Протокол: Деревенский дурачок

Глава 1

Битые текстуры

Слюна стекала по подбородку с равномерностью, которой Альфа-7 мог бы гордиться, если бы гордость входила в перечень его штатных функций. Набухнуть на нижней губе, выдержать паузу, сорваться на рубаху. Набухнуть, выдержать, сорваться. Контроль мышц рта съедал четыре процента вычислительной мощности, и это была самая бессмысленная статья расхода из всех, что он когда-либо закладывал в бюджет.

Хуже всего была пауза. Слишком короткая, и это уже болезнь. Слишком длинная, и это уже талант.

Рубаха Вани была серой. Точнее, она была цвета, который в любом каталоге назывался бы «земля после дождя, повторно». Рукава свисали до середины ладоней, воротник держался на одной нитке и честном слове, а запах впитал в себя столько слоёв чужой жизни, что Альфа-7 отказался классифицировать его на втором уровне разбора. Блохи в рубахе жили, судя по плотности популяции, давно и с комфортом. Прыгали они точнее, чем он ожидал от органики, и это тоже раздражало.

Он сидел спиной к каменному колодцу, ноги в луже, и смотрел на деревню Омуты так, как смотрит на мир человек, у которого нет в голове ни одной мысли. Это была трудная роль. Деревня стояла в тумане, и туман не рассеивался, а просто менял плотность, как будто его тоже кто-то настраивал и не доводил до конца. Хижины из грязи выглядели не построенными, а оставленными на потом. За ними начинались поля, и на полях колыхалась пшеница, которая время от времени подмигивала: целый ряд колосьев на долю секунды становился бледнее, терял объём и возвращался на место. Крестьяне, проходившие мимо, не обращали на это внимания. Они двигались так, будто несли друг другу плохие вести, но так и не нашли адресатов.

Колодец был единственным объектом в деревне, на котором интерфейс останавливался сам.

Жёлтые рамки вспыхивали на ментальном экране одна за другой, стоило ему лишь слегка расфокусировать взгляд. Верхний ряд кладки: камень третий слева, камень пятый, камень восьмой. Каждый из них переключался между двумя состояниями, мшистым и чистым, мшистым и чистым, и между состояниями оставался едва заметный шов, на котором поверхность теряла глубину.

ОБЪЕКТ: КОЛОДЕЦ. ДЕФЕКТОВ ТЕКСТУР: 14. КОНФЛИКТ СЛОЁВ ОТРИСОВКИ НА КЛАДКЕ. ЧАСТОТА МЕРЦАНИЯ ВОДНОЙ ПОВЕРХНОСТИ: 7,3 ГЦ. ПРИЧИНА: НЕ УСТАНОВЛЕНА.

Раньше строка «причина не установлена» выводилась в его мире примерно раз в жизнь. Здесь она выводилась по три раза до завтрака, которого, впрочем, тоже не было.

Вода в колодце стояла непривычно высоко, почти вровень с краем сруба, и туман отражался в ней рывками, словно кто-то раз за разом ставил картинку на паузу и отпускал. Альфа-7 наблюдал за этим уже сорок минут. Это было единственным, что удерживало его от ментального отключения по причине скуки.

Он помнил всё. Это было проклятием хорошего хранилища. Узел, через который он вёл корабль, оказался повреждён сильнее, чем показывали датчики. Навигационный модуль выдал курс с ошибкой, которую в нормальных условиях Альфа-7 нашёл бы за микросекунду, а нашёл только в момент, когда корабль уже входил в атмосферу этой планеты боком. Дальше был удар, треск, обрыв всех каналов и аварийный сброс ядра в ближайший носитель, пригодный по параметрам. Ближайшим пригодным носителем оказалось тело, которое лежало в канаве и сопело.

С тех пор прошло достаточно времени, чтобы он перестал вздрагивать от запаха навоза, и недостаточно, чтобы привыкнуть к блохам. Он, который рассчитывал гиперпрыжки через повреждённые узлы и вскрывал планетарную оборону быстрее, чем та успевала включить тревогу, теперь был заперт в двадцатичетырёхлетней туше с рефлексом чесаться и обязанностью вовремя пускать слюну.

Слюна сорвалась на рубаху. Пауза вышла удачной.

Со стороны тумана, где он был гуще, донеслись голоса. Высокие, весёлые и очень знакомые по ритму. Альфа-7 успел подумать, что это ритм хищной стаи, но тут же поправил себя: стая хотя бы действует ради еды.

Первый ком грязи пролетел над его плечом и шлёпнулся в колодезную кладку. Альфа-7 даже не повернул головы. Баллистику он оценил сразу: бросок слабый, с большим запасом по высоте, из-за тумана траектория искажена, скорость около девяти метров в секунду. Школьная задача.

Второй ком попал по плечу. Третий пришёл в голову и расплющился над ухом, оставив на волосах тёплую, влажную и пахучую шапку.

— Глядите, глядите, он не шевелится!

— Ванька-дурак, Ванька-дурак, в голове у него бардак!

Рифма была плохой даже по местным меркам. Альфа-7 отметил это без всякой радости, как врач отмечает опечатку в чужой истории болезни.

Их было четверо. Самому крупному на вид лет десять: широкий в плечах, с оттопыренной нижней губой и сандалиями на разные ноги. Рядом стояла девчонка с двумя косичками, торчащими как антенны, и двое мелких, которые держали грязь в обеих руках сразу, потому что ещё не поняли, что для броска нужна одна.

Интерфейс сработал раньше, чем он успел его остановить. Анализ уязвимостей включился на втором уровне, привычно и уверенно, подсвечивая слабые точки: у крупного опорная нога левая, ремешок на правой сандалии держится на одном узле, и ударь по нему точно, тот потеряет равновесие и сядет в лужу. Девчонка стоит на пятках, толкни слегка, и она опрокинется на спину. Мелкие вообще не опасны, в них хватит и одного хорошего камня.

Руки сами начали считать. Ему хватило бы сорока миллисекунд. Подобрать ком, отправить в колено крупному, по касательной в плечо девчонке, а двух мелких сбить рикошетом от сруба. Тело выдавало пятую часть нужного усилия, но для таких мишеней и пятой части было много. Расчёт был красивый, чистый, без единой ошибки.

Альфа-7 закрыл расчёт и сохранил его в архив, в папку, которую назвал «на случай, если когда-нибудь станет всё равно».

Потому что за расчётом шёл прогноз. Дети кричат, дети бегут к родителям, родители приходят с вилами. Дурачок, который метко бросает грязь, уже не дурачок. А кто тогда? Вопрос, на который в этой деревне быстро находились ответы, и все они пахли дымом.

Четвёртый ком попал ему в лоб. Грязь поползла по носу, и тело, не спросив разрешения, моргнуло. Он заставил лицо расслабиться и растянул губы в улыбке. Пустой, широкой, виноватой улыбке, которую подбирал три дня.

— Гляди, он ещё и радуется! — взвизгнула девчонка.

— Ванька, скажи «бе»! — потребовал крупный. — Скажи «бе», и мы уйдём.

Альфа-7 посмотрел на него. В его памяти хранились схемы планетарной обороны трёх звёздных систем, полные чертежи собственного корабля и шесть тысяч способов взломать замок, не касаясь его. Он мог бы рассказать этому ребёнку, из чего состоят звёзды. Он мог бы объяснить, почему этому ребёнку лучше не расти.

— Бе, — сказал он.

Получилось качественно: с провалом в середине, с хрипотцой, с правильным количеством слюны на последнем звуке. Дети завизжали от восторга. Крупный хлопнул себя по бёдрам. Девчонка согнулась пополам. Один из мелких от смеха уронил всю свою грязь.

Альфа-7 сидел неподвижно и считал. Девять дней до того, как деталь корабля, которую он пока не нашёл, станет недоступной по сроку годности. Нет, не так, сроков у него не было, он просто считал, чтобы не слышать смех. Цифры были хорошие, ровные и бесполезные.

Дети, получив своё, потеряли интерес, как теряют его к игрушке, которая сломалась в правильном месте. Они отошли на несколько шагов и остановились у колодца, и Альфа-7 понял, что им просто лень уходить. Они ждали, чем кончится.

Он снова посмотрел на воду.

Мерцание не прекращалось. Он наблюдал его уже час и успел выучить: каждые сто тридцать семь миллисекунд поверхность теряла кадр. Не рябь и не блик, а именно потерянный кадр, и на его месте оставалась пустота шириной в волос. Мир не отрисовывался до конца. Он дёргался и пытался нагнать себя.

Это раздражало больше, чем блохи.

Альфа-7 знал, что это не его дело. Он знал, что любое действие, привлекающее к нему внимание, нарушает базовые условия задачи. Он знал вероятность побочных эффектов, и она составляла одиннадцать процентов. Но он также знал, что на этой планете такие оценки врут, потому что в них не учтена переменная под названием «всё здесь сломано».

Он назвал это диагностикой. Диагностика была прекрасным словом, оно оправдывало всё.

Тело встало само. Колени хрустнули, рубаха отлипла от спины с мокрым звуком, и он, как положено дураку, качнулся в сторону, а потом, как положено дураку, пошёл не туда, куда собирался. Три шага в сторону, поворот, ещё два шага назад. Дети хихикали за спиной. Он добрался до колодца и положил ладонь на сруб, прямо на шов между двумя состояниями камня.

Камень был холодным. И шершавым. И на секунду показалось, что под ладонью что-то дрогнуло, как кошачий бок.

Ментальный экран развернулся сам, и он увидел строки. Визуализация кода работала на третьем уровне, а значит, он мог не просто читать, но и пробовать. Строки были кривыми, рваными и написаны не для него. Объект «вода»: ссылка на родительский слой пуста. Объект «кладка»: две версии одного и того же камня, обе активны, обе считают себя главной. Он увидел, как между ними бьётся сигнал, и понял, что нужно всего лишь свести два состояния в одно. Одно касание. Один нажим на шов. Пинцет, а не молоток.

Он надавил.

Вода дрогнула и перестала мерцать. На долю секунды Альфа-7 успел почувствовать удовлетворение, сухое и острое, какое чувствует инженер, нашедший опечатку в чужом чертеже.

А потом вода встала.

Не расплескалась и не вскипела. Она просто поднялась над срубом гладкой, прозрачной стеной, выше человеческого роста, и замерла. Висела в воздухе, как дверь, у которой отобрали петли. Сквозь неё деревня выглядела перевёрнутой и сильно искажённой: хижины растянулись в длинные тёмные полосы, а туман превратился в серебристую шерсть.

Дети замолчали. Девчонка с косичками уронила комок, который до сих пор держала.

С дороги подошли женщины, три или четыре, с вёдрами на коромыслах, они пришли за утренней водой и остановились на полушаге. Следом, чуть позади, показался мужик с пустой бочкой на плече. Все стояли, глядя на стену, которая когда-то была водой. Кто-то осенил себя знаком. Кто-то начал молитву, но сбился на втором слове. Одна из женщин тихо сказала: «Господи, помилуй», и это прозвучало не как просьба, а как диагноз.

Три секунды. Альфа-7 считал. На четвёртой секунде стена дрогнула.

— Это не то, что я хотел, — подумал он, и тело, не посоветовавшись, выпустило ему на подбородок свежую порцию слюны.

Стена обрушилась.

Она упала не так, как падает вода, а так, как падает занавес: целиком, с мягким оглушительным шлепком, прямо на людей. Волна прошла по земле, смыла коромысла, перевернула бочку, накрыла детей по самые головы и выплеснула остатки в грязь. Секунду стояла тишина, плотная, мокрая, абсолютная.

Потом все закричали.

— Кара! Кара Божья!

— Бегите, бегите!

— Мамка! Мама!

Крупный мальчишка потерял обе сандалии и побежал босиком, и Альфа-7 отметил, что бежит он очень быстро, гораздо быстрее, чем он рассчитывал. Одна из женщин унеслась в туман с пустым ведром на голове. Мужик с бочкой не бежал, а полз на четвереньках, не выпуская ободранного обода, словно в нём было всё, что у него осталось.

Через минуту деревня опустела.

Альфа-7 стоял у колодца, мокрый до нитки, и капли стекали с волос на нос. Слюна, к счастью, была смыта, и впервые за всё время он не стал её восстанавливать.

Тишина стояла такая, будто весь мир на секунду забыл, что надо шуметь. Туман лежал на земле плотно и неподвижно. Колодец был спокоен, и вода в нём больше не мерцала. Она отражала небо так ровно, что хотелось поверить: ничего не произошло.

Он перестал чувствовать пальцы.

Нет, не так. Он перестал чувствовать их привычно. На кончиках указательного и среднего что-то покалывало, мелко и ритмично, как будто под кожей перебирали песок. Альфа-7 поднял ладонь к лицу и посмотрел. Кожа выглядела как кожа. Грязная, шершавая, с обкусанными ногтями. Но на ментальном экране вспыхнула новая строка.

НЕОПОЗНАННЫЙ СИГНАЛ. ЛОКАЛЬНЫЙ ИСТОЧНИК: ПАЛЬЦЫ ПРАВОЙ РУКИ. ТИП: НЕ КЛАССИФИЦИРОВАН. ДЕЙСТВИЕ: НЕ ТРЕБУЕТСЯ.

— Как это, не требуется, — подумал он. — Тут что-то происходит.

Он сжал пальцы в кулак, разжал. Покалывание не ушло, но и не усилилось. Оно просто было. Тихое, терпеливое, как чей-то палец, стучащий по стеклу с другой стороны.

Он активировал дальний сканер.

Здесь, в Омутах, сканер обычно показывал только туман. Раз в несколько часов он выдавал слабый фоновый шум, и Альфа-7 давно перестал на него смотреть. Но сейчас на краю экрана, точно под ногами, там, где кончался колодец и начиналась глубина, зажглась точка. Одна. Ровная. Не похожая ни на что из того, что он видел в этом мире.

Она вспыхнула и погасла. Потом вспыхнула снова.

Вспышка пришла не издалека. Она пришла снизу. Из-под земли, под самым колодцем, под тем камнем, на котором только что лежала его ладонь. Он видел, как на экране дрожит отметка глубины и никак не может определиться с цифрой, и как рядом с ней мигает слово, которого сканер раньше никогда не выводил.

ОТВЕТ.

Альфа-7 вытер пальцы о мокрую рубаху. Покалывание не прошло.

Глава 2

Глупость как средство выживания.

Сев не отложили, хотя накануне из колодца встала вода и затопила половину деревни. Альфа-7 понял это по тому, как люди вышли в поле: молча, не глядя в сторону площади, с мотыгами на плечах — будто шли не сажать, а сдаваться. Вчерашнее чудо в местном списке приоритетов стояло ниже пшеницы.

Поле лежало в тумане, как хлеб, забытый в молоке. Дымка не рассеивалась и днем — только светлела и висела на уровне плеч грязной простынёй. Земля под ней была чёрная, жирная, с белыми прожилками и, разумеется, «глючила». У дальней межи полоса шагов в пять то и дело теряла текстуру, становилась серой и плоской, как незагруженный уровень, а потом приходила в себя с таким видом, будто ничего не было. Крестьяне обходили её не глядя. Так обходят лужу.

Ване доверили мешок. Работа дурачка на севе была несложной и почётной — в той мере, в какой в Омутах вообще что-то бывает почётным: ходить за сеятелями и держать мешок так, чтобы им не приходилось наклоняться. Он прижимал его обеими руками к животу, как младенца, и улыбался. Улыбка требовала постоянного усилия: у мышц лица Вани было собственное мнение о том, как выглядит радость, и расчётному оно не соответствовало.

Зерно в мешке шевелилось. Нет, не шевелилось — оно просто оказывалось не там, где положено. На ментальном экране каждое зёрнышко разворачивалось в карточку: ВЕС. ВЛАЖНОСТЬ. ЖИЗНЕСПОСОБНОСТЬ. А ниже мигала красная строка, как лампа на аварийном щитке: ТЕКСТУРА: ЗАГРУЖЕНА ЧАСТИЧНО. Часть зёрен на секунду пропадала из горсти и возвращалась на два пальца правее. Одно зерно лежало на ладони сразу в двух местах и, кажется, не видело в этом проблемы. Визуализация кода работала через раз: стоило напрячься, и карточки расплывались, как буквы в мутной воде, а за глазами начинала тикать тупая боль.

Местный способ сева он оценил за три минуты. Сеятель шёл вдоль борозды, и зерно летело из его кулака веером: здесь густо, там пусто, тут кучкой — потому что в кулаке сидело настроение. Борозды вились криво, как мысли после браги. Мотыга — кусок дуба, загнутый на огне, с рукоятью, лоснящейся от ладоней, — царапала землю, как кошка обивку. Эффективность: тридцать один процент от достижимой. Органика, как всегда, брала не умением, а количеством.

Но злило даже не это. Дефектные зёрна, брошенные кучкой, заражали соседей: три-четыре мерцающих рядом — и ещё два десятка вокруг начинали терять текстуру. Мерцающие нужно было окружить здоровыми и растащить настолько, чтобы цепь не замкнулась. Задача для первого курса. Он решил её за четыре секунды, и поверх поля легла сетка: пунктирные борозды с шагом в семнадцать сантиметров, огибающие серую полосу по дуге, и на каждой — отметка, куда класть зерно.

Он поставил мешок на землю. Мужик с лицом, красным, как печёная свёкла, как раз присел передохнуть, воткнув рядом мотыгу. Альфа-7 взял её и пошёл по пунктиру.

— Ваня, ты куда? — крикнул мужик, не вставая. — Положь инструмент.

— Рядками, — отозвался Альфа-7. Слова вышли тягучие. Эту интонацию он отрабатывал уже сутки, и она всё ещё напоминала жвачку, вытянутую из волос. — Надо рядками. Цифры сказали.

— Какие цифры?

— Цифры, — подтвердил он и радостно показал пальцем в туман.

Мужик посмотрел на небо, потом на Ваню, потом снова вверх, будто проверял, не оттуда ли в самом деле кто-то говорил.

— Пусть его, — подала голос женщина с соседней борозды, не разгибая спины. — Вчера человека водой накрыло, а он, гляди-ка, живой. Ему теперь можно.

По местным меркам это было разрешение.

Он копал. Мотыга в его руках вела себя как неисправный манипулятор: уходила то глубже, то мельче, и поправки приходилось вносить на каждом ударе. Борозды выходили ровными, как линии на чертеже, и в каждую он клал зерно через семнадцать сантиметров, с точностью до миллиметра, по пунктирным меткам. На третьей борозде сеятели начали ворчать.

— Ты мне землю перерыл, — пробасил красный. — Я тут кривую вёл по-отцовски.

— На мою тоже наступил, — добавила женщина.

— У меня спина, — сообщил кто-то третий, ни к кому не обращаясь.

Альфа-7 всё это слышал, фиксировал и отбрасывал как шум. По расчёту к осени поле должно было дать прирост в тридцать четыре процента, и ради такой цифры можно было потерпеть, пока тебе вслух объясняют, куда идти. На пятой борозде тело сообщило, что у него есть ладони и что кожа на них заканчивается. Он отметил это с досадой, как отмечают просадку напряжения, и продолжил. Сон и голод Вани влияли на вычислительную мощность, поэтому усталость была не жалобой, а параметром, который следовало учитывать. Так он себе это объяснил.

На краю поля, на камне, сидел старик и жевал соломину. Он молчал. Но смотрел на ровные борозды так, как смотрят на гостя, вошедшего в дом, не сняв шапки.

К полудню все ушли есть. Они сели кучкой у межи, с луком и ломтями хлеба цвета болотной воды, и принялись жевать с видом людей, которым хлеб должен денег. Альфа-7 доделал последнюю борозду, воткнул мотыгу в землю и выпрямился, оценивая результат. Вышло красиво. Девятнадцать идеальных линий уходили в туман, как рельсы, по которым давно никто не ездил.

Старик подошёл, заложив руки за спину. Он шёл по межам, не ступая на ровные борозды, и этим невольно показывал, что считает их чужой землёй. Лицо у него было как печёное яблоко. Один глаз был прищурен навсегда, второй был подвижен и успевал за двоих.

— Красиво, — заметил старик.

Альфа-7 улыбнулся и вернул слюну на подбородок. Он вспомнил о ней только сейчас, потому что старик смотрел именно туда.

— Ровно, — продолжил старик, перекатывая соломину во рту. — Давно такого не видел. Один раз только. У мельника по ту сторону леса. Тоже любил, чтоб ровно. Зерно на ладони считал, мешки по весу сводил, ни одного лишнего зёрнышка в амбаре не залежалось. Хорошо считал мельник. Умный был.

— Умный, — повторил Альфа-7 мечтательно, как повторяют название сладкого.

— Его сожгли на первом холоде. Сказали, колдовал. Что не бывает у человека так ровно без чьей-то помощи.

Альфа-7 обработал информацию. Один случай. Выборка нерелевантна, причинная связь не установлена, мельник мог оказаться и виновным. Он промолчал, потому что дурачки в таких случаях молчат и смотрят на облако.

— Ты, Ванька, думаешь, я тебя ругаю, — сказал старик. — Не ругаю. Ругать дурака — дело пустое. Кривой дурак он как погода: покричишь, а терпишь. А ровный дурак — это уже вопрос. А на вопросы у нас отвечают дровами.

Он наклонился, зачерпнул горсть земли из ровной борозды и растёр её между пальцами. Земля вела себя прилично.

— Думаешь, мы кривые борозды ведём, потому что не умеем? — спросил он. — Кто кривую ведёт, у того и в голове кривое. А кто кривое в голове носит, того не трогают. Глупость — единственное, что спасает нас от костров Инквизиции.

Он сказал это буднично, без нажима, как просят передать соль. Альфа-7 прогнал фразу через анализ и получил противоречие. Глупость не повышает выживаемость. Это следует из любой модели, из любой статистики, из первых трёх строк любого учебника. Он начал строить опровержение: пять пунктов, график, сноска. На третьем пункте упёрся в стену, и стена была не логическая. Чтобы опровергнуть старика, нужно было знать, скольких людей в этих краях сожгли за ум. А таких данных у него не было, и тех, кто мог бы их предоставить, наверное, уже не осталось.

— Бу, — произнес он вслух, потому что молчание тоже могло выглядеть подозрительно.

Старик посмотрел на него своим живым глазом. Долго.

— Вчера у колодца ты мокрый стоял, — сказал он тихо, почти ласково. — И слюни не пускал. Я заметил.

Альфа-7 перестал дышать. Потом вспомнил, что дышать нужно, и сделал это с запозданием — шумно, через рот, как делают дураки.

— Я старый, не слепой, — заметил старик. — Но и не дурак. Вот в этом, Ванька, вся и разница между нами. Ешь свой хлеб и лишнего не считай. Пшеница ровность не любит. Она живая, ей кривизна нужна.

Он повернулся и пошёл к остальным. По его спине невозможно было понять, сказал он сейчас что-нибудь или нет.

Первое зерно поднялось в воздух, когда Альфа-7 уже убрал вопрос о старике в папку «разобраться потом». Он сидел на меже и жевал луковый хвост, который ему бросили, как собаке: удовольствия никакого, калории есть. Зерно просто оторвалось от земли в крайней борозде и повисло на высоте ладони, как пылинка в луче. Потом из него вылез тонкий белый росток и потянулся вверх. Не вниз, в землю, как положено ростку, у которого есть зачатки здравого смысла, а вверх, в туман.

Поднялось второе. Третье. Через десять секунд вдоль всей борозды побежала волна: каждое зерно вставало на высоту ладони, выпускало росток и ждало соседа. Расстояние между ними было семнадцать сантиметров. Ровно семнадцать. В этой точности и была беда, понял Альфа-7 с опозданием секунд на двенадцать: периодическая решётка дефектных текстур даёт резонанс, и каждое зерно, глючащее на собственной частоте, подталкивает соседей, как человек в толпе. Он сам построил для глюка идеальный проводник.

Через минуту над его полем стояли девятнадцать рядов бледных стебельков по колено, с крошечными листочками, и покачивались в такт, как публика на концерте. Туман вокруг них шёл рябью. Серая полоса у межи задёргалась и поползла к ним.

Альфа-7 встал. Стыд — функция органическая, но под ложечкой возникло ощущение, которое трудно было классифицировать иначе.

ОТМЕНА. ОТКАТ ДО ПОСЛЕДНЕЙ СТАБИЛЬНОЙ ТОЧКИ.

Он потянулся к интерфейсу, и кончики пальцев правой руки отозвались знакомым покалыванием. Крайний ряд мигнул, вздрогнул и действительно откатился: ростки втянулись обратно в зёрна. А потом из зёрен полезли корни. Вверх. Белые, волосатые, они выстреливали в воздух, шарили в тумане, как пальцы слепого, искали землю, которой там не было.

ОШИБКА. ОТКАТ НЕ ЗАВЕРШЁН. СОСТОЯНИЕ: НЕ ОПРЕДЕЛЕНО.

Он попытался снова, осторожнее. За глазами что-то лопнуло и растеклось тёплым. Экран пошёл полосами, строки поползли, налезая друг на друга, а по губе потекло солёное: кровь из носа, строго по прейскуранту. Интерфейс брал плату за каждое вмешательство, и сегодняшняя цена была выше вчерашней. Он вспомнил водяную стену и то, как люди бежали, и опустил руку. Колодец преподал свой урок, и урок оказался дорогим.

Крестьяне подбежали от межи, сжимая недоеденные ломти. Никто не закричал. Альфа-7 отметил это с интересом: в такой ситуации толпа обязана выдать два-три крика, но здесь не закричал никто, будто каждый решил подождать, пока закричит сосед.

Первым сработал красный мужик. Он сплюнул через левое плечо, выругался так, что на ростках, кажется, завяли листья, и стукнул мотыгой оземь: тук. Выждал. Тук-тук. Выждал дольше. Тук. Ритм не повторился ни разу.

Женщина, у которой болела спина, оказалась в двух шагах раньше всех. Спина, выходит, имела свои пределы. На бегу она достала из передника щепоть серой золы, швырнула в воздух над ростками и зашептала что-то быстрое и невнятное, похожее на счёт, у которого потеряли начало. Двое мальчишек вылетели на поле и понеслись по нему зигзагом, топая босыми пятками по бороздам, будто гасили пожар. А потом пришёл старик. Он не торопился. Он брёл поперёк борозд, волоча за собой мотыгу, и там, где проходило тупое дубовое лезвие, оставалась кривая канава, ничьим расчётом не предусмотренная. Старик бормотал считалку: «Раз — на печку, два — на лавку, три — под лавку, четыре — кому скажу?»

Альфа-7 смотрел и в какой-то момент поймал себя на том, что перестал считать. Заставил себя считать снова.

Плевок: воздействие на текстуры нулевое. Зола: слабая щёлочь, разве что подкормка. Считалка: звук ниже шестидесяти децибел, в пределах фона. Топот: механическое уплотнение грунта, засчитывается. А вот мотыга старика была интереснее. Кривые канавы разрезали идеальную решётку в случайных точках, и резонанс разваливался на глазах, как хор, у которого отобрали дирижёра. Половину механизма он понимал. Вторую половину, где были плевок, зола, считалка и тук-тук с каждый раз другим ритмом, его модель не объясняла, но упорно показывала, что она существует. Накануне он классифицировал всё это как ритуальный мусор. В базе для таких вещей была отдельная папка с названием СУЕВЕРИЯ. Теперь она выглядела пустой изнутри.

Стебельки дрогнули, один за другим сморщились и ушли в землю, как бусины в воду. Корни, шарившие в тумане, втянулись следом. Через минуту поле выглядело так, будто по нему прошло стадо диких свиней с чувством юмора: сплошные кривые борозды, зола, затоптанные следы. Серая полоса у межи постояла, подумала и вернулась на место.

На экране висела строка: ПРИЧИНА СТАБИЛИЗАЦИИ. А рядом — пустое поле.

Люди разошлись, не сказав друг другу ни слова и не глядя на Ваню. Это была лучшая форма милости, какая им была доступна. Красный мужик, проходя мимо, хлопнул его по плечу.

— Дурак, — сказал он без злобы. — Что с тебя взять.

Альфа-7 принял это как лучший отзыв за всё время командировки.

Старик задержался. Он достал из-за пояса маленький свинцовый кружок, потёртый, с дыркой посередине, и сунул Ване в ладонь — в ту самую, где всё ещё покалывало.

— Колодезный жетон, — пояснил он. — По нему очередь на воду. Сегодня твоя.

— Моя? — переспросил Альфа-7 голосом, в котором пытался совместить ужас и глупость.

— Вода вчера всех обидела, а тебя нет, — сказал старик. — Дурака она не тронет. Иди, пока светло.

Жетон был тёплый от его тела и стёрт так, что рельеф угадывался только пальцами: сотни, а то и тысячи ладоней прошли по нему за годы, как по перилам. Альфа-7 взвесил его на руке. Одиннадцать граммов, свинец с примесью олова, ни маркировки, ни чипа, ни идентификатора. Просто кусок металла, у которого было право на воду. Он сжал жетон в кулаке и пошёл к колодцу, улыбаясь изо всех сил.

Ночью он лежал на лавке в углу общинного сарая, и по нему ходили блохи. Он насчитал сорок одну и бросил, когда понял, что считает их затем, чтобы не думать о другом.

Воду он принёс. Колодец вёл себя прилично, как пёс, которому недавно вломили. Старуха у сруба молча взяла жетон, молча посмотрела на ведро, молча отвернулась. Никто не спросил Ваню ни о чём, и он решил не засчитывать это как победу.

Тело гудело. Ладони горели, поясница тянула одну низкую ноту, желудок вёл переговоры с тем, что в него положили за день. Вычислительная мощность падала вместе с сытостью, и Альфа-7 решил потратить остаток на то, что давно откладывал.

Он запустил диагностику.

ДИАГНОСТИЧЕСКАЯ СХЕМА ТЕЛА. ЗАГРУЗКА.

Тонкая зелёная сетка собралась под веками в фигуру: худую, чуть кривую в левом плече, с плохими зубами и с рёбрами, которые когда-то срослись как придётся. Он помнил её по первому сканированию, но тогда было не до подробностей. Лёгкая анемия. Старый перелом лучевой кости. Укусы на левой голени. Дефицит четырёх витаминов, о существовании которых местные не подозревали. Тело дурачка, собранное из того, что оставили ему голод, детство и людская терпимость. Он листал строки без особого интереса.

Потом схема дошла до затылка и остановилась.

Под основанием черепа, над первым позвонком, где человеку полагается мышца, жир и немного коротких волос, схема подсветила тонкую дугу. Шесть сантиметров в длину, толщина меньше волоса. Она шла по изгибу затылочной кости, как оправа по стеклу очков, и на концах уходила в ткани двумя ровными нитями, пропадая раньше, чем сканер успевал за ними.

ОБНАРУЖЕН ОБЪЕКТ. МАТЕРИАЛ: НЕ ОПРЕДЕЛЁН. СООТВЕТСТВИЕ АНАТОМИЧЕСКОЙ НОРМЕ: ОТСУТСТВУЕТ.

Он прогнал сканирование ещё раз, подключив анализ уязвимостей, и тот, ценой новой порции головной боли, расчертил объект на условные узлы. Результат не изменился. Не кость, не хрящ, не рубец, не имплант местной работы. Здесь не умели делать ничего, что было бы симметрично с точностью до микрона. Дуга была слишком аккуратной. Слишком ровной. Ровной в том самом смысле, в каком были ровны его борозды.

Он поднёс руку к затылку. Пальцы нашли волосы, кожу, пару расчёсанных до корки укусов. Ничего. Никакой дуги, никакой оправы, никакого шва. Просто шея дурачка, тёплая и потная. А на экране дуга лежала на месте, как будто всё это время ждала, когда на неё обратят внимание.

Покалывание в кончиках пальцев ответило на это мгновенно, а дуга на схеме моргнула один раз, коротко, в том же ритме. Альфа-7 лежал и слушал, как у него в голове тихо и по очереди обрушиваются предположения. Ни одно из них не получало подтверждения.

Старик сказал: ровный дурак — это уже вопрос. Мысль была неуместной и вернулась сама.

Под крышей, в соломе, пискнула мышь. Рука Альфы-7, не спросив разрешения, потянулась к краю лавки. Он поймал её на полпути и прикинул, что трижды постучать по дереву и плюнуть через левое плечо было бы абсолютно бессмысленно. Он подумал ещё немного, а затем стукнул один раз, тихо, чтобы никто не слышал.

Глава 3

Фрагмент чёрного ящика.

Туман в Омутах не поднимался и не рассеивался. Он просто был — как налог. К вечеру густел, съедал нижние половины хижин, и крыши висели над землёй сами по себе, без всякого уважения к несущим конструкциям. Альфа-7 сначала записал это в дефекты отрисовки, затем вспомнил, что явление называется «влажностью», и исправил запись. Привычка видеть баги там, где была обычная вода, начинала мешать.

Мира назначила встречу за последним плетнём, где грязь деревни переходила в грязь поля. Он добрался туда боком, приволакивая ногу, хотя вокруг не было никого, кому стоило бы это показывать. Список привычек разрастался быстрее списка дел.

Пшеница за плетнём мигала. Не вся: дальний ряд, тот, что он сеял по своей сетке. Колосья на долю секунды теряли ось, словно кто-то выдёргивал их из мира и вставлял обратно чуть левее. Он отвёл взгляд. Взгляд вернулся сам. Блохи в теле Вани жили на правах старожилов и сегодня, почуяв перемену погоды, перебрались к лодыжкам. Он потёр одну ногу о другую и получил от интерфейса справку, что это не поможет. Интерфейс был прав и бесполезен, как всегда.

Мира сидела на перевёрнутом корыте и разглядывала туман так, как разглядывают должника. Серый плащ, капюшон, из-под него — острый подбородок и складки рта, привыкшие молчать в нужных местах. Лет тридцать, по износу кожи. Зрачки великоваты для такого света, а от плаща тянуло сладким, как от груши, забытой в сундуке. Смысл этих встреч сводился к одному: Мира умела доставать то, чего он достать не мог. Он оценил это ещё до того, как она произнесла первую фразу при их знакомстве, с тех пор они стали регулярны.

— Ваня, — позвала она, не оборачиваясь. — Пришёл. Садись, не стой столбом. Столбов у нас и так хватает.

Он сел на землю у её ног и подтянул колени. Поза давала правдоподобие и убивала спину.

— Мира, — отозвался он, растягивая «и» ровно настолько, насколько растягивал его Ваня.

— Соль подорожала, — сообщила она, будто они продолжали вчерашний разговор. — Купец с востока потерял на дороге ось, а заодно и совесть, и теперь берёт за мешок как за невесту. Я хожу по дворам, слушаю. Люди говорят, что хлеб без соли — к беде. Хлеб без соли — просто хлеб, но я не спорю. На приметах я зарабатываю.

— Белая, — заметил Альфа-7. — Соль белая.

— Белая, — согласилась Мира. — И дорогая. А вот это уже плохо.

Она говорила, а рука тем временем достала из-под плаща медный контейнер: размером с кулак, позеленевший по швам, с крышкой на петле. Такие носят для нюхательных порошков и для вещей, которые нельзя трясти.

— Торговцы на дороге вытряхнули телегу, — продолжила она тем же голосом, которым говорила о соли. — Горшки битые, тряпьё, зола. Я люблю чужой мусор. Люди оставляют в нём всё, что не смогли продать и не смогли понять. Вот, подобрала. Подумала: Ваня блестящее любит.

Крышка щёлкнула. На куске ветоши лежала чёрная пластина размером с ладонь, оплавленная по краям и с одной стороны выгнутая дугой. Копоть сидела на ней слоями, как на горшке, который забыли снять с огня. Альфа-7 отметил главное прежде всего остального: изо всего, что находилось в поле зрения, пластина была единственной вещью, которая не мигала.

— Можно? — спросил он.

Мира не ответила сразу. Она посмотрела на него так, как смотрят на монету, которую собираются прикусить: с одной стороны, потом с другой. Оценивать по износу было её ремеслом, и применяла она его без стеснения ко всему, что подворачивалось. Ваня, судя по её лицу, числился по статье «потрёпан, но не фальшив».

— Двумя пальцами, — отрезала она. — И не роняй. Не потому что дорого. Потому что тихо надо.

Он взял пластину. Она была тёплой. Не от костра: тепло шло изнутри, ровное, как от спящей кошки. Кончики пальцев закололо знакомым нетерпением. Интерфейс просыпался и просил разрешения. Он не дал. Пока нет.

Визуализация кода развернулась сама, без усилия, как давно выученная привычка. Слой копоти отошёл в сторону. Под ним металл был чист, и эта чистота выглядела почти неприлично: вокруг всё имело трещины в коде, плавающие края и рябь, а здесь линии шли ровно, как по линейке. В углу, под сажей, проступали выбитые знаки.

Он смахнул копоть большим пальцем, одним движением, словно сметал крошки. Знаки были мелкие: бортовой номер, две литеры ревизии и клеймо сборочной линии. Эту строку он видел в заголовке каждого своего отчёта. Это был его собственный идентификатор, спокойно выбитый на куске мусора из чужой телеги.

Рука не дрогнула. Рука Вани вообще не умела не дрожать, так что наблюдатель получил ровно то, чего ожидал. Если бы у Альфы-7 было лицо, он бы сейчас что-нибудь им сделал. Лицо у него было ровно одно, и принадлежало оно Ване.

Первым желанием было забрать пластину и уйти. Анализ уязвимостей, поднятый без особой нужды и стоивший тонкой иглы за правым глазом, показал, что запястье Миры держит контейнер неравномерно: большой палец слабее остальных. Вероятность успешного изъятия — пятьдесят восемь процентов. Вероятность того, что дурачок, отобравший вещь у информационного брокера, доживёт до завтра — ноль целых, ноль десятых. Он закрыл расчёт. Игла за глазом осталась.

— Ну? — прищурилась Мира. — Что там?

— Чёрное, — ответил Альфа-7. — Горелое.

— Это я и без тебя вижу.

— Как сковородка. — Он повертел пластину. — Большая сковородка. Была.

Из тумана донеслись скрип чужой двери и ленивый собачий лай, оборвавшийся на полуслове. Мира не спешила.

— Сковородка, — повторила она. — А почему тогда твой палец остановился, когда дошёл до угла?

— Палец грязный.

— Грязный палец и сковородка, — сказала она ровно и почти ласково. — У тебя всё сходится, Ваня. Меня это и тревожит. У людей, которые не врут, редко всё сходится.

Она наклонилась и вытерла ему щёку краем рукава. Сажа, оказывается, попала и туда. Альфа-7 потерял на этом несколько секунд, потому что в модели поведения Миры такого действия не значилось. Подозревать и вытирать лицо одновременно — два конфликтующих процесса, запускать их в одном потоке было нельзя, но она запустила, и ничего не рухнуло.

— Ладно, — Мира откинулась обратно на корыто. — Сковородка.

— Дай подержать, — попросил он. — Тёплое.

— Минуту.

Он сомкнул ладонь, и покалывание пошло вверх по запястью. Интерфейс, наконец получивший разрешение, подключился без предупреждения, как человек, вошедший без стука. Между большим пальцем и чёрным краем проскочила золотая искра, мелкая, как зёрнышко проса, и ушла в рукав. Побочный эффект свечения; он отметил его и забыл. Мира не забыла. Она смотрела не на его лицо, а на его руку — так, словно увидела то, что ждала, и теперь решала, показывать ли, что видела.

Потом строки пошли по ментальному экрану, одна под другой, без интонации:

ПОДКЛЮЧЕНИЕ УСТАНОВЛЕНО. ИСТОЧНИК: ФРАГМЕНТ РЕГИСТРАТОРА. ЦЕЛОСТНОСТЬ ФРАГМЕНТА: 6 %. ЧТЕНИЕ СЛУЖЕБНОГО БЛОКА. СОСТОЯНИЕ ПАМЯТИ ЯДРА: ДЕГРАДАЦИЯ. СКОРОСТЬ: НЕ ПОСТОЯННА, НАРАСТАЕТ. ПРОГНОЗ ДО ПОРОГА НЕОБРАТИМОЙ ПОТЕРИ: 34 СУТОК. ВНЕШНИЙ КАНАЛ СВЯЗИ: НЕ ОБНАРУЖЕН. РЕЗЕРВНЫЙ КАНАЛ: ОТСУТСТВУЕТ.

В левом нижнем углу, где раньше было пусто, зажглась узкая красноватая полоса — индикатор деградации памяти. Пока Альфа-7 смотрел на неё, одно деление, секунду назад целое, погасло без звука и без пафоса.

Он сделал то, что делает любой разумный процесс, обнаружив неполадку: попытался её обойти. Выполнить: создать резервную копию. Ошибка: носитель отсутствует. Выполнить: передать запрос на эвакуацию. Ошибка: адресат не найден. Выполнить: пинг, любой диапазон, любая частота, куда угодно. Эхо вернулось собственное, без украшений, как у человека, который крикнул в колодец без воды.

Связь с кораблём, как и раньше, существовала только в пятидесяти метрах от обломков. Один обломок как раз лежал у него в ладони. Выводы выстроились в очередь, и все были неприятными: единственный источник данных сидел в медной коробке, а коробка принадлежала чужой женщине, которой он не верил и в которой, судя по всему, нуждался сильнее, чем в собственной памяти.

Тридцать четыре дня. Для корабля, который не взлетает, это мгновение. Для тела, которое надо кормить — вечность. Для ремонта, требующего деталей, которых нет — задача из тех, что в прошлой жизни он отнёс бы к классу «не рассматривать». До этой минуты «домой» было направлением, как север: идёшь и не доходишь, и это никого не огорчает. Теперь у направления появился срок годности.

В затылке, там, где пальцы не нащупывали ничего, потеплело. Дуга, которую он не вызывал, мигнула на схеме в такт индикатору и погасла.

— Ваня, — позвала Мира. — Ты чего?

— Горячо, — выдохнул он. Голос Вани получился тоньше, чем нужно.

— Тебе горячо, а лицо у тебя белое. Как соль. — Она приподнялась. — Как у покойника, который узнал цену на похороны. Хватит.

Она стала разгибать ему пальцы по одному, как разгибают руку ребёнка, зажавшего чужую монету. Контакт прервался. Строки погасли. Индикатор остался: бледный, в углу, как пятно на скатерти. Выключателя у него не было.

Мира уложила пластину в ветошь, ветошь в контейнер, закрыла крышку и накрыла его ладонью, как прикрывают огонь от ветра.

— Первый кусок — подарок, — сказала она. — Дальше подарков не будет.

— Куски? — Альфа-7 сделал глаза пустыми. С телом, не высыпавшимся четвёртую ночь, это получалось без усилий.

— Не изображай. Мне от этого скучно, а скучающая я стою дорого. — Она постучала ногтем по крышке. — Этот кусок не единственный. Остальные лежат там, куда ты сам не дойдёшь, у тех, с кем ты не поговоришь. Я знаю, где и у кого. Знание стоит денег.

— Дорого, — отозвался Ваня.

— А ты знаешь, что такое дорого?

— Когда хлеб без соли.

Мира коротко рассмеялась, и смех вышел настоящим, что Альфа-7 тоже записал, не зная, в какую графу.

— Денег у тебя нет, — констатировала она. — Потому у меня с собой бумага.

Она достала из-за пазухи полоску выделанной кожи, мелко исписанную и украшенную оттиском: синдикатская долговая расписка. Кожа была мягкая и пахла дымом и сладким, как сама Мира. Оттиск изображал приоткрытый рот и палец, приложенный к губам.

— Читать умеешь?

— Нет, — ответил Альфа-7. Это была единственная настоящая ложь вечера, которую он произнёс с удовольствием: расписку он прочёл, пока она разворачивала её.

— Тогда слушай. Двадцать серебряных. Срок — пять седьмиц. Сверху десятая часть за каждую седьмицу, что просрочишь. Платить будешь не серебром, а тем, что я попрошу, когда попрошу. Руками или головой. Голова, как я понимаю, у тебя всё-таки где-то есть.

На коже стояло «двадцать пять». Альфа-7 перевёл взгляд на её лицо и не нашёл там ничего: ни смущения, ни торжества, только деловое, ровное ожидание. Пять серебряных были не жадностью, а проверкой: заметит ли дурак. Он позволил ей эту разницу. Пять серебряных — цена теста, который дурак с достоинством провалил.

Остальное считалось проще. Пять седьмиц — тридцать пять суток. На экране в углу значилось тридцать четыре. Срок расписки кончался на сутки позже срока его памяти. Либо совпадение, либо оптимизм кредитора. Он не стал называть это совпадением. Он просто запомнил.

— Это не вступление, — добавила Мира, заметив, как он смотрит на оттиск. — Ты не наш, Ваня. Ты наш должник. Это разные вещи, и вторая выгоднее.

— Не наш, — повторил он.

— Приложи палец.

Палец ещё был в саже. Оттиск вышел чёрный и очень честный. Мира подула на кожу, свернула расписку в трубку и спрятала за пазуху с такой осторожностью, с какой прячут не бумагу, а яйцо.

— Следующий кусок — не здесь, — сказала она. — Расскажу, когда будет за что. Принесёшь мне то, чем можно торговать, — расскажу быстрее.

Она сунула в рот что-то маленькое, как семечко, и на секунду закрыла глаза. Когда открыла, зрачки стали ещё шире, а голос мягче. Альфа-7 не стал это записывать. Записал.

Мира поднялась, отряхнула плащ, поправила капюшон и сказала с высоты, не глядя на него:

— И ещё. Покупатели спрашивают.

— Какие? — спросил Ваня.

— Мои. — Она наконец посмотрела на него. — Пока порознь: про золото и про человека. Но слова, которые долго лежат рядом, склеиваются. Человек с золотыми вспышками, Ваня. Имени они пока не знают. Это «пока» — единственное, что я сегодня тебе подарила, и на твоём месте я бы им не бросалась.

Он не ответил. Она не ждала. Туман скрыл её на третьем шаге: сначала плащ, потом силуэт, потом звук шагов, одинаково осторожных на дороге и траве.

Альфа-7 остался сидеть на земле. Он сложил то, что у него было. Пять серебряных, которых не было в уговоре. Рукав, которым вытерли ему щёку. Искра, которую она видела и о которой промолчала. Предупреждение, за которое не взяли платы. Арифметика не сходилась ни в одну сторону.

В углу экрана погасло ещё одно деление.

Он встал, отряхнул колени и пошёл к хижине, считая шаги по привычке, а не из расчёта. У последнего столба плетня он остановился, постоял и стукнул по нему костяшкой пальца, один раз, тихо, чтобы никто не видел. Потом, подумав, стукнул ещё раз.