Проводник 4

Глава 1

Ферма встретила нас тишиной.

Той самой тишиной, от которой хочется проверить уши — не оглох ли. После грохота выстрелов, визга шин и звона разбитых стёкол тишина казалась неестественной. Ненастоящей. Как будто мир набрал воздуха в грудь и забыл выдохнуть.

Я заглушил двигатель. Руки на руле. Дрожат. Не сильно — мелко, противно, как у деда, который тянется за стаканом после трёхдневного запоя. Порез от хлыста Черепа пульсировал в такт сердцебиению. Каждый вдох — как ножом по рёбрам.

— Приехали, — сказал я.

Никто не ответил. Ваня на заднем сиденье держал Никиту, как ребёнка — одной рукой за плечи, другой придерживая голову, чтобы не мотало. Никита был серый. Не бледный — именно серый, как штукатурка на стенах этого коровника. Глаза открыты, но смотрят в одну точку.

Надя вышла первой. Оглянулась, держа ятаган вдоль бедра. Привычка, которая появилась у неё за последние две недели — не расставаться с оружием даже во сне.

— Чисто, — сказала она.

Чисто. Заброшенная ферма в тридцати километрах от Катрин, где двадцать часов назад мы собирались перед выездом. Коровник с дырявой крышей, два сарая, бетонный забор с дырами.

Буханка Рылина подъехала следом, качнулась на колдобине и замерла. Из кабины вышел майор — лицо каменное, глаза прищурены. Он осмотрел периметр, потом повернулся ко мне.

— Раздвоенная смена, — сказал он. — Два по два часа. Матвей и я — первые. Гром и Эпл — вторые. Ты — спать.

— Я в порядке.

Рылин посмотрел на мои руки. Потом на кровь, которая пропитала куртку от рёбер до пояса. Потом — мне в глаза.

— Это не приказ, — уточнил он. — Ты главный, я помню уговор. Но ситуация требует взвешенных решений, а для этого нужна свежая голова.

Я кивнул. Не потому что согласился — потому что сил спорить не было.

Тем не менее, следующие полтора часа я не спал.

Разгрузка. Размещение. Двенадцать пленных — девять женщин, три мужчины — в коровнике. Не потому что коровник — роскошь, а потому что единственное здание с крышей, которая ещё держится. Одеяла из машин. Вода — три канистры, литров двадцать на всех. Еда — четыре банки тушёнки, полбуханки хлеба, пачка галет. На двадцать два человека.

Я считал. Без Никиты считать приходилось самому, и цифры выходили кривые.

Двадцать два человека. Двадцать литров воды. Меньше литра на человека. До утра хватит. Потом — искать источник. Озеро — за Катрин, недоступно. Ближайший ручей — километрах в пяти к югу, если Лиза не путает.

Тушёнка. Четыре банки. Пленным — в первую очередь. Они не ели… сколько? День? Два? Некоторые выглядели так, будто не ели неделю.

Катя помогала, хотя сама еле стояла. Побочка от лечения отпускала медленно — лицо до сих пор белое, под глазами тени, как синяки. Но она ходила от одного пленного к другому, проверяла, спрашивала тихо: «Больно? Где?» Не лечила — не могла, энергия на нуле. Просто была рядом.

Одна из женщин — та самая, которая не разговаривала на ферме, — сидела в углу коровника, обхватив колени руками. Смотрела в стену. Я видел такое раньше в МЧС. Люди после катастроф выглядят именно так. Тысячеярдный взгляд. Когда разум отключается, чтобы не сломаться.

Ваня подошёл к ней — хотел дать воды. Нормальный жест. Добрый. Только Ваня — два метра, сто с лишним килограмм, кровь на лице, на руках, на одежде. Руки, которыми он проламывал черепа час назад.

Женщина увидела его и отшатнулась. Вжалась в стену. Открыла рот — и из горла вырвался звук, который я не хочу описывать. Не крик. Не визг. Что-то между стоном и воем раненого животного.

Ваня замер. Посмотрел на свои руки. На кровь. На женщину, которая при виде него едва не потеряла сознание.

— Не-не-не, — затараторил он. — Ты не так поняла! Я помочь…

— Вань. Не сейчас, — спокойно сказал я.

Поставил кружку на пол. Отошёл. Молча.

Катя подняла кружку и села рядом с женщиной. Не говоря ни слова. Просто — рядом. Женщина дрожала ещё минут десять, потом затихла. Потом — взяла кружку.

Я нашёл Ваню снаружи, у стены сарая. Он сидел на земле, запрокинув голову, закрыв глаза. Кувалда лежала рядом — забрал с заправки, когда обыскивали тела.

— Она меня за мутанта приняла, — сказал он.

— Она в шоке. Она всех так воспринимает.

— Нет. Не всех. Катю не испугалась. Надю не испугалась. Меня — испугалась.

Я мог бы соврать. Мог сказать, что дело в росте, в крови, в темноте. Но Ваня не дурак. Он знал, что дело в другом. В том, что мутация, которая жрёт его изнутри, уже проступает наружу. В прожилках на шее, в глазах, которые иногда — на долю секунды — становятся не совсем человеческими.

— Утром умоешься, — сказал я. — Побреешься. Наденешь чистую рубашку.

— У меня нет чистой рубашки.

— Найдём.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. И я увидел в них то, что боялся увидеть. Не злость. Не отчаяние. Усталость. Глубокую, тяжёлую, как свинец. Усталость человека, который каждый день просыпается и не знает, будет ли он к вечеру всё ещё человеком.

— Блохи, — сказал он. — Две штуки. Есть?

Я достал из кармана три фиолетовых. Наши последние. Протянул две.

— Одну оставь на завтра.

— Завтра найдём.

— А если не найдём?

— Найдём, — повторил я. Голос не дрогнул. Потому что он не должен был дрогнуть.

Ваня взял блохи. Проглотил обе. Закрыл глаза, пережидая ощущение — я знал, что оно неприятное. Как будто что-то холодное расползается по венам. Мутагенный маркер тридцать два процента. Прогноз — три недели, максимум месяц. И это было сказано пять дней назад.

— Что бы ты выбрал, — начал Ваня.

— Не сейчас, — оборвал я.

— Что бы ты выбрал, — упрямо продолжил он, — быть большим и страшным, но спасать людей? Или маленьким и симпатичным, но бесполезным?

— Я бы выбрал душ и восемь часов сна.

— Зануда.

— Это я от Никиты заразился.

Ваня фыркнул. Почти улыбнулся. Этого хватило.

В два часа ночи я сидел на крыше коровника и смотрел на дорогу. Рылин внизу дежурил, но я всё равно не мог уснуть. Порез горел. Мана восстанавливалась, но медленно — единиц пять, может шесть. Телекинез вернулся, но на минимуме. Если сейчас придут мутанты — одного-двух убью. Пятерых — уже нет.

Если придёт Инкорп — не убью никого.

Я закрыл глаза и прислушался к связи. Конь. Далеко — километров пятьдесят, может больше. Ровное сердцебиение. Спокойное. Рядом — маленькое, частое. Маша. Спит. Конь — не спит, но расслаблен. И ещё — эмоция. Не радость. Не облегчение. Удовлетворение. Сытое, тяжёлое, как у кота, который сожрал рыбу и лёг на солнце.

Конь обустраивался. Прямо сейчас, пока мы сидим на руинах без крыши и воды, Конь занимал территорию Черепа. Фильтровал людей. Строил свою маленькую империю. На фундаменте из чужих костей.

Часть меня хотела разорвать связь. Прямо сейчас. Одно усилие — и тишина.

Но другая часть, та, которая считает ману и планирует на три хода вперёд, — говорила: нет. Не сейчас. Враг, которого чувствуешь, лучше врага, которого не чувствуешь. А Конь теперь — враг. Не потому что я так решил. Потому что он так решил, когда сказал: «Людская ферма — это бизнес.»

Я открыл глаза.

— Рылин.

Майор появился из темноты бесшумно. Для человека его комплекции — впечатляющая тихоходность.

— Не спишь, — констатировал он.

— Не сплю. Надо поговорить.

Он присел рядом. Молча ждал.

— Инкорп, — сказал я. — Знаешь что-то о них?

— Ничего.

— Вот именно. Сколько их — не знаем. Что они хотят — не знаем. Рабочая техника, рабочее оружие, новые машины. Они не из Пазла. Они пришли извне.

— Или были готовы, — сказал Рылин. — Бункер — их. Они его строили. Знали, что метеор упадёт. Может, ждали момента, чтобы вернуться.

— Тогда почему сейчас? Почему не через неделю после переноса? Почему не через месяц?

Рылин промолчал. Потому что ответа у него не было. Как и у меня.

— Мне нужна разведка, — сказал я. — Матвей и Лиза. Подойти к Катрин, посмотреть, послушать. Понять хотя бы сколько их и как охраняют периметр.

— Согласен, — кивнул майор. — Но не ночью. Утром. На свежую голову.

— Утром и пойдут.

— Ещё одно, — Рылин повернулся ко мне. — Лобовая — не вариант. Ты это понимаешь?

Я понимал. Пять силуэтов на крыше, красные точки лазеров. Приборы ночного видения. Профессиональная стрельба короткими очередями. Это не бандиты Черепа с ржавыми автоматами.

— Лобовая — не вариант, — согласился я. — Но и отступить — не вариант. Там Тара.

— Знаю.

— И кветиапин Нади.

Рылин посмотрел на меня. Долго. Потом:

— Сколько у неё?

— На пару дней.

— А потом?

— Потом — плохо. Голоса. Паранойя. Неконтролируемая агрессия.

Рылин выругался. Тихо, но ёмко. Для военного, который обычно держит язык на привязи, — показатель.

— Значит, два дня, — сказал он.

— Два дня.

Два дня. Сорок восемь часов, чтобы найти способ вернуть Надин кветиапин. Или найти замену. Или — что? Привязать её к кровати? Телепортёр, который прыгает случайно, — это не человек в ломке. Это граната без чеки в палатке с двадцатью двумя людьми.

Рылин встал.

— Иди спать. Хотя бы три часа. Утром думать будем.

Он был прав. Я знал, что он прав. Но вместо того чтобы слезть с крыши и лечь, я достал из кармана синий осколок. Маленький, с ноготь. Холодный. В темноте он слабо светился — не фонариком, а как уголёк, который вот-вот погаснет.

Контроль души. Второй уровень. С третьим — полное подчинение слабых, навязывание воли сильным. Если среди людей Инкорп есть обычные люди, без навыков, без защиты — я смогу… что? Заставить их открыть ворота? Отдать Тару? Уйти?

А если они не обычные?

Убрал осколок. Не сейчас. Утром. Когда мана восстановится хотя бы до половины. Впитывание на пустом баке — плохая идея. Я помнил, как корёжило после первого осколка, и тогда у меня была почти полная мана.

Два дня. Утром — осколок. Потом — разведка. Потом — план.

Нормальный расклад. Для тех, кто привык к ненормальным.

***

Надя пришла ко мне перед рассветом. Я лежал на бетонном полу сарая, подложив под голову свёрнутую куртку, и смотрел в потолок. Не спал — пытался, но каждый раз, когда закрывал глаза, видел красные точки лазеров на капоте Мерса.

Она села рядом. Ятаган положила на колени. В темноте я видел только контур — тонкий, жёсткий, как проволока.

— Два дня, — сказала она.

Я сел. Посмотрел на неё.

— Я знаю.

— Нет. Не знаешь. Ты знаешь, что будет плохо. Но не знаешь, как именно.

— Расскажи.

Надя помолчала. Не для драматического эффекта — она подбирала слова. Для человека с ОПР подбирать слова — отдельная работа. Отделять реальное от нереального. Факты от того, что нашёптывают голоса.

— Первые сутки без таблеток — ничего. Как сейчас. Вторые — тревога. Сильная, но управляемая. На третьи начинаются голоса.

— Какие голоса?

— Разные. Иногда — мои. Иногда — чужие. Говорят вещи, которые звучат разумно. «Она на тебя странно смотрит.» «Они сговорились.» «Уходи, пока не поздно.» На четвёртые сутки я уже не отличаю голоса от реальных людей.

Я вспомнил, что на четвёртый день без таблеток она напала на Коня. Просто так — решила, что он угроза. И она была права, как выяснилось, но по неправильной причине.

— Я не прошу жалости, — сказала Надя. — Я предупреждаю. Если через два дня не будет таблеток — привяжите меня. Или усыпите. Или отправьте подальше от людей. Но не оставляйте рядом с пленными. Они и так на грани.

— Мы достанем таблетки.

— Как?

Хороший вопрос. Кветиапин — в бункере. Бункер — у Инкорп. Штурмовать — нечем. Договариваться — не с кем. Искать в другом месте… где? Соболь? Аптеки разграблены, мы сами ездили туда за лекарствами. Нашли одну пачку на весь город. Других городов поблизости нет.

— Придумаем, — сказал я.

— «Придумаем» — это не план.

— Это единственное, что у меня есть в четыре утра.

Надя посмотрела на меня. В темноте я не видел её лица, но почувствовал — не навыком, просто интуицией — что она улыбнулась. Коротко, невесело, одними губами.

— Ладно, — сказала она. — Два дня.

Встала. Ушла.

Я снова лёг. Закрыл глаза.

Четыре утра. Мана — единиц семь, может восемь. Порез пульсирует. В кармане — синий осколок и одна фиолетовая блоха. В коровнике — двенадцать человек, которые не могут стоять. В сарае — Ваня с тикающей бомбой в крови, Никита без навыка, Надя с обратным отсчётом в два дня. На Катрин — Инкорп с хорошим оружием, снарягой, рабочей техникой. Где-то в бункере — Тара. Где-то далеко — Конь.

И всё это — на мне.

Нормально. Справлюсь. Всегда справлялся.

Только бы поспать хотя бы час.

***

Утро началось с плохих новостей.

Точнее — утро началось с кофе. То есть нет, не с кофе. С горячей воды, которую Матвей вскипятил на костре в жестяной банке. Кофе остался в Катрин, вместе со всем остальным, что делало жизнь похожей на жизнь.

Горячая вода без кофе — это как душ без воды. Формально процесс есть, а толку — ноль.

Я сидел на бетонном блоке у стены коровника, пил кипяток и ждал, пока мана дотянет хотя бы до пятнадцати. Утро было серое, облака низко, без солнца. Воздух пах сыростью и навозом, хотя коров тут не было лет двадцать.

Матвей присел рядом. Закурил — одну из последних сигарет, которую он берёг, как Ваня берёг шоколадку. Только Ваня свою шоколадку отдал, а Матвей сигареты отдавать явно не собирался.

— Мать, — сказал я. — Нужно заняться разведкой. Ты и Лиза единственные, кто справятся. У тебя невидимость, у неё чутьё и рефлексы. Подойти, посмотреть, не вступать в контакт.

Матвей затянулся. Выдохнул.

— К чужому-то берегу всё корабли да барки, а к нашему — всё хуи да палки

— Ага, — ответил я, особо не вдумываясь в смысл.

— Когда?

— Сейчас.

— Понял, — сказал он. Встал. Затушил сигарету о подошву, окурок спрятал в карман. Ушёл за Лизой.

Лиза нашлась на дереве. Не на крыше, как обычно, — на старом дубе у дороги. Сидела на ветке в пяти метрах от земли, ноги свесила, как ребёнок на заборе. Прожилки на висках в утреннем свете казались чернильными.

— Я слышала, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Иду.

Спрыгнула. Три метра — мягко, бесшумно.

— Задача простая, — пояснил я. — Дойти до Катрин, оценить количество людей, технику, охрану, вернуться. Не приближаться ближе двухсот метров. Не вступать в бой. Ни при каких обстоятельствах.

Матвей кивнул.

Лиза посмотрела на меня. Жёлтые глаза — нечеловеческие, но внимательные.

— А если они нас засекут?

— Не засекут. Матвей невидимый, ты — бесшумная.

— А если?

— Отходите. Сразу. Без геройств.

Они ушли.

Я смотрел им вслед и думал: тридцать километров до Катрин, напрямую может меньше. Для Лизы — часа полтора. Для Матвея — три-четыре. Обратно столько же. К вечеру — будут данные.

Если всё пойдёт по плану.

***

Всё не пошло по плану.

Они вернулись через четыре часа. Не к вечеру — до полудня. И вернулись не так, как ушли.

Лиза несла Матвея.

Я увидел их с крыши — Лиза выходила из лесополосы, Матвей на её спине, голова мотается. Живой — я видел, как он шевелится. Но что-то не так.

Через минуту они были на ферме. Лиза опустила Матвея на землю — осторожно, непривычно нежно для существа, которое обычно двигается рывками.

У Матвея — кровь. Из носа, из ушей. Глаза мутные, не фокусируются.

У Лизы — ожог. На левом плече, от шеи до лопатки. Не огонь — что-то другое. Два круглых следа, чёрных по краям, красных в центре. Электричество. Она прижимала руку к боку, лицо скривилось — для Лизы, которая обычно не показывает боли, это необычно.

— Что случилось? — я был рядом уже через секунду.

Матвей сел, опёршись на стену. Покачал головой, будто пытался вытрясти воду из ушей. Сплюнул кровь.

— Засекли, падлы — сказал он хрипло.

— Как? Ты был невидимым?

— Конечно, ётить… Не помогло нихрена.

Лиза села рядом. Регенерация уже работала — ожог бледнел на глазах, но медленно. Что бы это ни было, оно нанесло немало вреда.

— Рассказывайте, — сказал я.

Матвей откашлялся. Вытер кровь тыльной стороной ладони.

— Дошли до Катрин за два часа. Лиза быстрее, я медленнее, встретились у холма. Оттуда хороший обзор — полкилометра до ворот. Три чёрных машины, как вчера. Люди — минимум десять на периметре. Двое на крыше. Одежда одинаковая, чёрная. Оружие — как вчера. Настоящее.

— Десять? — переспросил Рылин. Он подошёл бесшумно, встал рядом.

— Минимум. Внутри — больше. Через окна видел движение, но не считал. Может быть и двадцать.

— Дальше.

— Дальше — решил подойти ближе. Двести метров — мало, в оптику видно, но не всё. Пошёл в невидимости. Лиза осталась прикрывать.

Матвей замолчал. Потёр виски. По лицу было видно — голова раскалывается.

— На ста метрах один из них достал… штуку. Небольшую, с ладонь. Посмотрел на неё, развернулся — и показал прямо на меня. На невидимого, блять!

Тишина. Рылин рядом — ни звука, но я чувствовал, как напряглось его тело.

— Та хрень, — продолжил Матвей. — Прибор. Он как-то видит нас. Иммунных. Или мутантов. Или и тех, и других. Я стоял в полной невидимости, не дышал, не двигался — а он смотрел прямо на меня и что-то говорил в рацию.

— И ты побежал, — сказал я.

— Не успел.

Матвей сглотнул. Кровь из носа пошла снова — тонкая струйка, он вытер машинально.

— Второй. Тот, что на крыше. Направил на меня что-то… Я не знаю, как это назвать. Не оружие, не фонарик. Типа винтовки, но странной. Щелчок — и в голове взорвалось. Как будто кто-то ударил по ушам кувалдой. Изнутри. Ультразвук, хуезвук — не знаю. Я потерял невидимость. Упал.

— Лиза?

Лиза, которая молча слушала, наклонила голову. Прожилки на висках пульсировали.

— Я побежала к нему, — сказала она. — Быстро. Думала — успею. Успела. Подхватила его, развернулась — и тот, второй, уже был рядом. Быстро. Обычный человек, ничего особенного. Но в руке — палка. Длинная, током ударила, обожгла.

— Электродубинка, — сказал Рылин.

— Не знаю, как называется. Ударил меня в плечо. Я… — Лиза поморщилась. — Всё тело свело. Как будто каждая мышца решила сжаться одновременно. Я выронила Матвея.

— Как ушли?

— Я ударила его. Когтями. Вслепую — тело ещё не слушалось. Попала по руке — он отпрыгнул. Схватился за разорванный костюм. Я схватила Матвея и побежала. Они не преследовали.

— Почему?

Лиза пожала плечами — здоровым.

— Не знаю. Может, им было достаточно, что прогнали. Может, не хотели удаляться от базы.

Или — им было всё равно. Они не боялись нас. Даже не считали нужным преследовать.

— Хвоста не было? — спросил Рылин.

— Не знаю. Я оглядывалась постоянно — никого не видела, не слышала.

Рылин молчал. Долго. Я видел, как работает его мозг — тактическая связь не навык аналитики, но тридцать лет армии дают своё.

— Нужно уходить отсюда, — сказал он наконец. — Сканер, который засекает иммунных. И звуковое оружие, которое вырубает невидимость. И электрошок, который валит полумутанта.

— Да, — сказал я.

— Значит, разведка тоже не вариант.

— Да.

— И лобовая — не вариант.

Пауза. Тяжёлая, как бетонный блок, на котором я сидел.

— И куда? Куда ни плюнь — везде жопа, — взялся я за голову.

— Я не знаю. Но уходить нужно, — ответил майор.

***

Тара проснулась в темноте.

Нет, не проснулась — вынырнула. Как из воды, в которую тебя столкнули, — рывком, с ожогом в лёгких, с паникой, которая хватает за горло прежде, чем включается разум.

Глаза не видели. Не потому что темно — потому что закрыты. Нет — завязаны. Плотная ткань, без единого просвета. Запах — медицинский, стерильный. Не тот, к которому привыкла за месяцы в бункере, — тот пах химикатами, немного — плесенью, немного — ею самой. Этот — другой. Чистый. Как в настоящей лаборатории. Как до катастрофы.

Руки связаны. За спиной. Пластиковые стяжки — она чувствовала острые края на запястьях. Лежала на чём-то твёрдом, холодном. Металл. Стол. Её стол? Нет — этот уже, и короче. Другой стол. Её привязали к стулу, а стул — к столу.

Шаги. Два человека, может три. Мягкая шелестящая обувь — не ботинки, не сапоги. Что-то вроде бахил. Лабораторная обувь. Шуршание — костюмы. Защитные. Тара знала этот звук, как знала звук собственного дыхания. Биозащита третьего уровня. Полная изоляция.

Никто не говорил с ней. Говорили между собой — тихо, быстро, по-английски: «Sample ready.» Потом — русский, с лёгким акцентом: «Левая рука. Локтевая вена.»

Игла. Укол аккуратный, точный — без промаха. Тара не дёрнулась. Учёный в ней понимал: это протокол. Биоматериал. Кровь на анализ. Стандартная процедура для карантинной зоны. Она сама писала эти протоколы. Шесть лет назад. В другой жизни.

Вторая игла — из другой руки. Дублирование образца. Правильно. По её протоколу — именно так.

Потом — руки. Чужие, в перчатках. Проверили её браслет на руке. Затем сняли повязку с глаз.

Свет ударил, как пощёчина. Белый, хирургический, прямо в лицо. Фонарик — тонкий луч, левый зрачок, правый. Кто-то считал вслух: «Реакция нормальная. Зрачки симметричные.»

Тара моргала, пытаясь привыкнуть. Сквозь слёзы увидела: два силуэта. Белые костюмы, маски, перчатки. Полная биозащита. Лиц не видно — только глаза за стёклами.

Один наклонился. «Открой ей рот.»

Второй надавил на челюсть. Тара не сопротивлялась. Не потому что хотела подчиниться — потому что сопротивляться бессмысленно. Фонарик — в рот, осмотр слизистой, горла, языка. Потом — нос. Потом — уши. Потом — кожа: руки, шея, за ушами, ладони. Ищут пятна, высыпания, прожилки. Признаки заражения.

— Чисто, — сказал один из них. Голос — мужской, молодой, профессиональный. — Никаких признаков инфекции. Мутагенный маркер — ноль. Кристаллический компонент в крови — отсутствует. Следов внешнего контроля нет.

Контроля?

Тара замерла. Они проверяли не только заражение. Они проверяли, не под контролем ли она. Чьим? Лапира? Мутанта?

Или Дениса. Его навык — контроль души. Они знали. Откуда?

Двое в костюмах собрали образцы и вышли. Дверь — знакомый звук. Это была дверь её лаборатории. Значит — бункер. Её бункер. Только теперь — не её.

Минута. Пять. Двадцать. Тара сидела, привязанная к стулу, и считала удары сердца. Сто двенадцать в минуту. Тахикардия. Страх. Нормальная реакция. Дышать. Медленно. Через нос. Четыре секунды — вдох. Четыре — выдох.

Дверь открылась снова.

Другой человек. Без костюма. Тёмно-серый пиджак, белая рубашка, без галстука. Планшет в руке — рабочий, светящийся экран. В Пазле, где вся электроника мертва. Рабочий планшет.

Лицо — обычное. Не военное, не учёное. Административное. Человек, который подписывает документы и проводит совещания. Лет сорок пять, может пятьдесят. Короткие волосы с сединой. Спокойные глаза. Он сел напротив неё, положил планшет на стол и улыбнулся.

— Доктор Пракаш, — сказал он по-русски, с мягким акцентом, который Тара не могла определить. — Прошу прощения за процедуру. Стандартный протокол для всех, кто провёл длительное время в неконтролируемой зоне. Вы сами его разрабатывали, если не ошибаюсь.

Тара молчала.

— Меня зовут Вернер. Я координатор операции «Возвращение». Мы рады, что вы живы. Искренне.

— Развяжите меня, — сказала Тара.

Вернер кивнул. Достал из кармана складной нож, аккуратно разрезал стяжки. Тара потёрла запястья. Красные полосы после пластика.

— Ещё раз — прошу прощения, — сказал Вернер. — Мы не знали, в каком вы состоянии. Не знали, одна ли вы. Не знали… — он сделал паузу, подбирая слово, — …под чьим влиянием.

— Я ни под чьим влиянием.

— Теперь мы это знаем.

Он открыл планшет. Провёл пальцем — на экране появились данные. Графики, таблицы. Тара увидела краем глаза — свои данные. Её записи. Анализы вакцины, параметры мутантов в капсулах, протоколы экспериментов. Всё, что она делала последние месяцы.

— Ваша работа впечатляет, — сказал Вернер. — Эрзац-вакцина из подручных материалов — это… изящно. Не идеально, но в таких условиях — блестяще.

Тара молчала.

— Капсулы в порядке. Одиннадцать из двенадцати субъектов стабильны. Генераторы работают. Вы хорошо всё сохранили.

— Это вы стреляли, — сказала Тара. Голос ровный. — В людей. В моих… — она запнулась. — В людей, которые возвращались домой.

Вернер сложил руки на столе. Лицо не изменилось.

— Мы стреляли в неизвестных вооружённых людей, которые приближались к стратегическому объекту корпорации. Стандартный протокол. Предупредительные…

— И никто не пострадал? — с недоверием спросила она.

Пауза. Вернер чуть наклонил голову.

— Уверяю вас, — сказал он. — Но сейчас меня интересует другое.

Он свайпнул экран. Новая страница. Тара увидела — и сердце пропустило удар.

Фотографии. Денис. Ваня. Никита. Катя. Надя. Все — зернистые, как будто сняты с камеры наблюдения. С камеры бункера? Нет, другой ракурс. Снаружи. Когда? Как?

— Расскажите мне о Проводнике, — сказал Вернер. — О его навыках. Особенно — о контроле души.

Тара смотрела на фотографии. На лицо Дениса — серьёзное, сосредоточенное, снятое в профиль. На лицо Никиты — он улыбался, смотрел куда-то вниз, наверное, в блокнот. «Поговорим, когда вернёшься», — сказала она ему. Не «если». «Когда».

— Доктор Пракаш?

Тара подняла глаза.

— Я хочу знать, — сказала она, — что вы собираетесь с ними делать.

Вернер улыбнулся. Спокойно, терпеливо, как взрослый, который объясняет ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку.

— У нас есть время, доктор. Мы никуда не торопимся.

***

Арс.

Голос — ниоткуда. Нет, не голос. Присутствие. Как будто кто-то стоит за спиной, но когда оборачиваешься — никого.

Я сидел на крыше коровника, синий осколок в ладони. Утро, серое, безветренное. Мана — четырнадцать единиц. Не половина, но достаточно, чтобы не вырубиться при впитывании. Наверное.

— Наконец-то разумное решение.

Я вздрогнул. Не от неожиданности — от того, как давно не слышал этот голос. Дни? Неделю? Арс молчал с того момента, как я отдал ему четвёртый синий осколок. Получил навык, поблагодарил — и тишина. Как будто выполнил контракт и ушёл.

— Ты жив, — сказал я вслух.

— Разумеется.

— Ты долго молчал.

— Не было необходимости говорить. Теперь — есть.

— Почему?

Пауза. Арс не делал пауз для драматизма. Он делал паузы, когда формулировал. Точно, без лишнего, как хирург, который режет ровно по линии.

— Контроль души третьего уровня — порог. Ты перестанешь быть тем, кем был. Не сразу. Постепенно. Но необратимо.

— Что это значит?

— Навязывание воли — не просто инструмент. Это изменение восприятия. Ты начнёшь чувствовать чужие разумы как… пространства. Которые можно открыть. Войти. Переставить мебель.

— Звучит жутковато.

— Звучит точно. Впитывай.

Я посмотрел на осколок. Маленький. Холодный. Уже почти потерял свой цвет.

Получено: Контроль души — уровень 3. Новые возможности: полное подчинение целей с ментальной защитой ниже вашей. Навязывание воли целям с равной или превосходящей защитой. Считывание поверхностных мыслей при физическом контакте. Расход маны: увеличен на 40%.

Боль — короткая, яркая, как вспышка. Потом — тепло. Потом — ничего.

Нет. Не ничего. Что-то изменилось. Как будто мир стал… громче. Не звуками — людьми. Я чувствовал их. Внизу, в коровнике — двенадцать пленных, двенадцать тусклых, измотанных огоньков сознания. Рылин — яркий, собранный, как тугая пружина. Ваня — тёплый и мутный одновременно, как вода с илом. Никита — тихий, почти невидимый. Надя — острый, колючий, с тёмными пятнами.

Катя — тёплая, светлая.

Я убрал руку от виска. Глубоко вдохнул. Выдохнул.

— Арс.

Тишина.

Ушёл. Как всегда — сказал ровно столько, сколько считал нужным. Ни словом больше.

Я слез с крыши. Внизу Рылин поднял голову, посмотрел вопросительно.

— Готово, — сказал я.

— Что именно?

— Контроль души. Третий уровень.

Рылин кивнул. Не спросил, что это даёт. Не спросил, зачем. Военный. Оружие есть — хорошо. Подробности — потом.

Я посмотрел в сторону Катрин. Тридцать километров. Там — Тара, енотик, неизвестное оружие, сканеры, электродубинки и люди, которые стреляют без предупреждения.

У Нади таблеток меньше, чем на два дня. Ваня без блох тоже с ума сойдёт. У Никиты не работает навык. Двенадцать голодных пленных. Матвей с кровью из ушей. Лиза с ожогом на плече.

Два дня.

Думай, Вет. Думай быстро.

Глава 2

Утро второго дня без дома началось с открытия: кипяток без кофе — это не напиток. Это издевательство.

Матвей вскипятил воду в жестяной банке на костре — маленьком, дымном, который больше коптил, чем грел. Банка была из-под тушёнки, и кипяток отдавал говядиной. Не самый худший вкус, если подумать. Но и не кофе.

— Бодрящий напиток, — сказал Ваня, принюхиваясь к своей кружке. — Мясной чай. Новый тренд. На Земле бы миллионы заработали.

— На Земле это называется бульон, — ответил я.

— Бульон — это когда мясо варишь. А тут — воспоминание о мясе. Дух тушёнки. Гомопатический бульон.

— Чего, блять? — изумился я. — Ты где таких слов набрался?

Добряк покосился на Никиту.

Тот сидел у стены коровника с блокнотом на коленях, поднял голову:

— Гомеопатический правильно. И это не работает.

— Вот и бульон не работает. Всё сходится, — бодро заявил Добряк, сделав большой глоток.

Я тоже отпил. Горячее. Мокрое. На этом список достоинств заканчивался. Кофемашина осталась на Катрин, вместе с генератором, запасами еды, медикаментами, вакциной Тары и — что обиднее всего — моим байком.

Порез на рёбрах ныл, но терпимо. Мана — восстанавливается, но медленнее нормы. Контроль души третьего уровня сидел в голове как новый орган — непривычный, чувствительный. Я ощущал людей вокруг, как ощущают тепло от костра. Не мысли — скорее контуры. Очертания сознаний, размытые, но различимые.

Двенадцать пленных в коровнике — тусклые, испуганные.

Я отодвинул новое восприятие подальше. Как убавляют громкость. Люди — не радиостанции, и мне не нравилось чувствовать их без разрешения.

— Совет, — сказал я, допивая кипяток. — Все, кто ходит. Через пять минут у… Короче тут, — решил я, не придумав более подходящей локации.

«Тех, кто ходит» — оказалось немного. Я, Ваня, Надя, Рылин, Никита, Лиза. Шестеро у бетонной стены с дырами, через которые тянуло утренним холодом. Эпл — под капотом Мерса, но слушал. Гром сидел на ящике, вытянув раненую ногу. Матвей отлёживался после вчерашнего — кровь из ушей остановилась, но голова, по его словам, «как чугунок, в который насрали».

Катя осталась с пленными. Не потому что ей нечего сказать — потому что кто-то должен. Две женщины начали разговаривать.

Рылин развернул на земле лист бумаги — карту, нарисованную от руки. Катрин, Соболь, ферма, дороги, лесополосы. Кривая, с пометками карандашом.

Ваня наклонился, посмотрел.

— Это карта или рецепт пирога?

— Это то, что есть, — ответил Рылин.

— От пирога бы тоже не отказался.

Рылин проигнорировал. Ткнул пальцем в точку, обведённую кругом.

— Мы — здесь. Ферма. Тридцать километров юго-запад от Катрин. Открытая местность, одна дорога, без источника воды ближе пяти километров. Позиция — дерьмо.

— Спасибо, что уточнил, — сказал я.

— Вчера Матвей и Лиза ходили к Катрин, — продолжил Рылин, не обращая внимания. — Результат: минимум десять оперативников Инкорп. Сканеры, которые видят иммунных, даже невидимых. Звуковое оружие, электрошок. Лобовая атака — самоубийство. Разведка — тоже, как выяснилось.

Тишина. Ваня перестал улыбаться. Никита чертил что-то в блокноте — машинально, не глядя.

— Хуже того, — добавил я. — Эту ферму знает Якудза. Мы устраивали здесь засаду в прошлый раз. Может и Инкорп проследили за нашими. В общем, здесь оставаться нельзя.

— Куда? — спросила Надя. Коротко, без выражения.

Я посмотрел на карту. Три варианта. Все — дерьмо. Но дерьмо бывает разной консистенции.

— Вариант первый, — сказал я. — Соболь. Город. Там есть еда, вода, возможно — лекарства. Но там свистуны, эволюционирующие мутанты и, возможно, остатки банд. Аптеки мы уже проверяли — почти всё выгребли. Но «почти» — не «всё». Можно ещё пройтись по квартирам. Обычно, почти у всех дома есть лекарства. Правда у Нади редкий случай… Кветиапин или аналоги вряд ли будут запасать. Разве что кто-то нагрёб всё, до чего смог дотянуться.

— Соболь — опасно, — сказал Рылин. — Узкие улицы, здания, засады на каждом углу. С двенадцатью гражданскими, которые еле стоят — это не рейд. Это похоронная процессия.

— Я не говорю тащить туда всех, — ответил я. — Но к этому вернёмся. Вариант второй — соседний пазл. Неизведанная территория. Может быть пусто, может быть хуже, чем здесь. Без Никитиного анализа идём вслепую.

Никита дёрнулся. Как от пощёчины.

— Мой анализ восстановится…

— Знаю. Но времени нет, — я не хотел говорить это так жёстко. Получилось — так.

Никита замолчал. Уставился в блокнот. Я видел, как побелели костяшки пальцев, которыми он сжимал карандаш.

— Вариант третий, — продолжил я. — Деревня Лизы. Два часа к югу. Тихое место, мутантов мало — Лиза знает территорию. Ресурсов нет, но есть укрытие, вода и, главное, — про неё не знает никто. Ни Якудза, ни Конь, ни Инкорп.

— Прятаться, — сказал Ваня. Не с презрением — с усталостью.

— Выживать, — поправил Рылин.

— Я лучше от лап тварей сдохну, чем от голода, — ответил Ваня.

— Это всегда успеешь, — ответил я.

Лиза, которая сидела на корточках чуть в стороне, подала голос:

— Деревня — нормальное место. Три дома, которые ещё стоят. Колодец. Ручей рядом. Мутанты туда не лезут — я проверяла. Даже животных можно найти. На жизнь не хватит. Но, если нужно пересидеть — лучше места не найти.

— Пересидеть — сколько? — спросил Никита. — День? Неделю? Месяц? Мы не можем вечно прятаться по деревням.

Странно. Обычно Никита первый голосует за «пересидеть». Но сейчас у «пересидеть» есть конкурент — Тара за стеной бункера.

— Не вечно, — сказал я. — Но прямо сейчас нам нужно две вещи. Безопасное место для пленных и раненых. И ресурсы — еда, вода, блохи, лекарства. Одно место не решает обе задачи. Деревня Лизы — безопасность. Соболь — ресурсы.

Пауза. Я видел, как до них доходит.

— Ты хочешь разделиться, — сказал Рылин. Не вопрос — констатация.

— Я хочу, чтобы через два дня Надя не кидалась на всех с ножом, Ваня не загнулся без блох, а двенадцать голодных людей не начали умирать от истощения. Если кто-то видит способ решить всё это, не разделяясь, — я слушаю.

Тишина. Ветер в дырах забора. Где-то далеко — карканье. Обычное, не мутантское. Хотя кто теперь разберёт.

— Двадцать два человека по открытой дороге — это не марш, — сказал Рылин. — Это шведский стол. Для мутантов, для Якудзы, для Инкорп — для кого угодно. Скорость колонны — скорость самого медленного. Самая медленная — женщина, которая не ела три дня и шарахается от собственной тени.

— А если напорешься на свистунов в Соболе четвёркой? — возразил Никита. — Без аналитика, без снайпера?

— У нас будет телекинетик, берсерк, телепортёр и щит, — ответил я. — Для быстрого рейда — достаточно.

— «Достаточно» — это когда всё идёт по плану, — не отступал Никита. — А когда не по плану — это «недостаточно» и «мы все трупы».

— Можно подумать, с тобой всё всегда шло по плану, — буркнул Ваня.

— Я хотя бы видел, когда оно идёт не по плану!

— Ну увидел. И что, помогло? Ты лежал на крыше и кричал «справа! слева!», а Денис всё равно получил хлыстом по рёбрам.

Никита побледнел. Ваня тут же поднял руку — понял, что перегнул.

— Извини. Хуйню сказал.

— Нет, — Никита сглотнул. — Ты прав. Я лежал на крыше и кричал. И теперь даже кричать не могу.

— Зато можешь душнить, — сказал я. — Горло-то работает.

Никита посмотрел на меня. Злость, обида, что-то ещё — и вдруг фыркнул. Коротко, невесело, но фыркнул.

— Ненавижу, когда ты так делаешь.

— Как?

— Шутишь, когда нечего сказать.

— Это я от Вани заразился.

— Эй, — Ваня поднял палец. — Я — оригинал. Ты — жалкая копия. Не путай.

Надя молчала. Слушала. Потом:

— Возьми меня в Соболь.

Все повернулись к ней. Она сидела, положив ятаган на колени, — тонкая, прямая, как лезвие.

— Пока я в норме — я полезна. Телепортация — это эвакуация, если что-то пойдёт не так. Через сутки — я буду опасна. Не для мутантов. Для своих.

— Надь… — начал Ваня.

— Не надо, — оборвала она. — Я не прошу жалости. Я говорю факт. Если через два дня таблеток не будет — привяжите меня или отправьте в лес. Но сейчас, пока голова работает, — используйте.

— Звучит как реклама батарейки, — не удержался Ваня.

Надя посмотрела на него. Без улыбки, но с чем-то похожим.

— Duracell. Работает дольше обычных психов, — ответила она.

Ваня улыбнулся. Оценил.

— Ладно, — сказал я. — Расклад такой. Группа один — пленные, раненые, охрана. Идут в деревню Лизы. Два часа пути, без дорог, через лесополосу — меньше шансов, что засекут. Лиза ведёт — она знает тропы и чует мутантов за триста метров.

Рылин кивнул. Ни слова — просто кивнул.

— Со мной — Катя, Гром, Никита, Матвей, — начал майор. — Пленных распределю. Кто покрепче — помогут нести слабых. Пятеро с навыками — пусть восстанавливаются, через два-три дня начнём оценивать, кто на что способен.

— Рылин, — сказал я. — Тебе не кажется, что ты нужнее в Соболе?

— Нет, — ответил он. — Тебе не нужен командир в Соболе. Четыре бойца в городе — это разведгруппа, не армия. Ты справишься. А шестнадцать человек, половина из которых не может идти, — им нужен кто-то, кто умеет водить колонны.

Он был прав. Я не умел водить колонны. Я умел ломать черепа телекинезом и считать ману. Разные навыки для разных задач.

— Группа два — Соболь, — продолжил я. — Я, Ваня, Надя, Эпл. Задача — еда, лекарства, блохи. Заходим через восточные кварталы — те, что перенеслись. Ищем аптеки, которые не проверяли в прошлый раз. Магазины, склады, что угодно. Попутно — мутанты, блохи из почек. Ваня, тебе нужны четыре блохи на два дня. Мне бы не помешали ещё штук пять-шесть для запаса.

— Десять блох — это пять мутантов, — сказал Ваня. — Минимум. Если не бегуны — больше.

— Найдём.

— Опять «найдём».

— У тебя есть вариант лучше?

Ваня пожал плечами.

— Нет. Просто… Ладно, — сдержался он, очевидно от критики.

Эпл, который всё это время молча ковырялся в моторе Мерса, вытер руки тряпкой и подошёл.

— Мерс доедет, — сказал он. — Но радиатор подтекает. До Соболя хватит, обратно — не факт. Буханка — нормально, там ломаться нечему.

— Буханку — Рылину, — решил я. — На ней пленных повезём. Кто не влезет — пешком, но хоть часть.

— Все не влезут, — уточнил Эпл. — Буханка берёт восемь в кузове, если прижаться. Пленных двенадцать, плюс Катя, Никита, Матвей, Гром. Шестнадцать. Восемь — в машине, восемь — пешком.

— Самых слабых — в машину, — сказал Рылин. — Остальные дойдут. Два часа — не марш-бросок.

— Для тех, кто не ел три дня — марш-бросок, — тихо заметила Лиза.

— Значит, сделаем привал, — ответил Рылин.

Никита поднялся. Блокнот — в карман, карандаш — за ухо. Лицо — каменное, но я видел: он злится. Не на меня. На ситуацию. На ядро-блоху, которая решила сломаться в самый неподходящий момент. На себя — за то, что без навыка чувствует себя мебелью.

— Я хочу идти в Соболь, — сказал он.

Я знал, что он это скажет. Готовился. Всё равно — слова дались тяжело.

— Нет.

— Денис.

— Нет, Никитос. Ты ранен. Навык не работает. Ты — самый умный человек в этой группе, и мне нужно, чтобы ты был в безопасности и восстанавливался. Сейчас — ты обуза. Извини.

Слово «обуза» зависло в воздухе. Я мог бы подобрать что-то помягче. Но мягкое Никита бы не принял — решил бы, что я жалею. А жалость он ненавидел больше, чем правду.

— Я могу…

— Можешь. Ты можешь составить таблицу пленных. Кто, какой навык, какой уровень. Когда восстановишься — протестируешь каждого. Пятеро с навыками — это потенциальные бойцы. Нам нужно знать, что они умеют.

Никита смотрел на меня. Долго. Потом кивнул. Один раз, коротко.

— Ладно. Составлю.

— Составишь, — подтвердил я.

Он развернулся и пошёл к коровнику. На полпути остановился. Не оборачиваясь:

— Если найдёшь в Соболе блокнот — принеси. Этот заканчивается.

— Принесу.

— И ручку.

— И ручку.

— Синюю.

— Господи, Никита.

— Чёрная сливается.

Ваня гоготнул. Никита пошёл дальше — и я мог поклясться, что плечи у него чуть расправились.

***

Сборы заняли сорок минут. Не потому что было много чего собирать — потому что мало. Мы старались ничего не упустить, не сломать или порвать.

Рылин распределил пленных. Восемь самых слабых — в буханку. Четверо, которые могли идти — пешком, с Лизой впереди и Громом сзади. Катя — в середине, рядом с женщиной, которая всё ещё не разговаривала. Матвей — в кабине буханки, с СВД между колен. Голова у него до сих пор гудела, но стрелять он мог и с гудящей головой. «Руки помнят, — сказал он. — Руки не оглохли.»

Никита сел в кузов буханки. Молча. Блокнот — на коленях, карандаш — в руке. Уже что-то писал. Я знал его — через час у него будет список всех пленных с именами, навыками и степенью истощения. Через два — таблица приоритетов. Через три — план восстановления. Голова у Никиты варит нормально, вне зависимости от навыков.

Лиза подошла ко мне. Быстро по-кошачьи.

— В Соболе — осторожнее. Свистуны стали умнее. Последний раз, когда я была там, они охотились тройками. Не парами — тройками. Один отвлекает, двое заходят с флангов.

— Учту.

— И ещё. На востоке, ближе к центру, я чувствовала что-то… большое. Не берсерк. Другое. Не знаю, что. Просто — большое.

Отлично. Что-то большое и неизвестное. Именно то, что нужно четвёрке с минимумом ресурсов.

— Спасибо, Лиз.

Она ушла. Колонна двинулась — медленно, неуклюже, как раненое животное. Буханка впереди, пешие — за ней. Лиза — на фланге, бесшумная тень с когтями и нечеловеческими глазами. Рылин — в хвосте. Контролирует. Как и всегда.

Я смотрел, пока они не скрылись за лесополосой. Потом повернулся к своей группе.

Ваня. Два метра, кувалда на плече, кровь на воротнике — своя или чужая, уже не разберёшь. Глаза — человеческие. Пока.

Надя. Ятаган вдоль бедра, тонкие пальцы на рукоятке. Спокойная. Два дня. Может, полтора.

Эпл. Вытирает руки тряпкой, смотрит на Мерс с выражением хирурга, который не уверен, что пациент доживёт до утра.

— Ну что, — сказал Ваня. — Погнали в Соболь? Говорят, там шведский стол.

— Шведский стол — это мы, — поправил я.

— Для кого?

— Для свистунов.

— А. Ну это мы ещё посмотрим.

Я сел за руль Мерса. Мана — восемнадцать. Контроль души — третий уровень, непривычный, чувствительный. Телекинез — пятый, родной, как третья рука. Одна фиолетовая блоха в кармане — последняя. Синий осколок — использован. Порез — ноет, но терпимо.

Повернул ключ. Мотор кашлянул, подавился, завёлся. Мерс дрогнул и поехал.

Соболь — полтора часа по разбитой дороге. Полтора часа, чтобы придумать план.

Полтора часа прошли в тишине.

Нет, не в тишине. Ваня молчать не умел физически.

— Что бы ты выбрал, — начал он с заднего сиденья.

— Ваня.

— Что бы ты выбрал — срать золотом, но по три часа в день или вообще не срать, но каждый день нужно рыгать?

— Кофе, — сказал я не задумываясь.

— Вет, ты знаешь правила!

— Вань, отвали.

— Надь, а ты?

Надя, сидевшая на переднем пассажирском, не повернулась.

— Мне бы не слышать голоса в голове.

Ваня замолчал. Ненадолго.

— Найдём тебе кветиапин. И кофе. Но посрать не помешает…

— Чем? Мы толком не ели сутки уже, — напомнил я.

— Хэ-зэ. Запасы, походу, накопились где-то.

Эпл на заднем сиденье рядом с Ваней молчал, глядя в окно. Потом:

— Дорога хуже, чем в прошлый раз. Две колеи размыло. Если на обратном пути будет дождь — застрянем.

— Если на обратном пути будет дождь — это будет самая маленькая из наших проблем, — сказал я.

— Я просто говорю.

— Я знаю, Эпл. Спасибо.

Соболь появлялся частями. Панельные пятиэтажки, частный сектор, промзона. Всё — серое, мёртвое, с выбитыми окнами и уже слегка поржавевшими машинами на обочинах. Будто воздух здесь хочет добить последние остатки цивилизации.

Трава пробивалась через асфальт — здесь, в Пазле, растительность наглела с каждой неделей.

Я остановил Мерс за два квартала от первых домов. Заглушил мотор.

— План, — сказал я. — Заходим пешком. Машину оставляем здесь — если придётся бежать, она должна быть на выходе, а не в центре. Идём вчетвером, держимся вместе. Первая цель — аптека на Ленина, мы до неё в прошлый не дошли. Вторая — продуктовый на углу, если там что-то осталось. По пути — мутанты. Блохи. Сколько найдём — столько возьмём. Эпл — щит на группу при первом контакте. Если противник опасный. Если простые ходунки — экономь ману. Ваня — ближний бой, но только по команде. Надя — эвакуация, если дело пойдёт совсем плохо. Я — телекинез и контроль, ну и глаза тоже.

— А что значит «совсем плохо»? — спросил Эпл.

— Берсерк. Или большая группа. Или то «большое», про которое говорила Лиза.

— Внушает оптимизм, — сказал Эпл.

— Оптимизм — это когда план есть, — ответил я. — У нас так, подпланыш.

— Не ссы, мелкий, прорвёмся, — Ваня хлопнул Эпла по спине — тот качнулся вперёд и едва не ткнулся лицом в подголовник.

Мы вышли из машины. Ваня — кувалда на плече. Надя — ятаган в руке. Эпл — руки свободны, щит активируется мгновенно. Я — ничего в руках, но телекинез уже гудит в кончиках пальцев, готовый к первому импульсу.

Мана — восемнадцать. Контроль души — фоном, приглушённый. Не хочу чувствовать каждого мутанта в радиусе — хочу чувствовать только тех, кто подойдёт близко.

Соболь встретил нас тишиной.

Нет — не тишиной. Шорохами. Скрипом. Звуком, который издаёт город, когда в нём больше нет людей, но что-то всё ещё живёт.

Мы вошли.

И на границе восприятия — там, где контроль души превращался в шёпот — я почувствовал их.

Разумы. Не мутантские — мутанты ощущались иначе, тусклыми, простыми, как огоньки спичек. Эти — яркие. Сложные. Человеческие.

В Соболе кто-то был.

Много.

Я поднял кулак. Группа замерла.

— Люди, — сказал я тихо. — Впереди. Не меньше десяти. Может, больше.

Ваня перехватил кувалду двумя руками.

— Ну, пора размяться?

— Нет.

Ветер. Шорох. Далёкий стук — металл о металл.

— Как нет?

— Нет на это времени. Пойдём в обход.

— Так-так! Кто тут у нас? — послышался грубый голос из-за угла.

— Ладно, Вань, ты угадал, — улыбнулся я уголком рта.

Глава 3

— Так-так! Кто тут у нас? — голос был грубый, хриплый, привыкший командовать.

Из-за угла пятиэтажки вышли пятеро. Ещё пятеро остались где-то в укрытии. Контроль души чувствовал их — на втором этаже, на третьем, в окнах. Десять разумов. Яркие, напряжённые, готовые к драке. Как натянутые тетивы.

Первый — крупный мужик, лет сорок, с лицом, которое видело и солнце, и кулаки. Короткая стрижка, борода клочками, шрам от виска до челюсти. Кожаная куртка поверх толстовки, на поясе — топор. Не боевой — строительный, из тех, которыми рубят перегородки на стройке. Но в Пазле любой топор — боевой.

За ним — двое с арбалетами. Самодельные, грубые, но рабочие. Наведены на нас. Ещё двое — с монтировками. Монтировка — оружие отчаяния. Значит, с настоящим оружием у них плохо.

— Стоять, — сказал первый. — Руки на виду. Оружие — на землю.

Я остановился. Поднял руки — ладонями вперёд, расслабленно. Ваня рядом — кувалда на плече, ни малейшего намерения её опускать. Надя — ятаган вдоль бедра, неподвижна. Эпл — чуть позади, руки свободны.

— Мы не ищем проблем, — сказал я.

— А проблемы не спрашивают, ищешь ты их или нет, — ответил мужик. — Кто такие? Откуда?

— Проездом.

— Проездом, — повторил он. Усмехнулся. Не весело — оценивающе. Взгляд скользнул по Ване — задержался. Два метра, кувалда, кровь на воротнике, прожилки на шее. — Это что за бугай?

— Это мой друг, — сказал я. — Он добрый. Пока его не злят.

— А что его злит?

— Когда в него целятся из арбалета.

Мужик посмотрел на арбалетчиков. Потом — на меня. Прищурился.

— Слушай, умник. Это наш район. Мы тут живём. Мы тут выживаем. И мы не приглашали гостей. Так что давай так: оружие на землю, рюкзаки тоже, развернулись — и пошли откуда пришли. Договорились?

— Не договорились, — ответил я. Спокойно. Без вызова.

Мужик шагнул вперёд. Топор — всё ещё на поясе, но рука легла на рукоятку.

— Нас десять. Вас четверо. Считать умеешь?

— Десять? — я сделал вид, что удивился. — Допустим. Но что у вас с навыками? Рангами? Ты уверен, что, например, вот этот здоровяк, не запустит в вас десяток огненных шаров? — кивнул я на Добряка.

Пауза. Он понял. Иммунные. Навыки. Уравнение изменилось.

Но не сильно. Он всё ещё стоял. Всё ещё держал руку на топоре. Значит — либо сам иммунный, либо видел иммунных в деле и не впечатлился. Или — блефует. Как и я.

Контроль души — фоном, тихо, как шёпот за стеной. Десять разумов. Пятеро снаружи — напряжены, но не в панике. Пятеро внутри — двое боятся, трое — нет. Лидер — передо мной. Его разум — как кулак. Сжатый, плотный, с шершавой поверхностью. Не иммунный — ментальной защиты нет. Просто упрямый. Привык давить и не прогибаться.

Я мог бы его сломать. Третий уровень — полное подчинение целей с защитой ниже моей. А у него защиты — ноль. Один импульс — и он будет делать всё, что скажу. Хоть оружие отдаст, хоть на столе станцует.

Но.

Я вспомнил Черепа. Как он держал людей на ферме. Как ломал волю — не навыком, просто страхом. И как легко оказалось убить его, потому что внутри, за бронёй жестокости, было пусто. Череп не подчинял разумы — он их уничтожал. А я?

Арс сказал: «Ты перестанешь быть тем, кем был.»

Я не хочу стать новым Черепом. Не сегодня.

— Ладно, у меня встречное предложение, — я аккуратно шагнул вперёд.

Все напряглись. Рука сжала рукоять топора. Арбалетчики положили пальцы на спусковые крючки. Я поднял одну руку вверха, второй достал свой ятаган и положил его на землю. За ним и пистолет. Всё медленно, без провокаций.

— Вот, без оружия. И мы отдадим рюкзаки. Но нам нужно лекарство.

— Всем нужно. Мы не торгуемся.

— Ты не понял. Определённое лекарство. От шизы. Кветиапин. Это всё.

Лидер переглянулся с другими. Я ещё шагнул вперёд и протянул правую руку, как для закрепления уговора.

Но моя цель была в другом. Для контроля души третьего уровня мне не обязателен физический контакт. Но нужен зрительный, на короткой дистанции.

Вместо полного подчинения — небольшое воздействие.

Не приказ — сдвиг. Убрать страх, который заставляет его давить. Убрать адреналин, который кричит «бей первым». Оставить рациональность. Холодный расчёт, который говорит: «Четверо иммунных — это не добыча. Это — возможность.»

Две секунды глаза в глаза.

Расход: четыре единицы дельта энергии.

Четырнадцать осталось.

Мужик моргнул. Рука на топоре расслабилась — не убрал, но хватка ослабла. Лицо изменилось — не кардинально, не как у марионетки. Просто… задумался. Как будто мысль, которая уже была где-то на дне, вдруг всплыла на поверхность.

— Подожди, — сказал он. Не мне — своим. Арбалетчики переглянулись, но не опустили оружие. — Подожди.

Повернулся ко мне. Взгляд — другой. Не мягкий — оценивающий. Но без угрозы.

— Иммунные, значит.

— Иммунные, — подтвердил я.

— Навыки?

— Есть.

— Какие?

— Полезные. Мы не за территорией пришли. Нам нужна еда. Вода. Лекарства.

— А что взамен? — уточнил он.

— Что нужно?

— Есть у нас одна проблемка. Супермаркет. С едой, водой и всей хернёй. Но мы там уже троих потеряли. У нас навыков нет. Поможете зачистить, — забирайте, сколько сможете унести.

— Идёт, — без раздумий согласился я.

Мужик смотрел на меня долго. Потом — на Ваню. На кувалду. На Надю, ятаган, взгляд, от которого хотелось отвести глаза. На Эпла — спокойного, незаметного.

— Серый, — сказал он, обернувшись к одному из своих. Худой парень с арбалетом, лет двадцать пять, нервный. — Опусти.

— Слава…

— Опусти, я сказал.

Серый опустил арбалет. Второй арбалетчик — тоже, с задержкой в секунду. Монтировки остались в руках, но не в боевом положении.

Слава — значит, лидера зовут Слава. Я невольно улыбнулся, вспомнив анекдот про быка Яйцеслава.

— Итак… Что умеете?

— Я — телекинез, — ответил я. — Могу двигать предметы, давить, ломать замки. Он, — кивнул на Ваню, — берсерк. Ближний бой. Она — телепортация. Он — энергетический щит.

Слава присвистнул. Тихо, но впечатлённо.

— Телекинез — это серьёзно. А берсерк — это тот, который…

— Который ломает всё, до чего дотянется, — закончил Ваня. Улыбнулся. Зубы — белые, на фоне крови на лице — контраст. — Но только плохих. Хороших не трогаю.

— А кто определяет, кто плохой?

— Я, — сказал Ваня. И улыбка стала чуть шире.

Слава хмыкнул. Не испуганно — уважительно. Мужик, который понимает силу, уважает силу.

— Ладно, — сказал он. — Пошли поговорим. Не здесь — у нас лагерь через два квартала. Только без фокусов. Мои ребята нервные.

— Твои ребята целятся из самодельных арбалетов в человека с телекинезом, — заметил я. — По-моему, нервничать стоит не нам.

Слава усмехнулся. Первая настоящая усмешка — не угроза, не блеф.

— Справедливо.

***

Лагерь Славы оказался в бывшем детском саду. Двухэтажное здание, окна первого этажа заложены мешками с землёй, второй — частично. Во дворе — навес из брезента, под ним — кострище, стол из дверей на козлах, лавки из шлакоблоков и досок. На верёвке сушилось бельё. На заборе — растяжки из консервных банок. Примитивная сигнализация, но рабочая.

Люди. Десять — это боевые. А всего… я считал разумы контролем души, стараясь не вслушиваться слишком глубоко. Семнадцать. Десять боевых, семь — нет. Женщины, старик, двое детей. Дети. В Пазле. Мальчик лет десяти и девочка лет семи. Худые, грязные, но живые. Мальчик посмотрел на Ваню — и вместо страха в его глазах загорелось восхищение. Ещё бы. Два метра, кувалда, кровь на лице. Для десятилетнего пацана — супергерой из комикса.

Ваня заметил взгляд. Подмигнул. Мальчик расплылся в улыбке.

— Располагайтесь, — сказал Слава. — Антон, воды принеси.

Парень — не Серый, другой, постарше, с перевязанной рукой — принёс ведро. Вода — чистая. Я сделал глоток и понял, что не пил нормальной воды со вчерашнего утра. Ваня выхлебал целую кружку в три глотка.

— А пожрать? — спросил Добряк.

— Ваня, — одёрнул я.

— Чего? Есть хочу. Они вот предлагают расположиться. Может, и расположимся.

Слава посмотрел на него. На мгновение — что-то в его лице дрогнуло. Не раздражение, не скупость. Прикидывал. Продовольственная арифметика — сколько отдать, чтобы не остаться голодным, но и не обидеть потенциальных союзников.

— После, — сказал он. — Сначала — разговор.

Мы сели за стол. Слава напротив, Серый рядом — арбалет на коленях, ну прям мини-Надя. Остальные — поодаль, но в пределах видимости.

— Расклад такой, — начал Слава. — Мы в Соболе с первого дня. Выжили — потому что знаем город. Я тут родился, вырос, каждый двор знаю. Первую неделю потеряли половину. Мутанты, паника, идиоты, которые думали, что можно пересидеть дома. Потом — научились. Маршруты, расписание тварей, безопасные зоны. Обжились.

— Сколько вас? — спросил я.

— Семнадцать. Десять — бойцы. Семь — нет. Из тех, что в строю, трое с навыками. Навыки слабые. Один — укрепление тела, другой — обострение слуха, третий — ночное зрение.

Эпсилон. Первый-второй уровень. Полезно для выживания, бесполезно для боя.

— Остальные?

— Обычные. Но обученные. Арбалеты делаем сами. Ловушки на мутантов — ямы, растяжки, огонь. Мелких тварей — ходунов, шныряков — давим. Бегунов — обходим. Крупных — избегаем.

— Свистуны?

Слава поморщился.

— Свистуны… Интересное название. Они проблема, на самом деле. Месяц назад их не было. Сейчас — стая, голов двадцать, может больше. Обосновались в центре, в торговых рядах. Умные — слишком умные. Мы потеряли двоих. После этого — на ту сторону Ленина не суёмся.

— Аптека на Ленина, — сказал я.

Слава посмотрел на меня. Понял.

— Вам нужны лекарства.

— Нужны. Конкретные. Кветиапин — антипсихотик. Или аналоги. — Я достал бумажку. — Оланзапин, рисперидон, хлорпромазин. Хоть что-нибудь.

— Аптека на Ленина — за территорией свистунов. Мы туда не ходим. Не потому что трусы — потому что не с чем. Арбалет против свистуна — как плевок против пожара.

— А мы не с арбалетами, — заметил Ваня.

Слава покосился на него. Потом — на меня.

— Ты предлагаешь — зачистить свистунов?

— Нет, — ответил я. — Двадцать свистунов четвёркой — самоубийство. Я предлагаю — прорваться к аптеке. Быстро. Внутрь, забрать что нужно, обратно. Свистуны охотятся тройками — если не лезть на их территорию надолго, можно проскочить. Зайти, пока они не организовались.

— Проскочить, — повторил Слава скептически.

— У нас есть телепортёр. Если дело пойдёт плохо — уйдём мгновенно.

Слава задумался. Потёр шрам на лице — привычка. Я чувствовал его разум — не вторгаясь, просто касаясь поверхности. Расчёт. Прикидки. «Что я с этого получу?»

— Допустим, — сказал он. — Допустим, вы прорвётесь к аптеке. Мне-то что с этого?

— Информация. Я скажу тебе, сколько свистунов, где именно они гнездятся, какие подходы. Когда мы пройдём через их территорию — ты будешь знать о ней больше, чем сейчас. И ещё — если по пути попадутся мутанты послабее, мы зачистим. Вам — безопаснее. Нам — блохи.

— Блохи — валюта, — заметил Слава.

— Блохи — лекарство. Для моего друга, — я кивнул на Ваню. — Без них он…

— Становлюсь не очень общительным, — закончил Ваня.

— Ещё, — добавил я. — Нам нужна еда. Немного. На четверых на два дня.

Слава скривился. Еда — больная тема. Я видел это в его разуме, не читая мыслей — по лицу. Семнадцать ртов. Запасы не бесконечные.

— Еда — дорого, — сказал он.

— Я понимаю.

— Откуда? Не похоже, что у вас когда-нибудь было семнадцать ртов на горсть крупы.

— Двадцать два, — ответил я. — У меня двадцать два человека. Двенадцать из них — бывшие пленные, которые не ели несколько дней. Я знаю, что такое горсть крупы на толпу.

Слава замолчал. Переварил. Двадцать два — это больше, чем его семнадцать. И тот факт, что я сижу здесь, а не прячусь с ними, — говорил кое-что о приоритетах.

— Ладно, — сказал Слава. — Давай тогда по делу. Супермаркет — квартал отсюда, на углу Гагарина и Первомайской. «Магнит» был, пока был. Мы туда трижды ходили. Первые два раза — нормально, выгребли что могли по периметру. Третий раз полезли глубже, в холодильные камеры. Оттуда ребята не вышли.

— Сколько? — спросил я.

— Трое. Антон тогда же руку повредил — вытаскивал одного, успел увидеть. Рассказывает — твари. Быстрые. Ползут по стенам, потолку, отовсюду. Их дохрена. Я думал, преувеличивает. Но потом ночью слышали — из супермаркета идёт шорох. Такой, знаешь, сухой. Как будто тараканы под обоями. Только — очень много.

— Тараканы, — повторил Ваня. — Ненавижу тараканов.

— Так это не тараканы, — уточнил Слава. — Это мутанты. С человека ростом. Антон говорит — четыре руки вместо двух. На ногах не стоят, всегда ползком. По стенам — так же быстро, как по полу.

— Ещё лучше, — сказал Ваня. — Четырёхрукие тараканы. Подарок судьбы.

— Они ещё света боятся. Нас только зажигалки и спасли тогда.

— У нас есть фонарики.

— Рабочие? — удивился тот.

Я кивнул.

Слава потёр шрам.

— Что нужно?

— Если есть зажигалки, керосин, любое горючее — неси. Огонь против них, возможно, хорошо сработает.

— Керосина нет, но спирт есть — медицинский, два литра. Тряпки найдём.

— Бутылки?

— Найдём.

— Коктейль Молотова, — понял Ваня. — Я люблю этот ресторан.

Надя, которая до сих пор молчала, подала голос:

— В квартирах по пути можем поискать лекарства?

Я посмотрел на неё. Она смотрела в сторону — туда, где стояли рюкзаки. Нет, не с лекарствами — с тем, что у нас было. А у нас ничего не было.

— Слав, — сказал я. — Есть квартиры по маршруту, которые вы ещё не обнесли?

— Есть. Вторая и третья пятиэтажки — мы чистили только первые этажи. Выше не лезли — лестницы в подъездах опасные. Мутанты могли остаться за закрытыми дверями.

— Ты же местный, да? Психов знаешь каких-нибудь?

— Чего? — не понял он сразу.

— Таких обычно весь район знает. Слухи быстро разлетаются.

Слава прищурился. Задумался.

— В третьей пятиэтажке… была бабушка на шестом. Как её… Васильевна. Её дочка приходила, лекарства приносила. Говорят на учёте… У неё дочка ещё такая. За ней все парни бегали.

— Дочку как звали?

— Дочку? Кажется… Маша. Да, Маша. Красоткой была.

Я кивнул. Молча. Потому что совпадение — штука странная, но здесь оно было почти неприличным.

Маша.

***

Вышли через час. Четыре фонаря — у меня, Вани, Нади и Серого. Эпл без фонаря, зато с щитом наготове. Четыре бутылки со спиртом и тряпками, заткнутыми вместо пробок. Зажигалки.

Первые два квартала — чистые. Серый вёл нас дворами, через дыры в заборах, по тропинкам, которые знал только он. На одной помойке — двое ходунов, сцепившихся в неподвижной позе. Стояли лицом к лицу и как будто спали. Мы прошли в десяти метрах — не шевельнулись.

— Выключенные, — тихо сказал Серый. — У них такое бывает. Стоят, как манекены. Если не трогать — могут неделю так.

— А если тронуть?

— Если тронуть — включаются. И быстро.

Ваня посмотрел на меня. Я покачал головой. Не сейчас. Шум привлечёт других — а нам до супермаркета ещё идти.

Третья пятиэтажка. Серый показал рукой:

— Васильевна жила в шестой квартире, левый подъезд, шестой этаж.

— Идём.

Подъезд пах сыростью и чем-то ещё — сладковатым, нехорошим. Света почти не было — только то, что пробивалось через разбитое окно на третьем этаже. Фонари я не включал — экономил заряд.

Первая квартира, в которую мы зашли, — случайная. Третий этаж, дверь приоткрыта, замок выломан. Кто-то уже был здесь до нас.

Внутри — обычная двушка. Детские обои в коридоре — синие, с машинками. На тумбочке — фотография в рамке. Мужчина, женщина, мальчик лет трёх. Улыбаются. Отпуск, море, детский спасательный круг в виде утки.

На кухне — стол, накрытый на троих. Три тарелки с чем-то, что когда-то было завтраком. Яичница? Каша? Теперь — чёрная корка, мумифицированная, с пятнами плесени. В чашках — высохший кофе. На подоконнике — хлеб, который давно перестал быть хлебом. В комнате — открытая книга на диване. Детская. «Приключения капитана Врунгеля». Закладка — на сорок седьмой странице.

Ваня остановился у ковра в детской. На ковре — плюшевый медведь. Один глаз — на месте, второй — оторван, торчит нитка. Рядом — три машинки, выстроенные в ряд. Как будто ребёнок только что играл и вышел к родителям на кухню.

— Я будто фильм про Чернобль смотрю, — сказал Ваня тихо. — Жили люди и в один день херак.

— Я бывал там… — сказал Эпл.

— И как?

— Здесь мрачнее…

Ваня наклонился. Поднял мишку. Аккуратно, двумя руками, как будто мишка был живой.

— Я возьму, — сказал он. — Для девчонки. У Славы.

Я кивнул. Ваня положил мишку в рюкзак. Машинки трогать не стал.

Нашли гречневую крупу в алюминиевой банке. Немного сахара. Немного растворимого кофе. Гадость та ещё, но, за неимением лучшего — сойдёт.

Соль брать не стали — с ней проблем нет. Соду тем более. А больше ничего полезного и не нашли.

Вышли. Дверь Ваня прикрыл за собой. Зачем — не знаю. Может, потому что семья так и не закрыла её за собой, и хоть кто-то должен.

Четвёртый этаж. Вторая квартира.

Дверь — закрыта, но не заперта.

Я остановился перед ней. Контроль души — вперёд, осторожно. Внутри — разум. Тусклый, простой. Мутант. Один. За какой-то дверью — дальше в квартире.

— Ходун, — сказал я. — Один. Внутри.

— Где?

— Не снаружи. В комнате. Или в ванной.

Вошли тихо. Однушка. Запах — тяжёлый, затхлый. Давно здесь ничего не проветривали. Прихожая — пустая, только ботинки у двери. Мужские сорок второго размера.

В кресле, в углу гостиной — тело.

Мужчина. Высохший, мумифицированный. Лет пятидесяти, в халате. На столике рядом — пустая пачка снотворного, стакан с осадком, лист бумаги, прижатый пепельницей.

Я подошёл. Лист — записка. Почерк ровный, будто человек не спешил.

«Лену я запер в ванной, когда она начала меняться. Уходить не буду, я обещал быть рядом в болезни и в здравии. Если вы это читаете — пожалуйста, убейте её. Я не смог.»

Подпись. Дата. Первый день.

Ходун — не Лена. Ходун — то, что когда-то было Леной. Запертое в ванной три месяца назад. Без еды, без воды. Но мутанты не нуждаются в еде и воде так, как люди. Они — просто есть. Пока что-то не остановит их окончательно.

Ваня посмотрел на меня. Молча. Я кивнул.

Ваня открыл дверь.

Быстро. Кувалдой. Один удар.

Царапины на двери ванной — изнутри. Глубокие, старые, перекрывающие друг друга. Слой за слоем. Дерево в некоторых местах прогрызено до щепок.

Блоха — маленькая. Тусклая. Он забрал её молча.

На кухне нашли две пачки макарон, одна разорвана, рассыпана по тумбе, но я не поленился всё собрать. Из съедобного были ещё овсяные хлопья. Но уже покрыты паутиной пищевой моли. Брать не стали. Калорий мало, вкуса никакого — смысла нет. В бумажной упаковке немного муки. Слишком мало. Бессмысленно.

Взяли подсолнечное масло. Калорийность шикарная, поможет, не загнуться от голода.

Выходили молча. Ваня прикрыл дверь. И эту тоже.

Шестой этаж. Шестая квартира. Васильевна.

Дверь заперта. Замок — простой, советский. Телекинез — поворот личинки, щелчок, открыто.

Расход: одна единица. Двадцать шесть осталось.

Квартира пахла лавандой. Не свежей — той, что остаётся от саше в шкафу, от засушенных букетов на полках. Старушачий запах — чистый, мирный, странный на фоне всего остального.

Двушка. Чистая — до катастрофы. Мебель — советская, добротная, с кружевными салфетками на всём, на чём можно было разложить салфетку. Иконы в углу. Фотографии на стене — много. Семейные, с детьми, с внуками.

На холодильнике, магнитами — распечатки. Список: «Понедельник — кветиапин 8:00, 20:00. Галоперидол 14:00. Вторник — то же.» И так — всю неделю. Другой лист — телефоны. «Маша (дочь) — 8-926-…». «Врач — Петр Николаевич — …». «Скорая — 103». Третий лист — записка, не разборчивым почерком.

Надя стояла в прихожей. Смотрела на холодильник. Долго.

Потом прошла в ванную.

Аптечка — большая. Не навесная, а напольная, в полстены. Открыла.

Ряды. Упаковки по размеру, подписанные — «утро», «вечер», «по требованию». Кветиапин — одна полная коробка, две пустые. Галоперидол. Хлорпромазин — запасной, на случай. Антидепрессанты — два вида. Снотворное. Витамины. Магний. Всё — с датами, с записями, когда вскрыта упаковка.

Надя стояла перед аптечкой. Не двигалась.

— Надь, — тихо сказал я.

— Я вижу, — ответила она. Голос ровный.

— Возьмёшь?

— Возьму.

Но не двигалась. Ещё несколько секунд.

— Эта женщина, — сказала Надя, — жила с диагнозом сорок лет. Может, пятьдесят. Сама. Одна. И справлялась. Каждое утро — расписание. Каждый вечер — отметка. Цитаты на холодильнике. Аптечка, в которой порядок лучше, чем в моей голове в хорошие дни.

— Надь…

— Я могла бы стать как она. Одинокой, с аптечкой размером с чемодан, с цитатами на холодильнике.

— Могла бы.

— Могу и сейчас.

Пауза. Длинная.

— Но пока не стала.

Надя начала собирать упаковки. Методично, как сама Васильевна, наверное, складывала их месяцами. Кветиапин — в рюкзак. Аналоги — туда же. Галоперидол — туда же. Витамины — тоже взяла.

Я прошёл в комнату. На тумбочке у кровати — рамка. Фотография. Женщина лет шестидесяти, с внучкой на коленях. Девочке — года четыре. Улыбается беззубо. Бабушка держит её, прижавшись щекой к макушке.

Рядом с рамкой — блокнот. Раскрытый. На странице — записка, свежая. Почерк неровный, спешный:

«Если вы это читаете — пожалуйста, позвоните Маше. Номер на холодильнике. Скажите, что я её любила. Скажите, что я не боялась. Скажите, что бабушка всё для неё припрятала — в шкафу, под бельём, коробка, там для Лизоньки подарки на все её дни рождения, на десять лет вперёд. Чтобы у неё были подарки, даже если меня нет. Спасибо.»

Я долго стоял. Смотрел на записку. Потом — на фотографию. Девочке на фотографии должно быть сейчас лет пять. Если она жива. Если «Лизонька» — не обратилась в первый день, не умерла от жажды, не пропала в толпе бегущих людей.

Шкаф был в комнате. Я открыл. Бельё — стопками, аккуратно. Под бельём — коробка. Красивая, подарочная, перевязанная лентой.

Я не стал открывать.

Есть вещи, которые не должны попадать в чужие руки. Даже если мир разрушен. Особенно если мир разрушен.

— Готова, — сказала Надя из ванной.

— Идём.

На пороге я оглянулся. Лавандовый запах. Чистая квартира. Кружевные салфетки.

Дверь я закрыл. Как Ваня до этого. Как будто это имело значение.

***

Спустились молча. Серый ждал в подъезде, у входа — не пошёл с нами на этажи, сказал, что тесные лестницы его нервируют. Нервничал он, наверное, зря. В этом подъезде было тихо, как в могиле. И примерно по той же причине.

Вышли на улицу.

— Нашли? — спросил Серый.

— Нашли, — ответила Надя.

— Хорошо.

Больше он ничего не сказал. Умный парень. Понимал, когда не надо разговаривать.

Я проверил связь с Конём — машинально, не специально. Далеко. Ровное сердцебиение. Спокойное. Но на этот раз я уловил что-то ещё — удовлетворение. Тёплое, густое, как у кота, который нашёл плошку сметаны. Конь был с Машей. Его дочь. Живая, рядом.

— Вет, — окликнул Ваня. — Там кто-то идёт.

Я моргнул. Вынырнул из своих мыслей. Посмотрел.

По улице, метрах в двухстах, медленно шли двое. Ходуны. На автомате, ничего не подозревая. Ваня вопросительно посмотрел на меня.

— Быстро и тихо, — сказал я. — Блохи нам ещё пригодятся.

Ваня кивнул. Пошёл вперёд. Догнал первого ходуна за тридцать секунд. Удар — голова набок, тело упало. Второй только начал оборачиваться — ещё удар, контрольный.

Две блохи.

Получено: 142 общей энергии.

— Супермаркет, — сказал Серый, показав рукой. — За углом. Готовы?

Я посмотрел на группу. Ваня с кувалдой и мишкой в рюкзаке. Надя с полным рюкзаком таблеток и пустым лицом. Эпл с щитом наготове. Серый — нервный, бледный, но держится.

Мана не полная, но достаточно. Контроль души — приглушённый, экономлю.

— Готов, — сказал я.

Мы пошли к углу.

И я услышал — впервые, слабо, на границе восприятия — то самое сухое шуршание, о котором говорил Слава.

Как будто тараканы под обоями. Только очень, очень много.

Глава 4

Деревня Лизы оказалась именно такой, как она описывала. Три дома, которые ещё стоят. Колодец. Ручей в ста метрах. Тишина — настоящая, не та, от которой хочется проверить уши, а спокойная, ленивая, деревенская. Даже одинокий воробей где-то щебечет. Если забыть, что небо чужое и звёзды не те, — почти нормально.

Рылин осмотрел дома за двадцать минут. Первый — бревенчатый, крыша цела, два окна выбиты, но затянуты плёнкой. Печь рабочая. Второй — кирпичный, без крыши в одном углу. Третий — сарай.

— Первый дом — женщины и нетранспортабельные, — распорядился майор. — Второй — мужчины. Третий — склад и дежурный пост. Лиза — дежуришь первая.

Лиза кивнула и исчезла. Не ушла — именно исчезла. Где-то на дереве, на крыше, в кустах. Сенсор мутантов на триста метров. Лучшая сигнализация.

Никита сидел на крыльце первого дома. Блокнот на коленях, карандаш — уже третий, два предыдущих сточил до огрызков. Опрашивал пленных.

— Наталья, тридцать два года, повар, навыка нет, истощение средней степени. Олег, сорок один, электрик, навык — статический разряд, первый уровень, истощение тяжёлое. Марина, двадцать восемь…

Работал. Как умел. Как мог.

Проблемы начались на втором часу.

Олег — тот самый электрик с навыком — поднялся первым. Высокий, жилистый, с запавшими глазами и трёхнедельной щетиной. На ферме Черепа он был дольше остальных — по его словам, почти месяц. Месяц доения. Месяц, когда тебя держат как скотину, забирают блохи, кормят раз в сутки и бьют, если сопротивляешься.

Рылин раздавал остатки галет, когда Олег подошёл.

— Слушай, командир, — сказал он. Голос тихий, но с нажимом. — Мы вот тут сидим. Галеты жуём. А что дальше?

— Дальше — отдых, — ответил Рылин. — Восстановление. Разведка.

— Отдых, — повторил Олег. — Мы на ферме тоже «отдыхали». Между доениями. Только там хотя бы говорили прямо — вы рабы. А тут — что? «Пленные»? «Спасённые»? Нас посадили в дом и велели сидеть. Разница-то какая?

Рылин посмотрел на него. Спокойно. Без раздражения — но и без мягкости.

— Разница в том, что вас никто не доит и не бьёт.

— Пока. А завтра? Этот ваш телекинетик вернётся — и что? Мы ему присягу дадим? Будем бегать по его приказам?

Три женщины, сидевшие у стены, подняли головы. Мужчина рядом с Олегом — молодой, лет двадцати пяти, с разбитой губой — встал. Потом ещё одна женщина.

— Олег прав, — сказал молодой. — Нас никто не спрашивал. Забрали с фермы, посадили в машину, привезли сюда. Как груз.

— Вас вытащили из рабства, — ровно сказал Рылин. — Рискуя жизнями. Четыре человека ранены. Один без навыка. Другой — с мутацией, которая его убьёт через три недели. И все они — рисковали. За вас.

— Мы не просили.

— Вот как?

Тишина. Рылин не повышал голос. Не сжимал кулаки. Стоял — прямой, спокойный, как столб.

— Можете идти, — сказал он, пожав плечами. — Прямо сейчас. Дверь открыта. Идите, куда хотите. На север — Соболь, несколько часов пешком. Мутанты, банды, свистуны. На запад — Катрин, тридцать километров. Там люди с автоматами, которые стреляют без предупреждения. На восток — неизведанный пазл, может быть пусто, может быть хуже. Выбирайте.

Олег молчал. Молодой — тоже. Женщины сели обратно.

— Или, — продолжил Рылин, — вы можете остаться. Поесть. Отдохнуть. Восстановиться. Через три дня — поговорим. Нормально, по-людски. Решите сами — остаться, уйти, присоединиться. Но сейчас — сядьте и поешьте. Потому что на пустой желудок решения принимать — дурная привычка.

Олег смотрел на майора долго. Потом сел. Молча.

Молодой — тоже. Через минуту — все.

Рылин раздал оставшиеся галеты. Поровну. Себе — не взял.

Никита, который наблюдал из-за угла, записал в блокноте: «Олег — лидер. Навык: статический разряд, 1 ур. Характер: агрессивный. Опасен? Нет. Полезен? Возможно.»

Потом перечитал. Зачеркнул «Опасен? Нет.» Написал: «Опасен? Наблюдать.»

***

Вторая проблема обнаружилась, когда Никита дошёл до конца списка.

Одиннадцать из двенадцати пленных были опрошены. Пятеро с навыками, семеро без. Всё сходилось. Кроме одного.

Двенадцатый. Тихий мужчина, лет тридцати, которого Никита записал как «Дима, без навыка, истощение лёгкое». Дима сидел в углу второго дома, ни с кем не разговаривал, ел молча, спал молча. Обычный. Незаметный.

Слишком незаметный.

Никита заметил это не навыком — навык не работал. Заметил головой. Программист. Человек, который видит паттерны.

Паттерн первый: все пленные после фермы Черепа были истощены. Все. Без исключений. Запавшие щёки, круги под глазами, дрожащие руки. Дима — худой, но не истощённый. Мышцы не атрофированы. Руки не дрожат. Он выглядел как человек, который плохо ел неделю, а не месяц.

Паттерн второй: на ферме Черепа пленных доили — забирали блохи. Регулярно. Это вызывает характерную слабость — Никита видел её у всех остальных. Вялость, заторможенность, как после длительного донорства крови. У Димы — нет.

Паттерн третий: Дима сказал, что навыка нет. Но когда Олег встал и начал спорить с Рылиным, Дима напрягся. Не как человек, который боится конфликта. Как человек, который готовится. К чему — Никита не знал. Но видел.

Никита закрыл блокнот. Подошёл к Рылину.

— Нужно поговорить, — сказал он тихо.

Они отошли за сарай.

— Дима. Двенадцатый. Он не тот, за кого себя выдаёт.

Рылин слушал молча. Никита изложил — коротко, без воды. Паттерны. Наблюдения. Выводы.

— Может, просто крепче остальных, — сказал Рылин.

— Может. Но он сказал, что на ферме месяц. Месяц без нормальной еды, с регулярным доением — и ни одного признака? Я не врач, но это не сходится.

Рылин потёр подбородок.

— Что предлагаешь?

— Наблюдать. Пока — ничего не делать. Если у него есть навык и он его скрывает — значит, есть причина. Может, боится. Может, навык такой, что не хочет показывать. Но давить сейчас — не вариант, он может закрыться и не проявит себя. Да и остальные на взводе после Олега.

Рылин кивнул.

— Хорошо. Наблюдай. Но если заметишь что-то конкретное — сразу ко мне.

Никита вернулся на крыльцо. Открыл блокнот. В графе «Дима» поставил знак вопроса. Жирный, чёрный, на полстраницы.

Потом посмотрел на свои руки. Карандаш, блокнот. Ни навыка, ни оружия. Только глаза и голова.

Достаточно ли?

Должно быть достаточно.

***

Лиза спрыгнула с дерева за минуту до того, как Рылин вышел на вечерний обход.

— Движение, — сказала она. — Юго-восток. Пять, может шесть. Бегуны. Идут сюда.

Рылин замер.

— Расстояние?

— Триста метров. Быстро.

— Сколько у нас?

— Минуты три.

Рылин оглянулся. Бревенчатый дом, в котором двенадцать испуганных людей. Матвей с гудящей головой. Гром с осколком в бедре. Никита без навыка. Катя без энергии. Лиза. И он сам — тактическая связь, навык координации, а не боя.

Три минуты.

— Матвей, — сказал Рылин. В голосе не было паники. Была — скорость. — СВД. Крыша первого дома. Сколько патронов?

— Шесть, — ответил Матвей, уже поднимаясь.

— Хватит. Лиза — фланг, не дай им обойти. Гром — у двери первого дома, если прорвутся. Никита — внутрь, к пленным. Успокой их. Не дай выбежать.

— А ты? — спросил Никита.

— А я буду координировать. Это мой навык. Используй то, что есть.

Никита побежал в дом. За спиной — звук, который он уже научился узнавать. Быстрые шаги. Много. Шуршание травы. Хриплое дыхание — не человеческое.

Бегуны.

Дверь за ним закрылась. Внутри — двенадцать лиц, повёрнутых к нему. Испуганных.

— Мутанты, — сказал Никита. — Снаружи. Шесть штук. Наши справятся. Сидеть тихо. Не выходить. Не кричать.

— Справятся? — переспросил Олег. — Трое? Против шести бегунов?

— Справятся, — повторил Никита. Голос не дрогнул. Потому что не должен был.

Снаружи — выстрел. СВД. Сухой, хлёсткий. Потом — визг. Потом — ещё выстрел.

Женщина у стены заскулила. Молодой парень — тот, что спорил днём — сжал кулаки. Олег встал.

— Сядь, — сказал Никита.

— Я могу помочь. Разряд — слабый, но…

— Сядь. Пожалуйста.

Олег не сел. Но и не рвался наружу.

Выстрел. Визг. Рычание — близко, у стены дома. Удар. Треск.

Потом — тишина.

Длинная, звенящая.

Дверь открылась. Лиза. Когти — выпущены, чёрные, в крови. Прожилки на висках пульсируют.

— Чисто, — сказала она.

Никита выдохнул. Посмотрел на пленных. Все — на месте. Никто не выбежал. Никто не закричал. Олег — стоит, кулаки сжаты, но — слушается.

Потом Никита посмотрел на Диму.

Дима сидел в углу. Спокойный. Слишком спокойный. Когда все вжимались в стены и скулили от ужаса — Дима сидел и смотрел. Не на дверь. На Никиту.

Их глаза встретились.

***

Супермаркет «Магнит» стоял на углу Гагарина и Первомайской, как памятник прошлой жизни. Вывеска — красная, выцветшая. Парковка — пустая, три тележки на боку, как подстреленные. Стеклянные двери — целые, но изнутри затянуты чем-то тёмным. Я присмотрелся — плёнка. Не заводская. Органическая. Липкая, полупрозрачная, как паутина, только толще. Тараканы сами закупорили окна. Защита от света.

— Ну и мерзость, — сказал Ваня.

— Это ещё снаружи, — заметил Серый. — Внутри хуже.

Нас было шестеро. Я, Ваня, Надя, Эпл, Серый — и Слава. Лидер общины пришёл сам. Не потому что не доверял — потому что здесь погибли его люди. Трое. И он хотел вернуть то, что от них осталось. Или хотя бы узнать, что от них осталось.

— Топор не поможет, — сказал я, посмотрев на его оружие.

— Топор всегда помогает, — ответил Слава. — Вопрос — кому.

Он стоял рядом с Ваней и выглядел почти нормального размера. «Почти» — потому что нормальных размеров рядом с Ваней не бывает. Но Слава был крепкий, широкоплечий, и топор в его руке был как продолжение руки.

Я прислушался. Контроль души — вперёд, через стены. Мутанты. Тусклые, простые, но их много. Двадцать, тридцать… считать сложно, они сливались, как искры в костре.

— Не могу посчитать, — сказал я. — Несколько десятков. Рассредоточены по залу. Часть — на потолке.

— На потолке, — повторил Слава. — Блядь.

— Они вниз головой висят? — спросил Ваня с нездоровым интересом.

— Понятия не имею. Я чувствую разумы, а не позы. Серый, план здания знаешь?

Серый кивнул.

— Вход — тамбур, потом основной зал. Стеллажи — ряды, штук двенадцать. Справа — кассы. Слева — отдел бытовой химии и аптечный стеллаж. В глубине — холодильные камеры, подсобка, склад. Там… там наших нашли. В смысле — не нашли.

— Ладно, — сказал я. — План такой.

Все повернулись. Даже Слава — хотя у него был свой авторитет, здесь он признавал: его люди погибли именно потому, что шли без навыков. Теперь — другой расклад.

— Они боятся света, — начал я. — Значит, свет — наше главное оружие. У нас четыре фонаря и четыре коктейля. Фонари — мне, Ване, Наде и Славе. Коктейли — мне и Ване, по два. Эпл — щит, руки должны быть свободны.

— А мне? — спросил Серый.

— Ты остаёшься снаружи. У двери. Держишь выход открытым. Если мы побежим обратно — дверь должна быть свободна. Без вариантов.

Серый кивнул. С облегчением, которое он пытался скрыть, но не очень успешно.

— Дальше, — продолжил я. — Заходим через главный вход. Я — первый. Ваня — за мной, прикрывает левый фланг. Надя — правый. Эпл, посматривай вверх. Сразу включаем фонари. Они отступят. Слава замыкающий, контролирует тыл.

— Если прорвутся? — спросил Эпл.

— Коктейль. Бросаем в центр скопления, огонь их разгонит. Но — осторожно. Супермаркет — это алкоголь, бытовая химия, картон, пластик. Если загорится по-настоящему, мы сгорим вместе с ними или задохнёмся. Нам желательно добычу не сжечь. Так что огонь — на крайний случай.

— Весело, — сказал Ваня.

— Не то слово. Цели: продуктовые стеллажи — центр зала. Берём всё, что съедобно. Консервы, крупы, макароны. Срок годности — похрен, в Пазле всё съедобное. Аптечный стеллаж — слева. Надя, это твоё. Забирай всё, что увидишь.

— Понятно, — ответила Надя.

— Время. Десять минут. Не больше. Зашли, набили рюкзаки, вышли. Если тараканы прижмут — отступаем к выходу, Эпл прикрывает щитом.

— А если не хватит десяти минут? — спросил Слава.

— Хватит, — сказал я. — Потому что на одиннадцатой минуте я начну тратить ману, которую не смогу восстановить. И тогда мы из охотников станем добычей.

Мана. Эпсилон — двадцать шесть. Дельта — десять. Телекинез жрёт эпсилон. Восстановление — 0.8 в минуту. За десять минут боя восстановлю восемь единиц. Значит, могу потратить тридцать три единицы эпсилон за десять минут и выйти не на нуле. Каждый импульс — две-три единицы. Десять-пятнадцать импульсов. На сорок тараканов — мало. Значит — не тратить на одиночных. Одиночных кувалдой, мечом, топором. Телекинез — для группы. Сбить стаю с потолка. Швырнуть стеллаж. Создать барьер.

Экономия. Как всегда.

— Готовы? — спросил я.

Ваня перехватил кувалду. Надя проверила ятаган. Эпл — руки свободны, пальцы чуть растопырены, готов. Слава — топор в правой, фонарь в левой.

— Поехали, — сказал Ваня.

Я толкнул дверь телекинезом. Стекло поддалось, плёнка на нём треснула — липкая, вязкая, с запахом, от которого свело желудок. Сладкий, гнилой, как прокисшее мясо. Тамбур — маленький, тёмный. Вторая дверь — тоже затянута. Толкнул.

Расход: четыре единицы эпсилон. Двадцать две осталось.

Зал.

Темно. Не просто темно — густо, как чернила. Тараканы заделали каждую щель, каждое окно, каждый просвет. Единственный свет — наши фонари. Четыре луча, прорезавшие темноту, как скальпели.

И в этих лучах — движение.

Потолок. Стены. Стеллажи. Всюду.

Тараканы.

Антон не преувеличивал. С человека ростом — точно. Но не человек — ни разу. Четыре конечности-руки, длинные, с суставами, которые гнутся не в ту сторону. Тело — сплюснутое, вытянутое, покрытое пластинами, которые блестели в свете фонаря, как мокрый хитин. Голова — маленькая, вжатая в тело, с жвалами, которые двигались непрерывно, как будто жевали воздух. Глаза — чёрные, блестящие, по шесть штук в ряд. Насекомое. Размером с человека. С четырьмя руками.

И их было — много.

— Ёб… — начал Ваня.

— Свет! — скомандовал я.

Четыре фонаря — вперёд. Лучи ударили по потолку, по стенам. Реакция — мгновенная. Тараканы шарахнулись. Шипение — сухое, хрустящее, как будто кто-то мнёт пачку чипсов. Десятки тел хлынули прочь от света, в глубину зала, в темноту между стеллажами.

— Работает! — крикнул Эпл.

— Ненадолго! Вперёд!

Мы вошли. Четыре фонаря — четыре конуса безопасности. Всё, что за пределами света — шуршит, щёлкает, шипит. Тараканы не убежали — отступили. Ждали. В темноте, за стеллажами, на потолке — там, куда не доставал луч.

Первый ряд стеллажей — бытовая химия. Пропускаем.

Второй — крупы, макароны. Пакеты, коробки — частично на полу, раскиданные, но целые. Консервы — дальше.

— Ваня, Слава — набивайте, — скомандовал я. — Я и Эпл — прикрываем. Надя — аптечный стеллаж, слева.

Надя нырнула влево. Фонарь — перед собой, ятаган — в правой. Бесшумная, быстрая.

Ваня скинул рюкзак, начал грести. Крупы — гречка, рис, перловка. Макароны. Пачки, пакеты — всё в рюкзак. Слава рядом — тоже, только аккуратнее. Консервы — тушёнка, горошек, кукуруза. Банки — тяжёлые, рюкзак быстро набирал вес.

Я стоял, фонарь в одной руке, телекинез наготове. Смотрел вверх. Потолок — подвесной, плитки частично обвалились, за ними — трубы, кабели. И тараканы. Вижу — блеск глаз. Много. Двадцать, тридцать пар. Они сидели за плитками, в темноте, и ждали.

Одна минута. Две.

— Быстрее, — сказал я.

— Быстрее некуда, — буркнул Ваня. — Руки две, рюкзак один.

— Будешь яйца мять — вообще без рук останешься.

— И без яиц, — добавил Эпл.

— Спасибо, утешили.

Три минуты.

Надя вернулась. Рюкзак — полный. Лицо — спокойное.

— Аптечный отдел, — сказала она. — Бинты, пластыри, йод, активированный уголь, ибупрофен. Серьёзных лекарств нет — сплошная витаминка и цитрамон.

— Нормально. Отходим?

— Ещё консервы, — сказал Слава. — Дальше по ряду — видел банки.

— Минуту, — разрешил я.

Слава шагнул вглубь. Фонарь — перед собой. Луч скользнул по стеллажу и упёрся в проход между рядами.

Там было — пусто. Ни одного таракана. Чисто.

И это было подозрительно.

— Слава, стой!

Поздно.

Они упали сверху. Не один, не два — шесть, разом. Подвесной потолок лопнул, плитки посыпались, и из темноты хлынули тела — хитиновые, блестящие, с жвалами и шестью глазами. Фонарь Славы — выбит из руки, покатился по полу, луч заплясал по стенам.

— НАЗАД! — заорал я.

Телекинез — импульс вверх, широкий, как ударная волна. Трёх тараканов прямо в полёте швырнуло в стеллаж. Грохот, звон, банки посыпались.

Расход: четыре единицы эпсилон. Восемнадцать осталось.

Но шум. Шум — их триггер.

Шуршание стало громче. Со всех сторон. С потолка, из-за стеллажей, из глубины зала. Они бежали отовсюду.

Ваня работает кувалдой. Таракан прыгнул с верхней полки — Добряк встретил его в воздухе. Удар пришёлся по хитиновой спине — тварь отлетела, врезалась в кассу, но тут же зашевелилась, перевернулась, поползла обратно.

— Броня! — крикнул Ваня. — Сверху — броня! Снизу бей!

Второй таракан — сбоку. Ваня развернулся — удар снизу, в брюхо. Мягкое. Кувалда выбила зеленоватую слизь. Тварь дёрнулась и затихла.

Эпл поставил щит. Полупрозрачный, мерцающий. Накрыл Славу, который упал на колено, отбиваясь топором. Таракан вцепился в рюкзак — Слава рубанул, отсёк две передние конечности. Тварь завизжала — тонко, на пределе слуха — и отползла.

Надя рубила ятаганом. Быстро, точно. Таракан выполз из-под стеллажа — девушка шагнула в сторону, как в танце, и полоснула по брюху снизу вверх. Жвалы щёлкнули в сантиметре от её ноги.

Я старался не забывать про свет. Фонарь вперёд, в правую руку. Луч — в потолок. Тараканы на потолке шарахнулись, посыпались с другой стороны. Телекинезом в стеллаж. Тяжёлый, металлический, с остатками товара. Сдвинул, опрокинул — на тройку тараканов, которые ползли по полу. Грохот. Придавило двоих, третий увернулся.

Расход: три единицы. Пятнадцать.

— Коктейль! — крикнул я.

Ваня достал бутылку из-за пояса. Сверкнула зажигалка. Тряпка вспыхнула. Бросок — в центр прохода, где тараканы копились густой массой. Взрыв. Вспышка. Спирт расплескался, загорелся. Огонь — жёлтый, яркий, с густым облаком дыма.

У тараканов паника. Шипение стало визгом. Тела шарахнулись от огня — по стенам, по потолку, друг по другу. Давили своих, лезли наверх, в щели, в темноту.

— Уходим! — скомандовал я. — Сейчас!

Слава поднял фонарь с пола. Рюкзак — на спине, тяжёлый. Ваня с кувалдой в одной руке, рюкзак в другой. Надя с мечом, рюкзак за плечами. Эпл держит щит над головой, прикрываясь от тех, что ещё цеплялись за потолок.

К выходу — бегом. Мимо стеллажей, мимо касс, через тамбур. Я — последний, телекинез — назад, сдерживая тех, кто пытался догнать. Один таракан прыгнул — я поймал его в воздухе, швырнул обратно.

Расход: две единицы. Тринадцать.

Тамбур. Дверь. Свет.

Серый — снаружи, держит дверь. Мы вывалились на парковку, как пробка из бутылки. Дневной свет — серый, облачный, но после темноты супермаркета — ослепительный.

Тараканы — не последовали. Остановились на границе тамбура. Шипели. Жвалы щёлкали. Но — не вышли. Свет нас спас.

Я отдышался. Посчитал.

Мана — тринадцать эпсилон, десять дельта. Нормально.

Потери — ноль. Ни одной раны. Ваня — кровь на кувалде, не его. Надя — чисто. Слава — порванный рукав куртки, царапина на предплечье, неглубокая. Эпл — бледный, но целый.

Трофеи — три рюкзака с едой. Консервы, крупы, макароны. Лекарства из аптечного отдела — не серьёзные, но полезные. Неплохо.

Блохи — ни одной. Убитых тараканов мы не обыскивали. Не до того.

— Ну, — сказал Ваня, тяжело дыша. — Я передумал. Ненавижу шведский стол.

Слава сидел на асфальте, прижав руку к царапине. Смотрел на дверь супермаркета. На темноту за стеклом.

— Там, — сказал он. — Мои ребята… они туда зашли. И не вышли.

Я промолчал. Потому что ответ был очевиден. Тараканов в зале — сорок с лишним. Трое людей без навыков, с арбалетами и монтировками. В темноте.

У них не было шансов.

— Мы вернёмся, — сказал я. — Не сегодня. Но вернёмся. С нормальным светом, с планом, с людьми. Вычистим этот «Магнит» до фундамента.

Слава посмотрел на меня. Долго.

— Зачем?

— Потому что еда — внутри. И потому что эти твари не должны жить в супермаркете. Это неправильно.

— Это мутанты. Они живут, где хотят.

— Пока мы позволяем.

Слава хмыкнул. Встал. Подал руку Ване — тот поднялся, хотя в помощи не нуждался.

— Пойдём, — сказал Слава. — Антон сварит плов. Заслужили.

***

Возвращение в лагерь Славы было почти праздником. Почти — потому что праздников в Пазле не бывает, но три рюкзака с едой — повод для торжества.

Как же обидно, что у нас в бункере в разы больше еды, но забрать её мы не можем…

Антон принял консервы, как принимают новорождённого — бережно, с благоговением. Крупу пересчитал. Макароны — взвесил на руке.

— На неделю, — сказал он. — Если экономить. На пять дней — если нормально.

— Экономьте, — посоветовал я. — Мы ещё вернёмся.

Слава разделил добычу — честно Две трети — им, треть — нам. Я рассчитывал вынести больше. Но, видимо, не в этот раз.

Ваня сидел у костра и ел плов, который казался ему ресторанным. Горячая, густая, с кусками консервированного мяса. Ел медленно, что для Вани — подвиг.

Рядом стояла Алина. Семь лет, тонкие косички, глаза — серьёзные, взрослые. Стояла и смотрела на Ваню, как смотрят на что-то очень большое и непонятное.

Ваня заметил. Поставил тарелку. Полез в рюкзак.

— Вот, — сказал он. — Нашёл тебе.

Мишка. Плюшевый, один глаз, нитка торчит. Грязноватый, помятый. Но — мишка.

Алина смотрела. Потом протянула руки. Взяла. Прижала к груди. И ушла — молча, в угол, за навес.

Слава стоял рядом. Смотрел на Ваню. На этот раз — без оценки, без прикидок. С чем-то, что в другом мире назвали бы уважением. А в этом — просто молчаливой благодарностью.

Ваня вернулся к плову. Доел. Посмотрел на пустую тарелку.

— Негусто, — сказал он.

— Больше, чем вчера, — ответил я.

— Это да.

Молчание. Костёр. Дым.

— Вет.

— М?

— Если мы отобьём бункер, обещай, что мы пожарим наконец сраные шашлыки?

— Хех, где ж я тебе свежее мясо возьму?

— Не знаю. Лиза охотится умеет. У нас есть винтовка, лук, навыки.

— Вань, сейчас вообще не до…

— Обещай!

— Ладно, пожарим, — сдался я.

Это реально проще, чем спорить с ним.

— Как самочувствие? Ты даже берса не включал. Справляешься?

— Да норм. Кстати, когда навык не используешь, то и ломка не такая сильная…

— Хорошо.

***

Уезжали под вечер. По пути зачистили ещё несколько квартир. Улов небогатый, но с голоду уже не помрём. В одной даже чипсы нашлись. Умяли их все вместе, грамм по двадцать на каждого. Но это были самые вкусные двадцать грамм, за последнюю неделю.

Мерс, нагруженный рюкзаками, просел на рессорах. Эпл, прежде чем сесть, погладил капот.

— Дотянет, — сказал он. — Но радиатор…

— Знаю, Матвей его уже чинил.

— Было бы время… И запчасти… И инструменты…

— Всё будет. Сейчас просто трудные времена.

Слава стоял у ворот. Руки скрещены, топор на поясе. Рядом — Серый, Антон, ещё двое.

— Возвращайтесь, — сказал Слава. — Тараканов — вычистим. Вместе.

— Вернёмся, — ответил я. — И ещё — спасибо. За еду, за воду, лекарства.

— Не за что. Бартер.

— Бартер, — согласился я.

Но оба знали — это было чуть больше, чем бартер. Чуть. Самую малость. Недостаточно для слова «союз», но достаточно для слова «может быть». Если бы не обстаятельства, я бы может пригласил его к нам. Но сейчас нам своих ртов хватает. Их даже слишком много. И ещё не факт, что все они адекватные. Но бросить их умирать я не могу. Может профдеформация спасателя. А может… Может я не хочу превратиться в Черепа.

Мерс выехал на дорогу. Соболь остался позади.

Полтора часа до деревни Лизы. Полтора часа тишины. Ну, насколько тишина возможна с Ваней в машине.

— Вет.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказал.

— «Что бы ты выбрал.» Угадал?

Пауза.

— Ладно, угадал. Но вопрос хороший.

— Давай.

— Что бы ты выбрал — иметь три руки, но не иметь члена или два члена, но без рук?

Я подумал.

— А нахрен мне два члена, если я даже вздрочнуть не смогу?

— В этом и синус!

— Может цимус?

— Может и он…

— Ладно, а ты бы что выбрал?

— Блин… Не знаю. Члены, наверное…

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Я не удивлён.

— Э, чё за намёки, — возмутился Добряк, но сам же засмеялся.

Дорога. Поля. Лесополоса. За ней — деревня, люди, проблемы. Впереди — Инкорп, Конь, Якудза, мутация Вани, Тара за стеной бункера и Арс, который подозрительно молчит.

Нормальный расклад.

Для тех, кто привык к ненормальным.

Глава 5

Деревня встретила нас дымом из трубы и запахом варёной крупы. Кто-то — Катя, судя по аккуратности — затопил печь в первом доме и сварил перловку из остатков. Когда мы подъехали, Гром стоял у ворот с автоматом, Лиза — на крыше, как всегда.

— Живые, — констатировал Гром, опустив ствол.

— Живые и с подарками, — сказал Ваня, вытаскивая рюкзаки из багажника. — Жратва, лекарства и чипсы. Ну, чипсы мы уже сожрали. Но жратва — вот.

Гром посмотрел на рюкзаки. Потом — на нас. Потом — снова на рюкзаки.

— Серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Тушёнка, гречка, рис, макароны, консервы. На несколько дней для всех хватит.

Гром, который за всё время, что я его знал, выражал эмоции примерно как бетонная стена, — улыбнулся. На полсекунды. Но я заметил.

Следующие двадцать минут были ближе всего к счастью, которое я испытывал в Пазле.

Катя приняла лекарства — бинты, ибупрофен, йод — и прижала коробку к груди, как Алина прижала мишку. Глаза блеснули, но она отвернулась, прежде чем кто-то увидел.

— Антибиотики? — спросила она.

— Есть. Немного. Ципрофлоксацин, амоксициллин.

— У Олега рана загноилась. Третья неделя. Без антибиотиков — ампутация или…

— Вот, — я протянул упаковку.

Катя кивнула. Быстро, по-деловому. Но когда уходила — я заметил, как она провела пальцем по упаковке. Как по чему-то живому.

Надя ушла сразу. В дом, в угол, достала кветиапин. Я не смотрел — это было её, личное. Через десять минут она вышла. Лицо — то же самое. Но что-то в плечах расслабилось. Что-то, что было натянуто до предела последние два дня, — отпустило. На миллиметр. Достаточно.

Рылин подошёл, когда суета улеглась. Лицо — спокойное, но я уже знал этот взгляд. «Есть разговор.»

— Три вещи, — сказал он, когда мы отошли за сарай. — Первое: бунт. Олег, электрик. Поднял людей. Я погасил.

— Как?

— Словами. Предложил уйти — не ушёл. Дальше — нормально. Но он лидер. С ним нужно работать, не давить.

— Понял. Второе?

— Бегуны. Шесть штук, вечером. Матвей снял четверых. Лиза — двоих. Патронов для СВД осталось всего два.

— Два, — повторил я. Два патрона на снайперскую винтовку. Это не запас — это прощальный пук.

— Третье, — Рылин понизил голос. — Никита нашёл кое-что. Двенадцатый пленный. Дима. Подробности — у него.

Я нашёл Никиту на крыльце. Блокнот открыт на странице с жирным знаком вопроса.

— Рассказывай, — попросил я.

Никита рассказал. Паттерны. Наблюдения. Три несовпадения — истощение, доение, поведение при конфликте. Потом добавил:

— Я сделал ещё кое-что. Поговорил с каждым пленным. По отдельности, без свидетелей. Один вопрос: «Ты знал Диму на ферме?»

— И?

— Никто. Ни один человек. Двенадцать пленных — и никто не помнит человека по имени Дима. «Нет, такого не было.» «Первый раз увидела, когда нас вывели.» «Может, из другой группы?» — но другой группы не было, Рылин штурмовал один загон.

Я молчал. Переваривал.

— Он не с фермы, — сказал Никита. — Он подсел. В суматохе, когда Рылин выводил людей. Темнота, паника. Добавить одного — легко.

— Кто?

— Не знаю. Но он иммунный — я уверен. Навык есть, скрывает. И он не боится. Когда бегуны напали — все вжались в стены. Дима сидел спокойно и смотрел на меня. На меня, Вет. Не на дверь.

Я прислушался. Контроль души — тихо, аккуратно, в сторону второго дома, где Дима. Нашёл его разум. Спокойный, собранный. Не тусклый, как у истощённых пленных. Яркий. И — настороженный. Как человек, который знает, что за ним наблюдают, и привык к этому.

Я мог бы копнуть глубже. Третий уровень — зрительный контакт, две единицы в секунду, считывание поверхностных мыслей. Войти, посмотреть, кто его послал.

Но. Тогда он поймёт.

Если Дима — чей-то агент, он нужен мне необнаруженным. Пусть думает, что спрятался. Пусть наблюдает. А я буду наблюдать за ним. И когда придёт время — я буду знать, что он знает. А он не будет знать, что я знаю.

— Никита, — сказал я. — Молодец.

Он моргнул. Не привык к прямым комплиментам.

— Что делаем?

— Ничего. Пока — ничего. Не показываем, что знаем. Ведём себя как обычно. Ты продолжаешь составлять таблицу, общаешься со всеми, включая Диму. Рылин — в курсе?

— Да. Он тоже за наблюдение.

— Хорошо. Ещё одно — никому. Ни Ване, ни Кате, ни Наде. Ваня не умеет делать вид. Катя — слишком честная. Надя… Надя может убить его раньше, чем мы узнаем от него что-то полезное.

Никита кивнул. Закрыл блокнот. Карандаш — за ухо.

— Вет.

— М?

— Ты обещал блокнот. И ручку. Синюю.

Я достал из рюкзака блокнот — нашли в одной из квартир. И ручку. Синюю. Никита взял. Посмотрел на ручку, как Катя смотрела на антибиотики. Потом — на меня.

— Спасибо.

— Не за что. Бартер. Ты мне — аналитику. Я тебе — канцелярию.

Никита фыркнул. Почти улыбнулся. Ушёл на крыльцо — писать, считать, думать. Делать то, что умеет лучше всех.

***

Вечером — совет. Настоящий, не на ходу.

Все, кто в деле: я, Рылин, Ваня, Надя, Никита, Лиза, Эпл, Гром, Матвей. Девять человек у костра перед первым домом. Пленные — внутри, спят или отдыхают. Дима — тоже внутри. Я проверил контролем — лежит, но не спит. Слушает? Стены толстые, бревенчатые. Вряд ли услышит. Но — на всякий случай — голоса не повышаем.

— Итак, — начал я. — Где мы.

Рылин развернул карту — ту самую, кривую, нарисованную от руки. Я добавил пометки из Соболя — позиции общины Славы, территорию свистунов, супермаркет.

— База Катрин — у Инкорп. Не отбить. Лобовая — самоубийство, разведка — провалена. Инкорп имеет сканеры иммунных, звуковое оружие, электрошок. Современные автоматы, прицелы, связь. Минимум десять оперативников. Тара — внутри.

— Конь, — добавил я. — На севере, пазл Черепа. Пятнадцать-двадцать бойцов, территория, ресурсы. Планирует восстановить ферму людских блох. Связь душ не разорвана — я чувствую его. Он спокоен. Обустраивается.

— Якудза, — сказал Рылин. — Три стабильных пазла. Двадцать три боевых плюс «пушечное мясо». Ослаблен, но жив. Изучает нас.

— Итого — три врага, — подытожил Никита. — И ни одного союзника. Если не считать общину Славы, которая вооружена самодельными арбалетами и монтировками.

— Семнадцать человек, — уточнил я. — Трое иммунных со слабыми навыками. Но они знают город, у них вода и укрытие. Это не союзник — это потенциал.

— Потенциал чего? — спросил Ваня. — Потенциал сдохнуть?

— Потенциал выживания, — ответил я. — Сейчас — выживание. Потом — план.

— Какой план? — Никита, блокнот открыт, ручка наготове. Синяя.

Я посмотрел на карту. Долго.

— Тара, — сказал я. — Всё упирается в Тару. Без неё — Ваня мутирует. Без неё — мы не понимаем, что делает Инкорп. Без неё — у нас нет эликсиров энергии, нет лаборатории, нет знаний. Да и сам бункер тоже важен. Еда, электричество, чистая вода и безопасное укрытие.

— Тара — за стеной бункера с охраной, — напомнил Рылин.

— Знаю. Поэтому нам нужен не штурм. Нам нужен другой способ. Переговоры. Обмен. Обман. Хоть что-то.

— Переговоры с Инкорп? — Надя подняла бровь. — Они стреляли в нас без предупреждения.

— Предупредительные, — поправил я. Хотя сам не верил.

— Что мы можем им предложить? — спросил Рылин.

Тишина. Потому что ответ — ничего. У нас нет ничего, что нужно международной корпорации с рабочей техникой и оружием. У нас — девять бойцов, двенадцать полумёртвых пленных, два патрона и мешок гречки.

— Информацию, — сказал Никита. — Мы два месяца жили в их бункере. Мы знаем территорию. Мы знаем мутантов, фракции, расклад сил. Они — пришельцы здесь, как бы хорошо ни были вооружены. Им нужен кто-то, кто знает Пазл.

— Они учёные, — возразил Гром. — У них Тара. Она знает больше нас.

— Тара знает лабораторию, — ответил Никита. — Не улицы. Не людей. Не тактику боя с берсерком и не повадки свистунов. Это знаем мы.

Рылин кивнул. Медленно, обдумывая.

— Допустим. Но для переговоров нужно выйти на контакт. А при контакте они стреляют.

— Не обязательно, — сказал я. — Тара — наш канал. Если она жива и не сломлена — она может передать послание. Вопрос — как до неё добраться.

— Никак, — отрезал Рылин. — Сканеры, оружие, охрана. Мы обсуждали.

— Напрямую — никак, — согласился я. — Но есть обходные пути. Мы знаем бункер. Каждый коридор, каждую дверь. Есть ли запасной выход?

Тишина. Все переглянулись.

— Вентиляция, — сказал Эпл.

Все повернулись к нему.

— Вентиляция, — повторил он. — Любой бункер имеет вентиляционную систему. Воздухозабор — снаружи, обычно замаскированный. Я — инженер-строитель. Я знаю, как проектируют бункеры. Воздухозабор не может быть внутри периметра — это нарушает протокол автономности. Значит, он снаружи. Может, в ста метрах, может, в двухстах. Но — снаружи.

— И мы можем через вентиляцию… — начал Ваня.

— Нет, — оборвал Эпл. — Мы не в кино. Там фильтры, решётки, повороты. Человек не пролезет. Но — можно передать что-то. Записку. Маленький предмет. Если найти воздухозабор.

— И как она попадёт именно к Таре? Если мы даже не знаем, где она находится, — задал резонный вопрос Рылин.

— Есть один способ, — ответил я.

— Енотик? — спросила Надя.

— Ага. Он уже не раз доказывал, что не обычный зверь. Умнее других, всё, ну или многое понимает. Открывал нам бункер, приносил мне… всякое.

— Полагаться в ключевом моменте на животное? — майор приподнял бровь.

— Это уже хоть что-то, — сказал я.

— Это теория, — поправил Рылин. — Для практики нужно вернуться к Катрин. А там — сканеры.

— Ночью, — сказала Лиза. Все посмотрели на неё. — Сканеры видят иммунных. Но видят ли они ночью? На каком расстоянии? Мы не знаем. Может, у них ограниченный радиус. Может, ночью они менее бдительны. Я могу подойти ближе, чем Матвей. Я быстрее. И чувствую опасность.

— Ты уже ходила, — напомнил я. — Тебя обожгли электродубинкой.

— Днём. Я пойду ночью. Другим маршрутом. Не к воротам — в обход, искать вентиляцию. Эпл скажет, где искать.

Эпл кивнул. Задумался.

— Воздухозабор обычно на возвышенности. Холм за Катрин — вероятнее всего. Замаскирован под камень или пень. Ищи металлическую решётку в земле, с лёгким потоком воздуха.

— Это план? — спросил Ваня.

— Это начало плана, — ответил я. — Лиза ищет вентиляцию. Если находит — мы пишем Таре записку. Если Тара отвечает — у нас канал связи.

Рылин кивнул. Не с энтузиазмом — с принятием. Лучшего плана не было. А худший план лучше никакого.

— Отбой, — сказал я. — Спим. Завтра — длинный день. — Рыло, распредели дежурных.

***

Утро принесло рутину — и это было хорошо. Рутина означала, что никто не умер за ночь, никто не напал, ничего не рухнуло. Просто — утро.

Катя лечила Олега. Антибиотики плюс навык и перевязка. Олег сидел молча, стиснув зубы. Не потому что больно — потому что гордый. Принимать помощь от людей, которых вчера обвинял в тюремщичестве, — непросто для человека с его характером.

— Спасибо, — буркнул он, когда Катя закончила.

— Не за что, — ответила она. И улыбнулась. Тёплой, простой улыбкой, от которой Олег отвёл глаза.

Побочка от лечения ударила через десять минут. Катя побледнела, села у стены, закрыла глаза. Боль Олега — теперь в ней. Загноившаяся рана, три недели инфекции, воспалённые ткани. Всё это — её нервные окончания, её тело, которое корчится от чужой боли.

Ваня принёс ей воды. Молча. Катя взяла. Выпила. Через час — отпустило. Как всегда.

Я стоял у сарая и смотрел на деревню. Три дома, дым из трубы, ручей. Люди. Двадцать два человека, которые зависят от моих решений. Плюс Дима, который не тот, за кого себя выдаёт.

Контроль души — фоном. Двадцать два огонька сознания. Один — ярче остальных, настороженный. Дима. Я знаю, что он здесь не случайно. Вопрос — чей он. Конь? Якудза? Кто-то, о ком я не знаю?

Ответ придёт. Но не сейчас.

Никита работал.

Таблица пленных — готова. Синей ручкой, аккуратным почерком, с колонками и пометками.

Последняя строчка подчёркнутая трижды.

Никита показал мне таблицу. Я кивнул.

— Виктор, — сказал я. — Термоудар, второй уровень. Это что?

— Спрошу подробнее. Но по описанию — выброс тепловой энергии из ладоней. Дальность — метра два-три. Сила — обжигает кожу, может поджечь одежду. На втором уровне — сильнее, точнее.

— Боец?

— Потенциально. Если восстановится. Сейчас еле стоит.

— Марина — ускорение?

— Кратковременное ускорение тела. Спринт — секунд десять, потом откат. Полезно для разведки или отступления.

— Света — уплотнение кожи?

— Защитный навык. Кожа твердеет, как броня. Ненадолго, но выдерживает удар. Первый уровень — слабо, но лучше, чем ничего.

Три бойца из двенадцати пленных. Плюс Олег — разряд слабый, но в ближнем бою может оглушить. Четверо. Через неделю-две, когда восстановятся, — ещё четыре пары рук.

Анна — медсестра. Не навык, но ценность. Катя не может лечить бесконечно — побочка её выматывает. Медсестра, которая умеет перевязывать и ставить уколы, — навес золота.

— Хорошая работа, Никитос.

— Я знаю, — ответил он. Без улыбки. Но — с достоинством.

***

После обеда я решил размяться. Тело ныло — порез заживал, но без движения мышцы деревенели. Вышел за деревню, к ручью. Воздух — свежий, трава — по пояс. Чужое небо, чужие облака. Почти красиво.

Телекинез — разминка. Камни из ручья — поднять, подержать, опустить. Три одновременно. Пять. Семь. Мелкая моторика — после боя в супермаркете нужно восстановить точность. Контроль — фоном, привычно. Ощущаю людей в деревне. Всех двадцать два.

Потом — интенсивнее. Камень побольше — килограммов пять. Поднять, швырнуть, поймать телекинезом в воздухе. Остановить. Развернуть. Метнуть в дерево.

Расход: две единицы эпсилон. Двадцать пять осталось.

Нормально. Восстановится за три минуты.

— Красиво, — сказал голос за спиной.

Я обернулся. Катя. Стояла у тропинки, руки в карманах. Волосы — собраны, лицо — бледное после побочки, но глаза — живые.

— Привет, — сказал я.

— Привет. Я принесла… — она достала кружку. Кипяток. Какие-то листья внутри. — Я нашла на участке мяту.

— Спасибо. Это лучше, чем ничего.

— Это хуже, чем кофе. Но — да. Лучше, чем ничего.

Я взял кружку. Пальцы — её и мои — соприкоснулись. На секунду. Она не убрала руку. Я — тоже.

Потом — убрала. Отвернулась.

— Олегу лучше, — сказала она. — Антибиотики работают. Через пару дней будет ходить нормально.

— Хорошо. А ты?

— Я в порядке.

— Катя.

— Я в порядке, Вет. Побочка — привычная. А на высоком уровне навыка её почти нет. Просто… — она замолчала. — Просто устала. Каждый раз, когда лечу, — чувствую всё. Каждую рану, каждую боль. И потом — несу это в себе. Иногда я просыпаюсь от фантомных болей.

— Ты можешь не лечить.

— Нет, — она покачала головой. — Не могу. Это как… если у тебя есть руки, и человек тонет. Ты можешь не протянуть руку? Технически да. Но ты — не можешь.

Я понимал. Потому что я так жил. И живу.

— Откуда ты знаешь, что я пью без сахара?

Катя посмотрела на меня. Чуть удивлённо. Мы принесли пол кило из последней вылазки, но она не добавила ни ложки.

— Конечно. Ты никогда не клал сахар. Ни разу.

— Я тебе не говорил.

— Не говорил. Я заметила.

Пауза. Длинная. Ручей журчал. Трава шелестела.

— Кать.

— М?

Я хотел что-то сказать. Что-то важное, настоящее, без иронии и без подсчёта маны. Но слова — не мой навык. Мой навык — телекинез. А телекинезом чувства не передашь. Хотя…

— Нет, ничего… — не нашёлся я, что сказать.

Ушла. Тихо, по тропинке, обратно к дому. Я смотрел ей вслед и думал: двадцать два человека. Три врага. Два патрона. И… Неизвестность.

Нормальный расклад.

***

Проблемы начались на следующее утро.

Мы с Ваней ездили за водой к ручью — вёдра, канистры, всё, что могло держать жидкость. Двадцать два человека пьют много, а колодец с мутной водой — не идеал.

Возвращались по тропинке через лесополосу, когда Ваня остановился.

— Вет.

— М?

— Тихо.

Я прислушался. Тихо. Слишком тихо. Птицы — не поют. Ветер — есть, но деревья не шумят. Как будто лес затаил дыхание.

Контроль души — вперёд, вбок, вокруг.

Люди. Много. Одиннадцать разумов. Яркие, напряжённые, собранные. Не пленные, не беженцы. Бойцы. Рассредоточены — часть впереди, на тропинке к деревне, часть — по флангам, в кустах, за деревьями. Полукольцо.

— Одиннадцать, — сказал я тихо. — Окружают. Между нами и деревней.

Ваня поставил вёдра. Медленно, без звука. Взял кувалду.

— Мутанты?

— Люди. Бойцы. С оружием.

Мы не успели обойти.

— Стоять! — голос слева, из-за деревьев. Громкий, командный, с акцентом. — Оружие на землю! Руки за голову!

Из лесополосы вышли шестеро. Автоматы — наведены, пальцы на спусковых крючках. Одежда — тёмная, одинаковая. Лица — жёсткие, сосредоточенные. Не блефуют.

Ещё пятеро — в укрытии. Я чувствовал их контролем — за деревьями, в кустах, на позициях. Перекрёстный огонь. Профессионально.

Якудза.

— Проводник, — сказал тот, что командовал. Впереди — мужчина, лет тридцать пять, спортивный. Автомат в руках держит уверенно, привычно. Говорил издалека, метров с двадцати. Не подходил. Умный. — Меня зовут Кэн. Я от Якудзы. Он устал ждать. Оружие — на землю. Сейчас.

— А если нет? — спросил я.

— Тогда мы берём то, что нужно. С потерями, которых можно было избежать.

Одиннадцать стволов. Шестеро на виду, пятеро — в укрытии. Мы — двое. Ваня с кувалдой и я с телекинезом. Мана — двадцать пять эпсилон, двенадцать дельта. Достаточно, чтобы убить пятерых. Недостаточно, чтобы убить одиннадцать. Особенно — если пятеро стреляют из укрытия, пока я разбираюсь с шестёркой.

— Ваня, — сказал я тихо. — Не дёргайся.

— Вет, я их…

— Не дёргайся.

Ваня стиснул зубы. Кувалда — в руках, костяшки белые. Берсерк ворочался где-то внутри — я видел, как пульсируют прожилки на шее. Но он держался.

— Последний раз, — сказал командующий. — Оружие. На землю. Считаю до пяти.

Я тянул время. Деревня — в трёхстах метрах. Рылин, Матвей, Лиза — они уже знают? Лиза — точно знает, у неё чуйка хорошая. Матвей — на крыше, два патрона. Но что они могут?

— Один, — начал он.

Я поднял руки. Медленно.

— Два.

Ваня не поднял. Стоял, кувалда на плече, глаза — в глаза Кэну.

— Ваня, — сказал я. — Подними руки.

— Нет.

— Три.

— Ваня. Пожалуйста.

Ваня посмотрел на меня. Я видел — ему физически больно. Сдаться. Опустить оружие. Для человека, который ломал черепа мутантам кувалдой, для берсерка, для Добряка, который защищал своих любой ценой, — это было хуже раны.

— Четы…

Звук. Далёкий, но узнаваемый. Моторы. Не один — несколько. Тяжёлые, дизельные, уверенные. Приближаются. Быстро.

Противник услышал тоже. Его голова дёрнулась влево — на запад, откуда шёл звук. Глаза изменились. Не страх — узнавание.

Якудзовцы начали вертеть головами. Из-за лесополосы, по грунтовке — три чёрные машины. Одинаковые. Без номеров. Чистые, новые, как из другого мира.

Инкорп.

Первая машина затормозила в ста метрах. Двери — открылись. Люди в тактической экипировке, шлемы, жилеты. Автоматы — не трофейные, не ржавые. Новые. С прицелами, с лазерами.

Один из них поднял прибор — сканер. Повёл по лесополосе. Остановился. Показал рукой — на нас. На всех нас. На Якудзу, на меня, на Ваню.

— Контакт! — крикнул кто-то из Инкорп. — Множественные цели!

И в одну секунду — всё посыпалось.

Кэн выстрелил первым. Не в нас — в Инкорп. Короткая очередь, в сторону чёрных машин. Его люди — мгновенно — развернулись. Стволы — с нас на Инкорп. Пятеро из укрытия — тоже.

Инкорп ответил. Профессионально — короткими очередями, прицельно. Пули прошли через лесополосу, срубая ветки. Кэн упал за дерево. Один из его бойцов — дёрнулся, схватился за плечо, упал.

Я схватил Ваню телекинезом за куртку и дёрнул вниз — мы рухнули в канаву у тропинки. Над головой — свист пуль. Стреляли и Якудза, и Инкорп — перекрёстный огонь, мы — посередине.

Расход: две единицы эпсилон. Двадцать три осталось.

— Бежим! — крикнул я. — К деревне!

Мы поползли по канаве. Ваня — впереди, я — за ним, телекинез — щитом сзади, отклоняя то, что летело в нашу сторону. Не пули — ветки, осколки коры, комья земли. Пули отклонять я не умел — слишком быстрые.

Расход: три единицы. Двадцать.

Позади — бой. Якудза против Инкорп. Одиннадцать автоматов против — сколько? Я считал разумы. Инкорп — двенадцать. Плюс техника, плюс сканеры, плюс звуковое оружие.

Якудза — в лесополосе, рассредоточены. Инкорп — у машин, с прицелами. Два профессиональных отряда, которые столкнулись — и мы посередине.

Мы выбрались из канавы у края лесополосы. Деревня — впереди, триста метров открытого поля.

— Бегом!

Побежали. Позади — высокий, пронзительный звук на границе слышимости. Ультразвук. Инкорп применил оружие — то, которое вырубило невидимость Матвея.

Волна накрыла — не полностью, мы были далеко, на краю радиуса. Но телекинез дрогнул. На секунду — как будто выключили и включили. В голове — звон.

— Вет! — Ваня схватил меня за плечо, потащил. — Не останавливайся!

Деревня. Стена. Рылин — с автоматом, за укрытием. Лиза — на крыше.

— Внутрь! Быстро!

Мы ввалились за стену. Я упал на колено, отдышался.

— Что там? — спросил Рылин.

— Якудза и Инкорп, — выдохнул я. — Одновременно. Стреляют друг в друга. Инкорп отделяет группу — идут сюда.

Рылин выругался.

— Матвей! Крыша! Наблюдение!

Матвей уже был наверху. СВД — на плече, глаз — в оптике. Два патрона. Не стрелять — наблюдать.

— Вижу бой, — доложил он. — Лесополоса. Якудза отходят на юг. Инкорп преследуют, но не всех. Четверо отделились. Идут к нам.

Четверо. Сканеры, ультразвук, электрошок.

— Готовимся, — сказал Рылин. — Эпл, прикрывай окно. Гром — у двери. Надя…

— Подожди.

Матвей. Голос — другой. Не командный. Хриплый.

— Подожди…

Тишина. Секунда. Две. Три.

Матвей лежал на крыше, глаз в оптике. Не двигался. Замер. Как человек, который увидел что-то невозможное.

— Мать, что там? — крикнул я.

Ничего. Пять секунд. Десять. Стрельба за лесополосой стихала — Якудза отходили, Инкорп перегруппировывались. Четвёрка — всё ближе.

— Матвей!

Старик оторвался от прицела. Повернул голову. И я увидел лицо, которого не видел за три месяца. Побелевшее, с расширенными глазами, с дрожащей губой. Матвей, который не дрожал, когда снимал дельту одним выстрелом. Матвей, который шутил с кровью из ушей. Этот Матвей — дрожал.

— Таня, — сказал он. Голос ломкий, чужой. — Там… Таня. Моя внучка.

Я не понял.

— Что? Где?

— Среди Якудзы. С автоматом. В их форме. Она… — он сглотнул. Пальцы на СВД побелели. — Она стреляла. В Инкорп. Она — одна из них.

Матвей смотрел на меня — и я видел, как что-то внутри него, что-то, что держалось три месяца, — трещит. Не ломается. Пока — только трещит.

Но звук этот был громче любого выстрела.