Псалом о пшенице

Глава 1

«Есть люди, которые не способны принять нас целиком, со всеми нашими особенностями. В их чувствах всегда присутствует желание что-то подправить или изменить. На самом деле они привязываются не к нам самим, а к иллюзорному образу, который сложился у них в голове, к ожиданию того, какими мы должны быть. Со временем этот вымышленный идеал лишь отдаляется от реальности, и такая привязанность уже не может называться настоящей любовью»

Мария стояла на крыльце своего дома. Это был хороший, добротный дом, сложенный из красного кирпича, с высокой шиферной крышей и широкими окнами, которые Марк, её второй муж, вставил три года назад. Дом был символом достатка, стабильности и правильного жизненного пути. Всё в нём было на своих местах: от накрахмаленных салфеток на обеденном столе до аккуратно расставленных туфель в прихожей. Но сама Мария, стоя на этом крыльце, выкрашенном в густой синий цвет, чувствовала себя не хозяйкой, а скорее музейным экспонатом. Она была «жена председателя», «уважаемая Мария Петровна», но кто она такая на самом деле, Мария вспомнить уже не могла. Её настоящая жизнь, её истинная сущность были заперты в пыльных сундуках памяти, ключ от которых она давно потеряла.

Она смотрела на поле. Оно было таким же, как и всегда в конце августа: тяжелым, налитым спелой пшеницей, которая клонилась к земле под собственной, почти невыносимой тяжестью. Ветер пробегал по этому золотому морю длинными, медленными волнами, и казалось, что это дышит сама земля, уставшая от летнего зноя и теперь готовящаяся ко сну. Для всех остальных — для соседей, для редких прохожих на пыльной дороге, для её мужа Марка — это было просто поле. Урожай. Хлеб. Ценный актив в бухгалтерской книге председателя колхоза. Но для Марии это был огромный, живой фотоальбом.

— Мария! Ты что, уснула тут? — резкий голос подруги Анны вырвал её из оцепенения. Анна стояла у калитки, уперев руки в бока. В руках она держала плетеную корзину с только что собранными яблоками. — Я зову тебя, зову! Ужин стынет!

Мария вздрогнула и открыла глаза. — Прости, Аня. Задумалась.

— О чем тут думать? — Анна подошла ближе и поставила корзину на скамейку у крыльца. — О том, что Марк опять задерживается? Опять эти его «фонды» и «отчёты»? Знаю я эти фонды... Небось, в районе у Нинки из бухгалтерии сидит.

— Не говори так, — тихо сказала Мария, не открывая глаз от поля. — Он много работает.

— Работает он... — фыркнула Анна, но осеклась, увидев отстраненный взгляд подруги. — Ладно. А о чем тогда? Опять о нем?

Мария не ответила. Она не хотела произносить имя вслух здесь, на этом крыльце. Это было бы кощунством по отношению к тому, что осталось там, в золотом море.

— Да... О нем... — наконец выдохнула она.

Анна тяжело вздохнула и села рядом на ступеньку. — Марусь... Прошло ведь столько лет. Ты молодая была совсем. Он солдатом был... Война эта проклятая... Ты же знаешь, что там случилось.

Мария знала. Знала из обрывков фраз в письме его друга-сослуживца и из страшных слухов, которые ползли по их селу от вернувшихся оттуда же. Официальная «похоронка» лгала. Или недоговаривала. Его смерть была не от пули врага.

— Его поймали фанатики-многобожники из местного культа, — начала Мария говорить монотонно, словно рассказывая старую сказку. — Они привязали его к столбу посреди выжженного поля. Они пытались сжечь его заживо в своём диком ритуале.

Анна перекрестилась. — Господи помилуй...

— Но что-то пошло не так, — продолжила Мария, и её взгляд стал стеклянным. — Ходили смешные слухи среди солдат... Что то поле восстало против них. Налетел внезапный ураганный ветер из ниоткуда. Или пшеница вспыхнула сама по себе огнём святого гнева... Я не знаю подробностей и не верю в мистику. Но результат был один: палачи в панике бежали, бросив его там.

— А он?.. — шепотом спросила Анна.

— А когда его нашли свои... он был уже мёртв. Официальная причина смерти осталась неизвестной. Может быть, сердце не выдержало ужаса и боли. Может быть, он задохнулся дымом раньше, чем его коснулось пламя. А может быть... может быть, то поле действительно забрало его себе, не отдав на поругание огню.

Анна обняла подругу за плечи. — Бедная ты моя... Но ведь жизнь-то продолжается. Ты вон за Марка вышла. Хороший он мужик, надежный.

Мария дернула плечом, сбрасывая руку подруги. — Хороший... Надёжный как скала и добрый как старый пёс. Он построил этот дом для меня, купил мне новое пальто к зиме, возил в санаторий, поправить мне здоровье. Он был как надёжный сундук: прочный, основательный.

Она повернулась к Анне, и в её глазах блеснул гневный огонек. — Но внутри него было пусто и пахло нафталином! Я была ему хорошей женой: варила обеды из трёх блюд по кулинарной книге «О вкусной и здоровой пище», следила за чистотой крахмальных салфеток на столе к приходу гостей-начальников из района, кивала на собраниях женсовета с умным видом! Я играла роль жены председателя так же хорошо и бездушно!

Анна отшатнулась. Она никогда не видела Марию такой. — Тише ты! Что ж ты кричишь-то...

— А почему мне молчать?! — голос Марии сорвался на крик. — Я пятьдесят лет живу для других! Для приличия! Для Марка! Для этого чёртового села! Для гостей из района! Я была хорошей девочкой! Я была верной женой! Я была образцовой вдовой героя! А сейчас я хочу пожить для себя! Одну минуту! Одну секунду!

Она вскочила на ноги так резко, что Анна испуганно вскрикнула. — Ты чего удумала? Марк приедет через час! У нас гости из района! Стол накрыт!

Мария посмотрела на подругу сверху вниз с пугающим спокойствием. — Принеси мне мои старые вещи, Анна.

— Какие вещи?

— Мои старые джинсы. И ту футболку с подсолнухом. Те самые.

Анна опешила. — Ты с ума сошла? Ты же жена председателя колхоза! Тебе сорок пять лет!

Мария подошла к подруге вплотную. Её голос прозвучал твёрдо и властно: — Принеси мне их. Сейчас же.

Анна никогда не слышала такого тона от тихой и покорной Марии Петровны. Она молча встала и пошла в дом. Через десять минут она вернулась с выцветшими джинсами с заплатой на колене и простой хлопковой футболкой с полустёртым рисунком подсолнуха. — Держи... Только ради всего святого...

Мария не слушала. Она уже стояла у кромки поля не в платье приличной дамы из крепдешина (подарок Марка), а в этой старой одежде своей юности. — Ты куда? — с тревогой спросила Анна.

Мария сделала шаг в пшеницу. Колосья хлестнули её по ногам выше колен. — Мария! Люди же увидят! Что скажут? Марк узнает!

Мария обернулась. В её глазах блестел странный огонек безумия или высшей свободы. — Пусть видят! Мне плевать! Я хочу вернуть себе себя! Она сорвалась с места и побежала. Бежала так, как не бегала никогда в жизни — ни от опасности на темной дороге к автобусу в юности, когда он ждал её, ни к нему навстречу через всё село с букетом полевых ромашек. Бежала так, будто пыталась догнать свою собственную тень из прошлого или убежать от той женщины-призрака в доме за спиной. Колосья хлестали её по ногам выше колен, цеплялись за одежду сухими остями. Она падала в эту пшеницу снова и снова, каталась по ней кубарем вниз по пологому склону холма, обнимала землю руками так крепко, словно пыталась выдавить из неё сок жизни обратно себе в жилы, зарывалась лицом в колосья и плакала навзрыд. Плакала от счастья снова быть живой после десятилетий анабиоза и от горя за все эти годы добровольной смерти при живом теле. Она шла всё дальше и дальше вглубь поля, пока дом не превратился в маленькую точку на горизонте за её спиной. Пока голоса Анны не стихли совсем. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона сукна на крышке гроба. Она легла навзничь прямо в пшеницу среди тысяч таких же колосьев, раскинув руки крестом навстречу небу и уже заходящему солнцу. Колосья сомкнулись над ней мягким пологом живой крыши из стеблей и зёрен. «Теперь я буду здесь», — подумала она спокойно и ясно впервые за долгие годы фальшивой жизни со всей мудростью человека, принявшего свой финал без страха. «Я стану частью тебя». Её молодость прошла здесь под этим солнцем. Её настоящая любовь родилась здесь из запаха травы и свободы. Её душа умерла там же много лет назад вместе с ним. Мария улыбнулась этой мысли последним проблеском своего угасающего сознания — той самой улыбкой девочки из прошлого без тени печали или сожаления о прожитой жизни — той самой улыбкой абсолютного принятия своего пути от начала до конца — той самой улыбкой просветления перед лицом вечности... И позволила золотому свету солнца сквозь сомкнутые веки унести её туда... туда... где нет ни приличий цивилизованного мира Марковых гостей, ни пустоты брака ради статуса, ни страха перед будущим... туда... где они снова бегут босиком по молодой траве под бесконечным синим небом своего общего прошлого... где он ждёт её... где они снова вместе... навечно... растворившись друг в друге... став единым целым с шёпотом золотой пшеницы... А ветер всё дул над полем Золотых Колосьев у старого дома председателя колхоза Марка Ивановича... И никому бы и в голову не пришло искать Марию там, где она наконец-то обрела свой истинный дом, став частью того, что любила больше всего на свете, став самой любовью, став вечностью, став шёпотом золотой пшеницы...

Спустя час к дому председателя подъехал черный автомобиль. Из неё вышел Марк Иванович — высокий, грузный мужчина с усталым лицом человека, несущего на своих плечах ответственность за всё село. Он хмуро посмотрел на крыльцо своего дома. На крыльце сидела Анна. Она курила папиросу — нервно, глубоко затягиваясь. — Здравствуй, Нюра. А где Мария? Почему гостей не встречаешь? Анна медленно подняла на него глаза, полные слез и странного понимания. — Она ушла домой, Марк Иванович. Председатель нахмурился еще сильнее. — Как это «ушла»? Куда? У нас же ужин с районным начальством! Анна затушила папиросу о перила крыльца и встала. — Она ушла домой навсегда, Марк Иванович. Мужчина непонимающе уставился на неё. — Что ты несешь? Какой еще «домой навсегда»? Анна молча взяла его за локоть своей жесткой рукой и повела прочь от дома, через двор, к калитке. Она молча вывела его в поле — туда, где начиналась золотая стена пшеницы. Они шли долго в молчании, пока дом не стал маленькой точкой далеко позади. И тогда Анна остановилась и просто указала рукой вперед. Марк посмотрел туда, куда она указывала. В сгущающихся сумерках он увидел её. Его жена Мария лежала посреди поля навзничь, раскинув руки крестом навстречу темнеющему небу. Колосья пшеницы сомкнулись над ней живым пологом, укрывая её от мира живых так же нежно, как он сам когда-то мечтал укрыть её новым пальто или крышей этого дома. Ветер пробежал по полю волной, и пшеница зашептала свою древнюю песню о любви и вечности. Марк Иванович стоял неподвижно несколько минут. В нём боролись гнев, обида и что-то еще... что-то темное и тяжелое шевельнулось у него внутри впервые за двадцать лет брака — возможно, это было запоздалое чувство вины или просто холодный ужас перед тем непостижимым величием души другого человека, которое он никогда не мог понять своим прагматичным умом председателя колхоза. Он медленно опустился на колени рядом с телом жены прямо в сухую землю и пыль стерни. Он смотрел на её спокойное лицо с легкой полуулыбкой на губах и впервые за все эти годы не видел перед собой «жену председателя». Он видел просто женщину. Женщину невероятной силы духа, которая предпочла умереть для мира живых людей ради того, чтобы воссоединиться со своей истинной любовью там, где не властны ни время, ни смерть — в вечном шёпоте золотой пшеницы... Он сидел так долго-долго, пока совсем не стемнело. А когда он наконец поднялся с колен и пошел обратно к дому один, ветер донес до него тихий шелест со всех сторон поля: «Я помню всё...»