Наталия Лазарева

Протоцвил Шаповалова-Рейли

Дора

Протоцвил Шаповалова – Рейли

но статуи не оживают но волны мерные встают и опадают

по гребням их скользят мужчина с женщиной

Аркадий Штыпель

– Изобретение – это уже серьезное слово, – важно

проговорил Марат.

– Конечно, серьезное, – согласился инспец, – и

опасное. Сам корень добрый и простой – обретение, а

приставка-то – «из»! Может быть, придумал и выдал

изнутри, из себя. А может… «из» это и «извне».

Дора

На Пещеевском рынке, возле барахолки, на земле, умельцы и несуны раскладывали свой металлический скарб: мотки медной и алюминиевой проволоки – красно-оранжевые и серебристые, тугие, хищно проблескивающие;охряные латунные трубы и патрубки с рябящей в глазах резьбой; успокоено гладкие – гвозди, гвозди, гвозди, кучками и отдельными гигантскими представителями; саморезы – ржавые и заслуженные, уже скреплявшие нечто, уставшие и спящие на разложенных на земле газетках. Здесь обитали детали грузовиков и промасленные путейские болты, искореженные заготовки с оружейного завода и оловянные блямбы припоя.

Марат Шаповалов часто сюда приходил. Долго стоял, разглядывал, трогал детальки, и при этом чувствовал даже некоторое насыщение, хотя, по-настоящему, есть уже здорово хотелось. Нужно было взять соленых огурцов, что ли, да постного масла в приготовленную бутылку, а картошка дома была заготовлена с осени. Марат повернулся было к овощным рядам, но заметил женщину с дочкой. Женщина была в теплом платке, почти скрывающем лицо, в руке держала кошелку, из которой торчал острый нос одинокой моркови. Дочка лет восьми, видимо, с интересом рассматривала латунные патрубки с резьбой, хотя на игрушки они были вовсе не похожи. Это удивило Марата, но больше всего удивило лицо, а вернее часть лица женщины, которую можно было усмотреть среди загибов платка. Лицо было гладкое, теплого смугло-розового оттенка, а особенно выделялись крупные, тугие, узорно отточенные губы. Такие Марат видел на картинках с многорукими статуями индуистских богинь. Таких губ не было ни в Плещееве, ни за сотни километров к северу или к югу от него.

Марат подошел и спросил:

– Что так мало моркови взяли?

– Там еще есть… несколько. Морковь нужна. Просто завалились. На дно, – ответила женщина.

И посмотрела. Большие, темные, продолговатые глаза глянули с легкой иронией и даже с умудренной издевкой, но так жарко и открыто, что Марат слегка даже пошатнулся и только выдохнул вопрос:

– А живете где?

– Мы у Никитишны угол снимаем, – четко ответила дочка.

– Да, мы приезжие, – подтвердила женщина.

– Мы к отцу пробрались, – снова бойко вступила дочка. – Его на поселение сюда прислали. А он, а он…

– А он этого поселения не выдержал, – сообщила ее мать.

– Ну, тогда… – Марат потоптался, потоптался, и вдруг заявил. – У меня моркови много, в подвале. И картошка. И комната большая, – еще посмотрел на смышленого ребенка. – И таких патрубков полно. И всяких штуковин…

– Зовешь жить? – cпросила женщина. – Пожалуй, и пойдем.

Марат привел женщину с дочкой в новый, сложенный из некрашеного бруса двухэтажный дом, который некоторые еще называли инженерным бараком. Такие дома с дверью с одной стороны, с деревянной широкой лестницей с резными перилами, ведущей на второй этаж, начали строить для работников КБ 2, куда был зачислен и Марат Шаповалов. В конце лестницы, на небольшой площадке, у стены, помещался крепкий деревянный ящик, а на нем – объемистый бак из нержавейки с краном, из которого можно было брать горячу, кипяченую воду.

Комната Марата была посередине длинного коридора, куда выходили двери многих комнат. Все они имели разную величину. Комната Марата оказалась самой большой и светлой – с трехстворчатым окном, под которым росла старая ива.

К высокому потолку поднимались дощатые не струганые полки, на которых стояли непонятные самоделки: клепаные оцинкованные цилиндры, латунные кубы, из которых торчали отростки пестрящих резьбой труб, торообразные серебряные поверхности, такие, что видно каждую пылинку, здесь же покоились деревянные решетчатые ящики, полные мелочей неизвестного назначения. В некотором отдалении от всего этого на средней полке лежал бронзовый, слегка помятый и сильно поцарапанный шар, а рядом с ним – то ли спущенный мячик, то ли невероятных размеров, сухой, сдавленный посередине, покрытый легкими ворсинками, персик.

Там, где не было полок, висели чертежи на пожелтевших листах ватмана.

– Ты, видно, инженер, – проговорила женщина, снимая с дочки пальто.

– Верно… – ответил Марат, проведя мощной рукой по густо заросшему затылку. – Изобретаю. Имею свидетельства.

– Платят?

– Когда – платят, когда – продуктами…

Дора открыла дверцу полупустого одежного шкафа, покрытого морилкой, из которого вывалились рулоны чертежей, коротко и обидно рассмеялась, и пошла искать зеркало. Оно висело у окна, там, видимо, Марат брился. Она сняла зеркало с гвоздя и водрузила на письменный стол, приперев книгами. Потом села, стащила с головы теплый платок и замерла, глядя на свое изображение. Черные ее волнистые волосы спускались на шею, но часть их была заплетена в две отливающие матовым блеском косы и уложена в виде короны. Тонкие брови двигались, придавая лицу то насмешливое, то презрительное выражение, полные губы то выпячивались трубочкой, то складывались в изощренный абрис богиньиного рта. Крупными точеными пальцами она приподнимала уголки больших, слегка выпуклых, очень темных глаз, и посмеивалась раскосому изображению.

Марат Шаповалов завороженно смотрел на это действо перед зеркалом. Но потом Дора встала, уже не робко, а по-хозяйски прошлась по комнате, остановилась возле табуретки с примусом, возле мешка с картошкой и чистого нового веника с коричневыми крупинками проса на сухих стеблях, и произнесла:

– Да-а-а…

Потом они пристраивали дочку в углу на раскладушке и задвигали ее ширмой, потом Дора подошла к кровати, застланной новым одеялом верблюжьей шерсти с вышитой на одном из концов надписью «ноги», и спокойно начала раздеваться. Она сняла платье в мелкий горошек, украшенное белым вязаным воротничком, отстегнула чулки, стащила бледно палевую комбинацию, прикрывавшую замысловатым кружевом высокую грудь и заявила:

– Ты, как знаешь, а я всегда сплю совсем без одежды.

Марат некоторое время смотрел на нее. Просто так смотрел. Он видел совершенную, мастерски отточенную деталь.

Руки Доры были тонкие, грудь начиналась рано, высилась горками на уровне подмышек; талия не была слишком узкой, большого перепада к тазу не было, но в конце, перед переходом к бедрам, имелись легкие выпуклости; дальше шли совсем некрутые, нежные бедра, и голени оказались тонки, но в меру, не теряя своей естественной формы. Лодыжки почти хрупкие, как и запястья. Узкие стопы, высокий подъем.

Марат просто так смотрел, а рот Доры уже начинал презрительно кривиться. Тогда хозяин разделся, оставшись в черных сатиновых трусах, новых, лоснящихся и ловко сидевших на его крупном теле, и деловито забрался под одеяло верблюжьей шерсти, оставив кусок простыни открытой, ждущей.

Дора как раз и поместилась на этом куске. Поначалу Марат принялся действовать самостоятельно, словно по инструкции, но Дора постепенно отняла у него первенство, даже с неожиданной силой останавливая, зажимая его руки. Она словно умащивала его, скользя и вжимаясь, поначалу сумрачно и молча, а потом со звуками, с подвываниями и каким-то внутренним пением. Марат уж и не чуял ничего, а потом Дора скрылась за занавеской, и там некоторое время плескалась вода.

Вернулась на свой кусок простыни Дора легкой, слегка раздраженной, но смешливой. Она смотрела не на Марата, она смотрела в потолок и рассуждала:

– Да, у тебя не барак все-таки. А может – барак? Но, такой… Потолки не низкие. А у нас… У нас были высокие. Окна – венские, круглые сверху. За окнами – Лиговский. Это, когда я была с мамой и с папой. А когда я была с Сергей Ануфриечем, окна были прямоугольные. Но тоже высокие. И высокие потолки, с лепниной. Там вокруг крючка для люстры плясали гипсовые нимфы.

Потом она помедлила, принялась, было, небрежно накручивать на указательный палец прядь волос, и вяло заметила:

– Сергей Ануфриевич был все время в министерстве. Потом он не угодил.

– Дочка-то его? – спросил Марат.

– Конечно! – Дора изумленно на него посмотрела, мол «как могло быть иначе?». – Ну, ты спросишь тоже, Миша…

Он приподнялся, сел:

– Я не Миша, я – Марат.

– Ну, какой ты Марат! – засмеялась Дора и ткнула его ладонью в грудь, укладывая обратно. – Медведь, он и есть медведь.

И опять он не понял, что начало происходить дальше.

Некоторое время они жили, как в забытьи. Марат ходил на работу, вечерами убирал тарелки и кастрюлю с большого квадратного дубового стола и принимался чертить. Дора долго и тщательно чистила картошку. Марат ворчал, что голоден. Дочка играла в патрубки.

Через некоторое время Дора принесла в комнату свои вещи. Белье, несколько платьев, альбом с фотографиями, иллюстрированные сочинения Данте и довольное большое зеркало в резной оправе.

В воскресенье Дора бралась за борщ. Она долго мыла и чистила свеклу, потом аккуратно нарезала ее соломкой, дальше – тушила с луком и томатом, еще ставила на огонь кастрюлю и кидала в нее прочие овощи.Марату от голода и запахов хотелось просто схватить кусок хлеба и удрать. Но Дора делала все медленно, правильно, торжественно. Гнала хозяина с его ватманами, расставляла тарелки… И все проваливалось сознании Марата, слегка дрожали руки, становилась пустой и легкой голова. Он ел.

Потом дочку отправляли погулять.

И только той весной что-то переменилось. В ветвях ивы, которая росла под трехстворчатым окном большой комнаты Марата, приспособился петь соловей.

Иногда среди ночи Дора подходила к окну и долго слушала. Потом шла к умывальнику, лицо было мокрым.

Она все чаще позволяла повелевать собой Марату. Просто соглашалась с ним на своей части простыни. Но все же трясла головой и кривила богиньин рот.

Гольц

Раздался сигнал тревоги. Долгий, медный. Голыш доводил изображение кабельного крепежа, и почти уже закончил правую опору. Сигнал разрезал тишину покинутого сотрудниками на ночь отдела. Голыш сорвался, накинул пиджак, вылетел из бронированной двери, успев с предельной скоростью набрать код, и понесся по центральной магистрали космодрома Ошалово 2 к входу в кабельный тоннель. Это был участок Голыша, и именно оттуда мог поступить к нему звенящий, словно медные тарелки в оркестре, сигнал.

Голыш бежал и слышал за собой топот многих ног. Низкий неудобный проход в кабельный тоннель. Преодолел отсек дежурного, услышал впереди гул голосов и увеличил скорость.

За поворотом возле развороченной оболочки сгрудились сотрудники, был даже сам Гольц. Люди расступились, когда Голыш прибежал. Тяжело дыша и еще как-бы продолжая движение, он сунулся, обдирая пиджак, в отверстие, зиявшее неровными краями. На дне трубы-оболочки шли толстым жгутом когнитивные кабели разработки группы ТОНИИРа, и, в частности, отдела, возглавляемого Иваном Семиверстовым – Голышом.

Центральный кабель, отвечающий за контроль подачи нескольких видов топлива, был пробит острым концом метрового строительного костыля. Перебитые жилы в разноцветной оплетке казались разворошенным гигантским клубком ниток, только одна жила – желтая – осталась нетронутой.

– Кто обнаружил? – срывающимся голосом спросил Голыш.

– Да дежурный совершал плановый обход перед стартом, – тут же откликнулся кто-то.

Потом к рваному отверстию подобрались еще двое – прямая, словно вообще негнущаяся, фигурка безопасника Синицына, по прозвищу Птица, и крупное тренированное тело зампредседателя профсоюза Pазработчиков железа – Липича. Птица разглядывал разлом стоя, только опустив голову, а Липич нагнулся, и Голыш с неприязнью смотрел на излишне округлую нижнюю часть его туловища. И вообще Голыш не понимал, откуда здесь взялся Липич.

– Ты сообразил уже, что старт придется отложить? Ты это понимаешь? – с напором спросил Гольц.

– Там линия постного огня сохранилась. Может, попробуем? – неуверенно откликнулся Иван.

– Рискованно, – пробормотал Гольц. – И потом – эксперимент нам не простят.

– Нам и так все это не простят…

Тут послышалось буханье по металлу, и к аварийному участку оболочки подошла еще одна сосредоточенная группа, и теперь уже Гольц подобрался, одернул свитерок и вышел вперед, независимо вскинув седую голову.

И Ивану это вовсе не понравилось. С момента обнаружения аварии прошло не более часа, а в кабельном тоннеле оказался председатель правительственной комиссии по реконструкции космодрома Ошалово 2, министр энергетики, глава Большой энергетической корпорации – БЭК – Хохлов.

Завидев его, Гольц вышел вперед, как бы заслонив собой своих людей. Они стояли друг против друга. Примерно одного роста, одного возраста, оба – небольшие, неяркие. Гольц – в светлом свитере, с полоской снежно белого воротника сорочки у подбородка, Хохлов – в официальном костюме, с приглаженными профессиональной рукой серыми волосами, с красноватым, ухоженным косметологами лицом, но с такой мучительной складкой век, и таким тяжелым взглядом из-под них, что все старания обслуживающего персонала казались напрасными.

– Авария обнаружена дежурным час ноль семь минут назад…– начал Гольц.

– Не авария, Вова, а теракт, и в нашем Государстве [1] за это сурово наказывают, – вкрадчиво поправил БЭК.

– Я не знаю пока, что это, – почти прошептал Гольц.

– Опытный пуск с реконструируемого космодрома подготовлен, все госкредиты использованы, тысячи сотрудников в напряжении ждут. Ты, это, Вова, понимаешь?

– Понимаю, – ответил Гольц.

– И с кого будут востребованы эти деньги, ты тоже понимаешь?

– Понимаю, – ответил Гольц.

– Ну, а уголовное дело…

И тут земля задрожала, загудел настил кабельного тоннеля, в тесном пространстве пошел болезненный свист, и сзади, из группы людей Гольца, послышался хриплый старческий голос:

– Пуск пошел.

– Птица, ты спятил, – обернувшись в сторону голоса, бросил Гольц.

– Нет, не спятил. Это он пошел на постном огне.

– Просто слушать вас всех тошно, – рявкнул БЭК, и, сопровождаемый охраной, покинул кабельный тоннель.

Липич с ними не пошел, поехал вместе людьми Гольца в ТОНИИР.

Липич

Приехавших с космодрома в холле стеклянного куба ТОНИИРавстречала крайне обеспокоенная общительница Екатерина. Она даже слегка подгибала колени и разводила руки, словно приглашая гостей к столу. Но они прошли молча, только слегка кивая. И заботливо поданный ею кофе в верхней переговорной, и пахучие ванильные пышки из ТОНИИРовской столовки, никого не заинтересовали.

– Спасибо, Катя, – сказал ей Гольц и даже кивнул на дверь, но она не ушла, а затаилась в углу за стендом.

Верхняя переговорная была организована под плоской крышей кубического здания ТОНИИРа. Сквозь крышу было видно серое небо позднего лета, многослойное, с мощной перевернутой волнистой твердью и бегущими под ней более темными юркими тучками. Кто-то устроился за длинным светлым столом на складных стульях, кто-то – на креслах-мешках перед пустым видеопространством.

– Мы загибаемся? – начал битву Птица.

– Ты же сам предположил, что может пойти на постном огне! – язвительно парировал Гольц. – И вообще, я могу даже подумать, что это ты подстроил.

– Вот! – поднял палец Липич, вольготно рассевшийся в кресле.

– Да как вы можете такое даже подумать! – выскочила из-за стенда Екатерина. – Сотрудник Синицын – наш старейший инженер. То, что он работал с академиком Пеструхой над использованием постного огня при экспериментах по ряду изделий, вовсе не говорит о том…

– Да не думаем мы, не думаем... – остановил ее Гольц. – Это мы так, разгоняемся.

– А где у нас имеются такие строительные костыли? – спросил Голыш.

– Ну, ремонтные работы по зданиям ведутся, конечно. Необходимо выяснить, что там применяют, – сообщил кто-то из хозяйственников.

– Ой, ремонтные работы… – проскрипел Птица. – Да этот костыль вообще не от нас. И – не от кого.

– Как, впрочем, и постный огонь, – добавил Липич. – Тем не менее, пренебрегать его возможностями не стоит. Если он нам дан.

Голыш с удивлением уставился на Липича. До сих пор он думал о нем лишь как об удачливом человеке, умеющем хорошо устраиваться, обрастать связями (у него даже была кличка – Связь), умело помогать нужным людям и так далее. Что это вдруг он так приветствует невесть как действующий постный огонь?

Сидящие в креслах-мешках это определенно предполагали, и вот дождались.

В пространстве появилась огромная фигура БЭКа Хохлова, и оглушающе заголосила:

– Что, затаились, сотруднички? Прошляпили свои разумные кабели? Высиживали их, высиживали, умники. Нет, чтобы попроще, проверенным способом. Вы там землю ройте, все обыскивайте, всех подозревайте. Я пока что, честно скажу, дела возбуждать не стану. Вызнавайте! Но предупреждаю – все мои требования выполнять незамедлительно. Слышишь, Вова? – и выключился.

Причем сам выключился, а голографическое изображение осталось. Так он и стоял, огромный, слегка волнующийся, как волнуется вода в пруду от брошенного в темную воду тяжелого камня.

– У-у, старый утюг… – услышал Голыш чей-то негромкий, бархатный голос.

Это Липич стоял перед изображением БЭКа и бубнил, полагая, что никто не обращает на него внимания.

– У-у, старый утюг… Ты бы хоть продвинулся на шаг в своей Среднеравнинной. Разлегся там, где надо бегать, — и тут вообще пошли крепкие выражения. И все тихо, на одной ноте, а потом он добавил то, чего Голыш не понял, но слова почему-то запали в память. –Партикулярный вертикалист такого не допустит. И не допущу! Старый ты!..

«Да не больно он и старый. Судя по всему, они с Гольцем ровесники. И что это Липич? И кто такой вертикалист?» – подумал Голыш.

Пока Гольц отдавал распоряжения сотрудникам отдела охраны, пока Птица критиковал большую часть его распоряжений, пока специалисты докладывали об инвентаре строителей, вперед вышла общительница Екатерина и начала говорить. Голыш сначала даже и не понял, что она несет. Что-то про детские интернаты, про больницы и санатории. И только, когда Гольц попросил ее повторить, прислушался.

– Нам сейчас просто необходимо продемонстрировать состояние подъема и благополучия. ТОНИИР – на подъеме! Мы оказываем помощь, мы говорим о себе, мы готовим смену!

Екатерина была такая ровная, одетая настолько «к месту», хотя сейчас и места-то никакого не было. Но она пыталась его найти! Ее светлая стрижка, ее чуть приподнятый нос и уверенные движения рук постепенно начали приводить всех в чувство.

Екатерина неожиданно предложила организовать в ТОНИИРе встречу с детьми, которым «не так просто жить». Пригласить, рассказать о работе, интересных вещах, хорошо накормить, предусмотреть игры и подарки. И получить хорошую прессу. Уж она позаботится!

Алль

Aлль

Массивный кряж Дру возник в переходе между коробом и панелями корпов и тут же плюхнулся на выступ на краю корпа, поджав под себя огромные ступни.

– Принес? – нетерпеливо выдохнул Алль.

– Много хочешь.

– Хочу – усредненный панцирь.

– Много хочешь… – снова возник глухой звук от Дру.

Алль скользнул кистью за край ткани на груди, вытянул что-то и протянул Дру руку с длинными заостренными пальцами. На ладони лежал темный, отливающий зеленым, фрагмент квацы.

– У тебя сжатые мозги, Алль? – возмутился кряж. – Я – не за еду.

– Ешь. Тебе не хватает, знаю. Это просто тебе, от меня.

– Ну, если…

Поначалу Дру не стал есть, а вытащил из складки облепившего его выпуклое тело комбинезона тонкую прозрачную пленку, встал и натянул ее на голую гладкую голову Алля.

Алль некоторое время стоял, глядя на Дру. Смотрел свысока, потому что – куда выше ростом. Тело удлиненное, с большими тонкими руками и ногами, с плоскими протяжнными ступнями. Голова, на которую только что натянули пленку, тоже удлиненная, голая, с огромным, выступающим вперед заостренным носом.

Алль – скала. Но в нем есть сведения кряжей и русл.

– И я буду мыслить усредненно, – высоким голосом, что было неестественно для него, проговорил Алль, взглянул на своего спасителя, и его глубоко посаженные, небольшие темные глаза сверкнули.

– Обязательно! – согласился Дру

– И мои привычные кривые соображения с пиками и всплесками… Нет, все окажется прикрытым! И поверочный корп на входе не увидит этих пиков! И он пропустит меня в Цвил 7! И я займу предельный увеличитель первым!

– Да, у тебя всегда кривые соображения, Алль. А ведь в наш абсолютно-вертикальный период, – Дру издал неприятный, гортанный звук – образ мыслей должен быть ясненьким, ровным: только вверх, и никуда больше. А таким, как ты, только бы панцирями прикрываться!

Алль сжал и без того маленький, проваленный рот.

– Перестань! Меня всего лишь сократили. Сейчас многих сокращают.

– Тебя изгнали, Алль. Выкинули в короб!

– А тебя? – попытался изменить выражение лица Алль, отчего его мелкий рот растянулся, а длинный острый подбородок в попытке растянуться тоже – как-то изогнулся и приблизился ко рту.

– Я и так в самом низу. На дне короба.Нас, сипов, слишком много стало, Алль! Корп ползет на корп. И все вверх!

– Ну, некоторые и в бок! И дважды вбок! И ты полез вбок. И ведь свалился.

– Да вверх же ходу не было. Ты же знаешь. Я пытался… Но окружающему необходимо питание. А питание – в глубине, под почвой. Там целые гряды. Перемалывают все, что еще осталось. Я тут сижу: и передаю, и питаю.

Дру всей массой налег на узкий порожек, и край короба стал отходить, шов между коробом и дном корпа расслоился, и стало видно, как вниз, в недра, идет еще множество этажей корпов. А чуть ниже образовавшейся щели стало заметно небольшое отверстие с неровными, оплавленными краями, вокруг которого расплылось влажно поблескивающее пятно.

– Э-э! – прикрикнул Алль. – Ты полегче, массив эдакий! Развалишь жилище!

Дру стянул крупными руками шов, брызнул в него из узкого короба и прихлопнул – склеил.

– А что это за пятно под швом? – спросил Алль.

Дру потер ручищей пухлый темный затылок.

– Нигде об этом не сообщается, но, думаю, это – разъедающая каверна. Такая немощь. Может, кто наслал, может само создалось что-то в корпах, – потом добавил. – Вообще, зря ты идешь в этот свой цвил. Мог бы и дальше делать свое новое у меня, на дне. Оставайся, а?

– Да нет, Дру. Ты ведь не имеешь увеличителей, умножителей, разрастателей…

– И зачем тебе? Ну да, с водичкой стало туго. Очень туго. Но ты ведь ее умножишь? Разрастишь?

Аль поднял с нижней панели и засунул под мышку небольшой овальный предмет, примятый сбоку, с виду мягкий, с шершавой, пористой поверхностью.

– А чего это твое новое – твой оттап – такое скругленное? Не годится! Должен быть куб, додекаэдр, хотя бы.

– Так получилось, – нетерпеливо шепнул Алль. – Я задал параметры – вышло именно так.

– Бывает же, – не поверил Дру, – ни один период используем все квадратное, кубическое, а если и мелкое, то кусочное. Известно ведь – от кусочности…

– Корпускулярности, – вставил Алль.

– Верно, – согласился Дру – одни правильности и удобства. А круглое-то к чему?

Но Алль не хотел слушать Дру.

– Я полезу, ты пропусти меня!

– Он полезет, он поскользит, хорошо, что не потечет!

– Не будет этого! Ничто не потечет! Не будет жидкой поверхности, – возмущено проговорил Алль. – Не позволю!

– Не позволит он… – Дру посторонился, пропуская в короб.

Алль прижал спину к гладкой панели и понесся вверх, подталкиваемый упругой волной.

Голыш

Велели выступать. Идея общительницы Екатерины – пригласить в основное здание ТОНИИРа детей из непростых учреждений – из больниц (выздоравливающих), из интернатов с особыми юными пациентами, из домов, где живут ребята, оказавшиеся без родителей – не так, чтобы напугала Голыша, но показалась опасной, что ли. Ведь говорить перед ними придется! А каково им будет слушать? Может обидно, что дяденька такой здоровый и ловкий, ездит на космодром, видит настоящие ракеты, а они тут сидят… Да еще общительница Екатерина пообещала всех накормить, поиграть с ботами, приготовила подарки. Голыш пошел на «капитанский мостик» – свой обширный кабинет со столом для совещаний. Застекленная стена «мостика» открывала вид на рабочий зал со столами и техникой сотрудников, причем зал находился ниже кабинета, и туда нужно было спускаться по ступенькам.

На «мостике» уже сидели приглашенные. Голыш глянул на них исподлобья, ткнул пальцем в клавишу и пустил нужное изображение в пространство. Тут же возник стартовый стол, стоящая на нем ракета, вся в инее, дальше – в перспективе – аккуратные макеты зданий космодрома Ошалово-2, крохотные грузовички и оловянные солдатики – фигурки персонала.

Голыш представился:

– Иван Семиверстов, заместитель начальника отдела когнитивных инфокабелей, недавно вернулся с космодрома, где идет, как вы, наверное, знаете, последний этап реконструкции. Ну, про ТОНИИР, наверное, уже рассказали. Расшифровывается название так –«Техническй организм научных исследований и разработок». Хотя, – Голыш на минуту задумался, – слово организм чаще заменяют на «организация», но наш президент Владимир Гольц, основатель всего этого, – Голыш обвел руками обширное помещение и потолок тоже – человек особый, мудрый и энергичный, говорит все же: организм.

– И наш интернатик ничего себе, – оформляющимся баском сказал кото-то из ребят. – Сначала был на холме, в поместье заводчика, который после революции удрал в загранку. Холм… – под ним древнее капище, ей Богу! А наверху – черный горелый дуб!

– Ладно гнать-то! – недовольно срезал девичий голосок – Наш интер теперь в городе, клевое помещений, с бассейном. Сам Плещеев, конечно… – и раздалось презрительное фырканье.

– А чего, собственно, гнать? У нас на озере и лил-камнь ползает! Его на другой берег хотели перетащить, а он обратно уполз.

Голыш пропустил мимо ушей давно известные байки, но поначалу опасался смотреть, а потом все же взглянул на слушателей.

А там… Кто пристроил на полированной столешнице локоток, и, положив на ладошку беспутную голову, разглядывал его лукавым, ловко подведенным глазом; кто, закатив глаза, смотрел в потолок, поправляя одной рукой напомаженный чуб; кто – выставив вперед крутые боксерские плечи, критически оценивал накаченную фигуру Голыша, кто…

На «мостик» заглянула общительница Екатерина и скороговоркой сообщила:

– Представители интерната «Плещеев», восьмой «В». Учти, тут у тебя журналистка сидит. Очень известная! Она еще и ресторанный критик, и вообще. Напишет про это дело.

– Спасибо, Катя, – деловито кивнул Голыш, отвернулся от этих якобы детей, порассказывал еще об Ошалове, о разумной кабельной сети – РСКС, опутавшей все службу космодрома, об экспериментальном корпусе – гордости отечественного ракетостроения, где до сих пор используется «постный огонь», предложенный в свое время группой академика Пеструхи, и еще, и еще…

– Семиверстов, а вы в каком общем поднебе [2] сидите? – это вдруг томно спросила беленькая, с фасонно торчащими хвостиками, со спущенной с плеча маечкой.

– Я? – поначалу не сообразил Голыш, потом быстро пришел в себя и выпалил. – А вам, девушка, зачем? А вдруг скажу? Пожалуйста. Я использую общее поднебо «Рядом», группу Шалый, подтему…

– Туда не зарегистрируешься… группа, небось, закрытая, – протянула другая, с носом уточкой, – потом сморщилась и пропела, — И до скольки зависаете? Я – до двух!

– А у вас понятие отбоя есть? – не выдержал Голыш.

– Да вы ш-ч-ш-то??? – послышался сбоку хрипловатый голосок.

Голыш повернулся. И замер.

Как раз напротив парня с зализанным чубом помещалось нечто…

С гривой мелко вьющихся спиралеобразных волос, ярких, словно ярмарочный балаган: почти черных – вороново крыло – у корней и далее – ярко-оранжевых, окутывающих плечи, обтянутые атласной тканью сиреневой блузки, да еще забранных крупным гребнем и покрывших волной затылок. Густо налепленные ресницы, искусно расписанные брови, короткий прямой нос с подвижными жадными ноздрями. Затем, несколько длинноватая и выступающая верхняя губа – подобная делает лицо слишком независимым и упорным. Но зато резной, точно прочерченный, с глубокой выемкой посередине, с пухлыми объемами по бокам и приподнятыми в полуулыбке уголками, рот придавал изукрашенной физиономии торжественно-неприкосновенный облик восточной статуи.

Здесь, возле изображений штатных ракетных установок и праведных, как суть подземных бункеров, когнитивных кабелей, этот облик уж никак…

Голыш, видимо, настолько поглощено разглядывал черно-оранжевую гриву, что ее обладательница решила снова подать свой манерный хриплый голосок:

– Не узнаете меня? Да, это я, До Плосская, обозреватель «Вечерних ведомостей», а также «Вестей с тарелки» и прочих поднебных жужжаний общественных ульев.

Голышу обычно некогда было разбираться с жужжаниями, хотя он знал это направление поднеба. Он бы и еще поразглядывал гриву, но тут девочки из Плещеевского интерната не выдержали и вцепились в Голыша:

– А у вас этот пуш… на голове – свой или пересаженный?

– А чего вы наголо не побреетесь?

– Ему бы эпиляцию, – авторитетно заявил парень с напомаженным чубом.

– И еще бы сделать пластику носа и особенно ноздрей. Все это у него слишком крупновато и кругловато.

– Слушайте, какое вам дело… – тихо, чтобы не показывать, как он злится, начал было Голыш, – это мои, именно мои ноздри и мои волосы. Такие, как есть. У меня с детства тонкие и жидкие волосы. Волоски. Но мои.

А парень спокойно, даже добродушно сообщил:

– Я – Надир. Собираюсь стать дизайнером волосяных покровов. Потому и интересуюсь.

– Да ты что! – взвилась обозреватель и ресторанный критик. – И у тебя уже есть своя мастерская? А записаться к тебе можно?

– Ну, мне в нашем интере выделили зальчик возле канцелярии. Все равно я весь персонал стригу.

– Так ты ж несовершеннолетний еще!

– Мне уже четырнадцать, мне вполне доверяют клиентки.

– А учишься когда?

– О-о-о! Мы там все уч-ч-ч-имся! – заголосили представители интерната из Плещеева. – Чем дальше, тем больше.

Блондинка призналась, что собирается стать косметологом, а в свободное время занимается самбо. Еще одна из девушек заявила, что будет программистом, причем тоже предпочитает самбо, а боксер так и решил остаться боксером.

– Тихо, тихо! – призвал их Голыш. – Сейчас покажу макет космодрома. Вот это стартовый стол. Видите, на нем стоит ракета-носитель. Внизу – ступени. А кто мне скажет, почему она вся белая?

– Так прикольно! Но, думаю, она просто под ледяным гелем, – рассудил паренек и погладил свой напомаженный чуб.

– Почти угадал. Там замороженное горючее, смесь с жидким кислородом, поэтому на поверхности ракеты – твердый снег. Как в морозилке.

– И если сунуть в мерзлое горючее розу, то она почти не изменится. Только станет хрупкой… – это уже проговорила До.

– А вы видели? – обернулся к ней Голыш.

– Да, это старый фокус… Потом если кинуть – разобьется вдребезги.

Голыш заметил, как к До подобрался Надир и потеребил яркие на концах спиральки волос.

– Ну, – проговорила До, – надоели мелковьющиеся. Думаю выпрямить.

– Думаете? – спросил Надир, но Голыш после уже и не слышал, о чем они говорили.

Потом на мостик заглянул паренек в очках, подошел, странно подворачивая ноги, к голограмме, и стал со знанием дела задавать Голышу вопросы про Ошалово 2. Время лекции уже вышло, все потянулись в демонстрационный зал, девочки обступили вновь пришедшего, чему он сразу обрадовался, и теперь уже хохотали вовсю и тыкали пальцами в горделивое изображение космодрома. Голыш убрал его и спустился в зал с бетонными стенами, с металлическими смотровыми площадками, и герметичными канистрами, установленными вдоль стен.

– Вот, объясняю, почему ракета была белой. И кое-что продемонстрирую.

На небольшом столике стоял букет крупных красных роз. Голыш взял одну из них и опустил в канистру, из которой вроде бы валил пар. Роза промерзла и окаменела. Вытащив ее, Голыш протянул черно-рыжей. Она взяла и, словно испугавшись, уронила. Роза раскололась на многие звонкие куски.

– Ну, это, собственно, известный фокус, – снова процедила, глядя в сторону, До Плосская.

Тогда Голыш подошел к канистре и сунул туда руку.

Вот тут все присутствующие дамы завизжали, а мальчик с особенными ногами двинулся, было, вперед, видимо тоже хотел попробовать жидкого азота. Но Голыш мгновенно выдернул кисть из канистры и победно продемонстрировал, что ничего особенного случилось.

– Все, концерт окончен. Быстро обедать. Учтите, там очень вкусно, – сообщил Голыш.

Все потянулись к лифту, а яркая До подошла к Голышу, взяла его ладонь и внимательно оглядела.

– Да все просто. Кожа горячая по сравнению азотом. Влага с ладони мгновенно испаряется и образует газовую пленку. Главное, вовремя выдернуть.

– И ты выдернул, – хрипловато подытожила До. – А вот что у тебя на мизинце, интересно?

– Ну, это всего лишь принадлежность к моему улью [3]. Ничего особенного, – сухо ответил Голыш, хотя у него уже просто ребра ломило от того, что она держит его руку.

И тогда они отправились наверх, где можно было выпить кофе.

Проходя мимо дверей тренажерного зала, вдруг ощутили сильный запах роз – это устроители мероприятия с приглашением детей пустили ароматический ряд, настроенный на представление с жидким азотом.

В буфете До взяла чашку и демонстративно поморщилась:

– Может, сходим куда-нибудь? Я тут знаю одно местечко…

Причем сначала они поехали в странное заведение на верхнем этаже здания старинных бань. В заведении стояли стеклянные столы и разноцветные кубы в качестве стульев. До в этом месте что-то не устроило. Они тут же понеслись в небольшой переулок и забрели в темный длинный зальчик с черной сценой, уселись было, но До снова решила куда-то ехать. Голыш согласился.

Последнее местечко, с его точки зрения, оказалось совсем малоаппетитным. С потолка свисали многочисленные шелковые абажуры с кистями, на столах тоже было что-то шелковое, слегка помятое, а со стен смотрели персонажи в старинных шлемофонах на головах.

Тут же кинулся паренек с меню, а кухня оказалась весьма разнообразной.

Голыш ел и вообще не понимал, что он жует. Он глядел, вроде бы, на еду, но видел перед собой только это взбудораженное пышное облако волос. До подчеркнуто сноровисто держала нож и вилку, демонстрируя хищного вида маникюр.

Она все поглядывала на его мизинец. На нем виднелась стилизованная цифра 50.

– Стабильник? [4]. Вы – стабильник? Ни в жисть не поверю.

– Отчего же? Я – с детства. Мы к ним на занятия ходили.

– А-а! Так вы тоже из города Плещеева? – И ее огромные, чуть на выкате, глаза в ореоле наклеенных ресниц, опасно сверкнули.

– И что? – с вызовом спросил Голыш.

– Да ничего… Ванечка.

Потом До попросила позвать хозяйку. Та тут же подошла – немолодая дама с косичками вокруг головы, в льняном сарафане. Они пошушукались, причем дама в сарафане определенно жаловалась на что-то.

И тут у До зазвякал и завозился коммуникатор, она негромко поворчала, сгребла с тарелки в салфетку все, что оставалось, и – к двери.

Голыш попытался заплатить, но ему пояснили, что за счет заведения.

Алль

В коробе вдруг возникло зрелище. Cущество – с разлетающейся тканью, со смазанными глазами, с неясным абрисом конечностей – пронеслось, мечась от стенки к стенке короба, вниз. Но потом вдруг вернулось, кинулось к Аллю, ударилось и вжалось неопределенным, словно расплывающимся телом, охватило его шею гибкими пальцами, сжало и… отпустило.

Алль готовился к проникновению в Цвил 7, все в нем было направлено на это важное действие. Но разлетающееся существо еще некоторое время сновало то справа, то слева от него, задевая краями летящих тканей, скользило горячими пальцами по предплечьям. Прикосновения размытого существа сбивали его, почти терзали. Алль тоже стал метаться, стукаться о стенки, и, в конце концов, оттолкнул видение.

В Цвил 7 Алля пустили. Перед входом надвинулся, почти придавив, поглощающий свет охранный корп и исследовал ход его соображений. Алль стоял, придавленный и зажатый, в полной темноте, но был уверен – его неровное мышление надежно прикрыто панцирем.

Усредненный ход соображений устроил охранные посты, и Алль поднялся к своим. Они были своими еще совсем недавно, а теперь они – цвили, а он – на дне. Но они приняли его.

Огромный корп был полон. Собрались все, видимо Цвил 7 постигли неудачи. Сразу Алль не смог понять, отвык. Цвили часто не пользовались словами, кидали только симвы и взвизги.

Как только Алль возник в корпе, тут же появился поток объемных, ярко светящихся взвизгов – абрисов ртов. Значит, цвили рады его появлению?

Он кинул изумленный симв – сморщенный лоб. О-о-о! Цвил 7 решили сократить? Здесь не предложено ничего нового? – куча черных искривленных ртов полетела в Алля. Черный – цвет возмущения.

На панелях окружающих корпов высветились сведения: Цвил Б предложил оттап-пулу, Цвил П предложил переход на другую временную поверхность. А Цвил 7 – что предложит?

Черные рты летали в пространстве корпа. Цвили стояли, висели, скользили по стенам. Они были разных родов. Таких, как Алль, скал – немного. Еще – кряжи, массивные, приземистые. Еще русла – протяженные, светлые и ровные.

Алль поначалу не отвечал им, и только сжимал под мышкой примятый предмет. Все поняли – он принес свой оттап – свое новое.

Цвили этого хотели. Потому перешли на слова.

– Пустите его в цвильную! Пустите!

– У него на дне короба нет нужных увеличителей и разрастателей!

– Пустите его! Ведь Алль несет наследственные сведения Белла.

– Пусть зайдет! Этот самый Белл и предложил новое – переходы.

– Но Белл из цвила Б. А мы – Цвил 7, а мы…

– Пустите его!

Алль

Цвили сгрудились вокруг Алля. Липли к панелям, свисали сверху, стояли совсем близко и дышали в спину. Алль нажал на две точки на поверхности, вскрыл мягкий футляр и обнажил нутро своего предмета. Пошел радужный перелив по прозрачному мелкоребристому срезу. Те цвили, что сохранили возможность ощущать запахи, да еще и усовершенствовали ее, потянули узкими прорезями ноздрей, завершающих крупные хищные носы, подобные тому, что был на физиономии Алля, и завопили:

– Вода! Жидкое, животворное, оно необходимо, его все меньше. Он предложил воду, ооо… – говорили быстро, хором, не поддерживая общую беседу, и все больше пуская симвы и взвизги.

– Я предложил не воду. Но – новое на основе воды.

Повели Алля в цвильную, в поисковую череду корпов. Поисковые панели и приступки уходили высоко вверх в черноту и устремлялись в темные боковые пространства. На приступках покоились сооружения различных размеров и форм: кубы с фигурными отростками, многоярусные икосаэдры, слепленные гранями пирамиды, усложненные кубическими отростками… Панели корпов сияли четкими рельефами – сплетениями усеченных в предусмотренных местах коробов, разворотами бесчисленных полос тканей, распластанными фигурами сипов.

Новое, предложенное Аллем, поместили на перемещенную по указу цвилей приступку и вызвали на панель корпа многомножественное увеличение. Яркий блик возник на панели и воссоздал внутри себя предложенное Аллем.

Предмет показал свое нутро. Мириады установленных рядами мизерных прозрачных коробов. Ряды повторялись и сверху, и снизу, и с боков.

– А-а-а… Совокупность предельно малых и узких… Эффект разделения противоположного… Составляющие воду, мельчайшие, идут по предельно узкому коробу, трутся, и от этого на разных концах предельно узкого короба возникает противоположное. Мириады коробов – противоположные объединяются, и, в результате…

– Да, – кивнул Алль, при этом длинное лицо его стало пустым, закрытым, словно он отдал все, что занимало его долгое время. И опустел.

– Здесь мириады разделенных коробов? – послышались реплики. – Мало. Прискорбно мало. Необходимо возрастить до мириадов мириад.

– И более, и более!

– Но зачем такое? Это же – небольшой предмет. Для каждого! – вскрикнул Алль.

– Для каждого тоже! Для каждого тоже! Но – и для всей Сипии. Мы выберемся отсюда! Отсюда!

Огромная центральная панель осветилась. Цвили дали внешний блик.

Темно-бурый пустой грунт и темно-бурые нагромождения корпов – гигантские, обросшие угловатыми отростками, простирающиеся к мглистому небу. С изображением возник и звук.

«Сипия испытыват недостаток во всем, что необходимо живому. Сипия сохраняет живое за счет возможностей вертикального периода и стремительного создания многочисленными цвилами все нового и нового. Оттап – новое, оттап-П – поверхности, переходы, оттап-пула – корпускулярная жидкость, жидкая поверхность…»

Дальше шли перечисления нового.

– Оттап-ча, – проговорил Алль,

– Оттап-ча! – закричали, завизжали цвили. – Цвил 7 предложил новое!

До

Видимо, решила все же поговорить. Голышу было некогда, он писал отчет по использованию инфокабелей на заводе им. Петруничева, и тут возникла До. Голыш буркнул в микрофон:

– Слушаю, Семиверстов.

– Ванечка? – хитрая До сразу перешла на доверительный тон. – А мы так и не пообщались… Эти наглые детки из Плещеевского интерната больше не приезжали?

– А зачем они вам? – Снова буркнул Голыш. – С Надиром вы уже обо всем договорились.

– С Надиром? Ах, волосы… Да он еще так себе специалист. Может, и с фантазией. Еще тащиться в его мастерскую в Плещеев. Если б оказия. А ведь вы ведь хотите съездить туда, да Ванечка?

Это было сказано так вкрадчиво, так мягко, с такой голосовой гладкостью, что Голыш не выдержал и убрал суровость.

– Ну да. Я там был прописан, в детстве, с родителями.

– А я… А знаете, у меня там жила бабушка. Ну, некоторое время. То есть, у нее там некоторое время был мужчина.

– Замужем, что ли? – у Голыша не уложилось в голове: бабушка, был мужчина, маленький городок…

– Н-ну, да! – звонко сообщила До, – Но, некоторое время. И моя мама, то есть дочь бабушки от первого брака, тоже там жила. А давайте съездим, ну, скажем, в субботу? А то у меня машина в ремонте.

И этот нынче гладкий, совсем не хриплый, прям, шелковый голос, и это явное вранье: ну откуда у такой экзотической До родственники в Плещееве? – окончательно вывели Голыша из себя, и он, решив поначалу сослаться на отчет, на срочную субботнюю работу, вдруг резко согласился. Что-то такое по поводу родственников вдруг забрезжило в его сознании.

До ждала его у того самого клуба с абажурами, хотя утром он, конечно же, был закрыт. Ярко оранжевая широкая дутая куртка, узкие штанишки на весьма объемных ножках, кудлатая грива, развевающаяся на ветру, все это призывало Голыша к отступлению. Но он не отступил. Только просил:

– А чего это вы – Плосская? Вы вовсе не плоская.

До засмеялась.

– Это – от второго мужа мамы. Но вовсе не моя фамилия, я ее просто решила применить. Смешно!

Ехали долго, стояли в пробках, особенно возле города Пеструхи, куда Голыш часто мотался на совещания по реконструкции космодрома Ошалово 2. Потом неслись по ленте новой дороги среди осеннего леса, и До продолжала болтать про хозяйку клуба с абажурами с ее льняным сарафаном и противопожарными проблемами, про их начинку для блинчиков и фирменные бифштексы со спаржей, но, в конце концов, проехали железнодорожный мост, новый дом с банком на первом этаже, железнодорожный вокзал, построенный еще купцом Мамонтовым, вечный огонь, посвященный павшим в Большой войне, потом, среди серых пятиэтажек из силикатного кирпича пронеслись мимо неживых, давно заброшенных зданий бывшего телевизионного завода, снова погрузились в лес и, наконец, вывернули к двухэтажным домикам-баракам, стоявшим в низинке за холмом, поросшим могучими соснами.

– Ты же это хотела видеть, верно? – вдруг довольно грубо спросил Голыш, и демонстративно подул, словно сдувая пыль, на свой мизинец со стилизованной цифрой 50.

До поначалу принялась отнекиваться:

– Вовсе нет, тут музеи, старинный монастырь… И Надир…

А потом вдруг потупилась:

– Да.

– Тогда пошли. Это называется поселок Гэоэлектриков. Только их тут давно и в помине нет. И не пугайся. Как улей это уже почти не работает. Так, несколько старушек приходят. Потому – запустение.

Они прошли по потрескавшемуся асфальтовому покрытию к единственной двери, находящейся возле угла дома, поднялись по деревянной лестнице, уткнулись в огромный запыленный бак и пошли по дощатому полу мимо зияющего входа в туалет вдоль длинного коридора к самой большой, двустворчатой двери, расположенной как раз посередине, среди более узких и мелких дверей.

До не сразу вошла в комнату, задержалась у порога.

После с интересом разглядывала угловатые металлические и деревянные устройства на полках, и особенно исцарапанный, с многочисленными вмятинами бронзовый шар, возле которого оставалась несколько минут, а потом быстро прошла к обнаженному, без занавесок, широкому окну и довольно долго стояла, глядя на желтые березы и почти не тронутую осенью узколистую иву.

Медленно оторвалась от окна и присела на кровать с никелированными спинками. Кровать была покрыта охряным, верблюжьей шерсти, одеялом с вышитой надписью «ноги» у спинки, что находилась ближе к двери.

Голышу показалось, что До слегка дрожит. Поэтому он опустился рядом и приобнял ее за плечи.

– Ха…ха, х-х-ха-ха-ха! – натужено рассмеялась До и шутливо оттолкнула Голыша.

– Что ты там усмотрела, за окном? – Спросил он, отодвигаясь.

До прикрыла глаза, сглотнула и хрипловато, как раньше, проговорила:

– Не усмотрела, а услышала. Вот тут, в голове! Были такие звуки… или мысли.

– О чем? – нахмурился Голыш, но он вполне верил ей.

– Обо мне. Или скорее – о ней. Мысль была… Что ночь, что отчаянно орет соловей. А она думает – «Это не для меня. Это не для меня». И все – как наяву, как настоящее.

– Соловей ведь птица. Он для всех.

– А ей было – не для нее, – поежилась До.

– Ей? – вдруг спросил Голыш, как бы сам у себя. – Ей, ей…

Потом встал, подбежал к противоположной стене и дернул за нижнюю планку полки. В стене открылось потайное отверстие, в нем оказались альбом с фотографиями и толстый блокнот. Голыш не раз разглядывал этот блокнот, и там, на его взгляд, ничего существенного не было, так что-то медицинское, про периодичность какую-то…

А вот альбом – другое дело. Голыш полистал страницы альбома и вытащил фотографию с фигурно обрезанными краями. На ней – женщина в фетровой шляпе с большими полями, из-под которой виднеются тщательно уложенные темные волосы. У женщины огромные, слегка удлиненные, несмешливые глаза, с густыми, искусственно загнутыми ресницами, мастерски выщипанные и подрисованные брови, удлиненный, правильной формы нос, и большой рот с пухлыми, невероятно изощренного рисунка губами – словно у медной статуи богини Лакшми.

Голыш положил фотографию на стол и прихлопнул ладонью, подняв облако пыли:

– Вот!

– А-а-а, – протянула До, разомкнув прямо-таки те же, что на картинке, губы, – естественно. Это бабушка Дора.

– И чего это ты, такая крутая, и вся в проектах, примчалась к

нам в ТОНИИР писать про деток из Плещеевского дома?

– Хороши детки… – бросила До, потом повернулась Голышу. -Слушай, а что дало такой эффект, ну, с соловьями?

– А вот этот, – Голыш указал на неровный, потрепанный и помятый бронзовый шар.

– И?..

– Это, как умные люди про него говаривали – материализатор воспоминаний. Только мало что, он, по слухам, материализовывал.

– А откуда он взялся?

– Одни говорят – изобретатель Марат сделал. А другие, что шар нашли при строительстве дома в глубокой траншее.

До рассеянно пожала плечами.

– Но я же слышала, – она показала на свой лоб, – там, внутри. И видела все это.

– А что, ты когда-нибудь так расстраивалась под пение соловья?

– Я их вообще редко встречаю. В начале лета обычно бываю в теплых странах, – задумалась До. – Но ведь это же моя родная бабка!

И тут До вскочила, протянула руки к шару и замерла, прикрыв глаза.

Голыш отвернулся, поза До его раздражала. Он снова подумал о том, что не дописал отчет, а ведь Гольц очень советовал дописать.

– Ну, ладно, госпожа Плосская, пора и честь знать. Давайте-ка…

До уже не стояла, а сидела на корточках прямо под полкой, на которой стоял шар, вытянув шею и потирая костяшками пальцев глаза, словно ей хотелось спать.

Голыш подошел, взял ее под мышки и попытался поднять. Как ни странно, До легко вскочила, потрясла головой, окатывая лицо Голыша словно бы душистой пеной, и послушно отправилась за ним к машине. Лицо у До было мокрым, видимо, она размазывала слезы, под носом тоже блестело. При этом Голыш заметил, что До как-то некрасиво ставит правую ногу, слегка косолапя и припадая на внешнюю сторону ступни.

Они выбрались с потрескавшихся и заросших травой дорожек поселка Геоэлектриков, пересекли по бетонным плитам речку и уперлись в поросший высоченными соснами холм. До вела себя очень тихо, устроившись на заднем сидении, подтянув колени к подбородку. И только тут она подала голос:

– А это что? Идол?

Среди сосен, ближе к вершине холма, виднелся черный силуэт, упиравшийся в небо рельефной ветвистой головой и расставивший руки-сучья.

– Да это… – Голыш задумался, опустив подбородок на руль, – это просто горелое дерево. Видимо, дуб. Здесь стоят сосны и дубы. Говорят, молния ударила. Но, сколько себя помню, оно всегда было такое.

– А там? – До указала в поле.

– Экскаватор очень древней модели. Геоэлектрики здесь когда-то все перекопали – искали какие-то энергетические аномалии. Они, кстати, и квартировали в тех двухэтаэных бараках. Только на холм им не дали забраться, там всегда был детский дом.

В траве, среди неровного, ребристого поля лежал ржавый, темно-оранжевый остов огромной машины, вытянувшей вперед беспомощный ковш на длинной шее.

– Они что-то пытались здесь найти? – глухо, гнусавым, насморочным голосом спросила До.

– Просто изыскания были, – ответил Голыш и резко рванул вперед.

Когда вернулись в Столицу, стало совсем темно. До протянула адрес на бумажке и попросила отвезти ее туда. Было не близко, но Голыш отвез. При этом он уже страшно устал и согласился подняться попить чаю. Покопавшись в сумке, До с трудом нашла ключ, вставила в замок и попыталась провернуть. Сразу не вышло, и пришлось помогать Голышу. Это показалось странным. Замусоренная прихожая тоже удивила, но До скинула кроссовки и потянула Голыша на неухоженную кухню с заставленным чашками и стаканами столом – правда все было мытое, но пребывало в беспорядке. Добыв из холодильника засохший сыр, До соорудила гренки, сдвинула лишнюю посуду, постелила чистую салфетку и на участке стола организовала скромное чаепитие. Голыш поел и вдруг стал клевать носом. До повела его в одну из комнат, где обнаружилась двухэтажная подростковая кровать. Спотыкаясь об разбросанные по полу надувные матрасы, те же мытые чашки, чайник, носки и футболки, они добрались до этой кровати, и До приказала:

– Забирайся вниз, там чистое белье.

Сама же устроилась наверху, пошмыгала носом и мирно засопела.

Голыш проваливался в сон, и сам не мог понять, почему. Вроде бы, было и не так уж поздно. Он почти уже задремал, когда сверху донеслось:

– Они говорили про какую-то оттапчу.

– Про какие… тапочки? – сонно пробормотал Голыш.

– Никакие не тапочки. Ты знаешь, кто такая оттапча?

– Не-а, – и стало тихо.

Он действительно спал, и сквозь сон слышал, что в комнату входили какие-то люди, хихикали, слегка дрались, устраивались на надувных матрасах, делили одеяла, шумели чайником и звенели ложечками в стаканах, временами стонали и негромко визжали.

Утром, когда Голыш проснулся, никаких людей в комнате не было, только прибавилась еще одна бесхозная футболка.

– До! До! А кто здесь вообще живет? – Вопрос был обращен к прихожей, где раздавалось шуршание и недовольные возгласы.

До появилась в дверях. На ней была вчерашняя объемная куртка, короткие, небрежно подогнутые брючки и туфли на высоченных каблуках. Голыш даже испугался – ведь вчера она еле шла и косолапила. Но, как оказалось, До прекрасно справлялась с дамской обувью и выхаживала совершенно ровно и весьма споро.

– Давай, давай! Тебе же на работу! Погнали!

Голыш выполз, натянул брюки и сорочку, решил, что зубы, душ и зарядка – это в ТОНИИРе и побежал за руль. До попросила высадить ее у того же клуба с абажурами.

Анн

Анн бегает по пространству корпа. Стремительные движения, ткань складками, все светлое, тонкое, протяженное. Откинутая небольшая голова, руки с мягкими пальцами.

Анн – русло. Белл – кряж.

Белл сидит в углу, у задней панели, его массивные ноги согнуты в коленях, раскрытой ладонью он подпирает большую голову. Темный череп, круглый лоб. Но – выступающий вперед острый нос, небольшой подбородок и узкие губы. Кряж, но не совсем кряж. В нем сошлись сведения кряжей и скал.

– Анн?

– Белл?

– Те, что слева, зовут на Слушания.

– Не ходи.

– Как не ходи? Я должен знать. Оттапча – для тебя, для меня, для каждого сипа? Или оттапча поддержит б-поверхность?..

– Все утекут на б-поверхность, Белл. А мы перейдем на иную. На иную!

– Чтобы перейти на иную поверхность, нужно влезть в периоды. А никто и не желает их знать. Корп периодов пуст, туда не заглядывают. Все стремятся создавать новое, новое, как будто новое…

– Ущипни меня, Бел! Ущипни-и-и!

– Ты опять не чуешь себя?

Анн водит легкими прозрачными ладонями по панелям корпа, перебирает выступы и впадины, приставки и присоски.

Белл говорит, словно и не для Анн.

– Сипы знают, что нужно осуществлять жизнь. Корпы, с их правильно приложенными панелями, сохраняют, предлагают, окутывают, подставляют, прикладывают и передают сведения. Сипы могут сидеть, лежать, класть в рот, греться и охлаждаться. Приверженность сипов к уколам, поглаживаниям, щипкам и прочим движениям, даже неразумным скольжениям по коробам – ведь только то, что позволяет осуществлять жизнь. И все эти ткани… Цвета, изгибы, обрывы.

– Да, мы различаем разные цвета. Видим изгибы и обрывы.

– Еще чуть-чуть, и сипы и об этом произнесут: «К чему?»

– Корпы дают нам существование, – это голос Анн, – но все равно, они только отбирают. Не возвращают ничего. Влезть в периоды? Узнать, что такое есть Сипия? А ведь это – память. Все возвращает только шар памяти.

– Шар памяти невозможен. Об этом могут говорить только сипы, сжавшие свой мозг.

– Мы все так… Я. Я все же изловчусь!

– Анн? Ты бьешь меня? Анн? Это боль…

– Почему ты у панели корпа? Ты идешь на Слушания к тем, что слева, или к тем, что справа? А кто ведет Слушания?

– Орр. Тот, что справа.

– У него вливание власти.

– У всех, кто ведет – вливание власти.

Анн жмет на приступку и вскрывает левую панель.

В пустоте, между корпами, неподвижно висит измятый, испещренный глубокими царапинами, слегка поблескивающий шар.

Гольц

Успел он вовремя, и тут же забежала секретарша с просьбой об отчете для Гольца.

Голыш не слышал ничего о До Плосской несколько недель. Он и старался о ней ничего не слышать и не вспоминать. Вот только по радио, на деловой волне, все говорили: «Наш проект! До Плосская! Вести с тарелки!».

Но возникли новые неприятные обстоятельства, связанные с ТОНИИРом и работами в Ошалово 2. На реконструируемый космодром вдруг нагрянули аудиторы и принялись ворошить все управляющие структуры. Поначалу это совсем не касалось ТОНИИРа, но потом пошли слухи, что компании Гольца приписывают упущенную выгоду, якобы использование импортных разумных кабелей обошлось бы куда дешевле, что Гольц завысил цену на свою разработку – и все это на фоне обнаруженных аудиторами гигантских растрат при реконструкции. Все, конечно, понимали, что суммы растрат и упущенной выгоды просто невообразимы, да и вопрос о чрезмерной дороговизне ТОНИИРовских кабелей никогда не стоял, но дело было заведено. В верхней переговорной перешептывались, проводили нервные планерки, и возле входа в тренажерный зал исчез запах роз.

Неожиданно Гольц вызвал Голыша к себе, попросил принести что-нибудь перекусить, и завел странный разговор.

– А вы ведь, Иван, из Плещеева родом, верно?

Голыш уставился на Гольца, но за стеклами очков президента компании выражения глаз разглядеть было нельзя, да и все в компании знали, что светлые, круглые глаза Гольца обычно совершенно непроницаемы. Он мог растягивать губы в улыбке, хлопать небольшой, но крепкой ладонью по плечу, но после этого могло последовать язвительное замечание или выговор. Тем не менее, подчиненные благоговели перед Гольцем и не хотели ровно никаких перемен.

Голыш всегда был отстранен, опасался любого начальства, и вопрос про Плещеев его насторожил.

– Да. Но бываю там редко.

А ведь был не так давно, был! И снова его как бы накрыло пахучей пеной.

– Знаете, – продолжил Гольц, – мне рассказывали интереснейшие вещи. Что там велись некие исследования, что даже были результаты. Специалисты работали – геоэлектрики.

– Ну, да, – подтвердил Голыш, – но я тогда еще не родился.

– И не слышали ничего?

Голыш погладил свой мизинец и честно признался.

– Вы, наверное, читали, что там у нас был такой кластер, то есть улей «Стабильников», отыгрывающий 50-е годы прошлого века. Руководители улья рассказывали и про исследования, и передавали некоторые слухи, местные легенды. Ну, вы же сами знаете, как в этих кластерах…

– Никогда не увлекался, – покачал головой Гольц. – Может и зря. А вы подумайте, Ваня, если удастся, съездите-ка в свой родной городок еще, – потом помолчал и добавил. – И еще. А потом расскажете. Кстати, получите отгул.

Голыш дожевал бутерброд с икрой и раскланялся.

И что у них за фишка такая возникла – Плещеев? Да, какое-то время, в конце прошлого века, было модно с умным видом обсуждать некие аномальные явления, странные находки. В последние годы стало совершенно не до этого. Все кинулись на заработки, не до явлений. Но если Гольц чего-то эдакого хочет. Может быть, он мечтает отвлечься от сплошных неприятностей?Или в коллекцию что-нибудь добавить? Он же коллекционер, собирает там всякое.

Но, тащиться снова в Плещеев…

До

Голыша сами ноги понесли. Сначала он отправился туда, где с абажурами. Бармен сообщил, что До давненько не заходила. Тогда Голыш еще побродил, а потом добрался до того ресторанчика над банями с росписями на стенах, лестницей, с кубами и шарами. Добрался, заглянул…

До сидела на красном кожаном кубе, совсем не как мужчина на картине, а поджав под себя ноги, и потягивала нечто ярко-синее из широкого бокала. А Голыш поначалу решил, что это вовсе и не До. У девушки на кубе были совершенно прямые, шелковистые, блестящие волосы. Неужели, Надир?

– А-а! Голыш! – вдруг слегка пьяным голосом произнесла До.

– И с чего это ты меня так назвала? Я своими детскими прозвищами не разбрасываюсь.

– Нашептали… – хихикнула До. – А действительно, с чего это ты – Голыш? Серьезный такой, накаченный, даже с высшим образованием… – И так просяще повела головой, и так приподняла брови, что захотелось все объяснить и еще – того же синего коктейля.

Тут же и принесли. Уселся на зеленый мяч и сообщил:

– У меня с детства редкие волосы, прямо розовая кожа просвечивала, и такой – небольшой чубчик. Сам был толстенький и ровный. А у девчонок – игрушки, куклы – розовые пластмассовые, с чубчиками…

– У тебя и сейчас кожа просвечивает. Но загорелая такая. И чего ты на ноль не обреешься, пушок сохранил.

– А назло, – Голыш погладил себя ладонью по весьма отступившему к затылку пушку.

До вдруг рассмеялась:

– А назло, а назло! М-о-о-лодец!

Потом До хлебнула еще, поставила локти на шаткий стол, приблизила лицо к Голышу и проговорила:

– А знаешь, Ванечка, где я там оказалась, когда сидела под битым шариком?

– Так на полу и сидела, я ж видел.

– Н-н-е-е-т! Я стояла рядом с чьей-то горячей ногой в шелковой ткани, наверное, в юбке. А там, впереди, за садовым столом сидели два мужика. А вокруг были деревья с огромными красными яблоками и такими пожухлыми листьями. У мужиков на столе – бутыль с чем-то мутным, те же яблоки и луковица. Один – крупный, с темными, очень густыми волосами – они еще спускались мысиком на лоб – с широким красноватым лицом, с широким носом и квадратным подбородком…

– Да это Марат! Марат Шаповалов! Мать твою… – выдохнул Голыш.

– А другой… Худой, в серой стеганной матерчатой куртке, перепоясанной ремнем…

– Ватник, ватник это называется. Или фуфайка… – снова вставил Голыш.

– Фуфайка, это же, вроде, кофта. Погоди! – До еще ближе пододвинулась, и снова – душистая пена. – Этот, в фуфайке – бледный, худой, жилистый, светловолосый, молодой, но морщинистый, и так смотрит… Смотрит в нашу сторону. В мою… и ноги. И говорит: «Значит оттапча – все, что нужно», а другой – ты сказал Шаповалов, – «Это-то и плохо, друг Шон. Это-то и плохо. Станем полными недотепами». Потом взял стакан с этой мутью и говорит собаке.

– Какой еще собаке?

– А там еще была собака, серая, дымчатая псина. Большая. Сидела под яблоней, и видна была только узкая морда и маленькие глазки. Поблескивали. И говорит собаке – «Не хочешь?». И стакан пододвигает в ее сторону…

– И что? Собака хотела?

– Не знаю. А вот тот, в ватнике – ой, как он на нас смотрел! Да не на нас – а на бабушку Дору. Это была ее же нога. А я была – моя мама. Думаю, оттапча ему оказалась не очень и нужна…

– Что ты несешь? Что ты несешь, До? – Голыш схватился за свою загорелую круглую голову и застонал.

– Я там просто была. И все видела и слышала. Ну, наверное, не все. Маленькая же. Ну, ты же сам сказал!..

До совсем перегнулась через стеклянный столик, сшибая синюшные бокалы, схватила Голыша за уши, притянула к себе и зашептала, плача:

– Ты же сам сказал – материализатор воспоминаний.

* * *

Только Марат вышел во двор, мятый бронзовый шар выскользнул у него из рук и повис над головой пса.

Пес задрал морду и, казалось, начал подвывать.

Потом явственно произнес, словами.

– Она ходит за ними. Тогда они выживают. Что это?

Повисла тишина. Потом Дора ответила ему.

– Ходит за ними? Значит, помогает, лечит, не дает погибнуть…

* * *

В Плещеев на другое утро они отправились вместе.

Возле бывшего улья Стабильников им встретились две старушки в белых платочках и черных плюшевых полушубках. В руках у каждой имелись плетеные из веревочек сумки, носящие старинное прозвище «авоськи». В авоськах болтались бежевые кульки из крафтовой бумаги.

– Эх, бабулек таких почти не осталось! – Печально сказал Голыш, приветливо раскланявшись с ними. Потом подошел поближе и о чем-то тихо спросил. Женщины начали наперебой отвечать. Их было хорошо слышно.

– У кого какие мемории... Вот Аллочка видела… То есть вспомнила. И довольна. А чем довольна? Расскажи, Аллочка.

– И расскажу! Мы жили на третьем этаже в кирпичном доме. В квартире шел ремонт. Сидел на полу маляр в шапке, свернутой из газеты, и говорил: «А в тельянтер ты когда-нибудь ходила? В тельянтер?». В театр, значит. Мне было лет девять. Жарко, в окна шпарит солнце.

– Это ведь, кому какое счастье. Поварихе вот вспомнилось, как она идет в райсобес просить деньги на похороны отцу. Мокрый снег, сапоги на ней старые, влажные, тяжелые. Деньги дали маленькие, да и то собрали рублями.

Голыш вернулся к До:

– Вот поняла, как шарик действует? И вспоминали-то всякую ерунду. Как говорят, кому что в душу случайно запало.

По скрипучей лестнице До просто понеслась, двустворчатые двери стремительно распахнула – и сразу к шарику.

Некоторое время постояла, вытянув руки, потом посидела на полу под полкой. Лицо ее ровно ничего не выражало.

Голыш вопросительно посмотрел. До вдруг встала, встряхнула головой, небрежно отвела назад гладкую душистую гриву и произнесла свое:

– Х-а, х-а, ха, ха, ххх-а! А – не фига! Ну ничего не вспоминается!

– Ты погоди! Это не у всех вспоминалось и раньше. Только у некоторых и странные такие моменты. Погоди! Посиди еще.

– Я, что тебе, курица, яйца высиживать! Нет ничего. Пусто! И я поняла, почему.

– Ну? – Голыш вскочил со стула и сделал к ней шаг.

– Просто все. Моя мама и бабушка, видимо, вскоре отсюда уехали. И не видели больше ни Марата, ни серой собачки, ни таинственного Шона в ватнике. И даже соловья, именно этого, плещеевского соловья, больше не слышали.

– Возможно, возможно. Игорь Маратович родился в 53-ем году. Если это 50-ый, то Дора уезжает, увозит дочь, а Марат вскоре женится на Дуне Сергевне – она у нас в школе преподавала, и тогда родился Игорь… Очень может быть. Очень даже. И никого из них уже нет…

– А нам-то что делать? Раз уже дотащились сюда.

– Ну, в сети стоит порыться. В архивах. И что это за таинственный Шон? Может, ты неточно воспроизводишь? Там было другое имя?

– Что я тебе, глухня какая, что ли? Вернее, моя мама. Она, конечно, мало что понимала. Но слышала отлично.

– А ходила она тоже отлично? – вдруг спросил Голыш.

– Ходила? Ах, да! Говорили, в раннем детстве припадала на правую ногу и немного косолапила. Это что-то связанное с трудными родами, ну, у бабушки.

– М-да! – пропел Голыш, но объяснять ничего не стал и громко заявил. – Немыслимо хочу в столовку.

Столовку нашли в центре города на улице Красной, рядом с единственным здесь шестнадцатиэтажным домом, именуемым Свечой. Столовка называлась «Революционный харч тов. Нифонтова», и на самом деле это был ресторан. На плакате над входом девушка в красном платочке, надвинутом на лоб, предлагала в нарисованный рупор фирменное блюдо: «Селедочные головы под соусом кошкодав», но Голыш с непроницаемым выражением лица заказал: витаминный салат, бульон с яйцом и котлеты с картофельным пюре. До заикнулась, было, по поводу голов под соусом, но голодный Голыш злобно рявкнул:

– Свой ресторанный рейтинг положи себе в карман!

До тут же послушалась и, засунув кулачок в карман брюк, сделала вид, что показывает Голышу фигу.

Принесли золотистый бульон, в котором плавали половинки яиц. Собрав с тарелки остатки витаминного салата из капусты и местной антоновки, Голыш погрузил ложку в аппетитную жидкость и тут услышал жуткий визг:

– А-а-а! Шаромыжники! Что за хавка такая? Вы что мы подсунули?

В тарелке голышовой соседки прямо напротив половинки яйца, выставив все шесть хлипких ножек, плавал на спине рыжий таракан.

Примчался официант в белой рубашке с голубым галстуком и со значком в виде хищной снежинки на груди, прошествовала начальница смены в красной, надвинутой на лоб косынке, но без рупора. В конце концов, до них добрался и грузный, южных кровей, хозяин ресторана. Продемонстрировав тарелку с тараканом, До с омерзением выкинула животное ложкой на белоснежную салфетку и протянула хозяину свою визитную карточку.

Тот почтительно упрятал в бумажник визитку До Плосской и промолвил:

– Дарагая! Ну! Облом случился. Что ты хочешь? Все будет!

Через мгновение До принесли миску стерляжьей ухи, в которой можно было ложку ставить.

Голыш наблюдал весь этот цирк, приподняв брови.

– Ну, как похлебка из селедочных голов?

– Неду-у-у-р-ственно! – пропела До, и тайком продемонстрировала Голышу пластмассового – ну совсем как настоящий – таракана, уже завернутого в салфетку и упрятанного в сумочку. – Впрочем, материальчик-то я тисну. Рейтинг у толстячка поднимется, точно! А это, между прочим, старый трюк, с тараканом. Не хуже твоей замерзшей розы.

– Дура! – в сердцах кинул Голыш.

В холле, надевая куртку, До рассматривала стены, увешанные копиями раритетных плакатов времен Нифонтова-Петруничева. Среди плакатов обнаружились и рекламки местных музеев.

– Ну, в древний Кремль я не пойду, это как-то давно было… А вот смотри – музей Понтии Подлистьевой. Сходим?

– Да я к поэзии как-то…

Но До посмотрела очень строго, и Голыш решился.

Они вышли на улицу Красную. И тут начался крупный отчаянный ливень. До повела себя странно. Она поначалу спряталась по навес, но капли все равно просачивались. Потом прикрылась зонтиком. Но зонт не помог. Тогда До покорно вышла под дождь. И через минуту ее волосы из гладких вновь превратились в прежнюю курчавую гриву. Она беспечно махнула рукой и отправилась за Голышом.

За высокими деревянными воротами музея виднелись два бревенчатых дома. Ворота были заперты на большой амбарный замок, к которому прикрепили табличку: «Желающие посетить, обратитесь в Хранилище памяти 101-го км. Я тут одна». Дальше был адрес, видимо Хранилища памяти 101-го км.

– Ну? – радостно заговорила сытая и отдохнувшая До. – Может, это как раз то, что нам нужно?

– Вряд ли, – буркнул Голыш, – что вообще, за подход? «Я тут одна». Нельзя было каждому музею по сотруднику выделить? Крохоборы. Видимо, себе коттеджи еще не достроили.

– Да, на Мальте, – подытожила До.

Архив был, как водится, в подвале. Подчищенные, обметенные кирпичные стены, арочные потолки, шеренга старых шкафов со стеклянными дверцами, картины и коллажи на стенах и… концертный рояль посередине. Вышла женщина в длинной юбке, в туфлях на удобном «среднем» каблучке, с забранными в хвост волосами, в темной водолазке – усредненная женщина, одетая на все случаи жизни – и экскурсию провести, и на рынок сходить, и к электричке успеть.

– Вы на Понтию? – спросила она. – Сейчас за ключом сбегаю и проведу.

– А может, мы здесь останемся? Тут любопытно, – начала, было, До.

Женщина близоруко сощурилась, достала из кармана очки, приложила, словно лорнет, к глазам, удивилась:

– Надо же, Голыш! – И покраснела. – Прости, Иван Александрович.

Голыш внимательно посмотрел на нее, понял, что совершенно не помнит, как ее зовут, и приветливо заулыбался:

– Да, вот… Приехал город навестить. Да и знакомой решил показать тут кое-что.

– А-а… Знакомой, – недоверчиво произнесла усредненная женщина и обернулась к этой знакомой.

– Боже мой! Как так может быть? – кинулась к одному из стендов, и ткнула указкой в фотографию.

– Вы же Дора! Вы были… с Маратом Валерьянычем. И с ….

Голыш мигом подлетел к стенду и увидел то, что недавно описывала До: за столом в саду сидели Марат, Дора и тот, в ватнике.

До так и осталась у входа, даже не спустилась со ступенек…

– Да. Я – До Плосская. И я той Дорой никак не могу быть. А вот внучкой – вполне.

– Ну, надо же! – всплеснула руками усредненная служительница. – Внучка! Добро пожаловать. Хотя это – невеселая история.

– Постой-ка, постой-ка… – Голыш решил, что со служительницей лучше на «ты», а то еще обидится. – А этот, «и с…» – кто?

– Да это… Тут один был. У нас ведь 101-ый километр, сюда отправляли всех, кто в столице был.., ну, скажем, нежелательным. Художников, поэтов, бывших зэков… А этот был из ссыльных. Тогда – уже перед освобождением, его сюда переслали перед отправкой, и он прибился к Марату Шаповалову. Что у них было общего – не знаю. Марат Валерианович – известный инженер, ученый, изобретатель. А этот… Он же иностранец, с Зеленого острова. Ну, у них там вечная заваруха. Борьба за независимость, террор. Он сюда, видимо, сбежал, спасаясь от преследований. А у нас в то время… Ну, услали в лагерь.

– А имя? – До приблизилась и уставилась на фотографию потемневшими глазами. – Имя?

– Сейчас, сейчас… – служительница достала тетрадочку с записями, полистала ее. – Ага. Рейли… Шон Рейли. Все верно, он – с Зеленого Острова. Его окончательно освободили в 52-ом, и отправили на родину.

– Он что был… Профессиональный революционер? – спросил Голыш.

– Сейчас, сейчас, – усредненная снова порылась в тетрадке, исписанной детским почерком. – Давно не водила эти экскурсии. А, вот. Он был археолог.

– О-о! – выдохнула До. – Археолог! Рылся, значит. Как тот экскаватор.

– Какой экскаватор? – не поняла служительница. – У нас нет такого экспоната.

– А стоило бы иметь, – рассердился Голыш. – Он возле поселка Геоэлектриков лежит уже лет сто… как динозавр.

– Да откуда у нас лимиты на перевозку таких экспонатов? А реставрация? И где его хранить? Да и вообще, с этими геоэлектриками… Слухи, слухи… – Потом усредненная перешла на шепот. – Это же закрытая тема.

– Кто это ее закрыл? – Удивился Голыш. – Мы всегда, с Игорем Маратовичем, в улье…

– Это еще когда! – возмутилась служительница, – Игоря Маратовича уже нет, улей весь разлетелся… А нам данной темы касаться не советовали.

Голыш поискал глазами До и вдруг сорвался с места и заорал:

– Э-э! Э! Гражданка Плосская, вы там не очень-то!

До торчала у стенда и что-то делала с фотографией, прикрыв ее своим телом. Голыш ухватил внучку знаменитой подруги Марата за локоток, незаметно сунул в карман пилку для ногтей, которой преступница пыталась отковырять экспонат, и повел к усредненной, громко произнося важный вопрос:

– Если у вас нет лимитов, откуда такой шикарный рояль?

– А это нам подарил сам Эрнест Савостин! Помните, знаменитый пианист? Он приезжал сюда навестить друзей, художников. Велел привезти инструмент, играл для них. А потом подарил музею.

– Чего только не бывает… Впрочем – 101 км, – пробормотал Голыш, уводя До прочь. И тут понял, как звали усредненную. И как они купались возле на озере. И какая на ней была маечка в обтяжку.

– Пока, Ленка! Спасибо за экскурсию! Увидимся!

Алль

Цвилы надвинулись на Алля: кто пикировал сверху, кто теснил сбоку, кто подползал по нижней панели корпа. Осадили Алля.

– Можно развернуться в максимальный объем!

– Развести немыслимое количество тонких коробов!

– Целую гряду!

– Поверхность предельной разумности!

Алль застыл. Накричали! Всего-то он предложил – оттапчу для каждого. Сунул под мышку – и она поддерживает. И более – ничего.

– И каждому! И каждому! – кричали носатые скалы, приземистые кряжи и бледные русла. – Но ты пойди к Первому б-сипу. Пойди! Пойди! А то нас всех – сократят. Не будет Цвила 7. Б-сип уже знает про твое новое—оттапчу – и ждет тебя!

Бездна симвов и взвизгов кинулась к нему. Красные, желтые, лиловые рты, носы и упрямо вскинутые подбородки…

Алль поднялся в коробе на самый верх и в боковом корпе, невесть как державшемся, нашел Первого б-сипа.

И уже его корп был иным. По нижней панели сочилась охряная влага. Хоть Алль и забыл о том, что такое запах, здесь он ощутил то, чего не было с его возникновения в Сипии, да и до его возникновения. Это было тошнотворное, вязкое… проникающее воздушное нытье. Это был дух темно желтой жидкости. Б-сип сидел, погрузив ноги в желтое, и внимательно присмотревшись, Алль понял, что у Первого б-сипа нет пальцев ног. Б-сип повернул голову к Аллю, и тот увидел, что глаза б-сипа затянуты бледной пленкой. И что вообще нет ноздрей.

Б-сипу ничего не нужно было во внешней поверхности.

На правой панели корпа появился рельеф с новым Алля – с оттапчей.

Б-сип ничего не произнес, но Алль понял, что, как он ни высказывайся против, новое – желтая жидкая поверхность – будет создана и поддержана с помощью целых гряд оттапчей.

Привычный разум говорил ему, что еще пройдут Слушания, и сипы должны будут совместно решить – применить ли оттапчу для создания б-поверхности. Но, под незрячим слежением Первого, Алль уже знал, какое будет принято решение.

И причину этого он тоже осознал: сипам необходимо перейти на иные поверхности. И ничего более разумного, чем желтая жидкость, они не создали за все время вертикального периода. В этом спасение всех и видов: и скал, и кряжей и русл.

А потом вдруг резким, с присвистом, голосом, Первый б-сип спросил Алля:

– Умеешь ли ты, Алль, выявлять и измерять мету?

Алль знал, что такое понятие использовали на заре периода вертикализма, и оно было связано с возможностью давать и распознавать новое. Но – уметь выявлять? И к чему?

– Я тебя научу.

Б-сип приблизился и вложил в рот Алля тонкую желтую пластинку. Алль ощутил терпкий вкус, пластинка растаяла на языке.

– Знания легко передать, – снова проговорил Первый б-сип и коснулся краем вялой кисти предплечья Алля, оставив на нем неширокую желтую полосу.

Потом перенес свою мысль:

– Я приму тебя.

И удалился к дальней панели, скользя по желтой жиже.

Что означает «я приму тебя»?

Голыш

Велели же узнать хоть что-то. Появилось имя: Шон Рейли. Сопротивленец, перебежал в Государство, был репрессирован. Сначала Голыш полазил в поднебе, ничего не вышло. Имя распространенное, архивных данных: нет как нет. Попытался прорваться в архивы соответствующих органов, даже добыл у Гольца рекомендательное письмо. Сообщили, что рассмотрят в порядке общей очереди. Но Голыш уже завелся.

Сходил в качалку. Довел себя до дрожи в коленях. Постоял под душем. Напялил, что было в шкафчике – старую футболку, светлые «космодромные» штаны с многочисленными карманами для работы на полигоне, накинул куртку и поехал искать. Так ведь он и знал, что понесется.

На втором этаже с сидениями-кубами До не оказалось, в подвале с абажурами тоже, Голыш заметался, потеребил коммуникатор: До и не думала отвечать.

Тут официантка, пробегая мимо и одобрительно посмотрев на мускулы, обозначенные старой футболкой, с издевкой бросила:

– Поглядел бы у Арчибальда, в ГУМе. Ох, поглядел бы…

«У Арчибальда» в ГУМе оказался скромный с виду бутик на втором этаже, как раз напротив ажурного мостика. Голыш вошел туда очень решительно, даже зло, при этом ненавидя себя и с ужасом оглядываясь на нечто волнистое, склеенное, собранное из белого шелка на нагло задравшем голову манекене в витрине бутика.

– Могу я вам чем-то… – довольно грубо проговорил чернявый паренек в донельзя узком костюмчике, а Голыш уже гаркнул:

– До!

– Ой, мамочки! – раздалось из-за занавески, и в небольшое помещение впорхнула До в просторном ярко-синем одеянии, по которому рассыпались ее черные с рыжим подбоем волосы, и, ловко переступая на высоченных прозрачных каблучках, словно летя над полом, кинулась вперед. – Кто на меня донес?

Голыш быстро подошел и схватил ее за руку.

– Может, охрану вызвать? – услужливо подскочил узкий костюмчик.

– Ничего, ничего, все свои, – пропела До, – и, к Голышу, – Ну?

– Слушай! Не могу остановиться. Стал искать этого Шона – без толку. Может, ты?..

До приподняла брови, демонстративно оглядела странноватую обстановку магазина, помахала подолом платья, мол «нашел место!..», но вдруг заявила:

– Поехали! Есть одна мысль, – потом повернулась и крикнула неизвестно кому, но только не узкому, – Арчи! Платьишко беру к фотильшику. Сорри!

Туфли, правда, она положила в коробку и оставила Арчи, потом влезла в кроссовки и пошла вперед, задевая развивающимся синим подолом удивленных посетителей магазина-музея.

Когда сели в машину, Голыш спросил:

– А что это за кошмарина у них в витрине?

– Воск. Ткань пропитывается жидким воском, укладывается любыми формами – волнами, оборками, рваными краями – как кому охота. Воск застывает.

– И это носят?

– Как кому охота. Ну, радость жизни. А вообще, они просто такую штуку с выставки притащили. Погоди, погоди, сейчас направо… Так, и вот здесь пристань.

Заведение было продолговатое, черное, со сценкой в конце зала. Вроде, она его уже сюда таскала. Сели за нормальный круглый столик, До заказала бутылку коньяка и громко попросила позвать Колю. Голыш заметил, что при этих словах на них стали оглядываться.

Коля появился откуда-то из-за сцены – небольшой, коренастый, с темной, слегка курчавой головой, в круглых очёчках, в потрепанном вязаном жилете. Слегка косолапя, добрел до их столика, примостился боком и потянулся рукой с обгрызенными ногтями к бутылке.

– Э-э! – отодвинула питье До, – сначала дело.

– Какое у тебя ко мне может быть дело, – скривился Коля, – Вообще, с тобой дело иметь… – он как-то неловко, но вполне уверенно, двумя пальцами – большим и мизинцем – подхватил бутылку и отхлебнул из горлышка.

– Сначала представься! – потребовала До.

– Твоему олигарху? Пж-ста! – Коля встал, слегка поклонился, потом споткнулся, снова плюхнулся на стул и произнес:

– Колин Фланаган, прошу любить… Жаловать вы меня вряд ли станете.

– Поясняю, – начала До. – Отец Колина, участник группы сопротивления с Зеленого острова, приехал сюда и попросил убежища. Потом здесь женился, потом скончался. Коля живет с мамой.

– Ага, в Бирюлево, – поддакнул Фланаган.

– А ваш отец, он ничего… не сидел? – спросил Голыш, выхватил у него бутылку и плеснул немного в свой стакан.

– Не сидел, – спокойно ответил Колин, – он позже сюда попросился, уже не сажали. А там, на Зеленом, сидел, верно. Как вышел – сюда. Учился в институте, трудился от сих до сих, получал мизер, заболел… А вам, что, экзотика понадобилась?

– Мне понадобился Шон Рейли, – сглотнув жгучий напиток, выпалил Голыш.

– Да ладно тебе, что ты так сразу, Вань… – пробормотала До.

Колин вытянул руку, дотронулся до огненного колечка волос на ярко синем шелке, и согласился.

– Ладно, для вас будет Шон О’Рейли… – потом вдруг громко захохотал. – Да это ж…. Да это ж… Вот он, он точно в этом Государстве сидел. Потом обратно выслали… Вы про этого… Ха! Ну, у вас и вопросики! Да трухалю уже под девяносто. А он все Северных ищет. Неужели не слышали? Думал, этого чудилу весь мир знает.

– Чудилу?

– Ну, Северные острова, Атлантида, чушь всякая, богиня Дану…

– А это еще кто? – спросил Голыш.

Колин снял очки, потер глаза короткими неловкими пальцами и проговорил:

– До, убери от меня этого идиота.

– Он не идиот. Он наследник Марата Шаповалова, того, с кем моя бабка …

– Твоя бабка Дора? – вдруг оживился Колин. – Наследник Марата? Тогда не олигарх. Господи, еще кого-то завела… Но он же не похож, – Фланаган аж поморщился.

– Я сказала – наследник, а не родственник. А у Доры с Маратом не было общих детей.

– Да, я знаю. Ты мне рассказывала, – тихо согласился Колин, скатывая шарик из салфетки.

До вдруг посерьезнела, задумалась.

– Знаешь, Коль, я там постояла у окна, где они жили… Ну, с Маратом, и вдруг услышала – прямо внутри себя, что Дора плачет, ночью, и говорит, что соловей поет не для нее…

– Да, ты мне говорила, – снова тихо сообщил Колин, и вдруг резким движение бросил в До салфеточный шарик, встал и пошел к сцене. Взобрался, беспомощно посмотрел в зал и попросил:

– Гитару мне найдите кто-нибудь… – глотнул из захваченной бутылки и добавил. – Откуда-нибудь.

Гитару добыли. Колин ее схватил, пристроился на стуле, согнулся над ней:

Не сердись на меня за ночную тоску

И за тень под пустыми глазами.

Как наган…ага, аган, наган – ага, наган – прижимая подушку к виску,

Я к утру истекаю слезами.

[5]

И дальше пел. В зал зашли двое в черных костюмах, сели, заказали. У них были бритые черепа и ровные узкие носы. Голыш вдруг уставился на них и запомнил – все детали.

Белл

Белл пристально смотрит на вошедшего Алля. Глаза Белла темны и сидят глубоко.

– Ты был у б-сипа?

– Я был у Первого б-сипа, – это Алль.

– Твой цвил не сократили?

– Мой цвил трудится.

– Чего еще хочет от тебя б-сип?

– Он дал мне возможность определять мету.

– Даже так? Он полагает, что это уже необходимо?

– А разве это не было необходимо всегда? В вертикальный период очень важно находить новое или хотя бы элемент нового и определять, насколько сип может его находить. Иначе – сократят.

– А разве вертикальный период еще не закончился?

Алль посмотрел на Белла и выпустил симв – сморщенный лоб – знак крайнего удивления.

– Ты сам не знаешь, что предложил? Алль, – глаза Белла, казалось, ушли еще глубже и еще больше потемнели. – Когда у сипа есть все… То есть абсолютно все…

– Отчего все? Мой цвил трудится над применениями оттапчи, и только когда…

– Вот тогда и закончится вертикальный период.

– И правильно! – это Анн. – Сипам важно осуществлять жизнь, а не непрестанно стремиться к новому!

– Но у сипов ведь высока мета, – возразил Алль.

– Возможно, – тихо проговорил Белл. – Идем-ка со мной. Должен тебе указать. Пока не поздно.

Они погрузились в короб и поскользили вниз. По другим сторонам короба скользили другие сипы, но того зрелища-видения – с размазанным лицом и развевающимися тканями Алль здесь не увидел и уже можно было не беспокоиться: а вдруг подберется близко?

А они спускались и спускались. Корп был очень протяжен. Но спуск закончился так, как Алль даже не ожидал. Короб выкинул их прямо на почву. Бурую, сухую, покрытую трещинами и мелкими выпуклостями. И они пошли в направлении, указанном Беллом. Висело сумрачное светло-бурое небо, словно прикрытое бледным дымом, и всюду, куда, хватало взгляда, высились корпы, разрастающиеся кубическими отростками. Ступни Алля совсем отвыкли от почвы, он появлялся на ней всего несколько раз – во время набора сведений, а больше – нет. Сейчас он чувствовал каждую выпуклость, каждую зазубренную трещину. А вот Белл на своих ногах-столбах передвигался бодро, видимо, он часто бывал на почве и уверенно находил дорогу между крупными лиловатыми камнями, словно обозначавшими ему направление. Когда Алль начал негромко вскрикивать – так больно было ступать – Белл подобрался к одному из камней и провел рукой по его плоской поверхности. Камень еле заметно вздрогнул и пополз. Потом Алль был усажен на камень, и тот медленно двинулся в нужном направлении. Белл тоже устроился на большом лиловом камне. Потом корпы остались позади, и стали видны невысокие горы, такие же бурые и голые, как и все вокруг.

У подножия горы появились некие нагромождения –развалины жилищ ранних периодов. Остатки стен, собранные из продолговатых обломков, такие же детали на почве, под стенами.

Белл указал на место под стеной и велел Аллю:

– Иди-ка, встань туда. Нет, именно туда, и именно на эту точку.

Алль пошел туда, спотыкаясь, и встал.

Он стоял напротив Белла, в некотором отдалении. Огромный тяжелый кряж протянул массивную руку в направлении Алля, и тот ощутил острое беспокойство, которое, казалось, сжимало все внутри него.

– Теперь я скажу тебе, – начал Белл. – В тебе Алль, мои сведения, и сведения Анн, и сведения еще других сипов. Ты – такой, какой ты есть. Но именно ты предложил новое – оттпапчу. И ты – причина! Эх, хотелось бы, чтобы все происходило более последовательно… Но б-сип схватился за оттапчу! Уже создают гряды!

Белл помедлил и опустил пугающую Алля руку.

– К тому же вы все плохо изучали периоды, и ты не подготовлен должным образом. Но события развиваются слишком быстро. Мы теряем мету.

– Как? Это невозможно! – возмутился Алль.

– Но так оно и есть! Там, где ты стоишь – найденная мною точка перехода на другую временную поверхность. Эту точку знаю только я. Ты сейчас перейдешь!

– Но мне же неизвестно, что там! Как я смогу…

– Сможешь. Во всяком случае, поймешь, что такое мета. Там – живые, и они говорят. Ты будешь понимать их слова, но соотносить слова и понятия научишься не сразу.

Алль протестующе замахал длинными руками с мягкими податливыми пальцами.

А Белл неукротимо продолжал:

– И запомни – вернуться нужно ровно из той же точки, в которую ты перейдешь! Не ошибись!

Альцид Первеийский

Я по-прежнему был в предгорьи, между продолговатых деталей жилищ. Но на мне не оказалось уже клейкой ткани, незащищенному телу было холодно, камни, на которых я лежал, врезались в кожу. Встал, огляделся. Все похоже, но нет, не то… Опустил голову. Увидел свои голые ступни и уставился на большой палец. Он был широким и плоским, на нем еще остался роговой нарост, остальные пальцы – значительно уже и совсем пустые. Уставился не просто так, ведь помнил, что совсем близко я видел ступни без пальцев. Полупогруженные в желтую вязкую жидкость…

Дернул головой. И снова – озноб. Нужно как-то прикрыться. Под камнем нашел ткань. Не липкую. Но удалось просунуть в дыру голову, и ткань обвила тело, упала до ступней. Не прикрыты только пальцы. От развалин шла гладкая полоса почвы, лента, покрытая белой пылью. Почва – совсем другая. Черная, кое-где блестящая. Прошел чуть вперед – зеленые стебли! Вокруг – рост. Я проник за переход! Перешел!

Пустая лента, усыпанная белым, оказалась довольно ровной, я шел и шел, и ступни снова болели. Но потом впереди возникли то ли горы, то ли корпы, и вокруг стали появляться быстрые тени. И что-то лезло в прорези в носу, а ведь эти прорези у меня еще были… Уже не мог остановиться, несло вперед, к высоким опорам, которые разорвались, и между ними – прогалина. Я и прочие тени оказались в тесном, сдавленном, но полном звуков и того, что лезло в нос, пространстве. Это – запахи. Запахов для меня не было, а сделан переход – есть запахи.

Иду! Будто валится что сверху, будто приближаются к лицу. Удар прямо в грудь! Ступни разрываются от боли. Иду! Все мелькает – тени, это – тела. Нити, спаянные, сваленные нити на головах. Это роговые нити. Не все тела большие и доделанные. Много низких, их еще следует конструировать. Там. Там, где я… Там нет недоделанных. Нас выпускают только готовыми.

Впереди – белое высокое ограждение, закрывает небо. И еще меня тянет и колет. Со всех сторон. А то, что впереди, просто тащит к себе, что есть силы. Ни о чем уже не знаю, не могу понять. Но здесь стоит, словно всажено внутрь, то, что колет и тянет всюду. Мета. И то, что несет вперед – очень сильная мета. Иду вперед, за мной движется серая тень и опускает лицо к моим следам, мои следы красные. Иду туда, где белое, и не видно неба. И мета! Мелькают и давят. Тела, ткани, сваленные нити.

Вошел за ограждение. Пустое пространство с серой почвой. Носятся тени. Не тени – уже тела и ткани. И нити. И как же тянет! Мета! Там высочайшая мета! Уже ползу туда.

Теперь вижу близко. Ноги, летящие обрывки. Овальное, с отростками, упругое, летает и катится. Его сшибают ступни, обвернутыесклепанной кожей, хватают руки с твердыми пальцами, пускают в полет. Звуки! Издают звуки, они бьют по ушам.

Все. Вокруг ничего нет, я замер. Потом, потом… вроде свет. И очень мощный порыв меты. Как поток воздуха в лицо.

Начинаю понимать смысл звуков, было же сказано, что смогу понимать слова.

Ко мне наклонено лицо. Нити висят, спутанные нити. Дальше красноватое – это лоб. Похоже на скалы. Острый нос, тонкие губы. Только глаза не такие вовсе. Они не погружены, не упрятаны поглубже. Они – узкие у переносицы, широкие и яркие у висков, да и вытянуты, и слегка повернуты, словно притянуты кверху по краям. И у тех, что обступили меня, недоделанных, сырых– низких, визгливых и мельтешащих – у многих из них такие глаза. Тот, что наклонился ко мне, повыше их, он уже почти доделан, почти готов. Он даже был бы правильным, если б не куча спутанных роговых нитей на лбу.

Низкие, недоделанные, двигаются вокруг, тонко голосят, трогают меня за голову и со страхом отскакивают. Я понимаю, что они голосят: лысый! Это их пугает и заставляет широко разевать рот и выталкивать хриплое: га, хо, кхе. Хотя, хотя… Отсутствие нитей – это естественно, предначертано, к этому все идет. Почти доделанный, высокий, опускается возле меня на колени. Снова – словно поток горячего воздуха. Так высока его мета. Он смотрит на мои ступни – я уже и не думаю о них, почти не чувствую – и удаляется. Низкие ему кричат: «Эш, добьем баранчика! Добьем баранчика!». Снова хватают кожистое, кое-как склепанное, упругое, с висящими по бокам лоскутами, и начинают толкать его руками и ногами, носиться в открытом пространстве перед островерхим жилищем и белой преградой. Тот, что с высокой метой, доделанный почти, его называют Эш, идет и несет небольшой сосуд. Склоняется ко мне и мажет мои ступни субстанцией из сосуда. Потом оборачивает их светлой материей и натягивает кожистые объемы, также склепанные нитями. В таких же, кожистых, на ступнях, недоделанные ударяют ногами по своему баранчику, передают друг другу.

Эш поддерживает меня, и я поднимаюсь. Боли почти уже не чувствую. Спрашивает, куда меня отвести. Куда меня отвести? Отвести!!! Назад, к развалинам. Мне необходимо перейти, выйти, выйти на свою поверхность. Перейти!

Почти доделанный, Эш, меня поддерживает и ведет. И говорит:

– Не слушай их, они глупые еще. Пошили вот из лоскутов баранчика – и гоняют. Дети ведь еще, хотя и ученики. Меня поставили за ними ходить. Ведь я уже служка. В Университете! Но тоже хочется с ними погонять.

Он оборачивается ко мне, внимательно смотрит.

– Что ж ты так, по дороге, босой? Нет у тебя к тому привычки. Ты откуда?

Не отвечаю. Не знаю сам, как сказать, откуда я. Долго идем по белой ленте. Вдруг мой провожатый поворачивает голову и смотрит в пустое пространство. Прорези внизу его носа расширяются и двигаются, он вбирает ими воздух, словно ищет в нем чего-то. Потом кидается в пространство, покрытое зеленым, роговые нити летят, материя развивается, ноги двигаются складно и быстро. Я еле поспеваю. Он добирается до высоких стеблей, произносит: «Самый цвет», и начинает срывать твердыми пальцами верхушки этих растущих и складывать куда-то вглубь охватывающей его ткани.

Потом тянется еще к группе растущих и замирает. Я, наконец, настигаю его. Он внимательно смотрит в почву.

А там – сплетенные кружком стебли, а среди них – сжатые, распластанные, спрессованные друг другом – живые. Огромные голые темные глаза, вкруг – немного светлых роговых образований – и желтые рты под острым носом-чертой. Рты в движении, в взвизгах… Эш замер, и я стою. И смотрим на этих недоделанных, слабых живых.

Потом мой провожатый все же отошел, провел рукой по лицу, заметил меня.

– Да, да, идем. Я должен проводить. Прости, собираю травы для снадобий. А тут – гнездо, птенцы… Какие добрые!

Добрались до белой ленты и увидели движущийся короб, у которого спереди – четвероногое.

– Садись в повозку, – говорит, – подвезут.

И я отправляюсь дальше. А он водит рукой в воздухе: хочет, чтобы я видел, запомнил его. И этот напор, порыв меты, постепенно затихает. Соскакиваю возле развалин, повозка, впереди которой движется спутанное, коричневое, на четырех ногах, уходит дальше.

Ищу место. Точку. Здесь? Нет, нужно продвинуться еще. Следует найти точно. Но не могу.

Слышу шум. Взметается белая пыль на ленте. Кто-то там еще. Помешают! Нужно перейти, перейти!

До

Выбрались из черного заведения со сценкой. До поежилась в своем синем, натянула спадающую часть наряда на плечо и скомандовала:

– Едем к тебе!

Она здесь уже была однажды, и сейчас, видимо, хотела успокоиться в этом ровном, открытом огромными окнами к реке и замусоренному, но привычному городскому духу, помещению. Голыш снимал квартиру в новом деловом центре у приятеля по работе, причем нравилось ему вся обстановка – подземный многоуровневый гараж, пробегающие по тротуарам молодые люди в предельно корректной, но и обладающей примесью легкой издевки, одежде. Голыш никогда не работал в этом конторском центре, ТОНИИР был совсем иным, обособленным, созданным исключительно для Гольца и соратников Гольца, очень целенаправленным, втягивающим в себя полностью. Здесь же существование было «всеобщим», публичным, якобы открытым, или, как принято говорить – прозрачным. Может быть, Голыш и попытался бы трудиться в подобном сообществе, он пока не решил. Но жить в здешних жилых отделениях ему нравилось.

До подняла жалюзи, открыв нижний ночной город и яркую, в мостах и огнях, полосу реки. Потом пристроилась на полу у одного из окон и приказала Голышу сфотографировать ее. Потом встала, снова спустила платье с одного плеча, взлохматила гриву, спрятала в пружинах лицо – и снова велела щелкнуть. Потом повозилась с коммуникатором и удовлетворенно хмыкнула:

– Все. Засветилась в поднебе. Арчи будет доволен, а тряпка будет моей. Хотя… Хотя оно мне уже поднадоело.

Она стянула платье, и, не обращая внимания на хозяина, прошествовала в ванную, потом вернулась в махровом халате и заявила:

– Что, теперь на Зеленый летим?

– Погоди, там же нужно найти какие-то координаты. Понятие "трухаль" – весьма общее. Имя, как сказал твой… ну ладно, «весьма редкостное». Потому.

– А ты вот это видел? – До выудила из небрежно брошенной под вешалкой сумочки шарик, скатанный из салфетки, и кинула Голышу.Развернув его, тот обнаружил написанный очень аккуратным бисерным подчерком номер.

– Хорошо, предположим, что информатор от твоего… визави, укажет, где искать трухаля. Ну, найдем. Так он же, небось, из ума выжил.

– Тебе же сказали – «как идиот, ищет Северные, то бишь Атлантиду». Стало быть, не выжил. А всегда такой был. И вообще, найдем – на месте разберемся.

– На месте, на месте… – проворчал Голыш. – Я лишь частично выездной, там нужно договариваться… И потом – деньги!

До подобралась совсем близко, ткнула указательным пальцем ему между бровей, и зашептала:

– Оставь всякие дурные мысли, смерд! Послушай свою госпожу! Или, нет… – она ловко вывернулась из обхвативших ее рук, – дело не в этом. Тебе придется послушать Гольца. И мне – кое-кого. По-другому не выйдет, не отвертеться. Паспорта, деньги, явки – все будет. А сейчас!

Утром До пошла куда-то «домой» собираться. При этом свое глубоко синее платье она уже надевать не желала и даже с собой брать отказалась, засунув его глубоко в шкаф в квартире Голыша. А вот, чтобы одеться хоть во что-то, она выпросила у хозяина рабочие космодромные штаны, в которых он вчера искал ее, говоря, что ничего более роскошного она давно не видела, и что сам Колин на них глаз положил, а также старую голышову куртку, и исчезла.

Появилась До только в аэропорту: в деловом костюме, с чемоданчиком на колесах, с тщательно заколотыми на затылке волосами.

– А… ты забыла! – просиял Голыш, завидев ее.

– Что забыла? – До в испуге принялась рыться в сумочке.

– Очки на нос забыла. При таком прикиде…

– О-о! Вот это я как раз и не буду. Терпеть не могу ходить, как за стеклом.

– Как знаешь. Тогда, вперед!

Аэропорт Зеленого острова оказался небольшим. Выйдя на улицу, они тут же поймали такси и указали присланный им адрес трухаля. Шофер присвистнул и назвал приличную сумму, сообщив, что это за городом, и туда редко кто ездит.

Алль

Те же развалины. Ступни не болят. Есть липкая ткань комбинезона. Камни движутся куда быстрее, чем раньше. Белл что-то сделал с ними.

Алль быстро добрался до зева короба. Головы не поднимал, но, мельком заметив некую асимметрию, попытался понять, что это.

Короб, как ни странно, был почти пуст. Но вдруг то же существо, с разлетающейся тканью, со смазанными глазами, с неясным абрисом конечностей, пронеслось, мечась от стенки к стенке, вниз. А пока Алль поднимался, та же – или такая же точно? – фигура пронеслось вверх с повышенной скоростью, а потом снова вниз.

Короб выщелкнул Алля, он прошел шага два к корпу Белла и замер. Корпа не было. Зиял проход в пустое пространство с твердыми безжизненными панелями, с тенями и выемками на месте связей, приступок и присосок.

Белл? Анн?

Подобных зияющих корпов оказалось немало. Алль беспомощно постоял у зева короба. Пронеслось в голове: Белл предложил ему камни, когда болели ступни, антроморф с высочайшей метой, тоже помог с ногами – но додумать он не успел, и короб втянул его. Алль понесся в самый низ. Там кинулся вперед и увидал Дру. Дру был на месте. Он сидел на приступке короба. За ним угадывались разные конструкции, полуразрушенные, полуразобранные, сваленные набок.

– Никак, Алль? Где ж ты пропадал?

– Я… пропадал?

– Да целую мелкую часть периода! Я уж думал, ты – на жидкой, «б». Булькаешь.

– И что же ты не просишь квацу?

– А-а-а! Тут их полно… – Дру указал рукой куда-то за спину, – сипы перешли, корпы бросили, корпы рушатся, каверна их разъедает. Ясобрал много квац в корпах, из которых ушли.

– Куда ушли?

– Да перешли. А всё – ты. У всех оттапчи под мышкой, у оттапчей – мириады применений. Все ведь идет от питания…

Дру сунул руку под мышку и показал, что там пусто.

– А я не взял. Помогал же тебе делать. Но они… Слушания, Слушания… Все решили заменить на оттапчи. Я не взял.

Дру сидел понуро, перемалывая деснами квацу. Но потом вдруг резко поднял голову.

– И не нужны корпы. И есть переходы. Все вы с Беллом! Почти все перешли на эту «б». Булькают. А ты разве не на ней булькал?

– Я переходил. Да. Но… Там… Это другая временная поверхность. Место перехода мне показал Белл.

– А-а! Белл! Да его давно тут нет. Там все эти корпы, где Белл, где Анн, где все эти скалы и русла. Они все перешли.

– Куда?

Дру провел рукой по темному затылку. И Алль подумал, что этих нитей – роговых нитей – у сипов давно уже нет, а вот какое-то воспоминание о них, некое начало внутри, под кожей, еще осталось.

– Ну, я разведал, они перешли на т-поверхность. Там стоят нулевые периоды. И все имеется – воздух, вода, стебли. Думал – тоже туда. Но пока жду. Насобирал остатков в цвилах. Разбираюсь пока. Правда, ломаное все…

Алль задумался. Нужно бы рассказать Дру. Правда, на такую поверхность переходить опасно. Но если все уходят, если все рушится…

– Там такой период, что… Белл ведь предупреждал меня, чтобы я посетил корпы Периодов. Я был там, когда проходил учебу. Ну знал, как все: нулевые периоды, первопонятийные, разрубленные, восстановления и еще какие-то, потом – ряд периодов осмысленности , дальше – несколько вертикальных.

– Ага, вертикальные… – Дру продолжпл перемалывать квацу. – Чем вертикальнее, тем больнее падать.

– Постой, постой… Теперь я понял. То были разрубленные периоды. Тела всюду, движутся, снуют, больно ударяют – и стены, стены. Темный, густой воздух – Алль указал на еле заметные прорези внизу носа.

Дру вдруг задвигался, даже привстал.

– А металл там был?

– Больше камень, роговые образования… Металл? Да! Отточенные полосы. Как это? Для добычи еды, нападения, защиты.

– Во! – Дру поднял толстый темный палец, еще жесткий и сильный. – А повозки были?

– Были, – рассеянно сообщил Алль, – но там – иные материалы.

Дру махнул на это короткой ловкой рукой:

– Это сверху, короба. А движитель?

– Я не разглядел.

– И зачем ты туда только переходил?

Алль промолчал. Дру, однако, не стал держать паузу.

– Алль! Если туда еще будешь переходить, возьми меня с собой! Не хочу в эту желтую тухлость.

Вдали возник грохот, потом – кажущийся бесконечным – гул.

– Еще корпы ухнули… – рассудил Дру и ушел вглубь, к своим поваленным конструкциям.

Алль поднялся в коробе и свернул к своему цвилу. Он ожидал чего-то подобного, как в корпе Белла, но было хуже. Свернув в привычном направлении, Алль увидел гигантский провал. На панелях крайних корпов, что еще были целы, видны были темные присоски присоединений, зияли влажные каверны и свисали длинные и узкие короба питания, покачиваясь в пустоте. Кое-где торчали непогибшие корпы, словно наросты, делая пустоту щербатой, а на дне виднелось странное нагромождение из свалившегося сверху объемов, словно те самые развалины, где был переход. Только у этих обломков были точные геометрические формы.

Алль захотел сделать шаг к этому провалу и… исчезнуть. Но, подняв голову, он заметил слабый свет. Это была та самая сторона, где мог находиться Первый б-сип. Алль понял. Что есть два пути – вниз, в небытие, или вверх – к б-сипу.

Да, б-сип не перешел. Корп уже на четверть покрывала охряная вязкая жидкость, в нее были погружены беспалые ступни, и даже колени сидящего сипа. Он снова не размыкал губ, но Алль понял, что он приветствует его. И что он ждал его. Б-сип все знал о переходе Алля, словно ходил туда вместе с ним. Вот только Алль почувствовал, что тот не имеет сведений о месте перехода, словно оно было скрыто.

Мета… Главным вопросом был вопрос о мете. Есть ли антропоморфы с высокой метой? Алль всеми силами дал понять, что таких там немало.

И тогда ему было внушено достаточно твердо, и не следовало ожидать возражений: сначала Алль посетит Белла – это важно. Далее он перейдет на жидкую б-поверхность, так как главное сейчас для сипов – изучение меты. Именно она позволит беспрепятственно и продуктивно собирать сведения со всех поверхностей.

– Ты перешел и обнаружил носителя?

Б-сип говорил, но Алль не видел движения на его лице.

– Да. И он защитил меня от боли.

– Нам нужно много носителей. Ты их определишь. Но мы пошлем еще других б-сипов, еще посетителей. Пошлем и выделанных из субстанции оттапулы. Они управляемы.

Первый б-сип перемещался в желтой жиже плавно, не было заметно изменения положений его ног. Он словно уже был частью жижи-оттапулы, растворился в ней.

– Я должен буду взять посетителей с собой при переходе? – попытался возразить Алль. –Но я справлюсь и без них. Главное – изучить мету: как возникает, как развивается, отчего может пропасть. Это важно в вертикальный период.

Тут Алль почувствовал влажное прикосновение, б-сип сновал рядом с ним и внушал глубоко и заунывно:

– Цикл вертикальных периодов закончился. Мы обучим вертикализму антропоморфов на других поверхностях, пусть там появляются новые носители высокой меты. Но для б-сипов начался иной цикл периодов – цикл сбора сведений. Сведения – вот то, что нам необходимо.

Все это шипело и затекало в сознание Алля.

Алль принял и понял. Только глубоко затаилось сомнение – знают ли перешедшие сипы и сам Первый б-сип, как искать переходы? И не за этим ли его посылают к Беллу?

Шон

Прибыв непосредственно к воротцам какой-то фермы, обсаженной по периметру высоким кустарником, Голыш впервые дал волю сомнениям:

– И что мы, в конце концов, будем ему говорить?

– Ну, думаю, говорить по началу особенно и не придется, – спокойно рассудила До и вытащила шпильки.

И верно. Как только ворота приоткрыло странное существо в длинном защитного цвета халате и широкополой шляпе, с которой на лицо свисала сетчатая маска, послышалось трубное:

– Боже мой, Дора!

Существо в халате пошатнулось, Голыш подставил крепкое плечо, и все трое побрели по дорожке к веранде с креслами.

Но, не доходя до веранды, существо в халате вдруг попыталось свернуть в сторону и по инерции все прошли за ним несколько шагов. Тут в воздухе возникло густое жужжание, и облако пчел обрушилось на беззащитных До и Голыша. До закричала и схватилась за волосы, пчелы кружили над ними и, казалось, хотели забиться туда всем облаком и жалить, жалить… Замелькали в воздухе руки несчастных, они пытались отбиться. Тут как бы пошатнувшийся от изумления хозяин, в халате и с сеткой на лице, прочно защищенный от злобных летуний, вытащил баллончик из кармана и прыснул в сторону некой жидкостью. Пчелы тут же унеслись.

– Вы сумасшедший! А если у меня аллергия? Вы специально повели нас к домикам пчел?

– Потому что вы не Дора! Не можете быть ею! – послышался тонкий старческий голос.

– Конечно! Догадались, наконец! Я ее родная внучка.

– Внучка? – защитная сетка и шляпа были стянуты, и появилось сухое, словно выбеленное, лицо с правильными, отточенными чертами. – Та самая девочка, что стояла у ее ног, когда мы говорили в саду…

– Ага. Именно тогда. Вы еще собаку пытались самогоном угостить.

– Но это же не собака. Что вы!

– А я и не та девочка. Там была моя мама

– Скорее всего, да, – согласился опасный хозяин пасеки. – Но тогда откуда вы знаете про собаку – которая вовсе не собака – и самогон?

– А шарик-то?

– Верно, шар воспоминаний… О нем откуда знаете?

– Я… наследник Марата Шаповалова. Меня зовут Иван Семиверстов, – с трудом подбирая слова на иностранном языке, проговорил Голыш.

– А-аа! – уважительно протянул опасный хозяин. – Ну, тогда вы поняли, кто я. То есть – старый дурак Шон О’Рейли.

– Ну зачем вы так про себя, – корректно бросила До.

– Да, да, я старый дурак! И ровно никому больше ничего и не попытаюсь объяснять. Никто не слушает, все только выпроваживают. Ну, ничего, – захорохорился хозяин, задрав голову. – Я положил в хороший банк свои... предметы. И, если меня не будет…

– Да ладно вам! Всем бы такое завидное здоровье, – уже заискивающе пропела До.

– Верно, мед, пчелы – все это продлевает жизнь. А может, у меня и еще что имеется? – хитро проговорил Трухаль.

– Оттапча? – наугад ляпнул Голыш.

Шон Рейли понурился, даже как-то съежился весь и плотнее запахнул халат защитного цвета.

– Не-е-т! Этого и у него-то не было. Не держал при себе. Хотя сообщил, что где-то здесь, неподалеку от дома Марата, они имеются, эти оттапчи.

– Так! – Голыш не выдержал и начал. – Во-первых: кто «он»? Во-вторых, откуда? В третьих, что все-таки за оттапча?

– Снова! Снова! Будете смеяться, проверять адекватность, родственники, опека! Никаких разговоров! – Трухаль распетушился, нос и скулы у него покраснели и пошли сеточками сосудов.

– И даже не дадут поговорить, с кем я хотел бы… К нему меня не пустят.

– А кто это? – спросил Голыш.

– Вам все скажи… – обиженно заартачился Трухаль. – Впрочем, скажу! Чего мне бояться? Густав Кламм – вот кто. Читал я его работы. Очень даже…

До задумалась, она, казалось бы, и не слышала, о чем говорят. Потом поднялась, подошла к Рейли совсем близко, взяла его за плечи, провела ладонью по его лицу:

– А я ведь прекрасно помню – видела под шаром – как вы смотрели на Дору. Ох, как!

– Она никак не могла поехать со мной! Никак не могла! Меня выслали… – он снова опустил голову. – Да и не поехала бы. Не я ей был нужен.

– Но ведь и не Марат?

– Нет, нет, не Марат. Не знаю, чего она искала. И никто не знает.

Шон О’Рейли постепенно приходил в себя. Лицо снова стало почти белым, небольшие голубые глазки – ясными, и отчетливо выделилась истончившаяся переносица.

– Это, конечно пришелец. Или, как они сами определяют – посетитель. Почему – пес? Как я тогда определил – Пепельный дог. Ему так было удобно, никто внимания на него не обращает, собака и собака. Называется – наведение лица. Такой морок: нам только кажется, что видим пса. Никакого колдовства, чистая терапия. Он сам тоже нам показался, какой есть, потом. Высокий, тонкий, совершенно лысый, с удлиненной головой и большим выступающим носом. Говорит, он – скала. Еще у них есть два вида – кряжи и русла.

– Пришелец? С какой планеты? – Голыш уже начинал дрожать, До схватила его за руку.

– У них – не так. Они для себя открыли – а были великими учеными и изобретателями – так называемые временные поверхности [6]. На них – вроде, и люди, все как-то живут. Но на каждой поверхности – свои особенности, и на каждой время течет по-своему. Они даже не говорят слова «время», используют понятие периодов. И между поверхностями есть переходы. Это тоже их открытие. Переходы очень трудно определить, нужно долго высчитывать особые точки. Переход сюда он знал.

– И зачем пришел?

– А за шариком…

Шон прикрыл глаза – единственные яркие пятна на лице – и задумался.

* **

…Была ранняя осень. Они с Маратом сидели в саду, пили, заедали яблоками. Пришла Дора с дочкой. Потом появился Пепельный дог, он не бежал даже, а стелился по земле, и был весь укутан серой дымкой. Вернее, нет. Сначала появился пес, и возникли слова в голове. Дора ведь пришла позже, да так и осталась у калитки.

– Здесь есть шар, – говорил им в головах Пепельный.

– Есть, – заявили они хором.

– Дайте его мне.

Марат сбегал в дом, принес. И, на всякий случай, захватил еще один непонятный предмет, похожий на очень большой сушеный персик, который нашли случайно вместе с шаром, когда рыли глубокий котлован – под дом и бомбоубежище.

Только Марат вышел во двор, мятый бронзовый шар выскользнул у него из рук и повис над головой пса.

Пес задрал морду и, казалось, начал подвывать.

Потом явственно произнес, словами.

– Она ходит за ними. Тогда они выживают. Что это?

Повисла тишина. Потом Дора ответила ему.

– Ходит за ними? Значит, помогает, лечит, не дает погибнуть.

– Так! – обрадовался пес и велел отнести шар на место.

* **

Шон пригладил всклокоченные седые волосы. И даже слегка кивнул Голышу, мол, давай, спрашивай.

– Оттапча – это что, талисман у них? Предмет поклонения?

– Какое там поклонение! Они существа суперрациональные, так мы поняли. И вообще… – Рейли подозрительно посмотрел по сторонам, словно боялся, что его могут подслушать, – давайте как-нибудь потом… Скажу только: Посетитель дал понять, что если индивиду досталась оттапча, он может потерять, как они выражаются, мету.

До изумленно подняла брови, губы слегка презрительно искривились, но никто этого не заметил.

– А вот, скажите… – у Голыша даже руки вспотели от волнения. – А они что, совсем не изучают перемещения в пространстве?

– У них, как я понял, и временные и пространственные измерения предполагают одни и те же единицы. Как, если бы – и не часы, минуты, мили, километры, а все – часы, минуты, секунды. И пространство им уже стало неинтересно. Но тут им крупно не повезло. У них здесь, у нас, вернее на нашей поверхности, но в другой период, была небольшая колония. Доисторические времена, голоцен. А ведь потом – ледник!

– Ледник! – протянул Голыш. – Предполагают, что где-то в океан обрушился гигантский астероид, в воздух поднялись тонны его мельчайших фрагментов, паров воды, все это перемешалось, закрыло солнце. Поэтому сильно похолодало, на севере падал черный снег и смерзался в высоченные ледяные горы. Лед, под собственной тяжестью начал сползать и двигаться на юг, волоча за собой камни, все что попадалось. Он разрывал почву, передвигал глыбы, создавал озера, овраги, холмы. Вся местность вокруг Плещеева – ледниковая.

– Посетитель объяснил как-то так, по-своему, что, по его расчетам, шар, часть оттапчей и из хранилища на севере и из их колонии, а также некие их разумные камни – так и не понял, что это такое, видимо слуги или роботы – попали именно в эти ваши плещеевские места.

– Пространство им как бы отомстило…

– Вот именно! – поднял палец Шон. – Они не рассчитали, что оттуда придет опасность. У них не оказалось таких данных. Или, как он говорил – сведений.

– Сведений, – протянул Голыш. – Аккуратно говорит. Данные – это несколько иное понятие. А уж информация – слишком многозначно, вообще не годится.

– И что? – горячо прошептала До. – Колония погибла, и эти длинные гибкие люди с пустыми пальцами… тоже?

– Да нет, что ты! – возмутился Рейли. – Они успели переместиться на другие поверхности. То бишь – перейти. Одни – на такую специальную, которую они создали сами. Почему-то жидкую, с какой-то кусочной, что ли, жидкостью. А вот некоторые – перешли на Острова. На Северные острова. – Шон опять разошелся, скулы покраснели, и он уже почти кричал тонким, срывающимся голосом. – Это наша поверхность, наши Северные острова. Но только там тоже их настиг ледник, и острова затонули. Это, как Атлантида, ясно вам! Ясно?! А с Северных они переместились на Зеленый, и неслись среди того черного снега, и это известно!..

– Ой-ой! – мгновенно почуяла опасность До. – Совершенно с вами согласна. Ясно, как день. Это, конечно же, Туата де Дананн, люди богини Дану. Высокие, стройные и прекрасные. Они научили народ Зеленого острова мастерству и искусствам. Только, мистер Рейли, дорогой Шон! Я сейчас с голоду помру. Хоть чайком угостите? У вас ведь и к чаю что-то есть?

Потом они пили чай с медом, и До что-то вкрадчиво втолковывала Трухляку, а он кивал и улыбался, приоткрывая пустые, розовые, младенческие десны.

– Ты чего ему нашептываешь? – тихо спросил Голыш.

– Выясняю, не отравил ли он чай. Или мед.

– С чего бы?

– А пчелки с чего были? И потом – бабка же ему отказала.

После чаю мистер Рейли посадил гостей в свой драндулет и повез, как он выразился, на экскурсию.

Анн

Ну, уж если мы выбрали это пребывние… Хорошо. Мне следует добывать сведения. Многие этого вовсе не хотят. Многие полагают, что эта поверхность дурная, и думают удалиться. Некоторые – к б-сипам. Пусть. Но вот, развели Слушания.

Не ходи, Белл! Сипы всегда полагали себя здравомыслящими. И что? Собираются, щиплют друг друга. Даже колют. Вот – вертикальный период – всем необходимо предлагать новое. А нынче? У всех оттапча. Кто приживил, кто таскает под мышкой, как я и Белл. Удобно – примятый, податливый, почти круглый предмет. Оттапча уравновешивает все. Оттапчу предложил Алль.

И все равно – Слушания. Да потому, что остались еще сипы с вливанием. Вливание власти. Оно непроходяще.

Оболочка полностью прозрачна. Вжимаюсь, выдвигаюсь вовне. Оболочка пускает каплю-капсулу, обтекает меня, отрываюсь, и несусь вперед.

Отчего эта поверхность дурна? Ведь – пустота, нет бесконечных темных корпов. Все покрыто зеленой пеленой. Вода! Ее здесь бездна. Оттого мы и перешли сюда. Мы храним оттапчи среди твердой воды. Это вполне здраво, это просто. Несусь над зеленым.

У меня есть пальцы – хотя, к чему? Но у меня есть пальцы. В какие-то периоды у сипов имелись затвердения на концах пальцев, теперь их почти ни у кого не осталось – к чему? Я раздвигаю свои мягкие пальцы, направляю руки к тому, что вижу. Ладони сквозь оболочку впитывают сведения c этой поверхности.

Удалось отдать самые первые сведения. Они хранятся, и это несет спокойствие. Теперь всегда спокойствие. Со мной оттапча. Я держу ее под мышкой.

А новые сведения, там, внизу. Антропоморфы, загнали огромного мохнатого в яму, и он уже не осуществляет жизни. Огромные мохнатые здесь ходят. Иной раз они ходят кособоко, с одной стороны голые, все обвислые. Антропоморфы их теснят. О-о! Антропоморфы рвут куски огромного мохнатого, перетаскивают их к своему корпу. Нет, не корпу. К жилищу из больших камней. Они поглощают свои куски огромного мохнатого и дают малым, недоделанным антропоморфам. Малые антропоморфы – болезненные сведения. И – к чему? Развитие малого, недоделанного, сырого – долго и неспокойно. Сипия не знает недоделанности. Мы возникаем уже готовыми, обычными. У нас есть оттапча. Она дает все.

Антропоморфы загнали огромного в отверстие в почве, у него загнутые белые острые роговые наросты, он ими бьет. Многие антропоморфы остаются лежать, уже не движутся. Они тоже станут кусками, потом камнями, почвой. К чему? У них просто нет оттапчи.

Капля-капсула меня возвращает. Единственное, что осталось – боль. Передаю сведения о малых-недоделанных, о тех антропоморфах, что остались лежать.

Анн идет вдоль внутренней поверхности оболочки. Оболочка не гладкая, а бугристая, не везде прозрачная. Но в центре оболочки все равно – корпы. Как иначе осуществлять жизнь? После полета у нее – боль.

Анн идет, держась за стену корпа мягкими пальцами, прикасаясь к панели корпа то бледной щекой, то удлиненным голым затылком, то снова щекой. Хрупкое тело залеплено мягкой тканью, пропитанной вязким, и ткань лежит рельефными складками. Узкие ступни переступают параллельно стене и, наконец, находится то место. Анн прижимается лицом, губами, и лижет, лижет «то» пятно на стене. Это пятно дает вкус.

Все ушло. Но вкус пока остался. Здесь есть вкус, можно лизать. Еще что-то?.. Но ноздри уже почти срослись. А, к чему? Только остались глаза. Но они тоже рождают капли.

Дора

Летом началась новая стройка. Рядом с домом для инженеров оружейного завода начали строить еще три таких же. Рыли глубокие – еще и под убежища – котлованы. Пригнали поселенцев. Те, в фуфаечках, с лопатами, шорх, шорх. Быстро образовался первый котлован. И вот что удивительно. В глубине, среди камней, которые вытягивали всей гурьбой, подталкивая ломиками, обвязывая канатами – а потом еще и экскаватор пригнали. Но, пока работали еще ломиками, обнаружили два точно таких же, как на полке в комнате, мятых, мягких (но прочных), словно увеличенные сушеные персики, овальных предмета. Или, как их потом назвали, «объекта М». Марат и с лопатой, и с ломиком, и на экскаваторе, все время присутствовал при рытье котлована. И еще около него крутился один из поселенцев – худой, бледный, с ранними морщинами и странным остановившимся взглядом мелких голубых глазок – взглядом фанатика. Он просто не мог оторваться от этих… персиков.

Когда Марат извлек их из завала, напросился помогать и сопровождать. У Марата была привычка все непонятное тащить на свои полки. А ведь один такой, но найденный раньше, предмет уже был у него.

Он и эти поволок. Поселенец помогал ему. Уже в комнате они разложили персики на столе, принялись ощупывать и разглядывать. И тут поселенец сказал со странным акцентом:

– А давай их разрежем? Ну, вскроем?

– Нет, ну что ты. Нужно понаблюдать. Почитать, поискать аналоги.

Поселенец согласился, но не отстал. Приходил. Рассказывал о себе.

Говорил, что всю жизнь интересовался прошлым Зеленого острова. Легенды о древних высоких, красивых существах, которые пришли с Севера и обучили его народ искусствам и наукам, настолько его занимали еще с юности, что друзья и родственники считали его странным. Но он закончил колледж и собирался учиться дальше, чтобы стать археологом, но многие тогда участвовали в сопротивлении, в отрядах, борющихся за отделение Зеленого острова от Метрополии, и он пошел со всеми. Его много раз арестовывали, потом он бежал, и друзья помогли переправиться в ваше Государство. Здесь, как казалось, уважали сопротивленцев. Но это уважение распространялось не на всех. Шон был резок в суждениях, не хотел подчиняться и снова много говорил о высоких северных существах – то есть, на взгляд местного начальства «распространял чуждые мистические учения». Вот и сослали. А теперь сочли, что он не опасен, перевели на поселение под Плещеев, дали работу. А скоро и вовсе перешлют на родину. И что там будет?

Шон помогал Марату изучать новый «большой мятый персик». Они подвергали его нагреву, травили кислотой, укладывали под пресс. Персик был на редкость прочен и устойчив. А в один прекрасный день Марату показалось, что персик что-то такое хочет дать им. «Объект М, ОМ, ом, вольт…» – крутилось у него в голове.

Шон все предлагал вскрыть объект, но Марат долго не решался.

И, пока мужчины возились с этой ископаемой штукой, Дора ходила по комнате, мыла пол, нарезала свеклу или смотрелась в зеркало. А мужчины отрывались от штуки, оборачивались к ней и щурились из-под руки, словно она была солнцем. Шон даже прижимал руки к груди, глядя на нее.

Однажды он остановил Дору в коридоре, снял шапку, обнажив бесцветные, слабо вьющиеся волосы, сейчас слегка влажные. Глаза его слегка слезились. Он предложил уехать с ним. Она засмеялась, разве из Государства отпустят?

Ложилась она с Маратом. Но давно уже не говорила так много после, да и соловей больше не появлялся.

Правда, раз несколько Дора пыталась повернуть тяжелого Марата как-то по-своему, что-то шептала ему на ухо, но он только отмахивался, и говорил, что свое дело знает.

А чуть позже она и вовсе вечером не хотела ложиться, долго сидела перед зеркалом. Долго стояла у окна. Марат ворочался, мучился, негромко звал ее.

А она рылась в своих вещах и доставала одну из книг. «Божественную комедию» Данте – и принималась разглядывать гравюры. В мученических позах, спадая сверху, неслись белые обнаженные фигуры.

Но однажды в дверь громко постучали. Дора первой вскочила, мгновенно накинула пальто и схватила сумку. Марат спокойно открыл дверь и отошел назад. Вошли двое в черной форме с погонами и двинулись к хозяину. Женщина тут же бросилась к Марату, заслонила его, раскинула руки и закричала.

Хозяин осторожно отодвинул ее, поцеловал в щеку и подошел к людям в черной форме. Они что-то тихо сказали ему. Он подошел к книжному шкафу, снял с полки два персика – Объекты М1 и М2 и безропотно отдал. Люди в форме отдали честь и ушли.

А тот, первый персик, с полки, Марат с Шоном уже давно снесли в подвал, и хорошо там спрятали.

Весной на государственный праздник военная часть, которая стояла под городом устроила парад, а после ожидались концерт и банкет в городском Доме культуры железнодорожников.

После парада офицеры остановились в сквере перед Домом культуры. Кто устроился на скамейке, кто просто стоял поодаль. Марат с Дорой тоже решили прогуляться по скверу. Марат был в коричневом костюме с широкими, подбитыми ватой, плечами, брюки – с отворотами понизу, опускались на носки начищенных ботинок. Дора – в узком, по фигуре, драповом пальто с высоким воротом и в широкополой фетровой шляпе с загнутыми впереди полями.

Дора с интересом смотрела по сторонам, разглядывала всех, и, кстати, мельком взглянула на молодого офицера, который «при полном параде» сидел на лавке. На нем была длинная шинель, вся перепоясанная и подтянутая кожаными ремнями, а межу ног он поставил длинную саблю, и опирался ладонями на эфес. Голова его была непокрыта, темные волнистые волосы зачесаны назад, голову он держал высоко, чуть повернув в сторону от аллеи, и был хорошо виден его чуть длинноватый, но идеально правильной формы нос.

Вечером состоялся концерт.

Дора сняла пальто и осталась в креп-сатиновом платье цвета бордо – с оборками, отороченными по краям гофрированными планками. На груди был длинный узкий вырез, в конце которого виднелась полоска-морщинка, разделяющая две выпуклости.

После концерта все отправились в фойе, где были накрыты столы. Дора отпросилась у Марата и подошла к знакомой бухгалтерше с завода. Марат нашел сотрудников, и они заспорили. Когда он, наконец, отвязался от сотрудников, Дора все болтала с бухгалтершей, и Марат подошел к ним поближе.

Подошел и не понял. Они говорили? Мелькали кисти, пальцы то сгибались, то разгибались, то резали воздух. Лицо бухгалтерши, обычно длинное и скучное, тут раскраснелось, подобралось, стало, словно, короче. Маленький сухой рот был в постоянном движении, то округлялся, то свинчивался презрительной присоской. Дора была полна ярости, презрения и отчаянной властности. Глаза стали узкими, ресницы, как могли, прикрывали их горение, губы как бы извивались, то расползаясь в недоброй улыбке, то стягиваясь тугим бантом. Женщины сидели в нише, выкрашенной масляной краской под мрамор. Все их движения, резкие гортанные звуки, которые они издавали, хриплый смех и какие-то фрагменты знакомых слов создали у Марата ощущение абсолютной чуждости ему. Он никак не мог пробиться сквозь этот напор и чуждость. И только, когда объявили танго, женщины вскочили, и Дора, вроде бы, обратила внимание на Марата. Да и то… Они с бухгалтершей вдруг принялись танцевать, потому что пока никто не шел. Но потом на середину фойе выскочили еще пары: и женщины с мужчинами, и женщины с женщинами. Женщин всегда было больше.

Марат не умел танцевать. Он некоторое время смотрел, а потом пошел к сотрудникам за отдельный стол.

Дальше были еще другие танцы. Состав пар менялся. И Марату вдруг показалось, что Дора танцует уже с том военным, который теперь без сабли. Чтобы понять хоть что-то, он нашел бухгалтершу. Она уже добыла себе портвейну и причмокивала. На вопрос, о чем и на каком языке они говорили с Дорой, та с удивлением ответила:

– На нашем, на каком же еще?

А на вопрос, «что ж это был за разговор такой?» – хихикнула:

– Да просто так, трепались. Про вас же, мужиков!

А через две недели Дора ушла. Все вещи не взяла, только кое-что. В шкафу осталось ее кружевное белье.

Дочка Доры некоторое время еще оставалась у Марата. Потом пришла тетка, у которой Дора когда-то снимала угол, и увела дочку, пояснив, что встретится с Дорой на вокзале и та уедет с дочкой.

Марат бегал на вокзал, ждал, но ни тетки, ни дочки так и встретил.

Ходил и к полковому начальству. Но того офицера перевели в другой город, ближе к столице.

Марат не стал перекладывать чертежи в шкаф, пусть стоят в углу. Но зато иногда зарывался лицом в дорины вещи и так подолгу стоял.

Анн

Анн можно видеть в пространстве перед поверхностью сферы. Небыстрый бег, откинутая небольшая голова, руки с легкими пальцами и… выступ спереди, ниже груди. Очень заметный округлый выступ, торчащий вперед, укрытый складчатой липкой тканью.

– Смотрите! – это Анн.

Указание вытянутой рукой за пределы сферы:

– Большие, средние и недоделанные, сырые. Большие не движутся, они наскакивали на огромного мохнатого. Недоделанные хватаются за средних. Те тянут неподвижных больших, тянут к камням.

Белл молчит, глядя на перемещения Анн с этим округлым выступом, прикрытым тканью.

– Они ходят за ними! За большими, когда те уже не движутся. И за недоделанными, неразумными, сырами – тоже, если те провалятся в яму или ударятся о камень. Средние… ходят за ними.

– Это – «она», – вдруг говорит Белл, – Средние, средняя – это «она».

– Она ходит за ними, – это снова Анн.

Резкий поворот, тут ткань отклеилась, расползлась, легла вокруг, и из-под нее, от тела Анн наружу вырвался поблескивающий шар с неровной, ребристой поверхностью, словно на него давили или царапали специально.

Шар взвился и продолжал висеть над головами.

Алль сообразил, что это.

– Шар воспоминаний. Он здесь?

– Да, – это снова Анн, – он присутствует в соседнем корпе. Все ушли, и удалось его взять.

– К чему? – Белл опустил большую голову и говорил глухо.

– Ну-у-у… Чтобы осуществлять жизнь. Многие стоят под ним, – голос Анн стал мягче. – Вспоминают. Шар дает воспоминания.

– Это не доказано. Материализацию воспоминаний нельзя проверить и осознать. Впрочем, «чтобы осуществлять жизнь», предложено уже много ненужного: уколы, каверзы, раскачки – для цвилей, щипки и щелчки – для сидения в корпах, ткани – для видимости движений…

– Не стоит перечислять, – сипы давно не перечисляют того, что предложено. Это происходит само собой…

– Алль! Необходимо выйти, вместе с тобой, – это Белл. – Вовне. В капсуле. Ты ведь не видел этой поверхности.

Алль кивнул, соглашаясь. Потом посмотрел в сторону: Анн под шаром. Ткань, что расступилась, выпуская шар, так и лежала по бокам, и среди складок видно было бледную тонкую кожу.

– Так можно вспомнить?.. – спросил Алль.

Белл

Алль смотрит на зеленое и бурое внизу, на движущиеся фигурки антропоморфов, на блестящую впереди светло-серую поверхность, отражающую небо и полную бликов.

– Ты перешел сюда от б-сипа, чтобы получить от меня сведения? Тебе предложил это б-сип? – слова Белла были, словно блики в сознании Алля.

– Я перешел сюда, чтобы знать, как Белл и Анн осуществляют жизнь.

– А сам б-сип? Он уже перешел? – это Белл.

– Он еще в корпах.

– Еще бы! Ведь ему многое нужно. Ну, это мы будем решать. А сейчас сообщи мне – ты был на иной поверхности. Был добрую часть периода. Это так?

– Видел там мало. Все сновало, темный воздух. Болели ноги.

– Я понял. Ты или перепутал, или что-то смутило тебя. Ты вышел не там, где вошел. Из другой точки. Отсюда и излишняя длительность.

– Да! – Алль опустил голову. – Там возникли, на белой ленте, антропоморфы…

– Допустим. Впредь запоминай точку. Главное. О чем спросил бсип? –

Тут Белл слил два понятия «б» и «сип» в одно. –На тебе же была желтая жидкость, и он следил. Лишь точку перехода он определить не смог. Она мною скрыта.

– Он спросил о мете, – ответил Алль, глядя, как несутся внизу покрытые роговыми нитями огромные четвероногие.

– Так! – Гулко отозвался Белл, – И что же мета? Она сильна, там, где ты был?

– Она сильна у некоторых. Но имелся антропоморф с очень высокой метой. Он… он был внимателен ко мне. Но имени передать не могу.

– Да, имя не переносится при переходе. Имя принадлежит каждой поверхности. Ты говорил о нем б-сипу?

– Нет, я скрыл. Не захотел говорить. Хотя, ведь б-сип все видит.

– Не все. Только с того ракурса, где тебя коснулась желтая жидкость.

– Ты останешься здесь?

– Нет. Б-поверхность предельно разумна, мне удалось осознать это. Я буду на ней.

– Тогда знай: на Слушаниях скал, кряжей и русл, перешедших сюда, на т-поверхность, было высказано и зафиксировано, что никто из присутствующих не перейдет на жидкую. Беллу же строжайше запрещено передавать сведения о точках переходов.

– Но ведь б-поверхность и те сипы, то есть бсипы, которые перешли туда, сделали верный выбор. Сипы и не предлагали до сих пор столь нового и цвильного, как жидкая поверхность! И теперь у нас особое дело – сведения!

– Именно поэтому, – возникло в голове Алля. – Слушания зафиксировали запрет.

Алль не передал в ответ свои мысли. Он смотрел вниз. Антропоморфы рубили с помощью длинных растительных стержней и острых камней огромного мохнатого и относили подобных себе, уже лежащих неподвижно, в каменное жилище.

Белл начал снова.

– Видишь, они спасают себе подобных. Это и есть первое приближение к разумности. Ты же переходил на поверхность иных периодов, ты видел антропоморфов…

– Те были совсем иные. Впрочем, и на них тоже – роговые нити. Много.

– Запомни. Это – волосы. Волосы, мех. И они очень влияют на восприятие внешности антропоморфа.

– Но мы…

– У сипов в различные периоды присутствовали волосы, а также твердые включения во рту, твердое на концах пальцев. Было по-разному. Когда начали все это терять, предложили множество видов замены – вживляли, заменяли. Но: «К чему?». Многое казалось ненужным. «К чему?» – узкий черный рот с выпяченной нижней губой – это симв, ты знаешь. Его кидают часто. И в отношении самого ценного тоже.

– А мета – самое ценное?

Белл не ответил, а только сказал:

– Не исключено, что не только оттапчи… Мы последовательно шли к своим потерям. Пальцы, волосы… Разделение на «он» и «она». К чему? Ведь многое было в нас – и была высокая возможность предлагать и распознавать новое.

Они уже не летели над серым, отражающим небо. Они приблизились к следующей зеленой равнине, за которой высились горы с ярко-белыми вершинами. Дальше все было белым.

– Здесь мы храним оттапчи, – это Белл. – Они лежат в холоде, в кристаллической воде, и постепенно восстанавливают свою силу.

Повернули назад. Белые горы с кристаллической водой остались позади. Внизу серая гладкая поверхность с бездной слепящих бликов.

– Самое ценное? Самое ценное – осуществлять жизнь, – входят в сознание слова Белла. – Такое решение выносят каждые Слушания. Корпы, с их правильно приложенными панелями, сохраняли, предлагали, окутывали, подставляли, прикладывали. Сипы могли сидеть, лежать, класть в рот, греться и охлаждаться. Приверженность сипов к уколам, поглаживаниям, щипкам и прочим движениям ведь тоже только позволяли осуществлять жизнь. И все эти ткани… Их цвета, изгибы, обрывы…

– Тогда… мета?

– Никак не могу зафиксировать свое состояние, – тяжелая, медленная мысль Белла, уже не блик, а темная тень. – Вот сейчас мне представляется большая кваца, две большие липкие квацы. И они придавили мою голову сверху с двух сторон, и притушили все, что могло в этой голове происходить. А ведь есть еще много того, о чем стоит поразмыслить. Я слишком поддался разумности нового о переходах, и совсем не занимался проблемами других осей. Ведь оси пространства тоже влияют на поверхности, правда, более медленно. Этим занимались, правда, но, в других, низших, цвилах.

Алль приблизил свою капсулу к Беллу. Он уже не ощутил того уровня меты, что была у Белла.

Марат

В детстве Марат ходил в кружок.

Соседские ребята играли в «города» во дворе большого кирпичного дома, окружавшего двор нутром буквы П. Двор только возле подъездов был вымощен, а дальше шли дорожки, электрический домик без окон – какая-то подстанция для электропитания дома, и клумба с цветами бархотками, которые в конце лета остро, по- травяному, пахли. Вокруг клумбы и играли в «города» – нужно было кинуть ножик или напильник в землю, и, если попадешь, и твой инструмент вроется носом – чертишь там круг, то есть занимаешь «город». У Марата имелся замечательный ржавый напильник со слегка кривым острым носом. Это напильник втыкался легко, и Марат занимал города и продвигался по всему двору с большой скоростью, чем вызывал уважение у мальчишек. Впрочем, с ними играла и одна девчонка с вечно растрепанными, выбивавшимися из косы темными волосами. У девчонки была верная рука и отличный складной ножик, и она часто обыгрывала Марата. У людей, живших в этом большом столичном доме, были отличные вещи – ножики; чашки с розами; ковры на стенах со странным древним рисунком, напоминающим парад разноцветных, но строгих, пауков; были и большие глубокие тарелки и фарфоровые супницы.

Но сейчас – кружок. Шел Марат долго, потом добрался до огромных ворот, увенчанных многотонным гербом Государства, пересекнесколько аллей, по бокам которых, в тени деревьев, стояли белоснежные здания с колоннами и полукруглыми окнами, полюбовался на гигантского быка, изваянного на крыше одного из зданий, и зашел в длинный одноэтажный дом, на дверях которого был написано: Павильон «Юный техник».

С потолка свисали модели планеров, на шкафу стоял собранный руками юных техников грузовик, а на столе, среди деревянных деталей обитало длинное, отливающее металлом, опирающееся на полированное древко, оружие. Марат полагал, что это – модель аркебузы. Преподаватель, значившийся в списке отдела кадров павильона Юный техник, как «младший преподаватель, инспец», не соглашался с Маратом, и говорил, что у настоящей аркебузы...

– Принес? – спросил младший преподаватель и инспец.

Он сидел за этим здоровенным столом, где обитала модель аркебузы, и как-то не совсем возвышался над ним. Он был небольшого роста, с маленькой головой, с серым ежиком волос, с точными чертами узкого лица, в круглых очках в металлической оправе.

– Ну, да, – радостно сообщил Марат, – В юношеский зал Нифонтовки записали. Книжку дали только посмотреть, вот я сделал выписки, – и протянул тетрадку.

– Да, интересно. К сожалению, у меня нет возможности посещать Нифонтовку – не позволяют записаться. Эдак вот… Но в свое время удалось поработать во многих университетских библиотеках…Ну, в Европе. Итак, ты начал с бомбарды.

– Бомбарда, это первое, что придумали средневековые люди. Сначала их делали их из кованных железных полос, а потом, уже в начале 15 века стали отливать из бронзы, да все равно они были такие непрочные, что выдерживали всего несколько выстрелов. А били-то из них – прям по рыцарским коням! Кони такие, в доспехах тоже, тяжеленные, пугались, шарахались, рыцарей валили. А запах пороха! Это для них – адская сера. Полный шарах!

– Если б ты знал, что такое рыцарские доспехи, – инспец в запальчивости вскочил со стула, уселся на край стола и, разводя руками, принялся описывать, – это ж все из отдельных отточенных деталей, пластинчатое, гибкое. Особенно перчатки. Такая чешуя! Сделаны из отдельных вогнутых пластинок, подогнаны и вставлены друг в друга. И все это гнется. Можно держать меч и рубить, рубить!

– Ну да, все разрубленное будет, – усмехнулся Марат и продолжил, – В общем, бомбарда, была страшнющая, но грубая, неудобная. Тогда придумали мортиру – у нее был короткий ствол, можно поворачивать и стрелять по цели – долбить городские стены, например, людей сбивать. Но ведь нужно и что-то легкое. Чтоб носить. И тогда придумали аркебузу. Гладкоствольную, фитильнозарядную, вроде ружья.

– Да, да, да! Аркебуза, – глаза младшего преподавателя загорелись, – но у них же у всех были проблемы с зарядкой. Насыпь пороху, положи пыжи, поднеси фитиль, подожги!

– Ну вот! У аркебузы уже и появился механический способ воспламенения – фитильный замок, то есть рычаг, называвшийся серпентеном. Прижимаешь один конец рычага к прикладу, а другой с укрепленным на нем фитилем прикасается к затравке и она воспламеняется. Эх! А выучился бы я, стал бы оружейные затворы придумывать, – распалился Марат.

Но инспец, вроде, и не слушал его.

– Серпентен! Змея, серпентен… Альпы…

– Вы это про что?

– Так… – ответил младший преподаватель.

– Видишь ли, аркебуза сама по себе, и, в особенности, серпентен представляют собой огромный прорыв в изобретательском деле того времени. А мастера тогда были великолепные! Когда я учился в Гейдельберге, видел в музеях и замках и старинное оружие и самые удивительные доспехи. Да они сами по себе – чудо!

– Чудес не бывает! Так учат наши вожди Нифонтов и Петруничев [7], – тут же отпарировал Марат.

– Ну, смотря, что понимать под чудом, – спокойно ответил младший преподаватель. – Человеческое умение долго делать что-то, мучиться, ошибаться и снова делать, а потом вдруг, словно дуриком, словно извне, получить решение задачки – настоящее чудо, друг Марат.

– А почему вы называете меня другом? – спросил, набычившись, крупный, густоволосый, широкоскулый мальчик Марат, – ведь вы – взрослый.

– Во-первых, потому, что взрослые и дети вполне могут дружить, а во-вторых, а может, и во-первых, потому, что Марат – друг народа.

– Верно, – согласился Марат, мой папа тоже говорит, что я – друг народа. Только, – Марат замялся, – он при этом прибавляет, что вы, мой младший преподаватель, вовсе – не из народа. Правда, учить вы умеете совсем неплохо.

– Ну, и на том спасибо, – согласился младший преподаватель, – Давай, все-таки про аркебузу. И так, вообще оружейный затвор…

Они все время обсуждали и пытались сделать нечто напоминающее серпентен. Вытачивали детали, организовывали имитации. Вот только пороха у них не было, никто бы им и не дал, Зато оба вспоминали, как на одном из парадов – а Марат еще маленьким попал на этот парад с отцом, начальником большого цеха – был продемонстрирован огнемет, стрелявший не с помощью пороха, а с помощью особого постного огня, разработанного, как объясняли в газетах, известными учеными Государства.

– Нам бы сейчас такой постный огонь! Мы бы и попробовали серпентин, – мечтал Марат, – Это же не порох! Это – куда проще.

– Где там проще, – засомневался младший преподаватель, – на самом деле, постный огонь – вообще неизвестно что. Какие-то камешки… Ну, мне узнать такое не дано. А чтоб, «разработан учеными Государства», тоже сильно сомневаюсь. Думаю, это как раз и есть то самое чудо.

– Это, которого не бывает! – засмеялся Марат.

– А давай-ка лучше о таком, которое бывает… Вот ты все повторял слово: «придумали». Это очень хорошее слово, оно, с одной стороны – от «думания», а с другой имеет приставку «при». Приделать, приставить… То есть – думание о развитии жизни, и, в то же время, нечто к этой жизни при… приставить, приделать, приспособить. Применить! Чего только люди ни приставляли и ни приспосабливали! И плуг – величайшее приспособление – скажем по-другому, изобретение – и водяное колесо. И вот, кстати, порох и его применения, а также тот самый серпентен.

– Изобретение – это уже серьезное слово, – важно проговорил Марат.

– Конечно, серьезное, – согласился инспец, – и опасное. Сам корень добрый и простой – обретение, а приставка-то – «из»!Может быть, придумал и выдал изнутри, из себя. Но ведь «из»… это и «извне». И потом – всякое «из» имеет отношение к пространственному или временно?му признаку. То есть пришло это обретение из пространства… или из времени?

– Ну вот, они, крестьяне там, или войны – торопился объяснить Марат, – и выуживали откуда-то, из себя или от соседей – и кому что было нужно.

– Да, но Бог ты мой, сколько времени на это уходило, сколько ненужных, ошибочных ходов было проделано!

– А как же иначе? – возмутился Марат. – Нужночто-то сделать – рассуждаешь так и сяк! Даже ночью об этом думаешь, не можешь заснуть.

– Чем это вы здесь занимаетесь? – в комнату ворвалась высокая девушка с короткими, подстриженными скобой волосами, в белой юбке и тенниске, – У вас же соревнования планеристов на носу! Сейчас ребята придут со своими моделями, а вы тут тетрадки разложили!

– Мы непременно подготовимся к соревнованиям, сотрудник общительница, – спокойно проговорил инспец, – просто учащийся Марат Шаповалов пришел пораньше, у него появились вопросы.

Она ткнула нос в тетрадку.

– Бомбарды, аркебузы! Что за милитаризм? Мы – мирное Государство.

Потом с ненавистью посмотрела на младшего преподавателя. А он уже слез со стола и стоял, вытянувшись, руки по швам. Он был чуть выше ее плеча, седой, очкастый, хилый. Но небольшой квадратный подбородок он вскинул так, что выговаривать ему за незапланированные занятия общительница, видимо, побоялась.

У входа в павильон «Юный техник» уже слышались мальчишеские голоса, уже сандалики протопали по коридору, а младший преподаватель решил возразить учащемуся Марату Шаповалову:

– Да вовсе не обязательно делать бездну ошибок и не спать ночами. На самом деле, придумывание этих необходимых вещей не должно идти случайными ходами, не должно зависеть от внезапного озарения или настроения, и быть, по сути, простым перебором вариантов. В будущем, Марат, такие приспособления, применения и так далее, будут спрогнозированы. Для этого люди переберут тысячи предыдущих приделок и приставок, зарядят себя этими знаниями, раскачают, раскочегарят и…

– Сразу выстрелят!

– Ну, не сразу конечно. Но выстрелят, выстрелят вертикально вверх!

Мальчики в белых шортах и теннисках с фанерными планерами в руках уже заполнили комнату, и Марат разглядывал их поделки, и инспец что-то исправлял, подтягивал, прикреплял.

А общительница глядела на них потеплевшими глазами, и уже передумала звонить и говорить про младшего преподавателя тяжелые и опасные слова.

Белл

Прозрачный воздух и слепящий свет. Журчащая вода. Слегка матовый, полупрозрачный купол, неровный, ребристый – в последний вертикальный период сипы отрицали все округлое и гладкое. Всюду, сложным лабиринтом – жилые корпы, но сипы бродят возле внутренней поверхности оболочки. Огромное незащищенное пространство, покрытое мягким и зеленым, притягивает их, хотя сипы и понимают, что не в состоянии жить вне оболочки. Где-то на краю картинки видны огромные ветвистые образования, нагромождение породы, и маленькие отсюда, постоянно перемещающиеся антропоморфы.

Белл предпочитал сидеть. Его тяжелые объемные ноги упирались в упругую поверхность нижней панели, голова была задрана вверх – он смотрел в бездну воздуха, приобретавшего в высоте и глубине светло синюю окраску.

Видны перемещения Анн, неровный бег от корпов к оболочке, шорох вязкой материи, окружавшей тело застывшими волнами, легкое причмокивание удлиненных босых ступней.

По панели ползают лиловатые камни, неся на своих лоснящихся спинах почти не нужные многим квацы и сосуды с водой.

И тут… Свет пропал. И не рассвело. Не появилось света.

Голубое сверху заняла крошащаяся тьма, и возник тяжелый низкий гул. Сипы принялись за расчеты – что могло произойти? Статистические сведения о т-поверхности в их хранилище периодов ответа не дали. Нужно было бы обратиться к бсипам, но Слушания призвали к отказу от этой мысли. Расчеты продолжались.

А синее так и оставалось черным, и уже исчезли из обзорного пространства все антропоморфы, а также огромные и малые четвероногие.

С неба начали падать черные скопления кристаллов. Падали долго, потом гул разросся, и Белл, Орр и еще ряд сипов решились на полет в капсулах.

Увиденное их озадачило. Все вокруг было покрыто этими черными скоплениями кристаллов, а белые возвышенности, где хранились оттапчи, не только почернели, но и выросли до неимоверных размеров. Верхушки возвышенностей уже не выдерживали падавших сверху и все растущих кристаллов, и с них начинали сползать целые пласты. Шел уже не гул, возник сильнейший скрежет. Не всем капсулам удалось вернуться. Те сипы, что вернулись, собрались на Слушания и постановили: необходимо переходить! Скалы, кряжи и некоторые русла сочли, что разумно перейти на жидкую б-поверхность. И только Анн было заявлено:

– Никогда! Все русла переходят на т-поверхности на Северные острова.

– Но ведь это, черное, может прийти и туда! – возразили сипы.

– Пусть! – это Анн.

Капсулы русл вышли из замаранной черным оболочки и понеслись в сторону возвышенностей, увлекая за собой корпускулярное облако черных кристаллов.

Белл бился головой и грудью о шершавую внутреннюю поверхность оболочки. Но с него потребовали точки перехода. Он не мог перечить решению Слушаний и указал сипам точку перехода на жидкую поверхность.

Марат

– Ты точи, точи! – со смехом говорил Марат, стоя перед станком и пристально глядя на действия токаря.

Белая, молочная СОЖ расточительно брызгала на деталь, и вызывала у Марата что-то близкое к отвращению. Он, как всегда, старался сбить отвращение понятием необходимости и целесообразности, но ему не всегда это удавалось.

– И чего ты приглядываешь? Что я работать не умею, что ли? С десяти лет отец меня к этому делу приучал, а ты все приглядываешь!

– Пойми, Птица-синица, мне такая точность нужна, что тебе и не снилось!

– Все вы, изобретатели, требуете высокой точности. А на самом-то деле получается, что вы готовите свой шедевр в единственном экземпляре, а ежели в серию пойдет – ничего и не работает.

– Да ладно тебе философствовать! Делаешь деталь моей форсунки для огнемета на постном огне – не хухры-мухры! Сам академик Пеструха занимается этим вопросом.

– Огнемета… На постном огне…

Токарь, видимо, закончил. Он отошел от станка и присел на корточки у стены. Совсем молоденький, небольшого роста, с мелкими чертами лица, токарь Синицын, казался Марату ненадежным. Да еще ему было известно, что Синицын учится на вечернем, что, конечно, было хорошо и правильно, но вдруг парень устает и руки у него не точные? Марату требовалась особая работа.

– Да еще говорят, этот огнемет на парад вывезли, а он как давай огнеметать – человек десять скосил, что в ограждении стояли.

– Это действительно было. Правда, многих потом подлечили. Но вот чтобы это орудие стреляло точно и направленно, меня и позвали. Думаю, оно теперь огнеметать станет точно в цель.

Синицин снова недоверчиво посмотрел на Марата. Глаза у Синицына были прищуренные, скрытые слегка распухшими веками, и от этого Марату все казалось, что маленький токарь подсмеивается над ним.

– А по какой специальности ты учишься? – спросил Марат, чтобы отвлечь токаря, да и показать свою заинтересованность в его делах.

– Алгоритмы шифрования.

– Ого! А я думал, ты учишь что-то из области машиностроения.

– Это и связано с машиностроением. Только это будут особые, умные машины. Вычислительная техника.

– Шифрование – что-то шпионское, – Марат уже тщательно обмерял свою деталь сопла, время от времени посматривая на Синицина. Работа оказалась весьма точной.

– Ну, – начал токарь и подошел к Марату, – все связано с информацией. Машины станут обрабатывать данные – показания приборов и так далее, да еще передавать данные друг другу. Получать должны только те, кому положено. Потому и нужно шифровать.

– Считать там, обрабатывать, это понятно. Знаю, для расчета артиллерийских стрельб один человек в Феофании сделал на лампах такой арифмометр, что складывает и вычитает сам, ручку крутить не нужно.

– Сумматор, верно. Но со временем можно будет целые формулы обсчитывать. Прямо задавать задание лампам, – согласился Синицын.

– Да все равно, как хороший мастер, как человек, такую вот детальку никакая придумка не обточит! – очень напористо и авторитетно заявил Марат Шаповалов.

Он стоял посреди цеха, по-хозяйски уперев в бетонный пол ноги в начищенных сапогах. Высокий, плотный, с большой темноволосой головой, с широко расставленными глазами и улыбающимся белозубым ртом с правильными плоскими губами.

– И ничего подобного! – отпарировал худенький токарь. – И станком станет управлять вычислитель. Как ему дадут команду, так и будет выполнять. Куда точнее человека.

Синицын был намного ниже Марата, а, рассуждая, держался он так, словно был со знаменитым изобретателем наравне.

Машины, информация… Марат в обычной жизни послушал бы его с интересом, но сейчас такие рассуждения вдруг сильно задели его.

В этот день исполнилось ровно десять лет, как ушла от него Дора. И хоть уже была жена Варя Сергевна и мальчишка Игорек, эта мысль… про информацию по-прежнему его не оставляла.

И он прекрасно знал, какая информация его интересует и сейчас решил, отбросив все сомнения, добыть ее.

– Ты молодец, Птица-синица, – задумчиво проговорил он, вышел из цеха и направился прямо в бухгалтерию.

Бухгалтерша взглянула на него искоса. Она пила чай и жевала конфету. Без обертки. Называется – «Кавказская».

– Узнавать пришел? – спросила она. Спросила на обычном языке, медленном. Тот, быстрый, был только с Дорой.

– Да, – злясь на себя, Синицина и вычислительные машины, – проговорил Марат, – Нужна информация.

– А что? И скажу, все равно она мне комбинашку не продала. А я ведь просила… Так вот. Капитана этого перевели в столицу. У него комната на Хорошевке, в новом доме, возле Дробилки, на первом этаже.

Вот для чего все это было нужно? Уже ведь несколько лет прошло. Но Марат сел в электричку, промучился три часа, добрался до Хорошевки на 20-м троллейбусе – желтом сверху и темно-синем снизу, и пошел разыскивать дом и расспрашивать теток во дворе. Нашел.

Дверь открыл мужик в майке и галифе. Кудри его поредели, глаза стали водянистыми, веки бледными. Открыл, ничего не спросил, и пошел в комнату. Марат за ним. Посередине комнаты стоял круглый стол, покрытый черной, с золотыми павлинами скатертью, украшенной по краям кистями. Прямо на этой торжественной скатерти стояла плещеевская банка с мутным самогоном и тарелка с крупно нарезанным луком.

Марат шарил глазами по комнате. Он видел темный громоздкий буфет, диван с блеклыми засаленными розами на обивке, снабженный продавленными валиками, а над диваном – ковер с тем самым рисунком – паучками, который Марат так любил рассматривать в детстве. А на ковре висела та самая сабля в ножных, которую тогда в парке офицер держал между ног.

Вот только ровно никакого присутствия женщины, а тем более Доры, Марат в комнате не заметил.

– Чего пришел? – спросил капитан.

– Жену ищу.

– А она тебе была жена? Она никому никогда не жена, – капитан сделал мокрыми полными губами: «Пф-ф-ф!» и опрокинул еще в себя еще один стакан с мутной влагой.

– И чего это «Пф-ф-ф!»? – возмутился Марат, – Ведь она.., – и Марат описал руками в воздухе нечто округлое сверху и снизу и тонкое посередине.

– Во, во, – расплылся в наглой улыбке капитан, – И чего этой бабе надо, никто и не ведает. А надо ей, знаешь чего?

Капитан опрокинул еще стакан, похрустел луком и, подойдя совсем близко к Марату, прошептал ему что-то на ухо.

Марат покраснел от злости, и мысом растущие темные волосу у него на вершин лба, словно бы врезались в его лицо – черное в красном. И, вот так, разозлившись, Марат ударил капитана в его идеально правильный нос, и тут же получил в ответ по тому же уху, которое слышало неприличные слова.

Марат был крупнее капитана, его удары были тяжелыми, но неумелыми, и капитан это сообразил, и действовал куда более сноровисто. Марату стало больно, обидно, и он кидал свои тяжелые кулаки в противника, кидал беспорядочно, но неотступно.

Тогда капитан заорал, кинулся к дивану, схватил саблю.

Альцид Первеийский

В этот переход я старался собрать сведения о носителе меты. В островерхое жилище, где он учил недоделанных…юных, проникнуть было трудно. Но мне удалось навести лицо деревянного подобия… статуи, стоящей во внутреннем пространстве. Я мог слышать носителя. Теперь он назывался гамацеем – младшим учителем.

Он говорил о хранении напитков. Нужны ли Аллю эти сведения?

Напиток долго хранится в крепком сосуде. Потом сосуд вскрывают.

«Струя пенится, хлещет на каменный пол, – продолжал гамацей, – исходит красными пузырями. А потом влага идет все медленнее, струя все тоньше, ничто не давит на нее изнутри…»

Может быть, это уже близко к его мете?

«Пока мы несем в себе тайны свои, – продолжил гамацей, – пока копим их, следуя древним правилам, мы полны сил. Наши тайны словно давят на нас изнутри. И здесь важно умение держать себя, не взболтать, не замутить осадком. Но… не так все едино, и не так мы сильны…»

Давление, внутренние силы, не взболтать, не замутить. А как же – вперед и ввысь, не медлить, иначе сократят?

Алль занес и передал эти сведения. Он долго их носил в себе и пытался высветить бликом. Но потом пришло другое.

Алль снова увидел опасность для носителя высокой меты. Возле высокого островерхого жилища, где гамацей передавал сведения сырым, на небольшом пространстве, ограниченным стенами, снабженными проходами в виде арок, опасное для носителя взаимодействие антропоморфов. Заслонки в арках были выбиты и к островерхому жилищу устремились окутанные яркими тканями антропоморфы с острыми предметами из металла. Особенно выделялся антропоморф с непомерно широкими плечами, с черными перемешанными нитями на голове и на лице. Он стремительно сближался, размахивал отточенным металлом, кидал тяжелое. Про него кричали:

– Итер-Бар! Итер-Бар!

Глядя на этого антропоморфа я ощутил новый порыв меты.

Сырые и почти готовые, а также сам гамацей –все в темном, споро появились в небольшом пространстве, неся различные острые вещи, а также стеклянные сосуды с зелеными жидкостями, которые, будучи разбитыми о камни, производили много шума, и, судя по всему, источали неведомые мне раздрожители для носа, а затем вызывали огонь. Антропоморфы сталкивались, вздымали свои опасные предметы, производили много резких звуков. Некоторые падали, их относили в стороны, потом снова сталкивались, вздымали, текло красное, трещал огонь. Тот, широкими плечами, тот. про которого выкрикивали: Итер-Бар, поднял с почвы вывороченный камень и метнул его в спину гамацея. Тот упал, быстро поднялся. Затем ворвались антропоморфы с металлом на телах, остановили все столкновения, увели ярких от островерхого жилища. Гамацей громко говорил, нагибался, сгребал – все старались сделать пространство прежним. Но красное осталось на камнях.

– Вон лижет! Пес кровь лижет! – вопили сырые.

Носитель высокой меты убрал с лица темные редкие нити, вытер куском ткани лоб и посмотрел на меня.

– Ступайте! Ступайте! – крикнул он сырым.

Они подобрались к тем, кто лежал или сидел на камнях, потянули их за собой к жилищу.

Гамацей пошел вдоль высокой белой ограды, показал мне незаметный проход, и мы очутились на узких лентах, окруженных низкими жилищами. Здесь можно было говорить.

– Альцид! Ты всегда появляешься, когда опасность.

–Ты зовешь меня Альцидом?

– Конечно. Ведь ты и есть Альцид Первеийский. Вея – древняя земля. Сейчас на ней Первеийский мир. А ты пришел из древних времен.

– Вы соприкасались с яркими без моего участия, и они были уведены.

– Да! Да! – лицо гамацея, обычно белое, вдруг привлекло красный цвет. Красное было ниже глаз, глаза же расширились, и стали главными на лице. – Да, Альцид! Мы побили их! Это все люди Итер-Бара – шелковника. Они хотят низвергнуть Университет, полагают ненужным, бренным.

– Отчего же? В вашем жилище доделывают сырых, передают им сведения. Сырым опасно существовать без сведений.

– Университет взял слишком много силы. Старшие города спрашивают совета у верхних учителей, несут им дары – чернь. Это не всем нравится. Цех шелковников пришел нас бить. Они хотят засадить детей за прядилы. Чем больше шелка, тем больше у них черни.

– Возможно. Но ты, гамацей, не должен подвергаться опасности.

– И ты боишься, что меня забьют? Да меня кто только ни бил! Всего-то, ведь и листопад еще не начался, а верхние учителя велели бить плетьми. Зачем я говорил с кафедры, что правила стихосложения севера превосходят правила университетской квадриги? А ведь так оно и есть. Ты же сам об этом говорил! Списки Альцида хранятся в библиотеке. Правда, их запрещено читать и говорить о них.

– Ты видел списки Альцида? Они хранятся с древних периодов?

– А ты что, забыл о них? Надо же. И еще – я нашел в подвале, в одном из сундуков столбцы северных стихосложений. Неполные, обгоревшие. Долго сидел и подбирал слова, что исчезли. Да это что! Там еще были загадки. Загадка трех улиц, загадка о глубине озера, загадка о стоках городской бойни… Слова и цифири оборваны, обломаны. Мне пришлось додумывать. Но… Загадка манит и жжет.

– К чему? – Альцид вдруг потерял свое наведенное лицо и возвысился над гамацеем – прямой, с далеко выступающим носом, с головой, похожей на абрис небесного месяца. – К чему? Тебя причиняли боль специально! Неужто ты не можешь найти иное дело, где можешь быть защищенным?

– Эх, как ты взвился, Альцид! Был серым четвероногом, а теперь… Так-то лучше. Говоришь – иное дело? Как я могу?

– Найди себе иное дело. Возьмись лепить горшки. Многие лепят горшки. Кладут на них краску, думают о прочности.

– Нет, Альцид. Мой род не позволит мне лепить горшки. Хоть мы и не богаты, но мои занятия не позорят моего рода.

– Особые условия. Хорошо. Тогда не делай того, что приносит опасность. Ты нашел столбцы из предыдущего периода. Верхние учителя, как ты сказал, не желают получать из них сведения. Так и не делай этого. Оберегай себя.

Альцид остановился, не стал идти дальше. Уж очень изменилось лицо гамацея при словах «манит и жжет». Глаза потемнели, тонкие губы тесно сомкнулись, и на них справа проступил небольшой синеватый шрам.

Откуда мета? Вот и выходит, что из простого: «загадка манит и жжет».

Он рассуждал про себя о списках Альцида. Следовало предположить, что ему удалось перейти на эту поверхность в иной точке и оставить эти списки. Но какие в них оказались сведения?

Гольц

Он очень не любил, когда его вызывали на заседания президиума. Он торчал несколько часов в сером зале (его пускали только туда), слушал скучные доклады, часто бывал не согласен с предлагаемым, но мочал. И само это здание в самом центре Столицы, и скопище черных автомобилей перед входом, и очередь в пропускной отдел из каких-то непонятных людей, видимо, экспертов, газетчиков и даже детей – сам Гольц проходил с личным пропуском – вызывало у него неприятное чувство. Потом он поднимался по широкой мраморной лестнице с неизменным красным ковром посередине, прижатым понизу к каждой ступеньке медным прутом, проходил в зал, садился на одно и то же место ближе к концу и слушал. Выступали осанистые мужчины, тщательно выбритые с аккуратными стрижками. Еще выступали полные женщины со взбитыми прическами, почему-то все отличающимися отсутствием шеи. Причем лица у них были гладкие, красноватые, как-бы надутые.

Гольц едва высиживал такое заседание, потом шел в буфет выпить чаю, и даже не выпить чаю, а скорее поздороваться, пожать руки, засвидетельствовать свое присутствие. На этот раз он понял, что ему сильно не повезло, потому что за столик рядом с ним опустился БЭК Хохлов (Сергей Сергеич). БЭК нес в правой руке тарелочку с заливным судаком, а в правой чашку кофе. БЭК играл в доступность каждому, и не просил никого из своего окружения заказывать ему еду. А сейчас он играл в доступность Гольцу, тем более что когда-то они учились на дном курсе в Энергетическом, да и работали некоторое время вместе.

БЭК сел, поставил свою тарелку, и сразу сказал, довольно тихо, но четко:

– Что про костыль узнал?

– Ничего не узнал. Идет экспертиза, опрос сотрудников, – также тихо ответил Гольц, и с трудом отхлебнул горячий напиток, показавшийся очень горьким.

– Ага. Еду ты тут не берешь, рассчитываешь потом куда-нибудь хорошо заехать. А зря… – Сергей Сергеич БЭК с удовольствием отломил вилкой кусочек, – судак тут прекрасный, и дешевый, между прочим.

Гольц разглядывал чуть отвисшие щеки Сергея Сергеича, его тонкие ровные губы – почти без разделительной ямочки, треугольные бледно-серые глаза, гладкий лоб, но не красноватый, и не надутый изнутри, а вполне нормальный, даже бледный.

– Если ты в ближайшие дни, – уже совсем жестко процедил БЭК, не доложишь мне про костыль… Прости, но я буду вынужден…

– Сергей! – начал Гольц. – Ты же знаешь, что не доложу. Прекрасно знаешь. Лучше скажи – а че так?

– А че так?.. – БЭК повернул голову и цокнул языком, словно сплюнул рыбью кость, – У меня забрали НИИ Гео.

– У тебя!? Забрали? – Гольц даже привстал.

– Ты же знаешь. Да и все это знают. Не прикидывайся! Конкурирующая фирма. ГосХимия.

– С какой стати?

– Снова прикидываешься, Бенедиктыч. В моду у них вошел… Объект М.

– Объект? Ты, Сережа, перетрудился. Этому объекту в обед сто лет. Сначала приснопамятные геоэлектрики, потом это твой НИИ Гео – они возились, возились, тянули эту тему тянули… Да старички уже там все. И толку? Штука это и штука. А что за штука…

– А помнишь постный огонь? Пеструху? – вдруг оживился БЭК, причем, как показалось Гольцу, оживился неподдельно.

– Ну, предположим, – Гольц посмотрел на него круглыми плоскими глазами сквозь очки и брезгливо поводил ртом.

– Так ведь постный огонь точно был! И испытания изделий на нем проводились!

– Ну, проводились… Это ты к чему?

– Это я к тому, Бенедиктыч, что, как ты говоришь, старички, которые тянут никому не нужную тему, которую и надо бы прикрыть – они прекрасно себе живы и здоровы. И, как утверждают специалисты, полностью здоровы! А им – по 90!

– Ты хочешь сказать, что объект М снова вошел в моду, как эликсир жизни? Да предлагали уже эти идеи. Все было, было…

– А нынче вот снова пошло. А НИИ у меня тяпнули. А мне бы теперь… И потому ты, Гольц, по всем своим каналам – понял, по всем! – будешь вызнавать, что там происходит, у них, у химиков. А если не получится – добудешь мне Объект. Иначе… Костыль!

Тут возник противный, заливистый, похожий на школьный, звонок, и люди снова потянулись к залу.

Всесильный БЭК – глава Большой энергетической корпорации, отнес свою тарелку на стол для грязной посуды, повернулся к Гольцу, потом вдруг резко провел ребром ладони по горлу, так, чтобы видел только он, кивнул своим охранникам и быстро пошел к лестнице.

Голыш

И что бы там ни наговорил в подвале под церковью Шон… Необходимо было все-таки хоть как-то разобраться с этими оттапчами. А пока докладывать Гольцу совсем не стоило.

Их явно не прослушивали, да никто и не надеялся на успех предприятия. Поэтому Голыш заявил начальнику, что Трухаль действительно существует, но совершенно выжил из ума, что и подтверждалось всеми источниками. Тем не менее, с неопознаваемого никем коммуникатора, Голыш соединился со школьным еще приятелем, корешем, однокашником, который работал когда-то в НИИ Гео. Еще Игорь Маратович говаривал, что все эти геоэлектрики подчинялись именно этому институту, в то время находившемуся в группе Большой Энергетической корпорации.

Приятель очень удивился вопросу, и рассказал, что с этими Объектами все темно, и, видимо, ничего так и не удалось сделать. Тему некоторое время назад закрыли, старенькие сотрудники (эти самые геоэлектрики), которые занимались Объектами, вышли на пенсию и живут в каких-то закрытых ведомственных Домах для пожилых, и туда вряд ли пускают случайных посетителей. Тогда Голыш спросил:

– А ты не слыхал, эти штуковины удалось вскрыть или нет?

– Хороший вопрос, – хмыкнул приятель, – у нас в институте даже была такая шутка: «невскрываемый ом». Это если некая проблема вообще никак не решалась. Хотя, говорят, один из объектов пытались вскрыть с помощью давления.

– И что? – не выдержал Голыш.

– Взорвался. И не осталось ничего.

– Значит, есть теперь всего один.

– Правда, НИИ Гео передали нынче другому ведомству. Нету там теперь никакой энергетики. Но мне, знаешь ли, удалось остаться, должность мне подобрали. Ну, у меня тут всякие свои дела, завязки… А ты, если так уж тебе нужно, заходи ко мне. Только местную командировку пусть Гольц подпишет.

Давний знакомый, кореш, однокашник, которого звали то ли Саней, то ли Лешей – но фамилия-то в памяти осталась – а ныне, по его словам, занятый на трех работах инженер, привел Голыша в отдел пропусков входившего ранее в епархию БЭКа, а нынче отданного химикам НИИ, и объяснил, что сотрудник Семиверстов – доверенное лицо Гольца и протянул бланк его местной командировки. Пропуск оформляли долго, сверялись с паспортом, всматривались в лицо, включали на вход вертушку, а когда вместе с однокашником пошли по территории, Голыш обратил внимание, что здесь неуютно, не прибрано, не кошено и всюду торчат кучи строительного мусора.

– Преобразуемся, – равнодушно извинился однокашник, – Сейчас я тебя сведу в отдел, где этими омами занимались. Ты только …так, не особо во все всматривайся.

Голыш удивился такому предупреждению и искоса глянул на однокашника, тот извернулся, оказался к приятелю боком, так что видно было только часть щеки, занавешенной давно не стриженными волосами и кончик длинного красного носа. Голыш вспомнил, что у однокашника был постоянный насморк.

За ними захлопнулась тяжелая железная дверь, потоми они долго шли по темному коридору и уперлись в еще одну вертушку. Возле нее стоял стул, но никакого охранника не оказалось. Миновав бесполезный пост, протиснулись в предбанник, а потом вдруг оказались на небольшом балконе с бетонным парапетом, за которым, как показалось Голышу, чернела бездна. Кирпичные стены испытательного корпуса уходили высоко вверх и спускались глубоко под землю. В стенах на равном расстоянии друг от друга были отверстия, из которых торчали оборванные многожильные медные кабели в черной оплетке. Некоторые были короткими и только показывали свои жала из стены, а некоторые свободно раскачивались, словно колеблемые ветром. Эти древние соединительные приспособления вдруг взволновали Голыша, словно давно пропавшие родственники.

– Здесь когда-то проходили испытания… изделий на постном огне. Руководил академик Пеструха. Вот там внизу, в шахте, изделие устанавливалось, потом подавалась энергия…ну, постный огонь. Что там за наполнение, мне не ведомо, – однокашник взмахнул нестриженной копной, – а вот Объект М1 испытывали там, на дне. Давай спустимся, покажу. Они спустились на лифте и вышли на площадку, с которой балкон казался крохотным выступом в стене. Посередине площадки стоял большой металлический стол, заставленный устаревшими приборами. Там возвышался мощный пресс, а перед ним было что-то черное.

Однокашник подвел Голыша к столу, причем шел он медленно, почему-то озираясь, вглядываясь в темные углы и вздрагивая. Возле стола стало понятно, что перед прессом зияет черная дыра с неровными обугленными краями. Голыш посмотрел на дыру, а потом глянул вверх и поразился бесконечной высоте этого испытательного пространства.

– Ну, вот здесь к объекту применили высокое давление. Дальше ты знаешь – произошел взрыв. Остался тогда еще один объект, и где он сейчас – не знаю.

В дальнем углу, возле запыленного и облезлого трансформаторного шкафа вдруг послышался громкий скрежет, однокашник обернулся и злобно сплюнул.

– Ну, начинается!..

Голыш тоже посмотрел – прямо из потрескавшегося пола перед шкафом показался заостренный металлический штык, а за ним словно бы слепая, грязная, но местами отливающая металлом морда. Может и не морда, а верхняя часть рыцарского шлема. Потом штык заскрежетал, закрутился, словно бур, разбрасывая обломки ветхого покрытия.

– А-а! Чтоб вас!.. – завопил однокашник.

Но вслед за штыком из пробуренного отверстия показалась лапа с длинными когтями, а за ней – сама рука в кожаном, морщинистом, заляпанном рукаве. Потом такой же скрежет раздался в другом углу, да еще и пол под ногами вдруг мелко задрожал, и тут спутник Голыша шарахнул об пол тяжелый искореженный микроскоп и продемонстрировал штатный коммуникатор:

– Вызываю вооруженную охрану! Слышите, вы!

Из-за трансформатора раздался сдержанный смешок и все стихло.

– Это у нас что? – спросил Голыш.

– Да, тут… развлекаются некоторые, – поморщился однокашник. – Экстрим у них. Нашли место!

Голыш решил не уточнять и задал все тот же бессмысленный вопрос.

– И о том, что такое этот Объект М2 ты, конечно…

Но однокашник, видимо, не на шутку разозлившись на шутников-экстремалов вдруг ляпнул, вытирая измятым платком свой вечно мокрый нос:

– Знаешь, в последнее время меня так достали этими Омами! Ведь не только ты интересуешься. Скажу, что думаю. Был ряд предположений. Во-первых, что есть некое поле, поэтому не исключено, что это источник энергии.

– На основе чего?

– Да вот не поверишь! – однокашник совсем разнервничался и вдруг кинулся скатанным в шарик носовым платком в дыру возле трансформаторного шкафа. – Некоторые исследования показывали наличие в Омах обычной воды буквально в микроскопических количествах.

– Воды?

– А что? – вдруг распалился однокашник, – Есть такая штука – капиллярная система. Так вот: в связи с ней наблюдается эффект разделения зарядов и создается двойной электрический слой, когда ионы воды текут по каналу диаметром в 10 микрон с непроводящими стенками. Тогда на одном конце элемента питания возникает положительный заряд, а на другом отрицательный. И когда наличествует 400-500 тысяч раздельных каналов… А ежели сотни миллиардов, скажем…

– Это ж технологически невозможно.

– Ну, смотря, какие технологии.

Тут из дыры, куда однокашник закинул платок, позвал звонкий девичий голос:

– Кеша! Иди к нам! У нас тут такой проброс!!!!

Альцид Первеийский

Я рыскал. Б-поверхность путем мелких корпускулярных вливаний приноровила мои мышцы к быстрому ловкому движению.

Здесь белая лента – дорога – вела к огромному жилищу с цветными крышами и округлыми коробами, прикрывающими жилище по углам. Между коробами шел плоский барьер из камня, а дальше в искусственном углублении стояла вода.

Зная, что носитель высокой меты здесь, а вовсе не в том прошлом жилище, где он передавал сведения сырым, недоделанным антропоморфам, я приблизился к этому месту и стал ждать.

Поначалу было пусто на ленте, и тут – порыв меты, штурм.

Он бежал из отверзшегося проема в барьере по выстланной сухими стволами растений части ленты, пересекающей воду. Бежал, как мог, поправляя на себе разваливающиеся при каждом движении покровы…одежду, прижимая к груди готовый рассыпаться куль. Я не мог понять, зачем бежит. Временами он останавливался, кидал на ленту куль, поправлял одежду и вытирал лицо красными ладонями. Я рванулся к нему, но тут из того же проема в барьере появились антропоморфы, покрытые не тканями, а металлом, крайне быстро приблизились к носителю и стали с силой опускать на его голову и тело тупые, но видимо обладающие немалым весом, стержни. Я обеспокоился, и, не стараясь принять лик четвероногого, вырос, вытянул вперед руки и двинулся к ним, производя звук крайнего неприятия. Один из одетых в металл повернулся ко мне, посмотрел, и тут же бросил стержень и замахал руками. Другие поступили так же и вдруг понеслись обратно к проему, поблескивая на солнце металлическими спинами.

Носитель меты поначалу был неподвижен, но потом приподнялся и принялся собирать разбросанные листы.

Я приблизился. Он повернул ко мне лицо, по щеке текла красная жидкость. Указывая рукой на ушедших, он произнес слово, значение которого я понимать не захотел. Потом еще несколько раз произнес это слово.

– … а ведь сама, сама меня зазвала! – прохрипел он. – Знала, знала же, что все проследят, что отдубасят и вышвырнут прочь! В чем ей нужда привлечь к себе гамацея? Все познать решила: про битвы прошлых времен, про машины огня, правила стихосложения поэтов Севера и списки Альцида? И в чем ей нужда звать гамацея в свои покои? Ей мало придворных, она не ждет замужества?

Носитель меты вытирал красное из-под носа, производил странный хлюпающий звук, продолжал запихивать свои листы и свитки в куль из роговых образований. Я взглянул на один лист из названных им «Списков Альцида». У меня уже было умение соотносить знаки, понятия и слова.

Я увидел: «Что заставляет воду иной раз течь по канавкам и черепкам вверх, что заставляет маятник на Орцеоловой башне вдруг застыть в неподвижности, что заставляет прибрежных горлиц внезапно покидать гнезда и стремится в степь, где для них нет корма? Только задай себе вопрос, и ты окажешься у него в плену».

А гамацей все говорил, громко, задыхаясь:

– В стене-то малая дыра, прямо в ковре упрятана. Подглядели! Как позволила? Надавали тумаков. Ведь смеялась! Или нет?

Потом он перевел взгляд своих вытянутых и приподнятых у висков глаз на меня, и, поначалу, отпрянул, но потом выпрямился и выкрикнул:

– Ты вовремя пришел, Альцид. Хоть боги заботятся обо мне!

Пока мы с трудом продвигались к городу и тому месту, где он передавал сведения сырым, недоделанным, он пытался снова объяснить мне, зачем сюда приходил и зачем нес листы и свитки.

Уже дважды я видел, что он мог погибнуть. Но я лишь начал постигать в подробностях разрубленные периоды, и пока не мог расставить все по местам. Понял одно. Мои намерения изучать возникновение и развитие меты могут прерваться. Я ведь намеривался слушать его речи перед сырыми, изучать заполненные им свитки, расспрашивать о его периодах. Если его не станет, ничего не выйдет. Нужно сохранить его жизнь и возможность продолжения деятельности. Правда, здесь присутствовал еще один носитель, тот, который запустил в гамацея камнем, но у него была мета другого порядка, и я пока не решил, стоит ли ее познавать.

И тогда я решил, что необходимо создать новое и произвести предложение. Но пока не знал, как. Вернее, я даже начинал знать. Но мне нужно было вспомнить! Нужно вспомнить…

Пепельный Дог

Пепельный дог

– Ну, как же так? Не исчезай! – вскричали и Марат и Шон, когда бронзовый шар вернули на его место на полках, а серый пес застелился за деревья сада и, вроде бы стал пропадать, растворяться.

– Не уйду, только пусть меня никто не видит, – пес остался за деревьями, – говорите.

– Какого ты роду-племени и спрашивать не стану, – начал Марат, – Скажу, что думаю. Ты пришел от прежних людей или… каких-то там существ, которые жили у Холодных морей. Потом возник ледник, все смел. Ваши – то ли погибли, то ли сумели убежать. А вот вещи… предметы быта и прочее – остались, и ледник притащил их сюда.

– Убежать, – добавил Шон. – Может, кто и на Северные острова сбежал. И стали у них новые имена. А какого роду-племени… Так он просто… пепельный дог.

– Не всегда могу соотносить слова и понятия, – голос Пепельного стал мыслями Марата и Шона, – но последовательность была подобной.

– Если у вас такие вещи – шар, большой персик, лиловый камень, который, вроде бы, ползает у озера, то вы – цивилизация высочайшей мощи. И древняя. Я бы так сказал – протоцивилизация.

– Шар материализует воспоминания, но не все с этим согласны… Второе это оттапча. А камень – один из наших выделанных помощников.

– Ага, робот! – сообразил Марат. – А вот то, что ты говоришь, оттапча – там ни к чему не подберешься, но чует мое сердце, что некое электромагнитное поле все же присутствует.

Пепельный вдруг переместился к столу, вырос – возник его антропоморфный облик – и прикоснулся к двум точкам на поверхности персика. Тот раскрылся, распался на две половины, и стали видны тончайшие полосы, пунктиры – все едва заметное, полупрозрачное, переливающееся. А над распавшимся персиком образовался радужный отблеск.

– Пробовали ведь, как только его ни терзали, а вскрыть не смогли, – досадливо сообщил Марат. – Вон, как просто. А кто такое придумал? Ну, кто изобрел?

– Здесь – другое имя. Но это был я.

– И здесь ты – Пепельный дог.

– Здесь я – посетитель.

Марат и Шон молча посмотрели в пространство над посетителем. Потом Марат спросил:

– Слушай, а еще такие… персики в нашей земле есть?

Тогда снова возник пес и постелился к калитке, Шон с Маратом пошли за ним. Добрались до холма, поросшего соснами. Чуть ниже вершины, возле высокого дерева Пепельный остановился и вырос.

Он там стоял – длинный, прикрытый развевающимися тканями, с головой-месяцем, с огромным острым носом и провалами маленьких темных глаз.

– Здесь, под корнями, – прошумел его голос.

– Ясно, – только и мог сказать Марат.

– А стоит их оттуда добыть? – спросил запыхавшийся Шон.

– Нет, – оттапчи многое дают, но и многое отнимают, – голос в головах Марата и Шона звучал отчетливо и наставительно. –Использование оттапчи постепенно лишало нас возможности создания и распознавания нового. Наша поверхность израсходовала все ресурсы. Было предложено перейти на другую, созданную нами же, при помощи оттапчи. Там, в жидкой, но корпускулярной среде, у нас были объединены мысли, силы, иные возможности. Не требовалось никаких дополнительных усилий. Мы стали собирать сведения со множества поверхностей, куда получили доступ. Но, способность создавать и определять элемент нового – мета – постепенно начала снижаться.

– Так восстанавливать надо было! – Повысил голос Марат. – Мало ли способов – концентрация на цели, изучение подобного, постепенное наращивание… У нас есть такая теория.

Пепельный сначала возвышался и стоял ровно, длинные руки по швам. Но тут вдруг задвигался, приподнял локти и прижал гибкие кисти к горлу.

– Я и взялся за восстановление! Был на иных поверхностях, искал антропоморфов с высокой метой. Нашел! А на общих Слушаниях... решили, что этого мало. Потому пошлют еще посетителей, – он опустил голову, узкий подбородок коснулся сжатых пальцев – станут передавать наши сведения.

– И когда же это будет? – недоверчиво прошептал Марат, потом добавил. – Говоришь, общие Слушания. Так у вас – общественный принцип управления?

– Можно применить и такое понятие.

– А кто руководит… ну, ведет ваше собрание?

– Тот, кто под вливанием власти.

– Это как? – переспросил Марат.

– В другие периоды было такое вливание. Наверное, вещества. Потом передавались сведения. И вливание в некоторых сохранилось. Они и ведут.

Марат и Шон обдумывали это пояснение, а Пепельный продолжил:

– Про последний период – наше присутствие на жидкой поверхности – о разумности Слушаний сообщить уже не могу. Но весь мой период осуществления жизни – так оно и было.

– Периоды? А какие вы у себя насчитали периоды?

– Мое поведение оказалось неверным. Я уделял слишком мало частей своего существования изучению периодов. Могу только назвать некоторые: нулевые, разрубленные, предразумные, разумные и – предвертикальные и ряд вертикальных.

– Словно наши века, – проговорил Шон.

– Или формации, – добавил Марат, а потом вдруг вскинулся. – Вертикальные? Вверх и только вверх? Открытия, новшества, быстрые внедрения? Стремились и не задумывались? А хотелось бы эдак! Да куда нам…

– Нельзя не предложить элемент нового. Цвил не потерпит, отклонит тебя, сократит.

– Строго у вас! Вот ты и предложил. Но, судя по всему, перестарался.

Пепельный стоял, опустив голову. Потом на том же месте вместо него оказался пес. И все они возвратились. К бараку, саду, столу с банкой и к Доре с дочкой.

Гольц

Голыш отправил спецификацию креплений для кабеля, и тут его снова пригласили к Гольцу. Создатель ТОНИИРа стоял у окна и вертел в руках изгибистую змейку из кусочков дерева, которую, наверное, кто-то приобрел на южном курорте. Гольц на южные курорты никогда не ездил, он предпочитал горные лыжи и полеты на собственном сверхлегком аэроплане.

– Похожа на анаконду? – спросил он Голыша и покрутил змейку. Она извивалась, как живая.

– Уже в джунглях, ползет к баобабу, – попытался попасть в тон Голыш.

Но Гольц только поморщился.

– Там … эти не растут. Слушайте, сотрудник Семиверстов, – Гольц снял очки и стало отчетливо видно, как покраснели белки его глаз. – Вы говорили с приятелем, однокашником там… или еще с кем-то из… Говорили?

Гольц вдруг лег грудью на панель стола, и, приподняв голову напряженно посмотрел Голышу прямо в глаза:

– Ну и что? Исследования давно прекращены? Никакого результата? Все так, как и мне донесли?

– Да. Один объект взорвался при попытке вскрытия, второй… Они же все проекты заморозили. На складе, наверное. Где ж ему быть?

– Странный, говорят, там склад. С регулярным парком и бассейном… Ладно, не слушай, все это… – Гольц сел нормально, прямо, протер очки и посмотрел с тем своим требовательным, пронизывающим выражением, которого побаивались в ТОНИИРе многие.

Он приподнял бесцветные, склоненные к переносице брови… Даже и не брови, а полубровки – в разлет. И при этом плоские светлые глаза Гольца стали почти бессмысленными, даже шутовскими, но все прекрасно знали – именно сейчас их большой начальник потребует полного внимания и полной отдачи.

– Семиверстов, Ваня! Если делу с костылем дадут ход – здесь камня на камне не останется. Я не буду тебе объяснять… Как мог, задействовал все связи. И, как ни странно, нет надежд ни на одну. Только…

– БЭК? – вдруг спросил Голыш.

– Ну, предположим.

И опять этот плоский, почти шутовской, пронизывающий взгляд из-под бесцветных приподнятых полубровок.

«Однако… – подумал вдруг Голыш, – а подбородок-то у Гольца совсем небольшой. С ямкой. Словно у мальчишки».

– Тогда, знаете, – Голыш решительно встал, – Ждите. В понедельник. Если не вернусь – не поминайте...

– Э-э-э! Ты не балуй! Не вернусь, видите ли. Вернешься!

Голыш по-военному развернулся и пошел к двери.

Гольц тихо, как-бы несерьезно, бросил ему вслед:

– Курчавую-то, пригласишь с собой?

Сотрудник Семиверстов, не оборачиваясь, отчеканил:

– Нет!

Шон

Добрались до некоего собора, с виду не особенно древнего, если не считать прилепившейся к нему башни. Походили внутри, позевали, Трухляк куда-то вышел. Потом показался из небольшой дверцы и поманил экскурсантов за собой.

Они долго спускались по разбитым ступеням и, наконец, очутились в подземелье. Возле стен стояли длинные ящики, а посередине лежало что-то продолговатое, темное. Служитель приподнял фонарь, и тогда стало видно. На плитах пола лежали тела, обтянутые пергаментной кожей. На головах сохранились волосы. Служитель пояснил:

– Этим мощам – от четырехсот до 800 лет. А есть и те, что куда как постарше. Строили собор на болотистой почве. Сохранились мощи из-за болотного газа и постоянной температуры в этом месте. Под зданием собора было много всяких растений – собирали, сушили, запасали. Потом все сгнило и стало испускать особые консервирующие газы. Да еще кладка подземелья – это магниевый известняк, а он прекрасно впитывает влагу, вот останки и не разлагаются. Тела тут складывали в гробах, друг на друга, и сами-то доски сгнили, а тела остались. Их разложили на полу, чтоб можно было смотреть. А еще тут был один… говорят норманн. Лет ему, небось, больше тыщи. Он оказался очень длинный, тело не умещалось в гробу, и трупу просто обрубили ноги. Так и лежит, без ног. Люди сюда ходят. Вот и вы, мистер Рейли, то и дело шастаете! Видно, у вас тут – зазноба.

И служитель протянул ладонь. Голыш сунул ему бумажку, а Шон недовольно покачал головой: мол, слишком много дал.

А потом повел своих гостей к стене, где лежали длинные ящики, остановился возле одного из них и посветил фонарем.

В ящике лежала мумия совершено лысого существа, длинного, с уложенными вдоль туловища тонкими руками, обтянутыми кожей. При этом казалось, что кистей у тела нет, а есть только перчатки. На теле даже кое-где виднелись клочки белой, присохшей складками, ткани. Черты лица были правильными, проваленные глазницы казались огромными.

– Она такая вот, – проговорил подошедший сзади служитель, – у нее пальцы есть, а костей в пальцах почти что нету.

– Почему – она? – тихо спросила До.

– Ученые говорили, что анатомически это – женщина.

Голышу было неприятно. Он все время морщился. Неприятны были мумии, неприятно, что служитель откровенно смеялся над Шоном. До вела его, поддерживая под руку, и втолковывала нечто уверенное и успокаивающее. Старик мелко кивал и называл ее внучкой. Шон прошептал:

– Все мы – ее племя. Племя богини Дану. Я ее всегда искал. И оттапча – от того, ну, нашего, племени.

У него уже начали краснеть щеки, и До постаралась успокоить старика. А Голыш перевел разговор на интересующую его тему:

– А вы говорили, что этот, Посетитель, указал, куда докатились уцелевшие оттапчи.

– Верно, было такое. Он шел, то есть стелился – словно по следу. Достелился до холма, поднялся почти наверх, принял свой образ – длинный, носатый – и просигналил нам: «Здесь». В этом месте был почти засохший дуб. Марат поджег его, потом набрызгал какой-то раствор. Так он и остался стоять – весь черный.

– Он и сейчас стоит, – проговорил про себя Голыш, – А что, вы не попытались покопаться в этом холме?

– Нет! – ответил Трухляк, – Во-первых. Там, на холме, в бывшем поместье богатого промышленника, находился Детский дом, и рыть там было опасно – еще милиция заинтересуется. И потом – к чему? Посетитель же ясно сказал – оттапча лишает людей меты. Ну, то есть страсти какой-то, чтобы чуять новое.

– Да что ж такое твоя оттапча, в конце-то концов! – вдруг злобно закричал Голыш, – жадишься сказать, да? Все тебе одному, трухляку такому, да?

Шон помолчал, опустив голову. Потом прошел к лесенке, спустился еще на несколько ступенек и поманил гостей за собой.

– Ну вот. Здесь, под землей, пожалуй, и скажу кое-что. Они ведь под землей не услышат. В слоях почвы – культурных, как говорят, слоях – присутствует слишком много сведений, что затрудняет прослушивание.

До с глубоким недоверием покачала головой. Но Шон этого не заметил.

– Оттапча – это что-то вроде батарейки. Элемент питания, источник энергии, причем практически вечный, слегка, правда, стоит подзаряжать. Их было много в колонии, их держали при себе, под мышкой. Иным они заменяли и еду, и прочее… А резервные оттапчи хранили и подзаряжали где-то на севере, возможно, в Скандинавии, в горах.

– Возможно, возможно, – неуверенно проговорил Голыш. – Некий элемент питания и множество приложений: поддержание нужной температуры, обеспечение пищей, проверка состояния организма, при необходимости – лечение.

– С ума сойти! Каждый ходит с батарейкой под мышкой, тепло, ни есть, ни пить не обязательно… Не жизнь, а малина, вернее мё-ё-ё-д! – не выдержала молчания До.

– Может, и мёд, – проворчал Шон, – только Посетитель дал понять, что когда индивиду ничего более не нужно – он и соображать ничего не захочет. Не думается ему и не придумывается. Он теряет, как они выражаются, мету.

Алль

Дру тогда применил слово «булькать». Он думал о воде. Об огромной воде, бездне, которая отражает, погружает, исходит пузырями. Нет. Жидкая б-поверхность не приемлет понятия «булькать». Это бездна, но не бездна гладкого, стелящегося, непрерывного. Б – бездна раздельных, не проникающих друг в друга частиц, каждая из которых имеет свою функцию. Частицы в своей массе ведут себя как жидкость – перемещаются вместе, как бы текут, образуют воронки и кручения, водо… некие вороты… Находясь среди этих частиц, будучи погруженным в них, не заботишься ни о движении, ни о передаче своих мыслей другим, ни о пополнении внутренних ресурсов – все это делают вездесущие частицы. Они проникают в органы существующих пока тел и поддерживают их. По решению специальных Слушаний б-сипы сохраняют тела, развитые в той мере, насколько это необходимо.

Я, Алль, призванный совершать переходы на иные поверхности, должен поддерживать свое тело в целости: уметь перемещаться, ловко использовать свои члены, а также «наводить лицо» – внушать окружающим антропоморфам, что я выгляжу именно так, как для меня разумно.

Впервые я так долго находился на б-поверхности, погруженный в бездну частиц, потому что, в соответствии с моим предложением, я должен был рассмотреть множество перенятых мною сведений.

Так же для меня были крайне важны Слушания, которые проходили на б-поверхности наиболее удобным образом. Здесь, казалось, не нужен был тот, кто ведет – а те, кто ведут, как многие полагают, подверглись вливанию власти – здесь мысли переходили свободно от сипа к сипу, и несложно было выбрать наиболее разумные решения.

– Сведения! Сведения! Их множество. Но не все вкусны.

– Не все вкусны! Новые! Сок и вкус в новых! В свежих!

– Определите новые! Определите свежие! Сок и вкус в новых!

– Кто определит? Кто почует? Сипы не чуют… Не стали. Не могут.

Беззвучные взвизги переходили от тела к телу. Они стучали в висках, пульсировали, нагнетали.

– Учиться определять. Заставить сипов вновь научиться определять.

– Выдавить из себя! Выдавить из сипов!

– Разумнее найти носителей меты и изъять их. Изъять их для нас!

– Готовить носителей для нас! Насадить корпы! Насадить там корпы!

– Изъять с другой поверхности? Живущего? Ни одно Слушание не утвердит… Сипы не способны…

– А если носитель не-живущий? Или же до того, как станет не- живущим?

– Там мета уже иссохнет. Нужна высокая мета.

– Сип не должен…

– Изъять! Изъять!

– Сипы не могут себе позволить!

Алль был погружен в эти споры. Его обволакивало, проникало, звало.

Взвизги носились, сталкивались, разбрызгивались в разных направлениях. Алль ничего не мог привнести в этот спор.

Но все же он ощущал то самое нудное давление, что было в увещеваниях Первого бсипа. Может быть, здесь все же присутствовал тот, кто ведет? И Алль мог предположить, кто это был.

Наконец все сгладилось. Осталась ровная желтая мгла.

Слушания выработали и утвердили Условия.

Б-сипы могут изымать носителей высокой меты с различных поверхностей, но только в том случае, если носитель подвергается смертельной опасности и может неминуемо погибнуть. Поэтому в самый последний момент носитель может быть изъят. Носитель может быть изъят и в случае естественного прекращения существования. [A, R, P] (См. после 12-го пункта комментариев)

Алль, был против таких Условий. Носителей следовало поддерживать и изучать. Алль оказался в меньшинстве.

Но я продолжал следовать своей задаче. Мне необходимо было защитить и поддержать носителя высокой меты и продолжать наблюдение. И я уже знал как.

Перебрал мириады изображений, я, наконец, нашел то, что искал – Блик. Блик вбирает и высвечивает то, что внутри.

Теперь знал: она. Найденный Блик – это она. Я был уверен, что нашел именно то, что искал.

Огромные глаза с редкой защитой ресниц; высокий выпуклый лоб; прямой и тонкий, словно клюв, нос, перечеркивающий, разрезающий надвое круглое лицо; маленький рот. Тонкие пушистые нити. Волосы. Узкие плечи. Во всем – мягкость, податливость.

Меня предупреждали: ты будешь понимать слова, но не сможешь соотносить их с понятиями. Но постепенно я учусь соотносить.

Птенцы – недоделанные птицы, которых нашел в поле гамацей, собирая целебные травы. Я часто не мог подобрать слов, но изображение – блик события, оставалось во мне. Гамацей долго смотрел на птенцов, не мог оторваться. И я предложил свое новое – «она» должна быть такой, и такая она «будет ходить за ним».

Т-поверхность периода первой доразумности была сложна для меня – слишком много антропорфов, перемещающихся быстро. Четвероногий здесь годился лишь изредка, они не ходили здесь свободно. Я прятался в ткани, держался в тени.

Я смотрел на нее. Способы предугадывания давали мне интервал возможностей. Я мог ее изъять, и условия могли возникнуть внезапно.

Наблюдаю. Вот она выходит из одного жилища и идет к другому. В руке несет короб небольшого размера. В другом жилище, откуда шел стук и звон, она была небольшой период, вышла медленно, шла менее легко, добралась до сидения среди деревьев, села, положила ноги на другое, впереди, бросила короб, он распался на две части. Там лежала еда. Она взяла. У нее было белое и твердое во рту, она стала медленно двигать ртом, глядя на деревья. Глаза прикрыла. В раскрытом коробе лежали защитные для ног – обувь, но непонятного назначения, светлая, из ткани, с жесткими тупыми носами. И – небольшой белый сверток.

Она продолжала жевать – этот движение ртом называется жевать, и не открывала своих круглых глаз.

Тут появился быстрый и ловкий антропоморф, пронесся мимо и выхватил из ее короба белый сверток. Она чуть приоткрыла глаза и едва заметно помахала кистью.

Так было, видимо, предусмотрено. У нее забрали сверток, и она снова отправилась к жилищу, где уставала.

Удалось подобраться к прозрачному проему – окну. Выбранный мною Блик двигается. Перемещалась она быстро, взмахивала руками и ногами. Иногда отрывалась от нижней панели, хотя это и не было возможным. Вероятно, это тоже – наведение лица. Звуки в жилище были резкие, высокой скорости.

Все последующие периоды, когда я наблюдал, она совершала уже известные мне перемещения, но затем стала перемещаться значительно больше. В ее руках появлялись свертки и короба. Последние передавались другим антропоморфам, которые были значительно больше ее по размерам.

Эту точку я смог рассчитать путем ближайших предвидений.

Повозка стояла на ленте …дороге. Блик шла к повозке со свертком. Путем последовательного просмотра при передвижении мгновенного поля зрения мне удалось увидеть инородный предмет, который содержал опасные вещества, на нижней панели повозки. Я попытался опередить Блик, но из повозки появилась голова антропоморфа, того, который издавал резкие звуки при встрече с ней, и Блик неожиданно увеличила скорость и должна была тут же оказаться в повозке. Я сообщил о возможности изъятия Блика.

Она исчезла. На месте повозки возникли огонь и черный дым.

И именно тогда во мне начало возникать…это. Металлический каркас. Тогда еще совсем не каркас, а только лишь стержень с верхней перекладиной. Перекладина вонзилась в меня. И смысл ее был: «А если бы не возникло огня и черного дыма? А если бы она села в повозку и уехала бы? А если бы она и не пошла к повозке, а внезапно свернула бы?». Этих «бы» накопилось много. А перекладина уже вонзилась и жала меня – как это так ты позволил ее изъять? Блик шла, куда ей было необходимо. Возможны многие «бы». Как ты позволил ее изъять?

И я имел свои сведения – в повозке была бы ее гибель. И я знал свое новое – Блик сможет защитить носителя высокой меты. Мои сведения были верны, и новое я предложил тоже разумно. Но с того периода стержень и перекладины (а их становилось все больше) все врезались и врезались в меня.

Голыш

Это не было правдой. Он не сказал До. Но шарик подействовал и на Голыша. В тот день, когда До переживала из-за соловья, Голыш побывал на плещеевском пляже.

Сначала пришли к Лидке. [V] (См. после пункта P комментариев). Она – на первом этаже, Голыш – на третьем.

Квартира распашонка. Входишь, коридорчик-закуток, дверь в ванную-уборную, низкий вход в кладовку, потом прогалина перед большой комнатой со столом, сервантом, шкафом, диван-кроватью, а из нее дверь в маленькую – Лидкину. Решив сделать в комнате посветлее, Лидка дернула занавеску, но старый карниз под названием «рельса» заело, ей пришлось лезть на стул, с него на подоконник, тянуться к карнизу и выковыривать наружу крючок на колесиках, путаясь в пыльной занавеске. Душно, руки подняты, гости внизу галдят – в такой момент накатывает злоба. Голыш и видел эту злобу на лидкином белом, словно мучнистом, лице.

Накрыли на стол – картошка, прошлогодние капустка-огурцы, подмякший ананас со склада. Гости поставили две поллитровки и кусок мокрой ветчины в обертке.

Голыш тут же начал объяснять, что такая ветчина – насквозь искусственная, и что он пытался дать ее кошке – не ест.

Они ели. Ленка, в обтягивающей ее круглые грудки оранжевой майке после двух стакашков вскочила, толкнула дверь в Лидкину комнатку и завыла-залилась смехом:

- Да ну-ууу! Во, Каурка, забацала! Это на память, что ли?

Лидка кинулась к двери, прикрыла ее и зажала своим крепким небольшим телом. И ноги поставила твердо – по первой позиции, пятки вместе, носки врозь. Но Елена все старалась оттереть ее и заглядывала в щелку, и видела там памятные поселковые грабли – все в белых, торчащих в разные стороны нитях, словно в закутанные в слоистый белый кошачий мех, или, скорее, покрытые пушистым нитяным инеем. А еще была видна фотография на стене: организатор поселка – Оргпос, он же – Игорь Маратович Шаповалов, в пиджаке с огромными накладными плечами и в шляпе, детки какие-то в сатиновых шароварчиках, да трое взрослых, среди которых и Лидка Каурникова в креп-жоржетовом платье с юбкой до середины икры.

Отпрянув от двери, Ленка хихикнула:

– Подумаешь! Не видали мы Геоэлектриков…

Тут же пронеслось в голове про Геоэлектриков.

Он увидел, словно перед собой, двухэтажные деревянные домики-бараки. Там живут люди, которые одеваются по старой моде так называемого периода Стабильности, относящегося, на самом деле, к послевоенному десятилетию – 50-м годам. Много позже стало вполне естественным, что люди объединяются в сообщества или ульи. Назвавшись «стабильниками», приверженцы 50-х стали писать на мизинце цифры «50». А поскольку сообщество обитала в домиках, вокруг которых в прежние времена шли некие изыскания и проводили их специалисты-геоэлетрики, то так название и закрепилось – Геоэлектрики.

С ребятами здесь играют, дают поесть, вкусно и сытно. Поэтому многие ребята, у кого дома родители пьют, смываются к Геоэлектрикам. Здесь много и интересно говорят, объясняют, что в школе нужно учиться хорошо, и даже проверяют, как сделаны уроки. А еще дают смешную одежду играют в давно забытые игры: штандар, хали-хало, круговую лапту, в «я знаю пять имен девочек»…

После заявления Ленки про Геоэлектриков, Желтоволосый запихнул всех с машину, так что они оказались друг на друге, и Голыш хрипел от счастья, прижимая к себе Ленку в оранжевой апельсинной майке.

К озеру по крутому песчаному берегу скатились мигом, но у воды девушки застряли, завязли, заупрямились: «Мы в озере купаться не станем, тут на другом берегу Лил-камень то лежит, то ползает».

А Желтоволосый уже скинул яркую рубаху и заскочил в мутную глинистую воду, стоял там и призывал:

– Да ладно вам, девки, Лил-камень… Вода-то – теплынь!

Но девки мялись, дулись, хоть уже и стянули шорты. Потом Ленка изобразила бессильную злобу и, пятясь, отражая наскоки Голыша, покатилась в воду, причем пустив веер неожиданно светлых крупных брызг, тут же издала вопль:

– Ледяная, гадина! Во – о-о….- ш-ш-ш- врать-то!

А потом девчонки посыпались в воду и уже стояли, облепленные мокрыми майками.

Голыш метко кидался горстями песка, перемешанного с камушками, часто попадая в спутанные волосы купальщиц. Плавать он не умел и не пытался.

Лидия лениво подгребала руками поодаль, то вступая в общую кутерьму, то перебираясь к невзбаламученому зеленому омуту. Лидка двинулась к середине большой воды к самому глубокому месту, а Желтоволосый саженками поплыл за ней. Там они переплелись, повисли в темной воде. И Желтоволосый громко говорил, и слова его отражались от поверхности и казались очень громкими:

– Говорят, здесь утопленники таятся. За ноги, как хватят…

–Ты что, придурок?! – Лидка полной ладонью отбросила его лицо и понеслась к берегу, легко, без брызг, выпрастывая руки, судорожно выворачивая голову и хватая ртом воздух.

Девчонки уже выкручивали нижние края одежек, еще сильнее облепляя мокрой тканью тела, и трясли спутанными волосами, полными песка и камешков.

Лидка поднялась повыше, и Голыш прекрасно видел ее. Она помяла, пооджимала футболку и замерла, словно слушая воздух.

По берегам озера стояли дубы, и крепкий запах дубовых листьев, усиленный этой мокротой на теле, этими влажными волосами, облепившими спину, видимо, совершенно погрузил в себя Лидию.

Она стояла чуть повыше других, никто не смотрел в ее сторону, только Голыш. Мокрая футболка выделяла ее узкие округлые плечи, небольшую высокую грудь, затянутыми мокрыми складками ложилась на тонкую талию, ползла, свернувшись от отжимания дальше, да там и кончалась, и капли глинистой воды капали на полные ноги-столбики, немного расходящиеся «иксом» от колен и заканчивавшиеся пухлыми лодыжками и короткими ступнями.

Голыш собирал топливо для костра. В кустах он вдруг нашел ржавые металлические остовы маленьких кресел без ножек, с болтами под сиденьями, и вспомнил, что это Марат Шаповалов придумал, сделал чертежи и соорудил на мелководье детский городок – с каруселями, водяными скользкими горками, огороженными канатами площадками для игр с большими надувными мячами.

Пляж на озере в Плещееве был очень хороший. Песчаный склон, дальше – дубы, повыше – сосны. Деревья давали особый запах, перемешанный с запахом воды.

И этот запах Голыш ощущал прямо сейчас, именно сейчас он был на берегу запруды, в кустах.

Увидев и ощутив шершавые ржавые стержни креслиц, Голыш увидел перед собой еще одну идею Марата Шаповалова. Смешную идею, за которую Марат когда-то здорово получил «по шапке». Когда Шаповалов стал уже заслуженным изобретателем Государства, когда проехался на главном Параде его огнемет, когда усовершенствованный им затвор был установлен на 90 процентов винтовок КШ -19, Марат предложил не только водные карусельки. Аттракцион, который он разработал, создал производственные чертежи и даже подобрал списанные на заводе материалы, должен был называться «Летучие рыбы». Задумана была башня, типа парашютной, в парке культуры, установленная на высоком пологом песчаном берегу, словно бы, для летающих лыжников. Только этот спуск был не засыпанный снегом, а металлический, с особыми рельсами для роликовых коньков. Желающий стать «летучей рыбой» взбирался на башню, надевал легко прикрепляющиеся коньки и спускался, разгоняясь, по рельсам. В конце он отрывался, ролики отстегивались сами и оставались на рельсах, а любитель острых ощущений летел некоторое время до середины запруды и плюхался в воду, создавая гейзер зеленых брызг.

Когда городское партийное руководство увидало эти чертежи, то главный городской человек сначала покрутил пальцем у виска, а потом долго орал на Марата. Ничего, конечно, сооружать на плещеевском пляже не стали, но картинка украсила обложку популярного молодежного журнала про техническое творчество. Именно эта обложка и появилась, словно живая, перед глазами Голыша, когда он гладил шершавые остовы креслиц.

А вот сами ролики, которые Марат придумал делать из отходов производства, плещеевские мальчишки еще долго привязывали ремнями к ботинкам и катались по крутым улицам, проложенным на спусках с холмов, набросанных ледником.

Когда Голыш притащил охапку хвороста, костер уже дымился. Ребята смотались к знакомой продавщице и притащили бутылки. Дожарили остатки ветчины. На яблочках, проткнутых прутьями, полопалась кожа, и брызнул, тут же подгорая, кислый сок.

Полуголодные, собрались по домам.

Лидка залила остатки костра, собрала огрызки в пакет, добежала до песчаного бугра, разрыла там ямку, что-то приговаривая, побросала туда мусор и заровняла ямку ладонями.

Все уже сидели в машине.

– А Лидка нашу каку замаливать кинулась, – хихикнула Лена.

– Ты бы, Елена, сидела себе тихо, – сквозь зубы проговорил Голыш – все мы к Геоэлектрикам шастали, а там учат природу чтить и не загрязнять.

– Ну, шастали, - отозвалась Лена и погладила свои мокрые шары под оранжевой майкой, похожие на апельсины – только Лидка больно уж … следует.

– Она следует, стало быть – дано.

Альцид Первеийский

Б-поверхность сделала свое дело. Блик была подготовлена к переходу к Разрубленному периоду. В нее вложили задания и умения, возможные действия, притупили воспоминания, оградили от болезней, усилили одни мышцы, ослабили другие. Ей придали облик, она могла и наводить лицо.

Я внес новое. Предложение: Девочка, Старик, Воин. Блик – Девочка; Старик, чтоб у нее было жилище и занятия; Воин – чтобы позволял им осуществлять жизнь. Воина изъяли с битвы, и здесь перекладина не врезалась – он бы определенно не вышел с поля боя. Воин был очень большой, сильный, голова – в светящихся нитях...Волосы цвета солнца.

Девочка перешла в Первеийский мир, на в-поверхность.

Я наблюдал. Видел, как неровно она ходит. Сгибается, припадает, колеблется. Видел, как постепенно перестала припадать и колебаться. Смотрела уже зорко, передавала сведения.

Когда стемнело, Воин отвез ее к тому месту, где был носитель высокой меты. Голова – в светящихся нитях... волос цвета солнца. Воин отвез и выпустил. Девочка прошла мимо жилищ и оказалась в пустом пространстве, где лишь посередине стояло объемное изображение четвероногого.

Тогда я издал звук. Тот, что я сейчас был, часто издает такой звук – длинный, гулкий. Носитель высокой меты – гамацей – вышел из островерхого жилища. Подошвы его обуви стучали по камням. В руке он держал огонь. Вихрь меты донесся до меня.

Теперь я уже ознакомлен… Это затрудняет, но буду использовать слова.

В руке он держал факел. Девочка стояла возле изваяния Четвероногого, пряталась. Гамацей осветил ее факелом. Она, было, припала, согнулась. Но выпрямилась и стала разглядывать его голову. Он тоже глядел в ее голову. Нет. Не так. Он смотрел в ее лицо. Она стояла прямо и даже слегка подпрыгивала. Тогда гамацей схватил ее за запястье и повел за собой. Они вошли в жилище, и Девочка двигалась ровно.

Факел пропал, стало темно. Я затаился у стены. Потом огонь возник в окне, которое было высоко. Мои мышцы укреплены, и я мог бы подняться до окна, опираясь о камни. Но я не стал наблюдать, стал ждать. Огонь снова исчез, потом возник совсем тихий огонь в другом окне, потом снова вернулся.

Я лежал под стеной, пока было темно. Что же Девочка? Прав ли я был? Верно ли мое предложение?

Становилось все светлее. Я подобрался к стене жилища и начал пробираться к окну, опираясь на выступы камней. В большом отверстии в стене – в окне – был малый огонь. Напротив окна – лежанка. Девочка на ней. Вижу ее тонкую шею, голову с легкими летящими нитями, лицо, с огромными круглыми глазами, босые ступни, которыми она болтает в воздухе.

Гамацей сидит на плитах пола возле лежанки. Покровы, которыми он всегда скрыт – одежда – распахнута, видны бледные плечи и спина, покрытая неровными полосами – шрамами. Его руки двигаются. То они прикасаются ко лбу Девочки, то к ее нитям …волосам. Говорят. Но слов я не слышу.

Тогда я спустился. А через некоторое время они появились. Девочка быстро шла вереди – словно летела. Гамацей сзади. Он по-прежнему нес факел, хотя было уже светло. Они прошли до ворот. Девочка взмахнула рукой, и, не оглядываясь, побежала вперед.

Гамацей постоял немного. Потом повернулся и, опустив голову, отправился к жилищу. Только его подошвы уже не стучали столь спешно, как ночью. И факел потух.

Как же так? Я не верил в свою ошибку. Она… Она не будет ходить за ним?

До

Подошла к небольшому трехэтажному дому, в центре, в тихом переулке. Набрала код возле дверцы в узорчатом чугунном заборе, нырнула в укрытый осенним листьями двор с беседкой в глубине, подошла к подъезду под чугунным же витым карнизом, повернула в скважине ключ и поднялась по мраморной лестнице на второй этаж. Оказавшись в прихожей, просто повалилась на матово поблескивающий паркетный пол. Посидела в тишине, втягивая ноздрями душистый, с запахами хвои и горящих в камине дров, воздух, скинула туфли и отправилась в гостиную. У нее было собственных полтора часа. Она побывала в ванной, добралась до бутылки красного вина, привела в порядок лицо – и тогда прозвучал звонок.

БЭК Хохлов не любил открывать дверь своим ключом. Он любил, чтобы его встречали. До встретила, приняла у него пальто, открыла перед ним внутреннюю дверь. Он устроился на диване и тут же начал спрашивать.

– Ты была у Понамарева? Гуцков ничего не ляпнул? Нет, ты хоть попыталась … Что они собираются делать с этим? Что? Мне важно, не пожимай плечами!

БЭК начал стаскивать пиджак, и стало очень заметно, что он бережет левую руку, вынимает ее из рукава осторожно, морщится, и, вытащив из рукава, поглаживает. До помогла ему с пиджаком, он пристроил руку у себя на груди, согнув ее – видимо, так было менее больно, и откинулся на мягкую кожаную спинку. До внимательно на него посмотрела.

Выглядел он неплохо. Щеки были слегка румяные, несколько провисали по бокам широкого волевого подбородка. Рот был узкий, сжатый, но верхняя губа правильно и глубоко рассечена ямкой, нос хорошей формы с небольшими чуткими ноздрями, глаза треугольные, со светлой радужкой, волосы уже поредевшие, но не седые еще, русые, аккуратно зачесанные. БЭК Хохлов был вполне в норме. Только у него что-то болело.

До принесла фигурную бутылку с золотисто-коричневой жидкостью, он выпил рюмку и расстегнул верхнюю пуговицу бледно голубой сорочки. Показалась шея с кадычком, впадины над ключицами, и До перестала на него злиться. Она стянула с него сорочку, придерживая руку, положила на живот и стала тихо массировать спину. БЭК молчал, иногда пыхтел, видимо, ему становилось легче.

– Понимаешь, Понамарев, вообще, не захотел говорить про объект, – тихо заговорила До. – Липич, волынщик такой – ну, «вы же в курсе»… «вы же – протеже», – БЭК хмыкнул, – да, да, конечно, на объект заведена особая тема, выделена целая лаборатория. Но никакого прорыва в этом вопросе мы не ожидаем. Ведь исследования ведут с… такого-то лохматого года.

– Они его вскрыли или нет? Ведь хорохорились!

До слегка отвернула голову от БЭКа и улыбнулась. Ну точно также улыбнулась, насмешливо приподняв уголки глаз, как бабушка на фотографии.

– Его невозможно вскрыть. Это же общеизвестно. Твои же один из объектов угробили, когда делали попытку.

– Ну, тогда, где же в нем вода? – приподнялся на локтях Хохлов, но тут же со стоном завалился обратно. – Ведь спектрометрия…

– Ты мне, БЭКушка, мильон раз говорил про спектрометрию. Но ведь тебе объект нужен живьем, а не вскрытый. И тем более – не взорванный.

– Ух-х-ххх… – фыркнул Хохлов, – там еще сотни ходов, переговоров, посулов и компромата. Но ты – последняя стадия. Совершенно левая, боковая…

Он сел и крепко сжал плечи До:

– Найди мне объект! Найди!.. Или я …на Среднеравнинной АЭС полыхну или, или… ошаловское дело пущу в ход.

До высвободилась, налила

Альцид Первеийский

В моем предложении было предусмотрено жилище для Девочки и ее поддержка – Старик и Воин. Место пребывания Девочки – верх жилища. Оттуда книзу идет внешний спуск.

Я часто приближался к этому жилищу в темноте, слушал звуки. Говорили то, что естественно для разрубленного периода. Но временами что-то мешало мне слышать – шел сплошной гул, и я не мог понять, что это. Решил обдумывать постепенно.

Стемнело, я принял лицо четвероногого, переместился под оградой ближе к жилищу и лег за густыми растениями.

В ограде – отверстие. Тихий стук. Девочка спустилась. Появился гамацей.

Тут движение стало быстрым. Гамацей поднес руки к шее Девочки, сцепил пальцы сзади, на шее – что мелькнуло в моем сознании, какой пик? – и приблизил Девочку к себе. Она издала резкий, но приглушенный звук, стала ударять его сжатыми кистями в грудь, но он нагнулся, зашуршала ткань. Фигура Девочки осела, замерла. Звук голосов стал глубоким, журчащим. Стало видно только гамацея, он поднимался наверх и нес на руках шевелящийся ворох.

Наверху засветилось окошко, собранное из овальных прозрачных пластин сине-зеленого цвета.

Я вытянулся и приник к стене.

– О-оо! Ты никогда не отлипнешь от меня. Не отойдешь!

– Да ты сам отойдешь. Отлипнешь! К студентам к своим… А королева?

– Нет, птенец! И мне уже не отлипнуть. Меня так и тянет…

– Стой. стой! Дай отдышаться… Какие руки у тебя, Эш! Словно огнем… Как ты умеешь…

– Не утекай. Ты увертливая капля. Не утекай!

Снова только шорох и скрип.

– А появятся дети?

– Как я смогу? Ты же не знаешь. Я не смогу.

– Ты выкрутишься, ты приноровишься.

– С чего ты взял?

– Ну, оттого что…Так уж оно и есть.

– Ты знаешь это слово? Сказала бы. Никогда не смела сказать. Но – тебе.

– Знаю это слово. Сеябус.

– Стой, стой!

За домом возник шум. Громкие голоса, лязганье металла, ржание четвероногих.

Сверху пошел стук, кто-то быстро спускался. Я только увидел длинное белое тело гамацея, он отлетел к отверстию в стене, и начал набрасывать на себя ткань. Я видел его желтоватые предплечья, кривой палец на правой руке, отставленную ногу с повернутой

чуть внутрь стопой. Он оделся, выскочил в отверстие в ограде и быстро побежал по улице.

– Сестрица, кого я к нам при-и-вел! – орал Воин с другой стороны жилища.

На меня снова повеяло метой. Это появился тот. Пестрый. Итер-Бар?

Альцид Первеийский

Переходы. Меня не зря готовили и укрепляли мои мышцы, внедряли сведения о различных поверхностях, готовили наводить лицо. Теперь у б-сипов были сведения о многих точках переходов. Я узнал иные поверхности. Антропоморфы с высокой метой существовали на многих. Я наблюдал. Я рыскал. Передавал сведения.

Слушать речи носителей, видеть их поведение. Никогда сипы не могли и представить себе, что появится необходимость проследить возникновение меты и проявления ее различных степеней. Мне приходилось скрупулезно рассматривать все ее проявления, я составлял сложные реестры, и на б-поверхности корпускулы выстраивались в многомерные подобия моих наблюдений. Это был интенсивный период.

Но я ни разу не встретил столь высокой меты, как у гамацея. И никто никогда не лечил мои ступни.

Несмотря на общий вывод Слушаний о моем переходе еще на одну, пока незнакомую поверхность, я решил отсрочить это указание, перейти на в-поверхность и понаблюдать за поведением носителя самой высокой меты.

Только перейдя, я понял, что мне следовало отслеживать здесь все периоды. Слишком многое изменилось. Возникла бездна ярких пятен. Жители одели пестрые ткани. На улицах сновали толпы. Всюду стояли легкие строения, жители брали одни предметы, отдавали другие. На лентах…улицах раздавались резкие звуки.

А вдали, там, где передавали сведения – в Первеийском университете, там, где был гамацей – высилась когда-то белая, а нынче черная, обгорелая стена, а за ней черные же, побитые огнем башни.

Я подумал, что не зря здесь бились в тот период, когда университетские недоделанные швыряли зеленые сосуды в пестрых антропоморфов. С ними был тот. С черными нитями… волосами на голове и на лице – Итер-Бар. И у него оказалась тоже высокая мета.

Теперь победили пестрые. Теперь всех осилил Итер-Бар.

Я навел лицо и отправился искать дом. То жилище, что предполагал для Девочки.

Дом, как многие здесь. Из мелких камней, с острым верхом. От земли до середины высоты дома идет лестница, в конце ее – дверь, обитая лентами металла. Взялся за скобу, дверь открылась. Большое помещение, посередине – пластина на столбах – стол. Антропоморф, замотанный тканью, сидит, стучит, идет металлический звон. На столе – мелкие черные детали. Из-за стола – поднялся, низкий, плотный, откинул ткань с головы… Быстро подошел, резко. Положил руки мне на плечи. Руки жесткие, но – не такие, как здесь у всех.

Это?.. Здесь воспроизвести не могу. Названия… имена не переносятся. Но это же! Он точно кряж. И я знаю его! Он дотянулся, положил жесткие ладони. Я знаю его. И он думал перейти сюда.

– Иди, иди, сядь к столу! Ты ведь про меня предложил? Я и перешел. Здесь есть металл. Я тебя же спрашивал?

В жилище тянет метой. Высокой метой. Поворачиваюсь, ищу.

– Да, здесь гамацей. Здесь! Верно, едва спасся. Тут же была буча. Университет сожгли. Он скрылся, а потом прибился к нам. А как же? Ведь Девочка… Она его и спрятала от этих, беспутных. А то, и не было бы гамацея.

Кряж говорил много, торопливо. И я понимал, что мое предложение было правильным. Он и есть Старик, он держит жилище для Девочки.

Кряж ударил по столу, все зазвенело, из проема в стене появился гамацей. Все ходят пестрые, этот по-прежнему в темном, широком. Он тоже приблизился быстро, но не притронулся ко мне. Но смотрит очень внимательно, жгуче, глаза стали узкими, рот побледнел.

– Альцид! Ты долго не приходил.

– Был у других.

– Верно. У всех свои нужды. Но я же… Свитки сгорели. Спас лишь часть. Кто поможет?

– Я помню. Помню все.

– Значит, где-то все есть. Хранится. Понял.

Вниз шла лестница, и оттуда, снизу, неся перед собой тяжелое, испускающее пар, поднялась Девочка. Поставила, что несла, на стол, обернулась и увидела меня.

Вскрикнула громко, бросилась к гамацею, маленькая и тонкая, спряталась среди его покровов, словно влилась в него, а он прикрыл ее руками.

– Не бойся, это Альцид, я говорил же тебе.

Ее голова проявилась, словно головы тех птенцов. Круглые темные глаза уставились на меня, прямой нос перечеркнул светлое лицо, словно мягкий клюв.

– А я видела тебя. Видела! Не знаю, как сказать, не помню. Но шла, шла к звуку, хрипу, дыму. А ты стоял у стены.

Не могла видеть, не могла. Но!

– Ты стоял у стены. И потом я попала сюда.

Это и было частью моей перекладины. Она поняла!

– Ты коришь меня, Девочка?

– Нет, Альцид. Не корю. Ведь здесь – гамацей.

А он кивает, прижимает лоб в ее макушке. Но потом поднимает голову, и смотрит в сторону. И глаза его замерли, превратились в щелки, вытянутые к вискам.

Девочка не заметила, выпорхнула, кинулась к столу, начала расставлять еду.

– Ты ешь, Альцид? – спросил Старик.

– Нет.

– А-а-а, – протянул он, – там, в мокроте, вас и кормят. – А я – ем.

– Ты всегда ел.

– Ишь, ты! Помнит!

Гамацей лишь притронулся к миске. Потом вытащил из складок одежды свиток, развернул на краю стола и принялся чертить на нем куском угля.

Девочка тут же подбежала, подложила что-то из другой еды, громко заговорила, попыталась повернуть голову гамацея к себе, обхватив маленькими ладонями. Он медленно, аккуратно, постарался отстранить ее, даже встал и повел, обхватив за плечи, к спуску вниз, туда, где она готовила. А я подошел и глянул, что там в свитке. Линии, зигзаги, россыпь мелких черт, углы – острые, тупые…

Гамацей вернулся, снова принялся чертить. Старик словно и не замечал ничего, ел и ел, пришлепывая толстыми губами, опустив нос к миске. Когда с лестницы послышались легкие шаги Девочки, гамацей вдруг встал, спрятал свиток на груди и пошел к двери.

Девочка выскочила, уронила блюдо с новой едой, кинулась к нему и попыталась остановить. Она обхватила его белыми ладонями, она тянула его за одежду, она даже вдруг упала на пол перед дверью, но он снова упорно и аккуратно отодвинул ее легкое тело и вышел.

Старик ползал по полу и подбирал, укладывая снова на треснувшее блюдо и иногда отправляя в рот куски.

Потом перетащил еду на стол и принялся что-то говорить мне. Я не понял его. Только внимательно глянул на знакомое лицо… кряжа.В нем не все было так.

И снова заскрежетала и впилась в меня непонятная перекладина. Как же? Я предложил новое: Девочка, Старик, Воин. Девочка ведь ходила за гамацеем! Она защищала его. И отчего он покинул?..

Девочка встала и, согнувшись, побрела к спуску. Я остановил ее. Лицо было круглым и бледным. И мокрым. Я ведь помнил и иное белое мокрое лицо.

– Что? – только и спросил я.

Девочка схватила меня за руку, издала неожиданный звук, сморщилась. Понял – рука мягкая, полая, без отвердений на концах пальцев. Но Девочка быстро забыла об этом и потянула меня за собой. Мы передвигались быстро и подошли к высокой темной башне, возле которой сновали антропоморфы. Она повела меня по узкой, закрученной лестнице все выше и выше, и потом мы оказались в большом помещении, тоже сильно заполненном. Все сгибались, трясли руками, издавали громкие звуки. Посередине, на возвышении расхаживал длинный, закрытый наброшенными тканями разных цветов антропоморф с причудливо раскрашенной головой.

– Что? – снова обратился я к Девочке.

– Это шут. Он смешит, и все смеются и пляшут. А ты поговори с ним.

Я протиснулся среди тех, кто махал руками и смеялся, и подошел к шуту. Я тогда и понял. Он был скала. Далеко выступающий нос, маленький проваленный рот. Только у этого совсем не было ноздрей. Да, скала. Но еще и бсип. Как?

Точки входа знал только я.

И тут шут меня заметил.

– О-о! Сам Альцид. Тут тебя почитают. Но тебя быть не должно! Откуда взялся? По решению Слушаний ты должен перейти на другую поверхность, – прошипел он.

– Это тебя тут быть не должно! Мое новое, мое предложение! Девочка, Старик, Воин. Точки перехода – только у меня.

Бсип снова зашипел.

– Только у тебя? В твоей голове? Да все ведь жидко и едино. Не так ли? И взять у тебя твои сведения не стоит труда. Они давно взяты. Девочка, Старик, Воин. Воин давно взбунтовался и отправлен восвояси. Старик…

И тут я понял, что именно было не так. У Старика, у знакомого мне кряжа, в его толстом плоском носе тоже не было ноздрей!

– Но Слушания, Условия… – я продолжал говорить, а бсип издавал те же звуки, что издавали все вокру г. Он смеялся.

– Главное – сведения! Это нас насыщает! – Зашипел он. – И только носитель меты может определить, насколько эти сведения новы. Носитель высокой меты. Понял, почитаемый Альцид?

– Нарушены все Условия. Вы сами себе противоречите.

– Нарушены? Условия? Напротив. Мы везде и всюду выполняем их. Рассылаем посетителей и ищем носителей высокой меты. Готовим их, предлагаем им наши сведения, подво дим их к вертикальному периоду. Поверхностей много! – шипел бсип.

А для антропоморфов он вдруг заорал высоким голосом и закружился, разбрасывая свои яркие покровы. На его мягких гибких пальцах засверкали прозрачные камни. Я пошел к двери.

Девочка сидела там, обхватив колени и пряча мокрое лицо.

До

Было еще довольно рано, БЭК крепко спал. До поднялась по витой, отполированной лестнице к себе в спальню, провела рукой по бледно голубому покрывалу на кровати, поправила гардину из тяжелых кружев и взбежала по узкой лесенке в небольшой кабинет с низким скошенным потолком. Там, найдя еще один, тайный, коммуникатор, она набрала знакомый номер. Поговорила, подошла к шкафу. Поколебавшись, надела платье, вытащила темное пальто. Села перед старинным зеркалом с резной рамой, ярко накрасила губы, заплела две косички и уложила короной, а остальные волосы подкрутила щипцами и распределила локоны по плечам.

Спустилась, БЭК спал. В прихожей надела пальто, поправив высокие, подложенные плечи, сунула ноги в широконосые туфли на удобных каблуках и выскочила на улицу. Там, миновав несколько переулков, нашла небольшой магазин, поднялась по трем ступенькам и толкнула дверь, за которой звякнул колокольчик. Там ее уже ждали.

– Что это за бред? – недовольно заявил Голыш, только завидев ее. – Книги из одних картинок, надписи дурацкие.

– Здравствуйте, Меркурий Мироныч! – пропела До сидевшему в конце узкого, забитого в щель между домами, магазинчика, плотному немолодому человеку, державшему на коленях альбом.

– Привет, позерша! – откликнулся Меркурий Мироныч, не переставая покрывать бегущими фигурками страницы альбома. – Я тебе там отложил. Лягуху в омнибусе, Первозданные пробросы кротов, старенького Скуби и сигнальный Омон Ра. Будешь брать?

– Да, да, конечно… – небрежно бросила До, ткнулась носом в альбом, удивленно отпрянула и взяла Голыша под руку. – Нужно дуть… в Плещеев. К черному обгорелому дереву. Хочешь ты, не хочешь ты… И это здесь, кстати, не бред. А Магазин рисованных историй. Называется «Ли».

– А чего это ты – позерша? – снова возмутился Голыш.

– Позирует мне иной раз, – пояснил плотный, чернявый, с альбомом.

– Для этой муры?

Голыш бросил взгляд на лист альбома. Там странные существа в жутких острых шлемах, с когтями на руках, в мелко-морщинистой одежде ползали в темном тесном пространстве, выбирались из уличных люков и жестоко сражались с им подобными.

– Ну, отчего же… – протянула До, – у художников ведь разные задачи.

Но Голыш уже ничего не хотел понимать. Он что-то беззвучно бормотал, губы его шевелились. Наконец, произнес внятно:

– Дуть. Да. Немедленно.

Они вышли. До пробежала несколько метров, заглянула за угол. Черных машин возле подъезда не оказалось. Видимо БЭК проснулся и уехал.

Тогда она потащила Голыша к дому, оставила внизу, сама поднялась, покидала кое-что в сумку и вернулась.

Голыш с удивлением оглядывал камин, кожаный диван, инкрустированный столик в углу. Потом даже подошел к дивану, наклонился и понюхал подушку.

– Однако, «запах состоявшихся, тех, кто принимает решения», повторил он надоевшую рекламу. И кто тут только что сидел? Или?..

– Едем, Вань. А то он сейчас как примет решение!..

Они понеслись к припаркованной за магазином машине. Голыш вытащил некий пульт, поводил им вокруг корпуса, потом даже просунул на выдвижной палке под днище, а потом еще и щелкнул в воздухе, направив пульт к вершине соседнего фонарного столба.

– Камеру глушишь? –спросила До.

– Да, ее теперь вряд ли восстановят.

Они стали выбираться из переулков. В какой-то момент Голыш обернулся, посмотрел на серый с белым домик, и бросил:

– Там, где двухэтажная кровать, ты что делала?

– А-а-а… – хохотнула До, – меня тогда с довольствия сняли, проштрафилась.

– Сложная у тебя жизнь.

– Разговорчики! Ты как там, с Гольцем-то…

– Поговорили. Хреново.

– Вот и я о том. Дуй во всю прыть!

По дороге До переоделась, и уже в Плещееве была в голышовых космодромных штанах и заляпанной краской куртке. Подъехали к холму, где стояли сосны и черный дуб посередине. Стало совсем темно, решили переждать до рассвета.

Едва рассвело, выбрались, вытащили лопату, ломик и поднялись к дереву. Листья шуршали, было душно, пахло прелью и грибами. До чувствовала, что ее трясет, стучали зубы, и она не могла унять их. Голыш действовал уверенно, казался злым. Они разгребли листья и траву под горелым деревом, ничего не нашли, стали подбираться к соснам, шуршали возле их выступающих наружу атласных корней, молчали, пыхтели, скрипели зубами.

Разгребали листья, простукивали землю лопатой под деревьями, потом, возле огромной сосны со сложными, какими-то петлистыми ветками, Голыш почувствовал, что почва под ним просела. Он стал копать в этом месте, постепенно проваливаясь, и добрался, наконец, до черных просмоленных досок. До подала ему ломик. Он подковырнул доску, просунул под нее лом, образовался узкий лаз. Голыш пролез, зацепился руками и спрыгнул. Летел недолго, но приземлился не совсем удачно, пронзила боль в лодыжке. Поднял голову, обнаружил, что нечто темное, видимо, До, застилает слабый свет из отверстия. Крикнул: «Отцепись, подхвачу!». До отцепилась, и он умудрился подставиться под ее падение, крепко обхватил, и они повалились на сухое песчаное дно подкопа. В ноге Голыша снова откликнулось резью, и он слегка крякнул, но голова До, хоть и облепленная шапочкой, пахла так чудно, что Голыш замолк и засопел. До решила повыяснять, спросила «Где?» и потерла пальцами его лодыжку. Показалось, что стало легче.

Слегка приваливаясь на ногу, он двинулся по тоннелю. Через некоторое время заметили еще один лаз и влажные полуразрушенные ступени, что вели вниз. Долго спускались. Потом – еще один тоннель, его стены были странным образом обложены высокими стеблями высохших растений. Потрогали – стебли казались окаменевшими. Над стеблями, на выступах неровных стен, кое-где виднелась странная плесень – тонкие белые нити, словно волосы или налипшая шерсть очень мохнатой кошки-альбиноса. Голыш точно когда-то видел такую нитевидную плесень. Только когда и где?

Пол был твердый, глинистый, но засыпанный сверху песком. Шли, шли, шли и очутились в небольшом зале, причем возникло ощущение, что это какое-то сооружение для поклонений или даже жертвоприношений. В углу были навалены присыпанные какой-то трухой черные камни с неким лиловатым оттенком. Возможно, когда-то они и лежали в определенном порядке, но нынче все рассыпалось. В этот момент даже припомнили, как плещеевские детки упоминали капище.

Голыш осветил камни ярким лучом фонарика, стараясь осмотреть каждую щель. И не зря светил – в одной из щелей заметил серый шершавый бок, с виду мягкий и податливый. Голыш раздвинул ломиком камни, вытащил мягкий предмет, похожий то ли на сдутый мяч, то ли на очень большой серый персик, стер с него пыль и труху бумажным носовым платком и… протянул До.

– Зачем мне? Ты же нашел? Может, здесь еще есть? – едва слышно произнесла она.

– Нет. Больше здесь нет, – твердо ответил Голыш.

Потом еще раз поводил по груде камней фонариком, причем, приметил еще нечто серое и мягкое на вид, но не подал виду и решительно пошел обратно.

До засунула находку под мышку, и очень большой персик удобно устроился там.

Обратно шли медленно, видимо, устали.

Голыш с трудом вел машину, даже останавливался передохнуть на обочинах. До тихо, свернувшись клубком, лежала на заднем сидении, но не спала.

Когда добрались до элегантного трехэтажного дома в центре, До выскочила из машины, небрежно махнула Голышу и скрылась за дверью.

Голыш очень надеялся, что в ближайшее время что-то прояснится с пробитым кабелем. И верно – в ТОНИИР пришла бумага, в которой указывалось: экспертиза показала, что кабель был пробит острым фрагментом разорвавшегося баллона с газом.

Алль

Жидкая поверхность втянула многих сипов. Почти всех. Мне ничего не оставалось, я вернулся. Вернулся и понял, если Они уже знали многие точки входа на поверхности, то, скорее всего, вовсе не обнаружили их самостоятельно. Я понял – Белл тоже здесь, и его сознание тоже Им подвластно.

Откуда у меня – Они? Никогда не было так. Всегда, во все обозримые периоды сипы все решали сообща на Слушаниях . Почему возникло – Они?

Это все мои перекладины. Их уже несколько. Врезаются изнутри в тело. Перекладины заставляют отделить меня, Алля, о тех, кто отправил бсипа в Разрубленные периоды.

Нужно было найти Белла. Пока я ощущал жидкую поверхность, как бездну сведений и приспособлений для поддержания жизни. Ощущал то, что исходило от множества сипов. Подобное единение было важным достижением и всегда восхищало меня. Почему я сам не мог предложить такое?

Но в этот раз в слиянии я ощутил нечто несоответствующее. В сонме мыслевых потоков мне встретились такие, что могли принадлежать носителям высокой меты с других поверхностей, тем, которых я изучал. Пока я не стал фиксироваться на этом наблюдении. У меня были другие задачи.

Как выделить Белла? Я подумал об его взвизге… – черном рте с выпяченной нижней губой. Представив себе черный рот, я потянулся в некую сторону, попал в определенный поток частиц, и так и шел с этими частицами, то закручиваясь, то летя ровно и скоро.

Тогда голос Белла, как он звучал всегда во мне, зазвучал снова. И сначала было:

– Сожми ладонями виски, выстави ребра ладоней вперед, открой глаза.

– Нет! Здесь не нужно открывать глаза. Жидкость давит на веки.

– Постарайся. Преодолей. Открой глаза.

Я преодолел. Страшная, густая темно-желтая муть. Но я заметил очертания фигуры, которая пребывала в прозрачной оболочке – капле. Плотный, почти квадратный, с большой головой. Белл!

– Ты вернулся. Но ты можешь и вновь перейти.

– Сначала я должен понять!

– Спрашивай!

– Могу ли? Эти вопросы только для Белла.

– Задавай вопросы.

– Отчего известны точки входа на те поверхности, куда мне предлагали перейти для сбора сведений о мете?

– Их забрали у меня.

– Отчего на поверхности Разрубленного периода, где я нашел носителя с высокой метой, оказались бсипы, о которых я не говорил? Этого не было в моем предложении.

– Высокая мета – важный инструмент. Твое предложение было учтено, но поставленная тобой задача – сбор сведений о возникновении и развитии меты – уже не соответствует нашему периоду. Потому перешли иные, с иными задачами.

– А что же соответствует периоду?

– Жажда насыщения. Вечная жажда насыщения.

– Но ведь вопросы снабжения организмов необходимыми элементами давно решены.

– Ты видел Разрубленный период? Ты видел зеленую поверхность и огромных мохнатых, свалившихся в яму? Ты видел голодных антропоморфов, хватающих еду? Они же ее рвали, рубили, не останавливаясь, не насыщаясь.

– Но…

– И теперь перешедшие сюда сипы так же хватают и рвут добытые отовсюду сведения. Они питаются ими. А самые важные – самые насыщающие – новые. А определить новое и работать с ним могут только носители меты – операторы.

– Значит, я не ошибся? Потоки мыслей. Думание тех, кого я изучал на поверхностях… – перекладины сдвинулись и снова вонзились в меня. – Их изъяли? Это так?

– Их изъяли в соответствии с Условиями только в тех случаях, если они погибли или могли бы погибнуть. Правда…

– Что? Ответь.

– Часто при таких условиях их мета уже не столь высока. Потому было решено изымать носителей по их согласию.

– Как?

– Они должны согласиться сами.

– Согласиться – на что?

– Сначала их проверяют. Дают сложные задания.

– Но ведь мету можно распознать и без заданий.

– Это можешь только ты. Помимо тебя никто так и не достиг твоего умения.

– Я не могу такое осознать. Нельзя изымать антропоморфов с поверхности, если они живы и…

– Жажда насыщения не знает понятия «нельзя».

– Но – отчего? Отчего?..

– Оттого, что мы не несем более меты. Постой! У меня уже не хватает сил прикрывать наши вопросы ответы. Прервемся.

– А чем ты их прикрываешь?

– Страхом. Оставь меня. Объясню в другой период.

Точно так же, как я искал Блик, я стал перебирать сведения, исходящие от всех тел на б-поверхности. Я выявил всех сипов и отнес их к основной породе, хотя они и были разными – и скалы, и кряжи, и русла. Перебрал их всех. Тогда оставшиеся тела оказались бы изъятыми. Но определить это было сложно. Исходящее от них размывалось, расходилось разными потоками. Видимо, их исследовал не только я, и исследования эти были активны. Тогда мне оставалось только приблизиться к ним, как я приблизился к Беллу. Стал искать течения, вихри, извилины, так, чтобы добраться до них. Шел особый для меня период. Я по-прежнему ощущал в себе режущие перекладины, и они стали бы саднить еще больнее, если б я не искал нужных течений.

Когда нашел – все переменилось. Это стало пределом Сипии.

Я нашел носителя самой высокой меты, я нашел гамацея, который лечил мои ступни. Которого я предлагал защитить. Для которого я искал Блик. Чтобы она ходила за ним.

Он дал Им согласие на переход. Он стал оператором.

Мне удалось подобраться так, что я сумел увидеть его длинное тело, лицо с прикрытыми щелями вытянутых к вискам глаз, острым носом, слипшимися нитями волос. Даже кисть с искривленным пальцем.

Я попытался дать ему свой поток слов. Он не реагировал. Но потом… Меня пронзили внешние уколы. Сразу много. Трудно понять, откуда они исходили. Может быть и от него. Я был отброшен.

Пробираться и искать потоки теперь не мог.

И только внедрялось, упорно втягивалось в мое сознание: «Условия иные. Мы изымаем операторов. Мы шлем посетителей, шлем копии посетителей. Мы передаем сведения о вертикальном периоде, мы передаем корпы. Мы готовим поверхности… для б-сипов». Перерыв, потом снова сверлит: «Условия иные. Мы изымаем операторов…». Это – Первый бсип. Он не переставал. Он сверлил.

Бэлл нашел меня. Понял, что это мой предел. Дал точки выхода с жидкой поверхности, открытые только ему. Велел вызвать мой страх. Я увидел внутри себя провал бывшего Цвила 7, обрывы соединительных коробов, болтающиеся в пустоте, потерявшие форму приступки и голые панели, усеянные островами разъедающей каверны. На дне – скопище кубов, додекаэдров, тетраэдров и срощенных пирамид.

Я вышел. И более не вернулся к бсипам.

Я стремился на все известные мне поверхности и искал носителей высокой меты.

Я должен был предупредить, остановить их...

Гольц

Какой баллон? Скоропалительное заключение могло осложнить то, что невероятным образом налаживалось. Голыш бросился в кабинет Гольца.

– Нет, нет! Он взял несколько дней... – остановила его секретарша.

– И где?

– Решай сам!

Голыш кинулся к выходу и через полчаса подкатил к небольшому спортивному аэродрому. Несколько лет назад здесь стоял огромный торговый центр, присвоивший себе имя аэродрома. Но центр снесли, оборудовали летное поле, и оформили все под старые времена. Когда-то смелые люди летали здесь на первых аэропланах.

Непонятно было, правда, зачем Гольц отправился сейчас именно сюда?

Его было видно. Он быстро и уверенно шел по зеленому полю в своей ярко-красной куртке и ошаловских космодромных штанах с карманами прямо к шеренге легких аэропланов. Голыш догнал его. Гольц обернулся, провел рукой по серым волосам.

– Что, Иван? Победил?

– Да я вообще не понял… Откуда там баллон?

– Все ты понял, – как-то даже горько ответил Гольц. — Было бы недурно, если б хоть сообщил, чем именно удалось умаслить БЭКа. Не выношу, когда!.. Впрочем, это неважно.

И тут он повернулся, блеснул очками и шутовски приподнял светлые полубровки:

– Баллон с газом там был! Ты разве не видел его на плане? Как же, без баллона?

Гольц забрался в свой сверхлегкий.

Снизу видно было, как он взмыл, сверкнул, сделал несколько кругов и … вдруг стал снижаться.

Уже бежали люди: служащие аэродрома, сотрудники ТОНИИРа

Аэроплан странно вибрировал, качал крыльями, шел рывками. Но все же приземлился. Пробежал немного и замер.

Человек в красной куртке с трудом выбрался, сделал несколько шагов, стащил блеснувшие очки и бросил их оземь. А потом свалился сам.

Альцид

Это настигло всех, кто был на б-поверхности.И даже тех, кто вышел с нее.

Я ощутил удар. В ушах стоял тяжелый гул. Вокруг меня не было желтой жидкости, но перед глазами вдруг возникла и завертелась огромная волна. Я оказался в центре воронки. Горло сжало вязкой субстанцией. Мысли пропали.

Тогда я ударил себя страхом. Провал Цвила, скользящее по стенке короба существо в разлетающихся тканях.

Я побил себя страхом, и жидкость отступила. Иная поверхность.

Что же произошло? Откуда такой удар?

Здесь я был Альцидом, и никто уже не удивлялся мне. Добрался до жилища Девочки и нашел там кряжа. Было пусто. Он один сидел, согнувшись, у длинного стола и позвякивал мелкими черными металлическими крючьями.

– Много хочешь! – сказал он.

– Найди Девочку.

– Изъяли их. Сначала Воина, теперь Девочку.

– Но ведь я не получил сведений об этом.

– Какие теперь сведения? До нас редко что доходит.

И я так понял. Что-то оборвалось.

Кряж продолжал позвякивать, согнувшись над столом.

– А ты не ушел?

– К чему мне? Булькать? Так ведь и там не лучше. Нету там основного оператора. Он сам себя изъял.

Гамацей вышел с жидкой поверхности! Вот что это был за удар! Каким же страхом он прикрылся? А если вышел центральный оператор, то нарушились многие связи. Именно поэтому я не мог определить нахождение некоторых антропоморфов с высокой метой. Они словно изгладились из моего сознания.

– Да и поддержания жизни почти лишили. То дадут, то не дадут. Я уже свыкся, жую то, что здесь все жуют.

– Ты предпочитаешь жевать. Как можешь. Это известно.

Кряж все звякал и звякал металлом о металл. Звон разрывал полную тишину пустого жилища.

– А ты, великий Альцид, предпочитаешь находить операторов для оттапулы, а потом их у тебя же из под носа и изымают. А тут еще думают, что ты – божество.

Я метнулся к кряжу, смел со стола его мелкие предметы, приблизил свое лицо к его лицу и оттолкнул его от стола. Моя ладонь стала жесткой.

– Отчего жилище пусто? Я предложил – Старик, Девочка, Воин. Где они?

– Что ты меня сдвигаешь, божество? Все ты неправильно предложил. Воин повздорил в шутом, война вернули в его жизнь. А Девочка… Да она тоже не повиновалась. Отказалась от поддержания… В общем, ее тоже вернули назад.

Я переместился к двери.

– Иди, иди! – крикнул Старик, – подбирая свои черные крючки. – Тебя-то хоть обеспечивают? А то – хочешь квацу?

Девочку вернули назад. Она в чем-то не стала повиноваться бсипам. Назад… Значит и гамацей там?

До

Поздно вечером поскреблись в дверь. Именно не позвонили, не постучали, а поскреблись.

Голыш открыл, он понял, кто это.

Стояла До. Понурая, в деловом костюме, с зачесанными назад и зализанными волосами.

– Интересно, как тебя дежурный пропустил?

– А-а. Попросилась.

– Ты попросишься…Чего пришла?

– Забрать платье.

Впустил. До сняла туфли и вытащили несколько шпилек из волос. Потом прошла в спальню, к шкафу. Она, казалась, снова чуть

косолапила и прихрамывала. Как после того, как услыхала про соловья.

Распахнула шкаф. Синевой плеснуло платье среди голышовых пиджаков и сорочек.

Он прислонился к дверному косяку, в комнату не вошел.

– Куда в нем собралась?

– Хочу продать.

– Чего так? Ты ж в дамках, вроде…

– Я? Я – в дамках?

До опустилась на пол, прямо там, где стояла. Поджала под себя ноги.

– Этот тип… У тебя… не слушают?

– Да проверял, проверял. Разбираюсь. Не бойся, – Голыш, как всегда, после первого взгляда на нее, после нытья во всем теле после этого первого взгляда, после напряжения и возникшей тут же злобы, перешел к соглашательству.

– А я боюсь, – она опустила голову, которая показалась ему неожиданно маленькой. – Он персик забрал – и затих. Ну, просто сгинул. Дом…

– Это где ты шикарно процветала?

– Да. Очень удобно место. Было. Он отказался от аренды, мой чемодан с какими-то вещами выставили за дверь. Сменили замки.

Она продолжала, словно машинально, вытаскивать шпильки из пучка.

– Жаль. Бабушкино зеркало там осталось. На третьем этаже.

– Как осталось? Заберем! – уверенно заявил Голыш.

До потянула платье за подол, он соскользнуло с плечиков, упало на пол, она его скомкала и прижала к себе.

– Что-то я не слышал про исчезновение такой шишки. Впрочем… Сразу ведь и не сообщат.

– А у тебя как? – спросила, шмыгая носом, До, и поглядела на него снизу.

– Не лучше. Вернее, плохо. Гольц погиб.

– Как? И я ничего не знала. Что с ним?..

– Говорят, внезапная остановка сердца. Вылез их своего сверхлегкого, даже шагу не ступил. И все.

– А мы? А мы? А как?

– Про нас кто знает? Кто? Разве что, Шон. Но он не скажет. Да ему и не поверят.

– В Объекты верили, а Шона никто и слушать не хотел, – сжалась До и закусила зубами край ярко-синей ткани.

– Ну, тут… Видишь ли, Объекты изучали в крупных закрытых институтах, велись, как говорится, исследовательские работы. Была «тема». И не фига не вышло. Только стали замечать, что люди, которые с ними взаимодействовали, редко болеют – да вроде и вообще никогда – и очень долго живут. И тогда исследование превратилось в миф. Поверье, присказку, колдовское зелье. И, судя по всему, это еще у них – Голыш показал пальцем наверх – и в моду вошло. Добыть себе «персик» и жить спокойно. И сколь угодно долго.

– Но ведь, пес утверждал, что персик – очень плохо.

– Видимо, не очень плохо. У кого-то один все-таки завелся – тот, что избежал взрыва – и кто-то остался доволен. Кто – могу только догадываться.

– И БЭК его ужасно хотел. В нем что-то болело. Не знаю что, он не говорил. И, конечно, годы. Он боялся стареть.

– И что вышло? Получил свое и залег на дно? Просто успокоился, и ничего ему не надо. Такого, небось, и предвидеть не мог. А вдруг завтра объявят об его отставке?

– Может быть, – До совсем поникла.

Голыш подхватил ее под мышки и поставил на ноги.

– Пойдем-ка поедим. И попьем.

– Да я поеду…

– На двухэтажную кровать детсадовского периода?

– Может, к Коле.

– У Коли – мама.

– Верно. Она меня терпеть не может. Ладно, покорми меня…

Но Голыш не стал кормить, а обхватил До, сжал ее и превратил в лепешку синий комок коллекционного платья.

Когда они, наконец, добрались до кухни, До принялась расправлять свою добычу, которую не оставила в спальне, несмотря на особые обстоятельства, а потащила с собой – приглаживать, а потом вдруг снова смяла и зажала под мышкой:

– Так они и таскали свою оттапчу.

– Ну, судя по всему, некоторые круги и в наших неблагоприятных условиях мечтают это проделывать, – Голыш принялся доставать из холодильника банки и пакеты.

– Да про наших-то понятно. Это же жадность, жадность, жадность и борьба за власть, тоже основанная на жадности. Все это такое древнее. Еще с деревни, откуда они все родом, из общих квартир, из очередей в магазинах. Страх перед голодом. А вдруг я мамонта мохнатого не найду и не загоню в яму? Что буду есть? Не надо об этом… А вот, – До вцепилась ровными крупными зубами в бутерброд с осетриной и принялась с аппетитом жевать, – эти-то – сородичи того пепельного пса. Знаю, знаю, что это был не пес, он просто морок наводил.

Голыш протестующе поднял руку с кружкой, полной горячего чая, и даже выплеснул немного.

– Не перечь мне! Я там была. А какой он по-настоящему? Увидеть бы!

– Впрочем, помнишь, До! Шон рассказывал, что он поднимался с ними на холм. И ведь Шон не говорил, что поднималась с ними собака. Не-е-т!

– А там, в подвале церкви. Там же было длинное, вытянутое такое существо… С голым черепом, с тонкими руками. Вань! Нужно искать таких! Они еще здесь остались. Ну не все же вокруг, – вдруг всхлипнула До, – жадные хитрецы из пригородов столицы! – добралась до холодильника и вытянула фигурную бутылку.

– Э-э! – завопил Голыш и погрозил ей пальцем.

– Что? Тоже жадный? У вас в оные времена весь город на электричках мотался в столицу за колбасой? Ой, Ванечка! Не придет к тебе в ближайшее время высокое начальство на коньячок, нету его. Впрочем, быть может, твой покровитель и ценил в тебе только твое плещеевское родство. Что так гневно смотришь?

Голыш налил себе тоже.

– Может быть… Впрочем, нет. Гольц чуял –- нечто в этих Объектах есть. Чуял. Он был нежадный. Ценил только риск и рывок к цели. И прежде всего – великое преодоление.

– Ой-ой! – До глянула насмешливо. Но потом потупилась. – Всякое возможно. Можно быть жадным и до риска. В повседневности не хватает остроты. За примерами ходить не далеко.

Голыш отодвинулся от стола и сидел, как бы, рассуждая сам с собой, даже водил в воздухе руками.

– И до чего ты в конце концов допер? – спросила До, опорожнив банку с осетриной.

– Слишком много в этом деле имен. Во всяком случае – для моего недалекого ума. Смотри: Марат Калашников, Дора, Шон Рейли, БЭК Хохлов, Гольц, еще кто-то из высших, всерешающих, у которого – ОМ2, и еще вот это имя… Рейли все его повторял… Хотел до него добраться и все ему доложить – мол, он поймет! Но старика Шона к тому не допускали, ведь дед-то «свихнулся».

– Густав Кламм. Вот кого он хотел.

– Ну да… Я все время помнил. Слазил, кстати, в поднебо. Нашел. Это дело старое, еще до внедрения у нас корпов…

– Погоди, погоди… Я что-то мало об этом знаю.

– Молодая еще. У нас не любят вспоминать, распространяться… Был такой вид техники. Да весь вышел. В какой-то момент вся техника, основанная на этих технологиях, начала отказывать. Словно мор на них нашел. Ну, ничего, мы выкарабкались. Освоили технологии, поднабрались, адаптировались, что-то там – свое. Ну, не важно.

– А что Кламм?

– И – Густав Кламм. Это был некий проект «Цепь», там были задействованы известные люди – Долорес Хоул, Ниф Спелман – между прочим, лауреат Винтеровской премии, как раз за работы в области темпористики – так называлась эта наука, возле которой все и крутилось.

– Темпористика – что-то о времени? – До уже потянулась к банке с икрой.

– То-то и оно. Помнишь, Рейли брякнул: «Они для себя открыли … такие временные поверхности. На каждой поверхности свои особенности, и на каждой время течет по-своему. Они даже не говорят слова «время», используют понятие периодов. И между поверхностями есть переходы».

– Ничего себе! – До выудила одной рукой чайную ложку икры из банки, а другой – еще чайную ложку, но уже из пачки с мороженым, и стала лизать: то икру, то пломбир.

– Как ты можешь так портить продукт? – возмутился Голыш.

– Ну почему же? Чудесное сочетание! Хочешь попробовать?

До вытянула губы трубочкой и протянула ложку с черной икрой и белым мороженым вместе.

– Фу! – отпрянул Голыш.

– Не любишь непривычного? У тебя нет жадности к риску?

– Давай! Да я все приемлю, лишь бы…

И тут взвился голышев коммуникатор – яростно и гневно.

А потом замурлыкало в кармашке у До.

Пепельный дог

Вздыбленная решетка на центральной панели. Стремительные потоки огненных пятен. Сбоку – некий перечень. В свободном пространстве – сложные, перетекающие друг в друга, лиловые объемы.

Когда огненные пятна врываются в лиловое, цвет густеет, объемы вспучиваются, готовые прорваться, а решетка натужно выгибается. Еще шаг, и…

Я замер у входа в зал, наведя лицо охраняющего. Охраняющего в цвиле, созданном гамацеем на т-поверхности.

Гамацей переходит от панели к панели (возле них поместились еще антропоморфы, видимо, его цвили, соратники), касается пальцами выпуклостей на пластинах и меняет наборы сведений – то ли производя в голове непостижимые для меня расчеты, то ли действуя вовсе без мыслей.

Глаза гамацея застыли и утратили свое обычное, отделенное от окружающего, выражение, губы слились в почти белую полосу.

Цвили: высокая, золотистая; еще – маленький и блеклый; мелкая, хрупкая, темноголовая, с быстрым цепким взглядом. И вот еще такой – с лицом, покрытым белыми роговыми нитями… волосами, которые присутствуют и на голове, и на подбородке, и над губами, и над глазами. В зале есть удлиненный, с темной неширокой головой, которого я посчитал бы самим гамацеем, но более раннего периода, периода моего первого перехода. А еще тот самый огромный воин, что входил в мое предложение.

И сам гамацей, и все они присутствуют там, где я однажды нашел Блик. Имя не переносится на иную поверхность, и я не думаю об их именах, оставляю в себе лишь облик и образ мыслей. Но принимаю в себя – гамацея здесь называют: Густав Кламм.

Кламм коротко командует, требуя согласованных действий соратников-цвилей – поднимает руку с растопыренными пальцами.

Огненные пятна, разбухающие в верхнем углу панелей, сплошным потоком идут уже к наполненными лиловостью объемам. И они

прорываются! Лиловые потоки – всюду в пространстве.

И тут – звук! На сидящих обрушился многоголосый рев – звук четвероногих.

Опасаюсь потерять наведенное лицо. Не перемещаюсь. Но перекладина во мне сдвигается и давит. Возникли мои сведения о том, как гамацей сделал свой цвил. Он использовал все приспособления, предложенные на т-поверхности и создал подобие оттапулы.

И какое подобие! И ведь решетка и есть переход!

Это принесло мне новую резь от перекладины. Здесь имелись и структура самой корпускулярной жидкости, и все ее возможные формы и изменения, и скопления б-сипов, и участки восстановления, и области воспроизведения. И – что было и вовсе опасно – расположение гряд, а также все узлы соединений.

Мог ли гамацей – ныне Густав Кламм – с помощью подобия влиять на существование б-сипов? Мог. Если только он был способен посылать достаточно мощные сигналы в нужные точки.

Но переход от т-поверхности к жидкой, где осуществляют жизнь бсипы, крайне усложнен! Правда, если, гамацей сменит поверхность…

И еще одно направление можно было заметить в его подобиях – это перечень всех изъятых носителей высокой меты, а также антропоморфов, подготавливаемых к изъятию. Он занимался тем же, что и я. Но добытые мною сведения были не полны. А его?

Какова же цель? Заставить б-сипов отказаться от изъятия антропоморфов с высокой метой? Предупредить?

Однако – нет! Слишком неистовым был рев. Гамацей не только предупреждал!

Все понимали, что этот рев четвероногого – лишь звуковое отображение ситуации, но ощущение, что рев пришел извне и что происходит нечто крайне опасное, заставило соратников замереть.

– Похоже на ответные действия, – с трудом выкрикнул гамацей и пошатнулся.

Огненные пятна понеслись и на карте сведений о возможных операторах – панели высокой меты – погасло сразу множество позиций…

Вот поэтому я часто не мог обнаружить их.

Гамацей почти упал на сидение и одним нажатием пальца стал посылать сонмы огненных пятен к готовой прорваться решетке поверхности. Звериный звук нарастал.

Вдруг один из цвилей, лицо которого было скрыто многочисленными белыми роговыми нитям, вышел из пространства боя.

Вернулся он с Девочкой. Она метнулась к гамацею, обхватила его голову ладонями и стала что-то шептать. Он обессиленно сник и опустил руку, посылающую огненные пятна. Тогда Девочка заставила его приподняться и осторожно, поддерживая за локоть, вывела его из зала.

Место гамацея тут же занял тот, непонятный, покрытый белыми… волосами, и некоторое время битва продолжалась.

Я покинул зал битвы и отправился к гамацею.

И тут же ощутил. Мета…

Он лежал вытянувшись, на спине, лицо было безжизненным. Девочка сидела на коленях возле его головы.

Вдруг дверь распахнулась, ворвались соратники.

Золотая:

– Он… он сделал все не так. – кричала она. – Одна ошибка при вводе параметров – и объемы затянулись. Переход закрыт! Ведь годы работы и...!

Палец указал на того, завешанного. Тот стоял, согнувшись. Но вдруг распрямился и мягкой рукой смел с головы белые нити. Открылось узкое лицо с далеко выступающим носом без ноздрей и маленьким, тесно сомкнутым ртом.

Я видел этого бсипа. Там, где все дергались вкруг него, и он шипел : «Главное – сведения! Это нас насыщает! Понял, почитаемый…»

И здесь он зашипел, глядя на поверженного гамацея:

– Что, решил – преодолел переход и ударил по грядам? Мы их восстановим, мы отыщем посредников, мы возьмем новых операторов. А у тебя теперь низкая мета, низкая мета!

Гамацей с трудом приподнялся.

– Шипи, бсип, шипи... Пусть я стал слабее. Но теперь просто подвинусь поближе. И р-р-разрублю вас!

Голыш

– Сотрудник Семиверстов? – послышался деловитый голос, –

В соответствии с договоренностью вы должны присутствовать на встрече сообщества «Капель».

– В соот…. какой договоренностью? – не понял уже напрягшийся от неожиданных звонков Голыш.

– Договоренность была с вашим куратором сотрудником Гольцем.

– Но ведь Гольц… И какое отношение он имеет к Капели?

– Он – спонсор. А вы, сотрудник Семиверстов, насколько это известно – действительный член сообщества Стабильности. И – ведущий его член, а, кроме того, наследник ученого-изобретателя Марата Шаповалова. Так что ждем вас сегодня в 16.00 в зале Непрофильных изобретений Политехнического музея.

– А кто говорит? – выпалил сотрудник Семитверстов.

– Оргкомитет.

И все. Отключились.

До в это время ворковала на похожую тему.

– А где пресс-конференция? В Политехническом? В главной аудитории? В шестнадцать ноль-ноль? Я должна аккредитоваться? Уже? А кто меня порекомендовал? Что? Министр Хохлов? Лично? Звонили из его секретариата?

– Ты туда не пойдешь! – вдруг заорал Голыш и выхватил у нее коммуникатор.

– Почему это? Вдруг что-то прояснится с БЭКом? Ведь пропал – и ни слуху, ни духу.

– Ты туда не пойдешь! Потому что сейчас 4 часа утра, или там ночи… не знаю. И нам с тобой одновременно звонят и предлагают посетить Политехнический музей. Ты понимаешь, что это такое?

– Ошибка какая-то. Может это запись, может бот. Вот и сделали сообщение ночью… Нет, Голыш. Нужно идти. Обязательно нужно.

Она решительно встала.

– Вот, сейчас начнется утро, пойдет транспорт. Я смотаюсь в магазин, в парикмахерскую. Причепурюсь, и!

Голыш понял – она закусила удила. Ее поманили БЭКом.

Но и его поманили Гольцем.

И Голыш решил, что справится. Поэтому процедил сквозь зубы:

– Давай, давай. Беги, к своему…

– Да его там, наверняка, не будет! – кричала она уже из ванной. – Некая прессуха по поводу строительства подстоличного энергоузла. Об этом уже говорили, говорили. Но можно дать материальчик в «Энергетик».

Она вышла из ванной, замотанная в несколько полотенец, с выбившейся на висок спиралькой волос:

– А что? Ведь я абсолютно на мели.

Голыш решил не спорить и принялся варить кофе.

Альцид Первеийский

Я лежал в темном углу большого помещения внутри островерхого жилища. Напротив меня, в отдалении, на каменном постаменте, помещался довольно большой прозрачный параллелепипед, вырубленный из целого куска горной породы. Этот резервуар наполнили густой желтой жидкостью. Объясняли, что жидкость получена из выделанных посетителей, называемых здесь наростами, которые были уничтожены антропоморфами.

Гамацей, окруженный соратниками, стоял возле постамента. Его правая рука с искривленным безымянным пальцем, лежала возле резервуара. Когда соратники встали полукругом возле постамента, гамацей погрузил руку в резервуар. Пальцы были видны сквозь прозрачные стенки – пять длинных теней. Гамацей перемещал кисть внутри резервуара, продуманно задевая некие прутья, которые внезапно формировались в желтой мути. И тогда далеко, где-то в недрах города, возникал тяжелый глухой гул. Я бывал в том месте – это была система округлых коробов, по которым стекали отходы производства еды, изготовляемой из животных, для города и его окрестностей.

Все это было основой предложенного здесь гамацеем подобия – расположения гряд для б-поверхности. Я и сам не знал, в каких точках существуют узлы этих гряд, а гамацей, будучи центральным оператором, определенно знал.

Проникнуть к коробам в огромном подземном зале было несложно. В коробах журчала тягучая жидкость, и я понял, что это подобие, организованное среди предметов для осуществления жизни антропоморфов, куда более действенно, чем организованное на устройствах периода ранней разумности.Тем более, что в-поверхность, или, как здесь говорят Первеийский мир, или просто Вея, обладает наиболее простыми переходами. Гамацей еще и произносит слова, обращаясь к своим соратникам:

– Здесь мы значительно ближе к бсипам, здесь любой наш удар будет больнее, – хотя пространственное понятие «ближе» совершенно не соответствует действительному положению.

Остановить его было уже невозможно.

Соратники внимательно следили за движениями руки гамацея. Внезапно один из сформированных прутов в резервуаре резко вырос, дернулся, и ударил гамацея по склоненному к резервуару лицу. Все кинулись к гамацею, принесли кусок ткани, чтобы прикрыть рану на лице. Прибежала Девочка, соратники расступились, пропустили ее. Гомацей что-то тихо проговорил, наклонившись к ней, и постепенно все стали покидать помещение с резервуаром, оставив гамацея одного.

Беседы с Альцидом

Помещение с резервуаром опустело. Девочка и все соратники ушли. Из темного угла выбрался серый пес, и, стелясь дымкой, подобрался к гамацею. Тот сидел, устало опустив руки. Края длинной темной одежды лежали складками на выщербленных плитах пола.

До сих пор гамацей не замечал пса, и, видимо, полагал, что Альцид навсегда покинул его. Но тут он услышал слова.

– Ты ищешь элемент нового, гамацей?

– Мы их побьем, в конце концов! Я распознал последние гряды, но подобие пытается дать отпор. Ведь оно – плоть от плоти б-поверхность.

– Да, ты хорошо знаешь расположение гряд оттапчей, гамацей. Столько не знаю даже я. Скажи, как ты вышел? Это же почти невозможно. За чем спрятался от них?

– За страхом.

– Каким? Что был за страх?

– Боялся за Девочку.

– И только поэтому ты решил покинуть желтую поверхность?

– Меня ведет резкое зло, Альцид. Слишком многого лишала желтая жидкая мгла. Душила.

– Но она не лишала мысли. Ты за этим и шел.

– Был безумен. Да, возможность думанья… Но и поплатился за свое глупое согласие. Едва удалось собрать себя.

– Это я обнаружил тебя, гамацей. И от меня о тебе узнали. И именно я нашел Девочку, и позволил изъять ее.

– Ты шел от принятых вами условий. Но не только изъятие, но и это ваше решение подкидывать… Впрочем, ты сказал бы «привносить» всякие проявления оттаппу… желтой жижи в чужое бытие, а потом еще и влиять – вот еще одна страшная каверза.

– Послушай, гамацей! А если бы все обернулось иначе? Девочка бы осуществляла жизнь на своей поверхности. Хочу спросить тебя, гамацей.

– Спрашивай, Альцид. До сих пор спрашивали только у тебя.

– Во мне все больше растет перекладина. Тяжелая, острая. Ворочается и режет. Ее не было ни в какие мои периоды.

– Перекладина? Ты был пустым и мягким, и вдруг она возникла?

– Возможно, и так.

– Ты думал и действовал. У тебя не было сомнений. А ведь у всякого есть эта внутренняя перекладина. Ее по-разному называют. Иной раз она зовется совестью. Иной раз просто спором с собой.

– Отчего же перекладина не мучила меня в прежние мои периоды?

– Трудно осознать все стороны развития населявших твою поверхность. Таких сведений мне не передавали. Но всегда было понятно, что сипы легко откидывали многие особенности существования. Есть ведь особый знак – взвизг – черный рот с выпяченной нижней губой: «К чему?».

– Так сипы просто откинули от себя… совесть?

– Создатель наделил антропоморфов многими внутренними перекладинами. Это ведь отнюдь не только совесть. Он вложил целый сонм. Можно назвать это разными именами. Особое всепоглощающее чувство. Как бы ты назвал подобное в себе?

– Оттап. Создание элементов нового.

– Ты ошибаешься. Но ты дал мне свое название. Мы называем иначе – сеябус.

– А отчего же Создатель позволил нам откинуть вложенное им?

– Он слишком далеко. Он настолько далеко, что видит все в сложной мозаике. Но мозаика имеет и структуру и смысл. Наверное, в вашем опустошении тоже был смысл.

Голыш

До унеслась в магазин и парикмахерскую, а Голыш открыл план зала Непрофильных изобретений.

Он и так знал, что там стоит действующая модель перегонной башни Шаповалова, и примерно представлял ее устройство. Где-то в конце жизни Марат Валерьянович решил создать нечто высокопрактическое. Возможно, вдохновляла его тогдашняя жена, учительница младших классов. Перегонная башня должна была устанавливаться вблизи фабрик-прачечных и перегонялась в ней загрязненная после стирки вода со стиральным порошком Альтаир, выпускаемым Ослябинским химкомбинатом. Чистящее и антибактериальное вещество чистон, изготовленное на основе отходов основного совершенно закрытого производства Ослябинского ГосНИИ, действительно путем отстаивания в сложной системе подземных резервуаров и труб, выводилось из грязной воды, перегонялось в башне и использовалось для дальнейших стирок. Была посчитана и многомиллионная экономия средств.Башня действительно работала на нескольких фабриках-прачечных, правда, об экономии быстро забыли, поскольку себестоимость чистона оказалась крайне высока.

Но известность башни Шаповалова превзошла все ожидания - ведь в ту пору в Государстве решили организованно экономить.

Голыш прибыл в Политехнический много раньше организаторов встречи.

Уменьшенный макет занимал в зале целый угол, и кто-то из оформителей умудрился приделатьвозле башни несколько шестов с веревками, на которых сушились миниатюрные белые простыни и даже разноцветные детские трусы.

Голыш подошел к башне, внимательно ее оглядел, любовно погладил, пригнулся и незаметно всыпал в щель под крышей какой-то порошок из припасенной бутылочки.

Постепенно зал стал наполняться. Сначала появились хорошо знакомые Голышу люди: Григорий Липич – неформальный глава «Капели», несколько его ближайших соратников. Все они были в пиджаках из толстой рыхлой ткани, в сорочках с маленькими воротниками и туфлях на высокой белой подошве.

– А что это вы, Иван, совсем один. Никого из своего улья не привели? – спросил Липич, язвительно улыбаясь.

Его красивое лицо с крупным носом и темными глазами казалось таким довольным и вальяжным, что Голыш насторожился.

– Да у нас все сообщество развалилось, ходят иногда несколько пожилых людей. О костюмах все и забыли.

– Жаль, жаль, – посетовал Липич, – вы были нашими достойными соперниками. Как только не стало Игоря Маратовича, все и пошло наперекосяк.

– Да, знаете, некогда этим заниматься. Работа, – сухо ответил Голыш. Он все время ощущал, как тикают внутренние часы, думал пришла ли уже До, и надеялся, что она опоздает. Оставалось еще минут десять.

– Работа, – протянул Липич, – вы же у Гольца… Жаль, жаль. Он ведь очень покровительствовал нашему улью. Капель! Надежды! Первые большие вычислительные машины. Он еще совсем молодым успел поработать с Пеструхой.

Прибывали еще приглашенные и постепенно обступали Голыша и Липича. Капельников в пиджаках больше не прибавлялось, а приходили какие-то молодые, накаченные, в кожаных морщинистых куртках. Двое таких притащили стол, водрузили на него темно-бурый куб, передняя панель которого слегка светилась и поставили табличку: «Вычислительный корп». [8]

И потом еще эти, где-то их Голыш уже видел – в пиджаках, но узкоплечих, черных и с носами, узкими, недобрыми, с которыми что-то не так. Они все ближе подбирались к Голышу, а он постепенно сдвигался к макету перегонной башни. Один даже оттеснил Липича, и стал совать Голышу какие-то листы, испещренные пересекающимися линиями, и что-то втолковывать. Может и стоило бы понять, что втолковывают и что за листы, но Голыш уже словно ощущал, как До цокает каблучками по белой мраморной лестнице, и вот-вот пробьет 16.00.

Поэтому Голыш попытался оттолкнуться от одетых в черное и их бумажек, но они все напирали, и парни в морщинистой коже наступали со всех сторон, и один даже попытался заломить Голышу руку. И тут он понял: нечего ждать. Правой он сделал кожаному, черному дал по коленке, а сам незаметно нажал на кнопочку на макете. Башня запыхтела, повалил пар, потом матовое стекло башни окрасилось ярко оранжевым и – громыхнуло.

Голыш уже пробился к выходу и кинулся на лестницу. Туда уже сбегались из всех залов, завывала сирена, и Голыш действительно увидел До на тех самых каблучках, бегущую в конце лестницы. Он протолкался к ней, схватил за руку и потащил к выходу. На них наседали сзади, орали, визжали, но течение все же несло их вперед.

Выскочив из коричневых, похожих на шоколадки, дверей, Голыш поволок До к машине. Не задумываясь, он летел вон из столицы, в обход, меняя несколько направлений, кружа по лесным дорогам, добрался все же до Плещеева и заехал в старый район с пятиэтажками из силикатного кирпича. Там он пошарил в одном из почтовых ящиков, достал ключ и открыл обитую дерматином дверь на первом этаже.

В крохотной прихожей До спросила шепотом:

– Это что за жилье?

– Лидкина квартира. Когда-то в юности собирались здесь с ребятами, куролесили.

До изумленно на него поглядела.

– Детские знакомства. Ленка, помнишь, из архива?Лида Каурникова, Гаваец… да много всяких было. Не обращай внимания, я просто помнил, где лежит ключ. Здесь нет никого, Лидка в столице работает. Большая шишка, между прочим…

Голыш болтал, затаскивал До в обставленную старой мебелью комнату, усаживал на диван, и пытался занавесить окно. Древний карниз-рельсу, как и раньше, заедало – а Голыш прекрасно видел однажды, как мучилась Лидка, стараясь раздвинуть штапельные пыльные шторы.

– Мы здесь прячемся, да? – наконец подала голос До.

– Возможно, – приглушенно ответил Голыш и, чуть отодвинув занавеску, выглянул в окно. Пока было тихо и темно.

– Есть хочется, – протянула До.

Обследовав кухню, Голыш нашел немного кускового сахара в банке и пакеты с какими-то травами. Принес сахар.

До тут же положила кусочек в рот и проговорила уже менее жалобно:

– Там был пожар?

– Ага. Это я поджег.

– Не буду спрашивать, как. Но зачем?

– Меня пытались то ли заманить, то ли атаковать. Зажали, в общем.

– А со мной… что?

– Боюсь даже подумать. Понимаешь, как только прозвучали эти два сигнала под утро, причем одновременно, я понял: на нас охота. И не выясняй, кто охотится. Не знаю. Но могу кое-что предположить. Меня вызвонил Липич. Он, формально, – глава сообщества Капель. Ну, ты знаешь, это было такое время, вслед за Стабильным, но суровым, послевоенным. А при капели были послабления, вроде бы, свободы, физики-лирики. Появились первые вычислительные машины, между прочим, и – невероятные надежды на будущее.

– Ну, можешь не продолжать. Вы тут играли в Стабильников – бараки, бачки для кипячения воды, одеяло с надписью «ноги», расклешенные юбки и…

- …и конфеты «Кавказские» без обертки. Но это завел Игорь Маратович. Он все вспоминал отца, его время, свое детство. Мы после школы бегали сюда, приносили старые вещи, создавали имитации. А он нам рассказывал про изобретения, про всякие мысли того времени – каким будет будущее.

– А капельники, значит – пижоны, стихи читают, пластинки заокеанские, танцы-шманцы, – До с хрустом разгрызла белый брусочек и Голыш прикрикнул на нее:

– Зубы не сломай! И еще, такая штука… В конце капели появились вдруг корпы.

– А-а! Ты говорил. Я помню что-то.

– Вот именно, что-то. А ведь это было всюду – вроде бы коробки и ящики. Не наши огромные ЭВМы с мигающими лампочками, а этакие невыразительные кубы и параллелепипеды. Но что-то с этой технологией было не так. Она вдруг скурвилась [9

– Мы-то тут при чем?

– Не знаю… Но зачем-то пареньки в мятых, морщинистых кожанках притащили в зал, где мы собирались, темный такой ящик, поставили его на стол посередине, а потом вдруг принялись меня обступать. Там еще были эти, в черных пиджаках. Помнишь, похожие зашли в клуб, когда пел Коля?

– Помню, – До задумалась и посмотрела на окно. Свет не зажигали, и окно казалось белым из-за светлой тряпки на нем, – он действительно как-то говорил, что осадили чудные мужики. И что у них – узкие ноздри.

– При чем тут ноздри! Хотя… Здесь всюду наслоение

чудачеств. А линия получается такая: сначала наш поход и персик, потом – звонки, капель, Липич, кубик, мужики.

– Может, ты все это просто зря нагородил? – До вытащила последний кусок сахара. – Хочешь?

– Нет, конечно! – отмахнулся Голыш, пошел на кухню, перебрал мешочки с травами, нашел валерьянку, заварил и заставил До выпить.

Она лежала в позе бега на разложенном диване, и Голыш подумал, что поза бега – детская, когда ребенок растет. Да еще волосы заплела в две косички. Голыш укрыл ее стеганым одеялом. Потом что-то вспомнил, и пошел искать кладовку. Дверца туда открывалась из крохотной прихожей. А за дверцей, в углу, за вешалкой, на которой висели старые куртки, брюки и юбки, виднелись грабли. Голыш всегда знал про эти грабли, но как-то подзабыл. На их зубьях налипла та же самая плесень, что была на стенах в подземном ходе на сосновом холме. Легкие тонкие волоски – словно о липкую стену терлась кошка с длинной белой шерстью.

Голыш сделал шаг и споткнулся: в полу обнаружилось железное кольцо от поднимающейся дверцы подпола.

Вернувшись в комнату, и устроившись рядом с теплой, пахнувшей чудесными духами До, Голыш сначала попытался заставить себя уснуть. Но потом стал думать, что ему придется защищать от неведомой опасности эту взбалмошную женщину и, чтобы начать уже защищать, решил прикрыть одеялом ее ступню, вылезшую наружу. Ступня была маленькая, довольно широкая возле пальцев, со слегка расплющенным большим, и, несмотря на яркий маникюр, словно бы детская. Подошва казалась желтоватой и натруженной. Голыш подумал, что До тяжело дается хождение на высоких каблуках, и натянул на ступню край одеяла. Потом положил голову туда же, на выступ под одеялом, и зажмурился. И тут какой-то звук с улицы заставил его вскочить. Он кинулся к окну и приоткрыл занавеску. Двое парней возились возле его машины, которая уже скособочилась и просела. «Колеса!» – пронеслось в голове. Когда последнее колесо отвалилось, парни медленно направились к подъезду. Голыш знал их, они были с окраины. И ничего хорошего от них ждать не стоило.

Поэтому он быстро разбудил До, зажал ей рот ладонью, и потянул в сторону чулана. В прихожей было слышно, что в замке копаются. Голыш стащил с вешалки кучу старой одежды, завернул в нее кое-какую пыльную обувь, поднял крышку подпола, и они спустились в сырость и картофельный запах.

Подвал разделялся на клетушки, где жильцы хранили запасы: картофель, морковь, банки с соленьями. Поплутав среди клетушек, выбрались к лесенке, которая вела к запертой на висячий замок двери. Здесь Голыш велел До переодеться, выбрав что-то из вороха прихваченной им одежды. Она поныла, но напялила на себя длинную юбку и мешковатый плащ. На голову натянула вязаную шапку. Голыш тоже что-то выбрал. Потом взял влажную картофелину, вымазал руки и слегка – лицо, посоветовал сделать то же и До. Она поморщилась, и сделала – лишь слегка. Голыш сбил ржавый замок, и они выбрались наружу через другой подъезд. Добрались до оврага и погрузились в заросли на дне. Город был испещрен оврагами – ледник!

Выбрались из оврага возле бревенчатого дома за высоким забором. Прошли в тени забора, обогнули дом и тут До шепнула Голышу: «Дом Понтии!». Голыш что-то буркнул, и потянул ее вперед.

Когда добрались до вокзала, уже пошли электрички. До вдруг вцепилась в руку Голыша: «А моя сумочка? А как я могу позвонить?»

Но тот строго ответил, что они все оставили в лидкиной квартире: «Никаких опознавательных знаков».

– Конспиратор! – прошипела До. – А кредитки?

– Я выгреб все наличные деньги. Пока хватит. Нам нельзя светиться.

Они купили билеты и сели в конце вагона. Там, где ветер бьет в лицо из всех открытых сверху окон.

Пугались контролеров, и Голыш вспоминал, что мать Лидки работала контролером на электричках, а Лидке это очень не нравилось. Но билеты были куплены, и контролеры обходили стороной. Ехали и ехали, не зная, куда. Потом До поглядела на стенку вагона и обнаружила схему маршрута. Долго рассматривала названия станций, даже что-то шептала про себя. И вдруг сильно побледнела, увидев название – "Бобры", встала и потянула за собой Голыша. Все это было далеко от столицы, и он согласился выйти, поняв: До что-то задумала.

На маленькой станции, облокотившись на капот машины, скучал шофер. До быстро договорилась, и машина свернула в лес. Долго ехали, виляли, пересекали низинки и пустоши и вдруг вышли к широкой реке.

До протянула шоферу деньги, а он покрутил пальцем у виска. И действительно на пустынном берегу делать было абсолютно нечего.Поначалу До была обескуражена. Она побежала по песку к кромке воды, то и дело оступаясь из-за слишком огромных для нее полуботинок. Потом с трудом протопали до поворота реки. И тут заметили бухту, а в ней – небольшой, слегка проржавевший пароход, с виду совершенно заброшенный. Тем не менее, песчаный берег, кое-где поросший гусиной травкой, был огорожен столбами с колючей проволокой. Видна была и будка охраны, но, вроде, пустая.

Подойдя с той стороны, где близко к воде подступал кустарник, До нашла доску, и приподняла проволоку. Подрыв песок, кое-как пробрались за загородку, потом, по мокрому прибрежному песку, по кромке воды, пригнувшись, пробежали к трапу и проскочили на палубу. До уверенно вывела к лестнице, тихо, чтобы не громыхать по металлу, спустились, сделали несколько шагов по коридору – и уперлись в стеклянную дверь, ведущую в большое помещение, видимо, кают компанию.

А вот здесь уже было роскошно. Бархатные диваны, большой овальный полированный стол, кресла, стулья с высокими спинками с малиновой, бархатной же, обивкой. Камин.

За столом – ссутулившийся мужчина в накинутой на плечи теплой куртке, перед ним – бутыль с мутной жидкостью. А у камина на коврике – большой серый пес.

– Ой! – вдруг громко брякнул Голыш, указывая на пса.

– Не-а! – тут же довольно нагло ответила До. – Порода не та!

Хохлов

Мужчина, сидящий у стола, поднял голову и мрачно посмотрел на них. Глаза у него были стальные, веки – в форме тупоугольных треугольников, причем вершины тупых углов приближались к переносице.

– Чего это ты так вырядилась? – проговорил он, обращаясь к До.

– Мешкарад, ваше степенство! Мешкарад!

– Ведь промотала все, небось, коза!

– Это ты меня обездолил! Из дому выгнал, один чемоданчик на крыльцо вынесли. На это разве проживешь?

– А чего мне было беспокоиться? Аренда дома – дорогая, а у тебя нынче – вон! – он боднул головой в сторону Голыша – какой заступник. Он и приголубит.

До, видимо, надоела эта пьяная игра, она прошла, села за стол и велела сесть Голышу.

– Эй, Хохлов! – До стянула с головы шапку и вытерла ею чумазое лицо. Косички смешно торчали в стороны, – Зачем ты нанял людей, чтобы ликвидировать нас? Мы же добыли для тебя то, что ты просил. Решил убрать свидетелей? Или велел пытать и допрашивать – нет ли там, где взяли, еще?

БЭК Хохлов слегка нагнул голову к плечу и с интересом взглянул на нее, сощурив стальные глаза, и превратившись в пожилого инженера со слегка отвисшими по бокам небольшого сухого рта щеками в красных прожилках.

– Еще? Может быть, там и есть, но мне больше одной штуки не нужно.

– А если продать? Огромные деньги…

– К чему? – спокойно отпарировал бывший БЭК. – Мне не нужны огромные деньги. А почему вы решили, что я хочу вас убрать?

Голыш сообразил, что терять нечего и рассказал все, что произошло за последнее время.

– Гольца жаль, – сказал Хохлов, – мы вместе учились в Энергетическом. Думаю, он просто перенапрягся. Очень активно жил. И я, конечно, его достал.

– Костыль – ваша работа?

– Ну-у-у… – поежился БЭК, – с одной стороны, я был заинтересован в подставе для Гольца. Прежде всего – с давних пор завидовал ему. Его ведь после института взял к себе академик Пеструха! Он работал на испытаниях с постным огнем. Вот было дело! А меня Пеструха не взял. Но я пошел по другой линии. Правда, строительный костыль, кабельный тоннель, куча народу… Да терпеть не могу подобные эффекты. Я подбирался совсем другими способами – упущенная выгода, невыполнение планов в срок… Прочие мелочи. Мог его колоть, слегка подминать под себя. Это – в порядке вещей. Но – костыль! Это кто другой измыслил. С размахом!

– Но ведь именно вы требовали! –- вставил Голыш.

– Да уж, когда это произошло. Гольц обладал несколькими из возможных ходов. Это я тебя порекомендовал ему. А когда все возможные ходы были исчерпаны, решил взяться за тебя, Иван Семиверстов. И ты, верный холоп, для любимого хозяина…

Голыш не выдержал и шарахнул кулаком по столу.

Пес зарычал. Но Хохлов даже не вздрогнул. Он вообще был на редкость спокоен. Даже расслаблен.

– Слушай, До, душка, сходи-ка на камбуз, поешь. У тебя щеки запали. И этому, принеси чего-нибудь.

– А тебе? – До с готовностью поднялась.

– Не-е-е… Я редко когда ем.

Она вышла, БЭК наклонился над столом и поманил Голыша пальцем. Тот сел поближе.

– Говоришь, там, в музее, были те, в черных костюмах, и с ними бойцы в кожанках? И – Липич?

– Верно.

– Вот, понимаешь, Иван. Я в последнее время замечал, что мне очень мешают работать. Даже и не скажу, чем именно. Взялись за Среднеравнинную ТЭС. Неплохой проект. Там несколько начал – и атомное, и тепловое, и еще, ну тепловое, но ...другого наполнения, и альтернативное. С ресурсами-то, как всегда, беда. Но сумели создать стратегический запас. Причем энергетические носители – четырех видов. Организовали особый экономичный цикл. У проектировщиков был прекрасный инженерный состав, да еще закупили технологии. Замкнутый цикл, ни пылинки, ни соринки. Двести пятьдесят семь авторских свидетельств! Но – словно палки в колеса. Часть отчетов застряла «на самом верху». То не так, другое… Я думал, это будет моя песня! Моя слава! Потом здоровье начало подводить. И появилась эта напасть – Объекты М. Выложь всем и подай!

– Но послушайте! Если вы считаете, что вам мешают, специально тормозят, а вы – всесильный министр энергетики. Не может ли так быть, что тормозят некие неизвестные силы, до сих пор неизученные, скрытые…

– Процентов на ноль целых, пять сотых – допускаю. А вообще – это все подковерная игра. Знаю поименно, кто заинтересован в торможении, они-то и гадят. Крутился, крутился, заработал кучу неврозов… Все, хватит с меня!

Голыш вдруг захохотал, так захохотал, что начал заикаться:

– Нет, ну вы по-о-о-смотрите! Сотрудник Хохлов сидит на б-б-б-архатном стуле, завернув плечи в куртку, а под мышкой у него – нечто вообще несусветное, неземное и непонятно как функционирующее. Оно его греет, кормит, лечит, дает полное спокойствие и абсолютный пофигизм. А он, с-с-с-отрудник Хохлов, уверяет меня и себя, что все обычно, что мешает ему подковерная игра, он продолжает гордиться чьими-то двумястами пятьюдесятью семью изобретениями и ни в какие таинственные силы не верит! Ах, да, на пять сотых…

– Не верю! И не собираюсь верить! – вдруг поднял голос БЭК Хохлов. – Ну, может, нам что от предков наших и досталось, – проговорил он с сомнением, а потом снова заорал. – И берем! И пользуем!

Перепуганная До прибежала с камбуза, нагруженная пакетами и бутылками, с плеча свисал рюкзак.

– Вы же сами признали: постный огонь, корпы, объекты М. Это что же – полный реализмус?

– Полный, – кивнул БЭК, и приспущенные щеки его слегка затряслись, – все было запланировано, отработало свой срок – амортизация там, ремонтные работы, что следовало – списано на хранение. И – хватит мне! Сматывайтесь!

Он посмотрел на До и приказным тоном добавил:

– Я свяжусь, с кем надо, тебе дадут знать. И прикажу вас охранять. Так что – доберитесь как-нибудь домой, а там уж…

До посовала в рюкзак свою добычу и участливо спросила:

– А как же ты тут совсем один? Никто не следит, мы просто так пролезли.

– Ну, конечно, – сквозь зубы бросил БЭК, – ваши физиономии есть в базах, камеры вас сразу распознали. И пустили. Кто надо – тут есть. Ша-а-агом марш! – и еще добавил. – Девчонку береги!

И они ушли. По тому же трапу, через ту же ямку под проволокой. Ушли пешком, машину поймать было негде. Сначала топали по узкой асфальтированной дороге, потом решили срезать, чтобы побыстрее выйти к станции, и заблудились. Стемнело. Голыш набрал лапника, настелил, разжег костер. Ночь была довольно теплая. До устроилась возле огня, подвернув под себя ноги, Голыш разложил на лопухах бутерброды и вытащил бутылку красного вина. Он был даже рад, что не успели на электричку, так как не мог понять, станут их охранять по приказу БЭКа Хохлова или все вранье.

Пепельный дог

До задремала, привалившись к теплому голышову бедру. Он снова решил ее охранять и беречь – ведь весь БЭК Хохлов остался где-то там, на реке. Голыш лег и принялся смотреть в черное небо. Неба было мало, лишь кусок между кронами сосен. И потому, что его было мало, картинка оказалась очень четкой. Белые булавочные головки звезд, темные наплывы между ними и фигурные щупальца деревьев.

Голыш спать не стал. Обдумывать положение дел тоже было бесполезно, поэтому он машинально полез в карман, вдруг что найдется? В этот карман чужих брюк он вчера сунул деньги и какой-то свернутый бумажный листок. Вытащил, развернул. При свете костра стал разглядывать. Это было то, что дали ему те, в черных пиджаках. На листке были какие-то линии: то пересекающие, то расходящиеся, то приближавшиеся друг к другу, словно штриховка, то превращающиеся в зигзаги, трепетавшие острыми углами и успокаивающиеся тупыми. В неверном свете костра Голышу показалось, что линии протыкают бумагу. Он даже перевернул лист, но на обороте ничего не оказалось. Тогда он попытался понять, какую игру затеяли линии, и снова ему показалось, что протыкают. Снова перевернул, и, ... углядел что-то на обороте. Но – нет! А в чем дело? И пока он переворачивал лист и даже вытащил из другого кармана карандаш и принялся дорисовывать линии, чтобы придать некую оптимальную форму всей картинке или скорее чертежу, он почувствовал, что лист тихо тянут из его рук. Голыш поднял голову.

Да. Шон его так и описывал. Очень высокий, худой, с огромным носом и провалом крохотного рта. Лысый череп отражает отблески костра. Голыш не удивился. Он все время его ждал.

Голос зазвучал в голове, но смысл был вздорным.

«У тебя не получится, и не пытайся»

– Почему это? Вот если эту кривую…

«Не нужно и пытаться. Не к чему. И не для кого»

– Ну, интересно же! – продолжал упорствовать Голыш.

«Тебе не удастся, потому что твоя мета не слишком высока»

– Что-что у меня не слишком высоко? Да я, олимпиады, да я…

«Вовсе не стоит иметь высокую мету. Это мешает осуществлять жизнь. К тому же – опасно!»

– Вот они на меня и накинулись!

«Они не знают… Антропоморфам свойственно объединяться в группы. Но тех, кому они вторят – бсипов – уже нет. Некоторые, правда, еще осуществляют жизнь. Но им нельзя вторить».

– И кто же их… Ну, не дает – осуществлять?

«Имя не переносится. Мы переходим без имени»

– Я вот, кстати, знаю одно имя. Густав Кламм. Я прав?

«Это носитель высокой меты»

– Он из вашего рода?

«Он не принадлежит нам. Мы, сипы, не имеем рода. Мы лишь передаем сведения»

– Генетическая информация? И ты знаешь, кто передал эту информацию тебе?

«Знаю. В прежний период они перешли сюда, на эту поверхность. Но пришлось ее покинуть»

– Перешли сюда. Значит, они были нашими предками?

«Они не передавали сведения здесь. Просто ушли»

– Тогда они все равно протоцивилизация. Нет! Там, в блокноте, было же это слово – «протоцвил»! А я подумал, что Марат пишет про какую-то болезнь, периоды, симптомы, лекарства.

«Цвил – это мы. Цвил – деятельность сипов. Цвил – вертикальный период»

– Что-то мне про этот вертикальный уже втолковывали.

Голыш лихорадочно вспоминал все странное, виденное им за последнее время, то, чего он не понимал.

– А что это за белые волоски? Ну, плесень такая.

"«Не знаю природы этого… Возможно, так осуществляется взаимодействие. Попробуй посмотреть в суть предмета..."

И тут мягкие, полые пальцы изловчились и вырвали у Голыша из рук исчерканный листок. Листок упал в костер и тут же занялся. Голыш обескураженно обернулся, но никого позади уже не оказалось.

Не было ни волнения, ни страха, ни злости. Голыш заснул рядом с До, словно продолжил долгий прежний сон.

Утром возле потухшего костра Голыш нашел крохотный кусок обгоревшей бумажки.

До умывалась в глубокой чистой луже и пела.

Голыш

Все же квартира в деловом центре на берегу реки была очень удобной. Голыш почему-то подзабыл свои странствия – Политехнический – Плещеев – станция Бобры.....— столица. Он просыпался в последнее время довольно поздно, справлялся у Екатерины, вызывали ли на работу. Выяснял, что не вызывали, и принимался вяло слоняться по квартире, много ел, благо Екатерина превосходно готовила. Если б вызвали на работу, он бы сходил в тренажерный зал, а так… Правда и в тренажерном зале в последнее время почти никого не было. В Ошалове-2 почти все законсервировали, были только бригады «по поддержанию в рабочем состоянии». Это как домна – затушишь, потом век не восстановишь. А домны, интересно, тоже затушили? Когда-то давно Голыш летал в Сибирь, в Академгородок. И, пролетая, вблизи Урала, а затем над металлургическим районом видел далеко внизу огни, вечно пылающий жар домн.

– Иван, иди пельмени лепить! – позвала Екатерина с кухни.

Пошел.

Просторная кухня с окнами во всю стену, с встроенной техникой, блестящим полом, большим овальным столом – совсем не соответствовала, на взгляд Голыша, патриархальной лепке пельменей. Но Екатерина и это сумела организовать со свойственной ей ловкостью. Огромный стол сложила, придвинула к окну, застелила клетчатой клеенкой. На окно умудрилась повесить в несколько уровней занавески в горошек.

Да, здесь можно было лепить пельмени.

На клеенке лежала разделочная доска, на ней – кругляшки из текста, обсыпанные мукой, лежала миска с фаршем, вилки, тарелки. На плите кипел бульон.

Голыш лепил круглые, крепко набитые мясом ушки-ракушки. Екатерина выделывала белые пухлые полумесяцы с расписным боком. Кругляш набивала фаршем, сворачивала пополам, залепляла сбоку и расписывала – действуя большим и указательным пальцами, загибала тонкое тесто мелкими складками.

У Голыша так не получалось, и он слегка злился.

Но когда сварили и пообедали, Голыш успокоился. Правда заметил, что так он скоро в дверь проходить не будет.

Екатерина покровительственно похлопала его по плечу и предложила немного поубираться.

– Хоть в прихожей подмети!

Еле поднявшись из-за стола, Голыш взял веник и пошел в прихожую.

– Да не только середину мети, но и по углам!

«Почему не пылесос? Почему веник?» – лениво подумал Голыш. Но решил, что, поскольку стиль жизни полностью переменился, то веник вполне к месту.

Он вымел середину, потом пошел по углам, и зацепил кусок паркета под тумбой для обуви. И в небольшой кучке пыли обнаружил шпильку. Черную шпильку из упругой гнутой проволоки, которой закалывают волосы.

Поэтому он немного постоял, подумал, надел куртку и крикнул:

– Кать, я пойду пройдусь!

– Куда? Нынче гулять не принято!

Но Голыш уже хлопнул дверью.

Он вышел с территории центра и погрузился во дворы близлежащих пятиэтажек. Во дворах было почти пусто – не сидели бабушки на лавках, не играли дети возле горок, песочниц и грибочков, только рабочие из южных стран, одетые в оранжевые жилеты, что-то делали на детских площадках. Раздавался мерный стук – рабочий сбивал старую краску со столбиков качелей, другой мазал чем-то вонючим ограждение песочницы.

Голыш миновал дворы, прошел немного по улице, где иногда проносились редкие автомобили. Миновал автозаправочную станцию, въезд на территорию которой тоже был перекрыт с помощью полосатой ленты, и снова выбрался на набережную. На реке плавали утки и даже, кое-где, лебеди. По набережной было далековато, но зато маршрут проверенный. Миновав центр города, поглядев на темные окна кафе и ресторанов со спущенными шторами, свернул во дворы, особенно мелкие и скромные, и тут уже стал виден отражающий свет куб ТОНИИРа.

Пропуск не заблокировали, Голыш прошел в свой отдел, «на капитанский мостик», посмотрел сверху, сквозь окно на рабочие места. Там был кое-кото из молодежи, но они, судя по всему, уже складывали бумаги и собирались домой. А вот в углу, в удобном месте, отгороженном стеллажом от пространства зала, сидел Птица, то есть Синицин. Он сутулился над столом, что-то писал и поглядывал в монитор. Голыш вызвал его к себе.

– Слушай, Птица… Ты же все протоколируешь. Можешь показать, как развивались события. Все, подробно, по датам и даже по часам?

– Зачем тебе? Ты ж говорил. Что все понял, все знаешь, даже больше других – и слинял.

– А сейчас передумал. Можешь, подробно?

Птица настроил поднебо, подключил выход вовне.

Поначалу пошло первое заявление представителей банка…. Как они указали, их клиент, Шон Бартлей ОРейли, скончавшейся неделю назад, в свое время арендовал у них ячейку и указал в комментарии, что в случае его смерти они должны обнародовать ее содержимое, разослать в указанные информационные агентства и зачитать в эфире прилагаемый текст. Содержимом ячейки оказался вскрытый непостижимым образом Объект М (видимо версии 0). Вскрытый объект был заснят в различных ракурсах, многократно увеличен и продемонстрирован в объемном варианте. В демонстрационном пространстве капитанского мостика переливалась сложная система тончайших трубок, вызывая в воздухе радужное свечение.

В своем послании, Шон Бартлей О’Рейли указал, что данный объект – результат научной деятельности некой протоцивилизации, присутствовавшей на нашей земной поверхности десятки тысяч лет назад. Эта цивилизация была сметена ледником, шедшим со Скандинавского полуострова, причем ряд артефактов сохранился до наших дней.

Господин О’Рейли завещает вскрытый Объект ученым (прилагается список научных и высших учебных заведений в различных странах мира) для совместных исследований и выражает уверенность, что последний послужит на благо человечества.

Птица убрал изображение и скрипуче проговорил:

– Ты же мотался на Зеленый остров. Знал об этом?

– Что-то, пожалуй, и знал, – пробормотал Голыш, – Трухляк действительно, со смешками, мямлил, что поместил что-то в банк. И будет – бомба. Но что они Объект вскрыли – понятия не имел. И вот, думаю, он это назло сделал. Назло всем, кто над ним в открытую смеялся и не фига ему не верил.

– И ты знал, что эта штуковина – ВБИП?

– ВБИП? – задумался Голыш.

– Ну, БИП – бесперебойный источник питания. «В» – соответственно, «вечный».

– Да он, вроде и не вечный, как-то они его подзаряжали, потихоньку.

– Ну, вот видишь, все-то тебе ведомо, – зло проговорил Птиц-Синиц – и включил следующую запись.

Умненькая дикторша верещала:

– Научные учреждения планеты уже начали исследования странных объектов, оставленных протоцивилизацией. По мнению ряда ученых, наши технологии позволяют создать аналоги, более того: уже проводятся стендовые испытания. К тому же существует мнение, что, если подобные объекты объединить в гигантские батареи – никакой другой энергии людям и не понадобится.

Дикторша радостно улыбнулась и развела руками

– Ну да, там еще всякие есть приложения – и не еды не нужно, ни лекарств, – задумчиво проговорил Голыш.

– Во, счастье-то нам привалило. Только слово «нам» как всегда неверно. Надо говорить кое-кому. Ходят слухи, понаделали уже этих омов – раскупили их те, кто «кое-кто» и …все застряло.

На следующем изображении вещал уже какой-то военный чин. Он предупреждал, что в последние дни на площадях и улицах города стали наблюдаться некие оптические явления, пугающие горожан. Чин уверял, что компетентные органы уже вышли на след создателей этих оптических явлений, и виновные будут строго наказаны.

При этом объемная иллюстрация к этому тексту оказалась, столь некачественной и расплывчатой, что Голыш только покачал головой.

Птица, кряхтя, поднялся, достал куртку из шкафчика:

– Пойду. Погляжу на явления.

– А где они?

– Да везде. Где найдешь.

– Я с тобой! – Голыш тоже поднялся.

– Э-э-э, нет! – резко заявил Птица, – Тут, каждый сам за себя. Тем более, ты…

И ушел.

Голыш взял лист бумаги, написал «Протоцвил Шаповалова-Рейли», положил на середину стола. Потом медленно двинулся к пропускным автоматам.

Решил вновь идти по набережной. Река отражала вечерние огни, и они стояли в ней огненными столбами. Впереди маячил Дом правительства, огромный, белый, похожий на корабль, рассекающий темное небесное море с призрачными льдинами облаков. Голыш подошел уже совсем близко, и заметил небольшую толпу. Люди были одеты в темное и стояли, подняв головы.

Вдруг воздух над башней Дома правительства осветился, заколебался и в черном пространстве выросли три огромные фигуры. Двое были на неких, заросших мехом, животных, похожих на лошадей. Одна из фигур – высокий худощавый мужчина с развивающимися жидкими волосами, в чем-то длинном, темном, похожем на мантию. Другая же фигура казалась небольшой женщиной, худенькой, круглолицей и большеглазой. Третью фигуру Голыш узнал сразу – длинные тело, голая голова с выступающим вперед носом, вытянутые вперед руки с расставленными полыми пальцами.

Толпа тревожно загудела. Тут мимо пронесся наряд охранников, потом еще один. Люди рассредоточились и начали исчезать в близлежащих улицах и переулках. Сначала Голыш безвольно стоял, словно завороженный. Потом почувствовал, что кто-то положил руку ему на плечо. Он медленно повернул голову, заметил человека в темном костюме, который только глянул и исчез в разбегающейся толпе. Голыш запомнил только быстрый, горячий взгляд слегка раскосых темных глаз.

А все вокруг уже неслись, и Голыш тоже побежал за кем-то, споткнулся, упал, снова поднялся, кинулся за исчезающей спиной человека из толпы и, в конце концов, оказался в пустом дворе среди плохо оштукатуренных домиков позапрошлого века. Прибежавшие сюда с площади перед Домом люди уже не молчали, а громко переговаривались, выкрикивали возмущенные фразы:

– Все загубят с этими своими омами! Им – все, нам – ничего! Это наглое вранье, что где-то затаились и лепят вечные батареи. Им не надо! А мы ведь счас все проедим и!..

У Голыша ныл ушибленный локоть. Он отошел к стене соседнего дома. Там сидели люди из толпы, тихо переговаривались. Голыш вгляделся и замер.

Опершись о стену, согнув в колене ногу и положив на нее подбородок, здесь сидела и До – в старой куртке, космодромных штанах и ботинках на толстой подошве.

Голыш порылся в кармане, достал шпильку и протянул ей:

– Я вот… сегодня нашел.

Она протянула руку, взяла свою собственность и даже ласково погладила Голыша по тыльной стороне ладони.

Сзади послышался возглас:

– Сами в своих поместьях засели и дрыхнут от безделья!

– Да этот ж заразно! У всех голову словно войлоком залепило. Зараза, зараза!

Голыш на минуту обернулся, настолько точно было сравнение: «словно войлоком». А когда снова посмотрел на людей у стены, понял – До там уже не сидит, сбежала.

Пока он шел домой, в свой некогда шикарный деловой центр, все думал: «Как же мне найти их? И тех троих, с изображения, и тех, кто хоть что-то может понять. И – До».

Поднялся в квартиру, открыл дверь и собрался было тихо пройти на кухню. Но в прихожей стояла Екатерина. Стояла, видимо, давно и ждала его. Светлые волосы взлохмачены, глаза красные.

– Чего тут делаешь? – устало спросил Голыш.

– Лифт слушаю. Вдруг остановится на нашем этаже?

– Так здесь же бесшумный лифт.

– Все равно слушаю.

– Иди спать. Я сейчас, только умоюсь.

Связь

Теперь они ходили на работу каждый день. Голыш не отрывался от поднеба, все что-то выискивал. Екатерина вообще ничего не делала, так как она была «по связям с общественностью», а общественность распалась, рассоединилась и исчезла.

Голыш, вроде и все понимал – и ничего не понимал. Он перебирал последовательность событий, бездну высказываний и изображений недавнего прошлого и скупые сообщения последнего времени, и все время чувствовал, что ему необходимо что-то сделать срочно. Ему было необходимо увидеться с теми – из призрачной тройки над Домом-кораблем, ему было необходимо пересечься хоть с кем-то, кто мог сейчас действовать. Ему было необходимо говорить с До.

Он уже не ощущал на себе этих войлочных подметок, он чувствовал нервное напряжение и некое беспокойство – как шпион во вражеском лагере. И также, как этому шпиону, ему была необходима связь. При этом он, кстати, вспомнил, что Липича в шутку и называли «Связь». Тот всегда очень гордился этим, ухмылялся, доверительно сообщая: «да, да, есть у меня некоторые такие связи».

И тут Голыш решился: была не была!

Сел в электричку, проторчал в ней два часа, вышел в Плещееве и добрался до лидкиной квартиры. При этом его поразило, что вне столицы жизнь идет почти как обычно. Люди ходят, смеются, носят сумки с продуктами, спешат на рабочее место с обеда.

Ключ, когда они с До отсюда сбежали, Голыш оставил в кармане и теперь легко открыл дверь. В квартире было даже и не очень разгромлено. Так, стул валялся на полу, была сдернута со стола скатерть, исчезли, конечно, их коммуникаторы. Но стеганое одеяло по-прежнему лежало на разложенном диване-кровати, так, как словно бы До только что встала.

Голыш осмотрелся, потом вернулся в прихожую, открыл дверь в чулан. Там все было нетронуто. Крышку подпола они тогда аккуратно за собой прикрыли, и на нее еще свалилась часть старой одежды с вешалки. А грабли с бледно мерцающей плесенью на зубьях так и стояли в углу.

Достаточно было коснуться кошачьих волосков плесени, как что-то налипло на пальцы. Голыш помнил Пепельного дога: «Попробуй посмотреть в суть предмета. Если суть корпускулярна…». Голыш отлепил волосок от пальца, положил в бумажный пакетик и спрятал в карман сорочки.

Уже выйдя из электрички, Голыш ощутил, что кто-то интересуется им. Кто-то неотступно топал сзади, кто-то, обгоняя, задевал плечом. На площади, пока он шел к метро, его уже обступило человек семь, как раз тех самых – в морщинистых куртках. Причем они умудрялись еще и размножаться, во всяком случае, казалось, что они возникают прямо из-под земли – с газонов, из-за деревьев: пахнущие почвой, со странными, островерхими металлическими шлемами в руках. Среди них вдруг оказалась и какая-то женщина. Потом пристроился еще некто огромный, рыжий.

В метро войти ему не дали, оттеснили и повели по улицам, причем шли долго, пока не добрались до моста. Там спустились по травянистому откосу, и застряли прямо под мостом у железобетонной стены, расписанной стилизованными буквами мрачного граффити.

Голыша прижали к стене, а вперед вышел мужчина, тоже в кожанке, но чистой, щегольской. Стянул капюшон толстовки, надвинутой на самые брови, и стало понятно, что это Липич. Голыш, как всегда, подумал, что Липич красивый человек, но что-то в его лице неприятно. То ли сочетание большого широкого, слегка плоского носа с близко поставленными – хотя и красивыми, темными, окруженными густыми ресницами, глазами, то ли очень полные, неряшливой формы, губы.

Липич собрался, было, говорить язвительно, вежливо-издевательски, но у него это не вышло. Он нервничал. Не мог понять, что такое, в конце концов, этот Семиверстов, как он сумел с ними связаться и что он может предложить.

– Бить будем? – спросил один из морщинистокожаных.

– Погоди, потолкуем пока! – бросил ему Липич, и обратился к Голышу:

– Что, Стабильник, доволен теперь? Все стабильно, все сидят по домам, заводы стоят, конторы не пишут.

– А тебе это не в жилу? – попробовал прояснить ситуацию Голыш. – Тебе по душе верчение, кручение, выбивание заказов, переговоры в кабаках?

– Да, – вдруг согласился Липич, – «Верчение, кручение». Движение, Ваня! Вертикальное движение.

– Ага, ветикалист [10], значит. Капельщик и тайный вертикалист. Чуяло мое сердце. Слышь, вертикалист, а костыль в кабель не ты, случайно?..

– А чтоб неповадно было Бэку. Засел, понимаешь… Впрочем, при чем тут я? У нас тут есть кому костыли забивать.

Голыш отшатнулся и сплюнул.

– Стабильники, конечно, вразрез. Стабильники благородные. Да этот ваш Марат! В закрытом ведь гробу хоронили! А был ли он в нем?

Стало резко обидно. Эти слова сколько раз произносили в его юности, и они считались страшным оскорблением. Как красная тряпка. Но ведь нынче они были вовсе лишние, времена совсем другие. Или – не лишние?

– Давай-ка не!.. Нечего мне! – срывающимся голосом проговорил Голыш и двинулся к Липичу, но тут же получил по скуле.

Постоял, отвернувшись, и выпалил:

– Давай гуртом! Вместе пойдем!

– Прав. Не открутиться, – Липич подошел близко и шепнул. –

Что ставишь на кон?

– Могу вызвать того, что в Иллюзии был справа. Пеший, голова, как месяц.

– Кто он?

– Пепельный.

Голыш лгал, он не знал, как найти Пепельного дога. Но почему-то это заявление удовлетворило Липича.

– А у кого из крупных шишек есть омы? Есть такая информация?

– Кое-что имеется. А зачем тебе?

Липич вдруг громко рассмеялся, а за ним и все остальные: и крепкие мужики, и женщина в плаще, и рыжий детина, и даже совсем мелкий, просто детского росту – а по виду абсолютный старикашка, но с тем же копьеверхим шлемом, который вдруг вырос как из-под земли справа от начальства.

– Да в последнее время только и делаем, что грабим Спящих. Вот эти – кроты, умники и хитрюги, разведывают, потом наши специалисты вскрывают замки, берем Спящих… тепленькими, омы экспроприируем – и баста!

– И баста! – повторил Голыш. – А куда деваете-то? Их ведь не утилизируешь, крепкие.

– Складируем, – деловито и мерзко заявил Липич.

– И что? Если понадобится, то…

– Не понадобится! Это – не наше. Гниды! – зашумели крепкие, как оказалось – кроты [11].

И как Голыш мог забыть об их существовании? Он же видел их в магазине книжек с картинами Ли, он же их и в испытательном корпусе, где взорвался персик, наблюдал, правда мельком.

Честно говоря, он не совсем верил в то, что Липичу «не понадобится». С такими никогда не понятно.

При этом, вроде бы, Голыш и мог бы сдать единственного из высших, кто одним из первых получил Объект М, причем натуральный, а не новодел. Но что-то его останавливало.

– И толку, что вы у них омы прете?

– А если ом пропадает, что они делают? Правильно, пытаются нарыть новый. Суетятся! – поднял указательный палец Липич.

– Ну, верно, суетятся… То есть не спят, а вроде бы действуют! – Голыш задумался, потом спросил:

– А были ли среди обворованных вами люди, которые действительно имеют и голову и власть. Ну, там, серьезную команду…

– И связи! – добавил Связь-Липич. – На самом деле – немного. Чем выше люди – тем крепче охрана. А вот, скажем, БЭК – это же твоя епархия. Утюг он, конечно. Какие были возможности на Среднеравнинной! Так он все изобретения приписал своим проверенным людям, премии распределил, как ему удобно, и вместо альтернативки понастроил обычные ТЭЦ на солярке. Какой там постный огонь! Да для вертикалиста он просто ноль…вернее старый утюг.

Тут тетка в светлом плаще, в дорогих туфлях на толстоватых ногах, протолкалась к Липичу и что-то прошептала ему на ухо. И Голыш понял, почему она показалась ему знакомой, хотя и не просто сильно изменилась, а прямо-таки переродилась. Это была та самая Лидка, у которой квартира, и несдвигаемая занавеска, и грабли в кладовке.

И когда он это понял, совсем рядом, на залитой асфальтом дорожке возле парапета, зашуршали шины, и из легкого тумана возник до боли знакомый автомобиль. Голыш кинулся к нему, дверца распахнулась. Из до боли знакомого автомобиля вышла До – в длинном черном пальто, из под которого хлестал ярко-синим шелк платья.

До поздоровалась со всеми, кивнула Лидке и небрежно спросила:

– Речной буксир найти сможете?

– Есть такое дело! Смогем! Что-прикажете, дама! – понеслось со всех сторон.

– Тогда, едем! – До поманила Голыша за собой.

Он понятия не имел, что она задумала, но знал, что точно задумала, и это ни к чему хорошему для него не приведет.

Сначала он спросил, откуда взялась его брошенная когда-то и искореженная возле лидкиной квартиры машина? До ответила, что это Лидка помогла. Местные архаровцы, которые их тогда так напугали, по приказу Липича нашли все, что осталось от авто, сдали в авторемонт – и пожалуйста!

Тогда он спросил, как она устроилась на той своей квартире, где стояла ее детская двухэтажная кровать. Она отвела, что отделала всю квартиру заново. Кровать разобрали, и она думает, куда ее теперь девать. Потом вдруг заявила:

– А давай я ее тебе отдам? Может, когда-нибудь понадобится? Да, наверняка, понадобится.

– А тебе?

– Нет… Мне – нет!

Прибыть в то место, что она наметила, нужно было утром. Поэтому, отъехав приличное расстояние от столицы, они притормозили на обочине.

И столь же неистово и зло, как только что произнесла «нет!», До прижалась к нему, и даже не стала беспокоиться о своем синем шелке. Шелк был словно ритуальной жертвой.

Марат

Разозлила фраза Липича. Ох, как разозлила. Ходили такие слухи про Марата. Мать Голыша была на похоронах, и только отворачивалась, когда ее потом расспрашивали. И, действительно, когда Голыш уже повзрослел, стад заниматься у Геоэлектриков, то пытался задавать матери разные вопросы, но она частенько была настолько пьяна, что кидала только странные фразы:

– Говорили, что пустой, пустой… ящик-то. Так ведь офицерик, Дорин хахаль, он саблю имел. Саблею махал!

Игорь Маратович, сын Марата Шаповалова, который создал (говорят еще, организовал) поселок Геоэлектриков или сообщество Стабильников – потому его из звали Оргпос, то есть организатор поселка – в память об отце, никогда даже и не упоминал о причинах гибели Марата. Стабильники ходили на кладбище, приносили цветы к памятнику Марата. Но никто и никогда не упоминал об обстоятельствах его ухода.

Шарик шариком, но у Голыша и так была прекрасная память. Он, вообще-то, вроде и подзабыл. Но в связи с поездками в Плещеев, в связи с этой кутерьмой, воспоминания о поселке, об Игоре Маратовиче, приходили к Голышу сами собой.

Вот подросток Ваня идет после уроков в поселок. А школе – гам, драки, крики учителей, угрозы двоек.

А как войдешь за калитку – все чинно, спокойно, аккуратно. На заасфальтированных площадках между домов прохаживаются женщины в ярких платьях и мужчины в белых летних костюмах с широкими брюками. Больше женщин, конечно. На них – не обтягивающие кофточки с яркими рисунками и буквами на груди – а широкие внизу платья из мягкой материи в мелкий цветочек, с пышными рукавами-фонариками. На головах у всех – соломенные шляпы. У мужчин – строгие, у женщин – маленькие, замысловатые, а то и с огромными полями. А в руках – обязательно сумочки: то вышитые крестиком, то кожаные со звонкой защелкой, то тоже соломенные.

Заходишь в дверь возле угла дома, поднимаешься на второй этаж и видишь поблескивающий бак на подставке. Возле бака стоит женщина с ребенком на руках и набирает из крана горячую кипяченую воду в небольшой эмалированный бидончик. Женщина – в белом, в крапинку, платочке, завязанном назад, в длинном темном платье. Мальчик бледный, спокойный, в рубашечке и коротких штанишках, из-под которых торчат бельевые резинки с пуговицами на концах. К пуговицам пристегнуты чулочки.

Игорь Маратович живет в большой светлой комнате в двухстворчатой дверью. Там стоит кровать с металлическими спинками, шкафы с книгами и чертежами, висят ватманы с изобретениями самого Игоря Маратовича и его отца – Марата Шаповалова. А на самом виду – башня «Летучих рыб» и карусель для забав на плещеевском пляже. На некрашеных деревянных полках – всякие металлические устройства. Раньше здесь стоял и помятый бронзовый шар. Но в какой-то момент Игорь Маратович поместил шар на крышу дома.

– Здравствуй, Ваня Голышов! – говорит Игорь Маратович.

– Я не Голышов. Я – Семиверстов.

– Да, разница большая, – смеется Игорь Маратович.

Он высокий, седой, с желтовато-белой бородой, одетый в коричневый костюм с широченными плечами.

– Ну, как там закон Ома?

– Да проще простого. Вы задавали посчитать силу тока в такой вот цепи? Вот, смотрите…

Игорь Маратович занимается с Ваней электротехникой. У Вани Семиверстова были тройки по родному языку, но твердые четверки по физике.

Потом Оргпос выглядывает за дверь и кричал:

– Лида! Лида! Принеси нам с Голышом чаю с конфетами!

Лида, в белой блузке, в юбке в складку, с косичкой на плече, приносит чай и конфеты без фантиков. Называются «Кавказские».

До

Утром они добрались до того самого берега, с песком, соснами и ржавеющим пароходом. Решили не лезть под проволоку, подошли к будке, из которой показался охранник в черной форме с погонами. Охранник пропустил До, а Голыша нет.

До прошла по трапу, и Голышу видно было, как она появилась на палубе, помахала ему и исчезла за железной дверью.

Голыш отошел подальше, оперся о сосну и стал ждать.

Вдруг откликнулся его коммуникатор. Видимо До включила его втихаря и настроила на громкий звук.

– Никуда я… Уйди, шалава! – вопил кусок пластика голосом БЭКа Хохлова.

– Поедешь! Поплывешь! Поползешь! Я тебе устрою…– и еще там были разные слова, Голыш даже поразился, насколько До оказалась изобретательной в их применении.

Потом были шлепки, вопли, падала мебель, дальше все затихло. Через некоторое время послышался звон разбитого стекла. Дальше стало совсем тихо. Голыш повернулся лицом к сосне и уперся лбом в шершавую кору. Стоял, водил кожей лба по коре и что-то шептал.

И вдруг услышал гул мотора, речные резкие возгласы в рупор, потом какой-то громкий треск. Побежал мимо колючки к кромке воды и увидел старенький серый буксир. С него, видимо кинули несколько альпинистских крюков на тросах, зацепили пароход и потянули на середину реки и дальше, дальше… На палубу выскочил БЭК Хохлов, все такой же зажатый и сутулый, и кинулся к местам крепления тросов. Он нашел одно, покопался у стального когтя, впившегося в борт, поднялся, крикнул что-то людям на буксире, они ответили нагло. Тогда БЭК Хохлов, видимо, сильно разозлился, прижался к борту, снова что-то заорал, повел плечами и скинул куртку. Тут буксир приналяг, дернул, пароход рванулся, БЭК взмахнул руками, удерживая равновесие… И мягкий, но очень большой сушеный персик, вывалился из-под хохловской подмышки и плюхнулся в воду.

Пароход шел полным ходом, всесильный некогда БЭК метался по палубе, а на крыше капитанской рубки плясала взлохмаченная До, замотанная в ярко синий, вконец измятый шелк.

Кламм

Опять не было связи. Вроде бы некоторые люди уже и занялись своим делом, и возле знакомой бензоколонки стояло несколько машин, и даже в ТОНИИРе сидело уже чуть больше половины сотрудников, но Голыш все никак не мог войти в свою колею.

Тогда он напросился в лабораторию, вытащил завернутую в бумагу паутинку-волос, снятый с граблей, и попытался исследовать ее с помощью мощного микроскопа. Да, это не было живое, это оказалось нечто, имеющее корпускулярную, кусочную природу.

Повозившись с плесенью, Голыш решил, что уже возможны какие-то связи, и решил побродить по улицам. Под мостом, где они недавно встречались, никого не оказалось. В магазине рисованных историй сновали какие-то юнцы, разглядывали тонкие книжки, но никто ничего не покупал. Стало, наконец, понятно, откуда известны кроты…... Истории про них стояли на полках на самом верху, видимо уже поднадоели. Голыш прошел к старинному трехэтажному домику, там, наверху, в спальне, окно светилось голубым.

Резко развернувшись, Голыш почти побежал прочь. До Дома-корабля было довольно далеко, но он дошел. Дошел и встал посреди тротуара, перед решеткой. Именно здесь он стоял в прошлый раз, когда видел иллюзию. Он пытался представить себе эти три невероятные фигуры в небе, но видел лишь несколько скучных светящихся окон в доме правительства. Краем глаза, он стал замечать, что подходят люди, и тоже стоят, задрав голову, и тоже ничего не могут увидеть.

И, так же, как в прошлый раз, кто-то подошел сзади, и положил ему руку на плечо. Голыш быстро обернулся, и снова успел заметить эти приподнятые к вискам уголки глаз, сухой узкий рот, небрежно откинутые назад, темные негустые волосы. Голыш боялся сейчас упустить его, он с силой схватил руку, которая уже готова была соскользнуть с его плеча. И тогда человек пошел вбок, к улице, к домам, и позволил Голышу идти за собой. Они вошли в высокую дверь подъезда массивного, украшенного карнизами и эркерами, многоэтажного дома, поднялись на третий этаж. Дверь там была приотворена, коридор за дверью пуст. Голыш ступил на старый потемневший паркет, остановился, не зная, что делать дальше.Тогда в коридор, откуда-то из-за поворота, видимо из кухни, вышла невысокая женщина в длинной темной юбке, подняла на Голыша круглые глаза, окруженные короткими редкими ресницами, проговорила: «Ну, зачем?» и снова исчезла за углом стены.

Тем не менее, Голыша пригласили в полупустую комнату с голым окном и чередой стульев у стены.

Он сел на один из стульев, а человек принялся ходить перед ним и говорить.

– Вы пришли задавать вопросы?

– Не только… Скорее, посоветоваться.

– Да, это нужно вам.

– Ну, вот скажите, Кламм… Ведь вы – Густав Кламм?

– Здесь – да.

– А почему старик Рейли так хотел встретиться с вами?

– Я ничего не знал о нем. Но жаль. Я бы не посоветовал оставлять вскрытую оттапчу. Такого еще ни разу не случалось. Но все, в сущности, когда-то случается. И неожиданно.

– Что же нам делать?

– Двигаться, бередить, не останавливаться ни на минуту. Сбросьте все это, испугайтесь, изумитесь, разозлитесь.

Женщина вошла в комнату.

– Для этого ты и решился на безумное представление?

– Пойми, пожалуйста, – Кламм подошел к женщине, и попытался коснуться ее. – Необходимо было сделать что угодно, лишь бы не эта тишь.

Она [12] резко отстранилась.

– Меня никто не спросил, не согласилась бы…

Она вновь исчезла, Кламм вышел вслед, а Голыш остался на месте, ощущая, что спрашивал совсем не о том.

Когда хозяин вернулся, и, с виноватой улыбкой, пояснил:

– Да, там старые размолвки, я был очень виноват. Но… все подобное изживается, поверьте. И, вот еще что. Я хотел бы передать вам сведения…

– Ага, снова эти сведения, – раздраженно прошептал Голыш.

– Да, именно. О поверхностях, о существах, их населяющих, об их технологиях. Вы найдете это в поднебе, я пришлю вам ссылку.

Голыш не выдержал, подошел близко к Кламму, решил почему-то, что все это вокруг заварилось именно из-за него, и именно он должен ему помочь. Хотя… И в Кламма Голыш уже не верил. И все же задал свой вопрос:

– Я не так спросил. Что мне делать с этим? Именно мне.

Лицо Кламма, до того бледное, желтоватое, тут порозовело, уголки глаз словно притянулись к вискам:

– А ты прорубись к ней.

– К чему прорубаться? И так прекрасно знаю, где она находится.

– Где находится – это неважно. Все равно прорубись. И именно к ней.

Альцид Первеийский

Огромные растения – деревья – с толстыми белыми стволами росли вокруг широкого зеленого пространства, которое в Первеийском мире называли Пасть. Пасть – у четвероногих. Вокруг пасти – роговые нити, много. Выбираю слово – шерсть. Белые стволы – твердые образования – зубы. Посередине расте… деревья с расположенной горизонтально красноватой кроной. С противоположной стороны Пасти – горловина, узкая область, а за ней – мелкая прозрачная вода. Озеро.

Антропоморфы нашли здесь свой элемент нового. Это же просто поляна в лесу. Они же сказали – пасть. На самом деле присутствовали периоды, когда и сипы могли так сказать.

Был в этом месте однажды. Но когда появился здесь еще раз, многое изменилось. Недалеко от горловины, на краю поляны появились жилища. Одно большое и много маленьких. Всюду сновали антропоморфы. На большом жилище укладывали кровлю из озерного растения – камыша, возле маленьких рыли квадратные ямы, которые тут же заполнялись жидкостью.

Я не наводил лицо пса, а приблизился таким, как есть. В большом жилище сначала была лишь Девочка. Она узнала меня, помахала рукой, и продолжила свое быстрое движение. Она несла в руке ткани и устилала ими лежанки, которые стояли вдоль стен. Большое белое полотно она положила на горизонтальные доски – стол, что помещался посередине. Я смотрел на Девочку, но видел вовсе не ее. Я видел шар.

Шар выпирал тогда из-под складчатой ткани на совсем ином теле. И шар выпирал из-под темно-красной узкой одежды Девочки. Она сновала между лежанками, и ничто не мешало ей.

На поляне послышались голоса. Шли соратники гамацея. Посередине группы двигались два покрытых рогов… – мохнатых скакуна, между спинами которых был установлен шест, на котором подвесили объемистый, обернутый темным, груз. Двое – огромный рыжий и плотный, в капюшоне, схватились за шест и видимо, страдая от большого груза, поместили его на остатки дерева посередине поляны.

Тут же из горловины появился гамацей. С его рук капала вода. Груз освободили от покровов. Оказалось, что это тот самый резервуар из прозрачного минерала.

Девочка позвала всех в дом. На столе стояла еда. Но использовать ее никто не спешил. Девочка подходила к каждому: вот женщина с желтыми… волосами, рядом с ней двое недо.., их зовут птахами, у них тонкие голоса; еще сидит человек… еще женщина – тонкая, такая как русло, еще… Срывается с места, схватив еду, движется ко мне… Здесь это мастер Друл. А вообще кряж. Тот кряж, что собирал остатки моего цвила. И так ждал еду.

– Нужно подкрепиться, – проговорил Друл. – Сейчас начнется! Будет много работы.

И он укладывал в ротовое отверстие мягкую еду, приготовленную Девочкой, и объяснял, как это важно и… Дальше я не понял.

Гамацей подошел к резервуару, как и в прошлый раз. Резервуар заполнили той самой жидкостью. Но кое-что изменилось. Гамацей надел на руку футляр… перчатку. Но она не была гладкой, на ней по всей поверхности шли выступы. Я еще не видел такой перчатки, возможно, она имеет корпускулярную природу, как и жидкость.

Снова выросли пруты. Они появились снизу, из дна и тянулись до верха резервуара. И снова гамацей начал водить пальцами внутри, и перебирать пруты. И снова до поляны со стороны города добрался тяжелый гул, а потом за горловиной, над озером возникли лиловые полосы, которые все росли.

Гамацей все водил пальцами. А пруты уже начали выскакивать и ударять его в лицо. Гамацей начал резко вскрикивать. Лиловые полосы росли и с их стороны тоже пошел сильный звук… определил себе слово – гром.

Из большого дома стали выбегать соратники гамацея. На скакунов посадили женщин, отдали им птах. Но Девочка не вышла. Воин то входил в дверь большого жилища, то выходил. Но Девочка оставалась внутри.

Тогда я постелился туда. Девочка убирала предметы с досок.

Я сбросил пса, вырос.

– Ты тоже должна уйти.

Девочка встала. Я видел шар. Лицо Девочки было белым, голова тесно обмотана тканью. Это было как… Я не умею выделить слова «как».

– Не уйду! Они забирали всех моих детей! Искали мету!

Сквозь недоделанную крышу были видны уже искривленные полосы, которые все расширялись. Гром усилился, задрожала почва, зашатались стены.

На поляне было темно, только сверкали полосы. И светился желтым резервуар, и рука в темной перчатке. А пруты все били гамацея в лицо.

Потом гром пропал. Пропали и полосы. Вновь стало светло. И возник звук большой воды.

Все, кто оставался в Пасти, кинулись к горловине.

За ней открылось уже не озеро. Это было огромное пространство, заполненное прозрачной жидкостью, в которой была взвешена темная желтизна и роились многие и многие белые тела.

Гамацей оказался возле меня. Сказал громко, но звучание его голоса переломилось, в нем появились низкие ползучие звуки.

– Все. Единение поверхностей.

В озере видны были подвижные и неподвижные объемы, были слышны всплески, бились волны, ощущалось внутреннее движение. Но некоторые части казались совсем замершими.

Я перестал стелиться, вырос. Перекладина резала и жала все сильнее. Ведь я не смог остановить гамацея.

Не знал, как передать смысл.

Приблизилась девочка. Шар. Шар.

– Великая цивилизация, – я нашел под шаром слова другого носителя высокой меты. – Мой цвил. Ты его погубил.

– Цивилизации, сознательно погубившей в себе возможность создавать новое – нет места! – ответил гамацей.

– Они забирают людей! Делают отчужденными, лишают всего. Бсипам нужна только голова отчужденного, чтобы почуять новое! Забирают даже детей! Бсипам нет места! – прокричала Девочка.

Я двинулся на них, я был много выше, а на исчезающей ныне б-поверхности хорошо подготовили к действиям мои мышцы.

Но тут мы услышали новые звуки. Их становилось все больше.

Это из озера на песок начали выползать содержащиеся там… Скалы, кряжи, русла – белые, гладкие, мягкие. Начали выползать темные, красные, золотые тела – куда более цепкие, с твердыми пальцами. Они… кричали. Звуки сливались,

Все, кто был в Пасти, кинулись к ним. Гамацей бежал впереди. Девочка отставала, но двигалась тоже быстро, иногда оступалась, но выпрямлялась вновь.

Из все прибывающей жидкости начали вытаскивать скал, кряжей, русл и многих иных – темных красных, золотых…

Одежда на антропоморфах намокла, мешала двигаться. Ее скидывали, и уже нельзя было отличить друг от друга передвигающиеся тела.

Гамацей казался блеклым, сухим, видны были выпуклости мускулов и жил. Он погружался в воду со взвешенной желтизной, вытягивал еле двигавшиеся тела, передавал собратьям на берегу. Они волокли тех, кто не мог передвигаться, помогали существам, которые еще могли действовать ногами. Спасенных опускали в чистую воду квадратных ям, потом окутывали тканью и вели в жилища.

Девочка и многие рядом с нею, тоже двигались в мелкой воде озера, вытаскивали, вытаскивали.

То же делал и я, и мягкие пальцы не давали действовать правильно. Но я мог использовать предплечья, зацепив спасаемого.

Все это продолжалось до темноты. Зажгли факелы, и оранжевые неряшливые пирамиды замелькали по Пасти, высвечивая антропоморфов, белые объемы, светлые стволы, стебли густой травы.

Когда в Пасть проник утренний свет, многие от усталости уже свалились на землю. Гамацей, накинув на себя мокрую одежду, стоял на берегу и, не отрываясь, смотрел на озеро.

– Это лишь часть, – проговорил он медленно, – постепенно мы присоединим остальные области.

– Но многих спасти не удастся, – нашел и я слова.

– Да. Но мы приведем сюда еще людей из города, станем перевозить спасенных в город. Потом еще переправим их на другие поверхности, там тоже договоримся. Те, в ком еще есть жизнь – выдержат. Вот они и станут, как принято у вас говорить – осуществлять жизнь. И заново ей учиться. А не осуществлять, а просто выживать, постоянно не решая загадок, не продумывая ходы – просто невозможно.

Тут Девочка, что сидела у его ног, тихо и протяжно заныла.

– Что? Что? – прокричал гамацей, приподнял Девочку с земли и повел, обхватив ее плечи, в сторону леса.

С рассветом антропоморфы вновь потянулись к озеру, и все мы вытаскивали, окунали в воду, окутывали в ткани, укладывали. Мне очень недоставало твердых пальцев…

А когда солнце уже стояло над поляной, из леса вышли Девочка и гамацей. Одной рукой он по-прежнему поддерживал ее за плечи, а на другой, согнутой в локте, держал небольшой, оплетенный светлой тряпицею сверток.

Они вышли на середину Пасти, туда, где стояли деревья с плоской кроной. Гамацей поднял сверток на вытянутых руках, ткань упала. Это был маленький, сырой, красный антропоморф, создать которого и вкладывать в него в дальнейшем свои периоды и многие сведения, было крайне рискованно. А к чем..?

Все, кто был на поляне и возле озера, побежали к ним. Потянулись даже белые, слабые, перемещенные, те, кто мог передвигаться.Пошли крики, шумы, хлопанье ладоней, стук, топанье.

– Ну вот, – сказал гамацей, по-прежнему держа сырого на вытянутых руках. – Место есть! Всем есть место!

[1] Государство – огромная территория, протянувшаяся от западных границ до мыса Дежнева. Пережив Революции и Большую войну, период Стабильности и период Капели, оно столкнулось со многими технологическими и денежными проблемами. В частности, неожиданный отказ техники на лигокристаллах (Федор Выборгский «Возможности, таящиеся в желтой породе 5-го прииска», «Знание», 1935 г.) сильно подорвал народное хозяйство. Но, благодаря, ряду преобразований, а также вынужденных организационных изменений в области финансов и торговли, Государство сохранило свою целостность и продолжало развиваться.

[2] Поднебо – всемирное взаимодействие локальных информационных устройств, основанное на постоблачных технологиях, реализующих ситуацию, когда данные хранятся и обрабатываются в так называемом поднебе (под небом), которое представляет собой один большой виртуальный сервер, причем сами же такие серверы могут располагаться как угодно далеко друг от друга, даже на разных континентах.

[3] Ульи – повсеместно распространенное явление, когда граждане объединяются в небольшие, но стойкие по времени сообщества, соответствующие их жизненным склонностям, интересам и увлечениям. В какой-то мере многие ульи заменяют приверженность людей к определенной национальной общности или религиозной конфессии. (Например, улей Кротов – сообщество игроков. С помощью специального приспособления – шлемобура, игроки передвигались под землей, устраивали гонки и боролись за сферы влияния).

[4] Стабильники, капельники (от понятий: капель, весна, таяние снега) – люди, жившие в Государстве в периоды стабильности (послевоенные годы, когда жизнь постепенно входила в норму), и в период капели – последующие времена, когда казалось, что многое изменится…

[5] Использованы стихи Александра О’Шеннона.

[6] Имеются в виду так называемые временные (ударение на первом слоге) поверхности, находящиеся в области многослойного времени. Между мирами существуют переходы, благодаря которым различные цивилизации могут влиять друг на друга (Густав Кламм «Гипотетический анализ теории временных поверхностей», труды участников проекта «Цепь» (Gustav Klamm, Heidelberg, Tempus).

[7] Нифонтов и Петруничев – видные деятели революции, произошедшей в Государстве (революционные матросы), состоявшие в руководстве страной в течение многих десятилетий.

[8] Корпы – устройства на элементной базе, выстроенной на основе лигокристаллов, структура которых была привнесена.

[9] В своих « Заметках о протоцвиле» ("Ежегодный сборник ТОНИИР", типография ТОНИИР) И. Семиверстов пишет: « Модели, построенные Г. Кламмом на основе его знаний о строении жидкой поверхности (включающей оттапулу), позволили ему и его группе наносить удары по стратегическим позициям бсипов, в результате чего он сумел изменить их образ жизни. И именно в результате этих изменений перестали поддерживаться и самоуничтожились привнесенные технические устройства – корпы и связанные с ними технологии».

[10] Вертикалисты — сообщество, возникшее в позапрошлом веке. Идеи вертикализма распространяли худые лысые антропоморфные существа в строгой черной одежде. Главные принципы: неотступность и глобальность технического прогресса, которому будет способствовать вложение денег, желание удовольствий, появление всевозможных удобств из-за создания машин и постоянные войны, разрушающие эти машины. Повлияли на возникновение теории автоматического управления и далее – счетных машин. (Густав Кламм «Особенности теории вертикализма и ее предполагаемое происхождение», труды участников проекта «Цепь» (Gustav Klamm, Heidelberg, Tempus)

[11] Корпускулярная жидкость «Попадались рассуждения о том, что представители суперцвила в период вертикализма были склонны к повсеместному применению дискретных технологий, их привлекала модульность, точное совмещение отдельных деталей, причем, деталей в виде гранников – кубов, пирамид, додекаэдров и т.д. Шарообразные и овальные предметы, которые связывались с непрерывными, аналоговыми процессами, у них не приветствовались. Исключением был шар воспоминаний (видимо, привнесенный из очень отдаленных периодов), да и то его старались измять и исковеркать. Подобную приверженность некоторые связывают с постепенным ослаблением меты». И. Семиверстов «Заметки о протоцвиле», "Ежегодный сборник ТОНИИР", типография ТОНИИР]

[12] «она» –в работе И. Семиверства «Заметки о протоцвиле», основанной на его собственных воспоминаниях и характеристиках, переданных ему Г. Кламмом, указывается: «Представители этой цивилизации или, как они именуют многое в своей жизни – цвила – нивелировали понятие пола, у них в языке практически исчезли «он» и «она». Население растет за счет искусственного оплодотворения, дети (сырые, недоделанные существа) появляются на свет и выращиваются в специальных корпах (инкубаторах) или областях воспроизведения. Полагаю, что подобное положение дел весьма отрицательно повлияло на их творческие, инженерно-изобретательские способности. Последние входят их понятие «мета», хотя оно значительно шире, и многое, вложенное в это понятие, мне определить не удалось».

[A] Август

Мальчик сидел на полу и водил пухлым пальцем по чистой, отмытой хозяйкой доске. Август положил на доску перед мальчиком выточенные из кости толедские цифири: единицу, двойку, тройку… Но мальчик и не смотрел на них. Как Август ни пододвигал худосочную единицу и изогнутую тройку туда, где блуждал взгляд ребенка, взгляд и пухлый палец следовали лишь за крохотным черным жучком, что выполз из щели в полу.

* * *

Те костяные цифири он решил взять с собой, завернул в тряпицу и пристроил на дне кожаной сумки, где уже лежали книги и свитки. Теперь эта сума и другие, с одеждой, мерно покачивались на дне телеги. Дорога предстояла долгая, и Август, лежа среди своих пожиток, перебирал в памяти события прошедшего года: как добивался отправки его на учебу в далекую страну, как доказывал, что, получив степень магистра права, будет полезен дома, как уверял, что не потеряет скромности и благочестия, как выспрашивал у Хаптурека, к кому в дальнем городе обратиться по важному делу.

Он сейчас словно видел перед собой Хаптурека: идет кособоко, из-под кафтанчика выпирает горб, старая мерлушка натянута почти на глаза. Но глаза сияют, огромный выпуклый лоб и все лицо сморщены в беззлобной улыбке. Хаптурек, как верный слуга, торопится к хозяину, Брудзевскому, важному для Августа учителю, тащит тяжелые книги, да циркуль в придачу. А хозяин в саду, на тайной поляне, и трикветрум – а всего-тодеревянные линейки с трубками, что направлены сейчас на холодную звезду.. И рядом, на плоском камне –армиллярная сфера.

В дороге Август почти не спал и, лежа на дне телеги, смотрел вверх, вспоминая слова Хаптурека: «Колпак над нами! Колпак с дырками для хода света. И никуда от того колпака не деться! И в световы дыры не впрыгнуть!». И световая дыра, холодная звезда, осталась позади.

Над телегой, мерно двигавшейся к югу, сияло самое яркое в году небо. По его, августову, имени. И Август думал, что в колпаке дыр много больше, чем видно даже сейчас. Да еще, что колпак постоянно сползает вбок, и свет гонится за его новыми и новыми выворотами. Дыры и свет в них переползают по давно заведенному порядку, который, в, общем-то, и понятен. Но откуда взялся? И куда приведет?

Август так думал, распалялся. А когда распалялся, в голове начинало кружить, и в этом кружении, словно вдали, возникало ясное и четкое построение – синтаксис. При этом – что совсем уж тошно – внутри, ближе к животу, становилось просторно и пусто, и так казалось, словно там свистит.

А Хаптурек? Хаптурек желал знать. Брудзевский-то знатен, да Хаптурек… он всюду. И письма перепишет, и еду притащит, и прибор починит. И мно-о-го кого знает.

Оттого и устроил так, что Август покачивался сейчас в телеге. И указал Августу нужных людей.

Август глядел в свод колпака, а ветер пробирался на дно телеги и шевелил августовы волосы. Ведь велел же цирюльнику выстричь их над глазами, и волосы, как всегда, всюду лезут, размывают взгляд и наплывают на световые дыры, словно перья ангельских крыльев. И то, что они туманят картину, не раздражает Августа, а заставляет всякий раз увидать колпак над собой иначе, по-своему.

«Не засади себе в голову очевидное, – говорил всегда Хаптурек, – Потрудись подглядеть с соседней сосны».

На соседнюю гладкую и длинную сосну Августу ни за что б не влезть.

Вот он и твердил себе всю ночь, приводил доводы, сам себе возражал. Повернуться или не повернуться? Стоит ли поглядеть с другой стороны или и так все знатно? А потом заснул.

Разбудили запахи. Это были не земляные и зеленые запахи прошлой жизни, а острые цветочные, тусклые песчаные, тухловато-влажные. Он принюхивался, и тонко вырезанные, длинные, подвижные его ноздри искали сравнений, но он не знал, как назвать эти запахи.

И только он подобрался к краю телеги, как услыхал первый крик. Телегу тряхнуло, заржали кони. Август попытался выбраться, спустил одну ногу. Но тут же получил тяжелым кулаком в перчатке прямо в лоб. Август изловчился, и обеими ногами толкнул тяжелый кожаный торс. Торс отвалился и потянул за собой мешки и сумки со дна телеги. Август глянул вниз. Там была чья-то растрепанная голова, поредевшая макушка, жирно поблескивавшие черные кудри. Разбойник не добивал кинжалом злосчастного спутника Августа, не затягивал тряпицей собственную рану, не пересыпал из чужого кошелька в свой карман золото. Нет, он рассматривал рассыпанные по земле книги, свитки и костяные цифири, что вез с собой Август. И в этот миг водил грязным пальцем по концентрическим кругам системы Птолемея. Вдруг поднял смуглое, покрытое шрамами, лицо:

– Твои написания?

– Не забирай! Не выучусь без них.

– Тюфяк ты! Мужчины бьются, грызутся за жизнь и добро. И ты – кидайся туда! – и разбойник взмахом головы указал почему-то на небо.

Потом сунул ему книги и свитки.

– Возьми себе назад. Да ладно уж, удирай отсюда! Обоз уже растерзали. Беги за мной вслед, покажу дом, где спрячешься.

Среди жаркого воздуха, оставляя стоны и визг разграбленного обоза, подбадриваемый яркими, быстрыми, через плечо, взглядами провожатого, Август продирался сквозь заросли, потом увязал в горячем песке возле бесконечно движущегося шелкового пространства, дальше трусил по пустынной дороге. Позже ему стали попадаться люди и повозки, стремящиеся к светло-желтым стенам большого города. Ближе к воротам толпа густела, Август перестал видеть впереди своего спасителя, но потом из-за спин сверкнули темные глаза, блеснула серьга в израненном ухе, и Август протолкался к нему. Провожатый, оказывается, скинул кожаный нагрудник, видна была спина в холщевой рубахе.

Сразу за воротами они погрузились в тесноту, бежали, оступаясь, по мощеным улицам, шарахались от одной стены из бледных камней к другой, иной раз пробирались по проулкам боком, иначе было не пройти, заглядывали в узкие прорези окон, вдыхали запахи сточных канав и ползущих по стенам к узорным балконам ярко-красных цветов, плотно усыпавших водянистые стебли. Затем холщевая спина проворно скрылась за темной, украшенной резьбой дверью, и Август кинулся туда же. Яркие, но засаленные местами, шапероны, похожие на чалмы восточных торговцев, сгрудились-сплавились над столом, уставленном мисками, красные рты усиленно двигались, отрывая куски, жуя, выкрикивая короткие слова, смуглые руки хватали сыр и ломти поджаристого хлеба. Женщины жались по побеленным стенам и склонялись над сковородами, скворчащими на огне. Возле корзин с углем возилась крепенькая девушка с иссиня-черными волосами и смуглым, словно измазанным сажей, личиком.

Провожатого здесь, видно, знали. Он тут же принялся горланить вместе со всеми, причем его хлопали по спине и приговаривали: «Марко! Марко-хитрован!». Августа тоже усадили за стол, но ему кусок в горло не лез, и он все разглядывал Марко. Его лицо, показавшееся сначала морщинистым, на самом деле, было покрыто шрамами, заросшими, создавшими складки темной кожи. В израненных ушах болтались круглые серьги, которые казались живыми, дергаясь в такт с подвижной головой Марко, на исчерна-загорелой, испитой шее болталось короткое серебряное ожерелье, украшенное яркими кораллами. Нитка кораллов была вплетена и в темную прядь его волос.

– Иди-ка наверх, студент! – хрипло сказал Марко. – Там и поживешь. Фулижжина тебя проводит, – и добавил, с усмешкой оглядев девушку:

– С углем и сажей возится, оттого и Фулижжина. Оттого и горяча!

Смуглянка бросила корзину, зыркнула ярким и лукавым глазом, показала Августу крутую каменную лестницу, и каморку, напоминающей просто нишу в стене. Но будущий студент засунул под узкое ложе свои сумы и бросился на козью шкуру, кинутую сверху. Сумбурный конец путешествия совсем сбил его с толку.

* * *

До Университета, куда был определен Август, было не больно и далеко. Можно идти в обход, по узким желтым улицам, а можно – по высохшему руслу реки, устланному гладкими камнями. Над головой, выползая из-за высоких оград, нависали увешанные плодами ветви, сюда спрыгивали гибкие гладкошерстные кошки, здесь сидели оборванцы, спрятавшись в тени виноградных лоз, и, иной раз, лежали, раскинув руки в обширных рукавах, украшенных тонким шитьем, мертвые наследники знатных родов, не поделившие жизнь и женщин с подобными себе. Август торопливо обходил оборванцев и наследников, он боялся опоздать к приходу профессора юстинианова права, который велел бить палками опоздавших.

Дорога была удобна, но нехороша грязью и отбросами, которые до первого дождя скапливались в разных выемках. Ведь не долее, чем вчера, Август купил себе в лавке портного на площади перед Малым Собором, почти неношеные кальце, так знатно обтягивающие ноги (жаль, сукно на них было рыхловато), да ярко-красный джорне с разрезами на рукавах, и потратил на все это треть присланного дядюшкой содержания, и потому перемазать все это вовсе не хотелось.

Добежав, Август приостановился. Вдоль небольшой площади шла крытая галерея, над которой возвышались несколько этажей темного каменного здания. Вдоль галереи сидели и лежали тонконогие юнцы – эх, Августу бы такие ноги-соломины! – перебрасываясь словами, подталкивая и пиная друга-друга. «А кто слишком много ворочает мозгами, того и безноздрые заберут. Совсем заберут – и могилы здесь не останется! – преувеличенно страшным шепотком сообщал один другому, – Они ведь роятся там, где больно много думанья». Август их не слушал, он присматривался: нет ли среди сидящих возле входа самых драчливых и особенно досаждавших ему, но так и не понял в общей каше. Приблизившись к двери, получил камнем в спину, обернулся и метнул в ответ запасенный заранее острый черепок.

– Меньше б думал, был бы в злате, – прошипели от стены.

В конце галереи послышался смешок: Фулижжина выметала там сор со светлых каменных плит.

И Август все же решил не идти на глоссатора юстиниановых Дигест – по классическому праву – а свернул во внутренний дворик.

Поначалу, не найдя то, что нужно, Август ткнулся в одну из дверей, и понял, что здесь совершают штудию, относящуюся также к Семи свободным искусствам, а именно к арифметике, которая весьма необходима торговцам и синьории. В зале стояли огромные коромысловые весы с необъятными чашами. На одной чаше помещался невысокий студент, а на другую профессор водружал сундуки, мешки с песком, мелкие мерные камни и даже железные гири, хоть они и были дороговаты. Студент обхватил себя руками и подогнул колени, видимо, ему было страшновато, а профессор все подкладывал гирьки, приговаривая:

– Отмерять надобно точно, по совести, чтоб ни йоты не пропало. Верно и честно.

Гирьки все уменьшались, чашка со студентом качнулась и поползла вверх, профессор махнул рукой, и принялся за новое правило: «Когда говоришь один, согни мизинец левой руки и приставь его к середине ладони. Когда говоришь два, так же сделай со вторым пальцем от мизинца. Когда говоришь пять, то исправь второй палец от мизинца. Когда говоришь десять раз по сто тысяч, сложи руки вместе и переплети пальцы».

Потом он выложил на кафедру «Книгу Абака», и Август пошел дальше искать нужную дверь. Ему тоже необходимо было найти штудию Семи свободных искусств, но по другому людскому умению. Правда, Август был уже не столь юн, и зачислен был на факультет права, но шел он туда, куда велел Хаптурек. А Хаптурек… он не только своих, северных, но и этих, южных учителей знал распрекрасно.

В нужном Августу зальце сидели и вовсе отроки, ибо здесь не читали ни права, ни теологии, ни медицины. На приступке стоял загорелый человек в кое-как накинутой выгоревшей тоге. Это был изгнанный с корабля из-за немощи новиганте. Он говорил о столбцах Региомонтана, составленных по писаниям Птолемея. Желтые листы с концентрическими окружностями были развешаны по стенам и, время от времени, отроки, сидевшие – кто на принесенных скамьях, кто просто на полу, плевались в них из соломинок горохом.

– Планеты движутся вкруг Терры по деференту, а сами планеты еще и описывают круг вокруг точки, движущейся по деференту, как сказано в сочинении Клавдия Птолемея Александрийского Мегале математикес синтаксеос, или Альмагест. По деференту движется не сама планета, а центр эпицикла. Сама же планета равномерно ходит по эпициклу. Мы складываем два вращения и понимаем – планета ходит по петле, как она и истинно ходит.

Горошина попала новиганте прямо в лоб, он отмахнулся от нее как от мухи.

– Но ведь планеты движутся куда сложнее, чем вы говорите. Совсем не просто так по кругу, –ломко, с визгливыми нотками, волнуясь, выкрикнул Август.

– Там, где на эпицикле располагалась планета, поместим центр второго эпицикла, который вращается по первому эпициклу, а уже на нем вращается планета. Если и в этом случае не достанет точности, так добавим третий эпицикл, четвертый, и так далее, – и новиганте указал на рисунок, где возле каждой планеты была выстроена целая гроздь окружностей-эпициклов, словно бы проткнутых иглами диаметров.

– Это ж похоже, словно девица вышивает, и нитки на иглу все крутит и крутит, – пробурчал, жуя горох, разодетый юнец с резной скамеечки.

Август вдруг осмелел и расхохотался – так это напомнило на их с Хаптуреком споры.

– Не оскорбляй божественные планеты женским ремеслом! – возвысил голос новиганте. И его простое обветренное лицо с красным пятном от меткого плевка горошиной вдруг подтянулось, заострилось, словно отразило лик древнего мореплавателя, поклоняющегося планетам, словно богам.

– Ну да, они должны двигаться плавно: ни боком, ни скоком. Потому еще один эпицикл, да еще один! А Эфемениды господина Иоганна Мюллера мне знакомы – выкрикнул Август из своего угла в амбразуре окна. – Да, «Величайшее построение», Альмагест по-толедски, – умнейшее написание, но ведь и там без грязи, мусора не обошлось. Все заумнено, замусорено…

– Как смеешь, ты, безродный и непочтительный студент, не приписанный к этим штудиям! Еще построим и еще посчитаем! Я – старый навиганте, ходил по этим таблицам – Эфеменидам – и выстраивал курс корабля, и ни разу не промахнулся! По ним можно вычислять положения планет, Луны и Солнца, моменты солнечных и лунных затмений на годы вперед. И ты, непочтительный и неприписаный, уж никак не смеешь спорить и осмеивать. Ступай-ка на диспутацию, там и наворотишь своих глупостей.

– Ступай, Лохматый, ступай! Вон пошел! – заверещали юнцы, и прямо в щеку Августу полетел гнилой лимон.

Острый сок брызнул в глаза, и Август взмолился:

– Я только лишь хочу упрощения! Что такое следует помыслить, чтоб и картина была проста и таблицы верны? Просто влезть на соседнюю сосну и оттуда поглядеть?

– Проста, верны! Посчитайте-ка с наше! Какие люди корпели! Сколько умников Аполлония Пергского, Гиппарха и Птолемея и даже государь Альфонс Кастильский.

– Государь Альфонс Кастильский тоже жаждал очищения и простоты! Нужно убрать всю грязь с деферентов, выкинуть мусор!

– Да как ты смеешь забрызгивать вымышленной грязью Великое построение! Ты – северный недоучка, жрущий на золото богатого родственника! Вот на диспутации и покидайся грязью, там тебе и самое место!

Навиганте побагровел, схватил Августа сзади за ворот джорне, вытащил на галерейку, где уже улюлюкали школяры, протащил до самого конца и швырнул в большую аудиторию.

«Лохматого за шкирку», «гордяка пинком», «дядюшке поделом» – горланили вокруг.

Август очутился на полу, устеленном соломой, между двух студентов, стоящих на невысоких скамьях, с ужасом ощущая, что рыхлое сукно кальце все же лопнуло на его икре.

Шла давно заявленная диспутация о пупе, на которую Август идти вовсе не собирался.

– Омфалус есть пуп, и пуп есть у всех! – выкрикнул Левый студент, он же защитник…

– Омфалус есть пуп. И пупа вовсе и не было у первочеловека, – занудливо заявил опровержитель. – На животе просто гладкое место.

– Взгляни на изображения первочеловека и первоженщины. Все искуснейшие живописцы не оставляли первых людей без пупков. Кто видел там гладкое место? – вопросил опровергатель.

И битком забитая аудитория возмущенно загудела.

– Так живописцы по-другому малевать не умеют!

– Живописцы ни при чем! Омфалус – не только место единения с матерью, но и место единения нашей твердыни с небесами!

Тут вредный защитник посмотрел вниз и увидел Августа, который потирал шею и ушибленный бок.

– А ты чего тут разлегся, словно пуп земли?

– Да нет у нее пупка! Нет! – рассердился Август. – Да и все мы… Лишь песчинка на деференте.

– Ты еще и ерепенишься! – закричал защитник.

Узкое окно зальца выходило на галерею, и в самый разгар схватки в окне появилась иссиня-черная головка, раздался пронзительный визг и две маленькие загрубевшие руки кинули в дерущихся пустую корзину из-под угля, которая ловко плюхнулась на голову Августа.

– Вот теперь он и есть истинный пуп! Так примем его за омфалуса и продолжим нашу диспутацию.

– Мессир Ватценроде, – возмутился профессор, – стыдно вам валяться на полу с корзиной на голове!

– Это вовсе не мое имя, это – дядюшка… – прохрипел Август, сорвал с себя корзину, подполз к скамье и дернул защитника за ногу. Тот с грохотом свалился. Август принялся награждать его ударами, не разбирая, куда бьет. Защитник был крепок и ловок, он не зевал, и Августу пришлось прикрывать макушку левой рукой.

Студенты, посчитав диспутацию законченной, выскочили на галерею, подхватили под руки Фулижжину, потом выбрались на площадь, а дальше толпой повалили по улочкам. Впереди, размахивая той самой корзинкой, неслась сама Фулижжина. Ее смуглое личико было поднято кверху, к головам студентов и подметкам Августа, которого тащили на плечах, в честь развеселого завершения диспутации.

Гурьба катилась по улочке, спотыкаясь, швыряя друг друга на близкие стены и непрерывно гогоча. Вывороченный кем-то из мостовой булыжник заставил Фулижжину оступиться, шедшие сзади повалились на нее, уронив Августа, который был и рад очутиться на дороге. Но все быстро повскакивали и, шатаясь, двинулись дальше, только Август приотстал, поправляя на себе одежду, и пытаясь перетянуть прореху на кальце вбок, чтоб было не так заметно.

В этот миг перед ним образовалось пустое, не заполненное вихлянием тел пространство. И именно туда, сверху, из неприметного окна, свалился расписной кувшин, расплескав по камням кристально-чистую воду. А среди осколков кувшина забилась красноперая рыбка с полосатой спиной. Август, сложив ладонь горстью, зачерпнул немного воды из трещины меж камнями, положил туда рыбку, поднял голову и заметил, что из приоткрытой двери ближайшего дома показалась голова пожилой женщины, и морщинистый палец поманил его.

Август понес трепыхавшуюся рыбу к двери, заглянул внутрь. Подол юбки старухи, что поманила, виднелся уже наверху узкой лестницы. Поднявшись за старухой, Август свернул к освещенному проему и замер. По яркому ковру, устилавшему пол просторных и светлых покоев, увешенных живописными изображениями, к нему неслась крупная золотоволосая женщина в развевающейся одежде, среди складок которой мелькали босые ступни. Подбежав, хозяйка покоев схватила рыбку и бросила ее в широкую прозрачную плошку с водой. Рыба замерла, досадно переваливаясь набок, но потом все же удержалась и начала медленно плавать по кругу, слегка шевеля алыми плавниками.

– Ах, господин студент, вы спасли ее! – проговорила босоногая хозяйка.

– Да она словно с небес свалилась… – смущенно ответил Август.

– А вам интересны небеса? Вы часто поднимаете лицо к небу, щуритесь от солнца днем и разглядываете мириады светящихся прорех в черной ткани неведомой сферы ночью?

– Да. Но так поступают все.

– А-а-а… –небрежно протянула хозяйка рыбки и презрительно взмахнула рукой, словно не поверив, что так делают все.

Она была не так уж юна. Черты оливкового цвета лица были правильны и строги, а темные глаза возбужденно блестели. От волос, узких бледных губ, расшитого золотом шарфа исходил сухой перечный запах.

– В благодарность я хочу угостить вас!

Щелчок тонких, украшенных перстнями пальцев, и давешняя старуха внесла поднос со сладостями и вином.

– Подчуйте гостя, монна Тотти! – прошепелявила она.

Августа усадили, он глотнул из кубка и разгрыз сваренный в меду

орех.

– Что там мессир новиганте? Все груб? Покрикивает на вас?

– А вы знаете про новиганте?

– Моя жизнь не весела. Потому я расспрашиваю о многих и знаю многих.

Монна Тотти вдруг встала, взяла с низкого столика шкатулку и высыпала все, что в ней было, прямо на ковер.

Это были искусно вырезанные из камня звери и насекомые: кошки, зайцы, жабы, разные жуки и змеи, и их было множество. Здесь же оказался и расчерченный на многие клетки кусок тяжелой шелковой ткани. Расставив на клетках фигуры, Тотти кивнула гостю:

– Ну, давайте поиграем?

– А правила?

– Объясню. Вы ведь понятливы? Вот так расставляют фигуры…

Пока она объясняла, каким манером ползают фигуры по клеткам, как выслеживают и наседают друг на друга, как, в конце концов, съедают зазевавшегося, Август пересчитал все клетки на куске ткани, представил себе, какими возможными способами каждая фигура может настигнуть противника и наметил себе наперед, как сумеет ходить спервоначалу.

Пока он размышлял и делал первые ходы, хозяйка глядела на него совсем не игриво, лицо ее словно застыло, рот был крепко и презрительно сжат.

Но студент не замечал этого, он живо двигал фигурки зверей, и старался предугадать ходы противницы.

Монна Тотти оказалась весьма хитроумной, она разбивала намерения Августа еще в замысле, а тот придумывал, как спастись от ее хитростей. При этом он прекрасно запоминал расположение фигур, и, когда непонятно как исчезла муха из самой крайней, вроде бы, и позабытой клетки, а потом еще и лягушка свалилась на ковер и пропала, студент возмутился:

– Зверей тут немало, но я всех вижу и помню. Куда подевались вот те?

– Ха-ха, –залилась смехом хозяйка. – Так муха улетела, а подружка ее упрыгала за ней.

– Всякая игра должна быть верна. Камни не летают и не прыгают.

– Ой ли?

Тотти села поближе к студенту и указала большим пальцем ноги на ониксового жука, который, вроде бы, был только что на две клетки левее.

– Видишь, уполз! – снова засмеялась она.

Август в гневе замотал головой, потом долго убирал с глаз и прилаживал за уши немало отросшие волосы, потом обиженно проговорил:

– Да просто у ковра шерсть неровно лежит, а шелк на клетках скользок, вот фигура и сползла. А где что стояло, я как сейчас перед собой вижу.

– Ишь, какой ты… – тихо произнесла монна Тотти, подсела еще ближе, потом куда более ловко, чем сам студент, поправила его волосы, распределив по обеим сторонам его удлиненного лица, потом положила руку на макушку и ласково поводила ладонью.

– Макушка у него остра, – задумчиво произнесла монна Тотти. – И – нетекучая душа.

Студент почти не слышал слов, он только ощущал, как вдавливается в его плечо мягкое, горячее и не знающее предела. Но потом все же спросил:

– Нетекучая? Куда?

– Ни-ку-да. Я это чую. Ее не заставишь течь ни уговорами, ни силой.

А внизу, под ними, в неведомых залах этого дома, уже что-то двигалось, кто-то тяжело ступал по каменным плитам, повизгивала и выла собака, раздавались короткие возгласы.

Хозяйка вскочила, кинулась за ширму, пошуршала и позвякала там, потом появилась уже прикрытая парчовым чоппе, с тяжелой золотой диадемой на голове, в сафьяновых цокколи на высоких деревянных подставках —и снова щелкнула пальцами. Старая служанка подвела Августа к узкой лестнице, проводила донизу и уже у самой двери на улочку, где еще не высох след содержимого разбитого кувшина, шепнула, коснувшись сухими губами уха студента: «Жди на Лунном холме, как стемнеет».

О Лунном холме говорили, но мало кто туда ходил. Побаивались. Но было известно, что у холма собираются балахонные люди. А также бездноздрые, о которых в университете шептались в самых темных углах, виновато поглядывая в сторону Малого Собора.

Август снова не знал, на что решиться. Как не знал, ехать ли в этот далекий университет, как не знал, идти ли на штудию к новиганте. Он давно понял, что всякое решение приходит, если сравнить один ход с другими ходами, посмотреть на все со стороны.

Но макушка горела, словно монна Тотти обожгла ее своей ладонью, ныли ребра после падения на мостовую, да и сравнивать было не с чем. Фулижжина не в счет.

Тогда Август пошел к Старому Собору, но войти не решился, а опустился на горячие ступени у входа и просидел там до ранних сумерек. На крохотной площади крутились люди, рылись в товарах под навесами торговцев, отходили прочь с корзинами, полными оранжевых шаров… длинных зеленых стрючков, желтых лепех. Август тоже решил купить себе поесть, и добрая торговка навалила ему полную миску пареного рису и бобов с подливкой. Потом, не оборачиваясь, Август пошел на запад, к холму.

Лунный холм был на удивление округл – действительно словно полная луна. На самой вершине Август заметил горку свежевыкопанной земли. Подобные горки, он знал, были там, где рыли языческих идолов – древних, выточенных еще задолго до нашего доброго времени, подобий людей – в одеждах или вовсе голых, а еще зверей – собак и ланей. При этом, некоторые копальщики хранили идолы с величайшим почтением и были уверены, что добыли и хранят доброе, а иные разбивали идолы, дробили на мелкие куски и топтали ногами. Август поначалу встал на колени и пошептал про себя, прижав руки к груди, но потом все же подошел, глянул в яму, но тут же отпрянул. Внизу, во тьме, чуть подсвеченной красноватыми отблесками, виднелась огромная, белая, с подпалинами из наслоений грязи голова идола, покрытая завитками мраморных волос. А кверху, словно бы прямо к лицу Августа, а на самом деле, к небесной шапке, где уже появились первые огни, поднималась белая рука, тыча в небо указательным пальцем.

Студент замер, и тут снизу, из дыры, послышалось удивительно звучное и приятное, не веселое и не заунывное, слаженное и гордое мужское пение. Причем в пение время от времени вливался тот самый собачий вой, что он слышал в доме монны Тотти. Потом не внутри, а у подножия холма возник приглушенный шум голосов, и Август, решив хоть глянуть, что у подножия, скатился вниз по склону. Там же, увидев хвост процессии людей, одетых в светлые балахоны, студент пристроился к идущим, и двинулся к высокой и узкой трещине в теле холма, откуда и доносилось завораживающее пение.

Поначалу был длинный коридор со стенами из темных валунов, обложенных снизу плетенкой из длинных сухих стеблей. После открылся высокий зал с белыми, выщербленными мраморными колонными, с полом, выложенным не везде сохранившейся мозаикой, складывающейся в сложное, не сразу понятое Августом, изображение. Наверху -- купол, испещренный глубокими пробоинами, из которых свисали корни растений и блеклые стебли травы. Стены были все покрыты надписями, состоящими из древних кособоких и вычурных букв: омега, дельта, кси, омикрон…

В глубине зала и высилась та самая белая, с потеками грязи по бокам фигура – подобие, с воздетой рукой, и перст уходил к вершине холма. У подножия фигуры стояли люди в белых балахонах с лирами в руках и перебирали струны, издавая длинные размеренные звуки. Время от времени барабанщик ударял по своему инструменту и останавливался с удовлетворенным видом, воздев руки, словно точно знал, что попал в нужное звуковое мгновение.

Толпа балахонников стройно пела, ведомая звуками лир и барабана.

Август, как вошел, так стоял на свободном месте, ближе к входу. Плавность и правильность звуков заворожила его, и он не заметил, как двое балахонников пристроились совсем близко, по правую и по левую руку от него, но ничем себя не проявляли, к нему не обращались. Август слегка скосил глаза на одного из них, и ему показалось, что у того что-то не так с лицом…

Когда музыка смолкла, люди разбрелись группками. Август стал ходить от одной к другой и прислушиваться к разговорам. Все говорили громко, перекрикивая друга. Некоторые указывали на буквы, написанные на стенах, и произносили их звучные названия, сливая в длинные бессмысленные фразы. Но Август знал, что так долгие века обозначали числа, и твердил про себя в толедских правилах: девять, двадцать пять, шестнадцать; двадцать пять, сто шестьдесят девять, сто сорок четыре…Нечетные числа, разность, квадратные числа.

В этой группке, возле которой пристроился Август, все выкрикивали эти соотношения, кто куда смог добраться. И он тоже выкрикнул свое, он уже давно понял смысл, но его, словно бы, и не слышали.

Тут потянуло гарью. Оказалось – один балахонник, стоя возле сундука с песком, налил в него масла, да не просто так, а по пересекающимся линиям, а потом зажег. В сундуке горел треугольник, и все тыкали в него палками и выкрикивали длиннозвучные древние числа. В полутемном зале то тут, то там возникали огненные вспышки. Прямо в центре небольшой толпы вдруг запылало целое колесо, внутри которого сидела, нанизанная на тяжелое копье, сфера, склепанная из гнутого железа, словно доспех стражника. Сфера была пустой, дырчатой, а внутри нее тоже был огонь – горел кусок пакли.

Тут в толпу взрезался один из только что певших, настроил свою лиру и запел, провозглашая: «Гестия, горящий очаг, Мать Вселенной! Вкруг идут десять божественных тел, недвижимые звезды и пять планет, за ними Солнце, под Солнцем Луна, под Луною Земля, а под нею – Противоземье… А вкруг сего – огонь».

Люди возле сферы сначала раскачивались, потом пошли по окружности, создавая вращение возле сферы, все убыстряясь и убыстряясь. У Августа потемнело в глазах, он протолкался между идущими, подошел к певцу и негромко спросил:

– Так твердь земная вкруг Гестии ходит?

Певец вдруг сунул лиру подмышку, покосился на кружащихся, и, проговорил, приблизив губы к уху Августа:

– А ты решишься ли, студент? – потом прокашлялся и добавил, – Твердь вкруг огня ходит? Все, что крепко стоит, за ногу хвать, и носом в дерьмо? Вкруг Центрального огня? Берешься такое отстоять? Берешься?

Август попятился, даже замотал головой, словно отрицая все сказанное. Но певец снова оказался вблизи, снова опасливо оглянулся ипрошептал:

– Тут возле тебя, двое, что без ноздрей, толкутся. Здесь-то они тебя хранят, но бойся их. А то и могилы твоей не найдут!

Мигом затухли пожары, люди разбрелись группками, а Август, уже опасаясь безноздрых, оторвался от них, и подбежал к расписанной омегами стене, чтоб снова послушать:

– Два, – сказал один.

– Четыре, восьмь, – торопливо вставил другой.

– Тридцать два, шестьдесят четыре…

– Чет, чет, проклятый чет, все разделяет, – шептали иные.

– Тысяча двадцать четыре… Дальше, дальше.

Сыпались числа, потом люди смолкли, сосредоточенно шевеля губами.

Август не выдержал:

– Четыре тысячи девяноста шесть, восемь сто девяносто два…

– Есть! Споро как он! – все оглянулись на Августа.

И тут, словно впервые, заметили его.

– Чужак! Чужак! – принялись галдеть.

А один схватил Августа за сорочку на груди, притянул к себе и завопил:

– Бобы ел? Он бобы ел! Не постившийся! Гнать его, гнать!

Балахонники замахивались, кто кулаком, кто палкою, а студент уже несся к выходу. Пробегая возле стражников, стерегущих пролом в теле холма, Август оглянулся на преследователей и заметил, что у правого стражника из-под спадающего капюшона торчит темная, кудрявящаяся прядь, перевитая коралловой нитью, а на пальцах, сжимавших короткий меч, поблескивают знакомые перстни.

«Марко тут стражником?» – мелькнуло в голове студента, но он уж не обернулся, и полез к вершине Лунного холма. И, пока Август бежал, в нем жило ощущение, что он оказался где-то посередине, что возле него бились две силы.

Одни –одного хотят, другие – иного желают. Чего безноздрые добиваются? Кто их знает, но ясно все же: по их разумению Августу должно действовать так, как они решили еще с Хаптуреком.

Он опоздал, он засмотрелся на балахонников, он был полон интересности, свиста в животе. Потому и замешкался, да не замешкался, а просто преступно забылся и не пришел вовремя. Уже совсем стемнело, а говорено было «едва стемнеет». Он не застал никого на вершине холма.

Тогда Август, в злобе на себя, стал кататься по траве. И вдруг наткнулся на что-то твердое. Это была выточенная из камня фигура, из тех, что лежали в сундучке монны Тотти. В траве он нашел жабу, крота и жука. Словно кто-то играл тут, разозлился и раскидал тварей.

Поднявшись по крутой лестнице в свою каморку, Август бросился на козью шкуру, повернулся своим тонким хрящеватым носом к розоватой стене и заплакал. Когда ушей его достиг бой часов на центральной площади, Август различил стук двери, ведущий на лестницу в его каморку, легкий шелест шагов и тот самый перечный запах. И тут же на фоне светлой стены возник знакомый силуэт, но ему показалось, что монна Тотти вдруг стала чуть меньше ростом, чем та, что ушла вниз, к мужским голосам и собачьему вою.

Мигом она скинула чоппу, и босые ее ступни прошелестели по плиткам пола. Перечный запах приблизился и в факельном отблеске из окна Август увидел блестящий глаз в мягком, слегка влажном, обрамлении. Он коснулся пальцем этого влажного под глазом, и женщина приподнялась, потянулась к его шее, скользнула мягкой, невесомой, словно бы бескостной ладонью, и Август стал приподниматься, отталкиваясь напряженными руками, но Тотти хрипловато засмеялась, стала толкать его назад:

– Ты неумный…студент.

Август рванулся снова, не помня, не утверждая себе, но подчиняясь воле Фулижжины: «Не висни! Не мри! Не мри, не мри, не мри…»

– Ишь, какой резвый! Ну же!

И монна Тотти все вела и вела его за собой, не давая вырваться вперед. Она вела его мягкими руками, то жаля, то заглаживая, то приближая, то откидывая. И отрывисто, хрипло приговаривала:

– Неумный, неумный… А макушка острая! О-ооо-х! И – дер-р-р-зкий студент.

Но Август отстоял себя. Он вырвался, выкинул из себя мучительные доводы, все позабыл…

Тотти снова охнула, потом замерла, сомкнула веки. И вдруг засмеялась.

– Что вы смеетесь, Антота? – от того, что выкинул мысли, забыл, добил себя, Август словно замерз. Он замерзал, успокаивался. Но и начинал злиться. – Ты потешаешься, монна?

– Как так, потешаюсь? Радуюсь же. Потому и смеюсь. Ты сердит?

– У-у-у! – замотал головой Август, встал и снова попытался перетянуть назад кальце, стараясь скрыть дыру.

– Не сердишься? Никто меня не видел. Сама пожелала. Как ты назвал меня? Антота?

– Так у нас говорят. Антота. Ангелина. Тотти.

– И у вас говорят – Август?

– У меня два имени. Отец звал меня …Николо. Так у вас говорят.

– Я пришлю тебе новые кальцоне. Ты знатно дрался на диспутации! И нечего стыдиться. Подумаешь, дырка. Никто и не заметит, ведь ты, Николо – не пуп земли. Так придешь завтра снова на Лунный холм? Я там кое-что растеряла, нужно поискать.

И она уже собралась было уйти, надела чоппу. Начала спускаться по лестнице. Но вдруг вернулась и сдавленно, словно не владея голосом, прокричала:

– Не решайся ни на что! Не поворачивайся, Николо! Все и так знатно.

На другой день, как начало смеркаться, Август вновь был на вершине холма. Белый палец указывал вверх, остролистная трава обвивала ноги. Вереница балахонников тянулась ко входу в пещеру. Август прижался ухом к примятой траве, стараясь различить звуки в теле холма. Барабаны и лиры вступали через особые промежутки времени, соперничая друг с другом. Август рвался туда, но не мог позволить себе спуститься.

Тут он заметил, что по направлению к холму движется яркое, разлетающееся, со вспышками в вечерних лучах, делясь на неравные части. Гибкое же, гладкое, серебристое металось вокруг: то оказываясь впереди, то завершая движение. Это яркое приближалось, и два его клочка понеслись по дороге, словно сорванные ветром сухие листья. В части яркого, со вспышками, Августу привиделось нечто знакомое.

Теперь он отчетливо видел – и прекрасно слышал голоса, – что это монна Тотти, в разлетавшейся на ветру яркой одежде, с поблескивавшими в волосах и на груди украшениями, двое балахонников, тех, бездноздрых, что ходили за Августом в пещере, да еще вездесущий Марко с кинжалом в руке и большой, серебристо-серый гладкий пес.

– Да, я веду его! Испытывала его, как вы велели! Убеждала! Но его нельзя ни убедить, ни заставить. Там все очень крепко. В голове, в сердце, в его нетекучей его душе! – кричала Тотти.

– Нетекучей душе? Ты говоришь неправильно, посвященная, – тихо, но отчетливо проговорил безноздрый. – Ты говоришь ненужные слова.

– Я кидаю вам ненужные слова, потому что вы сами мне совсем не нужны! – вопила женщина, срывая с себя горящие в закатных лучах перстни с крупными камнями, золотой венец, шитые драгоценными нитями накидки и невесомые шарфы.

– Не разбрасывай наши дары! Не подавай пример неразумным. Не обрекай их… – шипели безноздрые.

А Марко выхватил из-за пояса нож и метнул его в Тотти. Она кинулась в сторону, оставив за собой в воздухе край тонкого лилового подола, а серебристый пес скользнул наперерез лезвию, оно прошло сквозь него, словно сквозь плотный туман, и упало, зазвенев, на придорожные булыжники.

Тогда пес приподнялся, сел на задние лапы, вытянул морду и завыл. Вой его был прерывист, и, словно бы, можно было в нем различить слова: «Не поворачивайся, Николо! Все и так знатно».

Август пытался объяснить себе. Приехал он учиться, как же! Тут ведь заговор некий, битва за него. Ночь Август просидел на дне высохшей реки, прислонившись спиной к каменистой стенке обрыва. Звенели мечи, проваливаясь во тьму слышались стоны раненых, кашляли и хрипели бездомные, журчал приглушенный, зажатый смех затаившихся пар. Он вспомнил вдруг, как показывал племяннику, малому ребенку, толедские цифири. Утром Август сорвал с опустившего свои плодоносные ветви дерева нежный и сочный плод, вонзил в него зубы и пошел к университету. Там еще почти никого не было.

Найдя зал, где учили Книге Абака, Август притащил из угла все сундуки, мерные камни, шкатулки и гири и погрузил на одну чашу огромных весов. На другую, взмывшую вверх, влез сам. Чаша с грузом поднялась. Август спрыгнул и принес еще несколько мерных камней. Все было мало. Он стоял на чаше в задумчивости, размышляя, где бы найти гири, но тут в окно влетел жук. Он покрутился по залу, погудел, подобрался к волосам Августа, но передумал садиться ему на голову, и опустился на соседнюю чашу весов, прямо на выпиравший их кучи обитый железом угол сундука. Чаша Августа вздрогнула и медленно поползла.

[R] Региомонтиум

Фриц повел бровью. У него были густые темные брови, словно у взрослого человека. И педагог с привычным опасением смотрел на это движение соболиной брови Фрица. Ученик был недоволен, он не желал исправлять ошибку в цепи сложных преобразований.

Фриц повел бровью и с силой ударил тонкой, верткой, небольшой ступней по ножке высокой скамьи, на которой сидел педагог. При этом крепкая с виду ножка, имевшая в основании подобие львиной лапы, вдруг с треском подломилась.

«Видимо, подпилил заранее», – подумал педагог и свалился, подтянув колени к животу и прижав к груди согнутые в локтях руки.

Фриц визгливо рассмеялся, но, вдруг расслышав шаги за дверью, подбежал к окну и выскочил в сад. Педагог, потирая ушибленный бок, кинулся, было, за ним, но дверь приоткрылась, и вошла девочка, которая, пожалуй, казалась чуть постарше, чем Фриц.

Девочка присела в небрежном книксене, потом расправила кисею платья и проговорила:

– Фриц удрал? Там его садовник поймает. И отведет к Дяденьке и Тетеньке.

– Вряд ли его настигнет садовник, – педагог уже тщательно отряхивался, придирчиво осматривая полы изрядно поношенного камзола, –у господина Фрица в саду много тайников. Да и приближение врага он всегда чует заранее.

– Ну вот он и почуял, что Дяденька с Тетенькой именно сегодня решили проверить результаты наших занятий.

Педагог вновь ощутил движение за дверью. Вошли Дяденька -Тетенька – высокие, прямые, постные, с пожатыми губами и желтоватым цветом лиц. Парой. Касаясь друг друга то рукой, то плечом, словно они были срощены, едины.

– Как успехи ваших воспитанников? – промолвил Дяденька высоким голосом, словно не замечая, что Фрица в комнате нет.

– Мы выучили про Саламинское сражение по греческой истории и уже читаем из Цицерона.

– Смею сообщить, господа, – негромко, но твердо заявил педагог, – что мой подопечный Фриц делает серьезные успехи в математике. Я позволил себе сообщить ему о некоторых исследованиях в этой области, и ваш племянник весьма резво пытался разобраться в задаче о брахистохроне, предложенной Иоганном Бернулли.

– Да ну? – хором пропели вошедшие, и их головы сблизились, словно обменивались размышлениями, но они тут же сменили тему.

– Покажите выполненные рисунки! – потребовали Дяденька-Тетенька.

Мари взяла папку и подала им. Четыре тонких желтоватых руки с цепкими пальцами стали вытаскивать акварели и наброски углем.

– Это вот мои цветы, а это пейзажи Фрица, – пояснила Мари.

– Педагог! – возмутились Дяденька-с-Тененькой. – Мы недовольны. Отчего цветы изображены столь неаккуратно? Краска вылезает за контур?

Девочка опустила голову и привычно присела в поклоне.

Педагог стоял в углу, опасаясь отряхивать все еще запыленный, по его мнению, подол камзола, и беспокойно переминался с ноги на ногу, пытаясь возразить. Вся его низенькая фигурка выражала недоумение и досаду. Небольшие, близко поставленные глазки скашивались в сторону, опасаясь выказать презрение, тонкий бледный нос слегка морщился.

– Смею обратить ваше внимание, господа, что цветы имеют объем. Они, так сказать, располагаются в пространстве. Это только на первый взгляд кажется, что лепестки плоски. Потому для передачи ощущения пространства краска должна ложиться воздушно, легко…

– А вот наш племянник Фриц, – не дослушав педагога, продолжали рассуждать господа, – рисует куда как более четко. Правда, вот ствол дерева не совсем точно изображен. Это дерево стоит как раз перед окном нашей спальни. Так вот, третья ветка снизу обломана ветром. А наш племянник Фриц…

– Так это сверху, из ваших окон видно, что ветка обломана, – вдруг возник в окне Фриц. – А снизу, из классной комнаты, она выглядит просто обычной прекрасной веткой, как все остальные.

Фриц стоял под окном, влезши на перевернутую корзину, в которой садовник хранил рассаду. Темная голова Фрица торчала на фоне зелени кустов, густые, почти сросшиеся брови то приподнимались, то опускались, словно Фриц что-то доказывал сам себе.

Дяденька-с-Тетенькой и виду не подали, что воспитанник разговаривает, находясь в столь неподобающем положении.

– Так что же вы изучили, скажем, в области физики, господин Фриц? – высоким плаксивым голосом спросил кто-то из них.

– О-о, да! – тут же принялись отвечать из-за окна, и брови отвечающего старательно поползли вверх. — Мы изучили… Физика, как указывает Аристотель… Так вот, наш Педагог пояснил нам, что все, что видим вокруг, весь Божий мир, произошло из гигантского облака, то бишь из огромной туманности, которая…

Педагог широко открыл глаза, пошатнулся и тяжело провел рукой по своему высокому лбу, вдруг покрасневшему под ярко-белым париком.

– Как! – громким шепотом, обращаясь к окну, проговорил он. – Как вы смели залезть в мои записи? Ведь это пока лишь наброски умозаключений. Молодой господин Фриц, как вы посмели!

– Что за обвинения? – возмутился мальчик, и приподнял правую бровь, изображая крайнее удивление и негодование. – Ведь это как раз то, что вы нам собирались объяснять на уроке. Я ровно никуда не залезал, не рылся в ваших набросках-наметках. Я просто предвидел, то есть знал заранее, до того как…

– Да быть того не может! – опять же громким шепотом возмутился педагог, потом осекся и уже извиняющимся тоном обратился к Дяденьке-с-Тетенькой. – Простите меня, господа. Если я и говорил нечто подобное, ну, о туманности… То лишь намеком.

– О-о! – вдруг, словно пробудившись от нудного сна, заявила Тетенька (или Дяденька). – Мы видим, что дети делают успехи. Мы не столь сведущи в нынешних учениях, но предполагаем, что занятия идут премило. Господин педагог! Вы можете пойти к управляющему и получить причитающееся вам жалованье. Только!..

Педагог учтиво поклонился, потом вопрошающе поднял лицо, наморщив лоб.

– Только верните господина Фрица в его комнаты!

Господа ушли, Мари состроила презрительную гримаску, педагог направился в гардеробную, где специально запасенной тряпицей тщательно вычистил камзол, сменил башмаки на уличную обувь, надел треуголку, накинул плащ и направился к воротам.

Он не очень быстро все это проделывал, не очень быстро, а скорее торжественно передвигался, и, конечно же, Фриц убежал уже далеко. Но мальчик удирал из дому уже не в первый раз, и педагог знал, что гоняться за ним бессмысленно.

Педагог прямо из зеленого пригорода пошел в сторону городских тесных улиц. Здесь, в Россгартене, где селились богатые горожане, где имели просторный дом с садом, дышалось легко. Ближе к центру становилось душно, пахло отбросами. Улицы, тесно застроенные островерхими, большей частью деревянными, перечеркнутыми поперечными и наклонными балками домами, теснили его, давили со всех сторон.

Сначала педагог шел спокойно и чинно, опираясь на свою массивную трость с серебряным набалдашником…., но по мере того, как время шло, а никаких следов Фрица не обнаружилось, он забеспокоился, засунул трость подмышку, наклонился чуть вперед, и зашагал очень быстро, бойко перебирая короткими сухими ногами.

Возле дверей своих заведений стояли лавочники и кабачники, на перекрестках восседали торговки с корзинами, в которых лежали поджаристые крендели, крупные засахаренные орехи, а наиболее выделялась толстая женщина в белом чепце…. с корзиной красных лоснящихся яблок. На более широких и чистых улицах прогуливались благопристойные горожане, и там педагогу приходилось замедлять движение, раскланиваться, снимать шляпу, шаркать ногой. Но спросить, не видел ли кто двенадцатилетнего мальчика в зеленой треуголке, было никак нельзя. Стыд-то какой!

Педагог знал примерно, в каком направлении всегда удирал Фриц, и упорно шел в ту сторону, хотя мостовая становилась все грязнее. Поэтому он то и дело отряхивал складной щеткой полы плаща и носки туфель. Педагогу совсем не нравилось это место в городе, где был Скотный рынок да бойни и, как говорили, за домами на пустыре располагалась помойка или кладбище животных, куда сваливали не годящиеся в обработку отходы.

Вдруг в конце совсем уже дурно пахнувшей улицы он заметил знакомую треуголку. Две небольших фигурки, одной из которых определенно был Фриц, а другой – щуплый мальчонка с непокрытой взлохмаченной головой, вынырнули из здоровенных ворот, из-за которых раздавались блеяние и мычание, да так быстро и скрытно, еще и сгибаясь под тяжестью мешков, что педагог даже не успел крикнуть им вслед. Беглецы нырнули в переулок, ведущий к центру города, а педагог, свернув и сунув в карман свою щетку, как мог, понесся за ними. Петляя по улицам и переулкам, то там, то сям, то показываясь педагогу, то исчезая, они протащили его мимо замка, добежали до реки и, наконец, совсем исчезли среди домов. Педагог совсем запыхался, начал прихрамывать, припадая на ногу, ушибленную о скамью, и потому не выдержал и открыл дверь ближайшей пивной, что-то злобно бормоча себе под нос. Там он нашел стол в тихом углу, попросил принести себе воды и принялся вытирать лицо платком из тонкой ткани, неновым, но чистым, и украдкой счищать что-то складной щеточкой. Пока он этим занимался, на скамью напротив него плюхнулся грузный человек и заказал пиво.

Педагог с неудовольствием посмотрел на соседа, и поначалу заметил только его большую голову, небрежно натянутый парик, из-под которого ближе к массивной шее выбивалась прядь русых волос, толстые красные щеки любителя пива и высокий, но узкий лоб, отчего лицо напоминало грушу.

– Премного рад, что встретил вас! – высоким, но хриплым голосом заговорил сосед по столу

– Да полно! – ворчливо ответил педагог. – Я нынче не в чести, перебиваюсь преподаванием, и если вы помните меня по собраниям «Посланцев Руссо», то забудьте об этом…

– Стало быть, вы нынче педагог, иначе – водитель детей. Я догадывался об этом.

– Догадывались? На основе чего? У нас есть общие знакомые? Вы состояли в «Посланцах»?

– Вас многие знают…

– Знают… – презрительно скривил губы педагог, – но я по-прежнему далек от места в Альбертине. Никто и не думает ознакомиться с моими сочинениями.

– Ох, ну что вы! – возмущенный сосед с шумом опустил кружку на стол. – И место будет и с сочинениями ознакомятся! Еще как ознакомятся!

– И вы изволите заранее знать о таком? До того, как это произойдет?

Незнакомец замолк было, но затем обескураженно заулыбался, широко растягивая губы.

– Нет! Вовсе нет! Я просто предполагаю, зная вас, слыша от других…

Очень круглые, слегка навыкате, глаза незнакомца, делали его лицо, с точки зрения, педагога, придурковатым. Поэтому педагог отвернулся, отхлебнул воды, и, подперев лоб рукой, зажмурился.

– Ну-ну, все будет, – успокаивающе проговорил незнакомец. – В любом случае, как ни страшны невзгоды, всегда есть место, где не важны ни ваши регалии, ни ваши средства, а только лишь ваше умение думать.

Педагог резко вскинул голову и уставился на незваного соседа. И глаза того в этот момент показались ему вовсе не дурашливыми. Круглые, светлые на темном, налитом кровью лице, они вызвали ощущение наивности и лукавого разума.

Тут дверь резко отворилась, и в трактир влетели те самые – Фриц с лохматым мальчишкой, который оказался еще не в меру носат. Последний пролетел мимо педагога с соседом, подскочил к стенке, где на полках были расставлены расписные горшки, ткнул грязным пальцем в один из них, выкрашенный охряной краской, и пискляво произнес, обернувшись к Фрицу:

– Не-а, не золотой!

Раздался резкий скрип скамьи, мужчины за соседним столом разом вскочили, и в воздухе уже возникло: «Господин Фриц, да как вам…», а пареньков уж и след простыл. Покуда педагог надевал шляпу и вытаскивал из угла палку, незнакомец уже метнулся к двери, и началась погоня.

Поначалу маленькие фигурки с мешком маячили впереди, и незнакомец, удивительно проворный на своих длинных, массивных, и смешно расходящихся в стороны от колен ногами, почти догнал беглецов, но те свернули в тупичок, из которого и выхода-то, вроде, не было, и канули там. Педагогзаметил на заборе клок темно-синего камзола Фрица, но лезть на забор не решились, и направились в обход.

Дальше пошла площадь, вслед за ней замок. Спутник педагога запрокинул голову, разглядывая центральную башню и с изумлением крякнул.

– Вы прибыли издалека и никогда не бывали здесь раньше? – спросил педагог.

– Бывал, бывал, – торопливо ответили ему, – но как раз этого…

– Да, отсюда и начинался наш Региомонтиум – королевская гора, – быстро, но с достоинством в голосе проговорил педагог.

Последовал кивок и вопрос:

– Послушайте, а что там впереди? Собор?

– Разумеется. Но мне нужно спешить! Собственно, господин незнакомец…

– О-о! Я … гость. Называйте меня гостем. И позвольте сопровождать вас.

– Возможно вы и гость, – раздраженно заметил педагог. – Но где же дети? Куда они могли пойти?

– Думаю, к Прегелю. Мальчишек всегда тянет к реке.

Они пробежали несколько улиц, и вышли к собору. Гость предпочел обогнуть его с определенной стороны, хоть так было и дальше. Поравнявшись с одним из пределов, как бы мимоходом заметил:

– Здесь как раз и хоронят профессоров из Альбертинского университета?

– Вы хотите сказать, что здесь мне и место? – хрипло, задыхаясь, но все же ядовито проговорил педагог.

Гость вдруг резко остановился и нагнулся к низкорослому собеседнику:

– Нет, здесь вам не будет места.

Педагог безнадежно махнул рекой и вдруг резво, обгоняя гостя, побежал к реке.

Берега были пусты, решили зайти на Потроховый мост и поискать на острове Кнайпхоф. Ступив на остров, и быстро миновав всего несколько домов на Магистерской улице, они заметили приоткрытую дверь в одном из старых деревянных зданий с узкими запыленными окнами. В одном из верхних окон, виднелись странные удлиненные стеклянные сосуды и пучки сухих трав, висящих прямо на оконной раме. Затаившись за углом стали ждать, и беглецы выскочили из двери, причем мешка у них уже не было. Они резво бросились вдоль по улочке, но огромный и ловкий гость успел схватить их и каждого приподнял за шиворот так, что ноги их болтались в воздухе. При этом он подтянул к себе голову носатого мальчишки, внимательно посмотрел на него и заявил:

– А ты-то тут откуда? Тебя здесь быть никак не должно.

– Отпустите, господин, отпустите, шею больно, – заныл мальчишка.

Гость поставил его на мостовую, и тот тут же исчез. Фрица же гость передал педагогу, который крепко схватил ученика за руку.

Когда педагог привел Фрица домой, прилежный ученик пожелал ему спокойной ночи, потом больно лягнул в лодыжку, и пошел спать.

Поднявшись в свою мансарду, педагог принялся за работу. На большом старом столе были аккуратно разложены кипы листов желтоватой бумаги, заточенные перья стояли в стакане, готовые к бою. Постоянно повторяя про себя фразу гостя: «место, или скорее положение, где не важны ни ваши регалии, ни ваши средства, а только лишь ваше умение думать». Это отвлекало, приходилось отгонять от себя пустопорожнюю, как ему казалось, фразу, а сосредоточиться, в конце концов, на рукописи о создании Вселенной. Никак не удавалось.

Тогда пришлось обернуться к насущному, к тому, что не эфемерно, что осуществить необходимо для жизни. Достав из гардероба свой несчастный камзол, он осмотрел полу, запачканную и слегка прорванную при падении со скамьи, потер это место тряпицей, смоченной в уксусе, сокрушенно покачал головой, вернулся за стол, взял повседневное перо, короткое от постоянной чинки, слегка обгрызенное, и принялся за письмо: « Дорогая Анна-Розе! Не будучи в праве…при всех моих недостатках… но все же… Вы помните ту скамью в городском саду?..». Он дописал до середины, потом недовольно дернул своим щучьим…носом и дунул на свечу. Свечи недешевы!

Утром, умывшись, он закончил письмо, запечатал его, позвал сына садовника, вручил монетку и указал, куда отнести. Потом было занятие с Фрицем по математике. Педагог, памятуя о вчерашнем, предложил ему задачу о семи мостах, упомянув и Императорский мост, и Высокий, и Медовый мост и Потрошиный, по которому шли вчера, и все остальные. Следовало решить, как пройти по всем мостам, не проходя ни по одному из них дважды. Фрицы долго рисовал реку и мосты, водил по ним пером, возвращался назад, потом бродил по классной комнате, запустив руки в волосы. Но, в конце концов, он сел на место, опасно изогнул бровь, и, когда педагог уже изготовился вскочить со скамейки и ретироваться в угол, заявил, хитро улыбаясь:

– Сее невозможно.

Педагог вскинул на ученика глаза, снова подумал об особых способностях ученика, а потом и о том, что тот, возможно, рылся в его бумагах и нашел письмо господина Эйлера……………….

А закончив занятие, педагог отправился к казначею, не заметив, что Фриц и Мари, где бегом, где ползком, прячась за спинками кресел, припадая к косякам дверей, тайно следуют за ним.

Казначей долго считал деньги, склонившись над сундуком, сверялся с записями в огромной книге, и снова звенел монетами, потомвыдал педагогу крохотную горстку грошенов, все пытаясь одну монету то пожить обратно в свой сундук, то вернуть в горстку. В конце концов, вместо грошена положил шиллинг и подвинул педагогу. Тот и не притронулся и с изумлением посмотрел на казначея. Тогда казначей ткнул пальцем в книгу, где было обозначено, что господин педагог подвергся ряду штрафов, как то: за три опоздания в классную комнату (чего не было вовсе!), за дерзости в разговоре с хозяевами, за недостаточное внимание к занятиям рисованием. А также вычетам: за сверхмерное пользование свечами, за злоупотребление вином (всего лишь бокал по воскресеньям!). И, главное – вычет за то, что не предотвратил побег господина Фрица в город и слишком долго искал ученика.

Педагог открыл было рот, но, зная, что разговоры бессмысленны, сгреб свою кучку и вышел. Вслед ему раздался ехидный смех из-за портьеры.

В своей комнате наверху, тщательно заперев дверь, педагог вытащил шкатулку, пересчитал свои сбережения, разложил на несколько кучек, поцокал языком, но все же выделил себе несколько шиллингов, на крохотные, украшенные резьбой ножницы, а вечером оделся и направился в Королевский сад.

Анна-Розе была в голубом атласном платье с пышным воротником, ее белая пухлая шейка скрывалась за шелковой косынкой, на золотистых локонах покоилась шляпа, украшенная бантами. Отпустив немолодую кузину вдохнуть аромат лилий, росших неподалеку, Анна-Розе опустилась на скамейку. Получив

разрешение сесть рядом, педагог начал продуманную речь. Правда, он иногда запинался, вытирал пот со лба, ссылаясь на жару, но Анна-Розе слушала его благосклонно. Рядом журчал ручей, щебетали птахи, цветущие кусты благоухали.

– Ведь должно быть добрым семьянином, иметь семью, детей, – при последнем слове педагог незаметно поморщился, но продолжал, –и, прежде всего, уютный дом и хороший обед всякий день.

Анна-Розе весело кивала, приподнимала и без того короткую верхнюю губу и показывала мелкие зубки, а потом ловко сдвинула косынку на груди и расправила воротник, ничуть при этом не проявив стеснения.

Тут в кустах зашуршало и нечто узкое и зеленое высунулось из ветвей, препакостно пискнув при этом.

Анна-Розе промолвила:

– Ой, змейка!

А педагог, зорко оглядев куст, тут же понял, что никакая это не змейка, а мальчишеская рука в узком зеленом рукаве. Присмотревшись повнимательнее, он увидел и длинный острый нос, зарывшийся в лепестках цветка. Поэтому, подхватив собеседницу под руку, тут же предложил ей пройтись, но было уже поздно.

Важно прогуливаясь с пожилой няней, к скамейке приближались нарядные и сияющие Фриц и Мари, и очень громко и отчетливо, специально, чтобы услышала Анна-Розе, девочка проговорила:

– А у нашего педагога – ни гроша за душой. Родители его оставили этот мир, в университет его не приглашают, а казначей вычел у него больше половины жалованья за разные провинности. Ну как ему скопить на содержание дома и супруги? Жаль его, ведь умнейший человек!

И Мари притворно вздохнула.

– Ать-два, ать-два! – прокричал Фриц, достал из ножен игрушечную шпагу и ткнул ею прямо в куст. Тут же раздались визг и проклятья, носатый выкатился на дорожку, держась за живот, растянулся, перегородив путь, и засучил ногами.

Анна-Розе подобрала юбки и унеслась по боковой тропке, громко призывая свою кузину.

Педагог попытался догнать ее, но потом круто развернулся, нахлобучил треуголку и направился в кабак.

Как он и предчувствовал, гость там и сидел, поедая кровяную колбасу. Возле него стояло четыре пустых кружки.

Педагог тоже заказал колбасы. И пива.

– Так вы же не…а? – начал было гость, усердно жуя.

– Ох, друг мой. Или недруг – не знаю… Не предвижу, – педагог принялся за пиво.

Постепенно он порозовел, потом по его лицу и шее пошли красные пятна, а на лице выступил пот. Он допил свою кружку, гость протянул ему круг колбасы. Педагог поморщился, но потом со злобой и остервенением принялся жевать.

– Ну, и что она?... – продолжил разговор гость, икнув.

Педагог уставился в его светлые, круглые, чуть на выкате, совершенно хмельные глаза, и вдруг заметил в них, шутливую, острую мысль и искреннее желание разобраться в несчастии собутыльника.

– Она пришла, и косынку на груди приопустила. Если б дала согласие, у меня был бы всегда обед. И хорошая постель.

– Ну-у? – выпятил губы гость

Педагог стянул парик и даже попытался вытереть им вспотевшее лицо, но вовремя одумался, и положил парик на скамью рядом с собой.

– Да воспитанники, барчуки. Милейшие отрок и отроковица, – откровение давалось с трудом. – Подсмотрели ведь, вызнали, как казначей меня обсчитал. Не исключено, что и в шкатулке порылись. И – все на показ!

– Ну, уж детки. Каверзники экие. И в голову такое не придет. Но что ж она? Неужто, ей только средства ваши и интересны?

Педагог пригладил редкие темные волосы над высоким лбом с тонкой, словно просвечивающей кожей:

– А как же иначе? Нужны дом, благочестие, молва. Да и я не купидон.

Тут гость приподнялся, опершись о столешницу, боднул грушевидной головой воздух и прохрипел:

– Но это ж – вы! Вы, господин...

– Ах! – педагог неловко схватил кружку, она опрокинулась, и влага потекла на недавно вычищенный камзол. – И я уже так думал о себе. Позволял думать! Но все не так, ведь Фриц…Он иной раз и предвосхищает мои задания. Знает заранее, что я предложу. Вот, скажем, решение задачи о брахистохроне. Ведь это есть циклоида. И Фрицы, ну как мог, пересказал мне о ней еще до того, как я…

– Ну да, – пробормотал гость, – ушлый малец. – И здорово все подстроил с побегом. И девушку спугнул. На войне не церемонятся.

– Но Фриц же привержен к познанию!

– Но он не привержен вам. То ли ненавидит, то ли попросту завидует. Заранее. Он же не может знать, что вы еще сумеете?

– Разве же такое может быть?

– Вы же сами утверждаете, что может. Априорно.

Педагог совсем расстроился. Он стянул с хрупких плеч камзол и просительно посмотрел в глаза гостя:

– Помните? В прошлую нашу встречу вы говорили мне, что есть такие места, где ровным счетом ничего не надо. Ни еды, ни дома, ни постели. Только думание.

Пока педагог говорил, гость сидел, склонившись над тарелкой, и поглощал шкварки. При последних словах он поднял свою грушеобразную голову и жалостливо взглянул на педагога.

– Ну, зачем вам туда так уж сразу? Еще поживете, покрутитесь. Молва пойдет.

– Обо мне станут говорить? И лишь, когда я покину этот мир…

– Не знаю, ничего не знаю, – замотал головой гость.

Педагог вдруг протрезвел, натянул камзол, приладил парик, отошел от стола и учтиво раскланялся.

– Заходите! – дружелюбно раскрыл объятья гость.

Педагог успел в дом, где служил, вовремя. Привратник не ворчал о позднем приходе.

…И только поздней осенью, когда уже возникали приятные мысли о будущем Рождестве, Фриц снова начал пропадать. В один из побегов, педагог с садовником вновь обнаружили воспитанника на Магистерской улице, у алхимиков… отогнали носатого паренька, и повели злобно хихикающего Фриц домой. Носатый трусил сзади, сжимая подмышкой узелок, перевязанный просмоленной веревкой.

А когда Рождество совсем приблизилось, и за окном закружились снежинки, поздним вечером, почти ночью, дом вдруг содрогнулся от грохота и наполнился мерзким запахом, доносящимся с кухни.

Педагог уже собирался ложиться спать, но, услышав крики, кинулся в полуподвал.

Кухня в этом доме всегда казалась ему слишком огромной и мрачной. Хоть и плавали здесь чаще всего весьма привлекательные запахи запеченного мяса или пышного теста с корицей, но свиные головы, ждущие копчения возле печи, темные бурдюки, подвешенные к потолку, пузатые бочонки по углам и пирамиды закопченных горшков, делали кухню чуждой, отделенной от обычных жилых комнат дома, превращали в обиталище всеведущих сил.

Но педагог поначалу и не думал об этом. Он сразу кинулся к массивной плите, внутри которой еще полыхал огонь, а наверху дымилась и чадила, испуская тот самый смрад, самая большая сковорода. Возле плиты лежал на спине, раскинув свои верткие ножки, бровастый Фрицы, а его носатый приятель суетился вокруг и издавал визгливые звуки, размахивая воспаленными ручонками, покрытыми сажей. Лицо Фрица тоже было черно, глаза закрыты.

– Ах вы!.. Ах вы… пакостники! Что наделали! – выкрикивал педагог, прижимая ухо к груди Фрица, принюхиваясь к саже и вытряхивая остатки содержимого свертка, перевязанного просмоленной веревкой.

– Неужели селитра? – прошептал педагог и растерянно оглянулся. Кухня наполнялась людьми – проснувшимися поварами, горничными, конюхами. Все громко переговаривались, повторяли: «Доктора, доктора! А педагог-то не углядел! Не углядел!», и тут в двери появилась крупная фигура гостя. Он стал грузно спускаться по ступенькам, а педагог тут же кинулся к нему, произнося одну и туже фразу:

«Не забирайте его! Не забирайте! Слишком юн, слишком! Заберите меня!»

Педагог стоял на нижней ступеньке, сорочка на груди распахнулась, волосы встали дыбом, глаза стали огромными под выпуклым лбом.

Гость, большой, с расходящимися от колен толстыми ногами, с бычьей шеей и огромной головой с надутыми щеками, надвигался на него сверху. Уже почти спустившись, он повел носом, отстранил педагога и подошел к мальчикам.

– Значит, все-таки – опыт. А говорили – априори…

Тут Фриц резко распахнул глаза и визгливо рассмеялся.

– А отчего ж только селитра? И фосфор. И… цветок киркизон.

– Где брали? – гулко спросил гость.

– И на пустырь за скотобойней лазили, и на Магистерскую улицу ходили.

– Знаем, видали, – хмыкнул гость.

Педагог уже добрался до них и ощупывал Фриц.

– Здесь болит? А здесь?

– Затылком вот шарахнулся… – заныл тот.

Пока никто не видел, педагог ощупал затылок Фрица, и вдруг резко дернул его за ухо, прошептав:

– А алхимикам за делание селитры из почвы со свалки заплатили из моей шкатулки?

– Да я вам верну… Все верну, – горячо зашептал в ответ Фриц, – Только скажите Дяденьке-с-Тетенькой, что меня Вольф подбил на это. Вот он, Вольф – ученик указал глазами на приятеля, сгребавшего остатки содержимого свертка и пытавшегося вновь перевязать его веревкой неловкими почерневшими пальцами, – а то ведь меня в армейскую муштру… отправят.

Педагог пожал плечами и повернулся к нему спиной. Тогда Фриц молниеносным движением высыпал ему горсть золы за шиворот.

– Что здесь произошло? – наверху возле двери возникли две белые фигуры в длинной ночной одежде.

Педагог выпрямился, запахнул сорочку, пригладил трясущейся рукой волосы и отрапортовал:

– Мой ученик, господин Фриц, решил испытать силу природных веществ с помощью огня. Господин Фриц умен, но… еще слишком наивен, – педагог поежился, ощущая нечто неприятное на спине.

– Наш воспитанник не получил повреждений? – сухо вопросили Дяденька-с-Тетенькой.

– Думаю, он здоров, но доктор… – начал было педагог.

Длинноносый приятель со своим свертком уже тихо выскочил в заднюю дверь, Фриц, подталкиваемый нянькой, отправился мыться, кухарки принялись драить плиту, и тут две белые фигуры заметили гостя, который так и стоял, широко расставив ноги, посреди кухни, и чесал в затылке, сдвинув на лоб парик.

– Вы более не нужны здесь. Вы можете перейти – негромко сказали ему Дяденька-с-Тетенькой, не изменив бесстрастных выражений желтоватых лиц.

– Да как же так! – запыхтел гость. – Только раз с ним нормально поговорили. Что б я чего понял!

– Вам и не надо понимать, – ответили ему.

А на кухне уже никого и не осталось кроме гостя и этих двух фигур в ночных рубахах.

Фигуры потекли вниз по лестнице, шипя:

– Вы все подготовили. Переходите. Переходите. Переход…

[P] Нянька для Понтии

Вода тут шумела нещадно. Вода проходила сквозь решетку запруды и рвалась книзу, к узкому жерлу в земле, неслась в глубины и расходилась там в огромное черное озеро, которое лежало в древней доледниковой глубине под городом Плещеевым. И там, среди густых зарослей темноствольных деревьев, лепившихся по крутому склону, и остролистых, хищных с виду, трав и охряных длинноногих пахучих грибов, пухлым воротником охвативших низы деревьев и гнилые пни, лежало никчемное тело мелкой худой девушки в снежно-белом платочке. Девушка, видно, свалилась в эту водяную пропасть с крутого обрыва: то ли собирая грибы, то ли пытаясь рассмотреть, куда с таким нестерпимым шумом уходит вода запруженной речки.

И прямо возле жерла в нещадном шуме в какой-то момент возник грязно-желтый, поначалу словно размытый во влажном воздухе, столб, потянулся в сторону лежащего тела, потом выпрямился и постепенно стал уменьшаться, съеживаться, как ссыхается гриб, более того, от него отваливались клокастые комки, и стал приобретать форму этого лежащего в лощине тела. А потом и само никчемное тельце растворилось в воздухе, и осталась лишь смятая, запачканная землей одежда. И тогда уменьшившийся стол принялся подгонять себя под бедное это одеяние: под сорочку на узких бретелях, под застиранную, в мелких цветках кофту, создавшую рукавами предплечья, под сборчатую, длинную юбку, которая и стянула узким пояском желтую тумбу будущего тела. На верхнюю часть наполз ветхий платок бурого цвета, обвился и сделал плечи, а потом опустился к сформированной уже узкой талии и обвился там. В приросшее к земле основание столба вонзилисьштопанные чулки и образовали тонкие девичьи ноги, а на маленькие уже, узкие ступни, навалились огромные мужские штиблеты. Вырвались из-под белого головного платочка и выдавили из самого верха столба расчесанные на прямой пробор светлые волосы и протянули по спине недлинную жидкую косицу.

А вот желтая выпуклость под пробором тонких блеклых волос делалась долго. Здесь нечем было прижимать и выдавливать. Вязкая масса бывшего столба медленно вспучивалась, втягивалась, морщилась и панично бесновалась. Потом из небытия возникли сережки белого металла с синими стекляшкам на концах, и создали небольшие аккуратные уши. Потом подбородок обрисовал снежно-белый, так и не запачкавшийся при падении головной платок и так, пока еще недоделанной, фигура поползла кверху, цепляясь возникшими уже кистями рук за хищные травы, темные стволы и разваливая упругие, но хрупкие воротники грибов.

Фигура выбралась из глубокой лощины, в пальцах был зажат букетик длинноногих грибов с грязно-желтыми шляпками. Затем фигура резко продвинулась вперед, скользя над землей, туда, где виднелись низкие деревянные строения, лепившиеся вокруг усадьбы.

Сгорбленная старушка повстречалась фигуре, подслеповатыми глазами пошарила сначала по одежде, особенно по огромным штиблетам, потом по снежно-белому головному платку. Временами глаза старухи перебегали на головную часть фигуры, на само лицо, но ничего там не находили. Тогда старуха морщилась и быстро-быстро моргала. Но постепенно грязно желтая масса фигуры выдавила из себя то, что и предполагала увидеть старая женщина.Засветились на плоском вначале лице бледно-серые близко поставленные глаза, приподнялись в возбуждении тонкие, почти бесцветные бровки, поначалу неровно и криво, но потом точно и вовремя стал приоткрываться приятной формы рот. Вот нос только никак не вылупливался, но затем все же вышел – небольшой, тонкий, с очень узкими, почти не существующими на самом деле ноздрями.

– Ты, Ольгунюшка, по грибы, что ль, ходила? – спросила старуха.

– А-а-а? – хрипло, вяло, пробуя голос, промямлила фигура, потом уставилась неживыми пока глазами на кулак, зажавший букет грибков с остатками понизу мха и черной землицы, – А-а-а? Вер-н-н-о, бабка, по грибы. Пошли опята. Летние.

– А чего корзинки нету?

– Да я там, на крутизне, оступилась, упала, корзинку выронила, да и не нашла потом, – протараторила фигура, уже Ольгунюшка.

Но возле никчемного тела на дне оврага-крутизны никакой корзинки не было.

А фигура снова затараторила, чаще совсем невнятно, но старуха додумывала недослышанные ею фразы известными ей обстоятельствами жизни Ольги, и эти обстоятельства жадно заглатывались темным нутром фигуры.

Старая женщина свернула, песчаную дорогу, ведущую к сосновому холму, а фигура устремилась к городу Плещееву. Она то быстро и бесшумно скользила, не касаясь земли, то широко, стремительно шагала, держа грибной букет в неестественно вытянутой руке перед собой. Когда же стали попадаться телеги и люди, фигура Ольга замедлилась, с трудом согнула в локтях непослушные руки.

Пройдя окраины и втиснувшись в нутро города фигура Ольга приостановилась возле высокого – ах в четыре этажа! – кирпичного дома, торчавшего среди низких бревенчатых строений словно единственный зуб во рту старика, где сдавали внаем квартиры. Здесь, напротив подъезда, увенчанного кованым навесом, стояла молодая женщина. Широкая оборчатая кофта опускалась на огромный живот, юбка доходила до щиколоток, приоткрывая только высокие кожаные ботинки, палевый пыльник прикрывал только спину, не в состоянии застегнуться спереди. Женщина слегка придерживала снизу живот и с испугом смотрела на подъезд и видневшуюся внутри лестницу.

А там на третьем этаже, за дверью гулял по комнатам сквозняк, взлетали тюлевые занавески и неслись от подоконника исписанные посередине листы бумаги. Они неслись к тазу с мыльной водой, в которой была замочена белая маркизетовая блузка и лежала в воде женская кисть с крупными и ловкими пальцами. Но сама женщина не терла и не теребила замоченную вещь, а просто держала кисть в воде и молча смотрела на летящие листы, которые, в конце концов, осели в мыльную воду и смыли с себя короткие чернильные строки.

Фигура Ольга направилась прямо к женщине с большим животом, все еще неся грибочки в вытянутой руке и, приблизившись, протянула ей желтый свой букет, растянув губы в улыбке.

Женщина попятилась.

– Ой, что вы, что вы, он же грязный! А я в таком положении, что надо беречься.

Но Ольга упорно протягивала ей грибки, улыбаясь во весь тонкогубый рот и демонстрируя мелкие зубы и бледные десны.Тогда перепуганная женщина вытащила носовой платок, завернула в него подарок и сунула в тряпичную, вышитую крестиком сумку.

– Так вы же Ольга, нянька! – сообразила женщина. – Это хорошо, что вы пришли. А знаете, ведь мы сегодня переезжаем. Сил нет подниматься по лестнице на третий этаж. Зря муж снял здесь квартиру. Перебираемся мы в простой низкий дом. Знаете, это рядом с усадьбой Степаненок, ну, тех, что устраивают музыкальные вечера.

– Как не знать, Евдокия Федоровна! Я к вам еще забегу, мож помогу чего! – и фигура Ольгу двинулась в сторону большой проезжей улицы.

* * *

Этим летом Лидочка устроилась экскурсоводом – или, как здесь говорили, лекторицей – в Плещеевский дом-музей поэтессы Серебряного века Понтии Подлистьевой. Так-то Лида была студенткой Философского факультета Ивановского университета, но родилась и росла здесь, неподалеку. Музей лет пять назад открыли Плещееве, в старинном деревянном доме. Собственно сама экспозиция располагалась в избе хозяев, что когда-то сдавали дом семье Понтии. Сам же сдаваемый некогда дом состарился, сгнил и именно в это лето его разобрали по бревнышку, привезли новые, пахнущие сосной стройматериалы и сложили рядом с кирпичным основанием дома. Там, в подвале, и работали сейчас ремонтники, расчищая и подновляя. В обычные дни посетителей было немного, приезжали, в основном, на Понтиевские чтения, но тогда за все отвечал директор музея.А так обходились и лекторицей.

Посетитель явился под вечер, когда Лидочка уже думала о закрытии. Пожилой, невысокий, полный человек постучал в дверцу, врезанную в массивные деревянные ворота, и Лидочка пошла открывать.

– И сколько с меня? – спросил, улыбаясь из-под золотистых, с сединой усов посетитель, и протянул деньги.

– Да что вы, что вы, зачем так много, – возмутилась Лекторица, – вам же нужен билет со скидкой, для пенсионеров.

Золотоусый снова улыбнулся, а Лидочка принялась перебирать бланки билетов и вдруг засмущалась:

– Ой, пенсионные кончились. Возьмете детский?

– Ну конечно, я возьму детский! И сохраню на память, – прямо-таки засиял посетитель.

Так, с детским билетом, он и вошел в просторную избу, перегороженную большой печью, где всюду висели фотографии с подписями. Прямо напротив двери стоял, опираясь на подставку, большой групповой портрет: две молодые дамы в костюмах начала прошлого века, девочка и мальчик лет трех-четырех, невысокий лысоватый военный и, чуть в стороне, темноволосый юноша, словно пытающийся убежать из кадра. Позади же, почти незаметная, маячила женская фигура в платке и длинной темной юбке.

– Не могу думать о них… Больно. А все время думаю! – проговорил золотоусый посетитель, исподлобья поглядывая на фотографию. – Ведь и могилы-то ее не нашли!

– Ну почему же не нашли? – слабо возмутилась Лидочка. – Есть предполагаемое место.

– Именно, – скептически констатировал посетитель. – Предполагаемое. Да и здесь все предполагаемое.

– Извините, но подлинных вещей Подлистьевых у нас нет. Считалось, что все утеряно и … украдено, – засмущалась Лидочка, – Правда…

– Правда? – неожиданно громко проговорил Золотоусый, – А что, произошли некие изменения?

* * *

На улице Красной возле дома купца Нефедова фигура Ольга приостановилась, помедлила. С крыльца донесся истошный крик:

– Гляди-ко! Явилась нянька-то! – потом еще громче, еще истошнее, – Касьян, а-а-а…, Касьян!

Ольга, уже ни в чем не сомневаясь, кинулась к рыльцу, оттолкнула стоящую в дверях толстуху и исчезла за дверью.

В доме она заметила узкий проход из парадных сеней в кухню, и метнулась туда. А толстуха с крыльца, сжимая на груди концы огромной узорчатой шали, продолжала орать:

– Касьян, Касьян! Так ты врал, что ее завел! Врал, что проучил, что боле не возвернется!

– Что я тебе, Прасковья, девка-чернавка? – сонно почесываясь, отвечал ей здоровенный чернявый мужик в ничем не подпоясанной домотканой рубахе. – Завел, завел… Ну, завел! Прям в крутоярть, в овраг- яму за запрудой. Ну наподдал, ну скинул…

– Да она, вон, явилась! – продолжала толстуха, задыхаясь от ярости.

– Знать, живучая, стерва, – почесал в затылке мужик.

Фигура Ольга, оказавшись в кухне, метнулась в угол, пошарила под лавкой, застеленной рваным одеялом и достала узелок с поблескивающей, расшитой металлическими, цвета тусклого золота нитями, заплатой на боку. Повесив узелок на руку, низко нагнув голову, она вернулась в сени, и тут на нее обрушилось негодование толстухи и неподпоясанного мужика.

– Иди-иди, иди-иди, к своим барышням, к чистеньким! Возьмут они тебя с таким фингалом и с юбкой грязной, словно ты под забором валялась! Срамница!

И тут же на лице фигуры, под правым невыразительным глазом возник синяк, и тело впитало всю ненависть и все сведения, что держала в себе тетка в огромной шали. Ольга подняла голову:

– Да твой же полюбовник, Касьян, меня в овраг и скинул. Думали, сгинула я? Нетути!

– Нужна ты нам больно. Малец-то подрос, справимся и без тебя.

– Хабалка ты, Прасковья! – тоненько запричитала фигура Ольга, – Я мальца твоего кормила, кашки ему варила, травы собирала, отварами отпаивала, чтоб живот не болел! Все его тряпки-пеленки кипятила, чтоб от заразы… А вы стало быть, умертвить меня решили?

– А нечего хозяйке перечить! – взревел неподпоясанный мужик, – Ты обещалась мальца растить, а как барышни столичные приехали, так ты к ним драть?

– Как же мне не драть, раз вы жалованье не платите? Да еще глядеть на ваше позорище тошно! Радуйся, Прасковья, что я смолчала,мужу твоему, Нефедову, про полюбовника Касьяна не сболтнула. Радуйся!

– А вот на дне ямы-оврага ты и смолчала бы!Ты и смолчала бы!

Прасковья тучным телом загородила дверь, но фигура Ольга с неожиданной силой оттолкнула ее и заскользила вдоль улицы. Только ее и видели!

Легко неся узелок с заплатой, Ольга пошла назад, к высокому дому, где повстречала женщину с большим животом. А там уже вовсю шла суетня. Грузили на телегу узлы и сундуки, усажали детей. Недоделанный какой-то человек, видимо возница – одна грязная полосатая штанина заправлена в серый от пыли сапог, другая свободно болталась поверх голенища – неловко, на вытянутых руках таскал вещи и подталкивал сползающие с телеги узлы. Когда он потащил самовар и водрузил его поверх кучи кое-как: вот-вот упадет, Ольга стремительно подскочила, зачем-то сильно ударила недоделанного возницу по согнутой рыхлой спине, выхватила самовар и осторожно водрузила его на свободное место, подперев сундучком, обитым металлическими листами с кованым узором. Возница, покорно не заметив удара, как-то боком, волоча одну ногу, двинулся к своей лошаденке. А фигура Ольга зашипела вслед ему, словно змея: сузились глаза, скривился рот, и только нос ее оставался неподвижным и не дрогнули даже узкие, почти сросшиеся ноздри.

И среди всех этих движений и суеты из двери высокого дома вышла спокойная, плавная, словно намеренно замедлившаяся женщина. Ольга тут же оставила самовар и метнулась к ней, кланяясь:

– А я нянька ваша теперь буду. Нанялася. Нянька Ольга.

– А-аа, нянька, – подняла тяжелые веки замедленная женщина, садясь на край телеги рядом с детьми – а вы стирать тоже нанялись?

– И стирать, и кипятить, и гладить. И кашу сварить, и щи. А как же на еще?

– Тетя, садись сюда, – позвал Ольгу мальчик лет трех и похлопал ладошкой рядом с собой.

– Не-а, господин барчук, – пропела Ольга, – я вот пешочком пойду, прям рядышком с вами!

И она двинулась следом за телегой, а за ней нетвердо ступала женщина с большим животом, опираясь на руку невысокого сухонького господина в военной форме.

Малыш в телеге начал ныть, и ему вторила девочка примерно того же возраста, такая большеглазая, что глаза казались отделенными от личика темными кругами. Тогда нянька Ольга споро нашла на дне телеги веревочку, дала два конца ее в руки мальчику, остальное намотала н свой кулак и звонко проговорила:

– Нынче ты лошадка, а я телега. Ты скачи, скачи, а я стану скрипеть сзади, – и она изобразила скрип, скривив подвижные узкие губы.

Мальчик натянул веревочку и завизжал, но углы его рта над небольшим узким подбородком все еще оставались опущенными.

Девочка же, не став лошадкой, тут же начала громко плакать, подвывая.

– Тоша, не кричи так громко! Липочка, не огорчайся, ты тоже потом будешь лошадкой. У меня от вас просто раскалывается голова! – женщина с большим животом не выдержала и обратилась к своей замедленной родственнице, молча сидящей на краю телеги, – Галя, Галя, уйми ты их!

Но Галя даже не пошевелилась и продолжала смотреть перед собой. Серые, матовые, с темными махровыми включениями в радужке глаза ее блуждали по оставляемой улице.

– Понтия! Понтия! – позвали ее снова.

– Понтия смотрела в ничто, – подал голос сухонький, в военной форме.

– Вы правы, Аркадий Мироныч, – прозвучал медленный голос с телеги, – Я смотрю в ничто. А именно вспоминаю давешний сон.

– А что тебе приснилось, мамочка? – спросила глазастая Липа, тут же перестав плакать.

– Приснилось? Приснились большие куклы.

– И какие большие? – Липа хотела подробностей.

– Очень большие, – словно пробуждаясь, ответила Галя-Понтия, – Величиною с дом. Да, да! Величиною с дом. И поначалу совершенно голые. Белые и ровные

– За такой сон могут оставить без обеда! – прошептала Липа.

Мальчик толком не понял, но на всякий случай хихикнул.

– Так я, пожалуй, и не стану нынче обедать, – проговорила Понтия, – Ты оставишь меня без обеда, Дуня?

– Если я вообще доберусь до того места, где подадут обед, это путешествие доведет меня до…

– Евдокия Федоровна, тебе нехорошо? – всполошился сухонький Аркадий Мироныч.

– Да нет, нет, ничего. Добраться бы…

Наконец добрались до высокого деревянного забора, из которого виднелись крыши двух низких домов. Из узкой дверцы, врезанной в большие выкрашенные коричневой краской деревянные ворота, высунулась голова в темном платке:

– Вот и барышни Подлистьевы к нам в посад приехали. Живите на здоровьечко!

Ворота распахнулись, телега въехала. Во дворе было два бревенчатых дома, и узлы потащили ко второму, что в глубине двора. Печь и дощатые перегородки делили дом на несколько частей. Евдокия сразу прошла в камору возле печки, где стояла большая кровать с отполированными металлическими шариками на спинках, постелила шаль и легла.

Нянька Ольга принялась разбирать вещи, а Понтия с детьми осталась во дворе. Первым делом нянька Ольга вытащила из кучи вещей большой чемодан, затянутый ремнями, а из него – несколько тоненьких книжек, изданных на дешевой сероватой бумаге, клеенчатую тетрадь и пачку листов. По всем страницам книг, на обложках которых стояло имя автора: Понтия, нянька Ольга быстрым движениями провела ладонями, растопырив пальцы. Клеенчатую тетрадку, заполненную стихотворными столбцами, выстроенными нервными острыми буквами, она тоже всю перетрогала, а потом просмотрела листы с кое-как накиданными словами, поднося их близко к глазам. Когда в сенях возникло шарканье и шуршание – это Аркадий Мироныч тащил от ворот оставшиеся вещи, нянька Ольга резко бросила свое занятие и принялась складывать в комод вещи из чемодана.

Тоша с Липчкой тут же кинулись к кошке, которая слегка покрасовалась перед ними, задрав хвост, но тут же исчезла под соседним забором. Дети заныли было, но кошка, пятясь, появилась вновь, так как за забором громким басом даже не запела, просто поначалу зафыркала труба.

– А-а-а! Степаненки начали репетировать, Видно, собираются давать сегодня музыкальный вечер. Чудно! – проговорила как бы про себя Понтия, помахала рукой в такт фырканью трубы, и громко произнесла:

– За дверью фыркнула труба… Да! «За дверью фыркнула труба…» – и повернулась к дому.

– Галина Федоровна! – позвала с крыльца нянька Ольга, – Самовар вскипел, идите чай пить!

Видно было, что нянька Ольга очень старается. Она порхала по избе словно мотылек, подкладывала на тарелки еду, вытирала рты детям, наливала варенье в вазочку, насыпала в блюдо сушки. А

Понтия уже сидела на стуле возле окна, зажав в руке карандаш. На подоконнике лежал чистый лист бумаги. Та самая белая блузка, что мокла в тазу два дня назад, достиранная и тщательно отглаженная нянькой Ольгой, уже замялась на ней. Участки тонкого маркизета, еще помнящие прикосновение раскаленного утюга, сменялись мягкими заломами и выпуклостями, так как одежда Понтии по-хозяйски льнула к ее телу, повторяла его формы, приживалась. Пуговицы на длинных рукавах не были застегнуты, оставляя запястья свободными. Но все же, осмыслив предложение о чае, Понтия поднялась, поправила одежду, просунула, поморщившись, манжетные перламутровые пуговицы в петли, обметанные проворными пальцами монастырских швей, и весело подошла к столу.

– Кстати, Дуня, – невинным голоском проговорила она – к нам ведь в гости Давыдушко Малый собрался. Он желает отдохнуть от столичной суеты.

– Пусть приезжает, – кивнул Аркадий Мироныч Штольц, – постелите ему, Ольга, там, за занавесочкой.

– Зачем ему стелить? – усмехнулась Авдотья Федоровна. – Поэты ночами не спят и питаются лунным светом, – потом разгрызла сушку и внезапно схватилась за огромный живот, – Аркаша, а вдруг нынче начнется?..

* * *

Лидочка вдруг начала теребить кончик перекинутой через плечо светло-пепельной косы.

– Вы не пугайтесь, не пугайтесь так, Лидия Александровна, – очень серьезно и напористо произнес Золотоусый, неожиданно назвав Лекторицу по имени-отчеству, – Я наслышан про данные изменения. В некоторых сообществах это уже активно обсуждают.

– Но ведь наш директор уехал. И это как раз… – Лекторица продолжала теребить кончик косы.

– Уехал. И он, наверное, прибыл именно туда, куда следует. Но ведь люди, которые склонны изучать, проводить различные экспертизы, а также умалчивать и утаивать – даже и близко не дадут нам подойти к новым экспонатам. А ведь страждущим, любителям поэзии Понтии это так надо!

Золотоусый говорил очень убедительно, и при этом сновал по избе, поглядывая на фотографии.

– Это вот – Евдокия Подлистьева – сестра …, – рассказывала Лекторица, – Здесь дети – Тоша и Липочка… Это вот – музыкальный вечер у соседей, ну там, за забором: видите, сам Степаненко играет на трубе, а жена его на… Вот Давыд – Давыдушко – Малый, что о нем говорить… Он приезжал к Понтии, но всего на один день. Гражданский муж Евдокии Федоровны, Штольц. Он работал здесь, на фабрике, где делали патроны, война же шла.

Посетитель кивал:

– Ну да, ну да…

Лида поджала губы:

– Вы здесь, наверное, здесь не в первый раз. Нашу экспозицию знаете.

– Ну да, ну да… – повторил снова Посетитель и вдруг застыл перед групповым снимком. – Стойте, а это кто? – он указал на расплывчатую фигуру на заднем плане.

– О-о-о! – обрадовалась Лекторица, – Да всего лишь прислуга, нянька Ольга. Родом из нашего города, но потом уехала с сестрами Подлисьевыми. Она им, конечно, очень помогала, особенно Понтии, когда в Столице был голод после революции. Но с нянькой Ольгой связаны и страшные вещи.

– Какие? – быстро и напористо спросил посетитель.

– Во-первых – это есть в письмах Евдокии – нянька плохо мыла фрукты, и младший, только что родившийся сын сестры Понтии сильно заболел.

– Ну, это вряд ли, – фыркнул Золотоусый.

– Во-вторых, – уже запальчиво, волнуясь, вредноватым голоском заявила Лекторица Лида, – говорят, она подсыпала толченое стекло в тарелку гостьи Евдокии Федоровны, и та чудом не померла!

– Фу, глупости какие! – замахал руками посетитель.

– Ничего не глупости. Говорят, нянька Ольга ревнючая … то есть ревнивая была очень. И никого близко к сестрам не подпускала.

– Ну, в этом какой-то резон есть, – покивал золотистой головой посетитель.

– Да и потом еще, и это связано как раз с нашей экспозицией, – совсем уже громко и обиженно проговорила Лидочка, – Подлистьевы съехали, а вещи кое-какие оставались в доме. Вот они бы и были в музее. Вовсе идентичные., – Лекторица даже всхлипнула.

– Ну? – подначивал ее посетитель.

– Говорили, их все нянька к рукам прибрала. Украла. Хотя…

Посетитель не дал ей договорить и выпалил:

– Но ведь вещички нашли в подвале, когда вскрывали фундамент. Так ведь?

– Нам не велели говорить! – сдавленно произнесла Лида.

– Да что вы, право слово. Учитесь на философском факультете, член Кантианского сообщества, отличница! И: «Не велели говорить!» Да кто может ограничивать вашу свободу!

* * *

Но нынче не началось, а Давыдушко прибыл через несколько дней.

Он спрыгнул с той же самой телеги, сунул монету тому же недоделанному возчику в полосатых штанах и поначалу опрометчиво бросился к Понтии, которая возникла в приоткрытой дверце ворот.

Давыдушко казался хрупким, роста был среднего. Только что он сидел неподвижно, спустив с телеги ноги, и темные его волосы лежали послушными волнами, разделенные посередине прямым пробором, как вдруг, завидев светлый силуэт, он рванулся вперед, зацепил краем пиджака торчащий из телеги шест, дернулся, растрепался и подлетел к Понтии уже курчавым и распахнутым. Она же вытянула вперед руку и властно приостановила его развернутой ладонью. Малый застыл, приставил каблук к каблуку и опустил голову, свесив кудри.

Потом Понтия милостиво рассмеялась и повела гостя к столу. Давыд Малый положил себе в чашку пять кусков колотого сахару, а когда потянулся за шестым, нянька Ольга убрала сахарницу, а потом собрала в горсть сушки с блюда и положила прямо на скатерть перед Тошей и Липочкой. Давыдушке осталась лишь одна баранка, но он с удовольствием ее съел, глядя из-под очень черных и густых ресниц на Понтию, которая жеманно грызла сахарок.

– Да полно нам чаевничать! – наконец поговорила она. – Проведу-ка я гостя по городу, покажу, как тут… Вернемся к ужину!

А пока они шли по переулку в сторону улицы, Красной фигура Ольга возникла в проеме ворот и пролетела прямо к недоделанному вознице. При этом тело его перекосилось, верхняя часть отъехала от нижней в сторону, ситцевая, в мелкий цветок, рубаха задралась и из-под нее показалось желтое месиво, похожее на перебродившее тесто. Фигура Ольга вытянула руку, в которой были зажаты те давешние грибочки, уже подсохшие, но еще крепкие. Ладонь при этом вспухла, там возник нарыв и засветился лиловым пламенем. Пламя прошло сквозь грибки и ударило в желтое месиво недоделанного возчика. Тот покачнулся, но выдержал. Сплюснул тело, заправил рубаху, зашипел расползающимся, рыхлым ртом, бочком навалился на телегу и уехал. Фигура Ольга вскинула голову, и выдавила себе новое приветливое выражение. С тем и вернулась в дом.

Понтия с Давыдошкою беспечно брели по улице, по сторонам которой ровно стояли двухэтажные крепкие дома торговых людей. Особенно красивыми казались двери и кованые навесы над ними. Понтия время от времени тыкала пальцем в одну из дверей – резную, филенчатую, старательно прокрашенную жирно блестевшей краской, завершенную замысловатым железным замком. Там же, где были лавки, двери оказались распахнуты настежь.

Вдруг улица огласилась визгливым криком, с крыльца дома Нефедова вывалилась крупная женщина в огромной цветастой шали, проползла, визжа, по пыли, путаясь в оборчатых юбках, и побрела вдоль домов, строя гримасы высунутым в окна головам и продолжая орать:

– Выгнал, выгнал, гад! Донесли на меня, знамо, нянька мужу-то на меня донесла! Найду, гадину, из-под земли достану!!!

– Что это? – беспомощно спросил Давыдушко.

– А-а, местные нравы, – пропела Понтия и потянула его к открытой двери соседней лавки, боясь, что Нефедиха заметит их и вспомнит, к кому перебежала нянька.

А с улицы все доносилось:

– Из-под земли достану, отомщу!

В лавке вяло пахло мочеными отрубями. Понтия ударила узким носком ботинка по висячей чаше напольных весов, вызвав мелодичный бронзовый звук. Вышел приказчик и протянул руку в ярком рукаве, показывая на свои богатства: поблескивающие боками самовары, чистые, стоячие мешки с сушеными яблоками и сливами, в которые Давыдушко тут же погрузил нос, чтобы сбить запах отрубей, водруженные на сундуки штуки узорчатого ситца с местной фабрики и плетеные кошелки с конфектами и фруктами. Побродив среди припасов, Давыдушко указал на горку тяжелых золотистых груш.

– О-оо, господа, прекрасный выбор! Груши дюшесовые, привезены с югов, вызрели прошлой осенью, но сохранились прекрасно. Вам упаковать?

Понтия поинтересовалась ценой и скомандовала:

– Нам штуки три. В туесок. И… запишите на счет Подлистьевой.

Приказчик недовольно сжал губы, но споро сложил груши и прикрыл за посетителями дверь, звякнув колокольчиком.

Помахивая туеском, Понтия повела Давыдушку Малого к монастырю, что прятался за суровыми крепостными стенами, выстроенными еще Грозным царем. Давыдушко протестовал, но Понтия потянула его к узкой винтовой лестнице, ведущей на вершину дозорной башни. Пока взбирались, Малый пугался, отказывался идти, припадал на высоких ступенях, дважды чуть не свалился и все время прижимался к стенам, пачкаясь побелкой, а совсем уже наверху он присел на корточки и зажался в углу.

– Не могу терпеть отвесной высоты, – прохрипел он, – сердце в пустоте подвешено и сильно бьется.

– Ой, да полно вам! – смеялась в ответ Понтия, устроившись на коленках в проеме окна-бойницы и глядя на раскинувшийся перед ней город Плещеев. Низкие деревянные дома с резными наличниками, с прочными деревянными воротами – то взбирались на холмы, то спускались со склонов. Кое-где город перерезали глубокие овраги, поросшие поверху соснами.

– А что это город такой покромсанный? – спросил, наконец, Давыдушко Малый, вылезши из угла и осматриваясь, схоронясь все-таки за округлым плечом Понтии.

– Ну, думаю, кто-то свыше прошелся по этой земле железной пятерней или… просто вилкой, – засмеялась она в ответ и спрыгнула с окна.

Тут ее собеседник осмелел, обхватил худой рукой плечи Понтии. Та вся напряглась, но не отстранилась.

– Не пятерня здесь была, а ледник с севера. Он и шел, словно гигантская расческа, скребок. Зубья – лед и гранит – прорыли овраги, выдавили холмы, да и запрятали здесь свое неизвестное, мрачное.

– Запрятали? Может, и запрятали, – задумчиво проговорила Понтия, потом шутливо вывернулась из-под худой, но цепкой мужской руки, – Где-то тут, в лазах, в подполах, в норах, говорят, запрятаны и свитки Грозного царя! А про ледник вам что же, на факультете Естественных наук читали? Так ведь, Давыдушко, вы же – естественник? Потому и предпочитаете писать ясно и рассудочно? Да куда мне до вас! – и Понтия понеслась вниз по крутым ступеням.

Позже, пробежав еще немного вдоль дороги, они подсели на проезжавший мимо воз с соломой и спрыгнули с него возле речки Серы, извилистой и быстрой, с зелено-серыми струями и кривыми узколистыми деревьями по берегам. Давыдушко взглянул и проговорил:

– О-о-о! Сентиментальные ветлы…

– Не смейтесь! Сера – след указательного пальца той самой пятерни. Вода в ней ледяная, в глубине бьют ключи.

– Ключи… Стало быть под нами – большая вода. Холодные и черные подземные моря – пропел Малый и недовольно поежившись, указал рукой за реку, – А там что?

– Там выстроил дом один местный промышленник. Помните ситцы в лавке? Это его. Выстроил-то выстроил, да жить в нем страшится. Потому-что, – шепотом проговорила Пронтия, – на склоне холмы, за домом, стоит черный идол.

Давыдушко повернул женщину к себе лицом и очень серьезно, почти горько заглянул в ее бархатно-серые круглые глаза:

– Идол? Ну, зачем же, Галя!..

– Да, да! – заспорила Понтия. – Вам бы, чтоб все упрощать, вам бы, чтоб все было доказано и прописано. А мы вот третьего дня гуляли там. Аркадий Мироныч, прям как вы, сказал, что это просто сосна, в которую когда-то ударила молния. Но здешние точно знают – это идолище!

Понтия раскраснелась, тщательно заколотые до того волосы выбились из-под шляпки, темно-серые глаза стали круглыми и влажными.

– И ты писала об этом?

– Почему именно об этом? Не конкретизируйте, Малый. Черный столб – лишь символ. Все разлито вокруг.

– Да полно, Галя. Вот студеная река, вот сосны, вот черный столб, холмы, овраги. Все как есть, тем и хорошо.

Недовольство проявилась на лице Понтии, румянец исчез, она принялась поправлять волосы крупными, крепкими, но неловкими пальцами.

– Этот столб, это место… очень древнее. Темное, черно-зеленое. Там за холмом и усадьбой есть озеро, вернее большая запруда. Вода из нее стекает в глубокий овраг и густо шумит. Почти гудит. Там страшное место.

Давыдушко поднял мягкую изящную кисть, помог ей заправить прядь волос под шляпку и снова коснулся подушечками пальцев ее нежной шеи, на которую легла серая тень волос и шляпы. Понтия не то, чтобы отстранилась, но слегка сдвинулась, ушла от его пальцев.

– Но вы же напишите про то страшное место?

– Что вы опять об этом? – вскинулась она, – Разве здесь можно думать и записывать? Дуня наняла было кухарку, но ей пришлось отказать. Из-за военных действий все вздорожало. Детский крик, больные животы, запахи, нечистый пол, пятна на блузке. Нельзя побыть внутри себя, нельзя побыть внутри себя! Нужно же, знаете же… Любое постоянное механическое занятие, любое думание о каше, селедке и зеленом мыле рушит бумажный замок, что строил внутри. Вы чуете, о чем я говорю?

– Н-н-н-ет! – Давыдушко Малый ласково улыбался и снова тянул руку к ее пухлой, словно детской еще щеке.

– Ох, иное тело, иное естество. Вы же не чуете! – топнула ногой Понтия.

– Я чувствую, что стоит пойти дальше, – он обнял ее за плечи и морщинистая невесомая ткань рукава г блузки промялась от его прикосновения.

Они прошли немного по желтой песчаной дороге и стали спускаться к реке.

– Да Бог с вами, Малый, вот извольте-ка пройти по этому мосточку.

Мосточек с виду был милым, блаженно серым от старости бревен, укрытым от солнца гибкими ветвями узколистых деревьев. Но, только ступив на него, Давыдушко все понял и сжал крепкую белую руку Понтии: доски оказались шаткими, ломкими, словно подточенными, а посреди моста зияла прогорелая дыра, окруженная холодными головешками.

– Что это? Кто же жег костер посреди моста? – срывающимся голосом спросил Малый.

– Знать не знаю! – весело ответила Понтия, – Говорят, местные крестьяне не хотят, чтобы к ним из-за реки ходили. Говорят, они у них навоз воруют на свои огороды. Вот и мост подожгли.

– Навоз воруют? Надо же. И ничего более не воруют? Или просто нечего? – изумленно бормотал Давыдушко, пробираясь за Понтией по шатким доскам и крупно дрожа.

Она смеялась и специально вела его по наиболее тряским местам, да еще советовала посмотреть вниз на стремительно несущуюся дымчато-серую воду со стелящимися в ее глубине податливыми водорослями.

Когда сошли с моста на песчаный берег, Малый облегченно вздохнул, а Понтия выкинула еще одну штуку. Она мгновенно смахнула с себя тонкую блузку и кинулась к воде, сияя на солнце молочно-белыми плечами. Она зачерпывала воду ладонями, брызгалась, мокла, делала прозрачной и липкой свою простую, без кружев, сорочку и пыталась облить закрывшего руками лицо Малого.

– Экий вы, словно ребеночек, Давыдушко! – журчала Понтия.

Он поднял ее блузку, белым мягким комом свернувшуюся на траве, и протянул:

– Полно, Понтия. Возьмите, идемте, идемте.

Она перестала хохотать, вдруг сделалась неживой и ровной.

– Знаете, Мылый, что я видала сегодня во сне?

– Что-то, что-то… Я ведь, как и вы, сегодня спал плохо. И видел тревожное, желтое.

– А я вам точно расскажу, – обернулась к нему Понтия, и вгляделась в упор, в его темные, блестящие глаза, прикрытые плотным занавесом ресниц.

Она говорила, или и не говорила, а прямо передавала из глаз в глаза:

– Мне было очень страшно. Мы с кем-то носились по улицам и пытались укрыться. Мы знали, что пришли… чужаки, непонятные, совсем иные, неизвестно откуда. И все же – с неба. Мы смотрели в мглистое небо, там были вспышки и словно бы серый железный бок огромной кастрюли или таза. Мы бежали и бежали, спрятались на чердаке, над площадью. И ждали. И знали, что они появятся, и они появились. Огромные, белые, высокие, как сахарные головы, как белые недоделанные куклы. Они надвигались на нас, мы замерли от страха. А там, внизу, в доме, был магазин, где продавали дешевое платье. И тут они стали хватать это платье – рубахи, штаны, юбки, шляпы – и натягивать на себя. И уменьшились, сменили форму тел, сделались, как мы, разбежались по улицам, и всюду маячили их сахарные белые лысины. И стало еще страшнее. И я проснулась.

– Ну-н-ну, Галя. Не мучай себя. Мы же живем с тобой. Ты видишь, я вижу. Но идем же сейчас, идем по полю, светло, зелено.

– Ох, Малый… Ведь посылала я тебя…по каким терновалежиям, хоть и в венке лавровом. И терн тебе будет валежником. А… мне?

– Знаю, знаю, милая. И про… Когда я свалюсь умирать под забором в какой-нибудь яме, и некуда будет душе уйти от чугунного хлада –знаю.

Он, в конце концов, прижал ее к себе, погладил по влажным плечам. И она уже не стала брезгливо отстраняться, и жалко прижалась.

– И знаешь, Понтия, нам же должно что-то помочь?

– Помочь? Что? Это… страшное?

– А ведь больше некому. Нестрашное-то нас и загубит.

Они побрели навстречу уже опускавшемуся солнцу, усталые пришли в город, поближе к дому, где их ждали к ужину. За домом был овраг,решили побродить, спуститься, не идти сразу на люди. На дне оказались заросли крапивы, Давыдушко попытался раздвинуть стебли, ожег руку, вскрикнул, побежал к Понтии наверх, и тут она заметила опасность. По склону, с ее стороны, несся молодой бычок, опустив голову и выставив рога. Понтия развернулась и кинулась к дому. Бежала она быстро, не оглядываясь, но чувствуя позади тяжелое горячее дыхание и слыша топот. Уже на улице, возле музыкантского дома Павличенок, она остановилась и обернулась. В сумерках, пыхтя и отдуваясь, за ней бежал Давыдушко Малый. Бычок же поотстал и орошал теперь землю густой зеленоватой струей. А из оврага доносился чей-то громкий, наглый хохот и мелькала среди кустов яркая шаль.

За ужином они сидели за стол врозь – она рядом с дочерью, он – рядом с мужчиной, с Аркадием Миронычем Штольцем.

Нянька Ольга, раздавая с блюда котлеты, долго думала и сомневалась, положить ли Давыдушке Малому две или ему хватит одной. Она колебалась, но потом внимательно посмотрела на его «надменнейшие губы», уже готовые распухнуть и раскиснуть, и все же, нехотя, положила две. Раскладывая, она рассказывала, что долго стояла в очереди в мясную лавку, что давали лишь по три фунта мяса, но она встала в очередь еще раз.

– Да, да, я вас понимаю, – соглашался с ее быстрым, скороговорочкой, рассказом Штольц, – Ведь нынче военное положение. Вот на нашем заводе делают патроны, а рабочим платят очень мало, да и продукты они должны покупать в заводской лавке… – Штольц говорил очень деловито, с подробностями, словно чертил развернутый план.

Понтия пожимала плечами, трясла головой, кромсала свою котлету.

– Ненавижу это военное положение. Люблю Германию. Это страна великих поэтов!

– Ну, зачем ты так говоришь! – возмутилась ее сестра Евдокия и со страхом приложила руку к огромному животу.

Нянька Ольга внесла блюдо с грушами, снова чуть поколебалась возле стола, покачивая блюдо на ладонях, а потом поставила его с краю, возле малышей.

Давыдушко прислушивался к спору, полуприкрыв глаза, спрятав их в тени ресниц, и слегка кривил плоские губы. Но тут он втянул носом воздух, повернул лицо в сторону груш, увидел и приподнял брови, поняв, что нянька поставила их слишком далеко от него. Поэтому он привстал и задумчиво, все также не приоткрывая глаз, потянулся одной рукой к груше. Тогда нянька вновь подлетела к столу, схватила блюдо, быстрым движением забрала два фрукта, всучила их детям, а оставшуюся грушу отнесла к печи, установила блюдо на лавку, а сама встала рядом, словно страж.

Понтия расхохоталась, а Дуня, приподняв плечи и прикрыв кривившийся в улыбке рот рукой, строго произнесла:

– Ольга, зачем вы узурпировали груши?

– Это дорого нынче. Это только детям. А господин… – она указала кивком головы на Давыда Малого, – господин больно нежный. Видно, нигде не трудится, а ведь положение-то военное.

– Нет, ну это никуда не годится. Во-первых, господин поэт очень даже много трудится, а во-вторых, он – наш гость! – стараясь говорить строго обратилась к ней Евдокия.

– Как вам будет угодно, барыня, – поджала и без того узкий рот нянька.

В этот момент в дверь слегка постучали, даже поскреблись. Так как никто долго не отвечал, дверь приоткрылась и в щель протиснулась желтая лысая голова возчика с плоским носом и косыми глазами.

– Что? – тут же прокричал Давыдушко, – Ты еще здесь? Не уехал?

– Так ведь мы же, так как же… Вы ж велели зайти, мож быть?..

– Да, действительно! А когда последний поезд в столицу?

– Поздний, ночной, в 23 часа, – отрапортовал Аркадий Мироныч, - Но к чему вам это? Разве вы не ночуете?

– А я, знаете ли, передумал. То есть надумал новое, – с каким-то ожесточением заявил Малый, – Я нынче же еду на Юг. К морю!

* * *

Посетитель схватил Лиду за руку и даже, крякнув, опустился на одно колено:

– Ну, покажите, пожалуйста, страстному почитателю поэзии Понтии, «подлинные экспонаты», а попросту старые тряпки и пожелтевшие книжки из вашего подвального клада! А то ведь столичные музеи заберут, сложат в запасник и снова нам ничегошеньки не дадут посмотреть.

Лекторица подивилась запальчивости посетителя, еще раз посмотрела, как смешно он пристроился на одном колене, и вдруг, словно горячая волна поднялась к ее голове:

– Ну, раз вы так печалитесь о судьбе Понтии… Раз вы такой почитатель. Хорошо, я покажу вам сундучок. Подумаешь, гостайна!

Оказалось, что находка хранилась даже не в сейфе, а в чулане, который, правда, был заперт на древний висячий замок. Лидочка повертела ключ, вытащила дужку из петель и указала Золотоусому на обитый металлом сундучок с гравировкой на крышке. Сундучок почему-то не был заперт.

Золотоусый быстрым движением надел перчатки, которые вдруг, в этот теплый день, оказались у него в кармане, откинул крышку, переложил, с любопытством разглядывая – узорчатую ковровую скатерть, две пожелтевшие книжки, ручную кофейную мельничку, кое-что из одежды – и тут наткнулся на узелок с яркой, отливающей бронзовой нитью заплатой на боку. Быстрым движением он развязал концы платка, перебрал пахнущие плесенью, но еще сохранившиеся ветхие вещички, и тут заметил букет грибков, грязно-желтых, оплывших и совсем закоменевших. Заметил, потрогал одним перчаточным пальцем, потом аккуратно подхватил и поднес к носу.

– Ха! – проговорил он. – Ха, ха! Это надо же!

– Что? Что вы там унюхали? – с испугом спросила Лида.

– Знаете, Лидочка, – пожевал губами посетитель, – так сразу и не скажешь. А нельзя ли у вас чайку попить? А то что-то…

Они запаковали историческую находку, заперли чулан и устроились в сенях за лидиным столом.

– Говорите, что я унюхал?.. – Золотоусый глотнул чаю и снова пожевал губами, которые казались слишком яркими между густых усов и бороды, – Так сразу и не скажешь. Кое-что знаю об этом запахе, приходилось сталкиваться. Понимаете, Лидочка. Не земное это все. И нянька ваша – она не отсюда.

– Как не отсюда? Документально установлено, нянька Ольга родилась в Плещееве.

– Знаете, деточка, – проговорил, наконец, совершенно серьезно, посетитель, – На самом деле, читал я в различных статьях и сборниках историю про няньку, и, между прочим, про возчика, о котором вы тоже напоминали в связи со скоропостижным отъездом Малого. Эти двое, что бы о них не думали – некие защитники. Хотя, может, не совсем защитники, а еще и соглядатаи. Или проверяльщики, тестеры.

– А от кого защитники? И для чего проверяльщики?

– Честно скажу – «для чего проверяльщики» – не знаю! Но очень хочу узнать. Мне приходилось слышать и читать о подобных вещах. И связаны они с особыми людьми. Ведь Понтия и Давыдушко Малый – особые люди?

– Ну, они же поэты…

– Вряд ли дело в поэзии. Подобные защитники, или проверяльщики появлялись у особых… людей, известных в самых разных сферах. Это и ученые, и изобретатели, и финансисты. Чего эти проверяльщики ищут нам очень трудно понять. Видимо, каких-то особых способностей, – Золотоусый говорил не очень уверенно, и уже просто устало и даже брезгливо, – Отличительная черта проверяльщиков, а они ведь искусственные создания – особая внешность, смазанные черты лица и особый запах.

– Вы хотите сказать, – Лекторица перешла на шепот, – что какие-то вышестоящие органы, или не дай Бог, зарубежные организации, следят за талантливыми людьми и…

– Нет, не так! – словно споря с собой, возразил посетитель, – Следует предположить, что защитники приходят извне. Понимаете… Понимаете, в природе есть силы – а природа это и пространство и время – есть силы, которым необходимо использовать некий особый вид разумных. Вот они и ищут, и проверяют, и защищают. А иной раз и забирают к себе.

Это посетитель сказал совсем тихо и взглянул на шкаф, за которым только что скреблись.

– И эти проверяльщики могут прийти к кому угодно и – прям сейчас? – взвизгнула Лида.

– Да, разумеется. Если появится интересный объект. И тогда они возникают – ну, как грибы, как некие наросты на почве или корнях деревьев. Возникают, растут, принимают форму антропоморфного существа. А потом ищут объект и неотступно следуют за ним. Даже по-своему привязываются. Но никакого вреда они принести не могут. Так что все эти истории про немытые фрукты и про стекло… Здесь, скорее всего, был замешан кто-то другой. Наш.

– Возможно, это мстила изгнанная жена купца Нефедова? – предположила Лидочка.

– Возможно, – задумчиво согласился Золотоусый, думая о своем.

Лида тоже притихла, теребя кончик косы. Потом недовольно надула губы и спросила:

– Тогда отчего же они Понтию и Давыдушку все же кинули? Перестали оберегать? Отчего же так их жизнь повернулась, что и того и другого просто сгубили? Я понимаю, послереволюционный период, наши особые исторические условия, непонимание великой ценности поэзии… Но ведь, эти, защитники, могли и к себе забрать.

– Отчего же, кинули? – очнулся от ее вопроса Золотоусый, – Да, скорее всего, они им просто не подошли. Проверяли, проверяли. И вот. Таковы были критерии.

Лида вспыхнула и возмущенно посмотрела на посетителя.

Он приподнял седеющую голову и произнес горько и слегка лукаво:

– А почем вы знаете, что не забрали к себе? Я ведь говорил еще в начале нашей беседы: могил Понтии и Малого определенно, доказательно – так и не нашли.

[V] Вещая Каурка

Пролог

Тот Плещеевский проход запомнился Каурниковой надолго, и стоял потом перед глазами в минуты сильного испуга. Но лишь как нематериальное видение, сон или запах.

Оргпос повел Лидку к подножию холма, поросшему древними дубами и шершавыми золотыми соснами. Ох, знала Лидка этот склон! Там было грозное черное обгоревшее дерево, а наверху, на холме, старый дом, где сейчас интернат. Лидка иногда не могла понять своего наставника, и бродить по склону ей было неприятно.

Они поднялись повыше, шурша дубовыми листьями и задевая корни огромных сосен. С сомнением поводя плечами и морща нос, Оргпос выбрал одно из деревьев и присел возле корней среди темно-оранжевой шелухи, желудей и опавшей хвои. При этом он посмотрел сначала вверх, на крону, потом долго разглядывал ствол, поводя в воздухе перед собой рукой с вытянутым указательным пальцем.

– Игорь Маратович, – спросила обеспокоенная Лидка, – вам нехорошо?

Оргпос так и продолжал сидеть на корточках с вытянутой рукой, полы его широкого и длинного пиджака зарылись в тине листвы и хвои.

– Может, у вас… живот болит? – не унималась Каурка.

– Да нет, Лидия Александровна, – отмахнулся Оргпос. – Я ищу… Тут на стволе были зарубки, а я много лет ведь не ходил. Даже и мимо старался не бродить – что-то … ну, не тянуло. – Здесь ведь… – Он указал на плотно укрытую опавшими листьями и хвоей землю холма – не очень хорошо. И – страшно. Мне страшно. Отцу моему, Марату, не было страшно. Он ведь был сильный.

– Но вы же – не слабый вовсе! – возмутилась Лидка. – А главное, не злой.

– Ой, Лидия… Ой, молодая… Ты наговоришь! Дай-ка еще раз погляжу? Может, у другого дерева?

Он пополз по шумным листьям к растущей неподалеку мощной и разлапистой сосне и там пристроился точно также. Лида подобралась к Оргпосу и, тесно прислонив лицо к коре, глянула наверх. Она увидела уходящий дорожкой к разветвлениям сучков ствол и толстые ветви, казавшиеся сейчас крыльями дерева. Так, многокрылое, оно шло к ярко-синему небу, вперед и вперед. Чуть ниже первого раздела ветвей, Лидия рассмотрела две вертикальные зарубки, пересеченные несколькими косыми перекладинами.

– Вы это ищите?..

Игорь Маратович пригляделся к отметине, потом стал разгребать руками хвою и рыжую почву у корней дерева. И тут почва начала проваливаться и обозначился лаз – дыра в земле, заваленная тяжелой замшелой и замусоренной крышкой. Лидка посмотрела в дыру и увидела старую, черную от гнили приставную лестницу. С трудом они спустились. Лестница шаталась, но выдержала.

Потом Оргпос с Лидией шли и шли, потом снова куда-то спускались, и Оргпос стал задыхаться – то ли от быстрых шагов, то ли от волнения – и так, задыхаясь, он все время говорил:

– Понимаешь, Лидия Александровна, Марат полагал, что именно в этих местах есть то, что сообщает нам о прошлых людях, или, как отец называл это – «древней цивилизации, которая пребывала на нашей планете и внезапно исчезла». Он ведь намекал, что... – Оргпос приостановился, тяжело дыша, – что нечто, оставшееся от прошлых, сохранилось только далеко на севере, остатки цивилизации ледник принес к нам, в Плещеев. Здесь же, знаешь, и гранитные глыбы, и овраги, и холмы – много всего. Правда, я-то подозреваю, что ледник ледником, но прошлые люди все же схоронили по всему миру свои непонятные нам сокровища, зарывали поглубже, под холмы и горы. Например, считалось, что где-то, скрытые и запрятанные, лежат их гигантские топливные запасы.

– Значит, было от кого прятать? – тихо спросила Лидка.

– Значит, было, было, – неясно, скороговоркой, проговорил Оргпос и ускорил шаг, – А дальше

вот пойдем-ка, поглядим, – он уже бодро пошел вперед, волоча за собой Лиду.

Постепенно дорога стала расширяться, а на стенах тоннеля появились странные образования, похожие на очень белую паутину или, скорее, тонкую кошачье шерсть. Лидка ощутила, как отяжелели ее ноги, а Оргпос так просто еле дышал.

– Я как-то по молодости вот тоже добрался сюда – ну, мне и тогда открылось – и запустил в эту паутину грабли. И куда грабельки потом делись?

– Да вы же сами отдали их мне на сохранение, – тихо проговорила Лидка. – Сами и намекнули тогда: «чтоб неповадно было Оргпосу в это лезть, все наше дело стабильников загублю».

Дальше проход сузился, а стены снизу оказались прикрыты длинными стеблями сухой желтой травы. Лидка потрогала – стебли казались окаменевшими. В конце тоннеля открылось небольшое помещение, у задней стены которого были навалены гладкие камни, черные, с лиловатым отливом.

– И кто же это все... соорудил? – шепотом спросила Лида.

– Место это древнее. Говорят, капище было. Поклонялись. А потом забыли, никто сюда не ходит. Но Марат об этом месте знал!

Оргпос постоял, покряхтел, потом проговорил:

– Пошли-ка назад, нечего тут...

Когда они выбрались наружу, Оргпос вытянул лестницу, да и занес ее подальше, в кусты.

Потом сказал.

– Вот ты и посмотрела на это место. Оно ведь может и не открыться в следующий раз. Под Плещеевым всюду копались геоэлектрики, таскали свои приборы. Даже пригнали тяжелую технику. Правда, на холм не забирались. Здесь же, в старом доме местного промышленника открыли детский интернат, и копать было запрещено. А сейчас... Да кто вспоминает геоэлектриков? Только у нас, потому что их в наших домах селили. Но, думаю, все верно. Здесь точно имеется дармовая энергия. И еще кое-что.

– Р-поле? Вы ведь так его называете?– выдохнула Лидка.

– Помнишь про шарик? Его, да и еще кое-что, Марат нашел в котловане, когда дом строился. Шарик вот, я так считаю, и принимает, и втягивает в себя это самое р-поле, поле ретенции.

– Ретенция – удержание, – медленно проговорила Лидка.

– Знаешь ведь…

Плещеев

Улица Красная

– Видит он нас?

– Глядит? Не глядит?

Рослый желтоволосый парень стоял, облокотившись на капот машины, поглаживая рукой свою грудь, выглядывающую из полу-расстегнутой расписной сорочки, ранее называемой гавайкой и что-то в полборота цедил сквозь зубы в автомобильное окошко, глядя, впрочем, вперед, на проезжую дорогу, и далее, за нее, на автобусную остановку и двух девчонок в шортах и маечках, которые говорили сейчас о нем, о нем, и только о нем…

– Видит он нас?

– Глядит, не глядит?

Одна – в оранжевой, в апельсинную обтяжку майке, сказала другой, в салатной, в яблочную обтяжку (да и то – дички):

– Э-ууу! Врешь! Я тут така-яя стою-юю!

Тот, в гавайке, тут же оторвался от скучного разговора, погрузился в проезжую часть, повилял между иномарками и уже стоял перед теми, с остановки. Он глядел, видел, ждал только этого визга.

– Э-ууу! Ты из Железнодорожного? Я тебя видала.

– Спятила! Я? Вооще… я. С Матвеевского.

– Класс! Мильон лет матвеевских не было! До Революции подкинешь?

– А что там – на Революции?

– Лидка там! К Лидке. Идет!

– А от Лидки?…

– А от Лидки… Купальников, правда, не взяли. Ну, их! На озеро. Прикинь!

– Не вопрос!

Лидку они заприметили минут за пять до этого. Тогда они на парня в гавайке не воззрились еще, еще он сливался для них с проезжей частью, с магазином «Подарки» на той стороне.

– Гляди, Лидка идет. Видишь, как идет? Медленно, точно павлин, – начала Апельсинная Ленка.

– Не павлин, а пава. Так мне бабушка говорила: «точно пава», – откликнулась яблочная Даша.

– А точно! Пава. Идет медленно, и ноги выставляет так. Говорят так – выворотно. Она в балете занималась, всю школу. Долго. Лен, зажигалку дай? Щас курну. Ф-фффф. Выворотно.

– А белая какая…

– Белая. Никогда не загорает.

– У-ууу?

– Не хочет. Но я ее люблю. Хорошая девка. Вот хорошая девка. На год раньше меня выпускалась, – сообщила апельсинная.

– С-с-счас где?

– В Иванове, на филосовском.

– Чего это так? – подивилась яблочная Даша.– Захотела. Она же – с Геофизиков.

– Да ну-ууу? Зафи-иии-геееть. И кем будет?

– Будет секретаршей. Или общительницей. Она белая, никогда не загорает.– Как и есть. Каурка. Вещая.

Лидка все шла, и старалась не показать, что видит девчонок и Желтоволосого. Незаметно поворачивая голову, поправляя волосы, кося глазом, она повторяла про себя: «Девчонки, девчонки, вот уеду. Уеду. И такими вы и останетесь на этом месте. Ты, Апельсинная я, выйдешь за Желтоволосого, а он сопьется. А ты, Зелененька... Ты ведь уже ищешь в системах работу, и в медицинском училище ты не из последних. Да и сестрица твоя, двоюродная, уже перебралась в Столицу, у нее там какое-то свое дело, но говорят об этом с неудовольствием. Ты, Зелененькая пробьешься в Европу, но станешь там нянькой. И выйдешь за старика. А дальше что будет?» Каурникова понимала, что проговаривает про себя самые простые прикидки, но ее так и тянуло подумать о товарках, просчитать и представить себе все ходы и повороты их жизней.

Плещеев

Сквер

Экзамены, жара, хочется повалиться на свежескошенную траву и не зубрить. И прямо в центре города голый по пояс косарь расхаживает себе в одних спортивных штанах и вольготно проводит лезвием на длинной деревяшке. Остаются гладкие полуокружия короткой травы и толстых, усеченных у основания, жирных сорняков.

Возле Дома культуры, на скошенном месте, в поле зрения Лидии – три цыганки.

На корточках, курят. Выделяются своим нездешним цветом, и вообще, все вокруг них уже кажется нездешним.

На черных, блестящих, туго затянутых сзади в пучки, но кудрявящихся на висках волосах, сверкают прозрачные косынки четырех цветов: малиново-красного, густо-желтого, изумрудно зеленого, и фиолетового, отдающего в синеву. Косынки умело прикрывают только часть головы цыганок, опускаясь на пучки и окружая их длинными концами, но оставляя полуоткрытыми глянцевые черные головы. Серьги, монисты и фигурные браслеты из тусклого металла, подчеркивающие смуглоту сухой, покрытой мелкими морщинками кожи, легко позвякивают, когда женщины двигались, поднося курево ко рту. Черные мужские пиджаки с широкими плечами только играют роль одежды – из под них вырывалась одежда настоящая и вечная – оборчатые юбки из крашеной кисеи и атласные блузки. Цыганки сосредоточенно курят, передавая друг другу окурок.

Расположились на нищем городском газоне так, словно сидят в степи у костра. Лидке даже кажется, что трава в круге, что образовался между ними – мелкая, сухая и желтая, хотя она только что была сочной, зеленой и горбылистой – а посреди этого круга лежат обуглившиеся дрова. Но она уверила себя, что подобного быть никак не может, и постаралась быстро пробежать мимо цыганок, но это ей не удалось. Высохший круг словно притянул Каурку. Самая старшая из четырех, с точеным, выставленным вперед костистым подбородком и морщинистой шеей, молниеносно вскочила и как-то сразу оказалась рядом с Лидой.

Несколько минут цыганка внимательно глядела на лидину ладонь и слегка поворачивала ее перед собой, потом вдруг лицо ее изменилось: глубоко посаженные глаза с тяжелыми веками словно выросли, округлились, заполнили глазницы до краев. Цыганка высоко подняла тонкие, словно наклеенные на пергаментную кожу брови, и заговорила:

– Не гони меня девушка, не гони. Отец у тебя день и ночь в дурмане, мать надрывается, ты зубришь, зубришь. Но старик тебе голову мутит! Я тебе скажу – запрячь свою голову, спрячь. Живи грудью, животом живи. А то не откроется тебе...

Потом цыганка, извернувшись, снизу заглянула в лидины глаза и прошептала злобно:

– Не бери на себя, что не дано.

Лидка попыталась выдернуть руку, а та уже заголосила привычно:

– Положи монетку на ладошку, ой, положи, счастье тебе будет!

Зная, что не отстанут, Каурникова полезла в сумку за денежкой, долго там рылась, и тут над улицей разнесся протяжный свист. Бросив взгляд вперед, и не переставая рыться в сумке, Лидка видит, что свистит огромный толстый цыган в ярко синей атласной рубахе, почти до глаз заросший черными курчавыми волосами, местами заплетенными в тонкие косицы. Лидка достала, наконец, монету, хотела отдать цыганке, но тут обнаружила, что той четверки уже и след простыл. При этом зеленая трава на газоне совсем не кажется примятой, и уж конечно, нет и привидевшегося степного высохшего круга, и никаких горелых деревяшек тоже нет.

«Ну откуда она знает? Ну откуда? Что отец пьет – так все пьют. Что мать надрывается? Ну, многие матери вкалывают, тем более, что на мне приличное платье и босоножки – значит, есть на что одеться, это она могла сообразить. Но что старик на меня как-то влияет – «голову мутит»? Ну откуда? Могла слышать про Геоэлектриков и решить, что на мне слишком строгая одежда и… слишком туманно смотрю? Ну,это уж через край. Игорь Маратович всегда нам учиться помогал и говорил правильные веши.

«А вот, что голову спрячь и живи животом, а то мне что-то там «не откроется»? Ишь, чего захотела!» – Лидка проговаривала все это про себя, злилась. Но втайне страшно завидовала цыганке. Как она так все про всех знает, и даже пытается предугадывать? Наверное, очень внимательно смотрит на человека, замечает мелочи, мгновенно делает выводы. Нужно этому научиться.

Лидка топает ногой и собирается научиться.

Плещеев

Лиде было лет девять, отец выпивал, мать работала контролером на электричках – как раз тогда ввели строгости и тщательно, день и ночь, проверяли билеты. Бабка с ее тяжелым артритом передвигалась с помощью двух палок, но умудрялась следить за Лидкой. Вечерами они карабкались в автобус и ехали на станцию, чтобы встретить мать. А Лидка загадывала, поедет мать с ними или останется снова дежурить. Ей очень хотелось, чтобы мать отправилась с ними домой. С бабкой было скучно и невкусно: бабка готовила только необходимое – кашу, картошку.

Многие ребята из их двора, скажем, тот же Голыш, ходили к Геоэлектрикам. Там были домики, жили люди, одевались по старой моде. Но с ребятами играли, давали поесть, поэтому многие, у кого дома родители пили, убегали к ним. У Геоэлетриков много чего говорили, объясняли, что в школе нужно учиться хорошо, и даже проверяли, как сделаны уроки. А еще давали смешную одежду и брались играть с ними в давно забытые игры: штандар, хали-хало, круговую лапту, в «я знаю пять имен девочек»…

Понять, направят мать снова на дежурство или отпустят, было невозможно. Поэтому Лидка загадывала – и по тому, какой цвет неба, и потому, какие в небе облака, и какое солнце – очень красное или раскалено-белое,садится ли во мглу или легко закатывается за горизонт в раскаленном небесном слое – пойдет мать на новое дежурство или нет. Это событие завесило и от того, сколько кошек они встретят по дороге, и от того, сушится ли белье на крайнем балконе верхнего этажа соседнего дома. Лидка придумывала себе приметы, но надеялась, что когда вырастет, научится предугадывать важные для нее события и то, как кто поступит.

Именно в тот вечер, когда они подъехали, и автобус развернулся, чтобы возвращаться обратно, и люди с сумками уже начали набиваться в него, прибежала мать в белой блузке и малиновом жилете с эмблемой железной дороги и начала пробиваться в автобус, чтобы повидать дочку. Лидка кинулась к ней, мать схватила ее за голову, принялась целовать и любоваться:

– Да какая же ты у меня красивая, да какая стала большая, да какая умная!

Поцелует, потом отстранит от себя, посмотрит, похвалит, снова притянет, снова поцелует.

А люди толпятся вокруг, сердятся – правда, не сильно, они терпеливые. Но шофер кричал:

– Мне надо отправляться, либо, женщина, платите за проезд и поехали, либо слезайте.

– Ой, я не поеду, ой, у меня дежурство в ночь, это хорошо, мне ведь еще заплатят. Ой, погодите, дайте еще дочку поцеловать. Лидка, я тебе заколочку купила!

Но людям нужно было ехать, они несильно и необидно, но вытолкали Лидкину мать со ступеней, она махала вслед, а Лидка с тоской думала – а ведь солнце садилось не во мглу, было яркое, а все равно мать и оставили на позднюю смену. Как же так? Тогда Лидка проговорила себе, без голоса, прямо в голове словами: «Смотреть на кошек и загадывать на погоду – все без толку, а стоит знать, что там происходит на маминой работе: все ли вышли, не болеет ли кто, не наругался ли более важный начальник на менее важного, маминого, да и мало ли что может быть? Поэтому, нужно было сначала вырасти, поумнеть и много знать такого, чего другие не знают». Так она заставляла себя хорошо учиться в школе – нерешенная задачка, плохая отметка, диктант с красными минусами ошибок на полях – начали вызывать раздражение, прямо резь в желудке, а хорошо выполненное задание, похвала учительницы – удовлетворение, спокойствие, даже чувство сытости.

И тогда она решила поступать на философский. У Каурниковой были очень хорошие школьные результаты, правда, отличницей стать не удалось, в Ивановском госуниверситете ей советовали подать заявление на разные факультеты. Но она выбрала этот.

Аристотель, Парменид, Платон, апории Зенона – все это она применяла к окружающей жизни и к себе самой. Не важно, соответствовало ли это правилам. И особенно ее удивил сухонький Кант ровном паричке с двумя стандартными локонами и словосочетание «априорное знание». Знание «до», знание «до», знание до того, как начинаешь ощущать и постигать. Откуда же оно? В университете Лиде давали объяснения, но без особого энтузиазма, так это, для приличия.

Плещеев

Озеро

В тот день, когда повстречался Желтоволосый, к Лидке пришли уже впятером – две в майках (апельсины и дички), тот, в гавайской рубахе и Голыш с первого этажа. Этот увидел лидкиных посетителей и выскочил.

У Лидки квартирка – распашонка. Входишь – коридорчик-закуток, где дверь в ванную-уборную, а еще в небольшую кладовку, потом прогалина перед большой комнатой со столом, сервантом, шкафом, диван-кроватью, а из нее дверь в маленькую – Лидкину. Три шага по прогалине, где втиснут бабушкин буфет – и кухня. Каурникова решила сделать посветлее, дернула занавеску, но старый карниз под названием «рельса» заело, пришлось лезть на стул, с него на подоконник, тянуться к карнизу и выковыривать наружу крючок на колесиках, путаясь в пыльной занавеске.

Лидке казалось, что ребята завалились не вовремя, она злилась, занавеска не желала сдвигаться...

Уселись за круглый, еще бабушкин стол. Поставили, кто что притащил. От Лидки – картошечка, капуста и огурцы из подвала под домом. Апельсинная Ленка после двух стакашков вскочила, толкнула дверь в Лидкину комнатку и е вату, и еще покрытые пушистым нитяным инеем. И еще фотографию на стене. Организатор поселка – Оргпос, он же – Игорь Маратович Шаповалов, в пиджаке с огромными накладными плечами и в шляпе, детки какие-то в сатиновых шароварчиках , да трое больших, среди которых и Лидка Каурникова в креп-жоржетовом платье с юбкой до середины икры.

– Подумаешь! Не видали мы Геоэлектриков… – презрительно пропела Елена. – Тоже мне, старенький Игорь Маратович прикидистое дело себе нашел. У всех – ульи, и он завел улей.

– Так ведь это от Марата! От отца! Марат тогда жил, и много чего изобрел, и много чего нашел! – светлые тонкие волоски на затылке Голыша встали дыбом.

– Ой, распетушился…Трупы под стол! – провозгласила Зелененькая Даша и сбросила последнюю пустую бутылку. Решили купальников не брать, как бы забыли, решили "Намокнуть в доску. А то ведь, живешь-живешь, да потом и вспомнить-то нечего!"

Желтоволосый запихнул их с машину, сидели в тесноте, с азартом прижавшись.

К озеру по крутому песчаному берегу скатились мигом, но у воды девушки застряли, завязли, заупрямились. И Желтоволосый уже скинул яркую рубаху и заскочил в мутную глинистую воду и уже стоял там, гордясь золотистой широкой грудью и призывал:

– Ленка, Дашка! Лиди-и-и-я! Девки – вода – теплынь!

Девчонки хорохорились, гаваец и Голыш подталкивали их воде. В конце концов они забежали, пуская веера чистых звонких брызг и визгливо бранясь:

– Ледяная, гадина! Во – о-о….- ш-ш-ш- врать-то!

Вслед за ее воплем девчонки посыпались в воду и уже стояли, облепленные мокрыми майками, а Катерина прижимала ладонями мокрые волосы к круглой своей голове и, чувствуя новый гладкий, облитый облик, хохотала, открывая десны и выталкивая надсадным усилием этот громкий смех, пополам с привычной бранью. А на Жетоволосого уже взобрались, оседлали, повисли на бугристых плечах и предплечьях, и он только постанывая:

-О-о-х, еж полосатый… о-о-ххх, еж-жик ….

Лидия спокойно плыла к середине озера, к самому глубокому месту, опуская лицо в мутную зелень и видя только тени своих белых размоченных пальцев, разгребавших воду. А Желтоволосый гаваец бросил облепившую его кучу, поплыл брызгливыми саженками за Лидкой, и там они переплелись, повисли в темной воде, и уже водоросли с мглистой жути потянулись с их босым ступням жесткие метлистые водоросли, и парень, приблизив свои чуть выкаченные красноватые от воды глаза, в которых вдруг появился бессмысленный маслянистый туман, к лидкиному лицу, проговорил:

– Говорят, здесь утопленники таятся. За ноги, как хватят…

–Ты что, придурок?! – Лидка полной ладонью отбросила его лицо и понеслась к берегу, легко, без брызг, выбрасывая из воды руки, и судорожно выворачивая голову и хватая ртом воздух. А сама чувствовала, как сверху вниз, от только что сжимавших ее рук Желтоволосого до упруго бьющих воду ее бедер идет горячая внутренняя волна. Она убегала, но чуяла, что лучше бы вернуться...

Девчонки уже выкручивали нижние края маек, еще ртчаянней облепляя мокрой тканью тела, и трясли спутанными волосами, полными песка и камешков. Голыш и гаваец кидали в разгоравшийся костерчик сучья и сухую кору. Остатки ветчины, хлеб, картошку и присохшие мелкие яблочки нацепили на ивовые прутья. Потом парни выбрались на дорогу и погнали к ларьку.

Лидка поднялась повыше от костерка, помяла, пооджимала футболку и замерла, слушая воздух.

По берегам озера стояли дубы и крепкий запах дубовых листьев, усиленный этой мокротой на теле, этими влажными волосами, облепившими спину, совершенно погрузил в себя Лидию.

Она стояла чуть повыше других, никто не смотрел в ее сторону. Мокрая ткань обтягивала ее плечи, небольшую высокую грудь, отжатые капли глинистой воды капали на полные ноги-столбики, немного расходящиеся «иксом» от колен и заканчивавшиеся пухлыми лодыжками и короткими ступнями с высоким подъемом. Лидку не видел никто, а стоило именно сейчас ее видеть. Да не видел никто.

Съели все, что испеклось на прутьях, но остались голодными и решили ехать по домам.

Лидка быстро залила из кинутой тут же пластиковой бутылки остатки костра, собрала мусор в пакет, добежала до песчаного бугра, разрыла там ямку, что-то приговаривая, побросала туда мусор, заровняла ямку ладонями, и кинулась к автомобилю.

– А Лидка шептает-шептает. Мы нагадили, а она замаливает, – хихикнула апельсинная Елена, – блюдет заветы Оргпоса.

– Ты бы, девка, сидела себе тихо, – сквозь зубы проговорил Голыш, сощурив блеклые серые с разводами глаза, – все мы к Геоэлектрикам шастали - и нечего…

– Ну, шастали, - отозвалась Лена и погладила свои мокрые апельсины, разровняв рисунок на маечке. - А чего дома-то делать? Мамка на работе картоха холодная, телек сломан. В улье покормят, уроки объяснят. Только Лидка больно уж … следует.

– Она следует, стало быть – дано. Стабильники не зря нас учили в природе не пакостить. В те времена, в период Стабильности, не было столько мусора. Ни пакетов, ни упаковок. Бумажки жгли, а шкурки сгнивали.

Голыш картинно сдвинул тонкие белесые брови, поднял нос к крыше машины и засопел.

– Ой, напугал-то, настращал! – девчонки завизжали, ерзая шортиками по коленям гавайца и Голыша.

Плещеев

Геоэлектрики

Нужно же было еще и навестить их перед отъездом. В маленький старый автобус Лидка влезла с трудом – народ разъезжался с работы: с железной дороги и городских контор. Кондукторша шла от задней двери, виртуозно пробираясь между телами, сумками и приткнувшими носы к родительским животом детьми. Лидка упорно стояла у передней двери, не давая себя сдвинуть – ей было сходить в лесу, у тропинки на Геоэлектриков. Кондукторша добралась, наконец, и до нее, взяла половинную сумму, остальные же ехали к жилым кварталам Подмахринской мануфактуры.

Когда начался лес, Лидка вскрикнула:

– Мне тут сходить, выпустите, выпустите меня!

Кучка мужчин, обреченно ворча, сползла со ступенек, но задержалась, вцепившись в ребро дверцы, словно боясь, что автобус умчится, позабыв о них. Лида протолкнулась, спустилась, задевая за сумки, оставленные на ступеньках, и вывалилась на опушку, застегивая пуговицы на старой, бабушкиной еще, блузке, которую она обычно надевала на футболку, отправляясь к Геофизикам, приглаживая волосы и поплотнее запихивая их в хвост под аптекарскую резинку. До Геофизиков нужно было еще чуть пройти – по тропинке через опушку, потом среди высоких сосен, потом влезть в проход-трубу под железкой, потом еще по заросшему придорожному леску, потом по открытой песчаной дороге, где можно встретить настоящий боровичок.

Лида очень не любила проход-трубу под веткой железной дороги. Это была большая, выше человеческого роста в диаметре бетонная труба, пронизывающая насыпь. На дне трубы обычно скапливалась грязная вода, а когда по рельсам наверху грохотал сорокапятивагонный товарняк, Лиде становилось совсем худо. Но к песчаной тропинке она уже приходила в себя. Привычно посматривая в травку, Лидка заметила несколько срезанных грибков и усмехнулась про себя – Константиновна с утречка уже здесь побывала. Тропинка в лесу кончилась, пошла дорожка по болотистой низине, а потом поле, по которому шли тяжелые глубокие следы гусениц в глинистой почве. Этот трековой путь был здесь всегда, он не заглаживался и не зарастал. Идти можно было либо по вытоптанной траве рядом, либо перескакивая с узкого бугра на бугор, стараясь не попасть ногой в прогалину с заплесневевшей водой на дне. Лида предпочитала прыгать и так добралась до холма, поросшего высокими соснами. Наверху уже видна была крыша бывшего купеческого дома, нынче интерната

А внизу – распластав телескопическую шею, вывернув в предсмертной агонии трехтонный зубастый ковш, задрав к небу край пятиметровый гусеничной подошвы – лежал шагающий экскаватор гигантской грузоподъемности, неизвестно зачем прогрохотавшей к подножию холма много лет назад. Он почти полностью проржавел, только еще кое-где виднелась на нем землисто-охряная раскраска.

Этот темный охряной цвет Лидия запомнила с очень раннего детства, когда, всего один раз, отец, видимо, в редкий свой трезвый день, приводил ее сюда погулять. Мать говорила, что в молодости отец был особым механиком по шагающим экскаваторам и надолго уезжал в командировки на север, где такие звери, понятные ему и подчинявшиеся во всем, работали на открытых рудниках. Но потом отца перестали приглашать в эти командировки, он осел в Плещееве и стал работать механиком на пошивочной фабрике.

Лида набирала пучки травы, которая была с нею в рост, и совала пучки между ржавыми листами остова экскаватора – кормила его, словно корову. Позже Лида часто приходила сюда, смотрела на экскаватор, чтобы вспомнить. Нужно было вспомнить, прочувствовать этот темный охряной бок экскаватора, его огромность и непонятность его предназначения для маленького человека и, главное, удовлетворенную продуктивность своих движений – ведь Лида кормила корявый и шершавый бок, а не просто так играла возле.Лида и сейчас попыталась восстановить свои движения, цвет, который во многом был уже утрачен, запах сорванной травы.

Дальше, в низинке, открылись два двухэтажных дома из посеревших некрашеных досок. На крыше каждого торчали т-образные телевизионные антенны, на крыше же одного из домов помещался укрепленный на шесте, помятый, но хорошо отчищенный, бронзовый шар.

На заасфальтированной площадке перед домами показалась пожилая женщина в черном плюшевом полупальто, белом в мелкий горошек ситцевом платке и длинной, ситцевой же, юбке.

– Здорово, Константинна! – прокричала Лидия. - И не жарко тебе в тужурке-то?

– Не-а, Лидка! Все тело что-то ломит. Ты к Игорю Маратовичу? Иди, иди, он час как с крыши слез – все шарик поправлял, значит в доме уже, отдыхает.

Лида одернула блузку, половчее заправила ее в длинную черную юбку в складку и быстро пошла к дому. По площадке мимо домов просеменили две женщины в соломенных шляпках, прикрывавших завитые прилизанными волнами волосы, сжимая потертые кожаные ридикюли со щелкающими шариками замков. Пожав подкрашенные яркой помадой маленькие губки – сердечком, они покосились на лидины кроссовки, которые она не успела еще снять и стянула только у входной двери.

Поднявшись по облупленным деревянным ступенькам на второй этаж, Лида приостановилась возле огромного металлического бака с краном и поздоровалась с молодой женщиной с таком же, как у Константиновны ситцевом платке в горошек, державшей на одной руке бледного мальчика в клетчатой рубашечке и коротких штанишках, из под которых виднелись прицепленные на бельевые резинки с пуговицами бежевые чулки. Женщина набирала горячую кипяченую воду в алюминиевый литровый бидончик, и внимательно следила, чтоб вода не перелилась. Мальчик вел себя очень тихо.

Лида пробежала мимо них, опустив глаза, нахмурившись и потирая переносицу.

Остановилась возле потемневшего зеркала в простой фанерной раме, покрытой коричневой морилкой, которое висело около двери с табличкой "Ж", пригладила волосы, перетянула аптекарскую резинку, под которую они были забраны, и принялась заплетать сероватую, с легкими проблесками каурой масти косу, быстро перебирая пальцами. Косица получилась крепкая, блестящая, но короткая – Лида недавно отхватала ножницами половину хвоста. В тусклой глубине зеркала Лида увидела широкоскулое, заостряющееся книзу лицо, густо-серые, большие, но довольно близко поставленные глаза, которые в минуты тревоги или усиленного внимания наливались тяжелой ртутью, и нос, про который она в детстве говорила: «с мягким клювом». Довольно правильный, узкий, хорошо вылепленный сверху нос, где-то посередине становился мягким, легко подстраивавшимся под настроение. Причем заканчивался он как раз тем самым мягким клювиком, легко двигавшим крылья носа, передавая удивление или злобу, легко морща остальную часть носа и вызывая ответное движение щек, а затем и кожи под глазами. В спокойном же состоянии лицо ее, не видавшее загара, казалось правильным, застывшим, словно выточенным из камня. Приоткрыв рот, Лида взглянула на свои крепкие зубы, с широкими резцами-лопатками, потом плотно спрятала их за губами – плоскими, неяркими. Верхняя губа приподнималась легко, не вспухая, не морщась, не надуваясь, почти не подтягивая за собой углы рта – словно съезжала вверх, что придавала этому движению нечто механическое. Зная, что в минуты волнения и обиды, рот будет открываться криво, показывая левый резец и ровный заостренный клычок, Лида в такие минуты старалась сжать губы и отвернуться.

Пройдя по когда-то ярко-красной, а теперь потертой, но тщательно вычищенной ковровой дорожке с радужными полосами по краям, она остановилась у средней двери в череде дверей, идущих вдоль коридора, щелястой, но подправленной и подкрашенной. Здесь Каурка вздохнула, постучала, но не получила ответа, потом поправила волосы, сначала слегка, а потом пошире раздвинула губы, приподняла брови, и так, с деланной улыбкой шагнула в комнату.

Доски пола уходили к окну, в которое глядело идущее к закату, но еще совсем довольное собой солнце. Открывшееся ей пространство оказалось неожиданно большим – две соседние комнаты были объединены в одну. Справа на табуретке стояла керосинка с закопченными слюдяными окошками, слева вешалка с темной драповой верхней одеждой, дальше – стулья с гнутыми спинками и фанерными сиденьями, над которыми висели ватманские листы с чертежами и известные репродукции картин отечественных художников, дальше находилась металлическая кровать с никелированными шариками на столбиках спинки. Напротив большого окна с очень чистыми стеклами стоял небольшой письменный стол с покрытой черным дерматином столешницей, а у стены – темный шкаф для одежды с граненым окошком сверху в первом узком отделении, и еще книжный шкаф с заложенными изнутри выцветшей бумагой стеклами. В комнате пахло чистым бельем, отутюженным чугунным угольным утюгом.

Кровать была покрыта охряным шерстяным одеялом с поперечными полосами по краям, причем с одного краю было вышито петельчатым швом слово "Ноги". Одеяло сминалось, шло заломами, вздувалось округлостями и топорщилось ребрами, но никак не могло полностью прикрыть большое тело, пристроившееся на узкой кровати. С одной стороны виднелся клок густых черных с проседью волос, а также выглядывала часть массивного, но дряблого и бледного уха, а с другой свисали серая шершавая пятка и очень белая штрипка от кальсон.

– Ой, – проговорила Лидия – а вы спите, Игорь Маратович?

– Да так, слегка прилег, Лидия Викторовна. Отвернись-ка, я оденусь.

Лида подошла к зеркалу и принялась приглаживать волосы, а за ширмой пыхтели, шуршали, стукали по деревянному пряжкой ремня. Когда Лида обернулась, Игорь Маратович уже стоял возле круглого, укрытого клеенкой стола, полностью одетый – в коричневом, но порыжевшем по швам костюме с двубортным пиджаком, подставными плечами и большими, но сморщившимися лацканами. Брюки же были широки, длинны, с заглаженной лоснящейся складкой.

– Чаю будешь? Садись.

Чай принесла соседка Аллочка – в платьице из жатого ситца с широкой юбкой и торчащим из-под нее кружевом нижней. К чаю были шоколадные конфеты "Кавказские" без фантиков.

– А вы, говорят, Игорь Маратович, на крышу сегодня лазили, – беря чашку, сказала Лида.

Оргпос налил чай в блюдце, полюбовался прозрачной золотистой жидкостью и отхлебнул.

– Верно, я проверял, как там все стоит. Думаю, стоит он и качает. Мемории качает.

– А чьи мемории? Наши?

– Может наши, а может и совсем древние, тех, кто раньше жил, еще до ледника.

– Но ведь тех давным-давно нет. Откуда же мемории?

– А память, Лидия, всякие там воспоминания ведь вовсе и неизвестно где содержатся. Я вот читал, что ученые так и не знают в каком именно угле мозга они могут храниться. Изучали на крысах. Ведь даже если у нее часть мозга не работает, она все, чему ее раньше учили – ну там, где кормушка, когда еду дают – помнит.

– Ну, так это другая половина мозга помнит.

– А они, что же, как солдаты на посту сменяют друг друга? – хитро улыбнулся Игорь Маратович и откусил темно-коричневую конфету. – Может быть и так. А еще я читал, что клетки мозга то и дело обновляются, а как же в них воспоминания остаются?

– Ну, биологи ведь наверняка это знают, как-то там все работает, – успокаивающе проговорила Каурка.

– Одни знают одно, другие – иное. Только иные полагают, что воспоминания располагаются вообще где-то вне живого существа, в некоем поле, которое взаимодействует с мозгом.

Лидка уже отставила чашку и смотрела в сторону.

– Это так отец ваш, Марат Шаповалов, считал, да? Это ведь он шарик придумал?

– Вряд ли, Лида. С этим шаром непонятная история. Вроде он его нашел, в глубоком котловане, когда строили дом. И еще кое-что нашел.

Игорь Маратович встал, походил по комнате.

– Земля ведь наша не простоя, ледниковая. Здесь то овраги, то холмы, то озера, то огромные глыбы. Ледник здесь катился.

Аллочка снова просунула в дверь свою круто завитую голову:

– Игорь Маратович, она прям за порогом гнусную обувку кинула.

– То-то я думаю, что это ты, Лида, босиком.

– Да, я сегодня босиком, - вскинула нос Лидия, –потом обернулась на слегка прикрытую дверь. – Может, прогуляемся к речке, а Игорь Маратович?

– А? Идем, идем.

За порогом кроссовок, запрятанных в крафтовый пакет, не обнаружилось, но Лида не подала виду, что расстроилась, и так и пошла совсем без обуви.

Пока днем она шла к поселку, речки почти не было видно. Сейчас же, когда солнце начало садиться, речка обозначилась туманом, поднимавшимся среди окружавших ее ветел и ползущим по низине к подножью холма.

Высокая, повлажневшая уже трава, примявшись и притерпевшись на тропинке, все же устилала ее дно – то низким своим подшерстком, то пригнувшимися стеблями.

Они брели рядом, и Лида казалась себе очень низенькой по сравнению с огромным Игорем Маратовичем, который шел, слегка откинувшись назад, и сложив руки поверх выпирающего живота. Его большое лицо было замкнуто, длинный в красных прожилках нос опущен к верхней губе, бледной и рыхлой, почти не имеющей разделительной складки, глаза спрятались за очками в толстой темной оправе, длинные смоляные, с проседью, волосы, жесткие, густые, обрамляли мятое желтоватое лицо.

Лидия медленно переставляла небольшие ступни с высоким подъемом, выворотно, правильно, ощупывая нежной подошвой травяную подстилку тропы.

Она держала руки за спиной и сжимала пальцы, нервничая, желая выяснить напоследок, высказаться, получить совет, но и не очень-то ожидая этого всего.

– Ты, Лидия Викторовна – раз уж решила уезжать, то знай – следует избегать избыточности. Нас зовут Стабильниками, и правильно зовут. Все что нужно, у нас имеется. Остальное – лишнее. Так ведь и жили в те годы, на основе мы построили наше сообщество, наш, как принято сейчас выражаться, улей. А вот потом, в последующие годы, люди и галдели, и выпендривались, и что-то им все нужно было… Так, одна водичка с крыши. Капель, она и есть капель.

– Верно, верно… - поддакивала Лида, - только вот, про Капельников тут такое говорят!

Ее спутник приостановился, посерьезнел и сказал очень веско:

- Ты вот уезжаешь, и я все тебе буду говорить. В открытую. Группа Капельников обидела наших людей. Никто приказа не отдавал. Люди сами пошли. Ну, драка вышла. Но, ничего, разошлись потом миром.

Лида представила себе… Потрясла головой и продолжила.

– И еще, я все хотела спросить…

Игорь Маратович засопел, повернул к ней голову и пригнулся.

– А отчего здесь лежит этот брошенный экскаватор? Так он мне с детства запомнился – просто сидит во мне.

– Ох-ххх! – рассмеялся ее спутник. – Я уж думал, чего ты спросишь! Хотя… Толком ведь никто и не знает. Впрочем, мой отец Марат придавал ему очень большое значение. Мы пытались его восстановить – и папа твой здесь помогал – но все безрезультатно. Говорят же – Геоэлектрики. Это были ученые, исследователи. Им давали комнаты в наших домах.

Ну, а что все люди ищут?…

– А что? – слегка задохнувшись, спросила Лидия.

– Источники топлива. Давно ведь говорят – здесь под Плещеевым что-то точно есть. Это аномальная зона, в древние времена шел ледник, перемещались огромные пласты. Я вот… а прежде всего, конечно, Марат,

мы считали – где-то на севере присутствовала иная цивилизация, и у нее имелись определенные топливные запасы. И потом все ушло, сдвинулось, стесалось… Но здесь, да впрочем и в иных местах… есть эти кладовые. Нужно только особым образом поискать.

Лида задумалась, и некоторое время шла молча. Но Оргпос заговорил снова.

– Впрочем, сейчас речь не о нашем улье, а о тебе. Ты – едешь? Эх, жизнь изменилась, утроиться трудно будет. Едешь?

– Еду.

– И мы тебя отпускаем, Лидия Викторовна, ибо – нужно, просто необходимо – найти применение себе. По своим знаниям, по своим принципам. И – стать женой.

Оргпос приостановился и посмотрел вокруг:

– И еще, что я тебе-бы посоветовал. Гляди вокруг. И запоминай, запоминай все. Чтоб стояло перед глазами.

Игорь Маратович стоял такой серьезный и важный, что Лида и не попыталась задать еще один вопрос – чьей женой? И что значит – «женой»?

– Насчет жилья-то договорилась? – обеспокоенно спросил Игорь Маратович.

– Да, с племянницей Константиновны говорила, и еще… с этой… Ленкиной двоюродной.

– Вот к последней не селись. Она тебе совсем не то посоветует.

– Не знаю, уж как получится.

– И вот еще что. Я тебе намалевал на мизинце цифру 50. Это – знак нашего улья. Малевал хорошим химическим карандашом собственной разработки. Сразу не смоется. Но обновляй время о времени.

И протянул Лидке карандаш. Она сунула его в карман,

коротко кивнула, и так, босиком через поле, по влажной траве, убегая от наплывающего тумана, понеслась к последнему автобусу.

Стопки

Стопка первая.

Приезжая

Лида твердо знала, что пойдет в столице по своим листочкам-дням – ей всегда казалось, что дни похожи на листы отрывного календаря, причем они висят не на стене, а в пространстве, один за другим. И начинался этот листковый год совсем не с первого января, а с осени, с похода в детсад, в школу. И так – на всю жизнь.

Она представляла себе, как аккуратно складывает листы в стопку на углу стола и ставит на них… Ставит то, чтопрорисовывала ее первая учительница, мать Игоря Маратовича, когда не хотела ставить плохую оценку – либо буковки «См», что означало просто «смотрела», либо красную волну – это ты, Лида, невесть что написала.

Каурникова все представила себе заранее: первое время листочки будут грязные, залапанные. Но потом все станет лучше, легче. Потом, она, наверное, хорошо устроится, будет работать, и, как говорят, пойдет вверх по лестнице. Служебной. А листки сделаются белыми, глянцевыми.

Вышло очень похоже, когда она пристроилась у ленкиной Двоюродной. Лида даже и не обижалась, и не полагала, что ее облили грязью, или повели себя с нею преступно. Нет, это просто были первые залапанные листки.

Двоюродная снимала странную квартиру – вернее две объединенные квартиры на смежных этажах – в старом кирпичном доме, неподалеку от городского парка. В потолке обычной коммуналки была пробита дыра, к которой шла довольно крутая некрашеная деревянная лестница. Верхняя квартирка была устроена в мезонине, украшавшем дом. Двоюродная бросила на пол мезонина надувной матрас и сказала, что Лидка пока будет жить здесь. Лидка лежала на матрасе и слышала снизу хихиканье, визг и густые мужские голоса.

– Ну, ты не Бог весь какая красавица, – заявила ленкина Двоюродная, – а все-таки и на тебя может найтись клиент. А пока, займись-ка нашей бухгалтерией.

Двоюродная стояла в этот момент в дверях – высокая, худая, в легкой удобной шубке, в сапогах на тонких каблуках. Стояла, покачивая сережками в крупных ушах с удивительно небольшими, как бы срезанными, мочками. Двоюродная собиралась уходить и стремилась за дверь. Она вся стремилась за дверь, была почти в движении, даже ее легкие светлые подвитые волосы шевелились и летели наружу, под ветер. Но она все же дала всем задания и только потом исчезла.

Позже Лидке поставили стол в мансарде, рядом она пристроила старое ободранное кресло-кровать. Довольно быстроразобралась с приходом и расходом, вспомнив, как это делала бабушка, когда работала в канцелярском магазине. При этом Лидка еще и заметила, что некоторые суммы появлялись неизвестно откуда и уходили на какой-то непонятный счет. Сначала Лидка решила не говорить об этом Двоюродной, и даже и не намекать. Но все же поставила рядом со странными графами карандашную галку.

Когда Каурникова отпрашивалась в соседний магазинчик, то, выходя с черного хода, видела мешки с мусором, оставленные здесь уборщицей, седой женщиной инженерного вида, никогда не снимавшей в этой квартире больших желтых резиновых перчаток. Мусор состоял из смятых бумажных салфеток, бутылок из-под дорогого спиртного, консервных банок и пустых конфетных коробок. Однажды уборщица раздраженно спросила Лидию, приняв ее за служащую этого заведения и держа в руках три прозрачных пакета с постельным бельем:

– Никак не пойму, как стелить постель на троих-то?

– Да постелите как-нибудь, – хорохорясь, ответила Лидка.

– Как-нибудь… – задумчиво проговорила бывшая инженерша, – Поискали бы вы, девушка, другую работу. Вы же молоденькая.

– Да где я найду? – вздохнула Каурникова. – Еще и угол какой-нужен.

– А вот я слыхала, набирают курьеров. И такая смешная фамилия: Буденовы. И усы на рекламке.

Сидя в своем кресле возле окна, Каурка следила за автомобилями, которые скользили внизу по мокрой дороге, и говорила себе, что несется вместе с ними. Она даже как будто ощущала движение в этом своем кресле, особенно, когда шел дождь, и дорога становилась черной и мокрой.

Неподалеку от дома Двоюродной стоял заколоченный детский сад. Детей в нем давно не водилось, здание, видимо, ждало ремонта. По бокам двора были пристроены веранды с провалившимися сейчас крышами, а по обширной лужайке ходили рыжие и серые длинноногие звери. Когда Лидка увидела это в первый раз, то не обратила внимания на разруху. Перед ней предстал только зеленый газон в опавших листьях, и нечто худое, длинноногое, песочного и серого цветов, бродившее и лежавшее в этой зелени с оранжево-красными осенними вкраплениями. Она вдруг решила, что это какие-то лани, антилопы или косули. Но сознание сработало мгновенно, и стало ясно: исхудавшие столичные бродячие собаки.

– Вот, Лидия, твой первый клиент, – заявила однажды Двоюродная, – У нас тут расслабляться ему некогда, работаешь на выезд – он на Цветочном рынке. Видишь, первый гонорар привез натурой.

Двоюродная захохотала, откидывая назад завитые пряди волос, и Лидка снова обратила внимание на ее почти совсем срезанные мочки ушей и поняла: зря она поставила карандашные галки возле сомнительных сумм.

Цветочник довез Лидку до огромного здания рынка, осветленным куполом врезавшегося в вечернее небо, и повел сквозь строй прилавков с цветами вглубь здания, то и дело, отвечая густым басом на подобострастные приветствия продавцов. Говорил он разные слова на непонятном языке, а то, что Лидка разобрала в его ответах, было:

– За вами – глаз да глаз, глаз да глаз!

Они свернули из пахучего цветочного зала, в темный проход, уставленный длинными коробками, похожими на коробки для огромных кукол, поднялись по нескольким лестницам, и вошли, наконец, какую-то бытовку с кроватью и столом, уставленным бутылками с газированными напитками.

Клиент скинул куртку и потянулся рукой к ремню, но тут Лидка выпалила:

– Хозяин, пить дай!

– На, пей – Цветочник указал полупустые бутылки на неприбранном столе.

– Не-ааа, хозяин, чего покрепче! – снова пропела Лидка и тоже начала снимать куртку.

– Э-э-эх! Не запасли мне! – погрозил кому-то кулаком мужчина, вышел за дверь и принялся звать человека снизу, выкрикивая имя и, видимо, добавляя нехорошие слова.

Внизу в ответ тоже закричали, потом возник грохот падения, звяканье и звон стекла. Застучали по направлению к лестнице ботинки цветочника, а Лидка тоже выскочила за дверь и понеслась по лестнице вверх. Обнаружив на одной из площадок окно, она поняла, что находится в закрытой части купола. Под ней были железнодорожные пути и небольшая платформа. От здания рынка к платформе шел технический мост, по бокам которого лежали толстые трубы, а посередине оказалось решетчатое покрытие. Когда Лидка увидала этот мост, по нему бежали маленькие фигурки мальчишек. Бежали прямо по решетке, перескакивая: наверное, стараясь попасть на более прочные балки.

Каурка посмотрела, как могла, вниз, к подножию здания и увидела неподалеку козырек двери. Рассчитав, какие из лестниц и коридоров, ею уже пройденных, могут идти к увиденной двери, она кинулась в этом направлении, различая в районе комнатушки цветочника страшный гортанный рык.

Направление движения Каурка выбрала верно, всего несколько раз свернула не в тот коридор, и умудрилась не подвернуть ногу при падении на лестнице. Дверь оказалась незапертой, и Лида понеслась по направлению к мосту.

Уже совсем стемнело и над железнодорожными путями зажглись фонари, разлившие яркий оранжевый свет. Прутья решетки моста черной паутиной легли над оранжевым пространством и казались совсем тонкими. Но Каурникова помнила, что мальчишки ловко пробирались по ним, отыскивая прочные балки. Она попыталась пробежать точно также, но уже через несколько метров пространство внизу с прихотливыми переплетениями рельсовых пар, столь восхитительно параллельных, заворожило ее, подступила тошнота.

* * *

Тут же всплыл тот страх, что она испытала, кода они с наставником Оргпосом ходили в сосны. Тогда

они спустились вниз, в яму, по гнилой лестнице, и здесь тоже всюду были какие-то лестницы. И такой же ползучий ужас, когда Оргпос вытащил из кармана фонарик и Лидка увидела, что стены хода, укрыты снизу то ли травой, то ли тростником, высохшим, желтым, совершенно твердым, закаменевшим. Там, где-то, в конце этого тоннеля было, наверное, страшное. То, что могло перевернуть привычность, а этого допустить никак нельзя. Следовало вывернуться, защититься...

* * *

Зажав в себе этот страх, Лидка упала на колени и еще с десяток метров упорно ползла, вглядываясь в трубы – нельзя ли пройти возле них? Действительно, чуть дальше балка возле труб показалась ей толще. Перебравшись туда, удалось ухватиться за трубу, и можно было идти дальше, оскальзываясь на влажном варе, покрывавшем здесь балку.

Теперь передвигаться стало легче, но, когда внизу мокрой блестящей змеей проносился поезд, Лидка вжималась в решетку моста, вдыхая запах вара и смазки, прижимая обе руки к бешено стучащему сердцу.

Так ей удалось добраться до середины, а там уже стало видно другой конец моста и даже перила одного из боковых спусков, и Каурникова стала передвигаться отчаянно, все быстрее и быстрее, зажмурившись, и позволяя себе смотреть только на кромку, покрытую варом. Перила спуска, наконец, совсем приблизились, и вот она уже ухватилась за них, и покатилась, сшибая коленки, вниз по металлической решетчатой лестнице, а потом влилась в проход между бетонных заборов, и наконец, Лидии открылась станция электрички, пустая, замерзшая, с побелевшим от раннего мороза асфальтом на платформе. Поезда здесь останавливались редко, но Лида дождалась, укрывшись от ветра за билетной кассой, и согрелась только в вагоне. Ехала и ни о чем думать не могла. Только стояла в ней фраза: «Запоминай, запоминай все. Чтоб стояло перед глазами». Но зажмурившись, Лидка видела только белое полыхание фар в полной тьме.

К Двоюродной она пойти не могла, и потому, добравшись до ее дома, пролезла в дыру в заборе того самого заброшенного детского сада, забралась в кучу наваленных в одном из помещений матрасов, и так дождалась утра.

Утром дом наполнился криками, непонятными словами, руганью и хохотом. Пришла ремонтная бригада, здание бывшего сада кто-то купил и взялся переделывать. Лидка попросилась к ним уборщицей мусора и немного заработала. Здесь ей удалось какое-то время продержаться, особенно Лидку порадовало, что можно было поесть вместе со всеми во дворе. Рабочие сидели кружком на ящиках, ели, и иногда высылали гонца в ближайший магазин, и гонец покидал двор через дыру в металлическом заборе, расшатав один из прутьев.

Потом Лидка вдруг обнаружила на столбе объявление, что фирме « Самособирающиеся игрушки братьев Буденовых» требуются курьеры. И тут же были пририсованы закрученные кверху черные усы. А ведь ей рассказывали об этих усах ...

И что бы в результате Каурка поставила на верхнем листе стопки? Наверное, «См».

Стопка вторая

Братья Буденовы

Треклятые конструкторы оттягивали руки. Лидка была злая, растрепанная, и с трудом тащила две тяжелые клетчатые сумки – одну на правом плече, другую – на левом.

Братья Буденовы с утра устроили разнос – в бланке заказа она вписала общую сумму не в ту графу. Причем вовсе не по рассеянности – Лидка никогда не была рассеянной, просто ей не так объяснили, она точно знала.

– Дры-ы-нда….е-е-е…– орал старший Буденов, выпускник механико-математического факультета. – Вчера на пятнадцать минут на распределение заказов опоздала! –Крокодайлица, е-е-… ная! – орал второй Буденов, выпускник биохимического факультета, – и дальше очень забористо, изобретательно, но, с точки зрения Лидки, вовсе не профессионально, во всяком случае, без врожденной привычки. Для Лидки, выросшей в Плещееве, где этот вторичный людской язык третьего уровня, всегда был в энергичном ходу, словесные конструкции Буденовых казались просто жидкими. Но Лидку злило особенно язвительное отношение к ней братьев Буденовых. Она понимала, что совершенно зря при приеме на работу вписала в графу об образовании свой философский факультет Ивановского. Братья просто взревели, завидев эту строчку. Лида тогда стояла, сведя губы в широкую ровную полосу, она так умела.

– Не, ну ты смор-р-р-иии – у не словно пластырь на губы прилип, - заявил первый Буденов. – Не дама к нам пришла, а ну просто… сфинкс е-е-еее…. Отороченный.

– В Ивановском, однако, одни сфинксы-то и учатся. Ну, это помимо, всяких там еще… глоких крызл,– захихикал второй Буденов.

Старший Буденов был бритый, с тщательно выстриженной круглой бородкой, с круглыми безресничными глазами, с мягким безвольным ртом, младший – такой же круглоглазый и безресничный, но с хорошо отработанной стрижкой, с заломленным чубом и напомаженными волосами на иакушке, и губы у него были жесткие, словно специально обведенные коричневым. Лидка знала, что он курил. В Плещееве таких… Братья ходили в камуфляже, карманы на штанах, снабженные тяжелыми пряжками и забитые черти-чем топорщились в стороны, что делало ноги братьев восхитительно кривыми. Шнурки на высоких ботинках постоянно хотелось завязать, и наивные говорили об этом братьям, но те только небрежно тянули:

- А-а-аааа….

В обед обязательно приходила мама братьев Буденовых и приносила им горячую домашнюю еду.

Про контору братьев Лидке рассказали еще у Двоюродной. Уборщица потом объяснила Каурке, что « есть же и другие хозяева в Столице», что «если у девушки нет долгов перед хозяйкой, то пусть она и идет»… вот, скажем, есть такие братья Буденовы, они торгуют самособирающимися игрушками-констукторами «Расклад», и нужно эти коробки – «ну не совсем смертельно тяжеленные» развозить клиентам. А в коробках – чего только нет: и сборно-разборные автобазы, и астродромы, и плотины на горных реках, и фабрики-прачечные и… ну куда ж без нее? – железная дорога со всем своим добром.

Лидка посмотрела на эти игрушки в магазинах, посмотрела на покупателей с горящими глазами, прикинула вес, цены, возможный процент с доставки и сказала себе: «Справлюсь».

Особенностью этих игрушек была электромагнитная составляющая и цифровые указатели, которые стояли на каждой детали. Магнит притягивал в соответствии с заложенной программой детали с определенными цифрами, и появлялся самолет, трактор или астродром с астронавтами.

Братья приходили в арендованный ими подвал в семь утра, и требовали, чтобы разносчики появлялись ровно в восемь. К этому времени заказы еще не были сформированы по районам Столицы и линиям метро, но разносчики должны были молча толпиться в основной комнате и вдыхать дым братьевых дешевых сигарет. Если кто-нибудь из разносчиков запаздывал хоть на несколько минут, братья давали волю своему языку второго уровня и, как полагала Лидка, снимали напряжение от унижения безденежьем, тяжелыми годами ненужной, с их точки зрения, учебы, сложной системой взаимоотношений с военкомами, да мало ли перед чем… Периоды между всплесками и почернением, периоды стабильные и довольно сытные, всегда несут в себе отрыжку черных периодов. Этому учил Оргпас, и Лидка была с этим совершенно согласна. Поэтому она смело, спониманием и некоторой жалостливостью смотрела в безресничные глаза братьев Буденовых – и они готовы были побить ее. Но не делали этого.

Братья рассовывали по разносчикам коробки с конструкторами, а потом подолгу тузили друг друга, отстаивая каждый свой, наилучший с его точки зрения, способ ведения коммерческого предприятия. Каждый предлагал своего поставщика, закупающего непосредственно у производителя, без посредников, и свою схему растоможки.

Тихим был в этой команде только молоденький поднебный мастер Кирюша, который сидел днями напролет перед несколькими мониторами в боковой коморке и, как здесь говорили, всеми возможными правдами-неправдами, конструктивными и деструктивными методами повышал посещаемость сетевой страницы конторы братьев Буденовых, украшенной огромными, закрученными кверху иссиня-черными усами. Все это повышало и число покупателей, и качество надежд на будущее – и братья старались вовремя платить своему поднебному мастеру.

Кирюша сидел в своей коморке-контейнере и не отрывал пальцев от клавиатуры и пульта. Он делал что-то в сети-поднебе, а Лида забиралась в его камору и смотрела на его пальцы на пульте, напоминавшем мыльницу, и слушала кирюшины байки. Кисть Кирюши казалась Лиде красивой. Крепкие загорелые пальцы с морщинистыми выступами костяшек, с очень коротко подстриженными ногтями, так, что отчетливо выступали порозовевшие от натуги подушечки делали свое дело.

Никакой натуги ведь и не нужно, чтобы нажимать на выступы мыльницы, но Кирюша старается, причем еще и говорит нарочито-небрежно, потому что очень хочет запугать и удивить девушку Лидию.

У Кирюши имеется главное блюдо, чтобы запугать и удивить – военные штуки.

– Вот, картиночка! – говорил он. – Смотри, какой строй, смотри!

А на мониторе выстраивались ориентированной стаей серебристые «ястребки». Это Лида про себя говорила «ястребки», так говорили у Геофизиков, и совсем не думала, как зовутся эти нынешние стремительные и хищные серебряные капли.

Кирюша все вызывал и вызывал новые изображения: ястребки переворачивались животами вверх, кидались носом к земле, шли, прижав крылья к бокам, ровной полосой… И Кирюша возбужденно шептал:

– Это, вооще, обвал!

А Лида смотрела не на монитор, а на ту прогалину между кирюшиной загорелой, даже не золотистой, а слегка желтоватой шеей, и воротником голубой сорочки.

А «обвал» на мониторе – кроваво-красный с тоскливой буростью по краям гигантский смертоносный гриб атомного взрыва. Того самого, возникновение и смысл которого, поглотил когда-то знания и время геоэлектриков одним своим присутствием в одном с ними мире. Она помнила, как боялся любого непонятного гудения Игорь Маратович. Он сразу настораживался, кидался к окну и включал радио. Он должен был знать, что это не вражеская эскадрилья со смертоносным грузом летит к его домам. Потом он всегда пояснял: « Это в детстве… радио все время говорило про бомбу. Я представлял ее себе огромной. И всегда пугался гудения, далекого мерного шума. Даже трактора в поле. И пугаюсь до сих пор».

Взрывы в запасе картинок у Кирюши были в самых разных стадиях и ракурсах, обладали разными степенями окраски.

Лида не сердилась за это на Кирюшу. Она понимала, как она говорила себе «животом», что Кирюша так заигрывает с людьми, старается запомниться, отстоять себя. И это было хорошо, что он так заигрывает с ней.

Она писала о нем Оргпосу. Было важно. Оргпас ответил, что, судя по имени – Кирюша как раз нужного возраста и из тихой благополучной семьи. Может быть это семья вечно переезжающих военных. Они дали ему модное с их точки зрения и времени, когда он появился на свет, имя – Кирилл. Тогда многих называли Кириллами, Максимами, Артемами и т. д. Так стало после других периодов, когда называли Вовками, Сашками, Витьками.

Оргпос был прав. Потом Лида узнала, что Кирюша действительно сын военного. Что отец его – невысокий чин, что в детстве постоянно переезжали с места на место, жили неудобно, и у матери были интересы на стороне, среди сослуживцев отца, что в семье были и крики, и кулаки, и синяки, и немытые кастрюли и хлеб с засохшим сыром.

Но все это про Кирюшу Лидия моглапредставить себе и сама.

Мало ли какие фоны Каурка слышала возле людей, какие раскладки разворачивала с них.

Но тонкие светлые волосы Кирюши, мягким вьюном ложившиеся ему на шею, некоторая желтоватая смуглость кожи при светлых волосах, и особенно прогалина между шеей и воротником неизменно светло-голубой сорочки, давали Лидии чувство надежды, того поспешания по мокрой дороге, которое она наблюдала из окна своего мезонина.

На стопке своих тогдашних жизней Лида готова была поставить волну.

Стопка третья

Вертлюгин кров

Газетка оказалась на столе у братца Буденова, и он злобно тыкал пальцем в обведенную жирной черной чертой заметку размером с колонку – рекламный модуль, на котором было обозначено:

«Самособирающися игрушки от братьев Буденовых. Только начни – потом не оттащишь!».

– Что тут начирикано? – орал один брат Буденов на другого брата Буденова. – От чего это не оттащишь?

– А от всего! И от э-тт-ого тож! – хохотал второй брат и водил руками в воздухе, изображая то, от чего «не оттащишь».

– Ты мне вот что! –надвигался на Второго брата Первый, отстегивая ремень. – Это ты для деток такую рекламку придумал? Нас вот отец ремнем охаживал, и я тебя сейчас!.. Я тебя поучу, чтоб модуль был нормальный, чтоб все переделал, чтоб продавалось, как горяие блины!

В этот момент Каурникова вошла в комнату, держа квитанции и деньги, вырученные за коробки. Замирев, она смотрела, как братья тузят друг друга. Второй, уже с багровой полосой на лбу, кинулся к Лидке, схватил ее окровавленными ладонями за плечи и выставил перед собой, как щит:

– Ну, ты, Философиня, стоять!

Удар Первого брата Буднова, который уже был подготовлен для Второго, пришелся Каурке по ключице, но конец ремня захватил и щеку. Лидка взвигнула, а потом глухо завыла, вырываясь из железных рук. Она выла потому, что ведь все было рассчитано ею заранее, она введь знала, что братья ее в конце концов побьют. Но, делать нечего, она, как могла, прикрыла лицо руками, и приготовилась терпеть, но тут в дверях появился папа Буденов, уже не с ремнем, а с ломиком в руках.

– А ну, архаровцы, см-ии-и-р-на! Мигом в кухню, мать обед принесла! – потом взглянул на Лидку. – А ты, девушка, айда с нами. Мать тебя помажет чем-нибудь.

Лидка протянула ему бумажки и деньги.

– Ладно тебе, –отмахнулся папа Буденов, – деньги забери себе!

Братцы,было, двинулись на него при последних словах, но он только поднял ломик и фыркнул: «П-ф-ф-ф!».

Мама Буденова промыла и заклеила кровоточащие полосы на ключице и щеке Лидии пластырем, и усадив ее за стол, налила горячего жирного супу, в котором плавали желтые пышные клецки и большой кусок хорошо проваренного мяса. Лидка подумала, что надо бы отказаться, но это был тот самый домашний суп, который готовила ее бабушка, когда в доме были деньги.

Проштрафившийся с текстом газетной рекламы брат Буденов лениво жевал, то отламывая вилкой кусок огромной поджиристой котлеты и наматывая на него слои картофельного пюре, то водя уже опустевшей вилкой в воздухе и шевеля губами, потом заявил:

– А что? Пошлем-ка теперь в газетку Философиню. Пусть придумает хорошие слова. Для деток. А если это дело выгорит, мы ей повысим ставку за ездку. Идет?

Делать нечего, Каурка на другой же день отправилась в редакцию «Эклномического вестника».

Лидка пошла в «Экономический вестник» со сконструированой ею фразой для рекламного модуля, вошла с опаской. Во-первых, она совершенно не верила в свою придумку, и боялась снова получить ремнем от братьев Буденовых, во-вторых, не очень-то хорошо знала Столицу и опасалась не найти запрятавшуюся в дебрях различных контор редакцию, но больше всего она не хотела насмешек и злой иронии, которой, как она полагала, обладают все журналисты. Но в конце концов Каурникова обнаружила это длинное кирпичное здание, в прошлом принадлежавшее какой-то фабрике, ныне окруженное торговыми палатками, переполненное адвокатскими конторами, юридическими консультациями и стоматологическими кабинетами. В большой амбарной книге у вахтера Лидка записала номер паспорта и глянула в глубь коридора, напоминающего забитую бумагой щель – и там, в полутьме, мелькнула косая и горбатая тень в длинной, метущей пол, одежде.

Притушив неприятное чувство, Каурникова прошла по коридору с протертым линолеумом на полу, коробками и связками газет под стенами, увешенному бесконечными вырезками, листками приказов, лаконичными карикатурами, сделанными чьей-то хорошей рукой и еще какими-то истрепанными бумажками. И из этой бумажной щели Лидка свернула в столь же заваленную и завешенную листами и вырезками пещерку, где сидели четверо. Здесь все же были мониторы, но у окна примостилась и пишущая машинка, которую Лидка не видала со времен посещения кабинета директора в средней школе города Плещеева.

Молодая румяная женщина приняла у Лиды ее бумаги, а грузный человек с зажатой в руке сигаретой, с тяжелым вздохом помотал седой лохматой головой и прочитал лидкину конструкцию: «Самособирающиеся игрушки: они сами собираются, а я сам играю и сам расту», проворчал: «Ну это куда ни шло, хотя нам совершенно по фигу», и потащил куда-то бланк. Лидка облегченно вздохнула, а дама средних с тщательно уложенной прической и усталым лицом, предложила ей чаю. Каурникова присела на кончик стула и с благодарностью взяла чашку и печенье на блюдечке. Поначалу она уставилась на двух азартных сухоньких мужичков, хохотавших в углу над каким-то исчерканным текстом.

Тут лохматый, унесший Лидин бланк, заглянул в дверь и прошептал: «Счас зайдет!», а через минуту в комнату начала протискиваться та самая почти потусторонняя фигура. Это была высокая старуха с серыми, сколотыми в пучок волосами и настолько сутулой спиной, что создавалось впечатление горба, да еще одно плечо было выше другого. Длинная ее юбка мела пол, а из- под юбки виднелись туфли на шпильках, слегка скошенных внутрь. Старуха протиснулась в комнату, выставив вперед более высокое правое плечо, быстро оглядела всех и кинула спорящим:

– Ну, и где?..

Те засуетились, стали складывать бумажки и прилаживать скрепки к своим листкам. Старуха протянула длинную руку, приняла от пожилой дамы папку и бросила взгляд на Каурникову. Глаз старухи было почти не видно среди морщинистых век, но Лидку прошибла дрожь. Взгляд словно кольнул заклеенную пластырем щеку, прошелся ожогом по почти белому лидкиному лицу и остановился на крохотном недоеденном кусочке печенья на блюдце. Потом она повела бровью в сторону румяной сотрудницы и исчезла.

Румяная секунду помедлила, а потом понеслась вслед. При этом Лидия поразилась, насколько сносной и даже симпатичной была ее верхняя часть, и насколько тяжелая, примятая и присиженная к стулу – нижняя.

Вернувшись, она протиснулась прямо к Каурке и громко зашептала ей на ухо, так, что Лиде пришлось слегка сдвинуться: Вертлюга предлагает пристроить тебя сюда курьером, а в перерывах можешь и информашки давать. У тебя какое образование?

Лидка тихо ответила.

– Ого! – продолжила румяная. – Тогда точно можешь! У тебя будет и оклад и гонорары. Идет?

Лидка была готова на все, даже на мизерные деньги, предложенные старухой, лишь бы не возвращаться к братьям Буденовым. А к Кирюше, решила Лидка, она станет пробираться в сарайчик по вечерам, так, чтобы ее не заметили.

– Добро пожаловать под Вертлюгин кров! – нестройным хором произнесли сотрудники.

Все здесь жили, как могли. Спорщики тоже, как оказалось, были весьма немолоды. Один из них то и дело взбивал седой чубчик, а второй красил волосы и при разговоре тщательно заглаживал их обеими руками. Они время от времени куда-то бегали, а потом стучали по клавиатурам. То же, что они нащелкивали, Вертлаюга тщательно перечеркивала и переписывала четкимпочерком между строками.

Румяная тоже, вроде, куда-то ходила и вела переговоры, но также притаскивала на работу сумки, вынимала из них пакеты и разносила по конторам, расположенным в здании. Иногда она хвасталась перед Каурниковой своим товаром.

– Смотри, Лидочка, какой лифчичек. Лифчичек кожаный, черный. Смотри, прям кружево сделано. У тебя такая прим... поверхность тела – белая. Представляешь, и такой черный лифчичек. Бери, а? Правда, недешево. И – к своему парню.

– Мой парень давно сбежал, а ребенку с нянькой кружево из лайки ни к чему.

– Я от Вертлюги, – говорила теперь Лидка, приходя на конференции по экономике, промышленному или социальному развитию государства и так далее, и пробиралась в дальний угол, чтобы незаметно подремать. Зато в середине конференции обычно кормили обедом, а к вечеру устроители приносили Лидке тексты основных докладов, уточняя: «Это для Марьи Федоровны». Как потихоньку поняла Каурникова, Вертлюга в прошлом была очень известной газетчицей, писала о науке и поизводстве – отсюда и обширные знакомства. Но с переменой времен, да и с возрастом, деятельность Марьи Федоровны свелась к этой бумажной щели. Постепенно Лидия разобралась – по отношению, по взглядам, даже по осанке и голосу выступавших – у кого стоит попросить текст в первую очередь.

А публикации в приложении к экономическому вестнику для научных и государственных людей были важны – учитывались как определенные заслуги.

Еще Лидка разносила бумаги по разным конторам и бегала на события – открытиям магазинов, выставок, ресторанов или луна-парков. В газету при этом она могла просто сдать пресс-релиз, Вертлюга все переписывала сама.

Лидка успокоилась, пополнела, а потом и родила Кирюшину дочку. При этом она настолько приноровилась в добывании докладов и переписывании пресс-релизов, что даже заработала на недорогую няню для дочки, но метаться между конференциями, съемной комнатушкой, гди сидели няня и ребенок, и бумажной щелью редакии ей приходилось нещадно.

– Вертлюга, Вертлюга-то померла!

И Румяная сотрудница принялась шарить по всем ящикам своего письменного стола, вытаскивая свой товарец – кожаные лифлички, трусы и ремни. Спорщики замахали руками и побежали курить. Лохматый гордо вышел: «Я – на задиние!». И только дама средних лет побледнела еще больше и сжала лицо ладонями, так, что оставшийся участок лица собрал все морщинки.

– Нам дадут нового главреда – и нам будет нехорошо, – проговорила она очень тихо.

Лидке было жалко умную Вертлюгу, но она решила, что новый, более молодой человек, сделает жизнь в газете повеселее.

Новый человек появился прямо завтра. Это тоже было существо в юбке, которая была значительно короче, чем у Верлюги. Из под юбки виднелись ноги-колонны в толстых темных чулках. Лицо новой начальницы было плоским, темным, крашеные волосы кортко подстрижены. Она вошла и хихикнула:

– Что присмирели? Я – на замену.

Ее и обозначили, как Замену.

Для начала она кинула на стол Лохматого скрепленые листки и рявкнула:

– Интервью не завизировано. Клиента не устроило ваше изложение.

– Как? Он ведь согласился с расшифровкой текста с диктофона?

– Ха, диктофон! – проворчала Замена. – Вы же знаете, как писать статью. Нужно было сделать не как он наговорил на диктофон, а как должен был наговорить. А вы должны были сообрзить, что он должен был сказать, и именно это использовать в тексте.

– Я не телепат, – выпалил Лохматый.

– Зайдите-ка ко мне, – раздвинула в улыбке бледные сухие губы Замена, и Лида удивилась, обнаружив, что один из шатких и гниловатых передних зубов находился у нее как раз посередине рта.

После этого Лохматый исчез.

А прийдя утром на работу, Лидка обнаружила, что Замена роется в столе румяной сотрудницы и вытаскивает ее товарец:

– Что это? Что это? – слышался свистящий шепот Замены.

Она крутила в руках лифичичек из черных кожаных кружев и таращила глаза на Каурникову.

Лидка молчала. Тогда Замена забрала с собой товарец и прокричала:

– Пусть зайдет ко мне!

Дальше она обрушилась на крашеного спорщика и заявила, что он сломал всю системную технику.

Спорщики тоже постеменно исчезли, и дама средних лет, неся в кабинет Замены очередные, аккуратно заполненные листы, проговорила:

– Она нас изживает. Причем всех заставляет писать заявление «по собственному желанию». Ее на то и наняли. – При этом дама очень печалилась, перебирала лекарства в пакете и приговаривала. – Можно, конечно, пойти в Торговый вестник или Промышленный. Но у меня же возраст...

И дама исчезла.

А с Лидкой вообще все было просто.

Она уже собиралась домой и зашла в туалет. В углу возле раковины Замена переодевала чулки – стягивала более тонкие и натягивала толстые.

– Холодно на улице, – сказала она смущенно, и Лида увидела толстые, объемные, кривые вены, выступающие из ее слоноподобных ног.

Последней исчезла из редакции Каурникова – ей уже нечего было там делать – на конференции не приглашали, пресс-новости не присылали.

Унося сумку со своими блокнотами и кружкой, Лида смотрела, как снимают со стен коридора бумажки, вытаскивают подшивки и набивают на стены пластиковые панели – под мрамор.

Но, как Лидке ни было печально, она решила, что поставила бы на стопке листов волну. Уж очень любопытно было смотреть, как ловко Замена выполнила свое задание.

Стопка четвертая.

ОНЖ

Румяная со своими сумками стояла у входа в дом контор, где раньше была их газетка, и с кем-то разговаривала, роясь в сумке. Завидев Лидку, она захихикала и поманила ее скрюченным пальцем.

– Что, и тебя, наконец, вышибли? Не хочешь лифчичек прикупить? Тебе теперь только мужичков приманивать.

– Нет, я такое не ношу, – со вздохом сказала Каурка.

Румяная на минуту задумалась.

– Нет, ну действительно, куда тебе податься... А ты сходи-ка к свахе! Дам адресок. А потом и лифчичек понадобится.

Она что-то написала на ненужной теперь визитке, и к ней снова кто-то подошел, и она снова начала рыться в сумке.

В дикополе не бывает нянь. Но еще некоторое время нянька жила, и за квартиру было уплачено, и Лидка пристроилась торговать безобразно яркими детскими книжками, напечатанными на толстой глянцевой бумаге. За день нужно было обойти кучу парков и сквериков, да еще пробраться сквозь проходные на предприятия и правдами-неправдами втюхивать эти книжки сотрудникам. Но книжки продавались плохо, как Лидка ни заставляла себя лезть во все двери и обходить всех вахтеров.

Поэтому Каурникова все же достала адрес на ненужной теперь визитке и отправилась к свахе.

Проплутав по переулкам, кривым, неизвестно для чего обставленным невысокими кирпичными домами,

Лида, уже рассерженная, испуганная, недовольная собой, все-таки нашла этот длинный облупленный дом с высокими узкими окнами. В подъезде обнаружился ненадежного вида темноволосый вахтер, который нагло спросил: «Куда?». Но, когда Лидка стыдливо назвала номер комнаты, участливо кивнул и замахал руками, показывая как преодолеть этажи и коридоры. Дом был подремонтирован, но дух вековой затхлости истребить не удалось. В конце концов обнаружилась и комната очень нужной Лидии женщины, узкая, как и окно, уставленная яркими искусственными цветами в пластиковых горшках. За столом монументально возвышалась полная брюнетка, перебирала листы в папке и тыкала в одну и ту же точку на клавиатуре.

– Вы даже не представляете, насколько правильно поступаете, обращаясь ко мне. Ведь я – очень нужная женщина. – протяжно проговорила она, – а то во всяких этих агентствах – сплошной обман. Встречаются всем скопом в ресторане, пересаживаются от столика к столику, а все мужчины, – нужная женщина понизила голос и почти зашипела – нанятые. Просто актеришки. Наговорят тебе кучу слов и пропадут!

Лида рассматривала выкрашенные в интенсивный черный цвет волосы, идеально ровную челку – вровень с выщипанными в тонкую скобку бровями, на прямоугольные очки и выглядывающий из-под них рыхлый нос с откровенно замазанными тональным кремом порами. Губы были мастерки, очень точно подкрашены, а пухлые пальцы – поразительно ловки. Они ловко перебирали бумаги, ловко выдвигали и задвигали ящики стола и вскрывали папки. А когда пальцы ткнули в привычную клавишу, нужная женщина продемонстрировала Лидии экранчик, где начали сменять друг друга то толстощекие и лысые, то длиннолицые и унылые, то лохматые с голодными глазами, то еще какие-то совершенно обычные, на Кауркин взгляд, мужчины. Вряд ли это были актеришки, уж очень выглядели мужички натурально, и Лида подписала контракт, передала свахе свои фотки, но платить пообещала в рассрочку.

Поначалу нужная женщина заявила, что Лида понравилась Андрею и показала его фотографию. На ней веселый толстобровый человек сидел, видимо, за низким столом ( а может, и на табуретке было накрыто), и тянулся вилкой к нарезанным помидорам, которые стояли где-то с краю, высоко, может и на буфете. А справа от него поначалу тоже кто-то находился, но был с фотографии отрезан, осталась только рука с куском черного хлеба, и, как показалось Лидке, рука женская, жилистая, немолодая. Но она все равно пошла встречаться с Андреем в кафе, поскольку нужная женщина сказала, что тот разведен, есть ребенок, но живет отдельно.

– Это ты, когда фоткалась, тебе сколько лет было? – сразу спросил толстобровый Андрей.

– Столько и было, сколько сейчас, –удивленно ответила Лидка.

– Что-то непохоже, – протянул претендент. – Думаю, уж лет пять прошло. Ну да ладно. Расскажи че-нибудь. Ну, где ты прошлым летом отдыхала.

– Я не отдыхала, у меня не было отпуска. Так, ходила по выходным в парки.

– В парки, в столичные? Да у вас тут везде сплошная помойка.

– У вас тут? А ты что, приезжий?

– Я-то приезжий. У нас там помидоры – во-о! И арбузы...

– А у нас, у нас... родники!

– Подумаешь! Да ты, стало быть, тоже жилье снимешь? И за сколько?.. Скоко- скоко? Ну и дура!

Лидке стало совсем нехорошо от его слов. Она, было, сказала себе: "Подумаешь! Главное – стерпеть. Он ведь – не дикополе". Но слова не помогали. И Лида пошла в парк. Хотя уже очень хотелось есть.

* * *

Стоял апрель. Она в кровь стерла пятку на левой ноге, потому что всвязи с апрелем и предстоящей встречей с "совпадением" пришлось сменить мягкие сапоги на новые туфли из жесткой искусственной кожи.

Она знала. Это прекраснейшая пора весны.

Прекраснейшая пора. Хотя все и высохло, но грязно, пыльно как-то. Обнажился из-под снега мусор. Кое-где валяются тушки ворон – еще не успели убрать.

А сердце ее зажато. Как говорили на занятиях по танцам: «У тебя зажата спина».

Она сказала себе: «Хорошо, ясно, тихо. Чуть позже будет все: и гомон, и хохот, и зелень. И не будешь знать, что со всем этим делать. Все будет сыпаться из рук. Карманы полны, сумки забиты. И все станет можно, как в любви. Как можно было с гавайцем.

Но сейчас – равновесие. Уверенность, что все было и все будет.

* * *

Лидка сказала нужной женщине, что они с Андреем не сошлись характерами, и та предложила ей Вадима, с которым они должны были встретиться в музее.

Музей в центре Столицы оказался прохладным, высоким, гулким и невеселым. Вадим, сухой, остроносый, с залысинами, очень деловито встретил претендентку, кажется, даже и не поглядел на нее толком, и повел в большой темный зал с длинной черной ладьей посередине. Лида обошла ладью, поразглядывала предметы в витринах, полюбовалась картиной, на которой были изображены мамонты, и даже начала вспоминать рассказы Оргпоса о леднике, об огромных камнях и оврагах, о древней цивилизации, распад которой, может быть, и застали эти мамонты, и тут Вадим быстро-быстро и даже болезненно-напористо заговорил:

– Ты, Лидия, здесь не смотри на даты и не верь пояснениям. Все было не тогда и не так. Понимаешь, датировка событий вся вымышлена, искажена. Все предвзято. Способы датировки неправильны.

Претендент взял Лидку за плечи и повернул к себе:

– Ты читала Тамаринцева? Нет? Я тебе расскажу.

Лидка заметила как беспокойно заблестели очень темные глаза Вадима, как даже залысины его побелели и покрылись испариной, хотя в музее было холодновато.

Они устроились на банкетке под окном, Вадим вытащил из кармана большое красное яблоко и протянул ей. Потом начал вобужденно говорить.

Лида знала о Тамаринцеве и его фанатичных последователях – тамарисках.

Естественно, она понимала, что историю часто фальсифицируют, события представляют в выгодном для политиков свете. Но причем тут историки, изучающие документы и артефакты? Она знала, что такое работа в архивах, сидение над текстами, запахи, ожидание заказа... Она знала только слегка, неподробно, а все равно ей вдруг стало обидно.

– Знаете, Вадим, Тамаринцев для меня – лишь часть окружающего. Ну, есть такой, со своей теорией. А вот к ученым...

Вадим забрал у нее из руки большое красное яблоко и побежал прочь.

Потом она понравилась Федору, который оказался необычайно высоким и толстым. Он пригласил Лиду в ресторан, заказал хорошую еду и пояснил, что приехал из сопредельной страны, где стало очень плохо жить. Первое время он здесь голодал, потом не захотел ничего терпеть, и нанялся к торговцам. И все терпел от них, но не голодал. Он говорил о еде, что он покупает и как ловко умеет варить, жарить и печь, а при этом все смотрел на исхудавшую Лидкину шею, да так, что она принялась заматывать ее шарфиком. Потом Феде позвонили, он кивнул Каурниковой на ее недоеденную тарелку, заявил, что у него переговоры, и ушел, унося свое большое тело.

Позвал ее в кафе и заказал две чашки чаю и экономист Иван, который даже невысокой Лидке был по ухо ростом, да и говорить с ней боялся, только поддакивал.

Лида быстро поняла, что к Очень Нужной Женщине обращаются только очень крайние люди – толстые, невысокие, чудоковатые, а большей частью приехавшие в столицу откуда-либо. Она тоже – крайняя, и очень, очень крайняя. Поэтому ей обязательно следует пробираться в серединку, и Очень Нужная здесь не подойдет.

Но среди тех немногих, встречи с которыми Лидка выдержала, уже совсем непонятным оказался Вова Грибовский.

Хотя он считал себя совершенно крайним, но планировал оказаться в середине.

Высокий, с худыми ногами, но пухлым торсом, желтыми, блестящими, похожими на парик волосами и длинными белыми ресницами, нужный мужчина напомнил Лидке соседскую козу из Плещеева.

«Грибовский» – представился претендент и даже не улыбнулся. А у его на удивление небольшого рта даже слегка опустились уголки. Поначалу говорили о том, кому что нравится. Грибовский рассказал, что предпочитает картофель в разных видах: и вареный, и жареный, и печеный. А Лидка заявила, что любит есть цветную капусту и артишоки – она рассчитывала, что таким образом она затушует свое нестоличное происхождение. Потом Грибовский еще немного поговорил об еде, а дальше спросил наприямую:

– А ты чего пришла к ОНЖ?

– Хочу быть ж-е-н-о-й! – ответила Лидка тоном Оргпоса.

– А я вот не хочу, – задумчиво проговорил Грибовский.

– Жениться не хочешь?

– Я как раз могу официально жениться, – моргнул он белыми ресницами, – но никаким м-у-ж-е-м я быть не хочу. И не могу.

– А как же так? – притворно удивилась насмотревшаяся на «претендентов» Каурникова.

– А так... – отстранившись, сбоку, скосив глаза, прошептал Грибовский. – Ты меня выслушаешь?

– Конечно! – И тут впервые после катастрофы с закрытием газеты в Лидке проснулось любопытство, желание предугадать и ее спокойная рассудительность. Даже глаза ее из беспокойных стреляющих по сторонам ищущих щелок превратились те самые ртутные озера.

– Разве ты не видишь, к чему все идет? Мужчины женятся на мужчинах, женщины на женщинах. И об этом говорит весь мир, а в нашем государстве относятся к данному вопросу весьма отрицательно, публичности не хотят, а над проявлениями в других странах посмеиваются. Но ведь осуждение и смех – это просто иное проявление повышенного внимания. Согласна? – Грибовский слегка отвернулся, и Лидия видела его полупрофиль, абрис длинных бесцветных ресниц и четкий рисунок твердых маленьких губ.

– Все идет к тому, что люди станут бесполы и будут жить по одному, – медленно проговорил претендент.

– И что, ту уже... бесполый? – с ужасом спросила Каурникова.

– Это не важно, – бросил Грибовский и продолжил. – Да, это не важно. Но я не хочу стоять сбоку, это неудобно. Так жить плохо. Поэтому предлагаю жить семьей.

– А ты и детям предполагаешь объяснять про бесполость и "к чему идет человечество"?

– Нет, дети должны жить своей жизнью, ведь они уже родились естественным образом.

И тогда Лидка решила не отдавать ОВЖ последнюю дольку денег. И на эти деньги протянула еще месяц.

И вот больше, чем на "смушку" она не потянула.

Стопка пятая.

«Кузьмин и Кузьмин»

Через месяц Лидка, взяв за руку дочку, поехала к Двоюродной. Уже подходя к дому с мезонином, Каурникова повернула голову в сторону заброшенного детского сада и... Там снова была зеленая подстриженная лужайка, веранды по углам двора снесли, ранее затененные ими деревья и кусты расправились и распушились. Над зеленой лужайкой, обрамленной этими деревьями и кустами, медленно летали, а скорее просто стояли в воздухе, крупные хлопья тополиного пуха, а на ее середине лежали, стояли и грациозно перебирали ножками, вроде бы, те же самые бродячие псы. Но теперь Лидия позволиларешила сказать себе: ведь это настоящие золотисто-бежевые лани! Она никогда не позволила бы себе признаться в этом, но за лужайкой угадывался прекрасно отреставрированный дом. Каурникова подошла ко входу и прочла надпись на вычурной табличке: «Агентство по связям «Кузьмин и Кузьмин». В сумочке у Лидки еще лежало удостоверение «Экономического вестника» с подписью Вертлюги, еще оставалось чуть на донышке во флаконе духов, поэтому Каурникова обогнула дом – нашла таки! – тот же расшатанный прут в решетке ограды бывшего детсада и запустила туда, прямо к ланям, на лужайку, довольную дочку. Сама же отправилась к замдиректора по кадрам. Ее взяли.

Поначалу Лидка сидела за загородкой, отвечала на телефонные звонки и беседовала с посетителями. Но потом сам Кузьмин – а это был только один Кузьмин, никаких братцев у него не оказалось, просто он придумал такое название – понял, что Лидия Каурникова просто пропитана пресс-релизами, которые ей приходилось обрабатывать у Вертлюги, и поэтому ей довольно быстро доверили работу с клиентами. Но перед этим ее вызвали в большую переговорную, и предупредили, что это прямо к Кузьмину.

В большой переговорной было слишком много мебели: стулья, светлый овальный стол и удобные светлые кресла. Здесь, видимо, засиживались подолгу, в углу пристроили стеклянный чайный столик с кучей чашек и электрочайником. Чашки стояли неровно, друг на друге, на дне – остатки кофе и чайные пакетики.

Лидка села в одно из кресел, а Кузьмин появился из противоположной двери. Он был неожиданно маленького роста, с большой головой, густыми темными волосами. Кузьмин согнул в локтях короткие ручки и поместил на них большое чистое розовое, хорошо ухоженное, лицо. Глаза прятались за почти черными стеклами очков.

– Как вы построите представление для прессы? Первое, второе, третье?

– Первое – отстраненное содержание события, второе – достоинства, представляемой корпорации, третье – мнения известных людей, – выдала Лидка учение Ветлюги громко и четко.

– А четвертое? – Кузьмин отвел ладони от подбородка и сидел, словно маленький безглазый божок.

– Четвертое – возможные перспективы, – отрапортовала Каурникова, словно в школе.

– А если вам необходимо представить, скажем ... чистый воздух, – Кузьмин снова водрузил тяжелую голову на сжатые в кулаки кисти.

– Представить... воздух? – опешила Лидка. – А кто его производит? У нас или за рубежом?

Кузьмин приподнял и опустил плечи, не хотел давать пояснений.

– Чистым воздухом сладко дышится, – снова выпалила Каурникова.

– Так, хорошо, – Кузьмин выдвинулся из стола вместе с креслом. – Будете работать с корпорацией Машин М и торговыми сетями. Вопросы есть?

– Есть. Скажите, а у вас есть брат?

Кузьмин хотел, было, встать и уйти, но тут вдруг приостановился и повернул черные стекла к Лидкиному лицу

– У меня нет братьев. А почему вы спросили? Впрочем... Попробуйте также поработать и с безопасниками. Понимаете, они мне очень нужны, безопасники... Например, есть такой Липич. Он связан... Это и защита систем организации от бактерий и вирусов, и контроль периметра, и визуальный осмотр окрестностей. Много всего. Тема модная, нужно ее обкручивать.Но позже.

Машин М предлагала печатающие и копировальные устройства, и Каурникова постепенно стала разбираться, что к чему. Она вызубрила модели, серии, линейки и последние версии. Она уже знала все сети перепродавцов и торговых партнеров, завязала знакомства с представителями торговых сетей. ... Но звуки, доносящиеся из Большой переговорной, куда поначалу заходила особая группа сотрудников, а потом, через свою выделенную дверь – сам Кузьмин, поначалу приводили Каурку в замешательство, а потом стали просто вызывать раздражение.

Сидя в соседней переговорной и выверяя, перечеркивая, дополняя и согласовывая очередное представление для прессы от Машин М, Лида чувствовала чужую, как и с Вертлюгой, значительно большую, чем у нее, силу Кузьмина, и это приносило раздражение, беспокойство и даже злость, которые она боялась назвать для себя завистью.

Там, за стеной, Кузьмин снова задавал свой вопрос про воздух.

– Астронавт опять просит дозу, – произнес кто-то писклявый.

Пошло хихиканье, но голос Кузьмина прервал его:

– Вы не завирайтесь, сотрудничек мой, вас за такие сравнения, знаете, как! Впрочем, воздух – доза... Мы сидим на воздухе, как на игле. Может быть, может быть... Только не будем!

– Перед бензовозом не надышишься, – пропел еще один.

– Захлебнулся в воздушной яме, откачивали под выхлопной трубой, – добавил низкий женский голос,

– Да, да, просто наш дачный кооператив «Здоровый быт»,– проворчал Кузьмин. – И – финальный наговор!

– Продавец воздуха – лучший продавец месяца, – решил выговориться писклявый.

– Ну, куда ни шло, – подытожил Кузьмин. – Сегодня класс закончим. В следующий раз возьмем водичку! – И, видимо, исчез за своей дверью.

Из Большой переговорной выкатились разноцветные, в клетчатых шортах, мелкозавитые, с татуировками на лбу и даже наряженные в просторные сюртуки особые сотрудники, а Лидка, застегнув верхнюю пуговицу на тщательно отглаженной белой блузке, поехала в головную контору Машин М ставить визу на последний пресс-релиз.

Нет! Волну наверху стопки она поставить не решилась. Мешала Большая переговорная.

Стопка шестая

Горный презент

– А ведь неплохо идут эти самые печатки, стучалки, скрипелки, шуршалки… Эти самые печатующие и копировальные, от Машин М. Умудрилась же ты их раскрутить ! – удивился Кузьмин, уставившись в монитор.

– Да не так уж все серьезно, сотрудник Кузьмин. Два похода в районные отделы Минпросвета не так меня затруднили. А в агентстве мы этот вопрос давно прорабатывали, решение было коллегиальным и просто напрашивалось.

– Ишь ты какая, Лидия! Коллегиальным! Но едешь-то все-таки ты! – директор агентства Кузьмин сделал страдальческое лицо, вернее сморщил нос и сжал губы, пресекая всякие ее возражения.

– Никуда я не поеду. У меня запланированы встречи: в СГУ, ПиАрПи, в «Когтях» и… – Лида взглянула в наладонник – в корпорации Машин М.

– Машин М, городок Бад Хогастайн, а там горы, горы, и лыжи, лыжи: это как раз оно. Именно их корейский филиал, Лидочка, премировал лучших партнеров. Что брови поднимаешь? Именно так. Так что, мы – лучший партнер, и ты едешь в Зеефельд.

– С ума все сошли, - вдруг улыбнулась Лида и любовно пригладила волосы, проведя руку чуть ниже плеч и ощутив тяжелое покрывало волос на спине. – Сейчас самое время кататься. Да я и в жизни не стояла на горных лыжах! И только я договорилась в госдепартаменте хлебопродуктов, только появились завязки у биохимиков...

– Это у кого же именно?

Лида сжато улыбнулась и мелко-мелко потрясла головой:

– Не скажу.

– А я вот скажу. Отказываться от предложения Машин М нельзя. Мне очень нужны связи. Потом, там еще будет один человек… Очень его хочу. Из безопасников. Запомни, Лидочка. Запомни.

Лида стала думать о поездке, но при этом сама себя уговаривала: «Никаких лишних трат. Демисезонное пальто, которое привезла еще из Плещеева, можно обрезать снизу, сделать капюшон из подола и обшить старым меховым воротником. Стоит купить красивый клетчатый шарф. Стоит. Он может и шапку заменить. Есть замечательные шерстяные носки с узорчатым верхом, их еще Константинна вязала, правда они мужские и великоваты. Но можно зашить пятки, тогда будут по ноге. А так… Да кто станет разбираться? Рюкзачок постираем и пришьем новую молнию, а на нее нацепим яркого медвежонка. Станем Лидочкой. Кому какое дело?».

Вышла она заранее, боялась, что маршрутка застрянет в пробке, поэтому приехала за несколько часов, людей из вылетающей группы еще ждать и ждать.

Она первый раз летела в дальнюю командировку. Аэропорт сразу подавил ее: люди с тележками, острова вещей, столики кафе с немыслимыми для Каурки ценами, магазины с кучей ненужных вещей – все было не для нее, чуждое, крикливое. Ее ничто не звало, не заставляло, не понукало. Она была совершенно свободна и воздушна рядом с табло.

Но только на миг. Потом вновь испугалась, что затеряна, оторвана, что не встретит никого из своих, сжалась, вскинула на одно плечо рюкзак и ушла к скамейкам.

Время приблизилось к назначенному, и Лида медленно двинулась к табло. Там, на как бы специально освободившемся пространстве, стоял человек среднего роста в красивой дорогой куртке с большим меховым воротником, в мягких брюках, спадающих

легкими, точно отмеренными складками на матово поблескивающие ботинки. Большая сумка свободно лежала на некотором отдалении от этих ботинок. Человек смотрел на табло, но потом вдруг обернулся и кивнул Лиде.

Она сразу поняла, что он из той самой группы, от Машин М. И еще что-то произошло... У нее, словно бы возникло то состояние, о котором говорил Оргпос – ..............чуть ниже грудной клетки словно бы начала течь горячая вода, она растекалась, и пар от нее шел в бока, потом вверх, к шее. Игорь Маратович пояснял, что это, когда сильно испугаешься. Или придумаешь что-то новое. Но у Лидки такое состояние появлялось из-за предчувствия, или от ее догадок. Например, она ясно поняла, что этот человек

и в прошлые годы мало что терпел, да и в будущем будет беспощадно добиваться своего: она видела по множеству деталей его лица и одежды. Это был ненесчастный человек. И его никогда не ждало дикополе. Потому отрешенная, но внешне нагловатая уверенность тут же вернулась к ней. Каурка поправила лямки рюкзака, быстро подошла и протянула руку:

– Каурникова, из агентства по связям «Кузьмин и Кузьмин».

Человек улыбнулся, словно бы смущенно. Приоткрылись пухлые, красиво вырезанные губы, обозначилась ямочка на небольшом, но явственно выделенном подбородке, разошлись ноздри слишком, пожалуй, массивного, крупного, широковатого, но хорошо вылепленного носа, сузились неожиданно светлые при черных волосах глаза.

– Каурникова, агентство «Кузьмин и Кузьмин», – повторил он, голос был слегка высоковат и хрипловат для его носа,глаз, густых, неправильных, щеточкой торчащих бровей. - А я – Липич. Липич А. Г.

Лида держалась за его руку и выравнивала свое состояние.

И тут же с огромным чемоданам на колесах подкатился невысокий, немолодой, светловолосый и светлобородый пассажир в объемном стеганом пальто, а дальше – пара: худая девица в крохотной кепке на макушке, с выбивающимися из-под нее лиловыми и малиновыми прядями напомаженных волос, и парень, достающий ей едва до плеча. Светлобородый оказался сотрудником академического института, физиком, и в то же время главой небольшой компанийки, а девица с приятелем – продавцами розничного магазина известной федеральной сети. Все они заслужили чем-то поощрение Машин М, и сейчас должны были лететь в Бад Хогастайн, где горы, горы и лыжи, лыжи.

В самолете попутчики рассыпались, и Лида оказалась рядом матерью и дочерью, которые, видимо готовились к переэкзаменовке ( сессия-то давно закончилась) и зубрили медицинские термины. Мать все время проверяла дочь, не давая отвлекаться. Медленный ленивый голос дочери и напряженно педантичный матери, раздражали Лидию, сеяли беспокойство, пробуждали чувство понукания и... обычной неудовлетворенности собой, а может и просто зависти: они ведь летят на каникулы на горный курорт. А девчонка даже сессию не сумела сдать.

Но тут пробился академический физик и через головы матери и дочери протянул Лидии пластиковый стакан с темно-золотистой жидкостью, заодно представившись: «Женя Патокин». Каурка взяла стакан левой рукой, намизинце которой просвечивала под бледным лаком цифра «50» и, не раздумывая, выпила, физик громко хмыкнул и протянул еще. И Каурникова окончательно пришла в себя, только когда Липич подал ей руку, чтобы помочь спуститься по трапу.

Их встретил проливной дождь, но все же ждал микроавтобус. Лида села на переднее сидение к окну, справа оказался физик, впереди шофер, а Липич и торговые люди – сзади. Лида не видела города, только огни за мокрым стеклом. Потом огни пропали, только мелькало что-то возле дороги. Но Лида вслушивалась в звуки, доносящиеся с заднего сиденья, а там был очень певучий, бесконечный, высокий и хрипловатый голос Липича, повышенно активный, зычный смех Продавщицы и отрывистая брань маленького Продавца, тоже вызывающая бурный хохот собеседников. Академический бубнил про спуски, лыжи и скай пост. Каурка слышала только голоса сзади, выделяла голос Липича, смех Продавщицы и пыталась подавить нарастающий шум в ушах. Но в какой-то момент она глянула в мокрое окно и увидела подсвеченную фонарем бесконечную черную яму, уходящую в непонятное. Они летели вдоль пропасти, и, посмотрев в противоположную сторону, Лида уткнулась взглядом в отвесную каменную стену и прижалась к мягкому и упругому рукаву физика.

Как оказалось, продавцы поселились вместе, Липичу и дяде Жене выдели совместный номер, а Лида осталась одна, но ее комната имела общий с мужским номером балкон, на котором стояли пластиковый столик и кресла, а перила были изукрашены сосновыми ветками с воткнутыми в них сухими крашеными цветами, которые Лида назвала бы по-своему – столетниками.

Все это она разглядела еще с вечера, гуляя под брызгами дождя на балконе. От вида столов, уставленных блюдами, полными едой, с которых яркие, разноцветные постояльцы гостиницы набирали себе в тарелки, у Лиды закружилась голова. Лида поняла, что это та самая «избыточность», и это привычно ранило, вызывало тошноту.

Утром пошли в город, и Лида уже не думала о пустоте, здесь были дома, магазины, пространство, угадывавшееся за дождем и туманом горы, шпиль собора. Шли они очень недружно, физик с удовольствием заходил в магазины – искал подарки сослуживцам, ему были выданы на это деньги. Лида в магазинах скучала. Липич вообще туда не интересовался магазинами. Он и шел-то рядом с ними странно: вдруг останавливался, пропускал вперед, и Лида чувствовала, как он смотрит вслед.

Она вдруг оживилась возле кондитерской, долго разглядывала пирамиды конфет и совершенно замерла перед булочками с кремом, посыпанными сверху сахарной пудрой. Булки пахли. Лидия потянулась к сумке, но академический физик тут же остановил ее:

– Да не бери эту дребедень: сладкое, сдобное, бяка все. У нас обед не предусмотрен ,так я с собой захватил. Сейчас нагуляемся, поедим. Еда будет, что надо.

– Евгений, вас беспокоят параметры ее фигуры? Или своей? – засмеялся подошедший А. Г.

– Прав! Шут тебя возьми! Самому нельзя, так и других стараюсь отговорить, – согласился сосед.

Он действительно навез полчемодана еды –полагал, что здесь путного не едят. Твердокопченая колбаса, банки с солеными огурцами, даже каравай ржаного хлеба.

Лида согласилась прийти в номер к мужчинам, что, впрочем, было и необходимо. Вспомнив все заветы Двоюродной, Лидка оделась, как надо: черные колготки, черные лодочки, черная юбочка, хлопковая майка со стилизованным буквами «КиК» над левой грудью, яркий шарф. И даже пестрый вязаный берет.

– Ты, Анатоль, вполне понял, в какую сторону грести, – Лида застала их уже в середине разговора, дядя Женя Патокин уже принялся за одну из извлеченных из чемодана бутылок коньяка. – По научной специальности-то я, можно сказать, энергетик. Занимался различными видами топлив. Но это все в прошлом... Сейчас делаем всего понемногу: у нас и разработка, и проблемы оснащения системным железом – вот те же печатающие устройства, да и копиры тоже, и внедрение – ну, там – бухгалтерские системки, кадры там всякие. Даже аналитика!

– Даже аналитика? – усмехнулся Липич А.Г. , поворачивая перед глазами стакан с золотисто коричневым.

– И безопасность у нас будет. Вот время дай! – громко заверил физик Женя и уставился покрасневшими глазами на дверь. - О, наша общительница, сопричастница! Прям от знаменитойконторы «Кузьмин и Кузьмин»!

– Сразу в бой? – улыбнулась Лидия, ей эти откровения давно надоели, они раздражали, но уже не злили. А дядя Женя, сузив глаза и широко раздвигая в улыбке красные губы, казавшиеся еще ярче среди светлых, с седыми вкраплениями бороды и усов, тихо и быстро проговорил:

– А что, циферка-то у вас на мизинчике – это о том, о самом? Геоэлектрики-то процветают, раз у них такие представители?

Лидка поначалу опешила – откуда этот случайно встреченный человек знает про поселок и цифру 50? Но потом поняла: раз Оргпос велел ей писать и подновлять цифру на мизинце, значит отличительный знак люди знают. А этот еще и физик, да сказал, что имеет отношение к энергетике, значит, может знать про Геоэлектриков. Но отвечать дяде Жене и рассказывать о себе сейчас совсем не хотелось, потому что Липич слегка подался вперед в своем кресле, отставил стакан, вцепился в подлокотники, и, казалось, даже приподнимался.

– Анатоль Геннадьич – не выползай! «Кузьмин и Кузьмин» хочет проехаться на твоих системах безопасности, – слегка заплетающимся языком проговорил академический Патокин.

– С какой стати они мои? – лениво отпарировал Липич. – Это наше народное, то есть, извините, всемировое достояние. Люди во всех странах корпят над схемами, собраниями сведений, вычисляют зловредов, изобретают конструкции огнетушителей и пишут симфонии для пожарных сирен. А мы только составляем каталоги, ведем переговоры с таможней...

Лепич говорил по-прежнему лениво, покачивая в руке толстый низкий стакан, отхлебывая и затем облизывая расслабленно мягкие, лаково блестевшие губы.

– Ой, прям, системы "не твои"!Да ты к своей безопасности готов, что хочешь прицепить. Ты мне скажи, – дядя Женя навалился на низкий стол и уставился прямо в глаза Липичу. – Все это дело с захватом «Дубля»... Ты ведь имеешь к этому прямое отношение?

– Я? Отношение? Да вы там спятили в своих институтах. Разработка-а-а у них...

Липич поводил плечом, словно оно у него вдруг заболело, и ответил, цедя слова, то ли от недовольства, то ли в шутку:

– Завод внутренних системных компонентов «Дубль», по сведениям из открытых источников, действительно был захвачен некой группой. Потом происходило разбирательство, потом группу сочли неправомочной, потом, в соответствии со всеми согласованиями, завод передали нашей организации, – очень размеренно, глядя на жидкость в стакане, проговорил Липич, но потом поднес стакан ко рту, мотнул головой, картинно сбросив прядь темных волос на лоб и закончил совсем другим тоном, очень быстро и весело. – Вот заладил, зануда! Сидим в таком месте, налито, солнце светит, горы сияют, девушка в цветном беретике рядом, а он!

– Значит, с «Дублем» покончено. Вы с ним слились! А еще, думаете, с кем… сливаться? – язвительно спросил физик, улыбаясь во весь рот и показывая ровные зубы.

– Да я найду с кем! – Лепич грохул своим стаканом по лидиному, совсем нетронутому. – Вот Машин М отметил девушкуза рьяную деятельность. А хитрюга Кузьмии никого из своих любимчиков не послал, а почему-то именно ее. А почему бы?

– А они не зря сделали такой презент своей Лидочке, – Лидочка у нас кто? Из бывших программисточек? А, может – социолог, или переводческий заканчивала годик так назад? – небрежно спросил Патокин, и Лидка отметила, что еге губы кажутся очень красными между золотистыми усами и бородой, а глаза искрятся смехом.

– Ивановский университет, философак. Теперь вот – общительница.

– Познаний – целая куча. Ивановский… Серый город простыней и пододеяльников… – проговорил, наконец, Липич.

– И это еще не все… – протянул академический физик, всовывая ей в руку стакан, – Философский факультет. Общительница. Кузьмин организовал себе каменную стену с дальнобойными орудиями, и сам того не замечает.

Лида взяла стакан, некоторое время разглядывала его: осилит – не осилит? – потом подняла словно ртутью налитые глаза и, чуть сдвинув брови, сдавив тонкую белую кожу легкой складкой, сказала. Сказал им обоим.

– Верно. Это еще не все. Кузьмин работает по программе скидок и договоренностей…

– Договоренностей на основе чего? – вспылил Пермяк.

– Договоренностей обоюдных. И все документировано. – отрезала Каурка. – И приглашаем вас на семинар. Дружеский. На теплом море.

– Еще улыбнись! – ткнул в ее сторону указательным пальцем Липич. – Забыла, да? А так – все правильно говоришь.

Лида уже не могла на него смотреть. Особенно на то, как размыкаются и смыкаются эти его пухлые, словно чуть владные, губы, как сквозят за ними белые резцы. Она глотнула из физикова стакана и потом хрипло попросила:

– Дайте колбасы.

– И откуда это Кузьмин догадался, что посылать тебя нужно именно сюда и именно с А.Г.? – проговорил дядя Женя, доставая из сумки твердый, как железо, темномясной пахучий батон.

– А это... – Каурка посмотрела сквозь стакан на Липича, – априорное знание.

А завтра солнце уже сияло вовсю, городок был посыпан свежим снегом, и даже ботинки легко нашлись на ее маленькие ноги. Лида быстро засунула в них ступни, чтобы не было заметно великоватых носков. Подъемник был полон все теми же яркими людьми, Лиде в черной ветровочке пока было холодновато, но она была уверена, что наверху – жарко.

Лыжи оказались значительно ужаснее, чем она могла предполагать. Создавалось впечатление, что они катятся даже вверх по склону, стоит сделать хоть малейшее движение. Мгновенно выросшим рядом с ней дяде Жене и Лепичу, которые где-то там летали, но появились, как только она выползла, Лида твердо сказала, что постоит немного на этом месте,вовсе не двигаясь, а потом вернется на подъемнике вниз.

– Нет! – твердо проговорил Липич.

Его ярко-красный костюм и красная же эластичная повязка на лбу делали его небожителем, да к тому же еще это был А.Г., который подал ей вчера руку …

– Нет-нет, - уже куда более медленно и обстоятельно добавил физик, – приехать сюда и не спуститься хотя бы по этой детской трассе – просто невозможно. Вы ведь стояли когда-нибудь на лыжах?

– Даже бегала, – улыбнулась Лида, – только по прямой.

– Тогда, - голос Патокина пожирнел, поосанился, стал превращаться в преподавательский – тогда я командую, а вы исполняете.

– Да ладно командовать! Я вам просто поясню, Лидочка, - возмутился Липич.

– Нет, «просто поясню» - не пойдет, - рявкнул физик,запакованный в ярок-синий костюм, - если она не соберется, не разозлится – ничего не выйдет. Итак – едете зигзагом. Сначала сюда, вот до той точки, там поворачиваете, и – в-о-о-н до той точки. И злись на себя, злись! Впе-е-ред!

Каурка вдруг посмотрела на них, сощурила глаза – и от избыточного блеска, и от безумства их красного и синего – и понеслась «к той точке». О том, чтобы повернуться она и не помышляла, поэтому, как могла, затормозила и упала, взметнув облако снега. Потом легла на спину, подняла ноги, повернулась в нужную сторону, встала, опираясь на палки и полетела до нужной точки, где снова аккуратненько упала. Таким образом, Лида добралась до уровня некоей остановки, где виднелся деревянный домик кафе. К нему вела, казалось бы, пологая спокойная лыжня, Лида слегка вздохнула, но склон вдруг вывернулся, лыжи взбесились, Каурка завизжала и понеслась, боясь врезатьсяв забор кафе, и в конце полета влетела в красное, скользкое, непреступно стойкое. Она была схвачена, сжата, остановлена.

– Ты куда? Ты куда? Могла бы и чуть свернуть! – смеялся А. Г. , крепкой сжимая ее. Лида подняла голову и увидела подбородок, красноватый кончик носа, обод темных очков, а выше – сплошное небо расточительной чистоты и синевы. Она очень боялась слез, поэтому вдруг резко закашлялась и стала вытягивать из подмышки Липича конец своего мокрого шарфа.

– Да забери ты свою тряпку! – обидно смеялся А. Г. – Тебе кофе со сливками? Смотри, какие здесь кружки с горкой, – Лида замотала головой. – Нет уж, ты попробуй!

Пермяк уже принес эти кружки с горкой – над кофе возвышалась пирамида сливок, и пришлось пить. Хотя – излишество! Она уже не могла мотать головой, оказалось слишком вкусно.

Дальше спуск шел таким же манером, только ее спутники умудрялись дождаться Лидию на определенных этапах. Липич даже демонстративно читал газету, ожидая. Каурка вся внутренне сжималась, как при решении труднющей задачи в школе, заставляла себя злиться и падала за несколько метров от него, в безобразной позе переносила лыжи, и катилась дальше, представляя себе, как Липич хохочет.

Но он смлтрел на ее манипуляции очень внимательно и хмуро, время от времени облизывая и без того влажно блестевшие губы.

Потом все куда-то потерялись. Возникли сосны, между которыми шла обледеневшая дорога. Лида сняла лыжи и поковыляла, оскальзываясь.Мимо проносились детишки, старики с развевающимися бородами. Лида продолжала ковылять. Завидев станцию подъемника она снова пристегнула лыжи и сделал вид, что добралась на них.

Пермяк и Липич кинулись к ней – пешком она тащилась слишком долго – они не могли понять, куда она делась. Но Каурка только помахала рукой на расстоянии, боясь новых объятий и потопала к станции.

Постепенно начинало темнеть. Каурка добралась до своеего номера. Она смотрела в сторону балкона, видела блекнущее небо, наливающийся светом диск луны. Потом по подстилке на балконе прошуршали, убывающий свет заслонил совсем темный силуэт, и в номер зашел Липич, который нес тарелку с бутербродами. Но бросив взгляд на Лиду, которая, прикрыв глаза, высоко лежала на подушках, небрежно поставил тарелку на подоконник, подошел и сел на край кровати. Лида даже не захотела пошевелить веками, так и полусидела, замерев, вся налитая усталостью. Липич сначала слегка прикоснулся к ее плечу, потом скользнул рукой под одеяло с сжал ее ногу под коленкой. Потом провел пальцами по бедру и на мгновение замер.

И тут Лида, не выдержав, болезненно сжала веки.

- Что, ноги болят, сводит? – совершенно спокойно спросил Липич. – Я зашел узнать – ты вообще – жива? Мы идиоты, подговорили новичка на спуск…

- Я крепкая, Липич, я крепкая. Многого не умею, но злиться меня научили.

- Слушай… Мы с соседом намереваемся идти в бассейн, сауну там…

Лида, как сквозь пелену, но все же достаточно четко вспомнила описания здешних мест. Да, здесь какие-то бассейны с местной минеральной водой и все они соединены подземными переходами с гостиницами.

Так и не разомкнув век, Лида прошептала: «Да, схожу с вами» - отказываться не велено. Липич переставил тарелку поближе к кровати и вышел на балкон.

Спустившись по лестнице, они дважды свернули, добрались до шкафчиков, где оставили обувь и так, в объемных мягких одеждах вошли в стеклянные двери, за которыми лежал тусклый розоватый свет. Свет этот шел от ламп, вставленных в держатели на стенах и напоминающих факелы. Только тревожного колебания пламени здесь никто не хотел. Пол плавно шел на спуск, был шершавым и удобным для ходьбы, стены сверху и полукруглый потолок – подсвечены розовым, а вот низ стен заинтересовал Лидию, и она немного отстала от спутников. Стена была покрыта тонкими сухими стеблями каких-то злаков, поставленными вертикально и высокими, почти в человеческий рост. Было даже чувство, что идешь по дороге, проложенной в поле зрелой пшеницы. Хотя на пшеницу эти стебли вовсе не походили, в них было что-то от бамбука. Лидка прикоснулась пальцем –стебли казались закаменевшими. Она резко отдернула руку.

– Что, видала такое однажды? – послышался густой, даже гулкий шепот.

Лидка резко обернулась: рядом выросла невысокая фигура в хламиде с капюшоном, отверстие рта отсвечивало золотом. Ноги подкосились, и Каурникова стала оседать на плиточный пол тоннеля.

– Да что вы, ей Богу! – и это был голос физика Патокина, – Нашли, кого пугаться! Нежные какие девушки у Кузьмина. –– Да ладно, ладно, – он подхватил ее под руку, и Лидка поняла, что это дядя Женя, и он поднял капюшон махрового халата. – Я просто подумал, что вы могли видеть подобный тоннель. Такие штуки действительно встречаются и в горах, и в древних системах подземелий. Видимо, так укрепляли стены. Кто их знает, зачем. Может, прятались от кого, скрывались? Я знаю об этом и пытался когда-то осмыслить для себя – приходилось заниматься разными там источниками топлива... Так-то.

Потом дядя Женя пошел быстрее, поддерживая Каурку, а когда они почти догнали Липича, проговорил ей на ухо:

– Давайте забудем про мои рассуждения. Это дела древние и нынче к нам никакого отношения не имеют.

Череда бассейнов с неожиданно светлой – не голубой, а даже слегка молочной водой, в которой медленно, как-то сонно плавали немногочисленные купальщики, и была целью.

Мужчины прыгнули с бортика – Женя шумно, с брызгами, с кряканьем, вызвав возмущенные возгласы уже мокнущих людей, А. Г. – беззвучно, взрезав молочную минералку, надолго исчезнув и показавшись зализанной черной блестящей головой на середине бассейна. Лида бросила халат на шезлонг и спустилась по лесенке, стараясь красиво держать спину, хотя тело ныло, а ноги едва сгибались. На нее смотрели, она это ощущала.

Вода оказалась теплой и тяжелой. Вода тут же сняла боль и то ощущение заданности, которое вызвал давешний жест Липича, но очень скоро Лида поняла, что плыть тяжело, дыхание перехватывает, от поднимающихся паров тяжело дышать. Она легла на спину и стала смотреть на куполообразный темный потолок, прикрывающий всю эту молочную отмель. Подплыв к бортику, из под которого била сильная струя воды, уминая тело, Лида смотрела, как выходит на кафель Липич. Как он упирается руками, как вытягивает себя, как встает на колено, как наползают на боку поверх плавок небольшие жировые складки - там, где ожидалась упругая талия. Но это не вызывало досады, а делало А. Г. немного доступнее и ближе.

– Я в сауну. Идем, да? – он повернулся вроде бы к ним обоим, но смотрел только на Каурку.

И тут выплыл физик, весь красный, с просвечивающей сквозь редкие волосы кожей головы:

– Не цепляй, не цепляй! Женщина из «Кузьмин и...» занята нами двоими, и потому – никем. Женщина из «Кузьмин и...» занята особыми делами. У нее ведь цифра «50» на мизинце! А ты – всего лишь наглый стяжатель! Она с тобою многое потеряет.

Академический погрузил рот в молочную воду и забулькал, выкатив глаза.

– Сопричастник, минералки наглотался? Что несешь? – удивился Липич, потом сложил губы трубочкой – а они очень легко и удачно так складывались и присвистнул – опять-таки только для Лидки, а потом медленно пошел в сторону сауны, бросив на ходу:

– Она со мною многое найдет...

Лида вылезла по скользкой лесенке и тут же почувствовала страшную тяжесть во всем теле. Ноги словно распухли и стали каменными, перед глазами стоял туман. Лида упала на белую пластмассовую поверхность, прикрытую полотенцем, и провалялась так до прихода А. Г.

Очнувшись, она услышала с соседнего шезлонга громкое сопение дяди Жени и взяла из рук Липича стаканчик холодного сока.

– Между прочим, – как-то недовольно заметил А.Г., – в этой воде, как я прослышал, нельзя находиться более пятнадцати минут – сильно воздействует на организм. А вы уже минут сорок полощитесь.

«На мой организм здесь воздействует буквально все, – сказала себе Каурка, - И то, что сверх меры, и то, что наводит на мысль – подземная галерея, например, укрытая снизу странной соломой». А вслух сказала Липичу:

– Простите, я до вас не дошла.

Он засмеялся:

– Перекупалась, да? – и добавил, резко перестав смеяться, но оставив приподнятыми углы губ. - Ничего, дойдешь еще.

Потом повернул свою руку так, чтобы она смогла ясно разглядеть. У него на мизинце отпечаталась синяя стилизованная капля. Знак злостных Капельников.

Так что пока Лида не поняла, что ей поставить на верхнем листе стопки – волну или «См».

Столица

Хотельная реальность

Лидка встретила Оргпоса в центре Cтолицы. Оргпоса был обычный, почти забытый и оттого особенно огромный. Но на нем оказались темные очки в пасмурный день, и это напугало Лиду. Может, у него плохо со зрением? Никогда такого она у него не замечала. Оргпос был зорок. Тем не менее, сейчас и здесь – среди древних стен и соборов он чуть ли не производил впечатление человека, просящего подаяние – высокий, грузный, с черной с проседью бородой, со свисающими из под помятой фетровой шляпы густыми волосами, в длинном допотопного покроя плаще. Но одежда не смутила Лидию, хотя обычно Оргпос не одевался так «по внутреннему», когда выезжал в столицу. А поразило, что его обычно твердый, хоть и не четко очерченный рот, сейчас обмяк, расплылся, уголки его опустились, что было хорошо видно даже среди усов и бороды.

– Ох, Игорь Маратович! – растерянно, но подчеркнуто радостно пропела Каурка. –Никак не ожидала вас здесь встретить.Мы же договаривались, что я на праздники приеду. Очень вам рада! Как там дела? Все здоровы? А вы... как?

– Да ничего, Лидия Викторовна, – все тем же бодрым басом , но возможно, чуть деланно бодрым, ответил Оргос. – Дело у нас пошло. Скажу тебе, шар с крыши я снял. Думаю, он уже напитался. Даже есть некоторые прорывы, скажу я тебе. Правда, все не совсем так, как предполагалось. Но все же! – Он вскинул голову и рот его снова стал молодым.

– Хорошо-о-о... – протянула Каурка. – А что это у вас за очки?

– Очки? Этот все пустое... Хотельная реальность. То есть то, что я хочу видеть.

– Но тогда, –машинально попыталась пошутить Лида, –они должны быть розовыми.

– Э-э-э... Лидочка, розовыми. Розового-то в нашей жизни ничего и не было. Все серо, а где и черно. Но что я хотел видеть? Ну то, что было. Вот не эти дурацкие фигуры и не эту пластмассовую гостиницу, а строгую площадь с обелиском посередине и нормальные кирпичные дома. И те памятники, что стояли. И наш старый дом, и магазин напротив... Очки я сконструировал сам, а программу к ним написал Голыш. Ты ведь помнишь его, да? А идея-то простая и давно используется. В основном, для туристов. Держат наладонник, подключаются к системам и наводят наладонник на новый дом, а системы присылают им старую картинку вместо новой фотографии. Ну, а на старой картинке – тот домик, что был когда-то. Терем или собор, или ворота. А у меня вместо наладонника - очки, а присылают мне то, что хочу.

– Вполне хорошо, – улыбнулась Каурка. – Но почему вы сказали – все серое и черное?

Оргпос замялся, принялся гладить бороду, снимать и надевать шляпу.

– А ты к нам заехала бы, хоть у тебя и работа, дети.

Этот призыв Лидка поначалу внутренне отвергла, хотя и радостно кивнула Игорю Маратовичу.

Но потом эта фигура в длинном плаще все не давала ей

сосредоточиться, даже мешала спать по ночам. И потом, эта фраза, как бы между прочим: «Дело у нас пошло!». Шар он, видите ли, с крыши снял.

И, когда Грибовский вернулся из командировки, составила с ним договор на обслуживание детей на время ее отсутствия и отправилась к Геоэлектрикам.

Машину оставила в Плещееве, дальше добиралась пешком и уже на подходе заметила Константинну, которая сидела, пригорюнившись, прямо на земле. Козы паслись далеко от нее.

– Ты чего надулась? – подошла к ней Каурникова.

– Никак, Лидка? – хрипло спросила бабуля, вокруг глаз ее были темные круги, бледные губы искусаны. – Повезло тебе. В столицу сбежала, вот и оргопосово чудище не видела.

– Почему чудище? Оргпос сказал: «Дело пошло».

– Пошло, пошло, аж побежало. Этот его шарик, уловил, злыдень, наши мемории.

– Уловил? – удивилась Лидка. – А что раньше… он и не пытался?

– Ну, раньше, раньше… Как возле дома, где он подвешен был, пройдешь, так, вроде, и проймет…А сейчас вот, как Оргпос с крыши его стащил, да на полку обратно поставил... Ох, видно, напитался этот шарик нашей кровушки, – вопила Константинна. – Как сядешь под ним, то сразу – тот самый четверег, тот самый! И ничего больше. Уже и во сне приходит, и наяву. И все, дрянь такая, как живое. Четверег! Четверег!

Лидка бросила причитающую бабулю и понеслась к Геоэлектрикам.

Вроде бы все было, как прежде. Некрашеные серые домики, коричневые двери, высокие окна с кое-как покрашенными рамами. Только сейчас Лидка заметила, как обветшали эти дома, да и вообще, как подумалось Каурке, все это – просто двухэтажные бараки. А раньше-то казалось... Возле двери, в сторонке, среди непрополотых репейников и пожухлых цветков, валялись пластиковые шлепанцы и кроссовки. Лидка удивилась: раньше в Геоэлектрики не приходили в городской обуви, переобувались в лесочке (ну, разве что кто-то очень торопился). Лида привела себя в нужный вид еще в машине и зацокала маленькими округлыми, под 50-е годы, каблуками вверх по лестнице. В конце коридора стояли стулья, видны были завитые головы тетушек, слышались приглушенные обиженные голоса. Среди сидящих она разглядела только одно молодое лицо. Это была Елена, когда-то Апельсинная. Она затаилась в углу и что-то старательно писала в салатовой школьной тетрадке.

Каурка подбежала, и на нее полились странные слова.

– У кого какие мемории... Вот Аллочка довольна. А чем довльна? Расскажи, Аллочка.

– И расскажу! Мы жили на третьем этаже в кирпичном доме. В квартире делали ремонт. Сидел на полу маляр в шапке, свернутой из газеты, и говорил: «А в тельянтер ты когда-нибудь ходила? В тельянтер?». Мне было лет девять. Я очень смеялась над тельянтером, но мне хотелось побежать во двор. Стояла жара. Я решила изобразить, что на мне модный купальник, надела ярко-зеленые трусы, а то место, где надевают лифчик, перевязала коричневой атласной лентой. И так прыгала-спускалась по лестнице. Жарко, в окна шпарит солнце. И все ведь, как наяву. Совсем живо е. Просто повторилось во мне. И все.

– И это наше единственное счастье, –зашептали другие. – Поварихе вот вспомнилось, как она идет в райсобес просить деньги на похороны отцу. Мокрый снег, сапоги на ней старые, влажные, тяжелые. Деньги дали маленькие, да и то собрали рублями. А в соседнем доме работает в очень богатой фирме бывший поварихин парень, который давно бросил повариху. И она думает – пойти у него попросить в займы или... ну никак.

– И как? – автоматически спросила Лидка.

– Ну никак... – ответили ей. – А еще Константинне вот вернулась мемория, что к ней приходит ее мужик и требует свое, а Константинна его ненавидит, от одного запаха ее воротит, ну они договорились по четвергам, и ее «четверег» – очень страшный день, если она мужику не даст, он ее бьет.

- И Оргпос ходил тут, как в воду опущенной, – шептали завитые головки. –Говорят, его мемория, это как его мамаша с Маратом крепко поцапалась. Марат-то все свою бывшую вспоминал, забыть не мог.

Лидка наслушалась всяких рассказов, а потом зажала уши и попыталась сосредоточиться: «Значит так. Шарик заработал. Он накачал меморий из своего небесного хранилища. Но жизнь наших людей невеселая. И потому часто приходят такие вещи, которые лучше вовсе не вспоминать. А ведь эти тетки нестарые. Тех, кто жил при Большой войне, среди них нет».

Тогда она пошла в комнату Оргпоса и села как раз под тем местом, где на полке стоял помятый бронзовый шар.

Она сидела долго. Вспоминала свою жизнь. Свои стопки листков. Волны и "См".

А от шарика – ничего. Пусто.

В жилище Игоря Николаевича было мусорно, кровать кое-как застелена, ватманы на стенах висели криво. Посреди комнаты стояли стулья, неровно, кучками, группками, словно на них только что сидели, шушукались, сговаривались, недовольно отталкивали стул ногой – и тут же исчезли, только Лидия переступила порог.

А на письменном столе лежала пожелтевшая от времени школьная тетрадь в салатовой обложке, на последней странице которой был напечатан гимн Государства. Тетрадь развернута на середине, там, где виднелись проржавевшие скрепки, и придавлена, словно грузиком, коробочкой с домино. В тетради крупным раздельным, «чертежным», почерком Оргпоса было написано: «Сижу в спальной, это комната, смежная с комнатой родителей. Они туда дверь прорубили, в стене. Думают, что сплю. А я не сплю, а играю в доминошки. Вынимаю их из коробки—тогда только появились эти пластмассовые изделия – «под слоновую кость», с вытесненным на крышке спортсменом, бегуном, и строю из них домики, мощу мостовые, собираю колодцы. В общем, играю, хотя мне уже десять лет. Из-за двери слышу, это мать:

– Ты б хоть на меня внимание обратил, Марат! Хоть погляди! Вот, новую блузку себе сшила. Уши проколола. Сережки… Больно ведь! Уши, прям, режет, Марат!

– Слушай, Дунь, ты молодец, ты заботишься.

– Да что ты мелешь! Все о своей Доре думаешь. Все ее беспутную, в кровати видишь!

Резко скрипнул стул, простучали по доскам пола мамины каблуки.

– Ну вот я перед тобой стою. Ну, тронь меня, тронь! Ведь знаю, что ты в нижнем ящике в углу хранишь. Это ж ее тряпки, ее. Что за тряпки, и говорить тошно!

Потом: «Ай! Ухо не дери, там сережка…»

Я тогда вскочил и уронил коробку с доминошками.

И у меня пошло вот это – затекание. Я так называю состояние, когда чуть ниже грудной клетки словно бы начинает течь горячая вода, она растекается, и пар от нее идет в бока, и вверх, к шее. И душит.

Затекание бывает от страха.

Но затекание бывает и когда придумаешь что-нибудь совсем новое.

Теперь про коробку домино. Коробка потерялась. Я ее и не видел с той ночи. А как только сработал шарик, я нашел на письменном столе ту самую коробку цвета слоновой кости с бегуном на крышке. И одна стенка сбоку была также отбита».

Тогда и у Лидки ниже ребер начало жечь от горечи и страха, и она ушла.

И даже не подумала про свою стопку листков.

Стопка шестая

Связь

Сначала у Липича в кабинете его подстоличной организации были кресла и диван, обитые жесткой искусственной кожей, а потом все стало темно-красным, массивным, натуральным и матовым. Как говаривал А.Г. "связи помогли". И на всей этой мягкой мебели Лидка пристраивалась. Потому что Липич был Липич, да и потому, что Кузьмин то и дело посылал к нему Лидку по всяким делам. Она записывала речи Анатоль Геннадьича на диктофон, старательно расшифровывала текст и сдавала его команде Кузьмина из Большой переговорной, а они стряпали интервью для разных изданий.

« Безопасность ваших систем, – говорил там Липич, – внутренние угрозы... зловреды... защита периметра... инсайдеры ... защитные экраны и так далее. Липич выглядел в своих разговорах благородным защитником и бескорыстным исследователем. Там же А. Г. рассказывал о своем детстве в подстоличном городке ученых Ясногорске, о своем деде – главном инженере ясногорского завода «Дубль». И как дед до ночи пропадал на заводе, и как подавал заявки на изобретения и как получал отказухи. И писал потом свои огрызухи в Государственный комитет по изобретениям и рацпредложениям. Вскользь при этом Липич обмовился, что дед его был вертикалистом.

– А это что – тайное общество? – шепотом спрашивала Лидка.

– Ну, ты скажешь! – отмахивался А.Г. – Хотя, знаешь...Вертикалисты появились во всем мире довольно давно. У нас – еще до революции, и тогда-то дед про них и прознал. У вертикалистов даже есть такое заклинание, что ли, – с кривой усмешкой, но, почему-то, пряча глаза, говорил А. Г. – "Эврика, марс, эврика, аргентум, эврика, гедоник, эврика, марс, эврика...". Развитие науки, изобретательств, по их учению, должно быть неотступно. И идти вертикально вверх. И к тому же подстегиваться большим вложением средств – это аргентум. Да и на военные дела, на развитие вооружений люди тратят много ума и тех же средств – это марс. А чего люди хотят? Удовольствий. Вот тебе и гедоник! – и Липич тянулся к очень белой Лидкиной ноге, которая отчаянно выделялась на фоне обитого темной кожей основании кресла.

Еще на своей территории Липич рассказывал о семье: жене и дочери, которая… и так далее.

И Лидка точно знала, что написать о нем так, как смогли бы ребята из Большой, у нее никак не получится. Но ей и вовсе не хотелось рассуждать, какой он на самом деле – Липич А. Г. Ей было вполне достаточно того, как он встречал ее, как выставлял на свой огромный рабочий стол вазочку с конфетами и, обязательно, сочные груши. И потом она привыкла к Липичу еще со времен горного презента, к его прохладному ненавязчивому запаху – причем даже первое время и не задумывалась, каких средств стоит этот запах. К его уверенным, но как бы необязательным, движениям: вроде он и не настаивает, и ему совсем не необходимо, и затягивает в свою игру медленно, но уверенно. Причем никогда, ни полуодетый, ни неодетый, Липич не выглядел смешным. И даже глаза оставались разумными, и никакого маслянистого тумана. Хотя, для Лидки, совсем шальные, словно закрытые пленкой беспамятства глаза Кирюши в том самом сарайчике для метел были несравненно приятнее.

Совсем неплохо оказалось и то, что Липич А.Г. оплатил Лидке пребывание в хорошем роддоме и первое время давал деньги на ребенка.

И Лидка думала, что поступает разумно, встречаясь с Липичем, что он ограждает ее от дикополя, что сделает так, что она поднимется по лестнице служебной, как говаривал Оргпос. И что листочки-дни все светлее, все аккуратнее, да и сама бумага становится толще, весомее.

И она с радостью поставит на верхнем листе в стопке на полях примерительную волну.

– Твой Кузьмин... и Кузьмин. Что-то он... А ты бы сменила кормушку, – заявил однажды Липич.

– С чего это? – Каурникова уже обжилась в агентстве, и даже надеялась, что ее допустят до обсуждений в Большой переговорной. И она никак не понимала, почему ее до сих пор туда не допустили.

– А со всего. Во-первых, на новом месте зарплаты хватит и на детей и на нянек, да и на то, чтобы последить за собой хватит, – Липич многозначительно улыбнулся и подмигнул Лидке. – И потом, пора двигаться дальше. Слушай внимательно. В организации Страхгос есть место замначальника отдела распознаваний.

– Я? Чего я там распознаю?

– Это не важно. Тебя введут в курс дела. Ты, главное... Ну, во-первых, от меня. И потом, у тебя же потрясающая интуиция. Не зря ты – вещая Каурка.

– Вещая-то вещая, – замотала головой Лида, – только это вовсе не интуиция.

Что-то не понравилось Каурниковой пренебрежительное замечание А. Г. в сторону Кузьмина, и она вопросительно взглянула на Липича. Он резко придвинулся к ней и сильно поседевшие волосы упали на лоб:

– Неважно. А важно то, что в Страхгосе у тебя в руках будет огромное количество сведений. И об организациях и о людях. И ты ими со мной поделишься. Поделишься ведь?

Липич в последнее время приходил редко и говорил мало. Намекал, что много времени проводит в подстоличной резиденции. Лида помнила разговоры Академического физика про захват завода «Дубль», а также то, что говорил по этому поводу А. Г. : « Производственная необходимость, важный момент, разумные вложения...». И замечание об агентстве подсказало Каурниковой, что Липич снова занят делом. Эх, не довели бы эти его дела до…

В Страхгосе Лида освоилась быстро, тем более что к ней относились по-особому. Видимо, ей сопутствовал образ Липича. Поначалу было лестно. Потом дамы из бухгалтерии, обтянутые трикотажем, с той же жировой подушечкой под шеей на спине, что и у ОНЖ, принялись постоянно намекать Лидке, кто, где, когда и с какой дамой видел Анатолия Геннадиевича. А Каурникова ведь и сама наблюдала этих и других его дам, и одного их отдаленного дуновения, одного отражения кисти с нежным маникюром в полированной поверхности стола, говорило Лидке, что так себя преображать нужно было уже много лет назад, что сейчас этого уже не достичь. Все это не вызывало ни обиды, ни злости – просто было ни к чему.

Лидия теперь твердо знала: страховку выплачивают только в том случае, если выполнены все условия, указанные в страховочных документах. А ей, как замначальника отдела следует следить за иными условиями, а именно, за условиями игры в служебное рвение.

– Иванова, где вы ходите? Мало ли, что вы вовремя пробили пропуск! Вас двадцать минут нет на рабочем месте!

– Сальников! С кем вы говорили со служебного телефона? Это вы со специалистом из архива обсуждали нападающего Спартака? Ну, даже если и так, значит, целых два служебных телефона были заняты неслужебными разговорами. Я приступлю к обсуждению штрафа.

– Даниил! В правилах организации Страхгос указано: еда на рабочем месте – это проступок. Вы хотите быть оштрафованным?

Лидия особенно не любила этого Даниила – Данечку.

– Уважаемые сотрудники! В силу производственной необходимости я вынуждена пресекать действия, нарушающие служебную дисциплину, производя при этом материальные взыскания.

Все это было заранее продуманно и отрепетировано. А.Г. советовал твердо уяснить себе, что только внушая страх и имея хоть некоторую власть над людьми, можно не беспокоиться за свой заработок и продвижение по службе. Особенно же Липич предлагал порицать и подвергать разборкам "при всех", а так же штрафам: стажеров, людей на испытательном сроке, молодых женщин, которые периодически страдают естественными недомоганиями, и старающихся улизнуть по болезни детей мамаш.

На самом деле перечень различных проступков и размеры штрафов за них, а также обороты речи для порицания подчиненных былисобраны в небольшой брошюрке для служебного пользования, которую и вручил Каурниковой Липич во время их последней встречи.

Но Лидка и так помнила эти обороты, видимо, их заучивали многие невысокие начальники, которым вручали судьбы людей. Ведь примерно так говорила и Замена, когда разгоняла «по собственному желанию» Вертлюгин кров. Тогда уходили в дикополе и Румяная со своей невыгодной торговлей, и Пожилая со своими домашними болезнями и расходами на лекарства, полупьяный умница Лохмач и нестоличная Лидка со съемной квартирой и ребенком.

Правда, как предполагала Каурка, к этому начальственному измывательству, нужно было иметь особый природный талант, или, при отсутствии такового, некое внешнее воздействие – словно бы тебя чем-то заразили, или, наоборот, сделали укол, вливание властности.

И все старания потому, что деньги в Страхгосе платили приличные, что решался вопрос с жильем и няньками, и что можно было уже вспомнить о своей внешности и записаться в средненький косметический салон. Конечно, до женщин Липича ей никогда не дотянуться, но все же... А Каурка и не собиралась дотягиваться. Во всяком случае, ни одна из них никогда бы не приехала в Плещеев в квартирку лидкиных родителей, чтобы пристроиться на узкой и жесткой темно-желтой диван-кровати в выцветших оранжевых цветах. А Анатоль Геннадиевич очень любил подурачиться в лидкиной квартирке, где его никто не стал бы искать. Причем, в определенный период он, вроде бы и в шутку, расспрашивал Каурникову про ее жизнь в «Кузьмин и Кузьмин», про количество заказов, про особенности специалистов и истинные величины премиальных.

В своем Страхгосе Лидка, вроде бы, вполне прониклась правилами, действовала в их рамках, но, тем не менее, ее, как всегда подмывало, и она принялась читать учебники, кодекс, сборники и толкования законов и подзаконных актов. Она настолько привыкла учиться, что никак не могла успокоиться, если не вталкивала в себя новые сведения.

В результате ей удалось добиться участия в некоторых страховых делах, и уже пошли слухи, что начальник отдела Распознаваний собирается на пенсию.

И, наслушавшись рассуждений Липича, Каурникова решила съездить к Кузьмину. Поехала рано, чтобы не очень опоздать в Страхгос.Лидка с удовольствием прошлась по еще влажным после утренней уборки полам прихожей, с удивлением посмотрела на пожилую женщину, которая крутилась возле кофеварки, пробралась к дверям Большой переговорной и прислушалась. Там на этот раз говорили про воду.

– Влага, снова влага. Я не просто так говорю! Будет такой заказ, – прозвучал начальственный голос. – Перетяжки «Вода – наше богатство!» и «Сбереги каплю – напои мир» – это совсем не наше. Это пусть другие позорятся. Я жду от вас слов, сл-о-о-в! Ну?

– «Тушканчики хотят обустроенного жилья», – сонно пробурчал кто-то.

– «У ласточек поехала крыша», – выпалили визгливо.

– «Куплю кусок радуги. Дорого».

– Да, да, последнее! – снова возник Кузьмин.

– Не совсем ясно... Не совсем.

«Наверное, кто-то пожилой», подумала Лидка про этот голос.

– Что же тут неясного, – начали сонно пояснять, – радуга возникает , где есть хоть какая-то влажность. В пустыне радуга редкость. Закажите сетку каналов, измените климат. Короче – платите, платите...

– Да это... Ну, тушканчики, – снова ворчал пожилой. – Наверное, имеется в виду, что реконструкция каналов изменит и окружающую местность. Все будет новеньким и чистеньким, даже тушканчикам перепадет. Положим. Но при чем тут ласточки? Береговушки селятся на обрывистых глинистых берегах – каналы же одеты в бетон?

Визгливый голос не сдавался.

– Это образ. Понимаете – образ! И потом, не везде же бетон.

Лидка снова почувствовала укол неприятия: ее так и не взяли в пеструю команду Кузьмина. Образ, образ... Все это для нее слишком неопределенно. И все-таки! Как только приоткрылась дверь, она с силой ухватилась за ручку и проскользнула внутрь переговорной, хотя ее и пытались слегка оттолкнуть плечом, да и поглядывали удивленно, почти с раздражением. Тем не менее, Лидке удалось застать Кузьмина, и он пригласил ее в кабинет.

– Что это у вас такие пожилые дамы в уборщицах? – со смешком начала Каурникова. – Тяжело с зарплатным фондом?

– Да это какая-то организация по обслуживанию присылает, какая, в сущности, разница? – небрежно заметил Кузьмин. Но потом посерьезнел. – А что, Лидия Викторовна, до вас дошли слухи? Мне следует готовиться к худшему? – Кузьмин даже сделал попытку снять свои темные очки, но все же передумал.

– Дело не в слухах, – уже серьезно сказала Каурка. – Вы бы подготовились как-то, хотя бы попытались сохранить свою команду. Учтите, при возможном слиянии – я повторяю, возможном! – людей ведь могут и разогнать. Сами знаете про «производственную необходимость».

– Да, да, я постараюсь предусмотреть, – Кузьмин опустил голову на руки. – Вы не беспокойтесь, Лида, я никому не скажу о вашем посещении. А если кто узнал из ребят – попрошу об этом забыть. Впрочем, вы так изменились... Хорошо, хорошо, я постараюсь все предусмотреть.

Конечно, никакой ни производственной, ни личной необходимости в посещении Кузьмина у Лидки не было. И все же она это сделала, сделала как бы в дань своей зависти к Большой переговорной. А ведь зависть-то прошла, а она и не заметила. Видимо, все из-за чистых и плотных листочков, решила про себя Каурка.

А, собственно, все остальное, наконец, выстраивалось в единую, видимую наблюдателем, линию, но не хватало некоей завершенности.

Однажды летом она пошла на берег городской реки, куда в жаркий весенний день высыпало все население спального района. Уж очень было тепло, уж очень ярко оделись женщины, уж очень громко и насмешливо кричали дети. И там, среди жирной некошеной еще травы и кисельно цветущих лип, она увидала высокого крупного человека с массивным загорелым торсом, с замысловатыми татуировками на предплечьях, с золотистой, словно он красился, головой. Человек сидел среди гогочущих нарядных детишек и что-то рассказывал им, чертя палочкой на песке. Было по-прежнему жарко, кисельно, ярко, но Лидка замерла и даже похолодела от резонной, но сложной в исполнении идеи.

Это был Грибовский, повзрослевший и раздобревший.

Каурникова подошла и встала так, чтобы Грибовский увидел ее. Он тут же и увидел.

– Лидия, претендентка! Однако, какая вы стали... дама!

– А вы, Грибовский, просто... ангел в татуировках. Твои? – Лидка кивнула на детей.

– У меня… не бывает, – быстро ответил Грибовский. – Я с детьми играю, пока их родители купаются.

– Он играет! – усмехнулась Каурникова. – И тебе никого не удалось охмурить своими идеями?

– Кого тут охмурять? – Горбовский обвел рукой участок парка у реки.

На бабушкиных еще покрывальцах, на одеялах с полосами у лица и ног и на заморских тростниковых подстилках были выложены еще белые после зимы животы и груди, чуть прикрытые снизу цветными тряпицами. То в железных ящиках на тонких ногах, а то и просто в сгоревшей, а до того сочной, траве дымились угли, а уложенное на решетках мясо вытесняло своим чадом речной запах.

– Шашлыку хочешь? – издевательски проговорила Лидка.

– Я же говорил, что предпочитаю одноразовые упаковки – сыр, рыба, хлеб.

– Ага, все по-прежнему? – Каурникова подняла глаза к непротухшему пока, яркому небу, пошевелила губами что-то прикидывая, потом заявила:

– Предлагаю заключить контракт.

Контракт включал условия совместной жизни.

Первое: каждый по очереди, по расписанию и по скорретированной договорености заимался детьми. Кроме того, каждый, в зависимости от личностных особенностей, обеспечивал удобное проживание: питание, сантехнику, системные устройства и так далее. Род деятельности каждого из совместно проживающих тщательно оговаривался. Документ был представлен юристам и выверен. А потом Каурникова и Грибовский начали общую жизнь, получив новый общественный статус.

«Мой Грибовский!» – говорила теперь Лидка. Никогда, ни перед кем она не назвала его мужем. Хотя для себя с удовлетворением заметила: «Я стала женой. У меня – дети. Я всех кормлю». При этом у нее было ощущение, что завет Оргпоса она выполнила.

И вполне могла поставить свою волну на полях верхнего листка.

Столица

Апрель

Кауркино жилище Липичу совсем не соответствовало – двухкомнатная квартирка-распашонка на первом этаже панельного дома в маленькомгородке за 101 км от столицы. Но эта квартирка, как говорил сам А.Г., напоминала жилье его деда в Ясногорске. Ему приятно здесь находиться: "здесь все как было".

И Каурка точно выделила для себя это «как было» в череде других времен. Одной из основных черт времени были темно-коричневые книжные полки, где тесно и аккуратно лежало то, что читали – а не просто от случая к случаю покупали – и ее отец, и дед Липича. Они все это собирали и буквально съедали от корки до корки. Впрочем, другого-то и не было. Например, в углу одной из полок Липич нашел стопку тонких журналов.

А.Г. взял несколько двенадцатых, завершающих год номеров, и, словно по наитию, наткнулась на фамилию Шаповалов.

А сама заметка была на ту самую тему – о «материализации воспоминаний», что и вовсе, казалось бы, не вязалось с основными направлениями вполне реалистичного «Молодежного технического вестника». Хотя, она вспомнила, что здесь писали иной раз и про популярные псевдонаучные и мистические истории, например, о появлении время от времени космических кораблей пришельцев. А также обсуждались четыре благородных тайны: метеорит огромной величины, упавший в океан в незапамятные времена; населенный странными существами остров, внезапно затонувший в западных морях; огромный лиловый камень, который вел свою особую жизнь возле озера под Плещеевым; а еще древняя цивилизация, которая, предположительно, существовала где-то на Севере.

Лида прошла к полкам полуодетая, ни о чем не думая, просто, чтобы пройтись, и просмотрела заметку.

В заметке о воспоминаниях была фраза: «Существует такой разряд событий, который влияет на человека особым образом: происходит как бы сдвижение слоев памяти (подобное тектоническому движению), и некая ситуация перемещается в долговременное хранилище. Там она не подвергается влиянию новых впечатлений, возникающих у индивида, и как бы «закаменевает», овеществляется. Встает вопрос – а где находится это хранилище? Простейший ответ: все виды хранилищ памяти организует наш мозг. Но мы смеем предположить, что подобно тому, как большая доля знаний человечества хранится вне телесной оболочки индивида – скажем, в архивах и библиотеках, а также в разработанных учеными системах, разбросанных по разным частям света и объединенных в единую сеть – поднебо, то следует высказать мнение, что и эти овеществленные воспоминания находятся в какой-то нерукотворной – во всяком случае наша цивилизация там руку не приложила – космической сети. Там и лежат наши мемории. Тогда и возникает задача: эти мемории выявить и обнародовать».

Липич уже шумел водой в ванной.

Лида попыталась наугад поискать еще заметки Шаповалова и действительно нашла. В одной из них говорилось о способе восстановления из воды, стекающей из стиральных машин в прачечной, использованного дезенфицирующего порошка, разделении составляющих, высушивании и дальнейшем применении в народном хозяйстве.

«Ого, - подумала Каурка, - а ведь и Игорь-то Маратович все говорил об экономии мыла и порошков, путем… И чертежи у него на стене, с какой-то перегонной башней. А Константинна смеялась – это пунктик у него. Значит, не пунктик».

– Лидусь, что это ты там рассматриваешь? Неужели старые журналы для подростков?

Липич вышел из ванной, обмотанный полотенцем так, что уже ощутимый, но не превалирующий пока, живот. А. Г. со смехом смотрел, как она стоит возле полок с пожелтевшим журналом в руках, словно каменная статуйка с высокой талией-перемычкой, полными ровными ногами, с развернутыми в первой позиции маленькими ступнями.

Потом он понял, что за журнал у нее в руках:

– Верно, и мой дед их собирал. И я в детстве в них рылся. Ну и… – он развел руками, и снова заулыбался, свернув губы дудочкой, видимо, имея в виду свои нынешние научно-технические подвиги, но Лиде уже не хотелось говорить о нем, Липиче.

Очень смутили найденные заметки, словно кто-то раздвинул красивые и навечно задернутые занавеси, и за ними открылся зимний неприбранный двор.

Липич подошел сзади, она ощутила скользкое, поначалу почти прозрачное прикосновение, и, вроде бы, разлепила себя, отвела глаза от печатных строчек. Но Липич вдруг стал жестким, как-то изменился, схватился за журнал:

– А я ведь слышал о подобном.

– Откуда? – с трудом выговорила Лида. - Ты не мог.

– Да нет! – как ни в чем ни бывало продолжил Александр Геннадиевич. – Это в клубе… Рассказывал Эдик, ты его прекрасно знаешь, он финансовый директор, из БЗС… Так! Входишь, тебе на ногу надевают браслет, потом вызывают на машине какое-то там приложение. И пожалуйста!Эдик, скажем, играл во дворе с мячом. В материализованном воспоминании он держал в руках этот мяч, сейчас таких не делают – резиновый, упругий, красно-синий, с золотистой полосой посередине. Сначала Эдик сам спокойненько бегал за мячом, то хватал, то кидал его вперед, потом понял, что кто-то несется за ним самим. Этот кто-то пыхтел, рычал, повизгивал. Мальчишка обернулся, и увидел большого пса песочного цвета с жирной мордой, с которой свисала слюна. И Эдик полетел вперед, прижимая к себе мячик. Тот был скользкий, выскочил из рук, Эдик бросился ничком на землю... Потом смотрит – пес играет с мячом, подбрасывает его носом и ловит, а на мальчишку – ноль внимания. Вот такой детский перепуг, – Анатолий Геннадиевич улыбнулся и ободряюще погладил Лидку по плечу. – А потом, после сеанса в клубе, смотрит – в его нынешней квартире, где вообще нет детей, в углу, лежит сдутый сине-красный мяч, причем еще и прокушенный собачьими зубами.

– Ерунда, – сказала Лидия, надевая халат.

– Да вряд ли ерунда. Хотя, может, мода такая пошла, – провел рукой по мокрым волосам Липич. – Еще кое-кто рассказывал. Один мужик, так вообще – ел сардельку. Но не такую, как сейчас – безвкусную, сухую. Ох, гадость... А такую, как когда-то. Мужик был пожилой. И вот сарделька раскалывалась во рту, раздиралась, да? Ты понимаешь? И брызгал на язык обжигающий сок.

– И потом оказалось, что у него, пожилого мужика, ожог на языке. Я не ошиблась?

Лида начала застегивать халат и положила журнал на место, но так, чтобы потом быстро найти.

– Ой, не знаю. Подробностей не сообщал. Но важно то, что вспоминались, то есть, как здесь говорится, материализовались, вещи совершенно неожиданные, не те, что люди привыкли особо фиксировать – свадьбы, рождения, похороны, первый половой контакт... Ну всякое там. Скажем – защиту диссертации, серьезную сделку. Это вряд ли...

– Вручение Нобелевской премии, – задумчиво проговорила Каурка.

– Ну, да! – Липич уже жевал апельсин и приготовился налить кипятку в чашку с растворимым кофе.

– Если ты сейчас плеснешь себе на руку, вспомнишь потом?

Лида сидела на разложенном, но все равно узком диване. Из-под простыни выбивалась обивка в крупных оранжевых цветах на уныло-бежевом фоне, ее халат был сверху расстегнут, но не специально, а от небрежности, усталости, расстройства – и это чувствовалось во всей ее позе, и была видна ее ровная, белая, с легкой желтизной кожа – бесполая кожа, которая идет до припухлости грудей. Глаза были опущены и только светилась ртутная полоска радужки.

– Запомню, - вдруг отрывисто, почти зло, проговорил Липич.

– Вряд ли… Оказывается, память не дает выбирать – подсовывает свое… И верно, многое в прошлом словно приминается, а потом запорашивается песком. Какая-то часть меморий, словно бы попадает в прореху в кармане и лежит себе под подкладкой, когда время стирает даже самые яркие воспоминания. И – если все это вещественно, то запавшее в прореху, всплывает прежде всего.

– Думаю, все просто объясняется, – А.Г. уже успокоился, жевал печенье и отпивал мелкими глоточками из чашки. – Например, когда человек что-то не очень важное видел или ощущал, у него был задействован ряд нейронов, вот это не очень важное и отпечаталось. Ведь задействованы определенные нейронные сети, вырабатывается...

– Ах, нейронные сети? А ты вот знаешь, что существует такое предположение: воспоминания располагаются вовсе не в нашем мозгу, а в некоем силовом поле, которое окружает и пронизывает мозг. А может, и вообще где-то далеко от нас, не знаю где…

– Ну, может быть… – небрежно согласился А. Г. – Тем не менее, чтобы это добыть и как-то к нам приблизить, создать впечатление, что это материализовалось... Нужно же какое-то воздействие, скажем, яркий свет... или запах... говорили там был запах. И пожалуйста – ощущение, что все материально. Я не разбирался, но думаю, существует несколько приложений, которые запускают слабое излучение или повторяющиеся изображения, да еще некое химическое воздействие. Ну, раскручено, конечно, слухи, россказни. Клиент подготовлен – ну и пошло-поехало! Иллюзия…

Каурка слушала молча, отвернувшись к окну, и как только А. Г. кончил говорить, вдруг резко повернулась и вскрикнула:

– Чушь! Чушь! Не может этого быть. То есть, может… Но совсем не так и совсем не здесь!

– А где же? И как? – язвительно усмехнулся Липич. –

Да это уже коммерческий процесс. Пока в нескольких клубах был сеанс, а потом – кто знает?

– Клубах? Да и вообще, как же без…

– Лицензии, ты хочешь сказать? Да наверняка есть лицензия. Не знаю. Слушай, а эти, которые тебе говорили...про поле. Они как-то раскручивали свою идею? Может, кто-то писал о них? Ну, не в том древнем журнальчике, а где-нибудь посерьезнее. Было такое? – Липич очень внимательно посмотрел на Каурку, словно она подкинула ему вполне стоящую идею, на которой можно заработать.

А Каурка подумала об Апельсинной. Она же тогда сидела у Геоэлектриков и что-то записывала в школьную тетрадку.

А что? Отдала в местную многотиражку, получила крохотный гонорар. Потом – сетевая публикация, потом…

– Во всяком случае, – добавил А. Г., – если идея хоть раз прозвучала, значит, кто-то разработал технологию. Чья она – не имеет уже ровно никакого значения. И, видимо, опыты были.

Лида уже ощущала то горячее, текучее, под ребрами. Глаза налились ртутной серостью, губы съехали вбок и показался левый клычок.

- А вот что бы ты на самом деле хотел вспомнить? Как громили «Дубль»? Или как «сливались» с «Кузьмин и Кузьмин»?

Липич отошел от нее на несколько шагов, отошел осознанно, словно хотел специально отделиться от какой-то не своей, чужой Лидки, отсоединить свое, внутреннее, проникнутое прошлым, древним, семейным, даже клановым – и процедил:

– А вот это уж мое дело.

* * *

Лидка сбежала от Геоэлектриков, и временами получала от них письма. Поселок, вроде, и продолжал существовать, но Оргпос сильно сдал. Многие переехали в другие города, но все носят на мизинце цифру «50». Заправляет сейчас всем Голыш. А вдруг? А вдруг не Апельсинная, а кто- то другой рассказал об опытах с шаром? В шар-то вряд ли поверили. А вот саму идею могли и использовать. В коммерческих целях.

Это было в прошлый четверг. Четверег... К Лидке просто зашел ее подчиненный – Данечка. Как начальница, она недолюбливала Данечку. Полагала, что он не очень умный (что вполне неплохо), с ленцой, и уже начинает толстеть. При этом обожает хвастаться. Данечка носит длинные волосы, прикрывающие его пухлые детские щеки, темные пиджачки и бесконечный белый шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи и камуфлирующий начинающий выступать живот. Подчиненный соглашался на «левые» консультации и полностью забирал деньги в свой карман, но Лидка молчала, потому что понимала – ему необходимо купить квартиру и съехать от матери. Но тут...

– Представляете, – начал Данечка, положив ногу на ногу, – вчера зашел в Салон В. Дороговато, но нужно же попробовать.

Ничего себе! Дороговато... Да в Салоне Воспоминаний это стоит в половину его зарплаты.

– Пришел, меня усадили, надели на ногу браслет. И! – Данечка сделал картинную паузу. – Я в такое ушел младенчество! – Он закатил глаза и даже причмокнул, словно сосал карамель. – Сижу один в комнате, мать ушла. Прислонил к стене большую книгу с темно-зеленой обложкой и пишу на ней какие-то знаки мелом, словно учитель на доске. И дело даже не в том, что я пишу неизвестно что, а в том, что я защищен. Ребенком полагаешь, что ты в полной безопасности – мать, садик, ребята во дворе.

– Защищен обыденностью, – прошептала Каурка, хотя вовсе не хотела отвечать Данечке. Но при этом подумала, что все эти их Геоэлектрики и погружение в 50-е – относительно спокойные годы – ведь тоже жажда защититься обыденностью.

- Вот-вот! – закивал Данечка. – Это очень сильное чувство – защищенность. Я был счастлив! А потом, знаете, вытащил из шкафа эту мамину зеленую книгу, а на ней те самые знаки, мелом. Но ведь мать то и дело протирает книжки, боится пыли!

Данечка волновался, пытался смеяться, но губы его кривились, словно в плаче, и Лидия, привстав, заявила:

– Да, все это очень здорово, сейчас много таких рассказов. Но мне нужно к замдиректора. Жду от вас хорошей работы! – И выскочила в коридор.

Ее это взбесило. Какой-то там Данечка! Он же экономит каждую копейку, а тут отправился в Салон В. Лидка как могла отгоняла от себя мысли про практически уже вошедшую в моду материализацию воспоминаний, про салоны, бутики и центры В. В сумке болтался журнал со статьей про «Современную индустрию В», но Лидка прочитала только одну страницу из статьи, остальное читать не стала. Про шарик Игоря Маратовича, конечно, никто толком ничего не знал. Правда, была такая фраза: «Говорят, что наши умельцы тоже умудряются вызывать материальные воспоминания, так сказать, кустарным способом, причем совершенно бесплатно, но это...». Лида обиделась за «кустарный способ».

Но вот что интересно, в статье говорилось про неожиданные перемены в частном поведении людей, которым так и не удалось получить материальный кусок их прошлого. Таких оказалось не так уж много, но они были. Как, скажем, люди, не поддающиеся гипнотическому воздействию. Их жалели, они считали себя обделенными. Наверное, поэтому люди принялись накапливать эти простейшие, элементарные мелочи жизни, которые так хорошо подвергались материализации.

Автор статьи писал: «Крупные события – богато отмечаемые свадьбы, юбилеи и встречи со знаменитостями, пышные корпоративные празднества и дорогие поездки – постепенно выходят из моды, оттесняются на второй план. Мужчины и женщины дарят друг другу букетики фиалок и дешевые безделушки, модницы носят застегнутые до горла платья – с тем, чтобы как бы случайно расстегнуть верхнюю пуговку. Более того, в обиход вошли серенады под окнами! И группами и в одиночку молодые люди поют песенки своим пассиям. Появился специальный вид музыкальных композиций для подобных целей: «Скромные звуки».

Лидка то разворачивала журнал на этой статье, то сворачивала. Она и не могла заставить себя не думать, и не могла отогнать подобные мысли.

В конце концов, она решила пойти. И не в Салон В, где могла встретить знакомых, а в простой скромный центрик.

Она доехала до станции метро, где, насколько ей было известно, никто из сотрудников никогда не появлялся, и в переходе, сбоку, нашла дверь с надписью «Центр В». При этом, Лидка прекрасно помнила, что на этой двери когда-то была табличка «Служебное помещение».

Лидка зашла, там все было в белом кафеле, села в кресло. Ее попросили снять обувь и обнажить лодыжку левой ноги. Каурникова скинула туфлю, стянула носок и подвернула брючину. Совершенно незаметная, блеклая операторша в голубом фирменном халатике застегнула на ее лодыжке браслет, который, казалось, слегка царапнул кожу, ипопросила назвать некоторые данные. Лидка указала вымышленные имя, адрес… и замерла. Что там будет? Сосны под Плещеевым, пробег по мосту над электричками, бешеные лыжи в Альпах или хотя бы застрявший крючок для занавесок в старой родительской квартире?

* * *

Когда, Лидка выбралась из метро, то пошла в парк. Она уже просто не могла молчать. Она говорила с собой словами.

«Но я-то, я-то... Ведь заставляла себя хорошо учиться, запоминала все правды-неправды надолго, пыталась предвидеть события. Выслушивала нравоучения Оргпоса. Говорили, что мне все легко давалось. А мне легко давалась только мысль, что «так надо». Мозг мой был как котенок, который поворачивается к вам животиком и, вроде бы, хочет, чтобы его пощекотали, а потом начинает отталкивать вас сильными и цепкими задними лапами. Мой мозг знал, что «надо, надо». Нельзя попадать впросак. На самом-то деле, то, что ему преподносили, мой мозг принимать не желал. Но я сжималась вся и добивала его.

Ну, кто, кто мог знать, что так получится?

Бреду сейчас по парку. Стоит апрель. Я в кровь стерла пятку на левой ноге, потому что в связи с апрелем пришлось сменить мягкие сапоги на новые туфли.

Знаю. Это прекраснейшая пора весны.

Сердце мое зажато. Как говорили в балетном кружке: «У тебя зажата спина».

Скажем себе: «Хорошо, ясно, тихо. Чуть позже будет все: и гомон, и хохот, и зелень. И не будешь знать, что со всем этим делать. Все будет сыпаться из рук. Карманы полны, сумки забиты. И все станет можно, как в любви.

Но сейчас – равновесие. Уверенность, что все было и все будет».

Только этот день не повторится больше никогда.

Наталия Лазарева

1921 г.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

Протоцвил Шаповалова-Рейли

Протоцвил Шаповалова-Рейли

Дора

Гольц

Липич

Алль

Голыш

Алль

До

Анн

Гольц

До

Алль

Голыш

Белл

Альцид Первеийский

До

Алль

Шон

Анн

Дора

Анн

Белл

Марат

Белл

Марат

Альцид Первеийский

Гольц

Голыш

Альцид Первеийский

Пепельный Дог

Гольц

Шон

Алль

Голыш

Альцид Первеийский

До

Альцид Первеийский

До

Алль

Гольц

Альцид

До

Пепельный дог

Голыш

Альцид Первеийский

Беседы с Альцидом

Голыш

Хохлов

Пепельный дог

Голыш

Связь

Марат

До

Альцид Первеийский

Комментарии

[A] Август ​

[R] Региомонтиум ​

[P] Нянька для Понтии ​

[V] Вещая Каурка

[A] Август

[R] Региомонтиум

[P] Нянька для Понтии