Противу други своя

Пролог

Москва шумела. Москва бесновалась. Царь Василий видел это даже из окон своих палат в Кремле. Никакие крепкие стены не спасут его от гнева, тем более если гнев этот направлен умелой рукой. А уж рук таких нашлось достаточно. Всё припомнили царю Василию, все неудачи, все беды-злосчастия, все прежние грехи. Прямо как Годунову. И как-то так выходило, что победы доставались другим, Трубецкому, пускай тот и был воровским боярином, а после воеводой у ляхов, рязанскому воеводе Ляпунову, что мотался туда-сюда столько раз, что и не понять за кого он и против кого, и конечно же молодому Мишеньке, князю Скопину, которого и Шуйским-то не звали, почитай, а куда чаще выкликали просто Скопой Московской. Где-то он сейчас? Что поделывает в литовской земле? Коли слухи не лгут, а верить им царь не желал, Миша теперь великий князь литовский. А ну как нагрянет со литовские люди да отнимет престол и шапку Мономаха с головы сорвёт.

Именно это день ото дня нашёптывал в ухо царю, будто яд лил, князь Дмитрий, конюший, меньшой царёв брат. И что ни день то всё больше тому царь Василий верил. Сперва, как только начались проблемы, когда свеи, с которыми водил дружбу Михаил, заняли Карельскую землю, которую царь им вроде и отдал, а гарнизону в крепость денег отправил, чтобы оборону держал, а после Новгород, который пограбил вор Граня Бутурлин, царь и хотел было слать гонцов в Литву, чтобы вернуть Михаила. Да Дмитрий отговорил. Ведь и со свеями Михаил в дружбе, и Граня, Новгород пограбивший, товарищем ему был, Михаил его в Калугу, к вору и самозванцу тамошнему засылал. Нет, нету веры Михаилу более, да и на литовской земле больно вознёсся, быть может, царя московского и станет уважать, а на остальных будет поглядывать сверху вниз, чего князь Дмитрий, снова вернувшийся к царёву уху, допустить уже никак не мог.

Ну а теперь уже Захар Ляпунов едва ли не в открытую на торгу Михаила царём выкликает, народ подбивает на бунт. Все, все против царя Василия ополчились, это он понимал и без нашёптываний братних. Голицыны в царя прочат Ваську, который каблуком горло годуновскому сыну раздавил. Но против них Прокоп с Захаром Ляпуновы, те Мишу Скопина царём выкликают и требуют слать к нему в Литву людей с предложением шапки Мономаха. Трубецкой, кого царь на пиру после Коломенской битвы, по левую руку от себя посадил, теперь через Бутурлиных со свеями сговаривается и их королевича на московский престол посадить хочет. Романовы же и вовсе обнаглели настолько, что лукавый Филарет, сумевший выжить и после смерти сына Грозного, когда Годунов не стал казнить его, но лишь постриг в монахи вместе с женой, а молодого сынка пожалел, теперь этого самого сынка на престол и тащит, ведь он как-никакая, а Рюриковичам родня через первую жену Грозного, Анастасию Захарьину-Юрьеву. Но в то же время Филарет и против свейского королевича ничего не имеет, и готов примкнуть к Трубецкому, только если за тем сила будет. А силой той может только и стать генерал Делагарди, лучший друг Мишин. И снова всё к Мише сводится…

О чём бы ни думал в те тяжкие дни царь Василий, а всё мысли его возвращались с молодому воеводе, которого он на верную смерть послал в литовскую землю. А оно вон как обернулось, теперь уже под самим царём не просто престол шатается, но земля горит. Миша же как сыр в масле катается по литовской земле.

- Нельзя было его отпускать, - говорил он князю Дмитрию, и тот всякий раз понимал о ком это царь. – Правой руки я лишился, выслав его в Литву. Единожды Господь мне указал путь верный, когда спас от яда Мишу, но не увидел я того. Слеп был.

- Ты старца не слушай, - тут же вмешался Дмитрий. – Он уже душой в горнем мире, что ему наши дольние дела, когда душа к Господу стремиться. А вкруг нас с тобой, брате, мир дольний, греховный и Миша в нём первый греховодник. Кто со свеями сговорился за твоей спиной? Кто без твоего ведома и Карелу со всеми землями вокруг неё отдал? Кто им после бунта Новгород пообещал?

- Он со свеями теми вместе ляхов бил, - отмахнулся царь, но вяло, спор этот шёл у них далеко не в первый раз и ни один не мог переубедить другого. – Теперь же свеев для меня побьёт.

- А вместе с кем? – тут же нашёлся Дмитрий. – С литовскими людьми? Так они после его на московский престол и усадят, ровно куклу! Думаешь, в Литве он верховодит? Как бы ни так, брате! Там всем заправляют магнаты, у кого в руках земля, деньги, люди, а потому и власть вся у них!

Так они могли спорить долго, но давно уже царь не позволял себе отвлекаться от дел, которые копились и копились, как их не разгребай. Царь Василий вникал во все важные вопросы, читал и перечитывал документы, давал указания дьякам, дежурившим при нём, и те записывали за ним, чтобы не потерялась мысль. Что ни день приходилось бороться с собственными думными боярами, и это была просто насмешка какая-то, ведь Василия звали в народе не иначе как боярским царём. Вот только бояре-то как раз его царём не очень-то и признавали и желали править той частью Русского государства, которой ещё удавалось, самочинно, не оглядываясь на престол. А царь Василий не был Грозным, который мог одним взглядом пригвоздить к месту любого самого родовитого боярина, пускай бы и княжеских кровей и Рюриковича. Не был он и Годуновым, что вёл свою политику, умело стравливая между собой всех этих Романовых, Трубецких, Голицыных, Воротынских и Мстиславских, да и Шуских тоже, что уж греха таить, чтобы они друг с другом грызлись, а на царя и глядеть не успевали. Нет, не умел ни одного ни другого царь Василий, лишь ловко проскальзывать между врагов у него хорошо получалось, а друзей-то кроме брата и верных людей в Москве у него и вовсе не осталось.

Это он понимал со всей горечью. И мстилось ему снова и снова, что отсёк он верную десницу свою, и лишь шуйца осталась у него, а на плече её всем ведомо кто сидит.

От тяжких дум царя отвлёк стук отворившейся двери. Без доклада, попросту отшвырнув в сторону слуг, в царёвы покои, где тот беседовал с братом и решал государственные дела, вошёл Захарий Ляпунов. В роскошном красном кафтане с белым опашнем поверх, с саблей на золочёном поясе. Он прошёл пять шагов к царёву креслу, и остановился. За спиной его толпились бояре, Василий сразу узнал Трубецкого и старого Мстиславского, и Воротынского, и Шереметева.

- По какому делу вошли вы ко мне? – придав себе самый царственный вид, несмотря на волнение, выдал Василий. – Без доклада? Без вежества? Покуда я здесь царь, все вы холопья мои, и я волен вас батогами гнать прочь.

- Не выйдет, - рассмеялся явно чувствовавший за собой силу, исходящую не только от бояр, стоявших за его спиной, Захарий Ляпунов. – Ты не Грозный, чтоб бояр батогами гонять. Да и не царь ты боле. У Серпуховских ворот собрался весь мир православный, и потребовал, чтоб ты покинул московский престол. Довольно уже хлебнули все твоего правления.

- Ляхов погнали, - тут же вступился за царя князь Дмитрий. Пререкаться с дворянином даже ему было невместно, а царю то ещё больший урон наносило, но отвечать-то надо. – Земли собираются под рукой Москвы, как было прежде. Чего ж тут дурного?

- Да некогда нам тут препираться, - попросту отмахнулся от него Ляпунов. – Бери обоих.

Оказывается не только бояре были среди тех, кто самочинно вошёл в царёвы покои. Пяток крепких дворян, скорее всего из рязанских людей, а кто бы ещё пошёл за Ляпуновым, протолкались вперёд, и без церемоний принялись крутить руки царю Василию и брату его.

- Я – царь! – кричал Василий. – Руки прочь! Господь вас покарает за насилие надо мной!

Дмитрий отбивался молча, лишь иногда плевался через бороду проклятьями и сулил кары земные и небесные всем вокруг. Но ни слова, ни попытки отбиться не увенчались успехом. Обоих скрутили и потащили прочь.

- Чернецов, - вовсю распоряжался Ляпунов. – Чернецов ведите скорее!

Лишь увидев монахов, царь Василий понял, что ему предстоит, и вот тут его прорвало. Он ругался скверно и оплевал всю бороду, попало и на лица тех рязанских дворян, что держали его. Но это не спасло царя, которого силой уложили на пол и заставили ползти вместе с братом к ногам игумена Чудова монастыря архимандрита Варлаама, ждавшего в большом зале, полном людей. В том же самом, где чествовали победителей Коломенского сражения, но теперь тут не было ни единого стола или стула, а в центре замер облачённый в монашескую рясу игумен, ожидающий, когда к ногам его приползут низложенный царь и его брат. Бояре и дворяне, собравшиеся в зале, и даже сам старец патриарх Гермоген, которого силой притащили сперва к Серпуховским воротам, а после и в Кремль, держались от мрачного будто ворон игумена на расстоянии.

- Одумайся, Варлаам! – на правах патриарха выпалил со своего места оттеснённый подальше старик Гермоген, который и на ногах-то держался лишь благодаря помощи пары крепких служек. – Безбожно таинство пострига творишь! Остановись, заклинаю тебя!

- Ты, отче, - подступил к нему вплотную Захарий Ляпунов, - говори да не заговаривайся. А то стар ты больно, уже к Господу пора.

- Не грози мне, сыне, - глянул ему в глаза так, что брат рязанского воеводы отступил на полшага. – Я перед Господом за всё отвечу и глаз не опущу, а ты можешь о себе то же сказать, Захарий?

И тот опустил глаза, потому что тяжка была душа его от грехов и то сам воеводов брат понимал преотлично.

- Я душа пропащая, отче, - выступил вперёд, потеснив брата рязанского воеводы Граня Бутурлин, - надо будет, и тебя угощу под ребро. Уведите подальше, - велел он служкам, - а то больно много говорит старец, как бы ему худо не сделалось.

Служки поспешили исполнить приказ, такой огонь горел в глазах беспутного авантюриста, каким был без сомнения Василий Бутурлин по прозванию Граня. Все слишком хорошо помнили, как он грабил новгородских купцов да приговаривал, что если не он возьмёт, так свеи захапают. Служки подхватили почти обезножевшего патриарха и повлекли подальше от страшного Грани, чтобы тут не дошло до ещё одного греха.

Тем временем же творился грех первый, потому что никто из распластанных на полу Шуйских не взял в руки ножниц, уроненных игуменом Варлаамом, они так и остались лежать на полу. Тогда над ними склонился Захарий Ляпунов и с поклоном подал ножницы игумену.

- Нет нужды трижды ронять их, отче, - произнёс негромко Ляпунов, - да и клятвы за них проговорят. А то ишь как зубы-то как постискивали.

И царь, и князь Дмитрий и вправду стиснули зубы так, что казалось сейчас крошиться начнут.

- Коли упорствуют, - вздохнул со смирением архимандрит Варлаам, - так и поступим.

Он принялся читать молитвы, и чернецы, прикрывающие одеждами распластанных по полу царя Василия с братом его Дмитрием, вторили ему. Когда же чтение было окончено, обоих подняли на ноги и поставили на колени перед игуменом.

- Во имя Отца и Сына и Святого духа, - произнёс игумен, выстригая на голове у царя крест, - нарекаю тебе имя Василий.

После он повторил ту же процедуру с князем Дмитрием и нарёк его Дмитрием, не меняя имени.

Тут же чернецы, которым помогали рязанские дворяне Ляпунова, подняли обоих монахов, сорвали с них богатые одежды и обрядили в хитон, рясу, перепоясали вервием, а на головы нацепили клобуки. Не отпуская обоих повлекли прочь из зала.

И снова, как когда рязанские люди хватали царя с братом его, Василий вдруг словно проснулся.

- Ироды! – выкрикнул он так, что слышно было во всём зале. – Иуды Искариоты! Получили свои свейские сребреники! – Он кричал и плевался, проклинал всех, кого узнавал в лицо, сулил им все казни египетские и смерть всему роду. – Откликнется ещё вам, иуды, ваше деяние! Все на осинах закачаетесь! Всем вам погибнуть без покаяния!

- Тащи их уже, - велел Захарий Ляпунов, - довольно лаяться. В монастыре, чай, намолчатся ещё.

Рязанские дворяне вместе с чернецами, тоже, надо сказать, довольно дюжими, повлекли-таки сопротивляющегося монаха Василия и брата его прочь из зала. Громовым раскатом за ними закрылись двери. Тут же покинул зал и игумен Чудова монастыря архимандрит Варлаам.

- Вот и осталась земля наша без царя, - проговорил так тихо, чтобы услышали его лишь служки, патриарх Гермоген. – И смута великая сделалась на земле нашей. Кому же под силу отстоять её пред Господом…

И он вслед за игуменом вышел из зала, не желая и далее участвовать в том разбое и безбожии, какими почитал нападение на царя и насильный постриг его в монахи.

Глава первая. Мягко стелет, жёстко спать

Конечно же, покинул Литву я далеко не сразу, и границу в районе той же Рудни миновал снова ближе к зиме. Оставалось только на Бога уповать, чтобы дороги не размыло так, что и конными успели добраться хотя бы до Смоленска. В большом городе и жить удобней, надеюсь, воеводой там всё ещё Шеин, который меня прочь не прогонит, да и новости узнать можно будет. Однако чем ближе была граница, толком не определённая, просто некая умозрительная линия, нанесённая на карту ещё при Грозном и Батории, тем хуже становилась погода. Казалось, от разверзшихся хлябей небесных обритое, наконец, после стольких дней ношения усов лицо, чесалось вдвое сильнее, нежели обычно. Отчего я пребывал в раздражении, то и дело срывался на дворян из невеликого своего отряда, но они понимали всё и незаслуженные упрёки сносили воистину стоически, лишь повторяли вслед за крещёным татарином Зенбулатовым «Кысмет» или «Иншалла», хотя уж им-то православным подобные словечки не к лицу.

Уехать сразу после разговора с Сапегой не удалось бы ни в каком случае, на это я и не рассчитывал. Подготовка заняла почти месяц, по истечении которого я покинул Вильно, как говорится, инкогнито. Официально великий князь литовский столицы не покидал, оставаясь на престоле, манифест же великий канцлер держал при себе. Юридическую силу он получит лишь будучи обнародован, пока же это только бумага с красивым текстом и украшенная картинками. Да, документ был богато проиллюстрирован, на первой странице располагался герб Литвы, последнюю же украшала мои парсуна в полный рост, помещённая между двумя рыцарями в броне литовских гусар, которые, как пояснил мне Сапега, символизировали Корыбута и Гедемина, моих предполагаемых предков по литовской крови. Конечно же, по городам и весям разошлют далеко не столь красивый экземпляр, он был изготовлен один и останется лежать в Вильно, конечно, если будущий великий князь не пожелает уничтожить саму память о моём недолгом правлении.

За месяц, прошедший после того памятного разговора с Сапегой, я успел переговорить не только с великим канцлером, но и со всеми, кто так или иначе участвовал в восстании. И надо ли говорить, что отпускать меня не желали. Радзивиллы были наиболее последовательными сторонниками моими, и самые тяжёлые разговоры у меня были с князем Янушем и князем Николаем Христофором, прозванным Сироткой. Самые тяжкие упрёки выслушал я от обоих. Они говорили со мной и вместе и после каждый порознь, приводили убойные доводы, с которыми я и не пытался спорить, лишь гнул своё, не поддаваясь на их уговоры. Говорили со мной и Ян Кароль Ходкевич, и старый Иван Острожский, который первым поднял здравицу в мою честь, как великого князя литовского, но даже менее родовитые и вельможные паны приезжали в Вильно по приглашению Сапеги. Я имел долгую беседы с таким же стариком, как Острожский, Янушем Кишкой, и даже с князем Курцевичем, подстаростой черкасским и белоцерковским, хотя на земле его сейчас шла жестокая война Вишневецких со Збаражскими против не желавших замиряться казаков и восставших крестьян. Меня упрекали в том, что оставляю Литву в тяжком положении, что Жигимонт тут же набросится на неё, словно коршун, а сейм забудет о своём решении, поддержав короля единосогласно. Говорили, что бывший курфюрст, а ныне король прусский скверный и ненадёжный союзник, и коли Жигимонт поманит его, пообещает признать королём и отдать земли, захваченные уже Иоганном, включая занозу, которой стал для новоявленного короля Пуцк, где старостой был не признававший его власти Ян Вейер, так Иоганн перебежит к нему и первым вторгнется в Литву. Говорили, что разор в украинных воеводствах ненадолго, и коли Вишневецкие покончат с ним, повесят Сагайдачного, посадят старшиной верных им людей, и тут же обернутся против Литвы, бросят на неё своих испытанных в боях солдат. Все разговоры в итоге сводились к тому, что без меня Литве свободной не быть, что всё замкнуто на мне, как на правителе, и оставлять страну в такой момент, я не просто не имею права.

Быть может, они и были правы по-своему, вот только Литва не была мне Родиной, и когда я узнал о том, что случилось в Москве, что все мои труды, пускай и так слабо оценённые царственным дядюшкой, в итоге насильно сменившим шапку Мономаха на монашеский клобук, пошли прахом, и не мог оставаться на чужой земле, когда родная занималась пожаром. Пускай от поляков и той же литвы я Родину сберёг. Жигимонту сейчас в сторону Москвы глядеть незачем, у него своих забот полон рот, да и литовские магнаты не осмелятся даже к Смоленску подступить, понимая, что недавний сюзерен только и ждёт от них подобной глупости. Уж на возвращение Литвы сейм королю всегда денег даст, ведь новый раздел земель литовских магнатов, как в Люблине, даёт шанс вернуть всё вложенное с хорошим приварком. Да и прусский король ни за что не пойдёт на соглашение с Жигимонтом, понимая, что независимость его королевства, несмотря на признание кесаря римского, который прислал на коронацию в Мальборк своего человека, ничего не стоит без надёжных союзников. Стань снова Польша с Литвой единым государством, и в Пруссии королю станет очень жарко, придётся выбирать с кем быть, либо с прежним сюзереном, либо со шведами.

Всё это не раз и не два проговаривал я вельможным панам и магнатам, приводил резоны, однако слушали меня вполуха, почитая себя куда более искушёнными политиками. Да и возраст мой играл против меня, ведь даже один из самых молодых заговорщиков Кшиштоф Радзивилл, младший брат князя Януша, был на десять лет старше меня, что уж говорить о таких патриархах, как Сапега, Острожский или Януш Кишка. И тогда я приводил убойный довод, спорить с которым не получалось ни у кого.

- Скверно то государство, - говорил я, не слово в слово, конечно, но в разных вариациях повторял одну и ту же мысль, - что держится на едином человеке. Я ведь всего лишь полководец, военачальник, но никак не правитель. Но вскоре в Вильно вернётся Ян Пётр Сапега, родич канцлера, который польскому королю служить не станет, и будет у Литвы новый военачальник, не хуже моего.

И вот тут то, что все эти вельможные паны пропускали мои слова о политике, союзниках и планах на будущее мимо ушей, играло против них. Раз я для них только воевода, а не князь, как прежде заведено было в Новгороде, так легко мне замену сыскать. А уж более прославленного военачальника нежели Ян Пётр Сапега на литовской земле найти трудно.

Наверное, не прояви я просто чудовищной упёртости, прямо как воевода Шеин, осаждаемый Жигимонтом, от меня бы не отступились все эти вельможные паны, князья и магнаты, покуда не получили нужного им ответа. Но поняв, что такого ответа им не видать никогда, они махнули рукой и принялись интриговать, готовясь к новому элекционному сейму и решая чьи притязания на литовский престол поддержать, а уже если точнее, то кого на тот престол посадить, чтобы править через него Литвой. Но теперь меня это интересовало уже постольку-поскольку, я душой и мыслями всеми был в Москве, в России.

Поняв, что отговорить меня не выйдет, Сапега исправно сообщал мне все новости, которые удавалось узнать. Их приносили купцы, что худо-бедно, а начали ездить в Витебск через границу со стороны Смоленска. Опасность, конечно, велика, однако и барыш выйдет весьма хороший и стоит всех рисков. Ведь первые всегда снимают все сливки, остальным остаётся только подбирать за ними, выкапывая из груд мусора хоть чего-то стоящие куски. Кроме них вести несли торговцы из Пруссии и даже Швеции, ехавшие из богатого Поморья, где только Пуцк оставался польским, да и тот был окружён чужой землёй со всех сторон. И вести эти одна безрадостнее другой.

Прежде я намерено отрезал себя ото всего, что касалось Родины, не желая отвлекаться, сосредоточившихся на литовских делах, ведь от успеха зависела самая жизнь моя. Поэтому слова шведского принца Густава Адольфа стали для меня прямо-таки ударом под дых. Теперь же я впитывал их, строя планы на будущее. Вот только выходило как-то совсем уж мрачно. Царственный дядюшка свергнут боярами, насильно пострижен в монахи и заключён Чудов монастырь, тот самый откуда бежал когда-то Гришка Отрепьев, ставший первым самозванцем. Шведы заняли карельскую землю и Новгород, полковник Горн, получивший чин генерала с благословения Делагарди пошёл воевать Псков, который встал за нового самозванца, выдающего себя за чудом снова выжившего Дмитрия. Кто в это верил, не знаю, но мне кажется уже и самый тёмный человек не стал бы доверять новости о третьем по счёту чудесном спасении царевича. Крым и ногаи зашевелились, и скорее всего по весне Русское царство ждёт новый набег, который дорого нам обойдётся. Потянутся в Бахчисарай и Кафу невольники-ясыри на длинных верёвках, мужики, бабы, детки. Упадут там цены на рабов, как бывало всегда, когда их становилось слишком много. На донских казаков вся надежда, да только шлют ли им жалование пороховое хотя бы, бог весть. Они пускай не остановят, так хоть задержат крымцев, дав возможность собраться и дать более серьёзный отпор. Да только будет ли кому собираться, много ли служилых осталось в Белгороде, Воронеже и Тамбове, чтобы встать на пути серьёзного набега, коли такой приключится. Но хуже всего, что не осталось настоящего правителя, осталась Россия без царя, а образовавшие правительство бояре более заняты интригами нежели спасением государства, ради чего якобы и затеяли весь заговор против моего царственного дядюшки. И решают они в первую очередь, кому сесть на московский престол, поглядывая всерьёз в сторону Швеции и младшего брата Густава Адольфа, королевича Карла. Ведь никого из своих продвигать в цари не хотели, чтобы не давать кому бы то ни было власти над остальными. Таковы уж люди, пускай весь дом огнём полыхает, пускай его на куски рвут, а они так и будут спорить, кому возглавить пожарную команду до тех пор, покуда прогоревшая крыша на голову не рухнет.

***

Если по дороге в Литву, наш отряд обошёл Смоленск стороной, не слишком-то там жаловали отпускаемых из плена ляхов и литвинов, могли и порешить кого, так настрадалась округа от них за долгих полтора года осады, то теперь я просто не мог миновать его. Выехав из Витебска уже в конце октября, когда вот-вот должны были ударить дожди, делающие дороги слабо проходимыми даже для конных, уже на следующий день мы заночевали в Рудне. Том самом местечке, где я отказался платить за наливших водкой под самые брови шляхтичей, потому что здесь уже литовская земля и они должны обеспечивать себя сами. Там же в Рудне, где остановились на ночь, я велел вызвать цирюльника, чтобы он, наконец, обрил меня.

- Так они тут все… - замялся сперва Зенбулатов. – Агаряне они.

Странно было слышать такое от крещённого татарина, который старался не есть свинину, а в урочные часы иногда шептал-таки молитвы, глядя на восток. Но я понимал к чему он клонит.

- На Москве меня немец-лютеранин брил, - отмахнулся я. – Авось и тут иудей-цирюльник горло не перехватит бритвой.

Кажется, Зенбулатов был иного мнения, но спорить не стал. И после ужина я не просто расслабился в бадье с горячей водой, но и расстался наконец с опостылевшими усами. Говорят, они мне даже шли, но я решил сбрить их, очень уж сильно напоминали о днях на чужбине. Как бы ни был я великий князь литовский, но на родной земле хочу выглядеть таким же каким покидал её. Да и еду домой я по зову сердца, и не хочу чтобы видели меня усатым. Тут мои собственные эмоции полностью совпадали в теми, что достались в наследство от князя Скопина. Он тоже, несмотря на насмешки старших, предпочитал ходить со скоблёным рылом.

Первый морозец прихватил гладко выбритые цирюльником щёки. Тот работал аккуратно и ни разу рука не дрогнула, несмотря на суровый взгляд, который не сводил с него Зенбулатов.

- За сколько рядились? – спросил я у татарина, пока помощник цирюльника, мальчишка лет семи, держал передо мной серебряное зеркало, чтобы я мог оценить работу.

Зенбулатов нехотя назвал цену, врать мне он бы не стал.

- Накинь ещё четверть, - велел я, - больно справно работал. И рука, как видишь, не дрогнула.

На лице моём не было ни единого пореза.

Нам повезло, настоящей распутицы считай и не было. За ночь мороз прихватил грязь, и дорога на Смоленск оказалась вполне проходимой. Тем более что возков у нас не было, двигались только верхами. Выехав утром, к стенам Смоленска прибыли ближе к ночи. Останавливаться на постоялых дворах не стали, ехали, сменяя уставших коней. Благо уж их-то хватало всем, покидая Вильно, мы взяли с собой как ордынцы по паре заводных. И все кони хороших статей, они долго не выбивались из сил даже по осеннему времени с раскисшей грязью, в которую превратились дороги. До самих стен, конечно, доехали не сразу, в паре вёрст нас перехватил конный патруль. Были это городовые казаки в потёртых серых жупанах, но двое из пяти с заряженными съезжими пищалями.[1]

- Кто такие будете? – поинтересовался старший.

Оба казака с пищалями как бы невзначай взяли их в руки, остальные держали ладонь поближе к сабельным крестовинам.

- Князь Михаил Васильич Скопин-Шуйский, - ответил ему Зенбулатов, - возвращается из литовской земли.

- Скопин, говоришь, Шуйский, - потёр кудлатую пегую бороду казак, - из литовской, говоришь, земли.

Он явно тянул время, не зная как с нами быть. Видимо, за год, что я провёл в Литве, обо мне тут такого говорили, что и подумать страшно. Но казацкий старшой по собственному разуменью как будто угодил в переплёт и как выпутаться не ведал. Власти кроме воеводской больше нет, а как относится ко мне Шеин, если он ещё воеводствует в Смоленске, казак вряд ли знал.

- Проводи до воеводы, казаче, - велел старшому Зенбулатов. – Дело у князя к нему.

- Дело, говоришь, - принялся ещё яростей тереть бороду казак, - тогда оно ясно. Едем тогда к воеводе, пущай ужо сам разбирается как с вами быть.

Под присмотром отряда мы добрались до ворот Смоленска, где старшой сдал нас с рук на руки голове городовых стрельцов и поспешил покинуть город, ведь его время ездить по округе ещё не вышло.

Стрелецкий голова, пускай и был обладателем такой же густой бороды, как и казацкий старшой, но терзать её не стал.

- Надо вам до воеводы, - пожал плечами он, - так ступайте до его избы. Он там днюет да ночует. А мои стрельцы вас проводят, чтоб не заблудились.

Так мы и поехали ночными улицами Смоленска к воеводской избе. Дорогу я и без стрельцов знал, однако пара фонарей, которые те несли, пришлась как нельзя кстати, да и нужны они были вовсе не для того, чтобы проводить нас, конечно же. Знаем мы дорогу или нет, стрелецкого голову это не волновало, оставлять наш довольно сильный отряд без пригляда он уж точно не собирался.

Тёзка мой, Михаил Борисович Шеин, так и оставшийся смоленским воеводой, несмотря на поздний час ещё не спал. Работы в городе для него, как видно, хватало, весь стол завален каким-то бумагами, а рядом позёвывала пара дьяков с перьями наготове.

- Миша, - удивился он, увидев меня, - а говорили ты княжуешь на Литве. Врали выходит?

- Не врали, Михаил Борисыч, - пускай я и князь, но воевода старше меня годами и если он может позволить себе обращаться ко мне по имени, то я в ответ звал его по имени-отчеству. – Бывал я великим князем в литовской земле, да про то разговор долгий. Сперва надо моих людей разместить, а после можем и потолковать обо всём. Или уже завтра. Утро вечера мудренее, верно ведь говорят.

- Оно так, - кивнул без особой охоты Шеин, которому явно хотелось прямо сейчас узнать обо всём. – Ты долго в дороге был, Миша?

- С самой Рудни, - ответил я, - поскорей хотел в Смоленске быть, не стал в съезжей избе ночевать.

- Оно и верно, - снова закивал Шеин, - да и мне спать надобно. Вон и Марья моя всё пилит, что загоняю себя аки ломовой конь, да всё про мерина норовит пошутить, когда никого рядом нет. Устроим твоих людей, не боись, а ты в моих палатах спать ложись, там подготовлено всё уже.

- А ты как же, Михаил Борисыч? – спросил я. Не очень хотелось выживать хозяина из покоев, пускай он и обязан был уступить их мне, князь же я всё-таки.

- Да у меня тут, - махнул куда-то спину воевода, - есть ещё угол, я там часто ночую, когда как сегодня засиживаюсь за делами. Ну или когда с Марьей не в ладах, - усмехнулся он в бороду.

Шеин относился ко мне почти как своему сыну, потому и поверял дела семейные, которыми с молодым сыном своим Иваном делиться бы не стал никогда. Воевода сам проводил меня в палаты на втором этаже избы и велел слугам относиться ко мне как к хозяину. Я с самого Витебска не ночевал на нормальной кровати и рад был улечься и укрыться мягкой периной, а не кошмой, как в корчме. Но прежде чем улёгся, Шеин, задержавшийся в дверях, спросил у меня.

- Ещё говорили ты усищи отрастил, что твой шляхтич, - сказал он. – Тоже врали, поди?

- И усищи были, - усмехнулся я, - да только в Рудне мне их цирюльник сбрил.

- И когда ты только бороду отпустишь, как мужчине положено, - посетовал воевода и ушёл, оставив меня нежиться на перине.

Вот только стелил он мягко, а спать оказалось жестковато.

[1] Съезжая пищаль — ручное огнестрельное оружие с кремневым замком (самопал), используемая кавалеристами (поэтому такая пищаль называется «съезжая»)

Глава вторая. Невесёлый смех

Выспался я на самом деле отлично. Привык уже к мягким перинам и теплу даже в такие морозные ночи, как нынешняя. Жёстко мне пришлось на утро, когда воевода Шеин пригласил меня к себе на завтрак. Люди мои ели на поварне, меня же Михаил Борисыч зазвал к себе, чтобы поесть и, конечно же, переговорить спокойно, без лишних глаз и ушей.

Стол был небогатый и необильный, несмотря на позднюю осень. Чувствовалось разорение, постигшее город и окрестности его после полутора лет осады.

- Крепко взялся за нас тогда Жигимонт, - высказался Шеин, приглашая меня к столу, - мало чего в округе осталось, но уж чем богат, тем попотчую. Ты, Миша, поди, к яствам совсем другим привыкнул в литовском княжении. А у нас же всё постно и скудно.

- Благодарствую за хлеб-соль, Михаил Борисыч, - ответил я, не обратив внимания на издёвку. – На литовском княжении недолго я пробыл, да и всё больше спал в шатре и довольствовался походными харчами. Не из одного котла с солдатами едал, конечно, врать не стану, но иной раз и такие разносолы в радость были.

Тут я ничуть не кривил душой, потому что пока торчали под Варшавой питался я не сильно лучше наёмных офицеров, а уж о разносолах речи не было, всё время одно и то же. Стол же у Шеина был пускай и правда постный по скудности, а не из-за благочестия воеводы, однако уж куда получше нежели походное питание, когда свежего ничего нет, и мясо всё вяленое или солёное. А уж хлебе только из печи остаётся лишь мечтать, его в осадном стане ни за какие деньги не достать было.

Мы уселись и отдали должное воеводскому столу, пили гретый квас, по раннему времени даже для пива ещё не приспело, да и оба хотели оставить голову свежей. Тёплое пиво же бьёт куда быстрее и сам не заметишь, как язык заплетаться начнёт. Но вот стол опустел, слуги унесли тарелки, оставив только кувшин с квасом, завёрнутый в тёплую ткань, чтобы подольше не стыл да чашки для него. Вот тут-то мне жёстко и пришлось.

- Я вчера тебя про усы только спросил, - прищурившись, как перед схваткой, спросил у меня Шеин, - а говорят ты в Литве веру латинянскую принял, иначе, бают, тебя бы на престол литовский не усадили.

Вместо ответа я поднялся на ноги и широко перекрестился на красный угол, где стояли иконы Спаса Ярое Око, Богородицы Одигитрии и мучения Меркурия Смоленского.

- Верую во единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, - как когда-то перед царём и князем Дмитрием провозгласил я Символ Веры, крестясь в нужных местах. - И во единаго Господа, Исуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век. Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рождена, а не сотворена, единосущна Отцу, Им же вся быша. Нас ради человек, и нашего ради спасения сшедшаго с небес, и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы вочеловечьшася. Распятаго за ны при Понтийстем Пилате, страдавша и погребенна. И воскресшаго в третии день по писаниих. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же царствию несть конца. И в Духа Святаго, Господа истиннаго и Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, иже со Отцем и Сыном споклоняема и сславима, глаголавшаго пророки. И во едину святую соборную и апостольскую Церковь. Исповедую едино Крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвым. И жизни будущаго века. Аминь.[1]

Сев обратно за стол, добавил:

- Никогда в веру латинянскую и не думал переходить, - сказал я. – Да и на литовской земле православных даже среди шляхты много, несмотря на поганую унию.

- Там у них и православные иные, нежели у нас, - не отставал Шеин.

- То дела поповские, - пожал плечами я, - я в них не силён. К причастию ходил, на службах был, а если не так молился, за то пред Господом мне ответ держать. И никому промеж нас лезть не след, разве только духовного звания особе.

Шеин быть может и хотел бы продолжить, но я ответил ему достаточно ясно, и если он решит настаивать, я могу просто отказаться. Это было уже против вежества.

- Отчего ты решил бросить Литву, - сменил он тему, - разве худо тебе там было?

- Мягко там стелют, - пожал плечами я, - да спать жестковато. Уж больно я на красную тряпку похож был, всяк меня в свою сторону потянуть норовил, чтобы себя прикрыть. Этак и кусок оторвать можно было. Но не только из-за этого решил я уехать. Как дошли до меня слухи, что дядюшку моего в монахи постригли, так и понял – не могу и дальше сидеть на чужом престоле. Русский я и не могу в стороне отсиживаться, покуда такое на Родине творится.

- А на Литве ты что поделывал? – снова резко сменил тему Шеин. – Много про то слухов было, и вроде ты с немчурой сговорился, а то и самим королём Жигимонтом.

- Делал я, Михаил Борисыч, - усмехнулся я, - то, что лучше всего делать имею. Ляха бил. А что не с русскими, а с литвой, так нет в том вины моей, сам ведаешь какая награда мне была за то, что из-под Москвы Жигимонта погнали со всей армией его.

- Ты когда на Литву ехал, - вздохнул Шеин, - седьмой дорогой Смоленск объехал, а ведь я хотел тебя к себе зазвать, поговорить по душам. Быть может, остался бы ты в городе, и всё совсем иначе обернуться могло.

- Со мной полно пленных ляхов да литвы было, - напомнил я, - на них и в съезжих избах да на постоялых дворах волками глядели. А в Смоленске, который такую муку от них принял, могли бы и руку поднять, наплевав на все царёвы грамотки, что у меня с собой были.

- Твоя правда, Миша, - согласился Шеин. – Народ после той осады, от нужды да муки одичал совсем, почитай, все показачились, и стрельцы, и посадские люди. Когда под смертью ходишь каждый день, иначе на жизнь глядишь, проще. Верно ты всё сделал, да всё одно жалко, что не удержал тебя.

- Чего жалеть, - развёл руками я. – Теперь ведь нет Речи Посполитой больше, да и от Польши немец хороший кусок оттяпал. А украины все полыхают огнём. Им там своей грызни хватит надолго, да и крови прольётся ещё много, прежде чем подумают, чтобы в сторону Москвы глянуть.

- Близко к нашим городам полыхают те украины посполитые, - покачал головой Шеин, - как бы и у нас не занялось. Татарва с Крыма, говорят, по первой траве в набег пойдёт, да и ногаи с ними. Больно уж ослабла граница с Диким Полем, а за ним уже Крым.

- До весны ещё время есть, - ответил я. – Нам покуда надо о другом думать. Вести до меня доходили, но ты, Михаил Борисыч, уж верно побольше знаешь. Расскажи мне, что делается на Руси?

- Чёрные дела творятся на Руси, Миша, - вздохнул Шеин. – Прежде думали мы, что смута у нас, а то была только присказка к ней. А вот какая сказка выходит. Сумел ты, Миша, отсрочить падение царя Василия, да только сам он себе правую руку отсёк, когда тебя услал. Никому более не верил при дворе, даже князю Дмитрию, брату своему, но лишь его одного и допускал к уху. А тот и рад стараться. Дворянам денег всё меньше слали, зато в Крым везли богатые поминки. С Карелой и землями вокруг неё, да с Новгородом, что за помощь свою свеи выторговали, всё крутил, вертел, и довертелся до того, что они всё мечом взяли. А после и вовсе постригли царя с братом в монахи против воли их, говорят, патриарх Гермоген того не признаёт, да только старика не слушает никто.

- И кто же теперь правит на Москве? – спросил я. Понимал, что власть того или тех, кто думает, что захватил престол, свергнув царя Василия, не распространяется дальше стен Кремля.

- Бояре думу собрали, - ответил Шеин. – Главным среди них Фёдор Мстиславский, но больше по возрасту и по месту, вот только вряд ли его кто слушает. Всяк на свою сторону тянет, желая побольше получить, да поменьше дать. Вроде в Белгород отправили кой-какую деньгу, да и нам тут перепала малость, тому рады, ведь прежде и этого не давали. Опять же смотр хотят устроить и повести войско на свеев, отнимать у них Новгород и Карельскую землю.

- Побьёт их Делагарди, - уверенно заявил я, - или Горн или кто другой. Свеи солдаты крепкие, а наши стрельцы да дети боярские с ними воевать не умеют толком. Не было прежде у нас такого врага, как свеи с их пехотой и военной наукой из Нижних земель.

- Да не побьёт твой Делагарди никого, - рассмеялся, правда, не очень весело Шеин. – Не будет никого похода на Новгород и в Карельскую землю. Семь голов, а столько бояр заправляет в думе сейчас, даже самый мудрых, завсегда хуже одной, даже поглупее их, справятся. Они там только кричать да посохами стучать горазды, а как до дела доходит, так все друг на друга кивают и никто не хочет на себя взваливать ответственность за судьбу Отчизны.

- А до меня слух даже в Литву доходил, - ответил я, - что уже свейского королевича на московский престол позвать хотят.

- Говорят, - кивнул Шеин, - есть такие. А другие сами в цари метят или сына своего, потому как сами постриг приняли и не могут теперь, несмотря на с самим Грозным свойство, шапку мономахову на себя примерить. Пока царя нет все в цари лезут, - снова рассмеялся он не бог весть какой, да и не очень-то смешной шутке. – Но ежели король свейский решит, что сыну его самое место на московском престоле, тогда Делагарди пойдёт на Москву. И возьмёт её, тут сомнений нет.

- Россия не примет королевича-лютеранина на престоле, - возразил я.

- Новгород уже присягнул ему, как своему князю, - заявил Шеин, - да и королевич обещал принять православие, как только в Москве будет установлена его власть. И, к слову, Миша, ты в дороге был, верно, не знаешь ещё. Карл Шведский помер-таки ещё в октябре, на другой день после поминовения святого Фомы,[2] теперь там Густав, которого уже и молодым волком и даже львом зовут, правит. И сам в цари русские метит в обход брата. Да только из Новгорода доносят, будто ему как царю город присягать отказался, именно потому, что князем выбрали уже королевича Карла. Так что и среди свеев не всё ладно.

- Это пока царь Василий на престоле сидел, - отмахнулся я. – Видел я того Густава, и скажу тебе, Михаил Борисыч, это тот ещё хват. Ежели Делагарди прямо сейчас не готовит войска к походу на Москву, вернув Горна из-под Пскова, то грош мне цена, как воеводе.

- Ты свеев добре знаешь, - согласился Шеин, - а побить их сумеешь, как ляхов?

Мне кажется весь этот допрос он затеял ради того, чтобы узнать у меня ответ. Другие вопросы его не интересовали вовсе.

- Не знаю, Михаил Борисыч, - честно ответил я. – Ляхи сильны конницей, пускай и таранной, но с ними сладить можно. Свеи же воюют пехотой да нарядом, совсем иначе, нежели те, с кем прежде нам драться приходилось. Переучиваться придётся, а это будет стоить крови, очень большой крови.

- Но прежде ты никому не проигрывал, Миша, - напомнил Шеин. – Даже когда совсем худо было умел вывернуть всё так, чтобы победа за тобой осталась.

- Под Москвой, - снова откровенно поделился с ним я, - коли б не козни князя Дмитрия, да не предательство Трубецкого с его стрельцами, могли бы и не выстоять в гуляй-городе. Больно уж скверно для нас та битва оборачивалась.

- А ведь Заруцкий с Маринкой не успокоились, - вспомнил Шеин. – Сейчас в Коломне сидят, и оттуда в Москву шлют подмётные письма, что-де пащенок Маринкин и есть царь, и надобно ему престол отдать.

- И что же? – поинтересовался я. – Есть ли среди бояр те, кто и в это готов поверить и отдать шапку Мономаха воровскому сынку?

- А как же не быть, - в третий раз невесело рассмеялся Шеин, - есть конечно. Заруцкий на Дон за помощью людей шлёт, и оттуда прийти могут, потому как жалования давно не видали, а Заруцкий наобещать может златые горы, лишь бы на помощь к нему пришли. Да и в Москве у него есть сторонники.

- О ком ты, Михаил Борисыч, речь ведёшь? – тут же поинтересовался я.

- Не жалуют нынче на Москве князя Трубецкого, - ответил он. – Всем он боярской думе плох. И у калужского вора в боярах ходил, и с ляхами до самой Москвы дошёл, а после стал обласкан более других царём Василием. Так что есть кому поддержать Заруцкого и Маринку с её сынком.

- За Трубецким стрельцы пойдут, - согласился я. – У него не один приказ был при калужском воре, а с Заруцким казаки. Да и сколько бы ни было казаков у Заруцкого, стрельцов за Трубецким побольше будет, и они за ним пойдут. После Коломенской битвы уж точно. И тогда боярам в Москве ничего не остается кроме как открыть ворота Делагарди.

- Мыслишь, Заруцкий с Трубецким не справятся со свеями? – подёргал себя за бороду Шеин.

- Нет, - решительно ответил я. – Не справиться казакам и стрельцам со свеями. Делагарди знает, как мы воюем, а Трубецкой с Заруцким не ведает, как воюет он. Это будет бой зрячего со слепцами.

- Ну а ты, Миша, - вот на самом деле вопрос, ради которого всё затевалось, - что делать станешь? Куда подашься теперь? Как думаешь спасать Отчизну сызнова?

И вот на него-то ответа у меня не то, что не было, я просто думать не знал с чего начинать. Это прежде всё было ясно, служить царю, какой бы он ни был и спасать Отечество от ляхов. Теперь же царя нет, всяк рвёт Россию будто ту самую красную тряпку, чтобы урвать себе кусок побольше да пожирней. И что мне делать теперь, я решительно не представлял. Насколько помню историю, в Нижнем Новгороде должно начать собираться ополчение, но оно вроде второе и было ещё первое, которое возглавляли Заруцкий, Трубецкой и Прокопий Ляпунов, убитый казаками на войскового круге. Но они-то воевали вроде засевших в Москве ляхов, а как всё будет сейчас я даже не представлял себе. Поэтому и не было у меня ответа на вопросы Михаила Борисыча.

- Пока в Суздаль мне надо, - невпопад ответил я. – Хоть одним глазком на моих глянуть, их ведь туда под опеку князя Ивана-Пуговки услал царь Василий. А как гляну на родных, да помолюсь в Богородице-Рождественском соборе, быть может, Господь наставит меня.

- До Суздаля путь неблизкий, - покачал головой Шени. – Ехать-то не прямоезжей дорогой придётся, она через Москву идёт, с юга город объезжать. А там Коломна и казаки Заруцкого.

- Не попустит Господь, - развёл руками я, - проскочу, а там видно будет.

- Знай, Миша, - решительно заявил Шеин, - Смоленск за тебя стоять будет, покуда я тут воеводой. Много дать не смогу, но отряд снаряжу с тобой до Суздаля.

- Не нужен мне большой отряд, - отмахнулся я. – Задержит только. Мы по-татарски отриконь проскочим, так оно вернее будет.

- Может, оно и вернее, - вздохнул Шеин, - да только не лежит душа у меня отпускать тебя, Миша. Оставался бы ты в Смоленске. Кинем клич, соберём своё войско да двинем к Москве, порядок наводить. Кое-кто у меня имеется на Москве, не последний человек, что может поддержать нас.

- Быть может, - мрачно ответил я, - многого я не ведаю, да только знаю точно, сейчас нельзя так делать.

- Но отчего же, - почти взмолился Шеин, кажется свято веривший в мою счастливую звезду на поле брани. – Ведь можно теперь же собирать людей, и по весне идти к Москве, быть может, соединиться с Трубецким – у него стрельцы, и с Ляпуновыми – Захарий с Рязанью под твоим началом Жигимонта бивал уже, он пойдёт за тобой.

Да, так можно было поступить, быть может, это было бы разумнее всего, однако тогда я превращался бы просто в одного и участников кровавой драмы под названием Смута, таким же точно как Заруцкий, Трубецкой или Ляпуновы, не важно, что Захарий, что Прокопий. А такой судьбы я для себя не хотел.

- Не время ещё, - высказался я.

- А когда ж твоё время настанет? – резко спросил у меня Шеин, и в голосе его я услышал неприязнь, прямо как в самом начале нашего разговора, когда он про веру у меня спрашивал.

- Исус мог исцелить Лазаря, - вместо прямого ответа напомнил я воеводе, - но он пришёл к нему, чтобы сказать: «Встань и иди».

Тут лицо смоленского воеводы вытянулось. Шеин долго глядел на меня, словно отец на выросшего сына, впервые признавая его таким же взрослым, как и он сам.

Я же думал, что мысль эта принадлежала не мне, но князю Скопину – истинному сыну жестокого семнадцатого века.

[1] Как и в книге «Скопа Московская» по понятным причинам приведён исходный, дониконовский, текст Символа Веры

[2] Поминовение святого Фомы 19 октября

Глава третья. По зову сердца

На Шуйскую-Смоленскую икону Божией Матери,[1] помолившись, мы покинули Смоленск. До этого отправиться в путь мешали проливные дожди, из-за них мы застряли в городе почти на неделю. После, наконец, начались первые заморозки и дороги стали вполне проходимы, однако я подождал ещё, чтобы застать тот самый день в Смоленске и нормально помолиться, а не искать часовню. Быть может, это взыграли остатки личности князя Скопина, сам-то я прежде не был религиозен, хотя и крещён в младенчестве, как обычно стараниями верующей бабушки. Однако противиться своим желаниям не стал, один день не особенно решает, и с лёгкой душой распрощался с воеводой Шеиным.

- Помогай тебе Господь, - напутствовал меня Шеин. – Надеюсь, в Суздале тебя вразумят.

Я кивнул ему, ничего не говоря, мы уже попрощались и оставлять за собой последнее слово не хотелось. Отряд отправился дальше навстречу встающему из-за горизонта, но уже почти совсем не греющему солнцу.

Дорога до Суздаля прошла спокойно. Вблизи к Москве, несмотря на рассказанное Шеиным, даже шиши не лютовали, или же опасались связываться с пускай и немногочисленным, но хорошо вооружённым отрядом. Мы ехали прямо как казаки, со съезжими пищалями, саблями и при пистолетах. Всё оружие на виду и дотянуться до него можно в считанные мгновения. Попытайся напасть на нас разбойники даже вдвое большим числом мы прежде огненным боем бы их проредили так, что количество сровнялось, прежде чем дошло бы до стали. Так что, наверное, даже сильные шайки бандитов, промышляющих на большой дороге и разбойных казаков обходили нас стороной. Опять же при нас никакого товара в обозе нет, так что взять можно только трофей с тел да с коней, а такой прибыток крови пролитой может и не стоить. Особенно если в бою большая часть шайки поляжет.

Ночевали в знакомых по дороге в Литву съезжих избах и на постоялых дворах. Принимали нас ласково, видели, что деньга водится, а потому и горячее пиво и сбитень всегда находились и закуски самолучшие. Обмануть и обсчитать то и дело норовили, но с Зенбулатовым, как говорится, где сядешь, там и слезешь. Однажды он даже за нож взялся, когда особенно ушлый владелец постоялого двора сильно недодал ему.

- Ай, татарва, - хитро подмигнул он Зенбулатову, - Аллах твой не выдаст, свинья не съест. Ты ж с хозяина своего, поди, тож копеечку имеешь, так поделись со мной православным.

Тут Алферия, что называется, задело за живое. Не был он достаточно ревностен в вере, и как уже говорил я, часто в урочное для намаза время поворачивался лицом к востоку и шептал беззвучно молитвы, однако и в церковь ходил, и исповедовался, и причастие принимал. Татарин распахнул на груди кафтан и извлёк из-под нательной рубахи серебряный крестик на гайтане. А после стремительным движением выдернул левой рукой из поясных ножен короткий нож и всадил его столешницу, разделявшую его и хитрого хозяина постоялого двора. Да так ловко, что клинок вошёл меж растопыренных пальцев. Обоим ясно было, захоти Зенбулатов и легко отсёк бы любой из пальцев или же проткнул ладонь, оставив навсегда правую руку хозяина постоялого двора изуродованной, разом обратив его в немощного калеку.

- Ишь какой… - только и просипел тот, тут же найдя деньги на сдачу, лишь бы бешеный крещёный татарин поскорее убрался.

Дорогой лишь одно было приключение, и то в большой деревне Подол, принадлежавшей Данилову монастырю. Близ него совсем молодой ещё князь Скопин бил воровских людей Ивана Болотникова на реке Пахре. Теперь же, когда подъезжали к селу, наш отряд остановили не монастырские ратники и даже не казаки, но удивительно смотревшиеся в своём платье иноземцы. Предводительствовал ими молодой человек с густой бородой и широкой улыбкой на дружелюбном лице. Правда, внешность его меня ничуть не обманывала, слишком уж хорошо помнил я фельдкапитана ландскнехтов Аламара, тоже молодого и со смешным носом-картошкой, но душегубца первостатейного, отлично показавшего себя в войне с Жигимонтом.

- Тино Колладо, к вашим услугам, - поклонился он. Акцента его в немецкой речи я не узнал.

Стоявший рядом толмач в рясе, но судя по юному лицу и жиденьким усам и бороде, послушник, тут же перевёл.

- Передай ему, - ответил Зенбулатов, - что князь Скопин-Шуйский в селе остановиться желает на ночь. А после путь продолжит.

- А куда держит путь князь? – поинтересовался улыбчивый ландскнехт.

Я подъехал к Зенбулатову и велел сказать, что побеседуем на постоялом дворе, как и положено, а не у рогатки при въезде в село.

- А прошу извинения у вашей светлости князя, - снова поклонился мне наёмник, - однако не имею возможности допустить вас в село, потому что без подорожной не велено никого пускать.

- И о подорожной побеседуете с князем на постоялом дворе, - ответил уже без моей подсказки Зенбулатов.

Драться с нами, пытаясь не пустить отряд в село, наёмник по имени Тино Колладо явно не горел желанием. Мы не были похожи на голодранцев, готовых обобрать всё на своём пути, однако выглядели достаточно опасными, чтобы связываться с нами. Побить может и побьёшь, но крови это будет стоить немало, а прибытку никакого. К тому же обходились мы с ним вежливо и агрессии прямо не проявляли.

- Грегорио, - велел он тощему малому в лёгкой кирасе, - оставайся с камарадой[2] здесь, а на постоялый двор пришли Михаэля с его людьми.

Десятник Грегорио, а судя по количеству людей в его камараде это был десяток, отправил одного куда-то в село. Говорил он на незнакомом ни мне ни князю Скопину языке, хотя как мне показалось это был испанский.

Мы проехали следом за пешим командиром наёмников и толмачом-послушником к постоялому двору. Там я велел Зенбулатову устраиваться, а сам уселся с Тино Колладо за лучший стол.

- Ты ступай, - бросил монашку, - я и без тебя с немцем поговорить смогу.

Тот послушно и как мне показалось с облегчением кивнул и поспешил покинуть постоялый двор.

- Вы говорите по-немецки, князь? – тут же поинтересовался у меня Тино Колладо, прежде чем послушник успел отойти от нашего стола.

- Свободно, - кивнул я. – Вы командуете ландскнехтами в этом селе?

- Имею несчастье, - ответил он. – Ношу чин альфереза,[3] что-то вроде вашего сотенного головы, только руковожу полусотней отборных негодяев со всей Испании.

- Далеко вас занесло от родного порога, - покачал головой я.

- Об этом целый роман можно написать, - усмехнулся Тино Колладо, - выйдет получше и поинтересней, чем у Сервантеса.

- И кому вы служите на русской земле? – поинтересовался я.

- Уже и сам не знаю, - честно признался он. – Прежде служили московскому царю, но я так и не понял какому именно. После сражения под Москвой, где нас славно побили, и от нашего полка остались рожки да ножки, а наниматели наши смазали пятки маслом и сбежали к себе в Польшу, нас взял под опеку генерал Делагарди. Вот только мои парни не захотели служить еретику, и наотрез отказались от его предложения. Денег на обратный путь у нас не было, и пришлось оставаться здесь. При монастыре мы всегда сыты и даже деньги иногда перепадают, всё же попы люди хотя и прижимистые, но достаточно умны, чтобы понимать, солдат служит не за харчи, а за серебро. Мы охраняем сёла, принадлежащие монастырю, и копим деньги на обратную дорогу. Правда, уже добрая треть моих парней перешла в вашу веру и переженились на местных девицах, но всё же, думаю, нам удастся покинуть ваши земли. Я скучаю по Кастилии, как и многие из моих людей, здешний климат нам не подходит. Люди болеют от холода и сырости.

- А о какой подорожной вы толковали? – удивился я. – Раз служите монастырю и не ведаете даже, кто теперь царь на Москве?

- Да любая бумага хороша была бы, - развёл руками командир наёмников. – Ими монах-толмач ведает, он бы и сказал, можно вас пускать или нет.

Выходит, я верно поступил, спровадив послушника. Однако теперь стоит ждать гостей из монастыря, вот только быть может не надо дожидаться их, а просто уехать раньше. Пока я не готов вести беседы ни с кем, так что лучше как можно скорее покинуть Подол.

- Вы не станете задерживать нас, - осторожно поинтересовался я у командира наёмников, - несмотря на отсутствие подорожной?

- Я же говорил, - усмехнулся он, в бороде сверкнули крепкие белые зубы, - бумагами занимаются люди из монастыря. Да и если уж вы вошли в село, так лучше вас поскорее спровадить.

Подол мы покинули на следующее утро ещё до света. Здесь с ушлым хозяином постоялого двора Зенбулатов даже ругаться не стал, потому что я загодя велел ему платить сколько сказано, лишь бы поскорее покинуть село.

В Павлове чьи жители сперва поклонились второму вору, но после одумались и помогали моему войску в деле у села Дубова, мы провели ночь спокойно. Тут меня знали, ведь многие ходили с нами воевать Сапегу под Троице-Сергиев монастырь, поэтому даже на постоялом дворе денег не взяли. Хозяин его был так рад принимать у себя спасителя монастыря, что готов был растрезвонить об этом на всю округу, и лишь мой приказ не делать этого остановил его. Он был обижен, когда я покинул его постоялый двор ранним утром, даже не позавтракав. Правда, Зенбулатов не преминул набить перемётные сумы едва ли не всех коней снедью, которой задарили нас жители Павлова во главе с тем же хозяином постоялого двора.

Дальше проехали без остановок до самого Сельца, что на окраине Суздаля. Там и заночевали в съезжей избе. Собственно, вокруг неё-то то Сельцо и выросло, больше походя не на село, а на слободу, где жили и работали люди едва ли не всех обслуживающих путников профессий. Шорники, кузнецы-подковники (как оказалось утром оба они были татарами, хотя Зенбулатов в одном заподозрил цыгана), колёсники. Все без кого порой не обойтись в дороге никак. Даже банька с гулящими девками была, на что намекнул Зенбулатову хозяин постоялого двора, предложив подобрать для меня девицу самолучшую. За что едва не схлопотал от татарина по мордам.

Мне до всего этого не было дела. Я едва мог усидеть на месте. До родных было так близко, рукой подать, но ворота Покровского монастыря, где спрятал их князь Иван-Пуговка, о чьей судьбе не знал ни Сапега в Литве, ни Шеин в Смоленске, были закрыты на ночь, и увидеться с матерью и женой, а ещё и с дитём своим, которого и не видал-то никогда прежде, я смогу только завтра.

Стоит ли говорить, что ночью не смог сомкнуть глаз и промаялся до первого света. А как только солнце начало подниматься из-за горизонта, тут же велел Зенбулатову собираться. Однако эмоции не полностью поглотили меня, я помнил и о деле. Мне нужно не только увидеться с родными, впервые подержать на руках ребёнка, но и очень хотелось бы узнать, что сталось с третьим из братьев Шуйских, князем Иваном, прозванным Пуговкой. Друзьями мы с ним не были, конечно, но смерти я ему не желал да и такой союзник мне бы пригодился.

Едва колокола пробили заутреню, как мы уже были перед воротами монастыря. Я едва сам не кинулся колотить в них, однако вовремя спохватился. Да и Зенбулатов отправил человека, чтобы переговорил с привратницей. Та отвечала через окошко в крепких воротах, разговор их не затянулся, и прежде чем мой дворянин вернулся к отряду ворота отворились.

- Внутрь сказали пустят только князя, - сообщил дворянин, говоривший с привратницей, - нам велено снаружи ожидать.

- Возвращайтесь в Сельцо, - велел я Зенбулатову. – Жди меня, как вернусь, расскажешь, какие вести люди принесли.

Очень надеюсь, что отправленные на разведку в город мои дворяне узнают где сейчас князь Иван Пуговка, да и вообще побольше разузнают обо всём, что происходит в Москве и ближних окрестностях. Всё же здесь народ побольше может знать, нежели в Смоленске.

Оставив коня на попечении старого деда-конюха, я прошёл следом за встречавшей уже меня монахиней с лицом суровой святой с византийских икон. Проводила она меня в небольшую горницу, где инокини, послушницы и простые трудницы встречались с родными и близкими, если у них было такое желание. Не сказав ни слова, монахиня с суровым лицом вышла, оставив меня одного. Правда, в одиночестве я пробыл недолго. Ещё до того как колокола пробили первый час[1] в горницу вошли моя жена вместе с мамой и пожилой монахиней, которая, скорее всего, была игуменьей.

Я встал и поклонился им, но взгляд мой был прикован к завёрнутому одеяло свёртку, что держала на руках Александра.

- Подойди же, князь, - первой нарушила молчание игуменья, - погляди на дитя своё.

Я увидел на лице жены печаль и не мог понять откуда она. Когда игуменья заговорила со мной, Александра как будто вздрогнула и ребёнок у неё на руках заворочался, почувствовав её страх.

Больного родила что ли, тут же пронеслось в голове. Я уже и сам не рад был, что приехал, оставаться в неведении иногда проще. Но теперь уже отступать некуда, как в бою, надо идти вперёд. Как на гусарские хоругви под Варшавой. И я прошёл разделявшие наш четыре шага и сперва посмотрел на свёрток, а после чуть дрогнувшей рукой принял его у Александры. Супруга моя отвернула край одеяла и на меня тут же уставились два внимательных глаза. Глаза моего ребёнка. И тут я понял, чего стеснялась и чего боялась Александра. Даже в таком малом возрасте, в каком пребывало моё дитя, нельзя было перепутать – это была девочка.

- Девица значит, - произнёс я. – Девка у нас, Александра.

Жена едва не отшатнулась от меня, страх на её лице живо напомнил мне о первой моей встрече с нею после того как я оказался в теле умершего (а может и нет) князя Скопина.

- Коза мелкая, - кажется, с такой любовью я не говорил ни о ком. – Козочка наша, Александра.

- Так ты… - голос у Александры перехватило. – Ты не сердишься, Скопушка? Что девицу тебе родила, а не сына-наследника…

Наверное, она хотела сказала что-то вроде «…как Васятка был», но то ли горло снова перехватило, то ли сил не нашлось на горькие слова. Да оно и к лучшему.

- За что мне сердиться на тебя, Александра, - с той же нежностью, что и дочери, сказал я ей, - ведь дочка, что благая весть для ратного человека. Раз не сын родился, значит, войне конец скоро. Во время войны сыновей чаще Господь посылает, чтобы заместо убитых мужей да братьев были.

- Суеверие се, - строгим, но не суровым голосом, выговорила мне игуменья.

Я кивнул ей вместо ответа, кланяться не рискнул с дитём на руках.

- Да присядьте уже, - теперь в строгом голосе игуменьи слышались едва ли не весёлые нотки, будто пыталась она показать строгость любимым, но малость неразумным чадам своим. – Уроните ещё дитя.

Мы расселись на лавках, и я принялся качать девочку, а она внимательно глядела на меня. А после вдруг умное личико её скуксилось и она заревела.

- Кормилице нести пора, - вздохнула мама. – Александра, давай дитя, я отнесу с позволения матери-игуменьи. А ты тут с Михаилом поговоришь.

Не без жалости я отдал плачущую девочку маме, и та оставила нас. Она несла сверток с моей дочкой осторожно, будто величайшую драгоценность, какой девочка для всех нас была. Пока шла, начала что-то приговаривать, чтобы успокоить плачущую внучку. И тут она ничем не отличалась от других бабушек, пускай и была дочерью князя Татева, стольника и воеводы, сейчас она точно так же как любая бабушка ворковала над любимой внучкой.

- Крестили уже? – поинтересовался я, и тут же понял, какую глупость сморозил. Быстро крестили только хворых деток.

- Здоровьечко её в порядке, - ответила Александра, - нет в том нужды. Тебя ждали. В четвёртый день января месяца народилась она, на Анастасию, так что покуда зовём Настенькой.

- А как вам тут с мамой живётся? – спросил я. – Не пытались вас достать воровские люди? Или от бояр из Москвы не приезжал ли кто?

- Никому, кроме меня неведомо, кто живёт у нас, - вместо Александры ответила мне игуменья. – Для остальных твои, князь, жена с матерью богатые дворянки, кои не решаются покуда постриг принять после смерти мужа и сына. Вот и живут покуда насельницами, ни в чём нужды не имея.

Под чужими именами, что само по себе, неприятно наверное, но пока от этого никуда не денешься.

- Ты езжай теперь, Скопушка, - сказала мне жена. – Я тебя увидела и на сердце легче стало. Да и ты нас повидал, знаешь, что от бремени в срок разрешилась и что дитя здорово. А с крестинами погодим, и имя и святую вместе выберем.

- Отчего не теперь? – удивился я. – Отчего гонишь меня, Александра?

- Оттого, - строго ответила мне супруга, - что ты одним глазом на нас глядишь, а другим – в сторону. Оттого, что только полсердца твоего тут, с нами. Как закончишь войну, так и возвращайся к нам, чтобы быть здесь целым – всей душой своей и всем сердцем.

Она перекрестила меня, и я, не стесняясь игуменью, пал перед женой на колени и целовал её руки.

- Прости меня, - шептал так, чтобы лишь она слышала, - прости, Александра. Права ты, надобно мне на войну возвращаться, покуда такое непотребство в России творится. Коли не сложу за Родину голову, возвернусь к тебе и дочери нашей. И будут ей самолучшие крестины.

Так и распрощались мы, со слезами на глазах и счастьем, переполнявшим меня так, что казалось вот-вот лопну.

Как только за мной затворились монастырские ворота, я едва не взвыл волком такая тоска взяла. Лишь присутствие верного Зенбулатова, дежурившего на морозе, остановило. Показывать слабость и ронять себя при нём не стал. Вскочив в седло, я пустил коня шагом, направив в сторону Сельца. И впрямь пора из горнего мира возвращаться в дольний со всей его кровью, подлостью и коварством.

[1] Первый час соответствует 7 часам утра

[1] 15 ноября

[2] Камарада (исп. camarada) — группа из 8–10 человек, низшая структурная единица испанской терции

[3]Альферез или альферес (исп. Alferez) — младшее офицерское звание в испанских терциях. Название происходит от аль-фарис (арабский: الفارس), что означает "рыцарь", "всадник" или "кавалерист". Этот чин впервые был использован в иберийских армиях во время реконкисты в Средние века и относился к офицеру, отвечавшему за знамя подразделения. В то время альферес был главой свиты короля или высокопоставленного дворянина. Знаменитый воин Эль Сид был альфересом короля Альфонсо VI Кастильского, а Альфонсо Нуньес был альфересом герцога Раймунда Галисийского

Глава четвёртая. Князь Пуговка

Мне известных усилий стоило слушать доклад Зенбулатова, который явился ко мне вечером того же дня, когда я навещал маму и жену с дочкой в монастыре. Наверное, стоило бы напиться, чтобы хоть как-то заглушить тоску по родным, но жизнь в Литве с обильными возлияниями по поводу и без, что присущи тамошней знати, прямо-таки отбила всё желание пить спиртное, даже вино или пиво. Хотя, грешен, частенько употреблял гретое пиво вместо сбитня, когда тот окончательно надоедал.

Дела в лишённом царя Русском царстве шли всё хуже и хуже. Страна катилась под откос, других слов не подобрать. Единственной хорошей новостью была та, что князь Иван Шуйский, прозваньем Пуговка, нашёлся быстро и недалеко. Он проживал не то трудником не то просто насельником в старинном Васильевском монастыре, не особенно и скрываясь.

- Говорят, к игумену уже приезжали из Москвы, - сообщил мне Зенбулатов, - требовали выдать князя, но игумен отказался. Уехали ни с чем.

- А кто приезжал? – с трудом сосредоточившись на его словах, спросил я.

- То ли кто из Ляпуновых, то ли Бутурлины, - развёл руками Зенбулатов. – Говорят, о богатых боярах в красных кафтанах, при коих не то стрельцы, не то казаки числом до сотни.

- Завтра поутру навестим монастырь, - кивнул я. – А что говорят в городе? Какие слухи люди принесли?

- Кто ещё языком ворочает, - Зенбулатов пьянства не одобрял, однако в город отправил самых склонных к этому делу дворян, потому что иного способа разговорить людей, кроме как пить с ними, нет, - те лучше бы его за зубами держали.

- Настолько худо? – вздохнул я.

- Да ещё похужей, чем худо, - честно ответил татарин. – Семь царей на Москве никак не договорятся, кого на престол посадить. Ссорятся в думе, чуть не посохами друг друга по шапкам лупят, а согласья среди них нет.

Прав был не родившийся ещё классик, а вы ж, друзья, как ни садитесь, всё же музыканты не годитесь…

- На свеев собрали войско и поведёт его Василий Бутурлин, - продолжал Зенбулатов. – Не то Новгород освобождать, не то встать на пути Делагарди, который вроде как снял осаду с Пскова и идёт к Москве, сажать на престол приглашённого кем-то из бояр королевича Карла.

- Это все напасти или есть ещё что? – без особой надежды продолжил расспрашивать я.

- Вторая напасть, - ответил Зенбулатов, - это Марина-полячка с сыном. Сидит в Коломне с казаками Заруцкого, но к ним, якобы, из Москвы что ни день ездят люди, а оттуда в Москву уходят подмётные письма. И приезжали в Коломну даже знатные бояре, которые не желают на престоле московском свейского королевича, и потому согласны на воровского сынка.

Если сына второго Лжедмитрия, который уж точно никак не мог быть дважды чудом спасшимся царевичем, посадят на престол, то на Русском царстве можно ставить жирный крест. Родина станет просто посмешищем для остальных держав и ни о каких серьёзных дипломатических отношениях можно не задумываться, не то что с кесарем или султаном или с европейскими королями, но даже новый великий князь литовский не станет принимать послов от такого с позволения сказать царя. И всё же есть в Москве бояре, и далеко не худые родом, кто в подлости своей всё понимают, однако и на подобное готовы, лишь бы власти кусок урвать. А Родина – гори она синим пламенем, главное, что тебе хорошо и сытно. Станет похуже, можно и в Литву сбежать, дорожка-то проторенная ещё со времён Грозного.

- В Коломне, - добавил Зенбулатов, - тоже войско собирается, вроде как тоже на свеев, но куда оно двинется, бог весть. Многие уверены, что прямо к Москве. И потому Бутурлина с приказами московских стрельцов и поместной конницей держат не то в Коломенском не то в Тушине, в бывшем стане самозванца. Боятся, что как уйдут те воинские люди с ним, тут же нагрянет Заруцкий с казаками, а Москву от них оборонять и некому.

Все всего боятся, а пуще прочего друг друга. Вот такая власть нынче в Москве, да даже не в Москве, а только в Кремле, потому что вряд ли дальше его стен распространяется. А как живёт остальная страна, я себе даже не представлял, как не представляли этого, скорее всего, и бояре в Кремле, якобы чем-то правившие и что-то решавшие у себя в думе. Вот только решения их ничего не стоили.

Отпустив Зенбулатова, я весь остаток вечера и большую часть ночи раздумывал, куда мне податься. На Москву слишком опасно, там и при царственном дядюшке было то ещё кубло, даже если забыть о моём персональном недоброжелателе, которым был князь Дмитрий Шуйский. Там меня запросто не отравить, а под суд боярский отдать могут. Людей моих явно не хватит, чтобы оборониться от врагов, даже если запрусь на подворье в Белом городе. Остаётся Коломна, где сидит Марина, вдова двух самозванцев и мать воровского царевича, а при ней Заруцкий с казаками, который не то чтобы сильно любит меня, но если туда наезжают из Москвы бояре, не желающие сговариваться со свеями, то можно узнать хотя бы кто находится в оппозиции желающим посадить на московский престол нового Рюрика. Выбор вроде очевиден, да только и в Коломне меня могут схватить и на кол посадить так же быстро, как в Москве. Всем из нынешних властями предержащих я не угодил. Но если не соваться в эти осиные гнёзда, можно отсидеться у себя в поместье, благо оно неблизко от Москвы, в Кохомской волости. Вот только я точно также мог бы и в Вильно или в том же Смоленске у Шеина отсиживаться. Не могу сидеть сложа руки, когда вокруг такое творится. Если не лезть в самый центр того безумия, что стало настоящей смутой, в который превратилась Москва и ещё ближайшие окрестности, то остаются либо Смоленск, либо Рязань. И раз уж я уже уехал от Шеина, возвращаться к нему не стоит, тогда путь мне только в Рязань, к Ляпунову. Тот пускай и хитрый лис, но слишком уж недавно случилась история с грамоткой его, что едва не стоила воеводства князю Скопину, несмотря на то, что он разорвал его при всём честном народе, чтоб никто ничего не подумал.

И всё же окончательное решение я приму лишь после встречи с Иваном Пуговкой, последним из братьев Шуйских. Возможно, единственным среди них хотя бы относительно приличным человеком.

К воротам Васильевского монастыря мы приехали также к первому часу. Снова повторилась история с беседой одного из дворян с привратником. Но на сей раз нас всех пустили на подворье, приняли коней, и уже внутри монастырских стен отряд разделился. Моих дворян проводили в гостиницу, чтобы подкрепили силы и не шатались по монастырю, я же отправился следом за монахом в просторные палаты, где меня ожидали скромно одетый князь Иван Шуйский в сопровождении игумена. Я поклонился игумену, тот ответил, но в разговор наш предпочитал не вмешиваться.

- Некрепко ты тут укрылся, Иван, - покачал головой я, - раз так легко найти. Говорят, до тебя уже приходили. Расскажешь, кто?

- Не секрет, - пожал плечами князь Иван. – Сперва митрополит Ростовский, раскаявшийся воровской патриарх Филарет. Речь вёл о том, чтоб я сына его поддержал в Москве, потому как на престол одни желают усадить свейского королевича, а другие вовсе воровского сынка. После Захарий Ляпунов был, сманивал в Рязань, к старшому брату его, обещал чуть не шапку Мономаха, потому как я царю брат.

- И обоим ты отказал, - без вопросительных интонаций произнёс я.

- Обоим, - кивнул князь Иван. – Не желаю Романовых поддерживать, они брату враги были, палки в колёса вставляли постоянно. Да ты и сам помнить должен.

Да уж, Романовы во главе с Филаретом были одними из самых последовательных противников моего царственного дядюшки. Он сетовал на них по поводу и без, и всё грозился пересажать на колья всё их предательское племя.

- Ляпунов же, - продолжил князь Иван, - недолго увещевал, почти сразу в угрозы скатился. Уехал, но сказал, что вернётся с отрядом посильней, чтобы выкурить меня из монастыря.

- И вы тут всерьёз желаете ему отпор давать? – глянул я на игумена.

- Отчего нет, - пожал плечами тот. – Господь с нами, а монастырь наш государева крепость, пущай попробует взять её. Не Троице-Сергиев, конечно, что ты, князь, освободил от осады, за что тебе хвала вечная и поминовение наше, но и нашу обитель так просто не взять. И пушки имеются, и те, кто с ними обращаться может.

- Ежели Ляпунов решит обитель осадить, - покачал головой князь Иван, - противу него весь Суздаль поднимется, а коли бумагой какой прикрываться вздумает, так и того хуже.

- Ты и дальше тут сидеть намерен, Иван? – спросил я у него.

- А куда мне податься? – пожал плечами князь. – Разве к Шеину, в Смоленск, он меня примет. Да только нужен ли я ему, вот какое дело.

- А ежели со мной, - предложил я, - податься всё же в Рязань, к Ляпунову? Неспроста же он то с Заруцким сговаривается, то к тебе брата шлёт.

- Нет мне места теперь ни на Москве ни в Рязани, - покачал головой князь Иван. – Был самый младшой из братов, так и остался младшим, никому не нужным. Даже упорствовать не стал Ляпунов, пусто грозился тут, не вернётся он ни с каким отрядом. Скорее, в Суздале оставил людишек, что донесут, коли я куда подамся из города, меня дорогой и приморят. А то и прямо в городе нож по ребро сунут, с Ляпунова станется живопыру или нескольких прикормить да оставить рядом с обителью, чтобы выглядывали удачного момента да и прикончили меня. Останусь в обители, может и правда постриг приму или же пересижу здесь смуту, что в Отечестве деется, а там видно будет.

Я понял, что передо мной всё тот же привыкший плыть по течению князь Иван, не было в нём ни силы царя Василия, ни коварства князя Дмитрия. Он привык быть младшим и взваливать на свои плечи ответственность не собирался. По зову царя бы пошёл, потому что тот брат старший, которому он подчиняться привык, да и царский венец на голове добавлял силы каждому его слову. За мной же идти не захотел, ну да Господь ему судья.

- А мои мать с женой где? – спросил я.

Хотя и видел их в Покровском монастыре, однако не мог не спросить, чтобы не нарушать тайны, о которой мы с князем Иваном уговорились ещё на дороге из Москвы в Суздаль, где я едва не прикончил его, приняв за старшего брата Дмитрия.

- Разрешилась супруга твоя, Михаил, от бремени, - невпопад ответил князь Иван. – Сынишку родила крепкого. Я их, как узнал о смуте в Москве, отправил в Кохму с отрядом верных дворян. Они в пути должно ещё. Супруга твоя, мать да с ними сынок твой.

Я понял, что тайну нашу не ведает даже игумен, и каким бы бесхарактерным ни казался князь Иван, а на то, чтобы отправить фальшивый отряд с женщинами и ребёнком в Кохму его хватило. За одно то, что он как мог отводил опасность от моей семьи, я должен сказать ему спасибо. Но не мог всё из-за той же тайны, посвящать в которую нельзя никого.

- Про них меня и Филарет и Ляпунов пытали, - добавил князь Иван, - да только я сам не ведаю, какой дорогой поедет тот отряд. Намерено вызнавать не стал, чтоб не облегчать задачу врагам твоим, Михаил. Всё что мог для тебя сделал, а что не иду с тобой за то прости меня, нет моих сил на то. Прежде знал за кого сражаюсь, а нынче – неведомо. Смута, Михаил, великая смута пришла на Русь. Она хуже ляхов и татар, потому как неведомо за кого и противу кого сражаться. Я не ведаю, и потому не пойду с тобой ни в Москву, ни в Коломну, ни в Рязань. Есть у тебя сила, иди, а я всегда слаб был.

Я понял, он так себя уговаривает, и не стал добавлять ему мучений, споря и пытаясь переубедить. У князя Ивана душа кровью обливалась от того, что творится вокруг, да только разуменья он не имел что поделать, и оттого лишь хуже ему становилось. Скверный из него союзник будет, даже если сумею-таки уговорить его. Лучше уж самому справляться нежели с таким товарищем, который в тебе неуверен, а потому и ты не знаешь чего от него ждать.

Поэтому я распрощался с ним, и покинул обитель. Люди мои были накормлены, пускай и постно, зато сытно, кони тоже обихожены, и я вернувшись в Сельцо велел готовиться к выезду. Пора покинуть Суздаль и окунуться с головой в кровавую круговерть Смуты, охватившей Отечество.

Глава пятая. Тяжесть на плечах

В Рязань, к Ляпунову, я решил ехать также, как и прежде, монгольским укладом. Никаких саней и рысаков, никакого обоза, всё что имеем носим в перемётных сумах, ровно казаки или монгольские разведчики времён Батыева нашествия на Русь. Зенбулатов прикупил в Суздали несколько хороших, выносливых бахматов, годившихся в зимнюю дорогу куда лучше кровных коней. Те при всех их статях столь долгой дороги под седлом могли и не выдержать в отличие от низкорослых, лохматых и с виду каких-то неказистых бахматиков. Аргамаков пустили без сёдел и сбруи, они послушно скакали следом за нами, словно в табунке, понимая, что в лесах их ничего хорошего не ждёт, только холод, снег да волчьи зубы. Быть может, конь и не самая умная на свете животина, но на подобное соображения ей хватает.

До Владимира добрались ближе к ночи тех же суток, что покинули Суздаль. Купленные за немалые деньги Зенбулатовым бахматы себя полностью оправдали. Только на виду городских стен, мы спешились и подъехали к воротам уже на кровных конях, как и положено князю и его двору.

Ивановские ворота, как и все прочие, были, конечно же, заперты по ночному времени, однако оставаться за стенами я не собирался. Велел Зенбулатову барабанить в них, покуда не отворят. Татарин взял с собой пару дворян покрепче, и подъехав к воротам они обрушили на створки окованные медью приклады съезжих пищалей. Сам Зенбулатов бил булавой, доставшейся ему ещё в Литве.

- Кои бесы барабанят! – наконец, раздалось из надвратной башни. – Вот как влуплю сейчас из пищали враз угомонитесь, окаянные!

- Князь Михаил Васильич Скопин-Шуйский с двором! – проорал в ответ Зенбулатов. – Отворяй немедля, не то тебе назавтра голову воевода оторвёт, что таких дорогих гостей в город не пустил.

- Ну коли князь, - засомневались в надвратной башне. – А чего не сказано было про него?

- То воевода с князем сами решать станут! – крикнул Зенбулатов. – А мы уж замолвим словечко за стрельца, что на морозе нас тут держит!

Видимо, угрозы возымели действие, и вскоре нам отворили малую калитку, куда едва можно было войти спешившись и ведя в поводу коней. По ту сторону валов снова сели в сёдла, как будто и не обратив внимания на окруживших нас городовых стрельцов.

- Зенбулатов, возьми пару человек и едем со мной к воеводе, - принялся раздавать приказы я. – Остальных пускай стрельцы проводят на приличный постоялый двор. Оставь им денег, чтобы было чем заплатить за постой.

Татарин всегда старался все деньги держать при себе, не доверяя никому, выдавал лишь на самые срочные надобности либо если я приказывал. И каждый раз словно от души отрывал.

- Десятник, - не глядя обратился я к стрельцам, выделить среди них командира при свете фонарей не вышло бы, но тот сам отозвался. – Дай надёжных людей в провожатые до воеводской избы.

- Так ведь почивает, поди, воевода-то, - осмелился возразить стрелец. – Рассерчать может.

- То моё с ним дело, - отмахнулся я. – Твои люди только до избы пускай проводят, а там мы уж сами управимся.

Так и поехали мы по тёмным улочкам Владимира к воеводской избе. Впереди шагали стрельцы в фонарями, освещая дорогу, затем мы верхами на кровных конях. Зенбулатов всё зудел, что лучше б на бахматов пересесть, а то кони могут в темнотище такой ноги переломать. Однако Бог миловал, доехали до воеводского подворья, где располагалась и изба и сам дом владимирского воеводы, благополучно.

Я отпустил стрельцов, велев напоследок Зенбулатову одарить их малой денежкой на сугрев после прогулки по морозу. Татарин скривился, будто от боли зубовной, но выдал. А после с удвоенной силой, словно злость его мощи в кулаки добавила, принялся колотить в ворота усадьбы.

- Кто тама?! – заорали, наконец, изнутри. – Кого нелёгкая принесла среди ночи?! Коли тати, так на вас пищали забиты, уж будьте покойны!

- Тати да воры в ворота не стучат! – не остался в долгу Зенбулатов. – Будите хозяина, к нему князь Скопин-Шуйский в гости пожаловал!

Снова после некоторых сомнений нам отворили ворота, и мы оказались на просторном воеводском подворье. Здесь у нас приняли коней и проводили в дом воеводы. Изба во Владимире, видимо, не как в Смоленске, была только для дела, а жил воевода отдельно.

Дом был ещё холоден по ночному времени, хотя вроде и топили, но не в полную силу. Дворян моих уложили в сенях, выдав вдобавок к одежде ещё войлоков, чтобы не околели. Меня же проводили в покои к самому воеводе. Артемий Васильич Измайлов, владимирский воевода, сидел за столом в роскошной соболиной шубе, наброшенной прямо на рубаху, слегка ещё ошалевший от сна и неожиданного моего визита среди ночи.

- Думал, запорю дворню, коли не ты это будешь, княже, - честно признался он. – Угощайся сбитнем, пока горячий.

Нам налили по полной чарке и я с удовольствием выпил, чувствуя как по телу побежало приятное тепло, выгоняя потихоньку морозную стыль, забравшуюся казалось бы в самые кости.

- Благодарствую, - ответил я. – Как видишь, я перед тобой, Артемий Васильич. Более в Литве не княжу, на Родину возвернулся.

- Отряд твой, князь, мал, - заметил воевода, - да все люди, поди, русские, выходит, не со литовские люди ты пожаловал.

- Сам как есть, - кивнул я. – Вся сила была от царя Василия, да теперь нет её, один, почитай, остался с малым двором.

- И куда путь держишь? – осторожно поинтересовался Измайлов.

- В Рязань, к Прокопу Ляпунову, - честно ответил я.

- Он тебя ещё в том году царём выкликал и грамотки слал, - кивнул будто бы сам себе воевода, - а теперь ты решил-таки до него податься. В цари, стало быть, метишь, княже? – глянул он на меня с прищуром.

- Покуда нет в царя в Отечестве, - вздохнул я. – И надобно на Москве Земской собор собирать, да всем миром решать, кто станет править. Вот еду к Ляпунову, с его дворянами мы славно в том году били ляхов под Смоленском. Захар, брат его, вместе с дядькой моим князем Иваном Пуговкой едва не взяли в полон самого короля ляшского тогда.

- Была бы потеха коли взяли бы, - скривил губы в ухмылке Измайлов, - да не дал Господь тебе такой победы.

- Зато после дал победу в Коломенском, - отрезал я. – И король Жигимонт тогда чудом спасся, бежал до самой Варшавы. Да я и там его достал.

- Крепко ты бил ляхов, княже, - кивнул Измайлов, - да только кого теперь бить станешь? Оно вроде и мир кругом, а смута такая, что не понять ничего.

- Вот вместе с Ляпуновым и станем разбираться, - решительно заявил я. – Михаил Борисыч Шеин уже сказал, что поддержит меня со всем служилыми дворянском смоленским.

- А Заруцкий поддержит? – снова с прищуром глянул на меня воевода. – А князь Трубецкой, коего ещё царь Василий провозгласил победителем в Коломенской битве? Думаешь, княже, из Владимира не видать, как они сговариваются промеж собой, чтоб сынка калужского вора на московский престол посадить.

- Так давай соберём служилый город Владимир, - предложил я, - да двинем вместе на Рязань? Этак проще будет уговорить Ляпунова отказаться от воровского сговора.

- Оно может и так, - потёр пальцами бороду как будто в раздумье Измайлов, - да только прежде порешить надобно за что стоять будем. Коли сам в цари метишь, княже, так и скажи.

Я в цари не метил уж точно. Хватило на литовском престоле нескольких месяцев, чтобы понять, не моё это дело. Воевать могу, а вот править даже великими княжеством как-то боязно, тем более когда вокруг Сапеги, Острожские и могущественные Радзивиллы, так и норовящие подсказать как править Литвой. И весьма обидчивые, коли советам их не спешишь следовать. Русским же царством править во сто крат сложнее, потому и не понимал я ни свейского короля, что желал брата своего на престол московский усадить, ни Марину, самозванцеву жену, той же участи желавшую для своего сынка.

- Пока рано о том думать, - уклонился я от прямого ответа. – То Земской собор порешить должен. А моё дело, мыслю, сделать так, чтоб собран он был, и для того нужны мне и люди владимирские, и люди рязанские, и все и всякие, кто готов постоять за Отчизну и не дать разорвать её на куски, будто кусок красной материи.

- Не полуночный разговор у нас тобой, княже, пошёл, - вздохнул Измайлов. – Давай-ка выспимся, ты с дороги отдохнёшь, а после уже и поговорим.

Спорить с воеводой я не стал, хотя бы потому что устал, признаться, просто смертельно, и больше всего мечтал о ещё одной чарке сбитня и тёплой постели. Отчаянно завидовал своим людям, которые уже спят в просторных сенях, пускай и на войлоках, накрывшись выданными им шкурами.

Уложил меня Измайлов не в своей постели, как Шеин, но покои выделил достойные. Да мне только и нужна была кровать, побольше одеял да шкур, чтобы укрыться да ещё пару чар сбитня, чтобы окончательно выгнать из костей холодную стыль, поселившуюся там после ночной скачки.

Поднялся на следующее утро как оказалось поздно. Из-за усталости, холода и того, наверное, ещё, что небо затянули свинцовые облака, готовый не то дождём пролиться, не то уже снега насыпать по-зимнему, от души. В такую погоду и вовсе нет желания из-под шкур и одеял выбираться, да надо. Жизнь и зимой на месте не стоит.

Воевода Измайлов, покуда я спал, времени даром не терял, и пригласил к себе князя Василия Фёдоровича Литвинова-Мосальского. Тот с небольшим отрядом стоял во Владимире, так же как и сам воевода, да и я тоже, что уж греха таить, не понимая, что теперь делать и как быть дальше.

- Не гневайся, князь Михаил, - обратился ко мне Измайлов, - что стольника Мосальского позвал я на завтрак. Уж больно серьёзные дела на святой Руси творятся, чтоб самим про них разговоры вести.

- Не держу я на тебя сердца за то, - ответил я. – И рад даже, что во Владимире случился князь Мосальский со своими людьми. Ежели пойдём к Рязани, добавит это нам силы пред Ляпуновым.

Рязань была городом крупным и с Владимиром вполне могла поспорить, особенно нынче, когда власть Москвы слабела с каждым днём и мало кто понимал, сохранится ли она, или рассыплется Русское царство, царя лишённое на уделы княжеские, как прежде бывало. А тогда ведь оно пропадёт окончательно, поделенное между более сильными и едиными государствами, вроде Польши, Литвы, Швеции и недавно созданного не без моей помощи Прусского королевства. Допустить этого я никак не мог, просто права не имел, не для этого кто-то или что-то спасло меня от верной гибели на тренировочном полигоне, чтобы я вот так запросто угробил Родину.

Разговор, однако, серьёзный начинаться не спешил. Сперва мы обильно позавтракали, запивая еду горячим сбитнем, каждый позволил себе лишь по кружке гретого пива со сметаной. Напиток для меня странный, непривычный, в голову бьёт ещё как, зато согревает лучше всего. Главное после как следует подкрепиться и ни за что не брать ещё кружку, иначе крепко захмелеешь.

- Ляпунову крепко обломали рога в Москве, - усмехнулся Мосальский, когда с едой было покончено и на столе остались лишь чарки для сбитня и завёрнутый для тепла в одеяло кувшин с ним. – Он-то думал, раз брат его царя самого на постриг тащил, что за спиной меньшого его, Захара, бояре да князья прятались, когда он сапогом двери в царские покои открывал, так и почёт им обоим теперь будет превеликий. Да просчитался. Как был он думный дворянин так и остался, даже окольничим не сделали, где уж там в бояре выбиться. А брату Захарию так и вовсе ничего не досталось. Глядят на него косо, в думе он и голоса подать не может, сразу затыкают его, мол, худородны Ляпуновы, чтоб говорить наравне с боярами. Вот и сидит обиженный в Рязани.

- Но вряд ли ведь сидит сложа руки, верно? – предположил я.

Ляпунова сам я не знал, но память князя Скопина подсказывала, что личность он весьма деятельная и если что-то пошло не так, как он рассчитывал, то тут же примется выдумывать новые каверзы, чтобы самому вознестись, а врагов своих если не извести, так хотя бы лицом в грязь уличную сунуть. Хотя бы и фигурально, ежели на самом деле такого провернуть с ними не выйдет.

- Не станет, конечно, - согласился Измайлов. – Уж я-то его знаю получше многих и скажу так, Прокоп уже нынче что-нибудь измысливает, да только стоит ли вмешиваться в дела его. Так ведь можно и врагом его сделаться. Он ведь на тебя, княже, - так он обращался ко мне, Мосальского, моего тёзку и тоже князя, называя стольником, - мог и обиду за ту грамотку, что ты при всём честном народе изорвал, затаить. Теперь же ты даже не в опале, а Господь единый ведает, кто и как, приедешь к нему с малым отрядом. Он ведь и припомнить старое может, да и выдаст тебя боярам, что на Москве правят. Им такой кус лакомый весьма по вкусу придётся.

- Они с Захаром уже царя боярам выдали, - возразил ему Мосальский, - а получили за этот шиш да кукиш с маслом. От Захара на Москве как он чумного отшатываются, чураются его все, как будто головой он болен и может ещё какую дурость выкинуть. Вроде той, когда он сапогом дверь царёвых покоев вышиб. Нет, - покачал головой князь, - не по пути теперь Ляпуновым с боярами московскими.

- А отчего Захар, - тут же спросил, глянув с прищуром, Измайлов, - до сих пор на Москве торчит, коли от него как он чумного все отшатываются и чураются его?

- Оттого что воли брата старшого воспротивиться не может, - ответил Мосальский, - а Прокоп его на Москву послал, дабы следил там за всем. Нет вернее ока нежели братнее.

- Раз Ляпуновы от бояр московских отпали, - вступил в разговор я, - так вернее всех нам их и надо держаться. Я уж говорил воеводе Артемию, что Смоленск поддержит меня, в том мне порукой слово воеводы Шеина, а против его слова в Смоленской земле никто голоса не подымет. Если к Смоленску Владимир добавится, а также и ты, Василий Фёдорович, примкнёшь, так Ляпунову будет над чем задуматься.

- Будет, - кивнул Мосальский, - ибо сила это буде серьёзная. Да только супротив кого направить её? Врага-то нет каким прежде был Жигимонт Польский.

- А молодой Густав Адольф Шведский чем хуже? – предложил я. – Он ведь брата своего меньшого на престо русский посадить желает.

- То прошлое уже, - усмехнулся Мосальский. – Теперь сам Густав в цари русские метит. Мало его Новгорода да Карельской земли, он всю Русь желает прибрать к рукам, а на Москве есть такие, кто готов ему землю нашу на блюде принести.

И таких бояр понять можно. Править-то из Стокгольма Русским царством даже сложнее нежели из Варшавы, а наместников будут ставить явно из местных, а если и назначат куда шведа познатней, так он опираться-то всё равно будет на отечественную аристократию и никак иначе. Без этой опоры не то что никуда не уедешь, а просто не усидишь.

- Тем более, - кивнул я. – Надо с силой великой двигать на Москву и там на Земском соборе решать, кому править всей землёй русской.

- А коли собор приговорит Густава Шведского над нами царём поставить? – глянул теперь уже на меня Измайлов. – Примешь ли это решение?

- Коли собор будет ото всей земли, - ответил я, - так и приму. Потому как все мы служить должны земле русской и воля её выражение получает на Земском соборе.

- Вот и Густав Шведский, - заметил воевода, - также думает, как и ты. Генерал Делагарди, с которым вместе ты, княже, Москву в том году спасал от ляхов, ведёт к ней полки свейские. Тоже, видать, к Земскому собору готовится.

- Потому и нам поспешать надобно, - настаивал я. – Собрать какие можно служилые города – Смоленск, Владимир, Рязань, северские города, казаков с Дона, и дать отпор свеям.

- И дружка своего не пожалеешь, княже? – ещё хитрее, хотя казалось куда уж дальше-то, глядел на меня Измайлов.

- Ежели ты про генерала Делагарди, воеводу свейского, с которым мы ляха вместе воевали, - уточнил без особой надобности я, - так ещё после Коломенского побоища, как простились мы, оба понимали, года не пройдёт, как встретимся снова. И уже врагами. Горько мне то, - признал я, - да только деваться некуда. У каждого из нас своя отчизна, за которую кровь льём не жалея себя.

- Добро коли так, - кивнул воевода. – Надысь из Москвы гонец прискакивал, требовал денег с меня да дворян послать в войско, что Бутурлин противу свеев поведёт. Да посоху собрать и с подводами следом за конными дворянами отправить. Передал приказ и дале поехал, прямиком в Рязань, к Ляпунову. Большое войско бояре супротив Делагарди собирают.

- Собирать-то могут и большое, - усмехнулся я, - да сколько соберут на самом деле. Сколь дал ты боярам московским денег, Артемий? Сколь дворян? Сколь посохи с телегами да лошадьми собрал да снарядил?

- Шиш да маленько, - рассмеялся Измайлов. – Вот сколько.

- И от Ляпунова они получат столько же, - ответил я. – Вот и всё большое войско, что на Делагарди пойдёт. Ежели вообще пойдёт. А коли всё ж двинется, так будет бито. Свеи люди северные, им и по зиме воевать привычно, холодов не боятся. Побьют они Граню с войском его боярским.

- Тогда никто не помешает Густаву на престол русский сесть, - заявил князь Мосальский. – Будет ему и Земский собор, который решение примет то, что надобно, и присяга от всей земли русской. Потому как сила за ним, а против силы не попрёшь.

- Вот потому, - гнул своё я, - и надо нам объединяться и идти служилыми городами на Москву, чтобы остановить Делагарди, не дать ему захватить её. Чтоб не стал он той силой, бороться противу которой ни у кого в земле русской рука не поднимется.

- Прав ты во всём, княже, - признал Измайлов, - да только одна закавыка есть, и она мне, да и стольнику покоя не даёт.

И я знал о чём он сейчас будет говорить.

- Ведь ежели выступать, - продолжал воевода, - так решить надобно, за кого стоять будем? Царя в монахи постригли, да и не надобен нам такой царь, как твой дядюшка Василий был. Уж прости, княже, на недобром слове, что за родича твоего говорить пришлось.

Я только кивнул ему, давая понять, что зла не держу за слова, и Измайлов почти без паузы заговорил дальше.

- Но за кого стоять-то? – повторил он. – За воровского сынка и мать его Маринку-полячку? За него стоит Заруцкий с казаками, какие остались при нём? Или за свейского королевича, коли он в православие перекрестится? На Москве за то только и разговоров, кому быть царём всей земли русской.

- Но есть же и Рюрикович, - вступил Мосальский, - и сродственник прежнего царя. Коли останешься во Владимире, князь Михаил, да начнёшь рассылать письма по городам и весям, чтоб собирались земства на выборы царя не в Москву, где бояре совсем уж страх божий потеряли, но во Владимире, прежней столице всей земли русской, так кому как не тебе быть над нами царём.

- Фамилией не вышел, - отмахнулся я. – Сам говоришь, прежнему царю сродственник, а уж дядюшка мой наворотил таких делов, такую заварил кашу, что вся земля русская в две ложки хлебает, никак расхлебать не может.

- Фамилию и укоротить всегда можно, - усмехнулся Мосальский. – Кто ж вспомнит, что Скопа Московская из Шуйских будет.

- Кому надо, - покачал головой я, - уж точно припомнят. Да и не желаю я в цари лезть, Василий Фёдорыч. Посидел на литовском престоле, хватило.

- А коли земля сама зовёт, - вполне серьёзно глянул мне в глаза князь Мосальский, - коли нету более у неё заступника. Тогда как быть-то?

И тяжесть великая снова пала мне на плечи, как будто небеса на них опустились, придавливая к земле, словно приговорённого богами титана Атланта.

- Если только другого нет, - ответил я враз осипшим голосом. – Но то решит Земский собор. А пока надобно ехать к Ляпунову, и с ним совет держать. Ежели и он будет с нами, со всеми рязанскими дворянами, с такой силой уже и боярам в Москве и свеям считаться придётся.

- Пойдёшь бить собинного дружка своего, Делагарди? – поинтересовался уже при князе Измайлов.

- Пойду, - кивнул я, ничуть не кривя душой.

Мы с Делагарди, несмотря на завязавшуюся между ним и князем Скопиным дружбу, которая не прекратилась и после того, как место князя занял я, оба отлично понимали, нам придётся скрестить мечи на поле брани. Если не на самом деле, так фигурально уж точно, и оба готовились к этому.

- Вот только с одними дворянами да посохой не побить его, - добавил я. – Нужно всё войско на новый лад перекраивать, потому как не сражались мы прежде с такой армией, как свейская.

- Рано про то говорить, княже, - покачал головой Измайлов. – Надобно ещё хоть какое-то войско собрать, а после уж думать как кроить его.

Тут он был прав, и потому я, глянув ему прямо в глаза, высказался.

- Если так, - сказал я, - то собирай служилых владимирских со всех земель, до коих дотянуться сумеешь, сзывай из во Владимир. И князь Василий Фёдорыч также поступит, верно? – Я глянул на Мосальского, и тот кивнул в ответ. – Покуда же войско собирается, я в до Рязани съезжу, к Ляпунову, чтоб и он во единый кулак дворянство рязанское собирал. А куда тот кулак направить и кого им бить, бог весть тогда и станет ясно.

Вроде бы не заявил своих претензий на русский престол, но сумел заставить по крайней мере владимирского воеводу и князя Мосальского признать себя главным над ними. Если вспомнить о поддержке Шеина и смоленского дворянства, и правда получается неплохо. Осталось только решить, куда и против кого направить эту силу. Пока лучшей целью представлялась Москва, но ударив на неё, я уподоблюсь тушинскому вору, а значит бить придётся шведов Делагарди. И в этом крылась самая серьёзная проблема.

С нынешним русским войском мы едва сумели побить поляков, да и то без помощи опытных солдат Делагарди сделать нам это было бы куда сложнее, если б вообще получилось. Но без настоящей пехоты, которая умеет сражаться в поле, победить шведскую армию не выйдет. Делагарди отлично знает как я воюю, и уж точно сумеет использовать все слабые стороны русского войска. Основной силой нашей остаётся поместная конница, а против отличной шведской и наёмной пехоты она воюет прямо скажем весьма скверно. Даже знаменитым польским крылатым гусарам далеко не всегда удавалось разбить шведов в поле, поместная же конница может победить лишь великой кровью. Такой ценой, что я не готов платить за победу, потому что не желаю становиться воеводой войска мертвецов.

Значит, к войне придётся готовиться куда тщательней, уступая инициативу врагу. Быть может, и Москву придётся отдать шведам, потому что с потерей Москвы не потеряна Россия, и в этом я Кутузовым сейчас вынужден согласиться, пускай и я великой тяжестью на сердце. Нет у нас армии, что могла бы дать достойный отпор и побить шведов Делагарди, и мне, видимо, придётся создавать её снова. Я понимал как это сделать, оставалось лишь решить где взять денег на всё и как не дать собранному войску вступить в настоящую войну со шведами. Уж Делагарди-то точно попытается навязать нам полевое сражение, чтобы поколотить как следует, и потому его нужно всеми силами избегать.

От меня ждут только побед, и первое же поражение заставит многих отвернуться. Придётся вертеться ужом на раскалённой сковороде, но раз уж, как высказался князь Мосальский, сама земля меня зовёт, и нет другого заступника, придётся повертеться и припечь себе бока. Никуда на денешься, раз уж покинул литовский престол да подался на Родину, отрезав себе все пути назад.

Пути-то все, да возможности кое-какие остались, но об этом пока думать рано. Сперва надо добраться-таки до Рязани и переговорить с Прокопием Ляпуновым. От результата этого разговора будет зависеть очень и очень многое.

Поэтому ещё до полудня я покинул Владимир, и отправился со своим отрядом и людьми князя Мосальского на юг, в рязанские земли.

Глава шестая. Разговоры в пользу бедных

Отряд мой вырос несильно, князь Мосальский много народу с собой брать не стал. Но всё равно двигаться с прежней скоростью мы уже не могли. Князь Мосальский был уже немолод и ехать по-татарски исключительно верхом, да ещё и меняя уставших коней по дороге, просто не мог. Он расположился в просторных санях, запряжённых тройкой. Меня к себе звал, но я предпочёл оставаться в седле. Даже не из форсу, мои люди и без того знали меня как облупленного и за слабость бы это не приняли. Просто казалось, в санях ехать дольше, как только сам в них усядусь, так до весны самой будем в Рязань ехать.

За день добрались до села Клепикова, где и заночевали, заняв весь постоялый двор. Хозяин его повыгонял всех гостей, да те и сами были рады съехать, слишком уж велика была наша свита для такого небольшого постоялого двора. Я вообще удивился, что здесь был именно постоялый двор, а не просто съезжая изба, но за ужином князь Мосальский просветил меня.

- Клепиково, - сообщил он, доедая свою половину свежезажаренного для нас жирного индюка, - стоит на Касимовском тракте. Одной съезжей избой тут не обойдёшься, потому как до Рязани отсюда ровнёхонько единый дневной переход, что для конного, что для обоза купецкого. Что с Нижнего Новгорода, что из Казани ехать, а никак этого самого Клепикова не миновать. Вот и жируют тут на проходящих. Если б не вся наша смута, как пить дать, ещё один постоялый двор выстроили бы.

Покинули постоялый двор ранним утром, даже не позавтракав, лишь выпили на большой чаре горячего взвара, чтобы ехалось теплей. Честно говоря, я едва не принял предложение князя Мосальского сесть к нему в сани. День выдался удивительно морозный, и выходя из протопленного постоялого двора на улицу, я нет-нет да и поглядывал на укрытого медвежьей полостью князя. Но решения не изменил и забрался в седло своего бахмата, который казалось с каждым днём становился всё лохматей, как будто обрастая шерстью, чтобы согреться. Никогда бы не подумал, что так бывает, хотя в конях разбираюсь слабо, тут меня всегда верные дворяне выручали, вроде того же Зенбулатова, который и цыгана барышника переспорить может.

К Рязани подъехали в сумерках. Когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, мы проезжали шумный даже по вечернему времени Нижний посад. Здесь сани князя Мосальского еле протискивались по узким улочкам, а конным дворянам приходилось разгонять зевак плетьми, чтобы не лезли под копыта. Гоняли не из человеколюбия, а потому что если конь с человеком столкнётся, может и ноги себе поломать, а с жителя Нижнего посада не возьмёшь ничего, что бы компенсировало потерю коня. Так что плети в ход пускали без жалости.

Ворота Ипатьевской башни были открыты, но стрельцы уже готовились затворять их на ночь. Рядом лежали сваленные до поры кучей брёвна, которыми створки подопрут ночью, так оно надёжней.

- Кто такие будете? – остановил нас голова, выйдя вперёд вместе с несколькими крепкими стрельцами. У всех на плечах пищали, а руках подсошники, и подкрепление, скорее всего, появится быстро, если что не так пойдёт.

Голова был слишком важной фигурой, чтобы дежурить на воротах, видимо, из посада донесли, что едет кто-то важный, вот он сам и притопал, чтоб глянуть кого это на ночь глядя несёт. И был этим, видимо, сильно раздосадован, о чём говорил весь вид его.

- Князья Скопин-Шуйский и Мосальский, - как и прежде за нас речь держал Зенбулатов, так и оставшийся командиром всего отряда. Его старшинство приняли и люди Мосальского, просто потому, что их было меньше чем моих, так что они просто вынуждены были подчиниться. – До воеводы рязанского приехали.

- А грамотки у них есть? – тут же спросил голова.

- Дурья твоя башка, - заругался на него Зенбулатов, - это ж князья, они сами кому хошь какие хошь грамоты выпишут. Царя-то нету на Москве.

Тут стрелецкий голова вынужден был признать правоту моего дворянина. Пока нет царя, над князьями никто власти не имеет.

- Ну раз князья до нашего воеводы, - протянул тот в показной задумчивости, - тогда заезжайте, конечно. Я отряжу людей проводить вас. Он на Остроге проживает, рядом со слободой нашей.

И миновав ворота Ипатьевской башни, в сопровождении сильного отряда стрельцов, мы поехали по рязанским улицам к усадьбе Ляпунова. Сам голова, как только мы проехали ворота, тут же велел закрывать их за нами и заваливать брёвнами, и сам отправился верхом во главе отряда провожать нас к Ляпунову. Я заметил, что он носит не только пистолет за поясом, но и съезжую пищаль на ремне, и что-то подсказывало мне, обращаться с ними стрелецкий голова умеет достаточно хорошо и таскает с собой оружие не для форсу.

Ехали довольно долго, как мне кажется, потому что сани князя Мосальского не по всем улицам проехать могли. Дворянам теперь не было нужды браться за плети, тех немногих зевак, что попадались нам на пути, отгонял самый вид шагающих по улицам стрельцов. Стрельцы были злы, потому что явно хотели уже разойтись по домам, к натопленной печке да горячему ужину, а вовсе не топать по тёмным улицам в фонарями в руках и пищалями на плечах.

Ворота усадьбы были заперты, но внутри, наверное, уже знали, что к воеводе гости пожаловали, и даже знали, скорее всего, кто эти гости. Уверен, стрелецкий голова исхитрился отправить к Ляпунову лёгкого на ногу человека так, что мы и не заметили, и теперь воевода был готов к нашему визиту.

Так оно и оказалось. Стоило только нашего довольно большому отряду подъехать к усадьбе, как ворота её отворились, и сам Прокопий Ляпунов встречал нас едва ли не прямо в них. Его многочисленная челядь словно волки набросилась на дворян, помогая им выбраться из сёдел, тут же предлагали горячий взвар, сбитень и гретое пиво со сметаной. Стрельцов тоже вниманием не обошли, правда, пива не наливали, а как только они выпили по чарке, их тут же спровадили со двора. Да они и сами были рады поскорее вернуться в слободу. Нам же с князем Мосальским был особый почёт, хотя сперва вышел забавный казус. Князь Мосальский выбрался из саней и к нему подошёл сам воевода с распростёртыми объятьями, приветствовал ласково и уважительно. Ко мне же подошёл слуга, придержал стремя, пока я слезал с коня. Другой поднёс гретого пива как простому дворянину – в темноте при свете фонарей во мне князя не признали. Никто и не подумал, что князь может верхом ехать, а не в санях.

- Мне говорили, ты, князь Василий, с молодым Скопиным-Шуйским пожаловал, - удивился Ляпунов, - врали, выходит?

- Да нет, Прокопий, - ответил князь Мосальский. – Со мной молодой князь Скопин.

Я отдал опустевшую кружку гретого пива со сметаной слуге, привычным уже по литовским приключениям движением отёр верхнюю губу, хотя никаких усов у меня не было в помине – ещё во Владимире цирюльник побрил меня, и подошёл ближе к Ляпунову с Мосальским.

- Здесь я, воевода, - усмехнулся я, - пивом твоим со сметаной угощаюсь. Хорошее пиво.

Слуга, спутавший меня с простым дворянином, поспешил скрыться с глаз, но никто на него внимания не обращал. Казалось, все взгляды были прикованы ко мне.

- Рад видеть тебя, княже, - обратился ко мне Ляпунов. – Уж и не чаял, что свидимся после того как царь тебя в литовскую землю отправил.

- И я рад видеть тебя, воевода, - ответил я. – Дашь ты ли приют нам у себя в усадьбе? Не прогонишь лишь прочь в холод да мрак ночной?

- С чего решил ты, княже, что прогнать тебя могу? – удивился Ляпунов. – Ведь не ворог ты мне.

- Коли не ворог, - кивнул я, - так давай повечеряем, а утром поговорим обо всём.

Удивлённый Ляпунов пригласил нас к себе, и мы сели за накрытый стол. И это снова подтвердило мои подозрения о том, что воевода был готов к нашему визиту. Быть может, стрелецкий голова намеренно водил нас по городу, чтобы дать дворне Ляпунова как следует подготовиться.

Отужинали скромно, всем больше хотелось спать. В тепле разморило и на разговоры не тянуло вовсе. Видя это, Ляпунов и не пытался разговорить ни меня ни князя Мосальского, то и дело зевал вместе с нами, крестя рот. Напоследок выпили по чарке горячего мёду на сон грядущий, чтоб спалось крепче. В этом не было нужды, лично я спал как убитый, провалившись в сон, едва донеся голову до подушки.

Утром же Ляпунов сразу пригласил на завтрак, однако я принялся тянуть время. Разговор с ним обдумывал всю дорогу от Владимира до Рязани, однако и сейчас не решил окончательно что же говорить и как реагировать, если воевода снова предложит мне стать царём. Поступить как в прошлый раз я уже не могу – нет надо мной царя, даже такого, каким был дядюшка, хранить верность ему, постриженному, пускай и против воли, в монахи уже попросту глупо, а с глупцом никто дел иметь не станет. Но и сразу соглашаться нельзя, а потому вроде бы лучшая тактика – продолжать тянуть время и кивать на Земский собор, потому что теперь царя выбрать сама земля должна. Вот только как на это Ляпунов отреагирует, непонятно. Не уверен, что такая позиция может его понравиться. Он готов пойти за лидером, а я уже однажды оттолкнул его. К тому же, как ни крути, а рязанский воевода приложил руку к свержению моего дядюшки, пускай на Москве той самой рукой стал младший брат Захарий. Ляпуновы может захотят каких-то гарантий для себя, потому как слишком уж крепко повязаны сейчас с боярами, засевшими в Москве. Победителей быть может и не судят, но припомнить им после победы могут многое на том же самом Земском соборе, где не только царя выбирать всей землёй станем.

Поэтому-то, погружённый в подобные мысли, я потребовал сперва бадью горячей воды, вымыться до завтрака, а после цирюльника, чтоб побрил до волосы подровнял. Воды нагрели, и цирюльника нашли быстро. Ляпунов спешил поговорить со мной, потому что, как донёс мне Зенбулатов, конечно же, присутствовавший при моём мытье и бритье, князь Мосальский отказался говорить с ним без меня.

И вот вымытый, побритый и переодевшийся в чистое, я прошёл следом за слугами в просторные, но хорошо протопленные палаты, где уже всё накрыто было к завтраку.

Усевшись за стол, мы сперва только ели, как оно и должно, чтобы после ничто не отвлекало от разговоров. Когда же все насытились, на столе оставили только несколько завёрнутых в тёплые полотенца кувшинов со сбитнем, гретым пивом и мёдом, начались те самые разговоры, ради которых мы с князем Мосальским и приехали в Рязань.

- А скажи, Прокопий, - обратился я к нему, - какие у тебя вести с Москвы? Что нынче делается на стольном граде Святой Руси?

- Смутно там и скверно, - не стал ходить вокруг да около Ляпунов. – Семь голов глядят в разные стороны да ещё и куснуть друг дружку норовят побольнее. Кто сам в цари метит, кто на свейскую сторону смотрит и зовёт оттуда нам царя, чтоб будто новый Рюрик пришёл царствовать и всем владети.

- Но ведь войско против Делагарди, что из Новгорода идёт к Москве, собрано, - удивился, скорее показно, я. – А ты говоришь кто-то на Русь нового Рюрика звать желает.

- И собрано, - кивнул Ляпунов, - и идёт уже к Торжку, там хотят бой дать свейскому воеводе, чтоб до Твери добраться не сумел.

- Откуда ведаешь про то? – теперь уже совсем не показно удивился я.

- Захарка в войске том воеводой над рязанскими дворянами, - ответил Ляпунов. – Их ведь не всех распустили после Коломенского побоища, иные остались с моим меньшим братом на Москве. Вот и пошли теперь к Твери да Торжку, навстречу свейскому войску.

- И велико ли то войско? – заинтересовался князь Мосальский.

- Достаточно, - уклончиво ответил Ляпунов. – Заруцкий-атаман туда из Коломны казаков привёл. Князь Трубецкой, что нынче всем стрельцам голова, приказы московские да свои, с которыми под Коломенским был, ведёт. Дворяне собрались, потому как Боярская дума приговорила платить по десяти рублей всякому, кто на коне да с саблей придёт и по пятнадцати кому, кто в броне хоть какой-то, а тому, кто конно, бронно да оружно, как при Грозном должно было на смотр являться, прибудет, платить по двадцать пять рублей.

Растрясли бояре свои мошны ради общего дела. Пускай и семь голов да умом ни одна не обделена, когда надо могут и все в одну сторону глядеть и одним голосом петь.

- А всё равно не побьют они свеев, - решительно заявил я. – Хотя б втрое войско боярское было больше свейского.

- И коли их свеи побьют, - согласился Ляпунов, тоже не слишком веривший в победу московского войска, - так дорога на Москву открыта будет. Заходи и бери. У них наряд добрый, да и в Твери взять ещё могут, Москве не выстоять.

- Не в наряде сила свейская, - покачал головой князь Мосальский, - но в том, что в самой Москве единства нет. Как только Бутурлина побьют, бояре промеж собой перегрызутся совсем, и те, кто за приглашение королевича свейского на престол русский, верх возьмут. Не придётся наряд под стены московские свеям тащить, им ворота и так откроют да хлебом-солью встретят.

- Тогда пропала Москва, - заключил Ляпунов. – И что же, княже, - обратился он нарочито ко мне, - делать думаешь? Спасать Москву? Рванёшь со своим двором наперехват Бутурлину?

Если пытаться предотвратить, что вряд ли получится сделать, или же выиграть, что просто невозможно, битву, то и правда нужно лететь по-татарски с парой заводных коней, чтоб поспеть к Торжку. Да и то можно опоздать, несмотря на дикую спешку. До Торжка дней пять верхами, это если не отдыхать вовсе, а так и вся неделя полная выйдет. Пока поскачу, битва точно начнётся, а помочь выиграть её я никак не могу, даже имея всю полноту власти, которой мне не видать. Я не чудотворец и никогда прежде не доводилось мне сражаться против настоящей европейской армии, как у Делагарди. Если с поляками я уже примерно знаю как воевать, понимаю сильные и слабые их стороны, то шведы для меня – полнейшая загадка, разгадывать её, конечно, придётся, да только сколько это будет стоить крови, я даже думать не хотел. Слишком уж много получалось.

- Не спасти уже Бутурлина, - покачал головой я, - так что не побегу я под Торжок. Нужно силу собирать против свеев, да бить по ним ею так, чтоб до самого Стокгольма звон пошёл.

- И кто с тобой пойдёт на свеев? – заинтересовался Ляпунов.

- Я со своим войском, - вместо меня ответил князь Мосальский, - да владимирский воевода чрез меня передаёт, что владимирские служилые люди пойдут по зову князя Скопина.

- И ещё Смоленск с нами, - добавил я. – Шеин людей обещал поднять по первому зову.

- Людей у вас довольно, - кивнул Ляпунов, - да только кормить их чем будете? Как снаряжать? И станете ли платить тем, кто придёт со своей справой, как бояре московские?

Вот тут было сложнее всего. Потому что денег-то как раз у нас и не было. Воеводы могли собрать людей да кинуть клич купцам и прочим денежным мешкам, чтобы поделились и дали денег на нужды войска. А дадут ли те, бог весть, могут ведь и зажать деньгу, с них станется. Купцам при любой власти неплохо живётся, торговля идёт, несмотря ни на что. У московских бояр достаточно денег, чтобы набирать войско и какое-то время платить ему, особенно если скинутся все, мы же и близко не располагаем суммами, которые могли бы понадобиться. По опыту похода к Смоленску и обратно, и особенно войны в Литве, я слишком хорошо знаю, как много денег нужно, чтобы эту самую войну вести.

- Платить нам пока нечем, - признал я.

- Тогда и говорить нам не о чем, - рассмеялся Ляпунов. – Что толку воздух сотрясать, когда ничего из наших слов делом не станет.

Правда в его словах была горькая, обидная, но, к сожалению, неопровержимая. Без денег ничего у нас не выйдет. И деньги эти придётся где-то брать.

Со школы ещё я помнил, что в смутное время были ополчения, их было два, первое – не слишком удачное, а вот второе взяло Москву и благодаря ему на трон посадили Михаила Романова. И ополчение то, второе, удачное, собирали в Нижнем Новгороде, а раз так, не стоит ли повторить этот опыт. Ведь Нижний, как подсказывала память князя Скопина, город богатейший, и к тому же от всей смуты не пострадавший. Не добрались туда ни ляхи, ни свеи, ни даже войска самозванца. К тому же это, считай, ворота Сибири, откуда по весне придёт новая меховая казна, и куда она отправится, решится именно в Нижнем Новгороде.

- Ополчение собирать надо, - решительно заявил я. – Земские отряды, - подсказала память князя Скопина. – Чтоб не Рязань, Владимир или князья выставляли своих людей, но вся земля. И всей землёй русской идти после не свеев.

- Говорили про тебя, княже, - уважительно произнёс Ляпунов, - что с юных лет у тебя многолетний разум. Не верил прежде, думал, льстят, теперь же вижу, нет, не льстя то, но правда. Всей землёй Русь Святая кого угодно побьёт, хоть ляха, хоть свея.

- Там же станем набирать и посошную рать, - добавил я, - и натаскивать из них пешцев с долгими списами, потому как со свейским войском только с ними бороться можно. Надо искать тех, кто в войске моём на Смоленск ходил да под Коломенским после дрался, они сумеют выучить остальных. Да немцев служилых, какие ни есть, собирать, чтоб ту же науку преподавали посохе.

- То уже на месте решать будешь, княже, - рассмеялся, но уже как-то уважительно, Ляпунов. – Ежели купчины нижегородские приговорят дать деньгу.

- А ты что же, Прокопий? – спросил у него князь Мосальский. – Людей скликать станешь, коли земля поднимется?

- Коли поднимется, - кивнул Ляпунов, - да деньги будут, да фураж, да корм, тогда подниму. Рязанские люди уже за так повоевали за царя Василия. Под Смоленск ходили, в Коломенском кровушки пролили, а получили за то шиш да кумыш. Без денег не собрать мне рязанских дворян на войну.

Что ж, уговаривать его и спорить бесполезно. Без денег никакой войны не будет, а значит надо их добывать. Для чего придётся отправиться дальше, теперь уже в Нижний Новгород. Вот там-то и станет ясно, быть мне новым спасителем Русского царства, о котором говорили Мосальский с Измайловым, или же кану я в безвестности, потому что нижегородское купечество не даст денег на войну. А ведь могут толстосумы и не дать, с них станется. Это я понимал и без помощи памяти князя Скопина.

- Тогда, - поднялся из-за стола, - выходит уже загостился я у тебя, Прокопий. Пора снова в дорогу.

Но прежде чем мы покинули палаты, где потчевал нас рязанский воевода, двери распахнулись, и через порог буквально перелетел дворянин в порванном да пожжённом порохом кафтане. Лицо его черно было от усталости и порохового дыма, который он не успел ещё смыть.

- Пять дней скакал я к тебе, брате, - заявил он, и только тогда я признал в нём Захария Ляпунова, - с седла не слезал, ел-пил прямо на коне. И весть тебе принёс скорбную. Войско Бутурлина разбито под Торжком. Не было битвы, разбежались дворяне да казаки, как только свеи на них всею силой ударили. Рязанцев наших побили, но многие ушли, сейчас домой ворочаются, кто в полон не угодил. Собинный дружок твой, князь, - обратился он уже ко мне, сразу узнав, - к Москве идёт. Не сегодня – завтра в Кремле будет.

Всё к тому и шло, поэтому я ничуть не удивился скорбным вестям, принесённым Захарием Ляпуновым. Тем больше у меня поводов поскорее покинуть Рязань, ведь как ни крути, а именно он, как говорят, ногой распахнул двери в царские палаты и притащил царя Василию на насильственный постриг. Поэтому я должен свести с ним счёты, иначе не поймут. Но делать этого нельзя, особенно в Рязани, где воеводой его старший брат Прокопий. Поэтому нужно ещё до обеда покинуть Рязань, а куда ехать я уже определился.

Определённость вообще подтолкнула к новым действиям. На душе стало легко как перед битвой, когда уже все выборы сделаны и осталось лишь претворить свои решения в жизнь, а там уж как Господь рассудит. Вот и теперь я знал куда ехать и что там делать, а определиться с этим порой сложнее всего.

Поэтому довольно холодно и скоро распрощавшись с рязанским воеводой, мы покинули город и отправились на северо-восток в Нижний Новгород, туда, где деньги.

***

Путешествие из Рязани в Нижний Новгород заняло больше двух недель, просто потому что напрямик ехать уже не получалось, слишком холодно, да и миновать такие города как Касимов, столицу ханства, и Муром никак не получилось бы. Тракт шёл через них, а значит придётся остановиться там ненадолго, хотя бы для того, чтоб понять, кто сейчас правит во взятом войском Шереметева городе. Прежний хан Ураз-Мухаммед сбежал и был убит по приказу второго самозванца, так что кто теперь правит Касимовым было решительно неясно.

- Не надобно в Касимов ездить, - настаивал по дороге князь Мосальский. Для разговора с ним мне пришлось-таки пересесть в сани, беседовать с князем, сидя в седле, неприлично, а в съезжих избах и на постоялых дворах серьёзные разговоры вести не стоило, слишком много кругом лишних ушей. – Там невесть что твориться с тех пор, как вор велел убить их хана. И на Москве нет правителя, кто мог бы примирить всех и посадить нового хана на престол в Касимове. Потому люди там татарские совсем заворовали и более никакой власти над собой не признают. Могут и тебя порубать, Михайло, им ведь, душам некрещёным, страх божий неведом.

- А всё же без касимовских нам туго придётся, - качал головой я, - ежели войну против свеев начнём. Земли их на самой дороге из Нижнего в Рязань лежит, да и Муром под ударом может остаться. Коли не пойдут с нами касимовские татары, так и Муром не двинется из-за опасности земле его. Уйдут дворяне, а татары тут же в набег пойдут, не хуже ногайцев с крымцами. Не пойдёт против свеев Муром, коли татары немирные под боком останутся. Да и воевода муромский, думаю, их побаивается.

Андрей Алябьев, бывший дьяк, а после дворянин и муромский воевода, как подсказала память князя Скопина, неудачно осаждал Касимов, был разбит тушинскими и касимовскими татарами наголову и едва ушёл с пятью верными дворянами, бросив войско, потеряв пушки. Лишь через год Касимов был взят воеводой Шереметевым, который заставил бежать уже хана Ураз-Мухаммеда, убитого, если верить князь Мосальскому, по приказу калужского вора.

- И с кем там договариваться станешь, Михаил? – удивился Мосальский. – Коли власти в том Касимове нет уже, почитай года два как, а то и поболе.

- Раз не сгорел тот Касимов дотла, - пожал плечами я, - значит, власть там хоть какая-то, должна быть. Без власти люди, даже татары, души некрещёные, жить не могут.

Так оно и вышло, потому что властью в Касимове стал князь, а точнее князь Пётр Урусов, один из вернейших сподвижников калужского вора, каким-то чудом переживший резню, устроенную в Калужском бору лисовчиками. О том, кто на самом деле порешил второго самозванца, мне рассказал, красуясь, сам пан Александр Юзеф при первой же нашей встрече.

В Петре Урусове ничего не было русского, одевался он натурально татарином, носил саблю и лисий колпак на голове, борода у него толком не росла. Был как и все ногаи невелик ростом, но при этом довольно внушителен и даже снизу вверх мог глянуть на любого так, что разница в росте как будто исчезала. Со мной у него этот трюк не сработал, слишком он я был выше него.

- С чем пожаловали к нам, гости дорогие? – спросил он у меня, когда мы сели за стол.

Потчевал дорогих гостей князь Урусов не слишком богато, но видимо не из скаредности, а по скудости земель Касимовского ханства, зажатого между Мещёрским и Муромскими лесами. Да и после недавнего разорения, учинённого войском Шереметева, уцелело здесь не слишком много.

- Заночевать хотим у тебя, Пётр, - ответил ему Мосальский. – А после на Муром двинемся. Не вместно двум князьям по съезжим избам мыкаться, коли Касимов на дороге стоит.

- Коли с миром вы, так вам здесь рады, - кивнул Урусов, однако глядел проницательно, понимая, что истинной целью нашего визита была явно не ночёвка с удобствами.

- Хотел бы узнать у тебя, мирза Урак бин Джан-Арслан, - без запинки выговорил я по-татарски имя князя, - за кого стоять будет Касимов? Брань на Руси грядёт снова великая. Побили самозванца с его ляхами, после ляхов Жигимонта погнали поганой метлой, так теперь свеи решили прибрать себе Москву и приберут, в том сомнений нет. Придётся их бить теперь. И в той брани со свеями за кого будет стоять Касимов?

- Так ведь свеев на русскую землю привёл царь Василий, - развёл руками князь Урусов. – Сам ведь ты, князь Михаил, с ними дружбу водил, с ними войска царя Дмитрия громил, а после Жигимонта Польского. Им царь Василий наобещал с три короба, а отдавать не собирался, видимо. Раз царь слова не держит, то Касимов за такого царя стоять не будет никогда – лживый тот царь и правды за ним нет.

- Нет больше царя Дмитрия на Москве, - мрачно ответил я. – В монахи его насильно постригли. Вообще нет на Руси Святой царя, вот какая беда.

- А ты, князь Михаил, с той бедой управиться решил? – прищурившись, глянул на меня ногайский мирза, который пускай и крестился и имя русское принял, да так и остался ногаем, русским его православный крестик на гайтане не сделал.

- Один раз удалось, - кивнул я, - даст Бог, - я перекрестился, Мосальский не отстал от меня, да и Урусов тоже, пускай и с мгновенной заминкой, - сдюжим свеев. Прав ты, князь Пётр, - назвал я его теперь уже русским именем, - бок о бок я с ними воевал ляха, знаю, каковы они, знаю, как их бить.

- И для этого тебе касимовские татары надобны? – тут же спросил князь.

- Каждый потребен будет, - кивнул снова я. – Коли Касимов с русской землёй пойдёт на свеев, побить их проще станет. Брань будет великая да кровавая, какой ещё не видала земля, и всякий воин, русский, татарский, казацкий, потребен будет для неё.

- Мы не бежим от кровавой сечи, - приосанился князь Урусов, - да только сильно посёк касимовских людей воевода Шереметев, а до того из Мурома воевода Алябьев, бывший дьяк, ходил в наши земли. Пускай и бит он был, но допрежь того, как побили его многие разоренья учинил касимовской земле.

- Едем с князем Мосальским в Нижний Новгород, - честно ответил я. – Там земские отряды собирать станем. Коли за нас станет Касимов противу свеев, - добавил, - пускай люди касимовские туда едут.

Говорить, что деньги там не стал, мирза Урак бин Джан-Арслан, он же в крещении князь Пётр Урусов, был достаточно умён, чтобы слышать то, что не произносилось вслух.

- Большая война – большая кровь, - покачал головой Урусов и в речи его как будто намеренно прорезался ногайский акцент, - но и много золота. Золото есть в Нижнем Новгороде, золото есть в Сибирской земле, да только дадут ли его тебе, князь Михаил?

Мы с Мосальским были тёзками и оба носили княжеский титул, однако без пояснений было понятно, обращается всякий раз Урусов именно ко мне.

- Свеи Москву проглотят, - ответил я, стараясь подбирать слова, - как схарчили карельскую землю да Новгород Великий. Говорят, и Ладогу захватили тож. Но Свейское королевство скудно, а народ в нём живёт крепкий, они пойдут дальше, на Ярославль, Владимир, Рязань, а после до Волги доберутся, до Нижнего Новгорода и Казани. Тогда-то придётся купчинам платить не московскому царю, но королю свейскому, а он король жадный, потому как дома у него ничего не растёт и денег взять неоткуда, кроме как с русских земель. И уж он выжмет из досуха, будто паук муху.

- Хорошо говоришь, князь Михаил, - признал Урусов. – Купчины нижегородские могут и прислушаться. Когда их за мошну хватают, они того не любят.

Он рассмеялся своей шутке и мы с Мосальским поддержали его, хотя шутейка была так себе.

Покидали мы Касимов на следующее утро, князь Урусов вместе с отрядом татар провожал нас ещё какое-то расстояние. Однако когда городские валы начали скрываться за горизонтом, развернул свой отряд. Прежде мы распрощались, и поехали каждый своей дорогой. Мы – по тракту на Муром, Урусов же обратно под защиту касимовских стен.

- Не Урак бин Джан-Арслан сила в Касимове, - как только отряд Урусова скрылся из виду, сообщил мне Зенбулатов. – Я вчера по городу гулял, говорил со многими касимовскими казакам да кое с кем из аталыков.[1] Не все даже в городе держат руку Урака, он здесь чужак, пускай и был другом покойному Ураз-Мухаммеду. Но Урак сменил веру и имя, а это далеко не всем пришлось по душе. Многие казаки и аталыки бьют челом царевичу Арслану, внуку самого сибирского царя Кучума, которого побили казаки Ермака. Он царских кровей, а Урак бин Джан-Арслан лишь мирза. Коли случится что касимовские татары пойдут за царевичем Арсланом, не за Урак-мирзой.

- Благодарю, Алферий, - кивнул ему я. Мы ехали верхом, потому что с князем Мосальским пока говорить было особо не о чем, и я предпочитал верховую прогулку теплу и уюту его саней. – Но как же с тобой они говорили, если ты тоже крестился, как князь Урусов и имя принял православное.

- Я простой воин, - усмехнулся мой дворянин, - такие есть среди казаков и даже среди имильдаши[2] и даже кое-кто из аталыков приняли веру в Господа Исуса Христа и взяли себе православные имена. Но ханом и правителем в Касимове примут только правоверного, не отказавшегося от учения Мухаммеда.

Кажется он хотел добавить фразу вроде «Да благословит Его Аллах и приветствует», которой обычно сопровождали имя своего пророка мусульмане, но удержался, не стал делать этого.

[1] Казаки – здесь воины, аталыки с тюрк. «заступающий место отца; дядька»: уважаемые и почитаемые люди, привилегированные сословия к касимовском ханстве.

[2] Имильдаши с тюрк. «молочные братья»: ближайший аналог, дети боярские

***

Касимовский тракт тянулся берегом Оки, прихотливо петляя, следуя её изгибам. Он казался почти вымершим, по зимнему времени движение почти прекратилось, хотя нет-нет да и попадались нам санные поезда, но всего в две-три повозки, не больше. Всадников же кроме нашего отряда не было вовсе. Купцы предпочитали зимой возить товары по речному льду, который к середине января уже был достаточно прочным, чтобы выдержать вес тяжко нагруженный саней, которые тащили ломовые лошади. Нам же встречались крестьяне из окрестных сёл, сворачивающие на тракт и почти сразу нырявшие обратно под сень могучих Муромских лесов. Тех самых, где проживал Соловей-Разбойник, зарубленный потом в Киеве Ильёй Муромцем, если я ничего не путаю в сказках и былинах, которые слышал в детстве и проходил в начальных классах школы. И глядя на эти могучие сосны, окружающие широкий тракт, в которых теряются все другие дороги и тропки, куда сворачивали крестьянские сани, завидев наш отряд, я понимал откуда такой страх перед лесом. Всё страшное, неизвестное, а потому пугающее до одури, скрывается под его сенью. Вся та нежить, которой в детстве боялся князь Скопин, покуда не понял – люди куда страшнее любых страхов, которыми любят сами себя пугать.

Касимовский тракт, наконец, привёл нас под стены Мурома. Древнего русского города, который мне, никогда в прежней жизни там не бывавшему, казался чем-то легендарным и почти мифологическим, вроде греческих Афин или Багдада из сказок «Тысячи и одной ночи».

Муром оказался самым обычным, и тем меня немного разочаровал. Он был меньше Рязани и Владимира, конечно, но куда больше Касимова. Его окружала крепкая стена с башнями, ворота были открыты, когда мы подъезжали, однако городовые стрельцы под предводительством конного дворянина остановили наш отряд. Начались обычные расспросы, главной целью которых было потянуть время, чтобы воевода успел подготовиться к нашему визиту. Само собой, гонца ему отправили, как только узнали, кто собирается въехать в город.

Муромский воевода Андрей Алябьев встретил нас, как водится, хлебом-солью. В тереме его нас уже ждал накрытый стол, и так как час был непоздний, потянуть время не удалось. Мы с князем Мосальским лишь умылись с дороги и воевода тут же усадил нас за стол.

- За людей своих не беспокойтесь, - тут же сообщил он нам. – Они со всем удобством устроены.

- В том сомнения у нас не было, - заверил его князь Мосальский.

Поужинать с дороги и выпить чего-нибудь горячего было прямо очень приятно. Воевода Алябьев, пускай его презрительно звали дьячком, человеком был умным и понимал, что с дороги мы с тепле разомлеем от еды и горячего сбитня да гретого пива со сметаной и разговор вести с нами будет куда проще.

- Долгий путь вы проделали, господа мои, - продолжил Алябьев. – Но для какой цели такой, коли не секрет?

- Не секрет, - кивнул я, опережая Мосальского. – Едем мы в Нижний Новгород, поднимать народ против свеев.

- То дело доброе, - поддержал меня воевода, - они ведь уже в Твери сидят. Говорят, воевода их с Москвой что ни день сносится, письма ему оттуда идут, предлагают на престол русский усадить свейского королевича. Новым Рюриком кличут.

В дороге мы не могли узнавать последние новости, однако те распространялись, как ни странно, быстрее, чем мы успевали миновать тот или иной город. Как это происходит для меня оставалось загадкой, но передаваемые из уст в уста вести, легко опережали наш отряд на несколько дней.

Выходит, Делагарди не спешит занимать Москву, предпочитает переписываться с Боярской думой, а то и принимать оттуда посланцев, обсуждая с ними возможность восхождения на русский престол шведского принца. Не самое глупое решение, заняв Москву самочинно, он стал бы захватчиком, но если его пригласят туда, совсем другое дело. И теперь мой бывший друг, наверное, обсуждает с представителями Боярской думы все детали будущей оккупации столицы, а заодно и приглашение принца Карла Филиппа на русский престол. Он не стал бы принимать такое решение сам, поэтому каждое письмо отсылает в Стокгольм, чтобы там уже король Густав Адольф решал, как поступить.

- Такое дело без настоящего Земского собора обойтись никак не может, - заявил я, - вот мы и придём под Москву всей русской землёй.

- Противу свеев воевать, то дело доброе, - повторил Алябьев, - да только важно знать не только против кого, но и за кого воевать станем.

Он как будто уже решил, что воевать придётся, несмотря ни на что. А ведь именно бывший дьяк Алябьев собрал самое первое ополчение и вышел из Нижнего Новгорода воевать воровских людей и ляхов второго самозванца. Для него не стоял вопрос, надо ли воевать со шведами, ему надо было знать ответ на другой – за кого воевать. Царя на Москве больше нет, да и слабым правителем показал себя мой дядюшка, снова за него воевать как пару лет назад Алябьев уже не станет. А без царя вроде как не за что получается воевать, и это явно смущало муромского воеводу.

- То земля и решит на соборе, - ответил я, заранее заготовленной фразой, которой отговаривался ещё от Ляпунова в Рязани. – Но прежде чем собирать его, надобно врага с наших земель согнать.

- Доброе дело врага с наших земель сгонять, - в третий раз повторил Алябьев. Он как будто поставил себе целью каждую фразу начинать с этих слов. – Да только знаю я, да и вы, князья, поди, тоже знаете, что среди бояр есть и те, кто выкликает на престол свейского королевича Карлушу. А ну как после на соборе его в цари нам и выберут.

Конечно же, ни Алябьев, ни тем более мы с князем Мосальским не верили в то, Земский собор станет выражением воли всей земли на самом деле. Как в польском и литовском сейме, несмотря на все их liberum veto и принцип единосогласия, всё решается группировками самых влиятельных людей, вроде магнатов в Польше и Литве или князей с боярами у нас. Само собой, на соборе будут шуметь, кричать, даже драться, однако к реальному решению вся эта комедия не имеет ровным счётом никакого отношения.

И что отвечать на вопрос Алябьева я не знал. Просто потому, что собор и бояре, которых после победы, если она случится, не выйдет не посадить на колья ни даже имущества лишить и куда-нибудь в Сибирь загнать, будут иметь прежний вес и на Земском соборе вполне могут протолкнуть нам в цари Карла Филиппа. И это разом обесценит все жертвы и сделает пролитую кровь напрасной. А этого тем, кто встанет во главе ополчения, уже сама земля не простит. И гнев её обрушится вовсе не на бояр, те останутся как будто и ни при чём, а именно на лидеров ополчения. Я понимал этот риск и сознательно шёл на него, однако многие, вроде того же Ляпунова, вовсе не желали поступать подобным образом, ибо власть при их жизни уже сколько раз менялась, что порой быть обласканным царём опаснее нежели попасть в опалу.

- Или же лучше пойди воевать за воровского сынка? – продолжал задавать неудобные вопросы Алябьев. – Посадить его, ляшского вылупка, нам на шею? Мать его, Маришка, - тут он добавил непечатное словцо, которым часто награждали вдову сразу двух самозванцев, - уж нашепчет ему на ухо. Мамку-то каждый деть в первую очередь слушать станет. Это нынче она православная и русская царица, а после ещё свою змеиную суть покажет. Понапустит ворёнок на Русь Святую езуитов, и будет у нас тут своя чёртова уния, как у посполитых.

Я мог бы сказать ему, что никаких посполитых моими стараниями больше нет, однако не стал заострять на этом внимания.

- Земля решит, кому царём быть, - выручил меня Мосальский, - и на Земском соборе будет приговор её. Дурно ты о земле русской думаешь, Андрей, коли считаешь, что она может приговорить ворёнка себе на шею посадить или свейского королевича, сколь бы его новым Рюриком не выкликали. Коли придёт под стены московские вся земля, а не одни только дворяне да дети боярские да казаки, коли весь народ поднимется, так и будет у нас такой царь, какого заслужим. И горе Руси Святой, коли заслужит она свейского королевича Карлушу или Ивашку-ворёнка.

Кажется слова князя Мосальского произвели впечатление на воеводу. Тот не нашёлся с ответом и надолго припал к большой чаре с едва тёплым сбитнем, из которой до того не сделал ни глотка.

- Покуда землю не на кого поднимать, - наконец, сменил тему он. – Свеи войско Бутурлина разогнали, но в Москву не идут, стоят в Твери.

- А с Псковом что же? – поинтересовался я. – Говорят, воевода Горн ушёл из-под него, но вряд ли свеи его в покое оставят.

- Ушёл покуда, - кивнул Алябьев, - но вроде в тех письмах, что Делагарди шлёт в Москву боярам, пишет он, что кроме Карелы со всеми землями да Новгорода Великого желает ещё свейский король получить и Псков. Бояре московские и рады бы его отдать, да только там новый вор объявился и Маришку к себе требует.

Из уроков истории в школе я помнил, что самозванцев было двое, о третьем и слыхом не слыхивал, даже интересно, он и в той истории, что я проходил в детстве, был или это результат моего в неё вмешательства.

- Видишь, как оно выходит, - заметил я, - свейский король и своего брата нам в цари прочит, и старается побольше откусить от его будущего царства. Пасть у него широкая, много проглотить сумеет. Есть противу кого ополчение поднимать.

Алябьев надолго задумался. Сам себе – беседу мы вели без слуг – налил ещё сбитня, выпил всю чарку.

- А как мыслите воевать-то? – спросил у меня. – Коли настоящей войны и не будет?

- А вот соберём людей, откуда сможем, - ответил я. – Смоленск с нами да Владимир, а коли Господь даст так и Рязань, и касимовские татары, да нижегородцы, да рать посошная, да Муром, коли и ты решишь с нами быть, да и пойдём тем войском к Москве.

- Для чего же? – тут же спросил Алябьев. – Для какой-такой надобности, коли войны настоящей со свеями и не будет?

- А на Земский собор пойдём все, - ответил я. – Он ведь всей земли собор, вот и пойдём всей землёй. И князья, и воеводы, и дворяне, и дети боярские, и чёрный люди. На Земском соборе ведь все царя выбирать станут.

- А доброе то дело! – хлопнул себя по ляжке Алябьев, которого развеселили мои слова. – Ох и повытянутся рожи у бояр московских, когда мы придём к ним всей землёй!

Развеселившись он хохотал так, что едва не перевернул свою чару с остатками сбитня. Успокоившись же, кивнул нам.

- Коли Смоленск с тобой, князь Михаил, - сказал, как будто обратившись по имени сразу к нам с Мосальским одновременно, - да Владимир, так и Муром будет с тобой, потому как от земли отставать нельзя. Только всей землёй идти к Москве. Кликните, и соберу людей муромских, и дворян да детей боярских, и чёрных людей в посоху, да поведу туда, откуда клич прилетит.

- Из Нижнего Новгорода будет клич, - ответил я.

Нет смысла скрывать куда мы едем. Воевода Алябьев достаточно умный человек и понимает, где лучше всего собирать ополчение. Ведь без денег воевать уже никто не станет – навоевались все за идею, слишком уж много тех идей было, крови не хватит, ежели за все хоть по капле пролить.

В Муроме тоже не задержались, и с сильным отрядом детей боярских, проводивших нас до самого Павлова Острога, выехали из города на следующее утро. Как князь Урусов воевода Алябьев проехался с нами покуда не пропали за горизонтом муромские стены. Как и я он предпочитал верховую езду саням и дорогой норовил поговорить со мной, но я уклонялся от беседы. Заметивший это Зенбулатов постоянно старался поставить своего коня между моим и воеводским и сам заводил беседу то о Касимове, то о князе Урусове, то ещё о чём-то, лишь бы отвадить Алябьева. Без князя Мосальского я говорить с муромским воеводой не хотел.

После ночёвки в Павловом Остроге мы ближе к вечеру прибыли-таки в Нижний Новгород. Разговоры закончились, теперь начинается война, самая настоящая, пускай и вестись она будет вовсе не силой оружия, но словами и перьями по бумаге. Победой в ней для меня станут деньги, без которых не то что победа, а сама война со шведами просто невозможна. Знаю, приехал туда, где эти деньги есть, осталась самая малость, заставить нижегородских купцов ими поделиться.

Глава седьмая. Там, где деньги

Нижний Новгород если у уступал размерами Москве, то не так чтобы сильно. Настоящий мегаполис, особенно после довольно скромных, конечно, в сравнении со столицей Мурома и Касимова. И самое главное, это был очень богатый город. Стоявший на возвышении, окружённый посадами и слободами, Нижний Новгород, как будто растекался по берегам Волги и Оки. И народу здесь проживало уж точно не меньше чем в Москве. Нижний от смуты не пострадал вообще, ни ляхи, ни даже самозванцевы войска вместе с касимовскими татарами сюда не дошли, остановленные ополчением воеводы Алябьева. И всё же опасность здесь осознавали, купцы глупыми людьми не бывают, по крайней мере, купцы успешные.

Наш отряд перехватили ещё в Нижнем посаде, шумном, торговом и ремесленном городе, раскинувшемся по берегу Волги. Расталкивая толпу, сбежавшуюся поглазеть, навстречу нашему отряду выехали конные дворяне в сопровождении десятка стрельцов. Собственно городовые стрельцы и разгоняли толпу руганью и крепкими тумаками, на которые не скупились.

- Коншиков Пётр, Васильев сын, - представился командир отряда конных, - дворянин нижегородский. Отправлен воеводою дабы сопроводить вас до его палат в Каменном городе.

Я удивился, что нас не встречали ещё на подъезде, наверное, гонец от Алябьева недавно добрался до воеводы и тот просто не успел упредить.

Мы с князем Мосальским, который по случаю въезда в Нижний Новгород пересел из саней в седло, поблагодарили его и воеводу в его лице, и конный отряд наш продолжил небыстрое движение через толчею Нижнего посада.

- Зенбулатов, - велел я своему дворянину, - веди людей на Гостиный двор, нечего им в Каменном городе делать. Ко мне пришли троих, мне такой свиты хватит. Сам на Гостином дворе оставайся, за людьми приглядывай.

Алферий всё понимал и без лишних слов. Мне нужны свои глаза и уши в Нижнем и Верхнем посаде, а никому кроме дворян своего отряда я доверять не мог. Через свиту же, которую сам Зенбулатов и будет время от времени менять, мне станут передавать все сведения, какие сумеют собрать. Никаких тайн им, конечно, не вызнать, они здесь чужаки и ни о чём серьёзном с ними говорить не станут. Но мне интересно общее настроение в городе, удастся ли поднять нижегородцев, а особенно здешнее купечество, на войну со шведами.

Пустые сани уволокли к Гостиному двору. Денег у Зенбулатова оставалось достаточно, чтобы устроить всех порученных его опеке людей – и моих, и князя Мосальского – а зная его прижимистость, он сумеет устроить их там недорого. Уж за время пути сначала в Литву, а после обратно, я был свидетелем настоящих баталий татарина с корчмарями-иудеями и вполне православными хозяевами постоялых дворов и съезжих изб, и был уверен в нём. Сам же я уж точно в гостях у нижегородского воеводы ни чём нужды иметь не буду.

Миновав Нижний посад, мы поднялись в Верхний, где было уже не так суетно и многолюдно, да и народ был более степенный. В толпу не собирался, на конных не глазел. Населявшие его богатые купцы и их слуги шагали степенно, как будто не купцы вовсе, а натуральные бояре, только горлатых шапок не хватает. У Никольской башни Каменного города, Нижегородского кремля, нас встретили стрельцы, дежурившие у рогатки, перекрывающей открытые ворота. Их явно предупредили и они без лишней суеты, но сноровисто убрали рогатку, давая нам въехать в сердце Нижнего Новгорода.

Отряд Коншикова проводил нас до самой воеводской усадьбы, где нас уже встречал сам Александр Андреевич Репнин, нижегородский воевода, остававшийся, как и Алябьев, сторонником моего царственного дядюшки, несмотря ни на что.

- Челом бью, - приветствовал он нас, - князьям Скопину-Шуйскому да Мосальскому. Мой дом – ваш дом. Входите, отдохните с дороги, да после потрапезничаем да поговорим о делах. Оно ведь пускай и скорбны дела, да после доброй трапезы о них говорить сподручней всё равно.

На сей раз у нас было время подготовиться. Я потребовал баню, а туда цирюльника, да отправил людей на Гостиный двор к Зенбулатову за чистым платьем. Пока мылся да брили меня, да покуда переодевался, уже и обеденное время миновало. Сели вечерять, и как ни голодны были с дороги мы с князем Мосальским, но оба понимали, вот теперь начинается, и не то чтобы кусок в горло не лез, но ели почти не чувствуя вкуса еды. Вся вечерняя трапеза наша была не более чем прелюдией к самому серьёзному разговору, от которого, вполне возможно, будет зависеть судьба нашего предприятия.

- И по какой надобности сразу двое князей ко мне в гости пожаловали? – поинтересовался Репнин. – Неужто дела торговые поправить желательно? Ожидаете казну меховую из земель сибирских? Так аглицкие немцы уже тут как тут, говорят, снова готовы её всю выкупить разом.

Да уж, меховая сделка, которой я обеспечил верность наёмного войска всё того же Делагарди полтора года назад, аукнулась снова. Англичане желали снова наложить лапу на всего нашего соболя. Сделку ту мне обязательно припомнят, я уверен, и противники мои, а в том, что они быстро сыщутся, я ничуть не сомневался, и те же англичане – память когда надо у всех длинная.

- Не по торговым делам приехали мы в Нижний Новгород, - первым ответил князь Мосальский, я пока предпочитал хранить молчание да потягивать ещё горячий сбитень. – Но собирать землю русскую.

- И для чего землю собирать? – притворно удивился Репнин. – С кем войну воевать и за кого стоять с ней?

Тут он весьма выразительно глянул на меня, как будто я должен был прямо сейчас встать, ударить себя кулаком в грудь и потребовать от него крестоцелования и клятвы верности. Но я не спешил делать этого, предоставляя вести переговоры Мосальскому. Он старше и опытнее меня, даже несмотря на мои литовские приключения, да и авторитет не военный у него побольше моего будет. Всё же сильно уронил меня в глазах всего служилого сословия от высших его представителей, вроде князей и бояр с воеводами до простых дворян и детей боярских, царь Василий, не дав никакой награды после Коломенского побоища, да ещё и отправив то ли в ссылку то ли вовсе на верную смерть.

- Воевать свеев, - ответил Мосальский, - кои в Твери уже сидят да ждут, когда им бояре московские принесут ключи от столицы да посадят на престол их королевича Карла. А стоять всей землёй за землю русскую, чтоб после на Соборе определить кто будет на Святой Руси царствовать и всем владети.

- А коли приговорит земля того же Карла, - привёл знакомый уже аргумент Репнин, - или Ивашку-ворёнка?

- То горе земле русской, - ответил ему Мосальский, - знать Господь не тяжкую годину испытаний посылает ей, но покарать решил дланью своей тяжкой, лишив разума.

Наверное, в Польше или Литве магнат в этом случае выразился бы по-латыни, несмотря на то, что там цитировать классиков и расхожие выражения было дурным тоном. И сейчас, привыкший к такому за время, проведённое на литовской земле, я едва не удивился, услышав русскую, а не латинскую речь.

Возразить на эти слова Репнину было нечего.

- Выходит, в мошну земли русской пришли вы за деньгой, - усмехнулся он. – Казна меховая не скоро ещё прибудет. Соболя только бьют сейчас за Каменным поясом. Значит, не за ней едете, но чтобы потрясти купчин нижегородских, вытрясти из них деньгу на войну со свеями.

- Негде более денег взять, - кивнул ему Мосальский.

- И многие за вами пойдут? – спросил тот.

- Смоленск пойдёт за Шеиным, - начал привычно перечислять я, - а Михаил Борисыч пойдёт за мной, то сам он мне говорил. Владимирский воевода пойдёт со всем городом, и муромский обещал по первому кличу людей поднять. Касимов не отвертится, ежели его с двух сторон зажать, там ласку шереметьевскую хорошо помнят.

- Маловато для всей земли, - покачал головой Репнин, - даже если нижегородские дворяне да дети боярские в сами будут.

- Если начнём скликать не отдельно города, - перегнувшись через стол высказал я ему прямо в лицо, - но собирать будем земское ополчение, вот тогда и будет с нами вся земля.

Конечно, так хорошо как Мосальский я высказываться не умел, однако проникновенный тон мой сделал больше чем слова. Репнин понял меня правильно.

- Значит, с Нижнего Новгорода пойдёт конец всей смуте, - как будто самому себе произнёс Ренин. – Не со Пскова.

- А Псков при чём тут? – удивился я.

Для чего приплетать этот город, ещё недавно осаждённый Горном, я решительно не представлял.

- Там ещё один царь Дмитрий вылупился, - почти весело заявил Репнин, - доносят то какой-то монах-расстрига, вроде именем Исидор, а может и Матвей, говорит, что спасся чудом снова, Господь наш Исус Христос его полою одежд своих прикрыл от ляшских сабель. За ним казаки стоят крепко и он даже отправил-де в Коломну к жене и сыну своих людей с наказом ехать к нему во Псков, дабы семейству царскому не в разладе да разделе, но заедино быть.

А ведь Заруцкий с Трубецким вполне могут использовать этого самозванца, в которого уже точно никто не поверит. Однако как знамя вполне сгодится и рваная тряпка вместо хоругви, коли хоругви нет.

- Он и к свейскому королю, говорят, слал послов, - добавил Репнин, - да только тот осерчал на него за такую наглость, послов со всей свитой велел перевешать, а сам теперь войско собирает и к Пскову его сам поведёт.

Похоже, Густав Адольф умел учиться на чужом примере и воспринял опыт своего не столь уж дальнего родственника Сигизмунда Польского. Тот схожим образом объявил нам войну после заключения союза с тем же шведами, с которыми Сигизмунд к тому времени сам воевал. Как говорится, союзник моего врага – моя законная добыча.

- Горн взять Пскова не сумел, - заметил я. – Однако у него и сил поменьше было, нежели может король свейский собрать.

- Вот и выходит, - кивнул князь Мосальский, - что он одной рукой посадить на русский престол своего брата хочет, а другой же оторвать от нашей земли себе ещё кусок пожирнее желает. Вот потому противу свеев и надобно ополчаться да бить их, гнать из Твери поскорее, покуда они в Москву не залезли.

- Как возьмёт свейский король Псков, - посулил я, - тогда и Делагарди в Москву войдёт. Не допрежь того, потому как верно князь Михаил говорит, свейскому королю надобно побольше земли себе оторвать, прежде чем брата своего на престоле утверждать.

- Так вроде и нет войны, - покачал головой Репнин, - чтобы ополчение собирать.

- Смута великая на Руси Святой, - ответил ему я, - и покончить с ней лишь Земский собор может. Без него даже бояре московские, что нынче думают, будто всей землёй правят, не сумеют протащить на престол ни свейского королевича ни кого иного. Ну а нам же надобно лишь прийти к Москве.

- С войском, - напомнил мне Репнин.

- С земскими отрядами, - ответил я, - чтобы высказать своё слово на Земском соборе.

- Ловко придумано, - прищёлкнул пальцами воевода. – Надобно поднимать города, кои верны тебе, княже, - кивнул он мне, - а за ними и остальные потянутся.

- Без денег нижегородских не потянутся, - покачал головой я, - да и не все поднимутся. Дворяне да дети боярские разорены смутой, что в Русском царстве творится уже который год. Не получили прибытка даже те, кто со мной под Смоленск ходил да после бил Жигимонта при Коломенском. Нет у них земли, а та что есть пуста да заброшена у многих, не с чего им брать ни коня ни справу ни оружье. Вот зачем нужна деньга нижегородская да брони да оружье да кони добрые. Всё это здесь есть, а ежели нет, так добыть можно.

И вот тут-то воевода Репнин замолчал надолго. Он сперва взялся за пирог с требухой, после потребовал горячего сбитня. Тянул время, прикидывая, как ему быть. Он-то с местными купчинами дело имел каждый день и о жадности их знал уж куда получше моего. Потому и не спешил ничего говорить, решая, возможно, ещё и какую позицию занимать. Прежде-то он был сторонником моего лишившегося царского венца дядюшки Василия, однако теперь, когда тот пострижен в монахи, пока ещё не знал, за кого ему стоять. Я же свои притязания на московский престол не озвучил, и тем самым, как мне показалось, заставил Репнина задуматься, а стоит ли вообще меня поддерживать.

- Купцы у нас тороватые да прижимистые, - начал он наконец сильно издалека, - с деньгой за просто так расставаться не станут. Однако ежели общество их убедить, и оно приговорит дать деньгу, так уже никто возражать не станет. Нет тут Садко, чтобы одному противу всего Новгорода ходить да деньгой сыпать.

Вот тут у меня всё внутри вскипело. Остатки личности князя Скопина взбунтовались против слов воеводы. Князь из Рюриковичей должен убеждать купечество – невиданное, неслыханное дело! Урон чести, да что там урон – это ж её просто ногами растоптать, ежели опуститься до переговоров с купцами, кем бы они ни были.

- Оно, конечно, самому тебе, княже, - добавил, обращаясь ко мне Репнин, - нельзя с купечеством сговариваться. Потому надо верного человека найти, чтобы он выкликать начал сбор ополчения и всей земли.

- И одного сбора мало будет, - поддержал его я. – Надо до Земского собора здесь, в Нижнем Новгороде, собирать совет всея земли, чтобы после единой волей противостоять семибоярщине.

- Как ты сказал, княже? – удивился Мосальский. – Семибоярщина? А ведь хорошее слово, подходит к их думе, они её седьмочисленной называют, но семибоярщина намного лучше.

- Совет всея земли, - как будто пробуя слова на вкус повторил за мной Репнин. – Да, и он будет выбирать воевод и решать, что делать и когда выступать на Москву.

И вот тут-то была главная проблема. Ведь могут же выбрать главным воеводой и не меня, а кого-то другого. Того же князя Пожарского или Трубецкого, за которым чем дальше от Москвы, тем сильнее тянется шлейф славы спасителя столицы и всего царства, мне же достанется роль второго или младшего воеводы. И это станет крахом всего ополчения, я был в этом уверен, потому что никто из воевод толком не представляет себе армию, с которой придётся сражаться. Это даже не поляки с их крылатыми гусарами, ведь и у тех основу войска составляет панцирная и лёгкая конница, мало отличающаяся от нашей поместной, только побогаче. Шведы же сильны пехотой, с которой те же хвалёные гусары справиться под Клушиным не сумели. А уж наша поместная конница точно не сладит с ровным квадратами шведских и немецких пикинеров и мушкетёров, прикрытых полковыми пушками. И дело тут вовсе не в какой-то отсталости русского войска, а в том, что главный враг у нас был на востоке и никакой пехотой он не располагал. Для чего заводить пехотные полки, когда лёгкие на ногу крымцы или последние кочевники ногаи приходят стремительными чамбулами и грабят округу. Пешие воины, даже такие дисциплинированные как немецкие или шведские, никогда не догонят их, не сумеют перехватить даже нагруженный награбленным и ясырем чамбул. Не успеют и вовремя выдвинуться врагу навстречу, как казаки и поместная конница. У наших воевод, несмотря на богатый военный опыт, просто не было шанса научиться воевать против немцев или шведов. Даже в Ливонскую войну армия Грозного в основном осаждала города и крепости, ливонцы предпочитали не встречаться с нашими войсками в поле. Время для таких битв придёт позже и врагами в них станут уже не ливонцы, но литовцы, а после поляки, враг привычный и знакомый, с которым избранная тактика работала, пускай и с переменным успехом. Вот только против шведов она не годится никак. Если я сумел побить польскую армию, используя наёмников и собранные из выбранцов пикинерские полки, то Делагарди, отлично знакомый со всеми сильными и слабыми сторонами нашей армии и нашей тактики ведения боя, легко справится с любым из русских воевод. Он знает как против нас воевать, а вот они имеют весьма слабое представление о шведской армии.

- Если кого-то кроме тебя, Михаил, - как будто прочтя мои мысли, обернулся ко мне Мосальский, - выберут старшим воеводой, не будет у нас победы над свеями.

Репнин в этом как будто сомневался, однако высказывать свои сомнения не спешил.

- А коли стал бы ты, княже, - предложил он мне вместо этого, - старшим воеводой надо всем земским ополчением, так что бы делать стал?

- Сперва созвал бы побольше посохи, - начал перечислять я, потому что уже давно думал над этим, - и вызвал из слободы служилых немцев, поставил бы над посохой головами, чтобы гоняли её в хвост и в гриву, делали хотя бы какое-то подобие свейских пикинеров. Долгих спис[1] бы для них велел побольше наделать да топориков, чтобы отбиваться, когда до съёмного боя дойдёт. А как посоха ходить научится да строй держать, тогда вместе со стрелецкими приказами их на хитрости военные натаскивать по научению, что в Нижних Землях выдуманы. На то у нас вся зима и большая часть весны будет, потому как в поход выступать прежде чем реки вскроются нельзя. И как сойдёт лёд, так берегом Оки, а после Клязьмы идти к Москве всем миром.

- Наслышан я, княже, - кивнул Репнин, - что ты посошной ратью с долгими списами бил ляхов, и когда на службе у царя нашего был, и после когда в Литве великим князем стал. Добрая по тебе, как о воеводе слава идёт, и знаю я, что ты, а не князь Дмитрий Трубецкой с меньшим братом царя Москву спасли. И сразу скажу я тебе, что стану выкликать тебя первым воеводой и первым придут к тебе и булаву тебе протяну.

- Ты как будто недоговорил, Александр, - глянул я ему прямо в глаза, - уважь князя, закончи речь свою.

- Горькие слова будут, - заявил мне Репнин, - не захочешь ты слышать их.

- Горькие слова, - ответил я, - как лекарство, очень хорошо от головокружения помогают, говорят, получше порошков, какими немецкие доктора нас пичкать любят. Хочу я их слышать или не хочу, то предоставь мне решать, и я говорю тебе, продолжай.

- Выкликну я тебя первым воеводой, - повторил, собираясь с мыслями, Репнин, а после как в омут головой ухнул. – А коли в цари захочешь, то не отдам за тебя своего голоса на Земском соборе, уж прости, княже.

- Это коли захочу, - усмехнулся я, - а допрежь того надо нам сперва моего собинного дружка Делагарди победить да короля свейского, потому как этот лев на что пасть разинул, в то когтями вцепится и выдирать то придётся нам из его когтей. Тебе же, Александр, за откровенность спасибо. И ещё так скажу, сам в цари выкликаться не стану, только если земля решит меня выкликнуть, противиться не буду. Потому как один человек против всей земли идти не должен.

Репнин снова надолго замолчал, теперь даже не пытаясь прикидываться, что ест или пьёт. Молчали и мы с Мосальским, потому как все слова уже были сказаны и добавить вроде и нечего. Но и просто так уходить не спешили, чтобы не расстроить воеводу и тот не мог бы подумать, что нам пришлось не по душе его гостеприимство.

Наконец, Репнин опомнился и предложил нам располагаться у него и гостить сколько нам будет угодно. Лишь после этого мы покинули воеводские покои, оставив Репнина раздумывать дальше, и отправились следом за слугами в приготовленные уже для нас комнаты.

[1] Копьё долгая списа или просто долгая (длинная) списа – русское название пехотной пики

***

Несмотря на горькие слова, высказанные воеводой, уже на следующий день он развёл бурную деятельность. Первым делом зазвал в гости на обед всю купеческую старшину Нижнего Новгорода. Но ими одними не ограничился, пригласив ещё и строгановских людей, что представляли в городе интересы этой богатой семьи, крепко державшей в своих руках всю сибирскую торговлю. Именно их караваны везли в Москву пушную казну. На том же обеде присутствовали почётными гостями и мы с князем Мосальским. Конечно, скорее в роли свадебных генералов, хотя именно в нашу честь и задал пир воевода Репнин, и в нашу честь поднимали кубки с вином и мёдом и провозглашали здравицы. Это были смотрины, чтобы купеческая старшина и строгановские люди поглядели на нас, а потому и нам с князем Мосальским нельзя было оставаться в долгу. На каждую здравицу в нашу честь мы отвечали, благодаря за гостеприимство и щедрость не одного лишь Репнина, но всю землю нижегородскую. Пользуясь памятью князя Скопина, я старался ввернуть в здравицы и застольные разговоры слова о первом нижегородском ополчении, которым командовал нынешний муромский воевода Алябьев. Мосальский тоже в долгу не оставался и говорил даже краснее меня, ибо склонность к этому, видимо, имел, за что я ему было благодарен. Он всё время к месту вспоминал о любви к Отчизне и том, в каком плачевном состоянии она сейчас находится, но при этом ничего не предлагал, предоставляя купцам самим делать выводы.

- Две главы у орла на гербе царском, - говорил Мосальский, - а ныне на Москве семь голов боярских всё решают, да решить не могут никак. Кому продать престол да шапку Мономаха подороже или кого из своих вознести.

- Читывали, - кивали в ответ купеческие старшины, - грамоты от патриарха нашего да из Троицкого монастыря. Всё там описано как ты, князь, говоришь.

- Рвут державу Рюриковичей, - продолжал Мосальский, - на куски, будто тряпицу красную. Свеи с севера подбираются.

- Их царь Василий сам землями одарил, - вступил в разговор один из купцов, - а после обманом решил обещанного не давать. Так в среде нашей, купецкой, не поступают, чести то урон великий.

- За то царь и поплатился, - отрезал Мосальский, - и грехи теперь в Чудовом монастыре замаливает вместе с братом своим – корыстолюбцем Дмитрием. Но свейский король всё шире пасть свою разевает на русские земли. Мало ему Карелы да Новгорода обещанных, мало ему того, что брат его стать царём русским может, дай ему волю он весь север к рукам приберёт. Ямгород, Копорье, Ивангород, Гдов, Ладогу – все эти города уже своими свейский король считает. А теперь и к Пскову подбирается.

- Во Пскове сызнова объявился вор, - напомнил тот же купец, как будто взявшийся говорить от лица всего нижегородского купечества, - требует к себе жёнку свою с сынком.

- И к ним атаман Заруцкий со своими казаками уже спешит, - ответил ему уже я, - чтобы снова длить смуту на земле русской. Будто мало семибоярщины, - я решил пустить этот удачный термин в народ, - так ещё один вор на престол московский залезть желает.

- И как скажешь, княже, - обратился ко мне всё тот же купец, по виду человек довольно среднего достатка, однако с какой-то прямо несгибаемой волей во взгляде, видимо, благодаря этому качеству он и стал голосом всей нижегородской старшины, даже строгановские люди предпочитали помалкивать и слушать его, - будет с того толк?

- Даже если с ним Трубецкой да Ляпунов, рязанский воевода, пойдут, - заявил я, - со всеми стрельцами московского приказа, да теми, что у самого Трубецкого были, не побить им свеев под Псковом.

- Так уж сильны свеи? – усомнился кто-то из строгановских людей, решив-таки нарушить молчание. – Ляхов-то побили, слава Господу, - он широко перекрестился, - так отчего бы и свеев не побить теперь?

- А кто ляхов бил? – напомнил ему, и всем собравшимся я. – Или веришь ты, что Трубецкой с князем Дмитрием Шуйским спасли Москву в Коломенской битве? А были там и свеи да прочая пешая рать наёмная, и они великий урон ляхам учинили и там, и допрежь того под Смоленском и под Клушиным. Без них не побить нам было ляхов, потому и говорю, побьют свеи Заруцкого с его казаками да стрельцов с детьми боярскими.

- А нам как же с теми свеями воевать? – снова вступил со мной в спор нижегородский купец. – Коли они так страшны, так и драться против них нельзя нам, выходит?

- Драться можно против всякого врага, - с нажимом произнёс я, - и бить всякого, но не вот так как Заруцкий, по-казачьи, собраться да и рвануть в поход, а подготовившись да по-умному. Тогда, даст Бог, - перекрестился я, - и победа будет. Но дастся она кровью великой, о том лгать никому не стану.

- Ты говоришь так, будто уже война идёт, - усмехнулся купец, но взгляд его при этом был острым, и глядел он мне прямо в глаза, чего я, признаться, не ожидал, - а ты, княже, уже воевода.

- А ты говоришь так, - не полез в карман за словом я, опередив князя Мосальского, который уже хотел ответить вместо меня, - будто всей старшине нижегородского купечества ты голова.

Несколько мгновений над столом висело молчание, казалось хлопни сейчас кто в ладоши и начнётся безобразная драка, прямо как в кабаке, где сидят не почтенные люди, князья да богатые купцы, но завзятые пьяницы и драчуны. Но тут сам купец, говоривший от лица остальных, рассмеялся. Он хохотал густо и громко, смех его, казалось, можно ломтями нарезать и маслом мазать, и почти сразу же смех его подхватили остальные. Они хохотали, выпуская копившееся почти всю нашу встречу напряжение, достигшее апогея в при последних репликах. Ржали как кони, оплёвывая бороды, даже не утирая слюны, хлопая себя по ляжкам и друг друга по спинам, едва в стол не утыкались носами. Мы с князем Мосальский, конечно, безудержное веселье поддержали куда более сдержано, хотя лично мне это и стоило известных усилий. Репнин хохотал вместе со всеми, не удерживая себя.

- Окоротил тебя князь, Кузьма, - хлопал по плечам говорившего со мной строгановский человек. – Ох, окорот тебе дал.

- На то и князь, - уважительно поддерживал его товарищ Кузьмы по купеческом делу, сидевший от него через стол. – Он самому Жигимонту Польскому окорот давал, чего ему наш Кузьма-мясник.

И тут у меня в голове сложились два и два. Кузьма, нижегородский купец, да ещё и мясник, да это ж Кузьма Минин, тот самый «гражданин Минин» с памятника на Красной площади, чьё имя без князя Пожарского и не упоминали, как мне кажется, никогда.

- И каков же приговор будет купеческого общества? – когда все отсмеялись и сидели малость пристыженные своим поведением, отирая бороды и попивая мёд, чтобы остудить разгорячённое хохотом горло, высказался воевода Репнин.

Он не хуже меня или князя Мосальского чувствовал момент, упустить который нельзя. Сейчас надо брать нижегородских купцов тёпленькими, разгорячённых смехом и пристыженных собственным развязным поведением. И он на правах хозяина дома этим воспользовался.

- Захотим помочь московскому государству, - снова высказался за всех Минин, - так не жалеть нам имения своего, не жалеть ничего, дворы продавать, жён и детей закладывать, бить челом тому, кто бы вступился за истинную православную веру и был у нас начальником.[1] Вот каков наш приговор. Так ли, товарищи обчество? Так ли, господа строгановские люди?

Кто бы теперь посмел высказаться против? Для этого надо быть сумасшедшим, клиническим идиотом, а таковых среди купеческой старшины Нижнего Новгорода уж точно не было.

[1] С. М. Соловьёв. История России с древнейших времён. Том 8. Глава 8. Окончание междуцарствия. Доподлинный текст обращения Минина неизвестен