Протокол "ЭХО" Книга 2

Глава 1. Первые капли.

После разгрома секты «Неосинтез» анклавы выдохнули. Наступила не утопия - хрупкая, выстраданная нормальность, от которой пахло гнилью, спрятанной под свежей краской. Торг стал её символом - не воровской базар у развалин, а цитадель договора и чести, где каждый знал, что за его спиной кто-то стоит. Но именно в этой кажущейся безопасности люди начинали слышать звуки, которых раньше не замечали. Тени возвращались. Они всегда возвращаются, когда ты перестаёшь бояться.

«Гнездо» даже баром назвать было совестно - скорее, общественная столовая с привилегией на самогон из очищенной картошки, который пах так, будто его перегоняли через старые носки. Но для обитателей Торга это было больше, чем заведение - храм неформального общения, где можно было забыть, что за стенами мир разваливается на части. Воздух гудел от низкого гулкого смеха, пропах тушёнкой с лавровым листом и древесным дымом, который въедался в одежду, в волосы, в лёгкие. На стенах - схемы обмена, карты очищенных секторов и детские рисунки, которые казались неправильными: слишком яркими для этого мира, слишком живыми для мёртвых рук.

Ян, в официальном общении - Янус (это имя прилипло к нему, как второй слой кожи, который невозможно содрать, не содрав кожу), сидел в угловом боксе с плотной занавеской. Рядом - Вадим, его правая рука и голос здравого смысла, который он так часто игнорировал, и два представителя из «Улья», инженерного анклава. Только что скрепили печатями сделку на партию откалиброванных солнечных панелей в обмен на медикаменты. Дело сделано. Теперь - ужин, как велит новый, человеческий обычай: есть, пить и делать вид, что завтра наступит.

- Ваш самогон, - сказал Ян, разливая мутную жидкость по жестяным кружкам, - до сих пор пахнет техническим спиртом. Но греет лучше наших углей. Угли хотя бы не оставляют послевкусия разочарования.

- Это не запах, это аромат прогресса, - усмехнулся седой инженер по имени Мироныч. - Пьёшь - и чувствуешь, как к тебе возвращается индустриальная мощь!

Они чокнулись. Жесть звякнула глухо, усмешка по чьей-то несостоявшейся надежде. В основном зале, за их занавеской, поднялся шум - собралась своя компания, местные. Знакомые голоса, дружеские подначки. Ян откинулся на спинку лавки, позволив усталости разлиться по телу. Дар молчал, приглушённый сытостью и относительным покоем. Он почти расслабился. Это была его первая ошибка.

Именно тогда из общего зала к ним донёсся первый обрывок.

...а он мне и говорит: «Ты не туда смотришь». А я смотрю на его лицо. Ну, где лицо-то должно быть...

Голос был старческий, дребезжащий, принадлежал Деду Харламу - бывшему мусорщику, а ныне хранителю склада, который, как говорили, видел такое, от чего у нормального человека волосы встают дыбом, а у ненормального - шевелятся. Наступила пауза, потом сдавленный смешок.

- Ох, старик, опять своё, - прокричал кто-то.

- Не своё! - вспыхнул Дед. - Спроси у Лехи с Восточного поста! Он того… «безлицего» видел!

Слово «безлицый» повисло в воздухе, разрезая уютную атмосферу, как лезвие. Ян почувствовал, как что-то холодное и чужое ёкнуло под рёбрами - не боль, а предчувствие. Он встретился взглядом с Вадимом. Тот едва заметно мотнул головой: слушай.

Дед Харлам откашлялся, и его голос зазвучал, как скрип старой двери, которую открывают в комнату, где кто-то умер.

- Ну, значит, Леха на посту. Ночь. Туман с болот такой густой, что в нём можно утонуть, если глубоко вдохнуть. Слышит - шаги. Не наши, крадучие. «Стой, кто идёт?» - молчок. Он фонарь в туман - а там силуэт. Человек. Идёт, а лицо… как дымка. Нет, не маска. Оно плывёт, понимаешь? Нос, рот, глаза - есть, но они… не держатся на месте. Как вода в луже, если по ней пальцем поводить. Только вода холодная, а это было… тёплое. Как будто кто-то снял с себя кожу и надел её неправильно.

Леха, он парень не робкого десятка, ствол на изготовку. «Руки вверх!» Тот остановился. И говорит. Голос нормальный, даже приятный. Как у диктора из старых новостей, которые никто уже не помнит. А говорит-то что: «Ты не туда смотришь. Смотри на мои руки».

Леха, дурак, глянул. А в руках у того - коробочка наша, с биоматериалом из старой лаборатории, мы её на прошлой неделе в тайник закрывали. Как узнал?!

И тут Леха говорит - его тошнить начинает. И запах такой, как в морге «ЭХО» пахло. Глаза застилает. Он выстрелил на звук, конечно, вверх. А когда отдышался - никого. Только на земле следы. И лужица… не вода. Маслянистая такая, радужная. Как бензин на луже после дождя. Только бензин не шевелится. А эта - шевелилась.

И самое-то что? Через день Леха слег. Температура, бредит. Всё кричит: «Уберите солнце! Оно в голове жжёт!» Два дня орал, даже голос не сел. Потом встал - и ничего не помнит. Ни тумана, ни того… «безлицего». И глаза… глаза с тех пор на свет яркий смотреть не могут. Всё щурится, как будто внутри него что-то горит, что он не может погасить.

В баре наступила тишина. Кто-то сглатывал так громко, что это было слышно через весь зал. Кто-то нервно стучал кружкой по столу, выбивая дробь, похожую на сердцебиение. В боксе у Януса похолодели пальцы.

Следующий голос зазвучал грубо и резко, как звук рвущейся ткани. Это был Витёк, охранник с Северных ворот, человек, который, казалось, уже ничего не боялся, потому что видел слишком много дерьма.

- А я про «бешеного» расскажу. На Внешнем Кольце, за стеной. Мы с патрулём наткнулись на стычку. Шайка голодранцев из Болот напала на одного. Одного, слышите? Он был… он был пустой. Одежда рваная, глаза пустые, как у рыбы на прилавке. А когда они на него кинулись - он просто перестал быть человеком.

Это не ярость была. Это… механика. Он не кричал. Он щёлкал. Суставами, челюстью. Двигался так, как будто кости у него не гнутся, а ломаются под нужным углом и тут же срастаются. Он одного ударил - у того грудная клетка провалилась, как картонная. Другому шею свернул одним движением. Быстро. Тихо. Как будто он делал это много раз. Как будто его учили.

А потом… потом с ним стало хуже. Он их всех положил, а сам упал на колени и начал биться головой о камень. Бить, бить, пока кровь не брызнула - тёмная, густая, почти чёрная. Мы стояли, онемев. Потом он поднял лицо. Он посмотрел на нас, и в его глазах было что-то, чего я никогда не видел у живого человека. Пустота. Абсолютная пустота, которая смотрит на тебя и видит сквозь. И просипел: «Убейте! Он внутри. ОН ГОЛОДНЫЙ».

Мы не стали, конечно. Связали, повезли сюда. По дороге у него начались конвульсии. Изо рта пошла пена розовая, как у бешеной собаки. И он умер. А перед смертью всё шептал: «Мне холодно. Мне так холодно...»

Когда его раздели - на спине, вдоль всего позвоночника, был шрам. Грубый, как будто что-то вживляли кустарно, гвоздями. А вокруг шрама… кожа была холодной, как лёд. А на два пальца глубже - бугрилась и пульсировала жаром, как раскалённый уголь. Что это, а? Какая болезнь? Которая делает из человека машину для убийства, а потом садится в ней и смотрит, как она едет?

В баре воцарилась гробовая тишина. Даже кашель казался кощунством. Эти истории были не про призраков. Они были про плоть. Про то, как она изменяется, предаёт, сходит с ума. В них было что-то глубинно античеловеческое. Как будто кто-то решил, что быть человеком - это ошибка, и теперь правил её.

Янус закрыл глаза. И тут его дар, дремавший до этого, запульсировал. Не от прикосновения к предмету - от прикосновения к общей атмосфере. Страх тридцати человек в баре, их отвращение, их подавленная паника слились в один густой, ядовитый сироп, который обтекал его сознание, просачивался в каждую щель, в каждую трещину, где прятался его собственный ужас. Он почувствовал в нём знакомые ноты. Холодную, безэмоциональную пустоту, жгучую, извращённую боль и животный ужас перед самим собой, от которого хочется вырвать себе глаза, только чтобы не видеть того, что внутри.

«ОН ГОЛОДНЫЙ» - звучало эхом в голове, и это эхо было живым, тёплым, пульсирующим, как второе сердце, которое начало биться у него в груди.

Костя, по прозвищу «Крот», бывший метростроевец, который за всю жизнь не сказал и ста слов, заерзал на стуле, обращая на себя внимание, и, дождавшись тишины, заговорил - глухо, монотонно, как будто из-под земли, из той самой тьмы, которую он видел и которая теперь жила в нём.

- Вы всё на поверхности болтаете. А я на прошлой неделе в старых тоннелях работал, после Обрушения укрепляли. Там, в самой глубокой ветке, что к старому Сектору-7 вела… там не трогать велели. Но любопытно же.

Забрались мы с напарником, Сашкой Широким, ну, знаете его... Темнота кромешная, тишина - даже капель воды не слышно. И запах… сладковато-металлический, как будто язык на батарейку. Идём, значит, фонариками водим. И видим - на стене следы. Как будто кто-то мокрыми пальцами по пыли водил. Отпечатки ладоней, ступней… но не человеческих. Пальцы слишком длинные, суставы будто лишние.

А потом Широкий кричать начал. Тихо так, сдавленно: «Крот… у меня по спине… кто-то дышит». Обернулся - никого. А у него на куртке, в районе лопаток, пятно влажное. Тёплое такое, как будто кто-то дышал ему в спину и оставил свой след.

Мы - наутёк. Но не тут-то было. Фонари стали гаснуть. Не садиться, а именно гаснуть, будто свет пожирали. И в наступающей тьме мы услышали… звук. Как будто кто-то большой, мокрый и мягкий ползёт по трубе, облизывая стенки, чавкает и всасывает.

Сашка споткнулся. Я за него. И в тот момент… я прям почувствовал! Не давление, а наоборот... отсутствие прикосновения что ли. Будто в миллиметре от лица повисло… пустота, которая хочет касания. Холодная, липкая жажда. И знание, чудовищное знание пришло - оно не хочет нас съесть. Оно хочет нас… забрать. Растворить в себе, понимаешь? Чтобы мы стали частью этой всей тихой, тёплой, дышащей тьмы.

Мы вырвались. Широкий… он с тех пор не может находиться в замкнутых пространствах. Или в тишине. Он всё время что-то напевает, лишь бы не слышать, как у него в ушах нарастает это чавканье. А на его куртке, на том пятне… за неделю выцвела ткань. Не сгнила, а именно прям выцвела, стала белой и рассыпчатой. А под ней кожа на спине… гладкая, мёртвая, без единой поры. Как у куклы, чтоб её!

Тот тоннель мы завалили обломками бетона. Но я каждую ночь просыпаюсь от того, что мне слишком тепло и тихо под одеялом. И кажется, если я открою глаза - увижу не стену, а кого-то тёплого и пульсирующего, кто ждёт, пока я усну.

Бар молчал. Такого количества слов Крот не произносил за всю свою жизнь. Но когда он замолчал, стало ясно: он сказал слишком много. Или недостаточно. Ян чуял: это был не разный бред. Это была одна и та же мелодия, сыгранная на разных инструментах.

Он открыл глаза. Вадим смотрел на него, бледный. Инженеры из «Улья» замерли, забыв про самогон.

- Ян? - тихо спросил Вадим. - Ты… что чувствуешь?

Ян медленно выдохнул, вытирая ладонью внезапно вспотевший лоб.

- Я чувствую, - сказал он тихо, но так, что в наступившей тишине слова были слышны даже за занавеской, - что мы ошибались. «Неосинтез» хотел вернуть старую тюрьму. А теперь… кто-то не хочет ни возвращать, ни строить. Кто-то хочет переписать. Нашу плоть, наши нервы, наше сознание. Кто-то хочет сделать из нас не рабов, не зверей, не оружие. Он хочет сделать из нас пустоту. Голодную пустоту, которая будет жрать мир, пока от него ничего не останется.

Он поднял взгляд. В проёме занавески стояли перепуганные лица обитателей бара.

- Ваши истории, - обратился он ко всем, - я понимаю, это не байки. Это симптомы. Первые капли яда. И я почти уверен, - он посмотрел на кружку в своей руке, где самогон казался теперь не жидкостью, а чем-то тёмным, живым, пульсирующим, - что это только начало.

Снаружи, за стенами уютного «Гнезда», по Торгу пролетел резкий порыв ветра, завыв в щелях, как голодный зверь, который только что учуял запах мяса. Казалось, сам анклав сжался в ожидании.

Легенды закончились. Эти истории - карта новой болезни. И её симптомы разнообразнее и страшнее, чем можно было представить. Потому что эта болезнь не убивает. Она меняет. И когда ты становишься другим - ты перестаёшь помнить, кем был.

Зал заседаний располагался в бывшем офисе управляющего складами. Стены, выкрашенные в тёплый охристый цвет, скрывали под собой грубый бетон, как будто кто-то пытался принарядить мёртвое тело. На одной из них висел тканый гобелен с картой Торга и его окрестностей - не схематичной, а художественной, с вышитыми знаками анклавов. Сбоку карты красовался вышитый Улой олень Эйктюрнир, поедающий листья мирового дерева - ясеня Иггдрасиль. Теперь олень казался не украшением, а предупреждением: всё, что растёт, будет съедено.

Темно-дубовый стол старой работы, отполированный до мягкого блеска, собрал вокруг себя самых значимых людей Торга. Воздух пах древесным дымом из камина в углу и слабым ароматом сушёных трав, висящих пучком у вентиляционной решётки. Этот запах должен был успокаивать. Но он только раздражал.

Ян стоял у стола, не решаясь положить свою ношу на отполированную, почти священную поверхность. В руках он сжимал грязную самодельную сумку из выцветшего брезента и потёртых ремней. На фоне уюта и порядка она выглядела как проказа, как язва, принесённая с помойки в стерильную палату.

Пальцы Яна бессознательно сжимали и разжимали края сумки. Предмет был пуст, но для него он гудел тихим, пронзительным визгом, как телевизор на отключённом канале, который всё равно продолжает излучать чужое присутствие.

Напротив, откинувшись на стуле, сидел Ворон. Его лицо, изрезанное шрамами и усталостью, выражало лишь раздражение. Справа - Вадим, старый друг и соратник, теперь - логист и переговорщик. Его взгляд метался между Яном и Вороном, анализируя, взвешивая, оценивая, как всегда. У стены, в тени, стояли Глава Охраны Лысый (бывший военный, лицо как топор) и Слепая Анфиса - глава «Глаз», сети информаторов и наблюдателей. Её пронзительные глаза были сейчас закрыты, пальцы перебирали чётки из крошечных бусин. Она не видела, но чувствовала больше остальных. И именно поэтому молчала.

- Ну, Янус, - начал Ворон, не скрывая сарказма в прозвище, которое звучало как приговор. - Собрал. Трясёшь тряпкой. Опять нам конец света принёс? Или просто в анклаве слишком мирно, скучно твоей боевой душе?

Ян игнорировал укол. Он положил сумку на стол. Звук был глухой, но для него это был взрыв тишины. Он сдержал вздрагивание.

- Это не конец света, - сказал Ян тихо, но чётко. - Это его начало. Тихое. Ползучее. Вот отсюда. - Он указал на сумку. Его пальцы дрожали. Он не мог это контролировать.

- Отлично, -проворчал Ворон, откидываясь на спинку стула так, что тот жалобно скрипнул. - Тряпица объявила войну. Мы готовы. Можно расходиться?

- Ворон, - тихо предупредил Вадим. - Выслушай.

- А я слушаю! - взорвался Ворон, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки. - Слушаю третий месяц! «Легенды», «страшилки», «безликие», «вещие»! Чушь! После «ЭХО» и этой чокнутой церкви у каждого в голове - свалка! Мутанты, наркота, психозы от радиации! И ты, - он ткнул пальцем в Яна, - со своей… чувствительностью, ловишь этот бред и раздуваешь!

- Это не бред, - голос Яна стал жёстче, как сталь, которую закалили в огне. - Это система. Одно и то же на ощупь. Холод. Пустота. Боль, которая не признаёт себя болью. Это не психоз, Ворон. Это технология. И она работает.

- Ощупь! - передразнил его Ворон. - У нас тут реальные проблемы! Снабжение, с «Ульем» спор из-за тарифов, с Болотами граница тлеет! А ты с «ощупями»!

Ян глубоко вдохнул. Тревога внутри него была не истеричной, а холодной и тяжёлой, как свинец. Он видел за раздражением Ворона - глубинную усталость человека, который отстроил островок порядка и готов яростно отрицать всё, что грозит его разрушить. Потому что если признать - стены рухнут. А Ворон не умел жить без стен.

- Хочешь реальных проблем? - спросил Ян. - Потрогай.

Он неосторожно пододвинул сумку к центру стола. Для остальных это был кусок грязной ткани. Для него - открытый шлюз, через который врывалось всё, что он пытался забыть.

Он прикоснулся к ней утром, приняв за чей-то потерянный улов. И его дар вцепился ему в мозг, как впивается в руку пьяный, который не хочет отпускать.

Вкус меди и мёда на языке. Не метафора. Явственный, тошнотворный вкус чужой слюны. В визуальном всплеске прямо в сознании всплыл бесконечный коридор абсолютно белых, стерильных стен, уходящих вперёд и вверх, без дверей, без окон. И чувство лёгкого, почти приятного головокружения от этой бесконечности. Это был не страх пространства, а приглашение в него потеряться. Он почти принял его.

Тактильный ползучий страх, что твоя собственная кожа немеет участками, вцепился в ладони Яна. Пальцы теряли чувствительность. И вместе с этим стиралась память об этой части тела. Ты смотришь на свою руку и не понимаешь, твоя ли она. Или ты просто смотришь на чужую конечность, пришитую к твоему плечу.

Ян слушал себя. Эмоциональный отклик - НОЛЬ. За всем этим стояла не паника, не злоба. А глубокое, бездонное равнодушие. Равнодушие к боли, к страху, к самому себе. Как если бы сознание наблюдало за распадом собственного носителя с научным интересом и делало заметки.

- Потрогаю, - фыркнул Ворон, но в его глазах мелькнуло любопытство - то самое, которое бывает у человека, который знает, что под крышкой люка может быть либо вода, либо смерть, но он всё равно заглядывает. Он вытянул руку.

- Не надо, - резко сказала Слепая Анфиса, не открывая глаз. Её пальцы замерли на бусине. - В воздухе… режет. Как стекловата. Ян не врёт.

Ворон замер, затем махнул рукой Главе Охраны.

- Лысый. Ты.

Тот молча подошёл, без колебаний схватил сумку, осмотрел швы, заглянул внутрь. Его лицо ничего не выражало, но пальцы, когда он сжимал ткань, были слишком осторожными, слишком мягкими для человека, который привык ломать.

- Пустая. Без подкладки. Брезент, ремни от старых приводных ремней. Самоделка, не профессиональная. Могла быть у кого угодно.

- И что чувствуешь? - тихо спросил Ян.

Лысый нахмурился, сжимая ткань. Его глаза чуть сузились, как будто он пытался услышать что-то, чего не было.

- Ничего. Тряпка и тряпка.

- Подожди, - сказал Ян. Он встал, подошёл. Не тронул сумку. Он смотрел на лицо Лысого, на его челюсти, которые были сжаты слишком сильно, на его шею, где билась жилка. - Расслабь кисть. Дай руке повиснуть.

Лысый, скептически хмыкнув, разжал пальцы. И все увидели: его сильные, покрытые шрамами пальцы непроизвольно слегка подрагивали. Мелко, быстро, как у человека, который пытается удержать горячую сковороду, но не может её отпустить. Он сам этого не замечал.

- Ну и? - буркнул он, но в голосе его уже не было уверенности.

- Ты разжал руку, но мышцы не расслабил до конца, - сказал Ян, глядя на него с леденящей серьёзностью. - Рефлекс. Твоё тело… не хочет отпускать. Но не из-за ценности. А потому что уже забыло, как это - полностью отпустить хватку. На уровне нерва.

В комнате повисло молчание. Аргумент «ощупей» стал материальным. Он лежал на столе в виде подрагивающих пальцев самого надёжного человека Ворона.

- Что ты предлагаешь, Ян? - спросила Анфиса своим безэмоциональным, точным голосом, который резал, как скальпель.

- Не тушить пожары, - сказал Ян, отводя взгляд от сумки. Его тревога, наконец, прорвалась наружу - не истерикой, а ледяной ясностью. - Не ловить отдельных «мутантов». Искать источник. Клиники. Лаборатории. Цех. Того, кто шьёт не просто сумки, Ворон. А коконы для новой формы жизни. Которая не хочет нас убивать. Она хочет сделать нас… вот такими. - Он кивнул на тряпку. - Равнодушными к самим себе. И тогда все твои стены, все твои договоры, вся твоя «реальная политика»… станут просто пылью. Потому что некому будет бояться, любить или защищать.

Ворон больше не кричал. Он смотрел на дрожащие, незаметно для владельца, пальцы своего главы охраны. Смотрел на бледное, сосредоточенное лицо Яна. Смотрел на Вадима, который молча кивнул: он прав.

- Fy faen, - тихо выругался Ворон, откидываясь на стул. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что Яну стало почти жаль его. В его глазах горела уже не злость, а тяжесть нового, непонятного груза. - Ладно. Говори. С чего начать?

Сумка лежала на столе, безобидная и ужасающая. Она больше не гудела для Яна. Она звучала тишиной после его слов. Тишиной, в которой уже слышался мерный стук одинокой капли. Или шагов. Или того, что пряталось за стенами «Гнезда», дышало, ждало и было очень, очень голодным.

Глава 2. Протокол "Утилизатор".

Их называли Дрейфами. Слово родилось из праха старого - «дрейфующие» - и прижилось на губах тех, кто ходил меж анклавов, плывя по течению случайных троп. Меняльщики, переносчики вестей и баек. Но эти двое, брат и сестра, Фая и Димка, ходили особыми маршрутами - туда, где северный ветер режет воздух лезвиями, а границы между прошлым и будущим действительно стёрты, и ты идёшь не по земле, а по тонкой плёнке, под которой - пустота. Их мир был летящим, неосязаемым, как сон, который забываешь сразу после пробуждения.

Лицо Фаи было скрыто плотной повязкой - будто от ожога, будто она прятала под ней то, что не должна была видеть она сама. Но глаза её горели лихорадочным, колючим блеском от азарта охотника, учуявшего дичь. Или от того, что она видела то, чего другие не замечали, и это знание жгло её изнутри.

За час до рассвета, когда тени ещё не решили, оставаться им или исчезать, они топтались у Канцелярии Торга. Увидев двух нелюдимых стражей Ворона, они не посторонились, не сделали вид, что идут по своим делам, - они уверенно перегородили им дорогу, как будто имели на это право. Димка, с лицом, изрезанным не ветром, а какими-то странными, тонкими шрамами, молчал, плетясь в тени сестры. Фая же выступила вперёд.

«Аудиенцию, - бросила она, щурясь на свет фонаря, который казался слишком ярким для этого времени суток, - лично к Ворону. Дело не в товаре. Дело - в слове. А слова, которые несут дрейфы, иногда дороже целого обоза. Иногда они дороже жизни. Но это уже не моя проблема, правда?»

Ворон, человек дела, не любивший мистики и пафоса, смерил её взглядом - дерзкую, обожжённую девчонку, пахнущую дымом, овечьей шерстью и чем-то кислым, чужим. Что-то в её вызове, в этом поставленном на кон жизни взгляде, на мгновение напомнило ему Улу. Ту Улу, что росла в этом аду - острую, неуправляемую, свободную, как ветер, который не знает, куда дует. Он брезгливо махнул рукой страже: «Пропустите. И принесите еды». Он чуял, что говорить придётся о неприятном. О том, от чего не отмахнёшься.

В кабинете, уставленном схемами, где каждая линия на карте казалась ложной, Фая, не дожидаясь вопросов, начала говорить. Голос её был плоским, без интонаций, как у человека, который боится, что эмоции разорвут что-то внутри, но в этом равнодушии сквозила жутковатая деловитость - как у того, кто привык смотреть на смерть как на часть маршрута.

«Мы были у Степняков, за старым элеватором. Меняли хладагент на бинты и соль. Рутина. Такая скучная, что даже рассказывать лень. Потом старейшина, Макар, взял и спросил шёпотом, словно совесть продавал: «А свинец у вас есть?»

Мы - нет. Он вздохнул, как мех порванный: «Тогда хоть посмотрите. Скажете, что делать. У нас ума не хватает, а совесть… совесть уже не справляется».

Повёл нас на задворки, к старому амбару. Дверь была не на замке, а завалена снаружи бревном, железным ломом и придавлена тракторной покрышкой. Сверху - нацарапаны углём кресты, да старые затворы от ружей привязаны, как побрякушки - от сглазу, видать. Дешёвое колдовство для дорогой беды. Как будто можно защититься от того, что уже внутри, просто привязав кусок железа, да?

«Там ОН», - сказал Макар и начал крестится.

Мы с Димкой к щели. Темно внутри, пахнет… не на жизнь, а на съедение. Кислым металлом и варёной свеклой. И тепло идёт, влажное, липкое, как дыхание больного зверя, который уже не знает, что он болен, и просто дышит.

И тут из темноты - голос. Не хриплый, не злой. Обычный, до жути усталый мужской голос, как будто человек разговаривал сам с собой уже много лет и забыл, что есть кто-то ещё:

- Опять ты с гостями? Можно хоть воды? Или гвоздей ржавых. Не надо много. Штук пять.

Димка, мой брат, он у меня не из храбрых, конечно, но фонарик включил, луч в щель сунул, будто палкой тычет. И мы его увидели.

Там мужик, лет сорока. Одет в лохмотья, но лицо… обычное. Усталое, осунувшееся, как у всех. Только кожа странная - не живая, а как восковая, полупрозрачная. И под ней что-то шевелилось. Тихо, мерзко, как черви под дёрном, как будто внутри него жил кто-то ещё, кто не хотел выходить.

- Кто ты? - спрашивает Димка.

- Семён, - отвечает мужик. - Не знаю кто. Выпустите, а? Я никого не трону. Мне просто… поесть надо. Я не прошу много. Просто чтобы заполнить пустоту. Она слишком громкая.

Он подполз к щели, штанина задралась, а там… мать твою, рана! Глубокая, рваная, будто ломом продрали. Но она не гноится. Она живая. Пульсирует. И внутри раны - не кровь, а какая-то белесая, тягучая каша, в которой, как в кипятке, пузырятся и тают кусочки… соломы. Ржавых тряпок. Осколков кирпича. Он это переваривал. Прямо в открытой ране. Прямо в своей же ноге.

Мы с Димкой повскрикивали, а Семён этот, будто оправдывается еще:

- Пугает, да? Меня самого воротит. Но голодно. Понимаешь? Не так, в животе, а… везде. Каждая клетка хочет есть. И она ест. Даже когда я не хочу. Особенно когда я не хочу.

Тут Макар подошёл, пальцем в щель тыкает, и голос у него виноватый, как у ребёнка,типа, натворит что и не знает, как признаться:

- Мы его на опушке нашли, привели как человека… еду нормальную давали. Кашу, тушёнку. А он всё как заведённый: «голодный, голодный». Потом заметили, что он кору с балок грызёт, глину с пола ест. Испугались. Выгнали сюда. А потом… Кузьма, наш кузнец, с перепоя или с горя, решил его «усыпить». Выстрелил почти в упор. Вот. Покажи им!

Семён, послушный, ровно как побитая собака, расстегнул рубаху свою. А на груди - страшный шрам. Свежий. Но не от пули. А будто ткань стянулась, как мешок завязан. И в центре шрама, как чёрная икринка в ране, виднелся тёмный кусочек - обломок пули.

- Пулю их я, видать, переварил, видишь? - сказал этот. - А порох… он у меня теперь из пор пахнет.

Мы отшатнулись. Чуть не побежали сразу, но ноги не слушались.

А из темноты этот Семён, уже почти шёпотом:

- Скажите деду… Пусть не стреляет больше. Следующий раз… я, может, и не смогу остановиться. Я не хочу, чтобы он стрелял.

Фая замолчала. Её плоский голос наконец дал трещину, в которой показалась настоящая, леденящая душу усталость. Она посмотрела на Ворона так, будто хотела сказать: «Ты видишь? Ты понимаешь? А если нет - то я не знаю, зачем я вообще сюда пришла».

Ворон хмуро перевёл взгляд на Димку. Тот лишь закивал, подтверждая каждое слово, его глаза были пусты - в них не было ни ужаса, ни любопытства, только покорное принятие очередного кошмара, как смены времени года. Как будто он уже видел это сто раз и знал, что ничего не изменится.

- Мы ушли от Степняков на рассвете, - закончила Фая, и в её голосе послышалось что-то, похожее на усмешку над самой собой. - Хладагент оставили. Макар долго стоял, провожал нас взглядом. Не знает он, что и делать. Вот, мы и решили к вам завернуть, рассказать. Что за товар такой теперь на рынке ходит. И сколько таких «единичек» ещё бродит по лесам. Или это уже не «единички»? Не знаю. Я не специалист. Я просто увидела и сказала.

Ворон долго смотрел на мешок с клюквой, принесённый ему в дар, будто в каждой багровой ягоде видел каплю той самой, странной плоти, которая пульсировала, росла, требовала.

- Вы предлагаете съездить туда с отрядом? - наконец спросил он, и в его голосе не было привычной железной решимости, а лишь тяжёлое, неохотное участие, как у человека, который уже знает ответ, но надеется, что ошибётся.

- Не знаю я, - качнула головой Фая, и в её глазах мелькнул холодный, расчётливый огонёк. - Ин-вес-тиц-ия рискованная. Может, и вообще не ходить туда. Потому что там сидит не чудовище. Там сидит голод, облачённый в человека. И товар этот - бракованный. Он не подлежит обмену. Он может только потреблять. Рано или поздно он переварит всё в этом сарае и выйдет на рынок. И тогда ему понадобится уже не амбар мусора. А весь ваш Торг. И он его сожрёт. Не потому, что он злой. А потому что он голодный. И он всегда будет голодным.

Ворон медленно кивнул. «Helvete», - выругался он тихо по-норвежски, с каким-то почти отеческим раздражением. В его мире, построенном на чётких правилах обмена - едой, топливом, металлом, - появилось нелогичное и необъяснимое. И эту нелогичность принесла девчонка с глазами, как у его дочери, и с речью, как у циничного аукциониста.

- И я не знаю, что делать, - честно и устало ответил Ворон тихо. - Но теперь я точно знаю, что мир заражён чем-то новым. И нужно понять диагноз. Прежде чем он станет эпидемией.

Он подошёл к окну, за которым кипел жизнью его шумный, сварливый, хаотичный Торг. И впервые этот хаос показался ему не угрозой порядку, а хором жизни, который что-то тихое и ненасытное очень хотело бы заглушить, чтобы наступила та самая идеальная тишина, в которой слышно только собственное пищеварение.

Полдень. Ворон посмотрел на Яна, стоявшего у карты, будто тень от копоти. Молчание между ними было густым, как северная смоль.

- Тебе нужно съездить к Степнякам, - сказал Ворон негромко, без повелительного тона. Это была констатация. - Не как воин. Как… патологоанатом. Твой дар… он может вскрыть эту болезнь, пока она не расползлась. Понять, заразна ли она. И есть ли в ней хоть капля, за которую можно зацепиться, чтобы убить.

Ян хотел отказаться. Он боялся своего дара, этой проклятой, рвущей душу на клочья способности. Но в глазах Ворона был не приказ, а приговор, вынесенный самой реальностью. И в этом взгляде сквозила редкая, почти незаметная трещина - беспомощность. Старый норвежец, строивший мосты из доверия в мире руин, не знал, как бороться с тем, что не поддаётся логике обмена или силы.

Поселение Степняков встретило Яна не просто тишиной, а оцепеневшим, плотным ужасом, висевшим в воздухе, как морозный туман. Дед Макар, внезапно состарившийся до бесплотности, молча указал дрожащим пальцем в сторону амбара. Никто не работал в поле. Женщины держали детей в домах, шторы были задернуты, будто прятались не от взгляда, а от запаха. Издали доносился глухой, ритмичный скрежет - звук, похожий на то, как мощные жернова методично, без устали перемалывают гравий и стекло. И этот запах - сладковато-гнилостный, с металлической нотой, как от перегретого паяльника, задевшего пальцы.

- Он там… уже не один, - хрипло прошептал Макар, не глядя на амбар, словно боялся сглазить. - Вон, смотри. Растёт.

Стены сарая, некогда серые от времени, теперь покрывались странными, живыми наплывами. Что-то белесое и жилистое, похожее на спутанные корни или сросшиеся сухожилия, расползалось из-под двери и по щелям между досками. Оно пульсировало. Словно всё сооружение дышало одним огромным, неровным, больным дыханием.

Ян подошёл ближе, каждый шаг давался с усилием, будто воздух вокруг сгустился. Сквозь трещину в стене, чуть выше уровня земли, пробивался тусклый, фосфоресцирующий свет. Или не свет - а тусклое, собственное свечение той самой биомассы, её неестественный, подземный отсвет.

- Семён? - тихо, почти беззвучно позвал Ян.

Скрежет на мгновение затих. Потом послышалось шуршание, словно к стене подтащили мешок с мокрым песком.

- Кто? - голос был густым, обволакивающим, будто звук проходил через слой тёплой грязи.

- Меня зовут Ян. Я из Торга.

- Торг… - голос протяжно, слюняво обдумал слово. - Еда. В Торге есть еда?

- Да, есть. Расскажи мне о себе. Что ты помнишь?

Тишина. Только бульканье и тихий, непрекращающийся хруст изнутри, как будто кто-то жуёт гальку.

- Не помню. Было… темно. Бело. Ярко. Слишком ярко. Резало глаза. И холодно на столе… Нет, жарко. Голос из ниоткуда говорил… говорил: «Показатели стабильны. Протокол «Утилизатор» вступает в фазу активной ассимиляции». Потом… темнота. А в темноте - голод. Он был первым. Он и остался. Единственный.

Ян почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. «Протокол «Утилизатор»». Так они это называли. Не эксперимент, не исследование. Инструктирование плоти.

- Что ты чувствуешь сейчас, Семён?

- Пустоту. Большую-большую пустоту внутри. Она жжёт. Она требует. Доски… они пресные, но хрустят приятно. Железо… острое, режет изнутри, но оно заполняет. Камни… твёрдые. Но они затыкают дыру. На время. Потом снова пустота и жжение. Выпусти. Я найду… подходящее. Мне нужно много, но я сам.

Голос сорвался на низкий, животный вой, который тут же сменился тихим, детским всхлипом. В этом звуке была последняя, тонущая тень человека. Заблудившегося в самом себе и ужасно, до костей напуганного.

- Дай мне руку, Семён, - тихо, но чётко сказал Ян, чувствуя, как собственное сердце колотится, как птица в ржавой клетке. - Через щель. Я не причиню тебе вреда. Я должен понять.

- Рука? - послышалось тупое недоумение. - Она… она не всегда слушается. Она иногда сама… ест.

Но через нижнюю щель, из которой выползали белесые, корневидные отростки, медленно, нерешительно показалась кисть. Она лишь отдалённо напоминала человеческую. Пальцы были деформированы, срощены перепонками из той же плотной, полупрозрачной ткани, похожей на сырую пергаментную бумагу. Кожа, вернее, её подобие, была горячей на вид и влажной, будто постоянно потной. Под ней шевелились, перекатывались твёрдые, неравномерные включения - осколки, камушки, непереваренные фрагменты чего-то, что когда-то было миром.

Ян глубоко вдохнул, пытаясь отключить разум, стать пустым сосудом, как делал это всегда. Он привык к боли, к отчаянию, к ярости - горячим, человеческим чувствам. Он не был готов к тому, что ждало его за гранью человеческого. К метаболизму как к форме существования.

Он прикоснулся кончиками пальцев к этой странной, пульсирующей теплоте.

Мир рухнул в ослепительный, выжигающий белый шум лабораторного света. Не света солнца или лампы, а света как приговора, стерильного и беспощадного, не оставляющего теней для укрытия. И в этом свете - всепоглощающее, абсолютное НИЧТО. Не сон, не забытьё - а растворение «Я». Ощущение себя колбой, пассивным сосудом, который лишь наблюдает, как через него бесконечно переливают боль. Боль как принцип, как сырьё. Бесконечный фонтан чистого, дикого нервного импульса, который что-то - система, алгоритм, холодный безликий разум за светом - ловит, перенаправляет, сплетает в новые, чудовищно чуждые нейронные пути. Это была пытка. Это была перепрошивка.

Страх был, да. Глубинный, парализующий ужас кролика, увидевшего скальпель ещё до прикосновения. Но его не слушали. Его фиксировали как «побочный аффект №7» и откладывали в цифровую папку, чтобы никогда не открывать.

А потом… накрыло ГОЛОДОМ. Не желудочным, а клеточным, атомарным, экзистенциальным. Чудовищная, вселенская пустота, требующая быть заполненной материей. Любой. В этом голоде растворялась, перемалывалась и усваивалась память. Имя. Шепот любимого. Ужас. Осталось только два полюса бытия: Боль-как-топливо и Голод-как-единственная-цель.

Ян увидел - нет, пропустил через себя - как его собственное тело начинает перестраиваться. Кости становились пористыми, живыми губками, жаждущими минералов. Кишечник утрачивал специфичность, превращаясь в универсальный, жадный химический реактор, равнодушный к ядам или питательности. Каждая клетка кричала сиреной метаболического пожара, сжигая себя, чтобы тут же, с жадностью раковой опухоли, вырасти из того, что рядом. Дерево. Тряпка. Ржавчина. Плоть.

И сквозь этот бесконечный, однообразный кошмар - редкие, разорванные вспышки, последние угли гаснущего костра личности. Лицо женщины (мать? жена?), размытое, как под водой. Зелёное поле под ветром. Звонкий, беззаботный детский смех. Они проносились, как киноплёнка, пропущенная через огонь, и тут же пожирались все тем же ненасытным голодом, превращаясь в пустые, безвкусные калории забвения.

Самое ужасное было в отсутствии конца. Это не была смерть. Это было бессмертие наоборот. Человека не убили. Его перепроектировали. В вечный, страдающий, ненасытный двигатель по переработке мира в самого себя. В идеальный, безумный «Утилизатор».

Ян вырвался с тихим, сдавленным стоном. Он отпрянул от стены, падая на колени в холодную грязь. Его вырвало сухой, мучительной пустотой. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, обхватив себя руками, с отчаянной силой впиваясь пальцами в бока, пытаясь нащупать границы собственного, нормального тела.

Из щели в стене донесся тихий, потерянный голос, в котором не осталось ничего, кроме животной, неосознанной тоски и того самого, вечного вопроса:

- Ты… ты ушел?

Ян поднялся на ноги, пошатываясь. Его лицо было мокрым - от холодного пота, выступившего на лбу, и от слёз, которых он сам не заметил. Он подошёл к Макару, который стоял в отдалении, закрыв лицо натруженными, трясущимися руками, будто молился или пытался спрятаться.

- Что… что это, сынок? - простонал старик, и в его голосе была детская, беспомощная растерянность. - Чем он болен?

- Это не болезнь, дед, - хрипло, с трудом выдавил из себя Ян, глядя на пульсирующий, словно живой, амбар. - Это… инструкция. Которую забыли стереть. Он не заразен. Он просто… бесконечен. Он будет есть. Сначала этот сарай. Потом ваши дома. Потом все, что попадется на пути. И будет страдать от голода вечно. Потому что эта пустота - теперь и есть он.

Что делать? в голосе Макара не было ни злобы, ни отваги, только усталая покорность судьбе.

Ян посмотрел на сарай. На ту тёмную щель, откуда всего минуту назад протянулась искалеченная, непонимающая, просящая о помощи рука. Он вспомнил прикосновение. Боль как сырьё. Голод как вечность. Лабораторный свет как приговор.

- Сжечь, - тихо, но с ледяной, бесповоротной чёткостью сказал он. - Сжечь дотла, пока это ещё можно сделать. И молиться всем богам, которые тут ещё водятся, чтобы там, внутри, еще оставалось что-то человеческое, что сможет наконец умереть.

Глава 3. Faen i helvete.

Комната дежурного у пульта охраны «Убежища Хирон» была лаконичной, большой, но пропитанной запахом палёной платы и страха. Мониторы, обычно показывавшие рутинные циклы жизни лаборатории, теперь застыли на ключевых кадрах кошмара. Ян, стоявший у стены, чувствовал даже сквозь экраны остаточное эхо того, что произошло: острый укол паники, леденящую пустоту и холодную, безэмоциональную решимость, которая не оставляла после себя ничего, кроме шрама на душе.

Ворон, облокотившись на пульт, сжимал край стола в своей узнаваемой напряженной позе. Его взгляд, жёсткий и непроницаемый, был прикован к фигурам, бесшумно двигавшимся по экрану. Мишин, седой инженер, молча курил самокрутку, и дым от нее стелился над клавиатурами, как дым после битвы.

Вадим, друг Яна, первым не выдержал гнетущей тишины. Он ткнул пальцем в нижний угол экрана, где светилась бирка хранилища.

- Подождите, - его голос прозвучал неестественно громко. - «Ковчег»? Они назвали хранилище «Ковчег»? Это же было название той самой базы «Неосинтеза».

Мишин, входящий в совет всех анклавов и знающий почти все в Новом мире, медленно выдохнул дым, не отрывая глаз от монитора, где фигура, похожая на мифического голема принимала на себя очередь из автомата.

- Хорошее слово, Вадим, не должно навечно достаться негодяям, - произнёс он спокойно, почти философски. - «Ковчег» «Неосинтеза» нес в себе семена вырождения. Наш «Ковчег» - банк биоматериалов, геномов редких растений, образцы здоровых тканей. Мы дали ему это имя, чтобы вычерпать из него яд и наполнить смыслом. Чтобы почтить память не палачей, а самой идеи спасения. Чтобы сохранить нужное… во имя жизни. Просто теперь, - он кивнул на экран, где другая фигура бесшумно открывал двери, - похоже, наш ковчег кто-то решил захватить для своей новой, непонятной нам цели.

Ворон не отрываясь от экрана, прошипел что-то по-норвежски. Звучало как «Faen i helvete» — чертов ад. Ян это уже слышал. Ворон ткнул кнопку, и запись ожила вновь. Он хрипло прокашлялся.

- Хватит о словах. Смотрите. Учитесь. Это - наш новый противник. И они только что провели для нас первую лекцию. Без единого слова.

Он нажал кнопку, и запись пошла с начала. Тишину вновь разорвал чистый, хирургический звук режущегося металла. И три тени вошли в коридор.

Камера, коридор Бета. Фигуры не бегут. Идут ровным, неспешным шагом, как будто гуляют. Первый, в капюшоне, время от времени резко останавливается, и его спутники замирают вместе с ним.

Голос из репродуктора: «Несанкционированное проникновение! Остановитесь!»

Палец Ворона тыкает в левый экран камеры в караульном помещении. Четверо охранников готовятся к встрече.

Старший, Ринат, - сейчас он хмуро стоял в углу комнаты, скрестив руки на груди, - размашисто отдавал приказы на записи. Внезапно один из охранников, молодой парень, роняет автомат и хватается за голову. Второй охранник - начинает кричать, стреляя в потолок. Двое других охранников вдруг начинают метаться, один бьётся головой о стену, другой, рыдая, пытается спрятаться под столом. Только Ринат, стоящий чуть дальше у двери, смотрит на это с ужасом, но, кажется, ничего не слышит. Он кричит так, что динамик камеры начинает резонировать: «Что с вами? Встать! Это приказ!»

Но его люди не слышат. Они сражаются с невидимым противником.

- Контузия? Газы? - пробормотал Вадим, но без уверенности.

В основном коридоре, на подходе к хранилищу «Ковчег» двое техников открывают огонь. Они видят, как пули ударяют в грудь и плечи среднего грабителя - того, что без капюшона. Он лишь слегка вздрагивает от каждого удара, как от толчков в толпе. На его куртке появляются тёмные пятна, но он не падает. Не кричит. Не ускоряет шаг. Он просто идёт вперёд, принимая удар на себя, прикрывая остальных.

Техник бросается на него с монтировкой. Грабитель ловит его руку в воздухе. Наблюдатели ощутили холодный хруст сломанной кости. Техник корчится, а голем одной рукой, почти небрежно, отшвыривает его в сторону. Тело юноши со страшной силой летит через весь коридор и врезается в стойку с реагентами. Грохот. Вспышка.

Ринат, бросивший своих поломанных сотрудников, в одиночку догоняет троицу и стреляет почти в упор из обреза.

Картечь бьёт одному из грабителей в спину. Тот, наконец, спотыкается, делает шаг вперёд. Оборачивается.

- Его лицо… - тихо комментирует Ринат, - оно не выражало боли. Только недоумение! Будто... он наступил в лужу. Представляете, он покачал головой, развернулся и ушел вслед за своими!

Следующая камера у хранилища «Ковчег» поймала в фокус продолжавшие спокойно двигаться фигуры.

Тот, кто в капюшоне, прикладывает руку к сканеру. Панель загорается зелёным, хотя тревога активна и доступ должен быть заблокирован. Двери открываются. Они входят.

- Это невозможно, - голос Рината сорвался на фальцет. - Там тройная аутентификация! Отпечаток, тепловой рисунок, пульс!

- Он их все скопировал, - безжизненно ответил Ян. - Или… заставил систему поверить, что скопировал.

Через две минуты выходят. У человека в капюшоне в руках - цилиндрический крио-контейнер, испускающий лёгкий пар. Третий, тот, что всё время шёл сзади и почти ничего не делал, оборачивается к камере. Кажется, он что-то говорит, но звука нет. Он машет рукой - почти дружески. И они уходят тем же путём.

Наблюдатели, как по команде, обернулись к Ринату.

- Когда пришла подмога, было уже поздно. Такого абсурда я еще не видел! Одни люди убиты с нечеловеческой эффективностью. Другие - в истерике или ступоре, не могут объяснить, что произошло. Напарник до сих пор твердит: «Он шептал… он был в моей голове…»

Итог: никто не понимает, никто не знает, кто это, как они это сделали и зачем. Как они прошли сквозь всё. Как один из них пережил выстрел в упор. Как они отключили защиту и системы. Это выглядело не как нападение. Это выглядело как демонстрация. Демонстрация того, что правила мира, его физика и логика, для кого-то больше не работают.

В отчёте будет написано: «Скоординированная атака высокопрофессиональной группы с неизвестным оборудованием». Но в сердцах у всех, кто это видел, поселится иная, леденящая мысль:

Это были не просто люди. И их цели - не просто воровство. Они пришли за чем-то другим.

- Так, - Ворон откинулся, проведя рукой по лицу. - Резюме. У нас есть трое. Первый - живой радар, который видит наперёд. Второй, голем, - ходячее отрицание законов механики и болевого порога. Третий - сеятель тихого безумия, который сводит с ума. И всё это без истерик, без криков, на холодном, ровном пульсе. Как отлаженный механизм.

- Инструмент. - Ян поправил, его голос звучал надтреснуто. - Их отточили для одной цели. Забрать то, что им нужно. И они даже не считают это сражением. Для них это… техническое задание.

Мишин медленно затушил самокрутку, цинично раздавив её о стол.

- Значит, так. Наша реальность для них - набор устаревших правил. Наша психология - дырявый код. Наша физика - рекомендация, а не закон. - Он поднял взгляд, и в его мутных глазах вспыхнул холодный огонь. - Что ж. Раз так, то и мы будем играть не по правилам. Будем искать сбои в их программе. Всё, что можно создать, можно и сломать. Даже нового человека.

Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и зловещая, как обет. Она была не утешением, а признанием новой войны - войны с теми, для кого они сами стали устаревшим биологическим мусором.

Торг, этот вечно кипящий котёл жизни, начал вдруг потихоньку выкипать. Не сразу - по капле. Сначала это даже не было потерей. Скорее - лёгким разрежением воздуха, едва уловимым изменением фонового гула.

Исчезновения начались с тех, кто не нужен. С пустот, которые и так были почти невидимы.

Первой ласточкой стал Калистрат, старый библиотекарь-самоучка, что ютился в развале книжного магазина. Он был чем-то вроде живого архива - помнил, у кого какая книга, кому какая схема нужна, знал наизусть половину уцелевших технических мануалов. Над ним слегка подтрунивали - «ходячая пыль». А потом просто перестали видеть. Подумали - ушёл к «Улью», к инженерам, те ценили его знания. Но в «Улье» только плечами пожали: «Не приходил». И всё. Тишина. Пустота на его месте быстро заросла, как лужица на утоптанной земле - новым ларьком, парой ящиков. О нём вспоминали лишь когда не могли найти нужный чертёж.

Еще была Машка, торговка самодельным табачком и сушёными травами. Её хриплое «Кури, голубок, от тоски!» было таким же фоном Торга, как скрип телег и запах жареной лепёшки. Она пустила корни у Северных ворот так глубоко, что казалось, прорастёт сквозь асфальт. А однажды утром её лоток стоял пустой, присыпанный ночным инеем. Сама Машка испарилась, будто её и не было. Сначала решили - попала в переделку на Болотах, где заготавливала свою «дурь-траву». Но следов не нашли. И в гуле Торга появилась едва слышная, но навязчивая осипшая тишина.

Потом ещё. И ещё. Не громкие, не важные. Отшельник-часовщик, чинивший старые механизмы за миску супа. Девчонка-сиротка, носильщица, что таскала тюки втридорога, но всегда с язвительной ухмылкой. «Текучка», - отмахивались бывалые. Мир не резиновый. Но узор начал проступать. Исчезали те, кто был наособицу. Чудаки, одиночки, те, чья полезность была странной, неочевидной, почти лишней в новой экономике выживания. Их уход был тихим, как выпадение зуба из расшатанной челюсти - вроде и не больно, но язык уже нащупывает дыру.

Слепая Анфиса пришла к Ворону не как просительница, а как бухгалтер, обнаруживший дисбаланс в идеально сведённых столбцах. Она вошла в кабинет без стука, её подошвы не издали ни звука на грубых половицах. Одетая в выцветшее платье, обвешанная самодельными безделушками, она казалась собирательным образом этого мира. Её глаза - пронзительные, серые, слишком зрячие для прозвища - обвели комнату, будто считывая данные с воздуха.

- Беспокою,- её голос был ровным, без интонации, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. - По поводу… тишины.

Ворон, разбиравший пачку старых накладных, даже не взглянул.

- Анфиса, если ты опять про призраков в водокачке…

- Не призраки. Пустоты, - она перебила с лёгкой, почти хищной уверенностью. - Люди, Ворон. Они уходят. Не умирают. Не сбегают. Уходят. Как вода в песок.

Она подошла к столу и положила перед ним деревянную дощечку с зарубками. Простую, детскую.

- Каждая черта - человек. Которого не стало за последние три месяца. Не нашли тела. Не было конфликта. Не взяли вещей. Просто… перестали быть на Торге.

Ворон наконец поднял взгляд. В его глазах вспыхнула знакомая, быстрая ярость - реакция на всё, что угрожало хрупкому порядку его мира.

- Торг - не детский сад! Пришёл, ушёл! Кто-то к Болотам подался, кто-то в лесах сгинул! Ты мне тут какие-то сказки…

- Калистрат, - холодно вставила Анфиса. - Не ушёл бы без книг. Он с ними спал. Машка. Не бросила бы лоток - он был её ребёнком. Часовщик Ефим. Он боялся открытого пространства, как огня. Они не «ушли», Ворон. Их… изъяли. Аккуратно. Без шума. Как вынимают испорченные детали из механизма, чтобы не тревожить остальные.

Она помолчала, давая словам осесть, как пыли после взрыва.

- Закономерность есть. Берут тех, кого не сразу хватятся. Кто не вписан в жёсткие схемы, но имеет… уникальность. Странную. Ненужную. Как бракованный, но интересный винтик для коллекционера.

Ворон откинулся на стул. Гнев сменился тяжёлой, подозрительной думой. Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость.

- Ты к чему ведёшь, Анфиса? Что это? Новая секта? Охотники за редкостями?

- Не знаю, - честно ответила она, и в её голосе впервые прозвучала осторожная, ледяная тревога. - Но если из системы тихо исчезают детали - значит, где-то собирают новый механизм. И мне не нравится, какой он может быть формы. Особенно после твоих рассказов про… «безымянных».

Ян узнал об этом вечером, на крыше, где он пытался «стряхнуть» с себя эмоциональную копоть дня. Ворон, хмурый и неспокойный, изложил суть, ворочая слова, как булыжники.

- Чёрт знает что, Ян. То у нас призраки в тоннелях, то люди испаряются. Мир с ума сходит потихоньку. Как думаешь, связанно?

Ян долго молчал, глядя на огни Торга, которые теперь казались не кострами жизни, а дрожащими свечами в огромной, враждебной темноте. Его внутренний сейсмограф, притуплённый усталостью, подавал слабый, но назойливый сигнал - фоновая тревога, которую он списывал на общую паранойю после историй в «Гнезде». Теперь она обретала форму.

- Люди не исчезают вникуда, - тихо сказал он. - Особенно такие. Их или убирают, потому что мешают… или забирают, потому что нужны. И если это «забирают»… то куда? И зачем?

Он повернулся к Ворону, и в его глазах горел тот самый холодный, аналитический огонь, который так ценил норвежец.

- Ты заметил, Ворон? Мы всё время сталкиваемся со следствиями. «Сенсор», «безлицый», «голем»… Это всё продукты. Кто-то их делает. Кто-то ставит на конвейер. А для конвейера нужны… запчасти. Сырьё.

Он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала как приговор:

- Что, если эти пропавшие - не жертвы? Что, если они - сырьё? Уникальный, «бракованный» человеческий материал, который кто-то собирает и… перерабатывает. Словно кто-то просто нажимает шифт, и получает нечто новое. Сдвинутое от нормальности.

- Ты сейчас мне тут говоришь… о фабрике мутантов?

Ворон выдохнул это понятие, родившееся в его голове прямо сейчас. Оно говорило не об уродстве, а о насильственном усовершенствовании. О боли, вживлённой в плоть. Об острых, чужеродных элементах, встроенных в человеческую суть.

Ян почувствовал, как по спине пробежал ледяной паук страха. Не страха перед силой, а перед безликой, бездушной логикой, которая рассматривает человека как набор функций, как глину для лепки.

- Я говорю о наследии ЭХО, – мрачно ответил Ян. – Только не официозном. О том, что утекло в подполье. О чёрном рынке, где торговали не только органами и данными, но и… апгрейдом. И теперь, когда нет государства, нет контроля - этот рынок вышел из тени. И он голоден. Ему нужны добровольцы… или просто материал.

Тишина после слов Яна была густой, как мазут. Ворон молча встал, подошёл к окну, за которым теплился вечерний Торг.

– Шифты, – пробормотал он, пробуя на вкус это слово. – Сдвинутые.

Торг внизу гудел, жил, торговался, ссорился и мирился. Но теперь эта жизнь казалась тонкой плёнкой, натянутой над бездной. Где-то в закоулках, в забытых бункерах, в мозгах бывших инженеров отчаяния, работала новая, чудовищная машина. Она не хотела порабощать души, как Медиатор. Она хотела разобрать человека на запчасти и собрать заново - без души, без страха, но с холодной, нечеловеческой эффективностью.

- Значит, у них есть доступ к архивам, Ворон. А в них - все, что угодно. Протоколы. Неоконченные, заброшенные, экспериментальные. Чертежи для чипов, которые не просто вживляются, а врастают в нервную систему. Вирусные векторы для точечного изменения ДНК. И они могут использовать их не для лечения, а для внедрения новых… функций. Алгоритмы нейростимуляции, способные не усилить, а переписать базовые инстинкты. У них, получается, не просто ресурс. У них есть инструкции и инструменты. А ты видел, Ворон, что они взяли в Ковчеге? Они взяли крио-образцы. Самые ценные. Не просто ткани. Целые отсеки с законсервированными… субъектами. Из ранних, самых жутких опытов ЭХО. Тех, кого сочли неудачными и заморозили «до лучших времён». Кто знает, что в них проснётся после разморозки и «апгрейда».

Воздух в комнате стал ледяным. Картина складывалась в чудовищный пазл. Черный рынок эпохи ЭХО, словно спящий зверь, пробуждался. У него были технологии (украденные из Ковчега), философия (превращение человека в инструмент) и безжалостная эффективность. Не хватало только «мастера» и потока «клиентов».

А в тёмных углах Торга, куда не доходил свет костров, уже шептались новые истории. О «ловцах», которые предлагали «избавление от слабости» за смутную цену. О «мастерах», которые могли «вшить удачу» или «выжечь страх». И находились те, кто, отчаявшись или возжелав власти, шёл на этот сделку.

Исчезновения были лишь симптомом. Предвестником новой чумы - чумы добровольного перерождения в монстра. И Ян понимал, что его дар скоро будет улавливать не просто страх или ложь. А тихий, методичный гул конвейера, перемалывающего человеческое.

Ему уже казалось, что где-то в темноте, на краю Торга, уже стояла новая фигура. Заказчик с холодными глазами и блокнотом, где вместо имён были цифры и параметры. И он смотрел на суету рынка не как на сообщество, а как на склад живого сырья. И его палец медленно водил по списку, выискивая следующую уникальную единицу.

Глава 4. Уход.

Угроза прорастала, как мелкий, но инвазивный сорняк. Не демонстрацией, а ядовитым намёком, просочившимся шепотом в самые доверенные уши. Это была тихая плесень на стенах реальности, и Ула оказалась той, кто первым почуяла её сладковато-гнилостный запах - просто потому что её нос был везде, куда не следовало его совать.

Всё началось с того, что Ула стала приносить Яну не просто слухи, а узор - зловещий и притягательный. Её зелёная голова, всегда торчавшая там, где не ждали, была идеальной антенной для Торга. Она ловила обрывки разговоров в очередях, странные оглядки у чужих костров, полуслова, оброненные в пьяной ссоре. И отправляла их в свою голову, как мозаику, которая постепенно начинала складываться в картину, которую никто другой не хотел видеть.

- Ян, слушай, - влетела она к нему на крышу, запыхавшись, глаза горели азартом охотницы, которая учуяла след покрупнее, чем обычно. - У плотника с Южного ряда, у Степана, пропал подмастерье. Парнишка тихий, заколку мне еще делал с узорами. Говорят, за неделю до исчезновения к нему приставал какой-то тип в очках, всё про руки расспрашивал, суставы щупал. Предлагал «услугу» - типа, сделают так, что твои пальцы никогда не устанут. Парень послал его. А потом - фьють. И знаешь, что самое странное? Конечно, не знаешь. Никто не заметил, что он пропал, пока заказчик не пришёл забирать шкатулку. А шкатулка так и осталась недоделанной.

Подожди! Ещё про с «говорящую куклу» расскажу. Старьёвщик Генка, что торговал хламом у стены, нашёл на свалке старую фарфоровую куклу. Лицо в трещинах, платье истлело. Принёс её на Торг как диковинку. И ночью сторож, обходивший ряды, поклялся, что слышал из её груди тихий, механический шёпот: «Моя голова… где моя голова?..» Сторож, кстати, теперь пьёт. Говорит, что даже днём слышит этот голос. Но это же не связано, правда? Просто у него крыша поехала. Совпадение.

Ян, сидевший с закрытыми глазами, пытаясь заглушить фоновый гул тревоги, лишь поморщился, как от внезапной резкой боли, и прервал рассказ:

- Ула, не надо. Это не твоё дело. «Глаза» Анфисы разберутся.

- Да «Глаза» уже в потолок смотрят! - вспыхнула она, и её голос звенел, как треснувшее стекло, которое вот-вот рассыплется. - Они ищут угрозы, а не собирают пазл! А тут пазл, Ян! Портниха Аглая тоже исчезла. А перед этим к ней приходили!

- Ула, остановись! - голос Яна прозвучал резче, чем он планировал. Он открыл глаза и увидел, как её горящий взгляд потемнел от обиды. Он смягчил тон, но остался непреклонен. - Это не игра. Те, кого они забирают, не возвращаются. Или возвращаются… другими. Я не хочу, чтобы ты даже в сторону этих историй смотрела. Это опасно. Не детская забава.

Ула фыркнула так, что прядь зелёных волос взметнулась вверх.

- Детская забава, значит. А что, когда я приношу тебе сплетни про торговцев, это полезно? Когда я рассказываю, кто с кем спит и кто кому должен, ты слушаешь. А как только пахнет чем-то по-настоящему страшным - сразу «не твоё дело». Ты просто боишься, что я окажусь права, и тогда твоя картина мира, где ты всё контролируешь, рассыплется.

Ян встал, и его тень накрыла её, как туча.

- Я не боюсь, что ты права. Я боюсь, что ты станешь следующей в этом списке, Ула. Понимаешь? Ты для них - идеальный материал. Яркая. Нестандартная. С этим твоим вечным любопытством, которое рано или поздно приведёт тебя туда, откуда не возвращаются. И я не хочу…

- Не хочешь что? - перебила она, и её голос стал тихим, но в нём было больше яда, чем в крике. - Не хочешь терять свою «девушку-батарейку», которая тебя чинит? Которая приносит тебе набор чувство, чтобы ты ощущал себя нормальным?

Ян замер.

- Ты не…

-Нет, ты прав, - она усмехнулась, но усмешка была кривой, как шрам. - Я не батарейка. Я человек, который видит, что мир идёт к чертям, и хочет это остановить. А ты… ты сидишь тут, в своей башне из «это не твоё дело», и ждёшь, пока всё решится само.

Она развернулась и пошла к двери. На пороге обернулась:

- Знаешь, что самое смешное? Ты не заметил, что я уже неделю не сплю? Что я просыпаюсь от того, что мне кажется - кто-то стоит у моей кровати? Ты не заметил, потому что был занят своей «работой». Своими «ощупями». А я заметила, что мир начал пахнуть гнилью. И я не собираюсь ждать, пока он сгниёт полностью.

Она ушла, хлопнув дверью, оставив после себя не привычную тёплую радость, а колючее, обидное молчание. Они поссорились.

На следующий день она делала вид, что его не существует. Бродила по Торгу одна, нарочито громко смеялась с торговками, но Ян чувствовал - её волна была мутной, в ней плавали осколки обиды и дурного, упрямого любопытства, которое уже начало кристаллизоваться в опасное решение. Именно это любопытство и привело её к обозу.

Обоз пришёл с севера, из разрозненных поселений за Болотами. Люди в нём были замкнутые, с глазами, избегающими прямого взгляда, будто они боялись, что кто-то прочитает в них последнюю, постыдную тайну. Торговали они странными вещами: ломаными приборами с выпотрошенной начинкой, тюбиками с гелем без маркировки, стерильными бинтами в промышленной упаковке. Среди них ходила история - будто бы их проводник, молчаливый мужчина с шрамом на шее, однажды «почувствовал» засаду за полкилометра, хотя ветер дул не в ту сторону. Спас всех.

Ула, конечно, подслушала. И, конечно, влезла в разговор у их костра. Она, с её умением быть своей среди чужих, быстро разговорила одного из младших - тощего паренька с лихорадочным блеском в глазах, напоминавших перегретые лампочки.

- Да это не дар, - тараторил он, захлёбываясь важностью. - Это прокачка. Нам Артём, проводник, рассказывал. Есть такие… мастера. Не шарлатаны. Из прошлого. Они могут не просто чип вшить, а настроить нервы. Как антенну. Чувствовать опасность, видеть ложь… как Двуликий Янус. Только еще лучше.

- И где ж эти мастера? - невинно спросила Ула, играя с чёлкой.

- Парень понизил голос, озираясь.

- Мало кто знает. Но мы едем. На восток, к Старым Складам. Там, говорят, причалила Лаборатория. Плавучая или на колёсах - хз. Там дают шанс. Не всем, конечно. Отбирают. Тех, кто… готов к изменениям. Кто устал быть слабым.

В его глазах горел не просто азарт, а та самая, страшная жажда - жажда избавиться от себя. От своей уязвимости. Стать инструментом. Эффективным.

«Быть слабым сегодня страшнее, чем быть мёртвым завтра», - пронеслось у неё в голове чужой, подхваченный где-то фразой.

На рассвете обоз тронулся. Ула была среди них, закутанная в потертый плащ, купленный у того же болтливого паренька. Торг отдалялся вместе с тем, кто был ей дорог так же, как она была дорога ему. Она не обернулась. В спину ей дул холодный ветер, пахнущий ржавчиной и далёким пеплом.

Тишина в комнате Яна была привычной, тяжёлой, как ватный матрас, которым он пытался приглушить вечный шум мира. Он сидел с закрытыми глазами, но не «слушал» - просто пытался отдохнуть от дня. Он не заметил, как живая, беспокойная волна Улы, всегда звучавшая где-то на краю его восприятия, словно тише стала. Потом затихла вовсе. Он списал это на её обиду, на желание отдалиться, и сердце сжалось от знакомой, ноющей боли, похожей на фантомную боль в ампутированной конечности.

Поэтому, когда дверь с грохотом распахнулась, он вздрогнул не только от звука, но и от внезапного, оглушительного прорыва чужой ярости в его изолированную тишину. Ярости, замешанной на чистом, неразбавленном страхе той ночи, когда Улу похитили. Картинка была узнаваемой, как кошмар, повторяющийся с леденящими душу вариациями.

Ворон заполнил собой всё пространство. Он не кричал. Он дышал, как загнанный бык, и каждый выдох был похож на рык. Его глаза, дикие и выцветшие от ужаса, впились в Яна.

- Твою… - он задыхался, не в силах выговорить ругательство. - Твою девчонку… видели… на восточных воротах. Она ушла. С обозом.

Слова доходили до сознания Яна медленно, будто пробиваясь сквозь толстый лёд. Мир на миг потерял цвет и звук, оставив только ледяную пустоту в груди.

- Что?.. - было всё, что он смог выдавить. Внутри всё оборвалось и замерло.

- УШЛА! - на этот раз Ворон проревел, и в его голосе лопнула плотина, выпустив наружу всю ярость и беспомощность. - Мои «Глаза» доложили пять минут назад! Она купила плащ у каких-то проходимцев и влезла в их телегу! Ты… ты что, НИЧЕГО не почуял?!

Последний вопрос прозвучал не как обвинение, а как отчаянная попытка понять, как такое возможно. Как «живой сейсмограф» не уловил землетрясения в собственной жизни.

«Дар - это не всеведение, Ворон. Это проклятие чувствовать всё, кроме того, что по-настоящему важно, когда это важное решает от тебя скрыться», - мог бы сказать Ян, но слова застряли комом в горле.

Ян вскочил. В ушах зазвенело. Он мысленно рванулся назад, к сегодняшнему утру, к вчерашнему вечеру… И понял. Он ничего не почувствовал. Не было ни всплеска решимости, ни трепета страха, ни волны обидного упрямства. Была… тишина. Не естественное затишье, а искусственная, мёртвая зона, будто её эмоции кто-то аккуратно вырезал из эфира скальпелем.

- Она… она не прощалась, - глухо проговорил он, больше для себя. - Не спорила. Просто… ушла. Я не чувствовал. Меня… заглушили.

Ворон посмотрел на Яна. В его взгляде не осталось и тени обвинения. Теперь там было только холодное, ясное понимание общего врага и тяжесть предстоящей погони.

- Собирайся, - бросил Ворон, разворачиваясь к выбитой двери. Голос его стал низким, командирским, тем самым, что поднимал людей в атаку. - Беру свой отряд. Ты - с нами. Ты - единственный, кто сможет нащупать её в этой тьме, если они снова попытаются её… заглушить. И когда найдём - я ей такой нагоняй устрою, что она до своих седых волос будет вспоминать. А тем, кто её увёз… - Он не договорил. Но по тому, как дрогнула его скула, было всё ясно.

Ян уже не слушал. Он натягивал старый походный рюкзак, руки сами находили нужные вещи - флягу, нож, фонарь. Внутри него бушевала метель из вины, страха и ярости. Но поверх этой метели уже нарастал новый, стальной звук - звук намерения. Он нашёл его в себе, отозвавшись на тот же звук в Вороне.

Война с невидимым врагом только что стала для них личной. И теперь отсчёт пошёл на часы. Они шли вытаскивать свою бунтарку из самой чёрной дыры нового мира. Мир сдвинулся ещё раз, и теперь им предстояло идти по краю этой трещины.

«Иногда, чтобы спасти кого-то, нужно сначала догнать ту часть себя, что в страхе убежала вперёд», - подумал Ян, уже составляя в голове маршрут.

Глава 5. Обоз.

Обоз двигался не как караван, а как медленно ползущая болезнь. Не в том смысле, что был вялым - нет, лошади ступали бодро, возницы покрикивали. Но сама его суть была какой-то… гнойной. Он не вёз товары. Он вёз надежду. И в этом новом мире надежда была самым токсичным и самым дорогим товаром.

Ула стала хамелеоном в клетке с другими хамелеонами. Каждый здесь что-то скрывал. И каждый, как и она, думал, что умеет это делать лучше других.

Артём, Проводник. Тот самый, с шрамом на шее. Шрам был аккуратный, хирургический - как будто ему вживляли или вынимали что-то из-под кожи. Он не говорил, только кивал или качал головой. Но когда он смотрел на дорогу, его взгляд был не просто внимательным. Он был… предвосхищающим. Он видел яму за поворотом, камень на дороге, прежде чем они появлялись в поле зрения. Говорили, он не «чувствовал» засаду. Он её вычислял. Его тишина была не пустой, а нагруженной - будто в голове у него безостановочно работал невидимый мотор.

«Братья» Леха и Сёмка. Не родные, а спаянные чем-то похуже крови - общей виной или страхом. Леха - коренастый, с руками грузчика, всё время что-то жевал, даже когда во рту пусто. Сёмка - тщедушный, нервный, пальцы в вечном движении, будто перебирает невидимые чётки. Они часто обменивались взглядами, короткими, обрывистыми фразами на своем птичьем языке. Они не верили в «прокачку». Ула чувствовала, что они бегут. От чего-то своего, что дышит им в затылок.

Вероника. Женщина лет сорока, с лицом учительницы из старого мира и глазами концлагерного надзирателя. Она торговала на Торге «редкостями»: ампулами без маркировок, старыми учебниками по биохимии. Говорила мягко, вежливо, и от этого её вопросы («А у тебя часто мигрени?», «Сны цветные видишь?») становились леденяще-протокольными. Она не ехала за даром. Она ехала как оценщик. Смотрела на всех в обозе, как на живой товар разной степени годности.

Паренёк, который разговорился с Улой на Торге. Звали его Кир. Тонкий, с прекрасными, слишком большими для его лица глазами. В них горел тот самый лихорадочный блеск - смесь отчаяния и религиозного рвения. Он был болтуном, но его болтовня была как тик - он не мог остановиться, слова выплёскивались, словно он боялся, что в тишине услышит что-то внутри себя.

Ула стала для каждого своим отражением. Для Артёма - тихой и внимательной, впитывающей его невербальные уроки. Для «братьев» - такой же настороженной и немного испуганной, своей в стае загнанных зверей. Для Вероники - любопытной и податливой, глиной для лепки. Для Кира - понимающей подругой, которая готова слушать его бесконечный поток сознания.

Но ночью у костра маски отваливались. Огонь не согревал, а выявлял. Он отбрасывал на лица не тёплые тени, а зияющие провалы, подчёркивал морщины не смеха, а застывшего ужаса.

Именно в такую ночь Ула подсела к Киру. Он сидел чуть поодаль, обняв колени, и смотрел в пламя так пристально, будто пытался разглядеть в нём ответ на невысказанный вопрос. Она протянула ему кусок жёсткой лепёшки. Он взял автоматически, даже не глядя.

- Спасибо, - пробормотал он. Пауза. Потом, не отрывая взгляда от огня, начал. Сначала тихо, потом слова понеслись, как камни с обрыва.

- Ты знаешь, что самое страшное? Самое страшное - это не боль. И не страх. Это осознанный выбор не сопротивляться. Когда тебе говорят: «Это будет немного неприятно, но зато потом всё станет лучше», и ты… киваешь. Ты сам ложишься на этот стол.

Он замолчал, сглотнув.

- У меня был друг. Толик. Мы с детства в одном анклаве. Он… у него была феноменальная память. Не фотографическая, а какая-то иная. Он мог один раз прочитать инструкцию к дореволюционному генератору и через год, в темноте, на ощупь, собрать его. Его мозг был… идеально организованным складом.

Кирилл обхватил голову руками.

- Пришли к нам «рекрутеры». Так они назвались. Ещё до всей этой истории с Медиатором. Говорили, что ищут таланты для «восстановления инфраструктуры». Сулили еду, безопасность для семьи. Толик согласился. Он же хотел помочь. Его увезли. А через полгода я его нашёл. Вернее… то, что от него осталось. Я тогда заключил временный контракт на сортировку.

Он заговорил тише, но чётче, выговаривая каждое слово, как будто выкладывая окровавленные осколки.

- Он был в полуразрушенном корпусе бывшего НИИ. Не в лаборатории. В подвале. На дверях висела табличка «Архив». Его… не пытали. Его использовали. Он был пристёгнут к креслу, к голове подключены провода. А перед ним на экране листались бесконечные строки кода, обрывки шифровок, чертежи. Его глаза были открыты, он смотрел. Но взгляд был… пустой. Как у рыбы на льду. Он узнал меня. Узнал! Губы дрогнули. И он прошептал: «Киря… они стёрли полки. В моём складе. Я всё помню, но я не могу… найти. Они перемешали все ящики. И теперь я вижу код, даже когда закрываю глаза. Он горит. Он всегда горит»**.

Кирилл дрожал мелкой дрожью.

- Рядом на столе лежал журнал. Я заглянул. Там были записи. «Субъект какой-то там. Протокол «Немезида» или «Мнемозина». И цель... каким-то сухим языком сформулировано что-то о создание живого дешифратора путём стирания эпизодической памяти. Какая-то оптимизация каких-то нейронных путей... Побочный эффект: распад личности! распад! это я хорошо запомнил. И подпись: «Срок службы оценивается в 3-4 месяца. Заявку на утилизацию подготовить».

- Я хотел его отстегнуть, вытащить, - голос Кира сорвался. - Но он вдруг закричал. Не крик ужаса. Крик… помехи. Просто высокий, пронзительный визг такой, что из его носа пошла кровь. Потом он умолк. И посмотрел на меня тем же пустым взглядом. И сказал голосом, похожим на голос нашего Артёма - ровным, без интонаций: «Сеанс завершён». Это был уже не Толик. Это был интерфейс. Умирающий интерфейс.

Он вытер лицо грязным рукавом.

- Я сбежал. И теперь еду туда, где, говорят, могут «настроить» нервы. Знаешь зачем? Не чтобы стать сильнее. Чтобы сделать так, чтобы никто и никогда не смог сделать со мной то, что сделали с ним. Чтобы в моей голове не осталось ничего ценного, что можно было бы стереть или переставить местами. Я хочу стать пустым. Пустым и крепким. Как камень. Как Янус.

Он посмотрел на Улу, и в его прекрасных глазах стояла бездонная, взрослая усталость.

- Лучше быть тупым инструментом в своих руках, чем острым - в чужих, - прошептал он. - Так мне один старик на Торге сказал. Я тогда не понял. Теперь - слишком понял.

Костёр потрескивал. Где-то в темноте храпел один из «братьев». Вероника тихо что-то записывала в блокнотик. Артём неподвижно сидел, как страж, его профиль чёрным силуэтом рисовался на фоне багрового заката.

Ула не нашлась что сказать. Все слова казались плоскими и фальшивыми. Вместо этого она просто положила руку на его ледяные пальцы. Кир не отдернул. Он просто сидел и смотрел в огонь, в котором, казалось, теперь горели не поленья, а те самые бесконечные строки кода, выжигающие душу его друга.

Ула поняла самую страшную вещь. Они ехали не к спасению. Они ехали в пасть к тому же самому монстру, который сожрал этого Толика. Только теперь этот монстр вышел из подполья и сам рекламировал свои услуги. Он больше не крал людей тайно. Он заманивал их, продавая им красивую сказку об избавлении от человеческого. А человеческое, как оказалось, - это не только страх и боль. Это и память, и любовь, и боль за друга. И всё это они называли «слабостью», подлежащей удалению.

И Ула, упрямая дура, сама добровольно села в телегу, следующую прямиком в этот новый концлагерь для душ. И где-то далеко позади оставался Ян, со своим «проклятым» даром чувствовать. Даром, который был частью его человечности. Который она до сих пор так отчаянно хотела понять…

Колёса стучат по убитой дороге, будто отбивают один и тот же вопрос: «за-чем-ты-за-чем-ты». Пейзаж за бортом телеги - унылая смена серого на бурое, изредка прерываемая скелетами машин. Монотония настолько густая, что в ней тонут даже собственные мысли. Они всплывают обрывками, как трупы в мутной воде.

Вот и первая всплывшая - Ян. Его молчание после ссоры было невыносимее крика. Уле точно не нужен был его анализ угроз или приказ «не лезть». Ей нужно было, чтобы он сказал: «Ула, мне страшно за тебя». Чтобы признал, что его ледяной контроль - это и есть его способ кричать о потере. Но он молчал. И она ушла. Потому что если нельзя получить близость через разговор, может, получится через действие? Ула представляла, что найдет эту фабрику, и тогда он УВИДИТ ее. Не «девчонку», а напарницу. И они будем БЛИЗКИ в новом качестве. А пока Ула одна в толпе таких же одиноких. Здесь все говорят, но не слышат друг друга. И они все виделись Уле, как человеческие радиоволны, настроенные на разные частоты, вечно дающие помехи.

«О, да! Ян ценил мою радость, мою способность его «чинить». Но он не ценил мой ум. Мои наблюдения! Для него они были детским лепетом, помехой для его взрослой, серьёзной работы. Его благодарность была какой-то избирательной: «спасибо, что ты есть», но не «спасибо, что ты помогла». А мне нужно было именно второе! Нужно было чувствовать, что мои глаза, уши, моя способность втираться в доверие - это не просто милые девичьи штучки, а оружие. Ценный актив».

«За-чем-ты-за-чем-ты». - упрямо твердили колеса.

- В нашем мире благодарность меряют не словами, а доверием к твоей силе. - произнесла Ула вслух, не обращаясь ни к кому. Молчание она расценила, как согласие с этой глубокой мыслью.

«Мне не доверили. Значит, не ценили по-настоящему. И я еду добывать эту ценность. Вот зачем!» - раздраженно ответила она уже мысленно дурацким колесам.

Она была уверена. Ян думал, что даёт ей безопасность, огораживая стенами запретов. Но эти стены душили. Настоящая безопасность - не когда тебя держат в клетке, а когда ты знаешь, что справишься сама, и при этом с тобой есть тот, кто подстрахует, а не запрёт. Вот и Ула хотела чувствовать его сильную руку на плече, а не на двери. Хотела, чтобы он встречал ее поздно вечером не упрёком «где шлялась», а вздохом облегчения «ты вернулась».

Телега подпрыгнула на ухабе. Вероника, сидевшая напротив, беззвучно усмехнулась, будто прочитала ее мысли.

Ночной привал ощущался более действенным процессом, в сравнении с монотонностью самой дороги.

Вероника чистила яблоко (настоящее яблоко! откуда?) тонким лезвием, снимая кожуру одной непрерывной лентой. Действо было гипнотическим и пугающим в своей хирургической точности.

- Ты всё косишься на меня, девочка, - сказала она без предисловий, не глядя. - Как на экспонат в музее уродств. Думаешь, я не вижу тебя? У тебя на лбу написано все подробно вот такими буквами.

- Что еще написано? - Ула вздрогнула, неосознанно потерев лоб.

- Устаревший программный код. Предрассудки старого мира. Они делают тебя уязвимой.

- Это не предрассудки. Это потребности, - огрызнулась Ула, чувствуя, как закипает.

- Потребности слабых, - равнодушно парировала Вероника. - Смотри. Ты хочешь близости с твоим мужчиной. Я знаю, кто он. А что он может дать? Его дар - это проклятие постоянного контакта с чужими эмоциями. Он перегружен. Его тишина - не отчуждение, а режим энергосбережения. Ты требуешь от разряженного аккумулятора, чтобы он зарядил тебя. Нельзя согреться у костра, который сам едва тлеет. Учи физику эмоций, девочка.

От её слов стало физически холодно. Она говорила то, в чём Ула боялась признаться себе.

Вероника цинично продолжила.

- Ты хочешь, чтобы тебя ценили за ум, а не за улыбку. Логично. Но в мире, где главная валюта - функциональность, твой «ум» - это пока просто любопытство. Не навык. Не инструмент. Его нужно… апгрейдить. Откалибровать. Или выбросить за ненадобностью. Жестоко? Зато честно.

- Вы говорите, как робот, - выдохнула Ула.

- Нет. Я говорю, как выжившая, - в её глазах на миг мелькнула сталь. - Я храню образцы старых болезней, чтобы понимать, как не заболеть. Твои «потребности» - такая же болезнь. Тоска по тому, чего нет. По миру, где мужчина может позволить себе быть опорой, а женщина - слабостью. Этого мира больше не будет. Новый мир не избавит тебя от слабости. Он просто перестанет её терпеть.

- А безопасность? - уже тише спросила Ула, чувствуя, как рушатся внутренние стены.

- Безопасность, которую ты ищешь, - это сила, - Вероника протянула Уле дольку яблока. - Но сила не для того, чтобы тебя защищали. А для того, чтобы тебя боялись. Или очень-очень уважали. Это разная химия, но один итог - тебя не тронут. Твой Ян пытается дать тебе безопасность-клетку. Ты ищешь безопасность-меч. Я предлагаю безопасность-невидимость. Стань настолько полезным и незаметным винтиком в системе, что тебя не станут ломать. Или… стань системой.

Она встала, отряхивая крошки.

- Твоя ошибка в том, что ты едешь к «мастерам» за силой, чтобы вернуться к своим настройкам. А они дадут тебе силу, чтобы эти настройки навсегда удалить. Потому что близость мешает анализу, благодарность - эффективности, а потребность в безопасности… а зачем она тому, кто стал самой опасностью?

Она ушла, оставив Улу наедине с холодным огнём и ещё более холодной истиной. Её слова висели в воздухе, как лезвия.

Самый страшный вывод, который внезапно родился внутри, звучал так:

«Иногда мы бежим за силой не чтобы защитить то, что любим, а чтобы больше не бояться это потерять. И в этой гонке теряем это навсегда».

Обоз спал. Ула смотрела на звёзды, которых было плохо видно из-за дыма костров. И впервые за всю дорогу поняла, что едет не навстречу приключению. Она едет на суд. Где будут судить ее человечность, ее хрупкое, глупое, ненужное в новом мире наивное сердце.

Глава 6. Шифт.

Речная пристань была не местом - она была состоянием. Состоянием между: между водой и сушей, между прошлым и будущим, между жизнью и чем-то, что уже жизнью не было. Снаружи - просто длинный, облупленный до ржавых прожилок пирс, уходящий в мутную, маслянистую воду. Деревянные настилы прогнулись под невидимой тяжестью, и казалось, ещё одно неверное движение - и они рухнут в тину.

Но уже на подъезде Ула почувствовала подмену. Слишком ровная дорога, ведущая к заброшенному месту. Воздух не пах рекой - пах стерильностью, прикрытой сладковатой химической отдушкой, как в старых блоках ЭХО, где мыли полы дезинфектантом.

Контроль начался не у ворот - их просто не было. Он начался с земли. Телега въехала на территорию, и в тот же миг из высокой, пожухлой травы поднялись две фигуры. С планшетами. Молодые люди в одинаковых серых комбинезонах, лица без выражения, глаза скользнули по обозу, будто считывая штрих-коды.

- Стой. Идентификация.

Голос был плоским, без приветствия, без угрозы. Протокол. Артём, Проводник, молча протянул какую-то карточку. Охранник провёл ей по сканеру на планшете. Зелёная вспышка.

- Проходите. Гостей - в сектор «Приём». Багаж оставить.

Ула почувствовала, как по спине побежали мурашки. Не от страха, а от узнавания. Этот тон, эта бесчувственная эффективность - это был тот же язык, что и в уведомлениях ЭХО. Только теперь он звучал из человеческих глоток.

Обоз двинулся дальше, к главному зданию пристани - длинному, низкому ангару с выгоревшими буквами «Речпорт». Но чем ближе они подъезжали, тем больше деталей проступало. На крыше - не старые вентиляционные трубы, а аккуратные решётки с едва заметным мерцанием синих огоньков (камеры? датчики движения?). Окна на первом этаже были заварены стальными листами, но в центре каждого листа был идеально круглый иллюминатор из толстого стекла. И сквозь них лился холодный, искусственный свет.

Внутри царила тишина, которая давила, как ватный тюфяк. Не та тишина, что на пустыре - тишина поглощённого звука. Пол был выложен гладкой, легко моющейся плиткой, стены выкрашены в безликий бежевый цвет. Воздух гудел тихим, ровным гудением генераторов и чем-то ещё - едва уловимым жужжанием, похожим на работу огромного холодильника или серверной.

Людей было немного, и они двигались по коридорам с тихой, целенаправленной скоростью. Никто не смотрел по сторонам. Никто не разговаривал. У некоторых на висках или на запястьях поблёскивали маленькие металлические пластины, вживлённые прямо в кожу.

Вероника, шедшая впереди, обернулась и поймала взгляд Улы. Её губы растянулись в тонкой, беззвучной улыбке. «Видишь? Это и есть эффективность. Никакой суеты. Никаких лишних вопросов».

Именно в этот момент в Уле что-то ёкнуло, резко и болезненно, как сломанная пружина. Это не было похоже на страх перед дракой или внезапной опасностью. Это был медленный, ползучий ужас от понимания: она не просто приехала сюда. Она вошла внутрь механизма. И механизм уже начал работать, не спрашивая её желания.

Их провели в комнату, названную «Сектор “Приём”». Это было просторное помещение, похожее на холл старой поликлиники: пластиковые кресла, столы, на стенах - схемы с непонятными пиктограммами. Но вместо плакатов о здоровом образе жизни - голограммные экраны, на которых бесконечно крутились какие-то графики, диаграммы и строки кода.

К ним подошла женщина в белом халате. У неё было приятное, почти материнское лицо, но глаза - как у Вероники: оценивающие, сканирующие.

- Добро пожаловать в «Лабораторию Адаптации», - сказала она голосом, который должен был звучать тёпло, но почему-то резал слух, как фальшивая нота. - Перед началом процедур необходимо пройти первичное собеседование и диагностику. Это поможет нам определить ваши… потенциалы. Пожалуйста, заполните анкеты.

Она раздала каждому тонкие планшеты. Ула взяла свой. На экране горели вопросы. Не «Как вас зовут?» или «Откуда вы?». Вопросы были другими:

- Уровень толерантности к физической боли (шкала 1-10).

- Наличие устойчивых эмоциональных привязанностей (Да/Нет).

- Частота кошмарных сновидений.

- Желаемый тип апгрейда: сенсорный, когнитивный, метаболический, эмоциональный.

- Готовность к добровольному отказу от нерелевантных воспоминаний.

Ула смотрела на эти строки, и буквы начинали плыть перед глазами. Это была не анкета. Это была разборка. По кирпичику. По нейронной связке. Они не спрашивали, кто она. Они спрашивали, из чего она сделана и что можно выбросить.

Рядом Кир уже торопливо тыкал в экран, его глаза горели тем же лихорадочным блеском. Артём сидел неподвижно, его лицо было каменным. «Братья» перешёптывались, нервно поглядывая на дверь.

А у Улы в голове зазвучал тихий, навязчивый голос - её собственный, но полный ледяной ясности:

«Ты хотела быть напарницей. Хотела, чтобы тебя ценили за ум. Вот он, твой ум. Он привёл тебя в место, где ум - это просто сырьё. Данные для ввода. Ты думала, будешь расследовать? Ты уже внутри образца. Ты уже на столе. И скальпели ещё даже не блеснули - они только изучают карту».

Она подняла глаза и встретила взгляд женщины в халате. Та смотрела на неё с лёгким, профессиональным интересом.

- Что-то не так, дорогая? - спросила женщина. - Вопросы смущают? Это нормально. Многие боятся первого шага. Но это именно шаг - вперёд. К новой, более совершенной версии себя.

Ула хотела закричать. Хотела швырнуть планшет, выбежать наружу, снова вдохнуть грязный, но живой воздух Торга. Но её ноги будто приросли к стулу. А взгляд женщины удерживал, как пинцет.

- Нет, - прошептала Ула, и её собственный голос показался ей чужим. - Всё… в порядке.

Она посмотрела на дверь, через которую они вошли. Теперь она казалась не выходом, а иллюзией. Как в лиминальных снах - ты знаешь, что там должен быть коридор, окно, улица. Но если подойдёшь ближе, окажется просто нарисованная стена. А сзади уже слышно мерное, ритмичное жужжание механизмов. И тихий, вежливый голос, который говорит:

«Следующий, пожалуйста. Не задерживайте очередь.».

Она опустила взгляд на планшет. Курсор мигал на строке:

«Добровольное согласие на процедуру оптимизации». Внизу - кнопка «ПОДТВЕРДИТЬ».

Палец сам потянулся к экрану. Дрожал.

А за окном, в грязных окнах пирса, уже сгущались вечерние сумерки, окрашивая воду в цвет ржавчины и старой крови. И казалось, что сама река - это не вода, а медленный, непрерывный поток чего-то холодного и безучастного, что давно перестало быть природой. И что пристань - не место у воды, а шлюз. Последний шлюз перед тем, как тебя разберут на части и соберут заново - без страха, без тоски, без этого дурацкого, ненужного трепета в груди, который когда-то назывался любовью.

И понимание накрыло её, тяжёлое и безвозвратное: её «расследование» только что закончилось. Началось что-то другое. И обратного пути, кажется, уже не было.

Бокс «ожидания» оказался камерой без решётки, но с дверью, которая тихо щёлкнула, запечатавшись магнитным замком. Комната на два квадратных метра, лавка, светящаяся панель на потолке. И тишина, густая, как кисель. От неё в ушах начинало звенеть.

Ула сидела, сжав кулаки, и пыталась дышать ровно. Не получалось. Сердце колотилось где-то в горле.

«Сенсорный апгрейд. Апгрейд. Какое дурацкое слово. Как будто я - устаревший смартфон, а не человек. Что они там сделают? Вживят антенну в затылок? Буду, как Артём, видеть ямы за километр? А что взамен? Перестану чувствовать запах дыма костра? Или… перестану чувствовать, как дрожат его руки, когда он обнимает меня?»

Она пыталась вспомнить, куда тыкала в планшете. В панике, под оценивающим взглядом той женщины, она могла нажать на что угодно. «Любое действие лучше бездействия», - пронеслось в голове старым, выученным на Торге правилом. Здесь оно звучало как приговор.

«Сидеть - значит соглашаться. Значит, стать тем самым «образцом». Нет уж, спасибо. Я не образец. Я - брак. И горжусь этим».

Она встала, осмотрела дверь. Ни ручки, ни замочной скважины. Гладкая поверхность. Но в верхнем углу - решётка вентиляции, небольшая, но явно старая, со следами ржавчины по краям. «Старая пристань. Значит, и системы здесь - гибрид. Что-то новое прилепили к чему-то древнему. Значит, есть слабые места».

С лавки не достать. Ула, не раздумывая, сняла свой поношенный ботинок и со всей силы швырнула его в светящуюся панель на потолке. Пластик треснул с глухим хрустом, свет моргнул и погас, осыпавшись осколками. В полумраке загорелся аварийный красный огонёк где-то у пола. Но главное - лавка была прикручена к стене. Металлическими уголками. Уголки торчали.

Через две минуты, сорвав в кровь ноготь, она открутила один. Длинная, прочная железная полоса. Идеальный рычаг.

Вентиляционная решётка поддалась с третьего раза, с противным скрипом оторвавшись от прогнившего крепления. Оттуда пахло пылью, сыростью и - о, радость! - сквозняком. Не стерильным воздухом лаборатории, а обычной, гнилой сыростью старого здания.

«Поздравляю себя. Из потенциального «сенсорного апгрейда» я переквалифицировалась в канализационную крысу. Вот вам ваша адаптация!»

Она втянулась в отверстие, царапая локти о ржавый металл. Канал был узким, тёмным и вёл куда-то вбок и вниз. Ула ползла, ориентируясь на звуки и тот самый сквозняк. Где-то впереди слышались шаги, приглушённые голоса, мерный гул механизмов. Она замирала каждый раз, чувствуя, как под тонким металлом пола вибрация от чьих-то ног отдаётся прямо в рёбра.

«Тихо, Ула. Ты не героиня. Ты - гвоздь, который выпал из стены и катится по полу, надеясь, что его не заметят и не вобьют обратно молотком».

Через одно перекрестие вентиляционных путей она услышала обрывки диалога. Голоса - один холодный, протокольный, другой - напряжённый, почти истеричный.

«… но вы же говорили, это обратимо! Я просто хотел перестать бояться темноты!»

«Коррекция инстинктов подразумевает подавление лимбического ответа. Ваш запрос удовлетворён. Побочный эффект в виде эмоционального уплощения был указан в пункте 7.2 договора.»

«Я не подписывал… я не…»

«Охранник. Субъект для калибровки. Протокол «Тишина».

Тишина. Потом звук чего-то мягкого, падающего на пол. И шаги, удаляющиеся.

Улу прошиб ледяной пот. «Эмоциональное уплощение. Звучит как болезнь картофеля. А на деле… это когда тебе всё равно, что тебя только что превратили в овощ».

Она поползла быстрее, пока не нашла выход в небольшое подсобное помещение, заваленное старыми тюками и ящиками. Вывалилась на пол, едва не опрокинув башню из пустых канистр. Затаилась. Мимо двери прошла группа - трое людей в обычной одежде, с такими же потерянными, но полными наивной надежды лицами. «Новые кандидаты. Белолицые. Ещё не знают, что их тут не улучшат. Их - переформатируют».

На одной из полок валялся пыльный комбез цвета грязи. Ула натянула его поверх своей одежды. Нашла какую-то тряпицу, повязала на голову, тщательно убрав под неё каждую зелёную прядь. «Зелёные волосы здесь - как флаг на поле. Сама бы расстреляла».

Она уже собиралась двинуться дальше, когда услышала за дверью чёткий, поставленный голос:

- Отнесите папки в архив на обработку. Приоритет - «красные» метки.»

- Слушаюсь.

Шаги. Ула приоткрыла дверь, увидела спину молодого парня в таком же сером комбезе, с папкой в руках. Он шёл уверенно. И она пошла за ним. Не скрываясь, а как будто так и надо. «Когда не знаешь, куда идти - иди за тем, кто выглядит уверенно. Даже если он ведёт тебя прямиком в мясорубку».

Курьер вошёл в просторное помещение, похожее на библиотечный зал. Ряды столов, за ними люди, в основном девушки, с сосредоточенными лицами, что-то вводящие в планшеты. Он положил папки на стойку у входа, обернулся и уставился на Улу, которая остановилась в дверях.

Его взгляд был вопросительным: «Ты кто?»

Адреналин ударил в голову. Страх переплавился в наглую, отчаянную дерзость. Ула подняла подбородок, нахмурилась и бросила сквозь зубы, низким, грубым голосом:

- Чего глаза лупишь? У тебя своё задание - у меня своё. Не тормози процесс. Свали.»

Парень покраснел, растерялся, пробормотал «сорри» и быстро ретировался. «Работает! В мире эффективности наглость принимают за компетентность. Главное - не дрожать».

Ула сделала вид, что изучает папки на стойке, потом уверенным шагом направилась к ряду полок с планшетами. Взяла первый попавшийся, села за свободный стол. На экране всплыло: «Требуется идентификация».

«Чёрт. Чёрт. Чёрт», - пронеслось в голове. Паника снова сжала горло. Она оглянулась. Соседняя девушка, лет восемнадцати, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами, погружено тыкала в свой экран. На её шее болтался пластиковый бейдж на шнурке.

Ула встала, подошла и молча, с максимально несчастным и растерянным выражением лица, показала ей свой планшет. Девушка вздохнула, показала на свой бейдж.

И тут Ула включила спектакль. Она наклонилась к девушке, зашептала так, чтобы слышала только она, вложив в голос дрожь и панику новичка:

- Первый день… я… я его оставила, внизу, в санузле, забыла… Он меня прибьет, если узнает… Помоги, а?»

Она смотрела на девушку широко раскрытыми, молящими глазами. «Пожалуйста, купись. Пожалуйста, будь человеком в этом царстве роботов».

Девушка поколебалась секунду. Потом её лицо смягчилось снисходительной, почти материнской жалостью.

Она быстрым движением приложила свой бейдж к планшету Улы. Экран ожил, замигал зелёным. «Доступ для пользователя №6е890497»

- Анфиса. - представилась девушке Ула.

- Зоя. - уже доброжелательно ответила девушка.

«Анфиса? Серьёзно?» - закатила сама на себя глаза Ула. - Теперь главное не забыть, что я - Анфиса.

Ула кивнула и отступила к своему столу. Сердце стучало так, будто хотело выпрыгнуть и убежать само.

Она села, и перед ней открылся портал. Не в ад. А во что-то похуже.

Это была база данных. Структурированная, чистая, ужасающая. Папки. Категории.

«Кандидаты на оптимизацию. Текущие субъекты. Архив завершённых процедур. Побочные эффекты. Утилизация брака.»

«Утилизация брака», - прокрутила она в голове. - «Поэтично. Человечность со скидкой - вот их конечный продукт».

Дрожащим пальцем она открыла список текущих «субъектов». Имена, фото, анкеты. Она увидела Кира. В графе «Выбранный пакет» стояло: «Когнитивная перепрошивка. Удаление эпизодической памяти (избирательное). Цель: устранение уязвимостей, связанных с травматическими привязанностями.» Статус: «В очереди на процедуру. Камера 7-B.»

Случайное имя. Иван Д. 34 года. Инженер. Запрос: «Повышение выносливости, отсутствие потребности во сне». Результат: «Протокол «Вечный двигатель» применён успешно. Цикл сна/бодрствования отключен. Побочный эффект: через 72 часа у субъекта начался распад когнитивных функций, неконтролируемая агрессия. Признан нежизнеспособным. Утилизирован.»

«Утилизирован», - Ула сглотнула ком тошноты. - «Как сломанный холодильник. Не убит. Утилизирован. Какая прекрасная, новая лексика для старой, доброй жестокости».

Она листала дальше, быстрее. Отчёты. Графики. Цифры. Всё сухо, чисто, бесчеловечно. Они не злодеи в чёрных плащах. Они - инженеры. Хладнокровные ремонтники, которые «чинят» сломанное человечество, выбрасывая на свалку детали, которые не поддаются починке.

Она нашла вкладку «Входящие кандидаты». И там, в самом конце свежего списка, увидела себя. Фото, сделанное скрытой камерой на входе. Её растерянное лицо. Псевдоним: «Субъект 134-У». Запрос: сенсорный апгрейд (предварительно, требует уточнения). Особые отметки: высокая эмоциональная лабильность, любопытство, потенциал для протокола «Эмпат» или… Тут текст обрывался.

«Эмпат», - Ула почувствовала, как холодеет кожа под комбезом. - «Они хотят сделать из меня… как Ян? Но без «проклятия»? Без боли? Сделать живым детектором лжи для своих целей? Или…»

Она не дала себе додумать. Время кончалось. Зоя уже пару раз покосилась в её сторону.

«Что дальше, героиня? - спросила она сама себя. - Нашла правду. Она оказалась страшнее, чем ты думала. Теперь сидишь в самом логове, с доступом ко всему, и единственный твой козырь - комбез цвета пыли. Поздравляю. Ты не просто крыса в лабиринте. Ты крыса, которая случайно залезла в пульт управления этим лабиринтом. И теперь должна решить: включить свет или устроить короткое замыкание».

Она выдохнула. Страх никуда не делся. Но его теперь перекрывало что-то другое. Холодная, ясная злость. И дикое, почти весёлое отчаяние.

«Ну что ж, - мысленно усмехнулась она. - Раз уж я здесь, в святая святых этой фабрики по производству удобных людей… Надо хотя бы наследить. По-крупному».

Её пальцы зависли над сенсорным экраном.

Глава 7. Там, где заканчивается Я.

Ты думаешь, что знаешь страх.

Ты ошибаешься.

Страх - это когда твои лёгкие превращаются в вату, а сердце - в комок льда где-то в горле. Страх - это когда каждая клетка тела кричит: «Беги!», а ноги прирастают к полу, как корни к гниющей почве. Страх - это когда ты смотришь на операционный стол и понимаешь: ты сама себя сюда привела. Ты. Добровольно. Как дура. Как самоуверенная, наглая, глупая дура, которая думала, что сможет играть в шпионов в логове монстра.

А монстр просто взял и съел тебя.

Комната пахнет озоном - тем самым запахом, который остаётся после грозы или после того, как кто-то включил старый, искрящий трансформатор. И ещё чем-то сладковатым. Переспелые фрукты. Гниющие. Ты вдыхаешь этот воздух, и он прилипает к нёбу, к гортани, к внутренней стороне лёгких. Ты чувствуешь его вкус. Ты чувствуешь его запах.

Инструменты на стерильной салфетке разложены с пугающей аккуратностью. Скальпели. Зажимы. Иглы. Что-то тонкое, гибкое, похожее на проволоку. И ещё что-то, что ты не можешь идентифицировать. Что-то, что блестит под искусственным светом, как глаз мёртвой рыбы.

Ты сжимаешь кулаки. Ногти впиваются в ладони. Больно. Хорошо. Боль - это единственное, что напоминает тебе: ты ещё жива. Ты ещё здесь. Ты ещё можешь чувствовать.

- Проходите.

Голос женщины в белом халате звучит ровно. Без эмоций. Без тепла. Ты ненавидишь этот голос. Ты хочешь разбить его о стену, растоптать, сделать так, чтобы он больше никогда не звучал в твоей голове.

Но ты шагаешь вперёд.

Каждый шаг - как попытка идти по тонкому льду. Пол под ногами кажется зыбучим. Ты снимаешь куртку. Потом футболку. Воздух касается твоей кожи - холодный, влажный, как дыхание мертвеца. Ты ложишься на стол. Ты чувствуешь, как ремни фиксируют твои запястья. Лодыжки. Талию.

- Расслабьтесь, - говорит женщина, которую присутствующие в комнате называют "оператор" - Это будет почти безболезненно.

Она врёт. Ты знаешь, что она врёт. Ты видишь это в её глазах - в этих пустых, стеклянных глазах, которые смотрят на тебя как на кусок мяса. Как на проект. Как на вещь, которую нужно починить.

Ассистент подходит ближе. Мужчина без лица. Без возраста. Без всего, что делало бы его человеком. Его руки холодные. Ты смотришь на его руки, когда он затягивает ремни, и думаешь: «Интересно, он вообще живой? Или это тоже продукт?» Его пальцы пахнут металлом и антисептиком. Ты вдыхаешь этот запах, и он оседает в твоём носу, как осадок на дне стакана.

Вы подписали согласие, - говорит женщина-оператор.

Согласие. Как будто у тебя был выбор. Как будто ты знала, что подписываешь. Ты смотришь на неё, и твой язык превращается в кусок ваты. Ты пытаешься сказать: «Нет. Я передумала. Я не хочу. Отпустите меня». Но из горла вырывается только тихий, невнятный всхлип. Мышцы не слушаются. Ты хочешь бежать. Ты хочешь кричать. Но твоё тело больше не принадлежит тебе.

Шприц. Тонкая игла, хирургически острая. Ты смотришь, как она входит в твою вену. Медленно. Аккуратно. Профессионально. Релаксант разливается по телу, как тёплая патока. Он растекается от локтя к плечу, от плеча к груди, от груди к животу. Ты чувствуешь, как твои мышцы превращаются в желе. Как кости становятся ватой. Как язык немеет, превращается в бесформенный кусок плоти во рту.

«Я не могу двигаться. Я не могу говорить. Я не могу кричать. Я просто лежу здесь, и они делают со мной то, что хотят. Я - вещь. Я - образец. Меня больше нет».

Женщина наклоняется. Её лицо близко, слишком близко. Ты видишь поры на её коже. Видишь маленькую родинку у левого глаза. Видишь, как её зрачки расширяются, когда она смотрит на тебя. Ты чувствуешь её дыхание на своей щеке - тёплое, влажное, пахнущее мятой.

- Это займёт всего минуту, - говорит она.

Ты чувствуешь холодный металл у своего виска. Что-то острое. Ты не знаешь, что это. Ты чувствуешь только холод, который проникает под кожу, в мышцы, в кости. Холод, который становится частью тебя.

Иглы входят в основание черепа. Три быстрых, точных укола. Как будто кто-то вбивает гвозди в дерево. Ты чувствуешь короткую, острую вспышку боли. И сразу - тьма. Вязкая, липкая, как дёготь.

А потом - боль.

Не та боль, которую ты ожидала. Не от игл. Что-то другое. Глубже. Страшнее.

Ты чувствуешь это всем телом. Каждой клеткой. Каждым нервом. Как будто кто-то разорвал тебя изнутри. Как будто твоё солнечное сплетение - это дверь, и кто-то только что выбил её ногой. Холодный воздух врывается внутрь, заполняет пространство, где раньше было тепло.

«Что это? Что они делают со мной? Это не имплант. Это... это чудовище. Оно внутри меня».

Ты чувствуешь его. Холодный, механический спрут. Он шевелится у тебя в груди. Его щупальца - металлические, острые - начинают пробивать себе путь. От солнечного сплетения - в плечи. От плеч - в руки. Ты чувствуешь, как они проходят сквозь мышцы, сквозь сухожилия, сквозь кости. Как будто кто-то прокладывает тоннели в твоём теле. Как крысы. Как черви. Как что-то, что не должно существовать в человеческой плоти.

Ты пытаешься вдохнуть. Не получается. Воздух застревает где-то в горле, превращается в комок льда. Ты слышишь своё сердце. Оно бьётся где-то в ушах, гулко, как барабан. Ты чувствуешь свою кровь. Она стучит в висках, пульсирует, как вторая, чужая жизнь внутри тебя.

«Почему я это чувствую? Они сказали, что я ничего не почувствую. Они соврали. Они всегда врут. Каждому, кто ложится на этот стол, они говорят: "Почти безболезненно". А потом ты просыпаешься другим. Или вообще не просыпаешься».

Холод распространяется. От груди - вниз, в живот, в бёдра. От груди - вверх, в шею, в челюсть. Ты чувствуешь, как твоё лицо становится чужим. Как немеют губы. Как язык превращается в камень. Как глаза начинают слезиться от напряжения, но ты не можешь их закрыть. Ты смотришь в потолок - белый, идеально чистый, стерильный - и видишь в нём своё отражение. Своё лицо. Свои глаза. Только они уже не твои. Они пустые. Как у куклы. Как у тех, кто уже прошёл через это.

«Ян, если ты меня слышишь... помоги мне. Мне страшно! Я никогда не знала, что можно бояться так!».

Спрут находит твой мозг.

Ты чувствуешь его щупальца - тонкие, холодные, металлические - они проникают в твой череп. Входят через позвоночник. Пробивают твёрдую мозговую оболочку. Ты не знаешь, как это описать. Это как удар. Как молния, ударившая прямо в центр черепа. Как будто кто-то включил свет в комнате, где ты просидела в темноте всю жизнь.

Только это не свет. Это боль. Чистая, белая, ослепительная боль, которая не имеет ни формы, ни цвета, ни запаха. Она есть. Она единственная реальность.

«Я умираю. Моё тело не выдерживает. Мой разум не выдерживает».

Ты пытаешься закричать. Из горла вырывается хрип - тонкий, жалкий, похожий на звук, который издаёт раненый зверёк. Женщина в халате даже не смотрит на тебя. Она что-то говорит ассистенту про показатели. Про стабильность. Про то, что интеграция проходит успешно.

«Они не слышат меня. Они не видят меня. Для них я - объект под отстраненным номером. Меня нет. Есть только процедура. Есть только... холод».

Ты проваливаешься. В себя. В свою боль. В свою темноту. Ты чувствуешь, как спрут пускает корни. Как он вплетается в твои нервы. В твои мышцы. В твои кости. Как он становится частью тебя. Как ты становишься частью его.

«Это уже не я. Это что-то другое».

Иммунная система отторгает чужеродный предмет. Но в этот раз чужеродный предмет побеждает. Больше нет сил бороться и ты просто падаешь вниз. В темноту. В холод. В пустоту, где нет ни боли, ни страха, ни себя.

Последнее, что ты слышишь, прежде чем провалиться в бездну:

- Протокол «Эмпат». Интеграция завершена. Субъект стабилен.

И тишина.

Абсолютная. Всепоглощающая. Тишина, в которой нет ничего. Ни мыслей. Ни чувств. Ни боли. Только холод. Только пустота. И осознание - отстранённое, почти научное - что ты только что потеряла себя. Навсегда.

И никто не пришёл тебя спасти.

Даже Ян.

Ула пришла в себя от тишины. Как будто кто-то вскрыл череп и вставил туда стеклянную перегородку, и теперь тишина пульсировала под черепом, как что-то отдельное со своей системой кровоснабжения.

Комната была белой и стерильной. Без окон. Только дверь и вентиляционная решётка. Свет в потолке - тусклый, неживой. Он не грел, он просто был.

Постоянная ноющая боль в виске мешала сконцентрироваться на чем-то одном. Она была напоминанием о том, что там, под кожей, теперь жило что-то чужое. Что-то, что будет с ней всегда. Она коснулась виска. Кожа была гладкой. Никаких шрамов. Никаких следов. Пальцы скользили по лицу, но она не чувствовала себя. Она смотрела на руки и видела их. Но они больше не были её. Они стали приделанными инструментами.

Она закрыла глаза. Попыталась прислушаться к себе. Найти себя внутри себя. Найти ту дуру с зелёными волосами, которая лезла не в своё дело и верила, что мир можно изменить. И мир взорвался.

Миллионы чувств ворвались в неё со всех сторон. Она чувствовала их не ушами - она впитывала их кожей, костями, клетками. Она больше не была человеком. Она стала контейнером, приёмником для чужой боли. Всё вокруг дышало чужими жизнями.

За стеной кто-то плакал. Она чувствовала его слёзы на своих щеках. Где-то этажами ниже кто-то боялся. Страх был липким, холодным. Он обволакивал её, как мокрое одеяло. А за дверью, в коридоре, стоял человек. И его эмоция была пустой. Как выключенный телевизор. Как мёртвый экран.

- Ты слышишь? - прошептала она себе.

Но ответа не было. Только гул. Только боль. Только чужие чувства, которые больше не давали ей дышать.

«Вот оно, - подумала Ула. - Вот что они сделали. Они сломали мои стены. Они открыли все двери. Теперь я - обнажённый нерв. Я - провод. Я - антенна, которая ловит сигналы со всего мира».

В психологии это называют эмоциональным заражением. Когда ты перенимаешь чужое настроение как вирус. Как грипп. Но у нормальных людей есть иммунитет. Есть стены. Есть защиты. У неё их больше не было. Их вырезали вместе со страхом. Вместе с её «я».

- Как он выдерживает? - прошептала она. - Как он не сошёл с ума?

Ян. Он жил с этим каждый день. Каждый. Она не понимала раньше. Теперь понимала. Слишком хорошо понимала.

Она села на койке. Голова кружилась. Пальцы впились в край кровати. Металл был холодным и гладким. И она чувствовала его историю. Сколько рук касалось его, сколько слёз упало, сколько страха впиталось в эту бездушную поверхность. Всё сразу. Всё одновременно.

«Я как стекло, - подумала она. - Прозрачное. Все мои стены исчезли».

Ула встала. Ноги дрожали. Она пошла к двери. Ладонь коснулась металла. И снова - волна. Коридор. Люди. Десятки, сотни эмоций, сплетённых в один гудящий клубок. Боль. Страх. Надежда. Отчаяние. Пустота. Всё это навалилось на неё, как лавина.

- Нет, - сказала она. - Нет, нет нет...

Но слова тонули в шуме. В чужом шуме и в чужой боли. Она отшатнулась, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось где-то в горле. Оно билось так сильно, что она слышала его. Оно стучало в ушах, как чужой, не её барабан.

Она скользнула по стене. Села на пол. Холодный. Гладкий. И снова — эхо. Столько ног прошло по нему. Столько надежд растоптано. Столько жизней перемолото.

«Я хочу домой, - подумала она. - Я хочу к нему. Но что я почувствую, когда он обнимет меня? Его любовь? Его страх? Его вину? Или я захлебнусь всем этим одновременно?»

Она закрыла глаза. В темноте чувства не исчезали. Они становились глубже. Личнее. Она чувствовала себя, своё тело. Свою боль и свой страх. И этот страх был удивительно громким. Ула никогда не знала, что страх может быть таким живым и таким осязаемым.

Она открыла глаза, встала и снова подошла к двери. Постучала. Три раза.

- Кто там? - голос из коридора. Тусклый. Безжизненный. Как у всех здесь.

- Я хочу выйти, - сказала она.

Тишина. Потом щелчок замка. Дверь открылась. На пороге стояла женщина в белом халате. Оператор. Она смотрела на Улу пустыми глазами.

- Протокол «Эмпат» завершён, - сказала она. - Вы готовы к тестированию?

Ула смотрела на неё, на её пустое лицо с пустыми глазами. И чувствовала. Чувствовала пустоту внутри неё. Холодную, бесконечную, как космос. Как смерть. Как то, что теперь жило внутри неё самой.

- Я не готова, - сказала она. - Я никогда не буду готова.

Но оператор уже повернулась и пошла по коридору. Ула пошла за ней. Потому что выбора не было, потому что она больше не была той, кем была. Потому что теперь она была протоколом. Результатом.

Она шла по коридору, и мир вокруг неё гудел. Гудел чужой болью,страхом и пустотой.

«Я стала такой, как Ян, - подумала она. - Только хуже. Потому что я знаю, что значит быть целой. И я знаю, что больше никогда не буду целой».

Они привели её в комнату без окон.

Белую и стерильную. Посередине - стол и два стула и та самая тишина, которая теперь была её органом чувств. Ула села. Напротив неё уже сидел человек. Мужчина. лет сорока. Бледное лицо, серые глаза. Рукис длинными тонкими пальцами сложены на столе. Он сидел неподвижно, как выключенный прибор.

Оператор стояла у двери.

- Тест на эмпатию. Живой объект. Опишите его внутреннее состояние.

Ула не знала, что нужно делать и просто закрыла глаза и мысленно прикоснулась к руке мужчины.

Первый слой был серым. Как небо перед дождём, когда тучи ещё не собрались, но солнца уже нет. Как бетонная стена, за которой ничего нет. Как вода в луже после того, как она стояла неделю и в ней никто не отражался. Холод. Не ледяной, а холод отсутствия, как в холодильнике, где нет продуктов. Просто пустота и отсутствие температуры.

Ула чувствовала этот слой. Он был гладким и даже приятным на ощупь. Мужчина не сопротивлялся.

- Он пустой, - сказала Ула. - Не как те, кого сломали. Не как те, кого перепрошили. Он пустой по-другому. Это... это выбор. Он сам решил быть таким. Как будто он закрыл дверь и запер её на все замки. И внутри никого нет.

Оператор кивнула. Записала что-то в планшет.

- Продолжайте.

Ула удивленно посмотрела на оператора. Продолжать дальше? Куда и в какую сторону? Она закрыла глаза снова и пошла глубже. Её дар - этот проклятый, холодный дар - скользнул сквозь серый слой. Как рука, которая продвигается сквозь воду.

И она увидела.

Под серым слоем было стекло. Мутное, грязное, но твёрдое. Как стенка аквариума, за которой плескалась жижа. Кислотное и яркое нечто. Оно двигалось дергано нелогично, замирая, словно присматриваясь сквозь мутный налет.

И оно заметило её.

Ула почувствовала, как оно рвануло к стеклу. Быстро. Резко. Как змея, которая увидела добычу. Оно ударилось о стекло изнутри, и Ула физически вздрогнула. Открыла глаза. Посмотрела на мужчину. Он сидел неподвижно. Лицо спокойное. Глаза пустые.

- Что-то не так? - спросила оператор.

- Всё... всё не так.

Она закрыла глаза снова.

Она увидела его. Ту тварь за стеклом и это была не личность. Это была энергия. Кислота, которая жгла изнутри, желание, которое не имело имени. Гнев, который не имел причины. Оно было чистым, неразбавленным, как ядерный реактор, который работает на полную мощность, и его нельзя выключить.

И оно билось о стекло.

Каждый удар отдавался в теле Улы. Она чувствовала, как стекло вибрирует. Тварь прилипала к изнанке, оставляя кислотные следы. Оно проверяло прочность. Оно ждало. Оно знало, что когда-нибудь стекло треснет. И тогда оно выйдет.

Ула снова открыла глаза. Её руки дрожали. Она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль вернула её в реальность.

- Там, под пустотой, есть что-то ещё. Кто-то, кого он держит под контролем. И оно очень хочет выйти.

Мужчина пошевелился.

Впервые с начала теста. Он поднял голову. Посмотрел на Улу. Его глаза всё ещё были пустыми, но в них появилось что-то. Внимание. Острое и сконцентрированное. Он смотрел на неё и слушал так, как будто от её слов зависела его жизнь.

- Ты видишь, - сказал он. Голос был хриплым, как будто он давно не говорил. В нем утонула нота усмешки.

- Да, - сказала Ула. - Я вижу.

- Расскажи еще.

Ула уже легко смотрела сквозь серый слой мути. Она смотрела на тварь, которая билась о стекло. И она видела глубокий, древний страх. Страх быть запертым навсегда, страх никогда не выйти, страх умереть внутри.

- Я вижу, что он боится, - сказала она. - Тот, кто внутри. Он боится, что ты умрёшь. Что если ты умрёшь, он умрёт вместе с тобой. Он хочет жить. Он хочет выйти. Он хочет быть свободным. Но он знает, что если он выйдет, то убьёт всех.

Мужчина смотрел на Улу. Его глаза больше не были пустыми. В них была тишина. Не та, что была раньше, а другая. Та, которая возникает, когда человек находит ответ на вопрос, который мучил его всю жизнь.

- Ты не боишься меня? - спросил он.

- Нет.

- Почему?

- Потому что я знаю, кто ты. Ты - не он. Ты - тот, кто держит. Ты - тот, кто не даёт ему выйти. Ты - герой. Даже если ты сам не знаешь об этом. Ты - тот, кто жертвует собой каждый день, чтобы он не убил никого. Ты - тот, кто выбрал жить с этим внутри, чтобы другие могли жить без страха.

Мужчина молчал. Долго. Его лицо оставалось неподвижным. Но Ула чувствовала, как внутри него что-то меняется. Как серый слой становится тоньше. Как стекло перестаёт вибрировать. Как тварь за стеклом затихает.

- Ты первая, кто не испугался, - сказал он. - Все боятся. Они чувствуют, что внутри меня что-то не так. Они не знают, что именно. Но они боятся, отворачиваются, уходят.

- Потому что я знаю, что страх - это слабость, - сказала Ула. - А сила - это когда ты видишь чудовище и не отворачиваешься. Сила - это когда ты смотришь в глаза тому, что внутри.

Мужчина закрыл глаза. На его лице появилось выражение, которого Ула не видела раньше. Не улыбка. Не облегчение. И тишина, которая была глубже, чем любой звук. Тишина, которая была покоем.

- Спасибо, - сказал он. - Спасибо, что увидела. Спасибо. Я не знаю, как долго я смогу держать. Я устал. Я так устал...

Ула встала. Посмотрела на оператора. Её лицо было бледным.

- Тест завершён, - сказала Ула.

Оператор кивнула. Она открыла дверь. Ула вышла в коридор.

Дверь закрылась. Ула шла по коридору, и мир вокруг неё гудел.

«Я не знаю, как я выживу, - думала Ула. - Я не знаю, смогу ли я вернуться. Но теперь я знаю, что мир многослоен. И в нем есть те, кто выбирает свет, даже когда тьма не только вокруг, но и внутри».

Глава 8. Город сломанных людей.

Ян оставил спутников на повороте шоссе. Их не гнала вперёд та тревога, которая не давала ему делать паузы в пути.

Он шёл по дороге налегке, а мир вокруг него был сплошным радиоактивным шумом. Не тем, что в ушах. Тем, что всегда был с ним, с самого первого дня, когда он понял, что чувствует всех и каждого.

Это как сидеть в переполненном баре, где все кричат одновременно, и ты не можешь заткнуть уши, потому что уши - это твой мозг, а мозг - это открытая дверь, в которую врывается весь этот ад. И никто не спрашивает, хочешь ли ты это слушать. Никто не говорит: «Извини, мы сейчас потише». Ты просто сидишь и слушаешь.

Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в цвет старой крови. Красиво по-своему, если любишь апокалипсис и умеешь находить эстетику в разрушении. Вокруг - поля и развалины. Ржавый металл, бетонные плиты, которые когда-то были стенами. Теперь они просто лежали на земле, как кости вымерших животных.

Ян искал голос Улы. Он переживал за неё. Он злился на неё. Он ненавидел её за то, что она ушла. И он любил её за то же самое. Потому что она была такой. Потому что она всегда лезла не в своё дело. Потому что она была единственным человеком, который мог заставить его чувствовать что-то, кроме этого бесконечного шума.

Тревога. Прилипавшая фоном к уже существующей в нём.

Сначала далёкая. Как звук сирены где-то на окраине города. Едва слышная и почти неразличимая. Ян подумал, что это всегда было здесь. Просто он не замечал, как не замечаешь шум холодильника, пока он не выключится.

Но она росла. С каждым шагом - громче и с каждым вдохом - острее. Она впивалась в него, как иголки под кожу. Тревога была липкой, она обволакивала его, как мокрое одеяло. Она пахла железом и потом. Она имела вкус солёных слёз.

«Отлично, - подумал Ян. - Ещё кого-то спасать! Мало мне своих проблем».

Он шёл на зов. Не потому что хотел. Он просто шёл, потому что тревога вела его, как поводок, который кто-то накинул ему на шею. Как голос, который шептал: «Иди сюда. Пожалуйста. Иди сюда...»

«Иду я, иду, - проворчал он и мысленно добавил: - Но если это очередной психопат, который хочет рассказать мне о своём детстве, я убью его. Или себя. Или нас обоих. Посмотрим, что будет веселее».

Он вышел к развалившейся трансформаторной будке. Стены были покрыты ржавчиной и граффити, которые уже никто не мог прочитать. Дверь висела на одной петле, как сломанная челюсть. Внутри было темно. Пахло сыростью и гнилым деревом.

И там, на земле, в грязи, лежал человек. Он лежал на боку, скрючившись, как эмбрион. Одежда - грязная, порванная. Лицо - бледное, с синяками под глазами. Он спал. Просто спал. Дыхание - ровное, глубокое. Не метался, не кричал, не дрожал в припадке.

Но паника точно исходила от него. Она пульсировала в воздухе вокруг него, как вторая кожа. Как туман. Как что-то живое, что не могло уснуть, даже когда он спал.

Ян сбавил скорость и подошёл. Он уже хотел наклониться, потрясти его за плечо, разбудить, но замер. Потому что тревога, которая вела его сюда, вдруг изменилась. Она дополнилась более острым оттенком. Она пронзила его, как нож, который медленно входит между рёбер. И он понял: это страх. Страх за себя.

- Не подходи, - прошептал человек, открывая заплывшие глаза. - Не подходи ко мне!

- Я и не собирался, - сказал Ян. - Ты сам позвал меня. Ты транслируешь на всю округу какое-то дерьмо.

Человек попытался шире открыть глаза. Мутные, как у пьяного. Он посмотрел на Яна и замер. Его лицо исказилось в гримасе ужаса. Он попытался заползти в промежуток между стеновыми панелями, туда, где было темно и узко. Туда, где его никто не мог достать. Туда, где он мог спрятаться.

- Да не трону я тебя, - сказал Ян. - Мне вообще плевать на тебя. Честно. Но я могу уйти, и тогда ты останешься здесь, в этой грязи, и будешь транслировать свою тревогу до тех пор, пока кто-нибудь не придёт и не прибьет тебя. Просто чтобы шум прекратился. Я, кстати, вполне могу это сделать, потому что и так очень устал.

Человек остановился. Он повернул голову и посмотрел на Яна. В его глазах был страх. И интерес.

- Я знаю, как все чувствуют меня, - сказал он. - Но. Ты - такой же. Ты сломанный, как я?

- Да, - сказал Ян. - Я сломанный. Как ты. Только с рождения. Но, как видишь, я не сплю в грязи и не транслирую свою панику на весь мир. Я научился держать это в себе. По крайней мере, пытаюсь.

- Я Валечка, - сказал чумазый человек. И сразу стал ещё меньше и ещё бесполезнее.

- Бывает, - сказал Ян.

- И не говори, - сказал Валечка. Он попытался очистить свою грязную толстовку и поправить сбитый набок капюшон.

Валечка был молодой, худой и какой-то излишне миловидный. Это придавало ему вид небрежно нарисованного персонажа комикса.

- Сразу и вкратце - я попытался перестать быть Валечкой и стал проектом «Рой». Я хотел стать тем, кто может управлять. Я хотел, чтобы меня боялись. Чтобы уважали. Чтобы не смеялись, тухлые ёжики!

- Но что-то пошло не так, - перебил его Ян, пропуская вопрос, при чём тут ёжики.

- Но что-то пошло не так, - подтвердил Валечка. - Теперь я в какой-то промежуточной версии себя. Сломанной. Меня, видимо, можно только пересобрать. Но инструкцию потеряли.

Он говорил быстро, глупо хихикая, почти не делая пауз, словно боялся, что его прервут. Как будто он ждал этого момента всю жизнь. Как будто он хотел выплеснуть всё, что накопилось внутри.

Ян опустился на бетонный блок. Достал сигарету. Пальцы немели и кололись иголками. Он закурил. Выдохнул дым в сторону Валечки.

- Транслируй дальше, - сказал он снисходительно. - Для чего ты такой громкий?

- Я был никем, - тихо проговорил Валечка. - Понимаешь? Никем. Меня не замечали. Меня отталкивали. Я работал на складе. Я таскал ящики. Все говорили, что я слабый и трусливый. Меня обзывали и даже один раз побили. - Валечка начал задирать штанину, чтобы показать боевой шрам, но потом передумал. - И я хотел стать сильным. Хотел, чтобы они увидели и поняли, что я - не просто Валечка. Что я - тот, кого стоит бояться.

Ян слушал. И чувствовал, как этот человек говорит правду. Чувствовал его желание быть значимым. Чувствовал его боль. Но ему было плевать.

- Валечка, - сказал Ян. - Я понимаю, что ты хочешь рассказать мне свою трагическую историю. Что ты был никем, а стал кем-то. Но мне, честно говоря, всё равно. Серьёзно. У меня девушка в лаборатории, где делают таких, как ты. И я боюсь, что её тоже сломают. А ты сидишь здесь и рассказываешь мне о своих проблемах. Ты думаешь, что ты особенный? Нет, Валечка. Ты - просто очередной сломанный человек, который хочет, чтобы его починили. Но никто тебя не починит.

Валечка смотрел на него. В его глазах была надежда. Маленькая. Хрупкая. Как будто он впервые увидел свет в конце тоннеля. Или как будто он просто понял, что Ян не собирается его бить.

- Ты терпишь меня? - спросил Валечка. - Почему?

- Потому что я слишком устал, чтобы бояться, - сказал Ян. - Ты думаешь, твоя тревога - это что-то страшное? Я слышу это каждый день. От каждого второго человека. Ты не уникален, Валечка. Ты - просто ещё один источник шума в этом мире. И если бы я боялся каждого, кто транслирует страх, я бы уже давно умер от инфаркта.

Валечка кивнул. Он медленно встал. Ноги дрожали. Он был похож на новорождённого оленёнка, который учится ходить.

- Я хочу попасть в город Сломанных, - сказал Валечка. - И, может быть, там я смогу перестать быть чудовищем. Может быть, там я смогу обратно стать просто человеком. Никому не нужным, но хотя бы собой.

Ян усмехнулся. Зло. Устало. Он уже слышал на Торге про закрытое поселение с нехитрой иерархией для мутантов нового времени. Отстойник для отходов производства.

- Знаешь, что смешно, Валечка? - сказал он. - Ты думаешь, что город сломанных людей - это спасение. Ты думаешь, что там тебя починят? Нет. Там просто живут люди, которые научились жить со своей болью. Они просто приняли свой дефект и выживают каждый день. Впрочем, как и все мы. Ты хочешь починиться? Тогда чини себя сам. Потому что никто не сделает это за тебя.

- Ты говоришь как мой отец, - сказал Валечка. - Он всегда говорил: «Валюха, будь мужчиной, не ной и не будь моим позором». И я пытался, конечно. Но, видишь, как вышло? Я теперь не просто позор - я позор с суперспособностями.

- Твой отец - мудак, - сказал Ян. - Как и все отцы, которые говорят своим детям, что они должны быть кем-то. Ты не должен быть мужчиной. Ты должен быть собой... Где твой город Сломанных?

Они начали путь слишком резко. Впереди - поселение нестабильных мутантов. Позади - прошлое, которое не хотело отпускать. И Ян чувствовал. Чувствовал, как тревога Валечки постепенно утихает.

«Я просто хочу найти её, - думал Ян о своём. - Я просто хочу обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Даже если это ложь. Даже если это неправда. Я просто хочу, чтобы она знала, что я иду к ней. Что я не бросил её. Что я не сдаюсь. И поэтому она не должна сдаваться».

Ян шёл по дороге чуть впереди, Валечка пытался не отставать. Не потому что Ян его позвал. Не потому что они договорились. Просто Валечка шёл. Как привязанный. Как тень, потому что у неё нет своих ног.

- Значит, «Рой», - сказал Ян, не глядя на него. - Звучит как название дешёвого энергетика. Или как группа поддержки для неудачников. Я не понял, ты там главный или просто самый громкий?

- Я - отдельный проект, - с гордостью сказал Валечка. - Я - тот, кто может управлять. Я могу заставить людей бояться. Могу заставить их делать то, что я хочу. Я могу подчинять себе животных. И насекомых. Особенно насекомых. Они очень чувствительны к сигналам. Ты знал, что муравьи могут передавать информацию на расстоянии? Это как интернет.

- Валечка, - устало сказал Ян. - Мне плевать на муравьёв. Мне вообще плевать на твой проект. Ты можешь управлять кем угодно. Насекомыми, животными, людьми. Но есть ли в этом смысл, если ты не можешь управлять собой? Ты сидел в грязи, транслировал панику, и никто не хотел к тебе подходить. Даже муравьи обходили тебя стороной. Ты - передатчик, который не может выключиться.

Валечка замолчал. На мгновение. Потом заговорил снова. Быстрее. Горячее. Как будто он пытался оправдаться перед самим собой.

- Это побочный эффект, - сказал он. - Я не могу контролировать это всегда. Я не могу закрыться. Это стало частью меня. Это стало мной. Я больше не понимаю, где я, а где - нет.

- Звучит как отличный повод пожалеть себя, - сказал Ян. - Серьёзно? Ты здесь рассказываешь мне о своих проблемах, и думаешь, что я должен тебя пожалеть? Но я не жалею никого, кто сам выбрал этот путь. Ты хотел быть сильным. Ты хотел, чтобы тебя боялись. Ты получил это.

Валечка пошёл молча. Его лицо было бледным. Его глаза - пустыми. Но он не отставал и надеялся, что если он будет достаточно близко, то Ян скажет что-то, что изменит его жизнь.

Ян остановился. Повернулся к Валечке. Посмотрел ему в глаза. И сказал:

- Знаешь, Валечка, ты - не монстр. Ты просто идиот, который решил, что сила - это когда тебя боятся. Но сила - это когда ты можешь защитить тех, кого любишь. Когда ты можешь быть рядом. Когда ты можешь держать себя в руках. А ты не можешь. Ты - как разбитый телефон, который звонит сам себе. Ты транслируешь страх, потому что не знаешь, как транслировать что-то другое. И это не делает тебя монстром.

Валечка смотрел на него. В его глазах была надежда. Маленькая и хрупкая.

- Как ты думаешь, бро, я могу измениться? - спросил он.

- Нет, - сказал Ян. - Я не думаю, что ты можешь измениться. Но ты можешь научиться жить с этим. Ты можешь научиться контролировать это. Если станешь достаточно для этого сильным.

Валечка молчал. Долго. Потом он посмотрел на Яна. И сказал:

- Ты опять говоришь как мой отец. Только он всегда говорил, что я должен быть мужчиной. А ты говоришь, что я должен быть собой.

- Решай сам. Бро, - насмешливо сказал Ян. - А я просто иду в город сломанных людей. Я хочу найти девушку, но не понимаю, где начать это делать. Нам просто сейчас с тобой по пути. Мне всё равно. Но если ты идёшь рядом - ты должен прекратить транслировать свою тревогу. Потому что если ты не прекратишь, я вырублю тебя.

Валечка кивнул. Он пошёл рядом с Яном. Шаги его были неуверенными, он то и дело наступал на собственные развязавшиеся шнурки, и каждый раз, спотыкаясь, ронял в пыль очередное нелепое проклятье:

- Чтоб тебе бобёр в тапку насрал!

- Чтоб тебя разорвало, и нога в другой анклав улетела!

- Чтоб тебе батарейку в жопу!

И это было лучше, чем слушать его тревогу, которая постепенно затихала и превращалась в просто фон.

«Может быть, мы все просто ищем того, кто скажет нам правду, - подумал Ян. - Даже если эта правда - ты сломан. Даже если эта правда - ты никогда не будешь целым. Может быть, нам просто нужно, чтобы кто-то сказал: "Я вижу тебя. Я знаю, кто ты. И я не боюсь тебя". Может быть, этого достаточно. Может быть, этого всегда было достаточно».

Завод встретил их тишиной.

Не той тишиной, что бывает в забытых местах - пустой, как бумага, на которой никто не писал. Другой. Тишиной, которая притворяется. Которая знает, что её слышат, и специально не дышит, как ребёнок, играющий в прятки. Которая вжалась в стены и замерла, надеясь, что её не заметят.

Валечка шёл рядом. Он не говорил. Он просто шёл, и его тревога пульсировала в воздухе. Ян снова чувствовал её. Чувствовал, как она бьётся о стены завода, как она пытается просочиться сквозь щели, как она ищет вход. Но Валечка молчал. Впервые за всё время.

- Заткнись, - сказал Ян, не оборачиваясь.

- Я молчу, - обиженно сказал Валечка.

- Я не тебе. Я себе. Но и тебе тоже. Потому что если я ещё раз услышу, как ты думаешь о том, что мы не пройдём, я выбью тебе зубы. Ты как радио, которое никто не просил включать.

Валечка промолчал, но его тревога стала чуть тише. Как будто он научился приглушать звук. Или тоже просто устал.

Ян стоял у ржавых ворот. Они были закрыты. На них висел замок, который никого не обманывал. Слишком новым был этот замок для этого места. Слишком блестящим. Слишком правильным. Как будто кто-то хотел, чтобы его увидели. Как будто кто-то хотел сказать: «Мы здесь. Мы есть. Но мы не пустим тебя».

- Красивый замок, - цинично сказал Валечка. - Я бы такой повесил на свою дверь. Если бы у меня была дверь. И дом. И ключ.

Ян жестом прервал бессмысленный поток слов.

Там, за стенами, не было пустоты. Там была жизнь. Пульсирующая, нервная, болезненная, как гнилой зуб, который ещё держится в десне.

- Они знают, что мы здесь, - сказал Ян.

- Кто они? - тихо спросил Валечка. - Там кто-то есть?

- Ты совсем дурак? - Ян закатил глаза.

Он посмотрел на ворота и сразу почувствовал, как за ними кто-то стоит. Кто-то, чья эмоция была холодной, ровной, как поверхность озера.

- Уходите, - сказал голос из-за ворот. Спокойный. Бесстрастный. - Здесь закрытая территория.

- Я не уйду, - сказал Ян. - Я ищу девушку. У неё зелёные волосы. И я привёл с собой одного сломанного передатчика. Он транслирует тревогу на всю округу. Если вы не пустите нас, я оставлю его здесь, и он будет транслировать до тех пор, пока вы не сойдёте с ума.

Валечка посмотрел на Яна с ужасом.

- Ты не оставишь меня здесь одного, - прошептал он. - Они же убьют меня.

- Ещё как оставлю, - сказал Ян.

Тишина. Долгая. Напряжённая. Потом звук. Металлический лязг. Замок открылся. Ворота приоткрылись, и в щели показался человек. Лысый мужчина лет тридцати. Он посмотрел на Яна серыми глазами. Потом на Валечку. Его лицо осталось неподвижным.

- Проходите, - сказал он.

Валечка удивлённо и многозначительно посмотрел на Яна. Он расправил плечи и шагнул к воротам, явно записав решение проблемы на свой счёт.

- Соси кеглю! - бросил он привратнику. Тот от неожиданности поднял бровь, и, видимо, это было максимально яркое проявление эмоции, имеющееся в его базе.

Они зашли внутрь. Завод был огромным. В глубине в тумане чернели цеха, склады, административные корпуса. Всё это дышало чужой жизнью. Стены были покрыты граффити. В проёмах между корпусами в свете прожекторов двигались люди. Все они были разными. Но в каждом было что-то общее. Шрамы. Не на коже - внутри.

- Красиво, - сказал Валечка. - Как в музее.

- В музее ошибок, - уточнил Ян.

Их привели к зданию цеха с высоким потолком. Внутри пространство делилось на отсеки. Ян с притихшим Валечкой шли мимо ниш, где спали сломанные люди, мимо столовой, где ели сломанные люди, мимо мастерских, где они работали. Ян чувствовал их всех. Их боль. Их страх. Их надежду. Их отчаяние. Но чувствовал и другое. Их силу и способность выживать.

- Глава ждёт тебя, - сказал проводник.

Они вошли в комнату. Стены были белыми, но не стерильными, с потеками сырости у потолка. За столом сидел человек, иллюстрирующий слово «почтенный». Он сразу уставился на Яна, и в его глазах было что-то, чего Ян не ожидал. Не удивление, не настороженность. Узнавание. И восхищение.

- Здравствуй, Ян, - сказал человек. - Меня зовут Серафим. Я глава этого места.

Ян сел напротив него. Валечка остался стоять у двери, переминаясь с ноги на ногу.

- Ты знаешь меня, - сказал Ян без церемоний.

У него не осталось ресурсов на эти игры - на «вы», на поклоны, на признание чужого величия. Он слишком долго нёс на себе груз чужих эмоций, слишком устал от этого вечного шума, чтобы тратить последние силы на ритуалы, которые ничего не меняют.

- Да, - сказал Серафим. - Конечно я знаю тебя. Не лично. Но я знаю, кто ты. Ты - тот, кто запустил эту волну. Ты - тот, кто показал людям, что можно быть сильным. Что можно быть особенным. Что можно быть героем.

Ян усмехнулся.

- Я не хотел быть героем. Я не хотел вдохновлять. Я просто делал то, что должен был.

- Но ты вдохновил, - сказал Серафим. - Ты показал им... нам, что можно быть другим. Что можно иметь дар. Что можно использовать его. И все пошли за тобой, потому что захотели быть такими, как ты. Но они пошли простым путём. Они купили силу. Они пришили себе дары. Они не поняли, что сила - это не имплант. Сила - это то, что внутри.

- Слушай, Серафим, - сказал Ян, откидываясь на спинку стула. - Я понимаю, у тебя тут большая миссия. Собирать сломанных, давать им надежду, рассказывать душещипательные истории о том, как они ошиблись с выбором. Но у меня нет времени на это. Я прослушал уже десять исповедей за сегодня. Вон, читер у двери, - он кивнул на Валечку, - тоже один из ваших. Не думаю, что его проблема сильно отличается от ваших. Я вам не психотерапевт. Я - человек, который потерял то, что ему дорого. И я хочу это вернуть. Я ищу девушку с зелёными волосами. Если у вас её нет, то прошу - расскажи мне, что ты знаешь о лаборатории, где вас перепрошивают.

Серафим вздохнул.

- Мы хотели тоже стать героями. Как ты, - сказал он. - Но мы не сразу поняли, что героем невозможно стать. Им нужно быть. Поэтому мы и сломались. А девушек с зелёными волосами у нас никогда не было.

Ян молчал. Сейчас ему было попросту лень формулировать ответную речь. Казалось, всё что можно - уже сказано.

- Я понял, - устало сказал Ян. - А ты - мой фанат.

- Да, - сказал Серафим. - Я твой фанат. Я видел тебя. Мы все видели, как ты сражался. Как ты не сдавался. Как ты был собой. И я понял, что это - путь.

Ян хотел сказать что-то ещё обесценивающее, но не успел. Из коридора донёсся звук - глухой удар. Потом ещё один. Потом крик.

- Что это? - спросил Ян.

Серафим побледнел.

- Кое-кто сегодня сломался окончательно, - сказал он. - Мы не ожидали этого... именно от него. Он был стабильным. Наверное, самым стабильным из нас всех.

Крик повторился. Громче. Ближе. По нервам полоснуло белой болью.

Ян ощущал, что опять чужие проблемы добавляются к его собственным. Он болезненно поморщился.

- Где он? - устало спросил он вместо «ну вас нахрен всех».

- Внизу. В подвале. Мы заперли его там, - Серафим поспешно встал из-за стола.

Ян пошёл к дверям, подавая знак Валечке следовать за ним.

- А в рот тебе не плюнуть жеваной морковкой!? - возмутился тот.

- Заткнись, - сказал Ян. - Ты идёшь со мной.

Валечка попятился.

- Ян, - сказал он. - Ян, я не хочу туда идти. Он как будто кричит внутри себя. И этот крик заражает всех вокруг.

- Ты хочешь стать собой? - спросил раздражённо Ян. - Ты хотел перестать быть чудовищем. Вот твой шанс! Докажи себе, что ты - не просто передатчик.

Валечка замолчал. Его тревога стала тише. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

- И докажу! - с вызовом сказал он. - Но если я умру, я буду преследовать тебя до конца твоих дней навсегда без перерыва на обед!

- Поугрожай мне ещё, - шикнул Ян.

Они пошли по коридору. Вниз. В подвал. Туда, где билось о стены что-то, что когда-то было человеком. И Ян чувствовал его страх, его отчаяние и покрывающее всё это злость. Злость, которая стала его именем.

«Сначала я помогу им, - думал Ян. - Я помогу этому городу. А потом я найду Улу и верну её. Потому что она - мой свет. И без неё я - просто ещё один сломанный человек. В этом городе сломанных людей».

Глава 9 Скульптор.

Они шли по коридору. Стены здесь были голыми, почти без следов жизни. Только бетон, ржавчина труб и запах сырости. Чем дальше они двигались в глубь завода, тем тише становилось вокруг. Как будто само здание затаило дыхание.

Серафим шёл впереди, сжимая фонарь. Его лицо было бледным, руки дрожали. Он не говорил первые несколько минут - собирался с мыслями. Или с мужеством. А еще он чувствовал и вину: Серафим считал себя ответственным за каждого, кто приходил в этот город.

- Протокол «Морфо», - начал Серафим. - Био-морфический апгрейд. Они вживили ему что-то в спинной мозг. Что-то, что позволяло клеткам перестраиваться. Менять структуру, форму, плотность. Сначала это работало. Он мог менять пальцы, делать их длиннее, острее. Он мог создавать инструменты из собственной плоти. Он говорил, что чувствует себя богом. Что его тело - это глина, и он - скульптор. Он мог изменять себя, растягивать, сжимать, менять форму...

- А потом чё? - спросил Валечка.

Серафим вздохнул. Его голос стал тише.

- Потом он перестал контролировать это. Его тело начало меняться само. Без его желания. Он просыпался с другим лицом. Его руки становились то слишком длинными, то слишком короткими. Он перестал узнавать себя в зеркале. Он пытался остановиться, но не мог. Его клетки забыли, какой была его настоящая форма. Таким он и пришел к нам.

- Ну все! Теперь я точно не усну! - проворчал Валечка. Он стоял чуть позади, прижавшись к стене. Его тревога пульсировала в воздухе. - Вы тут правда все такие?

- Хуже, - сказал Серафим. - Мы все и каждый по отдельности - человеки, которые потеряли себя. Наши личности растворились в наших способностях. Скульптор больше не знает, кто он. Каждое утро он просыпается и не знает, каким будет его лицо. Он не знает, узнают ли его. Он не знает, узнает ли он сам себя. Он - как глина, которая не может остановиться. Которая лепит себя без остановки.

Они пошли дальше. Коридор стал уже. Стены сжались, как будто здание пыталось выдавить их наружу. Где-то впереди слышались звуки тихие, ритмичные, как пульс.

Лестница была узкой, ступени - скользкими от сырости. Валечка плёлся сзади, периодически наступая на свои развязавшиеся шнурки и тихо матерясь сквозь зубы.

Ян шёл в центре. Он уже чувствовал Скульптора - его хаос, его пульсацию. Но не только его. Где-то рядом, за одной из стен, было что-то ещё. Что-то, что пульсировало не так громко, но гораздо более… болезненно.

И когда они проходили мимо массивной железной двери с номером «7», оттуда донёсся звук.

Тихий. Почти беззвучный. Но он был - шёпот, который бился о стены:

- Уйдите!

Голос был мужским, надтреснутым, как старая пластинка. В нём слышалась усталость - такая глубокая, что она почти не оставляла места для боли.

- Уберите этого громкого! Он невыносим! Утопите его или сожгите!

Валечка попятился.

- Это он мне? - шёпотом спросил он. - Это он про меня?

Ян шикнул на него без злости. Он чувствовал того, кто был за дверью и это чувство было слишком знакомым.

- Кто это? - спросил он у Серафима.

Серафим вздохнул. Он подошёл к двери, положил ладонь на холодный металл.

- Эдуард. Протокол «Стекло». Сенсорно-интегративный апгрейд. Полная сенсорная синхронизация. Он видел всё. Слышал всё. Чувствовал всё. В радиусе километра. Идеальный наблюдатель. Мы думали, он будет нам полезен. Что мы сможем использовать его как глаза города. Как систему раннего оповещения.

- А потом чё? - ожидаемо поинтересовался Валечка.

- А потом он перестал различать, где его ощущения, а где чужие, - сказал Серафим. - Его мозг захлебнулся информацией. Он не мог закрыть глаза. Веки перестали слушаться. Он видит всё. Каждую муху за стеной. Каждую каплю дождя за окном. Он не может остановить этот поток. Он сказал, что это как смотреть в бесконечный экран, на котором одновременно идёт тысяча фильмов. И ты не можешь выключить ни один.

- И вы просто заперли его здесь? - спросил Ян. В голосе его звучала злость.

- Он сам так захотел, - сказал Серафим. - Он пришел к нам, потому что решил, что мы сможем помочь. Но мы просто дали ему тихую комнату.

Ян подошёл к двери. Он смотрел на номер «7» и чувствовал.

Он чувствовал Эдуарда. Чувствовал его восприятие - бесконечный, невыносимый поток. Он чувствовал, как тот видит сквозь стены, как он видит их всех: Серафима с его виной, Валечку с его тревогой, его самого - с его усталостью и страхом. Яну казалось, что он сам смотрит в зеркало.

«Я мог бы быть им, - подумал Ян. - Я мог бы оказаться на его месте. Если бы мой дар сломался. Если бы я перестал контролировать его. Если бы я не научился жить с этим шумом».

Это была не просто мысль. Это был страх. Глубокий, липкий, как смола. Он обволакивал его изнутри, и Ян чувствовал, как он сжимает горло.

«Вот она, цена. Вот что ждёт того, кто не справляется. Я мог бы сидеть там, в этой комнате, с номером «7» на двери. Смотреть сквозь стены и видеть всё, но не мочь ничего изменить. Слышать всех, но не мочь отключиться. Я мог бы стать этим. Я мог бы стать живым свидетелем собственного распада».

- Перестань! Я вижу тебя, - сказал голос из-за двери. - Я вижу твою нелепую тревогу. Я вижу, как ты боишься. Но ты уже сломан. И ты уже сам знаешь это!

Ян замер. Эти слова ударили каждого, как пощёчина.

- Соси кеглю, - выдохнул Валечка, но в его голосе не было дерзости. Только страх. Он посмотрел на Яна, словно ища поддержки.

- Бро, - сказал он тихо. - Ты в порядке?

- Да, - сказал Ян. - Я в порядке.

Но он не был в порядке. Он стоял перед дверью с номером «7» и видел своё будущее. Своё возможное будущее. И оно было тёмным, как этот коридор.

Они спустились еще глубже вниз по лестнице. Ступени были бетонными, стёртыми до блеска тысячами ног. Воздух становился плотнее.

- Скульптор тут со среды, - сказал Серафим. Голос его был тихим, но в этом подвале он звучал слишком четко. - Мы пытались понять, что с ним делать. Кормили. Давали воду. Разговаривали. Но он не слышал нас.

- Он что-то говорил? - спросил Ян.

- Иногда. Он говорил, что не помнит, как выглядел раньше. Что его тело не слушается. Что он хочет стать кем-то другим. Кем угодно. Лишь бы не собой.

Валечка шёл последним. Он молчал. Впервые Ян слышал его молчание - оно было громче, чем его тревога. Валечка боялся не того, что внизу, а того, что он почувствует.

- Мы заперли его здесь, чтобы он не навредил себе, - продолжал Серафим. - Но сегодня утром он сломал замок. Мы не знаем, как он это сделал. Он просто... вырос. Или уменьшился. Он больше не подчиняется законам формы.

Они дошли до двери. Она была металлической, массивной, с внушительными петлями. На ней висел новый замок - такой же блестящий, как на воротах завода. Серафим достал ключ. Его пальцы дрожали.

- А ты прямо уверен, что хочешь войти? - спросил Валечка Яна.

Ян посмотрел на дверь. Валечка сделал шаг назад и пробормотал.

- Моя интуиция, которая, кстати, меня никогда не подводила, говорит мне, что я дурак, просто находясь здесь!

Там, за дверью, билось что-то живое. Не человек, не зверь, а что-то среднее. Что-то, что пыталось быть и тем, и другим, и не могло остановиться. Эмоции Скульптора были не человеческими - они были как звук, который издаёт металл, когда его сгибают. Они были как свет, который мерцает перед тем, как погаснуть.

- Открывай, - сказал Ян.

- В рот мне ноги, а руки - в карманы! Ты это серьёзно! - Валечка дальше отступал в тень из луча фонаря.

Замок щёлкнул. Дверь медленно открылась.

Внутри было темно. Серафим поднял фонарь. Свет выхватил из тьмы комнату - маленькую, с бетонными стенами и каменным полом. И в центре этой комнаты сидел он.

Скульптор.

Он сидел на полу, скрестив ноги. Его тело было человеческим. Почти. Но оно двигалось. Кожа текла, как горячий воск. Плечи поднимались и опускались, хотя он не дышал. Пальцы на его руках сжимались и разжимались в разном ритме, как будто каждый жил своей жизнью. Его лицо было идеально гладким - без носа, без рта, без глаз. И в этом безликом овале пульсировала тёмная вмятина.

Ян чувствовал хаос. Там, внутри Скульптора, не было одной личности. Там было тысячи. Каждая клетка его тела хотела быть чем-то другим. Каждая хотела вырваться. Каждая хотела стать отдельным существом. И они все кричали одновременно. Беззвучно. Но Ян слышал их. Слышал этот хор бесконечного распада.

- Он опасен для нас, - тихо сказал Серафим. - Не физически. Ментально. Он олицетворение страха каждого из нас.

Скульптор повернул гладкое лицо в их сторону. Он не видел их - у него не было глаз. Но он чувствовал их страх, их неуверенность, их желание уйти. И это притягивало его. Ему нужен был кто-то, кто способен разделить его хаос.

- Он может выйти отсюда, - сказал Серафим. - Мы не знаем, как его остановить. Он меняет форму. Он может стать кем угодно. Может стать тенью. Он уже пытался. Сегодня утром он почти вышел. Мы едва успели закрыть дверь.

Ян смотрел на Скульптора. И чувствовал его одиночество. Его желание быть понятым. Его желание быть кем-то и зафиксироваться.

- Я знаю, как его остановить, - сказал Ян.

Он повернулся к Валечке. Тот стоял в дверях, прижавшись к косяку. Его лицо было бледным. Его тревога пульсировала в воздухе. И Ян видел, что Валечка чувствует Скульптора. Чувствует его хаос и боится, что этот хаос может стать его собственным.

- Валечка, - очень нежно сказал Ян. - Подойди-ка сюда.

- Не-ет, - сказал Валечка. - Нет, Ян, я не пойду туда. Он… он уже внутри меня. Я чувствую его. Он хочет стать мной!

— Да не хочет он стать тобой, - максимально небрежно сказал Ян. - Он хочет стать кем-то. Кем угодно. Ему всё равно, кем. Он просто ищет форму. А ты можешь дать ему эту форму. Временно. Ну же, Бро!

Валечка смотрел на него. В его глазах был ужас. И интерес. И слабая, хрупкая надежда.

- Да, ёлки! Связался... И что я должен сделать? - спросил он. - А он точно не захочет стать мной? Потому что я, честно говоря, сам не очень хочу быть собой.

- Так. Слушай! - Ян взял Валечку за плечи и начал загружать инструкцию прямо гладя ему в глаза. - Ты должен усилить свой сигнал. Ты транслируешь тревогу. Тревога - это тоже форма. Это структура. Ты должен накрыть его своей тревогой. Заставить его почувствовать то, что чувствуешь ты. Если ты заполнишь его пустоту своим страхом, он перестанет искать форму. Он просто… замрёт. Надеюсь.

- Бро, мне это вообще не сложно! Этого во мне сейчас сколько угодно! Просто скажи мне, что я не умру. Я и так-то не выспался, а тут еще и умирать.

Ян уверенным движение развернул Валечку за плечи, направив его, как оружие в сторону Скульптора. Валечка заморгал чаще. Его тревога стала громче. Она пульсировала в воздухе, как второй, чужой звук. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

- А что будет со мной? - не оборачиваясь спросил он.

- Ты будешь чувствовать его, - сказал Ян. - Но ты сможешь это выдержать, бро! Ты сильнее, чем ты думаешь. Ты просто не знал этого.

Валечка остановился в двух метрах от Скульптора. Тот сидел неподвижно. Но его тело дрожало. Его кожа текла, как расплавленный пластик. Он ждал. Он чувствовал, что кто-то пришёл. Кто-то, кто может дать ему то, что ему нужно.

Валечка присел на корточки напротив Скульптора, пытаясь уловить черты его лица. И его тревога взорвалась.

Она вырвалась из него, как звук, который не может быть услышан, но который можно почувствовать. Она заполнила комнату, обтекла стены, просочилась сквозь бетон. И она коснулась Скульптора.

Скульптор дёрнулся. Его гладкое лицо сжалось. Тёмная вмятина на его лице расширилась, как будто он пытался закричать. Но он не мог. У него не было рта. Но он чувствовал. Он чувствовал тревогу Валечки. И он вцепился в неё, как утопающий в соломинку.

Его тело замедлилось. Пульсация стала слабее. Пальцы перестали сжиматься и кожа перестала течь. Он сжался, стал меньше, как будто его что-то сдавило изнутри. И он замер.

- Он перестал, - сказал Серафим. - Ты сделал это! Ты остановил его!

Валечка поднял глаза на Яна. Его лицо было мокрым от слёз. Его руки дрожали.

Ян подошёл к нему. Положил руку на плечо.

- Ты дал ему форму, - сказал он. - Пусть временную. Но ты дал ему что-то, за что можно держаться. Теперь он не один. И это поможет ему не рассыпаться.

Валечка посмотрел на него. В его глазах была надежда.

- Я сделал это? - спросил он. - Я правда сделал это?

- Да, - сказал Ян. - Ты сделал это. Ты остановил чудовище.

Валечка улыбнулся. Нелепо. Растерянно. И в этой улыбке было больше жизни, чем во всём городе сломанных людей.

- И чё теперь? - спросил он.

- Теперь мы научим его быть собой, - сказал Ян. - И ты научишься быть собой. Потому что ты - не просто передатчик. Ты - человек, который может остановить хаос.

Они вышли из подвала. Дверь за ними закрылась. И Скульптор остался один в темноте, прислушиваясь к своей новой эмоции.

«Может быть, мы все просто ищем того, кто даст нам форму, - подумал Ян. - Кто скажет нам: "Ты - не хаос". Может быть, мы все просто ищем того, кто даст нам нужную эмоцию».

Оставив за спиной страшную дверь, они шли обратно по коридору в сторону солнца, воздуха и жизни.

Валечка шёл последним. Но если раньше он плелся, вжав голову в плечи, то теперь его шаги были лёгкими, почти танцующими. Его тревога вдруг стала тихой. Она не исчезла - она просто отдыхала.

- Ну что, - начал Валечка. Голос его звенел в бетонном коридоре, как колокольчик на пустом базаре. - Мы все тут сломанные, да? Тогда мы - идеальный клуб по интересам! Будем собираться по четвергам и обсуждать, у кого что отвалилось. У меня, например, периодически отваливается самооценка. И шнурки. Они даже чаще.

Ян шёл впереди, не оборачиваясь. Он чувствовал эйфорию Валечки - она была громкой, почти оглушительной. Она контрастировала с его собственной усталостью и тревогой за Улу. Но он не обрывал Валечку. Пусть болтает.

- Я себе сейчас кажусь таким... героическим, - продолжал Валечка. - Как в старых фильмах, где герой в конце понимает, что он всегда мог, просто не знал. Только в фильмах герои красивые и с нормальными причёсками. Я, конечно, понимаю, что я больше похож на того парня, который случайно спас мир, потому что споткнулся и упал на кнопку.

Серафим шёл молча, сжимая фонарь. Его лицо было бледным. Он думал о Скульпторе. О том, что теперь с ним делать. О том, что это не конец, а только начало. О том, что таких, как Скульптор, в городе ещё много, и каждый из них - бомба замедленного действия.

- А вы заметили, как я на него подействовал? - Валечка ускорил шаг, чтобы поравняться с Яном. - Может быть, моя тревога - это не проклятие, а суперсила? Может быть, я могу лечить людей своим страхом? Например, от депрессии. Представляю: «Я сейчас вас так напугаю, что вы забудете о грусти!»

Ян вздохнул. Он знал, что это пройдёт. Что эйфория Валечки - это просто реакция на страх, который он пережил. Но сейчас он позволял ему быть.

- Я теперь, наверное, буду требовать, чтобы меня называли «Победителем Хаоса», - продолжал Валечка. - Звучит как титул из игры. Я буду носить его с гордостью.

Они вышли на лестницу. Свет стал ярче. Где-то наверху уже виднелся проём - выход на первый этаж.

Валечка внезапно остановился. Он замер, прищурился, посмотрел на солнце, потом на свои руки - обычные, человеческие, слегка грязные руки, которые только что прикасались к хаосу.

А потом заговорил. Медленно. Как будто сам удивлялся тому, что говорит.

- Знаешь, бро - сказал он, глядя куда-то вдаль, - я думал, что моя тревога - это такой… мусор. Лишний груз, который я таскаю за собой. Я мечтал от него избавиться. А оказалось, что мой страх - это единственное, что я могу дать другому человеку. Не утешение. Не надежду. А просто… честное «я тоже боюсь». И этот страх становится для кого-то спасательным кругом. Ты просто стоишь рядом и говоришь: «Я знаю, что ты чувствуешь. Потому что я чувствую то же самое». И вдруг оказывается, что этого достаточно. Что твоя трещина - это не дефект. Это дверь. Которую ты открываешь для кого-то. И когда ты открываешь её, ты вдруг понимаешь, что сам можешь войти в неё. Выйти из своей темноты. Стать не просто «сломанным», а «тем, кто помог».

Ян повернулся к Валечке. Посмотрел на него. И сказал:

- Ты прав.

Валечка замер. Его глаза расширились.

- Что? - переспросил он. - Ты сказал, что я прав? Ты серьёзно? Я что, умер? Я в раю? Или в аду? Потому что если ты признал мою правоту, это явно какой-то конец света!

Ян усмехнулся. Он не мог сдержать улыбку. Впервые за долгое время.

- Ты прав, - повторил он. - Ты дал ему больше, чем мог бы дать любой из нас.

Валечка смотрел на него. Его глаза блестели. Он хотел что-то сказать, но не мог. Он просто стоял и улыбался. Как ребёнок, который получил то, чего никогда не ждал.

- А ты знаешь, - важно сказал Валечка, - когда я вырасту, я стану психотерапевтом.

Все рассмеялись и, наконец, выдохнули. Каждый чувствовал, как усталость отступает. Или не отступает, а просто становится менее заметной.

А Валечка шёл за Яном и продолжал говорить. О том, что он теперь будет носить нашивку «Укротитель хаоса». О том, что он хочет основать свой орден. О том, что он станет легендой.

И Ян слушал.

Они вышли из здания. Солнце ударило в глаза, и Валечка зажмурился, поднимая голову к свету. Он был счастлив. По-настоящему. Как будто впервые за долгое время он увидел, что мир - не только тьма, но и свет. И что он, Валечка, может быть частью этого света.

- Ян, Ян, - обратился он тихо, так, чтобы слышал только Ян, - может быть, мы все просто ищем того, кто скажет нам, что мы не зря сломались. Что у нашей трещины есть смысл.

Ян не ответил. Но он чувствовал то же самое. И это было самое важное.

Глава 10 Настройка.

Ночь в Городе сломанных не была тихой. Она была густой, как патока, и такой же липкой - каждый звук в ней тонул, не долетая до ушей, каждый шорох казался приглушённым ватным одеялом. Ян сидел на корточках в углу комнаты, которую Серафим выделил для них. Где-то за стеной всхлипывал человек. Или не человек. Ян уже перестал различать.

- Передатчик готов, - сказал Серафим, входя. За ним шёл мужчина лет тридцати, с бледным, как бумага, лицом и глазами. Его звали Глеб. Как пояснил Серафим - протокол «Импульс». Глеб мог отправлять сигналы - не слова, не образы, а чистое намерение. Позыв. Желание, вложенное прямо в чужой мозг. Побочный эффект был страшным: тот, кто принимал сигнал, видел кошмары. Глеб не умел делать это аккуратно - он просто бил по сознанию, как кувалдой, и вбивал в него команду.

- Он не сможет передать ничего сложного, - предупредил Серафим. - Только позыв. Толчок. «Иди сюда. Срочно».

Ян кивнул. Он уже знал, кому отправит сигнал. Ворону - старому норвежцу, который не боялся ни чертей, ни богов, ни сломанных людей. Вадиму - его правой руке, голосу здравого смысла. И Лысому - главе охраны, человеку-скале, который не верил в мистику, но верил в Яна. Всем трем. И этого будет больше, чем достаточно, чтобы пробиться через любые стены.

- Делай, - сказал Ян.

Глеб закрыл глаза. Его лицо напряглось, на лбу выступили капли пота. Он не произносил ни звука, но воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Ян почувствовал это - чужое намерение, вплетающееся в реальность, идущее сквозь стены, сквозь километры мёртвой земли, сквозь сон тех, кому оно было адресовано. Ян наблюдал. Десять минут непрерывного напряжения истощили его - сознание само перешло в режим экономии ресурсов и он потерялся во времени. Ян вздрогнул от резкого звука: Глеб тяжело осел на пол.

- Готово, - тихо проговорил он.

Ян смотрел на него и думал о том, что сейчас видят Ворон, Вадим и Лысый. Кошмары. Самые страшные кошмары, которые только может породить их разум. Что увидит Ворон? Свой Торг горящим? Вадим увидит, как он сам предаёт друзей. Лысый увидит, как его тело перестаёт слушаться, как мышцы отказывают, как он становится беспомощным, как те, кого он должен защищать, гибнут у него на глазах. И в этом кошмаре будет одно слово, одно намерение, одна мысль: «Иди. Сюда. Срочно».

Ян не знал, поможет ли это. Но он знал, что другого способа нет.

Утро в Городе Сломанных встретило их серым, мутным светом, который пробивался сквозь тучи. Ян вышел на улицу и увидел, что Город жив. Не так, как Торг - не шумно, не суетливо. Город дышал тяжело, как больной, который уже смирился со своей болезнью. Люди (если их можно было так назвать) передвигались медленно, с осторожностью, как будто каждый шаг мог стать последним.

Валечка уже был там. Он стоял у ворот и что-то оживлённо рассказывал толпе слушателей. Они внимали с удивлением, с надеждой, с чем-то похожим на благоговение. Ян подошёл ближе и услышал обрывки фраз:

- ...и когда я на него уставился - на это идеально пустое лицо, - я вдруг понял, что мне совершенно не страшно. Что, согласитесь, само по себе подозрительно. Обычно я пугаюсь собственной тени, если она падает под неправильным углом. А тут - никакого трепета. Ноль! Он ведь был не чудовищем, понимаете? Он был просто усталым человеком, которому надоело быть самим собой. Как и всем нам, если честно. Ну, кроме тех счастливцев, которые до сих пор свято верят, что их внутренний голос - это голос здравого смысла.

Слушатели закивали, морщась от запаха тревоги, тихо струившейся от Валечки.

- И тогда меня осенило! Причём с такой отчётливой ясностью, будто кто-то включил свет в темной кладовке, где я всю жизнь прятал свои страхи. Моя тревога - она же не проклятие, не баг, не ошибка системы. Это мой личный, фирменный способ связи с миром. Я как радио! И когда я говорю кому-то: «Я тоже боюсь», - это не жалоба, а приглашение. Мол, давай побоимся вместе, а потом решим, что делать дальше. И в этот самый миг ты перестаёшь быть одиноким. Потому что оказывается, что твой страх - это не твоя личная драма, а общий диалог. И в этом диалоге, как ни странно, рождается не паника, а что-то похожее на тихое облегчение. Поняли?

Сломанные люди смотрели на него с открытыми ртами. У одного из них было лицо, которое тоже меняло форму каждые несколько секунд - черты расплывались, собирались заново, снова расплывались. У другой женщины кожа была прозрачной, как стекло, и под ней пульсировали вены. У третьего руки были слишком длинными, с лишними суставами, которые двигались в разном ритме. Они смотрели на Валечку и видели в нём своё отражение. Не уродства. Не сломанности. А возможности.

- Ты придумал новую религию и стал здесь знаменитостью, - тихо сказал Ян, подходя к Валечке.

- Я не знаменитость, - ответил тот, но в голосе его звучала гордость. - Я просто... показал им, что они могут не бояться себя. Я им ничего не открыл, бро. Я просто озвучил вслух то, что они и без меня знали, но боялись произнести. Что они не сломаны, а просто собраны по другим чертежам. Так что знаменитость - это громко. Но если моя история кому-то поможет перестать бояться собственного отражения в зеркале - я только за. Дешевле, чем ходить по психологам, и никаких побочных эффектов, кроме лёгкого привыкания к искренности.

- Ты показал им себя, - поправил Ян. - И они увидели себя в тебе. Это не то же самое, что показать им путь. Но это первый шаг.

Валечка замялся, переступил с ноги на ногу и заговорил чуть тише, без привычной бравады:

- Бро, я и сам не знаю, что я им показал. Я просто сказал им правду. Что я боюсь. Что я боюсь каждый день. Что моя тревога - это часть меня, и я не могу от неё избавиться. Но я могу использовать её.

- Ты стал их надеждой, - сказал подошедший к нам Серафим. — Это большая ответственность. Надежда - это не всегда хорошо. Иногда она приносит больше боли, чем отчаяние.

- Я знаю, - сказал Валечка, и в его голосе впервые прозвучала серьёзность.

Ян посмотрел на него и увидел, как Валечка изменился. Всего сутки в Городе сломанных, а он уже стал другим. Не потому, что он нашёл силу в своём даре, а потому что он нашёл смысл в своей сломанности. Он больше не пытался избавиться от тревоги. Он принял её.

- Ты полезный, - сказал Ян, положив руку на плечо Валечки. - И ты нужен мне. Сейчас. Пойдём.

Они расположились в комнате Серафима. Стены были увешаны картами - старыми, выцветшими, с пометками, которые делал кто-то до них. Серафим сидел за столом, сложив руки перед собой. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Ян стоял у окна, нервно глядя в утреннюю муть завода. Валечка ковырял край какой-то карты на стене, тихо ойкнув, когда та внезапно начала сползать, шумно роняя кнопки.

- Мы перебрали всех, - Серафим развёл руками, будто взвешивал невидимые гири. - Всех сломанных, кто теоретически мог бы засечь твою девчонку. Всё - мимо. Информация о лабораториях стёрта настолько чисто, будто её никогда не существовало. Те, кто знал - молчат. Те, кто мог бы знать - мертвы. Или до такой степени съехавшие, что их собственный голос для них - иностранный язык. Серафим больше не транслировал пафос и драматизм, присущий, как ему казалось, лидеру. Усталость брала свое.

- Кто-то же должен быть, - Ян не спрашивал, он констатировал. - Чувствовать других. Как я. Как человек из комнаты номер семь.

- Есть, - Серафим скривился, и в его голосе прорезалась усталая желчь. - Только все они - как сломанное радио. Один видит сквозь стены, но людей не различает - для него они просто движущиеся тени. Другой слышит только самые громкие мысли - будто стоит под динамиком. Третий чувствует страх - но только свой собственный, остальных он даже не нюхал. Каждый из них - узкоспециализированный инструмент. И ни одного не настроить на твою Улу. Либо её сигнал глушат, либо её вообще нет.

- Она есть, - Ян отрезал, даже не думая сомневаться. - Я чувствую. Слабо - как через десятиметровый слой бетона, но это она. Живая.

Взгляд Яна зацепился за карту, где линии обрывались в никуда, а пометки были похожи на бред сумасшедшего. Он замер. И вдруг его осенило так отчётливо, будто кто-то врезал ему по затылку ладонью.

- Нам нужен не тот, кто чувствует. А тот, кто помнит.

- Чего? - Серафим приподнял бровь.

Валечка поспешно отошел от карт, чтобы его опять не зацепило геройской волной Яна.

- Они стёрли информацию, да. Но они не могли стереть память тех, кто там работал. Нам нужен кто-то, кто помнит дорогу.

Серафим помолчал, потом его пальцы застучали по столу - быстрее, нервнее.

- Есть вроде один. Михас. Он может проигрывать прошлое - не как воспоминания, а как голограмму. Всё, что видел, слышал, нюхал. Но он этим не управляет. Воспоминания наваливаются на него как приступы эпилепсии. Что вылезет - то вылезет.

- Он видел лабораторию? - Ян не отставал.

- Он видел кучу лабораторий. Он был среди первых подопытных. Потом работал в них, пока не сломался. Потом ему вышибли память, но она никуда не делась - просто перемешалась, как содержимое мусорного ведра. В его голове - свалка из тысяч жизней, и он не может найти нужную.

- А если направить? - подал голос Валечка, до этого молча переминавшийся с ноги на ногу. - Если дать ему якорь?

- Якорь? - Серафим фыркнул. - Он не проектор с кнопками. Он просто транслирует, что под руку попадётся.

- Тогда дадим ему то, что связано с ней, - Ян полез во внутренний карман и выудил сломанную заколку Улы. - Это она носила. Если он прикоснётся - может, всплывёт что-то, где она была. Не имя. Место.

Серафим посмотрел на заколку, потом на Яна - с такой смесью уважения и обречённости, будто видел, как тот подписывает себе смертный приговор.

- Ты понимаешь, что Михас - это не просто нестабилен? Он как старая бомба. Если он войдёт в воспоминания - он может оттуда не выйти. Застрять там. Навсегда.

- Я не хочу делать моральный выбор. - Ян пожал плечами. — Ула там. Одна. Каждая минута, которую я трачу на эти разговоры - она платит своей жизнью. Если есть хоть одна зацепка - я её возьму. Даже если это будет последняя.

Серафим молчал. Смотрел в пол, будто искал там оправдание, чтобы отказаться. Не нашёл.

- Ладно. Я приведу Михаса. Мы тебе должны. Но ты должен понимать: если он потеряется - это на твоей совести.

- Да, - Ян сунул заколку обратно, чувствуя, как холодок металла касается пальцев.

Валечка стоял рядом, смотрел на Яна с выражением скорби. Он хотел что-то ляпнуть, но передумал.

- Мы вытащим её, бро, — сказал он тихо после паузы..

Ян посмотрел на него, и впервые за долгие часы уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки.

Через десять минут Серафим привёл их к Михасу. Тот сидел за столом у себя в нише, и правда похожий на старое сломанное радио.

- Михас, - Серафим присел перед ним на корточки. - Мы хотим, чтобы ты кое-что вспомнил. Лаборатории. Помнишь их?

Михас повернул голову медленно, как ржавый механизм.

- Помню, - голос его был как скрип несмазанной петли. - Только я не знаю.. всё смешалось.

- Мы дадим тебе якорь, - Ян подошёл и протянул заколку. - Это вещь той, кого мы ищем. Может, она поможет отделить нужное от мусора.

Михас взял заколку. Пальцы его дрожали. Он уставился на яркую вещицу. Лицо его напряглось, потом расслабилось, и вдруг он выдохнул:

- Зелёные волосы - как сорняк. Не боится. Идёт туда, где её будут ломать.

- Куда? - Ян схватил его за плечо, почти тряхнул.

Михас поднял глаза. В них была ясность, которой не было минуту назад.

- Запах мокрого бетона. Капает вода. Лестница вниз. Дверь с номером «15». Всё время качает - такая мерзкая, тягучая зыбь, как на старом пароме. В остальных лабораториях пахло озоном и стерилизатором. А тут тиной воняет, мазутом и пресной водой. И окна. Круглые.

- Что ты еще видишь? - Ян вцепился в его плечо.

- Я смотрю в это окно. Там ночь. И луна дрожит на воде. В остальных лабораториях окон вообще не было - только белые стены. А тут. Я думаю: если я выживу, я выйду через это окно в ту чёрную воду и уплыву. Я, наверное, не выжил.

Серафим, до этого стоявший в тени, шагнул вперёд, и его лицо стало белее обычного.

Ян выдохнул, отпуская плечо Михаса.

- Я знаю это место, - сказал Серафим. - Плавучая лаборатория на Чёрном озере. Мне сказали, что она затонула. Но, похоже, что нет.

Ян поднялся, отпуская плечо Михаса. В груди его закипало что-то тяжёлое и горячее, почти как гнев, но нет - это была сталь. Чистая, холодная, заточенная.

- Тогда мы идём на озеро.

Валечка переступил с ноги на ногу.

- Бро, я с тобой? Я не боец, но я могу им побыть какое-то время.

- Ты уже пригодился, - Ян посмотрел на него. - Ты - мой якорь, понял? Самый громкий в этом чертовом мире.

Валечка улыбнулся. Криво, по-своему, но искренне.

- Ну, ёлки, тогда погнали!

Они вышли на улицу, и за ними захлопнулась дверь. Город сломанных просыпался. Тщедушный мужичок, тихо стоявший у стены, увидев Валечку просветлел и направился к нему. Валечка, не останавливаясь махнул ему рукой:

- Я вернусь. Сначала дело, потом психотерапия.

Ян шёл вперёд. И в его груди билось что-то твёрдое - не надежда, а стальная уверенность.

Вечер опустился на Город Сломанных как мокрое одеяло - серый, тягучий, с запахом ржавчины, разъедающей и сам завод, и его обитателей. Ян стоял у северных ворот, вцепившись пальцами в холодный металл ограждения, и смотрел вдаль. Ему хотелось бежать. Бежать прямо сейчас, не дожидаясь никого, продираться сквозь ночь, сквозь болота, сквозь всех тварей, что встанут на пути, и найти это Чёрное озеро. Найти её. Пока она ещё дышит. Пока они не сделали с ней то, что делали с другими.

Но он ждал. Потому что знал: одному не справиться. Потому что Ворон должен был быть здесь. Потому что отец имел право сам вытаскивать свою дочь из этого дерьма.

Они появились из тумана - сначала тени, потом силуэты, потом люди. Трое. Ворон шёл впереди, широкий, как скала, с лицом, которое, казалось, вырезали из гранита, а потом забыли отполировать. За ним - Вадим, настороженно озирающийся по сторонам, и Лысый, чья рука лежала на кобуре так же естественно, как у других - на кармане брюк.

Ворон остановился в трёх шагах от Яна. Его глаза - выцветшие, как старые джинсы, - впились в лицо собеседника.

- Она здесь? Hva faen er dette for noe dritt?

- Нет, но я знаю, куда за ней идти, - ответил Ян на ту часть вопроса, которую понял.

- Это не весь ответ на мой вопрос. - Ворон был зол.

- Какого чёрта это вообще за дерьмо? - встрял Лысый, проводивший с Вороном больше времени и уже знавший перевод почти всех его норвежских ругательств.

- Я позже все объясню. Или вы сами все увидите. - Ян отступил в сторону и приглашающим жестом указал на ворота города.

Ворон шел молча. Он молчал так, что воздух вокруг начал вибрировать от его эмоций. Ян почувствовал это - плотную, как расплавленный свинец, волну ярости, перемешанную с животным страхом, который он прятал за стальной маской. Ярость отца, который готов был разнести мир в щепки ради своего ребёнка, и страх отца, который боялся не успеть.

И это почувствовали все.

Из ближайшего дома вышел мужик с прозрачной кожей - у него вены пульсировали как оголённые провода. Он схватился за голову, застонал и повалился на колени. Где-то за углом кто-то закричал - коротко, отрывисто, как от удара. Женщина, наблюдавшая со стороны за путниками наоборот - кинулась в подворотню, прижалась к стене и закрыла глаза, будто пыталась спрятаться от внутреннего урагана.

Валечка, стоявший рядом с Яном, скривился, дёрнул плечом и прошептал:

- Бро, он... он как атомный реактор. У меня сейчас голова лопнет, если он не успокоится.

- Ворон, - Ян шагнул к нему. - Ты не один. Мы вытащим её. Но сейчас ты нас всех здесь поломаешь. Сбавь обороты.

Ворон моргнул. Впервые за всё время. Посмотрел на людей вокруг и как будто увидел их. Он выдохнул - шумно, как паровой котёл, стравливающий давление. Эмоциональная волна схлынула, оставив после себя ощущение пустоты и лёгкого головокружения. Местные начали приходить в себя и отползать от источника.

- Что за чертовщина здесь творится? - спросил Ворон хрипло.

- Город сломанных, - ответил Ян. - Здесь живут люди, которых «апгрейдили». Ты из назвал тогда Мутантами. У каждого свой дар. И многие из них - эмпаты. Они чувствуют других насквозь. А ты, Ворон, пришёл сюда с яростью размером с Торг. Они просто не выдержали твоего сигнала.

Ворон нахмурился, но ничего не сказал. Он не привык, чтобы его чувства были чужим инструментом. Потом перевёл взгляд на Яна.

- Говори.

И Ян рассказал. Коротко, без эмоций, фактами: Михас, воспоминания, плавучая база, Чёрное озеро, иллюминаторы, запах мазута и тины. Про людей, которых там переделывают. Про протоколы. Про Улу, которая теперь, возможно, сама стала такой же - сломанной, но живой.

Ворон слушал молча, сжимая челюсти так, что желваки ходили ходуном. Когда Ян закончил, он разжал кулаки и сказал:

- Идём. Сейчас.

- Нет, - Ян покачал головой. — Не сейчас. Мы идём завтра, на рассвете. Нужна разведка, нужен план. И нам нужна команда. Твоя команда.

- Моя команда здесь, - Ворон кивнул на Вадима и Лысого.

- Этого мало. Там система. Мутанты. Охрана. Нам нужно больше людей. И нам нужно знать, что мы входим в логово не вслепую.

Ворон хотел возразить, но передумал. Он знал, что Ян прав. Знал, что если рвануть сейчас - можно всё провалить. И тогда Улу не спасти.

- Хорошо. До утра. Но если к рассвету не будет плана, я иду один. Понял?

- Понял, - сказал Ян.

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

Из-за угла, пошатываясь, выкатился местный житель - парень лет двадцати с лицом, которое менялось каждые несколько секунд. Сначала оно было круглым, с пухлыми щеками. Потом вытянулось, как у удивлённого суриката. Потом снова округлилось, но уже с острым подбородком. Он шёл прямо на Ворона, сжимая в руках пустую жестяную кружку.

Ворон, увидев это, сделал то, что делал всегда, когда сталкивался с неожиданной угрозой - схватился за нож на поясе и отступил на полшага. Его тело напряглось, глаза сузились, и вся его суровая, бывалая фигура транслировала одно единственное желание: «Если эта штука приблизится, я её располовиню».

Парень остановился. Лицо его на мгновение застыло - обычное, человеческое, с испуганными глазами.

- Извините, я не хотел... может, вам помочь?

Ворон замер. Его рука всё ещё лежала на ноже, но пальцы ослабли. Он смотрел на парня, и в его глазах медленно проступало что-то, чего Ян никогда там не видел - не удивление, нет. Любопытство. Чистое, детское, почти восторженное любопытство.

- Как ты это делаешь? - спросил Ворон, и голос его потерял привычную жёсткость. Он звучал как у мальчишки, который увидел в витрине игрушечного робота. - Это... у тебя лицо меняется. Как у хамелеона. Покажи ещё.

Парень моргнул. На его лице отразилось такое изумление, будто Ворон только что сказал ему, что земля плоская. И он послушно «переключил» лицо - теперь оно стало длинным, с огромными глазами и крошечным ртом.

Ворон наклонил голову, как птица, рассматривающая необычную находку. Он отпустил нож, сделал шаг вперёд, потом другой - и протянул руку. Но не для того, чтобы ударить или оттолкнуть. Он коснулся пальцем щеки парня - осторожно, как ребёнок, который трогает первый снег.

- Тёплое. Я думал, холодное.

Парень улыбнулся - и его лицо снова стало нормальным, обычным, человеческим.

- Я когда нервничаю, оно само. Особенно когда кто-то громкий.

Ворон фыркнул. Фыркнул так, что это можно было принять за смех, если бы звук не был таким хриплым.

- Я громкий. Да, я громкий. Но ты не бойся. Я хороших не трогаю.

Он убрал руку, выпрямился и вдруг осёкся, заметив, что Ян, Валечка, Вадим и даже Лысый смотрят на него с выражением, очень близким к изумлению.

- Чего уставились? - рявкнул Ворон, возвращая себе суровый вид. - Я первый раз такое вижу. Я что, не могу удивиться?

- Можешь, - сказал Ян, и в голосе его прорезалась редкая, почти теплая нотка. - Просто мы не ожидали, что ты удивишься прямо вот так...

Ворон открыл рот, чтобы огрызнуться, но передумал. Вместо этого он посмотрел на парня, который всё ещё стоял с кружкой в руке и изумлённым лицом.

- Ты мне эту кружку налить можешь? - спросил Ворон. - У меня пересохло.

Парень кивнул и побежал в сторону ближайшего дома, обернувшись на ходу и крикнув:

- Я мигом!

Ворон проводил его взглядом, потом повернулся к Яну.

- И много тут таких, как этот?

- Все. И я хотел, чтобы ты сам увидел, - сказал Ян. - Они почти не опасны. Они просто другие.

- Другие, - повторил Ворон, пробуя слово на вкус. - Ладно. Другие так другие. Завтра идём к озеру. И если там есть такие, как он... мы будем с ними говорить. Если не получится - будем делать по-другому.

Он посмотрел на уходящий в туман Город Сломанных, где зажигались первые огни..

Ян положил руку Ворону на плечо и сказал:

- Пойдём. Я тебя провожу. И расскажу, что мы знаем о лаборатории.

Они пошли вперёд - суровый норвежец и его нервный друг, оставляя за спиной Город, который медленно готовился к вечерней жизни. И где-то парень с меняющимся лицом уже нёс Ворону кружку с пивом и улыбался во весь рот. Потому что он тоже хотел быть полезным.

Глава 11. Норы.

Ночь в Городе сломанных не заканчивалась - она просто перетекала из одной формы в другую. Серафим водил их по коридорам, которые сужались, расширялись, ветвились, как кровеносные сосуды больного органа. Где-то капала вода. Где-то скреблась мышь. Или не мышь. В этом месте уже никто не брался утверждать, что есть, а чего нет.

- Мне кажется, все мы просто идём по коридору, в конце которого кто-то забыл включить свет. - Валечка семенил рядом с Яном, периодически задевая его локоть.

- У нас есть план. - Ян старался рассчитать траекторию движения, чтобы Валечка перестал врезаться в него.

- Ага-ага. Это как карта без координат и компас без стрелки. Но мы идём. Потому что идти - единственное, что мы умеем делать, когда не знаем, куда. И за кем.

- Они не придут сами, - сказал Серафим, останавливаясь перед железной дверью с табличкой «Склад-12». - Их нужно звать. Не громко. Тихо. Иначе они спрячутся глубже.

Ворон хмыкнул, но промолчал. Он уже понял, что здесь крик не работает - он только разбивается о стены и возвращается эхом, которое пугает обитателей. Здесь говорили шёпотом. Здесь дышали в такт с чужим сердцебиением.

- Кого мы ищем? - спросил Ян.

- Четверых, - Серафим достал потёртый блокнот и пролистал страницы, исписанные мелким, почти нечитаемым почерком. - Тех, кто еще не сломался окончательно. Таких не много. Они прячутся в разных концах завода. Каждый нашёл свою нору. И каждый уверен, что там он в безопасности. Но они ошибаются.

- В чём их сила? - Ворон перебил без церемоний.

- В том, что они умеют быть никем, - Серафим поднял глаза, и в них мелькнула странная, болезненная гордость. - Вот, Динара умеет исчезать. Она становится тенью, которую не видно даже в залитой солнцем комнате. Но она не может говорить, когда исчезает. И боится, что однажды не сможет вернуться.

- Полезно, - иронично кивнул Ворон.

- Костя умеет создавать тишину, - продолжал Серафим. - Он делает вокруг себя пространство, где не слышно шагов, не пахнет потом, не видно тепла. Он сам себя не чувствует, когда это делает. Говорит, что его заворачивают в ватное одеяло и кладут в гроб. Но он живой.

- И он до сих пор в своем уме!? - спросил Валечка, и в его голосе послышалось что-то похожее на сочувствие.

- Он держится тем, что у него есть тишина, - сказал Серафим. - Он научился даже спать, не выходя из неё. Но он уже почти забыл такие простые вещи, как, например, ветер на коже.

- Ещё двое? - Ян не давал себе расслабляться.

- Платон, - Серафим словно пробовал это имя на вкус. Оно было как бетонные плиты, сваленные в кучу. - Протокол «Берсерк». Он может менять тело - кожа становится твёрже стали, мышцы набухают, суставы перестраиваются. Он не чувствует боли, когда это происходит. Не чувствует страха. Не чувствует ничего. Просто идёт вперёд и ломает всё, что перед ним.

- Отлично, - кивнул Ворон. - Танк нам нужен.

- Он не танк, - Серафим остановился и повернулся к нему. - Он человек, который боится сам себя. Он может проломить стену кулаком, но он не может остановиться, когда начинает. Он говорил, что это как быть внутри урагана. Ты не управляешь им. Ты просто смотришь, как твои руки разносят всё вокруг, и не можешь ничего сделать.

Валечка покосился на Ворона. Ян перехватил этот взгляд. Валечка смотрел на Ворона так же, как Серафим только что говорил об Платоне - как на человека, который не владеет собственным ураганом. Ворон был тем же самым берсерком, только без протокола. Без права на слабость. Без двери, которую можно заварить изнутри.

Ян чуть заметно качнул головой, сжал губы - жест, который должен был означать: «Не надо. Он не совсем такой».

Валечка проговорил тихо, почти вполголоса, но так, чтобы Ян услышал:

- Ты думаешь, я не понимаю, почему он сердитый? На самом деле он боится тишины. Потому что в тишине слышно, как стучит его сердце. А оно стучит громче, чем он кричит.

Ян ничего не ответил. Только сжал зубы и отвернулся. Потому что Валечка, как обычно, был прав.

- Кто еще? - спросил Ворон Серафима.

- Марта. Протокол «Мираж». Она создаёт свои реальности - такие, что люди верят в них больше, чем в свою собственную жизнь. Может заставить охранника увидеть пустой коридор вместо отряда вооружённых людей. Может вложить в голову воспоминание, которого не было, или страх перед тем, чего нет. Говорят, она однажды заставила целый патруль простоять три часа перед стеной, потому что они видели там дверь.

- Полезно, - сказал Ворон. - Вот это - очень полезно.

- Но есть цена, - Серафим помедлил. - Она перестала различать, где реальность, а где её собственные иллюзии. Иногда она начинает рассказывать о событиях, которых никогда не было, и верит в них так же сильно, как мы верим в то, что видели своими глазами. Она боится, что однажды создаст мир, в котором сама не сможет найти выход.

- Они все сломанные, - сказал Валечка тихо. - Как сломанные игрушки. Еще и без инструкции.

- Да, - ответил Серафим. - Но именно поэтому они идеальны. Они умеют быть невидимыми, неслышными, и неощутимыми.

- Они согласятся? - спросил Ян.

- Не знаю, - Серафим честно посмотрел ему в глаза. - Но я знаю, что у них нет выбора.

Они пошли по цехам. Сначала к Динаре.

Динара жила в бывшей котельной, где пахло мазутом и сухим жаром. Сидела в горе одеял - старых, выцветших, когда-то тёплых, - обхватив колени руками, и перекладывала камешки. Маленькие, гладкие, чёрные и белые. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а волосы - короткими, белыми, как бумага, как будто цвет ушёл из них вместе с цветом из её мира. Она не подняла головы, когда они вошли.

Ворон шагнул вперёд. Остановился. Посмотрел на её руки, на камешки, которые она перебирала с тихой, почти ритуальной медленностью. И вдруг его лицо изменилось - не стало мягче, нет, просто появилось в нём что-то, похожее на узнавание.

Он присел на корточки. Огромный, грузный, он смотрел на её ладонь, где лежали три камня. Потом протянул свою руку - широкую, шершавую, с пальцами, которые умели только сжиматься в кулак, - и осторожно взял их.

- Турисаз, - сказал он тихо. - Защита. Стена, которую нельзя пробить. Райдо - дорога. Путь, который будет пройден. И Ансуз - весть. Послание, которое дойдёт.

Он поднял глаза. В них было что-то странное - не суровость, не злость, а почти детское, забытое воспоминание.

- Это хороший знак, девочка. Мы пройдём путь и получим то, что хотели.

Динара подняла голову. Её глаза были светлыми, почти белыми, как её волосы, и в них не было ни страха, ни надежды - только тихая, выжженная усталость.

- Ты прочитал их, норвежец, - сказала она, и голос её был сухим, как шелест старой листвы. - Но ты не спросил, чем ты расплатишься за это послание.

Ворон нахмурился.

- Руны сказали мне, что кто-то придёт. И пойдёт дальше. И не вернётся. Или вернётся - но другим.

Валечка, стоявший за спиной Яна, тихо присвистнул и шепнул, ни к кому не обращаясь:

- Вот это я понимаю - гостеприимство. Сразу говорят, что ты не вернёшься. Или вернёшься, фиг знает кем. А я как раз хотел бы остаться прежним.

Ян качнул головой, но Валечка уже замолчал, потому что Динара смотрела на Ворона, и в её взгляде было что-то, отчего даже суровый норвежец не сразу нашёл слова.

- Я не боюсь, - сказал Ворон. - Я иду за своей дочерью.

- Я знаю, - ответила Динара. Она жива. Но она уже не та, кого ты ищешь. Ты её найдёшь. Но ты должен быть готов к тому, что она не узнает тебя. Или не захочет узнать.

Ворон сжал руны в кулаке так, что побелели костяшки.

- Тогда я напомню ей, кто она и кто я.

Динара покачала головой. Осторожно взяла его руку, разжала пальцы, убрала руны обратно в свои одеяла.

- Ты уже ничего не изменишь, норвежец. Будет, что уже случилось. И если ты вернёшься - ты прочитаешь руны по-новому. И тогда всё станет на свои места.

Она встала. Одеяла сползли, обнажив её худые, почти прозрачные руки. Она была маленькой, хрупкой, как кукла, которую кто-то забыл на чердаке.

- Я пойду с вами, - сказала она. - Не потому, что вы меня позвали. А потому что камни сказали мне: «Иди». Я всегда их слушаю. Они редко ошибаются.

Ворон посмотрел на неё. И впервые за долгое время он не нашёл, что ответить. Он просто кивнул и протянул ей руку, чтобы помочь встать. Динара не взяла её. Она поднялась сама, легко, бесшумно, как тень.

- Я пойду, - сказала она, поправляя старую кофту на плечах. - И я покажу вам путь. Потому что я уже была там. И я знаю, где вход. И где выход.

Валечка снова не выдержал.

- Я бы тоже хотел уметь читать камни, - сказал он задумчиво. - Хотя, я и людей-то плохо читаю. И они почти всегда врут.

Ян, идя следом, только усмехнулся уголками губ.

Потом пошли к Косте. Он прятался в подвале, где когда-то хранили трансформаторы. Воздух там был густой, как мёд, и пахло озоном. Он сидел в центре комнаты, и вокруг него было пустое пространство - метра три в диаметре, где не было ни пылинки, ни звука, ни тепла. Он выглядел как человек, которого заморозили во времени.

- Костя, - позвал Серафим.

Костя поднял голову. Его глаза были пустыми, но в них что-то дрогнуло, когда он увидел Ворона. Может быть, потому что Ворон был слишком реальным, слишком громким, слишком настоящим для этого ватного мира.

- Убери свою тишину, - Ворон словно пытался говорить на местном диалекте. - Я хочу услышать тебя.

- Зачем? - спросил Костя, и голос его доносился как будто издалека, через толщу воды.

- Затем, что ты нужен нам, - сказал Ворон. - Твоя тишина - это ключ. Там, куда мы идём это пригодится. Мы должны войти неслышно. Ты можешь сделать нас неслышными?

Костя помолчал. Потом его лицо дрогнуло - впервые за долгое время. Он кивнул. Тишина вокруг него схлынула, как вода, и воздух наполнился привычными звуками - шумом ветра за окном, капаньем воды, дыханием людей. Он шагнул вперёд. И его шаги были слышны.

- О, мир снова звучит, - Валечка с облегчением выдохнул. - А я уж подумал, что оглох.

Он шагнул ближе, разглядывая Костю с неподдельным любопытством.

- Слушай, а ты можешь сделать тишину только вокруг одного человека? Хотя, если честно, я не знаю, что страшнее - когда тихо или когда громко. Когда тихо - я начинаю придумывать звуки. А когда громко - я хочу, чтобы было тихо. В общем, я, наверное, невыносимый. Ты привыкнешь.

Костя, не поворачивая головы, хмуро следил за хаотичными перемещениями Валечки, однако в его напряжении чувствовалось что-то, похожее на облегчение.

Костя ответил "да" и остался за звуконепроницаемой стеной своего мира, а вербовщики, выйдя из подвала облегченно вдохнули воздух, привычно заполненный тягучим шумом завода: каплями, шагами, далёкими голосами, которые не хотели замолкать.

- Где Платон? - спросил Ян.

- В старом компрессорном цехе. Он заварил дверь изнутри. Говорит, что так безопаснее - для всех.

Они подошли к цеху. Дверь и правда была заварена - грубо, кусками металла, приваренными друг к другу в несколько слоёв. Сбоку была маленькая щель, через которую можно было просунуть руку. Или голову, если очень худой.

- Ничего себе! - Валечка тыкал пальчиком в конструкцию. - Он… он реально заварил дверь! От самого себя. Знаете, я, наверное, даже завидую. У меня бы не хватило решимости заварить дверь. Я бы всё думал: «А вдруг я захочу выйти? А вдруг там будет что-то важное?» А потом бы, конечно, не вышел, потому что бы испугался. А он - раз, и всё. Никаких сомнений.

Он почесал затылок и добавил тише:

- Хотя я не уверен, что смог бы сидеть внутри, когда снаружи мир. Я бы, наверное, начал слушать, что там происходит. И всё боялся, что я что-то пропускаю. И вылез бы. А он - молодец. Сидит. Не вылезает.

- Платон! - крикнул Серафим. - Это я, Серафим. Мы пришли поговорить.

Изнутри донеслось тяжёлое, прерывистое дыхание. Потом голос - низкий, как вибрация бетонных плит.

- Уходите. Я не хочу никого убивать.

- Мы тоже не хотим никого убивать! - крикнул Валечка. - Мы тут все пацифисты собрались!

- Ты никого не убьёшь, - сказал Ян, отстраняя Валечку и подходя к щели. - Ты нужен нам. Мы идём в лабораторию, где ломают людей. Там будут те, кто захочет нас остановить. Нам нужен кто-то, кто сможет их остановить. Ты сможешь.

- Проблема в том, что я не умею останавливаться, - голос дрогнул. - Я начинаю, а потом - пустота. Я просто смотрю, как моё тело идёт вперёд и все разрушает. Как бешенный зверь.

Валечка шагнул вперёд. Он прижался лицом к щели и заговорил тихо, как говорят с испуганным зверем:

- Слушай, я понимаю. Я тоже каждый день боюсь, что сорвусь. Что моя тревога просто разорвёт меня на куски и я рассыплюсь на части, которые никто не сможет собрать. Но я научился не останавливаться, а... направлять. Понимаешь? Я не говорю себе: «Не бойся». Я говорю: «Бойся туда, куда нужно». И когда я боюсь правильно - это становится моей силой. Может, ты тоже так сможешь? Не переставать быть бешенным зверем, а выбрать, куда ему идти?

Тишина. Долгая, тягучая.

Ян мягко отстранил Валечку и присел на корточки перед щелью, так, чтобы его голос шёл не сверху, не командовал, а был на одном уровне с тем, кто прятался за дверью.

- Платон, - сказал он тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово было слышно. - Меня зовут Ян. Ты думаешь, что ты - зверь. Что внутри тебя живёт что-то, что невозможно контролировать. Я знаю это чувство. У меня внутри тоже живёт монстр. Он не рвёт стены, он рвёт людей изнутри. Он видит их страх, их ложь, их слабость - и он хочет этим воспользоваться. Я просыпаюсь каждое утро и не знаю, смогу ли удержать его в узде. Иногда я срываюсь. Я говорю то, что нельзя говорить. Я вижу то, что нельзя видеть. И я тоже боюсь, что однажды я не смогу остановиться. Что я увижу чужую боль и не захочу её отпускать.

Он помолчал. За дверью было тихо - даже дыхание замерло.

- Но я понял одну вещь, Платон. Мой зверь - это не враг. Это часть меня, которая хочет защищать. Просто я долго не знал, от кого. Я думал, что защищаю себя. А оказалось, что я могу защищать других. И когда я перестал бороться со своим зверем, когда я сказал ему: «Давай вместе», - он перестал меня бояться. И я перестал бояться его.

Он вытянул руку и просунул её в щель - ладонью вверх, открытую, без оружия.

- Я не обещаю тебе, что ты перестанешь бояться. Я сам до сих пор боюсь. Но я обещаю тебе, что когда ты начнёшь терять себя - я буду рядом. Я скажу тебе, кто ты. Я скажу, что ты - Платон. Не зверь. Не сломанное оружие, а человек, который выбрал выйти из своей норы, чтобы помочь другим. И если ты не сможешь остановиться - я остановлю тебя. Не потому что я сильнее. А потому что я буду помнить тебя настоящего, даже когда ты сам себя забудешь.

Тишина застилала уши ватой, как недавно у Кости в комнате. Потом за дверью раздался звук - скрежет ломающегося металла, лязг цепей. Дверь медленно, тяжело, со скрипом приоткрылась. В проёме стоял человек - широкий, с руками, которые казались слишком большими для его тела. Он смотрел на Яна, и в его глазах стояли слёзы.

- Ты правда будешь помнить, Ян? - спросил он хрипло.

- Буду, - сказал Ян. - Это моя работа. Помнить. Даже когда другие забывают.

Они нашли Марту в комнате, стены которой были сплошь увешаны зеркалами - разбитыми, мутными, в паутине трещин. Казалось, она собрала все зеркала, какие только могла найти в округе. Ян понимал: она не могла без них. Потому что боялась однажды проснуться кем-то другим. Или - что ещё страшнее - никем.

Марта стояла к ним спиной, обняв себя за плечи и смотрела в одно из зеркал - самое целое, без трещин. В нём отражалась комната, но Ян заметил: отражение жило своей жизнью. В зеркале горел камин, которого не было в реальности, и на стене висела картина, которую он не видел. Марта создавала мир внутри стекла.

Валечка ткнул пальцем в сторону камина, горевшего в зеркале, и, обернувшись, увидел, что единственным, кто разделял его удивление, был Ворон. Он тоже смотрел на камин. Не так явно, не так по-детски - он просто стоял, скрестив руки на груди, и его лицо было суровым, как всегда, но в глазах было что-то, что Валечка сразу узнал. Удивление. Чистое, незамутнённое удивление человека, который видел многое, но такого - не видел.

Валечка поймал этот взгляд, показал еще раз пальцем на зеркало и сделал большие глаза. Мол, видал-видал!

- Det var som faen! - сквозь зубы отреагировал норвежец.

- Вот и я говорю! - Валечка был доволен актом единомыслия.

Серафим шагнул вперёд.

- Марта, это я. Мы пришли попросить тебя о помощи.

Она не обернулась. Только чуть повернула голову, и её отражение сделало то же самое - но на долю секунды позже, как будто зеркало всё ещё догоняло реальность.

- Я уже знаю, зачем вы пришли, - сказала она тихо. Её голос звучал рассеянно, будто она говорила одновременно здесь и там, в другой комнате, где горел камин. - Вы хотите, чтобы я создала для вас мир, где вас не существует. Чтобы вы прошли сквозь стены, и никто этого не заметил бы.

- Можно и так, - сказал Ян, отступая в сторону и пытаясь выйти из отражения в зеркале.

Она наконец повернулась. Её глаза были светлыми, почти прозрачными, и в них отражались тысячи комнат, которые она придумала и в которых жила. Она была везде и нигде одновременно.

- Я могу, - сказала она. - Но я каждый раз боюсь, что однажды создам мир слишком хорошим, чтобы из него уходить. Или слишком страшным - чтобы из него выйти. Я уже не всегда помню, где правда.

Ян посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на зеркало, в котором горел камин, и тихо сказал:

- Знаешь, Марта, я тоже вижу то, чего нет. Я вижу страх людей, их ложь, их слабость. Я вижу такие вещи, которые они сами от себя прячут. И я тоже иногда не знаю, где заканчиваются их чувства и начинаются мои. Я тоже боюсь потеряться в этом мире, который вижу.

Она подняла на него глаза. В них впервые мелькнуло что-то живое.

- Правда?

- Правда. - Ян подошел к Марте так близко, чтобы заслонить он нее весь остальной мир. - И знаешь, что меня спасает? Я держусь за тех, кто рядом. За Ворона, который орёт на всех, потому что боится тишины. За Валечку, который всегда на панике, но идёт. За тех, кто выходит из своих нор, даже когда страшно. Они - моё зеркало. Они напоминают мне, кто я.

Он протянул руку - не к ней, к зеркалу. Провёл пальцем по стеклу, и отражение с камином на мгновение задрожало, как вода, а потом снова стало просто комнатой.

- Мы будем твоим зеркалом, Марта. Мы будем помнить, кто ты. И когда ты создашь для нас путь - мы поможем тебе найти обратный.

Марта молчала некоторое время.

Валечка, не терпевший долгих пауз подошёл ближе, заглянул в зеркало, где уже не горел камин, и сказал задумчиво, но совершенно серьёзно:

- Марта, а можно я там, в зеркале, буду с усами? Я всегда хотел усы, а у меня не растут. Посмотрю хоть, как я с ними выгляжу. Наверное, буду похож на кота.

Марта заморгала, словно просыпаясь. Потом снова посмотрела на Валечку более осмысленно - но в её глазах читалась растерянность.

- Ты... хочешь, чтобы я сделала тебе усы в зеркале? - переспросила она.

- Ну да, - пожал плечами Валечка. - Ты же умеешь делать миры. Вот и сделай мне маленький мир, где у меня есть усы. Очень любопытно посмотреть. А то в этом мире у меня только тревога и дырявые носки. Хотя бы усы будут.

Марта пыталась перестроится с пафосной волны на поток недоразумения, исходивший от этого чумазого, но милого нервного создания.

- И чтобы они были пушистые, - добавил Валечка, уже отходя.

Вадим, стоявший в дверях, издал звук, похожий на сдавленный кашель. Ворон раскатисто засмеялся и хлопнул Яна по плечу:

- Теперь я понимаю, для чего ты таскаешь это за собой.

Валечка возмущённо посмотрел на Ворона. В его взгляде читалась наигранная обида: «Мы же только что были на одной волне, бро...»

- Ну, ты странный, - сказал Ворон, как бы оправдываясь.

- А кто сейчас не странный? - пожал плечами Валечка.

- Я сделаю это, - внезапно сказала Марта. - Я создам для нас мир, в котором нас нет. Но вы должны пообещать: когда всё закончится, вы вернёте меня обратно. В тот мир, где я есть. Даже если он мне не нравится.

- Обещаю, - сказал Ян.

- И я обещаю, - сказал Валечка.

Марта медленно встала. Подошла к зеркалу - самому большому, самому целому - и провела по нему рукой. Стекло пошло рябью, как вода, и в нём начал складываться новый мир - туманный берег, тёмная гладь озера, причал, которого не было на карте.

Валечка, уже стоявший в дверях, тихо присвистнул и покосился на Яна, потом на зеркало, потом снова на Яна. Он хотел сказать что-то едкое, но передумал. Вместо этого он просто выдохнул и пробормотал, обращаясь к Вадиму

- Я думал, что моя тревога - это странно. А тут целые миры в зеркалах. Да? И камин, которого нет. У меня внутри тоже словно есть камин, но он не горит. Он просто дымится. И не даёт дышать. Но я, наверное, не жалуюсь. Потому что кто я такой, чтобы жаловаться тому, у кого в зеркале горит камин?

Глава 12. На Черном озере.

Они выехали из Города Сломанных на рассвете, когда туман ещё не решил, оставаться ему или исчезнуть. Машина, которую собрали умельцы из местных, была похожа на ожившего динозавра, собранного из запчастей, которые никогда не должны были встретиться друг с другом. Она двигалась идеально, не смотря на явное нарушение законов механики.

Валечка сидел на заднем сиденье между Костей и Динарой, вжавшись в спинку так, будто пытался стать частью обивки.

- Ну, слушайте, - заговорил он, оглядев всех по очереди, - Это все , конечно, запредельно. Мы, наверное, самая странная группа захвата в истории всех групп захвата. Даже в книгах таких нет. В книгах обычно все красивые и сильные. А у нас - один боится собственной тени, второй боится себя, третий боится, что он никто, четвёртый боится, что он зверюга, пятый боится всего остального. И я, который боится за всех вместе.

Он замолчал на мгновение, глядя в окно на серый пейзаж, который проплывал мимо, как старая киноплёнка.

- Знаете, что я понял? - продолжил он, переведя дыхание. - Мы все идём в эту лабораторию не за тем, чтобы спасти Улу. Мы идём, чтобы спасти себя. Потому что если мы там выживем, значит мы имеем право оставаться собой. Даже если мы сами не знаем, кто мы.

Ян, сидевший спереди, прикрыл глаза. Он чувствовал каждого из них - как пульсирующие огоньки в темноте. Эмоции перекатывались внутри машины, как шарики ртути. Валечкина тревога билась о стенки черепа, и её звон был почти осязаем. Ворон молчал, но его ярость дремала, свернувшись клубком в груди, готовая в любой момент проснуться. Динара была ровной, как гладь воды перед штормом. Костя казался пустым, как выключенный телевизор. Платон был тяжёлым, как бетонная плита, лежащая на душе. Марта мерцала.

Ян знал, что это путешествие потребует от него больше, чем он готов отдать. Каждая минута сканирования - как иголка, втыкаемая в глаз. Но он не мог остановиться. Потому что если он пропустит чей-то сбой, кто-то из них может не вернуться.

Валечка тем временем не унимался:

- Интересно, что мы будем делать, когда приедем. Ну, кроме того, чтобы ворваться и всех спасти. У нас есть план? Или план - «войдём и как-нибудь»? Потому что «как-нибудь» - это мой любимый план. Я им пользуюсь всегда. Например, когда я просыпаюсь и думаю: «Как я сегодня переживу?» И план «как-нибудь» срабатывает. Правда, я всё равно переживаю.

Он замолчал, и в машине повисла тишина. Не Костина тишина, а обычная, человеческая, тягучая, как сироп.

Через час Валечка замолк окончательно. Он устал даже от собственного голоса. Или от того, что никто не отвечал. Или от того, что ответы были не нужны. Он просто сидел и смотрел в окно, пока пейзаж за окном менялся: серые поля, чёрные леса, редкие скелеты зданий, странные люди, которые ускорялись или сходили с дороги.

Марта время от времени тихо, почти беззвучно, указывала рукой направление Вадиму. Тот не задавал вопросов - просто поворачивал руль туда, куда показывала её тонкая, прозрачная ладонь.

Ворон сидел рядом с Динарой. Сначала он держался строго, смотрел прямо перед собой, но его взгляд то и дело соскальзывал на её руки, перебиравшие камешки. Потом, когда ветер из открытого окна начал задувать в салон, он молча снял с себя старый шерстяной плед и накинул её на плечи. Она дёрнулась, как от удара.

Ян знал, что Ворон видит в Динаре самое сломанное существо из всех, кого он встретил за свою жизнь. Он боялся прикасаться к ней даже словом, потому что каждое слово могло сдуть с нее чешуйки, как с крыльев бабочки. И этот плед было его отцовское «я здесь, я рядом, я не трону, но я есть».

Динара, наконец, перестала дрожать. Она медленно натянула плед на плечи. Она не смотрела на Ворона, но её пальцы перестали перебирать камешки.

Они остановились в маленьком дружественном анклаве на ночлег. Хозяева дали им комнаты. Валечка тут же упал на кровать и заснул, как убитый. Остальные выдохнули, когда его тревога угасла, и остались сидеть в тишине - каждый со своей мыслью. Ворон сидел у окна, глядя на заходящее солнце. Динара сидела рядом с ним на расстоянии вытянутой руки.

Ночью кому-то снились кошмары. Ян не знал, кому именно, но он чувствовал, как страх просачивается сквозь стены, как дым. Он лежал и слушал. И ждал рассвета.

Наутро они снова двинулись в путь. Туман был густым, как сливки. Он оседал на волосах, на одежде, на стеклах. Марта сидела с закрытыми глазами и казалась спящей.

К вечеру второго дня Марта неожиданно громко сказала:

- Осталось пара километров.

Эти слова упали в салон, как камни. Тишина стала другой - не пустой, а наполненной. Наполненной тем, что начиналось за поворотом.

Ян почувствовал это раньше, чем увидел. Вспышка тревоги, страха, сдерживаемой агрессии, отчаяния - своя эмоция от каждого спутника - обрушилась на него, как дождь из игл, царапая плечи и спину. Он не удержался и строго крикнул, перекрывая шум в ушах:

- Всем тихо!

И они затихли. Не послушались - просто затихли, потому что его голос был как команда, которая не терпит возражений. Он сам удивился своей силе, но не успел это осмыслить.

Они свернули к заброшенным складам. Машина плавно встала. Они вывалились из неё, как горох из развязанного мешка.

Ян оглядел команду. Серафим остался в Городе, но его инструкции были чёткими. Теперь всё зависело от них.

- Марта, - сказал он, - ты первая. Создай иллюзию, что мы - "пустой коридор". Ты должна войти первой и дать нам сигнал, когда путь будет чист.

Марта кивнула. Её глаза уже начали стекленеть, переходя в другой мир.

- Костя, - продолжил Ян, - ты идёшь с ней. Твоя тишина - наша тень. Без тебя нас услышат раньше, чем мы увидим дверь. Ты будешь рядом с ней, чтобы она не потерялась в своих иллюзиях.

Костя кивнул и шагнул к Марте. Тишина уже начинала сворачиваться вокруг него, как кокон.

- Динара, - Ян перевёл взгляд на неё, - ты - на разведку. Внутри лаборатории ты будешь нашим глазом. Ты увидишь то, чего нам некогда будет видеть. Если почувствуешь угрозу - вернись и скажи. Не пытайся спасать кого-то одна. Мы должны действовать вместе.

Динара кивнула, и Ворон, стоявший рядом, положил руку ей на плечо.

- Ты вернёшься, - сказал он, и его голос был мягче, чем обычно, как у отца, который говорит дочери: «Я буду ждать тебя».

Динара замерла. Её глаза на миг прояснились, и она кивнула. А потом исчезла.

- Платон, - сказал Ян, - ты пойдёшь впереди. Ты будешь слушать меня. Если я скажу «стоп» - ты остановишься. Даже если ты внутри урагана. Обещаешь?

Платон молчал. Потом медленно кивнул. Его руки дрожали.

- Вадим, Лысый, Ворон - вы замыкающие. Если что-то пойдёт не так - вы прикроете отход. Валечка, - Ян посмотрел на него, - ты будешь рядом со мной. Твоя тревога - это мой компас. Если я начну терять себя - ты скажешь мне, где я. Потому что ты умеешь видеть меня, даже когда я сам себя не вижу.

Валечка хотел пошутить, но не смог. Он просто кивнул.

Они стояли на краю Чёрного озера. Вода была гладкой, как чёрное стекло. В ней отражались звёзды, и это было неправильно: звёзды не должны были отражаться в такой воде. Они должны были тонуть в ней. В сумерках серел холодный бок лаборатории.

Марта сделала шаг вперёд, и мир за её спиной начал меняться.

- Я готова, - сказала она. - Идите за мной.

И они пошли.

Ян шёл последним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в его груди болью. Он знал, что впереди - не просто лаборатория. Впереди - его собственный страх, обречённый принять форму, в которой он не сможет его узнать.

Но он шёл. Потому что впереди была Ула. И потому что позади были те, кто шёл за ним.

Они стояли перед лабораторией, которая делала вид, что она - просто бетон и ржавчина, но следила за каждым, кто вступал на её порог, сотнями незрячих глаз. Марта делала всё, чтобы эти глаза оставались слепыми.

Вода Чёрного озера билась о бетонный пирс, и воздух дрожал от напряжения. Каждый сжимал своё оружие - кто кулаки, кто тишину, кто иллюзии. Ян чувствовал, как страх перетекает от одного к другому, как вода между сосудами. И в этой тишине, которая вот-вот должна была взорваться, Валечка шагнул в центр круга.

Он оглядел всех. Внезапно Валечка заговорил с несвойственной ему строгостью.

- Слушайте, - сказал он, и голос его не дрожал - в нём была тишина, которую не мог создать даже Костя. - Я тут подумал. Когда я боюсь один - я просто боюсь. Когда я боюсь с вами - я боюсь за нас. Первое чувство - оно как гнилая вода, в которой тонешь. Второе - как волна, которая несёт тебя вперёд, даже если ты не умеешь плавать. Мы все здесь - потому что кто-то из нас когда-то решил, что сдаваться - это не наш метод. Мы все здесь - потому что мы не можем быть спокойными, когда кто-то другой страдает. Это дурацкое качество, которое делает нас людьми. И даже если внутри нас живут монстры - мы вместе. И это - самое важное, что у нас есть.

Он перевёл дыхание и улыбнулся - криво, по-своему, почти детски.

- Я не знаю, что нас ждёт. Может, мы сдохнем. Может, нет. Но если мы сдохнем - мы сдохнем вместе, и это уже круто. Потому что умереть в такой компании - это стать легендой.

Он замолчал. Тишина была не напряжённой - она была тёплой, как сухие одеяла в комнате, где они спали прошлой ночью.

- А теперь давайте уже пойдём и оторвем им их бошки! - сказал он и махнул рукой в сторону двери.

Платон, который до этого стоял как камень, вдруг хрипло рассмеялся - первый раз за долгое время. Динара улыбнулась - тихо, но по-настоящему. Костя чуть заметно кивнул, и в его напряжённых плечах что-то отпустило. Ворон крякнул по-норвежски, но это не было ругательством - это было одобрением.

Ян почувствовал, как общее напряжение схлынуло, и на его место пришло другое - что-то похожее на ощущение стаи. На единый организм, который дышал одним дыханием, бился одним сердцем. Он посмотрел на Валечку и понял: тот сделал больше, чем мог бы сделать любой из них. Он превратил их из группы сломанных людей в команду.

- Спасибо, - тихо сказал Ян.

Валечка пожал плечами, спрятал руки в карманы и встал за его спиной.

- Не за что, - ответил он ему почти в самое ухо. - Я просто сказал то, что думаю. А думаю я, что мы - лучшие.

Глава 13. Тени.

Динара первая шагнула вперёд, и мир вокруг неё начал терять плотность. Она не исчезала - она переставала быть заметной. Это было похоже на то, как вода принимает форму сосуда, в который её наливают.

Она скользнула в проём двери, который Марта уже держала открытым. Лаборатория встретила её внезапным белым светом - стерильным, вылизанным, лишённым теней. Динара поморщилась от запаха. Озон и антисептик.

«Почему каждый раз, когда я вхожу в такие места, я вспоминаю слишком ненужное? - вела она по привычке диалог сама с собой. У нее это вошло в привычку, как терапия, - Когда я ещё не умела исчезать, а умела только бояться. И плакать. И просить, чтобы меня оставили в покое... Они не оставили. Они сказали, что во мне есть что-то особенное. Я не знала, что особенность - это способность становиться ничем. Или тем, чего нет».

Она ходила по коридорам, ступая бесшумно, оставляя за собой лишь слабое колебание воздуха, которое никто не заметил бы, даже если бы знал, куда смотреть. Стены были белыми. Полы - белыми. Свет - белым. Всё вокруг было белым, как лист бумаги, на котором ещё не написали ни слова.

«В прошлой жизни я была человеком. У меня было имя. Оно звучало так же. Но значило совсем другое. Оно было очень приятным и тёплым. Как камешек, который греет руки, если держать его в кармане».

В воспоминании Динары к ней бежал ребенок. Девочка. У неё были такие же светлые волосы. Ее голос колокольчиком разливался по нервам: «А почему трава холодная? Почему облака не падают? Почему ты плачешь, когда думаешь, что я не вижу?»

Динара никогда не знала, как ответить на последний вопрос. Она не знала, что такие ответы вообще существуют.

«Самые сложные вопросы не требуют ответов. Они требуют быть рядом. Но я не умела быть рядом — я умела только прятаться», - подумала она.

«Когда тебя забрали, я перестала искать ответы».

Динара навсегда запомнила, как осталась одна в доме, где пахло молоком. Она сидела на полу и смотрела на дверь.

Тогда-то она и нашла один ответ на все вопросы: если она хочет увидеть её снова, то ей нужно пойти и забрать ее самой. И для этого не обязательно стать самой сильной. Можно стать самой незаметной. И потом тоже.

«Мы запоминаем не сами события, а то, что мы чувствовали в их отсутствие», - пронеслось у неё в голове.

Динара остановилась. Впереди, за стеклянной стеной, она увидела людей. Точнее, то, что от них осталось. Они сидели в креслах, пристёгнутые ремнями, и их глаза были открыты. Они смотрели внутрь себя. На лицах не было эмоций - только пустота, как у зеркала, в которое никто не смотрится.

«Они, как я, - подумала она. - Только я выбрала исчезать для других. А они исчезли для себя. Их кто-то стёр. Как стирают старую запись, чтобы записать новую. Интересно, если я когда-нибудь найду свою девочку, она узнает меня?»

«Иногда мы исчезаем не потому, что нас стирают, а потому, что перестаём верить, что нас можно увидеть», - добавила она мысленно.

Она двинулась дальше. Лабиринт коридоров ветвился, и она чувствовала, как система наблюдает за каждым сантиметром пространства.

«Я помню тот день, когда я перестала быть собой. Меня привели в комнату. Белую, как эта. Сказали, что это «всего лишь процедура». Что я стану лучше. Быстрее. Умнее. Что я смогу вернуть свою дочь и спрятать ее от всего мира. Они сказали, что это безопасно. Я поверила. Я всегда верила тем, кто говорит «безопасно». Теперь я знаю: безопасно - это слово, которое используют перед тем, как сделать больно. Оно как «скоро», которое никогда не наступает».

«Самые опасные манипуляции начинаются с обещания защиты. Если тебе обещают безопасность - значит, тебя уже готовятся лишить тебя всего, до чего смогут дотянуться», - резюмировала она для себя.

Она обошла пост охраны. Охранник сидел в кресле, уткнувшись в мониторы. Он не видел её. Он не чувствовал её. Для него она была пустотой, которую он не замечал, как не замечаешь собственное дыхание. Динара прошла мимо него, и её пальцы коснулись его плеча - просто чтобы убедиться, что он настоящий. Он вздрогнул, но не обернулся.

Она научилась исчезать не сразу. Сначала просто пыталась спрятаться. За стенами, за людьми, за своей собственной болью. Но они всегда находили ее. Потом она поняла: чтобы быть невидимой, нужно перестать хотеть быть видимой. Нужно перестать хотеть. Нужно перестать быть. И она стала пустой. Она просто есть. И её нет».

Динара слышала, как стены облизывает черная вода, забирая тепло ламп. За очередной дверью был коридор. Белый. Как и всё здесь. Но в конце коридора была ещё одна дверь. Динаре внезапно представилась птица, которую закрыли в клетке, и она бьётся о прутья, не понимая, где она.

Динара пошла к этой двери. Она уже знала, кто за ней.

Ула.

«Я найду её, - сказала себе Динара. - И, может быть, я скажу ей, что она не одна. Что даже если она ничего не чувствует, даже если она стала пустой - она всё ещё есть. Потому что пустота - это тоже форма. И её можно заполнить. Чем угодно. Особенно теми, кто помнит».

- Даже когда мы перестаём быть собой, мы остаёмся в чужих воспоминаниях, - прошептала она дверной ручке.

Она вошла в комнату. Ула сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Её глаза были пустыми, но в них ещё теплился свет - слабый, как свеча на ветру. Динара подошла к ней и прикоснулась к её руке. Ула вздрогнула.

- Кто здесь? - спросила она.

- Я, - ответила Динара. - Я пришла, чтобы сказать тебе: ты не одна. Мы идём. Ян идёт. Ворон идёт. Мы все идём.

Ула повернула голову. Её зелёные волосы были тусклыми, как увядшая трава, но в её глазах что-то дрогнуло.

- Ян? - прошептала она. - Он… он здесь, мне не показалось!

- Он идёт, - сказала Динара. - Он всегда идёт. Даже когда не знает дороги. Потому что он помнит тебя.

Ула заплакала. от облегчения. Или от осознания утраты чего-то важного, что у нее всегда было, а теперь... Она разжала руку с ощущением теплой кожи.

- Когда человек перестаёт видеть свет внутри себя, он начинает видеть его в тех, кто его ищет, - произнесла Динара, глядя на слёзы Улы.

Затем она отступила, чтобы уйти - сказать остальным, что она нашла то, что они искали. Но на пороге она остановилась. Она уже не различала, в какой момент ее мысли становятся диалогом для еще кого-то:

- Некоторые люди исчезают, чтобы их нашли. А некоторые - чтобы найти себя. Я думаю, мы все ищем одно и то же. Просто разными способами. Ты ищешь прошлое. Я ищу себя. Ворон ищет свою дочь. Ян - тебя. И мы все теперь часть одной истории.

Она выскользнула за дверь, оставляя Улу наедине с её мыслями - и с теплом, которое она принесла с собой.

- Я скоро вернусь, - прошептала Динара в пустоту коридора. - Мы все скоро будем здесь. И тогда мы увидим, кто мы на самом деле.

Глава 14. Девять разных.

Они вошли в лабораторию, как будто забыли, что такое страх. На самом деле они просто приняли его. Как таблетку. Главное - не подавиться этой таблеткой, когда она встанет поперек горла.

Страх остался - он просто перестал быть главным. Главным было то, что впереди. И то, что позади. Главным было то, что они не могут позволить себе остановиться. Потому что если остановишься - останешься один. А одиночество - это единственная вещь, которую нельзя пережить.

Марта шла первой, и мир вокруг неё плавился, как восковая свеча, которую держат слишком близко к огню. Коридоры, которые должны были быть прямыми, изгибались, подчиняясь её воле. Охранники на постах смотрели сквозь неё, как сквозь дым, потому что она внушала им, что там - пустота. Что они видят лишь продолжение стены. Что ничего не происходит. Она не говорила им этого словами - она просто делала так, чтобы они не хотели смотреть. Она знала, что иногда единственный способ спрятаться - это перестать существовать в чужой голове.

Костя шёл рядом с ней, и его тишина была одеялом, укрывающим их шаги. Тяжёлым, ватным одеялом, которое пахнет пылью и одиночеством. Даже дыхание, даже биение сердец - всё это переставало существовать для внешнего мира. Он чувствовал себя странно - как будто он снова был в своём подвале, в своей мягкой палате. Он знал, что иногда единственный способ спасти кого-то - это стать его тишиной.

И он заметил, что улыбается. Впервые за долгое время. Улыбка была кривой, как сломанная линия.

Ян шёл позади всех, но чувствовал каждого. Эмоции били в него, как волны: Динара - надежда, Костя - напряжение, Валечка - тревога, Ворон - ярость. Это был шум, который мешал думать. Но он должен был держать фокус. Потому что если он потеряет фокус - они все потеряют себя. А терять себя - это единственное, чего он боялся больше всего.

Ян скользил по коридорам, как вода по старому руслу - медленно, неумолимо, находя путь туда, где было тепло. Он чувствовал её. Улу. Слабый, пульсирующий сигнал - не её эмоции, потому что их почти не было, а то, что осталось. Осколки. Буквы, которые едва можно прочитать.

Он ворвался в указанную Динарой комнату. Ула стояла лицом к двери - она ждала. Знала, что он придёт. Или надеялась. Надежда - это единственная вещь, которую нельзя убить окончательно. Даже когда всё остальное уже мертво. Её зелёные волосы были тусклыми, как увядшая трава. Она подняла голову, и в её глазах было узнавание. И боль. И что-то ещё, что он не мог назвать.

- Ян, - прошептала она. - Ты...

Он подошёл к ней. Обнял. Прижал к себе так, как будто хотел, чтобы она стала частью его. Как будто если он сожмёт руки достаточно сильно, он сможет выжать из неё всю ту боль, которую они в неё залили. Как будто объятия могут стать противоядием.

И почувствовал это.

Холод.

У неё всегда были холодные руки, но от неё обычно пахло травами и дымом. Её запах был её картой, её идентификацией. А сейчас она пахла стерильностью и озоном. Она пахла местом, где умирают люди. А холод - это не температура. Это отсутствие. Пустота внутри, которую он чувствовал кожей. Как будто он обнимал не человека, а место, где человек когда-то был.

- Ула, - сказал он, и голос его дрогнул. - Что они с тобой сделали?

Она смотрела на него. И её глаза - те самые, живые, смеющиеся глаза, которые могли заставить его забыть о том, что он монстр, - теперь были как стекло. В них что-то отражалось, но это не было ею. Это было чужое. Вставленное.

- Я хотела быть, как ты, но они забрали меня, Ян, - сказала она тихо. - И вставили что-то другое. Теперь я чувствую всё. Или ничего. Я не знаю.

Он обнял её крепче. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна злость, боль, отчаяние. Они бились о рёбра, как птицы. Но он должен был держать себя в руках. Должен был вытащить её отсюда. Потому что если он даст волю этой волне - она смоет всех, включая его самого.

- Ты - Ула, - сказал он твёрдо, почти грубо. - Ты - та, кто смотрела на меня, когда я думал, что я монстр. Ты - та, кто говорила мне, что я могу быть человеком. Ты не станешь той, кем они хотят тебя видеть. Ты не позволишь им. Потому что если ты позволишь - значит, они победили. А они не должны побеждать.

Она смотрела на него. И в её глазах что-то дрогнуло.

-Я попробую, - прошептала она. - Я попробую вспомнить.

Ян взял её за руку.

- Пойдём. Нам нужно уходить.

Она пошла за ним. Медленно, как будто её тело не слушалось. Как будто она училась ходить заново. Он сжимал её руку, и чувствовал, как её пальцы постепенно начинают сжиматься в ответ. Не сильно. Почти незаметно.

Валечка всё время держался на периферии, как он и обещал. Он маячил в углах, смотрел по сторонам, и когда кому-то было страшно, он просто делал вид, что ему всё равно и раздавал это, как wi-fi. И это работало.

Когда они проходили мимо двери - обычной, белой, как все остальные, - он почувствовал это. Оно ударило в него, как электрический разряд, как кто-то ткнул ему в грудь оголённым проводом.

Боль. Не его. Чужая. Сдавленная, запертая, истерическая. Она билась о стены комнаты, как птица о стекло. И она была очень знакома. Как его собственный голос, записанный на плёнку, но прокрученный задом наперёд.

Валечка остановился.

Костя, шедший следом, бездумно врезался в него.

- Там кто-то есть, - сказал Валечка, но никто его не услышал. - Там... словно я.

Он дёрнул дверь. Она не открылась - заперто. Валечка начал дёргать её сильнее, колотить по ней кулаками, кричать. Его голос бился о тишину Кости.

- Эй! Ты там! Ты слышишь меня?! Открой!

Голос бился внутри его головы, не имея возможности выйти наружу. Его тело дрожало, пальцы скользили по металлу, но он не мог остановиться.

Костя, не сильно вникая в происходящее, дёрнул его за локоть, пытаясь увести, но Валечку было уже не унять. Его тревога билась о стены, и стены начинали трещать.

Платон подошёл к двери. Посмотрел на Валечку. Потом на дверь. И просто выбил её плечом. Металл прогнулся, замок вылетел из гнезда, и дверь, которая должна была звенеть, как колокол, бесшумно открылась.

В углу комнаты сидело взъерошенное существо. Оно было худым, с огромными глазами, которые смотрели на мир, как на врага. Его лицо было бледным, почти серым, и руки дрожали. Оно не плакало. Оно просто смотрело. И боялось. Боялось так, как боятся только те, кто уже перестал надеяться, что кто-то придёт.

Валечка вошёл в комнату. Он опустился на корточки перед ним и заговорил быстро, сбивчиво, так, как говорил только он - когда ему было страшно за кого-то другого. Когда его собственная тревога переставала быть главной, уступая место чужой.

- Слушай, я не знаю, кто ты. Но я знаю, что ты чувствуешь. Там, внутри. Эта штука, которая хочет вылезти. Которая бьётся о стены и не даёт дышать. Я знаю, потому что у меня такая же. Мы сейчас уйдём отсюда. Все вместе. Понял? Тебя не оставим.

Существо смотрело на него. Его глаза были пустыми. Оно и без того было напугано отсутствием звуков. Но в его взгляде что-то дрогнуло - как будто он узнал в этом странном, нервном человеке что-то своё. Как будто он увидел отражение.

Костя, уже потерявший контроль над ситуацией, пытался накрыть всё вокруг еще большей тишиной, и крики, которые Валечка слышал только у себя в голове, бились в стенки черепа, как встревоженные пчёлы в банке. Он схватил существо за руку - холодную и невесомую, как лапка птицы - и потянул за собой.

- Вставай-вставай! Мы уходим!

Существо упиралось. Но не сильно. Оно чувствовало «своего». Это было странное чувство - как будто оно встретило кого-то, кто умел общаться на понятном ему языке тревоги, страха и бесконечного, невыносимого одиночества. Языке, на котором говорят только те, кто знает, что такое быть никем.

Система ожила. По коридорам в полной ватной тишине пополз красный свет - неяркий, но пульсирующий. Система проснулась и поняла, что в её пространство вошли чужие. Валечка почувствовал, как дрожит пол под ногами. Где-то в глубине здания открывались двери, из которых выходили они - големы, прооперированные солдаты, у которых не было ни страха, ни сомнений. Только приказ: убить всех, кто не свой. И они были идеальным оружием.

Ян увидел их первым. Трое, потом ещё двое. Они двигались тяжело, но быстро, как хорошо смазанные машины. Их глаза были пустыми, но в движениях чувствовалась неуверенность. Они не слышали себя. Они не знали, что делать с этой тишиной.

Платон без команды шагнул вперёд.

И тут Костя повторно накрыл коридор тишиной. Но не той, которая была раньше - той, которая не давала звукам уходить, - а другой, тотально глухой. Ватной. Мёртвой. Големы остановились. Они не слышали своих шагов. Не чувствовали собственного дыхания. Они были дезориентированы. Как будто их выключили и забыли включить обратно.

- Давай! - крикнул Ворон, но его голос утонул в вате.

Платон уже действовал без слов. Он рванул вперёд и начал крушить. Големы падали один за другим - их головы с абсурдной беззвучностью встречались со стенами, их тела летели в стороны, как куклы. Платон не останавливался. Он уже не был человеком. Он был ураганом, который сметал всё на своём пути. Ураганом, который не знает, когда остановиться.

- Платон! - крикнул Ян, но тот не слышал. Тишина Кости была абсолютной. Любой крик проваливался в неё, как камень в болото.

Ян понял. Он повернулся к Косте и начал показывать жестами: «Убери! Убери тишину! Сейчас же!» Но Костя не видел его. Он был внутри своего кокона, и мир для него перестал существовать. Только он и тишина. Только он и то, что он создавал. Он был творцом, который забыл, что создал. И теперь творение пожирало его.

Ян толкнул Улу в объятья Ворона, и тот обнял её и прижал к себе, словно навсегда. Лысый и Вадим, которые шли замыкающими, тоже поняли ситуацию. Они схватили Костю за руки и начали тащить его к выходу. Костя не сопротивлялся - он был как выключенный телевизор, который кто-то просто нёс в другую комнату.

Но тишина осталась.

Ян почувствовал, как мир схлопывается. Платон крушил стены, ломал двери в боксы, вытаскивал оттуда людей - каких-то потерянных, бледных существ, которые смотрели на него с ужасом и надеждой. Он не разбирал, кто свой, кто чужой. Он просто крушил. Потому что крушить ему легче, чем думать.

Ян повернулся к Валечке. Тот стоял, сжимая руку своего нового подопечного, который сжался в комок на полу, закрывая ладонью глаза. Он был как маленький зверёк, который просто ждал, когда его съедят.

Ян схватил Валечку за плечи и, заглядывая ему в глаза, постарался заполнить собой всё зримое пространство. Он знал, что тот не слышит его, но он должен был попытаться. Он показал пальцем на Платона, который остановится только тогда, когда все вокруг него будут мертвы.

- Валечка, ты должен остановить его!

Валечка испуганно смотрел на Платона, допуская мысль, что Ян просит его остановить эту машину физически.

В отсутствии Кости тишина начала спадать, когда звуки начали возвращаться - сначала в виде шёпота, потом в виде грохота - Ян приложил ладони к ушам Валечки и закричал так, чтобы тот услышал в голове:

- Грусть! Всё плохо! Вспомни, как ты один! Как ты грязный! Ты не нужен никому! Тоска! Все умерли! Никого рядом с тобой!

И Валечка понял.

Он закрыл глаза. И в его голове всплыло то, что он так долго прятал. Не от других - от себя. Грязь. Холод. Голод. Одиночество. Он вспомнил, как спал на бетонных полах, прижимаясь к стенам, чтобы хоть немного согреться. Как люди отворачивались от него - даже те, кто сначала говорили ему, что он смешной. Как он думал, что он ошибка. Что его никто никогда не полюбит. Что он никому не нужен. Что он - лишний. Всегда лишний. Даже здесь. Даже сейчас.

И он отдал это. Всё. Без остатка.

Тоска, как жидкий холод, полилась из него наружу. Она накрыла Платона, Яна, тех, кто остался в радиусе его воздействия. Она была острой, как нож, и солёной, как слёзы. Она была той тоской, которая говорит: «Ничего не имеет смысла. Ты никто. Ты ошибка. Ты никому не нужен». Она была той тоской, от которой хочется перестать существовать.

Платон внезапно остановился. Он упал на колени и завыл. Не как человек - как раненый зверь, у которого забрали всё. Его тело перестало быть ураганом. Оно стало куском мяса. Он зарыдал, и его рыдания были единственным звуком, который пробивался сквозь тишину.

Ян почувствовал, как мир сжался до одной точки. Все его чувства - любовь, надежда, цель - исчезли. Осталась только пустота и жалость к себе. Он стоял, сжимая кулаки, и не мог пошевелиться. Ему было всё равно. Ему было всё равно на Улу. На Ворона. На всё. Он просто стоял и смотрел, как мир рушится, и не мог найти сил, чтобы поднять руку и остановить это.

Только одна мысль держала его на плаву: «Это не я. Это не моё. Это чужая боль». Он цеплялся за эту мысль, как за ветку на краю водопада. И если он отпустит её - его поглотит эта чёрная тоска, из которой не выплыть. Он цеплялся за неё, как за единственную реальность в мире, который перестал быть реальным.

И это сработало!

Сделав над собой усилие, он просто обнял Валечку. Крепко, как обнимают человека, которого хотят спасти. И начал шептать ему на ухо - не потому что он слышал, а потому что он хотел, чтобы тот почувствовал:

- Ты молодец. Ты такой молодец! Бро! Ты нас всех опять спас. Мы бы без тебя никогда не справились. Ты герой, Валечка. Ты опять герой...

Валечка всхлипнул. Сначала тихо, потом громче. Его плечи начали трястись. Ощущение никчемности, тоски, бессмысленности - всё это начало отползать, уступая место чему-то другому. Тому, что он так давно не чувствовал. Тёплому. Живому. Тому, что заставляло его дышать.

Платон на коленях, опустив голову, тихо подвывал. Ворон уже выводил Улу и Динару к выходу, держа их обеих за руки, как детей. Лысый и Вадим тащили Костю, который наконец-то начал приходить в себя. Големы лежали на полу, как сломанные манекены. Красный свет в коридорах пульсировал в такт прорвавшейся сирене.

Ян держал Валечку в руках и чувствовал, как его дыхание выравнивается.

- Всё хорошо, - шептал он. - Всё хорошо. Пора отсюда уходить.

Валечка поднял на него глаза. В них снова была его тревога - прежняя, знакомая. Но в ней больше не было тоски. Только усталость. И благодарность.

-Я хочу домой, - сказал он, и голос его был как у ребёнка.

- Мы пойдём домой, - сказал Ян.

Валечка подошёл к своему новому знакомому существу, которое всё ещё сжималось в комок на полу. Он протянул ему руку.

- Давай вставай, - сказал он, и в голосе его уже не было той острой тоски. - Мы уходим.

Существо подняло голову. Это был самый растрепанный парнишка на всей планете. Его глаза за спутанной чёлкой были полны слёз. Он смотрел на Валечку так, как смотрит испуганный зверёк на того, кто его накормил и потрепал за ухом. Он взял его руку и встал.

Платон медленно поднялся. Его глаза всё ещё были мутными, но он уже не был диким зверем. Он был человеком, который только что пережил смерть. И выжил. Ян подставил ему своё плечо.

Тех, кого не успел истребить Платон, оглушила смертельная тоска Валечки. Ян подумал, что они ещё надолго останутся в своих норах, приходя в себя - и, возможно, они так и не оправятся до конца. Потому что есть вещи, от которых не оправляются. Есть травмы, которые не лечатся. Есть тишина, которая остаётся с тобой навсегда.

Они вышли из лаборатории, когда небо уже начинало сереть. Вода Чёрного озера плескалась о бетонный пирс, и воздух был свежим, как первый вдох после долгого сна в душной комнате.

Ян не отпускал руку Улы. Её пальцы были холодными, но в них уже появлялась жизнь. Она сжимала его ладонь так, как будто он был её якорем. Её единственным шансом не исчезнуть. Он чувствовал, как её пульс - слабый, неровный - начинает выравниваться. Как будто она училась быть живой заново.

- Ян, - прошептала она, и голос её был тихим, как шорох листьев. - Я так странно чувствую тебя.

Он остановился и прижал её к себе. И в этот момент он знал - они выживут. Не потому, что они сильные. А потому, что они вместе. А вместе можно пережить всё. Даже смерть. Даже пустоту.

Валечка шёл чуть в стороне, продолжая тащить за руку спасённого парнишку, как своего питомца. Иногда тот запинался, оглядываясь на лабораторию, которая медленно исчезала в утреннем тумане. Как кошмарный сон, который начинает забываться.

- Знаешь, - сказал Валечка тихо, ни к кому не обращаясь, - иногда, чтобы спасти кого-то, нужно залезть в его голову и показать ему, что ты понимаешь, как ему больно. И тогда он перестаёт бояться. Или не перестаёт, но идёт дальше. Просто потому, что кто-то пошёл с ним рядом.

Он повернулся к парню и улыбнулся. Улыбка была кривой, усталой, но настоящей.

- Как тебя зовут, кстати?

- Тихон... Тиша, - ответил парень, и голос его был сиплый, как будто он давно не говорил.

- Тихон, - повторил Валечка. - Красивое имя. Не знаю, почему, но звучит как команда отмены тревоги.

Тиша смотрел на него с недоумением. Но в его глазах уже не было того страха. Только усталость. И слабый, почти незаметный огонёк надежды.

Валечка хлопнул его по плечу.

- Не волнуйся, - сказал он. - Мы привыкнем друг к другу. Я - шумный, истеричный и боюсь всего. Ты - тихий, испуганный и тоже, наверное, боишься всего. Мы - идеальная пара!

Шедший впереди Ворон хрипло рассмеялся:

- Faen! Теперь их двое!

Они пошли к машине. Ула шла рядом с Яном, её рука в его руке. Платон шёл, опустив голову, но его шаги были твёрдыми. Костя, которого поддерживали Вадим и Лысый, медленно приходил в себя. Динара скользила рядом с Улой, готовая в любой момент исчезнуть, но не исчезая. Марта шла сзади, закрывая им спины, и в её глазах уже не было тысячи миров - только один. Реальный. Тот, который они только что создали вместе.

Ян оглянулся на Чёрное озеро, на лабораторию, которая медленно исчезала в тумане. Он знал: они вернутся. Не сейчас. Но когда-нибудь они вернутся и уничтожат это место. Потому что есть вещи, которые нельзя оставлять после себя. Есть монстры, которых нужно убивать. Есть прошлое, которое нужно сжигать, чтобы построить будущее.

- Ян, - прошептала Ула, - я так боялась, что ты не придёшь.

- Я всегда приду, - сказал он.

Она улыбнулась. И Ян понял, что ради этой улыбки он готов сломать весь мир. И собрать его заново. И разобраться с последствиями.

Машина тронулась. Ян опять подумал, что она похожа на ожившего динозавра, собранного из запчастей, которые никогда не должны были встретиться друг с другом. Но она двигалась вперёд. Ровно, как их команда из девять разных.

Глава 15. Запах мёда и денег.

Ворон отсутствовал на Торге ровно семь дней.

Семь дней, пока он вытаскивал свою дочь из чёртовой дыры на Чёрном озере. Семь дней, пока его руки сжимали старый нож своих северных отцов, а сердце сжималось от мысли, что он может не успеть. Семь дней, пока мир, который он построил, жил без него.

Он въехал в ворота Торга на старой, рычащей машине, которая пахла мазутом. Ула спала на заднем сиденье, укрытая его пледом. Ян сидел рядом, держал её за руку и смотрел в окно пустыми глазами. Динара, Костя, Платон, Марта, Валечка и его новое приложение Тихон - вся эта сбродная команда сломанных героев растянулась по машинам следом.

Ворон вышел из машины, хлопнул дверцей, вдохнул воздух Торга - и его тело напряглось.

Что-то было не так.

Не то чтобы он увидел это. Не то чтобы он услышал. Это было глубже. Это было тем самым звериным чутьём, которое не раз спасало ему жизнь его предкам в лесах Норвегии, где решала доля секунды. Это было чувство, которое нельзя объяснить, можно только описать:

Он почувствовал, что его мир больше не его.

Сначала это был запах. Торг всегда пах - кострами, жареной едой, потом, машинным маслом, пресной водой из бочек, гниющими отходами на окраине. Это был честный запах выживания.

Теперь к нему примешивалось что-то чужое.

Он принюхался, стоя у ворот, и нахмурился. Сладковатый, приторный запах. Как мёд, который начал бродить. Или как духи, которыми дешёвые шлюхи пытаются перебить запах табака. Или как цветы, которые растут на могилах, - красиво, но внутри гниль.

Ворон не любил сладкое. Сладкое обманывает.

Потом он услышал это. Шум. Торг всегда гудел - это был его голос, голос жизни. Люди торговались, ссорились, смеялись, ругались, грохотали генераторами. Это была музыка выживания.

Теперь в этом шуме появилась фальшивая нота. Смех. Слишком громкий. Слишком частый. Не тот смех, когда удачно сторговался или выпил самогона в "Гнезде". Это был смех людей, которые что-то знают. Которые приобщились к тайне. Которые смотрят на тебя и видят то, чего не видишь ты.

Ворон чувствовал этот смех кожей. Он был как укусы мелких насекомых - не больно, но раздражает. И ты не можешь понять, где конкретно жжёт.

Дальше - взгляды.

Он прошёл десять шагов по Торгу, и его встретили взглядами. Не теми, к которым он привык. Не уважением, не страхом, не вызовом. Не той смесью надежды и ненависти, которую излучают люди, зависящие от тебя, но ненавидящие эту зависимость.

Эти взгляды были другими.

Они скользили по нему, как пальцы слепого по лицу. Они не смотрели на него - они его ощупывали. Он шёл по рынку, и люди оборачивались, но не чтобы поздороваться или попросить о чём-то. Они оборачивались, чтобы... проверить. Оценить. Прикинуть.

- Ворон вернулся, - слышал он шёпот, но это был шёпот не страха. Это был шёпот... предвкушения? Или сожаления? Он не мог понять.

Когда он проходил мимо лотка с овощами, продавщица - та самая, которая всегда ругалась, когда у неё воровали морковку, - улыбнулась ему так, будто он её любовник. Ворон остановился, ожидая удара в спину. Но она просто улыбнулась и сказала:

- Добро пожаловать домой, Ворон.

Голос был тёплым. Слишком тёплым. Как вода, в которой уже растворился яд.

Сначала он попытался списать всё на Валечку. Ну конечно - этот вечно дерганый псих и его новый ручной зверёк Тишка.

Ворон выругался сквозь зубы, и произнес - больше для собственного успокоения:

- Этих психов с их тревогами нужно на дальнюю границу отправить. Волков пугать.

Но он знал, что это неправда. Что дело не в Валечке. Но ему так хотелось найти объяснение. Любое. Лишь бы не признавать, что мир, который он построил, начал меняться без его ведома.

Его внутренний зверь, тот самый, который за годы выживания стал его вторым «я», вздыбил шерсть. Что-то зашевелилось в затылке, как змея под камнем.

«Здесь что-то изменилось, - сказал его зверь. - Здесь появились новые правила. И ты их не знаешь».

Ян затаился в комнате, в которой часто обитала Ула. Ее личная, маленькая, с занавешенным окном, с запахом сушёных трав и свечей. Ула спала. Ян сидел рядом на табурете, держал её за руку, и его лицо было как у человека, который слушает радио, настраивая его сквозь шум.

Он слушал её.

Не ушами - внутренним сейсмографом. Он пытался найти Улу среди того, что в неё вшили. Он пробивался сквозь слои чужой боли, через холод импланта, через пустоту, которую она теперь чувствовала, как второй скелет. Он искал ту самую мелодию - её волну, тёплую и озорную, зелёную, как её волосы, - среди какофонии чужих сигналов.

Он чувствовал её, как чувствуют старую песню, которую ты не можешь вспомнить до конца, но она вертится на языке. Это было похоже на то, как ищешь в темноте дверь, которой уже нет. Как пытаешься нащупать лицо человека, который стоит перед тобой, но ты не можешь разглядеть его черты. Ула была здесь, в этой комнате, в этом теле, но она была где-то ещё, глубже, чем он мог дотянуться. И это разрывало его изнутри.

«Я вытащил её тело, - думал он. - Но как вытащить её душу, если кто-то переставил в ней все провода?»

Он сжимал её руку и слушал. И боялся, что однажды он перестанет слышать эту мелодию совсем.

В дверь постучали.

- Войдите, - сказал Ян, не оборачиваясь.

Вошел Ворон. Он был бледнее, чем обычно. Но не от усталости - он привык к усталости.

Он подошёл к постели, посмотрел на Улу. На её бледное лицо, на тусклые зелёные волосы, на руки, которые ещё недавно держали его за шею, когда она прыгала ему на спину. Теперь они лежали безжизненно, как кукольные.

- Что с ней? - спросил он. Голос был хриплым.

- Пока смотрю, - ответил Ян, и в его голосе не было усталости, только ледяное, выжженное терпение. - Она внутри. Где-то. Но там шумно. Очень шумно.

Ворон кивнул. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застревали в горле. Он мялся, переминался с ноги на ногу, как мальчишка, который собрался признаться в чём-то стыдном. Это было так непохоже на него, что Ян наконец оторвал взгляд от Улы и посмотрел на Ворона.

- Что? - спросил Ян.

Ворон выдохнул. Шумно. Как паровой котёл, стравливающий давление.

- Когда нас не было, на Торге появились новые караваны, - сказал он. - Три. Обычные. С товарами. А один...

Он замолчал. Снова замялся. Ян почувствовал, как его сейсмограф на мгновение отвлёкся от Улы и зацепился за эмоцию Ворона. Странную. Незнакомую. Ворон всегда был как скала - его эмоции были твёрдыми и понятными: ярость, гнев, решимость, иногда страх, но страх, который переходит в агрессию.

Сейчас в его груди что-то дрожало. Что-то тонкое. Почти детское.

Неуверенность.

- Мне доложили мне о нём, - сказал Ворон, и голос его стал тише. - Но доложили... удивительно нехотя. Словно не хотели, чтобы я знал. Не хотели чтобы я обратил на него внимание. Понимаешь?

Ян молчал. Он чувствовал, как напряжение Ворона перетекает в комнату, как холодный воздух через щель.

- Мне сказали: "Это просто торговцы, Ворон. Не обращай внимания. У них хорошие товары. Лекарства. Инструменты". Но когда я спросил подробнее, они отвели глаза. Сказали, что это "Братья Нового пути" или что-то в этом роде. Что они не причиняют вреда. Что они просто помогают людям.

Ворон сделал паузу. Он смотрел на Яна, и в его глазах была та самая неуверенность, которую Ян никогда там не видел. Как будто Ворон боялся, что его слова прозвучат как бред параноика.

- Я сам пошёл посмотреть, - сказал он. - Они разбили лагерь у старых складов. Не шумят. Не навязываются. У них есть палатки и несколько грузовиков. Они ходят по Торгу, разговаривают с людьми. Они просто... предлагают.

- Что предлагают? - спросил Ян.

Ворон посмотрел на Улу. Потом снова на Яна.

- Счастье, - сказал он, и в этом слове было столько желчи, что оно прозвучало как ругательство. - Они предлагают людям избавиться от страха. От боли. От того, что их грызёт изнутри. Они говорят, что у каждого есть "божественная искра", которую нужно только зажечь. И тогда ты станешь... лучше. Сильнее. Свободнее.

- Звучит как секта, - сказал Ян.

- Это и есть секта, - кивнул Ворон. - Но они не похожи на тех, кого мы знали. Они не требуют денег, еды, оружия. Они просят только одного - чтобы человек пришёл к ним и позволил им провести "Обряд пробуждения".

Ян нахмурился. Он всё ещё держал руку Улы, но его внимание полностью переключилось на Ворона.

- И люди идут? - спросил он.

- Идут, - мрачно ответил Ворон. - Идут толпами. И возвращаются... другими. Я видел сегодня трёх таких. Они улыбались. Улыбались так, будто им сообщили, что завтра не наступит. Но они были спокойны.

Он подошёл к окну, отодвинул занавеску и посмотрел на Торг. Оттуда доносился гул - обычный, привычный гул жизни. Но теперь в нём слышалась та самая фальшивая нота. Смех. Слишком счастливый смех.

- Ян, - сказал Ворон, не оборачиваясь. - Мне нужно, чтобы ты сходил с ними. Я хочу знать, что они делают. Я хочу знать, откуда они пришли. И я хочу знать, почему мои собственные люди отводят глаза, когда я спрашиваю.

- Я не могу оставить Улу, - сказал Ян.

- Я останусь с ней, - ответил Ворон. - Я присмотрю за ней. Я не умею чувствовать то, что чувствуешь ты, но она моя дочь.

Ян молчал. Он смотрел на Улу, на её спокойное лицо, на её пальцы, которые он сжимал в своей ладони. Потом перевёл взгляд на Ворона.

- Хорошо. Я пойду, - сказал Ян. - Но не один. Я возьму с собой Валечку. Он умеет чувствовать то, что люди скрывают. И Тишку. Он недавно из лаборатории, он знает, как пахнет апгрейд.

Ворон кивнул, не оборачиваясь.

- Иди, - сказал он. - Иди и посмотри на них. Посмотри на этих "Братьев". И скажи мне, Ян, - он повернулся, и в его глазах горел тот самый ледяной огонь, который Ян знал лучше всего, - скажи мне, что они не те же самые. Что это не новая версия старой чумы. Что мы не прошли через ад только для того, чтобы он открылся прямо у нас под носом.

Ян встал, отпустил руку Улы. Она не пошевелилась. Он пошёл к двери, но на пороге остановился. Повернулся к Ворону.

- Ты знаешь, что они, скорее всего, будут, - сказал он тихо.

Ворон усмехнулся. В этой усмешке не было радости. Только сталь.

- Конечно, будут, - сказал он. - Они всегда те же. Просто в новой упаковке. Иди.

Ян вышел.

Он шёл по Торгу, и мир вокруг него гудел.

Караван "Братьев Нового пути" был виден издалека. Белые палатки, аккуратно расставленные, как зубы в идеальной улыбке. Флаги с символом - круг, разделённый на две половины: одна тёмная, другая светлая, но в обеих горит огонь.

Люди стояли в очереди. Не толпой, не давкой - организованно, спокойно, почти беззвучно. Они ждали. Они смотрели на белые палатки с тем же выражением, с которым смотрят на воду в пустыне.

Ян остановился на краю площади. Валечка ошивался рядом, и его тревога пульсировала в воздухе, как радиосигнал.

- Бро, - сказал Валечка, и голос его дрожал, - у меня плохое предчувствие. И это я говорю, у которого всегда плохое предчувствие. Но сейчас оно не просто плохое. Оно... сладкое. Как будто кто-то налил в мой страх мёд.

- Я тоже чувствую, - сказал Ян. - И мне это не нравится.

Он сделал шаг вперёд, в сторону белых палаток, и его внутренний сейсмограф вздрогнул.

Там, внутри, было что-то очень знакомое.

Холод. Пустота. Боль, которая не признаёт себя болью.

И тишина.

Тишина, в которой кто-то ждал.

Глава 16. Сладкая вода.

Ян стоял на краю площади, в тени выгоревшего навеса, и смотрел на белые палатки.

Они были слишком правильными. Слишком чистыми. В мире, где каждая тряпка пахнет потом и пылью, эти палатки сияли, как новенькие. Их ткань была белой, как хорошо отбелённая кость, и на ней не было ни пятнышка. Даже ветер, который обычно гонял по Торгу мусор и песок, обходил их стороной, будто боялся испачкать свою репутацию.

Флаги на шестах колыхались с ленивой грацией. Круг, разделённый надвое - тёмное и светлое, и в обеих половинах горит одинаковый огонь. Символ, который говорил: "Мы принимаем всех. Даже тьма имеет право на свет". Или наоборот. Ян не мог понять, и это его бесило, потому что символы, которые можно читать в обе стороны, обычно означают, что тебя сейчас поимеют.

Очередь перед палатками была длинной. Человек тридцать. Может, сорок. Мужчины, женщины, старики. Они стояли молча, не переговариваясь, не переминаясь с ноги на ногу. Они просто ждали. Как будто время для них остановилось. Или как будто они уже были там, внутри, и их тела стояли здесь только по инерции.

Ян смотрел на них и слушал себя. Все эти люди выглядели так, что уже приняли решение. И не собирались его пересматривать. Это были уже готовые обработанные покупатели.

- Это как смотреть на реку, которая течёт вверх, - сказал Валечка.

Он стоял рядом, засунув руки в карманы грязной куртки, и его глаза бегали по палаткам, по очереди, по лицам людей, по небу, по собственным ботинкам. Тихон, его тень, пристроился сзади и смотрел на всё это с выражением человека, который только что понял, что его любимая книга заканчивается на самой интересной странице.

- Река течёт вверх, - повторил Ян. - Это метафора или симптом?

- И то, и другое, бро, - Валечка покрутил головой, будто разминая шею. - Вода не должна течь вверх. А они текут. Смотри. Видишь ту женщину в сером платке? Она уже была внутри. Она вышла и теперь стоит в очереди во второй раз. Во второй раз, Ян! Она хочет повторить. Как будто первый раз был пробным. Как будто она боится, что недополучила дозу. Это не река, Ян. Это... это вена. Которая пульсирует неправильно.

Ян проследил его взгляд. Женщина в сером платке действительно стояла в очереди, и её лицо было спокойным. Слишком спокойным. У неё были глаза человека, который только что проиграл все свои деньги в казино, но она ни о чем не жалеет.

- Нам нужно понять, что они делают, - сказал Ян. - Что происходит внутри.

- Я знаю, - Валечка выдохнул. - Я пойду.

Ян повернулся к нему. Валечка стоял, сжав плечи, и его тревога пульсировала в воздухе, как радиосигнал, который вот-вот собьётся с частоты. Но в его глазах был тот самый огонь, который Ян видел в лаборатории. Огонь человека, который уже один раз спасал всех, и теперь готов сделать это снова.

- Ты уверен? - усмехнулся Ян.

- Нет, - честно ответил Валечка. - Но я не уверен никогда. Это моё постоянное состояние. Я не уверен, что этот мир вообще существует, а не является моей длительной галлюцинацией после отравления консервами. Но я иду. Потому что если я не пойду - ты пойдёшь. А ты - наш главный сканер. Тебя нельзя тратить на разведку. Тебя нужно беречь, как последнюю спичку в сыром лесу. Поэтому я - расходный материал.

Он улыбнулся. Криво, как всегда. Но в этой улыбке было что-то новое. Не та бравада, которой он прикрывал страх. А что-то... зрелое. Как будто он научился принимать свою тревогу, как принимают неизлечимую болезнь. Она всё ещё была с ним, но он больше не боролся с ней. Он просто шёл с ней в ногу.

- Иди, - сказал Ян. - Но если что-то пойдёт не так - выходи. Не геройствуй. Мы найдём другой способ.

- Ага, - Валечка кивнул. - Другой способ. Конечно. Всегда есть другой способ. Например, можно взорвать всё к чёртовой матери. Но это не наш метод. Наш метод - влезть в пасть дракону, чтобы узнать, не использует ли он зубную нить. Погнали.

Он повернулся и пошёл к очереди. Тихон, как верный пёс, двинулся за ним, но Валечка остановил его жестом.

- Нет, Тиша. Ты останешься здесь. Ты мой запасной план. Если я не выйду через час - ты начинаешь кричать. У тебя хорошо получается кричать. Пусть у них у всех уши отвалятся.

Тихон кивнул. Он вообще редко говорил. Только смотрел. И в этом взгляде было столько всего, что слова были бы лишними.

Валечка вошёл в очередь. Он занял место за женщиной в сером платке и начал делать то, что умел лучше всего - быть невыносимым.

- Простите, - сказал он громко, так, что его услышали все в радиусе десяти метров. - Я не хочу показаться навязчивым, но у вас на плече сидит паук. Не настоящий. Метафорический. Он выглядит как тревога. Крупная, волосатая, с лапками, которые шевелятся, когда вы думаете о том, что будет внутри. Вы это чувствуете? Потому что я чувствую. И мне кажется, вы тоже. Только вы делаете вид, что нет. И это очень правильно. Я тоже умею делать вид. Я делал вид всю свою жизнь. Но потом понял, что от этого устаёшь. И перестал делать вид. И теперь я просто хожу и говорю всем, что у них на плече сидят пауки.

Женщина в сером платке повернулась к нему. Её глаза были пустыми, но в них что-то дрогнуло. Сначала она хотела разозлиться - Ян видел, как её рука сжалась в кулак. Но потом что-то изменилось. Её плечи расслабились. Она выдохнула. И сказала:

- У меня нет пауков.

- Это потому что они хорошо прячутся, - кивнул Валечка. - Пауки вообще умеют прятаться. Как чудовища под кроватью. У меня, например, есть чудовище под кроватью. Я назвал его Тишка. И теперь он мой лучший друг.

Женщина смотрела на него странно.

- Вы уже были внутри? - спросил он, и голос его стал тише. Почти доверительным.

Женщина помолчала. Потом кивнула.

- Да. Я была.

- И что там? - Валечка наклонил голову. - Это страшно? Или приятно? Или что-то среднее? Потому что я слышал, что там дают счастье. Но я не верю в счастье. Счастье - это как соль. Если её слишком много, еда становится несъедобной. А если мало - пресной. Мне кажется, что настоящие люди не бывают счастливыми. Мы просто бываем чуть менее несчастными. И это нормально.

Женщина снова посмотрела на него. И в её глазах появилось что-то, чего не было раньше. Лёгкое, почти незаметное беспокойство. Как будто слова Валечки зацепили что-то внутри неё. Что-то, что она пыталась похоронить.

- Там чисто, - сказала она, и голос её дрогнул. - Там... бело. И светло. Как будто ты проснулся после долгого сна и понял, что всё было плохо, но теперь всё будет хорошо. Они говорят, что это пробуждение. Что они зажигают искру.

- Искру-у-у, - повторил Валечка. - Звучит как название дешёвого парфюма. Или как новый вид оружия. Искра. Интересно, она горит? Или просто светит?

Женщина молчала. Её руки дрожали. Совсем чуть-чуть. Но Валечка видел это. Он видел, как её тело начало зудеть от раздаваемой Валечкой тревоги.

Эта тревога начала передаваться, как по цепочке. Люди в очереди начали переглядываться. Тот, кто стоял перед женщиной, обернулся и посмотрел на неё с недоумением.

Они не понимали, что происходит. Они не знали свойств Валечки - его способности транслировать тревогу, как радиосигнал, и усиливать её в тех, кто был к ней предрасположен. Они просто вдруг почувствовали, что внутри них что-то шевелится. Что-то, что они пытались забыть. Что-то, что "Братья Нового пути" обещали убрать, но оно возвращалось.

Их маски начали сползать.

Один мужчина, стоявший в начале очереди, внезапно оглянулся и сказал кому-то сзади:

- Зябко.

- Это просто нервы, - ответила женщина рядом с ним, но голос её был неуверенным. Как у человека, который сам не знает, врёт он или говорит правду.

- Нет, - сказал мужчина. - Это не мои нервы. Это... это оттуда. - Он кивнул в сторону палатки. - Раньше я этого не чувствовал. А сейчас... сейчас я чувствую.

Тревога распространялась. Как круги по воде. Или как инфекция. Валечка стоял в центре этого круга, и его собственное беспокойство пульсировало всё сильнее. Он не мог его остановить - он только учился контролировать. Но он знал, что главное - не дать ему захлестнуть себя. И он держался.

В этот момент из палатки вышел человек.

Он был высоким, с сединой в волосах и глазами, которые смотрели сквозь тебя, как рентген. На нём была длинная белая одежда, похожая на халат священника, и он улыбался. Улыбка была доброй. Тёплой. Почти отеческой.

- Добро пожаловать, - сказал он, обращаясь ко всей очереди. Его голос был мягким и плавным, как масло. - Братья и сёстры. Я вижу, вы ждёте. И я рад, что вы пришли. Мы здесь, чтобы помочь вам найти путь. Чтобы пробудить искру, которая спит в каждом из вас. Вы устали от боли? Вы устали от страха? Мы можем избавить вас от этого груза.

Валечка вышел вперёд, протиснувшись мимо женщины в сером платке.

- Извините, - сказал он, - я хочу задать вопрос. Можно? Потому что у меня много вопросов. Я вообще человек с вопросами. Моя тревога - это на самом деле просто бесконечный список вопросов, на которые я не могу найти ответы. Вот, например: как вы зажигаете эту искру? Спичками? Или у вас есть специальный прибор? Или вы просто говорите заклинание, и у людей внутри загорается лампочка? Потому что у меня внутри иногда загорается лампочка. Правда, она сигналит, что скоро кончится бензин. Вторую такую же не хотелось бы.

Человек в белом улыбнулся. Улыбка была терпеливой. Слишком терпеливой. Он уже сто раз слышал этот вопрос и у него было на него сто ответов.

- Мы не используем спички, - сказал он. - Мы используем свет. Свет, который исходит из источника. Мы не зажигаем искру - мы помогаем ей проснуться. Каждый человек рождается с ней. Но мир гасит её. Мы возвращаем её обратно.

- А как вы это делаете? - не унимался Валечка. - Вы трогаете людей? Или они трогают вас? Или есть специальная таблетка? Потому что я люблю таблетки. Они такие маленькие и аккуратные. Но от них у меня иногда случается аллергия. У меня вообще аллергия на всё. На пыль, на кошачью шерсть, на человеческую глупость. И на фальшивые улыбки. На них у меня самая сильная аллергия.

Человек в белом посмотрел на Валечку. Его глаза сузились. Всего на долю секунды. Но Ян, стоявший в тени, заметил это.

- Мы используем дыхание, - сказал человек в белом, и голос его стал чуть более твёрдым. - Дыхание и тишину. Мы учим людей слушать себя. Мы помогаем им отпустить боль. И тогда искра загорается сама.

- Дыхание, - повторил Валечка. - Как в йоге? Я пробовал йогу. Однажды. Я лёг на коврик, закрыл глаза, и меня накрыло такой паникой, что я подумал, что у меня инфаркт. Оказалось, это просто мои мысли. Они так громко звучали, что я не мог сосредоточиться. А вы учите людей дышать тихо? Потому что это было бы круто. Я бы записался.

Люди в очереди зашевелились. Они переглядывались, они качали головами, они пытались понять, кто этот странный, нервный, невыносимый человек, создающий помехи.

- Кто он? - прошептал кто-то.

Валечка повернулся к женщине в сером платке и сказал так, чтобы окружающие точно могли слышать:

- Если вы пойдёте туда - вы перестанете бояться. Но вы перестанете и чувствовать. И тогда вы станете не человеком. А посудой. Красивой. Белой. Чистой. Но пустой. Я был пустым. Однажды. Мне не понравилось.

Он развернулся и пошёл обратно к Яну, оставляя за собой очередь, которая начала трещать по швам. Мужчина, который первым почувствовал тревогу, отошёл в сторону и сел на землю, обхватив голову руками. Женщина в сером платке осталась стоять, но её плечи дрожали.

Ян встретил Валечку на краю площади. Тот был бледным, его руки тряслись, но в глазах горел тот самый огонь.

- Ну что, ты как - спросил Ян.

Валечка выдохнул в небо.

- Они меня бесят, бро, - сказал он, - они знают, как говорить с людьми. Они знают, как залить страх сладким сиропом. Но внутри этой сладости - та же самая пустота. Та же самая стерильность, как в той лаборатории. Только с другой упаковкой. Они не делают людей монстрами. Они делают их... счастливыми. Счастливыми и пустыми. И это страшнее, чем големы. Потому что големов можно убить. А как убить счастье, которое не твоё?

Валечка с Яном смотрели на развевающиеся флаги над палатками.

- Это просто полный Faen i helvete - сказал Валечка, подражая интонациям Ворона.

- Мы должны понять, кто за ними стоит. - проговорил Ян. - И почему они пришли именно сюда. Потому что они не случайны. Случайных людей в этом мире не бывает.

Он повернулся и пошёл в сторону дома. Валечка двинулся за ним, легком движением головы позвав за собой Тихона.

- И что мы будем делать? - спросил он.

- Пока ждать, - сказал Ян. - И наблюдать. И искать того, кто держит нитки.

Они шли по Торгу, и мир вокруг них гудел. Но в этом гуле уже не было нескольких нот. Как будто кто-то продолжал играть на пианино знакомую мелодию, но половина клавиш западала.

Глава 17. Конец наивности.

Ночь наступила неожиданно, как удар в живот. Она выбила воздух из лёгких и оставила вместо него стекловату.

Торг затих, но не так, как обычно. Обычно вечером он выдыхал: затихали споры, глохли генераторы, люди расходились по домам, и воздух наполнялся запахом дыма и жареной картошки. Это была честная усталость. Усталость людей, которые прожили ещё один день и не сдохли.

Сегодняшняя ночь была другой. Она была липкой. Как патока. Как та самая сладкая вода, которой "Братья" поили своих прихожан. Как обещание, которое никто не собирался выполнять.

Ян сидел в комнате Улы. Ворон ушёл патрулировать границы - ему нужно было проверить посты, убедиться, что его люди ещё его люди. Ула спала. Или не спала. Ян уже перестал различать. Она лежала с открытыми глазами, но в них ничего не отражалось. Как будто кто-то выключил свет, но забыл закрыть шторы.

- Ты меня слышишь? - спросил он.

Ула моргнула. Медленно. Как будто её веки были налиты свинцом.

- Да, - сказала она. Голос был тихим. Чужим, как голос из соседней комнаты, когда ты не уверен, что там вообще кто-то есть.

- Где ты?

Она помолчала. Потом повернула голову и посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то, как спина черной рыбы в мутной воде.

- Я здесь, - сказала она. - Ты... горячий. Как печка.

Ян сжал её руку. Кожа была холодной.

- Я рядом, - сказал он.

- Знаю, - сказала она. -Я знаю. Но я не могу... дотянуться. Как будто я смотрю на тебя через стекло. Толстое. И я стучу, а ты не слышишь.

Он хотел сказать что-то ещё, но дверь открылась без стука. Валечка ввалился внутрь, и его тревога заполнила комнату, как выхлопной газ.

- Бро, - сказал он, не здороваясь, - у нас проблема. Большая. Как у меня паническая атака. То есть огромная.

Ян не обернулся. Он всё ещё сжимал руку Улы.

- Давай. - устало сказал Ян.

- Я пошёл к "Братьям" ночью. Посмотреть что к чему и с чем. Я думал, они будут спать. Ну знаешь, сектанты. Встают на рассвете, поют мантры, пьют чай с мёдом. А они не спали. У них горел свет в одной палатке. И оттуда доносились звуки.

Ян повернулся. Валечка стоял в дверях, его лицо было бледным, а глаза бегали, как у загнанного зверя. Тихон торчал у него за спиной, как всегда, и смотрел на Валечку с выражением вечной готовности.

- Я видел Лысого, - сказал он без подробностей. - Он сидел внутри. За столом. С тем, в белом халате. Они разговаривали. Как равные, бро. Он был там как свой. Как... как партнёр.

Ян замер.

- Ты уверен?

- Я знаю Лысого, - сказал Валечка. - Я видел его сто раз. Он там говорил что-то про "отбор", про "кандидатов" из охраны. Про тех, кого можно "обработать". Он предлагал им список. Понимаешь? Он с ними. Он предал Ворона?

- И что ты сделал?

- Я свалил, - честно сказал Валечка. - Я подумал: "Ян сказал - не геройствуй. Вот я и не геройствую. Я делаю ноги". Он нас всех продаст, Ян. Он знает всё. План охраны. Слабости. Графики. Он знает, где мы спим, где храним оружие, где у нас слабые места. И если он с ними - мы уже проиграли. Они не просто сектанты, бро. Они внедрились. К нам. В самое сердце.

Ян стоял неподвижно. Он пытался переварить информацию. Лысый. Глава охраны. Человек, который стоял за спиной Ворона последние два года. Человек, который прикрывал их всех.

- Ты никому не говорил? - спросил Ян.

- Нет. Я сразу к тебе.

- Хорошо, - Ян взял себя в руки. - Мы не будем паниковать. Мы будем думать. Сначала мы должны убедиться, что это не ошибка. Может быть, он под прикрытием. Может быть, он внедрился в них, чтобы узнать их планы.

- Нет, - Валечка покачал головой. - Я видел его глаза. Там не было игры. Он был как дома. Он был счастлив. Понимаешь? Удовлетворён. Как будто он наконец нашёл место, где его ценят.

Ян молчал. Это было хуже, чем если бы Лысый был загипнотизирован. Если бы он был жертвой. Тогда его можно было бы спасти. Но если он - добровольный союзник, это означает, что у "Братьев" есть нечто большее, чем просто секта. У них есть агенты. У них есть сеть.

- Я поговорю с Вороном, - сказал Ян. - Осторожно. Но сначала мы должны понять, что они задумали. Ты слышал, что они обсуждали?

Валечка закрыл глаза, пытаясь вспомнить.

- Они говорили о "переходе". О том, что время пришло. Они планируют что-то на завтра. Я не понял. Но Лысый сказал: "Сторожей на северных воротах можно заменить. У меня есть люди". И тот, в белом, сказал: "Хорошо. Мы начнём с рассветом".

В комнате повисла тишина. Тяжёлая. Липкая. Как та сладкая вода.

- Ты хочешь сказать, - Ян посмотрел на Валечку, - что они собираются захватить Торг?

- Не знаю, - ответил Валечка. - Может, они вообще хотят его просто... перекрасить в белый. Как свои палатки.

Он усмехнулся. Криво. Почти как обычно.

- Я знаю только одно, бро: если Лысый с ними, мы не можем просто так лечь спать.

Ян кивнул. Он чувствовал, как внутри него закипает холодная ярость. Та самая, которую он научился контролировать. Но сейчас она требовала выхода.

- Мы изменим план, - сказал он. - Завтра я выйду на площадь. Я буду говорить с ними. Но я буду говорить так, чтобы Лысый думал, что я ничего не знаю. А ты... ты будешь следить за ним. Ты и Тишка. Вы будете его тенью. Если он сделает хоть один шаг - вы дадите мне знать.

Валечка посмотрел на него с удивлением.

- Ты хочешь, чтобы я шпионил за Лысым? За главой охраны? За человеком, который умеет убивать двумя пальцами?

- Да, - сказал Ян. - Потому что он не знает, что ты знаешь. Ты будешь его тенью. Ты будешь чувствовать его. И ты будешь говорить мне, когда он начнёт двигаться. Потому что я могу чувствовать, но я не могу быть везде. А ты можешь.

Валечка помолчал. Потом медленно кивнул, словно соглашаясь на операцию без наркоза.

- Хорошо, - сказал он. - Я сделаю это. Но если я умру, бро, я буду тебя преследовать в кошмарах.

- Ты это уже говорил, - сказал Ян.

- Я просто напоминаю.

Он направился к дери, но остановившись сказал:

- Я думаю, на тебе более опасное дело - сказать Ворону, что его человек предатель. Ворон будет в восторге.

Он вышел. Тихон, как тень, двинулся за ним.

Утро пришло. Туман всё ещё стелился над землёй, белый и словно приторно-липкий.

Ян стоял на площади. Рядом - Ворон. Тот был мрачен и сжимал нож. Ян не сказал ему про Лысого. Он решил, что сначала проверит информацию. Что сначала увидит Лысого своими глазами. И только потом ударит.

Лысый стоял в десяти метрах от них, как обычно. Его лицо было каменным. Никаких эмоций. Он смотрел вперёд, как будто ничего не произошло. Но Ян смотрел на его руки. Они были расслаблены. Слишком расслаблены. Как у человека, который знает, что всё идёт по плану.

"Сейчас он улыбнётся, - подумал Ян. - Он начнёт говорить о мире. Он скажет, что мы все братья. И его пальцы сомкнутся на рукояти ножа. Он убьёт Ворона в тот момент, когда тот повернётся к нему спиной".

Но Лысый не сделал этого. Вместо этого он просто стоял и ждал. Как паук в центре паутины.

"Братья" пришли. Трое. Человек в белом халате, женщина с пустым лицом и парень с глазами-рентгенами. Они встали напротив Яна. И начали говорить.

Они говорили о свете. О надежде. О том, что каждый человек достоин быть счастливым. И пока они говорили, Ян смотрел на Лысого. Он видел, как тот кивает в такт их словам. Он видел, как его глаза становятся чуть теплее. Как он смотрит на человека в белом, как смотрит на старого друга.

Ян не мог больше ждать.

- Я знаю, - сказал он, перебивая человека в белом. - Я знаю, что у вас есть свои люди здесь. Я знаю, что вы внедрились в самую суть Торга.

Человек в белом замер. Его лицо не изменилось. Но его глаза - они стали холоднее.

- О чём вы говорите? - спросил он.

- О том, что вы уже купили некоторых из нас, - сказал Ян, глядя на Лысого. - Не за деньги. За обещание покоя. За обещание свободы от страха. И вы нашли тех, кто готов продать свои принципы за сладкий сон.

Ворон, стоявший рядом, нахмурился. Он посмотрел на Яна, потом на Лысого.

- Что ты несёшь? - спросил он.

- Я говорю, что у нас есть предатель, - сказал Ян, глядя на главу охраны. - И он стоит рядом с нами.

Лысый не двинулся с места. Его лицо оставалось каменным. Но его пальцы - они сжались в кулаки.

- Ты не знаешь, о чём говоришь, - сказал Лысый, и голос его был ровным. - Ты просто параноик. Ты видишь врагов везде. Даже там, где их нет.

- Я вижу то, что чувствую, - сказал Ян. - И я чувствую твой страх. Не страх передо мной. Страх перед тем, что ты потеряешь. Ты думал, что ты управляешь игрой, Лысый. А ты просто пешка. Ты думал, что они дадут тебе свободу. А они дадут тебе только пустоту.

Лысый не ответил.

- Это не имеет смысла, - сказал человек в белом. - Мы не знаем, о чём вы говорите. Мы пришли с миром. Мы не хотим войны.

- Может быть, - сказал Ян. - Но вы принесли её с собой. Вы принесли её в своих белых палатках и на своих флагах.

Он повернулся к толпе. К людям, которые стояли и слушали. Которые смотрели на него с надеждой и страхом.

- Слушайте меня, - сказал он. - Они говорят, что дают вам покой. Они говорят, что дают вам свободу от страха. Но они не дают вам свободы. Они забирают вас. Они забирают вашу способность чувствовать. Они забирают вашу способность бояться. И они называют это счастьем.

Толпа молчала. А потом кто-то крикнул, привлекая внимание. Женщина. Та самая, в сером платке. Она стояла в очереди вчера. Она была внутри.

- Ты лжёшь! - она говорила ровно и уверенно . - Они дали мне покой! Они дали мне то, чего я не могла найти годами! Они спасли меня!

Ян посмотрел на неё. Он видел её глаза и они были пустыми.

- Я не говорю, что они ничего не дают, - сказал Ян. - Они дают. Они дают обезболивающее. Они дают наркотик. Но они не лечат. Они просто отключают боль. Но боль - это часть тебя. Это твоя история. Это твоя жизнь. И если ты отключаешь боль - ты перестаёшь быть человеком.

Женщина замолчала.

Ян знал: он не победит словами. Не сегодня. Не сейчас. Но он посеял зерно. Маленькое. Хрупкое. Но оно было. И оно будет расти.

Он повернулся и пошёл. Валечка двинулся за ним.

- Бро, - прошептал Валечка, - как ты думаешь, они услышали?

- Нет, - сказал Ян. - Но они запомнят. Когда сладкая вода начнёт горчить, они вспомнят мои слова.

Народ начал расходиться. Не двигался только Ворон

Он стоял на месте, как вкопанный. Смотрел на Лысого. Смотрел на человека, который был его правой рукой два года. Который прикрывал его спину. Который держал нож, когда Ворон спал. Который знал его слабости. Который видел его пьяным, уставшим, раздавленным - и никогда не предавал. До сегодняшнего дня.

- Ты, - сказал Ворон, и голос его был низким, как рык. - Ты рехнулся? Ты что, din drittsekk, совсем рехнулся?

Лысый молчал. Его лицо оставалось каменным. Но под этим камнем что-то дрожало. Что-то, что он не мог скрыть. Как трещина в стене, которая уже не держит.

- Я с тобой в одном дерьме сидел, - сказал Ворон. - Я тебе свою спину доверял. Свою жизнь. Свою дочь. Ты знаешь, где я храню оружие. Ты знаешь всё. Всё, сука. И ты продал это за... за что? За сладкую воду? За обещание, что не будешь бояться?

Лысый поднял глаза. В них не было вины. Только холод.

- Ты не понимаешь, - сказал он. - Я устал жить в страхе. Каждый день. Ждать, что тебя убьют. Что мир рухнет, и ты ничего не сможешь сделать. Я устал, Ворон. Я устал быть сильным. Я хочу просто... перестать бояться. И они дают мне это. Они дают мне то, что ты никогда не мог дать. Покой.

- Покой, - Ворон сплюнул на землю. - Ты хочешь покоя? Ты хочешь, чтобы тебя отключили? Чтобы ты стал пустым? Чтобы ты забыл, кто ты? Du er min bror. - Ворон в крике перешел на норвежский, но сделав глубокий вдох произнес тише,-Ты мой брат, сука. Мой брат. И ты выбрал их.

Он шагнул вперёд. Его рука легла на нож. Пальцы сжали рукоять. Костяшки побелели.

- Я мог бы убить тебя прямо сейчас, - сказал Ворон. - Прямо здесь. При всех. И никто бы не сказал ни слова. Потому что предателей убивают. Это закон. Это единственный закон, который работает в этом мире.

Лысый не отступил. Он стоял и смотрел на Ворона. И в его глазах мелькнуло что-то. Слабое. Почти незаметное. Сожаление. Или то, что осталось от человека, которым он был раньше.

- Убей меня, - сказал он. - Если это поможет тебе. Если это поможет тебе спать. Но ты знаешь, что это ничего не изменит. Ты не сможешь их остановить. Даже если убьёшь меня.

Ворон молчал. Его рука дрожала на рукояти ножа. Пальцы сжимались и разжимались. Как будто он боролся сам с собой.

Потом он разжал руку. Отпустил нож.

- Убирайся, - сказал он. - Убирайся с моей земли. Чтобы я тебя больше не видел. Если увижу - убью. Без предупреждения. Без слов. Просто убью, как собаку. Потому что ты - больше не человек.

Лысый медленно кивнул. Он развернулся и пошёл. Не к палаткам "Братьев". Не к выходу из Торга. Просто пошёл. В никуда. В туман, который всё ещё стелился над землёй.

Ворон стоял и смотрел ему вслед. Его плечи дрожали. Впервые за много лет. Он знал, что только что отрезал часть себя, и что это место никогда не заживёт.

Ян подошёл к нему. Молча. Положил руку ему на плечо.

- Ты правильно сделал, - сказал он.

- Знаю, - сказал Ворон. Голос его был хриплым, как будто он наглотался пепла. - Но это всё равно больно. Это так, сука, больно.

Он повернулся и быстро пошёл в противоположную сторону.

Ян смотрел ему вслед. Валечка вернулся на крики и сейчас стоял рядом.

- Бро, - сказал Валечка тихо, - он справится?

- Не знаю, - сказал Ян. - Но я знаю, что он не сдастся. Потому что он - Ворон.

Они пошли за Вороном. Тихон плёлся следом. Туман медленно рассеивался, открывая такое же бесцветное утро.

- Знаешь, Тиша, - сказал Валечка, и голос его звучал устало, но в нём уже проклёвывалась привычная ирония, - я только что понял одну важную вещь. Если тебя предаёт человек, которому ты доверял спину, - это не конец света. Это просто конец твоей наивности.

Он помолчал. Посмотрел на хмарь неба.

- Пошли, - сказал он. - Я хочу есть. И пить. И чтобы никто никого не предавал хотя бы до вечера.

Тихон молча кивнул. Валечка хлопнул его по плечу и двинулся в сторону всегда открытого "Гнезда" где пахло едой и жизнью.