Прыгуны Книга первая: Эмиль

Глава 1

Утро наступило без предупреждения и, как обычно, без малейшего уважения к человеческому достоинству.

Эмиль открыл один глаз и сразу понял две вещи: он больше не на Церере, а тело, в котором он проснулся, вчера обращалось с алкоголем как с личным врагом, которого нужно победить любой ценой.

— О-о-о... — выдавил он. Голос звучал так, будто его пропустили через камнедробилку.

Он лежал на спине, уставившись в потолок. Последнее воспоминание пахло шампанским из пыльцы лунных лилий: Церера, дворец князя Астероидных Поясов, хрустальный купол и звёзды, которые смотрели на него так, будто тоже собирались продолжить банкет.

Эмиль моргнул. Над головой вместо звёзд и вакуума были толстые, подозрительно пахнущие дёгтем дубовые балки. Воздух вокруг всё ещё слабо искрил, а на языке таял горьковатый привкус космической пыли — верный признак того, что переход завершился буквально только что.

— Так, — прошептал он, пытаясь нащупать связь с реальностью.

Пл-оп! — так он называл перемещение между мирами. Обычно после него сначала приходили боль, запахи и чужие мозоли. Потом — имя. Потом — долги, враги и прочие подробности, из-за которых имя начинало казаться самой безобидной частью новой жизни.

На этот раз переход случился во сне. Эмиль терпеть не мог, когда Мультивселенная проявляла инициативу.

Эмиль медленно сел. Кровать под ним жалобно скрипнула на языке, понятном только термитам. Он осмотрел свои руки. Они были грязными, мозолистыми и принадлежали человеку, который явно зарабатывал на хлеб чем-то более тяжёлым, чем дегустация редких вин.

— Великолепно, — пробормотал он.

Это было почти утешительно. Законы физики менялись. Цвет неба менялся. Количество пальцев иногда тоже. А вот Эмиль с утра всегда хотел воды и умереть.

Эмиль осторожно, стараясь не расплескать остатки мозга, сполз с кровати. Ноги коснулись холодного, неровного каменного пола, и от ступней по всему телу пробежала неприятная дрожь.

Он подошёл к окну. В лицо ударил воздух, густой и многослойный. За окном лежало Средневековье — или что-то достаточно похожее, чтобы сразу захотелось проверить зубы, кошелёк и наличие ближайшего выхода.

— Опять... — вздохнул Эмиль, прислонившись лбом к холодной каменной стене. — Грязь, суеверия и отсутствие нормальной стоматологии.

В прошлой жизни (которая закончилась вчера на Церере) его пальцы изящно сжимали бокал с шампанским, а теперь они выглядели так, будто ими пытались остановить взбесившийся мельничный жёрнов.

«Интересно, — подумал он, — в этой версии реальности я хотя бы умею читать? Или мой предел мечтаний здесь — это не быть съеденным волками по дороге к колодцу?»

Он оглядел комнату в поисках зеркала или хотя бы ведра с водой. Ему крайне необходимо было узнать, с каким лицом ему придётся торговаться за завтрак, и убедиться, что эволюция в этом мире не наградила его жабрами или третьим глазом на затылке.

Только теперь Эмиль заметил, что комната была не такой уж пустой. У стены стояла дорожная сумка, старая, потёртая, но сшитая с такой любовью к ремням, карманам и тайным отделениям, какую обычно проявляют люди, которым часто приходится убегать от погоды, зверей и налоговой.

В углу стояло треснувшее зеркало. Из зеркальных глубин на него взглянуло лицо, которое, к счастью, не вызвало немедленного желания вызвать экзорциста. Вполне приличный экземпляр: не старый, с челюстью, способной разгрызать орехи, и глазами человека, который знает о жизни чуть больше, чем положено крестьянину. На левом предплечье виднелась вязь старых шрамов, складывающихся в сложный геометрический узор — местный аналог профессиональной лицензии.

На спинке стула висел плащ, изнутри исписанный мелкими отметками: узлы, значки, стрелки, короткие слова на полустёртых языках. На полу валялась карта, но не обычная, а многослойная: поверх рек и дорог были нанесены странные линии, похожие на трещины в стекле.

Эмиль поднял карту, повертел её в руках и понял, что не понимает ни одного обозначения.

А потом понял, что пальцы понимают.

Они сами нашли север, сами отметили изгиб реки, сами задержались на тонкой голубой линии, уходящей к горам.

— Так, — сказал Эмиль. — Кажется, я здесь не просто пьющий турист.

Рядом стоял кувшин, запах из горлышка которого мог бы сбить на лету неосторожную муху. Эмиль, повинуясь инстинкту, который за сотни лет стал острее бритвы, сделал осторожный глоток.

— Ох… — он удивлённо причмокнул. — Это же… «Шато-де-Помойка» урожая прошлого года? Нет, на вкус на удивление прилично.

Вино оказалось тем самым магическим эликсиром, который заставляет шестерёнки реальности вращаться чуть менее болезненно.

Одежда тоже не подвела. Это был не шёлк князей Цереры, но и не мешковина, от которой чешешься даже в следующей жизни. Добротный суконный камзол, штаны, которые не пытались развалиться при первом шаге, и — о, чудо! — кошель. Эмиль взвесил его на ладони. Приятный, тяжёлый звук серебра отозвался в его душе нежной мелодией.

Но тут его желудок издал звук, очень похожий на рык раненого дракона. Зверский голод, верный спутник любого уважающего себя Прыгуна, напомнил, что прыжки между мирами — штука беспощадная. Перемещение сжигает столько калорий, будто ты пробежал марафон, неся на плечах рояль.

— Сначала — топливо, — решил Эмиль, направляясь к двери. — К чёрту поиски высшего смысла, если в животе такая пустота.

Он осторожно спускался по лестнице, которая под его весом стонала так драматично, словно была сделана из деревьев, которые при жизни мечтали стать скрипками.

Внизу, в общем зале, жизнь уже била ключом, причём, судя по запаху, ключом разводным. Несмотря на то что солнце только-только начало подглядывать в окна, зал был наполовину полон. Люди здесь обладали той удивительной утренней энергичностью, которая обычно свойственна только обитателям серых и невзрачных миров, застрявших в Средневековье.

Эмиль, стараясь не привлекать внимания к своему новому «я», проскользнул в самый дальний угол. Столик там был липким, но зато стратегически выгодным: спина защищена стеной, а из тени удобно наблюдать за тем, как эта реальность пытается притвориться нормальной.

— О, проснулся наконец, Барнаби! — раздался звонкий голос. Эмиль вздрогнул. «Барнаби?» — подумал он. Что ж, могло быть и хуже. В одной из реальностей его звали Пупусик, и это были самые долгие три дня в его жизни.

К столу шла девушка. Она ловко лавировала между столами, неся на одной руке поднос, на котором было столько посуды, сколько не каждый атлант удержал бы на плечах. Подойдя к столу, она посмотрела на него с той смесью жалости и иронии, которую обычно приберегают для любимых, но безнадёжных родственников.

— Ну что, — спросила она, вытирая стол фартуком, который, судя по пятнам, был свидетелем как минимум трёх гражданских войн, — тебе как обычно?

«Как обычно». Два самых опасных слова в любой новой жизни. После них человеку могли принести чашку травяного настоя, жареную рыбу, долговую расписку или сырое сердце кабана.

— Да... — выдавил он, придав голосу максимальную уверенность человека, который точно знает, чего хочет, но слишком аристократичен, чтобы это называть. — Именно так. Как обычно. Сегодня... особенный день, так что не скупись.

Девушка хмыкнула и умчалась в сторону кухни.

Эмиль облегчённо выдохнул и прислушался. Гул голосов в зале был похож на потревоженный улей. За соседними столами только и разговоров было, что о каком-то грандиозном событии.

— Говорят, сам лорд де Понс выставил своего лучшего бойца! — гремел какой-то бородач, размахивая куском колбасы.

— Пфе! — отозвался его сосед. — Паладины Ордена Святой Кочерги, как их тут зовут за глаза, в этот раз настроены серьёзно. На турнире будет такая рубка, что кузнецы озолотятся на правке доспехов!

— Скорее бы уже... На турнире паладинов всегда лучший эль в округе!

Эмиль прищурился. Орден Святой Кочерги? Если местные религиозные воины черпают вдохновение в печных принадлежностях, турнир обещал быть как минимум нескучным.

«Барнаби, — размышлял он, барабаня пальцами по столу. — Интересно, Барнаби — это мастер меча, местный дурачок или просто парень, который удачно нашёл кошель с серебром?»

Эмиль вздрогнул, когда девушка с грохотом опустила перед ним поднос. На нём лежало нечто, подозрительно напоминающее кусок жареного грозового облака, гарнированное ярко-синими побегами чего-то, что, возможно, ещё утром имело собственное мнение о жизни. Компанию этому кулинарному ребусу составлял пузатый глиняный кувшин с вином.

Девушка, прежде чем уйти, ткнула пальцем в кувшин.

— Это не пить залпом. Ты сам просил напоминать.

Эмиль посмотрел на кувшин.

— Я?

— Ты. После прошлого раза сказал: «Если я снова попытаюсь залить этим похмелье, бей меня по рукам».

— И ты била?

— Два раза. Потом ты сказал, что терапия помогает.

Эмиль уважительно посмотрел на отсутствующего Барнаби.

— Начинаю ценить этого человека. Он хотя бы пытался выстроить систему.

Выглядело блюдо, мягко говоря, не аппетитно. Он рискнул. Через пять минут тарелка сияла первозданной чистотой.

Эмиль откинулся на спинку стула, и в этот момент на сытый желудок память наконец соизволила навести порядок в его голове. Туман «вчерашнего» развеялся, и он осознал, кто он в этой версии реальности.

Он был Трополазом. Официально — путешественником, картографом и первооткрывателем, а неофициально — одним из немногих людей, способных найти единственный верный путь в любой ситуации. Его нынешний путь лежал к Хрустальным Хребтам Азурита — легендарным пикам на горизонте, которые светились по ночам холодным голубым светом и, по слухам, имели целую кучу вредных привычек. Большинство из которых были смертельными.

Лорд де Понс, правитель Саксона, нанял Барнаби как Трополаза, чтобы найти дорогу, которая не убьёт всех участников экспедиции.

Но Барнаби, будучи человеком, который ценил эстетику момента, решил совместить визит к лорду с посещением проходящего неподалёку Турнира Паладинов. В конце концов, смотреть на то, как люди в консервных банках пытаются доказать свою значимость, — одно из древнейших развлечений во всех известных вселенных.

— Хрустальные Хребты подождут, — пробормотал Эмиль, вытирая рот рукавом своего вполне приличного камзола. — Горы стоят там миллионы лет, вряд ли они убегут куда-то в ближайшие дни.

На поясе у камзола висел тяжёлый латунный прибор. Эмиль сначала принял его за слишком самоуверенный компас, потом — за карманные часы, потом — за маленький храм безумного механика. Теперь память Барнаби услужливо подсказала: это стеземетр.

Стеземетр был штукой редкой, капризной и крайне личной. Эмиль не сталкивался ни с чем подобным, хотя в одной из прошлых жизней — в мире, одержимом собственными выдуманными историями — видел кое-что похожее. Там один пират носил за пазухой компас, который показывал не север, а то, чего его владелец хотел больше всего на свете. Полезная вещь, если знать, чего хочешь. Стеземетр работал иначе. Он не спрашивал, чего ты хочешь. Он знал выбранную тобой цель и указывал верный путь — не кратчайший, не безопасный, не тот, который понравился бы разумному существу с крепкими сапогами и любовью к долгой жизни, а именно верный: тот, по которому Трополаз ещё мог добраться до выбранной цели. Каждый такой прибор настраивали под одного владельца — под его шаг, волю, кровь и странное внутреннее чувство дороги. В чужих руках стеземетр становился просто дорогой латунной безделушкой, способной разве что красиво поблёскивать и уверенно молчать.

Крышка открылась с тихим щелчком. Под стеклом лежала тонкая стрелка и поблескивала крошечная линза.

Стрелка указала на дверь.

Потом, словно передумав, с достоинством сделала полный оборот и ткнулась в сторону кувшина.

— Вот это я понимаю, — сказал Эмиль.

И взял кувшин.

Стрелка тут же дрогнула, словно обиделась, и указала куда-то на северо-восток. За окном, за крышами, за дымом и петушиным самодовольством утра, в той стороне должны были лежать горы.

На стекле прибора выступила тонкая полоска голубого инея.

Эмиль медленно закрыл крышку.

— А вот это уже похоже на работу. Неприятно.

Профессия обязывала его знать дорогу, но интуиция Прыгуна подсказывала, что самая интересная тропа сегодня ведёт прямиком на турнирную арену. Кроме того, турнир был не только развлечением. Там будут люди де Понса, паладины, наёмники, проводники, пьяные ветераны и самые свежие слухи. Если Барнаби хотел понять, что творится вокруг Хрустальных Хребтов, арена была не худшим местом для начала.

По крайней мере, там должен быть хороший эль.

Дорога к хорошему элю оказалась не просто долгой — она явно полагала, что достойный напиток должен сперва убедиться в серьёзности намерений путника.

Место проведения турнира, известное в округе как Замок Опалённой Розы, находилось в паре часов неспешной ходьбы от Грязноводска. Путь к нему пролегал среди пейзажей, достойных королевской галереи, хотя королевские художники обычно благоразумно не передавали запахи.

Раньше здесь обитал могущественный Орден Паладинов Светоносной Розы, пока в один «прекрасный» четверг их не решили стереть из того, откуда обычно стирают ордена. Этот день официальные хроники называли «днём очищения грешников», а люди без должного уважения к канцелярии — резнёй.

Местные жители, люди практичные, быстро поняли, что название “Светоносная Роза” больше не соответствует состоянию недвижимости. “Опалённая Роза” звучало честнее.

Но, как это часто бывает, после “очищения грешников” природа расцвела с такой силой, будто земля решила извлечь из трагедии хоть какую-то практическую пользу.

Эмиль шёл по цветочному лугу, где пчёлы жужжали так громко и лениво, будто им платили почасовую ставку. Замок возвышался впереди — шедевр готической архитектуры с острыми шпилями, которые теперь, вместо того чтобы грозить небесам праведным гневом, гостеприимно принимали в свои ниши аистов и плющ.

— Идеально, — пробормотал Эмиль, поправляя ремень своей сумки. — Определённо, в вырезании орденов есть какая-то неуловимая эстетика.

Вокруг него тянулись вереницы людей. Крестьяне в воскресных рубахах, торговцы, предлагающие вам всё, о чём ваша душа даже не догадывалась, и, конечно же, паладины, каждый со своим оруженосцем. Звенели они всем, чем только можно было звенеть, так активно, будто надеялись распугать саму смерть.

Эмиль остановился на пригорке, достал стеземетр и для порядка покрутил его в руках. Латунный прибор был настроен на Хрустальные Хребты — так, чтобы в любой момент знать, в какой стороне цель.

Стрелка показывала север.

Потом — северо-северо-запад.

Потом снова север, но как-то неуверенно, словно сомневаясь.

Потом она остановилась и задрожала мелкой, почти незаметной дрожью, как живое существо, почуявшее что-то неприятное.

Эмиль нахмурился. Стеземетры не дрожали. Это были точные приборы, которые делали одно из двух: либо показывали направление, либо честно признавались в поломке. Промежуточных состояний у них не было.

Он постучал по корпусу пальцем.

Стрелка успокоилась и снова уверенно уставилась на север.

— Ну и ладно, — пробормотал Трополаз, убирая прибор. — Наверное, залежался.

Он двинулся вниз по склону к ярмарке, стараясь не думать о том, что стеземетры не залёживаются. Они не залёживаются, не устают и не нервничают. По крайней мере, ни один из тех, что Барнаби видел раньше.

Турнирная ярмарка представляла собой огромный, пульсирующий организм, главной целью которого было извлечение звонкой монеты из карманов зевак любыми, даже самыми антисанитарными способами.

Здесь продавали всё, что можно было благословить, подделать, поджарить или завернуть в тряпицу с надписью «древнее».

Эмиль прошёл мимо лотка с подлинными зубами святого Пафнутия и отметил, что святой, судя по ассортименту, при жизни обладал челюстью весьма воинственного крокодила. Затем увернулся от торговки амулетами от сглаза, чей собственный глаз дёргался с такой убеждённостью, что реклама выходила неубедительной.

После этого он остановился у тележки, над которой вился густой мясной пар.

Продавец — пузатый мужичок с бегающими глазками и статичной улыбкой, производивший впечатление человека, способного продать песок в пустыне, — тут же материализовался перед Эмилем.

— Знаменитый Героический Пирог, милсдарь! — затараторил торговец. — Рецепт древний, как стены этого замка! Придаёт сил, отваги и желание совершать подвиги — желательно не раньше, чем будет съеден последний кусок!

— Нет, спасибо. Подвиги на сегодня не запланированы, — осторожно ответил Трополаз. — А вносить изменения в расписание после завтрака я считаю дурной приметой.

Торговец посмотрел на него с искренним разочарованием человека, у которого на глазах рушилась чужая героическая судьба.

Отказавшись от пирога, немного побродив между прилавками, Эмиль заметил, что ярмарочная площадь стремительно пустеет. Это не было похоже на панику — люди не вопили, не бросали недоеденные яблоки и не топтали друг друга, спасаясь от внезапно вырвавшегося на свободу дракона или взбесившегося боевого козла. Нет, толпа рассасывалась деловито, организованно и как-то буднично.

Эмиль, не теряя времени на раздумья, влился в хвост человеческой реки, добровольно отдаваясь во власть великого, древнего и абсолютно безотказного стадного инстинкта.

Обогнув последнюю башню, массивную и густо поросшую мхом вперемешку с застарелой копотью, Эмиль был готов увидеть что угодно: явление демона, бунт крестьян или, на худой конец, массовую драку. Но местная реальность оказалась куда громче, пыльнее и азартнее.

Сразу за замком начиналось огромное открытое пространство, плотным, гудящим кольцом окружённое тысячной толпой зрителей. Эмиль протиснулся сквозь ряды зевак, выбрался в первый ряд и замер от неожиданности.

Перед ним лежал идеально выверенный овальный трек. Вытоптанная до состояния каменной твёрдости земля, чёткие радиусы поворотов, деревянные отбойники — всё это до боли напоминало Эмилю профессиональные гоночные кольца из его самого первого мира. Разница заключалась лишь в том, что вместо гладкого асфальта здесь была утрамбованная грязь, а вместо ревущих плазменных двигателей воздух разрывало яростное ржание и мерный, сотрясающий землю стук копыт.

Официальная гонка, судя по всему, ещё не началась. Сейчас на трассе шёл разогрев. По кольцу, поднимая густые тучи пыли и закладывая лихие виражи, неслись настоящие боевые колесницы. Это были лёгкие, хищные конструкции из прочного дерева и кованой бронзы, запряжённые превосходными скакунами. Возницы в лёгких доспехах разных цветов уверенно правили четвёрками лошадей, проверяя сцепление с грунтом и присматриваясь к соперникам.

Толпа ревела, деловито оценивая шансы каждого экипажа. Здесь пахло настоящим адреналином, скоростью и очень большими деньгами.

Внезапно на плечо Эмиля опустилась тяжёлая, закованная в латную перчатку рука. И опустилась так, что обычный человек ушёл бы по щиколотку в землю.

— Ржавый Свет! Я бы узнал эту сутулую, похмельную осанку из тысячи! — прогудел над ухом густой, рокочущий бас. — Не думал, что ты променяешь свои обожаемые болота на глоток свежей пыли!

Эмиль обернулся. Перед ним возвышался мужчина в доспехах, которые кардинально отличались от тех сияющих парадных консервных банок, что красовались перед замком. Эти латы были матовыми, покрытыми сетью глубоких царапин и вмятин — следами настоящих, а не турнирных сражений. Лицо паладина пересекал старый шрам, но серые глаза смеялись.

Память Барнаби услужливо выдала нужный файл. Сэр Годфри из Ордена Святого Железного Дуба. Паладин-ветеран, с которым они вместе прошли две крайне скверные королевские экспедиции на Северные Рубежи. Это был человек, который уважал хорошего Трополаза больше, чем любого генерала. Потому что генералы умеют только посылать на смерть, а Трополазы — ещё и возвращать оттуда живыми.

Ещё он вспомнил, что Барнаби, так же как и он, недоумевал, как железный дуб может быть святым. Но спросить напрямую сэра Годфри не отваживался.

— Сэр Годфри, — Эмиль позволил себе скупую, профессиональную улыбку, потирая ушибленное плечо. — Рад видеть вас в добром здравии. Судя по количеству вмятин на вашей кирасе, королевская служба всё так же полезна для здоровья. Что вы здесь забыли? Я думал, Железные Дубы не опускаются до участия в ярмарочных потехах.

— А мы и не опускаемся, — Годфри хмыкнул, опираясь на ограждение арены и кивая в сторону трека. — Официальный турнир — это для молодняка, чтобы девкам глазки строить. А вот Большие Гонки — это политика, Барнаби. Политика и очень большие деньги.

Паладин указал массивным пальцем на проносящуюся мимо колесницу, украшенную чёрно-золотым гербом.

— Пять великих орденов, по две колесницы от каждого, — сказал Годфри. — Ещё две выставляет лорд провинции. Итого двенадцать экипажей, двенадцать поводов для гордости и примерно столько же способов переломать себе шею. Победа даёт престиж, контракты и право год смотреть на остальных сверху вниз. Поэтому едут они не осторожно.

Годфри многозначительно посмотрел на Эмиля.

— Никаких копий и луков, разумеется. Но... притирать к бортам, подрезать и использовать кнуты с утяжелителями не запрещено. До финиша доедут далеко не все двенадцать, друг мой.

— Сэр Годфри, — задумчиво произнёс Эмиль, провожая взглядом колесницу, у которой на ходу подозрительно скрипело левое колесо. — Я абсолютно уверен, что человек с вашим богатым жизненным опытом не только досконально знает правила этого узаконенного членовредительства, но и обладает не менее глубокими познаниями о том, где в этом хаосе можно раздобыть глоток хорошего вина. Или хотя бы такого, от которого не слезает эмаль с зубов.

Годфри расхохотался. Звук его смеха напоминал грохот телеги с металлоломом, весело катящейся по крутой булыжной мостовой.

— Как говорится у нас в ордене, — отсмеявшись, торжественно изрёк паладин, назидательно подняв вверх закованный в сталь палец, — неисповедимы пути, ведущие к Святому Железному Дубу. Но из всех путей лучше всего выбрать тот, на котором стоит хороший трактир!

Паладин снова хлопнул Эмиля по плечу (в этот раз Трополаз успел вовремя сгруппироваться) и кивнул в сторону массивного шатра из плотной серой парусины, возвышавшегося на небольшом пригорке чуть поодаль от основной ревущей толпы. Над входом болтался выцветший флаг с эмблемой перечёркнутой подковы.

— Там квартируют ветераны, и те, кто делает ставки крупнее медного гроша. У них есть отличный обзор на первый поворот — самое кровавое место трассы. Пошли, угощаю. Заодно покажу тебе, кого выставил на эти гонки наш орден. Поверь, это зрелище стоит кувшина лучшего вина!

Глава 2

Внутри шатёр разительно отличался от пёстрого, крикливого балагана снаружи. Здесь не было случайных зевак — только люди с лицами, похожими на старые тактические карты, где шрамы заменяли реки и границы государств. Пахло дорогой кожей, трубочным зельем, оружейной смазкой и — хвала всем богам мультивселенной — действительно приличным вином.

Годфри по-хозяйски кивнул паре угрюмых ветеранов, уверенно провёл Эмиля мимо длинного стола, где букмекеры деловито взвешивали серебро на точных весах.

Из задней части шатра широкий проход выводил на деревянный помост — нечто вроде почётной ложи, приподнятой над землёй и отгороженной от пыльной трассы толстыми дубовыми перилами. Места здесь и впрямь были отличные: помост нависал прямо над стартовой линией, обеспечивая панорамный вид на весь трек и, в особенности, на тот самый первый, коварный поворот, о котором упоминал паладин.

Молчаливый послушник тут же материализовался рядом, всучив Годфри и Эмилю по тяжёлому серебряному кубку, до краёв наполненному густым тёмно-рубиновым напитком.

— За благополучное возвращение из болот, Барнаби! — рокотнул Годфри, чокаясь своим кубком с такой силой, что Эмиль чудом спас половину вина от расплескивания.

Эмиль сделал осторожный глоток и прикрыл глаза. Вино оказалось превосходным — терпким, с благородными нотками сухофруктов, орехов и специй. Оно мягко прокатилось по горлу, заставляя Эмиля окончательно примириться с идеей пережить в этом мире парочку приключений.

— А теперь смотри, — с ноткой предвкушения в голосе произнёс Годфри, облокотившись на перила и указывая массивным пальцем вниз, на трассу.

Там, поднимая тучи пыли, экипажи как раз заканчивали разогрев и тяжело выстраивались на стартовой решётке.

— Вторая позиция от внутреннего края трека, — пояснил паладин. — Наша гордость и главное инженерное чудо кузнецов ордена.

Эмиль проследил за его взглядом, прищурился сквозь оседающую пыль и поперхнулся отличным вином.

На второй позиции стояла вовсе не бронированная осадная башня на колёсах, какую логично было бы ожидать от ордена суровых рубак. Там стояла колесница, запряжённая четырьмя поджарыми, сухо сложенными, золотисто-гнедыми пустынными скакунами. Животные нервно переступали тонкими ногами, готовые в любой момент броситься вперёд. Сама колесница выглядела так, будто весила меньше, чем один наплечник Годфри — изящная, почти невесомая конструкция из гнутого южного дерева и тонкой бронзы.

Но главным потрясением стала сама возница.

Поводья небрежно, одной рукой держала женщина. Явно с Дальнего Юга. Смуглая кожа, длинные развевающиеся чёрные как ночь волосы и наряд из лёгкой кожи и ярких шёлков, который на фоне местной серой грязи и ржавого железа смотрелся как экзотическая райская птица, случайно залетевшая на скотный двор. Она лениво жевала какую-то травинку, с откровенной скукой разглядывая пыхтящих, закованных в броню мужиков-соперников.

Эмиль откашлялся, вытирая тыльной стороной ладони пролитое на подбородок вино.

— Сэр Годфри... — медленно произнёс он. — При всём моём уважении к вашим догматам, эта леди выглядит так, будто скорее продаст ваш Святой Дуб на дрова, чем помолится ему. Я и не знал, что ваш орден принимает в свои ряды южных наёмниц в шелках.

Годфри добродушно хохотнул, не сводя гордого взгляда с экзотической гонщицы.

— А мы и не принимаем. Её зовут Заира, она не верит ни во что, кроме звонкой монеты, и её гонорар заставил нашего казначея рыдать горючими слезами три дня кряду, — паладин сделал солидный глоток из кубка. — Но видишь ли, Барнаби, мы, Железные Дубы, люди практичные. Мы быстро поняли одну непреложную истину: железо отлично подходит для того, чтобы проламывать черепа еретикам, но оно чертовски плохо входит в крутые повороты.

Эмиль снова перевёл взгляд на трассу. Заира тем временем поймала на себе полный ненависти взгляд соседнего гонщика — огромного детины на тяжеловозах — и в ответ послала ему такой ослепительный, зубастый и хищный оскал, что детина невольно отшатнулся.

— К тому же, — философски добавил Годфри, — она весит как мой левый сапог, ругается на нескольких мёртвых языках и способна прогнать колесницу по лезвию ножа. Ставлю месячный оклад, что к третьему кругу она оставит этих бронированных идиотов глотать пыль.

Эмиль сделал ещё один, уже более уверенный глоток, не сводя глаз с линии старта. Лошади нервно всхрапывали, возницы обменивались многообещающими взглядами, в которых читались подробные планы чужих похорон.

— Завораживает, — признался Трополаз. — Но скажите мне, сэр Годфри, прежде чем эта деревянная мясорубка придёт в движение... Каков регламент? Сколько длится гонка, и есть ли здесь вообще какие-то правила, кроме «постарайся не умереть до первого поворота»?

Годфри искренне возмутился, хотя в его серых глазах заплясали весёлые искры.

— Правила? Обижаешь, Барнаби! Мы же цивилизованные люди. Правила Больших Гонок высечены в камне. Буквально. Вон там, у судейской вышки стоит здоровенная гранитная плита, потому что пергаментные свитки постоянно рвались, когда возницы пытались задушить ими друг друга ещё до сигнала.

Паладин со звонким лязгом загнул первый, закованный в сталь палец.

— Во-первых, дистанция. Семь кругов. Или до тех пор, пока на ходу не останется только одна колесница. Как показывает местная практика, до седьмого круга добираются так редко, что половина зрителей вообще не умеет считать дальше пяти.

Годфри загнул второй палец.

— Во-вторых, ограничения по арсеналу. Как я уже говорил, луки, арбалеты и метательные копья строго запрещены. Пару лет назад, во время выездного турнира в одном из южных султанатов, случился пренеприятнейший дипломатический инцидент. Шальная стрела прошила навылет многослойный парадный головной убор жены местного аятоллы. Сама жена, хвала небесам, не пострадала, но скандал заминали полгода. С тех пор всё оружие на треке должно быть исключительно контактным. Кнуты со свинцовыми грузилами, багры, шипы на ступицах колёс и топорики для рубки чужих вожжей — пожалуйста, никто слова не скажет. Но ничего, что летит дальше вытянутой руки.

— Чрезвычайно гуманно по отношению к зрителям первого ряда, — глубокомысленно кивнул Эмиль. — А магия?

— Категорически нет! — Годфри загнул третий палец с таким стуком, словно заколачивал гвоздь в крышку гроба. — Букмекеры... эти сукины дети скорее оставят без сапог самого магистра, чем позволят колдунам путать им расклады на гонках. Никаких сглазов, иллюзий, ледяных шипов или внезапного превращения чужих коней в тыквы. Только чистая физика, животная ярость и качественная древесина. Если поймают на колдовстве — дисквалификация. И под «дисквалификацией» здесь понимают повешение на ближайшем дереве за счёт организаторов.

Эмиль задумчиво покрутил кубок в руке. Опыт сотен жизней в очередной раз подсказывал ему, что какими бы разными ни были миры, бюрократия и азартные игры всегда найдут способ установить строгие законы даже для самого дикого мордобоя.

— Звучит справедливо, — согласился Эмиль. — Значит, наша прекрасная Заира собирается победить исключительно за счёт аэродинамики?

— За счёт скорости и манёвренности, Барнаби, — поправил его Годфри, и в этот момент над треком раздался протяжный, вибрирующий рёв огромного медного рога. — Ну всё. Помолись своим дорожным богам, Трополаз. Шоу начинается.

Рёв рога ещё вибрировал в воздухе, когда мир внизу взорвался первозданным хаосом. Пыль взметнулась густой стеной, скрывая солнце, а земля под помостом задрожала так ритмично, словно огромное каменное сердце Замка Опалённой Розы внезапно решило забиться. Двенадцать упряжек, сотрясая воздух яростным ржанием и грохотом окованных колёс, рванулись вперёд, как единый, безумный многоголовый монстр.

Эмиль, инстинктивно вцепившись в дубовые перила, наблюдал, как тяжёлые, бронированные колесницы фаворитов — Золотого Грифона и Чёрного Вепря — сразу же вырвались вперёд, мощными рывками прокладывая путь сквозь пыль и плоть конкурентов. Они шли ноздря в ноздрю, их возницы уже начали обмениваться пробными ударами кнутов, проверяя на прочность чужие доспехи и нервы.

Но взгляд Эмиля был прикован вовсе не к битве за лидерство.

Лёгкая, изящная Заира, казалось, вообще не торопилась. Её пустынные скакуны, вместо того чтобы рвануть с места в карьер, начали разгоняться плавно, почти лениво, словно это была не смертельная гонка, а утренняя прогулка. В результате её моментально затёрли в общую массу.

И прямо сейчас на неё, как гора на мышь, надвигался тот самый огромный детина — гонщик от Лорда Провинции, управлявший громоздкой телегой на четырёх тяжеловозах. Почуяв лёгкую добычу, он с победным ревом начал прижимать хрупкую южанку к внутреннему, каменному бортику трека. Это был классический, грубый манёвр: раздавить соперника о стену ещё до того, как он наберёт скорость.

Прищурившись сквозь оседающую пыль, Эмиль разглядел лицо Заиры. Она была абсолютно спокойна. На её губах играла та самая хищная, зубастая улыбка, которую он заметил на старте. Она специально сбавила скорость. Она ждала.

Тяжёлая колесница детины подобралась уже на полкорпуса. Железные шипы на его ступицах алчно тянулись к хрупким спицам колеса южанки. Стена была неизбежна. Детина, уже предвкушая хруст ломающегося дерева, наклонился вбок, вкладывая весь вес своего массивного тела и инерцию тяжеловозов в финальный, сокрушительный удар. Смерть Заиры казалась делом секунд.

И в это самое мгновение, когда трагедия казалась неизбежной, южанка сделала нечто невероятное. В манёвре, который начисто отрицал все известные законы физики, инерции и здравого смысла, она внезапно, одним резким и точным движением, натянула поводья.

Её пустынные скакуны, обученные танцевать на раскалённом песке, каким-то чудом умудрились не упасть. Они сгруппировались, почти мгновенно сбавляя ход и резко принимая вправо, наружу трека. На долю секунды Эмилю показалось, что колесница южанки просто телепортировалась на пару шагов.

Детина не успел среагировать. Его тяжёлая, громоздкая колымага, ведомая колоссальной инерцией, продолжила нестись туда, где только что была Заира. Но там уже была только стена.

Удар был такой силы, что Эмилю показалось, будто само время на секунду остановилось, чтобы насладиться моментом сокрушительного торжества физики над глупостью. Звук был великолепен: хруст ломающегося дуба, скрежет рвущегося металла и оглушительный, изумлённый рёв детины, который, описав в воздухе нелепую дугу, рыбкой влетел в стог сена за ограждением.

Одна из его лошадей, вырвавшись из упряжи, в панике рванула в толпу, вызывая волну криков, а обломки его некогда грозной колесницы грудой хлама завалили внутренний радиус поворота, создавая идеальное препятствие для тех, кто шёл сзади.

Заира, изящно объехав место аварии по широкой, чистой дуге, лишь лениво махнула рукой в сторону стога сена, небрежно выплюнула жеваную травинку и, пришпорив скакунов, одним рывком вырвалась на чистое пространство, сразу же оказываясь на седьмой позиции.

Сэр Годфри в ложе застыл, как Святой Железный Дуб на параде. Его рот был широко открыт, а в глазах читалась смесь такого глубокого шока и детского восторга, что Эмиль едва удержался от смеха.

— Аэродинамика, сэр Годфри, — философски заметил Трополаз, делая очередной, чрезвычайно удовлетворённый глоток из кубка. — Или, как говорится, никогда не недооценивайте женщину, которой скучно.

Обломки телеги детины, живописно громоздящиеся на внутреннем радиусе, сработали как идеальная мышеловка. Буквально через секунду в них на полном ходу влетела колесница Ордена Плачущей Горгульи, чей возница слишком увлёкся попытками достать соседа кнутом и проглядел препятствие. Раздался треск, достойный падающего векового леса, и экипаж, щедро разбрасывая во все стороны спицы и ругательства, присоединился к образовавшейся свалке. Следующий за ним гонщик, попытавшийся резко вывернуть в сторону, не справился с управлением, перевернулся и пробороздил лицом добрых десять шагов утрамбованной грязи.

— Минус три экипажа на первом же круге, — с профессиональным удовлетворением констатировал Годфри, задумчиво покачивая кубок. — Букмекерам сегодня придётся нанимать дополнительную охрану, чтобы унести выручку.

Последующие круги слились для Эмиля в единую, пыльную, грохочущую карусель.

Для Заиры же гонка внезапно превратилась в рутину. Пока остальные участники упоенно хлестали друг друга свинцовыми кнутами, брали на таран и пытались зацепить чужие оси баграми, южанка просто... ехала. Она скользила между авариями с грацией кошки, брезгливо переступающей через битое стекло на кухне. Никаких безумных манёвров или рискованных подрезов — только идеальный расчёт траекторий и феноменальное чувство ритма своих скакунов.

А вот остальным везло меньше. К четвёртому кругу трасса начала напоминать поле боя после прохода скучающей тяжёлой кавалерии. Кто-то лишился упряжи, кто-то с треском вылетел за дубовое ограждение, а один особо рьяный возница из наёмников так увлёкся, размахивая топориком, что срубил собственную левую оглоблю и теперь уныло брёл к шатрам лекарей, таща за собой кусок поводьев.

Когда над ареной разнёсся гулкий удар огромного бронзового гонга, возвещающий о начале шестого, предпоследнего круга, рёв толпы достиг апогея. Пыль немного улеглась, и Эмиль смог ясно оценить диспозицию.

Из двенадцати стартовавших на треке осталось всего пятеро. Причём замыкающий гонщик безнадёжно отстал, пытаясь удержать на ходу повозку с квадратным от вмятин колесом.

Вся борьба развернулась в голове заезда. Впереди, оставляя за собой глубокие борозды, тяжело неслись два абсолютных фаворита — бронированные монстры Золотого Грифона и Чёрного Вепря. Они шли вровень, ожесточённо тесня друг друга к бортам, высекая снопы искр и обмениваясь тяжёлыми ударами.

А прямо за ними, на чистой третьей позиции, словно привязанная невидимой нитью, летела Заира. Она больше не жевала травинку. Она подобралась, чуть подалась вперёд, и в её позе читалась абсолютная, хищная готовность к финальному броску. Дистанция между лёгкой южной колесницей и двумя бронированными гигантами неумолимо сокращалась.

Шестой круг пролетел в напряжённом ожидании. Грифон и Вепрь скрежетали металлом, не уступая друг другу ни дюйма. И вот над ареной разнёсся оглушительный, вибрирующий рёв рога — седьмой, финальный круг!

Возницы тяжеловесов настолько увлёклись взаимным уничтожением, что совершили главную ошибку любого турнира — напрочь забыли о том, что происходит у них за спиной. Они подошли к тому самому первому, «кровавому» повороту, намертво сцепившись осями и оттесняя друг друга к внутреннему бортику, где всё ещё валялись щепки от первых аварий. Чтобы вписаться в этот узкий радиус и не убиться об стену, им пришлось резко, с лязгом и ругательствами, сбросить скорость.

Именно этого Заира и ждала.

Вместо того чтобы лезть в эту тесную бронированную мясорубку на внутреннем радиусе, южанка направила свою лёгкую колесницу по самой широкой, внешней дуге. Там, где трек был абсолютно свободен от обломков и чужого эго.

Она даже не использовала кнут. Заира просто издала гортанный, пронзительный свист, и её золотисто-гнедые скакуны, словно только и ждали этого сигнала, резко прибавили. Лёгкая повозка буквально взлетела над утрамбованной грязью. Заира пронеслась по внешней дуге мимо барахтающихся гигантов с такой невероятной скоростью, что ветер от её колесницы едва не сорвал шлемы с удивлённых возниц.

Когда Грифон и Вепрь наконец расцепились и вывернули на прямую, изящная спина южанки уже маячила далеко впереди. Они яростно захлестали своих тяжеловозов, пытаясь нагнать наглую девчонку, но законы физики были неумолимы. Тонкая южная древесина и пустынная порода скакунов с каждой секундой лишь увеличивали разрыв.

Заира отрывалась всё дальше и дальше. К последнему повороту она уже могла бы позволить себе остановиться и выпить чашечку кофе, если бы на треке подавали кофе. Заира пересекла финишную черту в полном одиночестве. Не торжествующе. Не победно. Просто так, будто именно это и должно было случиться с самого начала, а остальные шесть кругов были нужны лишь для того, чтобы это поняли все остальные. Лишь оказавшись за финишной линией, она плавно натянула поводья, привычным жестом достала откуда-то новую травинку и сунула её в зубы.

В шатре повисла звенящая тишина, прерываемая лишь стуком падающих на пол букмекерских весов.

Сэр Годфри медленно поставил кубок на перила. Его лицо побагровело, необъятная грудная клетка раздулась, и он издал такой громоподобный рык восторга, что с крыши шатра осыпалась многолетняя пыль.

— Ржавый свет! — паладин обхватил Эмиля обеими руками, едва не сломав Трополазу рёбра в медвежьем объятии. — Ты видел это, Барнаби?! Скорость и манёвренность! Я же говорил! Наш казначей сегодня будет целовать песок, по которому ходят эти лошади!

Эмиль, аккуратно высвободившись из железной хватки и героически спасая остатки вина на дне кубка, позволил себе искреннюю улыбку. Гонка определённо стоила потраченного времени. Сделав последний глоток, Трополаз с искренним сожалением водрузил на дубовые перила опустевший серебряный кубок.

— Сэр Годфри, боюсь, мне пора спасаться бегством, — Трополаз вежливо отступил на шаг, чтобы избежать очередной вспышки тактильной радости паладина. — Если я хоть немного понимаю в причинно-следственных связях, то ваш шатёр вот-вот осадит армия тех, кто хочет выпить за счёт победителей, и тех, кто хочет этих победителей придушить.

Годфри оглушительно расхохотался, ничуть не испугавшись такой перспективы.

— Пусть только попробуют! У нас тут достаточно тяжёлых кубков, чтобы отбиться! — паладин махнул рукой. — Иди, Барнаби! Но вечером, когда эти разряженные павлины выедут на главную арену и начнут тыкать друг в друга тупыми деревяшками на потеху толпе, ты должен быть на западной трибуне. Мне понадобится человек, умеющий травить толковые байки, опустошая бутылки сичилского вина.

— Постараюсь не разочаровать вас ни в том, ни в другом, — Эмиль коротко отсалютовал рыцарю и, развернувшись, двинулся к выходу из шатра.

Глава 3

Покинув импровизированный ипподром, он с головой нырнул в кипящее море ярмарки. Она жила своей привычной, суетливой жизнью, ничуть не изменившейся после окончания Больших Гонок. Эмиль неспешно брёл сквозь пёструю толпу, лавируя между жонглёрами, глотателями огня и подозрительными личностями, которые предлагали купить «счастливые подковы с колесницы Заиры». Новость о невероятной победе лёгкой южанки уже разлетелась по рядам, словно лесной пожар. Местные менестрели на ходу сочиняли баллады, мучительно пытаясь срифмовать слово «аэродинамика».

Постепенно Эмиль выбрался из эпицентра этого праздника жизни и направился к темнеющей громаде Замка Опалённой Розы.

Замок впечатлял. Это была не просто крепость, а настоящий каменный левиафан, ощетинившийся острыми шпилями контрфорсов и слепыми бойницами башен. Нижние ярусы густо обросли мхом, а верхние чернели застарелой копотью — всё выглядело так, словно замок успешно пережил нашествие драконов, осаду демонов или, что куда страшнее, визит королевской налоговой инспекции.

Северная часть замка лежала в живописных руинах. Эмиль перебрался через осыпавшуюся крепостную стену и оказался в лабиринте старых, обрушенных перекрытий и заросших плющом внутренних дворов.

Это было царство тишины, плюща и вездесущей пыли. Природа брала своё: сквозь трещины в каменных плитах пробивались упрямые кривые деревца, а в нишах, где когда-то стояли статуи суровых королей, теперь деловито вили гнёзда местные птицы, подозрительно похожие на небольших пернатых ящериц.

Эмиль нашёл относительно чистый кусок рухнувшей колонны, сел, вытянув гудящие ноги, и со вздохом достал из кармана походную трубку, неспешно набил её табаком и высек искру. Быть Прыгуном — значит уметь ценить вот такие редкие минуты тишины между одной катастрофой и другой.

Выпустив в прохладный воздух сизое кольцо дыма, Эмиль прикрыл глаза. Самое время было подумать о том, стоит ли оставаться в этом мире и отправляться в опасную экспедицию к Хрустальным Хребтам Азурита.

Философские размышления Трополаза прервал звук, совершенно неуместный в этих древних, заросших мхом руинах. Кто-то с ледяной невозмутимостью точил металл о камень.

Эмиль приоткрыл один глаз, выпустил струйку сизого дыма и, бесшумно ступая по раскрошенным плитам, двинулся на звук.

В соседнем, густо заросшем плющом дворике, расположившись на спине поваленной мраморной химеры, сидела Заира. Победительница скинула тяжёлый гоночный плащ и теперь, оставшись в лёгкой льняной рубахе и пустынных шароварах, увлечённо счищала засохшую грязь с замысловатого кожаного ремня от конской упряжи. Орудовала она при этом коротким, хищно изогнутым кинжалом.

— Обычно в это время триумфаторов качают на руках, заливают дешёвым элем и клянутся им в вечной преданности вплоть до первого поворота, — негромко заметил Эмиль, выходя из тени и прислоняясь к заросшей плющом колонне.

Заира даже не вздрогнула. Она невозмутимо сдула невидимую пылинку с лезвия, вогнала кинжал в ножны на бедре и, взяв бутылку, лежащую всё это время рядом с ней, сделала неторопливый глоток прямо из горла.

— Восторженная толпа воняет кислым пивом и имеет скверную привычку срезать кошельки под шумок, — хмыкнула южанка, утирая губы тыльной стороной ладони. — А предложения руки и сердца в таких местах обычно сводятся либо к желанию наложить лапу на мой выигрыш, либо к желанию сделать меня своей пятой наложницей. К счастью или к несчастью, ни один из этих вариантов меня не устраивает. Кстати, я только что стащила из шатра распорядителя турнира коллекционное сичилское. Будешь?

Она небрежно протянула ему пузатую бутылку и слегка прищурилась.

— А вообще, ты кто такой? Заблудился? Или решил ограбить победительницу в тёмном углу? Предупреждаю сразу: детина из лордской конюшни сегодня уже пытался прижать меня к стенке. Ему очень не понравилось.

— Меня зовут Барнаби, и я пришёл исключительно за тишиной, — Эмиль подошёл ближе, принял вино и, сделав вежливый глоток, протянул бутылку обратно. — А ещё я имел удовольствие наблюдать за гонкой из шатра ваших нанимателей. Мой спутник, паладин, до сих пор уверен, что ты продала душу демонам аэродинамики.

— Аэро-чего? — Заира искренне рассмеялась, блеснув белыми зубами. — Не знаю таких демонов. Дарю секрет бесплатно, Барнаби. Просто эти бронированные болваны перед стартом кормят своих тяжеловозов овсом до отвала, чтобы те были тяжелее и злее. А мои пустынники бегут налегке. Гонка — это не драка в трактире, это танец с ветром. Лошади, в отличие от местных рыцарей, вообще-то хотят жить. Если не дёргать им головы на каждом повороте, они сами найдут лучшую траекторию.

Она забрала у Эмиля бутылку, и её взгляд внезапно стал очень цепким и холодным. Она профессионально скользнула глазами по его потёртой куртке, походным сапогам, набитой табаком трубке и медному стеземетру на поясе.

— Значит, Барнаби... — протянула она с лёгкой усмешкой. — Шаги у тебя лёгкие, как у вора, куртка пахнет табаком, который на этом континенте отродясь не рос, а прибор на поясе стоит больше, чем весь мой выигрыш. Так кто же ты?

— Я Барнаби. Старший Трополаз из Гильдии Трополазов, — спокойно ответил Эмиль.

Заира недоверчиво хмыкнула, ещё раз окинув его взглядом с ног до головы. Уважения в её глазах явно прибавилось, но дерзкая искра никуда не исчезла.

— Старший Трополаз? — она медленно кивнула, отставляя вино в сторону. — Звучит как должность, предполагающая раннюю и очень экзотическую смерть. Разве люди твоей профессии не должны прямо сейчас радостно месить грязь в каких-нибудь неизученных болотах, отмораживать уши на безымянных ледниках или убегать от плотоядных деревьев, расширяя границы для какого-нибудь короля?

Эмиль невозмутимо затянулся и выпустил струйку дыма в сторону пробивающегося сквозь камни плюща.

— Плотоядные деревья нынче не в сезоне, — меланхолично отозвался он. — На самом деле, я здесь по официальному приглашению. Местный владыка, лорд де Понс, возжелал проложить новую, безопасную тропу через Хрустальные Хребты.

— Хрустальные Хребты? — южанка покачала головой. — Даже у нас, на самом знойном юге, торговцы суеверно плюют через плечо, когда слышат про эти проклятые горы. Это не контракт на поиск тропы, Барнаби. Это очень хитро оформленный способ самоубийства.

— В моих бумагах это сформулировано чуть более витиевато, но суть ты уловила абсолютно верно, — покладисто согласился Эмиль. — Именно поэтому, прибыв в провинцию и узнав, что здесь как раз стартует ежегодный турнир паладинов, я счёл своим первейшим, можно сказать, священным долгом сначала посетить это благородное собрание.

Заира непонимающе нахмурилась, скрестив руки на груди.

— Долгом? Смотреть, как закованные в железо мужики с разгону сшибают друг друга с лошадей деревянными палками? Учишься падать так, чтобы не сломать шею?

— Скорее, калибрую восприятие реальности, — Эмиль аккуратно выбил пепел из трубки о край колонны. — Видишь ли, в Хрустальных Хребтах природа будет пытаться убить меня искренне, безлико и абсолютно бесплатно. Перед тем как отправиться туда, мне жизненно необходимо посмотреть на цивилизованных людей, которые тратят целые состояния на доспехи, чтобы добровольно калечить друг друга по строгому расписанию и под музыку менестрелей.

Он спрятал трубку в карман и слабо улыбнулся.

— Поверь, после такого зрелища даже плотоядная гора начинает казаться образцом здравого смысла и логики. К тому же, мой друг сэр Годфри обещал мне лучшие места на западной трибуне. У нас наверняка найдётся свободное место и пара бутылок сичилского. Не составишь нам компанию?

— Я согласна, Барнаби. — Заира смерила его долгим, оценивающим взглядом, и на её губах медленно расцвела та самая хищная, но на этот раз вполне искренняя улыбка, которую Эмиль уже видел во время гонки. — У нас на юге считается очень дурной приметой отказывать покойникам в их предсмертном желании.

— Договорились. Буду считать это своим последним утешением перед встречей с вечностью, — усмехнулся Эмиль, приподняв в знак прощания невидимую шляпу.

Попрощавшись с Заирой, Эмиль покинул заросшие руины северного крыла. Он решил не возвращаться сразу в кипящий котёл ярмарки, а свернул на едва приметную тропинку, ведущую в прохладный, пахнущий хвоей и прелыми листьями лес, раскинувшийся поблизости от Замка Опалённой Розы. Ему нужно было немного проветрить голову и разложить мысли по полочкам.

Неспешно шагая по мягкому мху, Прыгун с удивлением поймал себя на мысли, что этот мир с каждым часом нравится ему всё больше и больше. Да, местные законы физики работали по настроению, а паладины были прямолинейны, как летящий в лоб кирпич, но во всём этом крылась какая-то первобытная, искренняя честность.

И Заира... Эмиль усмехнулся, вспомнив её насмешливый взгляд, хищную улыбку и спокойную уверенность. Эта южанка с украденным вином и прагматичной философией умудрилась пробить небольшую трещину в его панцире.

Погружённый в размышления Эмиль бродил по лесу уже пару часов. Мысли его были возвышенны и необъятны: он думал о бренности всего сущего, о том, как странно быть человеком, который однажды уже умер и по какой-то нелепой случайности продолжает существовать, о красоте, которая ничего не требует взамен, и о том, что где-то там, за деревьями и мирами, осталось что-то, чему он так и не придумал названия.

Лес к этим размышлениям остался равнодушен. Равнодушие леса выражалось вполне недвусмысленно: корнями, о которые Эмиль то и дело спотыкался, и комаром, без малейшего почтения к высоким материям укусившим его за шею. К исходу второго часа он пришёл к двум выводам. Первый: человек — лишь краткая вспышка сознания в равнодушной бесконечности бытия. Второй, куда более настойчивый: он, кажется, натёр ногу.

Солнце уже начало клониться к горизонту, когда Эмиль наконец покинул спасительную прохладу леса. Закатные лучи щедро заливали ярмарку густым, тягучим золотом, а шпили Замка Опалённой Розы отбрасывали на луг длинные зубчатые тени. Шум людского моря, весь день напоминавший гул растревоженного улья, теперь сменился плотным, почти осязаемым предвкушением крови и зрелищ. Турнир вот-вот должен был начаться.

Вливаться обратно в этот бурлящий котёл из разгорячённых тел, крикливых торговцев и пьяных зевак Эмилю совершенно не хотелось. Опираясь на опыт странствий по тысячам миров, он предпочёл тактический манёвр. Вместо того чтобы пробиваться к трибунам напролом, он заложил широкую дугу по периметру поляны. Огибая цветастые шатры с фланга и стараясь держаться в тени, он неспешно направился к исполинской деревянной громаде ристалища.

Эмиль обнаружил сэра Годфри у самого подножия западных трибун. Паладин, сменивший помятые в утренних объятиях доспехи на роскошный вечерний камзол, возвышался над людским потоком и теперь напоминал добродушную, но очень громкую гору. Вокруг него суетилась целая стайка слуг, пыхтящих под тяжестью корзин и пузатых бочонков.

— Осторожнее с элем, ради всех святых! Это же не святая вода, тут бережное обращение нужно! — громыхал Годфри.

— Сэр Годфри, — Эмиль вежливо кашлянул, уворачиваясь от пролетающего мимо пажа с охапкой турнирных флажков. — Вижу, вы готовитесь к многомесячной осаде?

— А, Барнаби! Друг мой! — рыцарь просиял и развернулся, едва не сбив Трополаза дружеским хлопком по плечу. — Смотреть, как достойные мужи вышибают друг из друга дух на пустой желудок и с пустым кубком — это форменное неуважение к традициям! Ты готов приобщиться к прекрасному?

— Вполне. Но прежде чем мы поднимемся, я должен сделать признание, — Эмиль слегка поправил воротник. — Я взял на себя смелость пригласить к нам ещё одного зрителя. Зрителя, которого, я уверен, вы будете рады видеть. Надеюсь, вы не сочтёте это нарушением турнирного этикета?

— Нарушением? Ха! — Годфри расхохотался так раскатисто, что один из слуг едва не выронил бочонок. — Да о чём ты говоришь, друг мой! Кто бы ни был твой гость — он мой гость! Я угощу его лучшим элем, который только можно добыть в Саксоне!

Паладин поднял руку с массивным перстнем и указал на ярус западной трибуны, щедро задрапированный синим бархатом.

— Видишь ту ложу прямо под гербом организаторов? Это ложа нашего ордена! Идеальная точка обзора. Я пойду вперёд, а ты забирай своего гостя и приходите к нам. Сегодня я отвечаю за организацию, так что нужно лично проследить, чтобы эти бездельники правильно расставили закуски и не выпили мой личный запас эля до первого выезда. Жду вас наверху!

Сэр Годфри величественно развернулся и, словно адмирал во главе флотилии, повёл свою нагруженную провизией процессию вверх по скрипящим ступеням.

Стоя у подножия трибун, Эмиль вдруг осознал, что задерживает дыхание каждый раз, когда в толпе мелькает тёмная копна волос. Когда до него дошёл смысл происходящего, он едва не поперхнулся от абсурдности ситуации. «Просто великолепно, — саркастично констатировал он про себя. — Мандраж перед первым свиданием. Давненько у меня не было такого симптома».

Трополаз потёр переносицу, пряча самоироничную улыбку. Какой восхитительный сбой системы. Это грубо нарушало все его внутренние протоколы безопасности.

Эмиль так отвлёкся на свои внутренние протоколы, что совершил непростительную для Прыгуна ошибку: он потерял контроль над периметром. Для человека, который умел спиной чувствовать степень готовности стейка, это был колоссальный, сокрушительный провал.

— Надеюсь, ты так напряжённо высматриваешь не меня, Старший Трополаз? — раздался вдруг совсем рядом знакомый голос с лёгким южным акцентом.

Эмиль мысленно дал себе подзатыльник, но внешне даже не вздрогнул. Он медленно повернул голову. Заира стояла буквально в шаге от него, невозмутимо прислонившись плечом к деревянному столбу. Она успела переодеться в свежую льняную рубаху, но волосы всё так же дерзко разметались по плечам, а в руке она сжимала пузатую бутылку сичилского. На её губах играла та самая хищная, победная улыбка.

Трополаз небрежно скрестил руки на груди, всем своим видом демонстрируя монументальное спокойствие.

— Вообще-то, я стоял здесь в ожидании полного лунного затмения, — философски заметил Эмиль, выдержав безупречную театральную паузу. — Но раз уж небесная механика сегодня запаздывает, полагаю, я готов довольствоваться твоим появлением.

Заира тихо рассмеялась, явно оценив изящество, с которым он выкрутился.

— Какая невероятная честь для скромной погонщицы с юга, — хмыкнула она, отлепляясь от столба. — Постараюсь затмить для тебя луну, Барнаби. Ну и где этот твой знаменитый сэр Годфри с его обещанными лучшими местами?

Эмиль галантно отступил на шаг, освобождая проход, и широким жестом указал на уходящие вверх деревянные ступени.

— Его необъятность сэр Годфри прямо сейчас окапывается в центральной ложе под синими знамёнами, готовясь держать глухую оборону от трезвых зрителей. Прошу наверх.

Путь до верхней ложи сквозь плотные ряды местной знати напоминал прогулку по минному полю, где вместо мин были ущемлённые аристократические эго. Господа в тяжёлом бархате провожали Заиру жадными взорами, а их благочестивые супруги, задыхающиеся в тугих корсетах, буравили её спину взглядами, полными ядовитого сословного презрения к её простой льняной рубахе. Девушку, впрочем, этот немой светский террор совершенно не волновал. Она поднималась наверх с ленивой грацией сытой хищницы, поигрывая бутылкой сичилского, словно дирижёрской палочкой.

Откинув тяжёлый синий полог, они шагнули в ложу. Сэр Годфри встретил их во всеоружии: в правой руке паладин держал здоровенную кружку эля, а в левой — увесистый кусок жареного мяса. Заметив спутницу Эмиля, рыцарь на секунду замер, а затем его лицо расплылось в искренней, радостной ухмылке.

— Ржавый Свет! Ах ты, алчная южанка! — громогласно возмутился паладин, потрясая зажатым в кулаке окороком. — Мало того, что ты подчистую опустошила казну нашего ордена, так ты теперь пришла опустошать ещё и мои личные запасы эля?!

— Хватит ворчать, сварливый старик, — ничуть не испугавшись этого бронированного гнева, отмахнулась Заира. Она по-хозяйски плюхнулась на соседнюю бархатную подушку и со стуком поставила трофейную бутылку на стол. — Давай лучше отпразднуем нашу победу.

Эмиль, как человек прагматичный, конечно, не исключал вероятности, что паладин и нанятая его орденом гонщица могли мельком пересекаться. Но он никак не ожидал, что они знакомы настолько хорошо. Прыгун искренне рассчитывал устроить грандиозный сюрприз, торжественно представив сэру Годфри неуловимую чемпионку, а в итоге эти двое общались так, будто ещё вчера вместе грабили караван.

Эмиль молча подошёл к столу. Он проигнорировал коллекционное вино, взял в руки самый большой деревянный кубок, до краёв наполненный тёмным элем, и без единого слова осушил его залпом, чтобы хоть как-то затушить пожар собственного разочарования.

А тем временем к Заире уже стягивались другие паладины ордена. Суровые, покрытые шрамами мужики радостно салютовали ей кубками, одобрительно хлопали по плечам и наперебой поздравляли с блестящим заездом. Южанка со смехом отбивалась от поздравлений, отвечая на шутки и явно чувствуя себя в этой компании как в родном шатре.

Годфри оглушительно расхохотался, глядя на вытянутое лицо Прыгуна.

— Что, Барнаби, сюрприз? — паладин в восторге хлопнул себя по колену. — У тебя сейчас такой вид, будто ты привёл знакомить дракона с принцессой, а они оказались старыми собутыльниками! Это же я лично нашёл эту песчаную бурю на знойном юге! Увидел, как она управляет колесницей, и едва ли не силой притащил к нашему Магистру, клянясь своей честью и всеми святыми угодниками, что эта девчонка принесёт ордену кубок! И не прогадал ведь! Как результат, сегодня она тут не просто почётная гостья, а виновница торжества!

Заира лишь невозмутимо пожала плечами, откупоривая сичилское.

Эмиль аккуратно поставил пустой кубок на стол, вытер пену с губ и, сменив маску растерянности на свою фирменную лёгкую улыбку, философски заметил:

— Что ж, по крайней мере, в одном я точно не ошибся. Вы действительно рады видеть мою гостью.

Годфри оценил шутку. Он запрокинул голову и расхохотался так мощно, что синий бархат навеса над их ложей задрожал.

— Пусть ты не смог удивить меня своим гостем, зато ты удивил меня своим вкусом на опасные знакомства, — отсмеявшись, рыцарь откусил половину жареного окорока и указал на Заиру обглоданной костью. — Но ты бы видел её там, на юге! Это был не просто заезд, это был оживший эпос! Представь себе: Великие пески Аль-Тахира. Солнце палит так, что плавится бронза. Арена гудит, как кратер вулкана перед извержением…

— Был на редкость паршивый, промозглый четверг, — меланхолично вставила Заира, разливая трофейное сичилское по серебряным кубкам, которые услужливо подставили ей суетящиеся слуги. — А гудела не арена, а местные пьяницы, которым не хватило эля.

— Не порть поэзию момента, женщина! — отмахнулся Годфри, запивая мясо изрядным глотком. — Так вот! Выходит она на трек. Её колесница запряжена четвёркой демонических жеребцов, чьи копыта высекали искры из песка! Настоящие исчадия бездны, дышащие пламенем!

Эмиль с вежливым интересом приподнял бровь и принял из рук Заиры кубок с вином.

— Три астматичных мерина и одна кобыла с отвратительным характером, — поправила южанка, грациозно усаживаясь на подушки с ногами. — Они дышали не пламенем, а перегаром конюха, который забыл их почистить.

— Детали! Сущие мелочи! — пророкотал паладин, воодушевляясь всё больше. — Главное — что было на последнем круге! На самом крутом вираже соперник-подлец подрезает её! Колесо налетает на камень и разлетается в щепки! Обычный возница взмолился бы богам и приготовился к смерти. Но что делает эта песчаная фурия?! Она балансирует на одном колесе силой чистой, неукротимой воли, закладывая смертельный поворот!

— Я просто повисла на левом борту, намертво зацепившись ногами за поручень, — невозмутимо пояснила Заира, отпивая вино. — Сместила центр тяжести, чтобы колесница не перевернулась. А свободной рукой метнула обломок прямо в голову того ублюдка, что меня подрезал. Никакой божественной воли. Сплошная механика и немного грязной игры.

Эмиль уважительно покрутил кубок в руке.

— Радикальное смещение центра масс в сочетании с тактическим устранением конкурента, — со знанием дела кивнул Прыгун, сохраняя идеально невозмутимое лицо. — В своих странствиях я не раз убеждался, что законы физики работают гораздо безотказнее божественной воли. Особенно если подкрепить их тяжёлым тупым предметом, метко брошенным в голову оппоненту.

Заира тихо рассмеялась, салютуя ему кубком в знак профессиональной солидарности.

— Вот-вот! — не заметив иронии, громыхал Годфри. — И когда она пересекла финишную черту первой, балансируя на одном колесе в облаке золотой пыли, я понял — это судьба! Я спустился на песок арены, растолкал толпу и, как подобает рыцарю, предложил ей победы, славу и много золота!

— Если переводить с героического на человеческий, — Заира изящно зевнула, — этот громогласный медведь в латах, ошалевший от того, что выиграл целое состояние на моих ставках, швырнул мне в лицо тугой кошель золота. И заорал на всю арену: «Собирай манатки, девка, ты едешь на север, будешь участвовать в больших скачках!».

— И ведь сработало! — самодовольно подытожил Годфри, хлопнув Эмиля по плечу с такой силой, что Трополаз чудом не выронил вино. — Так что выпьем за…

Что именно предлагал выпить сэр Годфри, Эмиль так и не услышал. Над ареной протяжно и торжественно затрубили трубы, их звонкий медный глас мгновенно перекрыл даже громовой голос паладина. Трибуны взорвались предвкушающим рёвом — на залитое вечерним солнцем ристалище начали медленно выезжать первые закованные в сталь паладины, которым выпала честь открывать турнир.

Первым, гордо гарцуя на могучем дестриэ, появился местный чемпион — один из офицеров личной охраны лорда де Понса. Едва копыта его коня коснулись песка, трибуны буквально сошли с ума. Местная публика неистово приветствовала своего любимца — сэра Ричарда: тысячи глоток слились в оглушительном, ритмичном скандировании «Ри-чард! Ри-чард!», в воздух полетели сотни шляп и женских шёлковых платков, а от топота ног деревянные настилы заходили ходуном.

Навстречу этому сверкающему идолу выехал мрачный гигант из ордена Святого Сезара Чёрного: его потускневшие, наглухо лишённые всяких украшений доспехи покрывала густая сеть глубоких царапин, красноречиво говорящих о богатом боевом опыте. На его появление трибуны отреагировали лишь жидким, настороженным гулом.

Следом на арену ступила вторая пара. Паладин из ордена Спящего Золотого Дракона, чей нагрудник украшала тонкая чеканка в виде свернувшегося кольцом мифического ящера, вывел своего белоснежного коня напротив бойца, выступающего под красно-чёрными знамёнами знаменитого на всё королевство полка наёмников «Псы Полудня». Наёмник восседал на грузном, косматом боевом коне, а его угловатая, собранная из кусков разной брони кираса была покрыта бурыми пятнами застарелой крови и глубокими вмятинами от тяжёлого оружия.

Лязг тяжёлого металла, тревожное фырканье боевых коней и шелест шёлковых гербовых накидок слились воедино под восторженный гул толпы.

Распорядитель турнира взмахнул расшитым золотом платком. Поскольку золотой нити на вышивку не пожалели, платок рухнул на песок с изяществом кирпича. Не успел он приземлиться, как над ареной хищно рявкнули медные рога.

Турнир официально начался.

Глава 4

Было уже далеко за полночь, когда Эмиль добрался до трактира. Зал на первом этаже пустовал, хозяина нигде не было, и лишь одинокая толстая свеча догорала на стойке, бросая длинные уютные тени на дубовые столы.

День выдался на редкость насыщенным. Он не только вдоволь насмотрелся на турнир паладинов, но и стал свидетелем гонок, которые, к его собственному удивлению, оказались куда интереснее самого турнира. Видимо, колесница, летящая боком на одном колесе, обладала несколько более убедительной драматургией, чем два человека в доспехах, спорящих о чести при помощи тупых копий.

А главным приятным дополнением стало знакомство с Заирой. Хотя слово «приятным» Эмиль пока использовал осторожно. Опыт подсказывал, что знакомства с женщинами, которые умеют управлять колесницей на высоких скоростях и при этом выглядят скучающими, обычно становятся приятными лишь задним числом — если человек доживает до этого самого заднего числа.

Правда, один заготовленный козырь Эмилю так и не удалось разыграть. Он собирался пригласить Годфри и Заиру на завтрашний пир у лорда де Понса, рассчитывая хотя бы раз произвести впечатление человека с полезными связями.

Выяснилось, однако, что оба уже получили приглашения — и не просто как обычные гости, а в качестве почётных. Эмиль решил считать это не поражением, а неудачно выбранной аудиторией для демонстрации собственного влияния.

Поднявшись по знакомой скрипучей лестнице, Прыгун толкнул дверь своей комнаты. Внутри было тихо, тёмно и прохладно. Стянув сапоги и кое-как сбросив тяжёлый камзол прямо на стул, Эмиль не стал утруждать себя долгими сборами ко сну. Он просто рухнул на широкую мягкую кровать, и сон без сновидений накрыл его с головой ещё до того, как он успел окончательно зарыться в перину.

Пробуждение вышло на редкость приятным. Когда Эмиль наконец разлепил глаза, солнце уже уверенно хозяйничало в комнате. Он потянулся так, что хрустнули позвонки, и с удовлетворением отметил, что отлично выспался.

Спустившись в обеденный зал, он с удовольствием умял порцию горячего мясного пирога, перекинулся парой дежурных шуток с проворной подавальщицей Тильдой и вышел на улицу. Душа требовала небольшой разминки перед вечерним светским раутом.

Город жил своей шумной, пёстрой жизнью. Турнир притянул сюда людей со всех окрестных земель. Эмиль неспешно прогуливался, с интересом впитывая местный колорит: вдыхал запахи свежеиспечённого хлеба и жареных каштанов, разглядывал лотки, заваленные яркими южными шёлками, грубоватой северной керамикой и амулетами от местных производителей.

Побродив с час, Прыгун вышел на тихую окраину, где городские постройки плавно уступали место зелёным просторам. Здесь, на небольшом возвышении, приютился крошечный, почти домашний трактирчик. Прямо на улице под дощатым навесом стояли грубо сколоченные дубовые скамьи, с которых открывался потрясающий вид на залитую солнцем долину и маячащие вдалеке Хрустальные Хребты, чьи вершины кутались в сизую дымку.

Место было идеальным.

Эмиль заказал у пухлого добродушного хозяина большую глиняную кружку холодного тёмного эля и с наслаждением вытянул ноги, усевшись на скамью. Пришло время для серьёзной работы.

Общение с местной элитой таило в себе массу сюрпризов. Случайно перепутать вилку для устриц с вилкой для кровной мести здесь ничего не стоило, а оскорбить аристократа с хорошими связями было куда опаснее, чем станцевать чечётку в пещере спящего дракона.

Кроме того, следовало срочно провести инвентаризацию собственных профессиональных навыков. Если за столом зайдёт речь о деталях экспедиции, Эмиль предпочёл бы звучать как суровый ветеран-первооткрыватель.

Сделав первый, восхитительно горький глоток эля, Эмиль прикрыл глаза, откинулся на тёплую деревянную спинку и сосредоточился, аккуратно погружаясь в память Барнаби, словно открывая ящики добротного, хорошо организованного бюро.

Первым делом Прыгун с лёгким холодком осознал одну поразительную вещь об этом мире. До сих пор слова из памяти Барнаби об «исчезающих тропах» Эмиль воспринимал скорее как цветастое профессиональное выражение. Но теперь, погрузившись в чужой опыт глубже, понял: тропы исчезали буквально. Эта реальность оказалась невероятно странной и пластичной — с подобным устройством мироздания Эмиль за все свои прыжки по Мультивселенной ещё не сталкивался. Местное пространство иногда меняло собственную структуру и наполнение, словно живой, дышащий и порой страдающий топографическим кретинизмом организм.

Без постоянного присутствия людей, без их шагов, костров, вбитых кольев, отметок на камне и повторяемых маршрутов география словно забывала о том, что в этом месте вообще должен быть проход.

Именно поэтому профессия Трополаза в этом мире была не просто востребованной, а жизненно необходимой. Трополазы, как выяснил Эмиль из воспоминаний, были чем-то средним между геодезистами, узкоспециализированными магами и безумцами.

Сам Барнаби предстал в своих воспоминаниях личностью весьма далёкой от образа академического сухаря. Он обожал хорошую компанию, крепкий эль и с широкой улыбкой шагал навстречу риску. Однако за фасадом неунывающего гуляки и авантюриста скрывался профессионал с железной хваткой. Он мог прокутить аванс в первой же таверне, но свои контракты всегда выполнял безукоризненно и точно в срок. Он по праву числился одним из лучших, если не самым лучшим специалистом в Гильдии.

Эмиль мысленно усмехнулся, возвращаясь в реальность, делая большой глоток прохладного эля и глядя на далёкие заснеженные пики. Неудивительно, что они с сэром Годфри так быстро спелись.

Барнаби был именно тем мастером, которого лорд де Понс мечтал заполучить для Хрустальных Хребтов. И Эмиль собирался использовать этот арсенал навыков на полную катушку.

Допив эль и окончательно разложив по полочкам новообретённые знания, Эмиль бросил на стол пару медных монет и неспешным шагом направился обратно.

Вернувшись, Прыгун первым делом придирчиво осмотрел свой походный камзол. Вывод был неутешительным: в лучшем случае его приняли бы за конюха, решившегося на отчаянный карьерный скачок.

Эмиль опустился на колени перед массивным дорожным сундуком Барнаби и принялся перебирать его содержимое. Покопавшись как следует, он наконец добрался до самого дна, где в отдельном отделении обнаружил плотный холщовый свёрток.

Внутри лежал роскошный камзол цвета полуночного неба, деликатно расшитый серебряной нитью. К нему прилагались тёмные брюки и белоснежная рубашка, накрахмаленная так сурово, что о её воротничок при желании можно было перерезать горло.

Сбросив походную одежду, Эмиль влез в этот шедевр портняжного искусства и набросил на плечи лёгкий плащ. Из треснувшего зеркала на стене на него взглянул совершенно другой человек. Удовлетворённо кивнув своему отражению, Эмиль проверил, на месте ли увесистый кошель с монетами, поправил воротник камзола и вышел из комнаты.

К кованым воротам замка лорда де Понса он подошёл ровно в назначенное время. У входа творилось нечто невообразимое: образовалась пробка из гербовых карет, породистых лошадей и суетящихся слуг с факелами.

Пройдя строгий контроль у двух гвардейцев, которые при виде роскошного камзола Эмиля и уверенной осанки Барнаби почтительно вытянулись, Прыгун переступил порог главного зала.

Внутри царило ослепительное великолепие. Сводчатые потолки терялись где-то в вышине, сотни парящих в воздухе свечей — сразу чувствуется, на магии здесь экономить не стали — заливали помещение тёплым золотистым светом, а длинные дубовые столы ломились от таких кулинарных изысков, что желудок Эмиля уважительно сжался.

Великолепию зала ничуть не уступала и собравшаяся здесь публика, словно сама ставшая частью его роскошного убранства.

Волшебники в парадных мантиях добавляли обстановке ещё больше торжественности и совершенно необходимого в таких случаях количества вышивки.

Представители великих орденов возвышались, словно несокрушимые каменные утёсы в море легкомысленного бархата и кружев.

А вот где действительно творилась настоящая магия, так это возле представителей могущественных гильдий. Глава Купцов, похожий на богато разодетую бочку, вполголоса шептался с банкиром. В толпе мелькали цеховые значки оружейников, ювелиров и алхимиков. Эти люди вряд ли умели метать файерболы или в совершенстве владели двуручным мечом, но именно они держали в своих цепких руках экономику всего мира.

Светский раут явно обещал быть нескучным. Оставалось только найти в этом бурлящем котле из благородной крови, магии и амбиций своих компаньонов. Впрочем, Эмиль вычислил их без труда. В этом царстве тонких шёлков, пудры и светских улыбок Годфри и Заира смотрелись примерно так же органично, как два боевых топора на выставке хрупкого фарфора.

Сэр Годфри, сменивший привычные тяжёлые латы на парадный дублет, выглядел в нём примерно так же естественно, как осадная башня, задрапированная бархатом.

Заира в своём наряде чувствовала себя куда увереннее. Она сменила льняную рубаху на изящное тёмное платье, которое, тем не менее, имело подозрительно свободный крой в районе бёдер — идеальный фасон, чтобы при необходимости с разворота прописать кому-нибудь ногой в челюсть, не порвав при этом подол.

— Надеюсь, кормят тут так же хорошо, как одеваются, — философски заметил Эмиль, вырастая у них за спиной.

Годфри вздрогнул и чудом не откусил кусок от своего бокала. Заира резко обернулась, и на пару секунд застыла, молча разглядывая подошедшего.

— Ржавый Свет! А я ведь предупреждал тебя, Заира, — басовито хмыкнул паладин, с явным удовольствием оглядывая Эмиля. — Говорил же, что ты будешь приятно удивлена, увидев нашего Барнаби при полном параде.

— Он выглядит как сбежавший из-под венца виконт, — фыркнула Заира, скрестив руки на груди и смерив его оценивающим взглядом.

— Да так, извлёк из недр собственного сундука, — Эмиль легкомысленно пожал плечами, перехватывая бокал у пробегающего мимо лакея. — В обществе людей, которые могут купить твою жизнь чисто от скуки, лучше выглядеть так, будто ты стоишь хотя бы вдвое дороже.

Их светскую беседу прервал внезапно стихший гул голосов. Музыканты на балконе торопливо свернули свою жизнерадостную тренькающую мелодию и перешли на что-то медленное и максимально торжественное. Толпа аристократов поспешно и даже как-то суетливо расступилась, образуя широкий коридор к главному столу.

В зал неспешно вошёл лорд де Понс. Он выглядел ровно так, как должен выглядеть человек до неприличия богатый, слегка скучающий и абсолютно уверенный в том, что весь этот мир существует исключительно для его личного удобства.

Но всеобщее гробовое молчание было вызвано вовсе не появлением местного владыки.

Рядом с лордом шагал Верховный инквизитор Церкви Света. Человек в абсолютно чёрной, лишённой любых украшений сутане. В нём не было ни капли зловещего величия или пугающей магии, он походил скорее на невероятно уставшего бухгалтера: бледное лицо, тонкие поджатые губы, цепкий колючий взгляд. Однако там, где он проходил, вино в бокалах, казалось, самопроизвольно скисало, а здоровенные, покрытые шрамами паладины вдруг начинали с огромным интересом изучать носки собственных сапог.

Эмиль чуть склонил голову, пряча лицо за краем хрустального бокала, и едва слышно процедил:

— Не каждый день встретишь Верховного инквизитора Церкви Света на светской попойке. Какая... неожиданная честь.

— И это очень дурной знак, Барнаби, — так же тихо отозвался Годфри. Добродушный бас бесследно исчез из его голоса, сменившись стальным напряжением. — Говорят, этот человек способен найти признаки ереси даже в конструкции табуретки. И вам не кажется, что запахло костром?

Лорд де Понс и его мрачный спутник неспешно прошествовали через замерший зал. Казалось, даже пламя в парящих свечах перестало трещать, чтобы не привлекать к себе внимания Инквизитора. Когда они достигли главного стола, возвышающегося на небольшом помосте, хозяин поместья жестом, полным тщательно отрепетированного радушия, указал человеку в чёрном на почётное место по правую руку от себя.

Как только Инквизитор опустился в кресло с высокой резной спинкой, невидимая пружина, сковавшая зал, наконец лопнула.

Зал мгновенно наполнился какофонией звуков. Присутствующие спешно рассаживались по своим местам, сопровождаемые шорохом тяжёлых тканей, скрипом отодвигаемых стульев и нервным перешёптыванием. Все старались делать вид, что абсолютно спокойны, но на деле едва ли не толкались локтями, спеша занять места как можно ближе к помосту.

Годфри, Заира и Эмиль не стали участвовать в этой негласной давке. Они плавно, как единый организм, отступили к самому дальнему столу.

Сэр Годфри опустился на резной стул с видом обречённого мученика, мысленно молясь Свету и Святому дубу, чтобы трещащие швы его парадного дублета выдержали хотя бы до десерта. Заира скользнула на место рядом с ним и первым делом небрежным жестом отодвинула кувшин — ровно настолько, чтобы освободить траекторию для броска, если вдруг придётся хватать со стола нож для стейка. Эмиль же уселся с вальяжной грацией истинного аристократа, поправил кружевные манжеты, но из-под полуопущенных ресниц его взгляд намертво приклеился к фигуре Инквизитора.

Словно по невидимому сигналу, из боковых дверей вереницей потянулась армия слуг. На столы с лёгким стуком опускались огромные серебряные подносы, наполненные всевозможными лакомствами, и тяжёлые хрустальные кувшины, полные густого рубинового вина.

Пир набирал обороты, стремительно превращаясь из светского раута в изысканную, но всё же банальную попойку. Спустя час звон бокалов и хруст запечённых поросячьих корочек окончательно победили гнетущую ауру Главы Инквизиции. Человеческая природа брала своё: аристократия пила, ела и сплетничала с удвоенной силой, словно пытаясь доказать самим себе, что они всё ещё живы и ни в чём не подозреваются.

Наша троица отдавала кулинарным изыскам должное, каждый в своей неповторимой манере. Сэр Годфри методично уничтожал стратегические запасы кабанины, орудуя ножом с грацией опытного мясника. Заира отдавала предпочтение лёгким закускам, пережёвывая пищу медленно и задумчиво. Эмиль же откровенно наслаждался. Он лениво потягивал вино, закусывая его нежнейшим паштетом, мысленно поблагодарив Барнаби за отличный аппетит и крепкий желудок.

Лорд де Понс, до этого вяло поддерживавший светскую беседу с соседями, аккуратно опустил свой кубок, склонился к Инквизитору и едва заметно кивнул.

Человек в чёрной сутане, к вину так и не притронувшийся, медленно промокнул тонкие губы белоснежной салфеткой и плавно поднялся.

Хозяин замка тут же встал следом. Жестом иллюзиониста, отвлекающего публику, он улыбнулся гостям, призывая их продолжать пиршество, а затем в компании Инквизитора неспешно направился к узкой боковой двери, почти незаметной за тяжёлыми гобеленами.

А дальше начался настоящий спектакль для тех, кто умел смотреть.

Словно по команде, от разных столов начали отслаиваться самые тяжеловесные фигуры этого вечера. Процесс был запущен настолько плавно, что увлечённая едой толпа ничего не заметила.

— Смотрите в оба, — едва слышно бросил Эмиль, не меняя расслабленной позы. — Начался исход сильных мира сего.

Годфри и Заира, не переставая жевать, скосили глаза в указанном направлении.

Первым со своего места поднялся Магистр Ордена Иуды Великомученика. Сразу за ним, стараясь не звенеть шпорами, потянулись главы и представители других великих орденов — суровые мужчины, которым явно было тесно в рамках светской беседы.

Затем настала очередь экономики. Глава Купцов, кряхтя, вылез из-за стола и семенящим шагом покатился к той же двери, увлекая за собой верховного банкира и нескольких самых влиятельных гильдейских представителей.

Зал продолжал гудеть, смеяться и звенеть хрусталём, даже не подозревая, что вся реальная власть, армия и казна королевства только что покинули помещение.

— Хрустальные Хребты, — тихо констатировал Эмиль, задумчиво крутя за ножку пустой кубок. В его глазах загорелся холодный, расчётливый огонёк. — Бьюсь об заклад на свой парадный камзол, они обсуждают именно ту экспедицию, ради которой меня сюда и вытащили.

— И тебя, как главного трополаза, на этот совет, естественно, не позвали, — с лёгкой иронией заметила Заира, отпивая вино.

— Именно, — кивнул Эмиль. — Потому что нанимателю не нужен геодезист за столом переговоров. Ему нужен слепой, исполнительный инструмент, который просто пойдёт и выполнит свою работу. И что-то мне подсказывает, друзья мои, — шансы пережить этот контракт у меня только что резко поползли вниз.

Пир тем временем плавно перетёк в ту стадию, когда приличные аристократы начинают громко икать, а менее приличные — засыпать лицом в паштете.

Эмиль, сменив блюдо, как раз ковырялся вилкой в загадочном кулинарном шедевре, пытаясь определить, было ли это нечто при жизни птицей, рыбой или плодом чьей-то больной фантазии.

Из раздумий его вырвал деликатный кашель за спиной.

Это был не лакей с очередным подносом перепелов. Рядом вырос закованный в парадную, но вполне боевую броню гвардеец с гербом дома де Понс на груди.

— Мастер Барнаби? — голос воина прозвучал вежливо, но с той специфической интонацией, которая не подразумевает отказа. — Его светлость лорд де Понс просит вас присоединиться к нему в малом зале.

Эмиль медленно моргнул. Затем уголки его губ поползли вверх, складываясь в безупречную, светскую полуулыбку, которую он так удачно примерил вместе с роскошным камзолом Трополаза.

— Что ж, — Прыгун изящно поднял свой кубок и сделал последний, неспешный глоток рубинового вина. — Беру свои слова назад, друзья. Кажется, слепой инструмент всё-таки понадобился.

— Просто постарайся не согласиться на собственную казнь, Барнаби, — посоветовала Заира с лёгкой усмешкой.

— Иди-иди, Барнаби, — добродушно пробасил паладин, не отрываясь от процесса уничтожения бараньей ноги. — И слушай, если у них там, за закрытыми дверями, наливают вино получше, чем это — прихвати бутылочку на обратном пути, сделай милость.

— Ваша забота трогает меня до слёз, — усмехнулся Эмиль. Он повернулся к застывшему изваянием гвардейцу и сделал лёгкий, приглашающий жест рукой. — Ведите, любезный. Не будем заставлять ждать лорда де Понса.

Эмиль развернулся и неспешным, уверенным шагом последовал за стражником сквозь шумный зал.

Гвардеец с каменным лицом отодвинул тяжёлый гобелен и приоткрыл узкую, обитую тёмной кожей дверь. В спину Эмилю ударил последний мощный залп шумного веселья, звона посуды и нестройного пения — а затем дверь бесшумно закрылась, отсекая праздник, словно гильотиной.

Прыгун оказался в небольшом зале с высокими сводами. В отличие от сияющего золотом главного помещения, здесь царил густой полумрак, разбавляемый лишь массивным серебряным канделябром в центре стола. Воздух был спёртым, тяжёлым и пах сургучом, дорогим табаком и тишиной, которая бывает только там, где решаются судьбы государств.

Эмиль ожидал полного стола. За столом сидели четверо.

Лорд де Понс сидел, откинувшись на спинку кресла, с ленивой уверенностью человека, которому принадлежат и стол, и вино, и все двенадцать стульев. Рядом, сложив бледные пальцы на сукне, застыл глава Инквизиции. И двое волшебников.

Одного из них Эмиль узнал сразу. Впрочем, знакомы ему были оба. Первый — глава Ордена Магии Верхнего Королевства, человек, которого Барнаби прежде видел лишь на официальных церемониях.

А вот второго он знал куда лучше.

Это был его старый товарищ с совершенно неподходящим для волшебника именем Фредди Странник. Барнаби успел пройти с ним не одну экспедицию, разделить не один костёр и выбраться из нескольких мест, куда разумный человек вообще не стал бы заходить без очень веской причины.

На стене, прямо напротив двери, висела огромная карта. Сверху на ней красовался единственный лаконичный заголовок, выведенный суровым готическим шрифтом: «Саксон».

Поверхность стола была завалена свитками и кипами чёрной бумаги, на которой белыми чернилами были выведены списки, таблицы, имена и какие-то цифры. Перед каждым сидящим стоял бокал из тёмного стекла, наполненный вином настолько густым, что оно казалось чёрным.

Когда Эмиль вошёл, звук его шагов по каменным плитам прозвучал в тишине слишком громко, отдаваясь гулким эхом под сводами. Все глаза за столом — властные, расчётливые и мёртвенно-холодные — синхронно повернулись в его сторону. Лорд де Понс чуть заметно улыбнулся и указал на один из свободных стулов.

— А, мастер Барнаби, — голос хозяина замка прозвучал мягко, но с явным весом. — Прошу вас, присаживайтесь. Мы как раз завершили обсуждение, сколькими людьми и каким золотом готовы рискнуть, чтобы вы проложили нам дорогу в Хребты. Садитесь. У нас мало времени, а карта сама себя не перерисует.

Эмиль прошёл к столу, стараясь, чтобы его походка выглядела уверенной, а не обречённой. Тяжёлое дубовое сиденье скрипнуло под ним с таким звуком, словно тоже решило высказать своё мнение о происходящем. Вблизи стало ясно, что листки чёрной бумаги — это расчёты ресурсов. Белыми чернилами были выведены колонки: «Провизия на 40 дней», «Запасные подковы», «Святая вода (освящённая лично епископом)» и длинный перечень имён, напротив которых стояли цифры — судя по всему, жалование или страховка на случай... отсутствия возвращения.

Лорд де Понс дождался, пока Эмиль устроится, и обвёл присутствующих взглядом.

— Господа, перед вами мастер Барнаби. Один из лучших Трополазов Гильдии и единственный, кто рискнул утверждать, что знает, как пройти через Хрустальные Хребты Азурита, не потеряв по дороге рассудок и половину людей.

Верховный инквизитор медленно повернул голову к Эмилю. Его взгляд был похож на два ледяных сверла.

— Рискованное утверждение, мастер, — тихо произнёс он. Его голос напоминал шелест сухих листьев на могильной плите. — Учитывая, что даже Свет отвернулся от этих гор, превратив их в лабиринт, где сама дорога может заблудиться. Вы верите, что… ваши таланты угодны Свету и королю?

Эмиль выдержал этот ледяной взгляд, слегка наклонил голову и сохранил на лице безупречную светскую полуулыбку.

— Вера — это по вашей части, Ваше Высокопреосвященство, — ответил он ровным, даже слегка скучающим голосом. — Моя часть — это сделать так, чтобы дорога появилась там, где её не было вчера. Лорд де Понс платит мне за то, чтобы я провёл экспедицию по этой дороге. А за всё остальное? За монстров, проклятия, дурной глаз и забытые в лагере котелки я отвечать не буду. Моя работа — геометрия пространства. И раз уж я единственный, кто способен прочертить в нём путь, кто-то другой должен отвечать за мою безопасность.

На мгновение в зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как нагорают фитили в канделябре. Фредди-Странник в углу стола едва заметно хмыкнул, пряча улыбку в бокале.

Лорд де Понс плавно поднял руку, гася повисшее напряжение жестом опытного дипломата. Он с лёгким, уважительным поклоном повернулся к Главе Инквизиции.

— Его Высокопреосвященство совершенно справедливо печётся о чистоте наших помыслов, и мы все безмерно благодарны Свету за эту заботу, — мягко, с безупречной почтительностью произнёс хозяин замка. Затем он перевёл спокойный взгляд на Эмиля. — Однако и мастер Барнаби по-своему прав. Человек, который прокладывает путь сквозь неизвестность, должен быть абсолютно уверен, что его спина надёжно прикрыта. Прежде чем мы столкнёмся с испытаниями веры, нам нужен физический путь, по которому туда смогут пройти наши люди.

Хозяин замка подался вперёд, опираясь локтями на заваленный документами стол, и его лицо мгновенно потеряло остатки светской приветливости. Взгляд стал жёстким, оценивающим.

— Перейдём к делу, Трополаз. Присутствующие за этим столом уже в курсе ситуации, но для вас я повторю всё кратко, чтобы развеять любые иллюзии относительно того, во что вы ввязываетесь. За последние два года в Хрустальные Хребты Азурита ушли три экспедиции.

Де Понс сделал короткую паузу, постучав пальцем по стопке чёрной бумаги с белыми именами.

— И ни одна из них не вернулась. Все три бесследно исчезли в горах. Никто до сих пор не знает, что с ними произошло.

Эмиль почувствовал, как неприятный холодок пополз по затылку. Это было отличным признаком того, во что он вляпался — и насколько глубоко.

Хозяин замка откинулся на спинку стула и взял в руки свой бокал с вином.

— А теперь, когда мы прояснили ставки, давайте обсудим состав нашей собственной экспедиции, которая, как мы надеемся, сможет пережить то, что сожрало предшественников. И, учитывая ваши... справедливые требования к безопасности, Трополаз, мы готовы вас выслушать. Кого бы вы хотели видеть рядом с собой в этом проклятом месте?

Эмиль выдержал небольшую паузу, позволяя тишине повиснуть над столом.

— Мои запросы скромны, милорд. Я бы хотел видеть за своей спиной людей, с которыми у меня есть хотя бы призрачный шанс вернуться.

Прыгун слегка пожал плечами.

— Мастер Фредди. С ним мы уже глотали пыль нескольких экспедиций.

— И после каждой клялись больше этого не делать, — сухо заметил Фредди.

Эмиль приветственно кивнул в сторону Странника.

— Судя по тому, что он находится за этим столом, я так понимаю, что он уже в составе. Сэр Годфри, паладин Ордена Святого Железного Дуба. Он…

— Да-да, сэр Годфри, — хозяин замка прервал его. — Он должен был находиться за этим столом! Он командир экспедиции.

Фредди-Странник тихо хмыкнул. Судя по всему, повадки Годфри были ему отлично знакомы.

— Мы решим вопрос с его дисциплиной позже, — сухо отрезал де Понс, возвращая разговор в деловое русло.

— И госпожа Заира. С ней мы до этого дня дел не имели, но у неё исключительно правильный, параноидальный взгляд на мир. Сразу оговорюсь: я понятия не имею, согласится ли она вообще на эту... прогулку.

— Госпожа Заира? — заинтересованно переспросил лорд де Понс. — Это случайно не та южанка, которая победила на гонках колесниц?

— Да, милорд.

Лорд де Понс удивлённо приподнял бровь и покосился на главу Инквизиции. Тот, не меняя выражения бледного лица, коротко кивнул.

— Она ведь выступает за Железный Дуб... Что ж, думаю, это можно устроить, — сказал де Понс. — Что-нибудь ещё, Трополаз?

— Нет, милорд, — качнул головой Эмиль. — Этого более чем достаточно.

— Отлично. — Лорд отставил бокал. — Тогда, надеюсь, Трополаз, ты понимаешь, что отпустить тебя в горы в компании одних лишь названных тобою людей мы, разумеется, не можем.

— Понимаю, милорд, — согласился Эмиль. — Прекрасно понимаю.

— Вот и славно. — Де Понс неспешно сцепил пальцы. — Основной состав экспедиции мы уже определили. С тобой пойдут по два паладина от каждого из Великих Орденов, двое паладинов королевской гвардии Верхнего Королевства — так пожелал король — и двое воинов из моей личной гвардии.

Эмиль молча кивнул, мысленно начиная подсчёт.

— Кроме того, — с явным удовольствием продолжил лорд, — Гильдия Купцов и Банк, что финансируют львиную долю похода, любезно выделили нам пятерых эльфийских лучников.

«Эльфы-наёмники, — Прыгун сохранил на лице вежливый интерес. — Стоят как небольшой замок, высокомерны до тошноты, но бьют без промаха. Решили не мелочиться».

— А Гильдия Оружейников на пару с Гильдией Ювелиров предоставили пятерых гномов с тяжёлыми арбалетами. Лучше них никто не разбирается в скалах и пробивании толстых шкур.

«Эльфы и гномы. В одном отряде. Просто замечательно». — Эмиль мысленно возвёл глаза к потолку.

— Ну и, само собой, — де Понс повёл рукой в сторону мага, — с вами идут мастер Фредди и старший инквизитор Кассиан.

Эмиль задумался, мысленно подбивая финальный итог. Трополаз, Заира (чьё согласие ещё под большим вопросом), сэр Годфри, маг-бродяга, старший инквизитор Кассиан, королевские гвардейцы, гвардейцы де Понса, паладины Орденов, пятёрка эльфов и пятёрка тяжеловооружённых гномов. Не экспедиция, а бродячий цирк, способный взять штурмом небольшую крепость.

Он перевёл взгляд на лорда де Понса и выдал свою дежурную, абсолютно непроницаемую улыбку.

— Эльфы, гномы, Инквизитор, маг и паладины, — протянул Эмиль. — Звучит как начало плохого трактирного анекдота, милорд. Главное, чтобы мы не перебили друг друга до того, как доберёмся до первых гор. Когда выступаем?

Глава 5

Рассвет второго дня выдался серым и колючим, словно старая шерстяная попона. Над внутренним двором замка лорда де Понса висел густой, липкий туман, в котором звуки вязли, а фигуры людей казались призрачными тенями. Воздух пах мокрым камнем, лошадиным потом и тревожным холодком, который всегда предвещает долгую дорогу в один конец.

Эмиль стоял у коновязи, методично затягивая подпругу своего мерина. Его роскошный парадный камзол отправился на дно сундука, уступив место практичной куртке из толстой кожи, побитому плащу и высоким сапогам. Трополаз вернулся в свою «рабочую кожу» — в этой привычной броне странника он чувствовал себя гораздо увереннее.

— Если мы не вернёмся, я лично прокляну твой труп, — раздался за спиной знакомый хриплый голос. — Хотя нет, прокляну в любом случае — за то что втянул меня в этот бродячий цирк.

Заира возникла из тумана бесшумно. Она была затянута в чёрную кожу, за спиной виднелся чехол с коротким луком, а количество ножей на её поясе, казалось, удвоилось. Под глазами залегли тени — последние дни она явно потратила не на сон, а на тщательную проверку каждого ремешка и каждой стрелы.

— Не ворчи, Заира. В пути у тебя будет возможность проклясть меня столько раз, сколько захочешь, — не оборачиваясь, ответил Эмиль. — Но когда мы вернёмся, я потребую свою долю из того золота, что орден заплатит тебе за экспедицию.

С другого конца двора донёсся грохот, словно кто-то уронил телегу с кастрюлями, а затем — густой, раскатистый бас:

— Дорогу паладинам! И аккуратнее с этим бочонком, парень! Если прольёшь хоть каплю святой... э-э... живительной влаги, я лично предам тебя анафеме!

Сэр Годфри явился во всём блеске своего нового статуса. На нём была начищенная до зеркального блеска кираса, в которой при желании можно было бриться. Огромный двуручный меч, зачехлённый в грубую кожу, возвышался над плечом, как мачта корабля. Несмотря на ранний час и явное похмелье, выглядел он пугающе бодро.

— Барнаби! Заира! — Годфри широко улыбнулся, и его доспехи весело звякнули. — Вы только посмотрите на это сборище. Половина двора забита эльфами, которые смотрят на нас как на грязь под копытами, а вторая половина — гномами, которые уже начали спорить с интендантами из-за качества сухарей. Я, кстати, на стороне гномов. Сухари действительно пахнут прошлогодним сеном.

— Рад видеть тебя в добром здравии, Годфри, — усмехнулся Эмиль. — Я вижу, ты основательно подготовился к походу. Твой доспех сияет так ярко, что мы можем использовать его как маяк в тумане.

— О, это не просто доспех, друг мой! — Годфри с гордостью похлопал себя по кирасе. — Это символ веры! Веры в то, что даже в самых тёмных пещерах Хребтов мы не останемся без горячей еды. Я, кстати, договорился с поваром, и он укомплектовал меня небольшим запасом сыра и копчёной колбасы. В честь отбытия.

— Годфри, мы идём в проклятые горы, где исчезают целые экспедиции, — Заира закатила глаза. — Ты уверен, что сыр — это то, что тебе нужно?

— Дорогая Заира, — паладин ехидно подмигнул ей, — на пустой желудок даже монстры кажутся страшнее. А с куском хорошего сыра в руке... ну, по крайней мере, я умру счастливым.

Эмиль обернулся и окинул взглядом двор. Туман постепенно рассеивался, обнажая пёструю и опасную картину. Пятёрка эльфийских лучников застыла у ворот — тонкие, изящные фигуры в серо-зелёных плащах, чьи лица казались высеченными из мрамора. На другом фланге, на кряжистых пони, сидели пятеро гномов: их тяжёлые арбалеты лежали поверх сёдел, готовые к бою в любую секунду, а бороды тщательно заплетены в походные косы.

Между ними, словно тяжёлые стальные валуны, застыли восемь конных паладинов — по двое от остальных четырёх Великих Орденов. Мрачные воины держались обособленной, молчаливой группой, всем своим видом демонстрируя суровую воинскую элитарность.

В центре двора, отдельно от всех, застыла группа в чёрном и красном. Инквизитор в сопровождении двух рослых паладинов королевской гвардии и двоих от де Понса, напоминал тёмное пятно на сером фоне рассвета.

Чуть поодаль, привалившись спиной к крепостной стене, стоял Фредди-Странник. Маг лениво жевал травинку, опираясь на свой посох, и наблюдал за этой суетой с философским спокойствием человека, купившего билет на очень плохую пьесу.

Внезапно гул голосов во дворе стих. Инквизитор сделал шаг вперёд. Его голос не был громким, но разрезал утреннюю сырость, как ледяной клинок, заставив прислушаться даже высокомерных эльфов.

— Прежде чем мы покинем эти стены, — произнёс человек в чёрном, обводя отряд немигающим взглядом, — надлежит уяснить порядок. По воле Церкви Света и Короны я являюсь полноправным главой этой экспедиции. Моё слово — закон во всём, что касается цели нашего похода и вопросов веры. Любое неповиновение будет расценено как измена Свету.

Он перевёл тяжёлый взгляд на сверкающую кирасу Годфри.

— Однако Свет учит нас мудрости. Сэр Годфри из ордена Железного Дуба назначен командиром экспедиции. На марше, во время стоянок и в бою — если, не покажи Свет, до него дойдёт — вся полнота власти принадлежит ему.

— Мастер Барнаби, — ледяные глаза Инквизитора сверкнули в сторону Эмиля. — Наш проводник. Выбор тропы, темп движения и навигация — исключительно его прерогатива. Куда укажет Трополаз, туда мы и пойдём.

— А если кто-то решит плюнуть в нас злым мороком, древним проклятием, огнём, морозом или какой-нибудь другой колдовской дрянью, — подал голос Фредди-Странник, небрежно выплёвывая травинку, — то с этой головной болью буду разбираться я. Всё, что касается магии и чар, — на мне.

Инквизитор недовольно поджал тонкие губы, но коротко кивнул, подтверждая полномочия мага.

Эмиль мысленно хмыкнул, поправляя поводья. Идеальная структура. На бумаге этот план выглядел безупречно. Оставалось лишь посмотреть, как быстро вся эта стройная иерархия полетит в бездну, когда они столкнутся с первой же настоящей угрозой в Хребтах.

Как только Инквизитор замолчал, сэр Годфри с лязгом шагнул вперёд, с явным удовольствием вступая в должность. Его добродушная улыбка исчезла, уступив место собранности бывалого командира.

— Отлично! А теперь слушайте мой приказ, — пробасил паладин, и его голос без труда перекрыл скрип сёдел и фырканье коней. — До гор нам ещё пилить и пилить по землям лорда де Понса, так что осаду держать рано. Но порядок в колонне нужен с первого же шага, чтобы не растянуться по всей провинции, как стадо слепых овец. Построение походное!

Годфри указал массивным пальцем в сторону ворот.

— Барнаби, ты наш Трополаз. Твоё место — в авангарде, задаёшь темп и направление. Заира, прикрываешь его. Уважаемые эльфы, — паладин кивнул лучникам. — Выделите одного, самого зоркого, в передовой дозор. Пусть едет на милю впереди колонны. Остальные — в общую группу, силы вам ещё понадобятся.

Эльфы переглянулись. Один из них, с едва заметным кивком, тронул поводья и отделился от остальных, готовясь выехать первым.

— Ваше Преподобие, — Годфри чисто символически поклонился Инквизитору. — Вы, ваша гвардия и наш маг-Странник держитесь в центре. Это ядро колонны.

Затем паладин повернулся к восьмёрке закованных в сталь ветеранов из Великих Орденов.

— Братья! Вы — наши стальные стены. Растянитесь по флангам вокруг центра. Вы люди тяжёлобронированные, так что если из придорожных кустов вдруг прилетит шальная стрела местных лиходеев, ваши кирасы её даже не заметят. Сбережём мага и начальство от лишних царапин.

Наконец, взгляд Годфри упал на суровых бородачей, сидевших на своих кряжистых пони.

— Мастера гномы. Выделите двоих в арьергард. Пары ваших тяжёлых арбалетов за спиной будет более чем достаточно, чтобы отбить у любых дураков желание проверять наши седельные сумки с тыла. Остальные — в колонну, поближе к повозкам с провиантом.

Гномы одобрительно загудели. Идея ехать рядом с едой и не устраивать полномасштабный боевой марш по мирной территории пришлась им по душе. План Годфри был практичным и не выматывал людей раньше времени.

— Открыть ворота! — зычно скомандовал военный командир экспедиции, выхватывая меч из ножен на половину длины лезвия и с лязгом загоняя его обратно. — Выступаем!

Ворота замка со стоном поползли вверх, открывая путь в туман, к горам, из которых не вернулись три экспедиции.

Первые несколько часов пути прошли в обманчиво спокойном ритме. Утренний туман неохотно рассеялся, уступив место бледному, но тёплому солнцу Саксона. Колонна двигалась слаженно, как единый, хорошо смазанный механизм.

Мерный стук копыт убаюкивал. Одинокий эльф-разведчик маячил далеко впереди, словно зелёная точка на фоне пожелтевших полей. В центре, окружённый стальным кольцом из восьми тяжеловооружённых паладинов, ехал Инквизитор. Замыкали процессию гномы, чьё недовольное, но тихое ворчание сливалось со скрипом телег с провиантом.

По расчётам Трополаза, до подножия Хрустальных хребтов Азурита им предстояло от недели до десяти дней пути через всю провинцию. Пока дорога была относительно безопасной, отряд позволил себе немного расслабиться.

Дорога плавно пошла на подъём, увлекая колонну на широкий каменистый холм. Выехав на вершину первым, Эмиль натянул поводья, давая своему мерину перевести дух, и обернулся.

Он хотел просто бросить прощальный взгляд на долину, на оставшийся в десятке миль позади Грязноводск и мрачный силуэт Замка Опалённой Розы.

Но стоило ему сфокусироваться, как что-то в пейзаже сдвинулось.

Привычный пейзаж треснул по швам. Вместо россыпи покосившихся соломенных крыш и каменных стен замка далеко внизу раскинулось нечто совершенно иное.

Стекло. Бетон. Сталь.

Там, на горизонте, сквозь плотную сизую дымку вонзались в небо исполинские небоскрёбы. Далеко внизу отчётливо проступали широкие серые артерии проспектов, по которым текли сверкающие на солнце реки металла. Вместо шелеста ветра над долиной повис тяжёлый, непрерывный низкочастотный гул — утробное дыхание огромного мегаполиса из другой вселенной.

Сердце Прыгуна пропустило удар. Он крепко зажмурился, до боли сжав веки, и мотнул головой так резко, что едва не потерял равновесие в седле.

«Соберись, Барнаби», — мысленно рявкнул он сам себе и распахнул глаза.

Наваждение рассыпалось в пыль. Силуэты небоскрёбов растаяли, тяжёлый рокот сменился фырканьем лошади сэра Годфри, подъезжающего сзади. Внизу снова лежал унылый, пропахший дымом костров Грязноводск, утопающий в суевериях.

— Ничего себе глюки... — тихо, одними губами прошептал Эмиль. Пальцы, сжимавшие кожаные поводья, слегка побелели от напряжения.

— Красивый вид, а, Барнаби? — пробасил подъехавший Годфри, останавливая своего дестриэ рядом с Эмилем и с удовольствием оглядывая долину. — Прощаемся с цивилизацией. Дальше только ветер, камни и плохие трактиры.

— Да, — медленно ответил Прыгун, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вид просто незабываемый.

Он отвернулся от долины и посмотрел вперёд, туда, где на самом краю горизонта сизой зубчатой стеной возвышались Хрустальные хребты. Внутри Эмиля всё похолодело.

Это была не усталость после раннего подъёма — что-то иное, куда более тревожное. Будто кто-то забрался в его память, нашёл там один из городов, вытащил его из воспоминаний и вдруг явил перед глазами — настолько ясно, словно Эмиль вновь смотрел на него с вершины холма. И он готов был поклясться: это был Монтмар.

Эмиль выдохнул и поправил воротник куртки. Любопытно. И к чему, спрашивается, был весь этот спектакль с дешёвыми спецэффектами? Криво усмехнувшись, он пришпорил коня. Похоже, за этот контракт лорд де Понс ему сильно недоплатил.

Остаток дня прошёл без происшествий. Солнце медленно скатилось за горизонт, окрасив небо в тревожные багровые тона, и отряд остановился на ночлег, выбрав просторную поляну у изгиба неширокой реки.

Сэр Годфри, полностью оправдывая свою должность военного командира, моментально навёл порядок. Эльфы, не проронив ни слова, заняли позиции на ветвях раскидистых деревьев по периметру. Гномы деловито окопались возле телег с провиантом, соорудив из них импровизированную баррикаду, а паладины Великих Орденов разбили парные дозоры. Инквизитор же, к всеобщему облегчению, удалился в свой походный шатёр сразу после того, как спешился, предоставив «бродячему цирку» возможность выдохнуть.

После плотного ужина, состоявшего из наваристой мясной похлёбки и щедрой порции того самого копчёного сыра, напряжение первого дня окончательно спало. Лагерь погрузился в сонную тишину, нарушаемую лишь потрескиванием дров да фырканьем лошадей.

Эмиль сидел у затухающего костра, вытянув гудящие ноги. В зубах он сжимал свою любимую раскуренную трубку, а в руке держал пузатую бутылку терпкого вина, периодически делая из неё неспешные глотки.

Сбоку раздался тихий шорох, и из полумрака вынырнула фигура Фредди-Странника. Маг бесшумно опустился на соседнее бревно, поёжился от вечерней сырости и протянул руки к огню. Его взгляд выразительно скользнул по бутылке в руках Прыгуна.

— Плесни-ка и мне, Барнаби, — негромко попросил Фредди, доставая из-за пазухи свой походный кубок. — Чувствую, на трезвую голову переварить эту компанию у меня не выйдет.

Эмиль с лёгкой усмешкой щедро наполнил кубок мага. Фредди сделал солидный глоток, благодарно кивнул и уставился на танцующие языки пламени.

— Ну, для первого дня мы умудрились никого не убить и даже не переругаться, — философски заметил Странник. — Считаю это грандиозным успехом. Как тебе начало нашего самоубийственного турне, Барнаби?

— Если не считать того, что Инквизитор смотрит на нас так, будто мысленно уже подбирает дрова для костра, то всё идёт просто отлично, — ответил Эмиль, выпуская в прохладный воздух сизое кольцо дыма. — По крайней мере, Годфри знает своё дело, а гномы пока не пытаются отстрелить эльфам уши.

— Это только пока мы на ровной дороге, — хмыкнул маг, согревая ладони о кубок с вином. — Посмотрим, что запоют эти благородные господа, когда у них под ногами начнут осыпаться скалы.

Фредди взял сухую ветку свободной рукой и задумчиво пошевелил угли. Несколько секунд они сидели в тишине. Затем маг отбросил ветку, повернулся к Эмилю, и его привычно-расслабленное лицо вдруг стало абсолютно серьёзным.

— Кстати, о том, что происходит под ногами, — тихо произнёс Странник, убедившись, что паладины в дозоре находятся достаточно далеко и не греют уши. — Когда мы проезжали тот высокий каменистый холм, в паре лиг от Грязноводска... Ты выехал на вершину первым, обернулся и вдруг замер.

Эмиль не изменился в лице, но его пальцы чуть крепче сжали горлышко бутылки.

— Я шёл в центре колонны, — продолжил Фредди, пристально глядя на Трополаза сквозь дым костра. — И почувствовал странную, очень тяжёлую вибрацию. Будто небо над головой на секунду свернулось узлом, а земля пошла рябью прямо под ногами. Скажи мне, Барнаби, ты ничего необычного не заметил, когда оборачивался на город?

Внутри у Эмиля всё похолодело. Колючий ледяной ком в желудке не имел никакого отношения к вечерней сырости. До этого момента ещё можно было допустить, что видение мегаполиса — всего лишь проекция его собственного разума, результат усталости и слишком богатого опыта Прыгуна, наложившегося на нестабильную здешнюю географию. Но если Фредди смог ощутить колебание пространства в тот самый миг… значит, дело было не просто в «глюке» у Эмиля в голове. За этим стояло что-то ещё. Нечто, непонятное даже ему — тому, кто прожил не одну жизнь в высокотехнологичных мирах и видел вещи, которые здесь сочли бы невозможными.

Это нечто прощупывало его, играючи вскрывало память Прыгуна и вытаскивало наружу то, что ему было нужно. А внутреннее чутьё всё настойчивее подсказывало: под стук копыт и бряцание стали они сами, уверенно и не подозревая об этом, шли прямиком в расставленные сети.

Эмиль сделал медленный глоток вина, чтобы выиграть пару секунд. Ставки в этой игре стали слишком высоки, чтобы просто отшучиваться. Если неведомый кукловод уже начал действовать, Фредди должен быть начеку. Прыгун решил, что маг заслуживает знать хотя бы часть правды.

— Ты не ошибся, Странник, — наконец ответил Эмиль, понизив голос. — Я тоже это почувствовал.

Фредди подобрался, его глаза в свете костра блеснули напряжённым ожиданием.

— На какую-то долю секунды долина внизу показалась мне... чужой, — продолжил Трополаз, глядя на тлеющие угли. — Словно поверх Грязноводска наложили сложный, невероятно масштабный морок. Я хотел проверить это искажение.

Эмиль похлопал себя по поясу.

— Но не успел я даже потянуться к стеземетру, как всё исчезло. Наваждение схлопнулось так же резко, как и началось, и пейзаж снова стал нормальным.

Маг-Странник мрачно кивнул, переваривая услышанное. Он допил остатки вина из своего кубка и долго смотрел на дно, словно пытаясь разглядеть там ответы.

— Значит, я не ошибся, — тихо подытожил Фредди. — Тот, кто не хочет, чтобы мы попали в эти горы, не просто обладает чудовищной силой. Он осторожен. Ткнул в нас пальцем — и сразу убрал руку. Проверил, кто дёрнется.

Эмиль сделал ещё глоток и криво улыбнулся.

— Добро пожаловать в экспедицию, Фредди. Если нам устраивают такие проверки в самом начале пути, боюсь даже представить, какой приём нас ждёт, когда мы доберёмся до цели.

Маг-Странник тяжело вздохнул. Он медленно поднялся с бревна и отряхнул полы походного плаща.

— Спокойной ночи, Барнаби. И постарайся сегодня выспаться как можно лучше, — тихо произнёс Фредди, всматриваясь в темноту за спиной Трополаза. — Потому что неизвестно, что нас ожидает завтра.

Бесшумно ступая по влажной траве, маг растворился в густой тени деревьев, уходя к своей стоянке.

Эмиль остался один. Он проводил взглядом Странника, поглощённого мраком, а затем посмотрел на пузатую бутылку в своей руке. В ней оставалось ещё с добрую треть вина. Колючий ледяной ком в желудке никуда не делся, а мысли о незримой сущности, судя по всему ставящей им палки в колёса, упорно не желали отпускать.

Трополаз тихо хмыкнул и мысленно махнул рукой. Выбив остывший пепел из трубки о каблук сапога, он поднёс горлышко к губам. Эмиль решил опустошить бутылку до самого дна, прежде чем завернуться в походный плащ и последовать совету мага. Крепкий сон ему сейчас точно не повредит, ведь дорога к горам уже начинала затягиваться, как петля.

Глава 6

Сон обрушился на Эмиля тяжёлым, непроницаемым пологом, стоило ему только завернуться в плащ и закрыть глаза. Вино сделало своё дело, приглушив тревожные мысли, но даже оно не смогло усыпить инстинкты, выкованные столетиями выживания на задворках десятков суровых миров.

Он проснулся так же резко, как если бы ему в лицо плеснули ледяной водой. Глаза распахнулись, а мозг мгновенно перешёл в боевой режим. Причиной стало едва уловимое, неестественное движение воздуха. И сладковатый, пряный запах оружейного масла, который не мог принадлежать ни одному из бойцов в их лагере.

Эмиль лежал неподвижно. В тусклом свете тлеющих углей над ним выросла безликая, закутанная в тёмные ткани фигура. Тень занесла руку с кривым, тускло поблескивающим лезвием, метя точно в сердце спящего.

Прыгун не потянулся за оружием. Времени на это уже не оставалось. Вложив всю силу в натренированные мышцы, он диким рывком бросил своё тело вправо, уходя глубоким перекатом прямо в холодную, сырую траву.

Удар был страшной силы. Изогнутый кинжал убийцы с глухим стуком вошёл глубоко в землю, насквозь пропоров толстую кожу походной подстилки там, где только что была грудь Трополаза.

— К оружию! Засада! — голос Эмиля разорвал ночную тишину, больше похожий на рык зверя, чем на человеческий крик.

Вскочив на колено, он выхватил свой тяжёлый кинжал. Нападавший с кошачьей грацией выдернул оружие из земли и уже заносил его для второго, бокового удара. Эмиль не стал блокировать. Вместо этого он сделал короткий, резкий выпад вперёд. Короткое лезвие Трополаза, подхваченное инерцией рывка, с влажным хрустом вошло убийце в грудь, пробивая тонкую ткань доспеха и кость.

Убийца замер. Его глаза, единственное, что было видно под капюшоном, расширились от удивления, а кривой клинок выпал из ослабевших пальцев. Эмиль с силой провернул кинжал, разрывая сердце и лёгкие, а затем резко выдернул его, отталкивая труп в сторону. На траву выплеснулась густая, почти чёрная в полумраке кровь.

Поднявшись в полный рост, он наконец смог оценить масштаб катастрофы. Краем глаза Трополаз уловил, как ещё около десятка таких же безмолвных фигур скользят между повозками, пытаясь бесшумно вырезать периметр. А со стороны реки воздух внезапно сгустился, запахло гнилой хвоей и мёртвым льдом. Из мрака с плотоядным шипением вырвался густой поток чёрного пламени, ударивший прямо в центр лагеря, целясь в шатёр Инквизитора.

Чёрное пламя уже почти лизнуло плотную ткань инквизиторского шатра, когда пространство перед ним с треском лопнуло. Фредди-Странник не стал тратить драгоценные мгновения на долгие словесные формулы. Он просто с силой впечатал навершие посоха в землю. Вокруг шатра мгновенно вспыхнул режущий глаза лазурный купол. Мёртвый огонь с воем врезался в магический щит, растекаясь по нему и разлетаясь во все стороны дождём шипящих, прожигающих траву искр.

Крик Эмиля и грохот магического столкновения окончательно сорвали с лагеря сонную одурь.

— К телегам! Держать периметр! — рык сэра Годфри перекрыл хаос внезапной схватки. Огромный паладин уже был на ногах. Его двуручник описал широкую дугу и с тошнотворным влажным хрустом снёс половину туловища убийце, рискнувшему подойти слишком близко. Восьмёрка ветеранов Орденов действовала как единый организм: они мгновенно сомкнули тяжёлые щиты, превратив ядро лагеря в ощетинившуюся железом крепость.

Сверху, из густых крон деревьев, беззвучной смертоносной моросью посыпались эльфийские стрелы, безошибочно находя уязвимые места в кожаных доспехах южан. А со стороны обоза раздался оглушительный, механический лязг — гномы слаженно разрядили свои тяжёлые арбалеты. Бронебойные болты прошивали нападающих насквозь, отбрасывая их в темноту, словно тряпичных кукол.

Но Эмилю было некогда наслаждаться тактикой отряда. Тот факт, что именно он поднял тревогу и сорвал идеально спланированную засаду, не остался незамеченным.

Одна из теней, плавно уйдя из-под обстрела эльфов, резко сменила траекторию и метнулась прямо к Прыгуну. Этот ассасин двигался иначе, чем убитый им секундами ранее. Он не крался — он скользил над самой травой, бросая тело из стороны в сторону в рваном, непредсказуемом ритме маятника. В его руках тускло мерцали два коротких изогнутых клинка, сплетающихся на бегу в смертоносную стальную восьмёрку.

Эмиль холодно прищурился, стряхивая с лезвия кровь первого нападавшего. Знакомый стиль. Он видел нечто подобное у фанатичных культистов на пустынных планетах системы Антарес — техника, рассчитанная на подавление и ослепление противника шквалом ударов. Прыгун перенёс вес на полусогнутые ноги и чуть опустил острие клинка, позволяя убийце подойти ближе.

Ассасин налетел на него звенящим вихрем. Два изогнутых лезвия выписывали в воздухе такие сложные и завораживающие восьмёрки, что его впору было нанимать для скоростной нарезки овощей на королевских банкетах.

Эмиль, вооружённый лишь тяжёлым кинжалом, оценил этот акробатический этюд со всем скепсисом человека, которого разбудили посреди ночи, пытаясь проткнуть. Лезть с коротким лезвием под эту мясорубку было глупо, но Прыгун и не собирался фехтовать по правилам. В этом идеальном, гипнотическом «маятнике» крылся один изъян, который Эмиль заучил ещё пару жизней назад в совершенно другом мире: любая показуха требует замаха.

Дождавшись, когда убийца перенесёт вес для очередной ослепительной комбинации, Трополаз просто шагнул вперёд, грубо ломая всю геометрию чужого танца. Он жёстко принял один клинок на крестовину своего кинжала, пропуская второй над плечом, и без затей всадил лезвие чужаку в горло, точно под кадык.

Убийца издал жуткий булькающий звук. В его расширенных глазах читалось крайнее возмущение таким неспортивным поведением. Выронив свои красивые, но теперь совершенно бесполезные железки, он мешком осел на сырую траву.

Эмиль выдернул кинжал, деловито вытер его о плащ убитого и окинул взглядом лагерь.

Остальные участники экспедиции тоже заканчивали свою незапланированную ночную разминку. Идеально спланированная засада разбилась о суровый профессионализм этого бродячего цирка. Паладины орденов, действуя как безжалостный стальной каток, втаптывали в грязь последних сопротивляющихся. Гномы с эльфами устроили соревнование в меткости по движущимся в темноте мишеням, не давая уйти никому. Коротко и хищно свистнула ещё одна эльфийская стрела, намертво пригвоздив к стволу дуба тень, пытавшуюся раствориться в лесу.

Густой поток чёрного пламени, так и не сумевший пробить лазурный купол откровенно скучающего Фредди, вдруг стыдливо иссяк. Холодное присутствие чужого мага мгновенно рассеялось в ночном воздухе. Поняв, что его элитный отряд уничтожен за считанные минуты, колдун прекратил атаку, растворившись во мраке.

Ночь над лагерем снова вступила в свои права. Теперь её тишину нарушали лишь тяжёлое дыхание победителей, нервное всхрапывание лошадей, затихающие предсмертные хрипы убийц да тихое ворчание Эмиля о том, что за ночные смены в этой проклятой экспедиции явно должен полагаться двойной тариф.

— Периметр! Доложить о потерях! — прогремел над поляной бас сэра Годфри, заставив вздрогнуть даже старые дубы. — Надеюсь, эти любители ночных прогулок не успели никому безнадёжно испортить доспехи?

Командир экспедиции тяжело шагал между повозками, брезгливо переступая через трупы нападавших. Его доспехи, ещё вчера сиявшие зеркальным блеском, теперь были густо покрыты грязью и тёмными брызгами. Он на ходу вытирал свой гигантский двуручник пучком сорванной травы, всем своим видом демонстрируя скорее крайнюю степень раздражения, чем испуг.

— Остроухие? — рявкнул паладин, вглядываясь в кроны деревьев. — Вы там не уснули на ветках?

— Эльфы не спят на посту, сэр паладин, — донёсся сверху холодный, мелодичный голос Эридана, старшего лучника. — Мы не понесли урона. Ни один из этих невеж не сумел подобраться достаточно близко к деревьям.

— Прекрасно. Хоть кому-то сегодня не придётся штопать плащи, — хмыкнул паладин и продолжил перекличку. — Братья? Что у Орденов?

Среди закованных в сталь воинов возникла короткая, тяжёлая заминка. Один из рыцарей медленно опустился на колено возле неподвижно лежащего товарища, чья грудь больше не вздымалась.

— Сэр Лоран пал, командир, — глухо произнёс паладин. — В клинках этих крыс был яд. Ублюдок поднырнул под щит и ударил точно в сочленение кирасы под мышкой. Но Лоран успел перерубить его пополам, прежде чем яд добрался до сердца.

Годфри помрачнел. Его показная весёлость на мгновение улетучилась, уступив место суровой скорби ветерана.

— Свет примет его доблестную душу, — паладин размашисто сотворил знак Света и, склонив голову, почтил его память молчанием.

Прошла тяжёлая минута.

— Жаль Лорана, — продолжил он наконец. — Он был отличным парнем, хоть его храп и отпугивал медведей в радиусе мили. Похороним его на рассвете со всеми почестями.

Годфри повернулся к импровизированной баррикаде из телег.

— Мастера гномы! Надеюсь, ваши роскошные бороды на месте, а эти мерзавцы не добрались до наших припасов?

Из-за повозок донеслась отборная, многоэтажная ругань на подгорном наречии, от которой у неподготовленного слушателя могли бы завянуть уши.

— Подавись своими шутками, длинноногий! — зло рыкнул старший из гномов, в ярости пиная ближайший труп, у которого отсутствовала большая часть головы. — Торвиг отправился в Чертоги Камня. Эта замотанная в тряпки гадина метнула нож вслепую из темноты. Аккурат над воротником кольчуги, прямо в шею.

— Скверная весть, — Годфри тяжело вздохнул, с уважением склонив голову. — Торвиг был храбрым малым и знал толк в хорошем эле. Утром мы выльем пинту неразбавленного на его могилу в последний раз. Но надеюсь, он не ушёл один?

— Ещё бы! — мстительно оскалился гном. — Торвиг успел разрядить свой арбалет этому ублюдку прямо в пасть. Собирать его голову для опознания вам придётся по кустам.

Эмиль убрал свой кинжал в ножны и молча наблюдал за этой сценой, прислонившись плечом к стволу дерева. Напряжение боя постепенно отпускало, оставляя лишь тупую усталость и неприятный привкус во рту.

Он замер, собираясь сделать вдох, и вдруг мир вокруг словно остановился.

Эмиль привык доверять ощущениям. И сейчас его инстинкты орали благим матом. Адреналин от пролитой крови должен был утихнуть, уступив место привычным звукам ночи. Но их не было. Исчез назойливый стрекот цикад, который раздражал его весь вечер. Замолкли ночные птицы. Даже лошади у коновязи, которые секунду назад тревожно всхрапывали, почуяв кровь, теперь застыли в абсолютной, неестественной тишине. Громоподобный бас сэра Годфри, только что гремевший на всю поляну, показался Эмилю далёким, тусклым отзвуком, завязшим в густом киселе.

Трополаз медленно, стараясь не производить лишнего шума, поднял взгляд и встретился глазами с Фредди, стоявшим у догорающего костра. Маг не шевелился, его посох, казалось, врос в землю. В тусклом свете углей Эмиль отчётливо увидел, как в расширенных глазах Фредди отразился тот же немой вопрос, который только что вспыхнул у него самого.

Ответ пришёл без единого звука.

Эмиль, повинуясь привычке контролировать периметр, скосил глаза вверх, на толстую ветку, где дежурил один из эльфов. Дозорный сидел там мгновение назад, безупречный и бдительный.

А в следующую секунду эльф просто исчез.

Ни шелеста листьев, ни скрипа коры, ни сдавленного вскрика. Абсолютно беззвучно, словно его силуэт просто стёрли из реальности мокрой тряпкой. Прошло не более удара сердца в этой мёртвой, вакуумной тишине, в которой было слышно, как кровь стучит в висках Прыгуна.

Глухой, влажный стук.

Тело дозорного рухнуло на сырую траву прямо у корней дуба. Его глаза были широко распахнуты в немом ужасе, а от уха до уха тянулась ровная, глубокая рана. Горло было перерезано идеально, одним хирургически точным движением.

— К оружию! — крик Фредди разорвал тишину секундой позже, но его голос прозвучал как-то странно, глухо, словно через толстый слой ваты.

Но было уже поздно. Из непроглядной тьмы за пределами лагеря, словно капли чернил, растворяющиеся в воде, начали проступать фигуры. Они двигались слишком идеально. Быстрые, синхронные, почти бесшумные, они стелились над землёй единой, слаженной волной. У Эмиля по спине пробежал холодок: в их движениях не было хаоса атаки, была пугающая, неестественная выверенность. Казалось, они заранее знали, где стоит каждая телега, где лежит каждый раненый, словно они уже были здесь сотни раз, изучили каждый камень и репетировали эту бойню до тошноты.

Эмиль почувствовал, как воздух вокруг сгустился, запахло озоном и палёной гнилью. А затем появился маг. Творец этой чёрной магии ломал само пространство. Тени от повозок вдруг стали глубже, гуще, они потянулись к людям, как живые щупальца. Слабый свет костра «сломался», преломляясь под неестественными, острыми углами, создавая причудливые, обманчивые узоры на траве, которые мешали сфокусировать взгляд. Расстояния сошли с ума: повозка, до которой Эмилю было три шага, внезапно оказалась в десятке шагов, а край леса навалился прямо на паладинов, сомкнувших щиты.

— Строй! — взревел сэр Годфри, бросаясь наперерез двум теням. Огромный паладин нанёс сокрушительный удар двуручником, целясь точно в торс противника. И… противник оказался не там. Лезвие меча с гулом рассекло пустоту — пространство вокруг ассасина искривилось, и удар Годфри прошёл в шаге от цели.

С фланга басовито ухнул тяжёлый арбалет гнома. Бронебойный болт, способный пробить рыцарский доспех, полетел прямо в грудь нападающему. Он попал. Эмиль видел это отчётливо. Но вместо того, чтобы сбить тень с ног, болт бесследно канул в пустоту.

К Эмилю метнулась одна из теней, занося изогнутый клинок. Прыгун, чьи инстинкты были заточены на выживание в аномалиях, ударил на опережение, блокируя атаку своим кинжалом.

Скрежет металла. В ту самую секунду, когда их клинки встретились, тень перед Эмилем «сдвинулась». Это был короткий, визуальный сбой, помеха, похожая на искажение голограммы. На одно мгновение Трополаз увидел сквозь чёрные ткани. Там не было человека. Под иллюзией плоти скрывалось нечто иное — сложная, полупрозрачная геометрия чуждой, пульсирующей энергии, лишь «наложенная» на человеческий силуэт. Они не находились здесь полностью. Они были лишь проекциями.

Даже магия Странника оказалась бессильна поразить эти фантомы. Сражаясь на пределе концентрации с вражеским магом, который продолжал рвать пространство на куски, Фредди попытался ударить по надвигающимся теням шквалом лазурного огня. Но его заклинания просто проходили сквозь них, как сквозь густой туман. Всё, что смог сделать чародей, — это раскинуть над поляной вязкое заклинание стазиса, которое лишь немного замедлило неестественно быстрые движения проекций.

Он выиграл для отряда всего несколько секунд. Но именно эти секунды спасли экспедицию от неминуемой резни — без них призрачные клинки уже вонзились бы в плоть не успевающих реагировать бойцов.

В тот самый миг, когда теневой ассасин уже готов был снести голову ошеломлённому сэру Годфри, мир взорвался. Из глубин чёрного шатра Инквизитора неожиданно вырвался ослепляющий, режущий глаза свет. Он ударил плотной, пульсирующей волной, мгновенно расходясь во все стороны, словно посреди ночного лагеря взорвалось маленькое, нестерпимо яркое солнце.

Стоило этому священному сиянию коснуться теней, как они беззвучно схлопнулись и растворились в воздухе, осыпаясь на траву хлопьями серого пепла. Вражеского мага, который только что играючи искажал реальность на краю леса, эта световая волна ударила с мощью разогнавшейся телеги. Невидимая сила оторвала его от земли, как тряпичную куклу, протащила по воздуху и с жутким, тошнотворным хрустом впечатала прямо в ствол старого раскидистого дуба. Колдун обмяк и кулём рухнул в корни, больше не подавая признаков жизни.

Глава 7

Ослепительно белая вспышка погасла так же резко, как и родилась. На несколько ударов сердца поляна погрузилась в абсолютную темноту, а перед глазами бойцов ещё плясали выжигающие зрение пятна, прежде чем мир начал неохотно проступать обратно.

Маг отреагировал первым. Пока остальные ещё беспомощно моргали, пытаясь вернуть зрение, Фредди, тяжело опираясь на посох, целеустремлённо направился к старому раскидистому дубу. Там, в переплетении узловатых корней, неподвижно лежал вражеский колдун.

Фредди руководствовался золотым правилом любого опытного мага: сначала свяжи, потом проверяй пульс. Странник вскинул свободную руку, быстро прошептал короткую формулу, и с его пальцев сорвалась тугая, звенящая сеть из пульсирующих лазурных нитей. Магические путы с треском оплели тело колдуна, намертво пригвоздив его к стволу и надёжно блокируя любую попытку сотворить даже самое примитивное заклинание. Лишь убедившись, что пленник надёжно упакован, Фредди позволил себе осесть на землю, судорожно хватая ртом воздух.

Только после этого купол сверхъестественной тишины окончательно лопнул. В мир вернулись звуки: снова затрещали угли, в панике заржали лошади, зашумел холодный ночной ветер в кронах деревьев. Воздух был густо пропитан озоном и запахом сухой вековой пыли — словно они стояли не в живом лесу, а посреди только что вскрытого склепа.

Там, где мгновение назад заносили свои клинки жуткие проекции, теперь на влажную траву медленно оседал мелкий серый пепел, похожий на грязный снег.

— Лекаря! Сюда, живо! — яростный, срывающийся бас сэра Годфри окончательно развеял остатки оцепенения.

Эмиль, проморгавшись, мрачно направился к центру лагеря. Рядом с ним бесшумной тенью выросла Заира. В одной руке южанка по-прежнему сжимала свой изогнутый кинжал, а другой брезгливо стряхивала серый пепел со своей льняной рубахи. Бросив первый же взгляд на распростёртые тела, Прыгун резонно рассудил, что лекарь тут уже не поможет — разве что знакомый некромант с очень хорошими рекомендациями.

Рядом с дубом лежал эльф с перерезанным горлом. Чуть поодаль Годфри уже стоял на коленях перед двумя своими братьями по оружию.

Сэр Освальд из Ордена Спящего Золотого Дракона и сэр Бодуэн, паладин Великого Ордена Иуды Великомученика, были мертвы.

Эмиль подошёл ближе и внимательно присмотрелся к павшим. От того, что он увидел, по спине снова пробежал неприятный холодок. На великолепных доспехах не было ни единой царапины, ни одной вмятины. Тяжёлые ростовые щиты, за которыми они пытались укрыться, остались абсолютно нетронутыми. Призрачные клинки теней просто проигнорировали материальные преграды. Для интендантов Великих Орденов это, конечно, была прекрасная новость — броню даже полировать не придётся, можно сразу выдавать следующему смертнику. А вот для самих носителей...

Удар, убивший Освальда, материализовался прямо внутри его закрытого шлема — из-под стального забрала на серебряную чеканку натекала тёмная лужица крови. Бодуэн лежал с пробитым сердцем: теневое лезвие прошло сквозь толстую монолитную кирасу так же легко, как рука проходит сквозь утренний туман.

Шуршание плотной ткани прервало его мрачные мысли. Полог чёрного шатра откинулся. На залитую лунным светом и засыпанную серым пеплом поляну неспешно шагнул Инквизитор. На его сутане не было ни единой пылинки, а лицо оставалось пугающе спокойным, словно расправа над отрядом пространственных убийц была для него не более чем досадной задержкой перед сном.

Павших паладинов Орденов он проигнорировал с поистине святым равнодушием, словно это был просто неудачно брошенный кем-то реквизит. Его ледяной, немигающий взгляд мгновенно зафиксировался на вражеском колдуне, валяющемся у корней дуба.

— Вы двое, — его голос не повышался, но в наступившей тишине резал слух хлёстче кнута. Он сделал короткий, небрежный жест. — Притащите его ко мне. Быстро.

И вот тут Эмиль с искренним изумлением осознал, к кому именно обращался Инквизитор. По обе стороны от входа в палатку, напоминая две очень дорогие садовые статуи, стояли закованные в латы паладины королевской гвардии. Всё это время, пока лагерь отчаянно рубился с тенями, а люди гибли от призрачных клинков, эти двое даже не шелохнулись. Они просто стояли с обнажёнными мечами, героически охраняя... вход в палатку начальства. Инструкция есть инструкция: пусть мир горит синим пламенем, но в палатку без доклада никто не войдёт.

Услышав приказ, гвардейцы синхронно, без лишних эмоций сунули клинки в ножны и грузно зашагали к дереву.

Фредди-Странник, тяжело опираясь на посох и дыша так, словно только что пробежал марафон с телегой на плечах, сделал полшага наперерез.

— Он надёжно обездвижен моей сетью, ваше преподобие, — хрипло доложил местный маг, смахнув холодный пот со лба. — И в глубоком беспамятстве. Пеленать его дальше нет нужды.

Инквизитор медленно перевёл свой колючий взгляд на Странника. Его тонкие губы едва заметно дрогнули, изобразив вежливую снисходительность охотника, которому пёс торжественно приволок утку, подстреленную самим же хозяином.

— Благодарю, маг. Я знаю, — голос человека в чёрном источал холодное, железобетонное превосходство. — Как раз этого я и добивался.

Эмиль, наблюдавший за этой сценой от дерева, мысленно снял перед ним воображаемую шляпу. Высший пилотаж! Одной короткой фразой он элегантно обесценил чужую работу... и даже не бахвалился — он просто буднично присвоил себе весь триумф. От этой ледяной, монументальной наглости Прыгуну стало почти уютно. Знакомые правила игры.

Тем временем гвардейцы уже почти дошли до лежащего под дубом колдуна. Однако Фредди, не сводя спокойного взгляда с ледяных глаз Инквизитора, сделал едва уловимое движение своим деревянным посохом.

Вражеский маг, всё так же туго спелёнутый лазурной сетью, вдруг плавно оторвался от земли, проплыл по воздуху мимо опешивших гвардейцев и с глухим стуком приземлился у начищенных сапог человека в чёрном.

— Ваша добыча, ваше преосвященство, — с лёгкой, вежливой улыбкой произнёс Фредди, чуть склонив голову в показательном полупоклоне.

Прыгун, с интересом следивший за этой негласной дуэлью самолюбий, не сдержался, и вслед за Странником лёгкая, ироничная усмешка коснулась его губ.

«Фредди, Фредди... а ты не так прост, как я думал», — с искренним уважением подумал Прыгун.

Тяжёлые шаги сэра Годфри возвестили о его приближении громким лязгом и чавканьем сырой земли. Его кираса, ещё на закате слепившая глаза, теперь выглядела так, будто паладин взял сверхурочную смену на местной скотобойне. Перемазанный грязью и свежей кровью, командир остановился перед Инквизитором.

— Ваше преосвященство, — басовито отрапортовал паладин, коротко склонив голову. — Нападающие полностью уничтожены. Но мы умылись кровью. В первой волне от рук нападавших пали сэр Лоран и мастер Торвиг. А затем пришла эта теневая дрянь... Убиты дозорный Ильман и ещё двое братьев из Орденов — сэр Освальд и сэр Бодуэн. Враг использовал нечистую магию: их клинки проходили сквозь наши щиты и доспехи, как сквозь туман. Нам крупно повезло, что вы...

Пока Годфри докладывал, Заира бесшумной тенью скользнула к начищенным сапогам начальства. Присев на корточки рядом со спеленатым лазурной сетью колдуном, она бесцеремонно откинула капюшон с его головы и прижала два тонких пальца к шее пленника. На несколько секунд южанка замерла, прислушиваясь, а затем её губы изогнулись в кривой, насмешливой улыбке.

— Вынуждена вас огорчить, ваше преосвященство, но это больше не ваша добыча, — с любезностью сообщила Заира, глядя снизу вверх на человека в чёрном. — Он уже отправился на чаепитие к Владычице Безмолвных Барханов. У парня сломана шея.

— Видимо, в споре между вашим божественным заклинанием и вон тем дубом его позвоночник оказался слабым аргументом, — добавил Фредди.

Эмиль у дерева едва подавил смешок, поспешно превратив его в тактический кашель. Какая восхитительная ирония! Выйти из палатки с грацией сошедшего божества, элегантно отжать у подчинённого лавры за поимку ценного «языка»... и тут же узнать, что ты только что пафосно присвоил себе авторство в убийстве единственного источника информации!

Инквизитор даже не моргнул. Известие не вызвало на его бледном лице ни капли досады или смущения. Он принял эту новость с тем же пугающим, монументальным равнодушием, с которым взирал на трупы паладинов.

Его колючий, ничего не выражающий взгляд медленно скользнул по дерзкой Заире, задержался на хмуром Годфри и, наконец, остановился на Фредди.

— Зовите меня отец Кассиан, — произнёс он ровным, ледяным голосом, давая понять, что разговор об этом печальном инциденте окончен навсегда.

Кассиан брезгливо перешагнул через труп мага, словно это была просто грязная лужа.

— Выверните этот кусок мяса наизнанку, — бросил он гвардейцам. — Каждую руну, каждый клочок пергамента, каждую нитку с заклинанием — на мой стол.

Затем его холодный, цепкий взгляд прошёлся по выжившим, безошибочно вычленяя из измученной, перепачканной толпы тех, кто ему нужен.

— Сэр Годфри, мастер Фредди, мастер Барнаби. А также старшие от отрядов эльфов и гномов, — голос Инквизитора звучал сухо и по-деловому, словно они находились не на залитой кровью лесной поляне, а в кабинете столичного чиновника. — Распорядитесь насчёт раненых и убитых, и немедленно ко мне. Жду вас в моей палатке через десять минут.

Как только полог чёрной палатки сомкнулся за спиной начальства, сэр Годфри тяжело выдохнул. Его усталость словно рукой сняло — паладин снова превратился в железного командира.

— Вы слышали приказ! Шевелитесь! — рявкнул он, и его бас гулким эхом раскатился по поляне. — Выставить дозоры! Лекаря к раненым! Тела наших павших братьев собрать отдельно у дальних телег, накрыть плащами и подготовить к погребению. А эту мразь стащите к центральному огню. Я хочу посмотреть в их мёртвые глаза.

Через несколько минут Эмиль, Фредди и Годфри уже стояли над сваленными в кучу телами из первой волны. Наёмников было пятнадцать. Их явно недооценили. К ним, неслышно ступая по влажной траве, присоединилась Заира. Прыгун присел на корточки, профессионально изучая экипировку трупов. Никаких гербов, воронёная сталь, не дающая бликов, первоклассная лёгкая кожа, не стесняющая движений...

Заира бесцеремонно перевернула одного из мертвецов носком сапога. Наклонившись, она выдернула из его окоченевшей руки специфический изогнутый клинок, а затем резким движением разорвала ворот его окровавленной куртки. На смуглой коже шеи проступила угольно-чёрная татуировка — свернувшаяся кольцом кобра с двумя хвостами.

— Какая прелесть, — ядовито усмехнулась южанка, брезгливо вытирая пальцы о штаны. — А мы, оказывается, очень важные птицы.

— Узнаешь? — хмуро спросил Годфри, нависая над ней.

— Ещё бы. Двухвостая Кобра. Синдикат ассасинов, — Заира пренебрежительно бросила кинжал обратно на труп. — Это элитные убийцы. Тот, кто нанял этих ребят на такую дальнюю командировку, выложил за сегодняшний спектакль столько золота, что можно было бы купить небольшой портовый город.

Фредди задумчиво пожевал губу, тяжело опираясь на свой посох.

— Элитные южные ассасины, плюс пространственная магия теней... — тихо проговорил маг. — Нас не пытались ограбить или напугать.

Эмиль мрачно кивнул, поднимаясь на ноги. Дела принимали совсем паршивый оборот. Кто-то невероятно влиятельный и очень богатый желал их смерти.

— А что скажешь про нашего колдуна со свёрнутой шеей? — негромко спросил Эмиль, повернувшись к магу. — Эти фокусы с призраками, которым абсолютно плевать на сталь Великих Орденов... Где такому учат?

Фредди нахмурился, машинально поглаживая гладкое дерево своего посоха. Было видно, что этот вопрос тревожит его больше всего остального.

— Нигде по эту сторону ледников Белого Рубежа, мастер Трополаз, — мрачно отозвался Странник, бросив невольный взгляд на север. — То, что мы видели, — не наша школа. Много веков назад наш Орден пережил жестокий раскол. Группа магов, жаждавших запретных знаний о пустоте и тени, ушла далеко на север, за вечные льды Врат Стужи. Они основали свой ковен и с тех пор практикуют там очень тёмную, извращённую магию. Создать проекцию, которая игнорирует материальную преграду, но убивает физическое тело — их фирменный почерк. Но в наших землях этих отступников не видели уже добрых три сотни лет.

— И благодаря нашему святому начальству один из них только что утащил в могилу единственную ниточку, — едва слышно, но с нескрываемым ядом добавила Заира. Затем её тёмные глаза подозрительно сощурились, сфокусировавшись на Эмиле. — Кстати, мастер Барнаби... А где это трополазы учатся двигаться так, что за десять секунд успевают выпотрошить двух ассасинов? Для скромного знатока козьих троп вы уж больно ловко обращаетесь с кинжалом.

Эмиль мысленно чертыхнулся. Он надеялся, что в ночной суматохе его маленькое представление останется незамеченным.

— Жизнь в диком лесу полна сюрпризов... — начал было он, напуская на себя невозмутимый вид и лихорадочно придумывая правдоподобную байку о стычках с медведями.

— Время вышло, — глухо прервал его спасительный бас Годфри. Паладин бросил тяжёлый взгляд на луну, а затем в сторону чёрной палатки, не обратив внимания на повисшее между южанкой и следопытом напряжение. — Разговоры оставим на потом. Идёмте. Пора послушать, что скажет его преосвященство.

Плотный чёрный полог сомкнулся за их спинами, разом отсекая суету приходящего в себя лагеря. Внутри царила оглушительная, давящая на уши тишина.

Обитель отца Кассиана вызывала у Прыгуна острое желание немедленно выйти обратно. Интерьер явно проектировал депрессивный гробовщик, сидевший на строгой диете. Никаких шкур, пёстрых ковров или позолоты, столь любимых многими высокопоставленными церковниками. Жёсткая походная койка, пара кованых сундуков да широкий рабочий стол. Не хватало только стока для крови в полу да парочки раскалённых щипцов на видном месте — исключительно для создания домашнего уюта и чтобы гости не забывали, к кому именно они зашли на огонёк.

Под самым потолком беззвучно пульсировал магический светильник, заливая пространство мёртвенно-белым, бестеневым светом, в котором лица вошедших казались обескровленными.

На столе, прямо поверх развёрнутых карт маршрута, уже покоились трофеи. Гвардейцы Инквизитора сработали оперативно: рядом с чернильницей лежал кривой посох из странного бледного дерева, чьё навершие подозрительно напоминало скрученный в узел человеческий позвоночник, и пара потемневших серебряных амулетов. От этих артефактов даже на расстоянии разило такой густой, липкой тьмой, что Эмилю захотелось помыть руки с мылом.

Участники совета тяжело сгрудились вокруг стола. Сэр Годфри, так и не снявший перемазанную чужой кровью кирасу, нависал над картами мрачной скалой. Фредди, тяжело опираясь на свой посох, искусно играл роль измученного дедушки, хотя его глаза цепко изучали трофеи мертвеца.

Эридан замер в углу изваянием из белого мрамора; его скорбь по павшему Ильману выдавали лишь побелевшие костяшки пальцев, намертво стиснувших рукоять сабли. Гном Брогрин, напротив, напоминал готовую рвануть пороховую бочку — он шумно сопел в заплетённую косичками бороду, а его мозолистые кулаки постоянно сжимались и разжимались, словно всё ещё сдавливая горло невидимого врага в отместку за смерть Торвига.

Эмиль встал чуть позади остальных, скрестив руки на груди. После неудобных вопросов Заиры снаружи он надел на лицо свою лучшую маску «я просто наёмный рабочий, моя хата с краю» и приготовился конспектировать грядущую бюрократическую драму.

Отец Кассиан стоял во главе стола, заложив руки за спину. Его бледное лицо в свете магического шара казалось высеченным из куска мрамора. Он не смотрел на людей — он смотрел на костяной посох, словно вёл с ним немой диалог.

Наконец, Инквизитор поднял голову. Его глаза, лишённые каких-либо признаков человеческого сострадания или усталости, медленно обвели собравшихся.

— Итак, господа, — его ровный, лишённый малейших эмоций голос мгновенно заморозил и без того тяжёлую атмосферу в шатре. — Лишние слова здесь ни к чему. Мы потеряли время, мы потеряли верных слуг Света и столкнулись с магией, которую наши земли не знали веками.

Кассиан сделал короткую паузу, словно давая своим словам впитаться в подкорку каждого из присутствующих.

— Я хочу услышать ваши выводы. Что вы думаете об этом нападении? И самое главное — кого нам за это благодарить?

Гнетущую тишину, в которой было слышно лишь хриплое дыхание гнома, первым нарушил сэр Годфри. Паладин выпрямился, и окровавленные пластины его доспехов глухо звякнули.

— Первая волна — пятнадцать клинков, отец Кассиан, — сухо отрапортовал Годфри, глядя Инквизитору прямо в глаза. — Заира, наёмница нашего ордена, опознала татуировки на их телах. Это Синдикат Двухвостой Кобры, элитные южные ассасины. Тот, кто нанял их для операции на землях Верхнего Королевства, выложил сумму, на которую можно было бы купить небольшой портовый город. Что же касается убитого колдуна... Как вы совершенно точно заметили, это магия, которую мы давно не встречали. Мастер Фредди подтверждает вашу догадку: эти теневые проекции — почерк отступников из-за ледников Белого Рубежа.

Инквизитор едва заметно кивнул. Слова Странника лишь подтвердили его собственные выводы, не став сюрпризом.

Эридан, командир эльфов, бесшумно сделал шаг вперёд. Он не стал рассыпаться в поклонах, а просто указал подбородком на искривлённый посох. Его лицо было напряжённым, но голос звучал твёрдо.

— Это не человеческая кость, отец Кассиан, — произнёс эльф, и в шатре стало ещё холоднее. — Это Бледный Ясень. Дерево растёт только в наших священных рощах. Оно очень прочное и отлично проводит магию, а при определённой обработке его почти не отличить от кости. Но форма навершия и способ полировки не оставляют сомнений. Это работа эльфийских мастеров. Причём хороших мастеров.

Эмиль, стоя в своём углу, мысленно присвистнул. Сюжет закручивался с грацией пьяного акробата.

«Ну просто сказка, — восхищённо подумал Прыгун, поглубже засовывая руки в карманы. — Южные мясники, северный отморозок с тенями и остроухие подельники с контрабандным бревном. А мы ещё даже до гор не дошли».

Отец Кассиан медленно поднял взгляд от посоха. Его глаза, казалось, вообще не отражали света магической сферы.

— Юг, Север и священные рощи... — словно прочитав мысли Эмиля, сказал Инквизитор с пугающей вежливостью. — Какое трогательное единодушие в желании остановить нашу скромную экспедицию.

Его ледяной взгляд сместился с эльфийского посоха на два потемневших серебряных амулета. От них всё ещё тянуло холодным, тошнотворным сквозняком, от которого у обывателя мгновенно разболелась бы голова.

— А что скажете об этих украшениях, мастер Странник? — сухо поинтересовался отец Кассиан. — Вы успели их осмотреть?

Фредди тяжело переступил с ноги на ногу и склонился над столом, щурясь. Он благоразумно не стал прикасаться к артефактам, изучая их плетение на безопасном расстоянии.

— С первым всё предельно ясно, ваше преосвященство, — хрипло отозвался маг, указав узловатым пальцем на круглый кулон. — Довольно банальная вещь, хоть и качественной работы. Обычный накопитель. Магическая «губка», резервуар для силы. Именно он позволил этому отступнику так долго поддерживать сразу несколько теневых проекций, не истощив собственный резерв.

— А второй? — нетерпеливо, но без единой эмоции в голосе поторопил Инквизитор.

Густые брови Странника сошлись на переносице. Он задумчиво пожевал губу, не отрывая взгляда от второго амулета, имевшего странную, асимметричную форму.

— Со вторым всё гораздо сложнее. Мне нужно время и спокойная обстановка, чтобы аккуратно разобрать его структуру. Плетение внутри него крайне нестабильно, и, признаться честно... оно мне совершенно незнакомо. Это не запретные техники Севера. В нём скрыта какая-то совершенно иная, чужеродная магия. С подобными эманациями я за всю свою долгую практику ни разу не сталкивался.

Эмиль в своём тёмном углу мгновенно подобрался. Чужеродная магия? А вот это уже было по-настоящему интересно. Прыгун мысленно поставил галочку: за Фредди и его исследованиями теперь нужно будет следить в оба.

— Изучайте, мастер Странник, — ледяным тоном отрезал Кассиан. — Но будьте предельно осторожны.

Инквизитор обвёл всех присутствующих холодным взглядом.

— Если больше вам нечего добавить, то вы свободны, господа. Постарайтесь хорошенько отдохнуть. Завтра с утра, сразу после того, как мы проведём все посмертные ритуалы по нашим павшим, отправляемся в путь. Думаю, впереди нас ждёт ещё не один сюрприз. Давайте не будем разочаровывать наших недоброжелателей опозданием.

Глава 8

Выбравшись из-под глухого чёрного полога, Эмиль первым делом с наслаждением втянул носом воздух. После мёртвенной, стерильной стужи инквизиторского шатра прохладный ночной бриз, пахнущий корой, хвоей и влажной лесной землёй, казался настоящим нектаром.

Сэр Годфри с лязгом стянул латную перчатку и провёл грязной, огрубевшей ладонью по лицу. В неровном свете костров паладин выглядел так, будто держал на своих плечах половину небосвода.

— Святой отец дал мудрый совет, — тяжело произнёс Годфри, бросив мрачный взгляд туда, где у телег лежали накрытые плащами тела паладинов,— Отдыхайте. Завтра будет долгий день.

Эридан и Брогрин не стали задерживаться. Командир эльфов лишь скупо кивнул на прощание и бесшумной тенью растворился во мраке. Гном глухо и злобно рыкнул что-то неразборчивое в бороду и тяжело зашагал к баррикадам из телег.

Оставшись втроём с паладином и магом, Эмиль притормозил. В его богатом опыте прошлых жизней лучший способ пережить адреналиновый отходняк всегда сводился к одному простому рецепту. Выдержав небольшую паузу, Прыгун негромко произнёс:

— Сэр Годфри, мастер Фредди... Учитывая, что мы все сегодня избежали весьма неприятного свидания с костлявой, у меня есть предложение. В моём рюкзаке припрятана бутылочка на удивление приличного южного вина. По одному кубку? Исключительно в медицинских целях, чтобы смыть вкус крови и унять нервную дрожь.

Годфри замер. Медленно переведя на Трополаза тяжёлый, потухший взгляд, он отрицательно покачал головой.

— Благодарю за заботу, Барнаби. Но эта ночь не для вина. Мне предстоит проверить дозоры, а потом… — паладин снова посмотрел в сторону телег.— Мои собратья сегодня отдали жизни за Свет. Мой долг — стоять рядом с ними в молитве. Да хранят вас боги.

Звякнув окровавленным металлом, Годфри развернулся и тяжело зашагал к центральному костру, унося с собой свою вину и горе.

Эмиль с пониманием промолчал ему вслед. Смерть быстро стирает улыбки. Эмиль, за плечами которого были десятки потерянных товарищей, как никто другой понимал эту тяжёлую, выжигающую душу грусть командира.

Вздохнув, он повернулся к магу, вопросительно приподняв бровь.

— А вы, мастер Странник? Отказ не принимается. Левитация колдуна прямо под ноги к Инквизитору достойна отдельного тоста.

— Вы мне льстите, Барнаби. Но вынужден отказаться. Я сегодня вычерпал свой резерв, — маг слабо похлопал себя по груди. — Если я сейчас сделаю хоть глоток алкоголя, то либо усну стоя прямо здесь, либо нечаянно подожгу половину лагеря. Мои кости требуют только горизонтального положения.

Маг слабо кивнул на прощание и медленно побрёл к своей палатке.

Эмиль остался один. Впрочем, кому, как не ему, было привыкать к одиночеству? За бесчисленную череду прожитых жизней и чужих миров оно давно стало его самым верным, пусть и не слишком разговорчивым спутником. К тому же сейчас душу приятно грела мысль, что в тёмной палатке его всё-таки кое-кто с нетерпением ожидает. Точнее, не «кто», а «что» — пузатая стеклянная бутылка, полная терпкого изумрудного нектара. Стараясь не привлекать внимания, Эмиль растворился в ночной тени, предвкушая долгожданный глоток спокойствия.

Добравшись до своей палатки, Эмиль откинул брезентовый полог и шагнул в душный полумрак. Безошибочно нащупав в темноте походный мешок, он аккуратно развернул запасную тунику и извлёк на свет своё главное сокровище на эту ночь — тяжёлую, прохладную бутылку из тёмного стекла.

Прыгун опустился на жёсткий походный тюфяк, покрутил вино в руках и прислушался к своим ощущениям. Внутри пахло сырой тканью, залежалой пылью и оружейной смазкой. Пить великолепное сичилское вино в этой тесной, глухой коробке вдруг показалось ему чуть ли не кощунством. Палатка своей теснотой слишком напоминала гроб, а мыслей о смерти на сегодня и так было с избытком.

«Пить в одиночку в четырёх стенах — это уже дурная привычка, а не заслуженный отдых», — философски рассудил Эмиль. Решение пришло само собой. Сунув вино под мышку, он развернулся и снова шагнул в ночь.

Выбравшись наружу, Прыгун остановился и задумчиво огляделся, подыскивая место, где можно было бы спокойно пристроиться. Взгляд скользнул по тёмному силуэту массивного дерева на краю поляны. Можно было бы усесться там, привалившись спиной к надёжному стволу, но после того, как из чащи на них вывалился десяток вооружённых ассасинов, лес больше не внушал ни малейшего желания устраиваться поблизости.

Река. Определённо, река.

Берег встретил его спасительной прохладой и мерным, убаюкивающим шелестом течения. Луна рассыпала по тёмной ряби серебряные монеты бликов. Эмиль отыскал удобный ствол поваленного дерева у самой кромки, уселся на него и с наслаждением вытянул гудящие ноги. Река дышала свежестью и умиротворяющей вечностью — именно тем, чего так не хватало сегодня ночью. Прыгун подцепил ножом упрямую пробку, с тихим хлопком открыл бутылку и прикрыл глаза, позволяя густому фруктовому аромату вытеснить из памяти запах крови.

Эмиль сделал первый, долгий глоток прямо из горлышка. Сичилское оказалось превосходным — густым, с терпким привкусом тёмных ягод и дубовой бочки. Вино обожгло горло приятным огнём, который медленно растёкся по груди.

Прыгун с наслаждением выдохнул, сделал ещё один глоток и задумчиво уставился на серебристые блики луны, пляшущие на воде.

«У Мультивселенной, определённо, садистское чувство юмора», — с усмешкой подумал он, покачивая пузатую бутылку.

Меньше четырёх суток назад он продрал глаза на соломенном тюфяке в клоповнике Грязноводска. Мир казался до зевоты банальным: классическое средневековье, где отсутствие канализации компенсируется избытком суеверий. Эмиль планировал устроить себе здесь тихий отпуск: пить дешёвый эль, не отсвечивать и спокойно дожидаться следующего Пл-оп! Рядовая реальность, застрявшая в своём развитии.

И вот, пожалуйста. Прошло три с половиной дня.

За это время «скучный мир» умудрился выкрутить ручку абсурда до упора. Сначала — гонки на колесницах, больше похожие на незаконнорождённого сына скачек и боёв без правил. Изумительное представление. Затем — контракт на поход в горы, откуда уже умудрились не вернуться три экспедиции.

И как вишенка на торте: ночное нападение элитного синдиката ассасинов и северные отступники, швыряющиеся пространственными проекциями.

Прыгун прикрыл глаза, заново прокручивая в голове момент столкновения с бесплотными тенями. Он определённо видел этот эффект раньше и не раз.

В тех высокотехнологичных реальностях это называлось фазовым смещением. Чудовищно дорогое оружие, построенное на принципах квантовой запутанности и филигранной синхронизации спинов субатомных частиц. Клинок просто «выпадал» из привычной метрики пространства на долю секунды, проходил сквозь композитную броню или силовое поле, как сквозь воздух, и снова обретал плотность прямо внутри тела цели. Идеальное оружие для близких и средних дистанций.

И ему, кстати, удалось скрестить кинжал с одной из таких теней. Ладно, не стоит сейчас ломать над этим голову. Разберётся при следующем сражении.

Эмиль сделал ещё один глоток, неторопливо перекатывая на языке терпкое вино. В прохладной ночной тишине, нарушаемой лишь мерным плеском реки, в голове чётко оформился вопрос.

А нравится ли ему вообще этот мир? И главное — есть ли хоть одна веская причина оставаться в этом бродячем цирке?

Если провести честный аудит местной реальности, дебет с кредитом категорически не сходился. В колонке «минусы» были только минусы. Но что самое интересное, в колонке «плюсы» с удивительным упорством оказывались всё те же минусы.

Здесь люди не прикрывали жадность высокими словами о прогрессе, не маскировали жестокость тонкими юридическими формулировками и не строили из себя цивилизованных существ, одним нажатием кнопки уничтожая целые планеты. Здесь всё было проще. Паладины носили железо, как вторую кожу, инквизиторы не пытались выглядеть добрее, чем были, а убийцы приходили ночью с ножами, а не с дипломатическими улыбками и папкой контрактов.

В каком-то смысле это даже подкупало.

Эмиль хмыкнул и глотнул ещё вина.

Здравый смысл, уставший от его выходок за сотни жизней, орал благим матом: «Беги, придурок! Купи домик на южном побережье, заведи козу, назови её Кассианом и спокойно пей эль, дожидаясь следующего Пл-оп! в реальность с нормальными технологиями!»

Но у Эмиля был один серьёзный недостаток. Хронический, не лечащийся даже смертью недуг — маниакальное, самоубийственное любопытство.

Эти проклятые Хрустальные хребты с их прозрачными, глючащими небоскрёбами работали на него, как огромная красная кнопка с табличкой «Категорически не нажимать! Опасно для жизни!». Но как любой уважающий себя Прыгун, Эмиль физически не мог уйти, не ткнув в неё пальцем. Ему просто жизненно необходимо было выяснить, какой криворукий архитектор сломал базовый код этого мира и как эта аномалия выглядит вблизи.

«Ладно, Мультивселенная, твоя взяла, — улыбнулся Эмиль, салютуя почти пустой бутылкой лунной дорожке на воде. — Я остаюсь. Заодно посмотрю, как наше святое начальство будет отбиваться от местных глюков своими молитвами».

Он твёрдо решил дойти до гор. Главное теперь — сделать так, чтобы его не прирезали до того, как он ткнёт в эту кнопку.

Рассвет наступил неохотно, словно местное светило вспомнило, что оно вообще-то вегетарианец, и зрелище свежих трупов ему не по вкусу. Лагерь встретил утро неровным светом костров, чьё дрожащее свечение пыталось разогнать холодный, липкий туман, сползающий с деревьев.

Эмиль проснулся рано. Сичилское вино окончательно выветрилось, оставив после себя лишь ясную голову и урчащий желудок. Первым и единственно верным решением на утро был завтрак. Получив для этой цели кусок вяленого мяса, вчерашнюю лепёшку и едва тёплый травяной отвар, Прыгун понял, что он ещё не раз пожалеет о решении, принятом вчерашней ночью.

Усевшись на перевёрнутом ящике у слабого костра, он с энтузиазмом пытался разгрызть свой завтрак. Идиллию нарушила Заира. Южанка вынырнула из тумана бесшумной, грациозной тенью и опустилась на соседний ящик. Вытянула ноги к огню и с лёгкой, искренней улыбкой посмотрела на Прыгуна.

— Знаешь, Барнаби, — негромко произнесла она, забирая из его рук кружку с отваром, чтобы сделать глоток. — Для скромного знатока козьих троп ты на удивление хорошо умеешь вызывать симпатию.

— Звучит почти как угроза. Или как комплимент. С тобой, признаться, я пока не до конца научился различать одно от другого. Но должен тебя предупредить: у меня очень узкая специализация. Я либо вызываю симпатию, либо большие неприятности. Есть стойкое ощущение, что всё зависит от того, что у меня в руках — бутылка или нож.

Она сделала маленький глоток из его кружки, даже не поморщившись от горького вкуса отвара, и вернула её Эмилю. В её тёмных глазах плясали смешинки, но взгляд оставался холодным.

— Думаю, ты одинаково опасен и с бутылкой, и с ножом. Просто по-разному. А симпатию у меня пока вызывает то, что ты до сих пор жив и раздражаешь не так сильно, как остальные.

— Чёртовски высокая оценка, — Эмиль салютовал ей кружкой с остатками остывшего пойла. — Обещаю и впредь старательно не умирать и раздражать тебя исключительно в умеренных дозах.

Заира тихо хмыкнула, наблюдая, как он делает осторожный глоток горького отвара.

— Не обольщайся, Барнаби. Это не одобрение. Это аванс.

— Авансы — вещь коварная, — с серьёзным видом кивнул Эмиль. — Обычно за ними следуют счета.

— Вот и посмотрим, сумеешь ли ты их оплатить.

Заира мягко, по-кошачьи поднялась на ноги. Она бросила на него последний, многообещающий взгляд и растворилась в тумане так же бесшумно, как и появилась. Эмиль мысленно выдохнул. «С этой южанкой нужно спать вполглаза. И желательно в шлеме».

Покончив с «подмёткой», гордо именуемой завтраком, Прыгун, отряхнув руки, поднялся.

Первым делом следовало найти сэра Годфри.

Паладин обнаружился у центрального костра, рядом с телами убитых ассасинов. За ночь трупы стащили в одну длинную, неряшливую кучу на краю поляны. Лица мертвецов уже начали терять последние остатки человеческого выражения, становясь одинаково чужими и пустыми. Их чёрные одежды пропитались кровью и росой, а на коже, там, где ткань успела разойтись, проступала та самая смуглая южная желтизна, которая у живых обычно казалась золотистой, а у мёртвых делала человека похожим на плохо отлитую восковую фигуру.

Сэр Годфри стоял над ними, сжав руки за спиной. Доспехи его были уже кое-как отскоблены от крови, но на лице за ночь ничего не разгладилось. Он выглядел тяжелее обычного, словно и без того немалый паладин успел дополнительно вооружиться парой пудов молчаливой ярости.

Заметив Трополаза, Годфри коротко кивнул.

— Доброе утро, Барнаби. Хотя, признаться, видел я утра и получше.

— Утро, в котором не приходится смотреть на пятнадцать покойников до завтрака, уже можно считать удачным, — заметил Эмиль, поглаживая полный желудок. — Судя по выражению вашего лица, вы собираетесь устроить им очень неуютные проводы.

— Сжечь. Никаких церемоний, — голос Годфри прозвучал сухо и безжизненно. Он даже не удосужился плюнуть на своих врагов. — Залейте щедро маслом. Не хочу, чтобы эта падаль отравляла землю.

Паладины сработали безэмоционально. Факелы ткнулись в чёрную массу тел сразу с трёх сторон. Сырые ткани поначалу лишь зашипели, нехотя принимая огонь, но потом где-то внутри кучи вспыхнуло масло, порох или какая-то южная алхимическая мерзость. Пламя рвануло вверх жадным, грязно-оранжевым языком, и утренний туман мгновенно заполнился сладковатым, тошнотворным запахом горелого мяса.

«Интересно, как у Синдиката обстоят дела с бухгалтерией? — философски подумал Эмиль, разглядывая трупы глазами мультивселенского прагматика. — Наверняка какому-нибудь клерку на Юге придётся писать длинный отчёт о безвозвратной потере пятнадцати комплектов элитной экипировки. Выплачивать страховку семьям. Наниматель явно взвоет от таких накладных расходов. Ужасный возврат инвестиций».

Эмиль молча отступил на шаг. Вид костра был ему слишком хорошо знаком. За сотни жизней он успел насмотреться на всё, что только можно сделать с человеческим телом после смерти, и пришёл к твёрдому выводу: уважать мёртвых проще всего на расстоянии.

— Значит, с этой частью разобрались, — хрипло проговорил Годфри, не сводя глаз с пламени. — Теперь займёмся нашими.

А вот дальше началось то, что заставило Эмиля мысленно снять шляпу. Три разные расы хоронили своих мертвецов, и это был наглядный, жестокий урок местной философии.

Гномы отдавали своего брата Земле. Брогрин и остальные работали в суровом, абсолютном молчании. Могила для мастера Торвига под корнями старой сосны получилась с идеально выверенной геометрией — гномы даже смерть умудрялись оформить с архитектурной точностью. Уложив товарища на дно и скрестив его широкие ладони на секире, они начали заваливать яму тяжёлыми валунами. И только тогда зазвучала песня. Низкий, рокочущий гул на грундале шёл откуда-то из глубины их грудных клеток. Земля под ногами Эмиля мелко завибрировала. Это звучало не как прощание, а как суровый приказ камню надёжно укрыть своего сына.

Сэр Годфри подошёл с большой кружкой эля. Вылив содержимое в могилу, он склонил голову.

— Покойся с миром, мастер Торвиг.

Люди отдавали своих Огню. Три высоких, аккуратно сложенных погребальных костра возвышались в центре поляны. Сэр Освальд, сэр Бодуэн и сэр Лоран покоились на них во всём блеске своих орденских доспехов, со скрещенными на груди мечами. Отец Кассиан стоял перед кострами, словно статуя из чёрного льда. Ни единой эмоции на бледном лице.

— Искра возвращается к Свету. Огонь смывает слабость плоти, — голос Инквизитора резал воздух ровно и безжалостно, словно он зачитывал официальный отчёт для небесной канцелярии.

По его жесту факелы полетели в сухие ветви. Костры взревели, отправляя троих паладинов в их сияющую вечность.

«Святой крематорий, — хмыкнул Эмиль. — Эффективный менеджмент душ. Быстро, гигиенично, и у некромантов ноль шансов на мародёрство».

Эльфы же выбрали Воду. Они сплели из ивовых прутьев изящный плот, щедро укрыв его зелёным мхом. Лицо бледного Ильмана казалось безмятежным. Плот оттолкнули от берега, и речное течение быстро подхватило лёгкую конструкцию. Эридан, застывший на берегу, одним текучим, неуловимым движением вскинул лук. Кто-то поднёс огонь к тяжёлому, обмотанному паклей наконечнику стрелы.

Эмиль, как человек, не раз державший в руках снайперское оружие, невольно задержал дыхание. С точки зрения баллистики выстрел был самоубийственно сложным: тяжёлая стрела с нарушенной аэродинамикой, туман и качающаяся на волнах, уплывающая мишень. Ошибка означала бы несмываемый позор на проводах брата. Но командир эльфов не сомневался ни секунды. Сухой щёлчок тетивы — и огненный шлейф прочертил идеальную параболу, ударив точно в середину плота. Сухой мох вспыхнул мгновенно. Горящий ковчег медленно удалялся по тёмной воде, уходя в туман.

Эмиль проводил взглядом горящий плот, пока тот не превратился сначала в далёкую искру, а потом и вовсе не исчез в белёсой мгле.

— Красиво, — тихо сказал он.

— Это не для красоты, — так же тихо ответил Эридан, не оборачиваясь. — Это чтобы река запомнила его имя.

Эмиль не нашёл, что на это ответить, и впервые за утро не попытался сострить.

Когда последний из погребальных костров начал оседать, а гномий курган был окончательно сложен, сэр Годфри мрачно выпрямился и повернулся к лагерю.

— Всё, — глухо сказал он. — Живые закончили быть должниками перед мёртвыми. Теперь у нас осталось только одно обязательство — не составить им компанию слишком скоро.

Эмиль криво усмехнулся.

— Звучит почти вдохновляюще.

— Я умею, — буркнул паладин. — Иногда.

Он окинул взглядом лагерь, где уже начинали сворачивать шатры, подтягивать подпруги и грузить на телеги имущество.

— Через час выступаем. К горе трупов за спиной я уже привык, а вот к инквизитору в дурном расположении духа — пока ещё нет. Так что, Барнаби, если у тебя есть особые молитвы для скверных путешествий, самое время их вспомнить.

— У меня для таких случаев обычно есть только вино и бегство, — признался Эмиль.

— Вино ты уже выпил, — мрачно напомнил Годфри.

— А бегство, как я понимаю, официально не приветствуется.

— Оно будет очень дурно смотреться на фоне церемоний, — согласился паладин.

Эмиль бросил последний взгляд на догорающие костры, на речную дымку и на низкий гномий курган под серыми камнями. Утро окончательно вступило в свои права. День начинался.

И, судя по всему, начинался он в точности так, как и должен был начинаться всякий по-настоящему плохой поход: с огня, золы, дыма и очень скверных предчувствий.

Глава 9

Утро второго дня пути выдалось неожиданно ясным, почти обманчиво мирным. После дыма погребальных костров, серого пепла и липкой горечи прошлой ночи мир словно решил ненадолго притвориться безопасным. Над лесом поднималось бледное, ещё не набравшее силы солнце; его свет мягко ложился на влажные от росы травы, на светлые стволы берёз и на мирно текущую реку, вдоль которой отряд и выбрал дорогу.

Колонна двигалась неторопливо, в хорошем, размеренном ритме. Впереди, как и полагалось, шли эльфийские разведчики — беззвучные, почти неотличимые от самих теней под деревьями. Следом тянулись паладины сэра Годфри, а за ними — телеги, гружённые провиантом, палатками и тем количеством железа, которого хватило бы на маленькую войну или на большую скотобойню. Чуть в стороне от основной массы, в окружении двух паладинов королевской гвардии, ехал отец Кассиан: чёрная фигура на тёмном коне, неподвижная и прямая, как вбитый в землю траурный штандарт. Даже на ходу он умудрялся выглядеть так, будто не участвует в походе, а молча вершит над ним суд. Гномы держались ближе к обозу, бдительно поглядывая по сторонам так, словно любая подозрительная кочка могла внезапно оказаться личным оскорблением для их роскошных заплетённых бород. Замыкал процессию хвост из вьючных лошадей, арбалетов, запасных тюков и ворчания.

Эмиль ехал чуть в стороне от строя, позволяя мерному покачиванию седла делать за него половину работы по приведению мыслей в порядок. Ночь у реки и бутылка сичилского, конечно, слегка сгладили внутренние углы, но не настолько, чтобы сделать происходящее менее дрянным. Просто теперь это была дрянь под солнечным светом, среди лугов и рощ, а не под крики умирающих и треск горящих костров.

А места, как назло, были чудо как хороши.

Сначала дорога шла через светлый, редкий лес, где между тонкими белыми стволами берёз мелькали заросли орешника и рябины. Потом деревья начали редеть, и лес стал расползаться по склонам невысоких холмов, будто неохотно уступая место открытому простору. За последней полосой стволов перед отрядом раскрылась волнистая местность: пологие зелёные холмы, поросшие вереском и высокой травой, мягко перекатывались один за другим, а между ними лежали широкие цветущие луга, усыпанные жёлтыми и синими полевыми цветами. Трава под ветром переливалась, как шерсть огромного зелёного зверя. Где-то далеко вправо лениво катилась река, то скрываясь за ивняком, то снова показывая блеск воды. В небе висели ленивые облака, белые, как овечья шерсть, и вся эта картина выглядела так, будто мир специально решил поиздеваться: мол, посмотрите, как тут красиво. Жалко будет умирать.

Эмиль хмыкнул себе под нос.

В одном из прошлых миров он несколько месяцев провёл на планете, где луга тянулись до горизонта под тремя лунами, а цветы на закате начинали тихо, почти музыкально звенеть. Красиво было до слёз. А потом из этих самых лугов полезли твари размером с телегу и сожрали половину отряда. С тех пор он давно усвоил: чем живописнее пейзаж, тем охотнее за ним прячется какая-нибудь мерзость.

Но пока мир ограничивался тем, что дразнил их солнцем, ветром и на удивление великолепным пейзажем.

К полудню дорога пошла мягкой дугой между холмами. На их склонах светлели валуны, поросшие серым лишайником, а в низинах лежали небольшие озёрца, заросшие камышом и водяными лилиями. Над водой лениво кружили белые птицы, и весь этот край выглядел так умиротворённо, что Эмилю хотелось плюнуть через левое плечо и проверить ближайшие кусты на наличие засады.

Сэр Годфри, ехавший чуть впереди, как раз в этот момент обернулся и рявкнул что-то одному из паладинов, слишком уж увлёкшемуся зевотой. Тот мгновенно выпрямился в седле с таким видом, будто лично Свет только что напомнил ему о дисциплине.

Эмиль тронул поводья, нагнал командира и поравнялся с ним на краю очередного луга, где ветер гонял волну по высокой траве.

— Сэр Годфри, — Эмиль придержал коня. — Вы выглядите так, будто до сих пор держите оборону.

Годфри покосился на него, потом на холмы, потом на дорогу впереди.

— Местность пока ведёт себя подозрительно прилично. Я ей не доверяю.

— Разумный подход. Красивые места обычно хуже всего оправдывают ожидания.

Паладин фыркнул в бороду.

— Ты всегда такой жизнерадостный или только после ночей, когда нас пытаются выпотрошить?

— Обычно я куда приятнее. Просто сейчас трезв.

Это, как ни странно, вызвало у Годфри нечто отдалённо напоминающее смешок. Тот быстро спрятал его обратно под доспехи и тяжело поправил перевязь меча.

— Годфри, — впервые за время экспедиции Эмиль обратился к нему просто по имени. — Может, по глотку прямо в седле? Для души и поднятия боевого духа.

Паладин усмехнулся — коротко, одними уголками губ, — и отрицательно покачал головой.

— В любой другой ситуации я бы не отказался, Барнаби. Ты же знаешь, — голос Годфри звучал устало, но тепло. — Но мы на марше. Я отвечаю за каждого человека в этой колонне, а вино в дороге — плохой союзник.

Паладин немного помолчал, глядя на виднеющиеся вдали острые пики, и добавил:

— Но прибереги бутылку до вечера. На следующей стоянке, когда разобьём лагерь или найдём постоялый двор и я расставлю дозоры, я с превеликим удовольствием с тобой выпью. Мне и самому это нужно.

— Заметано, командир, — легко согласился Эмиль, с улыбкой на губах. — До вечера. Не буду отвлекать вас от ваших возвышенных мыслей.

— Дозоры, провиант, лошади, маршруты... и мертвецы, которые успели стать обязанностью, но всё ещё не стали памятью.

Эмиль на секунду перестал улыбаться.

— Это проходит не сразу.

— А иногда и не проходит, — мрачно согласился Годфри.

Они проехали несколько десятков шагов молча. Ветер шуршал по траве, где-то высоко в небе лениво кричал ястреб, а впереди отец Кассиан всё так же ехал в окружении своей гвардии, словно не человек, а дурное предзнаменование на коне.

— Кстати, — вдруг произнёс Годфри, не глядя на Эмиля. — Спасибо за прошлую ночь.

Эмиль чуть приподнял бровь.

— Сэр Годфри, последнее, что я хотел бы от вас услышать, — это благодарность за прошлую ночь. Но позвольте поинтересоваться, за что именно?

— За то, что поднял тревогу вовремя, — сухо отозвался паладин. — Остальное — приложение.

Благодарность от людей вроде Годфри обычно весила больше длинной речи. И раздражала примерно так же сильно: после неё начинало казаться, будто ты действительно кому-то что-то должен.

Эмиль ограничился ленивым кивком и отстал, не желая портить момент ни себе, ни паладину.

Чуть позже Эмиль пустил своего коня шагом и поравнялся с магом. Фредди ехал, ссутулившись в седле и погрузившись в свои мысли. Прыгун прекрасно представлял, какие мысли и в каком объёме прокручиваются в голове у мага.

— Прекрасный день для прогулки, мастер Странник, не находите? — непринуждённо начал Эмиль, поравнявшись с магом. — Птички поют, солнышко греет. Можно подумать, что мы не в горы идём, а на весеннюю ярмарку.

Фредди вздрогнул, нехотя выныривая из своих глубоких раздумий, и бросил на следопыта рассеянный взгляд.

— Природа живёт по своим законам, Барнаби, — философски проворчал маг. — Ей нет дела до наших людских забот и тревог.

— Звучит на редкость жизнеутверждающе, — хмыкнул Прыгун. — Наше святое начальство ещё не пыталось вскрыть вас и посмотреть, что у вас внутри?

Фредди слабо усмехнулся.

— Пока нет. Думаю, отложил это удовольствие до более удобного случая.

— А как успехи с изучением вашей новой головоломки? Узнали что-нибудь интересное?

Маг покосился по сторонам, убедился, что никто лишний не греет уши, и понизил голос:

— Всё ещё дрянь.

— Это очень широкий научный термин.

— Зато точный. Первый — просто накопитель. Мерзкий, но понятный. Второй... — Фредди на секунду поджал губы. — Второй мне категорически не нравится.

— Мне начинает казаться, что это становится общим девизом нашей экспедиции, — сказал Прыгун.

Они некоторое время ехали молча. Дорога как раз вывела отряд на высокий пологий холм, откуда открывался вид на реку, луга и рассыпанные по склонам редкие рощицы. Фредди прищурился, оглядывая окрестности, и вдруг тихо хмыкнул.

— Забавно. Почти как под Тальским Кряжцем.

Эмиль повернул к нему голову, быстро перебирая в памяти Барнаби чужие, но уже привычные воспоминания. Нужный образ всплыл почти сразу: узкая долина, холмы, серая вода, сырой ветер и Фредди, ругающийся над промокшей картой.

— Где мы три дня искали старую дозорную башню, а нашли контрабандистов и гнездо скальных виверн? — осторожно уточнил он.

Фредди оживился.

— Вот именно. Сначала тоже было красиво. Холмы, луга, речка, даже солнце светило так же невинно. А к вечеру половина носильщиков сбежала, один мул сорвался в овраг, а ты умудрился влезть в чужую ловушку, потому что, цитирую, «хотел проверить, насколько она грубая».

Эмиль невольно усмехнулся. Память Барнаби подсунула ему короткую вспышку: грубая верёвочная петля между камней, раздражённый голос Фредди и собственное, теперь уже чужое, искреннее профессиональное любопытство.

— Зато я тогда оказался прав, — заметил он. — Ловушка действительно была грубая.

— И чуть не оторвала тебе ногу с той же грубоватой прямотой, — проворчал маг. — С тех пор я окончательно убедился, что в красивых местах ты становишься вдвое глупее.

— Не глупее. Любознательнее.

— Барнаби, в твоём исполнении это одно и то же.

Они снова помолчали. Ветер шёл с реки, прохладный, пахнущий водой и нагретой травой. Впереди колонна растянулась по дороге длинной, ленивой лентой. Где-то у головы строя чёрным пятном на общем фоне маячил отец Кассиан.

Эмиль ещё раз окинул взглядом луга и холмы.

— Ты прав, похоже. Тогда тоже сперва казалось, что дорога будет лёгкой. А потом выяснилось, что местность просто давала нам время расслабиться.

Маг коротко кивнул.

— Вот именно. Поэтому такие виды меня давно не успокаивают. Чем приятнее дорога, тем больше мыслей в голове о том, как именно тебя собираются убить.

— Утешает, что выбор способов погибнуть у нашей нынешней экспедиции, похоже, будет богатый.

Фредди тихо фыркнул.

— Ты, как всегда, умеешь приободрить.

— Это мой редкий дар.

К счастью, день решил не искушать судьбу и прошёл без неприятных сюрпризов. Ни наёмников, ни колдунов, ни внезапных откровений от отца Кассиана. Дорога всё так же петляла между холмами, то спускаясь в тенистые низины, где пахло влажной землёй и мятой, то снова выбираясь на открытые, продуваемые ветром луга. Солнце медленно клонилось к западу, и к вечеру весь этот край окрасился в медно-золотые тона, словно мир, устав притворяться безопасным, решил хотя бы выглядеть достойно.

К тому времени, когда первые длинные тени поползли по дороге, отряд без происшествий добрался до просторной долины. На её дне, укрытое изгибом реки, раскинулось крупное поселение, которое местная деревянная табличка гордо именовала Ивовый Брод.

Городком в полном смысле этого слова оно, пожалуй, не было. Скорее крепкое, зажиточное село, выросшее у переправы и постепенно уверовавшее в собственную значимость. За низкой деревянной оградой теснились добротные дома с крутыми крышами, несколько амбаров, кузница, часовенка, колодец на площади и длинный, основательный трактир у самой дороги. За селом лениво блестела река, а вдоль берега, как и обещало название, густо тянулись старые ивы.

Отряд встретили настороженно, но без паники. Местные жители, едва заметив такое количество вооружённого железа, сделали единственно верный вывод: лучше вести себя вежливо, быстро и без резких движений. Инквизитор немедленно реквизировал для себя и своей гвардии лучший дом у местного старосты. Вместе с ними разместились также двое паладинов лорда де Понса. Остальные члены экспедиции остановились у самого приличного заведения в округе — трёхэтажного постоялого двора с вывеской «Толстый селезень». Побледневший от ужаса хозяин мгновенно очистил общий зал от местных завсегдатаев, выделил высоким гостям лучшие комнаты и поклялся здоровьем своей матушки, что лошади будут накормлены отборным овсом.

Комнаты разобрали быстро. Эмилю досталась небольшая, но на удивление приличная каморка на втором этаже: узкое окно, скрипучая, но мягкая кровать, таз с водой и кувшин, содержимое которого, к счастью, не пахло ни болотом, ни лошадью, ни безысходностью. Уже одно это можно было считать редкой победой цивилизации.

Он умылся, стряхнул с себя дорожную пыль, переоделся в свежую рубаху и, поколебавшись ровно столько, сколько требуется приличному человеку для создания видимости внутренней борьбы, вытащил из мешка бутылку сичилского.

— Ну что ж, сэр Годфри, — пробормотал Эмиль, задумчиво взвешивая её на ладони. — Вы человек слова. Было бы кощунством не поддержать такую прекрасную традицию.

С бутылкой в руке он спустился вниз.

Общий зал трактира оказался именно таким, каким и должен быть хороший трактир в конце длинного перехода: шумным, жарким, пропахшим дымом, жареным мясом, свежим хлебом, мокрой шерстью и человеческим облегчением, которое появляется только тогда, когда ты наконец понял, что этой ночью ты не будешь спать под открытым небом. В камине гудел огонь, слуги носились между столами с мисками и кувшинами, а в дальнем углу какой-то местный страдалец с лютней отчаянно пытался извлечь из неё музыку.

Эмиль выбрал стол у стены, откуда было удобно видеть вход, лестницу и добрую половину зала. Уселся, поставил бутылку перед собой и, сложив руки на столешнице, принялся ждать.

Сэр Годфри появился в зале минут через десять. Даже без лат он всё равно производил впечатление подвижной осадной башни, просто сегодня башню зачем-то нарядили в тёмно-синий дублет и заставили умыться. Вид у паладина был усталый, но довольный: лагерь размещён, дозоры выставлены, лошади накормлены, катастрофа временно отложена.

Заметив Эмиля, он широко ухмыльнулся и решительно направился к столу. В одной руке паладин уже держал тяжёлую глиняную кружку, а в другой — пузатую бутылку вина, подозрительно знакомую по форме.

— Барнаби, друг мой, — с чувством прогудел он, опускаясь напротив и с глухим стуком водружая свою бутылку рядом с бутылкой Эмиля. — Я подумал, что одной бутылки нам будет маловато.

Эмиль посмотрел на свою бутылку. Потом на бутылку паладина. Потом медленно поднял взгляд на самого паладина.

— Сэр Годфри, — проговорил он с искренним уважением, — в такие минуты я особенно ясно понимаю, почему из вас вышел хороший командир.

— Предусмотрительность, Барнаби, — важно отозвался Годфри, отстёгивая пояс с кинжалом и устраивая его рядом. — Основа выживания. Нельзя идти в поход, полагаясь на одну бутылку. Это всё равно что брать в бой один сапог.

— Ужасающая, но наглядная метафора.

— Я человек практичный.

Эмиль хмыкнул, потянулся за кружками и вытащил пробку из своей бутылки.

— Тогда, пожалуй, можно считать, что вечер официально спасён.

— Спасён? — Годфри фыркнул и ловко вышиб пробку из своей. — Нет, друг мой. Теперь у него просто появился шанс закончиться достойно.

Они как раз успели разлить вино, когда к столу подошёл Фредди. Маг выглядел так, будто день пути окончательно убедил его в том, что человеческое тело — устройство в принципе ненадёжное и раздражающее. Он остановился рядом, покосился на бутылку и вздохнул с выражением человека, который вроде бы собирался вести трезвую, благоразумную жизнь, но мир снова решил действовать на нервы.

— Судя по вашим лицам, — проворчал он, — здесь происходит что-то либо приятное, либо недостойное. А чаще всего это, к сожалению, одно и то же.

— Присаживайтесь, — великодушно пригласил Эмиль. — Мы как раз собирались поговорить о высоком.

— Например, — добавил Годфри, — о тонкой разнице между хорошим сичилским и очень хорошим сичилским.

— То есть о падении нравов, — резюмировал Фредди, но всё же сел.

Ещё через минуту к столу без приглашения и без малейших признаков раскаяния подсела Заира. Она уже успела смыть с себя дорожную пыль, переодеться в свежую тёмную рубаху и выглядела так, словно весь день не ехала в седле, а гуляла по саду, попутно подумывая, кого бы прирезать из эстетических соображений.

— Ясно, — сказала южанка, покосившись на стол. — Тайное общество нытиков и алкоголиков снова в сборе.

— Мы не ноем, — с достоинством возразил Годфри. — Мы восстанавливаем боевой дух.

— С помощью двух бутылок вина?

— Я бы сказал, с помощью продуманной многоступенчатой стратегии.

— Священный долг каждого — утолять жажду тела, разума и духа, — глубокомысленно добавил Фредди.

Заира фыркнула, забрала у Эмиля кружку, отпила и вернула обратно.

— В таком случае, мастер Фредди, я тоже хочу присоединиться к достойным мужам, исполняющим свой священный долг. Налейте!

— Вот за это я тебя и уважаю, — проворчал паладин. — У тебя есть редкий дар мгновенно распознавать действительно достойные вещи.

— В отличие от некоторых, — отозвалась она, — я не путаю священный долг с жаждой.

Некоторое время они молчали, прислушиваясь к шуму трактира. За соседним столом гномы уже громко спорили о технологиях ковки, кто-то из паладинов, чьего имени Эмиль не запомнил, пел настолько дурно, что даже огонь в камине потрескивал с осуждением, а хозяин заведения с лицом мученика носился между кухней и залом, явно осознавая, что этот вечер отнимет у него пару лет жизни.

Первым заговорил Эмиль. Он покрутил кружку в пальцах и перевёл взгляд на мага.

— Ну что, Фредди. Теперь, когда у нас достаточно вина для серьёзного разговора… как поживают наши трофейные побрякушки?

Фредди не ответил сразу. Он устало потёр переносицу, потом посмотрел в огонь так, словно надеялся увидеть там что-нибудь утешительное. Ничего утешительного, судя по его лицу, огонь не сообщил.

— Первый амулет — всё та же дрянь, — наконец проговорил маг. — Но хотя бы понятная. Это накопитель. Очень качественный, очень дорогой и очень мерзкий. Он питал теневые проекции.

— А второй? — тихо спросила Заира.

Фредди поднял на неё взгляд.

— А второй мне не нравится.

— Опять этот удивительно точный научный термин, — заметил Эмиль. — Начинаю подозревать, что ты просто ленишься расширять словарь.

Маг слабо усмехнулся, но без радости.

— Хорошо. Расширю. Второй амулет не похож ни на нормальный накопитель, ни на обычный артефакт. В нём нет устойчивой структуры. Нет внятного ядра. Нет даже ощущения, что его собирал человек, который понимал, что именно делает. Это как если бы кто-то взял три разные школы магии, разбил их о стену, собрал осколки и каким-то чудом заставил всё это работать.

Годфри нахмурился.

— Насколько это плохо?

— Настолько, что я не стал бы держать эту дрянь рядом с сердцем, — сухо ответил Фредди. — И уж тем более не пытался бы её активировать без защитного круга, двух ассистентов и заранее написанного завещания.

— То есть эта штука настолько мерзкая, что даже ты не хочешь с ней возиться, — заметил Эмиль. — Ты, Фредди, который однажды пытался приручить подземный огонь ради чистого интереса.

— И почти преуспел, — с достоинством отозвался маг.

— Ты подпалил себе брови.

— Это был побочный эффект.

Годфри фыркнул, но тут же снова посерьёзнел.

— А если без красивых слов? Что эта дрянь может сделать с живым человеком? — спросила Заира.

Фредди помедлил.

— Если повезёт — ничего. Если не повезёт, она может стать точкой зацепа. Якорем. Чем-то, через что чужая магия будет проще входить в наш мир.

Эмиль перестал улыбаться.

— Вот это уже скверно.

Годфри нахмурился.

— Объясни для человека, который привык решать проблемы мечом.

Эмиль поднял взгляд на паладина.

— Представь, что дверь в дом заперта. А потом кто-то незаметно вбивает в косяк гвоздь, цепляет на него верёвку и начинает тянуть. Не ломая сразу всю дверь. Просто делая её слабее.

Фредди коротко кивнул.

— Примерно так. И если это действительно связано с Хребтами, то мне очень не нравится мысль, что мы идём туда, где таких «гвоздей» может оказаться десяток.

Заира тихо присвистнула.

— Хорошо. Допустим, амулет дрянь. Допустим, он связан с Хребтами. Тогда ответь мне честно, Фредди: у нас вообще есть хоть один шанс?

— Есть, — сказал он наконец. — Отец Кассиан.

Эмиль чуть приподнял бровь.

— Смелое заявление для человека, который весь день смотрел на него так, будто мысленно прикидывал, не легче ли приручить голодного волка.

— Я не обязан его любить, чтобы трезво оценивать, на что он способен, — сухо отозвался Фредди. — Я знаю Кассиана давно, ещё с тех времён, когда он был моложе, злее и не тратил слова попусту просто потому, что не видел в этом никакой пользы. Он — главное оружие этой экспедиции, но вовсе не гарантия её счастливого исхода.

— Я так понимаю, — сухо сказал Эмиль, — что наш главный козырь в случае необходимости сожжёт и врага, и нас заодно, чтобы не нарушать чистоту эксперимента.

Фредди устало кивнул.

— Именно поэтому я сказал: оружие. А не надежда.

Эмиль невесело усмехнулся.

— Прекрасно. Значит, мы идём в проклятые горы, таща с собой чужеродный амулет, инквизитора, которого собственные союзники называют нашим лучшим оружием, и очень мало причин рассчитывать на приятный исход.

— Да, — спокойно сказал Фредди. — Именно так это и выглядит.

— Ненавижу, когда люди говорят разумные вещи с таким похоронным лицом, — пробормотал Эмиль.

— А я ненавижу, — отозвался маг, — когда последнее слово остаётся не за мной. Спокойной ночи.

Тяжело поднявшись, Фредди направился к лестнице, оставив за столом удивлённых Годфри с Заирой и весело улыбающегося Эмиля.

Глава 10

Поднявшись к себе, Эмиль первым делом закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

Слова Фредди о «якоре» и «входить в наш мир» всё ещё звучали в ушах. Прыгун понимал: он наконец-то нашёл что-то полезное для себя. Сотни лет он был просто слепым пассажиром, которого после каждой смерти случайным пинком вышвыривало в новую реальность — без права выбора, без малейшего шанса вернуться. Но здесь, в Хрустальных Хребтах Азурита, возможно, спрятан механизм, способный взять этот процесс под контроль.

«Больше никаких рисков ради забавы», — подумал Эмиль. Если он подставится под стрелу или нож сейчас, его просто выкинет в очередной мир, и эта ниточка — возможно, единственная за всю вечность — будет оборвана навсегда.

Теперь он должен беречь тело Барнаби так, словно оно сделано из тончайшего хрусталя.

Эмиль медленно прошёл к кровати и опустился на край тюфяка. День выдался длинным даже по его меркам. Слишком много солнца, слишком много красивых дорог, слишком много тревожных разговоров. А под конец — ещё и Фредди со своей догадкой. Как и всякая по-настоящему полезная догадка, она была способна без труда испортить человеку вечер.

Он расстегнул ворот рубахи, провёл ладонью по лицу и уже стянул сапоги, когда в дверь негромко постучали.

Эмиль замер.

Стучали без настойчивости — спокойно, почти лениво. Не хозяин трактира. Не Годфри: тот вежливо стучал только в тех случаях, когда дверь уже выбивал кто-то другой. И уж точно не кто-то из людей Кассиана.

Эмиль поднялся, пересёк комнату и отодвинул засов.

За дверью стояла Заира.

В одной руке она держала запотевшую бутылку тёмного эля, в другой — два грубых глиняных кубка. Волосы были распущены, на смену походному платью пришла простая тёмная рубаха до колен, а в глазах не осталось ни обычной насмешливой колкости, ни той холодной настороженности, с которой она привыкла смотреть на людей. Только усталость, тонкая, почти незаметная, и тёплая тень улыбки.

Она не стала дожидаться приглашения. Просто шагнула вперёд, вынудив Эмиля отступить, и закрыла за собой дверь, отсекая их от остального трактира.

— Трактирщик клялся, что это лучший эль в его запасах, — ровным голосом произнесла южанка, ставя бутылку на грубый деревянный стол. — Я решила, что спать после рассказов Фредди — пустая трата времени.

В комнате сразу стало тише. Только слабый треск где-то внизу, приглушённые голоса из трактира и дыхание ночи за окном.

Он подошёл к столу, выбил пробку и разлил эль по кубкам. Пена поднялась густая, пахнущая хлебом, хмелем и чем-то простым, почти домашним. Заира взяла свой кубок, но пить не спешила.

Несколько секунд они стояли молча.

— Я пришла не пить.

Он чуть приподнял бровь.

— Уже интригует.

— Не порть, — сухо сказала она. — У меня был длинный день. У тебя, думаю, тоже.

Эмиль несколько секунд молчал. Потом подошёл ближе, остановившись в шаге от неё.

— И что ты хочешь от меня? — тихо спросил он.

— Переспать с тобой. — Заира решительно, без малейших колебаний ухватила Эмиля за ворот рубахи, притянув к себе.

— Мне нужно сбросить напряжение. А ты в этом бродячем цирке меня меньше всех раздражаешь.

— Какая трогательная форма доверия, — негромко заметил он. — Наконец-то оценка, под которой я готов подписаться.

— Не начинай, — выдохнула Заира и, не дав ему ответить, впилась в его губы с яростью человека, которому нужно выжечь из головы страх перед завтрашним днём. Поцелуй был жёстким, требовательным, с отчётливым привкусом хмеля. В нём не было ни капли нежности — только суровая прагматика двух хищников, запертых в одной клетке перед смертельным боем.

Эмиль ответил ей с той же первобытной грубостью. Он перехватил её за талию, оторвал от пола и в два шага впечатал спиной в стену. Глиняный кубок, который она всё ещё держала в руке, упал и покатился по доскам, проливая эль.

Эмиль краем сознания успел мельком пожалеть о безвозвратно погибшем «лучшем эле в запасах трактирщика», но тут Заира дёрнула шнуровку на его груди так, что плотная ткань затрещала. Эмиль попытался стянуть с неё рубаху, но пальцы запутались в узких, затянутых тугим узлом тесёмках. Южанка глухо выругалась сквозь зубы, оттолкнула его руки и рывком стащила её сама.

В сером лунном свете её обнажённое тело предстало перед ним без всяких прикрас. Оно походило на заточенный клинок — поджарое, крепкое, с плотным рельефом живота и узкими, сильными бёдрами. Её грудь — аккуратная, но высокая и упругая — тяжело вздымалась от сбившегося дыхания, а тёмные соски затвердели то ли от ночной прохлады, то ли от хлынувшего в кровь адреналина. Эту хищную, безупречную в своей функциональности красоту безжалостно перечёркивали бледные полосы старых шрамов, напоминая, что перед ним не дева, а воин.

Он потянул её к кровати. Они споткнулись о брошенные сапоги Эмиля и тяжело, неловко завалились на узкий тюфяк. Старая солома внутри протестующе хрустнула, он больно ударился локтем о бревенчатую стену.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль — абсурдная, неуместная, — что он совсем недавно поклялся беречь это тело как хрусталь. Потом Заира сделала резкое движение, и мысль исчезла.

Всё происходило жёстко и торопливо. Заира оказалась сверху. В бледном свете из окна Эмиль видел, как перекатываются мышцы под её смуглой кожей, как вздрагивает и покачивается её грудь в такт резким, рваным движениям. Южанка двигалась с той же яростной уверенностью, с какой гнала своих скакунов на виражах. Она впивалась мозолистыми пальцами в его плечи, удерживая равновесие на шатких досках, и хрипло выдыхала ему в шею.

Для Эмиля мир окончательно схлопнулся до размеров этой скрипучей кровати. Исчезли порталы, исчез Кассиан со своей жуткой магией. Осталось только осязание: колючая шерсть одеяла под спиной, жар её сильного тела и первобытный ритм, выбивающий из головы остатки тревоги.

Всё закончилось резко. Заира сдавленно выдохнула и на мгновение тяжело прижалась к нему. Он почувствовал биение её сердца и влажную от пота кожу её груди на своей ключице. Потом она замерла, судорожно хватая ртом воздух.

А затем, как и следовало ожидать, не проронив ни слова, южанка отстранилась и перекатилась на свою половину промятого тюфяка. Она не искала его руки и не пыталась прижаться ближе. Просто легла на спину, закинув руку за голову, и уставилась в тёмный потолок.

— Вот теперь, — голос Заиры звучал хрипловато, но уже ровно и абсолютно спокойно, — я, пожалуй...

Договорить она не успела.

Мир содрогнулся.

Тяжёлые бревенчатые стены «Толстого селезня» жалобно крякнули, пол подпрыгнул так, что зубы клацнули, а с дощатого потолка прямо на лицо Эмилю посыпалась сухая пыль и труха. Следом ударил звук — оглушительный, плотный, вибрирующий раскат грома, разорвавший ночную тишину в клочья. Кувшин с водой, стоявший на тумбе, покачнулся, рухнул и разлетелся вдребезги, мгновенно окатив доски брызгами. Оконная рама звякнула и тут же с треском лопнула — по полу брызнули мелкие осколки стекла. Где-то внизу раздался оглушительный звон разбитой посуды, за ним — тяжёлый грохот опрокинутой мебели и чей-то короткий, сорвавшийся крик.

Вся расслабленность южанки испарилась в долю секунды. Заира подскочила на кровати, как сжатая пружина, инстинктивно шаря рукой там, где обычно лежал её кинжал, но нащупала лишь скомканное одеяло.

— Что это такое?! — резко спросила она.

Эмиль уже был на ногах. Адреналин, только что утихший, ударил в кровь с новой, ледяной силой. Опыт сотен жизней и бесчисленных сражений безошибочно классифицировал этот звук и вибрацию.

— Взрыв! — бросил он, лихорадочно натягивая свои штаны. — Одевайся! Быстро! Бежим к Фредди!

Заира не стала тратить время на лишние вопросы. Она метнулась к брошенной на пол одежде, одним слитным движением натягивая через голову свою длинную тёмную рубаху. Пальцы с профессиональной скоростью стягивали шнуровку на груди.

Эмиль подхватил с пола свой кинжал, сунул ноги в сапоги и, даже не завязывая ворот рубахи, выскочил в коридор. Заира, на ходу застёгивая прямо поверх рубахи широкий пояс со своими изогнутыми клинками, босой тенью метнулась следом.

На улице и внутри трактира уже поднимался крик. Здание гудело, как растревоженный улей: хлопали двери, кто-то истошно ругался, а топот тяжёлых сапог паладинов сотрясал старую деревянную лестницу.

Эмиль рванул к комнате Странника, на ходу крепче перехватывая рукоять кинжала. Заира бесшумно скользила следом, её изогнутые клинки уже хищно поблёскивали в тусклом свете единственного уцелевшего коридорного фонаря. До комнаты Фредди оставалось всего несколько дверей, когда стало ясно: там что-то не так.

Из-под порога тянуло холодом.

Не обычной ночной прохладой, а мёртвым, сухим холодом, от которого кожа на руках покрывалась мурашками. Воздух у самой двери едва заметно дрожал, словно там ещё не до конца успокоилось что-то очень сильное.

Эмиль даже не стал стучать.

Короткий замах, выверенный удар сапогом под замок — своё новое ценное плечо он решил благоразумно поберечь, — и старое дерево с треском слетело с петель, ударившись о стену. Заира мгновенно ушла в сторону, освобождая проход, и оба ворвались внутрь.

Комната выглядела так, словно в неё с размаху врезался смерч.

Вместо окна и добротной части стены зияла огромная, дымящаяся по краям рваная дыра, сквозь которую в комнату беспрепятственно задувал холодный ночной ветер и светила бледная луна. Пол был густо усыпан битым кирпичом, перекрученными досками и остатками разнесённой в щепки мебели, а по уцелевшим брёвнам ещё пробегали бледные лазурные искры.

Фредди лежал в углу, за дверью.

Не просто отброшенный — впечатанный туда с такой силой, что рядом в стене пошла длинная, рваная трещина. Но вокруг мага всё ещё мерцал тусклый полупрозрачный купол — остаток защитного щита, дрожащий и неровный, как выдыхающееся пламя. По его поверхности лениво стекали редкие голубые искры.

— Жив, — коротко бросил Эмиль, уже двигаясь к нему.

Заира одним взглядом обвела комнату, оценивая пролом, потолок, пол и возможность второго удара.

В этот момент в комнату ворвался Годфри.

Он был в штанах, наспех наброшенной рубахе и с мечом наголо, волосы спутаны, лицо серое от ярости и недосыпа. Годфри заслонил собой весь дверной проём, будто и без того тесной комнате не хватало тяжести.

Одного взгляда ему хватило, чтобы понять главное.

Пролом в стене. Остатки щита. Маг в углу.

— Ржавый Свет!.. — прорычал он сквозь зубы и тут же убрал меч в ножны. — Барнаби, помоги.

— Щит держал до последнего, — хрипло сказал Эмиль, коснувшись дрожащей лазурной плёнки. Купол тут же осыпался с тихим звоном. — Иначе от него здесь мокрого места бы не осталось.

Годфри только коротко кивнул.

Он не тратил времени на лишние вопросы. Просто шагнул через щепки, присел рядом с Фредди и осторожно, неожиданно бережно просунул руки под плечи мага. Тот не шевельнулся. Лицо у Странника было белым, как известь на рассыпавшемся полу, из уголка рта тянулась тонкая полоска крови, а пальцы правой руки всё ещё судорожно сжимали обгорелый конец посоха.

Вдвоём они подняли Фредди и перенесли его на чудом уцелевшую кровать у стены. Паладин уложил Странника так аккуратно, словно тот был не ворчливым магом, а хрупкой святыней, которую нельзя ронять. Потом быстро провёл ладонью по его груди, по шее, проверяя дыхание и не доверяя глазам.

— Дышит, — выдохнул он. — Без сознания, но дышит.

Заира уже стояла у зияющего пролома и всматривалась в темноту снаружи. Ветер трепал её распущенные волосы, а лицо стало жёстким, неподвижным.

— Посмотрите на стену, — сказала она тихо. — Если только наш маг не решил внезапно выйти подышать воздухом, забыв, где находится дверь, то у нас проблемы.

Эмиль подошёл ближе.

Теперь это бросалось в глаза сразу. Стену не пробили снаружи — её разнесло изнутри. Брёвна по краям разлома были выворочены наружу. Даже обломки рамы и большая часть стекла вылетели во двор. Всё выглядело так, будто взрыв родился здесь, в самой комнате, и с яростью выплеснулся наружу.

У Эмиля неприятно свело живот.

Годфри тоже это увидел. Его широкое лицо стало каменным. Сзади, в коридоре, уже нарастал гул голосов и тяжёлый топот множества ног — трактир окончательно проснулся.

— Докладывай, Барнаби, — сказал он без всякой прелюдии. — Что я сейчас вижу?

— Видимо, древнее магическое правило «не тычь посохом в незнакомую светящуюся дрянь» в этот раз не было соблюдено, — мрачно отозвался Эмиль. — Готов поспорить, что это как-то связано с тем проклятым артефактом.

Годфри ничего не ответил. Только ещё раз посмотрел на разнесённую изнутри стену, потом на Фредди, лежащего без сознания, и коротко бросил через плечо:

— Эту комнату оцепить. Никого не пускать. Найдите мне другую комнату. Целую. И лекаря. Живо.

Приказ подействовал лучше любого заклинания. Люди сразу пришли в движение. Кто-то ринулся вниз, кто-то остался у дверей, оттесняя прочь перепуганных постояльцев, уже пытавшихся заглянуть внутрь. Через минуту один из паладинов доложил, что в дальнем конце коридора есть свободная комната.

— Его надо перенести, — сказал Годфри. — Барнаби, помоги.

Эмиль только коротко кивнул. Вдвоём с паладином они подняли Фредди — осторожно, стараясь не трясти лишний раз. Маг был тяжёлым не телом, а какой-то нехорошей неподвижностью, которая всегда приходит, когда человека слишком близко касается что-то, к чему он не был готов.

Новая комната была почти точной копией старой, но по меркам этой ночи — почти роскошной: все четыре стены были на месте. Туда же быстро втащили второй подсвечник, и пляшущий желтоватый свет сразу сделал происходящее чуть менее похожим на дурной сон.

Фредди уложили на кровать. Годфри сам подложил ему под голову скатанное одеяло и выпрямился, тяжело дыша. Заира осталась у двери, контролируя коридор. Эмиль подошёл к окну и на всякий случай глянул наружу, хотя уже понимал: смотреть надо не во двор, а в лицо человеку, который едва не разнёс полтрактира изнутри.

Фредди пришёл в себя не сразу.

Сначала у него дёрнулись пальцы. Потом он слабо, болезненно втянул воздух и нахмурился, будто просыпался не после удара, а после крайне неудачного разговора с собственной совестью. Веки дрогнули. Он открыл глаза, несколько секунд смотрел в потолок пустым взглядом, а потом резко попытался сесть.

И тут же скривился.

— Лежать, — отрезал Годфри, прижимая его обратно к постели. — Ты и так уже достаточно нагулялся по стенам.

Фредди перевёл мутный взгляд на паладина, потом на Эмиля, на Заиру и тихо выдохнул:

— Прекрасно. Значит, жив.

— Пока да, — сухо сказал Эмиль. — Но с твоими талантами это, как я погляжу, вопрос подвижный.

В этот момент дверь открылась.

Кассиан вошёл без спешки, будто не поднимался среди ночи по тревоге, а просто решил навестить больного подчинённого в удобную для себя минуту. Чёрная сутана сидела идеально, лицо было спокойным до пугающего. За его спиной замерли двое гвардейцев, но сам инквизитор шагнул внутрь один и остановился у кровати.

Одного взгляда ему хватило, чтобы оценить всё: состояние Фредди, лица остальных, атмосферу комнаты.

— Доклад, — произнёс он.

Фредди устало прикрыл глаза, будто ему на грудь положили ещё один камень.

— Я почувствовал это, — хрипло сказал он. — Что-то... чужое. Не заклинание. Не удар. Давление. Как будто через артефакт сюда пыталась протиснуться иная сила.

В комнате стало тихо.

Даже за дверью шум коридора будто отступил.

Кассиан чуть наклонил голову.

— Продолжай.

Фредди сглотнул. Голос у него был слабым, но каждое слово ложилось тяжело и точно.

— Эта дрянь стояла у меня на столе. Я не трогал её. Хотел дождаться утра. Но потом меня буквально выдернуло из сна. Артефакт... ожил. Или отозвался. Не знаю, как сказать точнее. Я почувствовал, что через него что-то пытается пройти. Не полностью — нащупать дорогу. Пробить щель.

— Что именно?

— Если бы я знал, мне было бы легче.

Он перевёл дыхание и продолжил:

— Я сразу поднял щит. На инстинктах. А потом ударил по артефакту всем, что успел собрать. Я хотел просто оборвать контакт. Сбить то, что уже начинало цепляться за эту сторону.

Эмиль скрестил руки на груди.

— И в процессе разворотил полстены.

— Предпочёл разворотить стену, а не весь трактир вместе с постояльцами, — огрызнулся Фредди. Потом поморщился и добавил уже тише: — Хотя, судя по ощущениям, запасного варианта у меня всё равно не было.

Годфри мрачно посмотрел на Кассиана.

— То есть артефакт — это не просто опасная игрушка. Это что-то вроде двери?

— Не двери, — сразу поправил Фредди. — Скорее... трещины. Якоря. Временного прохода. Но если бы я промедлил, разница нас вряд ли бы порадовала.

Кассиан молчал несколько секунд. Его лицо не изменилось, но в тишине комнаты это молчание ощущалось почти физически.

— Остатки артефакта? — спросил он наконец.

— В старой комнате, — ответил Фредди. — Если от него вообще что-то осталось.

Кассиан едва заметно кивнул.

— Хорошо. Поставьте у этой комнаты охрану и пришлите лекаря. Годфри, Барнаби — со мной. Мы идём смотреть на то, что осталось от артефакта.

Фредди на кровати чуть приоткрыл один глаз.

— Отец Кассиан... если эта штука ещё жива, не советую трогать её руками.

Инквизитор посмотрел на него сверху вниз.

— Благодарю. Я редко трогаю незнакомое зло руками.

Эмиль отметил про себя, что по меркам Кассиана это почти шутка.

Годфри уже стоял у двери.

— Пошли, Барнаби, — сказал он.

Эмиль бросил последний взгляд на Фредди. Маг выглядел скверно, но глаза у него уже были ясные. Значит, жить будет. По крайней мере, достаточно долго, чтобы потом снова испортить всем настроение каким-нибудь полезным выводом.

Глава 11

Рассвет в Ивовом Броде выдался стылым и промозглым. Над тёмными водами реки Стынь висел густой белый туман, а ветви старых плакучих ив, в честь которых поселение когда-то и получило своё название, покрылись мелким, колким инеем.

Поселение бурлило. Слухи о том, что в «Толстом селезне» взорвалась бочка колдовского зелья (или самопроизвольно детонировал грешник, мнения расходились), разлетелись по округе со скоростью степного пожара.

Эмиль проснулся резко, без привычного мутного перехода между сном и явью. На секунду он не понял, где находится. Потом взгляд упёрся в низкий потолок, память услужливо вернула и Заиру, и взрыв, и Фредди, и дыру в стене, и сон мгновенно потерял всякий смысл.

Он сел на кровати и мрачно отметил, что тело Барнаби после ночи, начавшейся куда приятнее, чем закончилась, решительно настроено выразить хозяину своё недовольство. Ныло плечо, саднило локоть, которым он вчера приложился о стену, а в голове глухо шевелилась мысль, что хрусталь, который он клялся беречь, этой ночью эксплуатировали безо всякого уважения к технике безопасности.

В дверь постучали.

На этот раз — коротко, уверенно и без всякой деликатности. Так стучат люди, которые не спрашивают, удобно ли тебе сейчас.

— Входите, — буркнул Эмиль.

Дверь открылась, и на пороге возник один из гвардейцев Короля — тот самый, с лицом человека, который, кажется, появился на свет уже в латах.

— Мастер Барнаби, — сухо произнёс он. — Отец Кассиан просит вас явиться к нему. Немедленно.

— Для казни или для утренней молитвы? — хмуро поинтересовался Эмиль, потирая лицо ладонью.

Гвардеец даже не моргнул.

— На совещание. Также велено передать, что там будет завтрак.

Эмиль поднял голову.

— Когда Инквизитор зовёт на завтрак, отказываться невежливо.

Он поднялся, натянул рубаху, куртку, кое-как привёл себя в вид, годный для утреннего общения с церковной властью, и через несколько минут уже спускался вниз.

Общий зал трактира выглядел так, будто ночью по нему прошла очень деятельная, нервная комиссия по переустройству интерьера. Разбитую посуду уже убрали, опрокинутые столы поставили на место, но запах пыли и свежей щепы всё ещё держался в воздухе. Хозяин трактира, опухший от бессонницы и моральных страданий, стоял у стойки с лицом человека, который очень хотел бы выставить счёт за разрушение, но пока не решил, кому именно.

Во дворе его уже ждали.

Годфри стоял у коновязи. Паладин был умыт, одет, собран и явно успел перехватить что-то, что жевал молча, глядя в сторону реки.

Рядом с ним, закутавшись в тёмный плащ поверх дорожной одежды, стоял Фредди.

На ногах маг держался уверенно, но лицо у него оставалось бледным после ночи.

— Смотрю, ты жив, — заметил Эмиль, подходя.

Фредди скосил на него хмурый взгляд.

— К моему искреннему изумлению.

— Приятно видеть, что в тебе ещё осталась способность удивляться.

— Не начинайте, — проворчал паладин. — Инквизитор ждёт.

Кассиан остановился в двухэтажном доме местного старосты, стоявшем на пригорке чуть в стороне от остальной деревни. Дом был из тёмного камня, с тяжёлой дубовой дверью и маленькими окнами. У входа стоял гвардеец. За ночь дом успели превратить во временный штаб.

Их провели в большую комнату на первом этаже.

В центре стоял длинный стол, на котором уже ждали миски с густой овсяной кашей, блюдо с жареными яйцами, нарезанное копчёное мясо, тёплый хлеб, сыр, мёд, кувшин с подогретым вином и чайник с каким-то терпким травяным отваром, который наверняка был невероятно полезен и поэтому вызывал у Эмиля естественное подозрение.

Во главе стола сидел Кассиан.

Перед ним лежали развёрнутые бумаги, рядом — аккуратно расстеленный кусок чёрного сукна, а на нём — то, что осталось от артефакта. Несколько почерневших фрагментов, тонкая цепочка и расплавленный ободок оправы.

Кассиан поднял глаза, когда они вошли.

— Садитесь, — сказал он. — И ешьте. Вам понадобятся силы.

Ни приветствия, ни лишних вводных.

Годфри уселся первым, тяжело, по-военному, сразу выпрямив спину. Фредди — осторожно, словно даже опускание на стул требовало согласования с болью. Эмиль устроился последним, взял кусок хлеба и мрачно отметил про себя, что, пожалуй, это был самый тревожный завтрак за последние несколько миров.

Кассиан дождался, пока все трое хотя бы прикоснутся к еде, и только после этого заговорил:

— Сегодня ночью мы получили ответ на вопрос, насколько опасен этот артефакт.

Он говорил ровно, почти бесстрастно. От этого каждое слово звучало только холоднее.

— Теперь меня интересуют три вещи. Что именно пыталось пройти через него. Возможна ли повторная попытка. И стоит ли нам продолжать экспедицию или остаться здесь и ждать, когда нас снова навестят.

Фредди поднял голову.

— Оптимистично, — хрипло заметил он.

Кассиан не отвёл взгляда.

— Предпочитаю точность.

Несколько секунд маг молчал, собираясь с силами.

— Я не знаю, что это было, — сказал он наконец. — Не знаю даже как объяснить. Я почувствовал чужое присутствие, враждебную волю, давление.

Эмиль отломил кусок хлеба, но так и не донёс его до рта.

— И ты ударил по артефакту сразу? Не раздумывая?

Фредди перевёл на него усталый взгляд.

— Если бы я промедлил, то у нас были бы проблемы куда серьёзнее разбитой стены.

В комнате повисла тяжёлая густая тишина. Было слышно лишь, как за толстыми бревенчатыми стенами завывает стылый утренний ветер, да мерно потрескивают поленья в печи. Годфри напрягся, положив широкие ладони на колени. Паладин явно готовился защищать мага от церковного гнева, ведь Инквизиция славилась тем, что не прощала порчу подотчётного имущества, даже если это имущество минутой ранее пыталось откусить тебе голову. Эмиль тоже подобрался, мысленно прикидывая, как сгладить острые углы.

— Ты всё сделал абсолютно верно, Странник, — ровно произнёс Инквизитор.

Эмиль оторвал взгляд от почерневших обломков на чёрном сукне и медленно положил кусок хлеба обратно на стол.

— Даже если ценой стало полтрактира?

— Даже если ценой стало полдеревни, — ровно ответил Кассиан.

— Утешает, что вы, по крайней мере, трезво оцениваете смету, — сухо заметил Эмиль. — Но позволю себе усомниться, святой отец.

Годфри едва заметно повернул голову в его сторону. Фредди нахмурился. За столом будто стало на градус холоднее.

Кассиан посмотрел на него спокойно.

— Вот как.

— Если эта штука действительно была точкой контакта, — продолжил Эмиль, не отводя взгляда, — то, уничтожив её, мы потеряли шанс понять, что это вообще было, как оно работает и чего именно хочет. Сломанный артефакт — это, конечно, очень безопасно. Но пользы от него теперь примерно как от сгоревшей карты.

Фредди коротко и зло выдохнул через нос.

— Барнаби, в тот момент у меня не было времени на всю эту чушь.

— В этом и состоит мой упрёк к обстоятельствам, — кивнул Эмиль. — И не спорю с тем, что действовать нужно было быстро. Я говорю о другом: в сухом остатке мы получили дыру в стене, полуживого мага и ни одного ответа.

Годфри потяжелевшим голосом вставил:

— Отсутствие ответов всё же лучше, чем кинжал в печени.

Эмиль кивнул.

— Не спорю. Просто жаль, что это был единственный доступный способ проверки.

Кассиан всё это время слушал молча, пальцами легко касаясь края сукна. Потом чуть склонил голову набок, словно рассматривал собеседника под новым углом.

— Любопытная мысль, мастер Барнаби, — произнёс он наконец. — Особенно от человека, за которым прежде не замечалось никакого особенного интереса к магическим артефактам.

Эмиль не шевельнулся.

— Правда?

— Несомненно. — Голос Инквизитора остался ровным. — Вы производили впечатление человека, который предпочитает держаться подальше от вещей, способных взорваться, проклясть род до седьмого колена или призвать нечто из-за грани мира. И вот теперь вы с заметным сожалением рассуждаете о том, что один из таких предметов не удалось изучить как следует.

Он сделал короткую паузу.

— Есть что-то, чего я не знаю, мастер Барнаби?

За столом повисла звенящая тишина. Годфри напрягся. Фредди устало прищурился, переводя взгляд с Кассиана на Эмиля.

— Есть множество вещей, которых вы не знаете, святой отец. Это, как ни странно, нормально для любого живого человека.

Уголок рта Кассиана дрогнул. Не улыбка — просто слабая тень движения.

— Уклончиво.

— Осторожно, — поправил Эмиль. «И непростительно глупо», — добавил он про себя, мысленно отвешивая себе тяжёлый подзатыльник. Сотни лет опыта, а он только что подставился под взгляд инквизитора, как жадный до блестяшек мальчишка. — Вы правы, святой отец, — уже вслух сказал Барнаби, чуть склонив голову. — Меня занесло. Простите, мастер Фредди.

Фредди сухо усмехнулся.

Кассиан перевёл взгляд на мага.

— В сухом остатке мастер Фредди сделал именно то, что должен был сделать.

Он снова посмотрел на Эмиля.

— Ваше замечание уместно только в одном: нам действительно не хватает знаний.

— Теперь мы так и останемся с догадками, — произнёс Эмиль, не поднимая головы.

— Не останемся, — спокойно сказал Кассиан.

Кассиан поднялся, подошёл к окну и несколько секунд молча смотрел во двор, где паладины седлали лошадей в утреннем тумане.

— Есть вещи, которые вы не знаете, — произнёс он наконец, не оборачиваясь. — Точнее, которые вам знать не положено. Это не вопрос доверия. Это вопрос порядка. Дальнейшее не предназначалось для ваших ушей, господа. И, как вы, наверное, догадываетесь, не будет предназначаться для вашего языка за пределами этой узкой группы. Не сказал бы, что вам повезло, но после этой ночи я не могу позволить себе роскоши хранить некоторые тайны.

Годфри нахмурился, но промолчал. Фредди, напротив, чуть заметно выпрямился на своём стуле, забыв даже о боли.

Кассиан продолжил тем же ровным, сухим голосом:

— То, что случилось ночью — не случайность. И чтобы вы это понимали, вам нужно знать, что происходило до того, как мы сюда приехали. В Эртерре непонятные магические вспышки фиксируются уже давно. Не дни и не месяцы. Годы.

Эмиль отодвинул от себя пустую кружку.

— Вспышки? — тихо переспросил Годфри.

— Кратковременные выбросы силы, — пояснил Кассиан. — Аномальные. Плохо поддающиеся внятной классификации.

Фредди устало провёл большим пальцем по краю кружки.

— Сначала думали, что это сбои древних артефактов регистрации, — пробормотал он. — Потом, когда существование этих вспышек подтвердили сразу несколько источников, Орден Магии совместно с Церковью Света занялся изучением колебаний уже всерьёз.

Кассиан наконец обернулся. Свет из окна падал ему на плечо, оставляя лицо в глубокой тени, что делало его фигуру ещё более внушительной и мрачной.

— Совместно. Что само по себе уже говорит о том, насколько серьёзно это было воспринято.

За столом стало тихо.

— И что смог обнаружить этот шаткий союз? — спросил Эмиль.

— Источник, — коротко ответил Кассиан. — После почти года наблюдений картина сложилась достаточно чёткая. Все векторы сошлись в одной точке. На севере. В Верхнем королевстве. Если быть ещё точнее — в Хрустальных Хребтах Азурита.

Эмиль поймал его взгляд и удержал — спокойно, не отводя глаз.

— Тогда с этим обратились к Королевскому совету Верхнего Королевства, — продолжал инквизитор. — Негласно. Орден, Церковь и Совет объединили наблюдения и продолжили изучение.

Фредди мрачно усмехнулся.

— И чем больше Орден собирал данных, тем хуже становилась картина, — добавил маг. — Как бы они ни старались, не могли установить происхождение этой магии. Её источник и структура оставались непонятными для нас.

— Именно, — сказал Кассиан. — Сначала это выглядело как беспорядочные выбросы силы. Потом — как система. Потом стало ясно, что эти вспышки не просто происходят. Они будто нащупывают ритм. Ищут устойчивость. Повторяемость.

Эмиль медленно поднял глаза.

— И после этого туда отправили экспедиции.

— Да. Мы пришли к выводу, что наблюдать недостаточно. Нужен человек на месте.

— Люди, — поправил его Годфри.

Кассиан чуть склонил голову.

— Люди.

— Должен сказать, отец Кассиан, что вы потратили слишком много времени на столь простое умозаключение, — сказал Эмиль.

Кассиан вернулся к столу. Сел. Аккуратно сложил руки перед собой.

— Да. Совместное изучение сопровождалось бесконечными дебатами между Орденом и Церковью. А благодаря Совету дебаты натолкнулись на «регламент» и «протокол».

— Звучит так, будто три тонущих человека спорят о том, кто первый научился плавать, — заметил Эмиль.

Инквизитор оставил его реплику без внимания.

— Первая экспедиция ушла полтора года назад. Официально она должна была заняться разработкой новых жил азурита. Они дошли до предгорий, поднялись по старой тропе и ещё день исправно выходили на связь через сигнальные артефакты. А потом исчезли.

Годфри нахмурился.

— Как именно исчезли?

— Буквально, — сухо ответил Кассиан. — Вторая экспедиция нашла их следы. И в какой-то момент следы просто оборвались. Не у обрыва. Не у реки. Не после драки. Не в метель. Люди, мулы, волокуши — всё исчезло разом, посреди каменной осыпи, как будто весь отряд просто сняли с доски и убрали чьей-то рукой.

Эмиль, обычно находивший подходящую колкость почти на любой случай, на этот раз промолчал.

Годфри едва заметно сощурился.

— Кто возглавлял экспедицию?

Кассиан чуть помедлил.

— Сэр Бренн. Капитан королевской гвардии.

Годфри ничего не сказал. Он медленно провёл ладонью по столешнице — один раз, без причины — и больше не двигался. Эмиль видел, как у него на скулах напряглись желваки. Потом отпустили.

— Бренн и я прошли вместе три кампании на Северных рубежах, — сказал Годфри. Тихо. Без интонации.

Кассиан продолжил, не комментируя.

— Вторую экспедицию собрал Орден спустя два месяца после пропажи первой. Там были пять опытных магов, под командованием Магистра Аэрина, двое проводников, охрана из наёмных клинков и всё, что ваши коллеги обычно считают достаточной страховкой от неизвестного.

Фредди молча опустил голову.

— Мои коллеги всегда чрезмерно верят в список снаряжения.

— Не помогло, — спокойно сказал Кассиан. — Второй отряд зашёл ненамного дальше первого.

Годфри медленно сжал кулак на столе.

— То есть снова просто... исчезли?

— Снова просто исчезли, — подтвердил Кассиан. — Никаких вспышек защитных заклинаний. Никаких тревожных сигналов. Будто они просто шагнули за край мира.

Эмиль провёл большим пальцем по краю кружки.

— Великолепно, — тихо сказал он. — Значит, у Хребтов уже была отработанная методика утилизации гостей.

Инквизитор не удостоил его взглядом.

— После этого Совет и Орден едва не перегрызли друг другу глотки. Одни требовали немедленно закрыть тему и отрезать все тропы к Азуриту. Другие, напротив, настаивали, что если аномалия уже активна, оставлять её без наблюдения — худший из возможных вариантов.

Эмиль мрачно хмыкнул.

— Дайте угадаю. Церковь предложила третий вариант: послать ещё людей и надеяться, что на этот раз хоть кто-то успеет вернуться с докладом.

— Да. Третья экспедиция ушла спустя три месяца после второй, — Кассиан произнёс это совершенно бесстрастно, как будто речь шла о плановой ревизии склада. — На этот раз Церковь взяла организацию на себя лично. Смешанный состав: солдаты, двое магов, следопыт. Во главе — викарий Верховного Инквизитора Церкви Света.

Годфри медленно поднял голову.

— Викарий, — повторил он. — Не рядовой офицер. Не просто старший группы.

— Нет, — подтвердил Кассиан. — Человек с реальными полномочиями, боевым опытом и прямым выходом на высшее духовенство. Именно поэтому ему и доверили командование. Предполагалось, что если кто и сможет не только добраться до места, но и разобраться в происходящем — то он.

Он сделал паузу.

— Третьему отряду удалось найти место последней стоянки второго. Викарий прислал координаты, подробное описание обнаруженного и сообщил, что они продолжают движение вглубь Хребтов. Донесение было толковым. Уверенным.

В комнате было совсем тихо.

— После этого — тишина, — закончил Кассиан. — Ровно та же, что и в двух предыдущих случаях.

— Обожаю уверенные предсмертные отчёты, — тихо хмыкнул Эмиль. — В них всегда столько неподдельного оптимизма. Святой отец, а после всего сказанного вы уверены, что нам туда надо?

Кассиан посмотрел на него холодно и прямо.

— Сидеть на месте и ждать, пока ответы сами придут к нам, было бы неуважением к вашим талантам. Да и Свет не поймёт, а он может быть намного опаснее Хребтов.

Кассиан обвёл взглядом собравшихся и, убедившись, что больше возражений не последует, медленно поднялся из-за стола.

— У вас час на сборы. Через час выступаем, — произнёс инквизитор, подводя черту под этим долгим и мрачным утром.

Он посмотрел на Странника, который всё ещё сидел, ссутулившись и тяжело опираясь о столешницу.

— Мастер Фредди, займите одну из телег в обозе. С вашим нынешним цветом лица в седле вы не протянете и пары миль. Думаю, как минимум день вам лучше отдохнуть и не тратить силы на удержание равновесия.

Фредди скривился, явно собираясь выдать какую-нибудь язвительную реплику о своей боеспособности, но что-то в голосе инквизитора заставило его промолчать. Маг лишь сухо кивнул.

Затем Кассиан повернулся к Эмилю. Его взгляд стал острым и требовательным, лишённым даже тени прежней философской отстранённости.

— Мастер Барнаби. Включайте свой стеземетр. Отныне вы — ведущий этой экспедиции. Нам нужна самая быстрая и безопасная тропа к Хребтам из всех возможных.

Эмиль встретил этот взгляд с ледяным спокойствием, хотя мысленно уже начал прикидывать, как именно прокладывать путь к эпицентру магического апокалипсиса.

— Как прикажете, отец Кассиан, — коротко отозвался он.

— Сэр Годфри, — Кассиан наконец посмотрел на командира паладинов и выпрямился во весь свой пугающий рост. — Принимайте командование отрядом на себя. Порядок движения, охрана, авангард, арьергард, дисциплина в колонне. Если по пути кто-то решит проявить панику, самодеятельность или религиозное вдохновение не по расписанию — пресекайте на месте.

— Будет исполнено, — коротко отозвался Годфри.

Фредди тяжело поднялся первым, опираясь ладонью о край стола. На ногах он держался уверенно, но лицо у него было серым, словно ночь выжгла из него половину сил и не сочла нужным вернуть обратно.

— Что ж, — пробормотал маг. — Надеюсь, телега будет помягче, чем последние новости.

— Не рассчитывайте на многое, — сказал Эмиль. — В последнее время комфорт явно не входит в число приоритетов этой экспедиции.

— Через час я хочу видеть всех во дворе. Без опозданий.

Кассиан коротко кивнул и направился к выходу из комнаты.

Он вышел. Дверь закрылась без звука. За столом остались трое.

Фредди первым нарушил молчание.

— Аэрин был хорошим магом, — сказал Фредди тихо. Не Годфри, не Эмилю — просто в пространство. — Упрямый, как старый башмак. Считал, что документировать нужно абсолютно всё. Даже собственные ошибки.

Годфри посмотрел на него.

— Ты знал его?

— Учился у него. Давно.

Эмиль посмотрел на мага внимательнее. До этой минуты Аэрин был просто ещё одним именем в списке исчезнувших. Теперь у этого имени внезапно появилось лицо — пусть и чужое, спрятанное где-то в памяти Фредди.

Глава 12

Ровно через час отряд собрался на небольшом пустыре перед домом старосты, где Кассиан устроил свой временный штаб. Пятачок земли быстро превратился в походный узел: там скрипели телеги, звенела упряжь, лошади нервно били копытами по сырой земле, а люди с той сосредоточенной деловитостью затягивали ремни, проверяли вьюки и перекладывали оружие, будто лишняя суета могла хоть как-то отсрочить дорогу.

Утренний туман ещё не до конца сполз к реке, и вся эта возня казалась слегка призрачной. Над крышами изб тянулся сизый дым. На краю пустоши уже мялись местные, старательно делая вид, что просто проходят мимо.

Фредди, бледный, но уже собранный, занял одну из средних телег и теперь сидел там, кутаясь в плащ и глядя на мир с выражением человека, который предпочёл бы сегодня не ехать вообще, но слишком хорошо понимает бесполезность подобных желаний.

— Бодрый вид, — заметил Эмиль, поравнявшись с телегой.

— Иди к северо-востоку, — ровно отозвался Фредди.

Годфри быстро и без лишних слов расставил порядок движения. В авангард ушли Эмиль и двое эльфов-разведчиков — молчаливых и настороженных, как и полагается их племени. За ними должен был двигаться основной костяк экспедиции. Телеги поставили в середину колонны, под прикрытие паладинов. В арьергард Годфри определил двоих гномов, справедливо рассудив, что лучше всего спину отряда прикроют те, чья природа заставляет подозревать недоброе в каждом шорохе за спиной.

Эмиль отошёл в сторону, подальше от общего шума, вытащил из чехла стеземетр и откинул защитную крышку.

Латунный корпус был холодным после ночной сырости. Несколько секунд Барнаби просто держал прибор на ладони, прикрыв глаза и отсекая окружающий шум: скрип телег, лошадиное фырканье, короткие команды паладинов. Он медленно выровнял дыхание, привычно нащупывая внутри ту тонкую, почти неуловимую нить, на которую всегда отзывался стеземетр.

Только когда контакт установился, под стеклом дрогнула тонкая стрелка. Сначала она метнулась в сторону, потом качнулась обратно и лишь после этого медленно, с явной неохотой, поползла к северо-востоку. Барнаби подкрутил винт, выровнял шкалу и подождал, пока колебание успокоится окончательно.

Устойчиво. Чётко. Прямо к тому месту, куда разумный человек не поехал бы ни за какие деньги. Хорошо, что он давно перестал быть разумным человеком.

Один из эльфов, высокий и сухой, с бледной косой за плечом, подъехал ближе и молча посмотрел на прибор.

— Ну? — коротко спросил он.

Эмиль захлопнул крышку стеземетра.

— Ну, — отозвался он, убирая прибор обратно в чехол, — стеземетр по-прежнему настаивает, что лучший путь к счастью лежит через Хребты. Я с ним, как обычно, не согласен.

Эльф кивнул, словно ничего иного и не ожидал.

Второй разведчик уже сидел в седле чуть поодаль, неподвижный и прямой, как копьё. Ни тот, ни другой не были настроены на утреннюю болтовню, и Эмиль в кои-то веки не счёл это недостатком. Ему и самому сейчас не слишком хотелось тратить слова.

Он вскочил в седло, бросил последний взгляд на дом старосты и коротко поднял руку.

Позади всё сразу пришло в движение. Паладины сдвинули строй, телеги тяжело качнулись, лошади фыркнули и потянули вперёд. Ивовый Брод медленно начал отползать назад, провожая их настороженным молчанием и запертыми ставнями — местные жители предпочли сделать вид, что Инквизиции, паладинов и наполовину разрушенного трактира никогда здесь не было.

Сначала дорога шла вдоль реки. Стынь текла справа, тёмная, тяжёлая, местами почти скрытая туманом. На мелководье стояли неподвижные белые цапли, и только редкие круги на воде напоминали, что мир ещё не совсем застыл в этом холодном утре. Потом тропа отвернула от берега, потянулась между сырых лугов, где молодая трава уже пробивалась сквозь прошлогоднюю желтизну, и пошла на север, к холмам.

Поздняя весна делала пейзаж обманчиво мирным. Небо было бледным, почти прозрачным. На склонах уже зеленели кусты, по низинам стояли кочки с ещё не до конца просохшей землёй, а вдоль дороги попадались одинокие деревья с тонкими, только что распустившимися листьями. Всё выглядело так, будто это обычное весеннее утро, обычный путь, обычная колонна.

И именно поэтому происходящее казалось особенно дурным.

Эмиль ехал впереди, между двумя эльфами, и почти не разговаривал. Стеземетр висел в чехле на ремне, но ощущался едва ли не физически — как холодная мысль, от которой не удаётся отвернуться.

Всего два дня.

Всего два дня прошло с того момента, как эта затея начала хоть как-то оформляться в реальную экспедицию, а уже успело случиться столько, что на иной поход хватило бы на месяц баек у костра. Ночное нападение. Теневые выкрутасы. Артефакт, через который ломилось что-то чужое. История о трёх исчезнувших отрядах. И это был только пролог.

Впереди оставалось ещё около недели пути.

Неделя, если дорога будет милосердна. Неделя, если Хребты не начнут выкидывать фокусы ещё на подступах. Неделя, если у мира вдруг не проснётся желание сделать их путь содержательнее, чем он уже был.

Но если быть до конца честным с самим собой, Эмиля судьба Верхнего королевства и всего мира Эртерры волновала куда меньше, чем должна была бы волновать порядочного участника экспедиции. За свою долгую и весьма необычную жизнь он видел, как рушатся империи, и прекрасно знал: миры рождаются и умирают, а Прыгун идёт дальше.

Куда больше его зацепила другая деталь из рассказа инквизитора. То, как именно исчезли три экспедиции. «Сняли с доски», — сказал Кассиан. Ни следов борьбы, ни растерзанных тел, ни остаточных вспышек защитной магии. Люди просто шагнули в пустоту и не вернулись.

«А что, если они не погибли? — внезапно подумал Эмиль, и эта мысль заставила его сердце удариться о рёбра с такой силой, что конь под ним нервно прянул ушами. — Что, если они провалились?»

Но была и другая вероятность, от которой у Эмиля неприятно сводило живот. Исчезнувшие экспедиции и магические вспышки ещё не означали, что дело связано с переходами между мирами. Это было бы слишком невероятным везением лично для него. У Хребтов могло найтись и более приземлённое объяснение. Например, маг или группа магов, сумевших добраться до чего-то древнего, мощного и несколько раз запрещённого. Тогда вспышки были бы выбросами магии, в которой они сами ещё не до конца разобрались. А исчезновение людей — не чудом, а просто аккуратной работой того, кто умел заметать следы не хуже, чем убивать.

Эмиль достал стеземетр и задумчиво повертел его в пальцах, даже сам не зная зачем. Он улыбнулся и посмотрел на мрачные пики на горизонте уже совершенно другим взглядом. Страх исчез. На его место пришёл холодный, расчётливый азарт хищника, почуявшего кровь.

Прыгун весело хмыкнул себе под нос.

Левый эльф покосился на него, но ничего не спросил.

В этом тоже было своё удобство. Эльфы, по крайней мере эти двое, обладали редким и ценным даром: если человек рядом с ними начинал мрачно разговаривать сам с собой, они не спешили делать из этого событие. Возможно, они просто считали всех людей слегка сумасшедшими по умолчанию и не видели смысла удивляться частностям.

Дорога начала медленно подниматься. Река осталась позади, впереди пошли холмы — сперва пологие, травянистые, с редкими каменными выступами, потом всё более сухие и неровные. Между ними тянулись неглубокие лощины, где ветер ещё держал утреннюю сырость. Дальше за холмами темнела полоса леса, а за ней, где-то очень далеко, уже угадывалась та едва заметная ломкость горизонта, которая бывает только там, где земля начинает думать о горах.

Один из эльфов вдруг поднял руку.

Эмиль сразу придержал коня.

Позади колонна тоже замедлилась, хотя ещё не видела причины.

— Что? — негромко спросил он.

Эльф прислушался, чуть склонив голову.

— Пока ничего, — ответил тот после короткой паузы. — Просто ветер.

Эмиль мрачно посмотрел вперёд.

— В последнее время именно это меня тревожит больше всего.

— Что именно? — спросил второй эльф.

— Когда пока ничего, — ответил Эмиль.

На этот раз даже эльф не нашёлся, что возразить.

Они двинулись дальше.

Колонна за их спинами снова ожила, потянулась по дороге длинной, скрипящей, вооружённой змеёй. Утро всё ещё делало вид, что ничего не происходит. Земля — что впереди просто очередной путь. Хребты — что они всего лишь дальняя линия на севере.

Третий день пути прошёл без происшествий — событие само по себе настолько неожиданное, что Эмиль к вечеру начал на всякий случай оглядываться. После двух первых суток, в которые на экспедицию успело свалиться больше неприятностей, чем на иную военную кампанию средней руки, сама эта безобидность казалась очень подозрительной.

Дорога тянулась между влажными лугами, редкими перелесками и холмами, всё чаще попадавшимися на пути, словно земля понемногу вспоминала, что впереди у неё вообще-то горы. Стеземетр вёл ровно, без колебаний, эльфы в авангарде не находили ничего интереснее следов лис и старых тележных колей, а паладины позади шаг за шагом расслаблялись до той степени, до которой вообще способны расслабляться люди, сопровождающие Инквизитора в Хрустальные Хребты.

К вечеру колонна добралась до небольшой, затерянной между холмами деревушки под названием Каменная Мельница. Домов было немного, людей ещё меньше, зато имелся трактир с облупленной вывеской «Три окуня», запахом жареного мяса с луком, ароматного эля и уютом, который свойствен только местам, слишком маленьким, чтобы притворяться лучше, чем они есть.

Вопреки ожиданиям, вечер вышел на удивление сносным. Даже больше — почти весёлым.

Они заняли стол у стены: Эмиль, Годфри, Фредди и Заира. Инквизитор, разумеется, ужинал отдельно, и это само по себе уже делало атмосферу за столом терпимой. Годфри после второй кружки тёмного эля оказался не то чтобы душой компании, но вполне способным на сухие, тяжёлые замечания, от которых Фредди почему-то смешило ещё сильнее, чем от обычных колкостей Эмиля. Заира сидела, вытянув ноги под столом, лениво крутила в пальцах кружку и с редкой, почти добродушной усмешкой наблюдала, как трое мужчин по очереди притворяются, будто не получают от этой редкой мирной минуты никакого удовольствия.

Фредди, цвет лица которого наконец перестал напоминать неудачную штукатурку, мрачно сообщил, что телега на деле оказалась мягче седла, но всё равно хуже могилы. Годфри проворчал, что для мага, едва не развалившего полтрактира, это ещё удивительно скромные требования к комфорту. Эмиль заметил, что после рассказов о трёх исчезнувших экспедициях его вообще начинают умилять любые разговоры, не включающие в себя слова «аномалия», «Хребты» и «скорее всего, все умрут». Заира на это только фыркнула и сказала, что у него редкий дар превращать приличный ужин в поминальную трапезу, ещё не дождавшись первого трупа.

И почему-то именно после этой реплики все четверо всё-таки рассмеялись.

Ночь прошла на удивление спокойно. Эмиль впервые за последние три дня выспался по-настоящему — глубоко, без судорожных пробуждений, без ощущения, что мир вот-вот снова вытащит из рукава очередную пакость и потребует немедленного участия.

Следующие четыре дня слились в одну длинную, монотонную, по-своему красивую полосу дороги. Менялся лишь пейзаж, постепенно становящийся всё более суровым и каменистым, да вывески трактиров, в которых они останавливались на ночлег. Названия вылетали из головы сразу же после того, как хозяин забирал монеты за постой.

Но на пятый день стеземетр выдал странность.

Не ошибку — нет. Прибор был слишком упрям для таких пошлостей. Просто вместо прямого и очевидного пути он вдруг повёл их в небольшой крюк, к востоку, в обход безымянной каменистой гряды и полосы елового леса. Эмиль трижды проверял направление. Все три раза стрелка упрямо подтверждала одно и то же. Пришлось слушаться.

Ночь шестого дня выделилась тем, что к нему в комнату без стука скользнула Заира. Использовав Барнаби то ли строго по назначению, то ли просто в качестве эффективного средства от походного стресса, она растворилась в предрассветных сумерках, даже не попрощавшись.

Эмиль, впрочем, не был уверен, что имеет моральное право жаловаться.

На восьмой день случились разбойники.

Эмиль наблюдал за этой сценой со смешанными чувствами. В некоторых мирах подобное назвали бы трагикомедией. В этом, судя по всему, просто вторником.

Сначала всё выглядело почти по учебнику: узкий участок дороги между двумя холмами, редкий кустарник по сторонам, трое типов с луками впереди, ещё пятеро, кажется, прятавшихся в траве и воображавших, что делают это убедительно. Один даже успел выскочить на дорогу и заорать что-то насчёт кошельков, оружия и воли богов.

Договорить он не успел.

Первый эльф всадил ему стрелу в горло.

Второй в ту же секунду снял лучника на левом склоне.

Потом ещё одного.

Потом ещё.

Вся стычка заняла так мало времени, что ни гномы в арьергарде, ни основной костяк экспедиции даже не успели понять, что попали в засаду.

— И что это было? — меланхолично поинтересовался Эмиль, когда телеги достигли места засады.

— Оптимисты, — хмуро констатировал Фредди, выглядывая из своей телеги. — Вымирающий вид.

К ночи пришлось остановиться на лугу у небольшой рощи.

Место было открытое, сухое, с хорошим обзором по сторонам и ручьём неподалёку. Эльфы проверили подступы, паладины быстро выставили дозоры, гномы без лишних разговоров занялись телегами и упряжью. Костры разожгли уже в сумерках. За рощей темнел горизонт, но предгорий всё ещё не было видно.

Эмиль сидел у костра, держа в руке кружку с горячим вином, и смотрел в сторону Хребтов. По его расчётам, к вечеру они должны были выйти к предгорьям. Не вышли. Тот самый крюк пятого дня аукнулся ровно здесь — они оказались на день позади графика.

Огонь потрескивал ровно и лениво, подбрасывая в темноту редкие золотые искры. Над лугом уже легла ночь, но сырой холод ещё не успел окончательно выесть из земли дневное тепло, и потому сидеть у костра с кружкой в руках было почти по-человечески приятно. Почти.

Эмиль сделал глоток горячего вина, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, на время утихомиривая ноющие мышцы. Вино было терпким и густым, с ароматом гвоздики и мёда.

— Привет, козьи тропки, — сказала Заира, подходя ближе, — даже самые доблестные воины иногда откладывают мечи, но ты свою кружку, похоже, не выпускаешь из рук ни на миг.

Она опустилась рядом, не спрашивая разрешения, и протянула руки к огню.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, протягивая кружку Заире, — должен сказать, что ночлег в чистом поле с видом на горы, которые, вероятно, нас убьют, всё равно лучше, чем ночлег в «Усталом путнике».

— У «Усталого путника» были клопы, — согласилась Заира, сделав глоток. — Недурно, очень даже недурно. Останемся в живых — заберу тебя на юг. Будешь моим виночерпием.

— Этот волшебный напиток — не моя заслуга. За него нужно благодарить мастера Дурвина.

С другой стороны к костру подошёл Фредди. Плащ был наброшен поверх рубахи, в руке — кружка, на лице — выражение человека, которого телега не убила только потому, что не хватило времени.

— Я смотрю, — мрачно заметил маг, устраиваясь рядом с ними, — у вас тут собрание клуба недовольных жизнью.

— Нет, — сказал Эмиль. — Это просто филиал здравого смысла.

Фредди осторожно вытянул ноги.

— Тогда я, должно быть, ошибся костром.

Заира покосилась на него.

— Как телега?

— Если коротко, — сказал Фредди, — она мягче седла и не унизительнее смерти.

— Неплохой компромисс, — заметил Эмиль.

— Для тебя, может быть. Ты сегодня ехал не внутри неё.

Фредди сделал глоток и поморщился.

— А вино, кстати, хорошее.

Эмиль медленно повернул к нему голову.

— Вот это уже действительно тревожный симптом.

Заира фыркнула в кружку.

Несколько мгновений они сидели молча. Костёр потрескивал.

— Ржавый Свет... — Годфри стоял над ними, скрестив руки на груди. Пламя костра бликовало на его нагруднике.

— Я вижу, вам тут весело, — прогудел паладин. В его голосе не было злобы, скорее привычная военная сухость. — Но вечерние посиделки придётся прервать.

Эмиль поднял бровь.

— Я так понимаю, это ненадолго?

— Разумеется, — хмуро ответил рыцарь.

Фредди негромко рассмеялся:

— Годфри, неужели Инквизитор решил, что мы недостаточно усердно молились перед ужином?

— Если бы. Полчаса назад я отправил пятерых в ту рощу — за хворостом и, если повезёт, какой-нибудь свежей дичью. До сих пор ни звука. Ни вязанки дров, ни кролика.

Годфри окинул их взглядом и коротко приказал:

— Берите сэра Гарета и сэра Элрика и идите вместе с ними в рощу. Выясните, что там стряслось с этими олухами. Если они просто заблудились в трёх соснах — сэр Элрик поможет им найти дорогу к лагерю с помощью хорошего пинка.

Заира поднялась первой. Фредди со вздохом поставил кружку на землю и тоже встал, уже без прежней ленивой медлительности. Эмиль допил вино одним глотком и мрачно заметил:

— Конечно. Было бы странно, если бы этот вечер позволили закончить мирно.

— Ржавый Свет. Не болтай, — коротко бросил Годфри. — Идите.

Через минуту они уже шагали к роще. Сэр Гарет нёс факел. Элрик держал арбалет наготове и смотрел по сторонам с той напряжённой собранностью, которая сразу выдавала человека, слишком хорошо умеющего ждать неприятностей. Под ногами шуршала влажная трава. За спиной остались костры и лагерь, впереди темнела роща — небольшая, не слишком густая, но в ночи казавшаяся глубже, чем была на самом деле.

Следы нашли почти сразу. В рощу вошли пятеро: двое гномов, двое паладинов и один эльф. Люди и гномы оставили после себя всё, что и положено оставлять тем, кто ходит по земле честно и тяжело. Эльфийский след был почти неуловим — он читался лишь местами, в едва тронутом мхе и почти незаметных касаниях травы, будто разведчик и здесь не шёл, а скользил между шагами остальных.

— Они были здесь, — негромко сказал сэр Элрик.

— Это уже обнадёживает, — буркнул Эмиль. — Осталось выяснить, где именно они перестали быть здесь.

Никто не ответил.

Они двинулись дальше.

Снаружи роща казалась обычной — не слишком густой, не слишком тёмной. Внутри она тянулась дальше, чем следовало бы, но всё же не настолько, чтобы проглотить пятерых без остатка. Паладины, гномы — ладно, у тех ещё можно было бы заподозрить внезапный приступ топографического кретинизма. Но с ними ушёл эльф. Он должен был вывести их обратно хоть с завязанными глазами.

Ни света факела.

Ни голосов.

Ни движения впереди.

Даже ветер под кронами звучал как-то приглушённо, словно и сам не хотел лишний раз напоминать о своём присутствии.

Заира остановилась первой.

— Мне это уже не нравится, — тихо сказала она.

— Очень своевременное замечание, — отозвался Эмиль. — Мне тоже. Причём всё сильнее.

Фредди ничего не сказал. Он шёл чуть позади, глядя не под ноги, не на следы и не на деревья, а как будто в сам воздух между ними. Лицо у него стало жёстким, внимательным и очень нехорошо спокойным.

Они сделали ещё несколько шагов.

Потом ещё.

Сэр Гарет поднял факел чуть выше, освещая очередной клочок примятой земли.

И тут следы оборвались.

Не постепенно. Не ушли в сторону.

Вот здесь ещё виднелся чёткий отпечаток тяжёлого паладинского сапога. Чуть дальше — вдавленная трава там, где прошёл один из гномов. Едва заметно — лёгкое касание эльфийского следа у корня старого бука. А потом — ничего.

Просто пустая земля.

Сэр Элрик первым остановился так резко, что чуть не задел плечом Заиру.

— Что за…

Он не договорил.

Фредди медленно присел на корточки, протянул руку к земле, не касаясь её.

Заира шагнула вперёд, прищурилась, потом перевела взгляд влево, вправо, снова вперёд.

— Они не могли просто испариться.

— Спасибо, — сказал Эмиль. — Удивительно полезное уточнение.

— Барнаби, — очень ровно произнёс Фредди, — заткнись.

Они стояли над этим обрывом следов несколько долгих мгновений, пока сэр Гарет молча держал факел, а пламя трещало и дёргалось на сыром ветру, будто само хотело убраться отсюда подальше.

Потом Эмиль сделал ещё шаг.

Потом второй.

Потом третий.

Сэр Элрик выругался себе под нос и двинулся следом. Заира скользнула справа, легко и бесшумно. Фредди пошёл последним, не сводя взгляда с земли и с тем выражением лица, которое появлялось у него только в те редкие минуты, когда он чувствовал не просто опасность, а что-то, для чего ещё не было названия.

И через несколько шагов следы появились снова.

Так же внезапно, как исчезли.

И именно в этот момент Эмиль ощутил это.

Просто на одном шаге мир был одним, а на следующем — чуть-чуть другим.

Он остановился так резко, что сердце болезненно дёрнулось в груди.

Воздух стал плотнее. Не тяжелее — именно плотнее, словно его теперь приходилось проталкивать в лёгкие. Звук факела на миг стал глуше. Тьма между деревьями будто сдвинулась на полпальца, не меняясь внешне, но всё равно становясь иной.

Фредди замер в ту же секунду.

Они переглянулись.

И не сказали ни слова.

Оба поняли: произошло что-то очень скверное.

Заира уже держала ладонь на рукояти клинка.

— Что? — спросила она негромко.

Эмиль не ответил. Он медленно, очень медленно обернулся назад.

Сэр Гарет стоял чуть левее, факел в его руке трещал как прежде. Сэр Элрик держал арбалет наготове. За их спинами тянулась роща — та же самая, с теми же стволами, той же влажной травой, тем же чёрным переплетением ветвей наверху.

Но следов позади не было.

Ни их собственных.

Ни тех, что они только что видели.

Ничего.

Только чистая, нетронутая земля, как будто сюда сегодня вообще никто не входил.

Эмиль почувствовал, как по спине медленно пополз холодный пот.

— Фредди, — сказал он очень тихо. — Посмотри назад.

Маг уже смотрел.

Лицо у него стало серым.

— Я вижу.

Сэр Гарет резко обернулся, потом перевёл взгляд на землю и выругался уже в полный голос.

— Здесь были следы, — произнёс паладин, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на растерянность. — Я сам их видел.

— Мы все видели, — сказал Эмиль.

Фредди очень медленно выдохнул.

— Не двигайтесь, — произнёс он.

Никто не пошевелился.

Фредди опустился на одно колено и провёл ладонью над землёй там, где следы исчезли.

Потом там, где появились снова.

Потом медленно выпрямился.

— Мы не просто шли по их следу, — сказал он. — Мы в какой-то момент вошли туда же, куда вошли они.

Заира нахмурилась.

— Куда именно?

Фредди поднял на неё взгляд.

— Если бы я это знал, мне было бы заметно спокойнее.

Эмиль снова посмотрел назад, на безупречно чистую землю, и ледяное, слишком знакомое чувство только усилилось.

Это не было полноценным прыжком.

Не тем, что швыряло его из мира в мир.

Но это было из той же семьи ощущений. Из того же проклятого рода сдвигов, трещин и незаметно повернувшихся замков.

Эмиль развернулся и пошёл обратно, к тому месту, где ещё недавно должны были быть их следы. Он ждал, что мир снова едва заметно дрогнет, сместится, пропустит его назад — но мир оставался глух. Та же тишина, тот же тяжёлый воздух, та же чистая земля без следов. И только тогда до него дошло по-настоящему: шагнули они сюда легко, почти случайно, а вот назад тем же путём мир их уже не выпускал.

Глава 13

Годфри просто стоял у костра, сложив руки за спиной, и смотрел в сторону рощи, куда полтора часа назад сам отправил людей. Пятерых — за хворостом и дичью. Потом, когда те не вернулись в срок, ещё пятерых — уже за ответом.

Теперь не было ни людей, ни ответа.

Ночь вокруг лагеря оставалась слишком тихой. Не мирной — именно тихой. Костры потрескивали, лошади порой переступали копытами, где-то негромко переговаривались паладины, но всё это звучало как-то приглушённо, словно сам воздух не хотел разносить лишние звуки в сторону рощи.

Годфри не любил ждать.

Ожидание было хуже боя. В бою всё просто: перед тобой враг, у врага есть сталь, у тебя есть сталь, и вопрос сводится к тому, чья воля окажется крепче. Но здесь он не видел врага. Не слышал его. Не понимал даже, есть ли он вообще. И от этого под рёбрами медленно, тяжело накапливалось то чувство, которое старый паладин не любил признавать даже перед собой.

Тревога.

Он снова посмотрел на рощу.

Ни света.

Ни голосов.

Если бы первая пятёрка просто задержалась, вторая уже давно привела бы их обратно — под ругань, под насмешки, под обещание раздать каждому по пинку за дурь. Если бы там была обычная засада, он, скорее всего, уже услышал бы крик, звон металла или хотя бы вспугнутых лошадей.

Но роща молчала.

И именно это пугало сильнее всего.

Годфри медленно провёл ладонью по лицу. Он слишком хорошо понимал, что допустил ошибку. Когда не вернулся первый отряд, нужно было сразу идти к Кассиану. Не надеяться, что дело в ерунде. Не отправлять следом ещё пятерых.

Но теперь было поздно думать о том, что следовало сделать.

Теперь оставалось только решать, что делать дальше.

Он выдержал ещё несколько минут — ровно столько, чтобы самому себе не показаться человеком, который ударился в панику. Потом резко развернулся и пошёл к шатру Инквизитора.

У входа стоял один из гвардейцев де Понса. Заметив приближающегося Годфри, он выпрямился и уже открыл рот, чтобы спросить, но Годфри посмотрел на него так, что тот молча откинул полог.

Кассиан не спал.

Инквизитор сидел за складным походным столом, освещённым одной-единственной лампой, и выглядел так пугающе бодро, словно питался чужой тревогой на завтрак. На столе лежали развёрнутые карты, закрытая книга в тёмном переплёте и серебряный дорожный крест. Сам Кассиан, как и всегда, казался частью не лагеря, а какого-то другого, более холодного порядка вещей — будто ночь, усталость и людская тревога имели к нему весьма косвенное отношение.

Он поднял глаза.

— Сэр Годфри?

Годфри остановился в двух шагах от стола.

— У нас неприятность, святой отец.

Кассиан чуть откинулся на спинку стула.

— Слушаю.

Годфри выговорил всё сразу, сухо и без лишних слов, как докладывают о пожаре в пороховом складе:

— Полтора часа назад я отправил пятерых в рощу за хворостом и дичью. Они не вернулись. Через полчаса я послал за ними ещё пятерых — Барнаби и Фредди во главе. С тех пор прошёл час. Никто не вернулся.

Кассиан смотрел на него молча.

Ни удивления. Ни гнева. Ни даже раздражения.

Только тишина, от которой Годфри почему-то стало труднее стоять прямо.

— И когда именно, — спросил Инквизитор наконец, — вы решили, что об этом стоит сообщить мне?

Годфри выдержал его взгляд.

— Сейчас.

— Сейчас, — повторил Кассиан.

В голосе Инквизитора по-прежнему не было ни малейшего повышения. И именно это действовало хуже любого окрика.

Годфри почувствовал, как под скулами заиграли желваки.

— Я счёл, что задержка могла быть случайной, — сказал он. — Не хотел поднимать лагерь на уши раньше времени.

— А я, — тихо произнёс Кассиан, — счёл бы, что после Ивового Брода никакого «раньше времени» у нас больше нет.

В шатре повисло короткое, тяжёлое молчание.

Годфри не отвёл глаз. Не потому, что не чувствовал вины. Напротив — именно потому, что чувствовал её слишком хорошо. Он уже сам знал, где ошибся. Не хватало только услышать это вслух от другого.

Кассиан медленно сложил руки перед собой.

— Понятно, — сказал он наконец. — Какие у вас теперь предложения?

Годфри ответил не сразу. Лицо у него было тяжёлым и мрачным.

— Любая война, любой мой прежний опыт и всё, чему меня учили, говорят одно: если твои люди не вернулись, идти за ними нужно сразу. Пока след свежий. Пока враг не успел отойти. Пока ещё можно что-то изменить.

Он на мгновение сжал челюсти.

— Но сейчас другое. В этой роще уже пропали десять человек, а у нас в лагере осталось двенадцать, включая нас с вами. Думаю, нужно дождаться утра, и лишь потом заняться поиском пропавших.

— Сэр Годфри, вам не кажется, что вы слишком поздно прибегнули к математике в решении этой проблемы? — холодно поинтересовался Кассиан. Выдержав паузу, он коротко кивнул. — Впрочем, ваше внезапное желание сохранить остатки отряда заслуживает шанса. Будем действовать, как вы сказали.

Он обошёл стол и подошёл к выходу шатра.

— Полная боевая готовность, — бросил он уже на ходу. — Разбудить всех. Дозоры удвоить. Лошадей не распрягать. Арбалеты зарядить. Ни один человек не покидает лагерь без прямого приказа.

Годфри повернулся следом за ним.

— Есть.

Кассиан наконец обернулся к нему вполоборота.

— Если до рассвета кто-нибудь вернётся, — сказал он, — живой, раненый, обезумевший, один или в компании — вы приведёте его ко мне немедленно. Без инициативы. Вы меня поняли?

Годфри ответил сразу.

— Да, святой отец.

Кассиан кивнул, принимая этот ответ так, будто тот был единственно допустимым, и вышел наружу.

Годфри двинулся следом.

Лагерь уже менялся на глазах.

Там, где ещё недавно люди сидели у костров и просто старались переждать ночь, теперь паладины поднимались, натягивали перевязи и брали оружие. Гномы без лишних слов проверяли телеги и крепления упряжи. Один из эльфов молча стоял на границе света ближайшего костра и смотрел в сторону рощи с таким выражением, будто ему очень не нравилось даже то, как она молчит.

Годфри прошёл к центральному костру и, не повышая голоса, отдал несколько коротких приказов. И всё же лагерь услышал его мгновенно.

Люди не спрашивали, что происходит.

Они и так уже знали достаточно.

Годфри остановился лицом к тёмной линии деревьев и молча сжал челюсти. Ждать до рассвета ему не хотелось. Но иного верного решения просто не было.

Рассвет пришёл не так, как должен был.

Сначала чёрная кромка неба на востоке просто посерела. Потом над дальними холмами — там, где ещё вчера должна была проступать ломкая линия предгорий, — расползлась тусклая полоса света. Не золотая, не розовая, не тёплая. Бледная, мутная, с болезненным желтоватым оттенком, от которого трава, телеги и лица людей казались выцветшими, будто ночь не ушла, а лишь сменила цвет.

Сэр Годфри стоял на том же месте, где оставил его Кассиан несколько часов назад. Он не садился. Не потому, что не устал, — усталость сидела в нём тяжёлым камнем, давила на плечи, жгла глаза, делала мысли медленнее. Просто сидеть означало признать, что он ждёт. А ждать Годфри ненавидел больше, чем хороший воин ненавидит плохой меч.

Пока была ночь, он смотрел только на рощу. Но теперь, когда свет наконец начал выдавливать из мира темноту, Годфри впервые за ночь посмотрел не на рощу, а дальше.

И не сразу понял, что видит.

Несколько мгновений он просто стоял, прищурившись, пытаясь заставить усталые глаза сложить местность в знакомую картину. Вот лагерь. Вот телеги. Вот круг костров. Вот роща. Значит, дорога должна тянуться за их спинами, к югу. А впереди, за открытым лугом, должны быть предгорья — ещё далёкие, но уже видимые, серые и неровные, как зубья старой пилы.

Годфри медленно повернул голову.

Дороги не было.

Там, где вчера тянулась утоптанная колея, по которой они пришли к этому месту, теперь лежала неровная полоса жухлой травы и влажных кочек. Ни следов колёс. Ни отпечатков копыт. Ни вытоптанной земли. Будто обоз никогда не проходил здесь, будто десятки людей, лошади и телеги не тащились по этой дороге вчера, а лагерь просто упал с неба и аккуратно разложился вокруг потухающих костров.

Он резко обернулся на север.

Хребтов не было тоже.

Ни предгорий. Ни дальних каменных гребней. Ни того холодного, мрачного намёка на горы, который вчера весь вечер висел на горизонте и раздражал глаз своей неизбежностью. Вместо них за лугом поднимались холмы — низкие, округлые, с тёмными провалами между склонами. Совсем другие. Неправильные. Чужие.

Годфри сделал несколько шагов вперёд.

Сырая трава мягко хлюпнула под сапогом. Он наклонился и коснулся земли у края лагеря. Следы были только внутри стоянки: там, где топтались ночью дозорные, где стояли телеги, где лошади сбивали траву у привязи. А дальше — чисто. Слишком чисто для места, куда вчера въехал целый отряд.

Он выпрямился медленно.

Только теперь Годфри снова посмотрел на рощу.

И понял, что даже она изменилась.

Вчера это была небольшая рощица у края луга — неприятная, тёмная ночью, но всё же обычная. Деревья стояли редко, между ними виднелись просветы, её можно было бы прочесать за четверть часа.

Теперь роща стала лесом.

Не огромным, нет. Но заметно глубже, гуще, тяжелее. Стволы словно придвинулись друг к другу. Подлесок поднялся плотной стеной. Там, где вчера виднелись просветы, теперь лежала тёмная зелёно-чёрная глубина. Она не выглядела выросшей за ночь — это было бы ещё можно счесть чудом или колдовством. Хуже. Она выглядела так, будто всегда была такой, а их память о маленькой роще — всего лишь ошибка.

Годфри почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулаки.

Он привык доверять глазам. Привык доверять земле, дороге, расстоянию, положению солнца, следам копыт, запаху дыма. Мир мог быть опасен, жесток, полон врагов и дурных приказов, но он хотя бы оставался на месте.

Теперь не оставался.

За холмами, которых вчера не было, поднимался дым.

Не один чёрный столб, а несколько отдельных, ровных струй — тяжёлых, тёмных, упрямо уходящих в небо почти вертикально. Они тянулись из разных точек, медленно расползаясь в мутном рассветном небе. Годфри смотрел на них и не мог отделаться от неприятного чувства: там не что-то горело. Там что-то работало.

За спиной кто-то тихо выругался.

Годфри обернулся.

Паладины уже просыпались по-настоящему. Не от приказа, а от того общего, животного чувства, которое приходит к людям раньше понимания: что-то не так. Один стоял у телег и смотрел на исчезнувшую дорогу. Другой, с недоумением и страхом, переводил взгляд с рощи на холмы. Гном у крайней повозки молча опустился на одно колено и рассматривал землю там, где должны были быть следы колёс. Даже эльф, стоявший у потухшего костра, больше не смотрел на рощу — он смотрел в небо, и выражение его лица Годфри совсем не понравилось.

Это окончательно решило дело.

Годфри развернулся и быстрым шагом направился к шатру Инквизитора.

У входа стоял гвардеец. Он тоже видел перемены — это было понятно по его лицу. Обычно люди Кассиана выглядели так, будто тревога была чем-то неуставным и потому недопустимым. Сейчас гвардеец стоял бледный, слишком прямо, и даже не попытался спросить, зачем паладин идёт к Инквизитору.

— Отец Кассиан! — коротко сказал Годфри, не заботясь о чинопочитании. — Выходите! Живо!

Изнутри не последовало ни торопливого движения, ни вопроса. Только короткая пауза.

Потом полог откинулся.

Кассиан вышел уже полностью одетый. Чёрная сутана была застёгнута, лицо спокойно, глаза ясные, будто он и в самом деле провёл ночь не в ожидании дурных новостей, а в размеренной молитве. Но Годфри уже достаточно видел этого человека, чтобы понять: Инквизитор заметил всё ещё до того, как сделал второй шаг из шатра.

Он огляделся.

Сначала — лагерь.

Потом — место, где должна была быть дорога.

Потом — холмы.

Потом — рощу.

И только после этого поднял взгляд к небу.

Молчание длилось долго. Слишком долго для людей, у которых за ночь исчезли десять товарищей, а утром исчезла ещё и местность вокруг.

— Гор нет, — сказал Годфри.

— Вижу.

— Дороги тоже.

— Вижу.

Годфри указал на рощу.

— Она стала больше.

Кассиан чуть прищурился.

— Не стала, — сказал он наконец. — Она такой была здесь.

Годфри медленно повернул к нему голову.

— Здесь?

— Да, — тихо ответил Инквизитор. — Именно это меня и тревожит.

Они оба посмотрели на чёрный дым за холмами.

В лагере за их спинами нарастал глухой шум. Люди начинали понимать, что дело уже не в пропавших отрядах. Не только в них.

Годфри сжал челюсти.

— Что произошло?

Кассиан не ответил сразу.

Он смотрел на дым — долго, внимательно, так, будто пытался прочитать в этих ровных чёрных столбах не просто пожар, а приговор.

— Пока не знаю, — сказал он наконец. — Но если это то же явление, что забрало ваших людей ночью, значит, оно больше не ограничивается рощей.

Годфри почувствовал, как внутри всё тяжело опустилось.

— Вы хотите сказать, мы тоже пропали?

Кассиан медленно повернул голову к нему.

— Не несите чепуху, Годфри. Старший Инквизитор Церкви Света не может пропасть. Я хочу сказать только то, что вижу. Мы проснулись не там, где засыпали.

— Приказы?

Кассиан ответил сразу:

— Полный сбор. Никто не отходит от лагеря в одиночку. Дозоры по кругу. Проверить припасы, людей, лошадей, телеги. И найти любую возвышенность, с которой можно осмотреть местность.

Он снова посмотрел на дым за холмами.

— А потом будем решать, идём ли мы к этому дыму... или найдём способ его избежать.

Годфри коротко кивнул.

— Есть.

Он уже повернулся, чтобы идти отдавать приказы, когда Кассиан добавил:

— И ещё одно, сэр Годфри.

Паладин остановился.

— Да?

Инквизитор смотрел не на него, а на изменившийся горизонт.

— До выяснения обстоятельств не считайте лагерь безопасным только потому, что он всё ещё вокруг нас.

Годфри посмотрел на рощу, на холмы, на небо цвета больного металла.

— Я уже не считаю, святой отец.

После этой фразы Годфри развернулся и пошёл отдавать приказы людям, которые проснулись уже не в своём мире.

Через несколько секунд лагерь уже начал приходить в суровое, собранное движение, которое рождается не из порядка, а из страха, загнанного в дисциплину. Годфри шёл от одной группы к другой, раздавая распоряжения коротко, без объяснений. Не потому, что объяснять было нечего — как раз наоборот. Но он слишком давно командовал людьми, чтобы не знать: когда мир перестаёт вести себя правильно, командир должен вести себя так, будто всё под контролем. Даже если это ложь. Особенно если это ложь.

Люди слушались быстро. Слишком быстро. Никому уже не нужно было объяснять, что ночь закончилась, а беды — нет.

Покончив с первыми распоряжениями, Годфри ещё раз окинул взглядом окрестности. Между лагерем и чёрными струями дыма тянулась цепочка пологих холмов. Один из них — самый высокий, с голой, почти лишённой кустарника вершиной — годился для разведки лучше прочих.

Он подошёл к Кассиану.

— Вон тот, — сказал паладин, указывая вперёд. — С него должна открываться вся низина.

Инквизитор лишь коротко кивнул.

— Идём.

С ними пошли двое королевских гвардейцев — те самые, с одинаково непроницаемыми лицами, будто тревога, недосып и провал в чужой мир были всего лишь ещё одним пунктом устава. Они несли щиты за спиной, каждый держал руку на рукояти меча, оглядывая холмы с таким сосредоточенным видом, словно ожидая, что из-за первой же складки земли на них выйдет сам дьявол с письменным объяснением происходящего и печатью ответственного ведомства.

Подъём оказался недолгим, но неприятным. Склон был сырой, поросший низкой жёсткой травой и редкими кустами. Под сапогами то и дело хрустели мелкие камни. Ветер на высоте оказался холоднее, чем внизу, и нёс в себе новый запах — сухой, горьковатый, незнакомый. Не дым и не гарь. Что-то иное. Тяжёлое.

Годфри взошёл на вершину первым.

И замер.

За холмами лежал город.

— Ржавый Свет… — выдохнул он.

Настоящий большой город — широкий, раскинувшийся далеко в стороны, с бесчисленными рядами домов, улиц и серых крыш, уходящих к самому горизонту. Он распластался в низине тяжёлой массой кирпича, камня и тёмного дерева, и в первое мгновение Годфри даже не смог охватить взглядом всё сразу.

Но сильнее всего его поразило не это.

У города не было стен.

Ни крепостного кольца. Ни башен. Ни рва. Ни частокола. Ничего.

Он лежал перед ними открытый, голый, беззащитный, будто само понятие осады здесь никого никогда не тревожило. Дома стояли плотно, квартал к кварталу, улица к улице, но всё это человеческое море не было защищено ничем, кроме собственной необъятности.

Годфри медленно сузил глаза.

— Это город, — глухо сказал он, словно не веря собственным словам. — Откуда он взялся? Вчера его тут не было.

Кассиан встал рядом и некоторое время молчал.

— Я вас уверяю, если взглянуть на карты, то его и сегодня здесь быть не должно.

Теперь с высоты стало ясно, откуда поднимался дым. На дальнем краю города, за плотными рядами домов и широкими улицами, возвышалось огромное угловатое строение — не дворец, не храм и не крепость. Скорее целый каменный зверь, распластавшийся у окраины: длинные корпуса из тёмного кирпича, глухие стены, пристройки, внутренние дворы и несколько высоких металлических труб, торчащих из его спины. Именно из них и валили те самые чёрные струи.

Вокруг этого сооружения копошилось движение. Даже отсюда было видно, как к нему тянутся узкие дороги, как возле него мелькают крошечные фигурки людей и какие-то тёмные повозки.

— Что это за место?.. — впервые подал голос один из гвардейцев.

Вопрос прозвучал почти неприлично — слишком человечески для человека, привыкшего быть статуей в доспехах.

Годфри не ответил. Его взгляд медленно скользил по городу.

Там были высокие, узкие дома в несколько этажей, с ровными рядами окон и крутыми крышами. Были и строения пошире, с плоскими фасадами и длинными рядами одинаковых проёмов. Между кварталами тянулись улицы — прямые, непривычно широкие, в некоторых местах блестевшие так, словно были выложены не просто булыжником, а чем-то более ровным и гладким. Тут и там возвышались шпили — но не церковные, не устремлённые к небу в молитве. Они казались скорее украшением, знаком богатства или власти.

И всё это жило.

Годфри почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Город без стен, — произнёс он наконец. — И при этом такой большой... Как он вообще дожил до своего размера?

— Возможно, здесь не принято решать споры осадой, — сухо ответил Кассиан.

— Или у них есть что-то получше стен, — мрачно заметил второй гвардеец.

На это Инквизитор ничего не сказал.

Паладин стиснул челюсти. Ему не нравилось почти всё, что он видел перед собой. Но больше всего — собственная беспомощность перед этим зрелищем. Враг, армия, крепость, лесная засада — всё это было понятно. А вот город без стен был из той породы явлений, на которые меч реагировал гораздо хуже здравого смысла, а здравый смысл, судя по всему, тоже не спешил брать ответственность.

Он снова всмотрелся вниз.

Теперь стали заметны и другие странности. На окраине города тянулись длинные, почти одинаковые ряды низких кирпичных домов — слишком правильные, слишком похожие друг на друга, словно их строили не для семьи, а для строя. Чуть в стороне шла широкая дорога, по которой двигались повозки — много, слишком много для раннего утра. Некоторые были запряжены лошадьми, другие с такого расстояния выглядели так странно, что Годфри не сразу понял, как именно они едут.

— Нам спускаться к нему? — спросил он.

Кассиан не ответил сразу.

Ветер шевельнул подол его сутаны. На фоне бледного утра фигура Инквизитора казалась почти высеченной из того же серого камня, что и холм под ногами.

— Пока нет, — сказал он наконец. — Сначала вернёмся назад. Нужно свернуть лагерь, по возможности скрыть все следы и переместиться в рощу.

Годфри хмуро посмотрел на Инквизитора.

— Но в этой роще мы потеряли десятерых, отец.

— Годфри, — спокойно сказал Кассиан. — Я пока не уверен, что это мы их потеряли, а не они нас.

Паладин тяжело выдохнул. Утешать Инквизитор умел с той же леденящей грацией, что и отправлять на костёр. Барнаби, пожалуй, оценил бы такую манеру.

Глава 14

Эмиль ещё несколько мгновений смотрел назад, туда, где должна была оставаться хотя бы цепочка их собственных следов.

Пустая земля.

Чистая трава.

Роща за спиной выглядела так, будто ни они, ни первая пятёрка, ни вообще кто-либо за эту ночь сюда не входил.

Фредди стоял рядом, мрачный и неподвижный. Лицо у мага стало задумчивым, а пальцы левой руки едва заметно подрагивали, будто он всё ещё пытался нащупать в воздухе невидимую нить заклинания. Заира держалась чуть сбоку, клинок уже был у неё в руке. Сэр Гарет с факелом смотрел на землю так, словно готов был силой заставить её вернуть следы обратно. Элрик не сводил взгляда с темноты между деревьями, держа арбалет наготове.

Эмиль медленно перевёл взгляд на Фредди.

— У меня какое-то очень плохое предчувствие, — сказал он тихо.

Фредди хмуро усмехнулся.

— Завидую точности твоих формулировок.

— Я стараюсь не слишком давить на присутствующих научной терминологией.

— Очень щедро с твоей стороны.

Заира покосилась на них обоих.

— Если вы закончили обмениваться любезностями, может, кто-нибудь объяснит, что происходит?

Эмиль снова посмотрел назад.

— Нет, — сказал он после короткой паузы. — Не объяснит.

Сэр Элрик резко повернул к нему голову.

— То есть вы не знаете?

— Я знаю только, что мне это не нравится. А это, как правило, уже достаточно содержательная информация.

Фредди устало потёр переносицу.

— Следы исчезли. Потом появились снова. Теперь позади нет ни наших следов, ни старых. И воздух изменился. Не сильно, но изменился.

— Магия? — спросил Гарет.

Фредди помолчал.

— Возможно.

— Отлично, — сказал Эмиль. — Когда маг говорит «возможно» таким голосом, это обычно означает: «да, но лучше бы нет».

Маг бросил на него тяжёлый взгляд, но спорить не стал.

Эмиль глубоко вдохнул. Воздух и правда был не тем. Не совсем другим — нет. Но немного неправильным. Как в комнате, где переставили всю мебель на палец в сторону, и теперь ты вроде бы узнаёшь место, но тело всё равно ждёт удара о невидимый угол.

Он знал это чувство.

Не хотел знать, но знал.

— Для начала, — сказал Эмиль, — советую вернуться к лагерю.

Сэр Гарет сразу выпрямился.

— Назад?

— Да. К кострам, телегам, Годфри и прочим утешительным признакам цивилизации.

— У нас приказ, мастер Барнаби, — вставил Элрик. — Мы не можем вернуться, не прочесав всю рощу.

Эмиль посмотрел туда, где впереди снова тянулись следы пропавших. Потом достал стеземетр, открыл его и мысленно потянулся к прибору. Когда прибор откликнулся, стрелка дрогнула и уверенно легла назад.

— Сэр Элрик, — сказал Эмиль, убирая стеземетр, — как вы знаете, отец Кассиан поручил лично мне прокладывать маршруты нашей экспедиции. И в данный момент наш путь лежит назад в лагерь.

Сэр Элрик медленно кивнул.

— Для начала нужно понять, можем ли мы вообще выйти отсюда тем же путём, — продолжил Эмиль.

Заира убрала клинок не до конца — просто опустила его вдоль бедра.

— А если не можем?

Эмиль посмотрел на неё.

— Тогда будем считать, что таков путь.

— Ты умеешь утешать.

— Я берегу нужные слова на случай катастрофы.

— Это была не она?

Эмиль снова оглянулся на чистую землю за спиной.

— Пока нет.

И едва сам себе не поверил.

Они двинулись назад.

Первым пошёл Гарет с факелом. Огонь в его руке горел неровно, трещал, бросал на стволы грязно-жёлтый свет. За ним шагал Эмиль, стараясь держаться ровно там, где, по всем законам здравого смысла, должна была тянуться их прежняя дорога. Рядом шла Заира — бесшумно, настороженно, чуть пригнувшись, как хищник перед прыжком. Фредди держался ближе к центру, время от времени останавливая взгляд на деревьях, земле, воздухе, будто искал в них нечто, чего никто больше увидеть не мог. Элрик замыкал шествие, постоянно оборачиваясь через плечо.

Роща вокруг не менялась.

И именно это раздражало сильнее всего.

Те же стволы. Та же влажная трава. Тот же запах сырой листвы. Но теперь в этом сходстве было что-то издевательское. Будто место добросовестно изображало себя прежним, но делало это не вполне убедительно.

Через несколько десятков шагов Гарет остановился.

— Мы уже должны были увидеть свет костров, — сказал он.

Эмиль ничего не ответил.

Он и сам это понимал.

Лагерь был близко. Слишком близко, чтобы заблудиться. Даже ночью от костров должен был оставаться отблеск между стволами, запах дыма, голоса, лошадиное фырканье, хоть что-нибудь.

Но впереди была только темнота.

И тишина.

Фредди тихо выругался.

— Продолжаем, — сказал Эмиль.

Они прошли ещё немного.

Потом роща наконец начала редеть.

Между деревьями показался просвет. Светлее не стало, но темнота впереди изменила форму: вместо стволов там открывалось пустое пространство. Гарет прибавил шагу, почти с надеждой.

Они вышли из рощи.

И остановились.

Лагеря не было.

Ни костров.

Ни телег.

Ни лошадей.

Ни людей.

Перед ними тянулся тёмный луг, мокрый от росы и совершенно пустой. Там, где ещё недавно должен был стоять лагерь, лежала нетронутая трава. Ни вытоптанного круга, ни следов колёс, ни золы, ни углей, ни даже пятна примятой земли.

Сэр Гарет медленно опустил факел.

— Нет, — сказал он. — Нет. Мы вышли не туда.

Элрик шагнул вперёд, оглядываясь по сторонам.

— Лагерь был здесь.

— Был, — тихо сказала Заира.

Фредди вышел на луг, присел, провёл ладонью над травой, потом поднялся. Его лицо стало ещё мрачнее.

— Здесь ничего нет.

— Спасибо, мастер Фредди, — сказал Эмиль. — Эта часть наблюдения нам уже далась. От себя я добавлю, что здесь ничего и не было.

Маг посмотрел на него непонимающим взглядом.

— Посмотри на небо.

Все подняли головы.

И на несколько мгновений в мире не осталось ни звука.

Над рощей висели две луны.

Одна — большая, бледная, почти привычная, с мягким серебристым светом. Вторая — меньше, тусклее, с холодным синеватым краем, словно осколок чужого льда, застрявший в небе. Они стояли рядом, невозможные и безмолвные, и их двойной свет ложился на луг так неправильно, что трава казалась мёртвенно-серой, а лица людей — обескровленными.

Заира первой медленно выдохнула.

— У нас была одна луна.

— Была, — сказал Эмиль.

Фредди стоял неподвижно, запрокинув голову. Лицо у него стало таким, будто кто-то только что выдернул из мира последнюю понятную опору.

— Это невозможно, — произнёс сэр Элрик.

Гарет шагнул вперёд, будто хотел найти на пустом лугу хоть какой-то след лагеря, хоть одно доказательство, что разум ещё не окончательно проиграл происходящему.

Не нашёл.

Фредди наконец опустил взгляд.

— Мне приходилось пользоваться порталами, — сказал он глухо, — но их создание требует огромной силы. И я не знаю ни одного места в Эртерре, где в небе висят две луны.

Эмиль посмотрел на него.

— Мы не в Эртерре.

— Нас вынесло куда-то ещё.

— Да.

— Куда?

Эмиль снова посмотрел на две луны.

— Вот это, мастер Фредди, вопрос на редкость отвратительный.

Заира медленно убрала клинок в ножны, но руки от оружия не отвела.

— Значит, лагерь не исчез.

Эмиль повернулся к ней.

— Не обязательно.

— Что значит «не обязательно»?

— Значит, это не лагерь пропал отсюда. Это мы вышли не туда. Совсем не туда.

Сэр Элрик сжал арбалет так, что побелели костяшки пальцев.

— Нужно решить, что нам делать дальше, мастер Барнаби.

Эмиль молча посмотрел на рощу за их спинами.

Тёмную.

Глухую.

Теперь уже совершенно чужую.

— Возвращаемся, — сказал он. — Идём по следам, пока они ещё есть. И теперь — ни одного шага в сторону без общего решения.

Сэр Гарет поднял факел выше.

— А если следы снова исчезнут?

Эмиль глубоко вдохнул холодный ночной воздух.

— Тогда будем надеяться, что исчезнут не только они.

Они шагнули обратно под сень деревьев.

Теперь каждый шаг звучал громче, чем должен был. Влажная трава мягко пружинила под подошвами, ветви неподвижно чернели над головами, а двойной лунный свет, просачиваясь сквозь листву, ложился на землю бледными, неправильными пятнами.

Гарет шёл первым, держа факел высоко, но Эмиль видел, как неуверенно пляшет пламя. Будто огонь тоже понимал, что освещает уже не ту рощу, в которую они вошли час назад.

Следы нашлись почти сразу.

Их собственные.

Пять цепочек отпечатков тянулись от края луга обратно в глубину деревьев. Чёткие, влажные, свежие. Будто роща, немного подумав, решила всё-таки признать, что они здесь проходили.

— Великодушно с её стороны, — пробормотал Эмиль.

— Что? — тихо спросил Гарет.

— Просто благодарю местную географию за временную уступчивость. Профессиональная привычка трополаза.

Фредди бросил на него взгляд, но промолчал. Маг шёл, чуть вытянув левую руку в сторону, пальцами едва касаясь воздуха. Его лицо оставалось мрачным и сосредоточенным.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросил Эмиль.

— Да. Болтуна с отвратительным чувством юмора.

— Моё чувство юмора слишком ранимо, мастер Фредди.

Заира двигалась рядом с ним, почти бесшумно. Клинок снова был у неё в руке, но теперь она держала его низко, вдоль бедра. Элрик замыкал цепочку и всё время оглядывался назад, словно ожидал, что пустой луг пойдёт следом.

Они дошли до места, где собственные следы внезапно обрывались.

Зато дальше, из темноты между деревьями, тянулась другая цепочка.

Следы первого отряда.

Эмиль достал стеземетр. Латунная крышка открылась с тихим щелчком. Стрелка дрогнула, покачнулась и легла вдоль чужих следов.

— Ну что ж, — сказал Эмиль. — Прибор тоже хочет, чтобы мы пошли туда, куда идти совершенно не хочется.

— Это хороший знак? — спросил Гарет.

— Это знак. Прилагательное добавим позже, если выживем.

Они двинулись дальше.

Роща тянулась долго. Слишком долго для той небольшой полосы деревьев, которую они видели снаружи. Несколько раз Эмилю казалось, что они проходят мимо одного и того же искривлённого ствола, но всякий раз какая-нибудь мелочь оказывалась другой: лишний сучок, пятно мха, трещина в коре. Место не повторялось. Оно лишь очень старательно делало вид, что могло бы.

Потом впереди между деревьями мелькнул свет.

Не лунный.

Жёлтый. Живой. Дрожащий.

Гарет сразу остановился.

— Костры.

Эмиль поднял руку, заставляя всех замереть. Они прислушались.

Сначала была только тишина. Потом издалека донёсся слабый треск огня. Ещё через мгновение — что-то похожее на глухой удар металла о дерево. Или кость о камень. На таком расстоянии звук не желал определяться.

Они осторожно прошли ещё несколько шагов и вышли к краю рощи.

Впереди, примерно в миле от них, на тёмной равнине горели костры. Точнее, семь костров, расположенных неровным кольцом. Над ними поднимался дым, стелился низко, цепляясь за землю. В двойном свете лун и рыжем мерцании пламени всё это выглядело не как лагерь, а как рана, которую кто-то прожёг в ночи.

Гарет машинально поднял факел выше.

— Потуши, — тихо сказал Эмиль.

Гарет, не медля ни мгновения, опустил факел к влажной земле и прижал пламя к траве. Огонь зашипел, дёрнулся и умер. Темнота сразу сомкнулась вокруг них плотнее.

— Похоже на лагерь, — первым сказал Элрик.

— Похоже, — согласился Эмиль.

Фредди, не отрывая взгляда от огней, чуть поднял руку, будто нащупывал в воздухе что-то, недоступное остальным.

— Магии я не чувствую, — сказал он.

— Это хорошая новость? — спросил Гарет.

— Это новость, — ответил маг. — Хорошей она станет только в том случае, если там действительно никто не владеет магией.

— А плохой? — уточнил Эмиль.

Фредди посмотрел на него.

— Если они умеют прятаться от того, кто владеет магией.

Эмиль кивнул.

— Вот теперь узнаю экспедиционный оптимизм.

Возвращаться было некуда. Лагерь, Эртерра, костры Годфри, телеги, люди, нормальное небо с одной луной — всё осталось где-то за гранью, которую никто из них не видел и не понимал.

Идти прямо к огням было глупо.

Не идти — ещё глупее.

— Предлагаю продолжить по следам первого отряда, — сказал Эмиль. — Без света. Без разговоров.

Они двинулись дальше.

Без факела каждый шаг стал осторожнее. Паладины шли медленнее остальных: броня у Гарета едва слышно поскрипывала, у Элрика иногда тихо звенело крепление у наплечника. Каждый такой звук теперь казался невыносимо громким. Эмиль дважды останавливался, поднимая руку, и оба паладина замирали, едва дыша.

Следы первого отряда продолжали тянуться вперёд.

А потом изменились.

Сначала Эмиль заметил, что строй стал неровным. Гномьи отпечатки сбились в сторону. Один след глубоко продавил влажную землю, будто его владелец резко развернулся или отступил. Рядом паладинский сапог прочертил по траве длинную полосу.

Заира опустилась на корточки.

— Здесь они остановились.

Фредди присел рядом, но земли не коснулся.

Эмиль сделал несколько шагов вперёд и замер.

Дальше земля уже не хранила одну цепочку.

Она была истоптана.

Следы первого отряда смешивались с десятками других отпечатков. Узкие, длинные, странно глубокие следы шли поперёк их дороги, обходили с обеих сторон, пересекали путь. В одном месте трава была примята широким кругом. В другом — виднелись две глубокие борозды, словно кого-то протащили по земле или резко стянули назад.

Гарет тихо выругался.

Элрик опустился на одно колено, провёл пальцами по сломанной траве.

— Здесь был бой.

Заира подняла с земли тонкую полоску разорванной ткани. Потёрла между пальцами.

— Паладинский плащ.

Элрик взял обрывок. На мгновение его лицо стало неподвижным.

— Это ткань нашего орденского плаща.

Чужие следы подходили с обеих сторон.

Фредди медленно обошёл место по дуге.

— Их окружили.

— Сначала дали пройти, — сказала Заира. — Потом ударили.

Гарет посмотрел на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что если бы первый отряд заметил их раньше, следы были бы другими. Здесь они шли спокойно. А здесь… — она показала на глубокий отпечаток гномьего сапога, развёрнутый почти поперёк движения, — кто-то резко понял, что вечер испортился.

Эмиль наклонился ниже.

Этот отпечаток был слишком знакомым, чтобы Эмиль мог его спокойно проигнорировать.

И слишком чужим, чтобы он решился уверенно назвать его.

Широкая ступня. Тяжёлая пятка. Носок, будто раздавленный в стороны. Три короткие борозды впереди — когти, накладки, шипы, чёрт их разберёт. В других мирах Эмиль видел такие следы рядом с сожжёнными деревнями, разграбленными караванами, разбитыми заставами и одним крайне неприятным монастырём, где монахи до последнего пытались объяснить нападавшим преимущества мирного сосуществования.

Гарет присел рядом.

— Что это?

Эмиль не ответил сразу.

В Эртерре орков не было.

Это Эмиль знал.

Точнее, это знал Барнаби. А Барнаби, при всех своих сомнительных привычках, был Старшим Трополазом и знал местные дороги, горы, болота, чудовищ и легенды лучше, чем большинство людей знали собственных родственников. В Эртерре были тролли, упыри, мертвяки, болотные людоеды, каменные псы, слепые ящеры из нижних пещер и ещё пара десятков существ, существование которых сильно вредило развитию сельского хозяйства.

Однако теперь они были не в Эртерре.

И вот это было самым неприятным.

Здесь всё могло быть иначе. Здесь такие следы могли оставить кто угодно.

Назови их орками — и мозг услужливо подложит привычные выводы. А привычные выводы в неизвестном мире — отличный способ умереть с очень удивлённым лицом.

— Мастер Барнаби? — повторил Гарет.

Эмиль поднял взгляд.

— Я не знаю, что это.

Фредди издал короткий смешок.

— Ты сказал это так, будто знаешь почти всё, кроме самого важного.

Заира присела рядом со следом.

— Похожие ты видел.

— Да.

— Опасные?

— Да, — сказал он после паузы. — Если они похожи на тех, кого я видел раньше, то опасные.

Элрик, до этого молчавший, указал в сторону костров.

— Следы уходят туда, — сказал Элрик.

— Да, — ответил Эмиль.

— Значит, они там.

— Возможно.

Гарет резко повернулся к нему.

— Возможно?

— Да. Это прекрасное слово, которое иногда удерживает людей от идиотских поступков.

— Там наши братья.

— Там могут быть ваши братья. Могут быть гномы. Может быть пустой лагерь. Может быть чужой лагерь. Может быть что-то, что специально оставило следы туда, чтобы мы радостно пошли следом.

— Ты думаешь, это ловушка?

— Сэр Гарет, всё выглядит настолько плохо, что разумнее исходить из того, что это ловушка.

Фредди кивнул.

— Нам нужно подойти ближе. Узнать, что у костров.

— Нам нужно подойти тихо, — поправила его Заира.

Все посмотрели на Гарета и Элрика.

Металл на них тускло блестел в двойном лунном свете. Даже в неподвижности броня казалась слишком громкой. Гарет сделал вдох — и где-то под наплечником еле слышно скрипнул ремень.

Заира подняла бровь.

Гарет мрачно посмотрел на неё.

— Я могу идти осторожно.

— Можешь, — сказала она. — Но не бесшумно.

Эмиль хлопнул ладонью по воздуху, будто ставил точку в споре.

— Отлично. Тогда план такой: дальше идём трое. Заира, потому что она умеет не существовать, когда ей удобно. Фредди, потому что если там есть магия, он нужен. И я, потому что у меня стеземетр, дурные предчувствия и богатый опыт приближения к местам, к которым приближаться не следовало.

— Мы остаёмся? — спросил Элрик.

— Да.

Гарет сразу сказал:

— Нет.

— Сэр Гарет, я восхищён вашей приверженностью простым отрицаниям, но сейчас не время.

— Мы не можем стоять в стороне.

— Можете. Это будет тяжело, неприятно и, что особенно обидно, разумно.

Элрик посмотрел на Гарета.

— Он прав.

— Элрик…

— Мы будем шуметь. Если там те, кто напал на первый отряд, они уже доказали, что умеют ждать и слушать. Мы сорвём разведку.

Гарет сжал кулаки.

— Если они живы…

— Тогда им нужны не наши эмоции, а план, — сказал Эмиль. — Мы посмотрим, вернёмся и будем думать, как испортить жизнь тем, кто решил похитить вооружённую экспедицию в крайне неудобную ночь. Ждите здесь. Без огня. Без разговоров. Если вернёмся бегом — прикроете. Если не вернёмся… импровизируйте, но желательно не сразу.

Гарет хотел возразить, но Элрик удержал его коротким жестом.

Заира задумчиво посмотрела на костры и первой скользнула вперёд. Фредди пошёл за ней.

Эмиль задержался на мгновение, посмотрел на два широких чужих отпечатка у края рощи, потом на семь костров впереди.

— Не орки, — тихо сказал он себе.

Это было не утверждение. Скорее просьба.

Они пошли по следам.

Трава на открытом месте была мокрой, высокой и холодной. Заира двигалась впереди, выбирая путь не прямо, а по естественным провалам земли. Эмиль шёл следом, наблюдая по сторонам. Фредди замыкал маленькую группу, непривычно молчаливый.

Следы первого отряда попадались всё реже, но они были.

Глубокий гномий отпечаток.

Сорванная трава.

Полоса, будто кого-то тащили.

Осколок дерева с металлическим кольцом.

Фредди присел.

— Рукоять.

— Гномий топор, — сказала Заира.

Они не стали трогать находку и двинулись дальше.

Костры стали ближе. Теперь между огнями можно было различить движение. Неясные фигуры, грубые стойки, что-то вроде кольев у дальнего края стоянки. Дым стелился низко, и от этого силуэты казались рваными, будто ночь не до конца решила, какую форму им дать.

Заира внезапно остановилась.

Эмиль замер сразу.

Фредди — мгновением позже.

Слева в траве что-то было.

Заира повернулась так быстро, что Эмиль почти не увидел движения. Её клинок оказался у горла фигуры, поднявшейся из травы.

Фигура не сопротивлялась.

Только подняла обе руки.

— Не шумите, — прошептала она. — Если они услышат, мы все умрём очень быстро.

Голос был хриплым, измученным и знакомым.

Эмиль прищурился.

Двойной лунный свет высветил узкое лицо, светлые волосы, заострённое ухо, порванный плащ и тёмную кровь у виска.

— Лаэриан, — сказал он.

Эльф медленно повернул голову.

— Мастер Барнаби.

Заира не сразу убрала клинок.

— Первый отряд? — спросила она.

Лаэриан посмотрел мимо них, на костры.

— В плену.

Слово вышло сухим.

Почти мёртвым.

Фредди опустил поднятую ладонь.

— Все?

— Все.

— Кто напал? — спросил Эмиль.

Лаэриан покачал головой.

— Не знаю. Я таких не видел.

— Опиши.

— Высокие. Широкие. Сутулые. Кожа тёмная. В свете костров — серая или зелёная. Руки длинные. Челюсти тяжёлые. Некоторые в масках. Остальные… — он помолчал. — Остальным маски бы не помешали.

Эмиль тихо выдохнул.

Фредди посмотрел на него.

Лаэриан нахмурился.

— Что?

— Потом, — сказал Эмиль. — Как они взяли отряд?

— Ждали. Мы шли к огням. Хотели выяснить, кто они. Потом погасли факелы. Слева и справа поднялись сети. Сзади ударили дубинами.

— Убивали? — спросила Заира.

— Нет. Валили. Вязали. Раненых тащили. Им нужны живые.

Это прозвучало хуже, чем если бы он сказал обратное.

— Как ты спасся? — спросил Фредди.

Лаэриан посмотрел в траву.

— Я услышал движение до нападения. Отошёл в сторону. Когда всё началось, меня сбили, но я упал под корни. На меня свалился гном. Потом его стащили, а меня не заметили. Я лежал и не дышал.

— Видел, как их увели? — спросил Эмиль.

— Да.

— И пошёл за помощью.

Лаэриан коротко кивнул.

— Да. Сначала я хотел вернуться в лагерь. Поднять Годфри, инквизитора, остальных паладинов. Там их слишком много. Я насчитал больше тридцати у костров, и это только тех, кто был на виду.

Он замолчал и на мгновение поднял глаза к небу.

Две луны висели над равниной — бледная и синеватая, чужая, неподвижная.

— Потом я увидел это, — сказал он тише. — Сначала решил, что ударился головой. Или что они пустили дым с дурманом. Или что это какая-то колдовская морока над рощей.

Фредди помрачнел.

— Не морока.

— Я уже понял, — сказал Лаэриан. — Но всё равно думал, что лагерь должен быть где-то позади. Что если пройти назад по следам, мы выйдем к своим.

Эмиль медленно покачал головой.

— Мы пробовали.

Эльф посмотрел на него.

— И?

— Вышли на пустой луг.

Лаэриан замер.

— Пустой?

— Ни костров. Ни телег. Ни людей. Ни следов лагеря. Ничего.

Эльф несколько секунд молчал.

Теперь страх на его лице стал другим. Не тем, что появляется при виде обнажённого клинка или врага за ближайшим поворотом. С таким страхом ещё можно что-то сделать — хотя бы выхватить меч. Этот был глубже. Так боятся, когда понимают, что заблудился не ты сам. Заблудилась дорога домой.

— Его действительно нет? — почти прошептал Лаэриан. — Вы шли правильно?

— Да.

Фредди тихо добавил:

— Роща выводит не туда. Или уже вывела.

Лаэриан посмотрел на костры, потом снова на небо.

— Тогда подмоги не будет.

— Нет, — сказал Эмиль. — На это рассчитывать нельзя.

Лаэриан медленно выдохнул.

— Мы одни.

— Да, — сказал Эмиль. — И я был бы рад сформулировать это менее отвратительно, но ночь не оставила мне выбора.

Глава 15

Перемещение лагеря прошло в угрюмом, сосредоточенном молчании. Люди и нелюди Годфри, прошедшие не одну военную кампанию и привыкшие выполнять приказы даже на краю бездны, сработали безупречно. Телеги перекатили по влажной траве, лошадей увели вглубь внезапно разросшейся рощи, а следы на опушке тщательно замаскировали. Густая, неестественно тёмная листва сомкнулась над экспедицией, укрыв её от бледного неба и далёких столбов чёрного дыма.

Сэр Годфри стоял у одной из телег, мрачно наблюдая, как двое оруженосцев набрасывают на его боевого коня ветви и старую мешковину.

— Если мой конь после этого решит стать кустом, — сказал он, — я не удивлюсь. Но, оставшись пешим, удивляться придётся.

— В нынешних обстоятельствах, сэр Годфри, — сухо произнёс отец Кассиан, — куст имеет больше шансов дожить до утра, чем паладин в полном вооружении и на коне.

Кассиан некоторое время молчал.

Потом повернулся.

— Я пойду в город.

Слова прозвучали негромко, но рядом сразу стало тише.

Годфри медленно нахмурился.

— Один?

— Нет. С вами. И с одним гвардейцем.

Стоявшие неподалёку королевские гвардейцы переглянулись. Их было двое: молчаливые, выправленные, в дорогих кольчугах под тёмными плащами, с лицами людей, которым приказали охранять важную персону и не объяснили, в какой именно кошмар её занесло.

Кассиан указал на старшего из них — сухощавого, тёмноволосого сэра Марека Вальта. Тот даже сейчас стоял так спокойно, будто чужие миры, пропавшие отряды и непонятные города входили в обычный перечень служебных неудобств.

— Сэр Марек, вы остаётесь за главного до моего возвращения.

Марек шагнул вперёд и поклонился.

— Слушаюсь, Ваше Преосвященство.

— Никто не покидает рощу. Никто не разводит огня. Лошадей держать тихо. Людей — ещё тише. Если мы не вернёмся до рассвета, лагерь не снимается. Ждёте до вечера. Если к вечеру мы не вернёмся — принимаете решение сами.

Марек снова поклонился.

— Понял.

— Отлично, — Кассиан повернулся к Годфри и Ролану, которому предстояло идти с ними. — А теперь снимите с себя железо. Всё, до последнего наплечника.

Годфри медленно моргнул, решив, что ослышался.

— Простите, святой отец? Идти в неизвестный город, который вполне может оказаться враждебным, без доспехов?

— Именно так, сэр Годфри. Город без крепостных стен не ждёт осады, а значит, трое вооружённых до зубов латников вызовут там не меньше паники, чем явление демона, — холодно отрезал Кассиан. — Мы идём туда не воевать. Мы идём смотреть и слушать. Найдите в сундуках мирную одежду. Добротную, но не привлекающую лишнего внимания.

— Оружие тоже оставите здесь, — добавил Кассиан. — Всё, что звенит, блестит, торчит из-под плаща или хотя бы намекает прохожим, что перед ними люди, привыкшие решать вопросы при помощи стали.

Сэр Ролан, до этого молчавший, невольно опустил взгляд на собственный клинок. Молодой гвардеец держался прямо, но по лицу было видно: приказ раздеться до мирного состояния он воспринял почти как понижение в звании.

Годфри посмотрел на инквизитора с надеждой.

— Ваше Преосвященство, мой меч освящён...

Кассиан не дал Годфри закончить.

— Тогда пусть отдохнёт в святой тишине. У вас пятнадцать минут. Ровно. Переодеться, спрятать всё лишнее, выбрать ножи, которые не будут бросаться в глаза. Встречаемся здесь же.

Годфри вздохнул так, будто вся тяжесть этого мира, предыдущего мира и ещё пары запасных легла ему на плечи. Затем развернулся и направился к телегам, бурча что-то о временах, когда к паладинам относились с большим уважением и меньшим интересом к их нижней одежде.

Ролан последовал за ним молча.

Кассиан проводил их взглядом, затем тоже подошёл к одной из телег. Марек Вальт стоял рядом, ожидая дальнейших распоряжений.

— Если вернётся мастер Фредди, он принимает командование до моего возвращения. Если вернётся мастер Барнаби, общее командование остаётся за вами, но все решения о маршруте и дальнейшем движении экспедиции принимаются с его согласия. В вопросах пути слушайте его. Без исключений.

— Понял.

— Если из города выйдет патруль, не геройствовать. Если появятся крестьяне, купцы, дети, монахи, бродячие певцы, сборщики налогов или кто угодно ещё — не геройствовать.

Марек принял это без возражений.

Через пятнадцать минут они снова собрались у края рощи.

Кассиан изменился сильнее всех.

Чёрная сутана инквизитора исчезла. Вместо неё на нём был тёмно-зелёный камзол хорошего сукна, сдержанно украшенный серебряной вышивкой у ворота и манжет. Под ним виднелась рубаха глубокого винного цвета, мягкая, дорогая, но не вызывающая. Узкий кожаный пояс, тёмный дорожный плащ, аккуратные сапоги — всё вместе делало его похожим не на служителя Инквизиции, а на состоятельного советника, купца или мелкого дворянина, привыкшего к дорогам и закрытым переговорам. Лишь взгляд оставался прежним: внимательный, холодный и слишком ясно понимающий цену ошибки.

Годфри тоже переоделся.

Без доспехов он не стал менее внушительным. Широкие плечи, тяжёлая походка и прямая осанка всё равно выдавали в нём воина. Но теперь на нём был простой тёмный камзол, грубая льняная рубаха, потёртый коричневый плащ и дорожные сапоги. Меча при нём не было. Только короткий нож, спрятанный так, что его не увидел бы случайный прохожий. В мирной одежде Годфри напоминал не паладина, а сурового землевладельца или старшего караванщика, привыкшего, что люди уступают ему дорогу без лишних объяснений.

Ролан Эйр выглядел почти убедительно.

На нём был серый дорожный плащ, простая тёмная куртка и широкий пояс без украшений. Короткий кинжал был спрятан под складкой одежды. Но выправка всё ещё оставалась при нём: спина слишком прямая, подбородок чуть выше, чем нужно, взгляд слишком внимательный для обычного путника.

Кассиан окинул обоих быстрым взглядом.

— Отлично, — сказал Кассиан. — Начиная с этого момента будем обращаться друг к другу по именам, без титулов.

Годфри и Ролан кивнули.

Затем Кассиан повернулся к Мареку Вальту.

— Вы остаётесь за главного. Приказы прежние: рощу не покидать, огня не разводить, людей держать тихо. Если мы не вернёмся до рассвета — ждёте до вечера. Потом действуете по обстоятельствам.

Марек поклонился.

— Слушаюсь.

Кассиан кивнул.

Он не стал произносить речь. В роще и без того все понимали достаточно. Люди сидели между телегами и стволами, молчаливые, настороженные, старающиеся не смотреть слишком долго в сторону города. Лошади переминались в глубине деревьев. Где-то тихо скрипнула ось, и этот звук тут же исчез в густой листве.

— Идём. Сначала узнаем, где мы. Потом решим, насколько это плохо.

Кассиан поправил манжету камзола и первым вышел из тени рощи.

Годфри двинулся рядом. Ролан пошёл чуть позади, всё ещё слишком прямой, но уже достаточно неприметный, чтобы издалека сойти за молчаливого сопровождающего.

И трое направились к городу.

Когда они достигли вершины холма, холодный ветер ударил им в лица, принося странный, незнакомый запах — горьковатый, едкий, совсем не похожий на запах леса или луговой росы.

Спуск с холма начали, стараясь держаться в тени чахлых кустарников. Воздух становился всё плотнее, приобретая кислый металлический привкус, от которого неприятно першило в горле.

Сверху город казался тёмным пятном под низкой шапкой дыма. Вблизи же первым удивил не сам город, а дорога к нему.

Она была слишком хорошей.

Не просёлочной, не разбитой, не вытоптанной копытами и тележными колёсами до состояния многовекового страдания, а широкой, ровной и твёрдой. Под ногами лежал плотно утрамбованный серый камень, местами скреплённый чем-то тёмным и гладким. По обеим сторонам тянулись канавы, выложенные кирпичом, чтобы вода не размывала полотно. Вдоль дороги стояли низкие каменные столбики с угловатыми знаками.

Кассиан остановился на краю дороги и несколько мгновений молча смотрел вниз.

— Хорошая дорога, — сказал Ролан.

В его голосе было недоверие.

Годфри наклонился, провёл пальцами по серой поверхности и нахмурился.

— Гномья работа, — уверенно констатировал он, топнув сапогом по твёрдому покрытию. — Только они умеют так обращаться с камнем. Но чтобы укладывать тракт с таким качеством... на это нужны годы и целая армия каменотёсов. Зачем столько усилий для простой дороги?

Ответ на его вопрос появился из-за поворота буквально через несколько минут.

Сначала до их ушей донёсся странный, ритмичный звук — тяжёлое пыхтение, сопровождаемое металлическим лязгом и пронзительным шипением. Затем из утренней дымки вынырнул сам источник шума.

Годфри машинально замер.

Ролан тоже.

Повозка была низкой, широкой, нагруженной мешками угля. Но лошадей перед ней не было. Вместо них спереди стоял небольшой железный котёл на колёсах, из которого торчала короткая труба. Из трубы вырывался белый пар. Механизм пыхтел, вздрагивал, скрежетал и тащил груз вперёд с упрямством живого существа, которому очень не нравилось, что его заставили быть телегой.

На задней площадке стоял гном.

Коренастый, широкоплечий, в кожаном фартуке и закопчённых рукавицах. Его борода была заплетена в две короткие косы и убрана под металлические зажимы. Одной рукой он держал рычаг, другой лениво постукивал по медному клапану, будто успокаивал капризную лошадь.

Повозка прошла мимо них, выпуская пар.

Годфри проводил её взглядом.

— Ржавый Свет... Она ехала сама.

— Не совсем, — сказал Кассиан. — Ею управляли.

— Без лошадей.

— Это я заметил.

Ролан смотрел вслед повозке с выражением человека, который пытался решить, считать увиденное чудом, ересью или военным преступлением.

— Это магия? — спросил он.

Кассиан покачал головой.

— Не похоже.

— Тогда что?

Инквизитор посмотрел на удаляющуюся повозку, на следы угольной пыли, на кирпичные канавы вдоль дороги и на столбики с гномьими знаками.

— Ремесло, доведённое до неприличия.

Через несколько минут они увидели ещё две паровые телеги.

Одна везла длинные железные балки, стянутые цепями. Другая — деревянные ящики с чёрными клеймами. Обеими управляли гномы. Один был старый, с белой бородой, заправленной в кожаный нагрудник. Второй — молодой, почти безбородый, но уже с лицом человека, который считает пар, металл и расписание важнее мнения окружающих.

Мимо прошла группа рабочих.

Люди в простых куртках. Двое гоблинов с ящиками инструментов. Высокий серо-зелёный детина с тяжёлой челюстью и мешком угля на плече. Они шли к городу, не обращая на путников особого внимания. Одежда у всех была грубая, тёмная, рабочая: лён, шерсть, плотная хлопчатая ткань, заплаты на локтях, кожаные фартуки, тяжёлые башмаки.

На их фоне Кассиан, Годфри и Ролан выглядели слишком чистыми.

— Мы сильно выделяемся.

— Да, — сказал Кассиан. — Достаточно, чтобы нас приняли не за рабочих.

— А за кого?

Кассиан посмотрел на дорогу, по которой шли угольные повозки, на гномьи знаки на каменных столбах, на трубы города впереди.

— За людей с делом. Постарайтесь выглядеть так, будто это дело скучное и законное.

Годфри кивнул.

Ролан чуть поправил плащ.

— А если спросят, какое именно?

— Будем надеяться, что к тому моменту мы уже поймём.

Дорога постепенно становилась оживлённее.

К городу тянулись не только телеги, но и люди. Рабочие шли группами, почти не разговаривая. Кто-то нёс инструменты, кто-то — мешки, кто-то — жестяные коробки с едой. Несколько женщин в простых тёмных платьях вели детей за руки. Двое мальчишек-гоблинов бежали вдоль канавы, гоняя палками железный обруч. Они легко обогнали троих путников, обернулись, посмотрели на Годфри, хихикнули и умчались дальше.

Впереди город поднимался из дыма.

Не башнями.

Трубами.

Десятки кирпичных труб торчали над крышами, почерневшие, высокие, бесконечно уверенные в собственной необходимости. Из одних валил чёрный дым, из других поднимался серый пар. Воздух становился тяжелее с каждым шагом. Запах травы и влажной земли уступал место углю, горячему металлу, маслу, мокрой шерсти и чему-то кислому, фабричному.

Город начинался не воротами.

Он начинался движением.

Дорога расширялась, обрастала кирпичными домами, складами, навесами, угольными кучами и железными оградами. Канавы по сторонам становились глубже, мостовая — ровнее, шум — плотнее. Где-то впереди глухо ударил молот. Потом ещё один. Потом протяжно загудело что-то металлическое, низкое и мощное.

Годфри остановился на мгновение.

Рука его привычно дёрнулась туда, где должен был быть меч.

Меча не было.

Паладин опустил руку.

Кассиан заметил, но ничего не сказал.

— Это сигнал? — спросил Ролан.

— Похоже, — ответил Кассиан.

— Военный?

— Нет.

Он посмотрел на поток рабочих, который после гудка заметно ускорился.

— Рабочий.

Они вошли на первую городскую улицу.

И только теперь стало окончательно ясно: это был гномий город.

Не потому, что в нём жили только гномы. Напротив — вокруг было много людей, гоблинов или существ, очень на них похожих, и ещё несколько народцев, которых Кассиан не стал бы уверенно называть без подготовки. Но сама городская кость была гномьей.

Кирпич лежал точно. Железо было подогнано без зазоров. Канавы шли с правильным уклоном. Рельсы для грузовых тележек не петляли, а резали улицу прямыми линиями. Даже вывески выглядели так, будто их проектировали не для красоты, а для вечности, учёта и налоговой проверки. И больше всего его почему-то раздражали вывески.

Гномы здесь были хозяевами формы.

Остальные — кровью, которая текла по её жилам.

У фабричных ворот стояли рабочие: гномы в кожаных фартуках, люди в серых куртках, гоблины с инструментами за поясами, высокие серо-зелёные силачи с тяжёлыми плечами и лицами, на которых усталость выглядела почти наследственной. Никто не смотрел на трубы с удивлением. Никто не крестился при виде паровых повозок. Никто не считал это чудом.

Для них всё это было утром.

Обычным утром.

Кассиан медленно выдохнул.

— Запоминайте всё, — тихо сказал он. — Дороги, знаки, форму стражи, вывески, кто кому уступает дорогу.

— Кто кому уступает? — переспросил Ролан.

— Особенно это.

Годфри посмотрел на гнома в тёмном сюртуке, который стоял у ворот фабрики и разговаривал с тремя рабочими так спокойно, будто каждое его слово уже было законом.

— Здесь уступают гномам, — сказал паладин.

— Не всем, — ответил Кассиан. — Тем, у кого есть власть.

Он посмотрел на трубы, на гномьи руны на воротах, на поток рабочих и паровые телеги.

— А власть здесь, похоже, пахнет углём.

Они двинулись дальше по улице, уже не путники с холма, а трое слишком хорошо одетых чужаков, старающихся выглядеть так, будто у них есть причина быть в городе, который ел уголь, выдыхал дым и работал по гудкам.

У входа в длинное кирпичное здание Годфри замедлил шаг.

Над дверью висела вывеска: тёмная доска, угловатые знаки, глубоко врезанные в дерево и залитые медью. Ни одной знакомой буквы. Ни одного знакомого начертания. Письмо было чужим настолько, насколько вообще может быть чужим письмо.

«Литейный дом Браннека и сыновей. Приём заказов до шестого гудка».

Годфри прочёл это раньше, чем понял, что читает.

— Отец, — тихо сказал он и тут же едва заметно поморщился. — Посмотрите на вывеску.

Кассиан посмотрел.

— Литейный дом. Приём до шестого гудка.

— Вы видите эти знаки впервые в жизни?

— Да.

— Я тоже. — Годфри медленно перевёл взгляд с доски на инквизитора. — Я не знаю ни одной из этих букв. И читаю их так же легко, как устав родного ордена.

Ролан посмотрел на вывеску, шевельнул губами и нахмурился.

— Я думал, они пишут на нашем... — начал он и осёкся.

Потому что теперь, вглядевшись, увидел: ни одна из этих букв не была их буквой.

— Вот именно, — тихо сказал Годфри. — И говорят они не на нашем. Мы просто понимаем. Всё. С первого шага в этом мире.

— Это магия? — спросил Ролан.

Тот же вопрос, что и про телегу без лошадей. Только на этот раз Кассиан ответил иначе.

— Похоже. И тревожит меня это куда сильнее телег.

— Почему? — спросил Годфри. — Понимать чужой мир — полезно. Без этого мы были бы здесь слепыми и глухими.

— Именно поэтому, — сказал Кассиан. — Нас никто не спрашивал. Нам никто не объяснял. Нам просто дали. — Он ещё мгновение смотрел на медные знаки, потом отвернулся. — Я не люблю подарки, о которых не просил, Годфри. У таких подарков всегда есть цена. И даритель, который однажды придёт её назвать.

Он двинулся дальше, и по его шагу было ясно: разговор окончен. Не здесь. Не посреди чужой улицы.

Некоторое время они шли молча.

Годфри внимательно смотрел по сторонам. На фабричные ворота. На гномов в тёмных сюртуках. На рабочих, которые спешили по улицам с жестяными коробками, инструментами и усталыми лицами. На гоблинов, снующих между телегами. На серо-зелёных силачей, которым прохожие уступали дорогу не из почтения, а из практического желания остаться целыми.

Потом паладин негромко сказал:

— Нам нужен трактир.

Ролан посмотрел на него.

— Сейчас?

— Не обязательно сейчас, — ответил Годфри. — Но до вечера.

Кассиан чуть повернул голову.

— Продолжайте.

Годфри кивнул в сторону рабочих, исчезающих за фабричными воротами.

— Днём они работают. Они спешат, а мы слишком заметны. Но вечером рабочие пойдут пить. Если найти место попроще, не для хозяев, а для тех, кто выходит из этих фабрик, можно будет угостить пару человек выпивкой и послушать.

Он помолчал, посмотрел на очередную паровую телегу, пропыхтевшую мимо.

— Рабочие знают город лучше стражи. Они знают, кто здесь хозяин на самом деле, где лучше не ходить, какие имена нельзя произносить и что случилось вчера, даже если вчера об этом запретили говорить.

Кассиан остановился.

Не резко. Просто замедлил шаг настолько, что Годфри и Ролан тоже остановились.

Инквизитор посмотрел на паладина внимательнее.

— Хороший план, Годфри.

Годфри слегка склонил голову.

— Благодарю, Кассиан.

— Очень хороший, — добавил Кассиан. — Особенно потому, что он не начинается со слов «ворвёмся», «потребуем» или «во имя ордена».

Годфри выдержал паузу.

— Я умею учиться на обстоятельствах.

— Это качество встречается так же редко, как святость.

Ролан едва заметно улыбнулся, но тут же вернул лицу серьёзность.

Кассиан снова посмотрел на улицу.

— Значит, так и поступим. Сначала найдём место, где можно снять комнату или хотя бы койку. Потом — трактир для рабочих. Не самый чистый, не самый дорогой.

— Тот, где спорят о плате, сменах и плохом пиве, — сказал Годфри.

— Именно.

Кассиан перевёл взгляд на вывески, на поток людей, на чёрные от копоти окна.

— А до вечера будем смотреть. Вывески, деньги, язык, стража, порядок улиц, кто кому кланяется, кто кого боится.

— И где наливают, — добавил Годфри.

Кассиан посмотрел на него.

Паладин спокойно выдержал взгляд.

— В рамках разведки, разумеется.

После короткой паузы Кассиан кивнул.

— В рамках разведки.

И они пошли дальше — вглубь гномьего города, где трубы заменяли башни, фабричные гудки — колокола, а ответы, как справедливо заметил сэр Годфри, скорее всего, ждали не у ворот и не в конторе, а за кружкой дешёвого пива в компании усталых рабочих.

На следующий день, ближе к полудню, когда смог над крышами казался уже не таким удушливым, они покинули город.

Они шли по вымощенному тракту в обратном направлении — туда, где за пологим холмом их ждала скрытая в роще экспедиция. Грохот станков и шипение пара постепенно оставались за спиной, уступая место холодному ветру открытой равнины.

Кассиан шёл ровным шагом, глубоко надвинув капюшон плаща. Внешне он казался таким же отстранённым и ледяным, как всегда, но внутри Инквизитора кипела напряжённая работа мысли.

Им слишком везло.

Именно эта мысль тревожила Кассиана больше всего.

Сначала — язык. Они понимали каждого встречного, каждую вывеску, каждую строку в купленной книге. Чужой мир говорил с ними как родной — и ни разу не спросил, готовы ли они слушать.

Потом — брошь.

Он взял её с собой скорее по привычке, чем по расчёту: небольшая серебряная вещица с тёмным сапфиром, достаточно дорогая, чтобы иметь цену, и достаточно безличная, чтобы не вызывать лишних вопросов. В первой же лавке, куда они зашли, Кассиан понял, что угадал. Старый гном-скупщик долго рассматривал брошь через увеличительное стекло, ворчал, щёлкал языком, трижды говорил, что вещь «неплохая, но рынок сейчас тяжёлый», а затем предложил сумму, которой хватило бы не только на ночлег и еду, но и на одежду, книги, карту и ещё несколько дней осторожного существования.

Годфри после этого тихо сказал, что гном пытался их обмануть.

Кассиан ответил, что, несомненно, пытался.

Но даже обман вышел выгодным.

Потом был трактир.

Они нашли место — низкое, тёплое, шумное, с закопчённым потолком, плохим пивом и столами, за которыми сидели люди, гоблины, гномьи подмастерья и серо-зелёные рабочие с руками, похожими на каменные молоты.

Годфри оказался прав.

Рабочие знали город лучше стражи.

Они знали, какие фабрики принадлежат каким Домам. Знали, где платят вовремя, а где штрафуют за сломанный инструмент. Знали, на каких улицах лучше не спорить с охраной. Знали, что гномы называют этот город сердцем промышленного округа, а рабочие — просто Дымником. Знали, что в северных кварталах живут приезжие орки, на южных складах держатся гоблинские артели, а люди приезжают сюда семьями, потому что в краях, откуда они родом, работы меньше, чем долгов.

Но больше всего Кассиану повезло с учителем.

Он не был похож на человека, от которого стоит ждать пользы. Худой, усталый, в потёртом сюртуке, с пальцами, навсегда испачканными типографской краской. Днём он учил детей рабочих читать, считать и не терять пальцы около машин. Вечером подрабатывал наборщиком в типографии. А после второй кружки дешёвого пива становился достаточно разговорчивым, чтобы объяснить троим «путникам издалека» то, что любой местный считал очевидным.

Кассиан спросил про серо-зелёных силачей, которых на улицах сторонились.

Учитель усмехнулся в кружку — невесело.

— Орки. — Он сказал это так, будто само слово требовало пояснения. — Вы правда не знаете? Издалека вы, видать, совсем издалека. — Он отпил и вытер губы тыльной стороной ладони, испачканной краской. — Тридцать лет назад с ними воевали. Потом перестали. Не потому, что помирились. Потому что кто-то в Совете посчитал, что живой орк у печи выгоднее мёртвого орка в поле. — Он пожал плечами. — Теперь они таскают уголь, который не станет таскать ни один гном. Живут в северных кварталах. Пьют отдельно. И знаете, что смешнее всего? — Он подался ближе. — Их за это же и не любят. За то, что делают работу, которую им оставили.

Кассиан молчал, слушал и запоминал.

Учитель посмотрел на него и хмыкнул.

— Вы не пьёте, не спорите и не перебиваете. Либо вы очень воспитанный, либо вам очень нужно то, что я болтаю.

Дальше учитель говорил о гномьих Домах, о фабриках, о Совете Молота и Колеса, о железных дорогах, о шахтах на севере, о гоблинских кварталах, где ночами лучше не ходить без проводника. Говорил о странах, границах, налогах, газетах, типографиях, рабочих союзах, запретах и слухах, которые опаснее всего перечисленного.

Кассиан покупал ему пиво и не перебивал.

Это было одним из самых полезных решений за последние сутки.

Утром они нашли книжную лавку.

Небольшую, тесную, пахнущую бумагой, пылью и углём. Там Кассиан купил книгу истории — не новую, с пометками на полях и пятнами от чужих пальцев, — и большую складную карту, напечатанную на плотной бумаге. Карта была не идеальна, но на ней были континенты, моря, главные дороги, гномьи промышленные округа, человеческие королевства, орочьи переселенческие земли и несколько областей, обозначенных слишком расплывчато, чтобы внушать доверие.

Годфри шёл рядом и время от времени оглядывался на город.

— Вы молчите уже полчаса, — сказал он наконец.

— Я думаю. Вас это тревожит?

— Меня тревожит, когда инквизитор думает слишком долго и не отдаёт приказов.

Кассиан чуть повернул голову.

— Разумная тревога.

Ролан, шедший позади, осторожно поправил сумку с покупками.

— Мы узнали достаточно?

Кассиан посмотрел вперёд, туда, где дорога уходила к холмам и роще.

— Нет.

Годфри нахмурился.

— Но мы многое узнали.

— Много — не значит достаточно.

Он помолчал.

— Мы знаем, что это не Эртерра. Знаем, как называется город. Знаем, кто здесь властвует. Знаем, что гномы в этом мире не просто шахтёры и мастера, а промышленная сила. Знаем, что люди, гоблины и клыкастые здоровяки приезжают сюда работать. Знаем, что этот мир умеет печатать книги, строить паровые машины и двигать грузы без лошадей.

— По-моему, для одной ночи неплохо, — сказал Годфри.

— Для одной ночи — великолепно. Для выживания — мало.

Годфри принял это без спора.

Некоторое время они шли молча.

За спиной город снова загудел. Низкий фабричный гудок прокатился над полями и холмами, словно железный зверь напоминал всем вокруг, что день ещё не закончился и работа продолжается.

Кассиан не обернулся.

— Пойдём быстрее, — сказал он. — Нужно вернуться до того, как кто-нибудь в лагере решит, что тишина — это повод для самостоятельных действий.

Годфри кивнул.

Ролан крепче прижал сумку к боку.

Они возвращались не с ответами, а с картой чужой клетки — и с неприятным подозрением, что клетка эта куда больше, чем казалась с холма.

Глава 16

Лаэриан вёл их не прямо к кострам, а по широкой дуге, всё время держась ниже линии травы. Несколько раз он останавливался так резко, что Эмиль едва не врезался ему в спину. Тогда эльф поднимал руку, и все четверо замирали.

Наконец Лаэриан опустился на землю почти полностью и жестом велел остальным сделать то же самое. Они оказались в неглубокой ложбине, заросшей высокой травой и редким колючим кустарником. Впереди земля немного поднималась, а за этим подъёмом уже горели костры.

Семь огней.

Теперь они были достаточно близко, чтобы видеть лагерь.

Это была не военная стоянка в привычном смысле. Не ряды палаток, не аккуратные караулы, не сложенные копья и щиты. Скорее кочевое становище: низкие кожаные шатры, вьюки, шкуры, корзины, грубые сёдла, связки оружия, мешки с припасами. Всё выглядело брошенным кое-как — но только на первый взгляд. На второй становилось ясно, что у этого «кое-как» есть свои правила.

У каждого народа есть порядок. Просто некоторые народы считают, что порядок должен быть ровным, чистым и подписанным. Другие предпочитают, чтобы он был покрыт грязью, кровью и выглядел так, будто случайно упал с телеги.

У центрального огня сидели существа.

И теперь Эмиль увидел их ясно.

— Орки, — почти беззвучно сказал он.

Заира чуть повернула к нему голову.

— Что?

Эмиль не сразу ответил.

Он смотрел на лагерь, и прежняя неприятная догадка наконец обрела форму. Не следы. Не силуэты. Не смутное сходство. Теперь он видел их достаточно ясно. Орки.

Не обязательно такие, каких он встречал раньше. У орков, как у большинства неприятностей мультивселенной, было множество разновидностей. Эти были суше, жилистее, с более длинными руками и тёмными полосами на коже. Но общий тип не оставлял сомнений.

— Ты назвал их как-то, — тихо сказал Фредди.

— Назвал.

— Ты знаешь, кто они?

Эмиль помолчал.

— Видел похожих.

— Опасные?

— Опаснее людей.

Лаэриан сжал лук.

— Они взяли первый отряд меньше чем за минуту.

У дальнего края стоянки Эмиль заметил несколько приземистых животных — не лошадей, а скорее широкоспинных ящеров с короткими шеями и тяжёлыми лапами. Они лежали у костров, лениво поводя хвостами.

— Кочевники, — сказал Эмиль.

Кочевники были особой породой бедствия. Они могли ограбить тебя, обменять, накормить, взять в плен, отпустить за выкуп или пригласить к костру. Иногда всё это происходило в один вечер, если старейшины были в хорошем настроении.

— С ними можно говорить? — спросила Заира.

Эмиль помолчал.

— Иногда.

Фредди нахмурился.

— Это плохой ответ.

— Это единственный.

Лаэриан указал вправо от центрального костра.

— Пленники там.

У поваленного ствола сидели четверо. Двое гномов. Двое паладинов. Руки связаны за спинами, ноги стянуты верёвками. Один паладин был ранен в плечо, но держался прямо. Один из гномов сидел, уронив голову на грудь.

Живы.

Заира медленно подняла лук.

— Я могу снять часового.

— Нет, — сказал Эмиль.

Она посмотрела на него.

— Почему?

— Их слишком много. Если начнём стрелять, можем потерять пленников. Впрочем, не думаю, что это нас огорчит. Вообще, мало что может огорчить мертвеца.

Заира стиснула зубы.

Но не спорила.

Спорить с очевидностью бесполезно. Очевидность, в отличие от людей, редко меняет мнение от правильного тона.

Фредди прикрыл глаза. Между его пальцами едва заметно дрогнул холодный свет.

Прошла минута.

— Магия? — спросил Эмиль.

Фредди открыл глаза.

— Явной нет. Ни круга, ни морока, ни заклятий на пленниках.

— Шаман?

— Не чувствую. Но это ничего не доказывает.

— Разумеется, — тихо сказал Эмиль.

Фредди посмотрел на него.

— Что?

— Ничего. Думаю.

— Быстрее думай.

Эмиль кивнул.

— Значит, пробуем говорить.

Фредди резко повернул голову.

— Кто?

— Я.

— Один?

— Один.

Заира тихо сказала:

— Это самоубийство.

— Нет. Самоубийство — штурмовать лагерь вчетвером.

Лаэриан покачал головой.

— Они тебя схватят.

— Возможно. Но сначала могут выслушать.

— Почему?

Эмиль указал на старого орка у центрального костра.

— У них есть старший. Есть порядок. Значит, есть правила.

— А если правил нет? — спросил Фредди.

— Тогда я узнаю первым.

Это была слабая шутка.

Но иногда слабые шутки были единственным способом проверить, не дрожит ли у тебя голос.

Фредди напряжённо спросил:

— Что нам делать?

Эмиль говорил быстро и тихо:

— Заира и Лаэриан — луки. Заира, ты прикрываешь пленников. Лаэриан, ты меня. Если я подам знак, стреляете по тем, кто ближе всего.

— Знак? — спросила Заира.

Эмиль коснулся левого плеча.

— Вот так.

Лаэриан кивнул.

Эмиль посмотрел на Фредди.

— Если начнётся бой — с тебя щит. И одновременно бей по ним всем, чем сможешь. Главное, не перепутай. Щит — мне, молнии — им.

Фредди хотел ответить, но передумал.

Это было мудро. В истории войн многие жизни были спасены именно тем, что кто-то вовремя не сказал то, что собирался.

Эмиль снял с пояса нож и положил в траву.

Потом второй.

Потом короткий клинок из сапога.

Заира посмотрела на него.

Эмиль вздохнул и вынул тонкое лезвие из рукава.

— Теперь всё.

Фредди едва слышно выдохнул.

— Ты всегда так ходишь?

— Нет. Иногда с оруженосцем.

Он оставил при себе только стеземетр под камзолом.

— Если всё сорвётся? — спросил Лаэриан.

— Спасайте пленников. Не меня.

Никто не ответил.

Эмиль поднялся.

Медленно.

Открыто.

С пустыми руками.

Пустые руки были великим дипломатическим изобретением. К сожалению, большинство народов довольно быстро догадались, что ими тоже можно убивать.

— Ждите моего знака, — сказал он.

И вышел из травы.

До лагеря было шагов сорок.

Первые десять он прошёл в полной тишине.

На одиннадцатом его заметили.

Орк у ближайшего костра вскочил. Второй схватил копьё. Третий коротко рявкнул, и лагерь мгновенно ожил.

Слишком быстро.

Слишком слаженно.

Эмиль отметил это и продолжил идти.

Орки расходились полукругом.

Это был один из тех полукругов, которые вежливо сообщают человеку, что круг — лишь вопрос времени.

Эмиль остановился у самого края света от костров и поднял руки.

Старый орк у центрального огня встал. Его лицо было покрыто шрамами. Левая бровь была рассечена старой раной. В руке он держал широкий нож, но остриё смотрело вниз.

Это могло означать «я не собираюсь убивать тебя немедленно».

Или «мне удобнее начать снизу».

Дипломатия часто начиналась с разницы между этими двумя толкованиями.

Эмиль заговорил на грубом орочьем наречии:

— Я пришёл говорить.

Орки замерли.

Старый прищурился.

— Ты плохо говоришь.

— Зато пришёл без оружия.

Старый орк медленно подошёл ближе.

— Один?

— Один.

— Зачем?

Эмиль кивнул в сторону связанных пленников.

— За ними.

Несколько молодых орков зарычали.

Старый поднял нож на ладонь выше.

Все замолчали.

Эмиль сделал внутреннюю пометку: власть у старика настоящая.

Это было хорошо.

Настоящая власть иногда могла позволить себе думать. Ненастоящая обычно начинала с удара по голове, чтобы никто не заметил разницы.

— Ты хочешь умереть за них? — спросил старый орк.

— Нет.

— Тогда зачем пришёл?

— Договориться.

Старый орк оскалился.

— Чем заплатишь?

Эмиль выдержал его взгляд.

— Сначала скажи, что тебе нужно.

Орк долго смотрел на него.

У костров трещали поленья. За спиной Эмиль чувствовал лагерь, копья, взгляды и натянутые тетивы где-то в темноте. Очень хотелось надеяться, что Заира и Лаэриан помнят про знак.

Ещё сильнее хотелось надеяться, что он сам не перепутает плечо.

Наконец старый орк сказал:

— Проходи.

Эмиль медленно опустил руки.

И впервые за эту ночь подумал, что самый опасный шаг он уже сделал.

А потом, как человек с большим опытом опасных шагов, немедленно поправил себя: нет.

Он всего лишь сделал первый.

Старый орк жестом указал на место у костра.

Не грубо. Просто — указал. Как хозяин, которому не нужно объяснять, что он хозяин.

Эмиль подошёл и сел.

Земля у костра была утоптана, тёплая. Кто-то заботливо положил рядом широкий камень — что-то вроде табурета. Эмиль оценил это, но сел на землю. Табурет был выше. Земля — ровнее.

Старик опустился напротив. Нож убрал за пояс. Это тоже было хорошим знаком.

Огонь осветил его лицо. Глубокие шрамы. Седые пряди в жёстких волосах. Тёмные полосы на коже, будто сама ночь провела по нему пальцами и решила оставить подпись.

— Я Гхарраш, — сказал он. — Старший костра Пепельного Ветра.

Эмиль чуть склонил голову.

— Барнаби Трополаз.

— Теперь говори коротко. Что ты и твои люди делаете на земле Пепельного Ветра?

Эмиль встретил его взгляд.

И понял: лгать нельзя.

Не потому, что старик был добрее, умнее или благороднее других. А потому, что он был старым орком, дожившим до седины среди тех, кто считал насилие нормальным языком спора. Такие не обязательно чувствовали ложь. Но они отлично чувствовали, когда человек начинает строить слишком красивую дорогу из слов.

А красивые дороги в такие ночи обычно вели к могиле.

Эмиль рассказал.

Не всё.

Но достаточно.

О хребтах. Об экспедиции. О тёмном маге и артефакте. О пропавшем первом отряде. О следах в роще. О пустом луге там, где должен был быть их лагерь. О двух лунах. О том, как он нашёл место засады. О том, что у него нет армии за спиной, нет обоза, нет подкрепления и нет карты этого мира.

Он говорил спокойно.

Чем спокойнее звучала история, тем безумнее она казалась.

Иногда правда была такой. Её не надо было украшать. Она и без того приходила в комнату в грязных сапогах и садилась на лучший стул.

Гхарраш слушал.

Не моргал часто. Не задавал лишних вопросов. Только иногда бросал короткие взгляды на пленников, на тёмную траву за пределами костров и на небо, где висели две луны.

Когда Эмиль закончил, старик долго молчал.

— Что ты теперь собираешься делать?

Эмиль понял вопрос.

Не «что случилось».

Не «почему я должен тебе верить».

А именно: «что ты теперь будешь делать»?

Это был правильный вопрос в исполнении того, кто судил не слова, а направление движения.

— Я пойду к горам, — сказал Эмиль.

Вокруг костра стало тише.

Гхарраш чуть склонил голову.

— Ты потерял лагерь. Потерял дорогу. Твои люди связаны у моего костра. Ты не знаешь эту землю. И всё равно идёшь к горам?

— Да.

— Почему?

Эмиль посмотрел в сторону горизонта.

Гор не было видно отсюда ясно. Ночь, дым от костров, неровности земли — всё скрывало даль. Но он знал, где они. Чувствовал направление почти физически. Как занозу в мысли.

— Потому что дорога всё ещё туда.

Гхарраш оскалился.

— Дорога? Здесь много дорог. Большинство едят ноги. Почему именно к Хребту Осколков?

Эмиль кивнул.

Потом медленно запустил руку под камзол.

Сразу три копья поднялись.

Он замер.

— Медленно, — сказал Гхарраш.

— Медленно, — согласился Эмиль.

Он вынул стеземетр.

Латунный прибор поймал свет костра. Стёкла блеснули. Тонкая стрелка внутри дрожала, но не металась. Она стояла уверенно, упрямо указывая в одну сторону.

Туда, где лежали горы.

Гхарраш протянул руку, но не взял прибор. Только посмотрел.

— Что это?

— Стеземетр, — сказал Эмиль. — Магический прибор. Он показывает правильную дорогу.

Старик поднял глаза.

— Всегда?

— Если умеешь спрашивать.

— А ты умеешь?

Эмиль помолчал.

— Иногда.

Гхарраш хмыкнул.

Это был первый звук, который почти можно было принять за смех.

— Честный ответ.

Эмиль повернул прибор так, чтобы старик видел стрелку.

— Сейчас он не колеблется. Он показывает туда. К вашим горам. К Хребту Осколков.

— Может, он ведёт тебя к смерти.

— Вероятно, — сказал Эмиль. — Но правильная дорога не всегда приятная.

Гхарраш долго смотрел на стрелку.

— Духи любят железо, которое знает путь, — сказал он наконец. — Или ненавидят. Это одно и то же, если спросить того, кто уже умер.

Затем старик перевёл взгляд на две луны.

Потом медленно повернул голову к одному из орков и сказал несколько слов на своём языке. Тот нахмурился, но кивнул.

Гхарраш снова перевёл взгляд на Эмиля. И замолчал.

Молчание у костра стало тяжёлым. В нём было слишком много глаз, копий, дыма и чужого терпения.

— Мы почуяли вас ещё до того, как вы спустились в ложбину, — сказал старый орк. — Степь — наш дом. Трава говорит с нами, а ветер приносит запахи.

Эмиль не изменился в лице.

Внутри, правда, несколько важных частей души попытались собрать вещи и незаметно покинуть помещение.

Гхарраш поднял руку и сделал короткий жест в сторону тёмной травы.

Из-за костров тут же двинулись тени.

Эмиль медленно повернул голову.

Сначала он увидел Заиру.

Её вели двое орков. Руки были связаны перед собой грубой верёвкой, лук исчез, лицо оставалось спокойным — слишком спокойным. Таким спокойствием обычно пользуются люди, которые уже выбрали, кого убьют первым, если им развяжут руки.

Следом привели Лаэриана. Эльф был бледен, губы сжаты в тонкую линию. Его лук и колчан нёс молодой орк с видом существа, которому очень нравится чужое хорошее оружие.

Фредди появился последним.

Руки мага были связаны кожаным ремнём. На пальцах не было света. Один орк держал его за плечо, второй — за воротник. Даже оказавшись в таком положении, Фредди всё ещё умудрялся улыбаться — бледно, криво и явно не от радости.

— Я бы возразил, — сказал Фредди тихо, когда его подтолкнули ближе к костру, — но мне кажется, сейчас возражения не в моде.

Заира бросила на него короткий взгляд.

Фредди замолчал.

Это было редкое и потому почти историческое событие.

Гхарраш перевёл взгляд на Эмиля.

— Ты сказал, что пришёл один. Ты соврал мне.

— Я пришёл один к костру.

Старый орк указал на траву за пределами света.

— Твоя женщина хорошо пряталась. Эльф — лучше. Маг — хуже.

Фредди открыл рот.

Заира снова посмотрела на него.

Фредди закрыл рот.

Гхарраш долго смотрел на Эмиля, потом неожиданно сказал:

— Но я понимаю. Ты не должен был выдавать своих. Если бы ты сразу сказал, где они, ты был бы плохим вожаком. Или плохим другом. Это часто одно и то же, только первое звучит громче.

Старый орк сел удобнее.

— Я бы поступил так же.

Эмиль не знал, считать это хорошей новостью или последним уважительным словом перед казнью.

Опыт подсказывал, что в жизни эти вещи иногда идут рядом, держась за руки.

— Теперь вы все наши пленники. Завтра на рассвете выходим, — сказал старик. — В дом племени. У большого огня вас будут судить старейшины.

Фредди тихо сказал:

— Суд. Прекрасно.

Заира бросила взгляд на Эмиля.

— Ты провалил переговоры.

— Я предпочитаю формулировку «расширил круг участников».

Фредди кивнул.

— Да. Очень расширил. До всех.

Эмиль посмотрел на Заиру, потом на Фредди.

— А вас как схватили?

Заира коротко усмехнулась, но без веселья.

— Быстро.

— Это я уже понял.

— Ещё до того, как ты вышел к костру, — сказала она. — Они были рядом. Слишком близко. Мы ничего не услышали, пока один не оказался у меня за спиной.

Лаэриан тихо кивнул.

— Они двигались скрытно. Для таких крупных существ — слишком скрытно.

Фредди поморщился.

— Я попытался воспользоваться магией.

Эмиль повернулся к нему.

— И?

— И не смог. Не сразу. Здесь всё… странное.

— Магия?

— Да. Она ведёт себя иначе. Как будто откликается не с той стороны. Я тянусь к привычному источнику, а там пусто. Потом что-то чувствую, но не там, где должно быть.

Эмиль кивнул.

— Значит, завтра не рассчитываем на чудо.

— Рассчитывайте, — сухо сказал Фредди. — Просто не ждите, что оно будет быстрым, красивым и по расписанию.

Гхарраш посмотрел на него.

— Маг говорит много?

— Обычно больше, — сказал Эмиль. — Сейчас он старается произвести хорошее впечатление.

— Пусть старается молча.

Фредди сжал губы.

Гхарраш поднялся.

Теперь он казался ещё шире, чем прежде. Не из-за роста. Из-за того, как остальные орки слегка отодвинулись, освобождая ему место. У настоящей власти было это неприятное свойство: она занимала пространство даже тогда, когда молчала.

— Вам дадут поесть, — бросил Гхарраш, отворачиваясь от костра. — Потом отдохните. Завтра у вас будет долгий день. А возможно... и последний.

Слово Гхарраша исполнили быстро. Четвёрку подняли и отвели к поваленному стволу на границе света от костров — туда, где сидели связанные Броган, Дурвин, Авенир и Кайрон. Приветствия вышли короткими: несколько имён, несколько кивков, один общий выдох облегчения от того, что все пока ещё дышат.

Первым, как и следовало ожидать, заговорил Фредди.

— Прежде чем мы перейдём к обмену дурными новостями, — сказал он негромко, — один вопрос. Кто-нибудь понимает, что за существа взяли нас в плен?

— Нет, — глухо ответил Броган. — Я сорок лет хожу по горам и трактам Эртерры. Таких не встречал ни разу. И ни в одной гномьей книге о них не читал.

— Сэр Авенир?

— В хрониках Орденов описаны тролли, упыри, болотные людоеды. — Паладин качнул головой. — Эти — ни то, ни другое, ни третье. Я не знаю, кто они.

— Прекрасно, — сказал Фредди. — Никто из нас не знает этих существ. Никто никогда их не видел. В Эртерре их не существует. А теперь второй вопрос, и он мне нравится гораздо меньше первого. Почему все мы понимаем их язык?

Тишина.

— На юге много наречий, — медленно проговорила Заира. — Я знаю четыре. Это — не похоже ни на одно. Звуки чужие, рычащие, таких у людей вообще не бывает. И при этом я понимаю каждое слово. С той секунды, как первый из них поднялся из травы.

— И я, — тихо сказал Лаэриан. — Смысл приходит раньше, чем я успеваю вслушаться.

Дурвин осторожно потрогал повязку на голове.

— Я думал, это от удара.

— Если это от удара, — заметил Броган, — то нас всех били одинаково и с большим мастерством.

— Вот именно, — сказал Фредди. Он подался вперёд, и в его голосе не осталось привычной ленцы. — Восемь существ трёх народов. Никто из нас не то что языка — самих этих созданий никогда не видел. И все понимают их свободно. Никто не накладывал на нас чар — уж поверьте, это я бы почувствовал даже здесь, где магия ведёт себя как чужая собака.

— Свет иногда дарует понимание тем, кто в нём нуждается, — неуверенно сказал Кайрон.

— Свет, сэр Кайрон, за всю историю Церкви не научил чужому наречию ни одного паладина, — отрезал Фредди. — А тут — восьмерых за одну ночь, включая двух гномов и эльфа.

Он помолчал и добавил — уже тише, глядя на Эмиля:

— И третье. Барнаби назвал их орками. Там, у ложбины. Сходу, не раздумывая — так называют то, что видел не раз. — Фредди чуть наклонил голову. — Существа, которых нет в Эртерре, мастер Трополаз. Откуда у них имя?

Заира не сказала ничего. Но теперь на Эмиля смотрели все восемь.

— Я слышал похожее слово в старых легендах, — ровно ответил Эмиль. — Возможно, ошибся. Возможно, нет. Гхарраш поправит, если что.

— Легенды, — повторил Фредди без выражения.

— Легенды. — Эмиль обвёл взглядом сидящих. — Фредди, это хорошие вопросы. Возможно, лучшие за сегодня, и мы к ним ещё вернёмся. Но сейчас они не главные. Главных два: как мы вообще здесь оказались — и что с нами сделают завтра. Если суд их старейшин решит не в нашу пользу, нам будет глубоко всё равно, на каком языке нам об этом сообщат.

Несколько мгновений никто не отвечал.

— Умеешь ты закрыть дискуссию, Барнаби, — вздохнул Фредди.

— Годы практики. А теперь рассказывайте, что случилось с вами в роще. С самого начала.

Они говорили вполголоса ещё долго — восемь пленников под чужим небом, обменивающихся историями, в которых было слишком много вопросов и слишком мало ответов. Костры орков догорали. Над степью висели две луны. Завтрашний день обещал быть долгим.

А возможно — и последним, как предупредил их вожак.

Глава 17

Рассвет пришёл в пустошь не с пением птиц, а с короткими ударами копейных древков о землю.

Их разбудили без церемоний, ещё до того, как две луны окончательно растворились в бледном утреннем небе. Не криком и не ударом. Просто один из орков прошёл вдоль костра и ткнул древком копья в землю рядом с каждым пленником. Достаточно близко, чтобы стало понятно: проснуться — это не просьба.

Эмиль открыл глаза.

Над лагерем висел серый утренний свет. Костры дымились, орки двигались между шатрами быстро и молча. Где-то фыркали широкоспинные ящеры, недовольные началом дня не меньше пленников.

Фредди лежал на боку, связанный, с лицом человека, который всю ночь спорил с землёй и проиграл по очкам.

— Утро? — хрипло спросил он.

— Похоже на то, — сказал Эмиль.

Фредди помолчал, глядя на две бледные луны.

— Жаль. Я надеялся, что часть с пленом окажется сном.

— Какая именно часть?

— Желательно вся. Но я готов был торговаться.

Эмиль осторожно сел, чувствуя, как затёкшие руки отзываются неприятным покалыванием.

Заира уже сидела. Она спала мало или не спала вовсе: взгляд ясный, плечи напряжены, руки связаны перед собой. Лаэриан поднялся рядом с ней почти бесшумно, будто даже плен не давал ему права шуршать травой.

Броган Камнелом проснулся сразу и с таким видом, будто сделал это исключительно из упрямства. Дурвин Меднобород выглядел бледнее, но на ногах держался. Сэр Авенир Тальм осторожно размял перевязанное плечо и поморщился. Рана, к счастью, оказалась несерьёзной. Крови было больше, чем поводов для тревоги. Сэр Кайрон Вест помог ему сесть и коротко кивнул Эмилю.

Во время ночного разговора выяснилось, что Дурвин получил сильный удар по голове, но помнит своё имя, имена товарищей и несколько крайне точных гномьих выражений в адрес пленителей. Плечо Авенира болело, однако рука двигалась. Кайрон отделался без серьёзных ран. Броган был зол, мрачен и готов спорить с любым, кто окажется достаточно близко, — следовательно, пребывал в полном порядке.

Орки принесли завтрак.

Деревянные чашки с горячим травяным отваром, жёсткие лепёшки и куски чего-то белёсого, плотного, похожего на сыр. Завтрак выглядел так, будто его главной задачей было не радовать пленников, а убедить их ноги продолжать идти.

Фредди понюхал отвар.

— У этого запаха есть намерения.

Броган, уже сделавший глоток, мрачно ответил:

— Пить можно.

— Я заметил, что ты не сказал “приятно”.

— Я гном, а не сказочник.

Эмиль попробовал отвар. Горький, травяной, с дымным привкусом. Не яд. Или яд, который не хотел торопиться.

— Пейте, — сказал он. — Нам сегодня идти.

Некоторое время ели молча.

Молчание было не неловким, а полезным. Оно экономило силы, скрывало страх и позволяло каждому делать вид, что он думает о чём-то важном, а не о верёвках на запястьях и чужом суде впереди.

Авенир первым нарушил тишину:

— Куда нас поведут?

— В дом племени, — ответил Эмиль. — К старейшинам.

Кайрон посмотрел на орков, которые уже сворачивали шатры.

— Они действительно будут судить?

— Так сказал Гхарраш.

— Ты ему веришь? — спросил Авенир.

Эмиль посмотрел к центральному костру. Гхарраш стоял там, опираясь на копьё, и говорил с двумя воинами. В утреннем свете старый орк казался частью этой земли: такой же сухой, жёсткий и неудобный для тех, кто хотел бы пройти по ней без разрешения.

— Я верю, что он не тратит слова зря, — сказал Эмиль. — Это не то же самое, что доверие. Но лучше, чем ничего.

Заира подняла взгляд на Эмиля.

— Нам нужно узнать, сколько идти.

— Узнаем.

— И сколько их.

— Тоже.

— И что значит “суд”.

Эмиль посмотрел на Гхарраша.

— Это лучше узнать до того, как он начнётся.

Фредди вздохнул.

— Наконец-то план с ясным сроком исполнения.

Кайрон проверил узел на запястьях.

— Если будет возможность бежать?

— Не будет, — сказала Заира.

Она не гадала. Просто смотрела вокруг.

Орки не дали им долго сидеть. Один из конвоиров прошёл вдоль пленных, проверяя узлы.

Эмиль посмотрел на Авенира.

— Плечо выдержит?

Паладин коротко кивнул.

— Выдержит.

Кайрон сухо сказал:

— Если он начнёт падать, я поддержу. Мы не уроним своего достоинства.

Фредди, которого орк в этот момент поднял за локоть, тихо сказал:

— Достоинство вообще удивительная вещь. Его нельзя есть, им нельзя перерезать верёвку, но все почему-то стараются не уронить именно его.

В этот момент Гхарраш подошёл к пленным.

— Пойдёте в середине, — сказал он, глядя на Эмиля. — Не отстаёте. Не бежите. Кто падает — поднимается. Кто не поднимается — его тащат.

Эмиль кивнул.

Племя Пепельного Ветра уже почти свернуло лагерь. Шатры исчезли в связках. Костры засыпали землёй. Ящеров нагрузили вьюками. Молодые орки проверяли ремни и оружие. Старшие смотрели на горизонт. Движение было быстрым, точным, без лишнего шума.

Ночная стоянка исчезала так же легко, как появилась.

Эмиль оглянулся на место, где они провели ночь. Улыбнулся. Где-то впереди ждал дом племени. Суд старейшин.

Единственное, что утешало Эмиля, — стеземетр всё ещё был у него. Это было редким случаем, когда судьба, забрав свободу, оружие, сон и большую часть достоинства, почему-то забыла проверить карманы.

Прибор лежал под камзолом и указывал вперёд.

Туда же шли орки.

В хорошей истории это называлось бы совпадением.

Эмиль слишком долго жил в плохих историях, чтобы доверять таким словам.

Марш через пустошь оказался испытанием, выжимающим не только пот, но и саму волю к жизни.

Пленников поставили в середину отряда и пропустили через их связанные руки одну общую верёвку.

Впереди шли воины с копьями и короткими луками. За ними — вьючные ящеры, нагруженные шатрами, шкурами, котлами, связками оружия и мешками с припасами. По бокам двигались орки помоложе, быстрые и внимательные. Позади — ещё несколько воинов, среди которых шёл Гхарраш.

Старый орк не торопился, задавая темп колонне.

Орки Пепельного Ветра не шли по степи — они её пожирали. Их мерный, пружинистый шаг не замедлялся на подъёмах и не ускорялся на спусках. Пленникам приходилось тратить вдвое больше сил, просто чтобы не натягивать общую верёвку, которая связывала их в единую колонну.

Эмиль старался запоминать всё: направление солнца, изгибы тропы, редкие каменные выступы, следы старых кострищ, форму холмов на горизонте. Даже плохая дорога становилась полезнее, если её запомнить.

Заира шла чуть впереди него. Спина прямая, шаг ровный. Она почти не смотрела по сторонам, но Эмиль знал: она видит всё. Лаэриан двигался рядом с ней бесшумно, насколько это вообще было возможно со связанными руками и орками по бокам.

Фредди шёл позади Эмиля и выглядел человеком, который уже составил жалобу на мироздание, но пока не нашёл, кому её вручить.

Эмиль некоторое время шёл молча, прислушиваясь к шагам орков, скрипу вьюков и тяжёлому дыханию ящеров. Потом, не оборачиваясь, тихо спросил:

— Как магия?

Фредди хмыкнул.

— Я думал, ты не спросишь. С магией всё отлично, — так же тихо ответил маг. — Она здесь странная, упрямая и смотрит на меня как на незнакомца у порога. Но теперь я хотя бы понимаю, где у неё дверь. Думаю, мы сможем сбежать.

Эмиль чуть повернул голову.

— Нет.

Фредди несколько мгновений молчал.

— Нет, не сможем, или нет, не надо?

— Не надо.

Фредди прищурился, вглядываясь в профиль товарища.

— Кажется, мы подошли к самому главному, — пробормотал маг. — Продолжай.

Эмиль опустил взгляд на свой камзол. Под тканью, у самого сердца, лежал стеземетр. Маленький, холодный, упрямый.

— Стеземетр показывает туда же, куда нас ведут.

Фредди посмотрел вперёд, туда, где среди пыли и сухой травы двигались орки Пепельного Ветра.

— Значит, прибор решил, что наш путь лежит через суд старейшин?

— Похоже на то.

Фредди тихо выдохнул.

— Барнаби, если мы дойдём до их стоянки, нас окружат не десятки, а сотни орков. Это ухудшает наши шансы на побег.

— Да.

Фредди помолчал.

— Ты всё равно хочешь идти?

Эмиль посмотрел на линию холмов впереди.

— Я не хочу. Но таков путь.

— Есть вероятность, что этот путь нас не доведёт до добра.

— Стеземетр не обещает добра, — сказал Эмиль. — Он показывает путь к цели. Это разные вещи.

Фредди хотел ответить, но впереди один из орков обернулся, и маг вовремя закрыл рот.

Некоторое время они шли молча.

Потом Фредди тихо сказал:

— Хорошо. Не бежим. Пока. Но если твой стеземетр заведёт нас прямо в котёл, я оставляю за собой право сказать «я предупреждал».

— Если нас заведут в котёл, мастер Фредди, я оставлю за тобой даже право выбора специй.

— Благородно.

Эмиль чуть усмехнулся, но больше ничего не сказал.

К полудню жара стала вязкой. Разговаривать на ходу было почти невозможно, да и не хотелось. Пленных не били и не подгоняли без нужды, но никто не позволял им останавливаться дольше коротких передышек. Им давали воду — немного, но регулярно. Это было не милосердие. Скорее хозяйственный расчёт. Пепельный Ветер не собирался тащить через пустошь восемь бесполезных тел, если эти тела ещё могли идти сами.

Несколько раз Эмиль замечал, как Гхарраш смотрит на него. Не со злобой, а с любопытством.

Так смотрят на вещь, которая пока не решила, чем окажется: добычей, неприятностью или ответом на вопрос, который лучше было не задавать.

Ближе к вечеру земля начала подниматься.

Пустошь перешла в широкую каменистую равнину, окружённую низкими холмами. Ветер усилился и принёс запах дыма, животных, горячей кожи, золы и чего-то кислого, похожего на перебродившее молоко. Потом впереди появились первые высокие шесты с серыми и красными лентами.

За ними — шатры.

Много шатров.

Дом племени Пепельного Ветра оказался не домом в привычном смысле. Не крепостью, не деревней и не лагерем, который можно свернуть за час. Это был огромный круг стоянок, раскинувшийся в широкой низине между холмами. Шатры из тёмной кожи стояли рядами, но не прямыми, а дугами, повторяющими форму земли. Между ними дымились очаги. Бродили дети. Женщины снимали шкуры с жердей, чинили ремни, чистили оружие. Старики сидели у низких костров и смотрели на возвращающийся отряд так внимательно, будто уже знали половину случившегося, а вторую собирались узнать без спешки.

В центре стоял большой костёр.

Пока ещё не разожжённый во всю силу, но место вокруг него было расчищено. Там лежали плоские камни, стояли резные столбы, висели кости, металлические кольца и полосы серой ткани. Над всем этим поднимался высокий шест, на котором трепетала выцветшая шкура с чёрным знаком — спиралью, похожей то ли на порыв ветра, то ли на след от пепла.

— Дом племени, — сказал Гхарраш.

Их провели через стоянку.

Дети смотрели открыто. Некоторые показывали пальцами на гномов, на светлые волосы Лаэриана, на одежду Эмиля. Один маленький орчонок попытался подойти ближе, но женщина у ближайшего шатра поймала его за ворот и оттащила назад, не прекращая при этом чистить нож.

Это было впечатляюще. Умение одновременно воспитывать детей и ухаживать за оружием говорило о культуре больше, чем многие гимны.

Пленников отвели к просторной палатке на краю внутреннего круга.

Палатка была достаточно большой, чтобы в ней поместились все восемь человек, двое охранников у входа и ещё некоторое количество тревожных мыслей, которым, как обычно, места требовалось больше всего. Пол был устлан шкурами. В середине стоял низкий очаг с тлеющими углями, но дыма почти не было: он уходил через отверстие наверху.

Верёвки с рук им не сняли.

Только ослабили.

Это можно было принять за любезность, если не знать, как выглядит настоящая любезность.

Им принесли ужин: горячую похлёбку, лепёшки, кислое молоко в кожаном бурдюке и вяленое мясо, нарезанное тонкими жёсткими полосами. Еда была простой, но вполне съедобной и сытной.

Некоторое время они ели молча.

Даже Фредди.

Это беспокоило Эмиля сильнее всего.

— Мастер Фредди, — тихо сказал он, — вы молчите уже слишком долго.

Фредди поднял на него взгляд.

— Я экономлю силы.

— Для суда?

— Для того, чтобы не сказать на суде всё, что думаю о судах, старейшинах, кочевых обычаях и людях, которые называют пленников гостями только потому, что кормят их перед возможной казнью.

За стенками палатки шумела стоянка. Снаружи слышались голоса, шаги, шипение ящеров, треск костров. Где-то далеко глухо ударил барабан — один раз, потом второй.

Заира отложила лепёшку.

— Нужно договориться, что говорить.

— Я буду говорить, — сказал Эмиль. — Остальные отвечают только на прямые вопросы. Коротко. Без подробностей.

— Ты уже вчера наговорился, — сухо возразила она.

Эмиль перевёл спокойный взгляд на мага. Фредди встретил его взгляд, неуловимо кивнул и повернулся к Заире.

— Говорить будет Барнаби, — спокойно сказал Фредди.

— Прекрасно, — пробормотала Заира. — Всегда было интересно, что говорят перед судом, который может закончиться казнью.

— Для начала придётся убедить их, что мы полезнее живыми, — улыбнулся Эмиль.

Барабан ударил снова.

На этот раз ближе.

Охранник у входа откинул полог и произнёс короткую фразу.

Эмиль не услышал слов, но смысл был ясен.

Пора.

Орки вошли внутрь. Пленников подняли одного за другим. Узлы проверили, но затягивать сильнее не стали. Видимо, у суда старейшин были свои представления о достоинстве. Или о том, как далеко может убежать связанный человек в середине орочьего лагеря.

Их вывели из палатки.

Солнце уже клонилось к закату. Низина горела красноватым светом. Дым от очагов тянулся вдоль земли, цепляясь за ноги. Орки собирались к центру стоянки: мужчины, женщины, старики, подростки. Разговоры стихали по мере того, как пленников вели к большому костру.

Теперь он горел.

Высоко.

Жарко.

Языки пламени поднимались к темнеющему небу, будто костёр пытался достать до первых звёзд и потребовать, чтобы те тоже явились на суд.

Вокруг огня полукругом сидели старейшины.

Их было семеро.

Старые орки, мужчины и женщины, с лицами, на которых время оставило столько следов, что любое обычное лицо рядом казалось недописанным. У каждого были свои знаки: костяные ожерелья, металлические кольца в косах, полосы золы на коже, резные посохи, ножи у поясов.

Гхарраш стоял чуть в стороне.

Не среди судей.

Но и не среди остальных.

Это, как понял Эмиль, было важно.

Пленников поставили перед костром.

Жар ударил в лицо. За спиной стояли орки. Впереди — семь старейшин. Над головой темнело небо, где скоро должны были снова появиться две луны.

Один из старейшин поднял голову.

Гхарраш сделал шаг вперёд и ударил древком копья о землю.

Глухо.

Один раз.

Разговоры вокруг стихли окончательно. Даже дети, сидевшие у дальних шатров, перестали шептаться. Большой костёр трещал перед пленниками, бросая на лица старейшин красный, беспокойный свет.

Гхарраш поднял голову.

— Эти чужаки были взяты на земле Пепельного Ветра, — сказал он громко. — Они пришли ночью. Без права. Без платы. Без разрешения старейшин.

Он указал копьём на Эмиля.

— Этот назвал себя Барнаби Трополазом. Он пришёл к нашему костру один и сказал, что хочет говорить. Но он был не один. Его люди прятались в траве с луками и магией.

Фредди едва заметно поморщился.

Эмиль стоял молча.

Гхарраш продолжил:

— Он сказал, что пришёл из земли с одной луной. Сказал, что их путь был через рощу, которая изменилась. Сказал, что их большой отряд исчез. Сказал, что они ищут горы, которые в его земле зовутся Хрустальными Хребтами Азурита, а в нашей — Хребтом Осколков.

Старейшины слушали неподвижно.

Огонь между ними и пленниками трещал так, будто тоже запоминал каждое слово.

— Он показал железо, которое знает путь, — сказал Гхарраш. — И это железо смотрит туда же, куда смотрят наши тревоги, — к горам.

По кругу прошёл глухой ропот.

Гхарраш поднял руку, и ропот стих.

— Они говорят, что не искали нашей земли. Но они ступили на неё. Они говорят, что не хотели крови. Но пришли с оружием. Они говорят, что потеряли дорогу. Но дорога всё равно привела их к нам.

Он опустил копьё.

— И вот теперь они стоят перед Большим Пламенем. Здесь слова весят больше железа. Здесь ложь горит быстрее сухой травы. Здесь старейшины услышат их ответ.

Гхарраш повернулся к старейшинам.

— А потом духи Пепла и духи Ветра вынесут свой приговор.

Старый орк отступил на пару шагов назад, сливаясь с толпой и оставляя пленников один на один с судом.

Пламя взметнулось ещё выше, осыпая связанных пленников горячими искрами.

Суд начался.

Глава 18

Роща, укрывшая основную часть экспедиции, встретила вернувшихся из города разведчиков густыми тенями и прохладой. После грохота фабричных станков, удушливого угольного смога и кислого запаха раскалённого железа влажный лесной воздух казался настоящим спасением.

Отец Кассиан шёл впереди, не сбавляя шага. Внешне инквизитор оставался всё таким же ледяным изваянием, но сэр Годфри, шагавший следом, отчётливо чувствовал, как от начальства исходит тугая волна концентрированного напряжения. Сэр Ролан, молодой паладин, замыкал процессию.

У края лагеря их уже ждали. Сэр Марек Вальт, оставленный за главного, молча отсалютовал командирам.

— Ваше Преосвященство, — сказал он, коротко поклонившись. — Сэр Годфри. Сэр Ролан.

— Без происшествий? — спросил Кассиан.

— Никаких изменений, святой отец. Никто из пропавших так и не вернулся, — ответил Марек.

Кассиан кивнул.

Ролан передал книгу и карту Кассиану.

Инквизитор принял их молча. Карту он даже не развернул сразу — только провёл пальцами по плотной бумаге, словно хотел убедиться, что она настоящая и не исчезнет, как исчезли дороги, отряды и вся прежняя уверенность экспедиции.

Книга была тяжёлой, в потёртом кожаном переплёте, с тиснением на корешке. Чужая история. Чужие короли. Чужие войны. Чужие святые, которые, возможно, вообще не были святыми, а просто вовремя оказались на стороне тех, кто потом писал книги.

История, как давно подозревал Кассиан, вообще редко была делом правды. Чаще — делом хорошей памяти, плохой совести и доступа к типографии.

Кассиан поднял взгляд.

— Я иду в свою палатку, — сказал он. — Сэр Годфри, сэр Ролан, вы со мной.

Паладины коротко кивнули.

— Сэр Марек, лагерь остаётся в прежнем положении. Никого за пределы рощи. Огонь не разводить. Лошадей держать тихо. Людей не тревожить без необходимости. Пусть отдыхают. Завтра будет много работы.

— Слушаюсь, Ваше Преосвященство, — ответил Марек.

Кассиан уже повернулся, но остановился и посмотрел на двух гномов, сидевших у одной из телег.

— Мастер Брогрин. Мастер Неррик. В мою палатку.

Брогрин Камнеклад поднялся первым. Он был невысок даже по гномьим меркам, зато сложен так, будто его не родили, а аккуратно вырубили из крепкой породы, а потом зачем-то научили торговаться (хотя многие учёные сходились во мнении, что ген коммерции закладывается у гномов ещё на стадии минерала). Неррик Железнобород поднялся следом, молча поправив пояс. Он был шире в плечах, спокойнее и производил впечатление гнома, который мог починить телегу, подковать лошадь и при необходимости сделать всё, что требовалось, — быстро и правильно.

Оба подошли без лишних вопросов.

Палатка Кассиана стояла чуть в стороне, между двумя старыми деревьями. Снаружи она почти не отличалась от прочих походных палаток, но внутри всё было разложено с той холодной аккуратностью, которая у инквизиторов заменяла уют. Уют, по мнению Кассиана, был подозрительным явлением: в нём слишком часто прятались беспечность, пыль и люди, которые забывали вовремя докладывать.

Кассиан вошёл первым.

За ним — Годфри, Ролан, Брогрин и Неррик.

Инквизитор положил книгу на низкий складной столик, рядом развернул карту и придавил края четырьмя плоскими камнями. В тусклом свете закрытого фонаря линии рек и дорог казались тонкими трещинами на лице чужого мира.

Некоторое время Кассиан молчал.

Годфри не торопил его. Ролан стоял у входа, выпрямившись, будто палатка была караульным постом. Брогрин смотрел на карту с интересом человека, который уже мысленно прикидывал расстояния, цены и то, сколько он заработает, пока люди спорят о судьбах мира. Неррик смотрел на крепления стола. Видимо, считал их неудовлетворительными.

Наконец Кассиан заговорил:

— Завтра утром вы снова пойдёте в город.

Годфри поднял бровь.

— Мы?

— Вы, сэр Годфри. Сэр Ролан. Мастер Брогрин. Мастер Неррик.

Ролан коротко кивнул.

Кассиан открыл маленький кожаный мешочек и достал золотое кольцо.

Даже в слабом свете фонаря оно блеснуло слишком ярко. Кольцо было тяжёлым, старой работы, с крупным изумрудом в глубокой оправе. Камень ловил свет и держал его внутри, словно зелёный огонь, которому приказали сидеть тихо и ни в коем случае не привлекать внимания налоговой инспекции.

Кассиан положил кольцо на стол перед Брогрином.

— Это нужно обменять на местные деньги.

Брогрин не сразу взял кольцо. Сначала посмотрел на него. Потом на Кассиана. Потом снова на кольцо.

— Хорошая вещь, — сказал он наконец.

— Насколько хорошая?

Брогрин осторожно взял кольцо двумя пальцами, поднёс ближе к свету и повернул.

— Золото чистое. Камень настоящий. Работа дорогая. Достаточно, чтобы умный меняла начал улыбаться слишком широко, а глупый — звать друзей.

Неррик впервые за всё время тихо хмыкнул.

— И работа явно эльфийская, — продолжил Брогрин.

— Это проблема?

— Зависит от того, где мы находимся. У нас всякий, кто может позволить себе эльфийские украшения, неизбежно привлекает внимание. А внимание в чужом городе стоит дороже, чем кажется.

Годфри нахмурился.

— То есть его нельзя просто продать?

— Можно, — сказал Брогрин. — Если хочется получить половину цены и оставить за собой след из вопросов.

Кассиан спокойно посмотрел на него.

— Тогда продавайте не просто.

Брогрин ответил не сразу.

— Разумно будет сперва узнать, кто в городе покупает такие вещи без лишнего шума. Кто-то достаточно богатый, чтобы заплатить, и достаточно осторожный, чтобы не болтать.

— Сколько времени займёт обмен?

— Если делать осторожно — может занять день или два. Если делать быстро — всю оставшуюся жизнь, но очень короткую.

Кассиан кивнул.

— Именно поэтому этим займётесь вы.

— Мне понадобятся полномочия торговаться, — сказал Брогрин. — И право не продавать, если условия плохие.

— У вас они есть.

— И право сказать сэру Годфри молчать, если он начнёт вмешиваться в торги.

— Тоже.

Годфри медленно повернул голову к гному.

— Мне кажется, меня только что оскорбили.

— Нет, сэр Годфри, — сказал Кассиан. — Вас включили в план.

— Это хуже.

— Но полезнее.

Неррик коротко кивнул, будто полностью поддерживал эту оценку.

Кассиан положил ладонь на карту.

— Итак, завтра вы — мелкие закупщики при обозе, — сказал Кассиан. — Сэр Годфри — старший охраны. Ролан — помощник. Брогрин ведёт торговлю. Неррик следит за телегой, лошадьми и грузом.

Неррик кивнул.

— Могу.

— Если возникнет опасность, — продолжил Кассиан, — не вступать в бой, если можно уйти. Если нельзя уйти — не вести преследователей к роще. Лучше потерять телегу, чем лагерь.

Кассиан свернул карту не до конца, оставив видимой часть с городом и дорогами вокруг него.

— До рассвета отдыхайте. Выйдете рано. Чем меньше внимания вы привлечёте, тем лучше. Этот мир уже достаточно показал нам, что умеет удивлять. Не будем помогать ему делать это чаще.

Он поднял взгляд на всех четверых.

— И ещё. Кольцо — не главное. Деньги — не главное. Даже припасы не главное.

Годфри нахмурился.

— А что главное?

— Вернуться.

В палатке стало тихо.

Короткое слово легло тяжелее любого приказа.

Кассиан придвинул книгу ближе и посмотрел на карту чужого мира.

— Теперь идите. Мне нужно читать.

Годфри усмехнулся, но без веселья, и вышел.

За ним вышли Ролан, Брогрин и Неррик.

Кассиан остался один.

Снаружи роща шептала листьями, скрывая людей, лошадей, телеги и страхи, которым становилось всё теснее под её тёмной кроной.

Инквизитор открыл книгу на первой главе, придвинул фонарь ближе и начал читать историю мира, в котором они не должны были оказаться, на языке, который они не должны были знать.

Кассиан не спал почти до рассвета.

Книга лежала перед ним раскрытая, карта занимала почти весь складной столик, а на обороте старого письма уже не осталось свободного места от коротких пометок, стрелок и названий, которые ещё вчера ничего для него не значили.

Чужая история складывалась неохотно.

Она вообще вела себя как большинство историй: делала вид, что является последовательностью причин и следствий, хотя на деле больше напоминала драку в тёмной комнате, которую потом аккуратно описали люди с хорошим почерком.

Кассиан читал о королевствах, которых не было в Эртерре. О войнах, в которых не участвовала ни одна знакомая держава. О церквях, чьи святые носили чужие имена. О машинах, фабриках, торговых союзах и гномьих промышленных городах, где богатство рождалось не из земли и не из магии, а из угля, железа, пара и очень длинного рабочего дня.

Под утро он всё же задремал.

Он лёг. Закрыл глаза. Открыл через то, что ощущалось как несколько минут, но по положению света в палатке он проспал часа три. Достаточно.

За пределами палатки лагерь просыпался осторожно. Без лишних голосов, без звона оружия, без суеты. Люди и лошади за ночь успели привыкнуть к тому, что роща не любит шума, а неизвестность, возможно, любит его слишком сильно.

К назначенному часу телега была готова.

Годфри стоял рядом с лошадьми в простой дорожной одежде, под которой всё равно угадывался человек, привыкший решать споры не словами, а весом своего присутствия. Сэр Ролан проверял ремни на заднем борту. Брогрин Камнеклад сидел на её краю и пересчитывал пустые мешки с таким выражением, будто всерьёз подозревал их в тайном сговоре. Неррик Железнобород молча осматривал оси с видом гнома, который точно знает: всё в мире стремится к разрушению, но хорошая смазка может отсрочить Апокалипсис хотя бы до среды.

Кассиан вышел из палатки последним.

В руках у него был короткий список, сложенный вдвое. Он передал его Брогрину.

— Это главное, — сказал он. — Продовольствие, овёс, соль, простая ткань, верёвки, гвозди, масло, бурдюки для воды. Если останутся деньги — рабочая одежда и плащи.

Брогрин пробежал список глазами.

— Разумно.

— Покупайте в разных местах, — продолжил Кассиан. — Не забирайте слишком много у одного торговца. Не торгуйтесь так, чтобы вас запомнили. Не платите так щедро, чтобы вас запомнили. Не скупитесь так, чтобы вас запомнили.

Гном поднял взгляд.

— То есть купить всё, но сделать вид, что нас никогда не было.

— Желательно.

— Это дороже.

— Поэтому с вами идёт кольцо.

Брогрин похлопал по внутреннему карману.

Кассиан подошёл к Годфри.

— Не вступаете в бой без крайней необходимости. Если придётся выбирать между грузом и людьми — бросаете груз.

— А если придётся выбирать между людьми и тайной лагеря? — спросил Годфри.

Кассиан посмотрел на него.

Ответ уже был в этом взгляде.

Годфри медленно кивнул.

— Понял.

Ролан тоже кивнул, но молча. Молодой паладин выглядел собранным. Возможно, слишком собранным для человека, которому предстояло просто съездить за покупками. Но после всего случившегося даже покупка муки уже переставала быть простым делом.

Кассиан сделал шаг ближе.

— Возвращайтесь.

Это было последнее наставление.

Не самое длинное.

Но самое важное.

Телега двинулась к краю рощи. Колёса мягко прошли по влажной траве. Лошади шли тихо. Лошади вообще редко привлекают лишнее внимание — один из немногих примеров того, как многовековой опыт работы на людей научил живое существо здравому смыслу.

Годфри держался рядом с упряжью. Ролан шёл сзади. Брогрин и Неррик сидели в телеге среди мешков, ящиков и молчаливого гномьего недовольства всеми будущими ценами сразу.

Скоро деревья скрыли их из виду.

Следующие два дня прошли в ожидании.

Ожидание оказалось занятием куда тяжелее работы. Работа хотя бы давала рукам повод двигаться, а мыслям — притворяться занятыми. Ожидание же оставляло человеку слишком много свободного места внутри головы, и в это пустующее пространство обычно тут же вселялись самые скверные сценарии, причём без приглашения и совершенно не желая платить за аренду.

Кассиан использовал это место безжалостно.

Он читал.

Сверял карту с книгой. Выписывал имена государей, названия провинций, торговых союзов, дорог и горных проходов. Отмечал, какие земли принадлежали гномьим промышленникам, какие — местным лордам, где проходили железные дороги, где были старые тракты, где могли стоять заставы.

Иногда он останавливался на страницах, посвящённых недавней истории, и читал одно и то же место дважды.

Потом трижды.

Мир был чужим, но его законы были знакомы до неприятного: власть, торговля, страх, вера, голод и привычка сильных объяснять свою силу красивыми словами.

Менялись имена.

Суть оставалась на удивление упрямой.

Марек дважды в день проверял следы у края рощи. Люди держались тихо. Никто не спрашивал Кассиана, что будет дальше.

И это было хорошо.

Потому что ответа у него пока не было.

К вечеру второго дня тревога в лагере стала почти осязаемой. Она висела между деревьями, цеплялась за ветви, ложилась на плечи и заставляла людей прислушиваться к каждому шороху.

Солнце уже коснулось верхушек дальних холмов, когда Марек, стоявший у края рощи, поднял руку.

— Движение на дороге.

Лагерь замер.

Кассиан вышел из палатки.

Несколько мгновений было слышно только, как ветер шевелит тёмную листву. Потом донёсся слабый скрип колёс. Потом тихий голос Неррика, недовольно сказавшего что-то лошади. Потом из-за деревьев показалась телега. Она была доверху нагружена.

Мешки с мукой и крупой. Связки ткани. Бочонки. Свёртки. Верёвки. Ящики. У заднего борта были привязаны два небольших тюка с одеждой. На боку телеги болтался бурдюк, а рядом с ним — связка железных гвоздей и ремней.

Годфри шёл рядом с лошадьми. Усталый, запылённый, но целый.

Ролан держался у заднего борта и внимательно поглядывал назад.

Брогрин сидел на телеге с видом гнома, который выиграл спор у мира, но пока не решил, стоит ли хвастаться. Неррик правил лошадьми, и по его лицу нельзя было понять ничего, кроме того, что упряжь всё ещё могла быть сделана лучше.

Телега въехала под тёмные ветви рощи.

Кассиан подошёл первым.

— Все целы?

— Целы, — сказал Годфри.

— Слежка?

— Не привели, — ответил Ролан. — Проверяли дважды. Последний час шли кружным путём.

Кассиан перевёл взгляд на Брогрина.

— Дайте мне список покупок.

Брогрин неторопливо спрыгнул с телеги, поправил пояс и протянул сложенный лист.

Кассиан развернул его и пробежал глазами. Почерк был мелкий, плотный, без единой лишней линии. Рядом с каждым товаром стояла цена, место покупки и короткая пометка о качестве.

— Вы купили больше, чем я ожидал, — сказал Кассиан.

— Мы купили дешевле, чем ожидали.

Брогрин вынул небольшой кожаный мешочек. Мешочек звякнул так приятно, что несколько человек невольно повернули головы.

— Деньги пока у вас. Разгружайте. Всё распределить по телегам.

Годфри устало потянул плечом.

— Вы даже не спросите, были ли неприятности?

— Были?

— Мелкие.

— Значит, потом.

— Вы становитесь всё менее разговорчивым, святой отец.

Кассиан посмотрел на него поверх списка.

— А вы всё ещё живы, сэр Годфри. Значит, день прошёл лучше, чем мог.

Годфри хотел что-то ответить, но только усмехнулся.

В лагере зашевелились. Люди подходили к телеге, снимали мешки, передавали свёртки, уводили лошадей глубже в рощу. Тревога не исчезла, но стала другой. Менее пустой. У неё теперь была телега, нагруженная шансом продержаться дольше. В тяжёлые времена надежда редко выглядела как знамя или пророчество. Чаще она пахла овсом, сыром и немного — бочонком эля.

Разгрузка и сортировка товаров заняли не больше часа. Гномы, привыкшие к складской точности, быстро распределили припасы по телегам, надёжно укрыв их плотной тканью от ночной сырости.

Когда всё было разложено, Брогрин открыл один из ящиков, который до этого держал под особым присмотром.

Внутри оказались вяленое мясо, сыр, несколько яблочных пирогов, бурдюки с вином и два небольших бочонка эля.

По лагерю прошёл тихий, почти неверящий шёпот.

После дней, проведённых в постоянном, выматывающем душу напряжении, лагерю жизненно необходима была хотя бы короткая передышка. Годфри, с молчаливого согласия инквизитора, распорядился выдать двойной паёк. По рядам пошли связки вяленого мяса, увесистые куски выдержанного сыра и — настоящая роскошь в этих краях — свежие яблочные пироги. Купленные, судя по виду, у трёх разных пекарей, потому что Брогрин не забывал про осторожность, даже когда покупал выпечку. Но главным подарком для измотанных людей стали пузатые бочонки. Вскоре по кружкам щедро полилось густое красное вино и плотный, пахнущий хмелем и жжёным солодом эль.

Люди, эльфы и гномы сидели у телег. Говорили вполголоса — про гномий город, про паровые телеги, про клыкастых рабочих, которых в Эртерре никто никогда не видел, — ни о чём конкретном, просто говорили. Это само по себе было лечением.

Кассиан вышел из палатки ближе к ночи.

В руке у него был небольшой бокал вина.

Он не присоединился к разговору. Просто остановился у входа, поднял голову и посмотрел сквозь тёмные ветви на небо.

Ночь была мягкой.

Влажный воздух рощи пах травой, корой, лошадьми, вином и далёким городским дымом, который всё ещё будто цеплялся за одежду тех, кто вернулся из города. Где-то в глубине листвы шуршала ночная птица. Люди говорили тихо. Эль в кружках казался почти законным. Пирог — почти праздником. А люди, которым удалось прожить ещё один день, иногда склонны принимать такие вещи за милость судьбы. Судьба, как правило, терпеть не могла, когда её неправильно понимали.

Кассиан сделал маленький глоток вина.

Потом со всех сторон ударил свет — ослепительный, белый, плотный, как стена. Не огонь, не магия — просто свет, такой яркий, что глаза рефлекторно закрылись сами, а за веками всё равно полыхало.

Годфри вскочил раньше, чем успел понять, что делает — тело сработало прежде сознания, рука нашла рукоять.

— К оружию! — проревел Годфри.

Профессиональные воины не нуждались в повторении.

Ослеплённые, сбитые с толку, они всё равно двигались. Руки пошли к мечам, ножам, спрятанным клинкам. Паладины закрывали лица локтями и пытались встать стеной. Марек уже выхватил меч, хотя вряд ли видел дальше собственной руки.

Кассиан выронил бокал, который со звоном разлетелся о камень, разбрызгивая вино. Инквизитор молниеносно сунул руку за пазуху. Его пальцы сомкнулись на скрытом под одеждой артефакте — защитном амулете высшего порядка, способном отразить любой магический удар.

Но ударила не магия.

Тонкий металлический звон.

Кассиан опустил взгляд.

У его ноги лежал круглый шарик размером с небольшое яблоко. Гладкий. Тёмный. С едва заметными прорезями по бокам.

Такие же шарики катились по траве со всех сторон.

Они падали под ноги людям, ударялись о колёса телег, застревали в корнях, подпрыгивали на влажной земле. На мгновение казалось, что рощу забросали детскими игрушками.

Потом первая игрушка раскрылась.

Из неё вырвался трескучий синий разряд.

Молния ударила ближайшего паладина в ноги. Тот дёрнулся всем телом и рухнул на землю, даже не вскрикнув.

Следом вспыхнули другие.

Короткие, злые молнии били снизу вверх — по сапогам, коленям, рукам, животам. Они не жгли, как обычный огонь. Они хватали тело изнутри, вырывали силу из мышц, вежливо, но необычайно твёрдо сообщая нервной системе, что на сегодня её рабочий день официально окончен.

Годфри успел поднять щит.

Разряд ударил в металл.

Паладина выгнуло дугой, щит вылетел из руки, и он тяжело рухнул рядом с телегой.

Марек сделал два шага к Кассиану — и упал на третьем.

Кассиан дёрнулся назад.

Слишком поздно.

Шар у его ноги раскрылся.

Синий свет ударил снизу, прошёл через сапоги, колени, позвоночник и вцепился в сердце холодной железной лапой. Пальцы инквизитора сжались на артефакте, но послушаться уже не успели. Мир накренился.

Кассиан упал на бок.

Трава ударила в щёку.

Пальцы всё ещё держали артефакт под одеждой.

Он заставил себя открыть глаза.

Сквозь белую пелену он увидел, как к нему подошли сапоги. Чужие. Тяжёлые. Чистые. Не походные — городские. Рядом щёлкнул какой-то механизм.

Над ним склонилась фигура в тёмной маске с круглыми стеклянными глазами.

Инквизитор попытался вдохнуть.

Получилось плохо. Тело больше не слушалось.

Последнее, что он увидел перед тем, как тьма окончательно сомкнулась, был разлитый по траве бокал вина. Тёмное пятно медленно впитывалось в землю.

И почему-то именно это показалось ему самым обидным.

Глава 19

Эмиль не стал дожидаться, пока стража подтолкнёт его в спину. Он сам сделал уверенный, спокойный шаг вперёд — шаг человека, который понимает: если сейчас молчать, за него начнут говорить другие. А другие, как показывал опыт, редко говорили именно то, что потом помогало остаться в живых.

Он остановился там, где жар костра был ощутим, но не невыносим. Руки держал перед собой — связанные, но не спрятанные. Пусть видят. За спиной стояли связанные товарищи. Впереди — семь старейшин Пепельного Ветра.

Старейшина, сидевший в центре полукруга, поднял голову.

Он был стар даже по меркам орков. Кожа на его лице казалась не морщинистой, а вырезанной временем, как сухая земля, по которой слишком долго ходили ветры. В седых косах висели тонкие металлические кольца, а на плечах лежала шкура какого-то степного зверя с узкой длинной мордой.

— Значит, ты говоришь, — произнёс он медленно, — что вы восьмером заблудились в своей земле. Попали в нашу. Случайно ступили на землю Пепельного Ветра. И не знали, чьи костры видели.

Голос у него был негромкий, но слышали его все.

Эмиль чуть склонил голову.

— Да. Всё было так.

Старейшина смотрел на него неподвижно.

Эмиль помолчал. Потом добавил:

— Только нас было не восемь.

По кругу прошёл едва заметный шорох.

Гхарраш, стоявший чуть в стороне, не изменился в лице. Но Эмиль заметил, как его пальцы чуть крепче легли на древко копья.

Старейшина прищурился.

— Сколько?

— Десять.

За спиной Эмиля Фредди едва слышно выдохнул. Заира не шелохнулась.

— И где двое? — спросил старейшина.

— В роще. Неподалёку от того места, где нас пленили.

Теперь ропот стал громче.

Один из молодых орков у края круга что-то резко сказал, но старейшина поднял руку, и звук оборвался. Большое Пламя треснуло, будто решило сказать своё слово, но и оно, к счастью, ограничилось искрами.

— В роще, — повторил старейшина. — На нашей земле?

— Я не знаю, где кончается ваша земля, — сказал Эмиль. — Но если место, где нас взяли, принадлежит вам, значит, и они на вашей земле.

Старейшина долго молчал.

— Почему ты не сказал это вчера?

Вопрос прозвучал мягче, чем мог бы.

И оттого опаснее.

Эмиль поднял глаза на старейшину.

— Вчера я не хотел подставлять своих товарищей.

Несколько орков переглянулись.

Старейшина чуть наклонил голову.

— А сегодня хочешь?

— Нет.

— Но говоришь.

— Да.

— Почему?

Эмиль посмотрел на Большое Пламя.

Огонь был слишком ярким. В нём было что-то почти честное: он ничего не обещал, никого не жалел и не притворялся добрым. Просто горел. В этом смысле он был похож на правду. Правда тоже часто обжигала не потому, что хотела зла, а потому, что ей было всё равно, удобно ли кому-то стоять рядом.

— Потому что вчера я говорил с воинами у костра, — сказал Эмиль. — Сегодня я стою перед старейшинами. Перед судом.

Старейшина молчал.

Эмиль продолжил:

— Те, кто устраивает суд перед тем, как убить человека, заслуживают большего доверия, чем те, кто убивает без вопросов.

Фредди за спиной тихо пробормотал:

— Смелая дипломатическая лестница. Начинается с доверия, заканчивается казнью.

Заира едва заметно повернула голову.

Фредди замолчал.

Это тоже было дипломатией, только более короткой.

Старейшина перевёл взгляд на мага, потом снова на Эмиля.

— Ты думаешь, суд значит милость?

— Нет.

— Тогда что он значит?

— Что вы хотите услышать ответ до того, как решите.

Старый орк долго смотрел на него. Потом медленно кивнул, словно это был не хороший ответ, но ответ, который можно было положить на землю и рассмотреть.

— Ты скрывал двух своих людей.

— Да.

— Ты скрывал их от Гхарраша.

— Да.

— Ты скрывал их от Большого Пламени.

Эмиль помолчал.

— От Гхарраша — скрывал, — заметила женщина, сидевшая по правую руку от старейшины. — Но перед Большим Пламенем сказал.

Старейшина, который до этого вёл допрос, замолчал. Его жёлтые глаза на мгновение оторвались от Эмиля. Орк медленно повернул голову к сидящей по правую руку от него старой орчанке.

Та сидела прямо, не опираясь на посох, хотя была не моложе остальных. Лицо её пересекали две старые белёсые полосы шрамов, а в седых волосах были вплетены тонкие костяные пластинки. На груди висело ожерелье из обожжённых камней и мелких металлических колец, которые тихо звенели, когда она двигалась.

— Ты права, Шаарга, — сказал старейшина после долгой паузы. — Он сказал перед Большим Пламенем. Значит, его слово должно быть услышано.

По кругу прошёл новый шорох. Признание того, что слово старой орчанки теперь тоже легло на землю суда, и его нельзя просто оттолкнуть ногой.

Но прежде чем старейшина успел продолжить, в разговор вмешался третий старейшина. Он сидел на левом краю полукруга — массивный, с лицом, наполовину скрытым грубой ритуальной татуировкой. Он ударил кулаком по колену, и этот звук в тишине показался ударом молота.

— Неважно, что он сказал Большому Пламени! — рявкнул он, подаваясь вперёд. — Они ступили на землю Пепельного Ветра с оружием в руках! И этот чужак обманул Гхарраша. Дважды! Сначала скрыл своих людей у травы. Потом скрыл ещё двух в роще. И всё это время нёс за пазухой тайны. По нашим законам за такое положено только одно. Все они должны быть казнены!

Несколько орков одобрительно загудели.

Старейшина поднялся. Медленно, но без слабости. По рядам воинов у края круга тут же пронёсся почтительный шёпот: «Гарруг...». Эмиль сделал мысленную пометку: этого старика здесь боялись.

Гарруг повернул голову к Эмилю.

— Они чужие. Они опасны. Они несут железо, которое знает путь. И теперь вы хотите слушать их дальше?

Шаарга прищурилась.

— Суд существует для того, чтобы слушать.

— Суд существует для того, чтобы племя не погибло от мягкости стариков, — отрезал Гарруг.

У костра стало тихо.

Гарруг поднял посох и указал им на пленников.

— Их надо казнить. Всех. До того, как их ложь пустит корни.

И именно в эту секунду Эмиль почувствовал лёгкий, почти щекочущий холодок у самого основания черепа.

«Только не дёргайся, Барнаби. И не меняйся в лице», — раздался прямо в его голове спокойный, слегка ироничный голос Фредди.

Эмиль не шевельнул и мускулом, продолжая смотреть прямо на разгневанного старейшину.

«Я тут всё полностью прощупал, пока ты толкал свою героическую речь, — продолжил голос Странника в его сознании. — У них тут есть несколько шаманов в толпе. Но, к счастью, до моего уровня им далеко. Слушай внимательно: скажи им, что мы не согласимся на простой приговор. Пригрози, что мы очень недёшево продадим свои жизни. Сделай паузу. А потом я устрою им небольшое, но крайне убедительное представление».

Эмиль сделал медленный вдох.

Гарруг всё ещё стоял, ожидая ответа. Огонь трещал между ними. Старейшины смотрели. Орки вокруг большого круга молчали, но это молчание уже было натянутым, как тетива.

Эмиль поднял голову.

— Мы не знали, где оказались, — громко, чеканя каждое слово, произнёс Эмиль, обращаясь ко всем старейшинам сразу. — Не знали, что стоим на земле Пепельного Ветра. Не знали ваших границ. Не знали ваших законов.

Гарруг оскалился.

— Незнание не возвращает украденную траву.

— Нет, — согласился Эмиль. — Поэтому я не прошу отпустить нас просто так.

Это заставило нескольких старейшин чуть внимательнее посмотреть на него.

— Мы готовы понести наказание за то, что нарушили ваши законы, не зная их. Готовы заплатить данью. Или службой. Или тем, что вы сочтёте справедливым выкупом за нашу ошибку.

Гарруг презрительно хмыкнул.

— Ошибку?

— Ошибку, — спокойно повторил Эмиль. — Не нападение. Не набег. Не охоту на ваш народ. Ошибку чужаков, которые потеряли дорогу.

Он сделал паузу.

И теперь говорил уже не только Гарругу. Всем семерым.

— Но раз я стою перед Большим Пламенем и говорю правду, я скажу её до конца.

По кругу прокатился низкий, злой ропот.

— Мы не дадим себя просто казнить. Вы можете убить нас. Возможно, даже убьёте. Вы на своей земле. Вас больше. Мы связаны. Но если вы решите, что это будет легко, вы ошибётесь.

Гарруг прищурился.

— Угрожаешь старейшинам?

— Предупреждаю суд, — сказал Эмиль. — Чтобы он знал цену решения.

Старый орк в центре полукруга слегка наклонил голову.

Эмиль встретил его взгляд.

— Чтобы убить нас восьмерых, вам придётся положить у этого огня гораздо больше своих людей. Я не хочу этого. Мои люди не хотят этого. Думаю, и Пепельный Ветер не должен хотеть менять восемь чужаков на десятки своих воинов.

Тишина стала тяжёлой.

Гарруг медленно поднялся во весь рост.

— Ты стоишь связанным перед нашим огнём, чужак. И говоришь, что мы должны бояться?

— Нет, — сказал Эмиль. — Я говорю, что живыми мы будем вам намного полезнее, чем мёртвыми.

Гарруг всё ещё стоял, тяжело дыша, готовый отдать приказ страже. И вдруг Большое Пламя замерло.

Не погасло. Просто застыло, словно ветер, жар и сама привычка огня гореть вдруг забыли, что им положено делать. Языки пламени вытянулись вверх и остались неподвижными, похожие на резные лезвия из света.

По кругу прошёл испуганный шорох.

Один из шаманов вскочил, подняв костяной жезл. Второй что-то резко выкрикнул, но звук вышел глухим, будто его проглотил дым.

Пламя изменило цвет.

Сначала красный жар ушёл в глубокую синеву. Потом синий стал зелёным — холодным, невозможным, похожим на свет болотного огня. Затем пламя пожелтело, стало почти золотым, вспыхнуло белым, снова налилось красным и начало меняться дальше: синий, зелёный, жёлтый, алый, фиолетовый, снова синий.

Цвета сменяли друг друга медленно, торжественно, как если бы сам огонь перечислял имена тех богов, которых не стоило звать без крайней необходимости.

Толпа кочевников ахнула и подалась назад. Даже старейшины на своих валунах напряглись.

Затем огонь начал уменьшаться. Огромный столб пламени сжимался, втягиваясь сам в себя, пока не превратился в крошечную, дрожащую искру у самых углей. А потом исчезла и она. На площадь рухнула резкая, непривычная тьма, прорезанная только бледным светом двух лун.

В тот же миг путы на руках пленников вспыхнули тонким белым светом, на мгновение стали яркими, как раскалённая проволока, и рассыпались в воздухе серым пеплом.

Не успели орки схватиться за оружие, как спустя удар сердца Большое Пламя с оглушительным рёвом вспыхнуло вновь. Теперь оно горело вдвое выше и жарче, чем раньше, обдав первые ряды кочевников и судей волной яростного тепла.

Эмиль даже не вздрогнул. Он медленно поднял свои теперь уже свободные руки и развернул их ладонями вверх в жесте абсолютной открытости и миролюбия.

— Мы просим прощения за то, что нарушили ваши законы, — сказал он. — И за то, что ступили на вашу землю без права. Мы не знали ваших границ и обычаев, но это не отменяет самого нарушения.

Он сделал паузу.

Теперь его слушали все.

— Мы готовы понести разумное наказание. Готовы заплатить данью, службой или делом, которое будет полезно Пепельному Ветру. Я уверен, что наши клинки и знания принесут вашему племени больше пользы, чем наша смерть.

Гарруг, оправившись от первобытного шока, побагровел так, что ритуальная татуировка на его лице почти скрылась под краской ярости.

— Это магия! — заорал он, брызгая слюной и указывая на пленников дрожащим посохом. — Вы посмели применить колдовство к Большому Пламени! Осквернители! Вы все умрёте на этом самом месте!

Орки вокруг зарычали, потрясая копьями, готовые броситься вперёд. В круге поднялся шум — злой, испуганный, жадный до крови.

— Тихо, — негромко, но с властью, не терпящей пререканий, произнёс старый орк, начавший этот суд.

Гул толпы оборвался, словно обрубленный мечом.

— Сядь на место, Гарруг. Суд ещё не окончен, — добавил старейшина, переводя взгляд на орка.

Дождавшись, пока яростно сопящий Гарруг опустится обратно на камень, старейшина поднялся и перевёл жёлтые глаза на Эмиля.

Эмиль впервые увидел, насколько он стар. Не слаб — именно стар. Как камень, который слишком долго лежал под ветром и оттого стал не меньше, а только твёрже.

— Барнаби Трополаз, — сказал он. — Ты говорил перед Большим Пламенем. Ты сказал то, что могло погубить твоих людей. Ты не спрятал силу, когда Гарруг потребовал крови. И ты не ударил первым, когда твои руки стали свободны.

Эмиль молчал.

Старейшина смотрел на него долго.

— Я тебе верю.

Но Гарруг не собирался сдаваться. Он снова вскочил с места, и его глаза горели фанатичным огнём.

— Нет.

Шаарга резко посмотрела на него.

— Гарруг.

— Нет! — повторил он громче. — Они принесли колдовство в наш суд! Я требую испытания боем! Я требую, чтобы чужаки доказали свою правду кровью и сразились с Духом Пламени!

Среди собравшихся кочевников поднялся тревожный, перерастающий в гул шорох. Даже стражники переглянулись с нескрываемым благоговением и страхом.

Фредди за спиной Эмиля тихо сказал:

— Мне очень не нравится, когда слова «дух» и «пламя» стоят рядом без приличного расстояния.

Заира едва заметно повернула голову.

— Молчи.

— Уже молчу.

Старейшина долго смотрел на Гарруга. Потом перевёл взгляд на Шааргу. Та молчала, но лицо её стало жёстче. Это было молчание той, кто знает закон и не любит то, как им сейчас пользуются.

— Ты имеешь право требовать испытания, — сказал старейшина.

Гарруг ударил посохом о землю.

— Тогда пусть Пламя решит.

Старейшина повернулся к Эмилю.

— Никто не имеет права отказать Гарругу в испытании боем, если оно призвано перед Большим Пламенем.

Эмиль медленно опустил свободные руки.

— И что это значит?

— Один из вас сразится с духом Пламени.

Старейшина повернулся и долго смотрел на Гарруга.

Большое Пламя трещало между ними, но теперь этот треск казался не звуком костра, а дыханием чего-то древнего и голодного.

— Кто принесёт себя в жертву Пламени? — спросил старейшина. — Кто станет вместилищем для его духа?

Такая формулировка обычно подразумевала, что доброволец должен обладать исключительным мужеством, несгибаемой волей и, что самое главное, очень низкой восприимчивостью к высоким температурам, потому что смена профессии на «Духа Пламени» редко предполагала долгую жизнь после.

Гарруг поднял голову.

В его лице не было сомнения. Только тяжёлая, упрямая гордость того, кто уже сделал выбор и теперь требовал, чтобы остальные признали этот выбор законным.

— Мой старший сын, — сказал он. — Ругхар. Один из лучших воинов Пепельного Ветра. Его рука крепка, сердце не знает страха, а имя уже звучало у огня после битв. Он достоин принять дух Пламени.

По кругу прокатилась волна приглушённого ропота. Это был ропот одобрения.

Будто именно этого и ждали, просто не говорили вслух.

Из-за спин воинов вышел молодой орк.

Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, стянутыми кожаным ремнём у затылка. На его груди были нарисованы полосы золы, а на руках — свежие порезы, из которых уже почти не сочилась кровь. Он шёл спокойно. Не как тот, кого ведут умирать. И не как безумец, желающий смерти.

Он шёл как воин, которому с детства объясняли, что долг — это не то, что выбирают. Это то, что однажды выходит из огня и называет твоё имя.

Гарруг смотрел на сына с гордостью.

Шаарга — мрачно.

Гхарраш — без выражения.

Старейшина медленно кивнул.

— Пусть подойдёт. Шаманы, начинайте.

Трое шаманов вышли к Большому Пламени. На их запястьях звенели костяные подвески, в руках были короткие жезлы, обмотанные красной нитью и полосками высушенной кожи. Один из них бросил в костёр горсть чёрного порошка.

Пламя взметнулось вверх.

Запахло горькой травой, золой и чем-то металлическим.

Гхарраш в это время подошёл к пленникам. Теперь их руки были свободны, но круг копий вокруг достаточно ясно объяснял, что свобода бывает разной. Иногда человеку просто дают возможность умереть стоя. У некоторых народов это, вероятно, считалось признаком уважения.

— Выберите воина, — сказал Гхарраш. — Того, кто сразится с духом Пламени.

Эмиль посмотрел на него.

— Прежде чем мы выберем, объясни нам правила. Мы уже нарушили ваши законы один раз по незнанию. Я не хочу сделать это второй раз только потому, что никто не счёл нужным сказать, где именно начинается пропасть.

Гхарраш кивнул, словно такой ответ был ему понятен.

— Если ваш воин проиграет, вы потеряете право слова у Большого Пламени. После этого никто из старейшин не станет слушать ваши доводы. Гарруг потребует смерти, и племя примет его требование. Если ваш воин победит, значит, Пламя приняло вас. Тогда Гарруг не сможет больше требовать вашей крови за то, что уже решил огонь.

Фредди, снимая невидимые пушинки с рукава своего камзола, хрустнул шеей и вальяжно шагнул вперёд.

— Пожалуй, это по моей части, — лениво протянул Странник. — Раз уж мы перешли к огненным фокусам, пора показать им класс.

Гхарраш преградил ему путь древком копья. В его лице не было насмешки. Только правило.

— Должен вас предупредить. В этом бою магия строго запрещена. Любое колдовство, любая искра — и мы убьём вас всех до того, как пепел Ругхара коснётся земли.

Слова орка повисли в воздухе. Не успел Фредди возмутиться таким откровенным ущемлением базовых прав магов, как вперёд решительно вышел сэр Кайрон.

— Сражаться должен я, — сказал Кайрон. — Я паладин. Я давал клятву вставать между смертью и теми, кто стоит за моей спиной. Если нужен воин, пусть выйдет воин. Если нужен тот, кто примет удар вместо остальных, это моя обязанность.

— Нет, сэр Кайрон, — голос Эмиля прозвучал негромко, но в нём было столько ледяной, непререкаемой власти, что паладин осёкся на полуслове.

Эмиль даже не обернулся к нему. Он неотрывно смотрел на то, как старший сын Гарруга сбрасывает доспехи перед бушующим костром, готовясь шагнуть прямо в ревущее пламя.

— Это не обсуждается, — процедил Трополаз, делая шаг навстречу Гхаррашу. — Сражаться буду я.

Фредди резко повернулся к Эмилю, пытаясь заглянуть ему в лицо. Маг искал в его глазах признаки отчаяния, безрассудного героизма или желания красиво погибнуть. Но там не было ничего, кроме холодного, математического расчёта Трополаза, который уже проанализировал все вероятности и выбрал единственный верный путь, каким бы самоубийственным он ни казался со стороны.

Фредди медленно выдохнул.

— Никто больше не спорит, — сказал он.

Кайрон нахмурился.

— Мастер Фредди...

— Никто, — повторил Фредди, не повышая голоса. — Будет сражаться Барнаби.

Заира шагнула ближе. В её голосе не было ни страха, ни просьбы.

— Ты уверен, что это единственный путь?

— Да, — улыбнувшись, ответил Эмиль.

Фредди посмотрел на него ещё раз — уже не как маг на безумца, а как человек на друга, которому сейчас нельзя мешать.

— Барнаби, — сказал он тише, — если ты ошибаешься, я буду крайне недоволен.

— Постараюсь не портить вам вечер.

— Поздно. Вечер уже испорчен. Теперь победи, что ли.

Гхарраш внимательно наблюдал за ними всё это время. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькало что-то похожее на уважение.

— Ты выбираешь себя, Барнаби Трополаз?

Эмиль выдохнул.

— Да. Я буду сражаться с духом Пламени.

Гхарраш кивнул, принимая ответ.

— Тогда иди к Пламени.

Глава 20

Первое, что почувствовал Эридан, — это холод. Резкий, обжигающий, пахнущий сырым камнем и железом. Затем последовало ощущение утопления: ледяной поток воды, ударивший в лицо, заставил его дёрнуться, захлебнуться и выплюнуть горькую жидкость.

Эльф резко распахнул глаза, инстинктивно рванулся вперёд и тут же понял три вещи. Первая: он жив. Вторая: руки у него скованы. Третья: тот, кто выбрал способ пробуждения, не страдал излишней склонностью к поэзии.

Вода стекала по волосам, по лицу, за воротник дорожной куртки. Эридан моргнул, заставляя зрение собраться в единое целое. Комната перед ним медленно обрела форму.

Низкий потолок. Каменные стены. Узкое окно под самым потолком, закрытое металлической решёткой. На стене — лампа под мутным стеклом, дающая ровный жёлтый свет.

Эридан сидел на тяжёлом деревянном стуле.

Руки были жёстко зафиксированы на широких подлокотниках металлическими зажимами. Холодные стальные дуги охватывали запястья чуть выше кистей и входили прямо в массивные крепления, врезанные в дерево. Работа была грубоватой на вид, но безупречно надёжной.

За столом напротив сидел гном.

Невысокий, широкоплечий, с коротко подстриженной чёрной бородой и тяжёлым, деловым лицом человека, который привык иметь дело с неприятными вопросами и ещё более неприятными ответами. На нём был тёмный мундир с медными застёжками. На груди поблёскивал незнакомый знак — шестерня, вписанная в каменный щит.

Второй гном, в тяжёлом кожаном фартуке поверх одежды, молча стоял у стены за спиной первого. Именно он секунду назад выплеснул на эльфа ведро воды.

Эридан осторожно пошевелил пальцами. Свободы почти не было. Он чуть напряг запястья. Безрезультатно. Стул даже не скрипнул.

Гном за столом некоторое время молча наблюдал, как Эридан проверяет крепления. Делал он это не с насмешкой, а с профессиональным интересом человека, который уже видел эту реакцию десятки раз.

— Проверили? — спросил он наконец.

Эридан медленно поднял взгляд.

— Я хочу знать, кто вы, где я нахожусь и что стало с остальными.

Гном закрыл папку и положил на неё ладонь.

— Моё имя — следователь Брамм Хольцер. Управление внутренней безопасности Каменного Союза Дорнхайма. Вы находитесь в охраняемом допросном помещении города Кальдбург. Формально вы пока не обвинены. Практически — вы задержаны как вооружённый нарушитель границы Дорнхайма, обнаруженный в составе неизвестного вооружённого отряда без документов, разрешений и объяснимого права находиться там, где вас нашли. Насколько мне известно, все задержанные из вашего лагеря живы. Их состояние различается, потому что некоторые сопротивлялись активнее других, но все живы.

Он сделал небольшую паузу.

— Теперь я надеюсь услышать от вас такие же полные и честные ответы на мои вопросы. Как вы попали так глубоко на территорию Дорнхайма и что делали у Кальдбурга?

Эридан смотрел на него, не сразу отвечая.

Он слышал новые названия: Каменный Союз Дорнхайма, Кальдбург. Ни на картах Эртерры, ни в дорожных рассказах, ни в старых эльфийских хрониках он не слыхал про них. А значит, они попали в чужую землю настолько далёкую, что о ней никто никогда не слышал.

Он заставил себя говорить ровно.

— Меня зовут Эридан Лиорвет. Я командир эльфийского отряда в составе экспедиции инквизитора Кассиана. Мы не проникали на вашу территорию намеренно. Мы не знали названия вашего государства, не знали названия этого города и не знали, что вообще находимся рядом с какими-либо вашими владениями. Если бы наша цель была тайное проникновение, мы вели бы себя иначе. Мы не ставили бы лагерь с телегами и лошадьми в роще рядом с городом, не отправляли бы людей открыто искать и покупать припасы.

Брамм Хольцер слушал не перебивая.

Эридан продолжил:

— Сначала мы потеряли почти половину нашей экспедиции в роще. А потом потерялись сами. Я понимаю, как это звучит, но другого слова у меня нет. Дорога, по которой мы пришли, больше не вела туда, откуда мы вышли. После этого мы оказались в незнакомой местности.

Гном прервал его, доставая из кармана кольцо Кассиана.

— Откуда у вас это кольцо?

— Это кольцо отца Кассиана.

Золотое кольцо медленно вращалось по металлической поверхности стола.

Кассиан наблюдал за ним спокойно.

Следователь поднял взгляд.

— Откуда у вас это кольцо, Кассиан? Или вы предпочитаете, чтобы вас называли отцом Кассианом?

— Я предпочитаю, чтобы люди, которые приковывают меня к стулу, оставляли за собой право выбора, как меня называть. Кольцо — это церковный инвентарь, а не украшение.

— Значит, вы передали гному для продажи церковный инвентарь? Да, святой отец?

— Того требовали обстоятельства. Я передал ценность гному, который мог обменять её на пищу, ткань и припасы для моих людей.

Следователь сделал короткую пометку в папке, не поднимая глаз.

— «Обстоятельства», — повторил Хольцер, едва заметно усмехнувшись. — Весьма удобное слово для оправдания кражи, контрабанды или диверсии. А теперь, «отец» Кассиан, давайте отбросим декорации. Если вы не шпион Доминиона и не обычный вор, то кто вы? С какой целью инквизиция прибыла в Кальдбург?

Кассиан выпрямился. Несмотря на то, что он сидел на том же неудобном стуле, в наручниках и под неподвижным взглядом второго гнома, его манера держаться превращала допросную в зал аудиенций.

— Моё имя — Кассиан Верден. Я старший Инквизитор Церкви Света. Если говорить проще и менее почтительно к церковным формулировкам — я занимаюсь расследованием явлений, которые представляют угрозу общественному порядку, религиозной стабильности, государственной безопасности или здравому смыслу.

Кассиан продолжил тем же ровным тоном:

— Обычно это означает ересь, культы, опасные артефакты, запрещённую магию, политические заговоры, иногда войны. Иногда всё перечисленное одновременно. Мир имеет неприятную привычку не экономить на разнообразии проблем.

Следователь на мгновение задержал перо над бумагой, вглядываясь в лицо пленника.

— То есть вы следователь.

— Я Инквизитор, — поправил Кассиан. — Разница примерно такая же, как между вашим управлением безопасности и ведомством, имеющим право выносить приговоры самостоятельно.

Следователь слегка поднял бровь.

— И каким образом церковный инквизитор оказался во главе экспедиции?

— Несколько лет назад в северных провинциях Эртерры начали происходить непонятные магические вспышки, — сказал он спокойно. — Сначала редкие, почти несвязанные между собой. Затем случаи начали накапливаться. Когда существование этих вспышек подтвердили сразу несколько источников, Орден Магии совместно с Церковью Света занялся изучением колебаний уже всерьёз.

Следователь внимательно слушал, его пальцы постукивали по столу в такт каким-то своим мыслям.

Кассиан продолжил ровным, почти лекционным тоном:

— После наблюдений и обнаружения зоны аномалий было решено организовать туда экспедицию. Когда несколько таких попыток пошли не по плану, обратились к Инквизиции. Таким образом, мне выпало сомнительное удовольствие возглавить эту экспедицию.

— Значит, Орден Магии наблюдал аномалию. Церковь участвовала в исследовании. Несколько экспедиций провалились. И тогда позвали Инквизицию.

— Именно так.

— И вы согласились возглавить операцию.

— Согласие здесь не совсем точное слово, мастер Брамм Хольцер. Вас, полагаю, тоже не спрашивали, хотите ли вы вести этот допрос. Вам поручили задачу, и вы её выполняете. Со мной было то же самое.

Следователь сделал ещё одну пометку.

— Отец Кассиан, допускали ли вы возможность того, что итогом этой экспедиции станет попадание в иной мир?

— Нет. Не в том виде, как это произошло. Мы допускали, что можем столкнуться с явлением или существом, пришедшим из иного мира в наш. Но не предполагали, что сами окажемся по другую сторону.

— Допустим, ваша история про аномалию, экспедицию и иной мир правдива хотя бы частично. Тогда объясните мне следующий момент, отец Кассиан.

Он слегка подался вперёд.

— Когда наши силы вошли в ваш лагерь, ваши люди даже во время пира оставались в состоянии боевой готовности. Оружие — под рукой, оборона организована чётко. Для исследовательской экспедиции это, мягко говоря, нехарактерно.

Кассиан выдержал короткую паузу.

— Потому что к тому моменту наша экспедиция уже подвергалась нападениям.

Следователь Хольцер открыл папку.

— Сэр Годфри. Вы командир экспедиции. Значит, безопасность отряда — ваша ответственность.

— Да.

— Тогда расскажите про нападение на ваш лагерь. Первая же ночь экспедиции.

Годфри кивнул. Этого вопроса он ждал. Именно его — потому что ответ на него был самым неудобным из всех, которые ему предстояло давать.

— Мы встали лагерем в лесу. Хорошее место: закрытое с трёх сторон, хороший обзор по периметру. Дозоры я выставил лично, с чередованием каждые два часа.

— И тем не менее напали.

— И тем не менее, — согласился Годфри без попытки объяснить или оправдаться. — Пятнадцать человек. Профессионалы. Бесшумные. Прошли до самого лагеря раньше, чем дозорный на дереве их учуял. Тревогу поднял наш Трополаз. Это нас и спасло — несколько секунд, но они решили всё.

Хольцер писал, не поднимая головы.

— Потери?

— С нашей стороны — двое.

Годфри остановился. Не надолго. Ровно столько, чтобы назвать правильно.

— Сэр Лоран. Ассасин ударил в сочленение доспеха под мышкой. На клинке был яд. Лоран успел разрубить его, прежде чем яд дошёл до сердца. Он стоял и рубил, пока мог. Потом упал.

Следователь слушал, не перебивая.

— Торвиг. Гном из Гильдии Оружейников. Держал баррикаду из телег. Нож прилетел из темноты вслепую — над воротником кольчуги, прямо в шею. — Годфри помолчал секунду. — Торвиг успел разрядить арбалет в упор. Тот, кто бросил нож, умер вместе с ним.

— Итого из пятнадцати нападавших?

— Все мертвы.

Хольцер поднял взгляд.

— Хорошо. Что дальше?

— Дальше, — сказал Годфри, — началось то, для чего у меня нет подходящего военного термина.

Следователь отложил перо и сложил руки на столе.

— Из темноты вышли фигуры. Похожи на людей. Они двигались слишком быстро, слишком ровно и не издавали звука там, где должен был быть звук.

Хольцер молчал.

— Мой меч прошёл сквозь одного насквозь, — сказал Годфри. — Как сквозь воздух. Я чувствовал рукоять, чувствовал руки — но лезвие не встретило ничего. Арбалетные болты гномов — то же самое. Эльфийские стрелы — то же самое. Ни крови, ни ран. При этом их клинки убивали наших людей совершенно реально.

Хольцер снова взял перо.

— Ещё троих. Ильман. Эльфийский лучник, дозорный на дереве. Горло перерезано одним движением.

Хольцер не перебивал.

— Сэр Освальд. Закрытый шлем. Удар пришёлся изнутри — клинок прошёл сквозь металл, не оставив ни царапины, и ударил в основание черепа.

В комнате было тихо.

— Сэр Бодуэн. Удар прямо в сердце. Кираса осталась целой. — Годфри сказал это ровно, глядя на стену над плечом следователя. — Я стоял в трёх шагах от Бодуэна, когда это произошло.

— Как же вы с ними справились?

— Наш маг сумел их замедлить. Это дало нам несколько секунд. Потом из шатра вышел отец Кассиан.

— И?

— И применил то, что у него есть. — Годфри произнёс это без пояснений, как человек, который сам не до конца понимает механику, но результат видел лично. — Очень яркий свет. Тени исчезли все и сразу. Маг, который ими управлял и стоял на краю леса, погиб — его отшвырнуло в дерево. Больше они не вернулись.

— Вы смогли установить, кто были нападающие и почему они на вас напали?

— Нападающие были наёмники. Напали, потому что им заплатили, — сказал Годфри. — Это всё, что мы смогли выяснить.

— И несмотря на всё это, вы оставили экспедицию без командования и вместе с отцом Кассианом отправились в город.

— Мы не оставили экспедицию без командования. За главного остался сэр Марек, паладин королевской гвардии. Он опытный воин, и за его плечами не меньше военных кампаний, чем у меня.

Хольцер перелистнул несколько страниц протокола.

— Сэр Марек, зачем вы отправились в эту экспедицию?

— Потому что мне приказали.

Королевский гвардеец держался прямо, положив руки на колени. На вопросы он отвечал без раздражения, но и без малейшего желания облегчить следователю работу сверх необходимого.

Следователь поднял глаза.

— Только поэтому?

— Я королевский гвардеец. Сам король пожелал, чтобы в экспедиции участвовали двое его гвардейцев. Мне приказали быть одним из них. Этого обычно достаточно.

Перо Хольцера коротко скользнуло по бумаге.

— Какова была ваша роль в экспедиции?

— Зависела от приказов. По большей части мы с сэром Роланом обеспечивали безопасность отца Кассиана.

Хольцер сделал ещё одну пометку.

— Во время первой вылазки в Кальдбург отец Кассиан оставил вас старшим в лагере.

— Да.

— Почему именно вас?

— Это лучше спросить у отца Кассиана.

— И всё же?

Марек немного подумал.

— Полагаю, потому что он считал меня способным справиться.

— Что происходило в его отсутствие?

— Почти ничего.

Хольцер перестал писать.

— «Почти»?

— Мы ждали.

На лице Хольцера ничего не изменилось.

— Вы оказались в неизвестном мире, командовали вооружённым отрядом после необъяснимого перемещения всей экспедиции — и описываете происходившее словом «ждали»?

— Потому что именно этим мы и занимались.

Марек чуть удобнее устроился на стуле.

— Никто на нас не напал. Никто не пропал. Ничего необычного поблизости мы не заметили. Я выставил дозоры, распределил охрану и следил, чтобы никто не решил самостоятельно отправиться исследовать окрестности.

— Трудная задача?

— Скорее скучная.

— То есть командование не вызвало у вас затруднений?

Марек впервые едва заметно усмехнулся.

— Мне доводилось командовать отрядами большей численности и на протяжении куда большего времени. В тот день от меня требовалось в основном терпение.

Хольцер несколько секунд смотрел на него, затем перевернул страницу.

— Хорошо. Тогда поговорим о второй вылазке в город.

— Давайте.

— Что вы можете о ней рассказать?

Марек слегка нахмурился.

— А что именно вы хотите услышать?

— Например, хотели ли вы сами принять в ней участие?

— Наверное. Мне тоже было интересно посмотреть на чужой город.

Он произнёс это настолько буднично, словно речь шла о соседней провинции, а не о городе в неизвестном мире.

— Однако отец Кассиан снова выбрал сэра Годфри.

— Да.

— Вас это задело?

Марек посмотрел на следователя.

— Старший следователь, я королевский гвардеец, а не ребёнок, которого не взяли на прогулку. Отец Кассиан решил, что сэр Годфри будет полезнее. Это его решение.

Хольцер сделал пометку.

— А мастер Брогрин?

На этот раз Марек действительно усмехнулся.

— Вот его место я бы точно не занял. Мне ни за что не удалось бы продать то кольцо так удачно.

Хольцер закрыл папку.

— Значит, Брогрин.

Следователь открыл новую папку и, не поднимая взгляда, произнёс:

— Мастер Брогрин. Скажите мне… каково это — быть предателем собственного народа?

Брогрин медленно поднял голову.

Он смотрел на следователя несколько секунд — долго, внимательно, с тем выражением, которое у гномов предшествует либо очень точному удару молотом, либо очень точному слову. Желваки под короткой бородой напряглись и отпустились.

— Не знаю, кто ты такой, — сказал Брогрин тихо и отчётливо. — Но если бы у меня не были скованы руки, я бы надолго лишил тебя способности задавать такие вопросы честным гномам.

Хольцер поднял взгляд.

— Это угроза следователю при исполнении.

— Это обещание, — поправил Брогрин. — Угрозы я делаю громче.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом Хольцер сделал пометку в папке и сменил тон — без извинений, без объяснений, просто перешёл к следующему пункту.

— Хорошо. Перейдём к торговле.

Он положил на стол знакомое золотое кольцо.

— Это кольцо вы пытались продать в Кальдбурге.

— Не «пытался». Продал. У ювелира на Медном переулке. Лавка с зелёной вывеской, без названия.

Брогрин раздражённо дёрнул бородой.

— Зачем столько вопросов? Кольцо у вас. Ювелир у вас. Город ваш. Если вы добрались до меня, значит, уже поговорили с половиной Кальдбурга. Так чего вы хотите — проверить мою память или услышать, как именно честный гном торговался с вашим ювелиром?

Следователь спокойно выдержал его взгляд.

— Я хочу понять логику ваших действий, мастер Брогрин.

Он слегка постучал пером по раскрытой папке.

— Что вы покупали, у кого, почему распределяли закупки между разными лавками и зачем действовали так осторожно.

Брогрин молчал.

Хольцер продолжил:

— Меня интересует не торговая бухгалтерия. Меня интересует цель. Что именно собиралась делать ваша экспедиция? Переждать? Закрепиться? Исследовать местность? Исчезнуть? Или подготовиться к длительной кампании на территории Дорнхайма?

Брогрин несколько секунд смотрел на него. Потом неожиданно усмехнулся.

— А-а. Теперь я понял, чего ты от меня хочешь.

Он чуть поудобнее устроился на стуле, насколько позволяли оковы.

— Логика действий. Намерения. Конечная цель экспедиции.

Улыбка не исчезла.

— Со всеми этими вопросами тебе нужно обращаться к отцу Кассиану.

Следователь молчал.

Брогрин слегка пожал плечами.

— Я всего лишь исполнитель приказов. Честный гном, которому сказали продать кольцо, купить припасы, не дать себя обмануть и по возможности не умереть в незнакомом мире.

Он кивнул в сторону лежащего на столе кольца.

— Конечные цели мне обычно не докладывают. Для этого в экспедиции существуют инквизиторы, командиры и люди, которым нравится думать о судьбах миров до завтрака.

Хольцер не сразу сделал запись.

Он медленно закрыл папку, постукивая кончиком пера по её обложке.

— Отец Кассиан, — произнёс следователь вполголоса.

— Допустим, отец Кассиан, я временно принимаю вашу историю про аномалии, иной мир, нападения, наёмников и всё остальное.

Он слегка постучал пальцем по лежащим перед ним документам.

— Но у меня остаётся фундаментальная проблема.

Кассиан спокойно ждал продолжения.

— Вы оказываетесь в окрестностях крупнейшего промышленного центра Дорнхайма. Вы не входите в город официально. Вы прячете основной лагерь в роще. Вы организуете закупку припасов. Вы держите вооружённый отряд вне городской юрисдикции.

Следователь чуть подался вперёд.

— Что именно вы собирались делать?

Кассиан не ответил сразу.

Хольцер продолжил:

— Потому что со стороны это выглядит не как исследовательская экспедиция. Это выглядит как подготовка к операции.

Тишина ненадолго повисла между ними.

— Возможно, — продолжил следователь, — вы искали контакты среди рабочих организаций Кальдбурга.

Он перелистнул страницу.

— Возможно, собирались финансировать мятежные группы. Поддерживать забастовки. Организовывать беспорядки. Или готовить диверсию на производственных объектах.

Кассиан слегка наклонил голову — с профессиональным интересом человека, которому только что предъявили довольно амбициозную теорию.

— Впечатляющий набор обвинений, мастер Хольцер.

— Вы не ответили.

— Нет. Я оценивал масштаб вашей фантазии.

Следователь не изменился в лице.

Кассиан продолжил тем же ровным тоном:

— Мы прятали лагерь в роще потому, что за предыдущие дни пережили вооружённое нападение, потеряли часть экспедиции, столкнулись с явлениями, природу которых не понимали, и находились в мире, о существовании которого ещё недавно даже не подозревали.

Он выдержал короткую паузу.

— В подобных обстоятельствах осторожность обычно считается добродетелью, а не доказательством мятежа.

Хольцер сделал пометку.

— Тогда зачем такой большой объём закупок?

— Потому что люди имеют неприятную привычку продолжать нуждаться в пище даже во время катастроф.

Следователь некоторое время молчал.

Потом задал следующий вопрос.

— И каков был ваш дальнейший план?

Кассиан впервые за разговор ненадолго отвёл взгляд.

— Изучить этот мир настолько быстро, насколько позволяли обстоятельства.

Он посмотрел обратно на следователя.

— Найти остальных пропавших участников экспедиции. Собрать информацию о политической карте, языках, угрозах, ресурсах и возможных союзниках. Понять, существует ли способ вернуться домой.

Короткая пауза.

— И не умереть раньше времени. Этот пункт, как показывает практика, часто недооценивают при составлении исследовательских планов.

Хольцер некоторое время смотрел на него молча. Потом задал ещё один вопрос. Негромко. Почти буднично.

— Объясните мне, отец Кассиан. Откуда пришельцы из другого мира в совершенстве знают язык мира, о котором никогда не слышали?

Это был правильный вопрос. Кассиан знал это лучше следователя — он задал его себе ещё в Кальдбурге, глядя на медные буквы чужой вывески. Ответа у него не было до сих пор.

Впрочем, ответить он не успел.

Дверь допросной распахнулась без стука. В комнату вошёл молодой человек лет двадцати пяти, от силы тридцати. Светловолосый, высокий, аккуратно одетый, на лице — улыбка человека, которому сегодня выдался хороший день и который не видит причин это скрывать.

На нём не было формы Управления безопасности.

Тёмный длинный сюртук с серебряной вышивкой по вороту. Тонкие кожаные перчатки. На груди — небольшая эмблема: переплетённые круг и шестиконечная звезда.

Хольцер поднял голову.

Новый гость дружелюбно улыбнулся.

— Прошу прощения за вторжение.

Он сунул руку во внутренний карман сюртука, вытащил сложенный документ и положил его перед следователем.

— Позвольте представиться. Леонард Фалькнер. Старший маг Великого Магического Круга.

Хольцер развернул бумагу. Быстро пробежал глазами текст. Лицо старшего следователя почти не изменилось. Почти.

Фалькнер сцепил руки за спиной.

— Старший следователь Брамм Хольцер, — произнёс он спокойно, подчёркнуто официально называя имя и фамилию. — С настоящего момента все ваши задержанные переходят под юрисдикцию Великого Магического Круга.

Хольцер медленно опустил документ на стол.

— На каком основании, мастер Фалькнер?

Улыбка молодого мага осталась на месте.

— На основании возможного межмирового магического инцидента. На основании аномальных пространственных явлений неизвестной природы. На основании показаний о теневых конструктах, не соответствующих ни одной из зарегистрированных школ магии.

— Вы уверены в подлинности их рассказа?

— Нет, — легко ответил Фалькнер. — Я чрезвычайно уверен в том, что если существует хотя бы один шанс из ста, что они говорят правду, этим делом должны заниматься мы.

Только теперь он повернулся к Кассиану.

Окинул взглядом наручники, стул, комнату.

Потом слегка улыбнулся.

— Отец Кассиан Верден, полагаю?

Кассиан спокойно встретил его взгляд.

— А вы, как я понимаю, человек, которому нравится входить в чужие комнаты ровно в тот момент, когда разговор становится интересным.

Фалькнер чуть усмехнулся.

— От некоторых дурных привычек так сложно избавиться.

Глава 21

Ругхар шагнул в Большое Пламя.

Огонь принял его без звука — просто сомкнулся вокруг молодого орка, как вода смыкается вокруг камня. Секунду ничего не происходило. Потом пламя изменило цвет — из оранжевого в белое, ослепительное, почти невыносимое — и выпустило обратно нечто, что уже не совсем было Ругхаром.

Он вышел из огня на голову выше, чем вошёл.

Нет — не просто выше. Шире в плечах. Тяжелее. Кожа потемнела, будто под ней залегли раскалённые угли. Глаза горели ровным белым светом — без зрачков, без радужки, просто свет. Один из орков поднёс к нему большой двуручный меч, держа его двумя руками и низко склонив голову.

Дух взял меч одной рукой. Крутанул клинок запястьем — быстро, почти небрежно — и меч описал восьмёрку в воздухе с тем тихим, хищным свистом, который бывает только у хорошей стали, которой дали волю.

Несколько прежних предположений Эмиля только что перестали быть предположениями и стали ошибками. А впереди, судя по всему, собиралась стать ошибкой уже вся затея.

Огонь вокруг Большого Пламени потрескивал. Орки за кольцом расступились, создавая пространство. Гхарраш стоял неподвижно. Гарруг смотрел на сына — или на то, что им стало — с выражением, которое Эмиль не сумел прочитать.

— Барнаби Трополаз, — произнёс Гхарраш. — Твой противник готов.

Перед ним на земле лежало оружие.

Меч.

Копьё.

Топор.

Пара коротких клинков.

Эмиль даже не задумался. Он поднял два кинжала.

Фредди тихо вздохнул у него за спиной.

— Конечно. Почему бы не выйти против огненного чудовища с двумя ножами. Это прямо-таки звучит как решение человека, который тщательно взвесил риски.

Эмиль не обернулся.

— Ты ведь знаешь, что я не люблю длинное оружие.

— Барнаби, поле боя — не место для эстетических предпочтений. Иногда приходится брать именно то оружие, которое наиболее настойчиво возражает против твоей скорой смерти.

Дух Пламени смотрел на него сверху вниз. Потом шагнул вперёд.

Бой начался.

Первый удар пришёл почти сразу.

Не широко, не с замахом — коротко, прямо, с разворотом корпуса, как бьют воины, которые провели с мечом больше времени, чем без него. Эмиль ушёл вбок — едва, с запасом в ладонь — и почувствовал, как воздух от лезвия хлестнул по щеке.

Быстрый.

Очень быстрый для такого размера.

Эмиль отступил на два шага, перестраиваясь. В одной из прошлых жизней он провёл три года в теле фехтовальщика, где двуручный меч считался стандартным оружием. В другой — воевал в узких туннелях против существ вдвое крупнее себя. В третьей — специализировался именно на этом: два коротких клинка против длинного, углы против прямых линий.

Но все эти жизни имели дело с противниками, которые двигались по другой логике.

Дух Пламени двигался по логике огня.

Второй удар — диагональ сверху, с переносом веса. Эмиль нырнул под него вперёд, оказавшись слева от Духа, и левый кинжал чиркнул по предплечью — неглубоко, почти небрежно.

Первая кровь. Белая, почти светящаяся. Странная.

Следующие несколько минут Эмиль провёл в постоянном движении.

Дух не давал остановиться. Он не ждал, не давал времени на перегруппировку — давил, менял ритм, чередовал широкие замахи с короткими колющими выпадами, которых от существа такого размера никто не ожидал. Один раз Эмиль едва успел отклонить корпус — лезвие прошло в пальце от ребра, срезав складку куртки.

Слишком близко.

Прыгун не блокировал — блокировать такое с кинжалами означало сломанные запястья и разочарование. Он уходил. Шагом, перекатом, разворотом. Иногда просто смещал ось тела так, что удар проходил мимо на минимальном расстоянии — тратя чужую энергию впустую. И каждый раз, когда позволял угол, один из кинжалов оставлял на Духе ещё одну отметину.

Бедро. Плечо. Снова предплечье — поглубже. Бок.

Ни одна из ран не была серьёзной. Но они накапливались.

Дух остановился на секунду.

Белые глаза смотрели на него — без гнева, с чем-то похожим на переоценку. Потом существо переложило меч, чуть изменило стойку, и атаковало снова — но иначе. Быстрее. С другим углом входа.

Эмиль ушёл от рубящего удара, но слишком поздно заметил второе движение.

Правая нога Духа — врезалась ему в грудь. Без замаха, без предупреждения. Удар был как столкновение с лошадью, которая внезапно решила изучить основы рукопашного боя.

Воздух вышел из лёгких разом. Земля исчезла под ногами.

Эмиль пролетел шагов шесть, ударился о что-то твёрдое спиной, перекатился через плечо и остановился. В ушах звенело. Грудная клетка горела. Один кинжал остался в руке, второй — где-то рядом в траве.

Несколько секунд он лежал, глядя в ночное небо с двумя лунами.

Над поляной стояла тишина.

Дух ждал.

— Хватит, — подумал Эмиль.

Не от боли. От здравого смысла, который редко приходил вовремя, но в этот раз решил сделать исключение.

Он нашёл второй кинжал рукой, поднялся. Медленно, не потому что не мог быстрее — просто не нужно было показывать спешку. Отряхнул землю с куртки. Поправил хват.

«Цирк закончен. Дальше телом Барнаби рисковать не стоит».

Они двинулись навстречу одновременно.

Дух шёл широко, занося меч — тот самый разрушительный удар, который должен был закончить всё. Эмиль шёл прямо на него — без уклонений, без попытки уйти в сторону — и в последний момент, когда лезвие уже начало падать, он коротко, точно метнул правый кинжал. В грудь — туда, где сходятся рёбра.

Дух дёрнулся. Удар прошёл — меч всё-таки опустился, но уже не туда, куда целился, лезвие ушло в землю справа. Эмиль был уже внутри дистанции, слишком близко для большого клинка, и левый кинжал в его руке шёл горизонтально — быстро, без замаха — поперёк горла существа.

Глубоко.

Дух качнулся. Меч выпал.

Эмиль не стал ждать.

Он оттолкнулся от земли, поставил одну ногу на согнутое колено Духа, второй — на плечо, перехватил голову обеими руками и вложил в рывок весь свой вес.

Звук был неприятным, шея была свёрнута.

Дух Пламени рухнул вперёд — тяжело, как падает что-то очень большое и уже не живое. Белый огонь в его глазах медленно угасал. Большое Пламя в центре круга вспыхнуло высоко — ярко, коротко — и опало до обычного размера.

Эмиль осмотрел левый кинжал. Потом обратился к Гхаррашу.

— Полагаю, — сказал он, — это считается победой.

Посмотрел на замерший круг старейшин.

И только потом заметил, что Фредди выглядит одновременно довольным, раздражённым и крайне заинтересованным тем, каким именно образом Барнаби Трополаз умудряется превращать смертельные поединки в очень странные лекции о том, почему размер оружия не всегда компенсирует отсутствие правильного угла.

Гхарраш не ответил сразу.

Тишина после падения Духа Пламени оказалась тяжелее любого крика.

Орки за кольцом не двигались.

Не потому, что боялись, — скорее потому что не знали, что сейчас положено делать. Такого, видимо, не случалось давно. Может, никогда. Пришлый человек вышел против Духа Пламени с двумя кинжалами и погасил его перед всем племенем. Для этого у орков, по всей видимости, не было готового ритуала.

Эмиль стоял неподвижно. Он чувствовал боль в груди после удара, чувствовал кровь во рту, чувствовал, как пальцы всё ещё слишком крепко сжимают рукоять кинжала. Второй торчал из груди поверженного духа, но тело уже рассыпалось, и клинок, потеряв опору, тихо упал на землю.

Этот звук оказался слишком громким.

Где-то в толпе орчанка коротко вскрикнула и тут же закрыла рот ладонью. Несколько молодых воинов опустили головы. Кто-то сделал знак Пламени у груди. Кто-то, наоборот, отступил на шаг, словно боялся, что победа чужака может оказаться заразной.

Старейшины сидели неподвижно.

Но неподвижность у каждого была разной.

Шаарга смотрела на Эмиля внимательно, без страха и без враждебности. В её старых глазах отражалось пламя, и казалось, что она не столько смотрит на победителя, сколько взвешивает значение случившегося. Старейшина, начавший суд, не сводил взгляда с Большого Пламени. Его лицо оставалось каменным, но пальцы, лежавшие на посохе, медленно сжались.

Первым пошевелился Гарруг. Старый орк сделал один шаг вперёд. Потом остановился.

Он не кричал.

Не требовал новой крови.

Не проклинал чужака.

Это было страшнее.

Огромный старый орк смотрел на место, где только что пал его сын, и всё в нём будто обрушилось внутрь. Плечи ещё оставались широкими. Лицо — суровым. Ритуальная татуировка всё ещё рассекала его кожу, как знак силы и права. Но из его глаз ушёл огонь.

На несколько ударов сердца Гарруг перестал быть старейшиной, воином и обвинителем.

Он был только отцом.

Эмиль увидел это — и впервые за весь бой не нашёл ни одной подходящей мысли. Даже внутренний голос, обычно столь щедрый на бесполезные замечания, промолчал.

Гарруг медленно опустил взгляд на землю.

Его сын принёс себя Пламени. Пламя приняло его. А потом чужак победил.

И в обычаях Пепельного Ветра это означало не просто поражение. Это означало, что сам закон, которым Гарруг хотел убить пленников, повернулся против него.

Гхарраш сделал шаг вперёд.

Очень спокойно.

Лицо его оставалось суровым, почти безучастным. Но Эмиль заметил: в глубине глаз старого воина мелькнуло что-то короткое, едва заметное.

Это была не радость. Радоваться смерти Ругхара здесь не стал бы даже враг.

Но облегчение — да.

Тихое, спрятанное, мгновенно погашенное облегчение человека, который только что увидел, как горячая рука Гарруга сорвалась с горла племени.

Гхарраш поднял копьё и ударил древком о землю.

Глухой звук прошёл по кругу.

— Испытание окончено, — сказал он.

Его голос был низким, ровным и достаточно громким, чтобы его услышали все.

Никто не возразил.

Даже Гарруг.

Гхарраш повернулся к старейшинам.

— Чужак вышел против Духа Пламени. Чужак не пал. Пламя не отвергло его.

Он сделал короткую паузу.

— Закон услышан.

Слова легли тяжело.

Толпа зашевелилась. Не шумно, не бурно — скорее как степная трава, когда по ней проходит первый порыв ветра перед грозой. Орки переговаривались шёпотом. Некоторые смотрели на Эмиля уже иначе. Никто бы не рискнул назвать это дружелюбием. До дружелюбия было далеко. Но и не как на добычу.

Следом поднялись старейшины. Сначала — самый старый, потом остальные, один за другим.

Старейшина в центре поднял посох и опустил его на землю.

Удар был негромким, но орки за кольцом его услышали.

— Большое Пламя приняло тебя, — сказал старейшина.

Без украшений. Без интонации. Слова были как закрытая дверь — не тёплая и не холодная, просто закрытая. Так произносят приговоры, которые нельзя оспорить, потому что они вынесены не ими.

— Вы — гости племени Пепельного Ветра.

После слов старейшины лагерь начал расходиться. Орки один за другим отворачивались от круга и возвращались к тому, чем занимались до суда. Кто-то шёл к кострам. Кто-то — к оружию, которое оставил у шатра. Двое молодых воинов о чём-то заспорили, уже не глядя в сторону Большого Пламени. Старейшины заговорили вполголоса, уже не как судьи и свидетели, а как орки, которым завтра снова нужно будет проснуться, развести огонь и жить дальше.

Племя возвращалось к будням.

Гарруг медленно посмотрел на Эмиля.

Потом на Гхарраша.

И Эмиль понял: это не конец.

Пламя дало им право жить.

Но Гарруг не простил.

И Гхарраш это тоже понял.

Старый воин с копьём стоял спокойно, почти неподвижно, но теперь между ним и Гарругом будто протянулась тонкая, раскалённая нить. Никто из орков вокруг, возможно, ещё не видел её ясно. Но она уже была.

Эмиль медленно выдохнул.

Фредди за его спиной сказал тихо, почти не двигая губами:

— Я правильно понимаю, что это та часть, где нас больше нельзя убить немедленно, но всё ещё можно убить с соблюдением местных формальностей?

— Молчи, — так же тихо сказала Заира.

— Я стараюсь. Просто местные формальности производят на меня сильное впечатление.

Гхарраш подошёл ближе.

Он остановился рядом с Эмилем, но смотрел не на него, а на старейшин.

— Не думай, что победил, Барнаби Трополаз, — сказал он негромко. — Ты победил только смерть, которую Гарруг выбрал для тебя сегодня.

Эмиль чуть повернул голову.

— В моём положении разница не кажется существенной.

— Сегодня — да.

Гхарраш наконец посмотрел на него.

В его глазах было то самое скрытое облегчение. Очень глубоко. Почти незаметно. Но оно было.

— Завтра разница может стать больше.

Эмиль позволил себе едва заметный кивок.

— Тогда постараемся использовать сегодняшний день разумно.

Гхарраш ничего не ответил.

Он отвернулся к кругу, снова став для всех остальных строгим воином Пепельного Ветра. Но прежде чем он повернулся окончательно, Эмиль заметил, как его взгляд на миг скользнул к Гарругу.

Гарруг всё ещё стоял у круга. Его лицо снова стало каменным, но теперь в этом камне не было прежней уверенности. Скорее трещина, которую он пытался удержать силой воли.

— Двое твоих людей, — повернувшись к Эмилю, сказал Гхарраш. — Те, что ждут у рощи. Я пошлю за ними четверых воинов. Они найдут их и проведут в лагерь. Но с моими пойдёт кто-то из ваших — тот, кого они знают и кому поверят. Иначе они могут решить, что Пепельный Ветер пришёл за новой добычей.

Эмиль повернулся к Кайрону.

Паладин уже смотрел на него — как смотрят люди, которые слышали разговор и уже приняли решение до того, как их спросили.

— Я пойду, — сказал Кайрон.

— Будьте внимательны, сэр Кайрон.

Кайрон коротко кивнул и двинулся к группе воинов, которых Гхарраш уже подзывал жестом.

Отправив группу, Гхарраш вернулся к Эмилю.

— Идите, — сказал Гхарраш. — Вам дадут место для ночи. Еду. Питьё. Посмотрят раны.

Фредди тихо выдохнул.

— Звучит как гостеприимство. Если не смотреть на лица хозяев.

— Не смотри на лица, — так же тихо ответил Эмиль. — Сегодня они и так сделали больше, чем хотели.

Их вели через лагерь медленно.

Орки расступались перед ними. Кто-то смотрел открыто, тяжело, с неприязнью. Кто-то отворачивался. Несколько детей выглядывали из-за взрослых, но теперь в их взглядах было уже не только любопытство. Там появился страх, смешанный с восторгом. Один маленький орчонок поднял два пальца, будто изображал кинжалы, но мать тут же схватила его за плечо и потянула назад.

Фредди заметил это.

— Поздравляю, Барнаби. Кажется, у тебя появились первые последователи.

— Надеюсь, они выберут себе менее огнеопасные игры.

— Дети редко выбирают менее огнеопасное, если уже видели более огнеопасное.

Палатка, к которой их привели, стояла чуть в стороне от обычных воинских шатров. Она отличалась от той, куда их заводили перед судом.

Больше. Выше. Тяжёлые кожаные полотнища были укреплены широкими полосами сыромятной кожи и расшиты знаками пепла, ветра и огня. У входа висели костяные подвески и тонкие металлические пластинки, тихо звеневшие от каждого движения воздуха. Внутри оказалось тепло и сухо. Пол покрывали толстые шкуры и плетёные циновки, у стен лежали подушки, а в центре стояла широкая медная жаровня, от которой поднимался терпкий травяной дым.

Это было уже не место для пленников.

Но и не место, где можно было забыть о страже у входа.

Эмиль осмотрелся и пришёл к выводу, что орки прекрасно владеют искусством промежуточных состояний. Их больше не собирались убивать немедленно. Им дали мягкие шкуры, тепло и еду. При этом снаружи стояли вооружённые воины, а где-то совсем недалеко Гарруг, желание которого убить их многократно увеличилось.

Почти сразу внесли еду.

Горячее мясо, нарезанное толстыми ломтями. Лепёшки из грубой муки. Копчёный сыр. Кислые ягоды в деревянной миске. Густую похлёбку с запахом степных трав и жира. Потом появился большой глиняный кувшин и несколько чаш из тёмного обожжённого дерева.

Эмиль осторожно понюхал напиток. Он был тёмно-янтарным, мутноватым, с лёгкой пеной у края. Пах хлебом, ягодами и чем-то терпким.

— Ну? — спросил Фредди.

— Пахнет так, будто пиво и вино долго спорили, кто из них важнее, а потом решили заключить сомнительный, но крепкий союз.

Фредди сделал маленький глоток, помолчал и с неожиданным уважением посмотрел в чашу.

— Союз, надо признать, оказался жизнеспособным.

Напиток и правда был неплох. Не вино и не эль, а что-то среднее: терпкое, чуть кислое, с сухим ягодным послевкусием и мягкой хлебной тяжестью. Он согревал горло, но не бил в голову сразу, что Эмиль счёл редким признаком зрелой цивилизации.

Некоторое время все ели молча.

После суда, поединка и слишком близкого знакомства с Духом Пламени даже Фредди, казалось, не находил в себе сил превращать каждый кусок мяса в философский комментарий.

Заира сидела ближе к выходу. Лаэриан почти не касался еды. Броган ел мрачно и обстоятельно, словно хотел доказать оркам, что гномью волю нельзя сломить даже подозрительной похлёбкой. Дурвин держался бледнее остальных, но чашу не выпускал. Сэр Авенир осторожно берег перевязанное плечо.

Эмиль сделал ещё глоток орочьего напитка и осторожно вдохнул.

Грудь после удара Духа всё ещё болела. Не так, чтобы мешать думать, но достаточно, чтобы каждая мысль получала неприятное сопровождение где-то под рёбрами.

Фредди заметил это.

— Рёбра?

— При мне.

Фредди посмотрел на него поверх чаши.

— В следующий раз, когда тебе предложат выбрать оружие перед смертельным поединком, я всё ещё буду рекомендовать что-нибудь длиннее столового прибора.

— Я приму твою рекомендацию к сведению.

— Ты не примешь.

— Нет.

Фредди вздохнул, но без раздражения. Скорее с усталой обречённостью человека, которому судьба давно выдала трудного знакомого и отказалась принимать его обратно.

Поздний ужин уже подходил к концу, когда у входа тихо звякнули костяные подвески.

В палатку вошёл Гхарраш. Он был без копья. И это почему-то сразу бросалось в глаза.

Двое орков остались снаружи, по обе стороны от входа. Гхарраш вошёл один, оглядел сидящих и задержал взгляд сначала на Эмиле, потом на Фредди.

— Мне нужно говорить с Барнаби Трополазом и магом, которого зовут Фредди, — сказал он. — Наедине.

Заира не двинулась, но взгляд её сразу стал холоднее. Сэр Авенир выпрямился. Броган перестал жевать.

Эмиль поставил чашу на низкий столик.

— Если разговор касается нас всех, лучше говорить при всех.

Гхарраш посмотрел на него без раздражения.

— Этот разговор касается того, почему вы всё ещё живы. И того, почему это может измениться.

Фредди медленно опустил свою чашу.

— Прекрасное начало частной беседы. После таких слов либо предлагают сделку, либо показывают яму.

— У нас нет ям, — сказал Гхарраш.

Фредди помолчал.

— Не уверен, что это меня успокоило.

Гхарраш не улыбнулся.

— Я не пришёл успокаивать.

Эмиль встретил его взгляд и понял: старый орк пришёл не как страж, не как судья и не как победитель. Он пришёл как воин, который увидел новую угрозу раньше остальных и теперь решал, можно ли говорить о ней с чужаками.

А значит, разговор действительно не должен был быть при всех.

Он медленно поднялся, чувствуя, как боль под рёбрами недовольно напоминает о себе. Потом посмотрел на Фредди и коротко кивнул в сторону выхода.

— Вставай, Странник. Если старый орк решил объяснить нам, почему мы ещё живы, думаю, с нашей стороны будет невежливо не выслушать причину. Особенно пока она действует.

Глава 22

Старший маг Леонард Фалькнер оказался человеком, который умел забирать людей у следствия так, будто оказывал следствию услугу.

Хольцер не спорил.

По крайней мере, не вслух.

Он только молча перечитал документ, поставил подпись там, где требовалось подтвердить передачу задержанных, и с таким выражением лица вернул бумагу Фалькнеру, словно передавал не протокол, а личное проклятие в официальной упаковке.

— Надеюсь, Круг понимает, какую ответственность берёт на себя, мастер Фалькнер, — произнёс следователь.

Молодой маг улыбнулся.

— Именно поэтому мы и забираем их у Управления, старший следователь. Чтобы ответственность наконец оказалась там, где её понимают.

Кассиан, наблюдавший за этим обменом с холодным интересом, отметил про себя, что в Дорнхайме ведомственная вражда развита не хуже промышленности. А значит, мир перед ним был сложнее, чем казался с первого взгляда. Там, где гномы спорили с магами за право распоряжаться пленниками, существовали законы, полномочия, границы влияния и, что особенно неприятно, люди, умеющие пользоваться всеми тремя.

Их вывели из допросных помещений не сразу.

Сначала каждому вернули верхнюю одежду. Оружие, разумеется, осталось у охраны. Затем пришли двое служащих в серых мундирах и сверили списки. После этого всех задержанных из рощи один за другим провели по длинному каменному коридору к заднему двору здания Управления.

Кассиан шёл первым. Руки его больше не были скованы. Он не счёл это добротой. Скорее — демонстрацией: Круг хотел показать, что не боится их настолько, чтобы тратить ремни.

За ним шёл Годфри. Паладин держался прямо, как на строевом смотре, хотя после удара парализующего устройства лицо его всё ещё казалось тяжёлым и бледным. Следом вели остальных: сэра Ролана, сэра Марека, Эридана и его эльфов, Брогрина, Неррика и оставшихся людей экспедиции. Никто не говорил. Даже Брогрин и Неррик молчали, что при иных обстоятельствах Кассиан счёл бы тревожным признаком приближающегося конца света.

Во дворе их ждала самоходная телега.

Телегой её можно было назвать только из уважения к привычным словам. На самом деле это была закрытая, тяжёлая машина на шести широких колёсах с металлическими ободами и заклёпанными боками. Спереди под коротким навесом находилось место водителя и два кресла для сопровождающих. В задней части — длинный закрытый отсек с узкими окнами под самой крышей, больше похожий на передвижную камеру, созданную людьми, которые не доверяли ни лошадям, ни пассажирам.

Из-под днища тянулся запах горячего масла, угля и чего-то ещё — резкого, металлического, слегка озонового. Где-то внутри машины низко гудел механизм.

Годфри остановился на мгновение и посмотрел на неё с тем выражением, с каким рыцарь смотрит на лошадь, собранную из котла, сундука и плохого сна кузнеца.

— Мастер Фалькнер, я правильно понимаю, что это предназначено для перевозки живых людей?

Фалькнер, уже поднимавшийся в переднюю часть, обернулся.

— В основном да, сэр Годфри. Но, должен признать, при проектировании заднего отсека удобство живых людей не было главным требованием.

Фалькнер занял место спереди. Задний отсек открыли для задержанных.

Кассиан поднялся первым. Внутри было тесно: две продольные лавки, металлический пол, мутная лампа под потолком, крепления вдоль стен. Сейчас их не использовали. Это было важно. Но само их наличие говорило достаточно.

Годфри сел напротив него, оглядел стены, дверь, узкие окна, потом коротко посмотрел на Кассиана.

— Нас передали магам, — сказал он наконец. — Не освободили.

— Разумеется.

— Значит, стало не лучше. Просто иначе.

Кассиан чуть склонил голову.

— Иногда «иначе» — это всё, что можно получить между одной опасностью и следующей.

Годфри принял этот ответ без возражений.

Дверь закрылась снаружи. Засов лязгнул. Телега дёрнулась, низко заурчала и покатилась вперёд.

Через узкие окна Кальдбург проходил мимо тяжёлым каменным потоком. Улицы были широкими, вымощенными тёмным булыжником. По ним двигались рабочие в плотных куртках, гномы в кожаных фартуках, повозки, паровые фургоны и другие самоходные машины, каждая из которых выглядела так, будто её собирали люди, считавшие шум доказательством надёжности. Над крышами тянулись трубы. Из них поднимался дым, смешиваясь с утренним туманом.

Эльфы смотрели на город без выражения. Но Кассиан видел, как один из них едва заметно морщится каждый раз, когда телега проезжала мимо очередного густого выброса угольного дыма. Эридан сидел неподвижно, с лицом командира, который понимает: его людей увозят всё дальше от точки, где он ещё мог хоть что-то контролировать.

Неррик, напротив, смотрел не на город, а на саму машину. Его взгляд время от времени опускался к полу, потом поднимался к стенам, задерживался на заклёпках, на вентиляционных прорезях, на креплениях лавок. Кассиан не сомневался: если бы гному дали час, инструменты и отсутствие охраны, он разобрал бы эту телегу не из вредности, а из профессионального уважения к чужому труду.

Брогрин наклонился к нему и что-то тихо сказал. Неррик ответил так же тихо, но по выражению Брогрина стало ясно: ответ касался либо давления в котле, либо вероятности взрыва. В обоих случаях он не был утешительным.

Годфри заметил их обмен и впервые за всю дорогу позволил себе короткий, почти невидимый вздох.

— Если гномы начинают обсуждать механизм шёпотом, — сказал он, — мне всегда хочется оказаться подальше от механизма.

Брогрин услышал и повернул голову.

— Вы совершенно правы, сэр Годфри. Если гномы обсуждают механизм шёпотом, это значит, что рядом есть посторонние, которым не следует знать, насколько плохо всё может быть устроено.

На этом разговор закончился. Разговор вообще имел обыкновение заканчиваться, когда все остались достаточно довольны ответами, чтобы не портить их новыми вопросами.

Самоходная телега свернула на более широкую улицу. Здесь город становился богаче. Фасады домов поднимались выше, окна были шире, на дверях появились бронзовые ручки и гербы. Копоти было меньше, камня — больше. По краям мостовой стояли фонари на кованых столбах. На перекрёстках дежурила городская стража.

Машина остановилась у большой площади.

Дверь открыли.

Кассиан вышел первым и на мгновение задержался на ступени.

Перед ними возвышалось здание, которое было слишком большим для конторы, слишком деловым для дворца и слишком гордым для обычного административного дома. Широкий фасад из светло-серого камня поднимался на четыре этажа. Высокие окна были обрамлены бронзовыми переплётами. К главному входу вела широкая лестница, по обеим сторонам которой стояли статуи гномов-строителей. Один держал молот и свиток чертежей, другой — раскрытую книгу и шестерню.

Над входом висел герб: каменный щит, шестерня и три башни, соединённые мостом.

А выше, чуть под карнизом, был другой знак: серебряный круг, пересечённый тонкими линиями, похожими на карту звёзд, заключённую в печать.

Фалькнер спустился из передней части машины и подошёл к ним.

— Ратуша Кальдбурга, — сказал он. — Здесь заседают городской совет, магистрат, торговая палата, канцелярия мэра и ещё несколько учреждений, каждое из которых убеждено, что без него город немедленно рухнет в бездну. Восточное крыло занимает представительство Великого Магического Круга.

Он сказал это без насмешки. Скорее с привычной усталостью человека, который слишком часто объяснял устройство власти тем, кто надеялся, что власть устроена проще.

Кассиан поднял взгляд к серебряному знаку.

— Значит, маги находятся в самом здании городской власти.

— Это удобно, — ответил Фалькнер. — Когда в городе происходит магическая неприятность, чиновникам не нужно далеко бежать, чтобы найти виновных.

Годфри посмотрел на молодого мага.

— Вы говорите так, будто это вас не оскорбляет.

Фалькнер впервые ответил не сразу. Он перевёл взгляд на лестницу, на стражу у входа, на окна восточного крыла.

— В Дорнхайме магов боятся меньше, чем в большинстве стран, сэр Годфри. Но доверяют нам примерно так же. Город хочет, чтобы мы были рядом, когда мы нужны. И достаточно близко, чтобы за нами можно было наблюдать, когда мы не нужны. Это не оскорбление. Это политика.

Кассиан отметил ответ. Не мальчишеский. Не показной. Фалькнер был молод, но не глуп.

Их провели вверх по лестнице.

У входа стояли гномы городской стражи.

Внутри ратуша оказалась ещё внушительнее. Высокий вестибюль с колоннами. Мраморный пол. Бронзовые таблички с постановлениями. Портреты прежних мэров на стенах — все с лицами, которые, судя по выражению, ещё при жизни подозревали будущее в недостаточном благоразумии.

Фалькнер повёл их не к центральной лестнице, а вправо, туда, где шум здания постепенно глох. Коридор становился уже, свет мягче, стражи меньше. На стенах появились не городские гербы, а знаки Круга: серебряные линии, окружности, геометрические фигуры, в которых Кассиан пока не видел смысла, но уже подозревал систему.

Перед высокой дверью из тёмного дерева Фалькнер остановился.

— Здесь вас осмотрят, накормят и разместят до разговора с представителями Круга. Не допроса, — добавил он, прежде чем Годфри успел что-либо сказать. — Допросом занималось Управление безопасности. Мы будем задавать вопросы.

Годфри посмотрел на него тяжело.

— Для человека, сидящего по одну сторону стола, разница может быть не так уж велика.

— Может, — согласился Фалькнер. — Поэтому я скажу иначе. Управление пыталось понять, нарушили ли вы закон. Круг же волнуют законы совсем иного порядка.

Кассиан посмотрел на Фалькнера внимательнее.

— Каков наш статус? — спросил Кассиан.

Фалькнер посмотрел на него почти с одобрением.

— Временные лица под защитным надзором Круга до определения вашего правового и магического статуса.

— Хорошая формулировка.

— К сожалению, не просто формулировка.

Маг открыл дверь.

За ней начиналось восточное крыло ратуши — представительство Великого Магического Круга. И Кассиан, переступая порог, понял: их история окончательно перестала быть делом о незаконном проникновении в чужое государство.

Восточное крыло отличалось от остальной ратуши так же, как библиотека отличается от парадного зала: формально то же здание, но атмосфера совершенно иная. Здесь было тише. Запах каменной пыли и чиновничьих чернил, пропитавший все остальные коридоры, уступал другому — более сложному, многослойному. Пахло сухими травами и лавандой, тёплым воском свечей, чем-то смолистым и слегка древесным. А под всем этим, как фундамент под красивым домом, жил другой запах. Тот особый запах, который появляется в местах, где долго работают с магией и давно считают это обычным делом.

За дверью тянулся широкий коридор, слишком чистый, слишком тихий и слишком хорошо освещённый для места, где, по словам Фалькнера, должны были заниматься магическими неприятностями. Стены покрывали панели из тёмного дерева, между ними висели серебряные знаки Круга. Под ногами лежал мягкий ковёр глубокого синего цвета, приглушавший шаги так старательно, будто само здание считало лишний шум признаком дурного тона.

У входа в крыло их встречал человек.

Высокий, сухой, безупречно прямой, в чёрном сюртуке старомодного кроя, с серебряной цепочкой у жилета и белыми перчатками. Седые волосы были зачёсаны назад с такой строгостью, будто каждая прядь получила письменное распоряжение и не смела его нарушить. Лицо — спокойное, внимательное, не допускающее ни малейшей эмоции сверх той, которую он сам счёл бы уместной.

— Господа, — произнёс Фалькнер, останавливаясь рядом с ним. — Позвольте представить вам смотрителя представительства Великого Магического Круга в Кальдбурге. Мастера Себастьяна Ворна, мага и хранителя восточного крыла. В его ведении находится персонал, размещение гостей, защитные контуры, переходные залы, внутренний порядок и, как он сам любит напоминать, всё то, о чём маги обычно вспоминают только после того, как это начинает гореть.

Смотритель даже не моргнул.

— Мастер Фалькнер, — произнёс он. Голос у него был ровным, умеренным, как у человека, который давно решил, что ни одна ситуация не заслуживает повышенного тона. — Рад вашему возвращению.

Кассиан посмотрел на него внимательнее.

Перед ним стоял маг, но магом в привычном смысле Ворн казаться явно не стремился. В нём не было ни учёной рассеянности, ни показной таинственности, ни той лёгкой оторванности от земных дел, которую Кассиан часто замечал у людей, слишком долго имевших дело с силами, плохо признающими расписание. Себастьян Ворн больше походил на чиновника или военного, для которого порядок был чем-то обыденным, вроде гравитации.

Фалькнер повернулся к задержанным.

— Мастер Ворн займётся вами до отправки в штаб-квартиру Круга. С этого момента все бытовые вопросы решаются через него. Медицинский осмотр, комнаты, пища, одежда, ванны, охрана и порядок передвижения по крылу.

— Именно так, — подтвердил Ворн. — Позвольте изложить порядок ближайшего часа. — Он не стал спрашивать, удобно ли. Он просто начал. — В первую очередь каждому из вас будет оказана медицинская помощь. У нас есть двое лекарей — они уже ждут. После этого вы сможете привести себя в порядок: для каждого подготовлена комната с горячей водой. Одежда — чистая, приблизительно вашего размера — будет ожидать вас там же. Затем — ужин.

Ворн перевёл взгляд на членов экспедиции. Не задерживался ни на ком слишком долго.

— Одно небольшое уточнение, — он выдержал короткую паузу. — Самостоятельные прогулки по крылу без сопровождения и посещение помещений, которые не были для вас предназначены, строго не рекомендуются. Это сказано не как угроза. Просто некоторые комнаты здесь таковы, что незваный визит может оказаться неприятным — прежде всего для самого визитёра.

Прежде чем двинуться вперёд, Ворн обернулся.

— После ужина вас проводят в переходный зал. Оттуда вы будете перемещены в Аркхольм, где находится штаб-квартира Великого Круга. Как я уже сказал, у вас ровно час до отправления.

Годфри медленно поднял взгляд.

— Сколько займёт дорога до этого вашего Аркхольма?

— Около минуты, — ответил Ворн. — Максимум.

Несколько секунд в коридоре не было никакого звука, кроме едва слышного гудения где-то в глубине крыла.

— Это близко? — осторожно спросил Эридан.

— Нет. — Ворн сложил руки перед собой. — На восточном побережье материка. Приблизительно в четырёх тысячах миль отсюда.

Брогрин открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Четыре тысячи миль — за минуту?

— За минуту, — подтвердил Ворн. — Иногда быстрее.

— Как? — спросил Брогрин.

— Вы сами всё увидите, — сказал Ворн. — После ужина.

По тому, как он это произнёс, было ясно: продолжения не будет. Не из высокомерия — просто он уже решил, что объяснение здесь менее полезно, чем демонстрация.

Кассиан ни о чём не спросил. Он мысленно повторил расстояние и не сразу нашёл для него место в привычной картине мира. Армии ради такого пути умирали в снегах и болотах. Короли тратили годы на дороги, мосты и порты. А здесь сухой человек в белых перчатках произнёс «около минуты» так, будто говорил о переходе из одной комнаты в другую.

— Прошу следовать за мной, — сказал Ворн и пошёл вперёд тем же ровным, умеренным шагом. — Лекари ждут вас в правом коридоре.

Час прошёл быстро — или медленно, в зависимости от того, кто как его провёл.

Лекари оказались молчаливыми, аккуратными и профессиональными. Они осматривали раны без лишних вопросов, накладывали повязки без лишних слов и вообще производили впечатление людей, которым платят именно за то, чтобы не задерживаться дольше необходимого.

После осмотра их провели в соседние комнаты. Там действительно ждали горячая вода, чистые полотенца, мыло с резким травяным запахом и одежда — простая, добротная, местного покроя, без знаков и гербов, серо-синей расцветки, которую можно было носить не задумываясь о том, кому ты принадлежишь.

Горячая вода вернула телу ощущение принадлежности самому себе. После допросной, каменных коридоров, самоходной телеги и запаха угля простая возможность смыть с кожи пыль, пот и следы чужого мира показалась роскошью.

Ужин был подан в небольшой комнате с длинным столом. Хороший хлеб, горячее мясо, сыр и что-то вроде тёмного пива в высоких кружках. Никто за столом не говорил много. Усталость взяла своё.

Годфри съел всё, что стояло перед ним, с мрачной добросовестностью человека, который уважает горячую еду. Эридан почти ничего не тронул. Брогрин, напротив, внимательно изучил тёмное пиво, сделал глоток и, кажется, впервые за утро признал за этим миром право на существование.

Кассиан ел методично и думал.

Ровно через час дверь открылась.

На пороге стоял Ворн — всё в том же безупречном сюртуке, будто час для него вообще не прошёл. Рядом с ним — Фалькнер, с неизменной лёгкой улыбкой человека, которому происходящее всегда намного интереснее, чем он показывает.

— Прошу прощения за вторжение, — сказал Ворн. — Время, которое я обозначил, истекло.

Брогрин тихо проворчал что-то себе в бороду, но достаточно неразборчиво, чтобы это можно было счесть благодарностью.

Ворн, судя по всему, именно так и счёл.

Годфри поднялся, одёрнул новую куртку и посмотрел на Кассиана.

Кассиан уже стоял.

Их провели обратно в глубину крыла, дальше того места, где они были раньше. Коридор становился уже, ковёр под ногами — темнее. Серебряных знаков на стенах стало больше. Свет здесь был другим — не от ламп, а от чего-то, встроенного прямо в камень: ровного, чуть голубоватого, без теней.

Коридор закончился тяжёлой круглой дверью — без ручки, без замка, без каких-либо признаков того, как именно она открывается.

Только серебряный знак Великого Круга в центре и несколько тонких линий, расходившихся от него к краям. Ворн снял правую перчатку. Это оказалось настолько неожиданным, что Кассиан невольно обратил внимание на его руку: сухую, жилистую, с тонким серебряным кольцом на среднем пальце.

Смотритель коснулся знака.

Линии на двери вспыхнули мягким светом. Дверь бесшумно отошла в сторону.

За ней открылся круглый зал.

Зал был круглым, высоким, почти пустым. Стены терялись в полумраке, но по ним тянулись серебряные линии, сходившиеся к центру пола. Там, в середине помещения, находилась широкая каменная площадка, обведённая несколькими концентрическими кругами. Вокруг неё стояли четыре высоких пилона из тёмного камня. Между ними воздух казался плотнее, чем должен был быть. Он не светился, не дрожал, не раскрывался в сияющую дверь. И всё же взгляд почему-то не хотел задерживаться в самом центре площадки, будто разум предпочитал не уточнять, что именно там отсутствует.

— Прошу, — сказал Ворн, сделав жест внутрь.

Кассиан сделал шаг и остановился.

Годфри остановился рядом с Кассианом.

— Это и есть дорога? — негромко спросил он.

Ворн надел перчатку обратно.

— Нет, сэр Годфри. Дорога — это способ добраться туда, где вас пока нет. Переход устроен иначе.

Брогрин остановился у порога и посмотрел на серебряные линии. Потом на центр зала. Потом на Ворна.

— Что это? — спросил он.

— Переходный зал, — ответил Ворн.

— А что делает переходный зал?

— Именно то, о чём говорит его название, — сказал Ворн. — Прошу вас встать в центре.

Он произнёс это с той же невозмутимостью, с которой предлагал занять место за обеденным столом.

Фалькнер посмотрел на Кассиана.

— После вас, отец Кассиан.

За спиной Кассиана стояли его люди. Не все — некоторые уже погибли, другие остались в ином мире, возможно, в тщетном ожидании помощи. Но те, кто уцелел, были с ним здесь и сейчас. Остановится он — остановятся и они. Поддайся он страху, и этот страх поглотит их всех.

Он посмотрел на серебряные линии, на четыре тёмных пилона, на центр площадки, где воздух казался не пустым, а вырезанным.

— Идём, — сказал Кассиан.

И первым шагнул внутрь.

Глава 23

Фредди поставил чашу на низкий столик и медленно поднялся.

— Мне всегда нравились беседы, начинающиеся с выяснения причин нашего временного существования, — сказал он. — В них есть честность, которой обычно не хватает дипломатии.

Заира проводила их взглядом. Она ничего не сказала, но по тому, как её рука всё ещё лежала на колене, Эмиль понял: отсутствие оружия она воспринимала как досадное стечение обстоятельств, которое при первой возможности следовало исправить. Сэр Авенир поднялся было следом, но Эмиль коротко покачал головой.

— Останьтесь здесь. Согласитесь, никто не стал бы тратиться на такой ужин и приличную выпивку, только чтобы потом устраивать бойню. Захоти они нашей смерти — нас бы давно отравили. Этим же самым ужином.

Сэр Авенир не выглядел удовлетворённым этим объяснением, но сел. Паладины, как заметил Эмиль, вообще редко выглядели удовлетворёнными объяснениями, если в них не входили слова «стена щитов», «приказ» и «мы умрём ради».

Гхарраш уже ждал у входа.

Он вышел первым. Эмиль и Фредди последовали за ним.

Лагерь Пепельного Ветра стал ночным лагерем, а не местом суда. Большое Пламя всё ещё горело в центре стоянки, но вокруг него уже не было того плотного круга лиц, копий и ожидания смерти. У малых костров сидели орки. Где-то тихо смеялись женщины. В дальних загонах шевелились степные звери. Молодые воины, проходя мимо Эмиля, смотрели на него с настороженным уважением, смешанным с обидой на то, что уважать приходится чужака.

Гхарраш вёл их через лагерь молча.

Двое воинов шли чуть позади, на расстоянии. Они держались на той тонкой дистанции, где конвой ещё маскируется под случайного спутника, но ночная прохлада уже не пьянит фальшивым чувством свободы.

Шатёр Гхарраша стоял ближе к краю стоянки, там, где начиналась темнота степи. Он был меньше шатров старейшин, но крепче поставлен, ниже и тяжелее, как жилище человека, который больше доверяет ветру, если тот сначала ударяется о добрую кожу и прочные колья.

Внутри не было украшений. Ничего лишнего. Несколько шкур на полу, короткий стол из тёмного дерева, светильник с жиром, пара деревянных чашек. На стене висело копьё и что-то завёрнутое в кожу, достаточно длинное, чтобы быть оружием. Пахло дымом, старой кожей и смолой — без трав, без лаванды, без претензий на что-то большее, чем место для ночлега.

Это был шатёр человека, который ценил пространство и не тратил его на предметы, не имеющие применения.

Гхарраш опустился на шкуры у стола. Налил в чашки из небольшого кувшина — тот же напиток, что был в гостевой палатке, только холоднее.

Эмиль сел. Фредди устроился рядом, не торопясь, с видом мага, который уже понял, что ночь будет долгой, и принял это.

Некоторое время Гхарраш молчал.

Причина крылась не в отсутствии подходящих для начала слов. Он скорее проверял способность своих гостей молчать в ответ.

Как оказалось, они способны.

— Ты сказал у Большого Пламени, что вам нужно идти к горам. К Хребту Осколков, — сказал он наконец.

Эмиль кивнул.

— Да. Мы шли туда ещё до того, как оказались в ваших руках.

— Тогда слушай внимательно, Барнаби Трополаз. Я скажу то, что не стал бы говорить чужаку вчера. И, возможно, не должен говорить сегодня. Но Пламя не сожгло тебя. Значит, у меня есть право.

Фредди чуть наклонил голову.

— Это, должен признать, одна из самых тревожных форм доверия, которые я слышал.

Гхарраш посмотрел на него, проверяя, стоит ли тратить время на замечание.

Потом продолжил:

— Три года назад в горах начались мелочи. Такие, над которыми смеются, пока не начинают считать пропавших.

Гхарраш говорил ровно, но пальцы его медленно сжимались на чаше.

— Охотники слышали голоса в пустых расселинах. Ночью между камней появлялся свет. Камни звенели под ногами, будто внутри них натянули железные струны. Звери уходили с троп. Птицы перестали летать над некоторыми перевалами. Старики сказали: горы дышат дурным сном. Молодые смеялись.

Он поднял глаза на Эмиля.

— Молодые всегда смеются первыми. Они ещё не знают, как часто старики правы.

Он помолчал, глядя не на Эмиля, а куда-то сквозь стену шатра, туда, где за ночной степью темнели невидимые отсюда горы.

— Потом стали пропадать люди. Сначала по одному. Охотник. Разведчик. Пастух, который погнал зверей слишком близко к каменным осыпям. Потом исчезли трое воинов из нашего племени. Хорошие следопыты. Они ушли проверить старую тропу к Чёрному Зубу и не вернулись. Мы нашли следы у входа в ущелье. Дальше следы обрывались на ровном камне. Не у края пропасти. Не у воды. Не там, где можно сорваться или спрятаться. Просто шли — и перестали быть.

Эмиль смотрел на него. Внутри что-то медленно складывалось — как складывается карта, когда находишь точку, от которой расходятся все остальные дороги.

Три года. Пропадающие люди. Что-то, чему нет названия. Он вспомнил голос Кассиана на завтраке в Ивовом Броде: «Вспышки фиксируются уже давно. Не дни и не месяцы. Годы».

Фредди уже не улыбался.

— А магические следы? У вас есть шаманы. Они что-нибудь видели?

— Шаманы видели слишком много и потому сказали слишком мало, — ответил Гхарраш. — Один сказал, что в камне открывается чужое эхо. Другой — что там ходят мёртвые огни. Третий после возвращения три дня не говорил, а потом велел сжечь свою обувь. Это не те ответы, с которыми старейшины любят отправлять воинов в горы.

Эмиль медленно провёл пальцем по краю стола.

— И последний год вы туда больше не ходите.

— Мы не ходим, — сказал Гхарраш. — И соседнее племя тоже. Племя Серого Грома пасёт свои стада к востоку от наших земель. Их тропы ближе к северным склонам Хребта. У них началось то же самое. Пропали два охотничьих отряда. Потом караван, шедший старой соляной дорогой. Потом дозор из шести воинов. После этого их старейшины закрыли тропы. Наши сделали то же самое.

Он сжал ладонь в кулак и положил её на стол.

— Я пытался собрать большой отряд. Дважды. Не мальчишек с копьями, а воинов, которые умеют возвращаться из плохих мест. Я просил разрешения у старейшин. Говорил, что горы не перестанут быть нашими только потому, что мы перестали смотреть в их сторону. Говорил, что если зло сидит в камне, оно не станет меньше оттого, что мы назовём нашу нерешительность мудростью. Но каждый раз мне отказывали.

Эмиль уже знал ответ, но всё равно спросил:

— Гарруг?

Гхарраш кивнул.

— Гарруг. Всегда Гарруг. Он говорил, что племя не должно терять воинов ради теней и слухов. Что степь кормит нас, а горы пусть сами держат свои проклятия. Что тот, кто ведёт людей в Хребет Осколков после всех исчезновений, хочет не узнать правду, а ослабить Пепельный Ветер.

Старый орк произнёс последние слова без выражения, но Эмиль услышал в них давнюю злость. Не горячую, как у Гарруга. Холодную. Такую, которая не уходит, потому что слишком хорошо помнит каждую причину остаться.

— Может быть, он просто боится потерять ещё людей, — сказал Фредди осторожно.

— Гарруг не трус, — ответил Гхарраш сразу. — И не глупец. В этом его опасность. Трус прячется. Глупец кричит. Гарруг умеет ждать, давить и выбирать слова, которые звучат как забота о племени. Но каждый раз, когда речь заходит о горах, он не просто спорит. Он закрывает путь. Любой путь.

Эмиль посмотрел на него внимательнее.

— Ты думаешь, у него есть причина, о которой он не говорит.

— Я думаю, что старый воин редко встаёт грудью перед пустым местом.

Гхарраш потянулся к деревянной чаше, но не стал пить.

— И то же самое происходит у Серого Грома. Там главный старейшина — Ургул Седой. Он стар, упрям и держит совет крепче, чем молодой воин держит первый настоящий меч. У меня есть друг в том племени. Хоррак. Их главный воин. Мы с ним не раз стояли плечом к плечу против степных налётчиков. Если Хоррак говорит, что земля под ногами трескается, я не спрашиваю, точно ли он расслышал звук.

Эмиль молчал.

Гхарраш продолжил:

— Хоррак прислал мне слово этой весной. Он пытался собрать отряд к северным склонам. Ургул запретил. Потом ещё раз. Потом сказал, что всякий, кто поведёт воинов к Хребту без воли старейшин, будет отвечать перед Пламенем своего племени как мятежник. Хоррак не стал спорить открыто. Он умнее, чем любит показывать. Но он написал мне: «Нас держат от гор не страхом. Нас держат решением».

Фредди медленно выдохнул.

— Два племени. Два старейшины. Одни и те же горы. Одни и те же запреты.

— Да, — сказал Гхарраш. — И теперь приходите вы. Чужаки, которые говорят, что им нужно именно туда. Чужак выходит против Духа Пламени и остаётся жив. Чужой маг касается Большого Пламени и не погибает на месте. Старейшины могут ненавидеть это, могут бояться, могут делать вид, что ничего не изменилось. Но закон уже сдвинулся.

Эмиль понял. И от этого понимания ему стало не легче.

— Почему вы рассказываете нам это? — спросил он.

Гхарраш посмотрел на него долго. По-прежнему без лишней теплоты, но и без враждебности. С той прямотой, которая бывает у людей, когда они говорят то, что думают, и ждут того же в ответ.

— Потому что ваш прибор указывает в Хребет. Потому что Большое Пламя приняло тебя. — Он помолчал. — И потому что завтра я созову совет старейшин.

Эмиль чуть прищурился.

— И?

— И я хочу, чтобы ты встал перед советом и попросил помощи в экспедиции к Хребту Осколков. Официально. Как гость, принятый Пламенем. — Гхарраш посмотрел на него прямо. — Я поддержу тебя.

Молчание.

Фредди медленно посмотрел на Эмиля — с тем выражением, которое означало: «Я вижу, что ты уже думаешь, но мне хотелось бы услышать это вслух».

Эмиль думал.

Гхарраш не просил их об одолжении. Он предлагал сделку — достаточно честную, чтобы её рассмотреть. Он не мог продавить экспедицию через совет напрямую, пока Гарруг ему противостоял. Но чужак, принятый Пламенем, попросивший о чём-то на совете — это другая история. Это другой политический вес.

Гхарраш использовал их. Они использовали Гхарраша. Это называлось союзом.

Фредди и Эмиль переглянулись.

Коротко. Без слов.

— Хорошо, — сказал Эмиль. — Завтра на совете я скажу то, что тебе нужно.

Старый орк кивнул. Без благодарности, без облегчения — просто принял ответ как данность. Так принимают то, что ожидали услышать, но хотели проверить.

— Один вопрос и от меня, — добавил Эмиль, уже поднимаясь.

Гхарраш ждал.

— Хоррак. Он сможет прийти?

Что-то в лице старого орка изменилось. Едва заметно — как меняется выражение у людей, когда чужак, которому они не доверяли, задаёт вопрос, который задал бы свой.

— Я пошлю гонца за ним, — сказал Гхарраш.

Утро в лагере Пепельного Ветра началось без торжественности.

Солнце ещё не поднялось высоко, но степь уже сбросила ночную прохладу. Над шатрами тянулся дым от малых костров. Женщины разливали похлёбку по деревянным чашам, дети гоняли друг друга между привязанными зверями, воины проверяли ремни, копья, седла и ножи. Племя жило так, будто ночью не было ни суда, ни побеждённого Духа Пламени.

Но это было только снаружи.

Эмиль понял это сразу, когда их повели к Большому Пламени. Фредди стоял рядом, непривычно молчаливый.

У Большого Пламени уже сидели старейшины.

Семеро, как и ночью.

Старого орка, который вёл суд, звали Рагдор. Он занимал место в центре. Шаарга сидела по правую руку от него, прямая, сухая, с лицом, на котором возраст не смягчил ни одной черты. Гарруг находился слева. Он выглядел почти так же, как ночью: тяжёлый, неподвижный, с ритуальной татуировкой на половине лица. Только в глазах его теперь не было прежнего огня. Там было нечто хуже — пепел, под которым ещё тлела ненависть.

Гхарраш стоял перед старейшинами.

Когда Эмиль и Фредди подошли, Рагдор, поднял посох и ударил им о землю.

Гул разговоров вокруг круга стих.

— Гхарраш, старший воин Пепельного Ветра, просил утреннего совета, — произнёс он. — Совет собран. Говори.

Гхарраш склонил голову, признавая порядок. Потом выпрямился.

— Я прошу совет выслушать гостей племени, принятых Большим Пламенем, — сказал он. — Они хотят идти к Хребту Осколков. Я прошу дать им проводников, зверей, припасы и право пройти через наши земли к горным тропам.

По кругу прошёл тяжёлый ропот.

Гарруг даже не стал ждать, пока он стихнет. Он поднялся медленно, словно давал всем время увидеть, что он всё ещё стоит, всё ещё старейшина, всё ещё имеет право говорить перед Пламенем.

— Ты просишь слишком мало, Гхарраш, — сказал он. Голос его был ниже, чем ночью, и от этого опаснее. — Скажи прямо. Ты просишь не проводников для чужаков. Ты просишь открыть путь в горы. Тот самый путь, который совет уже дважды запретил тебе открывать.

Гхарраш не отвёл взгляда.

— Я прошу дать гостям то, что положено гостям, если их дорога проходит через наши земли.

— Не прячь свою волю за их спинами, — резко сказал Гарруг. — У тебя есть свой интерес в Хребте Осколков. Ты говоришь о долге, о степи, о тропах, но все здесь помнят: среди тех, кто не вернулся с тропы к Чёрному Зубу, был твой сын. Баарт.

Эмиль медленно посмотрел на Гхарраша. Ночью тот рассказывал о трёх воинах, пропавших в горах. Хороших следопытах. Но не сказал, кто они были.

Теперь стало ясно почему.

Гхарраш стоял неподвижно. Лицо его не изменилось. Только пальцы на мгновение плотнее легли на древко копья.

Гарруг увидел это. И ударил туда же.

— Ты хочешь идти в горы не ради племени. Ты хочешь найти кости своего сына или того, кто забрал его. Не называй это мудростью. Не называй это долгом. Это горе. А горе плохо ведёт воинов.

По кругу прокатился низкий звук. Это был звук страха перед тем, что было сказано вслух.

Шаарга медленно повернула голову к Гарругу.

— Ты говоришь о горе смело для того, кто похоронил сына этой ночью.

Гарруг резко посмотрел на неё.

На миг показалось, что он ответит.

Но Шаарга не отвела глаз, и Гарруг сдержался. Это сдерживание стоило ему усилия, заметного всем.

Гхарраш заговорил только тогда, когда круг снова притих.

— Да, — сказал он. — Баарт был среди тех, кто не вернулся. Мой сын. Моя кровь. Я не говорил этого раньше, потому что не просил жалости. Не прошу её и сейчас. Но если совет считает, что отец не имеет права говорить о земле, где пропал его сын, тогда пусть скажет это перед Пламенем.

Он повернулся к старейшинам, а не к Гарругу.

— Но Баарт был не один. С ним пропали Варш и Тогрим. До них — охотники. После них — люди Серого Грома. Если это только моё горе, значит, наше племя стало слишком бедным на память.

Старейшины молчали.

Гарруг шагнул вперёд.

— Память не должна становиться петлёй на горле живых. Хребет Осколков забирает тех, кто идёт туда. Это знают наши охотники. Это знают шаманы. Это знает Серый Гром. Мы закрыли тропы, чтобы сохранить племя. А теперь ты хочешь открыть их ради чужаков, которые вчера лгали нам, применяли колдовство к Большому Пламени и убили моего сына.

Последние слова он произнёс ровно.

И именно поэтому они ударили сильнее.

Эмиль почувствовал, как вокруг меняется воздух. Часть орков смотрела уже не на Гхарраша, а на него. Не как на гостя. Как на причину.

Гхарраш тоже понял это.

— Ругхар вошёл в Пламя по твоему требованию, Гарруг, — сказал он. — Не по моему. Не по воле чужака. Закон, которым ты хотел убить гостей, дал им право говорить.

— Не смей.

— Я говорю перед Пламенем.

Гарруг подался вперёд.

— Ты говоришь перед Пламенем словами человека, которому чужаки стали удобны.

Гхарраш не ответил сразу. И от этого молчания его ответ прозвучал тяжелее.

— Да, — сказал он. — Они удобны. Так же, как удобен нож, когда нужно разрезать верёвку. Так же, как удобен огонь, когда нужно увидеть, что стоит в темноте. Я не зову их друзьями. Я не отдаю им сердца Пепельного Ветра. Я говорю только одно: их дорога ведёт туда, куда мы сами боимся смотреть. И если мы умны, мы используем эту дорогу.

Фредди чуть наклонился к Эмилю и тихо сказал:

— Я начинаю подозревать, что в орочьей политике слово «гость» означает «человек, которого пока выгоднее не убивать».

Старейшина в центре поднял ладонь.

— Пусть говорит чужак.

Гул стих.

Эмиль сделал шаг вперёд.

Он чувствовал, как снова заболели рёбра. Может быть, от вчерашнего удара. Может быть, от того, сколько глаз сейчас смотрело на него и решало, имеет ли он право дожить до следующего вечера.

Он остановился на краю круга.

— Я не пришёл просить вас открыть горы ради Гхарраша, — сказал он. — И не пришёл спорить с Гарругом о его потере. То, что случилось с его сыном, было частью вашего закона. Я вышел на бой, потому что мне не оставили другого пути. Если бы я мог сохранить и его жизнь, и свою — я бы сделал это. Но вчера Большое Пламя поставило нас туда, где обычно выживает только один.

Гарруг смотрел на него неподвижно.

Эмиль не стал смотреть в сторону. Он продолжил:

— Но сейчас речь не о вчерашнем бое. Речь о Хребте Осколков. Вы считаете, что это ваша беда. Гхарраш считает, что это ваша беда. Гарруг говорит, что лучше оставить горы самим себе. Я понимаю оба взгляда. Но я должен сказать то, что знаю: подобное происходит не только у вас.

Шаарга чуть подалась вперёд.

— Говори яснее.

— В нашем мире несколько лет назад тоже начались странные явления. Сначала мелкие. Вспышки магии там, где их не должно было быть. Следы сил, которым не находили имени. Места, где дорога переставала вести туда, куда должна. Потом стали исчезать отряды. Экспедиции. Люди шли в горы, оставляли следы, посылали вести — и потом исчезали так, будто их сняли с земли. Не убили, а просто забрали из мира.

Фредди сделал шаг рядом с ним.

Не вперёд — именно рядом.

— Я маг, — сказал он спокойнее, чем обычно. — И я не стану украшать рассказ Барнаби красивыми словами. То, что вы описываете в Хребте Осколков, похоже на разрывы — места, где пространство перестаёт вести себя как пространство. Голоса в пустых местах. Свет без огня. Следы, которые обрываются не у пропасти, а там, где им некуда было оборваться. Шаманы могли назвать это мёртвыми огнями или чужим эхом. В моём языке это называлось бы иначе, но смысл тот же: где-то рядом с вашими горами мир стал тоньше.

Несколько шаманов у края круга переглянулись.

Фредди это заметил.

— Вы это уже чувствовали, — сказал он, обращаясь теперь не к старейшинам, а к ним. — Просто называли иначе.

Один из шаманов опустил взгляд. Другой сделал знак Пламени у груди.

Гарруг резко повернулся к ним.

— Маги любят делать страх полезным для себя.

Фредди посмотрел на него без улыбки.

— Верно. А старейшины любят делать страх похожим на мудрость. Но от этого страх не перестаёт быть страхом.

Воздух у костра стал опасно неподвижным.

Эмиль на мгновение подумал, что Фредди всё-таки слишком рано решил выяснить, можно ли умереть дважды за два дня. Но Гарруг не бросился. Возможно, потому что Фредди говорил не дерзко и не насмешливо. Просто так, будто назвал вещь её именем.

Рагдор медленно поднял посох.

— Осторожнее, маг.

Фредди склонил голову.

— Я и стараюсь быть осторожным. Поэтому говорю прямо. Если то, что происходит в ваших горах, связано с тем, что произошло у нас, то закрытые тропы не спасут племя. Они только дадут беде время стать сильнее.

Эмиль продолжил, пока тишина ещё держалась.

— Мы всё равно пойдём к Хребту Осколков. С проводниками или без. С вашей помощью или без неё. Не потому, что нам всё равно на ваши законы. А потому что там может быть ответ на то, как мы оказались здесь, где наши товарищи и почему дороги между мирами начали ломаться. Если вы дадите нам проводников, мы пойдём быстрее и с меньшим риском для ваших земель. Если не дадите — мы всё равно попробуем. И тогда, возможно, погибнем. Возможно, уйдём не той тропой. Возможно, потревожим то, что ваши люди умеют обходить. Но попытка всё равно будет.

Шаарга смотрела на него внимательно.

— Ты просишь помощи или предупреждаешь?

— И то и другое, — сказал Эмиль. — Я прошу помощи, потому что без неё мы слабее. И предупреждаю, потому что если наши беды связаны, то Хребет Осколков уже не только ваша земля и не только наша дорога. Это место, где что-то тянется между мирами.

На этот раз ропот был громче.

Старейшины переглянулись. Один из них что-то тихо сказал соседу. Шаманы зашептались. У края круга несколько молодых воинов смотрели то на Эмиля, то на Гарруга, явно не понимая, кого сейчас опаснее слушать.

Гарруг поднял руку.

— Красивые слова. Чужак говорит о мирах, о тонкой земле, о дорогах, которые ломаются. Но я слышу другое. Он хочет, чтобы Пепельный Ветер дал ему зверей, припасы, проводников и воинов. Он хочет войти в Хребет под нашей защитой, а если беда проснётся, она придёт по нашим следам. Вы хотите сделать его путь нашей ответственностью.

Эмиль ответил не сразу.

Он понимал: Гарруг сказал умно. Слишком умно, чтобы отмахнуться. Это был не крик скорбящего отца. Это был удар политика.

— Да, — сказал Эмиль наконец. — Если вы поможете нам, часть ответственности станет вашей. Это правда. Но если вы не поможете, ответственность всё равно останется вашей. Потому что Хребет Осколков стоит на вашей земле. Ваши люди уже исчезли там. Люди Серого Грома исчезли там. И если через год беда выйдет из гор сама, вы не сможете сказать, что не знали.

Гхарраш впервые за всё время позволил себе едва заметное движение — почти кивок.

Гарруг заметил и это.

— Вот оно, — сказал он, поворачиваясь к старейшинам. — Вот зачем Гхарраш привёл его сюда. Чужак говорит его словами. Гхарраш хочет войны с горами и нашёл себе рот, который не носит его имя.

Гхарраш шагнул вперёд.

— Если бы он говорил моими словами, Гарруг, он говорил бы хуже.

Несколько орков в круге невольно шевельнулись. Это не был смех. Но напряжение на миг дрогнуло.

Гхарраш продолжил уже твёрже:

— Я не прошу войско. Не прошу открыть все тропы. Я прошу малого: двух проводников, четырёх верховых зверей, припасы на дорогу и право гостям пройти к старой тропе у Чёрного Зуба. Я пойду с ними.

Гарруг резко повернулся.

— Вот оно.

— Да, — сказал Гхарраш. — Вот оно. Я пойду. Не как старший воин, ведущий племя в запретное место. Как один из тех, кто отвечает за гостей, признанных Пламенем. Если они лгут — я увижу. Если они погибнут — я верну слово. Если они найдут то, что забрало наших людей, я принесу правду.

— Или не вернёшься, как Баарт.

Гхарраш встретил его взгляд.

— Тогда хотя бы мой сын узнает, что я шёл не за его тенью, а за тем, что забирает живых.

Эти слова ударили по кругу тише, чем крик, но глубже.

Даже Гарруг не сразу нашёл ответ.

Рагдор медленно повернулся к Шаарге.

— Что скажешь?

Шаарга долго смотрела на Эмиля. Потом на Фредди. Потом на Гхарраша. Последним её взгляд остановился на Гарруге.

— Вчера Пламя дало чужакам право слова. Сегодня они сказали то, что мы сами не хотели произносить. Мы закрыли тропы. Возможно, это была мудрость. Но мудрость, которая не меняется, когда меняется беда, становится просто старостью.

Гарруг сжал челюсть.

Шаарга продолжила:

— Я не дам войско. И не дам молодёжь, которой хочется славы. Но я скажу так: пусть гости идут к Хребту. Пусть Гхарраш идёт с ними, если берёт это на свою кровь. Пусть им дадут проводников, зверей и припасы. И пусть шаманы перед уходом посмотрят на их прибор и на следы магии, чтобы совет знал, не ведём ли мы беду за руку.

Старейшина в центре медленно кивнул.

Остальные заговорили вполголоса.

Гарруг понял, что решение уходит от него.

И лицо его снова стало камнем.

— Если они не вернутся, — сказал он, — вина будет на Гхарраше.

Рагдор поднял посох.

— Совет услышал. Гости Пепельного Ветра получат двух проводников, четырёх драктов, припасы на десять дней и право пройти к старой тропе у Чёрного Зуба. Гхарраш пойдёт с ними как ответственный за слово племени. Шаманы осмотрят их прибор до выхода.

Он ударил посохом о землю.

— Так сказал совет.

Эмиль медленно выдохнул.

Фредди наклонился к нему и тихо сказал:

— Поздравляю. Мы получили помощь, сопровождение, политического врага, шаманскую проверку и продолжение нашего пути в горы, которые, возможно, едят людей. Для утра — весьма насыщенно.

Эмиль не сводил взгляда с Гарруга.

— Не расслабляйся.

— Я и не собирался. Просто пытаюсь понять, на каком именно пункте нам следовало отказаться.

Гхарраш подошёл к ним только после того, как старейшины начали подниматься.

— Ты сказал достаточно, — произнёс он.

Эмиль посмотрел на него.

— Достаточно для победы?

Гхарраш перевёл взгляд на Гарруга, который уходил от круга, не оглядываясь.

— Достаточно, чтобы дорога открылась. Победа будет, если мы вернёмся.

Фредди тихо вздохнул.

— Я всё больше ценю орочью способность не портить надежду излишним оптимизмом.

Гхарраш посмотрел на него.

— Надежда — хорошая вещь, маг. Но в степи её привязывают крепко, иначе её уносит первым ветром.

Сказав это, он отвернулся к шаманам, уже ожидавшим у края круга.

Эмиль смотрел на старую тропу, которую ещё не видел.

И впервые за всё утро подумал, что вчерашний поединок с Духом Пламени был, возможно, самой простой частью их пребывания у Пепельного Ветра.

Глава 24

Остаток дня прошёл в приготовлениях. Шаманы осматривали стеземетр Эмиля, проводники спорили с Гхаррашем о старых тропах, орки готовили драктов и собирали припасы, чужаки впервые с тех пор, как оказались в плену у орков, собирались в дорогу вместо того, чтобы думать о том, как пережить следующий день.

К ночи у похода уже были звери, груз, дорога и твёрдая решимость поскорее отправиться в путь. Оставалось только дождаться рассвета.

Утро было холодным, ясным и подозрительно спокойным для дня, в который предстояло снова идти к горам.

Эмиль стоял у гостевой палатки и смотрел, как орки готовят драктов к дороге. Четыре широкогрудых степных ящера фыркали, били когтистыми лапами землю и с явным неодобрением относились к тому, что на них навьючивают тюки, бурдюки, свёрнутые шкуры, мешки с сушёным мясом и чужое снаряжение.

Дракты были крупнее лошадей, ниже в холке, но шире и тяжелее. Их длинные тела покрывала плотная тёмно-серая чешуя, на шее поднимался короткий костяной гребень, а хвосты лениво хлестали землю с такой силой, что каждый удар оставлял в пыли заметную борозду. Головы у них были вытянутые, с тяжёлыми челюстями и маленькими недовольными глазами. Вид у драктов был такой, будто природа сначала задумала создать ящерицу, потом передумала, добавила упрямства, грузоподъёмности и решила, что кроткий нрав в данном случае был бы приятным, но совершенно необязательным излишеством.

Верхом на них, как быстро понял Эмиль, никто ехать не собирался. Дракты были не почётными скакунами для гостей, а живой частью походного хозяйства: сильной, упрямой и достаточно зубастой, чтобы всякий разумный человек сначала спрашивал разрешения у орка, а уже потом подходил к ремням.

Исключение сделали только для сэра Авенира.

Его раненое плечо выглядело лучше, чем вчера, но всё ещё не настолько хорошо, чтобы доверять ему долгий пеший переход по степи. Один из проводников молча указал на самого спокойного дракта — точнее, на того, кто выглядел менее готовым укусить паладина за первую подвернувшуюся часть, — и Авенир принял это решение с достоинством человека, которому пришлось признать, что усмирить гордость и поехать верхом всё-таки разумнее, чем переносить тяготы пешего пути с раной на плече. Сэр Кайрон помогал Авениру устроиться так, чтобы раненое плечо не тревожили ремни и груз. Сэр Гарет и сэр Элрик были рядом.

Несмотря на то что паладины вернулись в лагерь далеко за полночь, утром от этого не осталось никаких следов. Все трое стояли у входа в палатку собранными и готовыми к выходу — отдохнувшими настолько, насколько позволяла воинская порода, которая давно разучилась жаловаться на недосып вслух.

У края стоянки уже ждал Гхарраш.

Он был при оружии, в дорожной кожаной броне, с копьём в руке и коротким топором у пояса. Ночью он выглядел старым воином, который пришёл говорить о тайнах. Утром — тем, кто принял решение и теперь не собирался тратить силы на сомнения.

Заира появилась — полностью снаряжённая, в новой одежде из тёмной крашеной кожи и с узким полумечом на боку, рукоять которого была обмотана плетёным шнуром. Откуда всё это взялось, оставалось загадкой. Эмиль догадывался, что она всё выменяла у женщин племени, но никак не мог понять, что именно у Заиры могло оказаться настолько привлекательным для орчанок, чтобы те расстались с хорошей кожей и приличным клинком. Спрашивать он не стал. Некоторые вопросы умнее оставить без ответа. Заира встала у выхода молча, давая понять, что готова уже давно и просто ждёт остальных.

Лаэриан держался рядом с ней, молчаливый и бледный, но взгляд его стал твёрже. Из всего отряда легче всего ему давалось общество Заиры. Лаэриан редко искал чьего-либо общества, но рядом с ней держался охотно.

Броган мрачно проверял ремни на одном из вьюков и, судя по лицу, находил орочью систему креплений достаточно надёжной. Дурвин стоял рядом и держал в руках свёрнутую карту, хотя карта эта в лучшем случае сообщала, что где-то впереди есть горы, а до них ещё лежит много степи.

Фредди вышел последним.

Он был вымыт, перевязан, собран и выглядел человеком, которого жизнь уже несколько раз просила перестать удивляться, но он продолжал из вежливого упрямства.

— Знаешь, Барнаби, — сказал он, остановившись рядом с Эмилем, — если я не разучился считать, это уже вторая экспедиция к горам за неприлично короткое время. Я начинаю подозревать, что у судьбы очень узкий круг интересов.

Эмиль поправил ремень с кинжалами и посмотрел на далёкую линию Хребта Осколков. Утренний свет делал горы почти синими. Красивыми. Мир вообще часто проявлял дурной вкус, украшая места, куда разумные люди не должны были идти.

— В прошлый раз горы назывались иначе, — сказал он.

— Это, безусловно, многое меняет.

— А ещё в прошлый раз у нас было больше людей, больше припасов и меньше орков.

Фредди помолчал.

— Удивительно, но ты умудрился перечислить это так, что я не понял, стало лучше или хуже.

— Значит, описание точное.

Гхарраш подошёл к ним без спешки. За его спиной стояли двое проводников: молодой орк с узкими глазами и старый следопыт с лицом, похожим на высушенную ветром кожу. Молодого звали Тарг. Старого — Муркеш. Если Тарг смотрел на чужаков с недоверием, то Муркеш относился к ним с пониманием бывалого орка: глупость он не одобрял, слабость не уважал, но знал, что и то и другое иногда проходит — у тех, кто остаётся в живых.

— Совет дал вам дорогу, — сказал Гхарраш. — Но не дал времени. Чем дольше мы стоим, тем больше слов успеет найти Гарруг.

Эмиль кивнул.

— Тогда пойдём, пока слова не догнали нас.

У края стоянки уже собирались орки. Никто не провожал их как героев. Никто не желал удачи громко. Но многие смотрели. Шаарга стояла, опираясь на посох. Гарруга рядом не было, и это беспокоило Эмиля больше, чем если бы старый орк стоял перед ними с проклятиями. Отсутствие врага редко означало, что он сдался. Чаще всего это значило, что он расставляет новые ловушки.

Гхарраш поднял руку в знак прощания племени.

Ответом ему был низкий, неровный гул — признание того, что дорога открыта и теперь уже нельзя делать вид, будто её нет.

Эмиль обернулся к своим.

Перед ним стояли те, кто ещё вчера были пленниками у Большого Пламени, а сегодня снова становились экспедицией. Эта экспедиция была меньше, усталее и гораздо лучше понимала цену ошибок.

Эмиль поправил перевязь, проверил, легко ли выходят кинжалы, и сделал первый шаг к востоку, туда, где над степью поднимался Хребет Осколков.

За ним двинулись остальные.

Пепельный Ветер остался позади.

Степь тянулась вокруг широкой жёлто-серой равниной, где ветер ходил свободно, не встречая ни стен, ни деревьев — лишь редких путников, мечтавших хоть о каком-то укрытии. Под ногами шуршала сухая трава. Где-то далеко двигались тёмные пятна стад. Хребет Осколков всё утро оставался на горизонте, почти неподвижный, будто не они шли к нему, а он просто терпеливо ждал, пока расстояние между ними закончится.

Отряд двигался пешком.

Дракты шли в середине цепочки, тяжело переставляя когтистые лапы и позвякивая грузом. На них были навьючены бурдюки, свёрнутые шкуры, мешки с сушёным мясом, запасные ремни, часть оружия и несколько тюков, назначение которых орки не объясняли, а люди предпочитали не уточнять. Сэр Авенир ехал на одном из драктов, сохраняя достоинство человека, который оказался выше остальных не по гордости, а по медицинским обстоятельствам.

Гхарраш шёл впереди вместе с Муркешем.

Старый следопыт почти не говорил. Он смотрел на степь так, будто читал текст, написанный на языке пыли, травы и сломанных стеблей. Иногда он останавливался, приседал, касался земли пальцами, потом молча поднимался и шёл дальше. Тарг держался ближе к драктам, время от времени прикрикивая на них короткими словами. Дракты слушались его с таким видом, будто делают это не из уважения, а потому что пока не придумали достойного повода для неповиновения.

К полудню солнце поднялось высоко.

Жара пришла не сразу, а постепенно: сначала высушила губы, потом забралась под воротники, потом начала давить на плечи так уверенно, будто тоже считала себя частью похода. Муркеш наконец поднял руку, указывая на неглубокую ложбину между двумя пологими холмами.

— Здесь, — сказал он.

Этого оказалось достаточно.

Орки остановили драктов, сняли с них часть груза, разложили шкуры в тени самих животных и раздали сухое мясо, лепёшки и воду. Обед был коротким и практичным. Никто не разводил огня, никто не говорил громко. Даже Фредди, обычно находивший слова для любой неприятности, некоторое время молча сидел на свёрнутой шкуре и смотрел на Хребет Осколков.

Эмиль сел рядом с ним.

— Слишком тихо? — спросил он.

Фредди не сразу ответил.

— Нет. Знаешь, Барнаби… Я тут думаю в последнее время. А не надоело ли мне всё это? Может, когда всё закончится, я наконец остепенюсь? Поставить бы небольшой домик в Долине Туманных Озёр. Жить бы там, найти себе хорошую жену, завести детей. Просто просыпаться по утрам и знать, что тебе никуда не нужно бежать. Как думаешь?

Эмиль посмотрел на степь. Ветер качал траву, дракты лениво поводили головами, Гхарраш говорил с Муркешем чуть в стороне. Заира проверяла тетиву, Лаэриан сидел неподвижно, прикрыв глаза, но Эмиль не сомневался, что эльф слышит всё вокруг лучше большинства бодрствующих людей. Броган и Дурвин осматривали крепления на вьюках и вполголоса спорили о том, можно ли назвать орочью работу грубой, если она держится лучше многих гномьих временных решений.

— Остальные в порядке, — сказал Эмиль. — Ты давай, бросай эти мысли, Фредди. Рано тебе ещё о домике думать. Ты нам ещё понадобишься живым, для того чтобы вернуться назад.

— Какой же ты всё-таки вредный, Барнаби, — беззлобно буркнул Фредди, качнув головой. — Вот никакой романтики в тебе нет, даже помечтать минуту не даёшь. Чуть что — сразу вешаешь на меня всю эту ответственность.

— Будет тебе романтика. Будет тебе и ванна, будет тебе и кофа, будет и какава с чаем.

Фредди посмотрел на него с искренним удивлением, явно не понимая, о чём тот вообще говорит.

Заметив его замешательство, Эмиль усмехнулся.

— Раз уж мы делим одну дорогу, то и право на хандру давай делить поровну.

Фредди некоторое время смотрел на него с видом человека, который только что обнаружил, что его утешили, и теперь не знает, злиться на это или нет.

— Барнаби, ты оскорбил мою хандру так последовательно, что она, кажется, собрала вещи и ушла искать себе более благодарного хозяина.

Эмиль хмыкнул.

— Рад был помочь.

— Знаешь, — сказал Фредди после паузы, — я всё-таки построю этот домик. Хотя бы ради того, чтобы повесить на дверь табличку. «Трополазам вход воспрещён».

После короткого отдыха они снова двинулись вперёд.

День вытянулся в ровную череду шагов, ветра и скрипа ремней. Хребет Осколков становился ближе, но не настолько, чтобы это радовало. Чем отчётливее проступали его склоны, тем меньше он походил на обычные горы. В линиях вершин было что-то ломаное, резкое, будто огромная каменная стена когда-то треснула от удара и застыла в момент разрушения.

Ближе к вечеру Муркеш остановился.

Он не поднял тревогу, не схватился за оружие, просто замер и посмотрел на юго-восток. Через несколько мгновений Гхарраш тоже повернул голову.

Эмиль проследил за их взглядом.

На горизонте двигались две тёмные точки.

Сначала их можно было принять за птиц, низко летящих над степью, но точки быстро росли. Вскоре стало ясно: это наездники. Двое. Они двигались быстро, уверенно, прямо на них.

Тарг сразу переместился ближе к грузу. Заира без лишних слов сняла лук с плеча. Сэр Кайрон положил руку на рукоять меча, а Броган, не прекращая смотреть на приближающихся, тихо отступил так, чтобы один из вьючных драктов оказался между ним и возможной стрелой.

Гхарраш поднял руку.

— Не трогать оружие без моего слова.

Фредди посмотрел на Эмиля.

— У нас есть обычай встречать быстро приближающихся незнакомцев с чрезмерным оптимизмом?

— Нет.

— Хорошо. Значит, я не зря нервничаю.

Наездники приближались стремительно. Уже можно было различить силуэты орков, кожаную броню, длинные копья, привязанные к сёдлам, и серые полосы ткани на запястьях — знак чужого племени. Дракты под ними были легче и выше тех, что везли груз, с более длинными шеями и яркими костяными гребнями. Они бежали низко, пружинисто, почти не сбивая дыхания.

Гхарраш сделал несколько шагов вперёд.

Сначала лицо его оставалось неподвижным. Потом Эмиль заметил, как старый орк чуть прищурился. Ещё мгновение — и напряжение в его плечах исчезло.

— Хоррак, — сказал он.

Это имя услышали все.

Наездники остановились в нескольких десятках шагов от отряда. Первый орк спрыгнул с дракта ещё до того, как зверь полностью замер. Он был крупнее Гхарраша, шире в груди, с тяжёлой нижней челюстью и седыми косами, перевязанными кожаными шнурами. На правой щеке у него шёл старый рубец, пересекавший клык и уходивший к уху. В руках он держал короткую широкую секиру, но держал её опущенной.

Второй наездник остался в седле, настороженно оглядывая чужаков.

Гхарраш и Хоррак подошли друг к другу.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше, чем в обычном приветствии. Потом Хоррак ударил себя кулаком в грудь. Гхарраш ответил тем же. Они сцепили предплечья — крепко, без показной нежности, как воины, которым не нужно доказывать дружбу словами, потому что за них уже говорили старые шрамы.

— Долго шёл? — глухо спросил Хоррак, разжимая руку.

— Достаточно, чтобы возненавидеть эту степь, — отозвался Гхарраш.

Они перекинулись ещё парой коротких, понятных только им фраз, после чего развернулись и вместе зашагали к Эмилю и Фредди.

Они остановились перед ними. Хоррак посмотрел сначала на Эмиля, потом на Фредди. Взгляд у него был тяжёлый, внимательный, без открытой вражды, но и без малейшего желания изображать радость от знакомства.

— Барнаби Трополаз, — сказал Гхарраш. — Чужак, которого приняло Большое Пламя. Маг Фредди. Чужак, который говорит, что в горах мир стал тоньше. Это Хоррак, старший воин Серого Грома. Мой друг.

Хоррак коротко ударил кулаком в грудь.

— Я слышал о вас больше, чем хотел бы услышать за один день.

Фредди чуть склонил голову.

— Уверяю вас, обычно при первом знакомстве мы производим более приятное впечатление.

Хоррак посмотрел на него несколько мгновений, потом перевёл взгляд на Гхарраша.

— Ургул уже знает всё, и он в бешенстве, — сказал Хоррак, переходя к делу без паузы.

Потом кивнул в сторону второго наездника.

— Я взял с собой младшего сына. Его зовут Аршак. Он быстрый, упрямый и пока ещё думает, что эти качества заменяют опыт. Старший, Тургай, остался в племени. Он придёт позже, если сумеет выйти без лишних глаз за спиной. Соберёт последние вести и принесёт их к старой развилке.

Эмиль посмотрел на второго орка. Аршак сидел прямо, с длинным копьём за спиной. На лице молодого воина читалось, что он старается выглядеть так, будто ему не приходится стараться.

— Ты ждёшь плохих вестей? — спросил Эмиль.

Хоррак снова посмотрел на него.

— Я старый воин. Если хорошие вести приходят сами, я благодарю Пламя. Если вести запаздывают, я точу нож. Мой старший сын умеет слушать тех, кто думает, что говорит тихо. И у меня есть чувство, что сегодня он услышит больше, чем нам понравится.

Гхарраш повернулся к Хорраку.

— Ургул знает, куда ты идёшь?

— Он знает, что я не люблю спрашивать разрешения на то, что уже решил.

Гхарраш кивнул. В этом ответе, видимо, было достаточно ясности.

Хоррак посмотрел на друга.

— Вы идёте к Чёрному Зубу?

— Да, — сказал Гхарраш.

— Тогда мы пойдём с вами до старой развилки. Дальше посмотрим, что принесёт Тургай. И насколько это будет плохо.

— Обычно хуже, чем хочется, — сказал Фредди.

Хоррак посмотрел на него ещё раз, но на этот раз в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение.

После появления Хоррака отряд двинулся дальше уже иначе.

Гхарраш и Хоррак шли впереди рядом, изредка переговариваясь. Но чаще оба просто молчали. Друзья, которые давно не виделись, не всегда спешат говорить. Иногда им достаточно идти рядом и знать, что другой всё ещё жив.

Второй орк, Аршак, держался ближе к Муркешу. Он был ненамного старше Тарга — и смотрел на чужаков с плохо скрываемой неприязнью к незнакомым отрядам, особенно если в них есть эльфы, гномы и люди.

К вечеру степь начала менять цвет.

Солнце опустилось к западу, трава стала медной, тени вытянулись, а Хребет Осколков впереди потемнел и словно поднялся выше. Муркеш выбрал место для ночлега у небольшой каменной гряды, где ветер был слабее, а дракты могли лечь под прикрытием низких скал.

Лагерь поставили быстро.

Орки работали молча и точно. Дракты опустились на землю, тяжело сложив лапы под себя. С них сняли часть груза, проверили ремни, раздали воду. Заира и Лаэриан отошли к краю стоянки, выбирая место для ночного дозора. Паладины помогли Авениру спуститься с дракта, и он, коснувшись земли, выглядел так, будто возвращение на собственные ноги было для него маленькой личной победой.

Броган и Дурвин занялись костром. Вернее, попытались заняться, пока Тарг не показал им, как это делают в степи, где лишний дым виден слишком далеко. После короткого обмена взглядами гномы уступили.

Когда первый малый огонь наконец загорелся между камнями, не поднимая почти никакого дыма, ночь уже спускалась на степь.

Хоррак сел рядом с Гхаррашем на границе света от костра. Они говорили тихо.

Эмиль, устроившись неподалёку, смотрел на Хребет Осколков. Теперь горы были не синими, а чёрными, и на фоне темнеющего неба их ломаные вершины казались зубьями старой ловушки.

Фредди сел рядом, протянул руки к огню и сказал негромко:

— Знаешь, Барнаби, день без происшествий закончился тем, что к нам присоединился ещё один старый орк, который считает поход в проклятые горы разумной мыслью.

Эмиль не отвёл взгляда от гор.

— Он ещё не закончился.

Фредди медленно посмотрел на темнеющий Хребет.

— Вот именно…

Ночь прошла спокойно. Костёр догорел до углей, часовые менялись без происшествий, дракты спали, степь молчала.

Утром Фредди, выбираясь из-под дорожного плаща, некоторое время смотрел на ещё тёмную степь. Не поблагодарить судьбу за ещё одну спокойную ночь казалось ему невежливым, но произносить благодарность вслух он всё же не рискнул.

Позавтракали быстро. Остатки вчерашнего мяса, лепёшки, вода из бурдюков, несколько глотков горького орочьего настоя, после которого Броган долго молчал и наконец сказал, что если это лекарство, то болезнь должна быть очень серьёзной.

Дракты поднялись неохотно. Один из них попытался выразить своё отношение к утру, грузу и мирозданию в целом, но Тарг коротко рявкнул на него, и зверь ограничился тяжёлым фырканьем. Сэра Авенира снова устроили на самом спокойном дракте. Паладин выглядел уже лучше, но Гхарраш, взглянув на его плечо, только покачал головой и заметил, что идти по степи ему пока ещё рано.

После этого они двинулись дальше.

Утренний путь отличался от вчерашнего только тем, что Хребет Осколков стал ближе. Теперь в нём уже можно было различить отдельные зубчатые вершины, тёмные трещины склонов и белёсые полосы каменных осыпей. Чёрный Зуб пока не показывался, но Муркеш несколько раз указывал вперёд, и каждый раз Гхарраш отвечал коротким кивком.

Ближе к полудню степь начала меняться.

Трава стала ниже. Земля — суше и каменистее. Под ногами всё чаще попадались плоские серые плиты, словно горы заранее посылали вперёд свои осколки. Потом впереди показались три старых каменных столба, стоявших неровным треугольником. На них ещё держались вырезанные знаки, почти стёртые ветром и временем.

Муркеш остановился у первого столба.

— Развилка, — сказал он.

На первый взгляд никакой развилки Эмиль не увидел. Перед ними была всё та же степь, всё тот же ветер и всё те же горы впереди. Но орки смотрели иначе. Для них здесь сходились дороги: одна уходила к старой соляной тропе, другая — к северным пастбищам, третья — к Чёрному Зубу.

Хоррак внимательно оглядел окрестности.

Тургая не было.

Это никого не обрадовало.

— Он должен был быть здесь раньше нас? — спросил Эмиль.

Хоррак не сразу ответил. Он прошёл вдоль каменных столбов, посмотрел на землю, потом на юго-восток, откуда должен был прийти его старший сын.

— Если бы всё было хорошо, он был бы здесь, — сказал он наконец.

Фраза была короткой, но после неё даже ветер будто стал звучать суше.

Гхарраш посмотрел на солнце.

— Мы остановимся.

Муркеш кивнул, будто уже ожидал этого решения. Драктов подвели к низкой каменной гряде, сняли часть груза, раздали воду. Обед вышел ещё тише, чем вчерашний. Никто не разводил огня. Никто не шутил. Даже Фредди на этот раз не стал комментировать качество орочьих лепёшек, хотя вид у них был такой, будто их выпекали не для еды, а для проверки крепости зубов.

Они ждали.

Час прошёл медленно.

Потом второй.

К третьему часу даже Тарг перестал делать вид, что занят ремнями, и начал всё чаще смотреть на юго-восток. Аршак стоял рядом с отцом, неподвижный и напряжённый. Он не спрашивал вслух, где брат, но всё в его позе задавало этот вопрос снова и снова.

Хоррак всё это время почти не двигался.

Он сидел у среднего каменного столба, положив секиру поперёк колен, и смотрел туда, откуда должен был прийти Тургай. В его лице не было страха. Только неподвижность, которая появляется у старых воинов, когда они уже приготовились к плохим вестям и теперь ждут, насколько именно плохими они окажутся.

Первым Тургая заметил Лаэриан.

Эльф поднял голову раньше остальных, хотя на горизонте ещё ничего не было видно.

— Один всадник, — сказал он. — Быстро.

Муркеш прищурился. Через несколько мгновений кивнул.

— С юго-востока.

Хоррак поднялся.

На этот раз никто не тянулся к оружию. Все и так понимали: если это враг, он ехал слишком открыто. Если это Тургай, он спешил так, как спешат не с хорошими новостями.

Вскоре на горизонте появилась тёмная точка. Она росла быстро. Дракт под всадником шёл тяжело, выбрасывая из-под лап пыль, и даже издали было видно, что зверя гнали долго. Когда наездник приблизился, Аршак сделал шаг вперёд, но Хоррак поднял руку, останавливая младшего сына.

Тургай остановил дракта у каменных столбов.

Он был старше Аршака, выше, спокойнее лицом, но сейчас это спокойствие держалось только на силе воли. Пыль покрывала его волосы, плечи, кожаную броню. На щеке виднелась свежая царапина. Он спрыгнул на землю, ударил себя кулаком в грудь перед отцом, потом коротко кивнул Гхаррашу.

Хоррак не стал спрашивать сразу.

Он посмотрел на сына так, как смотрят не на гонца, а на кровь, которая вернулась живой.

— Говори, — сказал он наконец.

Тургай перевёл дыхание.

— Не здесь.

Хоррак и Гхарраш переглянулись. После этого втроём отошли к дальнему каменному столбу. Аршак хотел пойти следом, но отец бросил на него один взгляд, и тот остался на месте, сжав челюсти.

Разговор был коротким.

Слишком коротким.

Эмиль не слышал слов, но видел лица. Сначала Тургай говорил быстро, почти не жестикулируя. Потом Хоррак задал вопрос. Тургай ответил. Гхарраш резко повернул голову к горам. После этого все трое некоторое время молчали.

Когда они вернулись к отряду, сомнений уже не осталось.

Известия были плохими.

Хоррак остановился перед всеми. Тургай встал чуть позади него, рядом с Аршаком. Младший брат смотрел на старшего с тревогой, которую пытался скрыть злостью.

Гхарраш заговорил первым.

— Ургул идёт к Чёрному Зубу.

Муркеш медленно поднял голову.

— Сколько?

— Тридцать воинов, — сказал Хоррак. — И трое шаманов.

По отряду прошёл тяжёлый, почти беззвучный отклик. Даже дракты, казалось, притихли, хотя, возможно, это было лишь воображение Эмиля.

Гхарраш сжал пальцы на древке копья.

— Он не имеет права.

В его голосе не было крика. Но от этого слова прозвучали жёстче.

— Это поход Пепельного Ветра. Совет нашего племени дал дорогу гостям и назначил меня отвечать за слово. Ургул не может вставать нам наперерез у Чёрного Зуба. Это не его право.

Хоррак посмотрел на друга устало.

— Последнее время Ургул делает много такого, на что не имеет права. А потом говорит, что право появилось, потому что он уже сделал.

Гхарраш резко повернулся к нему.

— Твоё племя позволяет ему?

— Моё племя не понимает, что происходит. В этом его сила. И его слабость. Ургул говорит мало, решает быстро, злится тихо и каждый раз называет это заботой о Сером Громе. Те, кто спорит, оказываются слишком молодыми, слишком горячими или слишком плохо помнящими старые беды. А старые воины слушают и молчат, потому что не знают, где кончается осторожность и начинается ложь.

Тургай впервые вмешался:

— Он сказал, что чужаки несут беду к Чёрному Зубу. Сказал, что раз Пепельный Ветер ослеп, Серый Гром должен встать у тропы. Сказал, что горы нельзя тревожить.

— Шаманы поддержали его? — спросил Фредди.

Хоррак посмотрел на него.

— Трое идут с ним. Этого достаточно, чтобы остальные решили: Пламя не против.

Фредди опустил взгляд на сухую землю.

— Или чтобы остальные боялись спросить Пламя сами.

Гхарраш стоял неподвижно, но Эмиль видел: старый орк был в ярости.

— Если мы пойдём дальше, — сказал Муркеш, — они встретят нас у Чёрного Зуба раньше, чем мы подойдём к тропе.

— Если повернём, — сказал Тарг, — Гарруг скажет, что чужаки испугались, а Гхарраш вёл нас в позор.

— Гарруг скажет это в любом случае, — бросил Гхарраш.

Хоррак посмотрел на Хребет.

— Есть обходные тропы. Плохие. Длинные. Если уйдём к северу, потеряем два дня. Если к югу — три. И всё равно Ургул может узнать.

— Или уже знает, — сказал Тургай.

Эмиль молчал, глядя на каменные столбы старой развилки.

Он чувствовал, как разговор уходит туда, где каждый путь становится ловушкой. Прямо — столкновение с Ургулом. В обход — потеря времени, неизвестные тропы и, возможно, та же самая засада, только позже. Назад — поражение, которое Гарруг превратит в оружие против Гхарраша и против них.

Фредди стоял рядом, хмурый и непривычно серьёзный.

— Нам нужно идти прежним маршрутом, — сказал Эмиль.

Гхарраш посмотрел на него.

— Ты говоришь о тридцати воинах и трёх шаманах так, будто это плохая погода.

— Нет, — сказал Эмиль. — О плохой погоде я думаю с большим уважением. Но если мы начнём менять путь каждый раз, когда кто-то решит встать у нас впереди, мы никогда не дойдём до гор.

Хоррак медленно повернулся к нему.

— Ты видел, как сражаются тридцать орков?

— Нет.

— Тогда говори осторожнее.

Эмиль кивнул.

— Я и говорю осторожно. Я не предлагаю идти на них с криком. Я предлагаю не показывать, что нас можно остановить одной угрозой. Если Ургул хочет говорить — будем говорить. Если хочет пугать — пусть попробует. Если хочет драться...

Он не договорил.

Фредди закончил за него, очень спокойно:

— Тогда ему придётся узнать, что чужаки не только умеют плохо понимать местные обычаи. Иногда мы ещё и плохо умираем.

Гхарраш перевёл взгляд с Эмиля на Фредди.

— Ты уверен, маг?

— Нет, — сказал Фредди. — Уверенность — роскошь для мага. Но я знаю вот что: если Ургул действительно так боится, чтобы мы дошли до Чёрного Зуба, значит, Чёрный Зуб нам нужен ещё больше.

Хоррак некоторое время смотрел на него молча. Потом на Эмиля.

— Вы говорите смело.

Гхарраш медленно выдохнул.

— Ургул приведёт шаманов. Они будут говорить перед воинами. Делать знаки. Бросят в бой пламя.

— На этот случай у нас есть Странник, — сказал Эмиль. — Мы не обязаны сражаться со всеми. Иногда достаточно после нескольких эффектных побед пройти мимо.

Хоррак хрипло усмехнулся.

— Пройти мимо тридцати воинов?

Фредди слегка развёл руками.

— В идеале — да. В худшем случае пройдём через их ряды.

Аршак впервые усмехнулся, но тут же сделал вид, что ничего не произошло.

Хоррак посмотрел на Фредди.

— Маг, ты понятия не имеешь, что значит сразиться с тридцатью воинами Серого Грома.

Фредди выдержал его тяжёлый взгляд и лишь улыбнулся в ответ:

— Поверь мне, орк. Никто в этой степи не знает, что значит сразиться с Фредди Странником — одним из Девяти Ордена Магии.

Хоррак долго всматривался в лицо мага, пытаясь найти там след бахвальства или страха, но встретил лишь спокойную силу. Орк хмыкнул, и в этом звуке уже не было прежней насмешки. Он коротко, едва заметно кивнул, признавая ответ, и отвёл взгляд.

Гхарраш посмотрел на Хоррака.

— Если мы идём прямо, ты идёшь с нами?

Хоррак посмотрел на Тургая, потом на Аршака, потом на далёкий Хребет Осколков.

— Я уже слишком стар, чтобы делать вид, будто не понимаю, куда ведёт дорога, на которую сам вышел, — сказал он. — Я пойду.

Гхарраш кивнул.

— Тогда идём прежним путём. К Чёрному Зубу.

Муркеш молча поднялся и начал проверять крепления на ближайшем дракте. Тарг пошёл помогать ему. Броган что-то проворчал Дурвину, но тоже взялся за вьюки. Заира спокойно перекинула лук через плечо, будто всё давно было решено именно так. Лаэриан смотрел в сторону гор, и лицо его казалось ещё бледнее.

Сэр Кайрон подошёл к Авениру.

— Сможешь ехать дальше?

Авенир посмотрел на него почти обиженно.

— Сэр Кайрон, если впереди нас ждут тридцать орков и три шамана, я предпочёл бы встретить их в седле.

Кайрон коротко кивнул и помог ему подняться к дракту.

Тургай подошёл к отцу.

— Ургул выйдет к Чёрному Зубу раньше нас.

— Значит, пусть ждёт, — сказал Хоррак. — Старикам полезно иногда постоять на ветру и подумать, почему они вышли из дома.

Тургай впервые позволил себе слабую улыбку.

Отряд снова собрался у старой развилки. Три каменных столба остались позади, а впереди лежала дорога к Чёрному Зубу — теперь уже не просто путь к горам, а место, где их собирались остановить.

Эмиль посмотрел на стеземетр.

Стрелка, тонкая и упрямая, всё так же указывала к Хребту Осколков.

Он убрал прибор.

— Идём, — сказал он.

И они пошли прежним маршрутом.

Глава 25

Кассиан первым вступил в круг.

Серебряная линия под его сапогом на мгновение стала ярче, будто камень отозвался на прикосновение. Инквизитор остановился в центре площадки и заставил себя не оглядываться слишком быстро. Если этот переход действительно мог перенести их на другой конец материка за один удар сердца, то тревога ничего бы не изменила.

Следом вошёл сэр Годфри.

Паладин ордена Святого Железного Дуба занял место справа от Кассиана, не слишком близко, но так, чтобы в случае опасности оказаться между ним и всем остальным миром. По лицу Годфри было видно, что он относится к происходящему с тем сдержанным недоверием, с каким человек, привыкший к дорогам, лошадям и мостам, смотрит на предложение отменить расстояние административным распоряжением.

Затем в круг один за другим вступили остальные.

Сэр Ролан и сэр Марек, паладины королевской гвардии. Сэр Альберик и сэр Тибо, паладины личной охраны лорда де Понса. Сэр Гийом, паладин ордена Спящего Золотого Дракона. Эридан Лиорвет и двое эльфов из его отряда.

Брогрин и Неррик переглянулись перед самым краем каменного круга, и по лицу Неррика было видно, что он предпочёл бы сначала разобрать это устройство, потом собрать заново, потом уже доверить ему собственное тело.

Последним в круг вошёл Фалькнер.

Молодой маг занял место у края внутреннего круга и коротко кивнул Ворну. Смотритель остался снаружи, возле открытой двери, безупречно прямой, в чёрном сюртуке и белых перчатках. Вид у него был такой, будто даже межпространственное перемещение являлось для него разновидностью внутреннего распорядка, который следует выполнять без шума, суеты и пятен на ковре.

— Прошу оставаться внутри серебряной линии, — сказал Ворн. — Не двигаться, не касаться пилонов, не произносить заклинаний и не пытаться понять происходящее. Последний пункт не обязателен, но обычно полезен.

Годфри посмотрел на Кассиана.

— Мне уже начинает не нравиться дорога, которая требует столько правил до того, как началась.

— Дороги без правил, сэр Годфри, обычно заканчиваются хуже, — ровно сказал Фалькнер.

Свет в серебряных линиях стал плотнее.

Он не вспыхнул и не ударил в глаза. Просто наполнил камень ровным холодным сиянием. Воздух внутри круга изменился. Кассиан ощутил это кожей — странное, почти невозможное чувство, будто мир вокруг на мгновение перестал быть твёрдым правилом и стал решением, принятым кем-то за них.

Потом всё произошло сразу.

Не было ни полёта, ни падения, ни рывка.

Зал вокруг них просто изменился.

Мгновение назад они стояли в переходном зале Кальдбургского представительства Круга — низком, строгом, почти служебном помещении с глухими стенами и тяжёлым каменным сводом.

Теперь вокруг был другой зал.

Он оказался в несколько раз больше прежнего. Выше, шире, светлее. Здесь те же серебряные круги были врезаны в пол не как необходимая разметка, а как часть огромного и сложного устройства, которым пользовались давно, уверенно и без лишнего благоговения. Пилоны вокруг площадки были выше человеческого роста; по их граням тянулись тонкие металлические жилы, в которых ещё дрожал остаточный свет перехода.

Но больше всего поражали окна.

Высокие, почти от пола до потолка, они занимали дальнюю стену зала. Сквозь них внутрь лился солнечный свет. Он падал на каменные плиты широкими золотыми полосами, выхватывал из воздуха пыль, блестел на серебряных линиях и делал всё помещение слишком ясным, слишком настоящим для места, куда они попали без дороги.

За окнами виднелись крыши большого города, башни, светлый утренний воздух и далёкая полоска воды, сверкавшая под солнцем.

Аркхольм.

Главная резиденция Великого Магического Круга.

Кассиан успел подумать, что за время, которого не хватило бы даже на полный вдох, они оказались там, куда обычный путь занял бы недели.

Потом он увидел тех, кто их встречал.

У края переходной площадки стояли трое.

Первым был мужчина лет пятидесяти с широкими плечами, коротко остриженными седеющими волосами и лицом человека, которого уже давно невозможно удивить, но всё ещё можно рассердить нарушением порядка. На нём был тёмный рабочий кафтан Круга с плотными манжетами, застёгнутый криво у самого горла. На поясе висели связка ключей, медная пластина с печатью Аркхольма и маленький футляр с мелками для разметки. На правом рукаве белела тонкая полоска каменной пыли.

Он держался как человек, который десять раз в день решает, куда поселить прибывших, кого не подпускать к лабораториям, почему третий зал снова пахнет серой и кто именно должен отвечать за треснувший пилон.

Рядом с ним стояли двое молодых магов.

Молодой человек лет двадцати держал в руках кожаную папку и тонкий серебряный стилус. Его тёмное ученическое одеяние было аккуратно застёгнуто у горла, а взгляд — сдержан, внимателен и чуть напряжён. Девушка рядом с ним была примерно того же возраста, светловолосая, бледная, с маленьким кристаллическим амулетом у воротника. Она почти не смотрела на прибывших. Её внимание было приковано к серебряным линиям под их ногами.

Фалькнер первым вышел из круга и коротко кивнул.

— Мастер Орт. Как я и обещал, группа из Кальдбурга прибыла строго в назначенное время. Переход выполнен без отклонений.

Мужчина хмыкнул и бросил быстрый взгляд на светящиеся линии.

— Без отклонений, говорите. У нас это теперь так называется, если никто не лежит поперёк круга, не дымится и не уверяет, что оставил часть себя в четверге. Ладно, запишем как удачное утро.

Фалькнер повернулся к Кассиану и остальным.

— Отец Кассиан, господа, позвольте представить вам мастера Клеменса Орта, смотрителя центральной резиденции Великого Магического Круга.

Орт кивнул прибывшим — коротко, без церемонии, но без неуважения.

— Добро пожаловать в Аркхольм. Хотя слово «добро» я бы пока употреблял осторожно. После дальнего перехода люди часто сначала радуются, что прибыли целиком, а потом начинают задавать вопросы. Обычно именно на вопросах всё и портится.

Годфри оглядел зал, окна и всё ещё светящиеся линии под ногами.

— Ржавый свет… Значит, мы действительно на другом конце материка?

— Да, сэр Годфри, — ответил Орт. — И, что особенно приятно, все части вашего отряда прибыли одновременно и в пределах круга. Для первого знакомства с дальним переходом это уже можно считать успехом.

Брогрин тихо кашлянул.

— А бывало иначе?

Орт посмотрел на него с усталым терпением.

— Мастер Брогрин, в хорошо управляемом учреждении подобные вопросы принято задавать после завтрака и только теми, кто уже подписал согласие выслушать ответ.

Фалькнер едва заметно улыбнулся, но тут же вернулся к делу.

— Это Адриан Морн, ученик магистра Элиана Вейра, — сказал он, указывая на молодого мага с папкой. — И Ливия Сорель, ученица магистра Селены Арквейн.

Адриан Морн поклонился первым.

— Отец Кассиан. Сэр Годфри. Господа.

Ливия Сорель запоздало подняла взгляд от серебряных линий.

— Прошу простить, — сказала она негромко. — Остаточный след перехода необычен.

Адриан чуть повернул к ней голову.

— Ливия.

— Я знаю, — ответила она. — Но магистр Арквейн всё равно захочет увидеть журнал немедленно.

Фалькнер стал серьёзнее.

— След нестабилен?

— Нет, — сказала Ливия после короткой паузы. — Не нестабилен. Просто... не один.

Кассиан услышал эту фразу и запомнил её.

Не один.

Годфри тоже услышал. Паладин не задал вопроса, но его лицо стало неподвижнее.

Мастер Орт мягко вмешался:

— Подробности будете обсуждать с магистрами, — проворчал Орт. — Не в переходном круге. Я уже видел людей, которые начинали важные разговоры на активной разметке. Потом они удивлялись, почему у них ботинки светятся целый месяц.

Он повернулся к Кассиану и Годфри.

— Порядок такой. Отец Кассиан Верден и сэр Годфри сейчас идут с учениками к магистру Вейру и магистру Арквейн. Магистры ждут вас в верхнем зале наблюдений. И, раз уж они ждут, лучше не заставлять их ждать дольше. У магистров от ожидания портится характер, а у меня потом портится день.

Кассиан посмотрел на Фалькнера.

— Только мы двое?

— На первый разговор — да, — сказал Фалькнер. — После этого магистры решат, кого вызвать следующим.

Годфри чуть нахмурился.

— А остальные?

— Остальных я провожу в комнату отдыха, — сказал Орт. — Там есть вода, еда и возможность спокойно прийти в себя, если никто из здешних магов за это утро ещё не успел превратить комнату в часть срочного эксперимента. После Кальдбурга это должно сойти за улучшение.

Брогрин посмотрел на Неррика.

— Мне уже нравится этот человек.

— Подожди, пока увидишь мебель, — проворчал Неррик.

Эридан Лиорвет молчал, но двое эльфов рядом с ним переглянулись. Их лица оставались спокойными, однако Кассиан заметил, как один из них едва заметно повернул голову к окнам. Солнечный зал, чистый воздух и открытое пространство действовали на них лучше, чем коридоры Кальдбурга.

Адриан раскрыл папку.

— Отец Кассиан, сэр Годфри, прошу следовать за нами. Магистр Вейр и магистр Арквейн отвечают в Великом Магическом Круге за магические вторжения из иных миров, устойчивые разрывы пространства и последствия переходов, не санкционированных Кругом. Ваш случай передан им напрямую.

— Магические вторжения из иных миров, — медленно повторил Годфри.

В его голосе не было страха. Только тяжёлое, почти оскорблённое понимание человека, которому наконец дали название беде, но от этого беда не стала меньше.

— Именно, сэр Годфри, — сказал Адриан.

Кассиан посмотрел на молодого мага.

— Значит, для вас это не впервые.

Адриан не сразу ответил.

— Для Круга — нет, отец Кассиан. Для нас — впервые настолько близко.

Ливия уже сделала шаг к выходу из зала, но остановилась и снова посмотрела на дрожащий свет в серебряной линии.

— И, возможно, не закончено, — сказала она тихо.

Кассиан хорошо запомнил эти слова.

— Что вы имеете в виду?

Ливия встретила его взгляд, но ответила осторожно:

— Это должна сказать магистр Арквейн.

Мастер Орт сделал лёгкий жест рукой, и к площадке подошли двое служащих в серой форме.

— Господа, прошу за мной. Комната отдыха рядом с внутренней галереей. До особого распоряжения не выходить, двери не проверять, окна не открывать, мебель не разбирать, служащих не допрашивать. Если кому-то нужно что-то срочное — вода, лекарь, молитва, ведро или объяснение, почему пол качается, — говорите сразу. Потом не надо будет бегать по коридорам и делать вид, что вы заблудились случайно.

Сэр Ролан и сэр Марек переглянулись, но возражать не стали. Сэр Альберик, сэр Тибо и сэр Гийом держались спокойно; паладины слишком хорошо знали цену чужим домам и чужим правилам. Брогрин всё ещё бросал взгляды на пилоны переходного зала, однако Неррик взял его за локоть и негромко сказал что-то, после чего гном нехотя отвернулся.

Кассиан посмотрел на своих людей.

— Делайте, что говорит мастер Орт. Никто не действует самостоятельно.

Годфри добавил:

— И никто не проверяет, насколько здешние двери заперты.

Брогрин обиженно поднял брови.

— Я ничего не говорил.

Орт даже не повернул головы.

— Вот именно это меня в гномах всегда и тревожит. Когда вы ничего не говорите, обычно вы уже что-то обдумываете.

На этот раз даже один из эльфов едва заметно усмехнулся.

Адриан и Ливия уже ждали у выхода из зала.

Кассиан пошёл к ним. Годфри последовал рядом. Фалькнер задержался на мгновение у края переходного круга, передал Орту короткую металлическую пластину с отметкой Кальдбургского представительства и только после этого догнал их.

За их спинами мастер Орт повёл остальных в сторону широкой боковой двери, за которой виднелся светлый коридор и тёмно-синяя дорожка ковра.

Кассиан не оглянулся.

Он смотрел вперёд, туда, куда их вели ученики магистров.

Коридор за переходным залом оказался длинным, светлым и почти пустым.

Это пустое “почти” Кассиану не понравилось. По обеим сторонам время от времени попадались ниши с серебряными знаками Круга, закрытые двери, узкие окна и люди в тёмных одеждах, которые уступали дорогу раньше, чем их просили. Никто не останавливался. Никто не задавал вопросов. Но Кассиан чувствовал на себе взгляды — быстрые, внимательные, обученные смотреть так, чтобы не мешать и всё же ничего не пропустить.

В этом мире расстояния исчезали за мгновение. Но власть, как оказалось, всё равно любила длинные коридоры, двери, ожидание и людей, которые решали, кого впустить дальше.

Фалькнер шёл чуть позади, рядом с Годфри.

Они поднялись по широкой лестнице, миновали галерею с окнами на внутренний двор и остановились перед высокими дверями из тёмного дерева. На дверях не было ни стражи, ни замков, ни цепей. Только тонкая серебряная пластина с двумя пересекающимися кругами.

Адриан коснулся её кончиками пальцев.

Пластина коротко блеснула.

— Магистр Вейр, магистр Арквейн, — сказал он. — Отец Кассиан Верден, сэр Годфри и мастер Фалькнер прибыли.

— Войдите, — ответил спокойный мужской голос.

Двери открылись сами.

Годфри посмотрел на них с таким выражением, будто готов был признать удобство подобного устройства, но не его нравственную правоту.

Верхний зал наблюдений оказался большой круглой комнатой с высоким потолком и широкими окнами на три стороны. В центре стоял длинный стол из тёмного дерева. На нём лежали карты, металлические пластины, несколько тонких кристаллов, закрытые папки и широкий круглый диск, похожий на карту, но без привычных дорог и границ.

У стола стояли двое.

Магистр Элиан Вейр был высоким, худым мужчиной с седеющими висками и спокойным лицом человека, который давно привык принимать дурные новости до завтрака и не считал это поводом повышать голос.

Рядом с ним находилась магистр Селена Арквейн — женщина с тёмными волосами, убранными назад, и внимательным взглядом, от которого у Кассиана возникло неприятное ощущение, будто его не просто видят, а сравнивают с несколькими возможными версиями его самого.

Адриан и Ливия остановились у двери.

— Останьтесь, — сказала Арквейн.

Адриан сразу раскрыл папку. Ливия подошла к боковому столу, где уже лежала тонкая пластина переходного журнала.

Вейр перевёл взгляд на прибывших.

— Отец Кассиан Верден. Сэр Годфри. Благодарю, что пришли без задержек.

— Нас вели, магистр, — сказал Кассиан. — Это облегчает послушание.

Вейр не улыбнулся, но взгляд его стал чуть живее.

— В таком случае постараемся не злоупотреблять. Разговор будет коротким. Подробные показания мы получим позже, но сейчас нам нужны главные вещи.

Эти «главные вещи» Вейр выяснял у них следующий час. Он спрашивал точно и быстро, не давая времени на лишние слова. Кассиан отвечал в том же темпе. Откуда. Куда шли. Цель экспедиции. Характер аномалий в Хрустальных Хребтах. Состав группы. Что происходило с другими экспедициями. Как именно они попали в Дорнхайм.

Годфри отвечал на военные вопросы. Первая ночь в рощах. Нападение ассасинов. Потери. Приметы нападавших.

Арквейн слушала и не задавала вопросов до самого конца. Когда Вейр сделал паузу, она спросила только одно:

— В момент перехода был свет, звук или запах?

Кассиан подумал.

— Ничего. Просто другое место.

Арквейн записала. Вейр кивнул Адриану, тот закрыл папку.

— Вы знали, что переход ведёт в другой мир?

— Нет.

— Вы знали о существовании иных миров?

Кассиан помолчал меньше секунды.

— Нет.

Арквейн посмотрела на него пристальнее.

— Вы уверены, что никто в вашей экспедиции не знал?

Кассиан вспомнил Барнаби. Его осторожность. Его странные недомолвки. Его привычку смотреть на невозможное не с ужасом, а с раздражённым узнаванием.

— Я не уверен, — сказал он. — Но официально экспедиция не была отправлена для перехода между мирами.

Вейр кивнул так, будто именно такого ответа и ожидал.

Вейр посмотрел на Годфри.

— Сэр Годфри, вы подтверждаете сказанное?

— Да.

— Есть добавления?

Годфри не сразу ответил.

— Только одно. Люди, оставшиеся по другую сторону, не являются беглецами или нарушителями. Они наши. Если дорога к ним ещё существует, мы намерены их вернуть.

Фалькнер чуть опустил взгляд, но промолчал.

Вейр сцепил пальцы на столе.

— Хорошо. Тогда теперь наша очередь говорить быстро.

Арквейн коснулась одного из кристаллов. Над столом поднялось бледное изображение местности — холмы, тёмное пятно рощи, широкая дорога, контуры города. Кассиан узнал их сразу.

— Это окрестности Кальдбурга, — сказала она. — Не городское сердце, а внешняя зона к северо-востоку. Холмы. Роща. Поляна за ними.

Кассиан шагнул ближе к столу.

— Откуда у вас это?

— Наши ученики изучили след вашего перехода, — сказал Вейр. — После вашего прибытия сюда мы получили подтверждение. Место входа в наш мир находится не в самом городе. След ведёт к поляне за холмами, перед рощей, где, судя по вашим словам, вы разбили лагерь.

Годфри выдохнул медленно.

— Значит, они нашли место?

— Найти место вашего перехода оказалось не так уж сложно, — сказала Арквейн. — Мастер Фалькнер и наши ученики тщательно исследовали местность после вашего прибытия в Кальдбург. — Она сделала паузу. — Но важнее другое. Структура вашего перехода. Его составляющие. Характер остаточных следов. Всё это принципиально отличалось от переходов, которые мы исследовали раньше.

Кассиан чуть наклонил голову.

— Исследовали раньше?

Вейр и Арквейн переглянулись. Коротко — как люди, которые давно привыкли решать в одно мгновение, сколько говорить.

— Да. Ваш случай не первый, отец Кассиан. Наш мир уже сталкивался с вторжениями из иных миров.

Годфри медленно повернул голову к магистру.

— Вторжениями?

— Именно, — сказал Вейр. — Не заблудившимися путниками, не одиночными магами, не случайными жертвами разрыва. Армиями. Дважды.

В комнате стало тише.

— Когда? — спросил Кассиан.

— Первое вторжение произошло семь лет назад, — ответил Вейр. — Второе — три года назад. Оба раза разломы открывались на севере, в районе Северных Топей, у подножия Морозного Кряжа. Не в одной и той же точке, но достаточно близко, чтобы мы поняли: это был один и тот же путь.

— Через них пришли армии? — спросил Годфри.

— Да, — сказал Вейр. — В основном орки. Но не только они. Среди вторгшихся были люди-маги, гномьи инженеры, эльфийские стрелки и существа, о которых наши магистры спорят между собой, потому что ни один из них не хочет брать их описание на себя.

Кассиан молчал.

Ещё несколько дней назад слово “орк” ничего бы для него не значило. В Эртерре таких народов не было — ни в хрониках Церкви, ни в военных списках, ни в старых описаниях пограничных земель. Но в этом мире он уже видел орков: в гномьем городе, среди рабочих, возчиков и наёмников. Там они были частью улиц, шума, дыма и чужого порядка.

Теперь магистр говорил об орках иначе.

Не как о жителях города.

Как об армии, пришедшей через разлом.

— И оба раза вы победили, — сказал Кассиан.

— Да, — ответил Вейр. — Иначе этого разговора бы не было.

— Но победа стоила огромных потерь, — добавила Арквейн.

Она коснулась кристалла. Над столом на мгновение возникла северная часть карты. У подножия Морозного Кряжа вспыхнули две тусклые красные отметки — одна ближе к западному краю Северных Топей, другая восточнее, у старой караванной дороги. Они не совпадали, но лежали на одной линии, словно две раны, нанесённые с одного направления.

— Крепости были разрушены, — сказала она. — Пограничные города сожжены. Круг потерял магистров, учеников, архивы и несколько стационарных залов перехода. Дорнхайм, Лунная Марка и Теллария потеряли войска. Северные торговые пути на годы стали опасными. После второго вторжения целые области у Топей ещё долго оставались неспокойными не из-за врага, а из-за того, что сама земля помнила разрыв.

Годфри посмотрел на красные отметки.

— И теперь вы думаете, что наш переход связан с северными разломами?

— Мы этого не знаем, — сказал Вейр.

Он произнёс это спокойно, но не так, как говорят, чтобы успокоить. Скорее как человек, который привык отделять знание от надежды, а надежду — от того, что можно внести в протокол.

— Как я уже сказал, структура вашего перехода не похожа на прежние, — продолжил магистр. — Остаточный след у Кальдбурга тоньше, сложнее и куда менее груб. Северные разломы были ранами. Ваш переход больше похож на разрез, сделанный рукой хирурга. Не менее опасный, но совсем иной по природе.

Арквейн коснулась кристалла, и две красные отметки у Морозного Кряжа вспыхнули ярче.

— Но есть другое обстоятельство, — сказала она. — Маги, наблюдающие за северными разломами, сообщили нам сегодня утром: после вашего появления в Дорнхайме там произошла активация.

Кассиан медленно повернулся к ней.

— В тех разломах?

— В остатках тех разломов, — уточнила Арквейн. — Мы считали их закрытыми. Там оставались наблюдательные посты, потому что Круг не любит дважды ошибаться в одном и том же месте. И сегодня эти посты зафиксировали рост магического фона.

Кассиан нахмурился.

— Кальдбургский след и северные разломы отозвались одновременно?

— Почти одновременно, — сказала Арквейн. — Сначала ваше появление у Кальдбурга. Затем отклик на севере, фон поднялся.

Кассиан посмотрел на бледное изображение поляны, потом на две красные отметки у Морозного Кряжа.

— Значит, кто-то открыл один проход, и от этого проснулись другие?

— Возможно, — ответила Арквейн. — Или один и тот же путь коснулся разных мест. Или ваш переход прошёл через слой, к которому были привязаны прежние разломы. Пока у нас слишком мало данных.

Вейр опустил ладонь на край стола.

— Мы надеемся, что с вашей помощью сможем понять, что произошло. И, возможно, открыть один из проходов контролируемо.

Годфри резко поднял голову.

— Открыть?

Слово прозвучало почти как обвинение.

Арквейн встретила его взгляд без раздражения.

— Контролируемо, сэр Годфри. Это важная часть фразы.

— Важная, — согласился он. — Но не самая успокаивающая.

Кассиан не отвёл взгляда от Вейра.

— Как именно с нашей помощью? Мы не разбираемся в разломах. Мы не открывали переход. Мы даже не знали, что идём в другой мир.

— Именно поэтому вы ценны, — сказал Вейр.

Кассиан медленно понял.

— Вы хотите читать нас как след.

— Да, — сказала Арквейн. — След перехода. Остаточную магию на теле, одежде, вещах, крови, дыхании. Всё, что соприкоснулось с разрывом и вышло из него живым.

Кассиан подумал о поляне за холмами. О роще. О людях, оставшихся в другом мире.

— Если вы сумеете открыть проход, — сказал он, — куда он поведёт?

— Вот это мы и должны выяснить, — сказал Вейр. — Северные разломы отозвались на само событие. Возможно, это разные концы одной системы. Возможно, разные двери в один коридор. Мы имеем дело с чем-то, чего ещё не понимаем.

— Прекрасно, — сказал Годфри. — Значит, мы стоим в здании, полном магов, и главный вывод магов состоит в том, что они пока не понимают, с чем имеют дело.

— Это один из самых полезных выводов в магии, сэр Годфри, — спокойно сказала Арквейн. — Он часто спасает больше жизней, чем уверенность.

Кассиан чуть поднял руку, останавливая дальнейший спор.

— Что именно вы хотите сделать сейчас?

Вейр не ответил сразу.

Он посмотрел на Арквейн. Та едва заметно кивнула, признавая, что дальше скрывать уже бесполезно.

— Мы немного не договорили, отец Кассиан, — сказал Вейр.

Годфри медленно повернул голову к нему.

— Вот теперь мне разговор начинает нравиться меньше.

— На севере, у Морозного Кряжа, находятся не только наблюдательные посты, — продолжил Вейр. — После второго вторжения мы не могли позволить себе роскошь просто смотреть на старые разломы и надеяться, что они останутся закрытыми.

Арквейн коснулась кристалла.

Изображение над столом изменилось. Северная часть карты стала крупнее. У подножия Морозного Кряжа, рядом с Северными Топями, появились не только две красные отметки разломов, но и другие знаки: линии укреплений, башни, дороги, маленькие тёмные прямоугольники лагерей, выстроенные в правильные ряды.

Годфри узнал военную карту сразу.

— Там армия, — сказал он.

— Да, — ответил Вейр. — Северный корпус. Гарнизоны крепостей. Артиллерийские батареи. Боевые маги Круга. После двух вторжений мы держим там силу, способную встретить третье.

Кассиан смотрел на карту молча.

— Но вы не хотите ждать третьего, — сказал он.

Арквейн встретила его взгляд.

— Мы хотим понять, откуда приходят разломы. И если появится возможность — перейти первыми.

В комнате снова стало тихо.

Даже Адриан перестал писать. Ливия стояла у бокового стола неподвижно, опустив глаза к переходному журналу.

Годфри произнёс медленно:

— Вы хотите открыть проход в другой мир и провести туда армию.

— И вторгнуться самим, — сказал Кассиан.

Вейр не отвёл взгляда.

— Перейти. Узнать. Закрыть угрозу у её источника, если это окажется возможным.

— С армией.

— Да.

Слово прозвучало коротко и тяжело.

Годфри сделал шаг вперёд, но Кассиан поднял руку, останавливая его.

— И мы нужны вам для этого, — сказал инквизитор.

— Да, — ответила Арквейн. — Вы и другие участники вашей экспедиции прошли через переход. Вы несёте на себе силу разрыва. След дороги. Его можно сопоставить с северными разломами и использовать для настройки круга раскрытия.

Кассиан смотрел на неё очень спокойно.

— Проще говоря, мы нужны вам как ключи.

— Да.

Годфри резко выдохнул.

— А согласие ключей, я так понимаю, не требуется?

Вейр опустил глаза на карту, потом снова посмотрел на них.

— Если говорить прямо — нет. Не требуется.

Фалькнер, стоявший у стены, чуть изменился в лице. До этого он держался как сопровождающий, но теперь Кассиан впервые увидел в нём неприятное понимание: решение уже принято выше его должности.

— Разумеется, — продолжил Вейр, — мы предпочли бы согласие.

Годфри усмехнулся без веселья.

— Как щедро.

— Сэр Годфри, — сказала Арквейн, и в её голосе впервые появилась усталость. — Круг не считает принуждение добродетелью. Особенно когда речь идёт о людях, которые сами стали жертвами перехода.

— Но? — спросил Кассиан.

— Но мы отвечаем за безопасность этого мира, — сказал Вейр. — Не одного города. Не одного ордена. Не одной экспедиции. Всего мира, который уже дважды горел из-за разломов. Если северные проходы снова проснулись, мы не имеем права ждать, пока из них выйдет третья армия.

Кассиан молчал.

Арквейн говорила уже тише:

— Было бы намного лучше, если бы вы пошли с нами добровольно. Для вас. Для ваших людей. Для нас. Для порядка, который ещё можно сохранить без цепей и охраны у каждой двери.

Годфри посмотрел на Кассиана.

Паладин ничего не сказал, но Кассиан знал этот взгляд. В нём был вопрос не о страхе и не о готовности. Годфри спрашивал, где граница между разумным согласием и покорностью чужой воле.

Кассиан медленно перевёл взгляд на карту.

Северные Топи. Морозный Кряж. Красные отметки старых разломов.

Этот мир был чужим. Его законы — чужими. Его войны — тоже. Но по другую сторону разлома могли быть их люди. Барнаби. Фредди. Заира. Лаэриан. И если Круг действительно мог открыть дорогу, отказаться сейчас значило бы оставить их там, где даже направление беды было неизвестно.

— Разумеется, мы пойдём с вами добровольно, — сказал Кассиан.

Годфри не дрогнул, но Кассиан почувствовал, как паладин рядом с ним чуть расслабил плечи.

Вейр склонил голову.

— Это разумное решение.

— Не для того, чтобы смягчить ваши душевные муки, магистр, — продолжил Кассиан. — И не потому, что я признаю за вами право превращать нас в инструмент без нашего согласия. Мы пойдём, потому что нам тоже нужно вернуться в свой мир. Нам нужно найти наших людей. И завершить экспедицию, которая началась задолго до того, как ваш Круг решил вписать нас в свои расчёты.

Арквейн внимательно посмотрела на него.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал Кассиан. — Пока нет. Но, возможно, поймёте по дороге.

Вейр выдержал паузу.

— В таком случае порядок следующий. Вы отдохнёте. Поедите. Ваших людей разместят до вечера. Сегодня вечером мы переведём вас на север, к укреплениям у Морозного Кряжа. Завтра с рассветом магистры Северного корпуса попытаются раскрыть проход. Если попытка будет успешной, разведывательная группа перейдёт первой.

Арквейн закрыла ладонью кристалл. Карта погасла. Красные отметки исчезли, но Кассиану показалось, что он всё ещё видит их — две раны на севере, которые давно заросли только снаружи.

— До вечера вы свободны в пределах отведённого крыла, — сказала она. — Орт проводит вас к остальным. Если потребуется пища, одежда, письменные принадлежности или возможность поговорить с вашими людьми, это будет устроено.

Кассиан кивнул.

— Тогда мы пойдём.

Он повернулся к выходу. Годфри последовал за ним. Фалькнер шагнул было следом, но задержался, словно хотел что-то сказать магистрам. Передумал.

У двери Кассиан остановился.

Адриан уже коснулся серебряной пластины, но инквизитор поднял руку. Молодой маг замер.

Кассиан обернулся к Вейру и Арквейн.

— Магистр Вейр.

Вейр поднял глаза.

— Да, отец Кассиан?

Кассиан смотрел на него спокойно. Слишком спокойно для человека, которому только что сообщили, что его собирались использовать как ключ.

— За свою жизнь я много раз наблюдал, как неправильные поступки совершаются во имя короля, во имя государства, во имя веры, во имя спасения людей, которые даже не успели попросить, чтобы их спасали.

В комнате никто не шелохнулся.

Кассиан продолжил:

— Всегда находились разумные доводы: срочность, высшая цель, общее благо, меньшее зло. Такие слова хорошо звучат в залах совета, в приказах и в молитвах перед боем.

Годфри стоял рядом молча.

На лице Фалькнера было выражение человека, который хотел бы не соглашаться, но не мог.

— Но зло, магистр, — сказал Кассиан, — не становится меньше только потому, что его аккуратно записали в протокол. Оно лишь получает хорошую печать и людей, готовых исполнять его без лишних вопросов.

Вейр долго смотрел на него.

Арквейн первой отвела взгляд — не вниз, не в сторону, а к погасшей карте, будто там ещё оставалось что-то, что нужно было удержать от распада.

— Я запомню ваши слова, отец Кассиан, — сказал Вейр.

Он кивнул Адриану.

Двери открылись. Кассиан вышел первым. За ним — сэр Годфри, который теперь шёл ещё ближе к инквизитору, чем прежде. Фалькнер последовал за ними, оставив магистров наедине с их картами и протоколами.

Глава 26

К Чёрному Зубу они подошли, когда солнце уже начало клониться к закату.

Сначала скала казалась просто тёмной вершиной среди других зубчатых пиков Хребта Осколков. Потом, по мере того как степь поднималась к каменным предгорьям, стало ясно, почему орки дали ей такое имя. Изломанная чёрная скала торчала над тропой, как клык огромного зверя, вбитый в землю после древней битвы. Западный склон ещё горел красным светом, а восточный уже лежал в тени, и от этого казалось, будто сама гора смотрит на путников из-под нахмуренной брови.

У подножия Чёрного Зуба их ждали.

Тридцать воинов стояли поперёк тропы широкой неровной линией. За их спинами виднелись дракты, воткнутые в землю копья, тёмные щиты и три фигуры в длинных кожаных плащах, украшенных костяными пластинами. Шаманы. Они не двигались, но вокруг них воздух казался плотнее, тяжелее, будто вечерний холод сначала собирался у их ног, а уже потом расползался по камням.

Впереди стоял Ургул.

Он был стар, но не так, как Гхарраш. В Гхарраше старость была похожа на высохшее дерево, которое пережило слишком много бурь и оттого стало твёрже камня. В Ургуле она походила на застывший нож. Сухое лицо, широкие скулы, глубоко посаженные глаза. На плечах — волчья шкура, в руке — длинное копьё с чёрным наконечником.

Гхарраш поднял руку.

— Стоять.

Отряд остановился.

Дракты тяжело фыркнули. Кто-то впереди, в строю Серого Грома, сдвинул щит, и этот звук сразу показался слишком громким.

Фредди тихо выругался себе под нос.

— Не люблю, когда пейзаж заранее выбирает место для нашей смерти.

— Тогда будем считать, что он ошибся, — сказал Эмиль.

Заира уже держала лук в руке, но стрелу не накладывала. Лаэриан стоял чуть позади, напряжённый; взгляд его скользил от шаманов к скалам и обратно. Броган и Дурвин молча взялись за ремни на вьюках, словно одно только прикосновение к вещам могло удержать мир от того, чтобы внезапно развалиться.

Хоррак подошёл к Гхаррашу.

— Он пришёл не говорить.

Гхарраш посмотрел на старого друга.

— Тогда придётся заставить его вспомнить, зачем оркам язык.

Он шагнул вперёд.

Эмиль пошёл рядом.

Муркеш хотел было двинуться следом, но Гхарраш не оборачиваясь поднял ладонь.

— Нет. Только мы.

Эмиль почувствовал на себе взгляд Фредди, но не остановился. Земля под ногами стала каменистой, сухой. Каждый шаг отдавался коротким хрустом мелких осколков.

Они остановились на середине расстояния между двумя отрядами.

Ургул сделал несколько шагов навстречу. Его шаманы остались позади, но Эмиль заметил, как один из них провёл пальцами по костяным пластинам на груди.

Гхарраш заговорил первым:

— Ты вышел на тропу, которая не принадлежит Серому Грому.

Ургул посмотрел на него без приветствия.

— Эта тропа ведёт к горам. Горы принадлежат тем, кто помнит, что в них нельзя входить.

— Совет Пепельного Ветра дал слово чужакам. Я отвечаю за это слово.

— Тогда возвращайся к своему Совету и скажи ему, что старые слова иногда нужно ломать, пока они не сломали племя.

Гхарраш чуть прищурился.

— Ты не старейшина Пепельного Ветра.

— А ты не старейшина Серого Грома.

— Поэтому я и не пришёл распоряжаться твоими кострами.

Ургул перевёл взгляд на Эмиля.

В этом взгляде не было любопытства. Только холодная оценка, как у человека, который уже решил, что перед ним не гость, не враг и даже не существо с правом голоса, а причина будущей беды.

— Чужак не пройдёт Чёрный Зуб, — сказал Ургул. — Ни он, ни его люди. Пусть поворачивают назад, пока солнце ещё видит дорогу.

Эмиль молчал.

Гхарраш ответил спокойно:

— Они не повернут.

— Тогда они умрут здесь.

За спиной Ургула несколько воинов Серого Грома глухо ударили древками копий о землю.

Гхарраш даже не моргнул.

— Ты приведёшь тридцать воинов против тех, кому моё племя дало защиту?

— Я приведу тридцать воинов против беды, которую ты ведёшь к горам.

— Ты называешь бедой всё, чего боишься?

Глаза Ургула сузились.

— Я называю бедой то, после чего у костров считают мёртвых.

Эмиль наконец шагнул вперёд.

Гхарраш покосился на него, но не остановил.

— Тогда давайте не будем считать мёртвых, — сказал Эмиль.

Ургул посмотрел на него так, будто камень у его ног внезапно заговорил.

— Ты решил говорить?

— Я решил, что погибать здесь многим людям нет никакого смысла.

— Людям? — Ургул чуть скривил губы. — Ты стоишь среди орков, чужак.

— Тем более. У меня нет желания проверять, сколько орков можно убить из-за спора о дороге.

Один из шаманов позади Ургула тихо что-то произнёс. Ветер на мгновение шевельнул костяные подвески на его плаще.

Эмиль не отвёл взгляда от Ургула.

— Вы не хотите пускать нас к Чёрному Зубу. Мы не хотим возвращаться. Если оба отряда сойдутся, к ночи здесь будет много мёртвых. И никто из них уже не объяснит своим старейшинам, ради чего это было нужно.

Ургул молчал.

— У орков есть обычай? — спросил Эмиль. — Воин против воина. Победитель получает дорогу. Проигравший отступает.

Воины Серого Грома загудели.

Муркеш поднял голову.

Фредди тихо сказал:

— О, прекрасно. Мы снова выбрали самый короткий путь к очень плохой идее.

Заира не ответила, но её пальцы легли на тетиву.

Ургул смотрел на Эмиля долго.

— Ты вызываешь Серый Гром на поединок?

— Я предлагаю вам способ не превращать эту тропу в бойню.

Ургул сделал шаг ближе.

Теперь между ним и Эмилем оставалось не больше нескольких локтей. Старый орк был выше, шире в плечах, и от него пахло дымом, кожей и сухой травой.

— Ты уже убил Ругхара, сына Гарруга, — сказал он.

Гхарраш резко повернул голову к Ургулу.

Эмиль почувствовал, как за спиной отряд будто замер.

— Я защищался, — сказал он.

— Так говорят все, кто остаётся жив.

— Мёртвые обычно говорят меньше.

Глаза Ургула стали жёстче.

На мгновение Эмиль подумал, что старый орк ударит его прямо сейчас. Но Ургул только медленно выпрямился и поднял копьё.

— Тогда ты будешь биться со мной.

Гхарраш нахмурился.

— Ургул.

— Ты хотел обычая, чужак, — сказал Ургул, не глядя на него. — Получишь обычай. Не лучший воин Серого Грома выйдет против тебя. Сам Серый Гром выйдет.

За спиной Ургула воины загудели громче. В этом гуле было и одобрение, и тревога. Старейшина не должен был выходить против чужака — и именно поэтому его решение сразу стало больше, чем поединком.

Хоррак, стоявший у отряда Гхарраша, выдохнул.

— Он не отступит теперь, — сказал он.

— А раньше собирался? — спросил Фредди.

Гхарраш смотрел на Ургула тяжело.

— Если ты падёшь, твои люди отойдут от тропы?

— Если я паду, — сказал Ургул, — им будет стыдно не отойти.

— Я спрашиваю о слове.

Ургул повернулся к воинам и поднял копьё выше.

— Слушайте! — Его голос прокатился по камням. — Я, Ургул Серого Грома, выйду против чужака. Если он падёт и не поднимется — Пепельный Ветер повернёт назад и уведёт своих гостей от Чёрного Зуба. Если паду я и не поднимусь — Серый Гром отойдёт от тропы.

Гхарраш повернулся к своему отряду и поднял копьё.

— Вы слышали. Будет поединок. Никто не поднимает оружия, пока бой не окончен. Если Барнаби Трополаз падёт — мы уходим. Если падёт Ургул — Серый Гром отходит от тропы.

Гул прокатился уже по обеим сторонам.

Уже отворачиваясь, Ургул нашёл взглядом Хоррака.

— Серый Гром помнит своих. И тех, кто стоит не там, — тоже.

Хоррак не ответил. Только чуть шире расставил ноги, как орк, которому предстоит долго стоять на ветру.

Эмиль покосился на Гхарраша.

— Я надеялся, что он выставит кого-нибудь помоложе.

— Надо было говорить точнее, — сухо ответил Гхарраш.

— Я сказал “лучшего воина”.

— Он решил, что это он.

Эмиль вздохнул.

— В какой-то степени это даже лестно.

— В какой-то степени это очень плохо.

Они вернулись к своему отряду.

Фредди встретил Эмиля взглядом человека, который уже решил, что его друг безнадёжен, и уже выбирает подходящую формулировку для надгробной речи.

— Ты понимаешь, — сказал маг, — что «многим людям нет смысла погибать» не означает «давай погибнешь ты один»?

— Да понимаю я всё. Не волнуйся.

— По твоему поведению не скажешь.

Заира подошла ближе.

— Он старый, но не медленный.

— Ты это по походке поняла?

— По тому, как остальные смотрят на его копьё. Они боятся не его власти. Они помнят, что он им делал.

Лаэриан негромко добавил:

— У него левая рука сильнее, чем кажется. Он держит копьё так, будто привык менять хват в середине удара.

— Спасибо, — сказал Эмиль. — Люблю, когда перед поединком мне подробно объясняют, насколько неприятно будет начало.

Гхарраш подошёл к нему и протянул короткий орочий клинок. Широкий, тяжёлый, с рукоятью, обмотанной потемневшей кожей.

— Твои ножи хороши против меча. Против копья нужна сталь, способная принять древко.

Эмиль молча кивнул и взял клинок. Оружие легло в ладонь неожиданно правильно.

Фредди наклонился ближе.

— Я могу кое-что сделать. Незаметно.

— Нет.

— Я даже не сказал что.

— Всё равно нет.

Маг сжал губы.

— Барнаби...

— Если они решат, что мы обманули, здесь начнётся бойня. И тогда весь мой блестящий план не умереть зря станет выглядеть несколько менее блестящим.

Фредди посмотрел через его плечо — туда, где у дальнего края стояли трое в костяных пластинах.

— Хорошо. Тогда так: я не вмешиваюсь, пока не вмешиваются они. Если хоть один из их шаманов шевельнёт губами во время боя, я буду считать договор расторгнутым.

— Справедливо, — сказал Эмиль.

Заира поправила ремень на плече Эмиля.

— Не пытайся выиграть силой.

— А я выгляжу как человек, у которого был такой план?

— Ты выглядишь как человек, который часто выживал случайно и теперь выдаёт себя за воина.

— Это оскорбительно точное описание.

Она посмотрела ему в глаза.

— Не дай ему загнать тебя к камням. На открытом месте у тебя есть шанс.

— Какой?

— Неприлично маленький. Но есть.

Эмиль улыбнулся.

— Вот теперь я совершенно спокоен.

Солнце опускалось всё ниже. Тень Чёрного Зуба вытягивалась по каменистой земле, как чёрный язык, медленно разделяющий два отряда.

Ургул уже стоял на выбранном месте — ровной площадке между двумя плоскими валунами. Он снял с плеч волчью шкуру, передал её одному из воинов и остался в старой кожаной броне, тёмной от времени и пота. Его копьё казалось почти чёрным в закатном свете.

Эмиль вышел к нему.

Шум сразу стих.

Тридцать воинов Серого Грома. Орки Пепельного Ветра. Люди. Эльфы. Гномы. Все смотрели на узкое пространство под Чёрным Зубом, где один поединок должен был решить, станет ли тропа дорогой или могилой.

Ургул медленно повёл копьём по воздуху.

— Солнце садится, чужак, — сказал он. — До темноты я покажу тебе твоё место.

Эмиль поднял клинок.

— Надеюсь, оно окажется удобным. У меня после долгой дороги спина болит.

Гхарраш и Хоррак переглянулись.

Фредди где-то за спиной тихо сказал:

— Он сейчас шутит. Перед Ургулом. Конечно, он сейчас шутит.

Ургул не улыбнулся.

— До смерти или до признания? — спросил Эмиль.

Старый орк чуть наклонил голову.

— До падения. Если сможешь подняться — признаешь поражение сам. Если не сможешь, за тебя признают другие.

— Понятно.

— Нет, — сказал Ургул. — Сейчас поймёшь.

Он двинулся сразу.

Просто шагнул вперёд, и копьё в его руке стало длинной чёрной тенью, летящей Эмилю в грудь.

Эмиль ушёл в сторону в последний миг — резко, всем корпусом, едва не потеряв опору на сухих камнях.

Чёрный наконечник прошёл в дюйме от груди, с треском распоров ткань плаща.

Где-то позади, сквозь свист рассекаемого воздуха, донёсся сухой голос Фредди:

— Ну конечно. Этот день просто не мог закончиться спокойно.

Ургул не дал ему времени восстановить равновесие.

Копьё вернулось быстрее, чем ушло: короткий укол в горло, перевод вниз, в бедро. Эмиль отбил первый удар клинком, от второго ушёл шагом назад — и сразу понял, что шаг был лишним. Именно его Ургул и ждал. Третий укол пришёл на движении, в тот момент, когда тело ещё не решило, какой ноге принадлежит вес.

Эмиль крутанулся на носке. Наконечник прошёл вдоль рёбер, вспоров куртку и кожу под ней — неглубоко, но горячо.

Серый Гром одобрительно загудел.

Ургул не был быстрым так, как быстры бывают молодые бойцы: не бросался, не метался, не пытался подавить силой движения. Он был быстр иначе. Каждый его шаг уже стоял там, где Эмиль собирался оказаться. Каждое движение копья не просто било — закрывало путь, отрезало угол, загоняло к камням.

Заира оказалась права.

Старый орк не дрался. Он ставил ловушку.

Копьё в руках Ургула не свистело и не летало. Оно дышало. Уколы без замаха, перехваты, скольжение древка в ладонях — остриё оказывалось то в трёх локтях, то в пяти, и угадать следующую длину было невозможно. Эмиль понял, о чём говорил Лаэриан, на четвёртом обмене: Ургул начал укол в колено, и Эмиль уже смещался прочь от него, когда левая рука старого орка разжалась, древко скользнуло вперёд на целый локоть, и наконечник дёрнул его за плечо. Ткань. Кожа. Кровь.

«Ну что ж, — подумал Эмиль. — Раз все предсказания сбылись, пора предложить программу, которой нет в местном репертуаре».

Он сорвал плащ с плеч одним движением и в два оборота намотал на левое предплечье.

Ургул не усмехнулся и не замедлился. Он ударил — длинно, на всю руку, в грудь.

Эмиль не стал уходить.

Он шагнул внутрь укола — низким винтовым шагом, по спирали, корпусом вокруг линии атаки. Так не двигались в степи. Так не двигались в Эртерре. Так двигались там, где оружие било по прямой и поражало всё, что на этой прямой оставалось. Наконечник вошёл в намотанную ткань, Эмиль довернул руку, запирая древко в складках, и оказался вдруг непозволительно близко — на расстоянии клинка.

Лезвие чиркнуло Ургула по скуле.

Старый орк ушёл разворотом, выдернул копьё — плащ затрещал, но удержался на руке, — и отступил на два шага.

Над тропой повисла тишина. Серый Гром молчал. Воины смотрели на тонкую тёмную полосу на скуле своего старейшины так, словно увидели трещину в скале, которая стояла до их рождения.

Но Эмиль смотрел не на кровь.

Он смотрел на глаза.

Что-то изменилось в выцветших глазах Ургула. Из них ушла холодная оценка — та, с которой смотрят на причину будущей беды. Вместо неё появилось внимание другого рода. Так смотрят на почерк. На выговор. На походку земляка, встреченного слишком далеко от дома.

Ургул перетёк в другую стойку.

Копьё опустилось в низкий хват, пятка древка поднялась к локтю, вес ушёл на заднюю ногу. Эмиль почувствовал холодок между лопаток раньше, чем понял его причину. Стойка была знакомой. Не «похожей». Знакомой — как бывает знакомой мелодия, которую не слышал несколько жизней.

И Ургул начал связку.

Финт в колено — короткий, обозначенный. Перевод древка над головой — широкая гудящая дуга. И третьим тактом, с подшагом, — пятка древка в висок, разворотом всего корпуса.

Тело Эмиля ответило раньше головы.

Нырок внутрь дуги. Левое предплечье в плаще — жёстко в древко, у самой пятки, где рычаг короток и слаб. Захват. Доворот. Клинок к горлу.

Он выполнил это, не думая. Так, как делают то, что вбито не в память — в позвоночник. Тысячей повторений на плацу под чужим небом, под рёв инструктора, у которого было четыре руки и полное отсутствие жалости.

И замер.

Остриё его клинка стояло у горла Ургула.

Короткий нож Ургула — Эмиль даже не видел, когда тот успел его вытащить, — упирался ему под рёбра, точно против печени.

Оба не двигались. Двое мёртвых, которые ещё дышали. Солнце за их спинами наконец ушло за край степи, и тень Чёрного Зуба накрыла площадку целиком.

И тогда Ургул заговорил. Тихо — так, что слова не ушли бы дальше двух шагов.

— Третья связка, — сказал Ургул. — И контрзамок к ней. Этому учат в одном месте.

Пауза длиной в удар сердца.

— Штурмовой корпус Святого Кобальта.

Эмиль стоял с клинком у чужого горла и с чужим ножом у печени, и за несколько сотен жизней не помнил, чтобы хоть раз ему так сильно хотелось рассмеяться.

Он улыбнулся.

— Да, — ответил он. — Шестой призыв.

— Второй, — сказал Ургул.

«Он был там раньше меня, — подумал Эмиль. — На несколько чужих жизней раньше».

— Значит, и ты — Бродяга мироздания, — произнёс старый орк.

— Кто?

— Тот, кто живёт во многих мирах. Многими жизнями.

— А. — Эмиль чуть качнул головой, не убирая клинка. — Да. Только я называю себя Прыгуном. Без тюремной романтики.

Ургул моргнул. Впервые за весь бой на его лице появилось что-то, отдалённо похожее на растерянность, — и было ясно, что мышцы, отвечающие за это выражение, не работали очень давно.

— Без чего?

— Неважно.

— Неважно, — согласился Ургул. И добавил после паузы: — Нам нужно поговорить. Наедине.

Они разжали захват одновременно — как по команде, которую слышали только двое.

Для воинов, стоявших по краям площадки, последняя минута выглядела так: удар, который должен был убить, замер на половине пути. Два клинка нашли две жизни — и не взяли ни одной. А потом вождь Серого Грома и чужак, не размыкая смертельного захвата, начали говорить. Слишком тихо, чтобы другие могли услышать.

И чужак улыбался.

Человек с ножом у печени стоял в сумерках под Чёрным Зубом и улыбался — и от этой улыбки по рядам Серого Грома прошёл холод, какого не принёс бы ни один крик.

Тишина стала такой, что, когда один из драктов переступил лапами, вздрогнули оба отряда сразу.

Старший из трёх шаманов поднял руку к костяным пластинам на груди. Пальцы начали охранный знак — и остановились на половине, как остановился удар Ургула. Шаман медленно опустил руку. Он не чувствовал колдовства. Он не чувствовал духов.

Муркеш не смотрел на бойцов. Старый следопыт всю минуту смотрел на шаманов. И когда старший из них не довёл знак до конца, Муркеш тихо положил ладонь на рукоять ножа.

— Никто из них не колдовал, — сказал Фредди вполголоса. — Я следил. Ни их шаманы. Ни эти двое.

— Тогда что они делают? — мрачно спросил Броган.

— Разговаривают.

— Посреди боя?

— Вот именно, — сказал Фредди. И повернулся к эльфу: — Лаэриан. Ты слышишь, что они говорят?

— Слышу, — сказал эльф.

— И?

— Каждое слово. — Лаэриан помолчал. — Но смысл от меня ускользает. Святой Кобальт, бродяга мироздания, прыгун... Ерунда какая-то.

Хоррак стоял неподвижно и смотрел через площадку на своего вождя. Потом сказал — тихо, одному Гхаррашу:

— Я видел его в сорока боях. Его копьё не останавливалось никогда. Даже когда просили. Особенно когда просили.

— Сегодня остановилось, — сказал Гхарраш.

— Значит, он увидел что-то страшнее себя.

Гхарраш не ответил. Он смотрел на чужака, за которого три дня назад поручился перед Большим Пламенем своим словом и своей кровью, — на чужака, который посреди священного поединка говорил с врагом и улыбался. И чувствовал, как под его словом медленно начинает проседать земля.

Ургул опустил копьё, повернулся к своим воинам и сказал одно слово:

— Ждать.

Потом посмотрел на отряд Гхарраша и повторил то же слово — так, что стало ясно: оно относится ко всем, у кого есть оружие и вопросы.

И пошёл к подножию Чёрного Зуба, за плоские валуны, не оглядываясь — с уверенностью существа, которому не приходило в голову, что чужак может не пойти следом.

Эмиль двинулся за Ургулом.

Гхарраш шагнул было наперерез. Эмиль остановил его коротким жестом — не замедлив шага, не объясняя. И именно то, что он пошёл сам, спокойно, как идут на условленную встречу, было хуже всего.

— Я вернусь, — сказал Эмиль.

Двое скрылись за валунами.

Воины двух миров стояли друг против друга в сгущающихся сумерках, и впервые за этот вечер у них было что-то общее.

Никто не понимал, что происходит.

Глава 27

За валунами оказалось тише.

Не совсем тихо — у Чёрного Зуба тишины вообще не было. Ветер ходил между камнями, шуршал сухой травой, посвистывал в трещинах скалы.

Ургул сел первым.

Не потому, что устал. Скорее потому, что решил: разговор будет долгим, а стоя разговаривают либо перед боем, либо перед казнью. Он опустился на плоский камень, положил копьё рядом, но так, чтобы рука всё равно могла достать древко за один миг.

Эмиль отметил это и сел напротив.

Между ними остался лежать широкий клинок Гхарраша. Эмиль не убрал его в ножны. Ургул не сделал замечания.

Некоторое время они молчали.

Эмиль прислушивался к ветру, к голосам за валунами и к боли в боку. Рана под рёбрами была неглубокой, но неприятно горячей. Плечо тоже ныло. Плащ, намотанный на левую руку, был распорот и пропитан кровью — большей частью его собственной, хотя тонкая полоска на скуле Ургула тоже успела потемнеть.

Первым тишину нарушил Эмиль.

— Ты участвовал в отражении атаки в секторе Аркат-17?

Ургул медленно повернул к нему голову.

— Да.

— Против хитинидов Нхары?

Старый орк некоторое время смотрел на него так, словно проверял не слова, а расстояние между ними.

— Да.

Эмиль тихо присвистнул.

— Вот теперь стало по-настоящему интересно.

— Для тебя — может быть.

— И как тебя звали на той войне?

Ургул отвёл взгляд к тёмной линии степи за валунами. На мгновение его лицо перестало быть лицом старого орка. Не внешне — кожа, клыки, тяжёлые надбровья никуда не исчезли. Но выражение изменилось.

— Арден Восс, — сказал он наконец.

Эмиль замер.

Потом медленно выдохнул.

— Бледные кольца Хелона... Арден Восс?

Ургул чуть прищурился.

— Ты знаешь это имя.

— Знаю? — Эмиль коротко рассмеялся, но смех вышел почти без веселья. — Да ты был легендой. У нас твою оборону Хелона разбирали на третьем году обучения. С указкой. «Вот как один упрямый болван держит то, что удержать нельзя». Ты был примером для всех наших. Мы тобой восхищались.

Ургул смотрел на него тяжело.

— Брось.

— Что?

— Люди вроде нас не восхищаются местными героями.

Эмиль перестал улыбаться.

— Нет. Я правда восхищался.

Ургул ничего не сказал.

Эмиль посмотрел мимо него, туда, где между камнями виднелась узкая полоска вечернего неба.

— Мне действительно нравился тот мир. Галактическая Федерация Ориона. Я знаю, как это звучит. Большие слова, блестящие эмблемы, речи о свободе разумных видов, школьные плакаты, на которых все расы улыбаются так, будто им только что выдали одинаково удобную обувь. Но знаешь... мне нравилось жить в Федерации. Мне были близки их идеалы.

Эмиль сказал это просто, без всегдашней кривой усмешки, и сам, кажется, чуть удивился, услышав себя.

Ургул тяжело вздохнул.

Это был не вздох раздражения. Скорее звук, с которым старая дверь поддаётся, если её годами не открывали.

— Мне тоже, — сказал он. — Очень.

В этих трёх словах было больше, чем Гарруг вложил бы в целую речь у костра.

Ветер шевелил край разорванного плаща на руке Эмиля.

— Сколько ты прожил там? — спросил Ургул.

— Немногим больше двухсот лет.

Ургул поднял бровь.

— Долго.

— Для Федерации — не особенно. Для меня — достаточно, чтобы начать думать, что, может быть, именно там я наконец задержусь.

— Погиб в бою?

— Да.

— Где?

— Во второй войне с ульями Каор-Тан.

Ургул нахмурился.

— Не слышал о них.

— И не мог. — Эмиль повертел в пальцах мелкий осколок. — Федерация столкнулась с ними на несколько сотен лет позже тебя. Занозы в заднице, каких поискать.

— Это что значит?

Эмиль поднял глаза. На миг показалось странным, что это нужно объяснять, — а потом он вспомнил, что общих слов у них и быть не могло. Только общая судьба.

— Выражение, — сказал он. — Из моего родного мира.

— Странный мир.

— Ты даже не представляешь насколько.

— Как он назывался?

— Земля.

Ургул покачал головой.

— Не бывал.

— Не так уж много потерял, если честно. Хотя... — Эмиль на миг задумался. — Нет. Неправда. Много. У нас были океаны, плохая музыка, хорошая музыка, бесконечные войны, отличный кофе, крепкие напитки, которые почему-то становились лучше в плохие времена, ужасные правительства и люди, которые умели мечтать так упрямо, будто Вселенная им что-то задолжала.

— Похоже на большинство миров.

— Да. Но этот был мой.

Ургул принял эти слова без насмешки.

— А твой? — спросил Эмиль. — Первый.

Старый орк назвал. Короткое слово, твёрдое, как галька, — и за ним стояли чей-то дом, чьё-то небо и чья-то первая жизнь, начавшаяся непозволительно давно.

— Тар-Эн, — повторил Эмиль. — Не слыхал.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Значит, ты не видел, чем он стал.

Эмиль не стал спрашивать сразу.

У Прыгунов были темы, к которым нельзя лезть голыми руками. Первый мир был одной из них. Первый мир — это не место рождения. Это последняя иллюзия, что жизнь принадлежит тебе.

Ургул провёл большим пальцем по древку копья.

— Тар-Эн был холодным миром. Камень, чёрная вода, красные мхи, длинные зимы. Мы строили города под землёй, потому что сверху ветер снимал кожу с лица. Я был младшим сыном в семье камнерезов. У меня были три брата и сестра. Я думал, что умру старым, с больной спиной и руками, которые уже не могут держать резец.

— А умер?

— Нет.

Эмиль понял.

— Прыгнул.

— Да.

— Впервые?

— В тело солдата на войне, которой не понимал. На планете, где небо было зелёным, а люди молились машинам. Мне дали винтовку и приказали держать линию. Не знал, кто враг. Не знал даже, как звали того, в чьём теле оказался.

— Классическое начало, — тихо сказал Эмиль. — Мультивселенная редко утруждает себя инструкциями.

Ургул посмотрел на него.

— Ты всегда так говоришь?

— Как?

— Будто шутишь над тем, что должно было сломать тебе кости.

Эмиль усмехнулся.

— Кости заживают. Иногда. А если перестать шутить...

— Понимаю.

Эмиль вдруг подумал, что это, пожалуй, худшее. Не угроза, не копьё, не нож у печени. А то, что Ургул действительно понимал.

Слишком хорошо.

Они снова замолчали.

Два очень старых существа сидели на камнях под чёрной скалой, в мире, который не был домом ни одному из них. Они знали друг друга меньше часа. И всё же — Эмиль понял это с неуютной ясностью — с этим орком, который ещё на закате собирался закопать весь его отряд, у него было больше общего, чем с любым другим существом в этом мире.

Первым, по обыкновению, заговорил Эмиль. Родство родством, но он всё ещё не понимал, во что ввязывается, — а опыт сотен жизней приучил его к тому, что тёплое чувство в груди и трезвая оценка обстановки — разные вещи, и путать их вредно для здоровья.

— Давно ты в этом мире?

Ургул посмотрел на него.

— Около семи лет.

— Семь лет. — Эмиль приподнял бровь. — Только не говори, что тебе тут нравится.

Ургул не ответил сразу.

Он провёл большим пальцем по древку копья, словно проверял старую трещину в дереве. Потом посмотрел в сторону валунов, за которыми ждали два отряда.

— Вначале, — сказал он наконец, — я подумал, что мне повезло.

Эмиль чуть прищурился.

— В теле орочьего старейшины посреди степи?

Ургул пожал плечами.

— В первое время я решил, что это место похоже на глаз бури. Не на дом. Дом не для таких, как мы, у нас лишь есть следующий шаг. Привал на долгом марше, где тебе дают воду, мясо и возможность не вспоминать, сколько ещё идти.

Ургул посмотрел на свои руки. Старые, узловатые, с тёмной кожей, шрамами и толстыми пальцами, которые совсем недавно держали копьё так, будто оно было продолжением кости.

— Я пришёл в тело, которое уже имело место у костра. Имя. Вес. Страх перед ним. Уважение. Никто не требовал, чтобы я завоёвывал право говорить. Оно уже было. Никто не ждал от меня чудес. Не просил спасать города, вести армии, выбирать меньшее зло между двумя видами смерти. Я должен был сидеть у огня, слушать споры, помнить старые обиды, иногда говорить коротко и так, чтобы молодые замолкали.

Эмиль усмехнулся.

— Значит, великий Арден Восс, герой Хелона, решил уйти на покой в теле сурового орочьего старейшины?

— Люди вроде нас редко уходят на покой. Но иногда находят место, где от них хотя бы не требуют сразу умереть за чужое будущее.

Эмиль отвёл взгляд.

Эта фраза попала точнее, чем ему хотелось.

— Силы в этом теле было достаточно, — сказал он. — Больше, чем нужно старейшине. Умение сражаться у него тоже было. Ургул прожил долгую жизнь до меня. Он не был пустой оболочкой.

— И ты решил остаться на привале.

— Я решил не уходить с него раньше времени.

— Почти одно и то же.

— Нет, — сказал Ургул. — Для нас это большая разница.

Эмиль не стал спорить.

Потому что понял.

Иногда новый мир действительно не становился домом. Он становился паузой. Телом, которое не болит слишком сильно. Именем, которое не требует немедленного подвига. Костром, у которого даже если тебя не любили, на место и тепло ты мог рассчитывать всегда.

— И что же случилось потом? — спросил Эмиль.

Ургул повернул голову к Хребтам.

— Случились горы.

Слова прозвучали просто, но в них сразу исчезла вся усталая ирония.

— Пропал отряд. Ушли к Хребтам и не вернулись. Ни тел, ни следов, ни кострищ. Степь так не теряет людей. Я пошёл сам. Посмотреть, что их забирает.

— Один?

— Конечно. С отрядом могло бы быть больше мёртвых.

— Ненавижу, когда плохие доводы ещё и разумны.

Ургул посмотрел на него с одобрением.

— Я прошёл к Чёрному Зубу ночью. Дальше — по старой тропе. Выше начинаются чёрные осыпи. Там ветер меняется. Он дует не в лицо и не в спину. Он будто проходит сквозь тебя и проверяет, что внутри осталось твоим.

Эмиль невольно посмотрел в темноту, где должны были быть Хребты.

— Красочное место. Увидишь завтра, если повезёт, — сказал Ургул.

— Уже не уверен, что хочу.

— Хочешь, иначе тебя бы здесь не было.

Эмиль промолчал.

— Там, выше, я нашёл следы пропавшего отряда. Потом следы оборвались у каменного прохода. Не пещера. Не разлом. Скорее щель между двумя скалами, такая узкая, что дракт там не пройдёт. А за ней...

Он умолк.

— За ней? — тихо спросил Эмиль.

— Ну, если коротко, я встретил там такого же, как мы. — Он чуть качнул головой. — Прыгуна. Как ты нас называешь.

— А у тебя, смотрю, прямо талант на это, — заметил Эмиль. — Я скитаюсь по мирам дольше, чем себя помню, и встречаю нашего брата хорошо если раз в несколько жизней. А ты семь лет просидел в одной степи — и наткнулся сразу на двоих.

— На двоих, — повторил Ургул.

И взгляд его задержался на Эмиле чуть дольше, чем стоило бы.

Эмиль предпочёл этого не заметить.

— Так. И о чём же вы поговорили — ты и тот, первый?

— Он был в теле человека. Назвался Тереном Мальком. Попросил меня остаться. И охранять эти горы. Не пускать туда племя. Не пускать чужаков, если они придут с картами, приборами, молитвами или надеждой.

Эмиль выпрямился. Лёгкость сошла с него, как сходит иней с клинка, вынесенного на солнце.

— А вот отсюда, — сказал он, — пожалуйста, поподробнее.

Ургул не торопился. Он смотрел в темноту над Хребтами, будто прикидывал, с чего начать рассказ, который ни разу не произносил вслух.

— Сначала я увидел человека, — сказал Ургул. — И удивился.

— Человека?

— Да. Просто человека. Он стоял там, у прохода в горах, так спокойно, будто не забрался на земли Серого Грома, а ждал гостя у собственного порога.

— И ты, конечно, решил быть вежливым?

Ургул посмотрел на него.

— Я представился старейшиной Серого Грома и потребовал объяснить, что он делает на нашей земле.

Эмиль чуть усмехнулся.

— Почти вежливо. И что он?

— А он только посмотрел и улыбнулся. Не знаю как, но Бродягу во мне он распознал сразу. С первого взгляда.

— Удобный навык, — заметил Эмиль. — Сразу переводит разговор по существу.

— Он сразу к нему и перешёл. Назвался и рассказал мне историю. — Ургул помолчал. — Очень интересную.

Эмиль ждал.

— По словам Терена, — сказал Ургул, — всё началось с артефакта.

Эмиль чуть наклонил голову.

— С какого артефакта?

— Очень древнего. Терен говорил, что его нашёл один Бродяга. По имени Семён Семёнович. Где именно — он не сказал. Или я не понял. Важно другое: артефакт долгое время не казался ему чем-то полезным.

— Семён Семёнович? — тихо переспросил Эмиль.

— Да, — кивнул Ургул, ничуть не удивлённый его реакцией. — Странное имя. Терен произносил его уважительно, но для моего слуха оно звучало странно — мягко, сухо, будто ветка ломается под снегом.

Эмиль вдруг улыбнулся. Впервые за весь этот бесконечный, тяжёлый день это была настоящая, мягкая улыбка, без тени привычного сарказма или дорожной злости.

— Нормальное имя, — тихо сказал Эмиль. — То есть он нашёл древнюю штуку неизвестного происхождения и просто оставил её лежать?

— Не оставил. Носил с собой. Изучал иногда. Но не понимал, что это. Артефакт не был похож ни на оружие, ни на ключ, ни на обычную магическую вещь. Он не открывал дверей, не светился, не говорил, не показывал путь. Просто был.

Ургул вновь провёл пальцами по древку копья.

— Потом его убили.

Эмиль поднял глаза.

— Бродягу?

— Да. В том теле, в том мире. Терен не рассказывал подробно. Сказал только, что смерть была быстрой и неприятной.

— У нас редко бывают другие.

— Когда Бродяга очнулся в следующем мире, в следующем теле, он обнаружил, что артефакт при нём.

Эмиль замер.

На этот раз он не стал шутить сразу.

— Вещь перешла вместе с ним?

— Да, — сказал Ургул. — Тогда он начал изучать артефакт всерьёз. Он изучал его долго. Очень долго. Были исследования. Ошибки. Бесчисленные эксперименты.

— Сколько смертей обычно прячется за словом «эксперименты»? — спросил Эмиль.

— Достаточно, чтобы Терен не улыбался, когда говорил об этом.

Эмиль кивнул.

— И ему удалось включить артефакт?

— Да.

— Что произошло?

— Он переместился в другой мир.

Эмиль посмотрел на него внимательнее.

— Телом?

— Телом. С одеждой. С вещами. Не как мы. Не прыжком в чужую плоть. Не смертью. Не во сне. Он просто был в одном мире — и оказался в другом.

Эмиль некоторое время молчал.

— Уже серьёзно.

— Тогда он тоже решил, что это просто переход, — сказал Ургул. — Очень трудный. Очень опасный. Требующий огромной силы. Но переход. Один мир — другой мир.

— А потом?

— Потом оказалось, что он не просто переместился.

Ургул посмотрел в сторону Чёрного Зуба.

— Артефакт сшил миры.

Эмиль медленно поднял взгляд.

— Сшил?

— Так сказал Терен. Не открыл дверь. Не пробил дыру. Не создал портал. Он соединил места между собой. Сделал зону, где один мир оказался пришит к другому.

— То есть артефакт не только перенёс владельца. Он оставил шов.

— Именно. И через этот шов можно попасть не только в тот мир, куда он перешёл первым.

— А куда?

— В любой.

Пауза вышла долгой.

— В любой мир, — повторил Эмиль.

Ургул дал паузе истечь.

— Он не остановился, продолжил изучать и артефакт, и шов. Сначала переходы были почти слепыми. Шов открывался, но не всегда туда, куда нужно. Иногда в мир, который искали. Иногда — рядом. Иногда — в такое место, откуда лучше было бы сразу повернуть назад.

— Звучит как обычная работа с древними артефактами, — сказал Эмиль. — Только с большим шансом умереть в пейзаже, которым ты даже не успел насладиться.

— Со временем он научился управлять швом, — продолжил Ургул. — Не полностью. Не без риска. Но уже не наугад. Он мог выбрать мир. Настроить переход. Открыть дорогу туда, куда хотел попасть.

Эмиль смотрел на него очень внимательно.

— Контролируемый переход.

— Да. И тогда случился инцидент.

— Разумеется, — сказал Эмиль. — Мироздание редко позволяет радоваться спокойно.

Ургул не улыбнулся.

— В его мир проникли существа из другого мира. Могучие. Чужие. Терен назвал их демонами.

Эмиль чуть наклонил голову.

— Настоящие демоны?

— Я не знаю, что значит «настоящие». Терен сказал: так их называли выжившие. Существа были сильны, умны и плохо умирали. Этого достаточно, чтобы местные дали им страшное имя.

— Справедливо.

— Их победили, — сказал Ургул. — Но ценой многих жизней и больших разрушений. Города были сожжены. Часть шва, по словам Терена, пришлось вырезать вместе с миром, к которому он был пришит.

Эмиль в который раз за их беседу замер.

— Терен сказал, что «нехорошо получилось».

— «Нехорошо получилось» — это когда вылил коктейль в клубе на девушку, которую собирался пригласить домой.

Некоторое время они молчали.

За валунами снова донёсся глухой ропот голосов. Отряды ждали. Возможно, уже начинали злиться. Возможно, уже придумывали собственные объяснения. Эмиль был уверен: все они были хуже правды.

— После этого Семён Семёнович начал искать союзников. Он понял, что один не удержит шов. Один человек не может следить за всеми мирами, куда может открыться путь. Не может всякий раз первым увидеть, что к шву подошли чужие.

— Поэтому он начал искать таких, как мы?

— Да. Бродяг из разных миров. Тех, кто уже прожил достаточно долго, чтобы не путать любопытство с мудростью. Тех, кто видел, как гибнут города. Тех, кто понимает, что дверь в другой мир — это не только надежда. Это ещё и возможность, что кто-то откроет её с другой стороны.

Эмиль молчал.

Эта мысль ему не понравилась.

Именно потому, что была разумной.

— Так появилась сеть, — продолжил Ургул. — У нас это горы.

— У нас тоже. А в других мирах?

— Где как. Пустыня. Болото. Руины. Подземелье. Старый храм. Запретный город. Место меняется. Шов остаётся.

За валунами снова послышались голоса. На этот раз громче. Кто-то явно спорил. Кто-то другой резко оборвал спорящего.

Эмиль поморщился.

— Наше время заканчивается.

— Да.

— Тогда скажи прямо. И долго ты собираешься работать на него охранником?

— На кого?

— На Терена. На Семёна Семёновича. На всю эту сеть. Называй как хочешь. Ты семь лет сидишь в степи, держишь племя подальше от гор, пугаешь молодых воинов, споришь с шаманами и перекрываешь дорогу всем, кто подходит слишком близко. Мне интересно, чем тебе платят. И сколько.

Ургул не рассердился.

Это было хуже, чем если бы рассердился.

— Он заплатит, — сказал он.

— Вот как.

— Возможностью.

— Возможностью чего?

Ургул посмотрел прямо на него.

— Свободно путешествовать по мирам. Из тела в тело. Не ждать смерти. Не падать вслепую. Не просыпаться в чужой войне, не зная имени тела, которое тебе досталось. Самому выбирать, куда идти дальше.

Эмиль не ответил сразу.

Шутка была где-то рядом. Обычно она приходила первой, как верный пёс, привыкший кусать чужие сапоги. Но сейчас она не пришла.

Потому что плата была слишком точной.

Не золото. Не власть. Не слава. Даже не бессмертие, которое у Прыгунов и так было, только в самой неприятной своей форме.

Выбор.

Вот чего им почти никогда не давали.

— И ты веришь, что он сможет это дать? — спросил Эмиль.

— Я верю, что он ближе к этому, чем кто-либо из тех, кого я встречал.

— А с чего ты взял, что они тебя не обманут?

— Не взял.

Эмиль прищурился.

— То есть?

— Я не знаю, обманут они меня или нет. Я знаю другое: артефакт существует. Шов существует. Переходы работают. Я сам ходил через него в другие миры. Терен не лгал об этом.

— Но мог лгать об остальном.

— Мог.

— И тебя это устраивает?

— Нет.

— Но ты всё равно стоишь здесь.

— Да.

Ургул некоторое время молчал, затем посмотрел на Эмиля внимательнее.

— Ладно. Теперь твоя очередь рассказывать.

— О чём?

— О том, как ты вообще здесь оказался. Гарруг успел меня вовремя предупредить о вас. Сказал, что вас поймали у рощи, на западе земель Пепельного Ветра. Сказал, что вы утверждаете, будто пришли из другого мира. И что вы собираетесь к Хребтам. Я тогда решил, что старый орк что-то напутал.

— Не напутал.

— Вот и рассказывай.

Эмиль коротко рассказал ему об экспедиции к Хрустальным Хребтам и о том, как они через рощу попали в этот мир.

Ургул нахмурился.

— Через рощу?

— Именно.

— Не через Хребты?

— Даже близко не через Хребты. Мы ещё были в пути.

Старый орк несколько мгновений смотрел на него.

— Интересно.

— Мне тоже так показалось.

Ургул провёл пальцами по древку копья.

— Думаю, об этом стоит поговорить с Тереном.

Эмиль прищурился.

— Погоди. Получается, ты не знаешь, как нас перебросило сюда, если мы вообще не проходили через Шов?

— У меня есть догадки. Но если кто-то и знает точно, то он.

— Хорошо. Тогда ещё один вопрос. — Эмиль чуть подался вперёд. — Я так понимаю, ты не сможешь объяснить и другое: почему все участники нашей экспедиции прекрасно понимают орочий? И не просто понимают — говорят на нём так, будто учили его всю жизнь. Я в том числе.

— А вот это как раз могу.

Эмиль поднял бровь.

— Это действие Шва. Точнее, артефакта. Тот, кто переходит с его помощью в другой мир, начинает понимать все языки того мира, в который попал.

Эмиль некоторое время молчал.

— Но ты же сказал, что, раз мы попали сюда через рощу, это был не Шов.

— Да, сказал. Ещё сказал, что нам нужно поговорить с Тереном.

Ургул поднялся.

Копьё оказалось у него в руке так быстро и естественно, будто оно само решило, что разговор подходит к концу.

— Давай так, — сказал он. — Пойдём в горы вместе. Перейдём через шов в мир к Терену. Поговорим с ним. Пусть он сам всё расскажет и ответит на наши вопросы.

Эмиль тоже поднялся, чуть поморщившись от боли под рёбрами.

— К Терену?

— Да.

— В другой мир?

— Да.

— Знаешь, ты умеешь подать предложение так, чтобы человек сразу начал искать ближайший выход.

— Выход там, — сказал Ургул и кивнул в сторону Чёрного Зуба.

Эмиль посмотрел на него.

— Очень смешно.

— Я не шутил. Нам пора возвращаться, — сказал Ургул.

— Погоди. А что мы скажем нашим отрядам?

— Скажем, что решили вместе исследовать горы.

Эмиль медленно повернулся к нему.

— Просто так?

— Да.

— Мы чуть не убили друг друга, потом ушли за камни, поговорили, и теперь внезапно решили вместе исследовать горы.

— Да.

— Ты понимаешь, что это звучит не очень убедительно?

— Для моего отряда — достаточно.

— Поздравляю. Но не думаю, что мой отряд готов верить мне так прямо вслепую.

Ургул пожал плечами.

— В чём проблема? Вы же собирались в горы.

Эмиль несколько мгновений молча смотрел на него.

— Мы собирались в горы, — сказал он наконец. — А не в горы вместе с тем, кто десять минут назад перекрыл нам дорогу тридцатью воинами и тремя шаманами.

— Теперь дорога открыта.

— Ты правда считаешь это достаточным объяснением?

— Для начала — да.

Эмиль вздохнул.

— Потрясающе. Я всё больше понимаю, почему ты стал старейшиной. Ты просто говоришь странные вещи так, будто уже давно устал объяснять очевидное.

— Это помогает.

— Я заметил.

Ургул двинулся к выходу из-за валунов.

Эмиль пошёл следом, уже заранее зная: самым опасным в походе к Хребтам окажется не Чёрный Зуб, не шов и даже не Семён Семёнович.

Самым опасным будет выйти к Фредди, Заире и Гхаррашу — и объяснить, почему теперь они должны идти дальше вместе с Ургулом.

Глава 28

Они вышли из-за валунов — и оба отряда подобрались разом, как пружина, которую слишком долго держали взведённой.

Ургул вышел первым.

Это было правильно.

Серый Гром ждал его, и Серый Гром должен был увидеть прежде всего своего старейшину, а не чужака, с которым он только что исчез за валунами после недоконченного поединка.

Ургул не стал ждать вопросов. Он никогда их не ждал.

Он прошёл к своим — прямой, спокойный, с копьём в опущенной руке — и заговорил так, будто сообщал о перемене ветра.

— Я говорил с чужаком, — сказал Ургул.

Голос его был негромким, но разошёлся по камням так, будто его подхватил сам ветер.

— С тем, кто победил Духа Пламени Пепельного Ветра. С тем, кто вышел против моего копья и не дрогнул. Его слова убедили меня.

По рядам прошло движение. Ропота не было. Серый Гром не роптал при Ургуле. Но что-то дрогнуло: воины переглядывались, и в этих взглядах было то, чего не было перед боем. Растерянность.

Ургул дал ей повисеть ровно мгновение и продолжил.

— Дорога к Хребту Осколков будет открыта. И, как старейшина Серого Грома, я не отпущу их одних, — добавил он. — Мы пойдём вместе.

Вот теперь стало тихо по-настоящему.

Старейшина, который годами не пускал никого к горам. Старейшина, который привёл тридцать копий, чтобы перекрыть тропу. Старейшина, который ещё на закате обещал засыпать чужаков землёй у подножия Зуба. Теперь он говорил, что сам поведёт их в горы, — и говорил так, будто другого решения никогда и не было.

Ургул выждал, потом добавил:

— Впереди ночь. Отдыхайте. Завтра выходим.

Никто не возразил.

Тридцать древков глухо ударили о землю — вразнобой, неуверенно, но ударили. Серый Гром принял слово старейшины, как принимал всегда: не потому, что понял, а потому, что не понять было опаснее.

На стороне Пепельного Ветра Гхарраш медленно повернул голову к Хорраку. Тот стоял рядом с сыновьями и смотрел на Ургула так, будто услышал не приказ, а трещину в старом камне.

Гхарраш наконец сделал шаг вперёд.

— Серый Гром пойдёт с нами?

— Да, — сказал Ургул.

— По твоему слову?

— По моему слову.

— И что стало с твоим прежним словом? — спросил Гхарраш. — Тем, в котором ты обещал встать у тропы и не пустить нас дальше?

Ургул посмотрел на него спокойно.

— Я услышал больше, чем знал прежде.

Гхарраш сжал пальцы на древке копья, но больше ничего не сказал. Не здесь. Не перед всеми.

Эмиль ещё смотрел на двух орков, застывших друг против друга над невысказанным, когда понял, что и его собственная отсрочка закончилась.

Фредди и Заира уже шли к нему — медленно, с тем выражением, с каким люди идут не просто поговорить, а потребовать отчёта за ущерб, нанесённый здравому смыслу. Фредди даже улыбался. Это было особенно плохо. Когда Фредди улыбался после боя, рядом обычно либо что-то уже горело, либо он собирался выяснить, почему ещё не горит.

Гхарраш ещё мгновение смотрел на Ургула, потом отвернулся и тоже пошёл к Эмилю. Рядом с ним шёл Хоррак. Старый орк Серого Грома держался чуть позади, но взгляд его был острым и внимательным. Аршак и Тургай остались с остальными, однако оба смотрели вслед отцу.

Четверо. Каждый по своей причине. И все — к нему.

Эмиль коротко прикинул расстояние до Чёрного Зуба и пришёл к выводу, что добежать не успеет.

Фредди остановился первым.

Он посмотрел на Эмиля, потом на Ургула, потом снова на Эмиля. Улыбка на его лице стала ещё шире и ещё опаснее.

— Так, — сказал маг. — Теперь быстро. Без сказок. Без «всё сложно». Без твоих фирменных пауз, за которыми всегда прячется что-нибудь, что нам потом разгребать. Объясни, в чём тут дело. И так, чтобы мы поняли с первого раза.

Гхарраш остановился рядом. Он ничего не сказал, но Эмиль почувствовал его молчание почти физически. В этом молчании было старое слово, данное у огня, и недоверие к любому, кто слишком легко меняет путь.

Эмиль открыл было рот.

И понял, что не знает, с чего начать. Потому что любое честное начало вело в одно и то же место.

К правде, к тому, кем он был на самом деле.

А правду он рассказывал в последний раз так давно, что почти забыл, каково это.

Начать он решил всё-таки с хитрости.

— У тебя очень высокие требования к человеку, который только что истекал кровью для общего блага.

— Ты не истекал, — сказала Заира. — Ты подтекал. Это разные вещи.

Фредди даже не моргнул.

— Не уходи от ответа.

Эмиль обвёл взглядом четыре лица и понял, что отговорок больше не осталось. Заира отняла у него позу раненого героя. Фредди перекрыл пути к фирменным паузам. А Гхарраш просто молчал — и это молчание давило тяжелее любого допроса.

— Хорошо, — сказал Эмиль. — Давайте соберёмся у костра. Желательно подальше от чужих ушей. Я постараюсь объяснить вам всё.

Он помолчал и добавил:

— Или, по меньшей мере, то, что получится объяснить.

Последнюю оговорку он добавил скорее для себя, чем для них.

Гхарраш кивнул.

— Я размещу отряд на ночлег. Хоррак разведёт костёр. Садитесь, как будет готово. — Он помедлил и обратился к Эмилю, тяжело: — И, чужак, я слушал твои объяснения уже дважды. Пусть третье будет лучше первых двух.

Фредди медленно улыбнулся.

— А ты, — он ткнул пальцем в Эмиля, — старайся у костра получше.

— Я всегда стараюсь.

— Нет. Обычно ты стараешься так, чтобы никто не понял, сколько именно ты не сказал.

— Это тоже искусство.

— Сегодня оно может закончиться тем, что тебя кто-нибудь ударит.

Эмиль посмотрел на Заиру.

— Он имеет в виду себя?

— Не только, — сказала она.

Это было до ужаса правдоподобно.

Гхарраш уже отвернулся и пошёл, Хоррак последовал за ним. Они двигались неторопливо, как старики, которые не спешат, потому что давно знают: если беда решила прийти, она всё равно не заблудится.

Фредди и Заира остались рядом с Эмилем.

Некоторое время все трое молчали.

Позади Серый Гром медленно расходился по своим местам. Ургул стоял среди своих и говорил что-то шаманам.

Судя по лицам шаманов, им это не нравилось.

Судя по лицу Ургула, его это не интересовало.

— Дивный вечер, — сказал Фредди. — Начали с того, что нас хотели не пустить к горам. Потом ты решил устроить поединок. Потом поединок внезапно стал беседой. Теперь мы идём вместе с теми, кто хотел нас остановить. Я ничего не упустил?

— Раненый бок, — сказал Эмиль.

— Я не о твоём вкладе в статистику раненых.

— Тогда нет. В общих чертах всё верно.

Заира вздохнула.

— У костра. Всё это — у костра.

Десять минут спустя костёр горел.

Хоррак развёл его в стороне от остальных — там, где темнота отделяла их от обоих лагерей, а свет не дотягивался до чужих глаз.

Эмиль сел первым, потому что бок снова начал ныть, и он не хотел показывать, что ему больно стоять. Вслед за ним все молча заняли свои места вокруг костра.

Заира подбросила в огонь ветку. Хоррак сидел неподвижно, сложив руки на коленях. Гхарраш смотрел в пламя. Все ждали.

Фредди устроился напротив, вытянул ноги к огню и сцепил пальцы на животе с видом человека, приготовившегося слушать долго.

— Ну, — сказал он. — Костёр горит. Уши только наши. Лучшей сцены не будет. — Он поднял глаза на Эмиля, и в них уже не было улыбки. — Начинай. Мы все — внимание.

Эмиль смотрел в огонь чуть дольше, чем нужно. Потом всё-таки начал.

— Ургул знал об этих горах гораздо больше, чем говорил вам у тропы. Намного больше.

— Об этом мы уже давно догадывались, — сказал Фредди. — Старый орк, который перекрывает дорогу к горам тридцатью копьями и тремя шаманами, обычно делает это не из любви к природе.

— Несколько лет назад в этих горах пропал отряд Серого Грома. Ушёл к Хребту и не вернулся — ни тел, ни следов. Ургул отправился туда сам. Один. Искать, что их забрало.

Гхарраш медленно нахмурился.

— Один?

— Да.

Хоррак тихо хмыкнул.

— Похоже на Ургула.

— И нашёл? — спросил Гхарраш.

— Нашёл человека. Тот стоял у каменного прохода высоко в горах, спокойно, будто ждал гостя.

Гхарраш подался вперёд.

— По ту сторону Хребта — земли гномов. Что человеку делать в горах, с орочьей стороны, куда не доходят даже охотники?

— Хороший вопрос, — сказал Эмиль. — С него всё и начинается. Потому что человек был не совсем человеком.

Он сделал паузу — короткую, ровно чтобы они услышали следующее слово отдельно от остальных.

— Он был Прыгуном.

Несколько мгновений никто не говорил.

Потом Фредди медленно поднял палец.

— Кем?

— Прыгуном.

— Я, кажется, слышал о таких идиотах, — сказал Фредди. — Они забираются повыше, привязывают к себе самодельные крылья и прыгают вниз, надеясь пролететь как можно дальше. Обычно летят недолго, зато очень убедительно доказывают земле, что она всё ещё на месте.

— Нет, Фредди.

— Потому что если ты ведёшь нас в горы по слову человека, который прыгает со скал на холщовых крыльях, то я хочу пересмотреть весь сегодняшний день, начиная с завтрака.

— Это другие Прыгуны, — сказал Эмиль. — Не идиоты с крыльями. Те, кто переходит из мира в мир. Из тела в тело. Из одной жизни в другую.

Фредди перестал улыбаться.

Заира не шевельнулась, но её взгляд стал другим — таким, каким она смотрела на след, который ещё не сложился в зверя.

— И откуда же, — медленно проговорил Фредди, — вы с Ургулом так много знаете про этих прыгунов из мира в мир?

Вот она. Та самая дверь, за которой обратной дороги не было.

Её можно было ещё удержать. Сказать: «Тот человек объяснил». Сказать: «Ургул видел доказательства». Сказать ещё что-нибудь аккуратное, удобное, почти правдивое.

Но Фредди смотрел на него. Заира смотрела на него. Гхарраш ждал. Хоррак ждал.

И Эмиль вдруг понял, что если сейчас снова спрячется за половиной правды, то у него, возможно, останется тайна, но не останется людей рядом.

— Оттуда, что Ургул — не совсем Ургул. А я — не совсем Барнаби.

Костёр треснул в наступившей тишине. Где-то далеко в степи отозвался зверь.

Фредди очень долго смотрел на него. А потом спросил — тихо и почти спокойно, что было хуже любого крика:

— То есть я, значит, не совсем Фредди?

Эмиль улыбнулся краем губ.

— Нет. Ты полный Фредди. Поверь мне.

Фредди не улыбался.

— А кто же ты?

— Эмиль, — сказал он. — Меня зовут Эмиль.

Фредди несколько мгновений смотрел на него.

Потом медленно выпрямился, приложил ладонь к груди и с совершенно серьёзным видом произнёс:

— Приятно познакомиться. Я Фредди Странник. Один из девяти...

— Прекрати, Фредди. Я тебя отлично знаю, — сказал Эмиль. — И Заиру знаю очень хорошо.

Заира медленно повернула к нему голову.

— Очень хорошо?

Он понял, что сказал лишнее, на полслова позже, чем следовало.

Фредди, конечно же, это заметил.

— Да ладно, брось, Барнаби. Или Эмиль. Или как тебя там правильно теперь пинать по имени. Весь отряд отлично знал, как вы друг друга хорошо знаете.

Заира посмотрела на него.

— Фредди, — сказала она холодно.

Эмиль закрыл глаза на мгновение.

— У нас не так уж много времени до утра. Если вы не будете меня перебивать и паясничать, я объясню, что происходит. Быстро. Насколько это вообще возможно. Потом мы все попробуем отдохнуть, потому что утром нас ждёт долгий и очень неприятный путь.

Он посмотрел на Фредди.

— Можно я продолжу?

Фредди развёл руками.

— Теперь-то? Конечно.

Заира бросила на него такой взгляд, что Фредди всё-таки замолчал.

Гхарраш сидел неподвижно. Хоррак тоже. Оба старых орка явно понимали не все оттенки человеческих реплик, но достаточно хорошо чувствовали главное: вокруг костра только что треснуло что-то гораздо более хрупкое, чем сухая ветка.

Эмиль принял наступившую тишину за знак согласия.

— Итак. С начала, — сказал он. — Ургул встретил в горах Прыгуна. Они поговорили. Этот Прыгун объяснил ему, что происходит у Хребта.

— И что же там происходит? — спросил Фредди.

— Аномалия, — сказал Эмиль. — Дыра в пространстве миров. Или, если точнее, место, где миры можно соединять между собой. Она появилась в результате экспериментов одного могущественного Прыгуна.

Гхарраш нахмурился.

— В результате чего?

Эмиль повернулся к нему.

— Представь, Гхарраш: ты хочешь что-то сделать, но не знаешь как. Тогда ты пробуешь разные способы. Снова и снова. Меняешь движения, порядок, инструменты, силу. Смотришь, что получится. Ошибаешься. Повторяешь. Пока не добиваешься нужного результата.

— Это как пляски шаманов? — спросил Хоррак.

Эмиль чуть улыбнулся.

— В каком-то смысле — да. Только с лучшей хореографией, более внятной драматургией и с неизвестным результатом.

Хоррак посмотрел на него без всякого веселья.

— Не умеешь ты объяснять, Прыгун.

Эмиль вздохнул.

— Вопросы в конце. Дай досказать. — Он выждал. — Этот Прыгун попросил Ургула стеречь аномалию от любопытных. Никого не пускать в горы. Ургул согласился.

— А с чего бы Ургулу соглашаться так просто? — спросил Гхарраш.

— Не просто. Тот Прыгун обещал научить Ургула кое-чему. Обещал дать ему возможность управлять переходами лучше, чем он умеет сейчас.

— И Ургул ему поверил? — спросил Фредди.

— Поверил.

— А почему тогда он пропустил нас? — спросил Фредди снова.

— Потому что я тоже Прыгун. И, возможно, могу им пригодиться.

— И ты в это веришь? — тихо спросила Заира.

— Я хочу на это посмотреть, — сказал Эмиль. — Своими глазами. Чего они добились. И как.

— А что будет с нами? — спросила Заира.

— С вами — ничего. — Он посмотрел на неё прямо. — Я верну вас в Эртерру. Всех.

— И мы должны в это верить? — сказала Заира.

Эмиль чуть устало улыбнулся.

— Брось, Заира. Если честно, я уже не помню, сколько мне лет и сколько жизней я прожил. Времена, когда я предпочитал решать любую проблему, убивая всех направо и налево, давно прошли.

Эмиль не отвёл взгляда от Заиры.

— Поверьте мне. Я не собираюсь продавать вас Ургулу, его шаманам или человеку в горах. Я хочу узнать, что такое этот шов, как он работает, чего они добились — и как отправить вас домой.

Фредди медленно поднял руку.

— Что за шов?

— Так они называют проход между мирами. Но это не дверь и не обычный портал. Скорее место, где миры сшиты между собой. Узел. Если знать, как им пользоваться, через него можно перейти в другой мир.

— В любой? — спросил Фредди.

— Так говорит Ургул. И я хочу проверить.

Заира всё ещё смотрела на него.

— Ты собираешься отправить только нас домой? Сам не хочешь вернуться?

Эмиль посмотрел в огонь.

Пламя на миг отразилось в его глазах — маленькое, неровное, упрямое.

— Этого я пока не знаю, Заира.

Она тихо спросила:

— Почему?

— Потому что всё зависит от того, что я там найду.

— А наши племена? — спросил Гхарраш. — Что будет с ними?

— Ничего. Вы будете жить как жили. Просто будете знать, что в горы нельзя. И будете знать почему.

Гхарраш долго смотрел на него через огонь.

— И ты во всё это веришь, чужак?

— А почему нет? — сказал Эмиль. — Те, кто оставил шов, поставили стража в каждом мире, до которого дотянулись. Чтобы избавить себя от лишней головной боли. Я не настолько наивен, чтобы думать иначе. Но я верю, что они также не хотят лишних жертв. Ни в этом мире, ни в других.

Хоррак смотрел в огонь.

— А почему двое Прыгунов из чужих миров должны решать за наши племена — идти нам в горы или нет?

Это был хороший вопрос. Лучший за весь вечер.

— Нет, — сказал Эмиль. — Мы не решаем за вас. Шов уже случился. Он уже есть. Он уже забирал ваших людей. Вы можете не верить мне, можете не верить Ургулу, можете пойти в горы всем племенем и назвать это своей волей. Но шов от этого не исчезнет. Его не изменит ни ваш гнев, ни наше молчание.

Эмиль поднялся не сразу. Бок снова отозвался болью, но он всё-таки заставил себя встать.

— Давайте теперь отдохнём. Завтра будет очень сложный день. Нам придётся подниматься в горы, идти рядом с Серым Громом.

Заира медленно поднялась.

— А если ты ошибаешься?

— Тогда завтра мы это узнаем.

Фредди и Хоррак тоже поднялись.

Гхарраш поднялся последним. Он некоторое время смотрел на Эмиля через огонь.

— Надеюсь, это последнее твоё откровение, чужак.

Эмиль устало посмотрел на него.

— Я тоже.

Глава 29

День в Аркхольме прошёл неприлично хорошо.

Это было первое, что подумал Кассиан ближе к вечеру, и мысль эта ему не понравилась. Слишком уж легко тело принимало заботу после дороги, страха, грязи, допросов и переходов между мирами. Слишком быстро человек начинал считать мягкую постель не роскошью, а справедливой платой за пережитое.

Настоящие комнаты: чистые, тёплые, с хорошими кроватями, тяжёлыми одеялами, водой для умывания, сменной одеждой и окнами, из которых открывался вид на внутренний двор центральной резиденции Круга.

Двор был вымощен светлым камнем, но камень здесь не подавлял живое. По краям росли высокие деревья с густыми кронами; их ветви почти сходились над дорожками, бросая на плиты мягкую, дрожащую тень. Между ними тянулись узкие полосы травы, стояли низкие кусты с мелкими серебристыми листьями, а кое-где из каменных чаш поднимались молодые деревца, будто сама резиденция Круга не смогла окончательно решить, хочет ли быть крепостью, дворцом или садом.

По двору неторопливо ходили служащие в сером и синем, маги в длинных сюртуках и ученики с пачками книг под мышкой. В центре, среди деревьев, бил небольшой фонтан. После последних дней всё это выглядело настолько мирно, что не верилось в реальность происходящего — Кассиан подсознательно ждал подвоха.

Впервые за много дней отряду дали выспаться.

Это оказалось важнее любых объяснений.

Люди, привыкшие последние дни спать на земле, в доспехах, возле костров, под чужим небом. Люди, привыкшие ко всем бедам, но знающие, что утром может появиться новая разновидность, впервые позволили себе закрыть глаза без немедленного ожидания удара. Кто-то уснул почти сразу. Кто-то сначала долго сидел на краю кровати, не доверяя мягкости матраса. Один из гномов, по словам служителя, сперва изучил устройство дверной петли, потом крепление оконной рамы и только после этого признал комнату пригодной для сна.

Сэр Годфри, оказавшись в своей комнате, посмотрел на кровать так, будто перед ним был не предмет мебели, а предмет для философского спора.

— Ваше преподобие, — сказал он Кассиану позже за обедом, — я не хочу торопиться с выводами, но, кажется, эта кровать пыталась меня завербовать.

— И каковы её доводы? — спросил Кассиан.

— Мягкие. Опасно мягкие.

Кормили их тоже хорошо.

Сначала горячий суп с травами, потом мясо, запечённое с кореньями, свежий хлеб, сыр, фрукты и тёмный соус, название которого никто из экспедиции не смог повторить, но все признали достойным уважения. Вино подали в тонких бутылках из зелёного стекла. Оно оказалось терпким, густым и неожиданно сильным.

Сэр Годфри оценил его первым.

Оценил молча, потом ещё раз — уже вдумчиво, потом ещё раз — чтобы укрепить вердикт.

— У этого мира, — сказал он наконец, — есть серьёзные недостатки.

Кассиан посмотрел на него.

— Несомненно.

— Маги, переходы, допросы, подозрительная учтивость, северные разломы, возможно, война. Но вино, — сказал Годфри, глядя в бокал, — вино у них божественное.

Кассиан едва заметно поднял бровь.

— Это богословское суждение?

— Что вы, святой отец. Это лишь моё скромное наблюдение.

До вечера сэр Годфри успел заказать ещё две бутылки.

Не для немедленного употребления, как он торжественно пояснил одному из служителей, а «для северной дороги, где здравый смысл, вероятно, будет страдать от холода». Служитель принял это с таким выражением, будто в резиденции Великого Магического Круга просьба паладина взять вино на военный север была лишь девятой по странности за текущий день.

Кассиан не стал запрещать.

Во-первых, Годфри знал меру. Во-вторых, впереди действительно был север. В-третьих, после всего, что с ними происходило, две бутылки хорошего вина казались не слабостью, а суровой необходимостью в сложившихся обстоятельствах.

К вечеру их снова собрали.

Солнце уже клонилось к крышам Аркхольма, и свет в высоких окнах центральной резиденции стал медным. Служащие провели экспедицию по длинным коридорам к тому самому залу, через который они прибыли в это место. Теперь Кассиан смотрел на него иначе. Утром это был зал чудес. Вечером — зал отправления на войну.

Переходная площадка занимала центр зала, но серебряные линии расходились от неё так широко, что казалось, будто весь пол был частью одного огромного устройства. Круги, врезанные в камень, сходились и расходились вокруг площадки, переплетаясь с тонкими знаками и углами. У края стояли четыре пилона из тёмного камня; по их граням тянулись металлические жилы, в которых ещё будто помнился свет прежних переходов.

У входа их уже ждал мастер Клеменс Орт.

Смотритель центральной резиденции стоял прямой, сухой и безупречно собранный, с журналом под мышкой и выражением человека, который искренне желает гостям доброго пути, особенно если этот путь наконец ведёт их за пределы его ответственности.

Рядом с ним находился старший маг Фалькнер. Он выглядел усталым, но держался спокойно. Возле него стояли двое учеников магистров: Адриан Морн с кожаной папкой и серебряным стилусом за ухом и Ливия Сорель, бледная, внимательная, с дорожной сумкой через плечо.

Годфри скользнул взглядом по троим магам.

— Нас сопровождают?

— Да, — ответил Фалькнер. — До северного лагеря.

— А дальше?

— Дальше решат магистры.

— Утешительно, — сказал Годфри. — Мне всегда легче, когда мою судьбу решают люди, которых я ещё не видел.

Орт негромко кашлянул.

Кассиан посмотрел на него.

— Мастер Орт?

— Отец Кассиан, сэр Годфри, господа, — начал смотритель с таким безупречным достоинством, что даже стены, казалось, приняли более официальный вид. — Центральная резиденция Великого Магического Круга была рада предоставить вам временное размещение, пищу, медицинскую помощь, одежду, покой и всё необходимое в пределах обстоятельств, которые, как я понимаю, трудно назвать обычными.

Он сделал короткую паузу.

— От имени резиденции желаю вам безопасного перехода, успешного прибытия, здравомыслия в переговорах и, по возможности, отсутствия повреждений имущества Круга.

Годфри наклонился к Кассиану и тихо сказал:

— Мне кажется, последнее пожелание было самым искренним.

Орт, не меняя выражения лица, продолжил:

— Ваше пребывание здесь было кратким, но содержательным. Вещи, выданные вам для дороги, отмечены в ведомости. Вино, запрошенное сэром Годфри, также внесено в ведомость как «снабжение морального характера».

Годфри поднял голову.

— Хорошая формулировка.

— Я старался избежать слова «необходимое», сэр Годфри.

— Зря. Оно было бы точнее.

— Возможно. Но менее удобно для отчётности.

Адриан Морн попытался не улыбнуться и потерпел неудачу. Ливия Сорель посмотрела на него так, будто напомнила: ученики, которые улыбаются в присутствии смотрителя Орта, рано или поздно сами оказываются в отчётности.

Фалькнер шагнул вперёд.

— Времени мало. Север готов принять нас в течение ближайших минут. После этого окно перехода закроют.

— Тогда не будем заставлять север ждать, — сказал Кассиан.

Орт кивнул.

— Разумное решение. Север, как показывает история, плохо переносит ожидание.

Без дальнейших церемоний их подвели к центру Круга.

Кассиан вошёл первым. За ним — остальные члены экспедиции.

Фалькнер встал рядом с Кассианом. Адриан Морн и Ливия Сорель заняли места чуть позади. Ученики выглядели собранными, но Кассиан заметил, что Ливия держит ремень сумки слишком крепко.

— Первый дальний переход? — тихо спросил он.

Она посмотрела на него.

— Первый с отрядом, отец Кассиан.

— Есть разница?

— Когда переходишь один, боишься только за себя.

Кассиан кивнул.

Фалькнер поднял руку.

Линии на полу загорелись не сразу. Сначала по металлу прошла тусклая искра, потом свет стал глубже, холоднее, почти белым. Воздух вокруг изменился. Не задрожал, не загудел, не вспыхнул. Просто на мгновение перестал быть воздухом и стал чем-то, что только притворялось им ради удобства присутствующих.

Годфри резко вдохнул.

— Я всё ещё предпочитаю лошадей, — сказал он.

Мир вокруг исчез. На его месте сразу появился другой.

Кассиан ощутил под ногами не камень, а деревянный настил. Воздух стал холоднее и тяжелее. В нём пахло мокрой тканью, землёй, дымом, железом и людьми, которые слишком долго жили рядом с тревогой. Высокие стены зала исчезли. Вместо них вокруг поднимались полотнища тёмной плотной ткани, натянутые на деревянные стойки.

Годфри первым огляделся.

— Это не зал, — сказал он. — Это палатка.

— Да, — ответил Фалькнер. — Мобильный зал перехода.

Палатка была большой — достаточно большой, чтобы вместить круг перехода, стойки со светильниками и дюжину вооружённых людей у стен. Но после аркхольмского зала она казалась низкой, тесной и слишком близкой к земле. Светильники горели по углам и под потолочными балками, ровным беловатым светом, от которого лица казались усталыми и резкими.

Снаружи доносились звуки лагеря.

Крики часовых. Скрип колёс. Звон металла. Далёкий рёв какого-то большого механизма или зверя, которого Кассиан не видел. Порыв ветра ударил в ткань палатки, и та на мгновение натянулась, будто хотела сорваться с кольев.

Годфри поправил плащ и тихо сказал:

— Теперь я начинаю понимать, почему вино было внесено в ведомость.

У дальнего края круга стояли трое магов в тёмной форме. Один из них, высокий, седой, с лицом, иссечённым морщинами и холодом, сделал шаг вперёд.

Он посмотрел сначала на Фалькнера, потом на Кассиана, потом на весь отряд.

— Северный корпус приветствует гостей Аркхольма, — сказал он. — Добро пожаловать к Морозному Кряжу.

И по тому, как он произнёс слово «добро пожаловать», Кассиан понял: здесь оно означало не радость встречи.

Высокий седой маг подошёл к прибывшим. Вблизи он казался не столько старым, сколько обточенным — ветром, холодом, бессонными ночами и привычкой отдавать приказы людям, которые не всегда возвращались.

На его тёмном мундире не было украшений, если не считать узкой серебряной планки у воротника и нескольких знаков, вышитых серой нитью на рукаве.

— Старший маг Дитрих Вальд, — представился седой маг. — Командую боевым крылом Круга на этом рубеже. — Он повёл рукой в сторону своих спутников. — Мастер Хольгер Венн, распорядитель лагеря. И Корвин Дассель, помощник магистра.

Венн — немолодой, плотный, с короткой бородой и выражением человека, у которого слишком много забот и слишком мало времени, — коротко кивнул. Молодой Дассель склонил голову чуть ниже, чем требовалось, и тут же выпрямился, оглядывая прибывших быстрым внимательным взглядом — так смотрят те, кто уже привык считать людей и прикидывать, кого куда.

— Не стану утомлять вас речами, — продолжил Вальд. — Скажу одно: я рад, что вы здесь. — Он чуть помедлил, и в этой паузе было больше, чем в словах: не любезность, а трезвое облегчение человека, которому очень нужно то, что эти чужаки могут дать. — Передаю вас мастеру Венну. Он объяснит, чем вы займётесь и как устроитесь.

Потом он повернулся к Кассиану отдельно.

— С вами, отец Кассиан, мы продолжим знакомство в самом скором времени. — Лёгкий наклон головы. — А теперь позвольте откланяться.

Он отступил, и за ним без лишних слов ушли двое боевых магов от стены. Видно было, что у командира боевого крыла этой ночью есть дела важнее встречи гостей.

Слово взял Венн.

— Идёмте, — сказал он деловито, без церемоний Орта, но и без враждебности. — Ваших людей разместят в палатках. Тепло, жаровни, горячее питьё — всё готово. Одеяла выдадут. Горячая пища — дважды в день, кипяток — у общего котла, жалобы на холод — к погоде, жалобы на погоду — ни к кому. — Он коротко глянул на Кассиана и Годфри. — А вы двое — отец Кассиан и сэр Годфри — пройдёте со мной в штаб. Вам предстоит участвовать в совещании с магистрами.

Кассиан обернулся к своим.

— Сэр Марек, — сказал Кассиан.

Королевский гвардеец шагнул вперёд.

— Ваше преподобие?

— Проследите за размещением. До моего возвращения — оставаться вместе.

— Будет исполнено.

— Сэр Ролан, помогите ему.

— Да, отец Кассиан.

Их вывели из мобильного зала переходов.

Снаружи холод ударил сразу.

Не зимний мороз в полном смысле — до него, возможно, ещё было далеко, — но воздух здесь был жёсткий, сырой, с привкусом камня и дыма. Ветер тянул с севера. Он проходил между палатками, цеплялся за верёвки, хлопал пологами и приносил с собой далёкий гул, в котором трудно было отличить работу механизмов от дыхания гор.

Дальше всё пошло быстро и по-военному. Дассель повёл отряд в студёный сумрак и занялся размещением.

А Кассиана и Годфри Венн повёл в глубь лагеря. С ними пошли и Фалькнер, и оба ученика — Адриан Морн с папкой и Ливия Сорель, которая, выйдя из палатки перехода, чуть запрокинула голову, будто прислушиваясь к чему-то в стылом воздухе, и не сразу опустила взгляд.

Лагерь оказался больше, чем Кассиан ожидал.

Ряды палаток тянулись по неровной земле, перемежаясь деревянными настилами, караульными вышками и низкими земляными валами, за которыми чернели туши осадных машин под навесами, тянулись длинные коновязи и в стынущее небо поднимались дымы сотен костров.

А над всем этим, заслоняя полнеба чёрной неровной стеной, поднимался Морозный Кряж — и где-то там, в его снегах и тумане, лежали две старые раны, которые, если верить магистрам, этим вечером снова начали дышать.

Штаб оказался не шатром, а приземистым деревянным строением в глубине лагеря — рубленым из толстых, потемневших от стужи брёвен, с узкими окнами и тяжёлой дверью. Над входом горел одинокий фонарь. У дверей стояла стража иного рода, чем у круга, — не рядовые солдаты, а двое боевых магов в серых плащах. Видно было, что здание ставили не на сезон: на этом рубеже воевали не первый год и устраивались основательно.

Внутри было тепло — непривычно, по-настоящему тепло после стылого воздуха снаружи. Узкий коридор с дощатым полом уходил вглубь, и по обе стороны от него виднелись двери: несколько комнат, в которых угадывалась обычная штабная жизнь — карты, писцы, гонцы. Из-за одной двери в дальнем конце коридора пробивался свет и доносились голоса. Несколько человек спорили негромко и веско, и тяжёлая дверь приглушала слова до неразборчивого гула.

Туда Венн их не повёл.

Вместо этого он отворил ближнюю дверь и впустил их в небольшую комнату — приёмную при штабе. Простую: стол, несколько скамей и табуретов, жаровня в углу, на стене — потемневшая карта рубежа, утыканная значками, которых Кассиан не умел читать. Окон не было. Только ровный свет лампы и тепло, от которого после холода клонило в сон.

— Подождите здесь, — сказал Венн. — Магистры заканчивают военный совет. — Он коротко мотнул головой в сторону дальней двери, за которой шёл приглушённый спор. — Как закончат — примут вас.

Кассиан опустился на скамью. Усталость наконец догнала его, но мысль работала ровно.

— Могу я узнать, — сказал он, — с какими магистрами нам выпадет честь беседовать?

Венн посмотрел на него — коротко, оценивающе, словно прикидывая, сколько можно сказать.

— Двоих из них вы уже знаете, отец Кассиан. Магистр Элиан Вейр и магистр Селена Арквейн прибыли раньше вас.

Годфри тихо сказал:

— Как заботливо.

— Третий, — продолжил Венн, — магистр Освальд Грейн, командующий Северным экспедиционным корпусом. Они собрались, чтобы обсудить последние детали перед переходом.

Он коротко склонил голову и вышел, прикрыв за собой дверь, — оставив их в тёплой приёмной, у порога совета, на котором сейчас, не спросив их самих, договаривались, как именно вновь отправить их в горы.

Фалькнер опустился на табурет у стены и прикрыл глаза — впервые за день позволив себе выглядеть усталым. Адриан Морн пристроил папку на колени. А Ливия Сорель не села. Она стояла у дальней стены, рядом с дверью в коридор, чуть склонив голову набок, — и смотрела не на карту и не на людей, а словно бы сквозь бревенчатую стену, туда, на север.

— Что там? — тихо спросил Кассиан.

Ливия ответила не сразу.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Но оно ближе, чем раньше.

Годфри сел рядом с Кассианом, вытянул ноги к жаровне и посмотрел на закрытую дверь в дальнем конце коридора, за которой негромко спорили о его судьбе.

— Знаете, святой отец, — сказал он негромко, — а ведь там, в Аркхольме, я почти поверил, что худшее позади.

— Скорее всего, именно поэтому нас и доставили на север через Аркхольм, а не напрямую, — ответил Кассиан.

Их не заставили долго ждать. Не прошло и пяти минут, как дверь приёмной отворилась, и на пороге встал Корвин Дассель.

Молодой помощник магистра выглядел так, будто за эти пять минут успел побывать ещё в трёх местах, получить четыре приказа и записать два из них на полях чужого донесения.

— Магистры готовы принять вас, — сказал он. — Прошу следовать за мной.

Фалькнер поднялся первым. Адриан Морн быстро захлопнул папку. Ливия Сорель отступила от стены, но взгляд её ещё мгновение оставался где-то далеко — там, куда не доходил свет жаровни.

Кассиан поднялся следом.

Годфри тоже встал, мельком посмотрев на потемневшую карту на стене.

Их провели по коридору к дальней двери, из-за которой раньше доносился приглушённый спор. Теперь за ней было тихо.

Дассель постучал дважды, дождался короткого «Войдите» и распахнул дверь.

Комната совещаний оказалась просторнее прочих — низкая, но широкая, с тяжёлыми балками под потолком и стенами, увешанными картами рубежа. В двух жаровнях рдели угли. Пахло горячим воском, бумагой, оружейной смазкой и неуловимым запахом долгой войны, который въедается в дерево и уже не выветривается. В центре, за большим круглым столом, сидели трое магистров.

Двоих Кассиан уже знал.

Магистр Элиан Вейр поднял голову первым. Его лицо оставалось спокойным и почти учтивым, но под глазами залегли тени. Магистр Селена Арквейн сидела рядом, сложив пальцы перед собой. Она смотрела не на вошедших, а на карту, будто та могла изменить форму, если отвлечься от неё хотя бы на миг. После Аркхольма Кассиан почти привык к этому взгляду. Почти.

Третьего он видел впервые.

Немолодой, грузный, с тяжёлыми плечами и коротко стриженной седой головой, в тёмном мундире без украшений. Лицо у него было как северный камень — не злое, но и не обещающее ничего лишнего. Человек, привыкший, что от его слова зависит, сколько народу доживёт до утра, и переставший от этого терять сон.

Вейр поднялся.

— Отец Кассиан. Сэр Годфри. — Лёгкий кивок. — Рад, что вы добрались целыми. — Он повёл рукой в сторону третьего. — Позвольте представить: магистр Освальд Грейн, командующий Северным экспедиционным корпусом. На этом рубеже всё, что движется, носит оружие и горит, — в его ведении.

Грейн коротко наклонил голову.

— Отец Кассиан. Сэр Годфри. — Голос у него был ровный и тяжёлый, под стать лицу. — Садитесь. Времени мало, и я не люблю тратить его на любезности. Думаю, вы тоже.

Кассиан сел. Годфри занял место рядом, по привычке чуть ближе к двери, чем требовалось. Фалькнер, Адриан и Ливия остались у стены, но Арквейн коротким движением руки указала им на скамью у боковой карты.

— Они тоже должны слышать, — сказала она. — Завтра им придётся помнить детали, которые остальные будут слишком заняты, чтобы вспомнить.

Арквейн коснулась одного из кристаллов, лежавших перед ней на столе.

Над столешницей поднялось бледное изображение — объёмное, чуть мерцающее, словно сотканное из света и пыли. Кассиан уже видел такое в Аркхольме и всё равно ощутил то же холодноватое удивление. Перед ними висел кусок северной земли: изломанная линия предгорий, чёрная стена Морозного Кряжа, разбегающиеся по склонам осыпи. Ниже, у перехода склонов в предгорья, светилась одна метка. Выше, ближе к Кряжу, горели ещё две — тусклым красноватым светом.

Грейн поднялся, обошёл стол и положил тяжёлый палец на нижнюю точку — там, где склоны переходили в предгорья.

— Через час, — сказал Грейн, — ваш отряд выдвигается сюда. Вас будет сопровождать старший маг Дитрих Вальд, командир боевого крыла Круга на этом рубеже, и его элитное отделение. Это не почётная охрана. Это боевое прикрытие.

— Обнадёживает, — сказал Годфри. — Обычно, когда нам отдельно объясняют, что охрана не почётная, это значит, что кто-то ожидает неприятностей.

— Мы не ожидаем неприятностей, сэр Годфри, — сказал Грейн. — Мы исходим из того, что они уже начались.

Убедившись, что сэр Годфри усвоил сказанное, Грейн продолжил:

— На исходной позиции уже развёрнуты три роты. Первая — элитные мушкетёры Союза Дорнхайма.

— Вторая рота — эльфийская тяжёлая конница короля Эльриана из Лунной Марки. Они удерживают западный склон и просеку вдоль старого русла.

На карте тонкая серебристая линия легла вдоль обозначенной долины. Грейн коснулся следующего сектора:

— Третья — оркская рота мечников. Тоже под знамёнами Дорнхайма. Наёмная сталь, но сталь надёжная.

Грейн коснулся кристалла, и над картой вспыхнула новая линия — от сборного пункта ко второй аномалии.

— Как только вы прибудете на исходную позицию, начнётся марш к зоне второй аномалии. Марш под прикрытием. Вальд будет вести вашу группу. Его приказам в боевой зоне подчиняются все, включая вас.

— Наши люди сейчас без оружия, — начал было Кассиан, но Грейн его прервал.

— Я знаю. Перед выходом вам вернут всё оружие, все личные вещи и всё снаряжение, которое было при вас на момент задержания.

Кассиан смотрел на изображение.

— Я могу рассчитывать, — сказал он ровно, — что получу свои вещи в целости? Среди них есть… не вполне обычные.

Вейр чуть заметно усмехнулся — не насмешливо, а как человек, оценивший осторожность.

— Будьте уверены, отец Кассиан. Вы получите всё. Включая ваши артефакты — к слову, на редкость любопытные. И на редкость мощные. — Он сделал паузу. — Мы внимательно их изучили. И вернём в том же виде, в каком приняли.

Грейн продолжил, словно его и не прерывали.

— Когда ваша группа достигнет второй точки, магистр Вейр и магистр Арквейн вместе с отрядом магической подпитки начнут активацию с нашей стороны. Ваша задача — удержаться в зоне отклика достаточно долго, чтобы связь стабилизировалась.

— Вы посылаете нас первыми, — сказал Кассиан. Не упрёк. Просто называл вещь своим именем.

— Да, — ответил Грейн без тени смущения. — Вы — ключ, отец Кассиан. Ключ всегда входит в замок первым.

Он снова посмотрел на изображение, висящее над столом, и добавил — не им, скорее себе:

— У вас час до выступления. — Потом поднял глаза, и в них впервые мелькнуло что-то живое. — Желаю удачи. Всем нам.

Глава 30

Заира проснулась оттого, что кто-то пытался забраться к ней под походную шкуру.

Так орки называли небольшие одноместные навесы — натянутая на низкие колья плотная шкура, под которой один воин мог укрыться от ветра, дождя и чужих глаз. Днём такую шкуру везли на дракте вместе с прочим снаряжением, ночью она становилась домом. Места там хватало ровно на то, чтобы лежать. И уж точно не на то, чтобы делить с кем-то ещё.

Она среагировала раньше, чем проснулась до конца.

Первым в темноту полетел локоть.

Кто бы это ни был, он оказался быстр: перехватил локоть у самого лица. Но правый кулак Заиры он упустил — и тот нашёл цель.

Темнота приглушённо охнула.

— Ай!

Заира уже заносила колено.

— Заира, это я!

Она замерла лишь на полудыхании.

— Барнаби?

— Да. То есть... в некотором смысле.

Она ударила его ещё раз.

На этот раз кулаком в плечо.

— Ай! Перестань, Заира!

— С чего бы мне перестать? — прошипела она. — Ко мне под шкуру лезет незнакомец среди ночи.

— Я не незнакомец.

— Правда? — Она резко села, насколько позволяла низкая шкура. Тёмные волосы упали ей на лицо, глаза в полумраке казались почти чёрными. — А если я не ошибаюсь, ты уже далеко не Барнаби.

Эмиль поморщился и потёр щёку.

— Заира, перестань. Я всё тот же.

— Нет.

— Неважно, как моё настоящее имя. Моя суть не изменилась.

Она коротко усмехнулась.

— Твоя суть — ложь и обман.

Эмиль молчал.

— Спасибо, — сказала она тихо, но от этого не мягче. — Ты ещё раз убедил меня, что я была права. Никому доверять нельзя.

— Да успокойся ты, — сказал он уже тише. — Я не всё сказал. Но не всё, что было между нами, было ложью.

— Даже сейчас врёшь.

— Нет. Я попал в тело Барнаби уже тогда, когда у него был контракт с де Понсом. Я не крал у него твоё знакомство. Не выдумывал всё с самого начала. Я очнулся в его жизни, с его долгами, его лицом, его именем и его неприятностями.

Заира смотрела на него из темноты.

— Очень удобно.

— Удобно? — Эмиль тихо фыркнул. — Заира, я проснулся в теле человека, которого успели связать обязательствами, втянуть в чужую экспедицию и, кажется, не слишком любили за прежние заслуги. Если это удобство, то у судьбы странное чувство юмора.

Эмиль выдохнул.

— Заира, я не хотел, чтобы ты узнала всё вот так.

— А как хотел? Красиво? У костра? С вином? «Прости, Заира, я не тот человек, в которого ты думала, что можешь поверить»?

Он не сразу ответил.

— Примерно без последней части.

— А она главная.

Эмиль опустил взгляд.

— Ты мне действительно понравилась. Сперва верхом на колеснице, оглушая неистовым триумфом, затем верхом на мраморной химере в Опалённой Розе. Прекрасная, грозная и такая непреклонная, что рядом с тобой даже камень казался склонным к компромиссам.

— Да? И с чего же это вдруг?

— Не знаю, — сказал он после короткой паузы. — Люблю смуглых брюнеток.

Она нахмурилась.

— Смуглых кого?

— Брюнеток.

— Это кто?

— Девушки с чёрными волосами.

Заира медленно посмотрела на него. В её взгляде недоверие боролось с желанием ударить его ещё раз просто за выбор объяснения.

— И с чего бы тебе их любить?

— Потому что у меня на родине большинство девушек такие.

Заира повернула голову. В темноте он скорее почувствовал этот взгляд, чем увидел, — недоверчивый, оценивающий.

— Хочешь сказать, ты тоже с юга?

— Да. — Эмиль осторожно потрогал скулу, проверяя, всё ли на месте. — Не с такого далёкого юга, как ты. Если проводить аналогию с Эртеррой, ближе всего было бы княжество Сольмар. Самое южное из княжеств, где почитают Свет.

— Сольмар, — повторила Заира.

Некоторое время они молчали. Низкое укрытие чуть вздрагивало от ветра. Узкая щель у земли пропускала холодный воздух и тонкую полоску кострового света.

Заира первой нарушила молчание:

— Зачем пришёл?

— Поговорить.

— Ночью. Под мою шкуру.

Эмиль улыбнулся, не рассчитывая, что Заира оценит это в темноте.

— Я решил, что теперь моя очередь явиться тебе среди ночи.

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты же не думаешь, что я снова начну тебе доверять только потому, что ты рассказал мне про девушек с чёрными волосами.

— Я так не думаю.

— Хорошо.

Она легла обратно, но не отвернулась.

Эмиль осторожно сдвинулся к выходу из-под шкуры.

— Мне уйти?

Заира помолчала.

— Да.

Он кивнул и начал выбираться наружу.

— Эмиль.

Он замер.

Она впервые за ночь назвала его новым именем.

— Да?

— Если ещё раз полезешь ко мне под шкуру без предупреждения, я сломаю тебе нос.

Он посмотрел на неё через плечо.

— Справедливо.

Эмиль выбрался наружу.

Холод степи тут же сомкнулся вокруг него. Над лагерем висели две луны, бледные и чужие. Муркеш сидел у костра и делал вид, что ничего не слышал. Судя по его лицу, делал он это с большим трудом.

Эмиль потёр щёку, потом плечо, потом снова щёку.

— Ладно, — признал он. — Это было глупо. И, возможно, заслуживало второго удара.

Орк посмотрел на него, на походную шкуру Заиры, потом снова на него.

— Женщина бьёт — значит, живой, — произнёс он наконец.

— Мудрость Пепельного Ветра?

— Нет. Просто видно.

Эмиль вздохнул и сел ближе к костру.

Под походной шкурой Заира ещё долго не спала.

Эмиль тоже так и не смог нормально выспаться.

Впрочем, к хроническому недосыпанию он привык много жизней назад. В какой-то момент оно перестало быть состоянием и стало свойством характера. Тело давно научилось работать на голодном пайке сна, как старый солдат работает на голодном пайке еды: без удовольствия, но без жалоб.

Он открыл глаза от шороха шагов, глухого фырканья драктов и коротких орочьих команд. Где-то рядом сворачивали походные шкуры, затягивали ремни, проверяли вьюки. Степь готовилась идти к горам.

Эмиль сел, потёр лицо и успел подумать, что мир, пожалуй, мог бы хоть раз начать день без требований.

Но требования мироздания оказались не единственными.

Его нашёл Ургул.

Слишком сразу. Создавалось впечатление, что старый орк просто стоял рядом и ждал, когда Эмиль откроет глаза, — терпеливо, как ждут восхода: потому что результат всё равно неизбежен.

— Доброе утро, Прыгун. Нам пора, — сказал Ургул. — Надеюсь, ты готов.

Эмиль несколько мгновений смотрел на него снизу вверх.

Потом вздохнул.

— Доброе утро, Арден Восс. Я всегда готов, — сказал Эмиль, поднимаясь. — Кому, как не тебе, знать это.

Что-то в выцветших глазах Ургула дрогнуло — не улыбка, но её дальний родственник.

— Тогда идём.

Собрались быстро. Орки сворачивали лагерь с той же сноровкой, с какой раскинули его накануне, — без суеты, без лишних слов. Через малое время от стоянки не осталось почти ничего, кроме примятой травы и остывших кострищ.

Орки Серого Грома двигались первыми — плотным, молчаливым строем. За ними шли шаманы, укутанные в тёмные шкуры, с костяными подвесками на посохах. Чуть в стороне держался отряд Пепельного Ветра: Гхарраш, Хоррак со своими сыновьями и проводники. Паладины, гномы и Лаэриан заняли место ближе к середине колонны. Фредди зевал так, словно пытался проглотить половину степи. Заира не смотрела на Эмиля.

Совсем.

Это было выразительнее любого взгляда.

Дракты шли тяжело и спокойно, покачивая грузами. Их широкие лапы мяли сухую траву. В утреннем свете их спины казались серыми, почти каменными.

Эмиль хотел подойти к ним, но Ургул пошёл вперёд, и выбора у него не осталось. Старый орк явно решил, что если уж они оба знают слишком много, то идти им следует рядом — чтобы, в случае внезапной мудрости, не приходилось кричать через весь отряд.

Они двинулись впереди колонны.

Ургул шёл уверенно, будто степь и подступы к горам были не дорогой, а давно прочитанной строкой. Эмиль держался рядом. Он незаметно достал стеземетр и проверил направление, но прибор упрямо указывал туда же, куда вёл Ургул: к тёмной гряде Хребта Осколков.

С каждым часом горы становились больше.

К полудню они вышли к подножию хребта.

Там Ургул приказал сделать короткий привал.

Никто не стал спорить. Даже орки Пепельного Ветра, казалось, были рады остановке, хотя показывали это только тем, что садились на камни чуть быстрее обычного.

Привал закончился быстрее, чем хотелось.

Дальше дорога стала круче.

Сначала это был просто подъём между каменными грядами. Потом тропа сузилась, пошла зигзагами, начала цепляться за склон, словно сама не была уверена, что хочет существовать. Драктов вели осторожно, по одному. В некоторых местах орки снимали часть груза и передавали его дальше руками. Камни осыпались под ногами, сухая земля скользила, ветер бил сбоку.

Ургул шёл впереди так, будто поднимался не по склону, а по лестнице в собственном доме.

— Ты слишком бодр для старого орка, — заметил Эмиль, когда они остановились перевести дыхание у каменного выступа.

— Я не старый орк, — сказал Ургул. — А подъём и не должен быть приятным.

— Справедливо.

После многочасового подъёма, когда солнце уже клонилось к западным зубцам, отряд вышел на небольшое плато. Люди дышали тяжело. Даже дракты, обычно равнодушные ко всему, что не было едой или угрозой, шли медленнее и чаще мотали головами.

Плато лежало между двумя каменными склонами, почти ровное, с редкими пятнами жёсткой травы и низкими серыми кустами. С одной стороны площадка обрывалась вниз, к степи, уже далёкой и плоской. С другой начинался новый подъём — мрачный, каменистый, уходящий между скал.

Ургул не дал им задержаться надолго.

— Ещё час, — сказал он. — Ночевать будем выше.

Эти слова приняли без радости, но без возражений.

Последний час пути оказался самым тяжёлым. Плато сменилось узкой каменной тропой, затем тропа снова расширилась, вывела их к длинной площадке под нависшей скалой. Здесь ветер был слабее. Каменная стена прикрывала место с севера, а с востока тянулась россыпь валунов, между которыми можно было поставить драктов и развести низкие костры.

Ургул поднял руку.

— Здесь.

Колонна остановилась.

Орки принялись устраиваться на ночлег быстро и привычно.

Эмиль тоже устроил себе место. Руки делали всё сами: шкура, колья, ремень, камень на край, чтобы ветер не забрал ночью то, что днём называлось домом.

Потом Ургул подошёл к нему и кивнул в сторону тёмного провала между скалами.

— Идём.

Они прошли немного вперёд, оставив позади первые костры.

За площадкой открывалось ущелье.

Оно начиналось резко, как разрез в камне. Две стены сходились почти вплотную, оставляя между собой тёмную тропу, где уже лежала синяя вечерняя тень. В глубине слышался глухой шум — то ли ветер, то ли вода, то ли сама гора тяжело дышала сквозь трещины.

— Утром двинемся туда, — сказал он Эмилю негромко. — Этим путём ночью лучше не ходить.

Эмиль посмотрел в темноту провала. Ему не нужно было спрашивать почему. Ущелье дышало холодом не по-горному — тем самым, едва уловимым, от которого по затылку шёл озноб, не имевший отношения к погоде.

— Верю на слово, — сказал он.

После этих слов Ургул ушёл к своим.

Эмиль остался у края ущелья ещё на несколько мгновений. Потом повернулся и пошёл искать Фредди и Заиру. За весь долгий день пути Эмилю так и не удалось перемолвиться ни с кем из своих.

Он нашёл их быстро.

Фредди сидел у небольшого костра, завернувшись в плащ и глядя на огонь с выражением человека, который заключил с жизнью временное перемирие и недоволен условиями договора. Заира сидела напротив, чистила стрелы.

Когда Эмиль подошёл, разговоров там не было.

Зато молчания оказалось достаточно на всех.

— Можно? — спросил он.

Заира не подняла глаз от стрелы.

Фредди посмотрел на него.

— Сесть? Или снова разрушить наши представления о мире?

— Сегодня только первое.

— Тогда садись. Второе отложим до завтра. У меня расписание.

Эмиль сел у костра.

Он рассказал им всё, что сказал Ургул, — сжато, без украшений: ущелье, переход утром, то, что лежит за ним. Фредди слушал молча, без обычных шуток, и эта молчаливость говорила больше любой остроты. Заира смотрела в огонь и не сказала почти ничего.

А потом наступило неловкое молчание — то самое, в котором слишком много невысказанного, чтобы разобрать его прямо сейчас, в холоде, на голом камне, накануне того, что ждало их завтра.

Фредди первым отвёл взгляд. Заира убрала стрелу в колчан. Эмиль понял, что на сегодня разговор закончился. Они решили это без слов — по одному усталому взгляду на каждого: лучше сейчас разойтись и поспать, а душевную беседу отложить до случая, когда у них будет на неё и время, и силы, и желание.

Они разошлись по своим местам.

Эмиль постоял ещё мгновение, глядя на тёмный зев ущелья, проглотивший тропу. Потом отыскал Ургула и, без долгих предисловий, попросил у него флягу чего-нибудь покрепче.

Старый орк молча протянул ему плоский бурдючок. Внутри плескалось что-то тёмное, тягучее и обжигающее, от которого в груди разлилось жестокое тепло. Мысли, весь день скрежетавшие друг о друга, наконец начали расходиться по углам.

И впервые за много дней Эмиль уснул крепко.

Утро следующего дня отличалось от предыдущего отсутствием влаги в организме и присутствием головной боли.

Была ли между этими двумя явлениями прямая связь, Эмиль доказать не мог. Научные методы требовали повторяемости опыта, а повторять вчерашний опыт ему не хотелось. По крайней мере, не сейчас.

Он сел, поморщился, нашёл бурдюк и выпил почти половину. Вода была холодной, с лёгким привкусом кожи и дыма, но после вчерашнего орочьего пойла казалась благословением всех известных богов и нескольких неизвестных, которые, возможно, отвечали именно за утреннее пробуждение и похмелье.

Головная боль не исчезла, но отступила на расстояние, с которого уже можно было вести переговоры.

— Вставай, Прыгун.

Эмиль медленно поднял взгляд.

Ургул стоял рядом.

Разумеется, стоял. По орочьим обычаям, как успел понять Эмиль, дать человеку проснуться самому считалось досадной упущенной возможностью.

— Доброе утро и тебе, Арден Восс, — сказал Эмиль. — Рад видеть, что мир снова решил начать день с твоего лица.

— Нам пора. Пойдём впереди, — сказал Ургул. — Оторвёмся от остальных.

Эмиль перестал застёгивать ремень.

— Зачем?

— Чтобы они не мешали. И от меня не отходи. Ни на шаг.

Это прозвучало достаточно неприятно, чтобы окончательно прогнать остатки сна.

Эмиль поднялся. Воздух был холодный и острый. Над площадкой между скалами уже двигались орки: сворачивали походные шкуры, снимали с валунов ремни, проверяли оружие. Дракты фыркали и мотали головами, явно разделяя общее мнение о ранних подъёмах, но выражая его более честно.

Ущелье впереди оставалось тёмным даже при утреннем свете.

Эмиль посмотрел на него.

— Да брось, герой. Я не ребёнок. Могу за себя постоять.

— Не будь дураком, Прыгун. — Голос Ургула не изменился, но что-то в нём стало жёстче. — Я не хочу тебя потерять. Или ты хочешь провалиться в другой мир?

Эмиль хотел ответить шуткой, но не ответил. В голосе Ургула не было ни раздражения, ни приказной сухости.

— В другой мир, — повторил он. — Это как — провалиться?

— Там активная зона. — Ургул кивнул в сторону ущелья, чернеющего между скалами в бледном утреннем свете. — Открытый шов. Пройдя через это ущелье, ты не знаешь заранее, в каком из миров окажешься с другой стороны. Держись рядом со мной — тогда выйдешь там, где нужно. Отстанешь — выйдешь, где выйдешь.

Эмиль медленно повернулся к разрезу между скалами.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что мы можем потерять отряды?

— Можем? — Ургул посмотрел на него так, будто Эмиль спросил, может ли камень упасть вниз. — Мы их потеряем.

Холод от ущелья вдруг стал ощутимее.

— Я не собираюсь разбрасывать отряд по мирам, как зерно из порванного мешка, — резко сказал Эмиль.

Ургул не сводил с него глаз.

— По-моему, это самый гуманный способ избавиться от свидетелей.

Слова прозвучали спокойно.

И именно поэтому ударили сильнее.

Эмиль шагнул к нему.

— Ургул. Я не хочу ни от кого избавляться.

— Тогда ты плохо понимаешь, куда идёшь.

— Я хочу встретиться с тем Прыгуном. Поговорить с ним. Получить ответы на вопросы. Попросить его вернуть мой отряд обратно в их мир.

Ургул долго смотрел на него.

Потом сказал:

— Эмиль, их никто не вернёт.

Впервые за всё утро он назвал его по имени.

Не Прыгун. Не чужак. Не Барнаби.

Эмиль это заметил.

— Почему?

— Подумай сам. Ты уже сотни лет ходишь по мирам. Ты знаешь, как это работает, лучше меня. Они видели шов. Они знают, что он есть. Знают, где он. Знают, что через него можно уйти в другой мир и вернуться. — Он помолчал. — Такое знание не отпускают домой. Ни Терен. Ни тот, кто над ним. Ни ты сам, если бы стоял на их месте и берёг эту дверь.

— Они не понимают половины из этого.

— Пока.

— Они обычные люди.

— Обычные люди особенно опасны, когда возвращаются домой с необычной правдой.

Эмиль молчал.

Потому что старый орк был прав.

И потому что это была именно та правда, из-за которой он весь вчерашний день отказывался задавать себе один-единственный вопрос: что будет с Фредди, Заирой и всеми остальными после того, как они увидят слишком много.

Ургул пошёл вперёд, к чёрному зеву ущелья, уверенный, что Эмиль двинется следом.

Эмиль остался стоять ещё мгновение.

Этого мгновения ему хватило.

Он повернулся и пошёл к своему отряду.

Все уже были готовы к выходу — навьючены, собраны, ждали только команды. Эмиль обвёл их взглядом. Вот они: те, кого он притащил через полмира; те, кого теперь предстояло провести через дверь, за которой их могло разбросать по чужим мирам.

Только никто из них не знал, насколько опасной будет эта команда.

Эмиль остановился перед ними.

— Слушайте меня все, — сказал он так, чтобы голос дошёл до всего отряда. — В ущелье никто не идёт сам по себе. Никто не обгоняет. Никто не отстаёт. Все держатся вместе. А все вместе держитесь за мной.

Фредди медленно поднял брови.

Заира посмотрела на Эмиля впервые за утро.

Гхарраш вышел вперёд.

Старый орк не повышал голоса, но в его словах сразу появилась тяжесть человека, привыкшего говорить от имени своего племени.

— Чужак, у тебя нет права командовать Пепельным Ветром. Те, кто пришёл с тобой из земель твоего племени, могут слушать тебя и поступать как хотят. Но не смей отдавать приказы моим оркам.

Муркеш и Тарг молча повернули головы к Эмилю.

Фредди тихо усмехнулся, но смех вышел сухим.

— Гхарраш прав, — сказал он. — Если честно, у тебя даже нет права командовать нами. Если ты не забыл, формально здесь главный я.

— Я помню, — сказал Эмиль.

— Приятно слышать. Не часто в последнее время ты радуешь меня простыми вещами.

Эмиль посмотрел сначала на Фредди, потом на Гхарраша, потом на Заиру.

Она молчала.

Это молчание было хуже возражений.

— Поверьте, у нас нет времени на споры о том, кто кому командир. — Он говорил быстро и очень серьёзно. — Сегодня вы сделаете так, как я сказал. Не потому, что я вправе приказывать. А потому, что я знаю про это место то, чего не знаете вы.

Он опустил взгляд.

— Я знаю, что потерял ваше доверие. Знаю, что вы теперь думаете обо мне — и что имеете на это полное право. Но я сделаю то, что должен.

Эмиль сделал паузу.

— Все ваши счёты вы предъявите мне потом. Когда и если это «потом» вообще наступит. А для этого нам всем нужно сначала выжить. Так что — держитесь за мной.

Фредди перестал усмехаться.

— Почему?

Эмиль почувствовал, как где-то внутри него поднимается усталость. Не от дороги. Не от недосыпа. От всего сразу: от прожитых жизней, от чужих лиц, от имён, которые он носил и бросал, от людей, которых не сумел спасти, и от тех, кого всё ещё пытался.

— Потому что я обещал вернуть вас домой, — сказал он. — И сделаю это. Потому что я не хочу потерять уважение к себе.

Он посмотрел на Фредди.

— Все претензии выскажете позже.

Потом на Заиру.

— Все.

Заира ничего не сказала.

Но не отвернулась.

Эмиль снова повернулся к Гхаррашу.

— Сейчас нам всем нужно выжить.

Тишина.

Фредди смотрел на него — долго, без улыбки. Что-то в лице Эмиля, видимо, сказало ему больше, чем слова: маг медленно кивнул и отступил.

Заира не сказала ничего. Но её рука легла на лук — и Эмиль знал этот жест: не угроза, готовность. Она пойдёт.

Гхарраш смотрел дольше всех. Старый орк умел читать людей, и то, что он прочёл сейчас в чужаке, ему, кажется, не понравилось — но и не показалось ложью.

Он тихо кивнул. А потом развернулся к своим и рявкнул так, что задребезжали камни:

— Выходим! Вы слышали Барнаби Трополаза. Держаться вместе. Не отставать. Не спорить. Кто отстанет — сам будет виноват.

Гхарраш назвал его прежним именем, и Эмиль понял: перед племенем чужак так и останется Барнаби.

Фредди вздохнул.

— Ну что ж. Раз уж даже орки решили, что сейчас не время спорить, я вынужден признать: положение действительно серьёзное.

Он повернулся к своим.

— Держимся вместе. Слушаем Барнаби. Кто отстанет, тот будет иметь дело сначала с ущельем, потом со мной. Ущелье, возможно, окажется милосерднее.

Заира взяла лук и перекинула колчан за спину.

— Что делать мне?

Эмиль встретил её взгляд.

— Вы с Лаэрианом будьте готовы достать стрелой любого, кто попытается напасть.

На её лице не появилось улыбки.

— Даже тебя?

— Особенно меня.

Заира чуть склонила голову.

— Хорошо.

Это слово прозвучало как согласие. Эмилю точно не нужно было её согласие на то, чтобы пустить ему стрелу в сердце при первом удобном случае, но сейчас сошло и такое.

Отряд начал перестраиваться. И только теперь Эмиль позволил себе посмотреть в сторону ущелья.

Ургул стоял у самого входа, там, где синяя тень провала уже глотала утренний свет. Он не помогал сборам, не отдавал команд. Он просто стоял и смотрел на них — на Эмиля, на его отряд, на всю эту суету людей, готовящихся войти в дверь, за которой их ждала не та судьба, которую они себе представляли.

И на губах старого орка была улыбка.

Тихая, спокойная, почти незаметная. Улыбка человека, который уже знает, чем всё закончится, — и которому не нужно торопить неизбежное.

Эмиль встретил его взгляд через всю площадку.

Ни один из них не сказал ни слова.

Но оба поняли друг друга совершенно ясно.

Глава 31

Корвин Дассель провёл Кассиана и сэра Годфри к палатке, где разместили отряд. Совершил он это действие быстро, но без суеты, с той деловитостью, которая позволяет человеку прибыть первым и при этом не выглядеть так, словно он куда-то спешил.

— Ваших людей разместили здесь, — сказал Дассель, остановившись у большой походной палатки.

Отряд встретил Кассиана и сэра Годфри взглядами, в которых смешались оживление, облегчение и надежда, какая появляется у людей, когда им возвращают не просто вещи, а часть их прежней жизни. Даже если эта жизнь состояла из нанесения колющих и режущих ударов.

За то недолгое время, что заняло совещание, отряд успели разместить, экипировать и вернуть оружие. На грубо сколоченных лавках вдоль стен лежала аккуратно разложенная северная экипировка: тёплые стёганые куртки, плащи на меху, перчатки, добротные сапоги, подбитые войлоком. Рядом — оружие. Всё их оружие, до последнего клинка, отобранное когда-то и теперь возвращённое, вычищенное и приведённое в порядок.

Сэр Ролан уже застёгивал поверх тёплой куртки ремень с мечом. Сэр Марек молча проверял крепления на перевязи. Сэр Гийом стоял чуть в стороне и с видом почти торжественным осматривал свой клинок, словно приветствовал старого товарища после долгой и несправедливой разлуки. Гномы тоже заметно приободрились: кто-то проверял топор, кто-то нож, кто-то ремни на тяжёлых дорожных сумках.

Возвращение оружия сделало для боевого духа больше, чем любая речь.

Люди, лишённые мечей, выглядели пленниками, даже если им говорили, что они гости. Люди с мечами снова вспоминали, что у них есть руки, спины и хотя бы некоторое право отвечать взаимностью.

Кассиан прошёл к своему месту.

На отдельном ящике лежали его вещи.

Плащ, пояс, нож, малый дорожный мешок. И рядом — артефакты.

Кассиан взял первый из них осторожно, почти без движения лица.

Металл оказался холодным.

А потом — нет.

Тепло проступило не снаружи, а изнутри, словно тонкая жила света ожила под пальцами и отозвалась где-то глубоко под рёбрами. Оно прошло по руке, поднялось к плечу, легло в грудь ровным, знакомым жаром. Кассиан на мгновение перестал слышать шум палатки.

Артефакт узнал его.

И, что было важнее, ответил так же, как прежде.

Кассиан взял второй. Тот отозвался тише, сухим коротким толчком, будто не приветствовал владельца, а молча подтверждал: цел. Не повреждён. Не осквернён чужим вмешательством.

Только после этого Кассиан позволил себе осмотреть их. Проверил края, крепления, тонкие линии на металле, внутреннюю вязь знаков, едва заметную глазу. Всё было на месте. Ни царапины. Ни следа чужой руки, который опытный владелец почувствовал бы быстрее, чем увидел.

Артефакты выглядели именно так, как он их помнил.

И чувствовались так же.

Это было хорошо.

И почти подозрительно.

— Всё цело? — спросил сэр Годфри.

— Да.

— Вот видите, отец Кассиан. Мир ещё не окончательно разучился приятно удивлять.

Кассиан убрал артефакты один за другим на привычные места.

— Мир редко делает это бесплатно.

— Безусловно. Но иногда счёт приходит позже. У мира, как видно, замашки ростовщика.

Годфри тем временем подошёл к своим вещам.

Его меч лежал поверх свёрнутого плаща.

Паладин взял его без спешки. Сначала проверил ножны. Потом гарду. Потом вынул клинок на несколько ладоней и внимательно посмотрел вдоль стали. Свет из щели в пологе палатки скользнул по лезвию холодной полосой.

Сэр Годфри нахмурился.

Потом перевернул меч, проверил другую сторону, коснулся большим пальцем края возле гарды и наконец вложил клинок обратно.

— Ну? — спросил сэр Ролан.

Годфри выдержал паузу.

— Он пережил общество магов лучше, чем я ожидал.

Сэр Марек позволил себе короткую улыбку.

— Значит, всё в порядке?

— Всё в порядке, — сказал Годфри и пристегнул перевязь. — Но я всё равно поговорю с ним позже наедине. После подобных испытаний оружию требуется поддержка.

— Оружию? — переспросил один из гномов.

— Разумеется. Люди почему-то считают, что разговаривать нужно только с теми вещами, которые могут ответить. Отсюда многие беды человечества.

На этот раз улыбнулись уже несколько человек.

Кассиан не стал их останавливать.

Он видел, как меняется отряд. Ещё недавно они стояли среди чужих магов без оружия, без права выбора, среди правил, которых не понимали. Теперь на них были северные плащи, плотные перчатки, ремни, ножны, сумки, подсумки, фляги. Они всё ещё были в чужом мире. Всё ещё зависели от людей, которым не до конца доверяли. Всё ещё шли к месту, откуда могли не вернуться.

Но теперь они снова выглядели как отряд.

Это имело значение.

Час оказался коротким. Полог палатки откинулся.

Внутрь вошёл высокий широкоплечий маг в тёмном походном плаще с серебристой застёжкой у горла. Лицо у него было суровое, обветренное, с глубокими складками у рта и глазами человека, который давно перестал путать храбрость с шумом. За его спиной стояли ещё двое магов в такой же северной экипировке.

Кассиан узнал его сразу.

Дитрих Вальд.

Старший маг боевого крыла северного корпуса.

Он окинул взглядом палатку, задержался на оружии, на лицах, на снаряжении, потом посмотрел на Кассиана.

— Отец Кассиан. Сэр Годфри. Время.

Кассиан поднялся.

— Отряд готов.

— Хорошо, — сказал Вальд. — Тогда идём. Лошади ждут.

Снаружи лагерь встретил их холодом, дымом и движением.

У палатки уже стояли осёдланные лошади — крепкие северные животные с густой шерстью, широкими грудями и спокойными глазами. Возле них ждали солдаты корпуса и несколько магов. У некоторых на поясах висели короткие жезлы из тёмного дерева и металла; у других — обычные мечи и странное оружие — металлическая трубка, посаженная на деревянное ложе. Север, как понял Кассиан, предпочитал не выбирать между магией и железом, если можно было взять и то и другое.

Отряд вышел из палатки следом за ним.

Ветер ударил в лица. Кто-то плотнее запахнул плащ. Один из гномов негромко выругался на своём языке. Сэр Гийом очертил Знак Света по обычаю своего ордена. Сэр Ролан проверил подпругу ближайшей лошади прежде, чем поставить ногу в стремя.

Вальд сел в седло первым.

— Держимся плотной группой, — сказал он. — Пока не выйдем из лагеря, не растягиваться. После северных ворот перейдём на рысь. Если услышите команду магов — выполняете сразу. Не обсуждаете, не уточняете, не ищете более благородного способа погибнуть.

Сэр Годфри чуть повернул голову к Кассиану.

— Мне начинает нравиться этот человек.

— Вы просто цените ясность.

— В нынешних обстоятельствах ясность — единственное, что нужно.

Кассиан поставил ногу в стремя и поднялся в седло.

Лошадь под ним переступила, фыркнула, но стояла спокойно.

Отряд занял места. Маги сомкнули сопровождение по бокам. Вальд поднял руку.

Ворота северного лагеря раскрылись перед ними не как граница крепости, а как промежуток между двумя частями одного длинного пути.

— Вперёд, — сказал Дитрих Вальд.

И они двинулись к горам.

Путь к нижней точке прошёл без приключений — ровно так, как обещали магистры. Единственным настоящим врагом до поры оставался холод: он забирался под меховые плащи, оседал изморозью на бородах и ресницах, и даже мохнатые северные кони шли, недовольно потряхивая гривами.

В иные времена отец Кассиан был бы рад такому спокойному пути, несмотря на холод. Но в нынешних обстоятельствах он во всём искал подвох — и, стоит отметить, здешние подвохи вели себя настолько неестественно, что именно это настораживало больше всего.

Дитрих Вальд держал группу плотной, не позволяя никому растянуться. Маги сопровождения двигались по бокам и чуть позади, почти не переговариваясь. Иногда один из них поднимал руку, и вся колонна без лишних слов меняла темп или направление. Ни объяснений, ни споров, ни суеты.

Сэр Годфри ехал молча.

Наблюдал за тем, как Вальд ни разу не оглянулся, но каждый раз знал, где находится отряд. За тем, как маги держали дистанцию. За тем, как на поворотах прикрывали слабые места построения, будто сама мысль о беспорядке была для них чем-то неприличным.

Годфри поймал себя на том, что завидует. Той слаженности, тому безмолвному согласию между командой и исполнением, которое появляется только после долгой выучки и нескольких неприятных случаев, пережитых вместе.

Ему стало завидно, потому что это был не отряд его ордена.

И спокойно — потому что именно такие люди сейчас шли рядом с ними.

Нижней точки они достигли в строго назначенный час.

И тут отряд ждало первое разочарование. После пути по холоду любое ровное место с большим количеством вооружённых союзников естественным образом воспринималось как обещание привала. Северный корпус, как выяснилось, обещаний такого рода не давал.

Три роты, обещанные на совете, уже стояли готовыми — в полном боевом построении, будто ждали не гостей, а сигнала к бою. Они не задержали колонну ни на минуту. Просто влились в неё на ходу, сомкнувшись вокруг отряда чётким походным порядком, и всё построение двинулось дальше, не потеряв ни шага.

Дальше это была уже не дорога, а последовательность рассчитанных перемещений.

Колонна поднялась выше, миновала две узкие каменные гряды и вышла к площадке, где воздух казался плотнее.

Там стояли маги. Перед ними находился круг из каменных столбиков и несколько металлических треног с кристаллами. Люди в тёмных плащах занимали места вокруг так, словно каждый из них был частью невидимой схемы. В центре расположились два магистра.

Кассиан узнал Элиана Вейра.

Рядом с ним — Селена Арквейн.

Они не встретили прибывших приветствиями. Даже не обернулись. Их внимание было обращено на пространство между двумя скальными выступами, где ничего не происходило — так упорно, что всякий здравомыслящий человек начинал подозревать: именно там и происходит главное.

Вальд наконец остановил группу.

Но и эта остановка не стала привалом.

— Оставаться в седле, — сказал он. — Не спешиваться без команды.

Кто-то из людей тихо вздохнул. Сэр Годфри разделял это чувство, но не стал его озвучивать.

Остановка продлилась не больше получаса.

За это время не произошло ничего такого, что Кассиан или Годфри могли бы назвать понятным.

Маги не произносили длинных заклинаний. Не возносили руки к небу. Не чертили огненных кругов. Не призывали гром, молнии и прочие вещи, которые, по мнению многих людей, обязаны сопровождать всякое серьёзное колдовство хотя бы из уважения к зрителям.

Вейр говорил тихо. Арквейн отвечала ещё тише. Несколько магов меняли положение кристаллов на треногах. Один молодой наблюдатель несколько раз сверялся с тонкой металлической пластиной, покрытой светящимися линиями. Воздух над камнями дрожал едва заметно, как в жаркий день над дорогой, хотя жары здесь не было и быть не могло.

Потом один из кристаллов погас.

Другой, наоборот, вспыхнул белым светом.

Сэр Годфри нахмурился.

— Вы понимаете, что они делают?

— Нет, — сказал Кассиан.

— Хорошо. Я уже начал опасаться, что это только мне не объяснили.

В этот момент Селена Арквейн подняла руку.

Вальд сразу повернул голову.

— Построение третье, — коротко приказал он. — Вход по моей команде.

И снова северный корпус изменился вокруг них.

Теперь стрелки сместились вперёд двумя расходящимися линиями. Эльфийская конница ушла шире, оставляя центр свободным, но готовым сомкнуться. Орочья рота поднялась ближе к группе Кассиана, тяжёлыми щитами закрывая низкий склон. Маги сопровождения заняли места не по бокам, а между людьми экспедиции, словно сами стали узлами невидимой сети.

Годфри заметил это третье перестроение.

И понял.

Они вступали на землю врага. Значит, магистры справились. Что бы ни сделали Вейр и Арквейн, это сработало. Мир на время перестал настаивать на собственной цельности. Дверь, через которую должен был пройти весь корпус, открылась тихо, буднично, без единого зримого чуда.

— Вперёд, — сказал Дитрих Вальд.

И они двинулись.

А потом, спустя недолгое время, начались перемены.

Первым отступил холод. Не сразу, не разом — просто мороз, донимавший их весь путь, мало-помалу ослабил хватку. Теплее не стало, но та лютая стужа, что грызла лицо и руки, отпустила.

Ещё через несколько минут стало ясно: они больше не поднимались к Морозному Кряжу.

Они спускались.

Склоны вокруг изменились. Камень стал темнее, суше. Снег исчез с выступов, оставив после себя только влажные полосы в трещинах. Ветер потерял северную остроту и принёс другой запах — сырой земли, прелой травы и далёкого дыма.

Кассиан сжал поводья.

Где-то впереди, ниже по склону, начинался другой мир.

А за спиной, возможно, уже не было того пути, по которому они пришли.

Спуск затянулся. Тропа вела их вниз через каменистые уступы, и с каждой сотней шагов чужой мир проступал всё отчётливее. Впереди открывалась земля, которую Кассиан не узнавал и, чем дальше, тем меньше хотел узнавать.

Это был тёплый мир. Но тепло его было нездоровым — не весеннее, а какое-то стоячее, отдающее гарью и прелью. Небо над головой затягивала ровная бледная муть, сквозь которую солнце просвечивало тусклым белёсым пятном, не дающим ни теней, ни радости. Под копытами хлюпала тёмная земля. Между камнями пробивалась жёсткая жёлто-бурая трава. В низинах лежал туман — серый, тяжёлый, с запахом сырости, гари и чего-то старого, давно сгнившего.

Кассиан видел его источники. Гора дымилась сама: из длинных трещин, разбегавшихся по склонам, сочился бледный чад.

Ниже по склону показались деревья.

Они стояли редкими чёрными полосами, и сначала он принял их за лес. Но чем дальше спускалась колонна, тем яснее становилось: это был не лес. Это были стволы. Обугленные, искривлённые, без ветвей, без листьев, с корой, спёкшейся в тёмные пластины. Некоторые блестели на изломах, будто дерево не сгорело, а расплавилось и застыло снова.

— Что это за место... — тихо сказал сэр Годфри. Это был не вопрос. На вопрос он, кажется, боялся услышать ответ.

Кассиан не ответил. Он смотрел вниз, в низину, и чувствовал под рёбрами знакомый холодок, не имевший отношения к погоде.

Склон вывел их на широкую каменистую равнину.

Слева тянулась старая дорога — почти занесённая пеплом, но всё ещё различимая. Когда-то её мостили плоскими серыми плитами. Теперь плиты были вздыблены, будто земля под ними разбухла от жара. Справа, за низким гребнем, поднимался дым. Он выходил из трещин в земле, и ветер не мог сразу его разорвать.

Ниже дорога пересекала пересохшее русло — широкий каменистый брод, у которого и стояло грубое укрепление из камня и кольев.

А дальше, за равниной, лежали следы лагерей.

Больших лагерей.

Кассиан не знал, чьё это было войско, откуда пришло и куда делось. Он знал лишь одно: здесь стояла армия. Огромная. Такая, от одного вида следов которой становилось не по себе.

Кассиан оглянулся.

Путь назад был виден, но уже не выглядел дорогой. Скорее порезом, который кто-то удерживал раскрытым усилием воли.

Один из магов сопровождения, худой человек с бледным лицом и коротким жезлом в руке, вдруг повернул голову к низкому каменному выступу среди чёрных стволов.

— Движение слева, — сказал он.

Вальд посмотрел туда.

Сначала Кассиан ничего не заметил. Только камень, дым, обугленные деревья и неровную тень.

Потом тень двинулась.

— Пост, — коротко сказал Вальд.

И в то же мгновение пост заметил их.

Это Кассиан понял сразу — по тому, как мгновенно пришли в движение тёмные фигуры у грубого укрепления из камня и кольев. Их поставили здесь стеречь, и они стерегли. Ни удивления, ни паники — быстрое, собранное движение воинов, знающих, что делать при появлении чужого войска. Кто-то уже трубил тревогу. Десяток фигур в одинаковых тёмных доспехах смыкался у переправы, готовясь встретить удар.

— Щиты! — крикнул Вальд.

Первые дротики ударили в землю перед строем и в щиты орков. Один прошёл выше, со свистом рассёк воздух и сбил с седла дорнхаймского солдата. Тот упал тяжело, без крика.

Мушкетёры ответили почти сразу.

Грохот их оружия раскатился по равнине, сухой и резкий. Дым вырвался из металлических трубок. Две фигуры дёрнулись и исчезли за камнями. Третья пошатнулась, но удержалась на ногах.

Вальд не колебался.

— Взять брод, — сказал он.

И северный корпус ударил.

Эльфийская конница пошла в обход, отрезая пост от низины. Гномы-мушкетёры разошлись цепью по гребню, и мёртвую тишину расколол грохот первого залпа. Орочья рота Корпуса тяжёлой стеной двинулась на укрепление в лоб.

Кассиан ждал, что всё кончится быстро. Десяток против сил северного корпуса — исход не вызывал сомнений.

Он ошибся в другом: в цене.

Дозор у брода не дрогнул и не побежал. Он встретил атаку так, будто за спиной у него стояла не пересохшая река, а весь мир, который следовало удержать. Тёмные фигуры в одинаковых доспехах бились молча, слаженно, страшно — не как застигнутый врасплох пикет, а как единый механизм, где каждый прикрывал каждого.

И один из них был чем-то большим, чем просто воин.

Кассиан так и не разглядел его лица под глухим шлемом — только видел, что делает. Тот стоял в проломе укрепления, и орки-мечники Корпуса, тяжёлые, опытные бойцы, шли на него и падали один за другим. Он двигался быстрее, чем позволяли его доспехи. Бил точнее, чем позволял хаос свалки. Двое орков, трое, четверо — он забирал их с собой методично, без ярости, будто выполнял работу, которую делал уже много раз. Вокруг него в проломе росла груда тел, и на миг показалось, что он один остановит всю атаку.

Его не смогли взять сталью.

Его взяли залпом. Гномы-мушкетёры, перестроившись, дали слитный огонь в упор, а маги сопровождения ударили следом чем-то, отчего воздух у пролома сгустился и содрогнулся. Только это его и свалило — вместе, огонь и магия разом. Один воин, которого не осилила бы, кажется, целая шеренга.

А потом всё стихло.

Пост был взят. Дорого — у пролома остались лежать орки Корпуса, слишком много орков для десятка защитников, — но взят.

Вальд не стал произносить победных слов. Он оглядел склон, мёртвых, раненых, потом коротко приказал:

— Лекарей сюда. Основные части — вызвать.

Северный корпус пришёл в движение.

Лекари уже бежали к раненым. Маги возвращались к проходу. Стрелки перезаряжали оружие. Орки молча уносили своих убитых.

Сэр Годфри смотрел на них без улыбки.

— Немалая цена за маленький пост.

— Да, — сказал Кассиан.

Они двинулись к захваченному выступу вместе с Вальдом.

Пост оказался небольшим: низкий навес из тёмных пластин, несколько узких лежанок, стойка с оружием, каменная чаша, полная серого пепла, и сигнальный рог на деревянной раме. Всё было просто, строго и очень чисто. Никакой случайности. Никакого мусора. Ничего, что говорило бы о расхлябанности или плохом снабжении.

— Снимите с них шлемы, — сказал Вальд негромко. — Хочу видеть, кого мы били.

Один из солдат снял шлем с первого убитого.

Под ним оказалось человеческое лицо.

Молодое. Бледное. С выбритым виском и странным чёрным знаком у левого глаза.

Со второго сняли шлем.

Орк.

С третьего — гном, широколицый, с коротко остриженной бородой.

Потом гоблин.

Потом эльф.

Кассиан медленно перевёл взгляд на остальные тела в одинаковых тёмных доспехах.

Все они были одеты одинаково. Вооружены одинаково. Двигались в бою как один отряд. Подчинялись одному сигналу. Держали строй, прикрывали друг друга, не бросались в стороны и не ломались даже тогда, когда исход боя стал ясен.

Но под шлемами были разные народы.

Тот, кто едва не остановил три роты в одиночку, оказался под шлемом обычным человеком. Ничем не примечательным. Просто мёртвым.

Кассиан посмотрел на Вальда.

— Это нормально?

Вальд не сразу ответил.

Он стоял над телом гнома в тёмном доспехе и смотрел на него так, словно пытался сопоставить увиденное с чем-то, что знал раньше, но не находил нужного места.

— Нет, — сказал он наконец.

— Вам уже приходилось встречать такие отряды?

— Нет.

Вальд поднял глаза на Кассиана.

— Я видел разные расы в одной армии, под единым знаменем. Но чтобы разные расы были соединены в один отряд, в одном снаряжении, под одной командой и действовали так слаженно...

Он покачал головой.

— Нет. Такого я не видел.

У края поста стоял высокий столб с вырезанным знаком.

Круг, пересечённый линиями. Точки. Узлы. Дуги, соединяющие одно с другим. Знак был свежим. Его вырезали не годы назад. Не до войны. Недавно.

Один из боевых магов остановился перед ним, но касаться дерева не стал.

— Старший маг, — сказал он негромко.

Вальд подошёл ближе.

Маг указал на знак.

— Похоже на метку прохода. Или сигнальный узел.

Вальд долго смотрел на резьбу.

— Срисовать. Дерево не трогать. Магистрам передать сразу после закрепления плацдарма.

— Есть.

Кассиан снова обвёл взглядом мёртвый пост, разношёрстные лица под одинаковыми шлемами, груду орков у пролома, где стоял один-единственный человек.

Он не знал, чей это мир. Не знал, что сожгло эти поля и какое войско стояло в этой низине. Не знал, кто и зачем сплавил пять разных народов в единый несокрушимый строй.

Но одно он теперь знал точно — всем своим существом, которое за долгую службу научилось чуять беду прежде, чем её увидят глаза.

Ничего хорошего в этом мире их не ждало.

Глава 32

Эмиль убедился, что отряд собран.

Все стояли на местах — снаряжённые, готовые, притихшие. Фредди с посохом за спиной. Заира с луком, всё ещё не глядя на Эмиля, но держась там, откуда достанет стрелой кого угодно. Гхарраш во главе орков, Муркеш — рядом с ним. Лаэриан внимательно читал склоны. Паладины держались чуть поодаль — молчаливые и готовые выступить по первому приказу. Броган и Дурвин закончили возиться с поклажей и теперь о чём-то негромко спорили — вероятно, о том, кто из них затянул ремни неправильно и почему виноват в этом, разумеется, другой.

Все ждали одного — его первого шага.

Эмиль сделал этот шаг — в сторону Ургула. За его спиной пришёл в движение отряд.

Старый орк стоял у самого входа в ущелье, там, где синяя тень провала уже глотала утренний свет. Копьё он держал свободно, древком упирая в землю, словно вышел сюда не вести людей через открытый шов, а посмотреть, скоро ли остальные закончат сборы.

И улыбался.

Та самая улыбка. Тихая, спокойная, почти незаметная — и оттого невыносимая. Она не сползла с лица Ургула ни на шаг пути. Чем ближе Эмиль подходил, тем яснее понимал, что именно это тревожит его сильнее любой открытой угрозы. Она означала слишком много всего сразу: и уверенность в своём плане, и удовольствие от того, что план вот-вот исполнится, и что-то ещё, чему Эмиль пока не находил названия.

Подойдя ближе, он решил, что если уж двое стоят у порога и оба знают, что задумал другой, — глупо изображать неведение. Поэтому Эмиль улыбнулся в ответ. С максимальным изяществом, на какое был способен — то есть с весьма относительным.

Судя по выражению лица Фредди, изящество оказалось ресурсом ограниченным и было израсходовано без остатка ещё в те давние времена, о которых летописи упоминали неохотно и исключительно мелким почерком.

Эмиль остановился напротив старого орка.

— Ну давай, Арден Восс, — сказал он. — Веди нас.

Ургул даже не моргнул. Лишь улыбка стала шире. Он принял имя прежней жизни так, будто Эмиль назвал не давно умершего героя, а всего лишь напомнил старому знакомому, какой плащ тот носил прежде.

Ургул отвернулся к своим и крикнул:

— Варгах!

От сворачивавших лагерь орков отделился широкоплечий воин в потёртом кожаном панцире. На его левом клыке было надето медное кольцо, а через щёку тянулся светлый шрам. Он быстро подошёл и остановился перед Ургулом.

Старый орк заговорил коротко, без повторений:

— Закончите сборы. В ущелье войдёте после нас. Держите расстояние не меньше сотни шагов. Первыми пойдут щитоносцы, за ними — дракты и шаманы. Остальные замкнут колонну.

— Если потеряете нас из виду, — продолжил Ургул, — не прибавляйте шагу. Идите прежним темпом. Никто не бежит вперёд и не пытается догнать.

Варгах нахмурился, посмотрел на тёмный разрез между скалами. На мгновение в его глазах мелькнул вопрос. Он уже открыл рот, но встретился взглядом с Ургулом, передумал и лишь ударил кулаком себя в грудь, повернулся к своим и отправился отдавать распоряжения старейшины.

Ургул проводил его взглядом.

Орки Серого Грома продолжали сворачивать походные шкуры и грузить драктов. Издалека всё выглядело обычными сборами перед трудным переходом. Никто не торопился. Никто не задавал вопросов. Они доверяли своему старейшине и готовились следовать за ним туда, куда он прикажет.

Только идти рядом с ними Ургул не собирался.

Он повернулся к Эмилю.

— Ну что, Прыгун, пошли.

Ургул подхватил копьё, положил его на плечо и двинулся к ущелью.

Эмиль несколько мгновений смотрел ему в спину и пошёл следом.

Следом двинулся Гхарраш, за ним — Муркеш. Заира и Фредди заняли места чуть позади Эмиля. Лаэриан задержался у входа в ущелье лишь на несколько мгновений, прислушиваясь, затем тоже шагнул внутрь. Паладины вошли за ним, без лишних слов вытянувшись в короткую колонну. Броган и Дурвин повели драктов, удерживая их за поводья.

Позади продолжал собираться Серый Гром.

Ургул ни разу не оглянулся, чтобы проверить, следуют ли его воины за ним.

Возможно, потому, что знал: пока не следуют.

А возможно, именно этого и добивался.

Ущелье встретило их тенью.

Уже через несколько шагов утренний свет остался за спиной, превратившись в узкую бледную полосу между скалами. Стены поднимались по обе стороны почти отвесно, и даже негромкий звон пряжки возвращался коротким, приглушённым эхом.

Эмиль оглянулся.

Заира шла следом, держа лук в левой руке. Фредди — рядом с ней, с посохом за спиной. Оба были близко. Достаточно близко.

И всё же Эмиль сказал:

— Не отставайте. Держитесь рядом друг с другом. И передайте дальше по цепочке: никто не растягивается.

Заира посмотрела на него так, будто он в четвёртый раз за утро сообщил ей, что стрелы следует выпускать острым концом вперёд.

— Я знаю, Барнаби. Мы все знаем. Ты уже говорил.

Фредди, прежде чем ответить, повернулся назад.

— Не отставать! Держаться плотнее! — передал он достаточно громко, чтобы услышали следующие за ними. — Повторить дальше!

Приказ ушёл по колонне. Его подхватил Лаэриан, затем один из паладинов. Ещё дальше послышался голос Гхарраша, передавшего те же слова оркам. Броган и Дурвин подтянули драктов ближе, не позволяя им растянуть строй.

Только убедившись, что приказ услышан, Фредди снова повернулся к Эмилю.

— Что-нибудь ещё? Дышать одновременно? Наступать правой ногой после левой? По возможности не теряться между мирами?

Эмиль не ответил.

Он уже смотрел вперёд.

Ургул шёл в нескольких шагах от него, положив копьё на плечо. Старый орк двигался ровно, без спешки, но Эмиль не позволял расстоянию между ними увеличиться ни на шаг. Сейчас ему меньше всего хотелось потерять Ургула из виду хотя бы на мгновение.

Поначалу ничего не происходило.

Они шли по ущелью, окружённые серым камнем и холодной тенью. Тропа то сужалась, заставляя колонну перестраиваться в один ряд, то снова становилась шире. Иногда под ногами хрустел мелкий щебень. Где-то высоко над головой ветер проходил между вершинами скал, но сюда, вниз, почти не проникал.

Никаких вспышек.

Никаких дверей в другие миры, которые имели бы любезность заранее обозначить себя.

Миновав очередной изгиб, Эмиль снова посмотрел назад.

За их отрядом, на некотором расстоянии, шли воины Серого Грома.

Эмиль прищурился, пытаясь оценить расстояние. Сотни шагов между ними точно не было. Пятидесяти — возможно.

Варгах либо плохо оценивал расстояние, либо не считал необходимым в точности выполнять распоряжение старейшины. Эмиль не знал, какой из вариантов беспокоил его меньше. Но оба давали надежду, что замысел Ургула окажется не так просто осуществить.

Он снова повернулся вперёд.

Несколько минут они шли без остановки.

Потом Эмиль что-то почувствовал.

Лёгкое давление где-то за глазами, будто мир вокруг стал теснее. Каменные стены остались на прежнем месте, но расстояние между ними вдруг показалось меньше. Каждый шаг начал отдаваться в теле странным, едва заметным толчком, словно земля под ногами была натянута поверх пустоты.

Эмиль замедлился на полшага.

Заира почти сразу подняла голову.

Фредди перестал улыбаться.

Лаэриан, шедший позади них, коснулся ладонью стены, но тут же отдёрнул руку, вспомнив предупреждение Эмиля.

Значит, почувствовал не только он.

Эмиль посмотрел вперёд.

Ургул не остановился. Даже не обернулся. Только шаг его стал чуть короче — настолько чуть, что любой другой мог бы не заметить.

Эмиль заметил.

— Началось? — негромко спросил он.

Ургул не ответил.

Продолжал идти, глядя прямо перед собой.

Этого оказалось достаточно.

Эмиль достал стеземетр из-под одежды. Прибор дрожал — мелко, беспорядочно, будто стрелка внутри больше не могла решить, куда указывать. Вперёд. Назад. В стороны. Или туда, для чего у обычного компаса не существовало направления.

Они сделали ещё несколько шагов.

Давление усилилось.

На мгновение Эмилю показалось, что впереди стало светлее. Но стоило моргнуть — и между скалами снова осталась только серая тень.

Он оглянулся.

Заира и Фредди шли следом. Лаэриан — за ними. Дальше виднелись паладины, орки Гхарраша, Броган и Дурвин с драктами.

Все на месте.

Эмиль посмотрел дальше, туда, где за их колонной должен был идти Серый Гром.

Ущелье было пусто.

Ни орков.

Ни драктов.

Тропа уходила назад между каменными стенами, серая, ровная и совершенно безлюдная. Не было даже пыли, которую должны были поднять десятки ног. Словно отряд Серого Грома никогда не входил в ущелье.

Эмиль резко повернулся вперёд.

Ургул всё ещё был там.

Семь шагов.

Не больше.

Старый орк шёл, не оглядываясь.

Эмиль ускорился ровно настолько, чтобы сократить расстояние, но не выдать тревогу движением. Сейчас главное было не упустить Ургула. Ни за следующим поворотом. Ни за выступом скалы. Ни на один удар сердца.

Позади пока сохранялась тишина.

Эмиль надеялся, что исчезновение Серого Грома никто не заметил.

Надежда была слабая, почти оскорбительная для людей, которые только что получили приказ следить друг за другом. Но иногда человеку оставалось лишь надеяться на чужую невнимательность, даже если он всю дорогу требовал прямо противоположного.

Десять секунд спустя позади послышались голоса.

Сначала один.

Потом второй.

Кто-то резко позвал орков Серого Грома.

Ответа не последовало.

Шаги сбились. Один из драктов тревожно зарокотал. По колонне прокатилась волна движения — ещё не паника, но уже то мгновение, из которого паника обычно вырастает, если ей не помешать.

— Они исчезли! — раздался сзади голос одного из паладинов.

— Не останавливаться! — сразу крикнул Эмиль, не оборачиваясь. — Держать строй! Никому не идти назад!

— Серого Грома нет! — донёсся голос Гхарраша.

Теперь это услышали все.

Позади становилось громче.

Эмиль чувствовал десятки взглядов, обращённых к нему. Люди ждали приказа. Орки требовали объяснений. Дракты беспокойно переступали на узкой тропе.

А впереди Ургул уже приближался к следующему повороту.

Эмиль сжал зубы.

— Всем идти! — крикнул он. — Плотнее друг к другу! Не оглядываться и не отходить от колонны!

Заира оказалась рядом почти сразу.

Фредди догнал их с другой стороны.

— Надеюсь, у тебя есть план.

— Есть.

— Какой?

Эмиль посмотрел на Ургула.

— Не потерять того, у кого он точно есть.

И пошёл быстрее.

Старый орк никак не реагировал на голоса позади.

— Ургул, — сказал Эмиль.

Тот шёл дальше.

— Арден.

Ургул впервые с тех пор, как они вошли в ущелье, повернулся назад.

Улыбки на его лице уже не было.

В следующую секунду старый орк бросился на него.

Эмиль не ожидал нападения, но успел уклониться инстинктивно. Он отшатнулся, и наконечник копья прошёл в нескольких пальцах от груди. Ургул не остановил движение. Развернул древко и ударил обратным концом, целясь в висок.

Эмиль вскинул руку, сбивая копьё в сторону.

Первый удар он отвёл.

Второй принял на предплечье, едва удержавшись на ногах.

Ургул двигался неожиданно быстро. Не как старик и даже не как орк, привыкший полагаться на силу. Он не тратил ни одного движения впустую. Копьё в его руках стало продолжением тела — короткий выпад, поворот, удар древком снизу.

Эмиль уклонился.

И не увидел ноги.

Удар пришёлся точно по рёбрам.

После короткого, но крайне неприятного знакомства с сапогом Ургула Эмиль оторвался от земли и пролетел несколько шагов. Спина встретилась с камнем, воздух вышибло из лёгких, а перед глазами на мгновение потемнело.

Эмиль рухнул на бок, судорожно пытаясь вдохнуть.

Ургул даже не посмотрел, поднялся ли он.

Добившись нескольких секунд, старый орк развернулся к колонне.

Заира выстрелила первой.

Почти одновременно с ней спустил тетиву Лаэриан.

Ургул ушёл от обеих стрел прямо на ходу. Первую пропустил над плечом, отклонившись лишь на полшага. От второй отвернул голову, и стрела с сухим щелчком рассекла край его кожаного наплечника.

Фредди увидел, как Ургул перехватил копьё одной рукой, а свободную ладонь поднял перед собой и резко выбросил вперёд. Невидимая волна сорвалась с его ладони.

Эмиль, лёжа на камнях, даже не успел понять, что произошло — только заметил, как дрогнула пыль на тропе и каменные осколки один за другим подпрыгнули в воздух.

Фредди среагировал раньше, чем волна успела дойти.

Воздух вокруг колонны вспыхнул бледным светом. Прозрачный купол развернулся над людьми, орками и драктами, сомкнувшись от одной стены ущелья до другой.

Волна ударила в магический щит.

Ущелье содрогнулось. По прозрачной поверхности пробежали белые трещины света. Фредди пошатнулся, но удержал заклинание.

Волна разошлась по щиту в стороны, не причинив вреда никому из отряда. Почти никому.

Заира, доставая следующую стрелу, уже бежала к упавшему Эмилю. Она успела пересечь границу, по которой в следующее мгновение сомкнулся щит.

Волна настигла её на бегу.

Девушка продолжала бежать, не понимая, что происходит. Её отделяло от Эмиля всего несколько шагов.

Воздух вокруг Заиры дрогнул.

На одно мгновение её фигура размылась, словно Эмиль смотрел на неё сквозь раскалённый воздух. Плащ взметнулся за спиной. Рука потянулась вперёд. На лице появилось удивление — короткое, почти детское.

А потом она моргнула, как дымка на ветру, — и исчезла. Прямо посреди движения. Между одним шагом и следующим её просто не стало, будто она никогда там и не была.

На камни упала только стрела, которую она держала в руке.

— Не-е-ет!

Крик вырвался из Эмиля прежде, чем он успел подумать хоть слово. Боль в рёбрах, сбитое дыхание, камень под спиной — всё исчезло, стёртое одним этим криком.

Он видел только Ургула.

Старого орка, который стоял посреди ущелья, опустив руку.

Эмиль бросился на Ургула — уже не как Прыгун, просчитывающий шансы за сотни шагов вперёд, а как человек, у которого только что на глазах отняли ту, кого он очень ценил, но не сумел уберечь.

Клинок, тот самый, с которым он уже однажды сходился со старым орком у Чёрного Зуба, оказался у него в руке прежде, чем он успел осознать, что выхватил его. Тогда между ними ещё оставалось место для расчёта, осторожности и взаимного любопытства.

Теперь места не осталось.

Эмиль ударил сразу, без обманного движения, целясь в горло.

Ургул успел выставить древко. Клинок со звоном встретился с копьём и соскользнул в сторону. Старый орк отступил на шаг, разворачивая оружие для ответного выпада, но Эмиль не дал ему закончить движение.

Второй удар пришёлся сверху.

Третий — снизу, в бок.

Четвёртым Эмиль попытался перерубить древко возле руки.

Ургул отбил все.

Первые два — легко. Третий заставил его отступить. После четвёртого на тёмном дереве осталась глубокая светлая зарубка.

Эмиль наступал.

Он больше не пытался понять, чего добивается Ургул. Не следил за ногами, не искал ловушек, не считал промежутки между ударами. Он просто бил — быстро, яростно, вкладывая в каждый взмах всё, что накопилось в нём.

Старый орк пятился, работая копьём обеими руками. Наконечник описывал короткие дуги, древко принимало удары один за другим. Иногда Ургул пытался ответить выпадом, но Эмиль сбивал копьё в сторону и снова сокращал расстояние.

Эмиль ударил слева, заставив Ургула поднять древко, и тут же развернул кисть. Клинок скользнул под защитой и рассёк старому орку плечо.

Ургул дёрнулся.

На кожаном панцире проступила тёмная полоса.

Эмиль не дал ему опомниться.

Следующий удар пришёлся по бедру. Клинок прорезал кожу и ткань, задел плоть. Ургул отступил ещё на шаг, на мгновение потеряв опору на раненой ноге.

Эмиль продолжил сыпать ударами.

Ургул отбил клинок древком, ушёл от второго выпада поворотом корпуса и впервые ответил всерьёз. Наконечник копья мелькнул перед лицом Эмиля. Тот успел отклониться, но остриё прочертило горячую линию по щеке.

Эмиль даже не заметил крови.

Он снова пошёл вперёд.

Ургул отступал, но теперь в его движениях уже не было прежней поспешности. Он пережил первый натиск. Собрал дыхание. Поймал ритм Эмиля.

Копьё снова стало продолжением его рук.

Ургул больше не пытался остановить каждый удар. Часть он пропускал мимо себя, смещаясь всего на несколько пальцев. Другие встречал серединой древка. Иногда коротко отвечал — в плечо, в бедро, в рёбра, — не пытаясь ранить серьёзно, а заставляя Эмиля сбиваться и злиться ещё сильнее.

Эмиль продолжал давить.

Клинок мелькал между ними.

Удар.

Ещё один.

Поворот.

Ложный выпад.

Резкий шаг внутрь.

На этот раз Ургул не успел полностью уйти. Клинок Эмиля рассёк ему грудь по диагонали и отбросил назад.

Старый орк рухнул на камни.

Копьё выскользнуло из одной руки.

Эмиль оказался над ним почти сразу.

Он поднял клинок для добивающего удара.

Ургул в последний миг перекатился в сторону.

Лезвие ударило в камень, выбив сноп искр.

Старый орк подхватил копьё, поднялся на одно колено и древком ударил Эмиля по запястью. Пальцы разжались. Клинок едва не выпал, но Эмиль удержал рукоять и отступил.

Ургул поднялся.

И с этого мгновения бой изменился.

До сих пор старый орк защищался.

Теперь он начал сражаться.

Он шагнул вперёд, и наконечник копья превратился в размытую чёрную полосу. Первый выпад заставил Эмиля отшатнуться. Второй прошёл ниже, целясь в живот. Третий оказался обманным: Ургул резко укоротил хват и ударил древком в плечо.

Эмиль пошатнулся.

Ургул не остановился.

Копьё било с разных сторон — наконечником, древком, тупым концом. Старый орк менял расстояние так быстро, что Эмиль больше не успевал войти внутрь его защиты. Каждый раз, когда ему казалось, что он приблизился достаточно, Ургул уже смещался в сторону и отвечал новым ударом.

Он отбил наконечник клинком.

Пропустил удар древком в бок.

Попытался сократить расстояние.

Получил тупым концом копья под подбородок.

Перед глазами вспыхнуло белое.

Эмиль отступил, но Ургул уже оказался рядом. Удар в колено заставил его опуститься на одну ногу. Эмиль вскинул клинок, защищая голову, и копьё с грохотом ударило по стали.

Рука онемела до плеча.

Эмиль всё же поднялся.

Ударил.

Промахнулся.

Ургул развернулся и древком выбил воздух из его груди.

Эмиль попятился, наступил на отколовшийся камень и едва удержался. Ургул дал ему не больше половины вдоха.

Наконечник прошёл рядом с сердцем, вспоров одежду.

Тупой конец копья ударил в висок.

Мир качнулся.

Следующий удар пришёлся в живот.

Эмиль согнулся, и Ургул подсёк ему ноги древком.

Камни встретили его спину уже второй раз за последние несколько минут. На этот раз Эмиль не вскочил.

Клинок выпал из руки и зазвенел где-то рядом.

Он попытался подняться, но тело не послушалось. В груди жгло. Одна рука почти не чувствовала пальцев. В глазах плыло, а каждый вдох отзывался болью под рёбрами.

Ургул остановился над ним.

Копьё поднялось.

Эмиль посмотрел на наконечник и понял, что проиграл.

Старый орк занёс копьё для последнего удара.

Но не ударил.

Несколько мгновений он просто стоял, тяжело дыша. Кровь стекала с плеча, груди и бедра, тёмными каплями падая на камни.

— Прости, Эмиль, — сказал он.

Голос был тихим и ровным. Тем же, что и всегда.

— Я не хотел, чтобы всё так закончилось. Поверь мне. — Он смотрел на Эмиля сверху, и в выцветших глазах не было торжества — только усталость, древняя, как он сам. — Я мог убить их. Всех. Это было бы проще. Но я не хотел ничьей смерти. — Копьё в его руках не дрогнуло. — Они должны были исчезнуть — ты знаешь, что на кону. И у меня не оставалось выбора. Поэтому я решил разбросать всех. По мирам. Чтобы у каждого остался хотя бы шанс.

— Заира... — выдохнул Эмиль.

На лице Ургула что-то дрогнуло.

— Жива. Скорее всего.

— Скорее всего?

— В шве не бывает уверенности.

Эмиль попытался дотянуться до лежащего рядом клинка.

Ургул заметил.

— Не надо, Прыгун.

Копьё снова поднялось.

— У меня не было выбора.

— Выбор... есть всегда.

— Да, — тихо ответил Ургул. — Просто иногда все варианты одинаково плохи.

Он посмотрел на Эмиля в последний раз.

— Прощай, Прыгун.

Копьё пошло вниз.

Фредди вскинул руку.

Эмиль не увидел заклинания.

Только услышал короткий удар, будто воздух внезапно треснул.

Ургул замер.

Наконечник копья остановился в нескольких пальцах от груди Эмиля.

Старый орк медленно опустил глаза.

Из его груди торчало нечто невидимое. Его можно было заметить лишь по тому, как вокруг пустоты дрожал воздух и как кровь стекала по краям раны, огибая то, чего глаз не мог увидеть.

Невидимое копьё прошло насквозь.

Несколько мгновений Ургул ещё стоял.

Потом из уголка его рта потекла кровь.

Пальцы разжались.

Копьё упало на камни.

Ургул опустился на колени, будто собирался передохнуть после долгой дороги. Качнулся и завалился набок.

Эмиль заставил себя подняться. Ноги дрожали, но он добрался до старого орка и опустился рядом с ним.

Фредди уже бежал к ним, но Эмиль едва замечал происходящее вокруг.

Он смотрел на Ургула.

Первое, что он увидел, — улыбка.

Та самая.

Слабая, окровавленная, но всё ещё не исчезнувшая.

— Ты победил, Прыгун, — прошептал Ургул. — Не зря ты рисковал ради них жизнью.

— Фредди! — крикнул Эмиль. — Сделай что-нибудь!

Маг остановился рядом, опустился на колено и посмотрел на рану.

Выражение его лица изменилось.

Этого оказалось достаточно.

Ургул с трудом сунул руку под кожаный панцирь. Пальцы несколько секунд искали что-то во внутреннем кармане, затем он вытащил небольшую металлическую трубку длиной примерно с ладонь.

Металл был тёмным, покрытым тонкими кольцевыми насечками. Один конец закрывала плоская крышка, на другом виднелась узкая прорезь.

Ургул протянул трубку Эмилю.

— Держи.

Эмиль не взял.

— Как ею пользоваться... объяснить не успею, — продолжил Ургул. — Думаю, сам разберёшься.

Эмиль взял трубку. Она оказалась неожиданно тёплой — и в ладони он ощутил то же, что чувствовал от стеземетра, только несравнимо сильнее.

— Найди Терена, — сказал Ургул. — Он поможет тебе найти твою женщину.

— Ты правда думаешь, что Терен захочет мне помочь?

— Нет, — прошептал старый орк. — Не думаю.

На мгновение в его глазах снова появилось прежнее веселье.

— Но ты должен его убедить. Я уверен... у тебя получится.

Эмиль сжал металлическую трубку в руке.

Дыхание Ургула стало прерывистым. Каждый вдох давался ему всё тяжелее.

— Удачи, Прыгун. Надеюсь, ещё встретимся.

Ургул выдохнул.

И больше не вдохнул.

Улыбка осталась на его лице.

Эпилог

Мужчина сидел на скамейке у детской площадки и наблюдал за тем, как играют его внучки.

Старшая пыталась построить из влажного песка крепость, способную, по её уверениям, выдержать нападение любого дракона. Младшая исполняла роль дракона и методично проверяла это утверждение. Пока крепость проигрывала.

Вокруг был обычный городской парк. По дорожкам гуляли люди, под деревьями лениво копошились голуби, где-то неподалёку продавали мороженое. Над площадкой разносились детские голоса, скрип качелей и негромкие разговоры родителей.

Семён Семёнович сидел, положив ладони на набалдашник трости. На вид ему было немного за шестьдесят. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, светлая рубашка застёгнута у горла, а на коленях лежала сложенная газета, которую он так и не открыл.

Он заметил приближающегося человека ещё до того, как его тень легла на край скамейки.

Не поворачивая головы, Семён Семёнович произнёс:

— Привет, Терен.

— Здравствуйте, Семён Семёнович.

Терен остановился рядом.

На нём было тёмное пальто, казавшееся слишком строгим и тяжёлым для такого тёплого дня.

— Садись, — сказал Семён Семёнович. — Когда ты молча стоишь за спиной, мне становится не по себе.

Терен сел рядом.

Несколько секунд оба смотрели на площадку.

Младшая девочка снова обрушила песчаную башню. Старшая возмущённо заявила, что драконы не имеют права нападать до окончания строительства. Дракон ответил, что именно поэтому они и нападают.

— Ну? — сказал Семён Семёнович. — Говори.

— Мы потеряли Ургула из четыреста двадцать первого мира.

Пальцы Семёна Семёновича едва заметно сжались на набалдашнике трости.

— Погиб?

— Да.

— Как?

— Его убил маг из экспедиции триста тридцатого мира.

Семён Семёнович снова посмотрел на внучек.

На площадке начались переговоры. Дракон требовал половину крепости и право беспрепятственно похищать принцесс. Строительница соглашалась отдать только башню, причём самую маленькую.

— Любопытно.

— Это ещё не всё. Перед смертью Ургул отдал ключ.

Лицо Семёна Семёновича осталось спокойным. Только взгляд стал внимательнее.

— Магу?

— Нет. Неубиваемому, который возглавил остатки экспедиции.

— Ургул не должен был его отдавать.

— Полагаю, в тот момент он решил иначе.

— Перед смертью часто принимаются решения с последствиями.

Терен некоторое время наблюдал за девочками.

Старшая всё-таки закончила крепостную стену. Младшая сидела напротив, задумчиво изучая сооружение и явно выбирая место для следующего нападения.

— Отсюда мораль: подыхай — и пусть со всем разбираются другие.

Семён Семёнович тихо хмыкнул.

— Силы семьсот сорок пятого мира вторглись в пятьсот тридцать седьмой.

Улыбка исчезла.

— Как?

— Пока неизвестно. Мы выясняем. Они активировали Шов и смогли провести через него целую армию.

— Целую армию?

— Да.

— Терен, ты слишком часто стал терять из виду целые армии. Сделай уже что-нибудь с этим.

Терен пропустил замечание мимо ушей.

— Среди сил вторжения есть и вторая часть экспедиции из триста тридцатого мира.

Семён Семёнович медленно выдохнул.

— Значит, одна часть экспедиции оказалась в четыреста двадцать первом, получила ключ и теперь находится под командованием Неубиваемого. Другая каким-то образом связана со вторжением семьсот сорок пятого в пятьсот тридцать седьмой.

— Именно. Семён Семёнович несколько раз постучал пальцем по набалдашнику трости.

— А ты выяснил, как эта экспедиция вообще оказалась в других мирах, не добравшись до Шва?

— Пока нет, — сдержанно ответил Терен. — Мы всё ещё над этим работаем.

Семён Семёнович медленно повернул к нему голову.

— Терен, они прошли между мирами без Шва и, судя по всему, даже не понимая, что делают. Мне одному кажется, что это довольно важная деталь?

— Не одному. Поэтому мы и продолжаем разбираться.

— Иногда у меня возникает неприятное ощущение, что всем важным мне опять придётся заниматься самому.

— Я постараюсь не дать этому ощущению развиться.

Некоторое время они молча наблюдали за девочками.

— Я побывал во всех трёх мирах. Лично исследовал точки их перехода.

— Что тебе удалось узнать?

— В триста тридцатом никаких следов не обнаружено. В семьсот сорок пятом и четыреста двадцать первом следы есть. Они похожи на работу ключа, но тоньше, изящнее. С такими я раньше не сталкивался.

Семён Семёнович задумчиво постучал тростью по земле.

— Терен, как ты умудряешься запоминать все эти номера миров?

— Я не запоминаю номера. Я готовлюсь к каждой нашей встрече заранее.

— Звучит убедительно. Семьсот сорок пятый — это тот мир, в который вторгался Моргрет?

— Да. Дважды. И оба раза его выбили с разгромом.

— Это ведь ты выбил его оттуда?

— Нет. Я выбил Моргрета из пятьсот тридцать седьмого мира. В семьсот сорок пятом с ним справились без меня.

Семён Семёнович помолчал.

— Вот поэтому я и спрашивал про номера.

На площадке младшая внучка наконец пошла в наступление. Она разбежалась, но зацепилась за край песочницы и упала на колени.

Семён Семёнович чуть подался вперёд.

Девочка несколько мгновений смотрела на испачканные ладони, затем самостоятельно поднялась, отряхнула платье и продолжила нападение, словно падение было предусмотрено её первоначальным планом.

Он снова откинулся на спинку скамейки.

— Срочно выясни, как экспедиция переместилась в другие миры и каким образом семьсот сорок пятый мир смог активировать шов, — сказал он.

— Мы уже выясняем. Думаю, к следующей встрече у меня будут ответы.

Семён Семёнович посмотрел на него искоса.

— Кто-то создал новый ключ?

— Возможно.

— Что ты собираешься предпринять?

— Пока ничего. Нужны ответы.

Со стороны площадки раздался звонкий голос:

— Дедушка! Смотри!

Семён Семёнович поднял руку, показывая, что смотрит.

Крепость пала. Дракон стоял посреди развалин, гордо уперев руки в бока. Старшая внучка уже строила новую стену — немного дальше и заметно толще прежней.

— Они быстро учатся, — сказал Терен.

— Дети — да.

Семён Семёнович поднялся со скамейки, опираясь на трость.

— Взрослые обычно предпочитают повторять одну и ту же ошибку, пока не начинают называть её традицией.

Терен тоже встал, коротко кивнул и направился к дорожке.

— Терен, — окликнул его Семён Семёнович.

Тот остановился.

— Да?

— На следующую встречу не забудь про подарок, который ты обещал Лизе.

Терен ничего не ответил. Он лишь улыбнулся, кивнул и пошёл дальше.

Через несколько шагов он смешался с прохожими и исчез среди людей.

Семён Семёнович некоторое время смотрел ему вслед, затем развернулся и направился к внучкам.