Протокол "Чужая земля"

Глава 1

«Агамемнон» вонял старым подсолнечным маслом, озоном и немытыми телами трех тысяч колонистов, запертых в жилом секторе «С».

Ян Войцеховский лежал на койке и слушал, как в переборке капает вода. Кап. Кап. Кап. Каждые четыре секунды. Он считал их машинально — раз, два, три, четыре, — как когда-то считал шаги до смены, как считал удары молотка в мастерской, как считал всё, что можно считать, чтобы не думать о том, что нельзя изменить.

Вода была техническая, с фторидами. На зубах от неё оставалась меловая поволока, и Ян знал, что это не вода, а так — жидкость. «Гео-Тех» экономила на фильтрах для третьего класса. Для тех, кто продал земной паспорт за двадцать лет на литиевых рудниках Новой Надежды, чистая вода была роскошью. Ян знал расценки. Он сам их подписывал. Мелким шрифтом было написано: «Корпорация не несёт ответственности за вред жизни и здоровью, полученный в результате форс-мажорных обстоятельств». Он тогда посмеялся. Теперь уже не смеялся.

Когда-то, на Земле, у него была мастерская. Маленькая, в подвале, с запахом машинного масла и стружки, с верстаком, который он сколотил сам из старых досок, с полкой, где лежали инструменты — каждый на своём месте, каждый отполирован ладонями до блеска. Он любил эту мастерскую больше, чем квартиру наверху. Жена говорила, что он пропах ею насквозь и никогда уже не отмоется. Она была права. Она вообще часто была права, и это его раздражало, и он говорил ей об этом, и она смеялась, и всё было хорошо.

Жена осталась на Земле. Мастерская тоже. Иногда Ян думал, что жалеет о мастерской больше, чем о жене, и от этой мысли ему становилось стыдно, и он гнал её прочь, и она возвращалась. Но сегодня, лёжа на койке и слушая воду, он думал не о жалости. Он думал о том, что руки помнят работу. Помнят, как держать мультитул, как подкручивать гайку, как находить нужное лезвие на ощупь. И это единственное, что у него осталось. Руки и память. Пока есть руки и память — он жив.

— Эй, дед, долго этот свищ мокрить будет? — хрипло спросили снизу.

Ян не ответил. Свесил ноги, поморщился — колено прострелило. Старое колено, заработанное не в бою, а на погрузке, когда они таскали контейнеры с литием, и он неудачно повернулся, и что-то хрустнуло. С тех пор оно ныло при каждой смене гравитации. Сегодня палуба выдавала повышенные 1.1 g вместо стандартных 0.9, и суставы знали это раньше, чем приборы. Изношенные гравикомпенсаторы нижнего яруса явно сдавали из-за близости к тяжелому приливному хвосту планеты. Ян спрыгнул на грязный пластик пола — липкий, всегда липкий, сколько его ни мой, — и нашарил на поясе старый мультитул с облупившейся краской на рукояти. Рукоять была тёплой от тела. Он сжал её и почувствовал, что может дышать.

— Затяну — вода пойдёт по аварийному контуру в вентиляцию, — сказал он, подкручивая гайку на распределителе. Металл поддавался туго, с сухим скрипом. — Через три дня закашляемся чёрной плесенью. Выбирай, парень: лужа под ногами или грибок в лёгких.

Парень что-то буркнул и отстал. Ян сунул мультитул за пазуху и пошёл в пищеблок.

В пищеблоке сектора «С» было не протолкнуться: обанкротившиеся фермеры из Южной Европы, списанные лунные шахтёры, молодые специалисты — те, что ещё верили в буклеты о «светлом будущем на рубежах». Пахло горячим жиром, кислой капустой и потом — потом сильнее всего, потому что три тысячи человек в замкнутом пространстве пахнут одинаково, и этот запах не выветривается даже через вентиляцию. Ян налил себе серого суррогата из раздачи — кружка была тёплой и скользкой, — и встал у стены, потому что у стены было видно всех.

И увидел Лизу Макарову.

Она вцепилась в белый пластиковый кейс с логотипом Института Биосферы — побелевшими пальцами, не чувствуя, как пластик врезается в ладонь. Напротив неё стоял интендант, лоснящийся, в чистом корпоративном кителе, слишком чистом для этого корабля. За его спиной переминался Марк Трент. Рука в тяжёлой перчатке лежала на рукояти импульсного разрядника высокой плотности, и лежала она там не для красоты.

— Девочка, плевать мне, что там у тебя, — цедил интендант. — Перевес на три кило. Либо платишь марками колонии, которых у тебя нет, либо ящик остаётся в утилизаторе.

— Это не личные вещи! — Голос Лизы сорвался, на щеках выступили пятна. — Это семена морозостойкой сои третьего поколения! Я везу их контрабандой, потому что если мы не высадим их в первом секторе Новой Надежды, у колонии через полгода начнётся белковый голод и безбелковая отечность! Вы даже не понимаете разницы!

— У колонии есть синтезаторы. — Марк шагнул вперёд, тень легла на Лизу. Голос ровный, как компрессор. — Отошла от стойки, гражданская. Задерживаешь очередь. Ещё одно слово — и проведёшь остаток перелёта в карцере на водно-солевом пайке.

— Синтезаторы дают белок, — тихо сказала Лиза. — Не еду. Вы даже не понимаете разницы.

Марк не понял. Или не захотел. Ян отхлебнул суррогата и поморщился — он всегда морщился, но никогда не выливал.

«Дура, — подумал он без злобы. — Земля позади, девочка. Здесь правит не наука — здесь правит балансовый отчёт».

Он хотел ещё что-то подумать — про то, как сам когда-то верил в буклеты, про то, как мастерская на Земле осталась с женой, про то, что всё это уже было и будет ещё не раз, — но не успел.

«Агамемнон» ударило.

Не взрыв — гигантский молот по днищу. Тяжесть пропала мгновенно: желудок рванулся вверх, к горлу. Кружка вырвалась из рук Яна, серые капли повисли в воздухе жирными шариками. Он успел подумать: «Вот и всё, отлетались, старый дурак», — прежде чем палуба дёрнулась вверх и людей швырнуло на потолок.

Кто-то рядом вскрикнул — коротко, оборванно. Ян подумал, что крик этот ему знаком, что так кричал парень с погрузки, когда ему отдавило ногу, и что парня того потом списали на планету, и где он теперь, интересно. Парень не послушал его тогда. Ян сказал ему: «Не стой под контейнером». Он встал. Контейнер поехал. Парня списали. Если бы он послушал — был бы жив. Ян не собирался повторять его ошибку. Ни здесь. Ни сейчас.

Скрежет разрываемого титана. Так лопается перенапряженный силовой шпангоут под давлением — сухой, визгливый скрежет металла, сминаемого в гармошку. Ян слышал однажды подобный хруст в учебке, и с тех пор не любил этих звуков.

— Разгерметизация! — заорал кто-то в темноте. Аварийное освещение вспыхнуло ядовито-красным, и лица людей стали красными, как сырое мясо. — Сектор «Б» сдох! Переборки!

Воздух рванулся в пробитую обшивку. Свист был тонкий, высокий, как комариный, и Ян почувствовал, как уши закладывает, как трещат барабанные перепонки, как воздух уходит — быстро, жадно, — и как вместе с воздухом уходит тепло. Приливные силы разорвали магистральную линию хладагента, и коридор заволокло ледяным азотным туманом. Дышать стало больно, потому что мороз выжигал легкие изнутри. Тяжесть вернулась рывком, сбивая людей в кучу, — пол встал под углом, — и Ян, падая, успел схватиться за чью-то руку, но рука выскользнула, потная, и он покатился, и кто-то наступил ему на пальцы, и кто-то закричал прямо над ухом, и крик этот оборвался.

«Агамемнон» разваливало. Выйдя из гиперпрыжка слишком близко к гравитационному колодцу огромного газового гиганта, баржа попала в приливную ловушку — корпус не выдержал. Ян понимал баллистику этого излома.

«Инженер, — подумал он. — Я инженер. Это значит, что мы все — обломки. Но обломки можно собрать. Если есть руки и память».

— К ботам! — Марк Трент встал первым. В движениях — не паника, холодный инстинкт функции. Он схватил Лизу за шиворот комбинезона, рванул на себя. Она всё ещё сжимала кейс. — Двигай ногами, агроном, если жить хочешь!

— Инженер! — Марк обернулся, нашёл Яна, который поднимался, держась за сломанное ребро. Боль была острой, горячей, живой. — За мной! Живо! Нам нужен техник на ложементе!

Ян не сразу понял: Марк спасал не его. Марк спасал инженера. И агронома с семенами. Остальные — балласт. Это было честно, по крайней мере.

Коридор технического яруса встал. Люди бились в гермодвери — молча, уже без крика, только слышно было, как стучат ладони о сталь, — и этот металлический стук мертвой хватки был страшнее крика.

Они пробивались через технический ярус, где коридор сужался до метра. Марк работал телом и ботинками как таран; Ян — мультитулом, вскрывая заклинившие замки. Пальцы скользили по металлу. Лиза шла между ними, прижимая кейс к груди. Один раз она наступила на чью-то руку — рука не двинулась, и Лиза не вскрикнула, только побледнела.

Какая-то тень ломанулась наперерез, пытаясь оттолкнуть Лизу, чтобы первым добежать до шлюза. Марк, не замедляя шага, коротко и страшно всадил рукоять разрядника беглецу прямо в зубы. Хрустнуло. Парень отлетел к переборке, освобождая дорогу, а Трент уже тащил девчонку дальше.

— Панель заклинило, дед! Срезай стопоры! — Марк намертво заблокировал спиной узкий проход к спасательному боту «Дельты-3», удерживая натиск толпы.

Ян упал на knees перед аварийным щитом шлюза. Пальцы, покрытые черными трещинами сажи, лихорадочно вогнали жало мультитула в сервисный паз распределителя. Металл скользил от пота, в глазах темнело, но инженерная память вела инструмент без дрожи. Физика замка была примитивной: нужно было закоротить приводы до того, как корпус «Агамемнона» окончательно сожмет в гармошку.

Медный контакт выкинул яростный пучок озоновых искр.

Тяжелая круглая створка капсулы неохотно, с визгливым скрежетом титана пошла в сторону. Марк поршневым движением ноги вытолкнул Лизу внутрь отсека, влетел следом и рванул за собой Яна, хватая старика за ворот куртки. Гермодверь бота захлопнулась с глухим, сытым гидравлическим стуком, отсекая крики гибнущего коридора палубы «С». Полная, звенящая тишина герметичного пространства обрушилась на них вместе с диким ревом стартовых ускорителей. Спасательную капсулу сорвало с ложемента, швырнув обломки людей на кресла. «Дельта-3» уходила в багровую бездну Кеплера.

Рывок стартовых двигателей вдавил их в поролоновые ложементы с такой силой, что у Яна перед глазами поплыли серые маслянистые пятна. Внутри капсулы пахло сухой пластмассой, дешевой текстильной обшивкой и нагретой медью. Аварийные диоды «Дельты-3» светили тусклым, ровным зеленым светом — автоматика бота была автономной.

— Живая? — Марк Трент первым сорвал с лица защитные очки, тяжело и прерывисто дыша. На его скуле багровел свежий порез от осколка пластика, но голос оставался монотонным и спокойным.

Лиза Макарова не ответила. Она сидела в соседнем кресле, скорчившись и обняв свой белый кейс обеими руками. Ее колени мелко дрожали, а бледные губы шевелились без звука. Девочка смотрела в круглый иллюминатор правого борта.

Ян Войцеховский с трудом повернул голову, преодолевая тяжесть. За толстым слоем кварцевого стекла разворачивалась багровая, величественная и кошмарная картина космической смерти. Огромная рудовозная баржа «Агамемнон» теперь напоминала разорванную пополам жестяную банку. Приливные силы огромного газового гиганта буквально потрошили корабль. Из разорванного брюха жилого сектора в черную пустоту вакуума нескончаемым потоком вылетали обломки переборок, контейнеры, шмотки и крошечные figure людей в серых комбинезонах. Они вращались в пустоте, как мелкие соринки, мгновенно замерзая и превращаясь в ледяные кристаллы под лучами далекого солнца.

— Отлетались, — тихо, безжизненным голосом произнес Ян, сплевывая кровь на пол капсулы. — Третий класс списан в окончательный убыток. Балансовый отчет закрыт.

— Заткнись, дед, — Марк Трент до хруста в суставах затянул привязные ремни ложемента. — Смотри на приборы управления. Нам плевать на баланс. Куда нас прет этот автомат?

Ян перевел взгляд на маленький монохромный монитор пульта «Дельты-3». Зеленые строчки навигационного лога мерцали, выдавая расчет траектории падения. Капсулу гравитационный сдвиг швырнул не в сторону Новой Надежды, которая осталась далеко за газовым гигантом, недосягаемая без маршевых двигателей. Их неумолимо затягивало в колодец близкой планеты.

На экране пульсировали параметры цели: «Кеплер-452-блок. Локальный статус: Ржавчина. Железное ядро. Плотность атмосферы — высокая (CO2, оксиды азота, сера). Гравитация на поверхности — 1.2 g. Внимание: автоматическая посадка по баллистической траектории активирована».

— Ржавчина… — прошептал Ян, и его лицо перекосилось от жесткой, циничной ухмылки. — Мы падаем на Ржавчину, капрал.

— Что это за дыра? — Марк Трент провел ладонью по лицу, стирая капли пота. — В буклетах «Гео-Теха» этой планеты не было в списках заселения. Наш маршрут шел прямо на Новую Надежду.

— Конечно не было, — Ян Войцеховский закрыл глаза, пытаясь унять ломающую боль в сломанном ребре. — Корпорация «Гео-Тех» ушла с Ржавчины ровно сто лет назад, капрал. Свернули все тридцать вторые синдикаты, бросили рудники, глубокие базальтовые шахты и тяжелые вездеходы «Мамонт-4». Признали планету коммерчески невыгодной из-за высокой концентрации серы в грунтовых водах. Но людей они тогда забрать не успели. Или просто не захотели тратить марки на обратные билеты для чернорабочих. Бросили там четвертую волну колонизации.

— И что с ними стало? За сто лет? — Лиза Макарова впервые подняла голову, ее голос прозвучал тихо и надтреснуто.

— Одичали, девочка, — безжалостно оборвал ее Ян. — Превратились в третье и четвертое поколение потомков брошенных шахтеров. «Одичавшие». Они не помнят Землю, не знают, что такое корпорация, и давно позабыли человеческий язык. Они живут в ржавой пустыне, собирают металлолом из заброшенных шахт, яростно защищают свои скудные водные источники и до смерти боятся открытого огня, потому что местный воздух, перенасыщенный оксидами азота, при сильной искре превращает их норы в термические ловушки. Мы летим к ним в гости. В условиях одного и двух десятых g. Твоя соя-три им очень понравится, агроном. Если, конечно, мы не разобьемся о их базальтовые утесы на этой баллистической траектории.

Капсула «Дельта-3» содрогнулась. Внешняя обшивка бота закричала — тонкий, нарастающий визг металла известил о том, что спасательный бот вошел в термосферу. За круглым иллюминатором черная пустота космоса мгновенно сменилась ядовитым, охристым маревом закипающих газов Ржавчины. Навигационный пульт выбросил первые тормозные парашюты. Рывок был такой силы, что ремни безопасности со звоном врезались в сломанное ребро Яна. Тяжелые, монотонные 1.2 g планетарного веса поползли по груди, свинцовым наливом вышибая из легких остатки теплого земного воздуха. Воздуха больше не было. Началось падение.

Глава 2

Тишина была хуже рёва плазмы.

Она давила на перепонки — тяжёлая, звенящая, — и в этой тишине Ян Войцеховский слышал, как капает что-то с разбитой панели. Кап. Кап. Кап. Каждые четыре секунды. Он лежал на рифлёном полу челнока, в луже антифриза, и считал. Раз, два, три, четыре. Привычка с «Агамемнона», где вода капала в переборке с тем же ритмом, и где он считал её, чтобы не думать о том, что будет.

Он открыл глаза.

Мир стоял на боку. Правая половина лица лежала на холодном полу, залитом липкой желтоватой жидкостью — антифризом. Жидкость пахла сладко и тошнотворно, как гнилые фрукты, и уже подсыхала, стягивая кожу на щеке. Ян лежал в ней и не мог пошевелиться. Грудную клетку слева пронзила такая острая боль, что в глазах поплыли серые круги. «Два ребра, минимум, — подумал он отрешённо. — Хорошо, если не пробили лёгкое».

Он попробовал вдохнуть глубже — и боль вспыхнула заново, горячая, белая. Он задержал дыхание, переждал, потом вдохнул коротко, мелко, как учили когда-то в учебке. Во рту стоял вкус крови и антифриза. Старик подумал, что умрёт, наверное, не от ребра, а от этой дряни, которой уже наглотался.

Когда-то, на Земле, у него была мастерская — маленькая, в подвале, с запахом машинного масла и стружки, — и жена, которая говорила, что он пропах этой мастерской насквозь и никогда уже не отмоется. Марта осталась на Земле. Мастерская тоже. Иногда он думал, что жалеет о верстаке больше, чем о женщине, и от этой подлой мысли становилось стыдно, и он гнал её прочь, но она возвращалась.

Над ним, держась за разбитую приборную панель, хрипел Марк. По его лицу, смешиваясь с копотью, текла густая тёмная кровь — во время удара капрал рассёк лоб о край пульта. Кровь заливала бровь, стекала по щеке, капала с подбородка на пол, и Марк вытирал её тыльной стороной ладони, размазывая, как краску. Но наёмник уже был на ногах. Ян смотрел на него и думал: «Вот так выглядит человек, который никогда не теряет сознания. Никогда. Даже когда должен».

— Живой, дед? — Марк сплюнул кровь на пол. Голос его звучал глухо, словно через слой ваты.

— Дышу, — вытолкнул Ян, цепляясь за скобу переборки. Пальцы скользили по металлу, покрытому той же желтоватой слизью.

— Что с девчонкой?

Лиза лежала в глубине десантного отсека, зажатая между перевёрнутым креслом и стеной. Её белый пластиковый кейс был намертво прижат к животу, пальцы побелели от напряжения. Она была без сознания, но дышала — часто и мелко. На лбу у неё набухала ссадина, и в ней уже запеклась мелкая кварцевая пыль, принесённая через разбитый иллюминатор.

Ян смотрел на неё и думал о том, что она ещё совсем молоденькая — двадцать три, двадцать четыре, — и что в её возрасте он уже подписал контракт с «Гео-Тех» и не читал, что написано мелким шрифтом. Мелким шрифтом было написано: «Корпорация не несёт ответственности за вред жизни и здоровью, полученный в результате форс-мажорных обстоятельств». Он тогда посмеялся. Теперь уже не смеялся.

Марк подошёл к люку. Гидравлика умерла вместе с бортовой сетью. Наёмник выругался — коротко и грязно, — вытащил из набедренного кармана тяжёлый аварийный лом, согнутый кусок титанового профиля, и с рыком вогнал его в щель между уплотнителями. Металл заскрежетал. Марк навалился всем весом, мышцы на его шее вздулись жёсткими жгутами, и люк с глухим стуком вывалился наружу, пропуская внутрь свет.

Этот свет не имел ничего общего с мягким сиянием жилых палуб или чистым солнцем Земли. Он был грязно-охристым, тяжёлым, словно пропущенным через мутное, засиженное мухами стекло. Ян зажмурился — и всё равно видел этот свет сквозь веки, желтовато-красный, как внутренности старой раны.

А затем в челнок вошёл воздух Ржавчины.

Ян сделал первый вдох — и тут же задохнулся. Воздух показался ему плотным, как жидкий кисель, и ледяным. Горло мгновенно обожгло сухим, химическим вкусом — смесью серного ангидрида, металлической окалины и старой пыли. Инженер упал на четвереньки, заходясь в лающем, надрывном кашле. Каждое сотрясение тела отзывалось адской болью в сломанных рёбрах. Он кашлял и не мог остановиться, и с каждым выдохом из лёгких выходило что-то тёплое, солёное, и он знал, что это кровь, но не хотел об этом думать.

«Кислорода хватает, — подумал он, откашливаясь. — Планета когда-то была живой. Кислород остался. А вот сера — тоже осталась».

— Проклятье… — прохрипел Марк, хватаясь за горло. — Ну и помойка.

Но хуже воздуха была гравитация. Когда Ян попытался встать, его колени предательски подогнулись. Земля — или то, что теперь было под ними — тянула вниз с яростной, тупой силой. Сто двадцать процентов земной нормы. На «Агамемноне» Ян жаловался на повышенные 1.1 g, но здесь эти лишние две десятых превращали его собственные руки и ноги в налитые свинцом брёвна. Сердце колотилось в рёбра, как пойманная птица, пытаясь прокачать кровь по отяжелевшему телу в условиях 1.2 g.

«Планета плотная, — подумал он. — Железное ядро, тяжёлая атмосфера. Отсюда и 1.2 g».

Он снова сел, потом снова попробовал встать. Медленно, как старик, которым он, в общем-то, и был. В шестьдесят с лишним лет прыгать по палубам и падать с челнока — дурная привычка.

— Дед, ты как? — Марк обернулся, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то похожее на беспокойство.

— Живой, — ответил Ян. — Пока живой. В отличие от моих рёбер.

Лиза застонала, открывая глаза. Она зажмурилась от резкого жёлтого света, закашлялась — тонко, по-девичьи, — а потом прижала руку к груди, прерывисто дыша.

— Мы… где? — прошептала она.

— На том свете, девочка, — Ян вытер губы рукавом, на ткани осталась бурая слизь. — Добро пожаловать на Ржавчину. Вылезай, пока мы не отравились парами антифриза. И кейс свой не забудь. Он у тебя, судя по хватке, дороже жизни.

Лиза посмотрела на кейс, потом на Яна, и в её глазах было упрямство.

— Дороже, — тихо сказала она.

Ян не нашёлся, что ответить.

Они выбирались из челнока ползком. Бот пропахал глубокую траншею в холме из мелкой, острой кварцевой крошки, смешанной с бурым оксидом железа, снёс несколько жёстких, похожих на кораллы серых кустов и завалился на левый борт. Хвостовая часть с маршевыми двигателями была сплющена в лепёшку.

Ян сел на обломок обшивки, держась за бок. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась холмистая пустыня. Всё здесь имело оттенки ржавчины, старой меди и грязной глины. Небо было желтовато-серым, без единого облака, а на горизонте вздымались острые базальтовые скалы. Серые кремнистые кусты росли редкими, уродливыми пучками — они цеплялись за камни, как пальцы утопающего. Ян смотрел на них дольше, чем нужно. Он уважал такие вещи. Он сам был такой вещью.

Ветер нёс мелкую кварцевую пыль, и она забивалась в складки одежды, в волосы, в рот. Ян сплёвывал и не мог сплюнуть. Он смотрел на пустыню и думал о том, что видел её раньше — на Земле, в учебке, на старой плёнке: ржавые холмы Марса, где проходили учения. Только на Марсе не было воздуха, а здесь плотная атмосфера была, и от этого было почему-то хуже.

Над горизонтом поднимались две луны. Первая — огромная, красная, низкая, — казалась готовой рухнуть на скалы. Вторая — малая, белая, щербатая — висела в зените, как битый пластиковый плафон из трюма «Агамемнона». Под их светом барханы были красные, как мясо.

— Итак, — Ян вытряхнул содержимое инженерного подсумка на кусок брезента. — Считаем пуговицы на погребальном костюме.

Ревизия заняла полчаса. Результаты были приговором.

Два аварийных пищевых блока — концентраты, галеты, витамины. На троих хватит от силы на двадцать пять дней, если урезать рацион до минимума. Ян вскрыл один блок, посмотрел на серые брикеты. Они пахли картоном. Он отломил кусочек, положил в рот, пожевал. Вкус — как у бумаги, смоченной в воде. Он проглотил и подумал, что через двадцать пять дней бумага покажется ему деликатесом.

Один ручной лазерный запал. Батарея на сорок процентов. Ян проверил индикатор, поморщился. Сорок процентов — это на два, от силы на три костра. Или на один сигнальный выстрел. Если повезёт. Он чиркнул запалом по кремнистому кусту, и смола зашипела, завоняла тухлыми яйцами, но не загорелась. Он выругался.

Три термоодеяла из фольги. Тонкие, лёгкие, толку от них — как от бумажного зонтика в бурю. Но ночью, может быть, спасут. Может быть. Механический термометр на обшивке люка уже полз вниз.

Мультитул Яна и набор инструментов: щупы, пара сменных лезвий, катушка медной проволоки. Ян перебрал их один за другим, как перебирают чётки. Мультитул был старый, с облупившейся краской на рукояти, и он был единственной вещью, которая прошла с ним Землю, «Агамемнон» и эту дурацкую планету. Он сжал его в руке. Металл забрал тепло ладони. Если умирать — то с ним.

В полукилометре от места падения, наполовину занесённый ржавым кварцевым отсевом, тускло поблёскивал массивный остов брошенного карьерного вездехода. Его огромные титановые шпангоуты и колёса без протекторов казались рёбрами вымершего чудовища. На облупившемся сине-чёрном борту ещё угадывались выжженные кислотой буквы: «ГЕО-ТЕХ. 32-й СИНДИКАТ. МАМОНТ-4». Сто лет назад корпорация ушла отсюда — бросила рудники, шахты, вездеходы. И людей. Сто лет назад здесь уже падали такие же, как они. Ян знал: этот «Мамонт» — их единственный ориентир в пустоте.

Марк Трент закончил осмотр периметра, тяжело вколачивая ботинки в гальку. Под весом 1.2 g движения у него были поршневые, медленные. Он подошёл к брезенту, рука — на рукояти разрядника.

— Бот мёртв, — сказал он. — Новая Надежда осталась на другой планете, за газовым гигантом. С Ржавчины туда не добраться. Сигнальный контур выгорел. — Он помолчал. — Четвёртый раздел аварийного регламента. В условиях изоляции командование переходит ко мне. Собираем пайки. Уходим на север, к шахтным шлюзам.

Ян даже не поднял головы. Он закручивал медную жилу вокруг фиксатора мультитула, и пальцы у него не дрожали.

— Регламент, — сказал он. — Засунь его. — Он подкрутил гайку. — Ты воду фильтровать умеешь? Нет. А я умею. Ты поршень у «Мамонта» завести сможешь? Нет. А я смогу. — Он поднял голову. — Здесь правит не регламент, капрал. Здесь правит железо. Опусти разрядник. Или иди на север один.

Марк смотрел на него. Кровь на его щеке подсыхала, стягивая кожу.

— Ладно, — сказал он. — Инженерия так инженерия. Но если мы сдохнем, дед, — я первый скажу, что ты был прав. И это будет последнее, что я скажу.

Ян усмехнулся.

— Договорились.

Солнце Ржавчины садилось, и тени от скал становились длинными и острыми, как ножи.

Глава 3

Сумерки на Ржавчине не опускались — они наваливались, как одеяло, пропитанное мазутом. Жёлтое солнце Кеплера-452-блок скатилось за зубчатые скалы на западе, и мир в одно мгновение потерял остатки красок. Пыльная пустыня, днём отливавшая медью, стала пепельной пустотой.

Вместе с темнотой пришёл холод.

Это не был земной мороз, от которого покалывает щёки. Местный воздух, лишённый водяного пара и перенасыщенный тяжёлыми газами, остывал быстро — за часы, а не за минуты. Металлическая обшивка челнока щёлкала, сжимаясь от температурного шока. Звуки были похожи на остывающую печь: кхх-трах. Кх-цзынь.

Ян Войцеховский сидел на полу десантного отсека, плотно прижав локти к сломанным рёбрам. Каждое резкое движение заставляло его стискивать зубы. На нём было намотано спасательное термоодеяло из фольги. Оно мерзко шуршало при каждом вздохе и почти не грело: фольга отражала тепло его собственного истощённого тела, но не защищала от ледяного сквозняка, свистевшего сквозь искореженный люк.

Рядом, свернувшись калачиком вокруг своего пластикового кейса с семенами, дрожала Лиза. Её зубы выстукивали частую дробь.

— Ян… — простуженно выдавила она, не открывая глаз. — Почему так темно? На Новой Надежде… в буклетах писали, что у Кеплера плотная атмосфера. Она должна держать тепло.

— В буклетах «Гео-Теха» пишут то, что заставит тебя подписать контракт, девочка, — хрипло отозвался Ян. Воздух при выдохе не превращался в пар — он был слишком сухим, но горло драло так, словно инженер глотал толчёное стекло. — Атмосфера здесь плотная, да только состоит она из углекислого газа и оксидов азота. Воды в воздухе — ноль. А без пара тепло улетает в космос, как только солнце скрывается за горизонтом. Закон сохранения энергии. Сколько планета получила днём, столько и отдала.

Он сказал это и вспомнил, как объяснял то же самое парню с погрузки — молодому, глупому, который хотел согреться у кислородного баллона. Ян тогда сказал: «Нельзя». Парень не послушал. Парня списали на планету. Ян не знал, выжил он или нет, но знал одно: если бы парень послушал, он был бы сейчас жив. Ян не собирался повторять его ошибку. Ни здесь. Ни сейчас.

В проёме люка возник тяжёлый силуэт. Марк Трент ввалился внутрь, волоча за собой охапку жёстких серых ветвей кремнистого кустарника. Его лицо под слоем копоти и запёкшейся крови казалось серой маской. Гравитация в 1.2 g за день вымотала наёмника: дыхание напоминало работу неисправного кузнечного меха.

— Огонь не горит, — Марк швырнул ветки на пол. Они глухо стукнули, словно связка костей. — Я пробовал лазерным запалом в овраге. Волокна пропитаны смолой — она не горит, а тлеет. Плавятся, текут чёрным дегтем, воняют тухлыми яйцами, но пламени нет. Мы замёрзнем к утру, Ян. Термометр на руке показывает минус двенадцать. К рассвету будет тридцать.

Ян медленно, опираясь на ломик, поднялся. Ноги налились свинцом, суставы выли от повышенного давления. Он посмотрел на термометр Марка — механический, с треснувшим стеклом, — и подумал, что старый наёмник не доверяет электронике. Правильно не доверяет. Электроника сгорела вместе с челноком.

— Огонь и не загорится, пока мы не дадим ему окислитель, — Ян подошёл к развороченному двигательному отсеку бота. — Марк, тащи сюда бак гидролизатора, который мы выдрали. И кусок обшивки. Будем делать печь. Лиза, подъём. Если хочешь дожить до рассвета, шевели пальцами.

Инженер опустился на колени перед деталями. Мультитул двигался методично, несмотря на дрожь в пальцах. У них не было дров, но у них был разбитый челнок. Ян выпотрошил аварийные ёмкости с остатками гидравлического масла — густой ядовито-зелёной жижи.

Из куска титанового листа он согнул примитивный поддон. Насыпал туда мелкой кварцевой крошки прямо из-под ног, залил маслом и бросил сверху обломки кремнистых веток. Руки работали сами, помня мастерскую на Земле, где он двадцать лет собирал и разбирал всё, что попадало под руку. Жена говорила, что он пропах этой мастерской насквозь. Она осталась на Земле. Мастерская тоже. Но руки помнили. Руки всегда помнят.

— Поджигай, Марк. Прямым лучом, на максимальной мощности.

Наёмник навёл лазерный запал. Тонкий рубиновый луч ударил в смесь. Масло зашипело, повалил густой едкий дым, от которого все трое закашлялись, но кварцевый песок сработал как фитиль. Появилось дымное пламя. Кремнистые ветки начали плавиться, удерживая тепло и раскаляясь докрасна, точно древесный уголь.

— Дым… — закашлялась Лиза, прижимая к лицу грязный рукав. — Мы задохнёмся.

— Люк открыт, вытяжка идёт поверху, — Ян уселся ближе к самодельному очагу, протягивая к нему узловатые, покрытые шрамами ладони. — Лучше кашлять от гари, чем проснуться с отмороженными почками. Теперь о главном. Вода.

Ян вытащил пластиковую канистру, которую Марк наполнил на дне оврага перед наступлением темноты. Жидкость внутри была жуткой: густая, бурая, напоминающая гнилую кровь. На дне оседал тяжёлый рыжий осадок.

— Это пить нельзя, — Марк сморщился. — Я попробовал на язык. Словно гвоздь сосал. Горько и сводит челюсти.

— Железо и сера, — Ян постучал пальцем по пластику. — Сделаем по глотку этой бурды — почки откажут через двое суток. Организм не выведет столько солей. Лиза, открывай свой кейс.

Девушка вскинулась, прижав ящик к себе ещё крепче:

— Нет! Вы сказали, семена — это наша жизнь!

— Мне нужны не семена, дура, — огрызнулся Ян. — Мне нужен контейнер. Он из пористого медицинского углепластика. Режь фильтрационные прокладки из аварийного комплекта одежды. Марк, натолчи в мелкую крошку ту кремнистую породу, что у входа. Нужен крупный песок и совсем мелкий, как пыль.

Следующий час превратился в сеанс алхимии на краю могилы. Ян разрезал канистру пополам. В верхнюю часть он последовательно уложил слои: сначала ткань от комбинезона, затем слой толчёного кремния — чтобы задержать крупные хлопья оксида железа, — затем уголь, который он наскрёб с обугленных веток у очага, и, наконец, прокладку из пористого углепластика от лизиного кейса.

Бурая жидкость медленно, капля за каплей, потекла сквозь импровизированный фильтр. Первая порция пошла грязной, серой от угольной пыли. Ян вылил её обратно. Вторая порция пошла чище. На дно обрезанного стакана капала прозрачная, чуть желтоватая вода.

Ян поднял стакан, посмотрел на свет костра.

— Ну-ка, Зелёная, — он протянул стакан Лизе. — Твоя наука. На вкус будет дерьмо, сразу предупреждаю. Органический углерод мы убрали, железо связали углём. Кислотность высокая, но жить будем. Пей.

Лиза взяла стакан дрожащими руками. Сделала маленький глоток, скривилась, её передёрнуло.

— Кисло… Как разбавленный уксус.

— Зато без тяжёлых металлов, — Ян забрал стакан, сделал два больших глотка и передал Марку. Наёмник осушил остатки, даже не поморщившись.

— Работает, — сказал Ян, глядя на фильтр. — Значит, и остальное сработает. Печь есть. Вода есть. Огонь есть. Мы не просто выживаем, Марк. Мы строим базу. Из мусора. Из обломков. Из ничего. И это только первый день.

Он сказал это и почувствовал, как что-то в нём самом встаёт на место — то, что было сбито падением, страхом, болью в рёбрах. Он снова был инженером. Он снова делал. А делать — это и есть жить. Так говорила Марта. Так он и жил.

Около полуночи Марк резко вскинул голову. Его рука, до этого лениво лежавшая на колене, мгновенно скользнула к тяжёлому титановому лому.

— Тихо, — выдохнул наёмник.

Ян замер. Лиза перестала жевать сухую галету.

Снаружи, за тонкими стенками разбитого челнока, сквозь завывание ветра донеслись звуки. Это не был скрежет сжимающегося металла.

Хрусь. Хрусь. Хрусь.

Кто-то шёл по кварцевой крошке вокруг бота. Шаги были тяжёлыми, неровными, волочащимися. Существо — или человек — двигалось медленно, периодически останавливаясь. Прозвучал глухой удар: кто-то наткнулся на оторванный закрылок челнока в темноте. Раздалось низкое утробное горловое ворчание — звук, в котором не было ничего человеческого, скорее хрип больного животного, чьи лёгкие забиты железной пылью.

Марк медленно поднялся на ноги, перехватывая лом поудобнее. Его глаза сузились. В отсветах масляного пламени шрам на его лбу казался чёрной змеёй. Ян смотрел на него и думал о том, что Марк никогда не боялся — или, может быть, боялся всегда, с той зимы, когда отец ушёл и не вернулся, и мать сказала: «Не жди». Ян не знал этой истории. Но он знал, как выглядят люди, которые не ждут. Они действуют.

— Они крупные, Ян, — одними губами прошептал Марк, косясь на инженера. — Тот, кто ходит там… он весит под сотню килограммов. И он знает, что мы внутри.

Лиза сжалась в комок, забившись под переборку. Её глаза были полны ужаса. Но она не заплакала. Ян отметил это. Хорошо. Значит, будет жить.

Шаги приблизились к самому проёму выбитого люка. На фоне грязно-жёлтого неба, подсвеченного щербатой белой луной, показалась тень. Она была огромной, уродливой, с непропорционально длинными руками и массивной, низко посаженной головой. Тень замерла, втягивая носом воздух — резкий запах масляной гари, видимо, пугал её или интриговал.

Марк сделал шаг вперёд, выходя из круга света, готовый нанести удар ломом сверху вниз, прямо в череп ночному гостю.

Ян не шевелился. Он держал руку на лазерном запале. Батареи оставалось тридцать процентов. Если они потратят её сейчас на призрака в темноте, завтра им нечем будет разжечь печь. А печь — это жизнь. Печь — это завтра. Печь — это база.

Тень снаружи качнулась. Раздался резкий металлический скрежет — существо провело чем-то острым, когтем или обломком железа, по внешней обшивке бота. Звук прошёлся по нервам, как нож по стеклу.

А затем существо издало короткий лающий звук, похожий на кашель, повернулось и медленно, хрустя кварцем, побрело прочь, растворяясь в ржавой ночи.

Марк не опускал оружие ещё минут десять. На лбу у него выступили крупные капли пота, которые тут же остывали на ледяном воздухе.

— Они проверяют нас, — тихо сказал наёмник, возвращаясь к очагу. — Привыкают к запаху. Смотрят, насколько мы уязвимы.

— Или боятся огня, — сказал Ян. — Огонь их отпугнул. Это хорошо. Значит, у нас есть оружие, которое работает. И мы знаем, что оно работает.

Он подбросил в поддон ещё несколько кремнистых веток, которые с шипением начали плавиться в зелёном масле. Пламя взметнулось, и тени в отсеке заплясали.

— Они придут, когда кончится топливо в печи, Марк, — Ян посмотрел на догорающий очаг. — А оно кончится через три дня. Значит, у нас есть три дня. За три дня мы должны найти металл, инструменты, оружие. Завтра на рассвете мы идём к вездеходу. Не «чего бы это ни стоило» — а потому что это единственный путь. Мы не ждём, пока они придут. Мы идём первыми.

Лиза подняла голову. В её глазах уже не было ужаса — только усталость и что-то ещё, жёсткое.

— А семена? — тихо спросила она.

Ян посмотрел на кейс в её руках. Потом на огонь. Потом снова на неё.

— Семена, — сказал он, — понесёшь ты. Если мы найдём убежище, ты их посадишь. Если нет — ты их съешь. Но не сейчас. Сейчас — спать. Марк, первая смена твоя. Разбудишь через два часа. Завтра у нас длинный день.

Марк кивнул и сел у люка, положив лом на колени. Ян завернулся в термоодеяло, прижался спиной к тёплой переборке и закрыл глаза.

Он думал о том, что завтра, может быть, умрёт. Но он также думал о том, что завтра они пойдут к вездеходу — и, может быть, найдут что-то, что поможет им выжить. И это «может быть» было сильнее, чем страх. Страх — это когда нечего делать. А у них было дело. У них был план. У них была печь. У них была вода.

Перед сном он ещё раз проверил фильтр. Вода капала — медленно, чисто, — и Ян смотрел на капли и считал их. Раз, два, три, четыре. Каждые четыре секунды. Как на «Агамемноне». Как в мастерской. Как всегда.

А потом он уснул.

Глава 4

Утро заявило о себе не пением птиц, а сухим металлическим скрежетом.

Ян проснулся от того, что его собственная грудная клетка словно сжалась в тисках. Сломанные рёбра затекли за ночь, и первый же глубокий вдох вырвал из горла хриплый стон. Он полежал, переждал, потом вдохнул коротко, мелко, как учили когда-то в учебке. Сработало. Он сел.

Температура внутри челнока поднялась всего до пары градусов выше нуля. Самодельный очаг сдох: гидравлическое масло выгорело, оставив после себя ровный слой серого пепла и оплавленные, похожие на шлак корки кремнистых ветвей. За выбитым люком простирался всё тот же монотонный, грязно-охристый пейзаж, залитый тусклым светом Кеплера.

— Мои ноги… — тихо, со слезами в голосе, пробормотала Лиза.

Она пыталась подняться, но тут же упала обратно на брезент. За ночь повышенная гравитация сделала своё дело: не привыкшие к 1.2 g мышцы голеней и бёдер налились свинцовой болью. Лактат забил мышечные волокна, и теперь каждое движение давалось девушке так, словно к её щиколоткам привязали по мешку с песком.

Марк уже был на ногах. Он стоял у люка, методично растирая онемевшие пальцы рук. Шрам на его лбу затянулся грязно-бурой коркой.

— Если не ходить, гравитация сожрёт вас за неделю, — безжалостно бросил наёмник, даже не взглянув на неё. — Сердце привыкнет, мышцы перестроятся. Или атрофируются, и тогда вы больше не встанете. Дед, сколько калорий в наших блоках?

Ян вытащил из подсумка один из двух уцелевших аварийных пайков. Тяжёлый пластиковый брикет, разделённый на серые кубики.

— По паспорту — три тысячи килокалорий на брикет, — Ян отковырял мультитулом два небольших кубика и протянул Лизе и Марку, третий взял себе. — Сублимированный жир, соевый белок, углеводы. Но это расчёт на земную норму. При местном давлении и весе мы тратим в полтора раза больше энергии просто на то, чтобы удерживать позвоночник в вертикальном положении. Этот кубик — чистая глюкоза для мозга. Желудок он не обманет. Через трое суток начнётся кетоз. Организм станет жрать собственные мышцы.

Лиза взяла кубик. На вкус он напоминал подслащённый мел, смешанный с салом, но она проглотила его, даже не поморщившись. Страх голода был сильнее брезгливости.

Спустя час, когда солнце поднялось выше и воздух прогрелся до терпимых двенадцати градусов, Лиза вышла из челнока. Ей нужно было занять себя работой, чтобы не сойти с ума от давящих стен бота и постоянного нытья в ногах. Взяв обрезанный пластиковый стакан и скальпель из медицинского отсека, она направилась к подножию холма, где серые кусты росли плотнее.

На их узловатых кремниевых ветвях Ян заметил странные наросты — плоские, блекло-зелёные пятна, похожие на земной лишайник, но с плотной глянцевой текстурой. Он смотрел на них и думал о том, что видел такие же на Земле, в учебке, на плёнке: лишайники, которые первыми заселяют мёртвый камень. Только те были серые и безобидные. Эти — зелёные, глянцевые, и от них почему-то хотелось держаться подальше.

— Лиза, не трогай ничего голыми руками, — крикнул Ян из люка, где пытался выпрямить погнутую титановую стойку.

— Я знаю, что делаю, Ян! — огрызнулась она, не оборачиваясь. В её голосе проснулась гордость учёного. — Это хемосинтетики. Если они используют оксиды железа и серу для построения клеток, внутри могут быть аминокислоты. Если я смогу экстрагировать белок, нам не придётся растягивать земные пайки.

Она наклонилась над кустом, поддевая край лишайника скальпелем. Пластинка отделилась с сухим треском. Изломанный край растения внезапно брызнул густой прозрачной жидкостью. Маленькая капля попала Лизе на тыльную сторону ладони, прямо между большим и указательным пальцами.

Девушка вскрикнула. Звук был таким резким, что Марк, проверявший периметр, мгновенно развернулся, вскидывая карабин-дубину.

Лиза упала на колени, катаясь по ржавой пыли и прижимая руку к груди.

Ян скатился по склону холма, забыв о сломанных рёбрах. Боль обожгла бок, но он проигнорировал её, падая рядом с девушкой.

— Что? Где? — Ян перехватил её запястье.

Кожа на ладони Лизы на глазах превращалась в кошмар. Жидкость местного растения оказалась не соком, а концентрированной смесью серной и плавиковой кислот — побочным продуктом переработки местных минералов. Ткань комбинезона в месте брызг обуглилась, а на коже разрастался глубокий химический ожог. Мясо белело, покрываясь пузырями, от руки шёл слабый сладковато-кислый дымок.

— Воды! Чистой воды! — закричала Лиза, задыхаясь от боли.

— Нет! — Ян перехватил её вторую руку, не давая коснуться раны. — Дура пробирочная! Плавиковую кислоту нельзя смывать простой водой, пойдёт экзотермическая реакция, сожжёшь всё до кости! Марк, тащи фильтрат и соду из аварийной аптечки! Живо!

Марк прилетел через пятнадцать секунд, подняв тучу бурой пыли. Ян выхватил пакет с гидрокарбонатом натрия. Щедро, не жалея, сыпанул белый порошок прямо на сочащуюся рану.

Смесь на руке Лизы бешено зашипела, вспенилась грязным бурым цветом. Девушка взвыла, её тело выгнулось дугой от боли, глаза закатились. Марк жёстко прижал её плечи к земле, удерживая в 1.2 g с хладнокровием палача.

— Терпи, Зелёная, терпи, — приговаривал Ян, соскабливая ножом шипящую пену и засыпая рану новой порцией соды, пока реакция нейтрализации не прекратилась.

Когда всё закончилось, Лиза лежала на ржавой пыли, тяжело и прерывисто дыша. Её ладонь представляла собой сплошное розово-белое месиво с химическими подпалинами. Ян наложил сухую повязку из остатков стерильного бинта.

— Вот тебе и аминокислоты, — тяжело дыша, сказал Ян, садясь на землю и держась за бок. — Местная флора не хочет, чтобы её ели. Она защищается химией. В следующий раз, когда решишь заняться ботаникой без перчаток и тестов, я тебя спасать не стану. Просто закопаю за холмом.

Лиза ничего не ответила. Она лишь тихо отвернулась, глотая слёзы и прижимая покалеченную руку к животу. Её гордость была растоптана так же сильно, как и кожа на ладони.

Ян смотрел на неё и думал о том, что она, наверное, права была — про аминокислоты. И что он, наверное, тоже прав — про перчатки. И что в этом проклятом мире правы все, но выживают только те, кто сначала проверяет, а потом ест.

Марк встал, вытирая руки о штаны. Его взгляд, обращённый на горизонт, стал ещё более жёстким.

— Время идёт, Ян, — тихо сказал наёмник. — Сода кончилась. Бинтов почти нет. Если начнётся заражение, эта девчонка сдохнет через три дня. Нам нужны медикаменты. Нам нужны инструменты.

Ян поднялся, опираясь на свой титановый профиль. Его лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Он посмотрел на Лизу — на её руку, на её отвернувшееся лицо, — и подумал о том, что если они пойдут к «Мамонту» и не найдут там ничего, то она умрёт. А если найдут — может быть, и нет.

— Ты прав, — сказал он. — Оставляем Лизу в боте. Люк заклиним изнутри куском переборки, чтобы никто не залез, пока нас нет. Берем подсумки, лом и лазерный запал.

Он повернулся к Лизе.

— Слышишь, Зелёная? Ты остаёшься. Люк закроешь изнутри. Откроешь только нам — по стуку. Три удара, пауза, два удара. Если услышишь что-то другое — сиди и не дыши. Поняла?

Лиза кивнула, не оборачиваясь.

— Поняла.

Ян посмотрел на неё ещё секунду. Потом отвернулся.

— Пойдём посмотрим, что оставили нам предки сто лет назад, — сказал он Марку. — Надеюсь, там найдётся что-то прочнее, чем этот разбитый пластиковый челнок.

Они шли по дну оврага, и пыль поднималась вокруг них бурым облаком. Марк шёл впереди, держа лом на плече, как винтовку. Ян — за ним, чуть прихрамывая, с лазерным запалом на поясе и мультитулом в кармане. Рёбра горели, но он не останавливался. Останавливаться — значит думать о боли. А думать о боли — значит терять время.

— Слушай, дед, — сказал Марк, не оборачиваясь. — Ты вчера сказал, что я не умею фильтровать воду. Это правда. Я не умею. Но я умею стрелять, и я умею идти первым. Если мы встретим тех, с шкурами на ногах, — я пойду первым. Ты пойдёшь за мной. И если я упаду — ты не будешь меня тащить. Ты пойдёшь дальше.

Ян молчал. Он думал о том, что Марк говорит это не из благородства. Марк говорит это потому, что знает: если Ян будет его тащить, они оба умрут. И Марк предпочитает умереть первым, чем вторым. Это было честно. По крайней мере.

— Договорились, — сказал Ян. — Но если ты упадёшь, я всё равно тебя тащить не буду. Я тебя закопаю. И скажу над тобой речь. Короткую.

Марк хмыкнул.

— Короткую — это хорошо.

Овраг вывел их к старому руслу высохшего ручья. Дно было покрыто той же бурой глиной, что и всё вокруг, но кое-где из-под неё проступали камни — гладкие, обточенные водой. Когда-то здесь была вода. Ян смотрел на камни и думал о том, что вода ушла, а камни остались. Камни всегда остаются.

— Вон, — сказал Марк.

В полукилометре, наполовину занесённый ржавым кварцевым отсевом, тускло поблёскивал массивный остов брошенного карьерного вездехода. Его огромные титановые шпангоуты и колёса без протекторов казались рёбрами вымершего чудовища. На облупившемся сине-чёрном борту ещё угадывались выжженные кислотой буквы: «ГЕО-ТЕХ. 32-й СИНДИКАТ. МАМОНТ-4».

Ян остановился. Он смотрел на эти буквы и думал о том, что сто лет назад здесь были люди. Шахтёры. Такие же, как он. Они пришли сюда за литием, и они ушли — или их увели. А «Мамонт» остался. Железо остаётся. Железо всегда остаётся.

— Идём, — сказал он. — И держи лом наготове. Если там кто-то есть, он услышал нас ещё в овраге.

Они подошли к вездеходу медленно, шаг за шагом, и Ян считал шаги. Раз, два, три, четыре. Как капли.

Глава 5

Каждый шаг в этой ржавой могиле отдавался в затылке Марка Трента тяжёлым, тягучим стуком.

Сто двадцать процентов земной гравитации не просто давили на плечи — они стремились вколотить его в сухую растрескавшуюся глину. Корпоративные берцы, сшитые для палубных переходов, здесь казались отлитыми из чугуна. Мышцы бёдер горели, а поджарое, привыкшее к нагрузкам тело требовало вдвое больше кислорода. Лиза осталась в челноке — они заклинили люк изнутри титановой распоркой. После ожога плавиковой кислотой девочка была слаба, и тащить её с собой в 1.2 g означало обречь всю группу на неподвижность.

Марк шёл первым, держа бесполезный лазерный карабин наперевес. Без энергоячейки это был просто длинный кусок композита с титановым прикладом — хорошая, увесистая дубина.

— Не отставай, дед, — не оборачиваясь, бросил он.

Ян шёл сзади, хрипя, как сломанный компрессор. Старик опирался на изогнутый металлический профиль, и каждый раз, когда титан бился о кварцевую крошку, Марк вздрагивал. Этот звук разносился по оврагу слишком далеко. В тактическом плане они были идеальными мишенями: снизу — высохшее русло, сверху — острые скалы, с которых их можно было забросать камнями, даже не имея огнестрельного оружия.

Овраг сужался. Воздух здесь стоял неподвижно, густой, перенасыщенный едкой пылью.

— Вот он, — Марк остановился, поднимая руку.

Впереди, наполовину заваленный осыпавшейся породой, лежал «Мамонт-4». Когда-то этот геологоразведочный вездеход был выкрашен в ярко-жёлтый корпоративный цвет, но сто лет на Ржавчине превратили его обшивку в бурое, изъеденное кавернами чудовище. Огромные гусеничные траки наполовину вросли в сухую грязь, переднее бронестекло было выбито, а из пустых глазниц иллюминаторов торчали сухие кремниевые ветви.

— Выпотрошен, — Ян подошёл ближе, тяжело опираясь на свой титановый костыль. Инженер провёл пальцем по рваному краю люка. — Смотри, Марк. Это не лазерный резак. Металл рубили примитивным зубилом и тяжёлым молотом. Долго, упорно, часами. Местные ценили каждый болт.

Марк не ответил. Он смотрел на склоны оврага, и чутьё наёмника, обострённое годами корпоративных зачисток, кричало об опасности. Скалы вокруг казались слишком тихими. Слишком тихими.

— Лезем внутрь, — сказал он. — Ищи всё, что они не смогли открутить. У нас мало времени.

Внутри «Мамонта» пахло столетней пылью, мышиным помётом и мёртвой техникой. Одичавшие сняли всё, что поддавалось ручному инструменту: приборную панель, обшивку кресел, силовые кабели. Но они были дикарями — они не знали архитектуры земных машин.

Ян с глухим стоном опустился на колени перед силовым щитом в хвостовом отсеке. Гравитация заставила его лицо пойти красными пятнами, но пальцы с мультитулом двигались с абсолютной точностью.

— Обормоты, — прохрипел старик, выковыривая плоскую серую коробку из-под двойного дна распределителя. — Сняли медь, а аварийный свинцовый аккумулятор первой ступени оставили. Для них это просто тяжёлый серый ящик. А для меня — источник чистого свинца для пуль, серная кислота для теплицы Лизы и ёмкость, которую я смогу зарядить от ветряка. Марк, хватай!

Марк перехватил ящик. Двадцать килограммов свинца в условиях 1.2 g превратились во все двадцать четыре. Жилы на руках наёмника натянулись, как гитарные струны.

— Ещё что-то? — Марк скосил глаза на разбитый медицинский блок.

— Пусто. Вылизано, — Ян выпрямился, держа в руках пригоршню старых кремниевых предохранителей и моток изоляционной ленты, которая чудом не превратилась в труху. — Уходим. Здесь больше ловить…

Марк не дал ему договорить. Он резко вытянул руку, хватая Яна за шиворот комбинезона, и силой вжал старика в ржавый пол вездехода. Аккумулятор глухо стукнул о титан обшивки.

— Тихо, — выдохнул Марк. Его палец уже лежал на спусковом крючке разряженного карабина.

Снаружи, прямо у борта «Мамонта», послышался шорох. Мелкие камни посыпались с крыши вездехода.

Они пришли бесшумно, с подветренной стороны. Марк совершил ошибку — он понадеялся на то, что тяжёлая гравитация делает местных такими же неповоротливыми, как и они сами. Но одичавшие выросли в этом мире. Их кости были плотнее, их мышцы — короче и жёстче, адаптированные к постоянному давлению Ржавчины.

В проёме разбитого лобового стекла показалась фигура.

Это был мужчина, но в нём осталось мало человеческого. Огромный, с широкой бочкообразной грудной клеткой и непропорционально короткими мускулистыми ногами. Его кожа имела странный серовато-бурый оттенок, покрытая язвами и наслоениями пыли. Вместо одежды — куски брезента и шкуры местных тварей, перетянутые медной проволокой. Глаза дикаря — маленькие, глубоко посаженные под массивными надбровными дугами — хищно блеснули, когда он увидел внутри Яна и Марка.

В руке он сжимал тяжёлый, грубо обтесанный кусок титанового профиля с намотанным на конец куском острой обшивки — примитивный топор. Дикарь издал короткий лающий горловой клёкот — сигнал своим. Из-за бортов вездехода показались ещё две тени.

— Назад, Ян! — рявкнул Марк.

Первый одичавший прыгнул внутрь кабины с удивительной для такой гравитации прытью. Тяжёлый топор со свистом рассек воздух, выбивая сноп искр из ржавого шпангоута там, где секунду назад была голова инженера.

Марк встретил его в шаге. Корпоративный наёмник не умел фехтовать — его учили убивать быстро и грязно. Он не стал замахиваться карабином как дубиной: в тесной кабине «Мамонта» для этого не было места. Вместо этого Марк сделал короткий поршневой выпад вперёд, вгоняя тяжёлый приклад композитного оружия прямо в кадык нападающему.

Раздался сухой мерзкий хруст. Дикарь захлебнулся собственным хрипом, его глаза вылезли из орбит. Он выронил топор и повалился вперёд, зажимая руками сломанное горло.

Второй уже лез через боковой люк, замахиваясь заточенным штырём. Он был моложе, худее, с выпирающими рёбрами, но его движения дышали животным голодом.

Марк перехватил карабин за ствол. Развернувшись всем корпусом, используя инерцию своего отяжелевшего тела и эти проклятые 1.2 g, он наотмашь ударил прикладом снизу вверх. Удар пришёлся дикарю точно в челюсть. Раздался треск ломающейся кости, брызнули гнилые зубы и тёмная густая кровь. Дикарь вылетел обратно из люка, покатившись по кварцевой крошке оврага.

Третий, стоявший на крыше, закричал — тонкий пронзительный визг, похожий на крик раненой птицы. Он понял, что лёгкой добычи не будет. Одичавший прыгнул с крыши, но не на Марка, а назад, вглубь оврага, скрываясь за ржавыми валунами.

Марк тяжело дышал, стоя над хрипящим на полу первым дикарём. Сердце колотилось так, словно готово было пробить рёбра. Руки дрожали от перенапряжения. Физиология Ржавчины требовала своего: за тридцать секунд короткой схватки в условиях повышенного веса он выложился так, словно пробежал марш-бросок на Земле.

Дикарь на полу дёрнулся в последний раз и затих. Из его носа и рта текла тёмная, почти чёрная от избытка железа в организме кровь.

Ян медленно поднялся, держась за бок. Старик был бледен, его глаза испуганно бегали по трупу.

— Они… они не просто одичали, Марк, — тихо произнёс инженер, указывая мультитулом на грудную клетку мертвеца. — Посмотри на его рёбра. Они шире. И дыхание… у него увеличенный объём лёгких. Это мутация. За три поколения их тела адаптировались к местному воздуху и тяжести. Они здесь дома. А мы — чужаки.

Марк нагнулся, поднял упавший титановый топор дикаря и засунул его за пояс комбинезона. Затем, хрипя от натуги, взвалил на плечо свинцовый аккумулятор вездехода.

— Мне плевать, кто они, Ян, — холодно сказал наёмник, вытирая окровавленный приклад о штанину мертвеца. — Они пришли, чтобы забрать наше мясо и наш металл. Третий ушёл, он приведёт стаю. Забирай хлам. Мы возвращаемся к боту.

Обратный путь дался им вдвое тяжелее. Свинцовый ящик тянул Марка к сухой земле с тупой яростной силой, а Ян едва поспевал за ним, волоча за собой ноющую левую ногу. Когда они наконец добрались до холма, где лежал разбитый бот, солнце Кеплера уже начало клониться к западу, окрашивая бурые барханы в цвет запёкшейся крови.

Марк сбросил аккумулятор у люка и сел на гальку, привалившись спиной к обшивке. Руки трясло. Он смотрел на них и думал о том, что руки у него тряслись и в тот день, когда он впервые убил человека. Тогда ему было девятнадцать. Тогда он ещё думал, что это будет один раз. Один раз — и всё.

Он ошибался.

— Три удара, пауза, два удара, — сказал Ян, подходя к люку. Он постучал. Подождал. Постучал снова.

Изнутри, глухо, через титан, послышался голос Лизы:

— Ян?

— Я, — сказал он. — Открывай.

Люк отъехал в сторону с металлическим скрежетом. Лиза стояла в проёме, прижимая к груди покалеченную руку. Лицо у неё было бледное, но глаза — сухие. Она не плакала. Марк отметил это. Хорошо. Значит, будет жить.

— Что там? — спросила она, глядя на аккумулятор. — Это… то, за чем вы ходили?

— Это, — сказал Ян, — свинец. Из него я сделаю пули. Ещё там была серная кислота, но она осталась в вездеходе. За ней мы вернёмся завтра. И ещё там были они.

Лиза посмотрела на Марка. На его окровавленный приклад. На топор за поясом.

— Они?..

— Трое, — сказал Марк. — Двое остались. Третий ушёл.

Лиза молчала. Потом кивнула.

— Понятно.

Она сказала это так, как говорят «понятно» о дожде, о ветре, о чём-то, что нельзя изменить. Марк смотрел на неё и думал о том, что она повзрослела за эти сутки. Или, может быть, она всегда была такой, а он просто не замечал.

— Нам нужно уходить, — сказал Ян. — Третий приведёт стаю. У нас есть время до темноты. Может быть, до утра. Но не больше.

— Куда? — спросила Лиза.

— На север, — сказал Марк. — К шахтным шлюзам. Я видел их на горизонте, когда мы шли. Ржавые, но целые. Если там есть вода и крыша над головой — мы сможем продержаться.

— А если там они? — спросила Лиза.

Марк посмотрел на неё.

— Тогда мы будем драться, — сказал он. — Или умрём. Но сидеть здесь и ждать, пока они придут, — это не вариант.

Ян молчал. Он смотрел на запад, где садилось солнце, и думал о чём-то своём. Марк знал это лицо. Так смотрят люди, которые считают. Считают шаги, капли, патроны, дни. Считают всё, что можно посчитать, чтобы не думать о том, что нельзя изменить.

— Собираемся, — сказал Ян. — Берём всё, что можем унести. Воду, пайки, инструменты. Аккумулятор несём вдвоём. Лиза, твоя рука — как?

— Болит, — сказала она. — Но я могу идти.

— Хорошо, — сказал Ян. — Тогда идём.

Они собрались быстро. Марк взял карабин-дубину и топор. Ян — мультитул, запал и подсумок. Лиза — кейс с семенами, который она не выпускала из здоровой руки. Аккумулятор они несли вдвоём — Марк спереди, Ян сзади, — и он тянул их к земле, как якорь.

Они шли на север, вдоль оврага, и солнце садилось им в спину. Тени от скал становились длинными и острыми, как ножи. Ветер нёс кварцевую крошку, и она скрипела на зубах — сухая, едкая, с привкусом серы. Марк шёл первым и считал шаги. Раз, два, три, четыре. Как капли. Как всегда.

Где-то там, в темноте, третий одичавший шёл к своим. Марк знал это так же точно, как знал, что руки у него всё ещё трясутся. Он не мог их остановить. Он никогда не мог их остановить — ни после первого убийства, ни после сотого.

Он думал о том, что если они дойдут до шахт, он первым войдёт внутрь. Потому что так надо. Потому что он — первый.

А если он умрёт — что ж.

За его спиной Ян споткнулся, выругался по-польски, и аккумулятор глухо стукнул о камень. Марк не обернулся. Он смотрел вперёд, в темноту, где не было ничего — ни огня, ни луны, ни надежды. Только Ржавчина.

Она ждала.