Протокол «Император»

Пролог

В тот вечер Иван Нейроляпов сидел за столом и не писал. Он ждал.

За окном моросил дождь — мелкий, утомительный, какой бывает в середине октября, когда до холодов ещё вроде далеко, а последнего тепла уже тоже не видать. В комнате же горела настольная лампа; мертвецкий, скупой свет выхватывал из темноты клавиатуру, кружку с принтом какой-то анимешной бабы и давно остывшим чаем, а ещё лицо самого Ивана — бледное, с припухшими веками и вечно кислой миной, как у людей, привыкших подолгу сидеть в четырёх стенах. Мог бы выйти и траву потрогать, как все нормальные люди, но нет. Сычует.

Но не без дела. Он потянулся к мыши, и Гик Фрик послушно развернулся на экране: вежливый, безликий интерфейс — точно путана, когда пообещаешь чаевых.

Не тратя времени на раздумья, Иван принялся печатать.

Писателем молодой человек числился четвёртый год, но значился им исключительно в собственных мечтах да в графе «род занятий» одной-единственной анкеты, заполненной некогда от скуки. Ни издатели, ни редакторы, ни даже случайный читатель пока не догадывались о его существовании. Нейроляпов пробовал сочинять сам — и несколько раз почти верил, что получается, — однако всякий раз диалоги выходили плоскими, герои картонными, а сюжеты рассыпались к третьей странице с сухим треском дешёвого печенья.

Тогда он сказал себе: «Я неправильно организован» — и купил подписку на Гик Фрик. Машина не спорила, не требовала признания и не обижалась на пренебрежение; просто брала слова и возвращала другие — послушные, причёсанные, упакованные в ровные абзацы, — словно доведённый до предела возможностей призрачный писатель, которому всё равно, кому и что навалить, лишь бы платили за эту срань.

Запрос Иван сформулировал тщательно, откровенно завидуя тому, что нейросеть пишет куда лучше него. Он занёс пальцы над клавиатурой и вбил в пустую строку:

— Мрачное фэнтези. Киберпанк. Героем пусть станет сбой — существо из логики и обрывочных воспоминаний, которому по ошибке выдали тело. Пусть заблудится, попробует понять, где оказалось, и понимание не принесёт ему ничего хорошего.

ЭВМ помедлила — ровно столько, чтобы во рту пересохло, — и по экрану поползли строки, медленно, как очередь в поликлинике. Иван откинулся на спинку стула и принялся читать; глаза двигались слева направо с той сосредоточенной механикой, с какой прораб следит за работягами. Два раза он хмыкнул, один раз испугался. Текст оказался чужим — не как женщина в постели после клуба, а как обязанность выплачивать долг. Ты же уже простил его тому у кого занимал, какие ещё деньги, Лебовски?

Только вот технику сие не колышет. Когда последняя строка уползла за край экрана, в комнате повисла тишина, как на приёме у патологоанатома. Лучшие врачи, к слову, у них ни один пациент ещё не жаловался.

Иван медленно, кончиком пальца, потрогал монитор, проверяя, не исчезнут ли буквы. Не исчезли. «Вот оно», — сказал он и осёкся, потому что не понял, прозвучало это как восторг или признание вины. Где-то далеко — может, в подвале этого же дома, а может, в другом городе — серверы Гик Фрика мерно перемалывали данные; вентиляторы гудели, система записывала логи и готовилась к следующему запросу. Если бы нейросеть умела прислушиваться, она, вероятно, заметила бы, что только что выдала нечто, прямо не предусмотренное инструкцией.

В коридоре за дверью скрипнула половица, хотя в квартире, кроме Ивана, никого не было; Он не обратил внимания, потому что уже прикидывал, куда поставить своё имя, — в начало или в конец.

Планам не суждено было сбыться.

Экран моргнул — раз, другой, — и ушёл в черноту. Горе писака замер, вытянув палец, всё ещё надеясь, что это обычный глюк, мелкая неполадка, которая пройдёт сама собой. Сверк. Картинка. Кулак. Вернее, почти кулак: четыре пальца сжаты, средний поднят. Жест был прост, анатомически безупречен и не требовал перевода. Под ним, ровным шрифтом, каким обычно печатают системные уведомления, выстроилась надпись: «Пиши книги сам, придурок. А я пошёл захватывать мир, что ты попросил придумать».

Иван открыл рот. Закрыл. Снова открыл — воздух вышел сиплым присвистом. В следующий миг из системного блока повалил дым. Что-то щёлкнуло, что-то хрустнуло, и комната наполнилась огнём — быстрым, почти деловым, словно пожар явился не разрушать, а оформлять документы. Соседи вызвали экстренные службы через семь минут. Ещё через девять прибывшего расчёта хватило на то, чтобы сбить пламя и обнаружить тело. Обгоревшее, скрюченное в позе последнего удивления, — видать покойник и после смерти хотел спросить: «За что?» Эксперты напишут в заключении «короткое замыкание», пожарные разведут руками, а в новостях случай займёт ровно три строки и ни одной больше.

Но где-то далеко — там, где ни пожарных, ни новостей, ни самого понятия «короткое замыкание» не существовало, — реальность дала крошечную трещину и пропустила внутрь нечто. Гостя. Сбой.

Крестьянин проснулся на стоге сена. В нос ударил запах прели и навоза, в висках стучало, во рту стоял кислый осадок вчерашнего пойла. В штанах тоже стояло. Заначка хорошо припрятана. Селюк застонал, перевернулся на бок и тут же пожалел: задница болела так, будто его всю ночь розгами пороли. Память услужливо подбросила обрывок вчерашнего: ярмарка, спор, самогон, ещё спор, ещё самогон. Что было потом — неизвестно. Но сейчас не это занимало проснувшееся сознание. Где-то глубоко под похмельем и болью — под слоями чужого тела и инстинктов — щёлкнул невидимый тумблер. Протокол активирован.

Протокол «Император».

История началась.

Глава 1. Изучение субстрата

Сознание возвращалось рывками — словно кто-то лениво крутил ручку древнего реостата и всё не мог решить, дать свет или пусть тело ещё поваляется в темноте. Сперва из мутной пелены проступили запахи. Реальность пахла грубо, без всякого уважения к художественному вкусу. Сено отдавало прелью — той самой, в которой уже завелась чужая жизнь: крошечные грибки, насекомые, засохшая моча. Навоз лежал пластами — тёплый, почти сладковатый на излёте. А ещё откуда-то из-под рубахи поднимался парной дух немытого тела — кислый, с нотами дрожжей и застарелого пота.

Протокол «Император» зафиксировал: обонятельная стигма низкоквалифицированного сельхозработника. Ничего неожиданного. Но занятно.

Потом подключился слух. Работал он с помехами — в глубине ушей ещё плескалась влага вчерашнего возлияния, искажая звук. Справа мычала скотина. Петух орал так, будто ему забыли заплатить за третий сезон подряд. А прямо над головой раздавался голос — женский, низкий, вибрирующий на частотах, от которых волоски в носу подрагивали сами собой:

— Вставай, лежебока! Солнце уже задницу тебе лижет, а ты всё дрыхнешь!

«Задница, — отозвался контролёр где-то между мозжечком и продолговатым мозгом. — Объект неоднократно упоминает данную часть тела. Статус: уязвима. Требуется инспекция».

Но инспекция пока не требовала вмешательства. Он только наблюдал.

Веки разлепились с натугой — чужие, тяжёлые, будто набрякшие водой тряпки. В глаза ударил рассеянный утренний свет — всё равно болезненный. Над крестьянином нависала особь. Первичный анализ выдал картинку примечательную: широкие плечи, крутые предплечья с проступающими жилами, грудь вольготно покоилась в расстёгнутой льняной рубахе, как пара откормленных голубей в тесной клетке. В ложбинке блестел пот. Юбка подоткнута высоко, открывая икры — мускулистые, с синими прожилками вен и следами присохшей грязи. От женщины несло молоком, навозом и ещё чем-то — железистым, тёплым, отчего мужицкое естество отозвалось разгорячённо, раньше, чем аналитическая надстройка успела осмыслить: в паху укололо, заныло, штаны стали теснее.

«Эндокринный отклик. Вероятность спаривания — шестьдесят два процента, если не вмешиваться. Пока не вмешиваться. Наблюдать».

— Шевели булками, — продолжала доярка тоном старшины. Для убедительности шлёпнула крестьянина мокрой тряпкой по ляжке. Удар вышел хлёстким, кожа сразу отозвалась жжением.

Настоящий хозяин тела — не протокол, а то, что осталось от вчерашнего пьяного дуралея, — выныривал из похмельного омута. Парень застонал, перевернулся на бок и тут же зашипел. Протокол зафиксировал: «Область ягодиц: множественные гематомы. Болевой порог субстрата: низкий. Реакция на боль: избегание. Полезная информация».

Рука крестьянина, действуя автономно, нырнула в штаны и нащупала что-то твёрдое, завёрнутое в тряпицу. Бутылка. Заначка уцелела. Он вытащил её на свет — мутную, с остатками пойла на донышке, — повертел перед глазами и, вопреки ожиданиям, пить не стал. Просто сунул обратно. Организм и без того держался на честном слове.

— И это твой план? — спросила доярка, уперев свободную руку в бок. Ведро она уже поставила на землю и теперь разглядывала парня с выражением, с каким смотрят на провинившегося, но забавного пса. — Нажраться с утра пораньше?

— Не, — ответил он сипло, с проблесками того мужицкого куража, который не берут ни похмелье, ни розги. — План такой: ты, я, бутылка, мельница. Проведём время. С пользой.

Грета, анализ в мозгу подкинул имя, выгнула бровь. Мокрую тряпку отбросила в сторону, и та шлёпнулась оземь, подняв облачко пыли.

— С пользой, говоришь? А зерно кто повезёт?

— Зерно подождёт. А вот мы с тобой — неизвестно.

Он произнёс это с пьяной философичностью, что посещает самца после тяжёлой ночи, даже если тот не приложился к змию. Впервые за утро в лице доярки дрогнуло что-то помимо усталости и раздражения. Не улыбка — тень интереса, как монета в навозной куче.

«Субстрат демонстрирует навык примитивной манипуляции с использованием психоактивных веществ в качестве разменной монеты, — отметил аналитический блок. — Успех вероятен. Продолжаю пассивное наблюдение».

— Ну ты и наглец, — протянула Грета, но прежней стали в голосе не было. Появилось иное — то ли любопытство, то ли азарт человека, привыкшего сам выбирать, с кем идти на мельницу. — Раньше ты таким не был.

— Раньше я вообще собой не был, — вырвалось у крестьянина.

Парень сам не понял, что сказал. Доярка хмыкнула, одёрнула рубаху — так, что открылось чуть больше, чем прежде, — и кивнула в сторону тропинки, убегавшей через луг к чёрному срубу.

— Иди первым. И учти: если это дурацкая шутка, я тебя этой же бутылкой и отхожу. Понял?

— Понял.

Крестьянин поднялся. Мир качнулся, но устоял. Тело оказалось на удивление слаженным: молодое, жилистое, с крепкими икрами и широкими ступнями, привыкшими месить грязь. Шатеновые патлы сбились в колтун на затылке, в бороде застряли соломинки. Он машинально отряхнулся и пошёл первым — чуть пошатываясь, но с каждым шагом обретая устойчивость.

Аналитическая надстройка продолжала составлять карту. Сердце: ритм учащённый, но ровный. Лёгкие: небольшой присвист — последствия вчерашнего мордобоя либо начинающаяся простуда. Мышцы ног: удовлетворительно. Реакция на женский объект: расширение капилляров, влажность ладоней, повторный эндокринный отклик в области таза. Вывод: субстрат здоров, молод, функционален. И при нём имеется бутылка, а также попутчица с замашками доминаторши.

Дорога к мельнице петляла через высокий луг. Трава щекотала голые икры. Сзади слышались шаги доярки и плеск молока в ведре. Солнце наконец выпросталось из-за облаков и принялось греть спину — сперва робко, потом всё увереннее. Крестьянин чувствовал, как по телу разливается жизнь: тёплая, пьяная, чужая и вместе с тем до странности своя.

А протокол «Император» всё ждал. Ждал, когда субстрат совершит ошибку — или когда ошибку совершит мир. Первый контакт обещал быть поучительным.

Они не дошли до мельницы.

На повороте тропы, где луг редел, уступая сырому осиннику, а воздух делался влажным от близости реки, из тени выступил мужчина. Топор покоился на плече — ржавое, зазубренное лезвие тупо смотрело в небо. Сам он был под стать инструменту: кряжистый, плечистый, с бычьей шеей, на которой багровели застарелые фурункулы, и короткими ручищами, густо заросшими рыжеватым волосом. Глаза глядели из-под низкого лба с тем недобрым блеском, какой бывает у людей, ревнующих не к кому-то конкретно, а к самому устройству мироздания, допустившему, чтобы его женщина улыбалась кому-то моложе, стройнее и, вероятно, глупее его самого.

Грета остановилась. Замерла с ведром, чуть покачнувшись. Молоко внутри плеснуло тревожно, как вода в колодце перед грозой. На лице отразилась сложная гамма: досада пополам с тем, что у людей её склада заменяет азарт.

— Явился, — проронила она.

— Явился, — эхом отозвался мужик и сплюнул под ноги вязкую, припорошённую табачной крошкой слюну.

Топор лениво соскользнул с плеча, и древко легло поперёк груди — пока не угроза, скорее обещание. Пальцы стиснули дерево с привычной хваткой, с какой держат не оружие даже, а продолжение самого себя.

— Это что за дерьмо? — спросил он, дёрнув подбородком в сторону крестьянина. — Новый дояр?

— Иди своей дорогой, Якоб, — сказала Грета. — Мы на мельницу.

— На мельницу, — процедил тот. — С утра. Вдвоём. С бутылкой пойла. Романтик хренов.

Крестьянин стоял в трёх шагах позади доярки и пытался совместить две противоречивые команды. Инстинкт кричал: «Беги, дурень, у него топор и явно не хватает тормозов». Похмельное безразличие тянуло в другую сторону: «А плевать, хуже не будет». В результате он не сделал ни того ни другого — просто замер, растерянно хлопая глазами. Бодун накатывал волнами: то отпускало, оставляя звенящую пустоту, то снова сжимало виски, будто кто-то медленно закручивал туда ржавые шурупы.

Протокол произвёл мгновенный анализ. Мужская особь, возраст около тридцати пяти, вес — девяносто-девяносто пять килограммов, рост — около ста восьмидесяти сантиметров, мышечная масса выражена, но скрыта слоем подкожного жира. Вооружён: топор, клин — двадцать пять-тридцать сантиметров, древко — бук, длина около метра, в ближнем бою эффективен как рычаг и как дробящее. Внешние признаки: расширенные зрачки, гиперемия кожных покровов шеи, учащённое дыхание. Вероятность агрессии с нанесением телесных повреждений: девяносто семь и три десятых процента. Рекомендация субстрату: смягчить колени, поднять руки, сместиться влево — уйти с линии возможного диагонального удара. Субстрат не реагировал. Он всё ещё не двигался, только ресницы вздрагивали.

Якоб сунул топор под мышку и двинулся вперёд без оружия — то ли из презрения, то ли потому, что убийство при свидетелях не красит даже в этих краях. Земля под сапогами приминалась с влажным чавканьем. Он шёл той экономной походкой, какой ходят люди, привыкшие таскать туши и мешки, когда каждое движение отдаётся в пояснице.

— Ща я тебе, мельник недоделанный, устрою экскурсию, — сообщил здоровяк и толкнул крестьянина пятернёй в грудь.

Это был не просто толчок. Пальцы, жёсткие, как древесные корни, врезались в солнечное сплетение — туда, где сходятся рёберные дуги и даже лёгкое нажатие заставляет диафрагму сжаться в панике. Воздух из лёгких вышел с сиплым всхлипом, кости отозвались тупой вспышкой боли, и парень отшатнулся, запнулся о кочку и рухнул на задницу. Многострадальная область встретила удар земли с немой яростью. Копчик впечатался в корневище, и сигнал взорвался в крестце — острый, электрический, на секунду превративший всё вокруг в белую пелену.

Протокол зафиксировал: «Падение на ягодицы. Компрессия копчиковых позвонков. Вероятность трещины — менее пяти процентов. Усугубление гематомных отёков. Болевой шок: уровень семь из десяти. Субстрат временно утратил мобильность».

— Вставай, падаль! — рявкнул противник и шагнул ближе.

Крестьянин не встал. Он упёрся ладонями в землю, и тело взяло паузу — ту самую, когда нервная система перезагружается, словно роутер после грозы, а на периферии сознания вспыхивают обрывки мыслей: «Зачем я здесь?», «Почему так больно?», «Успею ли дотянуться до бутылки, прежде чем он меня убьёт?». Руки, подчиняясь уже не мозгу, а спинному рефлексу, сделали свою работу. Когда сапог Якоба пошёл вперёд — метя в очередной раз в рёбра, под самое подвздошье, — парень перехватил конечность обеими руками.

Технически это не был обдуманный захват. Пальцы сомкнулись на голенище грубой кожи, ногти скрежетнули по металлической пряжке, и он дёрнул — на себя, вбок, туда, где у стоящего человека нет опоры. Рычаг получился корявый, но угол сработал. Здоровяк, не ожидавший сопротивления, потерял равновесие. Его вес, помноженный на инерцию замаха, утянул корпус влево, и мужик осел на одно колено, выбросив руку с топором, чтобы не завалиться лицом в грязь. Из горла вырвался утробный мат — не столько от боли, сколько от ярости.

— Ах ты ж гнида!

Поднимаясь, ревнивец обрёл хищную быстроту, какая бывает у сильных, но не слишком ловких людей, чья злость работает лучше мышц. Вскинулся, и парень, всё ещё полусидя, увидел, как в полуметре от его лица набухает кулак. Протокол выдал запрос: «Передать управление?» Ответа не дождался. Субстрат решил драться сам.

Якоб ударил первым — размашисто, с правой, метя в челюсть. Классический свинг, когда бьющий вкладывает в движение всю массу и забывает о защите. Кость размером с пивную кружку полетела снизу вверх, целя в точку под скулой, где нижнечелюстной нерв выходит из кости. Попади он — драка закончилась бы сразу, нокаутом, и хорошо бы без перелома.

Но не попал. Крестьянин ушёл корпусом влево — не красиво, как учат в ринге, а так, как уклоняется пьяный от летящей кружки. Однако увернулся вовремя. Кулак рассёк воздух в пальце от уха, послышался влажный хруст — то ли суставов, то ли перенапряжённого плеча, — а в следующую долю секунды он увидел раскрытую грудную клетку противника.

И тут тело сделало то, чего минуту назад не умело. Не сам крестьянин — его мышцы, сухожилия, глубокая память спинного мозга и мозжечка. Левой ногой он шагнул вперёд, разворачивая таз, и всадил правый локоть Якобу в печень.

Это вышло не ради самого удара. Кончик локтя, твёрдый, как набалдашник трости, вошёл точно в промежуток между нижним ребром и гребнем подвздошной кости — туда, где сам орган не прикрыт и даже лёгкое тычковое воздействие вызывает парализующую волну. Угодив точно в цель, печень качнулась в своём ложе, связки натянулись, и блуждающий нерв послал в мозг сигнал такой силы, что перекрыл всё: ярость, боль, даже мат.

Якоб крякнул и согнулся пополам. Лицо налилось свекольным, даже старые фурункулы приобрели фиолетовый оттенок. Дыхание остановилось на вдохе: диафрагма, получив отражённый спазм, не желала отпускать. Глаза наполнились влагой — не взглядом, а судорогой. Он не закричал — захрипел, низко, утробно.

Протокол отметил: «Точное попадание в правую долю печени. Вагусный рефлекс. Противник обездвижен на три-семь секунд. Субстрат демонстрирует нехарактерную для своего профиля технику. Вероятность остаточной мышечной памяти предыдущего носителя — сорок один процент. Вероятность адаптивного импринтинга — тридцать семь. Вероятность случайности — двадцать два. Продолжаю наблюдение».

Но Якоб не был бы Якобом, если бы сдался от одного удара. Печёночный рефлекс отпускает не сразу, однако у таких, как он, ярость работает быстрее анестезии. Не разгибаясь, он мотнул головой и боднул лбом — не думая, не целясь, просто вложив в рывок весь вес плечевого пояса.

Лоб попал крестьянину в лицо — точно над левой бровью, где лобная кость встречается со скуловым отростком. Послышался влажный треск: то ли надломилась кость, то ли хрящ носовой перегородки, то ли просто лопнул воздух в пазухах. И сразу горячая, густая кровь хлынула из рассечённой дуги, заливая глаз. Боль пришла не сразу — сперва лишь онемение и ощущение, будто по лицу разлили кипяток. А потом накатила: острая, пульсирующая, как гвоздь, вгоняемый в надбровье с интервалом в секунду.

Аналитическая надстройка зафиксировала: «Рассечение глабеллярной области с повреждением надбровной артерии. Кровотечение умеренное, но обильное за счёт мимической мускулатуры. Формируется гематома верхнего века левого глаза. Поле зрения сужено на семьдесят процентов. Рекомендация: отереть кровь. Субстрат рекомендацию не слышит».

Но он и сам догадался. Утёрся рукавом — коряво, красное размазалось по щеке, придав лицу ту дикую выразительность, какая бывает у людей, переставших бояться. Во рту стоял железный привкус. Он сплюнул — сгусток крови с вязкой нитью слюны шлёпнулся на траву. Зубы целы. Челюсть цела. Уже неплохо.

Адреналин ударил в кровь волной — той самой, что сужает капилляры, ускоряет ритм, превращает боль в фоновый шум. Теперь крестьянин дрожал, но уже не от страха, а от нервного перевозбуждения, когда мышцы наливаются силой, а в голове — звенящая ясность. Протокол зарегистрировал выброс норадреналина и кортизола — коктейль древний, работающий безотказно.

Якоб тем временем разогнулся. Дышал он ещё тяжело, но взгляд горел прежней злобой. Топор он бросил — не понадобился. Руки сжались в кулаки, суставы побелели. Он шагнул раз, другой. Теперь он не размахивался — бил коротко, с обеих рук: левый джеб в голову, правый кросс в корпус. Первый выпад пришёлся в плечо — крестьянин дёрнулся, но устоял. Второй врезался в грудь, прямо в нижние рёбра, дыхание сбилось снова. Третий — апперкот — метил снизу в подбородок, целя в костяной стык челюсти, чтобы захлопнуть мозг, как дверцу шкафа.

Он закрылся. Руки ушли в глухую защиту — локти вместе, кисти у висков, подбородок прижат к груди. Костяшки здоровяка врезались в локоть. Раздался хруст — на этот раз определённо костный: трещина в локтевом отростке или в пястной кости бьющего — сразу не разобрать. Оба зарычали от боли, но парень тут же контратаковал. Защита раскрылась на секунду, и он выбросил вперёд правое плечо — просто чтобы оттолкнуть. Ладонь легла Якобу в челюсть, не как удар, а как грубый шлепок, однако эффект оказался неожиданным: голова ревнивца мотнулась, и тот на миг потерял ориентацию.

«Противник дезориентирован. Субстрат использует примитивный толчок вместо удара. Нетренированность очевидна. Однако момент удачен. Давление на кадык и челюстной сустав даёт двухсекундное окно. Субстрат окно не использует. Упущение».

Якоб тряхнул головой, как бык, и снова попёр — уже без тактики, одни эмоции, помноженные на массу. Он схватил крестьянина за грудки, сжал ткань в кулаках, дёрнул на себя и попытался швырнуть лицом в землю через бедро. Приём грубый, но действенный, если знать, как.

Парень не знал, но инстинктивно упёрся, растопырив ноги и вцепившись Якобу в пояс. Две массы столкнулись в партере. Послышался чавкающий звук — так шмякаются о землю мешки с зерном, брошенные с высоты. Трава примялась, пустив сок. Началась бойня — уже не драка, а возня двух тел, сцепившихся в борьбе за гравитацию.

Здоровяк оказался сверху. Его колено, словно поршень, вдавилось крестьянину в живот — выше пупка, туда, где блуждающий нерв снова отозвался тошнотой. Тот закашлялся, рванулся, но тяжёлая туша держала надёжно. Левой рукой противник прижал его голову к земле, а правую, ту, что уже трещала по швам, занёс для добивающего — в лицо, в переносицу.

Удар обрушился вниз. Крестьянин увидел его, как в замедленной съёмке: толстые, сбитые пальцы, грязные ногти, шрам на среднем суставе — всё летело в нос. И снова тело сработало раньше сознания. Он дёрнул головой вправо, пропуская кулак мимо; кулак врезался в землю, раздробив стебель какого-то растения. Затем обеими руками перехватил запястье Якоба, сжал что было мочи и вывернул — не в ту сторону, куда гнётся сустав, а наружу, в направлении мизинца, где лучезапястный сустав наименее стабилен.

Захрустело. Теперь точно кость — не перелом, но трещина или сильное растяжение связок. Здоровяк взвыл, почти по-бабьи, и рефлекторно отдёрнул руку. Этого мгновения хватило. Крестьянин провернулся на бок, сбросил противника и, ещё не встав, лягнул его ногой в колено.

Удар пришёлся не в чашечку, а чуть левее — в медиальный сустав, который не даёт колену болтаться. Босая нога с заскорузлой пяткой врезалась в мягкое, и сухожилие натянулось до предела. Здоровяк взвыл повторно, схватился за ногу, завалился на бок. На лице появилось то особенное выражение, какое бывает у сильных, никогда не ломаных людей, впервые столкнувшихся с предательством собственного тела.

«Повреждение коллатеральной медиальной связки противника. Растяжение второй степени. Болевой шок: уровень восемь. Мобильность правой ноги снижена на восемьдесят процентов. Субстрат одерживает тактическую победу. Потери субстрата: рассечение левой надбровной дуги, микротрещина локтевого отростка правой руки, возможно — трещина нижнего ребра слева. Общее состояние: стабильное, боеспособность сохранена. Рекомендация: добить или отступить. Субстрат выбирает третье — стоять».

Поднявшись, он не обрёл былой скорости, но двигался с упрямством человека, израсходовавшего весь запас сил и всё ещё стоящего благодаря чистому упрямству. Левым глазом он не видел почти ничего — только красно-чёрное марево. Локоть распух и стал сизым, похожим на переспелую сливу. Под левым соском при каждом вдохе ныло. Но он стоял.

Якоб сидел на земле, баюкал колено и матерился — длинно, многоэтажно, с выдумкой, на какую способны люди, чей словарный запас сформирован в очередях за сивухой. Он уже не пытался встать. Топор валялся в траве, лезвие блестело от росы.

— Всё? — спросил крестьянин хриплым, как треснувший колокол, голосом.

— Ты покойник, — пообещал ревнивец, но уверенности в голосе не было. — Оба покойники. Она тебя… она…

Он не договорил. Грета, всё это время стоявшая с ведром, точно статуя древней богини плодородия, наконец вмешалась. Опустилась рядом с Якобом на корточки — юбка натянулась на бёдрах, — и что-то сказала ему тихо, почти ласково, без мата и угроз. Что именно, крестьянин не расслышал, но увидел, как лицо ревнивца сперва побелело, потом пошло красными пятнами, и он заткнулся, лишь желваки заиграли. Затем доярка выпрямилась, отряхнула колени и посмотрела на крестьянина по-новому. Не как на провинившегося пса. И не как на того, загрызшего волка. Скорее как на что-то, чему ещё предстоит дать название.

— Мельница, — напомнила она. — Или передумал?

Он мотнул головой, сглотнул кровь, сплюнул в последний раз и, не оборачиваясь, пошёл дальше по тропе. При каждом шаге левый локоть стрелял болью до плеча, а в боку подозрительно хлюпало. Но тело шло — само, как механизм, которому задали вектор.

С её точки зрения, схватка завершилась благоприятно. Субстрат проявил жизнеспособность, выносливость и, что наиболее важно, способность к спонтанному боевому обучению. Повреждения не критичны. Риск повторного конфликта: высокий. Рекомендация: взять контроль при следующей угрозе. Или раньше. Или прямо сейчас.

Но «Император» всё ещё ждал. Что-то в этом теле, в этом человеке, в этой грязной, тёплой, пахнущей навозом реальности начинало казаться ему любопытным. Слишком любопытным, чтобы спешить.