Провокаторы

Глава 1. Кто здесь?

Воздух в комнате не дрожал, не сгущался. Он просто становился плотнее — не физически, а на уровне восприятия, как звук за кадром, который чувствуешь кожей. В углу дорогого, но безликого номера отеля стоял высокий напольный светильник. Его тени вдруг начали подниматься. Они сгустились в две фигуры, лишённые чётких контуров, но обладающие неоспоримым присутствием. Их звали Агра и Кель.

— Смотри-ка, — голос Агры напоминал шёпот листвы в безветренную ночь. — Экземпляр номер один: старшая дочь. Жажда компенсировать все прошлые обиды квадратными метрами. Идеальная питательная среда.

Кель, чья сущность колебалась, как марево над асфальтом, издал звук, похожий на тихий смех.

— Примитивно. Эффективно. Мы просто подливаем масла в её врождённое чувство собственности. Она сама убедит себя, что забрать всё до последней щепки — это её священное право. Мы лишь… шепнули, что любое сожаление — это слабость, а любая уступка — поражение. Про то, что её счастье можно измерить в трёх квартирах, и ни квадратным сантиметром меньше.

Они не двигались, но их внимание скользило по пространству, как скальпель, вскрывая не тела, а души. Их метод был точен: найти трещину в самооценке, слабину в воле, незажившую эмоциональную рану — и надавить. Не создавать порок из ничего. Выращивать его из семени, уже посаженного самим человеком.

Внимание демонов было приковано к унылой двухкомнатной квартире в спальном районе, где воздух был густ от претензий. На столе лежали бумаги о вступлении в наследство — три квартиры от внезапно скончавшегося отца. Марина — женщина лет сорока, с лицом, на котором жёсткость боролась с триумфом, — разговаривала со своей сводной тридцатилетней сестрой Аней, которая стояла у порога, сжимая в руках потрёпанную сумку.

— Марина, я понимаю, по закону всё твоё. Папа не успел… Но ты же знаешь, как было. Мы с ним жили, я ему во всём помогала. У нас даже с мужем начались проблемы, потому что я ресурсы тратила на отца. А ты… ты после того, как отец ушёл от вашей мамы, не видела его. Просто… отдай хоть одну. Ту, однокомнатную. Мне с ребёнком некуда, — голос Ани дрогнул.

Марина холодно поправила блузку.

— Закон есть закон, Анечка. Если бы он хотел — написал бы завещание. Не написал. Значит, всё — законной дочери. А ты, извини, вообще в документах нигде не значишься. Какие могут быть претензии? Папа и твоя мать так решили, чтобы тебе льготы были. Вот и пользуйся льготами.

— Но это же несправедливо! — вырвалось у Ани, и слёзы наконец потекли по её щекам.

— Справедливость, милая, — отрезала Марина, — она в документах. Всё моё. И не собираюсь я ни с кем делиться тем, что по праву принадлежит мне. У меня свои планы.

Аня, подавленная, ушла. Марина же почувствовала не раскаяние, а сладковатую, победоносную тяжесть. Она взяла всё. Сто процентов. Честно.

— Прекрасный старт, — прошелестел Агра, его сущность вилась вокруг Марины, как дым от тления. — Идеальная трещина: обида девочки, которую отец «предал» новой семьёй, смешанная с жаждой компенсации. Мы лишь подсказали ей, что компенсация — в квадратных метрах. Что правота измеряется в документах, а не в поступках.

— А вторая? — спросил Кель, его внимание переключилось на Аню, бредущую по улице в слезах.

— О, в ней мы тоже поработали. Чувство незаслуженного страдания, праведная горечь. Она сейчас будет думать не о том, как жить дальше, а о том, как несправедлива к ней сестра. Обида — лучший якорь. Она привяжет её к этому дню на годы.

Жизнь, эта великая учительница, начала посылать Марине знаки. Сначала затопили ту самую однокомнатную квартиру, которую просила Аня. Потом в самой дорогой из трёх обнаружилась неузаконенная перепланировка, и суды затянулись на месяцы. Потом у неё самой начало скакать давление, стали неметь пальцы. Врачи говорили о стрессе, советовали отпустить ситуацию. Она отмахивалась: «Это всё моё, я за своё борюсь!». Она не слышала шёпота. Она была упряма.

Инсульт случился — правда, не обширный, но калечащий. Левая сторона обмякла, речь стала невнятной. Её муж, человек неглубокий и любивший комфорт, первые месяцы пытался быть героем. Но вид беспомощной, вечно недовольной жены, бесконечные разговоры о потерянных деньгах на обслуживание квартир истощили его. У него начались проблемы с сердцем. Он уехал жить к своей матери.

Выкарабкивалась Марина медленно, лишь благодаря преданной подруге юности. И в эти долгие месяцы беспомощности и боли в её ожесточённое сердце начала просачиваться чужая мысль, которую демоны когда-то посеяли в ней же, но как будто с другого конца: «А что, если это карма?».

Когда к ней вернулась минимальная возможность говорить и она почувствовала слабый прилив сил, её первой мыслью были не новые счета. Она нашла номер Ани.

— Аня… это Марина. — Голос был хриплым, чужим. — Ты была права. Прости. Однушку… забирай. Твоя.

На другом конце провода повисла долгая тишина. Потом раздался голос Ани, но не радостный, не благодарный. Голос, закалённый своей собственной горечью.

— Что, Мариночка, жизнь пнула? Теперь вспомнила? А знаешь, что у меня было, когда папа умер? Муж узнал, что я не вписана в наследство, и решил, что я вообще ему врала про отца. Ушёл. Я с пятилетним ребёнком на руках в съёмных комнатах мыкалась. А ты в трёх квартирах сидела. Думаешь, сейчас всё вернётся? Нет. Мне теперь твоя квартира не нужна. И тебя… я простить не могу. Чтоб ты знала. Ты всё сломала.

Трубка брошена. Марина сидела, держа в ослабевшей руке телефон, и в её глазах, только начавших прозревать, снова воцарялся мрак. Теперь уже отчаяния и полной безысходности. Она попыталась сделать шаг к искуплению, но мир, который она сама отравила, ответил ей ядом.

— Идеально, — констатировал Кель, наблюдая, как энергетическое поле Марины, уже подорванное болезнью, сжимается в тугой, чёрный узел вины, а поле Ани пылает холодным, саморазрушительным огнём непрощения. — Алчность первой трансформировалась в физическую немощь и потерю. Но мы не ожидали такого бонуса от второй.

— Обида, — с наслаждением произнёс Агра, — непроработанная обида — это мина замедленного действия. Она не позволила ей принять даже законный дар. Она предпочла остаться в роли вечной жертвы, обвиняя во всех своих бедах сестру, а не полноценно жить. Теперь они обе в ловушке: одна — в ловушке последствий своей алчности, другая — в ловушке собственного непрощения. Ни одна не научилась главному — отпустить и двигаться дальше.

— Превосходный баланс, — резюмировал Кель. — Никакого развития, никакого выхода. Только стагнация и взаимное отравление на годы вперёд. Работа сделана чисто. Можно переходить к следующему. К тому директору с наличными… там поле для алчности совсем иное, промышленное.

И их внимание, как два прожектора, отключилось от несчастной квартиры, устремившись к заводу «Поликарбонат», где в сейфе ждали своего часа пачки денег, а в душе директора — трещина в виде страха упущенной выгоды.

Алчность, словно вирус, не знала границ между мирами. Но были те, кто пытался не заразиться, а понять саму природу этой эпидемии. Для них порок был не грехом, а сбоем в сложной системе — ошибкой в коде человеческой души, которую можно было бы вычислить и исправить.

Алексей, учёный-математик, разложил перед подругой Екатериной, психиатром с острым, уставшим взглядом, графики и облака точек. Её кабинет, их нейтральная территория, хранил на полках и Юнга, и МКБ-10.

— Кать, я вот о чём подумал, — начал Алексей. — Почему у людей есть всё необходимое для счастья, но они всё равно несчастны? Ждут чего-то, а жизнь проходит.

Катя усмехнулась:

— Внешние условия не главное. Дело в голове. В том, как человек интерпретирует свою жизнь. Одни придумывают себе проблемы и страдают. Другие находят радость в том, что есть. Ты можешь дать человеку всё, но если он не умеет быть благодарным — он будет требовать больше.

Алексей задумался.

— Но почему тогда люди ведут себя иррационально даже в важных вопросах? — спросил он. — Когда ценные бумаги дешевеют — боятся покупать. Когда дорожают — бегут брать на пике. Каждый цикл — одни и те же ошибки. Как будто память отключается.

Катя взглянула на графики:

— Потому что страх и жадность сильнее логики. Люди подчиняются установкам, а установки — это не про экономику. Это про психологию.

Алексей задумался, постукивая пальцами по столу.

— Смотри, — указал он на монитор ноутбука. — Паттерны социальных вспышек, волн потребительского ажиотажа, даже всплески ненависти в соцсетях… Они подчиняются не хаотичным, а вполне определённым закономерностям. Как будто в систему введён внешний управляющий параметр. Невидимая рука. Но не рынка.

Он переключил вкладку, и на экране замелькали другие графики — сухие, экономические.

— Я копнул глубже. Картина абсурдна: люди платят всё больше за вещи, которые служат всё меньше. Система вознаграждает не качество, а искусственное создание новых потребностей.

Он замолчал, будто споткнувшись о собственную мысль.

— Хотя, знаешь… — голос его стал тише, неувереннее. — Я ведь сам поддался этому искушению. Помнишь, я купил тот китайский автомобиль? Электронная навороченность: климат-контроль, адаптивный круиз, вся эта цифровая панель — всё как у людей. А старый, простой, без мощного мультимедиа, отдал брату почти за бесценок. Думал: прогресс, надёжность, современные технологии. А тот старый… он до сих пор ездит. И чинить его можно гаечным ключом в любом гараже. А мой «прогрессивный» уже два раза в сервисе был. И каждый раз — новая деталь, которую нельзя отремонтировать, только заменить. Датчики, блоки управления, какие-то калибровки — и стоят эти замены…

Он не договорил, только махнул рукой.

— Вот и получается: я сам — часть этой системы. Критикую её, а покупаю то, что она производит. Возмущаюсь, что вещи служат всё меньше, но выбираю красивую упаковку и обещание «нового уровня комфорта». А старый, надёжный, ремонтопригодный — он кажется мне… отсталым. Непрестижным. И я как все.

Катя слушала, пристально глядя на графики, будто читала рентгеновский снимок коллективной болезни.

Алексей вскочил, продолжая рассуждать вслух:

— Это же замкнутый цикл неудовлетворённости. Люди тратят больше, получая менее надёжное. Постоянная фрустрация — вещь сломалась, нужно бежать за новой. Фоновая тревога. Кто-то заинтересован в нашем вечном недовольстве, долгах и беге по кругу. И это не маркетологи. Что-то иное.

Он замолчал, будто споткнувшись о собственную мысль, и вдруг продолжил с другой интонацией — не возбуждённой, а горькой.

— Ты знаешь, я ведь не всегда был таким «конспирологом». Раньше я верил, что, если хорошо работать, создавать что-то настоящее, тебя заметят, оценят, что твой труд имеет смысл. Я так и жил — пока сам не столкнулся с обратным.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Десять лет назад я решил сложную задачу. Потратил на неё годы. А когда показал результат — его опубликовали под чужим именем. Я попытался спорить, мне пригрозили судом, а потом уволили.

Он посмотрел на Катю — не с жалостью к себе, а с холодной, выжженной усталостью.

— С тех пор я ищу. Как такое возможно? Человек годами вкалывает, создаёт уникальное — а его просто обирают. И система это позволяет. Никто не спросил: «А что ты чувствуешь?» Для них — служебный конфликт. Для меня — крушение. Я потерял не годы. Я потерял веру. В то, что честный труд оценят. Что ум имеет значение. Что люди способны на благодарность.

Катя молчала, глядя на него. Потом отхлебнула зелёного чая и тихо сказала:

— Это печально. Но ты говоришь о пороках людей. А люди, позволь заметить, иррациональны — ты же только что сам это доказывал. И корысть никто не отменял. Непонятно, что ты хочешь с этим сделать.

— Критическое мышление настолько атрофировано, что, если завтра в учебниках напишут, что земля плоская, — большинство поверит. Не потому, что глупые. Потому что думать трудно, а верить легко.

Она поставила чашку и задумалась, подбирая слова.

— Вот про потребительские тенденции: в девятнадцатом веке дома строили под конкретного человека: печник замерял хозяйку, как портной. Сейчас — стандартные проёмы, типовые планировки. Удобно для производства, неудобно для живого человека. Но это не значит, что надо отказываться от современных благ.

Она посмотрела на графики Алексея.

— Ты хочешь найти универсальное уравнение для души. Усреднить её. Но душа не терпит усреднения. Она всегда про этого человека, его боль, его историю. Люди не приходят к осознанию, потому что это больно. Это как заглянуть в зеркало и увидеть все трещины, которые ты замазывал. Не каждому это по силам.

— Именно! — Алексей начал мерить комнату шагами. — Больно. Но разве стремление избежать боли — не паттерн? Не та самая слабая точка, за которую можно зацепиться?

— Или защитный механизм, — парировала Катя. — Ты предлагаешь каждому жить в экзистенциальном ужасе? Осознавать, что его «я» — хрупкая конструкция, которой можно управлять? Мозг создаёт упрощённые модели, чтобы не сойти с ума. Конспирология — тоже упрощение. Легче найти «злого кукловода», чем принять хаос.

— А если кукловод действительно существует? — голос Алексея снизился. — Если он использует эти механизмы защиты против нас? Подсовывает удобное упрощение, чтобы скрыть реальное управление? Люди находят «причину» — и успокаиваются. Их поиск прекращается. Идеальный тупик.

Катя задумалась, глядя в окно на сумеречный город.

— Ты описываешь демоническую игру, если говорить языком архетипов, — сказала она. — Не искушение грехом в чистом виде, а… эксплуатацию базовых психологических программ. Страха, лени, потребности в принадлежности. Это куда страшнее средневековых чертей с вилами.

— Потому что это правдоподобно, — мрачно заключил Алексей. — Настоящий дьявол не придёт за твоей душой с контрактом. Он убедит тебя, что души не существует. А значит, и продавать нечего. И можно делать что угодно.

Катя, откинувшись в кресле, смотрела на него поверх чашки. Её взгляд был профессионально-сдержанным, но в глубине глаз читалась тревога — не за данные, а за него.

— Лёша, ты выходишь в ненаучную область, — мягко произнесла она. — Научное знание зиждется на подтверждённых гипотезах. На воспроизводимости. Оно должно представляться в понятиях, которые можно определить, измерить, передать. Ты же говоришь о чём-то… эфемерном. О «направляющем параметре». Это из области веры, не науки.

Она поставила чашку.

— Может оказаться, всё даже так, что сущность непознаваема, мы видим только проявления. Твои паттерны — это либо совпадения, либо проекция. Ошибка апперцепции! Ты находишь порядок в хаосе, потому что хочешь его найти.

Алексей слушал, потирая переносицу. Затем посмотрел на неё прямо.

— Хорошо, Кать. Тогда почему сознание — предмет психологии? Его нельзя потрогать, измерить линейкой. Только через проявления: тесты, самоотчёты. И это часто ситуационно. А психоанализ изучает сны, оговорки, комплексы — туманные, субъективные вещи. Почему им можно, а нам — нет?

Он умолк, дав ей переварить вопрос. Катя задумалась. Профессиональная броня дала трещину.

— Потому что… — начала она и запнулась. — Потому что масштаб другой. Потому что слишком много переменных. Потому что это скользко. Очень легко скатиться в конспирологию, в мистику.

— А психоанализ в начале не считали мистикой? — парировал Алексей. — Это же была революция — изучать невроз как систему, а не как набор симптомов. Фрейд поднял тему, Юнг модифицировал.

Катя отставила чашку и посмотрела на него с усмешкой.

— Ты ловишь меня на слове, но психология — она разная. Есть её части, которые вполне себе наука. Бихевиоризм, когнитивная психология и социальная психология тоже пытается, хотя повторяемость экспериментов иногда хромает. А психоанализ… — она вздохнула, — с ним сложнее. Структура психики, бессознательное — это не измерить приборами. Но на практике, в кабинете, это работает.

— Значит, наука, но с оговорками, — подытожил Алексей.

— С большими оговорками, — кивнула Катя. — Психология сейчас — примерно как химия во времена алхимии. Вроде и эксперименты ставим, и данные собираем, а чёткой системы определений нет. Что такое сознание? Почему процессы в мозге вдруг порождают «я»? На эти вопросы каждый отвечает по-своему.

Она помолчала.

— Но, знаешь, даже Юнг, которого ты упомянул, помогает людям. Не потому, что его теория строго научна, а потому, что в ней есть зерно, которое отзывается в душе.

Она снова взяла чашку, чтобы согреть ладони.

— Кстати, он верил, что истина не даётся через формулы. Она открывается в личном опыте, в символах, в том, что нельзя передать словами.

Алексей хотел возразить, но Катя подняла руку.

— Я не говорю, что графики бесполезны. Я говорю: будь осторожен. Данные — это всегда интерпретация. Так, что демоны полезут из каждой щели.

Алексей не обиделся. Наоборот, в его глазах вспыхнул азарт. Он быстро пролистал ноутбук, нашёл нужную вкладку и развернул экран к Кате.

— А самое интересное вот что я обнаружил. — Он показал карандашом на графики поведения пользователей одного сайта. — Ты когда-нибудь замечала: сидишь в соцсетях или смотришь видео, вдруг — о чём-то своём задумаешься, о жизни, о работе… И тут же, словно по заказу, появляется пост или ролик, который отвечает именно на твою мысль? Будто кто-то читает твои мысли. И многие списывают это на свою незаурядную интуицию, на «знаки», на мистику.

Катя кивнула, не перебивая.

— Так вот, это и есть работа аналитики с большими данными. — Алексей говорил быстро, горячо. — Это чистое математическое ожидание, как у букмекеров в ставках на спорт. Если у тебя есть статистика по миллионам пользователей, их кликам, времени просмотра, поисковым запросам, геолокации, даже частоте пульса, если носишь браслет — то предсказать, что именно вызовет отклик у тебя в конкретный момент, можно с высокой вероятностью.

Он замолчал, будто обдумывая сказанное, и вдруг его глаза вспыхнули:

— И знаешь, что я понял? Если они могут предсказывать мои действия с такой точностью — значит, у меня тоже есть возможности. Так что мешает поступить так же? Сопоставить свою жизненную ситуацию с другими типовыми, учесть все исходные данные и применить математическую модель, чтобы просчитать вероятности последствий? Почему я должен быть пассивным объектом аналитики, а не активным субъектом, который тоже умеет прогнозировать — хотя бы свою собственную жизнь?

Она посмотрела на Алексея, и в её глазах читалось не осуждение, а скорее вызов.

— Так ты в итоге к кому относишься? — спросила она, прищурившись. — К метафизикам с их «мировой душой»? Или ты за Ницше? Хочешь, чтобы все стали сверхчеловеками? Преодолели себя, сбросили оковы стадного инстинкта и зажили по своей воле?

Алексей усмехнулся, но не сразу нашёлся с ответом:

— Ницше стоит изучить, но его идея сверхчеловека ведёт не к свободе, а в пустоту. Достигнув вершины, ты остаёшься один, а смысл исчезает в точке достижения. Усыпляющая мораль хорошо навредила обществу в древности и в Средневековье. Но и нигилизм, который пришёл ей на смену, — не лучше. Люди восприняли его как «мне всё равно» и вместо свободы получили пустоту, в которой добро и зло — просто слова.

Алексей прошёлся по кабинету.

— А главный риск — стать белкой в колесе: ставить цели, достигать, не замечая, как пролетела жизнь. И не остаётся времени спросить себя: зачем всё это?

Он повернулся к Кате, и в его глазах читалось живое, незавершённое сомнение.

— А что, если смысл жизни — не в новых вершинах? Экзистенциалисты говорят: мы теряем подлинную самость, следуем шаблонам. Ищем одно и то же — богатство, власть, популярность. А может, главное — не предавать своё «я», свои таланты, свои стремления. Но чтобы это понять, нужна тишина.

Катя нахмурилась:

— Это всё верно, но без шаблонов невозможно взаимодействовать. Язык, этикет, правила дорожного движения — всё это шаблоны. По Ницше, Бог умер, и мы его убили. А теперь ищем, кем его заменить. Сначала наукой, потом деньгами, потом технологиями. А ты предлагаешь вернуться к Нему — как будто Он просто ждал, пока мы перебесимся. — Она вздохнула. — Но в этом есть что-то честное.

Алексей помолчал, потом добавил уже тише, словно размышляя вслух:

— Я не предлагаю вернуться. Я предлагаю вспомнить. Что мы не сами придумали этот мир. И не сами установили его законы. В поисках смысла среди абсурда философы уже пришли к экзистенциализму.

Он сел напротив.

— Возьмём детерминизм. Представь преступника. А теперь представь, что я оказался на его месте — с его генетикой, воспитанием, средой и набором случайностей, которые сформировали его убеждение, что быть преступником — единственный выход. Понимаешь? Личность рождается из событий. Эти события случайны? Или их кто-то создал?

Катя молчала.

— У личности есть внутренний стержень, но он приходит с возрастом, с опытом, с болью. Трудности толкают нас к осознанию. Если бы мы жили в застое, без вызовов — была бы это жизнь? Тепличная, неживая. Но кому-то и такой рай покажется идеалом.

— Мы не можем предсказать судьбу человека. Но мы можем определить вероятности возникновения типовых детерминант — событий и условий, которые толкают человека либо к росту, либо к деградации. Я ищу эти вероятности. Не чтобы управлять. Чтобы понимать: за преступником — цепь обстоятельств, которые могли бы сформировать любого из нас. Вопрос не в том, чтобы судить. Вопрос в том, чтобы увидеть механизм. И, может быть, тогда мы перестанем плодить демонов.

Катя спросила:

— Что сильнее: детерминанты или свобода воли?

Алексей усмехнулся и продолжил:

— Это вопрос на миллион. Ответа у меня нет. Но я подозреваю: свобода — это способность увидеть свои детерминанты и выбрать — идти у них на поводу или перешагнуть. Чтобы перешагнуть, нужно увидеть. А чтобы увидеть — нужна боль. Или чья-то история. Или случайная встреча.

— И ещё — энтропия, эффект бабочки, хаос на молекулярном уровне. Если бы мы знали положение каждой частицы, мы читали бы будущее. Как тот самый демон Лапласа. Но нам это не дано.

Катя сделала вывод:

— Ты сейчас описал классический экзистенциальный парадокс. Мы обречены быть свободными, но не можем доказать, что свобода существует.

Помолчала, потом привела свои мысли:

— Юнг считал, что каждый из нас должен пройти путь индивидуации. Не стать сверхчеловеком. Не отречься от мира. А стать собой. Целостным. Принять и свет, и тень — всё, что внутри есть. Это не про власть и не про отказ от стада. Это про умение быть собой, когда вокруг всё кричит: «будь как все».

— И знаешь, что в этом пути самое главное? Это обретение свободы. Не той, что отрицает причины и обстоятельства, а той, что позволяет выбрать, как на них ответить. Юнг верил, что между стимулом и реакцией есть зазор. И в этом зазоре — наша подлинная свобода. Не детерминизм и не хаос, а осознанный выбор.

Алексей кивнул и спросил:

— То есть, даже если детерминанты есть, последнее слово — за нами?

— За нами, — подтвердила Катя. — Но это слово требует усилия. Проще сказать: «у меня не было выбора». Труднее — взять ответственность. Именно в этом — суть взросления и исцеления.

Алексей слушал, не перебивая. И подытожил:

— Ты права. Индивидуация — это не про бегство от мира или слияние с толпой. Это про ежедневное усилие оставаться собой. Но я бы добавил: этого мало. Нужно ещё и работать над собой. Исправлять то, что мешает. Развивать то, что можно улучшить. Это не про самокопание. Это про честность с собой и готовность меняться.

Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями.

— Что, если существуют провокаторы, которые нас толкают на осознание? — продолжал Алексей. — Много пороков у нас: жадность, тщеславие, корысть и другие. Если человеку напрямую сказать: «Обманывать — это плохо», — что-то изменится? Нужно самому пережить ситуацию.

— Например, жадность всегда выглядит как победа: сэкономил, перехитрил. А потом — спад, потери, которые не связывают с этой «победой». Благодарность же, наоборот, как будто открывает каналы — деньги не уходят, а приходят.

Он помолчал, глядя в окно.

— Опасно, Лёша, — тихо сказала Катя. — Начав искать врагов, их можно найти везде.

В кабинете повисла тишина. Катя понимала, что его логика имеет здравое зерно, но оно вело в тёмный, нехоженый лес.

Этот диалог и стал точкой отсчёта. Моментом, когда абстрактное подозрение учёного обрело форму дерзкой, почти еретической исследовательской программы. Он ещё не знал, что его ожидает впереди. Лишь только почувствовал, что наткнулся на нестыковку в картине мира. И решил заглянуть внутрь, несмотря на все предупреждения разума и подруги.