Проявитель душ

ПРОЛОГ

Уиттингем. (Whittingham) Октябрь 1824 года.

«Inter mortuos et vivos, linea tenuissima est.»

(Между живыми и мёртвыми — лишь тончайшая грань.)

Ночь застала Дэмиена посреди старого некрополя, находящегося на окраине густого, сумрачного леса. Чёрная стена вековых деревьев безмолвно нависала над россыпью бесчисленных каменных памятников, окутанных вязким и липким туманом. Он провёл здесь уже больше часа, рыская между молчаливых надгробий, пытаясь найти именно то, которое было указано в письме. В этот раз оно было короткое и совсем лишено смысла:

«Она будет ждать у надгробия Элизы С. в старом некрополе после полуночи. Зафиксируй переход. Не вмешивайся.

«---M.»

Оставив тщетные попытки найти хоть какую-то зацепку, Дэмиен подумал вернуться обратно, как внезапно, в гнетущей тишине, нарушаемой лишь собственным бешеным сердцебиением, он услышал женский крик — едва уловимый, будто скрип дерева, но такой жуткий и неестественный, что Дэмиен невольно вздрогнул, а по спине пробежали ледяные мурашки. Недолго думая, быстрыми и стремительными шагами направился к источнику звука. Каждый шаг отдавался глухим чавканьем листвы, а ветви, словно костлявые пальцы, цеплялись за его потёртый плащ. Казалось, это было место, где сама природа отвернулась от законов жизни, и чем быстрее он приближался к цели, тем заметнее менялась обстановка вокруг него, будто предупреждая:

«Назад дороги нет...»

Тем временем сумрак стал заметно сгущаться, и уже в привычной для него атмосфере некрополя Дэмиен стал видеть совершенно пугающие для него образы: то высокая, неестественно худая фигура возвышается перед ним, то на мгновение ему кажется, что это человек, склонившийся в странном поклоне. Но стоило ему лишь повернуть голову, как фигура расплывалась, превращаясь в два кривых, сросшихся ствола дерева.

Он остановился, чтобы перевести дух, как вдруг, где-то впереди, за покосившимися крестами, он увидел едва различимый в траве силуэт молодой девушки. На секунду засомневавшись, Дэмиен подошёл чуть ближе, и его догадки нашли своё подтверждение: сквозь пожелтевшую и сгнившую траву виднелось надгробие с упомянутым в письме именем: «Элиза С.»

Дэмиен зажёг фонарь, быстро оборонив взгляд на худощавое и бездыханное тело девушки. От тусклого, желтоватого света её кожа казалась почти прозрачной. Её губы расплывались в улыбке, неестественной, застывшей, будто кто-то придал ей это выражение. Её веки прикрыты, но не до конца. В её глазах ещё можно было разглядеть мутные, широкие зрачки, а в момент, когда завывал ветер, он словно обвивался вокруг её тонкой и бледной шеи, струясь сквозь длинные, чёрные пряди, и заставлял их скользить друг о друга с едва слышным, тихим шелестом. Её кровь ещё была алой и струилась из бледных губ, издавая характерный «капающий» звук.

От увиденного ему становилось дурно, а сознание начинало мутнеть. Мысли путались, а времени оставалось предательски мало. «Я должен сделать это. Сейчас или никогда».

Резким и решительным движением Дэмиен взял штатив, поставил его напротив тела, устанавливая знакомый ему инструмент — старую, почерневшую камеру-обскуру, покрытую мелкими царапинами. Он плавно убирает заслонку с отверстия, чтобы начать экспозицию. Засекает время. Пошли первые секунды. Его руки начинают дрожать не от холода.

Ожидание для Дэмиена казалось вечностью. Он то и дело всматривался в бледно-тёмную фигуру, и на мгновение казалось, будто её улыбка всё шире и шире расплывается в жуткой гримасе, а бледные пальцы начинают шевелиться. И в этой звенящей, абсолютной тишине откуда-то прямо за спиной раздался хруст. Негромкий, сухой, отчётливый. Звук ломающейся под чьей-то тяжестью ветки.

Начинается приступ паники. Воздуха начинает не хватать.

Дэмиен быстрым движением закрывает отверстие камеры. Снимок сделан, но ещё невидим.

Он судорожно хватает фонарь и начинает светить по сторонам, вглядываясь в непроглядную тьму и пытаясь поймать движение, увидеть силуэт, понять, что так сильно его напугало, но вокруг ничего не было. Только неподвижный, молчаливый лес. А сзади... сзади теперь была только тишина. Гораздо более страшная, чем тот хруст. Потому что она означала одно — кто-то или что-то тоже замерло и теперь следит за ним. И самое ужасное — оно вторило ему. Когда Дэмиен задерживал дыхание, замирало и оно. Когда он делал короткий всхлипывающий вдох, оттуда, из темноты, доносился такой же тихий, почти эхообразный звук.

Оно не просто следило. Оно имитировало. Играло с ним.

Внезапно тишину разрезал тихий щелчок. Дэмиен дёрнулся и обернулся. Его фотоаппарат теперь был направлен на него. В объективе что-то мелькнуло. Что-то, что теперь медленно отражалось в стекле его потухшей фотокамеры — бледное и улыбающееся слишком широкой улыбкой...

Глава 1

Элридж замер на краю каменных ступеней, ведущих к парадной двери особняка.

Его худощавые пальцы лёгким движением поправили прядь густых, тёмно-каштановых волос, плавно скользнув по линии аккуратно подстриженной бороды.

Он уже собирался нажать на затёртую кнопку звонка, когда его взгляд упал на изящную бронзовую табличку, почти затенённую плющом. Он отодвинул заросшие ветви и прочёл:

«Ритуальное агентство Мисс Августины. Организация достойного ухода».

За дверью юноша услышал торопливые, мелкие шаги. Дверь открылась бесшумно, и в проёме возникла молодая женщина, одетая в скромное тёмно-коричневое платье с белоснежно накрахмаленным фартуком.

— А, мистер Элридж! — её голос эхом раздался в стенах здания. — Мисс Августина будет так рада. Проходите, — её шёпот прозвучал весьма суетливо и беспокойно.

— Она терпеть не может... Между звонком и приёмом... Между жизнью и... — голос горничной оборвался, оставив фразу повисшей в воздухе, а её рука всё так же осталась протянутой вперёд в пригласительном жесте.

И Элридж, повинуясь, сделал шаг вперёд. Как только он вошёл внутрь, его окутал запах воска и сырости, спрятанной под вуалью дорогих духов.

На удивление, внутри старого здания не было запустения, которого он ожидал. Это была идеально сохранённая роскошь, где каждая деталь убранства была тщательно продумана: под ногами мерцал паркет из тёмного дуба, сложный, как шахматная доска. Стены были обиты шёлковыми тёмно-зелёными обоями, украшенными кружевом золота. Мебель была отполирована под красное дерево и выглядела дорого.

Свет, падающий из высоких окон, казалось, не освещал пространство, а лишь проявлял полумрак и придавал интерьеру ещё более безупречную картину. Но, стоит отметить, что в этой безупречности не было «жизни». Это была не та живая, тёплая небрежность обжитого пространства, где сдвинутый ковёр хранит память о шумных посиделках, а на столе остаётся след от чашки с недопитым кофе. Нет, здесь царила стерильная завершённость забальзамированного тела. Ни одной случайно упавшей книги, ни пылинки на каминной полке, ни лёгкого, едва заметного беспорядка, который и рождает уют. Казалось, по этим комнатам не ходили, а лишь бесшумно скользили, боясь нарушить хрупкий порядок небытия.

В углу комнаты Элридж заметил фигуру, сидевшую в кресле у камина — это была Августина, владелица данного поместья. Старушка невысокого роста, её спина была неестественно прямой, а тонкие, почти прозрачные руки, похожие на скрученные корни деревьев, лежали на подлокотниках кресла, не шелохнувшись. На ней было платье из плотного тёмно-чёрного шёлка, высоко застёгнутое у шеи.

Но главным были её глаза. В сети морщин на иссохшем, бледноватом лице они горели с пронзительной, неестественной интенсивностью. В них не было ни дружелюбия, ни простого любопытства — лишь холодный, оценивающий взгляд. Её зрачки уставились на стоявшего перед ней юношу с такой силой, что он невольно сделал шаг назад.

— Вы как раз вовремя, мистер Элридж, — хриплый голос Августины прервал тишину. Она протянула бокал тёмно-бордового вина юноше. На мгновение ему показалось, что уголки тонких губ Августины дёрнулись в подобии улыбки, и выглядело это весьма пугающе.

— Я получил ваше письмо сегодня утром. Насколько мне известно, что ваша семья... — Элридж запнулся, поняв, что не стоило напоминать о трагических событиях, он выдержал неловкую паузу.

— Каждый из нас, — томно вздохнув, начала свой рассказ Августина, — с детства учился не бояться. Не бояться молчания, не бояться взгляда, устремлённого в никуда. Мы не забирали души, как шептали злые языки. Мы... дарили им последнюю возможность быть увиденными. Их смерть должна была выглядеть как сон, а фотография — как напоминание живым о хрупкости бытия.

— Осмелюсь предположить, что ваше семейное «дело» никогда не стояло на месте и имело высокий спрос среди людей этого города? — Элридж сделал ещё один глоток вина и, нахмурившись, пристально посмотрел в глаза рассказчицы.

— Да, разумеется, ведь память была дорога, и наша семья была уважаема. Казалось, наше мрачное призвание нашло свою, пусть и узкую, нишу в этом мире, но... в этом была ирония судьбы, жестокая и неотвратимая, — голос старухи дрогнул. — Мы проводили слишком много времени с тишиной и прахом. Смерть стала нашим рабочим инструментом, и мы перестали видеть в ней угрозу. Мы думали, что мы приручили её, сделав своим союзником... — Августина сделала паузу.

— Я знала, что когда-нибудь это коснётся и моей семьи, — старушка тяжело вздохнула. — Мой сын... — она протянула Элриджу фотографию. На ней был изображён мальчик лет семи, его взгляд был направлен прямо в камеру, глаза ясные и светлые, а в руках у него был небольшой игрушечный мяч.

Он выглядел счастливым.

— Все альбомы, все стеклянные негативы... Я избавилась от них при первой же возможности, но хотелось бы верить, что дело нашего родового поместья найдёт отклик и в новых людях, у наших «соратников». Но я... — Августина отрицательно покачала головой.

После недолгого рассказа для Элриджа вопросов оставалось гораздо больше, чем ответов, но он твёрдо решил, что это отличная возможность найти «своё место» в этом городе.

— Я всего лишь на мгновение воссоздаю стены между мирами, позволяя тем, кто остался, в последний раз взглянуть в глаза тому, кого они потеряли. Это — прощальный аккорд, который не смолкнет в душе скорбящего никогда. Я — лишь «проводник». Я не могу изменить прошлое, но я могу быть полезен и быть предан вам и вашему делу, — к слову, Элридж всегда знал, как произвести достойное впечатление, он говорил лишь то, что от него хотели услышать.

Августина повернулась к юноше.

— Получается, вы можете знать о существовании чужих секретов, но никогда не протягивать руку, чтобы их осветить? — тихий голос Августины прервал резкий, звенящий и характерный звук битого стекла.

Элридж услышал, как горничная уронила бокал и поспешно собирала осколки с пола. Неловкое молчание прервало их диалог.

— Осторожнее, Сьюзен, — напряжённо произнесла Августина. — Некоторые вещи нельзя разбивать. Особенно в этом доме.

Горничная на секунду замерла и не издавала ни звука, а затем молча удалилась в другую комнату.

— Вы хорошо говорите, мистер Элридж. Слишком хорошо для человека вашей профессии. — Она медленно провела пальцем по кромке бокала. Тонкий звук стекла разрезал тишину. — Люди, имеющие дело с мёртвыми, обычно либо сходят с ума, либо начинают лгать сами себе.

Августина поднялась с кресла и взяла со своего стола керосиновую лампу. Пламя дрогнуло, осветив комнаты, увешанные потемневшими фотографиями в овальных рамках. На них были люди с застывшими лицами: мужчины в строгих костюмах, женщины в кружевных платьях, невеста с белоснежной фатой... все они выглядели так, словно просто уснули. Но их глаза...

— Некоторые семьи хранят драгоценности. Некоторые — письма. Мы храним... присутствие. А моя мать считала, что смерть не должна стирать человека слишком быстро. В этом доме принято сохранять лица.

Последнее слово прозвучало особенно тихо.

Элридж почувствовал внезапный холод. Не обычный сквозняк старого особняка — нет. Холод был влажным.

Пламя лампы дрогнуло сильнее.

Где-то наверху раздался медленный скрип.

Один шаг.

Потом второй.

Августина не подняла головы.

— Не обращайте внимания, — сказала она слишком быстро. — Дом стар.

Но шаги продолжались.

Тяжёлые. Медленные.

Элридж посмотрел вверх, в темноту лестничного пролёта. Второй этаж тонул во мраке, и лишь слабая полоска света от лампы касалась перил. На миг ему показалось, что между ними кто-то стоит.

Он моргнул — и темнота снова стала пустой.

— Вы сказали, что можете быть полезны моему делу, мистер Элридж, — произнесла она, избегая смотреть наверх. — Тогда ответьте честно... Вы когда-нибудь возвращали кого-то слишком надолго?

Тишина в комнате стала вязкой.

Даже часы у камина перестали тикать.

Элридж нисколечко не был напуган или удивлён. Он подумал про себя: «Старуха явно не в себе после череды смертей своей семьи, после пропажи сына и видит во всём "скрытый смысл". Я здесь лишь для того, чтобы получить место и эту работу».

Недолго думая, он первым протянул руку Августине, крепко сжав её хрупкую ладонь.

— Я рад познакомиться с вами и вашим поместьем. И уверен, что могу быть полезен вам и вашему делу. Я могу навестить вас следующим утром, как раз захвачу всё необходимое и могу приступать к работе. А сейчас мне нужно возвращаться в город до наступления темноты.

Как только Элридж повернулся к стеклянной двери, он услышал раскатистый звук грома и вздрогнул от ослепляющей вспышки грозы. Ветер поднялся достаточно быстро, деревья зашевелились и склонялись всё ниже и ниже к земле. За окном начался ливневый дождь, барабанящий по каменным ступеням двора.

— Неблагоприятная погода не редкость для этого города. Дождь не прекратится до следующего дня —Августина протянула Элриджу небольшой медный ключ. — Вы можете переночевать здесь, с нами, в поместье. Утром моя горничная поможет вам перевезти необходимые вещи.

Несколько секунд Элридж молчал.

— Вы слишком доверяете незнакомцам, — наконец произнёс он тихо и неуверенно и после короткого колебания одобрительно кивнул, взяв ключ, лежащий на тонкой ладони Августины.

Старушка едва заметно улыбнулась и подозвала к себе Сьюзен.

Вместе с горичной Элридж отправился к новому месту, и как только он вступил на порог комнаты, она поклонилась ему и быстрыми шагами направилась обратно в гостиную. Сквозь торопливые шаги и попутное суетливое бормотание мужчина успел лишь отчётливо разобрать её невнятные слова: «Камера. Переход. Не вмешивайся...»

Глава 2

Элридж окинул взглядом комнату. На первый взгляд, обычная гостевая спальня с давно устаревшей мебелью и камином, в котором не горел огонь. Единственным источником света оставалась свеча на столе — живое пламя бросало на стены дрожащие тени, — а тиканье настенных часов время от времени отдавалось в тишине глухим и размеренным стуком.

На каминной полке, прислонённая к стене, стояла деревянная рамка с выцветшей фотографией. Две размытые фигуры: портрет мужчины и женщины, смотревших друг на друга. Единственное, что показалось странным, — отсутствие лиц: только смазанные пятна. Но когда Элридж поднёс рамку к свече, стекло на миг стало прозрачным, и внизу удалось разглядеть надпись, написанную от руки: «Семья, какой она должна была быть».

«Похоже, кто-то оставил здесь свои памятные вещи, — подумал Элридж. — Что ж, будет возможность узнать это место получше».

Поставив рамку обратно, он направился дальше исследовать комнату, не заметив, как стекло треснуло прямо поперёк воображаемых лиц…

Элридж ненадолго остановился напротив высокого окна и вдумчиво посмотрел куда-то вдаль. Дождь не прекращался, тучи стремительно сгущались. Кое-где сквозь них ещё пробивался тусклый, белый свет, но с каждой минутой его становилось меньше. Он смотрел в эту серую, размытую пелену и думал: о том, зачем он здесь, о том, что оставил там, за горизонтом…

Отвернувшись, Элридж скользнул взглядом дальше, по стенам.

В углу, напротив изголовья кровати, его внимание привлекло зеркало. Большое, в рост человека, накрытое чёрной тканью. Под ней не угадывалось ни блика, ни отблеска — только глухая, поглощающая свет чернота. Элридж сделал шаг. Второй. Чёрная ткань висела теперь прямо перед ним — так близко, что можно было коснуться рукой.

— Просто посмотрю, — выдохнул он шёпотом, хотя в комнате не было никого, кто мог бы услышать. — И всё.

Осторожно отодвигая пальцами уголок ткани, Элридж полностью снял её. И… ожидал увидеть что угодно — трещины, тьму, которая хлынет наружу, чужое лицо по ту сторону, — но в зеркале отражалась лишь комната: дрожащее пламя свечи, тени на стенах, высокое окно, кресло. И он сам. Ничего интересного. Обычное зеркало, ничем не отличающееся от других в этом доме.

Элридж хотел уже отвернуться, но что-то заставило посмотреть ещё раз. Пристальнее.

Сначала он просто смотрел на себя: усталое лицо, тени под глазами, взлохмаченные волосы. Всё как обычно, но под играющим светом свечи его зрачки казались чёрными. Слишком чёрными. Такими, что радужка исчезла и будто растворилась в этой непроглядной темноте.

Пропорции лица начали меняться: скулы заострились, взгляд стал глубже, чем следовало. Уголки тонких, бледных губ в отражении начали опускаться. Не в улыбке — нет, просто медленно, очень медленно сползать вниз, превращая лицо в маску усталости, которая была больше, чем усталость. Это было отчаяние. Пустота.

Элридж провёл ладонью по лицу — от лба к подбородку — и сделал шаг назад.

— Устал, — выдохнул. — Я очень устал.

Подняв с пола ткань, он набросил её на спинку стоящего стула, тяжело вздохнул и расположился на краю широкой кровати прямо перед зеркалом.

Элридж даже не заметил, как глаза постепенно стали закрываться. Медленно, неумолимо. Сознание ускользало, темнота становилась тяжёлой. Он провалился в неё без остатка, и последнее, что успел подумать, прежде чем сознание окончательно покинуло его, было странное, ледяное:

«А то, что смотрит на меня... оно всё ещё там?»

Мысль оборвалась.

Элридж спал.

Но комната — нет.

«Я увидел перед собой необычайно яркий свет. Моргнул — и вот я уже в цветущем саду солнечным ранним утром.»

Это место было знакомым — мои воспоминания из прошлого. Лучшее лето, которого никогда больше не случится в реальности. Но здесь, во сне, казалось, оно длилось вечно… и мне было спокойнее возвращаться сюда снова и снова.

Где-то внутри, в груди, жгучее тепло, а по спине — приятные мурашки.

Я ощутил на себе тот самый взгляд. Она была здесь. Я знал это. Я чувствовал.

Лиллит стояла позади и смотрела своими блестящими, серо-зелёными глазами. На ней — то самое светло-голубое платье, в котором я видел её в последний раз: оно плавно развивалось на ветру, как и волосы цвета тёмного каштана. Кожа бледная, но на лице — множество веснушек. Да, всё именно так, как я её помнил.

Она медленно подошла. В руках — букет из ромашек и жёлтых одуванчиков. Протянула мне и слегка улыбнулась.

— Это тебе, — тихо сказала Лиллит. — За то, что помнишь.

Я протянул руку, пальцы сомкнулись на стеблях.

Но… я ничего не почувствовал… И опустив глаза, тут же увидел, как цветы стремительно начали увядать, лепестки сжались и превратились в нечто сухое и безжизненное. Я сжал пальцы сильнее — в руке уже ничего не было.

— Меня там нет, — сказала Лиллит. — Там, где ты хочешь меня вернуть — меня нет. — В её глазах блестели слёзы, но голос оставался твёрдым, как сталь. — Я не хочу быть камнем в твоей коллекции воспоминаний. Оставь меня в саду, Элридж. Пожалуйста.

Её слова ударили больнее, чем если бы она ударила меня. Я хотел возразить, сказать, что она ошибается, что я не забираю её, как бездушный экспонат — что я просто… люблю. Что по-другому не умею.

Но не успел.

Последнее, что я услышал, прежде чем солнце в моём сне взорвалось миллионом осколков и меня выкинуло в реальность, на холодную постель, — её смех. Живой. Звонкий. Таким она смеялась когда-то давно, когда мы ещё не знали, что лето может закончиться.

**Сон оборвался.

Я лежал в темноте и слушал, как этот смех тает в тишине пустой комнаты. А потом понял: тишина — это не когда ничего не звучит. Это когда не звучит она.

Элридж не мог понять, сколько прошло времени. Секунды? Часы? Сердце постепенно замедляло бешеный ритм, дыхание выравнивалось, становилось глубже и спокойнее. Медленно перевернувшись на другой бок, он сделал глубокий облегчённый вздох, но вскоре тишину прервал неизвестный звук… тихий, почти неслышный, заставляющий подсознание вздрогнуть. Звук не вписывался в тишину спальни, не походил ни на скрип дома, ни на шум за окном.

Это был звук продавливающейся кровати.

Элридж остолбенел от ужаса.

Глаза ещё не открыты, но тело уже знало: каждый мускул, каждая клетка кричали об опасности. Судорожно ухватившись за край кровати, попытался кричать — но тело не слушалось.

И в этот момент что-то легло рядом.

Ощущение присутствия. Тяжёлого, плотного, огромного тела, которое опустилось на кровать и теперь лежало в нескольких сантиметрах. От этого «нечто» исходил холод.

Дышать невозможно. Шевелиться — тоже. Элридж лежал, широко распахнув глаза в темноту, но не видел ничего — только всепоглощающую черноту. Страшно было даже моргнуть: любой звук, любое движение привлечёт внимание того, что лежало рядом.

Послышались неторопливые шаги. Прямо перед лицом Элриджа возникло «нечто» и медленно наклонилось к нему.

— Мы всегда были здесь, — сказали они. — Мы никогда не уходили.»

Глава 3

Элридж попытался избавиться от этого голоса «извне», твердя самому себе не слышать и сопротивляться, — но тело оставалось неподвижным.

Он ощутил, как по его щекам скользнуло что-то тяжёлое и холодное, будто чьи-то тонкие пальцы плавно скользили по его лбу, медленно спускались к губам, затем к шее, где пульс бился чаще всего. Сердце Элриджа вдруг сделало один полный, глубокий удар — затем второй — и он почувствовал, как это «нечто» резко отскочило в сторону, будто в судорожном испуге, и постепенно растворилось во тьме.

Тревога и страх, ещё секунду назад сжимавшие горло, вдруг сменились необычайным, почти нереальным спокойствием.

Он открыл глаза.

Никого не было. Пусто. Тьма отступила к стенам, сжалась, превратилась в обычную ночную темноту.

Он встал. Подошёл к окну. За стеклом всё было, как и прежде: не прекращаемый ливневый дождь и порывистый ветер.

Внутри комнаты было спокойно и тихо. Только штора, колышущаяся от сквозняка, нарушала эту звенящую тишину.

Он был один. Всё кончилось.

Элридж так и не понял: то, что отбросило «нечто», было его собственным спасением… или же давало ложную надежду? — с этими мыслями он лёг обратно в кровать и долго смотрел в потолок, пока его дыхание не выровнялось. Заснул он только под утро — и больше его ничего не беспокоило.

Прошло больше шести часов. За это время Элридж успел немного отоспаться после тяжёлой ночи. Наутро за окнами был ясный, солнечный день. Дождь прекратился, и когда первые тёплые лучи солнца скользнули по его щекам, он неторопливо встал с постели и направился в общий коридор.

Он услышал, как внизу Сьюзен суетливо готовила завтрак, еле слышно стуча посудой.

— Не подскажете, куда мне можно пройти в ванную? — крикнул Элридж, перевесившись через перила лестницы.

— Прямо и направо, рядом с вашей спальной комнатой, — ответила Сьюзен, не взглянув на него, продолжая готовить. Голос у неё был ровный, но руки чуть дрожали, когда она переставляла бокалы и тарелки.

В ванной комнате он быстро принял прохладный душ, долго стоял под струёй, чувствуя прохладу и облегчение.

Выйдя из душа, он аккуратно уложил влажные волосы, расправил рубашку и направился вниз, в столовую.

Там его уже ожидали Сьюзен и Августина. Они сидели за общим столом, накрытым белоснежной скатертью. Перед ними был уже готовый завтрак: тосты с ягодным джемом и свежевыжатый яблочный сок. Сьюзен сидела с прямой спиной, а Августина — вальяжно, откинувшись на спинку стула, а её костлявые пальцы нервно крутили край салфетки.

Они не разговаривали, молча смотрели друг на друга.

Августина показала Элриджу рукой на свободный стул рядом с её местом.

Он сел. Взял тост, но есть не стал — только смотрел на тёмно-бордовый джем. Что-то ему это напоминало. Довольно отталкивающее зрелище.

— Сегодня воскресная служба, — сказал Элридж, глядя в окно, — я планировал вернуться домой за необходимыми вещами и как раз посетить церковь. Не желаете составить мне компанию?

Августина ухмыльнулась. Ухмылка вышла кривая, больше похожая на насмешку.

— Не думаю, что для нас это хорошая идея. В связи с нашим «делом» нам там давно уже не рады. Посмертные фотографии, пропавший сын, все эти «ужасные» истории… Мы для них изгои. И останемся ими навсегда. — Она сделала глоток сока и громко поставила стакан на стол.

Элридж повернул голову в сторону Сьюзен и вопросительно взглянул. Та, опустив глаза, сделала вид, словно не слышит и не видит его.

— Я понял. — Он отодвинул тарелку. — Хорошо. Сьюзен, как закончите завтракать, проводите меня, пожалуйста. Я соберу все необходимые вещи и приеду завтра, с утра.

Она кивнула. И, неторопливо встав из-за стола, они оба направились к входной двери. Августина так и осталась сидеть за столом, держа стакан и пристально смотря в окно.

Элридж поклонился на прощание и вместе со Сьюзен вышел на улицу.

Она оглянулась на входную дверь — убедилась, что Августина не слышит.

— Элридж… Вы… придёте сюда ещё раз? — голос Сьюзен звучал весьма тревожно.

Он слегка дотронулся до её руки.

— Не волнуйтесь, я навещу вас завтра утром, как только буду готов, — произнёс он, глядя в её огромные глаза.

— Вот. — Она быстро сунула ему в ладонь что-то холодное и тяжёлое.

Элридж опустил взгляд. Монета. Старая, тёмная, с нечитаемыми символами.

— Держите при себе, — зашептала Сьюзен, почти не разжимая губ. — Не тратьте. И не показывайте Августине.

— Что это? Монета? — Элридж опешил. Он попытался вернуть её, но пальцы Сьюзен уже сжались в кулак, словно она боялась, что он выбросит монету прямо на крыльцо.

— Плата, — выдохнула она. — Не моя. Та, что была в кармане у того, кто не вышел из комнаты. — Сьюзен перевела дыхание и добавила почти неслышно: — Если она спросит про монету — вы её не брали. Вы ничего не брали в этом доме. Поняли?

— Сьюзен, оставьте при себе, — растерянно сказал Элридж, сделал шаг назад и наклонил голову. — Мне не очень понятны ваши действия.

Элридж был в ступоре.

Он понимал, что всё выглядит очень странно, что, возможно, Сьюзен не в себе, поддавшись влиянию Августины, либо это её попытка привлечь хоть какое-то внимание к себе, ведь она явно выглядела растерянно. Элридж невольно стал подозревать, что, видимо, он ей приглянулся. Он заметил, как грустные глаза Сьюзен наполнились слезами. Она судорожно смотрела на неё, затем на него.

Увидев эту безумную картину, Элридж закатил глаза и нервно, на выдохе, прервал её:

— Ладно, давайте её сюда, так будет лучше. — Грубым жестом он схватил монету пальцами и положил её к себе в карман.

Он развернулся и быстрыми шагами направился прямо к воротам, почти бегом. Элридж на секунду оглянулся и заметил, что Сьюзен неподвижно провожала его взглядом. Она стояла и смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся из виду, а потом — медленно, почти незаметно — улыбнулась и, шагнув в дом, тихо закрыла за собой дверь.

Он не успел заметить, как почти дошёл до своего дома. В голове не давала покоя одна и та же фраза: «Та, что была в кармане у того, кто не вышел из комнаты». Значит, кто-то всё же там умер? Или исчез? Или… не вышел до сих пор?

Элридж остановился у собственного крыльца. Дом выглядел обычно: обветшалые стены, засохшие цветы на окне, почтовый ящик.

Пару лет назад он жил здесь с Лиллит, но теперь этот дом опустел. Лишь фотографии на стенах напоминали ему о их прошлой, совместной жизни.

Он вошёл в прихожую и плотно закрыл за собой дверь.

Этот дом достался ему по наследству. Внутри было три просторные комнаты.

В самой дальней из них находилась их когда-то совместная спальная. Элридж давно запер её на ключ, а сам уходил спать в гостиную, на диван.

Во всём доме был небрежный беспорядок, особенно в его рабочем кабинете.

Единственное, что всегда находилось на своём месте — это камера-обскура, стоящая в центре комнаты. Элридж тщательно следил за её исправностью, протирал пыль, проверял механизм. Подойдя к ней, он бережно провёл ладонью по крышке, привычно ощутив холод полированного дерева. Она была идеальна и не имела ни одной царапины.

На его рабочем столе лежало увеличительное стекло. Элриджу пришла в голову мысль посмотреть сквозь него на монету. Он достал её из кармана и внимательно посмотрел на её стёртые символы, но так и не смог разобрать, что на них изображено. Время пролетело незаметно.

Воскресная служба должна была начаться уже через час.

Он обещал себе зайти. Не из-за религиозности — он не был особо верующим. Ради тишины. Он был знаком с пастором Виктором и всегда из уважения к нему посещал это место.

Старый священник был одним из немногих, кто не сторонился его, узнав о его профессии. Кто не задавал глупых вопросов, а только кивал и говорил тихо: «Вы делаете важное дело, Элридж. Вы сохраняете память. Господь не забывает тех, кого помнят живые».

Эти слова всегда действовали на него лучше любой молитвы.

— А впрочем, не будет лишним показать ему монету… если это действительно важная вещь, — сказал он тихо, — он должен про неё что-то знать.

На пороге он задержался на секунду и, недолго думая, отправился в сторону церкви.

Совсем скоро он узнает, почему пастор Виктор перестал принимать прихожан по воскресеньям...