на Жировика: есть ли страх у него? Пахан рытвинских всё это время стоял возле бочки с вином, пил и с ухмылкой поглядывал в нашу сторону. Вмешиваться в разборки он не собирался. Господа толкуют, ну и пусть. До чего дотолкуются не ясно, а если что-то пойдёт не так, то он ни в чём не виноват. Ничего не знаю, моя хата с краю. Удобная позиция. Но если ему представится возможность сделать из меня чучело, он этой возможностью воспользуется. Никакой страх его не удержит.

Глава 2

Я дошёл с отцом Томмазо до ворот монастыря Святого Ремигия. Всю дорогу инквизитор молчал. Прохожие, завидев нас, жались к стенам, кланялись, кто-то несмело просил благословения. Отец Томмазо не глядя крестил их, его в спешке хватали за руку, целовали. Возле монастыря я остановился, не зная, что делать дальше. Хотел было последовать за отцом Томмазо, но Клещ придержал меня.

— Иди домой, попрощайся с матерью. Утром приду за тобой.

Дома меня не ждали. Мама сидела в зале опустив голову, напротив лила слёзы Перрин, Щенок ворошил угли в камине. Когда я встал на пороге, они не сразу поняли, кто перед ними. Смотрели на меня минуту или больше. Первым очнулся Щенок.

— Господин!

Он подскочил ко мне, преданно заглядывая в глаза. Подошла мама, дотронулась до лица, словно проверяя, я это или призрак. Они уже похоронили меня, а я взял и вернулся. Случаются же чудеса.

— Вольгаст…

Я схватил её руку, прижался губами, и ещё минуту мы стояли так, не шевелясь и не говоря ни о чём, и только всхлипывания Перрин нарушали тишину. Потом я выпрямился.

— Мама, я ненадолго. Завтра ухожу.

— Куда? — тут же заинтересовался Щенок.

— Пока в монастырь Святого Ремигия…

— Ты решил принять постриг? — спросила мама. — Что ж, после всего случившегося…

Я покачал головой.

— Не совсем. Я вступил в братство псов Господних. Я теперь защитник монахов-проповедников.

— Инквизиторов?

— Да, мама. Вы считаете мой поступок неверным?

— Напротив, я рада этому. А что будет с нами?

— Отец Томмазо обещал позаботиться обо всём. Он сказал, что больше вам ничто не угрожает.

— И за это ты стал Domini Canes.

— За всё надо платить. Послезавтра утром мы отправляемся в Нанси. Не знаю сколько времени это займёт, может быть, несколько месяцев. Деньги у вас есть… Гуго похоронили?

— Да, на кладбище Сен-Морис. Пришлось заплатить два ливра, зато место очень хорошее, недалеко от входа.

— Два ливра дорого.

— Старик отдал за тебя жизнь. Это дорогого стоит.

Мне стало неловко. Гуго действительно умер, по сути, прикрыв меня собою. В темноте не больно-то ясно было кто есть кто, и вполне возможно, что тот болт предназначался мне, а я о двух ливрах заговорил.

— Я ему благодарен. Правда. Вернусь, поставлю каменную плиту, пусть все знают, кто под ней лежит.

Перрин зарыдала громче. Мы прошли к камину, Щенок подбросил дров, и под их треск и гудение огня мы молча просидели до поздней ночи.

Утром пришёл Клещ, с ним послушник в подряснике и драном плаще. Послушник встал в дверях, всем видом изображая покорность, Клещ прошёл к столу и положил на столешницу мой меч и клевец.

— Собирайся, Сенеген. Госпожа Полада, вот этот, — он кивком указал на послушника, — отныне будет делать всё, что прикажете: за водой ходить, двор мести. Кормить только не забывайте, а если и забудете, то не страшно, другого пришлём, — он хмыкнул. — Ну, Сенеген, готов? Вещи не бери, всё, что необходимо, дадим, — и похлопал по мечу. — Главное, его не забудь.

Я опоясался, обнял маму, потрепал Щенка по плечу. Мальчишка всхлипнул:

— Господин, вы обещали взять меня пажом.

— Как стану рыцарем, обязательно возьму. А пока приглядывай за Лобастым, договорились?

Выходя из дома, я постучал по притолоке. Клещ прищурился.

— Что за жест, Сенеген?

— Чтобы домой вернуться. Традиция такая.

— Чья?

— Есть один народ.

Я не стал вдаваться в подробности, да и Клещ ни о чём больше не спрашивал. Пока мы шли до монастыря, я попытался узнать о своих новых братьях.

— Много нас?

— Кого «нас»?

— Псов Господних.

— Ты, я и Чучельник.

— Трое?

— А куда больше? На мой взгляд, и ты лишний. Хорошо дерёшься, хорошо фехтуешь, но для пса этого мало.

— А что ещё нужно псу?

Клещ посмотрел на меня, как на описавшегося младенца.

— Про мозги что-нибудь слышал?

— Нет, а что это?

— Это такая штука, которой тебе придётся научиться пользоваться.

— Поможешь?

— Куда я денусь.

Мы дошли до монастыря. Привратник открыл ворота, поклонился. Клещ провёл меня через двор к маленькой дверце с торца главного здания. Здесь нас ждал монах в рыжей рясе, открыл дверку и первым вошёл внутрь. Трепещущий огонёк светильника выхватил из темноты каменные ступени. По узенькой лестнице спустились в подвал. Потолки низкие, идти пришлось сильно наклоняя голову. Пространство огромное, поделённое на несколько улиц. Большую часть занимали бочки, на каждой стояла маркировка римскими цифрами. Скорее всего, это год, а значит, в бочках вино. Попробовать бы. Из каждой. Такая жажда обуяла. Зачем нам какой-то Верден?

— Клещ…

— Чего тебе?

Старший Пёс не был настроен на шутливый лад. Он вообще относился ко мне с негативом. Не знаю, чем было вызвано подобное отношение, вроде я его никаким местом не задевал и в начальники не рвался. А может он сам по себе такой, недоверчивый, так что если общаться с ним, то исключительно по серьёзке.

— Это… чё мы сюда запёрлись? Сумрачно тут как-то.

— Сейчас увидишь.

Мы прошли до конца улицы, монах свернул вправо и, поднимая светильник над головой, повёл рукой:

— Вот.

Огонёк светильника горел неярко и неровно, но всё же позволил разглядеть то, на что указывал монах. На деревянных поддонах лежали мечи, топоры, булавы, ровненько друг на друга были сложены стёганки всех видов и фасонов. С другой стороны выстроились в ряд стойки с бригантинами, кольчугами. Улица была длинная, конец её терялся где-то во мраке, и не сложно было предположить, что оружия и доспехов здесь хватит на маленькую армию. Человек триста вооружить можно наверняка. Видимо, всё это предназначалось для снаряжения монахов, которыми по факту должен командовать мой адвокат.

Клещ кивнул:

— Выбирай.

Я подошёл к вопросу выбора серьёзно. Во-первых, снаряжение должно отвечать тем проблемам, с которыми я мог столкнуться. Вряд ли предполагалось моё участие в каких-либо крупных военных событиях типа битвы при Азенкуре или осады Орлеана, скорее всего, предстоящая служба будет сродни наёмнику, только более высокого ранга, как никак святую инквизицию охранять придётся. Честно говоря, я вообще сомневаюсь, что на отца Томмазо кто-то отважиться наехать. Во-вторых, нельзя выделяться на общем фоне. Клещ и Чучельник носят бригантины, значит и мне следует выбрать её.

Я провёл ревизию, осмотрел все имеющиеся доспехи. Результат не порадовал. Похоже, местный арсенал не просто не использовали, а даже не чистили. Влажность в погребе была такой, что железо покрылось слоем ржавчины. Кому только в голову пришло держать в одном месте вино и оружие? Но это пол беды. Я примерил все бригантины, и они оказались либо малы, либо коротки. Прикидывал так и эдак, ничто не нравилось. Глядя на мою возню, монах нервничал, ему не терпелось выбраться из подвала на свежий воздух. Клещ, наоборот, смотрел с пониманием. Он как никто другой осознавал важность каждого надетого на себя предмета экипировки.

Покрутившись ещё с полчаса, я наконец выбрал бригантину на кожаной основе с двумя стальными пластинами на груди и одной на спине. По длине бригантина едва доходила до низа живота, зато имела застёжки спереди и по бокам, что позволяло подогнать размеры под меня. Ещё бы защиту на руки и бёдра, однако ничего подобного в монашеском арсенале не оказалось. А жаль, без них возникало ощущение, что ты наполовину раздет.

— Кольчугу тоже возьми, — то ли посоветовал, то ли приказал Клещ.

— Зачем?

— Затем, что в лесах много живодёров. Надо объяснять, кто это?

— Не надо.

Живодёрами называли отряды наёмников, оставшихся без работы. Не скажу, что их было слишком много, всё-таки боевые действия между Англией и Францией продолжались, и найти хозяина особой сложности не составляло, да и местные работодатели, в смысле, крупные землевладельцы, графы, бароны и прочее так же нуждались в отчаянных людях для решения внутренних конфликтов. Тем не менее на дорогах было небезопасно, и многие путешественники и торговцы предпочитали собираться в большие караваны, прежде чем выступать в путь, что резко повышало шансы на выживание.

Кольчугу я выбрал с коротким рукавом и без подола. Честно говоря, я вообще не стал бы её брать. К чему мне лишний вес? На двоих с бригантиной это примерно десять кило, плюс меч, клевец, плащ, поддёвка. А ведь всё это придётся тащить на себе пешим порядком.

— Щит брать будешь?

Лишних пять килограммов? Я отрицательно мотнул головой.

— Тогда пошли.

Остаток дня я занимался чисткой и подгонкой бригантины. Нашёл лавку недалеко от того места, где отец Томмазо искал во мне дьявола, и при помощи песочка и тряпочки, а также шила и кожаных шнуров, приводил обмундирование в надлежащий вид. Дело было знакомое, в клубе у нас специальных портных не было, всё приходилось делать своими руками. Никто меня не тревожил, только монах однажды принёс кружку горячей травяной настойки и кусок хлеба с варёной рыбой. Типа, обед. Я, конечно, разносолов не ожидал, и к чему-то подобному готов был, но хотелось увеличенной порции, примерно в два раза.

Спать пришлось в общей келье. Тот же монах отвёл меня в пристрой слева от главного здания и указал на узкие нары. Ни подушки, ни одеяла, лишь соломенный тюфяк, да и тот хлипкий, каждая заноза ощущалась. А ещё холод. Днём, пока двигаешься, его не чувствуешь, но стоило лечь, как он полез изо всех щелей и во все дыры. По углам кельи стояли жаровни, послушник всю ночь подкладывал в них уголь. Увы, но мои нары располагались в центре, тепло до меня не доходило, поэтому спал я не раздеваясь и закутавшись с головой в плащ.

Проснулся от осторожных шагов, вздохов и бормотанья. Монахи вставали, творили утреннюю молитву, кто-то скрипел, кашлял. Я поднялся невыспавшийся, злой и замёрзший. Клещ предупреждал, что в дорогу пойдём с самого ранья. В щели сквозь ставни пробивал серенький свет, люди в келье походили на отяжелевшие призраки. Один из таких подплыл ко мне и сказал:

— Брат Вольгаст, тебя ждут, поторопись.

Брат. Я уже им брат. Однако. Тем не менее, запахнул плотнее плащ и вышел из кельи.

На улице падал снег. Крупный, не частый. Ветра не было, и белая холодная подстилка полностью покрывала двор. При каждом шаге она скрипела, вызывая в душе ностальгию по настоящей зиме. Откуда-то со стороны приплыла мысль: а в России сейчас сугробы по колено. И стихи:

Вот север, тучи нагоняя,

Дохнул, завыл — и вот сама

Идет волшебница зима…[1]

Красиво, чёрт возьми!

Но всё же снег меня не обрадовал. Одежда моя соответствовала в лучшем случае середине осени, а сейчас один-два градуса ниже нуля. Чтобы не замёрзнуть, нужно ходить подпрыгивая.

По центру двора собирался караван: четыре больших повозки, запряжённые попарно мулами. Первая повозка предназначалась для пассажиров, точнее, для одного пассажира — отца Томмазо. С виду неказистый деревянный фургон, не крашенный, местами побитый. Я подошёл ближе, разглядывая его. Три стороны глухие, передняя открыта, но при необходимости её можно было завесить кожаной шторой. Внутри фургона крепилось кресло, на нём лежали подушки, тут же стояла жаровня и сундучок для личных вещей. Главный инквизитор Шампани путешествовал без особого комфорта, но со всем необходимым.

Оставшиеся повозки монахи и послушники загружали мешками, сундуками, корзинами. Сверху их накрывали плотной тканью и обвязывали верёвками. Возле первой повозки стоял Чучельник, навалившись плечом на борт. Арбалет он держал на сгибе локтя. Интересный экземпляр: на вид лёгкий, изящный, композитная дуга, ложе с изгибом, позволявшее использовать его в качестве примитивного приклада. На поясе Чучельника болтался железный крюк, за который цеплялась тетива при зарядке. Это позволяло перезаряжаться быстрее, правда, в ущерб убойной силе и дальности полёта болта. Но как я уже говорил, в крупных сражениях, где это действительно имело значение, мы участвовать не собирались, а для отпугивания крестьян и мелких воришек сойдёт вполне.

— Сенеген! — махнул мне Клещ.

Я подошёл.

— Держи.

Он протянул большой свёрток. В толстый шерстяной плащ было завёрнуто сюрко с собачьей головой, меховые полусапожки и краги из толстой кожи. Всё это стоило хороших денег, не менее пятнадцати су, думаю.

— Это тоже тебе, — добавил Клещ, высыпая мне в ладонь горсть серебра. — На всю поездку. Пищей и кровом тебя обеспечат, так что можешь пропить или потратить на шлюх. Но я бы посоветовал зря не тратить. Неизвестно, что в дороге может случится.

— А что может случится?

— Всякое, — отмахнулся Клещ, не вдаваясь в подробности.

Я подсчитал — двадцать пять су. Неплохое подспорье. Убрал монеты в поясную сумку, переобулся, надел сюрко, новый плащ. Сразу стало теплее, святая инквизиция заботилась о своих последователях. Старую обувь завернул в старый плащ и сунул в угол повозки. Не выбрасывать же. Вещи хорошие, весной пригодятся, если дотяну, конечно.

Сборы заканчивались. Вышел отец Томмазо, сел в первую повозку, на передок взгромоздился кучер. Из конюшни вывели двух лошадей, не дестриэ, но приличные, сгодятся и для боя, и для покатушек. На одну сел Клещ, и я ненароком подумал, что вторая для меня. Ну а почему нет? Всё-таки дворянин, пусть и бастард…

Увы. Из главного здания вышел юноша, с головой закутанный в плащ и запрыгнул в седло. Возле него, придерживаясь за путлище, встал… встала Наина.

Девка в мужском монастыре? Одета по-походному, к бедру пристёгнут серьёзных размеров сакс. В тесном рукопашном бою или узком переулке он будет покруче моего клевца. Но не это главное. Если Наина здесь, значит юноша… Марго?

Я смотрел на всадницу открыто, не скрывая интереса. Она повернулась ко мне; из-под капюшона был виден только подбородок и губы, но я узнал — да, это она. Марго с нами? Хотя чему я удивляюсь? Клещ говорил, что она работает на отца Томмазо. Это же по его приказу она спасла меня от Жировика, следила за мной, за паханом, за Шлюмберже-младшим, пусть земля ему будет стекловатой. Возможно, и бургундцу дю Валю она не просто так глазки строила, а с определённым прицелом, как не крути, а рыцарь-баннерет приближённый к герцогу Филиппу, по-любому владеет интересной информацией. Может она и спит с ним?

Я сплюнул, конь под Марго затоптался и повернулся ко мне задом. Отец Томмазо выглянул из фургона и посмотрел на меня так, словно прочитал мои мысли. И покачал головой.

Хитрый дядечка. Может он тоже с Марго… того… А чё бы нет, начальник…

Я нахмурился, ладно, проехали, не моё это дело. И вообще, чем больше я узнавал отца Томмазо, тем больше мне казалось, что он не тот, кем хотел казаться. Этот человек не только представитель святой инквизиции, монах-доминиканец с серьёзными полномочиями — он эмиссар. Шампань сейчас находится под властью Бургундии, но душой всегда была с Францией. Люди в Реймсе в массе своей поддерживали дофина Карла, англичан не любят, бургундцев ненавидят. Если я правильно понимаю, отец Томмазо прикрываясь своим служебным положением шпионит для двора дофина, строит козни Генриху V, и, чёрт возьми, несмотря ни на что мне это нравится, ибо полностью соответствует моим личным симпатиям. Всё-таки отец научил меня любить Родину.

Кучер щёлкнул вожжами, и караван, выстраиваясь вереницей, потянулся со двора на улицу. Сразу же повернули направо, в обход аббатства к воротам Сен-Никез. Мы с Чучельником шли первыми, в полном облачении. Я сам себе казался великим, даже распахнул плащ, чтобы прохожие видели на сюрко собачью голову. Когда караван полностью вышел с монастырского двора, я оглянулся, охватывая взглядом процессию. Внушительная. За фургоном бодрячком двигались три десятка монахов и послушников, где-то между ними мелькала серая шапочка Сельмы. Всё верно, отправляться в поход без лекаря, всё равно что пытаться переплыть море без спасательного жилета. Дальше скрипели колёсами три повозки, замыкали шествие Клещ и Марго. Я не видел, какое оружие было у девчонки, но оно наверняка было, и не ошибусь, если скажу: она умеет им пользоваться.

Едва прошли полсотни шагов, сбоку послышалось:

— Господин!

По другую сторону улицы бежал Щенок и махал рукой.

— Господин, возьмите меня… Господин, можно я тоже с вами? Вы обещали. Я пригожусь.

Рискуя попасть под копыта, он прошмыгнул перед мулами и, подскочив ко мне, ухватил за руку. Я свёл брови.

— Что ты здесь делаешь? Дома тебя ищут…

— Не ищут. Я сказал и госпоже Поладе, и Перрин. Они знают. Госпожа Полада даже благословила меня, велела приглядывать за вами. Возьмите, пожалуйста, а? Госпоже я сейчас всё равно не нужен, у неё этот послушник, он всю работу исполняет. Возьмите…

Я бы взял. Честно. Привычка полагаться на слуг уже настолько овладела мной, что отказ от неё вызывал фантомную боль в сознании. Но, увы, не от меня сие зависело.

— Послушай…

— Вольгаст, возьми мальчика, — из фургона выглядывал отец Томмазо. — Возьми. Я не против, чтобы у тебя был слуга. Тем более такой славный.

Я промолчал, а Щенок заулыбался и пошёл рядом со мной, стараясь шагать так же широко. Чучельник покосился на мальца, но ничего не сказал. Он вообще неразговорчив. Даже когда дорогу загораживала чья-то повозка, он лишь смотрел на возчика, и тот без лишних пояснений сворачивал в сторону.

[1] Пушкин, «Евгений Онегин».

Глава 3

Первой остановкой на нашем пути стал городок Шалон в сорока километрах к юго-востоку от Реймса. В сам город входить не стали. Ворота уже закрыли, и стража наверняка бы показала нам средний палец. Другое дело, что враги за нами не гнались, и можно было переночевать в предместьях, благо таковых вокруг Шалона было предостаточно.

Я устал — смертельно устал. Давно мне не доводилось преодолевать пешком такие расстояния, вообще не помню, чтобы я когда-либо так долго ходил. Наш кортеж остановился не возле постоялого двора, как того следовало ожидать, а у ограды приличного отеля, над которым безвольно висело небольшое знамя-баннерет. Это означало, первое, что хозяин дома, второе, что он человек высокого полёта. Баннер — возможность собирать собственное копьё, а подобные привилегии дают не всем. Хозяин наверняка хороший знакомый отца Томмазо, и здесь нам окажут радушный приём.

Так и случилось. Ворота распахнулись, выбежала дворня, помогла распрячь лошадей. Отца Томмазо и Марго проводили в дом, мы остались на улицы. Для каждого члена псовой братии кровати и стола под крышей отеля не нашлось, поэтому мы удовольствовались конюшней и миской чечевицы с мясом и хлебом. Я с трудом закидал в себя кашу и тут же выключился. Проснулся, потому что Клещ похлопал меня по плечу.

— Вставай, лежебока. Умывайся и ешь свою чечевицу. Через полчаса выходим.

Сквозь распахнутую дверь был виден двор. Воздух только-только начал сереть, но народ уже суетился. Кто-то запрягал повозку, другие грузили поклажу.

Я медленно поднялся и побрёл к колодцу. Почерпнул ладонями воду из ведра, плеснул в лицо, снова почерпнул. По краям ведро обросло ледяной корочкой, руки стыли, но холодная вода бодрила. От хозяйского дома уже бежал Щенок с миской.

— Господин, ваш завтрак! — возвестил он на весь двор.

Клещ неодобрительно покачал головой, но это из зависти, у него-то слуги не было.

Я принял миску, стал торопливо черпать ложкой горячее жидкое варево. Щенок смотрел на меня и улыбался.

— Ты сам поел? — спросил я.

— Да, господин, — кивнул он, — спасибо, что думаете обо мне.

— А о ком я ещё должен думать? После отца Томмазо, конечно.

— О Марго. Она же вам нравится.

Я едва не подавился, а Клещ заржал в голос.

— У нашей девочки новый поклонник!

Но никто его смех не поддержал. Чучельнику было откровенно похер, он лишь зевал и вздыхал, а прочей монастырской братии над подобными шутками ржать было грешно, монахи всё-таки. Были бы наёмниками — краснеть мне под их взглядами до конца жизни.

Я торопливо доел чечевицу, тщательно обтёр миску мякишем. У меня уже выработалась привычка к столь неприхотливой пище, и былого отвращения она не вызывала, тем более тут с мясом, с лаврушкой, думаю, и хозяева подобной пищей не брезгуют. Я успел отметить, что в обычные дни даже люди среднего достатка, не говоря о простолюдинах, в еде были не привередливы. Всё просто, без изыска, разве что больше мяса и специй. Возможно, у всяких там герцогов, графов и прочей аристократии приёмы пищи проходят по-иному, но как именно, утверждать не возьмусь, ибо к их столам я пока приглашён не был.

— Расположен к тебе отец Томмазо, — проговорил Клещ. — На службу благословил, слугу взять позволил. Не родственники ли вы?

— Может и так. Тебе не всё равно?

— Как знать, — Клещ покачал головой и закричал на кого-то из послушников. — Куда ты потащил, куда? В ту повозку давай.

Через пять минут вышел отец Томмазо, не глядя ни на кого сел в фургон. Чучельник положил арбалет на плечо и направился к выходу, следом сдёрнулся с места караван.

От Шалона мы двинулись навстречу солнцу. Сначала по обе стороны дороги тянулись поля. Из-под снега выглядывала стерня и пожухшие, но всё ещё зелёные травинки. Иногда попадались заячьи следы: то путанные, то стремительно летящие к далёкому лесу. До него оставалось километра три. Справа поднимались холмы, слева на взгорке прорисовывались очертания саманной деревушки. От дороги к ней тянулась тропа; снег уже успели примять, хотя день только-только начинался.

Навстречу двигался отряд верховых. Я прикинул: не меньше десятка. Завёрнуты в плащи как в коконы, поэтому определить сословную принадлежность сложно. Может рыцарь с оруженосцами, может богатый буржуа спешит по делам в Шалон.

Первый всадник пришпорил коня. Подъехал ближе, внимательно осмотрел караван и поднял руку.

— Кто такие?

Вопрос прозвучал властно, словно этот всадник королевский герольд. Кучер потянул вожжи, Чучельник опустил арбалет и как бы невзначай наступил на стремя. Отвечать никто не торопился, отец Томмазо с отречённым видом сидел в глубине фургона, предоставляя ведение переговоров нам. Всё верно, надо отрабатывать чечевицу.

Я шагнул вперёд.

— А кто спрашивает?

Конь под всадником заартачился, переступил копытами.

— Пёс, как ты смеешь…

— Да, я Пёс. А вот кто ты такой?

Я слегка расправил плащ, чтобы стала видна собачья голова на сюрко. Увидев её, всадник развернулся и галопом помчался к своим.

Подъехал Клещ.

— Чего хотят?

— Без понятия, — пожал я плечами. — Но Чучельнику они не нравится.

Чучельник уже успел взвести арбалет и накладывал болт на ложе. Клещ кивнул:

— Оба за мной.

Я велел Щенку спрятаться за фургон, а сам последовал за старшим псом, на ходу решая, за что хвататься в первую очередь если вдруг начнётся свалка: за клевец или меч. Вытащил клевец, им будет удобней орудовать против верховых.

На подходе пересчитал всадников. Семь. Держались они кучно и враждебности не проявляли. Один выехал навстречу и слегка склонил голову.

— Я шевалье де Бонн, помощник прево Шалона. Мы преследовали шайку крестьян, но они скрылись в лесах за Соммвелем. А вы… — он замолчал, предоставляя Клещу представиться в свой черёд, но тот не проронил ни звука. — Вы, я полагаю, представители, — он бросил быстрый взгляд на меня, — святой инквизиции?

— Верно полагаешь, — кивнул Клещ. — Это караван главного инквизитора Франции, Наварры, Бургундии и приграничных территорий Священной Римской империи. По какому праву ты остановил нас?

— Сквозь плащи и стены фургона мало что удаётся рассмотреть, — не задержался с ответом шевалье. — Вам бы следовало пустить вперёд знаменосца или повесить баннер, чтобы впредь избегать подобных ситуаций.

— Много рассуждаешь, де Бонн. Не тебе давать советы главному инквизитору.

Де Бонну хотелось порассуждать ещё больше, но собачьи головы на сюрко сдерживали. Он закусил губу и кивнул своим. Всадники съехали на обочину, освобождая дорогу. Клещ махнул рукой, и караван продолжил движение.

К полудню стало теплее. Снег таял, на полях появились длинные чёрные прорехи. Земля становилась податливей; я чувствовал, как она разъезжается под ногами. Мулы спотыкались, дышали натужно. Добрались, наконец, до леса. Я рассчитывал, что устроим привал, перекусим, отдохнём. Второй день на ногах, и ей-Богу сил у меня не прибавилось. Но команды не было. Я взглянул на Чучельника. Тот шёл быстрым, ровным шагом закалённого пешехода. Когда дорога начинала задирать вверх, он слегка подавал тело вперёд, склонял голову, но при этом не переставал поглядывать по сторонам, словно выискивал кого-то. Деревья стояли обнажённые и кривые, как старые проститутки у Вельских ворот. Вся территория между ними просматривалась на сотню шагов вглубь, и за ними ни людей, ни зверей видно не было.

Холмы стали выше, до вечера дважды приходилось подниматься на седловину, а потом спускаться. Мулы хрипели, упираясь копытами в скользкую землю. Приходилось сдерживать повозки, чтоб они не съехали вниз подобно салазкам. Хватались за борта, за спицы колёс, изматерились, вымазались в грязи, промёрзли до костей. Ни Клещ, ни тем более Марго со своей наглой подружкой к нам на помощь не пришли, стояли в стороне и мило беседовали.

Уже в полной темноте добрались до небольшого городка: две улицы на три десятка крытых соломой лачуг. На задворках амбары, овины, изгороди. В центре пруд и длинная бревенчатая домина без окон. Я решил было, что это хозяйский дом местного сеньора. Выглядела эта штука достаточно по-бомжатски, но куда деваться, сеньоры разные бывают. Взять хотя бы меня, вообще никаких поместий за душою, так что чья бы корова мычала. Однако подъехав ближе я понял, что это постоялый двор. Справа в загоне топтались лошади, тут же у изгороди застыл крытый фургон. Размерами он походил на наш, только был богаче украшен.

К крыльцу подъехал Клещ, спешился.

— Чучельник, помоги монсеньёру. Сенеген, иди за мной.

Я обстучал сапоги о приступок и следом за старшим псом вошёл в трактир. Нас явно не ждали. Столы были сдвинуты к передней стене, на полу спали люди. В камине тлели угли, под потолком висели два небольших светильника. Порыв ветра из открытой двери качнул их, и по стенам заплясали тени.

— Хозяин! — не озабочиваясь покоем спящих, громко позвал Клещ. Выждал секунду и снова. — Хозяин! Да чтоб тебя… Где ты бродишь, сучье отродье?!

Из-за шторки сбоку выскочил трактирщик с заспанными глазами.

— Господин…

Клещ ткнул ему в грудь пальцем.

— Давай живенько: птица, рыба, вино. Что у тебя есть? И комнату. Чтоб чистая, без клопов. А иначе я тебя самого высосу досуха, уразумел?

— Уразумел…

— И поторапливайся. Сенеген, двигай вон тот стол ближе к камину.

С улицы вошёл монах, подставил под дверь табуретку. Начали заносить вещи и складывать в углу. Трактир ожил. Люди на полу задвигались, кто-то зашумел, дескать, спать мешаете. Клещ цыкнул на него, тот ответил. Человек попался не робкий и с оружием. Подскочил, в руке блеснул нож. Клещ без замаха всадил кулак ему в печень

На пороге появился отец Томмазо, покачал головой недовольно.

— Жан, опять ты…

Клещ нахмурился.

— Простите, монсеньор. Проходите к камину, сейчас подадут ужин.

За отцом Томмазо в трактир вошли Марго и Наина. Марго села напротив инквизитора, Наина отошла к камину, поворошила угли. Из-за шторки выскочил хозяин с тарелками, начал расставлять. Варёная курица, жареная рыба, плошка с соусом. До хозяина наконец дошло, что ночные гости, внезапно свалившиеся на его голову, люди не простые. Он заюлил, начал улыбаться.

— Монсеньор, вот, пожалуйте. Холодное, ну что ж, зато свежее, — и попытался пошутить. — Куры ещё днём кудахтали.

— Вино неси, — обрезал его Клещ.

Трактирщик рванул к шторке и через минуту вернулся к столу с двумя кувшинами.

Я стоял посреди зала как неприкаянный, не имея понятия, что делать дальше. Люди на полу смотрели на меня, на Чучельника, на монахов как на бандитов. Тот, которому прилетело по печени, корчился и шептал ругательства. Тяжёлая рука у Клеща, и удар поставленный, надо это учесть на будущее, мало ли как всё обернётся в дальнейшем. Отец Томмазо с аппетитом поедал холодную курицу, Марго отщипывала пальчиками кусочки щуки, макала их в соус и жевала медленно, словно через не могу. Наина прислуживала обоим. Это не я родственник отцу Томмазо, а Марго. Иначе с чего ей такая честь. Или она…

Любовница?

Предположение возникло из ниоткуда, и мне одновременно стало неприятно и обидно. Неприятно, потому что он при власти, обеспеченный и не вот как плохо выглядит, а она красивая, легла под него… Сука, короче. А обидно… Прав Щенок, я думаю о ней и где-то там в мечтах надеюсь, что между нами что-то может быть. Хотя что тут может быть?..

Или всё-таки родственница?

От глупых мыслей меня оторвал Клещ.

— Сенеген, разберись!

— С чем? — не понял я.

— Хватит носом клевать, юноша, для нас служба ещё не закончилась. Найди ночлег для монсеньора и госпожи Марго. Да чтоб без клопов, и свечей побольше.

Госпожа. Значит всё-таки…

— Трактирщик, — я ухватил хозяина за рубаху и притянул к себе, — есть в твоей хижине нормальная комната?

— Есть одна, но она уже занята.

— Кем?

— Сеньором из Лотарингии с супругой. Едут в Париж. И вот слуга их, — он кивком указал на любителя получать по печени.

— Придётся освободить.

— Освободить? Как?

Я встряхнул его.

— Где эта комната? Показывай.

Он пальцем ткнул в дверь справа от камина. Я с силой ударил по ней ногой, думая, что она заперта, но либо запор отказался хлипким, либо его вообще не было. Дверь распахнулась и с грохотом ударилась о стену. На большой кровати сидели мужчина и женщина. Оба в сорочках. Шум в трактире поднял их, и они наверняка ожидали чего-то подобного.

— Пардон, мадам, — я изобразил поклон, — приношу искренние извинения за свои действия, но эту ночь вам придётся провести в общем зале. Вместе с супругом, разумеется.

Я старался говорить вежливо, пусть и с уклоном в сарказм, но мой тон не оценили.

— Как ты смеешь, крестьянин!

Мужчина быстро вскочил и схватил лежавший на сундуке пояс с мечом. Мне он не противник хоть с мечом, хоть с алебардой. Невысокий, с большим животом, косолапый. В детстве его наверняка обучали приёмам фехтования, однако опасным он не выглядел. Я вздохнул, медленно вытягивая из ножен свой полуторник.

— Послушайте, сеньор, я всё понимаю, вы не привыкли спать в обществе простолюдинов на полу. Но поверьте, это намного лучше, чем лежать в гробу. И ещё я твёрдо обещаю, что в сторону вашей жены не только не прозвучит ни одной похабной шуточки, но никто и не посмотрит.

Он мне не поверил и ринулся в атаку. Смешно: толстячок в ночной сорочке, с колпаком на голове. Я легко отбил его выпад, потом так же легко отбил следующий. Он налетал на меня как волна на утёс и так же безграмотно разбивался. При третьей атаке, я выбил меч из его руки и приставил остриё к горлу.

— Вы по-прежнему настаиваете на своей преждевременной смерти в этом грязном придорожном трактире или всё-таки продолжите завтра утром путь в туда, куда вы там собирались?

Он молчал, только дышал тяжело, понимая, что справится со мной не сможет.

— Вольгаст, сын мой, не надо крови, — прозвучал из зала голос отца Томмазо. — Предложи этому господину и его жене присоединиться к моей трапезе.

— Как скажете, монсеньор, — я вернул меч в ножны. — Слышал? Одевайтесь и выходите. Главный инквизитор Франции и приграничных земель приглашает вас на ужин.

В комнату вошли монахи, принялись наводить порядок, поменяли бельё на постели, занесли сундуки с личными вещами Марго и священника. Я смотрел на это с прискорбием. Вот она моя нынешняя суть: быть прислужником у человека, который трахает девушку моей мечты. Не проще ли было сгореть на том костре? Уже бы пеплом развеялся по ветру, и похер было б на все жизненные, мать их, коллизии.

Получив свою порцию холодной чечевичной жижи, кусок курицы и кружку пива, я сел за стол ближе к выходу. Хотелось побыть одному, мысленно пожаловаться самому себе на жизнь, на судьбу, но припёрся Щенок, сел напротив и, орудуя ложкой, начал что-то рассказывать. Я поглядывал в сторону камина. Там тоже шла беседа, говорил в основном отец Томмазо. Марго лениво потягивала вино, иногда вставляя в разговор пару слов. Господа из Лотарингии помалкивали, несмело ковыряясь в рыбе. Возможно, надеялись вернуть себе хотя бы часть потерянной комнаты, но увы, спать им всё равно пришлось на полу вместе со всеми.

Утром я их уже не увидел. Со слов трактирщика, господа встали до света и уехали. Тем лучше. Мы тоже не стали задерживаться, перекусили на скорую руку, собрались и отправились дальше. Снова перевалили через седловину. Дорога не выглядела натоптанной, места глухие, редко посещаемые. Холмы поросли деревьями, и лишь долины были кое как распаханы под поля. Иногда попадались деревеньки на два-три дома. Жители смотрели на нас так, словно мы им должны что-то. Отец Томмазо приказывал останавливаться в каждой деревне, читал короткую проповедь, благословлял людей и ничего за это от них не требовал. Впрочем, не особо-то мы и нуждались. В трёх повозках находилось несколько мешков с овсом и чечевицей, две бочки солонины, сушёная рыба, зелень, немного муки, фруктов, овощей. Это считалось походным запасом, заведовал им келарь брат Стефан. А ещё в тех повозках находились два сундучка с серебром по двадцать килограмм каждый. В общей массе примерно двести пятьдесят ливров. Это нам такие командировочные выписали или деньги предназначаются для каких-то иных целей?

Впрочем, меня это не касается. Моя задача смотреть по сторонам и держать оборону, а при необходимости выгонять разных господ из трактиров и прочих построек…

Я услышал щелчок, свист — и в грудь ударила стрела. Удар был скорее резкий, чем сильный, но меня отшатнуло. Я сделал шаг назад, тело продолжало клониться, сделал ещё шаг, и когда подумал, что удержал равновесие, в грудь ударила вторая стрела. Вот теперь меня опрокинуло. Я упал на спину и уставился на торчащие из меня стрелы. Что удивительно, боли не было, скажу больше: слоёный пирог из бригантины, кольчуги и поддёвки не допустил наконечники стрел до тела.

Взревели мулы, дружным хором заскрипели постромки. Кто-то кричал, щёлкали вожжи. Я едва успел откатиться на обочину, чтобы не попасть под колёса. Вскочил, в левой руке сам по себе оказался меч. Выставил его перед собой, но нападавших пока не видел. Из-за деревьев продолжали лететь стрелы. Целый скоп уже тряс оперением в боковой стенке развернувшегося поперёк дороги фургона.

Поискал взглядом Чучельника, не нашёл, присел за куст. В руках чувствовался лёгкий мандраж, в голове крутился кавардак: что, где, почему? В делах подобного рода опыта у меня не было, но приблизительная ясность присутствовала. Мы угодили в засаду. Ага. Какие силы у противника неизвестно, но если они осмелились напасть, то явно считают себя сильнее нас. Так это или нет, предстоит решить в очном состязании, и оно не за горами. Я наконец-то увидел Чучельника. Он держал арбалет на уровне плеча, направляя его влево от меня. Оттуда же летели стрелы. Арбалет щёлкнул, и где-то меж деревьев всхлипнули.

Справа раздался треск, через кусты ломились трое. У двоих топоры на длинных рукоятях, третий с копьём, вместо доспехов грязные стёганки. Ребята неотёсанные, увидев меня заорали. Хотят напугать? Это первый признак их собственной неуверенности. Мандраж из рук ушёл, я шагнул навстречу и первым же выпадом нанизал на меч топорщика. Копьеносец попытался достать меня, но не рассчитал с замахом, задел локтем дерево, и нацеленный в живот удар срезался в сторону. Я рубанул по копейщику сверху вниз, но тоже не рассчитал и раскроил не череп, а лишь разрезал стёганку на плече. Рана вряд ли серьёзная, но копейщик заверещал, словно ему руку отрубили.

Пусть проорётся. Я переключился на второго топорщика. Тот подбирался справа. Деревья мешали размахнуть получше, и он мог бить только сверху вниз. Я легко уходил от таких ударов. Дождавшись, когда он замахнётся в очередной раз, сошёлся с ним вплотную, перехватил меч одной рукой за рукоять, другой за середину клинка и с силой всадил остриё ему в бок. Тут же развернулся, выискивая копейщика. Тот полз на карачках вверх по склону, потеряв копьё и самоуважение. Я догнал его, отвесил подзатыльник. Он закрыл голову руками и начал скулить. Добивать не стал, у отца Томмазо наверняка есть вопросы к нападавшим. Связал, используя его же пояс, схватил за шиворот и поволок к дороге.

Там ничего интересного не было. Возле фургона валялся труп, над ним склонилась Наина. Похоже, её работа. Чуть дальше ещё труп, без головы. Голова лежала в двух шагах от тела с раззявленным ртом и выпученными глазами. Это явно Клещ постарался. Сам он вместе с Чучельником поднимался по холму к месту, откуда бил лучник, я видел, как их плащи мелькали меж толстых буковых стволов.

Отец Томмазо стоял у обочины, сложив руки на животе, и с равнодушным видом осматривал убитых. Всего получалось четыре, если считать моих, возможно, Клещ с Чучельником найдут пятого. Кто-то наверняка убежал, сообразив, что мы не из тех, кого можно легко обидеть.

Из кустов на обочине выбралась Сельма, за ней Щенок. Слава Богу, жив.

Я подтащил пленного и бросил к ногам инквизитора. Из-за фургона вышла Марго, привалилась спиной к борту. В руке надкушенное яблоко.

Отец Томмазо осторожно ткнул пленного носком сапога, словно проверяя жив ли. Тот заелозил в грязи, попытался встать, но сделать это со связанными руками было не просто. Тогда он перевернулся на бок и заскулил:

— Простите… простите…

— Господь простит, — пообещал инквизитор. — А скажи-ка, сын мой, отчего ты решил напасть на меня? Если ты хотел есть, то мог выйти на дорогу и попросить хлеба. Я бы дал. Но ты предпочёл меч. И чем, по-твоему, я должен воздать тебе за это?

Пленный извернулся, увидел священники и завыл громче:

— Ваше преподобие, простите… дьявол — всё его проделки. Он заставил.

— Ну уж нет, дружок, — покачал головой отец Томмазо, — дьявола я чувствую сразу, нет его в тебе. А вот жажду серебра вижу. Не ради хлеба ты оружие поднял, но ради наживы. Так что не юли передо мной, а отвечай по правде: много здесь таких как ты?

— Ваше преподобие, не ведаю счёта, не скажу. Двоих вот этот зарубил, — указал он на меня взглядом. — А ещё два раза по столько с этой стороны сидели.

— Семь, стало быть, — удовлетворённо кивнул инквизитор. — Живёте здесь или пришлые?

— С заката… пришлые мы…

— Похоже, те самые крестьяне, за которыми де Бонн гнался, — доедая яблоко, сказала Марго. Она швырнула огрызок в пленного, не попала и потянула из сумки второе.

— Видимо, так, — согласился отец Томмазо. — Что ж, сын мой, ты покусился на имущество церкви, а значит пытался украсть у самого Господа. Знаешь ли ты, чем карается подобное?

— Это всё дьявол, дьявол… Простите, ваше преподобие!

Отец Томмазо окликнул келаря.

— Брат Стефан, распорядись, чтоб похоронили умерших. Да пусть одежду с тел не сдирают, нехорошо голых в землю класть.

Вернулся Клещ, покачал головой и проговорил с досадой:

— Удрали. По следам не меньше четверых. Чучельник одного подстрелил, крови вокруг… Но не бросили, с собой увели. Жаль, были бы люди, можно догнать.

Монахи выложили в ряд тела убитых, тут же у обочины взялись копать яму. Клещ глянул на меня с одобрением.

— Двоих сработал? Молодец, с крещением тебя, — и пнул пленного. — Монсеньор, с этим что делать?

— Похорони, как и остальных. Не оставлять же его гнить на дороге.

Услышав приговор, пленный захрипел:

— Как же так, ваше преподобие? Как можно? Жив же я, жив!

Клещ взял его за ворот и потащил к яме.

— Ну так живым и похороним.

Глава 4

В Верден мы прибыли на четвёртый день после полудня. Я серьёзно рассчитывал отдохнуть, пока отец Томмазо будет заниматься своими делами. Сходить в баньку, отстирать бельё, съесть ещё чего-то кроме чечевицы и лука. Увы, на следующее утро снова пришлось отправляться в путь. Брат Стефан, с которым я немного сдружился, разъяснил, что отец Томмазо хотел встретиться с кардиналом де Баром, епископом Шалона и Вердена, но тот отправился в Дижон ко двору герцога Филиппа Доброго. Видимо, и в Шалон мы заезжали, чтобы встретиться с кардиналом, но также не застали на месте. Теперь наш путь лежал на юг по левому берегу Мёза. Где-то в той стороне находился следующий пункт нашего путешествия — город Нанси.

Я не очень хорошо разбираюсь в картах, особенно средневековых, поэтому целиком полагался в этом вопросе на Клеща и монсеньора Томмазо. Им лучше знать, где находится Нанси. Брат Стефан обмолвился, что идти нам четыре дня, то есть целых четыре дня я снова буду утаптывать грязь на дороге, вытирать пот со лба и ощущать, как усталость каплей за каплей высасывает из тела последние силы.

Однако, через два дня пути я неожиданно для себя понял, что желание послать всех нахер и завалиться на обочину начало рассасываться. Я втянулся в общий ритм движения, исчезла тяжесть в ногах. Усталость чувствовалась по-прежнему, но она не казалась навязанной. Точно так бывало на многочасовых тренировках с Гуго, вроде бы сил не остаётся, а понимаешь, что тебя это не напрягает. На очередной ночёвке, которую устроили в деревушке Баннонкур на берегу Мёза, я уже не спешил быстрее запихнуть в себя ужин и завалиться спать, а взял меч и при мерцающем свете жирового фонаря устроил артистическое фехтование. За неимением противника, я ходил по двору, принимал стойки, отражал атаки, наносил удары. Щенок стоял поодаль и старался повторять мои движения, используя вместо оружия палку. Сначала меня это забавляло, а потом стало раздражать. Его неумелые и откровенно жалкие потуги вызывали отторжение. Невозможно на такое смотреть.

Я подозвал его и проговорил:

— Слушай сюда, пацан. Все эти твои ужимки…

В голову вдруг пришла мысль: а почему бы не показать ему пару приёмов? Он уже не ребёнок, на вид лет одиннадцать. В этом возрасте Гуго вовсю гонял меня по тренировочной площадке. Так может и мне взяться за обучение этого… как мама называла его? Венсан Ла Шьё?

Я взъерошил волосы на его голове.

— Ты хороший мальчишка, и если хочешь, я стану обучать тебя фехтованию.

— Значит… Значит отныне я ваш паж, господин? — задохнулся Щенок в предчувствии приближающегося счастья.

Я устал объяснять ему, что пажом может быть только молодой дворянин у настоящего рыцаря, но все подобные объяснения были для него лишь сотрясением воздуха, поэтому пришлось согласиться.

— Да, отныне ты мой паж. Старайся, учись, и через несколько лет станешь оруженосцем.

Щенок завибрировал радостью.

— Тогда клянусь, что не оставлю вас в беде никогда! Я бы и так не оставил, а теперь совсем-совсем не оставлю. Честно! Я буду слушать вас как отца и подчинятся во всём. Сделаю всё, что вы прикажете и не предам даже под пытками!

Хорошая клятва, чем-то напоминающая оммаж вассала своему господину.

— Принимаю твою клятву и клянусь в ответ, что тебе всегда найдётся место за моим столом и тёплый угол под крышей моего дома.

После этого я полчаса показывал ему, как правильно держать меч. Для первого урока этого будет достаточно. Мой первый учитель, Николай Львович, всегда повторял, что о бойце судят по тому, как он держит меч. Поставь рядом десять фехтовальщиков, попроси принять их одинаковую стойку и сразу станет видно кто из них кто. Про Кураева Николай Львович говорил, что в этой десятке он первый, про остальных не говорил ничего, и про меня в том числе. Было обидно. Не хотелось чувствовать себя не первым, и может быть именно эта обида заставляла меня тренироваться до изнеможения. Счёт личных побед между нами был в мою пользу, однако Николай Львович продолжал называть Игоря первым.

Ну и хрен с ним. Пусть он первый, зато я лучший, и я реально в Средневековье сражаюсь реальным оружием с реальными врагами, а он продолжает тусоваться в театрализованных постановках с затупленными мечами. Если выжил, конечно, после удара молнии.

Утром следующего дня мы продолжили топтать дорогу вдоль по берегу Мёза. Я шёл рядом с Чучельником, Щенок сосредоточенно пыхтел позади меня, сжимая в ладошках клевец. Сначала он требовал меч, потом шлем, ибо паж обязан носить что-то из вещей своего господина. Однако отдать ему меч я не мог, шлема не было, в итоге сошлись на клевце. Ладно, хочется ему, пусть таскает. Клещ пытался подшутить над нами, дескать, нашлись два рыцаря, один великовозрастный, другой сопливый, но малец так глянул на него, что у капитана каравана иссякли все шутки.

Большую часть дня мы шли молча, лишь чавканье грязи под копытами мулов да скрип колёс нарушали безмолвие. Я тихонечко напевал: …скрип колеса, лужи и грязь дорог… Иногда раздавался волчий вой. Брат Стефан сказал, что волков в этих местах как вшей на паломнике, и если присмотреться, можно разглядеть меж ветвей в лесу их огненно-жаркие глаза. Я присматривался, ибо такова была моя обязанность, но ничьих глаз не видел, хотя, признаюсь, когда доводилось отбегать в сторону по малой нужде, волчьи следы на мягком снегу попадались.

И всё же не волки были главной проблемой. После нападения на караван шайки крестьян, меня больше напрягали люди, и при каждом удобном случае, я старался обсудить наши действия, понять свои ошибки, ошибки нападавших, короче, интересовался тактикой. Клещ, всегда относившийся ко мне как к недоразумению, в этом вопросе проявил благосклонность. Подъезжая в голову каравана в очередной раз, он вдруг спросил:

— Сенеген, знаешь, чем отличается хороший арбалетчик от настоящего арбалетчика?

— Не знаю. Чем? — чувствуя подвох, хмыкнул я.

Клещ поднял палец:

— Хороший арбалетчик забивает болт в щель забрала с шестидесяти шагов. А настоящий арбалетчик всегда выбирает правильную цель. Как по-твоему: что есть правильная цель?

Я пожал плечами.

— Ну, наверное, та, которая ближе? Или в которую легче попасть?

— Увы, юноша, правильная та, которая представляет наибольшую опасность.

— Для кого?

— Для всех. Обрати внимание: не для самого арбалетчика, а именно для всех. Любая армия, даже если она состоит из десяти человек, в первую очередь должна решать общую задачу, и лишь потом личную.

— Допустим, — согласился я. — Арбалетчик, возьмём за основу нашего Чучельника, выстрелил в какого-нибудь крайнего левого нападающего, но пока перезаряжался, правый нападающий разрубил ему черепушку. В итоге наш Чучельник успел сделать только один выстрел. А если бы он сразу завалил правого, то потом бы успел завалить и левого. И в чём тут общая задача?

— В том, юноша, что если бы Чучельник не завалил левого, тогда тот завалил бы и тебя, и меня, а потом и самого Чучельника. Понятно?

— Не совсем. При моём раскладе умерли все, а при твоём путём пожертвования Чучельником, причём самим же Чучельником, все, кроме него, выживают. И тут возникает вопрос: а готов ли Чучельник пожертвовать собой ради нас?

Клещ рассмеялся:

— А вот в этом и заключается талант капитана: настроить своих людей так, чтобы они были готовы выполнить свою задачу, даже если им самим грозит гибель. Круговая порука, слышал такую максиму?

— Слышал, но для поддержки круговой поруки требуется крепкий кнут, скажем, что-то вроде децимации, но опять же не для всех, а исключительно для арбалетчика, отказавшегося жертвовать собой.

Клещ снова рассмеялся, а Чучельник, всё это время спокойно слушавший, как мы распоряжаемся его жизнью, непонимающе поднял бровь. Я объяснил:

— Это, мой молчаливый друг, если ты не захочешь пожертвовать собой ради нас, то после боя тебя казнят. В общем, ты умрёшь в любом случае. Но если ты умудришься пожертвовать собой, то умрёшь героем, а не трусом.

— Кто? — нахмурился Чучельник, и это было первое слово, слетевшее с его губ за всё время нашего знакомства.

— Ты имеешь ввиду, кто тебя казнит? Тот, кто останется жив.

— Кто? — второе слово прозвучало как угроза.

— Кто останется? Ну, на это сложно ответить однозначно. Всё будет зависеть от того, насколько удачно будет действовать крайний левый нападающий…

Заканчивал я уже под общий смех. Даже отец Томмазо, кривил тонкие губы в улыбке.

К вечеру показались крыши очередного городка. Брат Стефан произнёс название: Вокулёр. Что-то знакомое, но в связи с чем и когда я его слышал, не помню. Городок был небольшой и со всеми присущими средневековью атрибутами: кривые улочки, холодные дома, стога сена на задворках, распаханные под пар поля. И, конечно, замок на холме, куда ж без оного.

Я начал оглядываться в поисках постоялого двора. За последнюю неделю я научился определять их по внешнему виду и дворовым пристройкам. Собственно, тут не было ничего сложного: конюшня, загон, амбар и по центру само заведение — всё как под копирку. По двору гуляли куры, свиньи, собаки, в хлеву мычали коровы, блеяли овцы. Если заведение респектабельное, то обязательно наличествовал верхний пристрой в виде мансарды. Но такое мне встречалось лишь однажды, в Вердене.

Постоялый двор Вокулёра до верденского не дотягивал. Я только глянул, и сразу понял — ну его нах. Если за основу измерения комфорта брать общепринятые звёзды, то здесь где-то полторы звезды минус. Однако, иных вариантов не было, поэтому я очень удивился, когда караван не стал останавливаться, а двинулся дальше. Вперёд выехал Клещ и, понукая коня, направился к замку, мы, соответственно, за ним.

Замок на первый взгляд казался так себе, я видел и лучше. Стены пусть и каменные, но невысокие, по углам четыре недобашенки, над боевых ходом едва возвышалась плоская крыша донжона. Зато ров широкий, заполнен водой, с одного маха такой не перешагнёшь. Со стороны города к замку был протянут деревянный настил, обрывающийся перед неким подобием барбакана[1].

Мост был поднят, однако Клеща это не смутило. Он выехал к настилу и громко свистнул.

Меж зубцов парапета показалось лицо. Уверен, что за нами следили с самого начала, однако выглянули только сейчас:

— Чё рассвистелся, свистун? Доложись как положено: кто такой, чего надо.

— Говоришь много, — скривился Клещ, и добавил, как при встрече с помощником прево Шалона. — Сообщи капитану, что прибыл караван главного инквизитора Франции, Наварры, Бургундии и приграничных территорий Священной Римской империи монсеньора Томмазо.

Над барбаканом колыхалось знамя, богато украшенное золотистыми лилиями. Интересно, кто осмелился на территории контролируемой бургундцами, вывесить королевский флаг? За такое по голове сейчас вряд ли погладят, скорее уж леща дадут. Силён командир гарнизона, раз осмелился на подобное. И не очень-то он торопливый. Мы прождали минут двадцать, прежде чем скрипнул подъёмный механизм и зазвенели цепи. Мост медленно опустился, в проёме ворот показался мужчина. Не старше тридцати, слегка полноват, одного со мной роста. Поверх шерстяной котты белое сюрко с тремя лилиями, на голове синий подшлемник с прикрывающей плечи пелериной. Синий — чтобы ещё раз продемонстрировать свою лояльность дофину Карлу. Этот капитан не просто сильный и смелый, он ещё и бессмертный. Дошёл до середины моста, остановился.

— Кто из вас называет себя инквизитором Франции?

Клещ дёрнул поводья и обернулся к фургону:

— Что за люди пошли, монсеньор? Сплошь наглецы и хамы. Преподать ему урок?

Капитан скрестил руки на груди, меж крепостных зубьев замаячили арбалетчики.

— Не стоит, Жан. Молодой человек мнит себя сторонником древних традиций салических франков, где все — хоть король, хоть простолюдин — равны. Это не грех. Покажи ему бумаги.

Клещ вынул из поясной сумки пенал со свитком и протянул капитану.

— Обрати внимание на печать, наглец.

Капитан всё так же неспешно открыл пенал, развернул свиток, пробежался глазами по строкам, коснулся печати. Покачал головой:

— Всадник на коне — печать герцога Бургундии. И что с того? Это не повод пускать вас в замок.

— Ты совсем обезумел, капитан? — заскрипел зубами Клещ. — Замок — собственность Бургундии, Филипп III Добрый его владелец и твой господин. Ты решил выступить против своего господина?

Капитан не испугался. Я бы тоже не испугался, если б за моей спиной стоял десяток арбалетчиков.

— Слишком много у нас добрых господ развелось. Филипп, Рене. А замок этот является собственностью короля Карла, — он указал на знамя. — И вот тому свидетельство!

Знамя не висело понурой тряпочкой, а вилось под напором ветра, указывая направление на Шинон, так что в чём-то этот упёртый капитан был прав. Многие люди в Шампани по-прежнему считали себя подданными французской короны, и на бургундцев, а тем паче на англичан посматривали исподлобья.

Чучельник водил взглядом по стенам, где между зубьями не скрываясь стояли солдаты гарнизона. Арбалеты у многих были натянуты, и он сам как бы невзначай опустил арбалет, наступил на стремя, натянул тетиву. Расстояние было в пределах полусотни шагов, для Чучельника это не проблема, вгонит болт в глаз любому. Но, господи, что может решить один выстрел, когда в твою сторону готов обрушиться целый десяток?!

Я нервно заёрзал глазами, решая, куда отпрыгнуть в случае необходимости. Место, увы, открытое, единственное укрытие могли предоставить только повозки. На первое время этого хватит, потом придётся ждать темноты. Какого хера Клещ вообще затеял территориальный спор с этим отмороженным капитаном? Остановились бы на постоялом дворе как обычно, нет, понадобился им замок.

Я жестом показал Щенку, чтоб прятался за фургон, а сам шагнул к мосту. Есть ещё одно укрытие — это сам капитан. Чем ближе я буду к нему, тем выше шанс, что стрелки на стенах не осмелятся стрелять в меня.

— Вольгаст, сын мой, помоги спуститься, — раздался голос из глубины фургона.

Я подошёл, снял приставную лесенку и приладил к борту. Подал руку отцу Томмазо. Инквизитор изображал из себя усталого старика, хотя я точно знаю, что силы в нём на троих как я. Но видимо так надо для дела. Он взял меня под руку и медленно перебирая ногами направился к капитану. Тот смотрел на человека в простенькой монашеской сутане нахмурившись. Бог национальности не имеет, он для всех один, и служители божьи несут слово его всем одинаково, независимо от того, француз ты, бургундец, англосакс. Так что сторониться монаха да к тому же инквизитора, это всё равно что сторониться самой Церкви. Капитан нехотя склонил голову. Отец Томмазо перекрестил его, но протягивать руку для поцелуя не стал. Возможно опасался, что капитан отстранится, возможно, не хотел дарить ему благословение именем Господа.

— Что ж ты, сын мой, не пускаешь нас в замок? Штурмом что ли нам его брать?

Говорил он вроде бы с теплотой и улыбкой, только от слов этих по телу бежали мурашки. Если уж я моментально почувствовал себя виноватым, то что испытывал капитан?

— Монсеньор, прошу простить мою дерзость… Я служу королю Франции, но никак не герцогу Бургундии.

— Похвально… Как имя твоё?

— Робер де Бодрикур, капитан замка Вокулёр.

— Вот как? Не родственник ли ты камергера герцога Бара Эдуарда некоего де Бодрикура? Я лично знаком с ним не был, но слышал от Его Преосвященства епископа Вердена и Шалона, нынешнего герцога Бара, что тот геройски сражался при Азенкуре и погиб, уложив не менее десятка англичан.

Де Бодрикур приосанился.

— Это мой отец.

— Славный был рыцарь, велика честь называться его сыном. Хвала Господу нашему Иисусу Христу, сын тоже стал рыцарем и капитаном замка на службе… — отец Томмазо обернулся ко мне. — Вольгаст, будь добр, принеси из моего фургона красную лакированную шкатулку.

Просьбы отца Томмазо соответствовали приказам, и выполнять их следовало незамедлительно. Я быстрым шагом направился к фургону. Шкатулка стояла под креслом и на вид казалась тяжёлой, но в действительности не весила и пары фунтов. Я схватил её и так же быстро вернулся. Отец Томмазо заканчивал фразу:

— …несмотря на то, что он не пошёл по стопам своего дяди… Ага, вот и шкатулка.

Инквизитор открыл крышку и вынул свиток. На серой ленте висела зелёная восковая печать с тремя выпуклыми лилиями. Увидев её, де Бодрикур опустился на колено и приложил руку к груди.

— Этот свиток, — отец Томмазо принял торжественный вид, — полученный мною из рук дофина Карла, несёт в себе слова, дозволяющие использовать в моём разумении все земли и замки французского королевства. А все подданные должны оказывать мне почёт и уважение. Окажешь ли ты, капитан де Бодрикур, мне почёт и уважение?

— Вы можете полностью располагать этим замком, монсеньор, а также мной и моими людьми.

Отец Томмазо кивнул.

— Благодарю тебя сын мой, но всё же… — он похлопал де Бодрикура по плечу. — Не стоит так явно проявлять свою преданность французской короне, когда все окрестные земли находятся под контролем бургиньонов.

[1] Предмостные укрепления.

Глава 5

Последние слова окончательно убедили меня в том, что отец Томмазо находится на стороне дофина Карла. Это радовало несмотря на то, что сам я скорее придерживался нейтралитета. Но за Францию всё же переживал.

Мой нейтралитет базировался на знаниях своего реального настоящего. Как ни крути, но по духу и происхождению я не француз, хотя история Средневековой Франции всегда вызывала в сердце симпатию. Мне нравились книги и фильмы про рыцарей, замки, д’Артаньянов, что сыграло не последнюю роль в желании примкнуть к движению исторической реконструкции. В отличие от меня Кураев и Николай Львович ратовали за Англию, из-за чего наш клуб едва не развалился. Мы много спорили, Игорь предлагал изменить название с «Двенадцати ливров» на «Двенадцать фунтов стерлингов», обещая в случае смены уговорить отца профинансировать поездку клуба в Англию на международный турнир по историческому фехтованию. У папы Игоря денег бы хватило, так что поездка имела все шансы состояться, но всё же ребята поддержали меня. Разумеется, мы никуда не поехали, а между мной и Игорем пробежала первая кошка. Месяц он меня игнорировал, а потом… Потом Катя сказала, что Кураев устраивает её больше.

Вот и вся любовь…

— Сенеген, не стой! — закричал Клещ. — О чём опять задумался? Заводи фургон на мост.

Тянувшие фургон мулы беспокойно храпели и пряли ушами, отказываясь идти вперёд. Я взял одного под уздцы.

— Ну, что ты, родной… Испугался? Согласен, мост так себе, узковат, но я же не боюсь, видишь? И ты не бойся. Иди за мной.

Мул, вняв моим увещеваниям, опустил копыто на дощатый настил, тряхнул головой, соглашаясь, что не так уж это и страшно, натянул постромки. За ним потянулся второй, фургон сошёл с места, и уже под его давлением мулы застучали подковами по доскам. Караван втянулся под своды барбакана и сгрудился во дворе.

Изнутри замок казался ещё более непривлекательным. Под ногами лежал мусор, в нос бил запах навоза, отходов и готовящейся пищи. Лаяла собака, наверху кричали, гремели цепи. Места во дворе было так мало, что приходилось толкаться локтями, чтобы разойтись. Несколько солдат бросились помогать распрягать мулов, один в бацинете, явно старший караульной смены, показывал брату Стефану, где находится конюшня, а куда надо поставить повозки.

Поклажа не моя обязанность. Я отошёл к стене, чтоб не мешать монахам, скрестил руки на груди. Щенок присел рядом на корточки. Он и раньше никогда далеко от меня не отходил, а после возведения в ранг пажа и вовсе превратился в хвостик. Мой клевец он носил в руках словно малого ребёнка, хотя я не однократно предлагал сунуть его за пояс.

— Сенеген!

Во двор въехала Марго. На неё тут же обратили внимание гарнизонные стражи, кто-то зацокал языком, кто-то свёл брови. Не только красота Марго вызывала повышенное внимание, но и одежда. Одевалась она по-мужски: шоссы, котта, плащ — и на ней это выглядело чертовски сексуально. Однако по оценкам средневековых моралистов подобные чувственные откровения приравнивались к кощунству, скажем, это всё равно что в двадцать первом веке прийти в театр в бикини. Кому-то понравится, кто-то оскорбится. Но Марго на всех оскорбистов было плевать. Она смотрела на меня тем своим взглядом, который продирал любого мужчину до костей.

— Сенеген, помоги сойти.

Меня по-прежнему терзали сомнения, любовница она отцу Томмазо или родственница, в душе ничего хорошего не гнездилось, поэтому я огрызнулся:

— А чё, больше некому? Нашла лакея. Вон твоя Наина стоит, ушами хлопает. Пусть она помогает.

Наина от госпожи не отставала, и одежду носила такую же, вот только утончённостью, присущей Марго, не обладала, хотя мужские взгляды тоже собирала прилично. Я бы остерёгся спорить, на кого из двоих смотрят больше.

Девчонка вздохнула:

— Что ж, у тебя была возможность…

— Давайте я помогу, госпожа, — сунулся к ней Щенок. — Я сильный. Обопритесь о мою руку.

В посторонней помощи Марго не нуждалась, но предложением пацана воспользовалась, а он, польщённый оказанной честью, принялся наивно балаболить:

— Вы не обижайтесь на грубость моего господина, госпожа Марго, хорошо? Просто вы ему очень нравитесь, вот он и злится.

Я вспыхнул, Марго засмеялась, Щенок продолжил:

— Вы улыбайтесь чаще, вам это идёт. А когда не улыбаетесь, то кажетесь такой холодной-холодной, что никакой зимы не надо. Вы же самая красивая девушка в Шампани, а может и во всей Франции. Мой господин часто говорит, что вы…

Я подскочил, схватил его за руку и потянул за собой.

— Ты мне нужен, идём!

— Но госпоже Марго требуется помощь.

— Ты чей паж, мой или её?

— Ваш, господин Вольгаст. Но разве помощь беззащитной женщине не является главной обязанностью рыцаря?

— Является, не является… Ты где этого нахватался? Я тебя такому не учил.

— А зря. Такому надо учить. Слава Господу нашему, я читал об этом в книге досточтимого Крестьена де Труа. И раз уж вы выбрали дамой своего сердца госпожу Марго…

Я остановился.

— Ты умеешь читать?

— Умею, господин. В подвале «Раздорки», когда очень холодно и мы помногу дней не выходили на улицу, старик Мёнье читал нам книги. Их было очень много в нашем подвале, наверное, двадцать или тридцать. Приносили с грабежей. Чаще всего попадалась Библия, но были и другие. Стихи, слышали такое слово? Старик Мёнье научил меня читать, потому что самому ему было уже сложно. Один глаз видел плохо, второй только вдаль. А я попросил, он и научил. И я часто читал вместо него.

— Почему ты раньше не говорил об этом?

— Вы не спрашивали.

— А что ты ещё умеешь, о чём я не спрашивал?

Щенок пожал плечами.

— Не знаю, господин. Может быть, играть? В кости, в шахматы. Но, кажется, говорил.

Да, я как-то об этом его умении подзабыл. Он постоянно обыгрывал Гуго в кости, хорошо, что играли на интерес, иначе бы Перрин стала вдовой намного раньше. И в шахматы. Смышлёный мальчишка, будет возможность, отправлю его на обучение к бенедиктинцам.

— А ещё я очень наблюдательный, господин. Вот мы с вами разговариваем, а Марго с вас глаз не сводит, и смотрит не так, как на остальных мужчин.

— А как?

— С интересом. Как будто вы книга, и она хочет вас прочитать.

Я скосился в сторону Марго. Она мгновенно заметила мой взгляд и отвернулась. Подошла Наина, и они вместе повели лошадей к конюшне. Страж в бацинете жестом указал куда идти, а Щенок, по-взрослому вздохнув, сказал:

— Господин, я вас не понимаю. Такая девушка, а вы…

Я сам себя не понимал. Меня тянуло к Марго, но тень отца Томмазо, как тень отца Гамлета, заслоняла её. Он пусть и монах, и как бы с женщинами ему грех, но, твою мать, кто из нас безгрешен? Монахи тоже люди, и любить женщину… Сука, так нельзя! И пусть они будут сами по себе, а я Пёс Господень, моя задача рвать всех, кто встаёт хозяину поперёк горла. И сдохну я как пёс от удара ножом или арбалетного болта. Аминь!

Под жильё нам отвели комнатушку в угловой башне. Места было жуть как мало. Я, Щенок, Чучельник, брат Стефан и два десятка монахов и послушников, а комнатка метров пятнадцать в квадрате, набились мы в неё как иваси в банку. Единственный плюс — толпой не так холодно. Вместо камина открытый очаг, дров кастелян выделил одну охапку на день, да и те сырые, еле разожгли. Постелили на пол соломы, старого тряпья и на этой подстилке упокоились, в смысле, уснули.

Утром отец Томмазо сообщил, что в Вокулёре мы на какое-то время задержимся. Не знаю, чем было вызвано его решение, вроде бы торопились, словно на пожар опаздывали, а тут вдруг встали и стоим. Но мне с того только лучше. Отдохну, приведу себя в порядок. Одежда пропотела, покрылась грязью, кое-где изодралась. Путешествие по средневековым дорогам то ещё удовольствие. Слава богу, стирать самому не пришлось, для этого отрядили двоих послушников. Я велел пацану вышить на моей одежде инициалы, дабы случайно не перепутать свою котту с монашеской рясой.

Решив вопрос с постирушками, попытался узнать насчёт баньки. В замке такого слова не знали. Человек в бацинете, оказавшийся лейтенантом гарнизона, предложил котёл горячей воды во дворе возле поварни, и мантелет[1], чтоб прикрыться от шуток, а вместо мыла некий продукт на основе животного жира и золы. Альтернативы не было, поэтому пришлось согласиться. Не скажу, что это было лучшее омовение в моей жизни, но облегчение чешущемуся телу оно принесло.

Щенку я тоже приказал помыться. Он морщил нос, но мылился тщательно, и громко визжал, когда я поливал его водой. Нашу возню видела Марго. Ещё с рассветом отец Томмазо отправил её куда-то, а теперь она возвращалась. Конь был взмылен и едва перебирал копытами от усталости. Я быстро обернул вокруг талии служившую полотенцем холстину. Марго хмыкнула, дескать, было бы на что смотреть. Может и не на что, ей виднее, пусть тогда у отца Томмазо разглядывает, если там ещё ничего не ссохлось.

Новость о прибытии в город монахов-доминиканцев во главе с инквизитором Франции разнеслись не только по городу, но и окрестностям. Каждый день возле крепостных ворот собирались люди, отец Томмазо выходил к ним, разговаривал, дарил благословение. Потом в замковой часовне устраивал что-то вроде исповеди. Люди буквально рвались облегчит души откровениями, хотя в городе священников хватало. Но поди ж ты, все мечтали попасть на приём именно к отцу Томмазо. Он не отказывал никому. Но однажды выглянул из дверей часовни, поманил пальцем Клеща и что-то нашептал в ухо. Клещ кивнул и уже в свою очередь поманил нас с Чучельником.

Мы подошли. Клещ ткнул в меня пальцем:

— Справа от церкви Четырнадцати святых помощников третий дом. Человек по имени Жак Шир, торговец специями. Он и его жена не ходят к причастию. Монсеньор велел привести их. Задача ясна?

Мы кивнули в унисон.

— Упустишь богохульников, Сенеген, будешь неделю жить на воде и хлебе.

— Почему только я? А Чучельник?

— Ты старший, тебе и отвечать. А Чучельник немой, с него взять нечего.

— Какой же он немой? Я лично от него два слова слышал!

— Ты спорить со мной будешь?

— Да почему сразу спорить? Я говорю, что Чучельник умеет нормально говорить, просто не хочет. Но это не основание, чтобы крайним делать одного меня.

— Ты клятву давал?

— При чём здесь клятва?

— При том, что ты дал слово беспрекословно выполнять все приказы Церкви и святой инквизиции. Было такое?

— Было.

— Вот и выполняй.

Я хотел сказать, что он не церковь, но Чучельник пихнул меня локтем в бок и кивнул на ворота: идём. Щенок, разумеется, увязался за нами.

Первым делом я направился к ближайшему постоялому двору. Время было обеденное, зал гудел, деревянные ложки шаркали о глиняные стенки мисок. Меню в мисках не менялось. Хоть Вокулёр, хоть Реймс, хоть Верден, везде подавали одно и то же: луковый суп, чечевицу или горох, рыбу, пироги, курятину, баранину, дешёвое вино или пиво. Увидев нас, хозяин приблизился с поклоном и предложил освободить любой стол, на который мы укажем. Таких дорогих гостей, как мы, он готов обслуживать в ущерб своим постоянным клиентам, да и клиенты вряд ли будут против.

Желание отобедать было велико, деньги в поясной сумке имелись. Из тех двадцати пяти су, выданных Клещом в первый день службы, не было потрачено ни денье. Щенок посмотрел на меня, всё-таки кормёжка в замке была пусть и сытной, но однообразной. Ни лукового супа тебе, ни рыбы. Робер де Бодрикур своих солдат разнообразием не жаловал, хотя сам, и я точно это знаю, не отказывал себе в изысканных кушаньях. Тем не менее, я отрицательно покачал головой:

— Не до обеда сейчас. Скажи-ка лучше, любезный, где в вашем городке находится церковь Четырнадцати святых помощников?

— Это вам следует пройти дальше по улице. За торговыми рядами сверните направо и пройдите ещё два квартала. Слева увидите сухое дерево, рядом и будет та самая церковь, — хозяин жалостливо улыбнулся. — Право, эта церковь не стоит вашего посещения. Лучше отобедайте у меня, а я сделаю вам хорошую скидку.

Щенок громко вздохнул, пытаясь разжалобить меня, но с тем же успехом он мог разжалобить камень.

Я вышел на улицу и направился в указанном трактирщиком направлении. Улицы Вокулёра были узкими, грязными и походили на болото. Ночью выпал снег, к полудню растаял, и ноги вязли в образовавшейся трясине по самые лодыжки. Я проклял всё на свете, прежде чем добрался до церкви. Только намылся, начистился, и вот опять… Дорога перед церковью была такая же грязная, сухое дерево возле неё походило на Пизанскую башню, в том смысле, что наклонилось к куполу, угрожая продырявить его корявыми сучьями. Непонятно, почему дерево до сих пор не спилили.

Третий дом от церкви выглядел заметно лучше соседских: крыша черепичная, из трубы лёгкой струйкой вился дымок, плотные ставни на окнах не оставляли ветру ни единого шанса проникнуть внутрь комнат. Видать, неплохой доход приносит торговля специями.

Я постучал в дверь. На стук открыла женщина в домашнем платье. Лицо широкое, добродушное. Не знаю, кого она ожидала увидеть, но при виде собачьих голов на сюрко, добродушие сменилось тревогой.

— Вы к нам?

— Жак Шир здесь проживает?

— Да, но… его сейчас нет…

Я бесцеремонно сдвинул женщину в сторону и вошёл в дом. Первый этаж занимала гостиная, она же кухня. За длинным столом сидели дети. Четыре пары испуганных глаз уставились на меня. Возле камина копошилась старуха. Светильник под потолком с трудом освещал её худую фигурку, но даже этого света хватило, чтобы понять, что больше никого в комнате нет.

Я кивком указал Чучельнику на лестницу. Он вынул из ножен тесак и медленно стал подниматься на второй этаж.

— Там нет никого, — дрогнувшим голосом произнесла женщина.

— Вот мы и убедимся.

Над головой скрипнули половицы, Чучельник обошёл все комнаты и вернулся. Отрицательно качнул головой.

Я повернулся к женщине:

— Повторю вопрос: где Жак Шир? Он твой муж?

Женщина кивнула:

— Так и есть, муж… Он уехал в Туль, по делам. Ещё вчера. Вернётся через два-три дня. Но может задержаться и на неделю…

— Собирайся.

— Что?

— Собирайся, пойдёшь с нами.

— Но…

— Именем святой инквизиции, — вспомнил я формулировку, прозвучавшую когда-то во дворе моего дома.

— Я не понимаю. Я всё делаю правильно, ничего не нарушаю. У меня дети. Мы с мужем живём праведной жизнью.

В голосе женщины звучал страх. Но деваться некуда. Старуха подала ей плащ, тёплую шапку, младший из детей захныкал. Она хотела подойти к нему, но я преградил дорогу и указал на дверь.

Перед домом собралась небольшая толпа. Каждому хотелось узнать, что происходит. Я оттолкнул бородатого мужика, толпа загудела, Чучельник демонстративно натянул тетиву на арбалете и уложил болт на ложе. Гудение стихло, и было слышно только как чавкает грязь под ногами.

В сопровождении горожан мы дошли до замка. Лишь там кто-то осмелился крикнуть:

— За что её?

И словно плотину прорвало:

— Госпожа Жаннет в жизни никого не обидела!

— Это всё Серф, опять что-то наговорил на семейство Широв.

— Завидует.

— Ничего, Жак вернётся, устроит ему…

Я подвёл женщину к донжону. Клещ стоял возле лестницы, скрестив руки на груди.

— Сенеген, было велено привести и мужа, и жену.

— За мужем придётся отправляться в Туль.

Клещ кивнул:

— Хорошо, жди здесь.

Он увёл женщину в донжон, а я остался во дворе топтать грязь. Чучельник присел на ступеньку, положив арбалет на колени, Щенок, вздыхая, поглаживал себя по животу, намекая, что пора обедать. Давно пора, согласен, сейчас дадут отмашку — и сразу отправимся на кухню.

Клещ появился минут через тридцать. Долго его не было, я успел соскучиться.

— Сенеген, ступай с Чучельником на конюшню, конюх даст вам лошадей. Вот деньги, — он высыпал мне на ладонь несколько серебряных монет. — Отправляйтесь в Паньи-сюр-Мёз, это деревня на полпути к Тулю.

— Погоди, — догадался я, — хочешь, чтоб мы арестовали этого Жака Шира? Но я даже не знаю, как он выглядит. Не проще ли дождаться его здесь?

— Сообразительный, хвалю. Но делай, что говорят. И помни: добраться до Вокулёра этот Жак не должен.

— То есть? — не понял я. — Ты хочешь, чтобы я его… это самое?

— Этого хочет Церковь, — Клещ скрипнул зубами. — Не будь глупцом, Сенеген. Ты только что проявил сообразительность, так оставайся таким всегда.

У меня опустились руки. На что я подписался, когда давал клятву отцу Томмазо? Он предупреждал, что придётся выполнять приказы. Приказы, мать их! А я обещал быть самым верным и преданным псом. И вот мне дали приказ…

— Ты всё понял, Сенеген? — надвинулся на меня Клещ.

— Да, я всё понял. Передай монсеньору, что Церковь во мне не разочаруется.

[1] Большой осадный щит.

Глава 6

Коней нам выдали не самых лучших. Я не очень хорошо разбираюсь в лошадях, но Гуго успел вбить в мою голову кое-какие знания и их вполне хватило понять, что скакуны, которых так нахваливал конюх, если ещё не превратились в кляч, то скоро ими станут. Чучельник без вопросов оседлал свою лошадку. Я вздохнул и попытался припомнить, занимался ли когда-либо подобным делом, кажется, это была обязанность Гуго, а моя задача заключалась в правильной посадке и чётком нанесении ударов мечом или топором. Заниматься упряжью меня не учили.

Конюх указал на седельную стойку, на которой висели сёдла. Они не были рыцарские, простецко-дешёвые, с низкими луками и грубой потёртой обтяжкой. Такие используют при повседневных делах, в путешествиях, в походах, как Клещ или Марго, правда, у Марго седло было более изящное и дорогое, но тоже не боевое. Впрочем, при необходимости, рубить мечом глупые головы можно и с походного. Если знаешь, как бить, удар получается не хуже. Я знал. А вот седлать…

Чучельник не стал выёживаться и оседлал мою лошадку. Я внимательно следил за его действиями, запоминая каждый приём и каждое движение. Он делал всё нарочито медленно, дабы я ничего не упустил. Накинул потник, потом седло, подтянул подпругу, взял лошадь под уздцы и вывел на улицу. Я думал, что процесс седловки занимает две-три минуты, во всяком случае, именно за такое время управляются ковбои из вестернов, но оказывается не всё так быстро, как это всегда казалось.

Щенок проводил нас до моста, помахал ручонкой на прощанье и вернулся в замок. Я посмотрел на солнце. Оно ушло далеко за полдень, уши чувствовали вечернее похолодание. Гнедой мерин подо мной шёл широким устойчивым шагом, уверенно потряхивая головой и всхрапывая. Поторопился я отнести его к разряду кляч. С виду неказистый и низковатый, он двигался бодрячком. Чего не скажешь о лошади Чучельника. Арбалетчик отставал и мне приходилось придерживать гнедого. Таким аллюром мы добрались до Паньи-сюр-Мёз уже в темноте. Падал снег, завывал ветер. Я продрог и мечтал о кружке горячего глинтвейна и весёлом огне камина, и когда заметил покачивающуюся в свете фонаря вывеску, несказанно обрадовался.

Паньи-сюр-Мёз оказался деревенькой небольшой, но богатой. Расположилась она на перекрёстке двух дорог, и постоялый двор, к которому мы сунулись, был забит до отказа. Во дворе стояли повозки, телеги. Возле костерка топтались трое наёмников. Когда мы выплыли из темноты облепленные снегом, как снежные чудовища, они подняли алебарды.

— Эй, кто такие?!

Алебарды выглядели не безопасно, поэтому пришлось натянуть поводья.

— Святая инквизиция, — отстукивая зубами дробь, произнёс я пароль.

Не подействовало.

— Ты ещё королём назовись.

— А я чё, на короля похож? Мать мою королевскую, а я всё думаю, чё мне все кланяются. А это тогда мой шут, — кивнул я на Чучельника.

Наёмник свёл брови. Единственная мозговая извилина выгнулась в дугу, изображая работу мысли.

— Слышь, гость ночной, кончай блажить, не на ярмарке. Непохож ты на короля, но и на инквизитора не похож тоже.

Я распахнул плащ, показывая собачью голову на сюрко.

— А так?

Извилина изогнулась в другую сторону.

— Ну-у…

Знак Псов Господних он опознал, однако сомнения торжествовали.

— Может ты сам его намалевал. Откуда я могу знать, что ты настоящий Пёс?

Говорить он старался грозно, но былой уверенности в голосе не было. Мне, честно говоря, надоело с ним спорить. Я тронул пятками бока гнедого и направился к конюшне. Наёмники послушно посторонились.

Ворота конюшни были заперты изнутри. Не сходя с седла, я пнул их пяткой. Что-то задребезжало, падая, похоже, связка подков. Послышался кашель.

— Кто там ещё? Чего рвётесь-то?

— Принимай новых постояльцев.

Ворота приоткрылись, на меня дохнуло теплом и стоялым запахом конского пота.

— Все стойла заняты, — из щели высунулась седая голова конюха. Прищурившись, он оценил лошадей и хмыкнул. — В загон ставьте. Нечего таким костям в конюшне греметь. Всё одно если и сдохнут, то не от холода, хе.

Я врезал конюху по губам так же, как по двери — не сходя с седла. Он подавился и смехом, и кровью, и, кажется, зубами. Тратить время на уговоры я не собирался.

— Слушай сюда, любезный. Наши лошади устали. Их нужно почистить, накормить, напоить и согреть. Утром я обязательно спрошу своего мерина, как он провёл ночь, и если его ответ мне не понравится, я ножом вырежу у тебя на лбу фразу: он не любит лошадей. Понял?

Зажимая рот ладонями, конюх кивнул.

Я кинул ему поводья и повернулся к Чучельнику.

— Знаешь, мой молчаливый друг, после такого приёма в конюшне, я не очень уверен, что в трактире нас примут с распростёртыми объятиями. Но попытаться стоит. Как считаешь?

Чучельник кивнул, соглашаясь, и хлопнул ладонью по ножнам тесака показывая, что в случае чего во всём меня поддержит.

Трактир был забит, как и конюшня. Свободных столов не было, хотя за некоторыми сидело всего по два-три человека, так что кого-нибудь можно и подвинуть. Но в первую очередь мы прошли к камину. Хозяин дров не жалел, огонь пылал как в кузнечном горне, что явно намекало на высокую ценовую политику заведения. Впрочем, цены меня не беспокоили, Клещ на командировочные не поскупился, выдав на руки десять су. Этого хватит на пару дней очень безбедного существования.

Я снял плащ, встряхнул. Брызги полетели в разные стороны, попали на господ за соседним столом. Согласен, подобное поведение не может являться примером вежливости, и я приложил руку к груди, всем видом показывая, что виноват, каюсь и постараюсь впредь избегать подобного. В ответ услышал:

— Ты чё здесь трёшься, шавка шелудивая? Твоё место у порога, прочь отсюда!

Говоривший был не настолько пьян, чтобы не разглядеть собачью голову на моём сюрко, стало быть, шавка, да ещё шелудивая, это намеренное оскорбление. Святая инквизиция такое прощать не может. Я потянулся к говоруну, но Чучельник резко схватил меня за руку и отрицательно покачал головой: не стоит. Компания за столом, вернее, за двумя сдвинутыми столами, было слишком большой, человек двенадцать. И это не были торговцы или паломники по святым местам. Отнюдь! У каждого на поясе меч, у некоторых из-под сюрко выглядывали рукава кольчуг и гамбезонов. И это не солдаты дорожной стражи или наёмники какого-нибудь странствующего высокородного господина. Нет. На сюрко я рассмотрел герб: Андреевский крест на ярко-жёлтом поле. Люди рыцаря-баннерета Ива дю Валя. Бургундцы! Что они тут делают? И где сам рыцарь?

Не говоря ни слова, я отошёл в сторону. Человек дю Валя потерял ко мне интерес, заговорил с соседом. Чучельник повёл меня прочь и кивнул на стол у стены, за которым сидел буржуа с женой. Им двоим места было много, будет правильно, если они подвинутся. Мы сели, не спросив разрешения. Буржуа нахмуриться, но реагировать на бесцеремонность не стал. Подбежал смазливый юнец, уставился на Чучельника, тот пальцем указал на меня.

— Чего желаете на ужин, господин?

Мне было всё равно, чем ужинать, голова была забита баннеретом. Что он тут делает, почему, куда, зачем? На вопрос юнца ответил просто:

— Вина и мяса…

Чучельник кивнул, подтверждая выбор. Юнец исчез, а я стал искоса наблюдать за бургундцами. Может, и баннерет где-то между ними затесался?

Увы или к счастью, но самого рыцаря за столом не было. Однако это не значит, что его нет поблизости. Постоялый двор большой, нечета тем, в которых мы бывали по дороге. У этого два этажа, на первом трактир, на втором гостевые комнаты. По лестнице то и дело сновали служанки с подносами, с бельём. Рыцарь вполне мог сидеть в комнате, на кой ему нужна компания слуг? Он же дворянин! Это я, не смотря на местное воспитание, душой по-прежнему живу в России двадцать первого века, а там пока ещё не чураются общением с теми, кто ниже по статусу, во всяком случае в массе. Для меня Чучельник — боевой товарищ, Гуго, земля ему пухом, — друг, Щенок — мелкий оболтус, из которого надо вырастить человека.

Жаль, кстати, что Щенка нет. Сейчас бы дал указание, и он в миг собрал всю нужную информацию. Но кто знал, что на границе между герцогством Бар, Лотарингией и Шампанью я встречу столь интересную мне персону.

Вернулся юноша с большой миской дымящейся баранины и двумя кружками. Поставил на стол и попытался улизнуть. Я ухватил его за подол котты и рывком усадил рядом с собой на скамью.

— Не торопись, любезный, ответь для начала на пару вопросов. Давно ты здесь посуду таскаешь?

— Дяденька, мне работать надо. Очень много работы. Хозяин выпорет, если я буду с гостями разговаривать, — запищал он.

— Я сам твоего хозяина выпорю. Ты же понимаешь, кто мы такие? И раз уж у нас возникли вопросы, то на них лучше ответить.

Юнец вздохнул, вступать в разногласия с инквизицией он не хотел.

— Хорошо, господин, спрашивайте.

— Посетителей своих хорошо знаешь?

— Некоторых знаю, тех, которые часто проезжают. Но таких не много. Большинство мелькают как листва на деревьях, этих запомнить невозможно.

— А такого… Жак Шир, торговец специями из Вокулёра? Он частенько по этой дороге катается. Только не лги. Узнаю, что солгал, ножом на куски резать буду. Быстро умереть не позволю.

Юнец вспотел.

— Знаю.

— Давно его видел?

— День или два назад. Скорее всего, два. Он в Туль ехал. У нас не остановился, хотя обычно останавливается, видимо, торопился товар забрать, значит, завтра-послезавтра обратно поедет. Тогда уж точно остановится.

— Как выглядит?

— Высокий, грузный, коричневый плащ, родинка на животе вот тут, — он указал в район пупка.

Место не самое открытое, узнать такие подробности можно лишь…

— Откуда про родинку знаешь? Ты его без рубахи видел?

— Мы… я… — заюлил юнец. Глаза забегали, губы затряслись. Понял, что в страхе сболтнул не то, что можно говорить, и заныл, закапывая себя ещё глубже. — Дяденька, это всё не так, не хотел я, а он денег обещал. Много! Я свой трактир хочу открыть, не хуже этого чтоб, вот и поддался… Дяденька…

Мы с Чучельником переглянулись. За грех мужеложства в средневековье полагалось отсечение греховных органов и сожжение таковых на костре перед всем честным народом. Малоприятное, надо сказать, наказание, редко кто после такого выживает. Но можно было получить и послабление. Всё зависело от смягчающих обстоятельств.

— Тихо, — я приложил палец к губам, взял юнца за ухо и притянул к себе. — Тише говори… То, что ты содеял, есть содомия — величайший грех. За такое тебе отсекут всё естество под самый корень, вспорют живот и набьют соломой. Жить после такого ты будешь не долго и в муках…

Снова потекли ноющие звуки, пришлось сдавить ухо сильнее.

— Но не всё так плохо, как ты можешь подумать. Церковь готова закрыть глаза на твоё преступление взамен на раскаянье.

— Каюсь!

— Не спеши, одного слова мало, требуется что-то более существенное.

— Господин, — зашептал юнец, — я много чего знаю о гостях заведения. Я умею слушать и подмечать то, чего многие не видят…

— Это именно то, что нужно. Как тебя зовут?

— Теофиль, господин.

— Теофиль, красивое имя. Так вот, Теофиль… Ты же понимаешь, что всё, что между нами происходит, между нами и должно остаться?

— Да, господин.

— Молодец. Как появится Жак Шир, ты мне его покажешь. Или дяде Чучельнику, это вон тому молчуну с рожей законченного бандита, хорошо? И ещё… У вас рыцарь остановился, бургундец…

— Господин дю Валь?

— Ты меня прям радуешь, Теофиль, церковь уже почти забыла о твоём грехе. Что можешь сказать о дю Вале?

— Щедрый господин. Он всегда останавливается у нас, когда проезжает из Бургундии в Бар или обратно. Сейчас он следует в Бар. Прибыл днём, взял комнату, э-э-э, четвёртая дверь слева как подниметесь по лестнице. С ним дюжина слуг: сержанты, оруженосцы, пажи. Отбывает завтра утром.

— У тебя с ним… — я изобразил толкающее движение.

— Упаси Бог! — воскликнул юнец, но не слишком искренне, чтобы поверить.

— А с кем ещё было? Говори, всё равно узнаю.

Он залился краской.

— Господин…

— Я не из праздного любопытства интересуюсь. Мне необходимо знать, кто ещё из местных содомитов готов помогать матери Церкви в её богоугодных делах.

Чучельник фыркнул, едва не подавившись куском мяса, я и не знал, что он способен реагировать на юмористический контекст некоторых моих высказываний. Всегда казался таким молчаливо-серьёзным, и вдруг на тебе, изобразил подобие смеха.

— С мельником, господин, — потупившись, поведал Теофиль. — Арон Коэн. У него четыре мельницы на Мёзе. Всё зерно, которое собирают в округе, проходит через него. А ещё торговля дровами. Очень богатый и влиятельный человек не только в Туле, но и в Бар-ле-Дюк.

Не уверен, что эта информация пригодиться мне когда-либо, но пусть будет, ибо не говори «гоп» пока не перепрыгнешь.

— Хорошо, Теофиль, ступай пока. Кстати, что насчёт комнаты?

— Увы, господин, свободных нет.

Что ж, придётся вновь заночевать в общем зале, впрочем, к этому мы уже привыкшие.

Ночь прошла беспокойно. Бургундцы продолжали пить даже когда столы сдвинули и на пол бросили тюфяки. Когда, наконец, угомонились, кто-то нет-нет да вставал и требовал вина, причём делал это настолько громко, что ни о каком сне разговора не шло. Возмущаться вслух и призывать дебоширов к тишине никто не осмелился, связываться с десятком пьяных профессиональных бойцов было себе дороже. Я тоже терпел, но не потому, что испугался, а потому что без скандала бы не обошлось. Драка, возможно, поножовщина, лужи крови на полу, разбитые морды. Дю Валь вряд ли помнит меня в лицо, но присутствие в трактире инквизиторов вызовет у него ненужный интерес. А мы и так засветились серьёзно.

Ещё затемно забегали служанки, загремела посуда. На кухне звал кого-то повар, визжал поросёнок. Ночлежники поднимались, наскоро завтракали и отправлялись по своим делам. Через час остались только мы с Чучельником и бургундцы. Я толкнул арбалетчика, тот зевнул и поднялся. Наш новый друг и соратник Теофиль стоял у прохода на кухню. Я поманил его.

— Умыться и завтрак.

Мы вышли на улицу, Теофиль вынес горшок с тёплой водой и полотенце. Я плеснул на лицо, протёр глаза. Из конюшни выводили лошадей. Сильные, сытые. Особое внимание привлекал рыжий жеребец. Если б я не знал, что Ив дю Валь находится в Паньи-сюр-Мёз, то сейчас обязательно это заподозрил, потому что такой жеребец есть только у баннерета. Я запомнил его по одной отличительной особенности: несмотря на полную рыжину, на передних ногах у него белые отметины в полбабки.

Если лошадей вывели, значит, готовятся к отъезду.

Мы вернулись в зал, сели за тот же стол, что и вечером. Теофиль подал завтрак: яичница с луком, острым соусом и пирогами. Бургундцы сидели по-прежнему у камина, молчаливые и злые. Со второго этажа спустился дю Валь. Я ниже склонил голову. Вряд ли он меня помнит, но как знать, вдруг у него память фотографическая.

— Вассер, готовы продолжить путь?

Бургундцы поспешно вскочили, а тот, кто вчера назвал меня шавкой, произнёс хрипловатым голосом:

— Да, сир, готовы.

— Надеюсь, вчерашний вечер прошёл без драк?

— Нет, сир, то есть, да, сир, никого и пальцем не тронули.

— Похвально, значит, не придётся платить хозяину за разбитую посуду и сломанные столы.

— Не придётся, сир.

Дю Валь прошёл к столу, ему освободили место. Засуетились слуги, подавая блюда и напитки. Бургундцы принялись завтракать. По центру стола поставили поросёнка, не он ли визжал рано утром, мешая спать? За ним последовала жаренная рыба, овощи, соусы, бульоны, пироги, вино. Не хилый такой завтрак. Ив дю Валь хорошо кормил своих бойцов, на выходе получилось два, а то и все три су, в зависимости от местных наценок. Отец Томмазо нас так не баловал.

Через двадцать минут приём пищи закончился, бургундцы встали и ушли, оставив после себя кости да корки. На меня и Чучельника внимания так и не обратили. И то верно, на кой бес таким великим людям обращать внимание на тех, кто сидит в углу и давится яичницей.

Проводив бургундцев взглядом, Чучельник подмигнул одной из служанок и, повернувшись ко мне, показал палец. Понятно для чего это было сделано, но всё же я уточнил:

— Су или денье?

Чучельник скрючил рожу по типу: ты же сам мужик, понимаешь. Я понимал, поэтому высыпал перед ним несколько мелких серебряных монет. Арбалетчик сгрёб деньги и, кашлянув в кулак, направился к служанке, поджидавшей его у входа в подсобку.

Я вышел на улицу. Времени было навалом, когда приедет Жак Шир — сегодня, завтра — неизвестно, поэтому можно расслабится, подышать свежим воздухом. День стоял морозный, солнечный, кончики ушей и щёки пощипывало. Конюх выгуливал лошадей, шерсть на крупах и гривах серебрилась от искристого инея. Я подумывал, чем занять себя. Заметил столб, к которому был прибит указатель с названием постоялого двора: «Лучшие в округе пироги». Ничего себе название, это, скорее, реклама. Но пироги здесь действительно были вкусные: с мясом, с жареным луком, с яйцом, с капустой. Я облизнулся, вспоминая их…

Щёлкнул кнут:

— Эй, чё встал посередь дороги?!

На меня надвигалась телега, запряжённая двумя волами. Двигалась она медленно, поэтому я успел отскочить на обочину. Из-под натянутой сверху холстины выглядывал край мешка, обитые железом ободья колёс проминали не успевшую промёрзнуть землю на дюйм в глубину. Возчик шёл рядом, в одной руке кнут, в другой вожжи. За телегой ехал верхом высокий грузный мужчина лет сорока закутанный в плотный шерстяной плащ. Если его сдёрнуть и задрать котту до груди, клянусь, в районе пупка отыщется весьма приметная родинка.

Господин торговец специями из Вокулёра Жак Шир собственной персоной! Раненько он. Я ждал его к вечеру, а то и завтра днём, но, видимо, торопился к своему обожаемому Теофилю. На лице румянец, в глазах похоть.

Крик возчика я пропустил мимо ушей, хотя за то, что он повысил на меня голос и грозил кнутом, можно было вспороть ему брюхо на месте. Но сейчас было важнее не спугнуть торговца, а не ублажать свою поруганную дворянскую честь. К тому же следом за Широм шли наёмники, шесть крепких мужчин с мечами, с закинутыми за спину экю. У двоих в руках арбалеты. Клещ не предупреждал о подобном эскорте. Однако, неувязочка.

Телега въехала во двор, возчик взялся распрягать быков, Жак Шир бросил поводья вышедшему навстречу конюху и поспешил в трактир. Я проследил за наёмниками. Они отошли к загону, заговорили, один стащил с ноги сапог, сунул внутрь руку. Из подошвы показался палец. Засмеялись.

Пока им было что обсуждать, у меня появилась возможность выполнить приказ отца Томмазо. Я выждал полминуты и направился следом за торговцем. Чучельник ещё не закончил сеанс связи со служанкой, поэтому в зале мы оказались втроём: я, Шир и Теофиль. Торговец стоял спиной ко входу, поэтому меня не видел. Он целиком был поглощён долгожданной встречей с юнцом. Держал его за руки и что-то нашептывал на ухо ласково. Теофиль улыбался, но завидев меня изобразил на лице грусть. Его взгляд испуганно дёрнулся, торговец перехватил его и с недовольным видом обернулся.

— Ну что ещё? Кто там?

Столкнувшись со мной глазами, нахмурился.

— Ты кто? Убирайся!

Я промолчал, продолжая медленно на него надвигаться. У него на поясе висел меч, скорее, красивый, чем боевой, но при необходимости и таким можно зарубить человека. Я надеялся, что торговец потянется за ним, и тогда мне проще будет убить его. Всё-таки расправиться с невиновным человеком сложнее, чем с виновным. Впрочем, какой же он невиновный? Очень даже виноват. Франции ещё только предстоит окраситься в радужные цвета, а в данном временном отрезке это преступление не только против здравого смысла, но и против Церкви. Грех содомии. Господь, если что, за это целый город сжёг, а мне надо наказать всего-то одного мужеложца.

Рука потянулась под плащ, пальцы нащупали клевец, отстегнули удерживающую его петлю.

— Эй! — снова воскликнул торговец, разворачиваясь ко мне лицом. — Убирайся! Или я позову своих людей. Они вышвырнут тебя отсюда и переломают все кости.

Может переломают, а может и не успеют, всё будет зависеть от того, как быстро мы отсюда уйдём. С другой стороны, у меня индульгенция — псиная башка на сюрко, и прав у неё не меньше, чем у королевских лилий на синем полотнище.

Я распахнул плащ, являя ему свою натуру, и заговорил, настраивая себя на неминуемое действо:

— Именем святой инквизиции…

— Э-э-э, так ты… — Шир вытянул руку. — Погоди, я сам…

— …за блуд и грехопадение, за оскорбление Церкви и законов господа нашего Иисуса Христа, торговец специями из Вокулёра Жак Шир приговаривается…

— Да погоди ты! — он так и не догадался вытянуть меч.

— …к смерти!

Последнее слово я уже выкрикивал, одновременно опуская клевец на его голову.