Протопласты

Глава 1. Прибытие

«Настоящие места никогда не отмечаются на картах.»

Герман Мелвилл. Моби Дик, или Белый кит

Часть I. Свентовит

Мир за стеклом аэрокара был черным. На мгновение Стелла представила себе безумного художника, который выливает чёрную краску из банки на им же созданное полотно. Мир чернеет в одночасье; увядает, словно нечто выжигает его изнутри. А может, так и есть: может, огонь уже прорывается сквозь истончившуюся, почерневшую оболочку?

Осознавать, что от этой тьмы её отделяет лишь тонкое стекло, было неприятно. Но, с другой стороны, она знала: чернота за окном - отчасти иллюзия, созданная самим же стеклом. Оно затуманилось, а затем и вовсе почернело, стоило аэрокару тронуться с места. Техника обманывала глаза, но легче от этого не становилось.

Впрочем, тут же пришла неуместная и даже неприятная мысль: любоваться за окном всё равно было нечем. В такие минуты Стелла всегда почему-то вспоминала детство - поездки в школу на старом автобусе. Тогда мир казался куда больше, ярче и, главное - куда дружелюбнее. В нём было место солнцу, которое не пряталось за пеленой, и людям, которые не боялись смотреть вверх. Теперь же даже воспоминания о том времени казались хрупкими, как то самое стекло, на которое она смотрела сейчас. Дребезжащий по сельской дороге школьный автобус давно исчез из её жизни, уступив место бесшумным аэрокарам и вечной скорости – и только в редкие минуты, как сейчас, прошлое напоминало о себе, пусть и черным прямоугольником окна.

- Прибытие через десять минут, – раздался голос рядом.

Это был механический голос, и Стелла вздрагивала каждый раз, когда слышала его. Эффект зловещей долины, решила она. Даже здесь умудрились сэкономить. Ну разве так сложно попросить человека надиктовать эти дежурные фразы?

Но хуже всего был тёмный безжизненный уголок – кабина водителя. По странной прихоти их делали с креслом и полноценным рулём, как в старых авто двадцатого века, но за ними никто не сидел. Водителя попросту не было, поскольку аэрокар не нуждался в нём – транспортное средство было полностью беспилотным. Тогда зачем нужно водительское место? Однажды Стелла спросила об этом кого-то и ответ был таким: за тем, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств управление транспортом мог взять на себя человек. Помнится, она тогда подумала – а сколько людей на всей планете – сейчас, умеют водить? Почти все автомобили давным-давно стали беспилотными. Кто вообще садился за руль в последние двадцать-тридцать лет? И всё же место водителя пустовало, по-прежнему готовое принять кого угодно. Вот оно: живое доказательство того, что технология не попевает за жизнью. При взгляде на это пустое кресло Стеллу охватывало беспокойство. Ей начинало казаться, что транспортом никто не управляет, как в одном из тех кошмаров, где она неожиданно оказывается в пустом автобусе, мчащемся сквозь ночь. Это чувство было вполне в духе луддитов начала девятнадцатого века, протестовавших против повсеместного внедрения машин – уже тогда им было ясно, что бездушные механизмы вытеснят в конце концов человека из всех сфер производства.

Возможно, вид пустых кресел и руля, который крутился из стороны в сторону сам по себе, будто у яхты, брошенной без рулевого в разгар бури, подтолкнул бы их протестовать усерднее? Хотя самой Стелле, конечно, такой подход не импонировал. Невозможно быть учёным и пренебрегать достижениями прогресса. Так что вполне вероятно, что она была бы в противоположном лагере – среди тех, кто отчаянно форсировал будущее. А таких, к слову, было немало даже в начале девятнадцатого века. Чего стоят одни имена Игнатия Домейко, Николая Судзиловского, или астронома Почобот-Одляницкого, фактически за свои деньги построившего виленскую обсерваторию, где на протяжении сорока лет велись наблюдения за движениями небесных тел. И это только первая половина девятнадцатого века! А ведь был ещё Иосиф Гошкевич, составивший первый в истории русско-японский словарь или братья Бенедикт и Владислав Дыбовские, ставшие первопроходцами палеонтологии и одними из первых горячих сторонников эволюционной теории Дарвина. Кто бы мог подумать, что всех этих людей от Стеллы отделяет больше, чем их самих от Грюнвальдской битвы…

В этом месте ей всегда вспоминалось прочитанное в одной старой книге. Это как раз касалось места вышеупомянутой битвы. Великий князь Ягайло упоминал на латыни его как «место, где мы воевали с прусскими крестоносцами, известном как Груненвелт». Поздние польские летописцы ошибочно передали название «Груненвелт», что значит «зелёное поле» по-нижненемецки, как Грюнвальд, что на верхненемецком означает «зелёный лес». Литовцы последовали за этой традицией и перевели это название как Жа́льгирис - «зелёная роща». Немцы же вообще назвали битву Танненбергской, от названия деревни Танненберг - «пихтовый холм». В белорусско-литовской же летописи 1446 года битва называется Дубровенской – от названия ближайшего города, Домбрувно.

Получается, все названия верны – это и «зелёное поле», и пихтовый холм и даже «дубрава», ведь название Домбрувно происходит именно от слова «дуб». Стелла всегда недоумевала, как можно перепутать «зелёный лес» и «пихтовый холм», не говоря уже о том, чтобы вместо леса или дубовой рощи увидеть «зелёное поле». Возможно, думала она, это не разница переводов и не ошибка средневековых переписчиков. Возможно, этот исторический курьёз – это квантовая суперпозиция в чистом виде. Когда частица существует сразу во всех возможных вариантах. Получается что-то вроде бесконечно неопределённого состояния кота Шрёдингера, который одновременно жив и мёртв, существует и нет в своей коробке. Место всегда одно и то же, только для одного наблюдателя это «зелёное поле», для другого - «зелёный лес», а ещё для кого-то - «пихтовый холм» или же «дубрава», давшая название целому населённому пункту.

С недавних пор изучение исторических источников перестало быть для неё просто хобби и стало частью работы. История и физика – что между ними может быть общего? Оказалось, очень многое. Между науками вообще порой находятся интересные и парадоксальные параллели, увидеть которые могут единицы. Зачатую это гении вроде Леонардо Да Винчи, который рассматривал свои занятия наукой, искусством и даже оккультизмом как единое целое. Собственные изобретения он полагал чем-то вроде соединительного клея между твёрдым научным знанием и свободой творчества - именно поэтому они продолжают восхищать и сегодня – творчески смелые, но технически достоверные.

Стелла ни в коей мере не сравнивала себя с итальянским гением, однако и сама использовала схожий подход. Как, например, художник и астроном Язэп Дроздович, который сначала воплотил все свои концепции в живописных полотнах и только после этого приступил к написанию учебника по астрономии.

Аэрокар двинулся с места и очень быстро набрал скорость. Стелла любила говорить, что она настолько стара, что застала то время, когда между началом движения и набором скорости у транспорта происходил характерный толчок. Она также помнила поезда, в которых скорость возрастала постепенно. Казалось, это зависит от удаления от станции. Чем дальше - тем свободнее от оков притяжения становится транспорт. Конечно, это верно относительно для вертикального взлёта, а не для горизонтального ускорения, однако воображать ей никто не мешал.

Стелла вела отсчёт времени. Должно было пройти около 15 секунд прежде, чем она ощутит толчок. На этот раз аэрокар тряхнёт по-настоящему, точно так как это происходило в поездах древности. Как и четыреста лет назад это будет означать не просто набор скорости, а переход к наибольшему ускорению.

Отсюда до терминала около часа лёта. Стелла подумала о том, что для того, чтобы преодолеть Атлантический океан и достичь Сан-Сальвадора, Христофору Колумбу понадобилось два месяца. Колумб отправился в путешествие 3 августа и прибыл на Багамские острова тринадцатого октября, то есть спустя семьдесят один день. В сутках двадцать четыре часа, а это значит, что корабли знаменитого мореплавателя провели в море тысячу семьсот с лишним часов. В начале двадцать первого верка точно такой же маршрут, но проделанный по воздуху, на самолёте, занял ты от двенадцати до восемнадцати часов. Это значило, что за четыре столетия скорости перемещения человека выросли в сто сорок раз. А насколько они возросли за последнее несколько веков? Трудно и представить.

Время от времени Стелла примеряла на себя роль человека двадцать первого или даже двадцатого века. Труднее всего было с компьютерами. Кто бы мог представить, это были внешние устройства. Выглядели они как большие коробки, подключённые к источнику питания. Более-менее портативные модели тоже были громоздкими. Стелле они напоминали пишущие машинки – ещё один артефакт безвозвратно ушедшей эпохи.

Теперь компьютеры стали частью человека. Некоторыми можно было управлять силой мысли, другим - отдавать команды с помощью манипуляторов, встроенных в кончики пальцев, нёбо или прямиком в сетчатку глаза. Технология не воспринималась чем-то отстранённым, внешним, как это было в середине двадцатого века, и точно не отвергалась как раньше.

Иногда Стелла думала, насколько поразительным выглядел бы её нейроинтерфейс для человека двадцатого столетия? А девятнадцатого? А двенадцатого? Скорее всего, видя, как она шарит кончиком языка по нёбу, вызывая перед собой невидимый для других интерфейс, и закатывая глаза, её просто посчитали бы одержимой и попросту сожгли бы на костре. Ничего не поделаешь, даже в современном ей мире, спустя несколько столетий после изобретения беспроводных гаджетов и беспроводной связи, человек разговаривающий с невидимым собеседником, вызывал если не испуг, то уж точно лёгкое недоумение окружающих. Ничего удивительного, что в средневековье такое поведение немедленно отнесли бы к проискам Сатаны. Что последовало бы за этим, догадаться несложно.

Итак, у неё был час. Это время только условно можно было назвать «свободным», поскольку весь этот час ей приходилось быть прикованной к креслу в окружении других пассажиров. Никто бы не стал развлекать вас в аэрокаре. Здесь не было ничего лишнего: одна лишь обивка кресел, чтобы было удобно сидеть. В остальном салон транспортника выглядел как внутренности ангара: низкие потолочные балки, никакой обшивки стен, кругом голый металл и серый, с посторонними вкраплениями (что указывало, конечно же, не то, что он был сделан из переработанного сырья), пластик. Впрочем, так салон выглядел только если отключить нейроинтерфейс и взглянуть на мир обычным зрением, без специальных опций. Однако кому это могло прийти в голову? Гораздо проще было выбрать во всплывающем перед глазами меню один из скинов – и салон преображался – от дорогой кожи и хрома до салатовых и розовых цветов психоделики. В каждом транспортном средстве, или, скорее, у каждой компании, имелся свой перечень таких видоизменений. Здесь, например, было всего три оболочки – строгий (коричневая кожа, хром и немного позолоты), модерн (тёмное дерево, сталь и углеволокно) и некий третий, названный «тропическим» - жёлтые кресла, голубой потолок и пальмы на стенах. Стелла догадалась, что оболочку салона предлагалось переключить в соответствии с тем, куда аэрокар направлялся. В данный момент его целью был терминал, а все пассажиры, направлялись туда не в отпуск и не за развлечениями. Соответственно, рекомендовалось выбрать умеренный, деловой стиль салона – что-нибудь из первых двух. Однако Стелла намеренно выбрала третий – пальмы и жуткие, кричащие цвета обивки. Впрочем, спустя несколько минут у неё начали болеть глаза, и она вернулась к первому варианту – все-таки строгое оформление было ей ближе: чёткие линии, естественные материалы вроде стекла, металла, дерева и камня. И хотя это было все лишь иллюзией, ей было приятно осознавать то, какую упорядоченность они создают вокруг, пусть если этот мир и был фальшивкой.

Впрочем, на реалистичность уже никто и не рассчитывал. Само понятие «реальности» изменилось за последние несколько столетий. В начале проявились стриминговые сервисы и игровые платформы, где понятие «реальности» приобретаемого продукта было слишком размытым, как и то, с какой мере пользователь «обладал» тем или иным контентом. Затем в моду вошла виртуальность. Это была компьютерная симуляция, наполненная аватарами – цифровыми отображениями пользователей, живущих в этом виртуальном мире. Как и в некоторых играх конца двадцатого или начала двадцать первого столетия, в этой симуляции можно было делать все что угодно, там можно было просто жить, и многие так и делали. Бизнес переместился в симуляцию. Процветала торговля виртуальным контентом – от аватаров до билетов в кино (которое тоже было цифровым, и шло в цифровых кинотеатрах, куда можно было пойти в этом несуществующем цифровом мире). В результате миллионы людей оказались по собственной воле прикованы к своим шлемам и очкам виртуальной реальности.

По всему миру случались сотни тысяч смертей людей, подключённых к виртуальности. Многие из них умирали от голода и истощения, поскольку их мозг был уверен, что тело насытила пища, полученная в виртуальном мире. Следом банкротились несколько крупных компаний, вложившихся виртуальность. Последней причиной стало война. Лучшее время атаковать противника, когда все его население сидит со шлемами виртуальной реальности на головах, полностью оболваненное и безразличное к внешнему миру.

В итоге осталась лишь дополненная реальность.

Ещё в двадцать первом веке проводились эксперименты с электродами, вживлёнными прямиком в мозг: благодаря им немые научились разговаривать, слепые – видеть. Появилась возможность управлять техникой на расстоянии, а чуть позже – делать это силой мысли. Компьютеры двадцатого века и даже шлемы виртуальности быстро ушли в небытие, ведь САМ стал компьютером. Дополненная реальность мгновенно заменила собой симуляцию.

Теперь все происходило не в виртуальности, а в улучшенной версии реальности. Как оказалось, это было шагом вперёд по сравнению с симуляцией, где не было ничего настоящего. Вы заходили в ресторан, где были лишь голые стены и несколько лампочек под потолком, и использовав всего одну из предложенных оболочек, получали то, что хотите видеть.

Стелла привыкла следить за временем с помощью своего нейроинтерфейса, но сейчас это не требовалось: она в точности знала, сколько пройдёт от первого толчка ускорения до второго – когда аэрокар станет снижать скорость, преодолевая черту городской застройки – здесь разрешалась только минимальная скорость. Спустя четверть часа они покинут черту города и вновь начнут ускоряться. В идеале аэрокар мог бы, конечно, облетать города стороной, и тогда его скорость была бы постоянно высокой, но Стелла подозревала, что сделать это не так просто – нынешние города, даже самые мелкие, раскинулась на многие, многие десятки километров. Иные - те, что находились в относительной близости друг к другу ещё полстолетия тому, слились в одну огромную агломерацию, будто несколько капель воды. Возможно, чтобы облететь даже небольшой по современном меркам город, аэрокару понадобилось бы в разы больше времени, чем он тратил на полет к терминалу.

Чтобы как-то развлечь себя, Стелла поиграла с настройками оболочки аэрокара. Она потёрла указательный и большой палец друг о друга, вызывая перед глазами призрачный экран нейроинтерфейса – никому другому он виден не был. Как тут не вспомнить призраков из викторианских романов, когда один герой видит парящую над полом полупрозрачную фигуру, а другой категорически это отрицает. Вот – Стелла была уверена, - самые настоящие признаки сейчас висят перед глазами у каждого пассажира этого рейса.

Навигация осуществлялось с помощью движений век. Поморгав немного, она нашла несколько строк меню, которых не замечала ранее. Здесь были три оболочки – в вавилонском, древнеегипетском и ацтекском стиле. Стелла мгновенна применила вторую – египетскую. Кресла превратились в золочёные троны, стены покрылись росписью с характерными повёрнутыми в пол-оборота к зрителю фигурами, стены и поток оказалась сложенными из огромных каменных прямоугольников. Интересно, подумала она, если бы в аэрокаре была обслуга, например стюарды, как выглядели бы они? Наподобие египетских фараонов? Или ацтекских вождей? Интересно, насколько полно окружающее отражает нестоящую обстановку какого-нибудь древнеегипетского жилища? Ведь известно же: все, что мы знаем о древнем мире, средневековье и даже новом времени – это скорее наше представление о них, навязанное массовой культурой. Скорее всего, древнеегипетская роспись стен не имела ничего общего с повседневной жизнью (расписывались лишь стены храмов и усыпальницы фараонов), а ацтекские жрецы не резали по десятку человек каждый день.

Нейроинтерфейс услужливо предложил ей занять себя чем-то полезным: со времени последнего визита её библиотека пополнилась несколькими научными статьями, размещёнными в общественный доступ коллегами из других стран, кто-то из отдела опубликовал новый отчёт – для общего пользования, и – отдельно, засекреченный и строго конфиденциальный, - только дня её глаз.

Стелла лениво перебрала документы, шевеля кончиком указательного пальца. Рука при этом расслабленно лежала на подлокотнике. Позже она прочитает их внимательно, однако пока – лишь беглое знакомство для того, чтобы чем-то занять время. Учёные, бывшие в шаге от телепортации, так и не смогли придумать дешёвого способа перемещать предметы и людей на расстояние. Поэтому такие вот рейсы по-прежнему оставались востребованы. И чем дешевле, тем доступнее. Спустя какое-то время она окажется в терминале и там её ждёт, пожалуй, самый доступный – и невообразимый транспорт в мире.

А пока, решила Стелла, пора вздремнуть. Экран перед её глазами свернулся прямо воздухе подобно выпущенному из рук свитку эпохи древней Ассирии, и погас. Джинн, вот как она его называла про себя. Джинн и его три желания. Уже сквозь дрёму, усыпая, на вдруг поняла, что вокруг по-прежнему включена оболочка Древнего Египта.

Ну и пусть, подумала она, - кому бы не хотелось проснуться во дворце фараона? Или самому ненадолго стать фараоном? Кстати, существовали женщины-фараоны. Они даже носили «бородку» - муляж из позолоченного дерева. За исключением царственных особ женского пола такую бородку был вынужден носить лишь один мужчина – молодой Тутанхамон, который погиб в возрасте восемнадцати лет, так и не успев обзавестись настоящей бородой. Кстати, этот фараон не совершил ничего важного, и остался в истории лишь благодаря своей внешности и великолепному саркофагу. Мысли Стеллы ещё некоторое время вращалась вокруг этого: Древний Египет, фараоны, молодой Тутанхамон, а затем она наконец уснула.

Глава 2. Что мы знаем о космических лифтах?

Наверняка ты интересовался тем, что такое космический лифт.

Представьте себе: вместо того чтобы взрывать тонны топлива и запускать ракету, мы просто… привязываем верёвку к космосу. Звучит как фантастика, но именно в этом суть идеи космического лифта. Это сооружение, которое может доставлять грузы на орбиту без помощи ракет – аккуратно, тихо и, что главное, гораздо дешевле.

Как это работает? Очень похоже на детскую игрушку: длинный-длинный трос одним концом закреплён на Земле, а другим уходит вверх, к станции, которая висит на геостационарной орбите (это когда спутник всё время находится над одной точкой планеты). По этому тросу, словно по канатной дороге, ползёт вверх подъёмник с полезным грузом. Всё гениальное просто, правда?

Сама идея не нова. Её первым озвучил ещё в 1895 году великий Константин Циолковский. Позже, уже в 1960-х, идею серьёзно доработал другой советский инженер - Юрий Арцутанов.

Космический лифт оказался в сотни раз дешевле привычных ракет. А значит, выводить спутники и целые корабли стало намного проще.

Теперь ты знаешь о космическом лифте достаточно, чтобы рассказать друзьям или выполнить заданное учителем домашнее задание. Для каких целей ты бы не использовал полученные знания, помни – космические лифты безопасны, надёжны и дёшевы как никакой другой вид транспорта.

Глава 3. ...

Она действительно проспала весь путь до терминала.

Глава 4. Терминал

Наверняка вид космического лифта должен был поражать в той же мере, в какой поражал размах идей Циолковского. Побывав в Париже и увидев Эйфелеву башню, учёный впечатлялся настолько, что стал задумываться: а можно ли возвести такое здание, которое выходило бы за пределы атмосферы?

Тогда это оказалось невыполнимым, и не в последнюю очередь потому, что здание это нужно было проектировать так, чтобы оно не развалилось от малейшего дуновения ветерка. Предполагалось, что это будет нечто настолько же величественное, как сама Эйфелева башня, а, возможно даже превзойдёт её в размерах. Наверняка теоретический «космический лифт» конца девятнадцатого столетия должен был иметь основание величиной с остров и состоять из балок, в каждой из которых можно было обустроить просторные апартаменты – и так на многие, многие этажи. В конце концов, подобное сооружение торчало бы с поверхности земли в стратосферу как кончик спицы, пронзающий яблоко.

Когда-то люди действительно верили, что великую китайскую стену можно увидеть из космоса. С началом наблюдений из космоса выяснилось, что это не так. В наиболее широкой своей части – там, где по верху стены могли свободно разъехаться две повозки, она была не шире обычной дороги, а значит никак не могла быть увидена с такого расстояния.

Конец ещё одному рекламному трюку, правда на этот раз трюк вышел каким-то глупым. Кому и в самом деле есть разница, можно увидеть великую китайскую стену из космоса или нет? Разве что самим китайцам, которые продолжают тиражировать этот странный миф в своих буклетах. Вот уж кому постоянно хочется доказывать своре первенство во всём – в изобретении алкоголя, бумаги, пороха, навигационных приборов. С конца двадцатого века китайцы стали постепенно проникать в мировую науку, перекраивая исторические учебники: и вот уже первенство в изобретении печатного станка не за европейцами и Гуттенбергом, а за жителями Поднебесной, которые якобы изобрели наборный шрифт задолго до европейских первопечатников – таких как Франциск Скорина. То же самое с бумагой, например. В то время, когда европейцы вынуждены были пускать под нож стада телят, чтобы получить более-менее пригодной для письма материал (речь, конечно же, о пергаменте), китайцы УЖЕ располагали настолько значительными запасами дешёвой и качественной бумаги, что попросту подтирали ей задницу. Последнее «изобретение», кстати они тоже бессовестно относили к достижениям собственной цивилизации – использовать бумагу после посещения туалета.

Стелле попадались китайцы, которые в том числе, работали и на над их Проектом, и единственное, чем они отличались от остальных членов группы – так это полным незнанием истории, в том числе и собственной. Он из просто не интересовала. В этом отношении современные китайцы напоминали древних египтян, для которых одна эра заканчивалась смертью фараона, и начиналась другая. Как будто известная история обрывалась, и дальше начиналась совершенно новая, другая история. Как будто и не было ничего до того момента, как к власти приходил новый фараон. Все это напоминало советские политические принципы: власть менялась (неважно по какой причине – после смерти вождя или в результате политического заговора), и вслед за тем всё старое мгновенно отметалось, объявлялось ошибочным и провозглашался новый курс. Как будто история – это нечто, требующее исправления и пересмотра, как постоянная работа над ошибками, которая настолько часто переписывалась, что слова – каждое слово в ней – стали другими, лишёнными смысла, при том, что действующие лица и события остались прежними. Вот вам и цикличность истории. Кто-то называл бы это «круговоротом дерьма в природе».

Примерно такие невесёлые мысли посещали Стеллу по дороге к терминалу. Прочитав о концепции космического лифта, о том, каким его видели инженеры прошлого, случайный человек вообразил бы себе нечто величественное. Его воображение нарисовало бы нечто грандиозное вроде необъятного футуристического вокзала и огромной трубы, уходящей в космос, едва ли не к самим звёздам. Возможно, именно так все и задумывалось теми, кто придумывал первые лифты, однако в её время он выглядел гораздо скромнее… Просто трос из углеволокна, уходящий вверх, к орбитальной станции, был слишком тонким для того, что его можно было разглядеть с такого расстояния. Это раз. Во-вторых - сама капсула. Отсюда до неё было недалеко, но разглядеть целиком стеклянную конструкцию было непросто. Почему капсула лифта была выполнена из стекла? Конечно, это казалось только пассажирского лифта. Считалось, что так надёжнее, легче и в конце концов, эффектнее. Опасности (если бы они существовали в виде пролетающих метеоритов, например), одинаковы для металла или бронированного стекла, так что не имело смысла изготовлять её из чего-то другого.

Это была, так сказать, практическая ВИДИМОСТЬ. Почему именно ВИДИМОСТЬ? Да потому, что за логичными на первый взгляд объясненьями крылись вполне реальные мотивы. Стелла была уверена… Нет, она просто ЗНАЛА, что те, кто разрабатывал лифты и капсулу к нему, намеренно сделали её прозрачной. Им дело здесь не в каких-то технологиях, расчётах и прочем, а в банальном человеческом тщеславии. Вот он грандиозный космический аттракцион. Стелла также была уверена, что эти технари и инженеры, сговорившись между собой, наплели своим боссам что-нибудь про облегчение конструкции или повышенную устойчивость лёгких материалов в безвоздушном пространстве. На самом деле они хотели создать что-нибудь… ЭТАКОЕ. Самую крутую штуку.

Стелле всегда было неуютно среди большого количества людей, а здесь было именно столпотворение. Не обязательно все здесь были пассажирами, поскольку обслуживание космического лифта, невзирая на кажущуюся простоту конструкции, стоило дорого и требовало ежедневных усилий массы техников, инженеров, рабочих десятка или двух специальностей. В конце концов, лифт был своеобразными вратами в космос, разве нет? И оттуда – к другим мирам.

Зал ожидания располагался внутри большого стеклянного купола, через которых были видны звезды. Каким образом создателям это маленького архитектурного чуда удалось добиться этого оставалось загадкой – чистое небо не показывалось уже очень давно, в особенности над городами. Стелла подозревала, что над куполом было вовсе не небо, а сам купол представлял собой десятки экранов, транслирующих запись простора над головой, ну или звёзд, как сейчас.

На самом деле, это было легко выяснить, просто заглянув в рекламную брошюру, которых здесь было множество – буквально на каждом шагу, однако Стела намеренно этого не делала – не хотела разрушать магию. Небо и небо, не стоит выяснять, какого именно оно происхождения – естественного или рукотворного.

Это как с пищей. За очень большие деньги можно было позволить себе настоящее мясо, однако существовала ли между вкусовая разница между ним и мясом искусственным? Да и кто хотел знать, что он ест? Например, сама она вообще не задумывалась ни о чем подобном. Ведь то, что в мире фактически не осталось курей, не отменяло того факта, что на завтрак у большинства, в том числе у неё самой, были куриные яйца. Правда, не совсем куриные, и не совсем «яйца», а лишь их подобие, химически точно воспроизведённые форма, текстура и – особенно – вкус. Хотя, если подумать – откуда ей известно, что вкус ТОТ САМЫЙ?

Бросив беглый взгляд вокруг, можно было решить, что ты находишься на вокзале где-нибудь в шумном мегаполисе. Отсюда во все концы едут проезда, отправляются автобусы, здесь пересекаются сотни маршрутов и жизненных историй… Хотя в действительности маршрут отсюда был один – наверх, к станции, удачно (или, наоборот, неудачно), названной Свентовит.

Почему именно Свентовит? Если со стеклянной капсулой лифта всё было понятно – тут и бравада создателей и инженеров, и желание дешёвого аттракциона, и попытка продемонстрировать своё превосходство, то кто, и главное - по какой причине назвал орбитальную станцию именем древнего славянского божества? Заинтересовавшись подробностями, Стелла как-то обратилась к нейроинтерфейсу за справкой. Оказалось, что Свентовит был богом войны и победы у части западных славян. Из всех документов, выданных нейронкой, она выбрала старую энциклопедическую статью. Вот что в ней говорилось: упоминания о Свентовите впервые встречаются в «Славянской хронике» Гельмольда. У Саксона Грамматика в «Деянии данов», Свентовит описывается как главный бог, бог богов храма при Арконе. Само имя Свентовита имеет славянское происхождение. Первая часть имени этимологически восходит к общеславянскому «свет», вторую часть имени одна часть исследователей возводит к общеславянскому слову «витязь»). Получается что-то вроде «светлый витязь».

Но какая связь между славянским язычеством и орбитальной станцией? Хоть убей, она не могла даже предположить, разве что кто-то решил воспользоваться старой-престарой традицией, когда небесные тела называли именам богов, впрочем боги эти были преимущественно римскими.

Нетрудно было заметить, сколько вокруг охраны. Люди с автоматами, люди в шлемах, в черной броне. Сразу несколько подразделений. Здесь были представители службы безопасности терминала, гражданской милиции и военных. Пол тут и там был поделен на квадраты и расчерчен символами, некоторые из которых парили в воздухе, указывая направление или предоставляя важную информацию. И первое такое сообщение, поджидавшее ее еще не входе в терминал, гласило: “ВНИМАНИЕ, НЕ ОТКЛЮЧАЙТЕ СВОЙ НЕЙРОИНТЕРФЕЙС. ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ!” Как оказалось, подобное сообщение было не единственным в округе. От односложного “ВКЛЮЧИТЕ НЕЙРОИНТЕРФЕЙС” до витиеватых фраз вроде “ВЫ ВХОДИТЕ В ЗОНУ ПОВЫШЕННЫХ МЕР БЕЗОПАСНОСТИ. ДЛЯ ВАШЕГО ЖЕ УДОБСТВА ПРОСИМ НЕУКОСНИТЕЛЬНО ВЫПОЛНЯТЬ ПРЕДПИСАНИЯ ОХРАНЫ”.

От этих и подобных надписей рябило в глазах, что после полумрака и спокойной атмосферы аэрокара, причиняло Стелле неудобства. Второй такой причиной был довольно-таки тяжёлый чемодан на колёсиках, который она должна была катить за собой всю дорогу. Деловые рейсы на то и были деловыми, что никто не проситься к вам помогать с вещами, не побежит отыскивать такси, да и вообще никто не станет вам прислуживать.

Черт возьми, а немного комфорта этому месту не помешало бы. Хотя бы прикупили нейро-оболочку – такую, как те, в аэрокаре.

Вместе с отельными пассажирами своего рейса Стелла двинулась к турникету. Некоторых людей она узнала, но большинство видела впервые. Глупо было бы думать, что ее проект единственный. Наверняка все они прибыли сюда за тем же, за чем и она – и каждый мечтал о том, что именно его работа окажется самой важной, самой передовой. В конце концов, они спасали человечество. Кому не охота стать новым Спасителем?

Глава 5. У подножия гиганта

За турникетом ее ждала стойка для оформления документов. За ней расположился тусклого вида азиат, которого от Стеллы отделяло пуленепробиваемое стекло. Интересно, это действительно было необходимой мерой – устанавливать такие барьеры? Часто здесь стреляли из оружия? А может, раз или два в месяц какие-нибудь террористы захватывали здесь заложников на терминале? Нет, нет и нет. Считалось, что усиленные меры безопасности приводят к тому, что пассажиры и сами становятся более дисциплинированными.

Стелла не верила в это просто потому, что любое ограничение влечет за собой другие ограничения. Как только люди привыкают к определенной несвободе – например, передвигаться по узким коридорам, ориентируясь на метки своего нейроинтерфейса, в силу вступает очередной запрет, и вот уже все движутся строем, в едином ритме.

Подумав об этом, Стелла рассмеялась – окружающие ее люди действительно двигались строем и почти синхронно. Вот это сила привычки! Или что-то другое?

При звуке её смеха азиат поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. На мгновение ей показалось, что если бы не стеклянная перегородка, его взгляд мог бы обжечь. Она часто наталкивалась на такие взгляды там, наверху, где работала с Роландом и подобными Роланду – секретными агентами, как она их называла. И самое интересное, поток этих «агентов» не иссякал. Чем дальше они продвигались, тем больше вокруг увивалось таких Роландов-из-как-его-там-безопасности.

– Просьба открыть доступ к нейроинтерфейсу, – сказал азиат. Голос у него был ровным, лишенным всяких интонаций.

Надо же, эффект зловещей долины. Испытывал ли кто-то подобные чувства в отношении людей, когда голос собеседника лишен интонаций, как у механизма, а жизнь тканей и органов выдает едва заметная пульсация вен под кожей и микромимика лица.

– Просьба...

Стелла вновь потерла указательный палец о большой. Перед глазами всплыло меню нейроинтерфейса.

Когда с процедурой уточнения ее личности было покончено, она вновь взялась за ручку чемодана и направилась по длинному узкому коридору с прозрачными стенами. За ними не было ничего интересного – все тот же большой ангар. Людей снаружи этих стен не допускали, а потому только сейчас, избавившись от вида толпы по обе стороны, Стелла смогла рассмотреть помещение терминала. Каким же огромным оно было! Правда, там, на орбите, на станции «Свентовит», все было в разы больше.

Стелла знала, что таким узким коридор сделан специально, чтобы те, кто прошел проверку и подтверждение личности, шли по одному, а не толпились, однако каким-то чудом её смог нагнать ещё один пассажир.

Стелла помнила его – он стоял в стороне от всех и пытался справиться с заключившим нейроустройством. Это было видно по движениям рук в воздухе: когда для простого управления было достаточно кончиков пальцев, движений языка по нёбу или движения век, выполнение системных задач всегда требовало ввода сложного пароля, основанного на движениях рук. На короткий отрезок времени он стал похож на дирижера оркестра, ведущего не самую простую симфонию. Стелла даже мимолетно улыбнулась – почему-то подобные минуты вселяли уверенность, что люди – все еще живые существа, а не придатки своих нейроинтерфейсов.

Однако, когда этот тип нагнал её в узком коридоре, это расположение мгновенно улетучилось: она увидела, какая потная у него кожа, как нервно подёргивается кадык, как едва ли не заплетаются от быстрой ходьбы ноги – всё-таки он очень старался оказаться рядом. Это было странным, и это было неприятным. Стелла, которая привыкла путешествовать одна, терпеть не могла попутчиков - ни в каком виде. Нередко сидящие рядом люди заговаривали с ней, но она делала все возможное, чтобы эта беседа поскорее закончилась. В большинстве случаев её попутчики оказывались достаточно сообразительными, чтобы понять знаки: односложные ответы и разговор в пол-оборота к собеседнику отпугивали большую часть социально активных граждан, испытывающих дискомфорт уже на первый час вынужденного молчания. Это был, так сказать, самый понятливый тип попутчиков. Начальный уровень, как называла их про себя Стелла. В большинстве случаев эти люди воспринимали её знаки без лишних пояснений. Оно и понятно: высокие навыки социального общения способствовали тому, что большинство из этих людей научилось чувствовать настроение собеседника, а значит, определять, когда начать беседу, а когда её лучше закончить. К сожалению, нередко встречались представители и второго типа: которые ничего не понимали и никого не слышали. За исключением себя, разумеется.

– Быстро он, да? – сообщил человек.

Стелла уже решила про себя, что он ей не нравится.

– Нечасто такое увидишь. Особенно в наше время, когда всё катится чёрт знает куда.

Катится? Краем глаза она позволила себе взглянуть на незнакомца, и он не понравился ей еще больше. Приземистый, кареглазый и косолапый. Он тянул чемодан за собой так, как ребёнок тянет за верёвку надоевшую игрушку. При этом вся его кладь отбивала удивительно громкую чечётку по швам в кафеле, которым был уложен пол.

– Уф, надоело ждать, – не отставал он. – А вы как? Видел, вы только что прибыли и сразу же к турникету. Не любите терять время, верно? Не то что я: прилетел сюда с утра пораньше, а оказалось – рейс только поздно ночью. Кстати, вы знали, что нам предстоит провести в том лифте от тридцати шести до сорока часов?

Конечно же, она знала, ведь уже совершала такие поездки. И стеклянные стенки лифта ей совсем не нравились – как будто мчишься внутри прозрачной слезы, прикованный к креслу, которое только и может, что раскладываться в лежачее положение. Слеза, которая устремляется вверх вместо того, чтобы ползти вниз…

Вначале ей придется выдерживать перегрузки ускорения, затем постепенно исчезнет гравитация. Тут-то и пригодятся ремни в креслах.

Сейчас она была согласна с головой нырнуть хоть в самую бездну только лишь для того, чтобы этот тип оставил её в покое. И она ускорила шаг. Тип сделал то же самое. Осознанно или нет – ей было всё равно. Происходящее начинало превращаться в гонку на опережение. Его чемодан лишь сильнее загрохотал по полу.

– Вы бывали там, наверху? – не унимался он. – Да что я спрашиваю, конечно бывали. По вам видно. Видно, что не в первый раз. Совсем не волнуетесь, не то, что я. Не нервничаете, это видно, да.

– Это видно, уж точно.

Стелла невовремя себя одёрнула. Чёрт, ей вообще не стоило ничего говорить этому человеку. Теперь он подумает, что она готова вступить беседу.

А коридор всё не кончался. Стеклянные панели сменились дымчатыми. Зачем это было сделано, трудно объяснить. Наверняка за ними располагалось нечто важное. Что-то не для глаз обычных пассажиров. Правда, бывают ли у орбитальных лифтов обычные пассажиры? Эпоха космического туризма ушла бесследно вместе с последней войной, миллиардерами от ай-ти и технологическими корпорациями. Нет, технологические корпорации как раз-таки и остались – те, что еще до войны начали выпускать всю эту военную технику, оснащенную искусственным интеллектом.

– На что это похоже? Я имею в виду там, наверху? Похоже это на спуск под воду? Говорят, что это так. А вы бывали на глубине? На настоящей глубине?

Стелла аж дёрнулась. На мгновение ей показалось, что этот липучий незнакомец каким-то образом прочёл её мысли, ведь всего секунду назад она думала о бездне, о слезе… Мотивы были одними и теми же: пропасть, вода. Как получилось так, что он в точности угадал? Так что там про глубину?

– На глубине? – осведомилась она. По всему получалось, что она вступила в разговор, сама того не желая. Теперь нужно было его поддерживать. – Нет, на настоящей глубине не бывала. Думаю, редко кто бывал и там, – она указала наверх, – и, ну в общем…

– Да, да, понимаю. Теперь не до погружений. Ну а всё же, как считаете: похоже?

Стелла пожала плечами. Они никогда об этом не думала. Возможно, было что-то общее… То, как постепенно становится темнее, а воздух вокруг ощутимо сгущается; то, как начинают давить стенки кабины, а кресло, к которому ты накрепко пристёгнут, становится единственным надёжным местом.

- Нет, - ответила она, - Не похоже.