Психиатр для Некроманта

Пролог

Пролог

Скелет уронил берцовую кость.

Он не хотел. Просто рука — точнее, то, что от неё осталось, — дрогнула, и кость с сухим стуком покатилась по мраморному полу тронного зала, прямо под ноги делегации из Южного Архипелага, приехавшей подписывать договор о ненападении.

Мортан смотрел на эту кость целую вечность. Секунды три, не больше, но для человека, у которого внезапно отказало всё тело изнутри, три секунды растягиваются примерно как правление какой-нибудь особо занудной династии.

Грудь сжало. Не образно — реально, будто кто-то невидимый сел ему на рёбра и решил там заночевать.

«Дыши, — сказал он себе голосом, который сам не узнал. — Ты повелитель мёртвых. Дыхание — это вообще необязательная функция для существ твоего круга общения».

Не помогло.

Сердце колотилось так, что он на секунду испугался, не разбудит ли этот стук кого-нибудь из фамильного склепа этажом ниже. Ладони вспотели — впервые за, кажется, лет пятнадцать, потому что обычно Мортан вообще не потел, будучи человеком, который систематически избегает физических нагрузок и предпочитает, чтобы бегали за него скелеты.

Посол Архипелага, полный мужчина с золотой серьгой в носу, вежливо кашлянул.

— Ваше... хтоническое величество? Вам нехорошо?

«Нет, — подумал Мортан. — Мне отвратительно. Мне кажется, что я умираю, что довольно иронично, учитывые область моей специализации».

Комната поплыла. Не буквально — хотя за годы практики Мортан видел вещи и почуднее, — но перед глазами всё как будто подёрнулось рябью, знакомой каждому, кто хоть раз стоял слишком близко к краю обрыва и вдруг осознавал: земля подо мной — это иллюзия, и вообще всё иллюзия, и я сейчас упаду прямо здесь, на глазах у восьми послов и одного архивариуса с плохим почерком.

Скелет за его спиной — Гарольд, самый старый и самый преданный из подчинённых, покойный уже триста двенадцать лет, — наклонился и по-хозяйски поднял упавшую кость с пола. Затем аккуратно, с явным укором, воткнул её обратно себе в бедро.

Костяной щелчок. Совершенно неуместный в данный момент.

— Простите, — прохрипел Мортан вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Продолжайте. Я на минуту... отлучусь.

Он развернулся на каблуках — слишком резко, чуть не впечатавшись в собственный трон, — и вышел через боковую дверь с достоинством человека, который абсолютно не убегает от восьми удивлённых дипломатов, а просто вспомнил о срочном государственном деле.

Коридор. Холодный камень под ладонью. Дыхание, застрявшее где-то на полпути между лёгкими и паникой.

Он сполз по стене, оказавшись сидящим на полу собственного замка, как какой-нибудь скулящий призрак-первогодок, а не властелин мёртвых, наводящий ужас на три королевства.

«Что со мной происходит», — подумал он, глядя на собственные трясущиеся руки — руки, которые час назад спокойно подписывали указ о казни, а теперь не могли удержать даже мысль ровно.

Где-то вдалеке Гарольд как ни в чём не бывало продолжал зачитывать делегации пункты договора — потому что мёртвые, в отличие от живых, крайне редко теряют самообладание.

А Мортан сидел на холодном полу, задыхаясь без всякой видимой причины, и впервые за много лет чувствовал себя абсолютно, унизительно — живым.

Глава 1

Глава первая

Кабинет Верены пах лавандой и чем-то ещё — кажется, надеждой, хотя Мортан давно разучился отличать её от обычной пыльцы.

Он трижды обошёл квартал, прежде чем решиться войти. Плащ с капюшоном — вполне разумная маскировка для человека, чьё лицо чеканили на монетах трёх упразднённых им же королевств.

Вывеска гласила: «Верена Лайтфут. Целительница душ. Приём по записи».

Записи у него не было. Была паника, вылившаяся тем утром в то, что армия скелетов начала маршировать не в ту сторону просто потому, что их повелитель забыл, как дышать в правильном темпе.

Он толкнул дверь.

Колокольчик звякнул до неприличия жизнерадостно.

— Секунду! — донеслось откуда-то из глубины дома, и через мгновение в комнату вошла женщина лет тридцати с небольшим, с растрёпанным пучком волос и чашкой чая в руках, будто только что оторвалась от чего-то важного, хотя на деле просто ела печенье.

Она окинула взглядом его чёрный плащ, костяные застёжки и общую атмосферу «я пришёл забрать вашу душу, но не сегодня».

— У вас встреча назначена?

— Нет.

— Тогда у меня есть окно через три недели.

— Мне нужно сейчас.

Что-то в его голосе — не угроза, а именно надлом, тонкий, почти незаметный, как трещина в старом фарфоре, — заставило её задержать взгляд чуть дольше положенного.

Она вздохнула, поставила чашку на столик и махнула рукой в сторону кресла.

— Садитесь. У меня было утро хуже некуда, так что почему бы не добавить в него загадочного мужчину в плаще некроманта.

Он замер.

— Это метафора, — быстро уточнила она. — Плащ некроманта. Такая мода сейчас, знаете.

— Нет, — сказал Мортан, усаживаясь в кресло с осторожностью человека, привыкшего к тронам, но не к мягкой обивке. — Не метафора.

Пауза.

Верена медленно моргнула, явно взвешивая варианты: рассмеяться, закричать или вежливо предложить ему выйти и никогда больше не возвращаться.

Она выбрала четвёртый, самый неожиданный для них обоих вариант — осталась сидеть.

— Хорошо, — произнесла она тем ровным голосом, каким обычно разговаривают с людьми, стоящими на карнизе. — Начнём с простого. Как вас зовут?

— Это имеет значение?

— Обычно да. Так работает разговор.

Он замялся — коротко, почти незаметно, — и Верена поняла: перед ней либо самый скромный человек в мире, либо кто-то, чьё имя вызовет у неё желание немедленно вызвать стражу.

— Мортан, — сказал он наконец. — Мортан Иссохший Трон.

Тишина повисла в комнате настолько плотная, что её, казалось, можно было развесить по стенам вместо гобеленов.

Верена медленно поставила чашку обратно на блюдце — на этот раз куда осторожнее, чем раньше, будто боялась, что резкое движение спровоцирует конец света.

— Тот самый Мортан. Иссохший Трон. Некромант.

— У вас хорошая память на титулы.

— У меня хорошая память на человека, чья армия скелетов в прошлом году промаршировала мимо моего дома три ночи подряд, потому что кто-то, цитирую герольда, «неправильно рассчитал логистику».

Мортан слегка поморщился.

— Это было недоразумение с картографом.

— Картограф жив?

— Технически.

Она долго смотрела на него. Он смотрел на свои руки — те самые, что утром тряслись на полу тронного зала, а сейчас лежали неподвижно, будто ничего и не было.

— Итак, — произнесла Верена наконец, откидываясь на спинку кресла с видом человека, решившего, что раз уж день и так испорчен, можно смело добавить к нему ещё немного катастрофы. — Что привело повелителя мёртвых в кабинет обычной целительницы душ?

Мортан открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Сегодня утром, — сказал он тихо, — я уронил кость.

Верена приподняла бровь.

— И?

— Не свою.

Пауза.

— Продолжайте.

— Я испугался, — произнёс он с таким видом, будто признаётся в государственной измене. — Не смерти. Не врагов. Не восстания Южных Домов, которое, кстати, вполне вероятно случится в следующем квартале.

— А чего же?

Он поднял глаза, и в этом взгляде — впервые за всю встречу — не было ни капли той властности, что чеканили на монетах.

— Не знаю, — сказал он. — И это пугает меня больше всего остального.

Верена медленно кивнула, потянулась за пергаментом и пером — тем самым, что обычно использовала для самых обычных, самых человеческих проблем: разводов, потери работы, ссор с матерью.

— Что ж, — сказала она, — начнём с начала. Расскажите мне про это утро.

Всё началось, — произнёс Мортан, глядя куда-то в точку над плечом Верены, будто там, а не на неё, было легче смотреть, — с делегации Южного Архипелага.

— Тех самых, что подписывают с вами договор о ненападении?

— Подписывали. Настоящее время неуместно, учитывая, чем закончилось утро.

Верена сделала пометку. Мортан покосился на пергамент с некоторым подозрением, будто ожидал увидеть там смертный приговор, а не просто дату.

— Продолжайте.

— Я стоял на троне. То есть у трона. На троне сидеть, а стоять рядом — тонкость, которую мой протокольный писарь считает крайне важной, хотя лично я не вижу разницы.

— Мортан.

— Да?

— Ближе к сути.

Он вздохнул — тяжело, как человек, вынужденный признаваться в чём-то унизительном перед аудиторией из одного целительного взгляда и чашки остывающего чая.

— Гарольд — это мой... скелет. Точнее, не «мой скелет» в смысле обладания частью тела, а скелет, который на меня работает. Он уронил кость.

— Просто уронил.

— Берцовую. Прямо под ноги послу с золотой серьгой в носу.

Верена прикусила губу, явно борясь с желанием улыбнуться.

— И это вас так расстроило?

— Нет! То есть — да, но не так, как вы думаете. — Он резко подался вперёд, и кресло под ним предательски скрипнуло. — Кость упала, и я вдруг понял, что не могу дышать. Просто вот так, без предупреждения. Будто кто-то забрал воздух из комнаты и забыл вернуть.

— Что вы почувствовали в теле? Физически.

— Сердце колотилось, как будто пыталось сбежать от меня отдельно. Ладони вспотели — что, поверьте, для меня совершенно нехарактерно, я человек сухой в самом буквальном смысле. Комната... плыла. Не в романтическом смысле, а в смысле «пол становится вопросом веры, а не факта».

Верена молча кивала, продолжая записывать, и это молчание почему-то раздражало Мортана больше, чем любые вопросы.

— Скажите что-нибудь, — потребовал он.

— Что вы хотите услышать?

— Не знаю. Диагноз. Обвинение. Что угодно, лишь бы не эта... тишина понимания.

— Это называется паническая атака, Мортан.

Он моргнул.

— Звучит недостаточно величественно для того, через что я прошёл.

— Обычно она и не бывает величественной. — Верена отложила перо. — Что случилось после? Как вы вышли из зала?

— Я сказал, что у меня срочное государственное дело.

— А было такое дело?

Пауза, чуть более долгая, чем требовалось для честного ответа.

— Технически я отправился сидеть на полу коридора.

— Долго сидели?

— Достаточно, чтобы Гарольд закончил зачитывать весь договор без меня. Он, кстати, справился лучше, чем справился бы я в тот момент. Что само по себе унизительно — меня подменил скелет.

Верена не удержалась и фыркнула, тут же прикрыв рот рукой, будто это могло стереть звук из истории.

— Простите.

— Ничего. Я привык, что надо мной смеются. Обычно это происходит перед казнью, так что ваш вариант почему-то приятнее.

Она посмотрела на него — уже без прежней настороженности, скорее с тем профессиональным вниманием, которое появляется, когда за титулом и плащом начинает проступать обычный, растерянный человек.

— Мортан, это случилось впервые?

Он открыл рот, чтобы соврать. Она явно это заметила — по едва уловимой перемене в его лице, по тому, как он на секунду отвёл взгляд.

— Нет, — признался он наконец, тихо, будто это слово весило больше, чем весь его костяной трон. — Не впервые. Просто первый раз — на глазах у восьми послов.

Расскажите мне про обычный день, — попросила Верена, подливая себе остывший чай, будто готовилась к длинной осаде. — Не про катастрофы. Просто — день.

Мортан на мгновение растерялся, словно она спросила его на незнакомом языке.

— Обычный день начинается в четыре утра.

— Довольно рано.

— Мёртвые не спят, а значит, и мне особо не положено. Хотя технически я живой, но попробуйте объяснить это административному аппарату из трёхсот скелетов, у которых претензии по расписанию патрулей.

Верена подавила улыбку.

— Продолжайте.

— В пять — утренний доклад Гарольда. Кто восстал ночью без разрешения, кто развалился раньше срока, у кого из зомби-крестьян начались, цитирую отчёт, «поведенческие аномалии».

— То есть?

— Один зомби на прошлой неделе решил, что он на самом деле живой, и попытался устроиться на работу пекарем. Пришлось решать деликатно.

— Надеюсь, не буквально «решать».

— Я дал ему муку и отправил в самую дальнюю деревню. Гуманизм — моя слабость, как говорит брат, обычно перед тем, как предложить скормить кого-нибудь его зомби.

Верена сделала пометку, хотя не была уверена, к какой категории её отнести — семейная драма или профессиональный риск.

— В семь, — продолжил Мортан, — совет с женой.

— Ваша жена...

— Лич. Да. Формально мертва уже двести лет, но характер, уверяю вас, отнюдь не угас со временем.

— О чём вы обычно говорите?

— О бюджете загробного департамента, о новых указах, о том, что сын снова пытается ускорить моё... уход на покой.

— Ускорить?

— Он не станет действовать открыто. Слишком умён. Но каждый раз, когда я вижу, с какой заботой он интересуется моим здоровьем, я чувствую не сыновью любовь, а нечто среднее между лестью и предсказанием.

Верена медленно кивнула, не записывая — некоторые вещи, видимо, не требовали пергамента.

— В девять — приём послов. В одиннадцать — суд. В час — обед, который я обычно съедаю за разбором доносов от брата на меня же. В три — тренировка армии, потому что даже мёртвые солдаты почему-то нуждаются в дисциплине, хотя, казалось бы, куда им спешить. В пять — снова совет, теперь уже расширенный, где Ковен Теней обязательно вставляет пару слов о том, что мои методы «устарели».

— А когда вы отдыхаете?

Мортан посмотрел на неё так, будто она спросила, когда он в последний раз летал.

— Отдыхаю?

— Да. Спите, гуляете, читаете что-то не связанное с некромантией и налогами.

— Я читаю отчёты о некромантии и налогах перед сном. Это максимально близко к отдыху, который я могу себе позволить.

— И как долго это продолжается? Такой темп.

— Пятнадцать лет.

Верена моргнула.

— Без перерыва?

— Один раз я взял три дня отпуска. — Он сделал паузу, будто вспоминая нечто болезненное. — Брат за это время попытался устроить переворот, жена начала переговоры с Южным Архипелагом без моего ведома, а сын завёл роман с дочерью лидера Ковена Теней. С тех пор я решил, что отпуск — это форма государственной измены против самого себя.

Верена отложила перо и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким смотрят на здание, которое снаружи выглядит крепким, а внутри трещит по всем швам.

— Мортан, — сказала она тихо. — Ваше тело утром просто сказало вам то, что вы сами себе говорить отказываетесь.

Он усмехнулся — коротко, без тени веселья.

— И что же оно сказало?

— Что пятнадцать лет без единого вдоха — это слишком долго даже для повелителя мёртвых.

Вы упомянули брата, — сказала Верена, откладывая пергамент в сторону, будто решила, что дальше записывать бессмысленно — записи всё равно не вместят всей семейной драмы. — Расскажите о нём.

Мортан издал звук, средний между вздохом и смешком.

— Каспиан. Младше меня на семь лет и убеждён, что этого достаточно для сравнения способностей.

— Он тоже некромант?

— Хуже. Он считает себя лучшим некромантом.

— А это не так?

— Его последнее заклинание подняло не армию, а огород покойного герцога. Триста зомби-тыкв, Верена. Триста. Они до сих пор бродят по восточным полям, и крестьяне жалуются, что урожай сам себя охраняет от урожая.

Она не выдержала и рассмеялась — коротко, но искренне, тут же прикрыв рот рукой, будто смех в этом кабинете был чем-то запрещённым.

— Простите.

— Ничего. Я тоже смеялся. Ровно до того момента, как понял, что за ремонт полей плачу я, а слава «человека, который почти поднял овощное восстание» досталась ему.

— Похоже, между вами давнее соперничество.

— С рождения. Отец всегда говорил: «Мортан — голова семьи, Каспиан — сердце». Что на деле означало: голову казнят первой, если что-то пойдёт не так, а сердце потом красиво скорбит на похоронах.

Верена подалась вперёд.

— А остальная семья?

— Жена, Морриган. Лич, гений стратегии, и человек, для которого «я тебя люблю» звучит подозрительно похоже на «я всё ещё считаю тебя полезным активом».

— Это она так говорит?

— Буквально в прошлый вторник. Слово в слово.

— А дети?

— Сын, Освальд. Двадцать три года, амбиций на все двести, и удивительная способность интересоваться моим здоровьем именно в те моменты, когда обсуждается линия наследования.

— Вы думаете, он хочет вашей смерти?

— Я думаю, он хочет моего трона. Смерть — просто самый удобный способ его получить, а не самоцель. Он практичный мальчик. Я им, по правде говоря, горжусь. Немного пугаюсь. Но горжусь.

Верена помолчала, будто взвешивая, стоит ли углубляться дальше.

— А дочь? У вас была ещё дочь, кажется. В хрониках упоминалась.

Лицо Мортана на мгновение застыло — не так, как от страха или гнева, а так, как застывает лёд на воде: тонко, почти незаметно, но необратимо.

— Лилиана, — произнёс он тихо. — Не будем сегодня о Лилиане.

Верена кивнула, не настаивая — профессиональное чутьё подсказало ей, что эту дверь лучше не дёргать в первый же визит.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда вернёмся к семье в целом. Как вы думаете, чего они на самом деле хотят от вас? Не власти. Не трона. А просто — от вас, как от человека?

Мортан долго молчал, глядя на свои сцепленные пальцы.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Пятнадцать лет никто не задавал мне этот вопрос. Включая меня самого.

Свеча на столе Верены оплыла почти до основания — верный знак, что приём затянулся куда дольше положенного часа.

— Что ж, — произнесла она, разминая затёкшую от письма кисть. — На сегодня, пожалуй, достаточно.

Мортан моргнул, будто вынырнул из глубокого омута и только сейчас заметил, что за окном давно стемнело.

— Сколько времени прошло?

— Три часа.

— Три...— Он резко выпрямился в кресле. — У меня в пять было назначено казнить предателя из Восточного гарнизона.

— Полагаю, придётся перенести.

— Казнь нельзя перенести, Верена. Это подрывает весь смысл казни.

— Тогда, полагаю, у предателя сегодня на редкость удачный день.

Мортан посмотрел на неё с таким видом, будто впервые за пятнадцать лет услышал шутку, которая не была замаскированным доносом или скрытой угрозой, и не совсем понимал, что с этим делать.

Он поднялся, одёрнул плащ — привычным, механическим движением, будто возвращал на место доспехи, снятые на время разговора.

— Итак, — сказал он, вновь обретая ту властность, что чеканили на монетах, — каков ваш вердикт, целительница? Я безнадёжен?

— Вы не безнадёжны. Вы просто пятнадцать лет не спали, не дышали и не позволяли себе быть чем-то, кроме функции. Тело в какой-то момент устаёт быть только функцией.

— И что вы предлагаете? Заклинание? Отвар?

— Разговор. Раз в неделю. Тот же час, тот же день.

Мортан замер у двери, и на его лице отразилось нечто, весьма похожее на панику — но другого рода, тихую, почти смешную для человека, командующего армией мертвецов.

— Регулярно?

— Именно так это обычно и работает.

— Люди узнают. Пойдут слухи. «Владыка мёртвых еженедельно навещает целительницу душ» — это не та легенда, которую я планировал оставить в хрониках.

— Тогда придумайте предлог. Скажите, что консультируетесь по вопросам... — она на секунду задумалась, — некромантической этики.

— Такого раздела не существует.

— Значит, будете первым.

Он хмыкнул — почти против воли, коротко, но искренне, и в этом звуке было больше человеческого, чем во всей утренней аудиенции с послами.

— Хорошо, — сказал он наконец, берясь за ручку двери. — Через неделю. Тот же час.

— Тот же час, — подтвердила Верена, вставая, чтобы проводить его.

Уже на пороге он обернулся — плащ взметнулся, будто вспомнил о драматическом эффекте, к которому привык за годы правления.

— Верена.

— Да?

— Спасибо. За то, что не закричали и не вызвали стражу, когда я назвал своё имя.

— У меня в кабинете каждую неделю бывает жена мельника, которая уверена, что её преследует призрак покойного мужа. После неё повелитель мёртвых с панической атакой — довольно скромное разнообразие.

Мортан кивнул, будто эта фраза странным образом его успокоила, и вышел в холодную ночь — туда, где ждали доклады, заговоры, недописанный указ о казни и триста зомби-тыкв, всё ещё бдительно охранявших урожай, который давно уже некому было собирать.

Колокольчик над дверью звякнул ему вслед — так же неприлично жизнерадостно, как и в момент, когда он вошёл.

Верена долго смотрела на закрывшуюся дверь, потом опустила взгляд на пергамент, исписанный за три часа почти полностью, и вывела внизу страницы одну короткую строку:

Диагноз: человек, который слишком долго забывал, что он тоже смертен.

Глава 2

Глава вторая

Морриган не ела.

Формально — потому что была личом, а личи, как известно, питаются исключительно чужим страхом и, изредка, скорбью по несбывшимся амбициям. Но Мортан всё равно поставил перед ней тарелку.

— Что это? — Морриган подняла взгляд от свитка с расчётами по налогам на призрачную собственность, приподняв бровь настолько выразительно, что даже пустые глазницы черепа под полупрозрачной кожей как будто выразили недоумение.

— Суп.

— Мортан, у меня нет желудка вот уже сто восемьдесят семь лет.

— У меня тоже когда-то не было привычки дышать полной грудью, и посмотри, к чему это привело.

Она отложила перо, глядя на него с той смесью подозрения и снисхождения, с какой обычно смотрят на мужа, вернувшегося домой в необычно хорошем настроении без видимой причины.

— Ты был у целительницы.

Это был не вопрос.

— Я был на важной государственной консультации.

— Гарольд рассказал горничной. Горничная рассказала кухарке. Кухарка — призраку в чулане. К заходу солнца об этом знал весь замок, включая, полагаю, зомби-тыквы на восточных полях.

Мортан на мгновение прикрыл глаза, мысленно составляя список казней, которые придётся отменить из этических соображений, раз уж он теперь консультируется по вопросам этики.

— Хорошо. Да. Был.

— И теперь ты приносишь мне суп.

— Целительница сказала, что забота о близких помогает. Начать с малого.

— Я мертва, Мортан.

— Забота не обязана быть логичной. Она обязана быть.

Морриган долго смотрела на тарелку — простую, глиняную, с паром, поднимающимся над бульоном, который явно готовился с большей тщательностью, чем государственные указы за последний месяц.

Потом она осторожно, будто разминая давно неиспользуемый механизм, взяла ложку.

— Если я это съем, — произнесла она медленно, — мне придётся объяснять придворному алхимику, куда делась субстанция, поддерживающая целостность моих тканей.

— Скажи, что эксперимент.

— Ты сам-то в это веришь?

— Нет. Но мне нужна практика в заботе, а не в убедительности.

Она вздохнула — редкий, почти забытый звук для существа, которому в принципе не требуется дышать, — и всё же зачерпнула немного бульона, поднесла ложку к губам, будто из вежливости, и тут же скривилась.

— Пересолено.

— Кухарка нервничала. Я стоял у неё над душой всё время готовки.

— Зачем?

— Хотел убедиться, что суп готовится с... — он замялся, подбирая слово, которое Верена использовала на приёме, — с намерением.

Морриган отложила ложку и посмотрела на него так, как смотрят на человека, который внезапно заговорил на языке, вымершем три века назад.

— Мортан. За пятнадцать лет брака ты ни разу не интересовался, с каким намерением готовится еда. Даже когда Каспиан пытался нас всех отравить на прошлое солнцестояние.

— Это было недоразумение с грибами.

— Ты назвал его покушением в официальном протоколе.

— Протокол требовал драматизма. Иначе бы Совет не воспринял ситуацию всерьёз.

Она отодвинула тарелку — аккуратно, без раздражения, скорее с осторожностью человека, откладывающего в сторону нечто хрупкое и не до конца понятное.

— Что именно тебе сказала эта целительница?

— Что я пятнадцать лет функционировал вместо того, чтобы жить. И что, возможно, стоит начать с малого — с людей рядом. Проявлять заботу. Спрашивать, как дела. Приносить суп.

— И ты решил начать эксперимент на мне.

— Ты моя жена.

— Я мертва уже дольше, чем мы женаты.

— Формальность.

Морриган издала звук — нечто среднее между смехом и скрипом старой двери, — и в этом звуке было куда больше тепла, чем в любой их беседе за последний год.

— Знаешь, — сказала она, снова беря ложку, на этот раз без всякого притворства, — если это способ вернуть себе прежнего Мортана — того, что раз в год сам приносил мне цветы вместо того, чтобы поручать это Гарольду, — я готова терпеть пересоленый суп раз в неделю.

Мортан замер, не зная, куда деть руки — привычка, оставшаяся с детства, когда он не знал, что делать с эмоциями, для которых не было соответствующего протокола.

— Раз в неделю, — повторил он тихо. — Хорошо. Договорились.

За окном где-то в отдалении завыл один из ночных патрульных скелетов — то ли от тоски, то ли просто по расписанию, — а Морриган молча доела суп до последней ложки, хотя формально в этом не было ни малейшей физиологической необходимости.

Пока муж учился заваривать намерение в бульоне, в другом крыле замка их сын занимался куда менее съедобными материями.

Освальд Иссохший Трон не любил ждать.

Но заговоры, как известно всякому уважающему себя амбициозному наследнику, требуют терпения — примерно столько же терпения, сколько требуется, чтобы медленно, по капле, отравить отцу репутацию, не прикасаясь к самому отцу.

— Ещё раз, — сказал он, разворачивая карту замка на столе в потайной комнате, которую сам же и обустроил три года назад под предлогом «архива семейных реликвий». — Гарнизон Восточной башни.

— Лоялен вашему отцу, милорд, — отозвался советник Гримсби, невысокий человек с бегающими глазами и репутацией эксперта по всему, что можно продать за нужную цену. — Но капитан Дрейвен... сговорчив.

— Насколько сговорчив?

— За титул барона — весьма.

Освальд кивнул, делая пометку на пергаменте рядом с расчётами по осенним налогам — план переворота удобно маскировался под финансовый отчёт, который отец в любом случае не станет читать внимательно, будучи слишком занятым в последнее время загадочными «государственными консультациями».

— А Совет старейшин?

— Разделён. Половина считает вашего отца слишком мягким после истории с зомби-пекарем. Другая половина боится, что вы окажетесь ещё мягче.

— Я не мягкий.

— Разумеется, милорд. Просто пока об этом никто не знает.

Освальд поморщился — не столько от слов советника, сколько от неприятного осознания, что тот, вероятно, прав. Мягкость — фамильное проклятие, передающееся через поколение, как рыжие волосы или склонность к подагре.

Дверь скрипнула.

Гримсби тут же смахнул карту под стопку налоговых свитков с ловкостью человека, который делал это далеко не в первый раз.

В комнату вошла Морриган — бесшумно, как и полагается личу, чьи шаги давно перестали производить звук в буквальном смысле этого слова.

— Мама. — Освальд выпрямился, изображая радушие, которое давалось ему примерно так же легко, как отцу — дыхание в последнее время. — Не ждал тебя здесь.

— Я и не была бы здесь, если бы Гримсби не заказывал в последний месяц втрое больше пергамента, чем требуется для налоговых расчётов.

Повисла пауза — та особая, семейная пауза, в которой умещается три поколения взаимного недоверия.

— Это исследовательский проект, — сказал Освальд.

— Заговор против отца — тоже своего рода исследовательский проект, если подойти философски.

Гримсби внезапно нашёл невероятно интересным узор на собственных ботинках.

Освальд медленно опустился в кресло, отбросив всякое притворство — с матерью притворяться не имело смысла, она видела сквозь ложь буквально, будучи существом, чьи глаза давно перестали различать разницу между правдой и внутренностями собеседника.

— Он слаб, мама. Панические атаки на публике. Тайные визиты к целительнице. Совет уже шепчется.

— Он человек, который пятнадцать лет держал на плечах три королевства без единого выходного, Освальд. Немного слабости — это не крах державы. Это признак того, что он всё ещё жив внутри всей этой брони.

— А если эта слабость станет известна Ковену Теней? Южному Архипелагу? Они не станут ждать, пока он придёт в себя, пока разберётся в своих чувствах с помощью какой-то целительницы. Они ударят.

Морриган помолчала, и в этом молчании было куда больше материнской тревоги, чем она обычно позволяла себе показывать.

— Значит, помоги ему. А не копай яму, в которую он и так уже наполовину провалился сам.

— Я и помогаю, — сказал Освальд с той обезоруживающей искренностью, которая делала его особенно опасным. — Просто на случай, если однажды помощь понадобится в форме готового плана Б.

— План Б обычно предполагает, что план А провалился. Твой отец ещё даже не начал план А.

— Тем более стоит быть готовым заранее.

Морриган долго смотрела на сына — на эти до боли знакомые черты, унаследованные напополам от неё и от Мортана: отцовская хитрость, её собственная беспощадная практичность, и что-то ещё, третье, чему она пока не могла подобрать название, но что пугало её больше всего остального.

— Убери карту, — сказала она наконец, кивнув на стопку свитков. — И если хочешь по-настоящему позаботиться об отце — принеси ему как-нибудь суп. Он оценит жест больше, чем ты думаешь.

Она вышла так же бесшумно, как вошла, оставив после себя лишь лёгкий холодок — тот самый, что всегда сопровождал её появления, — и Освальд ещё долго сидел неподвижно, глядя на дверь.

— Она знает больше, чем говорит, — произнёс наконец Гримсби, осторожно вытаскивая карту обратно из-под свитков.

— Она всегда знает больше, чем говорит, — отозвался Освальд, снова склоняясь над планом Восточной башни. — Вопрос в том, на чьей она стороне, когда придёт время выбирать.

За окном по двору бестолково прошаркал один из зомби-тыкв, сбежавших с восточных полей ещё на прошлой неделе и так и не пойманных стражей, — и его унылое кряхтение было, пожалуй, единственным честным звуком во всём этом разговоре.

Сами же тыквы в тот день доставили хлопот куда больше, чем можно было ожидать от безногого урожая — и хлопоты эти, как это часто бывало в последнее время, привели прямиком к дверям Мортана.

Каспиан ворвался в кабинет без стука, что само по себе было заявлением, учитывая, что дверь была заперта на три магических замка и один вполне обычный засов.

— Тыквы, Мортан!

— Доброе утро, брат.

— Не смей мне «доброе утро». Я только что видел, как одна из моих зомби-тыкв гоняется за деревенским старостой по всей главной площади. При свидетелях!

Мортан отложил перо, посмотрел на брата долгим взглядом человека, который уже потратил на эту тему больше слов, чем она того заслуживала, и всё же приготовился потратить ещё немного.

— Она не гонялась. Она катилась под уклон. У неё физически нет ног, Каспиан.

— Староста утверждает обратное.

— Староста утверждает, что видел знамение конца света в форме тыквы каждый вторник вот уже три месяца. Я бы не спешил доверять его показаниям.

Каспиан плюхнулся в кресло напротив, закинул ноги на угол стола — привычка, за которую в детстве получал подзатыльник от отца, но теперь, увы, подзатыльники были прерогативой исключительно Мортана, и тот слишком устал, чтобы ею пользоваться.

— Мне нужны деньги на ремонт полей.

— Я уже выделил деньги на ремонт полей.

— Их украли.

— Кто крадёт деньги, выделенные на ремонт полей от зомби-тыкв, Каспиан?

— Я. Немного. На эксперимент.

Мортан прикрыл глаза, мысленно досчитал до десяти на языке, который выучил специально для подобных случаев, и лишь затем снова открыл их.

— Какой эксперимент?

— Хотел поднять виноградник. Получилось несколько разумных... лоз.

— Разумных.

— Одна из них укусила помощника садовника.

— Виноградная лоза укусила человека.

— У неё, оказывается, тоже нет зубов. Технически это было скорее агрессивное объятие.

Повисла пауза — тяжёлая, знакомая с детства, та самая, в которой Мортан обычно решал, стоит ли злиться или проще сразу перейти к решению проблемы, минуя стадию гнева как непозволительную роскошь для занятого человека.

— Каспиан. Мне нужно, чтобы ты хоть иногда думал, прежде чем поднимать мёртвых. Любых мёртвых. Овощи, лозы, что угодно.

— Ты говоришь прямо как отец.

Это была не похвала. И оба это знали.

— Отец, — произнёс Мортан ровно, — умел управлять целым континентом, не превращая огород покойного герцога в зомби-апокалипсис местного значения.

— Отец также считал меня бесполезным, если ты забыл. «Мортан — голова, Каспиан — сердце». Прекрасно, только сердце почему-то никогда не получало собственного трона, зато исправно получало все упрёки.

— Никто не отбирал у тебя возможности проявить себя.

— Ты отобрал у меня Северный гарнизон в пользу своего протеже.

— Потому что твоим последним приказом там было устроить показательные бои скелетов «для поднятия боевого духа», и три из них развалились прямо во время построения.

— Это была случайность!

— Это была третья подобная случайность за год!

Голоса поднялись — не до крика, братья давно научились ссориться с достоинством, приличествующим их положению, но достаточно, чтобы за дверью замерли слуги, привычные распознавать эту особую, семейную тональность.

Каспиан вскочил, одёрнул мантию — жест, до отвращения похожий на тот, каким сам Мортан обычно завершал разговоры с послами.

— Знаешь, что самое обидное, брат? Ты ходишь к какой-то целительнице разбираться со своими чувствами, а моих чувств за пятнадцать лет никто ни разу не спросил.

Мортан замер.

— Откуда ты знаешь про целительницу?

— Замок гудит об этом третий день. Ты единственный, кто до сих пор считает это тайной.

Мортан медленно откинулся на спинку кресла, потирая переносицу — жест, который последнее время появлялся у него всё чаще, обычно незадолго до очередного открытия о том, насколько плохо он на самом деле контролирует собственную семью.

— Хорошо, — сказал он наконец, тихо, без обычной властности. — Расскажи мне про свои чувства.

Каспиан замер на полпути к двери, явно не ожидавший подобного поворота — он готовился к очередному раунду взаимных обвинений, а не к тому, что брат вдруг заговорит языком, подозрительно похожим на язык целительницы душ.

— Что, прости?

— Ты сказал, что твои чувства никто не спрашивал. Я спрашиваю. Сейчас.

Каспиан медленно опустился обратно в кресло, глядя на брата с недоверием человека, которому вдруг предложили нечто ценное и совершенно ему непривычное.

— Это ловушка? — спросил он осторожно.

— Нет.

— Тогда это очень странный вторник.

— Согласен, — сказал Мортан. — Но начни с начала. У нас есть время.

За окном одна из злополучных зомби-тыкв со стуком врезалась в стену сторожевой башни, издав звук, отдалённо напоминающий возмущённый овощной вздох, и покатилась дальше — вниз по холму, навстречу очередному ни в чём не повинному старосте.

Каспиан ушёл от брата немного мягче, чем пришёл — но мягкость эта долго не продержалась, потому что уже вечером того же дня его нашли в куда менее миролюбивом настроении.

Освальд нашёл дядю в винокурне — том самом крыле замка, где Каспиан обычно отсиживался после очередного разноса от брата, заливая уязвлённую гордость чем покрепче отвара из целебных трав.

— Дядя.

— Если ты пришёл читать мне нотации от имени отца, можешь развернуться и уйти тем же путём, каким пришёл.

— Я пришёл не от имени отца.

Каспиан приподнял бровь, отставил кубок и одарил племянника взглядом человека, чующего интригу за версту — профессиональная деформация, приобретённая за годы попыток обойти старшего брата хоть в чём-нибудь.

— Тогда от чьего же?

— От своего.

Освальд закрыл дверь, окинул взглядом заставленные бочками полки — надёжное укрытие от лишних ушей, — и присел на край стола с той расчётливой непринуждённостью, которую унаследовал явно не от отца.

— Тебе не кажется странным, — начал он, — что человек, который правит тремя королевствами силой мёртвых, вдруг решил, что ему нужна нянька в виде целительницы душ?

— Мне кажется это унизительным. Но, полагаю, ты позвал меня не для того, чтобы разделить моё возмущение.

— Отчасти именно для этого.

Каспиан хмыкнул, снова взявшись за кубок, — жест, за которым, впрочем, скрывалось нарастающее любопытство.

— Продолжай.

— Совет уже шепчется. Ковен Теней принюхивается к слабости, как псы к крови. Ещё пара публичных срывов — и отцу припомнят это на ближайшем же переговоре, только теперь не в виде вежливого замечания, а в виде ультиматума.

— И что ты предлагаешь? Свергнуть родного брата... то есть отца, простите за путаницу в терминологии?

— Я предлагаю подготовиться. На случай, если он сам не справится.

Каспиан долго молчал, крутя в руках кубок, и в этом молчании Освальд различил нечто более сложное, чем простое сомнение, — старую, въевшуюся обиду, тщательно спрятанную под слоем показного цинизма.

— Знаешь, — сказал наконец Каспиан, — я тридцать семь лет живу в тени твоего отца. «Каспиан — сердце семьи», говорил дед, и звучало это красиво, пока я не понял, что сердце в этой метафоре — орган, который качает кровь, но никогда не принимает решений.

— Тогда помоги мне это исправить.

— Свергнув моего же брата?

— Поддержав меня. Когда придёт время.

Каспиан посмотрел на племянника новым взглядом — тем самым, каким смотрят на молодое, растущее дерево, гадая, вырастет ли из него достойная замена старому, или просто более амбициозная копия тех же самых ошибок.

— А что будет с ним? С Мортаном?

— Почётная отставка. Титул советника. Может, даже больше времени для визитов к его целительнице — раз уж ему это так необходимо.

— Мило звучит для государственного переворота.

— Это не переворот, дядя. Это... ускорение естественного порядка вещей.

Каспиан рассмеялся — коротко, невесело, тем смехом, каким смеются люди, слишком хорошо знающие цену подобным формулировкам, потому что сами пользовались ими не раз.

— Знаешь, что забавно, мальчик? Твой отец однажды сказал мне почти теми же словами, когда отбирал у меня Северный гарнизон. «Это не наказание, Каспиан. Это оптимизация ресурсов». Семейная черта, видимо — находить красивые слова для некрасивых вещей.

Освальд слегка напрягся, не ожидав, что сравнение заденет настолько точно.

— Я не он.

— Пока нет, — сказал Каспиан, поднимаясь и одёргивая мантию с той же механической точностью, что и его брат несколькими часами ранее в другом крыле замка. — Но дай время, и ты научишься. Вы все учитесь. Это семейное.

— Так ты со мной или нет?

Каспиан остановился у двери, обернулся, и на мгновение в его лице промелькнуло что-то похожее на настоящую усталость — не наигранную, не для эффекта, а ту самую, глубинную, что копится десятилетиями невысказанных обид.

— Я подумаю, — сказал он наконец. — Но запомни, племянник: человек, готовый предать родного брата ради трона, редко останавливается на одном предательстве. Если сегодня ты готовишь план Б против отца, кто знает, какой план ты приготовишь против меня, когда я стану неудобен.

Он вышел, оставив Освальда в одиночестве среди бочек с выдержанным вином и куда менее выдержанными семейными тайнами, и где-то в глубине замка, совершенно не подозревая о заговорах, плетущихся под самым его носом, Мортан впервые за долгое время спал спокойно — потому что, как выяснилось, регулярная забота о ближних включает в себя и снотворный отвар, заботливо подсунутый Гарольдом по совету всё той же целительницы.

Ночь опустилась на замок тихо, без обычных сюрпризов — ни бунтующих зомби, ни сбежавших тыкв, ни срочных депеш из Южного Архипелага. Редкий вечер, который Мортан, по совету Верены, решил провести не за отчётами, а «просто существуя», хотя до сих пор не до конца понимал, что именно это значит на практике.

Он стоял на балконе своих покоев, глядя на огни деревни внизу, и впервые за долгое время не думал ни о налогах, ни о заговорах, ни о протоколе для завтрашней аудиенции.

Дверь скрипнула.

— Не спится? — В покои неслышно вошла Морриган, всё ещё держа в руках свиток с расчётами — привычка, от которой она, судя по всему, не собиралась отказываться даже ради семейной идиллии.

— Целительница сказала, что нужно учиться просто быть. Без цели. Без отчёта.

— И как успехи?

— Ужасно. Я уже пятнадцать минут пытаюсь придумать, зачем стою здесь, и это меня стремительно нервирует.

Морриган слабо улыбнулась — той почти забытой улыбкой, которую Мортан не видел, кажется, целую вечность, — и встала рядом, глядя на те же огни.

— Знаешь, — сказала она, — Освальд сегодня заходил к Каспиану.

Мортан слегка напрягся, хотя постарался, чтобы это не отразилось на лице — старая привычка держать эмоции при себе, столь же живучая, как и триста лет мёртвых, служащих ему армией.

— И что с того? Братья иногда общаются.

— Они не «общаются», Мортан. Они шептались, закрывшись в винокурне, и оба вышли оттуда с лицами людей, которые только что заключили сделку, о которой предпочли бы никому не рассказывать.

— Возможно, они просто мирились после давней ссоры.

— Возможно. — В голосе Морриган не было и капли уверенности. — А возможно, пока ты учишься дышать и есть пересоленый суп, твоя собственная семья уже присматривает себе новый трон под тебя.

Мортан долго молчал, глядя вниз, на деревню, где уже давно погасли огни в большинстве окон, оставив бодрствовать лишь таверну и, кажется, дом старосты, всё ещё в панике баррикадирующего двери от воображаемой мести зомби-тыквы.

— Ты думаешь, мне стоит вмешаться?

— Я думаю, — сказала Морриган медленно, тщательно подбирая слова, — что человек, который наконец учится заботиться о себе, не обязан немедленно превращать эту заботу в паранойю по отношению ко всем вокруг. Но я также думаю, что закрывать глаза на предательство — не то же самое, что учиться доверять.

— Целительница говорит, что мне нужно меньше контролировать.

— Целительница не жила пятнадцать лет в одном замке с твоим братом и твоим сыном.

Мортан невольно усмехнулся — коротко, устало, но искренне, — и на мгновение показалось, будто напряжение вечера немного отступило, уступив место чему-то куда более простому: двум людям, стоящим рядом на балконе, глядящим на одни и те же огни, разделяющим одну и ту же неопределённость насчёт завтрашнего дня.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я разберусь. Но не сегодня.

— А когда?

— Завтра. Или через неделю, на приёме у Верены, где мне, видимо, придётся признать, что мой собственный сын готовит переворот, а брат раздумывает, стоит ли в нём участвовать, и всё это происходит одновременно с тем, как я учусь «просто быть».

Морриган тихо рассмеялась — тем самым скрипучим, почти забытым смехом, — и облокотилась на перила рядом с ним.

— Знаешь, — сказала она, — для человека, который пятнадцать лет держал континент в кулаке, ты на удивление плохо держишь собственную семью.

— Целительница называет это «делегированием контроля».

— Целительница явно не видела твоего сына.

Где-то вдалеке, на восточных полях, одна из беспризорных зомби-тыкв тоскливо покатилась по склону холма, врезалась в забор и издала звук, подозрительно похожий на то, что могло бы сойти за овощной вздох облегчения от того, что хотя бы этой ночью её никто не преследовал.

А Мортан стоял на балконе рядом с женой, глядя на спящий город, который всё ещё не подозревал, что власть над ним держится сейчас не на армии мертвецов и не на страхе — а на хрупком, только-только начинающем срастаться человеке, впервые за пятнадцать лет пытающемся понять, что значит просто дышать.

Глава 3

Глава третья

Придорожная гостиница «Полная Луна» стояла на развилке трёх трактов вот уже сто двадцать лет — достаточно долго, чтобы обрасти легендами о призраках в чуланах и достаточно неудачно расположенная, чтобы каждый второй путник останавливался там исключительно потому, что следующий постоялый двор был в трёх днях пути.

Управлял ею троюродный дядя Мортана по материнской линии — сухонький старик по имени Эдгар, чьё родство с домом Иссохшего Трона было настолько дальним, что на семейных советах ему обычно доставался стул у самой двери и кубок вина похуже.

Мортан не помнил, когда в последний раз видел Эдгара. Кажется, на похоронах отца. Или на чьей-то свадьбе. Родственные связи такой степени удалённости имели свойство сливаться в памяти в одно смутное лицо с седой бородой.

— Он хочет продать землю, — с порога заявил Эдгар, стоило Мортану переступить порог гостиницы, окружённый обязательным эскортом из четырёх скелетов и совершенно необязательным, но настоявшим на поездке Гарольдом. — Ковену Теней, представляете! Под сторожевую башню!

— Я хочу продать землю, — раздался голос с лестницы, — потому что эта развалина приносит убытков больше, чем радости, а Ковен предлагает сумму, достаточную, чтобы я больше никогда в жизни не видел ни одного постояльца, требующего скидку за то, что в его комнате «слишком тихо для приличного дома с привидениями».

Сын Эдгара, Финнеган — крупный, взлохмаченный мужчина с явно унаследованным от отца упрямством, — спустился в общий зал, вытирая руки о фартук с видом человека, готового скорее поджечь гостиницу самолично, чем продолжать в ней работать.

— Это дело всей нашей семьи! — воскликнул Эдгар. — Твой прадед построил эти стены!

— Прадед построил стены для гостиницы, а не для музея его памяти, папа! Мы теряем деньги четвёртый год подряд!

Мортан молча наблюдал, как двое мужчин, явно повторяющие спор, звучавший в этих стенах не в первый раз, снова заходят по кругу — старые обиды, новые цифры, всё та же боль, просто в новой упаковке.

Он вспомнил, что сказала бы в этой ситуации Верена. Не решение предложить. Не указ издать. Спросить.

— Финнеган, — произнёс он тихо, и оба спорщика мгновенно замолчали, вспомнив о присутствии повелителя мёртвых, о котором в пылу ссоры оба как будто на минуту забыли. — Почему именно эта гостиница? Ты мог бы открыть дело где угодно. Начать заново, вдали от старых стен и старых обид.

Финнеган открыл рот, явно готовя ответ про долги и про то, что в этом захолустье и мышь-то приличную работу не найдёт, а затем вдруг замолчал, будто вопрос застал его врасплох самим фактом, что кто-то вообще поинтересовался причиной, а не просто судил результат.

— Потому что мама здесь похоронена, — сказал он наконец, тише, чем прежде. — В саду за конюшней. И если я продам землю Ковену, они первым делом снесут всё это под фундамент башни.

Эдгар замер. Судя по лицу старика, эта деталь спора обсуждалась не так уж часто — куда проще было кричать про наследие прадеда, чем произнести вслух настоящую причину.

— Ты никогда не говорил, — тихо сказал Эдгар.

— Ты никогда не спрашивал, папа. Ты просто требовал держаться за стены, а я всё это время пытался сказать, что дело не в стенах.

Мортан посмотрел на Гарольда, замершего у входа с тем терпеливым безразличием, которое скелеты хранили ко всем человеческим драмам последние несколько столетий, — и впервые за долгое время подумал, что решение здесь вовсе не требует ни казни, ни указа, ни демонстрации силы.

— Ковен предложил землю под фундамент башни, — сказал он, обращаясь уже не к спорщикам, а скорее размышляя вслух. — Но полное владение землёй им не требуется — только удобное расположение на развилке трёх трактов для наблюдательного поста.

— К чему вы клоните, мой лорд? — осторожно спросил Эдгар.

— Продайте им не землю, а право прохода и небольшой участок за конюшней с другой стороны от могилы. Гостиница останется вашей. Деньги за право прохода покроют долги. А сад останется нетронутым.

Финнеган и Эдгар переглянулись — впервые за весь разговор не с враждой, а с растерянным, почти детским удивлением людей, которым вдруг предложили выход, до того очевидный, что оба чувствовали себя слегка глупо за годы, потраченные на ссоры вместо переговоров.

— Это... возможно, — медленно произнёс Финнеган. — Ковену всё равно, чья земля вокруг башни, лишь бы дорога была под контролем.

— Я поговорю с ними, — сказал Мортан. — От своего имени. Уверен, они предпочтут иметь дело со мной, а не с занудным клерком, который будет торговаться три месяца.

Эдгар посмотрел на племянника с выражением, которое Мортан видел на лицах родственников крайне редко — не страх, не подобострастие, положенные его титулу, а нечто похожее на настоящую, простую благодарность.

— Спасибо, мой лорд. Не думал, что вы станете разбираться в подобных мелочах лично.

Мортан на мгновение замялся, не зная, как объяснить, что ещё пару месяцев назад он бы просто прислал указ, не выслушав ни единого слова из настоящей причины спора — а сегодня выслушал, и решение нашлось не из власти, а из простого вопроса «почему».

— Не мелочи, — сказал он наконец. — Семья. Даже такая дальняя, как ваша.

Финнеган молча кивнул отцу — не извинение, но что-то очень на него похожее, — и Мортан, наблюдая за этим коротким, неловким примирением, впервые подумал, что, возможно, то же самое давно пора попробовать в собственном замке, с собственным сыном и братом, а не только с дальней роднёй на развилке трёх трактов.

Карета покачивалась на разбитой дороге, увозя их прочь от «Полной Луны» — обратно к замку, к указам, к очередному заседанию Совета, назначенному на завтрашнее утро.

Мортан смотрел в окно, где мимо тянулись унылые осенние поля, и думал вовсе не о гостинице, а о словах Морриган на балконе: они шептались, закрывшись в винокурне.

— Мой лорд задумчив, — заметил Гарольд, сидевший напротив с прямой, безупречной осанкой, которую могла позволить себе только спина, давно избавленная от необходимости уставать.

— Мой лорд размышляет, чем компромисс с гостиницей отличается от компромисса с сыном.

— Полагаю, тем, что гостиница не пытается вас свергнуть.

Мортан невольно фыркнул — коротко, невесело, но искренне.

— Ты знал.

— Замок гудит слухами быстрее, чем вы успеваете подписать указ, мой лорд. Триста двенадцать лет службы приучили меня прислушиваться даже к шёпоту за закрытыми дверями. Особенно к шёпоту за закрытыми дверями.

— И ты молчал.

— Вы не спрашивали. К тому же я не был уверен, что вы готовы это услышать — до сегодняшнего дня, во всяком случае.

Мортан откинулся на спинку сиденья, потирая переносицу — жест, ставший в последние недели почти рефлекторным.

— А что изменилось сегодня?

— Сегодня вы разрешили спор Эдгара и Финнегана вопросом, а не приказом. Впервые на моей памяти. — Гарольд помолчал, насколько вообще способен молчать скелет, у которого и без того нет лёгких, чтобы вздыхать. — Возможно, мой лорд, вопрос сработает и дома.

— Освальд не гостиничный спор, Гарольд. Он мой сын. Он готовит переворот против собственного отца.

— Он готовит план на случай, если отец рухнет под собственным весом, мой лорд. Есть разница между заговором и страховкой, хотя со стороны они выглядят подозрительно похоже.

Мортан резко повернулся к нему.

— Ты защищаешь его?

— Я служу вашей семье триста двенадцать лет, мой лорд. Я хоронил вашего деда, поднимал вашего отца в его последний путь и укачивал вас на руках, когда вы были размером с половину этого сиденья. Я не защищаю Освальда. Я напоминаю вам, что мальчик учился власти, наблюдая за человеком, который пятнадцать лет не позволял себе ни единой слабости на людях. Стоит ли удивляться, что сын готовит запасной план для отца, который сам никогда не позволял себе быть человеком без плана?

Повисла тишина — та самая, тяжёлая, в которой Мортан обычно предпочитал сменить тему, но сегодня, к собственному удивлению, позволил ей затянуться, вместо того чтобы сбежать в очередной отчёт или указ.

— Верена сказала бы что-то похожее, — произнёс он наконец.

— Целительница, полагаю, мудрая женщина.

— Откуда ты знаешь про снотворный отвар, кстати? Только не говори, что и это разнёс по замку слух.

— Я сам его заварил, мой лорд, по её рецепту, переданному через горничную. Кто-то же должен заботиться о человеке, который слишком занят заботой обо всём континенте, чтобы позаботиться о себе.

Мортан посмотрел на своего скелета — на старые, потемневшие от времени кости, на плащ, потрёпанный тремя веками верной службы, — и вдруг поймал себя на странной, почти щемящей мысли: Гарольд заботился о нём куда дольше и куда преданнее, чем кто-либо из живых родственников, и Мортан ни разу за все эти годы не спросил его, как ему живётся — точнее, как ему мертвится — на службе у семьи, которая давно принимала его присутствие как нечто само собой разумеющееся, вроде мебели или фамильного герба.

— Гарольд.

— Да, мой лорд?

— Спасибо. За отвар. И за то, что ты вообще всё ещё здесь, спустя триста лет моих указов и капризов.

Гарольд слегка склонил голову — жест, в котором при других обстоятельствах читалась бы простая вежливость, но сейчас в нём было что-то более глубокое, почти растроганное для существа, давно лишённого способности проявлять эмоции через плоть.

— Служить вашей семье, мой лорд, было честью, — сказал он тихо. — Даже когда семья эта причиняла мне куда больше хлопот, чем гостиничный спор Эдгара и Финнегана.

Карета качнулась на очередной колдобине, и Мортан, глядя на спокойное, безмятежное выражение того немногого, что оставалось от лица Гарольда — плоские кости, пустые глазницы, — впервые заметил, что что-то в этих костях выглядит чуть более хрупким, чем он помнил, будто время, обычно щадившее скелета, наконец начало предъявлять давно отложенный счёт.

Но эта мысль мелькнула и исчезла, оттеснённая куда более насущным вопросом о том, что сказать сыну при следующей встрече — и Мортан так и не придал ей значения, пока карета катилась дальше, домой, туда, где его дожидались указы, заговоры и, хотя он пока об этом не знал, куда более срочные семейные тревоги.

Пока отец и Гарольд ехали домой, в замке, в винокурне, разворачивалась куда более тихая, но не менее важная сцена.

Лилиана Иссохший Трон стояла перед зеркалом винокурни — единственного места в замке, где дядя Каспиан хранил не только вино, но и, как выяснилось, старые учебники по некромантической теории, — и в третий раз за вечер безуспешно пыталась поднять простую полевую мышь.

Мышь лежала неподвижно. Демонстративно, оскорбительно неподвижно.

— Ещё раз, — сказал Каспиан, не отрываясь от кубка. — Только на этот раз представь не приказ, а приглашение.

— Я так и делаю.

— Ты делаешь лицо человека, отдающего приказ армии. Мышам не нравится, когда на них рявкают, Лилиана. Даже мёртвым.

Лилиана раздражённо выдохнула, откинула со лба прядь тёмных волос — фамильная черта, доставшаяся ей от отца вместе с упрямством, которое сейчас работало скорее против неё, чем на пользу.

— Экзамен через две недели, дядя. Две недели! А я не могу поднять даже мышь, в то время как Ирина Морвен из Западного дома в её возрасте уже подняла целую конюшню лошадей.

— Ирина Морвен, насколько я помню, три раза заваливала практический экзамен по некромантической этике, прежде чем сдала его с четвёртой попытки, подкупив экзаменатора бутылкой эльфийского вина. Не самый показательный пример, если честно.

— Откуда ты знаешь?

— Я и был тем экзаменатором. Вино, кстати, было отвратительным — из чего я заключил, что либо у Ирины ужасный вкус, либо она хотела, чтобы я запомнил взятку на всю жизнь.

Лилиана слабо улыбнулась, впервые за вечер немного расслабив плечи.

— Почему я не могу пойти с этим к отцу?

Каспиан помолчал, покручивая кубок в руках, — вопрос, судя по всему, задел его сильнее, чем он готов был показать.

— Потому что твой отец, — сказал он наконец осторожно, — прекрасен в очень многих вещах. Управление континентом. Дипломатия. Наводить ужас на врагов одним лишь взглядом поверх свитка с указом. Но твой отец также имеет свойство слышать «я не могу поднять мышь» и переводить это в голове как «мой ребёнок нуждается в лучшем учителе, более строгом расписании и, вероятно, трёх дополнительных наставниках из Академии».

— То есть ты хочешь сказать, что он меня задавит заботой.

— Я хочу сказать, что твой отец умеет решать проблемы масштаба королевств куда лучше, чем проблему одной перепуганной двенадцатилетней девочки, которая боится подвести семью. Не потому что не любит тебя. Потому что не знает другого языка, кроме указов и решений.

Лилиана посмотрела на дядю с неожиданной, почти взрослой проницательностью.

— Ты говоришь так, будто знаешь это на собственном опыте.

— Тридцать семь лет опыта, если быть точным. — Каспиан невесело усмехнулся, отставил кубок и наконец подошёл ближе, присев на корточки перед мышью так, чтобы оказаться на одном уровне с племянницей. — Знаешь, в чём твоя ошибка? Ты пытаешься поднять мышь силой воли, как будто это экзамен на выносливость. А некромантия — не сила. Это разговор. Ты не приказываешь костям двигаться. Ты напоминаешь им, каково это — быть живыми.

— Звучит как то, что говорит папина целительница.

Каспиан на мгновение замер, странно посмотрев на племянницу.

— Что, прости?

— Отец ходит к целительнице душ. Все об этом знают, хотя вслух никто не говорит. — Лилиана пожала плечами с той обезоруживающей прямотой, свойственной только детям и очень пьяным дядям. — Наверное, у нас семейное — учиться напоминать себе, каково это, быть живыми. Только у папы это через разговоры с целительницей, а у меня — через мышь, которая отказывается меня слушать.

Каспиан долго молчал, глядя на девочку — на этот детский, но до странности мудрый взгляд, — и что-то в его лице смягчилось, будто он впервые за долгое время увидел в ком-то из семьи не соперника, не потенциального союзника в заговоре, а просто ребёнка, которому нужна помощь и не с кем больше о ней поговорить.

— Знаешь, — сказал он тихо, — может, попробуем ещё раз. Но в этот раз забудь про экзамен. Просто скажи мыши, что тебе жаль, что она умерла. По-настоящему жаль. Не для оценки. Для неё самой.

Лилиана опустила взгляд на маленькое неподвижное тельце, и что-то в её лице изменилось — исчезло напряжённое, взрослое выражение отличницы, готовящейся к провалу, уступив место чему-то куда более простому и искреннему.

— Мне правда жаль, — прошептала она мыши. — Ты не заслужила ловушку в кладовой.

Мышь дрогнула.

Сначала едва заметно — подёргивание уха, — а затем, спустя секунду, неуверенно поднялась на лапки, покачиваясь, будто сама не веря собственному воскрешению.

Лилиана ахнула, зажав рот руками, а Каспиан, глядя на ожившую мышь с гордостью, какой давно не позволял себе испытывать ни по одному поводу, тихо рассмеялся — впервые за долгое время без всякой горечи в этом смехе.

— Вот видишь, — сказал он. — Ты не хуже Ирины Морвен. Тебе просто нужно было понять, что дело не в приказе.

Лилиана бросилась обнимать дядю с той внезапной, безусловной радостью, на которую способны только дети, только что преодолевшие страх, казавшийся непреодолимым, — и Каспиан, обнимая племянницу в ответ, впервые за много недель забыл и про Освальда с его планами, и про обиды на брата, и про собственную выпитую бутылку крепкого отвара, думая лишь о том, что, возможно, наставничество — куда более приятный способ доказать собственную ценность семье, чем участие в перевороте.

Пока в винокурне рождалось редкое, хрупкое тепло, глубоко под замком, в Костяном зале советников, царило куда более мрачное настроение.

Костяной зал советников располагался в подземелье замка — просторное, гулкое помещение, где вот уже три столетия собирался узкий круг приближённых Мортана: пять старейших скелетов рода, служивших ещё его деду, а иные — и прадеду.

Гарольд сидел во главе длинного каменного стола, как и всегда, — но сегодня, впервые за долгую службу, он не председательствовал, а тихо слушал, пока остальные четверо обменивались взглядами, полными тревоги, слишком человеческой для существ, давно лишённых плоти.

— Покажи руку, — тихо произнёс Бертрам, самый старый из советников, служивший ещё при жизни прадеда Мортана.

Гарольд неохотно протянул костлявую ладонь.

Трещина шла через всю пясть — тонкая, почти незаметная при обычном свете, но безошибочно узнаваемая для тех, кто повидал не одно поколение оживлённых мертвецов, медленно теряющих связь с заклятием, некогда вдохнувшим в них подобие жизни.

— Как давно? — спросил Бертрам.

— Три недели. Может, месяц.

— И ты молчал?

— А что бы это изменило? — Гарольд отдёрнул руку, спрятав её в рукав плаща с тем же достоинством, с каким живой человек прячет постыдную рану. — Заклятие вашего деда держало меня триста двенадцать лет, Бертрам. Ничто не длится вечно. Даже магия старого лорда.

За столом воцарилась тишина — тяжёлая, странная тишина, какую нечасто услышишь среди существ, для которых сама концепция дыхания давно стала абстракцией.

— Ты сказал лорду Мортану? — спросила Ильза, единственная женщина в совете, чей голос сохранил остатки некогда прекрасного, теперь надтреснутого тембра.

— Нет.

— Гарольд.

— Он и без того несёт на себе три королевства, панические атаки на публике и заговор родного сына. Полагаешь, ему сейчас нужна ещё и весть о том, что скоро развалится единственный, кто помнит его ещё в пелёнках?

— Полагаю, — тихо сказала Ильза, — что именно поэтому ему и нужно об этом узнать. Ты один из немногих, кто говорит с ним не как со своим лордом, а как с человеком, Гарольд. Что будет, когда тебя не станет? Кто скажет ему правду, если не побоится его гнева?

Гарольд долго молчал, глядя на трещину, снова проступившую на тыльной стороне ладони, стоило ему чуть согнуть пальцы, — маленькое, но неумолимое напоминание о том, что даже смерть, оказывается, имеет свой срок годности.

— Я укачивал его на руках, — произнёс он наконец, тихо, почти для себя. — Когда леди Морриган ещё не была личом, а просто уставшей молодой матерью, я держал его по ночам, пока весь замок спал, потому что старому лорду было недосуг заниматься подобными мелочами. Я хоронил его отца. Я стоял рядом, когда он впервые надел корону, слишком большую для его головы в четырнадцать лет. Триста двенадцать лет, Ильза. И вот теперь я должен сказать ему, что скоро рассыплюсь в прах, пока он учится, наконец, дышать полной грудью?

— Именно поэтому, — тихо повторила Ильза. — Потому что он только начал учиться быть живым, Гарольд. И часть этого урока — умение прощаться, пока ещё есть время, а не после того, как станет слишком поздно.

Бертрам протянул руку через стол — жест редкий среди скелетов, давно привыкших к тому, что прикосновения между ними чаще служат чисто практическим целям, вроде поддержки в бою, чем утешению.

— Сколько у тебя времени? — спросил он.

Гарольд посмотрел на свою руку — на паутину тонких трещин, расползающихся быстрее, чем он готов был признать даже самому себе.

— Придворный алхимик, к которому я обратился тайно на прошлой неделе, дал мне два месяца. Может, три, если повезёт и лорд Мортан не заставит меня разбирать очередной семейный кризис без остановки.

— А если он найдёт способ обновить заклятие?

— Заклятие оживления его деда — искусство, утерянное вместе со стариком. Никто в этом поколении не знает формулы. Даже сам лорд Мортан, при всём его мастерстве.

За столом снова воцарилась тишина, но на этот раз в ней слышалось не столько потрясение, сколько тяжёлое, зреющее решение — то самое, которое принимают старые друзья, понимающие, что времени осталось меньше, чем хотелось бы, и что молчание, каким бы удобным оно ни казалось, стало теперь непозволительной роскошью.

— Скажи ему, — произнесла наконец Ильза. — Не потому что он повелитель мёртвых, и не потому что имеет право знать как правитель. А потому что он твой лорд Мортан. Мальчик, которого ты укачивал на руках. Он заслуживает шанса попрощаться как следует, а не узнать всё в последний момент, когда будет уже слишком поздно даже на разговор.

Гарольд долго смотрел на свою треснувшую ладонь, а затем медленно, будто это решение стоило ему больше сил, чем триста лет верной службы, кивнул.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я скажу ему. Но не сегодня. Пусть сперва разберётся с сыном и братом. У человека, учащегося дышать, и без того слишком много причин снова начать задыхаться.

Замок встретил Мортана непривычной тишиной — той тишиной, которая обычно предвещает либо полное спокойствие, либо надвигающуюся бурю, и, зная свою семью, он всё же ожидал второго.

— Мой лорд, — Гарольд помог ему снять дорожный плащ с той же безупречной точностью, что и всегда, хотя Мортан, теперь приглядевшись внимательнее, заметил, как осторожно скелет двигает правой рукой, будто оберегая её от лишнего напряжения.

— Что-то случилось, пока меня не было?

— Ничего срочного, мой лорд. Хотя, полагаю, вам будет любопытно узнать, где сейчас находится ваша дочь.

Мортан замер на полпути к кабинету.

— Лилиана?

— В винокурне. С вашим братом.

Первым порывом было бросить всё и немедленно выяснить, что заставило двенадцатилетнюю девочку проводить время в компании дяди, известного экспериментами с разумными виноградными лозами, — но что-то в тоне Гарольда, спокойном, почти умиротворённом, заставило Мортана придержать шаг.

Он нашёл их в винокурне спустя несколько минут — Лилиану, раскрасневшуюся от гордости, демонстрирующую отцу маленькую, но безошибочно живую мышь, суетливо бегающую по столу, и Каспиана, стоявшего рядом с выражением лица человека, давно забывшего, каково это — гордиться кем-то, кроме себя.

— Папа! Смотри! Я подняла её сама! Дядя Каспиан помог мне понять, в чём была ошибка!

Мортан смотрел на дочь — на эту редкую, непривычную радость на её лице, — и что-то внутри него, тугое и настороженное, впервые за долгое время немного ослабло.

— Ты подняла мышь, — сказал он медленно.

— Экзамен через две недели, а я не могла даже сдвинуть её с места, и я боялась тебе сказать, потому что... — Лилиана замялась, взглянув на дядю в поисках поддержки.

— Потому что не хотела, чтобы отец решил проблему масштабами королевства, — тихо закончил за неё Каспиан, встретившись взглядом с братом. — Не обижайся, Мортан. Просто иногда ребёнку нужен не лорд, а дядя с бутылкой отвара и лишним свободным вечером.

Мортан ожидал, что старая, привычная обида шевельнётся при этих словах — тот самый рефлекс, требующий немедленно взять ситуацию под контроль, назначить дополнительных наставников, проверить расписание. Но вместо этого он лишь медленно кивнул, глядя на счастливое лицо дочери.

— Спасибо, — сказал он брату — тихо, искренне, без всякой властности в голосе. — За то, что она пришла к тебе. И за то, что ты помог, а не воспользовался этим.

Каспиан на мгновение замер, будто не ожидал услышать благодарность вместо привычного упрёка, а затем неловко пожал плечами.

— Она смышлёная девочка. И заслуживает лучшего наставника, чем я. Но, полагаю, на сегодня сойдёт и дядя.

Мортан подошёл к дочери, опустился на корточки рядом с ней — жест, непривычный для человека, чей трон возвышался над залом на семь ступеней, — и посмотрел на маленькую мышь, деловито обнюхивающую край стола.

— Я горжусь тобой, — сказал он просто.

— Правда?

— Правда. И мне жаль, что тебе было проще прийти с этим к дяде, чем ко мне. Постараюсь это исправить.

Лилиана порывисто обняла отца — коротко, смущённо, как обнимают дети, ещё не до конца привыкшие к подобной мягкости со стороны того, кто обычно решает судьбы королевств, — и убежала показывать мышь Морриган, оставив братьев наедине среди бочек с выдержанным вином.

— Знаешь, — сказал Каспиан после недолгого молчания, — Освальд приходил ко мне на днях. С предложением.

Мортан напрягся, но не отвёл взгляда.

— И что ты ответил?

— Что подумаю. — Каспиан посмотрел на брата прямо, без обычной насмешки. — Но, глядя на тебя сейчас — на человека, который час назад помирил дальнюю родню на развилке трёх трактов, а сегодня опустился на колени перед дочерью вместо того, чтобы отчитать её за скрытность, — думаю, ответ будет «нет». Пока, во всяком случае.

— Пока, — тихо повторил Мортан, чувствуя, как что-то тяжёлое, годами копившееся между ними, слегка сдвигается с места, хоть и не исчезает окончательно.

Он вышел из винокурни в приподнятом настроении — впервые за долгое время ощущая себя не только правителем, разгребающим кризисы, но и просто отцом, братом, человеком, которому наконец удалось сделать что-то правильное без единого указа.

У дверей кабинета его ждал Гарольд.

— Мой лорд, — произнёс скелет тем особенным тоном, который Мортан слышал крайне редко за все годы службы старого друга, — не могли бы вы уделить мне немного времени? Есть один разговор, который я слишком долго откладывал.

Мортан посмотрел на Гарольда — на его привычную, безупречную осанку, и лишь теперь, приглядевшись внимательнее, заметил то, что не замечал прежде: едва уловимую трещину, тянущуюся по тыльной стороне костлявой ладони, спрятанную под рукавом плаща, но не до конца скрытую от взгляда человека, впервые за пятнадцать лет научившегося по-настоящему смотреть на тех, кто рядом.

Хорошее настроение, ещё секунду назад согревавшее грудь, начало медленно таять, уступая место тревожному предчувствию — тому самому, с которым Мортан слишком хорошо был знаком в последние недели.

— Конечно, Гарольд, — сказал он тихо. — Расскажи мне всё.

Глава 4

Глава четвёртая

Зал Совета старейшин располагался в самой старой части замка — том крыле, что помнило ещё прадеда Мортана, и потому был выстроен с расчётом на долговечность, а не на уют: холодный камень, узкие окна, длинный стол из чёрного дуба, за которым испокон веков решались судьбы континента.

Каспиан пришёл раньше обычного — деталь, не ускользнувшая от внимания старейшин, привыкших видеть младшего брата лорда либо опаздывающим, либо вовсе не являющимся, сославшись на очередной «эксперимент».

— Лорд Каспиан, — заметил советник Ротвелл, худой старик с землистым лицом и репутацией человека, чьё мнение менялось в зависимости от того, кто последним пожал ему руку. — Не ожидал видеть вас столь пунктуальным.

— Времена меняются, Ротвелл. Возможно, и я вместе с ними.

Он занял место по правую руку от пустующего пока трона брата — место, формально принадлежащее ему по праву рождения, но которое он годами игнорировал, предпочитая винокурню скучным заседаниям.

— Полагаю, вы слышали о гостинице «Полная Луна», — начал Каспиан, обводя взглядом собравшихся с тем расчётливым спокойствием, которое давалось ему куда естественнее, чем он готов был признать. — Мой брат лично выехал разрешать семейный спор дальней родни.

— Мудрое решение, — заметила пожилая советница Вирна. — Милосердие к своим — признак сильного правителя.

— Или, — мягко возразил Каспиан, — признак правителя, который в последнее время предпочитает разговоры указам, а компромиссы — твёрдой руке. Спорный вопрос, не находите? Особенно учитывая, что Ковен Теней уже второй месяц испытывает наше терпение на северной границе, а мой брат тем временем учится «слушать, а не диктовать» у какой-то целительницы душ.

За столом пробежал тихий шёпот — тот самый шёпот, который Каспиан слышал последние недели повсюду, но который прежде предпочитал игнорировать, а теперь, впервые, решил направить в нужное русло.

— Вы предлагаете что-то конкретное, лорд Каспиан? — осторожно спросил Ротвелл, чей нюх на смену ветра работал безотказно вот уже три десятилетия.

— Я предлагаю, — сказал Каспиан, тщательно подбирая слова, — чтобы Совет впредь рассматривал не только решения лорда Мортана, но и альтернативы к ним. На случай, если мягкость, столь ценимая некоторыми, окажется не ко времени в вопросах, требующих иного подхода.

— Вы говорите о создании второго центра власти в Совете, — прямо сказала Вирна, не скрывая настороженности.

— Я говорю о здравом балансе. Мой брат прекрасен в дипломатии. Но континент держится не только на разговорах, Вирна. Иногда — на силе, которую мой брат в последнее время, кажется, разучился применять.

Ротвелл медленно кивнул, и в этом кивке Каспиан различил именно то, что искал: не согласие, ещё нет, но готовность слушать, готовность рассмотреть иной голос помимо голоса Мортана — семя, посаженное сегодня, которое, если повезёт, прорастёт задолго до того, как Освальд успеет привести в исполнение собственные, куда более радикальные планы.

— Я передам ваши слова остальным членам Совета, — сказал наконец Ротвелл. — Многие из нас также... обеспокоены последними переменами.

— Не обеспокоены, — мягко поправил Каспиан, поднимаясь с места с видом человека, довольного проделанной работой. — Внимательны. Я по-прежнему всецело предан своему брату и его правлению. Просто полагаю, что преданность иногда означает готовность подставить плечо, если он вдруг оступится. А в последнее время он спотыкается чаще обычного.

Он вышел из зала прежде, чем кто-либо успел уточнить, что именно он имеет в виду под «подставить плечо» — оставив за собой ровно столько неопределённости, сколько требовалось, чтобы слух разросся сам, без его дальнейшего участия, точно так же, как разрастались когда-то злополучные зомби-тыквы на восточных полях: медленно, неотвратимо, и совершенно не подчиняясь никакому изначальному плану.

За высокими окнами зала клонилось к закату солнце, окрашивая старые камни в тревожный багровый цвет — цвет, который Каспиан, выходя в коридор с почти забытым чувством собственной значимости, предпочёл счесть просто игрой света, а не дурным предзнаменованием.

Пока в Совете созревало семя нового раскола, в другом крыле замка, в оружейной, зрело нечто куда более взрывоопасное.

Кристоф Морвейн сидел в оружейной глубоко за полночь, когда весь замок давно спал, если не считать патрульных скелетов, чьи ровные, мерные шаги эхом отдавались в коридорах — единственный звук, нарушавший тишину, в которой Кристоф точил старый охотничий нож, доставшийся ему от отца.

Отца, которого он не видел живым уже одиннадцать лет.

— Ты снова здесь, — раздался голос от двери. Юная кузина Кристофа, Оделия, застала его за тем же занятием уже третий вечер подряд, и в её тоне звучала настороженность, которую тот предпочёл проигнорировать.

— Не могу уснуть.

— Точишь один и тот же нож три часа. Это не бессонница, Кристоф. Это что-то другое.

Он наконец поднял взгляд — тёмные, воспалённые от недосыпа глаза, в которых читалась не привычная угрюмость, а нечто куда более острое, почти лихорадочное.

— Его нашли, Оделия. Наёмника, что убил моего отца. Разведчики видели его в приграничном городе Гримстоу — торгует под чужим именем, будто ничего и не было. Будто он просто может продолжать жить дальше, пока мой отец гниёт в земле уже одиннадцать лет.

Оделия медленно опустилась на скамью рядом, осторожно, будто боялась спугнуть что-то хрупкое и опасное одновременно.

— Ты сказал лорду Мортану?

— Зачем? Чтобы он снова объяснил мне про «дипломатические последствия»? Про хрупкий мир с Южным Архипелагом, который он с таким трудом выстраивает последние месяцы? Мой отец был его человеком, Оделия. Верным человеком. И его смерть так и осталась неотомщённой, потому что отомстить оказалось «политически неудобно».

— Это было до того, как Мортан стал лордом. Он тогда сам был не старше тебя нынешнего.

— Оправдание не меняет факта. — Кристоф резко встал, убирая нож в ножны с той решительностью человека, чьё решение давно принято и не подлежит обсуждению. — Я собрал шестерых скелетов из личной гвардии. Мы выступаем на рассвете. К тому времени, как лорд Мортан узнает, дело уже будет сделано.

— Ты понимаешь, что это может значить? Если Ковен Теней или сам Южный Архипелаг узнает, что человек лорда самовольно устроил казнь на их территории...

— Мне плевать, что это значит для политики. — Голос Кристофа сорвался, обнажив то, что скрывалось под холодной решимостью всё это время: не расчёт, а застарелая, никогда не заживавшая рана. — Одиннадцать лет, Оделия. Одиннадцать лет я смотрел, как лорд Мортан ведёт переговоры с людьми, чьи руки в крови моей семьи, потому что это «выгодно континенту». Я устал ждать, пока выгода совпадёт со справедливостью.

Оделия долго молчала, глядя на кузена — на эту смесь боли и ярости, знакомую слишком многим в этом замке, где старые раны редко зарастали до конца, лишь тщательно скрывались под слоем долга и протокола.

— Тогда хотя бы поговори с ним, — сказала она наконец. — Прежде чем выступать. Дай ему шанс.

— Шанс на что? Ещё одну речь о балансе сил?

— Шанс быть тем, кем он в последнее время пытается стать. Человеком, который слушает, а не просто отдаёт приказы.

Кристоф на мгновение замер, и в его глазах, обычно полных лишь холодной решимости, мелькнуло что-то похожее на сомнение — быстрое, едва уловимое, но всё же настоящее.

— У меня нет времени на его терапевтические откровения, Оделия. Наёмник может исчезнуть в любой день. Это единственный шанс, который у меня когда-либо будет.

Он вышел из оружейной, оставив кузину одну среди развешанного оружия и тлеющих факелов, и Оделия, глядя ему вслед, поняла, что должна сделать выбор: либо разбудить лорда Мортана прямо сейчас, рискуя гневом кузена, либо позволить рассвету наступить так, как решил сам Кристоф — и в любом случае она чувствовала, что старая рана, которую она только что видела обнажённой, вот-вот заставит истечь кровью что-то куда большее, чем просто одну человеческую жизнь на приграничной земле.

Оделия выбрала первое.

Она разбудила Мортана за час до рассвета — деталь, которую он позже вспоминал с благодарностью, хотя в тот момент, вырванный из первого за долгое время спокойного сна, испытывал лишь глухое раздражение пополам с тревогой.

— Мой лорд, простите, что бужу вас, но Кристоф...

Он уже вставал, натягивая плащ поверх ночной рубахи, не дожидаясь конца фразы — имени Кристофа в сочетании со словом «простите» было достаточно, чтобы понять: случилось нечто, требующее немедленного вмешательства.

К тому времени, как Мортан добрался до конюшенного двора, отряд был уже почти готов: шестеро скелетов личной гвардии Кристофа стояли в строю, а сам Кристоф проверял упряжь своего коня с сосредоточенностью человека, который давно перестал слышать что-либо, кроме собственного решения.

— Кристоф.

Тот замер, не оборачиваясь, — и в этой паузе Мортан различил не удивление, а скорее смирение человека, ожидавшего, что его всё же попытаются остановить.

— Мой лорд. Не думал, что вы проснётесь так рано.

— Оделия проснулась вместо меня. Хорошо, что у меня есть родственники, способные думать на несколько шагов вперёд лучше, чем некоторые.

Кристоф наконец обернулся — лицо усталое, глаза покрасневшие, но взгляд твёрдый, не терпящий возражений.

— Не отговаривайте меня, мой лорд. Я всё равно поеду.

— Я не собираюсь тебя отговаривать. — Мортан подошёл ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки, намеренно не приближаясь настолько, чтобы это выглядело как угроза или приказ. — Я хочу понять.

— Понять что? Что человек, убивший моего отца, гуляет на свободе, пока вы ведёте переговоры о торговых пошлинах с людьми, покрывающими подобных ему?

— Расскажи мне про отца, — сказал Мортан тихо. — Не про наёмника. Про отца.

Кристоф замер, явно не ожидавший подобного поворота — он готовился к спору, к аргументам про дипломатию и баланс сил, а не к простому, почти неуместному в данной ситуации вопросу.

— Что тут рассказывать? Он был вашим человеком. Погиб, выполняя ваше поручение.

— Мне было двадцать три, Кристоф. Я только взошёл на трон после смерти отца, и твой отец был единственным, кто верил, что я справлюсь, когда даже мой собственный Совет сомневался. Я помню его смех. Я помню, как он учил меня держать меч, хотя это было совершенно бесполезно, учитывая мою профессию. Я помню его куда лучше, чем ты думаешь.

Кристоф молчал, крепко сжимая поводья коня, и в этом молчании было куда больше боли, чем он готов был показать даже сейчас.

— Тогда почему вы не отомстили? Все эти годы?

— Потому что месть в тот момент означала войну с Южным Архипелагом, которую только-только окрепшее королевство не пережило бы. — Мортан говорил тихо, без обычной властности, будто разговаривал не с подчинённым, а с равным. — Я выбрал континент вместо личной справедливости. И этот выбор до сих пор снится мне по ночам, Кристоф, хотя я никогда не признавался в этом вслух — до недавнего времени, во всяком случае.

— И что мне с того? — Голос Кристофа сорвался, обнажая застарелую, годами копившуюся боль. — Мне нужна не ваша скорбь, мой лорд. Мне нужна справедливость. Хоть чья-то.

— Я знаю. — Мортан сделал ещё шаг ближе, теперь уже не как правитель к подчинённому, а просто как человек к человеку, разделяющему схожую рану. — И именно поэтому прошу тебя остановиться — не потому что твоя боль не важна, а потому что то, что ты собираешься сделать, не залечит её. Оно лишь развяжет новую войну, в которой погибнут другие отцы, другие сыновья, и круг никогда не замкнётся.

— Тогда что вы предлагаете? Забыть?

— Нет. — Мортан покачал головой. — Я предлагаю сделать это правильно. Официальный запрос экстрадиции наёмника через дипломатический канал. Суд. Публичное признание вины перед лицом всего Совета, а не тайная казнь на чужой территории, которая обернётся против всех нас.

— Это может занять месяцы.

— Может. Но результат будет держаться, а не рассыплется при первом же дипломатическом кризисе.

Кристоф долго молчал, глядя на своего коня, на шестерых скелетов, застывших в ожидании приказа, который он сам уже не был уверен, что готов отдать.

— А если наёмник исчезнет за это время? Снова?

— Тогда мы найдём его снова. Я лично прослежу за этим — не потому что это моя обязанность как лорда, а потому что твой отец заслуживает справедливости, а не тайной могилы на приграничной земле, которую мне придётся скрывать от собственного Совета.

Кристоф медленно опустил поводья, и что-то в его напряжённых плечах чуть ослабло — не полностью, ярость никуда не исчезла, лишь на время отступила перед чем-то более трезвым.

— Вы обещаете?

— Обещаю. — Мортан протянул руку — жест, редкий для человека его положения, но ставший в последние недели чуть более естественным, чем прежде. — И если через месяц ничего не сдвинется, приходи ко мне снова. Мы решим это вместе. Но не так. Не в одиночку, на рассвете, без единого слова предупреждения.

Кристоф долго смотрел на протянутую руку, прежде чем наконец её пожать — крепко, с той решимостью, которая ещё несколько минут назад грозила обернуться катастрофой, а теперь, хотя бы на время, обратилась в нечто более управляемое.

— Хорошо, мой лорд. Месяц.

Он отдал приказ гвардии разойтись, и Мортан, наблюдая, как рассветное солнце медленно окрашивает двор в блеклые оранжевые тона, впервые за это утро позволил себе выдохнуть — хотя тревожное чувство, что подобных пожаров в его семье и Совете разгорается всё больше, чем он способен потушить в одиночку, никуда не исчезло, лишь затаилось где-то глубоко под рёбрами, ожидая следующего часа.

Пока отец разбирался с одним пожаром во дворе, в закрытом крыле библиотеки разгорался другой — куда более тихий, но не менее опасный для хрупкого равновесия семьи.

Закрытое крыло библиотеки замка не значилось ни в одном путеводителе для гостей и ни в одном учебном плане для юных членов семьи — деталь, которая делала его особенно притягательным для двенадцатилетней девочки, вошедшей во вкус собственных магических успехов и жаждущей найти книги посерьёзнее тех, что дядя Каспиан держал в винокурне.

Дверь была заперта — но заклятие, удерживающее замок, оказалось до обидного простым для того, кто неделю назад впервые самостоятельно подняла мышь.

Лилиана проскользнула внутрь, зажав в руке маленький магический огонёк, и на мгновение замерла, поражённая размерами помещения: стеллажи уходили вверх на добрых три этажа, тонули в темноте, полной пыли и запаха старого пергамента.

Она искала книги по продвинутой некромантической теории. Нашла — но не там, где ожидала.

Нижняя полка, скрытая за стопкой особенно скучных на вид фолиантов о налоговом законодательстве, оказалась заставлена томами в тёмных кожаных переплётах, без названий на корешках — лишь даты, выведенные аккуратным, знакомым почерком.

Она узнала почерк. Отцовский.

Первый том, который она открыла наугад, назывался просто: «Протоколы Совета. Год седьмой правления».

Лилиана пролистала несколько страниц, не понимая большей части сложных юридических формулировок, пока не наткнулась на раздел, озаглавленный «Приговоры».

Барон Эльдрин Морт, обвинён в измене короне и тайных переговорах с Ковеном Теней. Приговор: казнь через обезглавливание, с последующим подъёмом для пожизненной службы в гвардии Северной башни. Приговор приведён в исполнение лично лордом Мортаном.

Она перевернула страницу.

Капитан Гаррет Уэсли, обвинён в дезертирстве во время осады Гримстоу. Приговор: казнь. Подъём не санкционирован по личному распоряжению лорда Мортана — в качестве уважения к семье покойного.

Ещё страница. Ещё имя. Ещё подпись отца внизу — та же самая, аккуратная, уверенная подпись, которой он подписывал её табели успеваемости и записки для учителей.

Лилиана села прямо на пыльный пол между стеллажами, продолжая листать том за томом — казни за измену, казни за дезертирство, карательные походы против непокорных деревень, отказавшихся платить налог мёртвыми для армии, длинные списки имён, каждое из которых когда-то принадлежало живому человеку, а теперь существовало лишь строчкой в архиве, скреплённой отцовской подписью.

Она знала, разумеется, что отец — некромант. Что он повелевает армией скелетов. Что власть держится не только на дипломатии.

Но знать абстрактно и увидеть собственными глазами — оказалось совершенно разными вещами.

Особенно её поразила запись пятилетней давности — том, помеченный годом, который она помнила: годом, когда отец подарил ей на день рождения маленького механического воробья, годом, когда они всей семьёй ездили на Летний фестиваль в столицу.

В тот же самый год, судя по протоколу, отец лично санкционировал карательный поход против трёх деревень на границе с Южным Архипелагом — за отказ выдать беглых должников. Список погибших занимал четыре страницы убористого почерка.

— Ты не должна быть здесь.

Голос раздался внезапно, заставив Лилиану вздрогнуть и захлопнуть том — хотя было уже поздно притворяться, что она не видела содержимого.

В дверях стоял Гарольд — его силуэт, обычно такой знакомый и безопасный, теперь показался ей странно чужим в тусклом свете магического огонька.

— Это правда? — спросила она тихо, не поднимаясь с пола. — Всё это?

Гарольд медленно подошёл ближе, глядя на раскрытые тома вокруг неё с выражением, которое Лилиана — да и, пожалуй, никто из ныне живущих в замке — прежде не видела на его лице: нечто похожее на усталость, копившуюся столетиями.

— Правда, — сказал он просто. — Ваш отец правит континентом уже пятнадцать лет, миледи. Такая власть не держится на одних лишь компромиссах и разговорах с целительницами душ. Иногда она держится на решениях, которые ваш отец принимал с куда большей тяжестью на сердце, чем вы можете себе представить, глядя на эти сухие протоколы.

— Он никогда не рассказывал.

— Потому что не хотел, чтобы вы видели в нём что-то, кроме отца, который приносит вам подарки на день рождения. — Гарольд опустился рядом с ней, насколько позволяли старые, скрипучие суставы. — Но, полагаю, рано или поздно каждый ребёнок в этой семье узнаёт правду. Вопрос лишь в том, как он с этим справится.

Лилиана долго смотрела на раскрытый том, на аккуратную отцовскую подпись под четырьмя страницами имён погибших, и что-то внутри неё — та детская, безусловная вера в то, что отец безупречен, — впервые дала трещину, слишком похожую на ту, что Гарольд последние недели тщательно скрывал под рукавом собственного плаща.

— Он чудовище? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто боялась услышать ответ.

Гарольд долго молчал, тщательно подбирая слова — редкая для него пауза, свидетельствующая о том, насколько серьёзно он отнёсся к вопросу.

— Он человек, миледи, — сказал он наконец. — Человек, вынужденный принимать решения, за которые никто не поблагодарит его при жизни. Иногда эти решения жестоки. Иногда — необходимы. Иногда, боюсь, и то и другое одновременно. Чудовище не мучилось бы бессонницей от собственных приказов. А ваш отец, поверьте мне, мучился ею куда дольше, чем кто-либо в этом замке готов признать.

Лилиана медленно закрыла тяжёлый том, аккуратно поставила его обратно на полку — жест, лишённый прежней детской беспечности, с которой она вошла в это крыло библиотеки всего час назад.

— Не говори ему, что я это видела, — попросила она, поднимаясь.

— Я буду молчать, — сказал Гарольд, — при одном условии, миледи. Дайте себе время подумать, прежде чем решить, что вы обо всём этом чувствуете. Гнев, страх, разочарование — всё это вполне закономерно. Но постарайтесь не позволить одному тому протоколов перечеркнуть пятнадцать лет отца, которого вы знали и любили. Правда редко бывает такой простой, как кажется в первый момент.

Лилиана молча кивнула, хотя в глубине души чувствовала, что нечто важное — та простая, безоговорочная вера, с которой она смотрела на отца всю свою короткую жизнь, — уже не вернётся к ней в прежнем виде, как бы сильно она ни пыталась убедить себя в обратном.

Вечером все нити этого дня сошлись за одним столом, хотя никто из присутствующих пока не подозревал, насколько туго они уже переплелись.

Ужин в большом зале в этот вечер собрал куда больше семьи, чем обычно, — деталь, которую Мортан заметил не сразу, слишком занятый тревожными мыслями о графике дипломатического запроса на экстрадицию, который предстояло составить для Совета уже завтра утром.

Морриган сидела по правую руку, как всегда, делая вид, что пробует блюда, хотя формально в этом не было ни малейшей необходимости. Освальд — по левую, подчёркнуто вежливый, что само по себе служило тревожным сигналом для любого, кто достаточно долго прожил с ним под одной крышей. Каспиан занял место чуть дальше обычного, погружённый в разговор с Ротвеллом, специально приглашённым на семейный ужин под предлогом «обсуждения вопросов казначейства».

Лилиана сидела молча, почти не притрагиваясь к еде, — и именно она первой привлекла настороженное внимание Мортана.

— Ты в порядке? — спросил он тихо, наклонившись ближе, пока остальные были заняты собственными разговорами.

— Всё хорошо, — ответила она, не поднимая глаз от тарелки.

Ответ прозвучал слишком быстро, слишком гладко для двенадцатилетней девочки, ещё неделю назад светившейся от радости после успеха с мышью — и Мортан, наученный последними месяцами обращать внимание на подобные мелочи, ощутил укол тревоги, происхождение которой пока не мог определить.

— Ты сегодня необычно тихая.

— Просто устала. Готовилась к экзамену.

Она снова не смотрела на него — и в этом коротком, ускользающем взгляде Мортан впервые за долгое время почувствовал странную, необъяснимую дистанцию, будто дочь вдруг увидела в нём что-то, чего не видела прежде, и теперь не знала, как об этом заговорить.

Он хотел спросить дальше, но в этот момент за столом послышался иной, более резкий разговор.

— Слышал, ты остановил Кристофа сегодня утром, — заметил Освальд, обращаясь к отцу с той же обезоруживающей непринуждённостью, что всегда предшествовала его наиболее опасным репликам.

— Слухи распространяются быстрее, чем я успеваю позавтракать, — сухо отозвался Мортан.

— Просто восхищаюсь твоей дипломатией, отец. Хотя, признаться, удивлён, что ты выбрал уговоры вместо приказа. Прежний ты просто запретил бы ему выступать, и дело с концом.

— Прежний я, возможно, не понимал бы, почему запрет не решает проблему, а лишь откладывает её.

Освальд слегка улыбнулся — той самой улыбкой, за которой Мортан теперь, зная о заговоре сына, начинал различать нечто более расчётливое, чем простое сыновнее любопытство.

— Интересный урок, — заметил Освальд. — Целительница, полагаю, учит тебя многому.

За столом повисла едва уловимая напряжённость — та, что возникает, когда разговор балансирует на грани публичного и слишком личного, — и Каспиан, до этого момента поглощённый беседой с Ротвеллом, вдруг поднял голову, будто уловив в воздухе нечто, требующее его вмешательства.

— Кстати о дипломатии, — произнёс он, обращаясь уже ко всему столу с той нарочитой лёгкостью, которую в последние дни начал оттачивать в Совете. — Ротвелл говорит, что некоторые старейшины обеспокоены темпами, с которыми Мортан ведёт переговоры по северной границе. Возможно, стоит рассмотреть более... решительные меры.

— Каспиан, — тихо предупредил Мортан, — сейчас не время и не место.

— Прости, брат. Просто забочусь о безопасности семьи. — Каспиан поднял бокал с видом человека, произносящего невинный тост, хотя взгляд, брошенный на Ротвелла, говорил об обратном. — Впрочем, ты прав. Обсудим это на Совете. Официально.

Мортан долго смотрел на брата, чувствуя, как что-то знакомое, тревожное шевелится под рёбрами — не паника, к счастью, но нечто близкое к ней: смутное осознание, что почва под ногами, ещё недавно казавшаяся немного тверже, снова начинает крениться сразу в нескольких направлениях одновременно.

Он перевёл взгляд на Кристофа, сидевшего в дальнем конце стола, молчаливого, погружённого в собственные мысли, — юноша дал слово ждать месяц, но что-то в его напряжённой позе, в том, как он избегал смотреть на отца, подсказывало Мортану, что обещание держится на куда более тонкой нити, чем хотелось бы верить.

Затем снова на Освальда, чья вежливость становилась подозрительно частой в последние недели.

Затем на Каспиана, чья новообретённая активность в Совете пахла куда сильнее заботой о собственном влиянии, чем беспокойством о судьбе континента.

И наконец — на Лилиану, чьё молчание за столом ощущалось едва ли не тяжелее всех остальных разговоров вместе взятых.

— Гарольд, — тихо позвал Мортан, когда старый скелет проходил мимо, разнося блюда с тем же безупречным достоинством, что и всегда.

— Мой лорд?

— Ты не замечал ничего необычного в поведении Лилианы сегодня?

Гарольд на мгновение замер — едва уловимая пауза, которую Мортан, будь он чуть менее занят собственными тревогами, наверняка бы истолковал правильно.

— Дети растут, мой лорд, — сказал наконец Гарольд с осторожной уклончивостью. — Иногда это выглядит как молчание за ужином.

Мортан кивнул, не до конца удовлетворённый ответом, но слишком поглощённый другими, более неотложными заботами, чтобы настаивать дальше.

Ужин продолжился в той же обманчиво спокойной атмосфере — звон приборов, обрывки светской беседы, смех Морриган над очередной шуткой Ротвелла, — но Мортан, глядя на собственную семью, впервые за много недель ощутил то самое ускользающее чувство, с которым, казалось, начал прощаться после визитов к Верене: смутную, необъяснимую тревогу человека, чувствующего, что где-то под тщательно поддерживаемой поверхностью нормальности что-то опасное и необратимое уже пришло в движение — просто пока ещё слишком тихо, чтобы разобрать, откуда именно ждать первого удара.