Протокол Сизиф

ГЛАВА 1 — «ГРАНЬ»

POV: Иоланда

Я просыпалась так каждое утро — на грани.

Не на грани сна и яви, нет; эту границу люди переходят легко, не замечая шва, как переходят порог комнаты. Я говорю о другой грани — о той тонкой, почти неощутимой черте, за которой день обещает быть собранным, понятным, разложенным по полкам, и по которую сторону этой черты ты ни ступи, всё равно остаётся чувство, что одна полка пуста и ты не помнишь, что на ней стояло.

Я лежала с открытыми глазами и считала.

Это была привычка — давняя, надёжная, как все привычки, которым я доверяю. Я считала трещины на потолке. Их было одиннадцать. Их всегда было одиннадцать — я проверяла достаточно раз, чтобы знать наверняка, и всё же каждое утро считала заново, потому что считать — значит убеждаться, а убеждаться я любила больше, чем верить. Вера требует, чтобы ты закрыл глаза. Уверенность позволяет держать их открытыми.

Одиннадцать трещин. Одна длиннее прочих — она тянулась от угла над окном к середине комнаты и обрывалась там, где штукатурка была положена позже и ровнее. Я смотрела на этот обрыв дольше, чем на всё остальное. В нём было что-то неправильное — не в самой трещине, а в том, как она кончалась. Трещины так не кончаются. Они истончаются, дробятся, уходят в в пыль. Эта же обрывалась резко, будто кто-то провёл черту и сказал: дальше нельзя.

Я встала.

Комната была небольшой и опрятной — опрятной той особой опрятностью, которую создаёшь не ты, а кто-то до тебя и для тебя. Каждая вещь стояла на своём месте с такой убедительностью, что место казалось продуманным раньше вещи. Кисти в банке — рукоятями вниз, по росту. Книги на полке — корешок к корешку, без единого выступа. Кувшин с водой, чашка, сложенное полотенце. Всё чистое. Всё правильное. Всё — как нарисованное рукой человека, который знает, как должна выглядеть комната художницы, но никогда не жил в такой сам.

Я давно перестала спрашивать себя, кто навёл здесь порядок до моего пробуждения. Вопрос этот вёл в место, из которого я каждый раз возвращалась с пустыми руками и неприятным холодком под рёбрами, а я не люблю возвращаться с пустыми руками. Поэтому я делала то, что делала всегда: умывалась, одевалась, заплетала волосы — и складывала вопрос обратно на ту пустую полку, которую не могла вспомнить.

У окна я задержалась.

Балкон был узким — два шага в длину, один в ширину, ровно столько, чтобы стоять, держась за перила, и смотреть. Я вышла. Утренний воздух был прохладным и чистым — слишком чистым, как всегда, без той сырой тяжести, какая бывает у настоящего утра у воды. Подо мной лежала Ирая.

Я смотрела на город и думала о том, как он красив.

А потом — как думала каждое утро, в один и тот же необъяснимый миг, — ловила себя на том, что красота эта меня пугает.

Крыши спускались к каналу ровными уступами, черепица к черепице, и солнце ложилось на них так аккуратно, будто кто-то отмерил, сколько света причитается каждой улице, и выдал не больше и не меньше. Вода в канале была гладкой. Не тихой — гладкой; между этими словами есть разница, и разница важна. Тихая вода живёт: в ней дрожит отражение, её морщит ветер, по ней идут круги от ряби и капель. Гладкая вода — мертва. Она лежит, как стекло, положенное поверх пустоты, и отражает небо с такой точностью, что начинаешь сомневаться, где небо, а где его подделка.

Я положила ладони на перила и почувствовала холод камня.

Это я любила. Холод был настоящим. Шероховатость под пальцами была настоящей. Я провела большим пальцем по краю перил — там, где время и чужие ладони сточили камень до гладкости, — и это прикосновение, эта маленькая правда успокаивала меня лучше всякого счёта. Мир, в котором камень холоден и шершав, не может быть совсем уж ложным.

Так я говорила себе.

И не верила себе до конца — что было, пожалуй, самым честным, что я делала за всё утро.

Я заметила пятно на стене не сразу.

Балкон выходил во внутренний двор, и стена напротив — глухая, без окон — была покрыта той же бледной штукатуркой, что и весь дом. Я смотрела на неё сотни раз и не видела ничего, потому что не было ничего, что стоило бы видеть. Но в это утро солнце стояло иначе — чуть ниже, чуть левее, — и свет лёг на стену под углом, и в этом косом свете проступило то, чего я не замечала прежде.

Шов.

Тонкая, едва различимая линия — прямоугольник, вписанный в кладку так искусно, что днём, при ровном освещении, он растворялся с поверхности без следа. Но сейчас, на рассвете, тень от его краёв выдавала его. Кто-то вынул кусок стены и вставил обратно. Давно. Аккуратно. С тем мастерством, которое я узнавала, потому что владела им сама: так заделывают трещину, когда хотят, чтобы её не нашли.

Я стояла и смотрела на этот шов, и сердце моё билось ровно — слишком ровно для того, что я чувствовала.

Потому что чувствовала что-то знакомое.

Не память — я ничего не помнила, я никогда ничего не помнила, в этом и состояла вся моя жизнь, сколько я её осознавала. Но было что-то ниже памяти, что-то в самих руках, в кончиках пальцев, и это что-то смотрело на шов в стене и говорило мне без слов: ты знаешь, как это сделано. ты знаешь, потому что сделала бы так же.

Двор был пуст.

Я перегнулась через перила — балкон второго этажа, до земли недалеко, — и поняла, что до стены со швом можно добраться по узкому карнизу, если идти осторожно и не думать о том, что делаешь. Я не из тех, кто легко переступает через осторожность. Но я и не из тех, кто отворачивается от незаделанной трещины в собственном понимании мира. А этот шов был именно трещиной — в гладкой, лживой ровности всего, что меня окружало.

Я переступила перила.

Карниз был узок, но надёжен. Я прошла по нему, прижимаясь к стене и не глядя вниз, — не от страха высоты, страха у меня не было, а из того же расчёта, что вёл меня всю жизнь: не трать внимание на то, что не помогает делу. Вниз смотреть бесполезно. Вниз смотрит тело, а я доверяла рукам и шву перед собой.

У прямоугольника я остановилась.

Вблизи он был ещё очевиднее. Раствор по краям отличался — чуть светлее, чуть мельче по зерну, положенный позже основной кладки. Я надавила ладонью на центр — камень держался. Провела пальцами по верхнему краю, нашла место, где раствор крошился, и поддела ногтем. Крупица упала, потом другая. Я работала медленно, методично, как привыкла работать всегда, и где-то на краю сознания отметила, как ровно дышу, как уверенно двигаются руки, — будто делали это не впервые.

Камень поддался.

Я вынула его — небольшую плиту в две ладони — и поставила на карниз. За ней открылась ниша, тёмная и сухая, и в нише лежал свёрток.

Тряпка, перевязанная бечёвкой. Не пыльная — кто-то заворачивал это бережно и не так давно, как можно было бы ждать от вещи, спрятанной в стене. Я взяла свёрток в руки. Он был лёгким. И едва я почувствовала его вес — лёгкий, почти невесомый, как лёгок предмет, который ты держал тысячу раз и забыл, — холодок, дремавший под рёбрами всё утро, поднялся к горлу.

Я вернулась.

По карнизу, через перила, в комнату. Поставила камень мысленно на место — потом, потом, сначала это — и села на кровать со свёртком на коленях.

Развязала бечёвку.

Внутри лежала тетрадь.

Тёмная обложка, потёртая по углам. Я открыла её — и первое, что увидела, был почерк.

Мой.

Не похожий на мой — мой. Я знаю свою руку, как знают своё лицо в зеркале: даже отвернувшись, ты помнишь, где у тебя родинка. Это была моя рука — тот же наклон, тот же нажим на нижних петлях, та же привычка не дописывать хвосты у букв, когда тороплюсь. Но я не помнила, чтобы писала это. Не помнила ни строчки. Не помнила тетради, не помнила, как прятала её в стену, не помнила руки, которая вынимала камень до меня.

И всё же это была я.

Я сидела очень тихо. В комнате было слышно, как капает вода в кувшине, оседая, — единственный звук, кроме моего дыхания, которое перестало быть ровным.

Первая страница была короткой.

Не пугайся почерка. Это твой почерк. Я знаю, потому что это пишу я — то есть ты. Прости за путаницу; у меня не так много времени, и я не умею объяснять это красиво, а ты не любишь, когда красиво в ущерб ясности.

Поэтому коротко.

Ты не помнишь вчерашнего дня. Ты думаешь, что так было всегда, и это почти правда — но не вся. Был день, когда ты начала помнить достаточно, чтобы написать это. Тот день вычеркнули. Но я успела.

Не верь ровности. Не верь воде, которая не движется, и небу без единого облака. Не верь тому, что всё стоит на своих местах. Места придумали раньше тебя.

И не произноси вслух некоторых слов. Ты поймёшь каких — они будут проситься на язык, и в тот миг, когда ты решишь, что нашла объяснение всему, тебе захочется его назвать. Не называй. Тех, кто называет, наутро не находят прежними. Я знаю. Я называла.

Я перевернула страницу.

Вторая была ещё короче.

Найди человека по имени Вьер.

Я не напишу, как он выглядит, — не потому что не помню, а потому что ты узнаешь его иначе, не лицом. Руки узнают раньше глаз. Доверься этому, хоть тебе и противна сама мысль доверяться чему-то, чего нельзя проверить.

Он не враг.

Это всё, что я могу написать о нём, не отняв у тебя того, что ты должна узнать сама.

Дальше шли пустые страницы.

Я листала их одну за другой — белые, нетронутые, ждущие, — и думала о том, что человек, оставивший эту тетрадь, оставил её не дописанной. Нарочно. Оставил место. Для меня.

Для той, кем я ещё не стала.

Я просидела так долго.

За окном Ирая жила своим утром — слишком ровным, слишком чистым, слишком похожим на акварель, которую кто-то очень старательный не довёл до конца. Кисти стояли в банке рукоятями вниз, по росту. Книги — корешок к корешку. Вода в кувшине осела и замолчала.

Я держала тетрадь в руках и чувствовала, как во мне смыкаются две вещи, которые я всю жизнь старалась держать порознь: то, что я знала, и то, что я помнила. Знала я многое. Помнила — ничего. И впервые это несоответствие перестало быть удобным; впервые оно стало раной.

Кто-то прятал от меня мои собственные дни.

Кто-то — я сама — прятала от этого кого-то правду в стене, по камню за раз, надеясь, что я найду.

Я закрыла тетрадь.

Встала. Подошла к двери комнаты — простой деревянной двери, которую открывала каждое утро не задумываясь, потому что за ней была лестница, а за лестницей улица, а за улицей город, и всё это было настолько привычным, что я перестала это видеть.

Теперь я видела.

Я смотрела на дверь и понимала, что не знаю, что за ней. Не сегодня. Не по-настоящему. Я выходила в эту дверь тысячу раз — и ни разу не выходила свободной, потому что свобода начинается с вопроса, а я разучилась задавать вопрос, едва переступив порог.

Я положила ладонь на ручку.

И впервые за всё утро — за все утра, которых не помнила, — я не была уверена, что хочу её открыть.

ГЛАВА 2 — «ПОЧЕРК»

POV: Иоланда

Я не открыла дверь в то утро.

Это было первое, что я сделала по-новому, — и, как все первые поступки, оно далось мне дороже, чем стоило. Я стояла, держа ладонь на ручке, чувствуя под пальцами тёплую гладкость дерева, отполированного моими же прикосновениями, — и не повернула её. Просто стояла. А потом отняла руку, вернулась к кровати, села и снова раскрыла тетрадь.

Потому что в дверь я выходила тысячу раз. А тетрадь нашла впервые.

И если человек, которым я была вчера — которым я была во все вычеркнутые дни, — потратил столько труда, чтобы спрятать её от того, кто стирал мои утра, то самым глупым, что я могла сделать, было захлопнуть её и пойти жить день, который мне приготовили.

Я умею откладывать. Это, пожалуй, главное моё умение — большее, чем кисть. Я умею не трогать стену, пока не пойму, как она держится. И сейчас я заставила себя сделать то же: не бежать, не искать, не звать неведомого Вьера по улицам — а сесть и прочитать всё заново. Медленно. По слову.

Первую страницу я перечитала трижды.

Не верь ровности.

Я подняла глаза от тетради и оглядела комнату — так, как осматривают чужую работу, ища, где мастер схалтурил. И комната, прежде казавшаяся мне просто опрятной, открылась с другой стороны.

Кисти стояли по росту. Но я не ставлю кисти по росту. Я ставлю их так, как они легли под руку, потому что в работе нет времени выстраивать их в ряд, а есть только время схватить нужную. Ровный ряд — это не привычка работающего человека. Это представление о работающем человеке. Чьё-то аккуратное, добросовестное, ложное представление.

Книги стояли корешок к корешку. Я сняла одну — наугад, из середины — и открыла. Страницы были чистыми. Я взяла вторую. Третью. Все до единой — пустые. Ровные ряды переплётов без единого слова внутри, расставленные так, чтобы создавать впечатление, будто здесь живёт человек, который читает.

Я держала в руках пустую книгу и думала о том, что меня обставили декорацией.

Это была холодная мысль, и я приняла её холодно — потому что злость в такие минуты бесполезна, а я не трачу себя на бесполезное. Но где-то под холодом, глубже расчёта, что-то медленно сжималось. Не страх. Я не назвала бы это страхом. Скорее — то чувство, какое бывает, когда долго смотришь на знакомое лицо и вдруг замечаешь, что у него неправильно поставлены глаза, и понимаешь, что это вовсе не то лицо, а очень хорошая маска.

Весь мой дом был такой маской.

И самое страшное — я не знала, как глубоко она надета.

Вторую страницу я читать не стала.

Вернее, прочитала, но запретила себе на ней задерживаться — потому что на второй странице было имя, а имя тянуло меня к двери, а к двери я была ещё не готова. Сначала следовало понять дом. Только глупец выходит на охоту, не зная собственного логова.

Я обошла комнату по кругу — медленно, касаясь вещей. Это был мой способ думать; руки у меня всегда умнее головы, и я давно научилась им доверять там, где рассудок бунтует. Холодный камень подоконника — настоящий. Шероховатость штукатурки — настоящая. Дерево двери, дерево пола, скрипнувшая под ногой половица у кровати — всё настоящее на ощупь, всё убедительное, всё правильное.

И в этой правильности крылась ложь.

Я остановилась у зеркала.

Оно висело над умывальником — небольшое, в простой раме, мутноватое по краям, как все старые зеркала. Я смотрела в него каждое утро, заплетая волосы, и ни разу не смотрела по-настоящему. Теперь посмотрела.

Лицо было моим. В этом я не сомневалась — так же, как не сомневалась в почерке. Те же глаза, та же линия рта, та же складка между бровями, которую я чувствовала всякий раз, сосредоточившись. Лицо человека, который много думает и редко улыбается. Знакомое лицо.

Но я смотрела в него и не могла вспомнить, сколько ему лет.

Это странная вещь — не помнить собственного возраста. Не цифры; цифры можно забыть, в них нет беды. Я говорю о другом: о том чувстве прожитого, которое лежит на человеке, как пыль на старом дереве, и по которому он знает, не считая, что прожил много или мало. Этого чувства у меня не было. Я смотрела на своё лицо и видела взрослую женщину — но за этим лицом не было лет. Не было детства, юности, первого холста, первой ошибки, первой любви. Была только эта комната, эти утра и эта ровность, в которую меня поместили, как кисть в банку, рукоятью вниз, по росту.

Меня собрали.

Эта мысль пришла так ясно и так спокойно, что я даже не вздрогнула. Меня собрали — как собирают комнату до прихода жильца. Расставили мне память по местам, придуманным раньше меня. Дали ровно столько прошлого, сколько нужно, чтобы я не задавала вопросов, и ни крупицы сверху.

А кто-то — я сама — пробил в этой ровной кладке щель и заложил туда тетрадь.

Я снова села и взяла тетрадь в руки.

И тут заметила то, на что не обратила внимания прежде, торопясь читать слова: между исписанными страницами и пустыми был один лист, заполненный иначе. Не строчками. На нём не было ни связного текста, ни обращения ко мне. Был набросок.

Рисунок.

Я узнала свою руку и здесь — те же лёгкие, уверенные линии, та же манера класть тень тремя штрихами и не возвращаться. Я рисовала это быстро, по памяти, не для красоты, а чтобы запомнить. Так зарисовывают то, что боятся забыть.

На листе была площадь.

Не та, которую я могла бы знать; во всяком случае, я её не помнила. Открытое пространство, мощённое крупным камнем, и в центре — фонтан, давно высохший, с чашей, расколотой надвое. Вокруг площади — дома, и один из них я обвела дважды, нажав сильнее, будто хотела вдавить его в бумагу. Угловой дом с высоким окном на втором этаже. Под окном, на стене, моей рукой было выведено мелко, торопливо:

здесь начинается. помни про окно. он будет смотреть из окна.

Я провела пальцем по этим словам.

Он будет смотреть из окна.

И где-то под рёбрами, в том месте, что отзывалось весь день, шевельнулось то самое — не память, нет, я уже знала, что памяти у меня не будет, — но узнавание. Будто я уже видела это окно. Будто стояла под ним. Будто кто-то смотрел на меня сверху, и я не подняла глаз, потому что боялась, а чего боялась — не знала и тогда.

Имя само поднялось к губам.

Я не дала ему сорваться. Вторая страница предупреждала: не произноси вслух некоторых слов. Я не знала, входит ли имя в их число, но решила беречься — лучше промолчать там, где не уверен, чем заплатить за лишний звук собственным утром. Поэтому я только подумала его. Тихо, внутри, как думают о человеке, которого ждут.

Вьер.

Имя легло во мне странно. Не как чужое слово, которое надо запомнить, — а как давно знакомое, забытое и вдруг услышанное снова. Так звучит имя, которое ты звала. Не однажды. Много раз.

Я долго сидела с открытой тетрадью на коленях.

За окном день набирал силу — тот же ровный, отмеренный день, что и всегда, с тем же количеством света на каждую улицу. Город ждал, что я выйду в дверь и проживу его, как прожила тысячу таких же, ничего не помня к вечеру и просыпаясь наутро чистой, как пустая страница, как ненаписанная книга на моей полке.

Но впервые у меня была карта.

Плохая, неполная, нарисованная торопливой рукой женщины, у которой почти не оставалось времени. Без имён улиц, без верного пути, всего с одной площадью и одним окном. Но это была моя карта — единственная вещь в этом доме, придуманная мной, а не для меня. И в этом была вся разница.

Я закрыла тетрадь.

Завернула её обратно в тряпку — не для того, чтобы спрятать в стену; прятать было уже поздно и незачем, раз я нашла. Завернула, чтобы взять с собой. Сунула за пояс, под одежду, к телу, где её не видно и где я буду чувствовать её при каждом шаге — маленькую твёрдость правды на коже.

Потом подошла к окну в последний раз.

Двор был пуст. Шов в стене напротив снова растворился в ровной кладке — солнце поднялось, тени ушли, и теперь, при прямом свете, ничто не выдавало, что там когда-то вынимали камень. Никто бы не нашёл. Никто и не искал.

Я вернула плиту на место ещё раньше, заделав щель крошкой раствора, как заделала бы трещину, которую не хочу, чтобы нашли. Привычные руки сделали это сами, пока голова была занята другим. Теперь стена молчала. Дом снова стал безупречным.

Пусть.

Я отошла от окна, оправила одежду, нащупала под поясом твёрдый край тетради.

И пошла к двери.

На этот раз я не остановилась перед ней. Положила ладонь на тёплую, гладкую, отполированную моими прикосновениями ручку — и повернула её, зная, что не знаю, что за ней.

Но впервые за все утра, которых не помнила, я выходила, чтобы найти, а не чтобы прожить.

ГЛАВА 3 — «РУКИ УЗНАЮТ РАНЬШЕ ГЛАЗ»

POV: Иоланда

Улица встретила меня так, как встречала всегда, — и в этом было первое предательство.

Я ждала чего угодно: что мир дрогнет, едва я выйду с тетрадью за поясом; что воздух переменится; что кто-то остановит меня на пороге и спросит, куда я иду с тем, что мне не положено знать. Ничего этого не случилось. Дверь закрылась за моей спиной с тем же мягким, привычным стуком, и улица легла передо мной — ровная, чистая, залитая отмеренным светом, безразличная к тому, что я переменилась.

Это и было страшнее всего. Я несла под сердцем правду, которая жгла меня изнутри, а город не заметил. Ему не было до меня дела. Он шёл своим ходом, как шёл вчера, как пойдёт завтра, — и моё прозрение не значило для него ровно ничего.

Так смотрит на тебя декорация, когда ты вдруг понимаешь, что она декорация. Никак. Она и не должна на тебя смотреть. Смотрит тот, кто за ней стоит.

Я пошла вниз по улице.

Я смотрела на людей и впервые видела, как они проходят.

Прежде я этого не замечала — а теперь, единожды заметив, не могла раз видеть. Люди двигались правильно. Слишком правильно. Женщина с корзиной шла мне навстречу, и шаг её был ровен, и взгляд устремлён вперёд, и всё в ней было живым — но когда я взглянула ей в лицо, ища глаза, она отвела их в сторону за миг до того, как наши взгляды встретились бы. Не грубо. Не нарочно. Просто отвела — как отводит их человек, которому не положено меня видеть, и который сам не знает, что ему это не положено.

Я остановилась посреди улицы и нарочно подождала следующего.

Мужчина в фартуке, с подносом. Я шагнула ему наперерез — не настолько, чтобы столкнуться, но достаточно, чтобы он не мог не поднять глаз. Он не поднял. Обошёл меня плавно, как вода обходит камень, пробормотав что-то, чего я не разобрала, — и в этом «что-то» не было слов, был только звук слов, бормотание формы без содержания, шум, который издаёт человек, проходящий мимо.

Я стояла и смотрела ему вслед.

Их собрали, как собрали мою комнату. Расставили по улицам, дали им корзины и подносы, фартуки и походку, — и не дали глаз. Вернее, дали глаза, но велели не встречаться ими ни с кем, кто посмотрит по-настоящему. Потому что во встрече взглядов есть узнавание, а узнавание здесь — запрещено.

Я подумала об этом холодно, как привыкла думать обо всём. Но руки мои, опущенные вдоль тела, сжались сами собой, и я заметила это, лишь когда ногти впились в ладонь.

Значит, не так уж и холодно.

Я не знала города.

Это нужно было признать честно, и я признала. Тетрадь дала мне площадь — высохший фонтан, расколотую чашу, угловой дом с высоким окном. Но не дала пути к ней. Я стояла на улице, которой выходила тысячу раз, и не имела понятия, в какой стороне эта площадь, есть ли она вообще, не нарисовала ли я её по памяти, которой у меня нет.

И всё же я пошла.

Не наугад — я не хожу наугад. Я пошла так, как ходят по чужому дому в темноте: касаясь стен, читая под рукой неровности, доверяясь телу там, где глазам не за что зацепиться. Я отпустила рассудок, который требовал плана, и отдала шаг ногам, которые — может быть, может быть — уже ходили здесь прежде и помнили то, чего не помнила я.

Это странное чувство — позволить телу вести.

Я сворачивала, не зная почему. У одного переулка замедлялась, у другого ускоряла шаг, будто что-то во мне отзывалось на повороты раньше, чем я успевала их обдумать. Дважды я ловила себя на том, что стою перед развилкой и моя нога уже занесена для шага в ту сторону, куда рассудок не повёл бы. Я не спорила с ногой. Я шла, куда она вела.

И город медленно менялся вокруг.

Ровные улицы становились теснее, кривее, старше. Штукатурка облезала откровеннее, не притворяясь целой. Свет ложился неравномерно — где-то его было слишком много, где-то тени стояли гуще, чем следовало бы в этот час. Будто я уходила от середины тщательно нарисованной картины к её краю, где художник старался уже не так усердно, зная, что сюда мало кто заглянет.

Людей становилось меньше. Глаза их — я проверяла на ходу — отводились ещё поспешнее.

А потом я вышла на площадь.

Я узнала её прежде, чем поняла, что узнаю́.

Сначала отозвались ноги — замерли сами, у самого входа на открытое пространство, будто упёрлись в невидимую черту. Потом отозвалась грудь — тем сжатием под рёбрами, что преследовало меня всё утро. И только потом, последними, отозвались глаза, и я увидела то, что уже знала, что увижу.

Фонтан. Высохший. Чаша, расколотая надвое — две каменные половины, разошедшиеся, как ладони, выпустившие воду много лет назад.

Площадь была пуста.

Не безлюдна — пуста, той особой пустотой, какая бывает в месте, откуда нарочно убрали жизнь. Камень под ногами был стёрт, истёрт множеством ног, которых здесь больше не ходило. Дома стояли вокруг слепыми фасадами. И в одном из них — угловом, том самом, который я обвела на рисунке дважды, вдавив линию в бумагу, — было высокое окно на втором этаже.

Он будет смотреть из окна.

Я подняла глаза.

Окно было пустым.

Я ждала.

Не знаю, сколько — время на этой площади текло так же неровно, как ложился свет, и я не доверяла своему чувству времени. Я стояла у расколотого фонтана, под высоким окном, и ждала, как ждёт человек, который пришёл по карте, нарисованной им самим, и не уверен, что карта не лжёт. Может быть, я опоздала на годы. Может быть, пришла слишком рано — на годы вперёд. Может быть, окна этого никто никогда не открывал, а я нарисовала его в горячке чужого вчера, которое мне не суждено вспомнить.

Окно оставалось пустым.

И когда я уже почти поверила, что обманулась, — что весь этот путь, всё это узнавание ногами и грудью было лишь хитростью того, кто собрал мою комнату, чтобы я гонялась за призраком и не нашла, — в тёмном проёме за стеклом что-то переменилось.

Не лицо. Я не увидела лица. Окно было высоко, и свет падал так, что внутренность комнаты тонула в тени. Но в этой тени обозначилось движение, очертание, тёмный силуэт, ставший у стекла, — и я почувствовала, как на меня смотрят.

Это нельзя проверить. Это нельзя доказать. Я, которая не верит ничему, чего нельзя проверить, стояла и знала с полной, не рассуждающей уверенностью: меня видят. По-настоящему. Не отводя глаз. Впервые за весь этот день — за все мои дни — кто-то смотрел на меня и не отворачивался.

Силуэт поднял руку.

Не помахал — не было в этом приветствия. Просто поднял руку и положил ладонь на стекло изнутри, раскрытой ладонью ко мне, как кладут руку на стену между двумя комнатами, когда хотят, чтобы по ту сторону почувствовали тепло.

И руки мои узнали его прежде, чем глаза успели разглядеть лицо.

Я не видела этой руки. Я не помнила её. Но мои собственные ладони — те, что весь день сжимались сами и вели меня по поворотам, которых я не знала, — отозвались на неё мгновенно и безошибочно, как отзывается струна на ноту, под которую её настроили. Я подняла свою руку, не думая, не решая, — подняла, потому что не могла не поднять, — и раскрытой ладонью указала вверх, к окну, к этой чужой ладони на стекле.

Между нами было два этажа, пустая площадь и расколотый фонтан.

И ещё — целая жизнь, которую я не помнила и которую, я знала это теперь, делила с человеком в окне.

Он не враг, — писала я себе на второй странице.

Я смотрела на тёмный силуэт, на светлую ладонь, прижатую к стеклу, и понимала, что та, прежняя я, ошиблась в одном.

Это были не все слова, что я могла о нём написать.

Просто все остальные у меня отняли.

Силуэт исчез из окна.

Только что ладонь лежала на стекле — широкая, раскрытая, обращённая ко мне, и сквозь её пальцы пробивался холодный белый свет, какого я не видела ни у огня, ни у солнца, — а в следующий миг тень отступила вглубь комнаты и растворилась во мраке, и окно снова стало пустым, слепым, как все окна этой мёртвой площади. Я опустила руку. Она дрожала. Я заметила это с тем же холодным удивлением, с каким замечала всё в себе сегодня: вот, оказывается, я тоже могу дрожать.

Он спускался.

Я не видела его на лестнице и не слышала шагов — но знала это так же твёрдо, как знала, что меня видят. Знание шло не от глаз и не от ушей; оно поднималось из того места под рёбрами, что говорило со мной без слов весь этот день. Он шёл ко мне. И я, всё утро пробиравшаяся к этой площади по карте, нарисованной собственной рукой, вдруг поняла, что не знаю, что стану делать, когда он подойдёт.

Это было ново. Я всегда знаю, что делать. В этом моя сила: расчёт, порядок, ясный следующий шаг. А теперь я стояла у расколотого фонтана с пустой головой и полной грудью.

Дверь углового дома отворилась.

Он вышел на свет.

И он был высок — выше, чем казался в окне, — и широк в плечах, так что тёмный, видавший виды плащ висел на нём, как висит ноша на человеке, привыкшем её нести. Волосы у него были пепельно-белые, почти седые, хотя лицо принадлежало человеку молодому, — растрёпанные, падающие на лоб неровными прядями. На плече плаща, у самого ворота, был выжжен знак: тонкий солнечный круг с разорванным контуром, будто кто-то прочертил солнце и стер ему половину лучей.

Но первым, что я увидела, были его руки.

Они горели.

Не пламенем — пламя я знаю, оно жёлтое и рыжее, оно жадное и теплое. Это был другой огонь: белый, холодный, текучий, он струился по его пальцам и кистям, как вода течёт вверх вопреки всякому закону, и не давал ни жара, ни дыма, только свет — резкий, ледяной, неуместный посреди тёплых сумерек площади. Этот свет ложился на стёртый камень, на расколотую чашу фонтана, на моё лицо, и в нём всё становилось чётче и беспощаднее, будто белое пламя выжигало мягкость и оставляло только правду.

Он остановился в нескольких шагах. Не подошёл вплотную — будто знал, что близость меня спугнёт, будто помнил обо мне то, чего не помнила я сама. И в этом «будто помнил» было больнее всего.

Он смотрел на меня. Долго. И первое, что я почувствовала под этим взглядом, — разочарование. Не оттого, что он был некрасив. Оттого, что лицо его мне ничего не сказало. Тёмные, прямые брови; складка у рта, какая бывает у людей, которые много молчат и сдерживают то, что молчание им стоит; светлые глаза, в которых дрожали отблески его собственного огня. Я смотрела на него — и не узнавала. Руки узнали. Грудь узнала. А глаза, мои надёжные, проверяющие глаза, видели лишь незнакомца с белым пламенем на ладонях.

Глаза его прошли по моему лицу — не разглядывая, а сверяя, как сверяют с памятью. И я увидела, как в них что-то дрогнуло, сжалось, погасло. Это выражение я знала. Я видела его утром, у зеркала, на себе. Так смотрит человек, который узнаёт — и в тот же миг понимает, что его не узнают в ответ.

— Опять, — сказал он.

Одно слово. Тихо, почти про себя.

Голос у него был низкий и ровный — но в этой ровности не было ничего от лживой ровности города. Город был ровен от пустоты. Он был ровен от усилия — так держит голос человек, который не позволяет себе сорваться, потому что срывался уже слишком много раз и знает, что от этого ничего не меняется.

Белое пламя на его руках чуть опало — словно отозвалось на это слово, словно умерило себя вместе с ним.

— Ты меня не помнишь, — продолжал он. Не вопрос. — Я вижу. Всегда видно. По глазам.

— Нет, — сказала я.

Голос мой прозвучал чуждо в пустоте площади. Я давно не говорила вслух — со вчера, которого не помню; может, и дольше.

— Но я пришла. Сама. Меня привели сюда.

— Что тебя привело?

Я молчала. Тетрадь жгла под поясом, и первым моим побуждением было промолчать о ней — старая осторожность, не отдавать незнакомцу того, что имеешь, пока не поймёшь, кто он. Но тетрадь сама писала: он не враг. А руки мои узнали его раньше глаз. И я, всю жизнь верившая лишь проверяемому, стояла перед выбором: довериться руке или рассудку.

Я доверилась руке.

— Я кое-что нашла, — сказала я. — В стене. Мой почерк. Там было имя.

Он замер. Белый огонь на его пальцах вспыхнул резче.

— Не говори его, — быстро сказал он, и впервые в голосе дрогнула ровность. — Здесь — не говори. Ни моего, ни… никакого. Ты знаешь почему?

— Тех, кто называет, наутро не находят прежними, — повторила я по памяти то, что прочла. — Я написала это себе.

Что-то прошло по его лицу — короткое, светлое, мгновенно скрытое. Он отвёл глаза. И когда заговорил снова, голос был глуше.

— Значит, ты опять успела, — сказал он. — В стену. Хорошо. Ты всегда находишь, куда спрятать. У тебя руки помнят, даже когда голова — нет.

Он опустил взгляд на свои горящие ладони.

— Прости, — сказал он. — Я не могу его погасить совсем. Когда я… когда я вижу тебя такой — оно отзывается. — Он сжал кулаки, и белое пламя ушло внутрь, под кожу, оставив лишь слабое свечение в прожилках, как свет за тонкой бумагой

Я хотела спросить его о тысяче вещей разом — и не спросила ни о чём, потому что тысяча вопросов застряла в горле, мешая друг другу. Сколько раз мы стояли здесь так? Что я писала в тех страницах, которых не помню? Кто стирает мои утра? Что это за город, что за люди без глаз, что за вода, которая не движется? И — поверх всего — кто он мне, если руки мои тянутся к нему сами, а сердце стучит так, будто узнаёт давно потерянное?

Я не спросила ничего. Я просто стояла.

И тут случилось вот что.

Я переступила с ноги на ногу — неловко, не зная, куда деть себя в этой тишине, — и тетрадь, плохо заткнутая за пояс, выскользнула. Я почувствовала, как она пошла вниз вдоль бедра, рванулась перехватить — поздно. Тетрадь упала на стёртый камень, раскрывшись на лету, и тряпка, в которую я её завернула, размоталась и легла рядом.

Я наклонилась за ней.

И он наклонился в тот же миг.

Мы потянулись к ней одновременно — две руки к одной упавшей вещи. И когда его ладонь оказалась над моей, белое пламя на ней дрогнуло и, против всякого ожидания, не обожгло — лишь обдало мою кожу холодом, чистым и ясным, как родниковая вода. Он замер, не коснувшись, в волоске от моих пальцев. Я подняла глаза. Он смотрел не на тетрадь. Он смотрел на меня — близко теперь, совсем близко, — и в светлых глазах его, подсвеченных изнутри его же огнём, стояло что-то такое, чему я не знала имени.

Он не отнял руки. Не отвёл глаз.

— Ты уже роняла это, — сказал он тихо. — Когда-то. Не тетрадь. Кисть. Ты выронила кисть — вот так же — и я поднял, и ты посмотрела на меня в точности так, как смотришь сейчас. Будто впервые. И будто не впервые.

Он медленно опустил ладонь — поверх моей, на обложку. Холод его пламени накрыл мои пальцы, и они узнали этот холод.

Не глаза. Глаза по-прежнему видели незнакомца с пепельными волосами и солнечным шрамом на плаще. Но кожа, ладонь, самые косточки пальцев — всё во мне отозвалось на это прикосновение так, как отзывается на воду высохшее русло, которое забыло о воде, но не разучилось её принимать. Это было невыносимо. Знать всем телом то, чего не помнит голова. Тосковать по человеку, которого видишь будто

Он помог мне подняться.

И когда я встала — с тетрадью в одной руке, с его горящей, но не обжигающей ладонью в другой, посреди мёртвой площади, под слепым окном, в городе, который смотрел на меня никак, потому что смотрел тот, кто стоял за ним, — я поняла одно, ясно и холодно, как камень под пальцами.

Я уже была здесь.

Я уже теряла это всё — его, себя, дорогу, тетрадь, белый свет на чужих руках.

И возвращалась снова.

Значит, могу вернуться и в этот раз.

ГЛАВА 4 — «СИСТЕМА»

POV: Катир

Моё утро начинается с проверки.

Не с кофе — кофе я оставил давно, он расстраивает руку, а руке надлежит быть твёрдой. Я вхожу в кабинет, когда коридоры ещё пусты, когда младшие операторы спят положенный им сон в нижнем ярусе, сажусь перед стеной мониторов и смотрю.

Двенадцать экранов. На каждом — город.

Он просыпается так, как я научил его просыпаться. Свет ложится на черепицу ровными уступами; над этим углом падения я трудился дольше, чем над чем-либо иным, и труд оказался оправдан. Канал лежит гладко. Вода в нём не движется — движущуюся воду тяжело держать в честности: она требует ветра, ветер требует причины, причина требует другой причины, и так до самого дна, где не остаётся ничего, кроме расхода. Я отказался от ветра на третий год. Никто не заметил. Люди не помнят, что у воды должна быть рябь; люди вообще помнят куда меньше, чем им кажется, — это я знаю лучше многих.

Я смотрю на двенадцать экранов и вижу, что всё держится.

Это и есть первое слово, что приходит ко мне всякое утро, — держится. Не «живёт». Слова «живёт» я себе не позволяю; оно было бы неточным, а неточность есть начало распада. Город не живёт. Город служит. Между этими двумя словами лежит всё, ради чего я здесь.

Я надеваю перчатки.

Сперва левую — всегда левую, не из суеверия, суеверий у меня нет, а потому что левая садится труднее: рубцы на ней грубее, и оставь я её напоследок, к ней уже не останется терпения. Кожа натягивается на стянутую шрамами кисть, и на короткий миг, пока пальцы входят в свои гнёзда, я чувствую то, что чувствую каждое утро и о чём не говорю никому. Эта рука не различает ни тепла, ни холода. Для неё они одно.

Затем правую. Правая идёт легче — на ней меньше следов. Её я обжёг позже и слабее, успев уже понять, что огнём ничего не исправить, и убрать руки от того, что не исправлялось. Для левой — поздно. Для правой — впору. В этом, пожалуй, и вся разница меж ними: одна секунда понимания, пришедшая слишком поздно для одной руки и в самую пору для другой.

Перчатки сидят. Руки снова сделались орудием, а не напоминанием.

Я возвращаюсь к экранам.

На четвёртом мониторе — Вьер.

Я задерживаюсь на нём дольше положенного и отмечаю это, и не отвожу глаз. Не в том дисциплина, чтобы запретить себе смотреть; дисциплина в том, чтобы смотреть — и не дозволить взгляду сделать с тобою больше, чем ты дозволил.

Он стоит у высокого окна на втором этаже углового дома — дома, что я поставил на той площади умышленно, ибо высота даёт обзор, а обзор успокаивает людей его склада. Он глядит вниз. Камера дарит мне лишь спину его, разворот плеч, белые волосы.

Он держит ладонь на стекле.

Я смотрю на эту ладонь и говорю себе, что в ней нет значения. Люди прикасаются к стёклам; жест пустой, шум формы. Так сказала бы она — хотя при мне не говорила; я просто знаю, что сказала бы. Её речь мне известна лучше, чем хотелось бы.

Я ввожу команду — пальцы знают клавиши вернее головы, — и четвёртый экран делится надвое. Прежде там был только он. Теперь рядом возникает то, на что он смотрит.

Площадь. Расколотый фонтан. И у фонтана — женщина.

Я узнаю́ её прежде, чем камера отдаёт мне лицо. Я узнаю́ её по тому, как стоит мой Вьер . За долгие месяцы я выучил его спину наизусть: как держится она в покое, как опадает в усталости и как — вот теперь — вытягивается в струну, словно он весь подался вперёд, не сходя с места. Так он стоит лишь из-за неё.

Иоланда Шторм.

Между ними два этажа и пустая площадь, которую я очистил от прохожих давно, ибо прохожие на этой площади неизменно вели себя неправильно: отводили глаза чуть позже должного. А она замечает. Она замечает всё. Это в ней не порок. Это она.

Она поднимает руку. Раскрытой ладонью — вверх. К окну. К его ладони на стекле.

Я смотрю на два этажа пустоты меж двух поднятых рук, и внутри меня что-то делает короткое, нехорошее движение — будто оступаешься на ровном, где не было ступени. Я не даю этому движению имени. С имён начинается потеря власти над собою; я учил тому других и сам забывать не намерен.

Но рука моя уже легла на панель.

Я проверяю. Тревога молчит. Они не преступили запретного, он не перешёл порога, никто не рвётся за черту. Формально всё в допуске. Формально я волен не делать ничего.

Я снимаю руку с панели.

И даю им минуту.

Я говорю себе, что это расчёт. И наполовину это правда.

Ранний сброс расточителен. Каждое стирание стоит мощности, стоит износа, стоит малой, но измеримой убыли в обоих телах, что покоятся там, где они должны покоиться. Нельзя стирать всякий раз, когда Вьер трогает стекло. Стирать на жесте — значит стирать без конца, а бесконечное стирание уже не служба, а судорога. Я строил не судорогу. Я строил покой.

Итак, я даю им минуту по расчёту.

Затем — ещё одну.

И вторая минута уже не укладывается ни в какой расчёт, и я это знаю, и сижу, положив обе перчатки на колени, и гляжу, как женщина внизу наклоняется за чем-то упавшим, и как он, не видя её с этакой высоты, всё же подаётся к стеклу ещё ближе — будто чует наклон, которого видеть не может.

Чует.

Этого слова я тоже не произношу.

Я отворачиваюсь от экрана — впервые за утро по доброй воле — и взгляд мой падает на стол.

На столе лежит фотография. Лицом вниз.

Она лежит так долго, что я давно перестал её видеть; вижу лишь прямоугольник плотной бумаги, выцветший с изнанки до желтизны, с загнутым уголком, который я однажды прижал пресс-папье и который всё равно загибается снова — упрямо, как всё, что было прежде меня и не желает покоряться. Я знаю, что на той стороне. Я не переворачиваю.

Я кладу ладонь — в перчатке — на изнанку. Не переворачиваю. Просто держу.

Кожа не передаёт ничего. Бумага под нею гладкая, ровная — как вода в канале, как всё, что я сделал гладким, дабы оно перестало причинять боль.

Я убираю руку.

На экране женщина уже стоит. Кто-то подал ей руку.

Я не позволяю себе этого «кто-то». Я слишком хорошо вижу, чья это рука.

Они стоят на площади вдвоём, и двух этажей пустоты между ними более нет — есть лишь шаг, и шаг этот короче, чем подобает людям, что встретились впервые.

Они не встретились впервые. Но я не стану договаривать это здесь, в пустом кабинете, сколько раз это «впервые» уже случалось; есть числа, которые я ношу один и вслух не считаю, ибо счёт их не лечит, а ломает — и его прежде всего.

Я знаю одно. Я строил их врагами — он находил её. Я разводил их по разные стороны — он находил её. Я отнимал у него её имя, её лицо, самый след её существования — и

поутру рука его тянулась к стеклу, под которым стояла она, ещё прежде, чем он успевал вспомнить, что вспоминать нечего.

Вот этого я чинить не умею.

Я, чинивший вещи всю свою жизнь. Я, веривший, что чинится всё: вынь треснувшее, вставь целое, заровняй шов. Долгий опыт научил меня иному, и учит снова всякое утро — как новая рана. Есть одна-единственная вещь, что не поддаётся ни починке, ни стиранию. Имени ей я покуда не дам — ни здесь, ни себе. Довольно того, что я вижу её работу и не могу остановить.

Я возвращаю взгляд на экраны — на все двенадцать, не на один.

Город ровен. Свет лёг как должно. Вода лежит гладко. Износ в пределах нормы, мощность в пределах нормы; всё, чему надлежит дышать, дышит в пределах нормы; всё держит.

Я кладу руки на подлокотники — обе, в перчатках, ровно.

Система работала. Это была величина, которая работала.

ГЛАВА 5 — «ТИЯ»

POV: Иоланда

Театр стоит в конце узкой улицы, куда свет заходит поздно и уходит рано, — единственное здание в Ирае, которое я могу назвать честным, потому что оно и не притворяется ничем иным, кроме как местом, где люди притворяются.

Я прихожу к вечерней репетиции.

В дневнике это имя стояло особняком — не среди тех, кому я велела себе доверять, и не среди тех, кого учила опасаться, а само по себе, обведённое дважды, будто перо моё колебалось: Тия. Она видит. Но не знает, что видит. Под строкой — пятнышко золота, мелкое, как искра, въевшееся в бумагу так глубоко, что не стиралось пальцем. Я провела по нему ногтем сегодня утром, в мастерской, и почувствовала под подушечкой едва ощутимый бугорок — будто реставрация легла даже сюда, на чернила, на саму память о том, что я когда-то записала.

Дверь не заперта. Я вхожу в полумрак, где пахнет пылью, старым деревом и горелым маслом из ламп, — и впервые за сегодня вдыхаю запах, который мне не отвратителен своей правильностью. Здесь пахнет неровно. Здесь пахнет как должно.

На сцене — женщина.

Она невелика ростом, гибкая, и движется так, будто тело её знает музыку, которой я не слышу. Волосы у неё пудрово-розовые, неправдоподобного, кукольного оттенка,

собранные кое-как, и в них заткнут живой цветок — единственная живая вещь, что я видела в Ирае за весь этот день. Она играет смерть.

Я останавливаюсь у задних рядов и смотрю.

Она играет хорошо. Слишком хорошо. Опускается на колени посреди пустой сцены, медленно заваливается набок, рука её тянется в темноту над собою, к чему-то, чего нет, и пальцы раскрываются и гаснут один за другим, как гаснут свечи, — а лицо в этот миг делается таким, что в пустом зале, где сижу одна я, у меня сжимается под рёбрами. Я знаю, как умирают. Я видела. И именно потому вижу: она — не видела. У неё выходит прекрасно как раз оттого, что она не знает, как это бывает на деле. Она играет смерть как красоту, а смерть не красива; она просто конец.

Я отмечаю это про себя — холодно, как отмечаю всё, — и кладу рядом, в ту часть памяти, где держу неровности города: она чувствует то, чего не знает. Что это значит — пока неясно. У меня нет привычки делать выводы прежде, чем сойдутся достаточно линий. Сейчас линия одна.

Она замечает меня не сразу.

Дойдя до конца своей смерти — последний палец погас, тело замерло, — она лежит ещё долго, дольше, чем нужно для репетиции без зрителей, и дышит, и в этом дыхании я вижу, как она возвращается оттуда, куда уходила, чтобы сыграть. Потом садится. И тогда видит меня.

Я жду, что она вздрогнет — посторонний в пустом зале пугает. Она не вздрагивает. Смотрит на меня через всю длину тёмного зала, наклонив голову набок, как птица, как кошка, как существа, которым любопытство дано прежде осторожности. Зрачки её ловят свет лампы.

— Ты пришла из-за двери, — говорит она.

Голос низковатый для такой хрупкости, тёплый.

— Дверь была открыта, — отвечаю я.

— Я не про эту дверь. — Она поднимается со сцены одним движением, без усилия, идёт к рампе и садится на самый край, свесив ноги в грубых ботинках, неуместных под шёлковым подолом. — Ты вошла так, будто внутри тебя что-то открылось. Или захлопнулось. Не пойму, которое. — Она склоняет голову к другому плечу. — Это меня и тревожит.

Я подхожу ближе. Останавливаюсь там, где свет рампы кончается и начинается тень, — так, чтобы видеть её, не выходя на свет самой. Старая привычка. Я привыкла стоять в сером.

— Мы знакомы? — спрашиваю.

Она думает над этим всерьёз — не как над любезностью, а как над задачей.

— Не знаю, — говорит наконец, и в честности этого «не знаю» больше правды, чем во всём, что говорил мне сегодня город. — Лицом — нет. А чем-то — да. У меня так бывает. С людьми, с местами. — Она пожимает плечом, и наброшенный поверх платья пиджак сползает, обнажая ключицу. — Привыкла. Раньше пугалась.

— А теперь?

— А теперь играю это на сцене, и мне платят. — Она улыбается, быстро и без веселья. — Если за безумие дают билеты, его называют талантом.

Я сажусь. Не рядом — на крайнее кресло первого ряда, оставив между нами расстояние, в котором мне дышится. Она замечает это — я вижу, что замечает, — и не придвигается, не сокращает дистанцию. За одно это я готова поверить, что прежняя я обвела её имя не зря.

— У тебя, говорят, странные пьесы, — роняю я. Не вопрос — приманка. Я не спрашиваю прямо о том, что мне нужно; я кладу слово и смотрю, за что она его примет.

Она сразу — оживляется, будто я предложила ей единственное, чего давно недоставало: не лесть, не сочувствие, а интерес.

— Странные, — соглашается охотно. — Я ставлю одно, а на сцене выходит другое. Будто рука сама ведёт. Зрители думают, так задумано. Хвалят. — Она усмехается. — А я порой и сама не знаю, откуда взяла это. Привидится что-нибудь — и просится в роль. Я перестала спорить. Спорить с этим — себе дороже.

— Привидится — что? — спрашиваю я мягко, так мягко, как умею, когда хочу, чтобы человек договорил.

Она открывает рот — и осекается.

Что-то проходит по её лицу, быстрое, как тень от птицы. Она смотрит мимо меня, в тёмную глубину зала, будто там, между пустых кресел, сейчас стоит то самое, о чём она едва не сказала. Зрачки её на миг расширяются. Я подаюсь чуть вперёд — самую малость, ровно настолько, чтобы не спугнуть, — потому что вот она, вторая линия, вот сейчас она ляжет рядом с первой, и я начну видеть узор.

Но Тия закрывает рот. Качает головой — медленно, словно стряхивая.

— Глупости, — говорит она, и голос у неё меняется, делается ровнее, осторожнее. — Сны. У всех бывают сны. — Она смотрит на меня уже иначе, и в этом взгляде впервые появляется то, чего не было вначале: оценка. — А ты любопытная. Зачем чужой женщине чужие сны?

Я мысленно делаю шаг назад. Передавила. Она не глупа — за птичьим наклоном головы и розовыми кудрями прячется что-то цепкое, и оно сейчас насторожилось.

Линия, что почти легла, ускользнула. Я знаю это чувство: когда добыча у самой ладони и сжимать нельзя, иначе спугнёшь насовсем.

— Я собираю чужое, — говорю я. Полуправда — лучшая монета; в ней довольно правды, чтоб не звякнуть фальшью. — Истории, обрывки. Привычка.

— Реставратор, — кивает она, будто это всё объясняет, и смотрит на мои руки. — У тебя пальцы в золоте.

Я опускаю взгляд. На подушечках и впрямь лежит тонкая золотая пыльца — я не наносила её, она там всегда. Сегодня я уже усвоила, что между мной и моими руками — расстояние в одну ночь, которую кто-то у меня забирает. Но об этом я ей не скажу. Об этом я не скажу никому, пока не пойму сама.

— Ремесло, — говорю коротко.

— Красивое ремесло. — Она глядит на золото с тем же птичьим любопытством, что и на меня, и я вижу: ей хочется спросить ещё, и она тоже сдерживает себя. Мы обе сдерживаемся. В этом, пожалуй, мы похожи.

Я встаю. Дольше оставаться нельзя — не потому, что узнала всё, а потому, что узнала достаточно, чтобы понять: здесь есть что узнавать, и спешка только закроет дверь, которую я хочу оставить приоткрытой.

— Я ещё приду, — говорю я. — На спектакль.

— Приходи. — Она снова ложится на сцену, на спину, и смотрит вверх, в тёмные колосники. — Только, если что-нибудь увидишь на сцене такое… — она ищет слово, — ...неловкое — не пугайся. Это не я. Это оно само.

— Что — оно?

Она не отвечает. Лишь поднимает руку — ту самую — и пальцы её снова начинают гаснуть, один за другим, для пустого зала, для себя.

Я ухожу, не дождавшись.

У самой двери оборачиваюсь. Рука её догорела, тело замерло, и в полумраке кажется, будто на пустой сцене и впрямь лежит мёртвая — так похоже, так точно, словно она подсмотрела это где-то, где я ещё не была.

Она играет смерть так красиво, что хочется плакать.

И всё-таки она не знает, что это такое.

А я — знаю. И впервые за сегодня думаю: быть может, потому прежняя я и обвела её имя дважды. Не оттого, что Тия видит. А оттого, что однажды кому-то придётся объяснить ей, на что именно она смотрит.

Но не сегодня. Сегодня я ещё не знаю этого сама.

ГЛАВА 6 — «ХАРИТ»

POV: Иоланда

Аукционный дом не значится ни на одной вывеске.

Те, кому положено знать, где он, — знают. Я нахожу его по дневнику: на полях, против имени Харит, прежняя я начертила стрелку и три волнистые черты. Что значат черты — не помню. Я научилась не торопиться: узор сходится медленно, и каждая нить ложится в свой час.

Дверь под аркой открывается прежде, чем я касаюсь её.

— Опоздавших не пускаем. — Голос идёт сверху, с высоты, к которой я не привыкла. — Но вы не опоздали. Хуже: вы пришли вовремя. Значит, вам что-то нужно.

Я поднимаю взгляд.

Он велик. Не толщиной — самим присутствием; он из тех, кто заполняет проём целиком и заставляет забыть, что за спиной у него есть комната. Молодой — моложе, чем я ждала от человека с таким голосом. Широкие плечи, плавная тяжесть в каждом движении, как у крупного зверя, который никогда не торопится, потому что не привык, чтобы торопили его. Тёмно-оливковый бархат пиджака пьёт свет. Рубашка расстёгнута на две пуговицы — небрежность, которая стоит дороже строгости. Перстни на пальцах — золото, янтарь.

Глаза у него янтарные. И зрачок в них — не круглый.

Я отмечаю это первым. Тело раньше лица: руки, осанка, то, как он держит вес — на передней половине стопы, готовый к движению, которого не будет. Хищник, которому скучно. Потом — глаза.

— Я смотрю, — говорю я.

— Все смотрят. — Он отступает, пропуская меня, и движение это выходит у него текучим, не по размеру. — Но по-разному. Большинство — на цену. Иные — на красоту. И только редкий гость смотрит на вещь так, будто хочет узнать, откуда у неё трещина.

Он окидывает меня взглядом — быстрым, цепким. И вдруг останавливается. На долю секунды что-то в его лице меняется — не выражение, нет; что-то глубже, под кожей. Ноздри едва расширяются. Плечо — левое — дёргается, будто от зуда, и он машинально кладёт на него ладонь, не замечая, что делает.

— Странно, — говорит он тихо. Уже не торговцу. Себе. — От вас… — Он не находит слова. — Неважно.

Я держу лицо ровно. Но рука моя сама собой ложится на запястье — я ловлю это и убираю. Поздно: я уже отметила, что отметила.

Он смотрит на мою руку. На запястье. Потом снова мне в глаза — и улыбается, широко, легко, разбивая собственную заминку, как разбивают неловкую тишину громким смехом.

— Прошу. — Он ведёт рукой вглубь зала. — Только не торопитесь покупать. Здесь всё дороже, чем кажется, и дешевле, чем стоит.

Зал длинный, низкий, заставленный без порядка.

Бронзовое зеркало рядом с детской лошадкой. Морской компас поверх стопки нот. Чучело птицы под стеклянным колпаком — и я отмечаю сразу: в колпаке нет ни пылинки, хотя перо птицы выцвело от старости. Город ровен даже здесь. Даже пыль ложится так, как ей велено, — а где не ложится вовсе, там я научилась смотреть внимательнее.

Харит идёт впереди, заложив руки за спину, и говорит — он из тех, кому нужно говорить, чтобы думать.

— Люди полагают, что я торгую старьём. Удобное заблуждение, я его поощряю. — Он останавливается у компаса. — На деле я торгую несоответствиями. Вот, к примеру. Прекрасный прибор. Только стрелка его не показывает на север. Она показывает туда. — Он кивает в сторону, и кивок выходит небрежным, но я ловлю в нём заминку — на полвздоха. — Всегда туда. Сколько ни верти. Я держу его не за красоту. За вопрос.

— И куда же — туда?

Он оборачивается. Смотрит на меня. И впервые не улыбается.

— А вот это, — говорит он, — самый дорогой товар в доме. Вопросы без ответа. За них платят больше всего. И не деньгами.

Он держит паузу — ровно такую, чтобы я успела её услышать, — и снова раскатывается смехом, разбивая собственную тишину.

— Но вы пришли не за компасом. Что вам угодно, госпожа?..

— Реставратор, — говорю я. Имени не даю. Он не настаивает — и это тоже я отмечаю: человек, привыкший знать имена, который не спрашивает моё, либо боится ответа, либо чует, что не получит правды. С ним, кажется, второе.

Я хожу по залу, веду пальцами вдоль вещей — не касаясь, на волосок от поверхности. Это мой способ слушать предметы. Иные рассказывают сразу. Иные молчат. Иные — лгут, и ложь предмета я распознаю вернее, чем ложь человека: вещь не умеет менять лицо.

Здесь лгут многие.

Зеркало отдаёт мне отражение залы — но в отражении на одну вещь больше, чем стоит наяву. Я смаргиваю, лишняя вещь исчезает, и я заношу это в ту часть памяти, где копятся неровности. Лошадка качается едва-едва, хотя сквозняка нет. Птица под колпаком повёрнута клювом ко мне — а входя, я видела её клювом к окну.

Харит наблюдает. Я чувствую его взгляд лопатками — и чувствую в нём не любопытство торговца, а что-то настороженнее, телесное. Он то и дело трогает левое плечо. Не понимает, что трогает.

— Вы давно собираете? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Дольше, чем помню. — Лёгкий смешок. — А помню я, признаться, скверно. Спросите, что я ел вчера, — не отвечу. Спросите, откуда у меня компас, — расскажу историю в трёх лицах, с погоней и кораблекрушением. — Он разводит руками, и перстни ловят свет. — Память в нашем городе — забавная штука. Охотнее держит то, чего не было, чем то, что было. Вы не находите?

Я нахожу. Острее, чем он думает. Но киваю — и беру с полки маленькую шкатулку. Первое, к чему позволяю себе прикоснуться по-настоящему.

И в этот миг это и случается.

Он протягивает руку — забрать шкатулку или показать хитрый замок. Правую руку, ту, что в перстнях.

И руки нет.

Не с криком, не с болью — просто на долю мгновения, когда свет от высокого окна ложится на его кисть, кисти не оказывается там, где ей надлежит быть. Свет проходит насквозь — не сквозь стекло, а сквозь пустоту, где должна быть плоть. Перстни на краткий миг висят ни на чём, в воздухе, как капли, забывшие упасть, — и я вижу сквозь то место, где была ладонь, тёмное дерево полки и стоящий на ней компас, чья стрелка по-прежнему смотрит туда.

Это длится меньше, чем нужно, чтобы вздохнуть.

Потом рука возвращается. Перстни садятся на пальцы. Кисть берёт шкатулку, отнимая её у меня тем же лёгким движением, каким он делает всё, — и Харит говорит что-то о замке, о пружине, о том, что вещица не стоит и трети запрошенного.

Он не заметил.

Он не может заметить. Свет прошёл сквозь его руку — а он не дрогнул, не сбился с фразы. Тело, которое всё чувствует — я уже вижу это в нём, в том, как он трогает плечо, как ноздри ловят то, чего нет, — собственного отсутствия не чует. Система не показывает человеку его прорехи. Только тем, кто смотрит со стороны.

Я держу лицо ровно. Главное умение серого человека — не показать, что ты видел больше, чем тебе показали.

Я не позволяю себе понять — пока. Понять сейчас означало бы сложить узор из одной нити. Я кладу увиденное рядом с прочим: с лишней вещью в зеркале, с птицей, с компасом, что смотрит туда, — и чувствую, как все эти неровности тихо тянутся друг к другу, как опилки к скрытому магниту. Ещё не сложились. Но уже знают, что сложатся.

— Вы побледнели, — говорит Харит, и в голосе — простая, настоящая забота, и от неё мне делается не по себе сильнее, чем от пустоты в его руке. — Душно. Старьё дышит пылью.

Харит провожает меня к двери. У порога задерживает — кладёт ту самую руку, целую и тёплую, мне на локоть, легко, и наклоняется. Громкость уходит. Остаётся тихое, почти растерянное:

— От вас пахнет не так, как от других.

Я смотрю на него.

— Я не могу это объяснить, — говорит он, и впервые лицо его — без маски эстета, без лёгкости; молодое лицо, в котором проступает то самое, что копится у людей этого города на самом дне, под смехом и перстнями. — У меня… чутьё. На людей. Я с одного вздоха знаю, врёт человек или нет, опасен или пуст. С вами — не работает. От вас пахнет так, будто вас тут… больше, чем должно быть. — Он усмехается, сам не веря тому, что сказал. — Бред, да?

Я смотрю на его руку у себя на локте. Руку, которой минуту назад не было. И не нахожу ответа, который не был бы либо ложью, либо непосильной для нас обоих правдой.

— Берегите компас, — говорю я наконец. — Он показывает верно. Просто не туда, где вы привыкли искать.

И ухожу под арку, в улицу, где свет ложится ровными уступами, и думаю об одном:

он не знает. Никто здесь не знает. Только я хожу по этому городу и заранее считаю чужие потери — потери, о которых сами потерявшие ещё не догадались.

ГЛАВА 7 — «ДНЕВНИК II»

POV: Иоланда

Ночь приходит в Ираю так же, как и всё прочее в этом городе, — ровно, без усилия, без той борьбы между светом и тьмою, какая бывает в мирах, где день умирает по-настоящему. Здесь он не умирает. Его выключают. Я научилась слышать этот час — не по краскам неба, ибо краски лгут, а по особому свойству тишины, что наступает, когда последний фонарь принимает положенный ему оттенок и замирает в нём навсегда.

Мастерская встречает меня запахом оливы, клея и того едва уловимого металла, что оставляет по себе золото, когда его растирают в порошок. Запах честный. Один из немногих в этом городе, которому я ещё доверяю.

Я зажигаю лампу — настоящим, корявым, неровно дрожащим огнём, потому что научилась добиваться от пламени неровности; ровное пламя меня теперь пугает больше темноты. Сажусь к столу. Достаю дневник.

Обложка его тусклая, пока лежит на дереве, и теплеет золотом под моими пальцами — всякий раз, как живое существо, узнающее хозяина. Я давно перестала удивляться этому. Удивление — роскошь для тех, кому отпущено время удивляться. У меня его нет.

Я открываю середину.

Почерк здесь иной, нежели в начале. В первых страницах он сбивчив, тороплив, спотыкается о собственную поспешность — почерк человека, который ещё не знает, что у него впереди вечность одного и того же месяца, и оттого спешит, словно опаздывает. К середине он выравнивается. Становится твёрдым, разборчивым, почти спокойным. Так пишет тот, кто смирился. Не сдался — смирился; разница между этими двумя состояниями велика, и я, читая, измеряю её построчно.

«Цикл сорок первый, — выведено вверху страницы. — Я знаю больше, чем знала вчера, и это знание не приближает меня ни на шаг. Я как человек, заучивший наизусть карту тюрьмы и оттого полагающий, будто он свободен».

Я узнаю руку. Узнаю даже мысль — она и теперь живёт во мне, лишь обношенная до прозрачности девятью десятками повторений. Но самих этих дней я не помню. И в том вся жестокость моего положения: я держу в руках свидетельство собственной жизни и читаю его, как читают чужие письма, найденные в купленном с торгов комоде, — с любопытством, с состраданием и с той холодной отстранённостью, какую испытываешь к покойнику, которого не знал.

Та, прежняя я, была дальше, чем я нынешняя. Она знала больше. Она подобралась ближе.

И всё-таки не смогла.

Эта мысль — не из тех, что ранят сразу. Она из тех, что входят медленно, как входит в дерево сырость, и обнаруживают себя лишь тогда, когда конструкция уже подгнила изнутри. Если та, что знала больше, не справилась, — то на что надеяться мне, начинающей всякий раз словно бы заново, с пустыми руками, с памятью, очищенной до белизны? Я не позволяю себе додумать это. Додумывать до конца — привычка слабых; сильные останавливаются на полпути и оборачивают мысль в дело.

Края страниц ближе к концу тетради обожжены.

Не все — лишь несколько, и обожжены неровно, торопливо, как обжигают, когда подносят бумагу к огню, а после отдёргивают, не доведя до решимости. Я провожу пальцем по бурой кромке. Под пальцем — мой Кинцуги: золотая нить пробегает там, где огонь силился сожрать слово, и слово уцелело, схваченное золотом, как муха — янтарём.

Я понимаю эти ожоги без труда, ибо понимаю ту, что их оставила. Был час — и не один, судя по числу опалённых листов, — когда она держала дневник над пламенем и говорила себе: довольно. Уничтожь его. Не оставляй следующей за собою этого груза, этой эстафеты отчаяния, этой памяти, которая не лечит, а лишь множит число потерь, заставляя оплакивать то, чего сам не помнишь.

И всякий раз отдёргивала руку.

Не из надежды — надежда давно вышла из неё, как выходит вино из откупоренной бутылки. Из упрямства. Из той последней, нищей гордости, что велит человеку оставить по себе хоть строку, хоть знак, хоть нацарапанное на стене темницы имя — лишь бы не кануть бесследно, лишь бы кто-то, пускай он сам в новом обличье, узнал: здесь был человек. Здесь думали. Здесь не сдались до конца.

«Я думаю уничтожить тебя, — читаю я в самом низу обожжённой страницы, и буквы тут крупнее обыкновенного, словно писавшая нажимала на перо всем весом руки. — Ты пережил меня. Ты переживёшь меня снова. И в этом твоя жестокость — и твоя верность».

Я листаю в обратную сторону, выискивая, — и не нахожу. Ни единого раза. И это само по себе говорит мне больше, нежели сказало бы любое прямое указание; ибо человек называет по имени то, что понял, а то, что лишь почуял, обходит описаниями, как обходят в темноте предмет, об который однажды уже ушиблись.

«Кто-то стоит за этим, — пишет прежняя я, и почерк здесь дрожит, не от слабости — от усилия удержать дрогнувшую мысль. — Я не вижу его. Я не слышу его. Но я чувствую край — так чувствуешь край стола в потёмках, не глазами, но кожей, за миг до того, как удариться. Где-то есть рука, которая ведёт всё это. Терпеливая рука. Я знаю про неё лишь одно: она устала не меньше моего. Я не знаю, откуда мне это известно. Но усталость я узнаю безошибочно — мы с нею давние знакомые».

Я перечитываю эти строки дважды.

Усталая рука. Не злая — усталая. Прежняя я, не зная имени, не видя лица, не имея ничего, кроме чутья, уже различила в своём невидимом тюремщике не торжествующего палача, но измученного человека. И это наблюдение, сделанное вслепую, поверх девяноста с лишним циклов, ложится в мою память тяжелее всех прочих; ибо палача можно ненавидеть, и ненависть даёт силу, а что прикажете делать с тюремщиком, который устал стеречь?

Я закрываю дневник.

Сижу. Долго — настолько долго, насколько позволяет мне моя осторожность, ибо долгая неподвижность в этом городе опасна: я не однажды замечала, что стоит мне замереть и уйти в себя, как воздух вокруг словно бы густеет, прислушиваясь, и где-то на грани слуха возникает тот ровный, низкий гул, у которого нет источника. Город не любит, когда думают слишком пристально. Город предпочитает, чтобы жили — легко, бездумно, не задавая вопросов, на которые у него нет ответа.

Тем хуже для города.

Прежде чем погасить лампу, я делаю то, что делаю всякую ночь, — открываю последнюю исписанную страницу и вношу свою строку. Не ради памяти; памяти у меня не будет, её отнимут, как отнимают всё. Ради той, что придёт после. Ради следующей руки, которая возьмёт эту тетрадь и согреет её золотом, не помня моего лица.

Я пишу коротко. Я научилась у прежних себя этой краткости — она дороже многословия, ибо место на страницах не бесконечно, а циклов, быть может, ещё много.

«Аукционщик чует ложь телом и не чует собственной прорехи, — вывожу я. — Его правая рука сегодня была пуста от света. Он не знает. Запомни: тот, кто всё чувствует, своей беды не чувствует. Это правило. Это, кажется, и есть устройство здешнего ада».

Перо замирает. Я добавляю ещё строку — не для дела, для той, что придёт; ибо знаю по этим страницам, как нужна бывает человеку в одиночестве хотя бы строка, написанная своею же рукой, но звучащая как чужая забота.

«Ты не одна это несёшь. Ты лишь несёшь это по очереди».

Гашу лампу.

И в темноте, прежде чем сон — здешний, поддельный, выдаваемый по норме сон — возьмёт своё, я думаю о том, что дневник этот стар. Старше меня нынешней. Старше многих из тех, кем я была. Он пережил девяносто девять женщин с моим лицом и моим именем — и переживёт сотую с тем же бесстрастным золотым терпением, с каким янтарь хранит муху, не различая, плакала она перед смертью или нет.

Это меня не утешает.

Но это меня держит — а в моём положении держать и утешать суть разные ремёсла, и второе я давно отдала тем, кто может себе его позволить.

ГЛАВА 8 — «БЕЛОЕ СОЛНЦЕ»

POV: Иоланда

Он приводит меня сюда, словно это в порядке вещей.

Не приглашает — он не умеет приглашать; в нём нет той округлой светской механики, какою люди обыкновенно обставляют простейшие свои желания, обращая их в просьбы, а просьбы — в любезности. Он просто говорит: «Идём, я кое-что покажу», — и идёт, не оглядываясь, уверенный, что я последую, и оттого, что он в этом уверен без тени самодовольства, а как уверен бывает в восходе солнца, — я следую.

Крыша его дома плоска и пуста. Ни сада, ни сложенной из горшков претензии на сад, какими горожане Ираи любят украшать свои кровли, чтобы доказать самим себе, будто живут среди живого. Здесь только камень, низкий парапет да небо — и я отмечаю это с тем одобрением, какое во мне способно вызвать лишь честное отсутствие лжи. Пустота не притворяется. Пустоте я верю.

Вьер подходит к краю, садится прямо на тёплый камень, свесив руки с колен, и смотрит на запад, где солнце готовится исполнить положенный ему вечерний обряд. Я остаюсь стоять. Стоять — моя привычка; сидящий уступает, отдаёт высоту, а я слишком долго живу так, чтобы уступать её даже там, где никто не покушается.

— Садись, — говорит он, не оборачиваясь. — Оно не кусается. Оно даже не настоящее, я думаю.

Я замираю.

Это сказано так легко, так вскользь, между двумя вздохами, что человек невнимательный пропустил бы мимо ушей. Но я не из невнимательных. Оно даже не настоящее. Он не знает, что говорит, — я вижу это по тому, как ровно лежат его плечи, как не дрогнула рука. Слова прошли через него, не задержавшись, как проходит сквозняк сквозь незапертую комнату. Он не помнит, что произнёс их. Но я запоминаю — складываю в тот же тайник, где уже лежат птица, компас и пустая от света рука аукционщика.

Я сажусь. На расстоянии — таком, чтобы между нами оставалось приличие, и таком, чтобы оно не выглядело умыслом.

Солнце опускается.

Опускается оно красиво — здесь всё красиво, и в этом-то вся отрава. Небо наливается тем безупречным золотом, какого не бывает в мирах, где воздух полон пыли, дыма и человеческого дыхания; чистым, ровным, разлитым с равномерностью краски, наложенной хорошим, но бездушным мастером. Я знаю толк в наложении красок. Я вижу, где кисть прошла без любви.

— Иногда мне кажется, — говорит Вьер, и голос его делается тише, задумчивее, — что я уже видел этот закат.

Я не отвечаю. Я научилась не отвечать в такие минуты — слово тут всё равно что нога, поставленная на тонкий лёд: треснет не там, где ступил.

— Не похожий. Не «такой же». — Он хмурится, отыскивая разницу, которую не может назвать, и эта борьба за точность нравится мне в нём против моей воли. — Именно этот. Тот же самый. Будто я уже сидел здесь, на этом камне, и смотрел вот на это облако — видишь, у самого края, длинное? — и оно стояло точно так же. Не двигалось.

Я смотрю на облако.

Оно не двигается.

— И ты, — добавляет он совсем тихо, и в голосе — не дерзость, не та мужская повадка, какой иные обставляют подобные слова, обращая их в вылазку, в приступ. Удивление. Чистое, детское удивление человека, наткнувшегося на собственную мысль, как на забытую в кармане вещь. — Ты тоже была здесь. Я почти помню.

И вот тогда это случается.

Глаза его начинают светиться.

Не сразу, не вдруг — сперва едва, как тлеет уголь под слоем пепла, прежде чем вздохнуть на него. Серая сталь радужки, ледяная, отцовская — я видела эту сталь раньше, я знаю, чьи это глаза, хоть и не имею ещё права знать, — наливается изнутри белым. Не золотым, как закат. Белым — тем беспримесным, режущим белым, какого нет у огня земного, какого не бывает у света, рождённого деревом, маслом или углём; светом, который не греет, а вычитает, не озаряет, а вытравливает.

И в тот же миг меняется закат.

Золото вокруг нас вздрагивает. Идеальное, разлитое ровной кистью золото небес идёт рябью, как идёт рябью отражение в воде, если бросить камень; и сквозь рябь проступает что-то иное — резкое, неприятное, обнажённое. Свет делается жёстче. Тени ложатся не туда, куда положили их зодчие этого вечера, — острее, длиннее, под углом, какого не даёт ни одно настоящее солнце. Воздух между нами напрягается, словно натянутая струна, и я слышу — не ушами, кожей, тем же чутьём, каким

различаю ложь предмета, — низкий, неровный гул, в котором город обыкновенно прячет своё неудовольствие.

Симуляция отвечает ему. Город чует в нём чужое — то, что не из его вещества, не из его кисти, не подвластное его ровной, бездушной руке, — и силится перекрыть это, заровнять, вернуть закату положенную красоту. Так стискивают рану, из которой вот-вот хлынет; так зажимают рукой готовый прорваться крик.

Я не двигаюсь.

Двигаться нельзя. Резкое движение разбудило бы в нём то, что сейчас лишь приоткрыло глаз, и я не знаю, чем обернётся это пробуждение — для него, для меня, для города, который и без того едва держит швы. Я сижу неподвижно, как сижу над треснувшей вазой за миг до того, как лечь золоту в трещину, — вся обратившись в наблюдение, и наблюдение моё в эту минуту острее всякого ножа.

Он почти знает.

Не разумом — разум его пуст, выскоблен начисто, как и мой; в разуме нет ни единой зацепки, за какую могло бы ухватиться знание. Но что-то под разумом, что-то в самом веществе его, в том белом, что зажглось в глазах помимо его воли, — это что-то помнит. Помнит этот закат. Помнит меня рядом. Помнит, быть может, девяносто восемь таких же вечеров, ни единого из которых ни он, ни я не удержали в памяти. Душа помнит то, что отняли у него из головы. Я читала об этом в собственном дневнике — «не отпускай его, он настоящий», — и вот оно, доказательство, сидит подле меня и светится глазами на поддельный закат.

Длится это недолго.

Белое в его глазах угасает так же исподволь, как разгорелось, — уголь вновь подёргивается пеплом. Закат успокаивается; рябь сходит с золота, тени возвращаются на отведённые им места, гул стихает, растворяясь в той ровной тишине, которою город прикрывает свои прорехи. Облако у края неба по-прежнему стоит недвижно — но теперь оно стоит невинно, как всё в этом городе стоит невинно, пока на него не посмотрит тот единственный, кто умеет видеть.

Вьер моргает.

Трёт лицо ладонью — крупной, с длинными аккуратными пальцами; той самой ладонью, на которую я смотрела дольше, чем смотрят на руки незнакомца, в первый день, у чужой двери. Поворачивается ко мне — и взгляд его снова обычен, тёпел, человечен; в нём нет и следа того белого, что мгновение назад вычитало мир.

— Прости, — говорит он. — Задумался. О чём я говорил?

— О закате, — отвечаю я ровно. — Что он будто бы знаком тебе.

— Разве? — Он усмехается, легко, без тени тревоги, и тревога его отсутствия тревожит меня сильнее, чем встревожила бы тревога. — Глупость какая. Закаты все на одно лицо.

— Все, — соглашаюсь я.

И смотрю на запад, на безупречное, остывающее золото, наложенное кистью без любви, — и думаю о том, что видела только что, и о том, чего не сказала, и о пропасти, что лежит между этими двумя величинами и составляет, кажется, всё содержание моей здешней жизни.

Он сидит рядом, плечом почти касаясь моего плеча, тёплый, живой, ничего не помнящий, — и не знает, что минуту назад едва не проломил головой стену собственной темницы. Не знает, что солнце разгневалось на него. Не знает, что я считала каждый удар этого гнева, как считаю чужие потери, — заранее, в одиночку, в тишине, которой не с кем поделиться.

Его глаза светились — и солнце злилось. Он почти знал.

Почти.

Глава 9— «КАТИР и ПЕРЧАТКИ»

POV: Катир

Кабинет тих, как и подобает кабинету, в котором решаются судьбы; ибо я заметил давно, ещё в годы своего восхождения, что подлинная власть не терпит шума, а громкость есть удел тех, кому нечем подкрепить свои притязания, кроме сотрясения воздуха.

Передо мною — стол. На столе — порядок. Я держу порядок не из любви к нему, но из необходимости: ум мой устроен так, что в беспорядке внешнем зарождается беспорядок внутренний, а внутреннего беспорядка я не могу себе позволить, ибо на нём, как на трещине в опоре, рушатся царства куда обширнее моего.

Я закрываю ящик стола.

Закрываю медленно, до того лёгкого щелчка, каким хорошо пригнанное дерево возвещает, что дело сделано. В ящике — то, на что я не смотрю. Я знаю, что там. Знание это лежит во мне так же ровно и так же незыблемо, как лежит фотография лицом вниз поверх прочих бумаг, — и я не переворачиваю ни ту, ни другое, ибо человек, доживший до моих лет и до моего положения, научается отличать то, на что должно смотреть, от того, на что смотреть нельзя, не поплатившись частью своей твёрдости.

Передо мною — перчатки.

Я надеваю их всякий вечер, прежде чем покинуть кабинет, и всякое утро, прежде чем войти в него; и обряд этот за долгие годы сделался во мне столь же непреложным, как биение сердца, о котором не помышляешь, покуда оно исправно. Перчатки темны, тонки, безупречно скроены — я заказываю их у одного мастера, единственного, кому доверяю снимать с моих рук мерку, и мастер этот ни разу не позволил себе ни взгляда, ни вопроса о том, что скрывается под перчатками. За это я плачу ему втрое цены. Молчание стоит дорого; я знаю это лучше многих, ибо торгую им всю жизнь — и оптом, и в розницу.

Левую.

Я надеваю левую, и тонкая кожа ложится на тонкую кожу, скрывая то, что под нею, от моего собственного взгляда; ибо перчатки эти служат не миру — мир и без того не смеет глядеть на руки Маршала, — а мне. Я не желаю видеть свои руки. Я видел их довольно. Я видел их в тот час, когда они были иными, — когда они тянулись к тому, чего не дано было удержать, и удержали, и сгорели в удержании, и не спасли. С тех пор я не видел их без перчаток дольше, чем требуется, чтобы переменить одну пару на другую.

Правую.

Я тянусь за правой — и останавливаюсь.

Останавливаюсь без причины.

Это меня тревожит. Я не из тех, кто останавливается без причины; всякое моё движение есть следствие расчёта, и расчёт мой за пятьдесят пять лет не давал осечки чаще, чем дано осекаться человеку, не возомнившему себя богом. Но рука моя замерла на полпути к перчатке, и я не знаю, отчего она замерла, — а не знать, отчего ты делаешь то, что делаешь, есть для меня состояние столь же чуждое и столь же отвратительное, как для слепорождённого — внезапный свет.

Я смотрю на правую руку.

Голую. Не прикрытую ещё ничем. Ожоги на ней стары; время сгладило их, как сглаживает оно всё, обратив багровое в бледное, вздутое в плоское, живую муку — в мёртвый рубец, о котором свидетельствуют лишь блеск кожи да отсутствие на ней волос. Рука как рука. Старая рука сильного человека, в которой ещё довольно силы, чтобы держать, и недостаёт уже того, ради чего стоило бы держать.

Я гляжу на неё дольше, чем надлежит.

И ловлю себя на том, что не гляжу — вспоминаю; а вспоминать я себе не позволяю, ибо память есть роскошь для тех, кому нечего стеречь, я же стерегу. Я отдёргиваю взгляд, как отдёргивают руку от горячего, — и беру перчатку, и надеваю, торопливее,

нежели следует обряду, и тонкая кожа скрадывает блеск рубцов, и руки мои вновь делаются руками Маршала, а не руками того, кем я был, прежде чем стать Маршалом.

Закрываю ящик — тот, что и без того закрыт; рука сама тянется проверить, и я позволяю ей, ибо в этом нет вреда.

И снова открываю.

Зачем — не знаю.

Вот что невыносимо: я не знаю зачем. Я, проложивший себе путь из ремесленной слободы до Совета не магией, которой обделён, не родом, которого лишён, но единственно умом — холодным, ясным, не дающим осечки умом, всякую посылку доводящим до вывода и всякий вывод обращающим в дело, — я сижу над выдвинутым ящиком и не могу сказать себе, для чего его выдвинул.

В ящике — фотография. Лицом вниз. Я её не переворачиваю.

И всё-таки рука выдвинула ящик; стало быть, рука хотела. А рука — это я, как ни горько в том признаваться человеку, привыкшему числить себя единственно умом. Тело иногда знает раньше головы. Я наблюдал это в других — в солдатах, что вздрагивают за миг до выстрела, которого не слышали; в умирающих, что отворачиваются к стене прежде, чем лекарь вымолвит приговор. Я наблюдал — и презирал слегка, как презирает зрячий тех, кто бредёт ощупью. И вот ощупью бреду я сам, и рука моя нащупывает в потёмках то, на что разум запретил мне глядеть.

Я задвигаю ящик. Окончательно. До щелчка.

Перевожу взгляд на мониторы.

Их много — целая стена, и каждый являет мне срез города, который я выстроил; города ровного, чистого, прекрасного, где дождь идёт без порывов, где еда хранит положенный жар, где люди движутся чуть слаженнее, чем движутся люди, не ведающие, что ими движут. Я знаю в нём всякий камень. Я выбирал цвет этих стен. Я измыслил запах, что встаёт над мостовой после дождя, — измыслил для того, кому он нравился; и того, кому он нравился, нет, а запах остался, и горожане вдыхают его, не зная, что вдыхают чужую память.

Один из мониторов держит её.

Иоланду.

Она остановилась.

Не идёт, не работает, не делает ничего из того, что делают люди, полагающие, будто живут; стоит посреди улицы, чуть запрокинув голову, и смотрит — на что, я с моего места не разберу, да и не в том дело, на что. Дело в том, как она стоит. Я выстроил этот город для тех, кто в нём не задерживается мыслью; кто скользит по нему, как скользит взгляд по знакомой странице, не вчитываясь. А она — вчитывается. Она стоит так, как стоит человек, нашедший в знакомой странице слово, какого там быть не должно.

Я смотрел на неё так уже не раз. Я знаю эту повадку. Я знаю, чем она кончается, — и знаю, что в моей власти оборвать её одним движением, прежде чем она дойдёт до конца; что довольно протянуть руку к одному из ключей на пульте, и город дрогнет, и потускнеет, и сложится сам в себя, и поднимется заново, чистый, безупречный,

лишённый памяти, — и она, эта женщина на мониторе, начнёт всё снова, с пустыми руками, не помня ни улицы этой, ни того, что на ней высмотрела.

Рука моя не тянется к ключу.

Я мог бы солгать себе, будто медлю из расчёта; будто наблюдаю, чтобы понять, далеко ли она зашла, и оборвать в нужный, а не в первый попавшийся миг. Расчёт — оправдание, какому я всегда готов поверить, ибо им объясняется во мне почти всё. Но я слишком стар, чтобы лгать себе с прежней лёгкостью, и слишком умён, чтобы не различить, где кончается расчёт и начинается то, чему я не знаю имени.

Я смотрю на неё — и не нажимаю.

Вместо этого я тянусь к иной рукояти и прибавляю фоновый гул — тот низкий, ровный шум, что разлит в воздухе города под порогом слуха и делает мысль вязкой, а ясность — недостижимой; шум, что мешает горожанам думать слишком пристально, и придуман мною именно для этого. Прибавляю — не ей одной, всему городу разом, ибо так грубее, но так не выглядит умыслом даже перед самим собою. Пусть ей станет труднее думать. Пусть туман осядет на её ясный, опасный ум. Это милосерднее, чем ключ. Так я говорю себе.

На мониторе она встряхивает головой — едва, как встряхивают, отгоняя дрёму, — и идёт дальше.

Я провожаю её взглядом, пока улица не выносит её из кадра.

И сижу ещё долго, в тишине, нарушаемой лишь тем гулом, что прибавил я сам и который теперь и мне мешает думать с прежней остротою, — сижу, сложив руки в перчатках на коленях, и не позволяю себе ни смотреть на ящик, ни спрашивать, отчего рука моя дважды его открыла.

Тело иногда знает раньше головы.

Я узнал это нынче вечером — о других, и о себе. И, как всякое истинное знание, оно не принесло мне ни облегчения, ни пользы; одну лишь ту глухую, ровную тяжесть, что осталась мне вместо всего, что было.

ГЛАВА 10 — «ТРЕЩИНА В ИРАЕ»

POV: Иоланда

Фонарь горит ровно.

Я отмечаю это машинально, проходя под ним: ровно, без дрожи, без той мелкой неправильности, какие показывают фонари. Этот не дрожит. Он горит так, как ему велено.

Я смотрю под ноги — на мостовую, на камни, слишком плотно подогнанные, без сложного случайного зазора. Настоящий город рос стихийно: дом тянется вбок, потому что у хозяина родился третий сын; переулок существует, потому что кто-то когда-то поленился поставить забор.

Фонарь над моей головой моргает.

Один раз. Коротко.

— Стоишь и смотришь на фонарь.

Я не оборачиваюсь. Голос его я узнала раньше, чем поняла, что узнаю, — тело сработало раньше : что-то в позвоночнике отпустило, плечо само собой опустилось. Это меня не устраивает. Я не люблю, когда тело решает за меня.

— Считаю, — говорю я.

— Что считаешь?

— Сколько раз он мигнул. — Я смотрю вверх. — До тебя он не мигал вообще.

Вьер встаёт рядом — не вплотную, чуть впереди — и тоже смотрит на фонарь. Молчит. Это я заметила в нем давно: он не заполняет тишину. Большинство людей при молчании говорят хоть что-нибудь, чтобы не было пусто, чтобы не казалось неловко. Он позволяет тишине быть, не торопит тебя.

— Может, фитиль, — говорит он наконец.

— Здесь нет фитилей, — говорю я. — Здесь есть только то, чему велено гореть ровно.

Свет над нами вздрагивает ещё раз и выправляется. Будто кто-то подправил то, что я успела заметить.

— Идём, — говорю я. — Хочу проверить один квартал.

Мы идём.

Улица сужается, потом снова расширяется — в этом городе улицы дышат, сужаются и расширяются, как лёгкие, и это тоже кажется мне слишком выверенным. Здесь всё растёт правильно. Всё происходит в нужный момент.

— Ты каждый раз это делаешь, — говорит Вьер.

— Что именно?

— Смотришь на город так, будто ищешь ошибку.

— Ищу.

— И находишь?

— Мелочи, — говорю я. — Фонарь. Камень. Женщину у пекарни, которая вчера сказала мне то же самое, что и позавчера, — слово в слово. Фонарь, который горел ровно, пока ты не подошёл.

— Это плохо, — говорит он.

— Это информация.

— Для чего?

Я не отвечаю сразу. Мы идем — наши шаги звучат по-разному на этой мостовой, моя походка мягче, его тяжелее, — и я думаю, как ответить. Не что ответить: что ответить, я знаю. Как — вот в чем вопрос.

— Я ищу выход, — говорю я наконец. Тихо, в пространстве, между нами, не глядя на него. — Не знаю, откуда и куда. Но ищу.

Вьер молчит.

Молчит долго — так долго, что я начинаю думать: он не ответит, скажет что-нибудь нейтральное, и мы разойдёмся по домам, и я запишу этот разговор в дневнике как просто разговор. Но он останавливается.

Я тоже останавливаюсь.

Мы стоим в переулке — узком, без фонарей; только лунный свет ложится по верхнему краю стены и режет темноту тонкой полосой. Вьер смотрит на меня. В темноте его глаза не ледяные — они просто тёмные, тихие, и в них нет ничего.

— Я тоже, — говорит он.

Я не сразу понимаю.

— Тоже ищешь, — говорю я.

— Тоже ищу. — Пауза. — Я не знаю, что именно. Но когда я смотрю на этот город…. Будто что-то должно быть иначе. Будто где-то здесь — шов. А под швом — другое.

Я смотрю на него.

— Ты давно это чувствуешь?

— Всегда, — говорит он просто. — Сколько себя помню здесь.

Сколько себя помню здесь. Я обдумываю эту фразу — и в ней что-то цепляет, что-то не так: человек говорит «сколько себя помню», подразумевая всю жизнь. А он говорит «здесь» — будто есть ещё где-то, не здесь. Будто «здесь» — это отдельная категория, не то же самое, что «везде».

— Вьер, — говорю я.

— Да.

— Тебе снятся странные сны?

Долгая пауза.

— Мне снится белое, — говорит он наконец. — Просто белое. И в этом белом — тепло. Очень много тепла. Я просыпаюсь и не помню, что это было, но тепло осталось. — Пауза. — Это странно?

— Нет, — говорю я.

Мы стоим очень близко — я не заметила, как так вышло. В переулке мало места мы оба остановились, и теперь между нами меньше шага. Я слышу, как он дышит. Ровно. Чуть напряжённее, чем обычно.

Фонарь в переулке мигает — раз, два,три. Свет вспыхивает коротко, и на секунду я вижу его лицо очень отчетливо: резкие, пепельные волосы, эти глаза — спокойные, темные, обращенные ко мне.

Потом свет гаснет снова.

— Холодно, — говорит он. Очень тихо.

Я не отвечаю.

Потому что он не спрашивает, холодно ли мне. Он просто говорит — как называет факт, который сам по себе не требует ответа, но из которого что-то следует. И я стою и жду, что последует.

Он медленно, очень медленно поднимает руку — и кладёт её мне на плечо. Не обнимает, не тянет к себе. Просто кладёт — ладонью, тяжело и осторожно, как кладут руку на то, с чем нужно быть осторожным. Я чувствую тепло сквозь ткань пальто. Сквозь плотный кашемир — его тепло.

— Можно? — говорит он.

Тихо. Едва слышно.

Я стою и не двигаюсь. Не отстраняюсь. Это само по себе уже ответ, и мы оба это понимаем. Я стою, и его рука лежит у меня на плече, и переулок очень тихий, и город вокруг дышит своим выверенным дыханием, и где-то далеко снова мигает фонарь.

— Да, — говорю я.

Это очень маленькое слово. Я говорю это тихо, в темноте перед собой, не ему конкретно. Но он слышит.

Его рука чуть смещается — не сильнее, а просто теплее: ладонь ложится туда, где плечо входит в шею, и я чувствую каждый его палец отдельно. Я не помню, когда в последний раз позволяла кому-то стоять вот так — за спиной и чуть боком, в этой уязвимой позе, в которой человек защищён хуже всего. Не помню — и это сама по себе информация, которую в другое время я записала бы в дневник. Но сейчас я не думаю о дневнике.

Я думаю о том, что его рука теплая.

Что у него под рукой — под кашемиром, под кожей, под всем — шрамы, которые я когда-то зашивала золотом. Я этого не помню — но руки помнят. Что-то в моих пальцах помнит эту температуру, этот вес, этого человека рядом.

Мы стоим.

Город мигает и дышит. Где-то далеко — звук, похожий на шаги, но это статист, которого нет, и мы оба это знаем, и потому ни один из нас не двигается. Его рука у меня на плече. Моя голова — чуть-чуть, на сантиметр — наклоняется к его плечу. Не прижимается. Просто склоняется.

— Кроме тепла, — говорю я очень тихо.

— Что?

— От тебя. Кроме тепла — ничего необычного.

Долгая тишина.

— Хорошо, — говорит он наконец. И в этом «хорошо» что-то такое, отчего внутри у меня что-то делает шаг — и не падает. Просто делает шаг.

Мы стоим ещё немного. Потом он поднимает руку — медленно, без резких движений, — и я чувствую, как холод возвращается туда, где было его тепло. Маленький холод. Отчётливый.

Я ничего не говорю про этот холод.

Мы идём дальше по переулку. Плечо к плечу — почти. На полшага ближе, чем в начале.

В дальнем конце переулка фонарь моргает в последний раз — устало, с запозданием — и гаснет. Будто между нами погасили то, что согревало.

И я думаю: в этом городе всё, что велено, горит ровно. А сбивается только то, что рядом с правдой.

И некоторые из них — самые честные вещи, которые здесь вообще есть.

ГЛАВА 11 — «Я ЧИНИЛА ТЕБЯ»

POV Иоланда

Дождь начинается без внимания.

В Ирае дождь всегда начинается так — не потому, что это правдоподобно, а потому, что это удобно: нет нарастания, нет запаха перед грозой, нет того тугого воздуха за полчаса до нее. Просто в один момент сухо, а в следующий — капли. Я давно это заметила и записала: «дождь без начала». Маленький сбой, аккуратный, как всё здесь.

Мы прячемся под козырьком мастерской — моей мастерской — почти случайно: я иду, дождь становится настоящим, и я оказываюсь под навесом за секунду до того, как вода перестаёт быть картинкой.

Он уже там.

Прислонился к косяку, сложил руки неловко — не скрестил, просто сложил, как человек, который не знает, что с ними делать. Смотрит на дождь. Я становлюсь рядом — спиной к двери, козырёк над нами — и тоже смотрю на воду.

— Опять без запаха, — говорю я.

— Ты всё время это замечаешь.

— Это неправильно.

Он молчит. Дождь льёт ровно — одинаковыми каплями, без порывов. Это тоже неправильно, но вслух я не говорю. Список вещей, о которых я перестала говорить вслух, длинный — не потому, что я перестала их замечать, а потому, что список оказался слишком длинным.

— Покажи руки, — говорю я.

— Что?

— Руки. — Поворачиваюсь к нему. — Вчера ты держал руки под странным углом. У тебя что-то болит.

Он смотрит на меня.

— Не болит.

— Вьер.

— Слушаю.

— Руки.

Он держит паузу — у него всегда есть эта секунда перед ответом — потом разворачивает ладонь. Я беру его руку в свои. Он не отталкивает — и это тоже ответ.

Тыльная сторона : старые шрамы. Много коротких и один длинный вдоль ладони. Я провожу пальцем по длинному. Кожа жёстче, светлее. Давно. Очень давно.

И в шрамах — золото.

Едва различимое в пасмурном свете, но я вижу: тончайшие нити под кожей, по линии заживших разрывов. Кинцуги. Моё золото — я узнаю свои швы, как узнаю свой почерк. Эти швы я ставила не здесь и не сегодня.

Но поставила я.

Я держу его за руку и смотрю на свое золото в его рубцах — и что-то внутри делает слабый, полный оборот. Как стрелка компаса, которую долго держали, — и наконец отпустили.

— Ты знаешь, что это? — тихо говорю я.

— Шрамы.

— Внутри шрамов — золото.

Он смотрит на свою руку — у меня в руках. Я слежу за его лицом: сначала непонимание, потом до него доходит.

— Я не знаю, откуда это, — говорит он.

— Я знаю, — говорю я.

Я знаю — и от этих знаний ноет глубже, по-настоящему больно. Не остро — тупо, как болит давняя рана. Я чинила эти руки. Не помню когда и как. Но чинила. Мое золото, мой шов, моя работа.

Он был сломан, и я его чинила.

— Йо?

Он смотрит — не на руку, на меня.

— Что ты хочешь сделать?

— Посмотреть, как держится.

Пауза.

— Можно, — говорит он.

Я держу его руку и позволяю золоту выйти — медленно, тонко, не полным потоком, только прощупать. Оно идёт по пальцам, по ладони, по линии шрамов — как вода по старому руслу. Это и есть старое русло. Швы помнят меня. Золото ложится легче, чем ложится на незнакомое, сразу встаёт на своё место.

Он стоит очень тихо.

Я смотрю не на него — на руку, на то, как золото заполняет едва разошедшийся рубец. Подвожу, закрываю. Это минута. Может, меньше.

Я поднимаю взгляд.

Он смотрит на меня.

Не на руку — на меня. Близко. Так близко, что слова не имеют смысл. Не потому, что их нет. Просто они становятся слишком маленькими.

— Ты делала это раньше, — говорит он. Не вопрос.

— Да.

— Много раз?

— Не знаю, — признаюсь честно. Руки ещё помнят, голова уже нет. Золото подсказывает, что одного раза было бы мало.

— Но ты узнаёшь своё золото.

— Я узнаю твои шрамы, — поправляю. — Свои швы я узнаю везде.

Долгое молчание. Его рука всё ещё у меня в руках. Я давно хотела бы отпустить — работа закончена, — но я не отпускаю. И он не тянет.

— Вся моя кисть в твоих швах, — говорю просто, как факт. Это надо было сказать хотя бы раз.

— Это плохо? — Говорит он.

Я думаю.

— Нет. Это просто правда. Я тебя чинила. Много раз, наверное. И каждый раз золото остается. Кинцуги не стирается.

— Ты стираешься, — говорит он. Тихо. Серьёзно.

Я смотрю на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты не помнишь, что чинила меня. — Пауза. — Значит, что-то стирает тебя. А я остаюсь. Я ношу твоё золото и не помню откуда, а ты чинила меня и не помнишь. Это нечестно.

Я смотрю на его лицо. На эти серьезные, темные, немного беспомощные в своей серьёзности глаза. Он говорит «нечестно» — не как упрёк. Просто несправедливость мира, которая его действительно задевает.

Что-то под рёбрами сжимается и не разжимается.

— Нечестно, — соглашаюсь.

Его пальцы — медленно, осторожно — смыкаются на моих. Просто держит. Я смотрю вниз: большая его рука, моя поменьше, золотая пыльца на моих пальцах, его шрамы под ними.

Я не убираю руку.

Мы стоим под козырьком, пока дождь льёт — ровный, без запаха. Где-то в городе что-то мигает. Где-то статист повторяет вчерашнюю фразу слово в слово. Где-то под нами — гудит.

Я слышу это гудение. Оно есть всегда — низкое, базовое, как ток. Я привыкла. Но сейчас, стоя вот так, с его рукой в руках, я слышу его по-другому.

Будто отвечает оно.

— Вьер, — говорю я.

— Да.

— Когда всё это закончится… — Я не договариваю. Не потому, что не знаю, что сказать. Это слишком много для дождя в Ирае.

— Я знаю, — говорит он.

— Ты не знаешь, что я хотела сказать.

— Нет. — Пауза. — Но я знаю, что это закончится. И я буду рядом. До и после.

Я смотрю на дождь.

До и после.

Я не говорю ему, что такое невозможно обещать — мы оба знаем про сброс. Не говорю, потому что он это тоже знает. И он обещает всё равно.

Это что-то значит.

Я сжимаю его пальцы — один раз — и отпускаю. Шаг в сторону, из-под козырька, под дождем. Первая капля падает на плечо.

— Спасибо, — говорю.

— За что?

— За руки. Что посмотреть дал.

Он смотрит на свою руку — на золото в шрамах — и потом на меня, уже наполовину под дождем.

— Ты идёшь под дождем.

— Он ненастоящий.

Короткая пауза. Что-то меняется у него на лице — не улыбка, а его теплая, чуть кривая усмешка.

— Ирония в том, — говорит он, — что ненастоящий дождь моет так же.

Я иду под дождём и слышу его за спиной — он не идёт следом, стоит. Я не оборачиваюсь. Но знаю, что он смотрит, пока я не исчезаю за углом.

В кармане — пыльца с его кожи. Золото, перешедшее со шрамов на мои пальцы. Маленькое, незначительное.

Я несу это домой.

ГЛАВА 12— «ОЛИ»

POV: Иоланда

Аптеку я нахожу по золотым нитям.

Не по вывеске — вывески в этом городе не лгут лишь потому, что почти ничего не говорят; и не по адресу — внешнего адреса в моем дневнике нет. Есть только имя — Оли, — а под ним, на полях, тонкая золотая черточка, въевшаяся в бумагу так же глубоко, как въелась она в имя Тии, как въедается всё, что я когда-то сочла достойным выжить. Я веду пальцем по тихим улицам, как вожу его над сломанной вещью, прежде чем лечь золоту в излом, — и где-то на пятом повороте то чувство под рёбрами, что заменяет мне память, говорит коротко и ясно: здесь.

Дверь синяя, облупленная. Над ней весит пучок трав, и травы эти пыльные — по-настоящему пыльные, не той выверенной пылью, какой город насыпает туда, где ей положено лечь — серой, неряшливой, живой. Я отмечаю это с тем тайным одобрением, какое во мне способно вызвать лишь честную небрежность, и толкаю дверь.

Колокольчик над ней не звонит. Просто качается.

Внутри пахнет — и пахнет сильно, вразнобой, неровностью. Сушёной мятой, чем-то горьким, чем-то смолистым, а поверхность всего — тот тёплый, медовый дух растёртого золота, что стоит и в моей мастерской, и во что я верю едва ли не больше, чем во всём этом мире. Полки от пола до потолка, флаконы в три ряда, ступки, весы, мешочки на бечёвке. Беспорядок — но беспорядок работающий; так выглядит место, где вещи стоят не там, где красиво, а там, где их берёт под руку человек, занятый делом.

Хозяин стоит ко мне спиной.

Высокий, очень прямой; и даже со спины читается в нем та текучая, нездешняя плавность, которую я не встретила ни в ком из горожан, — будто тело его помнит иную стихию, не воздух. Тёмно-синие волосы собраны в небрежный узел, шея открыта, а по шее вьётся тёмная вязка татуировок. Я задержала на ней взгляд дольше, чем нужно, и не смогла бы сказать, что именно в ней неправильно, — но неправильно, и я заношу это в свой долгий счёт.

Он растирает что-то в ступке. И прежде чем я заговорю, прежде чем колокольчик до звенит, он произносит, не оборачиваясь:

— Ты пришла раньше, чем я ждал. Иоланда.

Я останавливаюсь у самого порога.

Имени я не называла.

Старая моя осторожность вздёргивает меня, как вздёргивают за поводок; рука сама находит запястье. Я не называла себя — ни ему, ни кому-либо в этом городе, кроме единственного человека, который не помнит; я вхожу по Ирае серой и безымянной, и в безымянности моей — половина всей моей защиты.

— Откуда тебе известно мое имя? — спрашиваю я ровно.

Он оборачивается.

Лицо у него спокойное. Слишком спокойное — и это я отмечаю первым, прежде чем замечаю редкий, нездешний цвет его глаз, прежде чем выдаю себя удивлением. Спокойствие его — не от безмятежности; безмятежность я знаю, ею дышат пустые люди этого города, у которых нет ничего. Под его гладью — есть. Просто оно зашло так глубоко и так далеко, что больше не тревожит поверхность. Так спокоен бывает человек, отчаявшийся ждать от мира добра и оттого переставший его бояться.

— Не знаю, — отвечает он. И, видя, как я застываю, чуть ведёт плечом — текуче, по-своему. — Это честный ответ, не уловка. Я и вправду не знаю, откуда знаю. — Он откладывает травы. — Со мной так бывает. Я иногда вспоминаю то, чего не было.

Он говорит об этом легко, без опаски. Так говорят о старом неудобстве — о колене, что ноет к вечеру, о бессоннице, с которой давно свыклись.

— Имена, лица, — продолжает он, глядя на меня без нажима, будто я задала вопрос, а он лишь отдает долг ответа. — Иногда — рецепты, которым меня никто не учил. Просыпаюсь — руки уже знают. Я перестал спрашивать откуда. Спросить выходит себе дороже.

Спросить выходит себе дороже. Те же слова говорила Тия о своих видениях. Я кладу эти два «себе дороже» рядом и держу при себе: двое в одном городе знают непозволительное, и оба отучили себя удивляться. Узор ещё не восстановился. Но нити его уже потянулись друг к другу, и под ними угадывается скрытый магнит — имя которого я пока не назову.

— Тебе нужно для починки, — говорит он. И снова — не вопрос. — Золото. Особое. То, что не стирается.

Я молчу. Этого я тоже не говорила.

Он отворачивается к полкам — и я наконец вижу его руки в работе.

Вот тут-то я и забываю на мгновение об осторожности.

Руки эти лгут. Не он — руки. Они ходят не так, как ходят руки аптекаря, привычного отвешивать и растирать; слишком в них много точности, и точность эта — не та. Я вижу, как руки берут склянку и поворачивают ее под единственным верным углом к свету; отмеряют, не глядя на меру, — и мера точна; отсыпают щепотку тёмно-золотого песка с той скупой, выверенной безошибочностью, какой не бывает у того, кто только толчёт траву. Это руки, привыкшие к работе тоньше аптекарской. К работе, в которой ошибка стоит дорого.

Город не ошибается в малом. Он дал этому человеку ремесло аптекаря — и дал ему руки, помнящие иное. Сам он того не видит. Я — вижу.

— Ты делал это раньше, — говорю я.

Не вопрос. Я выучилась в этом городе не спрашивать там, где можно бросить заявление и наблюдать, что оно сдвинет.

Руки его замирают. Замирают над склянкой.

— Да, — говорит он.

И это не объяснение. Он не прибавляет ни что, ни где, ни когда; он говорит «да» так, как говорят то, в чём убеждены и что невыносимо, — подтверждают, но не разворачивают. И в этом коротком слове больше правды, чем в иной долгой исповеди, — потому что тот, кто сказал бы «нет», солгал бы из страха, а тот, кто пустился бы в объяснения, спрятался бы за слова. Он не делает ни того, ни другого. Он подтвердил то, чего сам не помнит, — и опускает взгляд на свои руки, работающие как бы сами по себе, будто видят их впервые.

Что-то проходит мимо его лица. Тень той самой бездны, что велит ему сохранять спокойствие. Он смотрит на свои руки так, как я сейчас на золотой шов в трещине, — с узнаванием, от которого холодеет под рёбрами.

Потом гладь возвращается. Он закупоривает склянку.

— Не спрашивай, откуда я знаю, что тебе нужно именно это, — говорит он, ставя баночку на прилавок, между нами. — Не отвечу. Не потому, что не хочу. Оттого, что сам не знаю.

Баночка мала. На крышке — пятнышко золота, присохшего давно, не оттёртого; такое же пятно, я успела приметить, лежит и на его фартуке, у самого сердца, и лежит, видно, всегда. Я беру баночку. Она теплая — теплее, чем была бы от его рук. Будто в ней самой теплится что-то, чему в этом городе не отведено места.

Я приоткрываю ее — на волосок. И узнаю́.

Это мое золото. Не похожее — мое; то же самое, что просыпается в моих ладонях, когда я веду их по излому; то, что не стирается, что переоценивает сбросы, что остается на стенах посланий, которые я не помню. Он сделал это. Этот тихий человек со лгущими руками и сиреневыми глазами растёр в своей ступке то огромное оружие, что есть у меня против ровной лжи Ираи, — и подал мне через прилавок, не ведая зачем, движимый тем же, что движет его руками вне головы.

— Сколько я должна? — спрашиваю.

Он смотрит на меня — долго, тем спокойным, нездешним взглядом.

— Ты уже заплатила, — говорит он наконец. — Когда-то. Не помню когда.

И в этот самый миг за окном проходит Вьер.

Я узнаю его раньше, чем поворачиваю голову, — по тому, как меняется свет. Бледный профиль за мутным стеклом, пепельные волосы, тяжёлый разворот плеча; он идет по той стороне улицы, не глядя сюда, по своему делу, которого я не знаю, — и стёкла аптеки начинают дрожать.

Едва. Тонко. Склянки на полках отзываются друг другу слабым стеклянным звоном, бечёвки на пучках вздрагивают, и воздух — тот тёплый, разнобойный воздух — на миг густеет, как густеет он всякий раз, когда Вьер близко, и я близко, и город чует мёртвых, которым не велено быть рядом.

Я смотрю на стёкла.

И Оли смотрит на стёкла.

Он смотрит на них так же, как и я, — замечает неправильность; не вздрагивая, не пугаясь, с тем своим тихим, бездонным спокойствием. Поднимает глаза от дрожащего стекла — ко мне. Между нами — баночка золота на прилавке и понимание, которое ни он, ни я не облекаем в слова: облечь — почти то же самое, что дать имя. Имя здесь называть нельзя.

Вьер проходит. Свет выправляется. Стёкла замирают.

Оли молчит.

Долго молчит — а потом делает то, что говорит мне всё: возвращается к ступке, берёт пестик и снова растирает золото. Ещё. Про запас. Будто знает, что мне понадобится больше; а если руки его уже считают вперед — они считают вернее, чем считаю я сама.

Я прячу баночку за пояс, к дневнику, к телу — туда, где держу теперь всё, что в этом городе моё, а не для меня.

И ухожу под беззвучно качающийся колокольчик, унося первую за все мои не вспомненные дни вещь, которую дал мне человек, помнящий мое имя и не знающий откуда.

Он помнит меня — и не помнит. И это первая настоящая вещь, которую я встретила в Ирае.

ГЛАВА 13 — «СБОРКА»

POV: Иоланда

Я выбрала аптеку Оли по той же причине, по какой выбирают глухой переулок для разговора, который не должен иметь свидетелей: здесь пахло честно, дверь скрипела честно, человек за прилавком не помнил своего прошлого — и потому не мог его продать.

Вечерний свет в Ирае всегда ложится одинаково — ровно, по линейке, без той рваной щедрости, с каким нынешнее солнце разбрасывало последние лучи перед тем, как уйти. Я научилась не доверять этому свету. Я сидела спиной к стене — давняя привычка тех, кто не желает, чтобы кто-нибудь появился у них за спиной, — и ждала.

Тия пришла первой. Влетела, точнее сказать; внесла с собой сквозняк, запах раздавленного стебля и то беспокойное электричество, которое ходит вокруг нее, как мошкара вокруг лампы. Розовые кудри растрёпаны, на запястье — браслет из свежих веток, ещё гибких, ещё живых.

— Здесь хорошо пахнет, — объявила она вместо приветствия, втянув воздух, и тут же нахмурилась, будто запах сказал ей больше, чем мне. — И тревожно. Хорошо и тревожно сразу. Так пахнет перед грозой.

Оли поставил перед нею чашку чего-то горячего, не спросив, хочет ли она пить. Она выпила, не спросив, что это.

Вьер вошёл вторым — тихо, как умеют входить большие люди, привыкшие, что их присутствие и без того занимает слишком много места. Он отыскал меня взглядом раньше, чем переступил порог; нашёл и больше не отпускал, и в этом взгляде не было ни вопросов, ни упрёков — одна спокойная уверенность, что я здесь, а значит, всё на месте. Он сел не рядом со мной и не напротив, а так, чтобы видеть и меня, и дверь. Я это отметила. Я отмечаю всё.

Оли стоял у себя за прилавком — он не садился к нам, но и не уходил; растирал в ступке что-то, чего не требовал ни один покупатель, и слушал. Я знала, что слушает. Руки его двигались, а сиреневые глаза стояли неподвижно, как стоит вода в колодце.

Не было только Харита.

Он не опоздал. Опоздание — это случайность, а Харит не был случаен ни в чём. Я знала, что он уже здесь — там, снаружи, по ту сторону синей двери, в тени под пыльным пучком трав; стоит и слушает, как звучим мы изнутри, и взвешивает каждый доносившийся звук, прежде чем решить, войти ли в комнату, где о нем говорят.

Так он простоял, должно быть, минуты три. Достаточно, чтобы разобрать голоса. Достаточно, чтобы понять, кто пришёл и не привёл ли с собою хвост.

Потом зозвонил колокольчик, и Харит вошёл — последний.

Бархатный жилет цвета спелой сливы, перстни на каждом пальце, та особая, дорогая небрежность, что стоит дороже всякой опрятности. Он окинул аптеку одним долгим взглядом — полки, выходы, лица, — и лишь потом соизволил улыбнуться.

— Очаровательная конспирация, — произнёс он, опускаясь на единственный стул так, чтобы никто не подошел к нему сзади. — Аптека на отшибе, аптекарь, который не задает вопросы, и общество, собирающееся в то время, когда честные люди ужинают. Я почти растроган. Почти.

— Садись, Харит, — сказала я. — Ты уже сел.

— Я заметил. — Он скрестил пальцы. — Это меня и тревожит.

Я говорила недолго.

Я выучилась говорить ровно столько, сколько нужно, чтобы сдвинуть человека с места, — и ни слова больше; лишнее слово в этом городе есть либо оружие, либо подарок врагу, а я не любила раздаривать ни того, ни другого. Я не произнесла запретных имён. Я говорила намёками, как говорят о покойнике при суеверных: город не такой, Как кажется; месяц повторяется; есть та, что помнит, и есть я, кому помнить не дано; и есть выход, который я ещё не нашла, но за нить которого уже держусь.

Я говорила и смотрела на их лица. Это и было главное — не слова, а лица.

Тия слушала, приоткрыв рот, и пальцы ее бессознательно мяли веточку браслета, ломая ее на крохотные влажные кусочки.

Вьер не отрывал от меня глаз. Он не слушал слова — он слушал меня; так слушают дрожь в голосе, паузы между словами.

Харит слушал, как слушает оценщик подделку, который ему пытается всучить за подлинник, — благосклонно, внимательно и совершенно недоверчиво.

А Оли перестал растирать.

Я замолчала.

Молчание в этой комнате имело вес — каждый держал его по-своему, как тяжесть, которую неловко уронить первым.

Нарушил его, конечно, Харит.

— Предположим, — сказал он, разглядывая перстень на безымянном пальце, как будто тот вдруг стал интереснее всех нас, — предположим на минуту, что я не считаю тебя сумасшедшей. Допущение щедрое, но допустимое. — Он поднял глаза. — Мне нужно больше. Больше, чем ваши слова, больше, чем дрожащие стёкла и птица, которая случайно пролетела одним и тем же манером. Я торгую невозможными вещами, Иоланда, и знаю их цену. Знаю, как легко принять трещину в товаре за откровенность. — Он откинулся на спинку. — Прежде чем что-то решить, я хочу увидеть карты. Все. Я не делаю ставку, пока на столе есть хоть одна закрытая карта.

Это был ответ торговца — и ответ был честен. Я не стала спорить. С Харитом спорить — что толкать стену: устанешь раньше, чем она шевельнётся.

Тия же вспыхнула — не гневом, чем-то ярче.

— А я знала, — выдохнула она, и кусочек ветки выпал из ее пальцев на пол. — Я не знала, что знаю. Но знала. — Она прижала ладонь к груди, Туда, где у других бьётся сердце, а у неё у, должно быть, бьётся что-то ещё. — Каждую ночь на сцене я играю то, чего не понимаю. Спящих под стеклом. Человека с ключами от чужого сна. И зал плачет, и я плачу, и не знаю почему. — Она посмотрела на меня, и в зрачках ее на миг зажглись и погасли зеленые искры. — Ты дала мне ответ. Теперь я хотя бы знаю, что это не я сумасшедшая.

— Или что мы сумасшедшие вместе, — заметил Харит. — Что по статистике утешительнее, но по сути хуже.

Оли молчал и ждал.

Он стоял за прилавком, пряча руки в карманах фартука с присохшим пятном золота у сердца, и смотрел в пол — туда, где лежал раздавленный стебель Тии. В этой неподвижности угадывалась решающая задача, в которой никак не сдвигается последний знак . Когда он заговорил наконец, голос его был тих и ровен, и от этой ровности всем сделалось не по себе сильнее, чем от любого крика.

— Я кое-что помню, — сказал он. — Не всё. Но кое-что.

И умолк.

Он не объяснил — что. Он сказал — что есть. Он просто произнёс эти слова и оставил в комнате. Никто не осмелился их поднять, потому что в обрыве его фразы было больше тьмы, чем во всём, что говорила я.

Я посмотрела на его руки. Они не дрожали. Дрожали бы — у человека. У него было то пугающее спокойствие, с каким я смотрела на старую свою вину, давно изученную вдоль и поперёк

Вьер всё это время молчал.

Когда же он заговорил, то обратился не ко всем — ко мне одной, понизив голос, словно в комнате не осталось больше никого.

— Ты уже решила, — сказал он.

Не вопрос. С ним всегда всё было насквозь. Он не сомневался — он назвал то, что видел во мне раньше, чем я успевала это спрятать; и оттого, видел, что мне делалось то тепло, то страшно, а чаще — и то и другое разом.

Я не ответила. Ответ висел между нами и без слов. Оба мы знали, что он имел в виду, и оба молчали о нём — потому что назвать это вслух в этом городе значило всё потерять

— Да, — сказала я наконец. Про дело. Только про дело. — Решила.

Воздух в аптеке загустел от одного удара — слабо, едва, так что не приметил никто, кроме меня да, может быть, Оли, чьи глаза метнулись к стеклу. Стёкла промолчали. Но я знала эту густоту. Город слушал нас. Город не любил, когда мы с Вьером были близко, когда между нами протягивалось что-то, чему он не находил названия в своих холодных списках.

Хариту потребовались карты — и он остался требовать их, не сделав ни шагу к двери. Тия рвалась идти немедля — и продолжала теребить свой браслет. Оли вспомнил-то невыносимое — и остался стоять над раздавленным стеблем. Вьер не сказал ничего лишнего — и сел так, чтобы увидеть и меня, и выход, как будто уже взял на себя обе эти заботы разом.

Они спорили, сомневались, не доверяли друг другу и мне.

Я обвела их взглядом — оценщика, актрису, аптекаря с провалом в памяти и человека, в которого влюбляюсь снова и снова, сколько ни стирай. И поняла всё раньше, чем они сами.

Никто не сказал «мы». Но никто и не ушёл.

ГЛАВА 14 — «ПРОВАЛ»

POV: Иоланда

Башня не ждала меня раньше. Сегодня — ждала.

Я поняла это кожей: там стоял патруль Гвардии — там, в северном подножии иглы, где сходятся три пустых проулка и где за девяносто девять жизней не появилось ни души. Я считаю эти проулки безопасными. Я ошиблась — ошибаюсь я в Ирае нечасто.

Я ушла раньше, чем меня заметили. Но осадок остался — холодный, слишком ровный, как здешний свет: я подошла близко, и город это запомнил.

Вьер ждал у мастерской.

Я поняла это раньше, чем разглядела его в синих сумерках, — по тому, как он стоял. Крупные люди, чьи тела занимают больше чужого места, чем им хотелось бы, выучивают особую неподвижность; Вьер стоял именно так — собранный, тихий, прислонившись плечом к косяку, и плечо это держало вес всего тела с терпением, которое копилось, должно быть, не один час.

Окно над ним не горело. Он не зажёг свет. Ждал в темноте.

— Ты ходила к башне, — сказал он.

Не вопрос. С ним никогда не возникало вопросов: он просто называл увиденное, оставляя его между нами голым, без обёртки. Я перебрала на ходу десяток способов промолчать, но отбросила все: лгать ему я разучилась раньше, чем заметила, что разучиваюсь, а это в моем ремесле — тревожный признак

— Ходила, — сказала я.

Он не двинулся. И вот в этой неподвижности я и ошиблась — приняла ее за прелюдию к гневу и заранее заготовила ответ. Я знала эту партию наизусть: сейчас он скажет, что было опасно, что я могла попасться, что незачем рисковать собой, — и я выложу холодный, неотразимый ответ, и он отступится перед ответом, как отступали все.

Я держала этот расчёт наготове, словно нож в потайных ножнах под столом.

Вьер шагнул из тени. Свет дальнего фонаря лег на его лицо, и я увидела то, к чему не была готова.

Он не сердился.

Я знаю гнев. Я выучила его во всех обличьях — горячий, холодный, тот, что кричит, и тот, что молчит страшнее крика. На лице Вьера не было ни одного из них. Там был страх — но не за себя; тот особый, выматывающий страх, какой чувствуешь за другого, когда сам ты бессилен и не можешь его уберечь. И ещё там был осадок — усталость человека, который ждал в темноте не час и не два, и за эти часы успел тысячу раз похоронить меня и тысячу раз воскресить

— Я думал, ты не вернёшься, — сказал он.

И голос его сорвался — едва, на полтона, на одном-единственном слове; но я услышала, потому что я слышу всё, и этот сорвавшийся полутон сделал со мной то, чего не сделал бы самый яростный крик.

Весь мой холодный расчёт пришлось оставить под ненужным столом.

— Я всегда возвращаюсь, — сказала я. И тут же поняла, как страшно это звучит — «всегда», — потому что «всегда» означает «много раз», а «много раз» означает то, чего он не помнит и помнить не должен.

Он это слышал. Не понял — услышал. Складка собралась у него меж бровей — та самая, что появляется, когда тело узнаёт правду раньше разума

— Почему ты так говоришь, как будто это уже было много раз? — медленно проговорил он.

Город замедлился.

Тихо, под порогом слуха — но я слышала. Мы стояли слишком близко и говорили о запретном, и город насторожился, как затаившийся зверь, когда чужая рука подбирается к его больному месту.

— Не было, — солгала я.

Он шагнул ещё ближе. Теперь между нами осталось ровно столько, сколько нужно, чтобы я почувствовала его тепло — то живое, дышащее тепло, в которое я верю в этом городе, как мало во что.

— Ты опять лжёшь, — сказал он. Без упрёк. Почти с нежностью. — Ты всё время лжёшь мне, Иоланда. Я не знаю о чем. Но я чувствую — лжёшь. Знаешь, что хуже всего? — Он наклонил голову. — Я тебе верю. Несмотря на ложь. Тело верит раньше, чем голова думает усомниться.

И вот моя броня дала трещину. И была это не честная золотая трещина, а провал, который я столько жизней держала наглухо заваренным

— Не верь мне, — сказала я тихо. — Тебе нельзя мне верить.

— Поздно, — ответил он.

Он поднял руку — ту самую, что вспыхивала белая на крыше, ту, что я столько раз чинила золотом, — и я не отстранилась, хотя должна была, хотя всё во мне кричало отстраниться. Он коснулся моего лица. И на этот раз я не искала предлога. На этот раз предлога не было.

Фонарь над нами вспыхнул и погас. Мостовая дрогнула. Гул вспух и придавил виски.

Я не отстранилась.

Я стояла под его ладонью, под мигающим светом, на дрожащем камне, в гудящем городе — и впервые за все свои забытые жизни не сделала ничего, чтобы оттолкнуть его . Провал во мне разверзся весь, до дна, и я заглянула в него — в то, что прятала за расчётом, за бронёй, за золотой нитью предлогов, — и увидела там простое, голое, невыносимое: я не хочу его потерять. В сотый раз не хочу. И не хотелось ни в один из девяноста девяти.

— Я устала, — сказала я. И это было впервые за весь вечер, правда. — Я так устала, Вьер.

Он не спросил — от чего. Он просто притянул меня к себе — медленно, давая время вырваться, которым я не воспользовалась, — и обнял, и я уткнулась лбом в его грудь, в живое тепло, в частый стук сердца, что колотилось без причины, о которой он не знал, а я знала слишком хорошо.

Город гудел. Свет мигал. А я стояла в кольце его рук и слушала, как под рёбрами у него бьётся то, что этот город стирал девяносто девять раз и не сумел стереть.

— Я тебя не отпущу, — сказал он мне в волосы. — Что бы ты ни скрывала. Куда бы ты ни ходила одна. Я тебя не отпущу.

И я ему поверила. Хотя знала — отпущу. Город заставит.

ГЛАВА 15 — «КАРТЫ НА СТОЛ»

POV Харит

Меня зовут Харит, и я никому не верю — и это не порок, а профессия.

Доверие, видите ли, есть товар, и притом самый дорогой из всех, чем мне доводилось торговать; Любой стоящий купец знает, что дорогой товар не раздают по дворам даром. Я выдаю доверие малыми порциями — под расписку, под залог и всегда беру сверх него процент. Так я прожил в этом городе дольше, чем сам помню, — воспоминание, которое, если быть собою честным наедине, в последнее время тревожит меня сильнее, чем хотелось бы. И, что хуже, старый шрам на плече тревожится вместе с ним — чешется ни с того ни сего, будто чует то, чего не видит глаз.

Иоланда пришла ко мне поутру и наконец выложила карту, которую держала в рукаве с самого начала партии.

— Вам нужны доказательства, — сказала она вместо приветствия. — Идёмте. Покажу.

— Идём — куда?

— На рынок.

Я едва не рассмеялся. Рынок Ираи, я знаю, как знает хороший купец собственную мошну, — до последней гвозди в прилавке, до того, кто чем разбавляет шафран, а кто кому недодаёт сдачу. Если она надеялась удивить меня на рынке, то выбрала самое неудачное место во всех городах мира.

Так я думал. В том-то и была ошибка — опора, утверждающая, что хорошо знакомое, не способно удивить. За эту самонадеянность со мной вскоре спросили по полной — и, как водится, без скидок.

Мы пришли в тот час, когда шум рынка стал сильнее, — и там она остановила меня у колонн, в тени.

— Не смотрите на товар, — тихо сказала она. — Смотрите на людей. И запоминайте.

— Что именно запоминать?

— Всё. Кто что говорит. Кто где стоит. Какой рукой берет монету торговка рыбой и что отвечает старику в зелёном, у которого корзина с яблоками. Запоминайте мелочи. Те, на которых никто не смотрит.

Я пожал плечами. Мелочами я зарабатываю на хлеб; подмечать их для меня так же естественно, как дыхание. И нюх, признаюсь, тут заодно с глазами — звериная это привычка, ловить чужие запахи . Я стал смотреть — со скукой, не скрою, передо мной не разворачивалось ничего, кроме обычной торговой возни.

Женщина у рыбного ряда сцепилась с покупателем из-за веса. Старик в зелёном кафтане щупал яблоки и ворчал, что прошлый год был слаще. Девчонка опрокинула корзину со сливами, и они раскатились по камню, и трое-четверо прохожих наклонились чтобы их собрать. Точильщик крутил колесо. Нищий у фонтана потянул руку и кашлянул — сухо, случайно.

— Запомнили? — спросила Иоланда.

— Допустим.

— Идёмте. Сделаем круг. Вернёмся.

Мы обошли торговые ряды, не торопясь, как обходят их в праздничный час. На это ушло, по моему счёту, минут десять, может, двенадцать. Достаточно, чтобы на живом рынке всё переменилось: ушли бы одни покупатели, пришли другие, рыбу разобрали бы, сливы дотоптали, а нищий перебрался к ряду пощедрее.

Мы вернулись к той же колонне.

И я задержал дыхание.

Женщина у рыбного ряда бранилась с покупателем из-за веса — этими же словами, на той же ноте, тем же взмахом красных рук. Старик в зелёном щупал яблоки и ворчал, что прошлый год был слаще. Девчонка опрокинула корзину со сливами, и они раскатились по тем же камням, и те же три-четверо наклонились к их сборке — теми же спинами, в том же порядке. Точильщик крутил колесо. Нищий у фонтана потянул руку и кашлянул.

Дважды. Не трижды, не единожды. Сухо — и дважды.

Я торгую невозможными вещами и знаю их цену; я держал в руках подделки настолько искусные, что лишь дрожь под пальцами выдавала фальшь там, где ее не находил глаз. Но это была не подделка. Это было хуже. Это было повторение — настолько совершенное, что ни один смертный ремесленник не справился бы с подобной задачей. Живой человек, повторяя, непременно собьётся: переставит слово, не так наклонит спину, кашлянет лишний раз. Здесь не сбился никто.

— Это не люди, — сказал я. И голос прозвучал чужим даже мне самому.

— Часть — люди, — ответила она спокойно, и спокойствие это было страшнее громкого крика. — Те, кто помнит хоть малость, сбиваются. Приглядитесь — отыщете двоих-троих, у кого вышло чуть-чуть. Остальные — нет. Остальные крутятся по кругу, и круг — это всё, чем им положено думать.

Я искал. И нашёл. Точильщик во второй раз провёл рукой по лицу, прежде чем взяться за рукоять, — крохотный люфт в безупречном механизме. Девчонка сбилась на сливах: в первый раз собирала их правой рукой, теперь — левой.

Эти двое были живы. Их сбой стоил мне дороже белого золота — он сказал мне, что у машины есть зазор; а где зазор, там и рычаг; а где рычаг, там, господа, и торг.

Прочие были декорацией.

Я стоял у колонны и впервые за всю свою долгую — наконец-то долгую жизнь, я уже не оспаривал это слово , чувствовал, как почва ремесла уходит у меня из-под ног.

Ибо вот в чём соль. Я выстроил себя на простой вере: мир — товар, товар можно знать. Взвесить, оценить, выторговать. Я считал, что знаю цену всему в этом городе, и оттого почитал себя свободным: кого не обманут в цене, тот сам себе хозяин. И вот понял, что весь свой век торговал в лавке, где нарисованы стены, нарисованы товары и покупатели, и лишь я — да эти двое со сбоем, да Иоланда рядом — настоящие. А сам здешний торг, видно, тоже нарисован.

Меня обманывали не в сделках. Меня обманывали в самой основе, на которой я построил всякую работу.

Это было оскорбительно. Скажу честно — первым явился именно ужас оскорбления, мрачный и совершенно личный. Меня, Харита, который чует фальшь в шафране и подделку под пальцами раньше, чем представит мысль, водили за нос с первого дня до последнего, и так грубо, что я ни разу не помыслил усомниться, — ибо самая грубая ложь та, что повторяется ежедневно: к ней привыкаешь, привычку не проверяешь.

— Сколько раз, — спросил я. — Сколько раз они уже крутили этот круг при мне?

— Не знаю, — сказала Иоланда. — Большие круги я считаю в месяцах. Их было девяносто девять. А маленькие, внутри, — больше, чем я бралась считать.

Девяносто девять.

Я молчал. Я, который не умолкаю никогда; у кого на всякий случай заготовлена острота, а на всякую остроту — вторая, про запас, — я стоял у колонны и молчал, и кашель исправно отбивал в фонтане свои превосходные два удара и яблоки старика в зелёном были всё так же, как положено, сладки.

— Зачем ты показала это мне, — сказал я наконец. — Не Тии. Не аптекарю. Мне.

Она посмотрела тем своим взглядом, что вскрывает человека не хуже лезвия, — и я в кои-то веки не отвёл глаз, потому что прятать стало нечего

— Потому что ты не поверил бы словам, — ответила она. — Тия верит сердцем, Оли — памяти, которой у него нет. А ты веришь лишь в то, что можешь пощупать и перепродать. Вот я и дала тебе пощупать. — Уголок ее рта дрогнул — у нее это идет за улыбку. — Перепродать, боюсь, не выйдет. Покупателей в этом городе нет. Одни украшения на полках.

Я обвёл взглядом рынок — мой рынок, который я знал до последнего гвоздя и не знал совсем.

— Да, — сказал я. — В самом деле.

Она не выказывала торжества — лишь внесла, кажется, в свой невидимый реестр давно ожидавшуюся запись.

— Я знала, — сказала она.

— Все вы это твердите в последнее время, — буркнул я. — «Я знал». Сговорились, что ли.

Но в груди, под сливовым бархатом жилета, шевельнулось что-то, чего я давно за собою не замечал и чему по торговой привычке тут же попробовал назначить цену. Цена не сходилась. Это было невыгодно, небезопасно и не сулило ни малейшей прибыли.

И всё же оно было — настоящее. Едва ли не первое настоящее за весь мой долгий, гладкий, прибыльный век.

ГЛАВА 16 — «РЕПЕТИЦИЯ»

POV: Тия

Я знаю, когда мир собирается треснуть. По звуку.

Не по тому, что слышат уши, — по порядку, который идёт из-под пола, из-под кожи, из того места, где у меня вместо разума что-то живое и беспокойное. Перед тем как треснуть, мир начинает звенеть. Тонко. Как стакан, по краю которого ведёшь влажным пальцем. Сегодня он звенел с самого утра, и я весь день ходила, поджав плечи, и ждала, что кто-то ударит по этому стакану.

Репетиция. Третий акт. «Спящие под стеклом».

Я ненавижу это название и не помню, почему когда-то согласилась играть. Режиссёр в восторге — он всегда в восторге от слов, которых не понимает. А я выхожу на авансцену, опускаюсь на колени над тем, кого нет, и пою колыбельную тому, кто не проснётся, — и каждый раз плачу, и каждый раз не знаю почему.

Зал пустой. Один режиссёр в первом ряду, ноги на спинке переднего кресла, карандаш в зубах.

Иоланды нет.

Я отметила это, входя, — машинально, как отмечаешь, заперта ли дверь. В последние разы она приходила. Садилась в дальнем конце, в тени, и смотрела. Как свидетель. И я привыкла, что она там. Привыкла петь, зная, что есть кто-то, кто заметит, если со мной что-то не так. Кто не сомневается. Кто потом скажет: ты не сумасшедшая, ты просто видишь больше.

Иоланды нет.

И мир звенит.

Я опускаюсь на колени.

Доски подо мной истёрты — тысячи ног до меня стояли на этом месте, играли смерть, любовь, безумие и уходили в гримёрки, пили чай. Дерево теплое. Я кладу на него ладонь — держусь, когда начинаю петь, всегда незаметно для зала; маленькая правда под рукой.

Я запеваю.

Спите, спите, не зовите, тех, кто помнит, — не будите…

Голос идёт сам. Я не думаю о словах — думаю о ладони на теплых досках, о режиссёре с карандашом, о том, что после прогона надо зашить ботинок, лопнувший по шву. Обычные мысли. Якоря.

…кто проснётся — тот заплачет, кто заплачет — тот иначе…

И вот здесь, где всегда обрыв, где песня кончается белой пустотой, —свет гаснет.

Не весь.

Гаснет та часть, что держит мир плотным.

Я знаю это ощущение — оно приходило раньше, дома, в полусне, мельком. Но никогда так. Никогда наяву, на коленях, с открытыми глазами. Бархат стен идет рябью, как вода, по которой ударили ладонью. Доски подо мной ещё есть — я цепляюсь за них, за тёплое дерево, — но всё прочее истончается, становится светом, как задник, поднесённый к свече.

И сквозь задник происходит другое.

Не за стенами. Вместо стен.

Длинный зал. Без конца, без края — ряды уходят в темноту, в которой нет дна. На месте кресел — не кресла. Ложа. Стеклянные, гладкие, продолговатые, как футляры. И в каждом — человек.

Спят.

В прошлый раз лиц не было видно — их укрывала молочная белизна, запотевшая изнутри. В прошлый раз я была не одна, и, может быть, поэтому мир пощадил меня и оставил их безликими.

Сегодня я одна.

И сегодня мир — как стекло: чище прежнего.

Я вижу лицо.

Лучше бы не видела.

Они спят — но это не сон. Сон отпускает мышцы, разглаживает. А эти лица натянуты, как у людей, которым снится одно и то же без конца, по кругу, без пробуждения. Брови напряжены. Губы шевелятся — едва, под стеклом, беззвучно, — и я, та, что читает чужое нутро, как открытую книгу, вдруг понимаю, что они говорят . Все. Каждый — делает это тихо, во сне. И если прислушаюсь — а я не хочу, но уже не могу не слушать, — это не бред. Это просьбы.

Выпустите. Я помню имя. У меня была дочь. Выпустите. Сколько ещё. Я помню имя. Я помню....

И обрывается. У каждого — на полуслове. Будто кто-то, проходя вдоль рядов, по очереди гасит память, как гасят свечи мокрыми пальцами: дойдёт до тебя — и ты снова чистый, пустой, спишь, и снова начинаешь с просьбы, не помня, что просил уже тысячу раз.

Девяносто… не знаю, сколько. Сколько раз каждый из них уже начинал «Я помню имя» и не доходил до имени.

Над ложами течёт свет.

Ровный. Холодный. Выверенный. Тот самый свет, который каждое утро заливает Ираю, которую я не видела с рассветом и не понимала почему. Теперь понимаю. Вот его источник. Вот откуда он растекается по нарисованному городу — отсюда. Из-под стёкол. Из стеклянных гробов.

И до меня доходит — медленно, страшно, как доходит холодная вода до сердца, — чем он питается.

Свет идёт не сверху. Он идёт из них . Из каждого вздоха, из каждой оборванной просьбы, из каждой стёртой памяти. Их забвение — топливо. Город горит ровно и красиво, потому что под ним, не переставая, тихо гаснут тысячи людей. Каждое мое утро в Ирае — это чьё-то «я помню их…», вырезанное на полуслове. Каждый ровный, ласковый луч на мостовой — чьё-то имя, которое больше никто не вспомнит.

Я пела об этом. Девяносто вечеров. Я оплакивала их, не зная, кого оплакиваю. И зал плакал со мной — потому что все они лежали в таких же гробах. И сквозь сон каждый узнавал свою колыбельную. Я их усыпляла. Каждый вечер своим голосом я подтыкала им стеклянное одеяло и пела: „Тише, тише, не просыпайтесь“. Я думала, что плачу от жалости. А я была палачом, который баюкает жертву, чтобы она не дёргалась.

Холод поднимается от живота к самому горлу, застывая там ледяной коркой.

Я схожу с ума.

Мысль знакомая, обношенная, как старое платье. Я хваталась за неё всю жизнь. И потом, когда мои пьесы сбывались раньше, чем я их дописывала. Каждый раз, когда мир показывал мне изнанку, я цеплялась за эту мысль, как за поручень: это просто я. Это просто моя поломка. Этого нет.

И каждый раз рядом был кто-то — чтобы либо признать мою вину и сказать: „Да, ты больна“, либо, как Иоланда, утверждать обратное.

Сейчас рядом нет никого.

Только я, на коленях, на тёплых досках, перед залом, полным стеклянных гробов, в которых тысячи людей по кругу забывают свои имена, чтобы у меня над головой было светло. И в горле застряла последняя строка колыбельной — та, которую я не знала минуту назад и которая поднялась во мне сама, как вода в забытом колодце после долгого дождя:

…не буди их, не буди их, тех, кто плакал, — те уснут.

Я зажмуриваюсь.

— Хватит, — говорю вслух. Голос тонкий, чужой. — Хватит. Это не по-настоящему.

Открываю глаза.

Гробы никуда не делись.

— Тия! Ты там уснула, что ли? — голос режиссёра доносится сквозь пелену, плоский, далёкий.

— С начала куплета! Темп держим!

Я нахожу его глазами.

И жалею, что нашла.

Он сидит в первом ряду — и он в гробу. Стеклянная крышка наискосок перерезает его грудь, карандаш всё ещё в зубах, нога всё ещё на спинке кресла, которого нет. Он лежит под стеклом, как все, и губы его шевелятся у запотевшего края: „Темп держим, с начала, темп держим, я помню их…“ — и обрывается. Он кричит мне про темп из собственного гроба и не знает, что лежит в нем. Не знает, что у него была дочь, или имя, или утро, в которое он проснулся в последний раз.

Для него мир плотный. Бархат — бархат. Кресла — кресла. Он не видит стекла на своей груди.

Это, кажется, страшнее всего. Не гробы. А то, что в гробу можно сидеть, закинув ногу на кресло, и кричать про темп.

Я поднимаюсь.

Ноги не держат — колени мягкие, ватные. Встаю, шатаясь, иду к кулисам, мимо рампы, мимо режиссёра, который привстаёт в своём гробу и что-то говорит, я не разбираю что. Бархат стен под рукой — то ткань, то рябь, то снова ткань. Я хватаюсь за пыльную портьеру, отвожу ее, ныряю в темноту за сценой — Туда, где пахнет краской, верёвкой и знакомым гримом.

— Перерыв! — кричу, не оборачиваясь. — Десять минут!

И падаю в ящик с реквизитом, в полумраке, одна.

Сердце колотится. Руки мокрые — не от слёз. От пота. Чужого. Холодного. Будто я и впрямь прижалась ладонями к ближнему стеклу — и принесла с собой испарину того, кто под ним задыхается, силясь проснуться.

Раньше в такие минуты я начинала говорить себе слова.

Ты больна, Тия. Это твоя голова. Дыши. Сейчас пройдёт. Не смотри туда, куда смотреть нельзя. Притворись, что всё хорошо, — и станет хорошо.

Я открываю рот, чтобы вытащить их снова — привычные, затёртые, как ступеньки, по которым я тысячу раз спускалась в подвал собственного страха.

И не произношу.

Потому что — впервые — слышу в них ложь.

Это не моя поломка. Я не схожу с ума. Я схожу с ума ровно настолько, насколько сходит с ума зеркало, в котором разразилось то, что есть. Притвориться, что всё хорошо, — вот настоящее безумие. Это и есть стекло. Каждый, кто там лежит, однажды сказал себе: притворюсь, что хорошо, — и станет хорошо. И уснул. Старые слова — не лекарство. Старые слова — крышка, которую я каждый вечер задвигала над головой.

Иоланда сказала мне это однажды — не словами, а тем, как смотрела. Ты не больна. Ты просто видишь. И вот ее нет рядом, — а я сижу в темноте за кулисами и вдруг понимаю, что я могу сказать это себе самой.

Я говорю.

Тихо, одними губами, в пыльную темноту:

— Ты не сумасшедшая. Ты просто видишь больше, чем они.

И — странное дело — стакан перестаёт звенеть. Не потому, что треснул. Потому что я наконец закончила ждать удара и взяла его на руки сама.

Видение приходит снова.

Я жду его теперь. Слушаю, как оно наступает, — как темнота за кулисами густеет и наливается холодным светом. Раньше я бы вскочила. Зажмурилась. Убежала бы из театра на улицу, под фонари, к людям, к чему-нибудь плотному и нарисованному, лишь бы не видеть.

Я не вскакиваю.

Я сижу в ящике с реквизитом, кладу мокрые руки на колени и смотрю.

Зал с гробами разворачивается вокруг — прямо здесь, за кулисами, на поверхности банок с краской и свёрнутых декораций. Тысячи спавших. Ровный свет, текущий от их забвения. И я смотрю на них, не отворачиваясь, — так смотрят на умирающего, любимого: без того ужаса, что гонит прочь, с одной только тяжёлой, внимательной нежностью. Кто-то же должен на них смотреть. Поближе. Я не должна, я знаю, что не должна, — но я та, что чует чужое дыхание, и оно зовёт.

И сквозь муть, на миг, лицо под стеклом поворачивается ко мне. Не должно. Они все опускаются прямо, лицом вверх. А это — обернулось. Ко мне. Глаза закрыты, но губы движутся быстрее, отчаяннее, и сквозь стекло, сквозь рябь гаснущего мира до меня доходит — не звуком, нутром, тем самым корнем под рёбрами:

— Ты меня видишь. Наконец-то кто-то меня видит. Не пой. Умоляю, не пой больше. Не дай мне забыть снова.

Я отшатываюсь. Дыхание ломается. Слёзы идут сами — не из той части, которой я способна управлять, а из всей меня сразу.

Я понимаю: всё это время моя колыбельная доходила до них. Все девяносто вечеров. Один из них слышал. Каждый вечер я подходила к самому краю его сознания и пела ему: спи, забудь, не просыпайся. И каждый вечер он засыпал глубже — от моего голоса. Я не оплакивала его. Я его хоронила. По одной горсти за вечер.

Запомни, где он стоит.

Голос внутри ровный, чужой почти, взрослый. Не тот, что хочет убежать. То, что остается.

Это важно. Это то, ради чего ты приходишь сюда каждый вечер и плачешь, не важно, почему. Где он. Слева. У самого края. Ближе всех. Тот, что ещё дышит. Тот, кого ты чуть не упустила из-за своей жалости.

Я запоминаю. Так, чтобы не стёрлось — потому что здесь, я уже знаю, стирается всё

И видение медленно гаснет — само, не от моего страха. Воздух за кулисами снова становится просто темнотой, пахнущей краской и пылью. Банки — банки. Свёрнутые декорации — декорации.

Я выдыхаю.

Сижу ещё минуту. Руки уже не дрожат. Я подбираю с пола обломок мела — из реквизита какого-то старого спектакля для школы, который, наверное, никогда не ставили, — и на темной изнанке декорации, там, где никто не видит, рисую: длинную линию, а на ней, слева, у края, — крестик. Метку. Где стоит запотевший гроб. Где тот, кто ещё дышит.

Не для режиссёра. Для Иоланды.

Я ей расскажу. Завтра, или когда увижу, — про зал, про свет, который город пьёт из их забвения, про лица, которые говорят и не доходят до имени, про одну гробницу, что мутнее всех, и про то, что в нём кто-то живой смотрел на меня и просил не петь. Она поймёт. Она всегда понимает, что я приношу ,— заносит в свой холодный реестр, и в ее руках мой бред становится картой.

Но сегодня — сегодня я была одна.

И не сломалась.

Я встаю. Поправляю платье, откидываю с лица влажные кудри. Выхожу из-за кулис под рампу — и режиссёр вскакивает, открывает рот, чтобы отчитать меня за каприз, за десять минут, за сорванный темп.

— Я готова, — сказала ему раньше. — С начала куплета.

Он смотрит на меня — и почему-то закрывает рот. Что-то в моем лице. Я сама считаю: оно другое. Не заплаканное, как обычно после третьего акта, а — тихое. Собранное. Лицо человека, который только узнал, что всё это время держал говорящего за горло, и решил больше не держать.

Я опускаюсь на колени. Кладу ладонь на теплые доски.

И пою колыбельную до конца — весь куплет, и тот обрыв, где всегда была пустота, и новые строки, которые теперь знаю. Пою спокойно. Не плачу. Только теперь я знаю, кому пою, и зачем, и что делаю с ними каждым звуком.

Слова те же.

Но я больше не пою: спите, не просыпайтесь.

Я пою — внутри, под мелодию, туда, где один из них ещё дышит и слышит меня:

Я тебя нашла. Я знаю, где ты. Держись. Не засыпай глубже.

Я вернусь. И в этот раз я приду не петь.

Я приду разбить стекло.

Слова те же. Смысл — мой.

Я ушла со сцены с лёгким взглядом. Впервые за вечер, который я помню.

И не потому, что не было страшно. Было. Страшнее, чем когда-либо.

Просто в этот раз меня удержал не чужой голос.

А мой .

В этот раз я стала якорем сама.

И это было совсем, совсем другое.

ГЛАВА 17 — «ПАМЯТЬ ОЛИ»

POV: Оли

Она приходит в аптеку после закрытия.

Я знал, что она придёт, — не знаю откуда, просто знал. Так бывает: я знаю что-то раньше, чем оно случается, будто в голове есть дополнительный слой, который живёт чуть впереди остального. Я давно перестал удивляться этому слою. Принимаю как данность — так же, как свои темные узоры на шее, что странно иногда пульсируют в тишине, и сны, где я плыву в чем-то темном и безмолвном, и мне там хорошо. Спокойно. Будто я наконец-то дома.

Колокольчик звонит.

Я оборачиваюсь .

Она входит — Иоланда Шторм, которую в городе знают как реставратора фресок, а я знаю иначе, хотя и не могу объяснить как. Просто знаю. Тёмно-бордовые волосы, бледная кожа, золотая пыльца на пальцах. Она смотрит на меня.

— Закрыто, — говорю я.

— Я знаю, — говорит она.

— И ты всё равно зашла.

— Да.

Я смотрю на нее. Потом откладываю то, что держал в руках — ступку, в которой растирал что-то золотистое, — и жду.

Она подходит к стойке. Кладет руки на дерево — раскрытыми ладонями, жестом, который я не сразу понимаю. Потом осознаю: она показывает золото на пальцах. Нарочно. Показывает мне.

— Ты знаешь, что это, — говорит она. Не вопрос.

Я смотрю на ее пальцы. На золото. Что-то в груди отзывается — тихо, неясно, как отзывается знакомая мелодия.

— Кинцуги, — говорю я.

— Да. — Пауза. — А ты знаешь, почему оно не стирается?

Я смотрю на ее руки. Потом поднимаю взгляд на ее лицо — к темным, внимательным, ничего не упускающим глазам. Она смотрит на меня так, как смотрит на замок, к которому уже подобран ключ: спокойно, без спешки, выжидающее мгновение, чтобы его вставить.

— Садись, — говорю я.

Она садится на высокий табурет возле стойке. Я обхожу стойку и встаю напротив. Нас разделяет дерево с чёрным пятном от красок.

— Я хочу тебе кое-что показать, — говорит она.

— Знаю, — говорю я.

Она смотрит на меня чуть пристальнее.

— Ты знал, что я приду.

— Да.

— Магия?

— Просто чувствую.

Она кивает — медленно, как кивает, когда что-то подтверждается.

— Тогда ты понимаешь, что это будет неприятно.

Я думаю.

— Понимаю, — говорю я.

Она кладёт руки на стойку — и золото на её пальцах начинает светиться. Тихо, ровно, как светится что-то живое. Не ослепительно — просто тепло. Я смотрю на это тепло и чувствую, как что-то внутри меня — очень глубоко, в той тёмной воде, до которой я обычно не достаю, — начинает шевелиться.

— Позволишь? — спрашивает она.

Я смотрю на ее руки.

— Это будет больно?

— Не больно. Но… много. Сразу.

Я думаю об этом. «Много сразу» — не знаю, что это значит. Но что-то в этих словах знакомо. Что-то в них звучит как правда, что я давно ношу под кожей и просто не могу прочесть.

— Да, — говорю я.

Ее руки ложатся на мои — обеими ладонями, сверху. Тёплые. Золото поступает с её рук на мои — я чувствую это : тонкое тепло течет по руке вверх, по запястью, по плечу, по шее. Узоры на шее пульсируют — резче, настойчивее. Я сижу и не двигаюсь.

Потом — открылось.

Не постепенно. Сразу — как открылась дверь, которую долго держали закрытой, а потом отпустили: всё, что было за ней, вышло одним потоком.

Я вижу лабораторию.

Белые стены. Длинные столы с оборудованием. Чертежи на стенах — мои чертежи; я узнаю свой почерк, свои обозначения, свою систему. «Протокол Сизиф» — написано вверху первого листа, а под ним — архитектура, которую я тогда называл «гуманной альтернативой». Способ дать людям жизнь внутри, пока снаружи они умирают.

Я вижу себя — молодого, увлеченного, склонившегося над схемой.

Я вижу Министерство.

Я вижу, как мою схему перекраивают и уносят дальше — туда, куда я её никогда бы не отдал. Не к умирающим, которым необходим кокон, чтобы дотянуть до конца. К другим. К тем, кто совершенно жив, здоров и просто думает иначе.

Я вижу капсулы.

Двое — мужчина и женщина. Провода, растворы, трубки. Лица за стеклом. Я знаю эти лица — на одно из них я смотрю прямо сейчас, через стойку, с золотом на руках.

Я вижу, как нажимают кнопку.

Снова. И снова. И снова.

Я вижу счётчик циклов на панели.

Девяносто пять.

Я вижу, как стираю что-то в коде — быстро, пока никто не смотрит, и вшиваю на это место другое. Себя. Аптекаря. Золотые краски. Чёрный ход.

Я чувствую, как ко мне подошли со спины.

Золото гаснет.

Я сижу на табурете в аптеке и смотрю на свои руки. Ее руки всё ещё на моих — как якорь, чтобы я не ушёл под воду. Я не ушёл. Но не уверен, что это моя заслуга.

В аптеке тихо.

Я долго смотрю на свои руки. Потом — на золотое пятно на стойке. Потом — на стену, где смотрю на схему приготовления красок, мою схему, написанную моим почерком, — и думаю о том, что это не главная схема, которую я когда-то написал этой рукой.

— Это я, — говорю я.

Она смотрит.

— Я сделал это. — Голос у меня спокойный. Не понимаю, почему спокоен— внутри всё что угодно, только не спокойствие, но голос ровный, будто говорит кто-то другой. — Протокол Сизиф. Лабиринт. Я написал код. Я задал правила. Я придумал сброс.

— Да, — говорит она.

— Я создал это для вас.

— Да.

— Для всех вас, — говорю я. — Не только для тебя. Для всех, кого сюда отправили.

Долгое молчание.

Я смотрю на ее лицо. Она смотрит на меня — ровно, без гнева, без жалости. Просто смотрит. Это тяжелее всего — что она не злится. Я бы предпочёл злость. Злость я знал бы, как принять. А это — нет.

— Ты знала, — говорю я.

— Я знала, что ты — запасной выход.

Я смотрю на неё.

— Ты знаешь про выход.

— Я знаю, что он есть. Не знаю, как он работает. — Пауза. — Но я знала, что ты знаешь.

Я откидываюсь назад. Смотрю в потолок — на темные балки, на крючки с пучками сушёных трав, на всё это тихое, рассеянное, не-моё существование, которое я вёл здесь, не помня, кто я.

— Я думал, что придумал что-то хорошее, — говорю я. Тихо. Не ей — просто вслух. — Гуманная альтернатива. Без крови. Люди продолжают жить — внутри, в тепле, пока снаружи… — Я останавливаюсь. — Я не думал о «наружи». Я думал только про «внутри».

— Ты был молод, — говорит она.

— Я был слеп, — возражаю я. — Это разные вещи.

Она не оспаривает.

Я опускаю взгляд на свои руки. Узоры на шее — пульс теперь спокойнее, как будто и они выдохнули. Я думаю о том, что никогда не знал, что это такое. Думал — просто рисунок. Просто фамильные знаки. Просто так.

— Сколько раз вы сбрасывали? — Я.

— Девяносто девять.

Я закрываю глаза.

Девяносто девять раз она просыпалась без памяти. Девяносто девять раз начинала сначала. Девяносто девять раз жила в городе, который я построил, думая, что делаю добро, и который стал клеткой — потому что я не додумался.

— Оли, — говорит она.

Я открываю глаза.

— Я пришла не за извинениями, — говорит она. Ровно, без жестокости. — Я пришла за выходом.

— Я знаю.

— Ты знаешь, как он работает?

Я молчу.

Долго молчу — потому что ответ есть, он всегда был, он сидел в том месте, что живёт чуть впереди остального. Я просто не доставал его, потому что не знал вопроса. Теперь знаю.

— Эта дверь, — говорю я наконец. — Она не просто здесь.

Она смотрит на меня.

— Она здесь, потому что здесь я. — Пауза. — Я не просто часть системы. Я — точка, на которой она держится. Я — несущая опора двери, которую сам же и вшил. — Я говорю медленно, нащупывая слова, как нащупывают дно в темной воде. — Я думаю… выйти через нее можно только вместе со мной. Или без меня.

Она смотрит на меня — долго, очень долго. Я вижу, как ее ум раскладывает это по полкам: что значит «вместе со мной», что значит «без меня». Она понимает. Она умная. Она поняла сразу.

— Ты знал это всегда? — спрашивает она.

— Нет.. — Но я… почувствовал. Когда я делаю краску с золотом — я всегда делаю больше, чем нужно. Всегда. Не знаю зачем. Просто — больше. На всякий случай. — Пауза. — Думаю, эту часть я знал. Просто не знал зачем.

— Когда придёт время, — говорю я, — я буду знать, что делать. — Я поднимаю взгляд на нее. В ее глазах что-то есть. Не жалость. Что-то другое — тяжелее жалости и мягче. — Думаю, я всегда знал.

Долгое молчание.

— Оли, — говорит она.

— Да.

— Спасибо за краски.

Я смотрю на неё.

— Это всё, что ты скажешь?

— Пока-да, — говорит она. И в этом «пока» — обещание, которое она не произнесла вслух, но которое я услышала. — Остальное — потом.

Она идет к двери. На пороге оборачивается.

— Оли, — говорит она снова. — Ты не был слепым. Ты был тем, кто верил в хорошее. Это использовали. Это не одно и то же.

Колокольчик звонит. Она уходит.

Я сижу за стойкой и смотрю на золотое пятно на дереве. Долго. Потом встаю, обхожу стойку, беру ступку.

Начинаю растирать.

Я делаю краску с золотом.

Больше, чем нужно.

На всякий случай.

ГЛАВА 18 — «ПЛАМЯ»

POV: Вьер

Я всегда знал, когда пламя начинает слушаться не меня.

Оно холодное, мое пламя, всегда было холодным, и это давно стало главной его чертой, которую я принял без спора. Я знаю это по давлению. По тому, как оно наливается изнутри в запястьях — не больно, скорее настойчиво, как давит вода на плотину, что пока держится, но уже помнит: держится не вечно.

Сегодня давление началось раньше, чем мы вышли.

Башня стояла там, где всегда, — в центре города, над крышами, над фонарями, над всем нарисованным порядком Ираи. Я смотрел на неё из переулка, пока Харит объяснял маршрут — тихо, деловито, с тем степенным спокойствием, которое у него не наиграно, а выковано: он из тех, кто держит немалую внутреннюю дрожь и не делает вида, что её нет. Я слушал его и одновременно слушал запястья.

Давление росло.

— Вьер.

— Йо — Сказал я. Она стояла у меня за левым плечом, я не слышал, как она подошла.

— Нет. — Голос ровный, без нажима — тревогу она не показывает, прячет глубоко, но я давно выучил, где именно она ее прячет. — Тебя сейчас здесь нет. Ты где?

Я посмотрел на свои руки. По костяшкам правого шло белое солце— ещё бледное, едва заметное в сумраке переулка, но шло.

— Давление, — сказал я коротко. Объяснять ей не нужно. — Раньше, чем обычно. Ещё до башни.

Она посмотрела на руку. Потом на меня.

— Башня тебя чует, — сказала она. Не вопрос, не догадка — диагноз. — Ещё отсюда.

— Или я её.

Пауза. Маленькая, плотная.

— Это меняет расчёт, — сказала она.

— Нет, — ответил я.

Она не стала спорить. Это тоже симптом — но уже ее, не мой: Иоланда не спорит, когда понимает, что спор ничего не даст. Она переносит точку силы туда, где та даст результат, — как вода обходит камень, не пытаясь течь сквозь него.

Мы двигаемся.

Харит пошёл первым — он знал этот квартал лучше всех: каждый двор, каждую подворотню, где патруль разворачивается и где у стражника слепое пятно справа, потому что тот носит шляпу с широким полем и не оборачивается. За ним — Тия, легко, почти беззвучно; она двигалась иначе, чем раньше, с той ночи на сцене, — будто земля под ней стала чуть менее надёжной, и она это знала, и всё равно не замедляла шаг. За Тией — Оли, с рукой у пояса, где что-то поблескивало. Я замыкал. Иоланду я держал между собой и Оли — на том расстоянии, с которого можно дотянуться до обоих.

Я думал: хорошие люди. Не в смысле добродетели — в смысле надёжности. Каждый из них умеет делать что-то одно очень хорошо и не притворяется, что умеет больше. С такими идут туда, откуда можно не вернуться.

Давление на запястьях усилилось.

Мы прошли два квартала без происшествий. На третьем Харит поднял руку — стоп — и мы замерли. Патруль. Двое, не те, кого он ждал, — новый наряд, другим маршрутом, и это было плохо: в отлаженном механизме сменный маршрут означает либо сбой, либо настороженность. Первое — удача. Второе — нет.

Мы ждали в тени арки, пока патруль не прошёл. Я стоял, прижавшись спиной к холодному камню, и держал давление в запястьях. Раньше оно было ровным — как пульс, только глубже. Сейчас сбилось. Толчки шли неравномерно, с провалами и резкими нажимами, и я понял дело не только в башне.

Эту башню я уже пробовал на слух — там, издали, краем чутья.

Она меня слышала — так же, как я слышал её. И что-то в ней или за ней отозвалось на мое присутствие с дёрганой, неловкой поспешностью — такой отклик звучит живо, не механично. Механизм не нервничает. Этот нервничал.

Йо коснулась моего локтя — едва кончиками пальцев. Вопрос без слов.

Я кивнул: держу.

К башне мы вышли с северного подножия — там, где Иоланду в прошлый раз нашел патруль не там, где ему положено стоять. Сейчас было пусто. Слишком пусто — улица гладкая, фонари горят в ряд, ни лишней тени, ни звука. Ирая умеет быть настолько тихой, что эта тишина заглушает любой шум.

Башня была иной.

Я никогда не подходил к ней вплотную — всегда только издали, всегда лишь серая игла над горизонтом. Вблизи она серой не была. У нее были старые кости, с прожилками чего-то более темного, и прожилки эти всходили вверх по спирали и пульсировали — медленно, неравномерно, с теми же провалами и нажимами, что я чувствовал в запястьях. Башня дышала. Или что-то в ней дышало — что-то, что не было камнем.

— Видишь, — тихо сказал Оли. Не вопрос.

— Вижу, — ответила Тия. В ее голосе была та особая нота, из которой было ясно: она видела это уже — только с другой стороны. — Это то же самое. Что под стеклом. Тот же свет.

Я смотрел на прожилки. Белое на моих руках разгоралось — уже не бледное, уже видимое, — и я сжал пальцы в кулаки и держал.

Потом всё пошло не так. «Потом» — это значит через минуту или через десять; я не мог отсчитывать время, я мог только держать.

Харит нашёл вход — не дверь, щель в кладке, замурованную кое-как и давно, так давно, что раствор между камнями истончился до бумаги. Он опустился к ней, и Оли взялся за работу — медленно, осторожно, без лишних движений. Я стоял у них за спиной и смотрел на башню, на прожилки, на то, как они пульсируют.

И тогда одна из них вспыхнула.

Не огнем. Светом — тем самым, ровным, холодным, выверенным светом Ираи, который Тия видела под стеклом. Одна темная прожилка вдруг стала белой, острой, и этот белый свет ударил меня в глаза — не больно, а глубоко, как удар не по телу, а внутри, по тому, чего я не могу дать имени.

И плотина лопнула.

Не вся — часть. Трещина. Но через трещину хлынуло сразу и много, и я успел только отвернуться от башни, успел только сказать «назад» — и белое пламя пошло по рукам, от запястий к плечам, захватило грудь, и я понял, что перестаю владеть собой, что теряю нить между собой и ими, и нить эта уйдет быстрее, чем я сумею ее сдержать.

И тогда — что-то стало не так уже не во мне. Снаружи.

Я не понимал — что. Я никогда этого не понимаю. Но я словно забыл, как нужно гореть. Линия крыш над переулком тонко надломилась — как надламывается то, чему надламываться не положено, — и за надломом качалось что-то бледное, гладкое, чего там быть не должно. Я не знал, что это. Я знал только, что это я делаю с миром, когда не могу сдержаться. И тот край — рядом.

— Вьер. — Голос Иоланды. Близко. — Можно?

Даже сейчас она спросила. Даже сейчас — дала мне выбрать. И в этом «можно» было больше опоры, чем во всем остальном городе.

— Да, — выдохнул я. Или подумал, что выдохнул.

— Смотри на меня.

Я не мог смотреть. Пламя шло и через глаза — не снаружи, изнутри, и мир за ним делался белым и пустым, как лист, с которого стёрли всё написанное.

— Вьер. — Она взяла мое лицо в ладонь. Она взяла моё лицо в ладони. Обе они холодные, всегда холодные. — Здесь. Со мной. Не туда.

Не туда. Я цеплялся за эти слова, как цепляются за выступ над обрывом. Не туда. Здесь. Ее ладонь — холодные, открытые, с темным, теплым живым прикосновением, что нельзя ни подделать, ни нарисовать.

Держал. Держал. Держал.

Долго. Не знаю, сколько.

Пламя ушло в руки. Потом в ладони. Потом всё гасло — медленно, как гаснет уголь, ещё долго светясь под серым пеплом. И всё, что качалось вокруг, тихонько встало на место — камень снова стал камнем, фонарь вспомнил, как гореть, крыши срослись. Мир снова стал плотным и лживым.

Я стоял. Иоланда стояла передо мной, руки ее всё ещё были на моём лице, и она смотрела — внимательно, без жалости, без страха, с тем спокойным вниманием, с каким она одна умеет видеть трещины. Не отшатнулась. Ни на сантиметр.

За ее плечом я видел все. Харит — собранный, с темным непроницаемым лицом, какое он надевает, когда не знает, что делать с тем, чего не предусмотрел. Оли смотрел на мои руки, и в его взгляде было что-то знакомое — будто он видел не моё пламя, а что-то своё, давнее, давно забытое. Тия обняла себя за локти, не отрывая от меня взгляда. Никакого страха — лишь пристальное внимание. Так смотрят на последний огонь, которому ни за что нельзя дать погаснуть.

Они не отступили. Никто.

Я должен был что-то сказать. Извинение, объяснение, хоть что-нибудь. У меня не нашлось ни того ни другого.

— Башня слышит меня, — сказал я. — И отвечает. Это не случайный выброс. Она меня знает.

— Или боится, — сказал Оли.

Тишина.

— Или боится, — повторил я честно.

Щель в кладке Оли так и не вскрыл — не успел. Уходили быстро, запасным путем, который Харит держал в голове как раз на всякий случай «именно такого». Я пришёл последним и думал, что этот взгляд башни мне в спину — не метафорический. Буквально. Тяжёлый, ровный, как свет её прожилок.

Она смотрела на нас вслед.

И ждала.

Ночью, позже, когда все разошлись, и я остался один в снятой комнате над булочной, я лежал под потолком и думал о том, что сказал Оли в башне.

Или боится.

Я не боялся башни. Это была правда — я говорил себя честно, и страха не находил. Нашёл другое: что-то забытое. То же самое, что у Тии на сцене, что у Оли при виде моего пламени. Башня и я знали друг друга. Откуда — я не помнил. Но знание было старым. Оно лежало в том месте, куда Ирая не добралась: не в памяти, не в разуме — уходя куда-то глубже. Там, где живёт пламя. Кто-то когда-то научил меня бояться этого пламени — раньше, чем я научился им владеть. Я не помнил ни лиц, ни слов; помнил только осадок — холодную уверенность, будто во мне сидит что-то, что однажды отнимет всё, что я люблю. Я носил эту уверенность так долго, что почти сросся с ней. Но сегодня, в башне, я был близок к тому, чтобы она наконец подтвердилась, — и она не подтвердилась. Я держал в руках холодные ладони и одно тихое слово — «можно». То, что во мне живёт, может, и страшное. Но оно спросило разрешение, прежде чем коснуться ее. И отступило, когда его спросили. Я пока не знал, как это назвать. Знал только, что для монстра это слишком похоже на любовь.

Я поднес руку к лицу. Ладонь была тёмной, спокойной. Ни искры.

— Ты ее знаешь, — сказал я себе тихо. — И она тебя. Значит, был миг, когда вы встретились.

Ответа не было. Но теперь вопрос стоял твёрдо, никуда не делся, — и это было лучше, чем пустота, которая стояла на его месте раньше.

Башня меня запомнила. Значит, когда-то я подошёл достаточно близко, чтобы измениться. Значит, я смогу найти тот миг — если пойму, что искать.

ГЛАВА 19 — «ТРЕЩИНА»

POV: Иоланда

Он сказал это утром, за чаем, как говорят о чём-то уже решённом.

— Я пойду к башне один.

Я поставила чашку. Не резко — осторожно, с той особой тщательностью, с какой обращаются с хрупким предметом, когда руки хотят сделать что-то другое

— Нет, — сказала я.

— Иоланда.

— Нет, — повторила я.

Он посмотрел на меня. Не с раздражением — хуже: с терпением. С тем долгим, которое надевают, когда внутри уже всё решено, и теперь только ждут, пока собеседник не придёт к такому же выводу сам. Я знала это терпение. Я сама им пользовалась — и именно поэтому узнала первый взгляд, и именно поэтому оно меня взбесило.

— Мне ответила Башня, — сказал он. Голос ровный, доводы отточены — Думал он об этом не один час, может. — Вчера она засветилась, когда мы подошли. Не на нас — когда подошёл я. Если я пойду один, а вас рядом не будет. Вы не попадёте под удар, который мне предназначен.

— А ты попадешь.

— Я справлюсь.

— Вчера ты едва держал пламя в руках, — сказала я. — Вблизи не удержал совсем. Я сдерживала тебя.

Что-то в его лице дрогнуло — быстро, почти незаметно. Я заметила. Девяносто девять жизней учат замечать то, что длится меньше секунды.

— Знаю, — сказал он. Тише. — Именно поэтому вам нельзя быть рядом. Если я сорвусь — не хочу, чтобы это задело кого-то из вас.

Я смотрела на него. На пепельные волосы. На его руки, спокойно раскрытые на столе. Те самые, что вчера ночью горели белым пламенем от запястий до самых плеч — руки, которые я держала, пока огонь не ушёл. Сейчас они были обычными руками обычного человека за утренним чаем.

Он верил в то, что говорил. Это было видно — он не лгал, не играл, не рисовался. Он убежден, что так правильно, и в этом была вся трудность: спорить с ложью просто, с добросовестным заблуждением — совсем другое дело.

— Ты рассуждаешь так же, как рассуждала я, — сказала я.

Он моргнул.

— Когда я пошла к башне одна, — продолжала я, — я думала, что это правильно. Один — тише. Один не тянет за собой четверых. Один, если попадётся, будет отвечать только за себя. Ты сам сказал мне тогда, что это неправильно.

— Это другое.

— Объясни, чем именно.

Пауза. Он смотрел в чашку. Потом — на меня.

— Тебе нужна ты одна, потому что ты считаешь себя расходной, — сказал он медленно, нащупывая разницу, в которую верил. — Я иду один, потому что я — источник опасности. Это не одно и то же.

— С точки зрения результата — одно. Ты один, без подстраховки, в башне, которая тебя знает и на тебя отзывается. — Я говорила ровно, без нажима: нажим сейчас ничего не даст. — Вчера ты потерял контроль за тридцать шагов от нее. Что будет вплотную — ты не знаешь. Я не знаю. Никто не знает.

— Вот именно, — сказал он. — Никто не знает. Зачем тогда рисковать всеми?

— Тогда тем более — одному там делать нечего.

— Я иду не за сведениями.

— А зачем?

Тишина.

Он ответил не сразу. Это тоже было симптомом — Вьер всегда знает, что скажет, прежде чем сказать; если молчит дольше трёх секунд, значит, ответ есть, но он с ним ещё не договорился.

— Мне понять нужно, — сказал он наконец. — Она меня знает. Я ее знаю. Там есть что-то, что касается только меня. И пока я не приду туда один — я не пойму, что именно.

Я положила руки на стол. Сцепила пальцы.

— Хорошо, — сказала я. — Я тебя слышу. Там есть что-то твоё, и ты хочешь встретиться с этим в одиночку. Я понимаю почему.

Он чуть расслабился.

— Но нет, — сказала я.

Он отставил чашку.

— Йо.

— Слушаю.

— Ты не можешь мне запретить.

— Знаю, — сказала я. — Я и не запрещаю. Я говорю тебе, что это неправильно, и объясняю почему. Что ты с этим сделаешь — твоё дело.

— Тогда в чём смысл разговора?

— В том, чтобы ты принял это решение при мне, а не в обход меня. Не пока я сплю или смотрю в другую сторону. — Я смотрела на него прямо. — Ты взрослый человек и можешь пойти к башне один. Можешь. Я прошу тебя не делать этого. Не потому, что твоя безопасность нужна мне как ресурс для плана. А потому что — нет. Просто потому что нет.

Последние слова вышли не так, как я их вела. Тише и без той выверенной формы, в которую я обычно всё укладываю. Они вышли как есть — без графы, без расчёта, из того места, которым я не умею управлять, и за девяносто девять жизней так и не научилась.

Он смотрел на меня.

Долго.

— Ты боишься, — сказал он.

Не обвинение. Не торжество. С той осторожностью узнавания, с какой замирают, боясь спугнуть.

Я не ответила сразу. Перебирала слова — и не научилась: я привыкла отгораживаться формулировками, а сейчас все формулировки были неточны. Неточность меня не устраивала. Но точность была неудобной.

— Да, — сказала я.

Одно слово. Без продолжения, без оговорок, без привычной попытки тут же переложить его в форму поудобнее той, в которой оно явилось.

В комнате стало тише.

Не той тишиной, что давит, — другой. Той, что наступает, когда названо что-то настоящее, и оба это слышат, и никто не спешит её заполнить.

Он не сказал «я знал». Он сказал «я понимаю». Не потянулся ко мне с тем утешающим жестом, от которого я бы отшатнулась и который разрушил бы всё, что только что случилось. Он сидел и смотрел, и в глазах его было то, чему я за девяносто девять жизней не подобрала слова, — тёмное и нежное одновременно, умеющее держать тяжёлое, не ломаясь под ним.

Потом он сказал:

— Я всё равно должен пойти.

— Знаю, — сказала я.

— Но не сегодня. И не один.

Пауза.

— Нам нужен план, — сказал он. — Настоящий. Не вылазка — план. С тем, что мы знаем про башню, про то, как она на меня отзывается, про то, что вспомнил Оли. Всё в одном.

Я смотрела на него. На то, чего ему это стоит. Он не отказался от своей идеи— он её отложил. И этот перенос не был ни слабостью, ни уступкой мне. Это был выбор, сделанный не оттого, что я переспорила, а оттого, что между нами лежало теперь кое-что, ради чего пришлось платить.

— Хорошо, — сказала я.

Это слово между нами уже имело вес. Оно не означает «согласна». Оно означает: слушаю, принимаю, иду с этим дальше.

Он поднялся. Взял чашку, поставил на подоконник. Долго смотрел в окно — на Ираю, на ее ровный утренний свет, на людей, которые шли по своим нарисованным делам в своих нарисованных жизнях.

— Йо.

— Да.

— Когда ты сказала «просто, потому что нет», — он не обернулся, — это было честно.

Я не ответила.

Он и не ждал ответа. Он просто сказал — положил это между нами, как кладут вещь на стол: вот, пусть лежит лежа.

Мы стояли в настоящем утре внутри ненастоящего, и между нами лежало то, для чего я по-прежнему не могла подыскать графу. Я перестала её искать. Не насовсем — не сразу. Но этим утром, за этим столом, я впервые не стала этого делать.

ГЛАВА 20 — «КАТИР III — ОН ВИДИТ»

POV: Катир

Я заметил неправильность в свете раньше, чем заметил людей.

Свет — моя работа. Свет — то, что я сделал из этого города; то, чему отдал больше лет, чем сумел бы сосчитать тот, у кого память течёт по кругу. Я знаю каждую его жилу, каждый ровный поток, каждую долю, которую он отдаёт улице, площади, фонарю над рыбным рядом. Знаю его, как музыкант знает партитуру, выученную до кости: не нотами — телом, так что любую фальшь слышишь кожей прежде, чем успеваешь выговорить «фальшь».

И эта пьеса сбоила.

Едва-едва. Не там, где кто-нибудь увидел бы хоть что-то, — не мерцанием фонарей, не дрожью тени на стене. Глубже. По самой подаче, у источника. Будто кто-то, проходя мимо натянутой струны, ещё не задел её, лишь поднёс палец — и струна, не тронутая, уже знала, что её тронут, и заранее меняла звук.

Я сидел в верхнем покое башни — там, откуда виден весь город разом, — и слушал этот сбой кожей. Будто я и сам давно его ждал.

Девяносто девять раз я выстраивал Ираю заново. Девяносто девять раз свет ложился ровно, без единой фальшивой ноты, и город спал свой выверенный сон, и колыбельная пела с театральных подмостков, и спящие под стеклом не просыпались. Девяносто девять раз — гладко.

На сотый — сбоит.

Я не торопился. Спешка — порок тех, кто не уверен в своей силе. Я был уверен. Встал, подошёл к высокому окну и посмотрел вниз — туда, где у северного подножия башни прошлой ночью что-то коснулось струны.

Пламя.

Я узнал его сразу — не глазами, кожей, как узнаёшь давний голос в чужой толпе. Холодное белое пламя, которое не греет и не воспламеняет, а стирает. Пламя, которое я уже видел в этом городе — давно, в той первой жизни, до кругов, до стекла, до всего. Пламя человека, которого я когда-то знал.

Вьер.

Я произнёс имя вслух — впервые за очень долгий срок. Оно прозвучало в пустом покое чужим и одновременно слишком знакомым — как слово, которое повторялось так часто, что стёрлось, а потом так долго не повторялось, что снова сделалось ясным.

Значит, он проснулся.

Не тело — тело ходило по городу все девяносто девять кругов, как ходили другие. Проснулась та часть, что помнит. Та, которую я усыплял у него тщательнее всего, потому что именно он был опаснее всех, и я знал это с самого начала. И всё же — вот.

Он проснулся. Пришёл к башне. И она отозвалась — потому что они с нею одной природы, он и она, и я ничего не могу с этим поделать, кроме как усыплять его снова и снова, круг за кругом, в надежде, что на этот раз сон ляжет глубже.

На этот раз — не лёг.

Я отошёл от окна.

В этом месте была своя тишина — непохожая на тишину города. Город молчит выверенно, по моей воле; башня молчит сама по себе, и в её молчании всегда есть второй слой, будто за ним кто-то дышит. Я давно перестал прислушиваться к этому дыханию. Оно мешало.

Сегодня я прислушался.

Дыхание поднималось из глубины — из того места, где лежало сердце всего: спящие под стеклом, исток света, основа, на которой держится Ирая. Я редко спускался туда. Не из страха — из ненадобности: механизм работал сам, и мой присмотр требовался ему не больше, чем часам нужен тот, кто их однажды завёл.

Но сегодня дыхание было иным.

Будто внизу что-то проснулось вместе с Вьером. Или раньше него. Или давно — и лишь теперь дало о себе знать.

Я постоял, прислушиваясь, и впервые за девяносто девять кругов ощутил нечто, для чего долго не находил названия. Отвык от него настолько, что забыл его вкус.

Неуверенность.

Не страх — до страха ещё далеко. Та трещинка в уверенности, тот первый тонкий разлом, с которого начинается всякое разрушение, если не заметить его вовремя. Я заметил. Я всегда замечаю первым — в этом и сила моя, и беда: видеть сбой раньше всех и оттого нести его в себе одном.

Я подумал о ней.

Но Иоланда не была врагом. Это слово к ней не подходило — я пробовал его, как пробуют инструмент не по размеру, и каждый раз откладывал. Она была чем-то иным, для чего у меня тоже не нашлось имени. Слишком многое осталось без названий. Раньше их не было — этих безымянных вещей. Раньше я знал название всего на свете.

И вот теперь — она и он.

Я выучил это за девяносто девять кругов вернее, чем чертёж света. Как бы я их ни ставил — он находил её. Я делал их врагами на разных сторонах — он находил её. Я отнимал у него её имя, её лицо, самый след её существования — а поутру он тянулся к ней раньше, чем успевал вспомнить, что вспоминать нечего. Тянулся, как тянется растение к окну — не случайно это слово тоже «свет». И она шла на этот зов так же слепо и так же верно, будто между ними натянута та самая струна, которую я только что слышал звенящей у источника.

Я разводил их по разным жизням. Струна не рвалась.

Вот этого я чинить не умею.

Их связь я разнимал девяносто девять раз — и девяносто девять раз она срасталась сама, без шва, без золота, без дозволения, по линии, которую я не просчитывал и не понимал. Башня отозвалась на его пламя — а он отзовётся на неё, на Иоланду, ещё раньше, чем поймёт, на что отзывается. Они сражаются с моим светом вдвоём, даже когда стоят порознь.

Они и есть тот сбой у источника.

Я снова подошёл к окну.

Город лежал внизу — мой город, мой выверенный свет, моя сотая, дающая трещину Ирая. Где-то там были они. Вьер, который проснулся и пришёл к башне. Иоланда, которая не спала никогда. И те, кого она собрала вокруг себя, — потому что такова её природа: стягивать к себе осколки и обводить их трещины золотом. Я знал это. Я наблюдал это девяносто девять раз и каждый раз думал: на этот круг — меньше. На этот круг она не успеет.

Успевала.

Я знал, что они придут. Не сегодня — но придут. К башне, ко мне, к спящим под стеклом, к тому дыханию, что поднялось из глубины. Девяносто девять кругов они не доходили. На сотом — дойдут. Я чувствовал это так же ясно, как чувствовал сбой в свете: не разумом — кожей, тем знанием, что приходит раньше доводов и оттого вернее их.

И впервые за всё это время я не знал, что сделаю, когда они дойдут.

Усыпить снова? Я мог. Сила была при мне.

Я стоял у окна, смотрел на свой прекрасный спящий город — и впервые за девяносто девять кругов поймал себя на мысли, от которой ровный свет Ираи на миг дрогнул. Едва. Незаметно ни для кого, кроме меня.

Я устал.

Не тело. Тело я берёг от износа тщательно — ещё одно из устройств, которые я выстроил и которые работали долго. Устало то, что глубже тела. Та часть, которая девяносто девять раз заводила один и тот же механизм, девяносто девять раз слушала одну и ту же колыбельную, девяносто девять раз смотрела, как город засыпает по моей воле.

Сотый круг шёл не так, как все прежние.

Я стоял у окна и слушал сразу две вещи. Сбой в свете — наверху. И дыхание под стеклом — внизу. А между ними, на пустой площади и в чужом окне, двое снова тянулись друг к другу — те, кого я разводил, и которые опять не послушались.

Я должен был остановить их первым.

Я это знал.

Но стоял у окна и смотрел на город, и не двигался — и впервые не мог сказать себе, почему.

ГЛАВА 21 — «БЕЛЫЕ ЦВЕТЫ»

POV: Иоланда

Он стучит в дверь мастерской в то время, когда никто не стучит. Не поздно — в то странное промежуточное время, когда день уже свернулся, а ночь ещё не нашла себе места; Ирая в таких часах особенно тиха — тишиной выверенного перерыва. Я сижу над дневником — не пишу, просто держу его как вещь, с которой не знаю, что делать, но и выпустить не могу. Страница открыта посередине. На ней три строки, которые я написала час назад и к которым так и не добавила ни слова. Его руки помнят меня. Мои руки помнят его. Непонятно, что с этим делать.

Три строки. Час. Я, которая пишет быстро, которая заносит всё сразу, не позволяя мыслям остыть, — три строки за час. Стук. Я иду к двери. За ней — он. С бумажным свёртком в руках. Стоит, чуть сгорбившись под низкой притолокой, — он всегда немного пригибается там, где притолоки низкие, делая это машинально, не задумываясь, — и смотрит на меня. Потом на свёрток. Потом снова на меня. Я смотрю на свёрток. — Цветы, — говорит он. Не «я принес цветы». Не «это тебе». Просто «цветы» — как сообщают факт, будто он и сам слегка удивлён, что они у него в руках.

Я открываю дверь шире. Он осторожно входит в чужое пространство, которое его уважает: не тревожась, не занимая больше места, чем нужно. Кладёт свёрток на край верстака. Бумага шуршит, разворачиваясь под собственным весом, и из неё выглядывают белые головки — мелкие, незатейливые, те, на которые не смотрят нарочно. Просто цветы. Просто белые, просто маленькие.

Я знаю эти цветы. Не помню откуда — но знаю. Это осознание, которое живёт ниже памяти: не в разуме, не в руках — между рёбрами. Тёплое, чуть сжатое, как нечто, чего давно не было, а теперь снова есть. Я видела эти цветы. Много раз. В чьих-то руках. В своих руках. Стоящие вот так — в банке на подоконнике — в каком-то мире, который я не могу вспомнить, но который был тёплым.

— Три дня назад, — говорит Вьер. Он стоит у верстака и смотрит на цветы, а не на меня. — Ты прошла мимо лотка за углом. Огляделась.

Я молчу.

— Всего лишь оглянулась, — продолжил он. — Не остановилась, не купила. Посмотрела — и пошла дальше.

— Ты за мной следил.

— Смотрел, — он поднимает взгляд. — Ты идёшь — я смотрю. Так бывает. В этом «так бывает» нет ни извинений, ни хвастовства. Просто факт, который он сообщает так, словно говорит о дожде или о мостовой. Я стою и думаю, что должна ответить — что-то острое, точное, выверенное, — но ничего подходящего нет. Есть только он — посреди моей мастерской, пришедший сюда лишь потому, что три дня назад я оглянулась на лоток с цветами. — Садись, — говорю я.

Он смотрит на меня — чуть удивлённо, как смотрят, когда ждали совсем иного, — и садится на край верстака. Не на стул — на верстак, просто потому, что тот ближе, а о подобных вещах он не задумывается. Он вообще не думает о том, как выглядит со стороны. Это я тоже заметила давно. Я беру пустую банку с полки — из-под олифы, отмытую до прозрачности, — и наливаю в неё воду из кувшина. Ставлю на подоконник. Потом разворачиваю свёрток и начинаю расставлять цветы по одному, подрезая стебли ножом прямо здесь, на краю верстака. Это занимает время. Я делаю это медленно.

Он у меня за спиной. Я ловлю слухом его дыхание. Ощущаю, как его взгляд время от времени падает на мои пальцы. И от этого руки становятся медленнее. Словно им жизненно важно быть увиденными. — Ты каждый раз так? — тихо произнёс он. — Как «так»? — Когда что-то берёшь — сразу в воду. Сразу ищешь место. Я молчу, размышляя.

— Не знаю, — признаюсь я. — Наверное. Не люблю, когда вещи остаются без дела. — Но цветы заняты делом. — Без воды — нет. Без неё они просто красиво умирают. — Ты думаешь об этом? — Он подаётся чуть вперёд. — О том, что красиво умирает? Я поворачиваюсь к нему. Он сидит на верстаке и изучает моё лицо. Спокойно, без нажима — так умеет смотреть только он. Ему действительно любопытно. По-настоящему, а не ради пустой беседы. — Иногда, — отвечаю я. — И что именно ты думаешь?

Я смотрю на цветы в банке. Белые головки, чуть неровные — один стебель длиннее, один изгиб, один лепесток загнут не так. Живые. Настоящие. — Что красивая смерть — всё равно смерть, — говорю я. — И лучше воды налить. Он тихо смеётся. Не громко — просто короткий выдох тепла в горле. Я нечасто слышу, как он смеётся. Это не тот смех, который надевают, — это то, что случается само собой, без разрешения. Я слышу его и замечаю, как что-то во мне отвечает на это тепло своим — тихо, почти незаметно, точно эхо.

Я снова перевожу взгляд на цветы. — Вьер. — Да? — Зачем ты принёс их на самом деле? Пауза затягивается. Я не подгоняю его. Я давно научилась уважать его молчание — он проживает момент раньше, чем облекает его в слова. Это редкий дар. И я ценю его куда больше, чем способна признать вслух.

— Ты мало смотришь на то, что тебе нравится, — говорит он наконец. — Я это замечаю. Ты смотришь на то, на что надо. На мостовую — потому что там сведения. На прохожих — потому что там сбои. На стены — потому что там может быть послание. — Пауза. — А эти цветы ты заметила просто так. Без причины. Просто потому, что они были. Я молчу. — И пошла дальше, — продолжает он. — Сразу. Будто у тебя нет права остановиться. Что-то под рёбрами сжимается.

Он говорит это не в упрёк. Он говорит как человек, который просто не мог промолчать, — потому что его задело. Потому что ему не всё равно. — Я принёс их, — говорит он, — потому что хотел, чтобы ты посмотрела на них столько, сколько захочешь. Не на ходу. Я стою у подоконника и смотрю на белые цветы в банке с водой. Он хотел, чтобы я смотрела на них столько, сколько захочу.

Такая маленькая вещь. Такая незначительная, такая простая. И я не понимаю, почему от неё сжимается под рёбрами так, как не сжималось давно. Может быть, потому, что никто прежде не замечал того, чего я себя лишаю. Я и сама не замечала. Я оборачиваюсь. Он смотрит на меня — и в его глазах всё настолько открыто, что я просто не знаю, как смотреть на это в ответ. Он ничего не прячет. Он просто смотрит: вот я, вот ты, вот цветы на подоконнике, и всё это — правда. Я делаю шаг.

Один небольшой шаг — к нему. Останавливаюсь в полутора шагах. Он сидит на верстаке, я стою, и наши глаза почти на одном уровне, мои — чуть выше. С такого расстояния я слышу его дыхание. Ровное, чуть глубже обычного, будто он тоже считает секунды между нами. — Спасибо, — говорю я. Тихо. Это не вежливое «спасибо» — другое. Из тех, что произносят, когда за словом стоит куда больше, чем просто звук. Он чувствует разницу. Я вижу, что он услышал: что-то меняется в его лице — очень тонко, как меняется свет, когда уходит облако. — Не за что, — говорит он. — Есть за что, — возражаю я. Молчание между нами — тёплое, неловкое. Из тех, в которых можно стоять вечно. Я стою. Его рука лежит на верстаке — открытая, ладонью вниз. Я смотрю на неё: шрамы, золото в шрамах, крупные пальцы, которые умеют быть осторожными. Смотрю и не думаю ничего определённого — просто смотрю, просто стою, просто дышу. — Можно? — говорю я. Он смотрит вниз — на свою руку, потом на меня — и понимает всё раньше, чем я заканчиваю мысль. — Да, — говорит он. Я беру его руку.

Не для работы — не для кинцуги, не для проверки швов. Просто беру. Накрываю обеими ладонями, как накрывают что-то тяжёлое и тёплое, что боишься выронить. Его рука в моих руках кажется огромной — тёплая, чуть шершавая на сгибах, живая. Под подушечками моих пальцев — тонкая твёрдая ниточка золотого шва, и я веду по ней медленно, как читают вслепую. Там, под золотом, у него ровно бьётся пульс. Я ловлю его кожей, и почему-то именно это — не цветы, не слова — заставляет меня дышать осторожнее. Он не отнимает руки. Не сжимает в ответ — только его пальцы чуть-чуть подаются к моим, на один крошечный вздох, словно они живут собственной жизнью, отдельно от него. Я чувствую этот вздох всей ладонью. Он дышит ровно. Слишком ровно — так дышат, когда держат себя на привязи. Я стою, держу его ладонь и смотрю на белые цветы на подоконнике — чуть неровные, с загнутыми не так лепестками. Город за окном притих. Лампа горит дрожащим светом, и тень от его плеча лежит на моей руке, на нашей руке, как ещё одно прикосновение.

— Вьер, — шепчу я. — Я не умею… — Пауза. — Я не умею делать это хорошо. То, что делаешь ты. Замечать людей вот так. — Знаю, — отзывается он. — Но я учусь. — Знаю. — Это слишком медленно. — Ничего, — произносит он буднично. — У меня есть время. Я всматриваюсь в его лицо. У него есть время. В этом проклятом городе, где месяц крутится по кругу, где память стирают, а часы заводят заново, где у нас в запасе нет ни единой лишней минуты, — он говорит это с такой спокойной уверенностью, словно констатирует непреложный факт. Будто он принял это решение задолго до того, как я успела испугаться. И моя броня окончательно трескается.

Не больно. Совсем не больно — так трескается то, что держалось слишком долго и наконец отпустило. Иной трещине просто позволяешь быть. Я делаю последний шаг. И больше нет ни полутора шагов, ни одного. Прислоняюсь к нему — лбом к плечу, совсем легко, почти без веса, так, чтобы он мог не заметить, если захочет. Он замечает. Под моим лбом — прогретая его телом ткань, ровный подъём и падение груди при вдохе, и где-то близко, в самом виске, я слышу, как его пульс на секунду сбивает ритм — один удар не вовремя, прежде чем выровняться снова. Его рука по-прежнему в моих. Его плечо под моим лбом, твёрдое и тёплое. Он не обнимает — не тянет к себе, не прижимает. Только медленно, очень медленно поворачивает голову, и я чувствую, как его щека касается моих волос — едва-едва, на одно мимолётное мгновение, как касаются того, что боятся спугнуть, — и замирает, не двигаясь дальше.

Мы стоим. Я слышу его сердце сквозь плечо. Он, наверное, слышит моё. Лампа горит. Город дышит за окнами. Белые цветы стоят в банке с водой. Его дыхание согревает мне макушку. Потом я выпрямляюсь. Медленно — медленнее, чем нужно. Отступаю на шаг, и кожа на лбу хранит тепло того места, где было его плечо, ещё несколько секунд, пока не остынет. Смотрю на него — он смотрит на меня, — и между нами есть что-то, чего раньше не было. Не слово. Не уговор. Просто — есть. — Поздно, — говорю я. — Да. — Иди. Он спрыгивает с верстака — легко, несмотря на рост, — и идёт к двери. На пороге оборачивается. — Йо, — говорит он. Йо. Коротко, тепло, словно это имя всегда было таким, а он просто наконец произнёс его вслух. Я смотрю на него. — Смотри на цветы, — говорит он. — Сколько хочешь.

Дверь закрывается. Я стою в мастерской одна. Ладонь ещё помнит тепло его руки, лоб — его плечо. Затем медленно подхожу к подоконнику. Смотрю на белые цветы в банке с водой — на один загнутый лепесток, на неровные стебли, на маленькие головки, обращённые вверх. Смотрю долго. Впервые за долгое время — не потому что надо. Просто потому что хочу.

Глава 22 «СТРАШНАЯ СТРАНИЦА»

POV: Иоланда

Мастерская тиха, и я замерла вместе с ней. Это давнее моё умение — бодрствовать, когда всё кругом погрузилось в сон. Ночь в Ирае — это не отдых, ночь в Ирае лишь очередная декорация, выключенная до рассвета, и я научилась не доверять её мнимому покою, как не доверяю гладкой воде в канале. Лампа горит неровным, колеблющимся светом, какого я всегда добиваюсь нарочно. Дневник лежит передо мной, тёплый под пальцами, и я открываю его не на привычной странице, а ближе к концу — туда я давно не заглядывала. Так отворачиваются от двери, о косяк которой когда-то больно ударились. Я знаю, что там написано. Не помню — именно знаю. И это знание хуже памяти: память можно оплакать и отпустить, а знание лежит во мне глухим, безликим грузом. Так лежит чужой секрет под перчатками у того, кто поставлен стеречь. Я открываю.

Почерк здесь ровный. Слишком ровный. Я научилась читать собственную руку, как чужую исповедь, и эта безупречность говорит мне обо всём раньше слов: так пишет не тот, кто спокоен, а тот, кто держит себя из последних сил. Ведь стоит чуть отпустить поводья — и перо задрожит, а строка собьётся. Это почерк человека, который решился зафиксировать страшное и пожелал написать его без единой кляксы. Из той высшей гордости, что велит не размазывать по бумаге то, что и без того разрывает тебя изнутри. Вверху — пометка. Номер цикла, которого я не помню. Дата, которая мне ничего не говорит — и одновременно говорит всё. И ниже — одна строка: «Он умер сегодня. Я не успела». Я сижу очень тихо.

Капает вода в кувшине, отстаиваясь. Лампа потрескивает. И больше нет ничего — только эти несколько слов , выведенные моей рукой, и пустота под рёбрами, которая весь этот цикл была смутным холодком, а теперь стала чем-то иным, для чего у меня нет названия.

Я читаю дальше. Я не из тех, кто отворачивается от незакрытой трещины.

Прежняя я писала подробно.

В этом была её — моя — особая жестокость к той, что придёт после: она меня не пощадила. Не написала обтекаемо, не спрятала суть за трусливым «произошло непоправимое». Она записала всё в точности, слово в слово, как заносят в реестр то, что боятся и не имеют права забыть. Ведь забыть здесь означало бы предать.

Башня. Они подошли слишком близко — вдвоём, без остальных. В том цикле остальных, видно, ещё не было, или были, да не дошли. Гвардия. И он встал между ней и тем, что должно было ударить в неё, — встал, как встают раз и навсегда, не оглядываясь, не взвешивая шансы, не оставляя себе пути назад. Белое Солнце поднялось в нём до самого края — и выплеснулось за край. И система не вынесла этой грани, и…

Я не могу дочитать это место с первого раза. Отвожу глаза. Смотрю на лампу. Корявый огонёк дрожит — неровный, живой, и я держусь за его неровность, как держатся за поручень в темноте. Потом заставляю себя вернуться и дочитываю. Она описала, как держала его. Как пыталась сделать Кинцуги — на живом, на том, в ком уже не за что было зацепиться моему золоту. Ведь золото моё работает со сломанным, а не с угасшим; на изломе, а не на абсолютной пустоте. Она вела свет по его коже и не находила, за что зацепиться. Она писала: «Золото не легло. Впервые золото не легло». И в этой строке — короткой, ровной, без единой кляксы — отчаяния было больше, чем во всех воплях, какими люди зовут своё горе. Золото не легло.

Я, умеющая чинить всё на свете, читала запись об изломе, который так и не смогла исправить.

Дальше она писала ему.

Не мне — ему. Это было видно по тому, как изменился сам слог: исчезла сухая отчётность, с какой она вела летопись для самой себя, и вместо неё проступило другое — обращение ко второму лицу. К тому, кого уже не было и кто всё равно не смог бы это прочесть. Потому что не умел читать мой почерк, потому что забывал всё, потому что был стёрт системой ещё раньше, чем стёрли его память.

«Я не сказала тебе. Опять не сказала. У меня были все эти дни— циклы, — и в каждом я молчала, потому что знала: скажу вслух — и нас обоих сбросит. И ты опять проснёшься чистым, опять ничего не вспомнишь, и всё придётся начинать сначала. Я берегла нас этим молчанием. Я думала, что берегу. А сегодня тебя не стало, и оказалось, что я сберегла только тишину. Я держала слово за зубами так долго, что оно задохнулось там, и теперь мне нечего тебе дать — даже мёртвому».

Я опускаю дневник на колени.

Вот оно — то, чего я не умею. Вот моя выучка, моя броня, мой расчёт на десять ходов вперёд, изложенный её рукой как приговор. Я молчу, чтобы сберечь. Я не называю вещи своими именами, чтобы не разрушить. Я скрепляю каждую трещину золотой нитью, — и сегодня, читая это, я впервые вижу, чем всё заканчивается. Ничем не кончилось. Кончалось — раньше. И кончится снова, если я останусь той, кем была все эти стёртые циклы.

«Не делай как я», —написала она в самом низу страницы, и здесь, только здесь, перо наконец дрогнуло: одна петля сорвалась, хвост буквы пошёл вкривь. — Слышишь, ты, читающая это. Не береги молчанием. Молчанием не сберегают. Молчанием только опаздывают.

Я закрываю дневник. Сижу. Долго — настолько, насколько позволяет мне моя осторожность. А сейчас она позволяет больше обычного, потому что мне всё равно, густеет ли воздух, прислушивается ли город, считает ли кто-то за стеклом моих предшественниц. Пусть слушает. Пусть считает. Я сижу с закрытой тетрадью на коленях, и моя ладонь сама находит запястье, смыкается на нём, на тонкой коже, где бьётся пульс. Я ловлю этот жест, узнаю его — и не отнимаю руки. Девяносто девять. До этой страницы эта цифра оставалась всего лишь абстрактным фактом. Я носила её в себе сухо, отстранённо, словно читала надпись на чужом надгробии. Девяносто девять циклов. Девяносто девять начал. Я произносила это про себя ровным голосом, потому что ровность — моя защита от всего. От всего, кроме одного. Теперь это число перестало быть просто цифрой.

Оно обрело вес. Потому что за каждым из этих девяноста девяти стоит такая же страница — или ещё встанет. Страница, которую я не помню, написанная рукой той, кем я была прежде. О потере, которую я понесла, но не сумела сохранить даже в памяти. Я теряла его. Не однажды — многократно. Столько раз, сколько город доходил до предела и не позволял переступить черту. А всякий раз после я читала всё заново — чистая, как пустая книга на полке, не зная, по кому плакать, и оттого не оплакивая вовсе.

Это страшнее всего. Не сам факт того, что я теряла. А то, что я делала это вслепую, даже не осознавая масштаба утраты.

Я снова открываю дневник.

Не на той самой странице — листаю назад, потом вперёд, и снова назад. И вижу теперь то, чего не замечала раньше, просто потому что не хотела видеть: следы. Не одна потеря — множество. Вот строка оборвана на полуслове и продолжена будто бы чужой рукой, с чуть иным нажимом, словно сам почерк сменился за ночь. Там — золотая нить пробегает по обожжённому краю, спасая слово от огня, которым я же его и жгла, когда передумала уничтожать. А тут — расплывшееся, давно высохшее пятно, на которое я раньше старалась не смотреть. Теперь я смотрю на него и слишком хорошо понимаю, что это такое.

Весь дневник — летопись изломов. И в каждом изломе — он. Названный и неназванный, живой и угасший, найденный и потерянный, а затем обретённый вновь. «Не отпускай его, он настоящий». Я писала это себе раз за разом, цикл за циклом, потому что всякий раз отпускала — не по своей воле, но отпускала, — и снова возвращалась к той же строке. Так возвращаются к двери, о косяк которой больно ударились, и всё равно идут дальше, потому что иначе нельзя. Я провожу пальцем по странице. Золото под пальцем теплеет — узнаёт хозяйку, как узнавало всегда. И я думаю: вот и всё, что у меня осталось от потерь, которых я не помню. Не память — память из меня выскоблили. Только эта тетрадь. Эти швы. Эта рука, что чинила его сотню раз и не помнит ни разу, как склонялась над его ранами, но хранит их в самих пальцах, ниже сознания, там, куда город так и не сумел дотянуться. Тело помнит то, что отняли у разума.

Я знаю это про него — про Вьера, чьи руки знают мои руки, хоть глаза и не узнают лица. И только теперь понимаю, что это правда и обо мне. Мои руки знают его. Знали девяносто девять раз. И узнают в сотый — что бы ни стёрли, что бы ни отняли, как бы ни ровняли швы.

Я не плачу.

Я давно не умею плакать; это умение выжгли во мне многие прожитые начала, как выжигают сорняк, не разбирая, что под ним. Но что-то во мне в эту ночь смыкается — две вещи, которые я всю жизнь держала порознь: то, что я знаю, и то, что я несу. Знала я многое. Несла — всё. И впервые эта тяжесть перестала быть удобной отговоркой, за которой я прячу одиночество, и стала тем, чем была всегда: раной.

Я думаю о его словах — тех, что он сказал не в этом цикле, а в каком-то из стёртых, и записала прежняя я: «Я буду знать тебя, даже если забуду». Он сказал это, не помня, что говорит правду. Он всегда говорит правду раньше, чем голова.

А я — я молчала. Берегла. Откладывала.

«Молчанием не сберегают», — написала женщина, которой я была, рукой, дрогнувшей лишь однажды, на самой нижней строке. Я закрываю дневник в третий раз и больше к нему не возвращаюсь. Гашу лампу. И в темноте — здешней, поддельной, выключенной строго по расписанию — я думаю уже не о цифрах и не о тяжести. Я думаю о том, что эта страница была лишь одной из девяноста девяти. Одной-единственной. Значит, есть и другие — те, которые я ещё не успела прочесть, и те, которые не прочту уже никогда, потому что их вырезали задолго до моего появления. Целая жизнь, сотканная из потерь и разложенная по страницам ровным, держащимся из последних сил почерком. Это меня не утешает. Но это меня держит. А держать и утешать — совершенно разные ремёсла, и второе я давно оставила тем, кто может себе его позволить. Девяносто девять раз я теряла всё.

Эта страница была одной из девяноста девяти.

ГЛАВА 23 Конфликт

POV: Иоланда

Аптека Оли пахла иначе, чем весь город. Это было первое, что я заметила, входя, — и отмечала каждый раз: травы, спирт, что-то горьковато-смолистое, и под всем этим — теплая нота золота. Запахи здесь были неровные, налезали друг на друга, спорили. Весь город пах правильно — или не пах совсем. Здесь — нет. Здесь пахло как в месте, где живёт человек. Я держала это наблюдение при себе. Как держала большинство. Мы собрались после закрытия. Оли запер дверь, опустил штору — спокойно, без спешки, движениями текучими, словно не лавку запирал, а закрывал что-то изнутри. Тия сидела на прилавке, скрестив ноги, и крутила пальцами сухую веточку из своего браслета. Харит занимал место у стены — он всегда занимал место у стены, спиной к чему-то прочному, к двери. Вьер стоял у окна, чуть в стороне, и я чувствовала его взгляд на себе — ровный и теплый, как солнце сквозь стекло. Я начала говорить. Не всё. Достаточно. О том, куда нам нужно. О башне на горизонте, на которую не смотрят дети и о которой никто не спрашивает, почему. Я говорила обтекаемо — «иди», «уходи отсюда», — и не потому, что играла осторожно, а потому, что некоторые слова в этом городе были как тонкий лёд: наступишь — и провал, всё начинается заново. Я это чувствовала. И своему чутью здесь доверяла больше, чем чему бы то ни было.

Когда я закончила, в аптеке воцарилась тишина. А потом она сломалась. — Нет, — сказал Харит. Не резко. Даже лениво — он умел не повышать голос, заполняя им при этом всю комнату. Янтарные глаза с вертикальным зрачком спокойно смотрели на меня, и я увидела, как он машинально потёр левое плечо. Там, сквозь дорогую ткань, скрывался шрам, о котором я знала из своего дневника. — Не «нет», — поправился он. — «Не сейчас». Мне нужно больше вводных, прежде чем я снова суну голову туда, откуда, по твоим же словам, никто не вернулся. — Больше не будет, — ответила я. — Это не аукцион, Харит. Здесь нет каталога. — Вот именно. — Он улыбнулся, и улыбка его была обаятельной, но выражающей полное несогласие. — На аукционе я хотя бы знаю, за что плачу. А ты предлагаешь поставить на кон всё — и не можешь сказать, что в лоте. — Я могу сказать, что будет, если мы останемся. — Можешь, — он развёл руки, и перстни блеснули в полумраке. — И я тебе даже верю. Но «плохо, если останемся» — это не то же самое, что «хорошо, если пойдём». Это азы. Первое, чему учишься в торговле: страх — дурной советчик. Он всегда заставляет переплачивать. — А ты, значит, никогда ничего не покупаешь, пока не разглядишь до последней нитки, — подала голос Тия с прилавка. Не вопрос. Укол. — Я не покупаю того, чего не вижу, — спокойно отозвался Харит, даже не обернувшись на её выпад. — И до сих пор жив. — До сих пор, — повторила Тия, и в это «до сих пор» она вложила куда больше смысла, чем планировала сама. Харит наконец повернул голову. Медленно. Так разворачивается крупный зверь — не от неожиданности, а от ленивого интереса. — А я не торгую! — отрезала Тия и соскочила с прилавка одним движением, гибким и нетерпеливым. — И я говорю — сейчас. Я перевела взгляд на неё. Тия больше не крутила веточку. Она стояла прямо, и в её глазах горело то, что я не могла ни измерить, ни внести в реестр. — Почему сейчас? — спросила я. Ровно. Это был рабочий вопрос. Мне нужны были данные. — Потому что я это знаю. — Откуда? — Оттуда же, откуда всё. — Тия дёрнула плечом, и оверсайз-пиджак сполз ещё ниже. — Я это вижу. Не глазами. Внутри. Это как — знаешь, когда вода вот-вот закипит? Ещё тихо, нет ни одного пузырька, но ты уже слышишь, как меняется звук. Вот и сейчас так. Город меняет звук. Если ждать — будет поздно. — Это не данные, — отрезала я. Я не хотела, чтобы вышло холодно. Но вышло именно холодно. — Что? — Тия прищурилась. — Я не могу с этим работать. «Меняет звук» — это не то, что я способна разложить, проверить и просчитать. Это всего лишь ощущение. А я не строю планы на основе ощущений. И вот тут Тия вспыхнула.

— Ну конечно, — её голос пошёл вверх, гибкий и злой. — Конечно, не строишь. Ты вообще ничего не строишь на том, чего нельзя записать в твой блокнотик. Я видела, как ты смотришь, Иоланда. На меня. На него, — она кивнула в сторону Оли. — Как будто мы просто переменные в твоём уравнении. Как будто всё, что мы чувствуем, надо сперва перевести на твой язык, а если не переводится — значит, этого и нет вовсе. Я молчала. — Я этим живу всю жизнь, — продолжала Тия, и её голос дрожал не от слабости — от внутреннего напора. — Я вижу то, чего не замечает никто другой. И всю жизнь кто-нибудь вроде тебя твердит мне: «Это не данные, Тия, с этим нельзя работать, Тия». А потом неизменно оказывалось, что я была права. Каждый раз! — Она перевела дыхание. — Я не прошу мне верить. Я просто говорю то, что считываю. А сможешь ты засунуть это в свой анализ или нет — уже твоё дело.

— Твой «каждый раз» я не могу проверить, — сказала я. Тихо. Это была не жестокость — точность, но от неё выходило только хуже. — Ты помнишь лишь те разы, когда оказалась права. Так устроены все, кто верит чутью. Промахи стираются, провалы обретают смысл. Это не довод. Это память, которая льстит сама себе. — А твоя память, значит, не льстит? — Тия шагнула ближе. — Ты вон даже не помнишь, сколько раз мы всё это проходили. Зато твой блокнотик помнит вместо тебя. Так кто из нас опирается на воздух? Это попало в цель. Я не дала этому отразиться на лице — выучка держала меня, как и всегда, — но под рёбрами что-то коротко сжалось. Девочка, сама того не замечая, наступила прямо на скрытую рану. На одну из девяноста девяти страниц. Кто из нас опирается на воздух. — Тия, — голос Харита стал ниже. Он отлепился от стены — плавно, уже без прежней лени, и комната будто бы сжалась на размер. — Хватит. — А то что? — Тия развернулась к нему всем телом, как вспыхивает пламя на сквозняке. — Ты-то чего вступился? Тебе же на нас наплевать. Мы для тебя — просто лот. Партия товара с неясной историей. Признай уже честно: ты не уходишь не потому, что осторожен. Ты остаёшься, потому что трусишь всё потерять. Своё барахло. Своё имя. Свою нору. Воздух дрогнул.

Я почувствовала это раньше, чем увидела, — так ощущают перемену давления перед грозой, перед самым разрядом. Янтарь в глазах Харита загустел, вертикальный зрачок сузился в нить, и в одно мгновение в комнате стало больше зверя, чем человека. Плечи его раздались, дыхание осело в груди, а перстни на сжавшихся пальцах перестали блестеть, превратившись в тяжёлый металл на костяшках. Низкий, почти ультразвуковой рокот, пришедший откуда-то из горла, — не слово. Предупреждение.

Тия осеклась. Не от страха — от чего-то совсем иного. Я видела, как яростный огонёк метнулся в её зрачках, как её собственный порыв разбился о него, как дёрнулась ладонь: то ли защищаясь, то ли пытаясь успокоить, — она и сама, кажется, не понимала своего жеста. Она видела его суть насквозь. И он почувствовал, что его прочли.

— …Прости, — обронила она тихо. И это были самые честные слова, что сорвались у неё за вечер. — Это было ниже пояса.

Харит молчал. Тяжело дышал. Я видела, чего ему стоит затолкать это обратно — дикую природу, шрам, память, которая чешется под лопаткой и не позволяет назвать то, что он смутно помнит и отчаянно забывает. Перстни снова поймали отблеск лампы. Плечи опустились.

— Было, — сказал он наконец. Сипло. Потом, сделав над собой видимое усилие, кривовато усмехнулся — броня вернулась на место, заклёпка за заклёпкой. — Но я и правда трушу всё потерять. Тут ты угадала, актриса. Просто это не делает меня неправым.

И в этот миг между ними и окном встал Вьер.

Без резких движений. Не загораживая — просто оказался ближе на полшага, заняв в комнате то самое место, откуда мог бы дотянуться до любого из них, если бы дотягиваться пришлось. Белое Солнце под его кожей затаилось, но я знала, что оно проснулось. Я всегда чувствовала это на уровне инстинктов, как ощущаю золото на собственных пальцах: когда рядом находится то, что способно гореть. Он не сказал зверю ни слова. Он просто посмотрел на Харита — спокойно, в упор, и в этом взгляде читалось: не здесь и не на них. И Харит, который не уступал в этом городе никому, отвёл глаза первым.

Так гасят не силой. Силу можно только разжечь. Вьер тушил конфликт тем, что было у него вместо неё, — и я опять, в который уже раз, не понимала, как у человека с таким пламенем в груди получается оставаться настолько тёплым для окружающих.

— Все правы, — сказал он негромко в наступившую тишину. — В этом и беда.

Он обвёл их взглядом — Тию, Харита, Оли — и остановился на мне.

— Тия права: ждать нельзя. Харит прав: идти вслепую — глупо. — Пауза. — А значит, нужен тот, кто соберёт всё это воедино. Не станет решать, кто из вас умнее, а именно соберёт.

Он смотрел при этом на меня. Только на меня. И я поняла, что эта фраза — не про Тию и не про Харита.

Она была обо мне.

— Чем дольше ждём, — произнёс Оли, — тем сильнее система адаптируется.

Он говорил тихо. Не вмешиваясь в чужую ссору — оставаясь в стороне, бормоча себе под нос и тщательно протирая тряпкой без того чистый прилавок. Сиреневые глаза были опущены.

Все обернулись к нему.

— Что? — спросила Тия.

— Каждый раз, когда что-то происходит не по плану, — медленно продолжил Оли, доставая слова как будто из глубокой воды, — оно… учится. Закрывает лазейку, через которую вы прошли. В следующий раз этот просвет будет уже. — Он наконец поднял взгляд, и в нём сквозило что-то, чего я не сумела назвать. — Поэтому время не на вашей стороне. Чем дольше ждете — тем меньше остаётся места, чтобы проскочить.

Тишина стала другой.

Я увидела его лицо — то, как он тут же снова опустил глаза к прилавку, к тряпке, к чистому пятну, которое ожесточённо тёр уже в третий раз. Человек, сорвавшийся на одно лишнее откровение и сам же его испугавшийся. И я поняла — без логики, тем самым чутьём, в котором только что отказала Тие, — что если надавить сейчас, он закроется, как ракушка. И я потеряю и его, и то немногое, что он готов отдать.

Иногда самая ценная вещь — та, которую не вырывают силой.

Харит, кстати, тоже услышал — и это «вы», и это «система». Я видела, как его янтарный взгляд скользнул по аптекарю: медленно, оценивающе, словно он осматривал редкий лот с неясным происхождением, и как он отложил это наблюдение в бездонную память коллекционера. Но промолчал. Он всегда придерживал то, что заметил, — для себя, на будущее.

— Вот, — Тия ухватилась за слова Оли, но уже без прежнего жара, гораздо тише. — Адаптируется. Я же говорю — время не на нашей стороне.

— Это довод за то, чтобы поспешить, — согласился Харит. Уже без привычного шёлка в голосе, ровно. — Но не за то, чтобы идти вслепую. И в этом, оказывается, мы с тобой не спорим. Забавно.

— Не забавно, — отрезала Тия. — Страшно.

— И это тоже, — признался он.

И они смотрели на меня. Все.

Так было всегда: они спорили, выпускали пар, а потом поворачивались ко мне — и я решала. Одна. За всех. На десять ходов вперёд. Это была моя роль, моё законное пространство, то самое бремя, которое я умела брать на себя в любой комнате, где были люди: роль той, что принимает чужой груз и несёт его. Берёт молча. Несёт в одиночку.

Я открыла рот, чтобы огласить вердикт. Решение созрело. Оно всегда было во мне — я просчитала все варианты ещё на пороге аптеки, ещё ночью над дневником, замирая над строкой с оборванным швом и над чужим предостережением: «не пускай его одного». Я точно знала, что сейчас скажу. Слова стояли наготове — выстроенные, отшлифованные: идём послезавтра, на рассвете, а план я подготовлю сама.

И — не сказала.

На поверхность готового решения всплыла та самая строка: «Вы оба так делаете — идёте в одиночку. Это убивает». А вслед за ней в памяти проступил образ — ровная ладонь на закрытой тетради. Ладонь женщины, которая девяносто девять раз тащила всё сама и девяносто девять раз приходила к одной и той же странице.

Мой прежний план мог быть правильным. Скорее всего, он и был верным. Но я — впервые в жизни — не захотела выкладывать его на стол, как закрытый лот, в котором всем остальным отведена лишь роль безликих ставок.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда так.

Они подобрались — все четверо. Ждали приговора.

— Тия права: мы идём. Не «когда-нибудь», а скоро. — Я видела, как она резко вскинула голову. — Но и Харит прав: не вслепую. Наше «скоро» — это не завтра. Нам понадобится ровно столько времени, сколько необходимо, чтобы у нас был не один-единственный путь, а три. И чтобы каждый из вас чётко понимал свою роль. — Я перевела дыхание. — Я больше не стану решать всё в одиночку этой ночью, сгорбившись над тетрадью. Я хочу, чтобы к утру каждый принёс то, что умеет лучше всего. Тия — то, что чувствует. Я не способна внести это в список, но отрицать очевидное больше не буду. Харит — то, что знает о городе: его тайные ходы, его цену, его слабые швы. Оли — то, чем готов поделиться. Ровно столько, сколько сочтёт нужным.

Оли на секунду поднял глаза. Он ничего не ответил, но тряпку отложил — и больше к ней не прикоснулся.

— А ты? — спросил Харит.

— А я сошью всё это воедино, — сказала я. — Это я умею.

Тишина. Совершенно другая, нежели всё, что было этим вечером. Не натянутая. Рабочая.

— То есть до утра? — уточнила Тия.

— До утра, — подтвердила я. — Но не для того, чтобы я решила за вас. А для того, чтобы решение приняли мы.

Что-то в её лице дрогнуло — едва заметно. Будто она уловила в моей фразе то, чего не поняли остальные. Чутьё, в котором ей весь вечер отказывали, на этот раз сработало в мою пользу.

— Ладно, — согласилась она. — До утра. — И, немного помолчав, добавила — Хариту, не мне, но в моём присутствии: — Извинения всё равно в силе.

— Приняты, — буркнул он. И, кажется, сам удивился собственной уступчивости.

Они начали расходиться — медленно, как расходятся после грозы, когда воздух ещё гудит от напряжения, но дышать уже легче. Тия подобрала с пола свою веточку, повертела её в пальцах и сунула обратно в браслет. Харит задержался у двери, посмотрел на меня — и в его янтарных глазах не осталось ни зверя, ни привычного шёлка, было лишь что-то редкое, почти честное.

— А ты, — произнёс он, — была сегодня хороша, Шторм. Я ведь пришёл сюда, чтобы сказать твёрдое «нет». Ухожу — с неожиданными планами и без барахла наготове. Не понимаю, как ты это делаешь. — Он усмехнулся. — И именно поэтому я тебя так и не просчитал.

— Это взаимно, — ответила я.

Он коротко наклонил голову — тем светским кивком, которым закрывают сделку, прекрасно зная, что главные торги ещё впереди, — и вышел.

Аптека опустела. Остались только мы с Вьером и Оли, который уже отвернулся к своим склянкам, позволяя нам занять то, что умел давать лучше всего, — пространство.

Он протянул руку — открытой ладонью вверх, не хватая, а спрашивая, как умеет только он. Я положила в неё свою ладонь, покрытую золотой пыльцой. Его пальцы сомкнулись осторожно, будто вокруг хрупкой вещи, которую можно сломать одним неосторожным движением.

И в этот раз я почувствовала, что могу остановиться. Могу больше не бежать вперёд.

Я просто стояла, держа его за руку, в комнате, где впервые за все циклы приняла решение не в одиночку.

Это было ново.

Для меня — совершенно ново.

ГЛАВА 24 ВЬЕР ДЕЙСТВУЕТ

POV Вьер

Я заметил его не глазами. Сначала — спиной.

Так бывает, когда кто-то смотрит на тебя слишком долго: кожа на затылке стягивается, и тепло поднимается вдоль хребта — тихое, предупреждающее. Я давно научился не путать это с Белым Солнцем. Солнце — оно изнутри, из груди, под крышкой. А это — снаружи. Чужой взгляд.

Я стоял у лотка с фруктами, которые всегда лежали одинаково.

Офицер Гвардии. Тёмно-синяя форма, как у всех. Но он стоял неправильно.

Я не сразу понял, в чём дело. Потом дошло: патрульные обычно ходят. Скользят взглядом по лоткам, витринам и толпе, ни на чём не замедляясь, потому что им всё равно. Гвардия здесь— лишь декорация, которая знает своё место. А этот замер. Смотрел в одну точку. И этой точкой был не я.

Я проследил за его взглядом. Тихая улица. Поворот. И там, дальше, — вывеска аптеки. Холод прошёл по рукам. Не страх. Что-то трезвее страха. Я смотрел на этого человека и видел: он ищет. Не патрулирует — ищет. Конкретно. У него было лицо того, кто знает адрес и сверяет его с тем, что видит перед глазами. Оли.

Я не знал, откуда взялась эта уверенность. Я вообще знал про Оли мало — тихий, странный, мешает свои краски с золотом для Иоланды, шепчет иногда так, будто помнит то, чего никогда не было. Но я знал — вот это знал точно, всем телом, тем же самым чутьём, которым чую близость огня, — что, если гвардеец дойдёт до той двери, будет плохо. Не «возможно». Будет. Надо собрать всех. Это была первая мысль. Правильная мысль. Она так и сделала бы: собрала бы, обсудила, просчитала на десять ходов. «Дайте нам время до утра». Только утра не было. Был полдень, и был человек, который пришёл к двери прямо сейчас. Я двинулся за ним.

Держался сзади, через несколько лотков. Это оказалось легко. Слишком легко. Прохожие расступались передо мной чуть раньше, чем успевали заметить, — освобождали дорогу, будто зная, куда я иду, ещё до того, как решил я сам. Йо называет это багами. Город подыгрывает тому, на кого махнул рукой. Я не стал об этом думать. Думать было некогда.

Гвардеец свернул на тихую улицу.

Я словно шёл по затихшей радиоволне. Посмотрел вперёд — он направлялся к аптеке, неторопливо, уверенно, как идут туда, где точно рассчитывают найти искомое. Посмотрел назад — никого, кто мог бы помочь. Ни Иоланды, ни Харита, ни Тии.

Только я.

И вот тут я понял, что сейчас сделаю.

Я сделаю это один.

Мысль кольнула — резко, знакомо. Я вспомнил Её. Тот вечер, когда узнал, что она ходила к башне одна. Как меня тогда скрутило — даже не от страха за неё, а от чего-то злого, тёмного: ты не должна тащить всё в одиночку. Я почти кричал на неё. Почти. А теперь я сам стоял на этом углу и собирался сделать ровно то же самое. И я понял её. В одну секунду — понял. Выбора не было. Иногда его просто нет. Есть человек, который идёт к двери, и есть ты, а между вами — то, что нужно сделать прямо сейчас, а не когда соберётся совет. Она не упрямилась тогда. Она не строила из себя героя. Она просто оказалась одна в нужную секунду. Как я сейчас. Это было неприятное понимание. И освобождающее.

Я выбрал переулок. Узкий, между двумя домами, по эту сторону от аптеки — так, чтобы увести гвардейца от двери, а не привлечь к ней. Зашёл вглубь. Прислонился спиной к стене. Холодный камень сквозь худи. Закрыл глаза. Белое Солнце всегда там. Я привык держать его взаперти, под крышкой, прижав обеими руками. Всю жизнь привык. Он говорил: контроль. Он говорил: иначе ты — монстр. И я сдерживался. Шрамы на руках, на груди, на спине — это те разы, когда не удержал. Карта моих ошибок, написанная на моём собственном теле. Теперь крышку нужно было приоткрыть. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы дать вспышку — звук, свет, что угодно, что заставит человека в форме развернуться сюда, а не идти туда. Не больше.

Я знаю свой предел. Чувствую его, как чувствуешь край лестницы в темноте — подошвой, прежде чем сделать шаг. За определённой чертой всё перестаёт быть про меня и становится про всё вокруг: воздух идёт рябью, очертания предметов плывут, как краска под водой, и что-то — я не знаю что, но что-то — просыпается и начинает смотреть. Я перешагивал эту черту лишь раз. Больше не хочу. Поэтому — чуть-чуть. Тонкая струйка из-под крышки. Меньше половины. Намного меньше. Я приоткрыл. Тепло поднялось из груди — мягко, послушно. Сегодня оно слушалось. После встреч с ней оно вообще стало слушаться лучше: рвётся не вся масса разом, а ровно столько, сколько прошу. Она сшивала меня изнутри золотой нитью — я не понимал тогда, что она делает, чувствовал только, что после её рук во мне меньше рваных краёв. Что огонь идёт через кончики пальцев, а не через дыры в груди. Я попросил самую малость. Свет собрался в руке. Белый, ровный, тёплый. Я смотрел на него — на собственную руку, светящуюся изнутри, — и думал о том, о чём думаю всегда в такие секунды: вот оно. То, чего боится он. То, что должно было сделать меня чудовищем. Сейчас оно сжалось до размеров свечи.

Я разжал пальцы и толкнул его в дальний конец переулка — короткий всплеск, удар света о стену, тихий хлопок разорванного воздуха. Кирпич на миг побелел, словно его выжгло солнцем. Эхо прокатилось между домами. И сразу — крышка. Прижал. Спрятал. Меньше десятой доли того, что я мог. Свеча, не пожар.

Я вжался в нишу за выступом стены. Шаги. Быстрые. Гвардеец свернул в переулок — туда, на звук, на свет, прочь от аптеки. Прошёл от меня в метре, не заметив. Лицо напряжённое, рука у пояса. Он искал источник. Источник уже погас. Я дождался, пока он уйдёт глубже. Потом выскользнул назад, на улицу. К аптеке я почти побежал.

Сердце колотилось — не от физического усилия. От другого. От осознания, что я сделал что-то один, сам. Не спросив, не обсудив, не дождавшись остальных. Переступил собственную черту — пусть на миг , но переступил. И мир не рухнул. Гвардеец ушёл в ложном направлении. Вход в аптеку оставался свободным.

Я толкнул створку. Колокольчик над головой звякнул.

Оли поднял голову от прилавка. Сиреневые глаза. Спокойные. Слишком спокойные, как всегда, — казалось, он уже знал, что я войду, и ждал только момента. — За тобой шли, — сказал я. Дыхание сбилось, слова вышли рваными. — Гвардеец. Искал тебя. По адресу. Я увёл его. Оли смотрел на меня. Долго. Потом перевёл взгляд на окно — туда, где должна была пройти тень в синей форме, но так и не прошла. — Ты увёл его, — повторил он тихо. Не вопрос. — Да. — Сам. Я промолчал. В этом «сам» крылось самое неудобное — то, что он понял всё сразу. Он вообще видел больше, чем показывал.

Оли опустил взгляд на свои руки. На прилавке стояла баночка золотого концентрата — та самая, с несмываемым золотом, запёкшимся на ободке крышки. Он чуть подвинул её — машинально, не глядя, будто проверял, на месте ли она. — Чем? — спросил он. Так тихо, что я едва расслышал. — Чем ты его увёл? Я не ответил словами. Просто поднял ладонь — на ней ещё держалось слабое тепло, чужому глазу незаметное, но он не был чужаком. Что-то произошло с его лицом. Не страх. Я привык, что люди, узнав, чем я увожу беду, отходят на шаг. Он же не отступил. Он смотрел на мою руку так, словно узнавал этот свет. Будто видел его раньше — и в то же время никогда. — Совсем немного, — сказал я зачем-то. Будто оправдывался. — Буквально свечу. Я сдержался. — Я знаю, что ты сдержался, — сказал Оли. — Иначе мы бы оба это уже почувствовали. И в этом «оба», и в том, что он даже не вздрогнул, было что-то, чего я не понял до конца, но от чего внутри разлилось тепло. — Спасибо, — сказал он. Просто. И от этой простоты стало легче, чем прежде.

Я стоял посреди аптеки, и жар в груди медленно оседал, возвращался под крышку, успокаиваясь, как вода после брошенного камня. Я думал об Иоланде. О том, что скажу ей. О том, что она скажет мне — она будет недовольна, я знал, что будет, потому что я сделал ровно то, за что отчитывал её сам. Один. Без совета. На свой собственный страх и риск. И ещё я думал — впервые без злости на себя за это, — что иногда иначе нельзя. Что между «обсудить» и «успеть» лежит всего одна секунда, и в это мгновение кто-то обязан принять решение. Один. Она поняла это гораздо раньше меня. Теперь знаю и я.

И, может быть, я больше не смогу её за это винить. Может быть, стоит просто встать рядом — не вместо неё в то самое мгновение, а сразу после. Так, чтобы одиночество вокруг стало меньше на одного. В следующий раз, когда ей придётся решать всё в одиночку, она хотя бы будет знать: есть тот, кто поймёт, почему. Кто не станет отчитывать. Кто просто скажет: «Я бы сделал то же самое».

Воздух в аптеке пах травами и золотом. Неровный, он словно спорил сам с собой.

По-настоящему.

Колокольчик за спиной молчал. Дверь была закрыта. Все были целы.

Я сделал то, что должен был.

И впервые понял её — изнутри, как она когда-то увидела изнутри меня.

ГЛАВА 25 ОТЧЁТ

POV Вьер

Она слушала молча. До самого конца. Это было непривычно — Иоланда обычно перебивает, вклинивает вопросы в рассказ, как булавки в ткань: где, сколько, кто видел, какой угол, какое расстояние. Разбирает на ходу, не давая договорить. Сейчас она не перебивала. Стояла у прилавка — прямо, руки сложены перед собой, — и смотрела на меня. Я выкладывал всё по порядку: гвардейца, его взгляд, то, как он стоял неправильно, переулок, свет. Я не стал ничего смягчать. Сказал прямо: пошёл один. Решил сам. Не позвал. Конец рассказа. Тишина. Долгая. Я ждал. Я знал, что сейчас будет, — заранее напряг плечи, как собираются перед разговором, который будет неприятным, но необходимым. Она разберёт мой поступок прямо здесь. Холодно. Точно. Покажет всю цепочку, где я ошибся, начиная с того момента, как я шагнул вслепую в город, который отзывается на силу. И она начала. — Ты не предупредил. — Голос звучал ровно. — Ты не дал просчитать риски. Ты применил силу в месте, которое… Я смотрел, как она говорит. Голос холодный, привычный, резкий — каждое слово ложилось на своё место. И каждое было правдой. Я не спорил. Я был готов выслушать всё, потому что заслужил, потому что она была права. Потому что действовать одному — это опасно, и я знал это ещё до того, как повернул в переулок.

Она объясняла логику. Почему так было нельзя. Почему правильнее было поступить иначе. И вдруг — остановилась. На полуслове. Резко. Как обрывается провод. Рот ещё приоткрыт, а звука нет. В глазах что-то изменилось — будто она услышала не меня, а саму себя. Будто слова, которые она бросила в мою сторону, развернулись в воздухе и долетели до неё с совершенно другой стороны. Я молчал. Не понимал, что происходит. Только видел: что-то в ней сдвинулось. Она смотрела мимо меня. В одну точку. Туда, где ничего не было.

Я понял — без слов, тем нутром, которым всегда понимаю всё раньше головы, — что она сейчас не здесь. Она в другом разговоре. В том, где она стоит на моём месте, а я — на её. «Ты не должна тащить всё в одиночку». Я ей это говорил. Тогда. А теперь она говорила то же самое — мне.

И услышала. — Ты был прав, — сказала Иоланда. Тихо. Совсем не так, как говорила до этого. Я не сразу понял, о чём она. — В чём именно? — спросил я. — Не в самом решении. — Она качнула головой. — В том, что ты заметил. Гвардеец шёл к Оли. Я была слишком занята своим планом, временем «до утра», своими ходами — и пропустила то, что происходило прямо на улице. — Пауза. — Ты увидел. Я — нет. Я молчал. Это было совсем не то, чего я ждал. Я готовился к разбору полетов. К холоду. К длинному списку ошибок. А она признала, что пропустила удар, — она, которая никогда ничего не упускает, которая держит весь этот город в голове ровными строчками реестра. Тишина повисла между нами. Совершенно другая, чем прежде. Не тяжёлая. Чистая.

Я смотрел на неё и думал о том, что она только что сделала. Она ведь могла не останавливаться. Могла настаивать на своём до конца — и это было бы правдой, по-своему верной правдой. Но она оборвала себя. Потому что увидела в моём поступке что-то своё. Я понял это по её лицу. По тому, как она замолчала на полуслове. Она узнала себя во мне. Это было неприятно и важно одновременно. Тогда я сказал — тихо, не как упрёк, а просто как то, что было: — Мы оба так делаем. Она подняла глаза. — Идём в одиночку, — сказал я. — Ты — к башне. Я — в переулок. Не потому, что хочется геройствовать. А потому, что в нужную секунду рядом никого нет и решать задачу приходится самому. Ты так поступила. Я так поступил. — Я помолчал. — Мы оба. Это было не обвинение. Я не обвинял её — за что? Я сделал ровно то же самое. Понял это в то самое мгновение, когда сам оказался на улице Ираи, с одной-единственной секундой на решение и без выбора. У меня не было права судить. Было право только назвать вещи своими именами.

Просто факт. То, что жило в нас обоих, — упрямое, одинокое.

Иоланда смотрела на меня. Долго. А потом кивнула. Коротко. Тем своим кивком, которым она закрывает то, что не нуждается в споре. Принято. Не отводя взгляда. Признавая — да, оба. Да, такое же. Да, во мне это тоже есть. Оли за прилавком молчал и не мешал. Я почти забыл, что он здесь. Сиреневые глаза смотрели на нас, и в них было что-то, для чего у меня не нашлось названий. Будто он видел этот разговор раньше. Будто ждал именно его. Свет в аптеке стоял тёплый. Иоланда не отвела взгляда, и я не отвёл, и между нами появилось то, чего раньше никогда не было. Не нежность. Не прощение. Что-то гораздо прямее. Двое, которые обнаружили друг в друге одно и то же — и не отвернулись.

Я выдохнул. Тепло под горлом, то самое, которое я всегда держу под крышкой, — осело спокойно. Не жгло. Не рвалось наружу. Все были целы. И впервые после того самого поворота, после вспышки света, после тёмного переулка я почувствовал, что больше не один.

ГЛАВА 26— «ГРАНИЦА ГОРОДА»

POV Катир

Я вхожу в чужое творчество — и это хуже всего.

Меня давно уже нет в самом процессе. Я не создаю своё — хотя так долго твердил себе это слово «моё», что оно приросло ко мне, точно имя, оставшееся от человека, которого больше нет. Граница между лабораторией и симуляцией невидима: один шаг, и серый коридор, гул машин и холодные помещения, выстроенные не для живых, внезапно сменяются Ираей. Её тёплым воздухом. Светом, скользящим по ровным каменным выступам.

Я останавливаюсь.

Стою на мостовой и не двигаюсь с места — просто смотрю. Этого я обычно не делаю. Я привык управлять городом на расстоянии, через двенадцать экранов: там виден весь чертёж разом, рука всегда лежит на панели, а между мной и тем, что происходит на улицах, всегда есть защитное стекло и провода. Здесь — нет. Здесь между мной и этой Ираей нет ничего, кроме воздуха, который я лично не придумывал.

Вот это важно.

Воздух здешний — не мой.

Я иногда забываю об этом, проводя долгие часы у мониторов, где каждый параметр выставлен мной, а каждый люфт подтянут моей рукой. Но первоначальный воздух, сама его основа, — придуман не мной. Температура, которую я поддерживаю и которую горожане принимают за данность, опирается на более древний уровень. На то, что когда-то выстраивалось с совершенно другим умыслом.

Я иду вниз по улице.

Смотрю — по-настоящему смотрю, не как надзиратель на вверенном периметре, а как реставратор на чужую работу. В этом и заключается мой главный талант, умение, которое отличало меня ещё в Академии и в Совете: я умею читать чужой труд. Видеть, где мастер спешил, а где искренне любил своё дело. Понимать, где его рука была уверена, а где дрогнула.

Здесь рука не дрожала ни разу.

Вот этот поворот улицы — я долго считал, что выбрал его сам. Перебрал сорок вариантов, прежде чем остановиться: не слишком резко, без лишнего шума. И был доволен. Я думал: хорошая работа.

Теперь я стою на этом самом месте и понимаю: здесь уже был правильный угол. Задолго до меня. Я не выбирал его — я просто нашёл это решение и принял его за собственный осознанный шаг. Так часто бывает с людьми: они перенимают чужую волю и путают её с личным озарением.

Я иду дальше.

Запах дождя над мостовой — вот он, едва уловимый: влажный камень, прибитая пыль, что-то зелёное. Дождя не было. Запах есть. И этот аромат я действительно добавил сам — тут уж правда моя рука. Настроил ради одного человека, который сказал мне однажды, что в воздухе после грозы всегда пахнет началом. Я выслушал его тогда вполуха. Теперь этот запах вдыхают люди, которые и понятия не имеют, чья это память. Они идут мимо — редкие прохожие, которых я сегодня впустил в симуляцию, — и не знают, что дышат чужой тоской, которую я навечно законсервировал в атмосфере города.

Но всё прочее здесь — не моё.

Я иду и читаю этот город с нарастающим холодом. Это не внезапное открытие — я давно обо всём подозревал, но сегодня чувствую иначе. Свет, который я годами поддерживаю и называю «своим», — это его свет. Архитектура безопасности, то, как человек в Ирае считает себя защищённым и невинно забывчивым, — это его система. Я пришёл сюда позже. Я просто взял готовое, тёплое, созданное со всеобъемлющей любовью и заботой — и перепрофилировал.

Вот точное слово: перепрофилировал.

Он спроектировал это место. Убежище, куда приходят умирать — и не умирают: продолжают дышать, видеть сны, жить внутри кокона, пока снаружи с их телами происходит что-то непоправимое. А они даже не чувствуют боли. Он думал о боли. Он думал о людях. Это видно в каждом шве этого города — в том, как дышат улицы, в том, как мягко падает свет, в том, что даже у тишины здесь есть своя температура.

Я взял это и превратил в тюрьму.

Я замираю у стены. Штукатурка отошла от подкладки — маленькая трещина обнажила серый камень. Пустяк. Система затянет её сама. Моя ладонь тянется к ней раньше, чем я успеваю это осознать, — рефлекс из прошлого, из детства, когда я чинил всё подряд и думал, что умение исправлять поломки равноценно умению созидать.

Пальцы ложатся на скол.

Время застывает.

Стою, прижав ладонь к чужой стене.

Это его трещина. Его система знает о ней и затянет раскол сама — не потому, что я отдал такой приказ, а потому, что он так её спроектировал: она сама себя поддерживает, сама себя врачует. Он создал нечто живое. А я просто вошёл в этот живой организм и начал им командовать.

Иду дальше. Повреждение остаётся позади — маленький незатянутый разлом в безупречной кладке. Впервые в жизни я оставляю трещину нетронутой. Пустяк. Но я фиксирую это событие про себя, точно первый шаг в сторону после долгого, монотонного пути по прямой, когда уже успеваешь забыть, что вообще умеешь сворачивать.

Я думаю о Вьере.

Он сейчас где-то здесь — под этим же отмеренным светом, вдыхает этот воздух, созданный вовсе не для него. Он не помнит меня. Я сам об этом позаботился. «Так будет лучше» — я повторял себе эту фразу тысячу раз. Не помнит — значит, не испытывает страха. Нет страха — нет и всепожирающего пламени. Белое Солнце дремлет, пока память пуста. Но стоит ей вернуться — и небо пойдёт рябью, лица смажутся, а шов, который я удерживаю столько лет, начнёт расползаться по всему городу.

Я боюсь этого огня.

Признаюсь себе честно, стоя здесь, на этой улице, в чужом городе: я боюсь. Не его самого. Его я как раз не боюсь — в нём её природа, а я знаю эту силу лучше, чем хотел бы. Я боюсь огня внутри симуляции. Боюсь момента, когда всё это — созданное тем человеком с любовью и переделанное мной под собственные нужды — просто не выдержит. Вьер выбросит силу на полную мощность, и под этой рябью обнажится то, что я так тщательно прячу.

То, ради чего я всё это сотворил и удерживаю.

Я думаю об этом редко. Точнее — я думаю об этом всегда, но научился делать это так, чтобы не замечать собственной мысли. Это особое умение, которое вырабатывается само собой, когда слишком долго творишь то, что заведомо считаешь неправильным: мысль жива, но боль приглушена. Как звук за толстым стеклом. Слышен, но слух не режет.

Сейчас — режет.

Потому что я стою в его городе — в городе, который он возводил с любовью, укладывая по одному кирпичу, выверяя каждый шов, — и осознаю, что он здесь. Не снаружи. Здесь — внутри. Я запер его вместе с остальными. Сначала — ненамеренно. А потом, когда всё понял, не стал ничего менять, потому что он оказался удобен. Потому что его присутствие удерживало систему изнутри, словно стержень, вокруг которого намотано всё остальное.

Я использовал его дважды.

Сначала — забрал его труд. Потом — забрал его самого.

И это называлось необходимостью.

Я выхожу на небольшую площадь — безымянную, где нет ни фонтана, ни скамеек, только ровный камень и небо. Останавливаюсь посередине. Поднимаю взгляд.

Свет лежит идеально. Бледные стены цвета топлёного молока, выверенные углы теней, воздух, пахнущий несуществующим дождём. Ни единой трещины — та, которую я оставил нетронутой, уже далеко позади. Симуляция продолжает функционировать. Его творение, его кокон, его прибор — всё работает, даже несмотря на то, что сам он заперт в системной ячейке.

Я стою на этой площади.

И думаю о его руках.

О руках человека, которого я видел лишь однажды, очень давно. Тогда он был всего лишь молодым архитектором с безумной идеей и ворохом схем, которые увлечённо раскладывал на столе, объясняя свой замысел горящими глазами. Он говорил и ждал, что я его услышу. Я слышал — но совсем не то, что он пытался донести. Я разглядел в его словах инструмент. Я увидел способ.

Он говорил о людях. Я думал о решении задачи.

И теперь эти самые руки растирают золото в ступке за прилавком маленькой аптеки. В городе, который он возвёл сам и в котором теперь не помнит собственного авторства. Каждый день — ступка, краски, тихий свет, запах трав. Каждый день он стоит внутри своего величайшего творения и не знает, что оно принадлежит ему.

Или всё-таки знает?

Вот эта мысль — тихая, без нажима — всплывает сама, как всегда поднимаются по-настоящему пугающие догадки. Он знает. Не помнит, но чувствует. Руками, телом, тем самым глубинным слоем человеческой сути, до которого Протокол просто не способен дотянуться. Самый глубокий уровень, под всеми пластами памяти, под всеми принудительными сбросами — там что-то остаётся. Всегда.

Он построил это место.

И когда я помещаю его сюда — снова и снова, каждый цикл возвращая за этот прилавок, в эту самую аптеку, — что-то в нём, должно быть, отзывается узнаванием. Не умом. Руками. Запахом краски. Тяжестью ступки в ладони.

Я думаю, это страшное состояние: стоять внутри собственного творения и не осознавать, что ты заперт в клетке. Когда руки помнят то, чего напрочь не помнит голова.

Я думаю об этом — и понимаю, что давно разучился чувствовать подобные вещи.

Это не сожаление. Сожаление — это когда думаешь: жаль, что так вышло. Моё чувство совсем иного рода. Это чёткое осознание, что ты сам выбрал этот путь. Что каждый сделанный шаг был твоим собственным. Что можно было поступить иначе — и ты прекрасно знал об этой альтернативе, но всё равно принял именно это решение.

Для такой глухой вины у меня просто нет слов.

Я поворачиваюсь и направляюсь обратно к границе. К серому коридору, к двенадцати экранам, к панели, где у каждого переключателя есть своя цена. Мои шаги ровны. Руки в перчатках заложены за спину. Лицо — именно такое, какое надлежит иметь Маршалу.

За спиной остаётся его город.

Запах несуществующего дождя. Незатянутая трещина в стене. Свет, который я не придумывал.

Я иду и не оглядываюсь.

Я думаю о том, что он там, в аптеке, прямо сейчас, возможно, стоит у прилавка и растирает золото в ступке. Не помнит ничего — и всё-таки чувствует.

А я возвращаюсь к своим мониторам.

И я тоже всё знаю.

Граница встаёт передо мной — невидимая, в один шаг. За ней — лаборатория, экраны, гул машин и холод.

В последнее мгновение, уже занеся ногу для перехода, я всё-таки оглядываюсь.

Один раз. Быстро. Против собственной воли.

Его город лежит за спиной — зелёный, тёплый, дышащий. Чужая любовь, которую я так долго носил как свою. Чужой труд, названный мной собственной работой. Чужое великое творение, в которое я посмел войти и всё переиначить по-своему.

Оно всё равно прекраснее всего, что я создал сам.

Я отворачиваюсь.

Шагаю в серый коридор.

Дверь закрывается.

ГЛАВА 27 — «ПЕПЕЛ И ТИШИНА»

POV Иоланда

Ночью город особенно тих.

И это не тишина отдыха — это тишина ожидания. Как будто что-то там, под мостовой, под ровным камнем и пластами чужих систем, замерло и чутко прислушивается. Я тоже слушаю — лежу на спине поверх одеяла в мастерской и смотрю в потолок. Глубокий, постоянный, базовый гул сегодня звучит будто бы громче. Или я просто стала улавливать его лучше.

Я снова не сплю.

На подоконнике — белые цветы. Стоят уже четыре дня. Я меняю воду каждое утро — это маленький ритуал, который я не придумывала, он просто возник сам собой: встать, подойти, вылить старую воду, налить свежую. Посмотреть, как они держатся. Идти дальше.

Я думаю о том, что принесёт завтрашний день.

Тия рассказала нам обо всём: про зал, про гробы и про собственное лицо под запотевшим стеклом. Рассказывала ровно, без дрожи в голосе, только пальцы держала слишком плотно переплетёнными на коленях. Мы сидели в аптеке — вся наша четвёрка плюс Оли — и слушали. Харит не шевелился. Вьер неподвижно смотрел в стол.

Потом мы разошлись.

Без чёткого плана. Без установленных сроков. Просто разошлись — каждый унёс с собой собственное молчание. Я вернулась к себе, легла поверх одеяла и теперь смотрю в потолок уже третий час.

Я думаю про эти стеклянные гробы.

Про то, что где-то там, во внешнем мире — за границами Ираи, за пределами всего, что я знаю о здешней реальности, — лежат наши настоящие тела. Неидеальные, тяжёлые, со всеми теми несовершенствами, которых лишена наша местная оболочка. С родинками на плечах, с утренней скованностью в мышцах, с голосами, хрипящими после долгого сна.

Я совершенно не помню своего настоящего тела.

Это странное ощущение — лежать вот так в темноте и пытаться вспомнить собственные руки. Не эти, что перед глазами, а те, настоящие. Я рассматриваю свои ладони: золотая пыльца, тонкие пальцы, знакомый рисунок линий — и думаю: какими были прежние? Точно такими же? Чуть крупнее? Есть ли там шрам, которого здесь нет, или родинка, о существовании которой я даже не подозреваю?

Стук в дверь.

Тихий. Два раза. Пауза. Один раз.

Я знаю этот стук.

Встаю без спешки. Просто поднимаюсь, подхожу к порогу и открываю.

Вьер.

Он стоит в темноте коридора — без пальто, в том же, в чём был днём. Чуть растрёпанный, какой бывает, когда долго сидишь неподвижно, а потом резко встаёшь. Смотрит на меня.

— Ты тоже не спишь, — произношу я.

— Нет.

— Заходи.

Он заходит. Я отступаю в сторону — он проходит мимо, совсем близко, и я физически ощущаю его тепло. Вьер останавливается посреди мастерской, разглядывает цветы на подоконнике. Затем переводит взгляд на разложенные на верстаке инструменты. Осматривает незаправленную кровать — смятое одеяло, сдвинутую подушку.

— Ты лежала, — говорит он.

— Пыталась уснуть.

— Получалось?

— Нет – ответила я.

Он кивает — так, словно мой ответ был вполне ожидаемым. Садится на край кровати — без лишних слов, уверенно. Так устраивается человек, которому не нужно всякий раз спрашивать разрешения.

Я остаюсь стоять.

Смотрю на него — на чуть спутанные пепельные волосы, на руки, лежащие на коленях открытыми ладонями. На его позу: прямую, но без малейшего напряжения. Так сидит тот, кому нет нужды ничего доказывать собственной осанкой.

— Ты думаешь о завтрашнем дне, — произношу я.

— О том, что рассказала Тия.

— Да.

— Всё время с тех пор, — соглашается он и добавляет едва слышно: — Про стеклянные гробы.

Я подхожу и сажусь рядом. Не вплотную — на расстоянии ладони. На самый край кровати, как и он. Мы оба смотрим в одну точку — на противоположную стену, на размытую палитру красок, на абсолютное ничто.

— Я пытаюсь вспомнить своё тело, — произношу я.

Молчание.

— Настоящее, — уточняю я. — То, которое осталось там. Не могу. Я совершенно не помню, какими были мои руки во внешнем мире. Помню только здешние. Только эту оболочку.

Вьер переводит взгляд на свои ладони.

— Я помню лишь одно, — говорит он медленно. — Тепло. Очень сильное тепло — идущее изнутри, а не снаружи. Словно это не жара, а внутренний источник. Что-то, что горит само по себе. — Пауза. — Я думаю, это и есть настоящее. Единственное, что система не сумела стереть.

— Белое Солнце, — тихо отзываюсь я.

— Наверное.

Мы умолкаем.

Гул под полом становится чуть ощутимее. Город прислушивается. Я слушаю город. Мы сидим на краю кровати в темноте мастерской, почти плечом к плечу — на расстоянии ладони — и молча смотрим в одну точку.

Я думаю о том, что это молчание — вовсе не пустое. Оно заполнено. Чем именно — я не могу назвать точно, но это меня не пугает, что само по себе странно: обычно всё, чему я не способна дать определение, меня беспокоит. Обычно я всегда нахожу нужное слово. Здесь — не нахожу. И даже не ищу.

Это тоже о многом говорит.

— Вьер, — произношу я.

— Да.

— Мне страшно.

Долгая пауза.

Я не говорю подобного вслух. Почти никогда. В дневник — случается, когда фразы выходят сами и некому их взвешивать. Но озвучить это здесь и сейчас требует чего-то, что я слишком долго берегла. Не знаю зачем. Не знаю от кого. Просто хранила — как прячут редкий инструмент, которым пользуются в крайних случаях, но который обязан быть в идеальной исправности именно тогда, когда придёт время.

Сейчас — пришло.

— Знаю, — отзывается он.

— Ты не скажешь, что мне не надо бояться?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это было бы ложью, — говорит он просто. — Надо. Там, впереди, действительно что-то страшное. — Пауза. — Но я буду рядом.

Я смотрю на него.

Он не поворачивается — его взгляд направлен вперёд, на стену, на размытую палитру красок. Профиль в полутьме кажется резким: чёткая линия носа, скула, плотно сжатые губы. Он тоже боится — я вижу это не по словам, а по тому, как он держит ладони на коленях. Слишком неподвижно. Слишком осознанно. Когда человек испытывает страх и пытается его скрыть, руки выдают всегда. Это я знаю точно. Я и сама так делаю.

— Ложись рядом, — тихо произношу я.

Он оборачивается.

Я смотрю на него — прямо, без оговорок — и жду. Он заглядывает мне в лицо. В полумраке его глаза кажутся совсем тёмными, тихими. В них нет вопроса — только ожидание разрешения, которое я уже дала.

Вьер сдвигается.

Не резко — медленно, как и всё, что он делает, когда это по-настоящему важно. Ложится на спину, поверх одеяла. Большой, тёплый, занимающий много пространства, но ничуть не стесняющий. Просто со мной.

Я ложусь тоже.

Мы лежим на спине и смотрим в потолок. Его плечо касается моего. Совсем слегка — просто касается, отдавая тепло сквозь ткань. Я слышу, как он дышит. Ровно. Медленно.

Живо.

Это его дыхание. Живое. Настоящее. Я фиксирую это с тем отрешённым удивлением, с каким привыкла отмечать всё важное: вот факт, вот его вес, а вот то, как он переворачивает что-то внутри меня — что-то, чему я пока не подобрала названия.

— Вьер, — зову я.

— Да.

— Там, во внешнем мире... Когда мы выберемся. — Я обрываю фразу на полуслове.

— Да.

— Ты будешь меня помнить?

Долгое молчание.

Такое долгое, что я успеваю пожалеть о своих словах. Возможно, этот вопрос слишком масштабен для ночи перед неизвестностью. Но он уже задан, он висит между нами и потолком, и забрать его обратно невозможно — как нельзя вернуть расплавленное золото из зашитой трещины.

— Я не знаю, что там будет, — произносит он наконец. Честно. Без лишних прикрас. — Не знаю, какие воспоминания у нас останутся, а какие сотрутся. Не знаю, какими мы окажемся в реальности — настоящие тела, подлинная память, всё сразу. — Пауза. — Но я точно знаю, что стану искать тебя первым делом. Даже если не буду понимать, зачем.

Что-то в моей груди делает медленный, полный оборот.

Я не отвечаю сразу.

Я лежу и думаю о его словах. О том, как именно он это произнёс. Без клятв, которые невозможно выполнить. Без фальшивого лоска, прикрывающего пустоту. Просто: буду искать. Даже если не буду понимать, зачем.

Это гораздо честнее, чем громкое «буду помнить». Честнее, чем вечное «всегда».

В этом был весь он.

Я поворачиваюсь на бок — лицом к нему. Кладу голову на его плечо. Его рука — медленно, осторожно — поднимается и опускается мне на спину. Без удушающей хватки. Просто тёплая, осязаемая ладонь. Вес. Тепло.

Мы замираем в этой тишине.

Город гудит. Фонарь за окном мигает — раз, два. Белые цветы на подоконнике светлеют в темноте своими бутонами. Я меняю им воду каждое утро — это крошечный ритуал, который я не придумывала. Он просто возник сам собой.

Как и всё по-настоящему важное в этой жизни.

— Я тоже, — шепчу я, уткнувшись в его плечо. — Буду искать тебя первым делом.

Он не отвечает словами.

Но ладонь на моей спине — чуть заметно, самую малость — сжимается крепче.

Я лежу и слушаю, как он дышит. Ровно. Медленно. Живо. А потом начинаю дышать в том же ритме — ненамеренно, подстраиваясь сама. Это ведь тоже о многом говорит. Я думаю: надо запомнить этот миг. Занести его в перечень того, что оказалось куда важнее любого моего расчёта.

Затем мысли наконец утихают.

А вслед за ними приходит сон.

Первый за три мучительные ночи.

ГЛАВА 28 — «ЗНАТЬ»

POV Оли

Золото в ступке почти готово — ещё немного, и можно разливать.

Я смотрю на него, не прикасаясь. Просто наблюдаю за тем, как оно блестит под лампой: тягучее, медленное, живое. Золото всегда живое — я чувствовал это с самого начала, хоть и не понимал, откуда во мне это знание. Оно помнит. В нём навечно остаётся то, что в него вложили. Так в толще воды сохраняется невидимый след от проплывшей рыбы, пусть даже сама гладь давно сомкнулась и кажется абсолютно нетронутой.

Теперь я знаю, откуда во мне эта память.

Я встаю.

В задней комнате тихо.

Туда не доходит свет из торгового зала. Горит лишь моя лампочка — маленькая, очерчивающая тёплый желтоватый круг, в котором сушатся на верёвках травы, и выстроены банками ровные ряды, похожие на корешки чужих жизней. Я сажусь за дальний стол, предназначенный для самой тонкой работы, и кладу руки перед собой.

Долго рассматриваю собственные ладони.

Татуировки на шее пульсируют — теперь ровнее, спокойнее, будто и они выдохнули вслед за мной. То, что было стиснуто, наконец разжалось. Не исчезло, но перестало давить. Я провожу пальцем по тёмной линии под ухом — гладкой, прохладной — и вспоминаю, как когда-то называли эти знаки на коже. Узорами. Рисунками. Смешно. Я столько лет носил на себе очертания другой реальности и звал их простым украшением.

Между памятью и знанием есть огромная разница.

Помнить — это держать прошлое в голове, словно банку на полке: снял, посмотрел и поставил обратно. А знать — это когда оно живёт в твоих пальцах. В самом их ритме. В том, как я растираю краску: строго, системно, по невидимым контурам чертежа, которого в голове простого аптекаря быть не должно.

Аптекарь не смешивает пигменты с точностью архитектора.

А я делаю это именно так.

Я думаю о схемах.

Они до сих пор со мной — но не на бумаге и не в памяти. В ладонях. Я закрываю глаза и вижу структуру: где проходит несущая опора, где можно вынуть камень так, чтобы всё не осыпалось сразу, а постояло ещё немного. Ровно столько, сколько необходимо, чтобы кто-то успел проскочить.

Я построил это место.

Я говорю себе это спокойно — не потому, что мне не страшно, а потому, что паника уже прошла мимо меня. Однажды, очень давно, в той жизни, которую я только что осознал заново. Тогда, создавая Ираю, я по-настоящему боялся. Думал, что делаю мягкую дверь вместо твёрдой стены. Верил, что строю убежище. А потом увидел, во что превратили мою мягкость, — и страх исчез. Улетучился вместе со всеми воспоминаниями, которые у меня отобрали.

Осталось только это.

Знание.

Дверь открывается изнутри.

Это мой замок, моя архитектура, мой чертёж. Снаружи его открыть невозможно — я спроектировал систему так нарочно, чтобы тот, кто построил эту безупречную, но вечную клетку, не оказался заперт по общему правилу. Чтобы у меня оставался шанс. Чтобы хоть одна петля во всём этом ровном, плавном, бесконечном цикле была повёрнута в мою сторону.

Только у каждой двери обязан быть упор.

То, на что она опирается. То, что удерживает проём, пока створка ходит туда-сюда. Фундамент не проходит сквозь двери. Фундамент остаётся неподвижным.

Я думаю об этом долго.

Честно, без прикрас — так смотрят на глубокую трещину, которую не замазать золотом. Потому что это золото здесь не для красоты, а для того, чтобы вещь дождалась своего часа.

Я смотрю на правду прямо.

И мне — спокойно.

Я открываю первую банку.

Запах острый, чуть сладкий, металлический — я знаю его лучше любого другого в этой аптеке. Лучше смолы, масел и сухих корней.

Я начинаю мешать.

Медленно, в своём привычном ритме. Думаю о том, что рассказала Тия: про башню, про зал, про тех, кто заперт под стеклом. Я слушал её исповедь вместе со всеми, и каждая деталь отзывалась во мне прежде, чем она успевала договорить. Башня — да. Зал — да. Стекло — да, я слишком хорошо помню холодную стеклянную гладь под ладонью и собственное отражение, более молодое и глупое.

Я действительно был там.

Я замешиваю краски гораздо больше, чем нужно для одной банки. Больше, чем требуется для двоих.

Я не считаю, на сколько циклов её хватит. Не хочу считать. Хочу лишь, чтобы состава осталось с запасом. Чтобы золотые швы Иоланды держались. Чтобы у неё под рукой всегда лежало то, чем чинят разбитое. Реставратор не должен оставаться без золотого припоя. Это единственное, что я ещё могу положить в её карман, — я ведь толком не знаю её, не помню черт лица между принудительными сбросами памяти. Просто чувствую, что обязан это сделать.

Проводник лишь доводит до места, откуда отчётливо виден выход, — и остаётся стоять на повороте, указывая направление: «Туда».

Я откладываю лопатку.

Смотрю на золото в банке — на то, как оно дышит под светом, медленно и тепло.

— Хорошо, — говорю я.

Тихо. Только для себя. В этой комнате есть лишь я и это золото.

Я сам создал это место. Я знаю каждый его шов — и тот единственный излом, который нельзя зашить золотом, потому что именно он удерживает всё остальное.

Я снова берусь за лопатку.

Мешаю золото.

Делаю его больше, чем нужно.

ГЛАВА 29 — «КАТИР УСКОРЯЕТСЯ»

POV: Катир

Монитор семь показывает Вьера.

Он идёт по восточному кварталу — один, руки в карманах, смотрит себе под ноги. Я наблюдаю за ним уже сорок минут. Не потому, что в этом есть острая необходимость, — на сегодня никаких критических аномалий не запланировано. Просто… смотрю.

Он изменился.

Это заметно даже через экран. Не внешне — тут всё осталось прежним: пепельные волосы, высокий рост, широкие плечи. Но что-то появилось в самой его походке. В том, как он останавливается у поворота и подолгу разглядывает здание напротив, словно ищет в нём скрытый изъян или несоответствие. В том, как поднимает голову к облакам.

Он смотрит на небо — я вижу это на мониторе, — и что-то в его лице меняется. Едва уловимо. Но я слишком хорошо изучил это лицо. Знаю каждую его реакцию, каждую микромимику. «Этого требует необходимость», — повторял я себе из цикла в цикл. Нужно понимать его поведение. Это работа, это профессионализм, это не более чем математическая задача.

Я смотрю на него сорок минут.

И это не работа.

Я убираю руку от панели управления и откидываюсь на спинку кресла. Двенадцать мониторов светятся передо мной — Ирая во всех ракурсах, во всех кварталах, на каждой из своих улиц. Я способен вывести на экран любую точку города. Могу наблюдать за ними одновременно. Видеть Оли за прилавком, Харита у стены, Тию возле фонтана.

Но я смотрю только на Вьера.

Он снова остановился. Стоит у стены — у той самой, я узнаю её, — и касается ладонью камня. Просто держит руку на старой кладке. Я не могу разглядеть его лицо с этого ракурса — вижу только спину, широкие плечи и пепельные волосы. И руку на стене.

В груди поднимается что-то неприятное, тупое. Хорошо знакомое.

Я отворачиваюсь от седьмого монитора.

Я перевел взгляд на третий монитор — восточные ворота, там пусто, ни души — и вспомнил о докладе, который лежит у меня на столе уже три дня. Думаю о том, что Совет ждёт резолюции по Протоколу сотого цикла. О том, что я обязан принять это решение — и принял бы, сделал бы это без малейших колебаний, потому что тогда всё было предельно ясно.

Сейчас — ясности меньше.

И это раздражает.

Я снова беру доклад. Читаю первую страницу — в третий раз, потому что первые два раза бросал на середине. Я никогда не затягиваю с бумагами, но сейчас сухие строчки отчёта расплываются, уступая место кадрам из внешнего мира, от которых я пытаюсь откупиться уже девяносто девять циклов подряд.

«Протокол сотого цикла предусматривает полное форматирование субъектов по завершении текущего периода с последующей утилизацией капсул анабиоза...»

Утилизация. Ликвидация носителей. Это значит, что если я нажму красную клавишу и запущу сотый сброс, я потеряю его окончательно. Ресурса мозга в реальных телах просто не останется.

Я убираю руку от панели управления и откидываюсь на спинку кресла. На седьмом мониторе Вьер как раз останавливается у поворота. Пепельные волосы, упрямый разворот плеч — копия той, чей портрет я храню в самом нижнем, заблокированном секторе личного архива.

Когда там, снаружи, всё рухнуло, и трибунал выносил приговоры лидерам мятежа, у меня перед глазами стоял только её силуэт. Одну потерю я уже не пережил — вторая добила бы меня на месте. И я, Маршал системы, ослеп от страха за сына, который унаследовал от матери всё, включая её опасную, одержимую верность чужим идеям.

Я испугался так сильно, что пошёл на подлог. Спрятал его на самом виду, за двенадцатью экранами, сожрав его память Протоколами, лишь бы увести из-под удара палачей. Подменил файлы, вшил поддельные маркеры, запер в нарисованном городе. Я думал, что спасаю. Твердил себе, что в клетке он хотя бы будет дышать, пусть и нашими фальшивыми алгоритмами.

С его напарницей, всё было проще. Трибунал тоже хотел её крови, но Штормы — слишком старый, слишком влиятельный и опасный клан во внешнем мире, чтобы их прямую наследницу можно было просто стереть с лица земли. Семья заставила судей отступить, выторговав для Иоланды лишь забвение в симуляции. Я принял её в систему, надеясь, что здесь её пути с Вьером никогда не пересекутся.

Я ошибся. Настоящие тела остались в капсулах, но их природа оказалась сильнее кода. Они подняли бунт там, в реальности, и здесь они снова ищут друг друга через швы. Вьер сгорает в каждом цикле на одной и той же башне, защищая её, потому что это зашито в его рефлексах глубоко под Протоколом.

А теперь Совет прислал приказ об утилизации. Сто раз — это предел стабильности матриц. Если я запущу сотый цикл, я сам подпишу ему смертный приговор. Послушно, своей рукой, закончу то, что не успел сделать трибунал.

Панель управления в метре от меня. Кнопка сброса яркая, красная, я сам спроектировал её такой, чтобы легко нащупать в темноте, когда нет времени думать.

Я смотрю на неё, и моя ладонь впервые в жизни застывает в воздухе.

Я нажимал эту клавишу девяносто девять раз, воруя у него прошлое, отнимая подлинное имя, но сохраняя ему жизнь.

На сотый — не могу.

Я медленно опускаю руку.

Я не знаю, что это означает. Я не знаю, что теперь со всем этим делать. Я сижу в стерильной тишине лаборатории с докладом в руках, перед двенадцатью светящимися экранами, и отчётливо понимаю: что-то изменилось. И изменилось не в алгоритмах Ираи — во мне самом. Что-то сдвинулось с мёртвой точки, словно тяжёлый валун, годами лежавший на одном месте.

Я думаю о его городе.

О незатянутой трещине, которую я умышленно оставил сегодня в кирпичной кладке.

О том, как малодушно оглянулся на пороге, уходя в серый коридор.

Я кладу документ на стол. Текстом вниз. Встаю и подхожу к седьмому монитору — вплотную, замирая прямо перед мерцающим стеклом.

Вьер уже убрал ладонь от стены. Он идёт дальше по улице, привычно спрятав руки в карманы. Через квартал он свернёт направо — к мастерской Иоланды. Я знаю этот маршрут наизусть. Наблюдал за ним столько раз, что мог бы безошибочно воспроизвести по памяти каждую деталь его пути.

Он сворачивает направо. Точно по чертежу.

Я смотрю на экран. А затем тихо, без свидетелей, без включённой записи, произношу в пустоту лаборатории: — Хорошо.

Не им. Не мальчишке на экране. Просто — хорошо. Так говорят, когда принимают решение, которое ещё не знают, как выполнить, но в котором уже ни секунды не сомневаются.

Я направляюсь к сейфу в дальнем углу комнаты.

Открываю его.

Внутри — среди официальных документов, запечатанных конвертов и всего того, что я храню здесь под замком от чужих глаз, — лежит тонкая папка. Без маркировки. Без имени. Я знаю, что внутри, — сам положил её туда много лет назад, в тот единственный раз, когда позволил себе подумать о финале иначе.

Не как о дежурном сбросе памяти.

Как о побеге.

Я беру папку, возвращаюсь к столу и открываю её.

Внутри — схема. Мой чертёж, мой почерк, мои личные обозначения. Я вглядываюсь в чертёж и признаю: я ошибся. Давно. По-крупному. Ещё в самом начале, когда запер чужую жизнь в алгоритмах и заставил её служить моим целям. Когда бесцеремонно взял чужое великое творение и переиначил его, даже не спросив создателя.

Ошибся.

И теперь пришло время всё исправить.

Не знаю, чем это закончится. Схема указывает направление к выходу, но умалчивает, что станет с тем, кто решится открыть запертую дверь изнутри. Об этом я тогда не задумывался. Все мои мысли были о тех, кто вырвется наружу. Не о себе.

И, пожалуй, это правильно.

Некоторые вещи действительно лучше не просчитывать до конца — нужно просто делать.

Я закрываю папку. Но кладу её не обратно в сейф, а прямо на стол. Открыто. Перед ровным строем мониторов.

Затем перевожу взгляд на второй экран: Иоланда в мастерской. Замерла у подоконника. Рассматривает белые цветы. Просто смотрит. Долго, не шевелясь.

Я наблюдаю за ней — за тем, с какой затаённой тоской она изучает эти бутоны, — и понимаю, что она искала лазейку с самого первого дня. В каждом цикле. Девяносто циклов… нет, девяносто девять раз подряд она просыпалась с чистой памятью и всякий раз упрямо начинала искать выход заново. Не потому, что помнила прошлые жизни. А потому, что такова её природа — замечать несоответствия, нащупывать скрытые швы и упрямо двигаться к свободе.

Девяносто девять раз я её останавливал. Принудительно гасил этот бунт.

На сотый — не стану.

Я обвожу взглядом экраны. Все двенадцать. Ирая светится передо мной во всей своей фальшивой красе. Его город, не мой. Его свет, его воздух, его кокон, который я превратил в тюрьму.

— Прости, — произношу я.

Тихо. В пустоту лаборатории. Никто не услышит. Но некоторые слова жизненно важно произнести вслух. Хотя бы раз. Хотя бы самому себе.

Я беру ручку и снова открываю папку. На чистом обороте листа начинаю набрасывать схему действий — быстро, размашисто, своими привычными шифрами. Алгоритм того, что им понадобится. Последовательность шагов. Точки входа. Точки выхода.

Я пишу долго, выверяя каждую деталь.

За окном бетонный двор медленно, равнодушно светлеет. Утро в лаборатории лишено запахов и температурных колебаний — просто стерильный свет становится чуть иным.

Я продолжаю писать.

А Ирая на мониторах живёт своей иллюзорной жизнью — дышит, движется, удерживает своих людей в тепле.

В самый последний раз.

ГЛАВА 30 — «ПЕРЕД»

POV: Иоланда

Я пишу последнее.

Или первое — смотря как оценивать. Если завтра всё получится, эти строчки не понадобятся. Если нет — они станут ещё одной страницей в стопке, которую я отыщу в следующем цикле и прочитаю отстранённым взглядом, как читала все предыдущие.

«Ты заперта».

«Найди Вьера».

«Он не враг».

Я знаю эти тезисы наизусть — не потому, что сама их вывела, а потому, что перечитывала сотни раз. Теперь я добавляю к ним ещё один лист. Финальный в этом цикле — в любом случае.

Лампа горит неровно. Я сижу за верстаком, дневник открыт, а золотая пыльца на пальцах мешает писать аккуратно — строки чуть блестят там, где я случайно касалась бумаги. Что ж, это тоже останется. Золото не стирается алгоритмами.

Я пишу:

«Сегодня ночь перед исходом. Я понимаю, что делаю. Я знаю, что наш план может не сработать. Я знаю, что Вьеру будет больно. Я знаю, что его боль — это и мой предел тоже, и что я стану удерживать его своими руками, пока во мне будет оставаться хотя бы капля золота».

Я не знаю, что ждёт нас после. Снаружи. В подлинных телах, во внешнем мире. Я совершенно не помню ту реальность — только её фантомный вес. Глухую тяжесть, которая иногда просыпается в пальцах среди ночи и лежит мёртвым грузом, пока не растает к утру.

Если ты читаешь эти строки, а мы так и не смогли выбраться — отыщи их снова. Оли знает, где скрыта дверь. Тия видит путь сквозь морок. Харит безошибочно слышит ложь. Вьер — твоё Белое Солнце. Никогда не бойся его огня.

Если же ты открыла эту страницу, и мы всё-таки вырвались на свободу — привет. Береги свои руки. Они умеют гораздо больше, чем ты сейчас думаешь.

Я останавливаюсь.

Смотрю на то, что только что вывела на бумаге.

А затем добавляю финальную строчку — лично для себя, а не для гипотетического следующего цикла:

«Я больше не прячусь в молчании».

Стук — два раза, пауза, один.

Я знаю этот ритм.

Я закрываю дневник. Поднимаюсь из-за верстака и направляюсь к порогу. Медленно — не потому, что медлю, а потому, что хочу донести это спокойствие до самой двери. Оно новое, совершенно незнакомое. Не то онемение, которое бывает, когда ничего не чувствуешь. Это покой человека, который осознаёт абсолютно всё и при этом продолжает стоять прямо.

Открываю.

Вьер.

В полумраке подъезда — пепельные волосы, широкие плечи, руки глубоко в карманах. Смотрит на меня. Под глазами залегли тени: он тоже не спал, или спал плохо, или точно так же лежал в темноте и вглядывался в потолок.

— Не сплю, — произносит он вместо приветствия.

— Я тоже, — говорю я. — Заходи.

Он входит.

Мастерская совсем небольшая — ночью она кажется ещё теснее, чем днём, потому что свет лампы не расширяет пространство, а стягивает всё к центру. Белые цветы на подоконнике уже почти закрылись. Дневник спрятан в ящик. На моих пальцах — золото.

Вьер останавливается посередине комнаты. Медленно, по-своему осматривает рабочее место — так он изучает всё, что считает важным. Затем переводит взгляд на меня.

— Писала, — произносит он. Это не вопрос.

— Да.

— Дневник?

— Последнее.

Он умолкает на секунду.

— Или первое, — добавляю я.

— Смотря как оценивать, — отзывается Вьер моими же недавними мыслями. Или своими — теперь это звучит одинаково.

Я смотрю на него.

Он стоит неподвижно и ждёт. Как и всегда. Ничего не требует, не пытается насильно заполнить тишину. Просто находится здесь — большой, тёплый, со своим Белым Солнцем под кожей, которое я отчётливо ощущаю даже на расстоянии метра. Лёгкое давление в воздухе — словно перед грозой, только согревающее.

— Вьер, — зову я.

— Да.

— Я не хочу говорить о завтрашнем дне.

— Хорошо, — соглашается он без лишних расспросов.

— Совсем.

— Ладно.

Я вглядываюсь в его лицо ещё секунду.

А затем делаю шаг навстречу.

Он не двигается — позволяет мне подойти самой, не делая шагов навстречу. Вьер знает: это должно быть исключительно моим решением. Я дохожу. Останавливаюсь вплотную — ближе, чем обычно позволяю себе без предупреждения, гораздо ближе, чем я вообще привыкла стоять с кем-либо.

Поднимаю взгляд.

Его лицо с резкими чертами, ледяные глаза, в которых сейчас нет стужи — только что-то тихое, тёмное, живое. Он смотрит на меня и больше не прячется.

— Я больше не прячусь в молчании, — произношу я едва слышно.

Что-то в его выражении лица — едва уловимо — меняется.

— Знаю, — отзывается он. Так же тихо.

— Это впервые.

— Знаю.

Я поднимаю руку — медленно, давая ему время отстраниться, — и кладу ладонь ему на грудь. Туда, где под рёбрами бьётся его тепло. Его подлинная природа. Белое Солнце — я чувствую его пульсацию прямо через ткань: ровную, глубокую, живую. Совсем не страшную.

Его ладонь накрывает мою.

Не сжимает — просто ложится сверху. Тяжёлая, согревающая. Удерживает мои пальцы на месте.

— Можно? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я.

Его свободная рука поднимается — осторожно, как тянутся к чему-то невероятно хрупкому, — и касается моего лица. Не притягивает, не направляет. Просто замирает: ладонь прижата к щеке, большой палец замер чуть ниже скулы. Тепло его кожи кажется острее, чем это возможно в Ирае. Оно ближе. Живее.

Я закрываю глаза.

Стою так — с его ладонью у своей щеки и собственной рукой на его груди, окружённая его теплом с обеих сторон, — и думаю: вот оно. Вот то самое, от чего я уходила. Пряталась в сторону, делала вид, что ничего не чувствую, отмахивалась, называя «неважным» и откладывая на пресловутое «потом».

Не потом.

Сейчас.

— Йо, — произносит он тихо, почти беззвучно.

— Да.

— Я здесь.

— Знаю.

— Никуда не уйду.

— Знаю, — отвечаю я. И верю. Впервые в жизни верю не потому, что логически убедила себя, а просто потому, что это чистая правда, и я её наконец принимаю.

Я открываю глаза.

Вьер смотрит на меня — так близко, что в глубине его зрачков я вижу отражение нашей лампы. Маленький колеблющийся огонёк. Его лицо сейчас серьёзное, открытое, лишённое той защитной осторожности, которую он привык держать между собой и внешним миром. Он тоже больше не прячется под маской.

— Вьер, — зову я.

— Да.

— Ложись со мной.

Долгая пауза.

Не потому, что он колеблется, — просто хочет подобрать правильные слова.

— Просто лечь? — переспрашивает он.

— Просто лечь, — произношу я. А затем добавляю со всей честностью: — Или нет.

Что-то в его взгляде вспыхивает — тёплое, острое.

— Хорошо, — соглашается он.

Мы ложимся без спешки.

В мастерской царит глубокий покой. Горит лишь лампа, белеют цветы на подоконнике, и разливается их аромат — тот самый, который я всё время забываю назвать, но неизменно чувствую. Вьер снимает куртку, я сбрасываю шаль. Это обыденные действия — одежда, которую снимают перед сном, — но я фиксирую каждое движение. Медленно. Осознанно.

Он устраивается первым — на спину, у самого края, точно так же, как лежал в прошлый раз, когда мы просто спали рядом. Я устраиваюсь следом, но поворачиваюсь на бок. Лицом к нему. Лицом к его лицу.

Вьер поворачивает голову.

Мы смотрим друг на друга в полумраке — лампа даёт мало света, укутывая комнату тенями. Его глаза сейчас кажутся совсем тёмными, согревающими. Он поднимает руку и убирает прядь с моего лица. Медленно — пальцы касаются виска, очерчивают ухо и зарываются в волосы.

— Можно? — спрашивает он снова.

— Можно, — отвечаю я.

— И здесь? — Его ладонь скользит ниже, вдоль шеи — бережно, спрашивая каждым сантиметром кожи.

— Да.

Я поднимаю свою руку, находя его лицо в полутьме. Провожу пальцами по скуле, по резкому изгибу челюсти. Его кожа тёплая. Под моими подушечками бьётся пульс у виска — ровный, чуть быстрее обычного.

— Ты боишься? — спрашиваю я.

— Нет, — отзывается он. А затем добавляет: — Немного.

— Чего именно?

Молчание.

— Что ты отстранишься, — произносит он едва слышно.

Что-то в моей груди вспыхивает — острое, горячее. Я смотрю на него — на этого человека, который привык смиренно ждать разрешения, который боится не боли, а чужого отступления.

Я не убираю ладонь от его щеки.

— Не уберу, — обещаю я.

И придвигаюсь ближе.

Мы не торопимся.

Это сейчас важнее всего — не спешить. Каждое движение становится медленным, осознанным, превращается в безмолвный вопрос и такой же безмолвный ответ. Иногда достаточно просто паузы: заминка означает «можно?», а встречное движение — «да». Мы прекрасно изъясняемся на этом языке. Куда лучше, чем на любом другом.

Его руки — большие, осторожные. Они прикасаются ко мне так, словно боятся сломать. И вовсе не потому, что считают меня хрупкой, — просто я для него бесценна. Эту разницу я физически ощущаю в каждом его жесте.

Золото с моих пальцев начинает сочиться само, без всякого волевого решения. Так всегда происходит с кинцуги: когда соприкасаешься с чем-то по-настоящему живым и значимым, оно идёт само. Я чувствую, как мерцающий припой ложится на его кожу там, где я провожу ладонью: плечо, ключица, ребро. Тонко, едва заметно. Это не грубый шов — просто светящийся след. Золотая пыльца на смуглой бронзе.

Вьер замечает это.

— Это ты, — произносит он тихо. Не вопрос.

— Это я, — отзываюсь я. — Не больно?

— Нет. — Пауза. — Тепло.

— Хорошо.

Его Белое Солнце — я чувствую его пульсацию кожей там, где он касается меня. Тихое, глубокое, ровное пламя. Оно не выжигает изнутри — оно согревает, точно нагретый камень, который весь день пролежал под полуденными лучами. Тепло, которое теперь никуда не исчезнет.

Я думаю — мельком, самым краем сознания, — что именно так мы, наверное, и удерживаем друг друга. Его тепло и моё золото. Солнце и шов. Это не может быть случайностью.

— Йо, — произносит он в какой-то момент.

— Да.

— Смотри на меня.

До этого я разглядывала тень у его ключицы. Теперь поднимаю взгляд.

Вьер смотрит на меня в упор.

В его глазах — огонь. Но не слепящее Белое Солнце, а что-то совсем иное: тише, глубже. Что-то подлинно человеческое. То, что не сжигает, а дарит свет.

— Я вижу тебя, — говорит он. — Не безликого реставратора. Не расчетливого стратега. Тебя.

Я выдерживаю этот взгляд.

— Знаю, — отвечаю я. И впервые произношу это не из вежливости или привычки, а потому, что это чистая правда, которую я наконец физически чувствую. — Именно поэтому.

Именно поэтому я здесь. Именно поэтому не отняла ладонь. Именно поэтому больше не прячусь в молчании.

Он притягивает меня ближе. Его рука на моей спине — сильная, тёплая, надёжная. И я позволяю ему это. Я прижимаюсь к нему, уткнувшись лбом в грудь, слышу стук его сердца — ровный, учащённый. Его Белое Солнце окутывает меня, становясь осязаемым одеялом, защитными стенами, настоящим домом.

Впервые за девяносто девять циклов я больше не держу дистанцию.

Просто нахожусь внутри. Просто — здесь.

Мы лежим тихо.

Его рука покоится у меня на плече. Моя — у него на груди, там, где притаилось Солнце; я отчётливо улавливаю его мерный ритм. Мы не спим — оба, я знаю это наверняка. Просто лежим в полумраке и дышим.

— Вьер, — зову я.

— Да.

— Если завтра что-то пойдёт не так...

— Йо.

— Нет, послушай меня. Если что-то случится — с тобой или с твоим Солнцем, — я тебя удержу. Слышишь? Я не отпущу.

Молчание.

— Даже если я сам умоляюще скажу «отпусти»? — произносит он едва слышно.

— Особенно тогда.

Он молчит долго.

— Хорошо, — соглашается он наконец. — Ладно. Тогда уговор: если что-то произойдет с тобой, я поступлю точно так же. Я тебя не выпущу.

— Меня не нужно страховать.

— Каждому из нас это иногда необходимо, — отзывается он. Просто. Как всегда транслирует истину.

Я лежу в темноте и обдумываю его слова.

Вьер прав. Мой ум признал это уже давно, а вот сердце — только учится принимать.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

За окном Ирая — тихая, выверенная, чужая и одновременно своя. В воздухе разливается аромат несуществующего дождя. Фонарь мигает где-то далеко: раз, два, три. Я веду этот счёт автоматически — давняя привычка, укоренившийся ритуал. Четыре. Пять.

— Ты считаешь вспышки, — приглушённо произносит Вьер.

— Слышишь?

— Ощущаю. Ты едва заметно напрягаешься на каждой цифре.

Я думаю о том, как много он замечает. Как много видел всегда — молча, ни словом не выдавая себя.

— Четыре или пять? — спрашивает он.

— Пять, — отзываюсь я. — Он всегда пропускает самый первый раз.

— Я знаю.

Я приподнимаюсь на локте и вглядываюсь в его лицо в темноте.

— Ты тоже считал.

— Каждый цикл, — спокойно подтверждает он. — Сам не понимал зачем. Просто считал.

Я смотрю на него.

Все циклы подряд он считал этот фонарь. И я считала его. Мы лежали в разных кварталах, в чужих мастерских или домах, и отсчитывали одно и то же мгновение, даже не подозревая друг о друге.

— Вьер, — зову я.

— Да.

— Я рада, что ты здесь.

— И я, — откликается он. Без пауз, без секундных раздумий. Просто — и я.

Я ложусь обратно. Его рука снова покоится у меня на плече. Моя — у него на груди. Белое Солнце дремлет, золото застыло на пальцах, лампа горит неровно.

А за окном мигает фонарь.

Раз. Два. Три.

Я засыпаю.

Не под утро, как обычно, а гораздо раньше. Я просто проваливаюсь в сон — ровно, умиротворённо, под мерный ритм его дыхания.

И последняя мысль всплывает в сознании — тихая, лишённая страха:

«Завтра.

Мы готовы».

ГЛАВА 31 — «БАШНЯ»

POV: Иоланда

Мы выходим до рассвета.

Не потому, что договорились, — просто все пятеро появляются у восточной стены в одно и то же время, в глухой темноте. Небо ещё густо-синее, и лишь у самого горизонта проступает первая, почти невидимая полоса. Харит приходит первым. Тия — сразу за ним. Затем мы с Вьером. Оли появляется последним .

Мы замираем у кирпичной кладки.

Никто не задаёт глупых вопросов вроде «как спалось?» или «вы готовы?». Всё понятно без слов: мы здесь, мы пришли, отступать некуда. Харит пристально смотрит на башню — его янтарные глаза в полумраке едва заметно светятся, а вертикальные зрачки сузились, стали сосредоточенными. Тия держит ладони перед собой и еле слышно шепчет что-то под нос. Карта-видение. Она мысленно прокладывает нам безопасный путь сквозь изнанку.

Оли смотрит на меня.

Один короткий миг — долгий, тихий, оглушающий. В его сиреневых глазах сквозит то самое чувство, которое я уже замечала раньше и до сих пор боюсь назвать вслух. Наконец он отводит взгляд.

— Идём, — произносит он.

И мы делаем первый шаг.

Башня открывается без ключа — Оли просто прижимает ладони к дереву. Золото послушно стекает с его пальцев, и створка бесшумно отступает внутрь. За порогом — темнота. И резкий запах металла, чего-то стерильного, медицинского, чему в фальшивой Ирае быть не должно.

Мы входим.

Лестница спиральная, каменная, ступени отполированы до блеска. Кто-то поднимался здесь бесчисленное множество раз. До нас, без нас. Я шагаю вверх и думаю обо всех версиях самой себя, которые, возможно, точно так же замирали у этого подножия. И которые так и не сумели дойти до вершины.

Мы поднимаемся.

На втором витке спирали звучит первый сигнал.

Харит замирает. Его рука каменеет на перилах. Я вижу, как он непроизвольно тянется к левому плечу — там, под дорогой тканью, чешется скрытый шрам. Я слишком хорошо знаю этот жест. Физическое дежавю, телесное предупреждение.

— Гвардия, — произносит он вполголоса. — Двое. Выше нас. Ощущаю вибрацию шагов.

— График? — спрашиваю я.

— Сменный пост. Ротация каждые двадцать минут. Сейчас мы в середине интервала.

Мы переглядываемся.

— Я беру их на себя, — говорит Харит. Спокойно, словно сообщает о деле давно решённом и обыденном. — Вы двигаетесь дальше. Я прикрою тыл.

— Харит, но… — начинает Тия.

— Я знаю, что делаю, — перебивает он её и добавляет едва слышно, обращаясь только к ней одной: — Встретимся наверху.

Тия всматривается в его лицо. Секунду. Другую. А затем коротко, веско кивает. Этот жест стоил ей огромных усилий.

Мы устремляемся выше.

Харит остаётся внизу, один против темноты.

На третьем витке спирали нас настигает гул.

Он начинается одновременно отовсюду — не снаружи, а прямо в голове, в костях. Тихий поначалу. Ровный. Похожий на фоновый шум, который не замечаешь, пока случайно не обратишь на него внимание. Но стоит вслушаться — и он мгновенно закладывает уши.

Маршал Катир.

Я знаю это наверняка. Не потому, что видела его, а потому, что физически ощущаю его Протоколы. Администрация, его холодная сила — неживая, системная, слабая сама по себе за пределами терминалов. Но здесь она работает иначе: он использует код не для контроля над вещами, он превратил его в глушащую помеху. Этот гул бьёт по частоте — по моей частоте, по кинцуги. Я чувствую, как золото на пальцах тяжелеет, словно его наливают свинцом и тянут вниз, к каменным плитам.

— Чувствуешь? — шепчу я Вьеру.

— Да, — отзывается он. Голос звучит ровно, но я улавливаюг лухое напряжение. Его Солнце тоже задыхается под этим давлением, я чувствую, как оно судорожно сжимается. — Он нас глушит.

— Двигаемся быстрее.

Тия ускоряется. Она бежит впереди, чуть разведя руки в стороны и растопырив пальцы. Считывает пространство. Карта-видение ведёт её вслепую, без единого слова — она просто знает, где ловушка, а где чистый проход. Её розовые кудри прилипли к взмокшей шее от бешеного бега. Карие глаза полуприкрыты — она целиком внутри своего транса.

— Дверь наверху! — выдыхает она. — Оли, готовься.

— Готов, — отвечает Оли.

Его голос звучит пугающе ровно. Слишком спокойно.

Снизу доносится глухой, тяжёлый удар, а затем воцаряется мёртвая тишина. Харит принял бой.

Зал наверху — круглый, с высоким куполом.

Пять капсул расставлены по кругу. Серый камень, узкие бойницы окон, мертвенный чужеродный свет, бьющий из самого центра. Я уже созерцала это в трансе Тии — много недель назад, на сцене заброшенного театра. Пять тел под стеклом, Маршал с ключами. Теперь всё это стало реальностью. Стеклянные панели темнеют, провода тянутся к датчикам, монотонно жужжат системы жизнеобеспечения.

И Гвардия.

Четверо. Застыли у стен в парадной форме Министерства, с оружием наизготове. Они ждали. Они знали.

Катир обо всём догадывался.

Я останавливаюсь на пороге.

Гул здесь достигает пика. Он давит на барабанные перепонки, на грудь, на кинцуги. Я чувствую, как золото в моих венах отчаянно рвётся наружу — оно тянется к брешам в системе, которые я вижу невооружённым глазом в каждом шве этого зала, но вибрация сдерживает его. Будто прижимает к земле.

Вьер замер рядом со мной — я ощущаю его плечо, его согревающее тепло. Под этим гулом Белое Солнце внутри него кажется притихшим, придавленным, но всё равно живым. Абсолютно живым.

— Сколько у нас времени? — спрашиваю я вполголоса, хотя ответ очевиден.

— Катир здесь, — отзывается Оли. — Где-то рядом. Не в самом помещении, но близко. Этот шум — его собственное ментальное присутствие.

— Он направляется сюда.

— Да.

Гвардейцы приходят в движение — двое выдвигаются вперёд, двое удерживают позиции. Профессионально. Без лишней суеты.

Тия резко шагает в сторону — к стене, именно к тому месту, которое являлось ей в кошмарах. Она чётко знает, куда двигаться. Один из гвардейцев тут же бросается на перехват.

— Тия! — зову я её.

— Я иду к своей капсуле, — бросает она через плечо. Спокойно. — Это моё место.

Я не пытаюсь её остановить. Это её осознанный выбор.

Оли направляется в самый центр. Встаёт ровно между капсулами анабиоза.

Оли смотрит на меня.

Один короткий миг — долгий, тихий, оглушающий. Я всматриваюсь в его лицо и наконец понимаю всё, о чём он умалчивает. .

— Оли, — зову я.

— Направляйся к своей капсуле, — произносит он. — Я удержу проём.

— Оли, но…

— Беги, Йо.

Второй гвардеец бросается в мою сторону. Вьер мгновенно выступает вперёд, перекрывая собой траекторию удара. Он не оборачивается ко мне, лишь бросает тихо, одними губами:

— Иди. Я прикрою.

Гул давит на плечи с утроенной силой.

Я разворачиваюсь и устремляюсь к своей капсуле.

ГЛАВА 32 — «ПРЕДЕЛ»

POV: Вьер

Гул давит на сорока процентах.

Я знаю свои лимиты — не цифрами, а физическим ощущением. Сорок — это крайняя точка Ираи, безопасная черта, «Дальше — только разрушение». И я удерживал эту планку всю жизнь. В каждом из циклов , где я, должно быть, тоже подчинялся этому правилу — где-то под принудительными сбросами, в том глубинном слое, до которого бездушный Протокол просто не способен дотянуться.

Сорок. И этот давящий гул.

Помеха бьёт по Солнцу. Не тушит его, а стискивает, словно ладонь, накрывшая открытое пламя. Огонь не гаснет — он сжимается, уходит вовнутрь, и внутреннее давление стремительно растёт.

Первый гвардеец. Я перехватываю его прежде, чем он успевает добежать до Йо. Не физическим ударом — Белым Солнцем, выставив его на двадцати пяти процентах, аккуратно. Белый огонь пожирает края его снаряжения. Система мгновенно реагирует на аномалию, выдаёт критический сбой, и противник на секунду теряет ориентацию. Этого времени мне достаточно.

Второй оказывается умнее. Обходит сбоку, нацелившись на перехват.

Я разворачиваюсь.

Йо уже стоит у своей капсулы — прижала ладони к стеклу, золото послушно течёт с пальцев. Гвардеец мчится к ней. Три метра. Два.

Солнце поднимается само, срывая все внутренние блоки.

Тридцать пять. Сорок. Сорок пять.

Стены круглого зала идут неуправляемой рябью.

Я вижу это краем глаза, пока сокращаю дистанцию до гвардейца. Камень на мгновение расслаивается, обнажая изнанку: серый бетон, жгуты проводов, подлинную реальность под нашей иллюзией. Ирая буквально трещит по швам там, где я ступаю. Мои шаги оставляют отпечатки — не на полу, а в самом пространстве. Белые выжженные отметины, гаснущие через секунду.

Противник замирает сам: он замечает эти следы, видит неуправляемую рябь воздуха и делает осторожный шаг назад.

Умный.

Я встаю монолитом между ним и Йо.

— Вьер, — её голос доносится сзади, тихий, сосредоточенный.

Я не оборачиваюсь, но улавливаю каждый звук: она у капсулы, она действует, золото течёт. И система отвечает ей — тихо, глубоко, как отзывается живое на живое.

— Держишься? — спрашивает она.

— Да.

— Не ври мне.

Я замолкаю на мгновение.

— Держусь.

Гул становится громче. Катир уже совсем близко. Я чувствую это не слухом — кожей, тем самым подкожным слоем, где бьётся моё Солнце. Его Протоколы поднимаются снизу, от лестницы, ровные и холодные, как жидкий металл. Эта сила бьёт не по самой мощности — по частоте. Ищет мой резонанс и методично давит.

Сорок семь.

Второй гвардеец предпринимает попытку прорваться — заходит слева. Третий отрывается от стены и бросается к Оли. На долю секунды я разрываюсь: Оли стоит в самом центре, его руки подняты, а золото исходит от него сплошным сияющим потоком. Он держит проём, он абсолютно беззащитен. В это же время четвёртый гвардеец стремительно выдвигается к Тие.

Тия застыла у стены, прямо перед своей капсулой. Она не двигается. Стоит с закрытыми глазами, прижав ладони к стеклу, и её губы беззвучно шевелятся. Последнее видение. Я понимаю это — сам не знаю откуда, просто чувствую.

— Тия! — зову я её.

— Я вижу, — произносит она. Не мне. Самой себе. — Я вижу, выход открыт. Это финал. — Пауза. — Это последнее, что мне дано узреть.

Четвёртый гвардеец заносит ногу в шаге от неё.

И тогда я выхожу на пятьдесят.

Пятьдесят процентов — это совершенно иной уровень.

Я знал об этом лишь теоретически: по скрытым ожогам на теле, по тому, как отец в ужасе твердил мне: «Ты сожжёшь всё вокруг». Теперь я познаю эту силу наяву.

Весь круглый зал затапливает слепящий белый свет.

И этот свет льётся не от лампы — от меня самого. Белый огонь струится прямо с кожи: с рук, с плеч, пробиваясь сквозь плотную ткань куртки. Пепельные волосы приподнимаются — это не ветер, это чистая статика. Солнце вырывается из-под рёбер и отчаянно ищет выход наружу. Четвёртый гвардеец испуганно замирает. Третий пятится, отступая от Оли.

Каменные плиты зала искажаются рябью, которая катится волнами. Каждый такой прилив обнажает голый бетон. Подлинную реальность под нашей фальшивкой.

Оли в самом центре. Его золото исходит искрами, треща под натиском глушащего гула. Он держится из последних сил — я вижу это по его рукам, которые едва заметно, судорожно дрожат. Но он не отступает.

— Вьер, — доносится голос Йо. В нём нет испуга — только ровная, командная сила. — Ко мне.

— Сейчас, я только…

— Ко мне. Немедленно.

Я оборачиваюсь.

Она стоит у капсулы: одна её рука прижата к стеклу, а другая протянута в мою сторону. Ладонью вверх. Живое золото с её пальцев срывается в воздух и застывает там — тонкое, светящееся, ищущее опору.

Её зелёно-жёлтые глаза смотрят прямо на меня. В упор.

— Я держу тебя, — произносит она. — Выходи на максимум. Я держу.

Я делаю шаг и подхожу к ней.

Я беру её за руку.

Её ладонь в моей — небольшая, покрытая золотой пыльцой, согревающая. Кинцуги срабатывает мгновенно. Я чувствую эту силу кожей: тонкую, острую, живую. Золотая вязь устремляется по моему запястью выше — к предплечью, ключице и рёбрам, растекаясь прямо из-под её пальцев. Это не причиняет боли. Только тепло.

— Дыши, — произносит Йо.

— Стараюсь.

— Медленно.

Я выравниваю дыхание.

— Выходи на максимум, — повторяет она. — Я держу.

Пятьдесят пять.

Весь зал трещит по швам.

Одно из узких окон-бойниц идёт неуправляемой рябью, распадаясь на пиксели. За ним больше нет Ираи. Там серый бетон. Подлинная реальность. Система фиксирует критический взлом и пытается защищаться — я чувствую, как она давит в ответ, как нарастает принудительный гул .

Но Йо со мной. Одна её рука сжимает мою ладонь, другая прижата к груди, прямо над бьющимся Солнцем. Живое золото исходит из её пальцев, оплетая моё тело. Я смотрю на наши переплетённые кисти: смуглая бронза, мерцающие нити и ослепительное белое пламя. Всё соединилось в единый монолитный узел.

— Больно? — спрашивает она.

— Нет.

— Врёшь.

— Самую малость.

— Я вижу, где именно жжёт, — произносит Йо едва слышно. — Я иду туда.

Её пальцы скользят по моим рёбрам — туда, где Солнце давит изнутри с наибольшей силой. Золотая вязь ложится безупречно точно: по шву, по линии, по тому самому уязвимому месту, где огонь отчаянно ищет выход наружу. Кинцуги не тушит его — удерживает. Направляет. Так удерживают бурную реку прочными берегами: не останавливают течение, а дают ему русло.

И до меня вдруг доходит: вот оно. Всё всегда было именно так. Моё Солнце никогда не являлось опасным само по себе — оно становилось разрушительным лишь без русла. Без берегов.

Иоланда — мои берега.

Шестьдесят.

На шестидесяти процентах круглый зал начинает выгибаться.

Пространство не рушится, а скручивается, словно плотный лист бумаги, который взяли за два противоположных конца. Стены катятся волнами. Потолок судорожно мигает: нарисованная Ирая, голый бетон, снова Ирая, снова бетон. Искажённая система отчаянно борется за стабильность.

Гул становится острее. Маршал Катир вошёл в зал.

Я чувствую его присутствие прежде, чем по каменной лестнице раздаются шаги. Его Протоколы — холодные, точные, направленные — прицельно бьют в мою частоту, пытаясь поймать резонанс. Он умный. Он вычислил мою частоту слишком давно и знает её гораздо лучше, чем я сам. Ведь он мой отец. Он изучал меня всю мою жизнь.

Гул Катира усиливается, закладывая уши.

Моё Солнце на мгновение сжимается, уходит глубоко под кожу, словно загнанный в тупик зверь.

— Вьер.

Её голос пробивается сквозь этот шум.

— Я здесь, — произносит Йо.

Она обхватывает моё лицо ладонями: одна рука лежит на щеке, пальцы другой касаются виска. Золото на её коже согревающее, живое.

— Смотри на меня.

Я подчиняюсь. Смотрю только на неё.

Её зелёно-жёлтые глаза — прямо передо мной, невыносимо близко, и в них нет ни тени страха. Золотая пыльца мерцает на её скулах, оставленная её же пальцами. Иоланда вся соткана из этого золота и моего отражённого огня, но она не отступает ни на миллиметр.

— Не оглядывайся на него, — приказывает она. — Только на меня.

— Да.

— Выходи на максимум.

— Йо, но ведь…

— Я держу тебя. Иди.

Шестьдесят пять.

И в этот миг Катир переступает порог.

Его голос звучит негромко, веско. Я знаю этот тембр всю свою жизнь, я слышал его в наушниках терминалов и на разводах патрулей. Но сейчас из него исчез холодный тон надзирателя — в нём сквозит пугающее, судорожное напряжение:

— Вьер, остановись! Хватит. Ты выжжешь матрицу изнутри.

Я не оборачиваюсь. Смотрю только на Йо.

— Вы не выдержите такой нагрузки, — доносится сзади голос Маршала. Он звучит без прежней властной злобы, и от этой внезапной отцовской паники мне становится только хуже. — На сорока пяти процентах система заблокирует капсулы анабиоза снаружи. Ты погубишь себя, Вьер. Ты убьёшь всех, кто рядом с тобой.

— Не слушай его, — едва слышно произносит Йо. Её зелёно-жёлтые глаза — прямо передо мной. — Смотри только на меня.

— Это ловушка, в которую вы лезете сами, — его шаги приближаются, и гул Протоколов в моей голове начинает взрываться пикселями. — Я знаю, как устроен этот терминал, я изучал тебя со дня твоего рождения. Твой мозг не справится с такой мощностью. Прекрати, пока швы окончательно не лопнули!

Что-то во мне — давнее, инстинктивное, заложенное ещё до всех сбросов памяти — откликается на его крик. Слышит. Почти верит. Моё Солнце судорожно сжимается, реагируя на его страх.

Но Йо сжимает ладони на моём лице сильнее, возвращая мне фокус.

— Вьер, — её голос не пытается перекричать системный гул Катира. Она просто звучит ближе. Намного ближе, чем вся эта рушащаяся вселенная. — Я знаю твою силу лучше, чем он. Слышишь меня?

Я всматриваюсь в глубину её зрачков, где дрожит маленький огонёк нашей лампы.

— Слышу.

— Я знаю тебя, — продолжает она, не отводя взгляда. — Ты считал вспышки фонаря. Из раза в раз. Ты смиренно ждал меня снаружи, пока я мысленно прощалась со своей мастерской. Ты всякий раз бережно спрашивал разрешения, прежде чем прикоснуться. — Её большой палец нежно очерчивает мою скулу. — Это подлинный ты. Слышишь меня?

Солнце под кожей разворачивается с новой силой.

Но не взрывом. Медленно. Так расправляется то, что слишком долго держали туго сжатым.

— Слышу, — выдыхаю я.

— Иди.

Семьдесят.

На семидесяти процентах система Ираи начинает окончательно умирать.

И это вовсе не метафора. Я наблюдаю за её агонией: в рушащихся стенах, в проседающем полу, в каждом искусственном шве нарисованного камня. Белое пламя устремляется по трещинам, точно хлынувшая по руслу вода — туда, где ещё осталось свободное пространство. Виртуальный город обнажает свою подлинную изнанку: серый бетон, оголённую сталь, жгуты проводов. Сто циклов принудительного жизнеобеспечения.

Оли кричит — не от боли, а от запредельного физического усилия: — Держу! Ещё держу проём!

Капсулы анабиоза вспыхивают изнутри. Все пять. Их стеклянные панели мгновенно теплеют, наполняясь живым, настоящим светом.

ГЛАВА 33 ТИШИНА

POV Вьер

Катир — я отчётливо слышу его шаги. Он стремительно движется к Оли. В самый центр. К тому, кто из последних сил удерживает проём открытым.

— Оли! — кричу я.

— Вижу его, — отзывается Оли. На удивление ровно. — Не останавливайся.

— Он идёт прямо к тебе…

— Вьер, — Оли смотрит на меня через весь рушащийся зал. Его сиреневые глаза кажутся абсолютно спокойными. Непоколебимыми. — Не останавливайся. Я знаю, что делаю.

Я знаю, что он знает.

И я прекрасно понимаю, что это означает.

В груди вспыхивает что-то острое, горячее, и это вовсе не пламя Солнца.

Йо чувствует моё минутное колебание и сжимает мою ладонь ещё крепче.

— Не оглядывайся туда, — приказывает она едва слышно. — Только на меня.

Я подчиняюсь. Смотрю в её зелёно-жёлтые глаза.

Восемьдесят.

На восьмидесяти процентах гул Катира окончательно ломается.

Его системное присутствие — ровное, металлическое, частотное — с размаху натыкается на барьер Белого Солнца и разлетается вдребезги. Так ломается инструмент, когда его слепо используют против материала, который превосходит его по прочности. Его Протоколы мертвы и бездушны. Моё Солнце — живое. А живое всегда, при любых алгоритмах, оказывается сильнее.

Я чувствую, как Маршал лихорадочно меняет тактику.

Его шаги устремляются к Оли — быстрее, отчаяннее.

— Оли! — испуганно кричит Тия от своей стены.

— Держу проём! — отзывается Оли. Его голос впервые надламывается под колоссальной нагрузкой, но он продолжает стоять монолитом.

Катир уже у него за спиной. Я вижу его отчётливо, фиксируя каждую деталь: тёмно-синяя форма, седеющие виски, форменные перчатки. И серо-стальные глаза. Мои собственные глаза — я всегда, на уровне глубинных инстинктов, знал это сходство. Но Маршал смотрит только на Оли, упорно игнорируя меня.

— Остановите систему! — умоляюще, вполголоса произносит он, обращаясь к Оли. — Вы хоть понимаете, что натворили с этим миром?

— Вашей кражей, — обрывает его Оли. — Вы бесцеремонно забрали мой труд. Теперь я возвращаю его законным владельцам.

— Но вы же погибнете здесь! Субъекты сгорят!

— Возможно, — спокойно соглашается Оли. — Но это моё осознанное решение.

Катир в отчаянии вскидывает руку. Его Маршальский код, холодный и точечный, бьёт на опережение — он пытается аварийно перехватить частоту Оли, принудительно выбить его из центра и замкнуть створки.

И в этот миг я выхожу на девяносто.

Девяносто процентов — это окончательный, бесповоротный конец Ираи.

Белое пламя извергается из меня сплошным, ровным потоком. Окружающее пространство не просто горит — оно выгорает, истончаясь изнутри. Модифицированный код окончательно сдаётся: нарисованные стены рассыпаются на пиксели, потолок бесследно исчезает, обнажая серый бетон, переплетения проводов и подлинную реальность. Капсулы анабиоза сияют ослепительно ярко. Их стеклянные панели со щелчком распахиваются.

Гвардейцы отступили. Все четверо замерли в углу, не шевелясь. Они видят тотальную агонию системы и прекрасно понимают: это финал, каналы связи мертвы, приказов больше не будет, и стоять здесь насмерть нет никакого смысла. И в этот миг до меня наконец дошло . Они никогда не подчинялись лично Катиру. Маршал являлся для них лишь далёким, безликим голосом в наушниках, а сейчас в их приёмниках царило глухое молчание. Связь с Министерством осуществлялась через общие Протоколы Ираи, но этот канал был мёртв.

Отец по-прежнему у центрального пульта, рядом с Оли.

Он медленно оборачивается ко мне.

Я вглядываюсь в его лицо: серо-стальные глаза, в точности как мои собственные, но в их глубине больше нет холодного гнева. Там проступает нечто совсем иное. Что-то запредельно сложное, древнее, чему я до сих пор не умею подобрать верное название.

— Вьер, — произносит он. Тихо. Его голос звучит чисто, без прежнего глушащего гула Протоколов — просто человеческий голос. — Эта мощность разрушит тебя.

Я смотрю на него в упор.

В это мгновение я осознаю, что чужая любовь тоже способна стать самой страшной тюрьмой.

— Я знаю, — отвечаю я.

— Твоя матрица сгорит.

— Не сгорит, — качаю я головой. — Она меня держит.

Катир переводит взгляд на Иоланду.

Йо стоит вплотную ко мне. Её ладони прижаты к моему лицу и груди, живое золото струится по моей коже, а зелёно-жёлтые глаза сфокусированы исключительно на моих зрачках. Она упорно игнорирует Маршала. Для неё в этой рушащейся вселенной существую только я.

Что-то в выражении его лица окончательно ломается. Тихо, стремительно, почти незаметно. — Это не закончится добром, — выдыхает он, и в его голосе впервые слышится глухое родительское отчаяние. — Ты проиграл эти переговоры, — отрезаю я. — Уходи. Но Маршал не двигается с места. Его голос по-прежнему звучит ровно, без единого всплеска — с тем самым размеренным, гипнотическим спокойствием, которое въелось мне под кожу . Он никогда не кричал. Даже сейчас, когда Ирая вокруг нас разлетается на пиксели. — Вьер, — произносит он, делая шаг ко мне. — Остановись. Ты выжжешь матрицу изнутри. Я застываю, загораживая собой Йо. Его Протоколы — те самые холодные, точечные алгоритмы, которые я считал своей клеткой, — вдруг бьют на опережение. Катир вскидывает руку в плотной чёрной перчатке, которую он никогда, сколько я его помню, не снимал. Прижимает ладонь к моей груди, прямо туда, где на девяноста процентах бушует Солнце. Я жду удара. Жду, что он принудительно выбьет мою частоту, чтобы запереть дверь. Белый огонь с рёвом обрушивается на его руку, ткань перчатки мгновенно обугливается, начинает тлеть. Под ней проступают страшные, сожжённые до костей старые шрамы — следы человека, который когда-то давно, в забытом прошлом, отчаянно пытался «чинить» своей слабой, ремесленной магией то, что починить было невозможно. Катир не вскрикивает. Его серо-стальные глаза — мои глаза — смотрят на меня в упор. И в них нет гнева. Только фанатичная, искажённая, пугающая догадка.

Я чувствую, как его Реставрация — слабая, бытовая, не имеющая силы против боевого пламени — штрих за штрихом проникает под мои рёбра. Не тушит. Словно латает разбитое. Выстраивает невидимый каркас вокруг лопающихся сосудов, пересобирая саму структуру моей силы, давая ей прочность, которой во мне никогда не было.

Он делает это без слов, одним коротким, безжалостным импульсом ума, который поднял его на вершину Министерства из семьи мелких ремесленников. Манипуляция кодом — последнее, что он может оставить.

И в следующую секунду его серо-стальной взгляд гаснет.

Белое Солнце, вырвавшееся наружу, затапливает его фигуру целиком. Катир не отступает — он держит руку на моей груди, пока его собственная цифровая матрица, истощённая до предела этой запредельной Реставрацией, начинает распадаться на белые искры. Тёмно-синяя форма, прямые плечи, сожжённые пальцы — всё это на мгновение превращается в полупрозрачный контур и осыпается пеплом на серый бетон лаборатории, которая прорастает сквозь стены.

Остаётся только пустота.

Я стою, ослепший, напрочь дезориентированный посреди этого звенящего вакуума. В голове шумит. Мой разум отчаянно пытается уцепиться хоть за какую-то логику, но разбивается о пустоту. Зачем? Зачем этот холодный, расчётливый человек, который ломал , только что сделал это? Почему он не нажал на клавишу сброса? Что он во мне исправил?

У меня нет ответов. Это не примирение, не прощение, не финал. Это дикое, разрывающее грудь замешательство: он сгорел, латая меня. Пожертвовал собой ради того, чтобы я выдержал то, что сейчас произойдёт.

Остальное — потом. Если это «потом» вообще наступит.

Сто.

Сто процентов — это не взрыв.

Я ведь думал — взрыв. Думал — боль, тотальное крушение, конец. Маршал говорил: ты сожжёшь всё вокруг. Я верил.

Сто — это абсолютная тишина.

Белый огонь выходит из меня полностью — не взрывной волной, а ровным, неудержимым потоком — и растекается по всем швам Ираи одновременно. По каждой трещине, по каждому стыку, по каждому уязвимому месту, где подлинная реальность проросла сквозь фальшивку. И симуляция принимает его. Больше не борется. Принимает.

Тихо.

Так принимает рана, когда в неё послушно входит золото.

Йо — её ладони на мне. Я чувствую присутствие Кинцуги везде: по всей коже, по всем швам, по тому самому месту в груди, где Солнце жгло сильнее всего. Её золото не тушит пламя. Удерживает. Даёт ему русло.

Я не горю.

Я — река в прочных берегах.

— Держусь? — спрашиваю я едва слышно.

— Держишься, — отзывается Йо. Её голос звучит у самого моего уха, она невыносимо близко и не отступила ни на миллиметр. — Я здесь. Ещё совсем немного.

Система Ираи умирает.

Если быть честным, это выглядит завораживающе. Нарисованный город рассыпается мириадами пикселей, и под этой облетающей шелухой обнажается подлинная изнанка: серый бетон, стальные шлюзовые трубы, жгуты оголённых проводов. Грубое. Суровое. Настоящее. Наш реальный мир.

Оли стоит в самом центре. Живое золото исходит из него последним, ослепительным потоком. Он удерживает проём открытым, готовый стоять до тех пор, пока каждый из нас не займёт своё ложе. Он делает это; потому что это его архитектура, его ответственность и его единственный способ вырваться.

— Тия! — зову я её.

— Иду, — откликается она. Её голос кажется странным, отрешённым. Она уже стоит у своей капсулы анабиоза, прижав ладонь к стеклу. Её карие глаза с зелёными искрами широко открыты. — Я вижу, что выход открыт. Это последнее, что мне дано узреть сквозь морок симуляции.

Она переступает порог, и створка за ней бесшумно смыкается.

— Харит, — негромко произносит Оли.

Харит уже здесь. Я даже не услышал, как он поднялся по каменной лестнице после своей схватки внизу, — он просто возник у своей панели. Под тканью его пиджака упрямо зудит скрытый шрам: я замечаю это по тому, как неестественно замерли его пальцы. Его янтарные, звериные глаза неотрывно смотрят на капсулу Тии. На закрывшееся стекло.

— Тия… — глухо роняет он.

— Она внутри, — подтверждает Оли. — Твой черёд. Иди.

Харит переводит на него долгий, пристальный взгляд.

— Значит, расчёт окончен, — произносит он негромко. В его янтарных глазах больше нет привычного шёлка, только усталое понимание: сделок больше не будет.

— Окончен, — подтверждает Оли. — Иди.

— Хорошо, — соглашается Харит, и в его интонациях сквозит что-то тихое, бесповоротное, самую малость грустное, но в то же время абсолютно свободное. — Пусть так.

Он заходит внутрь.

Йо смотрит на Оли.

Я смотрю вместе с ней.

Оли стоит в самом центре рушащегося зала. Золото с его ладоней стекает последними, истончающимися струями. Программный ресурс системы уже на нуле, и скрытая дверь держится исключительно на его собственной воле. На его руках, на его мышечной памяти о том, как он когда-то возводил этот нарисованный мир.

Он переводит взгляд на Йо.

— Твой черёд, — произносит он негромко.

— Оли… — выдыхает она.

— Ступай, Йо. Я знаю, что делаю.

Она медлит.

Я чувствую, как её пальцы сжимают мою ладонь ещё крепче. И вовсе не от страха перед неизвестностью внешнего мира. Она просто до последнего отказывается его оставлять.

— Ты останешься в полном одиночестве, — говорит она.

— Я изначально знал, что финал будет именно таким, — спокойно отзывается Оли. — Я сам спроектировал этот лаз. Для себя. На тот самый случай, если фатально промахнусь. — Пауза. — И я совершил эту ошибку. Это мой единственный способ всё исправить.

— Но это же не…

— Йо.

Она замолкает.

В этот миг последнее скрепляющее золото Кинцуги, которое до сих пор удерживало его форму, окончательно теряет свою силу на его коже. Алгоритмы Иоланды истаивают, обнажая то, что Маршал Катир так долго пытался стереть принудительными сбросами. Из-под обугленных швов Оли, сквозь тотальное истощение его угасающей матрицы, вдруг пробивается слабое, синеватое ментальное свечение. Чистый, холодный код Создателя — природа гипноза, программирования разумов и системных Протоколов. Она возвращается к нему на самом исходе жизни, когда скрывать истинную суть больше нет нужды.

Оли смотрит на неё — и в его выражении лица проступает то самое тёплое, бесповоротное чувство, которое я заметил в нём ещё на рассвете. То, что жило в нём всегда, как мне теперь кажется. Просто я далеко не сразу сумел это разглядеть сквозь маски.

— Золото не прячет раны, — произносит он негромко. — Оно лишь держит швы. Помни об этом.

Йо молчит. Но я вижу по её лицу, что каждое слово ложится точно в цель.

— Вьер, — обращается Оли ко мне.

Я перевожу на него взгляд.

— Береги её.

— Знаю, — отрезаю я.

— Нет, — качает он головой. — Не опекай её как хрупкую вещь. Береги как равную себе.

Я вдумываюсь в его напутствие, примеряя его к её силе.

— Понял, — киваю я.

Оли обводит нас обоих долгим, прощальным взглядом. А затем улыбается. Тихо, едва заметно — впервые за всё время, по-настоящему свободно, будто сбросив с плеч неподъёмный груз вековых циклов.

— Идите.

Йо переступает порог своей капсулы первой.

Я сжимаю её ладонь, удерживая пальцы до последнего мгновения — до той самой доли секунды, когда стеклянная панель начинает аварийно скользить вниз, и руку приходится отпустить.

— Первым делом, — шепчет она.

— Первым делом, — обещаю я.

Она смотрит на меня сквозь опускающийся затвор — зелёно-жёлтые глаза, мерцающие золотые нити на коже, оставленные магией кинцуги. А затем панель со щелчком закрывается, изолируя её сознание.

Я застываю на месте. Направляю взгляд на глухое стекло. А после — на Оли.

Он стоит в самом центре, его руки бессильно опущены, а скрепляющее золото окончательно покинуло его тело, уступив место слабому синеватому свечению. Он неотрывно наблюдает за мной.

— Твой черёд, — доносится его тихий голос.

Я делаю шаг к своей капсуле. Но у самого входа замираю. Поворачиваю голову назад.

— Оли, — зову я.

— Да.

— Моё тело помнит тебя.

Он застывает, вглядываясь в меня. Долго. Не шевелясь.

— Знаю, — роняет он наконец, и в его сиреневых глазах вспыхивает глухое узнавание Архитектора. — Твоя природа всегда оказывается сильнее сбросов.

Я переступаю порог и закрываю глаза.

Темнота наваливается сразу — тёплая, безмолвная. Система Ираи бьётся в предсмертных судорогах вокруг меня — я улавливаю её агонию последним, гаснущим слоем Солнца, которое кинцуги Йо удержало в берегах, не дав мне выжечь собственный разум. Слышу, как виртуальный город рассыпается мириадами фальшивых пикселей. Слышу, как во внешнем мире скрежещут и открываются замки настоящих шлюзов капсул анабиоза.

Улавливаю финальный аккорд — абсолютную, звенящую тишину Оли, оставшегося в центре рушащейся матрицы.

А затем не остаётся ничего.

ГЛАВА 34 СВОБОДА

POV Тия

Всё заканчивается в момент, когда закрывается стеклянная створка.

Не обрывается — просто плавно сходит на нет. Последнее, что проступает перед глазами: проём открыт, по швам Ираи струится золото, а впереди брезжит что-то подлинное. Я успеваю уловить эту картину — чисто, ясно, как улавливала всегда. А затем панель капсулы встаёт на место, и огонёк гаснет.

Просто гаснет.

Словно где-то в недрах стены выключили рубильник.

Я стою в полумраке и жду — инстинктивно, по многолетней привычке, замирая в ожидании продолжения. Следующей волны, очередного смазанного образа, нового сигнала от чужих, запертых под стёклами тел. Но вокруг — лишь ровное, глухое ничто.

Тишина там, где прежде всегда был гул.

Я думаю: значит, вот оно как. Вот каково это — больше не видеть насквозь. Просто закрытые глаза, и за веками — обычный сумрак, а не чужие катастрофы. Темнота — самая обыкновенная, пустая, ничем не заполненная.

И это странно.

А затем внутри почему-то становится тихо.

Я ведь никогда не знала, что такое безмолвие в собственной голове. Всю жизнь сквозь мысли пробивалось постороннее: чужие сны, обрывки фраз, очертания спящих вповалку людей. Я никогда не оставалась наедине с собой.

Теперь — осталась.

POV: Оли

Я остаюсь в центре.

Окружающий зал умирает медленно, потому что я продолжаю его удерживать. Скрепляю последними каплями золота, последней истончающейся нитью — всем, что ещё уцелело от моей ментальной связи с созданной когда-то системой.

Все четверо — в капсулах. Стеклянные панели закрыты.

Теперь я один.

Ирая рассыпается: нарисованные стены осыпаются пикселями, пол превращается в голый бетон, а потолок разверзается. За ним открывается подлинное небо. Серое, раннее, тронутое первым утренним светом. Я всматриваюсь в эту высь. Впервые в жизни — в настоящие, живые небеса. Неровные. Облака плывут хаотично, рваными краями, вопреки любым алгоритмам.

Это завораживает.

Я думаю о красоте этого несовершенного неба — и продолжаю держать проём.

Система неумолимо тянет меня назад, засасывая в глубины угасающего кода. Это именно то, о чём я предупреждал самого себя: потайной лаз открывается исключительно изнутри, и тот, кто держит створку, уходит вместе с ней. Я знал это с самого начала. Сам вшил это условие в базовые Протоколы.

И это мой осознанный выбор.

Перед моим внутренним взором проносятся лица: ладонь Иоланды на моей щеке; упрямое «моё тело помнит тебя», брошенное Вьером у самого входа; долгий, пристальный взгляд янтарных глаз Харита; розовые кудри Тии и её последнее, отрешённое видение.

Я держу.

А затем живое золото покидает меня. Окончательно. Руки остаются пустыми, но тёплыми.

Угасающая матрица принимает меня в свои недра.

Я закрываю глаза.

Последняя мысль, всплывшая в гаснущем сознании: всё было правильно.

Настоящее, неровное небо — последнее, что мне дано узреть.

Серое, предрассветное, с первым робким светом. И облака, идущие не по схеме.

Красиво.

ГЛАВА 35 — «ВЫХОД»

Створки анабиоза распахиваются не одновременно. Первой приходит в себя Тия.

Она не помнит, как открылась панель, — только что была темнота за веками, обычная, пустая, ничем не заполненная, а в следующий миг внутрь хлынул воздух: настоящий, сырой, с привкусом пыли и старого железа. Она открывает глаза.

И не падает. Намертво вцепляется в металлический край раскрытой створки обеими руками, удерживая равновесие, и лишь затем осторожно опускает босые ступни на бетон — шершавый, леденящий, неровный. Её розовые кудри спутались, прилипли к взмокшей шее. Карие глаза широко открыты.

Она смотрит на мир так, как не смотрела ни разу за всю жизнь. Просто. Без уходящей в бесконечность глубины. Не сквозь очертания предметов — а прямо на них.

И эта простота по-прежнему оглушает её: та самая тишина, что накрыла её ещё под стеклом, никуда не делась. Внутри пусто и ровно. Впервые она осталась одна в собственной голове.

Тия делает первый шаг.

Вслед за этим откидывается соседняя панель.

Харит приходит в себя так же, как жил всегда: обособленно, полагаясь лишь на самого себя. Тяжёлая стеклянная створка отходит медленно, со свистом стравливаемого давления. И он мгновенно падает на колени. Тело отказывается держать вес — девяносто девять циклов неподвижности дают о себе знать. Ладони упираются в холодный пол. Воздух пахнет залежалой пылью, сыростью, старым железом — совсем не так, как должно пахнуть в стерильных государственных секторах. Координаты шлюзов были изменены в последний миг.

Он смотрит на свои руки.

Перстни на пальцах — на месте. Старый шрам на плече — тоже. Но что-то глубинное, всегда вибрировавшее под кожей, исчезло без следа. Он знает это наверняка — не потому, что пытается проверить свои прежние алгоритмы, а просто чувствует. Наступила абсолютная, непривычная тишина там, где раньше всё казалось слишком обострённым, слишком близким. Окружающий воздух теперь — лишь воздух, лишённый скрытых слоёв и чужих мотивов.

— Ну, — произносит он негромко в полумраке заброшенного убежища. — Ну и ладно.

Затем он поднимается. Медленно, преодолевая запредельное сопротивление мышц, — тело кажется чужим, налитым свинцом и непривычно тяжёлым. Поднимается и застывает на затекших ногах. Живой.

И тут же замечает Тию — покачнувшуюся, ищущую опору у края своей капсулы.

Харит появляется рядом в то же мгновение — два широких, тяжёлых шага, и его ладонь осторожно подхватывает её под локоть, помогая опереться на своё плечо.

— Держишься? — негромко спрашивает он.

— Тихо, — выдыхает Тия.

— Что тихо?

— Здесь, — она медленно касается пальцами виска. — Наступило безмолвие. Там, внутри. Ещё под стеклом наступило.

Харит смотрит на неё.

— Ты больше ничего не… — он обрывает фразу, так и не называя то, что годами терзало её разум.

— Нет, — качает она головой. — Пусто. Вот.

— А я больше не чувствую фальши, — отзывается он.

Они замирают, глядя друг на друга без прежних масок, барьеров и защитного шёлка протоколов.

А потом Тия — совершенно неожиданно, вкрадчиво — смеётся. Негромко, мимолётно. Этот чистый звук отражается от пыльных, заброшенных стен убежища, и через секунду Харит подхватывает её смех. Они стоят посреди глухого, затерянного на отшибе зала, крепко держатся друг за друга и смеются — потому что им до безумия страшно, потому что они наконец-то живые, и потому что в эту первую минуту свободы им больше абсолютно нечего делать.

Затем со щелчком распахивается соседняя створка.

Вьер не падает, но опора ему необходима. Он мгновенно прислоняется плечом к шершавой стене и на секунду прикрывает веки. Подлинное тело кажется невероятно тяжёлым, неповоротливым. Но пламя под кожей… оно притихло. Огонь не исчез полностью, а просто замер — так тихо бывает лишь после колоссального, всепоглощающего пожара. Внутри осталась тёплая, согревающая зола, но она больше не грозит выжечь разум.

Вьер делает глубокий, первый физический вдох. И открывает глаза.

Он всматривается в полумрак заброшенного зала.

Йо… Её панель всё ещё заблокирована. А соседнее ложе — то самое, которое пустовало из цикла в цикл, — безмолвно светится синеватым контуром. Две закрытые створки. Вьер фиксирует их взглядом и принимается лихорадочно отсчитывать секунды. Одну. Две. Три.

И на четвертой стекло перед Иоландой со скрежетом идёт вверх.

Он резко отталкивается от стены.

Иоланда выбирается неловко — онемевшие мышцы не слушаются, ноги отказываются держать вес, она едва не падает вниз, но Вьер уже рядом. Его сильные руки перехватывают её под , принимая на себя всю её тяжесть. Она рефлекторно цепляется за плотную ткань его куртки, судорожно сжимая пальцы.

Они замирают посреди пыльного полумрака: она виснет на нём, он надёжно удерживает её у своей груди. Подлинные тела, настоящий вес. Физически она кажется куда тяжелее, чем в симуляции Ираи, — или это просто первое, оглушительное впечатление, потому что любая реальность всегда имеет больший вес.

Она поднимает взгляд.

Его лицо совсем близко: спутанные пепельные волосы, ледяные глаза, под которыми залегли глубокие тени бессонной ночи. Живой. Настоящий. Здесь.

— Живой, — шепчет она, пробуя реальный голос на вкус.

— Живой, — отзывается он.

— Я удержала тебя.

— Удержала.

Иоланда переводит взгляд на его кисти — смуглая бронза кожи, старые шрамы и мерцающая золотая пыльца, сошедшая с её пальцев. Кинцуги — на месте. Белое Солнце — приутихло, но бьётся в груди. Они сумели пронести свою глубинную природу сквозь сломанный код.

— Оли… — внезапно вспоминает она.

Они одновременно оборачиваются.

Последняя, пятая капсула по-прежнему запечатана. Стеклянная створка темнеет, индикаторы мертвы. Никакого тепла, никакого жужжания систем жизнеобеспечения. Просто глухой, бездушный ящик, затерянный на отшибе мира.

Гнетущая тишина.

Харит уже там, у пульта, — его ладонь бессильно прижата к стеклу, а янтарные глаза лихорадочно вглядываются в темноту затвора. Тия замерла рядом, чуть позади, бережно удерживая Харита за плечо, не давая ему сорваться.

— Оли, — зовёт Харит. Тихо. Прямо в холодную плоскость.

В ответ — ни звука.

— Оли! — уже громче, с нарастающим отчаянием.

Ничего.

Йо отстраняется от Вьера — без резких движений, просто отпускает его куртку, понимая, что должна быть там. Она делает первый шаг. Мышцы по-прежнему плохо повинуются воле, она двигается медленно, опираясь ладонью о шершавый бетон стены, но упрямо добирается до ложа Создателя.

И прижимает ладони к стеклу.

Леденящее. Мёртвое.

— Оли, — произносит она. А затем склоняется ближе, выдыхая слова в темноту затвора, только для него одного: — Ты ведь сам говорил, что спроектировал этот лаз. На случай, если совершишь фатальный промах. Раз ты знал, как открыть дверь изнутри… значит, ты обязан знать, как выбраться наружу. — Пауза. — Слышишь меня?

Тишина.

Оглушающая, долгая, неподвижная тишина заброшенного убежища. Вьер безмолвно встаёт за её спиной, укутывая своим теплом.

Но ничего не происходит. Ложе остаётся безмолвным памятником. Настоящее утреннее небо за проломом крыши светлеет, облака лениво плывут вопреки любым схемам, но за стеклом пятой капсулы нет человеческого дыхания. Оли не вернётся. Его сознание до последней секунды сгорало на вершине падающей башни, преобразуя себя в золотой мост, по которому они вырвались на свободу. Он ушёл вместе со своей Архитектурой, навсегда оставшись по ту сторону сотого цикла.

ГЛАВА 36 ОТШИБ

POV: Иоланда

Мы выбираемся к полудню.

Убежище оказалось скрыто в склоне на краю поля — глухой бетонный бункер, заброшенный, наверное, ещё на заре Ираи. Координаты шлюзов увели нас в последний миг сюда, на отшиб, подальше от конвоя и чужих глаз. Мы лежали среди мёртвых капсул, дожидаясь, пока тела вспомнят, как держать свой вес, — а потом, один за другим, поднялись и пошли на свет, пробиваясь сквозь пролом в потолке.

И вот я стою по пояс в высокой влажной траве и впервые вижу настоящее небо.

Оно первозданное. Я смотрю ввысь — светлую, дневную, покрытую облаками. Они плывут хаотично, без чётких алгоритмов, некоторые совсем рваные по краям. Ни одно не дублирует другое.

Я просто стою и наблюдаю за их движением.

Думаю: вот оно. Настоящее. То, к чему мы прорывались.

Тело по-прежнему кажется налитым свинцом, непривычно тяжёлым. Я опускаюсь в траву — не потому, что падаю, а потому, что хочу коснуться земли. Ладони ложатся на влажные стебли, и я физически ощущаю каждую травинку под пальцами — холодную, живую.Родинка в основании правого указательного пальца. Это моя плоть. Моя личная реальность. Я приподнимаю кисть. Рассматриваю пальцы. Золотая пыльца — на месте. Совсем чуть-чуть, едва заметным напылением на подушечках. Она всё-таки преодолела барьер кода. Кинцуги уцелело. Я улавливаю эту силу — притихшую, измождённую, но живую. Так тихо бывает лишь после запредельной, изнуряющей работы. Я роняю руку обратно в траву. И замираю.

Рядом живут звуки. Кто-то тяжело дышит, отвыкая от старого воздуха. Чуть поодаль шуршит примятая трава. Я поворачиваю голову. Вьер опускается рядом — тоже в траве, на спине, глядя на ту же светлую высь и провожая взглядом облака. Его пепельные пряди рассыпались по земле. Ледяные глаза широко открыты. Живые. Он поворачивает голову в сторону. Мы видим друг друга. И умолкаем. Это не та пустота, которую необходимо срочно заполнять словами. Это безмолвие, которое само по себе является достойным ответом. Мы выжили. Мы здесь, рядом. И это всё, что имеет значение прямо сейчас. Его ладонь покоится в траве между нами. Я подношу свою руку чуть ближе, и наши пальцы соприкасаются — просто касаются друг друга. Тепло его настоящей кожи всё ещё кажется ошеломляющим.

Белое Солнце внутри него притихло. Я улавливаю его присутствие так же осязаемо, как и всегда, — ровное, согревающее пламя. Оно не исчезло, не стёрлось , а просто замерло, притихло. — Где мы? — произносит он негромко. Это не вопрос, это констатация факта. — Без понятия, — отзываюсь я. — Какая-то глушь. Далеко увели. — Координаты шлюзов были изменены. В последний миг. — Да. И снова — тишина. — Живая? — спрашивает он вкрадчиво. — Живая, — обещаю я. — А ты? — Живой. И этого более чем достаточно.

Я сажусь. Оглядываюсь. Вокруг простирается поле. Подлинная, дикая природа — мокрая трава, осыпанная крупными каплями росы. Где-то у самого горизонта темнеет полоса леса. И нигде — ни огня, ни следов правительственных судов. Глушь. Самая настоящая. Позади, в склоне, чернеет провал бункера, из которого мы вышли, — и там, в его холодных недрах, осталась запечатанной пятая капсула. Я стараюсь не оборачиваться к этой потере. Мы все это чувствуем. Харит уже сидит чуть поодаль в траве. Его перстни тускло поблескивают, каштановые волосы растрёпаны. Он внимательно разглядывает собственную ладонь — долго, безмолвно. Я слишком хорошо понимаю, что именно он пытается там отыскать. И знаю, чего он не находит. — Харит, — зову я его. — Больше нет тяжести, — произносит он ровно. — Физически ощущаю, что пусто. — Пауза. — Странно.

Он замирает, прислушиваясь к себе. — Нет, — качает он головой. — Наступило безмолвие. — Ещё пауза. — Непривычно. Тия устроилась рядом с ним. Сидит, подтянув колени к подбородку и крепко обхватив их руками. Смотрит в облака. Её розовые кудри в полном беспорядке, а на щеке отпечатался след от влажного стебля. — Тия, — тихо окликает её Харит. — Я слышу тебя, — отзывается она и чуть заметно улыбается самым краем губ. — Только твой голос. Больше никакого лишнего шума. Харит долго смотрит на неё, и его янтарный взгляд становится мягче. — Хорошо, — роняет он. — Да, — соглашается Тия. — Теперь хорошо. Я перевожу взгляд на Вьера, который сидит рядом со мной, упёршись ладонями в землю. На его рёбрах под разорванной курткой угадываются странные, едва заметные следы — штрихи, похожие на чужой, холодный и загадочный почерк, стянувший край его внутреннего пламени. Я задаю вопрос, который весь этот бесконечный день камнем лежал у меня на сердце: — Вьер… А Маршал? Что случилось с Катиром в самом конце? Вьер молчит. Смотрит на свою руку в траве, и его серо-стальные глаза — в точности как у того, кто остался в пепле башни, — ныне кажутся почти тёмными.

Время идёт незаметно. Солнце кренится к лесу, и над полем начинают сгущаться первые сумерки.

Небо медленно утверждается в своих правах. Это не плоская, декоративная бутафория Ираи с её идеально расставленными созвездиями. Оно глубокое, хаотичное, со звёздами, рассыпанными невпопадом, со светящейся туманной полосой, которую я даже не знаю как назвать, и с единственным рваным облаком, перечеркнувшим часть небесного узора.

Темнеет.

Я всматриваюсь в эту бесконечную высь и думаю: вот оно. Мы справились. Мы дошли. И то же самое небо — неровное, живое, не расчерченное ничьими алгоритмами — за миг до конца увидел и он, там, на вершине падающей башни. Последнее, что ему было дано увидеть. Мне хочется верить, что он тоже нашёл его красивым.

Вьер по-прежнему молчит. Его пальцы рефлекторно касаются разорванной ткани на рёбрах — там, где под кожей больше не кипит смертный огонь. Я вижу, как он судорожно пытается осмыслить произошедшее. Его разум буксует, разбиваясь о неразрешимую загадку. Зачем? Почему человек, который казался ему безупречной шестерёнкой министерства, бездушным архитектором его заточений, в самый последний миг сделал этот страшный шаг? Катир стёр себя из кода до простого пикселя, сгорел дотла. Вьер не понимает причин. В его серо-стальном взгляде сквозит оглушительное, парализующее замешательство, но его тело уже приняло этот прощальный, жертвенный дар.

Два создателя остались по ту сторону. И оба ушли.

В темноте его ладонь находит мою. Сжимает. И я отвечаю на это рукопожатие.

Харит тихо говорит что-то Тие — я не разбираю слов, да это и неважно. Главное, что его голос звучит спокойно, а её кудри смутно белеют в наступившей темноте.

Мы живые.

Четверо беглецов посреди дикой глуши, на самом отшибе мира, без чёткого плана и почти без сил. Настоящие тела кажутся непривычно тяжёлыми, налитыми земным весом.

Впереди слишком много работы.

Но прямо сейчас есть только мокрая трава, бескрайнее небо, прикосновение наших рук и этот вечер. Самый первый, настоящий вечер, в котором мы дышим.

Я поворачиваюсь к Вьеру.

Он смотрит на меня сквозь темноту — пепельные пряди, ледяные глаза, надёжная тёплая ладонь в моих пальцах.

— Первое дело, — произношу я едва слышно, возвращая ему наше ночное обещание.

Он понимает. Он всегда понимает меня без лишних слов.

— Первое дело, — отзывается он.

Я оборачиваюсь, переводя взгляд на остальных. На Харита. На Тию. Гляжу в их бледные лица, проступающие в сумерках. Живые. Настоящие. Здесь.

Они смотрят на меня.

Мы все видим друг друга.

А над нашими головами простирается неровное, живое небо, полное чужих, далёких звёзд.

Впереди — неизвестность.

Но мы живы.