Проводи меня до рая

Последний подарок

В неверном свете лампы, освещающей богатый цыганский шатёр, её измученное лицо казалось ещё бледнее. Сидя у постели больной, я смотрела на неё глазами, полными страха и отчаяния, которые, впрочем, старательно пыталась скрыть.

- Матушка, ты выздоровеешь... - срывающимся голосом говорила я. - Я прошу всех добрых духов помочь тебе!

- О, дитя моё! - тяжело вздохнула несчастная. - Я понимаю, что приходит мой час...

Увы, но я и сама это понимала. Моя добрая матушка Гитана, моя любимая и нежная мать, оставляет меня навсегда...

Я не нашла слов, чтобы ответить ей. Возникло короткое молчание, и она продолжала слабым голосом:

- Не горюй обо мне... Тебе предназначено большое счастье и великая любовь... Только берегись коварных юношей, дитя моё, у которых сладкие речи и холодные сердца... Ты стала такой красавицей, но красота - это не только великий дар, но и большая опасность. Не забывай об этом.

Я согласно кивнула и, чуть помолчав, ответила с горькой нежностью:

- О, милая матушка! Не нужно мне великой любви и счастья! Только бы ты снова стала здорова, как прежде, и это стало бы самым большим счастьем!

Вновь возникла короткая пауза. Матушка Гитана, нежно взяв мою руку, произнесла ласковым голосом, на какой только была способна:

- Эсмеральда, почти 15 лет хранила я эту тайну... теперь же настала пора открыть её тебе... Я не твоя мать, хоть и всегда любила тебя, как родную.

Я вздрогнула от этих слов, как будто обожглась огнём.

Матушка Гитана, которую все в таборе очень любили и уважали за доброту и мудрость, приходилась сестрой цыганскому герцогу Анхелю, которого я вполне обоснованно считала своим дядей. Она воспитывала меня с раннего детства с такой заботой и любовью, на которую была способна лишь самая нежная мать. Более того, она обучила меня грамоте и некоторым тайным знаниям, известным нашему народу. И что же оказалось? Что моя мать мне не родная!

Обида чёрной тенью объяла мою душу. Словно прочитав мои мысли, Гитана кротко продолжила:

- Ты не только не моя дочь. Ты и не цыганка вовсе.

Это признание удивило меня, пожалуй, не меньше первого. Ведь, сколько я себя помню, в таборе я была всеобщей любимицей. Там меня научили пению, танцам и некоторым фокусам, в чем я проявила большой талант, который, без сомнения, можно было считать зовом крови. Да и мои чёрные волосы, смуглая кожа и чёрные глаза, казалось, не оставляли сомнения в моей принадлежности к цыганскому народу. А тут оказалось, что я им чужая!

- Матушка, - с отчаянием в голосе взмолилась я. - Если ты знаешь, кто я, и где моя родная мать, скажи мне это!

- Я не знаю этого, дитя моё. Знаю лишь то, что мои соплеменники похитили тебя, когда тебе был год и принесли в табор. Это случилось, кажется, в городе Ремсе, во Франции. Ты была такая хорошенькая! Я сразу полюбила тебя, как только увидела и дала тебе имя Эсмеральда, потому что ты была прекрасна, словно изумруд. Своих детей у меня не было, и ты стала главным сокровищем в моей жизни...

- Благодарно тебя, матушка! - голосом, полным нежности и любви ответила я.

Превозмогая слабость, Гитана поднялась с постели и нетвердой походкой направилась в освещенный угол шатра, где стоял сундук, из которого взяла что-то. Я так ушла в свои мысли из-за только что узнанной тайны, что с трудом понимала происходящее.

-Любимое моё дитя, - с невыразимой лаской произнесла Гитана, тем самым выводя меня из задумчивости. - Это тебе мой последний подарок.

С этими словами она вручила мне бусы из прелестных зелёных бусинок, переливающихся в полумраке. На бусах висела маленькая и очень изящная шёлковая ладанка, на которую был нашит большой красивый камень, похожий на изумруд.

- Как красиво! - по-детски обрадовалась я.

- Это не просто украшение, Эсмеральда,- серьезно заметила моя воспитательница. - Это твой талисман, носи его всегда.

Я заметила, что ладанка ещё и с замочком, с любопытством открыла её и увидела аккуратно сложенный матерчатый розовый башмачок, принадлежавший, по-видимому, совсем крошечной девочке. С удивлением рассматривая этот предмет, я увидела, что он великолепно расшит бисером и золотыми нитями, и было очевидно - здесь работала рука искусной мастерицы. К очаровательному башмачку был привязан маленький кусок пергамента, на котором был написан короткий трогательный стих на французском языке:

Ещё один такой найди -

И мать прижмет тебя к груди.

- Это твой башмачок, - объяснила мне Гитана. - Он был на тебе, когда ты попала в табор. Эта вещь поможет тебе найти настоящую маму.

- А если она умерла?! - с горечью спросила я.

- Нет, дочка, - решительно возразила добрая женщина. - Твоя мама жива. Она очень любит и ждёт тебя, и вы с ней обязательно встретитесь.

Аккуратно поместив башмачок обратно в ладанку, Гитана надела мне амулет на шею, сказав:

- Никогда не расставайся с ним, носи его под одеждой. Ведь ты носишь свою мать на груди. Но помни, этот талисман поможет тебе только в том случае, если ты сохранишь свою чистоту, а иначе он потеряет силу.

Я горячо поблагодарила приёмную мать за чудесный подарок, мы крепко обнялись.

А через несколько дней матушка Гитана умерла, и это была первая утрата в череде новых горестей и потерь, которые ждали меня впереди...

Принцесса парижской площади

...Дядюшка Анхель полностью подтвердил рассказ Гитаны о моем происхождении.

- Да и что с того, что ты нам не родная! Ты всегда будешь моей любимой племянницей, даже если оставишь нас... Впрочем, я порою всерьёз подумываю над тем, чтобы женить на тебе одного из моих сыновей... Что думаешь, малышка?

Дядя Анхель добродушно улыбнулся, так, что я не поняла, шутит он или говорит серьёзно и залилась густой краской.

- Матушка Гитана... Она подарила мне амулет невинности... - с трудом преодолевая стыд объяснила я. - Он поможет мне найти родную мать...

- Эх, жаль, - расстроился он и, немного помолчав, добавил: - А вот тебе от меня ещё более действенный талисман, на случай, если кто-то посмеет обидеть мою малышку...

С этими словами цыганский герцог подарил мне маленький кинжал тонкой работы, который я всегда носила при себе на случай самообороны.

Мой названный дядюшка сдержал свое обещание. Ведь он очень любил свою покойную сестру Гитану, и, как только её не стало, начал относиться ко мне с удвоенной заботой и поистине отеческой любовью.

У меня в таборе было достаточно друзей и подружек, как я говорила раньше, я была всеобщей любимицей, но самым близким существом на свете для меня все же стала хорошенькая белая козочка по имени Джали. Еще при жизни Гитаны я попросила дядюшку Анхеля подарить Джали мне, и с тех пор мы стали неразлучны. Джали стала для меня не просто питомицей, а любимой младшей сестренкой. Она была удивительно умной и доброй по характеру, поэтому я обучила Джали многим фокусам, с которыми мы выступали на публике везде, где только появлялись. Должна признать, что моя мохнатая "сестричка" покоряла зрителей ничуть не меньше (а может, даже больше, чем все мои песни и танцы), ведь её удивительные таланты вкупе с чудесной белой шубкой и позолоченными рожками никого не оставляли равнодушным. Впрочем, мне не было обидно, и бремя нашей славы мы честно делили на двоих.

***

В тот год наш табор остановился в Париже. Столица Франции очаровала меня своей красотой. Там было много замечательных зданий, разных людей и событий, что было для меня очень интересно и необычно.

Вскоре я узнала, что в этом городе, кроме настоящего короля, который правит целой Францией, есть ещё другой король - король Двора Чудес, шумного и оживленного места, где обосновалась беднота Парижа, а также воры, калеки, бродяги и прочие люди, которым не нашлось места в культурном обществе.

Но во Дворе Чудес царили свои законы, порядки и даже своя (правда, довольно специфическая) романтика, а главным был их "правитель", как он гордо титуловал себя, "Король Алтынный".

Его имя было Клопен Труйльфу. Это был довольно грубый и хитрый человек, но в глубине души славный малый, чем-то даже похожий на моего дядюшку Анхеля.

Когда я появилась в Париже, оказалось, что мой кинжал пришёлся очень кстати. Потому что находились те парни (в том числе, среди обителей Двора Чудес), в которых я помимо своей воли пробуждала не очень хорошие мысли. Но после того, как я объяснилась с ними на понятном им языке (даже не пуская в ход оружия, а лишь слегка погрозив им), от меня отстали. К чести короля Клопена, он отнёсся ко мне, как к родной дочери, и никому не давал в обиду.

Обитатели Двора Чудес поначалу считали меня странной, потому что я была на них не похожа. Как правило, женщины там легко доступны - такова жизнь, но я, в случае чего, всегда ссылалась на свой амулет, так что мои приятели из Двора Чудес вскоре уяснили, что добиваться от меня чего-то бесполезно и смирились с этим фактом.

Во-вторых, вопреки распростаненному мнению о цыганках, я никогда никого не обманывала, не занималась гаданием и тем более колдовством. Мои друзья из Двора Чудес считали меня чем-то вроде святой, но святой я, конечно же, не была. Я была обычной девушкой, правда, очень жизнерадостной и искренне хотела разделить эту радость со всем миром.

Когда мы с Джали выступали, площадь бывала забита до отказа. Моя питомица радовала публику уморительными фокусами, а я красиво танцевала и пела песни. Песни были разные - из цыганского репертуара, народные французские и испанские, а также те, которые я сочинила сама. Я часто пела о любви, и хотя у меня ещё не было человека, к которому я могла бы обратиться, но я пела о любви к солнцу, к миру, к жизни... И восторженные аплодисменты толпы радовали меня ничуть не меньше, чем моя шляпка, доверху наполненная звонкими монетами...

И в такие минуты я ощущала себя ни больше, ни меньше - принцессой парижской площади.

И ничего, что я нередко возвращалась в свое бедное жилище усталой. Меня не заботило и то, что моё платье, безыскусно украшенное блёстками, так бедно и дёшево. Ведь я - Эсмеральда - гордая принцесса парижской площади!

***

Но было кое-что, что омрачало мою радость.

В непосредственной близости от места моих выступлений находилась высокая Роландова башня, а в ней была мрачная зарешеченая каморка, которую люди презрительно называли Крысиная нора. Как я узнала позже от своих товарищей из Двора Чудес, в этой Крысиной норе в разное время жили несчастные женщины-затворницы, которые обрекали себя на добровольное заточение. Они горячо молились христианскому Богу и оплакивали свою горькую судьбу. Среди них были матери, потерявшие детей; безутешные вдовы; покинутые любовницы; и прочие женщины, которые не нашли в себе силы справиться с безмерным горем и потому заживо похоронили себя в этом жутком каменном мешке.

Эта мрачная, но богоугодная с точки зрения правоверных христиан традиция имела свое начало. Как гласила городская легенда, за 300 лет до наших дней жила прекрасная и добрая девушка с красивым именем Роланда, и был у неё обожаемый отец - воин, в доблести и чести которому не было равных. Дочь и отец безмерно любили друг друга, но вынуждены были разлучиться - рыцарь отправился в крестовый поход, в далёкую страну, а его верная дочь осталась дома ждать его возвращения. Но он не вернулся - погиб на чужбине от рук злобных варваров. Узнав об этом, верная дочь раздала все богатство нищим, а сама затворилась в этой самой башне, которая носит теперь её имя. Всю оставшуюся жизнь (а это 20 долгих лет) Роланда провела в молитвах о почившем отце, пока не умерла сама, и они снова не воссоединись в новой жизни. Верную и любящую дочь люди сразу стали почитать за святую и, хотя официальная католическая церковь её не канонизировала, многие сердобольные католики утешались мыслью, что в Царстве Небесном к добровольной затворнице отнесутся лучше, чем в Риме, и довольствовались тем, что усердно молились за нее.

Впоследствии славный подвиг любви и молитвы преданной Роланды вдохновил многих несчастных женщин последовать её примеру.

В настоящее время обитательницей Крысиной норы была некая женщина, которую все звали сестрой Гудулой. Выглядела она устрашающе. Затворница не доедала, поэтому была худа, как скелет, и напоминала скорее Смерть, чем живую женщину, и ее седые волосы были растрепаны, а ее лицо безжалостно изрезано морщинами. На затворнице было грубое рубище, а добрые люди приносили ей воду и пищу. Что случилось с сестрой Гудулой, никто толком не знал. Говорили только, что случилась какая-то грустная история, связанная с ребёнком...

Так или иначе, сестра Гудула всегда внушала мне огромный, почти мистический, ужас - и не только своим пугающим видом. Говорили, что она терпеть не может цыганок, и мне пришлось в полной мере изведать всю силу её ненависти. Едва я попадала в поле зрения страшной затворницы, она обрушивала на меня шквал ужасной брани и проклятий, хотя я не понимала, за что, ведь я не сделала ей ничего плохого...

Один только звук голоса Гудулы заставлял меня дрожать всем телом, и я пыталась, по возможности, обходить её берлогу стороной...

***

... Тихими ночами, когда мне не спалось, я смотрела на звёздное небо, откуда за мной незримо наблюдала матушка Гитана, и мечтала о своей родной маме, которая ждёт меня где-то на этой огромной Земле... Я никогда не видела, но уже люблю ее... А когда найду, буду любить еще сильнее... Но что, если она уже меня забыла? Нет, она меня очень любит и ждёт (ведь матушка Гитана не могла ошибиться) и, может быть, даже горько плачет в разлуке со мной? Ну ничего, когда мы встретимся, я никогда больше не заставлю её плакать... Как же мы будем счастливы!

Утопая в этих грезах, я, взрослая девушка, вдруг словно бы превращалась в маленькую девочку, оторванную от горячо любимой матери и потерявшуюся в этой жестокой жизни... Временами мне так не хватало её ласковых рук, что я доставала из амулета свою прелестную пинеточку, любовалась ею, иногда даже целовала её, представляя, что целую мамину руку... И я уже явственно чувствовала тепло этой родной руки. И пыталась представить образ мамы, её дорогое лицо. Ах, я пока никогда не видела её, но уже знаю, что она очень добрая, ласковая и, конечно же, красивая... Не то, что та злющая тётка из Крысиной норы!

Удачный день и печальный поклонник

Это был очень удачный день. У нас с Джали было большое выступление, которое произвело настоящий фурор.

И среди восторженных зрителей я заметила высокого величественного мужчину в чёрном плаще, который упоенно любовался моим танцем.

Вероятно, ему было уже около 50 лет или чуть больше; довольно густые, коротко постриженные темные волосы заметно поседели (что придавало им еще более изысканный оттенок), а красивое и благородное лицо кое-где изрезали морщины, однако это никоим образом не вредило облику незнакомца. Казалось, творя этого человека, Создатель вложил весь Свой талант, чтобы явить миру этот шедевр не смазливой и не броской, но мужественной и в то же время изящной красоты, которая, казалось, сияла изнутри. Черты его лица были не велики и не малы, составляя между собой такую несокрушимую гармонию, что я невольно залюбовалась... Разве только нос немного великоват?.. Впрочем, высокий лоб сглаживал это впечатление. Невинные тонкие губы незнакомца были плотно сжаты, на лице лежала тяжёлая печать суровости, что никак не вязалось с бушующим огнем, который пылал в прекрасных темных глазах, смотревших так преданно и страстно, что это заставило меня смутиться и невольно опустить взор, потому его бездонный взгляд, исполненный юношеской страсти, бесконечной любви и неутолимой жажды жизни, ранил мою душу так, что хотелось плакать и улыбаться одновременно. Похоже, в отличие от меня, он знает меня уже довольно долгое время...

Я потыталась спокойно продолжить свой номер, но жгучий взгляд сурового человека, который я чувствовала кожей, казалось, опаляет меня до костей. И, снова взглянув на его печальное лицо, я заметила вдруг, что на его устах играет светлая улыбка, подобно тому, как солнечный лучик пытается прорвать плотную громаду серых туч. Было видно, что в душе этого странного господина счастье и боль ведут напряженную войну. Но с чем это было связано, я ещё не знала, да и знать не могла - ведь я видела его впервые...

По завершении танца я спела несколько песен, а затем наступил черёд Джали.

Я весело подозвала свою подружку, и она покорно подбежала ко мне.

— Теперь твоя очередь, Джали, — с этими словами я села и, протянув козочке свой бубен, спросила:

— Какой теперь месяц, Джали?

Козочка подняла переднюю ногу и ударила по бубну один раз.

Был действительно январь. Толпа зааплодировала.

— Джали, — спросила я, перевернув бубен, — Какое у нас число?

Джали подняла свое позолоченное копытце и ударила им по бубну 6 раз.

— Джали, — продолжала я, снова перевернув тамбурин. — Который теперь час?

Козочка ударила по тамбурину 7 раз. В ту же минуту на часах "Дома с колоннами" пробило 7 часов. Народ был в восторге.

— Это колдовство! — сказал зловещий голос в толпе. Голос принадлежал тому самому печальному господину, не спускавшему с меня глаз.

"Вот же старый ханжа!" - с нежностью подумала я и подарила ему полную искренности ласковую улыбку, однако странный незнакомец почему-то нахмурился еще больше, и это слегка огорчило меня, но в ту же минуту раздался гром рукоплесканий, изгладивший из моей памяти этот неприятный момент. Настало время пародий.

— Джали, — обратилась я опять к своей козочке. — Покажи, как ходит мэтр Гишар Гран-Реми, капитан городской стражи, во время крестного хода на Сретение.

Джали поднялась на задние ноги и заблеяла, переступая с такой уморительной важностью, что вся толпа разразилась громким хохотом при этой пародии на ханжу-капитана.

— Джали, — продолжала я, ободренная все возраставшим успехом. — Представь, как говорит речь мэтр Жак Шармолю, королевский прокурор духовного суда.

Моя способная питомица села и заблеяла, размахивая передними ножками, причем по ее позе и жестам сейчас же можно было узнать мэтра Жака Шармолю. Для полного сходства не доставало только плохого французского языка и такой же плохой латыни. Толпа разразилась восторженными рукоплесканиями.

— Это святотатство! Профанация! — снова раздался голос того же человека в чёрном.

—Вот противный! — выругалась про себя я, рассердившись уже по-настоящему, а потом повернулась на каблучках и, взяв в руки бубен, пошла собирать приношения зрителей.

Крупные и мелкие серебряные монеты и лиарды сыпались градом. Я проходила мимо восхищенного молодого человека, который опустил руку в карман и остановилась перед ним.

— Черт возьми! — смущённо пробормотал он, и крупные капли пота выступили у него на лбу.

Я тотчас же догадалась, что этому бедолаге попросту нечем заплатить и решила выручить его:

- Твой благодарный взгляд, красавчик, - звонко рассмеялась я. - Дороже, чем все золото мира!

И поспешно отошла от бедняги, чтобы не смущать его.

— Скоро ли ты уберешься отсюда, египетская саранча! — крикнул резкий, до боли знакомый, голос из самого темного уголка площади. Это, как обычно, ругалась на меня затворница Гудула.

Я испуганно вздрогнула и поспешила скрыться.

Зато местная детвора заметно оживилась.

— Это затворница Роландовой башни! — со смехом закричали они. — Это она бранится! Должно быть, она не ужинала. Сбегаем в городской буфет и принесем ей каких-нибудь объедков!

И дети побежали к "Дому с колоннами", а мое настроение было безнадежно испорчено. Могла ли я знать, что главное злоключение этого дня ещё впереди?

Развенчанный король

Пройдя ещё немного, я стала невольной свидетельницей прелюбопытнейшей сцены. Парижская чернь только что избрала себе короля шутов - самого уродливого человека в городе. Бедняки и бродяги, увлеченные игрой, двигались в величественной процессии, несли своего "монарха" на носилках и рукоплескали ему. А виновник торжества был, по-видимому, очень рад происходящему, и на его лице отражались радость и гордость.

Королем шутов стал горбатый юноша безобразного вида и огромного роста. Видимо, наслаждаясь своим бутафорским триумфом, бедняга хоть на миг забывал о своём увечье.

И вдруг, к изумлению и ужасу толпы, в ту минуту, когда упоенного величием горбуна торжественно проносили мимо "Дома с колоннами", к нему из толпы бросился какой-то человек и гневным движением вырвал у него из рук деревянный позолоченный посох - знак его шутовского королевского достоинства. В этом смельчаке я тут же узнала своего симпатичного ханжу, который весь вечер глядел на меня печальными влюбленными глазами, не забывая при этом жёстко критиковать мой концерт. На нем был скучный плащ чёрного цвета и характерного покроя, такой, как я уже знала, носят христианские священники. "Ах, - разочарованно подумала я. - Теперь понятно, почему он такой угрюмый... Этот бедняга, наверное, не ведает никаких радостей жизни".

Тут мою мысль прервал крик ужаса, послышавшийся в толпе. Поверженный "король" ринулся с носилок; женщины отвернулись, чтобы не видеть, как он растерзает священнослужителя.

Но тут произошло неожиданное. Одним скачком горбун бросился к священнику, взглянул на него и упал перед ним на колени. Священник сорвал с него корону, сломал посох, разорвал мишурную мантию. Несчастный юноша, по-прежнему коленопреклоненный, потупил голову, сложил руки. Священник стоял выпрямившись, гневный, грозный, властный и что-то выговаривал бедняге, который продолжал смиренно стоять перед ним на коленях, вымаливая прощение и что-то объясняя ему в свое оправдание. Слов я не разобрала, но зрелище было жалким. А между тем горбун мог бы раздавить священника одним пальцем, но почему-то не желал этого делать.

Наконец, тряхнув горбуна за его мощное плечо, мужчина жестом приказал ему встать и следовать за ним. Юноша послушался.

Но тут братство шутов, очнувшись от изумления, решило вступиться за своего внезапно развенчанного короля. Цыгане, арготинцы и вся корпорация судейских писцов, визжа, окружили священника. Но, ко всеобщему удивлению, горбун заслонил его собою, сжал свои атлетические кулаки и, скрежеща зубами, как разъяренный тигр, оглядел нападающих. Священник все с той же суровой важностью сделал ему знак и молча удалился. Горбун шел впереди, расталкивая толпу, заграждавшую им путь.

Когда они пробрались сквозь толпу и перешли через площадь, туча любопытных и зевак повалила вслед за ними. Горбун, заняв место в арьергарде, двинулся за священником. Было понятно, что у этих двоих какие-то свои отношения, что несчастный калека больше жизни обожает этого сурового служителя церкви, как далеко не каждый сын обожает своего отца.

Странная парочка свернула в узкую темную улочку, и туда никто уже не посмел следовать за ними, ибо одна мысль о скрежещущем зубами горбуне преграждала туда доступ.

Новый муж и любовь с первого взгляда

Возвращаясь домой извилистыми улицами Парижа, я вдруг ощутила, что за мной кто-то идёт. Оглянувшись, я увидела, что это тот самый парень, с ветром в кармане. Заметив его, я ответила ему милой, но вполне невинной улыбкой и пошла дальше. "Влюбился, что ли?! Или просто забыл поблагодарить?!- засмеялась про себя я. - Везёт же мне сегодня на поклонников".

И тут мне стало совсем не до смеха, потому что как из-под земли передо мной возник тот самый горбун! А рядом с ним - какой-то большой черный человек без лица, наверное, сам дьявол! Уродливый юноша, который, как оказалось, был еще и хромым, ловко взвалил меня на плечи, его чёрный демон гордо пошёл рядом, а Джали испуганно заблеяла и побежала за нами. Я пронзительно вскрикнула от ужаса. Тот нищий парень бросился ко мне на помощь, да не тут-то было - сильный горбун тут же свалил его на землю.

-Стража! Сюда! -закричал бедняк, но, получив от великана-горбуна ещё тумака, потерял сознание.

-На помощь! Помогите! - отчаянно завопила я.

— Стойте, негодяи, и освободите эту женщину! — раздался вдруг громовой голос, и из-за угла появился какой-то всадник.

Это был капитан королевских стрелков, вооруженный с головы до ног и с обнаженной саблей в руке. Он вырвал меня из рук ошеломленного великана и положил поперек своего седла.

А когда ужасный горбун, опомнившись от изумления, бросился к нему, чтобы отнять свою добычу, то есть меня, человек 15 вооруженных палашами стрелков, ехавших следом за своим начальником, подскакали к нему. Горбуна схватили и связали по рукам и ногам. Он кричал и вырывался, но стража оказалась сильнее и арестовала его, а злой чёрный человек исчез во время схватки, буквально, растворившись в воздухе.

Тут я окончательно уверилась в том, что это был злой дух.

Приподнявшись на седле и положив руки на плечи молодого всадника, я несколько секунд пристально смотрела на него благодарным и восхищенным взглядом (никогда прежде я не видела такого красавца!) и первая нарушила молчание:

— Как Вас зовут, господин стрелок?

— Капитан Феб де Шатопер, к Вашим услугам, моя красавица, — выпрямившись, ответил офицер.

— Благодарю Вас, — застенчиво промолвила я, соскользнула с лошади, исчезла быстрее молнии и поспешно направилась домой в надежде, что уж больше-то сегодня ничего не случится. Но очень ошибалась.

***

Придя, как обычно, поздним вечером в Двор Чудес, я услышала в свой адрес восторженные крики:

– Эсмеральда! Эсмеральда!

Толпа расступилась, и я увидела жуткую картину: мой сегодняшний оборванец стоит на табурете с петлёй на шее, его хотят повесить, а толпа отверженных смеётся над ним. Кажется, дело приняло серьёзный оборот.

– Эсмеральда! – не помня себя от страха, повторил оборванец, с мольбой и надеждой глядя на меня.

Тихими шагами я приблизилась к осужденному, а хорошенькая Джали следовала за мной. Бедняга был ни жив ни мертв, а я молча глядела на него.

– Вы хотите повесить этого человека? –вежливо обратилась я к королю Клопену.

– Да, дочь моя, – ответил он. – Разве только ты захочешь взять его в мужья.

Клопен не шутил. Законы Двора Чудес были очень жестокими, поэтому я решила немедленно действовать.

- Я беру его, - с улыбкой согласилась я.

С шеи ошеломленного оборванца сняли петлю и велели ему спуститься со скамьи. Он вынужден был сесть – так он был удивлен.

Дядюшка Анхель, ставший совершенно своим во Дворе Чудес, молча принес глиняную кружку, которую я тотчас подала новоиспеченному жениху.

– Брось ее на землю, – скомандовала я.

Кружка разлетелась на 4 части.

– Сын мой! – торжественно произнес дядюшка Анхель, возложив на наши головы свои руки. – Она твоя жена. Дочь моя. Он твой муж. На 4 года. Ступайте.

Я с новым мужем отправилась в свое жилище. Но мое сердце и мысли занимал вовсе не он, а тот милый ханжа с горящим взором и грустной улыбкой... Кажется, я в него влюбилась - причем с первого взгляда... Раньше со мной подобного не случалось...Он, конечно, гораздо старше меня... Но он такой необычный, такой очаровательный, что просто прелесть! И он был бы совершенный король, если бы не этот ужасный чёрный плащ... Как он меня любит... Но свой чёрный плащ он любит больше! Вот в чем беда!

Бедный Пьер и тайны брачной ночи

Когда мы наконец-то вернулись ко мне домой, я принялась живо накрывать на стол, а мой новый муж вдруг подлетел ко мне с лёгкостью мотылька и начал осматривать меня жадным взглядом, а сам был при этом горд, как принц, не меньше.

— Что тебе надо?— зло процедила я, отпрянув от него.

— Как можешь ты спрашивать об этом, обожаемая Эсмеральда? — страстно воскликнул кавалер.

Я широко открыла глаза и вспыхнула яростью.

— Конечно, я и сама догадываюсь, но ты даже думать об этом не смей!

— Как? — воскликнул горе-жених, воспламеняясь еще больше. — Как? Разве я не принадлежу тебе, моя дорогая? Разве ты не моя?

И он простодушно обнял меня за талию.

Я выскользнула, как угорь, у него из рук, достала из складок платья кинжал дяди Анхеля и направила его на приставалу. В то же время Джали встала передо мной и, готовясь к бою, опустила голову и выставила вперед свои хорошенькие, позолоченные рожки, очень острые рожки, готовые в любой момент защитить меня и безжалостно пронзить противника.

Незадачливый повеса, совсем растерявшись, тупо смотрел то на меня, то на козочку.

— Пресвятая Дева! — воскликнул он наконец, немножко опомнившись от изумления. — Вот так бедовая парочка!

— А ты, как видно, очень дерзкий негодяй! — заметила я.

— Извините, сударыня, — с улыбкой сказал он. — Но зачем же в таком случае взяли Вы меня в мужья?

— А лучше было бы дать тебя повесить?

— Так, значит, ты вышла за меня замуж только для того, чтобы спасти меня от виселицы? — спросил юноша, разочаровавшийся в своих страстных ожиданиях.

— А иначе зачем же я вышла бы за тебя? — бесцеремонно заявила я.

— Я, как видно, далеко не так счастлив в любви, как думал, — пробормотал он. — Но к чему же тогда было разбивать эту несчастную кружку?

- Потому что я вовсе не хотела, чтобы наш славный Клопен тебя вздернул, - буднично объяснила я.

- А ты, кажется, добрая, - заметил растроганный парень.

- Пока да, - усмехнулась я. - Но не забывай, я могу и передумать...

— Заключим перемирие, Эсмеральда, — предложил он. — Я не секретарь суда и, конечно, не стану доносить, что ты держишь у себя оружие, вопреки указам и запрещениям парижского прево. Ведь ты, наверное, знаешь, что всего неделю тому назад Ноэль Лескрипьен был присужден к штрафу в 10 су за то, что носил шпагу. Но это меня не касается, и я перейду прямо к делу. Клянусь вечным спасением, что не подойду к тебе близко без твоего разрешения и позволения. Только дай мне поужинать.

- Идёт! - звонко рассмеялась я. - Ну, что, мир?

И протянула ему руку.

Мы сели за стол, на котором лежали ржаной хлеб, кусок свиного сала и несколько сморщенных яблок и стояла кружка пива. Мой новый знакомый с увлечением принялся за еду, словно не ел целую неделю. Судя по отчаянному стуку железной вилки о фаянсовую тарелку, можно было подумать, что вся его любовь превратилась в аппетит.

Я сидела напротив него и молча смотрела, как он уплетает, а сама думала о том, как было бы здорово, если бы на его месте сидел сейчас тот загадочный неприступный господин в чёрном... и улыбалась своей мысли. Джали, словно кошка, терлась у моих ног, а я нежно гладила ее умную головку.

Желтая восковая свеча освещала эту сцену жадности и мечтательности.

Между тем мой друг, утолив первые приступы голода, устыдился, увидев, что на столе не осталось ничего, кроме одного яблока.

— Ты ничего не кушаешь, Эсмеральда,— заботливо заметил он.

-Расхотелось что-то, - глубоко вздохнула я.

- А вот ей, кажется, нет, - улыбнулся юноша, кивнув на Джали. - Чудесное создание!

- Она - моя сестра! - с непередаваемой нежностью сказала я. -Кушать ты хочешь, да, моя девочка?

Я приманила её и стала кормить хлебом с руки.

- Кажется, мы трое заживем чудесно, -мечтательно заявил юноша, чья начинающаяся любовь к Джали мигом растопила моё сердце.

- Да, пожалуй, мы с тобой поладим, -улыбнулась я.

— Так я могу стать твоим другом? — просиял простодушный юноша.

Я внимательно посмотрела на него и, немножко подумав, сказала:

— Может быть.

— А ты знаешь, что такое дружба? — задумчиво спросил он.

— Да, — отвечала я. — Это значит быть братом и сестрой. Это две души, которые соприкасаются, но не сливаются; это два пальца на руке.

— А любовь? — спросил он.

— О, любовь! — оживилась я. — Это когда два существа сливаются в одно, когда мужчина и женщина превращаются в Ангела. Это — небо!

- Все же... Каким нужно быть, чтобы тебе понравиться?

- Нужно быть мужчиной со шлемом на голове, со шпагой в руке и золотыми шпорами на ногах.

- Тебе уже удалось изведать подобное чувство, о котором ты так хорошо сказала? - взволнованно поинтересовался молодой человек.

- Пока нет. Но я скоро узнаю...

— Почему же не сегодня вечером? — нежно спросил юноша. — Почему не со мной? Только потому что у меня нет коня и шпаги?

Я серьезно взглянула на него:

— Я могу полюбить только такого человека, который сумеет меня защитить.

- Ну, теперь понятно, что у меня нет ни единого шанса, - горестно отметил молодой человек. - Сначала я не нашёл, чем заплатить тебе, потом не сумел спасти тебя от этого ужасного горбуна Квазимодо - этот мерзавец чуть душу из меня не вытряс... А потом все кончилось тем, что тебе самой пришлось спасать меня... Я понимаю, насколько я жалок...

Поняв, что своей бестактностью обидела хорошего человека, я поспешила исправить ситуацию:

- Ты вовсе не жалок. Просто сегодня явно не твой день...

- Это верно... Кстати, ты не знаешь, что этому уроду от тебя было надо?

- Если честно, понятия не имею, - лениво отозвалась я. - Кстати, ты и сам меня сегодня преследовал... Не хочешь объяснять, почему?

- О, ты не поверишь, - начал бедняга. - Но я, правда, не хотел тебе ничего плохого... Просто сегодня был ужасный день... Я провалил свою пьесу...

- О, ты пишешь пьесы? - удивилась я.

- Да, я поэт и драматург, - горестно отозвался юноша. - Но это никому не интересно... Итак, я не получил за свою пьесу ни гроша и понял, что мне больше нечем заплатить за съемное жилье. Поняв, что стал бродягой, я пошёл за тобой в надежде, что ты приведешь меня в свой табор, где я найду еду и кров. Ведь у цыганок доброе сердце... Особенно у такой красавицы, как ты...

Я смущённо улыбнулась, а он продолжил:

- .. Но этот проклятый Квазимодо оглушил меня. Я пролежал на земле не знаю сколько, чуть Богу душу не отдал... А когда очнулся и встал, понял, что сбился с дороги и набрёл на Двор Чудес... Король Клопен принял меня не очень ласково, но я умолял его принять меня в братство бродяг и воров, так как идти мне больше некуда. Он согласился, но приказал мне пройти испытание -я должен был, стоя на ломаном стуле, вытащить кошелёк из кармана чучела, обвешанного колокольчиками и бубенчиками так, чтобы ни один из них не зазвенел...

- О, да, это наш обычный ритуал посвящения, - поддержала разговор я.

- И я его, конечно же, провалил... Чучело разразилось оглушительным звоном, а сам я свалился на пол, за это Клопен велел меня повесить. Но тут появилась ты, как Ангел света, и спасла меня... А цыганский герцог повенчал нас разбитой кружкой... Он ведь глава вашего племени?

-Да, -коротко ответила я. - И он мой названный дядя.

- Вот как! - удивился мой собеседник.

Я засмеялась:

- Ты теперь мой муж, а я даже не знаю твоего имени...

- Меня зовут Пьер Гренгуар, - гордо представился молодой человек.

- Пьер... Очень приятно, - улыбнулась я.

- Твоё имя очень красивое, - заметил Пьер. - Ты не знаешь, что оно значит?

- Изумруд, - ответила я. - Но это не настоящее имя, - я погрустнела.

-А как настоящее? - живо поинтересовался Пьер.

- Я не знаю, -тяжело вздохнула я. - Я не знаю, кто я... Цыгане похитили меня, когда я была совсем крошкой...

— Значит, ты не знаешь своих родителей? Как это грустно...

- Да, но моя приёмная мать, которая недавно умерла, подарила мне амулет невинности, который поможет мне отыскать маму... Гляди, какой красивый...

Я показала другу свою ладанку, а он, охваченный любопытством, захотел взять её в свои руки.

— Нет, не трогай! — это амулет, — запротестовала я. — Ты повредишь ему, либо он тебе.

Чуть заметно усмехнувшись, Пьер отдернул руку.

- Не смейся надо мной! - вспылила я. - Я верю в его силу...

-Хорошо! - снисходительно отозвался юноша. - А ты умеешь гадать?

- Нет, - честно призналась я. - Моя приёмная мать умела.

- Так, — продолжал любопытствовать Пьер. - Каких же лет приехала ты во Францию?

— Я была в то время еще совсем маленькая.

— А в Париж?

— В прошлом году.

- И уже восхитила весь город, - сладко произнес он.

- Благодарю, - снова улыбнулась я. - Обо мне ты знаешь уже достаточно. Теперь расскажи о себе.

- Итак, меня зовут Пьер Гренгуар, - начал молодой человек свой рассказ. -Я сын фермера из Гонесса. Моего отца повесили бургундцы, а мать зарезали пикардийцы во время осады Парижа, 20 лет тому назад. И я с 6 лет остался сиротою, и подошвами мне служили мостовые. Не знаю сам, как удалось мне прожить с 6 до 16 лет. Иногда какая-нибудь торговка фруктами давала мне сливу, иногда булочник бросал корку хлеба. Вечером я старался, чтобы меня подобрал обход, и в тюрьме я ночевал на соломе. Несмотря на все эти невзгоды, я, как видишь, вырос, хотя толстым меня, правда, назвать нельзя. Зимой я грелся на солнышке у дверей особняка де Сане и никак не мог понять, почему костры Иванова дня зажигаются летом, а не зимою. В 16 лет я решил пристроиться к какому-нибудь делу. Я перепробовал все. Сначала я поступил в солдаты, но оказалось, что я недостаточно храбр для военной службы. Затем я пошел в монахи, но я был недостаточно набожен. С отчаяния я поступил учеником к плотникам — оказалось, что я недостаточно силен. Больше всего мне хотелось сделаться школьным учителем. Положим, я не умел читать, но это ничего не значило. Через некоторое время я заметил, что за какое бы занятие я ни принялся, мне всегда не хватает чего-нибудь. Убедившись таким образом в своей полной непригодности к чему бы то ни было, я по доброй воле сделался поэтом. Это самое подходящее занятие при бродячей жизни, и все-таки оно лучше, чем воровство, на которое подбивали меня некоторые из моих приятелей, занимавшиеся кражами. К счастью, в один прекрасный день я встретился с преподобным отцом Клодом Фролло, архидьяконом Собора Богоматери. Он принял во мне участие, и ему обязан я тем, что стал настоящим ученым.

- Вот что значит, когда в твоей жизни появляется добрый человек, - заметила я, со слезами на глазах выслушав горестный рассказ Пьера.

- О, да! Отец Клод очень добрый человек, каких немного! - И, помолчав, юноша добавил: - Кстати, я видел его сегодня на площади. Ведь это он "развенчал" короля шутов.

- Вот как! - удивилась я. - Я тоже видела это. Ужасная сцена! По-моему, отец Клод был слишком груб с Квазимодо.

- Ты думаешь?! - отреагировал Пьер. - Да этот Квазимодо ему жизнью обязан! Отец Клод взял этого калеку на воспитание много лет назад...

"Так вот ты какой, Клод Фролло!" - с улыбкой подумала я о своём обожателе, вспомнив его ласковый и такой горячий взгляд...

- Ты уже знаешь его? - поинтересовался Пьер, выводя меня из задумчивости.

- Увы, нет, не имею чести, - отозвалась я и поспешила сменить тему: - Ты учёный человек, Пьер, скажи мне, что значит имя "Феб"?

— Это латинское слово, — отвечал он, приосаниваясь. — И оно значит — "солнце".

— Солнце! — повторила я.

— Так звали прекрасного стрелка, который был богом, - гордо ответил Пьер.

— Богом! — мечтательно повторила я.

- А почему ты спрашиваешь? - поинтересовался Пьер, в голосе которого слышалась ревность.

- Я сегодня познакомилась с одним человеком по имени Феб де Шатопер. Именно он спас меня от Квазимодо.

- Этот Феб тебе нравится? - с заметной досадой спросил Пьер.

- Ну, он смелый, благородный и выглядит, как настоящий принц...

- А я всего лишь принц парижских улиц, - горестно произнес мой друг. - Я понимаю, мне слишком далеко до этого прекрасного кавалера...

К счастью, один из моих браслетов расстегнулся и со звоном упал на пол, избавив меня от необходимости продолжать сложный разговор. Пьер с рыцарской галантностью поднял его и вручил мне, после чего мы отправились спать, мы с Джали ушли в комнату с кроватью, а Пьеру я, извинившись, постелила на сундуке.

Так прошла наша брачная ночь, завершившая этот очень удачный, но такой длинный день.

Слеза за глоток воды

На следующий день я, как обычно, выступила на площади и, получив свою порцию монет и аплодисментов, собралась домой, но, к своему удивлению, увидела, что толпа, галдя и толкаясь, гурьбой повалила на другую сторону площади. Охваченная любопытством, я смешалась с толпой, которая меня едва не задавила.

- Да, Эсмеральда, - усмехнулся идущий рядом со мной молодой горожанин. - Похоже, сегодня у тебя появился конкурент.

- Ради всего святого, скажи мне, что здесь происходит?! - почти взмолилась я.

- Как, ты не знаешь?! - удивился он. - Сегодня кого-то у позорного столба выпорют. Будет интересно!

Я терпеть не могла смотреть на пытки, но любопытство взяло верх, и, движимая им, вместе со всеми я пришла к месту экзекуции.

Но осуждённого долго не привозили, и толпа начала волноваться.

Наконец, прибыл и осужденный, привязанный к задку тележки. Когда его ввели на верх столба и привязали там веревками и ремнями к колесу, вся площадь дрогнула от смешанного гула криков, хохота и говора толпы, узнавшей в осужденном Квазимодо.

Я почувствовала, что у меня подкашиваются ноги. Я отчётливо вспомнила, как вчера вечером этот несчастный юноша попытался похитить меня. Но его скорое наказание почему-то совсем меня не радовало.

Квазимодо сидел бесстрастный и неподвижный. Сопротивления он оказать не мог, потому что был намертво связан толстыми веревками, которые крепко впивались ему в тело. Ещё вчера этот юноша был королем шутов, толпа его приветствовала, а сегодня - улюлюкает и поносит.

Несчастный горбун принял свою участь с невероятным мужеством. На его безобразном лице не отражалось ни мольбы, ни страха.

С видом полнейшего равнодушия он позволил себя привезти на площадь, втащить волоком на вершину столба, связывать, развязывать и снова связывать, сколько было угодно его мучителям.

Его поставили на колени на вершине столба, — он не сопротивлялся. С него сняли верхнюю одежду и спустили до пояса рубашку, — он и тут не выказал ни малейшего сопротивления. Его стали опутывать целой кучей ремней и пряжек, но горбун даже не охнул. Только по временам он шумно фыркал, как теленок, когда тот колотится головой о края тележки мясника.

В толпе пронесся оглушительный хохот, когда обнажили горбатую спину, верблюжью грудь и угловатые, обросшие волосами плечи Квазимодо.

Тут к нему подошёл палач с жуткой плетью в руке. И на эшафот легонько взобрался красивый белокурый юноша с вьющимися волосами, которому я дала бы не более 25 лет, и торжественно объявил:

— Месье и мадам, пожалуйте сюда! Здесь сейчас начинается интересное представление! Будут самым добросовестным образом хлестать достопочтенного мэтра Квазимодо, звонаря моего брата, господина Клода Фролло, архидьякона Жозасского. Уважаемый звонарь устроен в чисто восточном вкусе, — в этом вы можете убедиться по его куполообразной спине и ногам в виде витых колонн.

Слова молодого человека были встречены новым взрывом хохота, в особенности со стороны молодежи и детей.

Упоминание уже знакомого имени почему-то заставило моё сердце на мгновение замереть. "У Клода есть брат!"- отметила про себя я и против своей воли принялась рассматривать юношу, пытаясь отыскать в его лице знакомые черты. Я заметила, что, несмотря на очень большую разницу в возрасте, братья Фролло довольно схожи между собой, только Клод более смуглый, глаза у него темнее, и походил он скоре на итальянца, чем на француза. В следующее мгновение я скользнула взглядом по толпе, пытаясь найти самого Клода, но его там не было. Однако ход собственных размышлений мне совершенно не понравился. "Что же ты в голову мою залез, святоша проклятый!" - выругалась про себя я и устыдилась своей мысли, которую пыталась прогнать, как назойливую муху.

Вдруг, в ту самую минуту, палач поднял руку с плетью, тонкие ремни с резким свистом прорезали воздух, словно пучок змей, и со всего размаха опустились на плечи несчастного.

Квазимодо подскочил, точно внезапно разбуженный от сна, и стал корчиться и извиваться под ремнями. Все лицо его судорожно передернулось от боли, но он не издал ни одного звука. Он только дернул головой сначала назад, потом вправо и влево, наконец замотал ею, как бык, ужаленный в бок слепнем.

За первым ударом последовал второй, затем — третий, четвертый, пятый. Ужасные удары сыпались градом. Вскоре брызнула кровь и побежала струйками по темной спине горбуна, свистевшая же в воздухе плеть, перед тем, как упасть, разбрызгивала капли крови над толпой.

Что же касается Квазимодо, то страдания, кажется, оглушили его. Вначале он пробовал незаметно разорвать свои узы. Глаза его при этом пылали диким огнем, мускулы напрягались, все тело корчилось. Ремни было растянулись под его отчаянным, нечеловеческим, усилием, но, все же выдержали этот могучий напор. Они только слегка трещали, но не лопались.

Квазимодо, очевидно, понял бесполезность своей попытки и более не повторял ее. Вместо тупого равнодушия на его лицо теперь легло выражение глубокого и горького разочарования. Он устало закрыл глаза, опустил голову на грудь и замер.

После этого бедняга больше не шевелился и, казалось, отдал Богу душу. Сердце моё разрывалось от жалости. Палач мгновенно остановился, страдалец медленно открыл глаза, и я облегчённо выдохнула.

Истязание кончилось.

Двое слуг палача обмыли окровавленную спину наказанного, натерли ее какой-то мазью, тотчас же остановившей кровь, и накинули ему на плечи что-то вроде желтой рясы.

Однако, едва живой, мученик еще не отделался этим. Ему предстояло пробыть на позорном столбе еще целый час.

Песочные часы перевернули и оставили горбуна привязанным к колесу, чтобы удовлетворить "правосудие" до конца.

А толпа, как бесноватая, начала глумиться над ним. В несчастного полетели камни, куски грязи, не говоря уже о бранных, полных жестокости, словах. Особенно неистовствовали женщины, но и мужчины в долгу не оставались. Всюду раздавались полные ненависти голоса:

-У, харя антихристова!

— Чертов всадник на помеле!

— Ишь ведь, какую рожу корчит!

— Если он строит такую рожу у позорного столба, то какую же он скорчил бы на виселице?

— Когда же твой большой колокол вдавит тебя в землю? — доносилось с одной стороны.

— И этот-то черт звонит к вечерне? — неслось с другой. — Ах ты, кривоглазый урод!.. Горбатое чудовище!

— При одном взгляде на это чучело можно схлопотать выкидыш без помощи лекарей и аптекарей!

- Верёвка - висельнику, костёр - уроду! -весело воскликнули двое молодых людей, одним из которых был брат Клода.

Квазимодо, до этого кротко и с достоинством терпевший издевательства, подобно древнехристианским мученикам, вдруг совершенно потерял терпение. Его глаза налились гневом и яростью. Пытаясь порвать путы, Квазимодо рычал, как дикий зверь, но ничего не мог поделать, а издевательства над беспомощным продожились с удвоенной силой.

Уставшая смотреть на это безобразие, я уже хотела покинуть место экзекуции, как вдруг несчастный юноша истошно закричал:

- Пить!

Однако толпа не только не унялась, но и усилила свои глумления, между тем, выполнять просьбу страдальца так никто и не подумал.

В ответ на это снова раздался грубый, злорадный хохот.

— Вот, на, пососи! — крикнул мужчина, бросив в лицо несчастного грязную тряпку, намоченную в луже.

Какая-то женщина бросила горбуну в голову камень.

— А вот тебе за то, что ты нас будишь по ночам своим адским трезвоном! — крикнула она.

— Ну что, дружок, — спросил один калека, стараясь ткнуть несчастного своим костылем. — Будешь ты теперь насылать на нас порчу с вершины соборных башен?

- Пить! - снова взревел юноша, задыхаясь.

Не выдержав, я бесцеремонно растолкала толпу негодников, с лёгкостью бабочки взлетела по ступенькам эшафота и бросилась к бедному юноше, который, увидев меня, испуганно вздрогнул, подумав, что я тоже хочу его ударить, но вместо этого, печально улыбнувшись ему, я поднесла к его губам фляжку с водой, которую страдалец начал жадно пить. Когда же он утолил жажду, почти осушив бутылку, остатками воды я умыла ему лицо. Удивлённый и восхищенный этим поступком, Квазимодо подарил мне полный благодарности взгляд, а его не большие, но удивительно глубокие зелёные глаза наполнились таким внутренним светом, что даже внешняя некрасивость юноши казалось, растворилась в нем. В тот момент он был воистину прекрасен!

В порыве глубокой признательности Квазимодо нежно поцеловал мне руку, а из его глаз полились крупные слезы. Ласково взглянув на него снова, я вместе с Джали (о существовании которой благополучно забыла) проворно сошла с эшафота.

Толпа (которая несколько минут назад была рада забросать беднягу камнями), растроганная этой сценой, восторженно зааплодировала и разразилась радостными криками.

"Этот невинный юноша не мог сделать мне плохое! Это тот демон во всем виноват!" - твёрдо решила я.

— О, будь ты проклята, цыганка, проклята, проклята! - раздался злобный голос затворницы Гудулы, но даже она не смогла сегодня испортить мне настроение. Ведь только что я получила самый драгоценный подарок в своей жизни, который мне ещё никто никогда не дарил и который несравненно дороже бриллиантов. Это - слеза за глоток воды!

Праздник жизни

Дни шли за днями, и мы с Пьером жили беззаботно и счастливо. Он стал для меня самым нежным и любящим братом, о котором можно было только мечтать. С ним мы делили кров, завтраки, обеды и ужины. Я привязалась к нему истинной сестринской любовью, на которую только была способна. К чести Пьера, нужно сказать, что он полностью сдержал свое слово и вёл со мной исключительно благородно, доблестно продолжая спать на сундуке. Хотя я прекрасно знала, что он без памяти влюблён в меня и терпеливо надеется на взаимность. Он был добр, нежен, галантен, довольно хорош собой, делал все, чтобы завоевать мое внимание, продолжая, тем не менее, оставаться для меня всего лишь старшим братом, хотя и очень любимым.

Но, к счастью для меня, Пьеру было присуще редкое, почти невероятное, для молодых людей бесстратие, заложенное, как видно, в самой его природе. Так, он мог часами сидеть со мной за одним столом на расстоянии вытянутой руки, смотреть влюбленным взглядом, но ни разу даже не дотронуться до моей ладони. Он был счастлив только тем, что находился со мной рядом. Вот за эту исключительную порядочность я любила и ценила Пьера ещё больше.

Второй его любовью после меня была Джали, он обожал её, как родного ребёнка, и это также не могло не умилять.

Хотя Пьер знал, что я не вижу в нем возлюбленного, он также знал, что я очень ценю его как поэта и артиста - и безмерно радовался этому. Стихи его я находила просто замечательными, и искренне негодовала, почему толпа его не ценит?!

- Эти люди - просто бараны! - возмутилась я. - Не ценят такую прелесть! А все потому, что для них ты -слишком тонкая натура.

- Вот и сижу без гроша в кармане, - тяжело вздохнул Пьер.

-А знаешь что?.. - немного подумав, предложила я и радостно захлопала в ладоши. - Давай выступать вместе!

- То есть как вместе? - нахмурился мой философ.

- Ты мог бы показывать фокусы, ты же говорил мне, что знаешь несколько...

- Помилуйте, прекрасная мадемуазель, неужели Вы приказываете мне, поэту, философу, драматургу, выступать перед толпой в костюме фокусника?! - вскипел праведным гневом Пьер.

- Как хотите, месье Великий Поэт, но, боюсь, Вы так и будете сидеть без гроша.

-Ладно, я согласен, - после недолгого размышления выдохнул он.

- Вот и отлично, - обрадовалась я. - А твоим чудесным стихам мы тоже найдём достойное применение. Если хочешь, я переложу их на свои песни.

- Прекрасная идея! - просиял добродушный поэт.

- Вот и договорились, - важно проговорила я. - Теперь мы одна команда!

- Постой, - спохватился Пьер, показывая на Джали. - Мы забыли её спросить... Она-то согласна?

Словно бы поняв его слова, Джали бросилась к нему со всех ног и стала тереться головой о колени Пьера, а он нежно поцеловал её между рожками.

- Вот видишь, она согласна, - заметила я, и мы рассмеялись оба.

С тех пор милый Пьер сильно изменил мою жизнь. Отныне мы вместе готовили программы. Он учил меня некоторым новым фокусам, а я, в свою очередь, обучала его песням и танцам. Танцором Пьер оказался, если честно, так себе, зато пел вполне неплохо, так что мы часто выступали дуэтом. Песни были разнообразные, как и фокусы, и прочие номера. Словом, к нам пришёл небывалый успех, мы стали неплохо зарабатывать и, как положено слаженной команде, мы двое (вернее, трое, если считать Джали), отлично дополняли друг друга. Если я была изумрудом, то Пьер -золотой оправой, ну а наша милая Джали... Бесценное золотое руно, наш Ангел в козьей плоти! Со временем кроме неё (к вящему её неудовольствию) мы включили в программу других четвероногих друзей и демонстрировали забавные фокусы с кошками.

Что особенно прекрасно, Пьер перестал чувствовать себя неудачником и, обзаведясь парочкой новых камзолов, стал совершенно доволен жизнью. В общем, как полагается уличным артистам, мы жадно проживали этот праздник жизни и щедро разделяли его с окружающими.

Однако мы с Пьером были не просто партнёры по сцене и хорошие друзья, он был моим рыцарем, а я -его музой и прекрасной дамой. Кроме этого, мы могли часами говорить на разные умные темы, Пьер знал бесчисленное количество стихов, преданий, легенд и прочего, был прекрасным рассказчиком, а я жадно впитывала все эти знания, потому что, как выяснилось, я очень люблю умных людей, и мой названный брат был именно таким.

Кроме того, мы знали друг о друге все секреты. Пьер небезосновательно решил, что мне нравится капитан Феб де Шатопер, и, чтобы сделать мне приятное, даже научил Джали собирать имя "Феб" из деревянной азбуки. Этот фокус привёл меня в умиление и восторг, но, между тем, я уже почти забыла этого красивого белокурого капитана. Да, он невероятно милый, он спас меня, но для увлечения, тем более, для любви этого явно мало, тем более что я видела его всего один раз...

В отличие от другого человека, который незаметно стал частью моей жизни, меня самой, моей собственной тенью...

Падший Ангел

Клод Фролло был личностью необыкновенной, и его имя гремело по всему Парижу. К началу описываемых событий ему исполнилось уже 54 года, и он достиг в жизни очень многого. Отец Клод был не просто священником, а занимал должность настоятеля Собора Парижской Богоматери. Более того, его власть простиралась далеко за пределы этой огромной великолепной церкви. Клод Фролло был строгий, серьезный и угрюмый священник, блюститель душ, архидьякон Жозасский, управлявший двумя деканатами — Монлерийским и Шатофорским — и 174 сельскими приходами. Он сделался особой, перед которой трепетали певчие в стихарях и куртках, причетники, братия святого Августина, младшие клирики Собора Богоматери, когда он, величавый и мрачный, медленными шагами проходил перед ними, скрестив на груди руки и низко опустив голову, так что был виден только один его высокий лоб. Мало кто сомневался, что со временем этот важный служитель Бога станет кем-то не ниже епископа - и не без оснований. Раньше Клод Фролло был вторым викарием в нашей епархии, а недавно стал первым, и правящий епископ Жермен де Бомон видел в нем своего преемника.

Пьер, боготворивший своего бывшего учителя, говорил о нем лишь в превосходной степени - послушать Пьера, так чище, праведнее, умнее и добрее отца Клода просто невозможно найти.

Но так думал не только мой друг. Многие люди восхищались архидьяконом за его отзывчивость, аскетизм и искреннюю преданность святой католической вере. Все священники обязаны хранить целомудрие, и очень многие, действительно, свято придерживались этого обета, но были и исключения, которые ночью нежили юных прелестниц на груди и даже тайно имели от них детей, а утром надевали черные рясы, шли в церковь и с самым серьёзным видом рассказывали богобоязненным прихожанкам о тяжком грехе блуда. Все это я узнавала, естественно, из разных городских сплетен, а теперь, оглядываясь назад, я могу только повторить слова Спасителя: "Не судите, да не судимы будете"...

Но с кем-с кем, а с Клодом таких историй никогда не случалось - он избегал женщин за версту! По слухам, он не пустил в монастырь Собора даже принцессу Анну, ссылаясь на какие-то старые циркуляры. Эта история произошла несколько лет назад, но наделала столько шума, что о ней помнили до сих пор.

К слову о религии, чёрные рясы всегда пугали меня и вызывали отвращение, а монастыри казались чем-то вроде добровольных тюрем, в которых люди зачем-то сами запирают себя. Да и сама христианская вера с её цепями правил и запретов вызывала у меня неприязнь, граничащую с отвращением и ужасом. Но мэтр Клод, точно, не разделил бы моего мнения на этот счёт.

...Второй кроме религии стихией, всецело поглотившей Клода Фролло, была наука. Он знал все на свете - от поэзии до медицины, и многие умнейшие люди города, включая, как говорили, даже самого короля, приходили к нему за разговором.

...Однако даже такой важный господин не был лишен обыкновенных человеческих привязанностей, каковой являлся, к примеру, его брат Жан, который был младше Клода лет на 20. (Как выяснилось, он был уже не таким молодым, каким показался мне во время истязания бедного Квазимодо).

Безудержный, веселый, но не лишенный жестокости, Жан Фролло, являвшийся полной противоположностью своего добродетельного брата, был отчаянным повесой, пьяницей, неисправимым бездельником, только и способным клянчить у старшего брата деньги, которые немедленно спускал на выпивку и гулящих девиц (благо, Фролло-старший, принадлежавший к дворянскому сословию, был довольно состоятельным). Ни семьи, ни учёбы, ни постоянной работы у Жана не было - он просто прожигал жизнь. Хотя, к чести Жана, нужно сказать, что он был художником - довольно неплохим и даже известным. Хотя больше известен этот человек был скандальным поведением, нежели творчеством. Сам Фролло-младший считал себя гением, поэтому с легким сердцем позволял себе многочисленные выходки. Конечно, архидьякон очень переживал из-за поведения своего молодого родственника, однако все равно любил его больше всего на свете.

Не был лишен господин Фролло привязанности и к своему уродливому воспитаннику Квазимодо.

Приведенных фактов достаточно, чтобы понять, почему мэтр Клод заслужил безупречную репутацию.

Однако если одни люди обожали его и считали едва ли не святым, то другие - боялись и ненавидели и рассказывали про него всякие ужасные вещи. Конечно, обвинить отца Клода в пьянстве и прелюбодеянии не могли бы даже самые злые языки, но про него говорили ещё и не такое. Якобы этот ревностный служитель церкви, ненавидящий колдунов, сам тайно знается с нечистой силой. И что юноша Квазимодо- на самом деле - вовсе не человек, а воплотившийся дьявол, которому архидьякон-чернокнижник продал свою душу, а когда наступит его смертный час, демон Квазимодо утащит нечестивого священника с собой в ад.

Многие суеверные люди охотно верили во всю эту напраслину. И только потому, что они не видели ангельских глаз Квазимомодо -этого ни в чем не повинного, больного юноши, чья судьба была такой несправедливой. А я видела - когда он смотрел на меня у позорного столба!

Но, к несчастью, многие люди злы и глупы, поэтому, когда Клод и Квазимодо вместе появлялись на улице, собиралась толпа негодяев, которые улюлюкали и с криками: "Вот Клод с хромым!" кидали в них грязь и камни. Но гордый и величественный архидьякон, словно бы не чувствуя этих унижений, с королевским достоинством шёл дальше, не обращая внимания на бессердечных хулиганов.

***

Однако, мало-помалу, я и сама начинала верить в эти слухи о колдовстве, потому что свое сильное и внезапное увлечение этим человеком не могла объяснить какими-то иными причинами, при этом я понимала, что он и сам оказался в плену моих чар. Я отлично знала, что этот закоренелый женоненавистник и несокрушимый аскет влюбился в меня до беспамятства. Всякий раз, видя меня, он сильно бранился и прогонял с площади, но я понимала, что его глаза говорили совсем не то, что говорили его уста. Было что-то наигранное во всех этих его замечаниях, и было ясно, что думал обо мне мэтр Клод совсем не то, что говорил.

К своим 16 годам я хорошо поняла, какое воздействие произвожу на мужчин, это, конечно же, вызывало гордость, но ни в ком еще я не пробуждала подобных чувств, и это немного пугало. Но в целом мне льстило, что совершенно нечаянно я поймала в свои сети такого святошу; с другой стороны, его страсть поначалу забавляла меня. "Даже Джали не могла бы быть более преданной мне, чем этот важный господин!" - не без улыбки отмечала я, глядя на то, как он смотрит на меня с башенки или из окна своего Собора.

Мне Клод понравился с первого взгляда, а с течением времени это чувство росло, и я стала замечать, что он притягивает меня, как магнитом, и одновременно пугает, подобно безмерному океану и всепоглощающему огню.

Когда я видела его, это приводило меня в трепет до дрожи, а когда не видела, он сам настойчиво проникал в мои мысли.

Несмотря на мою профессию уличной артистки, я вовсе не была доступной девушкой. Совсем наоборот - гордой недотрогой, и, охотно вызывая в других восторг, сама ни в кого не влюблялась. И ни один мужчина так сильно не занимал мои мысли и не волновал душу, как этот странный человек, и постепенно я переставала понимать, что со мной происходит, ощущая себя во власти каких-то неведомых чар. И я понимала, этот чародей приворожил мое сердце, чтобы я тоже влюбилась в него без памяти. Кажется, ему это удалось.

***

Более того, с некоторых пор, со мной стали происходить очень странные вещи.

С того дня, как Квазимодо едва не похитил меня, тот чёрный демон, который был тогда рядом с ним, постоянно преследовал меня в городе. Не говорил ни слова, но, если я слишком приближалась, тут же растворялся в воздухе. Иногда я боялась его до смерти, так как он настигал неожиданно, но порою я думала, что он любит меня и оберегает.

"Так кто же ты?" - постоянно спрашивала я, когда он внезапно таял во мраке наступающей ночи. Однажды я нашла ответ и на этот вопрос.

***

Как-то раз мы с Пьером и Джали выступали на площади. Завершив свою программу, я собралась домой, а Пьер немного задержался.

Вернувшись домой, я успела прибраться, приготовить ужин и накрыть на стол, до того, как наконец-то вернулся Пьер.

- Что-то ты долго, - заметила я. - Ладно, у нас сегодня добрый ужин и бутылка отличного вина.

- Клянусь Пасхой, вот так чудеса, - весело смеялся мой друг, присаживаясь за стол.

- Что же ты так развеселился, Пьер? - с плутовской улыбкой спросила я.

- Знаешь, у кого я сегодня гостил? У нашего почтенного мэтра Клода! Эх, видела бы ты его лицо, когда он узрел меня в костюме фокусника, ха-ха!

Сделав глоток вина, после короткой паузы Пьер продолжал:

- Отец Клод увидел меня на площади, когда наблюдал за нами с балкона своего Собора. Как добрый человек, он, конечно же, позвал меня к себе, все расспрашивал, что да как... И, главное, много говорил о тебе...

- Брось, Пьер! - воскликнула я с весёлой иронией. - С какой стати какая-то там уличная танцовщица может заинтересовать такого важного господина?!

- Клянусь честью! - заверил Пьер. -Всё так и было!

- Что же он обо мне говорил?

- О, он много о тебе спрашивал, как мы с тобой живём. А потом предупредил меня так серьёзно: "Остерегайся её чар!"

И Пьер снова рассмеялся.

- И что же тут удивительного?! - воскликнула я, изображая наивную девушку. - Он ревностный служитель церкви, и терпеть не может наше племя!

- ...А сам-то и не остерегся! - закончил собственную фразу Пьер. - Короче, он явно на тебя запал! Клянусь чем угодно!

- Как же так, Пьер?! - брызнула смехом я. - Ведь, по твоим же собственным словам, он даже ест не досыта, чтобы лучше угодить своему Богу!

- Как знать, как знать... Да я, и сам, признаться, сильно удивился. Но ведь даже боги спускаются с Олимпа, пленившись земной красотой, - задумчиво произнес мой друг, и, немного помолчав, добавил:

- "...Тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал".

- Это такая легенда? - почему-то взволнованно спросила я.

- Книга Бытия, - уточнил он. - А в Книге Еноха (это апокриф, не вошедший в Святое Писание)... в Книге Еноха говорится, что "сыны Божии" - это Ангелы света, пленившиеся красотой земных дев... Они спустились с Небес, потеряв свои крылья, и облеклись в человеческую плоть, чтобы познать силу земной любви... Видишь, даже Ангелы бессильны против любви, Эсмеральда!

- Знаешь, Пьер, это похоже на правду! Ведь у меня, кажется, тоже есть такой!

-В самом деле? - воскликнул Пьер с плутовской улыбкой.

- Да, он часто бывает рядом со мной в городе, с того самого дня, когда меня чуть не похитили... Ты мне веришь, Пьер?

- Конечно, верю, - отвечал мой собеседник, давясь от смеха. - Я ведь и сам его видел. Клянусь Юпитером, у твоего Ангела отменный вкус, и я его понимаю!

-Так вот кто ты, - прошептала я, до глубины души взволнованная этой старой легендой. - Ты - мой падший Ангел! И ты так любишь меня! Если так, то оставь свой рай и приди в мои объятья!

-Эсмеральда! - воскликнул мой собеседник, возвращая меня обратно в действительность и, глядя на меня, как на помешанную.

- Ах, Пьер! - густо краснея и задыхаясь, спросила я. - Скажи мне правду, я достойна того, чтобы ради меня сорваться с Небес и потерять крылья?

- Клянусь спасением, да! - живо отозвался он. - Когда я увидел тебя впервые, я подумал, что и сама ты Ангел или фея... Но тут одна из твоих кос расплелась, из неё выпала монетка, а ты нагнулась, чтобы поднять её... только тогда я понял, что ты земная девушка, но какая...

- Пьер! Ты понимаешь?! Я так счастлива!- воскликнула я со слезами на глазах. - Мой падший Ангел меня любит и оберегает!

- Эсмеральда! Это же просто красивая легенда.

- Значит, ты мне не веришь? - огорчилась я.

- Почему же? -загадочно улыбнулся Пьер. - Охотно верю. Только у твоего, как ты говоришь, падшего Ангела есть плоть, кровь и, если угодно, имя... Хотя в твои объятья он вряд ли когда-нибудь придёт...

Я тут же уловила прозрачный намёк своего названного брата, покраснела еще больше, и, не помня себя, живо проскользнула в свою комнату, плача от чувств, разрывающих душу. Может ли все это быть правдой?!

-Клянусь Пасхой, ну и дела! - пробормотал ошеломленный Пьер себе под нос. - А Джали-то совсем голодная! Иди, девочка, кушать!

Осиное гнездо и реки меда

На следующий день я раскаялась, что так неосторожно разболтала Пьеру свою тайну, умоляя того обо всем забыть, что он и сделал, по крайней мере, сделал вид, что забыл. Бедняга уже привык к моей непредсказуемости.

Между тем, эта новая страсть, которой я так стыдилась и которую пыталась отрицать, подобно молодому растению, давала свои побеги, которые я отчаянно втаптывала в самые глубины сердца, в самые недра души. И порой это даже удавалось!

Но если бы мой тиран оставлял меня в покое! Так нет! Он не упускал ни одного случая, чтобы напомнить о себе. Не было такого дня, чтобы он не наблюдал мои выступления, а я всякий раз боялась встретиться с ним взглядом, подобно тому, как люди боятся прямо смотреть на солнце - иначе ослепнут.

В такие моменты я ненавидела его - и обожала, затрудняясь определить, чего здесь больше - ненависти или любви. Я знала точно, что он испытывает ко мне то же самое, и эта незримая, но нерушимая связь изнуряла нас все больше, по капле забирая нашу жизнь. Каждый день.

***

Тот день, точнее вечер, был совершенно обычный. Пылал алый закат, заливая кровью раненое небо. Я выступала одна, без Пьера. Мой бубен по-прежнему звенел, а сердце кровоточило. Такова работа артистов - петь и смеяться, даже когда все внутри разбито...

А виновник этих чувств, как всегда, смотрел на меня тяжёлым и горячим взглядом, который я чувствовала, даже не видя. Но незримая преграда между нами была выше и толще, чем серые стены его церкви...

— Эй, малютка! - раздался вдруг знакомый голос.

Обернувшись в ту сторону, откуда он доносился, я увидела балкон одного из богатых домов, на котором стоял красивый Феб -статный капитан, так очаровавший меня в нашу первую встречу, но сейчас почти изгладившийся из моей памяти и тем более - из сердца... Я застыла в нерешительности, сомневаясь, стоит ли идти на его зов.

— Поди сюда! — добавил он и поманил меня жестом.

Глубоко вздохнув, я взяла бубен под мышку и направилась в тот богатый дом, но, дойдя до роскошно расшитой портьеры, вдруг оробела и постеснялась пройти дальше. Но тут мне навстречу вышла маленькая прехорошенькая девочка лет 6-7 и просто выручила меня!

- Здравствуй, малышка, - сказала я. - Как тебя зовут?

- Беранжера, - важно представилась она. - А тебя как?

- Какое чудесное у тебя имя! А меня зовут Эсмеральда!

- Эсмеральда! Эсмеральда! -захлопала в ладоши очаровательная девочка. - Иди скорее к нам!

И она буквально притянула меня за руку в зал, где сидел Феб, какая-то пожилая женщина и несколько прекрасных девушек. Одна из них затмевала красотой всех своих подруг. У девушки были роскошные белокурые волосы, огромные голубые глаза и прозрачная светлая кожа. Была она похожа на белую розу или белую лилию. Я отметила про себя, что никогда прежде не встречала такой красавицы!

- Ура! Смотрите! Эсмеральда к нам пришла! - радостно воскликнула Беранжера.

Но, как оказалось, видеть меня рад был только этот маленький Ангел. Все остальные глядели на меня, как жабы, которые, услышав моё имя, разразились дружным кваканьем.

— Вот так имя для девушки! — воскликнула одна.

— Сами видите, что она колдунья, — пояснила другая.

— Одно могу сказать, моя милая: не из святой купели твои родители выудили для тебя это имя! — торжественно заявила пожилая женщина, не подозревая, насколько сильно она ранила меня, никогда не знавшую своих родителей!

Обсудив моё имя, юные ведьмы перешли на платье.

— Твой цыганский костюм,— заметила одна. - Довольно вульгарен.

— Да, правда, милая, — вмешалась другая. — Как это ты решаешься показываться на улицу без косынки и шемизетки?

— И юбчонка такая короткая, что стыд смотреть, — поддержала третья.

— Тебя, моя милая, за твой золотой пояс заберет городская стража, — довольно язвительно вставила самая ослепительная красавица.

— Девочка, девочка, если бы ты прикрывала свои плечики, они бы у тебя не так сгорели бы на солнце, — продолжала девушка с красивой улыбкой.

У меня все внутри закипело. Так и хотелось кинуться на этих ведьм и вцепиться им в волосы! Но, вместо этого, гордо вскинув голову, я холодно произнесла:

- Боюсь, дорогие сударыни, мне больше нечего здесь делать. Прощайте и благодарю всех за чудесный приём!

И решительно направилась к выходу.

- Как, Эсмеральда, ты уже уходишь?! - расстроилась малютка Беранжера.

- К сожалению, да, малышка... - вздохнула я.

- А как же фокусы? -жалобно протянула она. - А как же твоя козочка с золотыми рожками?

Услышав этот вопрос, я с ужасом поняла, что потеряла Джали из виду.

- Не сегодня, дорогая.

- В следующий раз? - с надеждой спросила малышка.

- Может быть.

- Возвращайся скорее, я буду тебя ждать.

-Хорошо, мой Ангел, - пообещала я, выходя.

Я понимала, что обманывать такого чудесного ребёнка- это верх неприличия, но для себя решила, что ноги моей больше не будет в этом осином гнезде!

- Вот как это так?! - вскипел капитан Феб. - Эта волшебница посетила наше скромное жилище, а вы с ней вот так?! Помилуйте, сударыни, это не просто бесчестно, а и вовсе никуда не годится!

С этими словами он вышел вслед за мной на улицу, где меня уже поджидала встревоженная Джали, встречающая меня радостным блеянием.

- Прости, сестрёнка, - грустно улыбнулась я, нежно гладя ее по головке. - Я такая глупая - совсем про тебя забыла...

- Эсмеральда! - позвал ласковый мужской голос.

Я повернула голову и увидела стоящего рядом капитана Феба.

- Прости, что все так получилось, - печально проговорил он извиняющимся голосом.

-Это ты нарочно позвал меня туда, чтобы все могли вдоволь надо мной потешиться? - задыхаясь от гнева, спросила я.

На моих глазах выступили слезы, а щеки загорелись огнём.

- Зачем ты так, малышка! - обиделся он. - Как ты могла такое подумать!

Гримаса гнева с моего лица постепенно сошла на нет, и Феб вкрадчиво продолжил:

-Клянусь Богом, я этого не хотел. Ради всего святого, не слушай ты этих фурий! Скажу по секрету, все они тебе просто завидуют... А все потому, что они в подметки тебе не годятся! Клянусь!

- Благодарю Вас, монсеньор, Вы очень любезны, - с резким холодком в голосе отозвалась я.

- Так я прощен? - с надеждой спросил капитан.

- Я ещё не уверена, сударь, - немного помолчав, произнесла я, слегка склонив голову.

- Уж и не знаю, как мне заслужить твоё прощение. Прогуляемся? Погодка - чудная!

Я согласно кивнула, он галантно взял меня под руку, и мы медленно двинулись по улице.

Оба некоторое время молчали.

- Скажи мне, Феб, кто эти злющие девицы?

- Этот, с позволения сказать, террариум, принадлежит моей сестре и её чокнутой мамашке! Ну а все остальные - это её жуткие подружки! Брр!

Капитан с отвращением поежился.

- А твоя сестра, - это та, которая самая симпатичная? - живо осведомилась я.

- Да...

- Ну я так и подумала, - улыбнулась я. - А как её зовут?

-Флёр-де-Лис, - подчёркнуто небрежно отозвался юноша.

- О, Небеса! Если я правильно понимаю французский, ее имя означает "Цвет лилии". Как это чудесно звучит!

- Да уж, "Цвет лилии"! - воскликнул капитан. - Внутри - просто гадюка холодная! А ее замечательная мамашка! Ты же её видела!

- Подожди, я немного запуталась... У вас с Флер матери разные?

- Н-да, - отвечал Феб. - Она мне не родная сестра, а двоюродная.

- Значит, кузина. Понятно.

- А что это мы все о них, крошка? Я сейчас чувствую себя так, как будто месяц пролежал в склепе среди трупов! Впору взять шпагу и заколоться!

- А если тебе у них так не нравится, зачем ты там гостишь?

- Родственные узы обязывают, - процедил юноша. - Ладно, малютка, хватит о них, давай о нас поговорим.

- О нас? - переспросила я с нарочитой холодностью.

- А я все никак не могу забыть вечер нашей первой встречи, - задумчиво произнес Феб.

- Да уж. Занятное было приключение.

— Как ты, однако, быстро убежала тогда, — продолжал он. — Разве я такой страшный?

— Ну я бы так не сказала, сударь, — ответила я.

— А вместо себя, красавица, ты оставила мне какого-то горбатого кривого урода, кажется, епископского звонаря. Мне говорили, что он побочный сын архидьякона и по природе своей черт. У него такое смешное имя... И он позволил себе похитить тебя, будто ты создана для пономарей... Это слишком! Чего нужно было от тебя этому дикому коту? А? Скажи-ка!

— Честное слово, не имею представления,— нарочито равнодушным тоном сказала я, хотя на самом-то деле представления о том инциденте я имела уже самые ясные, но знать об этом Фебу было совершенно необязательно!..

А Феб невозмутимо продолжал:

-Звонарь похищает девушку, как какой-нибудь виконт! Это неслыханно. Впрочем, он дорого поплатился за это. Мэтр Пьера Тортерю — мастер своего дела! И я должен тебе сказать, — если это может доставить тебе удовольствие, — что он здорово обработал шкуру твоего звонаря.

- А мне жаль этого бедного парня! - тяжело вздохнула я.

- Вот как! Ты жалеешь того, кто сделал тебе плохое! - воскликнул капитан. - Ты самая необычная девушка, которую я встречал!

Я смущённо опустила глаза:

- Кажется, Вы слишком добры ко мне, офицер.

- Так что же, я прощен? - улыбнулся юноша.

- Пожалуй, да, - промолвила я. -Ведь ты спас меня уже дважды- в первый раз - от Квазимодо, а второй - сегодня от этих злых мегер.

- Осмелюсь спросить мою королеву, заслужил ли я за это высочайшую награду?

- О какой награде идёт речь, монсеньор? - ласково спросила я.

- Могу ли я пригласить Вас на свидание?

- Даже не знаю, - опустила глаза я.

- Смилуйтесь, чаровница, один только вечерок в Вашей прекрасной компании - и я буду счастлив всю оставшуся жизнь!

Эти приторные реки мёда лились в мои уши такой нестерпимо плотной струёй, что я не устояла:

-Хорошо, я согласна, но с одним условием.

-Конечно, все, что угодно, моя дорогая!

- Со мной будет моя сестричка! Видите ли, монсеньор, мы с ней имеем обыкновение никогда не расставаться.

-Сестричка? - удивился офицер.

- Да, вот она, - уточнила я, кивнув на козочку.

- Ах, эта? - расхохотался юноша. - В таком случае, я согласен! Ведь 2 прехорошенькие девчонки всегда лучше, чем одна!

-А где ты хочешь, чтобы мы встретились? - спросила я.

- На том месте, где ты меня бросила, - ответил бесконечно счастливый офицер.

- Хорошо, - улыбнулась я. - В таком случае, встретимся в 7 часов вечера через 3 дня.

- 3 дня?! - так это же целая вечность! Я просто умру от тоски!

- Прошу Вас, будьте терпеливым. До встречи, бог солнца! - нежно бросила я, отходя от кавалера.

- "Бог солнца"! - повторил про себя сияющий Феб. - Должно быть, она просто без ума от меня!

"А ведь я его совершенно не люблю, - подумала я. - Но он повёл себя благородно и снова защитил меня. Поэтому мне все же следует уметь быть благодарной!"

Ангел-Хранитель с кинжалом

Наступил день нашего с Фебом свидания.

Собираясь, я надела свое лучшее платье светло-желтого цвета, какое только нашла, распущенные волосы украсила белой розой. А за поясом, как всегда, спрятала свой кинжал. Но, как оказалось, даже он не спас меня от огромной беды.

- Ты сегодня просто неотразима, - восхитился Пьер. - Куда-то собралась?

- А это наш маленький секрет, -улыбнулась я, кивнув на Джали.

- Ну, с твоей старшей сестрой не соскучишься! - заметил Пьер, обращаясь к ней. - А ты не поделишься со мной вашим маленьким секретом?

- Боюсь, не поделится, - рассмеялась я . - У нас женская солидарность.

-Эх, -тяжело вздохнул Пьер. - А одинокий паж обречён весь вечер тосковать по своей королеве!

- Не скучай, верный паж, я скоро вернусь, - нежно произнесла я. -Пошли, подружка!

***

...Явившись на свидание, мы с козочкой стали ждать Феба на том самом месте, где он когда-то спас меня от Квазимодо. Однако кавалер опаздывал, и это заставляло меня нервничать.

Наконец, капитан явился - красивый, нарядный, в изысканной форме и со шпагой на боку.

- Добрый вечер, мадемуазель, - учтивым тоном сказал он и поцеловал мне руку.

- Вообще-то, монсеньор, заставлять двух красивых девушек ждать себя - это моветон, - с нежным упреком сказала я.

- Ты не поверишь, красавица, - принялся извиняться рыцарь. - Меня сейчас преследовал призрак.

- Вот как! Должно быть, это признак прекрасной феи? - улыбнулась я.

- Нет. Моя фея - это ты милая Эсме... Симиляр... Можно, я буду называть тебя так? А то у тебя такое нехристианское имя, что я никак не могу его запомнить...

- Что ж, пожалуй, - великодушно разрешила я, не спеша идя рядом с ним. - Не ты один ломаешь об него язык, так что я не в обиде, тем более, что "Симиляр" тоже звучит неплохо.

- Вот и отлично, - выдохнул капитан. - Так вот слушай, это было целое приключение. Меня догнал какой-то чёрный человек и спросил... точнее, устроил мне допрос, не хуже, чем сам прокурор Шармолю... Он спросил, куда я иду... Я ответил, что на свидание с королевой; он спросил, с кем, и я назвал твоё имя. Тогда он злобно прошипел: "Капитан Феб де Шатопер, ты лжешь!" "Клянусь сатаной! — воскликнул я. — Такие слова не часто приходилось слышать Шатоперам, и ты не посмеешь их повторить". Тогда этот негодяй яростно стиснул мою руку и пригрозил, чтобы я не смел с тобой встречаться, а то будет беда!..

- Ну и ну!

"Неужели это Клод? - с изумлением подумала я, вспомнив наш недавний разговор с Пьером. - Но может ли быть, что первое лицо после епископа способно на такие чудачества? Ему полагается служить мессу, а не гоняться за капитанами и отбивать у них цыганок... Хотя, кто его знает?"

Эти мысли очень позабавили, однако я все же огляделась назад, чтобы посмотреть, не следует ли за нами моя тайная любовь, но никого не увидела - и облегчённо вздохнула, подумав, что Феб, наверное, просто пошутил... Но он говорил на полном серьезе.

- Этот пижон меня взбесил, - возмущенно продолжал капитан. - Я уже схватился за шпагу, чтобы наделать дырок в его... костюме Адама, но тут он исчез, просто исчез и все...

- Ну ты и шутник, Феб! - рассмеялась я, окончательно решив, что этот балагур просто разыгрывает меня.

- Клянусь бородавками моей бабули, Симиляр, - заверил он. - Все так и было! Поздравляю, дорогая, похоже, ты закадрила самого черта, как и положено настоящей ведьме!

Пребывая в весёлом настроении, я решила ему подыграть:

- Ты вообще знаешь, кто он такой?

- Да, рассказывают, что по Парижу ночью бродит какой-то мрачный монах... Я ещё в детстве слышал эти байки...

- О, как интересно! - оживленно отреагировала я. - Расскажи мне эту историю, Феб! Я очень люблю интересные истории, а этой не слышала никогда!

- О, Симиляр, это один из старейших столичных духов, неприветливый монах. По давнему поверью, эта потерянная душа в своем чёрном платье бродит по улицам и сыплет оскорблениями в адрес прохожих, а особо любопытным, сунувшим нос в чужое окно, и вовсе может свернуть шею. Я думал, это все враки, но похоже, сегодня я именно с ним и встретился!

Страшилка, рассказанная Фебом, пробудила во мне ребяческий азарт, и я решила также поведать ему свою легенду.

- Очень занятно. А я точно знаю, с кем ты сегодня встретился, - загадочно промолвила я. -Это мой падший Ангел.

— Ей-Богу, ничего не понимаю! — воскликнул Феб.

- Пьер, мой друг, рассказал мне старую историю о том, как Божьи Ангелы влюбились в прекрасных земных девушек и оставили Небеса, чтобы облечься в плоть и познать земную любовь. Падшие Ангелы вступили в брак со смертными девами. Хотя впоследствии за этот проступок Бог покарал их бездной ада, они все же вкусили недолгое, но пленительное счастье человеческой любви... Так вот, теперь у меня тоже есть такой влюбленный Ангел, - гордо завершила я свой рассказ.

- А твой падший Ангел уже успел вступить с тобой в брак?! - расхохотался капитан.

- Нет, что ты?! - обиделась я. - Он только появляется рядом со мной - и исчезает, если я подхожу ближе... Но он очень меня любит, поэтому свято оберегает мою добродетель, чтобы я не могла принадлежать никому другому...

- Вот же скукота! - разочарованно воскликнул Феб. - И давно это он тебя так... оберегает?

- С нынешней зимы... - призналась я.

- Ты хочешь сказать, что у тебя нет друга... Ну, кого ты любишь?

- Пока нет... - потупилась я. -Но дело не только в этом Ангеле. Понимаешь, больше всего на свете я мечтаю найти родителей, а поможет мне в этом мой амулет непорочности. Так что мне нельзя вступать ни с кем в близкие отношения, пока я не найду мать и отца...

- Боже мой, Симиляр, ты уже взрослая девушка! Нельзя же верить в такую чушь!

- А вот и нет! - разозлилась я. - Никакая это не чушь! Предсказания моей приёмной матери-цыганки сбываются всегда!

- Ладно, не дуйся. Я ужасно скучал по тебе все эти дни и сейчас хочу показать тебе самое волшебное место в Париже...

При этих словах он слегка приобнял меня за талию.

- Ты не боишься? - многозначительно спросила я.

- Кого это?

- Как это кого? - полушутливо-полусерьезно заявила я. -Моего Ангела! Если захочет, он может испепелить тебя заживо!

- Вот ещё! - усмехнулся Феб. - Пусть этот твой Ангел сам меня боится! Потому что у меня есть меч, которым я подрежу ему крылышки, ха-ха-ха!

- И все же, монсеньор, - резко посерьезнела я. - Я настоятельно прошу Вас убрать руку и не делать глупостей!

Феб послушался.

- Да у меня и в мыслях не было ничего такого! - обиделся благородный молодой человек. - Как ты могла подумать?

- Я уже большая девочка, офицер, и знаю, что вы, мужчины, - большие плуты.

-Ну и колючая ты! Ну ничего, когда ты увидишь это чудесное местечко, твоё сердце растает!

- Куда ты меня ведёшь?! - насторожилась я.

- Тебе понравится, - успокоил меня Феб. - И вообще, когда мы с тобой подружимся, обещаю, тебе не будет скучно. Я буду водить своих стрелков у тебя под окнами. Все они конные, и стрелки капитана Миньона против них никуда не годятся. Я поведу тебя на парад в Рюлли. Это, я тебе скажу, великолепное зрелище! 80000 человек вооруженных, 30000 белых попон и камзолов. Тут же значки всех 67 цехов, знамена парламента, счетной палаты, казначейства, монетного двора, одним словом — вся свита! Я покажу тебе королевских львов — это дикие звери. Все женщины очень любят такие вещи.

- О, да, Феб. Я очень люблю животных! Только вот с тобой мы вряд ли подружимся.

- Отчего же, моя прелесть? - расстроился он. - Клянусь вилами Нептуна, я никогда не сделаю тебе ничего плохого!

- Кажется, мы слишком разные, вот и все.

- Поверь мне, дорогая, ты мне очень нравишься! Я таких, как ты, не встречал. Я о тебе всегда мечтал... Дай мне хоть маленький шанс! Скажи, у меня есть надежда?

Он говорил так страстно, что я почти поверила и даже пожалела его.

- Я не имею обыкновения быстро отвечать на подобные вопросы.

- Я готов ждать, сколько угодно, Ангел души моей!

В тот момент юноша показался мне таким искренним, влюбленным и романтичным, что мне даже стало немного совестно.

- Увы, Феб, не буду тебя обманывать, я не могу ничего обещать.

- Жаль... - огорчился рыцарь.

Несколько минут мы прошли молча, но когда привёл меня к какой-то подозрительной развалюхе, мне стало сразу не по себе, и весь романтический туман вмиг испарился.

- Это и есть твое "самое волшебное место"? Ты смеёшься?!

- Тебе понравится, Симиляр! - зло крикнул Феб, стиснув мою руку, а свободной рукой со всей дури забарабанил в дверь.

В щелях двери показался свет.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Открывай скорее, старая сорока, черт тебя побери! — отвечал капитан.

Дверь нам открыла бедно одетая женщина с лампой в руках. Ей явно перевалило уже далеко за 60, но лицо все ещё хранило следы былой красоты, однако сейчас женщина выглядела не очень - она заметно сутулилась, а седые растрепанные волосы торчали из-под платка. "Если это самое волшебное место в Париже, то эта тётка вполне сойдёт за старую ведьму!" - невольно подумала я.

- О, это снова Вы, господин Феб, - учтиво обратилась к нему женщина, словно к старому другу. - Мне всегда отрадно видеть Вас здесь!

- Да уж, Фалурдель, ты мне ближе маменьки будешь! - улыбнулся ей Феб.

- Ай да озорник! - с какой-то девчачьей игривостью произнесла старуха. - Вы мне очень нравитесь. Всякий раз, когда я Вас вижу, мне снова хочется стать молодой...

- Годы не властны над Вами, мадам Фалурдель, Вы все такая же любезница... Но сегодня моё сердце отдано прекрасной Симиляр... Красавица, черт подери, - добавил он, окинув меня многозначительным взором.

По фразам, взглядам и улыбкам было понятно, что эти двое - давние друзья... Но что их может связывать? Это его бедная родственница? Нет, не похоже...

Пока они болтали, я оглядела помещение, в котором оказалась. Стены, вымазанные известкой, потолок, подпертый почерневшими балками, убогий очаг, повсюду паутина. Посреди комнаты было нагромождено несколько хромоногих столов и расшатанных скамеек. Тут же находился грязный, лохматый и оборванный мальчишка лет 8, который копался в золе; а в глубине виднелась крутая деревянная лестница, упиравшаяся в люк, проделанный в потолке.

- Добрый вечер, мадам Фалурдель, - вежливо поздоровалась я.

- Добрый вечер, пташечка,- поздоровалась в ответ старуха, покосившись на Джали.- Да ведь это ты - та цыганочка с площади!

- Истинная правда, мадам, - гордо подтвердила я.

- Боже мой! - умильно усмехнулась Фалурдель. - Как легко королевские стрелки воспламеняются от прекрасных цыганских глаз!

— Что же тут особенного? Дай нам келью святой Марты! - развязно потребовал Феб, сунув ей в руку золотую монету.

Тут же прибрав монету в ящик, старуха проводила нас наверх.

Я заметила, что здесь Феб чувствует себя, пожалуй, не хуже, чем у себя дома. Уверенно он провел меня в одну из комнат.

- Желаю вам хорошо провести вечерок, - загадочно улыбнулась Фалурдель. - В любви время проходит незаметно.

Старуха торопливо удалилась, оставив нас с одной лишь Джали. Усадив меня на сундук, Феб поспешно запер дверь на засов.

Я оглядела комнатушку и отметила про себя, что даже моё бедное жилище во Дворе Чудес - рай в сравнении с нею. Один только вид этого каземата заставил меня поежиться. Настоящее тараканье царство! Теснотища, разбитое окно, сундук, лампочка да кровать убогая. Единственным украшением в этом помещении был, собственно, сам Феб, разодетый в роскошный мундир, воротники и рукава которого были расшиты золотом.

И тут я поняла, в какую ловушку только что угодила. Эта жуткая карга Фалурдель - старая сводница, сдающая комнаты влюбленным, а точнее развратным парочкам для сомнительных утех! Феб, с ужасом поняла я, - её постоянный клиент и, несомненно, водит сюда самых грязных шлюх, с которыми, может быть, он на этой самой кровати... Какая гадость! Все его нежные слова - пустой звук... А сам он хочет лишь переспать со мной... И это привело меня в ярость. Я отнюдь не была наивной девочкой. Ведь, проведя жизнь среди цыган, бродяг и бандитов - на самом дне - и насмотревшись там всяких гадостей, я узнала изнанку жизни довольно рано, пусть и не на своём опыте... На чужом - но с лихвой! Вместе с тем, я никогда не верила, что подобный ужас может случиться именно со мной!

- Ну и какого дьявола ты приволок меня в такую дыру?! - вспыхнула я.

-А на что ты рассчитывала, красотка?

- Вообще-то, я рассчитывала на приятную прогулку под звёздным небом, -фыркнула я.

- Под звёздным небом всегда можно погулять и одной... - сально глядя на меня, заметил Феб.

-Знаете что, моя радость?

Я стрельнула в него взглядом.

- То, что мне пора домой, идиот несчастный!

- А отчего так скоро?! Послушай же, моя прелестная Симиляр, я тебя обожаю! Я люблю тебя так страстно, что даже сам удивляюсь. И я знаю одну особу, которая готова лопнуть от зависти.

- А мне без разницы!- вспыхнула я.

— И верно! Что нам за дело! — воскликнул Феб. — Любишь ты меня?

И он начал расстегивать мне пояс.

- Эй ты! - я вскочила с сундука и отпрянула. - Руки убрал!

Первой моей мыслью было достать кинжал, но, покосившись на его острую шпагу, я сразу передумала. Это был не добродушный Пьер - такого, как Феб, провоцировать опасно. Поэтому, во избежание больших неприятностей я решительно направилась к двери, но она оказалась запертой, что лишило меня возможности скрыться в мгновение ока.

Феб воспользовался этим, нагнал меня и схватил за руки.

— Я весь твой, я готов пожертвовать для тебя и душой и телом, отдать за тебя всю жизнь. Я люблю тебя и никого не любил, кроме тебя!

- Скольким ты уже это сказал?

-Честное слово, Симиляр, тебе одной...

-говорил он, дыхнув на меня сильным винным запахом.

- Боже! Да ты ещё и пьян, как грязный могильщик!

- Был повод, - икнул Феб. - Мы с Жаном Фролло... У него сегодня праздник! И знаешь, какой? Он снова раскрутил на деньги своего чокнутого братца-святошу... А мы их про-пи-ли! Все! До последнего экю! А последний я приберег для тебя, крошка... Мой бедный друг Жанно плюхнулся в грязную канаву, и валяется там, как лягуха. А я счастливчик, черт подери! Я бросил беднягу и поспешил к моей египетской царице... Надеюсь, что его придурок-братец, по неизреченному христианскому милосердию, все же не оставит его в беде и поможет ему дотащиться до дома! Ха!

- Какие же вы оба свиньи!.. Не смей говорить об отце Клоде такие вещи, слышишь! - с болью и гневом воскликнула я.

- Об отце Клоде?!?! А что это вдруг?! Стоп! Неужели ты втюрилась в этого нудного старикашку?! Вот так номер!

- А если и так, тебе-то что за дело?!

Феб заскрежетал зубами от ярости. Я в ужасе взглянула на него. Его глаза горели пьяной похотью, смешанной с безумной ревностью. Блестящего капитана, с которым мы только что мило беседовали на улице, как подменили...

- Боюсь, что тебе от твоего попа ничего не светит. А я-то, по крайней мере, поопытнее буду!

- Отпусти меня, грязный шакал... Я тебе не потаскуха! -крикнула я с ненавистью.

- А кто?! Что ты из себя представляешь? И, какого черта, ты думаешь, я тебя сюда привёл, жалкая уличная плясунья?! Рога дьявола, я тебя не выпущу отсюда. Я потратил на тебя, маленькая стерва, свое последнее экю, и, клянусь дьяволом, я своего не упущу!

Я билась в его руках, как муха в паутине.

-Помогите!

Но на помощь никто не пришел, и я сообразила, что в таком месте, как это, подобный призыв могут просто не принять всерьёз...

Я попыталась позвать на помощь снова, но подонок не дал мне крикнуть, зажав мне рот рукой.

- Пусть Нептун растерзает меня своим трезубцем, если я тебя сегодня не осчастливлю! - прошипел он, повалив меня на кровать.

— Пусти, чудовище, — задыхаясь, выдавила я. — Пусти, или я плюну тебе в лицо.

Но мерзавец снова зажал мне рот.

Из последних сил я отчаянно попыталась найти свой кинжальчик, но насильник оплетал меня всем своим телом. Звериными лапами он разорвал мне платье и обнаружил там кинжал.

- Эта безделушка тебе больше не поможет! - с этими словами мучитель, к моему ужасу, выбросил клинок в окно.

— Пора покончить с тобой, дикая кошка! — прошипел он сквозь зубы.

Я была побеждена, разбита. Дрожащая, я была в его руках, в его власти. Я чувствовала, как похотливая рука ублюдка блуждает по моему телу. Было очень страшно и мерзко. Я вспомнала верного Пьера и прокликала себя за то, что не осталась сегодня с ним! Чёртова дура!

Отчаяние придавало сил, я продолжала попытки бороться, но, увы, мы оба свалились с кровати на пол. Сидя на мне, мерзавец стал срывать остатки одежды, бесстыдно лапая обнажённое тело. Все кончено! Если бы Пьер был рядом...но его нет...

Вдруг дверь, запертая на ржавый засов, с грохотом упала на пол, в комнату ввалился... разъяренный Клод в своем широком чёрном одеянии, благодаря которому я принимала его то за демона, то за падшего Ангела из Книги Еноха... Но в ту минуту он и в самом деле стал моим настоящим Ангелом-Хранителем!

С быстротой молнии, с искаженным от гнева лицом, он кинулся на моего обидчика и со всей силы всадил в его спину мой же кинжал чуть ли не по рукоятку!

- Проклятье! - вскричал Феб и свалился замертво.

- Ах, это ты... - сладко прошептала я, глядя на возлюбленного с непередаваемым обожанием и благодарностью.

Он не ответил ни слова, лишь только тихая и кроткая улыбка озарила его прекрасное лицо, а из груди вырвался тяжкий стон, похожий на плач...

Бережно Клод взял меня на руки и уложил на постель.Тут я вспомнила, что почти совсем обнажена и, покраснев до слез от мучительного, нестерпимого стыда, поспешно закрыла тело руками.

Сняв с себя верхнюю куртку (в этом грязном борделе даже одеяла не оказалось), Клод заботливо укрыл ею меня, после чего запечатлел на моих губах долгий, страстный и такой нежный поцелуй... Это был самый счастливый и сладостный момент не только в этом кошмарном вечере, но и во всей моей, как мне казалось, беззаботной жизни!

- Прости меня... - блаженно произнесла я, не открывая глаз...

- Скорее беги отсюда! - шепнул он мне на ухо.

Все еще пребывая во власти пьянящей неги и нехотя открыв глаза, словно просыпаясь после чудесного сна, я увидела, что мой возлюбленный исчез так же внезапно, как и появился, растворившись в сумраке ночи.

Резко сев на кровать, я машинально надела его куртку, которая оказалась мне чертовски велика, и уже

собралась последовать его совету и бежать домой. Но тут я увидела труп Феба в луже крови, и в голове у меня все перемешалось. Священник пролил кровь... Мой любимый стал убийцей... Из-за моего непозволительного легкомыслия... Дальше мысли оборвались, я впала в какой-то ступор и, обхватив голову руками, так и продолжала сидеть, застыв от страха и глядя остекленевшим взглядом на убитого капитана.

И никто не спешил мне помочь, только Джали жалобно блеяла.

Вдруг послышался топот конских ног, и в комнату нагрянули вооружённые до зубов солдаты ночной стражи. Труп Феба уносили на носилках, а, между тем, мне было нисколько не жаль его...

Я вообще перестала что-либо чувствовать...

- Колдунья заколола капитана! - вопила старуха Фалурдель, очевидно, приведшая их сюда.

- Поверьте, господа, - как во сне объясняла я. - Я ни в чем не виновата, я только защищалась...

- Ладно, мадемуазель, пройдите с нами, там разберёмся, - грубо ответил мне, по всей вероятности, старший из них.

Едва встав с постели, я, в куртке Клода и обрывках платья, поплелась с ними в густую, холодную ночь...

Вечные сумерки

На следующий день, балансируя на грани сна и яви, я долго не могла прийти в себя, и мне казалось, что я у себя дома...

- Пьер! - позвала я, надеясь, что сейчас прибежит мой верный друг, мы пойдём завтракать, а после - выступать... на Соборную площадь, где снова засияет солнце, а с балкона этого огромного храма, как обычно, на меня будет с обожанием смотреть милый Клод - мой падший Ангел- сын Божий, пленившийся красотой дочери человеческой...

Клод... Что-то с нами случилось... очень страшное...

-Клод! - со страхом произнесла я имя возлюбленного, но ответила мне только глухая тишина...

Рывком вернувшись к действительности, я широко открыла глаза... и... Рядом не было ни Клода, ни Пьера, ни даже Джали. А вместо моей бедной, но уютной комнаты - сырые и холодные стены темницы.

Присев на своём убогом матрасе, я закричала от страха. Теперь все кончено! Но как и почему я здесь оказалась, я практически не помнила. Любимый Клод... меня поцеловал... жуткий бордель... меня мучили... Потом чей-то труп с кинжалом в спине... Все эти образы в моем сознании перепутались и слиплись в одну какую-то страшную, бесформенную красно-серую массу, и я толком не могла ничего понять...

Тут оконце камеры с лязгом открылось - это тюремщик принес мне кусок хлеба и кружку воды.

- Будьте любезны, сударь! - в отчаянии обратилась я к нему. - Скажите, что со мной теперь будет?

- Почем я знаю? Это решаю не я, но будь моя воля, я бы тебя четвертовал, дьяволица!

- Что же я сделала, монсеньор?

- Ха-ха! Ну ты, девка, даёшь! Ты, правда, не помнишь, что ли, или дурой прикидываешься?

- Честное слово, не помню...

-Так вот. Любовничка ты своего пришибла, нож ему в спину всадила! И не кого-нибудь, а Феба де Шатопера, капитана королевских стрелков! Понимаешь, что тебе теперь светит? Ха-ха!

Наконец, моё сознание восстановилось полностью, и вся картина прояснилась до мельчайших деталей!

-Какой ужас! - вскрикнула я, закрыв лицо руками...

Тем временем грубый мужик уже ушёл, а я осталась наедине со своими мыслями...

Клод убил Феба моим кинжалом, чтобы защитить меня - и скрылся с места преступления. Но я должна всем говорить, что убила я... Главное, чтобы Клода ни в чем не заподозрили... А я только защищалась. Эти мысли я повторяла, как молитву, пока они плотно не засели в мою голову.

Но где же Джали? Неужели она потерялась?

-Простите, сударь, - обратилась я к тюремщику. - Вы не знаете, где моя коза?

- Где надо! - развязно ответил тот. -Её ведь тоже вроде судить будут.

-Вы, что, шутите?!

- Какие уж тут шутки! Она ведь у тебя и не коза вовсе, а демон с рогами.

Мне стало ещё страшнее. Все это казалось какой-то нелепой фантасмагорией!

Мысли в моей голове закипали, бурлили и лопались, как пузыри на кипящем бульоне... Жизнь казалась бесконечным кошмаром, от которого невозможно очнуться, и постепенно я сходила с ума. Людей я почти не видела, если не считать тюремщика и представителей закона, которые явились меня допрашивать.

Так прошло более месяца.

***

Однажды- какое время суток было, я сказать не могу, потому что надо мной нависли вечные сумерки- засов двери моей камеры с шумом открылся, я увидела какого-то человека в сопровождении охранника. Впустив визитера в мою камеру, охранник скрылся, а гость бросился ко мне с радостным криком:

- Эсмеральда!

- Пьер! Милый мой!!! - радостно воскликнула я, узнав дорогого друга.

Не помня себя от радости, я бросилась к нему на шею, и мы замерли в долгом объятии.

- Никогда мы ещё не были так близки! - грустно улыбнулся он, не сводя с меня нежного, любящего взгляда, влажного от слез.

Мы немного помолчали.

-Не понимаю, как ты тут оказалась! - горестно воскликнул Пьер.

- По своей глупости, дорогой!

- Мы все чуть с ума не посходили! -продолжал он. - Весь Двор Чудес сбился с ног! Король Клопен, твой дядя Анхель, все остальные... не говоря уж обо мне! Я уж и стихи-то все свои забросил, и поэмы, и философию... Даже есть перестал... Пропало моё солнце! А вместе с ним - милая Джали! Я, как дурак, бродил по городу, спрашивал про вас всех и вся... Один горожанин сказал мне (с очевидным намерением подразнить меня), что встретил тебя в тот вечер около моста Святого Михаила в обществе какого-то офицера... Но я не поверил... Ты ведь не такая...

- К сожалению, это была я, Пьер...

- С Фебом?!

- Да, - тяжело вздохнула я и все рассказала другу, опустив, разумеется, тот факт, что настоящим убийцей стал Клод...

- Вот же гад! - заскрежетал зубами Пьер, браня капитана. - Я бы ноги ему выдернул! А ты все правильно сделала! Моя храбрая пчёлка наконец-то пустила в ход свое жало...

- А ты знаешь, что происходит с пчелкой, когда она разит врага? Она ведь и сама погибает, - вздохнула я. - Похоже, меня ждёт виселица!

-Из-за этого урода?! Ну уж нет! Мы не допустим! - горячо возразил Пьер.

- Кто это "мы"?!

- Мы с мэтром Клодом! Это ведь он помог мне тебя найти!

- Что с ним?! - вспыхнула я, услышав имя любимого. - Он в порядке, скажи мне!

- Да не очень-то... - честно признался мой друг. - Он с головой погрузился в твоё дело... Извелся весь, стал тенью самого себя...

- Ах! Бедненький!

- Это вполне естественно, если учесть, как он к тебе относится...

Я залилась густой краской и опустила голову.

- Завтра состоится суд, на котором решится твоя судьба... Я буду там в качестве свидетеля со стороны защиты. Отец Клод войдёт в коллегию судей! Ты не будешь одинока! - сообщил Пьер.

- Спасибо вам обоим.

-Так что не робей и не складывай свои крылышки!

- Хорошо, - улыбнулась я.

- Завтра увидимся.

- До завтра.

Пьер направился к выходу, за которым его ждал охранник, и скрылся из вида.

...Визит дорогого друга разорвал вечные сумерки, окутавшие мою душу, и стал лучом неземного света, озарившего этот плен тоски и безнадежности.

Впервые за все это время я почувствовала себя сильной и уверенной и спокойно заснула.

Дело о "мрачном монахе"

На следующий день меня привели в зал суда. Я была очень слаба, худа, одета в рубище, с цепями на руках, но чувствовала себя королевой - ведь я увижу того, за кого отдала бы свое тело, жизнь, душу!

Войдя в красивый зал, украшенный большим Распятием, я сразу увидела любимого среди других почтенных мужей из судейского состава. Его чёрная сутана ярко подчеркивала мертвенную бледность лица. Вид у него был утомленный, как будто он не спал несколько ночей. Он сильно изменился, волосы поседели больше, но и в таком виде он оставался для меня прекрасным.

Эта встреча, пусть и при таких обстоятельствах, возымела на меня магическое действие. Голова у меня закружилась, глаза заволокло туманом, а сердце забилось так радостно и часто, что стало тяжело дышать... Он тоже смотрел на меня- влюбленно, печально и как будто растерянно и, ловя его взгляд, я не чувствовала землю под собою...

"Мне нельзя на него смотреть, - думала я. - Иначе они обо всем догадаются".

Да, Судьба жестоко посмеялась над нами! Мы теперь сообщники в невольном преступлении, связанные не только любовью, но и кровью... Только мы по разные стороны баррикад: я - ничтожная обвиняемая, жалкая узница, а он - один из моих судей- такой могущественный, властный и грозный!

Меня усадили рядом с Пьером, с которым мы обменялись ласковыми улыбками. Джали, прикованная цепями к скамье, встретила меня радостным блеянием, а я грустно улыбнулась ей и нежно погладила по головке.

-Цыганка Эсмеральда! - обратился ко мне королевский прокурор Жак Шармолю. - Признаете ли Вы себя виновной в колдовстве, распутстве и убийстве капитана Феба де Шатопера, которого закололи в ночь на 29 марта?

- Господин прокурор, - ответила я, гордо вскинув голову. - Я отрицаю все обвинения, кроме последнего. Что касается господина де Шатопера, то я вынуждена была ранить его в целях самозащиты, но я не хотела его смерти.

- А Вы признаете то, что приручили демона, который в образе домашней козы смущает добрых парижан своими бесовскими штучками?

- Вот ещё! - вспыхнула я. - Какая чепуха! Джали, ты слышишь, они говорят, что ты демон!

- Не смейте болтать со своим демоном, мадемуазель, а лучше расскажите нам все, что знаете.

- С радостью, - ответила я, встав с места и пройдя на середину зала. - Итак, милостивые государи, что именно вы хотите услышать?

- Только правду!

- Итак, я девушка из цыганского племени, Эсмеральда, 16 лет. Если вам это важно знать, я со своим табором прибыла в Париж в прошлом году. Тружусь уличной артисткой, дарю радость людям, чем и зарабатываю себе на жизнь... и веселюсь. Ведь, когда даришь радость другим - и сама веселишься, не правда ли! Но, уверяю вас, уважаемые господа, я совершенно не знакома с колдовством - и не знаю ни единого заклинания. Все, что умеем я и моя маленькая козочка, - это забавные трюки. Пьер Гренгуар- мой друг и ассистент- может легко подтвердить это!

- Чистая правда! - крикнул с места Пьер.

- Хорошо, - сказал судья. - Что Вы скажете про обвинения в распутстве, мадемуазель Эсмеральда?

- Что я скажу?! - вспыхнула я. - Да это просто возмутительно! Клянусь чем хотите, я невинна.

- Ха-ха! - раздались насмешливые голоса из толпы.-А что ты тогда делала в борделе?

- Меня заманил туда господин Феб де Шатопер.

Снова раздался хохот, в ответ на который, я подняла голову ещё выше.

- Поясните, пожалуйста, какие отношения Вас связывали с потерпевшим?

- Нынче зимой, 6 января, господин Феб отбил меня от хулиганов, и я нашла его очень милым, галантным молодым человеком. Мы так и расстались, но 25 марта увиделись снова. Господин Феб пригласил меня на свидание, и через 3 дня я пришла...

Дурные воспоминания накрыли густой волной, но, переведя дыхание, я продолжала:

- Я думала, мы просто погуляем. А он привёл меня к мадам Фалурдель, мне там очень не понравилось. Я сказала ему, что ухожу домой. Феб был сильно пьян, он разозлился и попытался...

Я запнулась и покраснела.

- То есть Вы, уличная цыганка, обвиняете дворянина Феба де Шатопера - капитана королевских стрелков, что он попытался над Вами надругаться?

- Не обвиняю, а говорю правду.

- Что было дальше?

- Дальше... Мы боролись и оказались на полу. И тут я достала из-за пояса свой кинжал, которым ударила обидчика в спину.

- Зачем Вы носите оружие?

-Чтобы защищаться.

- Вам больше нечего сказать?

-Нет, Ваша Честь.

- Хорошо. Присаживайтесь на место.

Торжествуя, я вернулась на скамейку.

***

- Приглашаются свидетели со стороны обвинения.

Тут в зал вошла карга Фалурдель, да не одна, а с тем же самым мальчуганом (который, правда, был уже гораздо менее чумазый и лохматый) и, увидев меня, с ходу завопила:

— Ах, вот она! Эта ведьма! Узнаю её и её козла!

- Вы уверены, мадам? - обратился к ней некто из судебной коллегии.

- Абсолютно, монсеньор! Это все такая же правда, как то, что я мадам Фалурдель с моста Святого Михаила, где я живу уж 40 лет, аккуратно платя пошлины, оброки и подати. Теперь я — бедная старуха, а когда-то была красивой девушкой! Сейчас только и могу - дарить счастье другим... Однажды вечером я пряла около двери. Стучат. Спрашиваю — кто там? Кто-то ругается. Отворяю, входит красивый офицер. Вот что он мне сказал: "Дай нам келью святой Марты". Это моя верхняя комната, самая чистая из всех. Он мне дает экю. Я прячу экю в ящик и говорю: "Завтра куплю себе требухи на живодерне в Глориетте". Офицер был такой красивый, как настоящий аристократ... эх, была бы я моложе, этак, десятка на 3... И, как Вы понимаете, юноша был не один, а с красивой молодой девушкой — куколкой, которая засияла бы как звездочка, если бы ее приодеть. С ней был козел, большой козел, вот этот! Это заставило меня призадуматься. До девушки мне дела нет, но вот козел... Не люблю я этих животных — у них борода и рога. Как будто мужчины. Да и пахнет шабашем. Однако я ничего не говорю. Я получила экю. Ведь я

правильно рассудила, господин судья? Я проводила девушку и капитана наверх и оставила их одних, то есть с козлом. Сама же возвратилась вниз и снова принялась за пряжу. Надо Вам сказать, что дом мой двухэтажный и задняя сторона его обращена к реке, как у прочих домов на мосту, и окна из первого и второго этажа выходят прямо над водой. Ну вот, я принялась было за пряжу, и, не знаю почему, мне вдруг тревожно стало. Козел этот мне сразу не понравился, да и девушка показалась мне несколько странно одетой - еще и кинжал за поясом. Выглянула я в окно, а там мрачный монах - ходит под окнами, точно ополоумевший... То наверх смотрит, то глаза долу. А сам весь черный, в плаще и шляпе, глаза только, как угли, горят. Ну, думаю, демон, наверное. Решила я лечь спать, зашла к себе в комнату, и вдруг слышу наверху крик, что-то падает на пол, и затем открывается окно. Я бегу к своему окну, которое как раз под верхним, и вижу, как мимо меня мелькает какая-то черная масса подбегает к берегу, садится в лодку и уплывает. Это был тот призрак, одетый священником. Светила луна, и я его очень хорошо рассмотрела. Он поплыл в сторону Ситэ. Тогда, вся дрожа, я зову ночную стражу. Солдаты вошли, и так как они были навеселе, то, не зная, в чем дело, в первую минуту стали бить меня. Я им все объяснила. Мы идем наверх — и что же находим? Комната вся залита кровью, офицер лежит на полу с кинжалом в спине; девка сидит на кровати, притворяется статуей - скорчилась вся, запустила пальцы в свои длинные волосы и не шевелился (самой, видать, страшно стало, что натворила), а козел мечется в испуге.

"Вот так история, — говорю я, — теперь целых 2 недели не отмоешь пол. Придется скоблить — ужасно!" Бедного молодого человека, офицера, унесли, а девицу с козлом увели куда следует. Девка еще говорила, что защищалась, да только ей не поверил никто. Подождите. Самое худшее то, что, когда я на другой день хотела взять экю, чтобы сходить за требухой, я на его месте нашла сухой лист. Шарль, мой внук, не даст соврать!

Старуха умолкла. Ропот ужаса пробежал среди слушателей.

— Привидение, козел — все это пахнет колдовством, — заметил один голос из толпы.

— А этот сухой лист! — добавил другой.

— Нет никакого сомнения, — заключил третий, — Это колдунья, у которой стачка с "мрачным монахом", чтобы грабить офицеров.

Слушая речь старой ведьмы и замечания этих людей, я холодела от ужаса! Эта карга увидела Клода!

— Премного благодарю, — сказал прокурор. — Прошу господ судей не терять из виду, что при обвиняемой был кинжал, которым она и убила офицера.

-Честные девушки не носят с собой оружие, - заметил некто из толпы.

- Мадам Фалурдель, - продолжал прокурор.- Принесли ли Вы с собой сухой лист, в который превратился экю, данный Вам офицером?

— Да, милостивый государь, я его нашла. Вот он.

Судебный пристав передал засохший лист одному из судей, который зловеще кивнул головой и передал лист председателю, тот препроводил его прокурору церковного суда, и улика обошла весь зал.

— Это березовый лист, — сказал мэтр Жак Шармолю. — Новое доказательство колдовства. Что скажете, мэтр Клод? Вы ведь эксперт в области колдовства...

— И верно, происшествие довольно необычное, - спокойно заметил мой возлюбленный, аккуратно взяв лист своей нежной рукой. - И впрямь похоже на чародейство...

- Да-да! - возбужденно заегозил маленький Шарль, воодушевленный новым для себя приключением. - Это дьявол-монах стащил нашу монетку.

- Откуда Вы знаете? - поинтересовался мой любимый.

- Да я сам его видел. Как вот Вас сейчас вижу!

И указал пальцем в Клода. Я обмерла.

- В самом деле, молодой человек, Вы видели этого демона? - невозмутимо спросил Клод. - В таком случае, не могли бы Вы рассказать нам, как он выглядит?

- Ну, он такой большой, страшный, клыки изо рта торчат, глаза кровью налиты, и рога на голове! Вот такие!

Вошедший в раж фантазер помог себе жестом.

Невольно вообразив Клода в таком виде, я чуть не расхохоталась. А обменявшись с ним взглядами, мы оба почувствовали, что просто давимся от смеха, несмотря на всю серьзность момента. Самое главное, этот юный лгун его не видел, а просто сочинял на ходу... Что было огромным счастьем!

-Что случилось потом? - устало спросил мой возлюбленный.

- Да Вы, верно, сами знаете! - расхохотался шалун. - Он стащил экю и вознесся!

И Шарль жестом изобразил полет.

- Ладно-ладно, месье Шарль, - добродушно улыбнулся Клод. - Я вижу, что Вы очень умный молодой человек. Между тем, мне сдаётся, что это именно Вы украли у своей бабушки монету, заменив её сухим листом. Пожалуйста, если Вас не затруднит, отдайте нам то, что что лежит у Вас в кармане.

Это был серьёзный момент, потому что Клод говорил наугад, ведь если даже мальчишка действительно украл экю, тот мог там и не находиться! Но нам невероятно повезло -Клод, буквально, ткнул пальцем в небо...

Заметно понурившись и пройдя через весь зал, юный Шарль вынул из своего кармана злосчастный экю и с виноватым видом положил его на судейский стол.

- Благодарю, - ответил Клод, и его лицо вновь приняло суровое выражение. - Итак, сознаетесь ли Вы в том, что сами украли эту монету у Вашей бабушки и заменили её высохшим листом?

- Да, монсеньор, - кротко ответил юный воришка. - Это сделал я.

- Вы поступили очень дурно.

-Простите, монсеньор.

Гул удивления разнесся по залу. Маленький плут, густо покраснев, бросился к бабушке, от которой получил хорошую затрещину со словами:

- Ишь ты, паразит, грабить меня вздумал!

- Как видите, достопочтенные господа, - торжественно объявил Клод, демонстрируя публике и лист, и монету. - Прямо сейчас, на наших глазах, загадка с заколдованным экю разрешилась самым неожиданным и в то же время таким понятным образом!

Жак Шармолю, жаждавший именно магии и потому явно разочарованный произошедшим, наградил Клода грозным взором.

- И все-таки она ведьма! - злобно крикнула злая старуха.

- Ведьма! Будь ты проклята! - загудела толпа.

- Как вы все только что убедились, я невиновна! - торжественно объявила я.

- Предположим, загадка с экю разрешена, но вот как быть с тем монахом? - озадаченно спросил прокурор. - Дело в том, что потерпевший капитан Феб де Шатопер тоже упоминал этого "мрачного монаха"...

- Феб де Шатопер?! - взвилась я, вскакивая с места. - Разве он не умер?!

- Молчи, женщина! - прикрикнул на меня Шармолю.

- Сжальтесь, сударь, -взмолилась я. - И скажите мне, что с господином де Шатопером?!

- Он умер! Ты довольна?! - снова закричал Шармолю и, выдохнув, продолжил. - Но, прежде, чем умереть, он дал очень важные сведения. А именно в своем показании, записанном у его изголовья, убитый офицер заявил, что в ту минуту, когда к нему подошел человек в черном, у него мелькнула мысль, не демон ли это. Этот человек уговаривал его сойтись с обвиняемой и на замечание, что у него, капитана, нет денег, дал ему экю, которым офицер заплатил Фалурдель. Стало быть, этот экю - все же бесовская монета.

По залу снова прокатился гул.

Я вопросительно взглянула на возлюбленного, а он пребывал в полном шоке, ужасе и недоумении. Губы его дрожали, и он был бледен, как мел!

Представив Клода в роли сводника, что было слишком даже для самого извращенного ума, я хотела было вскочить с места и проклясть ненавистного Феба последними словами, но Пьер, что есть силы, удержал меня за руку.

- Успокойся, дорогая!

- Это вранье! - закричала я. - Гнусное вранье! Как он посмел?!. Это грязная клевета!!!

- Клевета на кого, мадемуазель? - уточнил один из судей. - На Вас или на мрачного монаха?

- На меня! - спохватилась я. - Никакого монаха не было! Клянусь, я была одна.

- А кого же, по-Вашему, видела мадам Фалурдель?

Я бессильно уронила голову.

- Не знаю...

- Минуту, - заметил мой возлюбленный, снова овладев собой. - Очень даже вероятно, что этот "мрачный монах" действительно существует, но он - демон, а не человек. Исходя из этого, понятно, почему его видела мадам Фалурдель, ведь, как нам известно, духи могут принимать человеческий облик. Верно, мадам Фалурдель?

- Истинная правда, монсеньор! - живо согласилась старуха. - У нас так и случилось!

- Вот видите, - продолжал мой любимый со свойственным ему красноречием. - Зачем "мрачному монаху" понадобилось бы красть экю?! Для него это слишком низко. О, у него была добыча получше - грешная душа Феба де Шатопера, погрязшего в бесконечном пьянстве, кутежах и прелюбодействе! Этот грешник, наконец, получил свое, когда демон в образе монаха заманил его будто бы на свидание с красивой девушкой, то есть с подсудимой, а сам вонзил в него нож и утащил его в ад!

- Стало быть, мэтр Клод, - переспросил судья. -Вы хотите сказать, что капитана заколол именно демон, а не цыганка?

- Именно так, я склоняюсь к версии, что капитана убил этот "мрачный монах", а девушка невиновна!

"Боже, он губит себя!" - с ужасом подумала я, глядя на любимого с бесконечным ужасом и обожанием.

- А почему тогда "мрачный монах" использовал в качестве орудия преступления именно её кинжал? - спросил Шармолю.

- Не могу знать, - спокойно ответил Клод. - Возможно, моя версия не так сильна, как хотелось бы, однако прошу сторону защиты приобщить мои показания к данному делу.

Я сидела, словно окаменев, и в глазах застыли крупные слезы. Ещё немного- Клод выдаст себя и попадёт на виселицу.

- Ну и дела, - качал головой изумленный Пьер.

Кажется, он все понял или, по крайней мере, догадывается...

- Сжальтесь надо мной, монсеньор Клод! - разрыдалась я. - Я же сказала, что я сама убила офицера, а не кто-то иной!

При этих словах Пьер нежно погладил мне руку.

- Моя подзащитная сильно взволнована, - заметил адвокат. - поэтому к данному вопросу мы еще вернемся.

- Принимается, - согласился Шармолю. - В таком случае, сейчас мы приступаем к допросу второй подсудимой!

***

Тогда они начали мучить Джали...

Жак Шармолю заговорил:

— Если угодно, господа, мы приступим к допросу козы.

Между тем прокурор духовного суда воскликнул:

— Если злой дух, который вселился в эту козу и который не поддается никаким увещеваниям, будет продолжать упорствовать в своих кознях, — если он ужаснет ими суд, то мы предупреждаем его, что мы будем вынуждены прибегнуть против него к виселице или к костру.

У Пьера выступил холодный пот, Шармолю взял со стола мой бубен и подал его особенным образом козе, спрашивая ее:

— Который час?

Коза посмотрела на него своим умным взглядом, подняла золоченое копытце и ударила 7 раз. Действительно, было 7 часов. Движение ужаса пробежало в толпе.

Пьер не выдержал.

— Малышка губит себя! — крикнул он. — Вы ведь видите, что она не понимает, что делает.

— Месье, прошу тишины, — резко приказал пристав.

При помощи такого же маневра с бубном Жак Шармолю заставил нашу Джали проделать еще несколько подобных фокусов, касавшихся дня недели, числа месяца, года и т. д., — словом, заставил козу проделать все, чему парижский зритель уже был свидетелем. И, что самое обидное, те же люди, которые сотни раз аплодировали нам на площади, теперь нас боятся.

Впечатление получилось еще более сильное, когда королевский прокурор, высыпав на пол из мешочка, висевшего у Джали на шее, содержавшиеся в нем подвижные буквы, заставил козу копытцем сложить из рассыпанной азбуки роковое имя: "Феб". Колдовство, жертвой которого пал капитан, казалось неопровержимо доказанным, и в глазах всех я, столько раз очаровывавшая прохожих своими танцами, превратилась в ужасную ведьму.

- Как видите, - заключил прокурор. - Прежде, чем убить капитана, ведьма навела на него порчу.

-Будь ты проклята, цыганка! - зазвучали злые голоса.

- По-моему, её вина вполне доказана! - торжественно объявил Шармолю.

***

- Однако же, я считаю необходимым выслушать сторону защиты, - объявил председатель.- Слово предоставляется адвокату подсудимой.

- Благодарю, Ваша Честь! - сказал адвокат, поднявшись. - У меня есть свидетель - мэтр Пьер Гренгуар. Слово предоставляется ему.

Адвокат сел, а Пьер, проворно вскочив, выбежал на середину зала, на место для выступлений - и, весь возбужденный от волнения, начал свою речь.

- Милостивые государи! Мне столько нужно вам сказать, однако постараюсь быть кратким... Девушка по имени Эсмеральда обвиняется в ужасных вещах: в колдовстве, блуде и убийстве.

Я, Пьер Гренгуар, имеющий счастье быть ее лучшим другом, намерен доказать всем вам, что она, такая несравненная и непорочная, никак не может быть виновна в этих ужасных вещах.

Начну, пожалуй, с колдовства. Все эти фокусы, которые она вам показывала, и в некоторых из которых я имел удовольствие быть ее ассистентом, - это всего лишь ловкость рук, копыт... и талант нашей учёной козочки. Если вам угодно, милостивые господа, я мог бы с радостью раскрыть вам секрет каждого из этих трюков - и пусть ореол волшебства при этом неизбежно исчезнет - невиновность Эсмеральды и Джали станет вам очевидна. Что касается фокуса с именем "Феб", который только что продемонстрировал нам почтенный господин Шармолю, спешу вас заверить, что этому фокусу обучил козу лично я - за пару месяцев - и этот номер мы демонстрировали на площади десятки раз! Замечу, что слово "Феб" означает в данном случае вовсе не имя покойного капитана, а название солнца! Ведь именно солнце дарит нам всем радость и жизнь! Так что мы вовсе не думали наводить на офицера порчу. К тому же, Эсмеральда, как я знаю, даже гадать не умеет!

Пьер перевёл дыхание, а толпа одобрительно загудела.

- Далее я перешёл бы к теме распутства. Итак, могу поклясться, добродетель Эсмеральды могла бы сравниться с добродетелью монахинь. И даже я, её муж, повенчанный с ней по цыганскому обряду (это произошло как раз 6 января), ни разу не прикасался к ней, клянусь вечным спасением! В целомудрии этой девушке нет равных! И если даже Эсмеральда оказалась в тот роковой вечер в компании этого гнусного развратника - Феба де Шатопера- то у неё были чистые и честные намерения!

В толпе захохотали, а Пьер нахмурился:

- Поверьте, господа, я знаю, что говорю! Даже обитатели нашего славного Двора Чудес не смеют покушаться на её чистоту. Как известно, Эсмеральда носит амулет непорочности, который помогает лишь невинным девушкам.

- Амулет... - послышалось в толпе. - Магия...

- И верно, - подал голос прокурор. - Это явное колдовство! Что скажете, мадемуазель?

Пьер, похоже, немного перестарался, но я поспешила взять ситуацию в свои руки:

- Спешу уверить Вас, господин прокурор, что это украшение- вовсе не магическая вещь. Это подарок моей покойной матушки. Она подарила мне его перед смертью, и я никогда его не снимаю. Что же касается невинности, то это самое большое сокровище девушки, которое она может подарить лишь тому, кого по-настоящему любит, не правда ли?

Произнося эти слова, я силилась не встретиться взглядом с Клодом...

В толпе прогремели аплодисменты.

- Вы любите кого-то, мадемуазель? - спросил один из заседателей.

- А это моя тайна, монсеньор, - торжественно объявила я, залившись краской.

- И это не покойный капитан Феб? - уточнил один из судей.

- Нет, монсеньор. Я его достаточго плохо знала, видела всего лишь 3 раза, а при встрече со мной господин де Шатопер и вовсе проявил себя самым ужасным образом...

- И потому Вы его закололи? - осведомился прокурор.

- Клянусь Вам, монсеньор, я этого не хотела, я просто защищалась, и очень сожалею о том, что случилось. Я не хотела ему зла, клянусь!

- Почему же при Вас оказалось оружие, мадемуазель?

- Мой дядя, герцог египетский, подарил мне его по приезде в Париж, чтобы я могла защититься от злодеев. Я очень сожалею, что мне все же пришлось применить его...

- Незаконное хранение оружия! - торжественно отметил прокурор.

Народ заволновался:

- Умная девчонка!

- Отвечает, как Ангел!

- И держится, как принцесса!

Впервые за долгое время я счастливо улыбнулась.

- Вопрос к Вам, мэтр Гренгуар, - обратился мой адвокат. - Вы видели свою жену 28 марта?

- О да, - с готовностью ответил Пьер. - Я её видел. Она была весела, красива и собиралась на прогулку. С ней была Джали- они никогда не расстаются. Эсмеральда пообещала, что скоро вернётся- и пропала. Я просто с ума сходил от волнения...

- Значит, подсудимая очень дорога Вам? - спросил судья.

- Да, - страстно подхватил Пьер. - Ведь я обязан ей жизнью!..

И Пьер со слезами на глазах поведал историю о том, как я спасла его от смерти, разделила с ним скудный кров, сделала своим партнёром по выступлениям, помогала деньгами, из-за чего Пьер разжился парой новых камзолов, превратившись из жалкого бродяги и оборванца- в востребованного артиста и поэта...

- Эсмеральда, - завершал Пьер свой рассказ. - Просто воплощение доброты, она помогает всем, кто в этом нуждается; и даже горбуна Квазимодо она напоила водой у позорного столба, хотя днем раньше тот её чуть не похитил! А как она обходительна и приветлива со всеми! У нас во Дворе Чудес все просто боготворят её и считают святой! Неужели вы думаете, достопочтенные господа, что такая девушка способна на хладнокровное убийство?

Весь зал взорвался аплодисментами. Прослезившись от переполнявших его чувств и эмоций, мой друг вернулся на свое место.

"Святая! Ангел! - кричали в толпе. - Свободу Эсмеральде! Она невинна!"

Это был мой триумф!

- Мадемуазель, значит, Вы продолжаете отрицать обвинения в распутстве и колдовстве?

-Да! - торжественно объявила я. - Всё отрицаю!

- А в убийстве капитана Феба де Шатопера?

- Признаю частично, - гордо ответила я.

- Невинна! Невинна! - кричала публика. - Свободу ей!

Обвинение трещало по швам.

Но железные щипцы правосудия никогда не выпускают свою жертву просто так! Я не стала исключением...

***

- Все это прекрасно! - заметил прокурор. - Но все мы выпустили из вида "мрачного монаха", он же - "монах-призрак"...

- А что о нем говорить? - лениво отозвался Клод. - Он демон, любому ясно. Не удивительно, что в таком злачном месте, как притон мадам Фалурдель, обитают нечистые силы.

- Не очень-то Вы вежливы, монсеньор, - разозлилась Фалурдель. - Как Вы можете обзывать притоном мой чудесный, чистый дом?!

- Как думаете, мэтр Клод, - вдруг обратился к нему Шармолю. - Зачем монах-призрак воспользовался лодкой, если он мог попросту исчезнуть, растворившишь в воздухе?

Но мой возлюбленный проявил редкую невозмутимость:

- Откуда мне знать, почтенный коллега? У демонов, как известно, свои прихоти. Одно могу сказать, что он никак не связан с этой невинной девушкой!

- А кто же накрыл её чёрным плащом? - взвилась Фалурдель.

- О чем Вы говорите, мадам? - оживился председатель.

- Я совсем забыла, господа! - старуха хлопнула себя по лбу. - Я не знала, что это важно! Я говорила, что эта девка была странно одета, так? На ней было жёлтое платье, такое, что стыд смотреть. Офицер же был одет в чудесную форму... Залюбуешься! Когда же я зашла в комнату, обнаружив убийство, то увидела вот что! Покойный капитан лежит на полу в луже собственной крови, с ножом в спине, а эта девица - сидит уже не в платье, а в невесть откуда взявшемся чёрном плаще, который не мог принадлежать бедному капитану, поскольку тот был без плаща...

- А ведь и правда, - заметил старший стражник, который арестовывал меня в роковую ночь. - На обвиняемой был чёрный плащ, но мы подумали, что он принадлежит капитану.

- Нет, не капитану, - настаивала Фалурдель. - "Мрачному монаху"!

Я замерла, устремив взгляд на Клода. Он сидел неподвижно, словно статуя.

- Что Вы на это скажете, мадемуазель Эсмеральда? - обратился ко мне председатель.

- Я продолжаю утверждать, Ваша Честь, что нас с капитаном было двое.

- На Библии поклянешься?

Я замялась, задрожала и покраснела.

- Значит, уверенности нет? - подловил меня Шармолю.

- Я уверена! Старуха лжёт.

- Вы упорствуйте? - разгневался председатель.

- Да.

- Пристав, принесите улику.

Пристав вышел и вскоре вернулся с курткой Клода, которой он накрыл меня в ту ночь. Это была катастрофа! Я смотрела на любимого и молилась, чтобы он ничем не выдал себя. Но он, казалось, окаменел.

Осмотрев куртку, судьи обменивались мнениями:

-Эту одежду, должно быть, носит высокий широкоплечий мужчина.

- И она порядочно поношена.

- Похоже, наш "мрачный монах" из плоти и крови!

- Что Вы скажете, цыганка? - прикрикнул Шармолю. - Кто Ваш сообщник, который так трогательно о Вас заботится, что одолжил Вам свою одежду? Демон, чародей или монах, нарушивший обеты?

Я дрожала всем телом, Пьер был очень взволнован, Клод продолжал пребывать в оцепенении, а толпа неистово гудела.

Эти дьяволы подобрались слишком близко к разгадке! Я должна спасти Клода, пока он не выдал себя! Над ним нависла реальная опасность, особенно если учесть многочисленные сплетни о его чародействе.

- Делайте, что хотите, бандиты! - закричала я, потеряв самообладание. - Я не скажу вам его имя!

-Значит, имя у него все-таки есть! - торжественно заметил прокурор, подловив меня на слове. - Мы найдём негодяя и добьёмся возмездия.

- Ты назовёшь нам своего любовничка, - сказал один из судей.

- Никогда! - крикнула я.

Шармолю заговорил мягко:

— Ввиду прискорбного запирательства подсудимой, я предлагаю применить пытку.

— Согласен, — ответил председатель,

Я вздрогнула всем телом.

- О, нет! - в ужасе воскликнул Пьер.

- Я должна пройти через это, - тихо ответила я другу и громко обратилась к судьям: - Хорошо, ведите меня, куда хотите, но вы ничего не добьётесь!

Заседание было прервано. Один из советников заметил, что господа судьи устали и что слишком долго ждать окончания пытки. На это председатель ответил, что должностное лицо должно уметь приносить себя в жертву своему долгу.

— Скучная, противная девчонка, с которой приходится возиться на голодный желудок! — пробурчал один судья-старик.

Пытка

Стражи приказали мне подняться, и я подчинилась, медленно направившись к страшной двери. Меня сопровождали охранники, Шармолю и священники, среди которых был мой любимый. Пьер сидел на своём месте, как каменный, устремив на меня полный слез и нежности взор. Джали жалобно заблеяла, словно понимая все.

Они меня вывели из зала суда и повели по мрачным ступеням. Миновав ужасный тёмный коридор, я была введена судейской стражей в комнату зловещего вида. В этом подземелье не было окон, не было никаких отверстий, кроме низкой, окованной железом двери. Темно, однако, здесь не было. В толстой стене была выложена печь, в которой пылал яркий огонь, наполнявший подземелье своим багровым отблеском и лишавший всякого значения жалкую сальную свечу, горевшую в углу. От железной решетки, закрывавшей печь, поднятой в это время над пылающим отверстием, на темной стене выступал ряд темных, острых, редких зубьев, что придавало печи вид сказочного дракона, изрыгающего пламя. При свете печи я увидела в комнате различные ужасные орудия, назначение которых мне было непонятно. Посередине, почти на полу, находился кожаный матрас, над которым висел ремень с пряжками, прикрепленный к медному кольцу, соединенному с таким же кольцом огромных размеров, вделанным в свод потолка. Тиски, клещи, огромные полосы железа наполняли внутренность печи и накалялись, брошенные в беспорядке на горящие угли. Кровавый свет горна освещал в подземелье массу ужасных вещей.

На кровати сидел в непринужденной позе Пьера Тортерю, тот самый, который мучил Квазимодо у позорного столба. Его прислужники, 2 низкорослых человека с четырехугольными лицами, в кожаных фартуках и холщовых рубахах, поворачивали железные орудия на углях.

Этот ад назывался допросной камерой.

Напрасно я призывала на помощь все свое мужество. Войдя в это логово, я ужаснулась.

Стража встала по одну сторону, священники и представители консистории — по другую. В углу, за столом, на котором стояла чернильница, сидел писец.

Жак Шармолю подошел ко мне с самой ласковой улыбкой.

— Ты все еще продолжаешь запираться, дитя мое?

— Да,— отвечала я уже упавшим голосом.

— В таком случае нам очень тяжело будет допрашивать тебя более настоятельно, чем мы бы того желали. Потрудись сесть на кровать. Мэтр Пьера, дайте барышне сесть и затворите дверь.

Пьера встал, ворча.

— Если запру дверь, огонь погаснет, — проворчал он.

— Ну, так не запирайте ее.

Между тем я продолжала стоять. Эта кожаная постель, на которой корчилось столько несчастных, приводила меня в ужас. Страх леденил мне кровь. Я стояла растерянная, ничего не понимая, словно оглушенная чем-то тяжелым. По знаку Шармолю эти же 2 карлика- прислужника схватили меня и посадили на постель. Они не причинили мне боли, но прикосновение этих ужасных мужланов, внушили мне такое отвращение, словно я свалилась в огромную навозную лужу, причём с большой высоты, и вся в ней обмазалась. А когда кожа матраса коснулась моего тела, я почувствовала, как вся кровь прилила к сердцу. Я окинула блуждающим взглядом камеру пыток, и вдруг показалось, что все эти безобразные штуки ожили, превратившись в летучих мышей, сороконожек, пауков, насекомых и птиц. Эти ужасные твари двинулись ко мне со всех сторон, чтобы поползти по моему телу - кусать, щипать и терзать. В ушах звенело, и мучила ужасная жажда.

— Где врач? — спросил Шармолю.

— Здесь, — глухо отозвался бесконечно дорогой мне голос, и прежнее мужество вернулось вновь.

Но напрасно я пыталась найти возлюбленного взглядом - тот словно растворился во мгле. Однако одного слова, слетевшего с его уст, было достаточно, чтобы вернуть мне иссякшие силы. О, Клод! Ты здесь, и сейчас ты увидишь, как сильно твоя Эсмеральда любит тебя!

— В третий раз спрашиваю Вас, - заговорил Шармолю. - Как зовут Вашего друга-монаха и кто он такой?

- Простите, монсеньор, но я не знаю, о ком Вы говорите!

— Вы упорствуете? — спросил Шармолю. — В таком случае я, к величайшему сожалению, должен исполнить свой служебный долг.

— С чего мы начнем, господин королевский прокурор? — резко вмешался Пьера.

Шармолю с минуту поколебался и ответил:

— С испанского сапога.

В эту минуту я почувствовала себя до такой степени покинутой Богом и людьми, что бессильно уронила голову на грудь и замерла в таком положении.

Палач и врач одновременно подошли ко мне. В то же время злобные карлики начали рыться в своем ужасном арсенале. При звоне этих страшных железных орудий я задрожала всем телом.

— О, мой Клод! — шёпотом, словно молитву, произнесла я, чтобы никто не слышал.

Затем снова погрузилась в свою прежнюю неподвижность и каменное безмолвие. Казалось, сам сатана допрашивает мою грешную душу, чтобы навсегда утащить её на самое дно своего страшного царства...

Между тем мозолистые руки злобных карликов грубо разули мою ногу, отчего я почувствовала невыразимую гадливость.

- Экая жалость! — проворчал палач, жадно пялясь на мою ногу, которая, очевидно, очень ему понравилась.

Когда мерзавцы поднесли сапог, я скоро почувствовала, как моя нога, охваченная окованными железом деревяшками, исчезла в этом ужасном аппарате. В тот момент меня охватила нечеловеческая ярость.

— Снимите с меня эту дрянь, мерзкие животные! — заругалась я, крича страшным голосом.

С этими словами я попыталась вскочить, броситься на ненавистного Шармолю и вцепиться ногтями в его седые волосы, но тяжелый дубовый обрубок, окованный железом и надетый на мою ногу, помешал мне сделать это, из-за чего я вынуждена была замереть, словно пристукнутая муха.

По знаку Шармолю меня снова положили на постель, и грубые руки привязали к моему поясу ремень, свисавший с потолка.

— В последний раз: назовите нам своего сообщника, — попросил Шармолю со своей невозмутимой медоточивостью, которая просто выводила из себя! Этот мерзавец наслаждался, издеваясь надо мной!

— Ничего я тебе не скажу, харя антихристова! - зарычала я с ненавистью.

- Зачем же так грубо? Я просто выполняю свой долг.

- Только не надейся, что я буду тебе в этом помогать! - торжественно произнесла я, пронзив его взглядом.

- Ты продолжаешь отрицать существование своего сообщника? - не отставал Шармолю.

- Да, его не существует.

- Ты уверена?

— Абсолютно! Как и в том, что тебя зовут Жак Шармолю, гнусный демон!

— Начинайте! — приказал Шармолю палачу.

Пьера завернул винт, сапог сжался, и, к своему стыду, я завопила от нестерпимой боли, как стадо резаных свиней.

— Остановитесь, — приказал Шармолю палачу и обратился ко мне: - Сознаешься?

- Погодите! - охрипшим голосом выдавила я. - Дайте вздохнуть!

Шармолю дал знак, палач ослабил сапог, и в эту секунду я приняла очень сложное, но единственно верное решение, которое подсказала мне сама любовь.

- Ты победил, Шармолю, изнемогая произнесла я. - И я сознаюсь во всем!

- В чем именно, дитя моё? - елейным голосом спросил мой мучитель.

- Скажи, пусть записывают, - приказала я, чувствуя себя победительницей, несмотря на весь ужас момента.

— Писец, пишите, - потребовал Шармолю. - Слушаю тебя.

- Итак, - с жаром начала я. - "Мрачный монах", в самом деле, существует! Но я не могу назвать его имя, потому что он не из этого мира. Он - сам дьявол, принявший облик монаха, которому я продала свою душу и отдала тело. Слышите, я злая колдунья, а мой любовник - сам дьявол! Я завлекла капитана Феба, чтобы принести его в жертву. Мы вместе закололи капитана, а потом дико хохотали и пили его кровь!

Я вошла в раж, и моя фантазия дико разыгралась.

— Человеколюбие обязывает меня предупредить тебя, что, повинившись, ты должна ждать смерти, — сказал прокурор.

— О, поскорей бы! - горько засмеялась я, и откуда-то из глубины полумрака, донесся тяжкий, полный отчаяния, вздох Клода...

Жак Шармолю возвысил голос:

— Цыганка, ты признаешься, что принимала участие в сходбищах, шабашах и адских колдовствах вместе с злыми духами, ведьмами и вампирами? Отвечай.

— Да, — торжественно объявила я.

— Ты видела барана, которого показывает Вельзевул в облаках, чтобы собрать шабаш, и которого могут видеть одни только колдуньи?

— Да.

— Ты признаешься а том, что поклонялась головам Бафомета, этим отвратительным идолам храмовников?

— Да.

— Что общалась с дьяволом под видом ручной козы, привлеченной к делу?

— Да.

— Наконец, ты признаешься и каешься в том, что с помощью демона и оборотня, называемого "мрачным монахом", ты в ночь на 29 марта убила некоего капитана Феба де Шатопера?

О, любимый! Ты снова превращаешься в призрака! И это все, чего я добивалась!

- Да! - бодро, почти весело ответила я, подняв глаза на прокурора и безмерно гордясь тем, как обдурила этого надутого идиота.

— Пишите, писец, — приказал довольный Шармолю. — А вы, — продолжал он, обращаясь к палачам, — отвяжите узницу и отведите ее обратно в зал суда.

Когда с меня сняли сапог, церковный прокурор осмотрел мою ногу, все еще неподвижную от боли.

— Ну, беда невелика. Ты крикнула вовремя. Еще сможешь плясать, красавица!

Затем он обратился к представителям правосудия:

— Вот наконец правосудию все ясно. Это утешительно, господа. Барышня должна отдать нам справедливость, что мы действовали со всей доступной нам мягкостью.

Приговор

По приказу Шармолю меня вернули в зал суда. Моя нога, разнесенная орудием пытки, совершенно не слушалась и сильно болела, я тащила ее, как бревно. Но физической боли я почти не чувствовала - внутри болело сильнее. При моем появлении публика нетерпеливо загудела. Джали заблеяла от радости, попыталась броситься ко мне, но, к несчастью, была привязана к скамейке.

- Как ты, милая? - Пьер бросился ко мне навстречу. - Что эти негодяи сделали с тобой?!

- Сапог, - глухо произнесла я.

- Господи! Гнусные твари!

Верный друг помог мне дотащиться до своего места, и я бессильно упала на скамью. Мучила страшная жажда.

- Дайте мне воды! - простонала я, изнемогая.

Тут какая-то добрая горожанка из толпы подошла ко мне и подала бутылку с водой. Утолив жажду, я ответила ей кивком головы и благодарной улыбкой, так как говорить уже не было сил... Я в полной мере ощутила страдания несчастного Квазимодо у позорного столба...

Тем временем Клод и Шармолю также заняли свои места за судейским столом, находившиеся рядом. Мерзавец-прокурор что-то шепнул моему любимому, с видом фарисея, искушающего Христа монетой. Клод ничего не ответил ему, лишь слегка наклонил голову и плотно сжал губы.

Тогда бесконечно гордый Шармолю торжественно обратился ко всем присутствующим:

— Подсудимая во всем созналась.

В публике раздались смешанные голоса ликования, возмущения и изумления.

— Цыганка, — заговорил председатель. — Ты призналась в колдовстве, распутной жизни и убийстве Феба де Шатопера?

Мое сердце сжалось, а из глаз потекли слезы.

— Да-да! Во всем! — закричала я из последних сил. — Мне дьявол - любовник, а черти - друзья! Танцевала я только от злости и от злости пела! Я била детей и вешала их, когда они кричали. Я заманила Феба, чтобы убить его, а чёрный монах хохотал, и мы веселились! Джали, конечно же, тоже демон, как и мой милый монах! Теперь вы довольны? Тогда убейте меня поскорей!

На последнем слове этой страстной речи я с болью выдохнула, уронив голову на грудь.

- Что ты делаешь? - в ужасе шептал Пьер, ничего не понимая.

— Господин прокурор церковного суда, палата готова выслушать Ваше заявление, - раздался голос председателя.

- Вы, что, с ума сошли?! - в отчаянии закричал Пьер, вскакивая с места.- Разве вы не видите, что эта невинная девушка себя оговорила?! Она не знает, что делает!

- Прошу тишины, месье Гренгуар, - грубо осадил его пристав. - Иначе мы будем вынуждены удалить Вас из зала суда.

В свою очередь я грубо потянула чересчур активного друга за рукав, принуждая его сесть, и Пьеру не оствалось ничего другого, как опуститься возле меня.

- Успокойся, дорогой друг! - повелительным тоном шепнула я ему на ухо. - Я точно знаю, что делаю.

- Ты же убиваешь себя и Джали! И все ради него?! - догадался Пьер, метнув суровый взгляд в Клода, который, впрочем, этого не заметил, так как сидел без движения, уронив голову на руку...

- Молчи! - в ярости прошипела я. - А если кому скажешь...клянусь всеми святыми, даже с того света я вернусь к тебе и разорву на части!

Мой друг пытался что-то ответить, но ему не позволили.

- Мэтр Гренгуар! - снова раздался громовой голос пристава. - Последнее предупреждение!

Пьер осекся и, испустив тяжелый вздох, понурил голову.

Шармолю извлек тетрадь ужасающих размеров и начал зачитывать мне приговор на латинском языке, очень долго и нудно, но с энергичной жестикуляцией. Но вдруг остановился на полуслове и, внезапно перейдя на французский, воскликнул с величайшим изумлением:

- Смотрите, сам сатана вмешивается в этот процесс!

Все обернулись и увидели, что наша Джали копирует Шармолю, как она всегда это делала на парижской площади, под безудержный хохот толпы. Дразня прокурора, она двигала головой и передними ножками, пытаясь повторить его движения. Но сейчас всем было не до шуток, и то, что раньше казалось людям невинным, хотя и очень искусным, трюком, превратилось теперь в несомненное доказательство моего "чародейства"...

Нашей рогатой пародистке связали ножки, и Шармолю продолжил свою речь с ещё большим энтузиазмом. Казалось, этой пустой латинской тарабарщине, из которой, я, естественно, не поняла ни слова, не будет предела. Но, к счастью, прокурор, наконец заткнулся, чем доставил мне невыразимое наслаждение.

Но Пьер, знавший этот язык в совершенстве, отнюдь не разделял моих чувств.

— Ох! — вздохнул мой несчастный друг, выругавшись на Шармолю. - Грязная свинья.

При этом на лице Пьера отразилось такое отчаяние, что я поняла: все очень плохо.

Тут возле меня встал адвокат.

— Говорите кратко, — жестко обратился к нему председатель.

— Господин председатель, — печально начал адвокат. — Так как моя подзащитная созналась в своем преступлении, то мне остается сказать только одно слово. Вот текст салического закона: "Если ведьма съела человека и уличена в том, она заплатит штраф в 8000 экю, то есть штраф в 200 золотых су". Угодно ли будет суду приговорить мою клиентку к уплате штрафа?

— Текст, уже вышедший из употребления, — заметил королевский прокурор.

— Отрицаю, — не сдавался мой защитник.

Вновь забрезжила надежда.

— На голоса! — посоветовал советник. — Преступление доказано, и уже поздно.

Так что собирали голоса, не выходя из зала. Судьи подавали голос снятием шапочки, все, очевидно, банально спешили поесть. При зловещем вопросе, с которым к ним шепотом обращался председатель, видно было в полумраке, как они один за другим снимали шапочки с головы.

Я старалась смотреть то на них, то на Клода, но мои помутившиеся глаза не видели уже ничего.

Затем писец начал писать и через несколько времени передал председателю длинный пергамент.

Тогда я услыхала, как толпа задвигалась, зазвенели пики, ударяясь одна о другую, а ледяной голос стал говорить:

— Цыганка Эсмеральда, в тот день, который благоугодно будет назначить королю, нашему государю, в полдень, тебя, в рубашке, босиком, с веревкой на шее, вывезут в телеге перед главным фасадом собора Богоматери. Здесь, держа двухфунтовую восковую свечу в руках, ты всенародно покаешься, и оттуда тебя перевезут на Гревскую площадь, где тебя повесят и удавят на виселице, так же, как и твою козу. Ты заплатишь исполнителю приговора 3 лиондера в возмездие за совершенные тобой преступления, в которых ты повинилась, — колдовство, волшебство, распутство и убийство дворянина Феба де Шатопера. Прими, Господь, твою душу!

Посмотрев на Клода, я заметила, что он сложил руки, чтобы не было видно, как они дрожат.

— Проклятые живодеры! - заругался Пьер. - Дорогая, что ты с собой сделала!

- Не переживай, Пьер, все идёт хорошо, - слабым голосом ответила я. - Прощай навсегда... и прости, если сможешь.

Тут подошли охранники, чтобы увести меня в камеру смертников, я безропотно подчинилась им, вместе с ними направившись к выходу. И, пока я не скрылась из виду, несчастный Пьер смотрел на меня такими влюбленными и полными слез глазами, что это нельзя передать...

Так мы прощались взглядами... Прощались навсегда...

Ты гибель моя

Меня бросили в мрачное подземелье, откуда несчастному смертнику путь только один - на виселицу или костёр, если только он не умрет прямо тут - от горя и истощения.

Стражники ушли, закрыв за собой тяжёлую железную дверь, оставили меня одну, и я очутилась в темноте, погребенная, закопанная, замурованная. Кругом царила тьма и холод смерти. Ни одно дуновение ветерка не шевелило моих волос, ни один человеческий звук не касался моего слуха, ни один луч света не достигал моих глаз. Разбитая, раздавленная цепями, сидя возле кружки с водой и куском хлеба, на охапке соломы, в луже воды, образовавшейся из капель, стекавших со стен тюрьмы, без движения, почти без дыхания, — я чувствовала себя заживо погребенной. Клод, солнце, полдень, свобода, улицы Парижа, пляски при рукоплесканиях, сладостные мечты о возлюбленном, которые дарили мне неземное наслаждение и одновременно адскую муку; затем нападение Феба, кинжал, кровь, пытка, виселица — все это еще мелькало в моей голове, как сладкий сон, внезапно превратившийся в уродливый кошмар. Но это были уже лишь смутные и ужасные образы, терявшиеся во мраке, тихие отдаленные звуки, раздававшиеся там, наверху, на земле, и не достигавшие уже глубины, где была я заточена. Добрый Пьер, Джали, обожаемый Клод, милый дядя Анхель, суровый король Клопен, - все, кто был частью моей прежней жизни, остались далеко позади. И я их никогда больше не увижу...

От этой мысли я разрыдалась - так все это было невыносимо!

Тогда я уносилась мыслями в табор, где прошло моё детство, с песнями, плясками и путешествиями, пока мы не приехали в этот проклятый Париж... Я вспомнала, как матушка Гитана предсказала мне перед смертью, что меня ждёт большое счастье и великая любовь... В одном моя воспитательница оказалась права - меня постигла великая любовь, но то было не счастье, а тяжкая кара, жестокая насмешка Судьбы. Любовь, из-за которой я здесь оказалась. Из-за которой я должна умереть... в 16 лет... Ты - жизнь моя, Клод Фролло! Но ты и гибель моя!

Смерть в 16 - это жестоко. А я столько ещё не успела... Самое главное, найти маму. А ведь Гитана уверенно говорила, что я её непременно найду... Как Гитана могла так ошибиться?! Теперь меня убьют, а мама даже не сможет со мной попрощаться, оплакать... Мама, прости меня...

Подумав о матери, которую я никогда не знала, я позвала её вслух, но она была слишком далеко, чтобы меня услышать...

Тогда я начала горячо молиться христианскому Богу, в Которого никогда не верила, ведь, кроме Него, у меня никого не осталось. Я горько жаловалась Богу на все, потому что только с Ним я могла говорить, только Он мог меня выслушать!

***

Но так было первое время. А потом моё состояние стало ещё страшнее. В этой ужасной темнице не было не только часов, но и окна, по которому я могла бы судить, день сейчас, или ночь, солнце в небе или луна... Нигде ни светильника, ни отдушины. У меня не было окон, поэтому темнота была равномерной и постоянной. Вначале я пробовала считать минуты по падающим каплям воды, но это меня скоро утомило, поэтому я довольно быстро потеряла всякий счёт времени. Оно просто застыло, став ледяной, мрачной Вечностью.

С той поры у меня постепенно началось то страшное состояние, когда я не бодрствовала, но и не спала. Со своим несчастием, в этом склепе, я уже не была в состоянии отличить бодрствование от сна, сновидение от действительности, день от ночи. Все смешивалось, дробилось, расплывалось, носилось в мыслях в каком-то тумане. Я уже не чувствовала, не сознавала, не думала, разве только грезила. Я не могла уже ни плакать, ни страдать, ни молиться. Никогда еще живое существо не стояло так близко к небытию.

В таком оцепенении, застывшая от холода, окаменевшая, я едва слышала 2 или 3 раза стук открывавшегося где-то над моей головой люка, через который не проникало даже ни единого луча света, но через который чья-то рука бросала мне корку черного хлеба. Это периодическое появление тюремщика было единственным моим общением с людьми.

Один только звук невольно занимал мой слух. Над моей головой сырость просачивалась через заплесневевший камень свода, и через ровные промежутки времени с него падали капля за каплей. Я бессознательно слушала шум, производимый этой каплей при падении в лужу возле моей подстилки.

Эта падающая капля была единственным движением вокруг, единственными часами, указывавшими течение времени, единственным звуком из всех звуков, раздававшихся на поверхности земли.

В довершение всего я часто чувствовала, как что-то холодное пробегает у меня по руке или ноге среди этой зловонной темноты, и вздрагивала. Я их не видела, но, наверное, это были крысы...

Сколько времени пробыла я в этом каземате, я уже и не знала. Я с ужасом ощущала, что с каждым моментом моя память стирается без следа, и я начинаю забывать все, даже Клода... Он казался мне сном, призраком, игрой воображения... Я уже начинала забывать, что именно из-за него и погибаю... Да и сам смертный приговор, казалось, был зачитан вовсе не мне, а кому-то другому.

Одно я помнила чётко. Однажды за мной придёт палач, чтобы меня убить, но я уже не боялась смерти, она казалась мне избавлением. Моё тело уже устало мёрзнуть и пребывать в неудобном положении. Иногда я ползала по соломе, иногда - сидела на ступеньках, иногда- стояла, прижавшись к холодной каменной стене. Но все это было чисто машинально...

Вероятно, эти тюрьмы нарочно устроены так, чтобы смертник шёл на собственную казнь, как на праздник. Ведь он оказывался убитым ещё задолго до того, как на его шее затянется петля палача...

Освяти мою могилу

Наконец — днем то было или ночью — я не знала: в этом склепе полночь и полдень были одинаково черны, — я услышала, что дверной засов сильно загремел, и сердце замерло - за мной пришли... Тут дверь камеры отворилась, и я зажмурилась от яркого света. Открыв глаза несколько мгновений спустя, я увидела высокого человека в чёрном плаще, а в руках он держал лампу, которую тут же поставил на ступеньку. Между тем, дверь уже была затворена, и мужчина приближался ко мне тихими шагами, словно боясь испугать.

- Это Вы, господин палач? - спросила я, с трудом подавляя вдруг охвативший меня животный ужас. - Стало быть, мой час пришёл?

- Эсмеральда! - ласково позвал меня знакомый голос, который я безошибочно узнала бы из тысячи других...

Память моя мгновенно прояснилась, а сердце наполнилось неизреченным блаженством.

- Неужели это ты?! - не помня себя от радости воскликнула я, вскакивая с постылой соломенной подстилки...

- Да, мой Ангел! - счастливым голосом отозвался он.

Мы отчаянно бросились в объятья друг друга, да так и простояли несколько мгновений, замерев и не смея пошевелиться, чтобы не спугнуть волшебное видение... Но оно оказалось чистой правдой...

- Неужели, это не сон? - спросила я, освободившись от объятий и пристально глядя на возлюбленного.

- Это правда, - заверил он.

- Ты, должно быть, пришёл сюда, чтобы отпустить мне грехи? - осведомилась я, уже совершенно овладев собою.

- Нет, - решительно возразил Клод. - Я пришёл забрать тебя отсюда. Иначе тебя казнят завтра в полдень.

- Полдень... Полночь... Здесь все одинаково... Кажется, я схожу с ума...

- Бедная, - с болью проговорил Клод. - Как тебе плохо! Без света! Без огня! В воде! Это ужасно!

- Мне так холодно, милый! Крысы всюду бегают! - воскликнула я со слезами в голосе. - Я устала, мне так страшно! Обними меня! Обогрей!

С этими словами я вновь прижалась к любимому всем телом и действительно задрожала от холода!

- Пойдём отсюда скорее! - и он с силой взял меня за руку.

- Ах, - спохватилась я, бессильно опускаясь на соломенную подстилку. - Мне нельзя никуда идти! Я же человека убила!

- Ты же прекрасно знаешь, что это сделал я! - горячо возразил Клод, садясь рядом со мной.

- А вот об этом ты даже думать забудь! Тебя там не было!

- Ты продолжаешь жертвовать собой ради меня! - в отчаянии проговорил он.

- Да, - тихо ответила я. - Иначе и быть не может. Потому что я люблю тебя!

- Я тоже тебя люблю... - пылко признался он. - Любовью обреченного грешника...

- О! Как же долго я ждала это услышать!

— Слушай, — заговорил наконец, мой возлюбленный, к которому вернулось странное спокойствие. — Ты все узнаешь. Я тебе признаюсь в том, в чем до сих пор едва решался признаться самому себе, вопрошая свою совесть в те поздние ночные часы, когда мрак так глубок, что Сам Бог, кажется, не видит нас. Слушай. До встречи с тобой, девочка, я был счастлив... По крайней мере, верил, что счастлив. Я был чист; на душе у меня было ясно и светло. Никто не держал голову так высоко, как я. Священники учились у меня целомудрию, доктора — науке. Да, наука была для меня всем! Она была мне сестрой, и, кроме нее, мне никого не было нужно. Между тем с летами мне стали приходить другие мысли. Не раз моя плоть волновалась, когда мне случалось видеть проходившую мимо женщину. Не раз волнение крови, которое я, безумный юноша, считал подавленным навеки, судорожно потрясало железные обеты, приковывавшие меня, презренного, к холодным плитам алтаря. Но пост, молитва, занятия, умерщвление плоти снова вернули душе господство над телом. Я избегал женщин. К тому же стоило мне открыть книгу, чтоб все нечистые помыслы рассеялись перед лучезарным сиянием науки. Через несколько минут я чувствовал, как все тяжелые мирские дела отступали все дальше и дальше, я снова становился спокойным, созерцая в душевной ясности ослепительное, но спокойное сияние вечной истины. Пока дьявол посылал, чтобы меня искушать, лишь неясные женские образы, мелькавшие мимо меня поодиночке то в храме, то на улице, то где-нибудь вблизи и лишь слегка тревожившие меня во сне, — я легко побеждал дьявола. Увы! Если победа осталась не за мной, — значит, это попустил Бог, давший неодинаковые силы дьяволу и человеку... Слушай же! Однажды...

Здесь мой возлюбленный остановился, тяжело вздохнул и, мгновение спустя, продолжил:

— Однажды я стоял, облокотясь, у окна моей кельи. Что я тогда читал?.. Теперь все перепуталось у меня в голове... Итак, я читал. Окно выходило на площадь. Я услыхал звук бубна и музыку. Досадуя, что мне мешают, я взглянул в окно. То, что я увидал, видели и другие, а между тем то было зрелище, созданное не для человеческих глаз. Там, посередине площади, — был полдень... светило солнце... плясала девушка. Девушка столь прекрасная, что Сама Дева Мария в пору Ее земной жизни не могла бы быть прекраснее!.. У нее были чудные черные глаза, в черных волосах, под солнечными лучами, загорались золотые нити. Ножки исчезали в движении, как спицы быстро вертящегося колеса. Вокруг головы в ее черные косы были вплетены золотые пластинки, сверкавшие на солнце и образовавшие на ее лбу как бы корону из звезд. Ее платье, усеянное блестками, отливало голубым цветом и все искрилось, как летняя ночь. Ее гибкие смуглые руки сплетались вокруг талии и расплетались, как два шарфа. Формы ее тела были удивительно красивы. Какое это было ослепительное создание! Оно лучезарно сверкало даже при ярком свете солнца!..

- Неужели это была я?! - в упоении прошептала я, восхищенная дивной поэмой, льющейся из самых глубин его сердца...

При звуке его слов я ощутила, как по всему моему телу разливается блаженное тепло, сердце бьётся бешено, а дыхание учащается, и кровь бежит по венам так быстро, что холод темницы совсем не чувствуется. Звук его чарующего голоса, запах ладана и елея от его волос и одежды, - все это совершенно опьяняло меня. Инстинктивно я льнула к возлюбленному все теснее, а он нежно сжимал меня в своих объятьях. Мокрые серые стены, капающая вода, вонючая солома, крысы, - все это куда-то подевалось, а мы оказались где-то в Эдеме...

Тем временем Клод продолжал свой рассказ...

- Да, это была ты!.. Изумленный, опьяненный, очарованный, я поддался искушению и смотрел на тебя. Я смотрел на тебя, пока не вздрогнул от ужаса, чувствуя, что уже не в силах противиться року... Уже наполовину побежденный, я пытался ухватиться за что-нибудь, чтобы удержаться в своем падении. Я вспомнил про те сети, которые сатана уже расставлял мне. Создание, которое я видел перед собой, было одарено такой сверхъестественной красотой, что могло быть только даром неба или ада. То не была девушка, созданная, как мы все, из земли и бледно освещенная изнутри мерцающим лучом женской души. То был ангел, но не лучезарный Ангел света, а ангел мрака и пламени. В ту минуту, как я подумал об этом, я увидел возле тебя козу — дьявольское животное: она смотрела на меня, смеясь. Рога ее при полуденном солнце горели, как огненные...

- Глупенький! - тихо засмеялась я. - Это всего лишь позолота! Джали - самое безобидное создание на свете... А я - обычная девушка, тоже созданная из земли!

- Да, - задумчиво проговорил Клод. - Но тогда все это казалось мне каким-то наваждением, ловушкой дьявола... Я уже не сомневался, что ты порождение ада, посланное мне на погибель. Я был убежден в этом. Между тем очарование действовало мало-помалу. Твои танцы кружили мне голову, я чувствовал, как колдовство овладевало мной. Все, что должно было бодрствовать в моей душе, засыпало, и, подобно людям, умирающим в снегу, я с удовольствием поддавался этому сну. Вдруг ты начала петь. Что мне, несчастному, оставалось делать? Твое пение было еще очаровательнее танца. Я хотел бежать. Невозможно. Я был пригвожден, я прирос к месту. Мне казалось, что мраморные плиты пола доходят мне до колен. Пришлось остаться до конца. Ноги у меня были как лед, а голова горела. Наконец ты, может быть, сжалилась надо мной, — ты перестала петь и исчезла. Мало-помалу ослепительное видение в моих глазах и звук чарующей музыки в моих ушах стали исчезать. Я упал на подоконник, обессиленный и неподвижный, как разбитая статуя. Разбудил меня звон к вечерне. Я встал и убежал. Но — увы! — во мне рушилось что-то, что не могло уже подняться. Явилось нечто новое, пришедшее извне, от чего я не мог спастись.

Он снова помолчал и продолжал:

— Да, с этого дня во мне поселился другой человек, которого я не знал. Я пустил в ход все средства противодействия — покаяние, молитву, работу, книги... Безумство! О, каким пустым звуком кажется наука, когда в отчаянии прибегаешь к ней с головой, полной страстей! Знаешь ли ты, что я с этой минуты постоянно видел между собой и книгой? Тебя, твою тень, лучезарное видение, промелькнувшее однажды передо мной. Но этот образ уже имел иную окраску: он был мрачный, зловещий, темный, как черный круг, долго преследующий зрение неосторожного, который прямо взглянул на солнце.

Не будучи в силах избавиться от твоего образа, вечно слыша твою песню, вечно видя перед собой твои пляшущие ножки, ощущая ночью твое прикосновение к себе, я жаждал снова увидеть тебя, прикоснуться к тебе, узнать, кто ты, убедиться, действительно ли ты походишь на тот идеал, который ты оставила в моей памяти,— быть может, разбить свою мечту о действительность! Во всяком случае, я надеялся, что новое впечатление изгладит прежнее, а прежнее мне стало невыносимо. Я начал разыскивать тебя и снова увидал. Несчастье! Когда я увидел тебя два раза, я пожелал видеть тебя тысячу раз, видеть тебя вечно! После этого как мог я остановиться на этой адской покатости? Я уже не принадлежал себе. Враг человека привязал к твоим ногам конец нити, который связал мои крылья. Я стал таким же бездомным бродягой, как ты. Я поджидал тебя на церковных папертях, за углом улиц, караулил тебя на вершине своей башни. И с каждым днем я все более и более очаровывался, приходил все в большее и большее отчаяние, все больше и больше поддавался колдовству. Я окончательно погибал.

Я узнал, что ты цыганка, египтянка... Как мог я сомневаться, что ты колдунья?! Слушай. Я надеялся, что процесс избавит меня от твоих чар. Ведьма околдовала Бруно д′Аста. Он добился ее сожжения и исцелился. Я захотел испытать это средство...

Тут в прекрасной поэме Клода зазвучали зловещие нотки, которые заставили меня вздрогнуть всем телом и отпрянуть от него, будто очнувшись...

- Неужели ты хотел уничтожить меня?! - дрожащим голосом спросила я. - Ты хотел меня уничтожить вот этой милой рукой?! О! Это невыносимо!

С этими словами я поднесла его руку к своим губам и горячо поцеловала её.

- Прости меня, - глухо произнес Клод. - Я не знал, что делать... Я был негодяем, но я не могу тебе лгать... И не буду скрывать, что я разрывался, и другая часть меня, которую я теперь так ненавижу, желала уничтожить тебя, как орудие дьявола... Последнее и самое сильное искушение, которое он для меня приготовил!

- А ведь моя вина была лишь в том, что я полюбила тебя, как только увидела...

- Полюбила?! - изумился он.

- Да, это случилось 6 января. Мы с Джали выступали на площади. Горел костёр, было много народа, а я видела только тебя. Ты так смотрел на меня, как никто и никогда не смотрел, а в твоих глазах горел такой пламень... гораздо сильнее того костра... Ты бранил меня... А я ответила тебе улыбкой, помнишь? С тех пор я уже не могла забыть твоих глаз и тебя! Ты стал моим господином!

- Я тоже помню этот день, - грустно признался мой любимый. - Я видел твою улыбку, но принял ее за насмешку, а что я мог еще вызвать? У меня уже была мысль похитить тебя. И в ту ночь я сделал попытку. Нас было двое. Мы уже схватили тебя, когда явился этот несчастный офицер и отбил тебя. Этим он положил начало своему несчастью, твоему и моему.

- О, Боже! - вздохнула я, несколько успокоившись. - Я это помню! Ты был с Квазимодо. Вы меня до смерти напугали! И я приняла тебя за демона!

На последней фразе я невольно улыбнулась.

- Клянусь, ты была недалека от истины, - тяжело вздохнул Клод.

- А все-таки, - спросила я, пристально взглянув на него. - Зачем ты решил меня похитить? Чтобы бросить в тюрьму, как ведьму, или сделать своей любовницей?

- Да если бы я сам знал! Оба эти желания боролись во мне с неистовой силой, и я не знал, которое окажется сильнее... Я совсем потерял голову...

Я снова тяжело вздохнула, а Клод продолжал свою горькую исповедь:

- Тогда я попытался запретить тебе доступ на площадь перед Собором, надеясь позабыть тебя, если ты не вернешься. Ты не обратила внимания на это запрещение. Ты вернулась.

- Да, я нарушила твой приказ... Лишь потому, что твой взгляд стал для меня смыслом жизни. Я знала, что твоя вера и сан не позволяют тебе даже заговорить со мной. Я понимала, что твой чудесный взгляд - все, на что я могу рассчитывать. Но я и не ждала большего.

- Бедная девочка! - горестно воскликнул он. - Я и не знал этого и вбил себе в голову, что ты неравнодушна к этому Фебу! Между тем, твои чары не оставляли меня... Наконец, не зная, что делать, куда броситься, я донес на тебя в духовный суд. Я думал, что исцелюсь, как Бруно д′Аст; у меня также смутно мелькала мысль, что процесс предаст тебя в мои руки и что, раз ты попадешь в тюрьму, ты уже не уйдешь от меня, что ты уже довольно долго владеешь мной, чтоб я, в свою очередь, мог овладеть тобой. Когда делаешь зло, надо делать его до конца. Безумие остановиться на полдороге, когда идешь на чудовищное дело! Завершенное преступление таит в себе безумие и радость.

Итак, я донес на тебя. С этих пор я стал пугать тебя при встречах. Замысел, который я питал против тебя, гроза, которую собирал над твоей головой, прорывалась в угрозах и вспышках с моей стороны. Однако я еще колебался. Мой план имел ужасающие особенности, заставившие меня отступать.

Может быть, я и совсем отказался бы от него, может быть, моя чудовищная мысль засохла бы у меня в мозгу, не принеся плода. Мне казалось, что от меня зависит, продолжить или прекратить процесс. Но всякая злая мысль непреклонна и требует перехода к делу. И там, где я считал себя всемогущим, судьба оказалась сильнее меня. Увы! Увы! Это она взяла тебя и бросила под колеса машины, которую я коварно соорудил!..

Все случилось 28 марта.

Он умолк.

- О, этот день погубил нас обоих! - заметила я, и голос мой дрогнул. - Я пошла на свидание с этим негодяем Фебом... Из вежливости... Точнее, от скуки и по глупости. За 3 дня до этого они позвали меня в тот богатый дом, близ Собора, чтобы я выступила перед ними.

- О, я это видел! - тяжело вздохнул мой любимый.

- ...Я идти не хотела... Но не могла не подарить людям праздник... Однако злые девушки в том доме очень обидели меня, а Феб заступился. Я почувствовала себя благодарной... и ничего больше... Я ни минуты не любила его. Поклянусь, чем хочешь!

- Я тебе верю...

- Но я была наивной дурой, Клод! Соглашаясь на свидание, я и подумать не могла ни о чем плохом. Ведь он был так галантен со мной!.. Ты мне веришь?

- Да, - горестно отвечал мой возлюбленный. - Ты так чиста и невинна - и не знаешь всей грязи, а он - ужасный развратник, который таскается за каждой юбкой!.. Как раз 28 марта ко мне явился мой брат Жан, отчаянный и неразумный юноша. Он выпросил у меня денег, якобы они с друзьями хотят помочь какой-то несчастной женщине! Как же! Знаю я его друзей! Эти пьяницы и бездельники пристали к доброму делу, как пушка к церковному алтарю!

Я невольно улыбнулась остроумному выражению про пушку и алтарь:

- Зачем же ты дал Жану деньги, если знал, что он тебя обманывает?

-Потому что я не умею ни в чем ему отказывать! - в сердцах ответил мой возлюбленный и продолжил свой рассказ:

- Конечно же, я не поверил брату и, чувствуя в тот вечер необъяснимо сильную тревогу за него, решил тайно последовать за ним, чтобы убедиться в том, что он не попадёт в какую-нибудь скверную историю, как он всегда умеет. К моему изумлению, Жан тут же встретился с Фебом - тот оказался его другом. Как я и думал, они сразу направились в таверну пропивать мои деньги! Я решил дождаться, когда они выйдут оттуда, чтобы отвести брата домой, а, когда он придёт в себя, прочитать нравоучение. Они, наконец, вышли, оба очень пьяные, особенно Жан, и то, что я от них услышал... лишило меня разума!

Они говорили о тебе... Феб со смехом и похотью на лице произнес твоё имя - хотя правильно выговорить его так и не смог... Феб самодовольно хвастался, что ты сегодня вечером ждёшь его на свидание. "Ну ты счастливчик!" - сказал ему Жан. "Потише говори! - ответил капитан. - Я не хочу, чтобы она увидела меня на улице и подошла ко мне!"

Вообрази моё состояние! Это пьяное ничтожество стыдилось тебя - женщину, которую я боготворю и ради которой готов отдать всю свою кровь, всего себя, свое доброе имя, свое спасение, бессмертие, вечность, эту жизнь и будущую!..

Клод ненадолго прервался, а затем возобновил повествование:

- Тем временем Жан уже не мог идти и упал, но я первый раз в жизни бросил брата в такой беде, последовал за Фебом, догнал его и сказал этому мерзавцу, чтобы он не смел тебя трогать! Он не узнал меня... и рассмеялся мне в лицо, сказав, что хочет всего лишь поразвлечься перед свадьбой...

Я был близок к безумию, но продолжал следовать за ним... И тут я увидел, как этот негодяй ведёт тебя и Джали в мерзкое логово Фалурдель! Ты была так прекрасна! Юная царица! Я видел, как он обнимал тебя, а ты смеялась... Это разбило мне сердце! Я забыл обо всем, когда увидел тебя! А когда опомнился, Феб тебя уже увёл... в тот дом... Что со мной было! В тот момент я сожалел, что я не король, не гений, не император, не Архангел, не Бог, чтоб иметь возможность повергнуть к твоим ногам весь мир! Но, к несчастью, я имею возможность явиться к тебе только в монашеской рясе, возбуждающей в тебе, быть может, отвращение и страх...

Эти мысли сводили с ума, я бегал кругами возле дома, представляя вас вместе... как ты расточаешь сокровища красоты и любви этому жалкому хвастуну, совершенно равнодушному к тебе!..

- О, милый, - улыбнулась я. - К счастью, я не такая дура, как ты вообразил. Я сразу поняла, куда и зачем этот негодник меня привёл, и дала ему отпор. Только сил не хватило...

- Это я понял, когда из окна выпал твой прелестный кинжал и... дальше ты знаешь...

- Ты поступил очень храбро, любовь моя! Ведь ты меня защитил!

- Храбро?! Да я поступил, как последний трус. Бросил тебя там! Хотя должен был унести с собой! А я растерялся...

- Ты же, верно, греха испугался? - догадалась я, проницательно глядя на него...

-Да... Я увидел твой взгляд, которым ты смотрела на меня... В нем было столько непорочности... и в то же время я прочёл в нем такое неутолимое желание любви, что я испугался... И бежал не столько от тебя, сколько от себя самого. Я понял, как ты любишь меня... Что я мог сделать? Если бы я привёл тебя к себе, как бы я мог противиться искушению наслаждаться тобой? снова и снова... И я никогда бы не смог с тобой расстаться...

- Тогда ты потерял бы милость Бога, - заметила я.

- Да... Я думал только о себе...

- Ты не должен себя винить. Я, в самом деле, собралась бежать домой, к Пьеру... Как ты мне и сказал. Но когда я увидела мертвого Феба, я испугалась до смерти и окаменела. Я видела убийство в первый раз, и это было ужасно...

- Да, - проговорил Клод. - Кинжал вошел глубоко. Мне кажется, я острием коснулся сердца. О, я жил тогда на острие этого кинжала!

Потом был суд, где тебя судили за моё преступление. Кроме того, я стал одним из судей, досконально изучил это дело и поклялся себе, что вытащу тебя во что бы то ни стало. Я старался разрушить призрак виселицы, которую сам же воздвиг тебе! Мы с Пьером хорошо подготовили защиту - и твой адвокат тоже...

- Это вам почти удалось, - сказала я.

- Но все пошло не так... Ты бросилась защищать меня, презренного, проклятого грешника... Я не подозревал, сколько в тебе храбрости и благородства! Ты пошла ради меня на пытку...

- Разве я могла поступить по-другому?

- О, я не предвидел пытки! - горестно произнес Клод. - Как ты знаешь, я последовал за тобой в застенок - в это волчье логово!- и считал каждый твой шаг на скорбном пути. Я увидел, что вместо ласк, которыми я мечтал осыпать тебя, я довел тебя до пытки и только уложил на кожаный тюфяк допросной камеры! Я видел, как тебя раздел и как схватил тебя своими гнусными руками палач. Я видел, как твою ножку — ту ножку, за прикосновение к которой губами я отдал бы все в мире...я видел, как эту ножку сжал ужасный сапог, превращающий члены живого существа в кровавую массу. О, презренный! Глядя на все это, я взбороздил себе всю грудь кинжалом, который держал под плащом. При крике, вырвавшемся у тебя, я вонзил в себя кинжал, и если б я услыхал еще раз крик, острие пронзило бы мне сердце! Взгляни: рана еще не зажила.

Он распахнул сутану. Действительно, грудь была словно исцарапана когтями тигра, а на боку виднелась довольно большая и плохо затянувшаяся рана.

-Они ещё кровоточат... О, любимый! Что ты с собой делаешь?! Ты же совсем измучился!

При этих словах я не выдержала и разрыдалась.

- Да, я измучился! - согласился он. - Молю тебя, сжалься! Дай минуту вздохнуть! Посыпь немного пепла на эти пылающие угли! Вытри, умоляю тебя, пот, струящийся по моему лицу! Я сделал все, чтобы заслужить твою ненависть, дитя моё, но... мучь меня одной рукой, но только ласкай другою!

Мы поднялись, и я прижалась к серой холодной стене.

- Я не хочу тебя мучить, я люблю тебя так, что эту любовь не может выразить человеческая речь... Клод... Мой Клод!.. Разве не ты хотел меня погубить меня?

- Да, хотел! Я, презренный, несчастный, я хотел этого... И я вполне наказан. Ты страдаешь, ты зябнешь, слепнешь от постоянного мрака, тюрьма давит тебя. Я же ношу тюрьму в душе. Во мне зима, лед, отчаяние, ночь...

С этими словами Клод в мольбе опустился передо мной на колени.

- О, я хочу, чтобы ты стал свободным! - с невыразимой болью воскликнула я.

- Тогда поспешим! - взмолился он, обнимая мои колени. - О, если бы ты пожелала, как мы могли бы быть счастливы! Мы бы бежали — я устроил бы твой побег, — ушли бы куда-нибудь, отыскали бы местечко на земле, где больше всего солнца, где кругом деревья и вечно голубое небо. Мы бы любили друг друга, сливались бы душами, вечно жаждали бы один другого и утоляли бы эту жажду из кубка неиссякаемой любви...

- А как же твой Бог, Которому ты так предан? - задумчиво спросила я. - Разве за это Он не покарает тебя адом?

- Я был верен Ему долгие годы. Но любовь к тебе оказалась сильнее веры и страха перед Ним! Я понимаю, что заслужил ад. Я все сделал, чтобы попасть туда. Ад, где ты будешь, будет для меня раем.

- Нет, нет! - испугалась я. - Неужели ты погубишь себя из-за жалкой цыганки, презренной уличной плясуньи? О, нет! Я такой жертвы недостойна! Я больше не хочу стоять между тобой и твоим Богом и связывать твои крылья! Я так люблю тебя - и не могу погубить! Пусть лучше я одна погибну, завтра! А ты сильный, ты исцелишься от своей страсти, как этот... Бруно д'Аст... снова обретешь покой и мир в душе, ты сможешь забыть меня - и вновь стать чистым и праведным в глазах Бога, как было до меня!

- Нет! - вскричал Клод в отчаянии. - Я не допущу этого! Умоляю тебя! Иди со мной. Поспешим. Я сказал тебе, что завтра... ты знаешь, виселица на Гревской площади всегда готова... О! Видеть, как тебя повезут на телеге! Пощади!.. Никогда я еще не чувствовал так, как теперь, до чего я люблю тебя!.. О, пойдем со мной! Завтра, завтра! Виселица! Твоя казнь! О, спасись! Пожалей меня!

С этими словами он поднялся, взял меня за руку и силой повёл к выходу.

- Нет, - в свою очередь, взмолилась я. - Как ты свяжешь свою жизнь со мной?! Которую все считают ведьмой, блудницей, убийцей? Вечный позор, вечные скитания, вечные муки совести - вот что нас ждет... Подумай... Разве такую долю ты заслужил?! Я не хочу, чтобы ты губил свою жизнь со мной! Чтобы ты страдал и разрывался между алтарем и ложем любви! Я и так запутала тебя, сбила с пути, совсем не желая этого... Но тяжелее твоих обетов... на нас лежит кровь Феба! Ведь именно из-за меня ты стал убийцей! Какой ад! Как мы сможем вечно носить его в сердце? О, я так люблю тебя, но нам двоим нет места в этом мире! Для меня все кончено, Клод, и дальше пути нет! Отпусти меня! Оставь мне мою судьбу!

- Я не могу! Ведь ты мне дороже всего на свете!

- У Авраама был сын Исаак, которого он любил больше всего на свете. Но Авраам согласился принести Исаака в жертву Богу, когда Тот попросил его об этом!

- Но ведь, как ты знаешь, Бог не принял в жертву Исаака и заменил его агнцем*, запутавшимся в кустах, - пламенно парировал Клод.

- Хорошо! Пусть я буду тем агнцем, и пусть эта жертва навсегда смоет с твоих рук кровь Феба... Я навечно унесу с собой в могилу наши ужасные тайны!

- Ты разрываешь мне сердце! - в отчаянии проговорил мой любимый, отпуская мою руку...

- Со временем ты излечишься от этой боли, - твердо сказала я. - Только, если любишь меня, прошу тебя, исполни мою последнюю волю.

Клод взглянул на меня вопросительно.

- Я ведь не настоящая цыганка... похищенный ребёнок... Я не знаю своего христианского имени, но я точно знаю, что когда-то была крещена... Послушай. Я не хочу лежать в страшном склепе с другими повешенными. Возьми моё тело, похорони его и освяти мою могилу, чтобы моя душа нашла вечный приют...

- О! Это невыносимо!

Отойдя от него, я продолжила холодным и решительным тоном:

- Сделай, что я прошу. А теперь оставь меня. Не смущай мою душу напрасными уговорами. Если же попытаешься увести меня силой, я буду кричать... Прошу тебя, оставь эти попытки. Я все решила. Прощай!

Пронзив меня полным отчаяния взором, Клод собрался уходить, но споткнулся у лестницы. Он молча высвободил ноги из складок своего одеяния, взял фонарь и начал медленно подниматься по ступеням, которые вели к двери. Отворив эту дверь, он вышел, а я в изнеможении упала на солому и разрыдалась так, что содрогнулись даже каменные стены темницы...

В шаге от смерти

Нарыдавшись до потери голоса, я ненадолго забылась сном, чему, по правде говоря, и сама удивилась.

После пробуждения первая мысль была такая: "Меня сегодня убьют!" - и невыносимый страх сковал все моё существо. По телу побежала такая дрожь, что застучали зубы, и я сжалась на убогой постели. Оказывается, я боюсь! Да ещё как! Мне сделают больно. Я буду задыхаться! В петле! Господи, помоги мне!

Бог оказался той спасительной силой, за которую ухватилось моё истерзанное сознание. Я отчаянно молилась Ему, жаловалась; просила, чтобы мне не было очень больно; чтобы Он принял меня на Небеса, хоть я в Него раньше и не верила, а к вере относилась плохо...

"Господи, Ты добрый, Ты знаешь, я была очень глупая, Тебя не знала. А теперь я Тебя знаю и сегодня к Тебе иду. Прими меня на Небеса! И Джали тоже, ведь я ее очень люблю, и мы друг без друга будем сильно скучать. Прими нас обеих, неужели в Твоем огромном Царстве не найдётся места для маленькой козочки?! Может быть, Ты даже позволишь мне увидеть сегодня матушку Гитану... она была такая добрая и так любила меня... А я никогда не отниму у Тебя Клода, хоть и очень его люблю... Ты Сам знаешь, как! А Ты береги его на земле, пока мы снова не встретимся в новой жизни!"

Такая наивная молитва лилась из моих уст обильным потоком. Я говорила Ему это - и много чего ещё, чувствуя, как мало-помалу успокаиваюсь.

Вдруг засов загремел, и я инстинктивно вдавилась в постель и закрыла глаза от ужаса, но... Кто-то осторожно дотронулся до моего плеча... Я вздрогнула.

- Не бойся, дитя моё, - проговорил чей-то ласковый голос. - Я пришёл принять твою последнюю исповедь.

Решившись открыть глаза, я увидела перед собой незнакомого священника с добрым лицом, довольно пожилого и благообразного. (По всей видимости, это был один из служителей Собора Богоматери и, следовательно, один из подчиненных Клода). Я упала перед ним на колени и горько разрыдалась от ужаса и боли...

Я каялась в грехах, пустяковых, конечно, говорила про обиды, ссоры и все такое... Про Клода, конечно же, я сказать не могла. Расставаясь с ним навечно, я очень боялась бросить на него хотя бы слабую тень.

Святой отец был очень добр, он говорил, чтобы я не боялась, что Бог примет меня в рай, только я должна идти к Нему с чистой душой и всех простить, даже врагов. В свою очередь, я клятвенно, на Библии, заявила, что ни в коей мере не повинна в грехе чародейства, и более того, во младенчестве была крещена в святой католической вере. Хотя я не знаю, как меня звали прежде, но ведь я раба Христова, чье имя Ему известно! Поэтому я робко попросила разрешение на причастие. К счастью, священник позволил, дав мне съесть облатку, символизирующую Тело Христово.

После принятия Таинств мне стало легче, и страх немного прошёл. Я не дрогнула даже, когда пришёл палач, чтобы надеть мне на шею веревку. Он также спросил у меня о последнем желании, и я робко попросила, чтобы мой амулет оставили мне (ведь, как известно, украшения смертников должны переходить палачу, тем более ладанка у меня очень красивая). Мой палач ответил согласием, и я очень обрадовалась. Потому что, хотя мне так и не удалось найти свою маму, я буду всегда "носить её на груди". Даже после смерти...

В довершение всех бед меня переодели в отвратительно короткую рубаху с открытыми плечами. Это был важный элемент глумления над молодыми и симпатичными смертницами, чьи тела, прежде, чем повиснуть в петле, должны были ещё послужить мужланам в толпе, доставив тем волну такого извращенного удовольствия, что даже думать стыдно...

***

...Меня вывели из темницы, связали руки и усадили в телегу. Свет дня стал так непривычен моим глазам, что я едва не ослепла. Рядом со мной сел тот добрый священник, а к моим ногам положена связанная Джали, которой была уготована моя же участь. Но это был еще не финал. Вначале меня повезли к Собору - каяться.

Повозка была запряжена породистой лошадью и окружена всадниками в красивых лиловых мундирах с белыми крестами. Приставы расчищали дорогу ударами булавы. Около повозки ехали члены суда, которых можно было узнать по черному одеянию и по неловкой посадке на лошадях.

Во главе их ехал мой заклятый враг - Жак Шармолю. Впрочем, я должна сегодня простить всех- и его, и Феба, и Фалурдель, и тех злобных девчонок из богатого дома, и даже вредную затворницу Гудулу из Крысиной норы... Должно быть, она будет рада моей смерти.

Чтобы не думать об этих людях, я переключила мысли на тех, кто мне дорог и кого люблю: милого Клода, Пьера, дядю Анхеля, Клопена... и даже некрасивого, но такого доброго Квазимодо, которого я видела лишь дважды и который заплатил мне слезой за глоток воды. Такое не забывают... Я сердечно молила Бога, чтобы у них все было хорошо, когда меня не станет. И, конечно же, отдельная молитва была посвящена моей маме, которую я так и не узнала, но уже полюбила. Может, и хорошо, что мы не встретились? Ей не придётся из-за меня страдать...

Телега везла меня к месту покаяния, уже собралась огромная толпа зевак, желающих посмотреть, как будут вешать колдунью. Люди стояли у окон и даже на крышах домов. Я поймала себя на мысли, что им видны мои голые ноги, и я стыдливо старалась спрятать их. Позорная рубашка предательски сползала с плеч, и я вынуждена была поддерживать ее зубами. Даже в такой момент я страдала от мысли, что чужие мужики видят меня полунагой.

Впрочем, в тот момент все, кроме стыдливости, притупилось во мне под гнетом вновь пришедшего отчаяния. Тело мое поддавалось толчкам тележки, как мертвое. Взгляд застыл, а на ресницах повисла слеза, казавшаяся замерзшей.

Толпа казалась мне грязной и серой. Отвратительный шум стоял над этим сборищем желтых платков и растрепанных волос. Смеха больше было, чем разговоров; женщин больше, чем мужчин.

Повозка въехала на площадку перед Собором и перед средними вратами она остановилась. Сопровождавшие ее выстроились в 2 ряда по бокам. Толпа смолкла. Среди этого торжественного молчания врата отворились как бы сами собой и петли их заскрипели. Тогда открылась мрачная внутренность храма, обтянутая черным, освещенная несколькими свечами на алтаре, открылась, как мрачная пещера, среди блеска освещенной дневным светом площади. В самой глубине виднелся громадный серебряный крест на черной ниспадающей завесе. Церковь была пуста. Кое-где только виднелись головы священников на хорах, и в то время, как двери открылись, из церкви донеслось громкое, мрачное, однообразное пение псалмов, которые я не понимала, потому что читались они на латыни. Понимала лишь одно: это панихида по мне...

Моя мысль и взгляд устремились в мрачную внутренность храма... Что или кого я там хотела увидеть? Я точно знала, кого... И мои губы трепетно произнесли его имя... Бесценное имя, принадлежащее тому, за кого я умирала, и кого больше никогда не увижу...

Мне развязали руки, сняли с тележки и заставили пройти босиком по мостовой до ступеней паперти. Веревка, надетая на мою шею, ползла за мной, точно змея.

Пение в церкви умолкло. Большой крест и ряд свечей зашевелились в тени. Послышались удары алебард о землю, и длинная процессия священников и дьяконов в ризах с пением псалмов двинулась ко мне. Тут мой взгляд остановился на том, кто шел первым после несшего крест и... Я громко и радостно вскрикнула. Потому что там, среди почтенных служителей Бога, я увидела его, своего друга, своего господина, свое второе "я", своего Клода!

— О, Господи! Как Ты милостив ко мне! - прошептала я в неизреченном восторге.

Это был, действительно, мой возлюбленный. Прекрасный и величественный, словно Ангел, сошедший с неба, он выразительно читал какой-то псалом, и, не понимая ни слова, я заслушивалась его голосом.

В ту минуту, выйдя на свет под стрельчатый портал, в серебряной ризе с черным крестом, Клод был так бледен, что его можно было принять за одного из мраморных епископов, сошедшего с могильного памятника, чтобы встретить у порога смерти меня, которая шла умирать, чтобы он мог жить...

Увидев любимого, я перестала что-либо замечать. Я не заметила, как мне сунули в руку зажженную свечу из желтого воска. Я не слышала прочтенного секретарем суда обвинительного акта. Когда мне велели сказать "аминь", я послушалась. Но я встрепенулась, когда Клод отделился от своих спутников и подошел ко мне один.

Тогда кровь бросилась мне в голову, и в застывшей душе проснулась стихия любви.

Возлюбленный медленно приблизился ко мне. А я поймала себя на мысли, что готова провалиться сквозь землю, стоя перед ним в таком непотребном виде. Это вогнало меня в краску.

Он сказал громко:

— Девушка, просила ли ты прощения у Бога за свои грехи?

- Да, святой отец! - не менее громко ответила я специально для толпы.

Даже в такой момент мы играли свои роли...

Он наклонился к моему уху и прошептал с мольбой в голосе (а зрители думали, что он выслушивает мою исповедь):

— Милая, пожалуйста...уйдём отсюда! Я еще могу спасти тебя!

Я отрицательно покачала головой:

— Мы обязательно будем вместе, любовь моя, но только не в этой жизни. Не удерживай меня и не горюй обо мне.

— О, ты неумолима!

- Не лишай меня последней твёрдости, не смущай мои чувства, - улыбнулась я горькой улыбкой. - Лучше подкрепи меня молитвой, проводи меня до рая и не забудь сделать то, что я велела... Обещаешь?

Тяжело вздохнув, Клод промолвил:

- Ты безжалостна не только к себе, но и ко мне.

- Ты принадлежишь не мне, а Богу, к Которому я сейчас иду. Это наша судьба. Будь сильным, прошу тебя. Ради всех святых!

Как видно, исчерпав силу убеждения и не найдя, что ответить, мой бедный возлюбленный промолчал, машинально поднял голову, и тут на его лице отразился неописуемый ужас, как будто он увидел призрака или самого дьявола. Клод пошатнулся, провел по глазам рукой и сказал чуть слышно:

- Нет... Не может быть...

Я с изумлением и страхом смотрела на него, думая, не сошёл ли он с ума.

Но тут Клод заставил себя прочитать надо мной какую-то непонятную молитву, после которой что-то запели священники, а толпа опустилась на колени. Я ничего не понимала, вся служба шла на латыни и, видимо, отчасти на греческом, а я, к сожалению, знала только французский, цыганский, и немного испанский. Да и знать о данном богослужении я вряд ли что-то могла - ведь не каждый день по тебе справляют панихиды.

Толпа подхватила молитвенное пение.

— Аминь, — торжественно произнес мой возлюбленный, и я поняла, что это последнее слово...

Усилием воли он отвернулся от меня, голова его склонилась на грудь, руки скрестились, и он присоединился к процессии. Священники, крест и свечи — все исчезло в темных воротах церкви.

Провожая его взглядом, я поняла, что потеряла его навсегда. Это был мой выбор... Верный ли? Я, думаю, да... Прощай, Клод...

Церковный хор завершал молитвы, а удаляющиеся удары алебард стражников, медленно замиравшие среди колонн на хорах, звучали как удары часов, отбивающих мой последний час.

Двери Собора остались открытыми, и была видна внутренность храма, пустая, мрачная, траурная, безмолвная, которая поглотила того, кто был для меня счастьем и светом.

Я окаменела и не трогалась с места. Все молитвы вылетели из головы, а душу заполнила чёрная боль утраты... Жизни и Клода. Впрочем, не одно ли это и тоже? Ведь он сам был моей жизнью... Только что я лишилась его, а через какую-то четверть часа лишусь и жизни... Сейчас меня посадят в телегу, повезут на Гревскую площадь, чтобы удавить веревкой. Наверное, будет очень больно; наверное, я буду долго задыхаться прежде, чем мое сердце остановится... А моя душа устремится в неведомый мир... Какой я стану после смерти? Той же или совершенно другой? И не разучусь ли я любить Клода? А, может, забуду его... или... исчезну совсем?

Мне стало невыразимо жутко, хотелось кричать, но крик не вырывался, а застрял где-то в груди... Господи, зачем Ты меня оставил?!

И вот настала пора снова забираться в телегу и ехать к виселице, в последний путь, но пока мне вновь связывали руки, я подняла голову, чтобы посмотреть на дома и сообразила, что прямо передо мной дом Флёр-де-Лис, где меня когда-то так жестоко оскорбили... А на балконе... Я невольно испустила истошный крик ужаса! На балконе стоял Феб, живой и здоровый! Я думала, почудилось, закрыла глаза, снова открыла их, но призрак не исчезал... Потому что это был вовсе не призрак! Это был Феб, такой красивый, живой, весь из себя, с пером на шляпе, шпагой на бедре! Да ещё и с невестой под боком, которую он, не стыдясь, лапал чуть ниже талии, а она крепко прижималась к нему!

Это было уже слишком, и я потеряла самообладание!

— Феб!!! — закричала я в исступлении. - Это ты надел петлю на мою шею!!!

Тут "воскресший" скривил такую рожу, что невозможно передать словами, а очаровательная Флер испепелила его голубоглазым взором. Это была немая сцена, и я дико расхохоталась:

—Иди сюда, демон, я обличу тебя перед всеми!!!

Но голубки в страхе упорхнули с балкона в свою комнату. Страшно подумать, какую головомойку бог солнца получил там от своей белой лилии. Наверное, сам уже был не рад, что воскрес!

Только тут я поняла, что именно так испугало моего любимого! Он увидел на балконе мерзавца Феба, которого столько времени считал своей жертвой, и подумал, что сходит с ума! А я! Я пошла на казнь вместо Клода, чтобы спасти его от виселицы, наплела на себя невесть чего, подставила себя, да ещё и Джали, бедненькую! А теперь оказывается, мы с ним оба ни в чем не виноваты, и нам всё врали!

Что вполне естественно, умирать мне резко расхотелось, и я решила бороться за себя во что бы то ни стало!

- Видите?! - закричала я, обращаясь к людям. - Я не убивала его!!! Я ничего не делала! Он живой!!! Я ни в чем не виновата!!!

Толпа недоуменно загудела.

Не помня себя от ярости, я крикнула прокурору:

- Шармолю, сукин сын! Зачем ты мне врал?! Шатопер живой! Я не буду умирать!

Но и он просто так не сдавался.

— Снесите ее в телегу, — холодно распорядился Шармолю. — Пора кончать!

Кажется, спасения нет!.. И почему я только что не пошла с Клодом, когда он звал? Но сейчас все слишком поздно. Его нет...

Вдруг, когда помощники палача собирались исполнить приказание Шармолю, откуда ни возьмись, появился Квазимодо, и, обхватив веревку руками и ногами, скользнул по ней, как дождевая капля скользит по стеклу, с проворством кошки подбежал к двум палачам, ударил каждого из них кулаком, схватил одной рукой меня, как ребенок хватает куклу, и бросился в храм, восклицая громким голосом:

— Убежище!

Все это произошло с быстротой молнии.

— Убежище! Убежище! — заревела толпа, и рукоплескания десяти тысяч рук заставили заблистать радостью и гордостью зелёные глаза Квазимодо.

Я счастливо улыбнулась этому храброму юноше, забыв о его уродстве.

Шармолю распахнул рот от изумления, так же как и палачи, и стража. Действительно, в стенах Собора я была неприкосновенна. Собор пользовался правом убежища. Закон человеческий терял всякую силу за порогом церковных дверей.

Квазимодо остановился в дверях. Его большие ноги, казалось, вросли в пол, как тяжелые римские колонны. Его мохнатая голова уходила в плечи, как голова льва. Он держал меня, словно кусок белой ткани, но его грубые руки прикасались ко мне нежно, как к цветку, который он боялся смять. Временами мой герой боялся дохнуть на меня, а потом прижимал к своей груди, как сокровище, как мать - ребенка.

Его взор опускался на меня с выражением нежности, горя и жалости и подымался, метая молнии. Женщины смеялись и плакали, толпа дрожала от энтузиазма, потому что в эту минуту Квазимодо сиял своеобразной красотой. Он, этот сирота-найденыш, этот отверженец, чувствовал себя мощным и сильным. Он гордо смотрел на это изгнавшее его общество, над которым он теперь властвовал, на правосудие, правосудие людское, у которого он вырвал жертву, на всех этих зверей, оставшихся ни с чем, на приставов, судей, палачей, на всю эту вражескую силу, которую он, ничтожный, сломил с помощью Божьей!

Трогательно было это покровительство калеки мне, несчастной смертнице! Этот момент тронул всех.

Отважный юноша ушёл со мной в храм и, поднявшись по галерее французских королей, держал меня на руках и кричал: "Убежище!" Снова раздались рукоплескания толпы. Пробежав галерею, он вновь пропал и снова показался на более высокой галерее и снова кричал, приветствуемый рукоплесканиями: "Убежище!" Наконец он показался в третий раз на колокольне, с торжеством показал толпе меня спасенную и громовым голосом, — голосом, который так редко слышали другие и которого сам он, наверное, ещё никогда не слыхал, трижды прокричал исступленно:

— Убежище! Убежище! Убежище!

— Убежище! Убежище!— кричал, с своей стороны, народ, эти громкие возгласы сотрясали площадь, и все были счастливы, как в Пасху. В какой-то мере, так оно и было. У меня совершилась моя личная Пасха! В шаге от смерти!..

Под покровительством Мадонны

Итак, попав в Собор Парижской Богоматери, я получила неприкосновенность от палачей. Я оказалась как бы под незримым покровительством Мадонны, истинной Хозяйки этого святого места, и покушающиеся на мою жизнь были бессильны. Любой смертник (будь то самый отъявленный бандит), оказавшийся в церкви, становился священным. Но стоило ему покинуть стены храма - он сразу попадал в руки палачей, так что осужденный рисковал просидеть в своём убежище до самой старости.

Похоже, эта же доля ждала и меня, но в те минуты я, естественно, об этом не думала, и была счастлива своему нежданному спасению.

Когда всклокоченный и задыхающийся Квазимодо опустил меня в одной из келий, то первым делом начал развязывать веревку, до боли натершую мне руки, я ощутила прилив бесконечной благодарности.

— Спасибо тебе! - улыбнулась я, нежно взглянув на юношу и с наслаждением потирая освобожденные от верёвки руки.

- Погоди! Это ещё не все! - торжественно произнес он и быстро удалился.

Я была удивлена.

Через несколько минут Квазимодо вернулся и опустил к моим ногам узел. Это была одежда, видимо, положенная для меня на паперть добрыми женщинами. Только тут я вспомнила про свою неприличную рубаху и покраснела до корней волос.

Сообразительный юноша без слов угадал мои чувства. Он закрыл глаза рукою и опять вышел, медленными шагами.

Я поторопилась одеться. В узле оказались белое платье и белое покрывало — одежда послушницы.

Едва я оделась, как вернулся мой спаситель. Он нес корзину и тюфяк. В корзине был хлеб, бутылка вина и еще кое-какая провизия. Он поставил корзину и сказал:

— Это твой обед. — Затем, постлав на пол тюфяк, прибавил: — А это - постель.

Я догадалась, что этот добрый звонарь принес мне собственный обед и собственную постель. Я подняла глаза, чтобы поблагодарить его, но глубокое чувство признательности сковало мои уста, и я не могла выговорить ни слова.

К несчастью, Квазимодо истолковал это по-своему и горесно проговорил:

— Я тебя пугаю. Я безобразен, не правда ли? Не смотри на меня. Слушай меня только. Днем ты будешь оставаться тут; ночью можешь гулять по всей церкви. Но из церкви не выходи ни днем, ни ночью. А то погибнешь. Тебя убьют. А я умру.

Тронутая до слез, я подняла голову, чтобы ответить и возразить на замечание о его уродстве, но юноша уже исчез.

"Неужели он так любит меня?" - с горечью подумала я.

Оставшись одна, я осмотрела свою келью. Это была комната примерно в 6 квадратных футов, с маленьким окном и с дверью, выходившею на слегка покатую крышу из плоских кирпичей. Несколько водосточных труб с изображениями животных точно заглядывали в мое окошечко. Под крышей виднелись верхушки тысяч труб, несших в мою сторону дым чуть ли не всех печей Парижа. Грустный вид для бедной безродной цыганки, приговоренной к смерти, для одинокого создания без родины, без семьи, без очага!

В ту минуту, когда я особенно сильно почувствовала свое одиночество, чья-то мохнатая бородатая голова скользнула по моим рукам и коленям. Я вздрогнула: все пугало меня теперь. Но это была моя бедная козочка, моя Джали, которая последовала за мною и теперь нежно терлась у моих ног, щедро расточая свои ласки. Я покрыла ее поцелуями.

— О, Джали! Сестричка моя!— говорила я. — Я забыла о тебе! Но ты все время помнила обо мне! О, какая же я свинья!

И я заплакала, как будто невидимая рука сняла тяжесть, так долго угнетавшую мое сердце. Вместе с этими слезами растворялось все самое жгучее, все самое горькое, что было в моей душе.

"Но как же она осталась жива? - с удивлением подумала я. - Неужели это снова Квазимодо?"

Я хотела увидеть благородного юношу, но, к сожалению, его не было. Я очень ждала, что он вернётся, но, увы, этого не случилось. "Ну ничего, - решила я. - Завтра я скажу ему, что его внешность меня совершенно не беспокоит".

Тут моя мысль вернулась к любимому.

"Где же он? - с тревогой подумала я. - Нужно сообщить ему, что я осталась в живых! Но как это сделать? Ведь мне нельзя покидать свою комнату".

Наконец, я решилась проигнорировать запрет Квазимодо и пойти к вечерне, где надеялась встретить архидьякона там. Но, придя на службу с молящимися, я с изумлением отметила, что Клод отсутствует. Вот уж это на него совсем не похоже! И беспокойство придало мне решимости.

- Простите, монсеньор, - взволнованно спросила я, обращаясь к какому-то пономарю. - Будьте так добры, скажите мне, где отец-настоятель?

- Я не знаю, мадемуазель. Он исчез около полудня. Верно, он был чем-то потрясен и огорчен. Он вошел в ризницу, сорвал с себя облачение, сбросил его мне на руки и выбежал боковою дверью из монастыря. Я был очень удивлён, так как раньше за ним такого не замечалось.

- Благодарю Вас! - живо отозвалась я и поспешно отошла.

Все ясно! Клод сбежал от моей казни и, очевидно, до сих пор считает меня убитой! Какой кошмар!

Вернувшись к себе в комнату и поразмыслив, я приняла решение выйти и подождать его в церковных коридорах. Шанс, конечно, ничтожный, но все же...

Когда наступила ночь, она показалась мне такой прекрасной, луна — такой нежной, что я обошла всю верхнюю галерею церкви. Земля показалась мне с этой высоты такой мирной, что я почувствовала облегчение.

Мне было очень любопытно оглядеть свой новый приют, и Джали всецело разделяла со мной это чувство. Наконец мы пошли в ту башню, где была колокольня. Часы били полночь.

Вдруг я увидела его, моего Клода. Он был на расстоянии нескольких шагов от меня, но меня словно бы не узнавал. Его состояние было поистине ужасным, несчастный буквально окаменел. Когда я делала шаг ему навстречу, он в страхе делал шаг назад. Позвать? Окликнуть по имени? Подбежать? Тут я сообразила, что он, вероятно, принимает меня за призрака. Погасшая от ветра лампада, полумрак, густой лунный свет и моё дурацкое белое платье с покрывалом как нельзя лучше потворствовали этому эффекту. Клод пошёл на лестницу, я хотела последовать за ним, но испугалась, что, если я сделаю это, у бедняжки разорвется сердце... Так что я решила сделать вид, что просто не заметила его.

Поговорю с ним позднее, когда он будет в лучшем состоянии, решила было я. Поговорю? Что за нелепость? Какие подберу слова? Нас страшно тянет друг к другу, нам невозможно видеться, чтобы не сжечь друг другу души. Нам жарко и тесно в этом мире, словно в аду...

Вернувшись к себе, я испытала смятение, но, помолившись Мадонне, постепенно успокоилась и заснула.

Будь моим братом

На другое утро я заметила, что хорошо выспалась. Это удивило, потому что я уже давно отвыкла от такой роскоши, как сон. Веселый луч восходящего солнца проходил в окошечко и падал мне на лицо. Неожиданно вместе с солнцем я увидела в окошке лицо несчастного Квазимодо, любующегося мною. Я невольно вскрикнула и закрыла глаза. Тогда раздался грубый голос горбуна, кротко говоривший:

— Не бойся. Я твой друг. Я смотрел, как ты спишь. Ведь тебе от этого не больно, когда я смотрю на тебя. Не все ли тебе равно, что я здесь, когда глаза у тебя закрыты. А теперь я уйду. Вот! Я встал за стеной. Ты можешь открыть глаза.

Выражение, с которым это говорилось, было еще грустнее самих слов. Пронзенная этим, я открыла глаза. Его действительно не было в окошке. Я подошла к окну и увидала бедного хромого, спрятавшегося за стеной в грустной и покорной позе. Мне стало стыдно за себя, и я громко позвала юношу:

— Поди сюда!

Но бедняга опустил голову и стал медленно удаляться, хромая, боясь даже поднять на меня свой взгляд, полный отчаяния.

— Поди же сюда! — крикнула я, но он продолжал удаляться.

Тогда я выскочила из кельи, подбежала к нему и взяла его за руку. Почувствовав мое прикосновение, Квазимодо задрожал всем телом. Он поднял на меня умоляющий взгляд; когда он увидел, что я удерживаю его, все лицо его осветилось радостью и нежностью. Я хотела, чтобы он вошел в мою комнату, но он остановился на пороге.

— Нет, нет, — сказал юноша. — Сова не должна входить в гнездо жаворонка.

- Какой несносный! - воскликнула я, силой притащила его в свою комнату и добавила: - Кстати, совы очень благородные и мудрые птицы! Я их уважаю.

Квазимодо грустно засмеялся и, помолчав немного, спросил:

- Почему ты захотела, чтоб я вернулся?

- Потому что ты мой друг! - улыбнулась я.

— В самом деле? Но я так безобразен! Я ведь пугаю тебя своим видом! - с невыразимой болью в голосе произнес бедный юноша.

- Брось ты! Внешность- не главное! И ты меня совсем не пугаешь! Видишь ли, после тюрьмы я стала такая трусиха, всего на свете боюсь! А ты появился так внезапно... и...

Квазимодо продолжал:

— Я никогда не сознавал так своего безобразия, как теперь. Когда я сравниваю себя с тобой, мне жалко самого себя, бедного урода! Я тебе кажусь зверем, не так ли? А ты, ты — луч солнца, ты — капля росы, ты — пение птицы! Я ужасен: ни зверь, ни человек, я тверже, безобразнее булыжника, который топчут ногами.

Он засмеялся, и смех этот надрывал душу.

- Что за глупости? - заругалась я. - Не смей так о себе говорить, а то и правда прогоню!

Звонарь тяжело вздохнул:

- Совсем забыл! Я должен принести тебе завтрак!

И вышел из комнаты на несколько минут. А когда вернулся с корзинкой еды, я поманила его рукой:

- Садись, будем завтракать вместе!

- Правда? - просиял Квазимодо.

- Конечно! А то в последние месяцы я все время одна. Скоро, кажется, разговаривать разучусь!

Я принялась за еду, а Квазимодо к завтраку не притронулся - смотрел на меня такими глазами, что было даже совестно!

- Ты, правда, считаешь меня другом? - задумчиво спросил он.

- Конечно! Ведь ты же меня спас!

— Я всего лишь отдал свой долг! Ты забыла несчастного, который как-то ночью хотел украсть тебя и которому ты же на следующий день подала помощь на проклятом позорном столбе. За эту каплю воды и за твою жалость я обязан тебе жизнью. Ты забыла этого несчастного, но он не забыл тебя!

- А ведь я и не думала тебя забывать! - живо возразила я.

- Правда?!

- Как можно тебя забыть? Ты был такой смелый, мужественный и кроткий, когда они мучили тебя на позорном столбе! Я боялась, что они забьют тебя до смерти. А гадкие люди над тобой глумились! Гадкие! А ведь тебя наказали из-за меня, разве нет? Разве я не должна была помочь тебе? Когда я подала тебе напиться, я увидела, что ты плачешь от благодарности, а потом ты поцеловал мне руку, и я была счастлива, как никогда в жизни!

- Ты очень добрая! - восхитился Квазимодо.

- Я так не считаю! Я сделала то, что должна была, вот и все! Ладно, мы много говорим о грустном! Хватит! Давай о хорошем. Это ты спас мою козу?

- Да, - скромно ответил мой друг. Я отбил её у палачей и привёл сюда.

- Как мне тебя благодарить?! Ты просто Ангел!

- Не стоит... - грустно улыбнулся Квазимодо.

- Ни у кого из людей я не встречала такого сердца! - призналась я.

Квазимодо смущённо опустил голову, и тут к нему подошла коза, которая начала тереться об его ноги.

- Смотри-ка, Джали, похоже, полюбила тебя!

- Как жаль! - тяжело вздохнул Квазимодо. - Что я слишком похож на человека!

- Ты и есть человек! - парировала я. - И притом, замечательный!

- Только ты... да ещё мой отец увидели во мне человека...

- Твой отец? - задумчиво повторила я.

- Да, отец Клод! - с обожанием произнес Квазимодо. - Он мне не родной отец... Мои настоящие родители, которых я не знаю, бросили меня после рождения, потому что я родился уродливым! И подбросили к ступенькам этого Собора 25 лет тому назад. Как он сам рассказывал мне, никто не хотел брать меня, даже сердобольные монахини. А некоторые злобные тётки и вовсе хотели меня убить, думая, что я воплощенный демон.

- Злые! - вознегодовала я.

- Да... Так что отцу Клоду я обязан жизнью. Он принёс меня в этот храм, усыновил, обучил грамоте... А когда я был маленьким, он защищал меня от злобных детей, которые бросали в меня камни. Когда я стал взрослее, то обучился искусству звонаря... Это все только благодаря моему отцу! Я так люблю его, что жизнь за него отдам, даже не задумываясь!

- Он воспитал тебя очень хорошим человеком! - заметила я.

- Он и сам очень добрый! - сказал Квазимодо.

- Но он достаточно строг с тобой, не так ли? - заметила я.

- Бывает строгим, - разоткровенничался Квазимодо. - Но только когда я того заслуживаю. Конечно, он любит меня меньше, чем своего брата Жана, но ведь брата он просто боготворит! Этот Жан - счастливчик да и только, и сам не понимает этого...

- Скажи, - осторожно поинтересовалась я. - А твой отец сегодня здесь, в храме?

- Ты хочешь его видеть? - спросил Квазимодо.

- Нет, - солгала я с удивительной лёгкостью.

- Его видеть нельзя, - грустно продолжал Квазимодо. - Он болеет и никого не принимает.

- Болеет? - встревожилась я, но тут же справилась с собой. - Пожалуйста, когда ему станет лучше, передай ему мою благодарность. Ведь это в его храме я нашла приют!

- Конечно, передам! - с готовностью поддержал Квазимодо.

- Квазимодо, - обратилась я к нему, чуть помолчав. - Я бы хотела, чтобы ты стал моим братом!

- Братом?! - изумился он. - Как я могу стать твоим братом?

- Да, если хочешь, я стану тебе доброй сестрой. Ведь мы с тобой оба отверженные, презираемые обществом и людьми. Тебя обижают за твою внешность, это очень больно. Но на мне лежит другое, незримое клеймо - преступницы, которой грозит смерть. А теперь я, невольная пленница этого Собора, еще больше оторвана от мира, чем ты. Как и ты, я никогда не знала своих родителей. Как и ты, я очень одинока. Так что, если подумать, мы с тобой очень похожи... Но мы, несмотря ни на что, помогаем друг другу в этой жизни. Кроме того, я восхищаюсь твоим сердцем. Разве этого мало для родства?

Слушая мою речь, Квазимодо прослезился.

- О, я счастлив, что у меня есть такая сестра! - восхитился он. - Я всегда буду заботиться о тебе и защищать!

- Спасибо, - улыбнулась я и нежно дотронулась до его руки.

Не помня себя от счастья, Квазимодо вскочил и вышел из моей комнаты, очевидно, чтобы я не увидела, как этот великан, похожий на большого лохматого медведя, тихо плачет от счастья...

Ангел в ужасной плоти

Дни проходили. Спокойствие постепенно возвращалось в мою душу. Сильное отчаяние мало-помалу поглощалось радостью спасения. Я так настрадалась, что теперь у меня осталось только удивление, как я все это пережила!

Когда миновала опасность, вернулась надежда. Я была вне общества, вне жизни, но смутно чувствовала возможность вернуться к ним. Я надеялась, что в связи с "воскрешением" Феба меня непременно оправдают. Я была похожа на мертвеца, у которого есть ключ от его гробницы.

Постепенно исчезали страшные образы, так долго мучившие мой мозг. Ужасные призраки — Пьера Тортерю, Жак Шармолю — по капле исчезали из памяти. Исчез даже капитан.

Главное, мой дорогой Клод не виноват в страшном грехе убийства. И это великое счастье.

Жизнь Клода — это было все. После роковых потрясений, все уничтоживших во мне, одно только чувство осталось нетронутым в истерзанной душе: любовь к архидьякону. Любовь растет, как дерево, глубоко запускает корни в нашу душу и часто продолжает еще зеленеть над разбитым сердцем. В остальном же я стала совершенно другим человеком, повзрослевшим сразу на десяток жизней. Мне больше не хотелось идти на площадь, танцевать, смеяться, петь. Заглянув в пустые глаза Смерти, я поняла, насколько зыбки все земные радости, и даже почти совсем перестала улыбаться, уходя в свои размышления.

Но святая вера лечила мои раны. О ней я начала серьезно задумываться еще до суда, когда попала в тюрьму, а уж камера смертников и ожидание казни, буквально, толкнули меня к Богу. А после чудесного спасения я чувствовала к Нему безмерную благодарность. К тому же сама церковь, огромная церковь, которая окружала, защищала, спасала и успокаивала меня... Торжественные архитектурные линии, святость окружающих предметов, религиозные и светлые мысли, которые навевали даже эти камни, даже помимо воли действовали на меня. Звуки, священные и торжественные, смягчали мою больную душу. Я начала посещать церковные службы и сердечно полюбила их. Чудесное пение священнослужителей, ответы народа священникам, порой беззвучные, порой громовые, гармоничное дрожание стекол, орган, звучащий, как сотни труб, 3 колокольни, жужжащие, как рой пчел, — весь этот оркестр, гамма которого пролетала от толпы к колокольне, усыплял мою память, моё воображение, мое горе. Особенно колокола убаюкивали меня, словно широкие волны магнетизма неслись ко мне от их мощных корпусов.

Религия увлекала меня все больше и больше. Выпросив у Квазимодо французскую Библию, я жадно прочитала её всю.

Просыпаясь и засыпая, я непременно молилась - хотя и своими словами, но очень искренне.

***

Кроме веры, я обрела нового друга- Квазимодо. Он был поистине удивительным созданием, которому, казалось, был чужд всякий порок, всякая фальшь. Он был настоящий Ангел. Хоть и в такой ужасной плоти...

Мы очень привязалась друг к другу, а особенности его внешности я постепенно совсем перестала замечать.

Мы не только делили трапезы - юноша с нескрываемой гордостью и радостью показывал мне самые тайные коридоры Собора и, конечно, свою колокольню.

Колокола были для него подлинной страстью - он говорил о них, точно о любимых детях. Каждый колокол имел свое имя и предназначение. Оказывается, один колокол звонил на венчания, другой - на отпевания, третий - на праздники и т.д. Кстати, в звонарском искусстве Квазимодо обнаруживал несомненный талант, за который я не забыла его похвалить.

Было у Квазимодо и другое увлечение - он мастерски вырезал фигурки из дерева, сделал он даже маленькую модель Собора. Я хвалила его творчество, притом совершенно искренне. Он даже изготовил для нас с Джали подарок - её точную копию, которая привела меня в восторг. Подарил мне Квазимодо и более практичный подарок - пронзительно громкий металлический свисток.

- Если вдруг тебе понадобится моя помощь, ты можешь использовать его, чтобы позвать меня, и в какой бы части храма я ни находился, я услышу его и приду к тебе!

Я решила про себя, что не буду тревожить друга по пустякам, однако с благодарностью приняла его подарок, который, как и игрушечную Джали, решила навсегда оставить у себя.

С каждым днем я всё больше и больше тянулась к этому необычному юноше, которого так жестоко обидела Судьба, и Джали целиком разделяла мои чувства. Кажется, он нам обеим заменил Пьера, который остался очень далеко, где-то в прошлой жизни.

Кроме колоколов были у Квазимодо ещё одни неодушевленные друзья - химеры - каменные чудовища, вырезанные в стенах Собора. Как и у колоколов, у всех их были имена. Я заметила, что одну из них Квазимодо любит особенно.

- Твоя подружка? - спросила я.

- Да, её зовут Лаверна, - задумчиво ответил Квазимодо.

- Красивое имя, - улыбнулась я, нежно дотронувшись до химеры. - Да и сама милашка!

- Я очень похож на неё, не правда ли?- грустно спросил Квазимодо и добавил: - Жаль, что я не каменный, как она.

- У тебя есть то, чего нет у Лаверны, - возразила я. - Прекрасная душа. И этим нельзя не гордиться.

Общаясь с Квазимодо, я старалась, чтобы он перестал думать о своих физических недостатках, и это мне практически удалось.

Глина и хрусталь

Обретя Бога и верного друга, я чувствовала себя почти счастливой, но однажды случилось то, что надолго вывело меня из равновесия.

Однажды я забралась на крышу, чтобы полюбоваться красивым видом и, приблизившись к ее к краю, смотрела на площадь из-за остроконечной крыши Сен-Жан ле Рон. Вдруг я вздрогнула, слезы и горе вместе блеснули в моих глазах, а сердце пронзило ножами. Я увидела своего врага, своего злого гения, виновника всех бед - бессердечного Феба!

Он был блестящий, нарядный, заставлял гарцевать своего коня, приветствовал, сняв шлем, красотку Флер, улыбавшуюся ему с балкона.

- Что с тобой? - нежно спросил Квазимодо. - Почему ты плачешь?

- Разве? - дрожащим голосом спросила я. - О, да! И в самом деле!

Произнеся эти слова, я разревелась уже в голос.

- Что случилось? - недоумевал мой добрый друг. - Ты из-за этого юноши?

Я утвердительно кивнула.

- Он так красив снаружи! - заметил Квазимодо. - Ты, должно быть, любишь его?

- Совсем наоборот, - воскликнула я. - Он мой враг! Он уничтожил мою жизнь. И это из-за него я чуть не угодила на виселицу!

- Хочешь, я пойду и убью его? - неожиданно спросил Квазимодо, и глаза его вспыхнули такой яростью, что я пришла в ужас. Я подумать не могла, что это безобидное создание способно на такую вспышку!

- Нет, нет, что ты? - испуганно проговорила я.

- А хочешь, я за ним прослежу? - с загадочной улыбкой предложил Квазимодо.

Не знаю, почему, но мне эта идея понравилась гораздо больше.

- Хорошо, только смотри, не попадись, - сквозь слезы улыбнулась я и нежно пожала ему руку.

Мой верный друг ушёл и немедленно направился к дому Феба, а я так и осталась стоять на крыше, словно окаменев. Все мои раны раскрылись и закровоточили с новой силой.

Вернулся Квазимодо чуть ли не ночью и, застав меня на том же месте, укоризненно произнес:

- Ты все еще здесь! А ведь ты ещё не ужинала!

- Я хочу, чтобы ты был со мной, - попросила я. - Мне очень плохо, понимаешь?

Квазимодо понимающе кивнул, и мы пошли в мою комнату, но прежде Квазимодо прошел к себе, чтобы захватить для нас ужин.

- Ну и что там у них? - спросила я, пытливо глядя в его глаза.

- Там, похоже, помолвка, - грустно отметил мой друг. - Такое веселье!

- Помолвка? Они, кажется, уже давно помолвлены... Наверное, вечеринка перед свадьбой...

- Наверное, ты права, - сказал Квазимодо. - Они ведут себя, как давние возлюбленные, даже я понимаю, несмотря на отсутствие опыта в сердечных делах...

- Господи, почему Ты его не накажешь?! - вырвалось у меня.

Глядя на моё состояние, Квазимодо тяжело вздохнул.

Мы прошли в мою комнату, где нас ждала оголодавшая Джали.

Удобно устроившись, мы с Квазимодо принялись за ужин, и отчаяние усилило мой аппетит, а кипящее негодование развязало язык.

- Почему живут такие люди, как этот Феб? - возмутилась я, вся дрожа от гнева.

- А все-таки... - осторожно начал мой друг. - Как случилось, что он довел тебя до виселицы? Ты ведь ни в чем не повинна!

- Видишь ли... - начала я. - Когда ты пытался меня украсть, это он отнял меня у тебя, и я сочла его очень благородным. Потом мы встретились, когда он гостил в доме своей невесты, а я танцевала на площади. Они позвали меня в дом, чтобы я станцевала и для них. Я не понравилась тем девушкам - теперь я понимаю, почему... Они все были тайно влюблены в него, каждая хотела ему понравиться, а он этим бесстыдно упивался... Ему нравилось их мучить и любоваться собой. А я в этой компании явно оказалась лишняя. Девочки меня прогнали, теперь я понимаю, что из ревности! Им было больно! Он просто страшный человек! В этом конфликте он принял мою сторону, пошёл за мной, стал жаловаться, как ему плохо в доме у сестры (так он назвал свою невесту). Он сильно ругал её передо мной, говорил, что любит меня и не может забыть, стал умолять о свидании, я не могла отказать. Он заманил меня в дом сводницы Фалурдель и стал требовать большего. Я не согласилась, сказала, что хочу домой, он не отпускал, стал меня мучить. Я ударила его кинжалом - думала, что убила. Я так испугалась, что даже не смогла сбежать... Тогда явились жандармы, которых вызвала Фалурдель, хозяйка дома, и бросили меня в тюрьму за убийство...

- Он же жив! - ничего не понял Квазимодо.

- Да, но я этого не знала. Был суд. Это был ужас. Мне задавали бесстыдные вопросы. А подлая Фалурдель, почему-то не взлюбившая меня, обвинила меня ещё и в колдовстве... Прокурор Шармолю, этот ужасный паук, вцепился в меня мертвой хваткой и обвинил в распутной жизни. Я отрицала все это. Тогда меня послали на пытку, я не выдержала, тут же сломалась и созналась во всем! Я была отвратительно слаба, Квазимодо, и во всем созналась. Меня приговорили к смерти. И вот перед тем, как отправиться на виселицу, я увидела этого Феба, живого и здорового! Я стала кричать, что хочу жить, но прокурор все равно отдал распоряжение о казни. И тут появился ты...

Я замолчала, утомленная тяжёлыми воспоминаниями, а в это время Квазимодо кормил с руки Джали, которая нежно ласкалась к нему.

- Все же я не понимаю, - размышлял Квазимодо, пораженный моей полуправдой, в которой я так искусно опустила Клода и в которую сама уже почти поверила. - Как этот Феб мог не явиться на суд, чтобы защитить тебя?!

- А я понимаю. Ведь он помолвлен с этой красивой девушкой. Она очень богата. Если бы Феб явился на суд, ему пришлось бы рассказывать не только о том, что он жив, но и о том, что он пытался меня соблазнить. И, главное, объяснять, почему я его ранила. Если бы эта грязная история дошла до его невесты, та бы его бросила, и от Феба ускользнули бы ее денежки. Вот и все.

- Он законченный негодяй, это ясно, - сказал Квазимодо. - Но как же суд? Почему они не выяснили, что Феб выжил?

- Их это не волновало. Они мне лгали, что Феб умер, потому что очень хотели меня повесить. Их работа - не найти правду, а повесить обвиняемого.

- Все это ужасно! - вознегодовал Квазимодо.

- Да, но теперь все позади... у меня есть этот Собор... и ты, - нежно промолвила я, испытав заметное облегчение. - Спасибо тебе!

Квазимодо просиял, мы поговорили ещё немного, после чего он ушёл к себе, а я снова спокойно уснула.

***

С того времени мой названный брат стал проявлять ко мне больше нежности, старался всячески угодить, делать приятные сюрпризы. Однажды он принёс мне клетку с певчими птичками.

Ещё - прямо в мои окна заглядывали страшные химеры.

- Я мог бы разбить их, - трогательно предложил мой друг. - Если они пугают тебя...

- Не стоит, - возразила я. - Я к ним уже привыкла. Ведь они - произведение искусства и твои друзья... Да и твой отец вряд ли тебя похвалит, если узнает... Так что...Пусть остаются на месте.

И Квазимодо согласно кивнул.

В другой раз я услышала, как он поёт песню на стихи собственного сочинения. Эти строки, посвящённые мне, были без ритма и рифм, но такие глубокие и красивые, что даже Пьер не мог бы сложить лучше:

Не гляди на лицо, девушка,

А заглядывай в сердце:

Сердце прекрасного юноши часто бывает уродливо,

Нет сердца, где любовь не живет.

Девушка! Сосна не красива,

Не так хороша, как тополь,

Но сосна и зимой зеленеет

Увы! Зачем тебе петь про это?

То, что уродливо, пусть погибает;

Красота к красоте лишь влечется,

И апрель не глядит на январь.

Красота совершенна,

Красота всемогуща,

Полной жизнью живет одна красота.

Ворон только днем летает,

Летают ночью лишь совы,

Лебедь летает и днем и ночью.

Однажды утром, проснувшись, я увидела на своем окне 2 вазы с цветами. Одна была хрустальная — красивая и блестящая, но надтреснутая: вода вытекла из нее, и цветы завяли; другая была из грубой глины, но она сохранила всю воду, и цветы в ней оставались свежими и яркими.

Я поняла, что Квазимодо таким образом намекнул на себя и Феба, внутреннюю красоту и внешнюю, хотя сравнение даже с треснутым хрусталем было слишком лестно для этого гнуснейшего капитана. Без сожаления выбросив вялый букет вместе с негодной вазой, я долго берегла цветы в глиняной вазе и любовалась ими, пока они не увяли много дней спустя...

***

Но однажды Квазимодо напомнил о себе зловеще.

Как-то ночью мне не спалось, и я решила выйти из комнаты и увидела, как возле моих дверей лежит что-то большое. То был Квазимодо, спавший на голом камне.

- Что ты здесь делаешь, друг мой? - растерянно спросила я, растолкав его.

- Я охраняю твой покой, чтобы тебя никто не обидел, - неумело оправдывался бедный юноша.

- Не говори глупости, - сурово ответила я. - Кто меня может обидеть в этом святом месте?

- Прости! - сдался несчастный, встав передо мной на колени. - Я просто хотел быть ближе к тебе... Ведь я люблю тебя... и совсем не как сестру...

- Встань, прошу тебя! - взмолилась я, подавая ему руку.

Квазимодо поднялся, но не смел глядеть на меня.

- Я, несчастный урод... Посмел в тебя влюбиться... с того дня... когда ты подала мне глоток воды...

- О, Боже! - тяжело выдохнула я.

- Ты презираешь меня? - горестно спросил Квазимодо. - Не так ли?

- Нет, нет, никогда! - заверила я.

-Послушай, — страстно продолжал он, после короткой паузы. — У нас тут высокие башни, человек, упавший с одной из них, умрет раньше, чем долетит до мостовой. Когда ты пожелаешь, чтоб я бросился, тебе не нужно будет произносить ни слова, — одного взгляда будет достаточно.

- Нет-нет! Не говори такие вещи!- испугалась я. - Я не хочу твоей гибели, добрый прекрасный юноша! Твоя жизнь очень дорога мне, и ты навсегда останешься для меня любимым братом! А по-другому я не смогу тебя любить!

- Конечно, я ведь так уродлив! У меня нет никакой надежды! Но скажи, если бы я был красив, как Феб, ты полюбила бы меня?

- Увы, нет, - с печальной улыбкой ответила я.

- Отчего же? - удивился бедный влюблённый.

- Я люблю другого, - призналась я. - И равных ему нет в целом мире!

- Да?! Он так же молод и красив, как Феб?

- Нет, он не так красив и не так молод, но для меня нет никого прекраснее! Он - господин моего сердца, и это все, что я могу сказать! - горячо произнесла я.

- Как же счастлив тот человек! - тяжело вздохнул Квазимодо и уныло побрел по коридору.

- Квазимодо! - позвала я.

Юноша обернулся.

- Пожалуйста, никогда больше не спи у моих дверей, ладно? - вежливо попросила я. - У тебя есть своя комната и тёплая постель.

Квазимодо махнул рукой и быстро удалился.

***

После этого инцидента я не могла спать всю ночь. Ну почему я раню всех, кто мне так дорог? Почему я испепеляю сердца и души прекрасных, благородных людей - Пьера, Клода, теперь ещё и Квазимодо? Но Пьер хотя бы не позволяет своей страсти овладеть им полностью. Его любовь ко мне - всего лишь одна из граней его жизни, он находит для себя разные увлечения, интересы и не забывает о них. Я для него - Муза, друг, источник вдохновения, но отнюдь не болезнь, а если и болезнь - то легкая, поэтому его страдания по мне не так губительны, и это утешает.

Квазимодо и Клод - иное дело! Эти, буквально, одержимы мною и не видят кроме меня никакой жизни! Готовы даже умереть ради меня! В этом они друг на друга удивительно похожи. Я причиняю им такую боль, но сама не хочу этого! Не хочу! Я себя ненавижу!!!

Единственный из всех моих, так сказать, воздыхателей - Феб, который не привязался ко мне сердцем, а видел во мне лишь шлюху на одну ночь, но его чудовищная похоть едва не стоила жизни нам обоим! Почему я, желая всего лишь нормальных человеческих отношений (таких, как дружба, сострадание, милосердие), вызываю у других или гибель души, или буйство плоти?! Все из-за моей проклятой красоты, которая стала моей виной, моей бедой, моей проказой! Лучше бы я была безобразной, как Квазимодо или каменной, как Лаверна!

Ключ от Красной двери

Я находилась в Соборе уже более месяца, а мой любимый все никак не давал о себе знать, как будто и нет его... Я тревожилась: неужели он меня разлюбил? Сердится за то, что я отказалась с ним бежать? Но, как оказалось, все было гораздо сложнее.

С того самого дня, как я нашла в Соборе приют, с ним стали происходить странные вещи. Вначале весь храм гудел о тяжёлой болезни настоятеля, и священники в едином порыве возносили за него свои горячие молитвы. Со временем Клоду стало лучше, но только физически, по всей видимости, его душа по-прежнему страдала.

Шли недели, а Клод продолжал оставаться в своей келье наедине с собой. Он не являлся ни на собрания капитула, ни на службы. Дверь его была заперта даже для непосредственного начальника - епископа.

Люди Собора были в недоумении от того, что происходит с настоятелем.

Жан, его любимый брат, его вечный ребенок, стучался в его дверь, умолял, заклинал, десятки раз называл свое имя. Клод не впустил его.

Я очень тревожилась из-за возлюбленного и понимала - все из-за меня! Иногда я осторожно спрашивала о нем у Квазимодо, но не очень часто, чтобы не вызвать подозрения друга.

Все это время Клод пытался одержать финальную победу над своей роковой страстью с помощью поста и молитвы. Но напрасно - эта страсть оказалась сильнее. Его. Меня. Нас обоих.

Видимо, сам дьявол посмеялся над нами, поместив нас обоих в Собор для еще более ужасного искушения. Мало того - из своих окон мы могли видеть друг друга. Клод видел меня, когда я играла с Джали, общалась с Квазимодо, читала или кормила ласточек из окна своей комнаты.

В свою очередь, я видела его, когда он молился Богу или склонялся над книгой...

Но чаще мы буквально прилипали к окнам, просто смотря друг на друга. Должно быть, со стороны это выглядело бы очень глупо, но эта страсть... Она унижала нас, изощренно издевалась над нами, делала из нас полных идиотов... Нам это очень не нравилось, нас это сильно злило, но мы ничего не могли с собой поделать!

Но если я хоть как-то пыталась отвлечься от своей одержимости общением с Квазимодо, прогулками по Собору, посещениями колокольни, то мой бедный возлюбленный был предоставлен самому себе...

Если днем я себя чем-то занимала, то ночи мои были ужасны. Я вспоминала любимого - как я его увидела впервые холодным январским вечером - и полюбила навсегда; как он смотрел на меня с башенки Собора; потом - его жаркий поцелуй в доме у Фалурдель; затем - встреча в суде, когда мы обменивались взглядами, понимая друг друга без слов; объяснение в темнице; встреча возле Собора... И, наконец, последний раз, когда я увидела его в одной из башен Собора... Мне так хотелось увидеть его снова... Услышать голос...

Но, признаться честно, мои помыслы не всегда были такими невинными... Я отчаянно мечтала о его ласках, прикосновениях, поцелуях и... я так ненавидела себя за все это!.. О, Святая Мадонна! Зачем Ты приютила в Своём храме такую распутницу?! И, к тому же, столь неблагодарную по отношению к Тебе?!

Я понимала, что ночи Клода столь же ужасны. А, может быть, и ещё больше. Ведь, как правило, мужчины по природе своей более подвержены страстям...

Но его выдержка и благородство были удивительными - за все эти недели он ни разу не поддался искушению даже увидеть меня и заговорить...

Между тем, Клод мог бы явиться ко мне, когда угодно. Ведь у него, как у настоятеля, был ключ от Красной двери, соединявшей монастырь с Собором, а ключ от башен, как известно, всегда был с ним...

Я знала, что рано или поздно этот момент наступит. И однажды это произошло...

Искушение в ночи

В эту ночь я заснула в своей келье, сердечно помолившись Деве Марии, чтобы Она успокоила мою грешную, мятежную душу. Я спала уже некоторое время, провалившись в черную пустоту без сновидений, как вдруг услышала около себя шум. Мой сон был лёгкий и беспокойный, малейший шорох пробуждал меня. Я услышала звук открывшейся двери и чьи-то тихие шаги.

Открыв глаза, я увидела Клода. Горевшая в моей комнате лампада довольно неплохо осветила его. Он был одет в белый подрясник, поверх которого был накинут плащ. Увидев предмет любви, да ещё в такой неурочный час, я слабо вскрикнула и села на постели.

- Прости меня, - кротко сказал мой возлюбленный. - Я испугал тебя...

Ситуация была... более, чем двусмысленная. С моих уст были готовы сорваться язвительные слова, упрёки в бесстыдстве, в безумстве, гнев... Но они так и замерли где-то глубоко внутри, никогда не произнесенные...

- Ты злишься? - с виноватым видом спросил он, словно угадав мои мысли.

- Нет... Я знала, что ты придёшь, - ответила я, чувствуя, что неумолимо поддаюсь ему...

Клод сел на ложе рядом со мной, мучимый одновременно стыдом и страстью.

— Сжалься надо мной! — говорил он, жарко целуя мои руки.

- Клод... - тяжело произнесла я, чувствуя, как внутри меня возникает циклон, готовый смести все на своём пути...

Он прижимался ко мне, а я нежно гладила его волосы.

— Сжалься! — повторял несчастный. — Если б ты знала мою любовь к тебе! Это огонь, растопленное олово, тысяча ножей в сердце!

- Я знаю, знаю...

— Унижай меня, бей меня, будь злой, делай со мной, что хочешь, но только сжалься! Люби меня, - горячо умолял Клод.

- Злодей! - сладко проговорила я, впиваясь долгим, страстным поцелуем в его губы...

Через несколько мгновений я прервала это наслаждение и резко оттолкнула от себя возлюбленного...

— Люби меня, люби меня! Пожалей меня! — отчаянно повторял он, прижимаясь ко мне.

- Чтобы ты снова отправил меня на виселицу или костер? - горько усмехнулась я, задыхаясь от страсти...

- Клянусь Христом, что нет... - уверял Клод. - Я не могу потерять тебя... В день твоей казни... Я чуть с ума не сошёл... Я бежал из этого проклятого города, и не знал, что ты жива... Я воображал тебя в петле... И то, как ты похолодела... Мне везде казалась мертвецы... О, это был ад...

Вспоминая это, Клод весь дрожал...

- Любимый... Все хорошо... Я жива... Видишь? Я отдам за тебя тысячу жизней, но...Я буду жить, если ты прикажешь...

Всепоглощающая страсть овладела нами неистово, реальность стремительно рушилась, крупицы разума без остатка растворились в водовороте чувств... Мы были побеждены, разбиты, всецело покорны охватившей нас любви, обмениваясь жадными ласками, бесчисленными поцелуями... Мы стояли над пропастью - ещё маленький шаг - и соскользнем, упадем... погибнем...

Вдруг взошла полная луна, такая крупная и яркая, что показалась мне какой-то сверхъестественной. Она щедро залила нашу комнату ярким светом, и в ее луче я на миг увидела серебряный меч одного из грозных Архангелов, занесенный, чтобы поразить нас...

Это заставило меня резко опомниться, и нечеловеческим усилием воли - я оттолкнула от себя любимого...

- Уходи... ради Бога, - вся дрожа и задыхаясь, молила я. - И не появляйся здесь больше... Это обитель Мадонны, и Она покарает нас!

В этот момент подала голос проснувшаяся Джали. Вероятно, эта сцена выглядела комично, но нам было совсем не до смеха...

Клод послушался и молча пошёл к двери, но, прежде, чем уйти, он посмотрел на меня с выражением такой любви и муки, что это было невыносимо...

В отчаянии я укусила себе руку до крови, чтобы не закричать от ужасной внутренней боли, разрывающей меня на части...

Я была в ужасе от того, что произошло, и моя голова горела, как адская печь. Я отчаянно презирала себя и ненавидела.

Не заснув больше ни на миг, я металась по комнате, не в силах найти точку опоры...

Ничтожная! Я не имею права любить его! Я должна немедленно бежать отсюда... от него... и от Квазимодо... Я презренная ведьма... всюду разжигаю страсти... И мне не место в доме Пречистой Мадонны... Такого больше не должно повториться... Никогда!

Письмо о помощи и ложь во спасение

Забрезжил рассвет. А в моей голове крутилась только одна мысль: "Как убежать отсюда?" Это казалось невозможным. Ведь я - пленница Собора. И при выходе из храма я рискую попасть на виселицу, а это очень страшно! Да и Джали погибнет тоже...

Наконец я вспомнила про дядю Анхеля и его кочующий цыганский табор. Нужно написать ему, чтобы он срочно забрал нас обеих из злосчастного Парижа! В эту же ночь! Проблем возникнуть не должно - ведь Квазимодо показал мне все тайные коридоры Собора, и мне ничего не стоит выйти на улицу через чёрный вход, где меня уже будет ждать дядя - герцог египетский. Я не лягу спать, буду ждать его приезда. И с табором я навсегда уеду отсюда - от страданий и любви!

Хватит искушать Клода да ещё и мучить Квазимодо! Таким девушкам, как я, не место в храме! Это уже решено!

***

Но как я буду жить без любимого, когда даже дышать без него не могу?! Научусь. Справлюсь. Ему будет лучше без меня! Он станет прежним - верным служителем Бога!

Вместе нам нельзя. Иначе наши судьбы разобьются одна о другую, точно столкнувшиеся волны бескрайнего Океана... И останутся лишь мелкие осколки. Если бы все случилось по-другому, он не был бы священником, а меня не украли бы цыгане, все сложилось бы совсем иначе... Мы могли бы быть так счастливы, оставаясь добрыми христианами, и наша любовь не была бы мерзостью в глазах Бога.

Да, и для нас возможно было бы спокойное счастье, ведь и в эту минуту есть на свете счастливые пары, воркующие под сенью апельсинных деревьев, у журчащих ручьев, при сиянии заходящего солнца или звездной ночи... И я, если бы Богу было угодно, могла бы составить с ним одну из таких благословенных пар... При этой мысли сердце мое разрывалось от нежности и отчаяния.

Я должна бежать от него, не простившись, не оглядываясь. Если я буду далеко, он со временем забудет меня...

Я заплакала от мучившего душу горя, напрасно убеждая себя в том, что должна быть сильной...

***

Раздался осторожный стук в дверь. Это верный Квазимодо, как всегда, принес завтрак.

- Ты сегодня, должно быть, спала плохо,- заметил он.

- Да. Сон дурной снился, - немного схитрила я.

- Это всего лишь сон, - попытался успокоить меня добрый юноша, не имея никакого понятия, что происходит сейчас в моей душе.

- Ты знаешь, Квазимодо, - вкрадчиво начала я. - Я очень давно не видела своих друзей из Двора Чудес и моего дядю - герцога египетского...

- Хочешь, я сейчас же поеду туда и передам им от тебя поклон? - предложил мой догадливый друг, даже не дослушав фразу.

Это именно то, чего я добивалась...

- Да-да! Хочу!!! Только дядюшке я хочу написать ласковое письмо! Как ты думаешь, он обрадуется?!

- Конечно! - поддержал Квазимодо.

Он быстро вышел из комнаты и через несколько минут принёс мне чернила и бумагу.

Я написала письмо следующего содержания:

"Дорогой дядя Анхель!

Помнишь, ты обещал моей покойной матушке - а твоей сестре - всегда заботиться обо мне и любить, как родную дочь?

Сейчас, как никогда, мне нужна твоя помощь. Как ты, верно, знаешь из людской молвы, я приговорена к смерти за преступление, которого не совершала. Сейчас я нахожусь в Соборе, словно пленница. А недавно дошёл до меня прескверный слух, что, по исключительному постановлению, суд требует у епископа Парижского и архидьякона Жозасского выдать меня правосудию, и в этом случае через 3 дня меня могут казнить.

Как ты видишь, я в неволе, и моей жизни угрожает реальная опасность.

Все, что я хочу, дорогой дядюшка, чтобы ты поскорее забрал меня из этого проклятого Парижа, в котором я задыхаюсь и дрожу от страха! Я хочу уехать с нашим милым табором как можно дальше от этого ужасного места и жить, как раньше!

Пожалуйста, приезжай за мной и Джали к Собору нынче в полночь. Я буду ждать тебя.

Эсмеральда".

Разумеется, про постановление суда о моей выдаче и казни через 3 дня, - это была чистейшей воды манипуляция, а вернее - ложь. Да и Клод никогда бы не выдал меня и спас любой ценой. Но, если честно, цыгане очень не жаловали предмет моей любви (что, надо сказать, было абсолютно взаимно), и чтобы вынудить моих друзей из табора подъехать к его Собору и забрать оттуда меня, нужен был серьёзный повод. Вот я его и придумала!

Ну, в самом деле, не говорить же им истинную правду, почему я хочу оттуда сбежать! Так что нечего думать - это ложь во спасение!

Когда чернила высохли, я аккуратно сложила письмо и вручила его Квазимодо со словами:

- Передай им от меня поклон, - сказала я. - А когда вручишь письмо герцогу египетскому, немедленно спеши обратно. Хорошо?

Квазимодо согласно кивнул и, сев на коня, поскакал по направлению Двора Чудес. Я ждала возвращения друга с нетерпением, и он скоро вернулся с довольным видом.

- Передал? - спросила я.

- Сделал все, как ты велела! - гордо отчитался Квазимодо.

- Спасибо!

При этом слове я обняла его. Первый раз за все время. Если бы бедняга имел понятие, во что я его втянула, он никогда бы на это не пошёл - во-первых, не захотел бы отпускать меня из Собора...Но он не знал, и я просто воспользовалась его безграничной преданностью и нежной любовью. Правильно ли это? Снова ложь во спасение?

На тот момент план побега казался мне просто идеальным! И, заметно приободрившись, бесконечно гордая собой, я стала с нетерпением ждать полуночи...

Кровавое братство

Однако в назначенный час случилось совсем не то, чего я ожидала.

Вместе с дядей Анхелем к Собору прибежал, кажется, весь Двор Чудес, вооруженный до зубов. Вначале я была очень тронута: мои друзья пришли меня защитить!

- Вытащим нашу сестру!

- Не допустим, чтобы нашу красавицу повесили!

- Вот удивятся эти свиньи, когда придут за ней - и не найдут!

Раздался счастливый смех и мое имя. Растроганная такой заботой, я оставила свою комнату и вышла на балкон Собора, чтобы они меня смогли лучше видеть и слышать.

Мой старый друг, король Клопен, решил не размениваться по мелочам и обратился не к Клоду, а сразу к епископу Парижскому, чей дворец находился в непосредственной близости:

- Тебе, Жермен де Бомон, епископ Парижский, член парламента, я, Клопен Труйльфу, король тунский, князь бродяг, епископ шутов, говорю: "Наша сестра, несправедливо осужденная на смерть за колдовство, нашла убежище в твоей церкви. Ты должен был дать ей приют и покровительство. Однако парламент хочет извлечь ее оттуда, и ты на это согласился, так что ее повесили бы завтра на Гревской площади, если бы девушке не помогли Бог и бродяги. Вот мы пришли сюда, епископ. Если церковь твоя неприкосновенна, то неприкосновенна и наша сестра. Если наша сестра не неприкосновенна, то твоя церковь — тоже нет. Поэтому мы предлагаем тебе выдать нам нашу сестру, если ты хочешь спасти церковь, иначе же мы силой возьмем девушку и разграбим церковь. Вот и все! В доказательство я водружаю здесь свое знамя, и да хранит тебя Господь, епископ Парижский!"

Толпа бродяг загалдела, и я решила немедленно обратиться к ним и к Клопену:

- Славный король Клопен! Братья мои! Вы видите, вот я - жива и здорова, меня здесь никто не удерживает. Я сейчас же сама выйду к вам и уйду с вами! Только не трожьте церковь!

Снова раздался гомон, но на сей раз толпа разделилась, кто-то принял моё предложение одобрительно, кто-то вознегодовал.

Я уже готова была выйти к ним, чтобы не случилось беды, но тут вмешался какой-то наглый парень, который выступил вперёд.

— Ну, нет! Мы так просто не уйдём! — кричал он. — Я сегодня впервые ношу оружие! Бродяга! Я теперь бродяга. Друзья, меня зовут Жан Фролло по прозвищу Мельник, я дворянин, у меня есть владение на улице Тиршап, и брат мой — архидьякон. Черт его побери! Я уверен, что, если бы у Бога было оружие, Он стал бы разбойником! Братья! Мы предпринимаем славную экспедицию. Мы храбрецы. Мы осадим Собор, выломаем двери, выведем красавицу, спасем ее от судей, от священников, разнесем монастырь, сожжем епископа в его доме и сделаем все это в меньший срок, чем надо бургомистру, чтобы съесть ложку супу. Наше дело правое; мы ограбим Собор Богоматери — и баста! Квазимодо повесим!

- Да здравствует Жан Мельник! - взревела толпа. - Умный парень!

Этим отчаянным богохульником и хвастуном был, действительно, младший брат моего любимого. Я растерянно смотрела на Жана и не могла поверить собственным глазам и ушам!

"Чудовище! Как он посмел вот так предать Клода?!" - думала я, закипая от ярости. Если бы у меня под рукой был камень ну, или что-то в этом роде, в тот момент я бы швырнула его в мерзавца, но, к счастью или к сожалению, под рукой у меня ничего не оказалось, и я в бессильной злобе глядела на Фролло-младшего.

- Друзья мои! - решительно и благородно произнес мой дядюшка Анхель. - Не забывайте, зачем мы сюда пришли! А мы пришли забрать отсюда мою племянницу, а не грабить церковь!

- Анхель, старый дурак! - захохотал какой-то нахальный бродяга. - К черту твою племянницу! Здесь богатства хватит нам всем не на одну жизнь! В часовне святых Ферреоля и Ферруциона есть статуи — одна святого Иоанна Крестителя, а другая — святого Антония — обе из чистого золота и вместе весят 7 золотых марок 15 унций; а серебряные золоченые пьедесталы их весят 17 марок 5 унций. Я это знаю; я ведь золотых дел мастер.

- Наше дело правое! - повторил Жан. - Разграбим Собор!

Толпа подхватила, и все ринулись на храм, забыв о моем существовании.

Один только дядя Анхель до последнего рвался меня защитить и остановить безумцев.

- Эсмеральда! - в отчаянии крикнул он и обратился к другим. - Что вы делаете, разбойники?!

- Анхель, старый демон, так ты против нас?! - раздались голоса бродяг.

И в него полетели камни - первый, второй, третий... После третьего удара, пришедшегося в висок, он упал на землю, а разбойники, ринувшись вперёд, наступали прямо на него. Всюду бряцало оружие и сияли факелы, а огромная толпа бродяг больше походила на стаю демонов, которые яростно выкрикивали угрозы в адрес настоятеля и епископа.

- Теперь я здесь герцог цыганский и египетский! - самодовольно прокричал наглый цыган по имени Матиас, который всегда завидовал моему дяде, потому что тот был добрый, справедливый и пользовался уважением и любовью всего табора.

- Да здравствует Матиас, герцог цыганский и египетский! - поддержала толпа. - Сожжем дом епископа!

"Боже, что я наделала! - с ужасом думала я. - Из-за меня погиб самый родной мне человек, который меня воспитал и любил!"

Тут я почувствовала чью-то сильную руку на своём плече. Я оглянулась. То был Квазимодо.

- Иди к себе! - скомандовал он. - На нас напали бродяги!

- Ты знаешь, это все из-за меня... Это я их вызвала сюда...

Квазимодо все сообразил, но с его уст не сорвалось ни слова упрёка.

- Прости меня, - в отчаянии воскликнула я. - Я всего лишь хотела уехать с табором... Я не знала, что Клопен... способен на это...

- Ты и не могла знать, - пытался успокоить меня Квазимодо. - Пошли!

Он отвёл меня в мою комнату и сказал:

-Оставайся здесь, ничего не бойся! Я не дам вас с Джали в обиду!

Храбрый юноша вышел, а я осталась ни жива ни мертва в своей комнате.

Шум и гам все нарастал. Это было похоже на какой-то ад.

Мой мир разрушился. До этого дня я свято верила в несокрушимое братство отверженных, где все друг друга поддерживают, все друг за друга горой - а оказалось... Эти "отверженные" так же готовы уничтожить друг друга за проклятое золото, как и дворяне, и короли! Вместо своих друзей я увидела кровавое братство разбойников и воров!

Впрочем, мне было тогда не до раздумий. Я горько оплакивала ужасную гибель любимого дяди и в отчаянии рвала на себе волосы. Все из-за меня!

Тем временем испуганная Джали металась по комнате и громко блеяла, но у меня не было сил её успокоить...

— Черт побери! - доносилось до моего слуха. - Кажется, попы вздумали обороняться? Так бейте их! Грабьте!

— Грабьте! — повторила толпа со страшным ревом. И в фасад храма был выпущен залп из самострелов и мушкетов.

— Стреляй по окнам! — командовал Клопен.

Я не могла уже даже плакать, а в изнеможении рухнула на постель и горячо молилась Богу, Деве Марии и всем святым, чтобы этот кошмар скорее закончился...

Верные друзья

Я лежала на постели, отвернувшись к стене и сжавшись в комок, не зная, что случится в следующую секунду. Вдруг среди этих мук неизвестности я услышала позади себя шаги и вздрогнула от ужаса, подумав, что это те бандиты, которые осаждают Собор. Кто-то подошёл ко мне и осторожно тронул за плечо. Я вскрикнула.

— Не бойся, — проговорил ласковый знакомый голос, — Это я, Пьер.

Я облегчённо выдохнула, и сев на постели, увидела своего доброго старого друга и улыбнулась ему, не в силах вымолвить ни слова.

— А ведь Джали меня узнала раньше, чем ты, — с укором заметил Пьер.

Козочка, действительно, не дожидалась, чтобы Пьер назвал себя по имени. Едва увидев хозяина, она начала тереться об его колени, осыпая его ласками и белыми шерстинками, так как в это время линяла. Пьер так же нежно отвечал на ее ласки.

Тут у меня хватило смелости оглядеть комнату... и... На пороге я увидела человека в чёрном плаще. В руке он держал светильник, а сам почти растворялся в полумраке. Но мне было не нужно спрашивать, кто это! Трудно передать словами, что произошло в моей душе. Так он тут, мой друг, мой покровитель, мой заступник, мое убежище, мой Клод! Я вскочила с быстротой молнии, и, не обращая на Пьера ни малейшего внимания, бросилась к любимому с возгласом:

- О, Клод! Это ты!

- Милая, послушай! - тихо и взволнованно объяснял он. - Жизни твоей и Джали грозит опасность... Но мы пришли вас спасти.

- Я должна что-то сказать тебе... очень важное...

- Сейчас не время... Следуй за нами.

Ситуация была, конечно, щекотливая, ведь тут же находился мой муж, хотя и фиктивный... Но Пьеру было не до ревности - его всецело увлекла Джали.

Он уселся на корточки и, обнимая её, начал ворковать:

— Что за прелестное дитя! Она, правда, более замечательна своей чистоплотностью, чем величиной, но как она разумна, понятлива и знает не меньше любого ученого! А ну-ка, Джали, посмотрим, не забыла ли ты свои штуки? Покажи-ка нам, как Жак Шармолю...

- Пьер! - гневно прикрикнул на него мой любимый. - Нашёл время, чудак!

— Правда! — одумался Пьер. — Я и забыл, что нам нужно торопиться!

И мы поспешно покинули комнату, а вместе с ней - прежнюю жизнь.

***

Клод со светильником в руке пошёл впереди нас, мы с Пьером держались рядом, а позади Пьера шла проворная Джали. Ей не требовался даже поводок, она и так бежала за вновь обретенным хозяином, точно хвостик. На них было приятно смотреть, но я почувствовала даже укол ревности - эта рогатая плутовка любит его больше, чем меня! К тому же, коза, обрадованная их воссоединению, все время подталкивала Пьера рожками, заставляя того спотыкаться на каждом шагу.

- Вот она, жизнь, — заметил Пьер.— Часто бывает, что нас сбивают с ног наши лучшие друзья!

Даже в такую минуту он не терял чувство юмора и присутствие духа. Ощущение ужаса во мне постепенно таяло, ведь рядом были верные друзья, и я шла покорно туда, куда они вели.

Мы быстро спустились по лестнице с башни, прошли церковью, безлюдной, темной, но гудевшей от отдаленного шума, что производило ужасное впечатление, и через Красную дверь выбрались на монастырский двор. Монастырь опустел, каноники попрятались во дворце епископа, где, по-видимому, молились все вместе. Двор был пуст. Испуганные слуги забились в укромные уголки. Мы направились к калитке, выходившей на Террен. Клод отпер ее своим ключом. Здесь не было ни души, шум приступа доносился сюда слабее, а крики осаждающих звучали глухо. Свежий ветерок, дувший с реки, шелестел листьями единственного дерева, выросшего на самой оконечности мыса. Я поймала себя на мысли, что совершенно отвыкла от открытого пространства, и этот глоток свободы заставил меня испытать легкое головокружение, по причине которого я была вынуждена опереться на руку Пьера. Опасность еще не миновала. Ближайшими зданиями были Собор и дворец епископа. Во дворце, очевидно, царило ужасное смятение. Сумрачная масса его постоянно озарялась огнями, перебегавшими от одного окна к другому, и напоминала собой кучку пепла от сожженной бумаги, на которой еще вспыхивают тут и там огоньки. Рядом — две огромные башни и главный корпус церкви, над которым они возвышались, вырисовываясь черными силуэтами на огненно-красном зареве, охватывавшем всю площадь, казались двумя гигантскими таганами над очагом циклопов.

Париж, видневшийся отсюда, казался глазу смесью колеблющихся темных и светлых тонов.

Клод уверенно повёл нас прямо к оконечности мыса Террен. Здесь, около самой воды, шел полусгнивший забор из кольев, перевитых виноградной лозой, которая цеплялась за забор своими тонкими ветками, напоминая растопыренные пальцы руки. В тени за этой изгородью была привязана лодка. Клод велел нам с Пьером сесть в лодку, коза прыгнула за нами. Сам Клод вошел последним. Он отрезал веревку, которой была привязана лодка, оттолкнулся от берега длинным крюком и, усевшись на носу, взял весла и принялся грести из всех сил, стараясь выбраться на середину реки. Течение Сены очень быстро на этом месте, и ему стоило больших трудов отплыть от мыса.

***

Первой заботой Пьера, когда он вошел в лодку, было взять на колени козочку - ни дать ни взять, любящий отец с маленькой дочуркой. Он, крепко держа на руках Джали, уселся на корму, а я устроилась рядом с ними.

Почувствовав, что лодка тронулась с места, Пьер по-детски захлопал в ладоши и поцеловал козочку в голову, между рогами.

— Ну! — воскликнул он. — Теперь мы все четверо спасены. -И, подумав немного, прибавил с весьма глубокомысленным видом: — Благополучный исход самых великих предприятий зависит иногда от судьбы, иногда — от хитрости.

Лодка медленно подвигалась к правому берегу. А я молча смотрела на возлюбленного. Какой он сильный и храбрый! Раньше я думала, что храбрецы облачены в военную форму и вооружены шпагой... Как же я была глупа! Ведь для совершения подвига не нужно оружие, а всего лишь доброе любящее сердце, не знающее страха! А я! Неужели еще каких-то несколько часов назад я думала сбежать от него?! Да у меня камень вместо сердца!

Мы все молчали. Слышались только скрип весел в уключинах да журчанье воды за бортами лодки.

— Ей-Богу! — воскликнул вдруг Пьер. — Мы веселы и радостны, как могильщики. Ну, чего мы молчим, точно пифагорейцы или рыбы? Какие вы оба скучные! Клянусь небом, друзья мои, мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь из вас заговорил.

- Верно, - поддержал беседу Клод. - Эсмеральда, что ты хотела мне сказать?

- Ты, наверное, никогда меня не простишь, но я должна признаться... Ведь это я виновата в нападении на Собор...

И я рассказала всю историю, начиная с желания уехать с табором и заканчивая той минутой, когда они забрали меня из осажденного храма, при этом я старалась тщательно избежать упоминания Квазимодо, чтобы его не подвести.

- Навести бродяг на храм! - негодовал мой любимый. - Эсмеральда, ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты не только подвергла опасности Собор, но ещё и лишила себя убежища!

- Да, - с жаром добавил Пьер. - Теперь у нас забота, как бы нас кто не заметил! Мы совершаем похвальный поступок, спасая тебе жизнь, и тем не менее нас повесят именем короля, если вдруг поймают.

- Но мы, конечно, этого не допустим, -уверенно сказал Клод.

Только тут до меня дошло, как рискуют из-за меня мои верные, отважные друзья!

- Простите меня! Я была так глупа!

- Да уж, - усмехнулся Пьер. - Возразить нечего! Из Парижа - в грязный табор! У женщин такой такой извращенный вкус!

Я смущённо промолчала, а Клод тяжело вздохнул - он-то не хуже меня знал причину моего неудавшегося побега...

- Просто я привыкла к свободе, - живо нашлась я. - Это моя жизнь.

- Полагаю, я не должен спрашивать, кто помог тебе в этой глупой затее! - сурово заметил Клод. -Конечно, Квазимодо. Этот простак так послушен тебе...

- Ты не должен на него сердиться! - заступилась я. - Квазимодо ни в чем не виноват! Он думал, что я всего лишь написала приветственное письмо своему дяде...

- Клянусь Пасхой, ты коварна, словно Елена Прекрасная, из-за которой пала Троя! - воскликнул Пьер. - Расскажи, как вы с Джали жили без меня все это время?

- Слава Создателю, довольно неплохо, - отозвалась я. - Особенно если учесть моё положение! В Соборе я научилась читать молитвы, прочла Священное Писание, это для меня новый мир...Теперь ты, Пьер, расскажи, как жил без нас?

- Скучал, конечно, - вздохнул мой друг, нежно гладя Джали по головке. - Но все же не терял времени зря. Пишу трактаты, пару новых пьес, выступаю с фокусами, а недавно увлёкся архитектурой...

- Архитектура? Это что-то новое! - улыбнулась я.

-Да, - весело отозвался мой друг. -Сначала я любил женщин, потом животных. Теперь я люблю камни. Они не менее интересны, чем женщины и звери, но далеко не так коварны.

- Вижу, тебя это занимает?

- Да, Эсмеральда! Это мой рай!

- Тебя приятно слышать, Пьер, - похвалил его Клод. - Ты постоянно над чем-то работаешь, чем-то увлекаешься... Не то, что мой младший брат... Только и умеет, что тратить время в мотовстве, пьянстве и разврате!

- Кстати, Ваше Высокопреподобие, не знаете, что он делает во Дворе Чудес?

- Значит, он все-таки примкнул к бродягам! - горестно воскликнул мой возлюбленный.

- Да, - добавила я. - Он и в штурме участвует... Я видела.

- Как он мог предать меня?! - огорчился Клод.

Он вдруг перестал грести, руки его беспомощно опустились, голова поникла на грудь. И я услышала судорожный вздох.

- История Каина и Авеля вечна, как мир. Не так ли, учитель? - глубокомысленно заметил Пьер.- Ого! Однако шум там все растет!

И, действительно, крики и грохот вокруг Собора все усиливались. Довольно ясно раздавались победные клики. Вдруг сотни факелов, ярко освещавших каски солдат, замелькали во всех этажах церкви, в башнях, галереях, переходах. Очевидно, кого-то разыскивали, и вскоре до нас ясно донеслись отдаленные крики: "Цыганка! Колдунья! Смерть цыганке!"

Я закрыла лицо руками, а Клод, разозлившись, изо всех сил начал грести к берегу.

-Не бойся! - нежно успокоил меня Пьер. - Но, как только мы причалим к берегу, нам необходимо разделиться. Иначе нас быстрее найдут и схватят. Я забираю с собой Джали... А то эти чудовища и её повесят!.. Вот в прошедшем месяце повесили же свинью! Негодяю палачу это выгодно. Он съедает потом мясо. Повесить мою прелестную Джали? Бедную маленькую девочку!

- Нет, только не это! - в ужасе воскликнула я. - Забирай ее себе! Береги ее!

- Больше собственной жизни! - торжественно пообещал Пьер и понизил голос до шепота: - Ну а ты пойдёшь с мэтром Клодом. Он не желает ничего лучшего, чем взять тебя под свое покровительство...

В голосе Пьера не было ни тени ревности или осуждения, но он, разумеется, все понимал... Никогда я еще не оказывалась в такой чудовищной ситуации, когда счастье, любовь и стыд разрывали меня на части. Я покраснела до слез и низко опустила голову.

- Ты ведь счастлива? - проронил Пьер чуть слышно.

- Да! - так же тихо ответила я, не смея поднять на него глаза. - Пьер, как же ты великодушен!

- Ты заслуживаешь великодушия... равно, как и счастья, - кротко ответил мой друг и добавил ещё более тихо: - Он тоже... Я сохраню тайну...

- Я так благодарна тебе, милый Пьер... За все...

Пьер ничего не ответил, только улыбнулся - печально и ласково. Свет луны проливал на нас расплавленное серебро, и мы казались друг другу призраками...

Через короткое время сильный толчок дал нам знать, что мы причалили к берегу. Зловещий шум по-прежнему доносился из Ситэ. Клод встал, подошел ко мне и взял меня за руку, чтобы помочь выйти из лодки. А Пьер заботливо вынес Джали, а лодка, предоставленная сама себе, медленно поплыла по течению. Настало время разлуки. Мы коротко попрощались с Пьером и Джали, и те

поспешно скрылись между тесно построенными домами улицы Гренье сюр Ло.

Я горестно смотрела им вслед, понимая, что, наверное, вижу их в последний раз, и слезы предательски застилали глаза и катились по щекам. С минуту я простояла как потерянная, глядя на бегущие волны реки...

Утро моей казни

Клод вывел меня из задумчивости коротким и ласковым:

- Пойдём!

Внезапно мою душу объял смертный страх. Я вздрогнула, увидев себя наедине с ним. Я знала, к чему это приведёт, и мне стало страшно - ведь уже ничто не спасет нас от рокового падения. Кажется, сам дьявол неумолимо бросает нас в объятья друг друга, и чем сильнее мы этому сопротивляемся, тем безжалостнее и изощреннее он с нами играет. Я хотела заговорить, что-то ответить любимому, но язык отказывался повиноваться, и я не могла произнести ни звука. Вдруг я почувствовала, что он схватил меня за руку своей сильной рукой, показавшейся мне холодной, как лед. Зубы у меня застучали, и лицо сделалось, наверное, бледнее луча луны, озарявшего нас. Клод не произнес ни слова. Быстрыми шагами он направился к Гревской площади, все так же держа меня за руку. В эту минуту я смутно сознавала, что с Судьбой бороться бесполезно. Силы меня оставили, я больше не сопротивлялась неумолимому року и бежала рядом с быстро шагавшим возлюбленным. Набережная в этом месте шла в гору, но мне казалось, что я спускаюсь по крутому склону. В известном смысле так и было. Крепко держась за руки, мы неуклонно спускались вниз, в самый ад. Архидьякон и смертница, облаченные в одеяния монаха и послушницы. Пылающие сердца, разделённые нерушимой стеной обетов и скованные запретной страстью. Презренные грешники, прогневавшие Небеса и навеки проклятые Богом!

Я огляделась вокруг, молясь, чтобы нас никто не увидел, а Клода не узнали. Но, к счастью, нигде не было ни души. Набережная была совершенно пустынна. Виднелись человеческие фигуры и слышались крики только на пылавшем заревом острове Ситэ, отделенном отсюда лишь рукавом Сены. Оттуда доносилось мое имя, сопровождаемое угрозами смерти. Весь остальной Париж тонул во мраке.

Между тем Клод продолжал меня увлекать вперед, так же быстро и так же безмолвно, сильный и неумолимый, как сама Судьба. Я не узнавала ни одного из тех мест, где мы шли. На нашу беду, мы прошли мимо освещенного дома. Какому-то мужчине явно не спалось, он выглядывал в окно и смотрел прямо на нас. Неужели попались? Но, к счастью, этот буржуа увидел нас, торопливо перекрестился и испуганно отпрянул от окна, очевидно, решив, что мы привидения или злые духи, принявшие образы монаха и послушницы. Ведь лунной ночью всё кажется призрачным.

Клод по-прежнему не произнес ни звука и, крепко держа меня за руку, зашагал еще быстрее, словно тоже пытался убежать от Судьбы, от Неизбежности, от себя самого. Я больше не сопротивлялась и следовала за ним, совсем разбитая.

Так мы дошли, все время вдоль набережной, до довольно обширной площади, слегка освещенной луной. Это была Гревская площадь. Посреди нее возвышалось что-то вроде черного креста: то была виселица, уготованная для меня.

Я все это узнала, поняла, где нахожусь - и обмерла...

Клод остановился и обернулся ко мне.

— Слушай, — заговорил он в крайнем волнении. -Мы пришли сюда. Это — Гревская площадь. Дальше идти некуда. Судьба нас отдала во власть друг другу. Твоя жизнь в моих руках, моя душа — в твоих. Этой площадью и сегодняшней ночью для нас кончается все. Слушай же, что я хочу тебе сказать...Это очень серьезная вещь... Тебе снова грозит эшафот. Я тебя вырвал из их рук, но они ищут тебя. Посмотри.

И он указал на Ситэ. Там, по-видимому, действительно продолжались поиски. Шум приближался. В башне дома, расположенного как раз напротив Гревской площади, мелькали огни, раздавались крики. На противоположной набережной виднелись фигуры солдат, бегущих с факелами в руках, раздавались их крики: "Цыганка! Где цыганка? Смерть цыганке!"

—Клянусь, тут дело нешуточное, - продолжал Клод. - Ты сама видишь, что тебя ищут и что я тебе не солгал. Но я тебя люблю... Сейчас я спас тебя от смерти. Неужели ты все еще хочешь сбежать от меня? Подожди, дай мне договорить... Я могу тебя совсем спасти. У меня все готово. Теперь дело только за тобой, как ты захочешь, так я и сделаю... — Тут он круто оборвал свою речь. — Нет, совсем не то я хотел сказать.

И быстрыми шагами, не выпуская моей руки из своей и заставляя меня бежать, он подошел прямо к виселице и, указав на нее пальцем, тихо проговорил:

— Она ждёт тебя на рассвете.

Я вырвалась из его рук, шатаясь, сделала пару шагов, и, снова вернувшись к любимому, не помня себя от страха, упала ему в ноги и разразилась безудержными рыданиями.

- О, жизнь моя! Я не хочу умирать! Ведь мне всего 16 лет! Дай мне насмотреться на солнце. Дай мне изведать твои ласки! Если ты любишь меня, как говоришь, ты не отдашь меня им! Нет ведь! Ты же меня любишь! Ты сам спас меня! Твоё сердце исполнено милосердия и сострадания! Неужели ты дашь мне погибнуть?! Ужасная веревка... Это так больно, любовь моя! Мне очень страшно!!! Я так слаба! Молю тебя, спаси меня! Веди меня, куда хочешь! Ты будешь моим господином! Я буду принадлежать тебе безраздельно! Только спаси меня, защити!..

Я сопровождала эту бессвязную речь потоком неистовых поцелуев, которыми покрывала его руки. Страх перед Богом куда-то исчез. Мною овладели только два чудовищных по своей силе чувства: леденящий невыразимый страх перед казнью, болью, холодным склепом; и огненное непреодолимое влечение к Клоду - нестерпимое желание принадлежать ему без остатка... Эти два чувства, казалось бы, столь противоположные, дополняли и усиливали друг друга, сливаясь в одну безжалостную, всепоглощающую, не ведомую мне прежде стихию, готовую разорвать меня изнутри на мельчашие кусочки... Ни один поэт не смог бы описать, что творилось со мной в эти минуты...

— Да, любовь моя, я защищу тебя! - твердо ответил Клод, помогая мне подняться.

Дальше я идти уже не могла, тогда он взял меня на руки и понёс. Дрожа всем телом, я прижималась к любимому, стараясь ощутить его самого и его дыхание. Постепенно я успокаивалась в его руках, чувствуя себя счастливой и защищённой...

Ему пришлось идти со мной на руках довольно долго, и наконец, я ощутила в себе силы продолжать путь самостоятельно, и Клод опустил меня на землю. Мы преодолели еще довольно приличное расстояние, прежде, чем подошли к небольшому, но прехорошенькому двухэтажному домику, казалось, ничем не отличавшемуся от соседних. Возле дома гулял шикарный темно-серый кот с пушистой шерстью и зелёными глазами. Когда Клод открыл дверь ключом, кот проворно прошмыгнул за ним и начал к нему ласкаться.

- Привет, Сириус, - ласково обратился к нему Клод.

- Здравствуйте, месье Сириус, - улыбнулась я, гладя животное. - Ты знаешь, ты отличный парень, и я люблю твоего хозяина!

Клод мило улыбнулся. Мы прошли дальше в дом, который оказался довольно уютным и просторным.

- Как тут хорошо! - воскликнула я. - Даже в раю не могло бы быть лучше!

- До рая, конечно, далеко, - парировал польщенный хозяин. - Но я прихожу сюда, когда хочу побыть один, а это происходит довольно часто... О, ты, верно, голодна?

В этот момент я поняла, насколько он прав, и согласно кивнула. Мы прошли в кухню, чтобы позавтракать. Сириус тоже не отставал и, запрыгнув на колени к хозяину, стал выпрашивать угощения.

- Вот попрошайка, - проворчал Клод. - А как же твои птички и мыши, а?

- Что-то ты с ним очень суров, - заметила я.

- Кто не работает, тот не ест, - отчеканил хозяин, но тут же смягчился: - Ладно уж, угощайся!

И Сириус получил свой законный кусочек рыбы...

Я ощутила давно забытый уют, когда мы с Пьером и Джали вот так же вместе проводили время...

Тем временем солнце уже встало и озарило просыпающийся город.

- Мы почти не заметили, как наступило утро, - промолвил Клод.

- А ведь это утро моей казни, - задумчиво проговорила я, преданно глядя на него. - Меня, наверно, ищут!

- Ага, - с довольной улыбкой отозвался мой возлюбленный. - Пусть только найдут!..

- О, любимый! Кто бы подумал, что утро казни может быть таким счастливым! - сладко проговорила я.- Что бы со мной сейчас было, если бы не ты? Страшно подумать!

Эти мысли заставили меня снова задрожать от ужаса...

- Не думай об этом, - с невыразимой нежностью сказал Клод, подошёл и обнял меня...

И я отозвалась на его ласку, нежно прижавшись к нему. Клод взял меня на руки, отнёс на второй этаж в спальню, уложил в постель, бережно снял обувь и укрыл одеялом, как заботливая мать - своего ребёнка. Мне было так хорошо,

что даже совестно стало - никто ещё так не ухаживал за мной - даже в далеком детстве... Даже матушка Гитана, а уж она была очень добрая...

- Прости меня, я должен уйти, - сказал мне возлюбленный. - А ты отдохни.

- В свою церковь? - с нотками возмущения сказала я, заметно разочараванная тем, что он не намерен остаться со мной прямо сейчас.

Клод согласно кивнул.

- О, месье Фролло, Вы инквизитор!

- А Вы, мадемуазель Эсмеральда, - Лилит! - весело отозвался он. - Но ситуации это не меняет, я все ещё архидьякон Собора - и непременно должен там быть!

Прежде, чем отпустить любимого, я подарила ему долгий, страстный поцелуй, от которого мы оба не смогли удержаться...

- Хорошо, иди, - согласилась я, томно глядя на него. - Но смотри, если ты не вернешься , я умру...

- Я вернусь! - заверил Клод, отходя от меня.

- Скажи Квазимодо, что я в порядке!

- С чего это такая забота о Квазимодо? - нахмурился он.

- С того, чудак, что он, верно, волнуется, куда я подевалась. Не вздумай ревновать, а то я, чего доброго, и вправду влюблюсь в него, - дразнящим тоном сказала я.

- Ладно, до вечера! - рассмеялся Клод и ушёл.

А я решила отдохнуть и не заметила, как уснула.

***

К собственному удивлению, я проспала несколько часов, сказалось утомление, и проснулась я уже ближе к вечеру. Все события прошлой ночи могли бы показаться причудливым сном, но, тем не менее, были правдой. Сев на постели, я увидела, что Сириус смирно лежит у моих ног. Улыбнувшись, я ласково погладила котика.

Все прошедшие события встали в моей памяти с безжалостной ясностью. Я подумала о своём бедном дяде, как ужасно он погиб на моих глазах - и заплакала так горько, что, верно, испугала Сириуса. Видимо, поняв, что мне грустно, пушистый друг поспешил утешить меня. Он сел ко мне на колени, начал ласкаться и мурлыкать. Присутствие этого любящего существа постепенно оказывало на меня успокаивающее действие. Потом мы с ним играли, и это немного развеселило меня.

Затем, оставив Сириуса, я решила почитать и, к счастью, обнаружила на столике возле кровати несколько книг. Но вот незадача: я открыла одну - она оказалась на латыни. Ничего не поняв, я с досадой закрыла её. Открыла вторую - ещё хуже - она оказалась на греческом! К моему разочарованию, все эти несколько книг оказались либо греческими, либо латинскими! Надо попросить у Клода французских! О, я так глупа! Что он только нашёл во мне? Неужели только пляшущие ножки и смазливое личико?! О, если так, я рискую очень быстро ему наскучить!

Приуныв от подобных мыслей, я поспешила сложить книги в прежнем порядке, а потом спустилась, обошла дом и зажгла свет, почувствовав себя хозяйкой...

Вдруг раздался звук открывающейся входной двери. Это вернулся Клод.

Каин и Авель

Я бросилась в прихожую, чтобы встретить любимого, но тот даже не посмотрел на меня. На нем, что называется, не было лица, и он, казалось, потерял дар речи. Я не могла понять, - сердится, что ли? - но за что? Он ведь сам привёл меня сюда... Я терялась в догадках, но не смела издать ни звука...

Клод молча прошёл в одну из комнат и остановился у окна, а я встала у порога.

- Жан погиб, - произнес, наконец, он, с трудом выговорив эти слова.

- Какой кошмар! - ужаснулась я. - Как это случилось?

- Жан попытался проникнуть в Собор, чтобы ограбить его. Когда он забирался по лестнице, чтобы залезть в окно, его застрелил один из королевских стрелков, вставших на защиту храма. По-видимому, это случилось, когда мы с тобой и Пьером плыли по реке...

По правде говоря, зная Жана, главным образом, с чужих слов, я никогда не была от него в восторге, считая его избалованным и инфантильным лоботрясом, которому уже давно пора повзрослеть и остепениться. Но в тот момент мне стало бесконечно жаль этого несчастного парня, погибшего, как и дядя Анхель, по моей вине... Я вспомнила Жана весёлым и беззаботным, каким видела его в тот день, когда мучили Квазимодо.

- Это я виновата! Если бы не этот штурм...

- Нет, это моя вина, - запротестовал Клод. - Пьер был прав. История Каина и Авеля вечна. Только Каин здесь я. И это меня спросит Господь: "Каин, что сделал ты со своим братом?" Что я смогу ответить? "Что я с ним сделал, Господи? Я призрел его, я его вырастил, вскормил, я его любил, боготворил, и я его убил. Да, Господи, его убили на пороге Твоего храма, и это по моей вине... по моей вине..."

Невозможно описать отчаяние Клода, когда он произносил эти слова. У меня разрывалось сердце, глядя на его страдания. Я удивлялась, как непутевый брат-предатель может вызывать такую любовь, и едва удержалась, чтобы не сказать это вслух...

- Какой же ты Каин, любовь моя? Ты был для него Ангелом-Хранителем! У тебя такое удивительное сердце!

- Нет, ты не все знаешь. Осталось самое ужасное, да, самое ужасное!

Клод ненадолго прервался, задыхаясь от горя, а потом возобновил свой рассказ:

- За день до этого мы очень сильно поссорились. В то утро Жан поджидал меня у храма и рисовал на стене карикатуру на меня с огромным носом. Часто он умел развеселить меня, но не в этот раз. Я был не в духе. А Жан завёл свою вечную песню: "Дай денег!" И я вышел из себя... Видишь ли, он давно уже нигде не учился (потому что был отчислен из университета). Разумеется, я пытался помочь ему с работой, но работать мой брат тоже не хотел. А за день до гибели он пришел ко мне и сказал, что залез в ужасные долги... Мне это надоело! Я сказал Жану, что денег у меня нет, что я коплю их на выкуп нашего поместья, которое ему же и достанется, только если он возьмётся за ум. Жан сказал: "Если ты не будешь мне больше помогать, я сегодня же стану бродягой!" "Ну и становись!" - ответил я и ушёл к себе в келью. Тут я испугался, что брат говорит всерьёз и кинул ему кошелёк из окна со словами: "Убирайся! Вот тебе последние деньги, которые ты получаешь от меня." К сожалению, так и случилось... Я видел его в последний раз... И не успел попросить у него прощения...

- Но ведь Жан всегда знал, как ты любил его...

- Да... Я его любил! - поддержал Клод. - Более того, он был смыслом моей жизни...

- Можешь мне рассказать, - робко предложила я, чувствуя, что он хочет выговориться.

И Клод погрузился в долгие воспоминания:

- С детства я питал необыкновенную страсть к знаниям и учению. Когда мои институтские товарищи предавались обычным юношеским забавам, хотя и не всегда невинным, я все время проводил с книгами. Единственной целью своей жизни я видел науку... Но когда мне исполнилось 20, все внезапно изменилось...

Клод снова прервался и, чуть помолчав, продолжил свой рассказ:

- Как раз в это время разразилась та страшная чума, которая в одном парижском округе унесла около 40000 человек... Вдруг в нашем университете распространился слух, что эпидемия особенно свирепствует на улице Тиршап, где проживали мои родители. В страшном испуге я бросился туда и застал отца и мать уже мертвыми. В одной комнате с едва остывшими телами родителей лежал и плакал в колыбели покинутый разбежавшимися слугами грудной младенец, мой брат. Это было все, что осталось от семьи. Я взял ребенка на руки и вышел. До этой страшной минуты я жил только в мире науки, а теперь внезапно оказался брошенным в водоворот настоящей, "живой" жизни.

Эта катастрофа перевернула всю мою жизнь. Внезапно осиротев и сделавшись в 20 лет главой семейства, я вдруг был низведен из мира школьных мечтаний в мир грубой действительности. И, охваченный жалостью к своему маленькому беспомощному брату, я с жаром отдался заботам о нем и страстно к нему привязался.

Любовь к малышу развивалась во мне с изумительной быстротой и силой, всецело охватывая мою душу. Это было похоже на первую любовь. С головой зарывшись в свои книги, я до сих пор не имел времени почувствовать, что у меня бьется сердце.

Маленький осиротевший братик, свалившийся ко мне, точно с неба, преобразил меня и сделал другим человеком. Я понял, что наряду с умозрениями Сорбонны и стихами Гомера в мире есть еще кое-что, что человеку свойственны и живые привязанности, что без любви и нежности жизнь - не что иное, как мертвый, ржавый, скрипучий и безобразный механизм.

Таким образом, я весь отдался любви к Жану. Это крошечное, хрупкое создание с розовыми щечками и светлыми кудрявыми волосиками, этот сиротка, не имевший другой опоры, кроме меня, такого же сироты, трогал до глубины души. Я был для Жана больше чем братом, — я сделался его второй матерью.

Жан потерял маму в то время, когда еще был грудным ребенком, поэтому я был вынужден приискать ему кормилицу, и жена мельника вскормила его. Так у Жана появилось прозвище "Мельник", оставшееся с ним на всю жизнь...

С того времени, чувствуя, что на меня возложено бремя, я стал относиться к жизни с серьезностью человека зрелых лет. Я решил всецело посвятить себя любимому брату, за будущность которого обязан был отвечать перед Богом, и дал обет, что никогда не женюсь - и все свои радости, все свое счастье буду искать только в нем. Это еще более побудило меня избрать духовное поприще, к которому я чувствовал склонность с детства. И в 20 лет от роду с особого разрешения Папы меня назначили священником в Собор Парижский Богоматери...

Клод снова ненадолго прервался...

- Ты ради него собой пожертвовал?! - изумилась я, пораженная этой историей до глубины души.

- Ну, эта жертва казалась мне лёгкой. Путь священника был моим призванием. В девушек я никогда не влюблялся, никакого стремления к семейной жизни не испытывал... У меня был Бог. И Жан. Ещё, конечно же, наука. А что ещё нужно для счастья? Я не знал. И искренне считал себя самым счастливым. Мне так нравилось проводить с ним время, когда он был

ещё маленьким! Я играл с ним, водил на прогулки, катал его на плечах, рассказывал ему разные истории перед сном... Но было горько, когда он спрашивал, где наши родители, и я отвечал, что Бог забрал их на небо. Я хотел, чтобы мой брат не чувствовал так остро свое сиротство...

Шли годы, Жанно подрастал, став прелестным мальчиком с ангельской внешностью; он был очень умный, но ужасно ленивый и шаловливый. С ним было непросто, но я по-прежнему очень любил его, и мне кроме него никто не был нужен. Но Бог решил иначе.

В то памятное Фомино воскресенье я шел к себе домой после того, как отслужил позднюю обедню, и вдруг мое внимание привлекла группа женщин, так возбужденно работавших языками вокруг яслей для подкидышей. Эти взрослые женщины, многие из которых, если не все, сами были матерями, осыпали бранью и проклятьями несчастного младенца, надрывавшегося от плача. Более того, они намеревались немедленно сжечь его на костре, как исчадие ада.

- Дикие! - вырвалось у меня.

Клод продолжал:

- Несколько минут я их слушал, потом молча отстранил толпу, посмотрел на "маленького колдуна" и взял его на руки. Да и пора было, потому что все эти злобные ханжи уже начали предвкушать наслаждение при мысли о "хорошеньком пылающем костре". "Я беру этого ребенка к себе", — произнес я и, завернув подкидыша в свою сутану, быстро пошел с ним в Собор, а все присутвующие смотрели на меня с ужасом. И тут я услышал, как одна женщина сказала другой: "Разве я не говорила тебе, что этот молодой клирик, Клод Фролло, колдун?"

Младенец оказался на редкость уродливым, но это лишь усилило мое сострадание к нему. Вид этого брошенного, беспомощного, обиженного природой и людьми мальчика заставил меня задуматься о том, что если вдруг я внезапно умру, то и мой маленький Жанно будет так же безжалостно выброшен в дом для сирот.

Эта ужасная мысль заставила меня дать Богу обет воспитать этого сироту из любви к своему брату. Этим милосердием я как бы искупал будущие грехи маленького Жана. И заботился о том, чтобы припасти брату капитал добрых дел на случай, если тот сам окажется не в состоянии накопить себе таких денег — единственных, которые в ходу в раю.

Я окрестил своего приёмного сына и назвал его Квазимодо, в память того дня, когда его нашел...

- Квазимодо очень любит тебя, - заметила я с улыбкой.

- Знаю, - ответил Клод. - Но, каюсь, я так и не смог полюбить его, как родного, как ни пытался. Жана я избаловал до неприличия, а к Квазимодо был излишне строг... При этом Жан явно испытывал к Квазимодо ревность... и... отвращение, которые остались с ним на всю жизнь... Оба выросли, в итоге, Жан совершенно отбился от рук, а Квазимодо, напротив, научился быть послушным, добрым, преданным и очень благодарным...

- Ты не только сделал счастливыми обоих мальчиков, но и спас им жизни, а это выше всяких похвал, - поспешила заметить я.

- Да, у Жана было много недостатков! - горестно воскликнул Клод. - Я часто злился на него... Но все для него делал... Когда несколько лет назад Жан торжественно объявил мне, что хочет стать вольным художником, я очень обрадовадся... И даже нанял для него лучших учителей, но... Жан, действительно, был очень талантлив, смог добиться успехов... однако он не столько занимался искусством, сколько растрачивал себя на бесконечных любовниц, гулящих девок, сомнительных друзей и попадал в какие-то неприятности. Я приходил в отчаяние, а брат смеялся мне в лицо и говорил, что я, старый тупой святоша, не понимаю его свободной, творческой души. Мы все больше отдалялись друг от друга... Но теперь я бы простил его тысячу раз, за все, что было и будет!.. Лишь бы он сейчас был жив... Но он умер. А вместе с ним умер я... По крайней мере, часть меня... Сегодня я поспешно предал его земле, чтобы с ним не обошлись так же, как с другими участниками штурма... Тела некоторых из них выставили на поругание, а некоторых - сбросили в реку. Бедный Жанно!.. Я похоронил его по-христиански, и это все, что я смог для него сделать...

Клод умолк, а я молча смотрела на него, чувствуя, что люблю его ещё больше, чем раньше... Хотя, казалось, что больше уже нельзя... Вместе с тем, на какое-то время возлюбленный показался мне небесным созданием, которое выше земной любви, и мне стало даже стыдно, что я невольно возмутила столь высокий дух и сокрушила столь сияющую добродетель...

Теперь ты моя

- Я стала виновницей гибели твоего брата! - в отчаянии воскликнула я. - Ты теперь должен ненавидеть меня, верно? Если прогонишь меня, я уйду...

При этих словах голос мой дрогнул, и я готова была разрыдаться...

- Эсмеральда, нет! - страстно возразил Клод, бросившись ко мне. - Я так тебя люблю... О! Это правда!

- Любишь? - счастливым голосом спросила я. - Значит, ты меня простил?

- Мне не за что тебя прощать, ты ни в чем не виновата!

Эти слова, сказанные нежным голосом, заставили моё сердце затрепетать...

- Так ты позволишь мне быть твоей и любить тебя?..

Он не дал мне договорить и прервал речь опьяняющим поцелуем, который заставил меня совершенно утратить чувство реальности...

— О, монсеньор, как я Вас люблю! - прошептала я, вся дрожа и задыхаясь.

— Ты любишь меня! — с восторгом воскликнул Клод, обнимая меня.

- Люблю... - отвечала я, покрывая жаркими поцелуями его лицо... - Мне очень больно... Ты знаешь, как болит все внутри?.. От любви?

Действительно, от обилия разрывающих чувств у меня болела душа, и это ощущение в полной мере распространялось на тело. Из глаз вдруг полились крупные слезы...

- Ты плачешь?! - растерялся мой любимый, мягко высвобождаясь от объятий. - Я больше не хочу заставлять тебя плакать...

- Это светлые слезы, - улыбнулась я, судорожно прижимаясь к нему. - Только не отпускай меня... Смотри на меня... О, Клод... Ты прекрасен!..

Он легко взял меня на руки и унёс в ту комнату, где я сегодня днём спала и где теперь, в полночный час, горела маленькая лампа, создавая неповторимую, чарующую атмосферу... Мы сладостно мучили друг друга жадными ласками, жаркими поцелуями, тихо и прерывисто повторяя безумные слова любви... Мы медленно тонули в этом необъятном и бушующем океане страсти, это было неизбежно, и уже ничто не могло спасти нас... Но мы уже и не пытались бороться... Мы словно захлебывались в этой стихии, нам не хватало воздуха...

Моя одежда была приведена в полный беспорядок, но это уже не волновало - даже моя природная стыдливость куда-то делась. И тут Клод увидел мой амулет непорочности, о котором я сама уже совершенно забыла.

- Твой талисман... - нежно заметил Клод.

- Какая безделица! Сними его скорее, - тихо, с грустной улыбкой, подсказала я.

- Ты уверена? - смутился мой робкий возлюбленный. - Ведь он значит для тебя так много...

Хотя мне уже было трудно говорить, потому что у меня не осталось ни одной целой мысли, я нашла в себе силы ответить ему:

- На что мне этот талисман, на что мне мать! Пусть он потеряет силу... Ведь больше матери я люблю тебя! Клод, мой любимый Клод, взгляни на меня! Моя душа, моя жизнь, мое тело, все, все во мне принадлежит тебе, мой дорогой!..

- Так значит... Теперь ты моя! - возликовал мой любимый, бережно снимая с меня амулет невинности...

И бездна поглотила нас...

... Но мы не чувствовали ничего - ни стыда, ни боли, ни угрызений совести - только безумную невыразимую любовь и пленительное, душераздирающее блаженство, для описания которого ещё не придумали слов... Вечная тема с времен мироздания - сын Божий забыл Небеса ради дочери человеческой...

***

— Ах, — прошептала я, наслаждаясь его объятьями. — Как бы я желала сейчас умереть!

— Умереть?! — испуганно воскликнул мой возлюбленный. — Да что ты говоришь, мой Ангел!

- Если Бог захочет покарать меня, как преступницу, и поразить смертью, то лучшего момента не найти...

- Это меня Он должен покарать смертью, - взволнованно ответил он. - Ведь это я предал Его и нарушил обет!

- Нет, милый, ты не умрешь! - в свою очередь встревожилась я. - Ты должен жить! Потому что и мне не жить без тебя...

- Моя жизнь теперь в твоей власти, любовь моя, - горячо отвечал Клод. - И мы никогда не расстанемся!

- Насчёт последнего я не уверена, - грустно произнесла я, жарко целуя шрам на его теле, оставшийся от раны, которую он нанес себе во время моей пытки. - Но если даже мне суждено прожить 100 лет, клянусь, я буду любить тебя и только тебя... до самой своей смерти...

-Я тоже буду любить тебя до самой смерти, - пообещал Клод. - Или даже дольше...

С этими словами он ещё крепче прижал меня к себе.

Мы так и уснули, не будучи уверенными, что проснемся завтра...

Тайна зелёного амулета

К нашему удивлению, нас не поразил гром и не испепелила молния, мы проснулись утром такими же, как прежде, но счастливыми, как никогда. Я боялась услышать от Клода обилие упрёков в произошедшем и горьких фраз, вроде: "О, что мы наделали! Вся моя жизнь рассыпалась в прах!" Но если даже он так думал, то слишком любил меня, чтобы сказать это вслух. Наше счастье было не только греховным, но и неуместным - ведь мы только что потеряли своих близких. Это было чудовищно- и все же в пламени этой страсти сгорало даже такое огромное горе. Что это с нами? На мгновение мне стало так больно от всех этих мыслей, как будто душу порезали стеклом, и я тяжело вздохнула.

- Тебе грустно, Ангел? - с непередаваемой нежностью спросил меня Клод.

Решив, что сейчас не время делиться с ним подобными эмоциями, я поспешила ответить самым счастливым голосом:

- Нет, что ты? Мне так хорошо с тобой, милый!.. Я так сильно мечтала о любви, но не знала, что она будет столь прекрасной! О чем же ещё можно мечтать?

- А найти маму ты больше не мечтаешь? - задумчиво проговорил Клод.

В этот момент он выглядел взрослым, разрушившим чью-то детскую мечту. Я погрустнела:

- О, я бы хотела узнать её, но понимаю, что это уже невозможно... Но я не жалею о том, что случилось, любимый мой! Ты - все для меня в этой жизни!

Клод ничего не ответил и, грустно вздохнув, взял в руки мой амулет, лежавший здесь же, возле его подушки.

- Вот уж не думала, что почтенного архидьякона так занимают ведьмины штучки! - весело рассмеялась я, заметив, что он рассматривает талисман с некоторым любопытством...

- А ты и вправду ведьма! - повеселел мой возлюбленный, откладывая в сторону талисман и прижимая меня к себе. - Сделать из меня такого дурака!

- Дурака? - переспросила я.

- Это был такой стыд, - начал он, откровенно посмеиваясь над собой. - Это случилось, наверное, в начале марта. Я, как обычно, смотрел на тебя... Ты выступала с Пьером. Мне чуть дурно не стало, когда я увидел вас вместе! Когда ты ушла, я позвал его к себе... Нечего сказать, Пьер был в чудесном наряде: одна сторона желтая, другая красная, словно кодебекское яблоко! Ему было стыдно, что он вынужден работать фокусником, и он принялся оправдываться, говоря о трудных временах... Меня же интересовало совсем другое: "Все это прекрасно, Пьер, но как же ты очутился в обществе этой плясуньи-цыганки?" "Очень просто: она моя жена, а я ее муж", — отвечал Пьер, и я его чуть не ударил, правда! Бедняга поймал мой взгляд и поспешно заверил, что брак ваш чисто платонический, рассказал мне все о вас и ваших фокусах... И об этом амулете... Я приказал Пьеру, чтобы он не смел прикасаться к тебе даже кончиком пальца! "Какое Вам до всего этого дело, почтенный учитель?"- удивился он. Я покраснел, как школьник, и сказал только: "Остерегайся её чар!" Но Пьер, конечно, все понял... Чтобы это понять, не нужно быть даже таким прекрасным поэтом и философом, как он!

- Пьер мне немного рассказал про тот вечер с тобой... Совсем немного...Но я поняла, как сильно ты меня любишь! И была счастлива...

- Да... Но я до ужаса ревнив, любимая...

- По-моему, это вполне естественно! Я и сама очень ревнива. Но мне, кроме тебя, никто не был нужен...

- Повтори!

- Никто-никто! Я никогда не любила ни поэта, ни горбуна, ни капитана, а только тебя... В первый же вечер нашего с ним знакомства я показала Пьеру этот амулет и грозно предупредила, что он его погубит...

- А меня не погубит?- произнес Клод с весёлой иронией.

- Если не погубил вчера, то не погубит уже никогда... - с печальной улыбкой ответила я. - Теперь это всего лишь красивая вещь...

- О, милое дитя! - почти вознегодовал мой любимый. - Неужели ты и правда веришь во всю эту ерунду про амулет?

- Милое дитя! - с неподдельной обидой повторила я. - Я кажусь Вам глупым ребёнком, не так ли, мэтр Фролло?!

- Нет, я не это хотел сказать... - растерялся он.

Разозлившись, я метнулась от него и, набросив на себя опостылевшее платье, встала и выбежала из комнаты.

- Ты сердишься на меня?! - в отчаянии спросил Клод.

- Нет! - сурово отозвалась я. - Просто хочу принять ванну!

... В купальне я провела довольно долгое время, и мысли были невеселые. Первое же наше утро обернулось чуть ли не ссорой. Да! Я люблю его больше жизни. А он меня? Что может привлекать его во мне, кроме красивого тела? И что нас может связывать, в конце концов? Прекрасная ночь, подобная прошедшей? А потом ещё одна, ещё и ещё... Но когда-нибудь это ему наскучит. И ему не останется ничего, кроме жестокого разочарования... Поэтому быть для Клода всего лишь глупенькой любовницей совсем не хотелось. Однако, по всей видимости, он меня таковой и считает... Его смешит мое суеверие, он относится ко мне, как к ребёнку - милому, но неразумному. А я хочу стать его настоящей подругой и собеседницей, с которой есть о чем поговорить. Но что делать, если между нами пропасть? В возрасте, воспитании, образовании, общественном положении... во всем?

По моим щекам катились слезы. Я чувствовала себя красивой вещью, которую выбросят, когда наиграются. Ведь он разлюбит меня, а я этого не вынесу... Эти мысли показались мне столь невыносимыми, что я разозлилась на себя.

Однако вода оказала успокаивающее действие.

И моё настроение улучшилось ещё больше, когда, вернувшись в спальню, я обнаружила там новое платье и туфли... Это еще что за баловство?

Но, развернув наряд, я вскрикнула от восторга - такой красоты мне видеть ещё не приходилось, ведь раньше я носила только самую бедную одежду - и не удивительно, что девушки из дома Флёр-де-Лис надо мной смеялись! Теперь я и сама бы над собой посмеялась! Но если бы они увидели меня сейчас, просто лопнули бы от зависти!

Клод, одетый в свою сутану, был занят на кухне и, счастливо улыбаясь, я прошла туда. Завтрак был уже на столе.

- О, как ты прекрасна! - воскликнул Клод, увидев меня.

- Спасибо за такой чудесный подарок, любимый, - нежно отозвалась я. - Но больше ты так меня не балуй. Я очень смущаюсь...

- Ты запрещаешь мне дарить тебе подарки?! - огорченно спросил он. - Мне так нравится радовать тебя...

- Хорошо, - смирилась я. - Дари. Только не слишком часто, а то мне очень совестно...

- Ты необыкновенная девушка! - удивился мой любимый. - Не такая, как многие другие.

- Ты подарил мне свою любовь, и я не хочу ничего больше.

Он улыбнулся светлой улыбкой и признался самым невинным тоном:

- Этот дом ждал тебя уже давно... И это платье вместе с другой одеждой для нас я заказал несколько месяцев назад... Еще до суда над тобой... Чтобы, в том случае, если тебя приговорят к казни, мы могли бежать...

- Ещё до суда?! - изумилась я. - Ты так давно планировал наш побег?!

- Давно и очень тщательно... Неужели ты думала, что я смог бы отдать тебя в лапы палачей?! Да, в вечер ранения Феба я тебя бросил. Все ещё хотел остаться праведным. Но когда ты попала в тюрьму за моё преступление... я много думал... над тем, нужна ли такая "праведность" Богу, если ради нее я предам смерти невинную душу? Нет! Я понял, что в таком случае я не только не перестану быть негодяем и вероотступником, но ещё и стану убийцей... той, кого люблю! Тогда я твёрдо решил все исправить... И если не удастся тебя оправдать, я решил, что все брошу, и мы с тобой уедем на край света, где нас никто не знает...

- А я тогда все испортила, - вздохнула я. - Действительно, меня тяготило якобы убийство Феба и твои обеты, но было кое-что еще... Тогда, в темнице, я, конечно, верила тебе, но все же я не могла осознать до конца, как сильно ты любишь меня!

- Неужели ты сомневалась? - с горькой улыбкой отозвался он. - К сожалению, я не всегда умею доказывать любовь... Вот и сегодня тебя обидел. Прости меня.

- Нет, я разозлилась вовсе не на тебя.. Я боюсь, что я глупа, у меня нет никаких знаний, поэтому скоро тебе надоем, и ты меня разлюбишь! - призналась я.

- Даже думать об этом не смей! - горячо возразил мой друг. - К тому же образованность и знания в любви не главное.

- Что же главное?

- Её непостижимая тайна. Три вещи есть в мире, которые не может разгадать человеческий ум: путь орла в небе, змеи на скале, и путь мужчины к сердцу женщины.

- Какая во мне тайна? - не переставала удивляться я. -Я бедная уличная танцовщица, дитя трущоб...

- И все же ты загадочна, словно Сфинкс...

- Сфинкс?! - засмеялась я. - Нечего сказать, лестное сравнение! А который из них? Огромный каменный лев с лицом египетского царя, охраняющий парамиду; или злая девица с телом льва и орлиными крыльями, которая душит всякого, кто не может разгадать её загадок? На которого Сфинкса похожа я?

Клод от ответа ушёл, но искренне удивился моим познаниям:

- Откуда это все тебе известно?!

- От нашего общего друга, за которого я весьма удачно вышла замуж! Он любит рассказывать всякие интересные вещи...

- Удачно вышла замуж?! Да ты меня дразнишь...

- Ничуть. Именно благодаря Пьеру - я могу не чувствовать себя совсем глупой рядом с тобой...

- Ты очень умная девушка, Эсмеральда, - уверял Клод. - Но должен честно тебе признаться, что ваши цыганские суеверния меня забавляют...

- Это не просто суеверие, милый, - объяснила я. - Амулет был очень дорог мне, как память о родной матери, о моем утраченном детстве... В нем я храню свою маленькую туфельку...

- Туфельку?! - изумленно переспросил мой друг. - Могу ли я увидеть амулет?

- Конечно. Ведь это твой трофей!

Я быстро принесла амулет и вручила его Клоду, удивляясь его внезапно возникшему интересу. С чего это вдруг? Он же сам только что смеялся над этим талисманом. Подыгрывает мне? Нет, вряд ли...

Клод с неподдельным любопытством открыл ладанку, достал оттуда мою маленькую матерчатую туфельку с прикрепленной к ней записочкой, внимательно рассмотрел все это, и на его лице, до того момента счастливом и беззаботном, отразилось полнейшее изумление, граничащее с ужасом.

- Не может быть! - воскликнул он дрогнувшим голосом.

- Это всего лишь моя туфелька, дорогой, - беспечно отозвалась я, присаживаясь на стул. - Почему она тебя так удивила?

- Да потому что я знаю, где найти вторую!

- Ты хочешь сказать, что знаешь, где моя мать?!

- Да, - отвечал Клод, до сих пор не оправившийся от изумления. - Твоя мать - Гудула, затворница Роландовой башни!

Я удивилась ещё больше - и не поверила ему:

- Эта злобная тётка- моя мать?! Да быть такого не может! Ты, наверное, смеёшься надо мной?!

- Напрасно ты это говоришь, - ответил Клод со всей серьезностью. - Она очень несчастная женщина. Я хорошо помню, как она здесь появилась. Это случилось 15 лет назад. В Крысиной норе поселилась молодая и очень красивая женщина, совершенно убитая горем. Она взяла на себя тяжёлый подвиг затвора, поста и постоянной молитвы, чтобы Бог помог ей в ее скорби. Кто она и откуда появилась, никто точно не знал, знали только её имя - сестра Гудула. Мне было очень жаль эту несчастную, и я начал духовно окормлять её. Она рассказала мне, что её настоящее имя - Пакетта, что она - швея из Реймса и что цыгане украли её маленькую дочь Агнессу, которой был всего год и которая была для неё смыслом жизни. Несчастная мать долго искала свою малышку, но той и след простыл... Единственное, что осталось у безутешной женщины - это крошечная туфелька маленькой Агнессы, которую она сама для неё сшила... Точно такая же, как у тебя... И Гудула не расставалась с ней никогда... не расстаётся и до сих пор...

Шли годы. Постепенно она потеряла надежду найти дочь живой. Она решила, что её горячо любимую Агнессу убили цыгане, тем более, ходили упорные слухи, что они пожирают маленьких детей. Что я мог сказать Гудуле? Только то, что ее маленькая Агнесса в раю. Несчастную мать это не утешало, она не понимала, почему Господь наказал её так жестоко? Ответа на этот вопрос я и сам не находил. В отчаянии Гудула возненавидела всех цыган и особенно тебя, потому что ты слишком напоминала ей о её пропавшей малышке, которая была бы сейчас твоей ровесницей... А теперь оказывается, что ты и есть Агнесса! О, это слишком невероятно, чтобы быть правдой...

- В самом деле, невероятно, - только и смогла ответить я, потрясенная не меньше Клода.

- Я должен спешить в Собор. Сегодня же днем ты увидишь свою маму, - торжественно пообещал мой любимый.

Он поцеловал меня в щеку и ушёл. У меня голова шла кругом. Это утро оказалось таким богатым на эмоции, что было трудно не сойти с ума...

Когда я осталась одна, меня разрывали смешанные чувства: великое счастье, невыразимое волнение и, честно говоря, некоторое разочарование, потому что представить страшную и злую Гудулу в роли своей матери я совершенно не могла, как ни пыталась.

Продолжение рассказа о зеленом амулете

Я сидела в уютной комнате на маленьком диване с Сириусом на коленях, когда днем раздался уже знакомый звук открывающейся двери и негромкие голоса в прихожей. Я вздрогнула от волнения, Сириус, почуяв чужих, поспешил куда-то спрятаться. Я заставила себя встать и робко выйти в прихожую, где увидела Клода с женщиной, в которой я, действительно, узнала затворницу Гудулу. Но она была совсем другой - чистенько одета, и не во власяницу, а в скромное, но опрятное платье; волосы причесаны, аккуратно прибраны и прикрыты косынкой; и, главное, выражение лица совсем не злое и страшное, а очень доброе и кроткое. Даже морщинки, кажется, разгладились.

- Это твоя мама, Агнесса, - нежно сказал Клод, подойдя ко мне.

Сколько я морально ни готовила себя к этой встрече, все равно растерялась и замерла, как вкопанная. Клод тем временем снова ушёл в церковь, оставив нас наедине, а я все так же недоуменно и с некоторым страхом глядела на внезапно нашедшуюся родительницу, не решаясь приблизиться к ней. Прошло всего лишь несколько мгновений, но они показались мне часами.

Тут Гудула не выдержала, подбежала ко мне и кинулась обнимать:

- Дочь моя!

- Мама! - воскликнула я.

Только в тот момент оцепенение наконец-то с меня спало, мы крепко обнялись и обе зарыдали от радости.

— Дочь моя, дочь моя! — повторяла она. — Моя дочь нашлась! Вот она! Милосердный Господь возвратил ее мне!

С этими словами мама приподняла меня и начала кружить на руках, как будто я была прежняя малютка — Агнесса. Мы обе не могли сдержать счастливого плача.

Потом, ненадолго отпустив меня из своих объятий, мама стала пристально рассматривать моё лицо:

- Господи Боже мой!.. Какая она красавица! Ты заставил меня 15 лет ждать, Господи, зато какой красавицей возвратил мне ее!

Я заплакала сильнее...

- Я тоже тебя ждала, мамочка...

Немного овладев собой, я увлекла маму в комнату и усадила её рядом... Она все смотрела на меня и не могла прийти в себя от счастья и изумления.

- Значит, цыганки тебя не съели? Кто же это выдумал! Доченька моя! Милая моя доченька! Поцелуй меня! Добрые цыганки, я люблю цыганок! Так это в самом деле ты?

- Да... - коротко ответила я, едва не потеряв дар речи...

- А я-то думала, что ты умерла... И не надеялась уже найти тебя... - призналась мама.

- Я всегда верила, что тебя найду... А ты все время была рядом...

- Недаром у меня сердце билось всегда, когда ты проходила мимо. А я-то думала, что это от ненависти. Прости меня, моя Агнесса, прости меня! Ты думала, что я очень злая, ведь правда? Ах, как я тебя люблю!

- Я тоже очень люблю тебя... И очень жалею, что мы не встретились раньше... Я так мечтала о тебе... - призналась я.

- Надо же! Моя девочка совсем большая... Цела ли у тебя родинка на шее? Покажи-ка. Вот она. Ах, как ты хороша! Это я Вам дала Ваши чудные глаза, сударыня. Поцелуй меня! Я тебя люблю! Теперь мне все равно, что у других матерей есть дети, мне нечего им завидовать. Пусть они придут сюда, я им покажу свою дочь. Вот ее шейка, глазки, волосы, ручка. Есть ли на свете что-нибудь прекраснее! У нее будет много поклонников, я за это ручаюсь. 15 лет я проплакала, вся моя красота исчезла — и снова расцвела в ней. Поцелуй меня!..

Я гладила и целовала её лицо, а сердце разрывалось от любви...

- Мамочка, я так долго тебя ждала... Я ведь похожа на тебя, верно?.. Ты у меня такая красивая... добрая...

Я снова заплакала от счастья, а мать прижала меня к своему сердцу...

- Расскажи мне о себе, - попросила я, нежно ласкаясь к ней. - Какая ты была?.. Какая была у тебя семья?

Несколько мгновений помолчав и успокоившись, мама начала свой рассказ:

- Мое имя - Пакетта Гиберто.У меня были добрые родители. Мой отец был знаменитым и талантливым трубадуром, выступал даже перед самим королем, сперва был довольно богат, но, как и полагается музыканту, умер в почти совершенной бедности, когда я была еще ребенком. У меня, таким образом, осталась только мама. Она происходила из хорошего рода и была доброй женщиной! А как чудесно шила и вышивала! Едва я подросла, стала ей помогать, и вскоре сама овладела всеми тонкостями её ремесла. Было нам трудно, приходилось много работать. Богатства не было, но на жизнь хватало. Жили мы вдвоем с матерью в Реймсе, у самой реки, в улице Фоль-Пен. Шли годы, мне исполнилось 18, я была резвой, веселой и, как говорили, очень красивой девушкой. Как и у папы, у меня был хороший голос, я очень любила петь, за что меня прозвали "Шантфлери" - "песня в цвету". Юноши на меня заглядывались, но замуж я не спешила - гордая была. Когда мне было 22 года, умерла моя мама, и я осталась одна в целом свете...

- Так значит, моя бабушка так меня и не увидела? - немного огорчилась я.

- Не увидела. Но они с дедушкой смотрят на тебя с Небес - и радуются...

- О, как мило ты все это рассказываешь! - улыбнулась я.

- И вот, я осталась совсем одна, - продолжила мама. - Ещё год спустя в моей жизни появился виконт де Кормонтрель, у которого есть замок в трех четвертях лье от Реймса. Это твой отец, Агнесса. Он обольстил меня, клялся в любви... А уж как я любила его! - только им и дышала. Но я ему скоро наскучила, и он покинул меня. Сколько горя и позора пришлось мне вытерпеть! Но Господь смиловался надо мной и подарил мне тебя... И я так обрадовалась... Я чуть не зацеловала и не заласкала тебя до смерти и обливала тебя слезами радости. Порою нам было не на что истопить дом и даже досыта поесть, но от счастья я не чувствовала ни холода, ни голода и даже опять похорошела. Жили мы очень бедно, твой отец не признал тебя и не желал о нас слышать. Зато добрые люди помогали. А я все ещё любила его. Он подарил мне золотой крестик с цепочкой, который я не продавала даже в час крайней нужды...

Было трудно, но я была счастлива, ведь у меня была ты, моя единственная и самая большая любовь! Я с каждым днем все больше и больше сходила с ума по тебе. Только и знала, что возиться с тобою: мыла, чесала, наряжала, кормила, ласкала и баловала тебя по целым дням. От счастья я не знала, как благодарить Бога.

Когда тебе был годик, в наш город приехали цыгане. И, на нашу беду, я вместе с тобой пошла к ним, чтобы узнать наше будущее. Глупая была и суеверная!

Когда цыганки увидели тебя, они очень сильно восхищались твоей красотой и предсказали мне, что моя девочка будет невиданной красавицей, умницей, королевой. Я была просто вне себя от радости и гордости, и на другой день улучила минутку, когда ты спала в своей кроватке, и побежала к подружке Майетте в улицу Сешри, чтобы похвастаться, как хорошо нам нагадали... Сколько раз я прокляла этот момент!

Когда я вернулась домой, увидела, что тебя нет! Одна только туфелька твоя осталась! Я рыдала, искала тебя по всему городу, спрашивала всех... Но никто не мог мне помочь. Я поняла, что тебя украли проклятые цыгане, но они уже уехали со своим табором! Тогда я пошла на могилу своих родителей, чтобы помолиться в последний раз... сняла с себя крестик с цепочкой, подарок твоего отца, повесила его на могильный крест... И ушла тайно в Париж. Там я надела власяницу и затворилась в Крысиной норе, день и ночь моля Бога, чтобы Он вернул мне тебя... И ведь вернул!

Мама прервала свой рассказ и умолкла. Мне стало очень стыдно, что вчера в порыве страсти я отреклась от этой доброй, прекрасной женщины, которая 15 лет вымаливала меня!.. Но, говоря по-честному, был ли какой-то другой способ найти её? Если Крысиную нору я обходила стороной?

- Тебя цыгане не обижали? - спросила мама, выводя меня из задумчивости.

- Нет, совсем наоборот. Я воспитывалась в таборе и почти всю жизнь считала своей матерью другую женщину. Ее звали Гитана. Она была очень добрая, любила меня и назвала меня Эсмеральдой. Её брат был герцог египетский, и меня все в таборе любили, как родную. Весело же мы там жили! Песни, пляски, путешествия. Когда я была совсем маленькая, матушка Гитана баюкала меня испанскими песнями... Еще она пела мне о верблюжьих караванах, которые живо вставали у меня перед глазами...Я засыпала беззаботная, видела яркие, чудесные сны... Эти песни, которые пела мне Гитана, я запомнила навсегда... И потом я даже пела их на площади Парижа... Когда я стала постарше, то обошла босиком чуть ли не полсвета! Еще в детстве я исходила всю Испанию, Каталонию и Сицилию; и даже побывала со своим цыганским табором в царстве Алжирском... Мы видели много разных стран и народов, слышали много разных голосов и наречий... О, это целая поэма, мама! Потом мы побывали в Венгрии, оттуда - прибыли во Францию, а в прошлом году - в Париж. Я была так весела и беззаботна - и не знала, что моя мама горько плачет обо мне! Но в как раз в прошлом году матушка Гитана сильно захворала, и перед смертью она повесила мне на шею зелёную ладанку с туфелькой и строго наказала: "Девочка, береги эту вещицу, это бесценное сокровище, оно поможет тебе найти твою мать. Ты носишь свою мать у себя на шее". Гитана предсказала верно!

Мама снова сжала меня в объятиях.

— Дай я тебя поцелую! Как ты мило рассказываешь! Когда мы вернемся на родину, мы отнесем оба башмачка в церковь и обуем в них статую Младенца Иисуса. Надо же нам отблагодарить милосердную Пресвятую Деву. Боже мой, какой у тебя прелестный голос! Когда ты сейчас говорила, это была музыка! О Господи! Я нашла свою дочь! Ну, можно ли этому поверить! Видно, люди ни от чего не умирают, если я не умерла от радости.

- Но у меня несчастье, мама, меня приговорили к смертной казни, и потому я вынуждена скрываться!

- К смертной казни! — проговорила мама, точно сраженная громом. — К смертной казни... а я...ведь это знала, но ненавидела тебя и даже злорадствовала! Безжалостная ведьма! Прости меня, Агнесса... А теперь получается, что они хотят убить... мою дочь... — медленно повторила она, глядя на меня остановившимся взглядом.

- Да, мамочка, — продолжала я. — Они хотят меня убить. Виселица приготовлена для меня!

- О, да! - с ужасом произнесла она. - Но что же ты сделала?

- Один ужасный человек впутал меня в скверную историю. Меня обвинили в его убийстве, а потом - в чародействе и блуде...

Мама горько засмеялась:

— Нет, это ты мне сказки рассказываешь. Какая же ты убийца?! Кто выдумал такой вздор? Ты хорошая девочка!

- Да, мама, я ни в чем не виновата, но прокурор Шармолю совершил страшную ошибку, и меня едва не убили... Я надеюсь, меня скоро оправдают...

- Непременно оправдают, - выразила уверенность мама. - И... Вот что я тебе скажу, моя доченька... вот что я тебе скажу. Я тебя буду очень любить. Мы уедем отсюда и заживем так счастливо. Я получила в Реймсе, на родине, маленький клочок земли в наследство. Ты помнишь Реймс? Нет, ты, конечно, забыла его! Ты была еще слишком мала! В Реймсе очень красиво, тебе там понравится... У нас будет свой домик, свое поле. Ты будешь спать на моей постели. Боже мой, Боже мой! Трудно даже поверить, — моя дочь со мной! Ах! Как же мы будем счастливы!

Упоминание об отъезде в Реймс больно резануло мне по сердцу. Ведь оставить любимого я не могла, равно как и не могла сказать об этом маме, поэтому я деликатно сменила тему.

Мы обе не могли нарадоваться встрече, но вечером мама все же отправилась в Собор Парижский Богоматери, где нашла свой временный приют, потому что оставаться в нашем доме, по понятным причинам, она, конечно же, не могла.

***

Встреча с матерью потрясла меня до глубины души. Я не могла поверить собственному счастью, и сердце просто разрывалось...

Моя любовь к Клоду, кажется, возросла ещё больше, ведь теперь он не только спас мою жизнь, но и помог мне обрести мать...

...В тот момент я более, чем прежде, нуждалась в нем, и в ту ночь мы любили друг друга ещё более страстно, горячо и отчаянно...

- О, мой Клод! - нежно говорила я, отдыхая в его объятьях и прерывая свою речь поцелуями. - Ты знаешь, меня зовут Агнесса Гиберто... Оказывается, мой дедушка был знатным трубадуром... А мой отец - виконт де Кормонтрель... Хоть я и бастард, но, как и у тебя, у меня в жилах течет благородная кровь... Теперь тебе не так зазорно любить меня?..

Клод отвечал с невыразимой нежностью:

- Теперь мне совершенно безразлично, кто ты - дочь виконта или дитя трущоб... И мне все равно, как тебя зовут - Агнесса или Эсмеральда... Главное, что ты моя... Ты моя жизнь...

- Я так благодарна тебе за то, что ты помог мне найти маму...

- Это меньшее, что я мог бы для тебя сделать...

- Она такая хорошая и добрая... И, ты знаешь, она зовёт меня с собой в Реймс...

- А ты хочешь туда уехать? - сильно встревожился Клод.

- Конечно, нет! Я придумаю, как отговорить маму от отъезда... Моё место здесь! - с этими словами я легла туда, где билось его сердце. - Я скорее умру, чем лишусь тебя...

- И я тоже! - горячо поддержал он. - Вначале я добьюсь твоего оправдания в этих ужасных преступлениях... Дойду даже до короля... Чтобы ты перестала опасаться и прятаться и стала, наконец, свободной... А потом ты будешь жить в моем поместье на улице Тиршап... Правда, случилось так, что оно находится во владении епископа Парижского, но у меня уже достаточно денег, чтобы выкупить его... Мы будем счастливы, и я буду любить тебя... Ты будешь моей... К сожалению, это все, что я могу тебе предложить...

В конце этой речи мой возлюбленный заметно погрустнел.

- Буду твоей, мой Клод?! - возликовала я. - О, какое безмерное счастье! Я буду твоей возлюбленной, твоим наслаждением — всем, чем ты захочешь, ведь я для того только и создана! Пусть я буду опозорена, запятнана, всеми презираема, но зато любима! И я буду самой счастливейшей из женщин!

- Нет, я не допущу, чтобы ты была запятнанной и опозоренной, - решительно возразил мой любимый. - Я сделаю все, чтобы спасти твоё доброе имя, любовь моя!

- Ты уже спас мою жизнь! Если бы не ты, меня бы казнили, мама вечно бы плакала над моей туфелькой, а моё тело гнило бы сейчас в жутком склепе Монфокона!

- Вот об этом ты не думай, - нежно сказал Клод, крепко обнимая меня...

***

В ту ночь я не могла уснуть до самого рассвета, утопая в сладостных грезах... Ведь за 2 дня я обрела возлюбленного, мать и саму жизнь...

Они - самые дорогие люди, так любящие меня и любимые мною! Разве существует большее счастье в этой жизни?!

Матушка Гитана предсказала мне, что меня ждёт великое счастье и великая любовь... И, хотя я стала христианкой, как не верить в её предсказание?! - ведь все же сбылось! И даже зелёный амулет помог, хотя и не совсем так, как я ожидала...

Моя душа, сердце и разум разрывались от неизреченного счастья! Ещё никогда будущее не казалось мне таким светлым и безоблачным!

Старая башня и тайная комната

Мы самозабвенно наслаждались любовью и не могли насытиться ею. Но то была не только земная страсть - это было подлинное единение душ и неутолимая жажда познания друг друга - чувств, знаний, помыслов, стремлений, - словом, внутреннего мира. Клод с его безграничной мудростью напоминал мне таинственную книгу с непредсказуемым сюжетом, которую невозможно прочесть и постичь до конца. Но я пыталась это сделать - с искренним наслаждением и упоением. Временами мне было неловко рядом с ним, ведь вести учёные разговоры я не могла. О чем я могла рассказать такому необычайно умному человеку, как Клод? Разве что о путешествиях своего табора по разным странам, о жизни разных народов, которые мне приходилось видеть. Нужно сказать, он слушал меня с интересом (или же просто делал вид?), и, к моей чести, необходимо отметить, что я была довольно неплохой рассказчицей и живой собеседницей. Вместе с тем, я очень боялась наскучить любимому, поэтому в его обществе предпочитала больше молчать и жадно внимать его речам. Ещё со времен жизни с Пьером, я научилась быть внимательной собеседницей и благодарной слушательницей.

Однажды Клод подарил мне настоящий праздник духа...

***

Подошёл к концу третий день нашей жизни в убежище, и когда вечер достаточно окутал мглою засыпающий город, Клод повёл меня с собой, чтобы, по его словам, открыть мне некую тайну. Наконец, прокрадываясь, словно воры, мы приблизились к Собору. Но Клод повёл меня не в храм, а в одну из двух старых башен, где находилась его тайная комната. Уже совсем стемнело, но, к счастью, в руках у Клода был светильник, который освещал нам путь. Нам пришлось одолеть высокую лестницу, прежде, чем Клод открыл тяжёлую дверь замысловатым ключом, который он всегда носил в сумке, висевшей у него на поясе.

Зайдя в эту комнату вслед за Клодом, я невольно ужаснулась. В полумраке на столе лежали циркули и еще какие-то штуки, названия которых я не знала. С потолка свисали скелеты животных. Человеческие и лошадиные черепа лежали на манускриптах, а в углу стоял огромный скелет. На полу, без всякой жалости к хрупкости их пергаментных страниц, были накиданы груды огромных раскрытых фолиантов. Увидев все это, я вскрикнула от ужаса.

- Не бойся. Это мой кабинет. Здесь я занимаюсь наукой, - гордо объяснил мой возлюбленный. - Здесь я не разрешаю появляться даже епископу.

- И правильно! - нервно засмеялась я. - А то он, чего доброго, отдаст Богу душу!

- Зря ты так думаешь, - улыбаясь, протестовал Клод. - Многие епископы были весьма учёными людьми. К примеру, епископ Гуго Безансонский, который устроил эту башню. Или Гильом Парижский, который начертал на камнях Собора таинственные знаки. Молва их обвинила в чародействе.

- Так ведь и про тебя говорят то же самое, - негромко заметила я.

- Это судьба всех учёных людей прошедшего и даже нашего времени - быть обвиненными в колдовстве, - грустно заметил Клод.

Перед тем, как устроиться в кресле, он зажёг ещё пару ламп, в кабинете стало не так жутко, и мой страх сменился интересом.

Осторожно подойдя к шкафам, я увидела в них множество всяких пузырьков и колбочек с разными веществами. Особенно меня впечатлили баночки, где дрожали металлические хлопья, похожие на золотые листья, которые в вечернем сумраке смотрелись необычайно красиво. Залюбовавшись, я решилась взять одну из этих баночек в руки.

- Нравится? - спросил он.

- Да, очень красиво!

- Это скромный результат моих научных опытов, - объяснил он.

- Похоже на золото...

- Если бы! Это всего лишь медь!

- И все равно это чудесно! - восхитилась я, осторожно поставив склянку на место. - Ты и сейчас занимаешься этими опытами?

- Нет, - честно признался Клод. - Я давно здесь не появлялся. Повсюду пыль и паутина... Как видишь, я все забросил.

- Отчего же? - огорчилась я.

- Да ты и сама знаешь, - весело отозвался Клод.

- Неужели из-за меня?! - воскликнула я, пристально посмотрев на него.

Мой друг улыбнулся и утвердительно кивнул.

- Что же я с тобой сделала?!

- Убила во мне усердного учёного, превратив его в глупого влюблённого школьника, притом очень ленивого.

- Я этого не хотела!

- Должно быть, это ужасно, но мне это нравится! - весело рассмеялся он.

- Никогда бы раньше не подумала, что ты смеяться умеешь!

- Да я и сам не думал! - все тем же весёлым голосом отозвался мой любимый, и в тот момент я увидела в нем не сурового мужчину зрелых лет, а беззаботного юношу...

- Посмотрел бы на меня сейчас Жанно! - после недолгой паузы задумчиво проговорил он. - Что бы он сказал?.. "Братец, какой же ты мерзкий лицемер!" И был бы прав!

- Нет, он никогда бы так не сказал! - решительно возразила я. - Я думаю, он бы очень обрадовался, увидев тебя счастливым...

- Может, и так, - согласился Клод. - При всех своих недостатках он был добрый в глубине души.

- Я знаю, - поддержала я. - Хоть я, к несчастью, и не успела узнать его лучше, но он твой любимый брат - и он не мог быть по-настоящему злым... Запутавшимся, но не злым...

Возникла тяжёлая пауза.

- Неужели ты все это прочитал? - поразилась я, снова переведя взгляд на шкаф, в котором находилось огромное количество разных томов.

- Говоря по правде, я прочитал гораздо больше, - скромно заметил Клод.

- Ты мудрый, как Соломон! - восхитилась я.

- Благодарю, моя Агнесса. Как я тебе говорил, наука была моей истинной страстью...

- О, расскажи! Мне так любопытно об этом узнать!

Клод начал свой рассказ:

- Мои родители со дня моего рождения предназначили меня к духовному званию. Читать учили по-латыни, и очень рано привили мне привычку держать глаза опущенными и говорить тихим голосом. Совсем еще маленьким я был отдан отцом в коллеж Торши, в квартале Университета. Там я и вырос над молитвенником и словарем.

Впрочем, я и от природы был ребенком серьезным, тихим и задумчивым. Я отлично учился, быстро запоминал, никогда не шумел, не участвовал в разных забавах и драках, не знал, что такое давать пощечины и вырывать волосы.

Зато я был самым ревностным посетителем всех больших и малых учебных заведений улицы Сен-Жан де Бове. Начиная свою лекцию канонического права в школе Сен-Вандрже-зиль, аббат Сен-Пьер де Валь всегда видел, как я, вооруженный пером и чернильницей, готовился записывать слова лектора в лежавшую у меня на коленях тетрадь, для чего зимою я должен был отогревать дыханием окоченевшие от холода пальцы. На лекции мессира Миль-Дилье, читавшего по понедельникам в школе Шеф-Сен-Дени, я, весь запыхавшись, прибегал первым. Ни разу не случалось, чтобы я не поспел туда к тому моменту, когда растворялись двери школы. Благодаря этому уже в 16 лет я смело мог бы потягаться в мистической теологии с любым из отцов церкви, в канонической — с любым из членов соборов, а в схоластической — с кем угодно из докторов Сорбонны.

Изучив до тонкости богословие, я с жадностью набросился на различные научные сочинения великих людей - королей и епископов.

Переварив эти сочинения, я ухватился за медицину и за свободные искусства. Я изучил науку о целебных растениях и о составлении мазей, основательно ознакомился с различными способами лечения лихорадок, ушибов, нарывов, ран и тому подобного. Знаменитый Жак д'Эпар охотно выдал мне диплом врача, Ришар Гелен – диплом хирурга. С тем же успехом я прошел и все ученые степени в изящных науках: лиценциата, магистра и доктора. Я изучил языки: латынь, греческий и древнееврейский — тройную святыню, мало кого привлекавшую. Меня пожирала горячка знания, и я накапливал его с ненасытностью скряги. В 18 лет я уже прошел все 4 факультета - философии, юриспруденции, богословия и медицины. Казалось, я видел в жизни только одну цель: знание.

А потом погибли родители, и мы с Жаном остались одни. Я пытался воспитать его хорошим человеком, но ещё в школе он стал отчаянным лентяем и хулиганом. Постоянно затевал драки и скандалы, мне на него непрестанно жаловались, и Жан опозорил фамилию Фролло. В институте дела были ничуть не лучше, а даже ещё хуже. Мой брат связался с дурной компанией, много пил и безбожно развратничал. В конце концов, его отчислили из университета, несмотря на то, что я стал уже влиятельным человеком в городе. Я сильно злился на Жана, повторял ему, что он плохо закончит, а он только смеялся... К сожалению, так и случилось... Но на самом деле я злился на себя... за то, что бессилен уберечь его от соблазнов мира...

Клод умолк.

- Получается, до встречи со мной ты был вовсе не так счастлив, как пытался уверить?

- Да, я был несчастлив... Опечаленный таким поведением брата, я с еще большей страстью бросался в объятия науки, набирался большей и большей учености и, сообразно с этим, становился все более суровым священником и все более печальным человеком.

Я уже в молодости прошел почти весь круг положительных официальных, дозволенных законом знаний. Теперь мне ничего более не оставалось, как перейти через границу этих знаний и искать другой пищи для утоления своего ненасытного духовного голода.

Я поглотил всю стряпню тех 4 громадных кухонь, которые называются университетскими факультетами, и пресытился ими раньше, чем успел насытиться. Тогда я стал проникать дальше и глубже и рваться за пределы этой ограниченной, строго замкнутой самой в себе, чисто материальной науки. Рискуя своей душою, я забрался в таинственную пещеру запретного знания и уселся за ту мистическую трапезу алхимиков, астрологов, герметиков, на верхнем конце которой в былые века сидели Авероэс, Гильом Парижский и Николай Фламель, а другой, освещенный семисвечником, терялся в дверях Востока, где за ним виднелись тени Соломона, Пифагора и Зороастра... Таким образом, я всерьёз увлёкся алхимией... Начал поиски философского камня, который превращает любой металл в золото и источает эликсир жизни...

- Получается, я не первая твоя запретная страсть? - насмешливо заметила я. - Первой была алхимия, с которой ты прелюбодействовал, изменяя святой христианской вере?

- Да, запретный плод сладок...

- Но разве не он погубил Адама?

- Он... именно он. Но мы, падшие дети Адама, слепо следуем за ним, в своей гордыне, пытаясь сравниться с Богом...

Клод замолчал, и возникла тяжёлая пауза. Я поняла, что была не очень тактична.

- Милый, я тебя обидела, да? Прости...

- Нет, что ты? Ты права... И со временем, перейдя 50-летний рубеж, я понял, что как был дураком, так и им остался!

- Ну зачем же так? Ты же мудрее всех на свете! Скажи, это правда, что ты с самим королем знаешься?

- Да, - нехотя отозвался мой друг.

- О, как интересно! Расскажи мне, пожалуйста...

- Это случилось 6 лет назад. Я вернулся с вечерней службы и принялся за чтение, как вдруг в дверь моей комнаты постучали... Я открыл дверь - и не поверил глазам! На пороге стояли придворный врач Жак Куаксье, а с ним - сам король Людовик!

- Он был в короне? - оживилась я.

- Нет, короны на нем не было, но я сразу узнал его и опустился на колени. Король велел мне подняться и кротко сказал, что в святых стенах церкви он лишается своей власти...

- И он не сердился на тебя за ту историю с принцессой?

- Ничуть. Он все понял. Он - человек верующий и сам отлично понимает, что в мужском монастыре женщине не место, вне зависимости от её положения...

- Так он очень добрый, наш король Людовик! - радостно заметила я.

- Да, в тот вечер король был очень добрый, потому что сильно болел и смиренно обратился ко мне, как к врачу, ибо лучшие доктора ему помочь не могли. Куаксье зубами скрипел от зависти, мы ударились в научную дискуссию, где я говорил о вреде печатных книг... О, это было занятно!

- Почему ты думаешь, что печатные книги вредны? - удивилась я.

- Если честно, они меня пугают! - признался Клод.

- Что же страшного в печатных книгах? - не понимала я.

- Книгопечатание неизбежно вытеснит другие виды искусства, к примеру, такие, как зодчество, и это печально. Увы! Малое осиливает великое; один зуб в состоянии разрушить целую массу, нильская крыса убивает крокодила, рыба-меч убивает кита, а книга убьет здание.

- Ты и теперь находишь книгопечатание злом? - осторожно поинтересовалась я.

- Теперь... моё мнение несколько изменилось... Точнее, я нашёл в себе силы смириться с новыми веяниями времени...

- Я думаю, это правильно, - ответила я, с удовольствием выпутываясь из философских дебрей, куда неосторожно завёл меня Клод.

- Ещё я с жаром говорил королю и Куаксье, что современная наука - это чепуха, - продолжал Клод свои воспоминания.

- Почему чепуха? - изумилась я. - Ты - великий учёный, и отрицаешь науку?!

- Не отрицаю, - терпеливо втолковывал мой собеседник. - Я лишь хочу сказать, что наука полна заблуждений... Прости, дорогая, тебе, должно быть, со мной ужасно скучно!

- Нет, нет, ничуть! - торопливо возразила я. - Даже от Пьера я не слышала таких занятных речей! Ты говоришь, как пророк!

- Какой там пророк? - грустно улыбнулся он. - Просто наша наука полна очевидных нелепостей. Ну как можно верить в то, что рану возможно вылечить жареной мышью, а стариков - вновь сделать юными, перелив в их жилы молодую кровь? Как можно воображать, что каждый луч звезды изображает из себя нить, прикрепленную к голове человека! — насмешливо говорил Клод. - А Куаксье верил во все это и смотрел на меня, как на сумасшедшего, потому что я пытался убедить его в обратном... Я чувствую, что человечество выросло из своих знаний, как человек - из своей детской одежды; что мир стоит на пороге больших изменений и новых открытий, и наука станет совсем иной... Но мы до этого не доживём... Наверное, даже ты, Агнесса, не то, что я...

- О, Клод, ты говоришь о таких вещах, о которых другие люди даже не задумываются! - восторженно заметила я. - Наверное, ты был бы счастлив в далёком будущем, где люди станут такими учёными, что мы и представить себе не можем...

- О, я не уверен, что хотел бы там оказаться! - снова удивил меня Клод. - Будущее ещё более тревожно и ужасно. Люди убьют Бога.

- Убьют Бога?! - изумленно переспросила я. -Как это? Разве Он не бессмертен?

- Конечно, убьют не в прямом смысле... Но люди настолько возгордятся своими знаниями, что перестанут в Нем нуждаться, в Него верить и торжественно объявят, что Его нет. Но счастливы они не будут. В конце концов, человечество убьет себя...

- Все же мне кажется, ты обладаешь даром предвидения... - проговорила я, трепетно внимая каждому его слову.

- Не нужно обладать даром предвидения, чтобы понять это... Достаточно раскрыть Книгу Откровения...

-О! Я читала эту книгу, и она страшная! Остаётся только порадоваться, что мы живём не в те времена! - грустно вздохнула я и, чуть помолчав, сменила тему на более приятную: -А как же король? Он, верно, был тобою очарован?

- Король - да, чего не скажешь о Куаксье. Но, несмотря на то, что этот выскочка был старше меня по возрасту, я его очень ловко смирил и выразил готовность сделать его своим учеником.

- Так и надо этому Куаксье, - поддержала я. - Я горжусь тобой!

- Кажется, я зашёл слишком далеко, - заметил мой любимый. - Но, к счастью, король был на моей стороне и пригласил меня на следующий день в свой дворец. Я принял высочайшее приглашение, и вскоре вылечил Людовика, после чего он настолько приблизил меня к себе, что это вызвало зависть многих придворных, не говоря о Куаксье...

- Должно быть, ты королю очень нравишься! - гордо заметила я.

- Я думаю, тут все проще. Король знает, что я увлекаюсь алхимией, которая, в случае успеха, позволяет получить много золота, а этот старый скряга очень любит богатство. Тем более, согласно молве, я уже нашёл огромный философский камень, который прячу в подвале старого дома...

- Это правда? -живо отозвалась я.

- Если бы его было правдой, дорогая, - отвечал он с милой улыбкой. -То французский король назывался бы Клавдием, а не Людовиком.

Мне эта идея очень понравилась. Подойдя к любимому, я присела перед ним в почтительном поклоне и с упоением произнесла:

- Клавдий Первый!.. Великий! Солнце Франции!

Однако мой собеседник вознесся мыслями ещё выше:

— Впрочем, на что мне французский престол! Владея тайной делать золото, я мог бы восстановить Восточную империю!

- Это которая называлась Византией? - уточнила я, вспомнив рассказы Пьера.

- Совершенно верно! Прекрасная христианская страна, погибшая так бесславно... Если бы я только мог!

Этот поначалу шутливый разговор вызвал во мне глубочайшее чувство благоговения.

- Ваше Величество, я в восхищении! - воскликнула я, целуя ему руку. - И я Ваша раба навечно! Мой король, Вы позволите мне прислуживать Вам? Другие будут Вам вышивать шарфы, а я, Ваша служанка, буду хранить их. И я буду довольна обтирать пыль с Ваших сапог!

- Протестую! - энергично возразил будущий монарх. - Ты станешь моей королевой, а я буду во всем послушен тебе!

- Королевой?! - радостно переспросила я, поднимаясь и подходя к маленькому окну. - О, как бы я хотела стать королевой! Ты знаешь, что бы я сделала?

- Хм, сейчас я попробую угадать, - призадумался мой любимый. - Наверное, ты бы заказала для себя гору красивых платьев, драгоценных украшений и устраивала бы множество праздников и приёмов с весёлыми песнями и танцами... Я прав?

- О, мой милый! - горестно воскликнула я. - Ты говоришь, что любишь меня, а сам ничего обо мне не знаешь! Слушай! Если бы я стала королевой, первым делом я разрушила бы все эшафоты, виселицы, позорные столбы, погасила бы все костры Инквизиции, после того, как сожгла бы в них все орудия пыток - до единой безобразной вещи!.. Единственное наказание, которое я бы оставила, - это тюрьмы, в которых преступники оставались бы до своей смерти, если бы не хотели исправиться. Я хочу, чтобы суды были честными, а в мире не было бы места таким, как Тортерю и Шармолю! Потом я накормила бы голодных и утешила несчастных, позаботившись о том, чтобы в моем королевстве не было ни одного нищего и нуждающегося... А уже после того можно подумать и о таких пустяках, как платья и украшения...

Я говорила страстно, и теперь пришёл черёд Клода удивляться.

- Да, душа твоя полна жалости и сострадания, ты светишься прекрасной кротостью, ты добра, ты кротка, ты милосердна и прелестна. Но, боюсь, твоя мечта недосягаема... По крайней мере, в ближайшие несколько веков... Мир слишком жесток... Да и мне не бывать королем, потому что философского камня, скорее всего, не существует, впрочнм, и сама алхимия (хотя и содержит зерно истины) - всего лишь красивая иллюзия... - грустно признался несостоявшийся Клавдий Первый.

- Это тебя огорчает? - спросила я.

- Ничуть, - поспешно возразил он. - Теперь мне не нужен ни философский камень, ни наука! Ведь у меня есть ты! Устав разочаровываться, я обрел счастье в тебе! Ты пленительнее алхимии. В твоих глазах больше тайны, чем в свете луны. Я, который считал себя зимой... теперь зелёное дерево...

- Когда-то - кажется, это было несколько жизней назад - Пьер спросил меня, что такое любовь, а я ответила, что это когда двое превращаются в Ангела... Спасибо, что дал мне познать это... Ведь я больше, чем королева, - я любима тобой!

Мы умолкли. И вдруг мое внимание привлекло странное слово на незнакомом мне языке, которое было вырезано на стене крупными буквами:

ANAГKH**

Я подошла к стене и провела пальцем по замысловатым линиям, образующим эту надпись.

- Что это за слово, любовь моя? - поинтересовалась я. - Наверное, это какое-то таинственное алхимическое заклинание?

- Не совсем, - с улыбкой ответил Клод. - Это греческое слово, означающее "рок". Я написал его здесь, когда понял, как безнадежно влюблён в тебя...

Помолчав несколько мгновений, он добавил печальным голосом:

- Пройдут долгие годы, моя рука истлеет в могиле, единственным напоминанием обо мне станет это слово... Но люди, прочитав его, не поймут, кем, когда и почему оно было написано...

- Вот тут я с тобой не соглашусь, - горячо поспорила я. - Когда наши тела будут спать в могилах, а души парить в Небесах, даже когда пройдут годы и столетия, люди не забудут наши имена. И даже когда от этого Собора не останется камня на камне, о нашей любви продолжат писать книги, слагать стихи и поэмы... Нас будут помнить, пока существует мир!..

Новая Элоиза

Беседа в старой башне* произвела на меня огромное впечатление, и однажды вечером я призналась Клоду, что у меня есть большая мечта.

- Какая? - живо поинтересовался он.

- Я хочу стать твоей ученицей...

- Что? - удивился мой любимый.

- Но ты же выучил нашего Пьера, когда он был никому неизвестным, нищим юношей, а теперь он - поэт, философ, знает латынь, Цицерона и даже какую-то герметику (правда, я не знаю, что это такое)... Хотя до встречи с тобой Пьер даже не умел читать и писать, а я умею!

- Но мне ещё не приходилось учить девушек, дорогая! - нежно улыбнулся Клод.

- Вот и хорошо! Я буду первой! Я обещаю тебе, что буду очень стараться!

- Хорошо, а что именно ты хотела бы узнать? - осведомился он.

- Ну, во-первых, латинский язык, потому что, когда я слышу молитвы, я чувствую себя глухой... Потом мне хотелось бы больше узнать о нашей вере, об истории; узнать имена звёзд на небе и много чего иного... Хотя Пьер рассказывал мне много интересного, я все еще знаю очень мало, и это меня сильно огорчает...

- Ты не перестаёшь меня удивлять! Если ты так хочешь учиться, я думаю, у тебя получится, ты, действительно, очень умная девушка. Времени для учения у нас будет достаточно... После того, как закончатся все наши неприятности...

- Значит, ты согласен стать моим учителем! - обрадовалась я.

- Да! А ты, стало быть, хочешь стать новой Элоизой, дорогая?

- Кто такая Элоиза? - поинтересовалась я.

- Элоиза Фульбер - одна из самых выдающихся женщин Франции, - объяснил Клод. - Она была прекрасна собою, но ещё больше славилась своим умом и ученостью; в любви она проявила удивительную верность, а в скорбях - силу духа.

- Из-за чего её постигли скорби? - спросила я.

- Из-за великой любви, - отвечал Клод.

- Снова мы говорим о любви... - задумчиво промолвила я.

-Когда человеком владеет одна мысль, он находит ее во всем, - глубокомысленно заметил мой друг.

-Пожалуйста, расскажи мне эту историю... - попросила я.

Клод начал неторопливое повествование:

- Это случилось в далёком 12 веке, в Париже. Элоиза очень рано осталась сиротой, и заботу о ней взял на себя её суровый дядя, каноник Фульбер. Он позаботился об образовании девочки, отдав ее на обучение в монастырь, где Элоиза проявила свой удивительный ум и способность к языкам. Она быстро научилась читать, освоила науку. Когда обучение было завершено, Элоиза вернулась к дяде в Париж. К началу событий ей исполнилось уже 17 лет - по тем временам девушке было уже пора выходить замуж, но связывать себя узами брака Элоиза не спешила - её увлекала только наука. Обрадованный таким старанием племянницы, Фульбер нашёл для неё лучшего преподавателя в городе. Им оказался прославленный Пьер Абеляр - ученый, философ, богослов и светский каноник, который, к тому же согласился обучать девушку на дому за символическую плату. Тем более, Пьер – знаменит, и это бесконечно льстит скуповатому старику Фульберу.

Еще в ранней юности Пьер Абеляр достиг блестящих успехов в разных науках, чем удивлял своих учителей. Со временем он основал собственную философскую школу, а среди его учеников были выдающиеся люди, которые стали впоследствии очень известными, к примеру, Папа Римский Целестин II. Кроме образованности и ума, Абеляр отличался несравненным даром слова, остроумием, обаянием и внешней красотой. При этом, всецело увлеченный науками, в свои 38 лет он не только не был женат, но даже и не мечтал о любви, желая связать свою судьбу с церковью.

Но Элоиза изменила всю его жизнь. По словам самого Абеляра, он «воспылал к ней страстью, большей, чем к Богу». Очаровательная и живая девушка ответила ему горячей взаимностью. Учитель и ученица страстно полюбили друг друга, все заповеди, особенно седьмая, были забыты.

И «над раскрытыми книгами больше звучали слова о любви, чем об учении; больше было поцелуев, чем мудрых изречений».

Но вскоре об их любви узнал Фульбер. Суровый каноник, который чувствовал себя опозоренным, в ярости выгнал влюблённого учителя из своего дома. Но разлука не охладила пыл любовников, а напротив, связала их ещё крепче, а поддерживать эту связь удавалось с помощью переписки.

Ситуация осложнялась тем, что Элоиза ждала ребёнка. Дядя непрестанно её этим попрекал, и жизнь девушки превратилась в ад.

Тогда Абеляр, воспользовавшись моментом, когда Фульбер отсутствовал дома, забрал возлюбленную с собой и отвёз её в Бретань, в дом своей сестры Денизы, где в положенный срок Элоиза родила сына, которого нарекли Пьер-Астролябий.

- Астролябий?! Какое странное имя!..

- Чего же ждать от пары интеллектуалов? - усмехнулся Клод.

- Они наконец-то поженились?! - нетерпеливо спросила я, бесконечно впечатленная удивительной историей влюблённых, так напомнивших мне нас самих...

- Ну да, - продолжал Клод. - Абеляр сделал Элоизе предложение, и даже её суровый дядя был согласен - но невеста сама все испортила. Она решительно заявила, что ни за что не выйдет замуж.

- Неужели она разлюбила его?! - горько разочаровалась я.

- Нет, напротив, она так поступила из любви, потому что не хотела привязывать его к себе семейными узами. Элоиза была убеждена, что, женившись, ее Пьер будет потерян для науки и что, вынужденный принадлежать женщине и семье, он не сможет отдавать свой талант философским занятиям. Детский плач и детская люлька, домашняя прислуга, постоянные заботы виделись Элоизе несопоставимыми с книгами, научными трудами и размышлениями.

- Ты тоже так думаешь? - осторожно поинтересовалась я, пристально глядя на любимого.

- Нет, конечно же, нет! - горячо возразил он. - Дети - это прекрасно, и я знаю, о чем говорю. Мне пришлось одному воспитывать Жана и Квазимодо, они оба - мои дети, которых я люблю и без которых не могу представить свою жизнь. Но забота о них не помешала мне заниматься философией, наукой и служением. Однако, досконально проникнув в науку и философию, я понял только одно: человек может быть по-настоящему счастлив только тогда, когда он любит и любим; когда есть о ком заботиться и для кого жить... Теперь же, когда у меня есть ты, я осознал это еще яснее... И мне хотелось бы всегда быть рядом с тобой... Я не могу понять, как можно променять великое счастье любви на какие-то отвлеченные идеи?.. Философ - ведь это не священник, давший обеты Богу!

- Неужели они совсем разошлись? - тяжело вздохнула я, раздосадованная не меньше Клода.

- Нет. Они все же обвенчались, но тайно, чтобы у Абеляра была возможность, как прежде, свободно заниматься научной деятельностью и в перспективе - возможно, даже принять священство. Поэтому они с Элоизой, вернувшись в Париж, стали жить каждый в своём доме. При этом, они не переставали встречаться...

- А как же маленький Пьер? - тревожно спросила я.

- Он так и остался навсегда у своей тёти в Бретани, - коротко ответил Клод.

Это задело меня за живое.

- Бедный малыш! - вознегодовала я. - Вот я никогда бы не поступила так, как Элоиза! На ее месте мне была бы невыносима даже мысль о разлуке с маленьким, моим родным существом! Отдать его на воспитание в чужие руки, пусть даже и очень добрые!..

- Да, разлука с ребёнком - это ужасно! - поддержал Клод. - Я совершенно с тобой согласен!

- И все-таки отпустить человека, даже безмерно любя его, - это великий подвиг... - задумчиво проговорила я.

- Только подвиг Элоизы не привёл ни к чему хорошему, - печально заметил мой друг. - Ее дядя Фульбер был, мягко говоря, не очень рад возвращению племянницы. Тем более, что Элоиза и Абеляр не могли друг без друга жить, поэтому продолжали встречаться как любовники. Об этом ходили сплетни. Фульбер оправдывался, что они состоят в законном браке, но Элоиза сама это отрицала, гордо заявив, что никогда не была женой Абеляра, а лишь его возлюбленной...

- Она же сама подвела его! - возмутилась я.

- Да, скандал вышел огромный... Абеляр велел ей на время уйти в монастырь, пока не утихнут страсти. Элоиза жила там под видом послушницы. Но он и в монастыре продолжал навещать её, помогая деньгами, что породило грязные слухи - грешники занимаются непристойными делами в стенах святой обители!

И Фульбер, разгневавшись на любовника своей племянницы, нанял бандитов, которым приказал ворваться ночью в дом Абеляра и оскопить его. Злое дело было исполнено, и о несчастье знаменитого философа на другой же день узнал весь город. Узнала об этом и Элоиза. Она горячо уверяла его, что даже такая травма не изменит её любви... Но их судьба была решена - они оба удалились в монастыри: он - в Сен-Дени, а Элоиза постриглась в Аржантейле. Своего сына они больше так никогда и не увидели.

Из-за полученного увечья занять высокие должности в церкви Абеляр не мог, ибо тела священников должны быть неповрежденными, поэтому он стал там простым монахом.

Но несмотря на такие горести и расставание, Абеляр с Элоизой не забыли друг друга и продолжали обмениваться проникновенными, письмами, которые сохранились до сих пор. Также он написал автобиографическую книгу "История моих бедствий".

С Элоизой они встретились 10 лет спустя после разлуки - как брат и сестра во Христе, и их письма с той поры прератились, но не прекратилась любовь, которая обрела теперь более возвышенный, чисто духовный, характер. А постигшее их несчастье Абеляр и Элоиза восприняли как справедливое наказание за грешную любовь; они верили, что через эту суровую кару Бог призвал их к спасению.

Со временем, кое-как оправившись от сердечных и физических ран, несчастный философ вернулся к преподавательской и богословской деятельности. Но так как его взгляды многие считали еретическими и вольнодумными, ему приходилось на протяжении всей жизни терпеть гонения и скитания. Правда, на некоторое время Абеляр обрел покой, сделавшись настоятелем аббатства Сен-Жильдас-де-Рюи,

одного из монастырей в Бретани, но позднее, из-за происков недрброжелателей он был вынужден уйти и оттуда.

Элоиза же стала настоятельницей монастыря Параклет, все сестры её любили за мудрость и благочестие, но кто знал, какую огромную рану прячет она в глубине души! В своей келье монахиня хранила портрет возлюбленного. На всю жизнь он стал предметом её поклонения, в то время, как от других ему часто приходилось сносить поношения. «Ненависть моих врагов такова, что, вероятно, не пощадила бы и Самого Христа!» - с горечью говорил он.

Огорченный и сломленный постоянными гонениями со стороны противников, Абеляр заболел и умер в 1142 году. Он завещал свое тело той, кому оно по праву принадлежало, - Элоизе, чтобы она распорядилась им "по собственному усмотрению". Великого философа похоронили в Параклете, и, усердно ухаживая за могилой своего возлюбленного, настоятельница каждый день молилась об упокоении его души. На 22-м году этих ежедневных молитв она ушла к нему. По её желанию, их похоронили вместе, и рассказывали, что в тот момент, когда в могилу к Абеляру опускали тело его любимой Элоизы, он протянул к ней руки и обнял ее… Быть может, это лишь легенда, но несомненно то, что они смогли обнять друг друга на Небесах, где они встретились, чтобы больше никогда не расставаться.

На одном из домиков для священнослужителей нашего Собора до сих пор существует надпись: "Здесь жили Элоиза с Абеляром. Искренние возлюбленные. Драгоценные образцы для подражания. Год 1118".

- Образцы для подражания... Особенно для нас с тобой, - задумчиво сказала я, выслушав поразительный рассказ Клода. - Скажи, а ты будешь так же любить меня, когда мы расстанемся?

- Конечно, любовь моя! - воскликнул он. - Но разве мы собираемся расставаться?!

- Не по своей воле, милый... Если только нас разлучит Сам Господь... Ведь, счастье, подобное нашему, редко бывает долгим... Я понимаю, что, возможно, меня, как и Элоизу, ожидает тоска, слезы и холодные стены монастыря. Но, даже если так случится, я буду вечно благодарна Богу за то, что встретила тебя на этой земле и познала твою любовь...

Наваждение

В одну из наших мирных и счастливых ночей меня разбудил крик Клода. Я поспешила растолкать его, причём довольно бесцеремонно.

- Мы умерли! - в ужасе говорил бедняжка. - Мы оба умерли...

Он весь дрожал и был в холодном поту.

- Конечно, нет! Видишь, я с тобой, - улыбнулась я, нежно обнимая его. - Это был плохой сон...

Несколько минут Клод молчал, внимательно вглядываясь в полумрак спальни и с трудом переводя дух...

- О, это было ужасно, - промолвил он, наконец, чуть успокоившись.

- Бедный, - сказала я, лаская его. - Что же это был за сон такой?..

- Я видел во сне штурм Собора, - начал Клод свой рассказ. - Только этот штурм устроил я сам, чтобы незаметно выкрасть тебя из храма, потому что жить без тебя больше не мог... И я заставил Пьера мне помогать...

Он прервался.

- А почему все так сложно? - удивилась я. - Ты бы мог просто незаметно привести меня сюда и спокойно жить со мной здесь! Ну, или в поместье Тиршап...

- О, сложность была в том, что ты ненавидела меня и была без памяти влюблена в Феба...

- Я?! В Феба?! В этого смазливого пустогового капитана?! - от души рассмеялась я. - Какой идиотский сон!

- О, да! Его имя не сходило с твоих уст. А меня ты не называла даже по имени - только "убийца", "вампир", "трус", "чудовище" и, в лучшем случае, "священник" или "поп"...

- Вот гадина! - вырвалось у меня.

- Я все прощал тебе, потому что любил. Мы пришли с Пьером в Собор, чтобы забрать тебя, но тут я увидел смерть Жана. Он полез в окно, чтобы ограбить Собор и убить Квазимодо, но Квазимодо сам сбросил на него огромную деревянную балку и убил его... Во сне Жану было только 16, а себя я видел 36-летним, при этом, выглядел я почему-то уже седым, изрядно облысевшим стариком отталкивающего вида...

- Как странно, - заметила я. - Но я бы все равно тебя любила... если бы даже ты выглядел, как наш бедный Квазимодо...

- А я бы снова хотел вернуться в свои 36 лет... - задумчиво произнес мой возлюбленный, явно отвлекшись от повествования.

- А что такого чудесного произошло с тобой в 36 лет? - с невольной ревностью спросила я. - Ведь ты же говорил, что только молился да книги читал... а меня ещё даже на свете не было!

- Вот именно! - согласился Клод. - Тогда я не был таким отвратительно старым, как теперь! Вот и все...

- Что за глупости! Я вижу тебя молодым! - уверяла я.

- Агнесса... - с невыразимой нежностью и печалью проговорил он.

- Так что дальше было в твоём сне? Ты же говорил, что мы оба умерли? - беспечно поинтересовалась я, чтобы отвлечь Клода от возникших грустных мыслей.

- Я оставил труп брата и вместе с Пьером пошёл забирать вас с Джали из вашей комнаты в Соборе. Ты едва узнала Пьера, а меня не узнала вовсе. Мы вывели тебя, а потом переправились на лодке через Сену...

- Как и было на самом деле, - отметила я.

- Да, только мы с тобой всю дорогу молчали, а Пьер разразился немыслимым словоблудием. Ты льнула в нему, а меня боялась. Наконец, мы причалили. Я протянул тебе руку, чтобы помочь тебе выйти из лодки, но ты оттолкнула меня и вышла сама, а Пьер вместе с Джали поспешно скрылся, не прощаясь. Я схватил тебя за руку и повел вперёд. В окне одного из домов показался мужчина, ты закричала "Помогите", но он никак не отреагировал, только поспешно отошёл от окна, а я повёл тебя ещё быстрее. Ты спрашивала: "Кто Вы? Кто Вы?"

- Неужели я была так глупа, что тебя не узнавала? - невольно засмеялась я.

- Да, дорогая, ведь это был сон... Наконец, мы приблизились к виселице, я откинул капюшон, а ты с отвращением воскликнула: "Ах, я так и знала, что это он!" Я снова принялся молить тебя о любви, говорить, что тебе грозит смерть, но ты от меня отворачивалась. Тогда я подвёл тебя к самой виселице и грубо сказал: "Выбирай между нами!" Ты вырвалась из моих рук и припала к подножию виселицы, обнимая ее, как свою последнюю опору. Потом ты приподняла свою красивую головку и взглянула на меня через плечо. Ты походила на Божью Матерь у подножия креста.

Наконец ты проговорила: "Я боюсь её меньше, чем тебя".

Я принялся умолять тебя втрое сильнее и вдруг расплакался перед тобой... Я говорил тебе, как люблю тебя и не хочу твоей смерти... Потом я пытался сказать тебе о своём погибшем брате и в изнеможении упал на землю. И ты равнодушно смотрела, как я плакал, хотя эти слезы были раскаленной лавой! Но даже если бы я умирал у тебя на глазах, ты бы только засмеялась...

- О, любимый! Прости меня, что я была такой ведьмой, пусть даже и во сне... - дрожащим голосом произнесла я, целуя возлюбленного...

- Это, наверное, была дьяволица, принявшая твой облик, чтобы мучить меня, - тяжело вздохнул он. - Я так молил тебя, чтобы ты сказала хоть одно ласковое слово!

Ты открыла губы, собираясь отвечать. Я встал на колени перед тобой, с благоговением ожидая слов, быть может, более мягких и сострадательных, которые сорвутся с твоих губ. Но ты произнесла: "Вы убийца!"

Тогда я в бешенстве сжал тебя в своих объятиях и захохотал, как безумный: "Ну да, я убийца! А все-таки ты будешь моей. Ты не захотела, чтобы я был твоим рабом, так я буду твоим господином. Но ты будешь моей. У меня есть убежище, куда я поведу тебя. И ты пойдешь за мной, — да, ты волей-неволей пойдешь за мной, иначе я тебя выдам! Выбирай, красавица, между смертью и мной. Да, ты будешь принадлежать священнику, отступнику, убийце! И сегодня же ночью, слышишь? Ну, смотри веселей! Поцелуй меня, дурочка! Выбирай — могила или мое ложе!"

Я сходил с ума от злости и нечистых желаний. Я не переставал покрывать тебя бешеными поцелуями.

"Не кусай меня, чудовище! — кричала ты. — Гнусный, отвратительный монах! Оставь меня! Я вырву твои гадкие седые волосы и брошу их тебе в лицо!"

- Боже, это все ужасно!.. И, правда, за последние месяцы волосы у тебя совсем поседели, - грустно заметила я, нежно гладя его волосы. - Но это не беда. Беда, что ты из-за меня столько выстрадал! Но я больше никогда не причиню тебе боли, жизнь моя! Никогда!

С этими словами я целовала возлюбленного, а он нежно прижимал меня к себе...

- Милая, добрая моя девочка! Этот сон был таким страшным... Я то краснел, то бледнел, наконец выпустил тебя из своих объятий и мрачно взглянул на тебя.

Ты подумала, что победила, и продолжала: "Я тебе сказала, что принадлежу Фебу, люблю Феба, что Феб красив. А ты, поп, ты стар, ты безобразен. Уходи прочь от меня!"

Я дико вскрикнул, как преступник, которого прижгли раскаленным железом: "Так умри же!" Ты кинулась бежать, но я догнал тебя, встряхнул, бросил на землю и быстро зашагал к Роландовой башне, волоча тебя за руки за собой по камням. Подойдя к башне, я еще раз спросил: "Последний раз — согласна ты быть моей или нет?" Ты снова отказалась, и я сдал тебя Гудуле, не зная, что это твоя мама. "Держи хорошенько, — приказал я ей.— Это беглая цыганка, смотри, не выпусти ее, пока я не приведу солдат. Ты увидишь, как ее повесят".

Я побежал за стражей, чтобы предать тебя на казнь...

- Правильно сделал! - живо поддержала я. - Я бы и сама с радостью удавила бы такую стерву!

Клод нежно погладил мои волосы и, тяжело вздохнув, продолжал:

- Я послал к тебе солдат (одним из которых был твой ненаглядный Феб), а сам поспешил к Собору. Я забрался на самую высокую колокольню, чтобы лучше видеть твою казнь. И вот я увидел, что эти варвары тащат тебя к виселице, а твоя мама бежит за ними, пытаясь тебя защитить. Наконец, когда палач стал забираться по лестнице эшафота, твоя мама отчаянно бросилась на него. Ее грубо оттолкнули, и голова ее грузно ударилась о мостовую. Ее подняли, но она упала снова. Она была мертва.

Палач, не выпустивший тебя из рук, стал взбираться по лестнице.

При словах о смерти мамы я вздрогнула всем телом, а Клод продолжал:

-Устремив взгляд на город, я опирался грудью на ту из сторон балюстрады, которая выходила к мосту Богоматери.

Утро было чудесным, вставало солнце, и пели птицы. Но я ничего этого не видел и не слышал. Для меня уже не существовало ни утра, ни птиц, ни цветов. Я видел только твою смерть.

Гнусный палач нес на плече тебя— всю в белом. На твою шею была накинута петля. Палач дошел до последней ступени. Здесь он стал затягивать узел.

В эту минуту я, чтобы лучше видеть, стал на колени на балюстраду.

Вдруг палач резким движением ноги оттолкнул лестницу, и я увидел, как на конце веревки, в 2 саженях над мостовой, закачалось твое тело, и тебе на плечи вскочил палач, чтобы ты скорее умерла. Веревка несколько раз перекрутилась в воздухе, и я увидал, как по твоему телу пробежали страшные судороги. Я смотрел на тебя и твоего убийцу, — на паука и муху.

В этот страшный момент из моей груди вырвался страшный смех — сатанинский, нечеловеческий... Я обезумел... И я не видел позади себя Квазимодо, который тоже любил тебя и который видел твою казнь. Догадавшись, что именно я стал виновником твоей гибели, своими могучими руками он толкнул меня сзади в пропасть...

"Проклятие!" — вскрикнул я и полетел вниз.

Водосток, над которым я стоял, приостановил мое падение. Я в отчаянии схватился за него руками, и в то мгновение, как я открыл рот, чтобы закричать вторично, я увидал высунувшееся из-за балюстрады страшное лицо Квазимодо, дышавшее мщением. Тогда я умолк.

Подо мной зияла пропасть. До мостовой было более 200 футов.

В этом ужасном положении я не произнес ни слова, не издал ни единого стона. Я только извивался, держась за водосток и употребляя неимоверные усилия, чтобы снова подняться на балюстраду. Но руки скользили по граниту, ноги напрасно царапали почерневшую стену, ища, за что зацепиться... Презренный! Я хотел жить без тебя и цеплялся за жалкое существование!

Я старался удержаться на откосе. Но имел дело не с отвесной стеной, а со стеной, убегавшей из-под ног.

Стоило Квазимодо только протянуть руку, и он мог бы вытащить меня из пропасти, но он даже не смотрел на меня. Он смотрел на площадь. Он смотрел на виселицу. Он смотрел на тебя, и слезы обильным потоком лились у него из глаз.

Я между тем тяжело переводил дух. С моего лба пот катился градом, ногти пятнили кровью камень, колени обдирались о стену. Я чувствовал, как моя сутана, зацепившаяся за трубу, трещала и рвалась при каждом моем усилии. К довершению несчастий, труба оканчивалась свинцовым желобом, гнувшимся под тяжестью моего тела. Я чувствовал, что желоб медленно сгибается, и сознавал, что, как только мои руки откажутся служить мне, как только сутана разорвется, а свинец согнется, мне придется упасть, и ужас леденил меня до мозга костей. Иногда я с помутившимися мыслями поглядывал на подобие узенькой площадки, которую футах в 10 пониже образовало какое-то архитектурное украшение, и от всей своей измученной души молил небо дать мне окончить жизнь на этом пространстве в 2 квадратных фута, хотя бы мне пришлось пробыть на нем 100 лет. Один раз я взглянул вниз — на площадь, в пропасть. Когда я поднял голову, глаза мои были закрыты и волосы стояли дыбом.

Между мной и Квазимодо возникло пугающее молчание. Пока я мучился в нескольких шагах от него, он плакал, глядя на проклятую Гревскую площадь.

Видя, что все мои усилия только колеблют мою ненадежную опору, я решил больше не шевелиться. Я обхватил водосток, едва переводя дух, не шевелясь, без всякого другого движения, кроме судорожного сокращения мускулов живота, которое испытываешь во сне, когда кажется, что падаешь. Однако почва мало-помалу начинала уходить из-под меня; пальцы скользили по трубе. Я все более и более чувствовал увеличивавшуюся слабость рук и тяжесть своего тела. Свинцовая труба, поддерживавшая меня, с каждой минутой все больше сгибалась, наклоняясь к бездне.

Я видел под собой ужасное зрелище: кровлю церкви Сен-Жан ле Рон, которая казалась маленькой, как пополам согнутая карта. Я смотрел поочередно на все бесстрастные изваяния, украшавшие башни и висевшие, как я, над бездной, но не испытывавшие ни ужаса за себя, ни жалости ко мне. Все вокруг было из камня: перед глазами — чудовища с раскрытыми пастями, внизу, в глубине, — мостовая, над головой — плачущий Квазимодо.

На площадке перед Собором собралось несколько любопытных, преспокойно рассуждавших, какой безумец нашел себе такую странную забаву. Я слышал, как они говорили, — звук их голосов ясно долетал до меня: "Да он себе сломает шею!"

Квазимодо плакал.

Наконец, полный бешенства и ужаса, я понял, что все бесполезно. Однако я собрал остаток своих сил для последнего усилия. Я привстал на желобе, оттолкнулся от стены коленями, зацепился руками за щель в камнях и успел вскарабкаться приблизительно на один фут.

Но от этого резкого движения свинцовая труба вдруг согнулась крючком. В ту же минуту сутана разорвалась сверху донизу. Тогда, чувствуя, что у меня нет уже опоры снизу, что меня поддерживают только немеющие руки, я закрыл глаза и выпустил из рук желоб. Я упал.

Квазимодо смотрел, как я падаю.

Падение с такой высоты редко бывает совершенно отвесным. Полетев в пространство, я сначала падал головой вниз с распростертыми руками, затем несколько раз перевернулся в воздухе. Ветер отнес меня на крышу одного из домов, о которую я ударился. Однако я был еще жив, когда упал на эту крышу, и еще пытался удержаться за конек ногтями. Но плоскость была слишком поката, и у меня не хватило сил. Я быстро покатился с крыши, как оторвавшаяся черепица, и грохнулся о мостовую. Тут я уже не шевелился.

В это время твоё тело покинула жизнь, мы с тобой погибли в одну минуту, и Квазимодо, глядя на наши изувеченные трупы, в отчаянии произнес: "Вот все, что я любил!"

Рассказ Клода сильно испугал меня, но я не подала вида.

- Дорогой, я была бы счастлива умереть с тобой в одну минуту, но не сейчас и не таким образом. Твой сон очень страшен, но в нем нет ни слова правды, он лжив и нелеп от первого до последнего момента. Это не могли быть мы с Квазимодо! Совершенно точно, это были ужасные демоны, которые мучили тебя, притворяясь нами. Ты же знаешь, что я боготворю тебя и тобой дышу, а Феба ненавижу и презираю. Квазимодо и Жан никогда бы не вздумали убить друг друга, потому что они вместе выросли, как братья. Тем более, Квазимодо никогда не убил бы тебя - мы оба рады за тебя умереть... Так что поскорее забудь это дьявольское наваждение!

...Разумеется, после такого кошмара мы уже не могли уснуть. Изо всех сил я пыталась отвлечь Клода хорошими разговорами, а поутру он, как обычно, отправился в храм. Но на меня саму этот ужасный сон произвёл неизгладимое впечатление. Особенно меня пугала ужасная и медленная смерть моего возлюбленного, которую он ощутил всем своим существом. Быть может, это Господь наказал его таким наваждением, потому что мы пали?..

Розы и кровь

Едва ли в мире могли бы найтись два других человеческих сердца, которые так же разрывались бы от любви и счастья, как наши. Мы с Клодом не только безмерно любили, но и уважали, и окружали заботой друг друга.

Каждое утро он уходил в Собор, а я оставалась одна, вернее, с Сириусом, но от безделья отнюдь не страдала. Я делала работу по дому, готовила, а так же увлеченно читала книги, которые попросила у Клода. И, конечно же, с удовольствием играла с Сириусом, который, в известной степени, заменил мне Джали, по-прежнему жившую в моем сердце.

Хотя дни мои были достаточно заняты, но долгие часы без любимого немилосердно терзали меня тоской и казались бесконечными. К моему огорчению, заниматься покупкой продуктов на рынке мне мешало незавидное положение беглой преступницы, поэтому эта работа легла на Клода. Как-то раз он был вынужден принести для нас пищу из церковной трапезной, что вызвало во мне определенное чувство неловкости. Часто он не забывал баловать меня лакомствами, которых я была лишена в детстве. Кроме огненной страсти Клод, несомненно, испытывал ко мне некое подобие отеческой любви, хотя мне меньше всего хотелось, чтобы он видел во мне ребёнка, а не взрослую женщину. Впрочем, в известной степени, мы оба чувствовали себя детьми - беззаботными, бесконечно счастливыми, спрятавшимися от всего мира... Мы были подобны мореплавателям, которые сбились с пути, оказались на необитаемом острове, где нас никто не видит и никто о нас не знает. Этот элемент тайны и приключения дарил нам особое чувство ранее не знакомой радости.

Всякий раз вечером я не могла дождаться его возвращения, а он обычно приходил довольно поздно. После чего мы ужинали и мило беседовали на разные темы. Никакой пропасти, которая так пугала меня вначале, не было, и нам никогда не было скучно вместе. Например, я могла обсудить с Клодом прочитанную книгу; он мне - поведать о событиях в городе, ведь я не могла выходить на улицу и ничего не знала... Да мало ли о чем еще мы могли говорить! Клод оказался человеком с большим чувством юмора, мог пошутить и посмеяться... О, кто в эти минуты узнал бы в нем сурового блюстителя душ, архидьякона Жозасского?! Наверное, даже родной брат не узнал бы, не то что богобоязненные прихожане...

И, конечно, мы не могли дождаться ночи, чтобы толкнуть друг друга в огненную бездну запретной любви и отчаянной страсти... Однако, несмотря на всю полноту любви, мы по-прежнему оставались друг для друга восхитительными неземными созданиями, не разгаданными до конца. Наверное, в этом и есть одно из отличий истинной любви от плотской страсти. А перед тем, как уснуть, мы уносились в блаженные мечты о том, как у нас будет все чудесно, когда мы добьёмся моего оправдания, выкупим у епископа Парижского поместье Тиршап, где будем жить безмятежно и счастливо, даря друг другу безграничную любовь! Разумеется, понимала я, Клод не сможет жить со мной там все время, а лишь навещать иногда... Такова участь всех тайных фавориток влиятельных мужчин, (да и не только влиятельных)... Как, впрочем, и косые взгляды, и пересуды за спиной. Но меня не волновала подобная ерунда, ведь мы будем так счастливы и больше никогда не расстанемся! А за счастье, как известно, нужно платить. Только бы мама меня простила, когда все узнает! А она не сможет не простить, потому что вымаливала меня 15 лет... И каждую ночь, засыпая, я тонула в счастливых грезах...

***

Но, как известно, у роз есть шипы, в нашем случае они были просто огромными, и ранили наши души и заставляли их истекать кровью.

Ведь наша искреняя вера в Бога никуда не делась, как и острая память о нарушенных обетах. Конечно, мы друг с другом об этом не говорили, во избежание новых душевных ран, но каждый из нас чувствовал боль другого даже без слов.

Часто, когда Клод уходил в Собор, а я, оставаясь наедине с собой, как нельзя более остро осознавала всю чудовищность нашего положения. Я с ужасом воображала, что прямо сейчас он проводит богослужение, отпускает кому-то грехи... Этими же устами, которыми он целовал меня и горячо шептал о любви, он сейчас возносит молитвы... А руками, которыми ласкал меня под покровом ночи, совершает Евхаристию!.. Эти мысли приводили меня в такой леденящий ужас, что я была готова растерзать себя собственными руками! В изнеможении я падала на ложе, которое хранило ещё тепло его тела и запах волос, и молила Мадонну простить нас, если это вообще возможно. А ещё лучше - убить меня...

Ведь это я во всем виновата! Танцевала на площади возле его храма! В этих ужасных коротких платьях, с распущенными волосами... Ведь я была уже не ребёнок, и понимала, что делаю! Это правда, мне нравилось чувствовать себя звездой и будоражить сердца мужчин. Мне нравилось флиртовать, пленять, восхищать, оставаясь при этом холодной, как зимнее утро. Я без колебаний завлекла в свои сети невинного Клода. Почему я не ушла с площади, когда он с руганью прогонял меня оттуда? Да потому что мне нравилась его тайная страсть, так незаметно ставшая нашей общей. Но разве я думала, что это зайдёт так далеко, что он в отчаянии попытается погубить меня физически, но не сможет, а вместо этого приведёт в свой дом, сделает своей любовницей и - тем самым - предаст Бога?!

Раньше, когда Клод смотрел на меня, находясь среди других зрителей или с башенки, или из окна Собора, Бог, как и все христианство, был для меня пустым звуком, поэтому на любовь Клода я бы ответила тогда без малейших колебаний. Но теперь, после всех страшных испытаний я сама поверила в Христа - и вот мучаюсь, жестоко оскорбляя Его...

Если бы Клод не принял священство в юности, все было бы по-другому, наша любовь была бы светлой и счастливой. Но это были бы уже не мы... не те, что сейчас... А сейчас наша любовь, которой не должно существовать вовсе, превратилась в изощренное орудие пытки. Этой любовью невозможно дарить радость, а только непрестанно терзать, резать на части, травить и сжигать друг друга, постоянно ощущая на себе непомерное бремя греха и тяжелый, вездесущий взгляд разгневанного Бога, в существовании Которого я теперь не сомневалась... И прежде, чем грозные Ангелы бросят нас в огненное озеро, мы сами себя уничтожим вечным огнём запретной страсти и неусыпной совести...

Я больше всего боялась, что в один из вечеров Клод не выдержит всего этого, проклянет меня и не вернётся ко мне больше. Но он всякий раз возвращался, потому что отказаться друг от друга было выше наших сил, а взаимная страсть, такая жестокая, такая ужасная, оказывалась сильнее веры и угрызений совести. Утоляя боль и тревогу в объятиях друг друга, мы забывали и об оставленной Клодом церкви, утонувшей во мраке ночи; и о Боге, Который видит нас и смотрит Своим печальным и суровым взором; и об аде, который неизбежно ждёт нас за гробом. Переставало существовать все, кроме той губительной любви, сковавшей нас, словно цепи... В те минуты мы оба не подозревали, какие тяжёлые чёрные тучи сгущаются над нами...

Гроза

Подходил к концу 6-й день нашего пребывания в тайном любовном плену. Весь день я ощущала какую-то непонятную дурноту, словно нас ожидает что-то ужасное. Клода все не было, и я ждала его, стоя у окна. Вечером захлестал сильный дождь, а гроза так разбушевалась, что Сириус в страхе спрятался куда-то, но, каюсь, мне было решительно не до него.

Наконец Клод вернулся, и я выбежала его встречать. Плащ вымок до нитки, сам он был бледен, как полотно, а по лицу текли то ли капли дождя, то ли слезы... И весь он дрожал - от холода или от волнения... Таким потерянным Клод не выглядел даже когда узнал о гибели брата.

- Боже мой! Ты же заболеешь! - воскликнула я, помогая ему снять промокший плащ...

- Не все ли теперь равно? - ответил он рассеянно.

- Милый, да что с тобой? - встревожилась я.

- У нас ужасные неприятности... - признался он.

- Что-то с мамой? С Квазимодо? - испуганно поинтересовалась я. -Или тебя епископ ругал?

- Нет, с моей работой все в порядке. Твоя мама и Квазимодо тоже в порядке. Дело касается тебя...

- А, ну слава Богу, - выдохнула я. - Про меня можем поговорить потом... Ох, твоя сутана тоже промокла... Ты совершенно о себе не заботишься... Ну и погода! Ты совершенно замёрз и проголодался, бедный мой!

...К счастью, в нашем домике обнаружился вполне приличный гражданский костюм, который оказался ему очень к лицу. (Этот костюм был из той одежды, приготовленной для нашего стремительного переезда, и во время жизни в убежище эти вещи пришлись нам как нельзя кстати).

У меня вдруг появилось игривое настроение.

- О, я даже не подозревала, как ты очарователен!- похвалила я, присаживаясь за стол напротив него. - Эта чёрная ряса очень жестока к твоей красоте, любовь моя! Хотя я надеюсь, что она высохнет до завтра!

Клод весело улыбнулся, но эта улыбка тут же сошла на нет.

- Я не хотел бы говорить тебе этого, дорогая, но ты в ужасной беде... Парламент выпустил постановление о твоей казни через 3 дня. Тебя ищут по всему Парижу!

Меня охватил ужас, с которым я, однако, быстро справилась.

- Чего же они никак не успокоятся? - вознегодовала я.

- Есть на свете такие демоны, — отвечал мой любимый. - Им нужна кровь. И, что самое ужасное, король утвердил это решение и поставил под ним свою подпись.

- Неужели это твой славный добрый друг Людовик?

- К сожалению, да. Он может быть славным и добрым, когда ему это нужно. А по сути он - мерзкий лицемерный тиран! При этом богомольном государе виселицы гнутся от повешенных, плахи загнивают от крови, тюрьмы готовы лопнуть, как переполненные утробы. Одной рукой король совершает поборы, а другой вешает. Это прокурор господина Налога и госпожи Виселицы.

Но я добился его аудиенции на завтра. Хотя он никого не милует, проще отнять кость у тигра... У меня есть основания надеяться на снисхождение для тебя - ведь он мне очень обязан, как ты помнишь...

- А если не помилует? - спросила я.

- Тогда мы вместе уедем из Парижа! - решительно отвечал Клод.

- В Реймс? - осведомилась я.

- Ну нет. Реймс слишком близок для нас... Возможно, придётся оставить Францию... К счастью, у меня достаточно денег, чтобы начать новую жизнь...

- О! В Андалузии... Ты знаешь, как она прекрасна? - размечталась я. - Гитана, моя воспитательница, говорила об Испании, как будто это ее страна... Теперь, когда ее не стало, я считаю своим Париж. Но когда я вижу в мечтах море, я представляю, как оно уносит меня далеко отсюда... К горам Андалузии... Река Андалузии течёт в моей крови, в моих венах... Небо Андалузии- разве оно не стоит того, чтобы туда вернуться?!*

- Я последую туда за тобой! - радостно воскликнул Клод, очарованный моей речью.

- Проблема в том, как объяснить все это моей маме? - задумалась я, опустившись с небес на землю.

- Это я возьму на себя, - пообещал он. - Но все же я думаю, что Людовик тебя помилует.

- Как странно, - произнесла я, помолчав. - Моя жизнь на волоске, а мне не страшно, потому что рядом ты...

Клод улыбнулся:

- Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.

- И все же я не понимаю, почему они никак не оставят меня в покое, - негодовала я. - Ведь Шатопер жив и здоров...

- И даже женат, - добавил Клод.

- Серьёзно?

- Да, пару дней назад он обвенчался со своей Флер в нашем Соборе, - с насмешливой улыбкой отозвался мой возлюбленный.

- Надеюсь, не ты их венчал? - хихикнула я. - А то было бы слишком забавно.

- К счастью, нет. У меня довольно священников, и я предпочёл избавить себя от этого фарса...

- А мне ничего не сказал, хитрец! - мягко упрекнула я.

- Ну, мне очень не хотелось портить тебе настроение...

- С чего бы ему портиться, ведь капитан мне нравился только в вашем с Пьером воображении, - с лукавой улыбкой заметила я. - Напротив, мне очень жалко Флер, бедная девчонка!

- Это верно, - согласился Клод. - Уж мы-то с тобой знаем Феба...

- Неужели парламент присудил меня к казни за то, что я не смогла довести его убийство до конца? - мрачно пошутила я.

- Это не шутки, Агнесса, - резко посерьезнел мой друг. - Послушай, я пытался добиться твоего оправдания, много говорил с Шармолю, с верховным судьёй... Обвинение в убийстве Феба с тебя сняли, заменив на покушение. Но обвинение в чародействе никуда не делось, а оно не менее страшное. Я пытался добиться твоего оправдания в колдовстве и распутстве - или хотя бы того, чтобы казнь заменили штрафом. Но беда в том, что теперь прибавилось новое обвинение в мятеже...

- Это из-за штурма Собора? - с болью сообразила я.

- Да, к нашему несчастью, король взял это дело под личный контроль, и он просто в ярости! Он лично допрашивал участников штурма, очень многих приказал казнить. Ты бы видела, сколько сейчас виселиц в Париже и его окрестностях!

- А Клопен?! - встревожилась я.

- Он тоже повешен, сегодня утром,- холодно ответил Клод.

- Нет, нет! - воскликнула я, закрыв лицо руками. - Это же я его погубила!

- Перестань! - запротестовал Клод. - Его погубила не ты, а алчность. Как и Жанно. Это был их осознанный выбор. Твоего дядю, действительно, очень жаль, его убили за честность.

- Ты понимаешь, что это я виновата во всем?! - в отчаянии проговорила я. - Если бы я их не подстрекнула пойти к Собору...

- Ты всего лишь попросила забрать тебя в табор, но грабить церковь ты их не просила, - горячо возразил Клод. - Если на то пошло, я виноват в случившемся не меньше тебя; если бы я не пришёл к тебе той ночью, ты бы не вздумала бежать, разве нет?

Я встала из-за стола и подошла к окну.

- О, милый, что мы наделали с нашей любовью! - горестно воскликнула я, глядя на непрекращающийся ливень. - Бедный Клопен... относился ко мне, как к дочери...

- Если тебе от этого станет хоть немного легче, перед казнью он предал тебя, указав на тебя как на зачинщицу бунта, будто бы это ты подбила их на ограбление храма и убийство епископа. К его показаниям присоединился новый цыганский герцог Матиас и ещё несколько бродяг. Так что твои славные друзья из Двора Чудес оклеветали тебя и подписали тебе смертный приговор. Хотя это их не спасло. Их все равно повесили.

- Клод, ты жесток! Думаешь, я не понимаю, что их запытали до полусмерти?!

- Я жесток?! - возмутился он. - Было бы лучше, чтобы они ограбили храм, а нас всех перебили?!

- Прости, я не это хотела сказать... Я имела в виду, что они предали меня не по своей воле...

- Но ведь наш Пьер никогда бы не предал тебя...

- Почему ты говоришь о нем?

- Его тоже король допрашивал по поводу тебя, но Пьер был несокрушим и бесстрашен. Он нам так предан...

- Я надеюсь, его хоть не пытали? - насторожилась я.

- К счастью, нет, наш друг употребил все свое красноречие, украсив его утонченной лестью, и убедил короля, что он, Пьер Гренгуар, не имеет ни малейшего отношения к штурму Собора и знать не знает, где находится цыганка Эсмеральда...

- Умница Пьер, - восхитилась я.

- Да, сегодня он заходил ко мне в Собор и передавал тебе поклон.

- Я рада. А как Джали?

- Не волнуйся - она в полном порядке!

Грустно улыбнувшись, я продолжила после короткой паузы:

- Если бы я не приехала, ничего бы этого не случилось! Всех этих несчастий и смертей...

- Но тогда бы ты никогда не узнала Пьера, Квазимодо; никогда бы не нашла свою маму; и наконец, не встретила бы меня...

С этими словами Клод подошёл ко мне и нежно обнял за плечи.

- Да я же тебе всю жизнь перекалечила! - горько усмехнулась я.

- Глупенькая! Ты сама - моя жизнь! Ты мне всех заменила: родителей, которые давно умерли; Жана, которого больше нет... Все мои книги и увлечения, - проникновенно говорил Клод. - Ты все для меня, понимаешь? И я никому не позволю отнять тебя у меня... Даже королю!..

***

Эта наша ночь была особенно нежной. И, после всех пережитых волнений, к нам вновь вернулось умиротворение, спокойствие и уверенность, что все сложится хорошо. А седой дождь за окном будто бы пел нам колыбельную...

Седьмой день грешного рая

Как обычно, я проводила Клода утром, он был необычайно молчалив и задумчив. А меня ранило ужасное предчувствие, что это наше последнее утро...

Оставшись одна, я ощутила мучительную боль... В голове теснились ужасные мысли. Я горько оплакивала друзей из Двора Чудес, погибших по моей вине. Особенно меня преследовали образы Клопена, дяди Анхеля и Жана. Я снова бесконечно жалела их, несмотря ни на что, я говорила с ними вслух и просила прощения... Вся душа моя была истерзана и обливалась кровью. Я плакала, не переставая. Горькая ирония состояла в том, что их жизни были отданы напрасно. Ведь я хотела оставить Собор и Париж, чтобы избежать падения с Клодом, но мы все равно пали... Нам нет прощения... Дальше мысли обрывались, и оставалась одна боль - острая, огненная, нестерпимая... Господи, за что все это?! Если это грех, зачем Ты допустил все это?! Гибель этих несчастных?! Лучше бы Ты погубил одну меня... Ведь это мой грех...

Клод вернулся днем, гораздо раньше обычного, и, поймав его взгляд, я все поняла без слов...

- Прости меня, я не смог... добиться помилования... - глухо произнес он.

- Я... поняла...

И слезы полились у меня из глаз...

- Любимая, нам нельзя больше оставаться здесь, - взволнованно говорил Клод, прижимая меня к себе. - Тебя ищут...

Я тяжело вздохнула, отошла от него и бессильно опустилась в кресло, а он беспокойно ходил по комнате, и его глубокое отчаяние сменилось безудержной яростью.

- Я был у короля и говорил о тебе, о том, что ты невиновна! Я попытался настаивать на твоём помиловании. Но этот старый осел прочно вбил себе в голову, что ты ведьма и мятежница. Мало того, он ещё и отчитал меня, как нерадивого школьника. "При всем почтении к Вам, мессир, - сказал он. - Мне кажется странным, что Вы, архидьякон Собора Богоматери, просите о помиловании той, которая подбила бродяг этот самый Собор уничтожить! Эта цыганка, найдя в святом месте защиту от справедливого наказания, не придумала ничего лучшего, как ограбить его! Потому что она безбожница, язычница и ведьма. Я не усну спокойно, пока она не будет повешена, но, говоря справедливо, эта цыганка заслужила костёр!"

Немного помолчав, Клод добавил:

- О, это безнадежно, Людовик очень упрям! Если бы я ползал перед ним на коленях и лизал обувь на его ногах, это ничего бы не изменило...

- Клод...- горестно произнесла я. - Послушай меня...

- Моя жизнь в твоих руках! - страстно отозвался он. - Хочешь, мы прямо сегодня уедем... далеко?.. И больше никогда не вспомним о Париже?

Я подошла к моему несчастному другу и пристально посмотрела в его лицо.

- Ты уверен, что готов так просто потерять свою прежнюю жизнь?

- Мне нечего больше терять! - с мукой в голосе ответил мой возлюбленный. - Кроме тебя, для меня все в этом мире утратило значение. Ученый - я надругался над

наукой; дворянин - я опозорил свое имя; священнослужитель - я превратил требник в подушку для сладострастных грез; я плюнул в лицо своему Богу! Все для тебя, чаровница! Чтобы быть достойным твоего ада!..

В его голосе прозвучало столько страдания... Я поняла, что он снова мечется...

- Клод, твой Бог - теперь и мой Бог. Мы оба плюнули Ему в лицо и пронзили гвоздями Его Тело... Таким, как я, место в Крысиной норе...

- А мне тогда где место? - в отчаянии спросил мой любимый. - В аду? Ты это хочешь сказать?

- Твоё место в Соборе, которому ты отдал более 30 лет жизни! Собор - это твой дом, и ты служитель Мадонны, Которая спасла мне жизнь...

- Но как же я смогу жить без тебя?! Ты мне всех заменила...

Я отошла от него и задала страшный вопрос:

- Даже Бога?

Подумав с минуту, он дал ответ:

- Нет, Бога ты мне заменить так не смогла... Я предал Его, но до сих пор в Него верю и в Нем нуждаюсь...

Я с облегчением вздохнула:

- Значит, ты ещё не совсем потерял себя?

Мой бедный возлюбленный тяжело молчал, а я продолжила:

- Теперь вообрази, как ты будешь жить на чужбине, если последуешь за мной... Ты уверен, что тебя не будет преследовать образ поруганного Бога и оставленного алтаря, так же, как тебя преследовал мой образ на богослужениях и за чтением молитвослова? Сможем ли мы в этом случае быть счастливы?

- Не уверен, - честно признался мой любимый.

- Ты снова разрываешься между Богом и мной, - заметила я. - Позволь, я помогу тебе...

Он вопросительно взглянул на меня.

- Любовь к Богу более высокая, чем любовь к женщине. Сколько ещё мы можем гневить Его?

Клод молчал, низко опустив голову.

- Видишь, рукою короля управляет Сам Бог. Это Его воля. Он не желает больше терпеть наши прегрешения. Позволь мне уехать в Реймс с мамой, - попросила я дрогнувшим голосом. - Мы губим себя, и нам нельзя быть вместе... Нам остаётся только плакать и каяться. Прошу тебя, отпусти меня и скорее забудь.

- Нет! - воскликнул Клод, жарко целуя меня. - Я не забуду тебя до конца жизни!

- Я тебя тоже, любовь моя, - прерывисто шептала я, крепко прижимаясь к нему... - И эти 7 дней навсегда останутся с нами... Их никто у нас не отнимет...

...Мы снова жадно предались грешной, отчаянной страсти, более пламенной, чем прежде... Потому что запретная любовь оказалась сильнее нас... И я старалась навечно сохранить его ласки, прикосновения и поцелуи, звук голоса, тепло тела, запах волос, - в памяти, в душе и в сердце...

...Это была ночь горьких слез торжественных клятв. В вечной любви, верности и памяти друг о друге...

Так подошёл к концу 7-й день нашего грешного рая...

Последняя пытка

В эту ночь мы вообще не засыпали - необходимо было покинуть Париж до рассвета. Но, прежде чем оставить убежище и расстаться навсегда, Клод сделал мне великолепный подарок - необычайно красивый перстень.

- Это наша фамильная реликвия, которая передавалась женщинам в нашей семье, - объяснил он. - Раньше он принадлежал моей маме...

- Ты уверен, что хочешь подарить его мне? - смутилась я. - Это ведь память.

- Да, мама отдала мне этот перстень ещё до рождения Жана, примерно за 2 года до своей гибели. Она сказала: "Мальчик мой, я хочу, чтобы ты был счастлив в жизни... Чтобы у тебя была хорошая жена и прекрасные дети... Если ты женишься, подари это кольцо своей жене, если же нет - делай с ним, что хочешь".

- Ты говорил, что твои родители с детства готовили тебя к духовной стезе, - напомнила я.

- Это не совсем так, - уточнил Клод. - Мой отец был жёстким, суровым человеком, настоящим главой семьи. Он всегда видел во мне будущего священника, а моя мама была очень мягким и добрым человеком. Хотя она и делала вид, что согласна с отцом, понимала, насколько тяжел и тернист этот путь, поэтому надеялась, что я все же обрету настоящее семейное счастье, и у меня будут дети...

Я грустно взглянула на него.

- Твоя мама, должно быть, очень любила тебя?

- О, да! - согласился Клод. - Я был её любимым сыном! А Жана, к сожалению, она так и не успела узнать. Она умерла, когда он был грудным ребенком... Я думал подарить это кольцо Жану, когда он женится, но он не успел этого сделать... И вот оно твоё...

Я смутилась ещё больше:

- Я не уверена, что достойна этого подарка... Разве я жена тебе?

- Гораздо больше, чем жена... Ты все для меня!

В безмерной благодарности я молча обняла возлюбленного. Его чудесный подарок хоть немного утешил мою истерзанную душу. Надеть его я не могла, иначе это вызвало бы вопросы моей матери. Поэтому мне пришлось надёжно спрятать его до поры. Кроме этого кольца и невинных презентов Квазимодо, я взяла с собой ещё одну драгоценность - свои пинеточки, которые значили для нас с мамой так много. Амулет же невинности, который я подарила Клоду в первую ночь, так и остался у него навсегда...

Более того, Клод дал мне достаточно много денег, чтобы нам с мамой было на что начать новую жизнь в Реймсе. Мне было очень совестно принимать подобную помощь от любимого, но выбора не оставалось - мы с матерью, действительно, отчаянно нуждались...

***

Когда мы покинули тайный дом, была половина третьего по полуночи. Ночь выдалась холодная, по крайней мере, мне так показалось, потому что бил жуткий озноб. Опираясь на руку любимого, я крепко прижималась к нему. Это были последние прикосновения, которые мы могли себе позволить... Предстоял не слишком быстрый путь до Собора...

Войдя в туда через чёрный вход и миновав темные галереи и коридоры, мы подошли к комнате моей мамы и постучали. Меня охватил страх. Мама взволнованно отозвалась, разрешив войти, и я предположила, что она уже не спала.

Едва мы вошли с Клодом в комнату, она в панике кинулась нам навстречу. Было видно, что, взволнованная активной "охотой" за мной со стороны королевских стрелков и приближенных монарха, моя бедная мать провела не одну бессонную ночь...

- Агнесса, девочка моя, что же случилось?.. Отец Клод?..

Она глядела на нас с крайним изумлением, и голос её дрожал.

- Выслушай меня, Пакетта, - тихо сказал Клод. - Агнессе грозит большая опасность, ее хотят казнить, поэтому вы должны сейчас же уехать в Реймс, до рассвета... Я помогу вам...

- О, отец Клод!.. - воскликнула моя мама в порыве безмерной благодарности, но Клод не дал ей договорить.

- Пакетта, нас не должны услышать, - строго наказал он и повел нас из Собора.

Мы шли молча, пересекая улицы ночного Парижа. Клод вёл нас за собой, а мы с мамой покорно шли за ним. Это было похоже на то, как Клод и Пьер выводили нас с Джали из этого же храма. То же напряженное молчание, тот же страх, те же широкие плащи, надетые из бояни быть узнанными...

Нам пришлось преодолеть довольно большой путь, прежде чем пришла пора прощаться. Моя мама с присущей ей эмоциональностью горячо благодарила Клода, целовала его руки, была даже готова броситься ему в ноги, но Клод остановил ее, сдержанно пожелав нам счастливого пути и Божьего благословения. Мой любимый вновь превратился в сурового архидьякона Жозасского... Несокрушимая заснеженная гора, внутри которой кипит раскаленная лава...

Мы знали, что расстаёмся навсегда. Это был наш невыносимо сложный, но вполне осознанный выбор, наша покаянная жертва поруганному нами Богу.

Но даже в эту ужасную минуту мы не могли обменяться поцелуями, объятьями, улыбками и даже взглядами, чтобы моя мама ни о чем не догадалась. Такова была последняя пытка, которую нам, несчастным, приготовила Судьба...

К счастью, проезжала карета. Клод остановил ее, договорился с извозчиком, и тот согласился довезти нас с мамой до Реймса.

Мы покинули столицу ещё до рассвета, но моё сердце , которое я своими же руками сквозь слезы и боль, безжалостно вырвала из своей груди, осталось в Париже навсегда...

Новая жизнь

В Реймсе началась наша новая жизнь. Хотя для меня это была не жизнь. По приезде в новый дом я слегла в постель, не вставала и ничего не ела - сам вид пищи был мне противен. В отсутствие Клода разум вернулся ко мне, и я очень боялась, что наше с ним безрассудство возымело ещё более серьезные последствия. Должна сознаться, что в затаенной глубине сердца я об этом даже мечтала - у меня появилась бы бесценная крепкая нить, навсегда связавшая нас с милым Клодом... Но разумом я понимала, что подобное развитие событий было бы просто ужасным. Нет, я не боялась для себя ни порицаний, ни позора, ни косых взглядов в свою сторону, ни физических мучений, неизбежных в подобных ситуациях... Я боялась только, что это нанесло бы сокрушетельный удар моей бедной матери, который её и без того измученное сердце могло бы не вынести... А я отныне считала себя ответственной за ее судьбу... Я от всей души кляла наше с Клодом безумство, обусловленное не только болезненной страстью, но и тем, что расставаться мы вовсе не думали, а решили навсегда быть вместе, поправ веру, обеты, человеческий и Божий суд... И, если бы не роковое для нас решение жестокого короля, ничто не могло бы разлучить нас... Поэтому мы ничего не боялись, тем более, что мой возлюбленный ни в коем случае не был бы таким вероломным, как мой отец-виконт, бросивший мою мать беременной и обрекший ее на поношение, нужду и позор... Лежа в постели без сил, я часто прокручивала эти мысли в своей голове, и они жалили меня, как рой обозленных пчел. Но, к счастью, мое тяжелое недомогание было вызвано не ожиданием ребёнка, а тяжелым горем и тоской, которые моя мама вполне разумно списала на пережитые потрясения. Постепенно физически я выздоровела, а душа болела гораздо дольше. Несколько недель я пребывала в ужасной тоске, и ничего не радовало - один день походил на другой, и временами мне хотелось умереть.

Однако я понимала, что должна быть сильной ради матери, которая живёт только мной. Наша взаимная любовь и привязанность была просто невероятной. Мы старались окружать друг друга теплом, заботой и радостью, а иного общения нам было и не нужно. У неё была я, у меня была она, и мы стали друг для друга целым миром... К счастью, ее здоровье, подорванное многолетней скорбью обо мне и тяжелым подвигом, понесенным ради меня, восстанавливалось довольно быстро, она активно возвращалась к нормальной жизни, и в этом ей помогала наша любовь. Между нами не было никаких секретов... Кроме, конечно, одного, самого главного, который я хранила глубоко в истерзанном сердце...

Вскоре по прибытии в Реймс, как только мне позволили силы, мы исполнили свое желание и надели мои детские башмачки на статую Младенца Иисуса, находящуюся в храме. Это было меньшее, чем мы могли отблагодарить Его за наше чудесное воссоединение.

***

Мама была права - наша жизнь в Реймсе стала по-настоящему счастливой. Наш дом был небольшой, но очень уютный и красивый. Правда, нам приходилось довольно много работать. Забегая немного вперёд, скажу, что мама довольно быстро обучила меня своему ремеслу швеи и вышивальщицы. По её собственным словам, я оказалась способной ученицей, которая в этом искусстве намного превзошла её саму, а уж она была знатной мастерицей. Хотя моя мама не могла быть объективной, но так думала не только она. Наши с ней работы очень ценились, и от заказчиков не было отбоя. Нужды мы никакой не имели, да и богатства тоже, но оно нам было и не нужно. Служанки у нас не было, с работой по дому мы справлялись сами, причём довольно легко, так как обе были совсем не ленивы.

В свободное время я очень увлекалась чтением, главным образом, религиозных книг, так как сделалась ревностной католичкой. Более того, усиленно постигала латинский, чтобы лучше понимать церковные службы. К моему немалому облегчению, латинский оказался не таким уж сложным и, как выяснилось, в значительной степени походил на французский, который я знала практически в совершенстве.

В Реймсе мы с мамой вели довольно замкнутый образ жизни - после стольких лет там нас почти никто и не помнил.

К слову о моем отце, как мы узнали, он все так же беззаботно жил в собственном богатом замке с прекрасной женой Изабель и 14-летними детьми-двойняшками - Ариадной и Робером. Однако знакомиться с новоявленной родней у меня не было ни малейшего желания.

Со мной оставалось лишь мое прошлое. Часто я вспоминала своих друзей из Парижа - Пьера, Квазимодо и, конечно же, рогатую "сестренку" Джали, о которых много и часто рассказывала маме. А Клод? О нем - разговор отдельный.

***

Моя мама боготворила его и говорила о нем с неизменным восторгом. Я отзывалась о Клоде подчёркнуто прохладно, называя его "старым занудой" и "скучным ханжой".

- Как ты можешь такое говорить? - возмущалась мама. - Отец Клод - святой человек! Он поддерживал меня в самые тяжёлые годы жизни! Он спас тебе жизнь... Помог нам с тобой найти друг друга... И я уж не говорю о том, что он помог нам деньгами... А ты так говоришь!

- Я вовсе не говорю, что он плохой. Я всего лишь хочу сказать, что он невыносимо скучный старик, - без всяких эмоций говорила я.

Ее разговоры о "святости" Клода были для меня мучительны, благо, Создатель не обделил меня ни хитростью, ни артистизмом.

Ослепленная восхищением, моя бедная, наивная мама, конечно же, не задавалась резонным вопросом, что я делала в его доме и почему мы с ней не жили там вместе? И как в руках Клода оказался башмачок из моего амулета? Маме эти вопросы никак не приходили в голову, она питала детскую уверенность в том, что добрый священник бескорыстно помогал несчастной девушке, попавшей в большую беду. Если он и любил меня, думала мама, то только как дочь. Наша внушительная разница в возрасте, равно как и безупречная репутация Клода, и его громкая слава совершенного женоненавистника - питала мамину уверенность настолько, что, если бы даже я рассказала ей всю правду, о том, как мы с ним проводили жаркие летние ночи, пока она смиренно молилась в Соборе, мама ни за что не поверила бы... да ещё и немилосердно обругала бы меня за такую дикую ложь. В глазах моей матери Клод был непогрешим, как сам Папа Римский, а, может, и ещё больше... Ну, а я не предала бы любимого даже под пыткой!

***

Через 2 с небольшим месяца после нашего прибытия в Реймс я отметила свое 17-летие, что дало мне возможность для маленькой уловки.

- Мама, - с невинным видом начала я. - у меня сегодня День Рождения, и мне хотелось бы сделать себе подарок.

- Что же ты хочешь, малышка? - живо поинтересовалась мама.

- Я хотела бы пойти к золотых дел мастеру, чтобы выбрать красивое украшение...

- Конечно, доченька, - с готовностью согласилась она. - Если хочешь, я пойду с тобой и помогу тебе выбрать!

- Спасибо, я сама смогу выбрать.

В качестве подарка мама дала мне приличную сумму денег, я пошла якобы к ювелиру, а в самом деле просто прогуляться, и в скором времени довольная вернулась домой.

- Посмотри, мама, какое я колечко я себе выбрала! - похвасталась я, гордо демонстрируя кольцо Клода, которое я до этого просто вынула из кармана и надела на палец.

- И, правда, оно великолепно! - восхитилась мать. - У тебя замечательный вкус, Агнесса!

- Это потому, что я вся в тебя! - улыбнулась я.

Вот таким легким и нехитрым образом мне удалось "узаконить" прощальный подарок возлюбленного, не вызывая у мамы лишних вопросов.

С этих пор я с ним никогда не расставалась и всегда носила его на пальце с такой же гордостью, как и крест, всегда висевший у меня на груди взамен утраченного цыганского амулета.

***

Ночи мои были мучительны. Меня безжалостно терзала жестокая тоска о Клоде, который настойчиво проникал в мои мысли, мечты и воспоминания, пестрящие в моем воображении богатой палитрой - от невинных ло интимнейших... Я все думала о нем, как он и что с ним... Порою эти мысли изнуряли меня настолько, что я порывалась не раз вернуться к нему в Париж. Но об этом было нечего и думать - пока жив старый король, путь мне туда был заказан. Бесконечная разлука с любимым стала моим палачом, более жестоким, чем сам Пьера Тортерю. Это был мой личный ад, который не только не думал остывать, но и разжигался с каждой ночью всё сильнее...

Гость из прошлого

Прошло около 5 месяцев с нашего переезда в Реймс. Был канун Рождества, и так как в тот день маме нездоровилось, я отправилась в храм одна.

Реймсская церковь, куда мы с мамой ходили каждое воскресенье или большой праздник, была очень красива, но мне она до сих пор казалась чужой и холодной, так как я безнадежно скучала по родному Собору. И думала о том, что сегодня, наверное, Клод тоже служит службу в вечер перед Рождеством. А мне так и не довелось увидеть это...

Пытаясь отогнать навязчивые мысли, я горячо молилась Мадонне, чтобы Она оберегала Клода и не лишала его Божьей милости, а мне помогла побороть эту ужасную непозволительную страсть...

Вдруг, переведя случайный взгляд на других молящихся, я увидела семью, несомненно, очень знатную: мужчину, лет 50; его жену - рыжеволосую красавицу, выглядевшую заметно моложе него; и их детей - мальчика и девочку - лет по 14; у юноши были тёмные волосы и серые глаза, а его сестра была рыжеволосой и зеленоглазой. Хотя все члены семьи обладали красивой внешностью и были великолепно одеты, они ничем не привлекли бы моего внимания, если бы не пристальный взгляд главы семейства, обращенный на меня.

"Как ему не совестно пялиться на чужую девицу - да ещё при жене и детях?!" - отвращением подумала я и демонстративно отвернулась.

Но через короткое время этот видный господин возымел наглость подойти ко мне, и я испепелила его взором.

- Прошу прощения, мадемуазель, - смущённо начал он. - Но, как мне кажется, мы с Вами где-то встречались.

- Боюсь, монсеньор, Вы обознались, и храм - не место для подобных разговоров, - вспылила я.

- Ещё раз простите... - не отставал наглец. - Я понимаю, как это выглядит, но... Это совсем не то, что Вы подумали, мадемуазель. Ваше лицо мне удивительно знакомо...

- Мало ли лиц, похожих на моё? - отрезала я. - И вообще, попрошу Вас отойти, монсеньор, Вы мешаете мне молиться...

- Подождите... Должно быть, Вы появились здесь недавно?

- Да, мы с мамой приехали в Реймс летом...

- А Вашу маму, случайно, зовут не Пакетта Гиберто? - не сдавался он.

- Совершенно верно! - опешила я, от неожиданности не сумев даже что-нибудь съязвить.

- А Вы, должно быть, юная Агнесса? - продолжал допытываться мужчина.

- Вы правы, монсеньор, - согласилась я. - Позвольте Вас спросить, откуда Вы нас знаете?

- Э-э, видите ли, я давний... знакомый Вашей мамы... - растерянно пролепетал он, побледнев , как бумага, и поспешно возвращаясь к своей семье. Супруга наградила его гневным взором, а дочка - изумленно посмотрела на меня.

Тут я поняла, что этот странный гость из прошлого - мой блудный папаша - виконт де Кормонтрель!

Меня охватила ужасная ярость, от молитвенного настроения не осталось и следа! Вернувшись домой, я решила не травмировать маму - и потому ничего не сказала ей про неожиданную встречу с богатыми родственниками, надеясь, что это ничем не закончится. Но мой отец просто так не сдавался...

***

Прошло чуть более недели. Здоровье мамы полностью восстановилось, и мы собрались ужинать. Как вдруг за окном послышался звук подъезжающей кареты, а через несколько мгновений раздался стук в дверь. Мы с матерью недоуменно переглянулись.

- Разве ты ждёшь гостей? - удивилась я.

- Нет, а ты?

- А я подавно.

Тем не менее мама торопливо пошла открывать, и я услышала её изумленный возглас:

- Максимильен?! После стольких лет!

- Пакетта! Я ведь не забыл твой дом!

Голос принадлежал моему ненавистному отцу, которого мама, к моей невыразимой досаде, привела за наш обеденный стол.

- Агнесса... - ласково обратился новоявленный родитель.

- Добрый вечер, господин де Кормонтрель! - процедила я.

- Я твой отец, Агнесса, - распылялся в елейности он, словно Жак Шармолю на допросе. - Как ты помнишь, мы виделись с тобой в храме под Рождество.

- В самом деле?! - удивилась мама. - Агнесса ничего мне не сказала.

- Извини, забыла, - лениво отозвалась я и обратилась к нему. - Отца я никогда не знала и не уверена, что узнала теперь.

- Я понимаю, что ты злишься, я очень виноват перед вами, - сказал отец.

- К чему вспоминать обиды, Максимильен? - резко сменила тему мама. - Неужели нельзя поговорить о чем-то более приятном!

И, к моему удивлению, родители непринуждённо разговорились, как старые друзья, которых ничего не разделяло, и рассказывали друг другу о жизни... Мама увлеченно говорила о том, как мы с ней нашли друг друга и покинули Париж, после того, как 15 лет провели в разлуке. Мы рассказали многое, опустив, разумеется, "криминальный" момент моей биографии и то, что меня едва не казнили в Париже.

- Я до сих пор помню пропажу маленькой Агнессы, - признался мой отец, обращаясь к матери. - Весь Реймс тогда гудел. Я пытался найти тебя, но ты тоже исчезла. Говорили, что ты утопилась, и я все эти годы думал, что вы погибли, и я потерял вас навсегда...

- Как видишь, мы обе живы, - усмехнулась я. - Ты, верно, рад?

- Конечно, Агнесса! Я теперь думаю, каким же я был дураком! Дочь моя выросла такой красавицей, умницей!Что я наделал? Пакетта, я оставил тебя: испугался лишиться проклятой свободы...

- Тем не менее, ты женился довольно скоро, - заметила мать.

- Я пытался хоть чем-то заполнить пустоту в жизни, но не смог... Теперь же, увидев вас, я понял, что, кроме вас, я не любил никого! И кроме тебя, Пакетта!

- А как же твоя жена? Ведь ты женат, - холодно напомнила мама. - А если б даже и не она, время не повернуть... Если бы ты сказал мне об этом 18 лет назад... Я была бы на седьмом небе от счастья, но теперь... даже говорить глупо... Мы уже оба седые, Максимильен, и возврата к прошлому нет - и быть не может.

- Если бы я только мог вымолить твоё прощение! - патетически произнес отец.

- Я тебя уже давно простила, Максимильен, и, кроме того, я очень благодарна тебе за то, что ты подарил мне истинную любовь...

Горе-отец просиял, очевидно, подумав, что речь о нем, и, выдержав эффектную паузу, мать закончила фразу:

- ...мою дочь Агнессу, она - самое дорогое, что есть у меня в жизни, а кроме неё, мне не нужен никто...

- Агнесса, - обратился ко мне отец. - Помни, что ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь. Мой дом всегда открыт для тебя, и я был бы очень рад, если бы ты подружилась с братом и сестрой...

- Я была очень рада узнать тебя... отец, но не думаю, что это было бы правильно, хотя бы потому, что это причинило бы боль твоей нынешней семье. Я этого не хочу.

- Девочка права, - поддержала меня мама. - Наши судьбы давно и безвозвратно разошлись, и стали слишком разными, чтобы их хоть как-то соединить. У тебя своя жизнь, а у нас своя. Мы не думаем, что есть смысл поддерживать какие-то отношения. И да, мы, слава Богу, ни в чем не нуждаемся.

Виконт де Кормонтрель ушёл от нас, по-видимому, сильно разочарованным. Вероятно, он думал, что мы с мамой бросимся ему на шею в щенячьем восторге, и, если так, он сильно ошибся.

Зато в этот вечер мы с мамой ещё сильнее осознали, насколько близки друг другу. А к отцу у меня даже ненависть пропала, осталась лишь ирония. Я обрадовалась, что, по всей вероятности, у мамы тоже не осталось к нему никаких чувств...

"Стареющий Феб де Шатопер! - отметила про себя я. - Рассказать бы Клоду, он бы, наверное, посмеялся!"

И, подумав так, я дала себе зарок никогда не связываться с Кормонтрелями. Но, как известно, у Бога на нас Свои планы...

Встреча весенним вечером

Был чудесный апрельский вечер. Сумерки медленно укрывали Реймс, и я не спеша наслаждалась прогулкой в гордом одиночестве. Хотя кинжала у меня больше не было, я всегда носила с собой свисток, подаренный мне Квазимодо, при помощи которого можно было бы легко вызвать подмогу или стражу.

Было около 6 часов вечера, когда я стала свидетельницей безобразной сцены.

Несколько мальчишек-оборванцев мучили кота, рядом пылал костёр, и к ним подошла совсем юная девушка в красивом платье, в которой я, к своему удивлению, узнала свою сестру Ариадну.

- Пожалуйста, оставьте в покое животное! - со слезами в голосе просила она.

- Ха-ха! - расхохотались они. - Мы его сейчас в костёр бросим!

- Вы не посмеете! - воскликнула бедняжка.

- Что ты нам сделаешь, девчонка?! Будешь хныкать - и тебе ноги переломаем!

Я поспешила вмешаться и быстро подошла к ним.

- Не смейте обижать мою подругу, негодяи, и сейчас же отпустите кота, иначе я вызову стражу!

С этими словами я поднесла к губам свисток, висевший у меня на шее, и сделала вид, что собираюсь дунуть в него.

- Не надо стражу! - струсил старший из хулиганов, и не прошло минуты, как все они удрали, бросив перепуганного кота.

Я бережно взяла его на руки, закутала в свой плащ, и мы с Ариадной неспешно двинулись вперёд.

- Ты очень смелая и добрая, - сказала она.

- Спасибо, ты тоже добрая, - сказала я. - Кота вот пожалела...

- Мне бы твою смелость!.. - грустно произнесла она. - А почему ты сказала им, что я твоя подруга?

- Потому что я очень хочу, чтобы ты ею стала, - улыбнулась я.

- Я была бы очень рада такой подруге, как ты. Меня зовут Ариадна.

- Очень приятно. Меня - Агнесса.

- Я ведь видела тебя в церкви, накануне Рождества, - припомнила Ариадна. - Мой папа о чём-то с тобой говорил... Вы с ним знакомы?

- Да, - грустно ответила я.

- Могу я спросить, как ты его узнала?

- Боюсь, дорогая, это тебе не очень понравится, - упавшим голосом произнесла я.

- Почему? - удивилась Ариадна.

Я глубоко вздохнула и, собравшись с духом, призналась:

- Видишь ли, я твоя сестра...

- Как - сестра?! - изумилась она.

- Наш отец был влюблён в мою мать ещё до того, как встретился с твоей...

- Получается, наш папа поступил с твоей мамой очень плохо? - грустно заметила моя сестра.

- Выходит, что так. Но я бы не хотела, чтобы ты думала о нашем отце плохо... Молодые люди часто совершают поступки, о которых потом нередко сожалеют...

- Ты права, - согласилась Ариадна. - Нам не следует осуждать моего отца и вообще вспоминать о прошлом. Главное, что мы с тобой нашли друг друга!

- Да!

- Я всегда мечтала о такой сестре, как ты, - призналась она с нежностью.

- У тебя же есть замечательный брат!

- Да, Робер очень хороший, - поддержала Ариадна. - Но с ним не посекретничаешь. Он мечтает стать офицером, и все разговоры только об этом.

- Выбор, достойный мужчины, - сказала я. - Я видела Робера в храме. Он очень красивый, и, ручаюсь, из него выйдет блестящий офицер!

- Спасибо за добрые слова! - улыбнулась Ариадна. - Нужно вас познакомить, и, не сомневаюсь, вы друг другу понравитесь!

- Я так рада узнать тебя! - сказала я, нежно глядя на сестру.

- Я тебя тоже! Очень обидно, что мы раньше не встретились!

- До недавнего времени я жила в Париже... А мы бы с тобой и сегодня не встретились, если бы не этот кот...

- Да, кот славный. Но мне, верно, не позволят его взять... У нас дома породистые животные... - грустно сказала Ариадна.

- Его возьму я. Мне как раз нужен пушистый друг взамен утраченного.

- У тебя был кот? - живо поинтересовалась сестра.

- Не совсем. Кот был у моего друга Клода (в смысле, он и сейчас есть, но они остались в Париже). А у меня был кое-кто получше...

- Собака?

- Нет. Коза Джали.

- Серьёзно?

- Да, она была дрессированная, умела выполнять всякие трюки...

- Эх, посмотреть бы... - размечталась Ариадна.

- К сожалению, это невозможно. Она осталась в Париже вместе с моим близким другом Пьером...

- Ты скучаешь по ним, Агнесса? - догадалась она.

- Очень! Но, к сожалению, я едва ли их увижу...

- Почему? - расстроилась Ариадна.

- Долгая история... Расскажу в другой раз... Сейчас нам пора домой...

Мы с сестрой нежно попрощались, и я пошла к себе.

***

- Ты вовремя, дорогая, - обрадовалась мама, услышав, что я вернулась домой. - Ужин как раз готов.

- Я привела к нам в гости симпатичного юношу! - весело сообщила я. - Надеюсь, ты не будешь сильно ругаться?

Удивленная, мама бросилась в прихожую, и я показала ей кота.

- Это ты о нем говорила? - воскликнула она. - Боже правый, какое бедное создание!

- Да, хулиганы его чуть не убили! Я едва вырвала его из их рук...

- У них нет сердца! Ты голоден, да, малыш?

Прежде чем поужинать самим, мы с мамой поспешили накормить кота. Наблюдая за ним, я отметила, что он очень похож на Сириуса, только шерстка темнее и глаза жёлтые, а не зелёные.

- Мама, - робко предложила я. - Можно, он с нами жить останется?

- Это даже не обсуждается! Я и сама думала над тем, что тебе не мешало бы завести питомца. Ведь в Париже у тебя была хорошенькая козочка, и, должно быть, ты по ней очень тоскуешь...

- Спасибо, мама, - воскликнула я, обнимая её. - Я обожаю тебя!

- Я тебя тоже! Но ведь ты хочешь сказать мне что-то ещё? - догадалась она, пытливо глядя мне в лицо.

- Да, верно, - нервно призналась я. - Я не хотела ранить тебя... но... Я сегодня встретила свою сестру...

И я рассказала всю историю, как мы с Ариадной спасли кота от злых мальчишек.

- Милая история, - прокомментировала ситуацию мама. - Похоже, эта Ариадна хорошая девочка.

- Мне она тоже понравилась, честно...

- Я даже буду рада, если вы подружитесь. А то ты все одна да одна... Почему ты подумала, что это должно ранить меня?

- Ну, мне кажется, что, общаясь с ней, я, тем самым, предаю тебя...

- Не выдумывай! - резко возразила моя мама. - Предположим, ваш отец поступил с нами очень подло, но это случилось в далёком прошлом... И это вовсе не означает, что невинная девочка должна отвечать за его грехи.

Я облегчённо выдохнула:

- У тебя благородное сердце! И вообще ты лучше всех!..

...В ту ночь я долго думала над произошедшим. Неожиданная и случайная встреча весенним вечером подарила мне не только прекрасную сестру, но и нового питомца, которому я дала имя Марс в честь загадочной звезды, ярко сияющей на небосклоне...

Лучшие подруги

С той поры мы с Ариадной де Кормонтрель стали лучшими подругами. Я очень восхищалась ею - она была очень доброй, умной, нежной, застенчивой, немного робкой и, что очень редко для девушек её круга, совершенно лишенной какой бы то ни было спеси и заносчивости.

Как и хотела, Ариадна познакомила меня с нашим братом Робером, которого я нашла очень воспитанным, галантным и в то же время, искренним и весёлым юношей, ничем не напоминающим злосчастного Феба де Шатопера. Вообще, знакомство с братом и сестрой красноречиво убедило меня в том, что далеко не всех людей портит богатство и знатное происхождение. Мы с Робером очень друг другу понравились, как и предполагала Ариадна.

Но все же с братом у меня не возникло такой тесной родственной связи, как с сестрой, с которой мы были, словно близнецы и делились друг с другом тайными мыслями.

- Я говорила о тебе с нашим папой, - робко призналась она. - Я знаю, ты на него злишься, Агнесса, но он не такой плохой... Поверь... Я рассказала, что мы с тобой дружим... Он обрадовался этому - и рассказал мне всю историю... Как обманул твою маму... Отказался от вас... Потом считал вас погибшими... И жил с этим почти 16 лет... Его это очень мучило, правда...

- Я верю... - грустно ответила я. - А папа с тобой делится секретами?

- Да! Мы с ним очень любим друг друга! А вот мама больше близка с Робером... Семья у нас очень дружная... Хотя этикет иногда душит...

- А моей семьёй был табор, - задумчиво проговорила я и рассказала ей о своём цыганском детстве...

Ариадна выслушала мой рассказ и грустно заметила:

- Ты жила всю жизнь в бедности, а я - в богатстве и довольстве... Выходит, все эти годы я занимала твоё место...

- Не говори так! - решительно возразила я. - У каждого из нас свое место в жизни и своя судьба. Хотя моё детство и отличалось от твоего, оно тоже было очень счастливым...

***

Мы с сестрой день ото дня привязывались друг к другу все сильнее. Хотя я принципиально не переступала порог дома отца, мы с Ариадной часто гуляли вместе, кроме того, она нередко приходила к нам в гости и, несмотря ни на что, у них с моей мамой сложились очень тёплые отношения.

Невзирая на различия в воспитании и характере, у нас с сестрой было много общего - в частности, любовь к чтению. Сестра приносила мне книги из домашней библиотеки (которые я, конечно же, всегда аккуратно возвращала). Более того, Ариадна очень хорошо знала латинской (с ней занимались лучшие учителя), и она помогала мне в овладении этим языком.

Естественно, мы не только читали книги, но и развлекались, нам было весело вдвоём, и я учила Ариадну танцевать, к её превеликому удовольствию.

Как и положено лучшим подругам, мы обменивались безделушками... И, разумеется, разными секретами. Однажды очередь дошла и до кавалеров... А как же без них?

***

Прошёл год со времени нашего знакомства, когда Ариадна с волнением открыла мне сердечную тайну. Она пылко влюблена в своего кузена Марка, и он отвечал ей взаимностью. Хотя, к несчастью, влюблённые видятся довольно редко, их чувства более чем серьёзны. Да вот беда, семьи Марка и Ариадны по каким-то причинам не очень ладят, к тому же, семейство Марка хоть и знатное, но изрядно обедневшее. Поэтому родители Ариадны настаивают на её браке со знатным и богатым юношей по имени Альбер, чьё имение находилось по соседству с имением семьи Кормонтрелей.

- Как ты думаешь, - грустно спросила меня сестра. - Должна ли я бороться за свою любовь или выйти замуж за Альбера, подчинившись воле родителей?

- Ни в коем случае не выходи замуж без любви. Иначе ты погубишь и себя, и Марка, и Альбера. Попробуй откровенно поговорить с отцом. Если он, в самом деле, любит тебя, то поймёт... А потом... Жизнь сама все расставит по своим местам...

- Спасибо, - с задумчивой улыбкой проговорила Ариадна и задала вопрос, которого я так боялась: - Агнесса, а у тебя был когда-то кавалер?

- Нет! - отрезала я.

- Думаешь, я тебе поверю? - возразила сестра. - Ты уже такая взрослая... Ты расцвела, как роза! Несомненно, у такой девушки должно быть много поклонников. И ты хочешь сказать, что у тебя никогда не было возлюбленного, и ты никогда не знала любви?! Да быть такого не может!

Поняв, что уйти от ответа не получится, я уже собиралась рассказать о Клоде какую-нибудь импровизированную легенду, допустим, что он - молодой ученый или врач из Парижа... Но тут же передумала, опасаясь, что эта версия может вызвать у Ариадны новые резонные вопросы, например, почему мы расстались...

В таком случае, мне пришлось бы спешно стряпать новую порцию лжи, а у меня на это просто не было сил, поэтому я предпочла ответить загадочной фразой:

- Моя любовь погребена под чёрными ризами...

- Он, что, умер?! - горестно спросила Ариадна.

- Он умер для этого мира, дорогая... - пояснила я дрогнувшим голосом. - Это трагедия всей моей жизни...

- Прости, сестричка... Тебе очень больно говорить об этом! Я не должна была спрашивать... - извинялась она, увидев, какую ужасную рану я прячу в своей душе. - Обещаю, мы никогда больше не вернемся к этой теме... Только не обижайся на меня...

- За что? Ты ни в чем не виновата, - заверила я, крепко обняв сестру.

Она выполнила обещание, и к этой теме мы больше не возвращались...

Сложный разговор

Прошло чуть более 1,5 лет нашей жизни в Реймсе, и за это время я снискала стойкую репутацию странноватой девицы, которая книги любит больше, чем людей. Но это было не совсем верно, я была, как и прежде, приветливой со всеми, старалась быть доброй - и всегда подавала милостыню нищим. Но я держала себя с ещё большим достоинством, чем прежде, совсем как римская матрона. Несмотря на скромный достаток, одевалась великолепно, как подобает дочери виконта, благо, шить мы с мамой умели превосходно.

При этом я избегала праздников, увеселений и общения с людьми, чем еще более упрочила славу неприступной гордячки.

Никто не знал, как горько эта "гордячка" оплакивает по ночам свой страшный, сладостный грех...

Эта тайна, которую я зарыла глубоко в душе, то терзала моё сердце, то лелеяла его; то возносила меня на вершину гордости, то низводила в бездну отчаяния. Скольких усилий стоило мне перестать ждать в тишине звука его шагов, перестать тосковать по его голосу, по его прикосновениям, по его телу!..

Все свое время я старалась заполнить трудами, чтением, молитвами, чтобы не оставалось места воспоминаниям, которые, однако, все равно ухитрялись просачиваться в моё сознание...

Маму очень пугала моя замкнутость и грусть.

- Ты так молода, - сетовала она. - Но никогда не веселишься, ни с кем не общаешься... Я думала, Ариадна повлияет на тебя положительно, но увы... Такое чувство, словно ты себя наказываешь за что-то, словно ты грешнее всех на свете...

- Так и есть, мама, - горестно проговорила я.

Эти слова привели её в полное недоумение... Было понятно, что, рано или поздно, сложный разговор между нами неизбежен...

***

Несмотря на мою неприступность, у меня нашлось большое количество кавалеров, которые пытались добиться моей благосклонности. Но тщетно. Я свято хранила верность своей тайной, запретной любви...

- Почему ты так себя ведёшь? - с мягким упреком спросила мать, когда я не очень вежливо отвадила очередного претендента на мою руку и сердце. - Столько замечательных молодых людей были бы счастливы связать с тобой свою судьбу! Но ты всех отвергаешь, даже не пытаясь познакомиться! А ведь тебе уже 18, пора и о замужестве подумать... Мне хочется с твоими детишками поскорее понянчиться!

Я в слезы кинулась:

- Какие детишки, мама?! Ты не знаешь, что говоришь, ты не знаешь, кто я!

Я вышла из комнаты и, бессильно упав на постель, горько разрыдалась. Мои мысли вновь вернулись к Клоду... Мы могли бы быть так счастливы!.. Да, я могла бы стать матерью его детей... Если бы он был юристом, учёным, врачом, писателем или профессором в университете, а не тем, кем он являлся... Он с любовью и заботой воспитал Жана и Квазимодо... Как он говорил о младшем брате!.. Мое сердце заныло от нежности... А если бы у Клода появились свои дети... Более нежного и любящего отца невозможно было бы найти. Но он избрал себе несравненно более высокий путь - ангелоподобную жизнь. Я, презренная, сбила его с пути... Страшно даже подумать, что я с ним сделала!!! В эту минуту мне захотелось разодрать своё ненавистное тело, скинуть его выбросить вон!

Мои грустные и сумбурные мысли прервала мама, тихонько зашедшая в комнату.

- Прости меня, Агнесса, - печально промолвила она, гладя мои волосы. - Я не хотела на тебя давить. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива...

- Нет мне ни счастья, ни прощения, ни спасения!

- Зачем ты говоришь такие вещи? Ты оскорбляешь милосердие Божье. Он милостив даже к блудницам...

- Я презреннее, чем блудница, - глухо произнесла я. - Ад ждёт меня.

- За что ты так себя казнишь? Что ты совершила?

- Я любила и была любима... Вот и все.

- Разве это так грешно? - изумилась мама. - Любовь - это прекрасно.

- Но наша любовь была тяжким преступлением...

- Ты... была близка с этим мужчиной? - осторожно поинтересовалась она.

- Да...

- Ты избегаешь брака, потому что боишься, что муж будет попрекать тебя этим?

Я возразила немного резко:

- Если ты намекаешь, что меня беспокоит скверное приданое в виде утраченной невинности, то ты ничего не понимаешь, мама! Я не хочу замуж, потому что люблю только его!

- Боже мой, Агнесса! - в отчаянии воскликнула мама. - Ты повторяешь мою судьбу!

- Нет, ты ошибаешься! Он не такой, как мой отец! Он очень нежный, любящий, преданный! Он кроткий, как Давид, мудрый, как Соломон, прекрасный, как Иосиф, и в целом мире ему нет равного!

- Даже я так не любила твоего отца, как любишь ты... - заметила мама, приняв мой страстный выпад.- Но почему тогда твой чудесный возлюбленный не женился на тебе? Он, что, женат?

- Да, - энергично подыграла я. - Он женат... У него семья... Но я его погубила... Я выступала на площади, он стал моим верным поклонником... Мы горячо полюбили друг друга, он даже хотел порвать со своей прежней жизнью и сбежать со мной на край света, но я сама ему не позволила. Я не хотела разрушать чужую судьбу...

- Ты поступила очень благородно, девочка моя, и это достойно восхищения... Ты не скажешь мне, кто он и как его имя?

- Его имя я назвать тебе не могу. Он - благородный дворянин и очень известный человек в Париже.

- Даже так?! - удивилась мама. - А я, случайно, его не знаю?

- Думаю, что нет, - невозмутимо ответила я.

- Хорошо, если ты не хочешь называть его имя, то и не нужно, - смирилась мама. - Я знаю уже все, что нужно... Что он, должно быть, замечательный человек, раз заслужил от тебя такую редкую любовь, преданность и верность!.. Жаль только, что ты мне раньше обо всем не рассказала... Я никогда бы не стала давить на тебя с замужеством...

- Я боялась, что ты будешь осуждать и ненавидеть меня! - призналась я.

- Глупенькая, я бы поняла тебя... Помни, ничто не может изменить моей любви к тебе!

- Ты позволишь мне уйти в монастырь? - робко попросила я.

- В монастырь?! - переспросила она. - С трудом представляю тебя в виде монахини!..

- Если ты имеешь в виду, ту глупую, ничтожную плясунью Эсмеральду, то напрасно. Она давно погибла... в петле палача... Я стала совсем другой и умерла для мира, мама...

- Твоё желание весьма похвально, - рассудила мама. - Но этот путь очень тяжёлый и требует взвешенного решения... Я думаю, не следует торопиться с этим... Подожди, пока меня не станет... Я так долго ждала тебя, что мне бы не хотелось расставаться с тобой снова...

- Я останусь с тобой! - твёрдо пообещала я. - Только живи долго!

- Тем более, теперь мне есть для кого жить, - грустно улыбнулась мама, крепко прижав меня к себе...

Да здравствует король!

Однажды поздним летним вечером Ариадна прибежала к нам домой почти в невменяемом состоянии. Она была бледна, испугана, вся дрожала, а одежда была в крови.

— Что случилось, дорогая? — ужаснулась я.

— Мы с Марком гуляли… — едва выговаривая слова, сказала Ариадна. — На меня напали хулиганы, их было четверо… он заступился за меня… Они его сильно ранили…

— Какой ужас! — воскликнула я.

— Стража их арестовала… Марка увезли в больницу… Если он умрёт, — рыдала Ариадна. — То виновата буду только я. Тогда мне жить будет незачем!

— Он не умрет! — заверила я, крепко обнимая сестру, но сама была в этом не уверена.

В ту злосчастную ночь Ариадна ночевала у нас. Такое уже бывало, поэтому её родители не должны были волноваться...

Утром я проводила сестру до дома. В сам дом мне заходить очень не хотелось, но Ариадна настояла, чтобы я оставалась рядом с ней.

Дверь нам открыл слуга, которого мы попросили проводить нас к отцу. Он в это время находился в своём кабинете и читал, но было видно, что он пребывал в сильном волнении.

Увидев нас на пороге кабинета он, забыв всю свою степенность, кинулся обнимать нас обеих...

- Девочки мои... Что случилось с вами? У меня было предчувствие...

- Папочка, - задыхаясь от волнения, сказала Ариадна и расплакалась. - Случилась беда...

Отец побледнел и был близок к удару, я испугалась, что ему станет дурно и поспешила сама с ним поговорить.

- Отец, - с трудом выговорила я, подавляя свою обиду. - Ты только не волнуйся. Марк вчера защитил Ариадну от уличных негодяев, и его ранили...

Мы с Ариадной наперебой рассказали ему всю историю, но не успели завершить повествование, как к нам в комнату в сопровождении самой виконтессы де Кормонтрель зашёл начальник жандармов.

- Здравствуйте, Ваша Светлость, - смущённо поздоровалась я с женой отца.

- Здравствуйте, мадемуазель Гиберто, - приветливо улыбнулась она.

- Ваша Светлость, - с почтением обратился к отцу начальник жандармов. - Вам знаком господин Марк Лаваль?

- Да, - ответил отец, глядя на Ариадну. - Это... жених моей дочери.

- Благодаря этому храброму юноше, - сообщил страж закона. - Эта ужасная банда была арестована и получит заслуженное наказание.

После беседы он ушёл, а родители Ариадны нежно переглянулись.

- Прости, дочка, - начал отец.- Мы очень ошибались в твоём избраннике. Он - настоящий герой! Лучше него просто нет!

- И мы даём согласие на брак, - нежным голосом добавила мать.

- Только бы он выжил! - тревожилась Ариадна.

- Выживет, - выразила уверенность я и почтительно обратилась к виконтессе. - Не смею больше беспокоить Вас, миледи. Я должна идти.

- Мы всегда рады видеть Вас, дорогая Агнесса, - со всей приветливостью отозвалась она, хотя в искренности её слов я очень сомневаюсь...

Все мы горячо молились за Марка, и к счастью, все обошлось. Хотя ему пришлось долгое время провести в больнице (где его навещала Ариадна - и один раз - даже вместе со мной), он выжил и совершенно выздоровел. А удручающий эпизод в жизни влюблённых сыграл им на руку. Родители Ариадны совершенно пересмотрели свое отношение к избраннику дочери и освятили их союз сердечным родительским благословением.

***

Мне посчастливилось даже стать гостьей на их помолвке. Но я не подозревала, каким адским мучением обернётся для меня это счастье. Многие молодые люди, приглашённые на праздник, обращали на меня внимание, пытались познакомиться и поговорить, но я грустно стояла в сторонке, точно призрак на пиру. Я и правда была призраком — без плоти, чувств, желаний и стремлений. Призраком, в чьей жизни нет места для улыбок и праздников — все это для кого угодно, но только не для меня… Глядя на счастливых влюбленных, я думала о моем Клоде, о том, что все несправедливо. Что я не только никогда не смогу назвать его своим мужем — мы не можем даже открыто прогуляться на людях, чтобы не вызвать их резкого осуждения… Только прятаться от всех, каяться и плакать о своих грехах… Что же это за судьба такая?!

— Почему ты такая грустная, Агнесса? — печально спросила Ариадна. — Что-то случилось?

— Нет, ничего, — попыталась улыбнуться я.

— О нем скучаешь? — предположила сестра.

— О ком? — растерянно спросила я.

— О том, кого любишь… Ты же мне говорила…

— Да, — призналась я.

— Не понимаю, что тебе за охота так себя мучить? — возмутилась она. — Если так любишь — поехала бы к нему в Париж — и все тут!

— Я не имею права!

— Я думала, тебе будет здесь весело… А ты ещё печальнее…

— Прости, родная… Я не хотела портить тебе праздник…

К счастью, наш тяжёлый разговор был прерван — к Ариадне подошёл жених Марк, а ко мне — наш брат Робер. Разговор с братом пошёл мне на пользу и немного развеял чёрные тучи, сгустившиеся в моей душе.

Однако ночью после этой вечеринки я горько плакала, уткнувшись в подушку. С той поры я зареклась посещать подобного рода мероприятия, но понимала, что на свадьбе сестры, которая планировалась чуть менее, чем через год, я все же должна буду присутствовать...

***

Летом того же года, в августе месяце, всю Францию сотрясло известие — умер старый король! Но, как известно, трон долго не пустует, и место почившего Людовика тут же занял его сын — молодой и добросердечный принц Август. «Король умер — да здравствует король!» Случилось это через 3 года, 1 месяц и 4 дня после моего отъезда из Парижа, куда я получила возможность вернуться.

Но, как ни странно, я решила туда не возвращаться. Навсегда отпустив Клода, я твёрдо решила, как он, связать жизнь с верой и посвятить свои оставшиеся дни молитве и искуплению греха.

***

Я пыталась найти опору в образе Элоизы, которую я избрала себе кумиром, идеалом и примером для подражания. Но, прочитав ту самую книгу с их перепиской, я с разочарованием поняла, насколько мой кумир несовершенен. Одно из писем Элоизы пронзило моё сердце - оказывается, много лет спустя, она жалела, что отпустила от себя Абеляра.

«Моя любовь сама превратилась в безумие, поскольку по собственной воле она отказалась от единственного, чего желала, без надежды когда-либо вернуть его. - писала Элоиза из монастыря. - Ты один — владыка моего тела и моей души. Я никогда ничего не искала в тебе — Бог знает это — кроме тебя самого. Только тебя я желала, а не того, что было твоим. Я не искала ни брака, ни свадебного подарка, я искала не удовлетворения своего желания и своей воли, а только твоей — ну ты же знаешь. Имя «жена» могло бы звучать для тебя благороднее и почетнее, но для меня было ещё приятнее быть твоей «возлюбленной» или даже — не обижайся — твоей «любовницей», твоей «девкой».

Даже приняв постриг, несчастная влюбленная продолжала пылать страстью к нему - опозоренному, гонимому, изувеченному... Именно из-за этой страсти Элоиза считала себя недостойной монахиней, которую Бог никогда не удостоит Своей награды...

"Ах, посмотрите на мое несчастье, -сетовала она. - Разве я не веду самую жалкую жизнь, когда все мои страдания напрасны и никакой благодарности не ждет меня в будущем?» Абеляр же не мог предложить ей никакого иного утешения, кроме веры в мудрость Бога и писал Элоизе такие слова: «В Своем милосердном совете, Он решил спасти нас обоих через одного из нас, в то время как дьявол стремится уничтожить нас вместе.»

Только много лет спустя пыл бедной Элоизы начал затухать.

Но в отличие от нее, я не писала любимому писем, хотя могла бы, но понимала, что это средство общения нам противопоказано. Это все равно, что тушить пожар маслом. Однако меня начали терзать сомнения, сможет ли постриг исцелить меня от грешной любви. В отчаянии я молила Бога помочь мне, и Он услышал меня.

***

Постепенно сети дьявола ослабевали, и Клод, такой любимый и желанный, превращался для меня в бесплотную тень. Такова наша участь - стать друг для друга бесплотными тенями еще в этой жизни. Как прежде, я думала о нем каждый день, но то были уже другие мысли. Я горячо молилась Богу, чтобы Он оберегал Клода и не лишал его Своей милости за наш тяжкий грех, а если и лишит, то пусть меня, а не его!

Мало-помалу, кровь моя остыла — и застыла. Мысли успокоились. Можно было бы подумать, что я невозмутима, но я была мертва — эта жизнь проходила мимо меня и перестала существовать. Моё состояние было близко к состоянию моей мамы, когда она совершала свой подвиг в Крысиной норе. Только я, в отличие от неё, плакала редко, тихо и украдкой. Я настолько привыкла к своей боли, что уже почти перестала ощущать ее. Я смирилась с мыслью, что больше никогда не увижу любимого, и мы проведём остаток дней в чистоте, праведности и усердном покаянии. И я была уверена, что поступаю правильно. Но, как сказал однажды сам Клод, «Бог дал неравные силы человеку и дьяволу», и новое искушение настигло меня совершенно неожиданно.

Искра, приведшая к пожару

Поздним рождественским вечером к нам внезапно нагрянула гостья из Парижа - старинная мамина подруга, которая раньше жила в Реймсе.

- Майетта, вот так сюрприз! - восклицала мама, обнимая её.

- Пакетта, дорогая! Неужели это ты? Я приехала в Реймс - и узнала, что вы здесь!

Полились восторги, объятья и поцелуи...

- Здравствуйте, мадам, - вежливо, но прохладно обратилась я. - Мы очень рады Вас видеть!

- Какая ещё "мадам", Агнесса? Для тебя я просто Майетта! - запротестовала гостья. - Договорились?

- Я попробую... - робко пообещала я.

- Ты меня, верно, не помнишь? - продолжала эмоциональная гостья, душа меня в объятьях. - Конечно, нет! А вот я тебя помню отлично! Мы с твоей мамой начали дружить, когда были моложе, чем ты сейчас! Какая хорошенькая ты была в 4 месяца! Ты казалась настоящим Ангелочком. Глаза у тебя были больше ротика, а головка покрыта тонкими черными вьющимися волосиками. Уже тогда было понятно, что ты вырастешь такой красавицей, что другой подобной не сыскать на всем свете! Я так любила тебя - и тут ты пропала! Какая беда! Пакетта! Какое счастье, что вы, двое, нашли друг друга после стольких бед...

- Мне и самой с трудом верится, - тяжело вздохнула мама, не закончив фразы.

- Но все хорошо, что хорошо кончается, - улыбнулась Майетта. - Так радостно видеть вас вместе.

- А ведь у тебя тоже есть сын, - сказала мама, когда мы сели за праздничный ужин. - Как он сейчас?

- Эсташ! Как приятно, что ты его помнишь! Он заметно подрос, и уже третий год учится в школе...

- Старается? - поинтересовалась я.

- Какое там? Сорванец, лентяй, но все равно самый лучший! Дети - наша самая главная радость... Вот когда у тебя будет ребёнок, Агнесса, ты поймёшь, какое это счастье! Ведь дети-то наши — мозг наших костей.

Почувствовав сильную боль в душе, я вспыхнула, а потом, кажется, побледнела, как мел. Если бы Майетта знала, с кем говорит! Но она не знала...

Находчивая мама догадалась меня спасти:

- У моей Агнессы совсем другие интересы, она вообще замуж не собирается... Вся в книгах, не девушка, а профессор какой-то!

- Да... - поддержала я, несколько смущенная похвалой. - Любовь к знаниям привил мне мой славный друг - поэт Пьер Гренгуар.

- Ты можешь гордиться своим другом! - сказала Майетта. - Он стал очень знаменитым и успешным поэтом и драматургом! Выступает перед важными людьми! Обласкан самим королем - и живёт в полном достатке.

- Пьер заслужил это! Он очень талантлив! - обрадовалась я.

- Самое главное, он ничуть не зазнался, остался таким же, каким был! И даже белая козочка по-прежнему живёт с ним - ей сильно повезло с хозяином!

- Это моя коза, - напомнила я.

- Да, я знаю... Ты выступала с ней на площади, когда звалась Эсмеральдой! Какая жалость, что я не знала, что это ты, моя милая малютка Агнесса!

- Мне тоже очень жаль! Однако я не припомню, чтобы ты бывала на моих выступлениях!

- О, я очень боялась цыган, потому что наслушалась всяких врак про ваше племя... Больше всего на свете я боялась, что они украдут у меня моего Эсташа, так же, как украли тебя...

Голос нежной матери дрогнул.

- Тебя легко можно понять, дорогая, - поддержала её моя мама.

- Некоторые цыгане и впрямь совершают ужасные поступки, из-за которых люди плохо думают про весь народ, - вмешалась в разговор я. - Скажи, Майетта, - меня в Париже кто-нибудь помнит? Могут узнать?

- Уверяю, что нет! Много воды утекло... В нашем славном Париже слишком много казней, колдунов и бродячих артистов. А те, кто тебя еще помнит, едва ли узнают. Для всех ты просто исчезла. Тебя искали люди прежнего короля, но не нашли... Поэтому появился слух, что ведьма Эсмеральда, дочь дьявола, просто растворилась в воздухе и ещё убила затворницу Гудулу, чтобы отомстить ей за былые унижения...

- Какие весёлые слухи про нас носятся, - рассмеялась мама.

- Главное, что это все ложь, и вы с Агнессой начали новую жизнь, - сказала Майетта.

- Все это благодаря отцу Клоду Фролло! Ведь это ему моя дочь обязана жизнью!

Услышав волшебное имя, я густо покраснела и потеряла дар речи, а мама невозмутимо продолжила:

- Как он сейчас, Майетта?

- Вот видно, что вы живёте в Реймсе и ничего не знаете! А он, между прочим, уже больше года, как епископ Парижский!

- О! - восхищенно заметила я. - Он достоин этой чести! Куда же подевался Жермен де Бомон?

- Он теперь - архиепископ Лионский - вместо славного кардинала Рене д'Эрбле, которого теперь перевели Сенонскую архиепархию...

- Папа Римский, похоже, забавляется этими перестановками... - улыбнулась я, немного запутавшись во всех этих переменах.

- Но, главное, - сказала Майетта. - Мы очень счастливы! Такой епископ, как Клод Фролло, просто дар Небес! Если бы все епископы были на него похожи! Благочестивейший!

- О чем ты говоришь, Майетта? - спросила я.

- Он добрый, справедливый, милосердный, все так же чуждается роскоши (не то, что Жермен де Бомон, который погряз в богатстве). Власть, слава и богатство совершенно не испортили его... Напротив, сделавшись епископом, преподобный Клод стал мягче и снисходительнее к недостаткам других... Те, кто клеветали на него раньше, сейчас закрыли рот. Даже над бедным Квазимодо теперь никто не смеётся. Он стал старшим звонарем Собора Парижской Богоматери.

- Да, в милосердии отцу Клоду не откажешь, - сказала мама.

- Ты знаешь, он спас от костра Анри Мюнье, мужа моей парижской подруги Ударды. Это случилось еще при Людовике, когда Клод Фролло только заступил на кафедру... Пакетта, ты помнишь Ударду?

- Это одна из тех добрых женщин, вместе с которыми ты приносила мне хлеб? - сообразила мама.

- Да! У Ударды с мужем родился долгожданный сын, ты знаешь?! И вдруг мальчик тяжело заболел - все думали, что он умрёт, но он выздоровел... Ходили слухи, что для этого несчастные родители вынуждены были обратиться к какой-то знахарке. Я не могу знать, насколько это правда. История тёмная. Но завистники, которых у Мюнье предостаточно, воспользовались этим, и составили на Мюнье ложный донос в консисторию, по которому его самого обвинили в чародействе, и ему грозил костёр... Никто из судей не верил в невиновность Мюнье, и бедная Ударда чувствовала себя оставленной Богом и людьми. Еще бы! Только что чуть не потеряла сына, а теперь еще и потеряет мужа! Это было слишком для бедной женщины! И только епископ Парижский заступился за её мужа, рискуя не только своей репутацией, но и должностью! К счастью, епископ Клод смог доказать невиновность Мюнье, и того оправдали!

- Удивительная история! - растрогалась мама.

- А кто может сравниться с нашим епископом в целомудрии! - продолжала восхищаться Майетта. - Другие вот - при его должности, что греха таить, и женщин не чуждаются. Тот же Жермен де Бомон не без греха, но все же ему далеко до славного кардинала д'Эрбле! Тот по нраву добродушный, весёлый, популярный в народе... Но бабник, прости меня Господи!.. У него предостаточно не только любовниц, но и детей... Наконец-то Бог послал нам добродетельного епископа, к которому новый король благоволит так же, как и покойный!

Слушать о целомудрии Клода, с которым нас связывает страшная тайна! - это было для меня слишком! Меня бросило в краску, по телу пробежала дрожь... Моя мать, более проницательная, чем добродушная Майетта, заметила эту реакцию и, как мне показалось, даже сделала кое-какие, не очень желательные для меня, выводы...

- А как вам новый король? - спросила мама, с наслаждением сменив тему.

- Король Август совсем не похож на своего отца... Он гораздо добрее, мудрее и справедливее. Народ его любит, потому что вздохнул при нем свободнее. Новая королева Мария - под стать своему мужу. Достойнейшая чета монархов! Первым делом, взойдя на престол, Август отодвинул фаворитов своего отца. Жак Шармолю теперь в отставке, другим повезло ещё меньше... Этьен Пустынник отправлен в ссылку, как и Андре Кузен, а Ксавье Демона король хотел даже казнить, но все же помиловал, заменив казнь ссылкой...

- Бедный! - расчувствовалась я. -Слава Богу, что его оставили в живых!

- Помилуй! - всплеснула руками Майетта. - Неужели ты жалеешь Ксавье, этого бессовестного министра?!

- Я не знаю, какой он министр, - разгорячилась я. - Но мне пришлось простоять с петлёй на шее, и я не пожелаю испытать это никому!

- К сожалению, это жизнь, - примирительно заговорила Майетта. - А казнь - такая же часть жизни, как и всякая другая. Но, ручаюсь, тебе она больше не грозит, и ты, если только захочешь, можешь смело возвращаться в Париж. Всё, кто пытался отнять у тебя жизнь, теперь в опале...

- Я подумаю над этим, - спокойно ответила я, всеми силами пытаясь скрыть свое волнение. - Но мне и здесь хорошо. Я нашла брата, отца и сестру...

Переведя тему с мировых проблем, я рассказала гостье о своих родных.

...Мы втроем проговорили очень долго. Майетта оставалась у нас в гостях до Нового Года, но именно тот памятный вечер, навсегда лишил меня покоя.

Совершенно не подозревая об этом, наша парижская гостья, неосторожно бросила искру на мою иссушенную тоской душу. Эта искра привела к огромному пожару, в котором с ужасающей быстротой сгорали все мои благие намерения, все богоугодные планы и вся нынешняя жизнь...

ANAГKH

В ночь после разговора с Майеттой мне приснился кошмар.

Будто я снова танцую на площади, одетая в бедное, но яркое и довольно вульгарное платье, а моими распущенными волосами нежно играет слабый ветерок. В том сновидении на меня смотрела восторженная толпа - и среди зрителей - Клод, одетый в простое монашеское одеяние. Все было очень похоже на тот день, когда я увидела его впервые, только теперь был не холодный зимний вечер, а жаркий летний день, палило солнце. И Клод теперь не бранился, а восторженно любовался мною. Я видела, что и другие мужчины нежно поглядывают на меня, но я замечала только своего милого, с которым мы, ничуть не стесняясь, обменивались страстными взорами и лучезарными улыбками. Я пела только о любви, и каждое слово моих песен, каждое движение моего танца - все было посвящено ему - и только ему... Все моё выступление было сплошным признанием в любви. В конце танца я слегка откинула голову и плечи назад – и протянула руки, будто готовясь обнять кого-то, незримо стоявшего передо мной, словно с помощью этого страстного жеста пыталась преодолеть расстояние между нами.

- Эсмеральда! Эсмеральда! - восхищенно кричали зрители и бросали мне букеты цветов.

Поклонившись благодарной публике, я непринуждённо присела на коврик и поманила Джали, которая тут же прибежала ко мне.

- Теперь твоя очередь, малышка, весело улыбнулась я и бойко скомандовала: - Покажи нам, как ходит капитан Феб де Шатопер!

Встав на задние ножки, козочка довольно умело передразнила этого самодовольного начальника стрелков. Толпа взорвалась хохотом, Клод смеялся вместе со всеми, и только самому Фебу было не до веселья.

- Это оскорбление! - негодовал он.

- Молодчина! - похвалила я, погладив питомицу по умной головке. - А теперь покажи, как сидит за вышиванием его женушка - Флер-де-Лис.

Джали послушалась и очень точно скопировала гордую осанку, наклон головы моей несостоявшейся соперницы и даже изящно пошевелила правой передней ножкой, на свой манер передавая изящный жест, с которым безупречная Флер вышивала гобелен.

- Это колдовство! - надула губки обиженная жертва пародии, но её голос тут же заглушили ещё более громкие рукоплескания публики.

Я снова погладила Джали, угостила ее марципаном и сказала с улыбкой:

- Теперь наш самый главный фокус, Джали! Не подведи меня, ладно?

С этими словами я сняла с её шейки мешочек с азбукой, который немедленно продемонстрировала зрителям:

- Дорогие друзья, здесь моя тайна.

И, высыпав на коврик деревянные буквы, я весело обратилась к Джали:

- А теперь, моя девочка, напиши имя того, кого я люблю!

Козочка проворно заработала копытцем, зрители увлечённо наблюдали за ней, а мы с Клодом обменялись нежными улыбками, будучи абсолютно уверенными, что сейчас она составит его имя.

Но вместо этого Джали сложила уже знакомое мне зловещее слово: "ANAГKH", которое я когда-то увидела на стене кабинета Клода.

И все тут же резко переменилось: моя коза превратилась в чёрного демона Бафомета, дико хохотавшего надо мною. Площадь исчезла, я увидела себя во рваном рубище, стоящей на костре, со связанными за спиной руками. Огонь жег меня, но не сжигал, и пытка казалась бесконечной...

- Умри, ведьма! - неистово орала толпа.

Наиболее близко к месту казни стояли Шатоперы.

- Кто бы мог подумать, что наша оборванка Симиляр так плохо кончит? - вздохнул Феб.

- Только не говори, что ты её жалеешь! - отреагировала Флер.

- С какой стати, милая? Она мне безразлична! Ты знаешь, что я люблю только тебя!

- Ну-ну, - усмехнулась она. - Думаешь, я поверила твоим бредовым байкам про какого-то там Маге Фэди, с которым вы якобы подрались? Я прекрасно знаю, что это сумасшедший Фролло чуть не убил тебя из-за этой уличной сучки. Я видела, как он пожирал её глазами.

- Ну да, старый ворон совершенно из-за неё спятил, - разговорился Феб. - Не понимаю, что он в ней нашёл!

- То же, что и ты! Ты ведь тоже хотел её!

- Я был околдован...прости, любимая! Не знаю, что на меня нашло...

- Конечно, ты похотливая сволочь, Шатопер, - со смесью жестокости и нежности проговорила она. - Я это знаю, но все равно люблю тебя!

- Да она сама на меня лезла, - оправдывался он. - А я в тот вечер ещё и выпил немного.

- Избавь меня от этих подробностей!- с отвращением воскликнула Флер. -Я очень рада, что эта тварь наконец-то получила свое!

Они непринуждённо рассмеялись, а злые слова девушки жгли меня, кажется, сильнее огня.

- Флер, я умираю и хочу, чтобы ты поверила мне: я ни в чем перед тобой не виновата! - в отчаянии крикнула я, но, метнув в меня полный ненависти взгляд, она поспешно отвернулась...

Переведя взор на остальную толпу, я увидела в ней прекрасного Жана, которого так и не узнала, но к которому испытывала некое подобие нежных родственных чувств; любимого дядю Анхеля, на руках у которого выросла; и славного Клопена, с которым нас связывали добрые отношения. Но теперь они были мертвы и обезображены: Жанно и дядя Анхель были сильно изранены, а лицо Клопена, стоявшего с петлёй на шее, искажала ужасная гримаса висельника. Эти изувеченные мертвецы глядели на меня с нестерпимым немым укором, словно спрашивая: "Ты этого хотела?"

- Ведьма! Смерть тебе! - снова заорала толпа.

- Клод! - крикнула я из последних сил. - Клод!..

Он тут же появился, но уже в красивых, но довольно громоздких епископских одеждах. Бросившись к месту казни, он начал развязывать веревки на моих руках, пытаясь спасти меня из костра. Но тут край длинного одеяния Клода вспыхнул и загорелся. А мой любимый даже не пытался спастись. Сжав меня в своих объятиях, он предпочёл умереть вместе со мной, и мы в страшных муках оба погибли в пламени, на глазах огромной толпы...

***

ANAГKH... Рок. Судьба. Неотвратимость. Неизбежность. Эта грозная сила обушилась на меня со всей своей мощью, снова заполнив мои вены бушующей страстью, похожей на проснувшийся вулкан, в котором погибала вся моя чистота, праведность и благие намерения. Все мои мысли отныне были только о Клоде. Чтение, молитвы, работа, - ничего не помогало. Я перестала даже общаться с Ариадной и играть с Марсом. Я стала меньше разговаривать с мамой, чем ее сильно тревожила, но в ответ на ее расспросы я замыкалась в себе еще больше.

Вся моя жизнь без Клода стала пустым звуком. Неотвязный образ возлюбленного преследовал меня днем и ночью, наяву и в снах - зачастую настолько греховных, что я сгорала со стыда и презирала себя за все это.

Я разрывалась между сумасшедшим желанием броситься к нему в Париж и леденящим страхом перед Богом, Которому я твёрдо пообещала полное покаяние и исправление. Временами мне хотелось, чтобы Его не было, тогда бы нам с Клодом было бы не перед кем быть виноватыми. Но я тут же стыдилась своих мыслей и просила у Господа прощения - разве Он виноват в слабости нашей природы?! Были моменты, когда я молила Его позволить мне вернуться к любимому снова... Увидеть его... Хотя бы раз... Но кого я обманываю? Мне хотелось снова уйти с ним в наш скромный домик, чтобы снова пережить то ядовитое, запретное счастье! И пусть я потом буду вечно замаливать этот грех, пусть мне суждено наказание, пусть меня ждёт ад! Что мне до этого?!

Но тут меня настигали новые сомнения. Что, если Клод забыл меня, словно дурной сон, и больше не пожелает меня видеть? Что, если он твердо решил встать на путь исправления, вести добродетельную жизнь? Если он с ненавистью прогонит меня, когда увидит?!

Эти мысли не давали мне покоя, часто я бродила одна по городу, даже под дождём или под жарким солнцем, словно пытаясь убежать от себя, но не могла...

Я ревновала любимого к Богу, к епархии, к церкви... Но постепенно к этому прибавилась ревность иного рода...

***

Подобно холодной змее, к моему сердцу подкралась мысль - что, если за это время он встретил и полюбил другую? Поначалу эта мысль казалась абсурдной - так как это совершенно не в характере Клода! Но ведь я совершенно изменила его, искусив его тем, чего он никогда раньше не знал - женской любовью! Что, если он пожелал пережить это снова - с другой, которая, быть может, превзошла меня красотой и знатностью и вся разодета в парчу и шелк? Я пыталась вообразить себе, какая ОНА - подобная мне яркая брюнетка со смольно-черными волосами, случайно встретившаяся с ним на улице; или подобная Флер-де-Лис белокурая красотка, которая стояла в храме и со слезами на глазах возносила молитву Небу; или похожая на мою сестру Ариадну рыжеволосая красавица, просто проходившая мимо Собора в солнечное золотистое утро? Я не знала. Но, будучи не менее ревнивой, чем сам Клод, я отчаянно ненавидела ЕЕ. Потому что это ЕЙ мой возлюбленный расточает свою любовь и ласки, повторяет ЕЙ те же слова, что и говорил мне - и любит ЕЕ больше, чем меня...

Подобные мысли были невыносимыми. Одна часть моего существа говорила мне, что эта счастливая соперница, занявшая моё место в его сердце - всего лишь плод моего воспаленного воображения. С другой стороны, если подумать, моя ревность была не так уж беспочвенна. Ещё придя ко мне в темницу, Клод проговорился, что он и до меня невольно обращал внимание на женщин. Теперь эта фраза обрела совершенно иное звучание и впивалась в мой мозг, как заноза.

Сейчас все изменилось, он испытал падение со мной и никогда уже не станет прежним. Мой падший Ангел потерял крылья и облекся в плоть, а это уже необратимо. К тому же должность епископа таит в себе много соблазнов. Епископ - это не просто самый главный священник в епархии, а личность очень богатая и очень влиятельная. Епископ - это член парламента, наделенный судебной и даже военной властью; фигура, равная герцогу, выше которой лишь архиепископы, кардиналы и Папа. Отсюда понятно, почему многие представители высшего духовенства (не все, конечно!) относятся к обетам целомудрия куда менее серьёзно, чем обычные священники; легко заводят фавориток, которых не забывают баловать, равно, как и своих незаконнорожденных детей. Многие верующие люди об этом знают, но смотрят на все сквозь пальцы. В руках епископов власть. В конце концов, разве Бог виноват в грехах некоторых из Своих служителей!

А почему Клод должен быть каким-то другим и непременно устоять перед этим искушением?! Только потому, что он немолод? Но мужчины в таком возрасте не меньше нуждаются в любви, чем молодые, к тому же становятся более доверчивыми и легко попадают в ловушку молодых проходимок, которые зачастую не испытывают к ним ничего, кроме стремления извлечь выгоду, особенно если мужчина при деньгах и власти. История эта стара, как мир. А что, если Клоду попалась именно такая? Это приводило меня в ярость. Скрепя сердце, я уступила любимого Богу, но уступать его какой-то мерзкой лживой дряни мне вовсе не хотелось. Но что я могла сделать? Бежать к нему, как дура? Что, если я ему больше не нужна, он начал новую жизнь... И поэтому прогонит? О, это было бы слишком унизительно... Подобные мысли по капле выпивали из меня душу и сводили с ума...

Песнь Песней

Знаменитый царь Соломон был известен не только премудростью, но и любвеобильностью, что, впрочем, не помешало ему занять почётное место в сонме ветхозаветных святых. Его авторству принадлежит «Песнь Песней» — поэма, написанная от лица влюблённых (предположительно, самого Соломона и его возлюбленной Суламифи)- местами, прекрасная, местами — чувственная до неприличия, но, несмотря на это, почему-то включенная в состав Библии.

Эту поэму в прозе я прочла, ещё находясь в Соборе, и вот теперь она преследовала меня в бесовских кошмарах, чередовавшихся с безжалостной бессоницей, а в роли действующих лиц там выступали не только мы с Клодом, но ещё и наш враг — капитан Феб.

***

Так, мне снилось, что мы с Ариадной спим в одной комнате, в нашем с мамой доме, причём моя сестра была не роскошной 17-летней красавицей, каковой являлась в действительности, а хрупкой маленькой девочкой, лет 10. Мы проснулись от настойчивого стука в дверь.

— Я сплю, а сердце мое бодрствует, - сладко промолвила я.

— Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! — послышался за дверью нежный голос Клода.

Но присутствие сестры в комнате очень смущало меня, и я ответила:

— Я скинула мое платье; как же мне опять надевать его? Я вымыла ноги мои; как же мне марать их?

Но Клод не отступал:

— Отвори мне, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! Потому что голова моя вся покрыта росою, волосы мои — ночною влагою.

Повиновавшись, я открыла дверь, но его уже не было. Поспешно накинув плащ и обувшись, я бросилась на улицу, чтобы найти возлюбленного. Маленькая Ариадна, плача, пыталась удержать меня, но я её не желала слушать, поэтому девочка прямо в ночной одежде выбежала за мной следом. Улица была хорошо освещена светом полной луны, я увидела Клода и догнала его.

— Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня, — смутился он.

В ответ я подарила любимому жгучий поцелуй, что заметно придало ему смелости:

— Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана!

— О тот, кого любит душа моя! Пойдём же в дом матери моей и во внутренние комнаты родительницы моей! — сказала я, и мы, действительно, направились к моему дому в Реймсе.

Клод постучался. Однако вместо нашего благопристойного жилища мы оказались в лачуге Фалурдель. Старая сводница открыла нам дверь и подобострастно улыбнулась. Оглянувшись, я увидела, что её внук Шарль копается в золе, а сам только и думает, как бы напроказничать.

— Дай нам комнату святой Марты, — вежливо попросил Клод Фалурдель, вручая ей экю.

— Да, монсеньор, — снова улыбнулась сводница и, взглянув ему в лицо, растерянно добавила: — Простите, Ваше Превосходительство, сразу я и не признала Вас… Не часто приходится принимать таких дорогих гостей.

— А это тебе от меня, — с невозмутимостью бывалой прелюбодейки сказала я, также вручая ей монету. — За то, что ты забудешь, что нас видела.

— Премного благодарю, сударыня, — целуя мне руку, залебезила Фалурдель. — Вы очень добры — и сияете, как звёздочка.

— Только смотри, чтобы твой экю снова не превратился в сухой лист, — насмешливо предупредила я.

Старуха проходила нас наверх, до той самой комнаты — и исчезла.

Но что это? Открыв дверь, мы увидели, что та страшная каморка превратилась в королевскую опочивальню с роскошным ложем, достойным царственной четы. Мы с Клодом собрались перешагнуть порог, но маленькая Ариадна, неотступно следовавшая за нами, отчаянно пыталась помешать мне и держала меня за руку, как если бы я собиралась прыгнуть в окно или в пропасть…

— Есть у нас сестра, которая еще мала… что нам делать с нею? — легкомысленным тоном спросила я, обращаясь к нему.

— Если бы она была стена, то мы построили бы на ней палаты из серебра; если бы она была дверь, то мы обложили бы ее кедровыми досками, — ответил Клод так же игриво.

Я гневно взглянула на сестру и резко выдернула свою руку из её маленькой ладошки.

— Не ходи туда! — взмолилась девочка и зарыдала.

Но, не обращая ни малейшего внимания на её слезы, я захлопнула дверь перед ее лицом. Вот же надоеда!

Когда мы с Клодом остались наедине, произошло ещё одно изменение — наши одежды преобразились — я оказалась одетой в роскошное платье и украшения, а Клод — в изысканный светский костюм, которому позавидовал бы даже щеголь Феб.

— Ты блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами, — восхищенно сказал Клод.

Мы опустились на постель, но мой любимый не торопился с удовлетворением страсти. Он предпочёл галантно поухаживать за мной, надел мне серьги — «золотые с серебряными блестками». Но я почти не заметила этот прекрасный подарок — я жаждала лишь любви.

— Пленила ты сердце мое, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей, -говорил он, любуясь мною.

— О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! — продолжал Клод. Снимая с меня обувь, он трепетно поцеловал мне ногу.

От подобной нежности и покорности я почувствовала себя не совсем ловко, при этом, к своему стыду, я оказалась куда менее терпеливой в своей любви, чем он…

— Лобзай меня лобзаньем уст твоих! — просила я, привлекая возлюбленного к себе. — Имя твое — как разлитое миро; ласки твои лучше вина.

Он отвечал на мою страсть. Мы душили друг друга в объятьях и не могли насытиться поцелуями…

— О, как любезны ласки твои, моя, невеста! О, как много ласки твои лучше вина! — прерывисто говорил Клод.

— Я изнемогаю от любви! — горячо шептала я, целуя его…

— Уста твои — как отличное вино, — с упоением продолжал мой возлюбленный.

-…Оно течет прямо к другу моему, услаждает уста утомленных, — завершила фразу я, всем телом прижимаясь к нему.

Лежа в роскошной постели, мы предавались отчаянным ласкам, которые становились все жарче, неистовее и нетерпеливее… Нам не хватало воздуха, а наши собственные одежды казались невыносимыми орудиями пытки, которые хотелось скорее скинуть!..

Вдруг появился Феб. Бесшумно, внезапно, с моим кинжалом в руках. Со страшным от ненависти лицом он вонзил оружие в спину Клода. От ужаса я не могла даже крикнуть. Я видела, как кинжал опустился на Клода и снова взлетел вверх, весь окровавленный. Негодяй нанёс моему любимому ещё один удар, который оказался смертельным.

— Агнесса, — тяжёлым голосом проговорил несчастный и испустил дух, а мои руки и одежда обагрились его кровью.

— Что ты сделал с моим Клодом?! — в ярости закричала я. — За что?!

— Я люблю тебя! — вскричал Феб.

— Тогда закончи начатое! — приказала я. — Нанеси последний удар! Пусть наша кровь — моя и его — наложит несмываемое пятно на твое чело, проклятый!

— Так умри же! — в ярости прошипел капитан и тем же кинжалом ударил меня прямо в сердце…

Я проснулась, изнемогая от нестерпимого стыда, с болью в груди и огнём в крови, удивившись, как жестоко дьявол посмеялся надо мною, показав всю порочность моей души и тщетность обещаний, данных мною Богу…

Однажды эти постоянные кошмары сослужили мне плохую службу…

***

В одном из снов я видела себя послушницей в женском монастыре, которую готовили к постригу. Одета я была в соответствующее белое платье и покрывало, очень похожие на те, которые я носила, живя в Соборе. Старшие монахини велели мне читать молитвы, но вместо них я увидела в молитвослове цитату из той же злосчастной Песни Песней, неотступно преследовавшей меня.

— Дщери Иерусалимские! — вслух прочитала я. — Черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы. Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня: сыновья матери моей разгневались на меня, поставили меня стеречь виноградники, — моего собственного виноградника я не стерегла.

На последней, довольно двусмысленной, фразе я покраснела.

— Дочь моя, не отвлекайся от молитвы, — одернула меня одна из монахинь.

Нервно перелистнув сразу несколько страниц, я увидела ещё одну цитату:

— Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — любовь. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви. Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня.

— Господь знает твой грех, дочь моя, — ласково сказала мне настоятельница. — Покайся, и Он простит тебя.

Но я не думала каяться. С досадой отшвырнув книгу, я ответила:

-На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его.

Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя!

В тот миг за дверью послышался голос Клода:

— Возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей!

Не помня себя, я бросилась к выходу. Напрасно монахини пытались меня удержать, я побежала на улицу, но Клода там уже не было. Я искала его, звала по имени, но он не отзывался.

В отчаянии я подошла к стражам, обходящим город, и обратилась к ним с вопросом:

— Не видали ли вы того, которого любит душа моя?

С ужасом я узнала в этих молодых людях Феба и его отряд.

— Чем возлюбленный твой лучше других возлюбленных, прекраснейшая из женщин? — со злобной насмешкой спросил Феб.

Стражи и их капитан со смехом сорвали с меня покрывало послушницы, порвали платье и неоднократно ударяли меня по лицу, как презренную блудницу. Потом, отпустив меня, они смеялись мне вслед.

Но несмотря на пережитое унижение, я отошла от обидчиков гордой походкой, как всегда умела. И, продолжая искать Клода, подошла к молодым горожанкам, в которых узнала Флер-де-Лис и её подруг.

— Заклинаю вас, — в отчаянии обратилась я к ним. — Если вы встретите возлюбленного моего, что скажете вы ему? Что я изнемогаю от любви.

— Чем возлюбленный твой лучше других, что ты так заклинаешь нас? — спросила Флер-де-Лис, с отвращением глядя на мой жалкий вид.

-Возлюбленный мой лучше десяти тысяч других: глаза его — как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве; губы его — лилии, источают текучую мирру; вид его подобен Ливану, величествен, как кедры; уста его — сладость, и весь он — любезность. Вот кто возлюбленный мой, и вот кто друг мой! — восторженно проговорила я.

— Куда пошел возлюбленный твой, прекраснейшая из женщин? — злобно усмехнулась одна из ее подружек.

— Мы поищем его с тобою, — издевательским тоном добавила другая.

Девушки громко расхохотались, они знали о моем грехе и с садистским упоением глумились надо мной.

— Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой — мне, и ко мне обращено желание его! — пытаясь сохранить поруганное достоинство, произнесла я, оставляя их.

Путь все не заканчивался. Раздавленная стыдом, болью и отчаянием, я все шла, сама не зная, куда, и улицу накрывали уже густые вечерние сумерки. В изнеможении я упала на землю и в отчаянии обратилась к Клоду:

— О, если бы ты был мне брат, тогда я, встретив тебя на улице, целовала бы тебя, и меня не осуждали бы.

Повела бы я тебя, привела бы тебя в дом матери моей. Ты учил бы меня, а я поила бы тебя ароматным вином!

— Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе! — отозвался мне его голос.

Я вскочила на ноги и побежала туда, откуда он доносился.

— Приди, возлюбленный мой, — радостно воскликнула я. — Выйдем в поле, побудем в селах; поутру пойдем в виноградники, там я окажу ласки мои тебе.

Однако Клод не подошёл, но его голос продолжал говорить со мной:

-Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами.

— Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей.

— О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные.

— О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен! И ложе у нас — зелень; кровли домов наших — кедры, потолки наши — кипарисы.

Беседуя так и идя на его голос, я добралась до нашего убежища, возле которого был сад, похожий на райский, невероятная красота которого привела меня в восхищение:

— Мандрагоры уже пустили благовоние, и у дверей наших всякие превосходные плоды, новые и старые: это сберегла я для тебя, возлюбленный мой!

-Покажи мне лицо твоё, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лицо твоё приятно, — обратился ко мне Клод.

Я открыла дверь нашего старого домика, но вместо скромной комнаты я увидела там великолепные покои, подобные царским. Дорогая мебель и ковры, роскошное убранство — все это просто поражало и ослепляло. При этом в комнате царил полумрак, но ярко горели лампы. Однако я словно бы не замечала всего этого богатства. Я видела только Клода, лежащего на постели, рядом с которой находился стол с находящимися на нем лекарствами.

Мой любимый сильно изменился с тех пор, как я видела его в последний раз. Все волосы до единого стали седыми, морщин заметно прибавилось, впрочем, лицо все ещё сохраняло свою природную красоту. Но, самое ужасное, бедный Клод был тяжело болен. Его лицо было бледнее белой подушки на которой он лежал, дыхание было тяжёлым и неровным, взгляд — угасшим. Бескровные губы шевелились в безмолвной молитве, тонкие пальцы перебирали чётки. Безымянный палец правой руки украшал золотой перстень изображением креста — знак епископского достоинства.

Не помня себя от горя и ужаса, я бросилась к постели возлюбленного и начала горько плакать. Клод нежно гладил моё лицо.

— Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее, — проговорил он нежным голосом, словно желая утешить.

-… Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем, — закончила я.

— Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь…

С этими словами мой любимый умер, у меня на руках, тихо, точно уснул. Обливаясь слезами, я покрывала поцелуями его руки, словно пытаясь своей любовью вернуть в Клода жизнь, навсегда покинувшую его… Но напрасно. Смерть оказалась сильнее любви.

— Клод… Клод! — повторяла я в отчаянии. И проснулась от собственного плача…

— Что с тобой, дитя моё? — тревожно спрашивала прибежавшая в мою комнату мама. — Почему ты плачешь?

— Я видела ужасный сон, — призналась я. — Будто умер тот, кого я люблю… Он звал меня, а я пришла слишком поздно…

— Его зовут Клод? — серьезно спросила она.

Я промолчала, но изменилась в лице.

— Прости, я услышала, как ты назвала его имя…

Я продолжала молчать, как на допросе у Шармолю, но вся задрожала, а лицо залила краска.

— Уж не епископ ли Парижский? — не отступала она.

Я не проронила ни слова, но в данном случае молчание было красноречивее всяких фраз.

— Значит, это правда! — в ужасе воскликнула мама, крепко обнимая меня. — Бедная моя девочка!..

— Прости! — только и смогла сказать я.

— Моя малютка! Ты ни в чем не виновата! Это за мои грехи…

Мама не договорила. Со стоном она упала на постель. Ей стало плохо с сердцем. Меня охватил смертельный ужас. Кошмар свершился наяву…

Любовь нельзя запретить

К счастью, настигший маму сердечный приступ оказался не очень серьёзным. Но нечаянно открывшаяся тайна раздавила ее душу. Если меня она простила сразу, то к Клоду воспылала ненавистью и неукротимым гневом.

- Этот негодяй!.. - мама не находила слов от негодования. - Что он с тобой сделал!..

- Если ты помнишь, - не менее горячо возражала я. - Он спас мою жизнь!

- Этот гнусный лицемер воспользовался твоей бедой, чтобы... О, у меня даже нет слов...

- Мама, Клод ничем не пользовался! Мы, в самом деле, очень любили друг друга! Он виноват только перед Богом, но не передо мной и тем более не перед тобой!

- Как это не виноват?! Он сломал тебе жизнь! Ты не можешь построить свою жизнь, ты таешь от тоски, медленно умираешь и сходишь с ума. Думаешь, я не вижу? А ведь это все из-за него!

- Было бы лучше, если бы я бы висела в петле, а потом лежала в Монфоконе? - ответила я, распаляясь гневом.

- Конечно, нет! - в ужасе воскликнула мама. - Но я не могу поверить в то, что он сделал с тобой! Как же я в нем ошибалась!..

- Послушай... Ты не ошибалась в Клоде, - уверяла я. - Он тот, каким ты его знала. Вся его вина в том, что он полюбил меня... Хотя какая тут вина? Да наконец разве мужчина виноват, если полюбит женщину!

- Женщину?! Да ведь ты была совсем ребёнком! 16 лет, Боже мой! А этот...

- Я не была ребёнком. В 16 лет некоторые даже выходят замуж! Поэтому я все понимала, прекрасно знала, на что иду - и о чем, кстати, совсем не сожалею!

- Как ты могла влюбиться в него, Агнесса?! В такого...

Волна негодования, захлеснувшая душу, не дала ей договорить.

- Напротив, мама, я не понимаю, как можно его не любить!

- Когда ты рассказывала мне сказки о твоём женатом возлюбленном, я представляла себе, по крайней мере, молодого красавца, а не этого грязного старика!

- Именно "молодой красавец" - капитан де Шатопер, как ты помнишь, едва не довёл меня до виселицы, а "грязный старик" - от неё спас! - вспылила я. - И уж я не говорю о том, что именно он помог нам с тобой найти друг друга! Или ты забыла?

- Как я могла быть такой слепой? Когда он привёл меня к тебе, а ты была одета, как герцогиня, я ничего не поняла... Когда ты жила в его доме неделю, я тоже ничего не поняла... И когда он отправил тебя со мной в Реймс, как видно, вдоволь натешившись тобою, после того, как заморочил тебе голову... - ослепленная яростью, мама говорила о Клоде ужасные вещи...

- Что?! Он мною натешился?! - вспыхнула я. - Как ты можешь говорить такое, мама?! Он не солгал тебе, меня вправду король велел казнить! И... Это я не позволила Клоду бежать со мной в Испанию, понимая, что он не смог бы жить без церкви и служения!

- Все равно, - упорствовала она. - Как он мог... Я не могу поверить!

Мы были близки к ссоре...

- Наверное, сейчас ты мнишь себя несчастной, так? - продолжала я, задыхаясь от гнева. - И то правда - узнать, что твоя ненаглядная доченька, твоя маленькая девочка... И твой духовный отец, перед которым ты столько лет благоговела... Впали в грех! И твой мир вдруг рассыпался в прах! Разве может быть большее несчастье?!

- Я не знаю... Я никогда не думала, что мне придётся пройти через все это... - глухо произнесла мама...

- А ты знаешь, через что прошли мы? Мама, ты не знаешь, что такое несчастье! О! Любить друг друга со всем неистовством - и понимать, что так нельзя. Денно и нощно лелеять друг друга в своих грезах, в своих мыслях - и бояться случайной встречи. Быть священником и любить женщину! Любить прекраснейшего из мужчин - и каждый миг помнить о том, что он принадлежит Богу! Когда ты борешься с собой, но всегда проигрываешь... Это наша доля. О Небо! Такая любовь- это клещи, раскаленные на адском пламени! Как счастлив тот, кого распиливают надвое или четвертуют! Знаешь ли ты муку, которую испытывает человек долгими ночами, когда кипит кровь, когда сердце разрывается, голова раскалывается, зубы впиваются в руки, когда эти яростные палачи, словно на огненной решетке, без устали пытают его любовной грезой, совестью и отчаянием! Это наш личный ад. Самое дно ада для нас двоих! Ещё в этой жизни!

- Агнесса! - тяжело вздохнула мама. - Зачем ты только встретила этого человека!

- Нет, моя жизнь без него была бы пустой и бессмысленной. Я была счастлива!.. И... я останусь благодарной ему за все...

- Ты понимаешь, что у твоей любви нет будущего? В лучшем случае, жалкое положение тайной любовницы...

Я согласно кивнула и печально опустила голову.

- Если бы я знала... - горестно сказала мама. - Ты могла бы мне все рассказать...

Повинуясь порыву, я рассказала ей всю историю - от начала и до конца. Временами мы плакали - настолько тяжелы были воспоминания...

- То, что вы пережили, - это выше человеческих сил. Вы оба, - вздохнула мама, выслушав мой рассказ. - И как ты могла молчать обо всем этом без малого 4 года?

- Во-первых, я не хотела причинять тебе боль, - объяснила я. - А во-вторых, я не могла допустить, чтобы ты думала о Клоде плохо...

- Я давно уже обо всем догадывалась, - честно призналась она. - Когда ты говорила якобы о женатом любовнике, я чувствовала, что терзающая тебя вина гораздо сильнее, чем связь с женатым человеком. Я подозревала, что это мог быть один из молодых клириков Собора... Однако на самого архидьякона я подумать не могла. Но тут ты обмолвилась, что твоя тайная любовь - очень известный человек в Париже, но не пожелала называть его имени и говорила, что я его не знаю. Ты мне почти подсказала, но я не могла бы даже думать об этом... Мне нравилось быть слепой. Но Майетта... когда она упомянула имя Клода Фролло, я увидела твою реакцию. А потом, с тех пор, как Майетта рассказала нам о нем, ты совсем потеряла покой. Тогда я вспомнила моменты, которые я раньше упорно упускала из вида - твое странное пребывание в его доме; твой амулет, оказавшийся у него в руках; твоя тоска о приезде в Реймс...

- Ты не говорила мне о своих мыслях, - заметила я.

- Конечно. Моя догадка была столь ужасной, что в неё все равно нельзя было поверить. Наконец, нечаянно произнесенное тобой имя - и я все окончательно поняла...

- Прости, что причинила тебе столько боли.

- Ты не виновата, девочка моя...

***

Последующие 2 недели были напряжённым, отношения у нас с мамой стали довольно прохладными, чего ранее никогда не было. Она была задумчивой, как никогда прежде.

Однако постепенно барьер между нами вновь начал таять, и однажды за завтраком мама начала непростой разговор, явно искушая меня:

- Скажи, ты не собираешься ехать в Париж?

- Не знаю, может быть, на Пасху, - осторожно отвечала я. - Может быть, туда прибудет сам кардинал...

- Только не надо хитрить, - перебила меня мама. - Я знаю, кого ты там хочешь увидеть.

- И ты так просто об этом говоришь? - ответила я, угощая Марса с руки кусочком мяса. - С чего бы это?

- Я долго думала о нашем с тобой разговоре, - довольно холодно сказала она. - Такой судьбы я не пожелала бы даже врагу, не то, что родной дочери. Но это твоя жизнь, Агнесса, которую я не вольна менять... Я поняла, что ты имеешь право на ошибку. Когда я была молодой, я тоже совершила ошибку в свое время, безоглядно доверившись твоему отцу... Но, с другой стороны, если бы не он, у меня никогда бы не было тебя, моей самой большой радости... Я также не могу запретить тебе любить этого человека, потому что знаю сама, что любовь нельзя запретить, тем более что, как я понимаю, твои чувства, действительно, взаимны... Он, в самом деле, любит тебя... Более того, ты и без того много страдала, я не желаю причинять тебе ещё более сильную боль...

- Спасибо, - ответила я, крепко обняв её.

***

Хотя я понимала, что сердце мамы ещё не совсем оттаяло, моё решение отправится в Париж окрепло ещё более. Я понимала, что разрушаю всю свою спокойную жизнь, снова нарушаю свои обещания, данные Богу... Моя жизнь сгорает, в огне, я не могу противиться этому. Рок неумолим.

***

Накануне отъезда я пришла к Ариадне, чтобы попрощаться с нею. Сестра все поняла даже без слов и лишних вопросов.

- Мне будет очень тебя не хватать, - грустно призналась она. - Но я хочу, чтобы ты была счастлива...

- Спасибо тебе...

- Надеюсь, ты приедешь к нам на свадьбу, - с надеждой спросила сестра.

- Конечно... Если все будет хорошо...

- Ты выглядишь встревоженной, - заметила сестра.

- Да... Никто не знает, что случится завтра... Прошу тебя, пока меня не будет, навести мою маму.

- Хорошо, - согласилась она.

- Я очень беспокоюсь за неё. Я причинила ей огромную боль, совсем не желая этого...

- Все будет хорошо, - успокоила меня Ариадна.

Мы нежно попрощались.

***

На другое утро я собралась в путь, а мама провожала меня.

- Не забывай меня, - нежно попросила она. - Пришли хоть весточку... А то у меня сердце разорвется...

- Как я могу тебя забыть, мамочка?! Я так люблю тебя!

Мы крепко обнялись. Лёд между нами окончательно растаял, и с души упал огромный груз...

***

Путь в Париж казался мне тревожным и нестерпимо долгим. Я воображала себе, как увижу Клода, как буду говорить с ним, и о чем. Я, конечно же, расскажу ему о своём увлечении чтением и об успехах в новом ремесле швеи; о том, как я обрела родных: замечательного брата, любимую сестру и даже так поздно одумавшегося отца... Хотя Клод не очень любит животных, я не забуду упомянуть и о новом питомце, так удивительно похожем на нашего милого Сириуса... И закончу рассказ тем, что без него все это не стоит и ломаного гроша, а вся моя жизнь лишена какого-то ни было смысла...

О, нет! Все это дикий вздор! Я не знаю, о чем я буду с ним говорить! Клод теперь такой важный человек - не мне ровня, а кто я? Какая-то безвестная швея, незаконная дочь провинциального виконта?! Разве Клод с его нынешним положением не может найти для себя более приличную избранницу?!

Но, возражала я себе же, Клод и тогда был очень важной особой, но он полюбил меня даже тогда, когда я была бедной уличной артисткой из Двора Чудес, хотя до этого с легкостью принебрег самой принцессой, шокировав этим всю столичную общественность!

Хотя, как знать, возможно, Клод вспоминает всю эту историю с отвращением и ужасом? А, может быть, и вовсе забыл меня - и даже не вспоминает?

Правильно ли я делаю, что снова возвращаюсь к нему после столь долгого времени, снова напоминая о себе? Но не видеть его я тоже уже не могу - иначе умру или сойду с ума. Прогонит? Ну и пусть! Переживу как-нибудь! Резкий удар лучше тупой, вытягивающей жилы неизвестности, в которой я до сих пор пребывала...

Эти сомнения в сочетании с безумным желанием вновь увидеть его терзали мою душу и сжигали её заживо...

Не оставь меня

Я прибыла в Париж утром Великой Субботы и остановилась в недорогой, но вполне приличной гостинице. Конечно, никто бы не узнал в степенной, хорошо одетой паломнице из Реймса Агнессе Гиберто прежнюю цыганку Эсмеральду. Да я и сама себя узнавала с трудом.

За годы моего отсутствия столица осталась прежней - пестрой, шумной и многолюдной. Только теперь Двора Чудес не было - его истребил король Людовик после штурма Собора; да Крысиная нора пустовала - её жуткая каменная утроба жаждала новую жертву.

Я чувствовала себя в этом огромном городе абсолютно чужой и одинокой в этой огромной толпе. Казалось Париж раздавит меня, и сердце разрывалось от тревоги и грусти.

Клод... Скорее бы его увидеть! Что он скажет мне при встрече? У меня даже возникла мысль прямо сейчас оправиться во дворец епископа и сказать, что я к нему на прием... Но я тут же передумала! Какая нелепая идея!

Поэтому я решила дождаться вечерней службы, в которой он, несомненно, будет участвовать, и считала до неё... не то что часы, но и минуты, и секунды...

***

Наконец наперебой запели колокола, приглашая молящихся в храм. Входя в родной Собор, ставший для меня когда-то счастьем, убежищем и спасением, я чувствовала так, словно я возвращаюсь в свой милый дом, который давно потеряла, а сейчас обрела - хотелось целовать каждый его камень, каждый кирпич...

Богослужение отличалось необычайной торжественностью. Народу было очень много. Священники со светлыми лицами радостно славили Христа, Который победил ад и сокрушил Смерть. Возглавлял службу сам небезызвестный кардинал д'Эрбле, который в свои 58 лет все ещё оставался весьма импозантным и энергичным. Не было только его - того, для которого билось моё сердце... Напрасно я искала его взглядом, каждую секунду надеясь, что вот - сейчас он придёт... Но он не появлялся... И ужасное предчувствие непоправимой беды пронзило мою душу, словно кинжалом...

С трудом протиснувшись сквозь толпу, я подошла к образу Мадонны и, преклонив колени, стала слёзно и горячо молиться Ей. О чем? Сказать не могу. Вся моя молитва была - крик о помощи. Немой и отчаянный.

Полностью уйдя в себя, я практически не замечала ничего вокруг. Тем временем, богослужение уже завершилось, а прихожане разошлись. Тогда, оставшись одна в храме, я осмелилась поднять взгляд на Лик Пречистой Девы, я заметила, что Она смотрит на меня не с гневом и осуждением, а с болью и состраданием. О, милосердная Владычица! Неужели Ты простила даже меня - Свою грешную и непотребную рабу?!

Немного успокоившись, я решила, что мне нужно разыскать Квазимодо, чтобы спросить его о Клоде, как вдруг...

- Эсмеральда! - позвал вдруг знакомый, чуть хрипловатый голос, и у меня не возникло ни малейшего сомнения, кто же из старых друзей по привычке назвал меня прежним именем - конечно же, это был Квазимодо!

Взглянув на него, я заметила, что Квазимодо одет гораздо лучше, чем раньше, и выглядит несколько старше своих 29 лет.

- Квазимодо! Друг мой! Как я рада тебя видеть!

- Какое счастье, что ты приехала! - воскликнул он.

- Почему ты так печален?

- Отец тяжело болен, - в отчаянии проговорил мой друг.

Я все поняла, и у меня едва не подогнулись ноги.

- Веди меня к нему! - попросила я.

- Пойдём, - согласился Квазимодо. - Он сильно тосковал о тебе, и будет счастлив тебя увидеть.

И мы немедленно направились во дворец епископа.

- Давно он болеет? - тревожно спросила я.

- Да, - печально ответил Квазимодо. - День ото дня ему хуже. Сегодня стало ещё хуже. Он исповедовался, причастился и соборовался...

- Соборовался? - испугалась я. - Неужели все так скверно?

- Очень. Но я не хочу даже думать об этом. Дороже отца для меня нет никого на свете. После гибели Жана он стал гораздо добрее ко мне... Ведь я сделался для него единственным близким человеком...

- Понимаю, - грустно сказала я. - Скажи, он вспоминал обо мне?

- Да! - отозвался Квазимодо. - Он очень старадал... Я знаю, как он любит тебя... как вы оба любили друг друга ещё тогда...

Я тяжело вздохнула и опустила голову. В тяжёлом молчании мы приближались ко дворцу епископа.

***

Это великолепное здание поражало своей красотой и размерами. Но мне оно казалось лишь бесконечными мрачными катакомбами. Сердце сжималось от непередаваемого волнения и леденящего ужаса.

Наконец Квазимодо довёл меня до покоев епископа и постучал в дверь. Я ощутила страшный озноб. Дверь открылась, и я увидела незнакомого человека в священническом облачении. Квазимодо что-то шепнул ему на ухо, человек понимающие кивнул и провел нас из просторной прихожей вовнутрь покоев.

Переступив порог этой комнаты, я обмерла - именно её я видела во сне - совпадало все вплоть до узоров на ковре, ярко горящей лампы и столика с лекарствами возле кровати, на которой лежал умирающий Клод.

Он выглядел точно так же, каким я видела его в том сне: та же восковая бледность, покрывшая лицо; те же совершенно седые волосы; те же чётки в руке; то же кольцо на пальце. Глаза больного были полузакрыты, но он не спал, а при каждом вздохе из его груди вырывались тяжёлые хрипы. У болезненного одра стояли ещё двое.

Я робко обратилась к ним:

- Позвольте мне, господа...

Услышав мой голос, Клод широко открыл глаза и обратил на меня свой взор. И я поняла, что он остался прежним. Моим. Моим!..

Тут ко мне быстро подошёл один из этих двоих, как я догадалась, врач и сурово отчеканил:

- Простите, мадемуазель, Его Превосходительство нельзя тревожить!

- Пожалуйста, - взмолилась я. - Я его... друг... Скажите... - я перешла на шёпот. - Есть какая-то надежда?

-Увы, нет, мадемуазель, он умирает... Мы опасаемся, что он не переживёт эту ночь.

- Как же так, мессир? - возмутилась я.

- Увы, мы сделали все, что могли. Остаётся только молиться Господу и надеяться на чудо. Всё в Его руках...

- Оставьте нас, - вдруг потребовал Клод, и вся эта свита во главе с Квазимодо живо удалилась.

Убедившись, что мы одни, я бросилась к постели возлюбленного.

- Я молил Бога, дорогая, чтобы Он позволил мне увидеть тебя!- с печальной улыбкой сказал он.

Жестом Клод велел мне сесть на кровать, и я повиновалась. Жадно взяв его руку, я начала покрывать ее поцелуями, словно пытаясь излить обильные потоки не растраченной за годы разлуки безумной любви. Я пыталась улыбаться ему, но, как ни храбрилась, все равно не выдержала и разрыдалась. Клод обнял меня и прижал к своей груди.

- Что же это такое, любовь моя? - сетовала я. - Где милосердный Бог?

- Не ропщи на Него и не плачь, - тихо сказал мой любимый. - Лучше проводи меня до рая, которого я недостоин, и молись о моей грешной душе.

- Нет, нет! Я не отпущу... Ты не можешь умереть! Я люблю тебя!

- Я тоже тебя люблю, Ангел мой... Сильнее, чем ты думаешь!

- Не оставь меня! - горячо взмолилась я.

- Я никогда не оставлю тебя, любовь моя, - пообещал Клод, нежно гладя мои волосы. - Если даже буду в другом мире... Помни, я был счастлив в этой жизни...

- Мы будем счастливы, милый... долго-долго! - страстно уверяла я. - Ты обязательно поправишься...Я больше никогда не оставлю тебя! Ты мне веришь?!

- Я хочу в это поверить... Сейчас я хочу жить, как никогда раньше...

-Тебе нужно беречь силы, - грустно улыбнулась я. - Поспи...

- Доброй ночи, милая... Давно мне не было так хорошо, как теперь...

...Ночь перед Пасхой. Клод уснул, и его дыхание стало ровнее. Я прислушиваюсь к каждому удару его сердца, боясь, что тот станет последним. Я смиренно молю Создателя лишь об одном - чтобы Он не разлучал нас так скоро... Постепенно покой накрывает мою душу, я даже чувствую, как засыпаю на груди у Клода, несмотря на неудобное положение тела. Я очень боюсь наступающего дня и в то же время надеюсь, что Воскресший Христос если не исцелит его тело, то оживит наши истерзанные, омертвевшие души и возродит их для новой счастливой жизни - если не этой, то будущей...