Протокол Забвения

Глава 1| Порядок вещей

Он вошел в здание Института Гармонии — ровно так же, как входил сюда в течение минувших десяти лет. Пройдя турникет, он вошел в вестибюль, где уже стояли два патрульных из Корпуса Порядка. В народе их называли «серые» — высокие, в одинаковой форме, внушающие трепет перед врагами Великого государства. Евгений протянул свои документы, и солдат удовлетворительно кивнул ему, пропуская внутрь. Внутри — впрочем, как и всегда — всё было стерильно белым и чистым. Запах антисептиков, хлорки и озона придавали этому месту особую атмосферу. На первом этаже находились больничные палаты, в которых и проводилась «Великая Чистка» — так официально называлась процедура, при которой человеку, обвинённому в преступлениях, стирали его память, в которой он совершил преступление, и давали новую — по ней он был законопослушным гражданином Великого государства, трудящегося на благо народа и безопасности. Из белого фона стен выделялись только плакаты, изображавшие победу нашего народа над преступностью, которая была также и максимально гуманной. В древности люди, ещё не получившие знания, доставшиеся нам, строили тюрьмы, лагеря для заключённых, чтобы обезопасить от них цивилизованное общество, но данная система в отличие от нашей была несовершенна: на содержание преступников тратилось много бюджетных денег, нужны были надзиратели, да и тюрьма скорее не перевоспитывала человека, а лишь закрепляла его ненависть к порядку, его представителям и честному обществу. Эти мысли о древних вызвали в нём лишь чистое отвращение. Евгения раздражала мысль о том, насколько они были несовершенны и глупы, как и те, кто отказался служить Великому государству и покинули его пределы сразу после внедрения новой технологии. Об этом Евгений знал из учебников истории ещё в среднесрочной школе, созданной при Институте Гармонии.

Теперь же мы достигли совершенства, пусть и не сразу. Прошло некоторое время для повсеместного внедрения данной процедуры, но теперь преступник, совершивший преступление единожды, проходил операцию и становился истинным гражданином нашего Великого государства, законопослушным и преданным своей стране. После операции он получал идеальную новую память — незапятнанную, как сказали бы древние, ещё верившие в бога, грехом преступления. Ведь любое преступление оскорбляет саму суть нашего строя. И любое преступление можно считать изменой Родине, но благородный «Спаситель» дарует им право стереть своё прошлое и построить новое будущее в рамках нашего государства.

Врачебные палаты всё не заканчивались, и его каждый раз утомляло это зрелище. Шаги гулко отдавались от стеклянного пола Института. Впереди показались серые стальные двери лифта, к которому спешила его знакомая Ирина — личная секретарша начальника отдела. Ирина выглядела свежей и пылающей энергией, словно разгоревшееся пламя огня, согревающее площади, посвящённые «Спасителю».

Она направлялась к лифту. Евгений ускорил шаг, догнал её и в последний момент зашёл в лифт.

Ирина заметила его и, не выдержав, пылко проговорила:

— Доброе утро, коллега Морозов. Вы сегодня какой-то слишком утомлённый. Что-то случилось?

— Всё нормально, тоже рад вас видеть, — быстро отрезал он.

— Чуть не забыла, — сказала она, протянув слова, — господин Волжке ждёт вас сегодня после обеда. Причину он мне не раскрывает, но сердцем чувствую — речь о вашем повышении и звании заслуженного работника Института Гармонии! — с неподдельной радостью сказала она. Ира в целом была яркой и эмоциональной женщиной, несвойственной для такой работы, но за это её любили коллеги. Также, несмотря на кажущуюся неряшливость, она была добросовестным сотрудником, способной выполнять всё точно в сроки — за это её любило и начальство.

— Мне хватает того, что я служу нашей стране и моему народу, но я рад, что начальство оценивает мой вклад, — высказал Морозов недовольно.

Кивнув, явно не ожидая таких сухих ответов, Ирина ещё несколько секунд стояла молча, пока кнопка лифта не загорелась зелёным и стальные двери не распахнулись на четвёртом этаже. Она тотчас покинула лифт и зашагала, постукивая каблуками, в сторону бухгалтерской аудитории. Путь же Евгения вёл выше, на пятый этаж. Именно там находился его отдел. Его работа — великая честь в нашем государстве — считал Морозов. Его готовили к этой роли с подростковых годов. Ему предстояло изучать дела преступников и назначать им «Великую операцию». Он являлся своеобразным фильтром, дарующим людям благо «Спасителя». После смерти сестры в автокатастрофе он полностью погрузился в свою работу, закрылся от друзей и коллег, молчаливо проводя свои смены, лишь изредка и то по обязанностям общаясь с коллегами. Но его молчаливость и трудоголизм сделали его в глазах начальства одним из лучших работников, и даже ходили слухи, что после ухода действующего руководителя Константина Волжке он должен будет занять его место. Евгению до этого было глубоко наплевать. Он полностью посвятил себя вере в Спасителя и работе на Великое государство.

Вот уже позади остались стальные двери лифта, уезжавшего куда-то вверх. Позади также остались стерильные коридоры пятого этажа. Разница между первым и пятым была еле заметна — казалось, что каждый этаж является копией самого себя. Но разница была. Свернув налево, он направился к личному кабинету, недавно выделенному ему в связи с лучшим результатом производительности отдела. Тут свою роль сыграла вертикаль власти: начальник получил премию, а ему, как самому эффективному работнику, выделили личный кабинет. Всё просто. Также на это сыграл факт отстранённости от коллектива — начальник заметил, что одному Евгению будет легче справляться с обязанностями перед государством и лично перед Спасителем.

Кабинет был небольшой: одно рабочее место — дубовый стол, на котором стоял органайзер с ручками и печатями, необходимыми для подтверждения или отклонения документов. Возле стола находились две тележки, забитых бумагами. Для себя Евгений отметил, что некоторые документы должны заверять его коллеги, а не он сам. Они просто хотят за его счёт облегчить себе жизнь. Такая безответственность раздражала его. Он чётко решил сегодня же сообщить об этом факте нарушения начальнику, и если тот не примет мер, то он напишет заявление в Корпус Порядка. Тогда, явно, ничего хорошего их не ждёт — в лучшем случае штраф, в худшем — увольнение с последующим запретом на работу в таком великом проекте. Евгению же за эту жалобу, наоборот, дадут благодарность, но она меньше всего его волновала. Важнее всего было продолжать дело Спасителя. Ведь именно ему мы, его верные граждане, обязаны нашей абсолютно счастливой жизнью. И делом каждого гражданина, как гласили листовки в коридорах, является сообщать о нарушителях, диверсантах и любых других врагах проекта Великой Чистки.

Присев за кресло, Морозов почувствовал облегчение — теперь он полностью в своей стихии. Он мимолётно поглядел на фотокарточку на рабочем столе. На ней была изображена девушка лет двадцати пяти с рыжими кучерявыми волосами и нежно заострённым лицом. Что-то внутри него непроизвольно сжалось и моментально утонуло в рабочей суете. Десятки дел, которые ему следовало проверить, оценить и дать конкретную печать. Зелёная — запрос на чистку принят, красная — отклонён.

Перебирая дела одно за другим, он не особо заострял внимание на том, какое прошлое было у этих людей. Его волновал состав преступления, ход дела, проведённый следователем, и последующее подтверждение на уничтожение памяти. Отказы ставились крайне редко, и то это скорее была ошибка департамента обработки, нежели отсутствие состава преступления. Просто так к нему никто не попадал — он был в этом уверен. В этих делах имелось всевозможное отребье и преступники, запятнавшие себя перед отечеством. Убийцы, насильники, террористы — все они безоговорочно отправлялись на чистку ради блага народа. Перебрав около пятнадцати дел, его внимание привлекло дело 312-С. Что-то в нём казалось Евгению знакомым, но что понять он пока не мог.

ДОСЬЕ 312-С

ЗАПРОС НА ПРОВЕДЕНИЕ ОПЕРАЦИИ «ВЕЛИКАЯ ЧИСТКА»

НАРУШИТЕЛЮ — ПРОХОРОВУ ВИТАЛИЮ АЛЕКСЕЕВИЧУ

причина: пункт 56-d (производство и продажа наркотиков), пункт 23-b (противодействие сотрудникам правопорядка)

Морозов моментально поставил зелёную печать и начал подписывать прилагающееся к досье обоснование:

«Данные пункты согласно конституции, созданной Спасителем, являются основанием для стирания памяти» — подтвердил Евгений Морозов. Дата. Подпись.

Всё ровно как всегда. Так было раньше и будет дальше — Великое государство должно наказывать преступников.

Прозвенел звуковой сигнал по этажу, означавший конец первой половины рабочего дня и обед для всего отдела. Чиркнув ручкой последний раз и поставив подпись, Евгений решил поторопиться — ему после обеда нужно было попасть лично к Волжке, а тот не терпит опозданий, никогда.

Просторная светлая столовая сверкала белым кафелем на полу и стенах — как всегда прекрасно вычищенная, ни одного пятна, которое могло бы испортить вид. Она напоминала древние кафетерии, в которых раньше могла питаться только элита. Теперь же каждому сотруднику Министерства Гармонии было место в этом чудесном заведении. Впрочем, еда тут была ничуть не хуже. Но вот и закончился перерыв, и окружающие Морозова сотрудники стали разбегаться по кабинетам, нарочито обходя его самого.

Решив всё же не затягивать с посещением руководства, он сразу направился туда. В отличие от дверей в аудиториумы и личный кабинет самого Евгения, двери начальника были более богато украшены: тут был вырезан символ отдела департамента — красный крест с восклицательным знаком, символизирующий опасность преступников, которых по работе требовалось чистить.

Возле входа сидела очередная секретарша, но в этот раз не Ирина, видимо сегодня её распределили куда-то ещё, впрочем Евгения это особо не волновало. Выглядела она на все сорок лет — упитанная женщина в овальных очках с недовольным взглядом.

— Ах, Евгений, наш лучший сотрудник, рада вас видеть. У вас намечен приём у товарища Волжке ровно через пару минут. Присядьте здесь, — она указала на стальную скамейку.

Через пару минут из кабинета начальника, будто ошпаренный, вылетел один из врачей, явно чем-то раздражённый. Он что-то выкрикивал, но разобрать Евгений ничего не успел.

— Следующий, — послышался голос в диктофоне у секретарши, и она пропустила его внутрь. Кабинет начальника был богато отделан чёрным дубом с позолотой, на стенах висели памятные грамоты, вручённые Министерством. В центре находилось рабочее место Волжке. Казалось, что ему около тридцати, но на деле было далеко за сорок — он один из отцов-основателей данного проекта, лично работал под эгидой Спасителя ещё на заре Великого государства.

— Присаживайтесь, Евгений, — сказал он, указывая на покрытый бархатом стул.

Волжке смотрел на него поверх своих затемнённых очков — спокойно, по-отечески, хотя его лицо ещё не до конца оправилось после конфликта с неизвестным — на лице преобладал багровый оттенок.

— Знаешь, Морозов, я давно хотел с тобой поговорить. Твоя работа близка к совершенству. Отдел показывает лучшие результаты за последние пять лет. Я хочу предложить тебе должность заместителя начальника департамента через полгода. Это не просто повышение — это признание твоего громадного вклада в дело Спасителя, в обеспечении безопасности нашего великого народа.

Евгений молчал. Ему не требовалось ни признания, ни повышения — вся эта работа была следствием его скорби по утерянной сестре. И он просто хотел вернуться в свой кабинет, чтобы продолжить глушить свою давно утраченную душу.

— Я служу Великому государству и лично Спасителю, — ответил он чётко. — Если такова его воля — я готов повиноваться.

Волжке усмехнулся:

— Твоя верность общему делу заслуживает глубочайшего почтения, но я вижу, что ты устал. Твоя продуктивность, конечно, выше нормы, но я замечаю, что ты выдыхаешься. Тебе нужен выходной. Я готов подписать хоть сейчас.

— У меня всё в порядке, — ответил он. — Моя работа — это моя обязанность перед отечеством. Я не нуждаюсь в отдыхе.

Волжке пристально посмотрел на него, склонив поседевшую голову:

— Как знаешь. Но помни — ты опора отдела. Его кровь. Если что-то пойдёт не так — я готов помочь.

Евгений кивнул, поднялся и направился к выходу из кабинета. Внутри него не было никакой благодарности — только лёгкое раздражение на то, что его пытаются опекать. Он сам справлялся всегда. И справится сейчас.

Выйдя в коридор, он почти столкнулся с пришедшей на смену Ириной. Она заметно взволнованно оглядывалась по сторонам.

— Ой, Евгений Петрович! — она слегка вздрогнула. — Я как раз хотела вас найти. Вы сегодня какой-то особенно далёкий. Всё в порядке?

— Всё стабильно, — ответил он, делая шаг в сторону лифта.

— Знаете… — она сделала паузу, подбирая слова, — иногда мне кажется, что вы слишком закрыты в себе. Мы здесь для того, чтобы помогать. Нашему народу, но вы тоже его часть. Можете попросить помощи. Вам совсем необязательно быть одному, — она заметно улыбнулась, глядя ему в лицо.

Евгений остановился, посмотрел на неё оценивающим взглядом, беззвучно критикующим. Она не понимала. Не могла понять. Это было за гранью её понимания.

— Мне не требуется помощи, — сказал он сухо. — Я просто делаю свою работу.

Она замялась, но не стала настаивать. Кивнула и улыбнулась — опять той же немного неуместной улыбкой.

— Хорошо, — сказала она мягко. — Но знайте, я всегда рядом.

Евгений развернулся и пошёл к своему кабинету. За спиной раздались шаги Ирины, удаляющиеся в другую сторону. Он не обернулся.

Последний рабочий час пролетел так же быстро, как и все остальные, годами оставленные в опыте Морозова. Взглянув последний раз на фотокарточку сестры, он нежно протёр её и, закрыв бумаги, оставил их на столе. Покинул кабинет.

Лифт исправно опускал его на первый этаж. Опять кордон и немой взгляд патрульных, удаляющихся вместе с Институтом — всё позади.

Снаружи всё напоминало о приближающейся осени. Могучие тополи, раскинувшиеся вокруг Института, уже постепенно начали сменять цвет — с густо-зелёного на светло-жёлтый. Холод и дожди, свойственные этому времени года, ещё не добрались до них, но очень скоро всё вернётся на круги своя — так, как и должно быть.

Узкие улочки между многоэтажными домами, напоминавшими застывших навсегда каменных великанов с глазами-окнами, такими прозрачными, что казалось, через них можно наблюдать за тем, чем занимаются обитатели. Сегодняшний вечер был прекрасен — солнце уже давно ушло, оставив тёплый ветерок, раскачивающий волосы на голове Евгения.

Вот и его дом на улице 76 класса B. Снаружи он выглядел не хуже, чем внутри — класс B и не мог быть хуже, такие дома выдавались всем госслужащим, это обязывало строителей соблюдать высшие стандарты при строительстве. Возле дома был разбит парк, посвящённый Спасителю: его величественная статуя, словно божество, спустившееся с небес, как отец наблюдало за своими гражданами, давая им второй шанс.

И вот парк позади, стальная дверь подъезда захлопнулась. Евгений жил на втором этаже, поэтому пользоваться лифтом не имело смысла — быстро поднявшись по лестнице, он учуял знакомый запах хлорки.

Скрипнули ключи в замочной скважине — и вот он снова здесь, его квартира, словно застывшая реликвия прошлого. Он ничего не менял после смерти сестры, это казалось ему невозможным. Вот уже пять лет он живёт так, будто его не существует — безликий фон.

Что-то насторожило его. Пейзаж, не менявшийся здесь годами, был чем-то нарушен. На столе лежало что-то. Письмо…

Глава 2| Поэт.Слагаемое.Надежда

«И вот — две чашки весов: на одной — грамм, на другой — тонна, на одной — „я“, на другой — „Мы“, Единое Государство. Не ясно ли: допускать, что у „я“ могут быть какие-то „права“ по отношению к Государству, и допускать, что грамм может уравновесить тонну, — это совершенно одно и то же. Отсюда — распределение: тонне — права, грамму — обязанности; и естественный путь от ничтожества к величию: забыть, что ты — грамм и почувствовать себя миллионной долей тонны…»

Из романа «Мы» Евгения Замятина

В квартире было тихо, словно в давно брошенном склепе, хранящем память о прошлом. Только часы нарушали этот покой - безжалостно и сухо отсчитывая уходящее навсегда время.

Конверт лежал на столе. Неизвестно когда он там появился - сегодня или вчера, Евгений не помнил. В последнее время он вообще почти ничего не помнил. Он осторожно взял конверт в руки, открыл, и в руки ему попал сложенный отчёт Института Гармонии. Он развернул его и начал читать. Строчки поплыли перед глазами, словно волны далёкого моря. Там было имя - такое знакомое. Имя его сестры. Там была дата. И его подпись.

Он опустил лист и посмотрел в окно. За стеклом - вечерний город, освещённый огнями. Институт Гармонии, в котором он работал десять лет, стоял на возвышенности и смотрел на него сотнями окон. Он отвернулся.

· Это... это ошибка. Такого просто не может быть, - сказал он тихо.

Но письмо не исчезало, не расплывалось, будто ужасный, кошмарный сон.

Тело Евгения будто бы окоченело от холода, исходившего от письма, и, не в силах сдерживать себя, он прислонился к стене - такой же холодной и безжизненной.

Он закрыл глаза, пытаясь наконец вспомнить, что же произошло в тот роковой день, когда она «погибла». Помню звонок из министерства здоровья, мне сказали - она мертва, окончательно и бесповоротно. Что врачи приложили все усилия, но крови было потеряно слишком много. Потом морг. Похороны. Но всё будто под непрозрачной пеленой тумана. Что-то не давало ему разглядеть те подробности, которые будто специально ускользали от его глаз. Его настигло странное чувство, что в день «похорон» у него было какое-то особенно странное ощущение - он что-то забыл. Тогда он отмахнулся. Но ведь не могло же Великое государство так поступить с ним, полностью законопослушным гражданином, верившим в нашу идею. Но теперь линия сходилась - ему стёрли память. Либо он стёр её сам, чтобы не сойти с ума.

Его руки дрожали. Раньше он никогда этого не чувствовал. Сердце сжималось, и вот-вот казалось, что оно лопнет от всей той горечи, которая затопила сознание.

Он долго пытался уснуть - ведь он, как работник Института Гармонии, просто обязан спать по ночам, именно от этого зависит исход великого труда нашего лидера. Ведь именно они решают судьбы сотен тысяч граждан государства, и они просто не имеют права на ошибку. Но разум Морозова никак не мог успокоиться и прийти в норму. Воздух в квартире был спёртым, унылым, мёртвым. Он чувствовал, что ему следует выйти, должен вдохнуть этот свежий осенний воздух, иначе он так и задохнётся здесь.

Накинув пальто, Евгений вышел на лестницу подъезда. Возле неё суетилась уборщица, гневно окинувшая его взглядом после того, как тот прошёлся по только что вымытым ступеням вниз.

И вот позади стальные двери подъезда, ранее служившие ему любимым, безопасным домом, теперь превратились в железную пыточную камеру.

Его путь вёл в никуда, и он это знал. Ноги сами вели его по знакомым улочкам. Город, освещённый ярко-жёлтыми фонарями, своими лучами разрезал тьму вокруг. Людей было мало - большинство уже приготовились ко сну и ожидали нового дня. Морозов прошёл мимо статуи Великого Спасителя. Остановившись на секунду, он посмотрел на неё взглядом, полным отчаяния. Раньше она внушала ему спокойствие, теперь же он сам не понимал, что чувствует. Возможно, это была чудовищная ошибка, может, всё ещё можно вернуть. Он пойдёт к начальству, объяснит ситуацию, и тогда всё вернётся на круги своя. Ведь не может Спаситель оставить его - это было бы так же, если бы отец бросил своих новоявленных детей, ещё не окрепших в этом суровом и жестоком мире.

· Я всегда верил в тебя. Я верил в нашу идею. Что пошло не так? - сказал он отстранённо, будто говорил это не статуе, а лично Спасителю, который вот-вот, как отец, обнимет его, словно всепрощающий бог с небес, поможет ему.

Но статуя молчала. Да и на что он надеялся? Он отвернулся и пошёл дальше.

По пути его взгляд привлекла круглосуточная забегаловка у старого фонтана. От фонтана остался только остов - уже несколько лет он не работал, и вряд ли в ближайшее время начнёт. Евгений присел на скамейку возле фонтана. Неожиданно, выходя из тьмы неосвещённой улицы, к нему подошёл и подсел незнакомец. Окинув его взглядом, Морозов увидел пожилого мужчину, чисто одетого, с усталым, но до ужаса добрым лицом, одетого в пальто старомодного покроя. В руках он держал потёртую книгу.

· Поздно гуляете, молодой человек, - вдруг заговорил незнакомец.

Евгений коротко и максимально неохотно отмахнулся, опять полностью погружаясь в свои мысли.

Но старика, похоже, это не задело, и он вновь продолжил разговор.

· Я часто здесь сижу, - продолжал старик. - Город прекрасен ночью. Днём он громкий, суетливый. Все бегут, торопятся. А ночью вся эта пелена будто спадает. Вы выглядите как человек, который что-то ищет. Но вся наша жизнь - это череда вопросов, к которым мы, увы, не всегда готовы дать ответ.

Евгений насторожился. Он смотрел на него внимательнее, всё больше и больше пронзая его своим взглядом.

· Вы поэт? - спросил Евгений. Сам не знал зачем, просто пришла мысль.

Старик улыбнулся.

· Когда-то писал. Сейчас - просто сижу.

· Почему перестали?

Старик посмотрел на него долгим взглядом. Не рассерженным, скорее сочувствующим.

· Потому что поэзия - это память, - говорит он. - А она здесь никому не нужна. Люди пытаются жить только в сегодняшнем дне, забывая о прошлом и не думая о будущем. Они не знают и не хотят помнить. Им нужен только покой. Я устал бороться с этим. Но я сижу здесь и смотрю. Может быть, однажды кто-то сядет рядом - тот, кому это будет нужно.

Он замолкает. Слова старика падают, будто камни в воду.

· Но ведь государство даёт нам покой, - заявляет Евгений. Голос звучит резче, чем он хотел. - Мы победили преступность. Избавились от страха, от хаоса. Мы построили идеальный мир, достойный быть нашим раем.

В ответ старик не спорит. Он лишь кивает.

· Ты так думаешь?

· Я знаю, - говорит Морозов. - Я работаю в Институте Гармонии. Я видел, как люди меняются, они становятся чистыми. Это великое дело, дело Спасителя.

Старик молчит. Потом тихо говорит:

· А ты сам считаешь себя чистым, безгреховным?

Евгений молчит. Вопрос застревает внутри.

· Память - это не только боль, - продолжает старик. - Это выбор. Это то, что делает тебя тем, кто ты есть. Если стираешь память - ты стираешь человека. Даже если он был преступником. Ты не даёшь шанса выбрать. Ты просто переписываешь его, будто он старый неудачный роман.

· Но он становится лучше, - говорит Евгений. Голос звучит неуверенно.

· Лучше для кого? - спрашивает старик. - Для Спасителя? Для тебя? А для него самого?

Евгений смотрит на свои руки. Они не дрожат, но внутри холод.

· Проект работает, - говорит он. - Я видел статистику. Преступность близка к абсолютному нулю. Люди не убивают, не воруют, не предают. Мы так близки к совершенству.

· Люди не убивают, потому что не помнят, как убивать, - говорит старик. - Они не воруют, потому что не помнят желания. Они не предают, потому что им нечего защищать. Ты называешь это победой. Но это пустота.

Морозов хочет возразить, хочется прямо сейчас встать и крикнуть ему, что он ничего не понимает, что он враг нашего рая, - но он сидел, он сам уже не понимал, чему можно верить.

· Вы не знаете, что такое настоящий хаос, - говорит он наконец. - Вы не видели, что было до.

· Видел, - отвечает старик. - Я жил до. Я помню. Я помню, как люди боялись, убивали, как ненавидели. Но также я помню, как они любили. Как они строили. У них был выбор. Даже плохой выбор - это выбор. Жизнь круто завернутой тропой пролегает через пробы и поражения, нет чётко правильного или неправильного решения, каждый решает сам. Это и есть истинная жизнь.

Он смотрит на него с той же спокойной улыбкой.

· Ты не выбираешь, молодой человек. Ты просто подчиняешься. Ты думаешь, что служишь чему-то, что ты часть чего-то грандиозного, но на деле ты делаешь то, что тебе сказали. Ты просто слагаемое, сумма которого не изменится, если тебя заменят другим слагаемым.

Морозов встаёт. Внутри него - злость. Или страх. Или и то, и другое.

· Я не буду с вами спорить, - говорит он. - Вы не знаете, что такое порядок. Вы не знаете, что такое служение. Вы живёте в прошлом и не хотите видеть будущее.

Старик не обижается. Он просто смотрит на него.

· Будущее, построенное на забытом прошлом, повторит ошибки, сделанные ранее. Ваш мир - это словно стерильная комната, из которой невозможно выйти. Ты живёшь в ней. Ты дышишь её воздухом. Но однажды ты захочешь покинуть эти стены - и не сможешь.

Морозов замялся, он не знал, что ответить. К счастью, старик сам продолжил разговор.

· Мне кажется, вы кого-то ищете? - тихо спросил он. - Я чувствую, у вас есть вопрос, который вы хотите задать. Но боитесь. Вы всё равно его зададите. Только не спешите. Иногда ответы тяжелее вопросов.

Он поднялся с лавочки, смотря на Морозова сверху. В темноте его лицо казалось тёплым, очень живым.

· Храните память, - напоследок сказал он. - Даже если она кажется бесполезной. Она - часть вашего «я».

Он медленно ушёл, опираясь на трость. Евгений смотрел ему вслед, и внутри него что-то - снова - сжималось.

Он шёл назад, обратно в квартиру. Город встречал его серой предрассветной тишиной, той особенной тишиной, когда ночь уже уходит, а утро ещё не вступило в свои права. После разговора с неизвестным поэтом квартира перестала казаться ему такой уж стальной тюрьмой. А может, просто свежий воздух прочистил голову. Мысли по-прежнему путались, но теперь в них появилась какая-то странная ясность - та самая, которая приходит, когда отступает паника и остаётся только холодная решимость.

Вот уже показалась стальная дверь подъезда. Она стукнула за его спиной с глухим металлическим звуком, напоминающим о том, что обратно дороги нет. Уборщицы уже и след простыл - видимо, закончила смену. Он поднялся по знакомым ступенькам, которые теперь, казалось, скрипели громче обычного, выдавая каждое его движение. Скрипнул ключ в замочной скважине, и вот он снова стоял в своей прихожей.

В квартире всё было так же, как и до ухода: тихо, темно, безжизненно. Конверт по-прежнему лежал на столе, словно ждал его возвращения. Евгений прошёл на кухню, сел на табурет, положил руки на холодную поверхность стола и уставился в одну точку. Пальцы машинально перебирали край письма.

Внутри уже не было ни злости, ни страха. Только липкая пустота и один бесконечный вопрос, который он не мог заглушить: «Что делать дальше?» Ответа не было. Но надо было как-то жить, как-то существовать до завтра.

Единственным решением, которое он смог принять в тот вечер, было лечь спать. Древние говорили: утро вечера мудренее. Может быть, сон принесёт ясность. Он разделся, лёг в постель и закрыл глаза. Но сон не шёл. Тело было измотано, но мозг, словно заведённый механизм, продолжал прокручивать одни и те же мысли - как старая плёнка, которая заела и повторяет один и тот же кадр.

«Почему я не помню тот день?»

«Как я мог подписать это, не читая?»

«Что я чувствовал тогда?»

Он перебирал в памяти все возможные варианты. Пойти к начальству и признаться? Но это означало конец карьеры, а может быть, и чистка. Корпус Порядка? Они начнут расследование, и он станет подозреваемым. А если они случайно выйдут на «Мнемозину»? Тогда он потеряет последнюю нить, ведущую к сестре. Нет, этот вариант отпадал.

Единственное, что оставалось, - искать информацию самому. В архиве, благо должность позволяла ему иметь доступ к старым делам. В его кабинете никто не сможет ему помешать, если он придёт до начала смены.

Он встал, прошёлся по комнате, снова сел, опять встал. Часы на стене продолжали свой безжалостный отсчёт, как и в тот вечер, когда он нашёл конверт. Два часа ночи, три, четыре... Время текло медленно, но неумолимо. Каждая минута отдавалась в висках тягучей болью.

Внезапно в голове, как острие копья, всплыли слова поэта: «Даже плохой выбор - это выбор». Старик был прав. Бездействие - тоже выбор, но самый худший из возможных. Евгений понял, что если он ничего не предпримет, то окончательно сойдёт с ума. А у него есть шанс, пусть призрачный и неосязаемый, но шанс.

К рассвету решение созрело окончательно и бесповоротно: он пойдёт в архив Института. Он должен найти дело сестры, проверить каждую строчку, каждую печать. Он понимал, насколько это опасно. Если бы речь шла о любом другом деле, он бы не рискнул. Но это была его сестра, его кровь, его прошлое. Если его поймают, его уволят, арестуют и сотрут память. Но жить с этим грузом он больше не мог. Рано или поздно он сорвётся, и тогда исход будет куда хуже.

Он оделся, привёл себя в порядок. Перед выходом его взгляд упал на фотографию сестры на столе. Рыжие кучерявые волосы, нежное лицо, та самая улыбка, которую он так хорошо помнил и одновременно уже не помнил. Он взял фотографию в руки, посмотрел на неё долгим взглядом и прошептал:

· Я найду тебя, Виолетта. Я не знаю как, но я найду. Ты слышишь? Я не брошу тебя.

Его голос впервые за много лет звучал не сухо, не механически - в нём слышалась живая боль. Он бережно, словно это был хрусталь, убрал фотографию в ящик стола, прикрыл его и направился к выходу.

На улице Морозова встретил серый рассвет. Солнце ещё не взошло, но небо уже начинало светлеть на востоке, окрашивая тучи в бледно-розовые и пепельные тона. Воздух был влажным и холодным. Он шёл по тем же узким улочкам, которые уже успел изучить за ночь, но сейчас они казались ему совершенно иными - не враждебными, а нейтральными, просто фоном для его решимости. Внутри него зарождалось что-то новое. Не ледяное спокойствие, к которому он привык, а странный проблеск надежды. Или, может быть, просто отчаяния, которое переросло в действие. Он чувствовал стальную решимость, но руки всё ещё мелко дрожали.

«Если меня поймают - значит, такова цена правды», - пронеслось у него в голове.

Вскоре перед ним выросло белое величественное здание Института Гармонии. Оно стояло, как всегда, безмолвное и холодное, с сотнями тёмных окон, в которых ещё не зажглись огни. Евгений обошёл главный вход и направился к служебной двери сбоку. Это был его план. Он знал, что в это время там никого нет, и код доступа у него был - как у старшего сотрудника.

Он приложил ключ-карту к считывателю. Дисплей загорелся зелёным, и стальные створки бесшумно разъехались в стороны, пропуская его внутрь. Он шагнул в коридор. Сразу же его обступила привычная тишина, нарушаемая лишь ровным гулом вентиляции. Ни одного звука шагов, ни одного голоса. Он был один.

Путь к архиву он знал наизусть. Свернув несколько раз и пройдя мимо запертых кабинетов, он остановился перед массивными дверями. На табличке было выбито: «Центральный архив. Доступ ограничен». Но для него доступ не был ограничен. Он приложил карту к ещё одному сканеру, и двери открылись.

Архив предстал перед ним в полумраке раннего утра. Огромное помещение под стеклянным куполом, через который уже начинали пробиваться первые солнечные лучи. Стеллажи уходили в высоту на несколько метров, заполненные тысячами папок, коробок и подшивок. Всё было пронумеровано, промаркировано, разложено по годам. Это был мозг Института, его память, его архив.

Морозов не стал терять времени. Он начал с ближайших стеллажей, проверяя даты на коробках,-прошлогодние… Это не то. Ему нужны были документы за тот год, когда «погибла» сестра. Он углубился в проход между стеллажами, туда, где хранились более старые дела. Его пальцы скользили по корешкам папок, глаза выхватывали номера и буквы индексов.

Прошло несколько минут, которые показались ему вечностью. Вдруг его взгляд остановился на нужной секции. Дело 925-I, пометка «особый доступ». Он взял его дрожащими руками, положил на ближайший стол и открыл.

Перед ним предстали пожелтевшие листы, аккуратно скреплённые. Вверху стоял гриф: «ДОСЬЕ».

«МОРОЗОВА ВИОЛЕТТА ПАВЛОВНА» - прочитал он.

Его сердце пропустило удар. Он начал перелистывать страницы, пытаясь вчитаться. Но не успел прочитать и нескольких строк.

Сзади раздался громкий, отчётливый звук, от которого у него свело живот. Это был глухой удар - как будто кто-то уронил что-то металлическое. А затем - шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся. Они разносились по всему огромному помещению, отражаясь от стен и создавая зловещее эхо.

Ноги Евгения ослабли. Он вцепился в край стола, чтобы не упасть. В горле пересохло. Он понимал, что это конец. Он не успел. Он замер, даже не смея обернуться.

Глава 3| Ложь. Бремя греха. Что значит быть святым.

«А сам христианский, милосерднейший Бог, медленно сжигающий на адском огне всех непокорных, - разве Он не палач? И разве сожжённых христианами на кострах меньше, чем сожжённых христиан? А всё-таки - поймите это, всё-таки этого Бога веками славили как Бога любви. Абсурд? Нет, наоборот: написанный кровью патент на неискоренимое благоразумие человека. Даже тогда - дикий, лохматый - он понимал: истинная, алгебраическая любовь к человечеству - непреложный признак истины - её жестокость. Как у огня - непреложный признак тот, что он сжигает. Покажите мне не жгучий огонь!»

из романа «Мы» Евгения Замятина

Он не обернулся. Просто замер. Пальцы всё ещё сжимали острые края папки с досье сестры. Казалось бы, вот он уже почти добрался до заветной цели, что вот-вот и ему раскроется тайна, которая уже пять лет мучила его. Но шаги приближались - тяжёлые, неторопливые, уверенные. Стеклянный купол архива отражал серый утренний свет, и в этом свете Евгений видел только одно: он не успеет спрятать папку.

Шаги остановились в нескольких метрах позади. Тишина - густая, словно болотная вода. Он медленно повернулся.

В дверях стоял человек в форме Корпуса Порядка. Тёмно-серая ткань, бейдж с номером, никаких знаков отличия, кроме одного - его лица.

Морозов не сразу, но узнал его. Это был Кирилл. Бывший коллега, с которым они вместе проработали несколько лет. Они почти не общались после того, как Кирилл был переведён в Корпус - не из-за ссоры, просто дороги разошлись. Такое часто бывает в жизни. Евгений никогда не думал о нём плохо. Но сейчас он смотрел на него, и внутри разрастался холод.

Патрульный тоже узнал его. Но он не улыбнулся, не кивнул. Не заговорил с ним как старый друг, который вот-вот готов пожать руку, да повспоминать былое. Он просто стоял и смотрел - ровно, безэмоционально, как и должен смотреть сотрудник Корпуса на нарушителя.

- Евгений Морозов, - сказал он. Голос ровный, уверенный. В нём не чувствовалось ни капли удивления, будто тот знал, что он появится именно здесь, а не где-то ещё.

- Кирилл Генадьевич, - проговорил Морозов. Он не знал, что сказать дальше. Руки всё ещё машинально сжимали папку с бумагами.

Кирилл перевел взгляд на папку и какое-то время молчал.

- Ты пришёл раньше обычного, - сказал он. - Я знаю, ты всегда приходил за час до смены. Начальник предупреждал.

Евгений чувствовал, что его дыхание становится поверхностным. Он хотел спросить, зачем Кирилл здесь. Вместо этого он сказал:

- Ты теперь в Корпусе. Давно?

- Давно, - ответил Кирилл. Он не стал пояснять дальше.

Они смотрели друг на друга, и между ними висела гробовая тишина - такая же холодная, как и стены архива. Кирилл сделал шаг вперёд, но не к папке - просто ближе, чтобы его голос звучал тише:

- Тяжело, - начал он. - Потерять единственную родственную душу, сестру. Она была для тебя всем, я помню. Ты не смог смириться тогда. И сейчас я вижу - всё ещё не можешь. Ты пытаешься зарыться в этих бумажках, не желая видеть действительности.

Евгений сжал папку.

- Я уже отпустил это, - сказал он. - Единственная цель для меня - служить делу Спасителя.

- Спокойно, - перебил Кирилл. - Я понимаю твоё стремление, ведь мы все здесь собраны ради продолжения дела Его. Но если твои помыслы забиты трагедией, ты скорее замедлишь наше стремление к совершенству, а не усилишь его.

Он посмотрел на часы, сделал паузу.

- Я даю тебе тридцать минут, - сказал он. - Благодари господина Волжке. Если бы не его предупреждение, ты бы сидел в изоляторе Корпуса Порядка. А сейчас я даю тебе время. Ты успокоишься, посидишь, полистаешь свои бумажки, - сказал он нарочито с иронией, - и уйдёшь. И мне не придётся тебя задерживать. Но только тридцать минут. Не больше и не меньше. И прошу, не заставляй меня жалеть об этом.

Евгений смотрел на него и не знал, что чувствовать. Одно он понимал ясно - Кирилл не помогал ему, он просто выполнял указание Волжке. Также он был уверен, что Морозов просто застрял в прошлом, ему следует отпустить сестру. И это давало ему шанс, потому что они не считали Евгения опасным.

- Для чего это всё сожаление с твоей стороны? - спросил Морозов.

Кирилл усмехнулся, в его улыбке не чувствовалось ни грамма тепла.

- Потому что я знаю тебя, Жень. Я знаю, каким ты был до её гибели. Ты был нормальным. А потом просто... перестал. Это жалкое зрелище. Но если тебе нужно просто выполнять свою работу, чтобы успокоиться, я не буду тебе мешать. Только не заставляй меня отвечать, если ты что-то испортишь. Архив - это память всего Института Гармонии, любые утери могут привести...

- Я понял, Кирилл, можешь идти. Всё будет нормально, я тебя уверяю.

Кирилл повернулся к выходу, но у двери остановился.

- Тридцать минут, - повторил он. - Через полчаса я вернусь. И если ты будешь здесь, я обещаю - несмотря на все твои успехи, ты отправишься в исправительный изолятор.

Он вышел. Его шаги затихли в коридоре.

Евгений остался один. Он смотрел на закрывшуюся дверь и понимал: Кирилл не помогал ему, он просто выполнял приказ. Ровно так же, как и все в Институте Гармонии. Он считал, что это - слабость человека, который не может забыть сестру. Он не знал, что Евгений держит в руках дело, которое может вернуть ему то, о чём Морозов всегда мечтал - семью.

Морозов открыл папку. Бумаги были старыми, с еле заметным пожелтением на краях.

ДОСЬЕ № 925-I

ФИО: Морозова Виолетта Павловна

Дата рождения: 12.03.2098

Дата направления на чистку: 14.07.2122

Основание: пункт 48с (Подрыв конституционного строя), 21е (дискредитация проекта «Великая чистка»), 48b (участие в террористической организации «Мнемозина»)

Евгений перечитал последнюю строчку три раза. 48b. Он никогда не сталкивался с этим пунктом в своей рабочей практике. Он знал, что такая имелась, но не думал, что её применяют.

Она была агентом. Она работала на тех, кто хотел разрушить всё то совершенство, которое создавал он.

Евгений перевернул страницу.

Обвинение: участие в деятельности, направленной на подрыв проекта.

Доказательства: оперативная переписка, показания осведомителей, личное присутствие на собраниях.

Пальцы дрогнули, он посмотрел на дату - 14 июля 2122. Через три дня после того, как ему сообщили о её смерти. Он сидел дома, оплакивал её, а в это время здесь, в Институте, уже подписывали приказ о её чистке.

Морозов перевернул следующую страницу. На ней был текст, написанный от руки - чей-то почерк, быстрый, почти неразборчивый. Он заинтересованно всмотрелся.

«Объект проявляет активность. Связи с подпольем подтверждены. Рекомендую провести операцию незамедлительно, иначе это аукнется нам вдвойне».

Подпись: доктор Граковский.

Он остановился. Граковский. Имя, которое знал каждый работник Института Гармонии, хотя сам он его никогда не видел. Главный врач Института. Именно тот, кто подписывал все операции. Тот, кто решал судьбы.

Морозов закрыл папку с такой силой, что железные скобы, соединяющие листы, зазвенели. Постояв так минуту, он снова открыл. Ему нужно было убедиться. Он снова прочитал строчку: «Подпись: доктор Граковский».

В груди всё непроизвольно сжалось. На глазах у Морозова рушился прекрасно созданный, идеальный мир. Мир, который он считал своим домом. Не видя лично эти документы, он бы сам в жизни, как законопослушный гражданин Великого государства, даже и не мог принять мысль о том, что его сестра может быть связана с этими предателями. Ведь именно такие, как «Мнемозина», и рушили всю концепцию и реализацию дела Спасителя. Чтобы сомневаться в совершенстве данного проекта, нужно быть человеком, утратившим связь с настоящим и не видевшим будущее.

В груди стало тесно. В нём боролись две противоположности. Одна твердила, что Спаситель не мог ошибаться, когда отправил на чистку его сестру, а другая считала, что именно он лишил его семьи, его опоры и утешения.

Но теперь он знал: в тот день она была жива. Виолетта была агентом. Она боролась против проекта. И они стёрли её. Не убили - стёрли. А ведь и до конца не понятно, что может быть хуже.

Он перевернул последнюю страницу. Там была фотография - такая яркая и живая, та самая, что стояла у него на столе в кабинете. Рыжие волосы, нежное, слегка заострённое лицо. Она смотрела на него с фотографии, и впервые за долгие годы он не мог вспомнить, какой была её улыбка. Он помнил только эту - застывшую, старую, почти чужую.

Морозов закрыл папку и медленно выдохнул. Мысли отчаянно кружились в его голове одна за другой. Воздух в архиве был холодным, но ему казалось, что внутри него пылает пожар - такой всепоглощающий, выжигающий душу до тла. Он осознал, что не сможет просто уйти. Он просто обязан узнать больше. И он найдет тех, кто сделал это. Он сможет вернуть её.

Время, данное Морозову Кириллом, уже истекало. Требовалось срочно покинуть архив. Но оставить досье он здесь не мог. Положив его во внутренний карман пальто, Евгений показательно посмотрел на другие дела и взял ещё несколько, связанных с его работой, чтобы не создавать лишних подозрений. Схватив бумаги под мышку, он нарочито медленно и спокойно, хотя внутри него колыхалось бешеное цунами из чувств и эмоций, Евгений направился к выходу.

Но дорога прошла не так тихо и спокойно, как он надеялся. Морозов всё время чувствовал за собой какой-то взгляд. Потом уже движение. Кто-то или что-то следовало за ним - так тихо и незаметно, что казалось: вот-вот доберёмся до развилки, и он также спокойно пройдёт на другую сторону, и окажется, что это вовсе не слежка какого-нибудь добросовестного патрульного Корпуса Порядка, а обычный уставший гражданин.

Но он не свернул. Евгений заметил это. Он максимально старался не выдавать своего волнения, ведя себя ровно так же, как и всегда. Впрочем, стоит отметить, что Корпус Порядка имел полное право следить за любым показавшимся им подозрительным гражданином. Ведь именно они, словно ангелы-хранители самого Спасителя, должны оберегать наш народ от его врагов. Так он бы думал раньше, но не сейчас.

Просветлевшие улицы под скупым осенним солнцем казались теперь такими чужими и враждебными. Казалось, вот-вот зайдёшь в близлежащую подворотню, и тебя, как дикого кролика, растерзают и разорвут твою шкуру. Вот уже показался парк, посвящённый Спасителю. Евгений не хотел вести слежку к себе домой, хотя и понимал, что у Корпуса Порядка на всех есть информация.

Решение пришло почти сразу - очень занимательно, что человеческий мозг в моменты опасности может выдать действительно умное решение. Евгений подошёл к располагавшемуся рядом с парком ларьку с газетами. За стойкой стояла пожилая женщина лет пятидесяти, её обвисшие щеки казались Морозову очень по-детски добрыми. Он подошёл к ларьку и заговорил с ней:

- Мне, пожалуйста, газету Министерства правды, - нарочито громко заговорил он.

- А мы ничего другого уже давно и не продаём, вы что, не слышали новую директиву Корпуса Порядка? Любые информационные источники для газет должны исходить только через Министерство правды. За нарушение - вы сами понимаете, хорошо явно не будет.

Газеты Морозов не читал уже лет пять, его редко интересовала вся эта новостная карусель. Он привык жить на работе, а там ему объясняли, что и когда от него требуется. Ему не требовалось что-то читать или узнавать - Великое государство уже позаботилось о том, чтобы работники Института Гармонии не тратили свой трудовой ресурс на глупые и совершенно не нужные гражданину Великого государства, а особенно работнику проекта, размышления. Ведь зачем думать, когда Спаситель уже придумал всё за тебя?

- Тогда дайте одну газету, - сказал он, протянув купюру с ликом Спасителя.

Женщина кивнула, на минуту она отошла, слышался только звук шелестящей бумаги.

- Вот ваша газета, - сказала она, протянув. - Кстати, я вас узнала. Вы часто гуляете здесь.

- Всё потому, что место у вас тут хорошее, - проговорил он. - Как с работы возвращаюсь, всегда мимо прохожу.

Махнув на прощание рукой, Евгений направился дальше по высеченной каменной дороге парка к скамейкам возле статуи Спасителя. Присев на лавочку, он достал газету - это было для него в новинку, и он даже немного заинтересовался.

На главной странице красовалась эмблема Великого государства. Перевернув страницу, он окинул взглядом целую охапку свежих новостей. Тут было всё: от статьи про вдвойне выполненный план в сельском хозяйстве, отдельная статья про героев из Корпуса Порядка… Но внимание привлекало нечто другое.

На странице вверху огромными ярко-красными буквами была надпись: «Министерство Правды Сообщает».

«В последнее время на территории Великого государства всё чаще появляются агитационные плакаты, которые распространяют лживые преступники и террористы, стремящиеся подорвать нашу веру в проект "Великой чистки" и лично нашего великого Спасителя. Эти нелюди придумывают ложные и полностью компрометирующие данные о нашем общем великом деле. Они сами обрекают себя на лживое и ничтожное существование в попытках обмануть наш Великий народ. Гражданин, будь сознателен, сообщай о любых фактах агитации против Великого государства в Корпус Порядка. За сокрытие фактов данных преступлений наказание будет строгим и заслуженным. Вместе мы искореним зло предателей и лживых пропагандистов».

Евгений дочитал статью до конца. Слова врезались в память, словно раскалённые иглы. Он сложил газету и сунул её в карман. Внутри него всё кипело, но он держал лицо ровным, как и учили долгие годы службы в Институте.

Он поднялся со скамейки. Слежка прекратилась. Он был уверен в этом. Дорога вела его через парк, всё дальше и дальше от статуи. Вот уже позади остался старый ларёк у фонтана. Он шёл, и каждый шаг отдавался в висках.

Вот уже его дом. Подъезд, лифт, лестница. Ноги словно налились свинцом, и каждый шаг по ступеням давался ему нелегко. И вот второй этаж - он достал ключи, дверь скрипнула, как бы приветствуя вернувшегося хозяина.

Квартира встретила Морозова тишиной - той же, с которой он уходил. Конверта уже не было на столе - он убрал его в ящик, но память о нём висела в воздухе.

Евгений снял пальто, повесил на крючок и прошёл на кухню. Он вытащил из внутреннего кармана немного помятую папку, положил её на стол и долго смотрел на неё.

Потом открыл. Опять. Перечитал всё от строчки до строчки, каждое слово, каждый знак. Как будто надеялся, что вот-вот появится деталь, и окажется, что он ошибся. Что найдёт ту самую фразу, которая всё это объяснит, и мир снова станет лёгким и понятным.

Но такой фразы не было в природе.

Он закрыл папку. Прошёл в комнату, сел на край кровати и уставился в стену. Мысли бежали, как бешеные. Он вспоминал Виолетту - её голос, её смех, тот день, когда они детьми сидели на кухне и она смеялась над его глупыми шутками про учителя математики. Он пытался вспомнить её лицо, но оно каждый раз расплывалось, словно во сне. Что-то внутри него ломалось - осторожно, понемногу, но ломалось. Последняя опора, которая держала его веру, рухнула.

Евгений встал, подошёл к окну. Посмотрел на родной, такой давно знакомый город. Тот же город, который он всегда считал своим домом. Но теперь он казался ему чужим, почти враждебным.

Он снова достал то самое письмо. Ведь именно оно разрушило его жизнь. А может, не оно? Ведь это письмо всего лишь приоткрыло тайное, сняло пелену с глаз. А вся вина - на Великом государстве. Но ведь так не может быть - Спаситель не может ошибаться, он как дважды два - всегда четыре, всегда правильно.

Внутри конверта было кое-что ещё, что он сразу не заметил. Номер. Теперь он понимал - он должен узнать больше. А для этого он должен выйти на «Мнемозину». Любой ценой.

Он подошёл к двери и посмотрел на телефон. Взял трубку и набрал номер.

Один гудок, другой, третий...