Провинциальный шпион

Глава 1. Колдун

Последнее время мне часто снится один и тот же сон. Я – большой начальник, но насколько большой, не знаю, может даже генерал. Хожу по вверенному хозяйству, только вот досада, никак не могу найти свой кабинет. В какой ни зайду – всё чужое. Люди кругом незнакомые, меня не замечают: то ли не видят, то ли игнорируют. И обидно мне за такое безразличие, и одновременно облегчение какое-то испытываю, что конфуза моего никто не замечает. А просыпаюсь всегда в один и тот же момент: вижу дверь, табличку на ней, там про меня написано. Не понимаю, что именно - каракули незнакомые, но уверен, что про меня. Берусь за ручку, открываю дверь – и баста! Финиш! Приехали! Открываю глаза.

Быстренько зажмуриваюсь снова – вдруг повезёт, увижу, наконец, что за этой проклятой дверью. Так ведь нет – ни разу не удалось. А сон яркий, каждую пылинку вижу, даже запахи обоняю.

Вот лежу после пробуждения и думаю – к чему бы это? Молодому набегавшемуся за день организму положено спасть крепко и без сновидений. Или мой мозг, таща на себе две личности, по-другому работает? А может, наоборот, сигнал мне подаёт какой-то? Так ведь вроде у меня всё в порядке: и на службе, и в личной жизни. Новый, тысяча девятьсот семьдесят восьмой год встретили, как положено, ничем плохим не занимались: я - на дежурстве, Нина к родителям ездила.

Был тут, правда, один случай на прошлой неделе.

Давно замечено, что год в начале своём как-то медленно раскручивается до привычной динамики, как будто всё никак проспаться не может после праздничных событий. В райотделовской книге учёта происшествий – тоже затишье. Так, мелочь всякая. В такие-то дни бывает, правда, и убийства случаются. Но я вам тут скажу крамольную вещь – иное убийство полегче будет для раскрытия, чем банальная кража, но это так, к слову. Вот и у нас сегодня тишь да гладь – божья благодать, как моя бабушка в своё время говаривала. Уже стемнело, а на черновичке у дежурного только пара вызовов записана. Кони застоялись, как говорится. Водители периодически выходят стоящие без дела машины прогревать, чтобы радиаторы не заморозить, сердятся – бензин в трубу, а пробега ноль.

Такая обстановка расхолаживает. Появляется надежда, что и дальше всё так же мирно покатится. Вот тут как раз всё обычно и начинается.

Мы в тот момент все в дежурке были: дежурный с помощником, следователь Петухов и я, болтали обо всём и ни о чём. Времени около десяти вечера. Дежурный время от времени отвечал на звонки и снова присоединялся к нашему трёпу.

И тут забегает в райотдел женщина, явно не в себе, склоняется к прорезанной в стекле «амбразуре» и что-то взволнованно тарахтит, ничего не понять. Капитан Якуничев приглашает её зайти в дежурку, дескать, успокойтесь, гражданочка, и давайте всё по порядку.

Женщина сбивчиво, перескакивая с одного на другое кое-как рассказывает свою историю и вот что получается. У неё украли ребёнка, пяти годиков. Пришла она в детский сад в седьмом часу вечера, а Лёшеньки нету! Где Лёша? Воспитательница в свою очередь удивилась – так за ним же папа приходил, ещё час назад. Сказал, что сегодня он заберёт мальчика, а вам вроде как некогда. И Лёша с ним спокойно пошёл, спросил только, почему мама не сказала, что ты придёшь? А мужчина ответил, что это такой сюрприз, что они сейчас пойдут лошадок кормить. Но дело в том, что никакой папа за мальчиком прийти не мог, потому что папа уже год как сидит.

Я слушал сбивчивый рассказ женщины и удивлялся – это какие же времена стоят? Времена непуганных… дальше просилось одно слово, но я не стал никого огульно обижать. Кто ни придёт за ребенком, тому и отдадим, потому что, если уж пришёл, значит надобность такая имеется, а стало быть, и право на это. Вспомнилось, что в знакомой семье такую же вот кроху ходит забирать из детского сада старшая сестра. А старшей сестре самой годков от роду восемь или девять. Так им ещё четыре остановки на трамвае ехать. С другой стороны, а что поделать, если родители со своей работы до закрытия садика никак не поспевают?

Я слушал рассказ, и что-то странное зарождалось в моей голове, какая-то параллельная картинка. Тот же морозный январь того же семьдесят восьмого года, тот же рассказ о пропаже мальчика. Тот, да не тот! Дежавю?

Дежавю в моём случае означает только одно – я помню это из первой моей жизни. А упоминание о том, что они пойдут лошадок кормить, окончательно расставило всё по местам.

В тот раз мы не успели. Точнее сказать, никто и не знал, что надо спешить.

Интересная штуковина – наша память. Тут помню, а вот тут – ни капельки. Ничего больше из прошлой жизни про тот день у меня в голове не осталось. А этот случай, как на ладони. И память подсказывает, да нет, она кричит: надо спешить!

Я взглянул на часы – двадцать два ноль-ноль.

- Мужики, кто знает, во сколько отправляется московский поезд?

Дежурный Якуничев тоже посмотрел на часы и авторитетно заявил:

- Гарантирую - где-то через полчаса.

Ох уж это его «гарантирую», ничего толком не знает, а гарантировать берётся. Для верности накрутил на телефонном диске «09».

- Справочная. – прошелестело в трубке сквозь какие-то шорохи и завывания. Вот почему, как справочная, так сразу плохо слышно?

- Барышня (откуда у меня эта «барышня» взялась?), во сколько отправляется поезд Череповец – Москва?

- В двадцать два сорок. И я вам не барышня.

Я положил трубку, не тратя времени на благодарности и сожаления о том, что на другом конце провода находится отнюдь не барышня. Надо было спешить.

Сейчас не до объяснений, что да почему. И не до маскировки своих действий. Я согнал помдежа со своего места за пультом и велел ему успокоить женщину, а заодно и посадить её на стул ко мне поближе.

Нажал клавишу прямой связи с линейным отделом милиции. Если у нас до сей минуты в райотделе была тишина, то у железнодорожников, судя по всему, царил тотальный покой. Похоже, дежурный пока ещё не проснулся от моего звонка и соображал с трудом.

- Срочная ориентировка. – заорал я в трубку в надежде поскорей пробудить лентяя. – Принять меры к задержанию гражданина…

Память услужливо открыла для меня свои архивы – Быкова…

Я взглянул на женщину.

… Константина Константиновича… - послушно прошептала она, правильно истолковав мой взгляд.

- Имеет намерение отбыть в сторону Москвы, вероятней всего в общем вагоне. На руках справка об освобождении. Статья сто тринадцатая. При нём мальчик пяти лет, зовут Лёша. Одет в серое зимнее пальто с чёрным цигейковым воротником, чёрную цигейковую шапку на резинке, красные рукавички, тоже на резинке. На ногах чёрные валеночки с галошами.

Я периодически взглядывал на женщину – так ли всё? Она только успевала согласно кивать головой. В глазах стоял суеверный ужас, смешанный с вопросом – откуда?

- Давай, камрад, давай, шевели… сам знаешь чем. Скоро поезд ту-ту!

Всё! Я отвалился на спинку стула и выдохнул. Как будто долго бежал, и теперь можно маленько отдохнуть. В дежурке стояла тишина. Похоже, всё присутствующие хотели задать мне один и тот же вопрос: и что это было? Я вяло махнул рукой – понимайте, как хотите. Теперь надо было просто ждать. Никакие другие меры уже не помогут.

В дежурке звонили телефоны, на звонки что-то отвечали, но общая атмосфера ожидания дальнейших странностей никуда не делась. Никто не разговаривал. Только Якуничев робко спросил у меня:

- Может объяснение с гражданки возьмёшь?

Я только махнул рукой – потом.

В помещение шумно ввалился наряд постовых, погреться и покурить по-человечески в тепле. На них зыркнули так, что они стушевались и без всяких вопросов тихонько слились в дальний конец коридора.

Наконец раздался зуммер прямой линии с железнодорожниками. Я схватил трубку.

- Ну что, камрад, - послышался слегка насмешливый и вовсе не сонный голос тамошнего дежурного, - твои бандиты у нас. Оба. Так что шли карету. И это… как там, шевели, сам знаешь чем.

Ишь ты, остряк! Но всё-таки хорошо, что они успели.

Через полчаса, которые, наверное, показались матери ещё одной вечностью, похитителя и мальчика привезли в райотдел. Мальчишка вовсе не был испуган и весело крикнул маме:

- А ты почему с нами лошадок кормить не поехала?

И никаких дефектов речи в его возгласе не слышалось. Я улыбнулся, потому что это было просто замечательно.

А в тот раз мы не успели. Точнее сказать, никто и не знал, что надо спешить. Сначала выясняли у вконец потерявшей рассудок мамаши что к чему. Потом оказалось, что скорей всего ребёнка забрал отец, а это совсем другое дело – имеет право. Ну и что, что он судим? Брак у вас не расторгнут, он родительских прав не лишён, так что разбирайтесь с мужем сами. Может быть, он с мальчиком уже домой пришёл, а вы тут истерите.

Несколько смущало, правда, что муж – истязатель и семейный дебошир по словам Алёшиной матери должен был сидеть в тюрьме. Но, стало быть, освободился. По статье за истязание больше года обычно не сидели, да и такое-то случалось крайне редко. Опять же, беглецов с такой статьёй зафиксировано не было и быть не могло. Кто же побежит за бо́льшим сроком, чем уже есть? Так что милиции особо здесь и делать нечего, да ещё ночью. Ориентировку, конечно, дадим, а завтра уж и начнём проверять всё, что положено.

Мальчик обнаружился на следующий день без всяких наших к тому усилий. Ориентировка всё-таки помогла. Картина оказалась следующей.

Быков с мальчиком благополучно сел на поезд и быстренько напился в зюзю. Напился – и потерял ребёнка. Мальчик, первый раз в своей маленькой жизни оказавшийся в поезде, умудрился выйти из вагона в Вологде вместе с другими пассажирами, думая, что так и надо. Потом куда-то шёл вместе со всеми, потом ещё за каким-то дядей. А потом куда-то все потерялись.

Ребёнка, замёрзшего и описавшегося, уставшего плакать, нашла на лестнице пятого этажа одного из привокзальных домов старушка, которой зачем-то, но явно на Алёшкино маленькое счастье, приспичило выйти среди ночи из квартиры на площадку. От пережитых потрясений мальчик стал заикаться и никак не мог назвать свой адрес, хотя и твёрдо знал его. Потом приехавшая милиция, с горем пополам расшифровавшая из его мычания, где мальчик живёт, никак не могла взять в толк, почему он называет несуществующий дом на улице Ленина, пока сотрудники не сообразили, что улица Ленина есть не только в областной столице, но и в каждом мало-мальски приличном городе, и надо поискать там.

Мальчика благополучно вернули домой, но он так и остался заикой. Не помню откуда, но почему-то я знал это. Быкову, понятное дело, ничего не было. Вот такая история.

Однако воспоминания воспоминаниями, а надо работать.

Получившая своё чадо целым и невредимым, счастливая мамаша сразу засобиралась домой – поздно уже, спать пора. Будто и не она только что требовала поставить на уши весь город, мало ли, что ночь на дворе. Со своим благоверным, который и впрямь только сегодня освободился из Шекснинской колонии, она общаться категорически отказалась и даже смотрела демонстративно в другую сторону.

- Вы только накажите ему, чтобы к нам с Лёшкой – ни ногой. Пусть живёт, где хочет. – громко заявила женщина, видимо, больше для мужа, чем для нас.

Когда я брал с неё объяснение, она вся извелась, страстно желая спросить меня о чём-то и не решаясь – и губы прикусывала, и рукавички постоянно теребила, не замечая, что уже на одной из них появилась дырка, и голову вскидывала – вот сейчас, сейчас! Но так и не спросила. И только перед тем, как уйти, она всё-таки осмелилась:

- Товарищ милиционер, а откуда вы всё это… так сразу… Я же вас никогда…

- Милиция знает всё. – сурово объявил я.

- Ну да, конечно… - задумчиво и не очень уверенно согласилась женщина. – А этого, - она замялась, потом кивнула головой на своего непутёвого супруга, - куда?

- Посидит у нас до утра, а потом отпустим. Так ведь, Павел Анатольевич? – это я уже к Якуничеву.

Тот согласно кивнул.

- Ну да, ну да. – опять же неуверенно согласилась женщина. Она явно хотела задать ещё какой-то важный для неё вопрос, это было отчётливо видно по её быстро меняющейся мимике, но так и не решилась. Вместо этого только спросила:

- Нам уже можно идти?

И тут встрепенулся водитель, тот самый «Боря сорок кэмэ».

- Да куда же ночью-то? Давайте я их отвезу? – обратился он в общее пространство. Толич, — это уже к дежурному, - давай, а? Машину хоть прогрею.

Дежурный согласно махнул рукой, и они укатили.

При досмотре котомки Быкова среди нехитрого скарба вчерашнего зэка обнаружились две бутылки «Коленвала»[1] по три – шестьдесят две, одна из них уже ополовинена и заткнута газетным чопиком – заряд, вполне достаточный, чтобы потерять не только сына, но и самого себя.

После того, как похитителя-неудачника определили в камеру, и в дежурке посторонних не осталось первым очнулся помощник дежурного:

- Лёшка, ну ты даёшь! Ты как догадался про вокзал-то?

Я ничего не ответил, попробовав заменить слова туманной многозначительностью своей физиономии. Помдежа это не устроило:

- А приметы пацанёнка? Ты как будто сам его в садик собирал! Признавайся, было дело?

Павел Анатольевич подлил масла в огонь:

- И фамилию этого козла первый ты назвал, а не тётка – я внимательно наблюдал.

Всё! Обложили. Товарищи по оружию наступали, в глазах горела хищная жажда изобличения лгуна, каковым я скорей всего выглядел в их глазах. Теперь не отстанут, пока не услышат хоть сколько-нибудь правдоподобную версию. Если не представить убедительный рассказ самому, они его придумают без моей помощи. И ход их мыслей будет прозрачным и выпуклым - Лёха завел себе пассию с ребёнком, пока её законный супруг сидит в тюрьме, а может даже он, Лёха, сам его туда и упрятал. И тогда вся история объясняется очень даже просто.

Мне такой разворот событий вовсе не нравился. То, что молва обязательно докатится до Нины, было несомненно. И чем больше я буду доказывать, что не верблюд, тем меньше она мне будет верить. Вот уж воистину, каждое доброе дело наказуемо. Я, правда, ни минуты и не думал, что совершаю какое-то добро. Мне было важно успеть сделать то, что я сделать был просто обязан. И никакого тут самолюбования – смотрите все: я делаю доброе дело! Восхищайтесь немедленно!

- Ребята, да погодите вы! – начал я строить шаткий мостик своего спасения. – всё предельно просто. Человечек мне один маякнул, что сегодня…

Я посмотрел на часы.

- …уже вчера из Шексны откидывается какой-то кент, который собирается выкрасть своего сына, и кликуха у него «Бык». Я ещё подумал, что так себе информация. Мало ли каких планов себе ждущие освобождения готовы нарисовать. А тут вечером всё и сложилось. Совпадение…

По глазам моих коллег было видно – не верят. Начни оправдываться дальше – будет ещё хуже. Это я знал по своему и чужому опыту. Известно, что оправдывающийся всегда виноват.

- Да ну вас к чёрту! – начал было я, - хотите верьте, хотите – нет.

И тут в разговор вступил вечно скептический следователь Петухов. Он упёр свой прокуренный указательный палец прямо в жёлтую пуговицу на моём кителе и сурово спросил:

- А вообще, из-за чего сыр-бор разгорелся? Что ты тут истерику развел? Всем вперёд! Срочно вышлите пять мотоциклетов с пулемётами![2] Арестовать негодяя! А что произошло, если вдуматься?

Он убрал от меня свой палец и воздел его к потолку:

- А если вдуматься, - противным голосом общественного лектора начал он, - то отец без спроса матери забрал своего сына из садика. И что? – И всё! Куда тут милиция должна приложить свои усилия?

Петухов обвёл взглядом дежурку и сам ответил на поставленный вопрос:

- А никуда! И все ваши действия, как бы к ним не относились присутствующие – избыточны. Вот так-то мой юный друг.

И он покинул дежурку, всем своим видом выражая несогласие участвовать в дальнейшем обсуждении.

А горячая дискуссия продолжалась и даже ещё больше разгорелась, когда я тоже вышел из дежурки, но далеко не ушёл, решил послушать. В разговор врезались ещё два участковых, освободившихся после дежурства в ПМГ[3]. Уж не вернуться ли мне назад, в гущу полемики? Но, сказать правду, у меня цугцванг, выражаясь шахматным языком: что бы я ещё ни сказал, всё будет не в мою пользу. Малодушно подумалось: а может и не надо было ничего предпринимать? Пусть бы всё катилось естественным путём.

С минуту я покрутил в голове последнюю мысль, потом устыдился своего малодушия. Вот вырастет мой тёзка абсолютно нормальным парнем без всяких там речевых дефектов, и это уже хорошо. Прислушался к гомону за дверью.

- Да нет же! – звенел там голос ещё не поражённого профессиональным цинизмом помощника. – Вы не понимаете! Лёшка каким-то непостижимым образом нашёл единственно правильное решение. Я не знаю, как у него это получилось, но он… он…

…экстрасенс, мысленно добавил я за помдежа. Именно это слово просилось в контексте его пламенной речи. Но нет, этот термин пока ещё не в ходу. Как там парень выкрутится? А парень выкрутился, закончив, наконец, своё выступление так:

- …да он… он колдун!

Громкое ржание, именно ржание, а не просто хохот завершило пламенную речь помдежа. И это было хорошо. Если народ смеётся, значит всерьёз не воспринимает. Однако, на следующий день я всё-таки несколько раз слышал за своей спиной шепоток – колдун. Это в годы-то исторического материализма, социалистического реализма и этого, как его… эмпириокритицизма! Неужто прилипнет ко мне новое прозвище?

[1]На этикетке бутылки буквы в слове «водка» располагались то выше, то ниже. Народ тут же не преминул сравнить надпись с полезной деталью двигателя внутреннего сгорания.

[2] Скептический следователь Петухов демонстрирует знакомство с произведением М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита».

[3] ПМГ – подвижная милицейская группа.

Глава 2. Сватовство "гусара"

Так, что там у нас на завтра? Я придвинул покоцанную пластмассовую подставку перекидного календаря поближе – двадцать пятое января, только не вторник, а… Старательно зачеркнул слово «вторник» и написал «среда». Новых календарей не было – дефицит, поэтому приходилось довольствоваться прошлогодним. Подумалось: а ведь завтра у нас сразу два праздника. Во-первых, Татьянин день, что считается днем студента.

Это Императрица Елизавета Петровна положила начало, подписав в тысяча семьсот пятьдесят пятом году Указ о создании Московского университета в день святой Татьяны (Татианы, если следовать православному канону). Правда, в советское время о нем уже подзабыли, вспомнят только в незабываемые 1990-е годы. Из своего «прошлобудущего» помню, что в этот день приходилось отправлять к студенческим общагам дополнительные патрульные машины, а медицинский вытрезвитель работал на полную катушку. Это в царской России в день святой Татианы, городовые помогали пьяненьким студиозам выкарабкиваться из сугробов, и провожали домой. Ну, мы из сугробов пьяных оболтусов тоже доставали, а вот до дома не провожали, пусть сам доходит, но после медвытрезвителя. Переночевать в этом богоугодном заведении будет уже не страшно - из института не выгонят, а потом и сами вытрезвители упразднят. И зря, между прочем. Вот, наклюкается будущий Лобачевский или Менделеев, заснет на улице, а подобрать его некому. И лишится наша наука светила.

А не поздравить ли с днем студента Нину? Нет, пока не стану, потом. Негоже показывать чрезмерную эрудированность перед любимой девушкой.

Еще у нас 25 января день рождения Владимира Высоцкого. И тоже, об этом мало кто знает. Сколько ему стукнуло? О, сорок лет! Совсем еще молодой.

Владимира Семеновича у нас не просто любят, обожают. Высоцкому еще жить два года, творить. Он как раз снимается в фильме «Место встречи изменить нельзя», что станет «культовым» для сотрудников милиции. И фраза Глеба Жеглова о том, что «Вор должен сидеть в тюрьме» крепко врастёт в мозги всех оперов страны. Вот только наш будущий начальник УВД, пребывающий пока ещё у подножья большой карьеры, скажет однажды в сердцах, что такого опера, как Жеглов, он уволил бы немедленно.

В девяносто третьем году мы с Ниной оказались в Москве. Ездили по делам, но нужно было как-то скоротать время, поэтому сели в экскурсионный автобус, отправляющийся на Ваганьковское кладбище. Нине хотелось побывать на могиле Есенина. Ну, и я тоже не возражал.

И угораздило как раз оказаться там в день рождения Высоцкого. Смеркалось, официальные мероприятия уже закончились, но у памятника великому поэту его песни продолжали звучать. Знаменитую "Баньку по-белому" надрывно тянул под растерзанную гармошку какой-то не совсем трезвый почитатель Владимира Семеновича. Постовые его пока не трогали и даже посматривали с интересом: как это он умудряется на морозе своими окоченевшими пальцами по гармонным "пуговкам" попадать.

Однако, вон куда меня занесло! С календарями такое случается. Имеют они какую-то силу над человеческой памятью. Пора возвращаться к нужным записям. Интересующий меня листочек уже почти весь был закалякан старыми записями, но была и свежая, всего три цифры – 117. Вспомнил - завтра шеф требует на проверку дела по глухим изнасилованиям прошлых лет. Так что придётся весь вечер создавать дополненную реальность: писать справки, запросы, рассовывать куда надо и не надо бумажки, которые не пригодились в других местах.

Значит, своевременный поход домой на сегодня откладывается. Я открыл свой сейф, маскирующийся под простой железный ящик казённого зелёного цвета. Вот эти дела, их и искать не надо – самые толстые и потрёпанные, количеством два.

Я горестно вздохнул и обложился бумагами. Однако заняться творчеством оказалось не суждено. В кабинет впорхнула Нина, вся такая морозная и весёлая.

- Всё, баста! – объявила она. – Дядя Коля велел идти домой.

После той истории с пальто Нина стала в определённых кругах нашего райотдела своей, как говорится, «в доску», и даже сам суровый шеф уголовного розыска Николай Иванович обещал ей личную опеку и защиту от этого непутёвого басурмана, имея в виду, конечно, меня. Так что Нина имела все основания называть его дядей Колей, как поступали и мы, сыщики (за глаза, конечно).

Только я собрался ревниво спросить, а почему это она сначала к дяде Коле заходит, а не ко мне, как Нина сообщила:

- Да пошутила я. Никого не видела. Забежала вот на минутку. В читалку иду. На абонементе нужной литературы не укараулить – всегда всё на руках. Вот пару часов придётся помёрзнуть. Там в прошлый раз жуть как холодно было, не раздеваясь сидели.

Она зашла сзади меня, обхватила руками за шею и прижалась щекой к моей макушке.

- Лё-ёсик, мой Лё-ёсик, - тихонько шепнула в ухо.

Йес, победно возопил мой ошалевший внутренний голос. Это было моё тайное, только для неё и только для особых случаев имя, и сегодня она впервые произнесла его. Значит, что? Значит – верной дорогой идёте, товарищи, картаво сказал я сам себе.

А Нина уселась напротив меня на пустующее место моего напарника и объявила:

- Тебе привет от всех наших и даже от Фимки. Мама сегодня ни свет ни заря с почты звонила в общежитие, да так удачно, что меня застала. Я уж испугалась, не случилось ли чего. Но всё хорошо.

Слышать это было чертовски приятно. А привет от Фимки – это и вообще вишенка на торте.

Вообще-то я собирался свозить Нину к своим родителям на Новый год, но не срослось. В принципе, мог бы и сам догадаться, что не выгорит. Кого поставят на дежурство в праздники? Правильно, самых молодых, бессемейных и способных во время дежурства сохранить выдержку и «товарный» вид.

Неприятно встречать праздник на службе, но еще хуже приходится тем, кому нас менять. Мы, худо-бедно, ночку продержимся, а каково идти на службу после застолья?

Рябинин, например, делает просто. На сам праздник ставит мужиков из числа проштрафившихся, а сменяют их женщины. Уж женщина-следак на смену ни пьяной не придет, ни с похмелья.

Опера тоже люди, им тоже Новый год отпраздновать хочется, хотя полагается сохранять трезвость. Кому-то это удается, кому-то нет, а вот советские граждане, у которых во время празднования что-то стряслось, бывают не слишком рады нетрезвому оперу.

А старший инспектор уголовного розыска Воронцов подходит по всем критериям — и молодой, и непьющий. Или почти непьющий. Во всяком случае, вполне могу обойтись без праздничной чарки. Или, на худой конец, ограничиться только одной.

В новогоднюю ночь в городе затишье. Вру. Затишье бывает между десятью часами старого года, и двумя-тремя часами нового. В этот промежуток времени народ сидит по домам, радостно провожает старый год, слушает речь Леонида Ильича, потом обильно пьёт и ест с наивной надеждой в душе на всё лучшее и в соответствии с неписанным правилом: как Новый год встретишь, так его и проведёшь.

Если обстановка позволит, дежурный по отделу может и отпустить кой-кого из наряда на пару часов, чтобы те, кто живет недалеко, успели сбегать домой, посидели с семьей, а потом быстренько вернулись обратно. Те, кому бежать некуда, вроде меня, остаются на боевом посту и под бой курантов в настенном репродукторе чокнутся кружками с крепчайшим чаем под названием «убей-сон». И если у кого эта чёрная жижа окажется слегка разбавлена чем-то посторонним, так это уж пусть остаётся на его совести.

Нынешняя новогодняя ночь исключением не стала. Так что, когда стали потихоньку поступать первые вызовы, мы были трезвыми и готовыми к охране социалистической законности и правопорядка.

Впрочем, 1978 год в город пришел спокойно – спасибо Дедушке Морозу за крепкий минус. Случилась парочка пьяных мордобоев, с которыми справились уличные наряды, да странный грабеж — один сосед забрал у другого новогоднюю елку под тем предлогом, что у него семья и дети. Типа – им нужнее. Побитых отвезли в травмпункт, объяснения с них взяли, материал отпишут участковому. «Грабителя» посадили в камеру – пусть сидит до утра. Наверняка завтра придет «потерпевший» и скажет, что милицию он вызвал сгоряча, а елку он и в самом деле обещал, но в последний момент передумал. А если не явится, так заявление у нас есть, объяснения взяты, пусть свежий следователь и работает. Всё равно делать особо нечего, поскольку утро первого января наступает где-то часам к четырём, когда уже темнеть начинает. По этому «преступлению» и всего-то - провести допросы, да получить акт судебно-медицинской экспертизы. Ну, ёлку ещё осмотреть да сфотографировать – как-никак, предмет грабежа.

Впрочем, был еще один момент, из-за которого я не смог бы свозить свою девушку в деревню на Новый год — начавшаяся сессия. Еще хорошо, что 1 января был выходным днем, но первый экзамен у филологов стоял 2-го числа. Надо готовиться, а не по гостям раскатывать. Но все равно – негуманно. Ладно, студенты, особенно студентки, народ малопьющий (не все, но большинство), а вот преподавателям каково? Бедолаги еще от празднования не отошли, им бы принять ванну, полежать в тишине с чашечкой кофе, а приходится слушать всякий вздор, что несут студиозусы.

Так что, я отмечал Новый год на службе, а Нина - с родственниками. И то после новогодней ночи она сразу же вернулась в Череповец, потому что приезжать лучше заранее, садиться за конспекты. Вернулась, кстати, поездом. Пригородное автобусное сообщение первого января любого года – явление непостижимое и непрогнозируемое.

Из домашней поездки Нина вернулась с твёрдым убеждением, что не испросивши согласия родителей невесты предъявлять её родителям жениха не полагается. Ты сначала посватайся, дескать, ваш товар, наш купец, и всё такое. Обаяй родителей, убеди их в собственной состоятельности, а то как бы конфуза не вышло. Да и как же девушка без родительского благословения в дом к родителям жениха войдёт? Это в народе позорное название имеет – «самоходка». Так что пусть уж всё будет, как положено.

Конечно, никаких товаров и купцов, хождений с гармошкой перед домом невесты уже давно не полагалось, и Нина это прекрасно понимала. Но вот родители её? – Да кто ж их знает? Не сплоховать бы тут.

Я напряг память – а как же там в моём прошло-будущем было? – Убей – не помню! Получалось, что ездили до свадьбы и туда и сюда, но куда вначале, куда потом – вылетело из головы. Скорее всего, вначале в Кадуй, потом ко мне. Что ж, будем действовать, как будто всё это у меня впервые. Раз полагается уважить будущих тестя с тёщей, значит уважим. Всё-таки в моём далеком будущем с этим делом значительно проще, и я даже не знаю, хорошо это или плохо. Время такое будет. Сбежались, пожили, разочаровались друг в друге и без сожаления расстались, а родители узнали об этом одновременно с известием, что стали бабушками-дедушками.

Ехать я был готов хоть сейчас, но пришлось дожидаться окончания сессии. Вдобавок оставался вопрос - ехать как: вместе или по отдельности? Нина долго настаивала на том, чтобы порознь. Она, стало быть, отправится к родителям, подготовит их, как следует, а уж я на следующий день, например. Мне же представлялось, что нечего тут тень на плетень наводить. Поехали вместе, да и дело с концом. Сопротивление Нины было недолгим и неуверенным, и я блистательно победил (хотя, может, и не надо было).

Нужно что-то привезти в подарок родителям Нины. А что привезти двум учителям? Понятно, что нужны книги, но где их взять? Кое-что у меня поднакопилось, так ведь жалко! У меня библиотека небольшая, но подобрал то, что можно читать и перечитывать. Решил, что оторву от сердца книгу Алексея Толстого «Петр Первый». Знаю на сто процентов, что у родителей Нины его нет, потому что я когда-то давно, в восьмидесятом году привез им «Петра» из Москвы, после Олимпиады, и тесть был ужасно рад.

Значит, в подарок книгу, а еще, конечно же, коробку конфет «Птичье молоко». Как же, гость из Череповца, да без этого невероятного деликатеса? Только вот его ещё достать надо. Сей фирменный продукт городской «кондитерки» не зря носил сакраментальное название – все про его существование знали, но в продаже застать никому не удавалось. Придётся идти на поклон к участковому, на чьей территории находится фабрика, и долго выслушивать его стенания по поводу того, как мы все ему надоели, где мы у него сидим и где бы он всех нас хотел видеть. Так-то он парень отзывчивый, и заветная коробочка у меня, конечно, будет. За деньги, само собой.

Кадуй, где проживают родители Нины, это не город и не деревня. В разные времена его называли то рабочим посёлком, то посёлком городского типа – ПГТ. Кто-то даже считает, что он совсем как маленький Череповец. А по мне, так он сам по себе, зелёный, уютный, тихий, с воткнутыми в сосновый бор пятиэтажками. Зашёл за дом – и уже лес. Милота!

Есть Старый Кадуй — исторический, отстроенный в начале 20 века, состоящий из деревяшек и некого количества двухэтажных кирпичных домов, а есть Новый Кадуй, застроенный панельными пятиэтажками 70-х годов двадцатого века. Новый Кадуй называют в народе просто и коротко - ГРЭС

Поселок начинается с железнодорожной станции. Вначале ее собирались основать в деревне Кадуй Череповецкого уезда, потом передумали, и обустроили небольшой вокзал в пяти верстах, но название сохранили. С тех пор так и соседствуют географические тёзки, внося сумятицу в умы приезжих: райцентр Кадуй, а неподалёку - деревушка с таким же названием.

Построили станцию в соответствии с потребностями паровозов. А у паровозов какие потребности? – Вода да дрова. Значит, пришлось ставить водонапорную башню, склад для дров (напомню, если кто-то забыл, что наши паровозы долго ездили на дровах), жилой дом для станционной прислуги. А как же пассажирам без буфета? Буфет – это опять-таки и обслуга, и продукты, которые подвозили крестьяне. А дальше – пошло-поехало. Станция – это возможность отвозить товары в Череповец, в Вологду или в противоположную сторону – в Петербург. Стало быть, нужны и склады, и лавки и прочая, извините, инфраструктура. Окрестные купцы почесали-почесали затылки, да и решили перебираться поближе к своим товарам.

Не успели оглянуться, как вокруг станции вырос поселок, стал разрастаться, а в моем «прошло-будущем» население Кадуя сопоставимо с населением некоторых городов Вологодской области. Что любопытно – в отличие от иных райцентров, количество жителей не уменьшается. К слову – поселок мог бы повысить свой статус и стать городом, но жителям это невыгодно. Говорят, каких-то выплат могут лишиться, а престиж – вещь хорошая, но вместо масла на хлеб не намажешь.

Когда мы с Ниной вышли из междугородного автобуса, я посмотрел направо. Помнится, там был ларек, где продавалось вино.

Все на месте! И нестройная очередь «аборигенов», терпеливо ожидающая, пока мрачная тетка в захватанном фартуке с помощью шланга, словно автолюбитель со стажем, «подсосом» разольёт вино из бочки по трехлитровым банкам и бидончикам. Правильно, из такой тары дальше разливать куда удобнее, нежели каждый раз «подсасывать» в стакан.

— Райисполком второй год обещает закрыть, но только обещает, — вздохнула Нина. — Жизни нет от этих пьяниц. И как людям хочется столько пить?

Я только покивал. Ларек, где продается на разлив креплёное вино цвета черничного варенья – это такая северная экзотика, но для приличных людей ещё и головная боль. Для моих коллег, впрочем, тоже. С другой стороны, а чему тут удивляться, если в посёлке функционирует настоящий винзавод? Сплошная экономия на том, что называется плечом пробега: сварил зелье – и сразу к вокзалу, пока не выдохлось.

Не удержавшись, процитировал:

— Она спокойно служит в ресторане,

В котором дело так заведено,

Что на окне стоят цветы герани,

И редко здесь бывает голос брани,

И подают каду́йское вино.

— А чьи это стихи? — вскинулась Нина. Правильно, в институте преподаватели такие стихи студентам вряд ли рекомендуют.

— Николая Рубцова, — пояснил я.

— Рубцова? — удивилась моя невеста. — Странно. Я недавно его сборник читала — нет там ничего подобного.

— Ты, наверное, про «Звезду полей» говоришь? — решил я проявить эрудированность.

Да и не так много прижизненных сборников стихов вышло у самого выдающегося поэта Вологодчины. Тем более, что в 1970-е годы Рубцова еще никто не считал ни великим, ни классиком. Это в 21 столетии великих и выдающихся поэтов много, и сборники у них выходят регулярно, а в семидесятые годы прошлого века с этим сложнее.

— Нет, я про «Сосен шум». Мама была в Вологде, на встрече с Рубцовым, купила книжечку и даже автограф взяла.

А вот про этот сборник я отчего-то не слышал. Но точно, что стихотворение про ресторан-поплавок и кадуйское вино в него не вошло. Придется выкручиваться.

— Я это стихотворение в какой-то газете читал. Не то в «Вологодском комсомольце», не то еще где-то.

— В «Комсомольце»? — еще больше удивилась Нина.

— Нин, ну честно, уже и не помню. Помню только, что стихотворение Рубцов написал, вот и все[1].

В сотый раз проклял себя за длинный язык. Ну зачем читать стихи, о которых пока мало кто знает? Даже Леонид Вересов – мой друг и большой исследователь творчества Николая Рубцова еще только-только на истфак Вологодского «педа» поступил.

Чтобы соскочить с опасной темы, заторопил Нину:

- Пойдём скорей! Чего тут стоять, мёрзнуть.

До улицы Строителей идти не так и долго, всего минут сорок – пустяки «по сельской местности», как говорят у нас в городе. Но пройтись пешочком по ослепительно чистому, не то, что в Череповце, снегу оказалось не судьба – на площадь живо выкатил вездеходный автобусик марки ПАЗ с гордой табличкой «2» над лобовым стеклом. Ага, прикинул я, значит в нынешнем Кадуе как минимум два маршрута автобусного сообщения. Что ж, придётся ехать – не обижать же местного перевозчика. В салоне кроме нас ещё несколько человек. Я вознамерился лицезреть проносящиеся мимо нас пейзажи, но не тут-то было. Водитель явно экономил на отоплении салона, и все окна заросли снежной бахромой. Нина отнеслась к этому обстоятельству спокойно, оплатила свой проезд (жениху кинуть пятачок в кассу за неё не позволила), а на мой опасливый взгляд, означавший - не пропустить бы нужную остановку, ни черта же не видно, ответила:

- Мимо базара уж никак не проскочим.

Остановки, разумеется, никто не объявлял, но я и так знал, что «историческая часть» посёлка заканчивается у железнодорожного вокзала, а там пойдут «Советская», «Энтузиастов», «Промышленная». Конечная, как помню, у рабочей столовой СУ ГРЭС, а потом автобус возвращается обратно.

А нам нужна улица Строителей, где проживает семья Полетаевых. Нина еще в Череповце предупредила, чтобы я не вздумал шутить по поводу названия улицы. А я и не собирался. Понимаю, что тех, кто прописан на улице с таким названием (а где такой улицы нет?), уже достали нелепым вопросом: «Вы на Первой улице живете или на Второй?»[2].

А Череповецкую ГРЭС уже достроили? Кстати, почему это находящуюся в Кадуе электростанцию называют Череповецкой? Вопрос промелькнул в голове и бесследно исчез. Вот всегда так. Надо бы уж когда-нибудь всё-таки найти на него ответ. Но вернёмся к ГРЭС. Как мне помнится, строили её как раз в семидесятых. А вот ввели в строй или нет – в голове на сей счёт пусто. И у Нины спрашивать неудобно. Ладно, будем считать, что достроили[3]. В прошлом (тьфу ты, в будущем времени) ГРЭС работает вовсю, модернизируется, да еще умудряется и карпов в пруду разводить. Да что там карпов, сам делал шашлык из маленьких, сантиметров по сорок, осётриков, выращенных там же. Только это уже попозже было, как вспоминается.

Доехали быстро, не успели даже замёрзнуть. Ещё пять минут ходьбы - и мы у цели. Надо пропустить Нину вперёд, а то вроде как это я её к дому веду - непорядок. Я же покамест вроде как ничего не знаю.

И тут случилась небольшая оказия.

[1] Стихотворение впервые напечатано в журнале «Наш современник» в №9 за 1969 год. Кстати, его очень ценил Виктор Астафьев, хотя и считал, что кадуйское вино – дрянь.

[2] Авторы надеются, что нашим читателям не нужно пояснять – откуда пошла глупая шутка?

[3] Первую очередь запустили в декабре 1976 года, вторую – в 1979 году.

Глава 3. В гости к Бабе Яге

Оказия предстала перед нами в лице микроскопической старушенции с фанерной лопатой. Только что на пути никого не было, и вот – стоит. А это она просто из-за сугроба вывернула.

- Ой, Ниночка приехала! – объявила старушка. – Здравствуй, внученька. Ты что же, стало быть, родителей проведать…- она сделала выразительную паузу и пристально посмотрела на меня, - али как?

Нина скороговоркой произнесла:

-Здрась, баба Шура!

И покраснела. Явно ей эта встреча была не нужна. А бабка не особенно её и слушала, потому как заговорила сама:

- Ну да, ну да! Теперь ведь вот так-то молодёжь поступает, да-а… а раньше, бывало, у тятеньки спросить боишься к подружкам сбегать, не то, что кавалера привесть.

Какая проницательная старушка попалась. Ничего не говоря, Нина потащила меня прочь от зловредной бабки, а сзади доносились невнятные слова, перемежающиеся с шарканьем лопаты, что-то про порядки, про «нельзя», про тятеньку, который мог и вожжами…

Нина повернула ко мне раскрасневшееся лицо:

- Говорила я, врозь надо было. Это соседка наша, она же родственница, уж не знаю кем и приходится. У нас здесь раньше через дом все родственники были. Теперь…

Нина не договорила, что значит это её «теперь», но и так было понятно. Баба Шура обета молчания не давала. Настроение у моей невесты рухнуло в один миг. Строит, наверное, всякие ужасные картины в своей красивой головке. Хотя, какие тут ужасы могут быть? Я же не по-воровски, я – вот он, весь тут. Прошу выдать невесту, как положено… И бабе Шуре могу хоть сейчас доложить.

А неправильное настроение надо перебивать. Я приобнял Нину… То есть я хотел приобнять. Ничего не получилось. Усугублять ситуацию на глазах вредной бабы Шуры Нина не хотела. Ну, что ж…

- Пойдём уже… Осталось-то всего пара шагов, – сказал я.

И мы пошли.

Я осмотрелся. За ближайшими деревенскими домами торчали новенькие пятиэтажки, а сразу за ними - высоченные сосны. И никакого диссонанса от такого смешения архитектурно-природных стилей. При этом деревенское вовсе не торопилось отступать в безвестность. Я в дальнейшей своей жизни неоднократно наблюдал такую картину: на каждой лестничной площадке стоят перед дверями табуны обуви жильцов – явление, совершенно невозможное в городе. А около дома – разбитые грядки и даже парнички, а то и вовсе картошка посажена. Ну и, конечно, бельё на верёвках – как же без этого?

Первые минуты нашего прихода прошли в обычной для таких случаев толчее и суете. Тут и радостные возгласы, и мимолётные настороженные взгляды – каков ты, избранник нашей дочери? Первое впечатление, говорят, самое верное. Рук почему-то стало слишком много, и они не слушаются, и деть их некуда, и язык становится неповоротливым. Поди ж ты, и меня забрала общая нервозность. Наконец, расселись чинно в горнице.

- Мама, папа, это вот Лёша... Алексей…Воронцов… Вот…

Это Нина представляет меня. Второй раз, между прочим.

- Да, здравствуйте… Да, я Алексей Воронцов… Из Череповца… из милиции (господи, что я несу!).

- Да-да, очень приятно… Конечно…Да…Добро пожаловать…

Мы бы, наверное, ещё долго упражнялись в косноязычии. Все вместе. Но тут на середину комнаты вышел Царь. Если бы это происходило в какие-то будущие времена, я бы решил, что это мейн-кун. Но это был обычный «сибиряк», огромный, пепельно-серый котяра. Сразу стало понятно, кто в доме хозяин. Кот позволил присутствующей челяди налюбоваться собой, потом вдруг рухнул на пол, изогнулся и задрал заднюю лапу высоко к потолку, как делают все коты, когда собираются заняться именно этим.

Первой сконфузилась Анна Ивановна:

- Фу-у! Фимка, ты что же себе позволяешь, да ещё при гостях.

- Это наш Ефим Патрикеевич, - представила мне нахала Нина.

Ну, конечно, как ещё могут звать кота в учительской семье? Фимка, между тем, получив порцию критики, отказался от задуманного и уверенно направился ко мне. Понюхал мою ногу, а потом без всяких дополнительных сигналов легко взлетел ко мне на колени, тут же удобно устроился и приказал гладить себя, поднырнув лобастой башкой под мою руку.

И всё! Напряжения как не бывало!

А ведь кот где попало не ляжет – примерно такой мыслью одновременно поделились мы друг с другом.

Я улыбался своим будущим родственникам – Николаю Васильевичу и Анне Ивановне, делая вид, что впервые их вижу. Они тоже улыбались. В первой моей жизни, как помнится, поначалу у родителей Нины будет настороженное отношение ко мне – и как к потенциальному зятю, отбирающему у них любимую дочку, и как к милиционеру, существу непонятному и потому опасному, но все потихонечку утрясется. И с тестем мы подружимся на почве любви к истории, и с тещей поладим. А как же со мной, таким замечательным парнем, да не поладить? Теперь осталось не подкачать и в этот раз.

Книга в подарок, да ещё какая, пришлась по сердцу учителю истории, но из-за своей интеллигентности он поначалу стеснялся принять её. Пытался отнекиваться, сетовал, что отдарить ему нечем. Зато потом, когда мы сидели за столом, нам было о чем поговорить. Беседовали, разумеется, о реформах Петра. Конечно, больше говорил Николай Васильевич, а я так, поддакивал, имитируя глубокое знание предмета. Не стал вносить сумбур в рассуждения будущего тестя – дескать, есть некоторые историки, считающие, что реформы Петра были нужны, только проводить их следовало не так жестоко. Мол, Россия и без того, чтобы по милости императора становиться «на дыбы», достигла бы высокого уровня развития, и прочее. Историки эти появятся еще не скоро, в девяностые годы, а рассуждать – «что бы было, если бы было» абсолютно ненаучно, потому как история сослагательного наклонения не имеет.

Мой будущий тесть так увлекся разговором, что не давал супруге и слова вставить. А будущую тещу интересовало, где живут мои родители и кем работают? В принципе – по социальному происхождению мы друг дружке подходили (мои родители из сельской интеллигенции, Полетаевы – из городской, или поселковой), но в общем и целом – мы из советской интеллигенции.

Дочка улыбалась, поглядывая на довольного отца – все-таки, историкам не часто попадаются хорошие собеседники. А хороший собеседник, это тот, который тебя слушает и говорит мало.

В этот вечер я избавил родителей от главного разговора, не стал падать на колени с главной просьбой – сделать мне счастье (фу, как выспренно!), то есть выдать за меня своё сокровище. А то ведь вполне резонно получить ответ примерно такой: ну что вы, молодой человек, мы слишком мало вас знаем, всего пятнадцать минут. Вот годик-другой поженихайтесь, а там и видно будет. И что после этого? Женихаться в мои планы не входило совсем, ну разве что отведённые законом три месяца с подачи заявления. Так что позволим родителям маленько свыкнуться с неизбежным – примерно этак до завтра.

За вечерним чаем Анна Ивановна, наконец, победила супруга, и разговор от реформ Петра постепенно перешёл к обыденности. Я всё-таки немножко поведал о родителях, о себе и, конечно, о своей работе. Никакой напряжёнки уже не было, разговор наш, пользуясь газетной терминологией, «проходил в тёплой дружеской обстановке». Я потихоньку соображал, как же сваты встретились в первой моей жизни. Помнится, что было таких встреч всего несколько. Все-таки, наша область большая, а ехать из Кадуя в Грязовецкий район, или наоборот – муторно. Никаких особых воспоминаний от тех встреч в памяти не осталось, значит негатива не было уже совершенно точно. И то хорошо.

К концу ужина я заметил некоторую напряжённость на лицах моих будущих родственников, они даже пренебрегли политесом, уйдя на минутку пошептаться на кухне. Всё ясно – у них дилемма: оставить меня ночевать в доме, значит дать повод пересудам, особенно с учётом того, что нас с Ниной баба Шура уже видела. Определить на ночёвку к кому-то из родственников в другой дом – это негостеприимно как-то. Вдруг потенциальный зять обидится?

Мне их стало жалко. Вся проблема сидела только в их головах и не стоила ровным счётом ничего. Но ведь, с другой стороны, люди о чести своей дочки пекутся, тоже понять можно. И я взял ситуацию в свои руки.

- Николай Васильевич, Анна Ивановна, дело такое… Мне ночевать у вас как-то не с руки. Первый раз в доме и сразу…

Родители внимательно и даже несколько удивлённо слушали.

- Вы говорите, баба Шура ваша родственница? А что, если вы меня на постой к ней определите?

Эффект был потрясающий, хотя и не столь явный. И я им наслаждался. Удивление на лицах родителей сменилось недоумением. Примерно так – да с чего бы вдруг? Они-то, как потом оказалось, обсуждали другой вариант. Потом на место недоумения явилось облегчение и даже, как мне показалось, благодарность ко мне за «понимание текущего момента», как будут говорить наши недалёкие потомки.

Быстрей всех въедет в ситуацию Нина – её рыцарь спасает свою избранницу от злых языков, отправляясь в логово скверной Бабы Яги! Конечно, при родителях никаких благодарственных действий за объявленный подвиг к рыцарю проявить нельзя, но потом… Её сияющий взгляд отчётливо говорил мне, что награда обязательно будет.

Анна Ивановна быстро смоталась к бабе Шуре и вернулась довольная – всё решено в лучшем виде.

- Будете, Алексей, сегодня на перине почивать, как барин, -напутствовала она меня. – Только на чудачества её сильно не обращайте внимания. Так-то она старушка безобидная.

Последние слова несколько напрягли меня, но я решил мужественно встретить все поджидающие меня опасности и вида не показал.

- Да, ещё… - Анна Ивановна сконфузилась маленько, - я бабе Шуре сказала, что вы однокурсник Нины, вместе реферат пишете, она всё равно таких слов не понимает. Так вот, пишете реферат, а я вас консультирую. Так что вы уж имейте в виду.

Ай-яй-яй, как нехорошо неправду старшим говорить. Впрочем, Анну Ивановну понять было не трудно.

Баба Шура встретила меня, можно сказать, злорадно:

- Выперли, касатик? И правильно, что выперли. Полетаевы – они такие люди, правильные. Тятенька мой, хоть и не Полетаев был, царствие ему небесное, но тоже правильный. Тоже бы выпер тебя, случись такое дело…

В доме у неё оказалось чисто и тепло. Половики на полу. Вязаные подзоры на кровати, на стене часы-ходики с котиком. Маятник качается, и глаза у котика - туда – сюда, туда – сюда. Даже телевизор был, «Рекорд-6». Такие в каждой второй семье на комодах стоят.

С него-то старушка и начала.

- А ты, милок, раз городской будешь, в телевизерах не разумеешь ли? А то не кажет ни в какую, ирод проклятый. Я уж его и святой водой кропила, ничего не берёт окаянного.

И искательно на меня посмотрела.

Что ж, русский человек чем знаменит? Разумеет или не разумеет, а починить завсегда возьмётся. Ну, или разобрать хотя бы.

Недолгое обследование показало, что из неисправностей – всего лишь перегоревший предохранитель. Я спросил у старушки, где у неё всякий старый хлам хранится и после долгих её сомнений, допускать ли меня туда, а то вдруг пропадёт чего, всё-таки был сопровождён к этой сокровищнице, то есть к чулану, попросту говоря. Баба Шура внимательно приглядывала за моими изысканиями. А мне долго и ковыряться в древней рухляди не пришлось - тут же при входе подвернулось ведро с куском провода вместо дужки. Провод оказался на моё счастье многожильным. Я аккуратно отделил один тоненький волосок и соорудил так называемого «жучка». По моим познаниям, на фоне дефицита с предохранителями добрая треть владельцев телевизоров в случае поломки обходилась таким вот способом.

Аппарат заработал, как миленький. Только вот передачи уже закончились. На экране сияла во всей красе настроечная таблица, только искажённая до безобразия. Чтобы уж полностью завершить комплекс сервисных услуг я поколдовал немного с настройками и поправил изображение.

Счастливая баба Шура тут же напоила меня чаем с морошковым вареньем и совсем уж смутила своим вопросом:

- Алексей, а по батюшке-то тебя как будет?

Ночь прошла без происшествий. Поначалу я чутко прислушивался к звукам за заборкой, но бабушка вела себя смирно, и незаметно я уснул.

Утром баба Шура опять напоила меня чаем, а напутствовала такими словами:

- Ты там, касатик, Алексей Николаевич, энти, как их… фираты делай, да главное не проворонь. Нина – девка справная. Того и гляди – уведут. Как пить дать…

Вернувшись в дом своей суженой, я доложил, что всё обошлось: баба Шура меня на лопату не сажала, в печь не совала, и вообще мы теперь с ней друзья до гроба, кунаки, можно сказать. Нина мне не поверила, а родители посмотрели с уважением. Тут же они и признались, что планировали расквартировать меня у Александра Ивановича, маминого брата, только вот жилищные условия у него нераженькие. Так что с бабой Шурой я ещё и выиграл.

- Да я бы и в бараке без претензий переночевал, – бухнул я на расслабоне.

И наступила немая сцена.

— Леша, а ты откуда про дядю Сашу знаешь? — удивилась Нина. - То есть, что он в бараке живёт?

Про Александра Ивановича, про дядю Сашу? Да мне ли не знать?

Я про Александра Ивановича много чего знаю. И про то, как он мальчишкой убежал на фронт, и про орден Красной Звезды и две медали «За отвагу». А еще – про оторванную во время штурма Берлина руку. Еще знаю, что его любимая девушка, на которой он обещал жениться после войны, не дождалась. Не по своей или по чьей-то вине, просто так получилось. Ее, вместе с подругами, отправили принимать эвакуированных из Ленинграда, а среди истощенных людей оказался кто-то болевший тифом. А тиф, его и в наше время не всегда могут вылечить, хотя он и считается исчезнувшим заболеванием, а уж в сорок третьем году…

Но Александр Иванович духом не пал, не запил, как это бывало с другими, а выучился на киномеханика и теперь трудился в Кадуйском Доме Культуры. Даже от квартиры, предлагаемой ему, как инвалиду Великой Отечественной войны, отказался. Уступил ее молодому коллеге — дескать, парень с семьей, а мне и в своей комнате хорошо, пусть там и общая кухня, и туалет на четыре семьи. Так и живёт бобылём несмотря на то, что и в пятьдесят лет на него заглядывались и женщины, и молодые девушки, даром что без руки. Однолюбом оказался. Сколько ему не говорила сестра – дескать, Сашка, ну, сколько можно одиночествовать, он не отвечал, а лишь улыбался.

В своей будущей жизни мне доводилось не раз бывать у дяди Саши на работе, в кинобудке. Хотелось освоить тайны профессии. Правда, не особо и преуспел – да и смотрел больше из любопытства, зато знаю, что для показа фильма задействуют два аппарата, а сигналом, что нужно включать второй, для киномеханика является черный крестик в правом верхнем углу.

Я поражался, как ловко Александр Иванович управляется одной здоровой рукой и той, которая заканчивается культей. А он и аппараты заряжал – там тоже свои хитрости, и умело клеил порвавшиеся пленки — надо слегка поскрести края, смочить ацетоном, а потом положить под пресс.

Много раз я пытался расспросить у дяди Саши про войну. Он, в отличие от моего дяди Володи, меня никуда не посылал, а просто не отвечал.Только один раз, когда мы с ним как-то дернули по рюмашке, он сказал: «Лешка, страшно там было… И, вообще, не дай бог никому…»

Однако надо выкручиваться. Так откуда это я про дядю Сашу знаю?

— Так ты же сама говорила, — не моргнув глазом ответил я Нине, хотя никаких разговоров про дядю Сашу между нами не заходило. Точно помню.

— Да? — недоверчиво протянула моя будущая жена. — Не помню такого.

Ишь, профессиональный педагог, пусть и будущий. Учителям положено хорошую память иметь. А у моей любимой она всегда была отличная.

— Нин, ты же упоминала, что в Кадуе у тебя есть дядя Саша, брат мамы, герой войны, одинокий, живёт в бараке. Помнишь, мы с тобой как-то возле строящегося моста гуляли, ты и сказала? Ты заговорила, а потом мы ещё аэросани на реке увидели.

Вот ведь какой я злодей. Ради своих корыстных целей формирую то, что именуется «ложной памятью». Аэросани мы видели на самом деле. Это Нина вспомнит. Значит и разговор вполне мог быть.

— Наверное, — призадумалась Нина. Покачав головой, «вспомнила». — Точно, было такое.

Уезжали мы в этот же день вполне умиротворённые. Попадись нам навстречу баба Шура, Нина уже не стала бы стесняться и краснеть. А ведь ничего, по сути своей, не изменилось. В ноги родителям я не падал, но руки дочери попросил, надеюсь, не очень косноязычно. Прошение моё было ожидаемо, да и с Ниной у них всё заранее оговорено, и всё-таки Николай Васильевич громко крякнул, а Анна Ивановна прослезилась. Нина, в знак солидарности с матерью тоже увлажнила глаза. Ответ мне был в том духе, что дочка наша уже сама взрослая, и мы её выбор уважаем, но ради бога, не спешите. Узнайте друг друга получше, проверьте свои чувства. Это мне-то узнать! Мне-то проверить! Но что я мог им сказать? Успокаивало, правда, то, что на моей стороне были два мощных авторитета: баба Шура и Фимка.

Глава 4. Межсессионка

Нина зимнюю сессию сдала успешно, с одной четверкой, да и та, по методике преподавания русского языка. Но, как говорят девчонки из общаги — это шикарно, потому что пятерка на курсе всего одна, да и та у комсорга, которому (то есть, которой, применительно к женскому коллективу) ставить ниже не полагается. А подавляющее большинство получили удовлетворительно, чему очень рады.

Студенты разъехались на каникулы, у коменданта общежития Сергея Петровича наступила пора отдыха и умиротворения. Мне тоже хотелось получить какой-нибудь отдых и умиротворение. Мог бы, например, съездить в гости к будущим родственникам, согласен на ночевку у бабы Шуры — я ей даже предохранитель для телика купил, надо будет поставить. Сходили бы с Ниной в ДК на танцы, согласись она на такой подвиг. Даже интересно, «схлопотал» бы я от местных ребят за то, что девушку у них из-под носа увёл, или могло обойтись? Мечты, мечты… как там дальше, не у Пушкина?

Оказалось, что мне теперь не до мечт (да простит меня русский язык и будущий филолог Нина!) - у меня у самого над ухом сыграла походная труба. В том смысле, что пришел вызов на сессию. Предъявил бумажку дяде Коле, тот поморщился и витиевато выразился в том смысле, что такие, как я, слишком хорошо устроились – по два дополнительных отпуска в году, и что будь его воля, он бы всех «заушников» гнал из розыска в три шеи. Сам-то начальник розыска закончил такое же обучение вот уже как два года назад и считал себя в полном праве решительно отмежеваться от нас, тунеядцев.

— Вернешься — отработаешь. Вкалывать станешь, как папа Карло! — пообещал мой начальник, когда я выходил из его кабинета. Вместо слова «вкалывать» мне послышалось нечто другое, но я не стал уточнять. Себе во благо, понятное дело.

Ожидавшая нас учёба называлась «межсессионкой». Чтобы хоть как-то разгрузить большую летнюю сессию, преподаватели нашего Ленинградского заведения зимой разъезжались по областным центрам, куда и подтягивались слушатели со всей областной периферии. В этот раз нам предстояло сгрузить «Историю КПСС» и «Марксистско-ленинскую философию» - ну чисто знак судьбы. Доктор исторических наук полковник Савинко́в (не путать со знаменитым эсером) был родом из-под Вологды. Не станет же товарищ преподаватель огорчать своих земляков «неудами». А уж исторический-то материализм мы как-нибудь и сами осилим, да и земляк подскажет правильную линию поведения своему коллеге. Оставался пустячок – чтобы староста нашей группы правильно организовал досуг товарищей преподавателей. И чем обильней, тем лучше.

Вот так я и отправился на учёбу… через родительский дом. А что? Если уехать в субботу, сразу после обеда, то и у родителей побуду, и к началу занятий на следующий день вполне успеваю – их предусмотрительно назначили на четырнадцать часов. Не всем ведь так удобно до областного центра добираться, как череповчанам.

К родителям я приехал поздним вечером, если не ночью. Мама, как чувствовала, что я приеду, с утра напекла пирогов, а отца, к моему и его изумлению, никуда не дернули и не вызвали, и он тоже был дома.

Конечно же, по субботнему времени родители уже напарились в бане, поужинали, но если сын приехал, то кто мешает второй раз стол собрать? Тем более, что пироги еще почти свежие, а поджарить картошечки, выставить соленых огурчиков да сала нарезать – минутное дело. И заветная бутылочка у отца в заначке всегда имеется, да и сынок не с пустыми руками прибыл.

Пока мама возилась с картошкой, я успел сполоснуться, благо, что теплая вода оставалась.

Разумеется, не обошлось без домашнего медосмотра. Мама осматривала мою руку, ощупывала и спрашивала – больно или не больно?

— Лешка, как приезжаешь, словно с войны приходишь, — сказала мама, смахивая слезу.

Уселись за стол. Я, разумеется, с большим удовольствием ел и картошку, и все прочее, а родители так, символически. Выпили по рюмашке, а потом я решил сообщить, что встретил девушку, на которой хочу жениться.

Ага, решил жениться на женщине, на которой уже женат сорок лет. Или чуть больше? В 2019 году, из которого меня сюда занесло, сорок один год минул со дня нашей свадьбы.

Но сейчас еще только 1978 год, и я до сих пор не женат.

— И что за девушку? — принялась допрашивать мама. — Не из ваших, не из милицейских?

У мамы отчего-то имелась предвзятость по отношению к женщинам-милиционерам. Говорила, мол, чужими делами занимаются, на себя времени нет, а нужно своей семьей жить, мужа обихаживать и за детьми смотреть.

Ох, кто бы говорил! Сколько себя помню, мама постоянно была на работе или ее вызывали к больному. В наших местах, где доктора только в городе, и медсестра за Парацельса сойдет. Да и теперь, став дежурной медсестрой в инфекционной больнице, дома тоже бывала нечасто.

— Нет, не из наших, — успокоил я матушку. — Студентка, будущая учительница русского и литературы. Родители учителя, живут в Кадуе.

То, что моя девушка – будущий учитель, родителей успокоило. А уж то, что и ее родители учителя – вдвойне.

— Почему ты о ней не писал?

К вопросу – что за девушка, я был готов. Даже фотографию Нины с собой взял, чтобы показать родителям. Разумеется, будущая невестка им понравилась. А как не понравится, если сын ее любит?

А почему не писал? Так чего писать, если я точно знал, что это моя будущая жена? Правда, иной раз вылетает из головы, что родители-то про наше знакомство не знают. Но поздно об этом вспомнил. Буквально сегодня, когда портфель укладывал.

Поэтому вслух сказал:

— Решил, что лучше сам все скажу. А потом, как-нибудь, в гости ее привезу.

— Как это – как-нибудь? — всполошилась мать. — Мне же надо точно знать, когда ты ее привезешь. И с дежурством согласовать, да и в доме порядок навести. Приедет девушка городская, а вдруг ей у нас не понравится?

— Ей понравится, — улыбнулся я. — И в доме у нас понравится, и вы понравитесь.

В общем и целом, родители рады, что Лешка наконец-то решил взяться за ум, и девушку себе нашел, дело к свадьбе идет. Все-таки, двадцать три года парню, а до сих пор не женат. Вот, они-то сами к этому возрасту уже женатые были – отец, аж целый год, а матушка - два.

Водку мы с отцом так сегодня и не допили, да и спать пора. А завтра можно дрыхнуть часиков до девяти, потом посмотреть «Будильник». А ведь интересная передача была. Почему в будущем такой нет? Я бы смотрел.

Мама, принимаясь стелить мне постель, сказала:

— Ночевать в Вологде будешь у Лиды. Нечего тебе в чужом городе по общежитиям да гостиницам шляться. Тем более, раньше ты свободным человеком был, а теперь жених. Нарвешься на какую-нибудь ушлую деваху, охомутают, что ты потом Ниночке скажешь? А мне девчонка понравилась, за такую обеими руками надо держаться.

Как интересно. С чего бы это Вологда мамуле чужой стала? Или она подзабыла малость, что сама там училась четыре года? А Лида — ее двоюродная сестра, с которой у мамы прекрасные отношения. В прошлую сессию я отчего-то постеснялся тревожить вологодских родственников, жил, как и все прочие слушатели, в общежитии техучилища №1, в котором готовили контролеров ОТК и еще кого-то. Девчонок в общаге много, но ни одна из них нашего брата хомутать не пыталась. Слушатели, в основном, подобрались по возрасту ближе к тридцати, а то и за тридцать, по их меркам – старички. Я-то, в прошлый раз, возможно и не возражал бы, чтобы меня немного «захомутали», но не срослось.

Общага, в общем-то, неплохая, но располагалась далеко – в поселке Лукьяново, который совсем недавно вошел в черту города Вологда. От Лукьянова до центра ехать около часа. Вроде, не так и долго, но секрет в том, что по пути следования автобус должен миновать два железнодорожных переезда, а по закону подлости, один из них обязательно будет закрыт в ожидании поезда. И ждать-то приходится всего лишь минут пять или десять, но по ощущениям покажется - целый час.

А тетя Лида с мужем живет в двухэтажном деревянном доме на НабережнойVI армии, прямо на берегу реки Вологда. Напрямую, если по льду, до областного УВД, где будет проходить наша учёба, пешком минут пятнадцать. Так что есть резон остановиться у родственников. Вот только…

— Только, как я к ним ввалюсь? — поинтересовался я. — Здрасьте, разрешите на постой встать?

— А чего тут такого? — удивилась мама. — Придешь и скажешь – здравствуйте, тетя Лида и дядя Павлик. Можно у вас на несколько ночей остановиться? Они же, когда к нам в деревню едут, ни писем не шлют, ни телеграмм.

Все забываю, что эпоха еще не та. Это в моём будущем перед приездом потенциальные гости за месяц списываются в каком-нибудь «вконтакте», потом ближе к делу ещё созваниваются десять раз. А без предупреждения прикатить — это уж совсем моветон, чтобы не сказать хуже.

— Ну, хочешь, я им завтра позвоню? — предложила мама. — У меня дежурство как раз, и Лидка на работе будет.

— Позвони, — обрадовался я. — Я к вечеру освобожусь, как раз и нормально.

Гостевание у тети Лиды имело и свои плюсы, и свои минусы. Из минусов — навязывание своего присутствия родственникам, о которых я уже и забыл. Конечно же, и тетя Лида, и ее муж, рады родственнику, но мне все равно неудобно. Из плюсов — мне теперь необязательно участвовать в посиделках, которые в нашем мужском коллективе слушателей происходят ежевечерне. Повод-то всегда есть. Кто-то сдал экзамен по истории КПСС на четыре, кто-то оный экзамен сдал на три. А нет повода – так просто так, за знакомство. В той, прежней жизни, точно помню, что я участвовал во всех «веселушках», а нынче у меня на это нет никакого желания. Тем более, что если раньше я сам курил, то теперь табачный дым плохо переношу. А у милиционеров «под газом», да ещё редко собирающихся вместе, нет забавы увлекательней, как местные байки потравить под хорошую цигарку?

Кроме первого учебного дня, ознакомительного и установочного, занятия заканчиваются обычно часа к трём. Это я ещё по прошлой жизни усвоил. Тетя Лида приходила с работы в семь, дядя Павлик чуть позже. Куда мне девать еще три – четыре часа? Сидеть в чужой квартире и смотреть телик? Так по нему ничего интересного не показывают, разве что повезёт нарваться на «Этот фантастический мир». Помню, замечательная была передача, долго шла. Увы, но не разу «поймать» не удалось, и в программах ее нет. Наверное, пока не снимают[1].

Тогда может быть устроить прогулки по столице? (Тьфу, типун мне на язык – столица у нас одна, и даже Ленинград второй или северной столицей пока не называют. Время не пришло). Вот только, зимой гулять, да ещё под вечер как-то не особо радует. Морозец – еще ладно, но улицы чистят плохо. Пожалуй, в Череповце это дело получше налажено.

Однако, если не привередничать, то неспешно бродить по Вологде интересно и познавательно. Посмотришь на старинные здания, на церкви, которых в нашем Череповце почти не осталось. В областной столице их тоже поносили,но кое-что уцелело. Вологда, как-никак, и до революции был губернским центром и, в отличие от нашего уездного городка, населения здесь было побольше, значит, и церквей требовалось изрядно.

Еще интересно – что здесь не так в сравнении с моим прошлобудущим? На площади Революции памятника Василию Белову еще нет, но пока и рано. Белов еще не считается классиком русской литературы. А вот «зуб Дрыгина» уже стоит, а в мой прошлый приезд на сессию его не было[2].

Подумалось – чего мне не хватает на Кремлевской площади? Кремль стоит, София на месте, колокольня тоже. Даже храм Александра Невского никуда не делся. А, вспомнил! Нет памятника Константину Батюшкову с лошадью. В Вологде этот памятник именуют «Памятник лошади Батюшкова»[3].

Так что один я ещё, может быть, и погуляю среди историко-архитектурных ценностей, а вот с Ниной уж лучше мы приедем сюда летом. Побродим, полюбуемся, а вечером отправимся к моим родителям.

А в Вологодской картинной галерее я бывал нечасто. Как же не сходить и не посмотреть на свои любимые картины? Например – на «Незабудки» Джанны Тутуджан? Картина, где на фоне бревенчатых стен русской избы изображены трое: старуха, молодая женщина и девочка-подросток.

Да, а куда девался «Новый день» Яна Крыжевского? Та самая, которую называют символом пасхального соцреализма? Как нам рассказывала экскурсовод – на картине изображена девушка-строитель, сидящая на бетонном блоке на фоне стройки. Вроде, соответствует духу социалистического реализма — строитель светлого будущего. Но если присмотреться, то разглядишь, что в руках у девушки веточки вербы – символ Пасхи. А бетонные блоки похожи на распятия или кресты.

В той далёкой будущей жизни мы с Ниной специально ездили в Вологду, чтобы побывать в новом здании картинной галереи. Точно помню, что картина была.

Межсессионка, между тем, шла своим чередом. Главный наш предмет, разумеется, история КПСС. В прошлый наш приезд был зачет — поставили всем «автоматом», а тут уже полагается экзамен. И что, я не расскажу про II съезд РСДРП, о программе максимум и программе-минимум? О расколе партии на большевиков и меньшевиков? Фи… А вот второй вопрос посложнее, потому что нужно говорить о программе коллективизации. Здесь, дай бог, чтобы не занесло куда-нибудь не туда. За последующие-то годы много поизменилось в оценке этого явления, и много чубов повыдрано с корнем в пылу полемики. Не ляпнуть бы чего-нибудь из ныне пока не известного.

Пока готовился, успел даже написать шпаргалку для нашей Веры Петровны – капитанши из Сямжи. Ей, бедной, попался вопрос о Первой русской революции и о роли партии в начале Великой Отечественной войны. Вопросы-то простые! Но она смотрит на меня умоляющим взглядом, как не помочь?

Тем более, что я тут считаюсь умным. Я скромно не возражаю.

Вера Петровна (жалко, что она не Вера Павловна), служит инспектором разрешительной системы в маленьком райотделе в Сямже. Не знаю, сколько ей лет, но у нее дочка на втором курсе Вологодского педа. И сама капитанша во время сессии живет в общежитии у дочери на Горвалу. Как я полагаю, годиков ей за сорок с хвостом. Стаж, скорее всего, она выслужит раньше, чем закончит учёбу. Не знаю – на кой ей высшее юридическое образование, но коли учится, значит надо. Может собирается после выхода на пенсию податься в адвокаты или юрисконсульты?

Быстренько написал ей и о тяжкой доле русских рабочих – 14-ти часовой рабочий день, без выходных, нищенская зарплата. И о том, что 9 января 1905 года они вышли на мирную демонстрацию, которая была расстреляна. Значит – была расстреляна вера в царя, и вся Россия покрылась баррикадами. И о роли партии в начале войны все очень просто. После вероломного нападения Германии, наша партия сплотила, организовала советский народ на борьбу. В принципе, все так оно и было, но для широкого освещения проблемы времени нет, а для ответа ей хватит.

Наш Николай Агафонович Савинков внимательно слушает товарища майора в зелёной форме. Тот из «бронешланговых войск» - так один наш остряк называет пожарных. Вот уж этим-то юридические науки точно ни к чему. И тем не менее таких у нас в группе несколько.Майор уверенно читает с листа добросовестно списанный текст. Николай Агафонович согласно кивает. Ещё бы! Он целых три раза покидал наш класс якобы покурить, чтобы уж все-все успели подготовиться, как следует. Он и так видит нашу братию насквозь и понимает, кто чего стоит. Майор не отрывается от бумажки, голос дрожит то ли от волнения, то ли «с бодуна». Мощный выхлоп долетает даже до меня. Николай Агафонович молча берёт зачётку, что-то там рисует. По просветлённому лицу пожарного понимаю – «уд»! «Госоценка». Ура!

Дальше – моя очередь. Бодренько начал о съезде, но меня прервали и предложили перейти ко второму вопросу. Ладно. Я успел только изложить, что в области сельского хозяйства наша коммунистическая партия приняла решительный курс на создание крупных земледельческих хозяйств, что было изложено на 15 съезде ВКП (б) …

— Достаточно. Пять.

Что, и это все? А я-то готовился. А в прошлой жизни у меня по истории КПСС была «четверка». Расту.

Вышел в коридор и решил подождать результатов сямженской коллеги. Надеюсь, тройку-то ей поставят?

Вскоре из кабинета выскочила донельзя счастливая капитанша.

— Лё-а-ша, а у меня че-ты-ре, — сообщила Вера Петровна своим характерным говорком, растягивая слова. — Бы-а-ла бы я помоложе – так бы тебе и дала…

Хм… Помоложе. Не сказал бы, что она выглядит слишком старой. А в башке у меня еще остался прежний Алексей Воронцов, которому шестьдесят пять. Что такое для шестидесяти с хвостиком сорок лет? Юница. Но меня не проведёшь. Понимаю, что во-первых, Вера Петровна попросту шутит. Знаю, что у нее муж есть, которого она любит. А во-вторых, у меня есть невеста. И я изобразил руками нечто витиеватое, могущее означать всё, что угодно.

— Ле-а- ша, а хо-о-чешь со мной в театр сходить? — поинтересовалась Вера Петровна.

А вот на это я согласный полностью.

— Хочу. — ответил без промедления. Помню, что в Вологде театр очень хороший и актеры классные. — Сколько с меня за билет?

— Ни-сколько. До-о-чке два билета дали бесплатно, но она говорит, что уже ходила, а второй раз уже не пойдет. Грустный спектакль. На-а-звание та-кое – «Живи и помни».

Название мне ни о чем не говорит, но отчего не сходить? Я бы и деньги заплатил, но, если бесплатно – вообще прекрасно.

Лучше бы я не ходил. Это оказалась инсценировка по повести Валентина Распутина «Последний срок».

Распутина я читал. И «Прощание с Матерой», и «Уроки французского», и «Живи и помни». Вещи, я бы сказал, не развлекательные. Но тут вообще очень тяжелая тема.

«Последний срок» — это срок для умирающей старухи Анны, которая ждет своих детей, чтобы попрощаться с ними. Почти все дети, за исключением младшей, самой любимой дочери Татьяны, приезжают. Старуха совсем плоха. Кажется, что она уже умерла – ей даже подносят зеркальце, чтобы проверить дыхание.

Актриса, которая играет Анну настолько убедительна, что кажется, что она вот-вот и на самом деле умрет на сцене[4].

И никто не знает, как себя вести с умирающей. Дочки плачут, сыновья пьют, заранее прощаясь с матерью.

Неожиданно, старой женщине становится лучше. Она встает и, даже начинает есть. И снова никто не знает, как себя вести. То ли радоваться выздоровлению матери, то ли огорчаться – мол, зря она их собрала.

Вера Петровна, сидевшая рядом, время от времени принималась рыдать. Потом говорила:

— Ле-а-ша, не могу больше. Пойду.

Но все-таки осталась на месте. Правда, пришлось пожертвовать ей носовой платок — свой собственный у капитанши промок насквозь. А мой - сравнительно чистый и почти свежий.

Но рыдала не только моя коллега. Наверное, половина женщин, что не сбежали в середине спектакля, и четверть мужчин.

Да и я примерял действие на себя. И на того Алексея Воронцова, которому далеко за шестьдесят (или уже под семьдесят?), и на этого, которому двадцать три.

Спектакль закончился. Я получил в гардеробе наши пальто, помог коллеге одеться, а когда мы вышли, то предложил:

— Вера, давай в рюмочную зайдем. Чисто в медицинских целях.

— Давай, — согласилась капитанша, приняв как должное обращение по имени и то, что женщинам в рюмочные ходить неприлично. Заведение не того калибра, прямо сказать. Зато деловито поинтересовалась:

— А мы успеем?

Я посмотрел на часы. Времени у нас двадцать два часа тридцать минут. Ближайшая рюмочная в «Золотом якоре»[5] закрывается в двадцать три ноль-ноль. Быстрым шагом – десять минут. Успеем!

Мы успели. Как там у Высоцкого? «В гости к богу не бывает опозданий». Мы спешили, конечно, не к богу, но если бы опоздали, было бы обидно. И только после двух раз по пятьдесят нас отпустило. Вера пила по-милицейски – не жеманясь, со знанием дела. А потом нас вежливо попросили. От провожаний Вера решительно отказалась, и её силуэт быстро растворился в ночной почти чёрной синеве.

С философией всё оказалось полегче. Наш преподаватель, похоже, и сам понимал наше отношение к его предмету и невозможного от нас не ожидал. Сдача зачётов была мирно осуществлена в гостинице «Вологда», где проживали наши педагоги, потому как в этот день так было удобней. Мы похвалили старосту (кстати, он тоже из "огнетушителей") за хорошую предварительную работу и в двенадцать часов уже были свободны.

Всё! Финита ля комедия. Так, кажется, выражались древнеримские актеры? Хотя, может, я что-то и путаю. Мы душевно попрощались с нашими учителями. Хорошие они, в сущности, мужики. Мы офицеры, они офицеры, только постарше, и то не всегда, если вспомнить Веру. Понимают, что мы настоящее дело делаем, а не казённые харчи на дневном факультете проедаем. Понимают, что диплом не получит только тот, кто очень сильно захочет его не получить. И что главная их задача – научить нас не всё знать, а уметь добывать нужные знания, а уж как их применять на практике, мы сами разберёмся.

Как сложится дальнейшая служба нашего философа, мне было неизвестно, а вот Николай Агафонович доживёт до тех времён, когда Советский Союз рухнет и похоронит под своими обломками его докторскую диссертацию, что-то там про новую историческую общность людей – советский народ.

[1] Правильно. Серия телепередач «Этот фантастический мир» начнут показывать со следующего, 1979 года.

[2] На самом-то деле это памятник героям гражданской войны. Но так как он по форме он напоминает зуб, то вологжане его прозвали «зубом Дрыгина» в честь тогдашнего секретаря обкома партии. Поставлен осенью 1977 года.

[3] Если бы Алексей Воронцов попал в свое прошлое не из 2019 года, а из 2025-го, он обратил бы внимание, что не хватает еще одного памятника, увековечившего Ивана Грозного.

[4] Еще бы не убедительно! В роли Анны была Марина Владимировна Щуко́ (1915 – 1979 гг.), народная артистка РСФСР, одна из самых лучших артисток провинциальной сцены.

[5] «Золотой якорь» - старейшая гостиница в Вологде с рестораном на первом этаже. Правда, в советское время гостиница официально называлась «Северная», но в народе ее продолжали именовать по старинке. Кроме ресторана имелась и рюмочная. Теперь возвращено старое название, но рюмочной уже давно нет.

Глава 5 Визит странной дамы ​

- А-а-тставить!

Жека быстренько отдёрнул руку от приклеенной к стеклу снежинки и уставился на меня с самым невинным видом, дескать, а я чё? – А я ничё!

Снежинка на стекле смотрелась брутально и больше походила на замысловатую пентаграмму или звезду Давида, чем на творение доброго Дедушки Мороза. А ещё она была чёрная, вырезанная из старой копирки нетвёрдыми руками того самого Жеки, только уже достаточно давно, ещё до Нового года. Тогда Жека переживал какую-то неприятность, которой ни за что не хотел делиться с другом, зато попытался загасить жидким успокоительным, что с ним случалось крайне редко. Вот в этом мрачном затмении он и создал свой уродливый шедевр и пришлёпнул к стеклу, а снежинка возьми, да и приклейся почему-то к нему намертво. С тех пор Жека при каждом посещении моего кабинета пытался её отколупнуть, а я из вредности не позволял ему этого сделать. Пусть помнит, что пить – вредно.

А снежинка прижилась и выглядела очень эффектно, особенно при свете дня. Ещё бы адамову голову к ней рядом приспособить, и был бы классный натюрморт. Но Жека в растерзанном состоянии больше не пребывал, а самому мне этим заняться было лениво.

- Так в-о-о-т, - как ни в чём не бывало протянул мой друг, усаживаясь в продавленное кресло. – После оперативки поймал меня дежурный и давай канючить: выручай, друг! Дежурный сыщик на выезде, а эта мадама (и кивком головы показывает на тётку у входных дверей) говорит – дело срочное и деликатное, не могу же я вот здесь его вам рассказывать. И ручками так брезгливо разводит – тут же люди. А мне, понимаешь, никуда не отойти. Ну войди в положение.

Жека поудобней развалился в кресле:

- Присмотрелся я, и вправду – целая мадама, лет эдак сорока - спинка ровная, головку держит приподнятой, а взгляд такой, что сразу хочется встать перед ней, руки по швам, и начать что-нибудь наизусть рассказывать. В-о-о-т, а Красюк всё ноет: поговори с ней, понять хоть, что у неё за дело такое. А как дежурный сыщик вернётся, я его сразу – к тебе. Зато, говорит, я тебе пистолет после стрельб почищу. Ага, держи карман шире — это всё равно как после дождичка в четверг. Зима на дворе, когда ещё стрельбы будут. Но ты же Красюка знаешь, ему бы только прошлогодним снегом торговать.

Красюка я знал. Тот мог бы и сам спокойно выяснить у «мадамы», о чём речь идёт. Так ведь нет, потрохами почуял что-то неладное и решил отползти, прокладку между собой и заявительницей на всякий случай сделать в лице Митрофанова. Если что не так пойдёт, так я, мол, и не при делах.

С Женькой мы были в кабинете вдвоём. Конец рабочего дня – можно и поболтать немного. И разговор наш был из разряда «ни о чём». Не было бы его – и ничего не случилось бы, ни плохого, ни хорошего, так, обычный трёп.

Это я так думал в тот момент и не знал, что ошибаюсь.

А Женька, между тем, продолжал:

- Ладно, уломал меня Красюк. Подхожу к даме, представляюсь: так и так, старший инспектор розыска Митрофанов. Слово «уголовный», сам знаешь, часто ведь опускаем в разговоре. А она словно встрепенулась - розыска? Вот вы-то мне как раз и нужны. Куда мне пройти? И чуть ли не копытом бьёт. Пока шли до кабинета, я всё гадал, кто она? Небось, начальница или училка какая-нибудь, а то и завучиха – вся такая … непререкаемая, что ли. Одно сплошное достоинство.

Я слушал Женькин трёп и вспоминал своё далёкое будущее. Это надо же будет нам так оскотиниться, что на втором десятке следующего века ассоциировать понятие «достоинство» с профессией учителя может прийти в голову в самую что ни на есть распоследнюю очередь. Школы будут называться по-тарабарски - МБОУ, не к ночи будь сказано, а от учителей потребуется не разумное, доброе, вечное сеять, а оказывать образовательные услуги. Слова-то какие противные – у-слуги, услужить. Так и представляется половой в трактире – спина крючком, полотенце через руку и взгляд вопрошающий - чего изволите? Фу, гадко! Где уж тут сеять всё вышеуказанное?

И подумалось мне: может хватит уже притворяться тем, кем я не являюсь, и заняться делом по прямому своему назначению? Все приличные попаданцы (доводилось читать в будущем), едва вылупившись в своём новом обличии, тут же начинают напропалую творить добро, пользуясь своим послезнанием, учить уму – разуму генсеков и крошить в капусту всяких там плохих людей. А я что? – Плыву по течению – и всего-то. Жениться вот собираюсь. А где же моя великая миссия?

Может пора уже и покуситься на кого-нибудь? На Горбачёва, например. Глядишь, Советский Союз сохраню, армию, опять же. И Германии две останется. А благодарные немцы поставят в Восточном Берлине памятник Маркусу Вольфу[1] вместо того, чтобы сажать его в тюрьму. И профессия учителя будет по-прежнему в чести.

- Алё, гараж!

Я поднял глаза – Жека стоял напротив и щёлкал пальцами перед моим носом, как кастаньетами.

- Ты где, парень?

Да, что-то я замечтался. Захотелось простых решений сложных проблем. Тут, пожалуй, одним Горбачёвым дело и не поправить. Да и кто сказал, что всё будет повторяться точь-в-точь? Слишком уж много нюансов, с которыми я в первой жизни не сталкивался. Чего далеко ходить – то же знакомство с Ниной. Никакого Утягина в первой моей ипостаси мне бить не доводилось. Вот изведу я, допустим, Горбачёва, а в итоге окажется ещё хуже. Нет, путь эсеров – бомбистов не для меня.

- Да так, задумался. Про Горбачёва.

Зачем я это сказал?

— Это про какого такого Горбачёва? – заинтересовался Жека. – Из вневедомственной, что ли? Так чего про него задумываться? Водила хороший, а так что ещё? Вот на прошлой неделе помог мне одного кренделя задержать. Спасибо ему, конечно. Дело было так…

Нет, надо его возвращать на прежний сюжет.

- Ты лучше про училку свою историю закончи. А то как-то…

Я изобразил руками нечто, призванное продемонстрировать то, на что не хватило слов.

- Ах, да. - спохватился Жека. – Так во-от. Зашли в кабинет, я соседа выгнал. Предлагаю ей стул. Садится. И представляешь – сразу как будто из неё скелет вытащили и воздух стравили. Сидит передо мной не пойми что, мешок в пальто какой-то. Куда вся спесь подевалась?

Я ей, конечно, предлагаю (это Жека свой рассказ продолжает) – успокойтесь, гражданочка, и по порядку, с самого начала… А она мне сразу, без подготовки – вы можете человека найти, только инкогнито? У меня глаза на лоб.

– Это как?

- Ну, чтобы про меня никто не знал и без официального заявления.

- А вы-то кто тогда?

- Знакомая.

Ага, думаю я, какие бессовестные дамочки пошли. Раз уж «инкогнито», так к бабке не ходи – сбежавшего ухажёра найти хочет. Хотел её сразу вытурить, да жалко стало – уж такая вся несчастная. Ещё хлопнется тут в отключку от огорчения, что не помогли.

Жека сделал паузу, проверил, слушаю я его или опять про какого-нибудь Горбачёва задумался. Убедился, что слушаю, и продолжил. И вот что с его слов получилось.

Дамочка эта с гражданином (да-да, так и сказала - с гражданином) Комаровым знакома, не подумайте чего плохого, по общественным делам – вместе занимаются в фотокружке – «Фотоизо» называется. Зовут его Сергей Сергеевич, работает где-то на заводе, вроде бы инженер. И вот этот гражданин уже второй раз не приходит на занятия. И на работе его нет – она и туда звонила. Подробностей выяснить не могла. Там стали интересоваться, кто его спрашивает, и ей пришлось положить трубку. Дело в том, видите ли, что Сергей Сергеевич – человек семейный, и она не считает возможным его компрометировать. А ищет потому, что гражданин Комаров взял у неё фотоаппарат с плёнкой, чтобы проявить её и не вернул. Это совершенно на него не похоже, поскольку он человек обязательный. Значит с ним что-то случилось. Вот она и хочет, чтобы милиция разобралась.

Жека убедился, что я переварил сказанное и задал сакраментальный вопрос:

- Лёха, ты бы поверил в эту галиматью?

- Не-е, - протянул я.

— Вот и я не поверил, – согласился со мной Жека. – Как же, с «гражданином» она фотоделом занимается. Какая идиллия! Понятно, чем они там при красном фонаре занимаются.

Дружок мой остановился, удивлённый собственными словами, потом хохотнул:

- Как это у меня ловко про красный фонарь-то получилось, а? Да, так вот. Дамочка эта себя так и не назвала, только одно твердит: я чувствую – с ним что-то случилось, надо его найти. Я ей, конечно, с три короба наговорил, что и ориентировки дадим, и морги с больницами проверим, а чтобы официально в розыск объявить, вы родственникам скажите - пусть сами приходят. А то может он дома с гриппом валяется, а вы тут шумиху подняли.

Я Женькины действия одобрил. Не любим мы заявления о без вести пропавших, БВП, если коротко. На четыре пятых это пустые хлопоты. Возни много, а толку – чуть. Ноги бывает до задницы стопчешь в поисках, горы бумаги на запросы изведёшь, а потом оказывается, что разыскиваемый и не пропадал никуда. Уехал по какой-то надобности, да близким сообщить об этом забыл.В результате обе стороны недовольны друг другом: мы за то, что нас отвлекают от реальной работы, которой и так хоть отбавляй, заявители – за то, что мы плохо, по их мнению, ищем.

А Жека продолжил:

- Ты бы видел, как она на меня зыркнула, когда я про родственников-то сказал. На том и распрощались. Смотрю ей вслед в коридоре – опять шествует, как будто гвоздь во весь позвоночник. Интересная особа. Я - в дежурку, говорю Красюку – всё, стряхнул я её, и отметок делать никаких не надо. Было – и нету! Так представляешь, этот гад вместо того, чтобы спасибо сказать, и заявляет: а я уже в рабочую тетрадь запись внёс, так что с тебя как минимум рапорт о проделанной работе. С такими дежурными и прокуратуры не надо – сами на себя неприятностей нагребём. Ну я ему и оторвался – такую рапортину накатал! И даже версию изложил, что заявительница, личность которой установить не представилось возможным, совершила убийство гражданина Комарова из-за украденного фотоаппарата и теперь предпринимает шаги по отведению подозрений от собственной персоны. Дурь полнейшая, конечно, но посмотрим, как Красюк теперь будет завтра дежурство сдавать с этим рапортом.

Жека довольно рассмеялся, и я решил к этому процессу присоединиться.

- А ты не добавил ещё одну версию - что его грохнула жена, узнавшая про шашни своего супруга?

- Да хотел было, - согласился Жека. – Только ведь по рапорту всё равно не Красюку придётся работать. Получит своё утром за то, что ничего по этому факту не сделано, а потом ведь его кому-то из наших отпишут. Зачем ребят бесполезной работой обременять?

Вообще-то, чтобы сыщик выявлял новые нераскрытые преступления – это полный нонсенс (не знаю, бывают ли нонсенсы неполные), абсурд, оксюморон. Бессмыслица, то есть. Так не бывает. В противном случае он не сыщик. Вся сущность этой профессии заключается в «убийстве глухарей» - уничтожении нераскрытых преступлений. В первую очередь путём их раскрытия. Бывают и другие методы, но сейчас не об этом. Написав свой рапорт, Жека, конечно, пошёл против течения, но я его понимаю – надо было сделать бяку этому непутёвому дежурному. Путёвый-то дежурный сначала любую информацию запишет на бумажку, а потом ещё семь раз подумает, нужно ли переносить её в книгу для обязательного учёта. И никакой начальственный гнев не отвратит его от этой практики.

Мы ещё немного поболтали, сошлись на том, что цена рассказанного Женькой события – это наплевать и забыть, и разошлись по домам. А утро следующего дня принесло первый сюрприз.

На «селекторе» у начальника райотдела всё прошло своим чередом: «разбор полётов» за истекшие сутки, раздача «пистонов» по поводу допущенных промахов, ценные указания на предстоящий день. Красюк, видимо, своё получил ещё до начала «селектора» и теперь тихонько обтекал и мысленно молился, чтобы его больше не зацепили. Мы с Жекой злорадно переглянулись – вон как мучается, болезный!

Сюрприз поджидал меня на продолжении оперативки у начальника розыска. При раздаче материалов Николай Иванович поднял голову от бумаг.

- Воронцов, тебе тут тоже есть кое-что.

Мне? На моей зоне за сутки ничего плохого не зарегистрировано, это я точно знал. А Иванов продолжил:

— Вот тут потеряшка, какой-то Комаров. Будь так любезен, заполучи и распишись.

Вот это да! Я посмотрел на Женьку – тот в недоумении развёл руками, дескать нихт ферштейн, камарад!

Я взял бумагу – на ней стояла косая резолюция Большакова – Воронцову А.Н. И ничего больше. Да уж, не рой другому яму, как говорится. Красюк получил своё и уже, наверное, отправился домой дрыхнуть. А бегать придётся мне, ибо теперь эта бумажка украшена синим штампом с указанием регистрационного номера и так просто выбросить её в урну уже не получится. Только вот я не розыскник (не инспектор по розыску БВП то есть). Территория? - Да тут ни одного адреса нет, может и не моя. Тогда встаёт законный вопрос: с каких рыжиков эта сомнительная честь топтать ноги оказана именно мне? Пойду разбираться к БАМу.

Оспаривание резолюций начальника считается у нас занятием небезопасным и редко приводит к изменению первоначального начальственного решения. Чаще искателю справедливости грозит нарваться на дополнительную порцию неудовольствия и убраться восвояси, несолоно хлебавши. Но я пошёл.

Алексей Максимович ещё был на месте. Он и слушать меня не стал. Я ещё только открыл рот, как он сказал:

- А-а, ты, небось, по этому рапорту? Так вот что я тебе скажу: подключить именно тебя к этому случаю просили «соседи». А у них свои резоны, сам понимаешь. Так что ступай, работай. Они на тебя сами выйдут, скорей всего. Если потребуется розыскное дело заводить, так розыскники и заведут. Ты их только с рапортом ознакомь, чтобы были в курсе. А сам выполни обычную работу: проверки по месту жительства, работы, связи, где последний раз видели. Да что я тут тебе рассказываю, сам всё знаешь. И давай-давай, дуй.

И я дунул. Вот интересно: ни с каким другим милицейским специалистом начальник так разговаривать не будет. А с сыщиками – считает возможным. И чего в этом больше – свойского доверия или пренебрежения? Мне кажется – первого, доверия то есть. Только вот рапорт Жеки Большаков, похоже, толком не читал. Нету в нём адреса Комарова, вот и проверяй по месту жительства. А где оно, это место? Вдруг в Заречье, так ещё намотаешься туда-сюда. Да и Комаровых в городе не один десяток наберется. Не Ивановых, конечно, но всё-таки. Ну, Жека, погоди…

А Жека не стал «годить», он ждал меня у приёмной.

- Ты, это, извини, друг. Я же и думать не мог, что так получится. Это всё Красюк, сволочь. Из-за него…

Ну не могу я на своего другана долго сердиться, даже в такой ситуации.

- Да забей, Жека, бывает.

Велик и могуч русский язык. Кто это сказал, не помню. Максим Горький, что ли?[2] Забить можно кол в землю, «козла» за столом в домино, а можно и не в домино, и не за столом, и не козла. Мне кажется, что «забей» в смысле «не бери в голову» притащил из будущего именно я. По крайней мере мои собеседники сначала удивлялись неизвестному для них ранее смыслу, а потом с удовольствием начали применять его, где надо и где не надо. Жеке оно тоже нравилось, и он с радостью «забил».

- Не сердишься, да? Давай я тебе помогу с этим материалом, если что. Я в рапорте-то кое-что упустил. Специально. Найдём мы твоего Комарова, быстро найдём.

На слове «твоего» Жека слегка запнулся. И правильно сделал, иначе я бы обиделся. А так ничего, вижу – понимает парень, что глупость брякнул, что никакой этот Комаров не мой, а скорее уж его, Женьки.

- Ладно, чего уж там, проехали. – успокоил я друга. – Да, вот ещё. Комитетчики этим событием интересуются, уж не знаю, с какого перепуга, но мне сам Большаков об этом сказал. Они и настояли, чтобы материал был мне отписан. А вот почему так, это для меня загадка больше, чем сам Комаров.

- Что-то не срастается, - задумчиво проговорил Жека, - эта дама приходила ко мне всего лишь вчера. Знаем об этом ты, да я, да Красюк. Что-то быстро соседи про это пронюхали. Или им кто-то…

И Жека тихонько постучал костяшками пальцев по стене. Я не стал с ним спорить. Мы в вездесущности великого Комитета и не сомневались. Примером тому – да вот хотя бы неумирающий анекдот про товарища майора, который сидит в розетке. Сколько живу, столько его слышу время от времени. А вот с названием «соседи» всё у комитетчиков не так однозначно, и тому можно найти разные объяснения. Вот два из них. Первое – пафосное: одно большое дело делаем, товарищи! Прямо бок о бок, по-соседски. Второе – житейское: в нашем Череповце отдел КГБ обитает в пристройке к зданию УВД на улице Бульварной – соседи в буквальном смысле[3].

- Ерунда какая-то получается. – продолжил свои рассуждения Жека. – Но в любом случае - я твой должник. Так что поработаем.

- А как же! – кровожадно заверил я друга.

[1] Маркус Вольф – начальник Главного управления разведки Министерства госбезопасности ГДР в 1958—1986 годах.

[2] Воронцов ошибается. Слова принадлежат И.С. Тургеневу

[3] Есть ещё одно объяснение. Соседями чекистов стали именовать дипломаты, потому что здание Наркомата иностранных дел на Кузнецком Мосту находилось рядом с ведомством ГБ на Лубянке.

Глава 6. «Соседи»

Представитель «соседей» не заставил себя долго ждать. Он прибыл румяный с лёгкого морозца и посчитал необходимым представиться:

- Василий Алексеевич.

Пантелеева я немного знал, хотя в непосредственном контакте работать не приходилось, поэтому ответил симметрично:

- Алексей. Очень приятно.

И пожал протянутую достаточно, я бы сказал, пухлую ладонь.

После осуществления таким образом идентификации друг друга мы по-джентльменски перекинулись несколькими фразами о погоде, солидарно признав, что да, мороз – это хорошо, но лучше бы слегка помягче. Мой собеседник утешительно сообщил, что по данным Гидрометцентра уже сегодня предполагается потепление, и мы сочли это добрым знаком. Можно было переходить к сути дела.

- Алексей, вот тут в сводке за истекшие сутки есть сведения о пропавшем гражданине Комарове, и как сказал ваш начальник, этот материал поручен вам…

Я огорчился. Начинать разговор с неправды как-то некрасиво. Во-первых, в сводку такие пустяки из рабочей тетради не включают – нечего обстановку засорять всякой фигнёй. Во-вторых, они же сами попросили Большакова поручить рапорт Митрофанова мне. Я БАМу верю. Как там говорят великие? - Маленькая ложь рождает большое недоверие, так кажется? Ну да ладно, потерпим. Весь мой жизненный опыт давно уже привёл меня к выводу, что у всех могут быть резоны не раскрывать определённых обстоятельств, а у этих товарищей – особенно. Ну, соврал Василий Алексеевич неловко, простим ему этот маленький грех.

А мой визави продолжил:

- Мы понимаем, что оснований для заведения розыскного дела на данный момент не имеется. Вот когда таковые появятся, тогда розыскники и пусть выполняют все формальности. А мы с вами пока поработаем, как по обычному сигналу, требующему проверки…

Ага, поработаем. Это значит – поработаю я, а вы понаблюдаете из-за угла, как это обычно бывает, а потом заберёте всё полезное себе. Плавали, как говорится, знаем. Допустим, дело не в чужих секретах. Меня уже давно не посещает жжение в мозгу от жажды узнать чужие тайны. Меньше знаешь – крепче спишь. С годами эта старая истина лишь окрепла. Могу ещё одну пословицу привести. В народе она звучит так: «Много будешь знать – скоро состаришься». В оперской среде есть её другая версия: много будешь знать – не успеешь состариться. Можно ещё и книгу Екклесиаста вспомнить, но уже, пожалуй, достаточно.

Как бы там ни было, вопрос не в любопытстве, а в том, что партнёрство наше получается не очень равным, а это несколько огорчает.

Пантелеев между тем, вытащил из внутреннего кармана пиджака многократно сложенный лист бумаги и разложил его на столе. Это оказался подробный и даже красочный план города. Мне тут же захотелось убить Пантелеева. Убить с целью завладения этой немыслимой ценностью. На плане были не только улицы и дома с номерами, но и другие, более мелкие объекты. Не план, а мечта! Если бы вот прямо сейчас существовал суд присяжных, и если бы он состоял из участковых и сыщиков, я уверен – меня бы оправдали.

Никто, я надеюсь, не будет спорить, что подробный и точный план города нам просто необходим в своей работе. Но сей документ почему-то считается недопустимым для широкого распространения. И для неширокого – тоже. Во всяком случае, у нас его нет. В какие только тяжкие мы не пускаемся, чтобы завладеть чем-то хотя бы отдалённо похожим на то, что я видел сейчас.

В нашей практике происходит так: участковые просто рисуют свой участок от руки. Но весь-то город не отрисуешь! Поэтому нам приходится довольствоваться какими-то ужасными копиями с копий неизвестного происхождения, на которых уже ни черта не разобрать. Время от времени в райотделе появлялись старанием кого-то из руководителей склеенные из множества листов блёклые планы города. На стыках этих листов рисунок не совпадал, а часто и просто не различался, но это было хоть что-то. Лично у меня под стеклом на столе лежал фотоснимок фрагмента подобного плана с моей территорией. Он лежал там не для того, чтобы помогать мне в работе, а чтобы лежать, потому что так надо, и пользы никакой не приносил.

Пантелеев перехватил мой алчный взгляд и виновато развёл руками – не могу, извини, ни подарить, ни отрезать кусочек, ни позволить перевести через стекло.

- Так вот, Алексей, мы к вам не с пустыми руками. Перед приходом сюда нам удалось установить место жительства гражданина Комарова. – Он ткнул пальцем в улицу Вокзальную, то есть, теперь уже Комсомольскую. – Это ведь ваша зона обслуживания?

Территория была не моя, о чём я немедленно проинформировал товарища своей недоумевающей физиономией.

— Ну это ничего, - тут же выкрутился Пантелеев. – Тем более, раз уж мы с вами практически приступили к работе… И вы знаете, Алексей Максимович очень рекомендовал мне именно вас, как отличного сыщика с удивительным внутренним чутьём…

И Василий Алексеевич заговорщически подмигнул мне:

- Так поработаем?

Не дожидаясь моего согласия, да оно и не требовалось, Пантелеев изложил суть дела. Он доверительно, особенно нажимая на это слово, сообщил, что Комаров их интересует, но об этом – молчок (палец у губ). Сказать причину он, понятное дело, не может. И вот было бы хорошо, если бы милиция провела проверку по месту жительства. Скажем, участковый зашёл, (вы ведь можете под участкового закосить?) проверил паспортный режим, поинтересовался проживающими, кто из них где, в общем, обычные дела. Зайдите в другие квартиры на площадке, разбавьте интерес, так сказать. Но самое главное – оцените реакцию проживающих, особенно супруги.

Я проявил полное понимание ситуации, собственную лояльность к старшим товарищам по оружию и готовность выполнить всё необходимое, только… товарищ Пантелеев должен понимать, что я и до этого без дела не сидел. Бумаг на руках много, да и отвлечение на учёбу сыграло свою роль. Сроки горят по половине имеющихся материалов. Опять же оперативный план… Я не стал расшифровывать сказанное, но Василий Алексеевич согласно покивал головой – да-да, конечно, понимаю.

- Так что в порядке очереди, – завершил я свой спич.

Василий Алексеевич огорчился до крайности и хотел уже идти к начальству, чтобы меня освободили от лишней обузы, но как-то нерешительно и в конце концов остался на месте. Да и я ему сказал, что такой шаг лишь вызовет у сотрудников дополнительный интерес, а чем это там Воронцов опять занимается?

Услышав в моей речи слово «опять» Пантелеев взглянул на меня с интересом, но никакого вопроса не задал. А я велел себе внимательней следить за собственной речью. Сошлись на том, что по месту жительства я Комарова сегодня вечерком всё-таки проверю. А дальше видно будет.

Когда деловая часть закончилась, мы ещё немного поболтали на безопасные темы, что, вероятно, по мнению моего собеседника, было призвано укрепить наше неформальное дружеское взаимодействие. Потом Пантелеев как бы вскользь поинтересовался некоторыми личностями из числа прошлых сидельцев. Кого-то я знал, кого-то – нет. А моему собеседнику эти уголовники должны быть вообще «до лампочки». Но дальше я услышал такой вопрос:

- А помните, Алексей, этого японца, как его…Он ещё на вашем участке жил. - Пантелеев очень старательно изображал провал в памяти. - Якамото… Такамото… Кадзуто…Вот, как его? Крутится на языке. Да я же ваши рапорта читал.

Я даже поверил поначалу.

- Накамото Такаси! Конечно помню.

Я действительно хорошо помнил этого непутёвого японского коммуниста, который каким уж там одному ему известным образом очаровался жизнью в СССР, выучил язык, приехал в Череповец, женился и устроился на работу на металлургический завод. И вот теперь пьяница – жена бьёт его смертным боем и всячески унижает, а он, бедный, не знает, как избавиться от такой напасти, пишет заявления в милицию (кстати, каллиграфически и без ошибок), а милиция никак не может ему помочь.

Это был, пожалуй, единственный японец в нашем северо-западном промышленном городе без особых достопримечательностей (для японца, по крайней мере). Как его занесло именно сюда?

Понятно, что все иностранцы, тем более не из стран Варшавского Договора, были у нас «на карандаше». А уж у комитетчиков – тем более. Тогда почему товарищ Пантелеев так старательно изображает амнезию? Весьма странно. Давай-ка я расскажу ему чего-нибудь.

- Помню первую встречу с его женой, - начал я. – Пришёл разбираться по заявлению этого японца. Жена, Сонькой её, как сейчас помню, зовут, дома и опять подшофе. Беру с неё объяснение, понимаю, что с поддатых показания записывать не полагается, да когда ж я её ещё трезвой застану? А она такое лепит, что на бумагу переносить неловко. Да, говорит, вмазала я ему. А что он, как нерусский? Давай, предлагаю, выпьем после работы по-человечески, а потом и ещё чем-нибудь позанимаемся. А он ни в какую, точно - нерусский. Я тогда Гришку позвала, грузчика из нашего магазина. Он, стало быть, грузчик, а я уборщица. Выпили, как полагается, и в другую комнату пошли, чтобы, значит, продолжение устроить. Гришка ещё только прицеливаться начал, а этот малохольный заскакивает к нам, белый весь, аж трясётся. Банзай, кричит. А я ему – что, опоздал? Занимай очередь. Он опять – банзай! А я ему – сам банзай отседова к едрене фене! Ну и заехала ему пяткой в глаз – лёжа-то по-другому неудобно.

- Вот так и живут, – закончил я свой рассказ.

Василий Алексеевич покивал головой, жалея, очевидно, этого непутёвого японца, умудрившегося найти в чужой стране вместо светоча коммунизма местную пьянчужку.

- Где ж его глаза-то были, когда жениться надумал? – задал он вполне очевидный вопрос.

- Так Накамото говорил, что на тот момент всё нормально было. А потом, не успел оглянуться – Соня беременна. По русским обычаям надо жениться, девушку от позора спасать. Спас, а никакой беременности и не было, оказывается.

Пантелеев всё это и сам знал, наверняка, не хуже меня, но разговор поддерживал. Потом спросил:

- Как вы думаете, Алексей, мог Такаси, уйти от своей жены – мучительницы? Надоело всё – вот взял, да и перебрался куда-нибудь на другое место жительства?

Вот! Ключевой вопрос прозвучал, хоть и выглядел совершенно невинным. У наших старших братьев возможности контроля посерьёзней наших, милицейских, будут раз во сто. И если товарищ из конторы завуалированно наводит справки даже у бывшего участкового, который уже больше года не встречался с подопечным, это значит… Это значит почти наверняка, что объект пропал из их поля зрения, пропал внезапно и, скорей всего, недавно, буквально вот-вот. И сейчас идет «чёс» по всем направлениям поиска, даже таким слабеньким, как я.

А Василий Алексеевич начал собираться.

- Мне пора, – заявил он. – Ещё раз обращаю ваше внимание, Алексей, всё должно остаться между нами.

Он слегка наклонился над столом и накрыл мою руку своей мягкой лапкой – в нынешнее постное время - жест этакого доверительного доминирования. Но я-то был уже достаточно отравлен своей дальнейшей жизнью, поэтому подобных телячьих нежностей терпеть не смог и быстренько руку отдёрнул. Василий Алексеевич, сделал вид, что ничего такого и не произошло и произнёс:

- А к Комарову вы обязательно загляните сегодня же и сделайте всё как мы и договорились. Я позвоню завтра с утра. Лады?

Ага, он тоже верит Юлиану Семёнову, а может и самому Штирлицу - запоминается последняя фраза. Мы, мол, про Комарова говорили, а японец тут совсем не при чём. И уже взявшись за дверную ручку, Пантелеев вдруг спросил:

- Алексей, а что там за история была с пропавшим мальчиком?

Я сразу понял, о чём речь, но прикинулся дурачком:

- С каким мальчиком? Мальчиков много, всех не упомнишь.

- Да которого отец после освобождения из мест лишения забрал.

Получилось двусмысленно, и Пантелеев это понял.

— Это отец из мест лишения, а мальчик – из детского сада. Вы тогда ещё такую проницательность проявили, как будто мысли заявительницы читали.

- А-а-а, – «вспомнил» я.

Пантелеев, не слушая меня дальше, подался всем телом в мою сторону и доверительным шёпотом сообщил:

- Вас ещё с тех пор кое-кто «колдуном» называет.

Докатилось всё-таки, с огорчением подумал я, а вслух сказал:

- Да это я пошутил так неудачно над ребятами в дежурке. Скучное дежурство, ничего не происходит, а тут эта тётка со своим заявлением. Я знал, что папаша первым делом с сынишкой захочет встретиться, добрые люди сообщили. Вот и разыграл комедию, а ребята поверили.

Пантелеев слушал и согласно кивал головой. Поверил или нет? Да и наплевать, неважно. Но дай-ка всё-таки спрошу:

- А до вас-то эта история как докатилась? Ведь глупость же полнейшая?

Василий Алексеевич вопроса не ожидал.

- Да за сигаретой на перекуре кто-то из наших рассказывал…

Так себе отмазка. Но продолжать эту тему ему явно не захотелось, и наша встреча тут же завершилась хлопком закрывающейся двери.

Я откинулся на спинку своего шаткого стула и выдохнул. Вот теперь можно и подумать, как следует.

Комаров интересует «соседей»? – Несомненно. Они даже его адрес мне услужливо приготовили, чтобы я не тратил время на поиски. Только отчего-то думается мне, что они его давно знали, а не вот-вот сейчас впереди меня побежали устанавливать. Ладно. Примем за данность.

А вот почему Пантелеев ни разу не спросил про «странную даму»? Это его промах или специальный ход? По самому факту пропажи Комарова они сразу же возбудились, а откуда пришёл сигнал, получается, неважно? Так не бывает. Это такие азы работы, что и упоминать неловко. Так что источник сигнала они, несомненно, знают, но не торопятся мне о том сообщать. Вот тут мне надо было спросить самому. Я, конечно, сильно подозреваю, что друг мой Джексон, не будучи валенком, этот адрес установил, но в рапорте указывать не стал. Так что я ничего не потерял. Но увидеть реакцию Василия Алексеевича на вопрос было бы весьма полезно.

Вот он, когда я задал вопрос, откуда ему про «колдуна» известно, как быстро сбежал из кабинета. Получается, что-то товарищи из «конторы» держат в уме про мою историю с мальчишкой. Только я может об этом и не узнаю никогда.

И, наконец, якобы случайное упоминание среди прочих персонажей, явно не интересных «конторе», а перечисленных для словесного мусора, нашего японского горемыки. Не в этом ли главный вопрос дня кроется? Мне, конечно, наплевать на всё это с высокой колокольни, да и великий Оккам со своей бритвой диктует: не следует множить сущностей сверх необходимости. Очень, кстати, оперской принцип: не к себе нагребай, а отгребай от себя всё лишнее – материалы, заявления, «глухари». Так-то оно всё так, но есть одно обстоятельство, которое не позволяет мне прислушаться к уважаемому монаху и философу.

Поэтому при всём почтении к «соседям» мы оставим Комарова на потом и может даже не успеем им сегодня заняться вообще к великому огорчению моего «куратора». Но зато результатом моей партизанщины он может оказаться весьма довольным, хотя так и не узнает, кого благодарить.

Я посмотрел на часы – одиннадцать. Надо поторапливаться. Зимний день короче воробьиного клюва, как в народе говорят. Вот бы ещё участковые с промзоны оказались на месте.

Участковые оказались на месте. Хорошая у ребят работа – никакой бытовухи, пьяных разборок и прочих житейских антиобщественных проявлений. Но зато кражи, кражи и ещё раз кражи. Воруют одежду из душевых, телефонные аппараты из цеховых контор, резину с электрокаров, аккумуляторы с машин, всего не перечислить. Участковые уже всё что можно, и что нельзя родамином[1] измазали, но кражи не победили.

Вообще никаких участковых на промышленных предприятиях штатом не предусмотрено. Но вы попробуйте обойтись без них на металлургическом заводе, территория которого будет побольше некоторых районных центров. И преступления против личности там тоже порой случаются. А заблудиться на такой территории не только легко, но и опасно для жизни.

От участковых мне нужен был небольшой пустячок - план завода и некоторые комментарии. План у них был и весьма неплохой. Я тоже, как некоторое время назад Пантелеев, назадавал им кучу вопросов, чтобы «размыть интерес», внимательно выслушал совершенно ненужную мне информацию, постарался хорошенько запомнить нужную, поблагодарил ребят за информацию и поспешно отбыл.

Я бодро направлялся в сторону металлургического завода, а в мозгах крутилась фраза: безумству храбрых поём мы песню.

Можно было, конечно, пойти другим путём и никуда не бегать, а во время встречи с Пантелеевым сказать ему небрежно: да не суетись ты, знаю я, где твой японец. Но тогда из подозреваемого в колдовстве я превратился бы в обвиняемого. На костре бы не сожгли – времена не те, но на лабораторные ленточки вполне могли порезать.

[1] Родамин – трудносмываемое красящее вещество, люминесцирующее в ультрафиолете. Применяется при изготовлении химловушек, предназначенных для окрашивания одежды и тела преступника.

Глава 7. Вынужденное бескорыстие

У нас в Череповце про металлургический завод знают все от мала до велика. Хотя бы то, что такой завод в городе есть. Он не даёт забыть о себе неумолчным шумом, разносящимся на полгорода, специфическими ароматами с пикантными нотками сероводорода и чёрным зимним снегом. Вдобавок почти каждая семья так или иначе с заводом связана: кто-то является заводчанином сам, у кого-то – родные или знакомые. Не зря Череповецкий металлургический завод называют градообразующим предприятием. Одно название улиц чего стоит: Металлургов, Сталеваров, Бульвар Доменщиков (нет, пожалуй, с «доменщиками» я погорячился – рано ещё. Это пока ещё улица Бульварная).

Если вы пойдёте устраиваться работать на завод, вас вместе в другими такими же, как и вы, прежде всего соберут в большом зале, и важный представитель кадровой службы прочитает вам часовую лекцию из истории. Его голос будет значителен, а жесты и интонации настолько отшлифованы многократным повторением, что кажется – засни он вдруг на ходу, и ничего не изменится: будут те же жесты, те же интонации, та же значительность в голосе.

Он расскажет вам, что крайняя нужда в своём металлургическом заводе на Северо-Западе страны обсуждалась ещё в тридцатые годы, да война помешала. И только в 1947 году проект получил дальнейшее развитие. Уникальность его заключалась в том, что ничего полезного для металлургии, кроме воды и болотного торфа в окрестностях Череповца не имелось (да и торф в результате не пригодился). Основное сырьё: руда и каменный уголь должны быть привозными – дело явно невыгодное.

Вам обязательно скажут, что проект отстоял выдающийся академик-металлург Бардин, который «вошёл в правительство» (именно такими словами) и убедительно обосновал географическое предпочтение места будущего строительства по сравнению с другими конкурентами: Лодейным Полем и Анненским Мостом. Тем не менее, когда в 1955 году была задута первая домна, стоимость произведённого чугуна оказалась вдвое дороже, чем на других заводах. На самом высоком уровне встал вопрос об ошибочности строительства (пустячок, не правда ли?).

Перед Бардиным встала нелёгкая задача - защищать своё детище , а заодно и самого себя. И это у него получилось. В обоснование правильности своих прежних решений он утверждал, что на одном чугуне без сопутствующего производства стали и проката ждать от предприятия прибыли невозможно. Время показало, что академик прав, когда наш завод стал предприятием полного цикла и начал производить не только чугун, но и сталь и разнообразный прокат.

В своей жизни мне доводилось много раз бывать на предприятии и когда оно было заводом, и когда - комбинатом, и когда – ключевой структурной единицей компании «Северсталь». Поэтому я рассчитывал легко обнаружить искомое место, а именно – приямок у входа в пешеходную галерею между «Станом 2000» и листоотделкой. Вот в этом приямке по моим предположениям и должен был маяться в ожидании своего спасения наш несчастный японец. Задача несколько осложнялась тем, что мне предстояло максимально постараться, чтобы моих ушей в спасении бедняги не торчало вообще ни на миллиметр. Но тут уж будем действовать по обстановке, решил я.

Когда товарищ Пантелеев в нашем разговоре довольно прозрачно дал понять, что гражданин Такаси куда-то пропал, ничего в моём сознании поначалу не колыхнулось. Ну пропал японец и пропал. Мне-то что? Территория не моя, заявлений о пропаже нет, так что - от винта! Вот пусть у «соседей» голова и болит, раз уж их это беспокоит. Меня в это время больше занимало, что за паутину плетёт мой собеседник. Но не прошло и пары минут, как тёмные хранилища моей уставшей памяти подсунули мне некое воспоминание.

Такая же зима, но не эта, не теперешняя. Сообщение в милицию о травме. Какой-то работник металлургического завода обнаружен без сознания в технологическом приямке, куда, по всей видимости, свалился по собственной неосторожности. Дежурный матерится и без всякой охоты собирает на выезд следственно-оперативную группу – милиции-то зачем эта производственная травма?

Я на то происшествие в первой своей жизни не выезжал. И даже не знал о нём. Только вечером, зайдя за какой-то надобностью в дежурку, услышал обрывок разговора, что сегодня на заводе ЧП, да ещё какое – японец в приямок упал, весь переломался. Так бы и помер там, потому что задвижку, которая в том приямке стоит, раз в год по обещанию могут проверить, а могут и не проверить. Да и жарища там ужасная. Место тёмное, людей поблизости нет. А японцы у нас не каждый день в приямки падают, так что здесь, почитай, международным скандалом пахнет.

Японец? Что-то много японцев стало в Череповце. Один у меня на участке проживал в бытность мою участковым. Этот вот чуть богу душу не отдал на советском металлургическом заводе. А что, если? Ну-ка, ну-ка, а не мой ли это японец, случайно? Я взял почитать скудный материальчик. Точно – Накамото Такаси. В больнице, куда его сразу же доставили, он маленько оклемался и сообщил следующее: по пути с работы недалеко от выхода со «Стана 2000» отошёл в сторонку завязать шнурок на ботинке и по собственной неосторожности свалился в приямок примерно на двухметровую глубину головой вниз. Потерял сознание. Когда очнулся, пытался звать на помощь, но безрезультатно. Самостоятельно выбраться не мог. Сколько пролежал там, оценить не в состоянии. Кажется – очень долго.

Я посмотрел протокол осмотра места происшествия – так, несколько формальных строк. В том числе про пресловутый приямок – расположен недалеко от входа в пешеходную галерею между «Станом 2000» и корпусом листоотделки. Насколько это «недалеко» и в какую сторону: то ли к югу, то ли к северу – не запомнилось.

Окажись на месте этого несчастного японца какой-нибудь Иванов – Петров – Сидоров, ничего бы голове от такого происшествия из моей первой жизни не сохранилось. Даже не сомневаюсь. Рядовой, ничем не запоминающийся случай. Но японец – это хороший флажок на память. Поэтому к концу нашего разговора с Пантелеевым я уже знал, где искать бедолагу. Вернее, предполагал.

Я рассуждал таким образом: японец уже пропал - такой вывод можно сделать, исходя из сказанного Пантелеевым. Это раз. Но он ещё не обнаружен, потому что сообщения в дежурной части пока нет. Это два. Значит – что? Значит, мы вправе предположить с определённой долей вероятности, что именно в этот момент он вполне может находиться на месте своего падения.

Но сказать об этом товарищу «соседу» я не могу. Всё просто: если японец окажется там, вопросы по поводу моего «колдовства» опять встанут в полный рост. А если подойти к этому делу без всякой сверхъестественной чертовщины, то в момент моего такого сообщения меня надо сразу брать за шиворот и трясти, трясти, трясти. Откуда знаешь об этом? А может, ты его, японца нашего ненаглядного, сам туда и пристроил? И ответить мне будет нечего.

Опять же, если моё сообщение не подтвердится, и японца там не окажется, начальству придётся всерьёз задуматься о моём психическом здоровье. Так что я вполне могу оказаться пациентом Кувшинова[1]. Задержусь я там или нет, неизвестно, но моя милицейская служба на этом безоговорочно закончится. Можно даже не сомневаться.

Поэтому всё придётся делать самому. Вот и думай теперь – сколь хорошо и полезно иметь такой «дар» - «послезнание»? Сплошные хлопоты. Можно, конечно, ничего не предпринимать. Пусть всё идёт своим чередом. Только где гарантия, что всё пойдёт по накатанному пути, как в той моей жизни? Я ведь уже давно убедился, что бывают, как говорится, нюансы. В первой «версии» событий Такаси, между прочим, окривел. Лишился глаза, бедолага. А если сейчас он и вообще душу отдаст своему японскому богу, уж не знаю, кто у них там самый главный по этому вопросу? Жалко, человек всё-таки, хоть и японец.

Из райотдела я направился прямиком на улицу Ломоносова. По ней до завода совсем близко – пара кварталов. Звуковым ориентиром мне был скрежет трамвайных вагонов, поворачивающих на улицу Мира. Впрочем, на фоне мощной производственной какофонии он совсем не казался таким уж противным.

Улица Ломоносова завершалась заводской проходной под номером пять. В последние годы моей предыдущей жизни проходная выглядела очень солидно: десяток «ручьёв» для одновременного прохода работников, автоматические двери, автоматические турникеты, стационарные алкотестеры, электронные пропуска, стекло и сталь. Даже проходной неловко называть - КПП, и никак иначе.

Пока же передо мной красовался утлый строительный вагончик со сквозным проходом и убитыми, не отдыхающими ни минуты дверями. Когда они в очередной раз открывались, в проёме становилась видна крепкая фигура тёти лет пятидесяти в тёмно-синем обмундировании ВОХРа. Я знал, что первостепенная задача каждого входящего-выходящего - показать пропуск, но держать его при этом так, чтобы не лишиться заветной корочки. По работному люду ходило множество правдивых (и не очень) историй, что сто́ит зазеваться маленько, как такая вот тётя – цап, и нет твоего пропуска. Можешь идти дальше, только будь спокоен – в цех обязательно прилетит бумажка, что ты был пьяный. Этим тётям будто бы за каждого нарушителя премию дают.

Идти через проходную и демонстрировать свою «ксиву» в мои планы не входило. В нынешнее постное время, когда воровать сырьё и продукцию металлургического предприятия никому бы и в голову не пришло, целостность ограждения завода была делом важным, но обеспечиваемым постольку - поскольку. Вот и я направился к прорехе в заборе совсем неподалёку от проходной. Самой прорехи видно не было, но мощно утоптанная тропинка подсказывала, что я на верном пути. Мы деликатно разминулись с идущим навстречу товарищем, и вот я на территории завода.

А дальше – в соответствии с планом, который я постарался максимально запомнить у наших участковых: слева – «сорт»[2], справа по ходу – «гнутики»[3], прямо – «Стан 2000». Вперёд!

Но далеко уйти я не успел.

-…ать!

Ровный заводской гул, не прекращающийся ни на минуту, вдруг изменил свою тональность, и до меня долетели заключительные звуки какой-то фразы.

Я повернул голову в сторону источника звука и обнаружил, что прямо на меня надвигается товарный поезд без локомотива. К борту ближайшего вагона прицепился, как мартышка, мужичок в лоснящейся телогрейке и с замызганным жёлтым флажком в руке. Его рот продолжал открываться, но слов опять было не слышно. Вагон между тем подал влево, и благополучно миновал меня. Я собрался было прикинуть, чего бы это такого мог кричать мне тот мужик с флажком, но не успел. Над ухом раздался пронзительный свисток, которому, пожалуй, мог бы позавидовать и сам Соловей Одихмантьевич[4].

Я слегка присел и обернулся. И правильно сделал, потому что во встречном направлении из цехового корпуса на меня выкатывался задом наперёд синий тепловоз. В открытом боковом окне торчал локтями наружу в позе киношной сказительницы машинист, державший в руке огромную кружку с чем-то горячим – от кружки шёл пар. Машинист скалился. Он переглянулся с как раз проезжающим мимо мужичком на вагоне, и тот тоже оскалился. Понятно – меня унижают, подумал я с некоторой обидой. Но когда рассмотрел повнимательней, что у меня под ногами, решил на мужиков не сердиться. Вровень с землёй (снегом тут и не пахло) змеилось множество рельс. Они извивались и хитро переплетались так, что сразу и не поймёшь, куда по ним можно проехать.

Проинструктированный на тему безопасности таким вот неформальным образом, я решил впредь быть повнимательней и отправился дальше. Впереди примерно в полукилометре маячил огромный цеховой корпус, ни начала, ни конца которого не было видно из-за других зданий. Никаких сомнений - это и есть «Стан 2000».

Внутрь цеха я прошёл прямо сквозь стену, которая в этом месте представляла собой огромные вертикальные жабры для вентиляции. Вот в приоткрытую щёлку я и просочился. И попал сразу на грандиозное представление. Заслонка нагревательной печи поднялась, и на меня глянуло бешеное прямоугольное солнце. Сразу стало жарко. Сквозь слепящее ярко-жёлтое марево величаво прорисовались контуры такого же огненного бруска изрядных размеров. Это сляб – не слишком мудрствуя предположил я. Сляб, между тем, побыл пару мгновений без движения и потом, словно бы нехотя, поехал, негромко и совсем не по-железному погромыхивая, по своему пути из множества валков в сторону ожидающих его прокатных клетей. Там его много раз хорошенько обожмут, исхлещут гидросбивом и отправят дальше, но я этого уже не увижу – просто не успею. Вот пока ещё мне видна несколько потемневшая корма сляба, а его передняя часть уже летит далеко впереди с немалой быстротой, близкой к скорости курьерского поезда. (Это я читал где-то).

Чёрт возьми, увлекательное зрелище! Я даже слегка подзабыл цель своего прибытия. К действительности меня вернул школьный звонок. Это ещё что такое? Я задрал голову по направлению к источнику звука. Оказалось – мостовой кран проезжает надо мной и таким образом сообщает о своём передвижении. Что ж, спасибо! Пора переходить к конкретным поискам.

Галерею я обнаружил без особых затруднений, а вот с приямками оказалось дело похуже. Этих приямков здесь - как дыр в швейцарском сыре: и открытых и с крышками, и глубоких, и мелких, и сухих и заполненных какой-то тёмной жижей, и с какими-то агрегатами, и без оных. Да и вход в галерею оказался далеко не один. Придётся искать начальство, пусть помогает. До ближайшего поста управления было совсем недалеко, но отправиться туда я не успел, потому что услышал окрик:

- Эй!

Ко мне направлялся грозный дядька в рабочей робе и телогрейке нараспашку. Плоская фибровая каска с волнистой "крышей" чудом держалась у него на макушке.

- Ты чего тут вынюхиваешь? Какого хрена?

Непрерывный шум частично скрал его слова, может я что и не так расслышал, но выражение лица рабочего общий смысл сказанного явно подтверждало. Пора перехватывать инициативу. Я вытащил удостоверение и, не раскрывая корочек, провозгласил:

- Милиция!

Вот времена! Обычно этого оказывается вполне достаточно во всех жизненных ситуациях. Ни фамилии, ни оснований для производимых действий никто у тебя спрашивать не будет. Надо – значит надо. И стоявший передо мной строгий дядька тоже ничего выспрашивать не стал. Вместо этого он лаконично выразился в глобальном смысле:

- Ну?

Если так разговаривать будем, ни до чего не договоримся. И я, перекрывая цеховые шумы, заорал ему на ухо:

- У вас тут травмированный работник в колодце лежит, а вы мер не принимаете!

Рабочий недоверчиво посмотрел на меня:

- Какой работник? Какой колодец? У нас всё нормально. И все на месте. Да и откуда вам знать?

На «ты» он всё-таки обращаться ко мне не рискнул. Я быстренько выяснил, кто он такой. Оказалось, мастер чего-то там, чего я так и не понял. Ну да это и неважно. Сойдёт за начальство. И чтобы не плодить дальнейших пустопорожних разговоров, я сказал, мстительно вернув ему его «тыкание»:

— Вот что, мастер Руденко, все на месте, говоришь? Тогда давай так: я проверю всё до конца, и если найду травмированного, вызываю милицию, прокуратуру и следственно-оперативную группу. И загремишь ты под фанфары за бардак на производстве и непринятие мер. Или поможешь? Тогда меня здесь не было, и вся инициатива - твоя.

Мастер хмуро посмотрел на меня.

- Что-то больно мудрёно у вас получается, товарищ милиционер. Да ладно. Где там у вас что, рассказывайте.

Нужный приямок мы нашли, правда, не сразу. Очень уж в стороне от предполагаемого места он оказался. Так далеко отходить, чтобы шнурки завязать, никому бы и в голову не пришло. Мастер, увидев человека внизу колодца, потерял всю спесь и закудахтал, бегая вокруг отверстия в бетонном полу. Я быстренько скинул шубу и полез вниз (эх, плакал мой пиджачок!). Там было темно и жарко, пахло мазутом. Почти всё пространство занимала огромная задвижка. Между нею и стенкой колодца согнутый крючком лежал человек. Японец ли, не японец – не разобрать. Я нащупал у него на шее сонную артерию и замер. Сначала не почувствовал ничего, потом под пальцами будто ниточка натянулась и сразу опала. Жив, стало быть. Ощупал аккуратно тело, крови вроде под пальцами нет. Человек что-то невнятно забормотал – ничего не понять. По-русски ли, по-японски?

Я вылез из приямка и посмотрел на руки – крови и впрямь нет. А вот жирной грязи - сколько угодно. Мастер Руденко суетливо приплясывал около меня:

- Ну, что там? Что там? Живой?

- Живой, - успокоил я его. - Давай, действуй, как там у вас положено. Скорая там, техника безопасности, всё такое…да побыстрей.

Мастер уже побежал было, но вернулся.

- А это, ну там... прокуратуры не будет ведь? Я ведь сам обнаружил, а?

- Не будет, - успокоил я его. – Считай, что и меня не было. Дуй, давай, а то помрёт, неровен час.

Может, конечно, показаться, что мастера я беспардонно надул - опергруппа-то всё равно приедет. Но тут надо следить за словами - мастер у меня про кого спросил? - Про прокуратуру. А её-то как раз и не будет - нечего ей здесь делать. Так что совесть моя чиста.

Больше подстёгивать мастера не пришлось. Он умчался на первой космической скорости. Пора и мне валить отсюда. Теперь уж наш травмированный никуда не денется. Только вот пиджачок осмотрю. Да, испачкал маленько. Эту гадость, пожалуй, и не отчистить ничем будет. Я осторожно потёр пальцем жирный тёмный налёт на рукаве.

По-хорошему если, то с Пантелеева, вроде как причитается. Но нельзя. Не в моих интересах.

[1] В Кувшинове, что под Вологдой, располагается областная психиатрическая больница. Название «Кувшиново» давно стало нарицательным для жителей области.

[2] Сортопрокатный цех

[3] Цех гнутых профилей

[4] Соловей – Разбойник, если кто подзабыл.

Глава 8 Здрасьте, я участковый Пупкин

Дурака работа любит, а дурак работе рад. Так говорили, да и сейчас говорят у нас в деревне, возьмись кто-нибудь усердно исполнять пустопорожнюю никчёмную работу. Вот и я - тот самый дурак, не надо даже и в деревню ехать. На улице уже сумерки синеют, а я сегодня по своим делам ещё пальцем о палец не колонул (ишь ты, опять присказка получилась!). Всё чужими хлопотами занимаюсь. А если сегодня ещё и по месту жительства Комарова тащиться, тогда у меня и совсем пропащий день получится. Да ещё в общежитие бежать в форму переодеваться – я же там под участкового «закосить» собираюсь.

Примерно так рассуждал я, возвращаясь с завода. Поэтому легко удалось убедить себя, что заниматься Комаровым сегодня преступно по отношению к собственным необъятным делам, а стало быть и не надо. Да и почиститься маленько бы не мешало. Я стянул с рук перчатки и посмотрел на свои ладони – да уж, зря, получается, я пытался их оттереть снегом, проку оказалось мало. Поначалу казалось, отшаркал основную грязь, а она, оказывается, в перчатках отогрелась и вернулась в первоначальное состояние. Стало быть, и к перчаткам пришёл «песец». Ох, не брякнуть бы такого при Женьке, а то опять начнёт допытываться, откуда это я такие слова достаю липучие. Один раз сказал – и уже всё - от языка не оторвать. Лезут к месту и не к месту.

Я с грустью посмотрел на перчатки – кожаные, вполне ещё пригодные для носки, только в двух местах нитки лопнули. Так я их подшил аккуратно, и дефект почти незаметен. А другие где теперь взять? Хорошие перчатки в магазине не купишь. Их надо «доставать». Как Райкин говорит – «через завсклад, через директор магазин, через товаровед». А у меня среди этого «контингента» связи как-то не налаживаются. Тут ведь лесть нужна, демонстративное пресмыкательство, туманные намёки, что я вам – тоже… А что «я – тоже»? Разве что камеру на южную сторону при удобном случае.

Окончательно убедив себя, что на сегодня причиненного мне ущерба в виде испорченных перчаток и пиджака, да ещё потраченного не в своих интересах времени, уже предостаточно, я решил Комаровым не заниматься. И пусть весь мир подождёт, ну, или хотя бы, товарищ Пантелеев. Спохватился, что опять преждевременную фразу про «мир подождёт» употребил. Совершенно она не в духе социалистического реализма, не дожили мы ещё до такой крамолы. Так что следи «за базаром» даже в мыслях, товарищ Воронцов, велел я себе.

Следующим утром товарищ Пантелеев, против обещания, на связь не вышел. На оперативке сообщение о травме на металлургическом заводе вызвало интерес только одним – национальностью пострадавшего. Мало ли на опасном производстве всякого случается, главное, чтобы криминала не было. А тут какой криминал? – Никакого. Подумаешь, упал человек. А вот то, что японец – такое, конечно, не каждый день случается. С другой стороны, каких только иностранцев на завод не приезжает: из Германии, даже западной, из Вьетнама, из Пакистана, всех не перечислить. Японцев, правда, раньше не попадалось.

После оперативки я полистал материал, отписанный участковым. Ни про какого милиционера в нём не упоминалось – уже хорошо. Мастер Руденко отработал всё, как надо – травмированного обнаружил лично, сразу предпринял неотложные меры, как по инструкции положено. Пришедший в себя Накамото Такаси в своём объяснении показал, что свалился в технологический приямок по собственной неосторожности. В общем, рутина сплошная и милиции неинтересная.

Молчание товарища Пантелеева я воспринял с чувством глубокого удовлетворения. Какие всё-таки в СССР замечательные словесные штампы – бери готовую конструкцию и пользуйся, как при строительстве крупнопанельного дома. И думать не надо – все эти фразы давно освящены применением в газетных передовицах. Вот и «чувство глубокого удовлетворения» оттуда же.

В течение рабочего дня я пару раз появлялся в своём кабинете, но звонков от Пантелеева не было, да и от дежурного не возникло никаких вестей для меня. Поэтому я спокойно поработал над своими делами, а к концу дня переоделся в форму и направился на Комсомольскую.

Дому под номером тридцать девять на этой улице, в котором проживал гражданин Комаров, выпала спорная честь одним из первых встречать гостей города. Ничем не примечательная пятиэтажка из силикатного кирпича, в народе прозванная «стекляшкой» за огромные, во весь первый этаж стеклянные стены магазина, располагалась аккурат напротив железнодорожного вокзала. Вышедший из стен вокзала пассажир переходил через неширокую площадь и попадал в скромных размеров зелёный сквер (это если летом, конечно), разделённый пополам широкой тропой с деревянными скамейками по обочинам. Присевший по каким-то своим надобностям на такую скамейку гость города имел возможность тут же ознакомиться с сопутствующей информацией о том, что «Люська – дура», «здесь был я», «черепане казлы» и прочими животрепещущими сведениями из жизни города, вырезанными на рейках скамеек.

Над крышей дома возвышались огромные буквы, сообщавшие тем же приехавшим, да и другим горожанам, что «Партия – наш рулевой». Как бы продолжая заявленную тему, на газоне неподалёку от дома громоздился металлический щит изрядных размеров со строгим заголовком: «Моральный кодекс строителя коммунизма» и двенадцатью партийными заповедями под ним. Щит был надёжно укреплён на бетонном основании, и сразу становилось понятно – предназначен достоять нерушимым до того самого дня завершения строительства светлого будущего.

Лет через пятнадцать я увижу такой точно щит, может быть даже именно этот на дачном гараже одного своего знакомого. Щит будет выполнять роль части стены гаража.

- А что, - осклабится мой знакомый, - душевная штучка! И наглядно, и полезно. На полстены хватило, не надо на железо тратиться. А потом смотри, - ткнёт он пальцем в поблёкшие буквы, - кто не работает, тот не ест. Справедливо! Тёщу сюда регулярно подвожу – видите, мамаша, партийный завет? Ваши писали. Стало быть что? – Правильно – на грядки, обед отрабатывать!

Сейчас основание этого щита и даже часть текста были обильно завалены снегом, и я так и не узнал, на кого должен обратить свою нетерпимость. Читалось только «нетерпимость к врагам…». В таком виде фраза показалась мне странной – а что, бывает ещё и терпимость к врагам? Но я решил не придираться к великому тексту и проследовал мимо, прямо во второй подъезд означенного дома.

Сейчас мне предстояло сыграть роль участкового инспектора, совершающего рутинный поквартирный обход с целью проверки паспортного режима и знакомства с жителями. Быть изобличённым в подлоге - знаем, мол, нашего участкового: ты – не он, я не боялся. Приличный народ своего участкового, как правило, не знал – повода для знакомства не возникало. А просто так по квартирам и частным домам ходить: здрасьте, я ваш участковый, давайте знакомиться – дело, конечно, нужное, но на практике плохо получающееся.

Вспомнилось: я сам ещё участковым был, иду как-то по участку, (а у меня всё больше бараки на территории да небольшой «частный сектор»), жарко, пить хочется. Дай, думаю, зайду вот в эту деревяшку вроде как по делу – паспортный режим проверить: хорошая отмазка на все случаи жизни. Заодно и жажду утолю. Во двор глянул – собаки нет, тоже хорошо, потому как на собственных штанах испытано: все собаки в частном секторе милицию страсть как не любят. Вот идите вы хоть втроём – штаны будут изорваны только у того, кто в форме. На генетическом уровне это, видимо, у них из поколения в поколение от матерей–дворняжек передаётся.

Зашёл, представился, вопросы формальные позадавал: кто проживает да чем занимается, все ли с пропиской, документик предъявите, ну и всё такое. Хозяйка дома одна. Почему не на работе? – Так в ночь на работу–то. А сам (это про мужа) вот сейчас на работе и есть. Дети в деревне у бабушки. Ладно, говорю, всё хорошо, давайте теперь домовую книгу.

Долго её хозяйка искала, я уж подумал, что надо было сначала напиться попросить. Но нашла. (В каждом частном доме такие книги как зеницу ока берегут, убирают подальше). Листаю её, отметки предшественника ищу. А чернила блёклые – выгорели от времени. Некоторые записи химическим карандашом сделаны, а след от него такой: если послюнявил карандаш – видно, что написано, а нет, так и не разберёшь. Наконец нашёл запись: проверил паспортный режим, нарушений не имеется – участковый уполномоченный и фамилия неразборчиво. А дата! Дата: восьмого - седьмого (месяц - римскими) – пятьдесят седьмого!

Получается, двадцать лет никто из милицейских этой книги не касался. И ничего – мир не рухнул. Я чуть напиться не позабыл. Спрашиваю у хозяйки – и что, вот за всю свою жизнь вы так вот своего участкового и не видели и не знаете? - Нет, не видела, а знать – знаю. Задоров, говорит, Пётр Васильевич. А Задоров Пётр Васильевич никогда на этом участке и не работал. Просто слышала от кого-то, видимо. Вот такие дела.

Во втором подъезде «стекляшки» был относительный порядок, чего обычно не наблюдается в доме с винным магазином. А тут не накурено, не наплёвано. Потолок чистый, без приклеенных к нему обгоревших спичек. Список проживающих в металлической рамке, только не на первом этаже, а на втором (на первом-то этаже квартир нет). Видать, крепкий здесь старший по подъезду обитает.

Нужная мне квартира – на третьем этаже, но сначала я пошёл «разбавлять интерес» на четвёртый этаж. Здрасьте, участковый Пупкин, проверка паспортного режима. И что вы думаете – попал сразу на старшего по подъезду.

Обитую дерматином дверь (признак социалистической зажиточности) открыл мне крепкий дядька лет шестидесяти с обширными залысинами на крупной голове. Он не удивился визиту и спросил, как мне показалось, больше для проформы:

- Так – так -так. И чем я обязан визиту товарища из «органов»?

«Из органов». В моём будущем называть так всех представителей правоохранительной системы постепенно перестанут и даже забудут, что такое обозначение когда-то существовало. Да и сейчас, в семидесятых, такое не часто услышишь, а вот в детские мои годы, я помню, взрослые иной раз вели разговоры «про органы», при этом как правило, слегка понижали голос и придавали ему некую таинственную значительность. Мне по малолетству было совершенно непонятно, как это возможно – работать в органах или чтобы органы кого-то забрали. Взрослые делали страшные глаза, когда я начинал выяснять у них, как это можно забрать в органы и старались перевести разговор куда-нибудь в сторону. Не буди лихо, как говорится.

Минут через пятнадцать я знал все болевые точки вверенного этому дядьке подъезда, не очень уж мне и нужные, если по-честному, и даже получил рекомендации, к кому надо присмотреться повнимательнее. Комарова среди порекомендованных не было. Пора прощаться. Уже на пороге я пожал старшему подъездному руку и похвалил его за содействие, о чём тут же пожалел. Дядька изобразил некий жест, дескать, подожди маленько, и скрылся в глубине жилища, впрочем, тут же вернулся, почему-то в пиджаке.

Долго думать над такой метаморфозой мне не пришлось – на пиджаке блистало с пяток разнообразных значков, среди которых особо выделялись знаки «Дружинник» и «Ударник коммунистического труда». Я всем своим видом выразил всяческое почтение и пожал руку ударника ещё раз. Но это оказалось не всё. Дядька вытащил из кармана пиджака красную книжечку, почти такую же, как моя «ксива», и гордо представил её мне. На красной обложке золотыми буквами было оттиснуто: «внештатный сотрудник милиции», только герба СССР не хватало.

Я ещё раз выразил своё почтение и поинтересовался, у кого он является внештатником. Ответ меня не особо удивил – у Петра Васильевича Задорова, конечно. Что интересно, и на этой территории Пётр Васильевич тоже никогда не работал. Вот дела, подумал я, - дядя Петя и тут успел!

Обойдя ещё несколько квартир, я между делом узнал, что семья Комаровых – люди приличные, не пьющие, обходительные. Сам хозяин инженерствует на металлургическом заводе, жена работает на хлебокомбинате, что находится поблизости, женщина тихая, приветливая, дежурство по подъезду ведёт исправно, дети, два мальчишки, всегда здороваются.

На лестничной площадке я прикинул свои наработки – прелюдию можно и заканчивать, пожалуй. Теперь соседи по подъезду расскажут друг другу, что участковый и у тех был, и у этих, интересовался, не безобразничает ли кто, самогон не гонит ли, при этом ни про кого конкретно не спрашивал. «Размыл интерес» словами Пантелеева. Я помнил его наказ – выяснить обстановку в семье Комаровых на месте и, что главное, обратить внимание на поведение жены Комарова. Вот этим теперь и займёмся.

Дверь мне открыла пухленькая невысокая женщина лет сорока, вполне подходящая, чтобы стать лицом предприятия. Таких обычно рисуют на плакатах про продуктовое изобилие. Я тут же мысленно окрестил её «булочкой». По привычке начал старую песню – здрасьте, участковый такой-то, вот хожу по подъезду, проверяю паспортный режим, всех соседей уже обошёл, теперь ваша очередь.

Показалось мне или нет, только при виде человека в форме вроде как страх плеснулся в глазах «Булочки». Но даже если это было и так, то всего лишь на мгновение. С некоторой насторожённостью она пропустила меня в маленькую прихожую, настолько тесную, что вдвоём стоять там оказалось неудобно. Однако пропускать меня дальше «Булочка» не собиралась, а протиснуться мимо, не вторгшись в её ну очень даже личное пространство, было невозможно. А жаль. Я был бы совсем не против.

И вот тогда участковому нестерпимо потребовалось позвонить. Телефоны в нынешних квартирах, если уж они и были, обычно располагались в прихожей. Причина проста: когда на весь подъезд имеется всего пара-тройка счастливых обладателей такого символа комфорта, то хочешь или не хочешь, все соседи будут ломиться к тебе позвонить «по важному делу». Вот хоть на минуточку. Минуточки тут же затягивались на неопределённое время, и чтобы не испытывать неудобство от постоянного присутствия посторонних людей, аппарат обычно ставили поближе к входным дверям. Здесь же прихожая была настолько мала, что я решил: телефон находится в комнате, что мне и требовалось для того, чтобы осмотреться.

И тут оказалось, что телефона в квартире нет. Ну что ж, нам и это не преграда: я неторопливо раскрыл планшетку (не сдал её после перевода в сыщики, за что даже получил денежный начёт) и стал демонстративно осматриваться, где бы присесть. Не дура же ты, «Булочка», пригласи человека в комнату. На самом деле каждый сотрудник милиции умеет писать в любом положении: на колене, на спине товарища, да хотя бы даже вися книзу головой, но к данному случаю это отношения не имело. Никакие свои таланты я демонстрировать не планировал – мне нужно было пройти в комнату. Гражданка Комарова, наконец, поняла это и засмущалась – что это я? Проходите, товарищ участковый.

Вот, так-то лучше. Планировку квартиры я понял ещё у соседей сверху, здесь меня интересовал антураж. Все признаки благополучия налицо: хрусталь в стенке, ковёр на стене, палас на полу, золотые колечко и цепочка с кулоном на хозяйке. В квартире идеальный до скукоты порядок. Кстати, никакой мужской обуви и одежды в прихожей я не узрел, возьмём себе на заметку.

Александра Александровна (так представилась хозяйка) усадила меня к столу, а сама присела на стульчик в сторонке. Я завёл привычную волынку про паспортный режим, кто здесь проживает, все ли прописаны, кто и где сейчас находится и далее в том же духе. Оказалось, что дети на боксе - в секцию ходят, а муж ещё с работы не пришёл.

Вот оно как! По словам странной дамы он уж несколько дней, как пропал, а тут мне на голубом глазу заявляют, что муж с работы не пришёл! Интересно, однако! Я пристально, дескать, нам всё известно, посмотрел на хозяйку и понял, что она отчаянно трусит. Не надо быть сверхпсихологом, чтобы понять это: глаза бегают, на щеках красные пятна, совсем не похожие на здоровый румянец, который я наблюдал при входе в квартиру, а руки бесконтрольно теребят подол халата, от чего он приоткрыл то, что посторонним видеть вовсе не полагается.

Не выдержав моего взгляда, «Булочка» с возгласом: «Ой, у меня же молоко!» выскочила на кухню. И даже дверь закрыла, за дверью – тишина и никакого посудного бряканья. Уж не наделала бы себе чего-нибудь, потом с ушей будет не стрясти. И я ринулся следом.

Никакого молока на плите, конечно, не было. «Булочка» стояла лицом к окну и даже не повернулась на звук открывающейся кухонной двери.

- Зачем вы пришли? – глухо спросила она.

Ну вот, самое время дожимать. А упустишь момент – и всё. Второй удачи в таких случаях почти не бывает. Опомнится и будет нести какую-нибудь околесицу и клятвенно божиться, что всё так и есть, а то уйдёт в тупую молчанку, и тогда опять будет тот самый «песец». Только вот у меня наказ – снять реакцию на появление сотрудника милиции, составить своё мнение – и только, без никакой самодеятельности. Ситуацию не форсировать. Не послушаюсь, так мне же ещё и «прилететь» может – скажут, что испортил что-нибудь товарищам из «конторы». Хуже нет, чем таскать каштаны из огня для других – не мной это правило открыто.

- Так я уже сказал. Паспортный режим, - начал я, - но если у вас что-то произошло и вам нужна помощь, вы расскажите, не стесняйтесь.

Ох, Воронцов, лезешь ты за флажки, не твоё это дело, – просквозила здравая мысль. Я её тут же растоптал.

- Поругались мы с Серёжей… - хозяйка повернулась ко мне. Взгляд лихорадочный, но глаза сухие. – Сильно поругались, и он ушёл. Вот уж несколько дней как. И ночевать не приходит.

Теперь женщину не остановить. Плотина прорвана. Но я, чур, здесь не виноват.

- Он у меня не местный, родственники все в Поволжье. – продолжила между тем женщина. А знакомых я всех уже обзвонила, и больницы тоже, даже в морг ездила. Его нигде нет.

Вот тут ей полагалось бы заплакать или хотя бы всхлипнуть. – Ничего похожего. Говорит, как заученный текст пересказывает.

- А что ж вы в милицию-то не заявили? – задал я вполне соответствующий услышанному вопрос.

Александра Александровна смотрела на меня и вопроса как будто не слышала. Чего-то она там кроила в своей голове. Потом я услышал вовсе уж неожиданное:

- А вы точно-точно из милиции?

Вот тебе и на! Это на десятой минуте разговора, когда всё уже, казалось бы, ясно! Всё-таки чем-то её насторожило моё появление, но задумалась об этом она только сейчас. Так что я, пожалуй, погорячился насчёт «прорыва плотины». Не собирается «Булочка» вываливать на меня никакие потоки информации.

Показывать ей своё удостоверение мне не хотелось. Там ведь «уголовный розыск» написано, а вовсе не «участковый инспектор». Явно это не на пользу нашему общению выйдет. И я «рассердился»:

- Ну вы скажете тоже, гражданка Комарова! К вам что, поддельные участковые каждый день приходят и вас обманывают, чтобы такое недоверие советской милиции оказывать? Если не верите, поднимитесь к Палычу, к старшему подъезда вашего, я только что от него, он вам всё разъяснит.

- Нет -нет, - засмущалась «Булочка», — это я так… по глупости. Я с милицией в жизни дела не имела, вот и подумала…

Она вздохнула, будто бы решая что-то для себя и продолжила:

- Мы с Серёжей действительно поругались. Что обидно, даже не знаю, с чего началось. Но насмерть. И он ушёл. Забрал много вещей и ушёл. Думаю, что он к своим в Саратовскую область уехал. Только я адреса не знаю, никогда не была там и родственников его не видела.

«Булочка» замолчала и посмотрела на меня неопределённо. Поверил или нет, на секунду показался мне вопрос в её взгляде, а может я и ошибся.

- Он у меня хороший, вы не подумайте! – вдруг с жаром произнесла она и сразу засуетилась. – Ой, мне бы в аптеку не опоздать!

Понятно, аудиенция закончилась. Давай, участковый, топай! Надо ей в аптеку на самом деле или она боится дальнейшего разговора, кто знает? Сейчас по горячим следам я бы сказал, что боится. Однако над всем этим надо ещё хорошенько подумать. Слишком странно тут всё и ненатурально.

-

Глава 9. «Подснежник»

Прошла ещё пара дней, не обеспокоенных явлением товарища Пантелеева, и у меня появилась надежда: может, я «соседям» теперь не так уж и нужен? Это было бы замечательно – совсем уж неинтересно чувствовать себя пешкой в чужой игре. Рапорт о проверке семьи Комаровых был у меня написан и ждал своего часа, а я в соответствии с графиком дежурства числился сегодня в составе следственно-оперативной группы, но пока ещё никуда не выезжал, хотя время уже приближалось к обеду. Безоблачное в плане происшествий утро несколько напрягало – именно так в соответствии с недоказуемым законом Мэрфи, который наш народ считает попросту «законом подлости», начинаются изнурительные в дальнейшем дежурства. Риск подобного развития событий многократно усугублялся тем обстоятельством, что сегодня на боевом посту находился товарищ Красюк, мастер изворотливости, у которого в случае чего виноваты все, кроме него самого. Не зря острословы из числа коллег порой делали маленькую ошибку в его фамилии – Крысюк. За глаза, конечно, за глаза, а то греха не оберёшься.

Во время дежурства заводить какие-нибудь посторонние дела – занятие неблагодарное. Обязательно что-нибудь помешает. Я и не заводил – сидел у себя в кабинете и строчил всякие нужные бумажки, до которых раньше руки не доходили. Вот в это время и задребезжал прямой телефон с дежуркой.

— Воронцов, — загнусавила трубка голосом Красюка, — ты это, давай собирайся. Подснежник у нас на Московской. Заскочишь за кем надо — и вперёд. Давай — давай, мухой сюда.

Девяносто девять процентов череповчан ничего не знают ни про какую Московскую улицу. Про Московский проспект знают, а про улицу – нет. Но она, тем ни менее, существует, совсем маленькая, о четырёх деревянных домах и одной кирпичной двухэтажке недалеко от вокзала. В таком запустении обнаружить «подснежника» - дело неудивительное. Удивительно другое: начало февраля – совсем не время для этих наших «цветочков». Вот апрель, когда снег начинает таять, куда больше для них подходил бы.

Люди, далёкие от милицейской деятельности, пожалуй, впали бы в недоумение, доведись им услышать сказанное Красюком – какие тут ещё подснежники в суровой милицейской прозе? Что, этой милиции больше заняться нечем? А на самом деле всё предельно просто — ласковым названием «подснежник» именуется вытаявший по весне из-под снега труп, часто совсем в «нетоварном» виде, чтобы не сказать чего похуже. Вот только февраль – отнюдь не время для наших «подснежников»: слишком холодно и сугробисто. Но, получается, и такое бывает.

Когда я пришёл в дежурку, Красюк уже приплясывал на пороге в нетерпении.

— Лёха, печёнкой чувствую, это твой Комаров. Не зря, получается, митрофановский рапорток-то я зарегистрировал. Как знал, получается. Ясен пень, это баба его грохнула. Потом ночью на саночках отвезла на пустырь и снегом засыпала – спрятала до весны. Брать её надо и колоть до задницы! Так что, Лёха, считай, я тебе раскрытое убийство подгоняю. И не благодари, не надо. Ну, потом коньячок с тебя, так уж и быть.

Красюк махал руками и брызгался. Интересно, он сам-то верит в эту ахинею или исключительно меня дураком считает? Скорей всего, просто хочет замотивировать молодого опера на активную работу. А если и на самом деле что-то выгорит, так он тут как тут: а что я говорил? В карточке на раскрытие меня указать не забудьте.

Я кивнул Валентине, нашей экстрим-водительнице (не то, что Боря-сорок-кэмэ) на выход, и сам уже направился вслед за ней, когда Красюк окликнул меня:

— Да, Воронцов, чуть не забыл. Возьми с собой Доктора Ватсона, он ещё «подснежников» не видел. Пусть привыкает. Сейчас я его свистну.

Доктором Ватсоном был у нас юный инспектор по делам несовершеннолетних Паша Смекалов. Парню пришло в голову пойти после пединститута служить в милицию, исправлять, так сказать, ошибки своих коллег, отправившихся на работу в школы. На данном этапе он выступал пока ещё в роли стажёра и смотрел на милицейские реалии с восторженным ужасом. Быстро обнаружилось, что Паша постоянно таскает с собой в ученической папке обёрнутую в газету книгу, название которой никак не хочет открывать товарищам. После долгих споров коллеги сошлись на том, что у Паши под газеткой скрывается не иначе как популярный учебник криминалистики под редакцией Белкина, из которого молодой стажёр планирует черпать профессиональную мудрость, при этом очень боится, что столь дефицитную книгу могут попросту спереть завистливые коллеги.

Всё оказалось не так. Рано или поздно всё-таки выяснилось, что книга – никакая не «Криминалистика», а «Приключения Шерлока Холмса», и именно она вдохновляет будущую грозу злодеев всех мастей на внедрение в милицейскую деятельность несокрушимого дедуктивного метода любимого героя, чего по какому-то недоразумению милиция ещё до сих пор не сделала. Надо ли говорить, что до прозвища «Доктор Ватсон» с этого момента оставался один шаг?

Итак, Доктор Ватсон, то есть Павел Смекалов, подброшенный с места приказом дежурного Красюка, уже маячил со своей неразлучной папкой около нашего «козлика» в недоумении, как ему открыть заднюю дверь, если никаких ручек на ней нет.

— Возьми у Валентины «открывашку», — велел я.

Паша просветлел лицом – вспомнил, как открываются двери милицейских машин, и мы, согнувшись в три погибели, забрались внутрь. Ничего, дело привычное, а переднее место рядом с водителем пусть останется для судмедэксперта – она тётя тучная и к нам забраться у неё всё равно не получится.

Как я уже сказал, Московской улицы почти что не было. Так, аппендикс какой-то невнятный из нескольких «деревяшек». Чуть поодаль – четыре металлических гаража на пустыре, поставленных таким образом, что если посмотреть на них сверху, промежутки между ними будут изображать не очень аккуратный крест. Гаражи до половины утопали в снегу – ясно, что ими никто не пользовался уже давно. На ближнем из них виднелась строгая надпись белилами от руки:

«Срочно убрать гараж. Штраф 100 руб. Администрация. 25/II-75».

Ага, как раз три года прошло. Уже и белила были не белыми, а очень даже ржавыми. Видимо, некая таинственная администрация учинила эту надпись и посчитала дело исчерпанным. Интересно – захоти я заплатить указанный штраф, куда бы мне его пришлось нести? Как там у нас: строгость законов умаляется необязательностью их исполнения? Давно сказано, только не помню, кем. Но, видимо, правильно, и этот гараж тому доказательство.

Из-за ближайшего угла железной постройки вывернул какой-то дядька лет пятидесяти с собакой приличных размеров, похожей на овчарку. При виде милицейской машины он засуетился и радостно замахал руками – сюда, сюда! Замёрз, видимо, бедолага, хотя сегодня относительно тепло — всего каких-то минус десять.

— Сюда, сюда, - заманивал нас дядька, указывая куда-то в проём между ржавыми железными кубами.

Наша опергруппа, однако, не торопилась куда-либо двигаться, мы с опаской поглядывали на здоровенную псину. Кто знает, может она всей своей душой тоже за собачью солидарность и совсем не прочь порвать очередные милицейские (а то и прокурорские!) штаны?

Хозяин собаки, наконец, понял причину нашей нерешительности и взял её на поводок, очень похожий на лошадиные вожжи:

— Не бойтесь, она у меня смирная. Веста, рядом!

Веста и ухом не повела. Мужичку пришлось изрядно потрудиться, чтобы усадить её рядом у своих ног. Мы по-прежнему стояли на месте.

— Это она, понимаете, и нашла жмурика-то, - продолжал дядька, отдышавшись после единоборства с собачиной. – Я обычно ведь здесь не гуляю. Всё больше на Маяковского или вон туда за дорогу, - он махнул рукой в сторону большой стройки. – А тут снег непаханый, очень уж ей нравится в таком барахтаться.

И вправду, весь снег был изборождён извилистыми загогулинами. Из общего этого сумбура ответвлялись следы, ведущие в щель между гаражами.

— А тут, — продолжал собачник, — она как рванёт – и туда. – Он махнул рукой вдоль по проторённому следу. - Я и удержать не мог. Сижу в снегу, ругаюсь. Знаете, какие гадости между гаражами бывают? Так она не слушает, зараза. Смотрю, чего-то там роет и рычит. А потом вижу – торчит из снега то ли сапог, то ли башмак. Ну, думаю, мало ли кто старую обувь выбросил.

Мы молча слушали словоохотливого мужичка. Торопиться было некуда. А тот продолжал:

—Только вот собака на пустой башмак так рычать не будет. Она у меня умная псинка. Верно, Веста?

Дядька потрепал свою питомицу по широкому загривку, а та преданно на него посмотрела. Оба остались довольны.

— Вот и говорю сам себе: ну что, Захар, меня Захаром зовут, понимаете ли, в деда по отцу, стало быть. У нас в роду все: то Пётр Захарович, то Захар Петрович…

Тут дядька остановился с открытым ртом, дескать, о чём это я? Потом сообразил:

— Ага, так вот и говорю себе – ползи, Захар, проверяй: вдруг там не только сапог… И даже страшновато маленько стало. Не по себе как-то. А щель узкая, еле добрался. Пошевелил сапог тихонько – не шевелится. Нажал посильнее – всё равно не шевелится. Стало быть, не просто сапог тут валяется. Немного снег сгрёб в сторону, а там – нога.

Захар поёжился, видимо, снова переживая приключение, потом заговорил:

— Так я сразу на дорогу. Остановил какую-то машину, сказал шофёру, чтобы с ближайшего телефона вам, то есть в милицию, позвонил, так мол и так, жмурик тут на Московской, а сам опять сюда. А вы всё не едете. Вот жду и гадаю, вызвал этот чёртов шофёр милицию или я тут зря околеваю. Вот.

Этим последним «вот» дядька как будто точку поставил и сразу успокоился, затих. И собачка затихла. Тогда и мы без лишних слов занялись своими делами: эксперт-криминалист Ирина отправилась на фотосъёмку: ориентирующую, обзорную и так далее, всё, как положено. Смекалистая Валентина без дополнительных подсказок притащила из машины лопату и огрызок метёлки, которые проницательно вручила Ватсону, кивнув на гаражи, – иди, работай! Прокурорский следователь делал какие-то пометки в своих записях. Судмедэксперт со странным отчеством Вавиловна скучала в машине – ей за гаражи всё равно было не пробраться. Я отправился на поиски второго понятого. За первого сойдёт Захар Петрович.

Когда я вернулся, Ватсон уже в основном откопал труп, который находился почти в центре неправильного креста между гаражами, там места было побольше. Я мельком глянул на него – ничего необычного: скорей всего бомж, поза «боксёра», характерная для замерзших или погибших на пожаре, и весь он похож на раскоряченного краба – вытащить такого из прорехи между гаражами будет непросто.

Тут наш стажёр, взявший в руки метёлку, чтобы смести остатки снега с лица трупа вдруг странно икнул и произнёс каким-то надсадным голосом:

— Ой, а у него носа нет!

После чего звучно исторг из себя всё, что было с утра съедено.

— Э-э, юноша, — забеспокоилась Вавиловна, услыхав подозрительные звуки, — не вздумайте мне товар своим биоматериалом испачкать. Нам чужого не надо.

Юноша в ответ только икнул.

— Ну, и что в связи с этим говорит вам ваша дедукция, молодой человек? – задал я вопрос Ватсону, чтобы отвлечь его от намерения продолжить извержение.

Паша на удивление быстро собрался, утёр губы рукавом и заявил:

— Обезображение лица жертвы, безусловно, направлено на стремление затруднить его идентификацию. Случайный убийца не стал бы заниматься таким делом, как…

Тут стажёр немного затруднился с поиском подходящего термина и после небольшой паузы продолжил так:

— …отнятие носа. Ему это просто не нужно. Значит, преступника нужно искать среди знакомых и даже близких к жертве людей, в первую очередь заинтересованных в том, чтобы её не опознали. Далее: сама по себе схватка не могла произойти между гаражами, там слишком тесно. Стало быть, она произошла где-то в другом месте и явно не здесь. Зачем прятать труп в непосредственной близости от места убийства? Скорей всего, его откуда-то доставили ещё тёпленьким и запихнули в эту щель до наступления трупного окоченения.

— Браво, коллега! – не удержался от иронии следователь, внимательно слушавший выступление стажёра.

Ватсон скромно раскланялся, насколько ему позволяло пространство между гаражами, и победно посмотрел на меня. В его взгляде откровенно читалось торжество: что, съел? Сам следователь прокуратуры оценил мои выводы. Я не стал разочаровывать парня. Надо было заниматься делом, а именно – вытаскивать труп на открытое пространство. Нас было пятеро мужиков с учётом понятых, но это не имело никакого значения – слишком узкое пространство, чтобы туда поместиться и слаженно действовать. Да ещё эта пресловутая поза «боксёра», как будто и не тело человека это вовсе, а здоровенная деревянная коряга. Вот если только привязать к ноге верёвку, да повернуть тело немного на бок, чтобы руки-ноги ни за что не цеплялись…

— Пашка, — окликнул я стажёра, — иди-ка сюда! Вон видишь, в том доме дым из трубы идёт? Это значит что?

— Что там печку топят, – совершенно логично ответил Пашка.

Но мне надо было не это.

— Это значит, что там люди есть. А у людей в таких домах всегда найдётся верёвка…

Услыхав про верёвку, стажёр отчаянно замотал головой в стремлении продемонстрировать категорическое отрицание. Меня на этом теперь не купишь, отчётливо читалось в его взгляде. Он был уже достаточно искушённым в разных розыгрышах. И за верёвкой его отправляли многократно: то радиус места происшествия определить, чтобы не больше десяти метров, то какого-нибудь умершего с балкона пятого этажа на верёвке спустить, потому что так положено. С четвёртого этажа – это ещё по лестнице, а с пятого – уже на верёвке.

А подвоха-то в этот раз и не было. Говорливый Захар Петрович первым догадался.

— Товарищ лейтенант, а если мою шлейку использовать?

Он потряс рукой с поводком, в котором было никак не меньше десятка метров.

— Она у меня из вожжей приспособлена, не одного жмурика выдержит. Да и собачка поможет. Верно, Веста?

Если бы люди знали, как милиция порой обращается с телами умерших… Но лучше им этого не знать. Захар Петрович сноровисто привязал поводок к ноге трупа. Теперь он уже ничего не боялся. На втором конце поводка была Веста. Вот так втроём: Веста да я с Ватсоном (прокурорский следователь уклонился – не царское дело) мы и вытащили бедолагу из гаражного ущелья. И даже не повредили, кажется.

Прокурорский товарищ начал было приставать к судмедэксперту с вопросами, что да как, но Вавиловна холодно его осадила:

— Всё завтра, когда труп оттает. И не раньше, чем к вечеру.

Всё. Пора разъезжаться. И хотя на место обнаружения трупа, прибыла мощная следственно-оперативная группа, сделано было почти ничего. Да и нечего тут было делать. Циничная поговорка «вскрытие покажет» была здесь донельзя уместна.

Мы оставили нашего «подснежника» на попечение подтянувшегося к гаражам участкового – пусть теперь занимается его транспортировкой, а сами отбыли в райотдел. Уже в дежурке, когда Красюк занялся регистрацией скудного материала: моего рапорта да коротенького объяснения Захара Петровича, стажёр Паша придвинулся ко мне поближе и спросил: - Алексей, как вы думаете, моя гипотеза близка к действительности? Всё так и было?

— Во-первых, не гипотеза, а версия, — поправил я его. – Во-вторых, ты не обратил внимания, что кроме носа у нашего подопечного ещё и правого уха нет? Тебе в связи с этим твоя дедукция ничего не говорит?

Доктор Ватсон задумался, но я не стал ждать его умозаключений и предложил:

— Подойди к розыскникам, они завтра поедут откатывать этого дядьку. Напросись с ними. Очень полезный опыт. Только спички не забудь.

Что такое «откатать» стажёр уже знал – «дактилоскопировать», значит. А вот зачем при этом спички, его сильно заинтересовало. Он хотел было начать выпытывать у меня, но я только отмахнулся – пусть тебя свои наставники учат, а мне ещё ориентировку составлять надо: тогда-то там-то при таких-то обстоятельствах обнаружен труп неустановленного мужчины и так далее.

Когда я подавал готовую ориентировку Красюку, тот плутовато глянул на меня искоса:

— Как я тебя, Воронцов! Ты и поскакал, хвост трубой, убийство Комарова раскрывать. А это и не Комаров вовсе, хе – хе! Вот так-то вот! Умнее надо быть, тогда и разочарований не будет. Учись, пока я жив.

Вот ведь сволочь – уже извернулся. Мне захотелось его прибить, но я вспомнил, что вскорости он всё равно плохо кончит, и в полемику вступать не стал. Сказал только:

— Из тебя, Крысюк, учитель, что из дерьма пуля.

Прямо сказать, тоже не ахти какое выступление, но этот парень других не понимает, а если промолчать, так он себе ещё и победу запишет.

Красюк такого комплимента явно не ожидал. Пока он соображал, как надо отреагировать, я продолжил его же ранее сказанными словами:

— И не благодари, не надо.

Стажёра Пашки в дежурке уже не было. Ускакал, наверное, к инспекторам по розыску договариваться про поездку в морг, а заодно узнавать, зачем я велел ему спички с собой взять. Хороший он парень, этот Пашка, только его начальница постоянно пеняет, что стажёр занимается на службе чем угодно, только не постижением секретов работы с подростками, и что из него, шалопая, ничего путного не выйдет. Однако история распорядится по-своему: лет примерно через пятнадцать старший следователь областного аппарата Павел Иванович Смекалов, подполковник милиции, будет считаться очень опасным для жуликов всех мастей «важняком», а его первая начальница, пенсионерка к тому времени, запишет его в свои лучшие ученики, о чём и будет с удовольствием рассказывать молодым сотрудникам.

Глава 10. Бином Ньютона

Любой опер знает простую истину – после суточного дежурства надо как можно быстрее «рвать когти» из конторы, пока не тормознули каким-нибудь пустяковым вопросом, который запросто может обеспечить тебе полноценный рабочий день. Мало ли, что ты не спал ни минутки и голодный, как сто волков.

Я тоже знал это правило, но всё равно попался. Подходя после сдачи дежурства к своему кабинету, обнаружил мающегося у дверей товарища Пантелеева. Увидав меня, он перестал пялиться в часы и воссиял, как весеннее солнышко.

— А я уж думал, что прозевал вас, Алексей! – радостно приветствовал он меня. – Не беспокойтесь, я только на минутку.

Ага, на минутку он, не поверил я в искренность посетителя. Сейчас начнёт выспрашивать про мой выход по месту жительства Комарова, и эта бодяга затянется минут на сорок, никак не меньше. Но Пантелеев начал с другого.

- А что, Алексей, вы уверены, что вчерашний… м-м-м, «подснежник», - он хохотнул, - восхищаюсь вашим профессиональным сленгом, так вот, что это не Комаров?

Во как! Все новости знает!

— Да ну что вы, Василий Алексеевич! Даже в уме не держите. Обычный бомж, несвежий, лицо и уши попорчены животными. Карманы проверить не удалось – слишком заскорузла одежда. Вот оттает маленько — появится новая информация, но сенсаций не будет, я думаю. Скорей всего траванулся какой-нибудь «синюхой», а потом переохлаждение – и счастливый вечный сон. Приятная смерть как избавление от бестолковой жизни.

Я развёл руками. А Пантелеев мне, похоже, не поверил. Очень ему не хотелось, видимо, расставаться с мыслью о том, что это Комаров. Вот жена его грохнула, скажем, сковородкой на почве внезапно возникших неприязненных отношений (есть у нас такой протокольный штамп), на саночках отвезла на пустырь ночью, снежком присыпала – и порядочек. Совсем как у Доктора Ватсона в голове, ей богу!

А мой собеседник всё ещё продолжал надеяться:

— Но ведь согласитесь, Алексей, что ваши слова ещё пока ничем не подкреплены, никакими фактами. Вы же не можете доказательно убедить меня в своей версии происшедшего? Что это не Комаров на сто процентов?

— Доказать не могу, но уж поверьте моему опыту…

Вот тут я немножко дал маху. Какой такой может быть опыт у сопливого лейтенанта и какие у него преимущества перед сидящим напротив капитаном на десяток лет постарше его самого? Товарищ Пантелеев с удивлением воззрился на меня. Надо выкручиваться.

— Это я к тому, что ещё и не такие казусы бывают, — начал я. – Но не с приличными людьми, как правило. Ваш же Комаров приличный человек, не правда ли? Так вот, в прошлый Новый год в Матурине мужик в русской печке замёрз. Не бывает, скажете? Ещё как бывает! Я как раз и выезжал на него. Дело так было: числу к третьему января сельчане заметили, что одинокий сосед их из своего дома не выходит. Уж и крыльцо снегом заметено. Новый год праздновал весело, шумно, а дальше - ни гу-гу. Подёргали дверь – заперто изнутри. Ломать не стали – всё равно не сломать: доски толстенные, крючки кованые. Выставили рамы, где поудобней оказалось, да кто-то смелый и залез, дверь уже изнутри открыл. Смотрят сельчане, на столе следы трапезы, в доме холодно, а хозяина нет нигде. Только на шестке в печке валенки стоят. Приделок к дому проверили, сеновал, даже отхожее место – не свалился ли по пьяни. Нет нигде.

Я замолчал. Пантелеев внимательно слушал. Стало быть, моему ляпу про опыт значения не придал, а может маскируется хорошо. Ну да ладно. И я продолжил.

— Вот они вернулись в дом, гадают, куда хозяин пропал? Потом присмотрелись – а из валенок-то ноги в штанах торчат, а остальной части тела не видно. Руками пощупали, а он, бедолага в дымоходе весь. Стоит на полусогнутых. Видимо, как холодно в доме стало, он в печь залез, да и заснул. А когда очухался, понять не может, где это он. Кругом темно, стены какие-то. Стал вставать, да не там, где надо, и головой как раз в дымоход угодил, а там его и заклинило. Так и замёрз, бедолага. Пришлось печку разваливать, чтобы его достать. Вот какие дела бывают, а вы говорите. В печке замерзнуть – чем вам не ирония судьбы?

Моя байка оказалась не совсем по теме и дополнительных доказательств, что вчерашний «подснежник» — это не Комаров, не принесла. Пантелеев, тем не менее, выслушал меня без возражений, но как только я закончил говорить, сразу попросил меня изложить результат выхода на место жительства Комарова. Что ж, просите изложить? – Извольте. И я изложил всё, что наработал. Резюмировал же своё выступление таким образом:

— Чего-то она не договаривает. И трясётся вся, явно трусит. А потом этот её вопрос: а вы точно-точно из милиции? Как будто она ещё кого-то другого поджидала, и вот для него надо было рассказывать совсем другую историю. И про Саратовскую область она мне не сразу сказала, хотя, казалось бы, здесь-то что утаивать?

Товарищ Пантелеев слушал меня в некоторой задумчивости и, казалось, даже не заметил, что я уже с минуту молчу. Потом с расстановочкой произнес:

— Саратовская область, вы говорите? Комаров мог уехать в Саратовскую область? Так получается?

Я кивнул. Пантелееву это почему-то понравилось, и он весело блеснул глазами:

— А вот и нет!

Я ждал продолжения, и оно наступило:

— Нет у Комарова никаких родственников в Саратовской области! – торжествующе провозгласил Пантелеев. – Совсем-совсем никаких. Это уж вы мне поверьте.

Я всем своим видом продемонстрировал, что очень - очень верю, а сам подумал: ну и хорошо, стало быть, хоть что-то коллеги проверили самостоятельно.

— Более того, я вам скажу Алексей, — Пантелеев доверительно наклонился ко мне, хотя кроме нас в кабинете никого не было, - на работе Комаров взял отпуск за свой счёт для выезда…

Мой визави сделал паузу и значительно посмотрел на меня. Удовлетворившись моим заинтересованным видом, он наконец провозгласил:

… в Самару!

И воздел указательный палец к потолку, как будто Самара располагалась именно там.

— Так что ваша Комарова, Алексей, вводит вас в заблуждение. Только вот с какой целью?

Мне захотелось крепко выматериться. Это что же получается: товарищи «соседи» всё это время знали, что Комаров просто уехал куда-то, а здесь исключительно ваньку валяли? Может быть их забота взяла, что настоящая преступность вдруг закончилась, и мы тут все от безделья изнываем? Занять каким-нибудь делом нас решили?

И я не стал себя сдерживать.

— Так какого же рожна (здесь Пантелеев услышал другое ёмкое слово), Василий Алексеевич, ты мне столько дней мозги пудришь, если известно, куда ваш долбанный Комаров подевался?! И сколько ещё мне прикажешь за тенью отца Гамлета гоняться?

Василий Алексеевич слегка струхнул. Он опять понизил голос до конспиративного шёпота и забубнил, тоже от волнения перейдя на «ты»:

— Понимаешь, Алексей, я не могу сообщить тебе всех обстоятельств этого дела, но у нас есть веские основания считать, что ни в какую Самару и ни в какой Саратов Комаров не уезжал. Тут уж поверь мне на слово. А учитывая то, что он является носителем некоторых… э-э-э… скажем так, секретов…

И тут Пантелеев захлопнул рот. Вроде как немного проговорился, но в последний момент успел поймать готовые вылететь слова.

Так я тебе и поверил, подумал я. Чтобы такой, как ты, да вдруг случайно что-нибудь брякнул – да ни в жизнь. Скорей всего это маленькая капелька той информации, которую ты осознанно решил приоткрыть для меня. Ведь не дай бог, вдруг я и в самом деле откажусь дальше работать.

Мы оба замолчали, переживая только что случившийся инцидент. В тягостном молчании прошла пара минут. Первым встрепенулся Пантелеев, решивший, что угроза конфликта миновала:

— А давайте-ка мы её в морг вытащим!

Я не сразу понял, про что это он.

— Кого вытащим?

— Так гражданку Комарову, кого же ещё! – как о само собой разумеющемся ответил Пантелеев.

Я чуть со стула не упал.

— Ну, товарищ капитан, у вас и методы! (Мы опять вернулись на «вы»). Прямо жесть какая-то! Понятно же, что это не Комаров, зачем над тёткой так издеваться?

— Жесть, вы говорите? – нелогично отреагировал Пантелеев, не обратив внимания на остальную мою реплику. – Интересная фразочка, правильная. Вот именно – жесть! Неважно, что это не её муж. Совершенно неважно. Зато этим шагом мы покажем ей, как ужасно выглядит смерть и дадим понять, что ищем её супруга среди мёртвых. Таким образом, если она скрывает от нас что-то важное, тут ей, прямо в морге и конец придёт…

Пантелеев немного притормозил:

— … фигурально выражаясь, конечно. Шоковый метод изобличения подозреваемых – вот, что нам требуется на данном этапе.

Я вспомнил «булочку» Комарову, и мне стало её жалко. Испытание для неё товарищ «сосед» придумал не из лёгких. И выполнять эту миссию мне категорически не хотелось. Опять же: с каких это пор она у нас заделалась подозреваемой? В чём? Не верит же на самом деле коллега Пантелеев, что она укокошила своего супруга?

В воздухе снова повис призрак раздрая.

- Знаете, Василий Алексеевич, давайте так: вы свой план реализуете сами. В материале по Комарову у меня нет никакого криминала, о его пропаже никто не заявляет, кроме какой-то полоумной тётки. Так что вот отосплюсь сегодня, - я выразительно посмотрел на часы, - а завтра дополню материалы справкой о том, что по месту работы Комаров числится в отпуске за свой счёт, потом спишу бумаги в наряд – и дело с концом.

Товарищ Пантелеев сильно огорчился от такого моего демарша. Он-то ведь, наверное, уже и бумажку написал своему начальнику, примерно в таком духе, что вот, мол, мне в процессе своих трудов удалось установить доверительный контакт с инспектором уголовного розыска таким-то, и он уже успешно справился с несколькими моими поручениями, так что у нас открывается возможность некоторые деликатные действия выполнять руками этого дурака, ой, простите, инспектора, (дабы не светить контору), а в дальнейшем, при правильном развитии отношений и получать кой-какую информацию изнутри органа внутренних дел.

Так это или не так, я, конечно, не знал, но облегчать задачу своему «партнёру» вовсе не собирался. А тот быстренько стёр огорчение со своего лица и душевно заговорил:

— Ну зачем вы так, Алексей! Да, это неприятный шаг, я это понимаю, но вы же сами говорите, что гражданка Комарова недостаточно… э-э-э, правдива… Да что там говорить, - с Пантелеева вдруг слетела всякая благость, - откровенно врёт. А других вариантов прояснить ситуацию я что-то не вижу. Жаль, что ваш коллега, как его… Митрофанов, не удосужился установить личность заявительницы о пропаже.

— М-да, - Пантелеев горько вздохнул, демонстрируя явное огорчение непрофессионализмом моего друга. - Может открылись бы какие-то новые обстоятельства. А теперь что уж говорить?

И он вздохнул ещё раз.

— Вы ведь так и не установили, кто же всё-таки приходил заявлять о пропаже Комарова, не так ли?

Пантелеев испытующе посмотрел на меня, словно бы желая убедиться в своей правоте, потом продолжил:

— Ну, а теперь уже и не найти эту женщину. Возможности упущены.

Он снова собрался укоризненно вздыхать.

Мне стало обидно. В первую очередь за друга своего Джексона, которого так походя товарищ «сосед» обвинил в непрофессионализме. И я сделал то, чего возможно делать не стоило.

— Ха! Подумаешь, бином Ньютона![1] – заявил я.

Похоже, Пантелеев Булгакова не читал.

— Какой бином? При чём здесь Ньютон? – удивился он. – А-а-а…

Но я, не слушая, что произойдёт за этим многозначительным «А-а-а», бесцеремонно продолжил:

— Сергеева Анна Васильевна, улица Сталеваров, семьдесят, квартира пять.

Голос мой был скучен настолько, насколько я смог его таким сделать. А я очень старался. Дескать, такие-то ребусы мы, как семечки, щёлкаем, уж не взыщите, и не ищите дураков там, где их нет. И всё же я определённо рисковал: а вдруг ошибка, и моя маленькая месть не удалась, и придётся отрабатывать назад. Но по изумлённо вытянувшемуся лицу коллеги понял – бинго! (Этого выражения товарищ Пантелеев пока не знает, так что я ликовал молча). Цель поражена, причем в «десяточку».

А дело было так. В день, когда я получил на исполнение рапорт Митрофанова о пропаже Комарова, у меня возникло страстное желание сильно поколотить своего друга, а попутно напомнить ему, что у нас анонимные заявления не рассматриваются. Что теперь я вынужден заниматься ерундой по его милости. И что дело не в Красюке, который бестолково зарегистрировал ненужный рапорт, а в сыщике, который этот рапорт родил на свет, учинив «жабу» своему другу. Но Жека был прозорлив и от встречи со мной уклонился и даже трусливо сбежал, завидев меня в коридоре ещё издали.

Зато вечером он заявился ко мне в кабинет, как ни в чём не бывало. Правда, сначала помаячил в дверном проёме, готовый тут же ускользнуть, если у меня в руках окажется что-нибудь тяжёлое. Убедившись в собственной безопасности, он подошёл к столу, за которым я сидел, и с поклоном протянул какую-то бумажку. Да ещё и шапку с головы стянул в знак раскаяния:

— Вот, барин…

И я растаял, ещё не зная, что там в бумажке:

— Да ладно уж, проехали. Чего ты тут мне притащил?

Жека сразу приосанился и стал похож на самого себя:

— Так ты сам смотри.

Я посмотрел. На бумажке было написано: Сергеева Анна Васильевна. И адрес.

— Ну и? – подбодрил я друга.

— Не догадался ещё? – изумился Жека. – Это же та самая странная дама.

Теперь пришла очередь удивиться мне.

— Так она что, с самого начала тебе представилась, а ты тут какое-то позорное динамо включил?

— Как же! Держи карман шире! – обиделся Жека. – Спрашивал я у неё, кто такая да где живёт. Дескать, положено так: заявитель обязан сообщить о себе достоверные данные. А иначе заявление не примем. Только она своё: ничего не знаю. Я вам сообщила о пропаже человека, а дальше что хотите, то и делайте. И платочек к глазам, а в глазах – ни слезинки. Ладно, думаю, лепи горбатого. Только мы и не таких хитро… в общем, ты сам понимаешь, кого, обламывали.

Женька посмотрел на меня с привычной ухмылкой, явно ожидая поощрения к дальнейшему рассказу. И я поощрил. А что, самому интересно стало. И друг продолжил:

— Ладно, говорю, гражданочка, не хотите называть свою фамилию, так и не называйте. Нам это «до лампочки». Только вот рассказ ваш какой-то путанный получается, вроде как вы нас обмануть пытаетесь. А милицию вводить в заблуждение ой как нехорошо. Она в ответ: что вы, что вы! Я просто не выспалась ночью как следует, вот мысли и путаются. Я ей в тон: так уж дело ваше, как ночь проводить… Она, конечно, сразу поняла мой намёк по-своему: нет, вы хоть чего не подумайте плохого. Просто в кафе, что в соседнем доме, всю ночь сигнализация звенела. Только замолкнет, только засыпать начну, а она – снова.

Видимо, Жекин рассказ приближался к своей кульминации, потому что он вновь сделал интригующую паузу, но выделывался недолго и продолжил:

— Я ей, конечно, сразу – это к делу не относится, вы по существу давайте. А когда выпроводил её, дай-ка, думаю, «ночникам»[2] позвоню, в какой это кафешке у них ложные сработки всю ночь шли. А город у нас всё-таки не Рио-де-Жанейро – не сто кафешек окажется, ну максимум пара - тройка. Не люблю, знаешь ли, мутные следы за спиной оставлять.

Последняя фраза прозвучала у него чересчур пафосно. Женька сам это понял и сконфузился слегка, но я-то знал это хорошее качество своего друга – тянуть за ниточку, пока тянется. Поэтому на пафос внимания не обратил, а только повторил своё:

— Ну и?

— На пульте сразу начали кочевряжиться, - продолжил Женька. – Это только наше дело, где что сработало, наше и хозоргана[3]. А если вам что надо – запрос будьте любезны. Они же недомилиция, а тут появилась возможность уголовному розыску дулю показать – приятно. Ну я не стал с ними спорить, а набрал Витьку Решетникова – это он же у них пультом[4] командует. Нормальный парень, с понятием. Так вот он и не стал никаких секретов делать. Кафе «Пингвин», говорит, это. Только выедем да всё сделаем, представителя кафе домой отвезём, а нам опять по рации – сработка в «Пингвине». И я от Витькиных слов сразу вспомнил: у них в этом кафе с торца дома такой трёхколокольный звонок повешен: не то, что спящего – мёртвого поднимет! А остальное – дело техники.

И Женька замолчал, посчитав историю законченной. Я взглянул на бумажку с фамилией и адресом. Ход мыслей друга был мне примерно понятен, но хотелось услышать от него самого. Пришлось немножко польстить:

— Я вижу, что это соседний с кафе дом, но как ты именно на эту тётку вышел? Что, весь дом отрабатывал?

Женька приосанился:

— Коллега, я что в валенке найденный? Как говорил великий Леонардо да Винчи, надо просто отсечь всё лишнее. Я и отсёк.

С великим Леонардо Женька явно заврался, но я не стал тормозить его порыв, тем более что и сам не помнил автора знаменитой фразы. А гордый Женька продолжил:

— Так вот, я и отсёк. И остался у меня на первом месте первый подъезд семидесятого дома, причем только торцевые квартиры, окна которых выходят на пресловутое кафе со своим заливистым звонком. А квартир таких всего пять. Я дальше-то и ничего делать не хотел – пустая работа, рапорт всё равно в наряд спишут, но когда узнал, что он тебе достался… Не мог же я такую подлянку другу оставить. Пришлось забежать в домоуправление, полистать карточки этого дома. Подходящая тётя оказалась всего одна. Вот и все дела. Только предупреждаю, по подъезду этому я не шарился, никаких справок не наводил и с самой дамой не встречался. Так что ничего гарантировать не берусь, может и лажа всё это.

И вот теперь, выложив Пантелееву данные таинственной заявительницы, я тихонько наслаждался произведённым эффектом. Но вот что было удивительно: комитетчику бы обрадоваться, что нашлась такая важная фигура, а уж она-то обязательно прольёт свет на это странное событие, только вот он как-то совсем даже не обрадовался. Совсем даже наоборот – огорчился, хоть и очень старался этого не показать. Наконец, он справился со своим лицом и по-деловому прокомментировал новость:

— Ну и хорошо, что установили. Молодцы. Только давайте сейчас сосредоточим свои усилия на жене Комарова. А с заявительницей разберёмся попозже.

Я слушал своего товарища по оружию и думал: вот ведь какие интеллигентные люди являются нашими «соседями». И ведь как выражаются – давайте сосредоточим свои усилия. Как на партсобрании. Лепота! А наш брат, сыщик, что бы сказал по этому же поводу? — Сказал бы он примерно так: завтра дёрни-ка эту бабу в контору и прессуй, пока не расколется. Некультурно. Ай-яй-яй! – устыдился я за своих коллег.

Но как бы там ни было, предъявлять Комаровой вчерашнего жмурика мне совершенно не хотелось.

[1] Реплика Коровьева в сцене встречи буфетчика Сокова А.Ф. с Воландом. (М.А. Булгаков, «Мастер и Маргарита»).

[2] Отдел вневедомственной охраны.

[3] Хозорганом во вневедомственной охране называют контрагента по договору охраны.

[4] Пульт централизованной охраны

Глава 11.  Зачем в морге спички? ​

Следующим утром я бодро шагал по фиолетовому сумеречному морозцу в райотдел. Позади был лёгкий завтрак и пятиминутное махание руками — ногами вместо основательной зарядки. Как хорошо всё–таки иметь молодое здоровое тело — не надо его долго разгонять до активных действий: с койки прыг — и уже готов к труду и обороне. А несколько активных упражнений — это скорей не для тела, а для головы, чтобы сонный туман окончательно развеять.

Есть с утра мне обычно не хотелось, но я давно приучил себя: если случай подарил тебе возможность перекусить — не пренебрегай ею, в следующий раз заправиться в нужное время может и не получиться. Сегодня мой завтрак был просто–таки королевский: два яйца всмятку и бутерброд с кроваво-красной крупнозернистой и всегда пересолёной конской колбасой. Трапеза завершалась большой кружкой обманного кофе под названием цикорий. Хорошо! Конечно, какой-нибудь «Нескафе Голд» был бы ещё лучше, но за неимением кухарки… Стоп! Дальше ни слова, охальник!

Хорошо, что мне до работы — каких-нибудь пятнадцать минут пешком. Всего лишь дополнение к моей физзарядке — сплошное удовольствие. А вот о многочисленных мамашах, натужно тянущих за собой санки с укутанными полусонными малышами такого не скажешь. В автобус им просто не сесть с санками, даже если бы и захотели. Да и где они, эти автобусы? От одного до другого и все полчаса могут пройти. Вот очередной ЛиАЗ, опасно кренясь на правый бок, подъехал к остановке, вызвав среди ожидающих короткую схватку за право оказаться в числе первых счастливцев — этакое регби на местный лад. Однако, не повезло никому — автобус всех обманул. Он слегка притормозил перед остановкой (скорей всего, водитель просто опасался, как бы противоборцы в суматохе не затолкали кого-нибудь ему под колеса), а потом тяжко взвыл мотором и начал медленно ускоряться. Толпа сразу же обречённо успокоилась и повернулась в сторону прихода следующего — не впервой. Только какой-то дядька успел лягнуть ногой ни в чём не повинный транспорт. А в окнах отчаливающего автобуса виднелись спрессованные тушки счастливчиков: ни дать, ни взять — кильки в банке. Наш деревенский сторож на МТС[1] Митрич обязательно сказал бы: на рупь сто голов.

Вчерашнее раздражение на моего прилипчивого коллегу давно рассосалось. Сегодня я комаровский материал всё равно спишу — и дело с концом. Да не так уж и много трудов он мне доставило, если честно. А товарища Пантелеева даже жаль немного. Вон как старается, чтобы и правды мне не сказать, и мою помощь получить. Ведь понятно же, что вся эта история, какой он мне её пробует нарисовать, в реальности совсем не так выглядит.

Перед дежуркой я столкнулся нос к носу с Доктором Ватсоном. По малости лет его ещё не брали на оперативки, от чего он сильно страдал, хотя виду старался не показывать. Сейчас он явно был готов к какой-то важной миссии. Увидев меня, он разулыбался и тут же распахнул свою вездесущую папку. В ней кроме привычного «учебника» Конан Дойла я заметил тюбик с краской, маленький валик вроде фотографического, нарезанные полоски бумаги и два коробка спичек.

— Катать вчерашнего жмурика собрался? — протягивая ему руку, легко угадал я.

— Да, — горячо отозвался стажёр. — Мне Петрович всё выдал и бумагу велел нарезать, и спички велел взять. Как оперативка закончится, мы сразу — туда.

— Карманы не забудь проверить. — напутствовал его я.

— Да-да, — заторопился стажёр. — А спички-то, спички зачем?

Однако, его вопрос так и остался без ответа, потому что в двери райотдела ввалилась группа следователей, явно их кто–то подвёз всех сразу, и бесцеремонно затолкала Ватсона в дежурку, чтобы не мешал.

Я загадал: если у кабинета не ошивается мой товарищ по оружию, значит день будет плодотворным и благополучным. Пантелеева не наблюдалось, и я облегчённо вздохнул. А день и впрямь начался совсем не плохо. Полдесятого мне позвонила Роза Ивановна и доверительно сообщила:

— Алексей, начальник освободился, но через десять минут собирается на совещание в УВД. Так что лови момент, а я пока никого к нему не пущу.

Роза Ивановна — это секретарь начальника райотдела, особа весьма строгая, в серьёзном возрасте, и её побаиваются все без исключения сотрудники, но я у неё на каком–то особом, для меня совершенно непонятном, счету. Как будто она обо мне знает что–то такое, что побуждает её слегка опекать меня и даже немного жалеть. В той далёкой жизни, которую я когда–то прожил, мы с Розой Ивановной пересеклись всего один раз, на каком–то ветеранском мероприятии. И тогда, через много лет, я снова почувствовал волну тепла и приязни, исходящую от этой красиво состарившейся женщины. Только вот окружающая суета не позволила нам толком поговорить. И её секрет так и остался для меня секретом. А пока я без лишних раздумий пользовался её расположением. Вот и сегодня после оперативки я тихонько попросил Розу Ивановну забить для меня кусочек начальственного времени, и вот, пожалуйста — получил его.

Алексей Максимович не стал читать поданные ему бумаги, только небрежно полистал их. Мне показалось, что он просто ограничился их пересчётом.

— Криминала нет? — только и спросил он.

— Ни малейшего. — успокоил его я.

И БАМ размашисто черкнул на свободном месте первого листа: «В дело».

— Смежники не надоели? — спросил он, подавая мне бумаги. Этот дурацкий материал он определенно помнил.

Вместо ответа я воткнул два пальца в шею. Начальник усмехнулся:

— Да ладно. Ты уж так-то не утрируй. Не переломился чай. — он взглядом показал на только что поданный мне скудный материал.

— Зато тебе благодарность от них. За что именно, не знаю, не вникал. Но благодарность передаю.

— Лучше бы деньгами, Алексей Максимович, рубликов десять хотя бы. — ответил я.

— А это ты с них и спрашивай, — не повёлся на мою реплику БАМ. — Сам понимаешь — карманы разные. И давай, давай, Воронцов, вперёд! Новые благодарности зарабатывать. Некогда мне тут с тобой рассусоливать.

И начальник встал из–за стола, давая понять, что аудиенция закончена.

Ближе к полудню я прикинул свои дела за пределами конторы, построив их последовательность таким образом, чтобы через пару часов оказаться недалеко от «Алёнки» и нормально пообедать, но не тут-то было. Заявился Джексон и начал меня искушать совместным походом в местный буфет — и идти далеко не надо, и дешевле, и очередей в это время нет, и всё ещё горячее, только привезли, а то, что невкусно, так члену КПСС не пристало быть чревоугодником — это по́шло. А ещё с нами пойдёт Лидочка Соколова, у которой к нам обоим есть какой-то разговор.

Лидочка — это наша главная комсомолка, восторженная и наивная девушка. Ей бы не дознавателем быть, а в библиотеке работать. Я задумался — перед комсомолом никаких долгов у меня вроде как нет, но не могу же я отказать даме в простом разговоре за обедом?

И я сдался:

Наш буфет — это вовсе и не наш буфет, а «общежитский», предназначенный для проживающих в общежитии, на первом этаже которого квартирует наш райотдел. На полноценную точку общепита он не тянет — первые и вторые блюда сюда привозят из «материнской» столовки. То ли по этой причине, то ли по какой другой в чьих-то светлых головах время от времени возникают поползновения отказать нам в кормёжке — дескать объедаем бедных рабочих, но появление инспектора ОБХСС с сакраментальным требованием контрольной закупки обычно быстро приводит к отказу от опрометчивых решений. Только вот работницы буфета порой посматривают на нас со скрытой неприязнью. Нам не привыкать — специфика профессии. Главное, чтобы в щи не плевали. а это им сделать никак невозможно — наливать-то приходится на наших глазах. Так что всё нормально.

Мы галантно предоставили Лидочке возможность выбирать столик, а сами отправились добывать еду. Буфетный зал к нашему приходу оказался полупустым — ещё не время для массового набега. Вот и хорошо — можно и поесть, и поговорить в достаточном комфорте, если к уровню этого комфорта сильно не придираться и к штампованным мискам из нержавейки и ревматически скрученным ложкам и вилкам претензий не предъявлять.

Лидочке, как оказалось, потребовалось наше мнение по поводу приближающегося Дня Советской армии и Военно-морского флота, как лучше поздравить мужскую часть коллектива. Только это секрет, и мы должны поклясться, что не проболтаемся.

— Чтоб я сдох! — тут же интеллигентно заявил Жека и для пущей убедительности «зубнул» — щёлкнул ногтем по своей золотой коронке, которой ужасно гордился.

У меня золотых коронок не было, и я просто сказал:

— Я тоже! — не уточняя, что именно.

Но посекретничать нам не удалось. В проёме дверей буфета появился Доктор Ватсон. Он обозрел пространство и решительно направился в нашу сторону. Одно место за нашим столиком было свободно, чем стажёр и воспользовался. По той бесцеремонности, с какой он плюхнулся на жалобно пискнувший стул, не спрашивая на то разрешения, было видно, что в его жизни произошло нечто значительное и даже может быть судьбоносное, что сразу поставило его на одну ступень с такими зубрами, как мы с Джексоном. Ещё минута — и мы об этом узнаем. Ещё мгновение…

— Я знаю, зачем в морге спички! — наконец громогласно объявил стажёр.

Сидевшие за соседними столиками гражданские живо обернулись на голос, всем своим видом выражая готовность приобщиться к милицейским загадкам.

— Я откатал вчерашнего жмурика! — продолжил Ватсон. — Сам!

Герой дня обвёл присутствующих орлиным взором и сообщил:

— Представляете, мы приехали, а он уже без одежды, совсем голый на каталке лежит. И у него, Алексей, — тут он обратился исключительно ко мне, — не только нос и уши обожраны, а ещё и…

В этом месте чувствительная Лидочка не стала ждать продолжения, а энергично взмахнула рукой, пресекая дальнейшее выступление:

— Пашка, ты совсем с ума сошёл! Будешь тут нам обед портить!

В руке у Лидочки в этот момент оказалась ложка, про которую она от возмущения совершенно забыла, и прямо в лицо рассказчику прилетела малая толика содержимого её тарелки. К счастью для Пашки борщ оказался недостаточно горячим и большого ущерба ему не причинил.

Пашка удивлённо воззрился на Лидочку. В глазах его читалось недоумение и обида — за что? Пока он приводил себя в порядок и что-то недовольно бубнил, со стороны «гражданских» столиков к нему поступила подмога. Бульдозерный бас кого-то из присутствующих прогудел:

— А чё, пускай парень расскажет, чего там у кого отъедено…

Гогот за другими столиками продемонстрировал, что гражданская аудитория на стороне «бульдозериста» и ждёт продолжения.

— А вот я ему сейчас расскажу! — послышался суровый женский голос, который сопроводило металлическое позвякивание. Это за соседним с нами столиком вмешалась в происходящее следователь Столбова, которую все за глаза звали «тётя Яга» и в полемику с ней предпочитали не вступать. В руках она держала пустую миску из-под борща, и Пашка сразу понял, что в следующий раз он рискует соприкоснуться лицом не с жидкой фракцией, а с вполне себе опознанной летающей тарелкой.

— Всё-всё! — Пашка поднял руки вверх. — Умолкаю. Был неправ. Простите, если можете. Дайте только хотя бы Алексею про спички сказать. Спички, точнее коробок, нужны для…

Тётя Яга выразительно постучала миской о стол. Стажёр совсем расстроился.

— И-эхх! — безнадёжно махнул он рукой и начал выбираться из-за стола.

— Зря вы так… — прогудел уже знакомый бас. — Интересно же.

А чувствительная Лидочка вдруг повела носом и решительно заявила нам:

— Знаете ребята, я пойду. Теперь тут покойником пахнет.

Кто-то из гражданских незамедлительно отреагировал:

— Да нет же! Это борщом!

Поржали все, даже повариха на раздаче, но на Лидочку это не подействовало — ушла, не оглянувшись.

Что ж делать? Мы благополучно дообедали вдвоём, вполуха слушая трёп присутствующих на тему, что там могло быть откушено у бедного жмурика. Потом Жека отправился к буфетчице, явно ему знакомой, и о чём-то с ней пошептался. Вернулся с пустой тарелкой и парой кусков хлеба. Накрыл этой тарелкой не тронутую Лидочкину порцию: пюре с котлетой и прокомментировал свои действия:

— Не голодать же ей до конца дня.

А Доктор Ватсон никуда и не делся. Он смирно сидел у моего кабинета. Я отпер дверь и молча пропустил его вперёд — надо же, наконец, дать парню выговориться. Тот долго упрашивать себя не заставил — юркнул в кабинет и затараторил:

— Приехали мы с Петровичем в морг, вчерашнего жмурика нашли по отъеденному носу. Если бы не такая примета, так и не угадать бы ни за что, который тут наш — он же без одежды уже. Петрович мне командует: давай, наноси краску на пальцы. А как наносить, если они как грабли и не разгибаются? Но я справился. Валичком — раз, раз: и всё готово! И тут я понял, зачем спички! Сам понял, представляешь, сам! Надо полоской бумаги спичечный коробок обернуть и прокатать им первую фалангу, которая уже в краске. Иначе-то к пальцу не подобраться. Главное — аккуратно, чтобы не смазать, и только в одну сторону. Я, конечно, поначалу-то и сам испачкался, и жмурика испачкал. Он теперь весь в краске лежит.

Стажёр хихикнул:

— Вавиловна ругается, на чём свет стоит, а Петрович ей: ничего, пусть парень учится. У этого хмыря всё равно никаких родственников нет, претензий не будет.

Я знал, что у самого-то Петровича имеется своя личная приспособа для посмертного дактилоскопирования, сделанная из металлического обувного рожка (какой-то умелец расстарался), но Петрович эту драгоценность никому не даёт даже подержать, не то, что попользоваться. И то, что Пашке пришлось спичечный коробок для дела употребить, так и правильно — все мы с этого начинали в своё время. Да и вдруг когда-то в нужный момент такого волшебного инструмента, как у Петровича, в наличии не окажется — и что тогда делать? А спичечный коробок — вот он: всегда под рукой.

Я слушал восторженного стажёра и думал: взрослеет парень. В жизни даже многим опытным операм не доводилось откатывать покойников, а Пашка уже счёт своим открыл. Я вот тоже своего первого на всю жизнь запомнил — непередаваемые ощущения.

Ватсон, наконец, иссяк и собрался уходить. Он уже и меня поблагодарил за науку. Это ведь я ему велел спичечный коробок иметь при себе. Но отпускать парня было ещё рано. Пришлось тормознуть его.

— Погоди, погоди, не спеши. Теперь про содержимое карманов.

Это было интересней и важнее Пашкиных впечатлений.

— А-а, — спохватился тот. — Наш товарищ «подснежник» — классический «бич». При нём справка из бродяжника оказалась, декабрьская. Всё там прописано, как надо: содержался от сих до сих, документирован, официально предупреждён, выдано направление для трудоустройства. Кувалдин Игорь Сергеевич его имя. В карманах, кроме этой бумаги, полупустой фанфурик с какой—то «синькой». Судя по тому, что он не лопнул, наверно на спирту. И больше ничего.

Вот теперь я отпустил стажёра восвояси. Подозреваю, что пока он тут по моргам разъезжал, его ближайшие коллеги, детские инспектора, обыскались. Опять нахлобучку получит. Жалко парня, особенно если учесть, что вся эта суета с бомжом Кувалдиным ни ему, ни милиции в целом ничего полезного не принесла. Так, мусорный материал, фоновый наполнитель нашей жизни. Одно, пожалуй, можно принять за плюс: Ватсон научился дактилоскопировать жмуриков. Вскрытия, правда, ещё не было, но криминальной смертью здесь и не пахнет. И для поиска пропавшего Комарова, вопреки чаяниям товарища Пантелеева, этот бродяжка совершенно бесполезен.

Так я думал. И всё-таки ошибся.

[1] Это не про связь. Это колхозная машинно–тракторная станция.