Псалмы пустоты

Глава 1

Дежурные лампы едва разгоняли тьму шлюзовой камеры, и лик Спасителя выгравированный на медной иконе казался почти чёрным, как одеяния опричников смотревших на него. Михаил стоял перед ней на коленях, не сводя взгляда с потускневшей меди.

— Да святится имя Твое в пустоте, как и на тверди, — произнёс он. — Даруй нам длань разящую. Ибо покуда жив Государь, а враги его мертвы — есть порядок среди звезд. Аминь.

— Аминь, — глухо откликнулись трое за его спиной.

Он поднялся, размашисто перекрестившись. Жёсткие, стриженные под горшок волосы прилипли ко лбу; изуродованную рваным ожогом левую щёку привычно стянуло, и Михаил поморщился.

Братья по Приказу ждали его в тесноте шлюза — четверо в громоздких пустотных кафтанах, обшитых кевларом и термоизоляцией, поверх которых были наброшены чёрные суконные рясы. В невесомости ткань слегка топорщилась, и от этого опричники напоминали стаю нахохлившихся воронов.

В наушнике щёлкнуло, и голос кормчего рейдера, лишённый всякой окраски, произнёс: — Вышли из тени астероида. Цель — купеческий шаттл «Садко». Сигнатуры подтверждают, что маршрут отличается от заданного в протоколе. Идём на сближение, до контакта тридцать секунд. С Богом, псы государевы.

— Шлемы, — бросил Михаил, потянувшись к фиксаторам.

Он надел шлем, и замки герметизации с шипением вгрызлись в ворот кафтана; система жизнеобеспечения загудела, погоняя кислород. Опричники молча разбирали оружие со стоек — огнестрельного здесь не водилось: одна шальная пуля, пробившая обшивку, выпустит из отсека весь воздух вместе с жизнью, так что в ход шли только сталь. Здоровяк Клим натягивал массивные перчатки, на свинцовых костяшках пневмокастетов тускло блестели выгравированные восьмиконечные кресты. Тихон и Прохор взяли кевларовые мечи. Михаил вытащил из ножен свою гордость: короткий, зазубренный клинок из утяжелённого углепластика.

Зажёгся красный свет. Магнитные ботинки, называемые в простонародье маг-ступы, лязгнули по палубе — опричники подошли к краю шлюза. Михаил пристегнул к поясу карабин; толстая цепь из вольфрамового сплава уходила к лебёдке внутри корабля, единственное, что не даст сгинуть в бесконечной черноте. Остальные пристегнулись следом.

Загорелся зелёный. Внешняя створка с грохотом ушла в паз, и воздух мгновенно вырвался наружу немым криком декомпрессии, а следом наступила абсолютная тишина вакуума — теперь Михаил слышал только собственное натужное дыхание и гул крови в ушах.

Они прыгнули разом: четыре чёрные тени заскользили по тросам к дрейфующему в сотне метров кораблю. На фоне грязно-жёлтого диска Титана шаттл выглядел детской игрушкой.

— Внимание, встречающие, — донеслось по рации. Охрана купца решила дать бой снаружи, не пуская абордажную команду внутрь: навстречу опричникам из шлюза шаттла вылетели трое. Один — в усиленном шахтёрском скафандре, с парой кустарных термотопоров, кромка лезвия которых поблескивала раскаленными линиями. Второй сжимал длинное копьё с шокером на конце. У третьего, судя по всему полного отморозка, был обычный промышленный резак.

— Большой мой, — коротко предупредил Михаил.

Они схлестнулись на полпути, дёргаясь каждый на своей цепи. Здоровяк оттолкнулся от обшивки и полетел прямо на Михаила, широко замахиваясь топором, — в невесомости это была ошибка: он отдавал противнику всю свою инерцию. Михаил на миг врубил маневровые движки, ушёл влево и принял удар плашмя на подставленный меч; звука не было, но вибрация ударила через перчатку в самые кости.

Опричник не стал фехтовать — он позволил чужому импульсу пронести врага мимо себя, крутнулся на натянутой цепи и с размаху вогнал зазубренный клинок под мышку здоровяка, туда, где сочленения брони были тоньше всего. Меч вошёл по рукоять.

Смерть в вакууме уродлива. Давление в две атмосферы, запертое в скафандре наёмника, тут же нашло себе выход через пробитую дыру: воздух и кровь ударили гейзером, и в абсолютном холоде алые капли мгновенно вскипели и рассыпались в красную пыль, густо осевшую на визоре Михаила. Тело наёмника раздулось от закипающего в венах азота и завертелось волчком, выпуская остатки воздуха.

Не теряя мгновения, Михаил оттолкнулся от бьющегося трупа. Краем глаза он заметил, как копейщик пытается достать другого опричника, уже успев выбить из его рук меч. Михаил ударил по движкам, влетел копейщику в спину и без затей обрушил стальное навершие меча ему на затылок. Визор треснул, шлем смялся, и этой доли секунды хватило: брат-опричник перехватил древко свободной рукой, рванулся ближе и всадил, выхваченный с пояса нож под срез повреждённого шлема. Третьего, с резаком, уже методично размазывал по броне шаттла опричник с крестами на кастетах — удар за ударом превращая его шлем в месиво пластика и плоти.

Михаил стёр кровавую изморозь с визора перчаткой.

— Наружка зачищена, иду внутрь. Прикрывайте.

Он зацепился магнитными подошвами за обшивку у открытого шлюза и отстегнул страховочную цепь — если теперь сорвётся, второго шанса не будет. Ударил по аварийной кнопке герметизации; внешняя дверь поползла на место, зашипел наддув, и мир вернул себе звук.

Едва индикатор давления моргнул зелёным, внутренняя переборка отъехала в сторону. Михаил шагнул в узкий коридор и присел инстинктивно - это его и спасло. Из-за угла на него бросился пилот в лёгком комбинезоне и кожаной шапке с ушами. Он сжимал в обеих руках громоздкий разводной ключ. Опричник ушёл в сторону от яростного удара, перехватил его запястье и вогнал бронированное колено под рёбра; воздух со свистом вышел из лёгких, а добавленный локтем удар в челюсть довершил дело — пилот мягко осел на решётчатый пол.

Михаил перешагнул через тело и двинулся дальше, в главный зал шаттла, где пахло специями, а ящики с гидропоникой и контрабандным льдом с Энцелада были свалены в неаккуратную кучу. В центре, вжавшись в кресло навигатора, сидела девушка.

Она не походила ни на работяг с нижних палуб, ни на зажравшихся боярских дочек: странная, без единого шва одежда тускло отливала серебром. Коротка прическа, небольшая грудь. Но сильнее всего Михаила задело её лицо — правый глаз пронзительно-синий, как лёд Энцелада, левый почти чёрный. Он шагнул к ней, поднимая окровавленный меч.

Девушка вскинула руки и закричала. Слова, вырвавшиеся из её рта, были чудными, резкими, с незнакомой интонацией — не старославянский, не технический суржик нижних палуб, не имперский язык, вбитый в каждого с пелёнок, а какая-то совершенно иная, плавная речь, полная шипящих и мягких звуков. Языка, которого просто не могло существовать, потому что триста лет человечество живёт на Ковчеге и триста лет говорит на языке едином.

Профессиональный рефлекс оказался быстрее шока: Михаил бросился вперёд, не обращая внимания на крики, жёстко заломил ей руки за спину — хрупкую, почти невесомую — и защёлкнул на запястьях стальные браслеты. Прижав её лицом к консоли, он машинально скользнул взглядом по приборной панели. Навигационные логи были затёрты, но последняя точка прыжка указывала не на спутники Сатурна: вектор смотрел во внутреннюю систему, туда, где лежал мёртвый мир. Земля.

Михаил сглотнул вязкую слюну и нажал кнопку связи на воротнике.

— Командир, говорит Ромазов. На борту чисто. — Он изо всех сил старался, чтобы голос звучал ровно. — Но у нас нечто странное. Готовьте карантинный отсек. Высший уровень секретности.

Михаил поднял девушку с пола резким рывком, вытолкнул ее за дверь и тут его голову пронзила резкая боль. В это же мгновение, ему показалось, что кто-то позвал его по имени. Михаил обернулся. В каюте была пустота.

Глава 2

Царь-Ковчег «Святогор» висел на орбите Титана, закрывая собой грязное жёлтое небо спутника, — не корабль, а парящий в пустоте стальной материк: сотни уровней, сплетённых из почерневших титановых ферм и толстых плит композитной брони. Важнейшие сектора кутались в золотистую термоизоляционную фольгу, и в свете далёкого Солнца Ковчег походил на слиток золота, изъеденный оспинами метеоритов. Навигационные радары и антенны дальней связи выгибались луковицами, повторяя геометрию древних храмовых куполов, — то ли случайно, то ли нарочно.

Когда шаттл опричников нырнул в тень Ковчега, у Михаила по привычке ухнул вниз желудок. Стыковочные двигатели натужно заворчали, лязгнули магнитные захваты, и в ту же секунду на плечи навалился свинцовый груз искусственной гравитации, которую гнали исполинские маховики в недрах корабля. После невесомости каждый шаг давался как испытание, но Михаил не поморщился ни разу.

Внешний шлюз разошёлся с шипением. В клубах дезинфицирующего пара их ждал капитан Борислав — грузный, с бычьей шеей и бритым черепом, с густой седой щетиной, переходящей в пожелтевшие от табака усы. Там, где раньше был левый глаз, теперь тускло мерцали три красных диода сенсора, вживлённых в грубую в череп. С помощью них можно было ориентироваться в полно темноте, что было полезно при зачистках нижних палуб.

— Здравия желаю, капитан, — Михаил стянул шлем и коротко кивнул.

— И тебе не хворать, Ромазов, — рокотнул Борислав голосом, похожим на неисправный реактор, скользнув взглядом по окровавленным кастетам одного из бойцов. Одобрительно хмыкнул — Быстро вы управились.

— Пришлось повозиться с наружкой. По открытой связи докладывать не стал. — Михаил подошёл вплотную и понизил голос. — Мы нашли груз. Только это не контрабанда пластика или змеиное мясо.

Он махнул своим. По трапу спустили пленницу — с ног до головы замотанную в чёрное сукно, скрывающее и странную одежду, и лицо; о том, что под тканью живой человек, говорило только сдавленное мычание заклеенного рта.

Борислав нахмурился, единственный глаз сузился, буравя чёрную ткань.

— Кто такая?

— Не знаем. Глаза разного цвета. И лопочет на языке, которого я в жизни не слышал, — Михаил склонился ближе. — А навигационный лог её корыта смотрел во внутреннюю систему. На Землю.

Желваки на скулах Борислава дёрнулись. Он оглянулся на дежурных техников у шлюза — те, поймав взгляд капитана, тут же сделали вид, что страшно заняты проверкой кабелей, — и повернулся обратно к Михаилу.

— Понял тебя. Ты и твоя группа молодцы. Служить Царю — значит видеть то, чего нет, и молчать о том, что есть. Обсуждать это с кем-либо запрещаю. Девку я передам в Приказ лично, дознаватели с ней разберутся. — Он крепко хлопнул Михаила по плечу. — А теперь по каютам. Отдыхайте, заслужили.

Михаил кивнул и повёл своих вглубь Ковчега. Коридоры «Святогора» напоминали внутренности гигантского часового механизма: с потолка свисали жгуты проводов, за переборками монотонно бухали поршни водяных насосов, а в воздухе стоял стойкий запах озона и жареного лука — тянуло с гидропонных ярусов.

Смерды — техники в замасленных робах, работяги с тележками, мелкие торговцы — при виде четырёх фигур в чёрных рясах вжимались в стены и опускали глаза: чёрная одежда и засохшая красная пыль на броне были достаточно красноречивы, чтобы понять — Государевы псы вернулись с охоты, и смотреть им в глаза не стоит.

Они прошли уже несколько отсеков, когда идущий позади Тихон — самый молодой в звене, ещё не успевший обзавестись ни шрамами, ни цинизмом — нагнал Михаила и зашептал, растрёпанный после шлема:

— Старшой... а что за девка-то? Язык чудной, с Земли, что ли? Там же радиация и слизь серая, там никого не должно быть. Как она выжила? И почему мы...

Михаил остановился так резко, что Тихон едва не врезался в него, и, не говоря ни слова, отвесил парню звонкую затрещину — вскользь, но достаточно крепко латной перчаткой, чтобы Тихон охнул и схватился за ухо.

— Слушай внимательно, малец, — тон Михаила заставил остальных примолкнуть. — Опричники не задают лишних вопросов. Мы мечи Государя, а меч не спрашивает, кого и за что рубит. Уяснил?

— Уяснил, старшой, — Тихон опустил взгляд.

— Вот и славно. В кубрик, все. И чтоб ни слова о сегодняшнем — даже во сне.

Глава 3

В каюте Михаила горел тусклый свет, шумел маленький вентилятор с множеством тонких лопастей. По меркам «Святогора» это было роскошное жилище — целых восемь квадратных метров личного пространства и собственный умывальник, откуда тонкой струйкой текла драгоценная, дважды очищенная вода.

Михаил сидел на железной койке, обнажённый по пояс. Вода тихо плескала в жестяной таз — Настя, его крепостная девка, осторожно обмывала губкой грубую кожу хозяина.

Она была совсем молоденькой: худенькая, русая, с вечно опущенными глазами, в которых читались покорность и тихая преданность. Губка скользила по телу Михаила, как по стволу изрубленного дерева, — он был весь соткан из шрамов. На широкой груди поверх старых рубцов синела оскаленная собачья голова с обрывком цепи, на правом плече был выбит строгий восьмиконечный крест, на коленях — множество глаз в окружении шести крыльев: знак серафимов, означавший, что носитель не встанет на колени ни перед кем, кроме Бога и Государя. Спину и левую половину лица покрывала бугристая, блестящая от ожогов кожа — память о плазменном резаке во время бунта шахтёров на Рее. Эти рубцы Настя мыла особенно бережно.

Михаил молчал, глядя перед собой, но заметил, как изменилась фигура девушки: тонкая льняная рубаха натянулась на животе, обрисовывая явную округлость.

— Мой? — Голос прозвучал, как скрежет металла.

Настя замерла, губка дрогнула в её руках. Она опустила голову ниже.

— Ваш, Михаил Иванович.

— У лекаря была?

— Была, батюшка. Фельдшер на шестом ярусе смотрел. Говорит, всё хорошо, плод крепкий, лежит правильно.

Михаил помолчал. В тишине было слышно только далёкое, ритмичное биение насосов Ковчега и шум уродливого вентилятора.

— Рожай.

Настя низко поклонилась и лишь губами прошептала - спасибо. Михаил кивнул. Его изуродованное лицо оставалось каменным, ни один мускул не дрогнул, но где-то глубоко, под рёбрами, где давно уже не было ничего, кроме усталости и холодной ярости, вдруг заворочалось что-то незнакомое — вроде фантомной боли от давно ампутированной конечности. Разбираться в себе Михаил не умел никогда: он умел убивать и защищать. А теперь крошечная, уязвимая жизнь, растущая внутри стальной банки посреди вакуума, грозила пробить в его панцире брешь быстрее любого клинка.

Он поднялся, отстранив Настю, вытерся грубым полотенцем, натянул чистую исподнюю рубаху из синтетического льна, плотные штаны и сапоги, стянул пояс — на него тут же легли ножны с зазубренным мечом. Без оружия опричник чувствовал себя голым. Поверх всего Михаил накинул черную рясу с золотой вышивкой и вышел из помещения молча и очень быстро.

Рыночный ярус встретил его гулом голосов, духотой и едкими запахами — лабиринт из контейнеров, сваренных листов обшивки и натянутого брезента, разорванный вспышками неисправных вывесок и чадящих ламп. Торговали всем: контрабандным куревом, пайковым спиртом, фильтрами для скафандров, иконами из пластика, старыми деталями. При появлении высокой фигуры в чёрном с мечом на поясе толпа мгновенно расступалась.

Михаил шёл целенаправленно, в мясные ряды, к прилавку старого Архипа. Над ларьком тускло светилась голограмма извивающейся твари, на крюках висели тёмно-багровые, волокнистые туши — мясо энцеладских аспидов, пахнущее йодом и железом. Лучшая еда на Ковчеге: почти не портится, чертовски сытная и набита витаминами, ради которых и разводили этих морских змей подо льдами соседнего спутника.

Архип, заметив опричника, вытер сальные руки о фартук.

— Доброго здоровьица, Михаил Иванович! Чего изволите? Вырезка свежайшая, только с утреннего челнока, аж светится!

Михаил ткнул пальцем в плотный кусок килограмма на три. Торговец суетливо снял мясо с крюка, завернул в промасленную бумагу и протянул, мотая головой:

— Берите так, батюшка, за счёт заведения! Для государевых людей ничего не жалко!

Михаил молча взял свёрток, достал три медных жетона и со стуком положил на прилавок.

— Я не грабитель, Архип. Я закон. Забирай. И Насте моей, если придёт на неделе, — лучший кусок отложишь. Проверю.

— Сделаю, Михаил Иванович, как перед Богом!

Он развернулся, чтобы уйти, но дорогу преградил запыхавшийся мальчишка-посыльный в куртке с портовыми нашивками.

— Батюшка... господин опричник! — выдохнул тот, сгибаясь пополам. — Капитан Борислав велел найти вас, где бы вы ни были. Сказал, дело не терпит. Ждёт в карантинном отсеке.

Михаил крепче перехватил свёрток с мясом. Короткий отдых закончился — тайна девчонки, говорящей на мёртвом языке, требовала разрешения. Он чувствовал, что именно в ней причина того, что его так скоро вызывали к командованию.

— Иду.

Он оттолкнул мальчишку с дороги и зашагал к грузовым лифтам.

Глава 4

Приказные палаты Опричнины занимали целый сектор на средних палубах «Святогора» — свинцово-серый муравейник, где под гудящими лампами суетились писари с инфопланшетами, лязгали магнитными замками оружейки, а из допросных камер тянуло застарелым потом и кровью.

Михаил шагал по центральному коридору, отвечая на приветствия скупыми кивками. Отдел был огромен, но Ромазов знал здесь от силы два десятка человек — он был «полевой гончей», привыкшей работать в вакууме и на грязных шахтёрских станциях, а не протирать штаны в кабинетах, плетя интриги, и канцелярских крыс не жаловал.

Капитан Борислав ждал его у гермодверей своего кабинета. Внутрь не пригласил — молча развернулся и широким, размеренным шагом пошёл к карантинному изолятору особой секретности. Михаил, не задавая вопросов, двинулся следом.

По пути, он пытался отгонять от себя мысли, кто эта девка и откуда взялась. Лишние мысли и вопросы, губили людей на ковчеге быстрее черной лихорадки с нижних палуб. По этой причине, Михаил начал читать псалмы пустоты, молитвы которые помогали опустошать голову от всякой ереси.

Проходя мимо карантинной камеры, он случайно бросил взгляд сквозь армированное стекло — и замер. Там была она. Странная девка с разноцветными глазами. Серебристого костюма на ней уже не было, только грубая белая рубаха до колен; она висела в центре камеры, подвешенная под потолок за локти на силовых ремнях, ноги не доставали до пола. Глаза и рот были заклеены плотной чёрной лентой — сенсорная депривация, чтобы ничего не видела и не могла произнести ни звука на своём языке. Девушка не билась, лишь мелко дрожала от холода. Но когда Михаил приблизился, она резко подняла голову и уставилась в его сторону. Хотя точно не могла его видеть. Голову опричника снова кольнуло, как тогда на корабле.

— Не засматривайся, — не сбавляя шага, бросил Борислав. — Дознаватели с ней ещё даже не начинали. Есть дела поважнее.

Михаил догнал капитана.

— Куда мы идём?

Борислав остановился у массивного шлюза, ведущего во Внутренний Кремль — сектор, куда опричникам низших рангов хода не было. Огляделся, убедился, что рядом никого, и наклонился к самому уху Михаила.

— Тебя вызывает Государь.

Слова ударили похлеще пудовой кувалды. Михаил моргнул.

— Государь? Меня?

Царя-Батюшку вживую видели единицы — старшие бояре, пара высших иерархов церкви, генералы. Для всех остальных он был недосягаемым божеством, голосом из динамиков, ликом на голограммах. Чтобы такой человек вызвал к себе простого рубаку из штурмового десятка — это ломало все законы Ковчега.

— Времени нет. Ты должен быть там немедленно, — Борислав толкнул его к шлюзу. — Сейчас начнётся чистка. Молчи, делай что говорят. Удачи, брат.

Створки разошлись, и Михаил шагнул в ослепительно-белое помещение.

То, что началось дальше, было похоже на сдирание кожи. Молчаливые люди в герметичных белых комбинезонах забрали его оружие — короткий меч, с которым он не расставался последние пять лет, — заставили раздеться и пропустили через камеру радиационной и химической деконтаминации; едкий пар обжёг кожу. Затем выдали новую одежду: белоснежную рубаху из тончайшего синтеполотна и чёрные штаны без единой металлической детали.

Последним этапом был детектор. Михаила усадили в жёсткое металлическое кресло, руки и ноги намертво зафиксировали пневматическими скобами, на голову надели обруч с холодными нейроконтактами, впившимися в виски, а в глаза ударил узконаправленный луч сканера, считывающий расширение зрачков и микровибрации сетчатки.

— Назовите имя и чин, — лязгнул из тени голос дознавателя.

— Михаил Ромазов. Старший опричник штурмового звена.

— Имеете ли вы злой умысел против Ковчега «Святогор»?

— Нет.

— Состоите ли вы в сговоре с еретиками, бунтовщиками или народовольцами?

— Нет.

Луч стал ярче, будто проникая в самые мозги.

— Готовы ли вы причинить вред Государю Императору? Способна ли ваша рука подняться на Помазанника пустоты?

— Нет, — Михаил не отвёл взгляда, хотя внутри у него всё клокотало.

Кресло было холодным, свет слепил, обруч давил на череп, и опричнику было не по себе — до зубного скрежета, до тошноты. Вся его жизнь состояла из приказов и крови: были бунты, контрабандисты, холод космоса и горячий металл пробитых скафандров, но задания всегда оставались опасными и понятными. А теперь мир будто сошёл с орбиты. Девка, говорящая на мёртвом языке. Настя, носящая под сердцем его ребёнка в этом обречённом куске железа. И вызов к Самодержцу.

— Пульс в норме. Нейроотклик стабилен. Угрозы нет, — дознаватель отключил сканер, пневматика пшикнула, освобождая запястья. — Встать. Проверка пройдена.

Двери впереди бесшумно разошлись. В коридоре, выстланном красным ковром поверх стальной палубы, его ждал конвой — двое рынд, личных телохранителей Царя, в белой броне с золотой чеканкой, с зеркальными визорами и термо-бердышами в руках, от лезвий которых исходило лёгкое марево скрытого жара.

Один из рынд ударил древком в пол — раскатистый лязг разнёсся по коридору. Конвой развернулся. Михаил поправил ворот рубахи, вдохнул воздух, пахнущий дорогим благовонием и шагнул за ними — в Тронный зал.

Глава 5

Шаги рынд мерно отдавались в тишине. Михаил шёл следом, чувствуя себя неуклюжим и огромным в непривычной белоснежной одежде без ремней и оружия, и невольно скользил взглядом по стенам — коридор, ведущий к Государю, был настоящей летописью, высеченной в металле и расписанной тусклыми, вечными красками. Фрески Исхода.

На первой панели Российская Империя стояла монолитом среди скалящихся гидр других держав, объединившихся, чтобы уничтожить великий народ; враги в безумной злобе нажимали кнопки пусковых установок, сбрасывая на Землю «страшные бомбы» — снаряды ядерного огня и серой слизи, и планета на фреске полыхала алым и чёрным. Следующая панель показывала спасение: лик Царя-Спасителя, безмятежно взирающий на огонь, и исполинский Ковчег, отрывающийся от мёртвой Земли на столбах пламени. Дальше шли сцены прибытия к Сатурну — станции у Титана, шахты, строительство нового мира во льдах. Всё, во что верил Михаил, всё, за что он проливал кровь, было высечено здесь.

Массивные двери Тронного зала распахнулись беззвучно. Михаил шагнул внутрь и замер: он ожидал золото, парчу, иконы и сталь, а зал напоминал глубины инопланетного океана. Вдоль стен тянулись колоссальные аквариумы, толстое стекло едва сдерживало тонны воды, и внутри в медленном гипнотическом танце извивались живые аспиды — существа, которых Михаил видел только обескровленными тушами на крюках, а здесь, живые, они оказались пугающе прекрасны: длинные мускулистые тела мягко светились, кожа была покрыта сложными узорами, ни один из которых не повторялся, а вместо глаз — венчики маленьких, нервно подрагивающих щупалец, улавливающих вибрации воды. В полумраке их синее и изумрудное свечение отражалось от стен, и весь зал казался погружённым под воду.

Из-за одного из аквариумов, с лёгким приволакиванием ноги, вышел человек. Государь.

Глубокий, высохший старик — тот самый, чей лик был высечен на фресках Исхода. Он правил Ковчегом с самого начала, а люди столько не живут: даже в криокамерах радиация и время берут своё. Но он жил — поддерживаемый генной инженерией, лучшими медиками империи, кибернетикой и, как учили жрецы, самой Божьей волей. Простая чёрная ряса облегала его фигуру; в зале явно была понижена гравитация, и движения Царя казались слишком плавными, невесомыми, будто их специально берегли от лишней нагрузки на изношенное сердце. Он остановился поодаль. В полутьме, подсвеченный лишь сиянием аспидов, его лик казался маской из тонкого пергамента, обтянувшей череп, а тонкая, неподвижная улыбка выглядела жутковато.

— Здравствуй, Ромазов, — голос Самодержца напоминал шелест старой бумаги, но акустика зала делала его объёмным и вездесущим.

Государь не подошёл ближе — сделал плавный шаг в сторону, наполовину скрывшись за толщей стекла и светящимся телом гигантского змея. Михаил вдруг поймал себя на дикой мысли: Царь похож на старого, осторожного хищника в засаде. Или на безумца. Ересь. Он стиснул зубы, силой выжигая эту мысль из головы.

— Радуй, Государь, — Михаил опустился на одно колено, склонив стриженную голову.

— Встань, — старик чуть кивнул. — Ты мне нравишься, Ромазов.

Михаил поднялся, вытянувшись в струнку.

— У большинства моих псов, — Царь сделал паузу, любуясь, как аспид за стеклом меняет цвет с синего на багровый, — со временем появляется слишком много вопросов. Они начинают думать там, где нужно рубить. А ты молчишь. И исполняешь.

Он снова юркнул за аквариум, и его тень скользнула по стене — через мгновение он показался уже с другой стороны зала, точно призрак.

— Я дам тебе тайную работу, Михаил. Ты возьмёшь своих людей и полетишь на Энцелад. Там, на льду, стоит купеческая ферма «Садко». Та самая, чей шаттл ты так удачно... досмотрел.

Государь выдержал долгую паузу, впившись в Михаила выцветшими, почти белыми глазами.

— Ты должен вырезать там всех до единого. Особенно, — старик подался вперёд, почти касаясь стекла лбом, — если встретите тех странных людей, что говорят на мёртвом языке. От трупов избавиться — сбросить в подлёдный океан, на корм аспидам. А после вернётесь на Ковчег спокойно, как будто просто закончили рядовой патруль.

Михаил не дрогнул лицом. Вырезать ферму? Рубить подданных Империи? «Мы мечи Государя. А меч не спрашивает, кого и за что он рубит».

— Будет исполнено, Ваше Величество, — он поклонился в пояс, но, выпрямляясь, вдруг услышал собственный голос, опередивший инстинкт впервые за годы службы. — Дозволь спросить, Государь?

Старик у аквариума замер, улыбка сползла с лица и он хищно прищурился.

— Спрашивай, раз осмелился.

— К чему такая милость? — Михаил смотрел прямо. — Чтобы вырезать ферму, хватило бы приказа по защищённому каналу или шифровки моему капитану. Зачем было вызывать меня? Зачем говорить вживую?

Государь долго молчал, слушая, как гудят фильтры в аквариумах, а затем шагнул из синеватого полумрака в полосу света, и его выцветшие глаза смотрели на Михаила с ледяной ясностью.

— Слова, пущенные по проводам, мертвы, — он поднял костлявую руку, будто ловя невидимые радиоволны. — Шифры, частоты, алгоритмы... машины слепы, Ромазов. Они не видят, как в темноте космоса гниют души. Любой приказ можно исказить, любой сигнал подменить. Пустота жадно слушает нас, и там, во тьме, есть те, кто умеет шептать в ответ. В делах, где проливается кровь, способная расколоть фундамент Ковчега, я верю только плоти. Я должен был заглянуть в твои глаза. И убедиться, что чернота не пустила в тебе корней, а рука твоя не дрогнет.

Глава 6

Обратный путь через секторы безопасности, дезинфекционные шлюзы и сканеры прошёл будто в тумане. Михаил машинально натянул привычную форму опричника, пристегнул ножны — и лишь ощутив знакомый вес оружия на бедре, смог наконец выдохнуть.

Слова Государя всё ещё звучали в ушах бесстрастным эхом. «Вырезать всех. Не щадить ни женщин, ни детей». Жалости Михаил не испытывал — на Ковчеге она была роскошью, которую опричники не могли себе позволить. Тревожило другое: тайна. Империя стояла на монолите правды, а теперь этот монолит дал трещину, и в неё сквозило мёртвым холодом с Земли. Даже молитвы, которые Михаил без устали повторял про себя, не глушили его громкие мысли.

Чтобы прочистить голову, он направился в тренировочные палаты Приказа, где царил привычный, успокаивающий шум — лязг металла, натужное дыхание, хлёсткие удары по манекенам, запах пота и едкой синтетической мази. В центре зала, на матах из прессованной резины, разминалась его группа. В это врем они всегда собирались тут.

Клим — гора мышц и жира— монотонно, как поршень реактора, вколачивал удары в мешок, набитый песком и стальной стружкой; на кулаках тускло блестели свинцовые кастеты. Немой от рождения — или, может, от детской травмы на нижних палубах — говорил он исключительно языком сломанных челюстей. Рядом отрабатывал уклонения Прохор, долговязый и жилистый, с врождённой заячьей губой, из-за которой его ухмылка всегда казалась звериным оскалом; страха он был лишён начисто и в бою никогда не отступал. Обычно такие умираю не дожив и до двадцати, но этот уже перевалил за третий десяток и дохнуть никак не хотел.

Чуть поодаль, в кругу свободных от нарядов опричников, заливался соловьём молодой Тихон, крутя в руках два тренировочных меча.

— ...И тут копейщик на меня прёт! — вещал он с горящими глазами. — Инерцию не погасил, дурак! Я древко перехватываю, рву на себя — и ножичек прямо под срез шлема!

— Да ну заливать, Тишка! — хохотнул рыжий детина из слушателей. — Ты ж салабон ещё. С кем рубились-то?

Тихон картинно остановил мечи, вздёрнул подбородок.

— Не могу сказать, братцы. Уровень секретности «багрец». Могу только намекнуть, что дело пахло...

— Тихон.

Михаил не повысил голоса, но в зале вдруг стало тихо. Опричники расступились. Тихон обернулся, заметил командира и попытался сохранить бравый вид.

— Здравия желаю, Михаил Иванович! Разминаемся вот...

— Красиво крутишь, малец, — Ромазов остановился напротив. — На ярмарке бы тебе выступать.

По залу прокатился смешок, и Тихон покраснел.

— Это техника такая, полезно если сражаешься с толпой.

— Научись в начале с одним противником справляться. - Михаил положил руку на рукоять своего меча - Пробный бой, до первого касания.

Тихон неуверенно переступил с ноги на ногу — отступать перед товарищами было стыдно — и принял стойку.

— Готов, старшой!

Он резко шагнул вперёд, раскручивая свою хвалёную «восьмёрку». Он даже не понял, что произошло. Михаил не стал доставать меч и не сделал замаха — просто неуловимо коротким рывком шагнул внутрь дуги чужого клинка, ударил предплечьем по запястью Тихона, вышибая один из мечей, а второй рукой схватил парня за лицо и рванул на себя и вниз.

Секунда — и Тихон обнаружил себя на коленях, с лезвием у горла и жёсткими пальцами Михаила на нижней губе, оттянутой прямо на кромку углепластика. Одно движение — и из горла хлынет кровь.

Михаил убрал руку, вогнал меч в ножны и выпрямился.

— Выкрутасы — для ярмарки, Тихон. В пустоте побеждает тот, кто действует быстрее и злее. Усвоил?

— Так точно, — выдавил парень, поднимаясь и потирая шею.

Михаил повернулся к остальным. Зрители уже поспешили испариться, поняв, что у Ромазова дурное настроение. Остались только Клим и Прохор.

— Собираемся, — Михаил окинул взглядом группу. — Новый приказ. Секретность абсолютная. Лететь далеко и надолго.

Он перевёл взгляд на Тихона — тот всё ещё судорожно дышал, но глаза уже загорелись азартом.

— Я мигом соберусь, Михаил Иванович! Кафтан только залатаю… У меня с прошлой вылазки…

— Нет, — Ромазов покачал головой.

— Что... нет?

— Ты остаёшься на Ковчеге.

Лицо парня пошло красными пятнами.

— Но, старшой! За что? Я же не струсил вчера, копейщика завалил, я готов!

— Ты слишком молод, Тихон, — Михаил не сводил с него взгляда. — И у тебя язык без костей. Ты не держишь его за зубами, а в этом деле одно лишнее слово убьёт нас всех.

— Я буду молчать! Клянусь Богом и Государем! — Тихон шагнул вперёд, сжимая кулаки, нижняя губа, которую только что оттягивал командир, мелко дрожала. — Вы не можете меня оставить! Я часть звена!

— Приказ не обсуждается, — Михаил поднял ладонь в перчатке. — У тебя отпуск. Сиди на станции, пей спирт, крути девок. Это твоё задание.

Он отвернулся от растерянного парня и посмотрел на Клима и Прохора.

— Остальные — через девять часов в порту, у челнока. Летим на Энцелад.

Глава 7

Сон обрушился на него, как бетонная плита. Михаил никогда не видел снов — нейромодификаторы, которыми кололи опричников, подавляли фазу быстрого сна ради лучшего восстановления, — но в этот раз защита дала сбой.

Вспышки. Ослепительно-белый, режущий сетчатку лёд — бескрайние, искорёженные торосы Энцелада, из-под ледяной корки в вакуум беззвучно вырывались столбы оранжевого пламени, и огонь с холодом сплетались в безумном танце.

Потом он увидел её. Девчонку с купеческого шаттла. Она стояла прямо в открытом космосе, без скафандра, серебристая ткань костюма переливалась узорами, как кожа аспидов, а разноцветные глаза смотрели не на Михаила — сквозь него, прямо в душу, выворачивая её наизнанку.

Рядом из пустоты соткались ещё две фигуры в таких же серебристых одеждах. Хоть фигуры и были мужские, но у каждого из них глаза были разного цвета. Рты они не открывали, но в черепе Михаила зазвучал голос — плавный, шелестящий, с теми же чудными, шипящими интонациями, только теперь он понимал каждое слово.

«Всё вокруг — обман. Ложь, запертая в железо. От вас избавятся. Они не пощадят свои мечи, когда те станут слишком острыми. Вас не пощадят».

Мир дёрнулся и перевернулся. В черноте космоса медленно кувыркался их рейдер — вернее, то, что от него осталось: обшивка разорвана в клочья, из перебитых магистралей кристаллизовалась влага, а вокруг, среди обломков, плыли трупы в чёрных кафтанах. Один медленно повернулся к Михаилу — визор его шлема был пробит, и внутри, покрытое коркой красного льда, застыло лицо самого Михаила с остекленевшими глазами.

Он с хрипом рванулся на койке, инстинктивно вскидывая руку за рукоятью меча. Пальцы сомкнулись на пустом воздухе. Сердце колотилось так, точно он только что пробежал по внешнему контуру станции в полном обмундирование.

Услышав его рывок, в углу каюты вздрогнула Настя. Она тихо встала и подошла с уже подготовленным алюминиевым подносом — миска с синтетической кашей, кружка горячего отвара из гидропонных трав.

— Батюшка... вам дурной сон привиделся?

Михаил молча стёр пот со лба тыльной стороной ладони.

— Ерунда, — он мотнул головой, взял поднос, механически проглотил кашу буквально за пару минут и запил все горьким отваром. Нужна была энергия, ведь ближайшие дни обещали быть не простыми.

— Слушай меня, — он застёгивал ремни поддоспешника. — Меня не будет несколько дней, может, неделю. Живи это время здесь, в каюте, на нижние ярусы не суйся. Еды в пищевике хватит на двоих, караул на нашем ярусе я предупредил. Тебя никто не тронет, поняла?

— Поняла, Михаил Иванович. Храни вас Господь.

Он не ответил — подхватил шлем и шагнул за дверь.

— Я буду молиться за ваше здравие - прошептала Настя в след своему хозяину.

Штурмовой шаттл ждал их в седьмом ангаре, гладкий, покрытый радиопоглощающей краской, похожий на притаившуюся во мраке хищную рыбу. Клим и Прохор были уже внутри, молча проверяя крепления в ложементах. В кабине хмурый кормчий из доверенных людей Борислава щёлкал тумблерами. Шаттл начал вибрировать и тихонько гудеть.

Михаил поднялся по аппарели, кивнул братьям. Когда внешний люк задраился, отрезая их от гула Ковчега, все встали. Михаил достал из нагрудного кармана потёртую иконку в прозрачном пластике.

— Господи, спаси и сохрани во мраке бездонном, — начал он читать «Псалмы пустоты», суровую молитву, знакомую только тем, кто ходил за броню.

— Направь длань нашу сквозь тернии звёздные, — подхватил Прохор.

— Даруй твердь под ногами и воздух в лёгких. Укрепи сталь и не дай дрогнуть сердцу. Во славу Государя. Аминь.

Михаил спрятал иконку и упал в ложемент, застёгивая широкие ремни.

— Ключ на старт.

Корабль вздрогнул, лязгнули отстреливаемые захваты, и на секунду внутренности сжались от невесомости, прежде чем маневровые двигатели вдавили экипаж в кресла. Шаттл выскользнул из ангара во тьму, разворачиваясь носом к ледяному диску Энцелада.

Михаил повернул голову. Сквозь исчерченное микрометеоритами стекло иллюминатора он увидел стыковочную мачту «Святогора» и на узком техническом балкончике — одинокую фигуру, прижавшуюся лицом к защитному стеклу. Тихон. Малец стоял неподвижно, провожая взглядом уходящий в пустоту корабль своего звена, и Михаил смотрел на его отдаляющийся силуэт, пока тот не растворился на фоне гигантского золотого Ковчега. Внутри опричника ворочалось липкое предчувствие — то самое, из сна. Он закрыл глаза, но вместо темноты снова увидел два нечеловеческих, разноцветных глаза.

«Вас не пощадят».

Глава 8

Энцелад встретил их холодным, слепящим великолепием.

Маленький ледяной мир казался безжизненным шаром, пока шаттл не начал торможение над южным полюсом — там, в районе гигантских разломов, прозванных «Тигровыми полосами», в чёрное небо били криовулканы: под колоссальным давлением подлёдного океана вода вырывалась наружу исполинскими гейзерами, мгновенно вскипая в вакууме и замерзая, превращаясь в столбы сверкающей алмазной пыли высотой в сотни километров.

Шаттл трясло — кормчий потел и безконца нервно скрипел зубами, выжимая маневровые движки на максимум, ювелирно проводя корабль между ледяными струями. Сквозь бурю, на фоне ослепительно-белого льда, проступило уродливое чёрное пятно: купеческая ферма «Садко», нагромождение почерневшего металла, опутанное золотой термоизоляцией трубопроводов, над которым возвышались буровые вышки, похожие на железные колокольни.

— Вижу цель, — кормчий не отрывал взгляда от приборов. — Но у нас проблема, старшой.

Михаил шагнул к мониторам. Камеры давали чёткую картинку: ферма напоминала ежа, ощетинившегося антеннами и радиаторами, но все внешние шлюзы были заблокированы бронеплитами, кроме одного — технического, для разгрузки руды, узкого, как горловина бутылки коридора-кишки, ведущего к внутренним воротам.

— Оставили только один стыковочный узел, — прищурился Прохор, его заячья губа дёрнулась в предвкушении. — Приглашают в гости.

— И накрывают стол, — кивнул Михаил.

Термовизор показывал в глубине шлюза слабые тепловые пятна. Засада: купец ждал гостей и перекрыл все подступы, чтобы встретить их там, где сыграет численное преимущество.

— Что будем делать, командир? — кормчий нервно потёр подбородок.

— Стыковаться, — Михаил повернулся к бойцам.

— Батюшка, так нас там из резаков на ленты пустят, как только люк откроется!

— Не пустят. Шлемы, цепи на карабины. У меня есть план.

Они действовали по обыкновению быстро и четко. Зашипели гермозамки шлемов, бойцы проверили страховку. Михаил подошёл к пульту и перевёл управление шлюзом на свой тактический планшет на предплечье — а затем все трое покинули пассажирский отсек, но не пошли к выходу: вскрыли технический люк и выбрались наружу, в открытый космос, пристегнувшись цепями к посадочным пилонам.

— Кормчий, — скомандовал Михаил по радио. — Стыкуйся. Как только я дам сигнал — отстреливай магнитные захваты и полный реверс.

— Чего?! Вы с ума сошли!

— Исполнять! - проревел Михаил в динамик.

Шаттл медленно вполз в узкую горловину шлюза «Садко». С лязгом сработали фиксаторы, пошёл наддув атмосферы между кораблём и станцией. Внешние створки за ними закрылись.

Михаил, висящий на броне снаружи шаттла, наблюдал через наружную камеру: внутренняя дверь фермы поползла в сторону, и из шлюза станции прямо в десантный отсек шаттла, чеканя шаг магнитными ботинками, ввалилась группа наёмников — шестеро крепких мужиков в промышленных скафандрах, с арматурой, зазубренными баграми для ловли аспидов и плазменными резаками, готовые рубить опричников. Они вошли внутрь — а отсек был пуст.

— Сейчас, — бросил Михаил в микрофон.

Пилот вдарил по кнопкам. Магнитные захваты с грохотом отстрелились, маневровые двигатели взревели, и корабль резко рванул назад, отстыковываясь от станции и вылетая обратно в космос — вместе с наёмниками, запертыми на борту открытого шаттла.

Связь между шлюзом и кораблём разорвалась, воздух из десантного отсека с немым криком вырвался в пустоту, и наёмников, не ожидавших такого манёвра, подбросило под потолок отсека. Это был жесткий удар — они отчаянно размахивали баграми, пытаясь зацепиться маг-ступами за стены.

В это же мгновение из слепых зон — прямо с наружной обшивки дрейфующего шаттла — внутрь влетели три чёрные тени на цепях.

Это была не драка, а бойня. Опричники использовали малые реактивные ранцы. Прохор, хохоча в рацию, влетел прямо в толпу барахтающихся наёмников — не тратил время на замахи мечом, просто бил бронированными ботинками по шлемам, отталкиваясь от одного врага к другому, как бильярдный шар; визоры трескались, люди захлёбывались криком в вакууме. Клим работал методично: поймав одного за ногу, притянул к себе и одним ударом вогнал лицевую пластину его шлема ему же в череп.

Наёмники не могли собраться — в узком пространстве, лишённые гравитации, они лишь мешали друг другу. Михаил не стал тратить на них время. Увернувшись от дикого взмаха плазменного резака, он воткнул клинок в грудь одному из них, затем отцепил страховочный карабин, врубил движки на полную мощность и вылетел из распахнутого люка шаттла — пролетел через открытый космос и жёстко приземлился на магнитные подошвы прямо у внутренних ворот фермы.

Внутренний тамбур станции был герметичен. За толстым бронестеклом стоял сам купец — тучный, обрюзгший человек в расшитом золотом кафтане, а вокруг него жались с десяток охранников с ужасом в глазах: они только что видели, как трое государевых псов за несколько секунд превратили их лучшую засадную бригаду в куски плавающего в невесомости мяса.

Михаил выпрямился, поднял меч, направив его прямо на лицо купца по ту сторону стекла, и через внешний динамик шлема прозвучал его лишённый эмоций голос:

— Именем Государя Императора. Станция «Садко» переходит под контроль Опричного Приказа. Любое сопротивление будет подавлено кровью. Бросайте оружие и сдавайтесь.

За бронестеклом купец побледнел, как лёд Энцелада, а работники станции начали неуверенно опускать багры и кидать их на пол.

Глава 9

Гермодверь с шипением уползла в паз, и воздух внутренних отсеков рванулся навстречу вместе с запахом — вонью перегретого машинного масла и тошнотворно-сладковатым духом потрохов и йода. Запахом освежёванных аспидов.

Михаил шагнул внутрь, чеканя шаг магнитными ботинками. Следом, стряхнув с себя кровавую изморозь, вошли Клим и Прохор.

Ферма «Садко» изнутри оказалась настоящим индустриальным адом: огромный цех, опутанный жёлтыми трубами и цепями толщиной в человеческое туловище, уходящими в центр станции — в Великую Прорубь, проплавленную сквозь пять километров льда прямо к тёплому океану Энцелада. Под потолком висели туши гигантских морских змей, которые резали промышленными лазерами. Аспиды были главным богатством сектора: их волокнистое мясо упаковывали в вакуумные брикеты, а кровь — густой органический антифриз — перекачивали по прозрачным магистралям, без которого давно бы встали термоядерные реакторы Ковчега. В тёмных углах мерцали биолюминесцентные железы, вырезанные из голов тварей, — вечные светильники, не требующие электричества. Такие обычно использовали на нижних палубах вместо светильников.

Сейчас цех стоял. Охранники купца, оставшиеся внутри, в ужасе побросали оружие; массивные гаечные ключи и багры лежали грудой железа у входа.

Купец Савелий, обрюзгший человек в расшитом золотом кафтане, неловко осел на колени, цепляясь пухлыми руками за поручень, чтобы не уплыть вверх.

— Тут кака-то ошибка, мы же вам зла не желаем, тем более Государю! Вседержителю святому.

Михаил остановился перед купцом, снял шлем и закрепил его на магнитном поясе. Изуродованное лицо оставалось бесстрастным. Он поднял подбородок купца своим зазубренным мячом и того начало колотить от ужаса.

— Батюшка... господин опричник! — забормотал Савелий, покрываясь липким потом. — Мы сдаёмся! Ферма ваша! Мясо, монеты, дейтерий — только жизни не лишайте!

— Замолкни, — голос Михаила отскочил эхом от стальных стен. — Как ты узнал, что мы летим? Кто слил тебе коды наших транспондеров?

Савелий замотал головой так, что жидкие волосы прилипли ко лбу.

— Никто не сливал, батюшка, клянусь!

— Засада в шлюзе говорит об обратном. Кто предупредил? Отвечай, или Клим начнёт ломать тебе пальцы. По одному.

Купец захныкал, глядя на приближающегося немого великана со свинцовыми кастетами.

— Они! Они предупредили! Прилетели шесть дней назад, трое!

— Кто?

— Странные люди, в серебряных одеждах! Глаза разноцветные, страшные! И корабль, батюшка, такого металла ни на одной верфи не льют! Сказали, что за ними придут государевы псы... сказали, что их корабль с Земли! Угрожали нам, если мы не поможем…

По спине Михаила пробежал ледяной озноб. С Земли. Та девка. Сон. «Всё вокруг обман». Он вцепился в расшитый ворот кафтана купца, резко притягивая его к себе и перебивая его суетливую речь.

— Где они сейчас? Куда делись? Отвеч...

Договорить не успел. Из-за плеча метнулась длинная рука, тускло блеснуло лезвие кинетического ножа. Савелий булькнул — на его шее появилась широкая красная полоса. В условиях микрогравитации кровь не брызнула вниз, а толстой пульсирующей лентой вылетела в воздух, сворачиваясь в уродливые плавающие сферы. Купец захрипел, хватаясь за распоротое горло, и медленно завалился набок.

Михаил резко развернулся. Прохор стоял в метре, спокойно вытирая окровавленное лезвие о край кафтана, заячья губа кривилась в нездоровой ухмылке.

Рука Михаила сильнее сжало рукоять меча.

— Я приказа не давал.

— А я знаю приказ, старшой, — Прохор нагло вздёрнул подбородок. — Уровень «багрец». Вырезать всех под ноль.

За спиной Михаила раздался металлический щелчок — Клим, не проронив ни звука, до упора затянул крепления пневмокастетов, развернулся и размеренной поступью направился к дверям жилого сектора, где прятались семьи артельщиков.

— Клим! Стоять!

Великан замер, но не обернулся. Михаил преградил путь Прохору — напряжение в воздухе чувствовалось даже через кафтан.

— Вы подчиняетесь мне. Я командир этого звена, и я требую остановить бойню, пока я не выясню всё про Землю.

Прохор коротко, по-собачьи рассмеялся.

— Мы подчиняемся Государю, Ромазов. И только ему. Думаешь, Царь-Батюшка не знает, что у тебя в последнее время слишком много мыслей в голове завелось? — Он подался вперёд, растягивая изуродованные губы. — Я его видел своими глазами. И он дал МНЕ инструкции — на тот случай, если твоя рука дрогнет. Если начнёшь задавать вопросы тем, кто должен просто сдохнуть. Приказ есть приказ.

Клим у дверей жилого блока медленно повернул голову — немигающий, пустой взгляд упёрся в Михаила. Он был готов убивать, и если командир встанет на пути — убить и его. Ситуация висела на волоске. Михаил чуть развернул свое тело, готовясь к нападению.

Тишину разорвал треск статики. Голос кормчего с шаттла сорвался от напряжения:

— Старшой! Говорит борт! Я вижу движение. Наружные камеры фиксируют две цели, прямо на льду, у западной мачты. Серебряные скафандры... хотя это даже не скафандры, батюшка, они как будто в тряпках там стоят! Сигнатуры тепла ноль, но они там! Смотрят на нас!

Михаил мгновенно принял решение, не сводя глаз с Прохора. Надел шлем.

— Шлемы.

Прохор недовольно скривился, но спорить с угрозой извне не стал. Клим медленно развернулся от дверей жилого блока. Михаил вплотную подошёл к Прохору и грубо, всем весом, толкнул его бронированным плечом.

— Жилой блок подождёт. Мы идём наружу. И если ты ещё раз откроешь рот раньше, чем я прикажу, — лично утоплю тебя в Великой Проруби. Вперёд.

Глава 10

Внешний шлюз с шипением выпустил их в мёртвый холод Энцелада. Над головой, раскинув исполинские кольца, висел Сатурн, заливая ледяные торосы тусклым светом; вокруг станции, пробиваясь сквозь километровые трещины, безмолвно извергались криовулканы, швыряя в вакуум сверкающую алмазную пыль.

Михаил шагнул на почерневший настил внешней палубы, магнитные ботинки щёлкнули, фиксируя его на месте. За ним вышли Клим и Прохор.

Вдали показались фигуры отражающие скупой свет от солнца своими блестящими скафандрами. Их действительно было всего двое. Они шли прямо по льду, не используя магнитных ботинок и гарпунов, но микрогравитация почему-то не отбрасывала их в космос: движения были пугающе плавными, текучими, будто они не шли, а плыли сквозь вакуум. Одежда отливала тусклым серебром — никаких баллонов, сервоприводов, толстого кевлара. Шлемы небольшие, сферические, почти прозрачные, словно сделанные из застывшей воды. Чем ближе они приближались, тем отчётливее Михаил видел их лица. И глаза — разноцветные, пронзительные, точно такие же, как в его сне.

В его черепе раздался голос — не треск статики в рации, не звук внешнего динамика, а мысль, прозвучавшая прямо внутри мозга, причём его собственными интонациями, будто он сам обращался к себе.

«Останови клинки, воин».

Краем глаза Михаил заметил, как вздрогнули Клим и Прохор — может, они тоже это слышали? Или что-то другое?

Один из пришельцев, высокий, неестественно худой, с синим и жёлтым глазами, остановился в десятке метров.

«Не трогайте обычных людей на станции, — снова зазвучал голос, спокойный. — Они не знают правды. Вы пришли за нами. Вашему царю нужны мы. Пусть забирают нас. А людей не трогайте».

Михаил сглотнул. Впервые в жизни он не знал как поступить правильно. Раньше он просто исполнял приказы, не думал, а сейчас приказ был какой-то неправильный. Эти существа добровольно шли на плаху, лишь бы спасти смердов, которых Империя и за людей-то не считала.

— Мы не тронем артельщиков, — проговорил он прямо в воротник шлемофона, надеясь, что внешние динамики донесут звук сквозь пустоту или что пришельцы умеют читать по губам. — Вы пойдёте с нами на Ковчег. Живыми.

Худой мужчина чуть склонил голову, вглядываясь в лицо Михаила за визором.

«Я знаю тебя. Именно с тобой Яра пыталась связаться в пустоте. Она увидела в тебе сомнение».

— Яра? — вырвалось у Михаила. — Та девка? Как она...

Он не успел договорить. Справа мелькнула чёрная тень — в наушнике раздался дикий вопль Прохора, тот сорвался с места, включив маневровые движки, молниеносным рывком преодолел расстояние, на ходу выхватывая клинок: он даже не думал брать пришельцев живыми, приказ «багрец» предписывал уничтожение.

— Отставить! — Михаил бросился наперерез, успел ударить Прохора в плечо, сбивая вектор полёта, но в ту же секунду на него обрушилась гора мышц. Клим не прыгнул — он врезался в Михаила всем своим весом, сбив с ног; магнитные захваты ботинок оторвались от настила, и оба опричника, сплетясь в клубок, вылетели за пределы настилов, кувыркаясь над ледяной пропастью Энцелада.

Драка в невесомости была яростной и уродливой. Клим мёртвой хваткой вцепился Михаилу в запястье одной рукой, второй, закованной в свинцовый кастет, методично вколачивал удары в грудную пластину; броня жалобно трещала. Михаил ударил коленом, врубил боковой движок на ранце, закручивая их обоих, и наконец сумел отбросить гиганта от себя.

Задыхаясь, он стабилизировался в пустоте и посмотрел вниз. Прохор уже закончил. Пришельцы даже не пытались защищаться — у них не было оружия, они стояли неподвижно, точно принимая свою судьбу. Долговязый опричник, примагнитившись ко льду, вогнал вибро-меч прямо в живот худому мужчине — лезвие вышло со спины. Второму, который даже не попытался убежать, Прохор одним взмахом снёс голову; прозрачный шлем вместе с ней беззвучно отлетел в вакуум, оставляя шлейф замерзающей, неестественно-яркой крови.

— Нет! — рык Михаила сорвался. Он ударил по двигателям, бросаясь вниз, к Прохору, но Клим уже был тут — налетел сбоку, сбивая его с траектории.

Теперь они атаковали вдвоём. Прохор, маниакально хохоча по открытому каналу, заходил слева, размахивая окровавленным мечом; Клим, как безмолвная машина смерти, надвигался справа. Свои. Братья по Приказу.

— Остановитесь, суки! — Михаил отбил сокрушительный выпад Прохора зазубренным клинком. — Я не хочу вас убивать! Вы нарушаете субординацию!

— Царь — наша субординация! — Прохор шагнул вперёд, метя клинком в грудь. — А ты предатель, Ромазов! Ты сгнил!

Михаил ушёл от второго удара, но забыл о Климе — и это была фатальная ошибка. Немой великан выстрелил трос-гарпуном в лёд позади и резко притянул себя, разогнавшись до страшной скорости; инерция умножила массу. Удар свинцового кастета с восьмиконечным крестом пришёлся точно сбоку, прямо в шлем Михаила.

Вспышка боли ослепила. В ушах взвыла сирена разгерметизации — визор не пробило, но крепления шлема свернуло набок. Удар был такой силы, что маневровые движки коротнули и отключились.

Опричника отбросило назад, через край гигантской ледяной скалы, нависшей над одним из разломов Энцелада. Он падал долго и мучительно — слабая гравитация растягивала падение, как в кошмарном сне, — беззвучно бился чёрной бронёй о выступы древнего льда, ломая торосы и собственные кости. Мир перед глазами кружился: чёрное небо Сатурна, белый лёд, мерцание криовулканов. Кровь заливала глаза внутри перекошенного шлема, сирена слилась в один непрерывный звенящий вой. Очередной удар спиной о ледяной уступ выбил из лёгких остатки воздуха.

Темнота милосердно накрыла Михаила, поглотив боль и свет Энцелада.

Глава 11

Снова сон. Тьма, не имеющая ничего общего с космосом — вязкая, тёплая тьма человеческого подсознания. Девчонка появилась из ниоткуда. Яра, вроде так её звали. Серебристая ткань её одежды мерцала, как чешуя энцеладских аспидов. Она не кричала и не защищалась, как тогда, на купеческом шаттле, — стояла ровно, глядя на Михаила разноцветными, пугающе ясными глазами.

«Вставай, воин, — голос прозвучал не в ушах, а прямо в центрах боли его мозга. — Лёд убьёт тебя быстрее, чем твои раны. Гаген ждёт. Он доведёт тебя до станции. Вставай».

Михаил открыл глаза. Реальность обрушилась ослепительно-белым светом Сатурна и агонией: тело превратилось в один пульсирующий комок боли, шлем был свёрнут набок, жёсткий воротник поддоспешника больно впивался в кадык, но сирена разгерметизации молчала — умная пена аварийного герметика успела запечься в перебитых стыках, заблокировав утечку кислорода. Воздух не уходил, но его оставалось катастрофически мало.

Он попытался пошевелиться — в груди что-то влажно хрустнуло. Сломано минимум два ребра. Левая рука не слушалась вовсе, пальцы внутри перчатки распухли в бесформенное месиво. Стиснув зубы, Михаил перекатился на здоровый бок и, цепляясь правой рукой за ледяной торос, заставил себя подняться на колени.

Рядом, на краю ледяного разлома, стояла фигура. Михаил моргнул, смахивая с ресниц намёрзший пот и кровь. Этого не могло быть: перед ним стоял тот самый худой пришелец, которому Прохор вогнал вибро-меч прямо в живот. На его гладком серебристом костюме не осталось ни капли крови, ни единого разреза. Рана исчезла.

«Как?» — мысль была вялой, отупевшей от шока и боли.

«Идём, — раздался в черепе знакомый по сну голос. Гаген. Так назвала его девчонка. — У тебя мало воздуха».

Пришелец протянул руку. У Михаила не было сил на теологические споры и имперскую гордость — он вложил свою уцелевшую ладонь в чужую. Хватка оказалась стальной. Гаген рывком поднял здоровенного опричника на ноги, закинул его обмякшую руку себе на плечо и потащил прочь от пропасти.

Путь через изломанные торосы превратился в пытку. Микрогравитация делала шаги долгими, плывущими, но каждое приземление отдавалось в сломанных рёбрах ослепительными вспышками; левый бок онемел, во рту стоял стойкий вкус меди. Мир сузился до визора шлема — лёд, чёрное небо, снова лёд. Гаген шёл уверенно, выбирая короткий маршрут. Индикатор кислорода на забрале давно сменил цвет с жёлтого на пульсирующий красный, воздух стал спёртым, лёгкие горели.

Когда тень буровой вышки станции «Садко» наконец накрыла их, Михаил остановился, привалившись спиной к стальной опоре. Поднял голову — там, высоко на фоне колец Сатурна, поднималась чёрная точка. Штурмовой шаттл звена. Клим и Прохор улетали, бросив командира гнить в ледяном разломе, выполнив приказ. Возвращались к Государю за наградой.

Он смотрел им вслед, чувствуя абсолютную, вымораживающую пустоту. И тут шаттл исчез.

Это не было похоже на взрывы из голографических фильмов нижних палуб — в вакууме нет кислорода, чтобы питать огонь. Обшивка вдруг уродливо выгнулась наружу, как скорлупа раздавленного изнутри ореха, а в следующую миллисекунду корпус просто перестал существовать: скрытая мина, заложенная в недрах реактора, разорвала корабль на куски. Беззвучная, ослепительно-белая вспышка перегретого газа на мгновение озарила лёд Энцелада и погасла так же быстро, как появилась, — вакуум мгновенно выстудил плазму. Во все стороны брызнуло облако искорёженного металла, кусков пластика и кристаллизующегося пара; разорванные тела государевых псов смешались с мусором, разлетаясь мёртвым веером.

Михаил смотрел на расширяющееся облако обломков, пока красный индикатор кислорода мигал на визоре, и слова Самодержца из Тронного зала зазвучали в памяти по-новому. Истинный смысл приказа оказался куда страшнее: Царь не просто поручил Прохору и Климу убрать сомневающегося командира — он изначально не собирался оставлять в живых никого, кто соприкоснулся с тайной мёртвой Земли. Опричников ликвидировали, зачищая следы. Списали в утиль, как отработавшие своё мечи.

Он прикрыл глаза. Губы сами собой сложились в жёсткую, бескровную усмешку. Их предали. Всех до единого.

Глава 12

Возвращение в реальность началось с запаха. Снова эта едкая вонь гидропонного йода, пролитой крови и машинного масла. Ферма «Садко».

Михаил открыл глаза. Он лежал на решетчатом полу внутреннего тамбура, прислоненный спиной к переборке. Пустотный кафтан был снят. Грудь туго, в несколько слоев, стягивала синтетическая пена-бандаж, фиксирующая сломанные ребра. Левая рука пульсировала тупой, ритмичной болью. Опричник скосил взгляд: искалеченные пальцы отсутствовали — отсечены по самые суставы хирургически ровно, а культи залиты медицинским гелем и замотаны прозрачной пленкой.

Тело ныло от множества мелких порезов и ушибов, но он был жив.
Рядом раздался влажный кашель.
Гаген.

Пришелец умирал. Его прозрачный шлем валялся в стороне. По бледному, лишенному растительности лицу градом катился пот. Серебристая ткань на животе была расстегнута. Рана от вибро-меча Прохора больше не казалась чудом исцеления — она почернела. Края плоти омертвели, и от них вверх по груди, прямо под кожу, ползла сеть темных, пульсирующих линий, похожих на гнилые вены.

Гаген безостановочно бормотал на своем шипящем, текучем языке, пытаясь провести над собой какие-то медицинские манипуляции. Его пальцы мелко дрожали. Внезапно он пошатнулся и рухнул на одно колено, опираясь рукой о железный пол.

Михаил заставил себя сделать неглубокий вдох, преодолевая резь в ребрах:
— Кто вы? Зачем прилетели?

Голос в голове возник не сразу. Он пробивался сквозь статику, словно сигнал с неисправной антенны. Образы и слова расплывались, причиняя Михаилу пульсирующую боль в висках.
«Я... не Чтец, — мысль Гагена была слабой, прерывистой. — Связь держать трудно. Слушай».

Пришелец поднял на опричника свой сине-желтый взгляд.
«Мы не думали, что встретим здесь наш Ковчег».

Михаил забыл про боль и резко подался вперед:
— Ваш Ковчег?!
Гаген поморщился, прижимая ладонь к черной ране.
«Это неважно. Мы летели на зов. Мозговые сигналы. Разумный вид... Вы называете их аспидами».

Слова прозвучали в мозгу Михаила подобно выстрелу. Аспиды. Змеи-переростки, которых на «Садко» тысячами пускали под промышленные лазеры ради мяса и антифриза.
«Они умеют подключаться к биоканалам пустоты, — продолжал транслировать пришелец. — Они просили о помощи. Они разумны. Не так, как люди, иначе... но они мыслят. Чувствуют боль. Мы пришли спасти их. Мы просто не думали, что встретим здесь других людей. Людей, от которых их нужно спасать...»

Гаген зашелся в приступе жуткого кашля. Изо рта на серебристую ткань брызнула густая черная кровь, в точности такого же цвета, как гнилая паутина на его животе.
Пришелец утер губы дрожащей рукой.
«Но теперь и это неважно. Важно то, что Яра нашла на нашем ковчеге».

Он второй раз назвал Царь-Ковчег «нашим». Оговорка из-за предсмертного бреда? Или ересь, разом ломающая всю тысячелетнюю историю великого Исхода? Вопросов было слишком много, но Михаил смотрел на умирающего, стиснув челюсти, и не перебивал.

«Ты должен ей помочь, воин. У меня мало времени. Удар твоего брата в черном был смертельным. Мое тело уже мертво. Я держусь только на стимуляторах и внутренних препаратах, но они сгорают. Помоги Яре. Она смогла наладить с тобой связь в пустоте. Она будет вести тебя».

Михаил оперся здоровой рукой о пол, тяжело дыша.
— И зачем мне это?

Губы Гагена тронула слабая, измученная улыбка, а в голове опричника прозвучала последняя, угасающая мысль:
«Потому что тебе нужны ответы».

Пришелец опустил голову. Его пальцы метнулись к поясу, пытаясь нащупать инъектор, чтобы вколоть себе еще одну дозу спасительного яда. Но рука бессильно соскользнула вдоль бедра.
Всплеск адреналина в крови Михаила закончился. Боль в груди внезапно взорвалась с новой силой, перекрывая кислород, и темнота снова милосердно накрыла сознание опричника.

Когда он пришел в себя в следующий раз, в тамбуре стояла абсолютная, мертвая тишина.
Гаген лежал на спине. Он больше не дышал. Его разноцветные глаза были широко открыты, а остекленевший взгляд устремлен сквозь бронестекло внешнего шлюза.
Туда, в бесконечную черноту космоса, откуда они прилетели. В сторону Земли.

Глава 13

Окончательно сознание прояснилось лишь спустя пару корабельных циклов. Боль отступала медленно, неохотно, уступая место зудящему пульсу в культях отрубленных пальцев. Михаил заставлял себя вставать, разминаться, через силу растягивая задеревеневшие мышцы.

В кладовых внутреннего тамбура нашлись аварийные тюбики с синтетической протеиновой пастой. Огромные крюки с замороженными брикетами мяса аспидов Михаил обошел стороной. После откровений Гагена к горлу подкатывал тошнотворный ком при одной мысли о том, чтобы жевать волокнистую плоть разумных существ, способных звать на помощь сквозь пустоту.

Тело пришельца он предал местной бездне. Михаил дотащил завернутого в брезент Гагена до края Великой Проруби — колоссального колодца, проплавленного во льду до самого теплого океана Энцелада. Столкнув тело вниз, опричник перекрестился искалеченной рукой и прочитал короткую, скомканную молитву. Он сам не знал, какому богу теперь молится, и слушает ли его кто-то в этой темноте.

В эти дни абсолютной тишины на обесточенной станции Михаил думал столько, сколько не думал за всю свою прошлую жизнь. Заложенные с пеленок алгоритмы подчинения скрипели и ломались.
Что ему делать дальше? Поднять меч на свой родной дом? Ради кого? Ради гигантских змей-телепатов? Ради чудной девчонки с Земли, которую он сам же заковал в сталь? Или ради Насти, которая прямо сейчас носит его ребенка в железном чреве корабля, где каждый дышит ложью?

Царь в своих радиопроповедях любил повторять о Правде. О том, что именно Правда — это тот монолит, который не дал человечеству сгинуть во время великого Исхода. Теперь эти слова вызывали лишь жесткую, бескровную усмешку.
Вывод напрашивался один: нужно во всем разобраться. Увидеть своими глазами. А для этого необходимо вернуться на Ковчег.

Оставаться на ферме было нельзя, но и ждать здесь спасения бессмысленно. «Садко» неизбежно займут новые купеческие артели, но прямо сейчас в боярских палатах наверняка идут торги за лакомый кусок льда, и бюрократия затянется на недели. Столько времени у него не было.

Михаил запитал резервный терминал в рубке и изучил топографические карты сектора. В тридцати километрах отсюда, за грядой активных криовулканов, находилась станция водозабора и очистки. Там жили смерды-работяги. И, главное, там швартовались транспортные корабли, перевозящие лед на орбиту.

Свой поврежденный кафтан с вырванными замками шлема пришлось бросить. Михаил вскрыл шкафчики шахтеров и натянул на себя громоздкий, неповоротливый промышленный скафандр высшей защиты. В нем он чувствовал себя неуклюжим големом, лишенным маневренности, зато за спиной крепилась спаренная система объемных баллонов с кислородом. Воздуха как раз должно хватить на пеший переход.

Михаил закрепил на магнитном поясе свой зазубренный меч, проверил фиксаторы и шагнул в шлюз.
Внешняя дверь уползла в сторону, впуская мертвый холод. Опричник вышел наружу, в ослепительно-белую пустоту Энцелада.

Глава 14

Переход по льдам Энцелада оказался монотонным. Изматывающим, тягучим, но лишенным сюрпризов. В громоздком промышленном скафандре Михаил не столько шел, сколько плыл сквозь ослепительно-белую пустоту, отталкиваясь от замерзших торосов.

Станция водозабора выросла на горизонте уродливым железным грибом, вросшим в ледяную кору. Масштабы впечатляли — комплекс был втрое больше фермы убитого купца. Вокруг внешних пилонов появились фигурки артельщиков в потертых скафандрах. К причальным мачтам были пришвартованы пузатые челноки-водовозы, в чьи трюмы по конвейерам непрерывно ползли брикеты вырубленного льда.

Михаил подобрался ближе, сливаясь с густыми тенями от буровых вышек. Погрузка одного из челноков подходила к концу. Работяга в легком, почти лишенном брони комбинезоне отделился от группы и вылетел к крайнему пилону — отстегнуть страховочные тросы перед стартом.

Опричник использовал инерцию. Он беззвучно скользнул из-за опоры, оказался за спиной смерда и одним коротким, выверенным движением вспорол тонкую ткань его скафандра вместе с кислородным шлангом. Человек дернулся, захлебываясь в немом вакуумном крике, и обмяк.

Михаил оттолкнул бьющееся в конвульсиях тело в тень ледяных скал. Быстро отстегнул свой приметный зазубренный меч, спрятав его глубоко в брезентовый чехол для инструментов на бедре. Вплыв в открытый шлюз челнока на место убитого грузчика, он уверенно повернулся к остальным артельщикам и показал большим пальцем вверх — мол, тросы отцеплены, порядок.

В грузовом трюме водовоза царил спасительный полумрак. Тусклые дежурные лампы едва пробивались сквозь взвесь ледяной пыли, висящей в воздухе после погрузки. Никто из смердов не обратил внимания на фигуру в промышленной броне, лицо которой скрывал тонированный визор.

Внутренний люк с шипением задраился, отрезая их от Энцелада. Пошел наддув атмосферы. Михаил открыл забрало шлема, но снимать его не стал. Он забился в самый темный закуток, втиснувшись между контейнерами со льдом. Пальцы уцелевшей правой руки машинально легли на чехол со спрятанным клинком. Он был готов вырезать весь экипаж водовоза при малейшем подозрении. Одно лишнее движение, один пристальный взгляд — и палуба зальется кровью.

Но работяги, вымотанные многочасовой сменой, валились с ног от усталости. Едва в отсеке выровнялось давление, они начали расстегивать воротники шлемов и проваливаться в дремоту прямо на ящиках со льдом.

Михаил последовал их примеру. Сцепив зубы от ноющей боли в стянутых бандажом ребрах, он опустил голову на грудь и притворился спящим. Опричник слился с темнотой трюма, терпеливо выжидая, пока старый транспортный корабль медленно ложился на обратный вектор курса. К Царь-Ковчегу.

Глава 15

Нижние ярусы «Святогора» не знали, что такое тишина. Здесь вечно скрежетал металл, выли изношенные вентиляционные турбины, а воздух был пропитан запахом немытых тел и гниющей синтетики.

Комната, в которой ютились артельщики, представляла собой узкий пенал, забитый многоярусными железными койками. Люди спали по очереди, меняясь местами после смен.
Настя сидела на краю продавленного матраса, низко опустив голову. Перед ней, широко расставив ноги в замасленных штанах, стоял ее старший брат, Матвей.

— Подстилка, — с презрением выплюнул он, ткнув пальцем в ее округлившийся живот. — Подстилка государева. Родителей наших эти черные псы на Рее забили, когда те норму не сдали, а ты от одного из них понесла. Гордишься, поди?

Настя судорожно всхлипнула, утирая слезы грязным рукавом льняной рубахи. В комнате находились еще пятеро мужиков из бригады брата. Они курили вонючую махорку из гидропонных отходов и криво ухмылялись, слушая, как Матвей отчитывает сестру.

— Что, думала, барыней станешь? — Матвей намеренно повысил голос, чтобы слышали все. — Любовь у нее была! Опричник приласкал! Только что-то выгнали тебя из барских кают, а? Недели не прошло — и пня под зад. Иди к своим, смердячка, говорят! А тут у нас, Настька, мест нет. Отработала свое. Давай, собирай манатки и чеши спать к трубам, в технический коридор.

Настя сжалась, закрыв лицо руками.
— Не гони, Матвеюшка, — взмолилась она сквозь слезы. — К трубам не гони, там же люди пропадают во тьме! Я все отработаю! Я обстираю вас всех, заштопаю, пайки свои отдавать буду... Только в комнате в углу поспать пусти!
Брат издевательски расхохотался.
— Ну, раз обстираешь — тогда иди. Тряпки наши собери — и в прачечный отсек. Посмотрим на твое усердие.

Настя торопливо, дрожащими руками сгребла в охапку пропотевшие комбинезоны работяг и выскользнула в коридор под гогот бригады.
Техническая прачечная располагалась на окраине сектора. Это был сырой, темный тупик. Вода здесь шла грязная, мутная от технических испарений — чтобы отбить вонь, в резервуары щедро добавляли едкий химический реагент, от которого слезились глаза и трескалась кожа на руках.

Девушка стояла на коленях у жестяного корыта, механически терла жесткую ткань и беззвучно плакала. Вода ледяными каплями брызгала в лицо.
Внезапно позади раздались тяжелые шаги. Настя обернулась.

Из полумрака выступил Гришка, один из друзей ее брата. Щербатый, с сальным лицом, от которого несло дешевым спиртом.
— Чего ревешь, Настька? — Гришка сально осклабился, надвигаясь на нее. — Матвей-то мне разрешил. Сказал, коли хочешь — бери ее с прицепом, мне не жалко.
Настя вжалась спиной в холодные трубы резервуара.
— Не тронь меня, Григорий. Отойди...

— Да брось ты ломаться! — Он резко шагнул вперед, хватая ее за плечо грязными пальцами. — Я ж по-хорошему! Со мной у тебя койка-место будет законное! А то опричник твой сдох где-то в вакууме, кому ты теперь нуж...

Договорить Гришка не успел.
Из густой тени за резервуаром метнулась огромная фигура.
Широкая ладонь сомкнулась на затылке работяги. Одно короткое, чудовищное по силе движение — и лицо Гришки со смачным хрустом впечаталось в железную стену прачечной. Человек кулем осел на мокрый пол.

Настя зажала рот руками, чтобы не закричать.
Из-за угла медленно вышел Михаил.
Он был страшен. Без своего черного кафтана, в чужом, испачканном смазкой шахтерском одежде. Лицо осунулось и заострилось, покрытое густой щетиной. Правый глаз заплыл багрово-черным кровоподтеком.
Опричник посмотрел на трясущуюся девушку. Он не сказал ни слова. Лишь медленно, глядя ей прямо в глаза, поднес к губам изувеченную руку, лишенную пальцев, и приложил оставшиеся два пальца к своим губам. Знак молчать.

Глава 16

Тихон медленно брел по переплетениям нижних ярусов. Голова гудела с похмелья, во рту пересохло. Пока Приказ не приписал его к новому штурмовому звену, начальство бросило его на патруль дна Ковчега — ходить, смотреть, слушать, о чем шепчутся смерды. Скучная, мусорная работа.

Но хуже похмелья была тоска. Известие о гибели его звена на Энцеладе подкосило парня. В официальной сводке значилось: «погибли при выполнении долга во время декомпрессии». Братья сгинули в пустоте, а он остался здесь, живой, пьяный и бесполезный.

Его мысли прервала невысокая фигура, вынырнувшая из-за толстой трубы водопровода. Настя.
Девушка низко поклонилась.
— Тихон Станиславович, прошу, прочитайте сию бумагу.
Она затравленно оглянулась и сунула в руку опричника скомканный клочок серой технической бумаги.

Тихон нахмурился. Читать он умел скверно — грамоте в Приказе учили постольку-поскольку, делая упор на уставы и тактику. Он долго всматривался в кривые, рубленые буквы, написанные углем.

«Если со мной что-то случится, присмотри за девкой. Ты один не скурвился. Больше мне положиться не на кого. Ромазов».

Тихон моргнул. Письмо было старым, видимо, старшой написал его еще до отлета, предчувствуя беду, и велел передать, если не вернется. От слов «ты один не скурвился» у парня внутри вдруг расправилась пружина. Командир в него верил.
Он выпрямил спину и спрятал записку за пазуху:
— Понял. Кто тебя обижает?

— Брат мой, Матвей, со своей бригадой, — всхлипнула Настя. — Хотят меня к трубам выгнать, а то и поколотить. Друг его, Гришка, с разбитым лицом пришел, говорит, я его избила...
Тихон решительно поправил ремень с мечом на поясе.
— Идем.

Они спускались все ниже, на самые окраины жилых секторов, куда патрули Опричнины заглядывали только рейдами. Здесь, среди ржавых переборок и гудящих трансформаторов, можно было легко пропасть без вести — сбросят в утилизатор биомассы, и концов не найдешь.

Тихон вошел в тесную каморку артельщиков.
Семь здоровых, перемазанных смазкой мужиков обернулись на звук. Среди них стоял Гришка с чудовищно распухшим носом и синяком на пол-лица. Увидев опричника, он ткнул в Настю пальцем:
— Вот она, дрянь! Опять цепного пса привела!

Тихон положил ладонь на рукоять клинка, стараясь, чтобы голос не дрогнул:
— Слушать сюда, смерды. Если с головы этой девки упадет хоть один волос, или если ей не дадут здесь жить...

Работяги недобро переглянулись. Матвей, огромный, шире Клима в плечах, шагнул вперед, поигрывая массивным гаечным ключом.
— Ты, мальчонка, конечно, можешь тут своей железкой помахать, — ухмыльнулся он. — Только нас больше. А места тут глухие. Пропадешь — искать не станут.

В глазах Тихона мелькнул страх, но он не отступил ни на шаг. Он уже приготовился выхватить меч, понимая, что в таком тесном помещении его просто задавят массой. Работяги двинулись на него сужающимся полукругом.

И вдруг в темном углу, прямо над головой Матвея, с оглушительным свистом сорвало клапан магистральной трубы.
Крутой кипяток и густой, непроглядный пар ударили прямо в лица рабочих. Каморка мгновенно наполнилась воплями ошпаренных людей и белым туманом.

Тихон, не теряя ни секунды, бросился в драку. В сплошном мареве он не стал доставать клинок — просто бил на звук, пуская в ход бронированные перчатки и колени. В тумане мелькали тени, кто-то сдавленно стонал, падали тела. Удары противников проходили мимо, лишь один раз его зацепили по скуле, но зато его кулаки находили цель с пугающей точностью. Он даже не понял, как смог так быстро уложить семерых мужиков.

Когда клапан наконец перекрыла аварийная система и пар начал рассеиваться, Тихон стоял посреди комнаты, жадно хватая ртом воздух. Все работяги валялись на полу.
Парень схватил стонущего Матвея за волосы и поволок его к самой чистой, широкой койке у стены.

— Теперь она будет спать здесь, — жестко произнес Тихон, бросая брата на пол. — И если вы ее хоть пальцем тронете, сюда приду не я один. Придет весь мой взвод. И лучше вам не знать, что мы с вами сделаем. Уяснили?
Матвей, держась за разбитое лицо, судорожно закивал. Остальные, корчась на полу, тоже не смели поднять глаз.

Тихон, чувствуя себя героем древних легенд, гордо вышел из каморки. Настя на секунду сжала его руку и одними губами произнесла:
— Спасибо.
Тихон ободряюще улыбнулся.

Теперь он шел по узкому, темному коридору нижнего яруса, оглядываясь, пытаясь унять стук сердца.
Неожиданно из технической ниши высунулась рука. Жесткие пальцы вцепились в ворот его кафтана, рывком затянули за угол и впечатали в стену. Чужая ладонь намертво зажала ему рот.

Тихон в ужасе расширил глаза.
Перед ним в полумраке стоял человек в грязной одежде. Лицо покрывала густая щетина, правый глаз заплыл чернотой, но взгляд был знакомым. Невероятно знакомым.
Тихон замычал сквозь чужие пальцы.

«Ты жив?!»

Глава 17

Они устроились в сплетении магистральных теплотрасс. Место было глухим, душным, но безопасным — сюда не заглядывали ни патрули, ни техники.

Михаил закончил свой рассказ. Он ничего не утаил: ни приказа Государя вырезать артель, ни предательства Клима с Прохором, ни предсмертных откровений пришельца.
Тихон сидел, привалившись к ржавой трубе, и тер лицо руками. Переварить услышанное было сложнее, чем выдержать драку с семерыми работягами.

— А как ты с водовоза-то в порт проскользнул? — Парень поднял на командира растерянный взгляд. — Там же сканеры везде.
— Когда я только начинал служить, мы эти челноки на контрабанду потрошили, — ответил Михаил, машинально потирая изувеченную левую руку. — Я знаю каждую слепую зону. Слиться с толпой грузчиков было несложно.
— И что ты теперь будешь делать?
— Искать ответы.

Тихон нервно сглотнул. Фундамент его мира, заложенный жрецами и офицерами Приказа, трещал по швам.
— Старшой... Если Государь приказал своих же рубить, чтобы тайну скрыть... Значит, Царь... А Бог? Нас же учили, что...
— Я не знаю! — Михаил резко рубнул воздух ладонью, обрывая парня. — У меня нет ответов, Тихон. Но ты можешь помочь мне их получить.

Из технического лаза бесшумно появилась Настя. Она принесла узелок с провиантом. Развернула промасленную бумагу — внутри лежали брикеты синтетической каши и несколько кусков вяленого мяса аспидов. Запах йода ударил Михаилу в ноздри, и желудок инстинктивно сжался в тошнотворном спазме.
— Мясо убери. Я это есть не буду.
Тихон, посмотрев на реакцию командира, тоже отодвинул от себя вяленый кусок:
— И мне не надо. Каши хватит.

Настя робко спрятала мясо обратно в узелок.
— Михаил Иванович... Вы же не станете тут ночь коротать?
— Стану. Мне на глаза пока показываться нельзя.
— Опасно тут, батюшка. — Девушка зябко повела плечами. — Смерды сказывают, по ночам в этих трубах корабельные черти бродят. Пропадают люди.

Михаил снисходительно усмехнулся:
— Иди в каюту, Настя. Я сам разберусь. Опричников черти не трогают.

Когда девушка ушла, Михаил придвинулся к Тихону.
— Слушай задачу. Мне нужно знать, где держат Яру. Девчонку с разными глазами. Попросись у Борислава во внутренний отдел, на охрану. Скажи, что хочешь не шашкой махать, а предателей выискивать. Он даст добро, капитан любит таких ретивых. Всю информацию будешь передавать мне через Настю. Понял?

Тихон долго молчал, глядя на темные своды технического яруса. Затем решительно кивнул:
— Сделаю, старшой. Но и ты пообещай. Пообещай, что докопаешься до правды, какой бы гнилой она ни была.
Михаил твердо посмотрел ему в глаза и кивнул в ответ.

Оставшись один, Михаил устроился на широкой, обмотанной стекловатой трубе. В сказки про корабельных чертей он не верил — обычные байки нижних палуб, чтобы пугать детей и пьяниц.
Сон долго не шел. Михаил закрывал глаза, надеясь, что Яра снова выйдет на связь сквозь пустоту, но в голове было тихо. Девушка молчала уже несколько дней.

Он провалился в липкую, потную дремоту, из которой его вырвала острая вспышка боли.
В шею, прямо под челюсть, вонзилось что-то длинное и тонкое. Игла.

Михаил мгновенно распахнул глаза, инстинктивно дернувшись к спрятанному в чехле мечу. Но мышцы вдруг стали ватными. Парализующий токсин, впрыснутый в кровь, сработал пугающе быстро. Рука безвольно соскользнула с бедра.

Из темноты к нему потянулись тощие, перепачканные сажей и машинным маслом руки. Они вцепились в его одежду мертвой хваткой и потащили вниз, в самую гущу переплетенных коммуникаций.

Михаил не мог даже повернуть голову, но бокового зрения хватило, чтобы рассмотреть нападавших. Внутри него похолодело.
Настя не врала.
Существа, тащившие его во мрак, передвигались на четвереньках с неестественной, дерганой грацией. Они были покрыты свалявшимися волосами и струпьями. Но хуже всего были их головы: черепа бугрились уродливыми костяными наростами и шишками. Вроде люди, а вроде уже и нет. Изуродованные радиацией, инбридингом и химикатами мутанты, выродившиеся в недрах Ковчега. Корабельные черти.

Глава 18

Михаил приходил в себя рывками. Темнота вокруг стояла такая густая, что казалась осязаемой, а духота сдавливала горло. С него градом катился пот. Тело болело — видимо, пока его волокли, на него не раз наступили.

Его снова куда-то тащили. Жесткие, мозолистые руки тянули опричника сквозь невероятно узкие технические ходы. Михаил чувствовал, как парализующий яд отпускает мышцы, но сопротивляться было поздно — его запястья и лодыжки оказались туго стянуты толстым кабелем. В некоторых местах лазы сужались настолько, что похитителям приходилось в буквальном смысле с силой пропихивать крупного мужчину между раскаленных магистральных труб.

Наконец скрежет металла стих, и Михаила бросили на решетчатый пол.
Здесь было просторнее, и тускло горели аварийные лампы. Опричник, с трудом повернув голову, огляделся. Странное место. Архитектура отсека отличалась от привычных интерьеров Ковчега. Переборки не были закрашены традиционным свинцово-серым суриком — голый, тускло поблескивающий металл. А главное, технические таблички. На всем «Святогоре» надписи были выполнены привычной кириллицей, но здесь символы складывались в незнакомые, угловатые слова.
Язык девчонки с Земли?

Во рту пересохло так, что язык прилип к небу.
— Воды... — прохрипел Михаил.
— Дайте ему воды.
Низкий, раскатистый бас заполнил небольшое помещение. Михаил с трудом сфокусировал взгляд.

Перед ним стоял мужчина. Высокий, сутулый, с длинной седой бородой и волосами, свалявшимися в грязные космы. Одет он был в лохмотья, сшитые из кусков брезента и старых скафандров. Мужчина возвышался над стайкой «чертей» — уродливых мутантов, которые жались к его ногам и послушно ждали приказов.

Один из чертей протянул Михаилу ржавую кружку. Вода была теплой, отдавала машинным маслом и ржавчиной, но она показалась опричнику вкуснее амброзии.
Едва он напился, мутант принялся обхлопывать его тело своими узловатыми руками, с трудом выкрикивая хриплым голосом:
— Крепкий! Кр-репкий!
Бородач подошел ближе, отстранил черта и сам прощупал мышцы пленника.
— И впрямь крепкий. Ел хорошо, кость тяжелая.

Из темноты вынырнул еще один черт и почтительно протянул бородачу брезентовый чехол с мечом Михаила. Старик извлек зазубренный клинок из углепластика, внимательно осмотрел его, а затем наклонился и бесцеремонно задрал рубаху на груди опричника.
Взгляд бородача упал на татуировку — оскаленная собачья голова с обрывком цепи. Седые брови поползли вверх.

— Кто ты, черт возьми, такой? — Михаил напряг мышцы, пытаясь ослабить путы на запястьях.
Бородач хрипло рассмеялся, обнажив желтые зубы.
— У меня к тебе тоже много вопросов… Так что я поведаю тебе свою историю, государев пес, в обмен на твою. Здесь, на дне, редко услышишь что-то по-настоящему интересное.

Он сел на перевернутый ящик, положив меч Михаила себе на колени, и назвался отцом Федором. Когда-то он был послушником при храме на жилых уровнях. Проповедовал Слово Божье самым нищим артельщикам. Там он наслушался баек про корабельных чертей. Решив доказать пастве, что во тьме труб нет ничего, кроме крыс, он остался на ночь в техническом коллекторе.
И нашел их.

Людей, живущих в радиационных зонах рядом с ядерным реактором Ковчега. Мутантов, страдающих от лучевой болезни и генетического вырождения. Они так же похитили его, но Федор не стал драться — он стал с ними говорить, и убедил отпустить.
В ту ночь он потерял веру в Бога и Империю.

— Оказывается, высшее руководство прекрасно знает о существовании чертей, — Федор погладил грязную бороду. — Эти бедолаги похищают людей с нижних палуб. Смердов, которых никто не хватится. А потом продают их на органы. Товар идет в госпитальные отсеки — под замену богатым боярам. А лучшие, самые крепкие детали отправляются в Кремль. Самому Самодержцу.
Михаил замер.

— Как, думаешь, твой Царь так долго живет? — усмехнулся старик. — Ему меняют все. Кровь, печень, легкие, сердца. Он давно собран из других людей, как мясной голем. А вдобавок я нашел здесь, у самого реактора, древние отсеки. Язык нашего корабля изначально был не наш, опричник. Мы этот Ковчег либо угнали, либо отбили с боем у законных хозяев. Здесь все таблички на чужом языке.

Федор обвел рукой помещение.
— Я остался жить с ними. Учу их нашему языку, грамоте. Они, конечно, умом не вышли, зато и обманывать не умеют. Очень честные создания. Честнее ваших бояр.

В дверь отсека протиснулся один из чертей и, дергая старика за рукав, прошипел:
— Вра-ачи... Врачи пришли... Товар просят.

Федор тяжело поднялся с ящика, опираясь на посох из арматуры.
— Опричника пока не трогайте. Пусть полежит. У него товарный вид попорчен, да и я с ним еще перед продажей хочу поболтать. Тащите мясникам тех, других, с седьмого яруса.
Старик посмотрел на Михаила:
— Я еще зайду, пес. Готовь свою исповедь.
Бородач вышел, и тяжелая дверь со скрежетом захлопнулась, оставив Михаила связанным в полумраке чужого отсека.

Глава 19

Приказные палаты Опричнины напоминали внутренности железного зверя, переваривающего человеческие судьбы. Свинцово-серые стены, бесконечные ряды гермодверей. По коридорам, чеканя шаг, сновали патрульные, писари таскали кипы инфопланшетов с доносами, а из-за бронированных переборок нижнего яруса иногда доносились звуки, от которых стыла кровь.

Тихон нашел капитана Борислава в оружейной, где тот лично проверял заточку кинетических клинков.
Парень вытянулся по стойке смирно, стараясь придать лицу максимально подавленное выражение:
— Дозвольте обратиться, господин капитан.
Борислав неторопливо отложил меч и повернул к Тихону свою бычью шею. Красный диод его кибернетического глаза тускло мигнул.
— Говори.

— Прошу перевести меня во внутренний отдел. — Тихон опустил взгляд. — Не могу я больше за броню выходить. Как глаза закрою — вижу, как моих братьев в пустоту вышвыривает. Я здесь, на Ковчеге, хочу служить. Внутренних врагов Государя ловить и душить.

Капитан долго молчал, изучая молодого опричника. В его единственном живом глазу не было ни капли сочувствия, лишь холодный расчет.
— Внутренних, значит, ловить... — Борислав шагнул ближе. — Оперативников у нас хватает. А вот исполнителей приговоров сейчас недобор. Пойдешь исполнителем?

Тихон, не до конца понимая суть должности, но помня наказ Михаила пробиться в отдел любой ценой, решительно кивнул:
— Пойду, капитан.
— Отлично. Следуй за мной.

Они спустились на спецлифте в самый низ приказного сектора. Здесь не было писарей и суеты. Только бесконечный ряд одиночных камер с толстыми бронестеклами.
Проходя мимо, Тихон бросал внутрь короткие взгляды, и по его спине полз холодок. Камеры были забиты. В каждой сидели, стояли или лежали на полу люди в тюремных робах. У всех до единого глаза и рты были наглухо замотаны серым армированным скотчем. Десятки слепых и немых арестантов, ждущих своей участи.

Борислав привел его в небольшое помещение, выложенное белым, легко моющимся кафелем. Посреди комнаты стоял массивный металлический стол со стоками для жидкостей. Возле него переминался с ноги на ногу писарь. Двое конвойных держали под руки первого осужденного.
— Вот наш стажер-исполнитель, — представил Тихона капитан. Он взял со стойки пудовую стальную кувалду с короткой рукоятью и всучил ее парню в руки. Инструмент оттягивал плечо.

Писарь монотонно, как дьяк на службе, зачитал по планшету:
— За святотатство и кражу медного лика Спасителя с четвертого яруса, приговор: раздробить правую кисть.
Конвойные швырнули вора на пол, вытянули его руку и жестко зафиксировали на металлической наковальне.

Тихон замер. Одно дело — рубиться на мечах в невесомости, когда адреналин бьет в голову, а перед тобой вооруженный враг. Совсем другое — методично калечить беззащитного человека.
Он поднял кувалду, но руки предательски задрожали.

Борислав подошел вплотную. Его красный сенсор впился в лицо Тихона.
— Ты просил работу, малец. Бей.
От взгляда капитана Тихону стало физически дурно. Если он отступит — его самого отправят в камеру. Он зажмурился, с размаху опустил кувалду и услышал влажный, тошнотворный хруст ломающихся костей. Вор дико, нечеловечески завыл сквозь скотч на губах.

Тихона едва не вырвало, но писарь уже читал следующий приговор.
— За еретические речи против Государя Императора, приговор: высшая мера.
Второго осужденного заставили встать на колени и положить голову на стол.
— Исполняй. — Голос Борислава не терпел отлагательств.

Тихон стиснул зубы до скрипа, поднял окровавленный молот и обрушил его на затылок еретика. Череп хрустнул, как переспелый овощ. Тело обмякло.

Спустя полчаса Тихон сидел на скамье в коридоре у камер. Его колотила крупная дрожь. Пальцы, испачканные чужой кровью и мозговым веществом, отказывались разгибаться. Конвойный сунул ему в руки металлическую кружку. Тихон машинально сделал глоток — горло обожгло чистым, неразбавленным спиртом.

Борислав вышел из расстрельной комнаты, на ходу вытирая руки полотенцем, и ободряюще хлопнул парня по плечу.
— Для первого раза — молодец. Не сдрейфил. Работа эта хорошая, нужная. Пайка двойная, доступ везде. Оформляйтесь.

Капитан ушел. Тихон сделал еще один большой глоток, заставляя спирт притупить подступающую к горлу тошноту, и поднял взгляд.
В дальнем конце коридора с лязгом разблокировались массивные замки. Трое дознавателей в защитных костюмах выходили из огромного, установленного прямо посреди зала железного куба. Дверь камеры на секунду осталась приоткрытой.

Тихон вгляделся в полумрак.
На ледяном железном полу, скорчившись, лежала та самая девушка-пришелица. Яра. Она была абсолютно голой, ее кожа покрылась мурашками от холода, а тело покрывали жуткие багровые синяки от допросов. Сенсорные повязки с ее лица сняли.
Ее странные, разноцветные глаза были полуоткрыты и безжизненно смотрели прямо на Тихона, не фокусируясь на пространстве.

Глава 20

Михаил до боли в мышцах дернул руками, пытаясь освободиться, но толстые кабели не поддавались. Вязь узлов была жесткой, хотя сам провод трещал от старости, внушая надежду.

В полумраке отсека послышался шорох. Из узкого лаза в стене протиснулся один черт, а следом за ним вылез второй. Выглядели они жутко. Первый передвигался почти по-пластунски, извиваясь, как змея — его конечности были тонкими и неестественно скрюченными. У второго, напротив, плечи были массивными, а над правым глазом бугрилась огромная, гниющая опухоль, делая его похожим на свирепого борова.

Мутанты подползли к вещам опричника, сваленным в углу, и принялись жадно их обнюхивать. Скрюченный черт запустил руку в подсумок Михаила и вытащил оттуда узелок из промасленной бумаги — тот самый, что принесла Настя.
Запах вяленого мяса аспида мгновенно заполнил тесное помещение.

Мутанты чуть не сцепились прямо над подсумком, скаля желтые зубы и шипя друг на друга, но в итоге мордастый вырвал половину, и оба с первобытной жадностью сожрали мясо. Они давились жесткими волокнами, а потом еще долго, с хлюпаньем облизывали грязные пальцы.

Михаил пошевелил затекшими плечами и прервал тишину:
— Понравилось? Еще хотите? У меня есть. Развяжите меня.

Черти переглянулись, а затем зашлись каркающим смехом, больше похожим на кашель туберкулезника.
— Думаешь, мы глупцы? — прошипел мордастый, подходя ближе. — Глу-упцы?! Ты так думаешь?!
— Я так не думаю. — Михаил смотрел на них не моргая. — Просто у меня карман на бедре пуговицами застегнут. Там целый брикет мяса. Я думал, вы с такими застежками не справитесь, пальцы-то кривые.

Глаза толстомордого алчно блеснули.
— Я все умею! — каркнул он и бросился к ногам опричника, суетливо шаря по плотной ткани его штанов.
Этого Михаил и ждал.

Как только мутант наклонился вплотную, опричник резко подогнул колени и накинул свои связанные ноги прямо на шею черта, взяв его в смертельный захват. Толстый кабель, стягивающий лодыжки Михаила, врезался мутанту прямо в рот, ломая зубы. Черт захрипел, запаниковал и, пытаясь освободиться от удушья, начал с животной силой грызть собственными челюстями жесткую изоляцию провода.

Змееподобный мутант, сообразив, что происходит, с визгом бросился на помощь товарищу. Он навалился на Михаила сверху, кусая его за плечи и колотя своими уродливыми, скрюченными руками.
Но было поздно.
Челюсти мордастого сделали свое дело — изоляция кабеля лопнула, медные жилы порвались. Михаил ощутил, как путы на лодыжках ослабли. Одним мощным рывком он разорвал остатки провода, освобождая ноги.

В следующую секунду армейский ботинок Михаила с хрустом впечатался мордастому прямо в челюсть. Мутант обмяк, потеряв сознание.
Ноги затекли до бесчувствия, но адреналин заглушал боль. Опричник вскочил. Змееподобный попытался отползти, но Михаил с размаху опустил каблук ему на затылок, вбивая лицо уродца в железный пол. Мутант затих.

Не теряя ни секунды, Михаил развернулся спиной к оглушенному мордастому, нащупал на его поясе заточенный кусок арматуры и перетер кабели на своих запястьях.
Освободив руки, он поморщился, разминая задеревеневшие суставы, и с силой растер плечи. Подобрал арматуру, подошел к толстомордому черту и одним коротким ударом в висок отправил его на тот свет. Змееподобного и добивать не пришлось — тот уже издох сам, свернув шею от удара.

Михаил метнулся к своим вещам. Пусто. Федор забрал углепластиковый меч с собой. Опричнику оставалось лишь крепче перехватить окровавленную заточку.

Он огляделся. Помещение имело с десяток выходов — часть из них были вентиляционными шахтами, часть прогрызены самими мутантами. Куда ползти — неизвестно. Заблудиться в этом лабиринте означало верную смерть.

И тут в его черепе раздался голос.
Не шипение Гагена. Это был его собственный, ровный и холодный голос.
«Наверх. В дальний левый лаз над табличкой».

Михаил замер, глядя на квадратную вентиляционную решетку под самым потолком.
Значит, Яра жива. И она каким-то образом сумела дотянуться до его разума с верхних палуб Ковчега.
Опричник подпрыгнул, цепляясь за ржавый край шахты, и подтянулся. У него все еще была цель.

Глава 21

Воздух в вентиляционных шахтах был спертым и отдавал ржавчиной на зубах. Михаил протискивался сквозь сплетение труб, сдирая кожу на локтях. Синтетическая пена, стягивающая сломанные ребра, терлась о металл, отзываясь в груди острыми уколами боли.

Голос в голове вел его уверенно, как невидимый компас. Он точно знал: нужно проползти еще десять метров, а затем свернуть направо, к шахте с технической лестницей. Но из бокового лаза донесся знакомый раскатистый бас Федора.

Чужой голос в черепе пульсировал тревогой, приказывая уходить, но Михаил остановился. Жить без ответов он еще мог, но уйти без своего меча — нет. Этот кусок зазубренного углепластика был последним, что связывало его с прежней жизнью, его знаком отличия, его честью. Оставить его в грязных лапах этого психа было хуже смерти.
Он свернул в другую сторону, на звук.

Дополз до вентиляционной решетки и посмотрел вниз.
Просторный технический зал. Переборки здесь не были закрашены, и на голом металле тускло отсвечивали таблички с теми самыми чужими, некириллическими символами.
В центре стоял Федор в окружении своих уродливых прихвостней. А напротив, у распахнутых дверей грузового лифта, застыли трое в ослепительно-белых, стерильных гермокостюмах. Доктора. Гладкий пластик их брони резал глаз на фоне окружающей грязи. Лица скрывали глухие зеркальные визоры.

Старик торговался. У его ног на решетчатом полу корчились трое связанных артельщиков. Они мычали сквозь кляпы, с ужасом глядя на безликих людей в белом. На поясе бородача издевательски поблескивала рукоять углепластикового меча Михаила.

— Биоматериал истощен, — голос одного из докторов прозвучал через внешний динамик механически ровно, без единой эмоции. — Признаки лучевого поражения. Мы дадим за этих троих два ящика антибиотиков и стандартный паек.
Федор издевательски расхохотался, ударив своим посохом из арматуры по полу.
— Не торгуйся со мной, пиявка! — Старик ткнул пальцем в сжавшихся работяг. — Эти молодые. Печень, почки, сердца — все целое. Три ящика чистых гидропонных пайков, медикаменты и четыре энергоячейки. Или я прямо сейчас скормлю их своим детям!

Черти за спиной Федора плотоядно зашипели, подтверждая угрозу. Человек в белом скафандре несколько секунд молчал, видимо, советуясь по внутренней связи.
— Согласовано. Погрузите товар в лифт.

Михаил больше не мог ждать. Он бесшумно скользнул ярусом ниже, оказавшись в нише из кабелей прямо над головой бородача. Горячая паровая труба обожгла спину прямо через плотную ткань. Запахло паленой синтетикой и горелым мясом. Опричник до скрежета стиснул зубы, глотая крик.
Дождавшись, пока Федор отвернется от лифта, Михаил провел куском заточенной арматуры по рифленой стене.
Металлический скрежет резанул по ушам.

Старик замер.
— Тихо, — приказал он мутантам и сделал два шага к темной нише, всматриваясь во мрак. — Кто там шуршит?

Как только бородач оказался на расстоянии вытянутой руки, Михаил рванулся вперед. Он намертво вцепился в седые космы, рывком дернул Федора на себя, затаскивая в слепую зону, и с размаху обрушил обломок арматуры ему на череп. Кость хрустнула. Свободной рукой Михаил сорвал с чужого пояса свой клинок. Пальцы сомкнулись на знакомой рукояти, и это ощущение придало ему сил.

Черти дико завизжали, увидев, как их вожак рухнул в темноту. Люди в белых скафандрах инстинктивно попятились в лифт.
Михаил выхватил меч и пополз назад, не разбирая дороги. Звуки погони эхом множились в трубах, приближаясь с пугающей скоростью. Он вывалился из узкого лаза в небольшую распределительную комнатку, освещенную лишь мигающим красным аварийным светом.

Развернулся.
Из всех дыр и вентиляционных решеток уже лезли мутанты. Опричник принял стойку.
— Ну давайте, мрази, — прошептал он, глядя, как на него надвигается стена из грязной плоти, клыков и арматуры.

В тесном пространстве клинок пел, шинкуя мясо и отсекая скрюченные конечности. Черти перли непрерывным потоком, давя массой, не считаясь с потерями. Михаил пустил в ход бронированные ботинки, локти, бил головой в лицо наседающим тварям. Хрустели кости, красные брызги заливали глаза.

В бок вонзилась ржавая заточка. Михаил зарычал, разрубив нападавшего от плеча до грудины, но тут же чьи-то гнилые зубы впились ему в ухо. Опричник впечатал колено в живот твари, отбросив ее к стене. По ногам и груди пришлись хлесткие удары железными прутами — бандаж на сломанных ребрах лопнул, и грудь прошила парализующая боль. Что-то острое рассекло лоб. Горячая кровь залила глаза, мешая обзору.
Михаил привалился к переборке. Он рубил механически, теряя силы. Их слишком много. Они просто задавят его телами, разорвут на куски.

И внезапно мигающие красным лампы на потолке полыхнули ослепительным, сверхновым белым светом. Защитные щитки затрещали от скачка напряжения.
Мутанты взвыли. Живущие во тьме нижних палуб, они не вынесли такой яркости. Твари бросали оружие, закрывали выжженные вспышкой глаза грязными лапами и с визгом катались по полу. Задние ряды в панике попятились обратно в норы.

Михаил, щурясь сквозь кровавую пелену, воспользовался секундой передышки. Он нырнул в спасительный темный лаз на другой стороне комнаты. Прополз несколько метров на голом адреналине, как вдруг металл под руками оборвался.
Он полетел вниз, в черную лифтовую шахту, инстинктивно сгруппировавшись в воздухе.
Удар выбил из легких остатки кислорода. Михаил жестко приземлился на металлическую крышу кабины. Загудели тросы.
Доктора возвращались наверх. И лифт неумолимо нес опричника вместе с ними.

Глава 22

Михаил лежал на крыше кабины лифта долго, почти не шевелясь. Время в этой стальной шахте потеряло смысл, рассыпавшись на монотонный гул натянутых тросов и ритмичные удары его собственного сердца. Каждое дыхание отзывалось в груди тупым, горячим хрустом сломанных ребер, а левая сторона головы горела огнем — оторванное в драке ухо пульсировало, заливая затылок липкой, уже начинающей запекаться кровью.

Он ждал. Михаил слишком хорошо знал распорядок Ковчега.

Наконец, сквозь щели в техническом люке было видно, как яркий, режущий глаза дневной свет медицинского отсека сменился тусклым, синеватым полумраком. Наступил «ночной цикл» — условные шесть часов, когда станция погружалась во сны, а дежурные смены сокращались до минимума.

Превозмогая дикую, сушащую зубы боль, опричник подтянул ноги, перекатился на живот и подполз к люку. Пальцы уцелевшей правой руки нащупали аварийный рычаг. Металл поддался с тихим, едва слышным шипением. Михаил отодвинул створку и, затаив дыхание, провалился вниз, мягко завалившись на бок на стерильный пластиковый пол.

В медицинском блоке Внутреннего Кремля стояла мертвая, противоестественная тишина.

Странное это было место. После ржавого, вонючего ада нижних палуб, этот отсек казался стерильным склепом. Стены, потолок, пол — все было ослепительно-белым, залитым тусклым ультрафиолетом.

Михаил поднялся, опираясь о стену. Затаив дыхание, хромая на левую ногу, он двинулся по широкому коридору.

За одной из массивных панорамных переборок из армированного стекла горел тусклый синий свет. Михаил притормозил, взглянув внутрь, и его сердце на секунду пропустило удар.

Там, на наклонном операционном столе, лежал человек. Точнее, то, что от него осталось. Над трупом бесслышно суетился паукообразный медицинский агрегат, спускающийся прямо с потолочных рельсов. Его тонкие, поблескивающие хромом манипуляторы работали с жутким, идеальным изяществом. Одно сочленение с тихим щелчком вырезало печень, второе запаковывало ее в прозрачный крио-контейнер, третье аккуратно извлекало роговицу глаз. Машина не совершала ни одного лишнего движения, методично сортируя «полезные компоненты» человеческого тела по контейнерам с маркировками на имперском суржике.

Это был один из тех бедолаг, которых продал врачам старый еретик Федор. Товар, разобранный на запчасти для бессмертного Государя и его бояр.

Михаила тошнило. Он отвернулся и побрел дальше, пока случайно не встретился взглядом со своим отражением в полированной стальной панели стерилизатора.

Опричник замер. На него из замутненного металла смотрело чудовище. Измазанный черной копотью и чужой спекшейся кровью, с провалившимися глазами, заросший густой щетиной. Левого уха не было вовсе — на его месте темнела рваная, запекшаяся дыра, а старые ожоги на щеке от свежего рассечения на лбу казались еще страшнее. Пальцев на левой руке нет. В таком виде он больше не походил на государева пса. Он сам стал похож на корабельного черта. На выродка из нижних лазов.

«Мученик...» — мельком пронеслась в голове чужая, нехарактерная мысль, похожая на тихий шепот.

Михаил зажмурился, смахнул кровавый пот со лба и отвернулся от отражения. За стеклянной дверью следующего процедурного кабинета его глаз зацепил пузатую стеклянную банку с притертой пробкой. На этикетке тускнела надпись: «Спирт медицинский 96%».

Не раздумывая, опричник вогнал лезвие своего меча в щель шкафчика, отжал защелку и достал сосуд. Сорвал пробку. Едкий, чистый алкоголь ударил в нос. Михаил сделал несколько жадных, больших глотков. Внутренности мгновенно обожгло жидким огнем, ноги на секунду подкосились, но уже через пару мгновений дикая боль в ребрах немного притупилась, а в перед глазами перестала плыть кровавая пелена. Стало вроде легче.

Блуждая дальше по лабиринту белых коридоров в поисках выхода к центральным лифтам Кремля, Михаил наткнулся на глухую секцию. За толстым стеклом двери горел сумеречный красный свет.

Он присмотрелся и остановился.

Внутри узкого отсека, вдоль стен, стояли странные железные кресла. В таких обычно допрашивали опасных еретиков и контрабандистов — массивный спинной пилон выгибался вверх, образуя форму высокого креста. На этих креслах сидели люди. Десяток человек в белых робах.

Они были фактически распяты, но только в сидячем положении: тяжелые стальные браслеты намертво сковывали запястья на поперечной перекладине, ноги были зажаты тисками. Их лица были наглухо заклеены несколькими слоями серого армированного скотча — ни увидеть, ни закричать. Люди лишь мелко дрожали, чувствуя шаги за стеклом.

Михаил нажал на сенсорную панель двери. Загорелся красный индикатор — блокировка. Электроника Приказа, чужим кодам доступа не поддается.

Опричник стиснул зубы. Он достал свой зазубренный клинок из углепластика, загнал его прочное лезвие прямо в стык между стальной рамой и толстым армированным стеклом смотрового окна. Потянул на себя. Композит меча жалобно заскрипел, проверяя сталь на прочность. Михаил навалился на рукоять всем весом своего грузного тела.

С резким, оглушительным сухим треском стекло лопнуло и с грохотом выпало внутрь отсека, осыпав пол тяжелыми кристаллическими осколками.

Михаил просунул руку сквозь пустую раму, нащупал изнутри рычаг аварийного разблокирования и рывком опустил его вниз. Гермодверь с шипением ушла в паз.

Опричник шагнул внутрь. Он слишком хорошо знал конструкцию этих кресел — сам не раз затягивал на них ремни на допросах. Под каждым сиденьем располагался механический педальный сброс на случай пожара или декомпрессии. Михаил проходил от одного кресла к другому, с силой бья тяжелым каблуком по стальным педалям.

Лязг! Стук! Скобы распахнулись.

Освобожденные арестанты, судорожно хватая ртом воздух, валились из кресел прямо на стеклянную крошку. Они отчаянно, до крови сдирая кожу, рвали серую ленту со своих лиц. В их глазах, отвыкших от света, плескался животный, дикий ужас.

Михаил хотел сказать им что-то, приказать молчать, но силы окончательно оставили его. Спирт прекратил свое действие, а резкий рывок доконал тело. Ноги подкосились, в ушах сурово и плотно зашумела пустота. Опричник тяжело осел на колени, упершись осклизлым мечом в пол, чтобы не упасть лицом вниз.

— Тише, тише, братушка... — раздался над ухом хриплый, но уверенный голос.

Один из освобожденных — коренастый мужик лет сорока с мудрыми, глубоко посаженными глазами и перебитым носом — быстро содрал остатки скотча с шеи. Это был Гордей, по крайней мери так он представился.

— Так, смерды, слушай мою команду! — тихо, но жестко прошипел Гордей, помогая подняться остальным арестантам. — У нас есть максимум два часа, пока сменщики не придут. Вы двое — дуйте в северный блок! Там санитарные комбинезоны и маски. Переодеваемся все, иначе нас на первом же посту прирежут, как свиней!

Гордей повернулся к оседающему на пол Михаилу, разглядев на его поясе черные ножны и татуировку, которая открылась на груди из-за порвавшейся рубахи.

— Опричник... — шепнул кто-то из спасенных. — Гордей, давай бросим его! Это же государев пес!

— Заткнись! — огрызнулся Гордей. — Пес не стал бы ломать двери и рисковать ради нас. Он нас вытащил. — Гордей наклонился к Михаилу, подхватывая его под правую руку. — Эй, вояка! Слышишь меня? В отсек Р-8 его несите, живей!

Спасенные работяги подхватили тушу Михаила под руки и волоком потащили по коридору. Опричник пытался сопротивляться, но его мышечный корсет превратился в кисель.

— Куда... — прохрипел Михаил, едва ворочая налившимся свинцом языком. — Куда везете, смерды?..

— Жить хочешь — молчи, — резко ответил Гордей, шагая рядом. — В блок Р-8. Тебе помощь нужна, братушка. Ты изрублен весь, до утра не протянешь.

Они ввалились в небольшую, изолированную операционную. Когда Михаил увидел под потолком точно такие же стальные рельсы и точно такие же манипуляторы с длинными иглами и зажимами, в его сознании вспыхнула паника. Всплыла картина только что увиденного расчленения.

«Бойня! Меня сдают на органы!»

Дикий, животный инстинкт самосохранения выбил из его организма последний запас адреналина.

Когда двое работяг попытались уложить его на металлический стол, Михаил взревел. Он резко подался вперед и с размаху впечатал свой твердый, как булыжник, лоб прямо в лицо ближайшему смерду. Хрустнула носовая перегородка, брызнула кровь, и парень с воплем отлетел к стене. Михаил тут же перехватил меч уцелевшей рукой, готовясь закрутить кровавую мельницу и выкосить всех, кто был в комнате.

— Стой! Стой, дурак! — Гордей выскочил вперед, вскидывая пустые ладони и заслоняя собой испуганных людей. — Не режь своих! Это автоматический восстановительный бокс! Для высших офицеров! Здесь не режут, здесь латают! Посмотри на маркировку!

Михаил замер, тяжело дыша. На стальной станине стола действительно горел зеленый символ геральдического креста и буква «Р» — регенерация. Чуйке Михаил привык доверять — она спасала его в вакууме десятки раз. Сейчас его внутреннее чутье говорило, что мужик с перебитым носом не врет.

Опричник опустил меч.

— Ладно... — выдохнул он, сплевывая кровь на стерильный пластик. — Делайте... что надо.

Он бессильно рухнул на холодный металл стола.

Гордей тут же ударил по сенсорной панели на стене. Система гулко вздохнула. Потолочные манипуляторы пришибли в движение, спустившись над телом Михаила, как гигантские стальные пауки.

Длинная тонкая игла бесшумно вонзилась опричнику прямо в правое плечо. В вены хлынул ледяной, обжигающий коктейль из армейских обезболивающих, коагулянтов и нейростимуляторов. Михаил мгновенно потерял чувствительность в теле.

Второй манипулятор, оснащенный распылителем, завис над его искалеченным левым ухом и рассеченным лобом. Из сопла с тихим шипением вырвалась густая, прозрачная струя регенеративной пены. Кожу в месте ожога и рваных ран тут же дико, до искр из глаз, защипало и зажгло — химикаты стимулировали молниеносное сгущение крови и нарастание искусственного эпителия.

Михаил зажмурился, сжимая зубы. В его затуманивающемся разуме, сквозь лечебный жар и боль, снова четко и ясно пробился холодный голос, но что он говорил, Михаил уже не понимал.