Провинция у моря

Пролог. Ничего не происходит без причины

Τίποτα δεν γίνεται χωρίς αιτία

Αριστοτέλης (Аристотель, философ)

8 сентября 1923 года, Петроград

До войны, при жизни родителей, совместные завтраки в семействе Титовых были доброй традицией в любой день, будь то праздник или середина заурядной недели. Отец никогда не брал за стол газету, и семья делилась планами, мыслями, тревогами — теми, которые уместно обсуждать за завтраком. Потом…

Не стало отца, зачахла от горя мать, Натан ушёл на фронт, и сёстры остались вдвоём. Они старались проводить вместе ещё больше времени, это позволяло одолеть горе и притупить страх. Ольга и Анна любили друг друга, но того светлого чувства из детства обе испытать не могли. Не так уж много осталось от их семьи, времена не те, где взять прежнюю беспечность!

По счастью, брат вернулся живым, в госпитале его поставили на ноги, и понемногу Титовы — вместе со всей страной — вернулись к обычной жизни.

После отставки по ранению брат перевёлся на службу в сыскную полицию, неплохо зарекомендовал себя там, да и дело это нашёл чрезвычайно интересным. Анна поддразнивала: она с ранней юности стремилась стать судебно-медицинским экспертом, и хотя семья такого решения не одобряла, но своего упрямая барышня добилась. Натан негодовал даже больше родителей — и вдруг вот, почти коллеги. Уже не очень-то поругаешься: Анна хотя и молодой, но — весьма толковый специалист, в бюро судмедэкспертизы её ценят.

Как старшая в их маленькой семье, Ольга старалась вернуть любимый с детства обычай утренних разговоров, но выходило плохо: всем троим служба порой не позволяла встретить утро в родных стенах. Причём, как ни обидно это сознавать, наиболее злостной нарушительницей была она сама. Если Анна с Натаном не ночевали дома только в дни дежурства, то старшая сестра порой пропадала в рейсах по неделе, а то и больше. Штурман грузового дирижабля не может позволить себе оседлости, и это был, пожалуй, единственный недостаток любимого дела.

Сегодня выдался тот редкий и особенно прекрасный день, когда никто из троих не спешил, поэтому завтрак вышел обстоятельный и душевный. Не каждодневная традиция, но… Может, так даже лучше! Тем ценней каждое подобное утро.

— Вы представляете, — поделилась Ольга за чаем, — нас отправляют в Тавриду, притом едва ли не на месяц!

— Не вижу повода для печали, сейчас самое время, — улыбнулся брат. — Говорят, в сентябре там чудесная погода.

— Возьми с собой Натана, — искоса глянула на него Анна, младшая из троих. — Вот уж кому сам Бог велел в те края выбраться по осени!

— Только меня туда никто не отправляет, — с иронией отозвался тот. — Да и какая мне Таврида, когда в части два убийства и серия краж? Да и Шуховской наш куда-то отбывает на несколько дней, на нас вся ответственность — не посрамить честь мундира и не подвести начальство.

— Можно подумать, в его отсутствие в вашей службе что-то изменится!

— Жаркову это объясни, — рассмеялся Натан. — Он уж скоро плешь проест со своими переживаниями. А ты — в Таврию!

Анна не смогла возразить решительно и по делу, но всё равно проворчала нечто недовольное про его здоровье и подходящий климат. Петроградское лето в этом году выдалось типичным, август щедро поливал дождями, а сентябрь так и вовсе принёс решительную и бескомпромиссную осень — уже неделю безостановочно мелко моросило. Последствия ранения давали о себе знать, так что Натан в этакую сырость отчётливо хромал, но изо всех сил старался не замечать и бодриться. Но разве сестру, жiвницу, да ещё с медицинским образованием, проведёшь?

— Оля, а почему так надолго? — спросил он, заминая неприятную тему. — Это лучше, чем если бы вас в Архангельск отправили или вовсе куда-то в Петропавловск, но всё равно…

— История совершенно нелепая, — отозвалась она. — Вы же помните графа Гурьева?

— Гурьева? — нахмурился Натан.

— Это такой долговязый чудак? — припомнила Анна. — Он вроде бы историей увлекается.

— Точно, а ещё у него несколько больших заводов, — сообразил брат. — Станкостроительный в Тверской губернии, верфь в Севастополе, весьма приличная верфь в Кронштадте, у нас тут неподалёку. — Насколько Натан мог судить, хозяином граф был толковым и рачительным. Рабочие держались за места, жалование получали достойное, при верфи была неплохая больница, а слободка и вообще её район очень редко доставляли беспокойство полиции. — И история, верно! Несколько лет назад большая кража была в этнографическом отделе Русского музея, он там как независимый эксперт выступал. То-то я думаю, имя знакомое вовсе не в светском ключе...

— Вот в историю свою он нас и втянул, — улыбнулась Ольга. — Раскопки у них там какие-то, он пожелал, чтобы мы постоянно под рукой были. Благо Гурьев не скупится, говорят, даже вышку временную где-то там рядом соорудили.

— Интересно, зачем ему дирижабль? — удивился Натан. — Раньше же как-то удавалось обойтись без…

— Может, рассчитывает на грандиозное открытие и много чего хочет быстро в Петроград отвезти? — сестра легкомысленно пожала плечами. — У богатых свои причуды. Как наш Максим Сергеевич говорит, платят хорошо и по времени, а солдат спит — служба идёт.

— Не забывай писать, оттуда же должна почта ходить! — попросила Анна. — И телеграмму отбей, как только доберёшься.

— Слушаю и повинуюсь! — рассмеялась Ольга. — Каждый день не обещаю, но там как будто совсем недалеко от Севастополя и не вовсе уж глушь, думаю, весточку отправить выйдет. Натан, ты ведь поможешь мне собрать вещи? Там обещают жизнь в палаточном городке, а я представления не имею, что там может понадобиться!

— Разумеется, помогу. Но я не думаю, что там будет уж слишком дико, — заверил Титов. — Если Гурьев даже причальную вышку построил, то и лагерь будет со всем необходимым, нынче масса удобных вещей придумана, способных облегчить жизнь. Когда вы отправляетесь?

— Во вторник вроде бы, одиннадцатого, так что времени достаточно.

— Чудесно, сегодня и займёмся, как раз у меня выходной.

Глава 1. Один ум хорошо, а два — лучше

Ένα μυαλό καλό, αλλά δύο καλύτερα

(Пословица)

2 сентября 1923 года, Петроград

Филипп никогда не любил оперу. Наследник старого графского рода получил разностороннее образование, к искусствам его тоже приучали, но коли от рождения не досталось ни музыкального слуха, ни чутья, ни малой толики таланта, впрок наука не пойдёт. При большом желании можно было бы добиться приличного результата, тем более упорства Гурьеву хватало с лихвой, вот только и любви к музыке он особой не питал. То ли дело театр! Постановки, в которых люди почти волшебным образом перевоплощались в других людей, да ещё каждый раз новых, зачаровывали его с детства, с того маленького домашнего театра, который держала матушка в родовом гнезде и в постановках которого сама не гнушалась участвовать.

Однако человек, увы, далеко не всегда делает то, что ему по нраву, даже если он богат и знатен. Помимо множества семейных дел, отец оставил Филиппу и фамильное чувство ответственности, поэтому к обязанностям своим молодой граф относился с похвальной старательностью. Он сумел совершить невозможное, научившись совмещать продиктованные титулом и владениями обязательства с любимым делом, но на большее рассчитывать не приходилось.

Сегодняшняя премьера была данью светским повинностям: как бы ни чурался их Гурьев, но всё же долг велел порой являться в обществе. Театр почтил своим присутствием Государь с семейством, и хотя приглашения в императорскую ложу Филипп, к собственному облегчению, не получал, от посещения его это не освобождало, тем более что у Гурьевых имелась своя ложа. Покойная графиня, в отличие от сына, обожала музыку, и при её жизни та пустовала нечасто.

С этим визитом в театр Филиппа примиряли два обстоятельства. Давали «Царя Эдипа» Стравинского1, а самой большой страстью Гурьева была история, и больше всего прочего — история Древней Греции. Трагедию Софокла он знал прекрасно, любил, как и многие другие античные произведения, и на такой основе мог вытерпеть даже ненавистный жанр. Тем более поставили красиво, с большим размахом, а что он порой досадливо морщился на самых впечатляющих ариях — так в сумраке зала всё равно не видно.

А ещё в кои-то веки Гурьев по доброй воле пришёл в театр для того, для чего являлось сюда большинство знатных бездельников: встретиться и поговорить с нужными людьми. Человеком, совершенно определённым, которого Филипп пригласил в свою ложу — и с трудом дотерпел до перерыва. Он надеялся поговорить до начала, но гость едва не опоздал, пришлось дожидаться антракта.

Наверное, куда разумнее было бы встретиться с этим человеком тайком, но подобных свиданий Гурьев никогда не устраивал и боялся опростоволоситься, а пригласи к себе — кривотолков не оберёшься. Весь свет прекрасно знал, что граф-чудак не жалует гостей и никого не зовёт, и показалось куда более благоразумным встретиться на нейтральной территории. Конечно, здесь они тоже на виду, но подобная обстановка всё равно показалась более правильной и привлекающей меньше внимания.

— Филипп Осипович, поделитесь уже, что вас так тревожит? — заговорил гость, когда занавес опустился, зажёгся свет, и великолепный зал Мариинского театра наполнился оживлённым гулом голосов.

Конечно, нервозность Гурьева он заметил. Шуховской Александр Александрович не просто так занял пост начальника столичной сыскной полиции, проницательности и наблюдательности ему было не занимать. Почему и обратиться Филипп решил именно к нему, не надеясь на собственные силы.

— Это было заметно? — смутился граф.

— Вы дырку в них скоро протрёте! — Александр с выразительной насмешкой взглянул на очки, которые Гурьев нервически протирал платком. Наверное, уже сотый раз за время представления.

Филипп пробормотал под нос что-то невнятное, извинился, попытался надеть очки и едва не ткнул себя дужкой в глаз, опять извинился...

— С вашего разрешения, господа, отлучусь припудрить носик, — понятливо улыбнулась супруга полицмейстера.

Мужчины немедленно поднялись с мест, причём Филипп выронил очки. Пока поднимал, Шуховской открыл для супруги дверь.Агата Германовна бросила на молодого графа сочувственный взгляд, коснулась руки мужа и просительно улыбнулась. Женаты они были уж больше тридцати лет, так что прекрасно понимали друг друга без слов. Впрочем, даже без напоминаний супруги Александр Александрович был настроен помочь Гурьеву — если это в его силах.

— Мне весьма неловко, но, боюсь… — начал Филипп через минуту, когда оба вернулись в кресла, а очки заняли своё место на графском носу.

Однако договорить вновь не удалось. После короткого торопливого стука дверь в ложу распахнулась, являя незваного гостя. Рослый, солидный господин лет пятидесяти, с лоснящимися усами и в безупречно сидящем смокинге, распахнул объятия, явно приглашая графа в них упасть, словно старого друга.

— Филипп Осипович, дорогой, как давно вас не было видно! Всё в делах? — голос у гостя был под стать наружности — сильный, звучный, словно в ложу явился не зритель и титулованный дворянин, а один из певцов.

— Здравствуйте, Сергей Борисович, — кисло отозвался Гурьев. Будто бы по рассеянности не вышел из-за кресла, протянул руку для приветствия через спинку — а гость и виду не подал. Будто так и надо, схватил ладонь обеими руками, энергично потряс. — Познакомьтесь, его сиятельство князь Коркодинов Сергей Борисович, а это добрый друг моего отца, Александр Александрович…

Худощавый, немного сутулый, он был на целую пядь выше немаленького князя, но тем превосходство и ограничивалось. Филипп выглядел рядом с гостем бедным родственником. Он и так не отличался красотой и статью, а благородный вечерний наряд, кажется, ещё больше уродовал беднягу. Мало было пошить смокинг у хорошего портного и правильно посадить, его ещё и носить надо было уметь! Увы, с этим у него обстояло ещё хуже, чем с музыкой.

— Ну что вы, без титулов! Очень приятно познакомиться, сударь. — Коркодинов с той же энергией потряс руку Шуховского, без приглашения уселся в кресло. — Говорят, вас можно поздравить, Филипп Осипович?

— Мой день ангела в марте, а в остальном — не представляю, о чём вы. Никто до вас с поздравлениями не спешил, верно, и незачем.

Шуховской за разыгрывающимся представлением наблюдал с куда большим интересом, нежели за оперой. Эта, уже знакомая, перемена в Гурьеве, всегда его восхищала. Только что искренне мялся, а вдруг — откуда что берётся! — и решительность, и чувство собственного достоинства, даже ирония. И уже легко поверить, что этот человек успешно управляет заводами и верфями. Неловкий в личном, когда доходило до истории или денег, Филипп проявлял поразительную твёрдость.

— Вы, как всегда, сама скромность, — рассмеялся шумный князь. — А как же блестящие уникальные находки?

— Находки? — недоуменно нахмурился Филипп.

— Ваши раскопки в Таврии нынче, говорят, особенно удачны, — пояснил Коркодинов наконец понятно. — Будто бы полны сенсациями.

— Ах, вы об этом… — Гурьев натянуто улыбнулся, но ответил обстоятельно: — Пока трудно говорить определённо, но да, такой старый город — нечто феноменальное по своей природе. Уже доподлинно можно утверждать, что поселение беспрерывно обиталось ещё с греческих времён. Существует также немалая вероятность, что там жили и скифы, и даже тавры. В старинных перекопах находятся следы, которые позволяют судить…

— И наверняка масса ценностей, да? — прервал князь, лучась дружелюбием.

— В этом нам тоже чрезвычайно повезло. Например, недавно удалось отыскать великолепный пифос, абсолютно целый, и даже аккуратно извлечь его из земли. Надеюсь, получится и до Петрограда довезти в сохранности.

— Это восхитительно! — воодушевлённо поддержал Коркодинов. — Мне бы очень хотелось помочь вам в этом благом деле.

— Что вы имеете в виду? — осёкся Гурьев и снова поправил очки.

— Всё просто, я бы хотел поддержать денежным вложением ваши раскопки. Прекрасно знаю, насколько сложное и дорогостоящее это дело, а вы и так много жертвуете на благо науки, — с благодушной улыбкой пояснил князь. — Насколько я понимаю, раскопки эти — очень надолго, город большой и старый, к чему вам одному тянуть лямку?

— Не стоит беспокойства, уверяю, — спокойно и твёрдо отказался Гурьев. — Когда брался за это дело, я понимал, что оно весьма небыстрое.

— Но можно ведь сократить время! Больше денег, больше людей…

— Больше вопросов, как их разместить, куда вывозить отработанный грунт, где взять достаточно знающих и опытных специалистов, — решительно возразил Филипп. — Нет, боюсь, Сергей Борисович, это утопия. Благодарю за ваше щедрое предложение, но вынужден его отклонить. Но если вы непременно желаете заняться археологическими раскопками, то я могу посоветовать вам обратиться в Русское археологическое общество. Профессор Кондаков, его председатель, человек огромного опыта и знания, он непременно найдёт на что употребить ваши щедрые пожертвования!

— Но, говорят, на раскопках какие-то неприятности, — вкрадчиво продолжил он.

— Уверяю, ничего серьёзного, — отмахнулся Гурьев. — Подобные сложности сопутствуют любому начинанию.

Казалось, наседать Коркодинов собирался до конца спектакля, но со вторым звонком всё же ушёл несолоно хлебавши, едва не столкнувшись в дверях с Шуховской. Ему достало воспитания поклониться даме и вежливо пропустить её, пожелав получить удовольствие от музыки.

— Простите, Александр Александрович. Я не ожидал, что он явится… — покаялся Гурьев.

— Совершенно точно вашей вины в этом нет. Да и знакомство это показалось мне… занятным. Но всё же, полагаю, нам действительно требуется поговорить.

Александр с большим интересом понаблюдал за попытками незваного гостя втянуть графа в какую-то авантюру. В предмете он не понимал совершенно, но зато наловчился разбираться в людях и чуял в этом князе мошенника. Наверное, в самом деле князя, но оттого не меньшего афериста. Гурьев отбился весьма решительно и стойко, но само этакое явление наталкивало на интересные предположения, зачем бы графу понадобилась встреча с полицмейстером. Упоминание проблем на раскопках тоже заставило навострить уши — уж не по этому ли поводу Александра пригласили в театр?

— Я не помешаю? — встревожилась Шуховская.

— Никаких секретов и ужасов, — слабо улыбнулся граф. — Мне нужен только совет и, быть может, незначительная помощь. Иронично, что всё это напрямую связано с визитом Коркодинова. Видите ли, сейчас в Таврии…

Упоминания о небольшом греческом городе Парфенополисе — или большой усадьбе, тут мнения разнились, — затерянном в горах к северо-востоку от Херсонеса, встречались ещё у Страбона, Плутарха и Плиния. Примечателен он был тем, что место это считалось священным со времён древних тавров. Согласно свидетельствам античных историков, дикари полагали, что именно туда снизошла их великая богиня Дева, которую греки называли Орсилохой. Там она спала на каменном ложе, там благословила безжизненную до её появления землю. Когда богиня покинула полюбившуюся скалу, она оставила людям чудодейственный родник, дававший жизнь всему полуострову.

Большинство исследователей полагали это место мифическим, но Гурьеву легенда не давала покоя, он упорно, как умел, копал. Упоминания благословенного города-храма нашлись у множества других авторов начиная с времён расцвета Херсонеса. О нём писали арабы и генуэзцы, даже татары чтили поселение «в ладонях Аллаха над Кара-яйлой», утверждая, что много лет назад там жил один благочестивый и мудрый ходжа, и спорили за него с местными греками — но ни разу не дошло до кровопролития, как это ни странно. Со временем, впрочем, в окрестностях остались только несколько татарских деревень, греки перебрались ближе к морю.

По словам жителей этих деревень, «ещё их деды помнили, когда в том городе жили люди», а опустел он в прошлом веке, во время Крымской войны. Гурьев собрал разрозненные и противоречивые сведения и предположил, что все они повествуют об одном и том же месте.

Рассказ прервал третий звонок, и Шуховской, заинтригованный, вполголоса обратился к супруге, коснувшись её локтя:

— Агата, дорогая, боюсь, мы вынуждены на некоторое время оставить вас, чтобы не мешать наслаждаться музыкой.

— Ступайте, я справлюсь с этой тяжёлой повинностью в одиночестве, — она с улыбкой накрыла его ладонь своей.

Сейчас коридоры театра выглядели странно. Звуки музыки доносились сквозь двери, но причудливо искажались. Отдельные ноты и инструменты звучали пронзительно и ярко, другие — совершенно гасли, а от третьих, казалось, подрагивал пол под ногами.

В буфете в это время тоже было не так людно, как в антракте, но хватало тех, кто предпочитал слушать оперу в тёплой компании за бокалом. За одним столиком несколько мужчин что-то оживлённо обсуждали под коньяк, порой взрываясь хохотом — но немедленно смущённо понижая голоса. Полуотгороженная шпалерой, увитой комнатным плющом, ворковала у окна влюблённая пара. Юная барышня наверняка сбежала от сопровождения — и ни о чём не жалела.

Гурьев взял себе крепкий кофе и тарелочку маленьких пирожных — когда волновался, его всегда тянуло на сладкое, — а его собеседник ограничился китайским чаем, который оказался весьма недурным.

— Продолжайте, Филип Осипович, вы остановились на поисках.

Гурьев мысль не потерял и без напоминания, поэтому заговорил уверенно.

На выяснение всех деталей и поиски места, которое могло оказаться легендарным городом, включая археологическую разведку, ушло несколько лет. Филиппа бы воля, он бы сам скакал по горам и опрашивал чабанов да стариков в деревнях, но подобного он себе позволить не мог. Сказать кому, что Гурьев устроил верфь в Севастополе лишь с тем, чтобы чаще бывать в Таврии, — поднимут на смех.

Впрочем, граф обладал своеобразной репутацией, и общество могло принять на веру любое самое безумное объяснение самого невероятного его поступка. Никто даже не удивится, только светские острословы придумают ещё несколько нелепых прозвищ. «Чудак» и «книжный червь» из них были самыми заурядными, но прилипчивыми, а краткоживущие Филипп и считать не пытался, не то что запоминать. Разве что некоторые особенно затейливые вроде Кощея, Мидаса и — блеснул же кто-то остроумием! — князя Мышкина.

В прошлом году Гурьев сумел определиться с местом и взялся за раскопки, благо крымская погода позволяла не бросать их почти весь год. Предполагаемый Парфенополис — Филипп предпочитал использовать это название не только из любви к греческой истории, но и как самое раннее по упоминанию в источниках, — находился в горах, но невысоко, снег там не выпадал, и, хотя зимой было достаточно холодно и ветрено, раскопкам это не мешало.

Всё это, конечно, дело не быстрое. Оценить масштабы, привезти и устроить всё нужное, понять, как и куда сваливать отработанную землю, где разместить лагерь, сколько необходимо человек. Потом снять стерильные напластования…

— Простите, что снять? — опешил Шуховской.

— Прошу прощения, это терминология, — граф смешался. — Бесплодная почва… То есть, извините, грунт, в котором нет следов человеческой жизнедеятельности. Ветер заносит песком и прочим мусором останки жилья, и порой это весьма быстрый процесс.

— Спасибо, продолжайте.

Всё шло спокойно, в соответствии с планом. За основу Гурьев взял квадратно-послойный метод раскопок, совсем недавно разработанный профессором Фармаковским во время масштабных работ в Ольвии: мощный и сплошной культурный слой, почти без стерильных напластований…

— Филипп Осипович, умоляю, давайте к делу! — перебил его Шуховской. — Я бы с радостью выслушал лекцию о том, чем этот метод отличается от всех прочих — если вы, конечно, найдёте нужным их перечислить, — но не думаю, что вам требовалось моё участие именно в этом.

— Простите! — снова смутился Гурьев. — Я непозволительно увлекаюсь, когда говорю о таких вещах...

При раскопках очень быстро стало понятно, что Гурьев нашёл именно то, что искал: свой Парфенополис. В самых поздних, уже татарских постройках в изобилии использовались камни, обработанные ещё греками и пережившие тысячелетия. Да, такие перестройки и многочисленные перекопы…

Здесь Гурьев запнулся и сам пояснил, что имеются в виду позднейшие нарушения исторических отложений при новых постройках, пару секунд помолчал, собираясь с мыслями, и наконец перешёл к делу.

Поначалу открытие представляло собой по большей части историческую ценность, и археологи работали спокойно. Но пару месяцев назад на краю поселения отыскали остатки греческого здания, на котором не было следов позднейших построек, и, очевидно, сохранность этой конструкции по мере сил старались поддерживать до последнего. Его не нашли сразу из-за небольшого оползня, накрывшего развалины.

Как только принялись раскапывать это строение, между собой единодушно определив его как храм, на экспедицию посыпались неприятности.

— Какого рода? — подобрался Шуховской.

— Поначалу всё выглядело как случайности. На раскопках жизнь, сами понимаете, без удобств, разное случается. Ну отравился кто-то…

— Отравился? — собеседник озадачился.

— О, нет, не в том смысле! — поспешил заверить Гурьев. — Не насмерть, обыкновенное пищевое отравление несвежими продуктами. Летом по тамошней жаре — обычное дело. Или кто-то пошёл ночью по нужде, оступился, упал и расшиб голову о камни — не смертельно, но весьма досадно. Подобные случайности неизбежны, но — ей-богу, не в таких же количествах! Всё одно к одному. И продукты оказываются испорчены, и ящики вдруг проваливаются, когда их перетаскивают...

— И вы пришли к логическому выводу, что раскопкам кто-то вредит, — кивнул Шуховской.

— Иначе придётся поверить в проклятие и происки шайтана, — развёл руками граф. — Мало не до бунта дошло, рабочие обеспокоены.

— Неужели нельзя выяснить, кто подобным занимается в таком тесном сообществе? — озадачился Шуховской.

— Не столь уж оно тесное, — возразил Филипп, — в лагере постоянно проживает почти сорок человек плюс местные. Конечно, ответственные работы выполняют опытные землекопы, но кое для чего и в окрестных деревнях приходится нанимать людей. Все свои — достойные люди, на которых я готов положиться в деле, но…

— Но чужая душа — потёмки, — кивнул Шуховской. — И чего вы хотите от меня? Соглашусь, на случайности это всё мало похоже, но вы ведь не ради подтверждения своих догадок ко мне обратились?

— Мне нужна помощь. — Гурьев опустил взгляд и вновь принялся протирать очки. — Я смел надеяться, что вы самолично возьмётесь за это дело, но понимаю, что при вашем чине не с руки отвлекаться на подобные мелочи... Может, вы хотя бы посоветуете подходящего человека? Кого-то, кто отошёл от дел, но способен заинтересоваться и разобраться? Разумеется, я оплачу беспокойство!

— Я подумаю, — пообещал Александр Александрович, — а пока расскажите, кому может быть выгодно прекращение ваших работ?

— Ума не приложу! — Филипп всплеснул руками, едва не опрокинув чашку, благо она была почти пустой, с остатками кофейной гущи. — Это просто старый город. Да, с точки зрения истории и науки это бесценный, уникальный памятник: город, который был обитаем со времён тавров, притом непрерывно, и оставлен совсем недавно. Но, кроме историков, это никому попросту не интересно! Если там и попадается что-то из ценных вещей, то это отдельные мелочи. Посчастливилось отыскать клад с монетами трёхвековой давности, ну выкрасть этот клад — может быть, но зачем экспедиции-то вредить?!

— А Крокодилов?

— Каких крокодилов? — опешил Гурьев настолько искренне, что Александру Александровичу стало неловко за недостойное мальчишество.

— Простите, я имел в виду Коркодинова, который явился в ложу, — пояснил он с лёгким смущением. — Князь чрезвычайно заинтересован в плодах раскопок. Как думаете, он мог подобным образом попытаться добиться вашей сговорчивости?

Филипп уставился на собеседника в глубочайшем недоумении: такой вариант явно не приходил ему в голову.

— Простите, — наконец собрался с мыслями он, — но я не знаю, что ответить. Это весьма глупый способ меня запугать, и я-то знаю, что такие препоны ничего не изменят, но это знаю я. А с Коркодиновым мы знакомы шапочно и, признаться… Не имею представления, что именно обо мне болтают в его окружении.

— А он к вам прежде обращался с тем же вопросом? Или с похожими?

— Затрудняюсь ответить, — развёл руками Гурьев. — Может быть, и обращался, да я значения не придал. Теперь уже не вспомню…

— А кто он вообще такой? Что из себя представляет?

— Фабрикант, коллекционер. Владеет большим кирпичным заводом, и кирпичи у него весьма приличного качества. — Шапочное знакомство или нет, а представление о князе он имел внятное и цельное. — Собирает произведения античности, у него есть несколько подлинных греческих скульптур.

— А каким образом он составляет свою коллекцию?

— Слухи ходят разные, но они обо всех ходят! То, что я знаю, было приобретено законным образом, — нахмурился Филипп. — Впрочем, и полного его собрания я лично никогда не видел и не могу судить, насколько оно богатое и честное, так что ручаться я бы не стал. Полагаете, он может быть нечист на руку и таким образом попытаться урвать часть находок?

— Не обязательно Коркодинов, но кто-то подобный, — не стал возводить напраслину Шуховской. — Не думаю, что он один такой, а коллекционеры нередко готовы на невероятные низости ради обладания вожделенным экземпляром. Кого вы знаете из нечистых на руку любителей истории?

Чем больше Шуховской выспрашивал, тем яснее понимал: граф в этой истории не помощник. Он сделал самое благоразумное, что мог в сложившихся обстоятельствах: частным порядком обратился за помощью к сыщику. Официально жаловаться полиции смысла не было — на что! Ну творятся странности на раскопках, никто ведь не пострадал, и ещё неизвестно, был ли там какой-то умысел или правда череда совпадений.

Отмахнутся, и сложно их за это осуждать. Слишком много свершившихся преступлений и трудных дел, чтобы отвлекаться на что-то эфемерное. Вот только чутьё старого сыщика поддерживало Гурьева: всё это дурно пахло. Но чем именно?

В раскопках и древностях Александр Александрович понимал только то, что в определённых кругах за эти приветы из древних могил готовы платить баснословные деньги. Гурьев, конечно, заявлял, что все находки имеют только научную ценность, но он вообще редко задумывался о денежном эквиваленте вещей, которыми дорожил. Шуховской знал его не очень хорошо, но это наблюдение сделать успел.

Отвечая на вопросы полицмейстера, Филипп объяснил, что сам не может проводить на раскопках столько времени, сколько хотелось бы: дела требовали присутствия и в других местах. Принимая во внимание эти обстоятельства, начальником экспедиции он поставил своего доброго друга и товарища по учёбе, Андрея Михайловича Смирнова, и тот прекрасно справлялся.

— А что он собой представляет, этот Смирнов? — заинтересовался Шуховской.

— Великолепный знаток истории и археологических методов, если я могу кому-то доверять полностью — то только ему, — убеждённо заверил Гурьев. — Он не меньше моего обеспокоен происходящим. Если вы думаете, что Андрей может быть причастен к этим событиям, то совершенно напрасно. Он первый настаивал на том, чтобы я отыскал толкового человека во всём разобраться, и кое-какую охрану я собираюсь устроить по его же настоянию.

Александра подобная горячность не убедила, а только возбудила подозрения, которые он, однако, озвучивать не стал.

— И какая ему выгода во всей этой деятельности? Кроме денег, которые вы наверняка платите.

— Вы напрасно за него ухватились, — нахмурился Гурьев. — Андрей — начальник экспедиции, по нашему договору именно его имя будет стоять на всех публикациях, которые увидят свет по результатам раскопок. Всё равно это в куда большей степени его работа, а у меня банально недостаточно времени на серьёзные исследования.

— И тем не менее честь открытия древнего города принадлежит именно вам, — возразил Александр спокойно. — Впрочем, я не утверждаю, что это дело его рук, не сердитесь, но он выходит наиболее осведомлённым в творящемся на раскопках лицом, не так ли?

— Наверное, — нехотя признал Гурьев.

— Вы упомянули охрану…

— Ничего серьёзного, просто пара человек с военным опытом, — заверил Филипп. — Из охраны верфи здесь, и кое-кто из севастопольцев уже там, на месте. Лагерь, конечно, никто не станет оцеплять, бессмысленно, а вот посторожить склад с находками стоит, просто на всякий случай.

— Да уж, толку с той охраны, — задумчиво проговорил Шуховской.

— А вы полагаете, она может понадобиться? По-настоящему? — встревожился граф.

— Если вы поедете, то — да. Вообще я бы настоятельно не рекомендовал вам отправляться туда лично. Послать сыщика разбираться — отличная идея, а вот вам бы не стоило так рисковать.

— Рисковать? — Гурьев растерялся. — Чем рисковать?

— Своей жизнью, — спокойно пояснил Александр. — Вам не приходило в голову, что единственный разумный мотив подобных действий — это выманить на раскопки лично вас? Этого мало для полноценного саботажа, но вполне достаточно, чтобы вызвать ваше беспокойство и вынудить мчаться на место, спешно разделавшись со всем насущным. Что вы, собственно, и намерены предпринять.

— Но я не могу не ехать! — Гурьев поднял на собеседника почти испуганный взгляд. — Да и позвольте, ради чего меня убивать?!

— Вы меня поражаете, — укоризненно шевельнул густыми усами Шуховской. — При вашем состоянии вы ещё задаётесь подобным вопросом?

— Ах да, вы же не в курсе! — опомнился Филипп. — Вскоре после… принятия титула я немедленно составил завещание. Внезапная гибель отца… — он запнулся, вздохнул, но продолжил. — Отец был крепким человеком и должен был прожить ещё долго, ну да вы знаете лучше меня. Но он погиб. Меня это тогда настолько впечатлило, что я поспешил оставить последнюю волю, как только во всём разобрался. Так вот, за вычетом скромного содержания, причитающегося дядюшке, и пенсии слугам, все капиталы и производства отойдут государству, а всё прочее — музеям. Русскому, многое — Херсонесскому и кое-каким другим.

— У вас есть дядя? — настала очередь Шуховского удивляться.

— Да, брат отца, дядя Ефим. Он живёт в небольшой усадьбе в Таврии, подле Фороса. И вот его точно не в чем подозревать! — поспешил заверить граф. — Ефим Дмитриевич ни в коем случае не заинтересован в моей смерти. Вы просто не имели удовольствия с ним познакомиться! Более тихого человека, полностью довольного своим бытом — и способного довольствоваться малым, — вы в мире не встретите!

— Не горячитесь, Филипп Осипович, — мягко урезонил его Шуховской. — Я никого ни в чём не обвиняю.

Хотя данная дяде характеристика тоже возбуждала подозрения. «Довольствоваться малым» плохо сочеталось с жизнью в усадьбе, да и… Знавал Александр таких вот скромных родственников, всем довольных. А потом убийства расследовал. Постоянное же проживание этого «безобидного» дяди неподалёку от места раскопок превращало его в одного из первых подозреваемых, несмотря ни на завещание, ни на почтенный возраст.

— Я понимаю, но это даже звучит безумно! Само упоминание дяди в связи с этими происшествиями и тем более — боже упаси! — попыткой моего убийства.

— И тем не менее, если вы обращаетесь к доктору, вы намереваетесь следовать предписанному лечению, не так ли? — продолжил Шуховской строго. — Кто бы ни пытался во всём этом разобраться, он станет задавать неудобные вопросы — иначе грош ему цена как сыщику.

— Простите. Вы правы. — Гурьев снова принялся натирать очки, с тоской поглядывая на незаметно опустевшее блюдечко. Пирожные были хороши, но для такого разговора их оказалось катастрофически недостаточно.

Филипп рассчитывал разоблачить хулигана, а не искать человека, планирующего покушение на его жизнь. Мысль о том, что на самом деле его собираются убить, отказывалась помещаться в голове, но всё же не настолько Гурьев был не от мира сего, чтобы вслух отрицать возможность подобного и уверять, что все люди — братья, добрые и любящие. Филипп знал историю, а история знала много смертей и предательств гораздо более трагических и безжалостных.

Да, это всего лишь догадка, но Шуховской озвучивал её так решительно! Опыта у полицмейстера достаточно, наверняка понимал, о чём говорил, и, если даже это неправда, обратить внимание на возможных недоброжелателей действительно необходимо.

Но убить его?! Господи, да кому такое вообще в голову могло прийти!

— Когда вы намерены отправиться туда? И, главное, как? Путь неблизкий!

— О, об этом не беспокойтесь, я возьму дирижабль, — пояснил Гурьев. — По горным тропкам не больно-то наскачешься, какие-то объёмные экспонаты не вывезешь, а хочется их сохранить.

— Погодите, но вы же говорили, что раскопки в горах?

— Это ведь не Большой Кавказский хребет, — улыбнулся Филипп. — Поблизости нашлось подходящее плато, там возвели временную вышку — как раз для небольшого дирижабля. Капитан Дедушкин — человек бывалый, опыт посадок в сложных условиях имеется.

— Это не тот ли Дедушкин, который, собственно, пересёк Большой Кавказский хребет и фотографировал Эльбрус? — сообразил Шуховской, где слышал эту фамилию. — Пару лет назад было много шуму в газетах.

— Именно. Сейчас, впрочем, как он сказал, гонка за рекордами утомила, поэтому идею немного отдохнуть в Таврии в самое прекрасное время года Максим Сергеевич воспринял с воодушевлением. Команда, конечно, совсем другая и аппарат — обычная рабочая лошадка, но он за них ручался.

— Как вы вообще его уговорили?

— А отчего это должно было представлять сложность? — озадачился Гурьев.

— Говорят, характер у него весьма резкий.

— Кто говорит? Журналисты или другие бездельники, которые относятся к талантливому авиатору словно к паяцу в цирке? — уточнил Филипп с иронией, каждый раз в его случае весьма неожиданной: даже на хорошо знакомых людей он обычно производил впечатление человека простоватого и бесхитростного. — Максим Сергеевич о них тоже весьма нелестного мнения, которым поделился вскоре после знакомства. Я честно изложил обстоятельства, Дедушкин ознакомился с картами места и чертежами вышки и заинтересовался.

— Вы весьма основательно подошли к подбору персонала, — задумчиво покачал головой Александр. — Когда планируется отбытие?

— Одиннадцатого числа, как раз должны всё снарядить.

— Хорошо, я к тому времени подыщу вам кого-нибудь, достойного доверия, — с сомнением пообещал Шуховской.

— Я бы, конечно, предпочёл, чтобы вы сами сумели выбраться, но — всё понимаю и буду благодарен за любое решение, — сказал Гурьев.

— В таком случае вернёмся в зал. Кое-что мы ещё успеем услышать.

Филипп предпочёл бы прямо сейчас уехать из театра, но это было бы невежливо — и по отношению к артистам, которые рассчитывали на более тёплый приём публики и не виноваты в нелюбви графа к высокому искусству, и к приглашённой чете Шуховских.

После разговора он, впрочем, пребывал в настолько расстроенных чувствах, что не обращал ни малейшего внимания на происходящее на сцене, и громкая музыка не беспокоила.

Верить в то, что его желает убить кто-то из отлично знакомых людей, не хотелось, и Филипп мысленно пытался спорить с полицмейстером, подбирая возражения. Увы, неприятная версия выглядела до отвращения логичной. Единственный вменяемый аргумент против предположений сыщика сводился к тому, что Филипп в любом случае отправился бы на раскопки лично, не сейчас — так через несколько недель, однако даже ему самому это возражение казалось слабоватым, так что и озвучивать не стал. Ему не хватало ни опыта, ни знания людей, чтобы выдвинуть другое, более приглядное объяснение происходящего.

Сорвать раскопки? Для этого как-то мелко. Выкрасть что-то под шумок? Тогда тем более глупо устраивать катавасию. А просто сотворить гадость и испортить настроение… Ну в самом деле, как можно всерьёз рассматривать подобное предположение?!

Оставалось надеяться, что Шуховской подберёт сыщика, на которого можно положиться, и расследование найдёт какую-то простую и не такую волнующую причину происходящего.

Полицмейстер тоже слушал остаток представления весьма рассеянно, хотя и питал к опере куда больше симпатии, чем граф. Рассказанные обстоятельства дела не отпускали, и происходящее совершенно ему не нравилось — той неоднозначностью, найти которой другое объяснение так стремился Гурьев. Если с самого начала происходит что-то странное и по первому впечатлению бесцельное — жди большой беды.

Не понравилось ему и явление Крокодилова, то есть, конечно, Коркодинова — дал же Бог фамилию! Хоть Александр и видел князя всего несколько минут, но первое впечатление составить успел. Не в пользу нового знакомца. Возможно, он всегда так самоуверен и напорист, но всё равно не отпускало ощущение, что о раскопках он знает куда больше, чем положено случайному обывателю и даже обывателю, интересующемуся предметом.

Определённо, он следил за раскопками Гурьева намеренно, и уж точно не из простого любопытства. Насколько был нечист на руку и на какие меры готов ради своей цели — об этом судить Шуховской не брался, но привычно подозревал худшее. Стоило выяснить о князе побольше, равно как и о Ефиме Гурьеве, о чьём существовании Александр до сих пор не догадывался, и об археологе Смирнове — тоже. Да и экстравагантное завещание Гурьева стоило бы проверить, насколько оно достоверно и есть ли у кого-нибудь возможность его успешно оспорить.

Стоило расспросить графа и о других родственниках, но — не сейчас, пусть для начала свыкнется с несовершенством мира и примет возможность готовящегося покушения. Хотелось верить, что здравомыслие не изменит Гурьеву в этих обстоятельствах и он не начнёт сопротивляться очевидному и отказываться следовать советам сыщика.

Кое в чём, конечно, он уже упёрся, а именно в желании всё же отправиться в Таврию, но тут Шуховской и не настаивал. Не потому, что вошёл в положение увлечённого археологией графа. Если кто-то действительно вознамерился его убить, то отсутствие Гурьева на раскопках едва ли переубедит злодея и заставит отказаться от планов. Сейчас хотя бы понятно место, и народу там не так уж много, все знакомые, чужое лицо мигом заметят. Да и подозрения имеются, поэтому есть надежда предотвратить трагедию. Если же граф не полетит, злодей затаится, и Бог знает, когда и как нанесёт удар! Всего не предусмотришь, а если задаться целью — убить можно кого угодно, как бы его ни охраняли.

Хорошо, что Филипп Осипович обратился к нему заранее, можно успеть навести справки, а там уже решать, как поступить и кого отправить в Таврию.

1В действительности премьера оперы в театральном исполнении состоялась только в 1928 году в Вене, однако в отсутствие революции и при несколько ином ходе Великой войны она вполне могла бы появиться на свет раньше.

Глава 2. Покажи мне своего друга, и я скажу тебе, кто ты

Δείξε μου το φίλο σου να σου πω ποιος είσαι

Ευριπίδης (Еврипид, драматург)

11 сентября 1923 года, Петроград

Столичный воздушный порт построили на Пулковских высотах подле одноимённого села, достаточно близко к Петрограду, но и достаточно далеко, чтобы могучие цеппелины дальнего следования не мешали городу, а город — не мешал им маневрировать во время причаливания. Прежняя вечно разбитая дорога ещё до войны сменилась отличным шоссе, по которому потянулись вперемешку грузовики и ломовые извозчики. Последних с каждым годом становилось всё меньше: и двигались они медленнее, и тащили меньше. К тому же лошади пугались дирижаблей, да и их хозяева до сих пор тревожно крестились, поглядывая на небесных великанов. Зато толстые блестящие жуки с дощато-полосатыми крылышками кузовов, каковыми сверху казались машины, исправно сновали по дороге в обоих направлениях. Неприхотливые, современные, по-своему даже красивые…

Нынешний граф Гурьев не был таким же поклонником и идеалистом прогресса, как его отец, мечтавший о том, что техника сделает людей счастливее и оттого — лучше. Однако не был Филипп и замшелым пнём, погрязшим в древних книгах и черепках, каковым его рисовали некоторые недалёкие светские болтуны. Он считал глупым цепляться за вещи, явственно отжившие своё, и достижения науки и техники не отрицал, даже умел водить автомобиль. Но… Лошадей всё же любил больше.

Пулковский воздушный порт Гурьев знал отлично. Приходилось часто путешествовать — и по империи, и за границу, да и некоторые ценные грузы нелишне было встретить самому, притом совсем не обязательно связанные с археологической страстью. Иной современный станок, привезённый откуда-нибудь из Германии, при своём внушительном весе был не менее хрупким и капризным, чем древняя амфора, и требовал бережного обращения.

Заглядывал Филипп и в местную обсерваторию — из одного только природного любопытства. Астрономией он не увлекался, но с детства не мог найти ответа на вопрос, занимавший не одного его: зачем было строить обсерваторию вблизи Петрограда, небо над которым почти круглый год затянуто облаками?

Логику поступка он, конечно, понял ещё тогда — научная мысль сосредотачивалась возле столицы, зачем далеко ездить, — но принять её не мог до сих пор. Куда ближе и понятнее ему был поступок Мальцова, построившего свою астрофизическую обсерваторию под Симеизом. Вот откуда хорошо наблюдать небо, так это с берегов Таврии! И дело совсем даже не в предвзятости и любви Филиппа к тем местам, а в обыкновенной чистоте неба. Там и ясных ночей куда больше, и коптящих заводов почти нет.

С вышки, откуда сейчас грузили в дирижабль всё необходимое, открывался пасторальный вид на живописную равнину. Вон там тусклый и бледный квадрат скошенного луга, а в другом месте — земля подёрнулась пушком озимых, настолько пронзительно-зелёным, что невольно тянет улыбаться от одного только взгляда. А вон в лесу уже золотится дымка скорой осени.

Внизу ветер казался слабым, а здесь задувал нешуточно, вынуждая надвигать пониже кепку и поднимать воротник плаща. Но всё равно Филипп был искренне благодарен столице за такие проводы: развиднелось, дождь унялся ещё третьего дня, и прозрачный осенний воздух пах приятной прелой горечью. Чудеса всё-таки: листья ещё только начали опадать, а ветер несёт привет из скорого будущего.

— Филипп Осипович, а вы что там стоите? — заметил его капитан, руководивший погрузкой. По сходням как раз затаскивали последний ящик, и Дедушкин окинул орлиным взором площадку — не забыли ли чего.

— Стараюсь не мешаться под ногами, — с улыбкой приблизился Гурьев. — Меня уже как-то отругали, что пассажирам до особого приглашения к трапу даже соваться нельзя. Тем более вылет только через час, больше никого на посадку не приглашали, это я просочился под видом груза…

— Похвальная предусмотрительность, — рассмеялся капитан. — Да теперь уж погрузка кончена, проходите. Не стоять же вам здесь полчаса.

Для своей широкой славы и громкого, зычного голоса, Максим Сергеевич Дедушкин имел удивительно неказистую наружность. Лет ему было около пятидесяти, ростом едва доставал долговязому Гурьеву до плеча. С жидкими усиками, залысинами на висках и затылке, с редкими короткими полуседыми светло-русыми волосами, сложения самого заурядного — худощавый с наметившимся брюшком. Трудно было поверить, что в таком сосуде — встретишь на улице и взглядом не зацепишься — умещается столько силы, воли и мужества. Но стоило немного поговорить, и человек думающий и слышащий не мог не попасть под его обаяние.

Филипп поблагодарил за приглашение, но на трап ступить ещё не успел: навстречу скорым шагом выскочила… барышня.

— Здравствуйте! — кивнула она графу и поспешила оправдать своё появление: — Максим Сергеевич, я, пока время есть, хотела за метеосводками свежими сбегать. Над Смоленском гроза была сильная, узнать бы, куда её сдуло.

— Дело хорошее, — похвалил он. — Знакомьтесь, это…

— Благодарю, мы представлены, — заверил Филипп и неловко склонился поцеловать барышне руку. — Я вас отлично помню, прекрасная Елена!

— Выходит, не отлично, Филипп Осипович, я ведь не Елена, — рассмеялась она.

— О, да, разумеется, я не это имел в виду, — совсем смутился он. — Вы Титова Ольга Ильинична. Простите, это была попытка сделать комплимент. Елена Троянская, прекраснейшая из женщин…

— Ах вот вы о чём! «Илиада», Гомер, а как же, — с облегчением улыбнулась Ольга. — Стыдно признаться, но всё, что я помню сейчас о Трое, это то, что её раскопал Шлиман… Что с вами? — опешила она, потому что графа нешуточно перекосило, словно хлебнул хины.

— Заклинаю, не произносите этого имени! — взмолился Филипп. — Это… Это! Он её не нашёл, он едва её не уничтожил! Вор, подлец и варвар! — С трудом, но он всё-таки справился с гневом. — То, что этот безграмотный бездарь натворил, навсегда войдёт в историю как одна из её трагедий!..

— Простите, — повинилась Ольга. — Я непременно выслушаю, что он там натворил, но сейчас вынуждена вас покинуть, дела служебные…

— Ох, да, простите, не смею дольше отвлекать! — Гурьев поторопился освободить дорогу и проводил раздосадованным взглядом барышню, которая спешила к лестнице, придерживая одной рукой пилотку.

Он никогда не умел очаровывать дам, но сейчас, кажется, провалился с особенным треском. Надо же было не смолчать… «Выразил восхищение, олух!» — печально укорил он себя.

Ольгу Титову Филипп прекрасно помнил — как можно такую забыть! Редкий случай, когда светские болтуны говорили чистую правду: она заслуженно считалась первой красавицей Петрограда, ну или уж точно одной из первых. Блестящие тёмные волосы, лучистые карие глаза, точёные черты лица. А эта улыбка, эта грация… Строгий покрой лётной формы подчёркивал красоту девушки, кажется, лучше любого вечернего туалета.

Ветер дёрнул было её за волосы, но не сумел одолеть тугой пучок, поэтому в отчаянии набросился на подол. Добыча тоже оказалась строптивой и скучной: юбка до середины лодыжки, но из плотной ткани и лишь немного расклёшенная, так что и не задрать при всём желании, хозяйка могла о ней не беспокоиться. Невысокие каблуки звонко и дробно застучали по жестяной лестнице в центре башни.

— Филипп Осипович, идёмте? — посмеиваясь в усы, окликнул его Дедушкин. Конечно, он не мог не заметить, как краснел и бледнел граф при виде Титовой, но не хотелось ещё больше его смущать. — Ольга наш второй штурман, — сказал он, когда Гурьев отмер, пробормотал что-то виноватое и всё-таки ступил на трап. — Весьма толковая барышня.

— Удивительно… — вздохнул Филипп.

— Что толковая? — всё же не сдержался капитан от подначки.

— Нет, что вы! — снова смутился граф. — Неожиданно было встретить её здесь. Не знал, что она служит на дирижабле… Может, стоит передать вниз, что погрузка окончена? — поспешил он сменить тему.

— Не волнуйтесь, все и так видят.

Этот грузовой дирижабль был заметно меньше и проще огромных трансконтинентальных цеппелинов, да и условия на борту предлагал куда более стеснённые. Никаких роскошных покоев и салонов, эффектных обзорных площадок и прогулочных палуб, всё свободное пространство отведено под грузы. У экипажа имелись каюты, но весьма скромные, жили в них по четверо — не считая, конечно, капитана и его помощника, которым полагались отдельные. Пара таких же имелась в запасе для пассажиров, но большинству предстояло спать в тёплом трюме, и первым делом Гурьев пошёл проверить условия, в которых намеревались разместить людей. Оказалось весьма прилично: имелись матрацы и подушки, да и полки, на которых их разложили, неплохо заменяли койки.

Помимо охраны, Филипп решил взять с собой бригаду толковых землекопов из десяти человек. Смирнов писал, что местные отказывались работать, и чем уговаривать суеверных деревенских жителей, проще было сразу договориться с теми, чья твёрдость духа не вызывала сомнений. Конечно, привезти можно было и поближе, хотя бы даже из Севастополя или русских деревень, но Гурьеву оказалось проще отыскать нужных людей в Петрограде.

Познакомили графа и с командой, в которой Титова оказалась не единственной дамой. Компанию ей составляла старший механик-вѣщевик Парфёнова Надежда Васильевна, крупная добродушная женщина, и Солянкова София Николаевна, служившая поваром и то ли в пику, то ли благодаря профессии — худощавая и строгая. Обеим было около пятидесяти, они явно дружили и, как успел Гурьев понять из разговоров, служили вместе уже много лет, даже повоевать довелось. Капитана они тоже знали долго и как будто даже участвовали в том легендарном переходе, но к слову не пришлось, а уточнять детали Гурьев постеснялся.

Дедушкин радушно пригласил графа на экскурсию в рубку, где вовсю шли последние предполётные приготовления. Участвовали в них и Парфёнова, и Титова, и хотя Филипп не упустил случая немного полюбоваться барышней — издалека, не мешаясь под ногами, — но надолго задерживаться не стал. В каюте спокойнее и надёжнее: меньше лишних соблазнов и неуместных мыслей. При красавице он отчаянно робел и чувствовал себя ослом. Спасибо её доброму нраву, дразнить смущённого графа Ольга себе не позволяла, но ему от этого было не намного легче.

***

Про Гурьева болтали всякое. В свете он появлялся крайне редко, и в основном там, куда Ольгу не звали: для попадания в подобное общество требовалось что-то ещё, помимо дворянского происхождения. Огромное состояние, титул или хотя бы обширные связи, а ничем подобным маленькая семья Титовых похвастаться не могла. Все трое были слишком заняты попеременно учёбой и службой, чтобы иметь возможность поддерживать знакомства, благо сейчас карьера строилась не одними только словами покровителей и высших чинов.

Войны — зло, однако именно они от века к веку заставляли страну меняться и перестраиваться. Такова человеческая природа, что без потрясений и вызовов он начинает хиреть, жиреть и терять хватку. Так было всегда и, наверное, будет впредь. Ольга искренне надеялась, что когда-нибудь люди станут иными, станут подлинными христианами не по букве — по духу, однако хватало рассудительности принять, что всё это будет не на её веку.

Крымская война заставила больше внимания обратить на промышленность и сделать её опорой государства наряду с армией и — в противовес дворянству. Она дала импульс упразднить крепостное право: требовались новые, образованные рабочие, законы вынуждали улучшать условия труда, а происхождение с каждым годом значило всё меньше. Сглаживалось социальное напряжение. Но стоило одолеть последствия одной беды — судьба подбрасывала новый вызов. Турки и восстания в Польше, освоение Дальнего Востока и Восточной Сибири…

Великая война была не только великой трагедией, унёсшей невиданное множество жизней, но и столь же великим переломом в общественной жизни. То, что без неё могло затянуться на десятилетия, изменилось за несколько лет.

Ольга во время учёбы не могла не примерять на себя роли прошлых веков и от души радовалась, что родилась во времена куда более просвещённые. Да, учёба давалась тяжело отчасти и благодаря предвзятости некоторых наставников и однокашников, но — не всех. Хватало тех, кто искренне восхищался и поддерживал, и это вдохновляло. Кроме того, кто-то должен был заменять уходящих на фронт мужчин на внутренних рейсах и многих других работах.

Ольге нравились красивые вещи, красивые наряды и танцы, но ещё больше нравилось, что жизнь не крутится возле светских визитов и модных обновок. Это больше не являлось непреложным обязательством, от которого зависело благополучие. Кто-то ещё цеплялся за старые правила, но они уже не могли диктовать свою волю обществу. Для молодой девушки замужество перестало служить единственной целью в жизни, и это не могло не радовать.

Гурьева, который редко появлялся в свете, занятый другими делами, Ольга понимала куда лучше, чем самому ему казалось. Когда капитан сообщил, куда и с кем они отправляются, она постаралась вспомнить, что именно о нём говорили, но всплыли только несусветные глупости и несколько нелестных прозвищ, самым мягким из которых было — чудак. Она даже наружность его умудрилась забыть, отложилось только, что высокий и в очках.

Столкновение на причальной вышке заставило поразиться этому обстоятельству: внешность его была весьма примечательной. Долговязый, нескладный, с узкими ссутуленными плечами, он напоминал неловкого новорождённого жеребёнка. Да даже в лице его — вытянутом, с длинным, когда-то сломанным носом, узким подбородком и широко расставленными глазами за стёклами очков — было что-то от арабской лошади, вот только человеку это «что-то», в отличие от породистого скакуна, обаяния не добавляло.

Впрочем, был он скорее забавным, чем мерзким, надменным или грубым, как живописали некоторые слухи. Слухи не врали только о его фанатичной любви к археологии, ну да они подтвердились ещё раньше, когда полёт только планировался. Не самый страшный порок.

Графа вместе с его раскопками Ольга без труда выбросила из головы в суете последней предполётной подготовки. Навигация в небе в общем попроще морской: в ясную погоду над сушей видны ориентиры, а облака чаще оказываются под брюхом дирижабля, открывая обзору небесные светила. Но везло так, разумеется, не всегда, поэтому компас, хронометр и секстан были в хозяйстве незаменимы.

За сводками она бегала не зря: по последним сведениям, гроза ушла к востоку, открывая самый прямой и удобный путь, так что «Надёжный», как бесхитростно и верно звали дирижабль, должен был одолеть намеченный маршрут к завтрашнему вечеру, а может, и пораньше, как будет с ветрами.

— Что это? — зыркнул на неё Ермаков, первый штурман, когда Ольга сунулась к нему с погодными сводками и предложением о новом курсе. — А, враки… Ну давай поглядим. А ты чего стоишь? Рисуй давай!

Никодим Петрович Ермаков был человеком тяжёлого характера, но огромного опыта и больших знаний, которыми в своей обычной манере достаточно охотно делился, просто не все это замечали. Поступая под его начало и наслушавшись всякого, Ольга готовилась терпеть и превозмогать: не ужиться с ним она права не имела. В самом деле, пусть лучше это будет жёлчный старик, чем молодой подлец, способный отравить жизнь куда сильнее. С ним хотя бы можно надеяться, что её наружность и пол не доставят проблем.

Надежды оправдались, а вскоре Титова поняла, что и превозмогать не приходится. Да, Ермаков ворчал и постоянно ругался, но, если не обижаться и пропускать мимо ушей наносное, под словесной шелухой обнаруживался очень неплохой человек. Когда её ошибку — не страшную, но стоившую нескольких часов пути, — он без малейших раздумий при докладе взял на себя, Ольга в этом утвердилась. Благодарить не стала — знала, что бы он ответил: что сам не доглядел, и нечего было девице, что без году неделя на борту, такие вещи доверять. Это тоже справедливо, но то, что Ермаков не воспользовался удобным оправданием, говорило о нём многое.

Больше Оля не ошибалась, а если в чём-то путалась — прямо просила помочь разобраться. Не отказывал никогда.

— Ну, чего там у нас по курсу? На Урал заведёшь?

— Берите выше, — легко откликнулась она, — в Хибины.

Ермаков одобрительно хмыкнул и уткнулся в прикидки курса. Придраться оказалось не к чему, и тогда штурман начал брюзжать на капитана, который согласился на этакую авантюру со швартовкой невесть где, и что там ещё за вышка окажется…

Дедушкин тоже многомудро пропускал мимо ушей недовольство штурмана, только посмеивался в усы. Поди плохо: месяц считай на курорте, да ещё обещана недурная премия всей команде. А что Ермаков ворчит — так у него работа такая.

Остальных пассажиров встретили и разместили, никто не опоздал и не потерялся, так что отчалили, как и намеревались: в десять утра. Всегда бы так.

Первая вахта была у Ольги, и прошла та спокойно. «Надёжного» немного покачало боковым ветром, но потом поднялись выше, и долго следовали в ласковых попутных потоках, выигрывая минуты пути, так что пообедала Титова без спешки. К концу вахты ветер переменился, но ничего угрожающего не принёс, и Ольгу сменил Ермаков, отправив отдыхать в кают-компанию.

Народу здесь оказалось немного, да команда вообще была невелика. Кто-то нёс вахту, кто-то спал, и в результате нашлось только пять человек, не считая пассажиров. Двое играли в шахматы, один из механиков чах над какими-то чертежами, помощник капитана Холстов сосредоточенно и едва слышно разучивал новую пьесу на гитаре. Старший механик Парфёнова обнаружилась в обществе незнакомого лица — мужчины лет пятидесяти, солидной наружности с ухоженными густыми усами и залысиной на лбу, очевидно пассажира.

— А, Оленька, вот и вы! — первой заметила её Надежда Васильевна. Мужчины немедленно поднялись со своих мест. Это в рубке этикет откладывали в сторону, а в свободные часы большинство соблюдало правила вежливости. Не все, тот же Ермаков только фыркал недовольно, но такой уж характер. — Знакомьтесь, Александр Александрович Ухов, дальний родственник графа. А это второй штурман, Титова Ольга Ильинична.

Сам граф в это время ютился в углу с книгой и прерывать чтение ради приветствия не стал, только поднялся и коротко поклонился.

— В таком случае не сомневаюсь, что «Надёжный» прибудет на место благополучно и в срок, — проявил неожиданную снисходительность Ухов.

— Очень на это надеюсь, — ответила Ольга с улыбкой и заняла свободное кресло рядом с Надеждой Васильевной.

— Оленька у нас недавно, но уже прекрасно себя зарекомендовала. Замечательная смена растёт, — тепло улыбнулась Парфёнова. — Так что вы не смотрите на её возраст и то, что барышня.

— И в мыслях не было! — заверил он. — У самого, слава богу, дочки того же возраста, и обеих разве удержишь дома за вышиванием! А ваша фамилия мне как будто известна, вы не сестра ли, часом, Натана Титова?

— Сестра, а вы знакомы? — обрадовалась Ольга.

— Совсем мало, — уверил он. — Но слышал только хорошее.

— Отрадно слышать. А вы тоже археолог, как и Филипп Осипович?

— Вот уж нет, — спешно открестился он, — в науке этой, простите, не сведущ, служу нынче заурядным чиновником на железной дороге. Инфлюэнцу подцепить угораздило, а тут вот доктор говорит — ступай ты, дорогой друг, на воды или в какой ещё приятный климат! По мне, Петроград чудесен, и другого не надо, но разве поспоришь, особенно если дражайшая супруга настаивает. А тут вот и Филипп Осипович как раз на свои раскопки отправился. Чрезвычайно любопытно взглянуть, как всё это выглядит в натуральном, так сказать, изображении.

— А отчего же он теперь не с нами? — Ольга бросила взгляд на отгородившегося книгой графа.

— Филипп Осипович, в самом деле! — поддержала Парфёнова. — Расскажите нам, что такое вы раскапываете?

— Я не думал, что вам может быть это интересно. — Дольше делать вид, что он никого не слышит, было уже неприлично, так что граф отложил книгу и, стянув очки, взялся протирать их большим клетчатым платком.

— Напротив, — отозвалась Ольга, — очень любопытно выяснить, куда мы летим. А ещё понять, что такого натворил господин Шлиман, за что удостоился столь нелестной вашей оценки.

— Простите, я был непозволительно резок, — смущённо признался он.

— Идите лучше к нам, — позвала его Парфёнова, — что вы там ютитесь так скромно? Я в археологии тоже ничего не понимаю, проведите лекцию, если не трудно!

Граф упираться не стал, пересел поближе. Поначалу держался неловко, но, когда понял, что присутствующим действительно любопытно послушать о раскопках, буквально расцвёл. Увлекаясь, сыпал терминами, но его не перебивали. Над «мощностью культурного слоя» Ольга, не сдержавшись, хихикнула, но этого, кажется, никто не заметил.

Очень горячо рассказывал граф о том, как важно правильно проводить раскопки, чтобы сохранить картину жизни прошлых поколений. Не выкапывать отдельные интересные вещи, как поступали в старые времена, а действовать по науке, тщательно фиксировать не только предметы, но пятна сажи и даже затесавшиеся зёрнышки и огрызки с костями на древних свалках.

— Боже, а кости-то вам зачем? — рассмеялась Парфёнова. — Съел кто-то курицу и съел — тоже мне, достижение науки!

— Не скажите, Надежда Васильевна, по косточкам можно узнать очень многое! Если человек съел птицу, он её откуда-то взял. Либо на охоте добыл, если человек более древнего уклада, либо — в своём собственном сарае вырастил, и, стало быть, занимался птицеводством, а это уже иное общество выходит. Если птица привозная, то можно судить и о том, с кем в этой местности торговали и откуда завезли породу, да и о рационе жителей знать полезно. Если много животных останков, значит, птицы той было в достатке, не бедствовали.

— И как же это всё установить по одной косточке? Неужели вы настолько хорошо в них разбираетесь, что все наперечёт знаете?! — удивилась Ольга.

— Сам — нет, конечно, столько всего знать ни один человек не может, — уверил Гурьев. — Но ничто не мешает обратиться к тем, кто этих самых птиц и эти самые зёрна изучает, и вот там-то выяснить всё, что нужно. Вот и выходит: что для древнего человека было мусорной кучей — для археолога настоящая сокровищница, и через пятьсот лет то, что мы считаем негодным, позволит кому-то установить подробности нашей жизни.

— Да у нас же книги есть, журналы, фотографии вот всякие, что про нас изучать? — удивилась Парфёнова. — Иди в библиотеку да читай!

— Бог знает, что там ещё через пятьсот лет будет, — возразила Ольга.

— Вы совершенно правы, — поддержал её граф, — тут можно только гадать. Да и кто знает, какие бумаги этакий срок переживут — и переживут ли?

Рассказал Гурьев и о том, как нашли этот город, сколько было работы проделано перед самым началом раскопок, сколько — уже на месте. Чем больше Ольга слушала, тем сильнее изумлялась. Казалось бы, ну копается человек в земле, черепки всякие находит и радуется, а нет, строгая и сложная наука, для которой подобное объяснение не то что не подходит — оскорбительно!

И сколько всего при этом нужно учитывать, и сколько знать, и ещё больше — предполагать, чтобы потом отдать на исследование другим людям… Удивительно!

— Скажите, Филипп Осипович, а чем может быть полезен на раскопках человек несведущий, но совершенно не желающий копать? — весело спросила Ольга.

— Прекрасный вопрос! — немедленно подхватила идею Парфёнова. — Всё одно мы там жить будем. Прогуляться по окрестностям можно день-два, а потом-то заскучаем!

От такого всеобщего воодушевления Гурьев растерялся, но неуверенно пообещал что-нибудь придумать. Ольге показалось, что особой радости необходимость пристроить куда-то непрошеных помощников не вызывала, но воспитание не позволило заявить об этом прямо. Стало немного совестно, но ненадолго: любопытство и нежелание скучать на одном месте оказались сильнее, а Гурьев — достаточно взрослый и разумный человек, чтобы поискать компромисс.

Ухов участия в беседе почти не принимал — кажется, археология его не интересовала, а там и вовсе предпочёл откланяться, сославшись на усталость и сложные отношения с воздушными путешествиями.

***

— Не стоило никого обманывать. Это неправильно, — в очередной раз посетовал Гурьев.

— Сядьте, Филипп Осипович. Не ровён час, дыру протопчете и провалитесь. Поберегите себя, мы же в небе, — насмешливо попенял ему «родственник», который устроился на своей койке и пытался в тишине читать газету — пока не явился встревоженный граф.

С того момента он уже минут десять метался по небольшой выгородке, предрекая провал и всяческие кары. Благо им на двоих выделили отдельную каюту, и места для страдания хватало.

— Вы поразительно спокойны! — обвинительным тоном сказал Филипп, но всё-таки покорно опустился на койку напротив.

— Не вижу причин для волнения.

— Но если вас разоблачат?!

— И что? — Александр насмешливо глянул на него поверх узких очков для чтения. — Даже если вы вдруг выдадите эту страшную тайну, мы всего лишь потеряем единственное преимущество внезапности — которого и не было бы, если бы не маленькая военная хитрость. А больше никто нас разоблачить не сумеет.

— Но Ольга Титова! Вы же сами напомнили, что знакомы с её братом! Она непременно вспомнит...

— Не понимаю, с чего бы ей это делать, — возразил сыщик. — С братом я знаком, поскольку он служит в моём ведомстве и непосредственном подчинении. Весьма толковый и подающий надежды молодой офицер. Но мы с ним не состоим в дружеских отношениях и удовольствия познакомиться с его семьёй я до сих пор не имел.

— А если вы её недооцениваете? Мне кажется, Ольга Ильинична весьма проницательная и разумная барышня...

— Если она разумная барышня, у неё хватит ума промолчать о своих догадках или уж хотя бы обратиться с прямым вопросом к вам или ко мне, — невозмутимо отбил Александр.

— Но что она о нас подумает?! — Филипп драматически вздохнул.

— Ничего дурного. Впрочем, одну проблему я всё-таки вижу, и барышни Титовой она касается лишь опосредованно, — заметил он, окинув собеседника насмешливым взглядом.

— О чём вы? — не понял Гурьев и на всякий случай тоже опустил глаза, проверяя, всё ли в порядке с костюмом.

— О вашем беспокойстве, конечно, — после короткой паузы ответил Александр полуправду. Он имел в виду влюблённость молодого графа — иначе с чего бы ему так горячо переживать о том, что барышня подумает? — но поднимать подобный вопрос было неприлично, они же не близкие друзья. Возраст позволял Шуховскому проявлять некоторую вольность и снисходительность, однако они имели свои пределы. — Возьмите себя в руки. Вы же историк, должны что-то об этом знать. Если угодно, считайте меня этаким троянским конём.

Филипп посмотрел на него с изумлением, словно сыщик совершил на его глазах великое открытие.

— Простите, — пробормотал вскоре. — Вы абсолютно правы, я говорю глупости.

— Вы настолько... очарованы этой барышней? — всё же уточнил Александр.

— Можно ли ею не очароваться! — развёл Филипп руками. — Елена Прекрасная! Как тут осудить Париса, сражённого подобной красотой?

— Смею надеяться, последствия у нас будут менее драматическими, — не сдержал Шуховской смешка.

— Обойдёмся без военной кампании, — со слабой улыбкой сказал Гурьев. — Честно признаться, мне уже кажется, что вопрос, с которым я к вам обратился, не стоит выеденного яйца, и неловко уже за то, что отрываю от службы…

— Оставьте, не так уж я от этого страдаю, — заверил Александр. — Агата Германовна нашла нужным отправить меня на отдых, и кто я такой, чтобы спорить?

О том, что ему, напротив, обстоятельства кажутся ещё более тревожными, чем на первый взгляд, графу говорить не стал — к чему пустые споры!

Люди, о которых навёл справки Шуховской, симпатии с первого взгляда не вызывали, одни только опасения. Особенно, конечно, Коркодинов.

Он действительно происходил из старого княжеского рода, имел весьма солидный доход и в поле зрения сыскной полиции прежде не попадал. На первый взгляд. Слухи об этом человеке, увлечённом коллекционированием древностей, особенно старинных вѣщей, ходили не самые приятные. Часто бывал в Сибири и привозил оттуда золотые изделия, вероятнее всего добытые «бугровщиками», хищнически разграблявшими древние курганы — «бугры», как их называли в тех местах. Конечно, существовали законы, запрещавшие подобное варварство, кого-то даже ловили за руку и судили, но жажда наживы в некоторых людях всегда пересиливает страх.

Какие-то бумаги, доказывающие законность владения Коркодиновым этими находками, имелись, но Шуховской лучше прочих понимал: грош им цена в базарный день. Поговаривали и о том, что князь не брезгал краденым, что ему привозили какие-то нечестно добытые ценности из-за границы, но всё это витало в воздухе и доказательств не имело.

Вроде бы слухи — это только слухи, ничего более вещественного никто предъявить не мог, даже назвать конкретные спорные предметы. Однако здесь Александр полагал уместной поговорку «нет дыма без огня». Коллекционированием занимались многие, иные слыли фанатиками, но им подобных грехов молва не приписывала, или уж всяко не в таком количестве. Того же Гурьева, весьма известного в этих кругах, считали чудаком и тоже рассказывали сказки, но в кристальной честности графа никто не сомневался.

Такой человек, как Коркодинов, запросто мог устроить неприятности на раскопках, но Александр не понимал, чего он хотел этим добиться. Напугать, чтобы Филипп принял помощь? Сомнительный метод. Мотива же устранить Гурьева князь и вовсе не имел — ни в связи с археологией, ни в связи с прочими делами.

Смирнов имел неплохую репутацию, но отличался здоровым честолюбием. Как знать, не надоело ли ему находиться в тени графа? Да, он печатал много статей и научных трудов, но в археологических кругах куда больше уважения и восхищения доставалось Гурьеву. Да, отчасти потому, что у него были деньги, которые граф щедро тратил на науку, и многие имели к нему шкурный интерес, но это запросто могло стать лишним камнем на весах терпения Смирнова. Где в его случае та грань, когда честолюбие из созидательного стимула переходит в чёрную зависть и жестокость?

Шуховской старался быть осторожным в разговорах, — а вернее, один из его подчинённых, не по чину начальнику сыскной полиции самому расспрашивать свидетелей. Интерес полиции всегда беспокоит окружающих, независимо от причины, и может навредить. Вдруг человек на самом деле окажется порядочным, а слухи уже пойдут? Не хотелось бы ему жизнь и карьеру испортить.

Явных подлостей за Смирновым не знали. Покровительство Гурьева неплохо защищало его от лишних конфликтов с коллегами, а интересного материала хватало и среди добытого честно, чтобы у кого-то что-то красть. Были мелкие некрасивые истории с женщинами, но там непонятно, кто виноват и в чём беда. Обесчещенных порядочных девиц не называли, а для прояснения других вопросов требовалось потратить слишком много времени и усилий. Поди разберись, кто и кому соврал! То ли мужчина обманул, то ли дама себе не то надумала.

Найти что-то о Гурьеве Ефиме Дмитриевиче оказалось ещё сложнее, он уже очень давно жил в Таврии, ещё с начала века. Даже в военные годы оставался на полуострове в своём доме, невзирая на опасности и близость черноморского театра военных действий.

Был он не просто братом покойного Осипа Дмитриевича, а близнецом. Как это часто водится, одинаковые на лицо, Гурьевы разительно отличались характерами. Все, кто мог его вспомнить, сходились на том, что Ефим Дмитриевич — тихоня и затворник, что он и в юности не любил светские вечера, и удрал на край империи, как только представилась возможность. С тех пор в столице был всего однажды, на похоронах брата, где произвёл неизгладимое впечатление на тех знакомых Осипа, которые о существовании близнеца не помнили. Шуховской проститься со старым графом не смог — был в отъезде, он навещал Филиппа уже позже, потому и не столкнулся с этим родственником.

Ознакомиться с текстом завещания Александр и не пытался, не было повода не верить Гурьеву на слово, но с поверенным всё-таки поговорил о вещах, не относящихся к профессиональной тайне.

Основные сведения о Ефиме Дмитриевиче сыщик почерпнул именно в сдержанно-роскошном, солидном кабинете юридической конторы, но самым важным было утверждение, что завещание можно успешно оспорить.

— Понимаете, Александр Александрович, — говорил за чашкой отличного китайского чая поверенный, интеллигентный и очень скромный пожилой господин в изящных очках, — Филипп Осипович, к сожалению, не спешит обзаводиться прямыми наследниками, он даже жениться не торопится. Сейчас выходит, что с его смертью — не дай Бог, конечно! — графский род прервётся. Полно троюродных и более дальних родственников: у деда его, Дмитрия Александровича1, имелось несколько сестёр и кузин, которые благополучно дожили до преклонных лет, оставив потомство. Но это побочные линии. Если вдруг появится некий прямой наследник и жiвники подтвердят родство, может найти необходимым вмешаться лично его императорское величество.

В действительной истории прямая ветвь графов Гурьевых прервалась в 19 веке, поскольку у Александра Дмитриевича Гурьева родилось только шесть дочерей, а сын его младшего брата Николая Дмитриевича, также Александр, детей, по всей видимости, не оставил.

— Прямой наследник? — повторил Александр. — Кто-то с вами уже разговаривал по этому поводу или предположение исключительно гипотетическое?

— Разумеется, последнее, — заверил он. — Я, видите ли, давно живу на свете и очень часто наблюдаю самые затейливые тяжбы вокруг последней воли усопших. Да вам это должно быть понятно, как никому!

— Понимаю, о чём вы. Случаи преступлений из-за наследства встречаются весьма часто, — кивнул тот.

— Верно. А скандалы, не доходящие своим масштабом до вмешательства уголовной полиции, происходят постоянно. Такое, увы, встречается гораздо чаще, чем мирное разрешение событий. Насколько я знал Осипа Дмитриевича и знаю его сына, это весьма порядочные люди, но даже у порядочных людей порой находятся прижитые на стороне дети. Я уж не говорю о том, что личная жизнь Ефима Дмитриевич скрыта в Таврии.

На оглашении завещания брата тот присутствовал и, на взгляд поверенного, продемонстрировал искреннее облегчение, когда убедился, что управлять капиталами предстоит племяннику, а он может спокойно вернуться к прежней жизни. Но кто знает, что с тех пор изменилось?

Вот и выходило: никто Филиппу Гурьеву вроде бы и не угрожал, но повод для беспокойства имелся.

Шуховской долго колебался, ехать ли самому, а если нет — кому поручить? Вроде бы хватает знакомых толковых сыщиков, но и дел по горло, а отставные все по дачам с семьями, и мало кому охота мчаться на другой конец империи, пусть даже речь идёт о Таврической губернии. Да и здоровья многим не хватало на такие приключения, всё же в отставку выходили не от отличного самочувствия

Хмарина бы снарядил, ему эти края хорошо знакомы, да тот едва оправился от потери жены, чего доброго опять раскиснет! Дорохов ловкий и толковый, но у него серия разбойная, подвижки наметились, не сорвёшь. Васнецов и Титов хромают оба, куда им по горам скакать! У Котикова семейные обстоятельства, Белкин женился вот только, не по-людски — через неделю после свадьбы у молодой жены отнимать супруга… Оно, конечно, не сибирские леса, курорт, но начинать с такого семейную жизнь — не лучшее решение, как мудро заметила Агата Германовна, с которой супруг поделился затруднениями. А кое-кому он и сам не доверил бы такое деликатное дело.

Вот и выходило, что поехать Шуховской мог либо сам, либо отправить Жаркова, заместителя. Тот, спору нет, большой умница, когда надо что-то организовать и устроить, и как руководителю цены ему нет, да только требовался там именно сыщик, а в этом Жарков не блистал.

Супруга и разрешила все сомнения, рассудительно заключив, что раз обстоятельства тревожат, то нужно ехать и не терзаться, уж как-нибудь сыскная полиция обойдётся пару недель без начальника. Если подозрения не оправдаются — так оно и к лучшему, немного отдохнёт, отчего бы не воспользоваться собственным положением!

***

Остаток пути прошёл спокойно. Повезло не просто увернуться от грозы, а ловко проскочить между двумя, ветра благоволили, облачность была незначительной — всегда бы так! Один только Ермаков всю дорогу брюзжал, что добром это не кончится. Ну что сказать? Накаркал! Это ему и заявили всем экипажем, когда наконец сумели пришвартоваться — не с первой и даже не со второй попытки, едва не пропоров брюхо вышкой и не разметавшись по склону ближайшей горы.

Над долиной, где предстояло остановиться «Надёжному», дул неожиданно резкий порывистый ветер, сильный и переменчивый. Всем пришлось попотеть, а у капитана прибавилось седых волос. Повезло, что на принимающей стороне оказались достаточно ловкие и умелые рабочие, не иначе Гурьев сманил из Севастополя!

После нескольких напряжённых часов борьбы дирижабль с горем пополам пришвартовали к небольшой, но основательной и с умом построенной вышке. Стыковочный узел вместе с «Надёжным» очень медленно спустили до самой земли, там начали крепить дополнительными талями, и команда наконец сумела выдохнуть с облегчением.

Посреди глубокой тарелки долины — Кара-яйлы, как называли это место, — ветер ощущался куда меньше, и путешественников принял в жаркие объятия застоявшийся, давний зной, не видевший дождя уже несколько недель. Поломанная сухая трава кололась и цеплялась за обувь и мужские брюки, мелкие камни звонко хрустели. Слабое движение горячего воздуха несло душный, кисло-сладкий запах можжевельника с нотами цветов и лёгким, но отчётливым привкусом моря.

Снаружи быстро воцарилась суета. Из лагеря подоспел трактор жизнерадостной бледно-красной, почти розовой расцветки — явно выгорел на солнце, с длинным прицепом, больше всего похожим на обычную телегу. Нервно поглядывая на махину «Надёжного», переступал с ноги на ногу и прядал ушами десяток местных крепеньких коренастых лошадок. Помимо нервного соседства, им досаждали вьющиеся во множестве овода, и бедолаги яростно мотали гривами и лупили нечёсаными хвостами.

Чуть в стороне приткнулся небольшой лагерь из трёх просторных военных палаток буро-зелёного цвета. Они настолько хорошо вписывались в окрестные пейзажи, что и вблизи можно было не заметить. Сверху же их не было видно вовсе, и, если бы не догадались на крыше одной натянуть большое белое полотнище с красным квадратом, «Надёжный» бы не враз нашёл место посадки.

Весь экипаж не планировали оставлять в горах, здесь должна была жить одна смена — ровно столько людей, сколько необходимо для подъёма дирижабля при экстренной надобности. В случае беды достаточно было добраться до близкого Севастополя, куда предстояло отбыть остальным, или в крайнем случае Симферополя. Ну а в отсутствие спешки можно было либо вернуть оставшуюся часть команды, либо прихватить их в городе.

Если бы кто-то спросил мнения Ольги, она бы честно сказала, что считает подобное решение глупостью или уж как минимум расточительством. Поднять дирижабль — дело долгое и сложное, и в случае какой-то беды куда быстрее и проще добраться до города на лошадях, тем более тропа тут, как говорили, имелась. Причём справедливо это было в любую погоду.

Что до ценных и, главное, хрупких грузов, которые могли не выдержать тряской дороги в кузове, так их можно было потихоньку складировать в этой долине, а потом махом все погрузить и увезти, подогнав дирижабль в нужный момент.

Но Гурьеву отчего-то было спокойнее с «Надёжным» под боком, и коль уж ему деньги девать некуда — команда не внакладе.

В лагере возле вышки предстояло остаться основной части дежурной команды, а дам и капитана Филипп пригласил — конечно, вместе со своим родственником, — в лагерь археологов, гораздо лучше благоустроенный. Дедушкин от предложения вежливо отказался, не желая оставлять дирижабль и основную часть команды, а вот дамы согласились, притом больше из любопытства, чем из желания облегчить быт.

Ольгу пытались отослать в Севастополь, но в итоге туда отправился Ермаков, которого она насилу уговорила. Конечно, напирала на то, что ей ужасно интересно посмотреть на раскопки, пожить в горах, а поменяться, если что, никогда не поздно. Не заявлять же честно, что не в его возрасте и не с его здоровьем переживать такие приключения! Одно дело — без спешки единственный раз добраться по тропе до города, и совсем иное — терпеть походную жизнь. С его характером старший штурман только обидится на такую заботу и никуда не поедет из принципа.

Пока помощник капитана в компании Гурьева руководил разгрузкой, Ольга с капитаном и обоими механиками обходила дирижабль, проверяя крепления. Не то чтобы от неё была в этом деле хоть какая-то польза, но всяко веселее, чем стоять в стороне.

Шуховского, напротив, необходимость наблюдать со стороны и не путаться под ногами не тяготила. Он удобно примостился на каком-то ящике в тени дирижабля, сложил ладони на красивой трости, подаренной на полувековой юбилей супругой, и присматривался к людям, порой нет-нет да и отвлекаясь на окрестные виды и очередной нарочито глубокий вдох: жару он не любил, но этот смолистый запах…

На первый взгляд всё выглядело мирно. Прибывшие из археологического лагеря люди искренне радовались Гурьеву, а ещё больше — какому-то оборудованию, привезённому с собой, которое и выгружали из дирижабля. Оживлённо спорили, как лучше тащить и грузить, кого-то ругали, конечно что-то уронили — обычная история, когда пытаются таскать тяжести.

Судя по всему, это были не учёные, а рабочие — не из местных, квалифицированные. К графу они относились без заискивания, как к равному, но слушали внимательно и, наверное, уважали.

Трактор уехал и вернулся пустым. Та часть команды, которой предстояла дорога до Севастополя, уже давно отбыла восвояси. Солнце повисло низко над горами и окутало долину медовым мягким светом. Ветер немного посвежел.

А вот когда прицеп загрузили повторно, стало гораздо интереснее: к обществу присоединились новые люди, и с ходу было понятно, что не простые наёмные работники.

Смирнова нетрудно было узнать по описанию. Статный, белобрысый, на местном солнце выгоревший до белёсости, он выглядел душой компании и любимцем женщин. Такие часто пользовались популярностью — улыбчивые, с хорошо подвешенным языком. Графа он дружески-покровительственно обнял за плечи, что-то радостно проговорил, широко взмахнул руками, показывая в сторону дирижабля. Гурьев слушал со своей обычной смущённой улыбкой.

С ним прибыла строгого вида дама лет пятидесяти — сухощавая, невысокая, похожая на цыганку и внешне, и даже одеждой. Крепко загорелая, с худыми руками, большими глазами и выразительным, слегка крючковатым носом, она будто ждала момента, чтобы схватить кого-то за ладонь и потребовать позолотить ручку. На ней были крепкие массивные мужские ботинки, свободные мешковатые штаны и светлая рубашка, но на бёдрах повязан цветастый платок, наверняка для соблюдения приличий, и голова замотана ещё одним, только светлым. Очевидно, это была местная уроженка Яхонтова, эксперт-вѣщевик и научный сотрудник, и фамилия при её внешности играла новыми красками.

На ловца и зверь, как говорится: эта особа была вторым человеком в лагере, который заинтересовал Шуховского ещё в Петрограде. Характеризовалась она как порывистая, неуживчивая, резкая, а кроме того, как говорили, успела в недавней войне отличиться. Историю эту ему рассказали с восторгом и трепетом. Вместе с парой местных Яхонтова оказалась свидетелем высадки малого турецкого десанта, имевшего целью разведку и диверсии. Не только не растерялась, но поучаствовала и в разоблачении, и — в активных действиях. Стреляла, говорили, лучше любого охотника.

Третьего, молодого человека с совсем юным, почти детским свежим и открытым лицом, которое окружали поэтические русые кудри, и округлой фигурой, признать было не так просто. В экспедиции числилось восемь студентов, но их словесного портрета у Шуховского не было. Юнец стоял спиной, и разглядеть выражение лица не получалось, но Александру почему-то показалось, что юноша испытывает неловкость. Впрочем, это ничего не значило. Может, его терзала совесть, может, смущало большое начальство, а может, и вовсе ботинок ногу натёр — поди догадайся!

Подниматься не хотелось, но солнце уже не пекло так, как в середине дня, и Александр всё-таки покинул облюбованный уголок: собирались идти к археологическому лагерю. Да к тому же его ящики заметили и взялись пристраивать в прицеп, так что выбора не осталось.

***

Разгрузка заканчивалась. Наблюдая за всем этим и оценивая размах, с которым Гурьев подходил к работе, Ольга уже с нетерпением ждала, когда получится взглянуть на сами раскопки. За время пути она успела наслушаться восторгов графа и теперь желала составить личное впечатление. Кажется, это было что-то грандиозное.

Она уже знала, что до развалин старого города от Кара-яйлы всего десять минут ходьбы по узкой тропке среди камней, даже выяснила, где та брала своё начало. Трактор, понятное дело, добирался в обход и подольше, но зато там был достаточно пологий и специально тщательно выровненный проезд, вполне способный сойти за приличную дорогу. Не они первые воспользовались этой вышкой.

Наконец погрузили последние ящики, с ними же сложили багаж переселенцев. Привезённые Гурьевым охранники и рабочие отбыли ещё раньше, сейчас настал черёд графа, а вместе с ним — и собравшихся возле него гостей.

Знакомство с первыми археологами, прибывшими встречать дирижабль, прошло тепло, Ольге понравились все трое. И немного застенчивый, но улыбчивый студент Коваленко, и строгая Яхонтова с очень тяжёлым тёмным взглядом, и балагур Смирнов, немедленно рассыпавшийся в комплиментах. Отдать должное, старших женщин этот болтун тоже не обделил вниманием, но всё же, когда они подошли к началу тропы между камней, руку Андрей предложил именно Ольге.

— Спасибо, — улыбнулась Титова, — но я пока не вижу непреодолимых препятствий. Я тщательно подготовилась к жизни на природе. — Она выразительно притопнула пяткой, обутой в крепкий ботинок. Переоделась в удобные штаны с длинной рубашкой барышня ещё в дирижабле.

— Вы, сударь, лучше мне помогите, — решительно выступила вперёд Парфёнова, и Ольга поспешила ненавязчиво скользнуть ей за спину. — Оленька барышня ловкая, а я стройной газелью была лет тридцать назад.

Археолог и виду не подал, что общество крупной немолодой дамы кажется ему менее предпочтительным, нежели компания юной красавицы, и без всякого недовольства предложил руку ей. По дороге принялся с воодушевлением рассказывать о тропе, её состоянии при разной погоде и вообще особенностях местности.

— Утомляют поклонники? — с иронией уточнил Александр Александрович, жестом предлагая барышне идти вперёд. Он был в неплохой форме для своего возраста, да и трость оказалась отличным подспорьем, но всё же не настолько, чтобы проявлять чрезмерную галантность. — Эк вы ловко с Надеждой Васильевной, видно, что не впервые.

— Вы наблюдательны, — она улыбнулась и уверенно шагнула на камни, но продолжать разговор не стала.

Ольга очень радовалась, что в команде хватало людей старшего поколения, отнёсшихся к молодому штурману снисходительно, и особенно — Парфёновой, которая решительно и по-матерински взяла девушку под крыло. Они в самом деле далеко не первый раз проворачивали подобное. Титова привлекала внимание, где бы ни оказывалась, и это доставляло куда больше неприятностей, чем удовольствия. Если в светском салоне или на балу флирт с мужчинами служил привычным развлечением, то во всех иных местах она предпочла бы обойтись без подобного кокетства. Увы, понимали это не все.

Тропа, присыпанная жухлыми листьями, вилась между рябых камней и тонких стволов, среди которых порой попадались гиганты с причудливо переплетёнными корнями и странной серой корой, похожей на слоновью кожу. Кричали птицы, стрекотали кузнечики, шелестел в кронах ветер. Листва пестрела оттенками, и если с красными и жёлтыми всё было ясно, их тронула кистью осень, то с зелёными и буро-коричневыми не удавалось угадать, намереваются деревья их сбросить или это привычный цвет после летней жары. Ароматный тёплый воздух, кажется, позволял делать в два раза меньше вдохов, настолько он был густым и насыщенным.

Приглушённая расстоянием болтовня Смирнова, отзвуки других голосов — впереди Гурьев оживлённо что-то рассказывал Яхонтовой, а позади Солянкова дотошно расспрашивала студента, поставленного замыкающим, — всё это совсем не мешало наслаждаться звонкой горной тишиной. Ольга в Тавриде была не впервые, дирижаблю доводилось летать в Симферополь, но сейчас она ловила себя на беспричинной улыбке и чувствовала неожиданное воодушевление.

Тоже ещё странность. Час, и даже пять минут назад она с любопытством озиралась по сторонам, ожидала чего-то интересного, но — не больше того. А сейчас вдруг ощутила себя героиней Жюля Верна на пороге неизведанного, наполненного приключениями.

Более неожиданным было даже не само это ощущение, а вызванное им радостное предвкушение. Никогда прежде Ольга не замечала за собой склонности к авантюрам, но открытия, кажется, предстояли не только археологам.

Представить себе лагерь и раскопки по рассказам Гурьева пытались все. Вроде бы понятно, что старый город — не чета нынешним, но всё равно — не два дома.

Как показал опыт, не преуспел никто и действительность превзошла размахом все ожидания. Даже Шуховской на несколько мгновений восхищённо замер, разглядывая выступивший из-за деревьев и камней пейзаж.

Парфенополис занимал седловину между двух вершин, поднимавшихся над ним всего на несколько десяткой саженей.

Ближняя, ломано-скалистая, служила источником материала для постройки. Сейчас там, под отвесным рукотворным обрывом, обточенным добытчиками камня, теснился палаточный городок из дюжины шатров. Дальняя вершина — более пологая, заросшая разнотравьем и увенчанная несколькими крупными обломками, — в какой-то момент жизни города стала его частью.

И всё это широкое пространство от каменоломни до скалистых останцев по другую сторону седловины было расчерчено на ровные квадраты, изрыто, истыкано колышками и пестрело людьми, словно большой улей, заполненный четырёхугольными сотами. Кое-где высились откопанные куски стен, некоторые были очищены только с одной стороны и подпирались небольшими холмиками, а где-то всё это пересекалось узкими бровками разной высоты. Здесь не оставалось даже видимости хаоса, но простому смертному вот так с ходу не стоило и пытаться понять логику, которой руководствовались археологи.

Когда первое ошеломляющее впечатление прошло, Александр взглянул на раскинувшийся пейзаж с другой точки зрения — и не удержался от раздосадованного вздоха.

Если кто-то задумал кого-то убить среди этих камней, подстроить несчастный случай было проще простого. Причём это легко мог сделать даже тот, кто не жил в лагере, но умел изобразить уверенность и не привлекать к себе лишнего внимания. Свидетелей не будет, даром что народу полно: все так поглощены своими делами, что совершенно не смотрели по сторонам.

Похоже, «отдых» предстоял весьма насыщенный.

Глава 3. Существует лишь одно добро — знание и лишь одно зло — невежество

Υπάρχει ένα μόνο καλό, η γνώση και ένα κακό, η αμάθεια

Σωκράτης (Сократ, философ)

12 сентября 1923 года, Таврида

После того, как гости разместились, Гурьев устроил им небольшую экскурсию, заодно и сам проверил, насколько продвинулись раскопки. Правда, почти всё осмотрели вскользь, буквально на бегу: уж слишком ему хотелось увидеть жемчужину города и самую большую ценность.

Храм находился близко к жилой части, а всё-таки в стороне, у подножия ближней, скалистой вершины. Небольшой сель, похоронивший строение под слоем песка и камней, не мог всерьёз навредить поселению: просто не дошёл до него. Однако в результате стихийного бедствия иссяк основной источник воды, позволявший здешним поселенцам жить, растить огороды и заниматься ремёслами. Тот самый, который считался священным. Живых свидетелей события уже не осталось, но сказки говорили, что высшие силы разгневались и тряхнули людские дома — очевидно, речь шла о небольшом землетрясении. Без воды Парфенополис, просуществовавший сотни лет, быстро зачах.

Основную массу наносного грунта успели убрать, обнажив стены небольшого древнего храма, задняя часть которого упиралась в скалу. «Простиль дорического ордера» — как непонятно охарактеризовал его Гурьев. Державшие портик колонны опрокинулись и лежали сейчас, очищенные от грунта, изъеденные ветрами и водой и почти неотличимые от природных камней.

Отдать должное, невежество гостей не смущало графа, и все непонятные слова он охотно объяснял, стоило только напомнить, что имеет дело с обыкновенными людьми, далёкими от всех этих деталей. Гурьев немедленно смущался и выискивал где-то удивительную простоту и краткость описаний, так что гости узнали много нового. И что простиль — это храм с единственным входом и четырьмя колоннами перед ним, и что дорический ордер — это самый старый тип греческих каменных построек с частыми тяжеловесными колоннами простой конической формы.

— Удивительно, как древние, не имея современных возможностей, громоздили такие махины друг на друга! — покачала головой Надежда Васильевна. — Сейчас-то это трудная задача, а уж при одной только простейшей механике в распоряжении… Нет, я в общем это понимаю, но всё равно потрясает воображение.

— Меня это тоже каждый раз восхищает, — охотно поддержал Филипп.

— А кому был посвящён этот храм? — спросила Ольга. Тонкости древней архитектуры её заботили мало, а вот немного прикоснуться к жизни минувших поколений было любопытно.

— Замечательный вопрос, — улыбнулся Гурьев. — Дело в том, что мы пока не знаем точно, и это один из самых важных моментов. Если говорить о догадках, то Парфенополис назван в честь богини Девы, которая отождествляется с Артемидой, и логично предположить, что именно для неё возведён здесь единственный храм. Возможно также, что он как-то связан с источником — его тоже почитали. Но мы пока не нашли ни одной статуи или другого указания. Есть несколько фрагментов с обрывками надписи, но пока судить о её содержании преждевременно. Это, конечно, удивительно, но самое необычное, что храм вообще уцелел.

— Это вы называете уцелевшим? — весело уточнила Ольга, широко поведя рукой. Обломки стен торчали среди наносной породы, и высокими они не выглядели.

— О, он в прекрасном состоянии, честное слово! — заверил Гурьев. — Вам просто не с чем сравнивать. Архитрав, конечно, раскололся… Это поперечная балка, которая лежала на колоннах, вот эта, — поспешил пояснить он, не дожидаясь вопросов, и показал несколько обломков прямоугольного сечения, — но колонны и стены можно сложить заново. Именно в этом загадка.

— Что в этом загадочного? — озадачилась и Надежда Васильевна. — Огромные камни, что с ними будет!

— Полагаю, в том, что его не растащили по камешку, — усмехнулся в усы Александр Александрович.

— Истинно так! — обрадованно подхватил Филипп. — Как я уже упоминал, город оставлен совсем недавно, а до этого он, насколько можно судить, непрерывно обитался больше двух с половиной тысячелетий! Здесь совсем рядом есть остатки пещерного поселения тавров, оно само по себе — удивительное открытие, и его ещё предстоит изучить. Множество весьма воинственных народов сменяли друг друга, ни разу не разрушив город до основания и сохранив древний языческий храм в первозданном виде. Это поразительно!

— А как вы думаете, почему так вышло? — спросила Ольга.

— Честно говоря, пока даже гипотезы нет. — Гурьев развёл руками. — И это большая проблема, — добавил со вздохом.

— Что вы имеете в виду?

Проблема у археологов была, с одной стороны, очень простая, а с другой — трудноразрешимая. Отсутствие заурядных и понятных объяснений, а также указаний на то, кому посвящался храм, только плодило и укрепляло мистические слухи. Нанятые татары из ближайших деревень категорически отказывались подходить к развалинам храма и тем более там что-то копать, называли его «шайтан-сарай» — чёртов дворец. Больше того, они и привезённых из других городов проверенных рабочих запугивали страшилками, так что и те косо поглядывали, крестились и шептались. А несколько нелепых неприятностей окончательно убедили многих, что дело и правда нечисто. Работы, конечно, продолжались — всегда хватало людей, для которых главным божеством были деньги, и с ними сам чёрт не страшен, — но из-за болтовни дело двигалось медленнее, чем хотелось.

— Надеюсь, когда мы расчистим наос, то есть целлу, то есть основное помещение, — поспешил уточнить Филипп, — уж там-то отыщется изображение божества! Вряд ли оно будет похоже на шайтана, всё-таки греки с их тягой к прекрасному…

Гурьева прервал странный раскатистый хлопок и последовавший за ним рокот. Все растерянно заозирались, но первым через пару мгновений сориентировался Александр:

— Обвал! В сторону!

— К скале! — сообразила и Ольга, перехватила испуганно шарахнувшуюся Парфёнову, толкнула зазевавшегося графа…

С каменного козырька над головами сорвалось несколько камней, забарабанил град щебня с ливнем песка. Выглядело это достаточно несерьёзно — не лавина огромных валунов, какую рисовало воображение при слове «обвал», да и происходило всё неожиданно медленно, и камни попали не туда, где стояли люди, а в паре саженей в стороне. Но и пудового осколка вполне достаточно, чтобы отправиться на тот свет, стоило только зазеваться.

Иссяк камнепад очень быстро.

— Ох, Господи сохрани! — пробормотала Парфёнова, размашисто перекрестившись.

— Все живы?! — к месту обвала уже подоспели ближайшие рабочие, поднялась обычная для чрезвычайных происшествий суета. Люди галдели, причитали, шумно спорили...

Шуховской, отмахнувшись от помощи, отошёл к тому месту, куда упали камни, запрокинул голову, вглядываясь в срез скалы — но, конечно, ничего не рассмотрел. Толкнул тростью один из упавших камней, склонился над ним, вгляделся…

— Дела-а… — протянул себе под нос.

— Скажите, вы ведь уверены, что это было не случайное происшествие, да? — отвлёк его негромкий голос.

— А, Ольга Ильинична… Занятно, правда? Ни разу не видел обвала, — выпрямившись, улыбнулся Шуховской. — Позвольте выразить восхищение вашим хладнокровием, вы повели себя весьма достойно.

— Спасибо, но всё-таки, Александр Александрович, ответьте, пожалуйста, на вопрос. Вы ведь не просто так сюда приехали? Я вас узнала, — поспешила вставить Ольга, заметив, что собеседник собирается возражать. — Вы не помните? Брат нас представлял.

— Польщён, что помните вы, — усмехнулся Шуховской. В отличие от Гурьева, он не видел в этом большой трагедии. — Почему вы решили, что это не было случайностью?

— Там был взрыв. Граф уверяет, что это просто эхо и звук сорвавшегося камня, но… Он слишком взволнован, да и ваше присутствие наталкивает на определённые мысли.

— Вам-то это зачем, милая барышня? — вздохнул он. — Отдыхайте себе спокойно, наслаждайтесь видами. Или на самом деле вы всю жизнь мечтали совсем о другой службе и страстно желаете воспользоваться случаем?

— Честно? Я терпеть не могу возню с землёй, — широко улыбнулась Ольга. — Матушка цветы дома разводила, сейчас с ними Анютка возится, а я старательно увиливаю. Его светлость нас не слышит, так что могу сказать честно и никого не обидеть: не думаю, что поиски в земле останков древних цивилизаций — дело более увлекательное. А нам тут скучать ещё долго. И если я могу быть полезна…

— А мои поиски вы заранее полагаете более увлекательными? — насмешливо спросил Шуховской.

— Судя по тому, как увлечены службой мои брат и сестра, определённо. Так я узнаю, как туда подняться? — она кивнула на гору, явно пылая воодушевлением.

Александр рассмеялся.

— Вы удивительно деятельная особа. Но, боюсь, граф не переживёт вашего участия в этом деликатном деле.

— Странно, а по первому впечатлению он не из тех, кто полагает женщин неспособными к умственному труду, — Ольга бросила короткий взгляд в сторону Гурьева, который оживлённо что-то втолковывал паре крепких загорелых рабочих.

— Не в этом дело. Молодые мужчины зачастую больше всего боятся показать свои слабости очаровательным барышням, а уж если вы начнёте его оберегать, для бедного графа это станет страшным ударом, — с иронией пояснил он. — Но, впрочем, ваша помощь и правда может быть кстати.

— В чём именно? — она оживлённо блеснула глазами, и Шуховской едва сдержал новый укоризненный вздох.

Привлекать постороннего к делу не хотелось, но чем больше полицмейстер видел вокруг, тем яснее понимал: одному тут за всем не уследить. Едва ли от барышни Титовой будет много пользы, но в уме её, учитывая профессию, сомневаться не приходилось, а наблюдательность свою она только что доказала, утерев нос Александру — он их знакомства не помнил. К тревожным происшествиям и Гурьеву она никакого отношения не имеет, а пара внимательных глаз лишней не будет.

— Боюсь, вам всё-таки придётся проявить больше интереса к археологии, пусть и сугубо теоретического.

Пока Шуховской посвящал добровольную помощницу в некоторые подробности дела, не углубляясь в подозрения и не называя сомнительных личностей, раскопки потихоньку возвращались к обычной жизни. Рабочие спорили, был ли взрыв или нет и можно ли считать подобное проделками шайтана. Кто-то суеверно кивал на нечисть, но здесь хватало людей повоевавших, способных отличить взрыв от всего прочего. Некоторые даже решительно утверждали, что это была ручная граната.

Сложно сказать, чего хотел добиться подрывник и на что надеялся, но мистический дух он этим поступком заметно ослабил. Шайтан не пользуется взрывчаткой, в этом соглашались почти единогласно, и слово «диверсия» пусть не определило настроения, но прозвучало. Хотя большинство сходилось на том, что это просто чья-то глупость или даже эхо войны — залежавшийся снаряд взорвался сам, потому что пришёл его срок.

Ольге Александр рассказал, что на раскопках некоторое время происходят странные вещи и он подозревает намеренное вредительство. Нынешний взрыв был, пожалуй, самым серьёзным и опасным происшествием из всех, так что решение Гурьева позвать помощь оказалось более чем своевременным.

На первый взгляд вычислить диверсанта — легче лёгкого. Кого не было внизу в момент взрыва, тот и злодей. Вот только установить это не представлялось возможным: слишком много людей и слишком большая территория. Даже если бы у Александра имелся список всех работающих на раскопках, это ничего не дало. Мало ли тут чабанов да охотников вокруг, кто мог на гору подняться!

Осмотреть вершину, откуда упали камни, разумеется, стоило. Но сделать это Шуховской намеревался в обществе графа, прекрасно знающего окрестности, а для барышни нашлось куда более ответственное задание: проявлять свою наблюдательность и знакомиться с людьми.

По-хорошему, стоило заручиться помощью ещё нескольких человек, а не только барышни Титовой, но пока Александр не понимал, на кого можно положиться в этом деликатном деле. Была надежда на привезённую Филиппом охрану, но к той ещё присмотреться стоило, что за люди и можно ли им что-то тонкое доверить. Злодей наверняка наблюдал за обитателями лагеря, и навязчивый интерес многих пришлых людей мог его спугнуть и заставить затаиться.

Так что, если подумать, любознательность и энергичность Ольги были для Шуховского большим благом и отличным подспорьем, в чём он не преминул её заверить.

— Пойдёмте-ка мы с вами осмотрим храм поближе, — предложил Александр, который во время рассказа продолжал внимательно озираться и сейчас заметил кое-что интересное.

— Пойдёмте. — Ольга удивилась такому неожиданному повороту и предложению, но, к чести её, задавать вопросы и спорить не стала. — А вы в греческой истории и архитектуре понимаете?

— Я, Ольга Ильинична, учился ещё в дореформенные времена, когда обязательными к освоению во всякой гимназии были латынь и античные авторы, — со смешком ответил он. — Кое-что ещё помню. Но подробности лучше спрашивать у графа.

Когда они подошли к храму, Ольга и без расспросов догадалась, что могло заинтересовать сыщика: возле развалин Яхонтова что-то эмоционально рассказывала Гурьеву — или спорила с ним? Она всплёскивала руками, указывала то на храм, то в сторону остального города. Филипп же в очередной раз протирал очки большим клетчатым платком и беспомощно щурился на вечернее, но всё ещё яркое солнце.

Как назло, говорила Яхонтова хотя и экспрессивно, но голоса не повышала, а пока они подошли, вовсе умолкла. Шуховской, поманив сообщницу за собой, остановился так, чтобы угол постройки скрывал их от спорящих. Ольга насмешливо качнула головой, но послушно подчинилась, дивясь про себя, как поразительно ловко и аккуратно умудряется ступать этот достаточно грузный и немолодой человек. Впрочем, можно было не особенно стараться скрытничать: мимо как раз прогромыхал тачкой кто-то из рабочих.

К счастью, с ответом Гурьев не поспешил, поэтому его удалось расслышать.

— От вас, Олеся Григорьевна, я такого не ожидал, — проговорил он с явной досадой и даже как будто сердито. — Вы же учёный, вѣщевик, и вдруг эти суеверия!

— Знаете, Филипп Осипович, несколько веков назад и вѣщевая наука была чистой воды суеверием, и жiвников волшебниками считали, — возразила она. — А здесь и правда чертовщина какая-то. Уж не потому ли храм не тронули, что боялись его до смерти? Видимо, не зря, раз он столько продержался! Существуют вещи, неподвластные современной науке!

— Безусловно, существуют, — охотно согласился граф, — но эта постройка едва ли — одна из них. При всём уважении, раскопки я останавливать не намерен, раскопки храма — тем более, и довольно об этом. Завтра Смирнов из Бахчисарая муллу привезёт, тот шайтана изгонит, и мы спокойно продолжим работу.

— То есть Андрею с его бредовыми идеями вы потакаете? — сердито проворчала она.

— Он предлагает решение проблемы, а идея свернуть раскопки из-за суеверий — это, уж извините, сущая глупость, — возразил Гурьев.

— Барко! — всплеснула руками Яхонтова и стремительно зашагала куда-то прочь от храма. Что сказала — никто не понял, но явно выругалась.

Барко (цыган., диалект русска рома) — баран.

— Филипп Осипович, — невозмутимо окликнул его Шуховской, — разрешите вас на пару слов?

— О! Александр Александрович! — растерялся Гурьев, заметив сыщика. — Вы как здесь?..

— Да вот любуемся с Ольгой Ильиничной старинной кладкой и гадаем, как эти камни обрабатывали, — невозмутимо сообщил он.

— Ольга, и вы тут! — совсем смутился граф. — Ах да, это очень кстати, я же хотел поблагодарить вас… То есть вас обоих! — заметался он взглядом. — Этот обвал, и если бы не ваше предупреждение, и потом…

— Ерунда, — отмахнулся Шуховской. — Вы лучше скажите, о чём спорили с госпожой Яхонтовой?

— А, да это пустяки, обычные научные разногласия, — уклонился Филипп от ответа. — В спорах рождается истина!

— Куда чаще в них рождаются обиды и драки, — возразил Александр. — Но, впрочем, дело ваше. Я хотел спросить о другом, вы ведь хорошо знаете окрестности?

— Достаточно неплохо, а что именно вас интересует?

— Путь вот туда, наверх, откуда на нас с вами прилетело несколько пудов камней, — он ткнул набалдашником трости в сторону обрыва над головами. — Туда возможно взобраться человеку без особенной подготовки?

— В общем да, там имеется достаточно крутая, но вполне надёжная тропа. А зачем вам это? — озадачился он. — Желаете полюбоваться видами?

— Филипп Осипович, вы меня изумляете, — вздохнул Шуховской. — Вот барышня обратилась ко мне с предложением вызвать полицию, потому что обвалу предшествовал вполне отчётливый взрыв, который нынче обсуждает весь лагерь. А вы спрашиваете, зачем мне осматривать место этого самого взрыва. Или вы искренне полагаете, что мы все слышали хлопок первого упавшего камня?

— Признаться, именно на это я и надеялся. — Гурьев сконфуженно улыбнулся, перевёл взгляд на заинтересованно молчащую Ольгу и неожиданно сделал вывод: — Госпожа Титова вас узнала, так ведь? Я подозревал, что этим закончится…

— Однако, как и следовало ожидать, беды это не повлекло, — невозмутимо отмахнулся Шуховской. — А там и пользу принесёт.

Возражать против участия Ольги в расследовании граф не стал, только настоятельно попросил быть осторожнее и не рисковать.

Осматривать скалу мужчины договорились завтра утром вдвоём. Идти было недалеко, но до темноты не обернуться, а в ночи — что там углядишь! Титова на своём участии в восхождении не настаивала: было любопытно, но держать это чувство в узде она умела. Хотелось принести пользу и заняться каким-то важным делом во время вынужденного отдыха, а не осложнять жизнь полицмейстеру своими капризами. Раз он велел познакомиться с археологами и узнать их получше, именно этим и следовало заняться. Даже если это просто способ от неё избавиться. Вдруг пойдёт на пользу?

Мужчины сильно недооценивали наблюдательность барышни: Шуховского она узнала сразу, в первую встречу. Когда его представили родственником графа с ненастоящей фамилией, она только перевела дух и мысленно похвалила себя за выдержку, что не испортила полицмейстеру конспирацию своими поспешными проявлениями вежливости. Филипп напрасно ожидал обиды или досады в связи с их обманом, потому что подумала Ольга именно то, что следовало: Александр Александрович здесь по важному делу, для которого настоящая его фамилия может быть угрозой. Вот где было настоящее испытание воли: не пристать к нему с расспросами сразу, воспользовавшись первой же оказией. Но взрыв оказался последней каплей в чаше терпения.

Что Шуховской не вспомнил Ольгу, не удивило: представлены они были буквально на бегу, на ступенях здания уголовной полиции. Она в тот день принесла брату какие-то забытые дома важные документы, и была она тогда в тёплом капоре по случаю метели, а Шуховской куда-то очень спешил и выскочил даже без шапки. Она его запомнила-то только по приметным пышным усам и потому, что начальник брата.

Было чрезвычайно любопытно, что происходит на раскопках. Кому-то помешали именно они — или лично Гурьев? Обвал не выглядел как покушение: даже Ольга понимала, что способ слишком наивный и ненадёжный. Скорее походило на попытку запугать. А граф не напугался, проявил неожиданную для него твёрдость и упрямство. То есть напротив, весьма ожидаемые, учитывая род его занятий, но взглянуть на него с этой стороны было поучительно. Не стоит полностью доверять первому впечатлению, согласно которому Филипп Осипович представлялся робким чудаком.

Теории происходящего Ольга строила исключительно молча и никого ими не донимала. Понятно же, что ничего нового она Шуховскому не расскажет, а её дело — выполнять поручение и стараться по мере сил добывать полезные сведения. По рассказам брата она знала, что в таких делах бывает важна каждая мелочь, и очень старалась правильно настроиться, чтобы всё увидеть и ничего не придумать. Первое испытание наблюдательности ждало уже скоро: на лагерь опустились сумерки, работы на сегодня заканчивались, зато приближалось время вечерних разговоров.

***

Все обитатели раскопок после общего ужина разбивались на три компании: землекопы из местных, приезжие работники и — учёные. Разделение было не очень строгим, среди последних затесалось несколько любознательных рабочих, да и пришлые с местными сосуществовали вполне мирно и порой перемешивались, находя точки соприкосновения.

Наверное, куда полезнее было бы послушать, о чём говорят жители окрестных деревень, прибывшие на заработки, но к ним Ольга подходить не отважилась. О мусульманской вере она знала немногое, но что отношение к женщинам там своеобразное — понимала. Вряд ли здесь кто-то её обидит, на раскопках спокойно работало несколько дам, но зачем лишний раз рисковать? То ли дело куда более привычное общество прекрасно образованных людей её круга! Археологи в большинстве своём оказались людьми дружелюбными и отнюдь не фанатичными, у них хватало интересов и за пределами работы.

Вечерняя «светская» жизнь слабо кипела в самой большой палатке, где размещалась столовая и проводились общие собрания, так что её называли штабной. Куда приятнее, на взгляд настроившейся на романтический лад Ольги, было бы собраться у костра, но с дровами тут обстояло сложно, тем более лагерь жил уже не первый месяц, приходилось довольствоваться светом нескольких керосиновых ламп. Сидели кто как — на лавках, на пристроенных вдоль стен ящиках, а то и вовсе на мешках. Часть столов нагромоздили в дальнем углу, чтобы не мешались.

Не было только Гурьева и Яхонтовой, они засели с бумагами в складском шатре, а с остальными наконец удалось познакомиться. Причём не только с учёными и студентами.

На почётном месте, на удобном раскладном стуле у стола, устроили Мустафу Алимовича Ханова — старика-татарина из ближайшей деревни, весьма уважаемого среди местных жителей, который отлично говорил на русском и порой выступал посредником между археологами и деревенскими, которые язык знали куда хуже. Но особенно историки ценили его за невообразимое количество преданий и сказок, которыми Ханов щедро делился под запись, да и историю местности он знал отлично. Только про старый город ничего интересного рассказать не мог, но это искупалось другими достоинствами. Как смеялись учёные, на основе его воспоминаний и баек можно было написать несколько развёрнутых интересных монографий.

Подле него неизменно отирался с блокнотом Валерий Святкин, который любил устные предания куда сильнее полевой археологии. Да и остальные относились к старику с большой симпатией.

Ольга предсказуемо не осталась без мужского внимания, но сегодня прятаться за Парфёновой она не собиралась, и вовсе не потому, что старшие подруги предпочли отдохнуть с дороги. Она здесь — считай, на отдыхе, поэтому легко могла позволить себе немного расслабиться. Неформальный тон помогал куда лучше узнать людей — что она и обещала Шуховскому.

Младший научный сотрудник Рюмин принёс кружку вкусного чая, студент Грановский — добыл где-то большой кулёк изумительной спелой смоквы, которым Титова не преминула поделиться с остальными дамами. Их тут было немного: круглолицая белобрысая студентка Катя Воронина и две молодых женщины возраста Ольги. Антонина Медведева была энергичной, рыжей, миниатюрной и курносой, на пришелицу она смотрела с непонятным, но явно неодобрительным выражением, а Наталья Кучина выглядела робкой серой мышкой с простым лицом и собранными в хвост тонкими русыми волосами, и большие очки в грубой оправе не добавляли ей привлекательности. Кажется, эти две особы дружили; от смоквы отказались обе, Наталья — с явным сожалением и неприязненной оглядкой на подругу.

Ольга не настаивала, они с Катей с удовольствием разделили вкусности на двоих — больше досталось.

Сухого закона на раскопках не было, но пили мало, в основном горный чай из местных трав и, по греческому обычаю, щедро разведённое водой вино. Врач-жiвник в штате имелся — чему удивляться при основательности подхода к делу Гурьева! — но воду всё равно берегли, да и портилась она по жаре быстро, несмотря на все его усилия и кипячение. Приходилось прибегать к старинным, проверенным веками рецептам.

За первый час в обществе археологов Ольга выяснила все детали, которыми не посчитал нужным делиться Шуховской, и горкой сверху — кучу подробностей. Ей разболтали обо всех мало-мальски заметных происшествиях на раскопках за минувшие месяцы, причём особенно уточнили, что до обнаружения храма ничего такого не происходило. Но если до сих пор многие, даже среди археологов, шёпотом поговаривали о проклятии, то взрыв явственно поддержал теорию скептиков.

Ольгу, пользуясь случаем, спросили, верит ли она в потустороннее и загадочное. Она верила, но давно уже отучилась в этом признаваться, так что ответила уклончиво — что в мире полно вещей, которые наука всё ещё не объяснила, и кто знает, может быть под легендами о мстительных духах скрывается некая прочная основа, которую науке ещё только предстоит объяснить. Большинству такой ответ понравился.

— Скажите, а кем вы служите на дирижабле? — спросила Катя, когда вокруг принялись травить байки о встречах с потусторонним. Воронина отнеслась к новенькой наиболее радушно и смотрела с искренним интересом. Кажется, она отчаянно соскучилась по свежим лицам. — Я так боюсь летать, ужасно… не представляю, как можно связывать с этим свою жизнь!

— На дирижабле никакого ощущения полёта нет, это ведь не аэроплан, — улыбнулась Ольга. — Мне кажется, это больше похоже на путешествие на корабле. Но разве вы добирались сюда не по воздуху?

— Ой, не напоминайте! — обеими руками махнула студентка. — Как представлю, что ещё обратно так же лететь, бр-р! Ощущения полёта, может, и нет, но как представишь, сколько под тобой высоты, и хоть ложись да помирай со страху. Неужели вы совсем не боитесь?

— Иногда даже капитану страшно, что уж обо мне говорить! На земле тоже порой всякие жуткие вещи происходят. Но мне с детства дирижабли нравятся, даже думала в механики пойти и их строить, да вот не сложилось. Зато на штурмана выучилась, — ответила Титова на прошлый вопрос. — А что вас привело в археологию?

— Тяжёлая наследственность, — вздохнула Катя наигранно, но тут же снова улыбнулась: — Но мне нравится, интересно.

— Наследственность?

— Дмитрий Иванович Воронин — видный профессор истории, знаток античности, — пояснил Рюмин, бросив на студентку снисходительный взгляд. — Гурьев его очень уважает.

— Папа Филиппа Осиповича тоже, — ничуть не смутилась Катя. — Говорит, у него всегда порядок, так что отправил меня сюда, как только узнал, что Гурьев экспедицию собирает. Мол, если где и можно научиться всё делать правильно, так это у него. Нет, ну не у него одного, конечно, есть же и Фармаковский, и Спицын, и Городцов, но здесь сейчас самые масштабные работы, такого больше нигде не увидишь. Да и место интересное. Удивительно, как Филипп Осипович его вообще нашёл! А храм? Это же чудо какое-то!

— Да, чутья у Гурьева не отнять, он буквально волшебник, — согласился Рюмин весело. — Если бы я верил в сверхъестественное, непременно решил бы, что он приколдовывает.

Окружающие, посмеиваясь, согласно закивали, даже стеснительная Кучина высказала о графе что-то одобрительное.

— А что такого удивительного в храме? Ну кроме того, что он хорошо сохранился, это Филипп Осипович уже объяснял.

Оказалось, место, в котором располагался храм, изначально никто не собирался раскапывать. Основная часть города раскинулась в стороне, а каменоломня хотя и представляла интерес, но там почти не пришлось копать — культурного слоя не было, одна только голая скала, присыпанная наносным грунтом.

На том, чтобы включить место храма в зону раскопок, Гурьев настоял лично и недавно. Погулял, как он любил, в одиночестве, пропадал в горах целый день, а потом вернулся — и огорошил всех распоряжением включить эту область в зону раскопок и расчистить сель. Несмотря на то, что графа с его чутьём уважали, эту идею не одобрил никто. Пытались спорить, но где там переубедить Гурьева, если он упёрся! Только несколько человек поверили ему — и в него — и взялись за дело. Воронина очень гордилась, что была среди них.

И вдруг — такая находка, древний храм в прекрасном состоянии! Скептики оказались посрамлены, а чутьё графа уже в голос называли сверхъестественным. Всерьёз в озарение никто, конечно, не верил. Предполагали, что он встретил кого-то из старожилов, и тот припомнил рассказы о храме и его расположении, но источник свой Филипп не назвал. Остальные старики только разводили руками: про храм смутно помнили все, но точного места указать не могли.

— Вообще-то, это тоже достаточно странно, — заметил Рюмин. — Не настолько давно храм был разрушен, обычно воспоминания о подобных вещах живут дольше, а сель — весьма приметный ориентир. Но у людей в памяти всё как-то смешалось, тем более по городу разбросано много поздних сооружений. Наверное, это людей и сбило. Да и легенд понапридумывали массу: и о том, что храм вознёсся в небо, и о том, что раньше он находился на какой-то из скал. Уважаемый Мустафа Алимович припомнил, что по рассказам это место было заброшено ещё до селя и туда никто не ходил, страшилки какие-то рассказывали. Но тоже странно, ручей-то рядом. Надеюсь, там всё-таки найдутся какие-то зацепки.

— Филипп Осипович, конечно, не строит предположений, кому храм посвящён, а мы вот спорим, — поддержала Катя. — И я думаю, там что-то необычное! И именно потому его сторонились и забыть постарались!

— Шайтан? — насмешливо уточнил Рюмин.

— Конечно, древнегреческий, — язвительно фыркнула Медведева. — И взрыв сегодня он устроил.

— Мне всё равно кажется, там что-то нечисто, — упрямо возразила Катя. — Взрыв, говорят, мог быть случайным, и хорошо, что никого не задело! Здесь с войны полно снарядов осталось. Правда, Мустафа Алимович?

— Всё верно, — старик склонил голову. — Иной раз неразорвавшиеся снаряды попадаются, один мог там взорваться. Хвала Аллаху, отвёл, никого не задело. Но такой взрыв сейчас — может, и неспроста. Сердятся горы.

— Да нет никакого проклятия, и быть не может, — спокойно возразил Пряжин, самый старый и опытный из археологов. Он был значительно моложе Ханова, но всё равно уже совсем седой, а крепко загорелое лицо покрывала частая сетка морщин. — Меньше надо сказки слушать! Проклятия — это вымысел. Во всяком случае, в том виде, о каком вы, Катенька, говорите.

— И ничего не вымысел! Вон тех, кто гробницы вскрывает… — охотно поддержал Катю студент Грановский, но его прервали.

— Во-первых, — возразил Смирнов, который незаметно перебрался поближе и с интересом слушал, обняв гитару, — далеко не все расхитители гробниц печально заканчивают свои жизни. А во-вторых, ну стыдно же! То сознательно запечатанная гробница, а то обычный храм, который забросили, к тому же в результате оползня, а вовсе не каких-то человеческих действий. Если даже допустить, что проклятия существуют, кто бы когда его проклял? Зачем?

— А может, его ещё раньше прокляли! — не сдалась Воронина. — Потому никто и не вспоминает о нём из местных!

— Тогда бы, Катенька, о нём ещё лучше помнили. Такие вещи в сознании людей живут гораздо дольше, — улыбнулся Смирнов. — Нет, не слушайте вы эти глупости, Ольга, нет никакого проклятия. Просто легковерные люди и несколько нелепых совпадений, — заверил он. — Это, конечно, страшная и разрушительная сила, но я надеюсь, что скоро мы докопаемся до алтаря, и уж тогда всё встанет на свои места. После сегодняшнего и вправду остаётся только о диверсии говорить, но ума не приложу, кому бы подобное могло понадобиться.

— А вы как думаете, кому посвящён этот храм? — спросила Ольга.

— Мне тоже нравятся всякие фантастические теории, — улыбнулся Андрей, — но, скорее всего, это и правда храм Девы.

— Вы ведь говорите не о Деве Марии, да? — улыбнулась она смущённо.

— Богоматерь вы вспомнили вполне к месту. Культ Девы очень древний, наследие матриархата у тавров, но многие народы, жившие здесь после, приняли его и толковали по-своему. Например, в языческие времена греки Херсонеса и окрестностей называли её Партенос, то есть собственно богиней-девой, или Орсилохой, и отождествляли её или с Артемидой, или с её жрицей Ифигенией, тоже мифической особой.

— Простите мне моё невежество, про Артемиду я знаю, а вторая чем прославилась?

— Не извиняйтесь, вы же не изучаете этот вопрос всю жизнь, — рассмеялся Смирнов. — Очень известный в литературе образ, начиная с Еврипида. Её должны были принести в жертву Артемиде, чтобы разрешила поход на Трою, но богиня спасла и принесла её сюда, в Тавриду. Буквально вот на это самое место, где мы сейчас находимся. Что касается Пресвятой Девы Марии, то я совершенно серьёзен. Филипп встречал у генуэзцев упоминания о её святыне где-то в здешних краях, и весьма вероятно, речь шла именно об этой постройке, и в позднейшие века греки и русские христиане рассказывали сказки в том же ключе. Так что у всех местных жителей из поколения в поколение был полный консенсус в отношении святости этого места. Правда, сейчас больше консенсуса по суевериям, но я надеюсь, завтрашний визит муллы успокоит татар и они прекратят баламутить остальных. Ещё нам волнений не хватало.

— А вы же в город поедете, да? — сообразила Ольга. — Там есть телеграф?

— Бахчисарай — городок небольшой, но не настолько, чтобы не иметь почты. Там и что-то куда более интересное можно найти, — заверил он. — У меня уже с собой стопка писем и список необходимого. Если вдруг что-то надо — не стесняйтесь, обычное дело. Арсений Семёнович у нас вот, к примеру, без свежих газет жить не может, ему все привозят, Дима — без конфет, а Наташа дядюшке письма и телеграммы при каждом удобном случае шлёт. Странно, к слову, неужели в этот раз ничего нет? — глянул он на Кучину. Та сконфузилась от общего внимания и лишь молча мотнула головой.

— Дядюшка её о наших делах знает уже больше нас всех, вместе взятых, — едко ответила вместо неё Медведева. — Андрей, а привезите и мне сладкого! Пахлавы местной, уж больно она хороша.

— Будет сделано! А вы, Ольга, вон там возьмите бумагу и карандаш, напишите, что и куда отправить. С удовольствием передам.

Почтовая суета и обсуждение достоинств и недостатков окрестных поселений отодвинули вопрос храма. Пока Ольга составляла будущую телеграмму родным, перешли к более общему и высокому — мифам и музыке, а там Смирнова начали упрашивать сыграть.

— У нас нынче прекрасная гостья, так что всё, как она пожелает. — Андрей выразительно склонил лохматую голову.

— Сыграйте, — улыбнулась Ольга. — Очень интересно послушать, неспроста же все воодушевлены и упрашивают. Уверена, у вас большой талант.

Смирнов явственно флиртовал, и она колебалась, стоит ли на это отвечать. С одной стороны, привычная осторожность требовала сохранять дистанцию, а с другой — Андрей был чрезвычайно привлекательным мужчиной и держался очень деликатно, как тут устоять?

— Андрей Михайлович играет прекрасно! А как поёт! — восторженно подхватила Катя.

— Всё для очаровательных дам, — улыбнулся тот и студентке.

Вскоре стало понятно, что восхищение общества полностью оправданно, и влюблённые взгляды девушек сложно было осуждать. Андрей играл прекрасно, а кроме того, обладал изумительным мягким баритоном, и известные романсы вперемежку с народными песнями в его исполнении трогали за душу, так что как бы ни старалась Ольга оставаться собранной, а всё же под очарование чужого таланта попала безоговорочно.

Вечер вообще оказался чудесным, и здешнее общество ей понравилось. Да, со своими подводными камнями и сложными отношениями — а как иначе в тесном кругу! Но пока Ольга могла уверенно сказать только одно: большинство присутствующих относится к Гурьеву с уважением и зла ему не желает. Разумеется, это было только первое впечатление, и наивно полагать злодея настолько глупым, но всё равно — могло быть хуже.

Допоздна засиживаться не стали, подъём в лагере был ранним, и даже самые энергичные молодые люди уже привыкли к здешним строгим порядкам. Кто-то ушёл ещё раньше, кто-то остался расставлять по местам столы, чтобы завтракать без помех, а Ольга с Катей вместе шагнули в удивительно чёрную южную ночь. Звёзды были такими крупными и близкими, что даже после светлого помещения казались сияющими виноградными гроздьями: протяни руку и достанешь.

Мимо протиснулась Медведева, неловко задела Ольгу плечом, буркнула извинения. Простора в лагере хватало, так что сложно было поверить, будто произошло всё это случайно. Выскользнувшая следом Наталья оглянулась, но различить выражение её лица помешал недостаток света.

— Не обращай внимания, — заговорщицким тоном вполголоса сказала Катя, — Тонька по Смирнову сохнет уже года три, а он как будто и не видит. Ну или видит, но делает вид, что нет, а это же ещё обиднее. А он вон как вокруг тебя увивался весь вечер, представляю, как ей завидно было…

— К чести Смирнова стоит признать, что он ведёт себя достойно и влюблённостью не пользуется, — заметила Ольга, не удивившись этой сплетне. Чего-то подобного она и ожидала, судя по неприязни Медведевой с первого взгляда.

— Андрей Михайлович замечательный, это да, в такого трудно не влюбиться, — признала Воронина. — Красивый, умный, весёлый, герой вот ещё тоже, он же на войну добровольцем пошёл, в пехоте был, наград столько — ужас! У нас все девочки, кому он лекции читал, в него немного влюблены.

— И ты? — улыбнулась Оля.

— Конечно, чем я хуже! — рассмеялась она. — Он такой, ну… Как Аполлон. Им невозможно не восхищаться и не трепетать рядом, но странно делать это всерьёз, — добавила рассудительно. — Впрочем, это я, тем более он мой преподаватель. А вот из вас бы получилась красивая пара.

— Ты только при Медведевой такого не скажи! — Титова вздохнула, совсем не радуясь «сватовству», пусть и шутливому, а Катя звонко рассмеялась в ответ.

Прекрасной половине археологического коллектива повезло: им отвели отдельную просторную палатку на краю лагеря, недалеко от края плато, и свою собственную «уборную» — дощатую будочку с приколоченным к стене умывальником и криво висящим рядом зеркалом. Воронина отправилась умываться, у неё всё для этого было с собой, а Ольга не хотела пересекаться с рыжей ревнивицей, прошагавшей в том же направлении. Она отправилась в палатку под благовидным поводом взять умывальные принадлежности и гребень.

При входе в шатёр внутри слабо теплилась керосиновая лампа, позволявшая не тыкаться в потёмках. Несколько двухъярусных нар стояли у стен, середину занимала пара столов с раскладными стульями и нагромождёнными вокруг ящиками. Парфёнова на своей койке нервно бормотала во сне: после насыщенного впечатлениями дня её неизменно мучили кошмары. Ольга привычно подошла, легко тронула за плечо и прошептала:

— Всё хорошо, Надежда Васильевна, мы пришвартовались. Мы на земле. Дотянули.

Та вздрогнула от прикосновения, что-то неразборчиво проговорила — и затихла.

Способом поделилась Солянкова, и хотя Ольга не знала точно, с чем связаны эти сны, но догадаться было нетрудно: в войну они работали больше в тылу, однако случались очень опасные рейсы. Как-то спрашивала, но днём обе женщины только отмахивались — мол, жизнь долгая, всякое бывало, не обращай внимания.

София Николаевна спала, как всегда, настолько тихо, что словно бы не дышала. С верхних нар, которые она привычно заняла, свешивалось тонкое одеяло, и Ольга подобрала его и накинула спящей на ноги. Ночи тёплые, но можно и замёрзнуть, если сбросить на землю единственное покрывало.

Она тихо достала всё нужное, снова разминулась в дверях с Медведевой и её подругой, на этот раз заблаговременно увернувшись от столкновения, и шагнула наружу.

Лагерь отходил ко сну шумно и беспокойно. Где-то слышались голоса, из одного шатра доносился заметно приглушённый зачарованной вѣщевиками тканью богатырский храп, и соседям этого громогласного господина оставалось только посочувствовать.

Чёрная новолунная ночь снова поразила своей прозрачностью. Кобальтовое на западе небо подсвечивало очертания шатров. Этого было недостаточно, чтобы не спотыкаться о камни, но хватало, чтобы не перепутать направление и не сорваться в близкий обрыв. Он не был отвесным, но, если упасть, можно серьёзно покалечиться, а то и вовсе убиться. Подумалось не к месту, что, если бы кто-то кого-то пожелал здесь убить, то это самый простой и надёжный способ.

Рисковать и отходить далеко от шатра Ольга не собиралась. Позади палатки она ещё днём приметила крупный плоский камень, когда-то давно сорвавшийся и прикатившийся сверху, на нём и устроилась с гребнем.

Недостаток воды диктовал свои правила, и, чтобы помыться, люди раз в неделю выбирались в город, в бани, но Оля не считала это достаточным поводом ходить растрёпой. Ещё мама в детстве рассказывала, что так раньше ухаживали за волосами: если долго-долго их чесать, они станут немного, но чище. А если ещё использовать особенный гребень, то выходит неплохо. Стоило бы взять хотя бы плошку с водой, чтобы споласкивать вѣщицу, которая так действовала гораздо лучше, но не метаться же в ночи. Завтра подготовится тщательнее.

Камень был тёплым и ровным. Ночь дышала свежей сладостью незнакомых цветов и остывающей хвои. В отдалении несколько раз ухнула сова. На склоне, поросшем низким колючим кустарником, звонко стрекотали не то цикады, не то кузнечики — Ольга на звук не различала и не помнила, кто из насекомых здесь водится. Лагерь продолжал ворочаться и вздыхать, но это не мешало, даже наоборот — звуки человеческого жилья естественно вплетались в ночь.

Отсюда днём было прекрасно видно панораму древнего разрушенного города, и сейчас в темноте угадывались некоторые силуэты — или это воображение дорисовывало то, что видели раньше глаза? На дальней вершине желтел огонёк, Ольга немного понаблюдала за ним и вскоре поняла, что тот медленно двигается. Наверное, охранник обходил периметр раскопок или кто-то из археологов проверял, всё ли в порядке.

Ветер с закатом стих. Было тепло, но за жаркий день Титова успела привыкнуть к палящему солнцу, и сейчас жалела, что поверх свободной льняной рубашки не накинула платок или куртку. Но возвращаться в шатёр и вообще шевелиться не хотелось, да и распущенные волосы укрыли спину, отчего стало теплее.

Ольга была человеком городским, непривычным к глуши и походным тяготам. Это брат — кавалерийский офицер, он и не такого насмотрелся, а для неё до сих пор самым «диким» впечатлением были несколько дней между рейсами в срубе в посёлке старателей, куда привозили оборудование. Теперь предстояло осваивать новые условия. Которые, впрочем, пока не казались тяжёлыми и невыносимыми. Недостаток воды расстраивал, но для питья её хватало.

Зато удивительно тихо. И воздух вкусный. И красиво. В Петрограде разве бывают такие звёзды?

Ольга медленно чесала волосы, разглядывая небо, и настолько глубоко погрузилась в задумчивость, что не заметила, когда на камни вокруг и ей на спину упали отсветы фонаря, вздрогнула от насмешливого негромкого заклинания:

— Пряди, кешалия, пряди… Да только поздновато, осень уже.

Яхонтову нетрудно было узнать по голосу. Ольга обернулась, заслоняясь от света керосинового фонаря — неяркий, после ночной черноты он всё равно резал глаза.

— Как вы меня назвали? — полюбопытствовала она.

— Кешалия. — Олеся Григорьевна подошла ближе, фонарь спрятался за камнем. Невысокая фигура женщины в косых жёлтых отсветах представала мистической и немного зловещей. — Есть такой фольклорный персонаж в цыганских сказках. Выходит весной прекрасная дева в горы, садится вот так волосы чесать… и горе смертному, который её полюбит.

— Сожрёт? — весело уточнила Ольга и, опомнившись, принялась заплетать косу.

Яхонтова хмыкнула, поставила фонарь на землю, так что обе собеседницы нырнули в особенно густую черноту, причудливо обрамлённую рыжими отсветами, и тоже присела на большой тёплый камень.

— Рассказывают, ребёночек у них родится, но помрёт быстро. Мать после такого с расстройства уходит от людей, сохнет, стареет и рвёт свои прекрасные волосы от горя, а отец быстро чахнет от тоски.

— А, то есть умирают все? — Ольга рассмеялась.

— Фольклор, — невозмутимо отозвалась Яхонтова. — Что вы тут сидите в потёмках? Лагерь со светом поднимается, не поспать.

— Да я залюбовалась просто, звёзды красивые, — честно призналась она. — Даже и не заметила, сколько просидела.

— Звёзды у нас впрямь сказочные. Но всё-таки ступайте спать, налюбуетесь ещё. У этого Аргоса впереди вечность.

— Тоже верно. А вы? — Ольга не стала спорить и, завязав косу, поднялась на ноги. Яхонтова же тем временем, наоборот, повалилась на спину, вытянулась на камне. — Или думаете заночевать здесь?

Олеся Григорьевна ей понравилась — своей прямотой, этой любовью к сказкам, — и показалось уместным отвечать ей в той же лёгкой манере.

— Полагаете, не стоит? — добродушно отозвалась та.

— Полагаю, что утро вечера мудренее, — сказки Ольга тоже читала.

Яхонтова опять неопределённо хмыкнула.

— В самом деле. Ночью ничего путного в голову не приходит, это верно. Ступайте, ступайте, я тоже пойду. Я вас отсюда согнала вовсе не для того, чтобы удобное место занять.

Ольга рассмеялась, пожелала доброй ночи и двинулась к умывальнику. Девушки уже давно перестали возиться возле него, так что самое время воспользоваться и лечь спать.

Волшебные кешалии со своей грустной судьбой стали последней каплей для насыщенного впечатлениями дня. После всех разговоров о древних цивилизациях не стоило удивляться, что снилась Титовой нелепая круговерть. Со смехом скакала по крупным камням в речном русле златоволосая дева, одетая в одну только исподнюю рубашку и почему-то с лицом самой Ольги, а за ней, оскальзываясь, спешил Гурьев с гитарой. Хотел он — ни много ни мало — описать красавицу и упаковать для отправки в Петроград. Из кустов в них целился из лука Смирнов в образе Аполлона, а с ясного дневного неба насмешливо подмигивал звёздами Аргос.

***

Тропа брала начало чуть дальше храма, скрытая от посторонних глаз старым орехом и колючими кустами. Шуховской в предрассветных сумерках заинтересованно пригляделся, но ряд зелёной стражи оказался недостаточно плотным, чтобы задержать нарушителя и нанести ему урон. Даже совсем не стройный сыщик сумел пройти не зацепившись, а Гурьев и вовсе не заметил препятствия.

Граф отчаянно боролся с зевотой, но обещание встать пораньше и отвести Шуховского на место, где могли устроить взрыв, выполнял ответственно и без стенаний. Впрочем, кажется, он ещё не до конца проснулся, поэтому донимать спутника разговорами и уточнениями Александр не спешил.

Вчера вечером он потёрся среди рабочих, наслушался сказок и преданий об окрестных горах и всём побережье отсюда до самой Феодосии. Чего тут только не было! Христианские святые с обращёнными в камень кораблями и чудотворная могила почтенного ходжи, расположенная буквально на соседней яйле в часе пути. Религиозные войны между язычниками, магометанами и христианами — и борьба их всех с одним и тем же шайтаном и пороками. Зловещие тайные культы с кровавыми жертвами древним идолам и трагические истории разлучённых влюблённых…

У Александра сложилось впечатление, что буквально каждая вершина вокруг овеяна легендой, а у местных жителей больше дел нет, кроме как сочинять и передавать изустно эти побасенки. На равнине и в городах русский люд тоже горазд языком чесать и поражает воображением, но не до такой степени, чтобы каждый овражек населить призраками. Наверное, стоило благодарить за всё долгую и весьма насыщенную историю этих мест, в которых кто только не успел пожить. Да и чем ещё заниматься пастуху долгими днями и ночами!

Рассказывать истории местные умели, жаль только пользы от них было мало. Посторонних не видели, но это ничего не значило, кто там ещё для них посторонний! Кроме того, велик шанс, что шайтан, которого «Ахмет видел своими глазами, вот как тебя сейчас, да!», был не порождением слишком живого воображения, а тем самым чужаком.

Никаких чудес и радостных сюрпризов, всё ровно так, как ожидалось. Но никто не обещал, что будет легко.

Добраться до вершины горы оказалось куда проще, чем это виделось со стороны. Порой требовалось цепляться за кусты или опираться на камни, но по большей части прогулка вышла нетрудной. В нескольких местах Гурьев показал более крутые склоны, где можно было вскарабкаться, приложив больше усилий, но настаивать на сокращении пути Александр благоразумно не стал. Следов по такой погоде не найдёшь, и зачем осложнять себе жизнь!

Поднимались они спокойным шагом около сорока минут. По прикидкам Шуховского, спуститься ловкому человеку, знающему место, можно было минут за десять.

Вид сверху распахивался такой, что захватывало дух. Моря не было, оно лишь мерещилось где-то там, в дымке. Поднявшееся над горизонтом солнце оглаживало лучами спины Таврических гор. Серые отвесные стены вздымались из зелёного лесного бархата и сизых клочьев утреннего тумана, словно на теле полуострова навсегда застыла крупная морская рябь. Где-то зелень сменялась осенним золотом — осень незаметно подкралась и к этому благословенному краю.

Дальнюю вершину и раскопки отсюда было видно отлично, но, чтобы найти место, откуда сорвались камни, пришлось несколько раз истоптать спину небольшой горы из конца в конец. Зато стало понятно, почему обвал вышел таким незначительным: крупных отдельных обломков тут попросту не было.

Шуховской в армии служил в кавалерии, к взрывам имел мало отношения, однако разобраться оказалось несложно. Для диверсии использовали ручную гранату образца четырнадцатого года, которых в войну наклепали столько, что до сих пор где только не всплывали. Рискованный план, который запросто мог закончиться смертью организатора.

После осмотра места взрыва версия покушения на убийство графа показалась Александру очень слабой. Как он помнил, запал РГ-14 горел не больше пяти секунд, а разлёт осколков составлял десяток саженей, а то и поболе. Самым близким к эпицентру подходящим укрытием представлялся большой валун в пяти саженях, и домчаться до него за секунды мало кто смог бы. Насколько Александр представлял себе устройство этой гранаты, приладить её так, чтобы взорвать издалека, каким-нибудь шнуром, было возможно, но непросто и ещё более рискованно.

А самое главное, всё это требовало продолжительного времени подготовки и давало очень мало шансов попасть в цель. Так что либо подрывник — дурак, что весьма сомнительно: судя по картине взрыва, с расчётом траекторий у него проблем не было, либо — не ставил целью убийство, только пугал.

Главный вопрос оставался всё тот же: зачем?

— А вот это что за, с позволения сказать, узор?

Заинтересовал Александра явно рукотворный круг, выложенный из шестнадцати камней примерно с кулак размером с одним таким же в центре. Располагался он чуть поодаль от места взрыва, недалеко от предположительного укрытия бомбиста. Возник узор явно совсем недавно: в аршине от рисунка темнело характерное пятно, с которого подобрали один из булыжников.

— Весьма похоже на солярный символ, — неуверенно отозвался Филипп. — Обратите внимание: камни через один лежат чуть ближе и чуть дальше, подобное изображение часто встречается на греческих монетах пятого века до нашей эры. А с другой стороны, похоже и на алхимический знак солнца эпохи Возрождения, каковой теперь используется в астрономии…

— Прекрасно, а здесь он как оказался?

— Не представляю, — развёл руками граф. — То есть очевидно, что его кто-то сложил, но вы ведь не такого ответа от меня ждали, — виновато улыбнулся он.

— Пожалуй, — усмехнулся сыщик. — Вам в этих местах подобные раньше не встречались?

— Честно сказать, не припомню. Надо спросить у Андрея, он здесь неотлучно, а я мог и пропустить…

— Не беспокойтесь об этом, не нужно никого расспрашивать, я сам разберусь, — заверил Александр и продолжил осмотр.

Однако чем больше времени проходило, тем яснее становилось: ничего существенного он здесь не найдёт. Сухая каменная крошка не сохранила отпечатки подошв, и злодей был слишком предусмотрительным, чтобы закурить здесь. Узор вот разве что оставил, но поди пойми, он это сделал или кто-то из археологов развлекался… Впрочем, последнее-то нетрудно выяснить.

— Филипп Осипович, — спросил Александр, собрав несколько попавшихся осколков гранаты и тем вынужденно ограничившись, — а дядюшка ваш, часом, не воевал? С чего он в глушь-то забился?

— Он убеждённый гуманист, толстовец. Льва Николаевича покойного лично знал и крепко уважал. Восхищается им, едва ли не новым пророком считает.

— Лев Николаевич, насколько мне известно, немало и на фронтах погеройствовал, — рассеянно заметил Шуховской.

— Дядя Ефим не воевал, у нас в роду с военными как-то совсем не складывается в последнее столетие, — улыбнулся Филипп. — Вот как в Отечественную прадед, его светлость Александр Дмитриевич, отвоевали, с тех пор и не складывается. Дмитрий Александрович, мой дед, моряком попытался сделаться, да только не преуспел. Женился, быстро в отставку вышел и подался в корабелы. Семейное предание гласит, что так жену свою любил, что не мог расстаться с ней надолго. Супруга его происходила из рода потомственных моряков, Можаровых, может быть слышали? В Екатерининские времена...

— Филипп Осипович, это в высшей степени занимательно, но к нашему делу, боюсь, отношения не имеет, — прервал его Александр. — Пойдёмте вниз, думаю, здесь мы увидели всё, что могли.

— Да, конечно. — Гурьев смутился. — Вы что-нибудь уже поняли?

— Ничего нового. Однако надеюсь, теперь-то вы станете серьёзнее относиться к угрозе? — Он выразительно покрутил бумажный свёрток, в который сложил осколки.

— Я всегда относился серьёзно, иначе бы не пригласил вас, — возразил Филипп. — Но всё же полагаю, что устранение моей персоны не является целью злодея.

Шуховской промолчал. Картина происшествия подтверждала слова Гурьева, и полицмейстер очень надеялся, что это утверждение не придётся опровергать самым надёжным, но печальным образом.

Когда они спустились, лагерь уже полностью пробудился, Смирнов умчался в Бахчисарай, как и обещал, а остальные работники приступили к своим обычным занятиям.

Прибывшие с дирижабля дамы также нашли себе дела. Парфёнова сошлась с Яхонтовой на почве общего дара и вместе с ней взялась чинить какое-то барахлящее оборудование. Солянкова с рассветом отправилась обратно к команде, обитающей возле дирижабля: там имелась кухня, кормившая привезённую обслугу стихийного порта, и София Николаевна не могла оставить своих подопечных без присмотра.

Одна только Титова маялась и с нетерпением дожидалась возвращения полицмейстера.

Они встретились возле кухни, и тут расчёт Ольги оказался верен. Мужчины остались без завтрака, и если Гурьев ещё мог отмахнуться от приёма пищи, то Шуховской решительно заявил, что уже вышел из того возраста, когда нарушение режима питания может пройти незамеченным, и драгоценная супруга не простит, если он вернётся нездоровым. Пришлось и Филиппу составлять компанию.

Полевая кухня располагалась возле «штаба», с узкого торца. При ней, помимо повара и пары его помощников, каждый раз перед едой собирались артельные старшины или дежурные от них: и землекопы, и все остальные работники делились для порядка на группы, питавшиеся совместно. Разницы между скромными работягами и видными учёными не делали, все ели одно и то же. Сложность имелась только с некоторыми особенно ревностными магометанами, но они получали небольшую прибавку к жалованию и кормили себя сами так, как велел обычай. Остальных, даже из числа татар, вполне устраивала местная еда, всё равно мясо брали в окрестных деревнях, а что готовили иноверцы — так на это закрывали глаза.

В штабной палатке одновременно все не помещались, так что приём пищи растягивался. Впрочем, по хорошей погоде многие получали свою порцию и разбредались с мисками по окрестностям, пристраиваясь кто где. Утром пару стен шатра скрутили, несколько столов вытащили наружу: жара наваливалась к полудню, рассветные часы были самыми свежими, и завтрак на открытом воздухе предпочитали многие.

— Ольга, вас нам Бог послал! — с ироническим умилением заверил Александр, обнаружив, что ждут их не только с расспросами, но и с тёплым завтраком, сохранённым в особом котелке — в кухонном хозяйстве нашлась и такая вѣщица. — Ваш будущий супруг — счастливейший из людей.

— Давайте не будем о вещах несуществующих, — попросила она, заботливо раскладывая щедро сдобренную маслом кашу по тарелкам, — когда есть дела куда более насущные. Правда, у меня пока новостей немного… Ваши товарищи, Филипп Осипович, выглядят возмутительно благообразными людьми.

Гурьев ответил смущённой улыбкой, а Шуховской насмешливо поинтересовался:

— А вы думали, злодей в первый же день расскажет, за что Филиппа Осиповича ненавидит и что с ним сделать хочет? Злодеи свои злодейские планы лишь в плохих авантюрных романах излагают, и то в финале, а мы только приступили к расследованию.

— Вы тоже считаете, Ольга Ильинична, что кому-то помешал именно я? — расстроенно спросил Филипп.

— Господь с вами, нашли тоже сыщика! — развеселилась Ольга. — Это вот пусть Александр Александрович гадает, а я только стараюсь помочь в меру своих скромных сил. Скажите только, чем вы так Олесю Григорьевну расстроили вчера?

— С чего вы взяли? — не сознался Гурьев.

— Догадалась. Она настолько возражает против продолжения раскопок?

— У нас есть некоторые разногласия, но это совершенно обычное дело, — упрямо настаивал на своём Филипп.

Ольга растерянно глянула на Шуховского, который не спешил укорять графа и задавать неудобные вопросы, а он лишь выразительно двинул головой в ответ.

Вскоре Гурьев, рассыпавшись в благодарностях за завтрак и извинениях, удрал, сославшись на неотложные дела.

— Александр Александрович, почему он отказывается рассказывать то, что может быть очень важно? — спросила Ольга, когда они с сыщиком остались вдвоём. — Его светлость ведь сам позвал вас разбираться!

— Не спрашивайте, — улыбнулся тот в усы, не спеша размешивая в жестяной кружке тёплый сладкий чай. — Сколько служу — не нахожу ответа. Ладно подозреваемые врут и увиливают, но вот когда потерпевшие, да ещё неглупые люди, да ещё будто бы сознавая, что только себе и вредят… — он выразительно развёл руками. — Парадокс человеческого существа. Но раз Филипп Осипович нас пока что оставил, ответьте мне вот на какой вопрос...

«Вопрос» оказался доброй сотней таковых, и проговорили они около часа. Шуховской не только детально расспросил о вчерашнем вечере, заставив припомнить подробности, которых, казалось, она и сама не знала, но проинструктировал, что именно стоит выяснить дальше и на что особо обратить внимание.

— А ещё я хотел бы вас попросить об одном одолжении, если это возможно, — задумчиво проговорил Александр, поглядывая в сторону. — Настолько, насколько вы готовы пойти на подобное…

— Мне надо кого-то поколотить в ночи? — улыбнулась Ольга. — Или стекло толчёное в ботинки подсыпать?

— Какая поразительная жестокость! — насмешливо качнул он головой. — Нет. Мне бы хотелось, чтобы вы понаблюдали за Гурьевым и попробовали его разговорить.

— О чём и почему вы думаете, что у меня получится? — опешила она. — И почему сами даже не попробовали?

— Я уверен, что граф знает несколько больше, чем говорит. Он кажется мягким и рассеянным человеком, но Филипп Осипович чертовски упрям и во всех смыслах куда крепче, чем видится. Я не думаю, что сам он замыслил дурное и хочет прикрыться моим именем, хотя… — Александр запнулся. — Нет, всё же я полагаю, Гурьев если не знает точно, кто именно здесь вредительствует, то уж наверняка догадывается. Не берусь судить, чем он руководствуется в своём молчании, однако мне просто так ничего не расскажет. А я опасаюсь, что может быть поздно, когда граф наконец дозреет. Вы же… уж не серчайте, пожалуйста, и позвольте мне говорить прямо, тут возраст даёт некоторые послабления. Слепому видно, насколько Филипп Осипович при вас теряется, уж не знаю, влюблён он или это просто восхищение. Уверен, если вы попросите что-нибудь рассказать и показать здесь, вам он не откажет. Да и со стороны это будет выглядеть куда более естественно, чем если Гурьев станет водить с собой дальнего родственника.

— Мне кажется, вы переоцениваете мои таланты, — опешила Ольга. — И умение очаровывать мужчин, и способность ненавязчиво расспрашивать.

Повода злиться на Шуховского она не видела: он же не предлагал ничего неприличного или подлого, даже не очаровать Гурьева — просто постараться узнать лучше. Но всё же...

— Скорее уж вы недооцениваете того влияния, которое женская красота имеет на мужчин, — возразил Александр. — Впрочем, я не прошу вас переступить через себя или вдруг сделаться роковой соблазнительницей, если ничего не выйдет — не судьба. Не нужно следовать за ним неотступно, но уверен, вы прекрасно сумеете узнать чуть больше об этом месте и сложностях раскопок именно от него, между слов прочитав что-то важное. В любом случае я тоже не планирую сидеть сложа руки, надеюсь, получится разобраться и так.

Звучало и правда выполнимо, тем более ещё на дирижабле Гурьев обещал больше рассказать об археологии, так что Ольга почти сразу согласилась. Вряд ли он заставит её копаться в земле, а всё остальное не предвещало сложностей. Граф не вызывал восхищения, но и отторжения тоже — он был слишком скромен и хорошо воспитан, чтобы внушать какие-то опасения и сомнения. Немного смущали только слова о возможной влюблённости, но в это не верилось. С чего бы вдруг, если они едва знакомы, а граф не производил впечатления человека, настолько падкого на привлекательную наружность!

Глава 4. Не хвалят святого, не творящего чудес

Άγιος που δε θαυματουργεί, μηδέ δοξολογιέται

(Пословица)

13 сентября 1923 года, Таврида

Оставив Титову обдумывать задачу и искать подходы к графу, Александр вышел под набирающие силу солнечные лучи. Светило упрямо карабкалось вверх и уже сейчас грело крепко, так что Шуховской с благодарностью вспомнил собиравшую его в дальнюю дорогу супругу, которая не забыла положить соломенную панаму с плоской тульёй и широкими полями. Щёгольская, женою и выбранная по последней моде, шляпа стоила, очевидно, неприличных денег, но зато была лёгкой и спасала от небесного гнева.

Раскопки сдержанно шумели. Не Александровский рынок, но и не тихая пастораль. Землекопы методично выполняли свою тяжёлую работу, которая выглядела здесь какой угодно, только не однообразной.

Вот там группа кидает землю на ленту грохочущего транспортёра. Рычит и чихает двигатель, земля ссыпается в кузов трактора — того самого, который вчера возил вещи. А совсем рядом — почти ювелирный труд: один снимает тонкий слой в пол-лопаты, а рядом на коленях стоит ещё один человек, кажется уже из археологов, и руками перетирает комки сухой земли. А вон Яхонтова возле очередного квадрата стоит с кем-то из молодёжи и парой рабочих и что-то объясняет, оживлённо жестикулируя. Оп — и один из студентов схлопотал подзатыльник от строгой начальницы. Стало даже интересно, о чём вышел столь горячий спор.

— М-да, это тебе не яму под нужник рыть, — пробормотал себе под нос Шуховской и воровато огляделся — не слышал ли кто.

Мешаться людям под ногами во время работы — плохой способ с ними поладить, так что Александр окинул ищущим взглядом окрестности. Кто-то же наверняка не занят делом прямо сейчас! Отдых, перекур, желание ненадолго убраться с палящего солнца — подходил любой вариант.

Удача улыбнулась вскоре и широко. В тени скалы недалеко от храма сидел на камне один из местных стариков. Их, насколько Александр успел узнать, было несколько относительно постоянных, на раскопках одинаково привечали всех. Кто-то приходил едва ли не каждый день, словно на работу, и приносил немало пользы историкам — вроде Мустафы Алимовича Ханова, по отзывам человека мудрого и многое знающего. Кто-то и впрямь работал: конечно, не таскали землю, но приглядывали за молодыми горячими парнями, поддерживали среди них порядок собственным авторитетом. А некоторые из любопытства приходили посмотреть, как люди в земле копаются. В глуши у больного старика не так уж много развлечений.

Этого человека Александр вчера не видел, так что был он, наверное, из числа последних. То что надо.

Завязать разговор оказалось нетрудно: наблюдатель оказался очень расположен к беседе и на русском говорил неплохо. Звали его Ильясом Алановичем, он всю жизнь был чабаном, и отец, и дед были чабанами, и сыновья, и внуки почти все — чабаны. Теперь он сделался совсем старым, сам почти не ходил. Сюда его, чтобы не скучал, принёс один из внуков, который подвизался землекопом. Совсем высохший, маленький, почти лысый, с жидкой бородкой, Ильяс весил едва ли больше трёх пудов — легко поверить, что крепкому парню нетрудно так порадовать деда.

Александр предложил папиросы, старик охотно угостился. Сам Шуховской курить не любил, дым находил неприятным, но всегда имел при себе приличный табак — как раз для такого случая.

— Какой у вас портсигар красивый, — отметил он, когда старик бережно, с заметной гордостью достал потускневшую вещицу старой английской работы, чтобы предложить свой табак — в обмен.

— Трофейный, с войны, — с удовольствием похвалился татарин. — Молодой был, силён. Не то что нынче!

Про войну он, похоже, говорил Крымскую, а не Великую.

Спешить Шуховскому было некуда, тем более отсюда он мог спокойно наблюдать за подопечным: Гурьев сам взялся за раскопки храма вместе с Ворониной и новоприбывшими работниками. Поэтому Александр спокойно и не без удовольствия слушал старика, в охотку повествующего о былых временах. Начал тот, как водится, со своей семьи и — потихоньку, полегоньку, — сам же дошёл и до здешних мест.

— Как не видеть, видел, — покивал он, когда Александр спросил про город при его жизни. — Караташ селище называли, «Чёрный камень» по-вашему, вот эта гора с той стороны — совсем чёрная, оттого оно и так, и Кара-яйла тоже…

Как оказалось, обмолвка Гурьева о том, что город окончательно забросили после Крымской войны, была несколько упрощённой. Сель сошёл раньше, лет за пятьдесят до войны, тогда же пересох питавший город источник. Большинство снялись с места сразу, остальные упрямо продолжали цепляться за старые камни. До войны они понемногу, по семье или две перебирались в более удобные для жизни места со всем скарбом, когда жизнь здесь становилась для них невыносимой. Оставались только самые стойкие — из тех, кто считал это место особенным, благословенным, и не желал покидать.

В войну Караташ опять пригодился — стал спасением для тех, кто искал укрытия. А потом, когда люди начали возвращаться на обжитые места, они забрали с собой и несколько остававшихся семей, тогда город опустел совершенно. Сам Ильяс родился не здесь, его семья пришла с побережья, да так и осталась. А вот ещё один знакомец, завсегдатай археологических посиделок Ханов, был одним из последних обитателей этой земли, на которой его семья жила издавна.

— Видно, скучает по этим местам, раз так сюда часто ходит.

— А почему не должен ходить? — полюбопытствовал Александр.

— Не хотел, чтобы покой земли тревожили, ворчал, что это не дело. Но, видно, поговорил с людьми, понравились, — улыбнулся старик. — Хорошие люди. Добрые. Девицы вот только бесстыжие, в портках бегают, ну хоть головы покрывают...

— У молодёжи нравы легкомысленные, — сочувственно поддержал Шуховской.

На раскопках все девушки ходили в мешковатых штанах, свободных рубашках и крепких ботинках: не та обстановка, чтобы цепляться за приличия и юбки. На взгляд сыщика, всё было вполне пристойно, да и трудно осуждать барышень: в длинной юбке поди попрыгай по камням и раскопу! Да и головы они покрывали белыми платками больше из-за жары, а не из соображений приличия. Только спорить со стариком было себе дороже.

— Это верно, — охотно подхватил тот, — в нашей молодости всё было не так…

— Вы с Мустафой Алимовичем хорошо знакомы? Дружите?

— Да здесь все друг друга знают, — махнул он рукой. — Мы в разных деревнях живём, по разные стороны горы, но что та гора — Аллах платок обронил! Оба воевали, оба живыми остались. Мустафа хороший человек, добрый. Аллах ему сына не дал, дочки только. Другой бы сердился, а Мустафа знаешь как говорит? Что сын — драгоценность отца, продолжение семьи, а дочь — драгоценность Аллаха, доверенная, чтобы сберечь.

— Неожиданно, — искренне признал Александр. Он не был большим знатоком здешней культуры, но если верить тому, что знал… — А как окружающие относятся к этой его причуде?

— С уважением, — хрипло засмеялся Ильяс. — Он почтенный ходжа, мудрый, у него совета спрашивают. Хозяин большого стада. Да и дочки все как одна — красавицы, хозяйки, добрые жёны, ни одна без мужа не осталась. Он в доме старшей теперь живёт.

Храма в его исходном виде Ильяс, конечно, не застал и не знал, что его погребло под селем. Говорили, что сель этот город жизни лишил, но то как будто про ручей было. Что ещё какая-то святыня при нём существовала, старик тоже слышал, но точного места не знал. Рассказал он и несколько интересных легенд.

Одна из них, самая зловещая, гласила, что если храм будет осквернён, то вся Таврида уйдёт в пучину морскую. Она причудливо вобрала в себя старые мифы, о которых говорил Гурьев, и более поздние сказания. Согласно ей, Аллах поднял полуостров из пучины, чтобы Пророк мог отдыхать на этих склонах и постигать мудрость, а таврская богиня-Дева преобразилась в гурию, ниспосланную Всевышним в дар из рая. Древнего языческого облика храма легенда не объясняла, но зато уверяла, что землетрясение обрушилось на город и эти места именно потому, что Рашид, местный староста, порешил разорить древний храм.

В ещё одной легенде рассказывалось, что скала под храмом — из золота. Жил, дескать, в давние времена один дервиш, святой человек, странствовал, много чудес и добра сотворил, но стал стар, немощен, и, когда пришёл помолиться в Караташ, послал Аллах ангела, чтобы забрал достойного мужа в рай. И камень, на который ступила нога ангела, стал чистым золотом. В продолжение этой сказки упомянул и о человеке, который пытался разграбить храм ещё до его разрушения, в незапамятные, как водится в легендах, времена. Покарал вора джинн, заявивший, что он по воле Аллаха охраняет это место тогда, когда не видят люди, и горе тем, кто дерзнёт осквернить святыню.

Ещё одна сказка повествовала о том, как жила в посёлке внизу удивительной красоты девушка, которая любила простого пастуха, но её захотел взять себе женой старый злой бей. О намерении прознала мать девушки, предупредила её, и обе попытались спастись в горах. Однако преследователи настигли, и тогда по слову матери беглянки обратились в каменные обломки — те самые, которые было видно на меньшей вершине. Ильяс уверял, что с дороги — той, по которой сюда в обход забирались трактор и лошади, — отлично видны силуэты женщин. Эта легенда называла святым местом не храм, а скалы.

Рассказал Ильяс и о джиннах, расплодившихся после ухода людей. Пока люди жили здесь и оберегали наследие Пророка, укрытое в храме, духи не отваживались появляться и служили ночной стражей, но как только люди ушли, сразу заняли пустующие жилища и, особенно, сильное святое место — то, где располагался храм. Именно джинны пакостили археологам, мстя за то, что их покой потревожили, а вовсе не шайтан. Наверное, про последнего существовала ещё какая-то сказка, но Гурьев узнал её от старожилов другой деревни.

Был ещё пяток легенд, касавшихся города и храма, но в общем они сводились к одному: тревожить старую постройку опасно, нарушителя накажут потусторонние силы — от самого Аллаха и до джиннов, в зависимости от истории.

Шуховской не был историком и в происхождении легенд не очень-то смыслил, но опыт и разум подсказывали: на ровном месте такое количество страшных сказок возникнуть не могло. Едва ли храм заботил Бога, джинны же… О них Александр не знал совсем ничего, но с ними работал тот же аргумент, что и с шайтаном: вряд ли для своих каверз сказочные существа станут использовать взрывчатку.

Нет, это люди пытались отпугнуть археологов от храма. Наслушались легенд и старались предотвратить катастрофу? Или боролись с конкуренцией за сказочный клад? Местные постарались — или всё-таки завистник Гурьева сидит повыше и дёргает за ниточки из Петрограда? Кто-то вроде пресловутого Коркодинова.

Александр попытался разузнать про кладоискателей, насколько вообще падко местное население на поиски зарытых по окрестностям «собак», но внятной картины сложить не сумел. Легенды о поисках клада старик знал, а вот так чтобы реальные истории — ни одной не вспомнил. Скрывал от чужака или правда не знал — вопрос оставался открытым.

Разговор прервался, когда вернулся Смирнов в компании обещанного муллы. Был это средних лет крупный мужчина с пегой от седины бородой, который весьма ловко для своего сложения держался в седле коренастой лошадки. Подоспели они аккурат к полуденной молитве, и на некоторое время основная часть работ остановилась.

Археологи философски относились к пятикратным молитвам. Сошлись на том, что для намаза они собирались в стороне от развалин, поодаль от лагеря, и в общем-то люди друг другу не мешали. Работу нарушала только полуденная молитва, но по южной жаре в это время стоило прерваться и отдохнуть всем, чем не повод!

Шуховской хотел воспользоваться случаем и задать пару вопросов графу, но того отвлекла разговором Ольга, и он предпочёл не мешать.

Решение подослать Титову, чтобы разговорить Гурьева, казалось спорным, но другого не было. Она — барышня разумная, насколько Александр успел увидеть, наблюдательная и способная строить беседу, так что шансы на успешный исход были, а вот в разговоре с самим полицмейстером Филипп явственно напрягался и очень тщательно следил за тем, что говорит. Видели бы это те, кто полагали его наивным чудаком и едва ли не дурачком! Нет, Гурьев определённо умный человек, который совершенно точно знает, чего хочет, и действует сознательно. И скрытничает тоже не потому, что его о чём-то не спрашивали. В таком случае почему? Оставалось надеяться, Ольга сумеет выяснить. И что обманывает Филипп не потому, что сам задумал нечто дурное.

Вероятность недоброго замысла со стороны Гурьева Александр допускал, пусть и считал небольшой. Да, граф — человек порядочный и благородный, но чужая душа — всегда потёмки. На чудовищный поступок способен даже кто-то кроткий, словно агнец, весь вопрос в обстоятельствах и сути поступка.

Оставив молодёжь общаться, Шуховской нехотя поднялся — двигаться по такой жаре совсем не хотелось, но что делать! — и не спеша зашагал по склону вниз, чтобы поговорить с кем-то из археологов. Странный символ на верхушке горы не давал покоя, стоило узнать о нём побольше.

***

Ольга, в отличие от младших, никогда не имела склонности к полицейской службе. Вместе с родителями она была ошеломлена откровением сестры о выборе будущего места службы и даже пыталась отговаривать Анну, но разве ту переупрямишь! Решение Натана пойти в уголовную полицию после ранения, конечно, шокировало куда меньше: продолжить службу в армии он уже не мог, а здесь — достойное дело, где можно применить опыт полковой разведки.

Сейчас она привыкла к обсуждению дома вещей совсем не светских, спокойно воспринимала, когда Аня расспрашивала брата о каких-то преступлениях — или, того хуже, он сестру о результатах её работы. По настоянию Ольги они не делали этого за столом, потому что на ужин слушать о трупах было выше её сил, но всё равно избегнуть подробностей полицейской работы при такой семье не было никаких шансов. И кто бы знал, когда и при каких обстоятельствах всё это пригодится!

Конечно, нынешнее расследование выглядело игрой. Да, взрыв с обвалом напугали, даже несмотря на благополучный исход, но не случилось ничего по-настоящему дурного, и всерьёз воспринимать происходящее не получалось. В настоящее дело Ольга ни за что бы не сунулась, да и Шуховской бы наверняка не привлёк её к расследованию, а сейчас…

Не то чтобы её радовало полученное задание, но отступать было уже поздно. И совестно. Сама навязалась, а теперь что, в кусты?

О Гурьеве она до этой поездке знала немногое и совсем не с той стороны, которая требовалась Шуховскому. Вряд ли имело отношение к делу то, что граф холост и при его годовом доходе считается одним из самых завидных женихов империи, что он единственный наследник своего рода, но исполнить самый главный долг и завести наследников не спешит, хотя породниться с Гурьевыми мечтают многие семейства. Впрочем, среди юных романтичных барышень Филипп успехом не пользовался: чудаковат, обладает непривлекательной наружностью и нелюдимым нравом. Но какую мамашу, стремящуюся устроить судьбу дочери, подобное остановит! Пусть на дворе двадцатый век и свободы у девушек на выданье гораздо больше, но средства убеждения имелись самые разные.

Вот только убедить Гурьева, что ему пора жениться, не получилось пока ни у кого. Может, не в последнюю очередь благодаря его занятости и тому, насколько редко граф появлялся в обществе. Ольга любила светские вечера, но не могла осуждать Филиппа Осиповича, которому там наверняка не давали прохода. Сплетни о нём ходили самые разные, но ни одной, касавшейся связей с женщинами.

Из всего этого следовал очевидный вывод: Гурьев давно и счастливо женат на своей археологии и не больно-то смотрит по сторонам, иначе давно бы уже нашлась охотница на такой капитал. Наверное, и находились, но граф счастливо избегнул силков. Ольга не удивилась бы, если бы выяснилось, что он даже и не заметил, что стал предметом чьей-то охоты.

Сплетням немного веры, но собственные наблюдения барышни их во многом подтверждали. Всё сходилось в одном: археология была единственной страстью в жизни графа Гурьева, и если он мог совершить некий неблаговидный поступок, то лишь во имя её. Не верилось, что он действительно может быть замешан в чём-то дурном, но почему скрытничает? Из нежелания обвинять в чём-то хорошо знакомых людей или есть другая причина?

После завтрака Гурьев отправился раскапывать свой вожделенный храм, так что поговорить с ним возможности не было. Чтобы не тратить время впустую, Ольга вызвалась помочь при кухне: и занятие полезное, и поболтать можно. Там её встретили поначалу насторожённо, но, обнаружив, что не белоручка и неплохо справляется, смягчились.

Место для поиска сплетен, как оказалось, она выбрала наивернейшее. Местный повар Хотько Евстафий Семёнович оказался страшно разговорчивым, круглым и румяным живчиком. Ему как будто очень не хватало общения, поэтому, немного присмотревшись к добровольной помощнице, он вскоре решил, что её послали к нему сами небеса, и принялся щедро делиться всем что знал.

Тут уже возникла другая сложность: вычленить из потока слухов малое здравое зерно, а то уж больно неправдоподобный выходил размах.

Например, Ольга бы ни за что не поверила, будто Медведева призналась Смирнову в чувствах прилюдно, а тот посмеялся. Антонина показалась порывистой, но не лишённой гордости и уж точно не стала бы вот так объясняться с предметом страсти. Хотько явно недолюбливал Антонину и утверждал, что она резкая, упрямая и мстительная, в годы гимназической учёбы довела какую-то однокашницу до самоубийства, а в науку пошла только ради того, чтобы удачно выйти замуж за богатого. Как всё это укладывалось в его голове одновременно и откуда в исторической науке должен был взяться загадочный богатый мужчина, Ольга так и не поняла. То есть был, конечно, Гурьев, но он один такой, и к нему Медведева особой симпатии не проявляла.

Филиппа повар считал чудаком и даже немного жалел, словно юродивого. Причём — неожиданно — за расточительность. За дирижабль и ленточный транспортёр, за множество других мелочей, облегчавших жизнь людям, но не первостепенных. Здесь Ольга даже поспорить не могла, потому что и сама считала решение соорудить вышку и пригнать дирижабль блажью.

Хотько рассказал, что скромница Кучина очень старательная и действительно любит археологию, вот только ей не хватает решительности и связей. И денег, конечно, потому что сама она из семьи очень скромного достатка, сирота — без отца живёт, но кому и когда вообще достаточно денег? Конечно, если ты не граф Гурьев, который может не задумываться о том, на что тратит огромные суммы. Да и с матушкой у неё отношения прохладные, та не одобряла поездок и того, что барышня всё ещё не замужем.

Что Яхонтова наполовину цыганка — это Титова и сама догадалась, а сейчас узнала подробности. Отец её, хороший кузнец, так полюбил мать, дочь мелкого русского лавочника из Севастополя, что ушёл ради неё из табора. Отец невесты оказался человеком добрым и не суеверным, так что противиться молодым не стал, а зять оправдал доверие и честно прожил всю жизнь оседлым семейным человеком. Рассказали о геройстве в войну, но Ольга не поверила: со слов повара, Яхонтова чуть ли не роту одна расстреляла.

Дальше пошли суеверия и вовсе сущие глупости, потому что Ольге сообщили, будто бы глаз у Олеси Григорьевны чёрный, глазливый и будто ополчились местные духи на археологов именно из-за цыганского родства с чёртом. Хотько посоветовал держаться от цыганки подальше и не сердить. С Гурьевым Яхонтова собачилась часто и сильно, но на него её глазливость не действовала — видать, заговорённый, или всё как предки говорили: блаженных Бог бережёт.

Пряжин — человек одинокий и несчастный, возраст сказывается, здоровье подводит, а он ничего толком за годы не нажил — ни денег, ни семьи, ни имени. Рюмин — напротив, молод и дерзок, но жить любит на широкую ногу, да и его увлечение фотографией не из дешёвых, а в археологии денег не очень-то заработаешь.

Смирнов — дамский угодник, и барышень меняет чуть ли не каждый день, и всё заработанное на них спускает, потому постоянно нуждается в деньгах. Но, отдать должное, не игрок и не проходимец, жениться бы ему вот только на даме строгого нрава, окажется в надёжных руках — поумнеет.

Про Воронину повар сказал, что на тёплое местечко её пристроил отец, который спит и видит, чтобы дочку за графа отдать и тем финансовое положение поправить.

Святкин терпеть не может всё это гробокопание, ему бы поговорить да статьи писать, но Гурьев платит хорошо, да и веса участие в таких раскопках добавляет, так что — терпит.

По рассказу складывалось впечатление, что с деньгами тут беда у всех, начиная со студентов Грановского и Коваленко, который к тому же ещё безответно влюблён в Медведеву и мечтает добиться её внимания любой ценой. Хочешь не хочешь — а подумаешь, что главная проблема с деньгами во всём лагере — у рассказчика. Стоило бы выяснить о нём побольше.

Ольги с её опытом светской болтовни хватило всего на час. Наслушалась за это время всякого и поняла, что ей жизненно необходимо пройтись и развеяться, неважно где, лишь бы в тишине и одиночестве. Но зато стало понятно, почему Солянкова предпочла удрать к команде: сдержанная и строгая, София Николаевна не выносила пустой болтовни, а уж тем более сплетен.

Удалось узнать и кое-что по-настоящему полезное. Например, о том, что вниз по склону, «вот там тропинка между валунами, и у кривого дерева налево под скалу» есть небольшой родник. Чтобы обеспечить водой даже небольшой лагерь археологов, его не хватало, поэтому воду привозили в небольшой цистерне, а вот умыться и остудиться в жару — дело хорошее. Утром там было время для барышень, вечером — для мужчин, а днём ходили вразнобой те, у кого выдался перерыв. Туда Ольга и направилась, пользуясь возможностью побездельничать.

В незнакомой местности Титова ориентировалась неплохо, да здесь и не было шансов заблудиться: тропу проторили широкую и отчётливую. Сам родник оказался менее живописным, чем мог бы. Влага сочилась, кажется, прямо из скалы, стекала по выглаженной веками неровной стене и собиралась в глубокой чаше, явно выдолбленной когда-то человеческой рукой. Из чаши по козырьку с жёлобом сбегала звонкая струйка, падала на камни и исчезала в буйной траве. Вокруг шатром нависали ветви деревьев.

Приблизившись, Ольга с удивлением обнаружила, что не одна она решила воспользоваться дарами природы: возле родника сидела на камне какая-то девушка.

— Доброе утро, — улыбнулась Оля. — Разрешите присоединиться? Вы меня понимаете? — спросила запоздало, потому что незнакомка продолжала очень внимательно и, кажется, напряжённо смотреть, замерев с гребнем в волосах.

Наконец она медленно кивнула и жестом предложила приблизиться.

Девушка была удивительно красива, настолько, что глаз не отвести. Она медленно чесала длинные, блестящие, ухоженные волосы, спадавшие, наверное, до колен. Явно из татарок — тип лица, разрез глаз, национальная одежда. Подумалось, что она пришла из ближайшей деревни, но, приглядевшись, Ольга засомневалась: уж слишком роскошный наряд. Из-под атласного благородно-синего платья с золотым шитьём выглядывали вишнёвые шаровары из нежного шёлка, треугольный вырез платья-халата от шеи до талии закрывала богато расшитая вставка, притом расшитая не бисером, а настоящими камнями. Великолепный пояс, драгоценные браслеты — она походила скорее на ханскую жену, чем на крестьянку. Удивительно, такое роскошество — и посреди леса. И не жаль ей такие длинные шаровары по кустам трепать!

Незнакомка столь же беззастенчиво, с любопытством разглядывала в ответ, пока Ольга с удовольствием умылась и напилась обжигающе холодной, невероятно вкусной от свежести воды и, устроившись с другой стороны каменной чаши, тоже достала гребень.

Некоторое время они так и сидели, поглядывая друг на друга и молча расчёсываясь. Беседовать странная девушка явно не стремилась, но настроена была как будто благожелательно.

— Вы местная? — наконец не вытерпела Ольга. — Откуда-то из ближайших посёлков?

Та в ответ только кивнула, но снова не сказала ни слова. То ли почти не понимала и кивала просто так, в ответ на дружелюбный тон, то ли язык понимала, но сама говорить не умела, то ли почему-то не могла — или не хотела — беседовать с посторонними. Здешних обычаев Ольга толком не знала, мало ли что им тут запрещено! Казалось, что ограничения налагались на беседы с чужими мужчинами, но поручиться за это она не могла.

— Какой у вас красивый гребень, — похвалила Титова.

Незнакомка ответила каким-то странным, очень пристальным взглядом и протянула вещицу. Гребень оказался не просто красивым, а явно драгоценным: из золота, тончайшей работы, украшенный крупным жемчугом превосходного качества и россыпью изумрудов.

— Произведение искусства, — рассмотрела его Ольга и растерянно покачала головой. Незнакомка протянула вещь настойчивей. — Вы предлагаете его взять? — растерялась она. — Спасибо, я уже рассмотрела, а в руки брать боязно, вдруг что-нибудь сломаю, — добавила с улыбкой.

Ситуация настораживала. Сидит в лесной глуши красавица, вся в золоте, золотым гребнем чешется… А ну как сейчас её муж или отец выскочит и заявит, что её обокрасть попытались? Нет уж. Не настолько ей любопытно.

Незнакомка, до этого сосредоточенная и как будто насторожённая, вдруг солнечно улыбнулась, поднялась со своего камня и быстро провела гребнем по волосам Ольги. Та растерянно замерла, но незнакомка тут же отстранилась, и гребень продолжал поблёскивать в её руках.

— Это какая-то традиция? — озадачилась Титова. — Мне тоже надо вас причесать?

Та в ответ рассмеялась — звонко, колокольчиком, — и качнула головой.

Посиделки прервал неожиданный шум, словно кто-то ломился через кусты. Ольга вскинулась, вглядываясь в редкую лесную тень. Но шум прекратился и никто из леса не вышел, а когда Титова снова обернулась к роднику, незнакомки уже не было. Зато там, где она сидела, остался лежать большой расписной платок.

— Сударыня! — подскочив, окликнула Ольга. — Вы забыли!

Но возвращаться та явно не собиралась. Красивую вещь было жалко, так что Титова, полюбовавшись, подняла её и повесила на ветку ближайшего дерева, чтобы не пачкалась. Уж больно хорош был платок: из мягкого шёлка, с нарядным узором — синий с вишнёвым и жёлтым.

Вернувшись на своё место, Оля подобрала свой брошенный гребень и с искренним изумлением обнаружила, что волосы выглядят так, словно она их тщательно помыла и аккуратно высушила вот только что. Похоже, у незнакомки гребешок был необычный, гораздо сложнее, чем её собственный. Ничего о подобных Ольга не слышала, но это ничего не значило: вѣщица явно очень ценная, штучная, и мало ли какой умелец расстарался!

Она тщательно заплела косу, чтобы ни волосинка не выбилась, закрутила тугой пучок и повязала свой собственный платок — простой, белый, бумажный.

Уже собираясь уходить, Ольга опомнилась, воровато оглянулась и достала из кармана бережно завёрнутый в платок кусок свежей утренней лепёшки. Отошла к краю поляны, где трава расходилась, обнажая крошечный ручеёк в каменном ложе, и положила хлеб на камень возле самой воды. «Прими, водяной, подарок!»

В этом была виновата бабушка по отцовской линии, Авдотья Петровна Лялина, происходившая из старого, но очень бедного рода Новгородской губернии. Всё своё детство она провела в глухой деревне. Не красавица, маленького росточка, острая на язык — совсем не звезда петроградских салонов. Однако Илья Титов, случайно встретив её в Новгороде, через десять минут влюбился без памяти. За это самое остроумие, за удивительно лёгкий, весёлый, добродушный нрав.

Жили они душа в душу, но в одном никак не могли примириться: Авдотья была особой чрезвычайно суеверной. Она не просто верила, она точно знала, что в лесу есть леший, в реке — водяной, а домовому непременно надо оставлять блюдечко молока.

Умерла бабушка Авдотья, когда Оле было шесть, но отлично помнилась до сих пор. Бабушка — и рассказы о встречах с разнообразной нечистью, её повадках и привычках. Дедушки не стало гораздо раньше, отец только вздыхал над этими россказнями, мама — посмеивалась и не видела беды. Мол, подрастёт — забудется всё. У Натана так и вышло, а Ольга до сих пор немножко, почти украдкой, верила в эти сказки. Прагматичная и строгая Анна только закатывала глаза, когда старшая упрямо ставила блюдечко с молоком возле плиты, а мама вздыхала — и не ругалась. Пусть играется.

Понемногу Ольга приучилась делать всё украдкой, чтобы не вызывать вопросов и не давать поводов родным ворчать или насмешничать. Тем более уборкой занималась приходящая горничная, а та была женщиной деревенской и привычку старшей Титовой всецело одобряла. Так что это был их маленький секрет от остальной семьи. Сейчас младшие и думать забыли об этой полудетской причуде Ольги, которая с возрастом никуда не делась, только «ушла в подполье».

Наказ бабушки, что с водяным и лешим надо дружить, Титова тоже помнила и рассуждала, что большой беды не случится, если последовать её заветам. Если вдруг нечисть есть на самом деле, то ей будет приятно и задобрить её — полезно, а если нет — ну так и хуже никому не станет.

Уже поднявшись по тропе к зоне раскопок, Оля столкнулась со спешащей навстречу Катей.

— Ага, смотрю, про главную нашу ценность тебе уже рассказали! — обрадовалась та. — Я вчера забыла, сегодня хотела показать, но уже тебя не нашла.

— Замечательное место, — улыбнулась Ольга в ответ. — Хотя я не знала, что туда какие-то местные ходят.

— Какие местные? — озадачилась Воронина.

— Не знаю, какая-то молчаливая девушка встретилась, наверное, из деревни. Хотя уж больно нарядная, вся в шелках и золоте…

— Может, у них свадьба, оттого и нарядная? — беспечно пожала плечами Катя. — Ладно, побегу, у татар молитва началась, так что у нас перерыв… Ой, смотри какой у тебя роскошный хвост вырос! — рассмеялась она, когда девушки уже почти разминулись.

— Где… — Титова растерянно обнаружила цветастый платок татарки, зацепившийся за её пояс. Как только умудрился! — Катя, погоди, отнеси… — окликнула она, но Воронина уже бойко ускакала вниз по тропе. Догонять не хотелось и возвращаться тоже, так что она пообещала себе отнести платок в следующий раз. Тем более если у археологов перерыв, то стоило ловить Гурьева, пока не умчался.

На ходу складывая платок и прикидывая, куда его деть, Ольга поднялась к началу тропы и огляделась. Филиппа нашла без труда, его сухопарую фигуру сложно было пропустить. Он стоял возле развалин храма, а у самой стены с двумя молодыми рабочими разговаривал какой-то тучный невысокий мужчина в белом одеянии и зелёной чалме.

— Филипп Осипович, а можно у вас кое-что спросить? — подошла она к графу.

— Да, конечно, — неловко улыбнулся тот и поправил очки. Но тут же сам удивлённо приподнял брови: — Откуда у вас этот платок?

— А вы знаете, чей он? — обрадовалась Ольга. — Я какую-то девушку встретила у родника, она его забыла. Я вроде бы повесила на дерево там, но он как-то за пояс зацепился, вот только заметила… Хотела отнести в следующий раз обратно к роднику, но, если вы знаете хозяйку, лучше сразу отдать! Почему вы так странно на меня смотрите? — растерялась она, потому что граф выглядел очень озадаченным.

— О, нет, не обращайте внимания… Думаю, можно не относить, она не возьмёт его обратно.

— Почему? — удивилась Ольга. — Она явно богатая, что ей этот платок, но всё равно вещь ценная…

— Богатая? — переспросил он потерянно.

— Вся в золоте, и гребень такой чудесный, тоже золотой, наверное, дорогая уникальная вѣщь. Она мне раз по волосам провела — и сразу всё чистое, очень удобно, — поделилась она. — И кто это всё-таки, вы не ответили.

— А… Это… — он замялся, — наверное, мимо проезжал какой-то богатый бей со свитой, остановились умыться, так что девушку вы не найдёте. Или, может быть, невесту к жениху везут, — предположил неуверенно. — Платок она вам в подарок оставила. Вы ей понравились. — Гурьев смущённо улыбнулся. — Он не очень дорогой, для богатой девушки — безделица.

— Хорошо, если так, — вздохнула Ольга. — Это что, традиция какая-то, всех встречных одаривать?

— Почему нет, — пожал он плечами. — Вы что-то хотели спросить? До того, как я отвлёк вас платком.

— Да, раз уж вы не очень заняты, — опомнилась она. — Что всё-таки за Дева, которой этот город посвящён? Я уже наслушалась столько вариантов в истории, а изначально-то?

Основное ещё в первый вечер рассказал Смирнов, но вряд ли Гурьев об этом знал, а предлог для начала разговора был подходящий.

— Это просто, — улыбнулся он, кажется, с искренним облегчением.

Когда Филипп с жаром рассказывал о том, что искренне любил, он становился неуловимо другим, удивительно, но — за ним становилось интересно в эти моменты наблюдать. И говорил уверенно, не мялся, и улыбался искренне, и объяснял интересно, так что заслушаешься. О давних временах Гурьев повествовал так ярко, словно сам видел. О полулегендарных таврах, о которых осталось очень мало сведений, о греческом культе Артемиды, плавно сменившимся христианским образом Девы Марии, о том, как поверья разных людей смешивались, влияли друг на друга и закончились вот этой татарской историей про гурию, потому что негоже поклоняться женщине, если чудо — то совершённое Аллахом или уж в крайнем случае — его пророком.

Увлекательный рассказ, однако, не помешал Гурьеву задуматься о том, что они стоят на самом солнцепёке, и настоять на перемещении в тень. Ольга подумала, что не такой он рассеянный, как кажется. Отошли недалеко, так, чтобы видеть храм. Филипп помог спутнице взобраться на обломок скалы, на котором можно было удобно сидеть, а сам остался стоять рядом.

— А как вы думаете, что послужило первопричиной? — живо полюбопытствовала Титова. — То есть я поняла, что культ этой Девы был общим для племён, но почему именно это место так крепко с ней связали? Потому что построили в честь неё храм и тот оказался популярен?

— Сложно сказать, — уклончиво ответил он. — Мы пока не уверены, ей ли посвящён храм. Да и пещерный город тавров мы сейчас не раскапываем, это отдельная сложная работа. Возможно, например, здесь прославилась какая-нибудь очень сильная жiвница, которая умела хорошо лечить и тем уподобилась Деве в массовом сознании современников…

Потихоньку удалось перевести разговор и на остальных археологов: Ольга поинтересовалась, кто из них чем занимается на раскопках. Так выяснилось, что на Яхонтовой почти вся бумажная работа, потому что она человек редкой аккуратности, у которого в записях всегда царит образцовый порядок. Смирнов осуществлял общее руководство и решал вопросы с наёмными работниками: он неплохо знал татарский, который успел выучить благодаря уроженцу Бахчисарая, с которым сдружился в армии. Оттого и обычаи магометан знал куда лучше прочих, и вообще неплохо их понимал. Рюмин фотографировал и здесь же занимался проявкой, всё оборудование и реактивы были с собой, Медведева — отлично рисовала, и к её помощи прибегали, когда считали, что фотографии недостаточно

Впрочем, не только они занимались этим, и не только этим занимался каждый из них. Каждый работал руками, каждый оформлял свои находки и нёс ответственность за свой участок.

Из рассказов Гурьева вся экспедиция представлялась большой дружной семьёй, а все проблемы на раскопках, включая взрыв, — чередой нелепых совпадений. Зачем он с таким взглядом на вещи привёз Шуховского вместе с несколькими откровенно скучающими бывшими унтер-офицерами, поставленными охранять склад, Ольга не поняла, но спрашивать не стала. Хотя было интересно, он искренне верит в это или в силу внутреннего благородства пытается говорить о знакомых только хорошее? Занятный контраст с поваром Хотько.

Вот только после доброго часа увлекательной, содержательной и познавательной беседы у неё остался один вопрос: для чего Шуховской поручил эту беседу и на что именно рассчитывал?

— Простите, я вас, наверное, отвлекаю от дела. — Совесть наконец одолела в Ольге любопытство и чувство ответственности перед Шуховским.

— Ну что вы, мне очень приятно поговорить с вами! — заверил Гурьев. — Работа никуда не денется.

Однако прерваться всё равно пришлось, потому что стоило сходить пообедать, после чего граф вернулся к своему храму. А Ольга отправилась на доклад.

Честно пересказав состоявшийся разговор, заодно с ним — полученные на кухне сплетни и ответив на уточняющие вопросы, она наконец спросила:

— Александр Александрович, а всё-таки, что я должна узнать? Мне кажется, это всё совершенно бесполезно. Конечно, Филипп Осипович рассказывает занимательно, и это куда лучше, чем просто бродить по окрестностям, но ведь никакой пользы для дела…

— Не скажите, Ольга. Вы рассказали куда больше интересного, чем думаете сами. Разве это не ценные сведения, например, что Смирнов говорит по-татарски и отлично разбирается в здешних нравах? Или что Яхонтова — почти местная и тоже наверняка знает много из того, о чём мы бы с вами, приезжие, и не подумали? А уж эта загадочная барышня у родника и вовсе вызывает вопросы…

— Вы думаете, он с ней знаком?

— Я уверен, что он знает больше, чем рассказал, — задумчиво проговорил Шуховской. — Шла бы речь не о Гурьеве, я бы предположил какую-то сложную романтическую историю, но… Не в его духе подобное.

— Мне кажется, для такого он слишком порядочный, — нахмурилась Ольга.

— Это само собой, — улыбнулся он в усы, — но я имел в виду его упрямство и состояние. Филипп Осипович несколько рассеян, но весьма упорен, а у местных, насколько знаю, богатый выкуп за невесту может решить многие проблемы. Конечно, если это действительно девушка, а не замужняя женщина… Впрочем, это всё пока голословно, хотя проверить стоит. Было бы замечательно, если бы вы сумели прояснить этот щекотливый вопрос.

— Какой именно? — озадачилась Ольга.

— Увлечён ли он некой дамой или нет. Филипп не станет оказывать знаков внимания другой девушке, если…

— Нет, Александр Александрович, — перебила Титова сердито. — Воля ваша, но пытаться очаровывать графа, чтобы выяснить это, я не стану! Это неправильно. Если у него есть дама сердца, то ему будет неловко отказать мне в общении, а если нет — вдруг он примет всё за чистую монету? Это тогда вовсе уж подлостью выйдет…

— Простите, Ольга, — тут же пошёл на попятную Шуховской. — Вы так рассудительны и наблюдательны, что я невольно забылся и решил, что имею дело с опытной агентшей, а не с благовоспитанной юной барышней.

— Если вы надеялись таким образом подольститься, то напрасно.

— Вы меня раскусили, — рассмеялся он. — Впрочем, это я сам выясню. А вы в таком случае вот о чём поспрашивайте — и Гурьева, и прочих. Кто особенно яростно протестовал против раскопок в целом, если таковые были, и против раскопок храма. И из числа местных, и из числа археологов. Кое-что мне из этих историй известно и понятно, но всё же… Вдруг вам скажут что-то такое, пустячное на первый взгляд, что может оказаться важным. Подобный интерес не кажется вам предосудительным?

— Подобный — нет, — не смутилась Ольга и сделала вид, что не заметила иронии.

После отъезда муллы и обеда работа продолжилась в прежнем темпе. Конечно, переломить отношение татар один этот визит не сумел, но археологи и не надеялись на грандиозный слом ситуации, а языки многие говоруны после такого придержат. Мера с визитом духовного лица носила больше профилактический характер: ну как в суеверном рвении местные дойдут до дурного? А так у них вроде бы и повода особенного не осталось. Храмом всё равно занялись те люди, которых Гурьев привёз с собой и отобрал с особой тщательностью.

Остаток дня Ольга промаялась. Снова немного помогла на кухне, но вскоре не выдержала разговорчивости повара и сбежала. Вечера ждала с нетерпением и понимала, что ещё пара подобных дней, и она будет готова даже в земле копаться.

Титова с детства привыкла к множеству дел, которые сменяли друг дружку, а порой наваливались все вместе. Особенно тяжело было, когда погиб отец и слегла мама, да и после, когда они с Аней остались вдвоём. Более сдержанная, младшая переживала всё внутри и тем ещё больше тревожила, Ольга изо всех сил старалась поддержать её безмолвно, окружить заботой, сделать так, чтобы их дом был по-прежнему домом. Но она сама только заканчивала учёбу, служба предполагала постоянные разъезды, и всё это было тяжело вынести — больше морально, нежели физически.

После, уже когда Натан вышел из госпиталя и война закончилась, стало спокойнее. Ольга позволяла себе отдыхать, но это был отдых в большом городе. Там подруги, громадьё планов, встреч, театров и выставок. А здесь…

Размеренное течение рабочего дня нарушилось заметной даже постороннему глазу суетой, притом как раз возле храма. На панику похоже не было, но к развалинам стянулась уже маленькая толпа. Навстречу Ольге, заинтересовано шагавшей к месту происшествия, попалась встрёпанная, с горящими глазами Катя.

— Ты Олесю Григорьевну не видела?!

— По-моему, она к складу шла с каким-то ящиком, — припомнила Титова. — А что случилось?

Но вопрос прозвучал Ворониной в спину: та отмахнулась и помчалась к лагерю буквально вприпрыжку.

Вблизи оказалось, что не просто не случилось ничего плохого, а наоборот, произошло нечто замечательное и привело в возбуждение всех: на развалинах нашли уникальный древний артефакт. Из разговоров так и не удалось понять, что именно, но отчётливо звучало слово «золото». Очень хотелось подойти поближе, но любопытствующие благоразумно держались в стороне, чтобы ничего не затоптать и не мешаться, только заинтересованно вытягивали шеи, и Ольга осталась с ними.

Подоспел Рюмин с фотоаппаратом, Медведева с планшетом, Катя привела Яхонтову. Та, однако, не поспешила к нужной части раскопа, а сначала окинула орлиным взором собравшуюся группу.

— Все уже закончили со своими участками? — спросила строго.

Ольга оглянуться не успела, как осталась из зевак одна. Удостоилась от Олеси Григорьевны персонального весомого взгляда, насмешливого хмыканья и — негласного разрешения остаться посмотреть. Иногда здорово, когда ты ничем не занята.

Титова осторожно проследовала за Яхонтовой в развалины храма, стараясь ступать след в след.

Находкой оказался крупный, испещрённый узорами золотой горельеф двух пядей в длину и столько же в вышину, изображавший стилизованную кобылицу с жеребёнком. Восхитительно тонкая работа, совсем не сочетавшаяся на сторонний взгляд с грубыми, плохо обработанными камнями постройки.

— Вы правы, Филипп Осипович, — через несколько секунд, бережно ощупав ту часть находки, с которой кистью смели землю, сказала Яхонтова. — Совершенно точно это не обычная безделушка, а сложная и, полагаю, достаточно сильная вѣщь. Явно созидательной направленности, но что именно она делает — надо разбираться. Попробую, но ничего не гарантирую, сами понимаете.

— Да, разумеется! — со счастливой улыбкой ответил сияющий граф и, опомнившись, отступил от находки, давая возможность всё зарисовать и сфотографировать.

— Вас можно поздравить? — спросила Ольга, когда тот остановился совсем рядом.

— Определённо! — радостно заверил он. — Эта изумительная вѣщь бесценна! Если я прав и это скифская работа, она уникальна! Ничтожно мало до нас дошло вѣщей, созданных этим народом, и ни одной подобной, выполненной из металла, только остатки одежды и деревянных предметов. Да ещё в таком прекрасном состоянии! Больше того, я подозреваю, что это произведение архаического периода, и само нахождение его здесь уже потрясает воображение, ни одного скифского археологического памятника в этих краях прежде не встречалось. Да, конечно, наличие предмета свидетельствует только о сношении местного населения со скифами, и без того несомненном, но… — Гурьев говорил торопливо, с таким искренним детским восторгом, что невольно вызывал улыбку. Правда, на этом моменте он осёкся и смущённо пробормотал: — Простите, вам, должно быть, всё это очень скучно.

— Ничего подобного, — возразила Ольга. — Это весьма познавательно. Признаться, о скифах я знаю крайне мало, разве что из современной поэзии… Может быть, слышали? «Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, — с раскосыми и жадными очами!»

— О, вы... знакомы? — почему-то искренне изумился Гурьев.

— Мой брат — большой поклонник поэзии, — пояснила она. — Я не такой знаток, но некоторые и вправду чудесны.

— Филипп Осипович, подойдите, пожалуйста! — окликнули его.

Извинившись, граф вернулся к своей драгоценной находке.

До конца дня разговоров было только о ней — у всех. Кто-то шептался, что нашли вещицу огромной ценности из чистого золота, археологи пребывали в ажитации от мыслей об удивительном открытии, к которому оказались причастны. Самым удивительным всем виделось не столько нахождение артефакта в этих местах, о котором упомянул Гурьев, сколько то обстоятельство, что он преспокойно пролежал в храме до селя, и никто не покусился. Насколько же был силён страх людей перед этим местом, что никто не отважился его осквернить? Или горельеф до того был как-то спрятан, присыпан землёй, и о существовании драгоценности попросту забыли за века?

За ужином и после археологи горячо обсуждали возможное назначение вѣщи и пытались связать с ней местные легенды, так что в конце концов договорились до мифологических страшилок. И о том, что на этой удивительной драгоценности вправду держится весь полуостров, и о том, что она несёт на себе страшное проклятие, из-за которого все теперь в опасности.

— Не стоит воспринимать это всё всерьёз, — с улыбкой пресёк болтовню Смирнов. Снова он единственный из начальства присоединился к посиделкам, которыми пренебрегали Яхонтова и Гурьев. — Да, вѣщь бесценная, но это обыкновенная поделка человеческих рук, едва ли она обладает божественной силой и способна всерьёз повлиять на Тавриду или присутствующих. Что касается проклятия, полагаю, мнению Олеси Григорьевны с её опытом можно доверять: созидательная направленность находки исключает вредоносные проявления.

— И всё равно я считаю, что это один из тех вопросов, на которые науке только предстоит ответить, — горячо возразила Катя.

— Да-да, очень важный и сложный вопрос: почему эту вѣщицу не стащили из древнего храма, — съехидничала более скептически настроенная Медведева. — Полпуда чистого золота.

— Пожалуй, вопрос и правда посерьёзнее, — согласился Андрей. — В остальном же давайте не уподобляться тем суеверным господам, которые шайтана в развалинах видели.

— Шайтан улыбается, когда слышит такие речи, — проговорил старый Мустафа вкрадчиво. — Оглянитесь ночью на пустыре, и вы увидите его за своим плечом.

— Я, Мустафа Алимович, столько чертей в человечьей шкуре перевидал, — спокойно отозвался на это Смирнов, — что в натуральном облике их бояться как-то неловко. Тут уж скорее человеческой жадности стоит опасаться, если кто-то на золото польстится, но шайтан тут будет ни при чём. Одна надежда на охрану, которую Филипп так удивительно кстати привёз. Как чувствовал, что пригодится. Впрочем, зная нашего графа, я не удивлён.

— А разве здесь ничего до этого не пропадало? — спросила Ольга.

— Нет конечно, откуда вы это взяли? — изумился Смирнов.

— Кажется, слышала от кого-то.

— Ох уж мне эти болтуны! — Он с насмешкой покачал головой. — Нет, были всякие неприятности, от которых слухи расплодились и начали рисовать шайтана, но по мелочи. До сегодняшнего дня тут не было ничего интересного мародёрам или другим любителям драгоценностей. Люди покидали город в здравом уме, всё ценное забирали с собой. Грановский вот — новичкам везёт! — нашёл небольшой клад с монетами, но и только.

— Охрана-то хорошая? — спросил Коваленко.

— Вояки хорошие, а какая охрана — Бог её знает, — отозвался Андрей. — Ну будем надеяться, что им не придётся показывать себя в деле.

— С шайтаном бороться станут? — покачал головой Ханов. Он выглядел чрезвычайно серьёзным и, кажется, недовольным.

— С шайтаном нам всем бороться предстоит. — Кажется, эта пикировка со старым татарином Андрея забавляла. — Жадность называется.

Вскоре разговор опять вернулся к научной ценности найденной вѣщи, которую все уже успели рассмотреть и подержать в руках. Старшие учёные оживлённо спорили, каким периодом датировать находку и как она уцелела. Выдвинули предположение, что это была основная святыня храма, может даже ради неё построенного. Это тоже вызвало множество споров — насколько Ольга поняла, подобных примеров греческих построек то ли до сих пор не встречали, то ли их было слишком мало. Конечно, это не могло не повлечь закономерного предположения, что найденную вѣщь принесли позже, но это не объясняло, кому храм посвящался изначально: статуй и изображений там всё ещё не нашлось.

Титова сначала ответственно слушала и пыталась разобраться, но быстро увязла в датах и именах, которыми щедро кидались учёные мужи, и негромко спросила сидевшую рядом Катю:

— А почему Гурьев и Яхонтова опять не здесь, со всеми?

— Олеся Григорьевна редко присоединяется к нашим посиделкам, сразу после ужина уходит — шума не любит, предпочитает или с бумагами поработать, или лечь спать пораньше. А Филипп Осипович и вовсе никогда в них не участвует.

— Почему?

— Да Бог знает! Тоже не любит, наверное, — беспечно пожала она плечами.

Дольше отвлекать её Ольга не стала: Воронина спор слушала с большим вниманием и сияющими глазами. Как бы ни судачили о ней разные личности, а делом своим эта барышня горела совершенно искренне.

Оля ещё немного послушала, но поняла, что рассчитывать на перемену темы не приходится, и потихоньку вышла наружу. Почему-то вызывало досаду, что здесь сейчас не было Гурьева. Это ведь его находка: и храм, и произведение древних мастеров, раскопанное сегодня в развалинах, и триумф тоже должен быть его. Это светские вечера Филипп не любил, а вот поговорить о любимой археологии обожал, и Ольга подумала, что спорить со Смирновым сейчас должен бы был именно граф.

Было грустно представлять, что он скучает в одиночестве от общей скромности, чтобы не мешать другим. Или она напрасно выискивает печальные объяснения, а Гурьев просто увлёкся изучением находки и ему совсем не до общества?