Прозрачие зла

Глава 1

«Невежество рождает страх, страх — послушание, а послушание — основа власти!»

Ладонь, одетая в перчатку черного бархата с изящным вензелем «V», поднялась в воздух. Поднялась неспешно и до пафосного торжественно.

Шум–гам на Площади цветов тут же стих. И под гробовое молчание толпы зазвучал голос — приятный уху, даже притягательный, и такой же бархатистый, как перчатка его обладателя.

— Народ славной Атрии! Милостью Святой владычицы, мне, Посланнику Синода Виону, выпала наисчастливейшая из удач! Мне предстоит самолично открыть сие представление, театральную постановку никем ещё не виданную! Сердце моё трепещет в предвкушении, а нетерпение пожирает душу, подобно лютому зверю… Но разве должно мне, служителю Богини, быть таким своекорыстным? Ведь искусство принадлежит всем, и потому я разделю наслаждение с вами!

Служитель Вион опустил руку и надменно оглядел толпу. Народ безмолвствовал.

— Да, мне ведомо, что гнетёт вас! Тяжкие времена выпали на ваш век… В умах царит смятение, город заполонили преступники, колдуны и лжепророки всех мастей! Коварные подстрекатели рассказывают богохульные небылицы, очерняя то, что свято!!

Он протянул к мрачной толпе обе руки, словно в мольбе.

— Я знаю… — молвил он страдальческим тоном. — Я всё это знаю, дети мои. Знаю, что мучает вас… Чувствую ваше негодование сердцем. Вот почему я распорядился провести это зрелище! Так мы скажем врагу своё твёрдое «нет»! Коварному врагу, что проточил в людских умах червоточину уныния и взрастил сорняк сомнения! Скажем «нет» печали, отринем смятение и разлад! И да не покинет никто Площадь цветов несчастным!

Посланник Синода примолк, чтобы набрать воздуха в лёгкие, и, довольный собой и своей речью, едва заметно улыбнулся.

— Сегодня вы обретёте душевный мир и покой… Всенепременно! Так вам обещаю я, служитель Вион, покровитель чудесного нашего города Атрии!

Бархатная перчатка вновь торжественно поднялась.

— «Божественная трагедия»! — провозгласил он название представления.

Кончики пальцев сомкнулись и изящно разомкнулись, будто выпуская из ладони невидимую бабочку.

Актёрская труппа нервно засуетилась за кулисами, а один хмурый лицедей вышел на сцену. Натянуто улыбнувшись зрителям, он церемонно раскланялся, и начал декламировать вступление.

Божественная трагедия началась.

Никто позже не обсуждал содержания той пьесы, и даже не вспоминал её. Актёры регулярно фальшивили, путались в репликах. Их неприкрытый страх щедрыми потоками изливался на толпу.

Фальшивили и зрители — жидкие аплодисменты, что временами наполняли Площадь цветов, лишь усиливали тягостную атмосферу. Над городом, казалось, распростёрлись незримые щупальца жуткого чудища, спрута, что высасывал из людей жизнь и веселье.

Никто не понимал, зачем столько народу согнали сюда ради наспех организованного представления. Зачем Посланнику Синода весь этот фарс?

Один Вион оставался невозмутим, восседая на почётном возвышении. Невозмутим, и даже беспечен. Он нарочито не замечал плохой актёрской игры, а временами легонько похлопывал в ладоши. Тогда и толпа начинала хлопать — правда, выходило это так, словно бедняг провожали со сцены прямиком на кладбище.

Наконец, представление окончилось. Актёры раскланялись, прощаясь со зрителем, а заодно — и с миром живых. Они уже не чаяли, что их пощадят, хотя и понятия не имели, почему из–за одной хулиганской пьесы их сделали козлами отпущения.

Служитель Вион величественно поднялся, выпрямляясь во весь свой нечеловеческий рост полубога-Чтеца.

— Браво! — воскликнул он, повернувшись к сцене. — Браво!

Затем захлопал в ладоши, и толпа неуверенно начала вторить.

— Почему овации такие скудные? — покосился Вион, разыгрывая удивление. — Кому–то не понравилось представление? Разве вы не были счастливы его лицезреть? Вот я — просто в восторге! Пусть сюжет не нов, но какой потрясающей глубины замысел, свежий взгляд на старое! А игра! Столько эмоций! Воистину — божественная трагедия!

Толпа зааплодировала уверенней. Может, это всё, чего хочет Посланник Синода? Просто потешить своё властолюбие? Ну так почему бы ему не подыграть, если это поможет несчастным на сцене…

— Браво! — кричал Вион, не переставая хлопать. — Браво!

Актёры оживились и возобновили поклоны народу. В их сердцах забилась надежда.

Так люди стояли на площади и усердно хлопали. Вион всё кричал: «Браво! Браво!» Актёры наигранно кланялись.

— Теперь я вижу, как счастлив стал народ Атрии! — заговорил Посланник Синода, всё не прекращая аплодисментов. — Разве не я обещал сделать вас счастливыми? Я исполнил обещанное! Но всё же… среди вас, честных горожан, затесались и волки в овечьей шкуре. Им вечно всё не так! Всё не по ним! Смутьяны и бунтовщики, эти люди не разделяют нашей общей радости! Только и ждут момента, чтобы отравить чужое счастье!

Тут лицо Чтеца озарила зловещая улыбка, а синие глаза блеснули безумием.

— Так давайте мы вместе отыщем притворщиков и покараем их!

Толпа начала неуверенно замолкать. Люди почуяли неладное.

— Ну что же вы! — возмутился Вион. — Хлопаем! Хлопаем! Не останавливаемся! Первая дюжина, что перестанет аплодировать, они и есть наши враги! Бунтари и подстрекатели под личиной честных горожан! Совратители умов! Пусть только покажутся, и тотчас понесут справедливое наказание!

Теперь людям всё стало ясно. Площадь припустила хлопать актёрам так усердно, как никому прежде ещё не аплодировали.

— Вот так! — вскричал Вион, упиваясь собственной изощрённостью и хитроумием. — Браво!

Толпа невнятно зашумела — крики «браво» смешались с обречёнными стонами.

А актёры не знали, куда им деться. Они возобновили бессмысленные поклоны, радуясь хотя бы тому, что служитель Вион направил свой гнев не на них. Их здесь просто используют.

Первая жертва появилась быстро.

Вион впился глазами в центр толпы. Туда же указал его перст, обтянутый утончённым бархатом перчатки, а острие вензеля «V» обратилось к непокорному, подобно наточенному клинку перед атакой.

— Вот он! — разнёсся над головами шелковистый голос. — Предатель открылся сам!

На лице Чтеца отразился хищный оскал.

Несчастный сделал вид, что вовсе не прекращал хлопать, но слишком поздно. В тот же миг он дико закричал и замахал руками, будто пытаясь сбить невидимое пламя. Затем метнулся в сторону, не переставая вопить. а перепуганные люди отпрянули от него, как от прокажённого. Споткнулся, повалился на мостовую и скорчился в нестерпимой боли.

И вскоре затих. Он лежал мёртвым.

Площадь нестройно загудела и припустила хлопать усерднее. Никто более не думал хитрить.

Следующей жертвой стала женщина в годах. Она просто устала аплодировать.

Едва успев обратить на Виона взгляд, исполненный мольбы, она безумно завизжала, пытаясь что–то вытрясти из копны поседелых волос. Никто не мог точно знать, что именно — видимо то, чего она боялась сильнее всего на свете.

Её постигла судьба первого несчастного. А толпа продолжала стонать аплодисментами.

Третий попытался просто сбежать. Но едва вырвавшись из толчеи, он вдруг застыл на месте. Задрав голову в синие небеса, неестественно выгнул спину — и тоже рухнул замертво. Его гибель казалась самой лёгкой из трёх, хотя никто не знал наверняка, что он испытал в свой последний миг.

Актёры больше не кланялись. Виону, похоже, стало уже не до них, да и им его внимание обезразличело. Один за другим, они опускались на колени перед толпой, что захлёбывалась от аплодисментов в их честь. У одного из комедиантов на щеках блеснули слезы.

Не в силах ничего изменить, никому помочь, они не могли остановить происходящее. Ведь единственным сочинителем, постановщиком и актёром здесь был служитель Вион. И его Божественная трагедия не имела конца.

* * *

Юный паренёк ворвался в богато убранный зал, где уже беседовали двое.

— Бургомистр! — выкрикнул он, бросившись тому в ноги. — На Площади цветов беда! Служитель Вион рехнулся окончательно!

Усатый бургомистр хмуро взглянул на юношу.

— Что там случилось, Пьер? Какая ещё напасть?

— Прошу, сделайте что–нибудь! — продолжал причитать парень. — Спасите людей!

На последних словах он не сдержал слез.

Тут вперёд выступил другой собеседник — внушительных габаритов человек с клочкастой чёрной бородой, как у разбойничьего атамана.

— Успокойся, парень, — зарокотал он. — Рассказывай по порядку. Что там Вион затеял?

Пока Пьер рассказывал о «Божественной трагедии», лица слушателей делались все мрачней.

— Это безумие… — прошептал бургомистр. — Как может кровный служитель Шамины творить подобное? Неужели так требует сама Богиня? Или он считает, что произволом и жестокостью уймёт недовольство? Это просто расправа! Они же обычные мирные горожане, никакие не бунтовщики!

— Как там тебя звать… — забасил бородач. — Пьер? Будь добр, выйди пока за двери, да снаружи посторожи… вместе с моей падчерицей. А мы с Латаром всё обсудим.

Пьер поклонился и покорно вышел.

— Ты знаешь, что я думаю о Синоде и всей их братии, — заговорил бородач, когда двери затворились. — Может и Шамины никакой нет, а Чтецы просто придумали такой образ «всемогущей богини». А насчёт Виона… Ты не понимаешь образа его мыслей. Последние казни и перерождения, особенно того старика–художника, вызвали в народе гнев. Город и правда на грани бунта, но Вион не собирается недовольства «унимать». Он не раз при мне повторял: «Невежество рождает страх, страх — послушание, а послушание — основа власти!» Вот это и есть самая суть его убеждений. Он всегда опирается на страх, и страх царит теперь на Площади цветов. Вскоре страх расползётся по городу, и никто тогда не подумает пикнуть против Синода. Вот на что надеется Вион.

— Надеется? — переспросил бургомистр. — Считаешь, он ошибается?

— Ещё как! С этой «Божественной трагедией» он точно дал лиху. Я ведь немало лет тут прожил, пока командовал гарнизоном. И я знаю атрийцев. В ваших сердцах — напор и жизнестойкость!

— Нет, не знаешь, — отрезал бургомистр. — Ты всегда был солдатом и рассуждаешь как солдат. Это ты привык кидаться грудью навстречу погибели, но мы вовсе не солдаты.

Он шагнул к окну, за которым виднелось погожее море, а вдалеке — пристань с парусниками.

— Мы мастера и торговцы, а не воины. И всегда были приспособленцами. Вот откуда наша «жизнестойкость», как ты выразился.

— Правда твоя… — смутился бородач. — Простой люд не солдаты. Но рано иль поздно наступает момент, когда чаша терпения переполняется, и тогда бесстрашие просыпается даже в самом…

— Даже если начнётся бунт среди черни, — перебил его бургомистр, — его подавят. Вион безумен, но это не значит, что он глуп. Ему, по слухам, тысяча лет, и повидал он не одно восстание, даже не десяток. Если ты клонишь к тому, что нам пришла пора действовать, то это исключено. Мы не готовы, не все ключевые участники созрели…

— Да нас раскроют, пока мы зреем! Такова судьба всех заговоров, когда заговорщикам не достаёт решительности!

Бургомистр поднял руку, как бы отгораживаясь ладонью от неприятного разговора.

— Судьба тех заговорщиков, что не проявили должной осмотрительности, ничем не лучше. В любом случае…

Тут входная дверь приоткрылась, а из–за неё выглянула голубоглазая девушка, одетая в дорожное мужское платье.

— Опекун… — зазвучал негромкий мелодичный голос.

Бородач тут же обернулся.

— Да, Реанна? Они явились?

Та молча кивнула.

— Тогда пускай заходят. Как раз обсудим всё в полном составе. И сама тоже заходи, ты мне понадобишься. Пьер там за тебя останется.

Реанна отворила высокие створки, и в комнату прошли двое. Судя по одежде — оба не из бедных.

Старая женщина с блёкло–рыжими волосами опиралась на руку статного молодого человека. Опиралась, правда, больше для вида, чем в силу преклонного возраста. Старушка демонстрировала не только приличествующее ей степенное достоинство, но и некую скрытую хватку, уверенность, которая проявлялась в каждом её движении.

— Госпожа Дефриз, — поклонился бургомистр. — Позвольте вас тепло поприветствовать. И вас, конечно, молодой господин Дефриз.

Он заботливо выдвинул рыжеволосой старушке кресло, а та учтиво наклонила широкий край богато вышитой шляпы.

— Доброго вам дня, господин Вентр, — заскрипел старческий голос. — Благодарствую. И вам не хворать, капитан Стужа.

Жвед Стужа уважительно поклонился в ответ, а госпожа Дефриз прошествовала через комнату так, словно была здесь хозяйкой. Молодёжь — Пьера и Реанну — она оставила безо всякого внимания.

Следом раскланялся и её спутник. Черноглазый мужчина, молодой, но уже явно не юный, таких часто называют «в расцвете сил». Он был одет в ослепительно–белый костюм делового покроя, а на груди красовался редкий цветок — чёрная хризантема, которая оттеняла белизну всего прочего.

— Лучше… сюда, — встрепенулся бургомистр, когда гость пожелал занять его собственное кресло. — Это место… Тут ножка расшаталась…

Латар Вентр неизменно тушевался перед наследником семьи Дефриз. Что–то странное в том таилось, нечто такое, что броская внешность только подчёркивала. Словно белый костюм служил ему сосудом, оболочкой для странной черноты, которая и составляла его внутреннюю суть. Только чернота эта всё равно просачивалась наружу — хотя бы через тот цветок на груди. Даже имя у него было необычное, какое–то демоническое, — Бельшазнавар. Да, он был сыном уважаемого купеческого семейства и — по слухам — мог стать опасным врагом, но бургомистр невольно выказывал его персоне куда больший пиетет, чем стоило бы. Тем более, что и возраста они были примерно одного.

— День, правда, вовсе не добр, — заявила госпожа Дефриз, тоже усевшись в кресло. — Мы с внуком уже знаем, что началось на Площади цветов. После пятой, кажется, смерти люди не перестают хлопать… По слухам, их родня и друзья собирают молодчиков, чтобы идти на Площадь цветов, вызволять своих. Но мы также знаем, что наместник уже выслал к ним свою гвардию. Предвидеть, что там вскоре случится, великого ума не надо.

— Площадь цветов… — выдохнул бургомистр, собираясь с мыслями. — Именно это нам и надо обговорить перво–наперво. Видите ли, госпожа, мой друг полагает…

— Обговорить? — перебила та. — Я догадываюсь, что вы с капитаном хотите обговорить, только говорить тут не о чем. Выбор у нас один из двух. Мы либо воплощаем наши планы, весьма сырые пока что, поддерживаем начинающееся восстание и спасаем тех несчастных на площади…

— Если сможем, — тихонько заметил её внук.

— Да, если вообще найдём способ их спасти. Либо продолжаем ждать лучшего момента. Я склоняюсь ко второму варианту. К первому мы не готовы всё равно, а вспоротую свинью назад не сошьёшь.

— Я того же мнения, — кивнул бургомистр. — Не готовы. Но вот наш друг…

— Считает совершенно иначе, — вступил в разговор Жведень. — Вион совершил сегодня роковую ошибку, чем дал нам первый настоящий шанс. И наверняка последний. Поймите, события уже закрутились без нас. Город обречён на восстание, ведь люди не только в отчаянии, но и разозлены. Да, бунт начнётся с низов, но вам не удастся просто отсидеться. Если не выступить на стороне людей сейчас, то рано или поздно придётся выступить против. И что тогда будет? Богачей всегда в народе не любят, а теперь просто возненавидят. Вас, госпожа, вашего внука, и всё городское купечество. И тебя тоже, кстати, — он повернулся к Латару. — Горожане тебя любят за справедливость и честность, а будут считать предателем.

Бургомистр лишь нервно дёрнул щекой и отвернул взор в окно.

— А нам всем… — продолжал Жведень. — Нам тогда никто уж не поверит. Никогда! Придётся забыть про то, чтобы возглавить похожее восстание в будущем — даже если оно повторится. И если власти Чтецов суждено когда–нибудь пасть, то вместе с ними падёт и вся городская аристократия. Поверьте, озлобленный народ устроит здесь такое… вы и сами догадываетесь. Но ежели мы поддержим людей сейчас, то всё повернётся иначе. Если Магистрат выступит за горожан, это вселит в их сердца мужество. Они поймут, что тут не борьба бедняков против богачей, или низов с верхами, а общая война всего города против безумной тирании. Я ведь прошёл Войну кузенов от и до, и знаю, насколько для победы важен дух единства. Когда идёшь в битву, но знаешь, что сбоку тебе подставят плечо, всякий страх пропадает!

— Жведень… — молвил бургомистр. — Опять ты о своём. Они ведь не воины. Там гончары, плотники, лавочники, рыбаки и торговцы… А вот против них — как раз солдаты. Городской гарнизон и гвардия наместника. Даже если мы договоримся с местными оружейниками — чего мы ещё не успели — и вооружим людей, они не ровня солдатам.

— Атрийский гарнизон… не станет большой проблемой. В городских когортах многим тоже не нравится, куда здесь всё катится в последние годы… Они ведь давно в Атрии живут, у кого–то тут уже и семьи есть. И там все старой закалки, помнят меня. У нас есть уговор с некоторыми из знаменосцев… Когда я дам им знак, то они не станут мешать, найдут предлоги отойти в сторону. А если кто из солдат захочет стать на нашу сторону — на это закроют глаза.

— А ежели те знаменосцы строят ловушку? — проскрипела старушка. — Вы им верите, капитан? Дураков–то без мыла бреют…

— Что вы! — обернулся к ней Жведень, — Вы не знаете, о чём речь ведёте. Мы же с ними вместе кровь проливали! Коли не желали они идти за мной, то просто отказались бы. Без кинжала за пазухой.

Та лишь помяла морщинистыми губыми, но возразить ничего не возразила.

— А вас, госпожа, — продолжал Жведень, — хорошо знают среди атрийского купечества. Я‑то в ваших делах не смыслю, но имя Сильвинеры Дефриз там премногого значит, точно как моё — в городском гарнизоне! Вы знаете подходы, кому на что надавить… и всё такое. Если торговые дома и гильдии тоже поддержат восстание, то у нас появятся ресурсы. Снабжение, оружие, да и — чего греха таить — определённые финансы, которые тоже нужны. Но самое главное…

— Финансы, — пренебрежительно бросила госпожа Дефриз. — Почти всегда это единственное, чего от меня просят. Что ж, вам ещё связи мои понадобились — и на том спасибо. Но я уже сказала — мы не готовы. Мне казалось, что это я должна здесь быть глухой старухой, а не вы, капитан Стужа.

— Но погодите…

— Никакого но. Признаю, я к военным делам никакого отношения толком не имела, как вы — к торговым. Но точно знаю, что бороться с дюжиной Чтецов во главе с тем шалым любителем драматургии — самоубийство. Даже будь у нас настоящая армия, а не наспех вооружённая чернь. Я, мой внук, и господин Вентр против. А мы договаривались, что действовать начинаем только после единогласного одобрения.

Внезапно заговорил Бельшазнавар Дефриз.

— Бабушка, позвольте вас перебить. Мне кажется, господин Стужа хотел что–то ещё сказать, а вы так и не дали ему договорить.

Он обернулся ко Жведню.

— Скажите, капитан, ваши… исследования… Вам удалось повторить открытие того несчастного аптекаря? Кроцина?

Жведень улыбнулся.

— Об этом я и собирался рассказать. Да, я нашёл толкового алхимика, который разобрался в записях и довёл всё до ума.

Он обернулся к Реанне, которая смиренно сидела в стороне, не обращая ни на кого внимания.

— Реанна! Покажи им нашу «чёрную соль».

Та послушно встала и достала какой–то куль, со всех сторон обёрнутый тканью. Затем осторожно развернула его — там оказалась колба с чёрным порошком.

— Так, — покосился Жведень на окна, — распахнуть их надо. Иначе, боюсь, стекло выбьет, а я знаю, как оно дорого.

Пока он отворял окна нараспашку, бургомистр Вентр и госпожа Дефриз оглядывали колбу с недоверием. Однако её внук так впился в чёрный порошок глазами, словно хотел поджечь его на расстоянии.

Реанна отнесла колбу в дальний угол комнаты и молча посмотрела на опекуна.

— Ах да! — воскликнул тот. — Главное забыл.

Жведень огляделся. Взгляд его упал на письменный стол, с которого он тотчас смахнул какие–то бумаги — не считая серьёзной ценностью — а затем с ретивостью бравого солдата подхватил стол на руки.

— Эге! — подскочил бургомистр, перехватывая валящиеся документы. — Только не нужно устраивать у меня погром!

— Это чтобы сохранить нам жизнь, — бодро отозвался Жведень. — Ежели осколок какой в нашу сторону отлетит… Давайте–ка все соберёмся кучней вокруг госпожи и пригнёмся. Этот стол — наш щит. Не высовываемся и даже не выглядываем. Уверяю, никто ничего не пропустит. Давай, Реанна! Ззапаляй!… И мухой сюда.

Та подожгла промасленный фитиль и быстро спряталась вместе со всеми.

Недоверчивому бургомистру пришлось хмуриться всего несколько секунд, пока не грянул трескучий взрыв.

Пол под ногами вздрогнул, а комнату затянуло белесым дымом.

— Что такое?! — донёсся ошалелый голос Пьера за дверьми. — Бургомистр!

Первым из–за стола поднялся Бельшазнавар Дефриз. Глаза его жадно горели, впиваясь в непроницаемые клубы дыма. Хризантема на груди помялась, но он не обращал внимания.

— Сколько?! Сколько этого порошка у вас есть?

— Бургомистр! — возопил Пьер. — Бургомистр! Где вы?

Ворвавшись в комнату, он сразу попал в самую густую пелену, и потому ничего вокруг не видел и не понимал.

Латар — тоже напуганный взрывом — высунулся из–за столешницы, прижимая пачку бумаг к груди.

— Всё в порядке, Пьер! Погоди, дым рассеется!

В нос бургомистру ударил непривычный терпкий запах — совсем не такой, как бывает от обычного дыма.

— Словно пламень демонов… — шепнул он себе под нос.

— Тот алхимик наварил пару средних бочек, — отвечал тем временем Жведень на вопрос Бельшазнавара. — Немного, но если разделить на такие вот порции, то ими можно закидывать врага. Или создать завесу, чтобы быстро отступить и сбить с толку. Сквозь такой дым стрелой прицелиться нельзя будет, только наугад пускать. Целой бочкой можно будет взрывать укрепления, только вот «чёрной соли» этой у нас пока мало. Надо собрать ингредиенты… в определённых местах. Нужны люди.

— Что скажете, бабушка? — заговорил Бельшазнавар. — Пускай Синоду удавалось раньше подавлять все восстания, но о подобном оружии никто прежде не слыхивал. Это сильно меняет расклад сил.

Жведень убрал стол на прежнее место, а госпожа Дефриз молча поднялась. Поджав подбородок, с которого свисали складки старческой кожи, она задумчиво разглядывала клубы белого дыма, которые ветер постепенно утягивал в окно.

Лицо её не выражало эмоций — один лишь процесс мышления. Она взвешивала. Оценивала выгоды, убытки и риски, ближние и отдалённые, вероятные и не очень, сопоставляла их в уме и соизмеряла, чтобы принять решение.

Наконец разгромленную комнату огласил её скрипучий голос.

— Капитан Стужа… Допустим, я сумею привлечь ту заносчивую девицу, дочь покойных Лотнор… У неё лучшие оружейные мастерские на востоке. Вы ведь уже думали над военной организацией? У нас есть план?

— Ещё как! Нужно окружить дворец наместника и храм Шамины… Это две ключевые высоты в городе… Но знаете, что мне ещё от вас понадобится, госпожа? Корабли. Вы ведь владеете целым флотом. Пусть он всего–навсего торговый, но с его помощью нам нужно высадить людей в Алознамённой гавани, иначе окружения не получится. Нам потребуется два или три…

— «Высадить»? — воскликнул бургомистр. — Ты верно забыл, но королевский порт охраняет гвардия наместника! Его нужно вначале взять с боем, и только потом там можно будет кого–то «высадить». Ты думаешь, солдаты гарнизона пойдут на его штурм, пойдут против гвардейцев? Это же прямая измена!

— Нет, — почесал в затылке Жведень. — Там я собирался поступить иначе. Набрать для захвата гавани парней… другого склада. В Атрии разного удалого добра всегда хватало: сегодня они обычные моряки и трудяги, а в другие времена бандиты и разбойники, кто–то даже пиратствовал. Знаю этот народ, за сдельную плату согласятся.

Латар непонимающе уставился на друга. Вполне ли он в себе?

— Не гляди так, — вздохнул тот. — Я знаю, что говорю, и не пошёл бы на такое, будь у нас выбор. Давно уже навёл кое–какие связи для этого… Вернее, старые возобновил.

— Развлекали друг друга лиса да журавль, — откликнулась госпожа Дефриз. — Я не отдам свои корабли в руки шальных головорезов, которых интересует только нажива. Придумайте другой способ, коли желаете моих кораблей.

Тут внук наклонился ей к уху и что–то прошептал — нечто такое, что снова ввергло её в раздумья. В комнате вновь наступила тишина — остальные не решались перебивать ход её мыслей и только ждали решения.

— Бельшазнавар! — вдруг рявкнула она. — Ступай вместе с капитаном Стужей и дай ему, что потребует. Если нужны люди для добычи этой «чёрной соли» — дай людей. А вас, бургомистр, я попрошу сделать для меня… кое–что необычное. Но это в вашей власти, полагаю.

Тот промолчал, взглянув на старушку не без тревоги.

— Мне нужно, чтобы вы обеспечили мой визит в городские казематы.

— Но что… что вам может там потребоваться? — изумился Латар.

— Требуется переговорить… кое–с–кем… В таком деле обязательно нужны союзники. Расскажу по пути.

Рыжеволосая старушка степенно направилась к дверям, проследовав мимо Пьера, как мимо предмета мебели.

— Погодите, госпожа Дефриз, — окликнул её Жведень. — Так что насчёт кораблей? Мы можем на них рассчитывать?

— Капитан Стужа… Вы опытный военачальник, но ничего не смыслите в деловых вопросах. Вы полагаете, что на деньги можно просто купить кого угодно, как овощей на рынке. Но речь о сделках с людьми, которым нет доверия. Такой партнёр должен быть связан чем–то ещё, кроме договора, только так можно рассчитывать, что сделка будет исполнена… Потому кораблями я займусь сама. Мы очень ограничены временем, но шансы высоки, не переживайте.

Жведень только хмыкнул, но промолчал.

— Жду вас в экипаже, бургомистр, — бросила госпожа Дефриз уже у выхода. — Мы поедем в темницу, но по пути заглянем в работный дом… для сирот. Заберём оттуда кое–кого.

На таких словах она скрылась. Латар хотел последовать за нею, но тут Жведень возложил руку ему на плечо.

— Погоди… выслушай. Я солгу, если скажу, что дело наше в шляпе. Наоборот, испытания предстоят тяжкие, мой друг. И однажды покажется, что ты в преисподней — обязательно такой час наступит. Тебе захочется остановиться, но продолжай идти вперёд, и тогда страх отступит. Твёрдо помни: без твоего страха Вион проиграет.

Бургомистр взглянул на закопчённый угол, где взорвалась «чёрная соль» покойного аптекаря Кроцина. И в глазах его вдруг проступило то, что уже давно их не посещало. Блеск надежды.

— Думаешь, мы сможем? Атрия избавится от Виона? От всех Чтецов, раз и навсегда? И мы станем свободными?

— Обещаю, — пророкотал Жведень. — Сегодня мы едины в своих чаяниях. Сегодня мы все — атрийцы!

Глава 2

«Имеешь доспех — имеешь успех!»

За месяц до событий.

Ренхарт Гуинн вертел в пальцах длинный корнеплод, сернистого цвета и бугристый, как стариковская кожа. Он не знал, как это корневище называлось — не разбирался в специях — но оно источало приятный аромат, стоило его поднести к носу.

— А эти почём? — молвил он размеренным тоном, подражая дородному покупателю по соседству.

— Куркума, господин? — услужливо уточнил паренёк–лавочник. — За немолотую… э… Корзину за полгаларина отдадим. Берите, никкерские все, ядрёные, не то что местные!

Ренхарт тихонько присвистнул — его месячное жалованье в Атрийском гарнизоне всего–то и было галарин серебром. О ценах на заморские пряности он прежде и представления не имел, не интересовался ими никогда.

Другой покупатель — по виду своему, никогда не имевший недостатка в пропитании — остервенело перетряхивал чан с мускатником, недовольно при том сопя. Товар в лавке ему явно не нравился.

— Пройдохи! — загундосил он. — «Никкерские все, ядрёные!» Кому голову–то морочишь, ухарь? Я два десятка лет у самих Дефриз поварствую! Думаешь, подлинных никкерских пряностей от тирунских не отличу?

Он взял корнеплод из той же корзины, что Ренхарт, и потряс им под носом у лавочника.

— Запах чуешь? Втрое разбавленный. Значит, у нас выращено, а не в Никкерии! Захотел тут куш на дурачках срубить?!

— Это… сорт такой… — замялся продавец. — А вам нужна именно ароматная? Гляньте тогда сюда, господин!

Пока повар семьи Дефриз спорил с лавочником, Ренхарт бросил злополучный корень куркумы обратно и шагнул в сторону, делая вид, будто изучает содержимое другой корзины — какие–то бурые стручки. У половины здешнего товара он даже именования не знал, а на рынок специй явился для совсем иной цели, чем покупки. Старый друг назначил ему встречу именно здесь, однако сам всё не являлся.

Ренхарт уныло оглядел многочисленные торговые лавки, вокруг которых толпился галдящий люд, как вдруг почуял на плече чью–то увесистую руку. Обернувшись, он увидел знакомую бородатую рожу.

— Жведень!… Ну наконец–то!

— Вон ты где! Идём!

Бросив на никкерского лавочника короткий подозрительный взгляд, бородач без объяснений потащил Ренхарта за собой.

— Для чего мы здесь? Почему по–человечески не посидеть где–нибудь, в нормальном месте? Я неподалёку отличную таверну знаю!…

— Думаешь, я местных таверен не знаю? Забыл, я самого Виона по башке его стальной огрел. Меня до сих пор ищут, а в тавернах кругом глаза и уши…

— А здесь нету? Люду полно!

— Больше люду — проще затеряться… И друзья–помощники у меня здесь есть, а в таверне твоей нет.

У очередной торговой лавки — закрытой и оттого безлюдной — Жведень внезапно остановился. Осторожно покосился по сторонам, а затем постучал в дверь — и не просто так, а выстукивая некий тайный код. Изнутри никто поначалу не отвечал, но Жведень продолжал упрямо стоять и ждать, пока не послышался скрежет засовов. И вот дверь приотворилась сама, словно приглашая гостей войти.

Внутри у одной стенки были свалены мешки со специями — на этом рынке ничего другого не продавалось — а напротив стояла лавка и накрытый столик, на котором дымилась и вкусно пахнущая еда, и выпивка, и даже немного редких фруктов.

Хозяин лавки, однако, не пожелал открывать гостю своё лицо, и удалился через чёрный вход до того, как Ренхарт успел его разглядеть.

— Воот! — ухмыльнулся Жведень. — Теперь и поговорить можно. По–человечески!

Он жестом пригласил Ренхарта присаживаться, и сам первым бухнулся на лавку, сразу же схватив сочный кусок баранины.

— Расскажи–ка, — заговорил он, беззаботно уминая за обе щеки, — что нынче в гарнизоне у вас творится?

— А другие знаменосцы ничего тебе не рассказали? — удивился Ренхарт. — Или ты ни с кем до меня не виделся?

— Что–то и рассказали, как же… Один то, другой сё. Потому и спрашиваю. Хочу услышать всё от тебя. Что ты сам об этом думаешь.

Ренхарт поморщился — не столько от остроты попавшегося ему мясного куска, сколько от заданной Жведнем темы, которая была не из приятных.

— Новый наместник Тульба, — проглотил он недожёванный кусок, — городской гарнизон ни в грош не ставит. Говорит, мол содержат у нас один разленившийся сброд, на который в случае серьёзной заварушки нельзя и надеяться. «Городские когорты больше верны городу, чем мне!» — так он заявил. И перво–наперво приступил к набору собственной личной гвардии, по примеру королевской. Совсем распускать наши когорты не стали — Магистрат нас отстоял, мол давние традиции негоже рушить — однако жалованье всем урезали…

— Сколько теперь тебе платят–то? — беззастенчиво перебил Жведень, заливая в глотку хмельной напиток.

Услышав ответ, он едва не поперхнулся. Либо другим знаменосцам он такого вопроса не задавал, либо жалованье Ренхарта оказалось ниже всех.

— Гарнизон, к тому же, сокращали всё это время, — пожаловался Ренхарт. — Знаешь, сколько у меня теперь людей в Сенной когорте?… Семеро. Кроме меня. Тоже мне, когорта!

Он попытался рассмеяться, но вышло это довольно натужно. Жведень такой смех не поддержал.

— А что остальные из твоих солдат? Которых выгнали?

— Кого выгнали… А кто и сам ушёл. Уж не знаю, где они все теперь. Кто–то сумел наняться в новую гвардию наместника, только вот взяли туда не всех. По договору с Тульбой, Посланник Вион и его Чтецы проводили отбор кандидатов — мол, чтобы отобрать лучших из лучших. Они умеют как–то узнавать, что человек из себя представляет на самом деле. Мол, Чтецы видят человеческую душу насквозь, со всеми её изъянами, подобно драгоценному камню. Только не понимал я никогда, как это работает…

Тут Ренхарт запнулся. Он всегда удивлялся, когда в гвардию наместника принимали менее годного — как он думал — кандидата, а лучшим как раз давали от ворот поворот. Может, он просто не понимал, по каким качествам их отбирали?

— Эх… — вздохнул Ренхарт, запив жжение во рту. — Ты хотел услышать, что я скажу? Так вот что: с тех пор, как король–регент назначил к нам этого Тульбу, от городской стражи былых лет остались одни воспоминания. Печально всё это, дружище.

В полумраке лавки наступило молчание. Только Жведень слегка крякнул, и с негромким стуком поставил кружку на стол.

— А кто у тебя остался, в Сенной когорте? Они…

— Они самые стойкие, — усмехнулся Ренхарт. — По большому счёту, я из–за них и не ушёл из гарнизона сам. Они решили служить под моим началом до конца, а значит и мне должно на посту оставаться. Так вот и живём. Жведень ничего не ответил, но нахмурился, задумчиво затеребив бороду. Ренхарт тоже утомился говорить, и оттого лавка вновь наполнилась тишиной. Лишь снаружи доносился приглушённый рыночный гам.

— А что… — медленно начал Жведень, — если в будущем… может даже, довольно скором будущем, появится шанс всё изменить?

Ренхарт поднял недоуменный взор. Слова, обронённые бывшим капитаном гарнизона, прозвучали для него как–то странно. Обнадёживающе, но в то же время тревожно.

Он внимательно слушал, что ему выкладывал Жведень. А говорил тот осторожно, когда прямо, а когда лишь намёками, опасаясь сказать слишком многое слишком рано. Когда же смысл Жведневых идей стал окончателен, мысли замельтешили в голове Ренхарта беспорядочным роем. Восстание, заговор? Бунт и захват власти? И всё это предлагает его бывший военачальник, сам верный солдат со стажем, к тому же друг, с которым они вместе проливали кровь на Войне кузенов?

Ренхарт просто не знал, как пропустить всё это через себя. Если прежде его снедала подспудная тревога, то теперь он перестал понимать, что чувствует. Должно быть, именно это называют смятением? За всю свою жизнь

Ренхарт никогда не пребывал в смятении, потому оно казалось ему в диковинку.

— С тебя же потребуется только одно, — завершал Жведень. — В день, когда от меня поступит весточка, ты со своей когортой станешь на нужную сторону. На нашу.

Ренхарт медленно поднялся из–за стола, сохраняя каменное лицо.

— Я же не первый из наших командиров, с кем ты говорил? Сколько уже согласились?

— Не так мало, как ты полагаешь. Пойми, всё пока останется по–прежнему. Я ведь не прошу тебя начать для меня шпионить или что–то подобное. Я только хочу знать, со мной ты будешь или нет, когда наступит судьбоносный час. Ну?

Жведень ожидал ответа, а Ренхарт всё никак не мог понять, как ему теперь реагировать.

— Нет, — просто сказал он. — Я в этом не участвую.

Помешкав секунду, он не нашёл, что ещё добавить, и растерянно развернулся к двери.

— Почему же? — остановил его Жведень.

Ренхарт обернулся. Он вдруг почуял, как кровь приливает к лицу, будто его натёрли самыми ядрёными никкерскими специями. Смятение оборачивалось в итоге гневом.

— Ещё спрашиваешь?! — шагнул он ко Жведню. — Мне до сих пор всё равно было, что ты в бегах! Подумаешь, покрывал своего алхимика… и сестре его бежать помог. Но то, что ты предлагаешь теперь, это совсем другое! Заговор и мятеж. Измена! Не знаю — и знать не хочу — что с тобою сталось за эти годы, где ты бывал и с кем водился, но всё, что вы затеваете, приведёт только к одному!…

Ренхарт осёкся, заметив, как быстро мрачнеет бородатое лицо прежнего капитана. И какой смысл его переубеждать? Уж точно не теперь.

— Да губи себя сам, как знаешь! — бросил он в сердцах. — По памяти о нашей дружбе я не скажу об этом разговоре никому. И что видел тебя в городе, тоже не доложу. Но больше не подставляй меня, не то Сенную когорту расформируют. И поверенных своих ко мне не посылай. Не явлюсь и не отвечу.

— Как скажешь, — пробурчал Жведень. — Только вот дружбу хоронить не спеши. Ты многого не знаешь. Пробьёт час, и…

Тут дверь гулко захлопнулась. Жведень остался сидеть с мешками пряностей наедине.

— …и судьба заставит тебя выбирать… — вздохнул он.

* * *

— Многие так говорят, командующий. Людей на Площадь цветов собрали с Конюшенных тупиков… большей частью. А зачем — никто толком не знает. Мол, народ надо приободрить, потому актёров обязали дать представление… Как же это… Благотворительное, вот! То есть за бесплатно. Актёры те самые, которые наместника Тульбу боровом тогда на сцене представили. Мол, это им теперь в наказание за оскорбление достоинства. А по слухам, коли сыграют плохо и народ останется недоволен — не сносить лицедеям головы. Только странно всё это, скажу я… Что думаете, командир? Что там на деле затевают?

Ренхарт лишь кисло поморщился.

— Я не бабка–гадалка, знать кто что затеял. Но твоя правда, странновато… В Конюшенных тупиках ведь много недовольных. И ересь эта новая, что Шамины никакой дескать нет, а Чтецы её сами придумали, она как раз там в ходу. Теперь этих людей нагнали на Площадь цветов ради какого–то представления…

Они выехали на очередной перекрёсток, и с боковой улочки низкое солнце тотчас ударило по глазам. Ренхарт на миг ослеп.

— Сливаю!! — раздалось вдруг из окна сверху.

Ренхарт задрал голову, и увидел расписной чан, содержимое которого грозило вот–вот опрокинуться. Он машинально вонзил шпоры в конское брюхо — и очень вовремя, иначе бы чьи–то ночные помои вылились ему на макушку.

— Ты что творишь, хрычовка! — взревел его помощник. — Едва с головы до ног не окатила!

— Ой, служивый, прости! — сконфузилась женщина в окне. — Не видела… Но я же крикнула! Али глухой?

— Кричать положено трижды! — воскликнул Ренхарт, чудом спасшийся от посрамления.

— Виновата, командир! — ответила та. — Но обошлось же!

Ренхарт только вздохнул, махнув на неё рукой.

— Тревожно мне от всего этого, — продолжал он прерванный разговор, прикрываясь ладонью от слепящих лучей. — Не знаю, что там задумали Тульба с Вионом, но чую, что–то после представления готовится. И нам тоже должно быть готовыми.

— К чему, командующий?

— Ко всему, — хмыкнул тот.

И пришпорил коня.

Впереди уже маячила рыночная площадь, куда Ренхарт намеревался явиться с инспекцией. В последние дни там участились драки и стычки, чем не брезговали пользоваться карманники и прочее ворьё. Это только усугубляло атмосферу всеобщей нервозности, народ становился злее и всё сильнее роптал.

Вот и сейчас, подъезжая к площади, он уже видел там какое–то столпотворение. Беспорядки следовало пресекать на корню, чтобы они не разрослись до опасных размеров.

— Вон они, тоже солдатня! — фыркнули с обочины. — Псины паршивые!

Ренхарт резко осадил коня и обернулся на голос. В той стороне стояла кучка ничем не примечательных горожан.

— Кто это сказал? — рявкнул он. — Шаг вперед! Я Ренхарт Гуинн, знаменосец Сенной когорты!

— Да щас! — донесся грубый ответ, уже с другой стороны. — Как подкуёмся, да как поскачем!

— Чего с ними, кровопивцами, сделаешь? — сокрушался уже женский голос. — С головы до ног в железе!

— Имеешь доспех — имеешь успех…

Ренхарт вертел головой туда и сюда, но определить наглецов было трудно. Людей вокруг, тем временем, собирались всё больше.

— А ну, расступись! — приказал его помощник, доставая хлыст. — Прочь с дороги!

Толпа послушалась. Никто, похоже, не собирался нападать, а кажущуюся массовость сборищу придали местные зеваки — они собирались вокруг сутолоки, сами не зная, зачем.

Тут внимание Ренхарта привлекла заварушка у одной из рыночных лавок. Именно её он и заметил ещё издали.

— Да заплатила я всё! — плакалась пожилая торговка. — Чего вам ещё надо?!

— Ты, старуха, пургу в морские глубины направь, — отвечал грубый голос. — С зимы не платила, вот и выкладывай теперь штраф на бочку! За задержку!

Подле торговки стояло двое вооружённых людей в обмундировании. Слепящее солнце не давало Ренхарту распознать их принадлежность.

— Узнаёшь этих двоих?… — спросил он у подчинённого.

Солдат мотнул головой.

— Не из нашей когорты. Точно.

— Недоброе у меня предчувствие… Ступай–ка и собери остальных, кто на патруле. Кого успеешь найти. Пускай все сюда явятся.

Скандал на площади, тем временем, разгорался.

— Псы бесстыжие! — вопила старуха. — Не могла я одна платить! Муж умер, а ваши моего сына зимой ещё схватили! Якобы он с еретиками знается, но это всё ложь! Его оболгали!

— Коли ложь, — усмехнулся неизвестный, — то его оправдают. Наместник никого без вины не вешает! Так ведь?

В две глотки с сослуживцем они мерзко загоготали. Возмущённая толпа зашумела.

— Кто такие? — разнёсся над головами оклик Ренхарта. — Вы не из Сенной когорты! Что делаете на Рыночном взвозе?

Один из вооружённой парочки недовольно обернулся на голос, но лицо его тут же просветлело, едва он увидел Ренхарта.

— Спокойно, командир, — ухмыльнулся он щербатым ртом. — Мы гвардейцы наместника.

Только теперь, когда неизвестный повернулся корпусом, Ренхарт увидел на его груди родовой символ наместника Тульбы: двух сражающихся серебряных кабанов с изящной короной над ними. Эти двое находились под защитой его герба.

— И что? — холодно отвечал Ренхарт. — Вы не сборщики податей! Какого лешего?

Гвардеец самодовольно усмехнулся.

— Всё в ажуре, командир, не бухти. Сборщики не хотят к вам на Рыночный взвоз соваться.

— С тех пор, как местные их резать начали! — поддакнул второй гвардеец, его напарник.

— Ага, — кивнул первый, едко усмехнувшись. — На городские когорты уж давно нет надёжи. Попустили тут бандитизм, вот наместник Тульба и поручил эту работёнку нам! Мы ж в броне!

Он звонко постучал по стальной пластине на предплечье.

Ренхарта коробило от развязного тона этого гвардейца, который больше подходил члену воровской шайки. Но многолетняя служба в Атрийском гарнизоне научила держать себя в руках.

— Бумага есть? — спросил Ренхарт, куда более надменно, чем хотел. — Каждый сборщик обязан носить верификацию. Если у вас нет — убирайтесь с Рыночного взвоза. Немедля.

Примолкшая было толпа вновь загалдела, теперь уже одобрительно. Послышались возгласы «Убирайтесь!»

Первый гвардеец, однако, николи не смутился, а быстро достал туго свёрнутую бумагу, и протянул её Ренхарту.

— Сколько недоимок принесём, таким и жалованье наше будет, — сообщил он. — Так что работу свою доделаем, и уйдём восвояси. А ты не мешай, командир!

— Новобранцы мы, сир, — примирительно пояснил второй, которому вдруг стало стыдно за тон сослуживца. — А это нам как начальная подготовка, вроде того. К другим заданиям нас пока не допускают.

Ренхарт принял верификацию, не слезая с коня. К документу с печатью самого Тульбы было не придраться — он удостоверял полномочия сборщика, как положено.

Щербатый гвардеец обернулся к позабытой было торговке.

— А ну, бабка, гони давай штраф за просрочку! С зимы — четыре галарина!

— Да откуда у ней столько! — забурчали из толпы. — Рехнулся, что ли!

— Четыре?! — взвизгнула старуха, устрашающе выкатив глаза. — Я тебе вон чего вместо штрафа вгоню! Долой налоги!

В её руке вдруг обнаружился большой мясницкий нож, а толпа угрожающе загудела, подхватив «Долой налоги!»

Ренхарт машинально потянулся пальцами к рукояти меча. В последние недели клич «Долой налоги!» никому не предвещал ничего хорошего.

— Фюю! — насмешливо протянул гвардеец, расставляя руки в стороны. — Ну давай, карга, коли, куда хошь! Есть доспех — есть успех!

— А тыкву тебе не размозжить? — крикнул кто–то. — От обуха твой доспех поможет?!

— Псина вонючая!

— Аатставить! — заорал Ренхарт.

Дело быстро шло к худу. Высокие налоги давно стали болезненной темой, от которой народ только озлоблялся. А нагловатый тон гвардейца и его развязные повадки лишь подливали масла в огонь.

— Эта женщина сказала, — заговорил Ренхарт во всеуслышанье, — что лишена кормильца, потому и не могла платить вовремя. Однако теперь она погасила всю сумму. У неё была уважительная причина для задержек. Оставь её.

Толпа одобрительно загудела, кто–то даже захлопал в ладоши. Затем вновь послышались крики «Убирайтесь!» и «Псы!» Щербатый гвардеец заозирался по сторонам, а его спутник схватился за рукоять оружия.

В тот миг Ренхарт заметил в их глазах что–то странное, будто бы не вполне человеческое. То был вовсе не страх, не тревога, а скорее безумие и одержимость. Гвардейцы не думали отступать.

— Ты мне не указ, командир, — отвечал первый. — Я служу среброродному Тульбе, Государеву стражу Востока, и подчиняюсь только его приказам! Наместник приказал собрать недоимки на Рыночном взвозе, и мы соберём, клянусь самим Синодом! Со всех и каждого!

Он ловким движением перехватил седую торговку за предплечье и заломил его так, что та охнула от боли, а нож её выпал из разжавшейся руки.

— Оставь её! — загудела возмущённая толпа.

— Не трожь Люцинду!

— Вали, пока цел!

— Собачьё в доспехах!… Кровопивец!

— Да будь ты проклят вместе с Тульбой своим и Синодом!

Однако хамоватого гвардейца эти крики не останавливали. Напротив, огонь безумия в его глазах разгорался только пуще.

— Гони штраф, карга! — взрычал он, резко стиснув торговке руку.

— Аай!… — взвизгнула та. — Пусти! Пусти!!

— Четыре галарина на прилавок!! — бесился гвардеец, брызгая слюной. — Не то возьмём за подстрекательство к бунту! Как раз за решёткой с сынком и увидишься!

Ренхарт быстро соскочил с коня.

— Отставить рукоприкладство! — рявкнул он. — Я за неё заплачу!

На самом деле такой суммы у него не было — по крайней мере, не при себе — но творящееся требовалось остановить немедля.

Только Ренхарт опоздал. Старуха вдруг надтреснуто вскрикнула, каким–то особенно тонким голосом, а глаза её дико выпучились.

Через мгновение она рухнула наземь. Бездыханная.

Толпа вдруг умолкла. Кто–то сокрушённо ахнул.

— Окочурилась… — огорошенно пробормотал гвардеец. — Просто так…

На лице его впервые отразился испуг, будто в остекленевших глазах старухи ему замаячила собственная смерть.

— Он убил Люцинду! — крикнул кто–то. — Просто убил! Чего вы ждёте?!

Грянул сумасшедший гвалт. Толпа исказилась, ожила и заклокотала. Ряды чуть поодаль — там оказались наиболее взбешённые горожане — тотчас накатили на ближний круг, который не решался ввязываться в драку с вооружёнными людьми. Возникла сутолока.

Это подарило Ренхарту несколько мгновений. Краем глаза он успел заметил, как хамоватый гвардеец судорожно вытаскивает меч — явно намереваясь обратить его против толпы.

— Нет!! Оружие в ножны!

Он налетел щитом на пару человек в ближнем круге, которым грозило оказаться зарубленными, и отбросил их на людей позади. Тотчас возникла беспорядочная куча–мала из рук и ног.

— Сказал оружие в ножны! — заорал он на гвардейцев. — Ко мне! Стать в ряд!

За многолетнюю службу в Атрии он уже попадал в такие неурядицы и хорошо научился чувствовать настрой горожан. Он знал, что иногда пролитая кровь разъярённую толпу отрезвляет, но сейчас всё было иначе. Люди настолько рассвирепели, что сами жаждали крови. Они не боялись ни сборщиков податей, ни городской стражи, ни гвардии наместника, а в таком гневе, как теперь, не страшились и самой смерти.

Старая Люцинда умерла странно, вроде бы сама по себе, и потому не исчез ещё шанс усмирить волнения, когда люди остынут… Но если теперь допустить настоящую кровь, если кто–то здесь погибнет от гвардейского меча, то пути назад не будет. Весь Рыночный взвоз охватит настоящий народный бунт, который крошечная Сенная когорта не сможет остановить.

Где–то заржал его конь — в суматохе Ренхарт выпустил удила, и теперь они оказались отрезаны друг от друга.

Полностью окружить Ренхарта и гвардейцев толпа не могла, ведь позади них оставалась лавка мёртвой торговки. Но так или иначе, надо было найти путь отступления с площади.

— Цепляй локоть за локоть! — рявкнул он гвардейцу. — А ты его! Стенкой — наседай!

Вместе, навалившись троекратным весом, они сумели опрокинуть ещё нескольких человек. В неорганизованной толпе уже начиналась давка и те, кто не горел желанием вступать в драку, не на шутку перепугались. Им маячила перспектива оказаться задавленными своими же соплеменниками, и они отчаянно пытались выбраться из сутолоки, делая её только плотней.

Ренхарт знал, что в сражении численное превосходство — не всегда во благо. Он помнил, как ловко Жведень — ещё на Войне кузенов — умел обратить численный перевес противника против него самого, провоцируя такие вот толкучки вражеских сил в разного рода узких местах местности.

— Расступись, не то затопчу!! — послышалось с края площади. — Ренхарт!!

Защёлкал хлыст, и в стороне, откуда донёсся голос, люди бросилась врассыпную. Кричал его подчинённый, солдат Сенной когорты. Они пришли, наконец, на подмогу.

Столпотворение начинало редеть, однако праздновать победу было рано. Бежали лишь те, кто с самого начала не представлял угрозы — зеваки и просто случайные люди, оказавшиеся заложниками происшествия. Оставшиеся же успели вооружиться кто чем — ведь во многих лавках и мастерских всегда имелся инструмент, который можно применить двояко.

Но в этот миг Ренхарт уловил внутренним чутьём, что настрой людей меняется. Первая их волна захлебнулась, а ярость ослабла. Они по–прежнему жаждут мести за старуху, но уже не так уверены в своём превосходстве. Теперь нужно им показать, что он сам настроен серьёзно.

— Мечи наголо! — приказал он гвардейцам подле себя.

Те послушались его так, будто он и есть их командир. В суматохе он и сам позабыл, что стоит плечом к плечу не с подчинёнными из Сенной когорты.

И очень зря.

Солдаты Ренхарта прекрасно понимали, что если командующий даёт приказ «мечи наголо», это вовсе не означает, что надо идти с ними в атаку. Однако гвардейцы Тульбы либо были иначе обучены, либо, будучи новобранцами, просто не знали дисциплины.

— Сейчас я тебя проучу, свинья смердящая! — взвизгнул хамоватый гвардеец, кинувшись на какого–то усача. — На кого лезешь! Имеешь доспех, имеешь успех!

Тот сжимал в руке мясницкий топорик для разрубания костей.

— Отставить! — рявкнул Ренхарт. — Держать строй!

Увы, на этот раз никто команды не послушал. Пока нерасторопный мясник замахивался топором, гвардеец резко метнулся ему под руку и вонзил острие меча прямо в грудь.

Горожанин тотчас рухнул замертво.

— Вот гад! — прошипели из толпы. — Живым не уйдёшь!

Кровопролитие, которого Ренхарт так боялся, предотвратить не удалось. А значит, сама по себе эта стычка не погаснет.

— Говорю назад в строй, болван! — крикнул Ренхарт.

Но гвардеец, похоже, впал в панику и не реагировал. Люди стали его обступать, оттесняя всё дальше, а он только беспорядочно грозил мечом то одному, то другому. Что теперь с ним делать, как спасать? Ренхарт обернулся назад, где орудовали солдаты его Сенной когорты. Те сумели–таки рассеять часть толпы и спешно продвигались к командующему.

Ренхарт махнул им рукой, подавая условный знак — идти горе–гвардейцу на помощь. Солдат тотчас кивнул, пришпорил коня и уже занёс хлыст, приготовившись для удара по толпе.

Вдруг за спиной гвардейца выросла крупная фигура. Ренхарт стоял против солнца и не успел ни узнать этого человека, ни понять, опасен ли он. Заметил только как что–то ярко блеснуло, когда фигура взмахнула мускулистой рукой…

* * *

— Стрелок на валу! — заорали с фланга.

Пехотинец неподалёку вскрикнул, захрипел и с плеском рухнул в воду. Из его шеи торчала стрела с куцым тёмно–багровым оперением. Цвет — точь–в–точь, как у гальки на дне ручья.

— Щиты! — закричал Ренхарт. — Это гвардия Вертиса!

Выше по течению, из–за склона, вывернулась вооружённая кавалькада. Она неслись прямиком на их отряд.

— Засада! Нас окружают!

— Отставить панику! — командовал Ренхарт. — Стройся в оборону! Пики во фронт! Берём бой и ждём подмогу с тыла!

— Спускай! — донеслось со взгорья.

Обрушился град из стрел. Вскрикнул кто–то,совсем рядом, и, раненый, пал на колено.

— Держать позицию! — продолжал драть глотку Ренхарт. — Все как один! Берег врагу не отдавать! Порфировый ручей нельзя…

— Капитан! Они сзади!

Что–то больно ударило в лопатку.

* * *

Гвардеец Тульбы взревел от боли. Он моментально развернулся, чтобы наброситься на врага, но получил новый удар. И сразу же третий — от ещё одного тёмного силуэта. Если первое ранение оказалась, видимо, не очень серьёзным, то от последнего — по голове — гвардеец не устоял.

— И помог тебе твой доспех? — заговорил детина, взирая на поверженного сверху вниз.

Лишь теперь, по голосу, Ренхарт узнал этого верзилу. Звали его Марк Лысый, и он был мастером бондарного цеха. В руке Марк держал окровавленное тесло, а рядом стояли несколько его соратников по цеху, такие же бондари и плотники.

— Вы что натворили, дурни! — вскричал Ренхарт. — А ну прррочь с дороги, не то зарублю!

Перед глазами всё маячили непрошеные образы давно забытой войны. И тот солдат, что остался лежать на гальке Порфирового ручья...

Может, не всё ещё потеряно?

Самой тяжёлой казалась рана на голове, Ренхарт быстро стащил с гвардейца пробитый шлем…

И остолбенел от удивления. Перед ним лежал никто иной, как Бьор Шатун, главарь воровской шайки, которого сам Ренхарт изловил ещё минувшей зимой.

— Не собрал недоимки… — лепетал Бьор, вращая безумными глазами. — Подвёл… Приказ наместника… Налоги…

На этих словах глаза его замерли и остекленели.

— Что?… — прошептал ошарашенный Ренхарт.

Бьор Шатун? Вор в гвардейцах у Тульбы? Собирает налоги?

Всё это казалось настолько нелепым, что Ренхарт позабыл даже о том, что на Рыночном взвозе разгоралось восстание.

— Друзья! — возвещал между тем Марк Лысый, грозно потрясая теслом. — Сограждане! Братья! У меня дурные вести. Вы верно слышали, что с утра на Площади цветов шло театральное представление. По велению Посланника Виона, там собрали много всякого люду. Так вот, Вион… он просто рехнулся…

Пока Марк рассказывал о «Божественной трагедии», ошарашенные горожане позабыли и о Люцинде с гвардейцами, и о Ренхарте с его Сенной когортой. Эта новость затмила всё, что только что здесь произошло. Она ввергла в смятение каждого.

Ренхарт и сам засомневался, реально ли всё случившееся. Подобно вестнику безумия, перед глазами опять замаячил берег Порфирового ручья. И тот солдат со стрелой в шее, павший пятнадцать лет назад.

Бондарь Марк слыл, в общем–то, малым недурным. Он вовсе не лез в каждую драку, как иные оголтелые горлопаны, и не был лишён понятия о здравом смысле. Не раз случалось и так, что он помогал Ренхарту усмирить очередную стычку. Марк умел разрешить конфликт так, чтобы стороны могли разойтись, не отягощенные обидой и несправедливостью, за что люди почитали его как негласного вожака. Однако теперь Марка словно подменили — помимо того, что он без церемоний зарубил Бьора, он сам теперь призывал людей подняться против Виона и Тульбы. В речи его не осталось и следа от былой взвешенности. Проще сказать, Марк был до глубины души зол.

И Ренхарт почуял, как эта злость передаётся толпе. Уже не та дикая ярость, какую в них пробудила внезапная гибель старой Люцинды. Люди не шумели, как тогда, а слушали молча. Но такая толпа казалась ещё страшней.

— Ренхарт! — вдруг молвил Марк, окончив воззвание. — Я тебя давно знаю и не желаю зла. Ни тебе, ни твоим людям.

Потому призываю: уходи. Покинь Рыночный взвоз, а лучше и Атрию. Тебе больше нечего здесь делать. Но если ты станешь у нас на пути, то пеняй на себя.

Ренхарт огляделся. Людей вокруг прибыло — Марк привел их с собой. Все угрюмо молчали, ожидая ответа. Никто больше не выкрикивал оскорблений, не пытался нападать, не грозил оружием, но в глазах их таилось нечто пугающее. Ренхарт взглянул себе под ноги, где лежал окровавленный Бьор. Неподалёку на мостовой виднелось и тело неизвестного усатого мясника, которого Бьор зарубил. А где–то у прилавка покоилась старая Люцинда…

Для этих людей нет пути назад. Они знают, что за убийство своего гвардейца наместник Тульба учинит им расправу. И жаждут расправы сами.

Он взглянул на своих солдат — те остановились в неуверенности, ожидая приказов. Кони под ними нетерпеливо фыркали и топтались на месте. Стоит дать команду, и Сенная когорта разгонит взбунтовавшуюся чернь. Точнее, попытается… Семеро против вооружённой толпы?

В той засаде у Порфирового ручья полегли все, кроме самого Ренхарта. И что, опять как на войне? Как тогда? Какой прок кидать их жизни в эту топку?

— Стану на пути… — эхом повторил Ренхарт. — Что ты… Нам столько не платят.

И дал знак своим — опустить оружие.

Марк кивнул, а люди начали нестройно расступаться, освобождая дорогу с площади.

— Что будет с ним? — спросил Ренхарт, кивнув в сторону второго гвардейца, которого несколько малых сумели повалить и обезоружить. — Он всего лишь новобранец и не успел никого здесь убить. Я подтверждаю. Марк того оглядел.

— Оружие не запачкано кровью, — подтвердил он. — Свяжите его, позже разберёмся.

* * *

Выбравшись из стычки, Ренхарт со своими людьми остановился на ближайшем перекрёстке. Требовалось обдумать ситуацию и решить, что им всем делать дальше.

А думать было о чём. Мысли вертелись в голове бешеным ураганом.

Перед глазами всё стоял умирающий Бьор Шатун, его блуждающий предсмертный взгляд и последние слова — почему–то о налогах, будто ничего важнее в жизни Бьора никогда не было. Ренхарт не понимал, что всё это означает. Не понимал, как воровской главарь без намёка на честь и доблесть попал в гвардейцы. Не понимал, почему до самой гибели он вёл себя странно, будто одержимый. Почему он не желал отцепиться от той старухи с её долгом в четыре галарина?Найти здравого объяснения не получалось, однако Ренхарт нутром чуял: в гвардии наместника творилось что–то мерзкое. И почему Бьор не узнал Ренхарта сразу? Ну, допустим, узнал, просто не подал виду…

Не давал покоя и рассказ Марка Лысого о том, что началось на Площади цветов. Действия Посланника Виона — даже если они приукрашены пересказом — казались не только жестокими и дикими до безумия, но и совершенно бессмысленными. По крайней мере, Ренхарт не мог понять, чего точно Вион хотел добиться. Хотя Вион и раньше вёл себя эксцентрично и непредсказуемо, даже в сравнении с прочими Чтецами. Никто никогда не мог понять образа мыслей атрийского Посланника Синода. Может, разве лишь Жведень…

Так или иначе, нужно было решать, что им делать здесь и сейчас. Ведь Сенную когорту расформируют, едва Тульба узнает, что они только что допустили на вверенной территории. И наместнику плевать, что составом в восемь человек они просто ничего не могли сделать. Ему достаточно любого предлога, лишь бы выставить атрийский гарнизон в дурном свете.

В гвардию наместника возьмут, может, пару человек, а остальных выгонят с позором, если ещё не накажут. И что им тогда делать? Идти в разбойники на Королевский тракт? Или в наёмники, что примерно то же самое?

— Сливаю!! — раздалось из окна неподалёку. — Сливаю! Сливаю!

После троекратного предупреждения из окна выплеснули помои. Содержимое растеклось лужицей, которая выпустила тонкий ручеёк под уклон мостовой. Ренхарт обречённо глядел, как зловонная жижа струится вдоль ложбины в сторону мрачного подземного тоннеля — городской клоаки.

Неужто ему уготована та же судьба? Ему и всей его когорте?

Неподалёку валялось старое тележное колесо. Спешившись, Ренхарт в бессильной злобе набросился на него и стал лупить, топтать и пинать ногами, пока спицы не разлетелись в стороны, а полусгнивший обод не посыпался трухой.

— Командующий… — вдруг окликнул его помощник.

Ренхарт обернулся.

— Мы тут сказать хотим… Не только я, мы все… Мы не сомневаемся, что…

Он несколько замялся, запутавшись в словах.

— Ты всё там правильно сделал, Ренхарт, — заступил вместо него другой. — На рынке. Хорошо, что не пришлось идти против людей. Пусть там всякого сброда хватало… Но многих я сам знаю, славные парни… не к добру бы такая резня была.

— Да!… И мы останемся под твоим началом, что бы там ни было. Командуй нами, как прежде!

Все семеро одобрительно закивали.

Они ждут его приказов, потому что не знают, что делать. Ведь они простые воины. Но он тоже этого не знает! Ему тоже нужны распоряжения начальства, только обратиться к прежнему начальству больше нельзя.

Издалека донеслись мерные удары колокола — били полдень.

Ренхарт машинально взглянул в синие небеса. Солнце поднялось уж прилично, а день набирался жару.

«Пробьёт час, и судьба заставит тебя выбирать…»

Так однажды сказал его старый друг. Друг, который знает куда больше. Он точно знает, что им делать!

Разум Ренхарта мигом прояснился, а тревога отступила. Он лихо вскочил на коня.

— Все помнят нашего прежнего капитана гарнизона, Жведа Стужу?

— Жведень?! — обрадовался помощник. — Как же не помнить! Да лучшие были дни, что я помню!

— Вы знаете все, ему пришлось бежать из–за истории с аптекарем, которого Синод обвинил в колдовстве. Так вот… мне известно, что Жведень давно в городе, собирает сторонников. Он и мне предлагал примкнуть, но я отказался тогда. Не знаю точно, что он задумал и на чьей стороне теперь, но ясно одно: если нам удастся пройти через эту передрягу, то только под его началом. А потому вот моё решение. Сенная когорта возвращается к нашему прежнему капитану!

Глава 3

«Только женщина сможет договориться с женщиной»

За пять лет до событий.

— Это возмутительный вздор! Только подумайте: многочисленные зверские убийства, разбой, похищения! Вина этой женщины несомненна, но теперь она заявляет, будто раскаивается! Да она же просто лжёт, скажет что угодно, лишь бы спасти себе жизнь! Она держит всех вас за болванов! За круглых…

— Следите за речью, поверенный! — воскликнул бургомистр, председательствующий на судебном собрании. — Коллегия прекрасно поняла, что вы сомневаетесь в искренности подсудимой. Мы учтём вашу позицию, но подобный тон бросает тень на нашу непредвзятость. Не забывайте, в чьём присутствии находитесь.

— Виноват!… — спохватился тот. — Не сдержался из–за неимоверной наглости…

— Ещё раз так вот не сдержитесь, — перебил бургомистр, придавая лицу многозначительное выражение, — и Торговый дом Дефриз будет лишён права голоса. Ясно вам, поверенный? Теперь слово защитнику!… А вы помолчите пока. Остудитесь.

Поверенный от Дефриз пристыженно замолк.

— Наша позиция прежняя, — вступил адвокат. — Подсудимая признала вину во всех преступлениях, кроме деяний погибшего мужа, в которых её обвиняли ошибочно. Но мы настаиваем, что именно он и вовлёк её в свои преступления, заморочив голову. Теперь же подсудимая осознала пагубность своих деяний, и раскаивается. На том основании прошу суд проявить милосердие и воздержаться от смертного приговора — не только на время известных обстоятельств, препятствующих исполнению оного, но и после.

— Это возмутительно! — воскликнул поверенный. — Торговый дом Дефриз настаивает на смертной казни! Из–за пиратства мы потерпели непреподъёмные убытки и имеем право на полное воздаяние всем виновным!

— Вы получите такое воздаяние. Разве я просил об оправдании? Подсудимая будет признана виновной и содержаться в неволе до конца своих дней. В Маяковой крепости.

— Откуда она сбежит на следующее утро!

— Пустые домыслы!

— Государев страж Востока подписал специальный указ по этому трибуналу, и в нём прописано ясно: к пиратским главарям снисхождение не допустимо!

— Это лишь рекомендация для коллегии, а не обязательный закон!

— Довольно! — прервал перепалку бургомистр. — Вы оба повторяетесь, всё то же самое я слышал вчера. Это последний наш приговор по пиратам Меднопалого, и я намерен поставить точку сегодня. Говорите оба заключительное слово, ежели вам есть, что сказать. Поверенный от Дефриз?

Собираясь с мыслями, усталый поверенный отёр обильно взмокший лоб.

— Хорошо… — начал он. — Пускай к убыткам Торгового дома отнеслись с пренебрежением…

— Это вовсе не так, поверенный… — примирительно начал бургомистр.

— Прошу прощения, председатель, но я всё же договорю, ибо имею такое право!…

Голос поверенного едва не сорвался на крик, отчего бургомистр замолк, лишь нехотя махнув рукой.

— Пускай убытки семьи Дефриз не столь весомы в глазах судебного собрания, — продолжал поверенный, — но эта женщина лично виновна в зверских расправах над командами наших кораблей. Все они были простыми горожанами, ни в чём не повинными жителями Атрии, которые всего лишь нанялись моряками в наш торговый флот. Разве простит Атрия гибель своих честных граждан?

Поверенный приосанился.

— Слышите этот гул? — молвил он, указав жестом на улицу.

За окнами неистовствовала толпа. Сквозь приглушённый гвалт пробивались иногда отдельные крики и проклятья, но большей частью голоса сливались воедино в нечто, подобное гулу штормового моря.

— Так звучит глас народа, — продолжал поверенный. — Горожане в гневе и требуют возмездия за всех, кто погиб от рук Меднопалого и его пиратов. И они имеют такое право, как и Торговый дом! Но что, если городские власти воспрепятствуют возмездию? Я опасаюсь, что люди захотят свершить его сами.

— Поверенный Торгового дома Дефриз не полномочен говорить именем горожан Атрии! — парировал защитник. — Подобным правом наделён лишь Магистрат, глава которого председательствует на суде. Только так.

— Верно, — кивнул бургомистр. — Нет смысла страшить коллегию народными волнениями. Такой довод слишком слаб, ибо находится вне правосудия… Защитник, ваше заключительное слово.

— Что же… — начал тот. — Я лишь напомню, что на этом процессе уже свершилось достаточно казней. Кто виновен по–настоящему, те получили по заслугам и делам своим. Да, народ требует виселицы для каждого из пиратских главарей, но разве огульная казнь всех без разбору, не вникая в обстоятельства, это возмездие? Это месть! Пускай народ жаждет мести, но следует ли нести её именем правосудия? Прошу, председатель, досточтимая коллегия, спросите себя об этом перед тем, как принять решение.

Бургомистр удовлетворённо кивнул. Заключительное слово пришлось ему по душе.

— Судебному собранию предоставлено достаточно доводов. Поскольку в отношении судьбы подсудимой возник спор, то я обязан вынести вопрос на голосование коллегии. Итак: заслуживает ли Сельдора, вдова Каруна Меднопалого, презренного пиратского короля, снисхождения и помилования? Прошу, от каждого один цветок, алый или белый.

Голосование по традиции проводилось с помощью хризантем, считавшихся символом города. И когда члены коллегии, один за другим, выкладывали каждый свой цветок, лицо поверенного становилось всё мрачней. Белых явно оказывалось больше.

— И моя очередь… — молвил бургомистр.

Последняя хризантема упала на блюдо — тоже белая.

— Неслыханно!… — прошипел поверенный от Дефриз, не в силах отвести глаз от цветочной россыпи. — Это же сговор!

— Тишина! — осадил его бургомистр. — Решение коллегии неоспоримо!

— Да уж ясно! Вы здесь только и делали, что затыкали мне рот и высмеивали! Немало, видать, эта девка поднесла кому–то из награбленного! Но Торговый дом Дефриз не смирится с таким произволом! Никогда!

— Поверенный, — заговорил вдруг судья, один из старших. — Я понимаю ваш гнев. Он справедлив, но замолчите и выслушайте. Да, кровопролитная война с Меднопалым была тяжела, и это мрачная страница нашей истории. Но её должно перевернуть, чтобы свободно следовать в будущее. Пиратский флот сожжён, а большинство их главарей повешены, однако если мы не найдём в себе сил остановиться, то и рана наша никогда не затянется… Вспомните, многие шли в пираты не от хорошей жизни. Эти люди такие же горожане, которым нужно показать, что путь к примирению не закрыт. Если же мы завязнем в своей мести, то так и будем топтаться в болоте прошлого. Лишь обычаи дикарей требуют воздать кровью за кровь.

Но поверенный лишь раздражённо развернулся к дверям и зашагал резкой походкой.

— Все судебные решения утверждает наместник! — обернулся он у выхода. — Государев страж Востока! Мы дойдём и до него, и до самого короля Алариса, если потребуется! Эту девку казнят!!

***

Тот день начался с луча утреннего солнца, который вдруг полоснул по векам. Открыв глаза, Сельдора поначалу безучастно наблюдала, как мандариновый диск продирается сквозь морскую дымку. Затем вздрогнула, словно очнулась ещё раз, уже по–настоящему, вскочила с лежанки и плотно прижалась щекой к холодной каменной стене Маяковой башни, лишь бы испить новорождённого тепла, пока оно не исчезло…

Окно камеры выходило на север, а значит дневное светило могло заглядывать к Сельдоре только в летние дни — по утрам и вечерам. Минул очередной год, и вот такое утро вновь наступило. Первое утро нового лета.

Не прошло и пары минут, как солнце спряталось за выступом стены. Первое его явление всегда скоротечно, но ведь лето только начиналось. Уже пятое лето в неволе…

Сельдора окинула взглядом пейзаж за окном. Тихое море, подёрнутый мутной пеленой горизонт, белесые небеса, подпачканные перламутровой зарёй, и город… Постылый город, глухой и мрачный, это он лишил её солнца, он заключил её в каменных тисках, украл у неё жизнь и само будущее! Море и небо — они всё время разные, они ежечасно обновляются, дышат, как живые, и только город всегда одинаков.

Атрия не меняется. Она подобна ходячему мертвецу, смрадному трупу, который из могилы поднял злой колдун для одному ему известных целей. Мертвецу не суждено воскреснуть, но и окончательно умереть вне его власти. Он не может вновь упокоить свои кости в земле и потому обречён до скончания времён гнить, вонять и киснуть в собственном тлене.

Пока лето сменяло лето, в ходячий труп превращалась и сама Сельдора. Это делала с ней Атрия: пожирала и постепенно переваривала, делала частью своей противоестественной натуры.

Поначалу Сельдору обрадовал исход трибунала — ведь наврав про раскаяние и прочую дребедень, она сохранила себе жизнь, да и возможность побега. Но попытки бегства провалились, и со временем стала всё чаще посещать мысль: лучше бы её тогда повесили. Так и случилось бы, не окажись общественный защитник настырен и красноречив. Он добился для неё «снисхождения», и теперь с каждым новым днём Сельдора ненавидела его всё сильней.

— Законник перьезадый, урыла б тебя! — буркнула она утреннему небосклону.

Вернее, тюремной решётке перед собственным носом.

В окно вдруг влетел свежий порыв утреннего ветерка, окатив Сельдору воспоминаниями. Вспомнился тот день, когда ей почти удалось сбежать. Она долго смачивала похлёбкой хлипкие прутья в окне прежней камеры… Однажды те проржавели насквозь, и… Тогда она тоже ощутила этот аромат былой свободы!

Но снаружи её почти сразу схватили и в наказание переселили сюда. Теперь хоть высади окно напрочь — сигать пришлось бы на скалы, с высоты. В том, однако, нашлись и плюсы: город здесь меньше лез в глаза, а моря было видно куда больше.

— Мяя!! — раздалось вдруг позади.

В коридоре сидела местная кошка — медного цвета, с аляпистыми жёлтыми пятнами по шёрстке.

— Золотинка! — обрадовалась Сельдора, едва обернувшись. — Давненько не заглядывала!

Она тотчас присела на корточки и призывно похлопала ладонью по полу.

— Ну иди же, что как не своя!

Та ловко прошмыгнула сквозь решётку и, запрыгнув Сельдоре на колени, расположилась там с королевским самодовольством.

Сельдора обожала кошек. Она не знала ни настоящей клички хвостатой хищницы, ни кто её хозяин — а какая, собственно, разница? Главное, ей дозволялось шастать тут повсюду, сколько влезет.

Очевидно, кошку держали здесь против крыс. Сельдора не брезговала делиться с нею и собственной неказистой пищей, отчего Золотинка быстро к ней привязалась, став ей верной подругой на все годы заточения.

— А мне нечем тебя угостить, — пожаловалась Сельдора, любовно наглаживая мурлыкающую кошку. — Кормёжки не приносили пока.

И действительно, в этот раз припозднились. С чего бы?

Вскоре Золотинка и сама поняла, что съестного ей не перепадёт. Разочарованно мяукнув, спрыгнула на пол — и была такова.

— Шкурная задница! — бросила Сельдора ей вслед. — Жратвы нет, из сердца вон?! Впрочем… — она понизила голос. — Я ничем тебя не лучше…

Спать более не хотелось, а до тюремной похлёбки заняться было нечем. Несмотря на уныние, Сельдора не оставляла мыслей о побеге. И однажды в голову пришёл новый план: натренировать кисть руки так, чтобы её можно было протискивать между тесных оконных прутьев.

Она попробовала сложила ладонь лодочкой и проверила — пролезает. Значит и в тюремные кандалы, при случае, пролезет.

Теперь требовалось поддерживать гибкость суставов, и ждать, когда её захотят вывести из камеры. Неважно, куда, зачем и по чьему приказу — рано или поздно такое случится. К ней явится тюремщик и наденет на ноги и руки кандалы, вот только оковы её больше не удержат…

Тут её мечты о побеге прервали крики снаружи. Как правило, городские звуки не доходили на высоту её новой камеры, так что это значило, что там внизу творится нечто серьёзное.

Сельдора прислушалась, выставив ухо к решётке. Кажется, снаружи кто–то отдавал приказы. Затем послышался лязг оружия, стук лошадиных копыт по мостовой… Город–мертвец вдруг решил доказать, будто он ещё живой. Что за нелепость!

Наконец, крики и шум вроде бы затихли… Как вдруг по прибережной улице пробежал вооружённый отряд.

— Война у них там чтоль? — пробормотала Сельдора себе под нос.

Странно… Судя по наружным теням, время шло к полудню, но обычной утренней похлёбки всё не было. Что такое случилось в городе, что это повлияло даже на тюремный распорядок?

— Мяя!

Сельдора обернулась. У дверей сидела всё прежняя Золотинка, а на полу перед ней лежало окровавленное крысиное тельце.

— Мя! — ещё раз мяукнула кошка, гордо потерев мордочку лапой.

Сельдора прыснула.

— Какая же ты умничка, Золотинка! Вот только крыс я не ем… Сырыми точно…

Тут из коридора донёсся гулкий лязг замка. Наружную дверь открывали.

Кошку мигом как ветром сдуло.

***

В камеру протиснулся объёмистый тюремщик с коровьей рожей. Он обычно и разносил заключённым баланду, но имени своего никогда не называл. Впрочем, даже если бы он и назвался — Сельдора плохо запоминала имена. Людей она различала по кличкам, которые сама для них придумывала. Вот и тюремщика этого она прозвала Коровой.

— Кормёжка сегодня в другом месте, — заявил Корова, поигрывая увесистым жезлом. — Поднимайся и под конвой.

Позади выступили пара его помощников с молотом и кандалами. Для неё.

— Чего там ещё? — буркнула Сельдора, вставая.

Она невольно вздрогнула от собственного голоса — настолько непривычным было его слышать. Слишком уж редко приходилось ей перемолвиться с кем–то хотя бы парой слов.

— Да там… — неуверенно замычал Корова. — Мне с тобой запретили говорить! Шевелись знай.

Пока руки и ноги Сельдоры сковывали цепями, она сохраняла внешнее спокойствие, но тело уже вовсю вспоминало забытые инстинкты. То тут, то там тихонько вздрагивал мускул, а в голове забил тревожный сердечный ритм. Сельдора чуяла, что наступает её момент истины. Вот–вот представится шанс побега. Сейчас её выведут из камеры, а как только Корова отвернётся и потеряет бдительность, можно будет…

— Смотри не выкинь чего, — поймал тот её взгляд на собственном поясе, где свисал короткий кинжал и связка ключей. — Я повадки твои все знаю.

Сельдора мысленно отругала себя за несдержанность. Даже этот туповатый мордач её намерения по лицу прочёл. Но ничего, всё только началось.

Пока её вели по коридорам, где–то впереди на миг показалась Золотинка — мелькнула рыже–пятнистой шёрсткой и тут же спряталась за углом. Похоже, кошка побаивалась местных тюремщиков.

«Вот бы и тебя удалось отсюда забрать!» — думала Сельдора, осторожно прикидывая, легко ли удастся высвободить из кандалов тренированную руку.

Сельдору препроводили в одно из комендантских помещений. Только вот вместо тюремного коменданта там оказалось странноватая компания.

Мужчина в мантии строгого вида, как у начитанного чиновника, тихо беседовал с какой–то важной дамой в богатом наряде. А у стены поодаль стоял навытяжку диковинный смуглокожий стражник, в тюрбане и с кривой саблей за поясом.

Сельдора окинула всех троих быстрым взглядом — оружие имелось только у тюрбаноголового. До чего же он странный… Из никкерских земель?

Чиновник стоял спиной и лица его Сельдора не видела. Старушке же, его собеседнице, давно бы пора поседеть от возраста, однако волосы её упрямо хранили налёт урождённой рыжины.

— Господин бургомистр… — промычал Корова.

Человек в мантии начал оборачиваться на голос…

Бургомистр?!

Сельдору словно молнией прошило. В голове мгновенно сложился план.

Освободиться от кандалов. Взять шишку в мантии в заложники. И бежать. Бежать на свободу!!

Следующие мгновения пронеслись, как в дурмане. Она рванула руку — натренированная кисть сжалась, выскочила из железного кольца. Клочок живой кожи так и остался на нём висеть, но боли Сельдора уже не чувствовала.

Она со всей дури пихнула неуклюжего Корову, вырвав у того цепь ручных кандалов.

Лязгнули кандалы на ногах — падающий тюремщик дернул их на себя. Вдруг раздалось злое шипение пополам с диким кошачьим визгом, и Корова взвыл от боли.

Но Сельдоре было не до этой катавасии. Шишка в мантии стоял рядом, и она рванулась к нему, целясь придушить собственной цепью.

В тот же миг сбоку блеснула острая молния.

— Прочь, не то его удавлю! — возопила Сельдора.

Она уже охватила цепью шею чиновника, как кто–то крепкий и мускулистый повалил их обоих.

Через миг она оказалась прижатой к полу, а горлом ощутила неприятный холодок стального лезвия.

— Я тэбя пэрвый рэзать! — сообщил кто–то на ломаном языке. — Атпускай господин Вэнтур!

У дверей, меж тем, продолжала бесноваться кошка, а Корова шумно пыхтел и мычал, пытаясь от неё отбиться.

— Ай!! Беатриче, что ты!

Кошачий вой.

— Да не трогай ты мою Беатриче! К бургомистру на помощь!

Снова шипение и визг.

Тут холодное лезвие шевельнулось и вдавилось Сельдоре в горло.

— Атпускай господин! — произнесли приказ над самым ухом.

Ясно, что это был тот смуглокожий стражник в тюрбане.

— Ну!!

Делать было нечего. Чиновника в мантии пришлось выпустить.

Давление лезвия тотчас ослабло, но подняться с пола Сельдоре не позволили.

— Пусти… — прогундосила Сельдора в каменную плиту. — Нечисть никкерская…

Тюрбаноголовый, однако, просьбе не внял, а только выкрикнул что–то хлёсткое на своём наречии и вновь выразительно шевельнул саблей.

— Отпусти её, Кассаб… — проскрипел незнакомый старческий голос. — Всё в порядке, от неё следовало ждать. Где труп, туда слетаются вороны.

Вес стражника моментально пропал. Он убрал саблю, а сам стал рядом.

Сельдора смогла, наконец, приподнять голову, и тотчас увидела перед носом пару модно разукрашенных сапог — того самого чиновника, которого пыталась взять в заложники. А затем разглядела его и целиком.

Это был он! Отрастил аккуратные усы под стать подтянутому виду, но это точно был он!

Тот самый защитник, адвокат на суде пятилетней давности. Именно он спас её тогда от петли, добившись заключения вместо казни. Это он обрёк её гнить в неволе!

— Латар Вентр! — прохрипела она исказившимся голосом. — Будь ты проклят, подлец перьезадый!

— Хоть имя моё вы наконец запомнили… — пробормотал тот, растирая шею. — Спасибо и на том. Не напомнить ли, что вы мне жизнью обязаны?

— Посадил в клетку, как зверя! — злобно процедила Сельдора, поднимаясь на ноги.

— Предпочли бы каторгу? — деловито поинтересовался Латар. — Увы, женщин у нас на галеры не отправляют. Между прочим, простолюдинов в заключении вообще не принято содержать, кроме как до суда. Вы повинны в морском разбое, а за это один приговор — виселица. Но учитывая ваше положение пять лет назад…

— Законник перьезадый! Да уж лучше петля, чем такое!

— Молчать! — рявкнул Корова. — Как чуял, что–нибудь выкинешь!

Он отбился, наконец, от кошки и теперь забирал цепи Сельдоры назад в свои руки.

— Господин Вентр наш бургомистр! Обращайся к нему, как положено!

— Ещё в бургомистры заделался! — фыркнула Сельдора. — Да не дёргай меня так, рыло ты коровье!… Не видишь — рука ободрана!

— Заделался? — переспросил Латар, расправляя помятую мантию. — После того, как прежний бургомистр почил вечным сном, Магистрат Атрии избрал меня на его место, это правда. Потому в моей власти предлагать преступникам сделки с законом. Вот для чего я здесь. Желаете ли выслушать, или продолжите кидаться душить всё, что видите? В последнем случае вас вернут в камеру. Немедля.

Его деловитый тон заставил Сельдору угомониться.

— Вижу, всерьёз вы не испытываете никакого раскаяния за свои преступления, — продолжил бургомистр. — И всё же, вам выпал шанс искупить вину, оказав городу услугу.

Сельдора с подозрением оглядела присутствующих. С Перьезадым всё ясно, но кто такая его престарелая спутница? Загадочная старушка явилась сюда не просто так, хоть и держится пока в стороне.

— Что нужно? — спросила Сельдора. — И почему я?

— Вы вдова Меднопалого, а после поимки и казни оного сами предводительствовали над его пиратами. Нынче флот ваш разгромлен и сожжён, а вы находитесь здесь, но вчерашние морские разбойники не канули в небытие. Многие нашли себе иные занятия под стать порочной натуре…

— Ближе к делу. Я прекрасно помню, что вы убили моего мужа, и ещё половину наших людей. Чего вам теперь от меня надо?

— Требуется снова их возглавить… Проще говоря, мадам Сельдора, вы хорошо знаете весь этот сброд, а они прекрасно знают вас. Кто слушался ваших приказов прежде, послушается и теперь. Вашей команде надлежит выполнить одно задание, грубое и опасное, но одновременно деликатное.

Сельдора дерзко фыркнула.

— Всего–то?! Так бы сразу и сказал. Что бы там ни было, я согласна.

Латар взглянул на неё с осторожным прищуром. Он не был склонен доверять жене жестокого разбойника, которым теперь детей пугают.

— Если меня за это освободят, — добавила Сельдора. — Освободят же?

— Безусловно. В случае успеха дела.

— Ну так вперёд! Снимайте с меня кандалы, и с песней!

— Ты лжёшь, милочка, — задребезжал вдруг старческий голос. — Как на духу. И просто сбежишь, едва окажешься за стенами Маяковой башни.

Говорила загадочная престарелая дама.

— Я попрошу оставить нас наедине, — обратилась она к остальным. — Наедине с мадам Сельдорой.

Все обернулись к ней с неподдельным изумлением. Только стражник в тюрбане продолжал стоять навытяжку, безучастно уставившись в точку перед собой.

— Наедине?… Это совершенно невозможно! — откликнулся Латар.

— Не положено! — промычал Корова, на всякий случай натягивая цепь Сельдоры.

— Всё же, оставьте нас, — повторила старушка, усилив нотки настойчивости. — Не переживайте за моё здравие, господин Вентр. Кассаб всегда меня защитит.

Смуглый стражник ожил, едва услышав собственное имя, отшагал от стены и покорно стал подле старушки, положив ладонь на рукоять сабли.

— Но… госпожа… — недоумевал Латар. — Вы хорошо понимаете, с кем…

— Я прожила немало и понимаю куда больше вашего! — возмутилась старушка. — В присутствии такой толпы договора не заключить.

Она покосилась на тюремщиков. Бургомистр недовольно вздохнул, но намёк понял.

— Тогда… — он обернулся к Корове с помощниками. — Просьбу госпожи необходимо выполнить. Под мою ответственность.

Немного помешкав, те вышли.

— Вы нас тоже оставьте, господин Вентр, — добавила старушка непреклонным тоном. — Пусть вы неплохо подкованы в законах, но сейчас речь о другом. О сделке и о том, как она будет обеспечена. Запомните: только женщина сможет договориться с женщиной.

***

— Харизма… — задумчиво проскрипела престарелая собеседница. — Тебе знакомо это понятие, или пираты слов таких не слышали? Это природный дар, талант вести за собой людей. Непростой талант. Вот наместник Тульба считает, что солдатню нужно шпынять и муштровать, но это потому что настоящей харизмы в нём нет. Да, когда–то следует людей приструнить, проявить с ними твёрдость, но в иных обстоятельства лучше дать им делать своё дело, а иногда их требуется воодушевить словом. Тот, кто обладает харизмой, всё время чует, как ему должно себя вести. За таким предводителем люди готовы идти хоть в огонь. Жаль, что и сами вожаки редко понимают, в чём их харизма.

Сельдора молча внимала речам рыжей старушенции и гадала, кто же она такая? Тон её заметно поменялся, едва их оставили наедине. Стал жёстче, острее. Во время разговора она почти не отрывала от Сельдоры взгляда — спокойного и даже немного безучастного. Она глядела как бы насквозь, словно собеседница была для неё прозрачным стёклышком.

Сельдоре, напротив, не удавалось уловить во взгляде старушки ровно ничего. Ни нависшие над серыми глазами складки старческих век, ни морщинистое лицо не выдавали её подлинных мыслей. Хуже того — никак не получалось подобрать ей пригодного прозвища. А ведь прежде Сельдора могла сходу придумать меткое прозвище всякому, кто попадался ей на пути.

Тюрбаноголовый Кассаб, между тем, преданно стоял подле хозяйки, изображая смуглую статую.

— Меднопалый, король пиратов, обладал харизмой, — продолжала старушка. — Среди морских разбойников он слыл легендой. Мне известно, что те шли за ним не просто ради наживы, а потому что верили, будто за ним следует удача. Не будь того, ему не удалось бы собрать такую пиратскую флотилию.

— А вы его убили, моего мужа! Устроили подлую засаду! И какой сделки теперь с меня просите?

— Даже не думай меня дурить, дорогуша. Я знаю, что ты ни капли с того не расстроилась. Вы с ним не были сильно дружны, так ведь?

Сельдора хмуро прищурилась, ещё раз полоснув взглядом по старушечьему лицу. Пожалуй, лучше ей сейчас не врать.

— Он был чёрствый деспот… И долго я о нём не скучала, это правда. Если без базара.

Старушка решила оживить своё лицо, продемонстрировав на нём смесь эмоций — удовлетворения от признания Сельдоры, а также какой–то ностальгической грусти о былом. Удивительно, но такого скупого проявления человечности хватило, чтобы Сельдора внезапно ощутила мимолётную расположенность к этой женщине. Но тут же отбросила это чувство прочь, испугавшись его.

— После казни пиратского короля, — заговорила та, вернув на лицо непробиваемую маску, — мы надеялись, что и разбойники его рассеются, кто куда. С разрозненными бандами всегда справиться проще.

«Мы»? Что значит это «мы»? Кто она?

— Только не тут–то было… — продолжала скрипеть старушка. — Пиратский флот Меднопалого возглавила ты. И твоя харизма оказалась не хуже его, а грабежи стали лишь наглее… Особенно на мои корабли.

«Мои корабли»? Неужели…

— Прошёл слух, будто вдова мстит за мёртвого мужа… И никто не шёл в море, не написав перед тем завещания. Да и то, мне пришлось обещать немалые гарантии семьям моряков, кто погиб от рук пиратов. Иначе палубы оставались пусты.

— Медная ведьма!… Ты!

Сельдора вскочила из–за стола, отчего статуя Кассаба молниеносно очнулась и выхватила саблю.

— «Медная ведьма»? А пока я была моложе, да волосы не так седы, меня звали Медной хризантемой…

Сельдора уселась обратно, тем самым позволив Кассабу вернуть клинок в ножны.

— Среди нас тебя звали ведьмой. Не мечтай.

— Ты удивишься, дорогуша, коли узнаешь все неприятные прозвища, коими меня, бывало, величали… Однако запомни: тебе дозволено называть меня «госпожа Дефриз», и никак иначе.

— Богатеи Дефриз? На трибунале ваш Торговый дом настаивал на моей казни. Я это хорошо помню. Почему я должна верить тебе после такого?

— А ты и не должна. Как и я тебе не верю. Мы же вовсе не подруги, милочка. Потому для нашей сделки и потребуется… обеспечение.

Ненадолго наступило молчание.

— Пять лет утекло, — заговорила Сельдора. — Что за прок тянуть старые дрязги… Какое там дельце вам с Перьезадым надо было провернуть? Что–нибудь скользкое, наверное, коли пришли ко мне. Но в обмен на свободу и хорошую плату я согласна помочь. Такова твоя сделка?

— Так и есть, — кивнула госпожа Дефриз. — Только вот ты лжёшь, милочка. Кто поверит голому слову, если слово это пиратское?

— Что же мне, самой голышом тут сплясать, коли голого слова мало? — съязвила Сельдора. — И что там за работа? Небось украсть что–то где–то? Может, украсть кого–то?

— Украсть?… Скорее отнять. Но перед тем, как я расскажу о самом деле… Тебе следует знать, чем будет обеспечена наша сделка. Что стоит кону.

Последние слова были произнесены таким тоном, что Сельдора почуяла противный холодок вдоль хребта. Такой холодок всегда предвещал дурное.

— Господин Вентр верно подметил, преступников держат в неволе лишь до суда. Пиратов затем просто вешают. А добиться для тебя милости он смог лишь благодаря одному обстоятельству… Твою казнь — приговори тебя к ней — пришлось бы отсрочить всё равно. Ведь ко времени трибунала ты уже носила под сердцем дитя.

Комната вдруг закружилась. В глазах помрачнело, а Сельдора вцепилась пальцами в стол.

Все пять лет неволи она не желала ничего знать о судьбе сына. Его отобрали почти сразу после рождения, и тогда Сельдора вычеркнула его из памяти. Даже думать о нём боялась — иначе тоска и уныние давно бы её одолели, свели в могилу. Она уже давно смирилась с тем, что никогда больше его не найдёт и не увидит — вернее, думала, что смирилась.

Но рыжая ведьма сказала одно пару слов, и рана вдруг открылась заново. Сельдора внезапно осознала, что у неё есть слабое место, от которого ей не избавиться. В комнате стало невыносимо душно, ей почудилось, что её лишают свободы повторно — хотя как можно заточить кого–то дважды?

— Медная ведьма! — вырвалось у неё. — Что с моим сыном? Что ты с ним сделала?!

— «Госпожа Дефриз»! — настойчиво потребовала старушка. — А твой малолетний сын… С ним пока всё в порядке. До сего дня он находился в приюте работного дома.

— Что значит «до сего дня»? А теперь?… Что с ним?

— Теперь он в другом месте. И если ты надеешься увидеть его целым и невредимым, тебе придётся исполнить все условия. Тем и будет обеспечена наша сделка.

— Это разве сделка? Это шантаж…

— Не инжир из коня валится. Поверь мне, в делах коммерции грань между тем и другим тоже бывает едва заметна! Но… селёдка висит на собственных жабрах, так же моряки говорят? Пиратское прошлое ещё долго будет к тебе цепляться и тянуть ко дну. Корень всех твоих бед — в нём.

— Вот змея… — прошипела Сельдора, но замолкла, едва заметив недовольное выражение на лице старушки.

— Что от меня требуется? — спросила она спустя паузу. — Госпожа… Дефриз…

Та кивнула, довольная её покорностью.

— Что ж, слушай. Я расскажу основное, а далее посветят другие. Тебе надлежит взять Алознамённую гавань с моря и удерживать её, покуда там не высадится городское ополчение. Кое–кто уже подобрал для налёта команду лихачей, которым обещана хорошая плата. Уверена, половину из них ты хорошо знаешь. Можешь отобрать, кого хочешь, из них, или набрать кого ещё, кто у тебя на прицеле. Это всё твоё дело. Главное, ты должна держать свой сброд в узде. Не моё дело, какими посулами, угрозами, или чем ещё. Алознамённая гавань должна быть взята до заката. Цену провала ты знаешь.

— Что вы там затеяли?… — встрепенулась Сельдора. — Какое ещё «ополчение»? Это связано с тем, что сегодня творилось в городе?

— Наши цели и причины тебя не касаются, милочка. Главное, чтобы твоя роль была тебе ясна. Да, в городе начались волнения, которые скоро перерастут в большой бунт. Этим тебе и надлежит воспользоваться. Королевский порт обычно под хорошей охраной, но теперь гвардия наместника окажется разбросана по всему городу, и вот тогда ты ударишь ему в тыл…

Госпожа Дефриз продолжала объяснять, что–то про подкупленных никкерцев, но Сельдора уже не слушала. Она и представить не могла, что от неё потребуют, а знай о том сразу — скорее всего, отказалась бы. Но старая ведьма поймала её в такую ловушку, из которой Сельдора не находила выхода. Уже поздно было отвечать «нет».

Вдруг она почуяла, как кто–то пушистый ласково потёрся о голень.

— Мяя! — прорезалось из–под стола.

Рыжая кошка запрыгнула Сельдоре на колени и настойчиво заглянула в глаза, требуя внимания. Она явно считала, что совершила сегодня боевой подвиг, когда самоотверженно напала на Корову. И теперь желала получить за это вознаграждение.

Интересно… Кошке нужна только жратва и чтоб её гладили. Всё прочее ей по боку, даже пиратское прошлое хозяйки. Найдётся ли в мире хоть одна такая же живая душа?

— У меня ещё условие, — глухо молвила Сельдора, запустив пальцы в мягкую шерсть. — Кроме денег и свободы.

Госпожа Дефриз замолчала, вопросительно взглянув.

— Я беру Золотинку с собой. И мне плевать, если Корове это не понравится. Хочешь заполучить Алознамённую гавань — значит кошка моя. А ещё… Пусть меня уже накормят, наконец! Нас обеих. До отвала.

***

Бургомистр аккуратно свернул бумагу, на которой едва просохла свежая подпись Сильвинеры Дефриз.

— Ваш Торговый дом выступал главным частным обвинителем, посему декларация о примирении позволяет мне освободить Сельдору. Всё будет оформлено, как полагается.

Усаживаясь в экипаж, он спрятал документ в складках мантии.

— Как пожелаете, господин Вентр, — проскрипела старушка. — Примирение так примирение. Также и в торговых делах: подоплёка сделки зачастую имеет мало общего с тем, что записано на бумаге. Мне к такому не привыкать… Витош! — крикнула она кучеру, — Выезжай, да правь затем к Ракушечному мосту!

Экипаж двинулся с места, покидая двор Маяковой башни. За воротами уже открывалась узкая переправа через канал, а за ней — Южный город.

Латар сидел молча, но хмурые морщины на лбу выдавали, что многое в истории с Сельдорой ему не нравится.

— Госпожа Дефриз… — заговорил он наконец. — Я понимаю, что в борьбе со злом иногда приходится следовать… спорному пути. Однако… вы не считаете, что похищение ни в чём не повинного дитя, затем шантаж его матери… Не слишком ли?

Старушка внимательно на него посмотрела.

— Не нагнетайте драмы. Судьба детей в работном доме всегда незавидна. А теперь, когда я его оттуда забрала, ему позавидуют отпрыски даже знатных семей. Коли мать его не вздумает наделать глупостей, конечно.

— А… мне интересно, что вы станете делать с малолетним сыном Сельдоры, если та всё же нас предаст?

— Вот что вас тревожит? Не думайте сразу о плохом, бургомистр. Я предстоятельница уважаемой купеческой семьи, а не детогубительница. На переговорах мы порою блефуем, но при этом хорошо понимаем истинные пределы возможного. Если Сельдора нас предаст, то сын её вновь станет тем, кем был рождён — безродным сиротой. Он вернётся в работный дом, только уже в другом городе, где эта девка никогда его не сыщет… Коли она захочет свою свободу украсть, а не заработать, то оплатит за неё иначе. Своим будущим.

— Значит, вы её до сих пор ненавидите… — задумчиво молвил Латар. — Спустя годы…

— Ненавижу ли эту девку? — покосилась госпожа Дефриз. — Да ещё как! Сколько крови она мне попила! Пять лет назад я не испытала никакого удовольствия, когда вы зачем–то добились смягчения её приговора. Но раз уж было решено сохранить ей жизнь, то она должна раскаяться, по–настоящему, а не на ваших юридических бумагах! Правосудие, которым вы так восхищаетесь, оно здесь бессильно, а вот я могу понудить эту девку понять свою вину, и осознать, сколько зла она всем причинила, и покаяться её тоже заставлю! Если вы мне не верите, господин Вентр, то вы меня недооцениваете.

Произведя такую сентенцию, госпожа Дефриз распалилась до хриплой одышки, а Латар всерьёз встревожился о её здравии.

— Хорошо–хорошо, — успокоил он её. — Мне ясны ваши мотивы. Только…

Он призадумался, взглянув в окно экипажа.

— Что «только»? — раздражённо переспросила старушка.

Тут из переулка вывернулась группа местных молодчиков. Некоторые были уже вооружены чем–то, похожим на дубины.

— К Портняжке! — донёсся голос. — Говорят, он там клевцы раздобыл! Через друзей в Северном городе!…

— Глядите, — заговорил бургомистр, провожая нестройную гурьбу взглядом. — Атрия на пороге восстания, и мы с вами собираемся это поддержать, хотя пять лет назад представить такое было немыслимо… А помните, с чего всё начиналось?

— Что вы имеете ввиду? — недоуменно взглянула госпожа Дефриз.

— В том–то и дело, что ничего. Явного начала не было, ведь события набирали оборот постепенно. Вспомним вот конец Войны кузенов. Кровопролитие окончилось, но в разрухе лежала вся страна, кроме наших восточных земель. И потому корона обложила цветущую Атрию тяжкими налогами, что вызвало недовольство в городе, которое со временем нарастало. Потом ещё эта война с пиратами… Потому, кстати, столько людей и шло к Меднопалому — они обеднели, им некуда было деваться. Всё же, прежний наместник, от Алариса, старался горожан умиротворять так и сяк, чем худо–бедно удерживал равновесие на протяжении многих лет, но в корне ничего изменилось. И вот король–регент Рамис поставил Государевым стражем этого Тульбу, который решил навести порядок железной рукой. Это, однако, тоже ничего не решило, зато стало обозлять всё больше людей. К тому же, появилась новая ересь, и безбожники, которые спелись с недовольными. В дело тогда ввязался Синод, начались эти ужасные перерождения, о которых в годы правления Алариса все успели позабыть… Однако безбожники никуда не пропали, а лишь снискали сочувствия среди горожан. Противостояние в городе стало ещё острей, и Тульба с Вионом принялись искать и наказывать всё больше «подстрекателей», «заговорщиков» и «совратителей умов». Наконец, минувшей зимой гвардия наместника схватила вашего внука, потому что его торговый конкурент ложно обвинил семью Дефриз в заговоре. И хотя Бельшазнавара тогда отпустили, после такого вы и впрямь вступили заговор — уже настоящий. Я думаю, вы что–то поняли в те дни, наверное что от наместника Тульбы можно теперь ждать чего угодно. А что сегодня? Из–за «Божественной трагедии» Виона весь город вдруг осознал, что оказался по ту сторону грани между добром и злом. Постороннему происходящее сейчас на Площади цветов покажется, наверное, сущим безумием без цели и смысла, но этот итог венчает всё, что случалось у нас в последние годы. Когда же мы свернули на тропу безумия? Какое событие в этой цепи было бесповоротным? Никакое и все сразу. Никто не заметил перехода, поскольку грань эта оказалась прозрачна. Люди не видели зла, когда оно стояло рядом, и вот мы вынуждены искать путь обратно, назад за его незримую грань. Только среди путей назад нет хорошего. Выбирать остаётся между плохим, ужасно плохим и невыносимым.

— К чему вы ведёте, бургомистр? — поморщилась Сильвинера. — Как городские события связаны с этой пиратской девкой?

— А вот как… Вы сказали, что в отношении её дитя не имели ввиду самого плохого, и я охотно вам верю. Что же, пускай шантаж нераскаявшейся разбойницы её сыном это необходимое малое зло, которое мы должны допустить ради будущего блага. Но что… что, если подобно наместнику Тульбе, события заставят нас сдавать злу всё большее? Что, если завтра мы окажемся способны, даже вынуждены, совершить такое, о чём сегодня не можем даже помыслить? И тогда народный гнев разгорится уже против нас, а не Тульбы с Вионом.

Старушка только хмыкнула и отвернулась в окно, не сразу найдя ответ.

— Я полагаю, — заговорила она наконец, — что такой ревностный поборник морали и справедливости, как вы, остановит нас намного раньше, чем мы дойдём до конца столь гибельного пути. Витош!! Скоро там до Ракушечного моста?!

— Почти на месте, госпожа! — отозвался кучер. — Только через мост… нету хода…

Экипаж остановился, как бы услышав его слова. Латар, поймав недоумевающий взгляд старушки, да и сам тоже встревоженный, высунулся в окошко кареты. Глазам его предстала горбатая дуга моста, а по ней шествовала конная колонна.

— Гвардия наместника!… — выдохнул он.

Его заглушил сигнал трубача.

— Дорогу именем Государева стража! — загремел голос предводителя колонны. — Освобождай путь! Прроочь!!

Карета стала крайне неудачно, как раз напротив съезда с моста, так что оклик относился именно к ним.

— Нно!! — натянул вожжи перепуганный кучер.

Он с трудом успел увести экипаж в сторону, а затем в перекрёстную улочку, прежде чем карета успела бы помешать надвигавшимся войскам.

— Началось… — тихо молвил Латар.

Он завороженно глядел на череду всадников в гвардейской броне, шествующих мимо кареты двумя колоннами.

— Выглядят внушительно, — откликнулась госпожа Дефриз, тоже выглянув из экипажа. — Лучшие отряды наместника?

Бургомистр кивнул.

— Я всё думал, зачем Тульба с Вионом сами спровоцировали людей своей «Божественной трагедией». И, кажется, разгадал замысел… Наместнику надоело хватать бесконечных «подстрекателей». Это не давало результата, ведь люди теперь в открытую ведут разговоры о восстании. Он понял, что время работает против него и испугался потерять инициативу, испугался хорошо подготовленного бунта. Вот почему он решил спровоцировать людей, пока те не готовы. Если в городе вспыхнут лишь разрозненные мятежи, то гвардия их легко подавит. Так Тульба хочет показать горожанам, что даже открытое восстание обречено на провал.

— Он опять надеется, — задумчиво заговорила старушка, — что после его победоносного шествия бунтарские настроения стихнут. Только новой стрелой вперёд пущенную не воротишь. Как и раньше, успех продлится недолго, а конфликт лишь продвинется на новый уровень насилия. Но что важнее, после каждого такого акта устрашения наместник терял союзников. Кто у него теперь остался? Только эта гвардия, да Посланник Вион.

— Ещё вон те зверюги, — кивнул Латар.

Следом за конницей следовала свора огромных боевых давнов. Злобно рыча и лая друг на друга, они заранее рвались с цепей. Казалось, им было всё равно, кого трепать и терзать, хоть случайных прохожих, хоть всадников впереди. Тем не менее, на своих канициров — особых псарей по давнам — они не нападали.

Последний зверь, заметив карету в переулке, вдруг замер, затем дёрнулся с цепного поводка и глухо зарычал. Короткая серая грива поднялась торчком, а желтоглазая морда вперилась прямо в бургомистра — свирепо и неотрывно, как умеют глядеть на жертву только давны. Латар невольно отпрянул.

Тут с запяток послышался звон стали, видимо, это Кассаб достал свой ятаган. Вряд ли никкерец думал пускать его в ход, скорее вытащил машинально, но давн в тот же миг будто взбесился. Залился злым лаем, рванулся с цепи так, что державший его каницир едва устоял на ногах.

— Саблю в ножны, тюрбан ты безголовый! — заорал тот. — Он кидается на того, кто с оружием в руке!

Кассаб послушался, и давн сразу угомонился, позволив канициру увести его прочь.

— Не знай я о военных заслугах вашего бородатого друга, — задребезжала госпожа Дефриз, — я бы сказала, что песенка бунтовщиков спета. Капитан Стужа успеет организовать горожан, чтобы они смогли хотя бы призадержать всю эту братию?

— Жведень умелый военачальник, это правда. Он выходил из немалого числа передряг. Но исход зависит не от него одного, мы тоже должны действовать по заданному плану.

— Тогда здесь наши пути расходятся, господин Вентр. Мне надлежит следовать в Северный город. Нам обязательно следует привлечь молодую Лотнор, только вот переговоры с ней простыми не будут. Потому я и откладывала их до самого конца… Видите ли, она однажды пыталась меня убить.

— Селина Лотнор?!! — вытаращился бургомистр. — Вас?! Почему?!

— Почему?… Кто знает, почему гусь босой?… Не пугайтесь так, думаю я найду с нею общий язык. Я, кажется, уже вам говорила: только женщина сможет договориться с женщиной.

Глава 4

«Звёзды падут, и вечное солнце воссияет над каждым»

Колонны гвардейской кавалерии продвигались медленней, чем раньше. Улочки неуклонно мельчали, стискиваемые стенами замызганных домов, и порядок пришлось уплотнить.

— Ну и вонь… — скривился предводитель, покосившись на чёрную пасть подземной клоаки, что зияла с переулка. — Чуешь, смрад с ног сшибает — знай попал в Конюшенные тупики…

Горожан на их пути больше не показывалось, редкие лавки заперты, а ставни везде оставались наглухо закрыты. Эта часть города будто вымерла от чумы или ещё какой напасти.

Конечно, местные могли загодя заметить приближение столь большой кавалькады при полном вооружении. Да и непрестанный перелай своры давнов, которых вели следом, разносился, наверное, на все соседние кварталы. Горожане благоразумно опасались попадаться на глаза, и в том не было ничего сверхъестественного.

Но тем не менее… столь пустые улицы всё равно выглядели подозрительно. Ведь в Северный город поступали ясные донесения, что именно в Конюшенных тупиках, средоточии преступности и вольнодумства, уже зачинается новый бунт. Потому наместник Тульба послал сюда свои войска. И вот, они явились, однако никаких признаков восстания не обнаружилось.

— Стой на месте! — рыкнул командующий, выйдя на новый перекрёсток. — Старшего каницира в авангард!

— Старшего каницира к командиру! — побежала команда по конной веренице. — Старшего каницира к командиру!

Командующий, между тем, огляделся. На поперечном проулке — насколько тот просматривался — всё так же безлюдно. Странно, что до сих пор не встретилось ни одного патруля городского гарнизона… Сбежали, что ли?

Тут взгляд зацепился за надпись, выведенную углём по боковой стене. Раскинувшись сразу на несколько домов, она гласила:

ЗВЁЗДЫ ПАДУТ, И ВЕЧНОЕ СОЛНЦЕ ВОССИЯЕТ НАД КАЖДЫМ

Командующий нахмурился. Такие надписи уже давно появлялись тут и там, по всему Южному городу. Чаще, правда, писали короче: «ЗВЁЗДЫ ПАДУТ» или «ЭРА ВЕЧНОГО СОЛНЦА». Или рисовали солнечный диск с лучами — незамысловатый символ еретиков–безбожников, который они придумали в насмешку над священной звездой Богини. Именно потому их частенько величали «солнцепоклонниками», хотя на деле никакого культа солнца они не исповедовали.

Подобные художества надлежало стирать немедля, а самих рисовальщиков — ловить и нещадно пороть.

— Явился, ваша милость! — отсалютовал подоспевший каницир, одетый в чёрно–жёлтую форменную одежду, и оттого похожий на бескрылого шершня.

— Нужны твои давны. Нескольких ищеек в те переулки. И пускай разнюхают, где все прячутся. Здесь на нас засада, нутром чую!

— Будет!… — выкрикнул было каницир, но вдруг запнулся. — Э… Осмелюсь… Разрешите возразить, ваша милость?

— Что не так?

— Виноват, но ищейки тут бесполезны. Чуете, какой резкий запах повсюду? Он им нюх отшиб…

— Вонючие Тупики… — процедил командующий.

Не спешиваясь, он выступил на середину перекрёстка, осадил коня и зычно закричал на всю округу:

— Слушай приказ среброродного Тульбы, Государева стража Востока! Все, кто повинен в подстрекательстве к мятежу будут схвачены и после казнены, а кто воспротивится с оружием в руках — умерщвлён на месте! Однако тем из бандитов, кто сдастся без сопротивления и выдаст своих главарей, велено даровать прощение!

Он замолк, оглядывая закрытые окна. Никакого ответа. Только со стороны арьергарда доносился гулкий лай боевых давнов.

— Тем же из честных горожан, кто выдаст бунтовщика, или безбожника, казна платит вознаграждение! По галарину за каждого!

Опять молчание. Где–то захлопнулись ставни.

А есть ли в Конюшенных тупиках честные горожане? Тут что ни дом — то притон.

— Кто сообщит важные сведения о преступных планах, — договорил всё же командир, — тому тоже полагается галарин серебром!

Внезапно в проулке взвыл сквозной порыв ветра. Только вместо свежести, какую ветер обычно несёт, на командующего повеяло тошнотворным смрадом.

— Чтоб вам сдохнуть всем! — сплюнул он.

Тревожное предчувствие не отпускало. Можно разделиться на малые отряды и прочесать переулки…

А может, того от них и ждут? Чтобы перебить по частям? Нет, пока слишком рискованно. Лучше продолжать двигаться по одной улице до конца, а уж там станет виднее.

Он обернулся к своим.

— Шагом! — раздался приказ. — Да будь начеку! Окна, ставни — глаз с них не спускай! Стрелкам — арбалеты на взвод!

Так они углубились ещё на два или три безлюдных перекрёстка. Улицы, казалось, становились только грязнее, стены вокруг — мрачней и угрюмей, а зловонные миазмы — гуще и тяжелей. Там и сям попадались рисунки кружка с лучами и подписи про грядущее вечное солнце. Встретилась, наконец, и пара живых людей, правда ими оказались в гробовину пьяные бродяги, что валялись у обочины в обнимку, в луже зеленисто–творожной кашицы. Из них не удалось вытрясти ничего, кроме мычания.

Конюшенные тупики не зря имели дурную славу: здесь ютились самые убогие и нищие слои городского населения, которых судьба выкинула на задворки жизни.

Вдруг на боковой стене командующий заметил новую надпись:

ОНА ВАС НЕ СПАСЛА

Под угольно–чёрными буквами красовался грубоватый, но вполне доходчивый рисунок выпотрошенного кабана, с языком набекрень и косыми крестами вместо глаз.

— Стой на месте! — разнёсся приказ.

Конные колонны немедля остановились, а командующий поравнялся с этим художеством.

Тут краем глаза ему почудилось движение в конце улицы. Он резко обернулся, однако там оказался всего лишь бродячий пёс, который некстати вывернулся из–за угла. Исхудалый, с оторванным ухом и багровыми волдырями, что проступали на плешивых боках, он сам походил на живое воплощение Конюшенных тупиков, словно олицетворяя всю их жалкость и убожество. При виде гвардии Государева стража пёс настороженно замер, а затем испуганно взвизгнул и бросился наутёк.

«Она вас не спасла?…»

Даже Богиня вас не спасёт, вот что значила надпись. Коли зашли так далеко — считайте, что вы уже мертвецы.

Командующий ещё раз покосился на рисунок проткнутого кабана и машинально прикрыл рукой собственную грудь, где красовалась пара серебряных кабанов Тульбы. Ему вдруг стало не по себе, будто он нацепил мишень, а не полотно с гербом.

Выходит, послание на стене оставлено им, гвардейцам наместника? Ведь это они носят его герб.

С обеих сторон на них взирали всё те же грязные уличные стены и наглухо законопаченные окна. Как и прежде, нигде ни души.

Даже свора давнов позади притихла, так что стало слышно жужжание насекомых. Звериный инстинкт почему–то решил, что сейчас лучше затаиться и не нарушать тишины.

Опять задул ветер, и командующий невольно зажал ладонью ноздри. Рядом зиял очередной сток клоаки, из которого воняло не меньше, чем из предыдущих. Улица — вполовину своей ширины — спускалась вниз и впадала в подземные тоннели, которые и перегораживались решёткой. Другая же половина пролёта шла мимо стока ровно.

Только вот лошади смогут тут протиснуться лишь в одну колонну. Такая перестройка могла сильно застопорить продвижение и на время разделить растянувшийся порядок пополам.

А может, все эти надписи на стенах — просто уловка?… Неважно, первоначальный план всё равно надо менять. Расчёт был встретить здесь агрессивные, но плохо организованные банды, которые легко рассечь и окружить. Но что–то случилось. «Солнцепоклонники» затеяли какую–то игру.

За зёвом канализации маячил новый перекрёсток. Чтобы как следует осмотреться и решить, что теперь предпринять, следовало выбираться туда.

— Шагом! — раздался приказ.

И гвардейская конница двинулась вперёд. Мимо рисунка выпотрошенного кабана.

***

Ренхарт подходил к сапожной мастерской, где Марк Лысый собрал небольшой совет из друзей и сподвижников по Рыночному взвозу. Знаменосцу изгнанной Сенной когорты требовалось найти ответ на вопрос, который не давал ему покоя. Как воровской главарь Бьор Шатун оказался в гвардии наместника Тульбы? Нужно расспросить того, кто мог это знать.

— Чего хотел? — буркнул хмурый караульщик у входа.

— Разговор есть… к Марку. Пропускай, он меня хорошо знает.

Охранник колебался.

— Оружия нет, — добавил Ренхарт, для убедительности приподняв обе руки.

Тот оглядел его недоверчивым взглядом, но не увидев ничего подозрительного, решил не препятствовать.

— Ну смотри… — молвил он, отходя в сторону. — Эй, Марк! К тебе Дядька!

«Дядьками» знаменосцев городских когорт звали в кабаках и иных злачных местах. Клич «Дядька пришёл» был там хорошо известен и означал облаву.

Внутри шёл оживлённый спор, однако при появлении Ренхарта все тотчас замолчали.

— Вот он я, — выступил Марк. — А ты пришёл уболтать, чтоб по домам расходились? Нет уж, дружище. Мы сейчас все на Площадь цветов двигаем, вызволять тех бедолаг. А на гада того синеглазого навалимся всем народом и посмотрим, что он один против толпы сможет!

Ренхарт лишь неопределённо мотнул головой.

— Я здесь не за этим. Где тот гвардеец, второй? Расспросить его нужно. Говорят, он у тебя.

— А мы его уже расспрашивали, — усмехнулся Марк. — Молчит рыба рыбой. Но тебе, может, что и скажет.

Он указал на лавку, где в углу сидел связанный пленник. Гвардейский доспех с него уже сняли — Марк, похоже, намеревался примерить броню на себя.

Ренхарт подошёл к связанному.

— Как твоё имя?

Гвардеец сидел вполоборота, не показывая лица. И молчал.

— Как твоё имя? — повторил Ренхарт настойчивей. — Я Ренхарт Гуинн, знаменосец Сенной когорты. Я тебе не враг.

Пленник молчал, отвернувшись носом в угол.

— Да говори уже кто таков, Старый мир тебя подери! — вскричал Ренхарт, в сердцах рванув его за плечо.

Пленник резко повернулся лицом, а Ренхарт отпрянул, будто его кипятком ошпарили.

— Герт! — прошептал он в изумлении. — Ты ли?!

Этот гвардеец внезапно оказался его бывшим подчинённым из Сенной когорты. Герт ещё давно попал под очередной роспуск, и с тех пор о судьбе его Ренхарт почти ничего не слышал.

— Ты!… — заговорил он, вперившись в Ренхарта диковатыми глазами. — Никакой не знаменосец! Не сохранил присяги!

— Нет, погоди обо мне! Тебя же в гвардию наместника тогда не брали, а теперь что? Как ты…

— Теперь я верен среброродному Тульбе! — заорал Герт во всю глотку. — Государеву стражу Востока!

Марк и все остальные притихли, недоуменно переглянувшись.

Ренхарта столь внезапный вопль ни к селу, ни к городу, тоже насторожил, но у него к Герту имелась куча вопросов, которые беспокоили сильней.

— Где ты был всё время?! Я же не слышал ничего, ни весточки не получал! Старый мир тебя! — он обернулся. — Марк! Его отпускай, и точка. Он из наших, из моей когорты. Я его забираю.

Старшина бондарного цеха молча стоял, скрестив руки на груди. Что–то его с этим гвардейцем тревожило.

— Э, да что с тобой? — удивился и Ренхарт. — Герт?!

Он потряс гвардейца за плечо, но тот вёл себя отрешённо.

— Почему на рынке не дал знать, что это ты? — не отставал Ренхарт. — Не узнал, что ли? Под шлемом–то рожи не разглядишь! Да я и сам…

Герт молчал, уставившись куда–то в окно. Тогда встревоженный Ренхарт присел перед ним на корточки, и почти силой развернул его за подбородок, заставив взглянуть на себя.

— Герт? Ты меня узнаёшь?

Лицо гвардейца сделалось, наконец, осмысленным.

— Ренхарт?… Ренхарт Гуинн… Я тебя помню.

Но затем взгляд снова расфокусировался, словно Герт был всецело занят посторонними думами.

— Так почему… Вот что я спросить хотел: как в гвардию Тульбы попал Бьор Шатун? Тот… напарник твой сегодня… которого…

Ренхарт не успел договорить «убили», потому что Герт вдруг издал мучительный стон, как от нестерпимой боли.

— Приказ… — захныкал он жалобно, подобно дитятке. — Защищать старшего… защищать… приказ наместника… Я не выполнил… Но как же? Такая толпа… Что делать? Не знаю…

Ренхарт оцепенел. В памяти внезапно всплыла давно забытая Война кузенов, самые тяжкие её битвы. Он вспомнил, как малоопытных новобранцев накрывало иногда срывом. Они начинали вести себя странно: кто–то зверел, а кто впадал в беспамятство. С Гертом будто бы случилось что–то похожее. Выглядел он жалко, но насмехаться над ним Ренхарт и не подумал.

Он поднялся и медленно развернулся к Марку.

— Ты его пытал?

Голос его внезапно сделался непреклонным, с толикой холодной угрозы, так что он бы и сам себя испугался.

Но Марк только невнятно мотнул головой. Тогда Ренхарт кинулся на неповоротливого бондаря и, ловко обхватив ему шею локтем, припечатал щекой к стенке.

— Он на рынке ещё нормальный был! Чего вы с ним делали?!

— А ну пусти его! — забасил кто–то за спиной, пытаясь ухватить Ренхарта под свободную руку.

— Ничего мы с этим блаженным не делали! Тоже, что ли, рехнулся?!

— Эй! — прикрикнул на них Марк. — Спокойно, не трогайте его!…

Руку сзади приотпустили, но Ренхарт не спешил бондаря освобождать.

— Что ты с ним делал? — рычал он.

— Слушай… — насупился прижатый к стене Марк. — Ничего мы не делали с ним. Сам подумай!

Связанный Герт, между тем, продолжал плакать и возбуждённо причитать, бормоча что–то невнятное про невыполненный приказ. Он не обращался ни к кому конкретному, а будто разговаривал сам с собой.

Наконец, Ренхарт понял, насколько глупо звучали его обвинения в пытках. Получаса времени не хватит, чтобы запытать кого–то до такого состояния.

Марка пришлось отпустить.

— Он молчал и молчал, — оправдывался бондарь, разминая бычью шею. — Не отвечал на расспросы. А как ты явился, так вот на него и нашло… сам дивлюсь… Почём мне–то знать, что с ним делали в этой вашей гвардии… Ты сам о них всё знать должен!

— Я про гвардию Тульбы ничего не зна…

Ренхарт осёкся на полуслове, потому что вспомнил свой разговор в фургоне с пряностями, что случился месяц тому назад.

«Ты многого не знаешь…» — так говорил Жведень.

Это был намёк? Выходит, ему уже тогда было известно, что в гвардии Тульбы что–то скверное творится? И этот Бьор… Что всё это могло значить? Смутные догадки вертелись на краю сознания, но сложить из них цельной картины не получалось.

Герт вроде бы притих и больше не хныкал, опять отвернувшись носом в угол, а Ренхарт не решался тревожить его расспросами.

— Не знаю, что с ним, — сказал он Марку, — но узнаю. Я потом его заберу, но надо выяснить, как это вылечить… как сделать его нормальным. А вы пока о нём позаботьтесь. Может, просто отдых нужен…

— Ээ не, — заартачился Марк. — Мы разве няньки? Я думал выудить из него что–то полезное, он же гвардеец, об их планах должен знать… Но сам теперь вижу, что затея тухлая.

Ренхарт пропустил все возражения мимо ушей.

— Если с ним что случится, — добавил он, — отвечаешь передо мной. А няньки вы там иль шманьки — мне плевать.

— Ээ… Ну ты дал!…

— Отвечаешь головой! — бросил Ренхарт, коротко, как приказ, и вышел вон.

Марк в досаде что–то буркнул, но тотчас выскочил следом.

— Что делать–то собираешься? Догадался о чём–то?

Ренхарт ответил не сразу.

— В его голове покопался Чтец. Иначе не знаю, что. И у того гвардейца, убитого, тоже.

— Всё они, — глухо пробурчал Марк. — Синеглазые. А помнишь, вечно мы с тобой спорили, а ты их всегда защищал? Ну и хорошее дело они с твоим Гертом сотворили?

Ренхарт промолчал, глядя куда–то в сторону. Он не любил делать поспешных выводов, не зная всей подоплёки, однако перед глазами вставал то образ умирающего Бьора, твердящего про недоимки, то лицо Герта — хоть и живого, но в таком вот состоянии.

— Мы с тобой на одной стороне, — продолжал Марк. — Всегда были, если подумать. Ну и давай соединим силы! Идём на Площадь цветов против Виона. Вот прямо сейчас.

Ренхарт обернулся и озабоченно взглянул в одутловатое лицо бондаря. Он понимал, что Марк в чём–то прав. Не в том, что они на одной стороне… Честно сказать, Ренхарт и сам не очень понимал, на чьей он теперь стороне. Но даже находясь по разные стороны баррикад, они с Марком всегда умели оставаться друзьями. И Ренхарт только сейчас понял, что это было важнее любых «сторон».

Сам того не понимая, Марк шёл навстречу верной гибели. Вот почему его нужно было остановить. Но что делать, если просто отговорить упёртого бондаря не получится?

— Вам нечегоделать на Площади цветов, — сказал Ренхарт. — Хочешь пережить этот день? Тогдане суйся к ПосланникуВиону.

Марк нахмурился.

— Против него вы все как клопы, — добавил Ренхарт, не давая начать спора. — Хоть толпой, хоть поодиночке. Даже не думай к нему приближаться. Да и в городе сейчас полно патрулей, вас на полпути остановят. Вначале… тебе нужно соединиться с другими союзниками.

— Ты о ком? — прищурился Марк.

— Утром мне мои докладывали, что на Площадь цветов набрали много люду с Конюшенных тупиков. Это правда? Что ты знаешь?

— Не уверен… — почесал затылок Марк. — Вот, к примеру, там моя троюродная своячница, — тут он запнулся, призадумавшись. — Но она как раз замуж вышла за того прощелыгу… — тут он серьёзно взглянул на Ренхарта. — А коли правда так? Дай поразмыслить… В Конюшенных тупиках сейчас обретаются безбожники, которые своё солнце везде рисуют. Думаешь, это затеяно, чтобы их наказать?

— В первую очередь. В Конюшенных тупиках ненавидят и наместника Тульбу, и Синод. Сам знаешь, что там за народ. Вот вечно буйной городской оконечности и решили преподать показательный урок.

— Думаешь, наместник сперва отправит своих гвардейцев туда? В Конюшенные тупики?

— Если ещё не отправил. А оттуда, наверное, так и пойдут усмирять район за районом… Если так хочешь с кем–то повоевать, не жди, пока гвардия Тульбы нагрянет к вам. Лучше сам иди туда, помоги тамошним выстоять. Там вы будете драться оружием против оружия, а не Вионова колдовства.

Тут Марк нахмурился.

— Так–то так… Только захотят ли наши драться за безбожников из Тупиков?… Они же, солнцепоклонники эти, все головой отбитые…

Ренхарт бросил короткий взгляд на блестящую лысину бондаря и задумался. Начиная с «Божественной трагедии» события казались ему бессмыслицей, однако теперь он стал понемногу понимать план Тульбы и Виона. Такие мелочи не бывают случайны, а значит то был именно план и, Старый мир их возьми, он работал — прямо здесь, на глазах.

— На то и расчёт, — кивнул Ренхарт. — За отбитых еретиков никто драться не станет. Но ты со своими дел уже наворотил. Один гвардеец Тульбы у вас труп, а другой в плену. Вот и решай сам, что вам дальше делать и с кем водиться. Предупредить я предупредил, о чём сам знал, но дальше — не советчик.

Безразлично сплюнув в сточный жёлоб, он направился по улице, назад к своей Сенной когорте.

— Э! — окликнул Марк, догоняя. — Погоди–погоди. Коли разговорился, давай договаривай. Я же знаю, ты на Войне кузенов воевал, понимаешь что к чему. И… Герта твоего никто пальцем не тронет, зуб даю!

Он улыбнулся двумя рядами на удивление сохранных зубов.

Ренхарт снова задумался. Он хотел вначале привести Сенную когорту к Жведу Стуже под командование, чтобы тот распорядился, приказал, что им делать. Но зачем этого дожидаться? Нужно просто самому думать, как он.

Что Жведень посоветовал бы сейчас Марку Лысому?

— Если отобьётесь в Конюшенных тупиках, вам надо достать луки, арбалеты… Пращи тоже пойдут. Всё для дальнего боя. Только так у вас будут шансы против Виона и прочих Чтецов.

Марк, скрестив руки на груди, внимательно его слушал.

— Но этого мало, — продолжал Ренхарт. — Перед тем вам нужно овладеть улицей. На каждом мало–мальском перекрёстке из стен торчат крючья, меж которыми по ночам цепи натягивают. Ну, чтоб не шлялся никто… Перекрывайте всё сейчас. Сделайте так по всему Рыночному взвозу, да и везде, где сможете. Научите и остальных из ваших, кого встретите. Да, цепи вам самим помешают, но конной гвардии они помешают сильнее. Всадники потеряют преимущество.

— А как нам теперь до Тупиков добраться? Ты сам говорил про патрули, наткнёмся на такой и завязнем в стычках!

Это правда…

Ренхарт озабоченно огляделся, словно ища ответ в окнах близстоящих домов. И взгляд его упал на сточную ложбину по краю мостовой, которая под уклоном сходила вниз — в чёрный тоннель, закрытый железной решёткой.

А что? Ведь решение?

Марк насторожился. Проследив, куда смотрит Ренхарт, он тоже наткнулся глазами на вход в клоаку.

— Туда?! Ну вот ещё!

— Эти решётки открываются. Запоры можно сбить.

Марк невольно прикрыл ладонью нос, едва представил, какая вонь царит там внизу.

— Да ты что, рехнулся?! Я бондарь, а не золотарь!

Тогда Ренхарт шагнул к нему, сохраняя каменное лицо.

— Сражался я на Войне кузенов, это правда. И знаю, как пахнут не только какашки, но и вспоротые кишки. Вот что я тебе скажу: брось тогда это дело, коли запах дерьма не по нраву.

***

Когда авангард гвардейской колонны выступил на очередной перекрёсток, стало ясно, что там уже никакой не перекрёсток, а… тупик.

Центральная — если её можно так называть — улица, по которой они следовали, оканчивалась старым конюшенным надворьем. Перед ними предстали те самые «конюшни», которые когда–то и дали имя району. Конюшнями они были в давние времена, ещё когда город только строился. Позже из них делали скотный двор, а потом просто хранилище. Со временем, когда район превратился в то мрачное убожество, каким являлся и по сей день, старые конюшни вовсе забросили. Нынче их отбивали друг у друга то шайки попрошайничающих бродяг, то городское ворьё, то безбожники.

Все местные улицы вели к этому надворью, но дальше ходу не было. Конюшенные тупики оказались пройдены до конца, но нигде не встретилось бунтовщиков, которых надлежало подавлять.

Под крышей конюшен, над давно выпавшими воротами, виднелся большой знак солнца с лучами. Значит, в Тупиках сейчас заправляли еретики. В королевстве нищеты и безнадёги развалины эти служили своего рода тронным залом, а те, кто ими владел — почитались за местных царьков.

Неподалёку опять чернелась надпись «ОНА ВАС НЕ СПАСЛА», с тем же рисунком кабана, что и незадолго до того. Командующий, смекнув о чём–то, развернул коня в соседнюю улочку. И там на стене сразу обнаружилась такая же надпись с таким же кабаном.

— Вот я дубина! — прошептал он так, чтобы гвардейцы не слышали.

Все эти письмена еретики чертили вовсе не для гвардейцев. Так «солнцепоклонники» поднимали людей на восстание, напоминая о кромешной безысходности, что окружала их в Конюшенных тупиках. Выпотрошенный кабан — это не угроза явившимся войскам, а призыв к местным.

Теперь ясно, почему здесь никого нет.

— Отбой! — взревел командующий. — Мятежники все успели уйти! Возвращаемся назад и двигаем вдогонку! К Площади цветов!

Чтобы больше не тянуться по узким улочкам длинной вереницей, он решил всё–таки разделить свою гвардию на четыре отряда. Каждый должен был идти одной из четырёх улиц, что выходили к старым конюшням. Так движение пошло бы куда скорее — ведь теперь надлежало спешить, а топтаться в тесноте смрадных улиц было не с руки.

Во главе своего отряда командующий направился по той же самой улице, какой они все сюда пришли. Вновь пришлось протискиваться мимо смердящего клоачного стока, из которого гудели полчища мух. Затем — мимо опостылевшей уже надписи «ОНА ВАС НЕ СПАСЛА».

В тот миг ему подумалось: а что, если бы он сам прожил жизнь среди этих вонючих каменных ущелий? Что, если бы он родился среди того сброда, что населял Конюшенные тупики? Сохранил бы он здравый рассудок? Да он и сам поверил бы тогда кому угодно, хоть еретикам — «солнцепоклонникам», хоть самим демонам преисподней, лишь бы они дали надежду на будущее!

Впрочем, раздумья недолго занимали командующего. Улочка быстро подошла к концу, точнее к тому перекрёстку, который они проходили последним.

Но теперь выход на ту сторону перекрывала парная цепь, натянутая между домами.

Командующий зло сплюнул.

— Дважды дубина… — молвил он, никого уже не стесняясь.

Всё–таки засада. А войска разделены.

— Каницирр! — завопил он, не теряя времени. — Зверя в авангард! Всем готовьсь к бою! Труби тревогу!!

Горнист проиграл условную трель, и с соседних улиц донёсся похожий сигнал, затем второй и третий. Остальные отряды откликнулись. Они предупреждены.

Жёлто–чёрный каницир протиснулся мимо всадников на удивление быстро. Перед ним уже рвался с поводка здоровенный чёрный давн. Зверь чуял надвигающуюся драку: лаял и рычал без умолку, а жёсткая грива его стала дыбом вдоль всей холки.

— Спускай! — рявкнул командующий.

Давн ловко перепрыгнул через натянутые цепи и тут же глухо зарычал, увидев кого–то в стороне. А затем с остервенением бросился на врага.

— Убирай цепь, пока противник занят! Быстро!

Двое гвардейцев моментально спешились, перевалились через клацающие звенья на ту сторону — там находились крючья — и начали разматывать первую цепь.

В тот же миг с улицы грохнул трескучий гром, отдав отчётливым эхом. А следом последовал визг раненого давна и человеческая ругань.

— Что?! — воскликнул командующий, машинально выхватывая клинок.

Он прежде не слышал ничего подобного и понятия не имел, что там стряслось.

Одну цепь гвардейцы размотали и сняли, но оставалась вторая. Между тем, по перекрёстку потянулись клубы белесого дыма.

— Ээра веечного соолнца!!! — вдруг заорали сверху.

Командующий едва успел заметить за карнизом крыши человека, который сбросил что–то на гвардейскую колонну. Оно походило на глиняный горшок — разглядеть не получилось — и сильно дымило. Странный горшок разорвался огнём, даже не долетев до земли.

В уши ударил оглушительный гром — похожий на тот первый, с перекрёстка, только куда громче. За ним последовал толчок невидимой силы, будто удар воздуха. И в тот же миг какой–то осколок звякнул по броне командующего, а мимо уха просвистел ещё один.

Дикий лай взбесившейся своры смешался с пронзительным ржанием. Один из гвардейцев оказался рядом со взрывом — конь его пал на месте, а сам он хрипло закричал. Другой конь — из тех, чей седок снимал сейчас цепь — рванулся с места. Попытался перескочить через неубранное ещё заграждение, но зацепился, споткнулся и рухнул крупом на мостовую.

Улочку оглашали крики раненого гвардейца. Кто–то пытался ему помочь. Но воздух затянуло плотным дымом, и командующий уже не видел, что там творится. Что с бедолагой? Серьёзно ли ранен? Старый мир его знает…

— Убрал! — донеслось сквозь дым.

Вторую цепь удалось снять.

Дым от взрыва свербил в носу. Этот запах перебивал даже обычную для Конюшенных тупиков клоачную вонь.

«Как пламень демонов!…» — мелькнуло в голове.

Откуда–то раздались ещё хлопки — наверное, с соседних улиц, где в западню попались другие отряды.

— Гвардейцы Государева стража! — взревел командующий. — Иди на мой голос! Не робей!

Те тотчас откликнулись, издав дружный клич. Несмотря на внезапное нападение, они не теряли присутствия духа.

Командующий пришпорил коня, бросаясь в дымное марево наугад.

На перекрёстке пелена расступилась и сквозь сизый воздух обрисовалась группа вооружённых горожан. На серьёзную угрозу они не тянули, но возглавлял их какой–то бородач — похожий на свирепого атамана и единственный в приличной броне. Рядом с ним лежала туша убитого давна.

— На безбожников — в бой!! — завопил командующий, заходя в наскок.

Раздался всеобщий сигнал к атаке. А его гвардейцы уже выскакивали из задымлённой улочки один за другим.

Однако перед тем, как всё потонуло в какофонии сражения, командующий явственно расслышал гулкий бой. Звук доносился сзади, сквозь дым. Кто–то яростно колотил молотом по железной решётке, что закрывала подземный сток.

***

— Хлопаем! — взбодрил Вион угрюмую толпу. — Не останавливаемся! Иначе как нам увериться, что никто больше не притворяется?

Люди на Площади цветов более не противились и старались не прерывать аплодисментов. Явно уставшие, они хлопали без усердия, но Вион не настаивал на истых овациях. Зачем бы? Здесь главное время, а у него в запасе хоть целая вечность.

— Разве путь к благоденствию лежит через радость и наслаждение? — добавил он. — Подлинного счастья постигают в испытаниях, в муках и скорби, ну да тем полней оно оказывается! И скоро народ Атрии станет так счастлив, что не останется среди нас никаких еретиков! Никто больше не предаст ни Святую владычицу, ни её Синод!…

Тут над ухом Чтеца зажужжала муха — видать, привлечённая потной от солнца щекой. Вион с нечеловеческой быстротой взмахнул рукой, сжал пальцы в кулак… и назойливое жужжание пропало.

— Не то что не предадите… — процедил он себе под нос, взирая на тельце убитого насекомого. — Даже думать о подобном забудете. Первыми сдадите мне всех еретиков, едва они у вас покажутся.

— Ваша милость? — вдруг раздался по–военному рубленый голос. — Служитель Вион?

Он выбросил дохлую муху и обернулся. Явился знаменосец Комендантской когорты — единственной в атрийском гарнизоне, которую прошедшие роспуски почти не затронули. Её верность оставалась непреложной и именно она охраняла сейчас Площадь цветов.

— Что там? — вопросил Вион не особенно ласково.

— Виноват! — вытянулся тот. — Меня уговорили передать вам прошение. Актёрская труппа хочет покинуть площадь, поскольку свою постановку они отыграли. Ваша милость дозволит им уйти?

— Отыграли ли?… — переспросил Вион задумчиво, как бы нараспев. — Но кому тогда люди будут аплодировать? Не мне же! Посему пускай остаются и ждут. Они мне ещё понадобятся.

Командир прижал кулак к груди и ретировался без лишних слов.

Посланник Синода задумчиво оглядел Площадь цветов с уныло хлопающей толпой, а затем дома вокруг. За крышами вздымалась центральная башня храма Шамины, подобная наконечнику гигантского копья.

Наместник Тульба вполне в состоянии справиться со своим делом и сам, но всё же…

Вион силился проникнуть даром Чтеца за каменные стены, чтобы прикинуть, как обстоят дела в городе. В благоприятных условиях его зрение могло прошить все дома и улицы насквозь — отсюда и до самого Храма. Теперь, однако, даже за ближайшими домами не удавалось разглядеть почти ничего. Всё словно размыло туманом.

Со взмокшего виска вдруг сбежала противная капля липкого пота.

— Жара… — прошептал Вион, отираясь. — Даже дар слабнет…

Он взглянув в синие небеса. Солнце перевалило за полдень и пекло порядочно.

Первый день атрийского лета накалялся.

Глава 5

«Незваный гость хуже кахарина»

За двенадцать лет до событий.

— Чщщ!… — шикнул гувернёр. — Ни звука!

Обманчивый лунный свет вливался в оружейный зал, стелясь по раскинутому в беспорядке снаряжению. У стены напротив стоял старый доспех — самое приметное, что маленькая Селина видела из тайника, где они с гувернёром прятались.

Латы вдруг блеснули колдовским серебром, и ей померещилось, будто древний воин шевельнулся.

Может, он собрался сойти с места? Что, если этот храбрый рыцарь поднимет сейчас меч и набросится на врага? Ведь если он их не спасёт, то больше некому…

Но доспех продолжал стоять у стены, мёртвый и недвижный, как статуя. Только мимолётная тень пала на него, и тотчас исчезла, словно по залу пронеслось зловещее привидение.

Гувернёр сильнее сжал Селине рот, только ей и без того было слишком страшно, чтобы кричать. Она и дышать–то боялась.

Пока они прятались в секретной нише за гобеленом, по оружейному залу рыскал кто–то неуловимый. Его не было видно самого, но иногда в том кусочке пространства, который Селине просматривался, мелькали тени. Лун в небе светило две, потому и тень убийцы казалась раздвоенной. Детское воображение рисовало пугающие образы какого–то многорукого демона.

Тот демон искал их двоих. Искал бесшумно. Упорно. Неумолимо.

Но пока — без результата.

На какое–то время мелькание жутких теней прекратилось. Может, демон ушёл? Или сгинул…

Гувернёр осторожно ослабил ладонь, а страх отпустил Селину настолько, что она решилась вдохнуть полнее.

И тут воздух словно замёрз у неё в груди.

Точно напротив их убежища стоял человек, до самых глаз замотанный в чёрное. Казалось, он возник из ниоткуда, как если бы неясная тень сама собой сгустилась из дрожащих лучей лунного света. Впервые в своей короткой жизни Селина видела одного из них. Тех, о ком взрослые всегда говорили с затаённым страхом.

Ночную тень. Убийцу Длани.

Он стоял вполоборота, не догадываясь, что жертвы совсем рядом. Стоило ему протянуть руку — и гобелен бы подался, обнажив тайник… Но убийца не протягивал к ним руки. Однако и уходить не спешил, а лишь внимательно осматривался, неспешно поворачивая головой от одного уголка захламлённого зала к другому.

Он не уйдёт просто так. Ночная тень если и упустит жертву, то точно не из небрежности. Длань дотянется до каждого.

Малейший шорох — и он всё поймёт, найдёт их убежище!

Селина понимала, что надо молчать и сидеть тихо, но выносить такое соседство становилось выше детских сил. От страха и нервного напряжения её начинало трясти. Гувернёр, почуяв неладное, судорожно стиснул ей рот, но толку с того было мало.

Она хотела только кричать…

***

Селина Лотнор очнулась от тяжёлого сна.

Сперва она долго глядела пустыми глазами в полог балдахина, будто какая–то её часть упорно отказывалась покидать сновидение — пусть даже столь мучительное. Лишь когда мороки прошлого отпустили, она решилась осмотреться.

Со вчерашнего вечера в комнате ничто не поменялось, разве лишь палочка с благовонием истлела и не чадила больше. Да солнце уже встало и, посвежевшее за ночь, бодро светило в окно.

— Ещё жива… — равнодушно прошептала она.

Так она говорила каждое утро по пробуждении. Это давно вошло в привычку.

Встав, Селина подошла к окну и отворила его. С улицы сразу ворвался букет благоухающих ароматов: неподалёку находилась знаменитая на всё Междуморье цветочная биржа.

Из окна открывался вид на Южный город по ту сторону реки. Там жила преимущественно беднота, однако именно на юге располагалось высочайшее в Атрии строение — храм Шамины. Незыблемый и величественный, как сам вековой ход истории, он хищным клыком впивался в янтарную дымку небес.

По звону в колокольчик явилась прислуга, дабы исполнить свои обычные обязанности. Вскоре их усилиями хозяйка дома стояла умыта, одета и с убранными волосами.

Точно так начинался и вчерашний день.

Каждое утро Селина ощущала себя, будто в ловушке. Один день бесконечной череды мог походить на другой, а мог отличаться, но все казались одинаково пустыми. Будто некая сила отрезала её от собственного будущего. Каждодневные дела и заботы притупляли это тоскливое чувство, иногда даже снимали вовсе, однако поутру оно обязательно возвращалось.

Видимо, прошлое не желало Селину отпускать. Или она — его.

— Что–нибудь ещё, госпожа? — спросила старшая горничная.

И, получив отрицательный ответ, учтиво откланялась:

У порога в трапезную Селину встречал Михель — извечно аккуратный старичок. Прежде он был её гувернёром. Именно он сумел спасти её в ту страшную ночь двенадцать лет назад.

К несчастью, только её одну.

— Наследница! — встрепенулся он. — Доброго утра. Кэхм… По прихоти судьбы в перечне ваших дел на сегодня ожидаются серьёзные перемены. Но, если позволите, я за завтраком всё расскажу.

«Маленькой наследницей» он звал Селину, когда та была ещё ребёнком, хотя матери такое величание не нравилось. Мать вообще была против учителя–мужчины, однако отец настоял на своём выборе. И он знал кто почём: гувернёр проявил себя, как преданный слуга, и не оставил их дочь, даже когда та оказалась сиротой.

После гибели родителей в их дом заявилось немало всевозможной родни. Каждый тайно жаждал оторвать кусок от наследства знаменитого оружейника Лотнор, разбогатевшего на Войне кузенов. Каждый пытался втереться в доверие к несмышлёному, как они думали, ребёнку, чтобы так или иначе заделаться ей в опекуны, а кто дальновиднее — и в женихи, на будущее. А ведь Селина прежде и не догадывалась, как, оказывается, велика их семья!

Но усилиями Михеля алчные родственники были разогнаны, как стая каркающих ворон. Только благодаря ему Селина сохранила полные права на всё нажитое отцом, а также повзрослела куда быстрее, чем многие рассчитывали. Сам же гувернёр не взял себе ничего, кроме жалованья, положенного по отцовскому договору, а также заслуженного доверия дочери Лотнор.

Теперь он — порядком уже престарелый — оставался последней живой памятью Селины об убитых родителях. Разумеется, повзрослевшая «Наследница» не думала ни прогонять старика, ни спровадить его на почётный отдых. Он продолжал исправно служить ей и советником, и управляющим, и даже дворецким, да и вообще правой рукой во всех делах.

Селину, правда, давно беспокоило, что старый гувернёр стал много кашлять. Уж с самой зимы…

— Кэхм… если всё же позволите, — заговорил он за завтраком, — о текущих серьёзных обстоятельствах. Вам, полагаю, следует покинуть город… На несколько дней.

— В чём дело? — насторожилась Селина, замерев со столовым прибором в руке.

— В Южном городе, как мне сообщают, опять народные волнения. Если так, то наместник скоро отправит туда свою гвардию. Однако я знаю, что и в Северном городе нынче неспокойно. Мне донесли порядком смутные слухи, но они очень тревожат… Боюсь, на этот раз всё может затянуться и принять опасный оборот…

Селину мало интересовали народные волнения, а тем более дела наместника Тульбы и прочая городская политика, покуда всё это не касалось Оружейного двора Лотнор. Однако она привыкла, что если старый слуга даёт совет, то прислушаться к нему стоит. В том она убеждалась прежде не раз.

— Город меня и саму утомил, — кивнула она. — Пускай тогда седлают Орлицу, и в путь!

— Куда изволите направиться?

— …в Гарзию, — ответила Селина, прожевав кусок. — Мне уже давно сообщали про их кузнечную гильдию… кажется, они просили пересмотреть некоторые условия поставок в свою пользу. Думаю, мне надлежит явиться туда лично, иначе долгое молчание примут за грубость. А Гарзийцы для нас очень ценны.

— Однако… кэхм… до Гарзии целая неделя пути!…

— И? Не ты ли сказал, что Атрию лучше оставить на несколько дней?

— Да, да… но для такой дороги не следует ли снарядить полный экипаж?

— Не следует! — отрезала Селина. — Забыл, я езжу только верхом?

— Да, Наследница, — кивнул гувернёр, хотя и без большой охоты. — Кэхм… Но с вами всё же снарядят охранный отряд. Кого только не встретишь на восточных дорогах…

Немалое состояние Лотнор позволяло разъезжать в таких каретах, какими не всякий родовитый вельможа мог бы похвастаться. Однако Селина вовсе не была изнеженной барышней, а крытые экипажи ужас как не любила.

Иногда она задумывалась, врождённая ли это черта, унаследованная от отца, закономерный ли итог отсутствия родительской заботы, или воспитанная гувернёром неприхотливость? Да, теперь старик часто на сей счёт брюзжит, но прежде сам не давал «Наследнице» спуску. Ведь ей рано пришлось вникать в дела Оружейного двора, в путаницу всех его заказов, поставок и взаимозачетов. Тем более не страшилась она и путевых тягот, которые неизбежно эти дела сопровождали.

Когда пробило полдень, Селина уже готовилась к отбытию, переодеваясь во всё дорожное. Она очень любила свой броневой жакет: с изнанки он был выложен стальными пластинами, а снаружи обшит мягкой замшей, с тонким узором серым по чёрному. Селина никогда не отправлялась в путь без достойной амуниции, но не стремилась преображаться в этакого мужлана с девичьим лицом. Облачение гвардейцев, солдат из городских когорт и прочих людей воинского сословия казалось ей просто уродским. А красоту вещей она весьма ценила.

Превыше же всего наследница Лотнор ценила красоту оружия. Ведь именно оружейное дело кормило некогда отца, а теперь и её.

Она подошла к стене, сплошь увешанной разнообразными предметами вооружений, своей личной коллекции. Первым делом сняла короткий прямой меч — такой носили в когортах атрийского гарнизона. Не громоздкий и практичный, очень хорош в дорогу.

Однако этого ей показалось мало. Немного поразмыслив, она выбрала причудливый серп о нескольких лезвиях. Разные по форме, лезвия были скованы воедино наподобие то ли древесной ветви, то ли звезды с криво загнутыми лучами. Ко стыду, название этого серпа постоянно вылетало у Селины из головы, хотя она помнила, что привезли её с дальнего юга, с диких окраин Никкерии. Это было метательное оружие тамошних дикарей.

Полностью экипировавшись, она не сдержала радостной улыбки. Немногое могло осчастливить Селину сильнее любимого оружия, но теперь ей предстояла встреча с давней подругой. И сердце юной Лотнор пело и трепетало, как утренняя пичужка. Ночные кошмары напрочь выветрились из головы, а с ними и дурные мысли о давно сгинувшем прошлом.

Ведь больше, чем оружие, она любила только лошадей. А среди всех лошадей мира больше всех любила свою Орлицу.

Гнедая кобыла разошлась радостным ржанием, едва хозяйка объявилась на пороге конюшен. Она уже давно догадывалась, что сегодня предстоит большая прогулка, а то и целое путешествие в неведомые края. Ведь не спроста же конюхи столь усердно её холили, обтирали и расчёсывали всё утро?

— Какая ты сегодня красавица, — молвила Селина, восхищённо перебирая каштановую чёлку кобылицы. — Ну давай–давай, идём. Дорога неблизкая.

Однако едва они с Орлицей выступили во двор, стало ясно, что поездку придётся отложить. У ворот стояла карета, разукрашенная медным орнаментом и со смуглокожим стражником на запятках.

— Торгаши Дефриз, — сморгнула Селина.

— Благодарствую, Витош, — задребезжал старческий голос, пока с иголочки одетый кучер отворял дверцу.

Из экипажа показалась рыжеволосая старушка, которой он подобострастно подал руку.

— Кэхм… Кээххм… Кэхм–хм… — донёсся кашель.

Это старик Михель выходил из караульни с небольшим отрядом сопровождения для хозяйки. Он тоже оказался встревожен визитом незваных гостей.

К кому бы купчиха Дефриз ни заявилась на порог, каждый знал заранее: она готовит ему ловушку. Что удивительно, хотя все это понимали, мало кому удавалось такой участи избежать.

— А ты, Кассаб, на сей раз останься, — проскрипела старушка своему стражнику. — С молодой Лотнор мне предстоит беседа наедине. Ведь как ни крути, а всё…

Ступив на мостовую, она подняла голову. Дряблые складки на шее растянулись, став неприметными, а цепкий взгляд упёрся прямиком в Селину.

— …выходит на солнышко.

Наследница Лотнор почуяла в тот миг, как тело её немеет. В памяти вдруг сверкнул образ ночного убийцы в чёрном…

Каким–то образом выцветшие старушечьи глаза оживили в Селине давно притупившийся страх. Тот самый, какой ночные мороки оставляли по утрам, из–за которого она не любила крытые экипажи, и который она впервые познала двенадцать лет назад, прячась в тесном тайнике за гобеленом.

Страх западни. Тупика без выхода.

— Незваный гость хуже кахарина, — злобно процедила Селина, хватаясь за рукоять своего серпа.

Хорошо, что недовольная Орлица удачно заржала, заглушив последние слова хозяйки.

***

— Глицинии и хризантемы, — тихонько молвила служанка. — Впопыхах только их успела раздобыть…

Она принесла вазу с развесистым бело–сиреневым букетом.

— Ничего, ничего, — отвечал Михель таким же полушёпотом, — давайте сюда. Благодарю.

Он принял вазу из её рук и аккуратно установил на столик у открытого окна. Служанка быстро удалилась, а летний ветерок подхватил цветочный аромат, разнося его по комнате.

— Я всегда полагала, — заскрипела госпожа Дефриз, усаживаясь в кресло, — что слово «наедине» означает беседу с глазу на глаз, когда все слуги — она метнула косой взгляд в старика, который не думал покидать комнату, — остаются за дверьми. Я же не звала за собой ни Витоша, ни Кассаба…

Хозяйка и её бывший гувернёр молча переглянулись.

— Михель мой управляющий, — заговорила Селина, — и помнит наизусть мельчайшие подробности о делах Оружейного двора. Потому он остаётся на всех моих переговорах. Но ежели вы того хотите, то можете позвать сюда своего кучера, я не стану возражать.

Она заметила, как по лицу рыжей старушки мелькнула тень недовольства — ответ был слишком дерзок. Впрочем, Селина и не имела намерения беречь купеческое чувство достоинства. Она хотела таким образом дать понять гостье, чтобы та скорее выкладывала своё дело и не задерживалась в доме Лотнор сверх необходимого.

— Пожалуй, обойдёмся без Витоша, — отчеканила госпожа Дефриз. — Ведь моё дело не имеет отношения ни к каретам, ни к лошадям. И ввиду того, что времени у меня не так много, позвольте начать с главного…

Она выдержала многозначительную паузу, заставив Селину с гувернёром переглянуться опять.

— Итак, — продолжила старушка, — мне точно известно, что в прошлом году некто пытался нанять против меня Ночную тень из Длани.

Селина онемела, как будто её ледяной водой из ведра окатили. Каким образом купчихе стало об этом известно?

— А во–вторых, я знаю имя того, кто пытался это сделать. Вернее, той.

Старушка решила смягчить речь, избежав грубых слов вроде «убить». Но это окольное «нанять против меня» прозвучало вдвойне опасней, чем прямое обвинение. Хуже того, она не пыталась показать даже гнева, как будто речь шла всего лишь о вредной соседской выходке.

— Кэххм… хм… — прокашлялся старый гувернёр. — Позвольте сразу уточнить… Не обвиняете ли вы кого–то из здесь присутствующих?

Селина невольно потянулось пальцами к пустому месту на поясе, где недавно висел её никкерский серп.

— Не люблю обвинять, — уклонилась старушка. — Ведь за обвинением обязательно следуют тяжбы и разбирательства, а с ними и ненужные расходы. Однако я была бы признательна, если бы мне пояснили, чем же старуха Дефриз провинилась перед семейством Лотнор. Иначе я вынуждена поверить собственным умозаключениям на сей счёт.

Госпожа Дефриз старалась выражаться осторожно, но тем сильней её речь источала опасность. Своё знание она рассматривала, как оружие.

Старик Михель хотел что–то ответить, но закашлялся. Однако Селина и сама уже успела взять себя в руки. Она знала, что на такого рода обвинения нужно отвечать определённо и без лишних эмоций — если, конечно, не имеешь намерения признать вину.

— Ваши предположения абсурдны. Убить врага за мной не заржавеет, но только в поединке, или защищаясь от нападения, или если меня оскорбят — она сделала особый акцент на последнем слове. — И я никогда не найму для этого посредников. Не знаю, правда ли вас хотели отправить в мир мёртвой жизни, но здесь ваших убийц нет.

Пока Селина говорила, лицо старушки будто закаменело. Оно стало бесстрастным, как маска, а морщины — на подбородке и на щеках, и под глазами — застыли так, что их можно было все пересчитать. Они, казалось, тоже наблюдали за собеседницей.

— Что же… — заговорила гостья, учтиво всё выслушав. — Я поняла. Ты не убийца.

Это «ты», брошенное походя, больно резануло Селине по уху — не любила она, когда чужие люди начинали ей тыкать.

Оно что–то значило? Ведь старуха ни слова не отпустит без причины.

— Вижу, ты мне не лжёшь, — продолжила та. — А значит, солгали другие. Однако в правдивости моих сведений мне тоже трудно усомниться, поскольку их источник никогда меня не подводил. Это ведь никто иной, как сама Длань.

У Селины перед глазами сверкнул образ двенадцатилетней давности.

Лунный свет. Тесный тайник, из которого некуда деться.

И убийца в чёрном. Вновь как живой. Оборачивается…

— Я не желаю обсуждать этот проклятый Орден! — закричала она. — Вон из дома Лотнор!

Видение прошлого тотчас развелось. А Селина вдруг обнаружила себя стоящей на ногах и шарящей пальцами по тому месту, где раньше висел метательный серп.

Но госпожа Дефриз продолжала сидеть, даже не шелохнувшись. Лицо её по–прежнему ничего не выражало, разве лишь глаза купчихи вцепились во вспылившую собеседницу, как нищий в золотую монету.

— Наследница! — шикал гувернёр. — Сядьте, сядьте, умоляю!

На место гнева заступила внезапная слабость, и Селина рухнула обратно в кресло. На некоторое время наступило молчание.

Первой заговорила госпожа Дефриз. Вернее, задребезжала, как треснувший кувшин.

— Вижу, ты ненавидишь Длань. Так ненавидит тот, у кого отобрали нечто бесценное…

— Кхээхм, — кашлянул гувернёр, поднимаясь. — Виноват, уважаемая госпожа, но моя хозяйка попросила вас удалиться. Позвольте извиниться за столь недолгий приём, но госпожа Лотнор не очень хорошо себя чувствует, а визит ваш не был оговорён заранее.

Однако купчиха не повела и ухом, а на старика едва покосилась.

— Я много думала, чем же могла насолить семье Лотнор… Да, за свои годы я немало врагов нажила, которые не прочь бы отослать меня из мира живой жизни до сроку. Но ведь оружие и торговля не конкуренты друг другу, а союзники! Тому у меня было несколько объяснений… теперь же осталось всего одно. Позвольте, я изложу эту версию, а после поясню своё деловое предложение. Не тревожьтесь, всё будет ко взаимной выгоде. В конце концов, принимать сделку, или нет, решит хозяйка этого дома и только она.

Михель уступать не собирался. Он твёрдо вознамерился выпроводить рыжую старушенцию вон.

— Торговый дом Дефриз всегда может направить своё предложение письменно, и мы его обязательно рассмотрим. Позвольте ещё раз принести наиглубочайшие извинения.

На этот раз он удостоился презрительного взгляда купчихи, однако это лишь придало ему упрямства.

— Прошу, не сочтите за грубость, уважаемая госпожа… Разрешите сопроводить вас к карете?

Однако его остановили.

— Нет, Михель… Не нужно.

Он обернулся к хозяйке.

— Наследница?!

— Пускай она говорит. Я должна это выслушать. А ты сядь.

Гувернёр недовольно закашлялся, но приказу повиновался.

— Что же… — начала госпожа Дефриз. — Я точно знаю, что около года назад Длани поступил заказ на моё имя. Заказчик — Селина Лотнор. Увы, но эти сведения не подлежат сомнению.

— Откуда они у вас? — спросила Селина. — И такая уверенность в них?

— Кто стрижёт овец, а кто свиней… Длань предлагает разные… услуги. Не только убийства, но и, скажем так, защиту от них. Если внести определённую сумму, то они не станут принимать заказ на твоё имя, ежели таковой им поступит. Платы с заказчика не возьмут, а его имя — это самое важное — сразу передадут тебе.

— Вот как?… — задумчиво молвила Селина. — Я о таком не догадывалась.

— А большинство людей об этой услуге не знают. Стоимость столь высока, что во всей стране и дюжины семей, наверное, не наберётся, кто может её оплатить. Ведь иначе заказы Длани превратилась бы в простую войну денег, кто больше заплатит.

Тут вмешался Михель.

— Если… кхееехм… организация перестаёт заниматься своим главным делом в угоду финансовым спекуляциям, то со временем теряет доверие и… кехм… деловую репутацию. И всё же, они допустили… кхем… саму возможность откупиться. Пусть и для самых богатых… значит, презренный орден клонится к упадку…

Старушка не стала окатывать его презрением на сей раз и даже благосклонно кивнула.

— Итак, Длани поступил заказ на моё имя, но у заказчицы не было серьёзного мотива причинить мне зло. Каков же был её настоящий замысел? Я думаю, ответ кроется в прошлом. В том, что случилось двенадцать лет назад.

Перед глазами Селины опять мелькнул тот убийца, по самые глаза замотанный в чёрное. Старые воспоминания со временем обычно мутнеют, как буквы на страницах зачитанной книги, но этот образ не потерял яркости до сих пор.

Между тем, старая купчиха продолжала скрипеть.

— Все знают, что оружейник Лотнор и его супруга были убиты разбойниками на дороге в Гарзию. В самой гибели несчастной четы сомневаться не приходится, однако я смею заявить, что все обстоятельства того преступления — чистая выдумка. Их убили вовсе не разбойники, и не на дороге. Примерно в те же дни случился печально известный налёт на дом среброродного Камиса, знатного полководца и героя Войны кузенов.

В комнату вдруг ворвался резкий порыв ветра и опрокинул вазу с цветами, что стояла на столике у окна. Старый Михель охнул, вскочил и спешно кинулся восстанавливать порядок.

— Я хорошо помню, — не останавливалась купчиха, — как это зверское убийство сотрясло Атрию. Перебили всё семейство Камиса, даже слуг. Всех, кто был в доме. Именно после того события я и начала искать способ, как защитить от Длани собственную семью… Так вот, думаю, в ту злополучную ночь чета Лотнор гостила у Камиса. Оружейник, наверное, собирался заключить крупную сделку… Однако злая судьба распорядилась иначе. Супруги Лотнор оказались случайными жертвами налёта, но их дочери удалось спастись. Полагаю, истинные обстоятельства смерти четы Лотнор решено было скрыть из страха, что Длань когда–нибудь вернётся добить выживших свидетелей. Вернее, свидетельницу.

Госпожа Дефриз уставилась на Селину немигающим змеиным взором.

— Вот почему наследница Лотнор так ненавидит презренный орден убийц. И вот почему год назад она попыталась войти с ними в контакт. Думаю, ты намеревалась захватить в плен кого–то из их братии, чтобы затем выйти на причастных к тому налёту. Но для этого требовалось заявить Длани заказ, как повод для встречи.

— Никому из Дефриз ничто не грозило! — воскликнула Селина. — Я даже не собиралась оплачивать заказ, только договорилась о встрече со сборщиком! Только никто не явился… Теперь ясно, почему.

Рыжая старушка кивнула.

— Вместо того, чтобы явиться к тебе за оплатой, сборщик пришёл ко мне. Так и должно было сработать. Но скажу прямо: тебе очень повезло, что всё так совпало. Что, если бы тебе не удалось захватить сборщика? Что, если бы он ничего не знал? Что ты стала бы делать затем, в одиночку объявлять Длани войну? У тебя не было толкового плана. А коли берёшься жарить мясо, знай, что вертел нужно вертеть.

— Кхее–хем… — откашлялся Михель, который закончил менять мокрую скатерть. — Я обо всём этом тоже говорил… потом… Но хозяйка устроила всё сама… Я и представить не мог, что она такое задумывает!

— А ты бы только помешал, — огрызнулась Селина. — И всё дело мне испортил!

Госпожа Дефриз внимательно взглянула на пререкающихся. Она посмотрела без доли осуждения, скорее с любопытством, но от её взгляда Селина невольно осеклась.

— Тем не менее, — заговорила гостья, — с твоей стороны это был бесстрашный поступок. Я не раз наблюдала, как благодаря бесстрашию люди добивались того, о чём другие не могли и мечтать. Трус ведь никогда не рискует, а без риска и лавки на рынке не открыть. Ты не побоялась тогда рискнуть, а значит, я не ошибусь, предложив тебе сделку.

Старушка выдержала многозначительную паузу, заставив Селину с Михелем уставиться на неё в четыре глаза.

— Хочешь узнать, по чьей вине погибли твои родители? Хочешь найти убийц, которые участвовали в налёте на особняк Камиса? Хочешь узнать имя того, кто заявил Длани тот заказ? Да, спустя двенадцать лет узнать правду непросто, но вдвоём нам это по силам. Мы отыщем злодеев, и сделаем всё осторожно, не вешая колокольчик на кота. Я предлагаю все мои знания, мудрость, да и любые ресурсы, какие потребуются.

Селина чувствовала, будто каждое слово вспыхивает внутри жгучим огоньком, а кожу прокалывает калёными иглами. Кисти вспотели, их начало бить тонкой дрожью. Она поднялась — немного неуклюже, как бы не вполне понимая, где находится.

Но дрожь в теле не унималась. Чтобы её успокоить, Селина заставила себя отмерить несколько шагов к столику у окна.

— Звучит очень щедро, — тихо молвила она, вытянув из вазы белую хризантему. — Особенно для Дефриз.

— Мы же торговцы, а хороший торговец редко переплачивает. Но поверь, для нашей сделки это будет справедливая плата.

Селина нервно сдавила ножку хризантемы. Лицо, руки, даже кончики пальцев — всё словно горело изнутри.

— Что вам от меня нужно? Взамен?

— Твои бесстрашие и решимость. Этот товар нынче в цене.

Цветочный стебель хрустнул и преломился.

***

— Одумайтесь! — восклицал расстроенный Михель. — Наследница! Не принимайте опрометчивого решения!

Селина не ответила. Опустившись на колени — прямо на сырую землю склепа — она стала ощупывать каменную стенку.

— Как вы не понимаете? Это же ловушка!

— Молчи лучше, Михель! — она шмыгнула, как простуженная. — Света сюда дай, а то не вижу ничего!

Гувернёр покорно наклонился и посветил факелом на стену. Тогда Селина смогла нащупать ручку, вернее небольшую дыру, которую подцепила пальцами. На секунду замешкалась — чтобы вдохнуть воздуха — и решительно потянула.

Из стены выдвинулся каменный ящик, а на дне его лежала пара черепов.

Селина застыла, глядя в мёртвые глазницы. Затем осторожно, как заворожённая, потянулась рукой к тому, что побольше.

— Папа…

Пальцы налились колким жаром, едва коснувшись хладных костей. А перед глазами восстали воспоминания позабытого детства. Живые лица родителей, какими Селина их помнила сама, а не как их изобразил льстивый художник на портрете.

— Мама…

— Наследница… — тихо молвил гувернёр. — Старуха Дефриз вами манипулирует. Использует семейную трагедию, чтобы получить своё…

Селина поднялась на ноги, отряхиваясь от земли.

— Мы все друг другом манипулируем, — холодно заметила она. — Она просто предложила то, что мне нужно. Потому что ей, в свою очередь, нужна моя помощь. Это называется сделка.

— Заключённая под эмоциями! — ужаснулся гувернёр. — Разве не я всю жизнь вас предостерегал… Кхее… хех–хэ…

В сырости холодного склепа отступивший было кашель внезапно вернулся, лишив старика способности говорить.

— Ты до сих пор не понимаешь, Михель. Это для меня не мимолётные эмоции, а смысл жизни. Если я не узнаю, кто виновен в их смерти, то так и продолжу жить, как сейчас… как будто я ненастоящая.

— Насле… кхе… наследница! Ради чего вам так рисковать? Ради призрачной вероятности отмщения?! Но кому? Да тот заказчик, кем бы он ни был, даже не держал зла к семье Лотнор! Они оказались не в том… кхе… это была случай… кхе–хе-хе…

Гувернёр опять глухо закашлялся, а Селина замерла в раздумьях.

— Ты прав… Но я вовсе не отомстить хочу. Я много об этом размышляла…

Старик вопросительно на неё посмотрел. Молча, чтобы не вызвать нового приступа кашля.

— Я хочу найти этого человека, чтобы его простить. Иначе у меня не получается жить дальше.

Не желая больше спорить, Селина покинула склеп. И пока она поднималась по замшелым ступеням на дневной свет, ей казалось, что настоящий огонь разгорается где–то внутри неё самой. Старая купчиха сумела пробудить пламя, которого душа Селины была так долго лишена. Пламя, способное сжечь липкую паутину прошлого.

Гостья смиренно ожидала у ворот дома Лотнор, сидя в своей карете. На запятках столь же смиренно караулил стражник в тюрбане.

— Госпожа Дефриз! — молвила Селина, подходя к распахнутой дверце кареты. — Я приняла решение. Вам нужно, чтобы я помогла вооружить городское ополчение? Тогда имейте ввиду, у меня почти всё оружие расписано по заказчикам. Оружейному двору понадобятся средства для выплат по неустойкам. Не говоря уже про стоимость самого оружия.

— С этим проблем не будет, — обрадованно закивала старушка. — Убытки будут возмещены, тем или иным способом. Полагаю, изрядную часть оружия удастся после возвратить, да и вооружить нам нужно только Северный город. В Южном наши друзья скоро возьмут вожжи в свои руки… Однако мне от тебя понадобится ещё кое–что.

— Что хотите, госпожа Дефриз.

Старушка улыбнулась необычайно тепло, даже душевно. Так она ещё ни разу при Селине не улыбалась.

— Брось эти церемонии, они делу только мешают. Мы теперь партнёры, так что обращайся ко мне на «ты». И зови Сильвинерой.