Прямой наследник

Глава 1 - Без меня меня женили

Аннотация: Хорошо быть попаданцем к Брежневу - пломбир, девушки, песни... Хорошо быть попаданцем к Сталину - башенка, патрон, песни... Хорошо быть попаданцем к Николаю - заводы, разведка, песни... Даже к Грозному ничего так - пушки, опричнина, Урал... А каково тем, кто загремел в начало XV века? Кругом враги. До Урала не добраться. Заводов, пушек и патронов нет. Пломбира уж точно нет. Да что там - даже картошки с помидорами нет! Людей - кот наплакал. И песни совсем другие. И тем не менее...

Мда.

Видок.

Как там, «Москва — большая деревня»? Вот она и есть.

Столица, прости господи.

А я — князь и глава государства, мать его.

И жених.

Эх-хе-хе, хорошо хоть свежий снег выпал и прикрыл самое уж неприглядное.

Митрополичий двор, Спасский, Вознесенский да Чудов монастырь, дворы служилых князей, узкие улочки... И это Кремль, на минуточку. Музейной обстановкой, привычной в моем времени, тут и не пахло. Пахло же чем угодно — едой от подворий кремлевского духовенства, навозом от конюшего двора, выгребными ямами, теплым духом деревянных изб кремлевского люда...

Каменных зданий — раз, два и... и обчелся. Пара церквей еще Калитой строенных да стены Дмитрия Донского, остальное — дерево. Впрочем, и стены тоже кое-где уже деревянные — мягок известняк, «плывет», приходится подновлять дубовыми бревнами. Вон, у Швиблой башни проплешина, у Фроловых ворот другая, еще лет десять-двадцать и Кремль сам развалится, никаких осад не надо. И дерево везде старое, темное. Разве что свежесрубленный терем на подворье боярина Хромого радовал глаз янтарными бревнами и дранкой крыши.

Весь материальный мир вокруг, буквально весь — деревянный. Про телеги, дома и мебель не говорю, так инструменты тоже — грабли, лопаты, молоты. Посуда деревянная, лапти тоже, как ни крути, из дерева, в глухих местах, говорят, из хвои шерсть делают и ткут, разве что книг деревянных нет, сплошь пергамент. А, нет, вру — таблички-вощаницы для записей деревянные.

Да уж, наследство...

Я оторвался от перил и прошел в другой угол гульбища — оттуда лучше видна набережная часть. Сзади шевельнулся молочный брат, Волк, всегда и везде сопровождавший меня. Истинный волчара — здоровый, резкий, ни грана размышлений, чистое действие. Де-юре мой холоп-телохранитель, де-факто подает стремя и ведет коня, потому и зову его «стремянным», хоть это и неверно. И холоп он только по названию, живет куда лучше, чем многие ратные. Одна одежда чего стоит — кафтан суконный, кушак алый, поверх крытый тулуп, шапка волчья, сапоги сафьянные. И сабля хорошая, ордынская, с бою взятая. Вот не знаешь, кто таков — запросто можно за боярского сына принять. Впрочем, «холоп, молочный брат великого князя» как бы и не повыше будет. Холоп ныне это не крепостной, а обязанный службой, а князь волен его освободить и наградить хоть звонкой монетой, хоть поместьем или кормлением каким. И станет Волк родоначальником бояр, а то и князей Волковских, к примеру.

Мысли мои скатывались к вечным темам о деньгах, вотчинах и кормлениях, но никак не хотели возвращаться к главному событию недели, а то и года. Летописцы тут не только чернила, но и пергамент экономили, всех событий за год напишут «Преставился Григорий, епископ ростовский, месяца мая в третий день» и все, больше ничего за двенадцать месяцев не случилось. Так что великокняжеская свадьба — очевидный претендент на единственную запись под 6941 годом. Это, значит, 1433 от рождества Христова — но так лета считают только богопротивные латиняне, мы же, православные, ведем счет от сотворения мира. Все же знают, что именно шесть тыщ девятьсот сорок один год тому назад Саваоф сказал «Это хорошо!», вот и начался календарь. Только не дай бог такое ляпнуть, великий князь московский должен быть праведен, благочестив и богобоязнен.

Проехаться, что ли, мозги проветрить? А и то.

— Свистни, чтобы Скалу поседлали.

— Мигом, княже.

Скала — мой вороной жеребец, единственный конь, который мне нравится. Навыки езды я от своего реципиента унаследовал, а вот любовь к лошадям — нет. Ну звери, ну красивые... а они тут не только показатель статуса, некоторые в пересчете на доллары стоят никак не меньше чем бентли-майбахи, кони здесь основа всему. И под воду, и под воеводу, и под князя, то бишь под конного предводителя, конязя. Но Скала мне пришелся с первого взгляда, еще трехлеткой. Напомнил мой Кадиллак-Эскаладо, потому и Скала.

Выехали вчетвером — я, Волк и два моих рынды, телохранители из детей боярских. Сразу же от крыльца я ожег коня плеткой и пустил его вскачь, под запоздавшие крики «Разойдись!» и прямо у воротного столба стоптал замешкавшегося мужика. Тот грохнулся оземь, смешно размахивая руками, но я уже не смотрел, ушел в думы, а конь нес меня вперед, вперед, на Кучково поле...

Свадьба тут у меня, понимаете ли.

А вот если я был в свое время женат, а теперь меня женят еще раз, можно ли меня считать двоеженцем? Или счет идет, так сказать, по головам? Тамошняя голова — одна жена, здешняя — другая... И, главное, спросить некого, не к духовнику же с такими вопросами бежать. Хорошо еще решит, что умом скорбен, а коли на одержимость бесами подумает?

Как на минном поле живу, потому больше помалкиваю, да читаю все, что можно тут сыскать. Не сказать, чтобы прям очень много, но кое-что и после Тохтамышева пожара уцелело — летописи, грамоты и прочие, так сказать, финансово-юридические документы. В них-то я первым делом влез, потому как без этого никакую фискальную основу не выстроишь, а не будет налогов — не будет и государства.

Ишь, как заговорил... Раньше-то всеми правдами и неправдами старался заныкать от властей побольше, а как присел на великий стол, так все перевернулось. Как там, бытие определяет сознание? Вот точно.

Скала нес меня по городу, народ шарахался посторонь и ломал шапки — князь! князь скачет! Остался позади Торг, промелькнули Никольская, деревянные стены Посада, Устретеньская улица и вот Кучково поле!

О том, что меня вознамерились женить, я узнал из давнего разговора бояр, севших пошептаться в горенке набережного терема (до дворцов мы пока не доросли, обходимся теремами). Горенка имела наверху продухи для вентиляции, через которые из верхних светелок, если знать, какую плашку сдвинуть, было неплохо слышно.

По голосам судя, рядили Федор Добрынский, Андрей Голтяев, сын того самого Федора Кошки, от которого Романовы пошли, да служилый князь Юрий Патрикеев, из гедиминовичей. Вот он и начал:

— Женить пора князя, в силу вошел, а все девок по углам валяет.

— Пусть валяет, — хохотнул Голтяй, — а мы пока ему невесту присмотрим.

— Вот и мыслю, — продолжил Патрикеев, — хорошо бы Литву к Москве привязать, а то Свидригайло слишком Юрию Дмитриевичу потакает.

— Эк ты хватил, князь! — продолжил веселиться Голтяй.

— Хватил, хватил, — рассудительно поддержал его Добрынский.

— Чегой-то? — вроде как удивился Патрикеев.

— Ну посуди сам. Матушка великого князя, — тут Федор понизил голос до шепота, — охоту к литовским невестам отшибла напрочь, ее одной лет на сто вперед хватит. Да и ты тоже, сказать честно...

— Что я? — вскинулся князь.

— Жених литовский, — все смеялся Андрей.

— Да я!

— Тихо, тихо, — успокоил князя Федор. — Ты, Андрей Федорыч, сдержи смешки-то, о насущном говорим.

Голтяй хмыкнул, но промолчал.

— Ты же, Юрий Патрикеич, не в обиду сказано, как на Марии на Васильевне женился, так многих московских бояр заехал и тебе попомнят, стоит о литвинке заикнуться.

— Я Гедиминов правнук!

— И то попомнят. Дескать, за своих волишь.

С точки зрения династической, это да, хорошо бы со Свидригайлой породниться. Союзная Литва и ты ды. Но — Свидригайло за Юрия Дмитриевича, моего родного дядю и противника. И про литвинок Добрынский верно говорит, не тот сейчас момент. А больше из серьезных вариантов только Тверское княжество и остается, да оно с Москвой уже лет сто в контрах. И вот тверичи как раз свою княжну скорее в Литву отдадут, чем в кляту Москву. Новгород? Нешто у нас своих бояр нету, еще и с этими хитрованами родниться. Дальше на запад нас и не знает никто, а на востоке одни татары. Ну в самом деле, не на ордынской же царевне жениться.

Ы-ы-ы-эх! рубанул я с седла направо выставленный Волком прутняк. Ы-эх! налево! И еще раз направо! И налево! Сабелькой вертеть тут надобно уметь, князь хоть и великий, а в первую голову воин и главнокомандующий, все прочее нанизывается. Вон, в Новгороде торговые мужики управление все под себя забрали, князей приглашают в наем, с дружиной, чисто на военные функции. Может, плюнуть на все и туда податься? В финансисты, а? Всю Ганзу под себя подмять... Не, во-первых, засмеют — как же, князь в торгаши подался, невместно! А во-вторых, зарежут или отравят, потому как неизвестно еще, что страшнее, претендент на престол или претендент на чужие деньги.

Почти час мы топтали поле, съезжались и разъезжались воинским порядком, рубали воображаемого противника, но пришла пора возвращаться, сегодня еще свадебный чин утверждать. Легкой рысью, чтобы дать коням отдохнуть от скачки, мы вернулись на посад с Кучкова поля и проехали через Торг до Зарядья, дабы вернуться через Тимофеевские ворота.

В устье Великой улицы сновали лоточники и зазывно кричали сидельцы в лавках, стояло несколько саней с мороженой рыбой.

— Князь! Князь! — снова прошелестело по толпе, народ потащил шапки, малахаи и колпаки с голов, кланяясь нашей небольшой кавалькаде.

У лавочки размером чуть больше письменного стола я соскочил с коня и подошел под навес. На прилавке лежали несколько ножей, кованые гвозди, топор, дюжина подков и другой нехитрый кузнечный товар. Все выглядело крепко, но неказисто, я взял топор, вытащил из ножен булатный кинжал и проверил. Мда, говно железо, мягкое. И гвозди, и ножи тоже. Если и оружие из такого...

— Спаси бог, добрый человек.

— Благодарствую, княже, — поклонился сиделец.

Небогато, что скажешь. Бедненько, но чистенько. Правда, чистенько в основном благодаря свежему снегу. С железом чего бы придумать? Мало его и хреновое, а без железа никуда. Курскую аномалию я помню, но поди ее достань — она под татарами сейчас, и на какой глубине там руда, бог весть. Ладно, мозги проветрились, пора домой, можно шагом, раз кони пообсохли.

Снова полезли мысли о предстоящей свадьбе — а и то, чем тут еще голову занимать? Ни смартфонов, ни телевизоров, газет — и тех нету, и еще лет триста не будет. Вот и остаются бесконечные церковные службы, да думать-передумывать одно и то же по десять раз.

Одно счастье — женитьбами моими занимались обе маман. И у обеих на первом месте не счастье детей, а карьерный интерес. Или государственный, как в последнем случае. И здешняя маман все эти расклады знала куда как лучше меня. Эвон, как боярина Всеволожа через хрен кинула! Уж на что хитрый да ушлый дядька, да только слишком хотел на самый верх пролезть, с великим князем породниться, на чем его и поймали.

И ведь хорошо шел — одну дочь за князя Андрея Радонежского выдал, вторую аж за Юрия Тверского, а вот с третьей облом вышел. Нет, поначалу-то маман ему авансы давала, что вот-вот, посадим Васеньку на великий стол и сразу же. А он и купился — тогда, в Орде, перед царем Махаметом, ух каким соловьем разливался! Вывернул так, что меня в великие князья определили, а дядьку моего отодвинули. Правда, хан присудил дядьке в качестве компенсации Дмитров, но только хрена там, не отдали. Мы тут на Москве такие — коли что в лапы попало, так обратно и клещами не вырвешь.

Ну а как дело сделалось — оказанная услуга ничего не стоит, и маман Всеволожу от ворот поворот дала. Потому как великому князю на боярышне жениться — умаление чести. Боярин от такого афронта разобиделся — да со все чады, домочадцы и холопи отъехал к дядьке Юрию, чей сын женился на его внучке, дочери Андрея Радонежского.

Ф-фух... Вспотеть можно, пока все эти родословные выучишь, кто кому сват, брат и кум. Элитка-то маленькая, все давно переженились, все друг другу родственники-свойственники. Короче, кандидатками в невесты остаются только княжны из удельных. И тут другая засада — уделов у нас как грязи, иной за полдня обскакать можно.

Ржанул конь Волка, почуяв близкое стойло, зафыркали остальные и выбили меня из мыслей. Я вдохнул морозный воздух... гарь???

Поднявшись на стременах, начал вертеть головой — где? Год назад настрого запретил открытый огонь! Ни на подворях, ни в ремеслах — деревянный же город, сколько раз сгорал нахрен!

Дымом тянуло из подворья Юрия Патрикеевича.

— За мной!

Сторожа на воротах, звероватого вида мужики с дубьем, замешкались, не зная, что делать. Но их отрезвил грозный рык Волка «Шапки долой!», и они с видимым облегчением поклонились. Мы ввалились в ворота, слегка пригнувшись под перекладиной. В углу двора кухонный мужик жег всякий мусор в небольшой яме.

— Ааа, падла! — огрел я его плеткой с размаха.

Мужик вскинул руки над головой, заблажил, а я вертелся вокруг на коне и лупил, лупил, лупил... Вдруг дошло, что тулуп этого гада плетка не прошибает, тут меня просто черное бешенство накрыло, и я потащил из ножен саблю.

От смертоубийства уберег Волк — соскочил с седла и без затей врезал мужику кулачищем в морду, да так, что тот покачнулся и сел на задницу. Стремянной пару раз добавил ему по голове сверху, смерд икнул и завалился на снег.

— Поехали, княже, бояре ждут, — тихо потянул Волк за рукав, глядя в мои побелевшие глаза.

Дворовые тем временем, опасливо косясь, заливали и засыпали костерок.

— Увижу еще раз — на воротах повешу!!! — проорал я напоследок.

Тронули шагом, успокаиваясь. Но близ Благовещенского собора снова екнуло сердце — ударила молотом в колокол фигура на часах. Да, куранты в Кремле, оказывается, появились куда раньше Спасской башни, трудами ныне покойного Лазаря Серба[i]. Вот почему такая несправедливость??? Лазарь не дожил, а как сейчас хороший механик нужен! А вместо него — полгорода дураков «да ничо не сдеется», «костерок-то махонький», «батька мой жог и я жгу», ссука. А потом клянчат — княже, погорельцы мы, дай копеечку...

Ладно, сколько там пробило? Час до полудня, вовремя вернулись, в полдень назначено заседание кабинета министров. Собственно, ни кабинета, ни министров пока еще нет, но функции те же — важнейшие государственные вопросы, кто за кем на свадьбе идти должен.

Расседлывал и обтирал Скалу сам — и успокоиться (хотя с чего я так взвился? Не иначе, тело реципиента балует), и додумать без помех о свадьбе. Княжон в уделах у нас, слава богу, хватает. Но тут дело такое — женишься, так и весь ее род возвысишь, а остальные обиду затаят. Но маман нашла вариант — боровский удельный князь годков семь как помер, а наследник его толком в силу не вошел, двадцати лет нет еще, вот и сосватала сестру его, Марию Ярославну. Сущая пигалица, тринадцать лет всего! Я маман тогда высказал, но меня быстренько заткнули, тут это за норму идет, уронила первую кровь — можно замуж. И никакие мои возражения в расчет не принимаются, что там в метрике записано, никого не волнует ввиду отсутствия этой самой метрики, отдела записей актов гражданского состояния и ювенальной юстиции. Волнует только степень родства — что мне, что ей Иван Калита прапрадедушкой приходится, то есть мы четвероюродные. Пытался я и на этом выехать, ибо церковь браки ближе пятой ступени родства не одобряет, но хрена там. Во-первых, все князья друг другу довольно близкая родня, а во-вторых, одно дело простецы и совсем другое князи — венчать будет сам Иона, епископ Рязанский, нынешний де-факто глава русской церкви. Митрополит Фотий прошлый год помер, а нового поставить целое дело, это патриарх в Константинополе решает. А туда-обратно съездить по нынешним временам — колоссальное приключение, это вам не в Анталию слетать. Дорога-то через литовские земли, а с Литвой распря, где митрополиту жить. Формально он «Киевский и всея Руси», а живет в Москве, это еще при Донском так повелось, от Алексия. Так что пока обойдемся при венчании епископом.

Думал я братца невесты подговорить на отказ, да куда там. Он же шурином великого князя станет, причем до кучи со мной договор подпишет. Хоть один плюс — будет у Москвы еще один подручный князь. Хоть и родовитый (там и Гедиминовичи отметились), да всего княжества ему папа завещал «Малоярославец с Хотунью, Вихорной, Полянками, Ростуновой и Рошневской слободками». Уделы мал мала меньше, прямо как в сказках братьев Гримм, где короли из своих замков перекрикиваться могли. Здесь точно так же, только никаких замков у нас нет. Да тут, черт побери, вообще ничего нет — нищая страна. Вон, князья и бояре в духовных грамотах все свои богатства на двух-трех строчках умещают. Кубок дедушкин да икона в богатом окладе, вот и все сокровища. Ну или пояс «на золотых чепех с каменьем[ii]», один на семью средневековых олигархов из пяти-шести человек.

Оставил Скалу на конюхов, с Волком и рындами через две ступеньки поднялся в набережный терем, скинул овчинный тулуп на руки служке и быстрым шагом прошел в свой покой, куда уже подтащили с кухни лохань с теплой водой. Привычку мою обтираться после каждой скачки тут не осуждали, считали за безобидное чудачество. Так что в Большую набережную палату, служившую тут и тронным залом, и залом заседаний, я вошел чистый и довольный собой.

И понеслось. Вот, говорят, у Людовика XIV был трындец какой сложный церемониал — кто рубашку подает, кто портки, кто бантик завязывает и упаси бог перепутать, за место повыше и право подавать не левый чулок, а камзол шли нешуточные интриги. Вот и у нас ровно то же самое, одно счастье — пробуждение короля ежедневно, а свадьба один раз.

Нет бы помозговать, где железо взять, как промыслы развить, как людишек грамоте учить, шалишь. Вятшие вопросы — кто в Большом месте сидеть будет? Братьев у меня нет, все померли, а кого попало не посадишь. Кто тысяцким будет? Простому боярину не доверишь, сложному — возгордится. Дружки жениха и невесты, свахи, кто у изголовий стоять будет, кто у постели, кто свечи великого князя и княгини понесет, кто фонари над ними, кто караваи...

Это вам не забежал в ЗАГС, черкнул в книге, да в ресторан с тамадой. Тут государственное дело!

Ничего, управились всего за два дня.

Только в кулуарах боярин Патрикеев меня, что называется, за пуговицу взял. Негоже, говорит, князю самому белы ручки утруждать и смердов метелить. По уму надо было боярину сказать, а уж он бы сам наказал.

— А коли твой холоп Москву спалит, город тоже сам отстроишь?

Вздрогнул боярин.

***

Венчали нас в Успенском соборе. Даже тот, что я помнил, не сильно велик был, а уж нынешний, возведенный еще сто лет назад при Иване Калите, вообще для таких мероприятий мал — половина гостей на улице переминалась, слушая происходящее в церкви.

Внутри же душно, накурено ладаном, свечи еще горят, а процедура долгая.

— Обручается раб божий Василий рабе божьей Марье...

Ектенья, молитвы, пение хора, потом еще раз, и еще... как девчонка не сомлела — удивительно. Тренированная, видать.

Но все когда-нибудь кончается, вышли и мы на морозную паперть, под щедро бросаемое на нас и под ноги зерно.

Все, из протокольных мероприятий только свадебный пир остался, там легче, там сидеть буду. Для пиров имеется широченная рубленная повалуша[iii], прямо у склона к берегу Москвы-реки, там уже накрыты столы. И снова — в смысле золотой посуды никакого тебе «Иван Васильевича меняет профессию», не говоря уж про послепетровские времена. На все столы единственное серебряное блюдо, на нем подали запеченного лебедя. Гостей, у кого серебряные кубки, по пальцам пересчитать можно, да и то, могли с собой притащить, повеличаться перед прочими. А так подносы все больше деревянные, а миски да тарелки глиняные, разве что ордынские, поливные, в глазури...

— Не боись, Машка, нам бы до ночи досидеть, а там отоспимся, — шепнул я жене-малолетке, от всего пребывающей в полной прострации.

Она только глазами хлопнула. Блин, ну чистая педофилия же...

За столами пили и гуляли, хлебали меды и фряжские вина, потихоньку расслабляясь от официальщины, уже и голоса возвышать стали.

А, вон кузены сидят, сыновья моего супротивника дядьки Юрия — тезка мой Василий Юрич да брат его Дмитрий Юрич, Шемякой кличут. Одеты, как водится, в лучшее, надо же Москву поразить. Пояс на Ваське золотой, все глазеют — ни у кого такого нет. Есть парочка похожих, но попроще, попроще, сильно уступают, большинство-то вообще кушаками подпоясано. А Васька специально кафтан распахивает, чтобы виднее было, гордится напоказ. Вызывающе роскошная вещь.

— Сдается мне, то пояс Дмитрия Ивановича... — раздался слева скрипучий голос Захария Кошкина.

— Как так? — немедля влез с вопросом Добрынский.

— А его Вельяминов у князь-Дмитрия скрал на свадьбе. Подменил, а этот по женитьбе Всеволожу в приданое отдал.

Тут уж встрепенулась маман — отъезда к Юрию она Всеволжу не простила, хотя чего вскидываться? Когда там Донской женился, я точно не помню, но до Куликовой битвы, зуб даю. Значит, не менее пятидесяти пяти лет тому назад. И Захарий, который тогда еще не родился, помнит про пояс и знает, как он выглядел? Да ладно! Ну жжет перец! Не иначе, решил подляну Всеволожу устроить...

Юрьевичи тем временем решили поздравить нас, так сказать, лично. Тезка мой вскочил и с кубком в руке двинулся к нам, за нем пошел Дмитрий.

Э, куда???

Маман сорвалась им навстречу. Блин, с ее-то вздорным характером сейчас сто пудов скандал устроит. Я поискал глазами бояр из тех, кто мог бы вернуть маман на место, но все произошло слишком быстро.

Твою мать! И мою тоже!

Никто даже крякнуть не успел — маман откинула полы кафтана Василия и сорвала пояс!!!

— То князя Дмитрия Ивановича пояс! — возгласила на всю повалушу.

Что же ты творишь, маман, только-только замирились!

Василий от такого опешил, а потом выхватил кинжал, Димка аж на брате повис — тот без малого маман не ударил.

Все повскакивали, кинулись разнимать, ор, крик — бывший с Юрьевичами громадный мужик уволок кузенов в сени, раскидывая всех, кто попался ему на пути.

Ять, сейчас еще зарубят и тогда Юрий вообще Москву сожжет... Я вскочил и, не обращая внимания на заголосивший свадебный чин, кинулся следом, но догнал кузенов только снаружи. — они стояли, загородившись щитами своей свиты и ощетинившись клинками, а вокруг прибывало и прибывало московских оружных... Вот только такой драки на свадьбе и не хватало!

— Троих гридней насмерть в сенях, — шепнул сзади Волк.

— Стоять!!! — заорал я своим. — Пусть уходят!

И они ушли.

Но, чую, будет теперь драка без свадьбы, да такая, что чертям тошно. Мать мою, все планы коту под хвост...

[i] Лазарь Серб — сербский православный монах родом из Призрена, часовщик и инженер. На Русь прибыл из Авонских монастырей, в 1404 году собрал и установил первые часы в Московском Кремле.

[ii] На золотых цепях с драгоценными камнями

[iii] помещение для пиров и приема гостей, высокая и широкая рубленая башня на подклете

Глава 2 - Село Кукшинское и его обитатели

И ведь началось все тоже со свадьбы, причем с дракой, все, как от предков завещано.

Правда, не хотел я тогда ехать, не-хо-тел.

Ну сами подумайте — дел по горло, с этими чертовыми санкциями весь банк вверх дном, нормальные каналы не работают, запасные через раз отказывают, новые еще не отлажены. Ну и очередные предписания с инструкциями потоком из Центробанка, куда же без регулятора, ити его... Сидят там, радетели, ять, о государственной пользе. Прямо спать не могут, все придумывают, как бы чего отрегулировать, а на деле... Только вкалывают такие, как я, и отвечают если что, тоже такие как я, а им остается тяжелейшая часть работы — стричь купоны.

Еще год назад бросил бы все на замов да улетел на Майорку, там дом, там яхточка, денька три в море — и как новый. А вот хрен тебе, Вася, не улетишь, импортозамещай родной деревней.

И что я в ней забыл, кого не видел? Ну традиция, да. Ну родня, кто остался — старшее поколение почти все ушло, так что больше дядьки-тетки, чем деды-бабки. Когда родители меня каждое лето туда отправляли, пока в институт не поступил, тут понятно — экономили, наверх пробивались. А сейчас-то чего? Здрасьте-здрасьте, как ты, Васенька, высоко взлетел, Нюрочку помнишь, трое внуков уже и все такое прочее.

И отказаться никак не мог, потому как немедля по всему району слух пойдет, что зазнался наш Вася, к родне на свадьбу западло приехать. И кирдык моим негласным планам от родных осин в Госдуму избраться, и обрести полезную в нашем деле неприкосновенность.

Вот и поехал, хотя ясно представлял, как старики будут шамкать, ровесники лезть с воспоминаниями и показывать отпрысков с тайной надеждой что я пристрою их к себе в банк... Ну да, вотпрямщаз. Мне нужны спецы злые и опытные, а не эти недоросли. Тем более, что на всех теплых местах давно сидят дети-племянники-любовницы правления, директората или очень нужных людей.

Родственники и соседи будут ныть, я вежливо отнекиваться, будут орать «Горько!», говорить заумные тосты, потом Светлана Семеновна прочтет длиннейший стих, написанный по поводу. Блин, да у нее последние двадцать лет одни и те же рифмы, любовь-морковь, всегда-навсегда...

Подарки потащат, конвертики, стиралки и прочую ерунду. Хорошо хоть нынешние заранее список составили — че им надо и я тупо выбрал верхнюю позицию. Раньше-то каждый раз мучался, подаришь мало — будут криво смотреть, подаришь много — выстроятся в очередь, а я же не типография Гознака.

Наедятся, напьются, будут песни голосить и вроде как танцевать. Потом начнется драка — свадьба без драки недействительна, тут уж никак, извольте соответствовать. Наутро похмелятся, простят друг другу обиды и все по новой. Так что предстояла мне печальная обязанность обозревать пропитые морды ровесников и выступать свадебным генералом.

Я-то из родни самую большую карьеру сделал, председатель правления банка из первой полусотни, раз в месяц в телевизоре мелькал обязательно. И о том, сколько они раз меня в дурящике видели, мне каждый из гостей на свадьбе непременно расскажет и восхитится.

Социальный лифт запустили мама с папой, спасибо им за это. В первую очередь потому, что я мог спокойно впитывать знание, а не искать, где зашибить бабок, как пришлось многим моим однокурсникам. Оттого я всегда был на хорошем счету — и учиться любил, и многие, кто поумнее, занимались больше погоней за миражами золотыми. Удалось из всех знакомых одному — остальных эпоха первоначального накопления капитала с доски смахнула. И хорошо, если не на кладбище.

Так что — спасибо родителям, маман правильного парня охмурила, пока в финансовом училась. Но у нее характер боже ж мой, недаром всю свою трудовую биографию в профкомах-парткомах прошла, хардкорная общественница. Как что из начальства выбить, путевку или даже квартиру — то к ней, ну и себя не обделяла, как без этого. Меня в финэк засунула учиться, несмотря на так себе аттестат. Ну да ее в институте и посейчас помнят, а уж тогда тем более, не отказали. Откажи ей попробуй, как же.

И папахена наверх толкала, пока не дотолкала до замначальника главка в министерстве. А тут как раз СССР закончился, а вместе с ним и партийные комитеты, аморалки разбирать стало некому, ну он и сбежал. Тут же нашлась девка чуть меня старше, дура-дурой, но не стерва, ноги от ушей, остальное — вешалка для платья, но папахену самое то. Дома никто не пилит, крути себе свои схематозы в министерстве, приватизируй потихоньку, связи наращивай.

Вот по этим связям он меня и пристроил, сразу после института. Как раз все эти менатепы-юкосы в гору шли, ну и я следом за ними — системным аналитиком, сперва один банк, потом другой, карьера. Но взлетел я после женитьбы. Каким чутьем маман мою жену выцепила — бог весть, скорее даже не ее саму, а родителей. Пересеклись где-то, обнюхала, потрещали... И признала годными. Правильно признала, тесть, не без помощи папахена в министерстве, вскоре в председатели правления определился.

Вот поминали «девяностые, девяностые», а мне грех обижаться. Рос, наверх пробивался, в Америку и Англию учиться ездил, десяти лет не прошло — директор департамента. Ну и дальше, за широкой спиной тестя, под папиным призором и с мамой-толкачом за спиной. Нет, я и сам кое-чего стою, но с поддержкой всяко легче.

Нечестно? Почему же? Деды-бабки крестьяне, а я вот вырос в банкира — социальный лифт в чистом виде, без него в обществе никак. Ну а кто в рынок не вписался — извините, надо было учиться хорошо и старших слушать. А не водку жрать, а потом трындеть на завалинке, что «все украли» и «все по блату».

Блин, вот они мне на уши присядут о своих горестях рассказывать... И рассказывать будут долго, последний раз я в деревню приезжал давненько. Вот перебирал всю родню — и никого, чтоб я прямо хотел увидеть. Ну, может, Вовку только, да и то сомнительно. Кузен и приятель детства уехал в путягу в город, потом на заработки по стране, сменил десяток профессий и нигде осесть не мог...

Остается напиться и подраться, пар выпустить. Но тоже хрен тебе, Вася, такое не спрячешь, пойдут круги по воде, тут же набегут за компроматом ушлые ребятки, всю деревню перешерстят. Да и наверх уйдет — по головке не погладят. Ничего нельзя, жизнь как в золотой клетке.

— Леша, дай-ка сигаретку, — пихнул я в плечо водителя

— Вам нельзя, Василь Василич.

— Будешь мне еще указывать.

— Как скажете, барин.

Охранник сзади стиснул зубы — Леша клоун еще тот, но водитель экстра и надежен как скала, ему многое прощаю. А как что не по нему — «да, барин, слушаюсь, барин, не извольте беспокоиться, барин». В банке-то попривыкли, а вот на свежего человека действует убойно. Мог бы сменщика его взять, да он слишком для таких поездок рафинированый, чисто Дживс из этого сериала, как его, будто не я банкир, а он. Так и представил, как он по деревне пойдет, задирая ноги как цапля и выискивая, куда свою начищенную туфлю поставить.

Поэтому — Леша. И Кадилак Эскаладо, на котором я на охоту ездил. Ну как на охоту... Коллективный выезд на природу. Мужикам при деньгах и при власти где еще спокойно поговорить? Дичь егеря бьют, а мы под коньячок и другие полезные напитки дела мутим да ружьями хвастаемся. Некоторые, может, и не стреляли из них ни разу.

Я родне о своем круге общения даже и не рассказывал. Кто вруном посчитает, кто просьбами замучит. Мне-то передать нетрудно, но я же потом должен буду, так что лучше помолчать. Вот казалось — уровень дай бог, банк на виду, кредитовали в том числе стратегические предприятия, потому на особом счету, возможности большие. Однако же хрен, чем выше, тем больше ограничений.

Леша свернул с федеральной трассы на вполне приличную региональную дорогу и притопил — покрытие хорошее, а камер или гайцев там пока не водилось. Невеликие деньги за превышение, но все равно деньги, а я не печатный станок... Тьфу ты, опять на Гознак съехал.

В окно смотреть интереса никакого, не Европа, где каждую минуту мелькают селенья-церкви-монастыри-замки и прочие бельведеры, у нас же все больше лес. Иногда березовый, иногда сосновый, вот и все разнообразие. Кончится лес — пойдут поля, за ними иногда деревеньки, среди которых сверкали редкие крыши из металлочерепицы или сайдинг новопостроенной «усадебки». Церкви тоже, но по преимуществу они в наполовину восстановленном состоянии — обычно приводят в порядок один придел и ждут следующего спонсора. Ох ё, на свадьбу же местного священника сто пудов пригласили, опять эти заходцы насчет сбережения веры православной, под которыми все то же самое — дай денег. Вот интересно, а церковь кредиты берет? Карманные банки у них наверняка есть, а бизнес-план вполне логичный — кредитнуться, отстроиться, постричь паству, вернуть. Были у меня контакты в управлении делами патриархии, да только теперь не расспросишь.

Жаль, читать в дороге нельзя — машину потряхивало, а меня, если ловить глазами текст, укачивает. Вот и оставалось только в окно глазеть да вспоминать.

По легенде деревня наша не простая, а золотая, основана чуть ли не при Дмитрии Донском неким не то князем-изгоем, не то княжеским бастардом. Сел он тут на землю со своими людьми, двор отгрохал с тыном — следы рва да вала до сих пор видны. Но что-то пошло не так и ни удельного княжества, ни боярской вотчины вокруг не наросло, а наоборот, потихоньку-полегоньку деградировал городок до состояния деревни. Эдакий древнерусский дауншифтинг, прямо по поговорке, но в обратном порядке — из князи в грязи, хотя благодаря происхождению деревня крепостной никогда не была, только черносошной. Типа Рюриковичи мы, только лапотные. Но гордые, девок из «крепостных» деревень замуж не брали, отчего дрались с соседями чуть ли не с самого основания.

Еще нашу деревню «родноверы» полюбили. Типа тут «место силы» и аномальная зона и бывшее капище и дубы тысячелетние и волхвы до сих пор в погребах прячутся и прочие сказки. Поп местный всю эту неоязыческую публику всеми силами, вплоть до полиции, гонял, один раз, как рассказывали, даже ОМОН из области приезжал.

А больше гордиться и нечем. Ни тебе земляков знаменитых, ни деяний каких эпических, ни-че-го. Пустое место на несколько столетий в истории. Но как выпьют, вспоминают непременно, что мы от князя. Все уши прожужжали.

Лучше бы дома отдохнул.

Хотя дома тоже не фонтан — семейка, ети ее.

Жена вообще в Провансе обитала, так с ковида там и застряла, только денег требовала постоянно, звонила чуть ли не ежедневно. И, главное, чего там битый час рассусоливать? Весь разговор можно в пять фраз уместить. А послать нельзя — тестю нажалуется. Интересно, без меня ее по этим санкциям уже домой выперли или нет?

Сынулька балбес полный, прямо хоть воплощай фильм «Холоп» в реале, одно счастье — наркотиков ни под каким видом не принимал. Но тоже «дай денег, дай денег», а я в его годы уже работал. Этот же не хотел напрочь, хотя его-то бы я на хорошее место пристроил.

Одно счастье, что у дочки дело есть — летала она там на своих кайтах, отдельную федерацию создавала. Но занятие совершенно безденежное, вся хилая реклама или спонсоры — моя заслуга, да еще и приплачивал.

И Ольга, ей блистать надо. Квартира на Патриках, лексус, наряды по цене такой, что скажи я кому в деревне — не поверят, не может тряпка как десять годовых заработков стоить. Собака эта ее, тьфу. Одно название, недоразумение хвостатое. Все собирался взять на содержание девчонку помоложе, с запросами поменьше... Но побоялся, что Ольга скандал вселенский устроит, она это умеет, и жену подключит, а деньги они тишину любят.

Точно как в клетке. Шаг вправо, шаг влево — со всех сторон обложили.

Машина выскочила на последний холм и впереди показались крыши, а сбоку, на поляне — разноцветные ящики, я даже к стеклу подался, высматривать, до того заскучал в дороге.

Место князь выбрал хорошее — на высоком берегу у впадения в Волгу речки Кукши, по ней и деревня Кукшинское называется. Ветерок комаров сдувает, за речкой — заливные луга, на нашем берегу — поля и единственная дорога, тупиковая. Сколько себя помню, все время областное начальство упрашивали построить автомобильный мостик, а его как не было, так и нет. И пофиг, что он выгоден не только нашей деревне, но и всему району, не надо сто верст в объезд пылить. Так что на тот берег только на «козликах» или «патриотах», через брод или по льду.

О, колокольню оштукатурили и покрасили! И клуб вроде бы перекрыли заново, и вот на въезде странный балок с сарайчиком появился. А вон там, справа два новых больших дома, раньше я их не помнил. Дачники, наверное.

Дачниками тут называли не только понаехавших сюда ради природы, рыбалки, охоты и грибов «городских», но и своих, кто заработал денег и вернулся отстраивать «родовые гнезда». Лешка Сенцов, погодок мой, в архитекторы выбился, так сперва себе проектик сделал, а потом по нему еще три дома построили. В последний мой приезд дачников человек восемь было, а за прошедшее время, наверное, столько же наросло.

А так-то народ из деревни утекал — раньше заводик казеиновый был, со всей округи снятое молоко свозили, но в девяностые его сперва продали неудачно, потом рейдеры прибрали, а последний хозяин обанкротил и забросил. Молодняк и так в города учится уезжал, а как работы в деревне не стало, тут и старшие ринулись. Так что остались пенсионеры, дачники, да совсем никчемный народец.

— Васян! — немолодой мужик с седой щетиной полез обниматься, стоило только выйти из внедорожника.

— Привет, Вовка, — я ответил сдержанно, пожимая его руку в наколках и повернулся к Леше и охраннику: — Вон в тот дом, под синей черепицей, располагайтесь там.

— Ты где зависнешь, у баб Кати или давай к нам? — радость Вовки, казалась, была беспредельной.

— У Пучкова, он к себе зазвал.

— Это ты ловко придумал, — засмеялся Вовка щербатым ртом, — к водке поближе!

Федя Пучков работал на северах, лет десять назад вернулся, отстроился, замутил небольшой бизнес в райцентре, а для себя открыл домашнее самогоноварение. Причем поставил его по последнему слову науки и техники — хромированные котлы и змеевики, таймеры, манометры, — и достиг в этом деле таких высот, что деревенские даже перестали покупать магазинную водку. Я вообще заказывал у него с каждой оказией по ящику — натурпродукт экстра-класса, на охотах наших такие знатоки-понторезы собирались и то все нахваливали, ни похмелья, ни головной боли.

— Не, у него бойлер хороший, я без горячей воды не могу.

— Совсем в своих верхах расслабился, тебя бы в экспедицию на недельку, — заржал кузен.

— Типун тебе на язык, как-нибудь обойдусь!

— Ладно, завтра с утра молодые в район поедут, расписываться, цветы к памятнику, то да се, сюда вернутся к полудню.

— Где гулять будем?

— Так в клубе столы накрывают, больше негде.

— Чего не на улице?

— А то ты нашу погоду не знаешь! — Вовка задрал голову у небу.

Я тоже посмотрел наверх — там неслись облака, обгоняя друг друга. Н-да, дождь может натянуть в любую минуту.

— Во-во, а в клубе на всех места хватит, его о прошлом годе перестроили.

— Понял. Ладно, сам-то как? Работаешь где?

— Так вон же, — приятель детства махнул рукой на балок при въезде с таким видом, будто я обязан был все знать.

— И что там?

— Омшаник!

— Чего?

— Омшаник, зимовье для пчел! — с некоторой даже гордостью объяснил Вовка.

— А ты каким боком?

— Так пасечник теперь!

И кузен потащил смотреть пасеку, с воодушевлением рассказывая про свои разноцветные ульи, показывая дымари, медогонку, воскотопку, роевни, насосы для меда... Смотреть настоящий улей с живущими в нем пчелами я не рискнул, несмотря на заверения Вовки, что в маске бояться нечего. Нафиг-нафиг, буду потом заседать с опухшей рожей, так что ограничились новеньким, еще не заселенным.

А еще брательник собирал лекарственные травы и сдавал их, и не успокоился, пока не показал мне каждый пучочек.

— И что, жить можно?

— Так вон, — махнул Вовка рукой в сторону одного из двух новых домов, — за год отстроился.

Предчувствия меня не обманули — каждую минуту ко мне подходили родственники и соседи, с кем не успел перекинутся словом поутру, а таковых у меня здесь пол-деревни верных. Охраннику я сразу дал наказ — набрать в бутылку воды и наливать мне под видом водки, а то я бы давно под столом валялся, потому как выпить надо с каждым, а закусить мне не давал следующий жаждущий общения.

Поел я только благодаря Светлане Семеновне, даме, считавшей себя интеллигентной, когда она принялась зачитывать поздравительную поэму. Слушать ее никак невозможно, а вот хождения затихли — уважает народ высокие искусства. Потом все покатилось по-новой, старики вспоминали как носили меня на руках, у кого я забор поломал или малину обобрал, горевали по моей маман, умершей в прошлом году от треклятого ковида. Бог ты мой, сколько я тогда денег извел на врачей, ИВЛ и тому подобное...

Как ни старались мы с охранником, но меня напоили. Да и немудрено — столько народу! И не всегда фокус с водой проскакивал, некоторые подходили со своими бутылками и наливали. С одним полста грамм, с другим полста, с третьим, четвертым, так что дальнейшие события я запомнил урывками.

Вот жених и невеста идут.

Вот сверкает, то ли гроза, то ли фейерверк.

Вот Петрович держит соседа за лацкан «Нет, ты скажи!»

Вот все валят на улицу.

Вот драка.

Вот я с криком «Да гори оно все огнем!» лезу в самую гущу.

Вот я мокрый насквозь, то ли от дождя, то ли окатили, чтоб растащить.

Вот искры из глаз, грохнуло и отбросило.

Вот и все, темнота.

***

Что там случилось, я так и не понял. Может, гроза с молниями, может чудо-богатырский удар, а может и та самая природная аномалия, над которой так тряслись самодельные волхвы, или вообще все вместе взятое, но очухался я уже здесь, в пятнадцатом, прости господи, веке.

Очухался, надо сказать, удачно, пусть и с мутной головой, что поначалу я принял за тяжелое похмелье, усугубленное мордобоем, а потом, как разглядел окружающее, так и вообще за отъезд крыши. Бревенчатыми стенами никого в деревне не удивишь, иконами в красном углу тоже, но вот одежда и, главное, речь... Неделю картинка дрожала, звуки плыли, все воспринимал отстраненно, как не со мной. И, наверное, не будь эдакого мозгового тремора — точно рехнулся бы.

Ну в самом деле, вот я председатель правления банка, а вот я Вася Рюрикович, внук Дмитрия Донского и Витовта Литовского, какова карьера, а? Ни майбаха, ни кадиллака, ни дома на Рублевке, про Майорку даже думать забыть. Да какая там, к чертям, Майорка... Самой элементарщины нету — хлопкового белья, горячего душа, кофе, одеколона, книг, музыки, не говоря уж о чудесах техники.

К этому еще инвалидность. Тело-то чужое, не слушается, я поначалу, когда хотел чего взять, на полметра промахивался, меня первый месяц под ручки водили и с ложечки кормили, а я только мычал, пока немного не освоился. Бог ты мой, чего мне это стоило, год примерно ушел на то, чтобы полностью овладеть речью и движением.

Повезло еще, что Васенька рос мальчиком нервным, капризным, с закидонами и приступами бешенства. Да и как иначе — поздний ребенок, последняя надежда властной родительницы. Отца нет, братьев нет, детей нет, помрет — и все, власть автоматом уходит к дядьке Юрию Дмитриевичу, а для маман это нож вострый, да и для московских бояр тоже. Вот и тряслись над «Васенькой», глаза закрывали на странности, хвост на поворотах заносили. А иначе бы законопатили в какой монастырь и привет.

Но за этот год я хоть расклады здешние просчитал, да к быту попривык. Из истории про это время знал я ровным счетом хрен да нихрена — в 1380 была Куликовская битва, в 1480 стояние на Угре, а посередине ни-че-го-шень-ки. И это я еще в школе хорошо учился! И даже про государей московских в книжках Балашова читал, правда, он дописал как раз до моего вселения. Да и опираться на беллетристику — сомнительная затея, так что косячил я постоянно и порой по-крупному. Странности мои списывали на болезнь да на характер реципиента — слышал, как прислуга шепталась, что Васенька зарезал гавкнувшую на него собаку да и кошек мучал... Но Софья Витовтовна всем рты позатыкала. А я этим пользовался — выпускал «внутреннего васеньку», разряжал напряжение в истериках. И что любопытно, после таких встрясок я как-то легче переносил окружающее. А окружающие попривыкли, что мне лучше не перечить.

Когда внятно говорить начал, затребовал себе учителей. Дескать, привести сумбур в голове в порядок. Первые два ничего, кроме Псалтири да Александрии[i], не знали и на любой вопрос зудели «На все божья воля», пришлось отставить обоих. С третьим же повезло несказанно, летом 6939 года от сотворения мира (так, это минус 5508, то есть 1431 года от Рождества Христова) помер митрополит Фотий. И за меня взялся оставшийся почти без дела его хартофилакс — таким понтовым византийским термином, в подражание константинопольскому патриархату, тут называли секретаря. Ну, не совсем обычного — он ведал всеми книгами митрополии, перепиской, немногими школами монастырскими, так сказать, секретарь очень расширенного профиля.

Мужик оказался — мамадорогая! Никула сын Иванов, из детей боярских, с самого малолетства в учении. Как результат, знал греческий, латынь, фряжскую речь, то бишь итальянский, понимал польский и татарский. Сорок лет от роду, по поручениям митрополии успел съездить и в Литву, и в Орду, и даже в Константинополь. В Орду-то и я угодил, это когда Всеволож хана обаивал и ярлык на княжение мне выбивал. Только дорогонько тот ярлык встал — два годовых выхода выплатить, да Дмитров дядьке Юрию присудили. Офигительная тут верховная власть, чужим распоряжается — закачаешься. Выход, дань в смысле, собирать пришлось, а Дмитров хрен, не отдали. Да и с данью были кое-какие планы, которые после мамашиного перформанса, похоже, вылетят в трубу. Но ничего, ничего, мы с Ордой еще посчитаемся, неизбежно посчитаемся, и чем раньше, тем лучше. Ну невозможно же никакие финансы налаживать, если вдруг — оппа! и давай, плати налогов вдвое. А то и втрое.

Короче, Никула оказался человеком крайне умным, мои идиотские вопросы его, как прочих, не смущали и он многое мне толком разобъяснил. Стало понятно доходящее до исступления православие — держаться-то народу больше не за что. Ни тебе великой России, ни тебе Петра I со Сталиным, ни космоса с хоккеем, только вера. При этом страна размером с Центральный федеральный округ, а кругом католики, мусульмане и нехристи-язычники. Единоверцы либо в Литве от католиков отбиваются, либо в Константинополе от мусульман. И насколько я помню, не отобьются.

Вот об этом мы и говорили и даже планы кое-какие строили. У меня даже появилась мыслишка продвинуть Никулу в митрополиты, но там такой клубок интересов, что с моими силами пока не встрять. Потому мы больше рассуждали, как хозяйство наладить, для чего мне позарез нужны пять-шесть мирных лет, то есть таких, в которые Москву жечь да осаждать не будут.

И вот драгоценнейшая маман все эти планы пускает по ветру.

[i] Александрия — весьма популярное на Руси сочинение о жизни Александра Македонского

Глава 3 - Мальбрук в поход собрался

С женщинами, конечно, скандалить себе дороже, но я выпустил бешеного Васеньку, надеясь не на логику, а на тупое запугивание.

Как он (то есть я) орал, как орал! Из терема все порскнули подальше, а я битых полчаса вываливал все, что накопилось.

«Дура старая» было, наверное, самым лестным эпитетом.

— Какого хрена??? Какого хрена ты полезла за поясом???

— Как... — открыла было рот маман, но претерпевший от нее Васенька кинулся с кулаками:

— Молчать!!! Не перечь великому князю!

Она и так охренела от того, что сыночек впервые на нее голос возвысил, а уж когда кулаки увидела, то надломилась. Ну в самом деле, всю жизнь над ним квохтала, пылинки сдувала, к дедушке Витовту возила, и на тебе — прямо шкурой ощутила, что от мордобоя Васенька удержался прямо-таки чудом. Что чудо это вселенец в моем лице, ей знать не положено, но управление скандалом я понемногу от Васеньки прибрал и повел в нужном направлении.

Терять-то мне особо нечего, если сейчас спущу маман ее выходку, так навсегда и останусь при ее подоле, за юбку держаться. А расклады я за последние три года просчитал, не всем Витовтова дочка по нраву, есть люди, кто только порадуются, если я ее в сторону сдвину.

— Рать! Рать будет! Только-только замирились и снова! А серебра где взять? Ты со своих волостей оплатишь?

— Так...

— МОЛЧАТЬ!!! — я схватил первое попавшееся со стола и хватанул со всей дури об пол.

Поливная ордынская миска брызнула осколками по всей горнице. Маман всхлипнула.

— В поход вести, припасы тратить — сколько серебра уйдет? Сколько мужиков побьют? Где новых брать? С твоих волостей? Сколько городов пожгут? Жену помладше найти не могла??? — перескакивал я с пятого на десятое, давя по всем фронтам и топая ногами. — Девчонка совсем!

— Так... — вклинилась обомлевшая маман, пока я набирал воздуха для новой тирады, — смерды девок и в двенадцать лет выдают...

— Смерды!!! — заорал ей прямо в лицо, Софья шарахнулась. — А я князь!!! Если выносить и родить не сможет? Хочешь, чтобы мои дети перемерли, как твои???

Это был запрещенный прием, и маман зарыдала.

Все, наша взяла, я перевел дух.

— Посему подожду, пока жене хотя бы шестнадцать исполнится, а вы извольте сами разобраться, и наутро предъявить что там после первой ночи положено, простыню с кровью?

Маман все-таки бросила на меня косой взгляд — знаем, мол, не натешился еще со своей холопкой.

— Мне здоровые наследники нужны! — рявкнул я еще разок. — Так что как покончите со свадебными делами, сразу же в Ростов, с глаз долой! В Богоявленский монастырь и чтобы носу оттуда не казать! И только спробуй мне поперек сделать! В монахини постригу, в Чухлому отправлю!

Впрочем, последнюю угрозу вполне мог реализовать и дядька Юрий, если, конечно, возьмет Москву и сгонит меня с великого стола.

Видно, настрадавшийся от маменькиной опеки Васенька реально был страшен, и маман как обухом пришибло. И не только ее — все, кто не успел удрать с гульбища, кланялись куда ниже, чем обычно. Волк потом рассказывал, что вывалился я из горницы, да саданул дверью напоследок так, что сверху труха и мыши посыпались. И выглядел жутко — глаза белые, рожа красная, волосы дыбом, кулаки судорожно сжаты.

Черт его знает сколько я по этому гульбищу туда-сюда ходил, дыхалкой занимался, успокаивался. Гости тем временем предпочли потихоньку разойтись-попрятаться, внизу остались только десяток самых ближних бояр, да недосупруга да братец ее. Вот меж них я и сел на лавку, обнял обоих и уже человеческим голосом сказал:

— В общем, так, женушка да шурин. Все в силе, все будет, но потом, а сейчас у нас рать на носу. Ты, Маша, с завтрашнего дня старшая на женской половине.

— А Софья Витовтовна? — ойкнула девчонка.

А кому сейчас просто? Никто не обещал, что в великих княгинях легко будет.

— В Ростов услал, с такой свекровью тебе жизни не будет. Понимаю, хозяйство большое, непростое, так старшая ключница поможет. Учись у нее, года два у тебя есть. И вот еще что, ты читать-писать умеешь?

— Псалтирь...

Понятное дело, постольку-поскольку. Ладно, займусь позже, пока надо дела затеянные спасать. Самогонный аппарат, положим, я успею забрать, а куда школу писцовую девать? Что с делянками в Лучинском и Троице будет? Эх, маман...

Бояре встретили меня мрачно — тут только дурак не поймет, что ссора с Юрием ну совсем не к месту, потому они не просто ждали, а ситуацию прокачивали. Помолчали, посопели, попереглядывались, а потом вытолкнули вперед Патрикеева с итогами. По всему выходило, что утка про пояс Дмитрия Донского выгодней всего Ивану Всеволожу. Юрий Дмитриевич воевода знатный, многажды победоносный, посад и торговый люд за него, а не за молокососа Васеньку. Да и бояре с детьми боярскими его уважают. Значит, у Юрия отличные шансы выпихнуть меня из великих князей и сесть самому. Но раз хан решил, что княжить мне, Юрий это решение принял и докончание подписал и против не выступит.

Если не будет явного повода.

И Всеволож это прекрасно понимал, а значит что? Коли такого повода нет, то его надо создать.

И зная хитрожопую да изворотливую натуру Всеволожа, бояре в один голос порешили, что это его рук дело. Ну в самом деле — шепнуть одному, другому, да так, чтобы до моей взбалмошной маман дошло и вот вам оскорбление, которое можно смыть только кровью. Пояс-то это не просто чтобы портки не падали, это как символ достоинства, «муж опоясанный» и все прочее. И Юрий, как человек чести, такого сорома не спустит.

Сука, зла не хватает — восстановила справедливость, вернула дедово достояние в семью, целый золотой пояс с камушками! А что теперь за него пол-страны в мелкий дребезг разнесем — пофиг. И что меня могут запросто в бою убить или потом, в порубе прикончить — тоже пофиг.

Остывал я долго, поскольку почти сразу начали прибывать гонцы с отчетами о деяниях кузенов. Что они намылились в Галич, и коню понятно, что гнаться за ними смысла нет — тоже, успели оторваться, остается сидеть и скрипеть зубами.

Знаете, как кот идет по шкафу и скидывает все, что наверху стоит? Вот примерно так выглядело отступление Юрьевичей. В Кремле троих срубили, по дороге из города полдесятка человек стоптали, из них одного насмерть, еще двое из патрикеевских полегли, когда у Алексеева села остановить пытались...

Прорубились да утекли. В Троице на два дня зависли, тут бы их прихватить, да кто же знал! Пока гонец прибег, пока снарядились — их и след простыл. Медленно тут все делается, медленно.

Дальше они Переславь да Ростов тихо проскочили, не знаю уж почему, зато в Ярославле оттянулись по полной. Чем там Федор Васильевич им не угодил, бог весть, только драгоценные кузены попросту разграбили княжескую казну а самого князя уволокли с собой, в качестве заложника. А что, сгорел сарай — гори и хата, терять уже нечего, дядька Юрий маман такой афронт не спустит.

Но что любопытно — все доглядчики да послухи в один голос твердили, что заводилой мой тезка Василий Юрьевич, а брат его Дмитрий Шемяка, наоборот, подтормаживает. И выкупил сидевшего в троицком порубе латинянина. Вот знать бы раньше — вдруг этот немец специалист какой ценный или просто умеет то, чего мои люди пока не умеют? А так дуриком галицким достался.

Но глаза Шемяки я тогда запомнил — так выглядят обдолбанные, когда не очень понимают, где они находятся и что вокруг происходит. Может, он мухоморов нажрался? Кокаина-то нету еще, Америку не открыли, разве что жаб каких галюциногенных полизать или конопли местной полпуда скурить... Но саблей он вертел на отличненько

С каждым днем, чем дальше уходили Юрьевичи, чем больше они резвились по дороге, тем тревожнее становилось мне, и тем благодушнее становились бояре.

— Ништо, княже, злобы выплеснут да успокоятся, все равно пока путь не встанет, войско собирать безлепо.

— Коли бы они одними посеченными на Москве обошлись, то да, — пытался я достучаться до мозгов самоуверенных бояр. — А то вон чем дальше, тем больше. Зрите ли, бояре, что после Ярославля им другой дороги нет, кроме войны? А что Юрий быстр на ратное дело, то вам всем ведомо.

— Юрья еще уговорить надобно против ханской воли пойти, он из-за бабской дури в драку лезть не шибко захочет. А коли начнет войско собирать, то к осени и управится — пока мужики сеют да пашут, воевать некому.

И такой мягкий саботаж постоянно — чего я не попытаюсь сделать, все на тормозах, дескать, надо бы с боярами посоветоваться, неча полошиться раньше времени.

Тьфу ты, господи. Ну очевидно же, что Юрьевичи не успокаиваются, а вразнос идут и нас сейчас будут на копье брать, или я ничего в характерах звенигородской семейки за три года не понял! Но пробить толстую шкуру боярской самоуверенности самому никак не получалось, а выпускать злобного Васеньку я остерегался, пока не все еще отошли от моего фортеля с маман.

Блин, а не рано ли я ее в монастырь законопатил? Она с этим болотом умела управляться, а у меня пока ни хрена не выходит.

Подергался-подергался, да и согласился с думой для начала — в конце концов, бояре здешние расклады лучше понимают. Но кое-какие меры я все-таки принял, и когда ежедневно ездил в Занеглименье по Волоцкой дороге (примерно туда, где потом будет Московская биржа), то перетаскал в тамошнюю усадебку изрядно серебра из великокняжеской казны. Там, в специально срубленной под мои эксперименты с самогонным аппаратом избе, сделал я и тайнички, куда ссыпал добычу. А то знаю я этих ухарей, пока будут казну эвакуировать, половины недосчитаешься. Иной день и два раза ездил, потому как больше делать и нечего — делянки только по весне внимания потребуют.

И Липку вывез подальше. Рупь за сто, маман сенных девок, которые ко мне поближе, сама подбирала. Дело-то молодое, кого в темном углу прижмешь, кого в баню спинку потереть стребуешь, кого вообще в спаленке на ночь оставишь... Но выбрал я Липку. Во-первых, сирота. Во-вторых, характер ангельский, любой малости рада. В-третьих, красивая девка — по моим меркам, тут все больше дородных предпочитают, говорят, с деда Дмитрия повелось, бабка Евдокия обильна телом была. А Липка стройная, хоть и не худая, как модели-вешалки, наоборот, налитая, как спортсменка, прям распирает ее изнутри — грудь, губы, даже глаза чуть навыкате. Вот и отправил ее от греха подальше, а то знаем мы, что тут при смене власти творится.

А еще я лазал на верхотуры, чем поддерживал слухи, что великий князь время от времени всходит на какую из кремлевских башен или колокольню и бдит за всеми и за каждым. Оставлял у первых ступеней боевых холопов, а на предпоследней площадке Волка, чтобы уж точно никто не мог меня достать, и забирался повыше.

И разве что не выл от ужаса.

Нет, серьезно, что делать-то? Делать-то что? Ну делянка, ну самогон, но это же мелочи!

Ровно с того момента, как я примирился с попаданством и начал хоть как-то устраивать свою жизнь, меня мучала знакомая всем и каждому, от последнего бомжа до мультимиллиардера, проблема — где взять денег?

Ну в самом деле, князь я или не князь? Под рукой Москвы собралось уже изрядно земель, но... все какие-то небогатые. Я уж не говорю про отвратный климат: и снега зимой больше, и лед на реках стоит дольше и лето короткое, вжух — и нету. Градусник из меня так себе, наблюдений за погодой тут отродясь не было, разве что запишет в летопись мних «бысть стужа велика» и гадай, насколько велика, то ли крепкие морозы, то ли натуральный звиздец. Но шкурой чую — «температура минус десять, ощущается как минус двадцать пять». Градусов на пять холоднее точно, чем в мое время, когда большая часть страны считалась «зоной рискованного земледелия». Здесь же вообще получается «зона пропади все пропадом земледелия». К тому же агротехника феерически допотопная, а поскольку вся средневековая экономика зиждется на сельском хозяйстве, то климат очевидным образом и порождает небогатство. Небось, во франциях-италиях с этим попроще. Хотя вон же Скандинавия... нет, там тоже всю дорогу небогато было, даже невзирая на краешек Гольфстрима.

Стратегически что делать понятно — идти на юг, осваивать черноземы, и на восток, осваивать Урал. Но силенок для такой стратегии нет — там как раз доживает свой век Золотая Орда, а на юге вообще Дикое Поле, и жуткая каша из татар, ногайцев, бродников и бог весть кого еще. И в этой каше, сколь я помню, скоро должны зародиться Казанское, Астраханское да Крымское ханства, с коими нам и рубиться следующие триста лет. И народу в степи вроде немного по сравнению с оседлыми Русью и Литвой, но вот поди ж ты...

Ладно, стратегией буду заниматься, если великий стол удержу. Задачу найти денег на рать с дядькой я решил — серебро ведь не просто так в казну попадало, это татарский выход собирали. Вот его я и перепрятывал, вот его я на рать и пущу. Не отобьемся — с меня взятки гладки, отвечать Юрию. Отобьемся — тоже, свалим недостачу на него.

В середине апреля из вотчин Добрынского под Переславлем примчался гонец — идет дядька! Во многой силе! И с сыновьями!

В той же Большой набережной палате собрался весь синклит, шустренько так, почти все в Кремле живут, пять минут пешочком дойти.

— Ну что, бояре, Юрий из-за бабской дури в драку не полезет, да? — уселся я на креслице, выполнявшем функции малого трона.

Патрикеев и Голтяй, больше прочих стоявшие за возможность войны только к осени, попрятали взгляды.

— Войска не собрать, все в разгоне, — рассудительно проговорил Добрынский. — Надо ехать к Юрию, склонять к миру.

Бояре загалдели согласно, но охотников не выдвинули.

— Сам поеду, — пристукнул я по резному подлокотнику.

Бояре загалдели несогласно, но добровольцев опять не выдвинули. Чтож, придется пугнуть:

— Мыслю так, надо Юрию великий стол отдать.

После секундного замешательства собрание взвыло. Аргументы посыпались самые разнообразные, начиная с того, что Юрьевы бояре всех заедут и завещания Дмитрия Донского, до божьей воли и ханского ярлыка на великое княжение, выданного именно мне.

— Негоже! — резюмировал очнувшийся Патрикеев.

Ясен перец, он нынче на первых ролях, а при Юрии в задних рядах окажется. Но собрание взбодрилось и постановило немедля собирать войско, сколько есть, вооружать посадских (я только криво усмехнулся), а к Юрию послать двух бояр — Лжу и Товарко. Товарко, почтенный седой дед, сын того самого боярина Пушки, от которых пошел знаменитый род и Наше Всё в том числе, попал в делегацию благодаря возрасту. На Руси стариков уважали и потому была надежда, что Юрий сразу лесом не пошлет. Убалтывать же Юрия поручили второму, известному краснобаю, о чем свидетельствовало погоняло.

— Будь по вашему, бояре, только попомните мои слова, несть нам ни прибытка, ни чести в которе с Юрием. Он от рати не отступится, коли привел, так должен с добычей уйти, сами ведаете. А мы ему днесь не противники, только мужиков да молодших, кого соберем, зря побьем.

Насупились, замолчали. Вот странное дело, каждый в отдельности вроде бы понимает, что народишко беречь надо, на свои земли заманивать, льготы давать, а как только дело доходит до общегосударственного масштаба — хрен, «бабы новых нарожают». Так и перетягивают из одной вотчины в другую, словно из кармана в карман перекладывают. И так во всем, никто не думает какой новый промысел создать, поскольку все мысли как бы урвать, землицы там или, в лучшем случае, соляную варницу. Чисто экстенсивное развитие, и ресурсы тратятся впустую, на внутреннее трение. Менять такое отношение надо, ломать нафиг, но это если я в великих князьях удержусь. Или, в случае весьма вероятного поражения, хотя бы в удельных. Тут что хорошо, в отличие от просвещенных европ — князья «гнезда Калиты» при всех внутренних разборках всегда держались заедино и друг друга ножиками не пыряли, подушками не давили и отраву в чары не лили. Может, послать тайного гонца к дядьке, договориться заранее? Нет, драки все равно не избежать, бояр не остановить... Да и кого послать? Надежных людей раз-два и обчелся, разве что Волка, но он мне рядом нужен.

Сверху, с башни, сбор войска выглядел поприличнее, чем снизу — сквозь посад текли всадники и телеги, и не слышно было, как лаются ратные, нестройно прущие сквозь Фроловские и Никольские ворота, как с криком хватают друг друга за грудки возчики, вместо того, чтобы распутать сцепившиеся в сутолоке оглобли саней, как орут конные бояре, разнимая готовую вспыхнуть драку... Все вздернуты, напряжены, да еще ни черта не известно, оттого на нервах, плетки так и свищут и хорошо, если лупят своих коней — могут и чужому по морде замахнуть, только успевай растаскивать.

У выезда с Торга переругивались Патрикеев с Добрынским, причем наверняка о том же, о чем недоспорили вчера — выступать надо было на рассвете, а то и с полночи, а не вот так, когда все спутались и растерялись. Полки и без того с бору по сосенке, так еще их теперь поди, приведи в порядок!

Патрикеев, в тулупе поверх охабня, без брони, но зачем-то в шлеме, сверкавшим издали золотой насечкой, кое-как разруливал течение, выпихивая из городского стеснения на дорогу разномастных ратников, готовых из-за сутолоки и бестолковщины вцепиться друг другу в рожи. Злющие от невнятицы и толчеи мужики, выдернутые из привычной жизни ради непонятных затей вятших, понемногу приходили в себя и мерно шагали по растоптанной сотнями ног снежной каше.

Ввиду малого числа собранных воев, шли одной дорогой, Хомутовской, на Клязьму, где путь раздваивался — к полуночи на Троицу с Переславлем, к восходу на Владимир. Там, на берегу, решили сожидать Юрия, туда же должны подоспеть отряды шурина из Серпухова да рязанцы князя Ивана Федоровича.

Воинство топало на восток, звякая рогатинами и редкими пока еще бердышами, мимо трюхала конница, вооруженная тоже непривычно — луки да кистени. Сабель мало, у бояр, у бывалых да самых добычливых ратников. Ни о каком единообразии и речи нет, как и везде в средневековье, но тут диапазон куда шире разумного. Вот еще проблема — вооружать и обучать войско. Янычар, что ли, завести... нет, пороху не хватит, в прямом и переносном смысле. Для начала надо бы с железом разобраться, а уж потом стрельцов вводить. Блин, даже не говоря об униформе, простые накидки с московским «ездецом» тоже непосильны — этож сколько холста надо, сколько ниток, сколько красок... Нищая страна. И эти идиоты еще воевать собрались, чтобы сделать ее беднее.

Ставка в лице меня и десятка бояр отправилась до рассвета следующего дня — все верхом, как раз к полудню шагом да рысью успеем, тут всего верст двадцать. Мда. Выезд братвы на стрелку в чистом виде, каждый понтуется, как может. Золота, правда, в стране маловато, но будь его побольше — голову на отсечение, цепями бы все увешались. Вон, перстнями сверкают, доспехами дорогими... Блин, да за те бабки, что на украшение пошли, можно ведь два-три простых доспеха справить! Но нет, нельзя, не по понятиям, нужно разодеться, как павлинам. Потому и на мою одежду хоть и попривыкли, но поглядывают искоса. Зато мне в ней удобнее, а деньги я предпочел потратить на шелковое исподнее — вши не заводятся.

Вдоль дороги топали припозднившиеся отряды, оглядывая нашу кавалькаду завистливыми взглядами. Вот только не разодетых всадников, а лошадей, главную ценность. Тот же перстень поди еще продай, а конь всегда пригодится.

Когда миновали Яузское Мытище, от войска примчался гонец с известиями о провале миссии двух Федоров. Юрий, снисходя к сединам Федора-Товарко, послов принял у Троицы и совсем было заслушался Федора-Лжу, но тут в дело вступил хитрозадый Всеволож. Он невинно так поинтересовался у молчащего Товарко, а что это молодой да ранний Лжа поперед старшего товарища лезет? И вот тут бы дедушке помолчать, как он раньше молчал, но боярская спесь не дала. Воспрял орел наш, попытался младшего отодвинуть...

— ...воздвиглась межи их брань велика, — докладывал гонец помрачневшей Ставке, — Товарко лаял Лжу словами неподобными, а Юрий Дмитриевич усмехались. А Всеволож не дал о мире и слова молвити.

— Бездельни вернутся, — подвел черту Патрикеев. — Что же, с рассветом полки расставлять надо.

Пока разбирались по избам, пока устраивались, бояре все обсуждали как это мы в такой жопе оказались. Начали с истории того самого пояса и по всему выходило, что развел их Всеволож, как лохов — пояс он якобы получил от своего тестя Микулы Вельяминова, да только Микула Васильевич на Куликовом поле погиб, когда Всеволож еще пешком под стол ходил. Поверили, блин, в сказочку, а теперь расхлебываем. Впрочем, русский мужик всегда задним умом крепок, а русский боярин от русского мужика только сытой рожей и отличается.

Худо-бедно улеглись мы спать, а на следующее утро нам выписали люлей.

Глава 4 - Бежим, спешим, ужасная погоня

Если не вглядываться — красивишно. Ряды войска, знамена со святыми или Спасом, воеводы в начищеных доспехах зайчики пускают.

А приглядишься... как там покойный митрополит Фотий дядьке сказал? «Никода не видел, сыне, столько народу в овчине». Юрий Дмитрич для массовости согнал мужиков войско изображать, вот и прокололся. А нам даже не изображать — сплошь посадские, кто во что горазд, копья торчат в разные стороны, чисто крестьяне с косами-граблями.

— Вон Юрий, — указал на другой берег Клязьмы Патрикеев

— Где?

— Да вон же, под стягом с ездецом[i]... шуба зеленым крыта.

— А где Юрьевичи? — только и успел я спросить, как взревели трубы и загрохотали барабаны.

Саму битву толком и не запомнил, стоял на пригорочке с важным видом, а всем распоряжался Патрикеев — да и то, какой из меня полководец? Хотя общую бестолковку и сумятицу при расстановке уловил даже я. А уж дядька Юрий и подавно все видел — он свои дружины на другом берегу Клязьмы развернул, на нас поглядел, оценил, да и ударил в стык между серпуховскими и московскими воями, куда поставили посадских. Ну они с первого напуска и побежали — кому ж охота незнамо за что головы класть?

Стоявшие вокруг растерянно переглядывались, не решаясь отдать приказ об отступлении, только Волк весь напружинился и даже начал подпихивать Скалу своим конем. А сдернул меня шурин — он вовремя просек фишку, вымчал перед своими, увлек за собой бывалых воев, а уже они сумели развернуть всю серпуховскую дружину и малость сбить в сторону галицких.

Волк уцепил повод и просто потащил меня вслед за Ярославичем в сторону Москвы. Понемногу оторопь сменялась страхом — сейчас ведь меня поймают, вывернут наизнанку и все, привет, Вася. Соратнички, князья да бояре, тоже чудеса доблести не демонстрировали, а тикали не хуже прочих. Где-то через полчаса мы пробились сквозь разбегающееся войско и помчались относительно свободно. Хорошо хоть пешцы всю дорогу запрудят, погоня увязнет.

А, нет, не увязнет — выскочили сбоку, человек двадцать. Тут уж не смотри, кто вой, кто боярин — выметнули сабли и пошла рубка-колка, но все подозрительно быстро закончилось, я только успел отмахнутся от галицкого да врезать ему кулаком, рубить на стал, не могу покамест привыкнуть человека рубить...

— Видать, разъезд на догляд посылали, случайно столкнулись, — обтер лезвие и вкинул его в ножны шурин.

Позади остались человек пять убитых, да в грязи копошились оглушенные и раненые — не время сейчас полон хватать, хоть я и видел по глазам, как бояр жаба душила. Еще бы, такое богатство бросать приходится, лошадей и боевых холопов!

— Кремль в осаду забивать будем? — спросил я у Патрикеева, когда мы в очередной раз перешли на шаг, давая коням передышку.

— Не с кем, княже. Посадских вон, Юрий вяжет, дружины в разгоне, только людишек побьем.

Эвона, как заговорил, прямо моими словами.

— И что делать?

— В Тверь уходить, переждать.

Остальные согласились, хоть и прятали глаза.

— Князь! — позвал я едущего чуть позади Серпуховского.

Он наддал ходу и поравнялся со мной, заняв место тут же приотставшего Волка.

— В Москве заберешь сестру и сразу мчи в удел!

— А ты? — бросил всякую субординацию шурин.

— А я в Новгород, не ждать же дядьку на Москве.

Василий сдал в сторону, свистнул одного из своих ратников и принялся распоряжаться.

Сколько мы рысили по истоптанной еще вчера в месиво дороге, заляпывая и себя и коней мокрой и холодной грязью, я не помню, но вряд ли долго. Двадцать верст, да рысью и галопом, изредка переходя на шаг, чтобы не запалить коней — ну часа два от силы. Пока скакунов выводили около терема, я вихрем пробежал по горницам, собирая бумаги и письма, остальное-то барахло и так навьючено на заводных лошадей. Копыта прогремели по Троицкому мосту над Неглинной, осталось слева Ваганьково село, и вот мы влетели в усадебку, где я промчался мимо самогонного аппарата, напугав ключника, отбросил деревянные плахи и вытащил крепкий кожаный турсук, набитый серебром, перебросил догнавшему меня Волку, вытащил другой, третий...

Когда наша небольшая кавалькада выметнулась на Волоцкую дорогу, сзади, от Неглинки послышались разбойный свист и крики.

— Изгоном взяли, — сплюнул Волк.

Да, похоже, Юрий послал вперед ратников, приказав не жалеть коней и они ворвались в Кремль на плечах последних беглецов. Все, теперь назад ходу точно нет, только вперед.

Я вытер вспотевшее лицо и едва успел поднять плетку, как нам вслед от Неглинной поскакала добрая сотня воинов. Волк прикрыл меня конем, ратники развернулись и обнажили оружие...

Сотня легкой рысью приблизилась, там тоже схватились за оружие, а я запаниковал.

Блин, надо удирать, есть шанс, что успею выскочить... Но один? Черт, надо было остаться в Кремле и спокойно ждать! Сейчас налетят, срубят в суматохе...

Трясло так, что я не сразу сообразил, что нас догонял Патрикеев со своими. Все уже убрали сабли, а я все сжимал ее, а потом долго не мог попасть в ножны и делал вид, что замерзла рука.

— Прогневался на нас Бог за нерадение наше, — мрачно прогудел боярин, — отмаливать надобно.

— Молитвой Кремль не вернешь.

— Без молитвы тоже. Пока же надо ко князь-Борису, в Тверь, тамо переждем, сил накопим.

— Туда и едем.

— Надо на Тверскую дорогу сворачивать.

— Я через Волок, — упрямо возразил я.

— Догонют! Из Звенигорода перехватят! — жеребец под Патрикеевым играл и переступал точеными ногами. — А так до Клина разом махнем, там уже тверские земли.

— Сказал же, через Волок. Не перечь, княже, езжай на Клин с богом.

Патрикеев ожег меня взглядом, скривил рот, будто говоря «Ну смотри, пожалеешь!» и повел свою сотню вправо от Черторыя[ii].

А я повернул налево, взмахнул плеткой и с места поднял Скалу в галоп.

Пока выбирались из посада и пригородных сел, к нам пристало сотни полторы беглецов — кремлевской чади, потерявшихся было дружинников, даже несколько бояр. Конь шел встречь холодному ветру и я, наконец, успокоился.

За вспольем во главе отряда сам собой встал прибившийся к нам Федя Пестрый-Палецкий — совсем молодой воевода родом из князей Стародубских. Несмотря на свои двадцать три года, он уже успел макнуть носом в грязь самого Всеволжа. Несколько лет тому назад боярин убедил моих дядьев Андрея и Константина прекратить погоню за татарами, уведшими полон, а вот Федор со своим тезкой Добрынским плюнули на приказ и в малой силе татар настигли, награбленное отбили, полон освободили и вернулись на Москву героями. Всеволож, конечно, такого унижения не забыл, оттого Федор сейчас с нами. Ну и к лучшему — командир он от бога, вон как его сразу слушаются.

Вскоре отряд приобрел подобие воинской силы — Пестрый организовал дозоры и заставы, регулярную смену, на ходу произвел ревизию запасов... Ничего, выберемся, будет у меня главнокомандующий. Бояр согну, чтобы вперед не лезли с родовитостью да прежними заслугами

Да только сперва выбраться надо.

В Лучинское, как ни спешили, добрались к вечеру. Федор выслал сторожу, но все порешили, что ночью погони не будет — даже галицким лошадям нужен роздых после целого дня суматохи, тем более у Юрия сейчас в Кремле дел полно. А мы вымотались, потому и решили рискнуть.

Княжеский ключник ахал и охал, но довольно толково раскидал всех на постой по избам, несмотря на недовольные взгляды мужиков. Беглую Ставку расположил, разумеется, в усадьбе, благо строений хватало.

Поужинали саламатой — сваренным на скорую руку татарским киселем из поджаренной муки с заправкой маслом.

И спать, спать, спать...

С кошмарами — звенели сабли, ржали кони, неслись за нами не то татары, не то назгулы, но все закончилось еще сильно до рассвета, когда всех поднял Пестрый.

В мерцающем свете лучин торопливо похлебали сваренную бабами еще в ночи кашу, Пестрый и Волк умелись проверять укладку и сбрую, так что я остался с ключником.

— Слушай и запоминай, Елага. Я тебя выбрал и на се место поставил за разум и верность...

Ключник попытался было бухнутся на колени, но я удержал.

— Сядет на Москве Юрий — служи ему, как мне служил.

— Да как же...

— Вот так, служи великому столу, неважно, кто на нем сидит. И знай, что ты делаешь с зерном и делянками куда важнее, чем кто над тобой князем. Делай все, что наказано, делай и записывай.

— Так я все как велено... — Елага торопливо вытащил из сундука на столешницу дощечки-вощаницы. — Вот, позапрошлый год, вот прошлый, вот нынешний...

Я глянул на крючковатые каракули человека, чья ежедневная работа — надзирать над мужиками, собирать корма, отправлять их в Москву, а вовсе не вести научные записи. Но Елага из всех кандидатов подошел лучше всего, двух предыдущих пришлось сместить, а последнего вообще сослать на Бело-озеро за ползучий саботаж.

— Не разберу, читай.

Елага схватил первую:

— О позапрошлом годе собрано и просеяно дванадесять четвертей ржи, из них в сито не пролезла двенадцатая доля... Ее отложили и посеяли прошлым годом, нынче же в сито не пролезла доля десятая.

— Сито прежнее?

— Все как велено, княже.

— То есть крупного зерна стало больше...

— Больше, княже, больше, слава Господу Богу!

— Значит, мы все правильно делаем, всему христианскому миру оттого большая польза будет. Вот, спрячь, расходуй помалу, но главное — делянку и отборное зерно сохрани! А я обязательно вернусь.

Целых десять рублей серебром произвели на него шоковое впечатление и мне опять пришлось удерживать его от попыток упасть в ноги. Что ж, если и в Троице результаты такие же, на что у меня были все основания надеяться, то лет через пять можно будет пускать в ход более урожайный сорт. А там, глядишь, и пойдет селекция семимильными шагами...

Лучинское, растревоженное ключником и нашим отъездом, нехотя ворочалось во мраке отступающей ночи, небо едва-едва посерело над просевшими после зимы крышами, когда мы одвуконь выехали на Волоцкую дорогу. За ночь пришло тепло и теперь успеть бы до Твери, пока дороги окончательно не развезет в кашу, оттого почти сразу за околицей пустили отдохнувших коней рысью, повинуясь командам Пестрого.

Как ни старались, быстро все равно не вышло и пришлось заночевать уже в тверском краю, в Микулино, гда нас догнала дальняя сторожа. Похоже, погони или вообще не было, или она безнадежно отстала, во всяком случае падавшие от усталости ратники в один голос божились, что галицких никто не видел, а звенигородские, которые вполне могли прихватить нас в Лучинском, видимо, все ушли к Юрию.

С утра тронулись дальше, с каждой верстой, отдалявшей нас от грозного дядьки, всадники понемногу, а затем все больше и больше начали подтрунивать да подшучивать друг над другом, а после полудня, когда остановились на роздых, покормили и поменяли коней, уже и хохотали, и даже затянули песню. К вечеру, когда уже склонялось солнце, увидали впереди луга Тьмаки и первые избы торговой Твери.

В столице князя Бориса Александровича приняли нас, так сказать, поджав губы — никакой охоты даже краешком влезать в московские разборки у тверичей не имелось. Уже сколько лет и даже десятилетий вокруг набухали и проглатывали русские княжества одно за одним Литва и Москва, и зажатой меж них Твери приходилось все время лавировать, дабы сохранить независимость. Да и то, проживи Витовт еще лет несколько, хрен бы тверичам, а не самостоятельность. Да и Москве тоже — папенька мой Витовта в регенты определил. И была бы у нас сплошная Литва от Буга до Волги. И бог весть, как бы оно дальше повернулось — то ли окатоличили русских поголовно, то ли православная Литва от Польши отбилась? Вон, Свидригайло сейчас как раз этим и занят, только у него по сравнению с несбывшейся «Великой Литвой Витовта» православная партия куда меньше.

Так что определили нас на загородный князев двор, подальше от посторонних глаз — Юрьевы вестоноши уже оповестили соседей о перемене власти. Успел добраться и Патрикеев, правда, не без потерь — погоня настигла его почти под Клином и пришлось отбиваться. Значит, правильно мы на Волок двинули.

На импровизированном военном совете я высказался за мир с Юрием, как и предлагал до драки. Естественно это не понравилось ни Патрикееву, ни Пестрому и они засели за план кампании, начав с подбивания бабок — где чего сколько, кто за нашу масть впишется, кто Юрьеву держать будет. Я же попытался написать письмо дядьке, но вскоре проклял это занятие. Для 21 века, наверное, это бы сошло, обычное такое деловое письмо, но здесь и сейчас так не принято. Тут надо витиевато, с обширными отсылками к Библии и писаниям святых отцов, с непременным упованием на божью волю, а я, несмотря на все мое обучение в последние годы, так не умею, все время у меня какие-то «ваши превосходительства» да «иже херувимы» получаются.

Потому с Волком и еще десятком ратных ездил на торг, где нас поначалу сторонились — известное дело, вооруженные чужаки, мало ли чего ждать можно. Но потом попривыкли, да и расплачивался я честно. Ездил, смотрел товар, разговаривал с купцами — это же волжский город, на прямой дороге в Иске-Казань, Хаджи-Тархан и дальше, за Хвалынское море в Персию — они всюду ходят, все видят, все знают...

В целом обстановочка вокруг Московского княжества складывалась не ахти, уж больно все бурлило. В Литве уже помянутый Свидригайло рубился со своим родственником Сигизмундом, решая, кто будет шишку держать — православные или католики. Ливонские рыцари вроде бы поддерживали Свидригайлу, поскольку больше опасались союза Польши с Литвой, крепко помня не столь давний Грюнвальд. Но союзники из них так себе, чуть выгоду унюхают — переметнутся.

Вроде как спокойно в Новгороде, ну да там торговая республика, им лишние войны ни к чему, но все зависит от того, как в Литве повернется — вон, Витовт с вечевых откуп брал во много тысяч рублей, а мог бы и вообще к ногтю привести.

На юге и востоке тоже рубились, если я правильно все посчитал, то как раз сейчас в Золотой орде «регионы берут суверенитета, сколько смогут унести». Великий хан Улу-Мухаммед, которому я обязан ярлыком на великое княжение, еще как-то сдерживал свары между ногайцами, кунгратами и союзным Юрию родом Ширин, попутно отбиваясь от Кичи-Мухаммеда, претендента на престол. А еще там мутил воду Сайид-Ахмат, внук Тохтамыша, не считая персонажей помельче.

Однако, все эти свары не мешали ордынским купцам везти шелк и пряности сперва в Хаджи-Тархан, а оттуда в генуэзскую факторию Азак. Я даже грешным делом помечтал, как присесть на этот денежный поток, но... Но пока нет сил, а когда они появятся, европейцы уже найдут морской путь в Индию и Китай и снова дорогой товар потечет мимо.

Дальше за Хвалынским морем шла вечная усобица в Персии, относительно стабильно выглядело лишь наследство Тимура в Средней Азии, где в Мавераннахре властвовал некий Улу-бек. Но, по рассказам купцов, сей правитель больше занимался астрологией, чем собственной страной. Про торговлишку все больше плакались, не иначе, опасались, что буду в долг просить, и люто, бешено завидовали тем купцам, кто мог возить эксклюзив издалека — навар сильно выше. А на вопрос, почему сами не возите, уходили в тину. В принципе, тут все ясно — есть налаженные бизнес-процессы, дающие верный кусок хлеба с маслом и неча журавлей в небе ловить. Один только нашелся, кому идея в душу запала, но честно сказал, что ему пока не по деньгам такое предприятие. Да и мне пока тоже, но все равно велел, точнее, попросил его прикинуть, во сколько такое предприятие обойдется. Не сидеть же на заднице ровно, надо новые маршруты пробивать.

Да и вообще, надо экономику поднимать, без нее так и будем во тьме ковыряться. Но тут все в знания и в опыт упирается — одно дело управлять проектами, тут я местным сто очков вперед дам, но весь вопрос в том, какими. Сам я хрен чего придумаю, потому как условий не знаю, а найти понимающего и умеющего человека тут целое дело. Прямо хоть как русские цари иноземцев зазывай на службу, да только платить им нечем. Ох, тяжела наша княжеская доля...

Так что я все больше предавался поначалу бесплодным мечтаниям, но понемногу в голове все укладывалось. Можно, конечно, заниматься селекцией и самогоноварением самому, но куда лучше будет, если этим займутся бояре и вообще все охочие люди. Поначалу наверняка придется силком заставлять, но вот зуб даю — если они сумеют выход с вотчин увеличить, то сами ухватятся.

Но это если у меня бояре останутся, а пока все идет к тому, что навесят мне статус «князя-изгоя», то бишь безземельного. И что тогда? В Орду, в Литву, на службу просится?

Из нараставшего отчаяния меня выдернуло появление хартофилакса Никулы. Пришел он в Тверь кружным путем, при взятии города «по делам митрополии» отъехал к Троице, оттуда его монаси наладили в Дмитров, где уже хозяйничали Юрьевы люди, оттуда он добрался до Клина и... пешочком добрел до Твери. Ага, по дороге, ножками. Тут это в порядке вещей, встал и пошел. Верст тридцать в день — как здрасьте. И порадовал с ходу новостями про делянку тамошнюю — все, как в Лучинском, даже круче, у старцев не забалуешь.

А еще Никула расписал для Юрия все, что я хотел, но не умел высказать. Как положено, со всеми цитатами и этикетом. Он же нашел и гонца, воя из Москвы, что привез князю Борису докончальную грамоту от Юрия. А назад повезет и мое письмишко. Я там сразу всю вину на себя взял, расписал, что маман упек в Ростов, повинился, что не успел гридней остановить и бояр взнуздать, чтобы сидели и не рыпались и никаких погонь за моими кузенами не устраивали.

Так что будем надеятся, что посадит меня дядька удельным князем на тот же Дмитров, там и развернусь со своей новой экономической политикой. Новая делянка, новый самогонный аппарат — старые наверняка разобьют, сочтут бесовским наущением или еще чего придумают, вряд ли кто оценить сможет.

Но человек предполагает, а бог располагает, не дождался я ответа от Юрия, на что надеялся до самого последнего момента. Похоже, дядька в числе условий новой докончальной грамоты потребовал у Бориса лишить меня убежища. Так что посидели мы, помозговали и, несмотря на призывы Патрикеева ехать в Литву, решили двинуться в Ярославль — там после художеств Юрьевичей меня, скорее всего, примут. А оттуда можно попробовать и Кострому урвать. Жена в безопасности в Серпухове, маман в ростовском монастыре, Липка в дальнем селе, деньги есть, люди есть...

Перед самым отходом Патрикеев с Федором еще пошушукались и с моего одобрения отправили несколько человек на Москву разными дорогами — и проведать, что там происходит, и вбросить московскому служилому люду мысль, что сейчас их всех с насиженных мест погонят и заменят галицкими. Во всяком случае, Юрию нужно иметь под рукой верных людей, так что перестановки и вытекающие из них обиды неизбежны. А нам некоторая фронда в Москве весьма полезна будет.

Пока мы в Твери сидели, лед уже больше недели как вскрылся, и отправились мы вниз по Волге. Водным-то путем куда сподручнее добираться, нежели полтыщи верст по кривым дорогам верхами задницу о седло отбивать и ноги трудить.

Нанятые тверские насады спокойно выгребали на быстрину, от ледяной еще воды крепко тянуло холодом, отчего на доски приходилось стелить овчины в два-три слоя, но устроились, притерлись и потек неторопливый быт средневекового речного путешествия.

Изредка скрипели весла, подправляя бег насада или отпихивая льдину, проплывали по берегам деревеньки, возились на непрогретых еще полях мужики, а я беседовал с Никулой.

— Худо что нет у нас митрополита. Он завсегда княжеские которы[iii] утишал и к миру приводил, без него нестроение.

— А Иона? Он же наречен в Святейшую митрополию, местоблюстителем?

— Епископ-то рязанский? Муж благоверный, достойный, но греки царьградские уже поставили на митрополию Герасима, а он в Литве застрял, хоть и московит родом.

— Отписать ему, пригласить сюда, мирить меня с дядькой?

— Так вот он розмирья-то и боится, не едет! — хохотнул Никула.

М-да, куда ни кинь, всюду клин. Сплошной замкнутый круг.

Я отвалился на овчины и уставился в весеннее небо, отдавшись мыслям о переделке самогонного аппарата. Первые два я собрал на глиняной обмазке и оттого «спирт» имел странный привкус, но в Твери я посмотрел на медников и сообразил, что да как можно улучшить. Ведь что в самогоне хорошо? Гнать его можно из чего угодно, хоть из табуретки, а крепкие напитки тут практически неизвестны, меды стоялые — и все. Еще бутылки стеклянные наладить, можно такое ликеро-водочный завод развернуть! Торговать на всю Европу, в Орду сплавлять... Эх, мечты-мечты. Прибегут те же из Орды, спалят город, аппарат разобьют и конец заводику.

— Вот скажи, Никула, ты человек знающий, книжный, почему мы татар не бьем, а только отбиваемся? Ведь и литвины их били, и дед наш — значит, силы хватает?

— В большом сражении можем, но они же как вода, на ручьи распались и нету их. И больших сражений не любят, им что по нраву? Набежать, раскинуть крылья, да сгребать добычу.

— Так может, их на отходе бить? Вон, Федор Пестрый отбил же полон под Нижним?

Вот мне книжник да воеводы все по полочкам и разложили. Кочевник что в мирное время делает? На лошади скачет, из лука дичь стреляет, у соседей баранов крадет. А в военное? Правильно, на лошади скачет, из лука стреляет, у соседей крадет людей и все, что утащить можно. При такой организации социума кто умеет ездить верхом и в состоянии натянуть лук, — тот и воин, то бишь все взрослое мужское население бесчисленных улусов. Благодаря чему кочевники всегда могут создать качественный перевес на отдельном участке, а оседлым приходится растягивать и распылять силы.

Я покопался в памяти, где завалялись обрывки когда-то читаного, от «Тараса Бульбы» до «Генералиссимуса Суворова» и по всему выходило, что набеги прекратили только когда численность оседлого населения резко выросла и появился надежный огнестрел. Вот при матушке Екатерине татары уже ничего сделать не могли.

Так что сейчас-то вообще никак — с малочисленными дружинами орду не остановишь, а собирать большое войско дорого. И вооружать его дорого. А денег нет.

Хоть какие деньги есть в Новгороде и по всему получалось, что подъем страны начался, как только Москва Новгород подмяла и села на финансовые потоки. Уж потом обратила свой взор на восток, где противник мельчал и слабел. Пока же — все доходы от морской, самой прибыльной торговли, оседают у новгородцев, которые так и смотрят, к кому бы прислониться.

[i] Ездец — всадник, в данном случае Георгий Победоносец, святой покровитель Юрия Дмитриевича.

[ii] Черторый — ручей, протекавший там, где сейчас Тверской, Никитский и Гоголевский бульвары.

[iii] Которы - ссоры

Глава 5 - Село Кукшинское и его основатели

Троицкий монастырь на бывших землях боярина Коляги миновали тихо-мирно, удостоившись благословения на дорогу от основателя обители, старца Макария[i]. В Угличе поначалу местные власти встревожились, не каждый день сотни три оружных неясно чьей принадлежности к вымолам пристают, неровен час и город разграбить могут. Но мы сами отгоняли воев от угличских девок да баб — не в чужой земле, чай, нечего тут пакостить. Так что безобразиев не нарушали, общественный порядок не хулиганили, за все припасы сполна рассчитались серебром, да и сам князь Константин Дмитриевич, объезжал дальние владения и потому обошлось без бурной родственной встречи — мне-то он дядька, а Юрию так вообще родной брат, еще неизвестно, как повернутся могло.

Воспользовавшись моментом, услали гонца в Москву — бить челом о прекращении распри, на всякий случай еще двух втихую отправили к любовнику князя Юрия боярину Морозову. Я когда первый раз этот термин услышал, аж икнул, но нет, все вполне невинно — так именовали фаворитов, а вовсе не пра-ативных. Морозов славился умом и рассудительностью, и я счел невредным отписать ему, что всю эту историю считаю глупостью, что маман за нее упек в монастырь и воевать с дядей желания не имею, наоборот, птенцам гнезда Калиты надо держаться вместе. Ну и сдал боярину одну из моих заначек — с деньгами он всяко будет убедительнее, чем без них.

Солнце вынырнуло из лиловой дымки и над землей поднялось нежаркое весеннее солнышко, по невысоким берегам вплотную к воде стояли густые леса, то ельники, то березняки, изредка расступаясь, чтобы дать место деревеньке или пашне, откуда нас провожали настороженными взглядами мужики, уже выехавшие в поля. Местами вода еще не сошла, заливая луга и деревья так, что между ними можно было пройти на лодке. Плескали весла, играла рыба — нерестился окунь, его жрала только что отметавшая икру щука, от всего этого разгула прятался лещ... Несколько раз ратникам повезло набрести на места, где отдыхали ослабшие после нереста рыбьи стаи, отчего у нас не переводилась ушица.

Растаяло за кормою Мышкино село, блестела весенней быстрой водой река, рассекая ее, под негромкое журчание шла вереница насадов. Время от времени сидевшие на веслах затягивали долгие песни, нечто в духе «Ой да ты мати широкая Волга-река, дай молодцу мне ратному доли». Сравнить с шаляпинской «Ох ты, Волга-матушка, Волга вольная» — так почти ничего за полтыщи лет и не изменилось.

Еще несколько сел поменьше проскочили по большой воде вообще незаметно. После Усть-Шексны, когда вышли мы из московских пределов и понесло нас вдоль берегов Ярославского княжества, старшие подуспокоились — погони нет и не предвидится. Оттого перестали одевать брони, впередсмотрящих ставили не по трое, а по одному, за что и поплатились.

Федя Пестрый шел на головном насаде, а мы с Патрикеевым разлеглись на татарских кошмах в середине каравана и беседовали о пушках. Вернее, я слушал лекцию о современном отношении к огнестрелу.

— Самые добрые пушки в Твери, — наставлял меня опытный князь. — И много, и лепо украшены, и огненным боем сильно бьют.

— А откуда берут?

— Сами делают, есть там Микула Кречетников, таков мастер, яко и среди немцев не обрести. Тому если поход на взятие города или крепости, то тверского князя лучше в подручных держать.

— А стреляют чем?

— Ядра из камения точат.

Логично. Странно ожидать литых чугунных ядер в стране, где так худо с металлом.

— А мелкий заряд?

— Каменный дроб, что ли? — боярин подоткнул кафтан под бок, чтобы не дуло с реки. — Таких мало, да и слабые оне.

— А если из них по коннице, по татарской?

— Эк хватил, княже... — рассмеялся Патрикеев, — такую пушку пока зарядишь, пока пальнешь, татары ополониться и в степь уйти успеют.

Ага, вот и направление для деятельности — легкие скорозарядные пушки для пальбы картечью...

Из какой речушки выскочили три ушкуя, я так и не приметил — может, из Колокши, может из Сонохты, может из какой еще мелкой протоки. Выскочили и вцепились в передний насад, отчего и пострадали через свою наглость и жадность. Шли-то мы в дорожной сряде, с виду купцы, а не княжеская дружина, вот они и порешили взять на гоп-стоп первый кораблик, а остальные сами в руки придут.

Ну они и пришли, конечно — как раз успели брони надеть, пока река нас несла на лихих молодцев. Ушкуйники как движуху у нас увидели, так мигом просекли, что облажались и что сейчас их будут бить. В самом деле, как специально под мирных купцов дружину замаскировали, классика ловли «на живца». И удрали бы налетчики на своих легких по сравнению с нашими лодках, да уже поздно, сцепились все плавсредства в одну большую кучу да так, что наши насады им отход начисто заблокировали.

Звенели сабли, стучали в щиты булавы, ревели воеводы, на хлипких качающихся посудинах сходились ратные, но мало-помалу дурацкая ситуация, в которую мы попали, дошла до всех участников — Федя Пестрый отбивается на первом насаде из последних сил, дальше человек восемьдесят ушкуйников, а уж следом вся наша шобла с тройным перевесом в силах. Некоторым образом пат — Пестрого они добьют, но и мы за то время их вырежем, если не стрелами утыкаем.

Потому рубка сама собой затихла и стороны замерли друг перед другом, сжимая оружие, пока остров еще не погибших кораблей сносило течением.

— Бросай оружие, кто жить хочет! — прогремел Патрикеев, сверкая позолоченным зерцалом доспеха.

— А ты кто будешь, чтобы мы оружие бросали? — ернически вопросил один из сбившихся в кучу ушкуйников.

— Князь Юрий Патрикеев, боярин великого князя московского!

— Это которого? — ехидничал тот же голос. — Что Юрий согнал? Юрьевых бояр мы всех знаем...

Вот же... Ни телефона, ни интернета, но все уже знают!

— Вятские, — шепнул мне Волк. — Они с Юрием давно дружбу имеют.

— Как согнал, так и посадит! — ощерился Патрикеев. — А ну!

По его команде лучники натянули тетивы

— Эй, эй, православные, — заголосили супостаты, — негоже так, своих побьете!

— А что ж вы на нас, на православных, набросились? И кого под Ярославлем грабите, татар да булгар тут нету!

Крыть было нечем и окруженные недовольно заворчали. Впрочем, их намерения читались по численности — для того, чтобы идти на Низ, бесермен потрошить, их маловато. Значит, рассчитывали на добычу здесь, в русских водах.

Двое ратников прикрывали меня щитами, а я наблюдал всю замятню, не влезая в переговоры. Вон тот, постарше на которого оглядываются — вожак, Флинт местного разлива. А чуть посторонь бешеного вида кряжистый мужик — не иначе Сильвер, даром что при обоих ногах. Мы идем на Кюрасао, блин.

Неизвестно сколько продолжались бы препирательства, но тут наш пелотон наконец-то стукнулся в берег. Толчок вывел всю композицию из равновесия, «Сильвер» с ревом ломанулся вперед, занося над головой топор, но... звонко щелкнули тетивы и целых три стрелы остановили его полет. Рванувшиеся было за ним тоже получили свое, но большинство не стронулось с места, повинуясь надсадным крикам «Флинта».

— Сдавайся!!! — снова потребовал Патрикеев.

— Считаю до трех, — вылез я. — Кто на счет три будет держать оружие — умрет.

Второй ряд ратников снова натянул луки, опустив стрелы так, чтобы они смотрели прямо в лица ушкуйникам.

— Что с нами будет? — угрюмо спросил «Флинт».

— К Ярославскому князю свезем, тут его княжество, как он решит.

Лица пиратов разгладились — видимо, не успели еще в здешних водах напакостить.

— Будь по вашему, — кинул саблю предводитель.

Пестрому, даром что рубился с первого напуска, только бровь рассадили, но кровищи натекло знатно. Залепили его мазью — черт знает, что за мазь, с медициной тут полный швах — замотали тряпицей, уложили на овчины, тулупом прикрыли. Раненых перевязали, убитых пятерых наших да восемь вятских сложили рядком, а вечером, когда к берегу пристали, вырыли могилку да крест срубили, Никула отходную прочитал.

Пока хоронили, кашевары спроворили ужин. После еды разлеглись у костров, но захваченное оружие сгрузили на один из насадов, под охрану, а вятских повязали и тоже стражу приставили, чтоб даже мыслей лишних не возникало. Только Флинта не вязали, а устроили у нашего костра.

Поначалу он все больше помалкивал, нас слушал, а потом понемногу встревать стал. Особенно когда Никула мне про недавнюю историю рассказывал — я никогда не упускал случая информации набраться, что из книг, что вот из таких посиделок. Вышата Андреич Ахмылов, Флинт наш, оказался из хорошей, но захиревшей новгородской семьи, прадед его аж посадником служил, дед у архиепископа, отец уже считался сыном боярским у владыки, а сам Вышата докатился до Хлынова-Вятки, где таких молодцов-удальцов принимали с распростертыми объятиями.

Там же целая разбойная республика выросла, ни дать, ни взять вятское казачество — сами себе начальники, всех вокруг потрошили, набегами чуть ли не до Каспия доставали, на пике могли выставить от пяти до десяти тысяч судовой рати. И вот эта сила давно союзничала с Юрием. Мы только переглядывались с воеводами — оторвать бы вятских от галицких, сразу бы расклады поменялись. Но пока не в наших силах.

— А скажи, Вышата, с чего вы на Волге безобразить решили?

— Мы повольники, где хотим, там и ходим, — буркнул пленник.

— Ну да, ну да, — повернулся я на пузо. — Вы по Волге, мы по Двине, Тверь против Москвы, Новгород против Твери, вот и бьют русских поодиночке то литва, то татарва.

Что Ставка, что ушкуйник уставились на меня с некоторым недоумением — тут по сей день делятся не на «русских» и «нерусских», а на московских, галицких, ярославских, рязанских и так далее.

— Москва больше всех заела, — запальчиво возразил Вышата, вызвав недовольное ворчание моего окружения.

— Конечно, — согласился я, — но без сильной Москвы Куликову полю не бысть. Вот представь — живем мы заедино, как при Владимире Святом, неужто татар не побьем и от выхода не откажемся?

Финансовая сторона единого государства, видимо, ранее не приходила в голову собеседникам, но они, повращав эту мысль в мозгах, оценили перспективы.

— А коли выход не платить, да на внутренние распри серебро не тратить, так сколько содеять можно! Храмов построить, городов, отроков выучить, земли распахать!

Сияющие дали захватили слушателей, а я еще некоторое время изглагал концепцию единого государства под руководством Москвы. Ну и при моем скромном участии, разумеется.

Назавтра на подходе к Ярославлю начерпали ледяной водицы из-за бортов, умылись, прихорошились да переоделись в лучшее, чтобы встретили по одежке. Встретили нас даже лучше, чем мы рассчитывали — после эскапады Юрьевичей престарелый князь Федор на кузенов моих очень большой зуб вырастил и все время сбивался на бормотание с перечислением обид. Наезд, похоже, сильно выбил его из колеи, одежда так и выглядела пожеванной и потрепанной, седые волосы никак не хотели укладываться в благообразную прическу, а руки гуляли по столу или теребили края охабня, отчего низенький и кругленький князь Ярославский сильно походил на встрепанного и суетливого домового.

Ну в самом деле — сидишь себе, никого не трогаешь и вдруг два молокососа хватают за шкирку пожилого человека, грабят и волокут незнамо куда! Обидно, а уж после того, как дядька Юрий ему ущерб не компенсировал, ярославский князь вообще ушел в глухую оппозицию. Сын же его, рано располневший Александр по кличке Брюхатый, прямо рвался в бой и без обиняков заявил, что готов идти со мной хоть сейчас, но осторожный отец его осадил. Не время, мол, в открытую против Юрия выступать. Но втихую Федор Васильевич предложил мне, пока суть да дело, осесть на выморочной вотчине между Ярославлем и Костромой, срубить острожек, подкопить сил и подождать, как там на Москве все обернется. В принципе, мы так и собирались, только целью была Кострома, но почему же не обзавестись лишним опорным пунктом?

С ушкуйниками вятскими обошлось даже лучше, чем предполагали — дознание ярославские бояре провели быстро, опросили купечество и рыбаков, кто по Волге шарился, пленники наши действительно напакостить не успели, вины за ними не нашли и отпустили с богом. Ну а без оружия куда идти? Вот Вышата и явился ко мне — «отпусти меня, Иван-царевич, я тебе еще пригожусь». Пришел, доложился, поясной поклон отбил — все честь по чести. Да и то, одно дело со служивым князем лаятся, хоть и гедиминовичем, и совсем другое — бить челом великому князю московскому. Пусть и отставленному от престола, но по лествице, за соблюдение которой так рьяно бьется дядька Юрий, после его смерти наследник-то я. И коли кузены мои власть добром не отдадут, то от их «партии» очень немало народу ко мне отшатнется. Вот и думай, ушкуйник.

— Ну и чем ты отслужишь? Купцов на Волге пощипешь? — не удержался подколоть вятского Патрикеев.

Палецкий-Пестрый только криво усмехнулся и поправил на голове чистую тряпицу, я еще заставил монахов Спасо-Преображенского монастыря, принявших на себя догляд за посеченными в сшибке, прокипятить повязки, прежде чем накладывать раны. Микробиологическую теорию я им, конечно, объяснять не стал, просто вкинул соображение, что заживление идет лучше, когда душевная чистота сочетается с обычной. Монахи хмыкнули, но исполнили. Ничего, увидят, что заживает быстрее у тех, у кого бинты чище — примут на вооружение.

За эти пару дней на Ярославле и все остальные мои спутники привели себя в порядок, выпарились, оружие и брони начистили, маслом смазали, бабы-портомои все наше барахлишко выстирали-подлатали, так что предстали мы перед просителем во всей красе.

— Куда нам без справы, княже, — просительно гудел Вышата, — любой куренок затопчет, неровен час в полон бесерменам угодим...

Я глянул на Патрикеева — заиметь подручную ватагу на Волге соблазнительно, но ведь вильнут хвостом и поминай, как звали! Надо полагать, такие же соображения пришли в голову и Юрию Патрикеевичу, только он знал решение.

— Крест великому князю Василью целуйте в том, что будете в его воле ходить.

Блин, вот все время забываю про нынешнее отношение к религии. Крестоцелование преступить — душу свою бессмертную сгубить, никто на такое не пойдет, кроме уж совсем отъявленных мерзавцев. Можно еще сложить с разрешения игумена или епископа, если они грех на себя примут, да только на такое ради волжского разбойника не пойдут. Вот князя разрешить от клятвы — это да, это можно.

Вышата помолчал, перекатывая в голове варианты и, наконец, выдавил:

— Коли на Юрия и галицкое семейство звать не будешь — давай крест.

— Мне нужды нет с дядькой ратиться, котору нынешнюю полагаю ненужной, от бабской глупости возникшей. И в том сам готов крест целовать.

— Только давай уж все добрым порядком сделаем, завтра с утра, перед отходом, всех своих соберешь, — зафиксировал договоренность Патрикеев, — а мы с преображенского игумена позовем, крестоцелование принять. Ряд[ii], ушкуйник?

— Ряд, боярин.

Вот так и появилась у меня своя пиратская команда. Трое, правда, не дожидаясь утра, из города сдернули — да и бог с ними. Даже если к дядьке добегут, мне скрывать нечего, я на него не умышлял.

Остальные же вместе с нами спустились ниже по Волге, где княж-Федоровы тиуны провели нас вверх по малой речке Кукше и указали место, где можно поставить острожек. Срубили его за неделю — почти три с половиной сотни рук, привычных к топору, да ярославцы лошадей дали, хлысты из леса таскать. Бревна, конечно, сырые, ну так и нам тут не Китеж-град строить, пока так обойдемся.

Пока молодшие частокол поднимали, ставили избы, баню да конюшню, пока мотались за припасом да свозили его, ставка в лице князей и примкнувшего к нам Вышаты планировала налет и захват Костромы. Город уже полста лет как перешел под московскую руку и сейчас в нем распоряжались дядькины наместники, чему радовались далеко не все. Так что шансы взять город изгоном имелись, что подтверждали и вятские, успевшие смотаться туда на догляд. Причем через Кострому шла самая удобная дорога в дядькин Галич и переняв ее, мы становились серьезной костью в горле у Юрия. Удержаться против всей его силы мы, конечно, не удержимся, но нам-то не город нужен, а хорошая переговорная позиция. Безместный Васенька и Васенька на Костроме — это две большие разницы.

— Ну что же, коли Господь пособит, город наш будет, — закончил обсуждение плана Патрикеев.

— Воеводы дельны, ратники храбры — не попустит Господь! — подбодрил я заулыбавшихся соратников.

Город мы не взяли милостью великого князя московского Юрия Дмитриевича — когда уже все было готово и мы без малого грузились в насады, примчался гонец из Ярославля с вестью, что дядька порешил со мной «смирится» и по моему челобитью дает в удел Переславль-Залесский. Не иначе, боярин Морозов свое отработал и убедил дядьку, что лучше иметь меня рядом под присмотром, чем отпустить шляться незнамо где. Причем братец Дмитрий такое решение поддержал, а вот братец Василий прямо на стенку полез и даже изрыгал проклятия в адрес Морозова.

Задним числом я понял, что дело не только в Морозове, дядька же выступал как защитник традиции, законов «гнезда Калиты», заветов Дмитрия Донского. И сам попал в эту ловушку — став великим князем, он не мог нарушить «старину», по которой мне полагался удел в составе Московского княжества. Будучи человеком последовательным, он и пожаловал мне Переславль, хотя вокруг многие отговаривали от такого шага.

От таких новостей ставка вздохнула, но порешила на рожон не переть и Кострому не брать — нет у нас силенок воевать с Юрием напрямую, да и неправильно это, гражданскую войну устраивать, коли обе стороны склонны к миру. Вятских мы оставили на Кукше, тверские насады отправили по принадлежности, а сами верхами двинулись в новообретенную столицу удела, застряв только на пару дней в Ростове — сыновний долг обязывал посетить маман. Я уж изготовился к скандалу, но нет, происходящее вокруг вполне убедительно показало Софье, какую глупость она совершила, и потому не возбухала против статуса насельницы монастыря. Почему насельницы? А чтобы оставался рычажок пострижения, если вдруг она начнет кобенится.

В Переславль мы въехали во всем блеске — со стягами, под трубы и барабаны, при полном параде. Первым делом отслужили молебен, приняли дела от великокняжеского наместника, коим до сей поры оставался Федор Добрынский, владевший несколькими селами и здесь, и под соседним Юрьевом. Он нашему приезду порадовался, ввел в курс последних новостей и... уехал на Москву, официально докладывать о передаче удела. Неофициально же он занимался поддержанием слухов о замене Юрием всех московских служивых на галицких и звенигородских. Впрочем, основания для этого слуха давали и вполне естественные кадровые перемены в великом княжестве, мы же только усиливали опасения бояр, дьяков да детей боярских.

Понемногу собрались на берега Плещеева озера ближники, жена моя условная так и сидела у шурина в уделе и я отправил Волка под Москву, откуда он вывез Липку. Пока я с ней отрывался и давал волю молодому телу, ставка отовсюду сзывала в Переславль всех желающих. Изначально просто предполагали помалу усиливать собственные позиции, но неожиданно это вылилось в массовый отъезд из Москвы! Вот реально — из города попер такой поток, что казалось, в столице вообще никого не останется. Примчавшийся одним из первых Голтяй подтвердил — по всей дороге беспрестанно идут и едут на Переславль.

— Все, все москвичи! — восклицал он, бурно размахивая руками, отчего крылья его охабня так и летали по горнице. — И князья, и бояре, и воеводы, и дети боярские, и дворяне! Все, от мала до велика!

— А купцы и посадские?

— Торговый люд больше за Юрья, — не стал врать Голтяй.

— Так с чего служивые вдруг поехали? — я до сих пор не мог поверить в такие расклады.

— Потому как ты есть великий князь, — отбил Голтяй поклон, — а удельным князьям мы служити не повыкли![iii]

Вот подумал бы, что лесть, но сам, своими глазами видел ежедневно прибывавших в Переславль. Тоже проблемка — куда всех деть, куда расселить, куда к делу приставить... Терем и двор наместника уже не вмещал всех, кого хотелось бы видеть поблизости, загородная усадьба Княжево тоже переполнена, кое-где пришлые начали рубить новые избы, но все это паллиатив — ну не влезет вся Москва в Переславль, как ни крути, не влезет.

Почти все лето мы бились с этой задачей, распихивая народ по всему уделу, отправляя ратных на Кукшу и во владения в других княжествах — была у московских князей такая фишка, «примыслы», когда они скупали имения у «соседей». Вот так сидишь себе, княжишь суверенно, а потом вдруг хоба! и у тебя самый большой землевладелец вовсе не ты сам, а хитрозадый московит, и все, конец независимости. Новогород даже в договоры с великим князем включал такой пунктик — не продавать вотчин московским, а то знаем мы вас!

Но все равно, «у нас сегодня вечером вся Москва!» уже не шутка, а тяжелый головняк и бог весть, как оно повернулось бы дальше, но...

Но Юрий Дмитриевич, глядя на пустеющую Москву, решил оставить трон, то бишь стол. Доглядчики мои так и сообщали — «непрочно ему сидение на великом княжении», а сам Юрий вызвал меня в Москву для заключения нового докончания, то бишь договора о взаимоотношениях. Для солидности, на моей «высокой договаривающейся стороне» выступали брат Юрия Константин Дмитриевич, да мои кузены, а Юрия племянники Иван да Михаил Андреевичи, да шурин Василий Ярославич. И дядька по всей форме признал меня «братом старейшим», то есть главой дома Калиты.[iv]

Подводный же камень был в том, что ни Василий, ни Дмитрий в этом договоре не участвовали, отчего пришлось вносить в текст требование дядьке и мне Юрьевичам не помогать. И всем князьям, буде объявятся у меня недруги, выступать против оных заедино.

В конце августа Юрий отбыл в свой любимый Звенигород, а я остался княжить.

И взойдя на гульбище набережного терема, впервые осознал, что вот теперь я настоящий великий князь, без дураков. И все делать надо быстро, очень быстро, время дорого, а свершить нужно ой как немало. И что править теперь придется самому — нет рядом ни Витовта, ни Софьи, ни Всеволожа.

Впрочем, насчет последнего я ошибался.

[i] Макарий Калязинский, впоследствии канонизированный

[ii] Ряд - договор, соглашение, отсюда "подряд"

[iii] В реале массовый отъезд служивых произошел на Коломну, куда посадили Васеньку

[iv] Именно так все и было

Глава 6 - Вот и нету таракана

Всеволож приперся, когда я подбивал итоги недолгого правления дядьки на Москве. Времена нынче простые, феодальные, стал великим князем — получил в личное владение княжество. Все вокруг колхозное, все вокруг мое. И если самые толковые правители обычно считали свое достояние достоянием княжества, то ан масс все думали так же, но с небольшой разницей: считали достояние княжества своим личным. Ну и поступили дядька с кузенами соответственно, набивая в первую очередь кубышку, а на них глядя так действовали и остальные, каждый тащил все, что плохо лежит. Как чуяли, что недолго им гужеваться.

Юрий вывез великокняжескую казну — вернее, то, что в ней оставалось после того, как большую часть эвакуировал и припрятал я. Зато теперь, когда татары потребуют выход, я мог законно валить все на галицких — было серебро, не отрицаем, но оно самоликвидировалось. Князем кто был? Юрий? Вот с него и спрашивайте.

Ладно бы только казну — деньги дело наживное, но и обстановка, и одежда и даже иконостасы в тереме понесли потери. Бояре галицкие точно так же выносили усадьбы своих коллег, о чем мне плакались и Патрикеев, и Голтяй, и Добрынский и многие другие, от бояр не отставали рядовые ратники и в целом Москва будто пережила налет иноплеменной силы, везде что-нибудь да сперли. Впрочем, причину этого понять можно — бедная страна, если военный поход не принес прибытка, князь разорится, а его воины разбегутся. Вон, лет тридцать тому папенька на Двину ходил, очень там хотели из-под Новгорода к Москве уйти, отменный шанс выпал прибрать весь край к рукам. Не прибрали, просто из-за того, что войско принялось грабить, да так, что на Двине и по сей день ни о какой Москве и не говорят, кроме как в бранном контексте. Или, например, литовские воеводы, когда чуют, что вот прям щаз их московское войско по стенке размажет, попросту бросают обоз. И все — каждый ратник бросается грабить, а войска как такового нет. И хорошо еще, если литвины удирают, а не разворачиваются и не начинают избивать потерявшую управление толпу.

Так что ходил я по ободранным теремам, сеням и повалушам, считал убытки, да слушал стенания соратников. Тут вообще к таким поворотам судьбы относились не то чтобы как к должному, но ко вполне обычному — ну да, все пропало, все, что нажито непосильным трудом, но так ведь оно регулярно пропадает! Сколько раз город дотла горел, сколько раз его татары на копье брали, сколько раз моровое поветрие выносило — бог дал, бог и взял. Трудись, молись, помогай ближнему — бог снова даст.

И снова загудел торг, где посадские присматривали новую утварь взамен утраченной, повезли корма княжеские и владычные данщики, застучали топоры, подправляя избы, клети и заборы...

Наверное, при здешних раскладах другой modus vivendi и невозможен, но я так и не привык и потому убивался над каждой потерей. Житный двор расточили почти весь — в корм войску, лошадям, а что и с собой прибрали уходящие галицкие. Причем в спешке, неаккуратно, сердце болело видеть втоптанные в пыль зерна. Приказал смести и просеять, чему все удивились, ну ясно же, что такое зерно в пищу негодно, а через несколько седмиц навезут новый урожай. Объяснил, что нужно отобрать на сев крупные семена — выполнили, но меж собой шептались о странностях великого князя.

На поварне ущерб оказался не то, чтобы велик, но заметен — уехали в Галич да Звенигород большие котлы, да несколько хороших ножей. Меньше всего пострадали конюшни, но в основном из-за того, что коней там почти и не осталось — и маман в Ростов забрала, и мы на Клязьму одвуконь выехали, и жену к шурину тоже на чем-то отправлять надо было.

Оружейную палату большей частью мы тоже вывезли «на себе», но остальное подчистили галицкие. Да что там оружие, если они даже железками не брезговали! Целая проблема оказалась коней перековать — вычистили все! И железо, и меди сколько было...

Маша испереживалась вся — еще бы, в ее хозяйстве, в постельной палате недосчитались ковров и перин, татарских тюфяков и шелковых подушек... Пропали многие полсти белые и войлоки, коими обивали стены и потолки. Машка носилась по подклетям и чуланам и даже с лица спала, настолько ее разорение обидело. Пришлось поймать в переходных сенях, обнять и успокоить, не ее это вина, сейчас главное все в порядок привести, ну и повторил местную максиму, что главное все делать правильно, а за Богом не пропадет. Но у самого сердце болело и с каждой потерей все больше.

И ладно бы только барахло умыкнули-попортили, тряпки-цацки, но свое, вымученное, выстраданное...

Книги!!! То, что я собирал по крупицам, вымаливая у настоятелей монастырей, у немногих переписчиков или выкупая у владельцев «колоссальных библиотек» в двадцать-тридцать томов. И пусть половина — исключительно религиозного содержания, без практического применения, но я упрямо собирал всю доступную литературу. Без книги нет образования, без образования нет экономики. И тут на тебе! Единственное, что утешало — в основном уволокли те, что переплетами побогаче. Но все равно, треть собранного как корова языком, отчего меня начало потряхивать.

Вот в таком состоянии я пошел под перелом кремлевской горки, посмотреть недавно срубленную подклеть с устроенной в ней самой первой перегонной.

А там...

Полное разорение.

Ну, положим, ожидать, что победоносное воинство оставит без внимания бочки с приготовленной для дистилляции брагой, не приходилось — выпили все. Точно так же, как первые наши пробы настоек и наливок, потому как они получались у нас, по моим ощущениям, градусов в двадцать, немногим больше, чем у вареных медов.

Котел выломали и утащили, но тут хоть понятно, ценная вещь. Но зачем змеевик сперли? Медник его два месяца делал! И это не считая неудачных вариантов!

Меня шибануло в пот от злости, а внутренний Васенька так просто места себе не находил и душевных сил едва хватало на удержание его на месте. Знаем, чем такие закидоны кончаются, состояние аффекта и хорошо, если без смертоубийства.

Дверь в каморку, где мы хранили жидкость, полученную после третьей перегонки, и потому назначенную быть спиртом, выглядела как полгода назад и я уже порадовался, что продукция уцелела, но стоило распахнуть створку...

Суки!!!

Нахрен вы его разлили??? Ну не пьется он вчистую, так оставьте, нахрен пакостить все??? Все залитые воском укупорки вспороли!!! Зачем горшки с притертыми пробками перебили все??? Вы знаете, сколько мы возились, пока их сделали??? Твою мать!!! Ну дядя, ну стерво!!!

Как ошпаренный выскочил я из подклета и, рыча от бешенства, взбежал на гребень, к сеням набережных хором, где у крыльца толпилась очередная боярская чадь во главе с боярином — не иначе, жаловаться прибежали на разорение.

— Княже! Княже! — заголосили страдальцы, чуть ли не хватая меня за полы.

Мать вашу, тут впору меня самого утешать, вы-то куда лезете? Я мазнул взглядом по просителям и сделал шаг в сторону крыльца, но бросил мимолетный взгляд и встал соляным столпом — просителем оказался Всеволож.

Уловив паузу в моем стремительном движении, он принялся бить челом мне на обиды:

— ...от князь-Юрьевых воев имение мое на московском дворе расхищено...

— ...сельцо Новинки по Хомутовской дороге разорено и опустело...

— ...усадебка на посаде, что у Троицы на Грязех...

— ...сведено... попорчено... испакощено...

Я оторопело слушал перечень потерь, пытаясь понять, где предел наглости, жадности и самомнению этого человека, затеявшего кровавую свару и теперь стенающего о потерях из-за нее! Мозг выхватил заключительную фразу:

— ... за службу князю бью челом возместить семьдесят и пять рублей...

Ах ты ж падла, еще и денег тебе!!!

Васенькино бешенство одним махом вырвалось наружу и затопило разум.

Губы задрожали, руки нервно зашарили по поясу, нащупывая рукоятку сабли...

Дальнейшее я запомнил как кошмарное кино, действиями тела управлял «Васенька» — вот я выхлестнул лезвие из ножен и в одно движение отмахнул Всеволожа под горло.

Вот он схватился за шею, издавая булькающий хрип.

Вот я, брызгая слюной, рубанул еще раз наотмашь.

Вот с клинка срываются красные горячие капли.

Вот они падают на пыль у крыльца.

Вот грузное тело боярина в располосованном дорогом кафтане оседает мне под ноги.

Вот в ужасе шарахаются от сабли в сторону оторопевшие чада и домочадцы Всеволожа.

Вот из гридни валят молодшие во главе с Волком, оттесняя просителей, а я страшно кричу чужим голосом:

— Вор и князю своему изменник!!!

Как я взобрался на крыльцо на неверных ногах — бог весть, не иначе, Волк поддержал, пару раз чуть не подогнулись коленки. Бухнулся на первую же лавку за дверями, уронил саблю и завыл.

Трясло и колотило меня минут пять, прежде чем я восстановил контроль над телом. Вот ей-богу, закурил бы, но сука Колумб еще даже не открыл гребаную Америку, а конопля у нас растет поганая.

Черт, черт, черт... Надо что-то с этими закидонами делать. Транквилизаторов нет, ничего нет, травок что ли каких попить — так спирта теперь тоже нет, на чем настойку делать?

Я дышал, смахивал заливавший меня пот и пытался унять дрожь в руках и ногах. Волк подобрал и обтер лезвие, глянул и, не надеясь, что я справлюсь, откинул полу моего опашня и сам вложил саблю в ножны. Я только смежил веки, показывая, что оценил, а потом ухватился за подставленное плечо, вздел себя на ноги и побрел к себе в покои. Ну как покои — опочивальня, перед ней крестовая палата с иконами и аналоем, комнатка рабочая, комнатка передняя и передние сени. Две последние, по сути — приемная и предбанник приемной. Вот и все личные апартаменты великого князя, даже на четырехкомнатную квартиру еле-еле, площадь совсем невелика.

На княгининой половине дым стоял коромыслом — Машка затеяла генеральную уборку, раз уж все в порядок приводить и на меня из одной двери надвинулась... задница. Крепкая такая, завлекательная — сенная девка мыла полы, подоткнув подол и сверкая на весь переход голыми ногами. Недожженый адреналин полыхнул желанием и я ухватил ее за ягодицу, девка мигом разогнулась и замахнулась на охальника мокрой тряпкой.

Правда, шлепнуть не успела — опознала, ойкнула и порскнула в сени, на ходу оправляя юбку, а на шум и топот из горницы некстати вышла Машка, вопросительно вздернув бровь, но увидела меня и подошла поближе.

— Васенька, на тебе лица нет...

В полумраке перехода сверкнули голубые глаза, красные губы и к щеке прижалась прохладная ладошка. Мне потребовалось все самообладание, чтобы тут же не затащить венчанную жену в темный угол и не исполнить супружеский долг. Не-не-не, держаться надо, у меня Липка есть...

— Ништо, — махнул я рукой и зачем-то поведал причину, — боярина Всеволожа зарубил.

— И что теперь будет? — тоже ойкнула великая княгиня.

— Перемелется, мука будет, — постарался я улыбнутся, изо всех сил сжимая зубы и пятясь к лестнице.

Ссыпался вниз, пробежался по подклетям, распугивая прислугу, не успевшую спрятаться при вести «князь нынче грозен!», в чулане при мыльне нашел Липку и притиснул ее к стене, потащив с плеч сарафан.

— Погоди, погоди, миленький, не здесь, — жарко шептала Липка, упираясь мне в грудь руками и подпихивая в мыльню.

Я подпер дверь лавкой, а когда обернулся, Липка уже стягивала с себя через голову рубаху, отсвечивая в полумраке налитым телом. Дальше помню только как сыпанулись по углам несчетные пуговицы, когда я рванул ворот опашня, как ойкнула уже Липка, как мы почти упали на полок, как она обвила меня ногами...

Липка сидя переплетала растрепанную в возне косу, бесстыдно выставив на обозрение тугую грудь, я же отвалился к стене и заторможенно соображал, стоит ли промочить пересохшее горло из стоявшего прямо тут жбана. Не рискнул — бог весть, что там за вода, а я себе еще здоровенький нужен.

Из истомы и расслабухи нас вывели заполошные вскрики, беготня и суматоха во дворе и по всему терему.

— Небось, тебя ищут, княже, — догадалась Липка, подтягивая к себе раскиданные одежды, и вдруг засмущалась и прикрыла рукой соски.

Еще полным тумана взглядом я оглядел ее, лениво соображая, а не послать ли всех и не остаться ли тут еще на раз-другой, но крики не умолкали, а ноги протопали уже совсем над нами. Да и пить хотелось.

— Ищут, — согласился я и начал подгребать штаны, портянки и прочие тряпки, нашаривать сапоги и понемногу одеваться.

Опашень зиял оторванными пуговицами.

— Ой, гудзики все рассыпались, — засмеялась Липка, — дай мне, пришью.

Хорошо с ней. Только обо всем на исповеди докладывать надо — странно думать, что здесь, где нет никакой приватности, где ты все время в окружении бояр, слуг, холопов, клира, дворских, где даже ночью за твоим порогом, в двух метрах, спит Волк, никто не узнает о моих шашнях. Как там классик писал, «домработницы все знают, это ошибка думать, что они слепые», вот оно самое, только в гораздо большей степени, ибо у меня вокруг не единственная домработница, а десятки ближников.

Ничего, доложу — Никула грех мне отпустит, не зря я его своим духовником сделал. Умный человек и во многом мои идеи разделяет, и не зудит напрасно над ухом, а мягко подталкивает в нужном направлении. Мне вообще повезло с окружением — что он, что Липка, что Федя Пестрый, что Волк... Таких бы ко мне в банк — да мы бы всех сожрали, всех!

Обнял я Липку, прижался, поцеловал, вздохнул тяжело и пошел управлять государством. А к вечеру от всех треволнений и оттого, что бегал полдня в одной рубахе, поднялся жар.

— Малинового листа заварила, испей, — на полочку у лежанки встала исходящая паром кружка.

Маша плавно присела рядом со мной, наклонилась и сняла подсохшую тряпицу у меня со лба, макнула ее в корчагу, отжала и вернула на место.

Ох, счастье...

Я перехватил узкое запястье и чмокнул ее в ладонь.

Хорошая жена будет. И характер уже виден — на княгининой половине всех застроила, не смотри, что мелкая еще. А если еще и красавицей вырастет...

За что мне такое счастье? Не иначе, авансом боженька выписал. Но я отработаю, ей-ей, все отработаю! Сделаю из Московии — ого-го!

— Спи, ладо, — отняла у меня руку Маша, встала и вышла.

На нагретое место тут же запрыгнула кошка, устроилась у меня под горячим боком и замурчала.

Сил хватило только пару раз ее погладить и я провалился в горячечный сон.

Утром принимал доклады и отчеты от чади и прочих ответственных должностных лиц и по всему выходило, что Шемяка действовал куда разумнее, чем остальные галицкие. Не просто «хватай и тащи, до чего дотянешься», неет. Он на Москве не только карманы набивал, но и выискивал толковых мастеров, сманивал к себе вообще всех спецов, включая вояк. И что характерно, даже в кровавой сутолоке взятия города не давал обижать людей, а нескольких своих ратников, застигнутых за насилием, так и вовсе зарубил.

Но самым интересным оказался отчет кузнеца с конюшенного двора и смотрителя плотины на Неглинке — кузен, оказывается, рисовал им некую хитрую машину, чтобы от водяного колеса работал здоровенный молот и все домогался, что требуется для постройки. Ох, чую я, непросто с ним будет, сплавить бы его куда подальше, в Литву, к Свидригайле, что ли...

Епитимью за порубленного боярина епископ Иона, местоблюститель митрополичьего престола, мне вкатил умеренную — съездить к Троице на богомолье и кажин день по сто раз читать «Богородице дево радуйся». Такая мягкость наказания определялась в первую голову общественным мнением в лице боярской думы, посчитавшей что Всеволож совсем берега попутал и вообще «повинен смерти». Так что мне попеняли только тем, что я опять сам утрудился, а не предал подколодную змею в руки катам.

Ну и под это дело все вотчины да имени Всеволожа конфисковали, в том числе и села с деревеньками на Бежецком Верху, Вологде и Устюге, усилив тем самым московские позиции в новогородских и совместных с новгородскими владениях.

Чуть позже выяснилось, что в сентябре великое княжество лишилось сразу двух вятших бояр — в рамках культурного обмена кузен Вася зарезал Морозова. Что уж они там не поделили, бог весть, но полагаю, что расплатился боярин жизнью за мое серебро и советы дать в удел Переславль. Надо бы не забыть его семейство, все-таки без него могли меня Галицкие придушить по тихому и править и володеть вообще без помех.

К Троице мы собрались как только травники отпоили меня своими отварами, и я почуял, что могу спокойно ехать верхом. Но верхом я проехал только до Олексеевской деревни, где к нам с Никулой присоединился ее владелец, а мой дьяк Андрей Ярлык, обладатель исключительной, волосок к волоску, бороды, и мы втроем дальше двинулись в возке, обсуждая события на Литве. Там прямо со смерти Витовта бодались за власть два претендента: его родной брат Жигмонт-Сигизмунд и двоюродный брат Свидригайло. Оба уже в летах мужики, первому почти семьдесят, второму почти шестьдесят, по нынешним временам — возраст весьма и весьма почтенный. Что не мешало им сшибаться, как молодым петухам.

— Так и ты княже мог бы потягаться за стол в Вильне как внук Витовта, но ты православный, а князь литовский только католиком быть может, — искоса поглядывая на меня, вещал Никула. — Ты ведь не восхочешь веру сменить ради...

Ага, проверочка. Даже не говоря о том, что менять придется шило на мыло, резона в этом нет никакого. Сменю, а потом поляки меня проглотят и не заметят, этож какое им счастье привалит — великий князь со стороны, без опоры в княжестве!

— Это за что ж ты так обо мне думаешь?

— Молод ты, княже, не обессудь, — удовлетворенно откинулся на подушки Никула.

— Клубок там запутаный, где кончик и не найти, — начал свою политинформацию Андрей. — Свидригайло возгласил ся великим князем, не дожидая поставления от круля польского, паны радные и бояре то признали. Но порушил Витовтово докончание с Ягайлой.

— Что за докончание? — спросил я, несмотря на то, что расклады немного знал, но тут дело такое, лишний раз знающего человека послушать невредно.

— По Витовтову докончанию великого князя литовского круль польский ставит, князь должен круля старшим братом признать, Подолию и Волынь отдать, — неторопливо объяснял Андрей. — Но Свидригайло не отдал, а чтобы крепче сидеть, сравнял православных и латинян в правах.

— Поляки против выступили, верно?

— Верно, начали воду мутить, Ян, епископ куявский, многажды в Литву ездил, подбивал на мятеж супротив Свидригайлы. Вот о прошлом годе князя и пытались убить, но Бог не попустил, бежал Свидригайло в Полоцк.

— А Жигмонт?

— Избран великим князем и круль его утвердил, — не спеша склонил голову дьяк. — Вот с тех пор и ратятся, за Жигмонта Литва, Жемойтия да Минск с Берестьем и Польша поддерживает. За Свидригайлу же Полоцк, Вицебск, Смоленск, Чернигов... да старый союз с Орденом, и дружба с дядькой твоим, Юрием.

— Так, то есть силы пополам, примерно равны?

— То так, княже, то так.

— И поддерживать нам, кроме Свидригайлы, некого?

— Свидригайло такой же латынянин, как и Жигмонт, — бескомпромиссно отрезал Никула. — Нам же о православных радеть надо.

А православная партия поддерживает как раз Свидригайлу.

Так, прикинем хрен к носу... Вот у нас дядька Юрий со своими буйными детишками и хорошо бы их куда подальше от великого стола сплавить. Вот друган дядьки Свидригайло, которому ох как нужна помощь против католической прозападной партии... Идеально же все складывается! Ага, оборвал я сам себя, это если татары не налезут. Думать, думать, такой шанс раз в полтыщи лет выпадает. Но по всему выходит, что поляки на Кресы Всходни начали зарится вовсе не в ХХ и даже не в XVIII веке, а совсем недавно. Да и Смоленск самостоятельным княжеством перестал быть сколько лет назад, двадцать? Да тут прямо «воссоединение Украины и Белоруссии с Россий» напрашивается... И тогда открываются просто колоссальные перспективы, если пупок не развяжется, конечно. Для чего нам позарез нужно усиливать влияние на православных всея Руси (то есть и Московии, и Литвы и прочих княжеств), с ним можно многого добиться — как добился митрополит Алексий при деде. Посему в в первую очередь нам надо засевшего в Литве митрополита Герасима в Москву перетащить.

— Патриарх его на всю Русскую землю поставил, на Киев и Москву разом. Пришел Герасим из Царьграда на Смоленск, на свою прежнюю кафедру, — неторопливо докладывал Никула, пока возок тащился Переславской дорогой на север. — Литовские епархии окормил, архиепископа на Волынь дал, а к нам идти не восхотел, зело убоялся распрей княжеских.

— Значит, нашей которы он убоялся, а литовской нет? — усмехнулся я.

— Выходит так.

— Митрополита надо зазвать к нам, любой ценой. Пусть едет, утешать, вразумлять, наставлять, здесь без него в церковных делах нестроение.

Оба моих собеседника согласно кивнули.

— Поедешь к нему, — посмотрел я на Никулу

— А в Царьград как же? — удивился хартофилакс, с которым мы столько обсуждали поездку в Византию.

— А в Царьград только если кир Герасима уговоришь. Скажешь, что если покачнется православие на Москве, то покачнется оно и по всему свету, — я подумал и выдал главную угрозу. — А коли он не приедет, то митрополита поставим сами, собором архиереев русских.

Андрей с Никулой нахмурились — спокон веку митрополитов ставила патриархия в Константинополе, немыслимое дело ставить самим, но коли мы хотим сами свою жизнь строить, автокефалия нужна позарез. Тем более, что Царьград турки сожрут и патриархия будет все время на них оглядываться.

— Я грамоту напишу, что коли владыка приедет на Москву жить, передам ему волостей и деревень, — выдал я в пару к угрозе пряник, на который церковь всегда была падка, невзирая на «отрешение от мирских благ».

— Не тем, князь, о горнем думать надо.

— Горнее в горних сферах, а я князь, мне о земном заботится. Кто, если не я?

Собеседники, хоть и со вздохами, перекрестились, принимая мою правоту.

— Езжай к Герасиму, зови на Москву, — повторил я.

Вот чуял, что с митрополитом наше дело пойдет куда лучше.

И что приезд митрополита сегодня важнее даже чем «образовательный проект», о котором нам в Троице предстоит говорить с Зиновием, тамошним игуменом.

Глава 7 - Как у барина-боярина...

Мелкий осенний дождь всю дорогу то начинался, то переставал, то меленько накрапывал, а то вдруг обрушивал с неба поток, и так же внезапно пропадал всего через несколько минут.

Князю в Троицу пристойно въехать поутру, потому заночевали в Радонежском городке, некогда владении Владмира Андреича Храброго-Серпуховского, а ныне московском — перешло в цепкие лапки как выморочное. Мужики на полях, мимо которых проезжал великокняжеский поезд, провожали его мимолетными взглядами, разве что один из десятка разгибался и смотрел из-под ладони — дел невпроворот, урожай не убран. Даже волостель весь день мотался по полям, отчего не успел встретить князя, как должно, и вечером, за наспех собранным ужином все виновато заглядывал мне в глаза — не гневаюсь ли.

— Пустое, — успокоил я местного управленца, — главное хлеб собрать...

— Не успеем, княже, — повинился главный над волостью, — людишек нет, а рожь уже осыпается.

— Куда делись?

— Так весной еще, на Клязьму ушли, с князь-Юрием биться... вот, ся не вернули...

Твою мать. Феодализм, ети его. Эти вот туда-сюда, вечные дерганья и драчки внутри страны — сплошное разорение и тормоза развитию. Когда там внутренние таможни отменили? При матушке-императрице вроде бы? То есть еще триста лет всякие мелкие княжества будут свой мыт взимать. Нет, надо с этим заканчивать, единое таможенное пространство, вот это вот все. Но для этого надо сперва мозги вправить, потому как не поймут: деды и прадеды мыт брали, а мы откажемся?

— Княже, — наклонился к уху и тихонько сказал сотский, — до Троицы рукой подать, столь дружины и не надо, може, молодших в помочь оставить?

— Сколько? — повернулся я к советчику.

— Половину, два десят. У Троицы все едино меньш двух дней не простоим, так здешним пособим.

Князь на богомолье едет вовсе не один, это важное дело и совершается оно по местному церемониалу — духовник, дружина, остановки у церквей и все такое. Вот и меня сопровождало почти полсотни народу. А до Троицы действительно мало осталось, верст десять.

— А толк будет?

Сотник развел руками с видом «спрашиваешь!», а я спохватился и сообразил, что тут нихрена не привычное мое время, когда охрана первых лиц ничего, кроме охраны первых лиц не делала и делать не умела. Здесь же все ратные и сеют, и пашут и выполняют другую крестьянскую работу — у каждого если не сельцо или деревенька, то близкая родня с земли живет. Нет еще этого жесткого разделения, дворянин сам с бороной или серпом управляется, крестьяне с рогатинами на рать ходят, мужик в сыны боярские может возвысится, а боярский род охудать, умалиться или пресечься. Социальная мобильность в лучшем виде. Конечно, персонажи калибра Патрикеева или Всеволожа за сохой уже не пойдут, слишком много веса набрали, а вот за Федьку Пестрого не поручусь, хоть он и князь. Что топором умеет работать — зуб даю, здесь и сейчас, в лесной стране, где дерево еще лет триста будет самым дешевым и доступным материалом, топор главный инструмент, им владеют все. Ну, кроме меня, хотя еще современник моего деда Дмитрия Донского, княжич Михаил, впоследствии великий князь Тверской, по легенде срубил дом крестьянину. А так — иноки себе кельи ставят, дети боярские свои владения обустраивают, все руками работают. Все в этом смысле заедино и это мне чертовски нравится, поскольку раскол между верхушкой и простым людом ничем хорошим кончится не может. И потому меня всегда удивляло восхваление деяний Петра — вроде и землями он прирос, и промышленность поднял, зато мужиков угробил прорву и с него началось дичайшее крепостничество. Воздвиг, так сказать, имперское могущество ценой социального прогресса. Но самое главное, с него фактически началось разделение на два народа — дворянство перестало говорить по-русски и зажило радикально отличающимся от простого люда образом. Из этого раздрая и разночинцы с революционными идейками выросли, и непонимание верхами а чего, собственно, мужику надо, и все закономерно завершилось семнадцатым годом. Разрыв элиты с народом — страшное дело.

У Троицы я оказался далеко не впервые, но каждый раз испытывал диссонанс. В голове чуть ли не с детства сидел образ застроенного церквями и соборами монастыря — твердыни с высокими стенами и десятком мощных башен, в Смуту выстоявшей два года против польской осады. Здесь же каменным был только недавно построенный собор Живоначальной Троицы — почти такой же, как Спасский в Андрониковом монастыре на Москве. Небольшой, с высоким барабаном и прорезями узеньких окошек, даже не с куполом, а полукруглым шлемом, как в Византии.

Каждый раз я поражался заметному уклону стен внутрь — так зодчие компенсировали тяжесть и мягкость известняка, делая стены книзу все толще и толще. И каждый раз мне казалось, что храм выше, чем я помнил — ровно до того момента, как я припоминал термин «культурный слой». Здесь-то церкви лет десять, деисусный чин[i] Андрея Рублева и Даниила Черного еще во всем сиянии новизны, а я, когда катался в Лавру «по должности» вместе с разного рода начальниками, видел собор сильно ушедшим в землю.

Лес прямо в обители растет, внутри дубовых стен, и среди зеленых деревьев и бревенчатых келий — собор белого камня без украшений, только с пояском из трех лент резаного по известняку узора вокруг здания и барабана. Красотища.

Дядьке, крестнику Сергия Радонежского, за такое дело большое спасибо — строился храм его иждивением. Да и Рублева с Черным сюда наладил тоже он, «Троицу» Андрей как раз для знаменитого здешнего иконостаса написал. Пять рядов икон, как мне хартофилакс растолковал — образ Града Небесного, явление Церкви Небесной Церкви земной. И смотреть на это чудо приходят не только насельники монастырские и крестьяне из окрестных сел, многие издалека приезжают, вот как я. Всегда тут народу много.

И первым делом — в собор, разговоры с игуменом потом. Вошел и сразу как по команде расступились молящиеся, освободили проход к самому иконостасу и место возле — князь приехал! Мне бы лучше в уголке, незаметно, но положение обязывает, нужно все время быть на виду. Поначалу я мучался ужасно, а потом приноровился. Ведь что такое молитва, как не медитация? Вот я и медитировал — рука на автомате крестные знамения кладет, тело кланяется, а я мыслями витаю. И так натренировался, что ближникам несколько раз приходилось меня «будить» и отрывать от молитвы. Большой плюс, кстати, всем теперь ведомо, что князь молится истово и коли он в часовне или в крестовой палате, то лучше не тревожить.

За обедом передал Зиновию вкладные грамоты — епитимья же не просто съездил и назад, молчаливо подразумевается, что монастырю вклад обломится. Никак не может не обломиться, некузяво без вклада, это как на день рождения без подарка прийти, не поймут — поклоны у икон бьет, а вкладом пожлобился. Вот и отписал я монастырю бывшее сельцо Всеволжа на Бежецком Верху, наполовину нашем, наполовину новгородском. Жалко, конечно, но чем больше там промосковских владельцев, тем крепче к себе привяжем. А наследнички мои рано или поздно церковную собственность секуляризируют. Или вон эти, как их, нестяжатели. Вот я потихоньку и капал наиболее продвинутым инокам на мозги на предмет интенсивного развития, селами прирастать неплохо, да только селекция в стратегической перспективе даст гораздо больше..

— Зерно крупнее год от года, — довольно басил Дионисий, келарь[ii] монастыря. — Також репу стали отбирать, но пока все та же, роста не заметно.

— Не останавливайтесь, — поддержал я главного агротехника обители, — то дело не быстрое, может, только внуки наши узрят итоги. Отче, а репу отбираете лишь по размеру или какова на вкус?

Дионисий, выходец из знаменитой купеческой семьи Ермолиных, задумался. Видимо, идея отбора по нескольким параметрам еще не приходила ему в голову.

— Нет, такого не измыслил, — насупил брови бывший гость суконного ряда, — но думал, ежели крупный приплод от лошадей или коз отбирать...

Ай, молодец! Я прямо расцвел улыбкой, а Дионисий подвел теологическую базу:

— Господь наш Вседержитель единый, и все в природе едино, потому и полагаю, что можно и со скотом також пробовать...

— Пробуйте, отче, Господь не оставит ваши труды и молитвы!

А у меня будет селекционный центр на Троице. Поднять урожайность, поднять производительность... Господи, какие у меня нынче мысли... Раньше-то все кредиты, депозиты, нормативы резервов, собственный капитал, ключевая ставка, инвестиционный портфель и прочая маржа с дивидендами...

Теперь же хочешь не хочешь, приходится думать о другом. Ноблес оближ.

От экономики мы понемногу перешли к образованию.

— Школьных отроков в Спас-Андрониковом монастыре ныне два на десят и три, — делился опытом Никула. — Послушание общее несут, отдельно учатся греческому языку с грамматикой, диалектике и риторике. Коли все выучат, на следующий год арифметику, геометрию и небесную механику начнем.

Игумен Зиновий дернул бородой и покосился на Дионисия — дело невиданное, да еще в таком объеме!

— А откуда учителей добудете?

— Мыслю, Никула возможет кого из Царьграда сманить, — поучаствовал и я. — Трех лучших отроков он с собой заберет, дабы там в Пандидактерион пристроить или еще в какую школу.

— Грекам и там хорошо, к нам ехать не восхотят, — скептически заметил Дионисий.

— Кто поумнее, видят, что турки империю обгрызают, как яблочко наливное. Съели Фракию, съели Трабзон, съели Болгарию, от великой Византии Царьград да Морея остались, и помощи ждать неоткуда, не от латинян же.

Клирики помрачнели, а я добавил:

— Сколько град Константинов простоит против турецкого потопа? Десять летов, двадцать, много пятьдесят?

Вот чтоб я помнил, когда турки с Византией покончат. Но Сулейман Великолепный, про которого я знал из любимого Ольгой турецкого сериала, правил как раз в самом начале XVI века и как раз в Стамбуле, значит, до конца века турки Царьград точно возьмут. И надо успеть как можно больше оттуда полезного народу выдернуть. Ну и сколько можно своих людей там обучить.

Вот и пойдет Никула сперва Герасима уговаривать, а потом, коли уговорит, в чем я не сомневаюсь, из Смоленска по Днепру в Киев, дальше в Крым, из Сурожа в Царьград.

— Сманивать ремесленников и архитектов искусных, узнавать, есть ли кто из алхимиков.

— Уж не золото ли их диавольское тебе нужно? — вскинулся Зиновий.

— Мне нужны их приборы, игумен. Перегонные кубы, сосуды, чаши, резцы, лжицы. И книги, как можно больше книг.

Тут возражений не последовало. Учится, учится и учиться, для чего крайне необходимы книги и наставники. Вопреки сложившемуся у меня со школы мнению, литературы тут хватало, и не только духовной или апокрифов. Каждый князь как минимум читал «Александрию», «Поучение Владимира Мономаха» и «Девгениево деяние», лежали в книжарнях списки «Сказания об Индийском царстве», повести об Акире Премудром, о разорении Рязани Батыем, о посаднике Щиле, о взятии Царьграда крестоносцами, о Темир-Аксаке. Читали про татарского баскака Шевкала, «Задонщину», «Мамаево побоище», о нашествии Тохтамыша, ехиднейшую повесть о Митяе... И это не говоря уж о том, что каждый образованный человек, совершивший путешествие в дальние страны, непременно писал «Хождения» — дорожные дневники и заметки.

Так что есть у меня шанс войти в историю как создателю крупной библиотеки, а чтобы не постигла ее судьба книг Ивана Грозного, размещу ее в спокойном месте, до которого ни один враг не достанет за всю российскую историю — в Кирилло-Белозерском монастыре. Ну и кой-какие меры насчет пожарной безопасности тоже приму, есть у меня идейки.

На обратном пути я с удовольствием заметил, что сжать успели все — во всяком случае те поля, что были видны с дороги. Успели и повязать снопы и собрать их в бабки — по шесть-восемь штук стоя колосьями друг к другу,накрытых сверху еще одним снопом. И точно, издалека очень похоже на бабу в платье.

В Радонеже волостель обрадовал что вместе с ратными успели не только убрать, но и свезти к большому овину немалую часть и работы осталось немного, довезти остатки да высушить все. Как будут сушить при дожде, неясно, но вопросы я придержал и переглянулся с Никулой и сотским — задержимся на денек?

Сушили в овине, выстроенном над ямой поодаль от жилья. Свезенные с полей мокрые снопы закидывали деревянными вилами через сенцы на жердяные сушила, насаживали вплотную. Как только набивали всю площадь, начинали ставить второй ряд, колосьями вверх и вниз, попеременно и так далее, пока места хватит. Ребятня и бабы тем временем натащили негодного дерева — коряг, пеньков, кривых сучьев да коры, все это богатство складывали в ямник под овином, а потом в подлаз нырнул мужик, повозился там с огнивом и трутом и выскочил, когда пошел едкий дымок.

Деревянный мусор разгорался, горячий дым валил все гуще и выбивался из-под засыпанного землей и крытого соломой наката.

Вокруг, мокрые и обтруханные соломой, но довольные, стояли и смотрели на дело рук своих ратные и мужики вперемешку. Даже книжник Никула не удержался и тоже набивал овин вместе со всеми, один я торчал без дела, впрочем, из меня крестьянин полное говно.

Всю ночь у ямника, сменяя друг друга, сидели мужики и следили за огнем — не хватало еще такими трудами собранный урожай спалить по оплошности. Наутро сухие снопы поволокли обмолачивать, а волостель, сияющий как масляный блин, провожал нас в Москву, не переставая благодарить и кланяться.

Под Москвой поля стояли голые, только кое-где виднелись невывезенные бабки или одна-две, специально оставленные до снега. В деревнях рвали здешний картофель — позднюю репу, основу питания на Руси лет на триста вперед. Тут коли запас на зиму телегу репы — значит, до весны дотянешь.

Бабы вязали собранный лук в косы и таскали в избы, где он будет висеть всю зиму у печей. При виде этой пасторали, Никулу пробило на философию:

— Отрадно Богу христианский род, работающий на земле зреть! Каждый свой труд знает, каждый Божьей милостью плоды труда своего получит, и никто кроме него самого сей труд не свершит. Каждый в своем дому живет...

Дома тоже почти одинаковы, что у смерда, что у князя — клеть[iii], вокруг клети еще несколько, только в тереме больше горниц, а у крестьянина жило, а вокруг него в таких же клетях-подклетах и житница, и хлев, и сенник и бог весть что еще. Впрочем, у меня точно так же — подклеты, в них службы, в клетях жилье, в горницах-светелках мастерские, вокруг конюшни и амбары для сена и зерна, прямо как у крестьян, только размерами и числом поболее, да крыша местами с позолотой. И княжеский двор, по сути — та же крестьянская семья, но большая и без родственных связей. Все, от последнего закупа до великого князя, верят одинаково, говорят одинаково, думают одинаково и работают, от мала до велика. Нет здесь праздных в принципе, невозможны такие персонажи, как моя Ольга, чтобы по кабакам и вернисажам разгуливать, а заниматься только своей собачкой. Здесь боярыни и княгини не лясы точат, а занимаются немалым хозяйством, ведают запасами, кухней, челядью, теми же рукодельницами, портами то бишь одеждой, бельем, хранят мягкую рухлядь... Ух, даже голова закружилась, когда представил, что там на тонкие Машины плечи упало. Надо бы узнать, справляется или нет, а коли нет, найти ей в помощь еще двух-трех ключниц. Пусть они сейчас, в самую горячую пору, когда надо принять корма и заложить их на хранение помогут, а потом мне доложат.

Вот так. Никаких ресторанов, отелей, клинеров и прочего аутсорса, сперва бы до управляющих дорасти, чтобы сбросить на них часть вопросов, забыть и спрашивать только за результат. А пока хочешь, чтобы сделали хорошо — если не сам делай, то сам вникай до последней мелочи. И как у земледельца лень и огрехи покажут себя осенью, в урожае, так у князя его каждодневные дела и заботы проявятся потом, позже, иногда через несколько десятилетий или даже веков.

С Никулиных умствований меня тоже пробило, и до холодного ужаса в сердце я осознал, насколько мои деяния могут поднять или угробить страну. И что вот эта общая жизнь — основа единства, которое и помогало русским выстоять во всех невзгодах, прежде чем выросло сильное государство.

Даже слишком сильное — всегда у нас был перекос в сторону единоначалия против общественной жизни, чересчур велик уклон в военно-феодальную сторону, слишком «люди государевы» выше «презренных коммерсов»... Возможно, таков путь, избранный московскими князьями, но я попробую малость повернуть, нельзя государству без предприимчивых людей и без различных мнений — а идейный и экономический базис только так и родится, приказом сверху не насадишь. Думать разно, но при тревогах собираться заедино и действовать совокупно, как-то так. Пока же вся элита мыслит в категориях войны и сопряженного с ней грабежа, а нужно, чтобы и о развитии заботились. Не просто свел мужиков у конкурента и у себя поселил, а со своей вотчины сумел добиться большего. А то так и будем воевать сами с собой, попусту тратя силы.

Вон, как сейчас Литва воюет.

— ...шляхта луцкая, допрежь крулю верная, ожесточилась и за Свидригайлу ополчилась, — «докладчиком по литовскому вопросу» выступал, естественно, Патрикеев, как самый знающий тамошние расклады. — Князь-Федор Несвицкой ко Берестью придя, стоял три дни, Бересть взяв и сжег. Пришел следом Жигмонт и також от Свидригайловых наместников город взял, от Берестья ныне одни развалины еси.

Да уж, гражданская война во всей красе. И брат на брата — король Ягайло послов своего родного брата Свидригайлы схватил и выдал двоюродному брату Сигизмунду. А тот их велел утопить — с дипломатической неприкосновенностью тут покамест очень трудно, не укоренилось еще такое понятие.

— Свидригайло же в отместку послов Жигмонтовых утопив, так друг друга и не признав.

Весело Гедиминовичи живут, не соскучишься. Не дай бог нам так же.

— Людишки же литовские толпами к Свидригайле бегут, он же Троки и Ковну[iv] в четыре дни приступом взял и також сжег, ополонившись, а многих людишек и посекоша. Вильну страх обуял, Жигмонт ежечасно изменного умышления опасается, и кого отступником посчитает, того немедля казнит.

Хм. Вот даже родную историю не помню, чего уж говорить о Литве — но судя по всему там православная партия сейчас сильна и может унию разорвать. Как бы ей помочь? Войско не пошлешь, это прямая война с Польшей, опять же, хан Улу-Мухаммед союзник Сигизмунда, стоит войско отослать — жди татарского набега, а нам только такого счастья и не хватает. Думай, голова, думай.

— Юрий Патрикеевич, а что князья Можайские, докончание подписали?

— Так, княже, только не прогневайся, но веры Ивану Андреевичу нет, переметнется коль выгоду себе увидит.

Это да, кузен мой производит впечатление человечка скользкого, ненадежного, думающего только о себе. Такие идут рядом, пока у меня сила, а стоит чуть ослабнуть, вильнут и поминай, как звали. Ни нашим, ни вашим, а только о своем кармане, как Волк говорит — такой в церкви за полушку пернет. А если в Свидригайловы разборки с Жигмонтом влезать, то Можайское княжество, как самое западное и граничащее напрямую с Литвой, ох как важно становится.

Думай, голова, думай.

Ну, положим, против Улу-Мухаммеда встанет его давний соперник Сид-Ахмат, внук Тохтамышев, союзник как раз Свидригайлы. Но чтобы мне руки развязать, он должен напасть на Мухаммеда первым, а как этого добиться?

Почти весь урожай, по докладам даньщиков и волостелей, успели убрать до того, как пошли затяжные дожди. Дороги мгновенно раскисли и наши выезды на Кучково поле каждый раз становились все короче — и кони уставали месить грязь, и мы быстро промокали до нитки. Вот и в этот раз не угадали, просвет между тучами затянуло едва мы покинули посад, а стоило лишь пару раз сойтись-разойтись, как снова полило. Епанчи[v] мгновенно отяжелели от влаги, напиталась сбруя, промокли гривы лошадей... Мы повернули обратно, миновали сады и Златоустинский монастырь и уже свернули в Дмитриевскую улицу, когда хлынуло уже серьезно. Одно счастье, такой потоп ненадолго и мы всей кучей приткнулись под ближайший навес у корчмы на самом краю города.

Внутрь не полезли — там и без нас хватало спасавшихся от дождя, хотя, судя по звукам рожка и бубна, народец мог привалить и раньше, послушать песни.

Под дождь выскочил мужик и, заворачивая подол рубахи, пробежал за угол, а из распахнутой на мгновение двери донеслись еще и припевки-потешки:

—...а как у барина-боярина...

Ага, скоморохи людей веселят, не иначе.

Хляби небесные мало-помалу иссякли, с Дмитриевской, настороженно нас оглядев, к корчме свернули три угрюмых и промокших всадника.

— Владычные, — как о само собой разумеющемся, сообщил Волк.

Теперь уже и я понял, что одеты молодцы, так сказать, более строго, с преобладанием черного цвета — такие кафтанцы носили митрополичьи дворяне и сыны боярские. В ратную пору они воевали отдельным полком, а мирное время служили владыке даньщиками, волостелями, охраняли палаты и дворы митрополита или вот ездили по разного рода поручениям.

Верховые спешились, двое кинули поводья третьему и полезли внутрь. Песни и музыка мгновенно оборвались и через минуту один владычный выволок за шкирку мелкого мужичка с растрепанной бороденкой, второй следом нес бубен, рожок и маленькие, в локоть, гусельки.

— Ко владычному двору, на правеж... — не то чтобы осуждающе, скорее, с сожалением протянул у меня за спиной один из молодших.

Не любит церковь скоморохов, считает бесовщиной, и в церковной ограде хоронить запрещает. А других развлечений разве что хороводы и кулачный бой. Но как ни старались клирики, как не давили, все равно скоморошество выжило. А раз не можешь предотвратить, значит, надо возглавить.

— Эй, ну-ка, осади, — крикнул я владычным, уже потянувшим ременные веревки с седел, чтобы вязать скомороха.

Первый из них, видно, старший, недобро оглядел нас, заляпанных грязью с ног до головы на таких же грязных конях:

— Ступай се мимо.

— Уж больно ты грозен, как я погляжу, — на автомате вырвалось у меня.

— Отвали, — уже злее сказал первый и положил лапищу на рукоять сабли.

Гридни немедля сдвинулись вперед, закрывая меня.

— Шапки долой! — рявкнул Волк. — С князем говоришь!

Злой взгляд сменился ошарашенным, потом в нем мелькнуло узнавание, оторопь, страх... Трое немедля обнажили и склонили головы, но скомороха не выпустили.

— Этого я забираю. Гусли тож давай сюда.

До Фроловских ворот мы добрались как только ослаб дождь. Один из молодших держал под епанчой бубен, другой гусли, третий засунул рожок себе за пояс, скоморох, назвавшийся Ремезом, бежал, держась за стремя Волка и оскальзываясь в лужах. Стоило нам перекреститься на надвратную икону Спаса, как сзади по бревнам моста прогрохотали копыта и взмыленный посыльный прокричал:

— Расступись!

Но в воротах расступаться некуда и он неволей остановил запаленного коня, увидел меня, сорвал шапку и, поклонившись до конской гривы, тяжело произнес:

— Юрьевичи Кострому изгоном взяли!

[i] Деисусный чин — ряд икон, центральная обязательно изображала Христа, две по бокам от нее — Иоанна Крестителя и Богоматерь.

[ii] Келарь — монах, отвечающий за съестное.

[iii] Клеть — четырехугольный сруб, основной элемент деревянного зодчества

[iv] Ныне — Тракай и Каунас

[v] Епанча — суконный плащ с капюшоном