Противостояние (Большая Игра)..

Глава 1

28 января (по новому стилю — 8 февраля) 1725 года скончался Петр I, еще современниками названный Великим. Надо сказать, что уже в 1723 году император был серьезно болен — мочекаменная болезнь и почечная недостаточность рано или поздно все равно убили бы Петра. Посол Мекленбурга в России Бассевич писал:

Здоровье Петра, давно шаткое, окончательно расстроилось со времени возвращения его из Москвы, но он по-прежнему нисколько не хотел беречь себя. Деятельность его не знала покоя и презирала всевозможные непогоды, а жертвы Венере и Вакху истощали его силы и развивали в нем каменную болезнь.

Катализатором стали события 9 октября — 2 ноября 1724 года. Император отправился в продолжительное путешествие Шлиссельбург — Ладожский канал — Старая Русса. Существует легенда, что Петр, возвращаясь из поездки, 5 ноября обнаружил у деревни Лахти в Финском заливе севший на мель бот с солдатами, бросился спасать своих подданных, и, стоя по пояс в ледяной воде, простудился и сильно заболел.

Некоторые исследователи считают эту версию байкой, хотя история упомянута в двух достоверных источниках — в «Походном Журнале» Его Величества и в Дневнике камер-юнкера Бергхольца. Запись Бергхольца от 2 ноября проливает свет на вышеизложенную легенду:

После обеда император благополучно возвратился в Санкт-Петербург, но накануне, на обратном пути из Дубков, он подвергался на воде большой опасности во время свирепствовавшей сильной бури, и одно из его судов погибло… Его величество принужден был держаться со своей яхтой на двух якорях…

То есть, скорее, не Петр спасал солдат, а солдаты спасали Петра. Тем не менее результат — боли в почках и обострение мочекаменной болезни Петра Алексеевича.

На это наложились и сильные душевные потрясения — вернувшись в Петербург, Петр получил неопровержимые доказательства измены императрицы Екатерины с камергером Виллимом Монсом, осужденным за взяточничество и казнокрадство (не судить же за связь с царицей) на «усечение головы». С Екатериной Петр перестал общаться, доступ супруги к царю был запрещен.

Одновременно с этим величайший Романов рассорился в пух и прах с «мин херцем» — Александром Даниловичем Меншиковым, которого подозревал в попустительстве связи Екатерины и Монса. Официально князя обвинили в злоупотреблении служебным положением и казнокрадстве. Разгневанный император приказал отнять от Меншикова президентство в Военной коллегии. После мучительного недельного раздумья о дальнейшей судьбе жены Петр отказался от идеи низложения императрицы, прежде всего во имя легитимности наследственных прав своих детей.

Рикошетом эта история коснулась еще и гетмана Полуботка, из которого на Украине сейчас пытаются сделать «борца с рыжымом» и «противника расширения России на Восток», основываясь на сочинениях французского атташе в России Жана-Бенуа Шерера «Анналы Малой России, или История казаков запорожских и украинських», изданном во Франции в… 1768 году. Именно Шерер придумал мифическую встречу Полуботка с Петром и вложил в уста полковнику пространные обличительные речи о якобы попираемых «вольностях», известных со времён Богдана Хмельницкого, восстановлении неких «прав» и «свобод».

На самом деле история не стоила и выеденного яйца. Примерно в 1722 году Петр задался вопросом — а почему такая богатейшая земля, как Гетманщина, в казну России не приносит ни копейки, а наоборот — еще и денег постоянно просит?

И после смерти гетмана Скоропадского император решил в этом разобраться. Из статьи Юрия Погоды «Живописное вранье»:

Петр послал старшине следующее послание: «От Нашего Императорскаго Величества подданному черниговскому полковнику Павлу Леонтьевичу Полуботку и генеральной старшине, Наше Императорское милостивое слово…

И далее — что впредь до избрания гетмана управление Малороссии «чинить Полуботку обще со старшиной генеральной», «во всех делах и советах и в посылках в Малую Россию универсалов» действуя с определенным, для охранения народа малороссийского, бригадиром Вельяминовым.

Сказано предельно ясно. Но быть на посту всё равно хочется. И Павел Полуботок отправляет к царю всё новых и новых ходатаев перед государем об избрании нового гетмана, читай — себя. В Глухов же тем временем прибывает и приступает к работе Малороссийская коллегия. И отнюдь не к Полуботку, а именно к Вельяминову начинают густым потоком идти жалобы на старшину. Заявители высказывают желание судиться именно «по указам Его Императорского Величества, а не по их правам» (имеются в виду те самые туманные «вольности», на которые напирал в челобитных Полуботок).

Глубоко изучивший данный вопрос историк В. Л. Модзалевский поясняет причину столь массового наплыва жалобщиков в Малороссийскую коллегию:

Народ в особенности страдал от алчной старшины, которая, не довольствуясь даваемыми ей от гетманов маетностями, производила захваты и насильные покупки земель у своих полчан и сотнян, коих, к тому же, часто верстала в посполитье (крестьяне); суда же на старшину народ не мог добиться, ибо судебная власть сосредоточивалась в руках самой же старшины.

Вельяминов обязан был разорвать этот порочный круг. Инструкцией, данной царём 16-го июня 1722 года, прямо вменялось в обязанность не только принимать, но и разрешать жалобы на постановления всех без исключения административных и судебных учреждений Малороссии, глубоко погрязших в коррупции и ставших лишь формальным звеном в круговой поруке старшины — от чего страдал, естественно, главным образом простой люд.

Помимо этого, Вельяминов должен был «привести в известность всякие денежные и хлебные сборы и затем собирать их в царскую казну, уплачивая из них жалованье компанейским и сердюцким (наёмным) полкам».

На деле получалось по-иному: налоги собирались исправно, регулярно возникали всё новые и новые поборы. Сундуки старшины, уже забывшей, что «маетности» во времена Богдана были исключительно «ранговыми», на срок исполнения обязанностей (а на старость — в лучшем случае хуторок, сельцо, местечко) наполнялись всякими дублонами, дукатами, «талярами битыми» и прочим золотом и серебром, разными путями залетавшим в эти края. В полках же при таких раскладах — систематические задержки с выплатой «зарплат», постоянный некомплект, вызванный переводом вольных казаков в «черносошные посполитые», нарекания…

На почве защиты этого рукотворного хаоса и разразилась война, которая не только не принесла Полуботку вожделенной булавы, но и окончательно погубила его.

Собственно, 13 июня 1723 года Полуботок поехал в Петербург добиваться гетманской булавы и заодно завезти денег Данилычу (Меншикову), а Петру предоставить «наказы избирателей», то есть требования старшины.

По «Истории Малороссии» Маркевича, поселилась миссия «у Троицкой пристани, близ кофейного дому; крепкая стража обняла их дом». В чём смысл «объятия дома стражей» — совершенно непонятно. Ибо в тот же день, по тому же автору, получается — даже вещей не распаковав, «они явились государю, и, бросившись перед ним на колени, молили о пощаде Украйны, угнетённой Вельяминовым… Пётр прогнал их, назвав изменниками и вероломцами».

Далее делегация переехала в дом Бутурлина, «князя-папы Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего Собора». На мой взгляд — это единственное место, в котором должно располагаться посольство Украины. И далее вместо битвы за булаву делегация начала… пить по-черному. Окончилось все неожиданно — Меншиков попал в опалу, «посольство Украины» принудительно съехало с «жилплощади» прямиком в Петропавловскую крепость, и осенью же 1724 года «князь-папа» испустил дух. «Он окончил свою жизнь вполне достойно своему званию: умер вследствие своего обжорства и пьянства».

Следствие по ситуации на Гетманщине выяснило, что украинская старшина попросту грабила свой народ и рядовых казаков. В Малороссию отправили компетентную, как мы сказали бы теперь, комиссию под руководством бригадира Александра Ивановича Румянцева (впоследствии Астраханского, затем Казанского губернатора, в 1738 году — правителя Малороссии, потом посла России в Константинополе). Ревизия выяснила, что из 9 тысяч (!!!) челобитных, якобы полученных Генеральной канцелярией от малороссиян, жаждавших избрания гетмана Полуботка, подтвердилось только сто; остальные оказались подложными, липовыми. Нашли в петербургских бумагах Полуботка и чистый «бланкет» с подписями части старшины, в который можно было вписать всё что угодно. Вырисовывались «коррупционные схемы» личного обогащения некоторых сотников и полковников… Да, «дело» разрасталось нешуточное!

Следствие прервалось на самом интересном месте — 17 декабря 1724 года Полуботок умер. Надо полагать, страх сыграл не последнюю роль. Ведь три с половиной года тому назад царь и не такого вельможу, а самого князя Матвея Петровича Гагарина, главу Сибирского приказа и Оружейной палаты, коменданта Москвы, свата канцлера Головкина и вице-канцлера Шафирова — повелел прилюдно вздёрнуть, причём как раз за лихоимство, прямо под окнами Юстиц-коллегии в Санкт-Петербурге. И три года после того (то есть как раз к моменту описываемых нами событий) запрещал предавать труп земле в назидание стяжателям и ворам. Было от чего испугаться!

Во всей этой истории более всего меня поразила мелочность претендента на гетманство: «В сундучищах, в тех палатах стоящих, Анна Романовна, ощупав каждый предмет и убедившись в доброте и целости оного, приняла столового серебра на без малого центнер: дюжинами (числом 13) „ложек золоченых“, дюжинами стаканов и кубков, да не простых, а всё больше причудливых, вот как этот, к примеру: „с кровлями, вызолочены в середине и снаружи, по краям внизу под ними мужички“… Волею судеб все эти сокровища жизнь разметала; остались сущие крохи, как вот эти, к примеру, ложки, хранящиеся в музее в Чернигове» — это вдова Полуботка по описи проверяла конфискат, который вернули после смерти несостоявшегося гетмана. Ложечки золоченые числом 13 — это даже не маниловщина, это плюшкинщина.

Но вернемся к Петру, который, несмотря на нездоровье, работал не щадя себя. О трудах императора можно судить по изданным в 1724 года указам, число которых составляло около 220 и охватывало все области государственного правления.

Самый нелепый поступок Петр совершил 6 января 1725 года (на Крещение), когда в сильный мороз, несмотря на нездоровье, в качестве полковника Преображенского полка маршировал по набережной Невы, проследовал до Иордани и находился там до конца службы. Там сильно «простудился и занемог горячкою».

От простуды царя лечили втиранием горячего гусиного сала с тертым чесноком, от «ломоты в затылке накануне непогоды» (не исключено, что у Петра временами повышалось артериальное давление) «на загривок» прикладывали пиявки. Что касается болезни почек, то был назначен сок облепихи и шиповника.

9 января император со свитой побывал у своего денщика на «конклаве», где не обошлось без обильных возлияний и острых закусок. Последствия — новые приступы болезни. Однако Петр еще не придает особого значения прогрессирующему ухудшению здоровья, посещает Hавигационную школу и Кунсткамеру, и даже подумывает о поездке в Ригу, принимает профессора математики Л. Магницкого и вручает командору В. Берингу инструкции предстоящей Камчатской экспедиции.

Резкое ухудшение состояния императора наступило в ночь с 16 на 17 января: «смерть постучала в царские двери», болезнь оказала-таки «всю свою смертоносную силу», появился «сильный озноб», Петр слег в постель и вплоть до смерти уже не вставал.

Из статьи Неделько «Медицинские и судебно-медицинские аспекты заболевания и смерти Петра Великого»:

Петр, бледный, небритый, с прилипшими ко лбу волосами, лежал на спине, огромное его тело содрогалось, приступы жесточайших болей, следовавшие один за другим, доводили железный организм царя до того, что он кричал, и крики его были слышны не только во дворце, но и по всей округе.

Чувствуя, что конец настает, император прошептал запекшимися губами, чтобы позвали А. Меншикова. Допустив единственного, незаменимого друга к смертельной постели, Петр помирился с «херц-брудором» и сделал Александру Даниловичу последние наставления.

Ночь с 20 на 21 прошла спокойно, больной спал, а утром почувствовал, что лихорадка исчезла и «очищения стали более правильными».

22 января лихорадка отступила, однако императора беспокоили общая слабость, резкая головная боль. В этот же день Петр исповедался и причастился Святых Тайн.

23 января после «операции» было извлечено около двух фунтов (около 700 мл) «гнойной мочи».

Измученный процедурой, император заснул, но вскоре с ним «сделался обморок». На следующий день утром начался сильнейший приступ лихорадки с судорогами, во время которого Петр терял сознание. Придя в себя, царь отдал приказ выпустить на волю «400 заключенных в тюрьму „для здравия государя“».

26 января «мучительные страдания оказались особливо», силы начали оставлять больного, он уже не мог кричать от боли, а только стонал, испуская мочу. Царя миропомазали.

27 января Петру стало легче. Он потребовал перо и бумагу для составления завещания. Предыдущее, написанное за год до смерти царя, в пользу Екатерины, по мнению многих историков, было уничтожено. Перед тем как писать, государь решил подкрепиться, но во время приема пищи у больного внезапно возник судорожный приступ и Петр на два с лишним часа потерял сознание. Придя в себя, император утратил способность говорить и двигать правой рукой и ногой. Прилагая огромные усилия, левою рукой делал какие-то жесты, словно звал к себе кого-то, пытаясь сказать что-то, затем начал писать, но перо выпало из руки. Из написанного можно было разобрать только два неразборчивых слова: „Отдайте все…“ Но когда дочь Анна склонилась над отцом, Петр уже не мог произнести ни слова; сознание вновь оставило несчастного. Как отмечает Н. Бассевич, после лишения «языка и сознания» император прожил еще около 36 часов.

28 января 1725 г. «по полуночи шестого часа в первой четверти» Петра Великого не стало. Эпоха Петра кончилась. Гигант почил.

Однако личность Петра настолько велика, настолько завораживающа, что страна еще какое-то время жила по инерции. Робкие возгласы столбового дворянства о наследовании царства внуком Петра — Петром Алексеевичем — были заглушены гвардией и служилым дворянством, которые возвели на престол Екатерину I. Но все же главным фоном в период с 1725 по 1728 год проходило соперничество президента Военной коллегии, фельдмаршала Александра Даниловича Меншикова с президентом Иностранной коллегии вице-канцлером Андреем Ивановичем Остерманом.

И началось все с вопроса о Шлезвиг-Гольштейне. Дело тут в следующем — после заключения Ништадтского мира Россия получила от Швеции все, что хотела. Теперь, согласно планам Петра, надо было решить южную проблему — выход к торговым площадкам Каспийского моря и налаживание торговых связей с Персией и Турцией. Для этого на Балтике Петру был необходим твердый мир, а также отсутствие сильной власти в самой Швеции, чтобы мысль о возврате Прибалтики не забредала в головы скандинавов. Петр решил — ни больше, ни меньше — сделать из Швеции союзное государство, а для этого затеял одну хитроумную интригу. Царь выдал свою старшую дочь Анну Петровну за голштинского герцога, который, в свою очередь, обладал правами на шведский престол. В то же время Голштиния, имевшая сухопутную границу с Данией, была врагом Копенгагена (поскольку последний в 1720 году аннексировал у голштинцев, союзников Швеции, Шлезвиг), и в случае союза Голштинии с Россией и Швецией Дания вполне могла получить сухопутный фронт в дополнение к угрозе с моря.

В 1724 году Петр заключил со Швецией союзный договор, согласно которому Швеция обязалась содействовать любыми методами возвращению герцогу Голштинскому Шлезвига. Встревоженная Дания мобилизовала флот, но русский царь и не собирался вторгаться в Данию (хотя имел для этого все возможности: огромный галерный флот и 115-тысячную армию). Петру важнее было, чтобы Швеция разделилась на две партии, одна из которых поддерживала голштинского претендента на трон, а вторая — гессен-кассельского. Таким образом, пока в Стокгольме боролись две партии, никакая угроза с Севера России не грозила. Примечательно, что Кампредон, сообщая о голштинских делах России, писал в начале 1725 года:

Царь, хотя и сильно разгневанный на короля датского, тем не менее не пожелал тогда жертвовать ничем в пользу своей мести, ни в пользу интересов своего будущего зятя. Мне, сверх того, из достоверных источников известно, что, когда писался брачный договор с герцогом Голштинским, Остерман энергично восстал против помещения в нем выражения «восстановить его во владениях», а царь неохотно, почти со стоном сожаления, согласился пропустить эту статью в той редакции, как желал герцог.

После смерти Петра Екатерина I и Меншиков попробовали разработать метод решения голштинской проблемы. Задачу возложили на Остермана, который в результате предложил меморандум «Генеральное состояние дел и интересов Всероссийских со всеми соседними и другими иностранными государствами в 1726 году», с ключевыми словами:

Взятые с Швециею обязательства с твердостию в действо произвесть <…> Ибо <…> ежели Россия учиненную с Швециею систему с надлежащею твердостию содержать не будет, Швеция не могши больше на Россию надежного упования иметь, к иным мыслям приступить принуждена будет.

Что хотел Остерман по сути? Тот самый баланс сил и интересов, о котором мы говорили в серии про Петра. Но баланс, основанный на взаимовыгодном сотрудничестве. Остерман предлагал Швеции исполнить свои обязательства по договору, чтобы Россия выполнила свои. Если Швеция вдруг заартачится — Россия вправе отказаться от выполнения своих обязательств, вплоть до начала военных действий.

Прежние союзы, в которые вступала Россия, заключались ради достижения целей текущей повестки дня. После этого межгосударственные контракты, как правило, рассыпались. Никто из старых московских и даже петровских дипломатов не сумел (или не посмел) ранее выдвинуть проект постоянной международной системы, прочно спаянной именно общностью интересов. При Петре была лишь попытка союза с Англией, но на тот момент общих интересов у нас с англичанами было мало, в том числе и торговых. По Остерману же, лишь такая структура могла стать моделью совместного выживания и борьбы нескольких стран, желающих достижения стабильных политических результатов. Кроме того, предполагался устойчивый союз с Австрией и Испанией. Австрия имела общие с нами интересы против Турции, и в то же время закрывала наш южный фланг. Испания не имела к нам никаких претензий, будучи отделенной от нас почти всей Европой, и тоже была извечным врагом Турции.

С этой меморией Остерман пришел к царице 30 марта 1725 года, однако документ вызвал осуждение Меншикова, который предлагал альянс с Францией и Англией, противниками Австрии. Но что делать с Голштинией? Сторонники проекта Меншикова предложили решить вопрос Шлезвига, начав войну с Данией и отторгнув от Копенгагена спорную территорию. Но на главный вопрос Остемана — а что это даст России и какую реакцию вызовет в мире — ответить так и не смогли. Тем не менее приготовления к войне с Данией начались.

В архиве сохранилась записка: «Разсуждение и руководство к начатию войны походом галерами в датскую землю». Известно также, что герцог торопил Екатерину с началом вооруженного вторжения в Данию уже летом 1725 года. Одно за другим стали известны два события: первое — приезд в Петербург миссии Иоганна Цедергейма, одного из лидеров «голштинской партии» в Швеции, который начал интенсивные переговоры с русскими сановниками, а в июле в Петергофе и Кронштадте встретился с самой императрицей; второе — выход 23 июля 1725 года русского корабельного флота из Кронштадта. Оказалась готова к «полету» на Копенгаген и целая «стая» галер: «Ласточка», «Стриж», «Воробей», «Синица», «Снегирь», «Коноплянка», «Дрозд», «Дятел», «Соловей», «Щегол», «Кулик», «Жаворонок», «Грач», «Сова» и много других «пернатых» — всего не менее полусотни.

Паника охватила датский двор — Копенгаген стал готовиться к обороне. Датское правительство запросило помощи у Англии, которая вместе с Францией еще в 1720 году гарантировала датчанам присоединение Шлезвига. В мае 1725 года — задолго до того, как русский флот изготовился к походу, — англо-датская эскадра адмирала Уоджера блокировала Ревель, военно-морскую базу России. Английский король в своей грамоте предупредил Екатерину, что во избежание нарушения Россией «всеобщей тишины на Севере» Лондон силой «воспрепятствует флоту Вашего Величества выходить из гаваней».

Еще раз — мы хотели воевать с Данией, чтобы отторгнуть от нее Шлезвиг и отдать Голштинии, и тем самым… повысить свои позиции в Швеции и получить претендента на шведский престол, обязанного России. Прямо скажем, план очень непонятный, вызывающий большие вопросы в своей целесообразности, и с совершенно неясными перспективами.

Во-первых, Дания всю Северную войну была нашей союзницей, и мы выступали против дружественно настроенной державы. Во-вторых, мы усиливали одну партию в Швеции относительно другой, тем самым давали этой партии полную власть в стране, а значит объединяли саму Швецию. Особые ожидания в Петербурге связывали с возможным наследованием шведского престола Голштинским герцогом Карлом Фридрихом — внучатым племянником Карла XII и единственным мужчиной шведской династии. Объявленный осенью 1724 года женихом старшей дочери Петра, Анны, Карл Фридрих был вполне управляем, и в перспективе замаячила династическая уния Швеции и России, первую скрипку в которой играла, конечно, Россия. Но ведь сильная Швеция рано или поздно задумалась бы о реванше. В-третьих, аннексируя Шлезвиг, мы ставили под вопрос обязательства Англии в регионе, которая выступала гарантом статус-кво на Балтике. Не стоит также забывать, что войну Англия России объявила в 1718 году, и никакого мирного договора между нашими странами не было заключено до 1734 года. Кроме того, в самой Англии на тот момент было очень неспокойно — после воцарения Георга I Ганноверского на Острове произошло несколько высадок якобитов (сторонников свергнутого Вильгельмом Оранским Якова II, а потом и сына экс-монарха — Якова III, или Старшего Претендента), последняя из которых случилась в 1719 году.

Англия, Франция и Дания образовали Ганноверский союз, Австрия и Испания — Венский союз. Испанские дипломаты очень умело использовали стремление России аннексировать Данию, и по дворам Европы поползли слухи, что императрица Екатерина присоединится к Венскому союзу и пришлет в Испанию русский флот и войска. В январе 1726 года Старший Претендент написал императрице письмо, где просил помощи в реставрации Стюартов на троне Англии.

Эта грамотно составленная испанцами провокация оправдалась — Англия прислала на Балтику эскадру из 20 линейных кораблей под командованием коммодора Чарльза Уоджера, однако четких инструкций Уоджеру не дали. Еще две эскадры были посланы против Испании — к Гибралтару (адмирала Дженнингса) и в Вест-Индию (адмирала Хозайера).

Между тем Швеция, которой Англия и Франция сулили жирные субсидии за вступление в Ганноверский союз, в начале 1726 года дала понять России, что не будет способствовать шлезвигским амбициям герцога. Голштинские министры в ответ стали распускать слухи, что Россия собирается в случае неисполнения шведами обязательств по Стокгольмскому договору 1724 года отправить на галерах в Швецию 30 тысяч войск. В марте — начале апреля 1726 года эти сплетни вызвали дикий переполох в Швеции и привели не к тем результатам, которые ожидали русские. Английский король Георг и его министры стали говорить, что должны теперь спасать и Швецию от России.

Итогом всего этого стало ослабление прорусской голштинской партии в Швеции. Сторонники Англии и Ганноверского союза одержали верх. Уже в марте 1726 года Швеция заявила, что не поможет России в завоевании Шлезвига и не разрешит русскому флоту использовать для этого шведские порты.

Без Швеции ничего сделать было нельзя, и уже в апреле от «шлезвигской экспедиции» Екатерине I пришлось отказаться. Следует отметить, что многие в России были против нее. Адмиралы-датчане (и норвежцы) — Крюйс, Сиверс, коммодор Брант — предлагали Дании срочно выслать в море флот; теперь категорически против экспедиции оказался и Меншиков: столкновения князя с герцогом голштинским приняли форму оскорбительных скандалов. Меншиков говорил Сиверсу:

Если бы мы даже были столь глупы поссориться с нашими старыми приятелями англичанами и датчанами из-за принца, интересы которого не имеют ничего общего с нашими, мы постараемся во всяком случае пристроить его в Швецию; пусть он останется там и оставит нас в покое.

Русский же Балтийский флот спешно готовился к бою. Ревель, Роггервик и Нарва ожидали от англичан активных, наступательных действий. В Ревеле русские корабли были сконцентрированы у входа в старую гавань, у Пириты стоял отряд в 4 фрегата и несколько легких судов. Гарнизоны данных городов были усилены 6 полками, в Ревеле и Рогервике были поставлены дополнительные батареи из 18-фунтовых орудий.

29 мая Уоджер приблизился к Ревелю. На борт флагмана англичан поднялись русские парламентеры — капитан Алтуфьев и капитан-лейтенант Чаадаев. В рапорте на имя Апраксина Алтуфьев и Чаадаев пишут, что Уоджер принял гостей ласково, и сразу же стал извиняться за то, что английская эскадра подошла к Ревелю. Англичанин говорил, что не собирается атаковать русских, а хочет только узнать, для войны с кем ведутся такие приготовления. Если только не с Лондоном — Ройял Неви сразу же удалится. Русские парламентеры сказали, что если флот Его Величества только попробует войти в гавань Ревеля — будет обстрелян всеми видами артиллерии порта. Уоджер заверил парламентеров, что его эскадра заходить на рейд порта не будет, и попросил только лишь отправить письмо Апраксину. Вскоре к англичанам присоединилась датская эскадра шаутбенахта Билле в составе 8 линейных кораблей.

Меж тем к Апраксину стекались данные об эскадре Уоджера — фрегат «Самсон» встретил дружественных голландцев и узнал от них о составе эскадры. Фрегаты «Крейсер» и «Яхт-Хунд» постоянно держались вблизи англичан. 24 мая к Кронштадту в сопровождении нашего корабля подошел английский фрегат «Порт-Магон». Не доходя три мили до гавани фрегат лег в дрейф, оттуда последовал запрос к Апраксину — может ли он принять письмо для императрицы. Сразу же напротив фрегата стали «в полной изготовке» 12 больших галер, фрегату было приказано спустить паруса.

Англичанам был передан ответ императрицы Екатерины королю Георгу. В письме, в частности, говорилось:

Ежели мы только когда повелим флоту нашему в море идти, то тогда через сие Вашего Королевского Величества запрещение себя воздерживать не допустим. И как мало мы сами себя возвышаем, так и другим законы свои предписывать не хотим. Мы есть абсолютная и самодержавная государыня, которая ни от кого кроме единого бога не зависит, оныя от иного кою принять вознамерены.

В это время Ревель готовился к возможному штурму. Был отдан приказ свезти со всех кораблей припасы и все лишнее на берег, кораблям иметь не менее 20 зарядов на орудие. Старый корабль «Британия» подготовили к затоплению на фарватере. Прам «Олифант», вооруженный десятью 18-фунтовками, был посажен на мель у мыса Калл и держал под обстрелом восточный вход в гавань.

23 июня адмирал Мишуков на 50-пушечном «Рафаил» прибыл к Уоджеру с письмом от императрицы. 25 июня стороны сели за стол переговоров. Уоджер послал ответ императрицы королю, и все мучительно ожидали развязки.

Ожидание штурма продолжалось до 1 октября, потом англичане просто ушли домой. Все это время в море постоянно находились корабль «Арондель», фрегаты «Крейсер», «Яхт-Хунд», «Самсон», «Винд-Хунд». Эпизодически — корабль «Рафаил» и «Исаак-Виктория», фрегат «Стор-Феникс», шнява «Фаворитка».

Что касается дипломатической части конфликта — цитата из статьи Возгрина «Меншиков и Остерман — соперничество во внешней политике России и его результат»:

Екатерина не предвидела, что участие Англии в конфликте выльется в активные формы. Поход, для которого одних сухарей заготовили 40 тысяч пудов, пришлось отменять. В результате этого провала меншиковского плана Россия потеряла драгоценное время: приходилось все начинать сначала. Вот тогда-то и взошла политическая звезда А.И. Остермана, наконец-то получившего право на разработку имперской долговременной политической концепции. Теперь он мог, никого не опасаясь, до конца раскрыть истинное содержание своего Меморандума, дополнив его разработкой первоочередных реальных действий, поданных Екатерине под титулом Проект Вице-канцлера Барона Остермана об окончании Шлезвигского дела. Это был более изощренный выход из «голштинского тупика», чем прямое военное давление. А.И. Остерман предлагал «принять партию» второго из двух антагонистичных блоков Европы, австро-испанского, и лишь после этого, пользуясь международной поддержкой, решать голштинский вопрос.

В «Проекте» указывалось, что хорошо бы, конечно, заставить Англию и Францию оказать нажим на датского короля, чтобы тот добровольно расстался со Шлезвигом. Однако эти великие державы, не желая усиления России, к уступкам никогда не склонялись и отнюдь не склонятся. Значит, нужно сблизиться с Австрией, тем более что цесарь давно к этому стремится. Поэтому войти с ним в союзные отношения будет нетрудно. После чего цесарь прикроет российский тыл с юга, сдерживая Турцию. Тогда-то Россия, объединенная со Швецией, нападет на Данию и так решит шлезвигскую проблему. Англию и Францию при этом можно нейтрализовать, устроив с помощью австро-испанских союзников военный конфликт где-нибудь в районе Средиземноморья, в который эти державы, ревниво соблюдающие свои морские интересы, обязательно ввяжутся. Таким образом, А.И. Остерман целился «в двух зайцев»: сохранить союз со Швецией и добиться заключения союзного трактата с Австрией и Испанией.

В своих суждениях вице-канцлер продемонстрировал верный расчет и политическую дальновидность. Тройственные (русско-шведско-австрийские) переговоры в Вене прошли на удивление гладко. Уже в июле 1726 г. были ратифицированы первые союзные документы. Цесарь признал статьи Стокгольмского трактата, включая пункт о шлезвигской реституции, а 6 (17) августа 1726 г. в Вене был подписан наступательный договор между Россией и Австрией, в котором, со ссылкой на Стокгольмский оборонительный союз 22 февраля 1724 г., делался вывод о необходимости вторжения в Данию. Война готовилась на лето будущего 1727 г.

Позже (10/21 августа 1726 г.) в Венский союз вошла и Пруссия. Это количественное изменение состава альянса получило новое, качественное значение. Теперь вопрос о реституции Шлезвига мог стать поводом к началу не обычной войны, рядовой в том воинственном веке. Надвигалось нечто пострашнее: участие в вооруженном конфликте всех великих держав континента поднимало его до масштаба памятной всем кровавой Тридцатилетней войны. Что в корне меняло ситуацию, особенно если учесть, что, как показало недавнее прошлое, Англия и Франция были не очень-то заинтересованы в войне даже с одной Россией. А уж о своем участии, по сути, в мировой войне они и мысли не могли допустить. И они отошли в тень; шлезвигский вопрос отныне решался без них.

В 1727 году в Копенгаген прибыл адмирал Джон Норрис с 12 кораблями и солидными деньгами. Его задачей было скорейшее присоединение Дании и Швеции к Ганноверскому союзу, которые в обмен на субсидии пообещали вывести в море свои флоты и присоединить к английскому. Но все обещания новоиспеченных союзников оказались только словами — ни датчане, ни шведы даже не вооружили свои корабли.

Вообще смешно — Остермана у нас помнят только по пикулевскому роману «Слово и дело», где Андрей Иванович изображен далеко не в самом выгодном свете. А стоит открыть иностранные исследования, например, датского историка Ханса Баггера, и можно прочитать о роли Остермана в создании Венского союза:

Так была заложена основа одного из самых продолжительных альянсов в истории Нового времени. Несмотря на то, что этот договор и история его подписания исследованы слабо, историки не скупятся в оценках его важности, как для Европы, так и для России. Во всех, без исключения, общих исторических трудах союз, основанный на этом договоре, рассматривается как один из самых стабильных элементов международной политики XVIII в. И как краеугольный камень внешней политики России вплоть до Крымской войны, а может быть, и позднее.

Причина такой оценки деятельности вице-канцлера, да и вообще периода 1725–1741 годов — это миф о «глухом времени иностранного засилья». Что неудивительно: на протяжении многих десятилетий все коллизии «эпохи дворцовых переворотов» рассматривались у нас как противостояние в государственной политике великорусского и немецкого начал. Сейчас положение меняется, но традиция еще сильна. Поэтому, когда нашему историку приходится упоминать о послепетровских лидерах германского происхождения, то в творческой палитре больше всего расходуется черной краски.

Нельзя умолчать и еще об одном кризисе — курляндском, который разразился летом 1726 года уже у самых границ России.

Как известно, Курляндское герцогство, располагавшееся на территории современной Латвии, со столицей в Митаве (ныне Елгава), входило на вассальных правах в Речь Посполитую. Однако после Полтавы и особенно после присоединения в 1716 году Лифляндии к России преобладающим в пограничной с нами Курляндии стало русское влияние, закрепленное браком герцога Фридриха Вильгельма и племянницы Петра Анны Ивановны. Все это приводило к трениям России с Польшей: если Москва хотела сохранить выгодное положение, то Варшава стремилась ликвидировать герцогство и присоединить территорию к Речи Посполитой на правах двух провинций — воеводств. У Августа II — польского короля и саксонского курфюрста — планы на Курляндию существенно расходились с прожектами Речи Посполитой. В 1726 году Август выдвинул кандидатом в курляндские герцоги и — соответственно — в мужья вдовой Анне Ивановне своего побочного сына, графа Морица Саксонского. Это брак, который привел бы к усилению саксонского влияния в Курляндии, встретил дружное сопротивление России, Речи Посполитой и Пруссии, которая хотела посадить на курляндский престол бранденбургского принца Карла, сына прусского короля.

Но Мориц, по своему легкомыслию и отчаянной смелости, мало считался с насупленными бровями в Петербурге, Берлине и Варшаве. Принц прискакал в Митаву, где сразу же обворожил и Анну, и все курляндское дворянство, которое 18 июня 1726 года выбрало гостя в герцоги, лишив тем самым престола старого герцога Фердинанда, управлявшего из-за границы Курляндией со времен смерти мужа Анны, своего племянника, Фридриха Вильгельма. Русский двор крайне недоброжелательно отреагировал на митавскую любовь и уже 23 июня принял явно продиктованное Меншиковым решение: предложить взамен Морица своего кандидата в герцоги, а именно — самого светлейшего. На заседании Совета Александр Данилович уверил всех, что стоит ему только поехать в Митаву, как все утрясется, ибо курляндцы «не без склонности… на его избрание». Что это было — сознательная дезинформация или проявление самомнения честолюбивого князя, — трудно сказать. Уже 27 июня новый кандидат в герцоги очутился в Риге и совещался с представителем России в Курляндии Петром Михайловичем Бестужевым и прибывшим из Варшавы русским послом Василием Лукичем Долгоруким — опытным и осторожным дипломатом. Русские послы сообщили патрону, что, увы, его кандидатура отвергнута курляндским дворянством. Меншиков, не встречавший последние полтора года ни единого серьезного возражения, оказался вне себя и 29 июня поехал в Митаву, чтобы лично «вправить мозги» строптивым курляндцам. При первой встрече с местными Александр Данилович пригрозил сослать недовольных своей кандидатурой в Сибирь и ввести в герцогство на постой 20-тысячный корпус русской армии.

Вообще князь вел себя бесцеремонно, грубо и самонадеянно. Мориц писал о Меншикове австрийскому дипломату Рабутину:

Князь явился здесь как бы авторитетом, от которого зависит судьба человечества. Он казался крайне удивленным тем, что жалкие смертные могли действовать столь необдуманно и столь мало понимали свои выгоды, что не желали чести быть подданными князя. Напрасно они с таким глубоким почтением объявляли, что не могут считать его вправе давать им приказания, он им ответил, что они говорят вздор и что он им это докажет ударами палки.

Вежливая встреча, оказанная верхушкой курляндского дворянства Меншикову, была принята гостем за признание права быть герцогом. Александр Данилович всерьез воспринял и данные при личной встрече притворные обещания Морица уступить герцогский трон, и даже высказанную графом готовность хлопотать за Меншикова перед батюшкой — польским королем. Вернувшись в Ригу совершенно довольный собой, наш претендент вдруг узнал, что его обманули и курляндцы, и Мориц, потешавшиеся над простодушием светлейшего. Разгневанный, Данилыч написал курляндскому канцлеру Кейзерлингу письмо, которое Василий Лукич Долгорукий во избежание международного скандала не решился вручить адресату, как «зело сильно написанное». Одновременно светлейший обратился к Екатерине с просьбой разрешить утихомирить вероломных курляндцев вооруженной рукой в надежде, что «все курлянчики иного мнения воспримут и будут то дело производить к лучшей пользе интересов В. в-ва», читай — князя Александра Даниловича Меншикова.

Но непродуманные поступки Меншикова, который на территории чужого государства, по словам одного остроумца, «охотился на птиц с дубиной», вызвали тревогу в Петербурге, ибо могли подорвать позиции России в этом районе.

Екатерина пошла на попятную — кандидатуру светлейшего сняли, Меньшикова отозвали в Петербург. В Польшу же был срочно послан Ягужинский, смягчить ситуацию. Но оказалось поздно: шум, поднятый светлейшим в Курляндии, привел к тому, что собравшийся в Гродно польский сейм принял решение объявить Курляндию «поместьем Республики».

А что же Мориц? Галантный граф не собирался уезжать из герцогства: слишком любил опасность и всюду искал ее, как и доступных красоток, которых во множестве обнаружил именно здесь, в медвежьем углу Европы. «Война и любовь сделались на всю жизнь его лозунгом, — писал о Морице П. Щебальский, — но никогда над изучением первой не ломал он слишком головы, а вторая никогда не была для него источником мучений: то и другое делал он шутя, зато не было хорошенькой женщины, в которую он не влюбился бы мимоходом, как не раздалось в Европе выстрела, на который не счел бы он своею обязанностью прилететь».

Так было и в Курляндии. 17 июля Морицу стало известно, что по тайному приказу Меншикова русские солдаты предпримут штурм дома, где он остановился, с тем чтобы принца арестовать. С шестьюдесятью слугами Мориц занял круговую оборону. И вот когда ночью первые русские разведчики просочились в сад возле дома Морица, то увидели, как из окна осторожно спускается закутанный в темный плащ человек. Полагая, что это и есть бегущий от своих недругов Мориц, русские накинулись на беглеца. Но, к немалому своему удивлению, захватили не Морица, а хорошенькую девушку, которая вылезала из окна героя-любовника. Спустя минуту сам Мориц уже принял бой с превосходящими силами противника, который, потеряв свыше 70 солдат, ретировался.

В 1727 году терпение Петербурга лопнуло — на охоту за ветреным графом был отправлен целый отряд войск во главе с боевым генералом Петром Петровичем Ласси. Генерал осадил нахала на одном из озерных островов в Южной Лифляндии и приготовился к штурму. Но Мориц, бросив все вещи, бежал ночью за границу. Позже беженца встретил ехавший в Россию испанским послом герцог де Лириа. Неунывающий Мориц просил посла выхлопотать у русских «множество записочек, кои получил он от разных дам и хранил в сундуке, который отняли у него русские». Более всего донжуан расстраивался по поводу утраты лежавшего там же «журнала любовных шашней при дворе короля, отца его». Оглашение содержания, горевал Мориц, принесет ему большие неприятности и подорвет престиж (у дам или кавалеров — неизвестно).

6 августа 1726 года Ланчинский с российской стороны и принц Евгений Савойский с австрийской подписали договор о присоединении России к Венскому союзу. Выбор России благодаря усилиям Остермана был сделан.

Из книги Евгения Анисимова: «Россия без Петра, 1725–1740 годы»:

Эта дата стала важнейшей в истории русской дипломатии XVIII века. Ею была отмечена переориентация имперской политики России с балтийского на польское и черноморское направления экспансии. Русско-австрийский союз сразу же стал работающим — через некоторое время Россия и Австрия стали совместно выступать и за столом переговоров, и на поле боя. Общность интересов, объединявших обе империи при разделе Речи Посполитой и в борьбе за Причерноморье и Балканы с Османской империей, оказалась весьма долговечной. Возможно, «конструктор» союза Остерман и не понимал всех последствий решения примкнуть к Венскому союзу. Конкретные обстоятельства его заключения довольно скоро изменились: уже в ноябре 1729 года Англия и Испания заключили Севильский договор и Венский союз распался. В 1731 году он вновь возродился с участием Англии, Голландии и двух старых членов — России и Австрии. И в дальнейшем комбинации стран — участниц союза менялись, но ось «Вена — Петербург» сохранялась незыблемой.

Имеет смысл очень кратко перечислить этапы общего пути империй-союзников. Уже в 1732 году Россия, Австрия и Пруссия подписали в Берлине договор, более известный как зловещий «союз трех черных орлов». Это стало подлинно историческим соглашением, решившим судьбу польского народа и государственности Варшавы. На деле же союзники вскоре проверили себя в войне «за польское наследство» (1733–1734 гг.), действуя согласованно и целенаправленно. Почти сразу же союз России и Австрии сработал и на втором генеральном направлении — южном. В 1735 году Россия напала на владения Османской империи, и вслед за нами туда вторглась и австрийская армия.

Австрия и Россия выступали вместе и в Семилетней войне 1756–1763 годов, причем русские и австрийские солдаты рядом стояли насмерть под Кунерсдорфом в 1759 году, вместе вступали в 1760 году в Берлин. Особенно тесным стало русско-австрийское сотрудничество во второй половине XVIII века. Три Петербургские конвенции — 1772-го, 1793-го и 1795 годов — о разделе Речи Посполитой решили судьбу Польши. Дипломатическая близость Екатерины II и Иосифа II, совершивших знаменитую поездку 1780 года в Новороссию, завершилась новым соглашением 1781 года и участием союзников в войне против Турции в 1787–1791 годах.

А дальше была совместная борьба против республиканской Франции и Наполеона. Белые мундиры австрийцев, так же, как зеленые русских, окрашивались кровью в итальянских и швейцарском походах Суворова, в сражениях при Треббии и Нови в 1799 году, на печальном поле Аустерлица 1805 года, в «битве народов» под Лейпцигом 1813 года и во многих других сражениях. Был и Венский конгресс 1815 года с его «Священным союзом», был и 1849 год, когда Николай I послал армию Паскевича залить кровью венгров мадьярскую революцию.

Конечно, русско-австрийская имперская дружба, скрепленная пролитой кровью, никогда не была сердечной и бескорыстной. Не раз и не два за долгие годы партнеры обманывали друг друга, стремились избежать обременительных взаимных обязательств, вели за спиной друга тайные переговоры и заключали сепаратные договоры. И тем не менее союз ради высоких имперских целей полтора столетия выдерживал испытание жизнью…

Но, возвращаясь к 1726 году, отметим принципиальное значение русско-австрийского союза для становления России как великой европейской державы. Союз с Австрией стал тем последним шагом, который позволил России окончательно войти в вестфальскую систему международных отношений. Уже летом 1728 года делегация России заняла место на своем первом общеевропейском конгрессе в Камбрэ, куда дипломаты переехали из Суассона. С этого момента Россия стала непременным членом мирового сообщества, вошла в избранный круг великих держав. Конечно, все это было подготовлено успехами России времен Петра, который сделал главное — столкнул некогда могущественную Швецию с кресла великой державы за столом переговоров и борьбы за раздел мира. Но и тот поворот российского корабля, который осуществил Остерман, имел огромные политические последствия для России и Европы.

Удачно выпутавшись из авантюры в Голштинии, решив курляндский вопрос и заключив договор с Австрией, Остерман решил наладить отношения с Англией, но этому помешала как череда дворцовых переворотов в самой России, так и сложившаяся ситуация в Лондоне.

Глава 2

17 мая 1727 года умерла Екатерина I. Современник писал:

С самого принятия на себя самодержавного единовластия Екатерина не отличалась ни твердостью, ни проницательностью, ни любовью к делам. Прежде, когда она была супругою и помощницею Петра и находилась у него в постоянном нравственном подчинении, она, угождая во всем супругу, казалась подвижною, трудолюбивою, способною переносить лишения; теперь становилась ленивою, беспечною, изнеженною, склонною к роскоши и пустым забавам, и, что всего было хуже, привыкши прежде повиноваться Петру и не иметь своей воли, теперь она также не имела воли и подчинялась всякому, кто умел стать к ней близко. Руководили Екатериной I то герцог Голштинский, то Меншиков, то Толстой, то Ягужинский, Головкин и другие, смотря по обстоятельствам. Она чем долее царствовала, тем все ниже опускалась.

В конце июля 1726 года Лефорт, посланник польского короля и саксонского князя-избирателя Августа, сообщал в депеше:

Чем более вглядываюсь в различные обстоятельства настоящего царствования, тем менее вижу следов прежнего трудолюбия, бдительности и страха. Истинные патриоты прежде содействовали общему добру, их советы принимались и взвешивались, теперь отечество не имеет царя, господствуют роскошь, нега, лень. Верховный совет существует только по имени; герцог Голштинский хотел бы захватить бразды правления, но его не допускают, и вот уже четыре недели Верховный совет не собирался. Только дух несогласия сводит людей, и частная выгода господствует над общею пользою. Ничего не делается, вся бдительность направлена только к опустошению казны. Издержки увеличиваются до бесконечности, каждый тащит сколько может, ничего не делается без наличных денег.

В феврале 1727 года встал вопрос о наследнике. Изначально кандидатур было две: герцог Голштинский, муж дочери Петра Великого Анны Петровны, и Петр Алексеевич Романов, внук Петра Великого. Князь Меншиков склонялся к кандидатуре герцога, но вскоре передумал. Передумать Меньшикову помог посол Священной Римской Империи. Камергер Игнац Рабутин пообещал Светлейшему лучший фьеф Империи за лоббирование интересов юного Романова. Светлейший начал лоббистскую кампанию с того, что вымолил дозволение на брак своей дочери, Марии Меньшиковой, с несовершеннолетним Петром Алексеевичем.

Слухи о грядущей свадьбе ввергли столбовое дворянство и дочерей покойного императора в ужас. К врагам Меншикова примкнул недавний союзник, Петр Андреевич Толстой. В заговоре также участвовали генерал-полицмейстер Девиер, генерал Бутурлин, Григорий Скорняков-Писарев, генерал Ушаков, старший при Петре начальник Тайной канцелярии Александр Львович Нарышкин и князь Иван Алексеевич Долгорукий. Герцог Голштинский все знал и сочувствовал. Толстой вообще заявлял:

Мнится мне, что лучше будет, когда ее императорское величество, для своего интереса, короновать изволит при себе цесаревну Елизавету Петровну или Анну Петровну, или обеих вместе, и когда так сделается, то ее величеству благонадежнее будет, а потом, как великий князь научится, тогда можно будет за море его послать погулять и для обучения послать в другие государства, как и прочие европейские принцы посылаются.

Меншиков принял контрмеры. Девиера и Скорнякова подвели под суд, лишили чинов и званий, выслали в Сибирь. Толстого вместе с сыном Иваном отправили на заточение в Соловецкий монастырь, Бутурлина и Нарышкина лишили чинов и послали на безвыездное житье в деревнях. Князя Ивана Долгорукого и Ушакова — перевели в полевые полки.

В разгар борьбы императрица скончалась от чахотки. Меншиков тотчас огласил завещание, будто бы составленное по воле покойной. Особенно присутствовавших при оглашении поразил 11-й пункт документа. Волей Екатерины I повелевалось всем вельможам содействовать обручению Петра Алексеевича с одной из дочерей князя Меншикова, а по достижении совершеннолетия наследника содействовать и их браку:

Тако же имеют наши цесаревны и правительство администрации стараться между его любовью [великим князем Петром] и одною княжною князя Меншикова супружество учинить.

Престол оставался за великим князем Петром Алексеевичем.

25 мая молодые обручились. Возможно, задуманное удалось бы Меншикову, если бы в июле 1727 года болезнь не приковала Светлейшего к постели. За несколько недель еще не «прирученный» юный император почувствовал вкус свободы и независимости от придирчивого князя. Развязка наступила в сентябре. Меншикова свергли и, лишенного наград и чинов, со всем семейством отправили в ссылку в крепость под Воронежем — Ранненбург. Режим содержания строгостью не отличался. Но с января 1728 года началась опись имущества опальной семьи. Нашлось 425 предметов. Общая сумма денег и сокровищ Меншикова составила 400 тысяч рублей. «Если перевести деньги того времени на курс золотого рубля начала ХХ века, то получится около 3,5 миллиона рублей. Работный человек средней квалификации на мануфактуре во времена Меншикова получал 18 рублей в год», — пишет историк Павленко. Это, безусловно, не все богатство вельможи, а лишь «наличка» и драгоценности. Наконец, подметное письмо поставило на Меншикове жирный крест. Власти отправили семью в ссылку в сибирский город Березов. Вскоре от оспы умерла старшая дочь, Мария, а 12 ноября 1729 года скончался сам Александр Данилович Меншиков.

«Мин херц» — первый русский олигарх нового типа. Из статьи Муравьева «Послепетровская Россия»:

В самом начале века царь пожаловал ему (Меншикову) три вотчины, в каждой из которых было более ста душ мужского пола. В это время Меншиков активно занимался скупкой деревень, приобретя в Московском уезде три вотчины. Покупка самой маленькой из них обошлась князю в 3 тыс. руб. Одним из источников дохода были бесконечные подношения от разных лиц фавориту. Подарки поступали за посредничество в совершении дел, просьбы также сопровождались авансами, некоторые делали подарки на всякий случай. Могли подарить талантливого крепостного, скакунов, калмыцких детей, а также всякую мелочь: бочки сельдей, сотни свежих яблок, бочонки слив и яблок в патоке, турецкий табак, платки. Однако такие подношения составляли не главную статью его личного бюджета.

Монахи Троице-Сергиевой лавры за типографский план только что завоеванной Шлиссельбургской крепости подарили 300 руб. С подобными дарами Меншиков объездил немало монастырей и посадских общин и выручил в целом более 19 тыс. руб. В первые годы государственной карьеры он еще не решался брать большие денежные взятки, поэтому предложенная А. Винниусом сумма в 10 тыс. руб. была взята, но потом последовал донос Меншикова царю о совершенном деянии. На этом карьера А. Винниуса оборвалась.

Меншиков был не только сподвижником царя, но представителем новой генерации знати, которая не чуждалась заниматься предпринимательством. Доходы от его многочисленных вотчин были огромны, но его не удовлетворял феодальный способ получения денежной и натуральной ренты от них. Он занялся предпринимательством. Масштабы его предпринимательской деятельности были безбрежны. Он один из первых среди знати начал заниматься переработкой сельскохозяйственного сырья и полезных ископаемых, понимая, что прибыль от реализации изделий больше, чем от продажи сырья. Он не торговал хлебом, а изготавливал из него вино. Занимаясь строительными работами в Петербурге, он организовал кирпичное производство и распил леса. На стекольном и хрустальном заводах изготавливались посуда, зеркала не только для дворцов и загородных резиденций, но и для продажи.

Он владел несколькими кожевенными, парусными, винокуренными, стекольными и хрустальными заводами, пильными мельницами, рыбными и соляными промыслами. Был инициатором организации шелковой мануфактуры. Почти 20 лет он был фактическим владельцем компании по эксплуатации сальных и рыбных промыслов в Белом море, приносившей немалый доход. Его торговые агенты ловко и умело проводили коммерческие операции на внутреннем и внешнем рынках. Они ездили по всей стране и скупали традиционные товары русского экспорта — пеньку, воск, сало, кожи. Затем в Петербурге и Архангельске продавали их иноземным купцам. Меншиков не брезговал никакой малой прибылью. В Москве он скупал торговые лавки, харчевни, погреба, торговые места на рынках, чтобы сдавать их в аренду на выгодных условиях мелким торговцам и промысловикам.

Но у Меншикова была не только изобретательная и коммерческая жилка, но страсть к стяжанию. Свои личные доходы он пополнял за счет казны. В 1714 г. царь узнал о подрядных махинациях, которыми занимались высокопоставленные вельможи. Меншиков, Апраксин, Головкин и другие заключали подряды на поставку провианта по завышенным ценам и на подставных лиц. Первый подряд князь взял в 1710 г. и, несколько завысив себестоимость хлеба, получил 5 400 руб. прибыли, или 15,6%. Он быстро понял механизм получения больших прибылей и придал делу размах. Подряды 1712 г. принесли махинатору более 60% прибыли, или почти 50 тыс. руб. Резолюция по делу А. Д. Меншикова гласила: изъять не только всю прибыль, но и штраф по полтине с рубля. Общая сумма, подлежащая возврату в казну, составила без малого 145 тыс. руб. В ходе этого следствия выяснилось, что Меншиков использовал государственные деньги на собственные нужды. Здесь начет вместе со штрафами составил астрономическую сумму — более 1,5 млн. руб. Меншиков затягивал следствие, опротестовывал претензии, выставлял контраргументы. Дело прекратилось со смертью царя. С подозреваемого были сняты все начеты.

Став во главе империи, Меншиков продолжил начатое Петром Великим. Сохранили свою силу все административные регламенты, а также указы о поощрении развития торговли и промышленности. Социально-экономическая политика послепетровской России была заметно мягче. Появились указы о прощении должников. Благополучно избежали расправы многие взяточники и казнокрады. Среди них был вице-президент Коллегии иностранных дел, барон и предприниматель П. П. Шафиров, компаньон Меншикова по беломорской компании, совладелец шелковой мануфактуры в Москве, ставший теперь президентом Коммерц-коллегии. Ему было поручено написать историю петровского правления.

День 25 февраля 1728 года отмечен в русской истории коронацией нового государя, Петра II. Фактически к власти пришли представители двух кланов родовой аристократии — князья Долгорукие и Голицыны, за спиной которых тонко действовал вице-канцлер Остерман. Ближайшим приятелем императора стал 19-летний князь Иван Долгорукий. Заметная разница в возрасте друзей способствовала чересчур раннему приобщению юного Петра к удовольствиям взрослой жизни. Увы, Петр Второй так и не успел стать государем в подлинном смысле. Развлечения брали верх над учением. Интеллектуально неразвитый и плохо воспитанный Петр оказался неготовым к своей миссии.

В начале 1728 года двор переехал в Москву. Император государством не занимался. Подлинной страстью Петра Второго стала охота, ради которой венценосец подолгу оставлял Москву. Во избежание полной остановки государственных дел поступали так: Верховный тайный совет издавал указы именем императора; а Петр — выпускал свои, не советуясь ни с кем. При дворе царили зависть и интриги. В 1729 году князь Андрей Григорьевич Долгорукий, бывший смоленский губернатор, президент Главного магистрата при Петре I, решил повторить «второй том глупости Меншикова» — стать родственником императора. На этот раз в невесты Петру II определили Екатерину Долгорукую. В ноябре 1729 года в Лефортовском дворце пара обручилась. Началась основательная подготовка к свадебным торжествам, намеченным на 19 января 1730 года. Однако и этой свадьбе не суждено было состояться. 6 января на празднике Водосвятия император простудился и сильно занемог. Простуда в сочетании с оспой добила монарха. В ночь с 18 на 19 января четырнадцатилетний Петр II скончался, не оставив завещания. Мужская линия династии Романовых пресеклась. Разразился новый династический кризис.

Верховный совет после долгих дебатов решил пригласить на престол герцогиню Курляндскую, Анну Иоанновну. В обмен на трон Анне Иоанновне, дочери брата Петра Великого, царя Ивана, Совет предлагал пойти на уступки в самовластии, что прописал в отдельном документе. «Кондиции» или «пункты» лишали императрицу важнейших полномочий исполнительной и законодательной власти. Анна не могла объявлять войну и заключать мир, вводить новые подати, произвольно тратить бюджет, жаловать чинами и вотчинами, применять бессудные наказания дворян. Императрица, наконец, лишалась права выходить замуж по своему желанию и тем более — назначать наследника. Объявив, что Россию возглавит Анна Иоанновна, верховники держали «затейку» с «кондициями» в секрете, поскольку предложения очень смахивали на коллективную узурпацию власти. «Кондиции» следовало огласить новой императрице. Но слухи о том, что самодержавие ограничат, расходились среди дворянства, съехавшегося в Москву.

Анна Иоанновна разрывает кондиции

Оппозиция верховникам не сидела сложа руки. Почти готовый антиолигархический проект 5 февраля 1730 года лег на стол Совета. В дальнейшем тот же прожект подавали новые группы, всего под документом поставили подписи 364 человека, в том числе — 28 генералов и половина сенаторов. Это почти 50% дворян, принявших участие в событиях февраля 1730 года. Влиятельная сила! Конечно, «проект 364-х» не мог порадовать верховников. Дворяне желали выбирать верховный орган власти (21 кресло) своим собранием из 100 представителей. Старая олигархия, таким образом, теряла власть.

Дворяне в проектах выдвигали также различные социальные требования: отмена закона 1714 года о единонаследии, определение сроков службы дворян, неназначение благородных людей в солдаты и матросы, «облехчение» положения дворянства, купечества и уменьшение податей с крестьян.

25 февраля 1730 года резиденцию Анны Иоанновны в Кремлевском дворце охраняли солдаты Преображенского полка под командованием Салтыкова. В Кремль явилась делегация от части дворянства во главе с князем Черкасским и князем Юсуповым. Визитеры подали Анне Иоанновне челобитную, в которой просили возглавить процесс выработки государственного устройства, созвав собрание «всего генералитета, офицеров и шляхетства». Бумагу подписали 87 противников олигархии верховников — как конституционалисты, так и сторонники восстановления самодержавия. Анна Иоанновна велела принести «кондиции» и публично порвала бумаги. Спустя неделю, 4 марта 1730 года, Верховный тайный совет был упразднен. В дальнейшем почти всех верховников отстранили от власти, в том числе и главного автора «кондиций», князя Дмитрия Михайловича Голицына. В 1731 году был создан Кабинет министров Ее Величества, где премьером (первым кабинет-министром) стал Андрей Иванович Остерман.

А что же творилось в 1725–1731 годах в Англии?

В 1720 году после жесточайшего финансового кризиса рухнула «Компания Южных Морей», чуть ранее взявшая на себя платежи по 85 процентам срочных и 80 бессрочных рент-аннуитетов. Что это значило? Долговые обязательства Англии обменяли на акции Компании. После финансового кризиса стало понятно, что правительство сумело сбыть большую часть своих долгов за обесценившиеся бумажки. К 1721 году Англии оставалось заплатить не более полумиллиона фунтов. А поскольку Британия обладала репутацией исправного плательщика, то банкирские дома Европы вновь открыли Острову неограниченный кредит.

11 июля 1727 года Георга I убил инсульт. Наследовал принц Георг Август, ставший английским королем Георгом Вторым.

В 1730 году произошел крутой поворот в английской политике. После конца войны за Испанское наследство и подписания Утрехтских соглашений в 1714 году Англия и Франция решили, что общих интересов на данный момент гораздо больше, нежели разногласий. Король Людовик XV был еще ребенком, а на трон в Париже претендовал Филипп V Испанский. Регенту, герцогу Орлеанскому, понадобился мощный союзник в Европе. И в 1716 году возник англо-французский альянс, направленный прежде всего против Мадрида и Санкт-Петербурга. Испанию тогда очень жестко обкорнали, отобрав Фландрию и владения в Италии, ну а Россия Петра Великого грозила вырасти в настоящего балтийского гегемона.

Франция, пользуясь плодами союза с Англией, развернула торговлю в полную силу. Крупные приморские города разделили сферы влияния, чему немало способствовал утвержденный список королевских портов, откуда «производить дозволено торговлю с французскими американскими островами». Сен-Мало имел прочные позиции в Вест-Индии. Согласно отчету контролера финансов, «из 133 французских судов, посетивших Вест-Индию с 1698 по 1724 годы 86 были снаряжены в Сен-Мало». Марсель полностью узурпировал торговые связи с Турцией и Испанией. Ла-Рошель традиционно специализировалась в коммерции с Канадой и высылке рыбаков к Ньюфаундленду; Бордо, посылавший корабли к Мартинике, еще в 1700-м году насчитывал 40 тысяч жителей, а уже к 1747 году — 60 тысяч. Правительство по мере сил поощряло развитие торговли. Его усилия принесли результат: к 1730 году торговый флот Франции составлял 5364 единицы и 41906 моряков (для сравнения — французский торговый флот во времена Людовика XIV это 2365 судов1, и только около 30 кораблей — более 600 тонн водоизмещением). К середине царствования Людовика XV колонисты Вест-Индских островов (Сент-Кристофер, Монсеррат, Доминика, Сент-Винсент, Барбуда, Тобаго, Гренада, Гренадины, Мартиника, Сан-Доминго) совершили экономическое чудо — две трети доходов королевства обеспечивалось именно заморским товаром. Мартиника и Сан-Доминго стали крупнейшими торговыми площадками в Вест-Индии — порой в портах разгружалось до 80 кораблей одновременно, а сам товарооборот обеспечивался более чем 1200 судами. Большая часть этих кораблей не была французскими — чаще всего арматоры фрахтовали голландские торговые суда. Дело в том, что налоги и таможенные сборы в Голландии были гораздо меньше французских, да и сами суда стоили дешевле. Таким образом, французские купцы финансировали строительство голландского коммерческого флота и отнимали деньги у своих верфей.

После 1719 года благодаря реформам Лоу, послаблению в налоговой сфере и списанию части долга воспряла французская Ост-Индская компания. Уже в 1723-м галльская ОИК вновь открыла свое первое представительство в Янаме. Компания располагала сравнительно большим капиталом — 112 миллионов ливров. Королевская власть покровительствовала компаньонам и предоставила монопольные права на торговлю различными товарами.

Так к 1730 году началась конкуренция Англии и Франции в колониях. Получалось, что альянс оказался дипломатической победой французов. Париж, пользуясь передышкой, восстановил и перестроил экономику, решил проблемы с государственным долгом и вернулся на мировую арену крайне сильным игроком.

1 октября 1723 года Людовик XV стал совершеннолетним, но власть осталась в руках Орлеанского до смерти регента 2 декабря того же года. В 1725 году Людовик, по совету главы внешней политики Франции, кардинала Флери, женился на Марии Лещинской. Так первой Madame в Париже стала дочь свергнутого польского короля Станислава Лещинского, когда-то севшего на трон в Варшаве с подачи и при непосредственном участии Карла XII.

4 сентября 1729 года у пары родился мальчик — дофин и наследник короля, Людовик Фердинанд. Французский династический кризис миновал.

Премьер-министр Англии Горацио Уолпол понимал, что Туманному Альбиону союз с Францией уже невыгоден. В 1730 году британский посланник в Вене, сэр Томас Робисон, начал прощупывать почву для переговоров с Австрией. Это несмотря на дикую неприязнь Георга II к австрийскому императору (владетель имперских земель Юлиха и Клеве, Георг был одним из избирателей СРИ). А почва была, да какая! У императора Священной Римской империи Карла VI не родились наследники мужского пола. Тогда 19 апреля 1713 года была оглашена Прагматическая санкция, согласно которой престол, в случае отсутствия у императора сыновей, переходил к будущим дочерям (а в случае прекращения потомства — к дочерям уже умершего старшего брата императора Иосифа I и их мужскому и женскому потомству по праву первородства). Санкция отдельно оговаривала, что дочери императора Иосифа I (брата Карла, правившего Австрией до 1711 года) выдаются замуж и теряют преимущество права наследования. Главной наследницей Карл признал свою дочь — Марию-Терезию.

Прагматическую санкцию с 1725 по 1730 год признали Россия, Бранденбург, Саксония и Франция. Бавария отказалась одобрить санкцию, курфюрст в Мюнхене настаивал на том, что жена принца Карла-Альбрехта Мария-Амалия Австрийская (дочь Иосифа I) имеет права на имперский трон.

После смерти Карла VI на трон Марии-Терезии налетели конкуренты. Бавария потребовала пересмотра санкции в пользу Марии-Амалии по праву первородства младшей дочери Иосифа I относительно старшей дочери Карла VI. Однако вскоре Карл-Альбрехт исправил «заявку на участие» в гонке за престолом — теперь сам курфюрст, как потомок дочери императора Фердинанда I, Анны, опираясь на наследственный договор 1546 года, заявлял притязания на всё Габсбургское наследство.

А Филипп V Бурбон, король Испании, желал посадить на трон в Вене одного из своих сыновей, основываясь на старинных договорах между испанскими и австрийскими Габсбургами.

В Европе запахло порохом. Назревала война за Австрийское наследство, и император нуждался в союзниках. Из прошлой части мы помним, что союз с Россией, предложенный Австрии Остерманом, в Вене восприняли как награду небес. К тому же англо-испанская война 1726–1729 годов закончилась полным признанием требований Мадрида. Согласно Севильскому трактату, Испания признавала за Англией Менорку и Гибралтар. Взамен Лондон не возражал, если Испания оккупирует в Италии герцогства Парму и Тоскану. Обиженная Австрия стала готовиться к войне, но тут на сцене появились дипломаты Британии. После непродолжительных переговоров 16 марта 1731 года принц Евгений Савойский, граф Синзендорф, граф Штархемберг с австрийской стороны и Томас Робинсон с английской подписали Венский договор, согласно которому:

1) Англия признавала Прагматическую санкцию.

2) Император обязался объявить войну Франции сразу после объявления войны Британией, если она попробует вторгнуться в итальянские области или во Фландрию.

3) Австрия обязывалась распустить торговую компанию Остенде (аналог британской Ост-Индской компании, созданной в австрийских Нидерландах).

22 июля 1731 года к договору присоединились испанцы. Австрия признала права дона Карлоса на герцогства Парму и Тоскану, Карл VI отказался от всех претензий на трон в Мадриде.

В свою очередь Франция, пытаясь оторвать Испанию от нового альянса, начала дипломатическую игру, которая завершилась в 1733 году так называемым «семейным договором Бурбонов» или «договором в Эскориале». Париж гарантировал Испании герцогства Парму и Тоскану, а также поддерживал испанские претензии на Сицилию и Неаполь, тогда как Мадрид соглашался помочь усадить на трон Польши французского кандидата Станислава Лещинского. Но о войне за Польское наследство и военных действиях у Данцига мы поговорим позже.

К 1733 году сформировались два новых блока: Англия, Австрия и Россия с одной стороны, Франция и Испания — с другой. Долго «темными лошадками» оставались довольно сильные державы второго ранга: Пруссия, Бавария и Швеция. Не показала свою позицию и Голландия. Особенно беспокоил англичан Берлин, но к несчастью для Бранденбургской Марки отличный управленец Фридрих-Вильгельм I оказался плохим дипломатом. «Король-солдат» публично объявлял о полной поддержке Австрии. Так, 12 октября 1731 года Фридрих писал императору:

Я вполне уверен в дружбе с Вашим Императорским Величеством. И моя уверенность не иссякнет, пока я жив! И даже если Вас покинут остальные, я останусь верен своему подлинному другу, навсегда разделив его счастье и несчастье.

Увы, сам Карл VI относился к Фридриху пренебрежительно. При подписании Венского договора император отдал Юлих Георгу II в пику Фридриху, хотя обещал это герцогство Пруссии еще с 1720-х годов. Из книги Вольфганга Фенора «Фридрих Вильгельм I»:

Посол Робинсон тут же отправился к принцу Евгению и выдал ему за желание английского правительства следующее: прусскому королю следует жестко дать понять, что наследственные права Гогенцоллернов на рейнские города Юлих и Берг не будут признаны ни императорским двором, ни какой-либо другой державой Европы.

Принц Евгений, воодушевленный общностью интересов Австрии и Британии, в тот же вечер попросил короля-солдата об аудиенции, куда прихватил с собой Зекендорфа. Уже на следующий день он мог торжественно сообщить Робинсону: давление на потрясенного короля Пруссии принесло плоды, Фридрих Вильгельм смягчил свою позицию по вопросу о Юлихе-Берге. Принц Евгений докладывал британскому посланнику: «Благодаря мне он убедился в опасности своего положения. Я дал ему понять, что у него нет других друзей, кроме императора и России, что ему не следует требовать от императора вступать ради него в конфликт со всем миром. Он должен трезво оценить положение собственного государства, простирающегося от России до Голландии и со всех сторон окруженного державами, имеющими возможность — при весьма различных интересах — легко объединиться против него».

Да, это надо представить: глубоко уважаемый королем принц Евгений, первый советник его «друга» императора, практически угрожает Пруссии окружением в случае, если она не захочет выполнить приказ! Унизить «суверенное» государство сильнее просто невозможно. Фридрих Великий и Бисмарк (которые, разумеется, просто не отправились бы в Кладруб и в Прагу) такого тона просто не потерпели бы, а сразу же отправили бы в Париж особое посольство для переговоров с французами. И тогда императорский двор, в виду 70-тысячной прусской армии, опомнился бы мигом.

Совсем иначе повел себя Фридрих Вильгельм. На мгновение он пришел в ярость. Мысль о том, что все его клятвы и признания в любви к кайзеру возымели ничтожный политический эффект, потрясла короля. И пока он выходил из состояния шока, его ближайший советчик, граф Зекендорф, взялся за Робинсона: новую ситуацию в отношениях Лондона и Вены надо было использовать. «Неужели я никогда не заслужу милость вашего короля? — с наигранным отчаянием спросил он Робинсона и продолжил: — Я благодарю Бога за то, что имею при себе бумаги, подтверждающие мою полную непричастность к помолвке кронпринца и принцессы Бевернской». Робинсон, хорошо знавший о шпионских похождениях Зекендорфа в Берлине, предпринятых по поручению императорского двора, продолжал слушать. И граф открыл карты: «Наверное, вы расстроены имеющимися у нас особыми предложениями от прусского короля. Могу вас уверить: у нас их нет, не было и не будет! Мы получили от него больше, чем рассчитывали получить, не разрывая с ним окончательно…» Так Зекендорф, наперсник короля Фридриха Вильгельма, говорил о своем благодетеле с представителем третьей державы.

Естественно, политические результаты «пражской встречи» оказались для Пруссии ничтожными. Подтверждение наследственных прав на Юлих-Берг, предмет вожделений Фридриха Вильгельма, отодвинулось в недосягаемые дали. Свое согласие с «Прагматической санкцией» он отдал даром. Несмотря на клятвы в верности Австрии, никакими средствами давления он не располагал.

Это пренебрежение чуть позже еще аукнется Австрии, когда на престол взойдет Фридрих II, циник до мозга костей. Наследник сорвет плоды деятельности администратора Фридриха-Вильгельма — отличную 70-тысячную армию, заботливо созданную и обученную «королем-солдатом». В Европе над пруссаком смеялись, не понимая, что именно заботами старшего Фридриха и создана великая Пруссия, которая выйдет на мировую арену в 1740-х. Король провел своего рода «революцию сверху» безо всяких марксистских и иных теорий заставив платить налоги все без исключения классы Пруссии. Цитата:

В 1717 году Фридрих предпринял решительный шаг для низложения прусского юнкерства, причем сделал его сколь искусно, столь и осторожно. Он распорядился о так называемой «аллодификации» ленных владений. На человеческом языке это означало следующее: установленная еще в Средние века, в военном отношении совершенно бессмысленная, обязанность помещиков являться в армию в случае войны (за это им и жаловались ленные поместья) заменялась обязанностью ежегодно вносить налог в полевое казначейство. Все юнкерство взвыло как один человек!

Фридрих сделал ход конем — вернул привилегии юнкерам взамен за государственную или военную службу. Так король изменил психологию элиты, не истратив ни гроша и никого не казнив. Начал венценосец с себя: с 1725 года носил только форму потсдамского лейб-гвардейского полка, тем самым подав пример. Затем объявил службу в своей армии «делом чести». Прошло всего несколько лет, и юный дворянин, не пожелавший добровольно стать офицером, считался дезертиром, почти предателем государства и отечества. Дворянин отныне значило офицер. Честь мундира стала сословной — так Фридрих Вильгельм создал офицерский корпус, какого еще не знала история.

От армейцев Фридрих Вильгельм I требовал верности королю, охраны сословной чести и неустанного выполнения служебного долга. По сути, дворяне принесли королю и государству огромную жертву. Со «свободами» было покончено. Юнкера, сами того не заметив, превратились в винтики модернизированного абсолютистского государства.

Дворяне после реформ Фридриха-Вильгельма либо платили налоги, либо служили в армии или в бюрократическом аппарате. Созданный офицерский корпус потом прекрасно себя проявил и в войне за Австрийское наследство, и в Семилетке. Чуть-чуть отвлечемся от темы и расскажем, как прусский король в момент экономического кризиса учил двор и дворян экономии. Российскому правительству стоило бы поучиться:

Фридрих Вильгельм работал в Вустерхаузене над своим штатным расписанием. Расходы на жалованье и пенсии придворным ежегодно составляли 276 000 талеров. Молодой король трижды прошелся по спискам, что-то вычеркивая, что-то добавляя и опять вычеркивая. Результатом кропотливой работы над списками (они сохранились) стало сокращение расходов двора до 55 000 талеров, то есть новый король отныне экономил 221 000 талеров ежегодно.

Эти вычеркивания были жесткими, но большей частью справедливыми. Ежегодное жалованье совершенно лишнего обер-гофмаршала фон Принцена было снижено с 1700 до 400 талеров. Главный виночерпий фон Шлиппенбах узнал, что будет получать не 2000, а 800 талеров в год; дополнительного камергерского жалованья в размере 1000 талеров он лишился полностью. Жалованья министров также были урезаны, но все же они получали приличные оклады: министр фон Камэке — 12 000, министры Блашпиль, Дона и Ильген — по 8000 талеров в год. «Вы должны работать; за это я и буду платить», — бормотал Фридрих Вильгельм. Перо бешено прыгало по бумаге. В конце концов, чтобы добиться уровня 55 000, король сократил пенсии вдовам, а старые, заслуженные офицеры французской колонии, получавшие от 150 до 180 талеров ежегодной пенсии, отныне получали по 48 талеров. Пощады не получил никто.

Всем придворным Фридрих Вильгельм приказал оставаться на службе до погребения покойного короля. На следующий день после похорон началась «генеральная уборка»: все бесполезные должности вроде обер-церемониймейстера или членов пресловутой «геральдической службы», созданной Вартенбергом, были упразднены. «Чертовы шуты», — рычал король. Из многочисленных камергеров на службе остался лишь один. Все камер-юнкеры и пажи были уволены без всяких разговоров. Придворную капеллу распустили. Гранд-мушкетеры и швейцарские гвардейцы отправлялись в простой линейный полк, где им пришлось сменить златотканые наряды на обычные синие мундиры пехотинцев. Литаврщиков и трубачей, игравших на обедах Фридриха I, выгнали. «Графский стол» упразднили. Драгоценные вина из дворцового подвала, больше ста лошадей, десятки карет и паланкины из каретного сарая короля были проданы с молотка. То же самое произошло с серебряными сервизами, мебелью и люстрами из королевских загородных замков. Пустующие здания, сады и парки были сданы в аренду. Всю выручку сложили в дворцовых погребах. Фридрих Вильгельм твердо решил создать государственную казну.

Переводя на современный русский, король начал оздоровлять экономику Пруссии. Не повышал налоги, не вводил новые курортные и дорожные сборы, а пересмотрел зарплаты массы чиновников и «эффективных менеджеров» с неоправданно большими окладами и нулевым КПД.

Однако мы отвлеклись. Вернемся к отношениям Санкт-Петербурга и Лондона.

После смерти Георга I обе страны постепенно начали искать способы сближения. Да и британская торговля с Россией все возрастала. Шторх пишет:

Благодаря своему могуществу на море, своему положению и приемам ее изощренной торговой политики Англия сумела захватить посредничество между Россией и южноевропейскими государствами; но она придерживалась в этом принципа производить главным образом лишь экспорт русских продуктов в эти страны, предоставляя привоз неанглийских товаров купцам Голландии, Любека, Ростока и других народов. Этот ловкий прием привел к тому, что вывоз важнейших русских товаров почти целиком достался англичанам. Они отправляли русские товары не только в европейские государства, но тайно и в их колонии, в особенности в испанскую Америку, куда привоз товаров иностранцам был закрыт.

Шторх указывает, что ряд предметов русского экспорта составлял исключительную монополию. Это не только ревень, который продавался в Голландии и Гамбурге через находившегося в Петербурге английского резидента, но и такие запрещенные к вывозу товары, как нитки и пряжа, селитра, пушки, снаряды. Плюс купцы Южной Европы с заказами на русские товары обращались лишь к английским фирмам, находившимся в России. «В результате англичане очутились в выгодном положении народа, доставлявшего всем другим русские товары и ни от кого их не получавшего». В 1722 году торговый оборот Англии и России составлял 2.1 миллиона рублей. К 1729-му — увеличился до 2.6 миллиона, и при этом тенденции роста имели устойчивый характер.

В 1726 году русский экспорт почти в два раза превышал импорт по совокупным данным трех крупнейших наших портов — Петербурга, Архангельска и Риги. И все же увеличение экспорта оставалось пока слабым — цена всего заграничного отпуска Петербурга и Архангельска в 1726 году увеличилась по сравнению с 1718-м только на 3,5%.

В 1727 году открылась Комиссия о коммерции (под руководством канцлера Остермана), получившая предложения от петербургских купцов и сообщения от лавочных торговцев о качестве отечественных мануфактурных товаров. В ответ на запрос Сената о пользе петровского тарифа 1724 года для российской торговли Комиссия признала внутреннее производство не настолько высокоразвитым, чтобы стеснять привоз иностранных товаров. По поводу, например, швейных игл, на которые налагалась запретительная пошлина, комиссия сообщала, что в России не делают иголок хорошего качества. Русские изделия стоят в два раза дороже, чем раньше — добротные иностранные. А запрещения только порождали контрабанду.

И далее Комиссия предложила нечто экстраординарное — установить максимальные 20-процентные ввозные пошлины на товары, которые в стране производятся в небольшом количестве (парусину, шерстяные ткани, скипидар, бутылки), 10-процентные — на товары, которые изготавливаются в небольшом количестве или не производятся совсем, но государству не нужны (фарфор, галантерея), и 5-процентные — если государство испытывает в них потребность (например, патока).

Что это значило?

Армия Петра I: рядовой, сержант с алебардой, офицер, Преображенского полка. Изначально сукно на мундиры приходилось закупать заграницей. Полностью на наше сукно армия Петра перешла только к 1720-м гг.

При Петре отечественная мануфактура из-за 100-процентных запретительных пошлин без проблем могла сбывать даже плохой товар в России, совершенно не заморачиваясь по поводу цены и качества. Члены Комиссии не заканчивали Высшую школу экономики в Москве, не учились на экономическом факультете в Гарварде. Люди просто сели, и подумали, как сделать нарождающуюся промышленность России дееспособной. Мысль простая. Свободный рынок без пошлин и запретов в отношении иностранных товаров убьет собственную, пока еще слабую промышленность. Но альтернативой ни в коем случае не должен стать полный запрет или гигантские акцизы. Надо дать своим фору — 20-процентный запретительный тариф. Это, во-первых, позволит конкурировать с иностранцами в более выгодных для нас условиях. Во-вторых, придется-таки приближать качество продукции к иностранным аналогам. Если даже с таким бонусом наша промышленность не справляется с конкуренцией, значит, она не выживет. Эта мысль чуть позже трансформировалась в развитие пенькового и канатного дела, металлургических заводов на Урале и так далее. Из-за конкуренции русские купцы оказались вынуждены вкладываться как в повышение качества, так и в развитие производства.

Новый тариф повысил ввозные пошлины на изделия из кожи (с 10 до 20%), и снизил с 75 до 10% на якоря, листовое железо, гвозди, иглы, селитру, азотную кислоту (изделия металлообрабатывающей и химической промышленности) и до 5% — на хлопчатобумажные ткани и патоку. Такое значительное понижение пошлин свидетельствовало, что этих товаров в стране не хватало.

Имперское правительство перестало взимать отпускные пошлины с большой группы товаров, кроме тех, на которые традиционно существовал высокий спрос: медь, железо, веревки и ряд других. До 10% понижалось обложение невыделанных кож и пряжи. Чтобы увеличить российский экспорт и конкурировать со Швецией, Комиссия о коммерции предложила снизить пошлины на бревна и брус в 10 раз, на смолу и пек — в 1,5–3 раза.

Что везли из России в Англию? Шкуры и изделия из шкур — 39% от всего экспорта, пенька — 37%, сало — 11.7%, лес — 5.1%. Но дальнейшему развитию русско-английской торговли мешала ситуация после 1721 года, которую можно охарактеризовать чуть ли не по Троцкому — «ни мира, ни войны». Де-факто уже с 1731 года, подписав Венский договор, Россия и Англия стали союзниками. Не хватало мирного договора, который англичане очень хотели совместить с торговым. Вот об этом — о деятельности канцлера Остермана и нашего посла в Англии Антиоха Кантемира — мы поговорим в следующей главе. Небольшой спойлер. Удивительно, но ни премьер-министр Уолпол, ни глава оппозиции Тауншенд не принимали никакого участия в составлении и разработке торгового договора с Россией. Этим занялся эдакий сплав людей из мира литературы, флотского начальства и дипломатии, литераторы и «вольные художники» на службе у своих государств: Антиох Кантемир, Джонатан Свифт, Александр Поуп, а также члены британского Адмиралтейства.

Глава 3

Вернемся на 200 лет назад и немного расскажем о Московской компании. Итак, 10 мая 1553 года три корабля («Бон Эсперенаса», «Эдвард Бонавенчер» и «Бон Конфиденсиа») под командованием Ричарда Ченселлора и Хью Уиллоуби отправились на восток, чтобы найти Северный морской путь в Китай. У Лофонтенских островов разыгрался шторм, в результате «Бон Конфеденсиа» и «Бон Эсперанса» Уиллоуби потеряли корабль Ченселлора, дошли до Новой Земли, затем на юг до Кольского полуострова, и встали на стоянку у речки Варзина, где попали в ледовую ловушку. Из дневника Уиллоуби:

18 сентября, мы вошли в эту гавань и бросили якоря на глубине 6 сажен. Гавань эта вдается в материк приблизительно на 2 мили, а в ширину имеет пол-лиги. В ней было много тюленей и других больших рыб, а на материке мы видели медведей, больших оленей и иных странных животных и птиц, как например, диких лебедей, чаек, а также других, неизвестных нам и возбуждавших наше удивление. Пробыв в этой гавани с неделю и видя, что время года позднее и что погода установилась плохая — с морозами, снегом и градом, как будто бы дело было в середине зимы, мы решили тут зимовать. Поэтому мы послали 3 человек на юго-юго-запад, посмотреть, не найдут ли они людей; они проходили три дня, но людей не нашли; после этого мы послали еще 4 человек на запад, но и они вернулись, не найдя никаких людей. Тогда мы послали 3 человек в юго-восточном направлении, которые таким же порядком вернулись, не найдя ни людей, ни какого бы то ни было жилища.

Командам пришлось остаться на зимовку, во время которой все они погибли по глупейшей причине. В русских исследованиях говорится, что Уиллоуби с его людьми умерли от холода, однако англичане хорошо подготовились к походу. У них были большие запасы и теплая одежда. Нужен был только огонь. В вечной мерзлоте деревья не растут, оставалось два варианта — найти какое-то топливо или разобрать на дрова один из кораблей. Уиллоуби послал несколько разведчиков, которые обнаружили залежи каменного угля, вполне пригодного для отопления. Огонь развели в трюме, где собрались все моряки. Это их и погубило. Плохая вентиляция привела к образованию угарного газа, и моряки просто потеряли сознание. Холод их добил.

Русские трапперы, обнаружившие летом корабли Уиллоуби, застали страшную картину — 63 покойника на двух судах, загруженных товарами:

Нашли-де они на Мурманском море два корабля: стоят на якорях в становищах, а люди на них мертвы; а товаров на них — сказали — много.

По свидетельству венецианского посла от 4 ноября 1555 года (после того, как в Англию были доставлены тела сэра Уиллоуби и его товарищей):

Некоторые из умерших были найдены сидящими, с пером в руках и бумагой перед ними, другие — сидя за столом с тарелками в руках и ложками во рту, третьи — открывающими шкаф, иные — в других позах, как будто статуи, которые поставили таким образом. Так же выглядели собаки.

Это, конечно, явное преувеличение. Да, людей нашли будто заснувшими во время их обычных дел, но они не были обращены в камень. Фантастические описания появились уже после того, как тела были доставлены в Англию, так что оставим их на совести пересказчиков.

По иронии судьбы, рядом с местом гибели экспедиции находится крохотный островок со странным для этих мест названием — «Китай», так что Уиллоуби свой Китай нашел. Правда, не тот, который хотел.

Судьба Ченселлора, плывшего на «Эдварде Бонавенчер», сложилась более удачно — он достиг устья Северной Двины и Холмогор, проделал путь в тысячу километров к Москве, встретился с царем Иваном Грозным и вернулся в Англию в 1554 году, имея на руках торговое соглашение, разрешающее английским купцам торговые операции с Россией. Освоившись в Московском царстве, акционеры новой Московской компании решили переориентироваться на торговлю с Востоком через территорию России. Энтони Дженкинсон, посетивший Россию, сумел заключить с Иваном договор о транзитной торговле с Персией и Бухарским эмиратом. Но в 1571 году Грозный аннулировал все привилегии, выданные Московской компании, ибо англичане немножко зарвались и стали на полном серьезе требовать у царя запретить русскую морскую торговлю со всеми другими странами. Наглость, конечно, второе счастье, но иногда коса находит на камень.

Потом привилегии все же вернули. Но ненадолго. В 1648 году англичан опять выгнали — те убили своего короля Карла I, и Алексей Михайлович не стал это терпеть. В 1660 году в Англии произошла Реставрация, на трон взошел король Карл II, и англичане смогли вернуться на русский рынок, уже плотно оккупированный голландцами.

В 1698 году правление Московской компании впало в немилость — Вильгельм Оранский отобрал у нее монополию на торговлю с Россией. Но специфика ведения дел с русскими была незнакома новым игрокам, и те вынуждены были обращаться к Московской компании за консультациями. Так она сменила свою роль — стала чем-то вроде аналитического центра со своей специализацией.

Однако вернемся к Русской компании. Самый интересный вопрос здесь — почему же Россия и Британия не заключили торговый договор раньше? Ведь все предпосылки к нему были заложены еще в 1711 году.

Проблема возникла в 1714 году, после смерти королевы Анны. Сторонники свергнутой династии Стюартов, якобиты, бежали из страны, находя себе убежище в том числе в России. В 1719 году Георг I по какой-то причине считал, что Россия и Швеция вот-вот заключат мир и затем пойдут войной на Англию, чтобы вернуть трон якобитам. Опасаясь этого, он заключил союз с правительством Ульрики Элеоноры и два года присылал свои эскадры на Балтику для защиты шведских берегов и торговли. Демонстративно поддерживая соперника России, Георг надеялся, что Петр разорвет отношения с британцами, но русский царь поступил умнее. Английских купцов он не трогал, говоря, что «англичане — наши друзья, и я враждую не с ними, а с ганноверцами». Эти слова еще больше убедили Георга — русские хотят вернуть якобитов в Лондон. Удивительно, но даже спустя 15 лет после победы под Полтавой немецкие правители на троне Англии все еще считали русских несамостоятельными политиками, зависимыми от каких-то мелких держав и непонятных личностей.

В 1724 году русский император женил свою дочь Анну на герцоге Голштинском, что разозлило ганноверцев — Петр прямо вмешивался в германские дела. При этом он долго не соглашался мириться с английским двором, и только незадолго до своей смерти пошел на сближение. Однако выдвинул ряд требований: во-первых, отправить в Петербург посла с засвидетельствованием, что Англия действительно желает «возвратить прежнюю дружбу» русского монарха. Во-вторых, чтобы «в грамоте короля английского, через посла английского отправляемой, титул императорский признан и написан был».

Англичане отказались. В полном титуле русского царя перечислялись земли, которыми он владел, и обращение к императору или императрице по полному наименованию служило своего рода признанием всех территориальных приобретений и захватов. Англичане были не против именовать царя Петра императором, но просили убрать из титула слова «князь Эстляндский, Лифляндский и Карельский», чтобы не ссориться со Швецией. Петр, много лет боровшийся за признание завоеванного (по Ништадтскому договору был даже составлен «акт о купле-продаже»), поступиться подобным не мог.

Россия меж тем продолжала свою политику, вступив в союз с Австрией и Испанией — в противовес Ганноверскому союзу. Паранойя короля Георга усилилась — он окончательно уверился, что Россия занимает всё более антианглийские позиции. Зачем? Чтобы вернуть на трон Англии якобитов, конечно же! Для английской элиты тех лет якобиты были чем-то вроде вездесущих масонов-рептилоидов, теневого мирового правительства, управляющего державами как марионетками.

Чтобы доказать, кто здесь власть, новый король Георг II проводит в 1727 году всеобщие выборы. Партия вигов его поддержала, тори остались верными Стюартам. Виги в итоге победили, и король получил еще один аргумент, что занимает трон по праву, а его партию поддерживает народ.

Выдуманные англичанами страхи и домыслы насчет тайных планов России мешали сближению стран долго. Потепление началось только в 1728 году, когда Санкт-Петербург посетили консулы по торговле Томас Вард и Клаудиус (Клавдий) Рондо. Задача у них была не из легких. Дело в том, что после смерти Петра прусский король Фридрих-Вильгельм I очень вовремя заключил с Россией соглашение о поставке для русской армии прусского сукна. Директора Русской компании трубили об этом еще в 1726-м, но их никто не слушал — выборы на носу. И теперь послам нужно было убедить русский двор, наполовину состоящий из немцев, что английское сукно лучше прусского.

Наладить контакт тогда не вышло. Петр II, не имевший реальной власти, находился под влиянием Долгоруких и Голицыных, которым было не до Англии — разгоралась борьба за власть, впереди маячил дворцовый переворот (и не один). Поэтому реальные переговоры начались только в 1731 году.

Тогда же в Англию прибыл министр-резидент Антиох Кантемир, ставший первым послом в Англии от лица уже новой, императорской России. Русский посол не имел в Британии связей, английского языка не знал (Кантемир владел помимо русского греческим, французским и итальянским). Это не помогало ему в поставленной задаче — привлечь Англию к союзу с Россией торговым договором, а заодно заключить и договор политический, о союзе. Саксонский курфюрст и одновременно польский король Август II был при смерти. Впереди маячила борьба за Польское наследство, и России нужны были союзники. Россия и Австрия поддерживали старшего сына Августа, тогда как Франция готовила своего кандидата — Станислава Лещинского, который уже занимал польский трон в 1707 году, будучи кандидатом от лица Карла XII.

Кантемиру было нелегко. Вдобавок его загрузили мелкими делами, которые отвлекали посла от главной цели. К примеру, он должен был предъявить английскому правительству требование о выдаче братьев Веселовских. История почти детективная. Братья Веселовские — Авраам, Федор, Исаак Павловичи — происходили от еврейских крещеных родителей. Отличались способностями, энергией и были замечены государем Петром Алексеевичем, который привлек их на дипломатическую службу. Исаак стал секретарем Коллегии иностранных дел и Петербурга не покидал. Федор в 1707 году был назначен секретарем посольства в Рим, в 1711-м переведен в Копенгаген, в 1712-м — в Гаагу, в 1716-м — в Лондон, где через год утвержден резидентом при королевском дворе.

Авраам, дьяк Посольского приказа, в 1709 году был направлен в Данию, в 1715-м переведен резидентом в Вену, где в 1717 году вел переговоры о высылке в Россию бежавшего за рубеж царского сына Алексея Петровича. В апреле 1719 года получил предписание вернуться в Петербург с «возможным поспешением». Сопоставив этот вызов с начавшимся следствием о побеге царевича, Авраам испугался, решил не возвращаться на родину и укрылся в Женеве. Петр I требовал от германского императора выдачи беглеца, но местопребывание Веселовского было тогда неизвестно.

Одновременно вызвали из Англии и Федора Веселовского. Полагая, что царь Петр хочет узнать у него всё о брате Аврааме, Федор также отказался ехать — боялся давления и заключения. В 1724 году Авраам пожелал принять английское подданство и обратился с просьбой о том к парламенту, но получил отказ.

Петр I негодовал по поводу покровительства, оказанного в Лондоне Веселовским, и на проекте примирения Англии с Россией надписал пожелание, чтобы «Веселовские нам отданы были, понеже как в издержании денег, так и в иных вверенных им делах многое противу делали, и требует разыскания». Теперь розыск братьев стал обязанностью нового министра-резидента.

Неопытный Кантемир оказался в Англии неслучайно. Ему покровительствовал князь Черкасский. Он обратился с просьбой о назначении к фавориту императрицы — герцогу Эрнсту Иоганну Бирону. Тот согласился. Остерман, выступавший резко против, остался не у дел.

Кантемир, однако, оказался довольно умным человеком. По пути он встречался с русскими дипломатами в Берлине, в Гааге, прилежно учился основам будущей профессии. Помог русскому посланнику и Клаудиус Рондо, который договорился выделить Кантемиру половину дворца герцога Нортумберлендского по цене в 200 фунтов стерлингов в год.

На аудиенции у Георга II русский посол общался на французском языке, который Георг и секретарь Северного Департамента Харрингтон хорошо знали.

Первые встречи с премьер-министром Робертом Уолполом и секретарем Северного Департамента Харрингтоном обескураживали — англичане были твердо намерены отделить торговые отношения от политических. Харрингтон вполне доходчиво объяснил Кантемиру — даже если бы мы и хотели заключить с вами военный союз, то это необходимо было бы утвердить в парламенте. А там зададут простые вопросы: что Россия на данный момент может дать Англии в военном плане? Наши основные враги, Франция и Испания, отделены от вас тысячами километров. С другой стороны — если у вас будет конфликт с той же Турцией, каким образом мы сможем вам помочь? Поэтому давайте заключим торговый договор, и через торговый договор и лобби лондонских купцов в парламенте, может быть, получим и военный союз.

Но сама судьба подталкивала обе страны в объятья друг другу. 1 февраля 1733 года в Варшаве скончался Фридрих Август I, курфюрст Саксонии, он же — Август II, король польский. Смерть этого развратника, мота и балагура послужила очередным поводом к войне в Европе.

Людовик XV, женившийся на дочери марионеточного правителя Речи Посполитой Станислава Лещинского, выдвинул на опустевший трон кандидатуру своего тестя. Во время Северной войны шведский король Карл XII возвел этого самого Лещинского на трон Польши в пику союзнику Петра I Августу Саксонскому. После поражения шведов под Полтавой Станислав бежал в Пруссию, а потом — во Францию. Далее — женитьба дочери, и желание французского короля найти Лещинскому какой-нибудь трон.

Императрица Всероссийская Анна Иоанновна поддержала другого кандидата на престол Польши — сына умершего саксонского курфюрста Фридриха Августа II. Поскольку власть в Польше была выборной, все интриги русских и французских агентов сосредоточились на агитации партий, поддерживающих разных кандидатов. Этот первый тур выиграли французы — 12 сентября 1733 года варшавский Сейм избрал королем Станислава Лещинского. Однако Россия, успевшая ввести войска в восточную часть Речи Посполитой, заставила бежать сторонников Лещинского в Гданьск (Данциг), а 5 октября сторонники русско-саксонской партии провели собственный сейм в Варшаве, где избрали королем Августа. Страна раскололась надвое, но решать, кто будет королем, уже должны были не поляки, а державы рангом повыше.

Война в Европе 1733 года началась при весьма странных обстоятельствах: это было торжество дипломатических фикций. Император Священной Римской империи, воевавший с Францией на Рейне и в Италии, в Бельгии оставался нейтральным ввиду взаимных обязательств, заключенных между Францией и «морскими державами» (Англией и Нидерландами). В Брюсселе даже по-прежнему находился французский посол. Прусский король сохранял нейтралитет в польском деле, и поэтому запретил русской артиллерии, предназначенной для осады Данцига, пройти через его территорию; но на Рейне как князь Священной Римской Империи он выставил корпус в 6000 штыков, который, впрочем, продвигался вперед крайне медленно. Георг II, как король Великобритании, оставался нейтральным, но как ганноверский курфюрст он предоставил в распоряжение Императора 6000 солдат. Кроме того, задержал в Ганновере французского, испанского и сардинского посланников.

Россия формально находилась в мире с Францией, хотя послы были отозваны с обеих сторон; но как союзница Австрии, она в конце концов послала войска на Рейн. Однако мнимый нейтралитет России обусловил возможность французского посредничества в Белграде.

Однако вернемся к торговле. Англичане, упустив рынок России, уже кусали локти — немцы и голландцы заняли их место, экспортируя русские товары даже в Англию. Договора с Россией вовсю требовало и британское Адмиралтейство. Еще в далеком 1715 году Англия начала напрямую закупать в России пеньку для кораблей, и качество ее было признано высочайшим. Поиск альтернативных поставщиков начался еще 1708 году, когда Георгом Датским была определена потребность Королевского флота в пеньке — 1800 тонн в год. При средней цене закупки в 4 фунта за тонну траты на пеньку в год, как несложно посчитать, составляли 7200 фунтов.

С началом Северной войны и войны за Испанское наследство цены на пеньку резко подскочили. Сначала Швеция и Польша — основные на тот момент поставщики Англии — стали продавать пеньку по 7 фунтов за тонну, к 1709-му цена доросла до 11 фунтов, а потом и до 14 фунтов. Более того, из-за разорения земель в Польше, Финляндии и Швеции даже такой объем продать стало проблематичным. В 1714 году шведский король Карл XII назначил вообще заоблачную цену в 22 фунта за тонну.

Поэтому 23 марта 1714 года Отдел снабжения Роял Неви заключил контракт с Россией на поставку 1200 тонн пеньки (66% всех потребностей в год) по фиксированной цене 6 фунтов (13 рублей серебром) за тонну, причем самовывозом. Сама пенька обошлась англичанам в 7200 фунтов, плюс 5475 фунтов — за снаряжение конвоя и оплату жалований матросам и офицерам. Итого — 13675 фунтов. Следовательно, одна тонна русской пеньки с учетом логистики обошлась британцам по 11 фунтов 6 шиллингов. Конечно, не так дешево, как во время мира, но Карл-то просил 22 фунта, а поляки — 17.

Что касается качества русской пеньки — дело тут в природных условиях. В Европе XVIII века было два главных производителя конопли и пеньки — это Франция и Россия. Ареал высеивания конопли во Франции — западное побережье, от Бретани до Гиени, там же находился и крупнейший центр по производству пеньки — мануфактура при Ришелье — и уже целый завод при Кольбере в городе Рошфор-сюр-Мер.

В России коноплю сеяли практически по всей территории, даже на Камчатке. Крупнейшие центры по производству пеньки — Вологда, Орел, Курск, Серпухов, Воронеж, Омск.

В середине XVI века французы экспортировали примерно 1 миллион пудов пеньки, в начале XVII века — на 2 миллиона пудов, начиная с XVIII века французская пенька начала сдавать свои позиции. Экспорт к 1730-м возвращается к цифре 1 миллион, а к концу века падает до 0,7 миллиона пудов. Французская пенька оказалась не только дороже русской, но и хуже по износостойкости, и если для одежды она годилась, то вот для флота оказалась нерентабельной и разорительной. Дело оказалось в технологии.

Производство пеньки из конопли во Франции организовывалось следующим образом:

Коноплю собирали обычно в августе — сентябре. Вырванные стебли складывались в снопы, сушились на солнце и освобождались затем от листьев и цветов выбиванием снопов о дерево. В таком виде связанные друг с другом стебли укладывались для замачивания на дно ямы 1,5 — 2 метров глубиной, заполненной водой. Сверху снопы прикрывали соломой и прижимали камнями. В результате замачивания делалось возможным легко отделить луб от костры и придать мягкость самому волокну. Через такие операции проходит пасконь (конопля-«папа»). Сложнее обстоит дело с «матеркой» (женская особь конопли). Она созревает медленнее; ввиду этого, в целях искусственного ее созревания, устанавливали пучки конопли головками вниз в специальной яме. Признаком созрева считалась легкость отделения головок от стеблей. Распластанные на холсте пучки (головка к головке) выбивали затем небольшими цепами. Часть зерна сохраняли для нового сева, другое — просеивали через решето, высушивали и отправляли в маслобойный пресс для выжимания из нее конопляного масла. Оставшиеся после молотьбы семена удаляли при помощи чески гребнем, стебли же поступали в мочильню и в дальнейшем подвергались той же обработке, что и пасконь. Когда мочка окончена, пучки развязывали и стебли высушивали на солнце. Далее готовая к переработке конопля отправлялась в пеньковое производство.

Русский метод:

Коноплю высеивали, выращивали и убирали. Сразу после уборки урожая растения на пару дней подвешивали на стойках; потом сушили в печи; затем сбрасывали в реку и приваливали тяжёлыми рамами, чтоб ничего не уплыло. После этого трава вымачивалась (три недели в тёплой воде летом и целых пять недель зимой), вновь на денёк подвешивалась, день сушилась в печи и потом заново мокла на дне реки целую зиму.

Из сравнения видно, что русская конопля вымачивалась дольше и в процессе замачивания подвергалась медленному перепаду температур (вода летняя, вода зимняя).

В результате канат из русской пеньки получался более прочным — он служил пять лет в северных широтах и три года в условиях Вест-Индии или тропиков. Канат из французской пеньки в умеренных широтах служил три года, в условиях тропиков — год.

Что касается Англии, пенька там выращивалась с незапамятных времен, об этом даже могут сказать названия областей — Хэмпшир, к примеру. Однако англичанам не повезло с ареалом — климат у них не континентальный, а ярко выраженный морской, с малым перепадом температуры, большим количеством дождей и т. д. И пенька у них получалась хоть и эластичная, но быстро гниющая. Средний срок канатов из английской пеньки — год-полтора — совершенно не удовлетворял Адмиралтейство. Альтернативой была закупка пеньки во Франции, но с Францией постоянно враждовали, поэтому выбор пал сначала на Швецию и Польшу, а после 1715 года Адмиралтейство требовало для себя исключительно русской пеньки.

Итак, торговый договор заключить хотели обе страны. Но кто его должен разрабатывать? Обычно русские присылали проект на согласование в парламент, потом подтверждали на своей стороне, и это могло тянуться долго. Кантемир хотя и был литератором, а не экономистом, быстро сообразил, что к чему. Он обратился в «Скрайблеус клуб».

Этот литературный салон был основан Даниэлем Дефо, Джонатаном Свифтом и Александром Поупом в 1714 году, они же выдумали и вымышленного персонажа Мартинуса Скрайблеуса, от имени которого выпускали злободневные памфлеты. С течением времени клуб стал довольно популярным, в его рядах в разное время состояли герцог Харли, виконт Сент-Джон и прочие. Кроме того, Свифт, Поуп и Дефо в разное время работали на английское правительство и обладали большими связями в лондонском обществе.

Костяк клуба составляли Свифт и Поуп (Дефо к тому времени уже умер). Свифт стоял на радикальных позициях ирландского сепаратизма и независимости Ирландии, но Кантемир нашел с ними общий язык как литератор с литератором. Свифт же и устроил встречу русского посла с губернатором (governorofRussiacompany) Русской компании Сэмьюэлом Холденом, который выслушал Кантемира и согласился… ни много ни мало составить совместно со Свифтом англо-русский торговый договор. При этом Холден вышел на главу МИДа Великобритании Горацио Уолполу, который одобрил начинание Сэмьюэла. Таким образом, англо-русский торговый договор составляли глава Русской торговой компании и работник Королевской секретной службы, по совместительству — литератор, сепаратист и ирландский террорист. Самый близкий аналог, который можно найти — это если бы составлением украино-российского торгового договора сейчас занимались олигарх Ахметов на пару с главой ДНР Захарченко.

Конечно, договор составляли не они одни. Можно упомянуть и Джона Томсона, олдермена Лондона и одного из директоров Английского Банка, и Германа Мейстера, одного из виднейших воротил ганноверского Бремена, и даже директора Левантийской компании (который пролоббировал и вставил пункт о транзите английских товаров по Волге и Каспию в Персию). Каждый из них внес свои предложения, и к началу 1734 года договор был готов.

Везти договор в Россию назначили не кого-нибудь, а представителя Адмиралтейства Джорджа Форбса графа Гранарда, который сменил продуваемые всеми ветрами шканцы 80-пушечного «Корнуолла» на дипломатическую работу. В мае 1733 года Форбс прибыл в Москву. Встречи с Бироном и Анной Иоанновной показали, что русские все еще надеются на заключение военного союза. Однако Остерман, понимавший, что торговый договор заставит Англию выступить в любом конфликте на стороне России, пресек эти возражения и подписал договор 2 декабря 1734 года.

Англичане получили понижение на 1/3 пошлин на свое сукно, возможность оплачивать пошлины вместо ефимков русскими деньгами (125 копеек за ефимок). Согласно 8-й статье договора англичанам разрешалось отправлять свои товары в Иран и оттуда транзитом через Россию с уплатой 3% пошлины; им была открыта возможность торговли иранским шелком. Также позволялось содержать свои торговые дворы в Петербурге, Москве и Архангельске, а русским купцам — в Англии.

Исследователи оценивали русско-английский торговый договор по-разному. И. М. Кулишер считал его неудачным, так как он позволил англичанам к середине XVIII века сосредоточить в своих руках половину русской внешней торговли и осуществлять на своих судах 64% российского вывоза и 29% привоза. Н. И. Павленко писал, что договор нанес «непоправимый ущерб государственным интересам России», потому что лишил русских купцов источников получения прибыли и поставил английских купцов в привилегированное положение на внутреннем рынке России. А. Кахан, профессор Чикагского университета, выдвигал версию, что Россия хотела получить доступ к британскому рынку и, заключая договор, имела долговременный расчет. Правительство страны понимало, что вступает в борьбу с другими балтийскими странами — Швецией, Польшей — и хотело дать преимущества англичанам, чтобы укрепить и расширить с ними торговлю. А. В. Демкин, анализируя развитие российско-британской торговли, указывал, что «без русских товаров не могли развиваться целые отрасли британской промышленного производства и судостроения. В свою очередь, уровень британского спроса на ряд русских товаров способствовал росту российской крупной индустрии (металлургии и текстильной промышленности)». Дореволюционные историки (Остроухов П. А., Бильбасов В. А., Небольсин Г.) говорят о выгоде для России, имея в виду дополнительные доходы от таможенных выплат, а также от найма судов для провоза товаров по Каспию.

Думается, что выгоды от заключения договора получали обе стороны. Британские коммерсанты — крупные прибыли от перепродажи русских и иранских товаров (до 1746 года, когда указом Сената транзитная торговля была запрещена), а российские купцы, промышленники и государство — доходы от крупных сделок с британскими фирмами и реальную возможность утвердиться на английском рынке железа. Кроме того, российские купцы с помощью британских судов могли вывозить свои товары в Европу, так как российский коммерческий флот в то время оставался еще малочисленным.

Но главный принцип Остерман оставил прежним — помощь своей промышленности заключалась в максимальной 30-процентной запретительной пошлине на товары, которые производятся в России. Если и с подобным бонусом наше предприятие проигрывало конкурентную игру — значит, оно проигрывало бы ее в любом случае, и этот сегмент не имело смысла поддерживать.

Торговый договор накрепко привязал Англию к России, заставив отстаивать наши интересы на мировой арене даже без военного союза. Мы уже говорили, что Франция решила поддержать Станислава Лещинского, кандидата на трон Польши, силой и послать на Балтику свою эскадру. Россия же в конце июля 1733 года послала в Литву 20-тысячный корпус генерал-аншефа Петра Ласси.

В Бресте, Рошфоре и Тулоне оснастили корабли к экспедиции на Балтику. Состав эскадры был следующий:

31 августа корабли вышли в море. В ночь с 7 на 8 сентября в костюме Лещинского на борт «Флёрон» взошел переодетый граф де Трианж, сам же претендент отправился в Варшаву сушей. Плавание происходило при свежем море, 10 сентября начался сильный шторм, который раскидал корабли по Северному морю. 15-го числа восемь потрепанных французских судов вошли на рейд шведского Гетеборга, а на следующий день перешли в датский Хельсингёр. Переговоры с датчанами были трудными и долгими, за это время к эскадре сумел присоединиться отставший «Аргонот», который перед островом Анхольт полностью лишился якорей. В Гетеборг послали корвет «Медюз» с приказом к отставшим кораблям держать курс на Копенгаген.

9 сентября французы вошли на рейд датской столицы. Повреждения у кораблей ля Люзерна были довольно велики — «Конкеран» шел с фальш-мачтой и временным рулем, «Тулуз» также повредил руль. В Копенгагене на борт флагмана поднялся граф Плело, который сообщил, что Лещинский избран польским королем. Экипажи восприняли эту новость с большой радостью. Но дальше эскадра не пошла. 27 сентября Ла Люзерн получил приказ возвращаться в Брест. 22 октября, так и не появившись у польских берегов, французы повернули домой. Но даже если бы они добрались, их вклад оказался бы невелик — война шла в основном на суше, а на французских судах не было десанта. Сторонники Лещинского были огорчены еще раз, когда Швеция решила не бороться за польский престол и не прислала солдат.

Однако англичан этот поход очень испугал. Они заявили, что впредь нападут на любые французские военные корабли, которые заметят на Балтике, а также грозили французским портам. Англия прямо защищала интересы России даже без военного договора.

Меж тем почти вся Польша была под контролем русских войск. Лещинский и его сторонники бежали в Данциг, где надеялись на подход французских или шведских войск и на начало войны. Выбор Данцига был закономерен. Во-первых, это крупный балтийский порт, через который шла польская торговля со странами Европы. Его была невыгодна ни Швеции, ни Дании, ни Голландии. Во-вторых, Данциг сильно укреплен с суши (он считался самым укрепленным городом Речи Посполитой), гарнизон насчитывал 12 тысяч солдат и 8 тысяч польских ополченцев. Запасов провизии в городе (прежде всего хлеба) хватало на несколько лет.

Для России же первоочередной задачей стало скорейшее взятие Данцига — чтобы успеть до подхода подкреплений. Поэтому уже в декабре 1733 года 12 тысяч русских солдат под командованием генерал-аншефа Петра Ласси направились к Данцигу. 23 февраля 1734 года начались осадные работы. Имея 12 тысяч человек в поле против такого же по численности гарнизона (не считая польских ополченцев), Ласси избрал выжидательную тактику, что очень не понравилось царскому двору. 5 марта 1734 года под Данциг прибыл фельдмаршал Бурхард Христофор Миних, которому поручалось командование всеми войсками в Польше. Миних рьяно взялся за дело, атаковав и захватив большинство предместий. 19 марта он захватил бастион Ора с гарнизоном в 400 человек, взял на штык Эльбинг, у границ с Померанией разбил 10-тысячный отряд конфедератов, пытавшихся прорваться к Лещинскому. Однако и Миних не решался на штурм Данцига. Сам опытный инженер, он видел мощь городских укреплений и считал более уместным произвести бомбардировки крепости. Миних настойчиво требовал прислать осадные орудия, однако возникли проблемы — прусский король, объявив о нейтралитете, отказывался пропустить русские обозы с пушками через свои земли. Дошло до того, что несколько мортир пришлось тайком везти через Саксонию в закрытых воловьих упряжках под видом багажа герцога Вейсенфельдского. С их прибытием 17 апреля 1734 года первые бомбы упали на Данциг. Но и от этих бомбардировок было мало толку — приехало всего 3 мортиры, тогда как в одном форте Вексельмюнде тяжелых пушек и мортир было 52 штуки.

Реальную помощь Миниху мог оказать русский Балтийский флот: заблокировать Данциг с моря, отсечь его от шведской и французской помощи, а также доставить войскам столь необходимую осадную артиллерию. Но в 1733 году денег на оснащение флота не выделялось, боеготовность никто не повышал, хотя французская эскадра уже побывала в Дании. Лишь 9 января 1734 года генерал-кригс-комиссар Голицын поставил в адмиралтейств-коллегии вопрос о вооружении флота по штатам военного времени. Решили готовиться к боевым действиям.

Судя по журналам Адмиралтейства, флот не торопились отправлять, надеясь на быстрое взятие Данцига армией. Корабли не готовили, вместо этого сконцентрировавшись на сухопутных маневрах. В конце концов в поход определили фрегат «Принцесса Анна» (командир — Ян Дюссен), флейт «Сескар» и галиот «Тонеин». Последний планировалось загрузить осадной артиллерией. Кроме того, из Риги вышло судно, загруженное солдатской обувью и холстом. По пути корабли должны были зайти в Либаву, чтобы там присоединить к себе суда, груженные пушками. Однако в Любаве не успели нанять суда для перевозки артиллерии (и не были уверены, что успеют), поэтому «Тонеину» приказали взять это груз на себя.

После неоднократных понуканий из гавани Ревеля 31 марта вышли «Принцесса Анна» и «Сескар». 17 апреля они были в Пиллау, где сгрузили войсковые запасы, а 2 мая вернулись обратно.

Что же касается Кабинета Ея Императорского Величества — кабинет-министры упорно отказывались верить в возможность боевых действий на море. Регулярные рейсы пакетботов от Любека до Данцига так и не отменили, ограничившись распоряжением поставить на суда артиллерию и «содержать себя в твердой опасности». Но к апрелю стало очевидно, что без поддержки с моря Данциг не взять. Началась подготовка к походу.

Флот, высылаемый к Данцигу, возглавил адмирал Томас (Фома) Гордон, родственник знаменитого сподвижника Петра I. Младшими флагманами были назначены вице-адмирал Наум Акимович Сенявин и контр-адмирал Мартын Петрович Госслер. В Кронштадте оставались контр-адмирал Василий Афанасьевич Дмитриев-Мамонтов и капитан-коммодор Франц Вильбоа. Корабли хотели вывести из Кронштадта до 12 мая, первым высылался отряд Сенявина. Во исполнение этих планов вышел высочайший указ: «Офицеров морских ни для каких собственных нужд из Кронштадта в Петербург не отпускать». 28 апреля в трюмы кораблей были загружены осадные орудия для армии Миниха — две 10-пудовых и двенадцать 5-пудовых мортир, сорок 24-фунтовых и двадцать 18-фунтовых пушек. Вместе с артиллерией высылались и канониры, их расписали по разным кораблям сверх штата. Бомбардирские корабли провели пробные стрельбы: 13 мая в присутствии советника Лимана и цейхмейстера Брунца дали по три выстрела из мортир и один — из гаубицы.

8 мая Гордон получил высочайшие инструкции, где повелевалось идти к Пиллау, выгрузить артиллерию для армии, после чего оказывать помощь Миниху у Данцига. В случае прихода французской эскадры на Балтику необходимо было дать бой, поскольку ее «не инако, как неприятельскую почитать можно».

4 мая вышел в море фрегат «Стор-Феникс», 9-го — линейные корабли «Петр I и II», «Святой Александр», «Выборг», «Леферм», «Рига», «Слава России», «Перль», «Святая Наталия», «Нарва», «Шлиссельбург», фрегаты «Россия», «Эсперанс», «Митау» и «Арондель». 11 мая вышли на рейд корабль «Девоншир» и фрегат «Кискин», а также бомбардирский бот «Юпитер». 13 числа пакетботы «Почт-Ваген», «Меркуриус» и галиот «Гогланд» отправились в Пиллау, а на рейд вышли «Новая Надежда», «Святой Андрей» и бомбардирский бот «Дондер». Флот поспешил к Пиллау. Гордон собрал военный совет, на котором решили отправить всю артиллерию на флейтах к армии Миниха, а самим «идти прямо к Данцигу поискати кораблей французских и оных атаковать».

Эскадру французов, по данным какого-то безымянного английского шкипера, оценили в 8 линейных кораблей (три 74-пушечных и пять 50-пушечных) и 4 фрегата. В то же время Миних, по данным своей разведки, отписывал Гордону, что французы имеют 5 военных и 6 транспортных кораблей. В любом случае отряд Гордона (14 линейных кораблей, 5 фрегатов, 2 бомбардирских корабля и мелкие суда) был гораздо сильнее французской эскадры.

Что представляла из себя эскадра французов? Весной 1734 года по указанию Людовика XV начался поиск транспортных судов для перевозки войск к Данцигу. В Гавре к середине марта были готовы 200-тонные «Исаак», «Рейнед Анг» и 300-тонный «Анжелик», а в Дюнкерке — 280-тонный «Галэ дю Детруа». Вышеназванные суда перешли в Кале, где приняли на борт солдат Перигорского полка (768 человек) и, не дождавшись военных кораблей, отплыли к Данцигу. Флот в Бресте смог выделить для экспедиции всего лишь 2 линейных корабля (62-пушечный «Ашиль», 60-пушечный «Флёрон») и 3 фрегата (46-пушечный «Глорье», а также 30-пушечные «Брильянт» и «Эстре»), на которые загрузили солдат полков Блезуа и Ламарш (всего 1670 человек). Экспедицию держали в тайне, но вскоре все просочилось наружу.

Английский парламент, обеспокоенный выходом французских военных кораблей в море, вотировал на 1734 год вооружение 86 кораблей от 20 до 100 пушек, причем 50 из них — линейных. Были озвучены штаты для флота в 20 тысяч матросов. Кроме того, Адмиралтейство объявило, что станет выдавать патенты на каперство против французских кораблей в Канале. Адмиралу Джону Норрису было приказано перейти с 21 кораблем из Даунса в Спитхед. Уолпол принял у себя русского посла Кантемира и в приватной беседе дал понять, что Англия без промедления атакует французский флот в Ла-Манше, если он только попробует выйти в море из Бреста.

Эти меры англичан сорвали отправку еще двух полков к Данцигу. Таким образом, из-за позиции Англии в Польшу попали только три французских полка. Нехватка времени на подготовку экспедиции не позволила полностью вооружить и обмундировать войска, 1600 тонн провианта, оружия и боеприпасов остались на складе в Кале.

Первые корабли появились в Копенгагене 11 апреля, 23 числа пришли последние суда с войсками. Французский посол в Дании Плело прилагал все усилия для отправки помощи Данцигу. На свои средства он закупил провизию для солдат, которых в спешке не снабдили сухим пайком, оплатил на копенгагенской верфи замену треснувшей мачты на «Глорье». 27 апреля французы вышли в море и взяли курс на Данциг. 30-го в Вестерплятте была произведена высадка первой части десанта.

До подхода французской эскадры осада коронного Гданьска шла своим чередом. Осажденные ждали французов как манны небесной, осаждающие пытались отрезать Данциг от моря. 1 мая в Данцигской бухте показались французские корабли. В городе царило ликование — поляки приняли сгружающиеся войска за авангард главных сил Людовика XV. Французские солдаты высадились на пляже Вестерплятте, командир десанта — маркиз Ламотт де ля Пейруз — приказал сразу же приступить к рытью окопов и строительству ретраншементов. Русские не препятствовали высадке.

Военные корабли Ламотт хотел отослать к Пиллау, чтобы препятствовать подвозу оружия и провианта осаждающим. Однако моряки сочли этот план слишком рискованным, поскольку опасались русского флота. Страхи, однако, оказались столь велики, что в ночь с 3 на 4 мая высадившиеся войска потихоньку погрузились на корабли и отплыли к Копенгагену, не согласившись оставить даже 200 солдат для гарнизона Вексельмюнде. Отплытие французов вызвало в Данциге настоящую панику — Лещинский и Монти (представитель французского короля при польском претенденте) судорожно посылали гонцов в Копенгаген к Плело и писали письма Людовику XV. Из рапорта Монти Людовику: «Вся Европа уверилась, что Ваше Величество выслал войска только для видимости, собираясь пожертвовать Данцигом и его бедными горожанами». Эти призывы возымели действие, и 9 мая из Копенгагена вышел Плело с «Флёрон», «Брильянт» и «Эстре». Высланный вперед датский фрегат привез радостные новости — Вексельмюнде все еще держится.

В ночь с 13 на 14 мая «с добрым ветром» 11 французских кораблей (2 линкора, 3 фрегата, 4 транспорта и 2 галиота) показались на рейде Гданьска. Из крепости в небо были пущены ракеты, французы вновь высадились на Вестерплятте.

Военные корабли отошли к устью Вислы, получив приказ крейсировать между Хельской косой и Пиллау. Это крейсерство неожиданно оказалось очень результативным. В период с 14 по 24 мая французы захватили три русских судна — лоц-галиот «Лоцман» (капитан Мартин Говей), галиоты «Гогланд» (лейтенант Иван Спиридов) и «Керс-Макер» (лейтенант Воин Римский-Корсаков), которые были посланы к Пиллау для патрулирования. Призы привели в Вексельмюнде, русские моряки были избиты и ограблены.

24 мая перед Хельской косой появились русские фрегаты «Россия» и «Митау», прибывшие сюда для разведки. Первым фрегатом командовал капитан барон Ганс Сигизмунд фон Шлейниц, вторым — капитан Петр Дефремери. Около полудня русские заметили 4 корабля, которые находились в 3 милях на вест-зюйд-вест от Хельской косы. Пасмурная погода помешала определить национальность судов. Русские фрегаты сблизились, и их капитаны обсудили ситуацию. Шлейниц предположил, что замеченные корабли — французские, Дефремери же отказался строить догадки и предложил продолжить крейсерство. Тем временем в 17.00 4 неизвестных корабля сделали поворот фордевинд и устремились вслед за «Россией» и «Митау». Шлейниц и Дефремери благоразумно взяли курс в открытое море.

Ночью «Митау» лег в дрейф, не предупредив «Россию», поэтому вскоре фрегаты потеряли друг друга. И с «Митау» случилось несчастье. В 4 часа утра корабль поставил паруса и до полудня крейсировал в районе Пилавской бухты, ожидая «Россию». Так и не дождавшись Шлейница, Дефремери провел военный совет, где решили идти к Данцигу, так как «Россия», скорее всего, держит курс туда же.

В 14.00 Дефремери взял курс на Хельскую косу, в 18.00 увидели берег и ради маскировки подняли шведский флаг и боевой вымпел. В 18.20 в трех милях к западу были замечены 5 судов, выходивших на полных парусах из Данцигской бухты. Через час обнаружили, «что суда эти военные с французскими флагами». «Митау» сделал поворот и стал уходить, выставив все паруса. В этот момент дул крепкий норд-ост, нагнавший небольшое волнение на море.

Французские корабли, заметив незнакомца, начали преследование. Несмотря на то, что «Митау» был новейшим фрегатом (построен в 1731 году корабельных дел мастером Окуневым), французы легко нагнали Дефремери. На «Митау» спустили шведский и подняли русский, в 23.00 французские корабли обошли русский фрегат, через переговорную трубу по-голландски прозвучал приказ спустить паруса и выслать шлюпку с офицером. Был срочно созван военный совет, на котором русские офицеры решали, что делать. Постановили: поскольку Франция не объявляла войну России, скорее всего, потребуют отдать салюты, на что можно легко согласиться. Спустили шлюпку, на которой отослали на «Флёрон» мичмана Войникова и боцмана, поскольку последний понимал по-французски.

Через полчаса шлюпка вернулась — но без мичмана. Французский офицер объяснил, что согласно морским обычаям, именно капитан должен подняться на борт французского корабля и засвидетельствовать свое почтение. Дефремери купился на это сообщение и отплыл к французам.

На французском корабле у Дефремери потребовали сообщить цели крейсерства, показать инструкции Гордона и капитанский патент, угрожая в противном случае признать капитана «пиратом». Дефремери показал патент и заявил, что возвращается на свой корабль, однако в ответ он услышал, что французы задерживают русский фрегат, поскольку в данный момент они служат Станиславу Лещинскому, который ведет военные действия с Россией (странное заявление, почему тогда шли под французскими, а не под польскими флагами?).

Пока шли переговоры с Дефремери, со всех сторон «Митау» окружили шлюпки и баркасы с абордажными партиями, которые «российских вооруженных служителей насилием развезли по своим кораблям, обобрав письма и багаж, и фрегат отдали под свой конвой». Фрегат «Митау» был захвачен.

Вернемся на сушу. 16 мая французские войска, высаженные в Вестерплятте, попытались пробиться в город. В этом бою десант потерял 160 человек, в том числе и графа Плело, участвовавшего в бою. Его опознали среди убитых по оливковому камзолу, расшитому серебром (на остальных убитых были обычные солдатские мундиры). Атака была отбита, французы вернулись к своему лагерю на песчаном островке в устье Вислы. Утром 30 мая мимо захваченного русскими бастиона Зоммершанц попытались прорваться в город реквизированные в Дании прам и галиот. С русских батарей открыли огонь по кораблям, перестрелка продолжалась до вечера, потери русских — 1 убитый, 3 раненых. Потери противника неизвестны, но оба корабля отошли к устью Вислы.

В этот же день русский флот оказался под Пиллау. Для капитанов и адмиралов Балтийской эскадры настоящим шоком стал захват фрегата «Митау». Русские предположительно оценили силы французов в 5 военных и 6 транспортных кораблей, и хотя значительно превосходили противника в количестве и качестве кораблей, «все капитаны объявили, что толикое число кораблей французских атаковать опасно». Мол, на русском флоте много рекрутов, «Исаак-Виктория» и «Девоншир» слишком слабы для линейного боя, «Марльбург» и «Леферм» уже имеют течи, которые могут увеличиться при стрельбе. Фельдмаршал Миних, напротив, утверждал, что французская эскадра очень слаба, с учетом благоприятной погоды можно одержать легкую победу над отрядом Пейруза, надо лишь поспешить к Данцигу с главными силами. Но Гордон приказал ночевать на рейде.

Французы, узнав от захваченных в плен членов экипажа «Митау» о скором прибытии к Данцигу сильной русской эскадры, решили уйти домой. 29 мая корабли со всеми призами вышли с рейда Данцига и взяли курс на Копенгаген, куда прибыли 30-го числа. Не повезло только флейту «Исаак», который у нас в исторической литературе спутали с фрегатом «Брильянт» из-за созвучия фамилии капитана (Брайян) и названия французского фрегата. Так вот, «Исаак» «стал у речки на мель, бежав от нашего флота». Гордон же отправил 4 линкора к Хельской косе и днем второго июля лег в дрейф напротив входа в Данцигскую бухту. В состав флота входили 100-пушечный корабль «Петр I и II», 66-пушечные «Св. Александр», «Шлиссельбург», «Наталья», «Марльбург», «Леферм», «Нарва», «Слава России», 54-пушечные «Девоншир», «Петр II», «Выборг», «Рига», «Новая Надежда», «Виктория», 44-пушечные «Арондель» и «Армонт» (брандер), 32-пушечные фрегаты «Россия», «Стор-Феникс», «Эсперанс», бомбардирский корабль «Юпитер», шнява «Фаворитка» (всего 1096 орудий).

Миних, дождавшийся флота, попросил у Гордона помощи людьми и артиллерией. 2 июня бомбардирский корабль «Юпитер» вошел на Данцигский рейд и под прикрытием фрегатов «Арондель» и «Эсперанс» атаковал стоящий на мели французский «Исаак». Первая дуэль русского «Юпитера» и французского фрегата закончилась в пользу французов. Не последнюю роль здесь сыграли польские береговые батареи, который открыли ураганный огонь по русским. «Юпитер» получил опасную пробоину у самой ватерлинии и был вынужден сняться с якоря и отойти в море.

4 июня фрегаты «Стор-Феникс» и «Эсперанс» вместе с бомбардирскими судами «Юпитер» и «Дондер» (последний пришел к Данцигу 3-го числа) вошли в Данцигский канал, встали на шпринг и начали обстрел французского лагеря на одном из островов Вислы. В 18.00 бомбардирские суда спустились ниже по каналу и атаковали французский фрегат и крепость Вексельмюнде. Около 21.00 в крепости произошел большой взрыв — скорее всего, одна из бомб попала в пороховой склад. Русские бомбардирские корабли также получили повреждения, поэтому около 22.00 отошли выше по течению.

«Эсперанс» и «Стор-Феникс» продолжили обстрел французского лагеря. Первый сделал 60 выстрелов, второй — 37. Французы по мере сил отвечали из полевых орудий, русские получили небольшие повреждения в рангоуте. Тем не менее к полуночи по французскому лагерю было выпущено около 400 ядер.

Бомбардирский корабль «Дондер», выйдя из зоны поражения, возобновил стрельбу по «Исааку» и вел огонь до полуночи. Вечером 5-го июня русские попытались послать к «Исааку» шлюпку с гренадерами, чтобы забросать фрегат гранатами, однако хотя шлюпка смогла подойти довольно близко, частый пушечный и мушкетный огонь французов заставил гренадеров повернуть назад. Бомбардирские корабли возобновили стрельбу, но без особых результатов.

Тем временем на очередном военном совете Гордон поднял вопрос, что, «по его данным», французы выслали к Данцигу эскадру в 15 линейных кораблей, которые должны соединиться с отрядом в Копенгагене. Адмирал утверждал — артиллерия для войск выгружена, помощь доставлена, надо срочно уводить флот в Кронштадт. Миних, получивший днем письмо от Гордона, был в бешенстве. Он помчался на флагман и в разговоре с командующим эскадрой сообщил, что приказывает эскадре остаться. Опасности, по мнению Миниха, для флота нет никакой. Гордон, ошарашенный напором фельдмаршала, согласился крейсировать у Хельской косы, что давало ему свободу маневра.

В полдень 9 июня бомбардирские корабли под прикрытием фрегатов «Стор-Феникс» и «Эсперанс» бросили якорь в Данцигском канале, готовясь к стрельбе по противнику. В 18.00 из Вексельмюнде прибыл парламентер, который попросил не открывать бомбардировку. Он сообщил, что в крепости идут переговоры между представителями русского командования и сторонниками Лещинского.

10 июня Гордон привел эскадру непосредственно к бухте, расположив корабли полумесяцем, чтобы воспрепятствовать уходу из Данцига кораблей противника. Вечером 11 июня французы покинули Вексельмюнде. Они согласились сложить оружие взамен на обещание доставить их в один из нейтральных портов Балтийского моря. Миних принял капитуляцию французов, польский гарнизон крепости Вексельмюнде присягнул на верность Августу. Русским в качестве трофеев достались флейт «Исаак» (который в русском флоте переименовали в «Брильянт»), 14-пушечный гукор и 8-пушечный прам. В крепости были захвачены 8 медных и 43 чугунных пушки калибра от 3 до 48 фунтов, а также 3 русских галиота, взятых французами в начале мая.

Данциг сдался 28 июня 1734 года. Лещинский бежал из города, переодевшись в крестьянское платье. 17 августа русские подготовили трофейный «Брильянт» к плаванию в Кронштадт, 23 сентября корабль прибыл на рейд.

Фрегат «Митау» позже возвратили русским.

Так торговый договор между Россией и Англией подтолкнул обе страны к политическому и военному союзу. Россия, отстаивая свои интересы в Польше в пику французским, помогала Англии бороться с гегемонией Франции в Европе. Англия, угрожая Франции морской войной, помогала России утвердить на трон в Польше нужного кандидата. Как и предсказывал прозорливый Остерман, торговая выгода подтолкнула страны к сближению политическому.

Глава 4

Торговый договор 1734 года между Англией и Россией был заключен сроком на 15 лет с перспективой продления. Английские купцы просто хлынули в Россию — уже через три года в Петербурге насчитывалось 43 британских торговых дома. Но изначально англичане сделали упор на транзитную торговлю и рассматривали град Петра как перевалочную базу. Например, в 1740 году товаров, предназначавшихся Персии, через Петербург прошло на 239 255 рублей. По обратному маршруту было вывезено персидского шелка еще на 84 тысячи.

Чтобы расширить внешнюю торговлю, на рынок были допущены голландцы и шведы: им разрешили вывоз хлеба, в свое время ограниченный Петром. Сначала только через Архангельск, а затем и через другие порты, в том числе Петербург. В годы неурожаев это сказывалось на внутреннем потреблении, о чем пишет М. Чулков:

Сие (т. е. вывоз хлеба) учинено но представлению Коммерц-коллегии президента фон Мейдена, и отпущено было тогда (1741 г.) из России хлеба непомерное количество, а особливо из Лифляндии.

Согласно запискам английского резидента в Санкт-Петербурге Джонеса Хэнвея (1740-е годы), Россия небывалыми шагами развивала торговлю в те годы — активнее, чем все прочие нации. Главной причиной этого резидент видел большое количество судоходных рек. Там же Хэнвей перечисляет главные товары российского экспорта — лес, пенька, железо, шерсть, кожа, лен, щетина, заячьи шкуры. Всё это вывозилось на сумму примерно 3 миллиона рублей в год, и две трети поставок приходились на Англию. Статьи импорта Империи — индиго, кошениль, свинец, олово, обработанный шелк, золотое и серебряное кружево, шерстяные ткани и вина.

Торговля с татарами и прочими приграничными народами, по запискам Хэнвея, шла бойко — к русским с окраин стекалось серебро и золото в обмен на собственные и иностранные товары. Торговые связи Англии с Российской Империей британец характеризует как «хорошо организованные», но требующие постоянного подкрепления. Поэтому настаивает на постоянной и крепкой дружбе между странами.

Далее Хэнвей дает описание западных торговых центров Российской Империи. Это Рига и Нарва. Главные товары в Риге — пенька, мачтовый лес, древесина, чаще из Польши и Украины. Лен привозили из Литвы. Лес доставлялся из тех частей Польши, которые граничили с Турцией. Зерно вывозили из Швеции. Город страдал от многочисленных ограничений на торговлю.

В Нарве торговали в основном льном и древесиной. Около двух тысяч пудов льна привозили сюда на рынок по снегу, но большая часть перевозилась весной из Пскова через озеро Пейпус (так Хэнвей называет Чудское озеро). Голландцы, португальцы и купцы некоторых балтийских государств, так же, как и англичане, скупали лен, а голландцы скупали большую часть леса. Импорт составлял табак и небольшое количество тюковых товаров. Главной статьей экспорта была соль.

Судя по информации выше, Хэнвей использует определенную схему анализа торговой системы городов в западной части России. Главным образом он анализирует ввоз и вывоз товаров и пригодность самих городов для торговой деятельности, в связи с этим и уровень их развития как торговых центров. Обращаясь к южным городам, Хэнвей начинает с анализа транспортной системы. Волгу он видит «золотой жилой» Российской Империи. Далее идет описание городов, стоящих на этой реке. Так, Тверь — центр купеческой жизни на Волге. Эта река являлась проводником торговли с Персией через Астрахань. В Тверь в большом количестве привозилась камская соль, икра, рыба, вывозились зерно, мясо, зелень, тюковые товары.

Именно на Волге происходили, по словам Хэнвея, грабежи купеческих караванов. Ранее армянские купцы посылали товары из Астрахани в Саратов. Когда Архангельск утратил свое значение главного торгового порта страны и центр торговли был перенесен в Петербург, товары стали посылать и в Тверь, и в Саратов — в зависимости от времени года. Затем участившиеся ограбления заставили армян отправлять товары в Царицын, сокращая таким образом путь вниз по Волге. Русские купцы старались отправлять свои товары с охраной. Грабежи чаще случались весной, когда Волга разливалась и берега затоплялись.

Торговля в Астрахани была значительной, хотя и уменьшилась в связи с беспокойствами в Иране. Раньше русские торговали с Хивой и Бухарой, но затем торговля была ограничена владениями Российской Империи и Ираном. Торговые суда везли свои товары к пограничным городам на Тереке, к Кизляру, расположенному близ Каспийского моря, и торговали с некоторыми районами Ирана на определенных условиях. Русские купцы также нанимали жителей Ирана для доставки товаров в Гилян, Баку, Дербент и другие места.

Следующим по значению городом на Волге, по оценке Хэнвея, была Казань. Его значимость была обусловлена географическим положением и обилием товаров. В больших объемах Казань торговала с Хивой и Бухарой и другими регионами Татарии (видимо, в данном случае Хэнвей подразумевает Среднюю Азию), а также с Ираном. В этой местности находилось несколько мануфактур по производству сафьяна, который ежегодно в больших количествах отправлялся в Иран. Торговали также смолой из коры дуба, скотом и животным жиром, лесом для строительства русского флота.

Вывоз английских товаров в Россию сосредоточивался целиком в английских руках, ибо Навигационный акт Кромвеля допускал вывоз из Англии лишь на построенных в Англии кораблях, где капитан и две трети экипажа состояли из англичан. Что касается экспорта русских товаров в Англию, то он также должен был совершаться либо на английских судах, либо на судах страны происхождения, но ни в коем случае не на кораблях, принадлежащих третьей стране. А так как о русском торговом флоте говорить не приходилось, то все сводилось и здесь к одним лишь английским судам.

«Благодаря своему могуществу на море, своему положению и приемам ее изощренной торговой политики, — пишет в своем труде „Курс политической экономии, или Изложение начал, обусловливающих народное благоденствие“ Андрей Карлович Шторх, — Англия сумела захватить посредничество между Россией и южноевропейскими государствами; но она придерживалась в этом принципа производить главным образом лишь экспорт русских продуктов в эти страны, предоставляя привоз неанглийских товаров купцам Голландии, Любека, Ростока и других народов. Этот ловкий прием привел к тому, что вывоз важнейших русских товаров почти целиком достался англичанам».

Они отправляли русские товары не только в европейские государства, но тайно и в их колонии, в особенности в испанскую Америку, куда привоз товаров иностранцам был закрыт. Шторх указывает и на то, что ряд предметов русского экспорта составлял их исключительную монополию — не только ревень, который продавался в Голландии и Гамбурге через находившегося в Петербурге английского резидента, но и такие запрещенные к вывозу товары, как нитки и пряжа, селитра, пушки, снаряды. Ко всему этому присоединилось еще и то, что купцы Южной Европы с заказами на русские товары обращались лишь к английским фирмам, находившимся в России, игнорируя своих земляков. В результате англичане очутились в выгодном положении народа, доставлявшего всем другим русские товары и ни от кого их не получавшего. Как писал Иосиф Михайлович Кулишер в «Очерках о русской торговле»:

Отсюда и получался столь выгодный для России баланс в торговле с Англией. Он был бы, вероятно, еще выгоднее для России, если бы каждая из стран, производивших значительный товарообмен с Россией, непосредственно запасалась русскими продуктами. Но такая перемена требовала бы наличности торгового флота в этих странах, а на это надеяться нельзя было. Неудивительно, что поощрение англичан, предоставление им особых льгот стало основой русской торговой политики.

Шторх, словно объясняя вышесказанное, в своем труде «Историко-статистическая картина Российской империи в конце XVIII века» поясняет:

Сей в купечестве сильной народ успел крепко обосновать свою коммерческую деятельность в России, „вникнуть“ в нее. Обычай продавать русским в кредит, а, с другой стороны, при закупке у них товаров давать им задатки приводил, как сообщают французские коммерсанты, производившие операции в Петербурге, к тому, что две трети русской торговли и почти все комиссионные операции, совершаемые по поручениям из южных стран, попали в их руки. Ибо этот образ действия требовал значительного капитала и опыта, которым обладали только англичане.

Казалось бы — живи и радуйся. Но вскоре часть купцов Русской кампании стала играть против России. Однако давайте по порядку. Мы уже бегло затрагивали этот эпизод на «Спутнике и Погроме», теперь же есть смысл поговорить подробно и со всеми деталями.

Надо сказать, что англичане не сразу воспользовались правом ведения транзитной торговли с Персией через территорию России. Только в 1837 году британские купцы учредили в Гиляни свою торговую факторию, при этом они выбили для себя и у России, и у Персии (соглашение со старшим сыном Надир-шаха — Реза Гули Мирзы) право свободной морской торговли на Каспии и с Россией, и с Персией, и с портами в Средней Азии. И здесь на сцене появляется британский авантюрист, которыми так богата история Англии.

О ранней жизни Джона Эльтона практически ничего неизвестно. Неизвестно, когда и где он родился. Появляется же этот персонаж в России в 1733-1734 годах. Вполне возможно, Эльтон, будучи капитаном то ли военного, то ли торгового флота, входил в свиту посла Форбса. В 1735 году включен в состав знаменитой Оренбургской экспедиции, о которой, наверное, стоит рассказать подробнее.

В 1733 году обер-секретарь Сената Иван Кириллович Кирилов выступил с инициативой организовать экспедицию в самую южную часть Уральских гор, в бассейн реки Яика. Одна из главных задач экспедиции состояла в том, чтобы построить ряд крепостей на упомянутой реке и среди них город-крепость (Орен­бург) при впадении реки Ори в Яик. Отсюда экспедиция и получила название Оренбургской. Одновременно намечалось выявление полезных ископаемых, получение новых сведений о местном населении, его истории, быте, хозяйстве, а также составление географических карт. К этому времени имелось несколько карт на территории Уфимского уезда, но они были столь примитивны, что не отвечали насущным требованиям.

Оренбургскую экспедицию возглавил сам Кирилов. Летом 1734 года экспедиция выехала из Петербурга и 10 ноября прибыла в Уфу. В этом городе находилась канцелярия экспедиции до 1736 года, а затем она была переведена в Самару.

В 1735 году там, где и предполагалось, у устья реки Ори, был основан Оренбург (позднее этот город стал называться Орском). Годом раньше был основан Верхнеяицкий городок (теперь Верхнеуральск). Сооружение этих, а также других крепостей вдоль Яика не только укрепляло границу, но и способствовало изучению и хозяйственному освоению Южного Урала, многие районы которого к тому времени представляли для русских чуть ли не белое пятно. Это было особен­но заметно по сравнению со Средним Уралом, где уже были открыты мно­гочисленные месторождения полезных ископаемых и освоение его природных ресурсов шло полным ходом.

Так вот, в работе экспедиции принимали участие ученые разных специальностей: ботаник Иоганн-Готфрид Гейнцельман, астроном и одновременно капитан Джон Эльтон (собирались завести флотилию на Аральском море), геодезисты Петр Чичагов и Алексей Клешнин и другие. Бухгалтером экспедиции был Павел Иванович Рычков. Приехав из Петербурга в Южное Предуралье, Рычков остался здесь на постоянное жительство и со временем стал выдающимся исследователем Оренбургского края. Кирилов умер в 1737 году. По словам Рычкова, Кирилов, хотя

«разные человеческие недостатки и пороки имел… и тем разные на себя нарекания навлек, но сию правду поистине надлежит ему отдать, что он о пользе государственной, сколько знать мог, прилежное имел попечение, и труды к трудам до самой своей кончины прилагал, предпочитая интерес государственный паче своего».

После смерти Кирилова Эльтон заболел и вернулся в Петербург, ожидая, что царица Анна Иоанновна его наградит. Но затем покинул русскую службу, не получив никаких денег сверх оговоренного, и вместе с неким шотландцем Мунго Грэмом (Mungo Graeme) подвизался перевезти небольшой груз британских товаров в Хиву и Бухару. Они покинули Москву 19 марта 1738 года и направились вниз по Волге через Нижний Новгород в Астрахань, а оттуда в Тюб-Караганск (ныне Мангышлак). В Караганске они получили сведения о том, что караванный путь от Мангышлака к Хиве отсутствует, и отплыли в город Рашт, который тогда принадлежал Персии. Там они и реализовали свои товары. Эльтон удостоился аудиенции у Надир-шаха Афшара в Астрабаде, где получил разрешение на свободную торговлю без местных посредников по всей стране.

В 1740 году капитан Эльтон убедил представителей знаменитой английской Русской компании поддержать его деятельность, направленную на установление постоянного британского присутствия на Каспии. Поскольку с 1734 года торговцы компании уже имели разрешение торговать с Ираном через Россию, используя российские суда для пересечения Каспийского моря, в 1741 года британский парламент санкционировал проект Эльтона. Вернее даже не так — Роберт Неттленгтон, новый губернатор Русской компании, внес в парламент пакет предложений, где одним пунктом было вписана и инициатива Эльтона. Так Джон получил разрешение английского правительства строить суда для плаваний на Каспии.

Но стоял вопрос — где строить? Эльтон, подумав, поехал в… Казань, где построил два судна и, набрав смешанный экипаж из англичан и русских, отправился в 1742 году в качестве суперкарго под английским флагом через Каспийское море в иранский порт Энзели с грузом товаров Русской компании. Спустя непродолжительное время выяснилось, что обычные торговые операции в Северном Иране были далеки от истинных интересов английского капитана.

Как мы с вами помним, транзитная торговля англичанам была разрешена. Однако все переменило донесение от российского посла В. Ф. Братищева в самом конце 1742 года. Он сообщал о враждебных намерениях Надир-шаха, которому окружение внушало идею о легком нападении на Россию.

Чтобы понять, что же из себя представляли прикаспийские земли Персии, в частности, территория нынешнего Азербайджана, давайте немного остановимся на предыстории.

В начале XVIII века Азербайджан входил в состав Сефевидского государства, которое с конца XVII и начала XVIII веков находилось в состоянии крайнего упадка. В 1720-х годах кризис Сефевидского государства завершился его крахом. Полная неспособность выродившейся монархии Сефевидов к эффективному противодействию внешней угрозе привела к капитуляции шахского двора перед афганским предводителем Мир Махмудом, а шах Султан Хусейн вынужден был уступить власть афганцам.

Этой ситуацией решил воспользоваться Петр I, который, получив известия о поражении под Исфаганом шахских войск (в марте 1722 года), предпринял свой персидский поход (1722–1723). Результат его — значительные территориальные приобретения в Прикаспии. В свою очередь Османская империя, объявив все владения Сефевидов на границе с Арменией принадлежащим ей по наследному праву, также приступила к захвату этих земель.

Однако вскоре на севере Персии поднялось антитурецкое и антиафганское восстание под началом некоего Надир Гули Авшара, который сначала изгнал афганцев из Исфагана, а в 1732 году сверг с престола про-турецкую марионетку шаха Тамасиба, и провозгласил шахом его сына — малолетнего Аббаса III; то есть начиная с этого времени Надир стал де-факто полновластным правителем.

По мере усиления власти и влияния Надир потребовал от Османской империи и России возвращения всех земель, ранее принадлежавших Сефевидам. Россия согласилась вернуть все территории, присоединенные по Рештскому (1 февраля 1732 года) и Гянджинскому (21 марта 1735 года) договорам, понимая, что удержать их нет никакой возможности. В результате длительных переговоров Османская империя также вынуждена была уступить захваченные земли. В марте 1736 года было решено вернуться к границам почти столетней давности — 1639 года. Обеспечив себе полную власть в стране, Надир в марте 1736 года, вытеснив Сефевидскую династию, провозгласил себя шахом.

Таким образом, под боком у России и Турции внезапно возродилась мощная Персидская империя. Оба государства с тревогой ожидали, куда же направит свою экспансию новый хищник. Надир меж тем в 1738 году атаковал Афганистан и захватил Кандагар. На следующий год вторгся в Индию, разгромил войско Моголов и 20 марта 1739 года занял Дели, где устроил страшнейшую резню, после которой царство Великого Могола так и не смогло оправиться. Интересно, что резня в Дели началась из самых благородных побуждений. Дело в том, что Надир приказал наместнику в Дели ввести фиксированные цены на продовольствие в городе. Персидские войска были направлены на рынок в Пахаргандже, чтобы обеспечить их соблюдение. Торговцы на рынке торговать по фиксированным ценам отказались, произошла стычка, в результате которой отряд персидской стражи был просто перебит. К тому же распространился слух, что в городе восстание, Надир убит, и это стало сигналом к восстанию.

В ответ Надир разрешил своим солдатам отвечать насилием на насилие. Утром 22 марта он выехал в полном вооружении из дворца и укрепился в мечети Ровшан-од-Доуле в квартале Чандни Чоук. Затем, под аккомпанемент барабанов и рев труб, он обнажил боевой меч, дав сигнал своим войскам утопить бунт в крови. Почти сразу же армия Надира атаковала горожан. Районы Дели Чандни Чоук, Дариба Калан, Фатехпури, Файз Базар, Хауз Кази, Джохри Базар, Лахори, Аджмери и Кабули, плотно населенной индусами и мусульманами, вскоре были усеяны трупами. Мусульмане, как индусы, так и сикхи, прибегали к убийству своих женщин, детей и самих себя, чтобы не попасть в руки персов. Мухаммад Шах был вынужден просить о милости.

Наконец, после многих часов насилия и просьб Моголов о пощаде, Надир-шах смягчился и дал приказ прекратить кровопролитие, торжественно убрав в ножны меч.

В том же 1739 году Надир решил послать посольство в Россию, поручив Мехди-кули хану Амстрабади отправить об этом послание русскому представителю в Исфагани Ивану Калушкину, которое получили 5 октября 1739 года. К письму был приложен перечень даров, которые Надир-шах посылал Анне Иоанновне, её сестре и племяннице.

Посольство возглавил Магомет Хуссейн хан. Благодаря сборнику документов «Материалы для новой истории Кавказа, с 1722 по 1803 год», опубликованных Петром Григорьевичем Бутковым, мы можем прочитать, как выглядело это посольство:

Как представитель могущественного монарха, похвалявшегося покорить весь мир, Хуссейн-хан ехал в Петербург с богатейшими подарками и с 14 слонами. Посла окружала нарядно одетая свита из 128 человек. … Конечно, ни одно посольство никогда не являлось еще ко двору дружественной державы с такой значительной вооруженной силой. 9 декабря 1739 года Афшарское посольство прибыло в Кизляр, где забили тревогу. Дальше посольство не было пропущено Астраханским губернатором, князем Сергеем Голицыным, так как на этот предмет не было еще из Петербурга никаких приказаний. На Волгу поспешно двинуты были пять пехотных и шесть драгунских полков, расположившихся лагерем перед Астраханью. Послу дали знать, что афшарское войско через границу пропущено быть не может, да и кормить его в пути будет нечем, а потому советовали или возвратиться назад, или распустить войско. Переговоры поэтому поводу длились долго и окончились тем, что Надир-шах уступил, и посол двинулся в дальнейший путь, в сопровождении двухтысячной свиты, за которой вели 14 слонов. В ожидании дальнейшего путешествия посольство простояло в Кизляре до августа следующего года. Наконец разрешение на путешествие посольства из Петербурга было получено. 11 сентября 1740 года Хуссейн-хан торжественно вступил в Астрахань, встреченный губернатором и войсками с надлежащей церемонией, отданием чести и пушечной пальбой.

Только 18 сентября 1740 года Афшарское посольство выступило из Астрахани в Царицыно. Ехало все посольство на 170 подводах. В Донских степях к послам присоединились еще 120 человек из свиты. Поэтому вновь назначенный к посольству главный пристав генерал-майор Апраксин приказал рассадить посольство и разложить их багаж на 800 подводах. С дороги Хуссейн хан написал вице-канцлеру Андрею Ивановичу Остерману следующее оповестительное письмо:

Высокостепенный и высокоповеренный и высочайшей честию превосходящий, первенственнейший министръ и верховный визирь, счастье коего въ цветущемъ состоянии да пребудетъ навсегда! Желаю вамъ от Господа всякаго благополучия и счастливаго въ высокомъ градусе пребывания. По объявлении дружескихъ комплиментовъ вашему степенству известно да будетъ, что я — великаго Надира, шах-инъ-шаха, доверенный посолъ Хуссейнъ-ханъ.

29 сентября Хуссейн хан торжественно вступил в Петербург.

Церемониал шествия был следующий: Конная гвардия. 14 слонов по 2 в ряд. Афшарская музыка. Посольская карета. Императорской конюшни заводские лошади с унтер-шталмейстером и берейторами. Генералы, штаб и обер-офицеры. Князья Долгорукий и Шаховской. Граф Салтыков и Хуссейн-хан в карете цугом. При них шли конюхи, лакеи, гайдуки и скороходы. В заключение шествия несли Афшарское знамя.

Посольство, шедшее ко двору Анны Иоанновны, попало уже ко двору нового царя, Иоанна Антоновича. Де-факто же правила его мать, Анна Леопольдовна. В Петербурге начался новый виток дворцовых переворотов. Среди требований Хуссейн хана была просьба отдать Надир-шаху в жены дочь Петра I, Елизавету Петровну. Кроме этого персы хотели беспошлинной торговли на Каспии, отмены ограничений на поставку «заповедных товаров», а также корабельных мастеров для строительства флота.

Были также вручены подарки:

Анне Леопольдовне, Иоанну Антоновичу и Елизавете Петровне представлены были куски богатейшей парчи, бриллиантовые пояса, золотые с бриллиантами кубки, богатый столик, 3 пера для украшения шапок и шляп, перстни, ящики… Вместе с тем Хуссейн-хан объявил, что повелитель мира указал освободить всех русских пленных…

Всего было прислано 22 предмета, 15 колец и 14 слонов. Среди даров Надир-шаха было золотое кольцо, украшенное рубинами, изумрудами и большим алмазом, принадлежавшее Джахан Шаху, одному из могущественных правителей Индии из династии Великих Моголов.

Неизвестно, чем бы закончились переговоры, но в 1741 году произошел новый дворцовый переворот. К власти пришла Елизавета Петровна, и в ноябре 1742 года персы двинулись в обратный путь. Поскольку Надир посчитал переговоры неудачными, он начал угрожать России войной. Поэтому императрица Елизавета направила к границе усиленный корпус войск под начальством генерал-лейтенанта Тараканова.

Меж тем Надир прорабатывал вариант вторжения в Россию морем. И тут появился Эльтон, который изъявлял готовность перевозить людей и съестные припасы в случае похода шаха на Россию. И русское правительство очень сильно разозлилось. То есть Россия предоставила английским купцам право на транзитную торговлю, а англичане в благодарность решили сотрудничать с врагами России? В офис русской компании был послан запрос — кем является капитан Джон Эльтон, поддерживается ли его деятельность правлением компании и правительством Англии, и как вообще относится торговая деятельность компании к снабжению и перевозке вражеских войск на территорию России?

Перед директорами в Лондоне во весь рост встал призрак 1646 года, когда англичан просто выкинули из России, как нашкодивших щенков. Из Петербурга в Персию был направлен агент, уже известный нам Джонес Хэнвей (Jonas Hanway), который был должен расследовать деятельность Эльтона и в кратчайшие сроки дать для директоров заключение — превысил ли сотрудник Эльтон свои полномочия или нет?

Прибыв в Решт 3 декабря 1743 года, Хэнвей застал Эльтона за… постройкой военных судов для Ирана. Хэнвей сообщил, что авантюрист ставит под вопрос весть бизнес компании в России, и попросил срочно отбыть в Англию. Эльтон, прикрываясь решением парламента, сказал, что он в своем праве, здесь ему отлично платят и на русских он сильно обижен — они не оценили его заслуги в Оренбургской экспедиции. Хэнвей, вернувшись в Петербург, сообщил, что гилянский резидент Русской компании стал неуправляем, действительно превысил свои полномочия и вполне может поссорить компанию с русским правительством.

Тем временем выстроенный 20-пушечный корабль был отдан под командование Эльтона, которому Надир-шах присвоил звание «адмирал Каспийского моря» и приказал принуждать россиян на море и на суше салютовать иранскому военно-морскому флагу. Цели Надира в создании собственного флота на Каспии были следующие — препятствовать постоянным нападениям туркменских пиратов на восточные берега его империи, наказать и подчинить непокорные племена лезгин на западном берегу, а также прибрать в свои руки монополию на торговлю с Астраханью. В общем, установить персидскую власть над как можно большей частью прибрежной зоны. Сайкс также пишет, что помимо необходимости создания флота для обеспечения войск продовольствием в ходе военных действиях против горцев, дополнительным мотивом было стремление разделить (sharing) торговлю и власть на Каспии. Кроме того, Надир-шах был недоволен торговой монополией России на Каспийском море.

Чуть ранее, во время подавления восстания в Азербайджане и Дагестане, Надир обратился к русскому послу Калушкину. Он хотел, чтобы посол договорился о найме десяти русских судов, часть которых предназначалась для использования в операциях против дагестанских повстанцев, а другая часть — для транспортировки продовольствия из Астрахани. Калушкин, передавая эту просьбу, предупредил свое правительство — если Надир получит эти корабли, он никогда их не вернет. Надиру отказали. Однако тот не отказался от своего плана, и вскоре ему удалось создать ядро флота на Каспии с помощью английского торгового агента Эльтона.

Опасаясь испортить отношения с Россией, Русская компания в октябре 1744 года потребовала от своего служащего немедленно покинуть Иран. Однако на судне британского подданного Ханса Бардевика «Импресс оф Раша», пришедшего 10 октября 1744 года из Ирана в Астрахань, Эльтона не обнаружили. Шкипер Томас Вудро пояснил, что последний задержался в Иране по торговым делам. Но русские матросы Петр Степанов и Федор Иванов опровергли утверждение английского шкипера. Они сообщили, что Эльтон активно занимается строительством в Лангеруде 40-пушечного военного корабля для Надир-шаха.

Первая персидская судостроительная верфь была заложена в Лангеруде. Планировалось также строительство новой судостроительной верфи в Баку. Стапели Лангеруда позволили развернуться на полную — туда сгоняли сотни крестьян из окрестных деревень, привозили лес из Гиляна и железо из Мазендарана.

В 1743 году Джон Эльтон официально перешел на службу к шаху. Надир произвел его в Адмиралы и назначил ему жалование в 6000 рублей. Обер-адмиралом стал Бакинский градоначальник Мирза Магомед хан. Мнение, что Эльтон был номинальным адмиралом при обер-адмирале, Мирза Мухаммед Хане, который был также правителем Баку, не выдерживает никакой критики. Как раз понятно, что англичанин был заводилой проекта, который должен был обеспечить его будущее и безбедную старость. В 1744 году в Баку завершалось строительство двух фрегатов и четырех небольших кораблей, другие суда еще строились. Бакинский хан, по-видимому, был заинтересован и в торговых судах в дополнение к военным.

15 марта 1745 года российский Сенат переслал эту важную новость в Иностранную коллегию. Новый российский канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин Англии начал уже просто угрожать. Тут пришел ответ от Эльтона — в ответ на обращение Русской компании Эльтон прислал приказ Надир-шаха от 19 ноября 1745 года, согласно которому шах запрещал англичанину покидать Персию. Директора предложили Эльтону бежать, обещая деньги и даже должность в Королевском флоте. Эльтон отказался. Он утверждал, что у него перед Россией нет никаких личных обязательств, а как британец он может законно служить любому правителю, который находится в дружественных отношениях с Великобританией.

У канцлера Бестужева заряд храбрости кончился быстро — он просто игнорировал и требования императрицы, и требования Адмиралтейства по поводу решения вопроса Эльтона. После нескольких безответных обращений членов Адмиралтейской коллегии сенаторы запросили 18 августа 1746 года у канцлера решительных объяснений, которые также не были даны.

В августе 1746 года было получено известие, что некий иранский пушечный корабль подошел к Дербенту и потребовал от русских судов салютовать ему, «а командир и его команда били и другие озлобления делали русским купцам».

26 августа 1746 года императрица Елизавета Петровна в ультимативной форме потребовала от Бестужева отменить все привилегии, предоставленные Русской компании и согласовать с Сенатом план уничтожения двух военных кораблей, выстроенных Эльтоном для Надир-шаха. Написано было очень жестко:

Английскую коммерцию в Персию теперь непременно пресечь и английскому послу о том объявить; а каким бы образом это заведенное у персиян строение судов вовсе искоренить, о том в Сенате вместе с коллегиею Иностранных дел советоваться и меры без упущения времени принимать.

Тут пришли новые данные с Каспия — 11 декабря 1746 года команда российского гекабота «Рафаил» под командованием мичмана Михаила Рагозео воочию убедилась в реальности иранского военного флота во время встречи у Дербента с одним из кораблей, построенных Джоном Эльтоном. По описанию Рагозео, это было трехмачтовое судно длиной в сотню футов, на котором из 24 пушечных портов было занято пушками всего пять. На корабле, капитаном которого был англичанин, некий Якоб Британ, а старшим помощником — Эдрю Арий (Orey), был поднят «флаг синей, в средине желтой лев и над ним солнечные лучи желтые ж, гюис синей з желтым, полосатой с угла на угол, вымпель таким же манером, а хвосты синия». Кроме того, из донесения от 30 сентября 1746 года консула Ивана Бакунина следовало, что на судостроительную верфь было прислано вновь набранных 300 человек плотников и столяров, «способных к корабельному строению, да толико еже число матросов, которые на тамошних судах к морскому хождению уже приобвыкли». Из Гянджа присылали в Лангеруд кузнецов, слесарей и медного дела мастеров для деления якорей и для пушечного литья. В Лангеруде было приказано отлить 140 медных пушек по образцу, отлитому Д. Эльтоном.

В июне 1747 года Надир отправился в карательную экспедицию против своего племянника Ала-кули, который не смог собрать и выплатить колоссальную дань шаху с Систана и поэтому просто перешел на сторону восставших. К этому времени с головой у правителя Персии было уже не в порядке. 20 июня в военном лагере под Хабушаном Надир заподозрил всю свою гвардию (20 тысяч человек) в измене, и громогласно объявил, что завтра всех казнит. Гвардия ждать утра не стала — ночью в шатер шаха вошли офицеры-заговорщики, которые убили спящего Надира, отрезали ему голову, и, водрузив ее на пику, доставили Ала-кули-хану.

Собственно, теперь уже в Персии началась великая замятня, чем решили воспользоваться русские. Императрица Елизавета распорядилась 1 сентября 1747 года созвать совет в Коллегии иностранных дел для обсуждения иранских дел и разработки нового плана действий. Принимали участие генерал граф Румянцев, генерал-прокурор князь Трубецкой, генерал-адъютант Бутурлин, генерал-аншеф Апраксин, тайный советник и кабинет-секретарь императрицы барон Черкасов.

7 сентября совет принял решение воспользоваться внутренней иранской смутой для искоренения деятельности Эльтона. Члены совета согласились поручить российскому резиденту в Реште, Черкесову, нанять местных гилянцевм, чтобы они незамедлительно сожгли или уничтожили все построенные и строящиеся корабли, здание адмиралтейства, склады, подсобные помещения, инструменты и приспособления. Разумеется, за щедрую награду.

В случае возможной неудачи совет рассчитывал на помощь торгового флота, который обязали всячески вредить персидским кораблям в море. Командиры малых судов получили инструкции — скрытно или под видом разбойников отправиться в Лангеруд и сжечь там всё дотла.

Эльтона распорядились взять живым любым способом и доставить в Астрахань.

Черкесов получил приказ о начале спецоперации 2 января 1748 года. Резидент дважды подсылал к Эльтону своего разведчика, грузина Давида Беджанова, который под видом покупки пшена посетил хозяйство англичанина дважды — в январе и апреле 1748 года — и узнал всю необходимую информацию. Для выполнения задания в Астрахани выделили два корабля под командованием Михаила Рагозео и Ильи Токмачева. Отдельным вопросом стало приобретение лодок — ведь суда планировали атаковать в гавани, чтобы подозрение не упало на русских. Рагозео смог договориться с астраханским губернатором о выделении только двух восьмивесельных лодок, причем сразу русским морякам выдали только одну, обещая вторую выдать попозже. Лодку астраханский губернатор отправил только осенью, но она потонула во время осенних штормов.

Меж тем Эльтон, воспользовавшись беспорядками после смерти Надира, сверг местного мэра и стал правителем Лангеруда. Спецоперацию на время отменили. Летом 1750 года решили зайти с другого бока. Тогда правителем провинции Гилянь стал Ага Джамал-хан, которому русский купец-резидент Иван Данилов «по секрету» сообщил, что в Лангеруде у Эльтона «довольно серебра и злата», выделенного Надиром Эльтону для постройки персидского флота. Да и сам Эльтон дал повод для нападения на подконтрольную территорию — он занялся политическими интригами и вступил в тайную переписку с правителем Астрабада и Мазандерана каджаром Мухаммад-Хасан-ханом, который был региональным соперником хаджи Ага Джамал-хана и стремился к захвату Гиляна. Данилов сразу же донес Джамалу о сношениях Эльтона, и в марте 1751 года отряд Ади-бака совершил набег на Лангеруд. У Ади-бека был отряд в тысячу человек, который должен был занять и уничтожить адмиралтейство, а Эльтона пленить. Боя не произошло — охрана и сам Эльтон отказались сопротивляться и сложили оружие. Ади-бек сжег верфи, мастерские, недостроенный пятый корабль, разрушил адмиралтейские укрепления и дом Эльтона. Лангеруд был разграблен воинами Ади-бека, а арестованный Джон Эльтон был доставлен в Решт.

Русское правительство вернулось к мысли о диверсии против уже построенных персидских кораблей. 22 июля 1751 года астраханский губернатор Брылкин получил приказ от Иностранной коллегии отправить в Иран два корабля с командой. Они должны были расправиться с готовыми кораблями, а Эльтона доставить в Россию. Командир астраханского порта лейтенант в ранге майора Андрей Абалешев рекомендовал годными к срочному походу два судна: 10-пушечный гекабот «Святой Илья» (Рагозео) и 12-пушечную шняву «Святая Екатерина» (Толмачев). Срочно набрали экипажи (по 50 человек на корабль), погрузили порох с ядрами, книппеля, картечь из расчета 12 выстрелов на орудие, 100 трехфунтовых гранат, 30 фунтов иранской нефти высшей очистки и прочее. 7 августа корабли взяли курс к иранским берегам.

В Персии же события разворачивались довольно стремительно. Узнав о набеге на Лангеруд, захвате кораблей и пленении Эльтона, Мухаммад-Хасан-хан Каджар спешно отправился в поход на Решт против местного губернатора. Готовясь к отражению нападения, хаджи Ага-Джамал-хан Фумани призвал на помощь пленного англичанина, очевидно рассчитывая использовать его способности как представителя европейского военного искусства. Отказавшийся помочь в организации обороны Решта, Джон Эльтон был застрелен после известия о подходе к городу сторонников Мухаммад-Хасан-хана.

16 сентября 1751 года российская экспедиция под началом Рагозео прибыла в Решт, где сотрудники консула Данилова, скончавшегося 1 сентября, сообщили о судьбе Эльтона. Рагозео и Токмачеву оставалось уничтожить четыре корабля, которые, согласно разведданным, захватил победивший Мухаммад-Хасан-хан.

Обнаружив место стоянки двух кораблей, матросы с Токмачевым во главе, переодевшись пиратами, в ночь на 28 сентября 1751 года на двух шлюпках отправились на дело. Облив нефтью, они полностью сожгли оба трехмачтовых корабля. Два оставшихся малых судна искать не стали — идти морем на восток к Астрабадскому заливу в сезон осенних штормов на Каспии было опасно. Посчитав задачи экспедиции выполненными, Рагозео и Токмачев решили вернуться в Россию. Михаил Рагозео заболел и скончался на корабле у иранской Астары 5 октября, а Токмачев со товарищи благополучно возвратился в Астрахань 23 октября 1751 года. 27 ноября 1752 года императрица Елизавета распорядилась всех участников сожжения кораблей Эльтона повысить в звании на один ранг и положить им денежные премии.

«Дело Эльтона» повлияло не только на российско-британские связи. Голландцы давно надеялись получить разрешение на транзитную торговлю, но несмотря на все и обещания, данные голландскому послу в феврале 1746 года, договор об этом так и не был подписан. Англичане же в 1746 году потеряли возможность транзита товаров из Персии через территорию России и вынуждены были перейти к торговле только русскими товарами.

Глава 5

В 1740 году в Европе скончались сразу три правителя — король Пруссии Фридрих Вильгельм I, императрица России Анна Иоанновна и император Священной Римской империи Карл VI. Со смертью последнего в империи разгорелся династический кризис. Хотя дочь Карла VI Мария Терезия и была признана наследницей императора многими правителями европейских стран и почти всеми курфюрстами согласно Прагматической Санкции 1713 года, тем не менее курфюрст Баварии Карл Альбрехт отказался признавать ее права на трон. Он поднял вопрос о старинном праве германских князей избирать императоров из своего числа. Уже несколько веков это право нарушалось, и курфюрсты механически голосовали за Габсбургов. Но к середине XVIII века стало понятно, что Карл VI не смог обеспечить единую поддержку своему роду в империи. «Теперь наступило время, — писал Вольтеру новый прусский король Фридрих II, — когда старой политической системе должно дать совершенно новое направление».

И далее началось самое интересное. После смерти прусского короля Фридриха-Вильгельма I к власти пришел Фридрих II, впоследствии прозванный Великим. Надо сказать, что еще во времена «короля-солдата» Пруссия искала способы увеличить свой политический вес и подвести под это исторический и философский базис. Исследования германских ученых XX века — Теодора Шидера и Йохана Куниша — показали, что теоретически подготовка к захвату Силезии и возвышению Пруссии велась давно. Точнее, с 1731 года, когда юный Фридрих (тогда еще наследный принц) изложил свои соображения в письме к камер-юнкеру Карлу Дубиславу фон Нацмеру. Мысль была в следующем: «Пруссия беззащитна перед лицом многочисленных соседей и рекомендовать ей сохранение status quo может только плохой государственный деятель. Для улучшения положения надо произвести выравнивание территорий Померании и Восточной Пруссии, приобретение Мекленбурга и шведской части Померании». И хотя Фриц не говорил еще о Силезии, он вынашивал, очевидно, мысль о ее захвате. В 1738 году Фридрих в «Размышлениях о настоящем состоянии политических сил Европы» настойчиво подчеркивал стремление к увеличению территории как залог политического и экономического развития Пруссии. При этом принц считал, цинично и рационально, что главное в такой политике — вписать себя в столь лелеемую Британией «систему европейского равновесия», о которой мы много писали в серии про Петра Великого. Более того, Фридрих взял русского монарха за образец, ибо тому удалось вознести Россию наверх на несколько порядков, легитимизировать свои захваты и вписать свою страну в британскую и французскую системы. Если получилось у России, то почему не получится у Пруссии?

При этом в политике и дипломатии Фридрих тонко посмеялся над ведущими державами Европы и их политическими воззрениями. Начав войну за Силезию, он среди прочего объявил, что отъем от Австрии и передача Пруссии силезских земель… установит равновесие между Францией и Англией. Красавец, что тут скажешь.

Второй мотив активной внешней политики, по мнению нового прусского короля, — это экономическая выгода. Саму Пруссию Фридрих в 1740 году называл «королевством по имени», а фактически — обычным курфюршеством. Она играла значительную роль только в Священной Римской империи и на севере Европы, будучи второстепенным европейским государством со слабыми экономическими ресурсами. Как заметил Вольтер, Фридрих был «королем пограничных полос».

Фридрих считал, что обладание новыми богатыми провинциями (а Силезия, на минуточку, это богатейшая земля Священной Римской империи, крупнейший центр полотняной промышленности в Центральной и Восточной Европе) укрепляет экономику Пруссии; этому также способствует и заключение параллельно политическим договорам выгодных торговых соглашений. Все его соображения служили одной цели — округлению владений, их интеграции и величию Дома Гогенцоллернов.

Размышления молодого принца, по сути, явились первым изложением политического кредо в духе прусского «государственного интереса». То есть Фридрих сформулировал идею использования любого благоприятного шанса и политической конъюнктуры для укрепления и расширения своего государства, фактически следуя принципам макиавеллизма, ранее им самим лицемерно осуждавшимся в известном произведении «Анти-Макиавелли» (Anti-Machiavel, ou Essai de critique sur le Prince de Machiavel).

Кстати, касательно России. Мысли молодого короля сильно перекликались с мыслями Бисмарка — Фридрих II считал Россию самым опасным соседом («Русские привержены своим обычаям и не любят иностранцев, являясь самым невежливым народом в Европе») и в то же время наилучшим возможным союзником, поэтому всегда стремился к соглашению с ней, хоть и не всегда удачно.

Итак, в декабре 1740 года прусские войска вторглись в Силезию, война за Австрийское наследство началась. При этом Фридрих II заявил свои права на силезские герцогства Лигниц, Глогау, Бриг и Егерндорф, отрыв в немецких архивах факт владения данными территориями детей маркграфа Бранденбургского в далеких 1500-х. Тогда лигницкий князь Фридрих II Пяст после смерти бригского князя Георга I Пяста наследовал права на Лигниц, Бриг и Егерсдорф в 1521 году, а герцогство Глогау просто купил за долги в 1545-м. Далее, между силезскими Пястами и Гогенцоллернами был заключен типовой для Средневековья договор, согласно которому земли Пястов отходили Бранденбургу, если их род угаснет. Дети Фридриха II Магдалена и Георг были выданы за детей маркграфа Бранденбургского Иоахима II Гектора — соответственно Иоганна-Георга и Барбару.

В результате Иоганн-Георг Бранденбургский получил права на нижнесилезские герцогства, которые были объявлены приданным Магдалены. Однако король Фридрих I Бранденбургский отказался от притязаний на силезские княжества, и тем самым, казалось, положил конец возможному casus belli между Пруссией и Австрией, которая силезские княжества под шумок «приватизировала». В немецкой литературе встречается мнение, что «когда король Фридрих I вступил на царство и сообщил министрам свое тайное обещание (по поводу отказа от Силезии), то глазам его открылись происки императорского двора. Будучи обязан сдержать свое обещание, он выполнил его с тем условием, что предоставляет своим потомкам возвратить принадлежащее им по праву в Силезии». На мой взгляд, оправдание совершенно нелогичное по самой своей сути — «я дал слово, но мои потомки могут его нарушить». Тогда уж стоило самому публично отказаться от своего слова, объяснив мотивы и причины. Больше похоже на выдумки более позднего периода в попытках прикрыть аннексию.

Понятно, что для Фридриха II вышеизложенное было всего лишь предлогом, поскольку воды с тех пор утекло много. К тому же несколько поколений курфюрстов Бранденбурга и королей Пруссии публично отказывались от прав на Силезию, но Фридрих просто хотел создать видимость законности своих действий, надеясь окончательно закрепить за собой Силезию по праву сильного.

16 декабря король вторгся в Силезию, которая была завоевана в рекордно короткие сроки — всего за две недели, исключая только крепости Бриг, Глогау и Нейссе, в которых заперлись австрийские гарнизоны. Глогау был взят во время лихой ночной атаки 9 марта 1741 года, Мария-Терезия послала для деблокады Брига и Нейссе 20-тысячную армию Рейнхарда фон Нейперга, но в тяжелой битве при Мольвице 10 апреля Фридрих смог разгромить австрияков.

Вторжение пруссаков в Силезию вызвало ответную реакцию — с молниеносной быстротой Англия, Россия, Саксония и Соединенные Провинции выступили в поддержку Австрии и Прагматической санкции. Франция же, усмотрев в австро-прусском противостоянии великолепную возможность ослабить давнего врага в лице Священной Римской империи, приняла сторону Баварии, Испании и Пруссии.

Вскоре в войну вступила Бавария — ее войска (усиленные французскими «отпускниками») под командованием французского маршала Шарля-Луи Фуке де Бель-Иля (внука суперинтенданта Николя Фуке, брошенного в тюрьму при Людовике XIV) вторглись в Богемию и к ноябрю 1741 года дошли до Праги, которую и взяли в конце ноября. 9 декабря богемские представители в торжественной обстановке в соборе Святого Витта признали Карла-Альбрехта Баварского императором Священной Римской империи Карлом VII и присягнули ему на верность.

Австрияки, разрываясь меж двух фронтов, стягивали войска из Италии и Венгрии, тем более что баварцы и французы уже взяли Брюнн и уверено двигались к Вене. 28-тысячная австрийская армия Карла Лотарингского двигалась из Моравии к Праге, но у чешского Котузица (Хотузице) была встречена 23-тысячным корпусом пруссаков, которые в упорном бою победили и обратили в бегство врага. Хотя пруссаки потеряли около 3000 человек, потери австрияков оценивались в два раза больше. После Котузица с Фридрихом II при посредничестве Англии было заключено перемирие, а 28 июля 1742 года — мир, согласно которому Пруссия получала Силезию и Глац. Фридрих получил желаемое, теперь он мог выйти из войны и спокойно понаблюдать со стороны за очередной германской заварухой. Ну а Мария-Терезия могла теперь срочно перекинуть войска из Силезии в Богемию.

Баварцев и французов под командованием французского герцога де Брольи оттеснили к Влтаве, но штурм Праги оказался неудачным, столица Богемии осталась за баварско-французскими войсками. По идее это событие должно было стать крушением Австрийской империи, однако помогла Марии-Терезии свара между французами и баварцами, командующие которых просто разругались между собой. Теперь отряды Брольи действовали отдельно от баварской армии Секендорфа. В результате имперцы получили редкую возможность бить своих врагов по частям.

Австрийцы, угрожая Брольи превосходящими силами, постоянно заставляли его отступать. Людовик XV срочно заменил командующего на престарелого маршала Ноаля, тогда как к австрийцам присоединились англо-ганноверские войска (16 000 штыков) сэра Джона Дарлимпла, 2-го лорда Старского — Англия вступила в войну на стороне Австрии. Произошло это из-за амбиций короля Великобритании Георга II, сильно завидовавшего военной славе своего племянника — прусского короля Фридриха II.

27 июля 1743 года под Деттингеном 45-тысячная армия Ноаля встретилась с 44-тысячной армией союзников под общим руководством короля Англии Георга II. Началось все с ошибки командующего французским левым флангом: граф де Граммон, поставленный с 23-тысячным отрядом в оборону, нарушил приказ и атаковал 9 британских и 5 австрийских полков. Союзники смогли отбить атаку, а Георг II с кавалерийскими эскадронами кинулся в контрнаступление, в результате Граммон был вынужден бежать со своих позиций (которые вряд ли смогли бы взломать союзники, выполняй граф указания Ноаля) и обнажил центр, поэтому французы спешно ушли на другую сторону Рейна. Потери французской армии составили 4000 человек, потери союзников — 1000 солдат.

Началась очередная европейская война, которая (в очередной раз) подогревалась соперничеством Англии и Франции. Надо сказать, что французы в период 1717–1740 годов упустили редкую возможность — перетащить Россию на свою сторону. Дело в том, что в 1717 году в Париж приехал русский царь Петр I. Приехал, чтобы предложить Франции союз. Из книги Эрланже «Регент»:

Царь предложил регенту заменить поверженного противника России — Швецию, которая со времен Густава Адольфа выполняла роль защитника интересов Франции на севере Европы. Взамен он хотел получить субсидии, ранее предоставлявшиеся Карлу XII. Помимо Тройственного союза, заключенного в Гааге, принцу предлагался союз четырех стран, включая Австрию, который обезопасил бы его на случай резкого изменения политики Англии. Окружение герцога Орлеанского пришло в восторг от такого проекта, который Сен-Симон рассматривал как начало франко-русского альянса.

Однако Филипп, боясь вызвать подозрения Георга I, вел себя более осторожно. Обстоятельства отнюдь не требовали, чтобы Франция искала поддержку на севере, когда немецкая угроза была слишком очевидна. Вместе с тем, верный заветам Людовика XIV, регент мечтал покончить с давней враждой Бурбонов и Габсбургов.

Герцог Орлеанский, как всегда любезный и обходительный, несколько недель уходил от четкого ответа. В конце концов была достигнута договоренность о том, что Россия и Пруссия выступают гарантами Утрехтского мира, Франция выступает посредником для разрешения запутанного балтийского вопроса, и только после этого между двумя странами начнутся переговоры по экономическим вопросам. Все это было изложено в договоре, подписанном в Амстердаме Шатенефом, после чего в Россию отправился де Кампредон в качестве полномочного представителя и консул Бильярде. Так начались отношения между Россией и Францией.

Противники регента упрекали его, что он не пошел полностью навстречу предложениям Петра Великого, и тридцать лет спустя Сен-Симон именно в этом увидит исток всех неудач Франции в XVIII веке.

Понятно, что на тот момент Россия была «неизвестной величиной», но уже к 1740-м стало понятно, что на востоке появилась сильная европейская держава, с которой стоит считаться. Однако Франция не желала признавать за Россией ее территориальные приобретения, проводила политику создания против нашей страны «восточного барьера» (в виде Польши, Пруссии и Саксонии), и в результате Россия склонилась к союзу с Австрией.

Надо сказать, что Австрия на какое-то время осталась один на один со своими врагами — Англия с 1739 года вела войну с Испанией (так называемая «война из-за уха Дженкинса»), где терпела страшные поражения при Картахене и Сантъяго-де-Кубе; в России же началась очередная череда дворцовых переворотов. После смерти Анны Иоанновны в октябре 1740 года под давлением герцога Бирона императором становился сын ее племянницы Анны Леопольдовны от брака с Антоном-Ульрихом Брауншвейг-Люнебургским, трехмесячный Иван Антонович при регентстве Бирона, которого вскоре сверг фельдмаршал граф Миних, поддержанный Анной Леопольдовной и Антоном-Ульрихом. Анна Леопольдовна была провозглашена регентшей.

Наконец, в результате переворота 6 декабря 1741 года Анна Леопольдовна была свергнута, и на трон взошла дочь Петра Великого, Елизавета Петровна. Несмотря на то, что в последнем заговоре в пользу Елизаветы принимал живейшее участие французский посол де Шетарди, Франция, опасаясь вступления России в войну на стороне Австрии, смогла с помощью субсидий соблазнить Швецию на начало новой войны с Россией.

Да не покажется читателям странным, но Швеция начала войну не столько из-за субсидий, сколько из-за прекращения беспошлинного вывоза русского хлеба с 1735 года, отчего в Швеции начался голод. Согласно Ништадтскому договору, Россия обязалась отгружать Швеции определенное количество хлеба беспошлинно, если в самой России нет проблем с хлебом. В 1735 году Анна Иоанновна приостановила эту отгрузку, поскольку решила прежде всего обратить внимание на своих крестьян, которые после петровских войны жили небогато. К тому же начиналась новая русско-турецкая война и хлеб был нужен для армии.

Швеция имела альтернативные источники закупки зерна — это Польша и Ирландия, и до 1740-х как-то перебивалась. Но в 1740 году начался «Великий Мороз» (Great Frost), который отразился почти на всей Европе. Еще с 29 на 30 декабря 1739 года задул сильный восточный ветер и начался необыкновенный шторм, который принес с собой пронизывающий холод. Шторм длился в течение недели, а в январе 1740 года холод усилился, хотя снег так и не выпал. Темза и голландские каналы покрылись льдом, замерзли в устьях реки Рейн, Одер, Висла, в Санкт-Петербурге птицы замерзали на лету и падали на землю.

В Ирландии же к 7 января 1740 года промерзли до дна все реки и озера, в том числе озеро Лох-Ней (Lough Neagh), реки Лиффи, Бойн, Слэни и т. д. Сначала люди даже радовались — на замерзших прудах и озерах устраивались фейерверки, проводились банкеты и карнавалы. Некоторые, как, например, представители местного дворянства Северного Типперери, устроили праздничную жарку овец на вершине огромного 12-метрового тороса на реке Шеннон, а потом организовали дружеский матч в тогдашний хоккей (прообраз хоккея с мячом) между двумя местными командами.

Однако вскоре радость пропала. В Ирландии, особенно на юге, мягкий климат, поэтому никаких стойл для лошадей или загонов для скота не строили никогда. Животные, оказавшись на таком морозе, просто стали массово умирать. Выжили лишь некоторые породы овец, завезенных когда-то испанцами, из-за своей толстой шкуры. Поскольку в Ирландии почти нет леса, начались смерти от переохлаждения. Поэтому начали вырубать все деревья, какие только можно. Больше повезло только районам, расположенным в районах торфяных болот. Уголь на острове тогда еще не добывали. Из-за промерзания всех рек остановились водяные мельницы, и теперь превратить зерно в муку стало проблемой.

Мог бы спасти картофель, но из-за мороза он весь погиб, в том числе и семенные картофелины. Ранее такой проблемы не возникало, поэтому теплых хранилищ не было. Чаще всего ирландцы по мере необходимости выкапывали картофель из земли и ели.

Добила же Ирландию следующая зима — с 1740 на 1741 год.

Мороз стоял на Острове в течение семи недель, средняя температура колебалась между -30 и -40. В середине февраля она резко поднялась до +1…+5, однако ситуация стала еще хуже — весна оказалась бездождевой, но с постоянными ветрами. Поскольку снега зимой тоже не было, на почве начались процессы выветривания и эрозии.

Посевы пшеницы и ячменя погибли на корню. Картофеля тоже. То есть корма для домашних животных к весне не оказалось, и те животные, которые не померли зимой, сдохли весной. Началась охота на все живое — птиц, сусликов, кабанов и т. д. Однако их тоже затронул природный катаклизм — леса и поля зверь покинул.

9 декабря 1740 года температура вдруг поднимается до +15 градусов. Начинается таяние снегов и наводнение. На следующий день — минус 10 градусов. Всё замерзло. И начал идти снег, который шел без остановок 5 дней. Глубина снежного покрова достигала 70 см. Итог — конец декабря 1740 года, голод во всей Ирландии, а также эпидемии — брюшной тиф, цинга, туберкулез (последний тогда был неизвестен, Кох исследовал эту болезнь только в 1843 году, но по всем признакам это был именно он). Примитивная медицина не могла помочь несчастным. А погода продолжала чудить: январь 1741 года — шторма со снегом и метелями, февраль-апрель — ветры и ни одного дождя. К маю от жары сгорела даже трава, и ни капельки дождя с неба — реки обмелели, а мелкие пруды и речушки вообще пересохли. И такая ситуация продолжалась до середины июня. А далее — жаркая погода и дожди, повторяющиеся через два дня на третий.

Спасли Ирландию… испанцы (с которыми Англия на тот момент воевала), проведя на Остров с ведома англичан несколько «благотворительных конвоев» с пшеницей и кукурузой из Америки. Тем не менее в Ирландии от этого природного катаклизма погибло от 310 до 380 тысяч человек из 2.5 миллионов населения.

Таким образом, в Ирландии Швеция закупать зерно в период с 1739 по 1742 год не смогла. Но, может быть, могла помочь Польша?

В Польше не было такого массового голода, как в Ирландии, но там в период с 1739 по 1742 год тоже были очень длинные зимы (длившиеся чуть ли не с сентября по май). Крестьянство сильно голодало, часто съедало даже посевные зерна, чтобы выжить. Экспорт зерна из Польши сильно упал. В России, в том числе и Прибалтике, тоже был неурожай, и на робкие обращения шведского правительства вспомнить о пунктах Ништадтского договора и разрешить беспошлинную отгрузку зерна Россия ничего не ответила. Тут самим не до жиру, быть бы живу, как писали очевидцы: «Крестьяне Орловской губернии в совершенную скудость пришли, дня по два, по три не едят, покиня дома свои, ходят по миру и питаются травою да шишками ореховыми, смешав их с мякиною».

Попытки закупить продовольствие во Франции также оказались тщетными — в зиму 1739–1740 годов там 75 дней подряд стояла минусовая температура, причем 22 дня — сильный мороз. В результате с мая 1740 года в королевстве Людовика XV начался голод. В одном Париже на грани выживания были 20 тысяч человек, толпы скелетов бродили по дорогам Франции и просили хлеба. Чтобы избежать голодных бунтов и восстаний, король поручил мсье Орри, президенту французской Ост-Индской компании, срочно доставить хлеб из Индии, пообещав выкупить его весь на корню, чтобы накормить народ.

Швеция зиму 1739 года продержалась на ранее сделанных запасах, но голод уже стучал в двери все сильнее и сильнее. В провинции Вермланд начались первые голодные смерти, голодала Финляндия. Знаменитый Карл Линней, видевший воочию голод в Швеции в 1730–40-е, именно в эти годы занялся исследованием заменителей зерна, в том числе муки из сосновой коры или из корней ароника пятнистого (Arum maculatum). Пытались даже внедрить их в промышленную эксплуатацию. Но Линней не смог донести до широких масс, что тот же ароник в свежем виде — чистый яд из-за содержания в нем сапонинов. Сапонины исчезают лишь при варке или сушке растения. Как результат — массовые отравления крестьян и горожан.

В этих условиях шведское правительство не придумало ничего умнее, чем начать войну с Россией, чтобы вернуть отторгнутые у нее Петром территории Карелии и Прибалтики. Естественно, были и другие причины, которые, может быть, были для шведского правительства гораздо весомее. Шведский посол Нолькен, зная о готовящемся перевороте в России, предлагал Елизавете свою поддержку в свержении Анны Леопольдовны в обмен на возврат Карелии и Прибалтики, которые были житницами Швеции в период 1660–1700-х годов. При этом Елизавета ничего прямо не обещала, но и не отказывалась от предложений, поселив в головах шведов надежду на благоприятный исход событий. Кроме того, не стоит скидывать со счетов и пришедшую к власти «партию шляп», настроенную резко антироссийски. Так что причин начать войну было много.

28 июля 1741 года, обвинив Россию во вмешательстве во внутренние дела Швеции и несоблюдении условий Ништадтского договора в части беспошлинного вывоза хлеба, королевство объявила войну России. На границе шведы сосредоточили два корпуса — Карла Хенрика Врангеля (3000 человек) у Вильманстранда и Хенрика Магнуса фон Будденброка (5000 человек) у Фридрисхгама. Кроме того, в Вильманстранде было до 1000 человек гарнизона. При этом, как писал Бибиков, «сей малый корпус не имел при себе ни осадной, ни даже полевой артиллерии», более того, «о заведении магазейнов никакого старания приложено не было». Шведам противостояла группировка Петра Петровича Ласси (примерно 20 тысяч человек), что уже говорит о многом. Для скандинавов при таком соотношении сил война была скорее жестом отчаянья.

В ответ Ласси с 9 полками пехоты и 14 драгунскими эскадронами начал наступление на Вильманстранд и 23 августа 1741 года просто размазал корпус Врангеля в полевом сражении, а далее осадил и взял крепость.

Чуть ранее, 11 мая 1741 года, вышел из своих баз шведский флот. Русский Балтийский флот имел в своем составе 15 линейных кораблей и 8 фрегатов, из последних боеспособными были 2 или 3. К тому же некомплект экипажей у русских составлял около 40%. Тем не менее в кампанию 1741 года в море вышло 14 линейных кораблей, тогда как шведы смогли выставить только 5 линкоров (76-пушечный «Ульрика Элеонора», 72-пушечный «Принс Карл Фредерик», 70-пушечный «Стокгольм», 60-пушечный «Финланд» и 42-пушечный «Фреден»), а также 4 фрегата. Только к июню шведы смогли усилить свою морскую группировку еще 5 кораблями, но это было вообще всё, что Швеция могла выставить на море против России. Командовал шведским флотом вице-адмирал Райалин, который умер в сентябре от тифа и был заменен шаутбенахтом Акселем Шёшерной. Русский флот под командованием Якова Барша в столкновениях со шведами не участвовал, занимаясь боевой подготовкой на рейде Кронштадта. Шведы же крейсировали между островом Гогланд и Финляндией. В общем, тоже воевать не торопились.

В середине августа из-за недостатка провизии на шведской эскадре вспыхнула эпидемия тифа, от которой умерло свыше 700 человек. Фактически шведские корабли стали небоеспособными. Однако ушли обратно в Карлскрону они только в октябре, при этом потеряв 34-пушечный фрегат «Сварте Орн», который разбился о камни на финском побережье.

На зиму между странами было заключено перемирие, 25 ноября (6 декабря) 1741 года в России произошел дворцовый переворот, в результате которого, как мы уже говорили, на трон взошла Елизавета, 28 февраля 1742 года русские перемирие разорвали, и война продолжилась.

Согласно российским планам, теперь вести боевые действия предполагалось вдоль побережья Финского залива с помощью галерного флота. Корабельную группировку возглавил контр-адмирал Захар Мишуков, галерную — генерал-аншеф Левашов, но русский флот продолжил бездействовать.

Что касается шведов — проблемы у них были ровно того же характера, что и у нас. Командование на суше принял Карл Эмиль Левенгаупт, который планировал выставить армию в 22800 человек. Однако Швецию сотрясал голод, и реально собрали лишь 15 тысяч штыков, что, однако, не помешало «гениальному шведскому стратегу» воевать «растопыренными пальцами», начав одновременные наступления на трех направлениях — кексгольмском, вильманстрандском и выборгском. Предсказуемо, они закончились полным провалом.

Ласси перешел в наступление и атаковал шведов у Фридрихсгама, неприятель в панике бежал к Гельсингфорсу, так и не приняв сражения. Другие русские отряды захватили Нейшлот и Тавастгус, тем самым отрезав шведам возможность отступления из Гельсингфорса и Або.

Шведское же правительство не нашло ничего лучше, чем в разгар сражений отозвать из армии Левенгаупта и Будденброка «для дачи объяснений», тем самым просто обезглавив войска. Командовать остался выходец из Франции «отпускник Людовика XV» Буске, который вместе с армией и капитулировал 24 августа 1742 года.

Если бы в этот момент удалось разгромить еще и шведский флот — победа была бы полной и окончательной. Думаю, сами шведы были не против, чтобы их всем государством взяли в плен и начали уже кормить, ибо голод сотрясал Швецию уже во всех провинциях, кроме захваченной русскими южной Финляндии (куда начались поставки хлеба для населения из России).

В кампанию 1742 года шведы при полном напряжении сил смогли выставить 15 линейных кораблей и 5 фрегатов, тогда как русские — 13 кораблей и 3 фрегата. 25 июня 1742 года флоты встретились, но Мишуков сближаться не стал. В результате два флота крейсировали друг напротив друга… две недели. Наконец, Барш, ставший младшим флагманом, не выдержал и послал Мишукову записку с требованием созыва Военного Совета и начала сближения со шведами. Мишуков ответил: «С Божьей помощью, давно пора!».

Русские стали выстраивать линию и идти к шведам, шведы отвернули и начали отход на запад. Мишуков отправил вдогонку за ними капитана Макара Баракова на корабле «Основание Благополучия», и с ним еще два корабля и три фрегата. Подойдя к утру к острову Гогланд, отряд Баранова лег в дрейф и стал дожидаться подхода основных сил, но те все не появлялись. Оставив с собой два корабля, Бараков остальные отослал на восток. Мишуков позднее объяснил, что ему помешал обойти Гогланд встречный ветер. Головин с ехидством отмечал, что Баракову ветер почему-то не мешал.

Из монографии М. А. Муравьева «Русский флот в войне со Швецией 1741–1743 годов»:

17 июля 1742 года корабль «Нептунус» захватил в районе гельсингфорских шхер два небольших шведских судна. На них нашли письма, содержание которых говорило о бедственном состоянии шведского флота. К этому времени на шведских кораблях вновь распространилась эпидемия. На «Энигхетене» уже к 30 июня было 150 больных и 5 умерших. На «Гессен-Касселе» в течение этой кампании умерли 212 человек. Капитан корабля «Фреден» с ужасом сообщал, что из-за нехватки людей «ему невозможно во время сильного ветра поворотить оверштаг с гротом».

Однако наши морские воители не отставали от шведов — у Лавенсаари мы умудрились на ровном месте потерять 32-пушечный фрегат «Гектор», который сел на мель в двух милях от Готланда. Командовавшего фрегатом князя Урусова позже оправдали, так как мель, на которую наскочил «Гектор», не была отмечена на картах.

В ночь с 9 на 10 августа оба флота опять столкнулись друг с другом, но теперь уже стали отступать русские и генерального сражения опять не состоялось. 11 августа Мишуков собрал очередной военный совет, который постановил ограничиться пребыванием на фарватере у финского берега, а пока «стараться чрез крейсеров еще осмотреть неприятеля обстоятельно». На следующий день разразилась сильная гроза, и русский флот ушел в Рогервик (ныне Палдиски), откуда днем позже перешел к Наргену. Там он и оставался до 26 сентября.

Ласси же с 11 августа требовал, чтобы Балтийский флот подошел к Гельсингфорсу для блокировки шведских войск с моря, но тот упрямо не хотел идти, оправдываясь то противным ветром, то туманом, то маловетрием. Ну а 24-го Ласси сообщил, что флот у Гельсингфорса более не нужен, ибо шведы и так капитулировали.

Надо отметить, что флот Шёшерны также фактически устранился от боевых действий и на помощь своей армии вообще не пришел.

Что касается действий русского галерного флота. В июне смогли перекинуть в Финляндию на 44 галерах до 10 тысяч солдат в помощь Ласси, а также отогнали от Гельсингфорса шведские галеры и прамы.

Собственно, на этом военные действия на море в кампанию 1742 года и закончились, если не считать совершенно комичного и одновременно страшного происшествия 24 октября 1742 года, когда на Ревельском рейде был захвачен шведский 24-пушечный фрегат «Ульриксдаль». Оказалось, что на фрегате произошла эпидемия тифа, провизии фактически не было, экипаж заболел поголовно, и в результате поручик Густав-Адольф Брикс повел корабль к русским — в надежде, что не дадут умереть голодной смертью. Пленных офицеров посадили «в квартиры под честный арест», матросов распределили по госпиталям, а взятый корабль сразу даже не удалось осмотреть. Как сообщал Головину Барш — из-за дикой вони: «за великою духотою от болящих и от мокрого провианта невозможно приступиться, и сперва надлежит фрегат вымыть и вычистить».

Вообще период 1739-1743 годов для народонаселения Швеции оказался просто ужасным — количество смертей возросло в самой Швеции с 17.3 до 43.7 человек на 1000 в год, а в Финляндии — до 45.6 на 1000 в год. По самым скромным подсчетам, Швеция в этот период потеряла от 13 до 21 процента своего населения. В одной только провинции Вермланд потери в населении составили 12.7%.

Но вернемся к боевым действиям. 26 октября 1742 года адмирал Мишуков за пассивность был снят с должности командующего флотом и его заменил Николай Федорович Головин, однако тщетно — русский флот и в кампанию 1743 года снова не показал себя. Наши крейсировали у островов Эзель и Даго, тогда как шведская эскадра попыталась отрезать от кораблей русский гребной флот в Гельсингфорсе.

В принципе, шведы выбрали гораздо более правильную позицию, ведь было понятно, что русские хотят укрепиться на Аландских островах и начать делать набеги на Швецию, как это уже было во времена Петра Великого.

Лишь 6 июня русские парусные корабли подошли к Гангуту, где произвели перестрелку со шведами на большой дистанции (800–1000 метров). В ночь на 8 июня в ордер русской эскадры по ошибке заплыл шведский бомбардирский корабль «Тордон», но наши корабли стреляли столь плохо, что швед почти без повреждений смог вырваться и соединиться со своими. В 11 часов утра того же дня шведский адмирал Утфаль повел свою эскадру в атаку, но Головину удалось оторваться на север. Шведы продолжали преследование до вечера, а затем ушли. Пока оба корабельных флота маневрировали, галерному флоту удалось проскочить Гангут. Таким образом, корабельный флот сыграл роль приманки.

9 июня корабельный флот отбыл в Ревель и на этом его участие в войне закончилось. Что касается галерного флота — он 25 мая выдержал бой со шведами, которые неожиданно сбежали, упустив почти выигранное сражение. Манштейн в своих мемуарах объясняет, почему:

Отступление шведов удивило русских, тем более что они знали, что на другой день после сражения шведы получили в подкрепление фрегат и несколько галер, так что их флот не только равнялся русскому флоту, но еще превосходил его. Немного времени спустя узнали, что на шведов навели страх маленькие лодки русских маркитантов, которые, пользуясь попутным ветром, подняли паруса и следовали за русским флотом. Неприятели, видя, что все море покрыто парусами, вообразили, что фельдмаршал Ласси прибыл уже со своим флотом и что они поэтому были слишком слабы, чтобы отважиться на новое сражение. Кейт, осмотрев местность с того пункта, где он остановился со своими галерами, нашел позицию эту весьма выгодной; это побудило его укрепиться тут и ожидать, чтобы фельдмаршал Ласси присоединился к нему. Он велел построить семь батарей в 4 или 5 пушек каждую для защиты различных входов в гавань.

К 14 июня гребной флот сосредоточился у острова Дегеби, к востоку от Аландских островов, готовясь к десантам на территорию Швеции. Однако 17 июня было заключено предварительное перемирие. Согласно мирному договору, заключенному в Або, признавали все условия Ништадского мира 1721 года, плюс отдавали в Финляндии крепости Нейшлот, Вильманстранд и Фридрихсгам. Кроме того, шведам пришлось выполнить требование России уже избрать-таки наследного принца (ибо Фредерик I плодил только бастардов). Им должен был стать администратор Голштинии и князь-епископ Любека Адольф Фридрих, дядя будущего наследника престола России и герцога Голштинии Карла Петера Ульриха. И самое главное — Швеции разрешили беспошлинную годовую закупка зерна в России до 7000 четвертей в год (четверть, она же куль — мера веса для сыпучих тел, в то время — 7 пудов 10 фунтов или 20.09 кг).

Но голод уже повсеместно отступал от Европы, Швеция теперь могла диверсифицировать поставки злаков, покупая их и в России, и в Польше, и в Германии, и в странах Западной Европы.

А что же Англия? У британцев, схватившихся на море не на жизнь, а на смерть с Испанией, а чуть позже и Францией, дела шли не особо хорошо. Война с Испанией, представлявшаяся для Роял Неви как легкая прогулка, неожиданно оказалась довольно тяжелой. Особенно поразили англичан испанские 70-пушечники нового типа, которые оказались однозначно сильнее своих английских собратьев по классу. Так, 19 апреля 1740 года блокирующая британская эскадра в составе 70-пушечных «Леннокс», «Кент» и «Орфорд» под командованием кэптена Ковилля Мэйна обнаружила испанский 70-пушечный линейный корабль «Принсесса» (капитан дон Парло Аугустино де Гера, корабль был вооружен 24-фунтовыми, 18-фунтовыми и 8-фунтовыми орудиями, однако нес не 70, а 64 пушки, и имел экипаж в 654 человека), выглядевший из-за высокого борта и большой длины как стопушечник.

Англичане до вечера вели сосредоточенный огонь по противнику, испанец активно отвечал, а ядра англичан, казалось, не причиняли ему никакого вреда. «Леннокс» атаковал «Принсессу» с наветренного борта, «Кент» — с подветренного, а «Орфорд» вел погонными орудиями огонь по корме. К концу дня англичанам удалось сбить фок- и бизань-мачты на испанце, однако 18-фунтовые ретирадные пушки «Принсессы» в свою очередь нанесли существенные повреждения такелажу и рангоуту «Орфорда» (в частности — была отстрелена грот-стеньга), и корабль приотстал, чтобы произвести текущий ремонт.

Лишь утром присоединившийся к своим товарищам «Орфорд» смог принудить «Принсессу» к капитуляции. На этот момент испанцы потеряли 70 человек убитыми и 80 — ранеными, тогда как у британцев только 4 матроса были убиты, а 40 — ранены (в числе последних — кэптен «Кента» Даррелл). 8 мая 1740 года приз привели в Портсмут.

По результатам этого боя были проведены слушания в Адмиралтействе. Лорды недоумевали — как три 70-пушечника могли так долго принуждать к капитуляции испанский корабль такого же класса? Причем — по показаниям капитанов — испанцы стреляли довольно плохо, в актив им можно было занести только повреждения «Орфорда». В оправдание Мэйн сообщил, что испанский корабль был гораздо крупнее, чем английские суда (2400 тонн водоизмещения против 1500–1600 тонн) и имел очень высокий борт, что позволяло ему даже при волнении на море спокойно использовать пушки нижнего дека.

Осмотр приза привел к пересмотру размерений английских 70-пушечников. Теперь Адмиралтейство просило комиссионеров верфей строить корабли, похожие на испанца. Из минусов «Принсессы» отмечали малый размер пушечных портов, что хотя и защищало орудийные расчеты от картечи, позволяло вести огонь строго по траверзу.

Уже в 1741 году у нескольких 70-пушечников были увеличены высота борта и размеры (например, при тимберовке в 1743 году 70-пушечного «Нортумберленда» был сильно удлинен его корпус и увеличена высота борта). Но только в 1755 году англичане смогли построить подобные «Принсессе» корабли.

Ну а 20 февраля 1744 года в войну с Британией вступила Франция. Началось все с того, что в сражении при Тулоне арьергард английской эскадры под командованием Лестока не поддержал атаку адмирала Мэтьюса на франко-испанскую эскадру де Кура и Наварро. Центр британцев спустился на испанскую линию, первыми в бой вступили 90-пушечные «Намюр», «Мальборо» и 80-пушечный «Норфолк». Им противостояли 114-пушечный «Реал Филиппе», а также 70-пушечный «Констант» и 60-пушечные (номинально!) приватиры «Эркулес», «Подер», «Нептуно». При этом авангард англичан под командованием Роули атаковал арьергард французов и два головных испанских корабля, расположенных ближе к де Куру (поскольку авангард французов был впереди, три головных корабля Роули держали очень большую дистанцию, чтобы не дать обойти дивизион остальным французским кораблям), Мэтьюс — центр Наварро (5 линкоров), а Лесток должен был атаковать оставшихся испанцев.

Мэтьюс достаточно быстро сблизился с Наварро. По воспоминаниям очевидцев, сражение велось практически вплотную, корабли касались реями друг друга. Первым открыл огонь по «Эркулесу» (мателоту «Реал Филиппе») «Мальборо», однако его встретил не менее плотный огонь. Даже 32-фунтовые ядра «Мальборо» и «Намюра» в близком бою не могли пробить 37-дюймовые (94 сантиметра в толщину) борта испанского флагмана. Вокруг Мэтьюса было убито 8 человек, шканцы «Намюра» были залиты кровью, кэптену «Намюра» Расселу оторвало руку ядром.

«Мальборо», выбив из линии «Эркулес», смог прорезать линию противника, однако при этом он получил сильные повреждения, потерял грот- и бизань-мачты, а позже, не справившись с управлением, корабль чуть не сцепился бортами с «Намюром». Флагман Мэтьюса был вынужден пройти вперед, а резко обстенившего паруса «Мальборо» развернуло кормой к «Реал Филиппе», который получил несколько продольных залпов и потерял бизань и грот-мачты. Шканцы корабля превратились в решето, был убит кэптен Кэмпбелл, испанцы сбили с лафетов 12 пушек. «Намюр» пытался помочь товарищу, временами даже стреляя через «Мальборо». Мэтьюс решил спустить на испанцев брандер, а всем кораблям центра приказал прислать к «Мальборо» шлюпки и баркасы, чтобы срочно постараться вывести корабль с линии огня. В этот момент «Реал Филиппе» остался один, ибо «Норфолк», атаковавший «Эркулес», за два часа перестрелки смог выбить испанца из линии. Его сменил «Констант», который сбил на «Норфолке» фок-мачту и заставил выйти того из боя. Тотчас же к испанцу подошли еще два корабля англичан и сразу атаковали «Констант». Испанский капитан Августин де Итурьягга еще три часа продолжал неравный бой, но все же вынужден был удалиться от флагмана.

На «Реал Филиппе» испанский адмирал Наварро еще в начале боя, ссылаясь на небольшую рану, удалился в свою каюту. По воспоминаниям участников боя, сержант у капитанской каюты не хотел сначала пропускать Наварро, повторяя: «Адмирал, но вы не ранены!». Адмирал просто устранился от руководства сражением, далее боем командовал флаг-капитан Николас Херальдино. Около 15.00 он был убит и в командование флагманом вступил французский капитан на испанской службе — де Лаж. Дезорганизация с обеих сторон стала всеобщей. Легкой победы не получилось.

В результате на следующий день Мэтьюс, удовлетворившись уничтожением отставшего испанского корабля «Подер», ушел на Менорку, а далее произошло судилище по результатам сражения при Тулоне. Лесток, прикрывая свое бездействие, подал обвинения на Мэтьюса по 15 пунктам, и после бурных дебатов выиграл суд. В результате Мэтьюс, сделавший всё, чтобы разгромить противников своей страны, услышал 22 октября следующий приговор:

Суд опросил представленных свидетелей как со стороны обвинения, так и от обвиняемого, и тщательно рассмотрев их показания, единогласно принял решение о том, что Томас Мэтьюс, допустив различные нарушения своего долга, был главной причиной неудачи флота Его Величества в Средиземном море в феврале месяце 1744 г., что он подпадает под действие Статьи 14 Акта 13-го Карла II по установлению статей и приказов для лучшего управления флотом Его Величества, военными кораблями и силами на море, и суд единогласно решил, что упомянутый мистер Томас Мэтьюс должен быть уволен со службы за недостойное поведение и быть признанным неспособным к какому-то ни было использованию на службе его Величества.

Несомненно, с чисто юридической точки зрения, Мэтьюс заслужил такое наказание. Но также несомненно, что все поведение Лестока было гораздо более предосудительным, чем его начальника. Мэтьюс допустил просчет, но его намерения были положительными; Лесток цепко придерживался букве закона, но его намерения были достойны презрения; он как будто сказал себе: «Мой начальник попал в беду в этом деле; я же буду придерживаться только инструкций, и пусть и он, и даже наш флот, и наша страна потерпят поражение; я и пальцем не пошевелю, чтобы помочь ему. Тогда я буду в безопасности, а он, которого я считаю моим личным врагом, понесет наказание».

В том же 1744 году лишь погода помешала французам высадить десант на Британские острова, а 11 мая 1745 года английская экспедиционная армия в Европе потерпела страшное поражение под Фонтенуа. Сражение началось в два часа ночи, а уже к часу дня все было кончено. Потери англо-австро-голландцев составили около 14000 убитыми и ранеными, а французов — 7000. «Смотрите, какова цена торжества, — горько изрек Людовик XV, идя по полю, усеянному трупами. — Кровь наших врагов — кровь человеческая; подлинная слава — избежать ее пролития».

Чуть ранее, в 1744 году, Франция заключила секретный договор с Пруссией, которая посчитала, что слишком рано вышла из войны, ведь англо-австрийский блок терпит тяжелые поражения, и у Австрии можно откусить еще какую-нибудь провинцию. В августе Фридрих II вторгся в Богемию и захватил Прагу, далее планируя ударить на Саксонию. Однако в октябре 1745 года Россия решила оказать Саксонии военную помощь, и наступательные операции против Пруссии должны были начаться весной следующего года. С Россией Фридрих воевать был не готов, поэтому оперативно, в декабре месяце, заключил мир с Саксонией и Австрией в Дрездене. Все захваченное пришлось вернуть.

В том же 1745 году претендент на престол Англии из дома Стюартов Карл Эдуард Стюарт, он же «красавчик принц Чарли», он же «Молодой Претендент», предпринял совершеннейшую авантюру, которая почти удалась. 12 августа 1745 года, «красавчик принц Чарли» высадился со своими сторонниками в Шотландии. Его высадка была экспромтом, который неожиданно удался — он занял 40 тысяч ливров у парижского банкира Георга Вальтерса и нанял на них 16-пушечный капер «Дутель» (Doutelle). В свою очередь ирландские судовладельцы, обосновавшиеся во французском Нанте, предоставили наследнику захваченный английский 64-пушечный корабль «Элизабет». На линкор погрузили 700 ирландцев — добровольцев из Ирландской бригады, 1500 мушкетеров и 1800 всадников (в основном шотландцев).

7 июля из Нанта вышел «Дутель» с «Молодым Претендентом» на борту. Около Бель-Иля его взял под охрану 64-пушечный капер «Элизабет» и маленький отряд взял курс на Ирландию. 9 июля в 4 утра на траверзе Лизарда их обнаружил 58-пушечный «Лайон» под командованием кэптена Перси Брэтта и тотчас же пустился в погоню за французами. Из доклада Брэтта:

Бой начался в 5 часов утра, я вел огонь по корпусу французского 64-пушечника, а он — по мачтам. Огонь противника оказался неожиданно точным, и уже через час я потерял грот-стеньгу, к 8 утра — были отстрелены часть бизань-мачты, грота-марсель и грот-рей. В 9 утра мы лишились грот-мачты полностью. Противник, пользуясь преимуществом хода, скрылся в тумане. У меня погибло 45 и ранено 107 человек.

Согласно данным шканечного журнала «Элизабет», французские потери составляли 64 человека убитыми и 140 — ранеными. «Молодого Претендента» спасло предположение Брэтта, что французские корабли, встреченные им, идут с войсками в Канаду.

«Красавчик Чарли» 25 июля высадился в ирландском Мойдарте (недалеко от Дублина), а в начале августа переправился в Шотландию. 19 августа Чарльз при поддержке вождей из клана МакДональдов въехал в Гленфиннэн, там к нему присоединились другие кланы хайлендеров, в торжественной обстановке была зачитана «Декларация короля Якова III», где Чарльз утверждал, что пришел бороться в Шотландию за трон своего отца. Также по всей Шотландии был распространен манифест, получивший название Гленфиннэнского, где Чарльз сообщал, что якобиты будут бороться:

— за свободу совести, причем не только за восстановление в правах католиков, но за свободу совести вообще — в том числе для представителей нехристианских религий и атеистов;

— за превращение Великобритании в конфедерацию с правом добровольного выхода как для Англии с Уэльсом, так и для Шотландии с Ирландией;

— за разрыв унии 1707 года между Англией и Шотландией как коррупционной и насильственной и за создание унии на добровольной основе;

— за запрет на принудительные приводы на протестантские церковные службы и за прекращение преследования непротестантов.

В общем, манифест этот составил бы честь даже любой нынешней партии, тогда же его восприняли как идеал просвещенной монархии.

Англичане, с опозданием узнавшие о высадке «Претендента», 3 августа издали в «Лондон Гэззет» сообщение, где обещали 30 тысяч фунтов за поимку Чарльза Джеймса Стюарта. В ответ на это «красавчик Чарли» издал прокламацию, где точно такую же сумму предлагал за Георга II Ганноверского, живого или мертвого. В общем, стороны обменялись любезностями и начали готовиться к военным действиям. «Молодой Претендент» взял быка за рога — уже 13 августа пали Данди и Перт. 27-го якобиты практически без сопротивления вошли в Эдинбург. Верные Георгу шотландцы в панике бежали из Хайленда, вся Шотландия восстала. Парламент срочно отрядил на усмирение восстания сэра Джона Коупа с 1500 солдат, однако он еще грузился на суда в Данбаре (город, расположенный в 20 милях от столицы Шотландии), когда до него дошла весть о падении Эдинбурга. Коуп все же решил дать бой повстанцам. Со своим отрядом, усиленным артиллерией, он двинулся к Эдинбургу. Однако 21 сентября георгианцы были наголову разбиты у Престонпанса (бой, по свидетельствам современников, длился всего 15 минут) и позорно бежали.

Всего англичане имели в Шотландии 29 пехотных батальонов (из которых 8 были голландскими) и 16 эскадронов драгунов и кавалерии, то есть около 10 тысяч штыков и сабель. Однако это количество к середине сентября посчитали недостаточным и послали предписание во Фландрию перевезти оттуда еще 6 батальонов и 9 эскадронов.

Тем временем «красавчик Чарли» обладал совокупными силами около 15 тысяч человек, но лишь 3–4 тысячи из них представляли регулярные формирования. Чарльз очень надеялся на подкрепления из Франции, тем более что король Людовик, получивший известия о взятии Эдинбурга, приказал морскому министру Морепа подготовить погрузку 6000 штыков на французские корабли для высадки в Шотландии. Войска, согласно плану, должны быть загружены в Остенде на 30 или 40 линкоров, вооруженных «эн флюйт»*, которые должны без конвоя отплыть к берегам Шотландии. Предполагалось, что разоруженные таким образом суда смогут довольно легко отбиться от британских шлюпов и фрегатов, крейсирующих перед Остенде. План этот не был реализован, хотя он сулил кое-какие шансы на успех.

Тем временем «красавчик Чарли», окрыленный победой у Престонпанса, решил двинуть свои войска в Англию. «Молодой Претендент» был уверен, что французы без проблем перекинут армию Морица Саксонского из Фландрии в Британию, поэтому двинулся на юг. 25 ноября Чарльз был под Престоном (в Ланкашире), к третьему декабря пришла информация, что к погрузке готовы 15 тысяч солдат Людовика.

С 13 тысяч пехоты и 3000 конницы он 9 ноября осадил Карлайл, который после недельного сопротивления сдался, а далее якобиты проследовали к Манчестеру. Лорд Дерби — глава георгианцев — отказался от обороны Манчестера и покинул его. 4 декабря «Молодой Претендент» был у Дерби, туда же потягивались и главные силы Парламента. Утром 5 декабря в Эксетере собрались главы восстания для определения последующих действий. На военном совете Чарльз настаивал на дальнейшем наступлении.

Мнения разделились, однако «Претендент» решил идти вперед. Но вскоре войска мятежников спешно повернули обратно, в Шотландию. Связано это было вот с чем: 30 января 1746 года главнокомандующим английской армии в метрополии назначили Вильгельма-Августа, герцога Камберлендского. До этого Камберленд командовал одной из двух правительственных армий, другой руководил генерал Джордж Уэйд. Сразу после своего назначения главнокомандующим сын Георга прибыл в Глазго, где находилась штаб-квартира Уэйда. Это был очень важный пункт, ибо он находился в тылу у якобитов. Чарльз, вполне понимая значение Глазго, попытался его штурмовать. 25 декабря 1745 года приверженцы Стюартов одержали победу при Фолкирке и смогли потеснить Уэйда, однако этого оказалось недостаточно. Вильгельм-Август организовал пополнение и снабжение северной армии морем, что сильно обеспокоило «красавчика Чарли». Он прекратил осаду Стирлинг-Кастла и Форт-Уильям, повернул на север и совершил скорый марш к Эдинбургу. В свою очередь герцог Камберлендский с помощью поддерживающих правительство кланов и регулярных сил прошелся по Хайленду и был уже в районе Абердина. Туда же поспешил и «Претендент».

14 апреля 1746 года обе армии выстроились друг напротив друга в местечке Каллоден-Мур на северо-востоке Шотландии. Англичане имели 8000 солдат (15 пехотных батальонов и 3 драгунских эскадрона), а также 16 пушек, из которых добрая половина — больших калибров. В составе корпуса Камберленда присутствовали и 5000 гессенцев, переброшенных из Европы. В свою очередь Чарльз имел 7000 человек (из которых только Ирландский полк и 5 полков Джона Стюарта с натяжкой можно было считать регулярными), а также 12 пушек мелких калибров. Остальные силы составляло шотландское ополчение — абсолютно необстрелянное, морально неустойчивое и плохо вооруженное. Кроме того, большая проблема была с грамотными офицерами.

16 апреля в 5 утра войска левого фланга Камберленда ударили во фланг по выдвинувшемуся по своей инициативе Мюррею. Повстанцы, опасаясь быть отрезанными, начали отходить, когда с правого фланга их атаковали драгуны Кингстона и Кобхэма. Подвезенная артиллерия георгианцев закончила дело — Камберленд приказал снести линии шотландцев картечью. Дело мог бы поправить «красавчик Чарли», командовавший левым флангом, но он недопустимо промедлил. В результате весь правый край повстанцев обратился в бегство.

Только Ирландский полк, во главе которого стояли французские офицеры, показал себя с лучшей стороны — ирландцы бросились в штыковую на 4-й пехотный батальон Барейля и просто опрокинули его, нанеся правительственным войскам ощутимые потери, но вскоре были окружены с трех сторон и безжалостно расстреляны.

Мюррей, пытаясь спасти положение, кинул в бой эскадроны Килмарнока, однако артиллерия Камберленда в этот день творила чудеса — кавалерия горцев была обескровлена и обратилась в бегство. Всего в этот день кланы потеряли от 1500 до 2000 убитыми и ранеными, а также 376 человек пленными (из них 222 — француза). Потери же правительственных войск составили 50 убитыми и 259 — ранеными. После поражения армия «Молодого Претендента» мгновенно растаяла — уже к 18 апреля под его началом остались только французы, которые на следующий же день сдались англичанам.

Бои разрозненных отрядов повстанцев еще продолжались, когда «Молодой Претендент», переодевшись в горничную жены эрла Макдональда — Флоры Макдональд, добрался до бухты Эрсэг и переплыл на Гебридские острова. Оттуда он после долгих приключений попал в Лохабер, где 19 сентября был подобран французами и увезен во Францию.

Ну а в 1747 году англичане смогли переломить ситуацию в свою пользу, разгромив два крупных французских конвоя с охранением и тем самым прервав французское сообщение с Вест-Индией, откуда французы возили сахар и могли поддерживать свою экономику.

Тогда же, в июне 1747 года, был заключен первый русско-английский политический договор. Дабы «охолонить» Фридриха II, Россия была обязана содержать в Прибалтике 30-тысячный корпус в течение года, за что Англия платила 100 тысяч фунтов стерлингов. На следующий год конвенция была возобновлена. Кроме того, Англия предложила еще 300 тысяч фунтов, если Россия выдвинет второй 30-тысячный корпус на Рейн. Под командованием князя Репнина корпус даже выдвинулся в Польшу, однако до театра военных действий не дошел — в апреле 1748 года был заключен Аахенский мир, который фактически восстановил status quo между Францией и Англией.

Английское Адмиралтейство, так же, как и британское правительство, было явно недовольно результатами войны. Изучение захваченных испанских и французских призов показало, что английские корабли были слабее своих противников. В совершеннейший восторг привел англичан захваченный французский 74-пушечный «Инвисибль». Адмиралтейство (а точнее адмирал Джордж Энсон) просто потребовали от комиссионеров строить корабли по подобию французов. Англичане построили два таких корабля («Трайэмф» и «Вэлиант»), но потом было признано, что эти левиафаны очень дороги. Произошла очень жесткая и неприятная стычка между Энсоном и комиссионерами верфей, в результате было найдено соломоново решение — была заложена большая серия 70-пушечников по старому проекту, а также отремонтированы и введены в строй так восхитившие британских адмиралов французские призы в 64 и 74 орудия, захваченные во время обоих битв у Финистерре. А в 1757 году, с началом новой войны, строительство 74-пушечников на французский манер возобновилось, и они вскоре стали основной силой Роял Неви.

Анализ лордов Адмиралтейства однозначно указывал — британцы выступили блекло в этой войне, прежде всего проиграв в технике испанцам и французам. Соответственно, под новые задачи нужны были новые корабли, а значит и новые строительные материалы. Место России тут было определено достаточно четко — из этой страны Англии нужна пенька, нужен лен, нужно железо и мачтовый лес. Корабельный же дуб было решено закупать в Германии и Польше, поскольку у русских дуба было мало и он был ненадлежащего качества.

Таким образом, Россия, даже помимо своей воли, приобретала для Англии очень важное значение. Надо сказать, что как раз с 1740-х годов началось соревнование кораблестроительных технологий между Францией (строившей корабли преимущественно из своих и средиземноморских материалов) и Англией (строившей корабли из русских и североевропейских материалов). Результат, как всем известно, оказался в пользу Англии, качество строительных материалов из России и Северной Европы превзошло качество средиземноморских.

Что касается Георга II, через шесть месяцев после подписания мира он в честь декларируемой победы в войне произвел гигантскую иллюминацию в Лондоне, недалеко от Букингемского дворца, однако не совсем удачно: несколько снарядов попали в деревянный барельеф самого Георга, установленный у балюстрады, и подожгли его. К счастью, все успели оперативно потушить.

В том же 1748 году стало понятно, что Аахенский мир — только передышка перед новой схваткой Франции и Англии. Столкновения в Северной Америке и Индии продолжались — так же, как и экономическая экспансия французов на Карибских островах.

Глава 6

В 1742 году премьер-министр Роберт Уолпол, критикуемый со всех сторон, ушел в отставку. Место государственного секретаря (министра иностранных дел) занял Джон Картерет, граф Гранвиль, единственным достоинством которого были хорошие отношения с Георгом II. Король уважал Картерета за отличное знание немецкого языка. Граф был один из немногих, с кем Георг мог отвести душу. Уединившись, они частенько auf Deutsch gaplaudert (мило болтали по-немецки). Новый госсекретарь вел откровенно проганноверскую политику: Британия заключила соглашения с Австрией и Пруссией, в 1743 году он сопровождал Георга I на континент и даже участвовал вместе с королем в битве у Деттингена. Однако Картерет совершенно игнорировал интересы купцов Сити. Они не понимали, почему Англия должна залезать в сухопутную войну в Европе, когда для этого есть Австрия и Пруссия. За английские субсидии эти союзники вполне могут отвлечь сухопутные силы французов и испанцев в Старом Свете.

Именно из-за разногласия с парламентом в ноябре 1744 года Картерет покинул кресло министра иностранных дел. Его сменил Томас Пэллэм-Холлс, герцог Ньюкасл. Премьер-министром и Первым Лордом-Казначеем стал его брат — достопочтенный Генри Пэллэм, лорд Вилмингтон.

Изначально в правительство планировал пролезть лидер партии патриотов (Patriot Whigs) Уильям Питт. Благополучие семьи Питтов началось с деда, Томаса Питта, который то ли выторговал, то ли просто украл здоровенный алмаз в 426 карат у индийского торговца Джамшуда. Если верить Питту — он заплатил за алмаз 48 тысяч пагод (или 20400 фунтов стерлингов), а в Европу его переправил со своим сыном Робертом, спрятав алмаз в каблуке башмака парня. Далее над алмазом поработал огранщик Харрис, и в 1717 году Питт продал уже ограненный бриллиант в 141 карат Филиппу Орлеанскому, регенту Франции, за баснословную сумму в 135 тысяч фунтов стерлингов (в ценах 2015 года — 18 520 000 фунтов стерлингов или 25 085 350 долларов США). Эти деньги дали возможность семейству Питтов начать политическую карьеру.

В 1733 году Уильям Питт вошел в партию патриотов, которую поддерживал наследник престола Фредерик, принц Уэльский. Критикуя политику Уолполла и Ньюкасла, Питт и взлетел наверх, как один из руководителей оппозиции. Правительственный же кризис в 1744-м, вопреки ожиданиям Уильяма, не привел его к власти — оказалось, что король Георг II воспринимал критику кабинета как критику собственно короля, поэтому Питту дали от ворот поворот.

В том же 1744 году умерла вдовствующая герцогиня Мальборо, известная нам по серии о Петре Великом Сара Дженнингс-Черчилль. Она оставила Уильяму по завещанию 10 тысяч фунтов стерлингов как «признание его благородной деятельности, которую он вел для поддержки законов и устоев Англии, чтобы предотвратить гибель страны». Герцогиню можно понять, ведь Питт сильно поспособствовал удалению из политики Уолпола, заклятого врага Черчиллей-Мальборо.

Правительственный кризис совпал с военным — только чудо спасло Англию во время первой попытки высадки Младшего Претендента в 1744-м, с очень большим трудом подавили восстание якобитов в 1745-м. После этих событий интересы австрийцев были резко забыты, правительство начало наращивать и улучшать военно-морские силы в ущерб сухопутным.

В 1744 году Первым Лордом Адмиралтейства стал Джон Рассел, четвертый герцог Бедфорд, сменивший Дэниэла Финча, лорда Уинчелси, которому к тому времени уже стукнуло 55 лет. Тогда же первым помощником Бедфорда назначили только что вернувшегося из кругосветного путешествия Джорджа Энсона.

В 1746-м король под давлением нового кабинета сменил-таки гнев на милость, и Уильям Питт был назначен вице-казначеем Ирландии, начав свой путь на вершину политического Олимпа Англии. В мае того же года его повысили до Лорда-Казначея, что дало ему право заседать в Тайном Совете. Тогда же Питт, решив разобраться с делами в казначействе, обнаружил, что по «старой доброй корпоративной традиции» королевские казначеи из года в год при выдаче кредитов или выплатах на нужды государства закладывали самим себе откат, который колебался от 7 до 10% от суммы. Также они честно присваивали себе 12% от всех поступивших в Англию иностранных инвестиций и займов. Естественно, Питт сразу же отменил эту практику, сообщив, что «будет жить на одну зарплату». В деньгах благодаря деду и папеньке он не особо нуждался, а образ правдоруба и борца с коррупцией ему бы пригодился.

В 1751 году в возрасте 44 лет неожиданно умер принц Фредерик. Смерть наступила из-за прорыва фурункула в лёгком, причиной чего историки считают сильный удар мячом в область груди во время игры в крикет или теннис, хотя это и невозможно доказать. Смерть принца нанесла сильнейший удар по оппозиции, чье влияние начало быстро падать.

Ну а весной 1754 года в Англии состоялись всеобщие выборы, которые прогремели на всю страну грандиозными подтасовками, коррупцией и нечестной конкуренцией. Впрочем, как и все выборы в Англии в XVIII веке.

Британские выборы 1754 г. Стандартной практикой помимо денежного подкупа избирателей была и организация попоек, чтобы выпившие выборщики голосовали «как надо»

Началось все с того, что 6 марта 1754 года умер Генри Пэллэм, лорд Вилмингтон, которого сменил на посту «главы центральной избирательной комиссии» лорд Дапплин. Он обнаружил в бумагах Пэллэма масштабнейшие махинации. Так, в округе Оксфордшир, где выдвигалось по два представителя от вигов (правительственной партии) и тори (оппозиции), было подкуплено в пользу вигов 4000 избирателей. Там же соперник герцога Ньюкасла был снят с выборной гонки и так далее. В 35 избирательных округах 65 кандидатов были либо прямыми ставленниками правительства, либо их клиентелой. Всего же из 516 депутатов парламента 70 занимали значимые посты в администрации, еще 140 были под непосредственным контролем правящей партии, так как их избрание напрямую финансировалось из Казначейства.

Всего в Великобритании насчитывалось 230 избирательных округов (203 в Англии, 12 в Уэльсе и 15 в Шотландии), голосовать могли совершеннолетние люди, имеющие от 600 фунтов стерлингов в год земельного дохода (либо от 300 фунтов годового дохода в городах). Таким образом, избирать имели право примерно 200–350 тысяч из примерно 11 миллионов человек.

Самым лучшим способом попасть в парламент было заполучить «карманное» или «гнилое» местечко. «Карманными» назывались маленькие округа, где вся или большая часть земель и селений принадлежала одному и тому же человеку. Соответственно, все, кто жил на этих землях, голосовали так, как скажет владелец — за самого владельца, за его «представителя» или за того, кто заплатил владельцу за депутатское место. Если же избиратель проявлял строптивость, то его дом мог быть сожжен или взорван, а сам он лишался таким образом ценза и права голоса. Технология простая, но эффективная.

Один из самых хрестоматийных примеров — герцог Ньюкасл владел помимо прочих местечком Ньюарк. Когда его «представитель», «избранный» от Ньюарка, подал свой голос не так, как было желательно герцогу, Ньюкасл заставил депутата отказаться от своего места. Но вот незадача — на новых выборах откуда ни возьмись явился какой-то предприимчивый делец, который купил значительную долю голосов. Герцог был в ярости — он предписал согнать с земли всех избирателей, которые голосовали против его кандидата.

При этом многие владельцы «карманных» местечек и не интересовались политикой — они просто продавали голоса своего округа любому желающему и при этом даже делились прибылью с населением. Так, лорд Маунт Эджкомб взимал по 2 тысячи фунтов стерлингов с двух кандидатов от своего местечка. Часть суммы он тут же раздавал избирателям, другую — вносил в муниципальную казну, а львиную долю клал себе в карман. Бизнес был очень выгодным и приносил лорду стабильный доход.

В среднем сумма взятки лицу, определяющему голосование в определенном округе, на выборах 1754 года колебалась от 800 до 2000 фунтов стерлингов. Так, Чарльз Уитворт получил от правительства 1000 фунтов на подкуп избирателей в Майнхэде, такую же сумму выделили герцогу Аргайлу, чтобы он организовал выборы в округах шотландского Лоулэнда «как надо». Уже упомянутый герцог Ньюкасл (он же — глава правительства) получил «как кандидат» 1700 фунтов. При этом 1500 фунтов он потратили на подкуп Джона Фуллера, который изначально выдвигался в округе Льюис, принадлежащем Ньюкаслу. Фуллер взятку взял, и выдвигался теперь как «независимый кандидат» уже по округу Трегони. Примеров можно привести массу.

Официально правительство потратило на выборы 1754 года 25 тысяч фунтов стерлингов (4,65 миллиона долларов в деньгах 2015 года), однако это сумма далеко не полная, поскольку были выплаты и из кассы Секретной Службы, и от разных меценатов, и иностранные деньги. И совершенно неудивительно, что правительственная партия (виги) взяла на выборах 368 голосов, тори — 105 голосов, а патриоты-виги — всего 42 голоса. Таким образом, правительство получило в парламенте господствующее большинство и возможность проводить любые законы.

Что касается Питта — он успел «переобуться в полете», сменив партию патриотов на партию вигов, и тем самым остался в правительстве. Однако политика герцога Ньюкасла, направленная на примирение с Францией и войну с Людовиком «чужими руками» (с помощью субсидий), вызывала у Питта резкое отторжение. Война-то в колониях уже началась.

Еще в марте 1754 года губернатор Вирджинии Роберт Динвидди приказал подполковнику (по другим сведениям — майору) Джорджу Вашингтону отправиться во главе отряда солдат в Огайо и начать строительство форта в развилке рек Огайо и Аллегени. Ко времени выступления отряд Вашингтона насчитывал 186 человек (в дороге к ним также присоединились солдаты расквартированного в Винчестере полка). Ещё раньше в Огайо выступил авангард британских колониальных войск во главе с капитаном Уильямом Трентом. 17 февраля Трент с отрядом в 40 ополченцев прибыл к месту слияния рек Огайо и Аллегени, где начал строительство укреплений. Вскоре их встретил крупный французский отряд в 800 солдат, появившийся здесь для тех же самых целей — строительства форта, но уже французского. Французские офицеры предложили колонистам выбор: погибнуть в недостроенном форте или повернуть обратно. Трент с ополченцами сочли за благо покинуть укрепления и повернули назад, встретив по дороге главные силы под руководством Вашингтона. Французы тем временем закончили работы, начатые англичанами, выстроив сильный форт Дюкен.

Получив новости от Трента о неудаче, Вашингтон решил не возвращаться, а построить новый форт в 37 километрах от слияния рек Огайо и Аллегени, и ждать дальнейших указаний. 23 мая 1754 года французское командование решило вытеснить англичан с их территории, послав отряд численностью 50 человек во главе с офицером Жозефом Кулоном де Жумонвилем против войск Вашингтона. После получения известия о наступлении французов Вашингтон приказал войскам окопаться и приготовиться к атаке.

27 мая Вашингтон получил известие от вождя союзного индейского племени о местоположении французского лагеря. На следующий день, утром, Вашингтон во главе отряда в 40 человек атаковал лагерь. Французы заметили противника и забили тревогу. Бой длился всего около 15 минут. Английские ополченцы и союзные индейцы быстро разбили французский отряд, потеряв всего 1 человека убитым и 2 ранеными. Потери французов составили 10–12 человек, среди раненых оказался командующий Жумонвиль (вскоре убитый индейцами), в плен попал 21 солдат. Вашингтон вскоре вернулся с отрядом обратно и начал строительство форта Нессесити.

Инцидент этот получил название Жумонвильского и наделал много шума. Британское правительство приняло решение послать из метрополии в Новый Свет трёхтысячный экспедиционный корпус во главе с генералом Эдвардом Брэддоком. Задачей этих войск был захват форта Дюкен и других укреплений в долине реки Огайо. Генерал Брэддок отказался от поддержки воинов союзных индейских племён, рассчитывая лишь на собственные регулярные части. В походе в качестве адъютанта Брэддока принял участие Джордж Вашингтон. Армия англичан выступила от форта Камберленд и двигалась по лесной тропе. Дорога, по которой шли британские войска, была очень узкой и не могла вместить массы артиллерии и обоза. В походе Брэддок разделил свои войска на две части: сам командующий возглавил авангард, в то время как остальная часть отряда с обозом и артиллерией двигалась позади. Передовая колонна английских войск (1300 человек) 9 июля переправилась через реку Мононгахелу и находилась приблизительно в 10 километрах от форта Дюкен.

В это же время французское командование форта Дюкен приняло решение устроить засаду англичанам на подступах к форту, в лесу. С этой целью навстречу англичанам был послан отряд из 800 человек (в основном индейцев) во главе с капитаном де Бюжо. Французы и индейцы прибыли на место слишком поздно и не успели организовать засаду. По приближении англичан франко-индейский отряд напал на британский авангард во главе с Томасом Гейджем. Заметив противника, британские солдаты открыли огонь и убили командующего отрядом капитана де Бюжо. Индейцы, не заметив гибели командира, продолжали сражаться, в то время как около ста французов бежали обратно к форту. Несмотря на это капитан Дюма возглавил оставшихся французских солдат и продолжил сражение. Попав под жестокий огонь, Гейдж потерял много солдат и начал отходить. На узкой дороге его отступающий отряд столкнулся с главными силами Брэддока, спешившими к месту завязавшегося боя. Несмотря на то, что британские войска значительно превосходили по численности своего противника, их солдаты не были приспособлены к ведению боевых действий в лесах и во множестве гибли под огнём союзных войск. Французы и индейцы вскоре обошли английский отряд и ударили во фланг и тыл противника. Англичане быстро расстроили свои ряды и утратили всякую дисциплину.

Брэддок, желая восстановить порядок, на коне объезжал своих солдат, призывая восстановить строй и стойко сражаться с противником. Это не помогло: боевой порядок в лесу был неэффективен, англичане представляли собой великолепную мишень для противника. Британцы сражались вплоть до смертельного ранения своего командующего, генерала Брэддока, а затем начали отступать. Отступление вскоре переросло в паническое бегство, и лишь приказы Джорджа Вашингтона, сумевшего организовать арьергард и ввести его в бой, спасли англичан от полного окружения и гибели. В этом сражении англичане потеряли свыше 500 человек, в то время как потери французов и индейцев составили всего около 30 человек.

Зимой 1755–1756 годов обе воюющие стороны находились в тупиковом положении. Французы обосновались в форте Карильон на северном берегу озера, британцы ­ в форте Уильям-Генри на южном берегу.

Французы также попросили помощи от метрополии. Правительство Людовика XV решило перекинуть в Канаду подкрепления. 3 мая 1755 года из Бреста в Квебек вышли 11 французских линейных кораблей, оборудованных «эн флюйт» (с 22–24 легкими орудиями вместо штатных 54-60-64-70) и 3600 солдатами на борту. В качестве сопровождения выделили 3 линкора и 2 фрегата со штатным вооружением. Общее командование осуществлял контр-адмирал (по-французски — шеф д’эскадр) Дюбуа де Ла Мотт. Англичане послали на перехват эскадры вице-адмирала Эдварда Хока (21 корабль и 3 фрегата, этот британский отряд крейсировал в Бискайском заливе) и вице-адмирала Эдварда Боскауэна (19 кораблей и 13 мелких судов с задачей блокировать побережье Канады). Кроме того, лорды Адмиралтейства приказали командующим отрядами захватить как можно больше торговых судов французов, чтобы лишить французский флот матросов, и как следствие — мобилизационного ресурса. Учитывая, что официально война между странами не была объявлена, в директиве было употреблено слово «арестовать» (arrest) корабли, суда и их экипажи.

6 июня 1755 года в устье реки Св. Лаврентия французы были разбросаны штормом, при этом 4 линкора де Ла Мотта отнесло к крейсировавшим неподалеку англичанам. Боскауэн поднял сигнал общей погони, но быстрой развязке помешал неожиданно спустившийся туман. 8-го небо прояснилось, и были обнаружены 3 французских корабля. Англичане быстро нагоняли маленький отряд французов, в полдень 60-пушечный «Дюнкирк» кэптена Хоу уже был за кормой 64-пушечного французского «Альсид». Сблизившись, Хоу в рупор окликнул капитана Окуара де Блинкура, предложив ему сдаться. Француз, не понимая еще всей ситуации (ведь корабли были в плавании больше месяца), прокричал: «Мы сейчас в состоянии войны или мира?» В ответ Хоу прокричал: «В мире, в мире!», и тотчас же «Дюнкирк» дал залп по «Альсид» левым бортом. Французы ответили частым огнем, вскоре с правого борта французского корабля зашел 74-пушечный ветеран «Торбэй» и поставил противника в два огня. Тем не менее «Альсид» отбивался 6 часов, то вырываясь вперед, то отставая, и поднял белый флаг лишь тогда, когда его потери только убитыми достигли 80 матросов и 4 офицеров.

Меж тем английские 58-пушечный «Дифайнс» и 64-пушечный «Фуге» нагнали номинально 64-пушечный (имел только 22 легких орудия) «Лис» и методично начали расстреливать с пистолетной дистанции. Бой, несмотря на колоссальную разницу в силах, оказался очень жестоким — он шел 4 часа. На корабле были захвачены в плен 330 французских солдат (8 рот из полков Королевы и Лангедока) и 7600 фунтов стерлингов звонкой монетой. Потери французов — 85 человек убитыми, 70 ранеными.

За последним французским кораблем — 70-пушечным (реально — 22 орудия) «Дофин Руаяль» — погнался 70-пушечный «Нортумберленд» лорда Колвина, однако француз (самый лучший ходок флота) смог скрыться в тумане.

11 ноября 1755 года у Бреста тремя английскими линкорами был захвачен «Эсперанс», имевший 24 орудия вместо 70. Адмирал Хок со своим соединением захватил в Бискайском заливе около 300 торговых судов, на которых было около 3000 французских моряков. Эти действия были расценены Францией как casus belli.

Правительство Людовика XV изначально не реагировало на захваты французских кораблей и судов, пытаясь сохранить мир. Английские же корабли в этот момент врывались во французские порты, безнаказанно захватывая и грабя торговые суда. Поскольку кабинет Людовика XV понимал, что Лондон просто пытается выиграть время и готовит новые удары, 13 января 1756 года выдвинуло ультиматум Уайт-Холлу, требуя освободить 3000 французских моряков, оказавшихся в английском плену без объявления войны. Питт цинично заявил, что целью захвата 300 торговых судов Франции было уменьшение числа ее моряков для военного флота.

Естественно, в этих событиях «политика умиротворения» Пэллэма-Ньюкасла воспринималась откровенным анахронизмом. В результате острейшего конфликта Питт в ноябре 1755 года был отстранен от должности Лорда-Казначея. Казалось, что карьера его закончена. Питту помог снова взлететь наверх английский провал у острова Менорки. Про это сражение ходит много слухов и домыслов, особенно ими отметилась отечественная литература, так что стоит остановиться на нем подробно.

Как это сражение изображает советская наука, покорно шедшая в рамках изложения битвы у Альфреда-Тайера Мэхэна? Наши историки утверждают, что Бинг сделал выводы из суда над Мэтьюсом, который при Тулоне сломал линию и был осужден. Он так поступать не планировал. Поэтому, как пишет Мэхэн, Бинг, сближаясь под острым курсовым углом и видя, что авангард его получает существенные повреждения, не рискнул разрушать линию и ретировался из боя. Из слов Мэхэна, и вслед за ним — и наших историков, получается, что Бинг был формалистом и трусом. А что же произошло на самом деле? Давайте начнем с самого начала.

Итак, в качестве ответной меры на захваты кораблей французы решили захватить остров Менорку (Балеарский архипелаг), расположенный в Средиземном море между Францией и Испанией. Это отдавало бы в руки французов все западное Средиземноморье и могло склонить Испанию вступить в войну на стороне Франции. В свою очередь, англичане прознали о планах атаки Менорки, но не воспринимали их всерьез, полагая, что противник пытается отвлечь их силы от метрополии. Вследствие этого на Менорке британцы держали маленький гарнизон (штатно 4000 штыков, но в реальности — меньше) и не планировали в ближайшее время его усилить.

Англичане по опыту предыдущей войны боялись очередной попытки десанта на Острова, поэтому уже в январе 1756 года вице-адмирал Осборн с 14 линкорами начал блокаду французского Бреста, в феврале его сменил вице-адмирал Хок, его эскадра была увеличена до 19 линкоров; в апреле блокадную эскадру возглавил вице-адмирал Боскауэн, сменивший заболевшего Хока, у последнего было уже 24 линкора.

Меж тем французы никакой высадки в Англии в 1756 году не планировали. Да, они пошли на хитрость — во французских портовых городах Нормандии в течение года постепенно собирались войска, в сентябре их количество дошло до 93 батальонов и 22 эскадронов, которые как бы готовились к посадке на транспорты, но сами-то транспорты собраны не были. При этом арсеналы и склады в Бресте были пусты, и Королевский Совет настаивал только на обороне на северном направлении.

В Провансе же в полной тайне французам удалось сосредоточить 25 батальонов под командованием маршала Ришелье. Для соблюдения секретности в планы атаки Менорки было посвящено только четыре человека (король Людовик XV, маршалы Бель-Иль и Ришелье, лейтенант-генерал Флота Леванта Ла Галиссоньер), войска были рассредоточены от Порт-Вандра до Антиба, даже высшие офицеры до посадки на суда совершенно не представляли целей экспедиции.

В начале апреля на 176 транспортов и 4 военных корабля было погружено 12000 человек с артиллерией, провиантом, боеприпасами. Эскорт, которым командовал Роллан-Мишель Баррэн, граф Ла Галиссоньер, составлял 12 кораблей и 5 фрегатов. 10 апреля огромный караван вышел на рейд Тулона. На флагманском 80-пушечном «Фудроян» разместился штаб Ришелье, а также прусский принц Фредерик Вюртембергский со свитой (последнему разрешил принять участие в деле прусский король Фридрих II, который в начале войны был еще союзником Франции). Высадились 18 апреля на западе острова, в проливе между Меноркой и Майоркой. Стоит отметить, что выбор места делался наудачу, ведь у французов даже не оказалось подробных карт острова. Но тем не менее десант прошел удачно — уже 20 апреля все 12 тыс. штыков были выгружены. 22 апреля эскадра Ла Галиссоньера вошла в гавань Порт-Магона с намерением бомбардировать крепость и город. Английский губернатор Порт-Магона Блейкни растерялся — со своим гарнизоном в 3000 штыков он просто не имел шансов против армии Ришелье и флота Галиссоньера. В результате французская эскадра даже не была обстреляна, а весь гарнизон в панике укрылся в цитадели — сильном форте Сан-Фелипе.

У французов также было не все гладко — оказалось, что они совершенно не знали об укреплениях Порт-Магона, ведь смогли достать только одну полуистлевшую карту города образца 1703 года, то есть о силе бастионов города они могли судить только по данным полувековой давности! Увидев укрепления воочию, поняли, что без тяжелой артиллерии не обойтись, и с 24-го числа начали ее выгрузку. Маршал Ришелье был настроен пессимистически — грунт острова был каменистый, что сильно затрудняло земляные работы, обычные при осаде крепостей. Между тем в ночь на 21-е в гавань Порт-Магона вошли 5 британских кораблей Джорджа Эджкамба, которые во время недавнего крейсерства захватили 10 французских торговых судов и провели их в порт. Наутро, увидев армаду неприятельских кораблей, Эджкамб, несмотря на мольбы Блейкни, на всех парусах двинулся к выходу из бухты. К его счастью, французы не стали преследовать противника.

Таким образом, Людовик XV на первом этапе полностью переиграл англичан, ударив большими силами там, где никто не ожидал. Косвенным доказательством вышесказанного служит то обстоятельство, что на 1 февраля 1756 года из штатного состава гарнизона Порт-Магона (4 полка) в наличии было всего 2860 человек, в отпуске находились 35 офицеров, в том числе губернатор и полковники всех четырех полков! Часть из них вообще проводила отпуск в Англии, и лишь 3 февраля для этих офицеров был подготовлен приказ — вернуться к месту службы.

И вот тут на сцене появляется Бинг. Джон Бинг не был формалистом. Более того — он не был трусом, но для этого задания стоило выбрать другого человека. Эскадру Бинга (о ней чуть ниже) отослали в Средиземное море еще в марте, до высадки французов на Менорке, и это была миссия с неясными условиями и целями (как мы помним, англичане не верили, что на Менорке произойдет высадка войск). Так вот, Бинг для такого типа заданий не подходил совершенно. Он был склонен к преувеличению трудностей, придумывал страхи, увеличивал многократно и питался ими. Нет, Бинг обладал личной храбростью, но есть такой тип людей, которые на пустом месте придумывают сложности, и потом заражают этим состоянием всех окружающих. Как говорил в схожей ситуации Наполеон: «Рисуя себе картины возможных последствий, он советовался со своими страхами».

В том регионе, куда отправили Бинга, более всего были важны решительность и инициатива, которые у Бинга как раз отсутствовали. В качестве иллюстрации характера адмирала — во время войны за Австрийское наследство Бинг служил под началом адмирала Медли в Леванте. После провала австрийского вторжения в Прованс он с эскадрой должен был препятствовать высадке французов на Леринских островах (около Канн), поскольку там еще оставались австрийские войска. В своей первой же депеше Бинг сообщал: «Боюсь, вскоре французы захватят эти острова. Я ничего не смогу сделать». Десять дней он просто ничего не делал, а потом отослал в Адмиралтейство вторую депешу: «Французы могут подойти к островам в любое время и занять их без помех по причинам, о которых я уже ранее сообщал вам». Потом Бинг отошел к Менорке, оставив около Лерин только малые суда, а французы, воспользовавшись непогодой, высадились на островах и взяли их штурмом. То есть вместо того, чтобы активно противодействовать противнику, Бинг просто устранился от решения проблемы и с самого начала не верил в свои силы. На три четверти Бинг проиграл борьбу за Лерины прежде всего у себя в голове.

Однако вернемся в 1756 год. В конце марта адмиралу Джону Бингу было приказано быть готовым к выходу с 10 кораблями к Гибралтару, где к нему должны были присоединиться еще 3 линкора (в том числе два 50-пушечных). Инструкции, данные адмиралу: наблюдать за тулонской эскадрой Ла Галиссоньера, при этом лорды Адмиралтейства полагали, что у французов в Тулоне не более 6–8 линкоров. На заседании Адмиралтейства Лорд-Адмирал Джордж Энсон заявил — с 13 кораблями Бинг будет безусловным господином западного Средиземноморья, французы не смогут вывести в море более 11 боевых единиц.

Надо сказать, что это была фатальная ошибка — французы имели в Тулоне 17 исправных линейных кораблей, о чем Энсон должен был прекрасно знать: в начале года в Тулоне побывали нейтральные голландцы, которые опубликовали в печати подробные сведения о состоянии тулонской эскадры. Таким образом, состав французского Флота Леванта и его сила составляли «секрет Полишинеля». Энсон крупно ошибся, а потом эта ошибка наложится и на характер самого Бинга.

При этом когда (после высадки на Менорке) ошибка вскрылась, англичане имели все возможности усилить Бинга: у Хока было 22–24 линкора против всего 7 французских кораблей в Бресте. Адмирал Осборн с 13 кораблями крейсировал в Бискайском заливе, 45 фрегатов (sic!) вообще курсировали в районе Западных Подходов и Ирландского моря. На Спитхедском рейде стояли на рейде боеготовые 90-пушечный «Принс», 80-пушечный «Принс Джордж», 74-пушечные «Инвинсибл», «Торбэй», 64-пушечные «Монмут», «Ярмут», «Эссекс», «Нассау», «Принс Фредерик», 60-пушечные «Ноттингем», «Принцесс Аугуста», и «Энсон». В гавани вооружались 90-пушечные «Ройял Энн», «Дюк», 80-пушечный «Барфлер», 64-пушечные «Свитшур», «Бедфорд», «Элизабет», 50-пушечные «Бристоль», «Колчестер», 40-пушечный фрегат «Ромли», 20-пушечные «Грэйхаунд», «Гибралтар», «Найнтигаль» и «Юникорн».

Такая орава кораблей была совершенно избыточна, и уж точно без особых проблем Бингу можно было послать на подмогу не менее 7 линейных кораблей и 10–12 фрегатов, однако этого сделано не было. Усиль Адмиралтейство Бинга — возможно, и самого сражения при Менорке не состоялось бы, однако это все равно не могло спасти Порт-Магон — французская армия со всеми припасами уже была высажена, а войск Роял Неви взять ниоткуда не мог.

3 мая 1756 года Бинг прибыл со своими 13 кораблями в Гибралтар. 18-го там появился коммодор Эджкамб, который сообщил, что на Менорке высадился десант примерно в 14 тысяч штыков, поддержанный сильной французской эскадрой. Таким образом, оказалось, что Бинг имеет перед собой превосходящие силы противника. Может быть, адмирал и справился бы со своими страхами и сомнениями, но как на зло рядом оказался второй человек подобного же склада — 80-летний ветеран войны за Испанское наследство губернатор Гибралтара Фок (Fowke). Он срочно собрал консилиум и заявил, что Порт-Магон уже потерян и французы несомненно придут к Гибралтару, поэтому два полка морпехов и фузилеров, которые он должен был погрузить на эскадру Бинга, решено было оставить в Гибралтаре.

8 мая 13 кораблей, 4 фрегата и 1 шлюп вышли из Гибралтара и взяли курс на Менорку. Целью экспедиции, которую видели перед собой Бинг и Фок, была не помощь гарнизону Порт-Магона (для его усиления взяли аж целых 100 солдат, не считая офицеров гарнизона Порт-Магона, проводивших отпуск в Гибралтаре), а дать бой французской эскадре Галиссоньера и отогнать ее от английской военно-морской базы.

У острова Бинг появился 17 мая, когда уже вовсю шли обстрелы форта Сан-Фелипе.

Бинг пошел на сближение с французами, но наступил штиль. В 11 утра 19 мая на море спустилась плотная дымка. Сближаться, не видя противника, было бы безумием. Атаку опять отложили. К Менорке были высланы три фрегата, чтобы найти место высадки для армейских офицеров. Наконец, утром 20-го, захватив одну тартану с солдатами, шедшую от Ришелье к Галиссоньеру (адмирал просил маршала прислать ему 600 солдат), Бинг повернул на другой галс и пошел на норд-вест, к Порт-Магону. Дул неустойчивый зюйд-вест, когда в 12 милях к юго-востоку был вторично обнаружен французский флот.

Бинг повернул на противника и выстроил кильватерную колонну. К 11.00 линия была идеальной, расстояние между мателотами согласно «Боевым Инструкциям» держалась ровно полкабельтова.

И далее начались «случайности», которые полностью деморализовали Бинга. Выстраивая линию, Бинг надеялся, что французы будут идти тем же курсом, что и шли, и в результате он рассечет их колонну где-то посредине. Но Галлисоньер не был идиотом, и чуть отвернул, а в 12.30 еще и ветер сменился. В результате Бинг проскочил французскую линию, был вынужден развернуться и снова начать сближение. На этот раз сближение происходило под острым углом — 5 румбов (56 градусов), и головные корабли Тэмпла Веста, повернув практически перпендикулярно противнику, начали атаку головных линкоров французов.

Таким образом, бой начался, пусть и не так, как планировал Бинг. Постепенно, терпя продольный огонь и неся потери, англичане спускались на линию французов, однако шедший шестым «Интрепид» потерял фор-стеньгу, его развернуло, и он оказался на пути следующих кораблей. Седьмой в линии 64-пушечный «Ривендж» почему-то во время движения решил обойти с наветренной стороны шедший перед «Интрепид» (тогда как согласно «Инструкциям для похода и боя» должен был занять место выбывшего из линии корабля и просто спускаться на противника), но ветер был слабый, лобовой, он потерял управление парусами и остановился. После этого «Ривендж» (без какого-либо приказа) просигналил на «Интрепид», чтобы тот прекратил огонь, так как он собирался взять его на буксир. Эти два корабля в итоге создали «пробку» на пути следования шедших за ними кораблей — следующие два корабля английской линии — «Принсесс Луиза» и «Трайдент» — по инструкциям были обязаны, как и «Ривендж» спускаться на противника. Вместо этого их капитаны также попытались обойти «Интрепид» и «Ривендж» с подветренной стороны, тоже грубо нарушив «Боевые инструкции», которые в такой ситуации четко трактовали единственный возможный вариант действий — продолжить спускаться на врага и занимать место выбывших кораблей.

Эти корабли, по сути, не дали остальным кораблям центра и арьергарда сблизиться с противником. Тем временем в сутолоке и дыму подходил флагманский 90-пушечный «Рамиллиес», уже находившийся на расстоянии дальнего пушечного выстрела от противника. Флагман открыл огонь, но на пятом залпе командир одного из порт-магонского полков лорд Берти крикнул Бингу: «Прекратите огонь! Это „Трайдент“! Я узнал его по красному корпусу!». Огонь был немедленно прекращен. «Рамилиес», вклинившийся между кораблями, оказался в «коробочке»: перед ним стоял «Интрепид», слева — «Ривендж», справа — «Принсесс Луиза» и «Трайдент». Бингу пришлось, как заправскому инспектору ГАИ, растаскивать «пробку». Но к тому времени, как это удалось, французы уже миновали английскую линию, изрядно потрепав авангард Веста и ушли к своим портам.

Вот, собственно говоря, что произошло в сражении при Менорке. Как тут можно увидеть попытки сохранить линию и атаковать исключительно из наветренной позиции — непонятно. Основные ошибки до самого сражения — недостаточный наряд сил у Бинга, и это ошибка в первую очередь Адмиралтейства. Также непонятно решение дать сражение французскому флоту, тогда как, наверное, главной задачей эскадры должно было быть оказание помощи осажденной Менорке. В самом бою Бинг действовал шаблонно, не пытаясь предсказать действий французов, а во время сближения его капитаны нарушили «Боевые инструкции», в результате чего оставили британский авангард один на один с французами.

Далее Бинг созвал совет морских и армейских офицеров, который единогласно пришел к следующему решению:

1) Новая атака французского флота ничего не даст для облегчения положения Порт-Магона.

2) Если бы французского флота вообще не было, один флот без помощи армии снять осаду не сможет.

3) Если с эскадрой Бинга что-либо случится, Гибралтар может оказаться в опасности.

4) Атака, учитывая нынешнее состояние флота, создает опасность для Гибралтара.

5) Самое лучшее — вернуться в Гибралтар.

28–30 июня состоялась сдача гарнизона цитадели Сан Фелипе. 8 июля французские войска были посажены на корабли и 16 июля флот и армия Ришелье вернулись в Тулон.

По итогам боя в Англии состоялся суд над Бингом. Капитаны, выгораживая себя, утверждали, что Бинг не стал сближаться с французами не из-за «пробки», а по собственной инициативе. Командир «Каллодена» договорился аж до того, что если бы они атаковали французов, то «захватили бы все их корабли до одного» (!). В результате Бингу приписали нарушение статьи 12-й «Боевых инструкций», в которой сказано: «Достоин смерти тот командир, который… не предпримет все от него зависящее, чтобы взять или уничтожить каждое судно, с которым он должен был сражаться и помогать и облегчать положение каждому судну Его Величества, которое будет в этом нуждаться». Опять-таки, судьи пояснили, что это относилось не к самому бою, а к неоказанию помощи гарнизону Менорки.

Согласно этой статье, наказанием была смерть без альтернативы, однако суд единодушно полагал рекомендовать адмирала в качестве «объекта, достойного королевского милосердия». Но если бы Бинг остался жив, он мог бы заговорить, и в том числе указать на ошибки Адмиралтейства и Энсона. Поэтому приговор быстренько утвердили, и 14 марта 1757 года Джон Бинг был расстрелян на шканцах линейного корабля «Монарк».

Что касается Уильяма Питта. После неудачи у Менорки возник правительственный кризис, и в результате он стал секретарем Южного Департамента, фактически получив полную власть в правительстве, оттерев и подчинив своей воле премьер-министра.

Семилетней войне и отношениям между Россией и Англией мы посвятим всю следующую часть. Пока же, поговорив о перипетиях британской политики в предвоенные годы, сделаем обзор России в период 1748–1756 годов.

Надо сказать, что Россию за стол переговоров о мире в Аахене просто не пустили. Великий канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин снабдил инструкциями уже готового выехать на мирный конгресс русского посла в Голландии графа Головкина, но зря. Попытка австрийского дипломата Кауница-Ритберга замолвить за Россию словечко была жестко пресечена французами и пруссаками.

В 1742 году, как мы помним, с Англией был заключен первый в истории России оборонительный договор, в 1746-м подтвержден подобный же договор с Австрией. Но получилось так, что русских просто использовали, чтобы вывести из войны Пруссию и тем самым изолировать Францию. Получилась парадоксальная ситуация, которую отмечала в своих работах французская исследовательница Франсина-Доминик Лиштенан: «Россия была участницей альянса, одновременно и желанной, и нежеланной», то есть все хотели воспользоваться ее силой, но не хотели делить с ней выгоды.

В 1748 году произошел разрыв дипломатических отношений с Францией, в 1750-м — с Пруссией. Таким образом, Россия встала на сторону англо-австрийского союза. При этом главную скрипку в этом альянсе играли как раз Англия и Австрия, России была уготована роль второстепенной державы, наподобие Нидерландов или Португалии.

Весной 1748 года умер шведский король Фредерик I. Сменивший его принц Адольф Фридрих Голштейн-Готторпский был прямым ставленником Пруссии и Франции. Уже в декабре 1748 года императрица Елизавета приказала подготовить для вторжения в Финляндию 23-тысячный корпус, который потом был увеличен до 30 тысяч штыков. Естественно, обратились за помощью к нашим «западным партнерам». Однако и Англия, и Австрия просто отказались влезать в конфликт, потому что не имели там никаких своих интересов и только что закончили тяжелую войну. Герцог Ньюкасл прямо писал послу в России Джону Кармайклу: «Вы сообщите канцлеру Бестужеву и (если будет необходимо) Ее Императорскому Величеству лично, что Его Величество король Английский думает, что он не был бы ее другом, если бы, при настоящих условиях, не отговорил Ее Императорское Величество и императрицу — королеву Венгерскую от принятия каких-либо мер, которые могли бы нарушить мир на севере».

Надо сказать, что Бестужев мало того что поставил Россию в подчиненное относительно других стран положение, так еще и не чувствовал изменения политической конъюнктуры. Алексей Петрович провозгласил, что в политике строит «систему Петра Великого», которая заключалась в следующем: строить союз надо с теми странами, с которыми у России совпадают долгосрочные интересы. Такими канцлеру виделись Морские Державы (Англия и Голландия), а также Австрия и Саксония. Противниками Бестужев видел Францию и Швецию, а также «врага потаенного» — Пруссию.

Меж тем австрийская императрица Мария-Терезия также была очень недовольна соглашениями в Аахене — ее государство потеряло Силезию и территории в Италии, а англичане, по сути, предали своего союзника и кулуарно вели переговоры с французами аж с 1746 года. Британский посол, подошедший с поздравлениями по поводу мира к Марии-Терезии, был жестко отчитан ею: «Мы надеемся вернуть своё, хотя бы для этого пришло начать новую войну». И уже в 1750 году Австрия начала осторожное сближение с Францией, что отмечал, к примеру, прусский посол во Франции Ле Шамбрье. Он писал Фридриху о том, что французы хотят жить «в добром согласии» с Австрией, а австрийский посол в Париже «предупредительно учтив и льстиво обходителен».

В 1749 году в Петербург прибыл новый британский посол — полковник Мельхиор Гай Диккенс, переведенный из Стокгольма. На новом посту Гай Диккенс 30 октября 1750 года объявил о присоединении Англии к союзному австро-русскому трактату от 1746 года, но без присоединения к секретным статьям:

«И Его Британское Величество объявляет, что разуметься не будет, якобы он какое либо участие имел в тех обязательствах, которые постановлены быть могли таковыми сепаратными или секретными артикулами, довольно притом однако, разумея, что сия декларация ни в чем, никакого предосуждения не причинить силе акта преступления реченного Его Британского Величества в помянутому оборонительному трактату, который акт сего числа подписан».

Отношение англичан к России в этот период было чисто потребительское. Они вели переговоры о субсидиях на содержание русской армии, которая должна быть направлена на помощь Англии в случае нападения Пруссии на Ганновер, вотчину британских королей. При этом русские интересы и желания англичане рассматривать просто отказывались. Это были своего рода отношения клиента и проститутки, причем Россия пребывала в роли последней. Англия из раза в раз просто хотела воспользоваться услугами России, честно за это заплатить и расстаться до следующего раза.

Одной рукой заключая англо-русский договор о помощи Ганноверу, другой рукой Англия вела с Пруссией переговоры о союзе против Франции. Естественно, что при таких условиях ни на какой Ганновер Фридрих нападать бы не стал. Вообще «идеей фикс» того периода для Англии была защита Ганновера, королевского домена, ради чего они заключали договоры и с гессенцами, и с пруссаками, и с австрийцами.

Переговоры с Елизаветой затягивались, поэтому в 1755 году в Россию прибыл новый посол — Чарльз Ханбери Уильямс. Он не нашел ничего лучше, чем привести из Дрездена «ослепительного поляка» Станислава Понятовского и подсунуть его в постель великой княгине Екатерине Алексеевне.

Что хотел Уильямс, наверное, так и останется загадкой. Часть историков считает, что он хотел через Понятовского побудить Екатерину к очередному дворцовому перевороту. Другие исследователи говорят о том, что Уильямс пытался использовать Екатерину в качестве источника информации о политике русского правительства. Идея была в том, что наследник престола, царевич Петр, входит в состав императорского Совета, а сама Екатерина переписывается и с Бестужевым, и с Апраксиным. На мой же субъективный взгляд данное действие показывает только одно — Уильямс вообще ничего не понимал во внутренних делах России и как в ней ведутся дела.

У нас в России до сих пор высокопоставленные лица делятся на две категории: тех, кто реально принимают решения, и тех, кто просто присутствует на высоких заседаниях с титулами и званиями, но ни за что не отвечает и ничего не решает. В ситуации 1755 года к первой категории относился только Бестужев, но он и так сотрудничал с английским послом. Остальные же, в том числе и наследник, были из второй категории, место свое в Совете и армии просто просиживали, исполняя решения других людей. Естественно, великая княгиня была не в курсе решений ни Бестужева, ни Кабинета императрицы. Она ничего не знала ни о передвижении войск, но о местах их дислокации, и т. д.

Часто в заслугу Уильямсу ставят подписание русско-английской конвенции 19 сентября 1755 года, согласно которой Россия обязывалась содержать вспомогательный корпус из 55 тысяч человек, за что Англия выплачивала 500 тысяч фунтов стерлингов в год. Также Россия обязывалась содержать 40–50 галер с экипажем и по первому требованию английского короля двинуть в Пруссию корпус в 30 тысяч человек. Кроме того, для содержания войск на границе Англия ежегодно должна была выплачивать еще 100 тысяч фунтов стерлингов. Ратифицировала императрица соглашение 1 февраля 1756 года, но ратификация конвенции произошла из-за записки Бестужева, который торопил Елизавету и считал, что

«усилившиеся неприятели, не имея ничего тогда опасаться, будут только о том пещись, что Россию буде не в старые пределы привести, то, по меньшей мере инфлюенцию ее из генеральных выключить, к чему и великое уже начало сделано будет, сколь скоро токмо часто помянутая заключенная конвенция уничтоженною объявится, ибо сколь скоро английская ратификации подобно как бы вексель с протестом туда назад придут, то сие для короля и нации бесчестие так велико, что коль ни драгоценна им дружба Ея Императорского Величества, однако ж оная много холодности и корреспонденции остановка претерпит».

Проблема была в том (и это тоже, кстати, ошибка Бестужева), что большое количество противников подобной «субсидиарной политики» было не только в России, но и в самой Англии. Причем одним из них был Уильям Питт, стремительно, как мы знаем, набиравший вес в британской правительственной структуре. Питт считал, что надо оставить Европу в покое, а все силы и финансы пустить на военно-морской флот и войну в колониях. Еще летом 1755 года он писал: «Морская война наряду с боевыми действиями в Америке обойдется нам в 6 миллионов фунтов в год, отказ же от субсидий даст нам дополнительно 2 миллиона фунтов, которые мы можем пустить как на увеличение флота, так и на увеличение воинских контингентов в колониях». Грубо говоря, Питт предлагал пожертвовать Ганновером и перенести войну в колонии, поскольку это отвечало интересам лондонского Сити. Войдя в правительство в 1756-м, он «благородно согласился» на субсидии гессенцам, нанятым для защиты «чести Его Величества и домена короля», но и только.

В России же противники субсидиарной политики сгруппировались вокруг вице-канцлера Воронцова и фаворита императрицы Ивана Шувалова. Тут же появилась фигура французского посланника Маккензи Дугласа и его попутчика — кавалера де Еона де Бомона, о котором все наверняка знают по роману Валентина Пикуля «Пером и шпагой».

Эти переговоры совпали с ударом грома — 16 января 1756 года между Англией и Пруссией был подписан Вестминстерский договор, о котором в России узнали 3 февраля. Согласно этому договору Пруссия и Англия обязывались объединить силы с тем, чтобы не допустить вторжения любой иностранной державы в германские государства (читай — в Ганновер, но Пруссия могла трактовать это заявление гораздо шире).

В результате 14 марта 1756 года русско-английская конвенция была денонсирована, так как «заключенный недавно в Лондоне между королями Английским и Прусским трактат в том разрушает прямой вид заключенной здесь с Англией конвенции». Начал формироваться новый союз, в который входили Австрия, Франция и Россия, где последняя уже меняла роль наемника на роль полноправного партнера, чьи интересы будут учитываться.

И тут самое время поговорить о том, почему же Пруссия была объявлена главным врагом России (и зачем Россия вступила в войну). Причин на самом деле масса, но все они не тянут даже на разрыв дипломатических отношений, не то что на причину войны.

Попробуем перечислить хотя бы некоторые из них.

1) Пруссия имела захватнические планы относительно Австрии и Саксонии, которые были нашими союзниками.

Да, это так. Но напрямую жизненных интересов России это не касалось. В любом случае между Пруссией и Россией лежала Польша, которая служила буфером, причем Речь Посполитая была больше в сфере русского влияния, чем прусского. Могла ли эта ситуация измениться? Могла, но в очень отдаленной перспективе.

2) Фридрих II имел неосторожность написать скабрезные стишки в адрес Елизаветы.

Эта причина явно не может служить поводом к войне. Это несерьезно.

3) При дворе Елизаветы была очень сильна партия «пруссофилов», которые хотели поддержать в войне не Австрию, а Пруссию.

Опять-таки, совершенно непонятно, зачем вместо разгрома внутренней партии начинать войну.

Продолжать можно долго. На мой взгляд, лишь одна причина является адекватной и логичной. Россия ухватилась за возможность повысить свой имперский статус, чтобы сильнее влиять на европейскую политику. В конце 1740-х наша страна воспринималась в роли эдакого здоровенного курфюршества Гессенского, которое сдает солдат внаем и воюет за тех, кто больше заплатит. Выходя из субсидиарного договора с Англией, Россия демонстрировала, что у нее есть собственная политика и собственные интересы, которые она будет всеми силами отстаивать. Поэтому война с Пруссией больше была предлогом. Главным был запрос на равноправное партнерство в международных отношениях. Роль «младшего брата» и «наемника по вызову» Россию более не устраивала.

Глава 7

Чтобы понять природу русско-английских отношений в период Семилетней войны, надо отметить, что разрыв конвенции 14 марта 1756 года совершенно не касался торговых отношений. В ходе «перемены союзов» в середине 1750-х XVIII века Россия и Британия смогли сохранить дипломатические отношения под предлогом проведения новых переговоров относительно русско-английской субсидной конвенции 1755 года. Поэтому Лондон и Петербург согласились остаться в противоборствующих блоках при условии, что международные договоры не приведут к враждебным действиям между странами.

Вообще политические экзерсисы в Европе на тот момент были совершенно непредсказуемы, и государства чаще пользовались не собственными интересами, а каким-то набором стереотипов и штампов. Впрочем, можно отметить, что Европа начала XXI века вернулась к политике середины XVIII века.

В этом плане весьма интересно прочитать «Политическое завещание» Фридриха II, написанное им незадолго до начала Семилетней войны, в 1752 году. Как видел расстановку сил в Европе человек, начавший эпохальный конфликт?

Оценивая положение Пруссии, король считает, что главным противником его государства является Австрия, «её теперешняя политика сводится к следующему: реорганизовать войска, упорядочить финансовую систему и удерживать мир, пока не будут реализованы эти задачи, а также пока она не обезопасит себя заключением союзов». Что касается России и Франции, двух других великих государств, «эти соседи являются нашими завистниками и тайными врагами нашей державы».

Ключевым Фридриху видится вопрос Польши — если Австрии удастся поставить туда своего правителя, то Пруссия окажется полностью окружена враждебными державами.

Оценивая Англию, Фридрих говорит прямо — король Британии наблюдает за Европой только «с точки зрения своего герцогства Ганновер. Он приветствует всё, что несёт ему выгоды, а всё, что отрицательно влияет, выводит его из себя». Заключить для себя договор с Англией прусский король считает возможным, если правитель Туманного Альбиона «не будет отдавать такого предпочтения своим немецким владениям, и будет следовать советам министров из Англии, а не из Ганновера».

Касаемо России Фридрих пишет, что она «не может быть причислена к нашим действительным врагам», поскольку у России и Пруссии просто нет спорных вопросов. Особый интерес вызывает точка зрения Фридриха на внешнеполитические задачи России, как он их видит — сохранить решающее влияние в Польше, быть в дружеских отношениях с Австрией, чтобы с её помощью защитить себя от нападения Турции, и обеспечить как можно большее влияние в северных государствах. При этом последнюю задачу, по мнению прусского короля, Россия и Пруссия вообще должны решать в тандеме.

Характеризуя Саксонию (чей курфюрст стал королем Польши), Фридрих беспощаден: «корабль без компаса, который несут ветер и волны», то есть страна, не имеющая собственной политики, прыгающая из одного союза в другой.

Голландию король считает экономическим противником Пруссии и сателлитом Англии, которая губит на корню торговлю Голландии.

Резюмируя, Фридрих так обозначает проблемы политики остальной Европы:

«Король Англии следует только своим пристрастиям. Русская царица идёт на поводу у своего министра, но может его и сместить, если кто-нибудь откроет ей глаза. Саксония ведёт себя так, как будто ею управляет жестокий враг, а голландское правительство — это смесь глупости и слабости».

И под самый занавес Фридрих прямо говорит — Европа стоит на пороге новой большой войны, но австро-прусские противоречия, так же, как и русско-прусские, на самом деле ширма. Ширма, которая прикрывает основное противостояние цивилизованного мира — англо-французское.

«Уже 50 лет ведущую роль в Европе играют Англия и Франция. Имея разные интересы и будучи отягощёнными старыми распрями, эти две монархии будут ладить друг с другом только тогда, когда они станут совершенно безлюдными, а в их сундуках закончатся деньги».

Немного о торговле России. В 1720-х годах оборот морской торговли Российской Империи колебался от 2,5 до 2,9 миллиона рублей. В 1744 году вывоз через морские порты превысил 6 миллионов рублей, а к середине 1750-х дошел до цифры в 14 миллионов. Основными портами вывоза были Петербург, Рига, Архангельск, Нарва, Пярну, Ревель, Выборг, Фридрихсгам. 68 процентов экспорта российских товаров приходилось на долю Британии, импорт английских товаров в Россию составлял 43 процента. Таким образом, Англия была ключевым торговым партнером России.

Как мы с вами выяснили в предыдущей серии, особых претензий у Елизаветы к Пруссии не было. Англия была главным торговым партнером. Но тем не менее Россия в войне оказалась на стороне Франции и Австрии. Как же это произошло?

В истории Семилетней войны союз Франции, России и Австрии трактуют термином «дипломатическая революция». Произошла она, как мы уже упоминали, из-за потребительского отношения Англии к своим союзникам. Австрия была оскорблена результатами войны 1740–1748 годов, где понесла большие людские и территориальные потери, тогда как все сливки при заключении мира сняли британцы. В свою очередь в Англии главным вопросом со времен воцарения там Ганноверского дома оставался вопрос о защите Ганновера от поползновений Франции и ее союзников. В войне за Австрийское наследство британцы пришли к выводу, что Австрия слишком слаба и не может защитить не то что Ганновер, но даже и свои территории. Поэтому срочно нужно было менять союзника на континенте. Англичане решили сделать ставку на Пруссию, тем самым окончательно убив англо-австрийский союз. Австрия, для которой Пруссия была основным противником, сблизилась с Францией. Надо сказать, что для Туманного Альбиона этот резкий маневр австрийской политики оказался не только неприятным, но и довольно неожиданным, поскольку никто не думал, что два столетия жестокой вражды между странами смогут столь быстро забыться.

Ну а Франция была уязвлена Пруссией, которая «променяла» ее на Англию. У французов просто не оставалось выбора. 1 мая 1756 года был подписан Версальский договор, согласно которому Австрия обязывалась соблюдать нейтралитет в противостоянии Англии и Франции, но обе монархии должны были помогать друг другу, в том числе и военной силой, в случае начала войны в Европе (читай — с Пруссией). Несмотря на оборонительный характер договора, обе страны начали тайно готовить агрессию против Пруссии, о чем англичане известили Фридриха. Король Пруссии решил сыграть на опережение — 28 августа 1756 года с 95-тысячной армией он вторгся в Саксонию, которую завоевал в рекордные сроки, за полтора месяца. При этом Фридрих сразу же показал свои замечательные качества тактика и стратега. В Богемии, на границе с Саксонией, австрийцы имели две армии — фельдмаршала Броуна (Богемская армия) и князя Пикколомини (Моравская армия). Когда они двинулись на выручку саксонцам, наместник прусского короля в Силезии генерал Шверин двинул 27 тысяч штыков в Богемию, вклинился между Броуном и Пикколомини, и блокировал второго у Кениггратца.

Армия Броуна несколько раз пыталась прорваться к блокированной у Пирны саксонской армии, однако была отбита с потерями при Лобозице и Кенингштайне. Саксонцы сдались на милость победителя 14 октября 1756 года.

Россия расценила вторжение Пруссии в Саксонию как неприкрытую агрессию, и 11 января 1757 года присоединилась к Версальскому договору. Таким образом, в Европе образовалось два блока. С одной стороны — Пруссия, Великобритания и некоторые германские государства (Гессен-Кассель, Брауншвейг, Ганновер, Шаумбург-Липпе, Саксен-Готта). С другой стороны — Франция, Австрия, Россия, Саксония, чуть позже — Швеция, и большинство германских государств, входивших в состав Священной Римской империи (последние официально присоединились к антианглийскому блоку 17 января 1757 года на имперском сейме в Регенсбурге).

При этом Англия враждовала только с Францией, с другими подписантами Версальского договора она вполне себе имела дипломатические отношения и вела обширную торговлю. Таким образом, войны было на самом деле две. Одна — персонально между Англией и Францией. Вторая — между коалициями европейских государств в Европе. Образо­вание обеих коалиций, состоявших из вчерашних врагов, и вошло в историю под названием «дипломатической революции».

Какие же планы преследовала Россия, вступая в Семилетнюю войну? Изначально созданная Елизаветой «Конференция при высочайшем дворе» предлагала следующее — России в результате войны должна была полностью отойти Курляндия (которая была на тот момент подконтрольным России протекторатом) и пограничные территории Речи Посполитой, чтобы восстановить «путь из Варяг в Греки» по течению Днепра, потом по Ловати, и далее по Западной Двине. Польше же взамен хотели отдать Восточную Пруссию, которую хотели отнять у Фридриха. Цитата:

Всегда главное намерение к тому клониться имеет, чтобы, ослабя короля прусского, сделать его для здешней стороны нестрашным и незаботным; венский двор возвращением ему Силезии усиля, сделать союз его противу турок больше важным и действительным; одолжа Польшу доставлением ей Королевской Пруссии (Восточной Пруссии), во взаимство получить не токмо Курляндию, но и с польской стороны такое границ окружение, которым бы не токмо нынешние беспрестанные хлопоты и беспокойства пресеклись, но может быть и способ достался бы коммерцию Балтийского моря с Черным соединить и чрез то почти всю левантскую коммерцию в здешних руках иметь.

Но давайте вернемся к участию России в войне, о Восточной Пруссии поговорим чуть позже. Итак, в январе 1757 года Россия объявила войну Фридриху. Войска Елизаветы форсировали Неман только в мае того же года. Войска двигались двумя колоннами: армия генерал-фельдмаршала Апраксина держала направление через Ковно на Инстербург (ныне Черняховск), армия же под началом генерал-аншефа Фермора шла берегом Балтийского моря на Мемель.

19 июня 16-тысячный корпус Фермора подошел к Мемелю, где был «малый и весьма к обороне недостаточный и неспособный гарнизон» в 800 человек под командованием Кристофа Эрнста фон Руммеля (Rummel). 28 июня в 6 часов утра начали обстрел города, встав по диспозиции, русские прамы «Дикий бык» и «Олифант» под командованием капитана Вальронда, а также 4 бомбардирских корабля. Стреляли не торопясь, с расстояния 870 сажен (1590 метров), всаживая бомбу за бомбой в посад и цитадель раз в три минуты. Вскоре в Мемеле начались пожары. За первые два дня по крепости было выпущено 982 снаряда.

30 июня к морским пушкам присоединились осадные батареи Фермора (три 5-фунтовых мортиры и четыре четвертьпудовых «единорога»), которые были установлены в 1300 метрах от бастиона «Пруссиен». Вскоре подвезли тяжелые осадные орудия, бомбардировка с моря и берега продолжилась, и Мемель заволокло дымом пожарищ. К 4-му числу русские готовились к штурму, однако в 2.00 5-го над Мемелем взвился белый флаг — Руммель предпочел капитулировать.

Согласно договору, гарнизону давалось пять дней на то, чтобы покинуть Мемель с личным орудием и знаменами, а также жителями, которые предпочитают уйти в Пруссию. Оставшееся же население должно было присягнуть Елизавете. Губернатором Мемеля назначили бригадира Трейдена.

Русский Балтийский флот под командованием контр-адмирала Вильяма Романовича Льюиса (Lewes) в составе 6 линейных кораблей и 3 фрегатов встал в походном порядке в Виндаве (ныне Вентспилс). 14 линейных кораблей и 3 фрегата под началом контр-адмирала Мишукова готовились к выходу в Кронштадте. Кстати, Льюис после взятия Мемеля написал рапорт на имя Елизаветы с просьбой отстранить его от командования. Сам Вильям был англичанином и предполагал, что Англия, выступившая на стороне Пруссии, без сомнения пришлет на Балтику свои эскадры. Сражаться против соотечественников он не считал возможным, поэтому решил подать в отставку и поселиться в захваченном Мемеле. Вернулся на русскую службу в 1762 году.

Что касается армии Апраксина (88400 штыков и сабель), она медленно двигалась к Тильзиту. Однако движение сильно замедлилось — началась местность, перемежаемая холмами и болотами. Чтобы совсем не завязнуть, армия сдвинулась к Топау (ныне Гвардейск), где местность была более ровная, но лесистая. Так и продирались до Трона (Торунь), где имелся мост через Вислу.

Наступающие с севера и востока корпуса Апраксина и Фермора вынудили войска пруссаков (22 тысячи штыков и сабель) под командованием фельдмаршала фон Левальда отступить, чтобы не быть отрезанными от Фридриха. 15 июня основные части Апраксина достигли Ковно (ныне Каунас), пройдя за 20 дней 240 км. Армия после марша находилась на пределе сил. Понимая, что на такой дикой местности движение больших масс фактически невозможно, войска разделились на две колонны — под командованием Лопухина и Брауна соответственно.

27 июня армия форсировала Неман, где занялась реквизициями и грабежами вполне в духе тогдашних представлений о войне. Разорение местности, согласно воззрениям XVIII века, выбивало экономическую базу из-под ног Фридриха, то есть это не была русская жестокость или варварство, так поступали все без исключения армии Европы.

Левальд 4 июля провел военный совет, на котором приняли решение о дальнейшем отступлении, а также послали письмо Фридриху (тот только что потерпел жестокое поражение от австрийцев под Коллином) о ситуации в Пруссии. Пока же, до прихода ответа от Фридриха, Левальд отошел к Заалау (ныне Каменский), прикрывая от атаки Кенигсберг.

Там пруссаки получили пополнение, и теперь Левальд мог выставить в поле 28 тысяч человек. Армия Апраксина же усохла из-за отставших, оставленных гарнизонов и больных до 55 тысяч штыков. Конференция тем временем требовала от Апраксина более стремительного продвижения и приказала до конца июля взять Тильзит, дабы отрезать Левальда от Фридриха. 31 июля город был взят, и у Левальда остался только один выход — атаковать русских и разбить их в бою, чтобы восстановить коммуникации с «Большой землей».

5 августа Апраксин достиг Гумбиннена, тогда как Левальд занял позицию у Истербурга, не давая объединиться с основной русской армией Фермору. Не зная точно численности войск Апраксина, Левальд разослал разъезды по нескольким направлениям, дабы понять, где и какие подразделения русских находятся. Наконец, 29 августа у селения Гросс-Егерсдорф произошло сражение русских и прусских войск, которое для Апраксина началось очень неудачно — кавалерия Шорлеммера внезапно атаковала русские разъезды и смогла захватить мост через Прегель. Стало понятно, что утром предстоит атака пруссаков, но выстроить боевой порядок русские так и не сумели.

Апраксин в день боя, 30 августа, имел 36 тысяч пехоты, 7500 кавалеристов, 11500 казаков и калмыков и до 200 единиц артиллерии. Пруссаки ввели в бой 22 батальона, 50 эскадронов (24700 человек) и до 50 орудий.

Сражение началось в 4.30 утра атакой прусской кавалерии, которая прикрыла развертывание пехоты. В 5.00 пруссаки установили батарею, с которой начали обстрел русских позиций, при этом русская артиллерия ответить на огонь не могла. Надо сказать, что русские под огнем продолжали перестроение, и оно так и не было закончено до начала горячей фазы боя.

В 5.00 удар по правому крылу нанесли драгуны и гусары Левальда, но тут же попали в огненный мешок (ибо русские совершали перестроение, которое напоминало букву «V», и пруссаки угодили в основание «V», попав под фланговый огонь с обоих сторон) и были вынуждены отойти. Тогда последовал удал Шорлеммера слева, пруссаки удачно опрокинули казаков, и продвинулись бы дальше, если бы не артиллерийская батарея майора Тютчева, которая нанесла кавалерии противника чувствительные потери.

В бригаду Леонтьева, выстроившуюся в боевой порядок, на полном ходу врезались свои же гусары, которые смешали ряды русских полков. Это позволило Шорлеммеру продолжить наступление. Вовремя переброшенные Нижегородские драгуны задержали наступление, но ненадолго — Шорлеммеру-таки удалось прорвать русские позиции. Но далее кавалерия уперлась в Прегель, скопилась на маленьком пятачке и попала под обстрел русских пушек. Прусская пехота не поддержала прорыв кавалерии, и Шорлеммеру пришлось отступить.

В 6.00 началась атака прусской пехоты на правом крыле, которую остановили подразделения Лопухина. Апшеронский и Бутырский полки оказали пруссакам яростное сопротивление, а во фланг немцев атаковали казаки и драгуны. Когда же легкую кавалерию русских отбросили, по прусским рядам прошлись Киевские и Новотроицкие кирасиры, которых остановить было гораздо труднее. Пруссакам пришлось отступить, развить первоначальный успех Шорлемера им не удалось.

На левом крыле прусским подразделениям Доны не удалось прорвать ряды Салтыкова, а далее произошел фланговый удар бригады Румянцева, который оказался для Левальда роковым. Пруссаки попятились назад, попав под обстрел 50 «секретных гаубиц» Шувалова с овальной каморой и понеся жестокие потери от картечи. Шорлеммер, пробовавший поддержать свою пехоту, попал под дружественный огонь, и в результате армия Левальда начала отступление к Вилькендорфу. В 10.00 сражение закончилось, русские одержали убедительную победу.

Преследование пруссаков вели Каргопольский и Нарвский конные полки, а также Казанские кирасиры, однако немцам удалось восстановить относительный порядок и особых успехов наша кавалерия не достигла.

Надо сказать, что Левальд смог сбить темпы русского наступления даже несмотря на поражение. Силы Апраксина понесли чувствительные потери, прусскую же армию уничтожить не удалось, более того — русским пришлось замедлить движение. Возросшее сопротивление создало у Апраксина впечатление, что Левальд обладает гораздо большими силами, чем было в реальности. Русские решили, что на помощь противнику подошли первые подкрепления от Фридриха, и 7 сентября армия совершенно внезапно решила удалиться к Мемелю.

При этом получилось, что противоборствующие стороны расходились примерно под углом в 90 градусов — Апраксин держал курс на Тильзит, тогда как Левальд видел своей задачей защиту Кенигсберга и основные силы сосредоточил именно там. Вскоре, однако, пруссаки разобрались, что русские не наступают, а отходят, и 12 сентября Левальд начал осторожное преследование. Получилась анекдотическая ситуация — большая армия убегала от маленькой, при этом так резво, что даже сожгла шесть мостов через Прегель, чтобы оторваться. Начался сезон дождей, дороги совершенно размыло, у Апраксина ощущался недостаток провианта, обозы отстали, лошади от бескормицы начали дохнуть.

Левальд не мог поверить своему счастью — борьба за Восточную Пруссию, которую он уже считал проигранной, обернулась совершенно внезапным выигрышем. К тому же русский флот по указанию русского фельдмаршала снял осаду Пиллау и перебазировался в Либаву, куда спешила русская армия.

Еще раз — за Апраксиным никто не гнался, Левальд форсировал Прегель только 18 сентября, то есть через 6 дней после Апраксина, 23-го русские были в Тильзите, тогда как Левальд — в 18 км от них. На очередном военном совете решили отступать дальше — к Мемелю и Ковно, при этом четыре сотни Чугуевских казаков, отставших во время бессмысленных маневров Апраксина, приняли за разъезды пруссаков и в панике подожгли Тильзит и Рагнит. Вот что бывает при недостаточной осведомленности о планах противника.

27 сентября русские войска вошли в Мемель, но паника продолжилась. По приказу Апраксина, который думал, что к городу вот-вот подойдет Фридрих, начали уничтожение запасов обмундирования и провианта, мешки с мукой просто покидали в реку. Левальд же только подходил к Тильзиту, который занял 30-го числа. Погода не баловала, 2 октября начались сильные снегопады, пруссаки уже продвинулись к Мемелю, который, безусловно, был бы взят, но… Тут Левальд получил приказ от Фридриха — прекратить преследование русских и обратить свои взоры на Померанию, где шведы начали наступление.

Так и закончилась русская компания в Пруссии 1757 года. 18 октября последние русские части достигли Мемеля, Апраксин 28-го был вызван в Петербург — держать ответ за содеянное. Конференция подозревала, что он был подкуплен Фридрихом. Однако, как говорил Наполеон, «никогда не приписывайте злому умыслу то, что вполне можно объяснить глупостью». Апраксин был просто неумелым командиром, так называемый «туман войны» оказался для него непреодолимым препятствием. Плохо была поставлена как разведка, так и штабная работа — это и есть главные причины случившегося в кампанию 1757 года.

Что касается британцев. На Средиземное море ради защиты торговли они послали эскадру Чарльза Саундерса в составе линкоров «Каллоден» (74 орудия), «Хэмптон Корт» (64), «Бервик» (64), «Принсесс Луиза» (60), «Герсней» (50), «Портленд» (50) и «Престон» (50). Французы львиную часть своего флота перевели в Брест, поэтому 7 кораблей вполне хватило для защиты торговых путей. Основные же события развернулись в колониях, где англичане сосредоточились на взятии Луисбурга.

Еще 16 декабря 1756 года премьер-министр Великобритании Уильям Питт приказал отправить в Северную Америку 8000 солдат на 50 транспортах в сопровождении 16 линейных кораблей и 4 шлюпов. Командовать данным соединением должен был адмирал Холберн. Шестью английскими полками руководил Саймон Фрезер, а двумя шотландскими батальонами — Арчибальд Монтгомери. Целью экспедиции был Луисбург, уже один раз захваченный британцами в 1745 году, но возвращенный по Аахенскому миру в 1748 году.

Французы после войны за Австрийское наследство пытались укрепить крепость, в 1751-м в Луисбург прибыл граф де Раймон с целью перестройки оборонительных сооружений, но ничего существенного так и не было сделано из-за постоянного недофинансирования и коррупции колониальной администрации.

С официальным началом войны к Луисбургу отправился отряд коммодора Чарльза Холмса (70-пушечный «Графтон», 60-пушечный «Ноттингем», а также фрегаты «Ямайка» и «Хорнет»). Но он не смог перехватить корабли капитана Луи-Жозефа де Боссье (74-пушечный «Эро», 64-пушечный «Иллюстр», фрегаты 36-пушечный «Сирен» и 30-пушечный «Ликорн»), который вез в Канаду нового командующего маркиза де Монкальма и 2 батальона солдат (1300 человек). Однако англичане заблокировали пришедшие в Луисбург французские корабли, и Боссье после небольшой стычки вернулся в гавань крепости, тогда как Холмс — в Галифакс.

23 июля 1756 года в Америку прибыл назначенный командующим (Commander-in-Chief) сухопутными силами британцев в Новом Свете Джон Кэмпбелл, граф Лаудон (Loudoun). Английские историки сходятся на том, что Лаудон был неудачным выбором, поскольку имел слишком мало военного опыта и был очень высокомерен, что мешало договариваться с руководителями колониальной администрации (прежде всего с губернатором Новой Англии Ширли). Именно благодаря Кэмпбеллу атака Луисбурга была отложена на 1758 год.

Всю зиму и весну в Нью-Йорке собирались войска — 12000 солдат (из них 9800 регуляров), 8000 матросов, целый флот из 87 транспортов, 2 госпитальных судов, судов для перевозки лошадей, 12 продовольственных кэчей, 3 пакетботов. Эскорт составляли приватиры — 50-пушечный «Саутерленд», 20-пушечные «Найнтигейл» и «Кеннигтон», 16-пушечный «Вальтур», 14-пушечный «Феррет» и фрегат из Галифакса. Командовал этим отрядом контр-адмирал Чарльз Харди. В этот момент в гавани Луисбурга находились 18 линейных кораблей и 5 фрегатов французов, однако они не предприняли никаких действий для атаки британских караванов.

30 июня 1757 года вся американская армада пришла в Галифакс, туда же 7 сентября подошла из Корка (Ирландия) эскадра вице-адмирала Синего Флага Фрэнсиса Холборна (Holburne) — 17 линейных кораблей, 6 фрегатов, 7 шлюпов, 2 бомбардирских судна и 45 транспортов с 7000 солдат. Тотчас же корабли Холберна подошли к гавани Луисбурга и продефилировали у входа в бухту, вызывая французов на бой. 74-летний ветеран Дюбуа де Ла Мотт не стал принимать вызов британцев, но обнадежил Дрюкура, сообщив, что имеет инструкции охранять крепость до последнего. Адмирал выделил моряков, чтобы помочь в обороне города и строительстве укреплений. Перед прибытием Холборна в город сумела проскользнуть эскадра де Реве (Revest), и теперь силы обороняющихся были довольно значительны — 24 линкора, 7000 солдат, 120 орудий.

После осмотра крепости кэптеном Раусом было решено начать активные военные действия. Точкой рандеву назначили залив Габарус в 10 км западнее Луисбурга. Однако 4 августа англичане перехватили французский шлюп, где нашли секретные бумаги. Из них следовало, что в гавани Луисбурга стоят 3 французских эскадры, несущие в общей сложности 1360 орудий, гарнизон составляет 4 тыс. регулярных войск и 3 тыс. нерегуляров. Лаудон решил, что с такой силой ему просто не справиться. В результате экспедицию отменили, по крайней мере временно.

24 августа полки прибыли обратно в Галифакс, Лаудон же достиг Нью-Йорка, где узнал, что французская эскадра Дюбуа де Ла Мотта отозвана во Францию. 11 сентября Холборн получил подкрепления — 74-пушечный «Девоншир», 64-пушечный «Сомерсет», 58-пушечный «Игл» и 60-пушечный «Йорк», и решил начать морскую блокаду Луисбурга.

Однако 24 сентября начался ураган, который продлился до 11.00 следующего дня. Множество кораблей англичан получили существенные повреждения, был потерян 58-пушечный «Тилбери», причем почти со всем экипажем, а также шлюп «Ферра». Чуть не разломился пополам 70-пушечный «Графтон», отделался он только потерей грот-мачты и был срочно отослан в Англию на ремонт. Холборн решил вернуться в метрополию, куда и пришел 7 декабря в очень плохом состоянии. Почти все корабли эскадры требовали ремонта.

Французы же направились домой в середине октября. На их перехват вышла эскадра Эдварда Хока, однако и ее рассеял жестокий шторм. 23 ноября Дюбуа де Ла Мотт вошел в Брест, 15 декабря Хок вернулся в Спитхэд, не сумев захватить ни одного французского корабля.

Чуть ранее, в сентябре 1757 года, англичане планировали провести десант на французский Рошфор, однако встретив сильную береговую оборону так и не решились высадить войска. Было назначено расследование, которое в результате не пришло ни к чему.

Несмотря на то, что Россия и Англия были на разных сторонах, их торговое сотрудничество продолжалось. При этом обе стороны не исключали военного столкновения.

Осенью же 1757 года русской Конференцией была проведена работа над ошибками, и в результате возник амбициозный план «зимнего похода» на Пруссию. Армию возглавил Фермор, который 16 января 1757 года вторгся в прусские земли. Болота и реки замерзли, что и обеспечило высокий темп наступления. 22 января передовые части русских достигли Кенигсберга, который взяли без боя. 24-го население города присягнуло России. 23 февраля русские подошли к Данцигу. 2 марта пал Эльбинг, 13-го русские были уже перед воротами Торна. Пруссаки узнали о захвате провинции лишь 19 марта, причем войска Доны, сменившего Левальда, находились в Померании и ничего сделать не могли.

В апреле Вильям Фермор пожелал, чтобы Данциг принял царских солдат и согласился на размещение в нем значительных магазинов.

Данцигский магистрат не дал на это однозначного ответа и начал переговоры с Фермором. Одновременно он привел в боевую готовность городскую милицию и приказал провести ремонт фортификаций. Магистрат Данцига обратился к Августу III и властям Речи Посполитой, Франции, Австрии, Дании и Голландии.

Август III, надеявшийся на помощь России в возврате его наследственного курфюршества в Пруссии, оставил решение за городскими властями. На помощь Данцигу обещал прийти прусский король Фридрих II. Под влиянием этих событий Австрия и Франция отозвали свое согласие на занятие Данцига русскими, а курфюрст Саксонии (и по совместительству король Польши) Август III, а также его первый министр Брюль начали убеждать русское командование, что город будет в состоянии отбить возможное прусское нападение собственными силами.

И вот тут англичане заволновались. Данциг был центром вывоза в Британию дуба и строевого леса, а также зерна, и обеспокоенное правительство Уильяма Питта планировало послать эскадру на Балтику. Однако русские переиграли англичан.

В апреле 1758 года была создана так называемая Нейтральная эскадра, состоящая из русских и шведских кораблей, которая просто заблокировала вход в Зунды. Дания объявила о своем нейтралитете.

В результате сложных переговоров между Англией с одной стороны, и Россией и Швецией с другой, было выработано соломоново решение — русские в Данциг не заходят, а англичане объявляют борьбу за Пруссию головной болью Фридриха, ибо с русскими и шведами ссориться не хотели. Союзы — союзами, а выгодная торговля завсегда важнее.

Летом Фермор повел армию к Кюстрину, где Фридрих создал большие запасы продовольствия и фуража. Гарнизон города в 2 тыс. человек возглавлял Шак фон Вутенов, при этом Кюстрин хотя и считался неприступной крепостью, был совершенно не подготовлен к осаде — большая часть крепостных орудий лежали на земле и не были поставлены на лафеты.

13 августа Фермор, не имея осадной артиллерии, начал обстрел Кюстрина из полевых пушек калеными ядрами. 15 августа был занят Курцфорштадт, пригород крепости, а 16 августа началась бомбардировка. Инженер-майор Муравьев позже так описывал ее результаты:

Начали бросать в город чиненые ядра, и чрез несколько выстрелов трафили в один магазейн, которой был набит сеном, и так сено вскоре загорелось, и сделался великий пожар в городе, которой продолжался три дни.

Канонада, по словам очевидцев, доносилась аж до Франкфурта-на-Одере. Кюстрин пылал — это сгорали запасы прусской армии.

При этом часть гарнизона Кюстрина, набранная из дезертиров и пленных, вместо защиты города начала грабить дома и склады. Фридрих срочно рванул к Кюстрину, но русские уже ушли. За два дня артиллерия Фермора выпустила всего 85 ядер и бомб по городу, при этом Кюстрин полностью выгорел, сгорело 600 000 четвертей зерна. Пруссаки ответили 517 ядрами и не смогли даже вызвать пожары в занятом русскими Курцфорштадте.

И вот теперь есть смысл вернуться к проблеме Восточной Пруссии. После «зимнего похода» русских войск и приведения к присяге Елизавете населения планы русских относительно завоеванной территории несколько пересматривались. Так, австрийскому послу Эстергази сообщалось, что в русских записках Марии-Терезии не упомянуты конкретные требования послевоенной компенсации. Петербург надеется в этом на своих союзников, рассчитывая или закрепить за собой Восточную Пруссию, или, если европейские державы этому категорически воспротивятся, то Россия согласится на денежную компенсацию.

Таким образом, Елизавета была не прочь обменять захваченную провинцию на деньги. Но к 1760 году Австрия и Россия все-таки договорились о дележе королевства Фридриха — 22 марта 1760 года они заключили соглашение, что целью войны должны быть передача Силезии Австрии, а Восточной Пруссии — России. Что касается Франции — сначала Людовик XV, «лучший друг поляков», и слышать не хотел о признании перехода Восточной Пруссии во владение России, поскольку думал передать ее Польше. Однако к апрелю 1760-го его сломили, и герцог Шуазель огласил записку, которую нужно выбивать в граните всем «лучшим друзьям поляков»: если Австрия и Россия смогут договориться о территориальных разделах в Восточной Европе — Франция поддержит это решение. То есть де-факто Франция тоже признала Восточную Пруссию за Россией.

Чуть позже и британцы предали своего союзника Фридриха — в беседе с послом Голицыным Уильям Питт подтвердил, что «Россия может претендовать на возмещение убытков в войне и обеспечение безопасности своих владений», фактически согласившись на передачу Восточной Пруссии Елизавете. Более того, в 1761 году Питт предложил заключить Фридриху мир с Австрией, отдав Марии-Терезии обратно Силезию. Посол в Англии Голицын писал Елизавете:

По настоящим, а особенно здешним англицким обстоятельствам не совсем бы невозможно было, толь паче имея к тому весьма полезный способный случай, чтоб вышепомянутое завоевание Королевства Прусского вашему императорскому величеству будущим миром вовсе себе утвердить, и тем как распространить европейские границы вашего величества империи, так и умножить славу высочайшего вашего имени и щастливого государствования. Последующие веки не могут инако как признать, что ваше императорское величество, равно как и вечной памяти достойный отец ваш император Петр Великий, от Бога избраны, чтоб каждый в свое преславное государствование дальновидные намерения королей прусского и шведского уничтожить».

Семилетняя война продолжалась, 1759 год стал для Англии годом настоящего триумфа и реализации всех планов.

Глава 8

1759 год стал определяющим для Великобритании, недаром в англоязычной литературе он назван «годом чудес» (Annus Mirabilis). Действительно, в Америке в этот год англичане смогли захватить форт Тикондерога, вытеснив французов из долины Огайо, а также взять столицу Французской Канады — Квебек. В Вест-Индии — захватили Гваделупу. В Индии — отбили войска Лалли от Мадраса, и чуть позже взяли Пондишерри. На полях сражений в Европе разгромили французские войска при Миндене. На море — одержали победы при Лагосе и Кибероне.

Однако давайте обо всем по порядку. И начнем мы, наверное, с Луисбурга, который, как помнят читатели предыдущей части, Лаудон отказался штурмовать из-за большого французского флота в гавани крепости.

Собственно, опыт 1757 года убедительно доказал, что взять Луисбург можно, если не дать французским кораблям из метрополии прийти на защиту города. Французы же надеялись перебросить в новом, 1758 году побольше кораблей в Америку и тем самым не дать возможности англичанам взять крепость. Еще в ноябре 1757 года французский Флот Леванта (командир Жан-Франсуа де Ла Клю) в составе 8 кораблей, 2 фрегатов и 2 шлюпов отплыл в Северную Америку, однако 30 ноября попал в шторм и был вынужден укрыться в испанской Картахене. Испанцы на тот момент не участвовали в войне, поэтому Картахена была нейтральным портом.

В начале декабря к Картахене подошел английский адмирал Генри Осборн с 11 линейными кораблями и блокировал гавань, имея четкую задачу — не дать французам прорваться с Америку. Ла Клю попросил помощи, надеясь атаковать Осборна одновременно и из гавани, и с моря, и французский король эту помощь послал — 80-пушечный «Фудроян», 64-пушечный «Орфе», 56-пушечный «Орифламм» и 24-пушечный фрегат «Плеяде». Командовал соединением французский лейтенант-генерал Мишель-Анж Дюкен де Меннвиль.

Немного отвлечемся и подумаем — а был ли вообще выполним план Ла Клю? Как вы понимаете, для его реализации нужна постоянная и четкая связь со вторым соединением — Дюкена. В эпоху парусов, не имея радио и спутниковой связи, это возможно было организовать только в пределах прямой видимости (семафор, флажная сигнализация, выстрелы, ночью — огни) либо уже какими-то экстравагантными способами типа почтовых голубей и воронов. Уже с этой точки зрения понятно, что план де Ла Клю был излишне оптимистичен, ибо наладить связь с соединением Дюкена он в принципе не мог. Соответственно, оставалось только надеяться на удачу, а фортуна — дама капризная.

28 февраля 1758 года у мыса Гата английские дозорные заметили отряд Дюкена, и Осборн сразу же часть своих сил бросил на преследование кораблей из Тулона. Дюкен поднял сигнал «Всем кораблям следовать наилучшим курсом» (проще говоря — разбежаться в разные стороны) и попытался уйти от преследования. За 80-пушечным «Фудроян» бросились 70-пушечные «Свитшур» и «Хэмптон Корт», а также 64-пушечный «Монмут». Последний вырвался вперед и первым начал бой с французским кораблем, превосходившим его в два раза как по размеру, так и по весу залпа.

Отвлечемся немного и поясним, откуда же возникла такая резвость у «Монмута». Как иронизировал Вольтер в Кандиде: «В этой стране не мешает время от времени убивать одного адмирала, чтобы придать бодрости духа другим». Командиром «Монмута» был кэптен Гардинер, участник сражения при Менорке, за которое, как мы помним, несправедливо расстреляли адмирала Бинга. Расстрелять-то расстреляли, но пятно позора и трусости пало на всех, кто участвовал в том сражении, и смыслом жизни Гардинера теперь было доказать, что он далеко не трус.

«Фудроян», флагман соединения Дюкена, имел на нижней палубе тридцать 42-фунтовых орудий, на среднем деке — тридцать два 24-фунтовых орудия, и на надстройках — восемнадцать 12-фунтовок. Вес бортового залпа — 1122 фунта металла. Вооружение «Монмута» — двадцать шесть 24-фунтовок, двадцать шесть 12-фунтовок и двенадцать 6-фунтовок. Вес бортового залпа — 528 фунтов, то есть почти в два раза меньше!

Особую ненависть Гардинера вызвало то, что «Фудроян» шел под флагом Галиссоньера, то есть адмирала, который и нанес Бингу поражение при Менорке. Правда, Галиссоньер умер в 1756-м, но в честь Менорского сражения флаг его не снимался.

Когда «Монмут» сблизился с «Фудрояном», другие английские корабли сильно отстали и вообще были за горизонтом, поэтому началась дуэль один на один. Линкор против линкора при явном неравенстве в силах. Первым открыл огонь француз из своих тяжелых и дальнобойных орудий, Гардинер же запретил отвечать, пока не сблизится на пистолетный выстрел (50 метров). Терпя вражеский огонь, он постепенно сближался с противником, и к 20.00 приблизился на расстояние в 100–150 метров.

Чтобы хоть как-то уменьшить преимущество противника, англичанин решил атаковать с кормы, но француз ведь тоже мог развернуться, и поэтому надежда была только на четкие команды и лучшую подготовку марсофлотов. «Монмут» как бульдог вцепился в корму «Фудрояна» и в течение двух часов вел огонь по противнику то левым, то правым бортом, беспрестанно маневрируя. Француз огрызался и наносил большие потери англичанам. Одним из первых залпов Гардинер был ранен в руку, но не ушел со шканцев, методично отдавая приказы и следя за маневрами противника. Через час боя осколок ядра попал кэптену в лоб, и его отнесли в лазарет. В командование кораблем вступил первый лейтенант Роберт Каркетт. Гардинер в забытьи просил Каркетта «не показывать трусости и продолжать бой». Первый лейтенант приказал прибить Юнион Джек к мачте гвоздями, взял в обе руки по пистолету и поклялся, что всадит пулю в любого, кто подумает о сдаче. Бой продолжился.

Удачным выстрелом англичанам удалось вызвать пожар на парусах «Фудрояна», который вскоре потушили, но это уменьшило маневренность 80-пушечника. «Фудроян» дал залп — и бизань-мачта «Монмута» полетела за борт, однако последовавший залп английского корабля лишил француза грот-мачты. Корабли уже почти не могли маневрировать, но бой продолжался. Залп француза — щепки летят во все стороны, от орудийных портов уносят убитых и раненых, посыпают палубу песком, чтобы ноги не скользили по лужам крови. Залп англичанина — и примерно то же самое происходит на французском корабле.

Гардинер, приходя в сознание, упрямо шептал: «Вы должны привести „Фудроян“ в Гибралтар!», и снова лишался чувств. Этот жестокий бой шел четыре часа — с 20.00 до 24.00, далее показались паруса «Свитшура», и Дюкен понял, что он обречен. Наверное, французский адмирал совершил рыцарственный поступок, когда поднял белый флаг и передал шпагу Каркетту, а не кэптену «Свитшура».

Гардинер умер на следующий день. Лейтенант Каркетт был назначен командиром «Монмута» «в качестве награды за его поведение и поощрения будущей карьеры». Кстати, Каркетт поступил на Королевский Флот в качестве ординарного моряка (ordinary seaman) и дорос до первого лейтенанта, а потом и до кэптена исключительно собственными усилиями, а не через протекцию. Это далеко не единичный случай в Роял Неви, так же прошел путь от моряка до кэптена и Джеймс Кук, к примеру.

В бою «Монмут» потерял 28 человек убитыми и 79 ранеными. Потери на «Фудрояне» были тяжелее — 100 человек убитыми и 90 ранеными.

Что касается других французских кораблей. «Орфе» был перехвачен «Ревенджем» (64), «Бервиком» (70) и «Престоном» (50), и после боя взят в 5 милях от Картахены. 56-пушечный «Орифламм», преследуемый английскими кораблями, выбросился на камни, уйти удалось лишь французскому фрегату.

Ла Клю же не воспользовался ослаблением блокады (да и, скорее всего, ничего не знал о попытке прорыва Дюкена, ведь мы уже указывали на проблемы связи в XVIII веке) и оставался в Картахене.

13 апреля англичане понесли совершенно неожиданную, но очень чувствительную потерю — в результате внезапного пожара на воздух взлетел 90-пушечный «Сент-Джордж», погибло 485 моряков. Осборн же был вынужден уйти в Гибралтар на ремонт, чем воспользовался де Ла Клю, который бежал в Тулон. Таким образом, Луисбург остался без помощи.

19 февраля 1758 года из Спитхэда в Галифакс (Новая Шотландия) отплыла большая эскадра адмирала Эдварда Боскауэна в составе 23 линейных кораблей и 18 фрегатов, сопровождая караван войсковых транспортов, на которых разместили 14 000 линейной пехоты и морпехов. Французы из-за мер Осборна не смогли перевести в Америку силы из Средиземного моря. Оставался еще Брест, но там с ноября 1757 года разыгралась беспрецедентная эпидемия тифа. Проблема была самая простая — решили пополнить экипажи кораблей каторжниками и заключенными местных тюрем. Они принесли с собой вши, туберкулез и дизентерию. В результате с 20 ноября 1757 года по 31 марта 1758 года в больницах умерло 3483 моряка, и заменить их было некем. Причем это была эпидемия именно эндемического тифа (то есть основными переносчиками были крысы и блохи), которая быстро распространилась по всей Бретани. Общее количество погибших оценивается в цифру от 7 до 12 тысяч человек.

Таким образом, в Луисбурге было только 7 линейных кораблей и 6 фрегатов. Гарнизон составлял 3500 солдат и 3000 моряков и морских пехотинцев.

Чтобы блокировать вход в гавань, французы экстренно затопили на фарватере 5 малых кораблей, а на берегу создали окопы и артиллерийские позиции для противодействия высадке десанта. Сразу при появлении английского флота в заливе Габарус к берегу было послано 2000 солдат, а также 1000 канадских милиционеров и индейцев, остальные защитники остались в городе.

На 2 июня Боскауэн назначил высадку, командиры (генерал-майор Амхерст, а также бригадиры Уитмор, Лоуренс и Вульф) осмотрели берег и выяснили, что подводные рифы не дадут кораблям эффективно поддержать артиллерией высадку, а берег сильно укреплен французами. Шансов на удачную высадку было мало, но на военном совете один из морских офицеров, Фергюссон, обвинил сухопутных генералов в трусости и сказал, что надо хотя бы попытаться захватить плацдарм на берегу. Боскауэн поддержал Фергюссона, мечтая побыстрее избавиться от армейских и высадить их на берег.

Чтобы хоть как-то растянуть французские резервы береговой обороны, было принято разделить десант на три дивизии и высаживаться в трех местах одновременно, причем главные силы под командованием Вульфа десантировались в местечке Фрешуотер Коув, которое было наиболее укреплено.

Из-за испортившейся погоды высадка началась только 8 июня в 2 часа ночи. Перед началом операции малые корабли обстреляли окопы французов, однако нанесли им мало ущерба — вырытые окопы командир береговой обороны подполковник Сен-Жульен приказал укрепить срубленными и поваленными пихтами, причем вершинами их обращали в сторону моря. В результате ядра просто застревали в ветках деревьев, и щепы, которая бы калечила защитников, просто не было. 8 тяжелых 24-фунтовых орудия были отлично замаскированы в листве и огня до поры до времени не открывали. Фланги прикрывали кугурновы мортиры и легкие пушки.

Когда лодки с десантом приблизились на расстояние в 50–70 метров, французские батареи внезапно открыли огонь, причем и ядрами, и картечью. Первым же залпом было потоплено 3 лодки, а англичане спешно отступили.

Не послушались лишь рейнджеры Роджерса — отряд американских маунтинменов-пионеров. Они нашли место, которое из-за нависающей скалы совершенно не простреливалось с суши, и рейнджеры полуротой легкой пехоты без проблем высадились там. Однако как только они поднялись наверх, их встретили ружейным огнем французские милиционеры и индейцы, и десант залег. К тому времени как пришли другие лодки, из 70 человек 50 было убито или ранено, но рейнджеры сделали главное — они захватили плацдарм, где англичане смогли высадиться. Далее стрелки Лоуренса и Вульфа затеяли интенсивную перестрелку с защитниками, которые, потеряв до половины состава, бросили свои позиции и убежали в лес. 70 французов взяли в плен, 50 были убиты. Англичане потеряли 109 человек убитыми и утонувшими. Далее были развернуты пушки, которые обстреляли фланг французской обороны, что заставило Сен-Жульена спешно начать отход к Луисбургу.

Сразу же после высадки погода испортилась, и у эскадры Боскауэна и десанта не было никакой связи несколько дней. К счастью для англичан, французы и индейцы в этот момент не контратаковали, ограничившись сожжением построек около крепости, и у британцев все прошло благополучно.

12 июня войска Вульфа заняли берег к мысу Лайтхаус пойнт, установили там орудия и провели обстрел гавани, где стояли французские корабли. С судов ответили, и контрартиллерийская борьба продолжалась всю ночь и весь следующий день.

18-го на берегу наконец-то разместили мортиры и гаубицы, начался обстрел крепости. Амхерст же попытался поставить пушки на небольшом холмике посреди болота, который находился всего-то в 800 метрах от крепостной стены. Задача казалась невозможной, однако англичанам удалось навести трехкилометровую гать, и ночью скрытно доставить пушки на место. Британцам очень сильно мешал 36-пушечный фрегат «Аретуза», который своим огнем не только наносил потери осаждающим, но и рушил гать, которую наводили подчиненные Амхерста. Однако после того, как пушки были поставлены, капитан фрегата Воклен был принужден отвести свой корабль подальше, вглубь гавани. Установленная Амхерстом батарея могла безнаказанно держать под огнем большую часть рейда, поэтому на военном совете французы решили послать в Квебек 16-пушечный «Эшо» с просьбой о помощи. Тот попытался вырваться 9 июля, но был захвачен после короткого боя 32-пушечным фрегатом «Юнона».

Стало понятно, что это начало конца. Тем не менееЛуисбург держался до 26 июля, 27-го 3 роты гренадеров овладели воротами Дофина, и гарнизон был принужден сдаться. Англичане получили контроль за устьем реки Святого Лаврентия и порт подскока к Квебеку.

Если вспомнить, что под конец 1757 года Франция потерпела от Фридриха II унизительное поражение при Россбахе (прусская армия насчитывала 22 тысячи человек, тогда как французы и союзные им немцы — 42 тысячи, при этом потери союзников составили 10 тысяч, а пруссаков — около 700 человек), казалось, королевство Людовика XV обречено. Однако это было далеко не так.

Рассказав о победах англичан в 1758 году, нельзя умолчать и о крупном их поражении, каковым стала высадка в Сент-Каст. Начиналось все за здравие — Энсон и Хоу, имея на двоих 27 линкоров и 19 фрегатов, а также бесчисленное количество транспортов, высадили на северном побережье Франции десант в 15500 солдат под командованием генерал-лейтенанта Томаса Блая. Герцог Ришелье, отвечавший в Нормандии за береговую оборону, собрал на скорую руку 12 батальонов и ополченцев, и имея около 8000 человек атаковал англичан под прикрытием отлично расставленных батарей, что стало для островитян полной неожиданностью. У них успело высадиться лишь 3000 человек, вовсю сновали лодки между берегом и кораблями. Пять фрегатов и бомбардирские кечи пытались подержать свои войска, но вскоре начался ближний бой, и обе стороны прекратили артиллерийский огонь, боясь задеть своих. Маркиз де Куси и граф де Монтегю повели своих гренадеров в штыковую, английские войска просто побежали, их преследовали и убивали без жалости. Корабли, начавшие огонь по французам, были накрыты французскими батареями и спешно отошли от берега. Результат — из 3000 человек 740 попало в плен, а остальные были убиты, спаслось лишь 320 человек.

Это была жестокая пощечина как Королевскому Флоту, так и лично Питту, который как раз продавил стратегию постоянных нападений на французское побережье, дабы отвлекать тем самым французов от Германии, точнее — от Ганновера. Однако эти высадки и нападения в 1758-м имели и обратный эффект — французское правительство решило покончить с Англией одним ударом. Проблема кроме всего прочего была и в деньгах — бюджет, составленный в 1758 году министром финансов Силуэтом, утверждал, что доходов собрано на 286 миллионов ливров, а расходов предвидится на 503 миллиона ливров, и это при том, что европейские банкирские дома повсеместно отказывали французам в займах!

В этой ситуации новый министр иностранных дел Франции Этьен-Франсуа де Шуазель, герцог д’Амбуаз и граф Стэнвилль, решил поднять на щит старую как мир идею — десант в Англию.

Согласно планам французского маршала Бель-Иля, было решено собрать между Булонью и Амблетьез порядка 50 тысяч солдат и перебросить их в Англию на 2500 новопостроенных плоскодонных лодках. Идея была утверждена на Королевском Совете, и лодки даже начали строить, но вскоре от этого отказались, так как постройка такого количества скорлупок заняла бы много времени, однако строительство их было продолжено в портах Сен-Мало, Гавр, Нант, Булонь, Морле и Лориан.

Взамен этого решили разделить операцию на две фазы. Первая — 24–25 тысяч человек под командованием герцога д’Эгильона должны собраться в Бретани, сесть на войсковые транспорты и под конвоем 35–40 линейных кораблей отплыть из Бреста к Фёрт-оф-Клайд (Шотландия), где осуществить высадку войск. Очень надеялись на помощь якобитов, которые в 1745-м поставили Британию на грань поражения.

Вторая фаза — брестская эскадра обогнет Шотландию и подойдёт к Остенде (этим портом Австрия разрешила пользоваться Франции до конца войны), куда планировалось привести к тому времени 20 тысяч солдат и все построенные плоскодонные суда. Там вторая армия загрузилась бы на плоскодонки и высадилась в Эссексе, в устье Блэкуотера, в двух переходах от Лондона.

В то же время из Дюнкерка к берегам Ирландии собирались отправить корсаров под началом известного капитана Тюро, задачей которых было навести панику на прибрежное судоходство и оттянуть на себя силы английского Флота Канала.

По мысли Бель-Иля и Шуазеля, война в этом случае была бы блестяще выиграна.

Далее цитата из книги «Захватить Англию»:

План этот был излишне оптимистичен — он совершенно не рассматривал следующие вопросы:

1) Как собрать в Бресте 35–40 линейных кораблей? Ведь для этого пришлось бы вести линкоры из Тулона, а это отдельная сложная операция. К тому же главная база Флота Океана была блокирована эскадрой британского адмирала Эдварда Хока (25 кораблей).

2) Как собрать необходимые транспорты в Бресте с учетом блокады?

3) Что делать охранению в случае атаки британских сил? Ведь французы будут отягощены войсковыми транспортами, которые будут сковывать военные корабли в действиях.

4) Даже если удастся миновать блокирующие эскадры и высадить войска в Фёрт-оф-Клайде, невозможно быть уверенным, что у Остенде французские корабли не перехватит уже отмобилизовавшийся Флот Канала, поскольку англичане Ла-Маншем гораздо быстрее могут перебросить силы к Кенту и Эссексу, чем французы дойдут вокруг Британских островов.

В общем, этот план порождал больше вопросов, чем ответов.

В ночь с 5 на 6 февраля 1759 года Шуазель и Бель-Иль встретились с Красавчиком принцем Чарли. Они предложили ему принять участие в высадке в Шотландии. Молодой Претендент категорически отказался — он потребовал высадки в Англии, а также 20 тысяч фунтов стерлингов, 25 тысяч французских солдат и 25 линейных кораблей. С этими силами — сказал он — я завоюю Англию. Шуазель сообщил принцу, что французы готовы высадить и больше войск, но в Ирландии. Чарльз взорвался и сказал — он не желает быть королем Ирландии, ему нужны все три короны Британии. Также Претендент потребовал подписать соглашение между ним и Людовиком XV, причем под этим договором должна была подписаться и Испания (которая на этот момент была нейтральной и не участвовала в войне). В общем, после этой встречи стало понятно, что рассчитывать на Красавчика принца Чарли нельзя.

Однако на собственные силы не очень-то и надеялись, поэтому ринулись искать союзников. Первыми обратились к Швеции, которой предложили как союзнику по антипрусской коалиции поучаствовать в высадке в Англии, и прислать корабли и 12 тысяч солдат в качестве войск вторжения. На встрече с Шуазелем шведский посол Шеффер заявил, что Швеция отказывается от подобного непонятного и сомнительного мероприятия.

Далее последовала очередь России, у которой Шуазель просил 10–12 тысяч солдат для высадки. При этом русские должны были захватить прусский порт Штеттин, там войска сажались на корабли и перевозились в Остенде, чтобы потом сесть на плоскодонные лодки и плыть в Англию. Канцлер Воронцов ответил послу Франции: Россия и Англия вообще-то находятся в мире, и императрица Елизавета воспринимает это предложение с недоумением.

Еще раз напомним — торговля между Россией и Англией была для обеих стран очень важна, поэтому Россия была согласна помочь Франции против Пруссии, но в англо-французском противостоянии поддерживала именно Англию.

Англичане об этом вполне знали и, как мы помним, не стали посылать никаких эскадр в Балтийское море ни в 1757 году, ни год спустя.

Тогда французский министр обратился к Дании. Датчане сдержано восприняли французское предложение, войска они выделить отказались, но обещали создать оборонительную лигу Балтийского моря, которая будет противодействовать британским каперам. Правда, каким образом это может помочь французам в высадке — совершенно неясно.

Еще оставалась Испания, где к тому же первым министром был якобит Рикардо Уолл, однако все помыслы нового короля, Карла III, были сосредоточены на Италии. Он надеялся договориться с австрийцами и англичанами по поводу Неаполя и совершенно не хотел усиления Франции — испанцы тоже отказались от участия в высадке.

Таким образом, все усилия Шуазеля сколотить коалицию против Англии не увенчались успехом, более того — шведы сообщили Уильяму Питту и лорду Норту о проекте высадки в Англии, и британцы спешно начали принимать ответные меры.

Уже 19 февраля в Адмиралтействе под началом адмирала Джорджа Энсона прошло совещание, посвященное возможному вторжению на острова. На встрече присутствовали премьер-министр Уильям Питт и Томас Пэллем-Холлс, первый герцог Ньюкасл, лидер вигов. В первую очередь решили направить эскадру к Гибралтару с задачей помешать французам перевести корабли со Средиземного моря в Брест. 14 апреля из Портсмута адмирал Эдвард Боскауэн (14 линкоров и 2 фрегата) отплыл в Левант. 16 мая он соединился с отрядом вице-адмирала Бродерика и начал блокаду Тулона.

В Ла-Манше начали блокаду Дюнкерка (коммодор Уильям Бойз) и расположили в Даунсе крейсерские силы для перехвата возможного выхода корсаров Тюро и слежения за Гавром (кэптен Перси Брэтт). Третий отряд (6 линкоров, кэптен Родней, с 19 мая — контр-адмирал) базировался на Спитхед около острова Уайт и должен был использоваться в качестве резерва, который могли перебросить как к Бресту, так и к Па-де-Кале. Все эти отряды имели в составе в основном 50-пушечники, немного 60-пушечников, а также фрегаты. В Плимуте был сосредоточен отряд вице-адмирала Харди (на 29 апреля — 7 линкоров и 2 фрегата).

9 мая на совещании правительства Питт сообщил о подготовке вторжения Людовиком XV. В частности отмечалось, что по данным шпионов французский корпус во Фландрии под командованием Субиза переориентирован на Остенде для участия в высадке в Англии, а также что 30 тысяч солдат находятся на расстоянии одного суточного перехода от Бреста и готовы погрузиться на корабли и суда для десанта в Ирландии. Премьер-министр Ньюкасл был напуган размахом приготовлений французов, однако Питт в ответ заявил: «Это несерьезно». Ограничились лишь тем, что перебросили войска на остров Уайт и подготовили целый транспортный флот для перевозки войск в любое угрожаемое место.

Ну а далее Питт, пользуясь сообщениями о вторжении, решил побороться с парламентом об увеличении финансирования армии и флота. Он запросил просто гигантскую сумму — 13 миллионов фунтов стерлингов. Депутаты, сильно напуганные возможным десантом, подписали бюджет без колебаний.

На флот было выделено 3 120 000 фунтов стерлингов и еще 1 000 000 на погашение его долгов. По состоянию на 30 мая в Англии были развернуты 24 батальона и 12 эскадронов (18000 штыков и 1800 сабель), в Ирландии — 11 батальонов и 21 эскадрон (8000 штыков и 3000 сабель), в Шотландии — 6 батальонов и 4 эскадрона (4500 штыков и 700 сабель). Кроме того, повсеместно были сформированы полки милиции и ополчения.

Адмирал Хок начал блокаду Бреста с 12 линкорами и 1 фрегатов, однако его силы постоянно увеличивались. 21 мая у него уже было 23 корабля, отдельный дивизион Даффа с 5 кораблями отослали к островам Силли и Уэссану, а вернувшийся из разведки «Рочестер» сообщил, что в заливе Камарэ стоит французский флот из 18 линкоров, 2 фрегатов и 20 малых судов.

Однако по мнению Даффа, сложившемуся после опросов пленных, французы испытывали ужасные проблемы с комплектованием экипажей и вряд ли будут готовы выйти в море в ближайшее время.

Почему? Дело в том, что в этот момент французский флот возглавил «эффективный менеджер» — Николя Берьер, граф де Ферьер, до 1751 года возглавлявший аппарат Парижской полиции. Наиболее важным нововведением Берьера на посту начальника Парижской полиции было созданий так называемого бюро безопасности, призванного стать центром тотальной слежки за всеми «подозрительными». Чиновники бюро разворачивали широкую сеть шпионажа, осуществляемого полицейскими агентами («мушардами»); всячески поощрялось добровольное доносительство подданных друг на друга.

Из книги Кучмы «Создание и деятельность органов общей полиции во Франции в период абсолютизма»:

Причину недостаточно обеспеченной безопасности в Париже Берьер видел в массовом бродяжничестве, а методом борьбы с последним считал жесточайшие штрафы. Парламент обвинил Берьера в злоупотреблениях штрафами, «которые он налагал без милосердия».

Стремясь освободиться от обвинений, Берьер увидел выход в массовых арестах бродяг и нищих. Когда в числе арестованных стали все чаще оказываться представители вполне добропорядочных фамилий, недовольство Берьером стало всеобщим. Народ Парижа грозил физической расправой «главному полицейскому» города. Парламент, разряжая обстановку, распорядился арестовать чинов полиции, непосредственно виновных в злоупотреблениях. Тем временем король освободил Берьера от должности, назначив его хранителем печати.

Ну а 1 ноября 1758 года Берьер был назначен… морским министром. О море Берьер знал только то, что оно соленое и мокрое, опыта руководства корабельным строительством и кораблями он не имел в принципе и был помешан на экономии средств.

Начал он борьбу за экономию на флоте с… кошек. Дело в том, что во времена Людовика XIV в Бресте и Тулоне были созданы кошачьи питомники для борьбы с крысами и мышами. Берьер посчитал, что содержать кошек слишком дорого.

Далее новый морской министр отменил пенсии увечным и ветеранам флота, обосновав это тем, что государство их кормило на государственной службе, следовательно, ветераны вполне могли откладывать деньги. А проблемы транжир и мотов — это личные проблемы транжир и мотов.

Весной 1759 года полковник Бугенвиль, отбывающий в Северную Америку, просил выделить помощь Канаде. В ответ министр сказал, что «при пожаре дома не заботятся о конюшне» и решил вместо помощи Канаде разобраться с коррупцией в Канаде. Бугенвиль прокомментировал слова Берьера так: «Во всяком случае, нельзя сказать, чтобы вы рассуждали, как лошадь».

Надо сказать, что момент по разборкам с коррупцией в Канаде был выбран совсем неудачно — судьба Новой Франции после падения Луисбурга висела на волоске. Меж тем Берьер скрупулезно занялся подсчетами. Увидев в поставках многочисленные злоупотребления, он просто решил заморозить отправку продовольствия, вооружения и обмундирования.

Маршал Бель-Иль, глядя на весь этот идиотизм, просто взорвался: «Берьер озабочен только подсчетом грошей и борьбой с коррупцией, забыв, что задача флота во время войны с Англией — сражаться с британцами!».

А теперь суммируем всё. Как мы помним, в 1758 году в Бресте была эпидемия тифа. Потом — деятельность «эффективного менеджера» Берьера. В результате к весне-лету 1759 года некомплект матросов на Флоте Океана был столь велик, что на части кораблей к снастям отрядили даже офицеров!

Но вернемся к таймлайну. Из книги «Захватить Англию!»:

2 июля 1759 года контр-адмирал Джордж Родней с 5 линкорами, 5 фрегатами, 1 шлюпом и 6 бомбардирскими судами отплыл от острова Св. Елены (который в Ла-Манше) к французским берегам. Во вторник, 3 июля во второй половине дня отряд Роднея прибыл к бухте Гавра и вошел в русло реки Онфлер (недалеко от самого города). В 19.00 два бомбардирских судна вышли на исходную позицию и начали обстрел гавани и города.

Утром обстрел продолжили все 6 бомбардирских судов. Корректировку огня осуществлял шлюп «Вольф», основной задачей бомбардировки были плоскодонные лодки, стоявшие на стапелях и недалеко от кромки воды. Вскоре подошли корабли и фрегаты и также открыли огонь по гавани. Непрерывный обстрел длился 52 часа, до 8.00 утра 6 июля. За все время было выпущено 1900 ядер и 1150 бомб, в том числе и зажигательных.

Французские пожарные команды пытались тушить стапеля, здания и горящие лодки, но все было бесполезно, Гавр пылал. Сгорели казармы расквартированных в городе войск, запасы продовольствия, верфи, сами лодки. Все жители к 6 июля покинули город. Французы пытались развернуть полевые батареи для борьбы с англичанами, но безуспешно. Огонь британцев был очень точен, солдаты Людовика не выдержали и просто бежали из укреплений и окопов.

Часть фрегатов Родней оставил крейсировать у Гавра до конца 1759 года. Эти корабли захватили много призов, пытавшихся прорваться в город. Меры Адмиралтейства привели к желаемому результату — Гавр был исключен из списков портов, предназначенных для вторжения.

Что касается французских планов — в правительстве Людовика XV продолжали заниматься химерами. В разгар подготовки к десанту флот из Тулона решили направить не на усиление Брестской эскадры, а в Вест-Индию, где английские войска высадились на Гваделупе и захватили ее 1 мая 1759 года. Эта потеря для французов была очень чувствительной. Гваделупа давала до 10 тысяч тонн сахара в год, а также драгоценную мелассу, хлопок, кофе — все это общей стоимостью в 11 миллионов ливров!

Было решено срочно отбить Гваделупу и защитить Мартинику. Проблема была в том, что тогда для высадки в Англии не хватало кораблей, ведь если уж решили временно отказаться от борьбы в колониях и сосредоточиться на десанте — значит, стоило бы стянуть в Брест все возможные силы, не распыляясь на второстепенные задачи.

Командующий в Бресте Юбер де Бриер, граф де Конфлан, получивший от Берьера уведомление об отсылке Ла Клю в Америку, был потрясен. Теперь наличных сил французов на море не хватало для решительного сражения с эскадрами англичан в Канале.

5 августа де Ла Клю, пользуясь тем, что Боскауэн отошел к Гибралтару чиниться после шторма, отплыл из Тулона.

До Гибралтара все складывалось прекрасно, но 15 августа эскадра де Ла Клю была обнаружена дозорным фрегатом Роял Неви, который сообщил о противнике стоящему на рейде Гибралтара Боскауэну. Британцы поставили своеобразный рекорд — менее чем за три часа корабли были подготовлены к выходу, полностью укомплектованы экипажами, и эскадра вышла в море.

Боскауэн ринулся в погоню, когда французы уже вышли в Атлантику и повернули к Кадису. Ла Клю, узнав о том, что его заметили, решил изменить планы и идти к мысу Сент-Винсент. Но опасаясь обнаружить себя для англичан, он дал сигнал об изменении точки рандеву не тремя ракетами, а тремя выстрелами из пушек. В результате три 64-пушечника, два 50-пушечника и три фрегата, следующие концевыми, сигнал не услышали и утром вошли в Кадис.

Ночью же произошла еще одна ошибка, которая стала для французов роковой. Ла Клю принял приближающихся к нему англичан за свои отставшие корабли и убрал часть парусов. Несколько британских кораблей вырвались вперед — 90-пушечный «Намюр», 74-пушечные «Уорспайт», «Каллоден», 70-пушечный «Свитшур», 60-пушечные «Интрепид», «Америка», 50-пушечные «Портленд» и «Герсней». Дивизион же вице-адмирала Бродерика немного отстал. В 7 утра 18 августа головные линкоры Боскауэна заметили корабли Ла Клю, и в этот же момент французы поняли свою ошибку. Сразу же на «Намюре» взвился сигнал, приказывающий отставшим как можно быстрее присоединиться к головным кораблям. В 13.20 Боскауэн отдал сигнал готовиться к бою. В 14.30 «Каллоден» открыл огонь по концевому 74-пушечному «Сантору». Вскоре к обстрелу присоединились «Америка», «Портленд», «Герсней» и «Уорспайт». В этот момент пропал ветер, но корабли Бродерика продолжали движение вперед, поскольку находились еще в области бриза.

Флагманский «Намюр» вырвался вперед и упорно шел на корабль Ла Клю, «Океан». Три французских корабля вели огонь по «Намюру», но Боскауэн приказал не отвечать и атаковать только флагман французов. «Океан» повернул на помощь своим, в результате французская линия стала напоминать полумесяц. Боскауэн приказал «Свитшуру» и «Интрепиду», которые были на ветре от него, вступить в бой с головными кораблями французов на контркурсах. В 16.30 началась дуэль 90-пушечного «Намюра» с 80-пушечным «Океаном».

Французы стреляли довольно хорошо, через полчаса боя «Намюр» потерял бизань-мачту, марса-реи на фок- и грот-мачтах. Естественно, англичанин сильно снизил скорость, поэтому Боскауэн был вынужден пересесть на 80-пушечный «Ньюарк». Французы же поставили все паруса и обратились в бегство, бросив на съедение бешено дерущегося «Сантора», который потерял фор- и грот-стеньги, поэтому не мог оторваться от противника. Бой этого французского корабля с «Каллоденом» продолжался до полуночи, потеряв более 200 человек убитыми «Сантор» прекратил сопротивление и сдался.

Наутро, 19 августа Боскауэн обнаружил 4 французских линкора в 5 лигах от города Лагос (по-португальски — Лагуш). В 9 часов утра французский «Океан» вошел на рейд Лагоса и выбросился на волнорезы в гавани, однако три других французских корабля не последовали примеру флагмана и встали на якорь в этом португальском порту, надеясь, что уважая нейтралитет Португалии, Боскауэн не решится атаковать. Естественно, они ошибались.

Прежде всего «Америка» приблизился к сидящему на волнорезах «Океану», снял оттуда капитана и еще несколько человек, а сам французский флагман просто сжег. «Уорспайт», наплевав на нейтральный статус порта, вошел в гавань, послал абордажные партии на «Темерер» и захватил его. Экипаж «Редутабля», видя подобное развитие событий, предпочел выкинуться на берег, проломить на корабле днище и поджечь его, а сам высадился на побережье. Подоспевший Бродерик с двумя кораблями атаковал и через 30 минут легко захватил 74-пушечный «Темерер» и 64-пушечный «Модест». Все было кончено. Потери англичан составили 56 человек убитыми и 196 — ранеными.

После боя Боскауэн отметил: «Все хорошо. Но могло быть и лучше». Корабли, укрывшиеся в Кадисе, были надежно там заблокированы вице-адмиралом Бродериком. Итак, Флот Леванта перестал существовать, но оставался еще Флот Океана.

Однако и там все было не так просто. Сразу же после получения донесения об атаке Гваделупы из Бреста в Вест-Индию ушла эскадра Бомпара (8 линкоров и 3 фрегата), в один момент лишив Флот Океана трети наличных сил и самых здоровых и подготовленных матросов. Конфлан, командующий Брестской эскадрой, теперь имел 20 кораблей против 26 у блокирующего его Хока. При этом денег на вооружение кораблей не было, хотя флот в планировании десанта в Англию играл ведущую роль.

Скорее всего, все взоры были прикованы к Германии, где армия маршала Кантада резво шагала по Фландрии и надеялась захватить Ганновер, который мог бы стать разменной монетой в мирных переговорах.

Однако Питт и здесь переиграл французов. Он выступил в парламенте с проектом, что в случае падения Ганновера английскому королю выделяются отступные — 5 миллионов фунтов стерлингов, но колонии Франции в обмен на Ганновер не возвращаются. Среди всего прочего Питт сказал: «В прошлую войну мы потратили на субсидии континентальным союзникам 10 миллионов фунтов без всякого толка, следует все средства тратить на захват колоний». Хотя этот план не был принят, все же сама мысль премьер-министра Англии симптоматична — колонии ценились больше, чем земли в Европе.

1 августа 1759 года французский маршал Контад, имея 41 тысячу пехоты и 10 тысяч кавалерии, умудрился проиграть генеральное сражение англо-прусско-ганноверской армии принца Фердинанда Браунгшвейгского (34 тысячи пехоты, 7 тысяч кавалерии) у городка Минден. Самое удивительное даже не в том, что французов было больше, а в скандале, произошедшем во время боя между Фердинандом и командующим британской кавалерией Джорджем Саквиллом. В исключительно выгодной ситуации Саквилл дважды отказался ввести в бой кавалерию, что заставило Браунгшвейгского даже зло пошутить: «Никто не видел конницу правого крыла?». На следующий день за Саквилла сделали дело драгуны герцога Голштейн-Готторпского и Хаммерштайна. Сам же Саквилл после боя попал под трибунал, который его оправдал, но выпустил из суда с убийственной формулировкой: «Непригоден на службе Его Величества ни в каком качестве».

Французские потери составили более 7000 человек убитыми, ранеными или попавшими в плен (6642 солдата и 444 офицера, среди них 5 генералов), 26 тяжёлых и с десяток лёгких орудий, 7 знамён, 10 штандартов. Французы откатились в Кассель и более не помышляли об активных действиях в Германии. План получить «разменную монету» для мирных переговоров не сработал.

Единственной надеждой французов оставалась лишь высадка в Англии. Изначально планировали обойтись малыми силами — решили, что из Бреста выйдут 5–6 линкоров под командованием капитана Морога, которые проследуют к Бель-Илю и у Морбиана посадят на корабли войска герцога д’Эгильона, которые отвезут в Шотландию. Людовик XV лично одобрил этот план, однако Берьер задал неудобный вопрос, который по идее должен быть первым в списке — а что кораблям делать, если они наткнутся на английский флот? Король и Шуазель решили, что самое главное — высадить войска, а корабли потом пусть даже сожгут, однако Берьер напомнил, что проблема на самом деле не дойти до Шотландии, а вообще выйти из Бреста, который блокирован эскадрой Хока. Более того, за Морбианом следит Дафф, выходы из Сен-Мало, Шербура и Гавра контролирует Родней, так что без боя с английским флотом не обойтись.

В сентябре пал Квебек, ожидаемо взятый войсками генерала Вульфа. Монкальм активными действиями, начатыми в 1757 году, смог лишь отсрочить это падение, но и только. В сражении на равнине Авраама погибли и Монкальм, и Вульф, но это не спасло Квебек, и он был захвачен англичанами. Колония Новая Франция фактически была потеряна.

В этой ситуации Конфлану приказали выходить в море со всеми наличными кораблями. 7 ноября 1759 года Конфлан пишет Берьеру: «В Бресте нет ни леса, ни провианта, ни материалов, ни денег на закупки и зарплаты матросам». Корабли никак не могли укомплектовать экипажами, на 80-пушечном «Океан» из 750 человек команды не было и 30 опытных моряков. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Как раз 7 ноября начался большой шторм, Хок укрылся в Торбе, в этот момент Бомпар, шедший из Вест-Индии, счастливо проскользнул в Брест. Он сообщил Конфлану, что блокада снята англичанами. Конфлан срочно укомплектовал вест-индскими экипажами свои корабли, на просьбу Бомпара взять и его отряд с собой командующий Флотом Леванта ответил отказом (на Бомпара банально не хватало экипажей) и 14 ноября в 11.00 вышел в море.

17 ноября в погоню ринулся Хок.

Конфлан же шел к Морбиану и Ванну, где д’Эгильон собрал 20 тысяч солдат (26 батальонов пехоты и 4 эскадрона), а также 90 транспортов для высадки в Шотландии.

19 ноября Хок нагнал Конфлана недалеко от острова Бель-Иль. План Конфлана выглядел по-своему гениальным, была только единственная проблема — он не подходил для большой эскадры. Что, собственно, хотел Конфлан? По штормовому морю он идет в бухту Киберон по только ему известным проходам между скалами Кардиналов. В случае, если Хок развернет преследование — он безо всякого боя потеряет на скалах кучу кораблей и не сможет помешать выполнить Конфлану поставленную задачу.

План был действительно хорош, но для отряда из 2–5 кораблей, а не для эскадры из 21 корабля и нескольких фрегатов. Конфлан не учел, что в своем беге к Киберону его линия безусловно растянется и часть кораблей отстанет. Более того, Хок может использовать отставших как проводников в незнакомых водах.

Собственно, именно это и произошло. Хок оказался просто безбашенным — не имея штурманов и лоцманов, знакомых с этими водами, он смело пошел за концевыми кораблями французов и миновал все рифы. Как говаривал лорд-адмирал Георг Датский: «Только идиот или алкоголик во время войны будет увеличивать опасность преднамеренно». Тем более удивительно, что самая большая победа Роял Неви в Семилетней войне одержана нормальным и трезвым командующим, который, однако, преднамеренно подверг свою эскадру большой навигационной опасности, преследуя противника.

Хок приказал преследовать французов, находясь в подветренной позиции, ночью, со стороны берега, совершенно не обладая знаниями о местных водах. Хок рисковал всем, по сути поставив на выучку не английских, а французских лоцманов, которые, без сомнения, должны были вывести его либо на большую якорную стоянку, либо в открытое море. Вероятно, более ни один английский адмирал не рисковал более, чем Хок в тот день. Но Хоку удалось выиграть.

И совершенно понятно недоумение Конфлана — он просто не ожидал, что его в общем-то разумный план сработает на руку англичанам, а его приведет к вечному позору до конца своих дней.

Из доклада Конфлана:

Дул очень сильный вест-норд-вест. Море было бурным. Из всего этого следовало, что погода будет очень плохой. Эти обстоятельства, в дополнение к тем задачам, которые вы поставили в своих письмах, а также превосходство противника заставили меня направиться в Морбиан. У меня не было оснований полагать, что, если я сначала построю двадцать один корабль в одну линию, неприятель осмелится преследовать меня. Чтобы показать курс, я выбрал порядок плавания колонной по одному. В этом порядке я возглавил головной отряд; а при формировании естественного порядка сражения, мне ничего не оставалось, как занять позицию в центре. Это я и собирался сделать, как только все корабли войдут в залив.

Хок, как бульдог, вцепился в концевые корабли французов и упорно шел сначала за ними, а потом на сближение.

В 9.30 утра на «Ривендже» переломился фор-марса-рей (по приказу Хока корабли поставили все возможные паруса, и в шторм мачты у некоторых не выдержали), в полдень на «Маньяним» потеряли грот-брамса-рей. «Бурфорд», готовясь к бою, сбросил в море весь скот, чтобы не отставать. В 12.00 «Маньяним», «Торбэй», «Резолюшн» и «Уорспайт» нагнали шедший в авангарде фрегат «Мэйдстоун». Несмотря на шторм, Хок упрямо сигнализировал: «Кораблям поднять все возможные паруса!» и «Вступать в бой по способности!». Конфлан наивно полагал, что войдя в Киберонскую бухту он будет в безопасности. К полудню «Солей Руаяль» был уже у скал Кардиналов, а Хок — к югу от Бель-Иля. В 14.00 замыкающий французов 80-пушечный «Формидабль» открыл огонь по нагоняющим его «Маньяним», «Дорсетшир», «Резолюшн», «Уорспайт», «Ривендж», «Монтегю» и «Дифайнс». Остальные корабли англичан следовали в двух лигах сзади. В 14.30–14.45 начался бой, в котором принимали участие с французской стороны «Формидабль», «Эро», «Тезей» и «Сюперб», а с английской — вышеперечисленные корабли. Надо сказать, что Конфлан ничего не знал об этом бое, ибо корабли французов также сильно растянулись.

Незадолго до 15.00 «Ривендж» миновал «Формидабль», а потом и «Манифик». Англичане шли мимо французской линии, получая залпы с каждого корабля, но не отвечали на них, так как стремились выйти вперед и задержать французов. 70-пушечный «Темпл» убрал марселя, у «Дорсетшира» подветренный борт просто ушел под воду, и он был вынужден взять круче в ветру, чтобы дать воде схлынуть с межпалубного пространства. «Торбэй» также повернул к ветру, чтобы не перевернуться. В 15.17 налетел шквал, у «Чичестера» сорвало фор-марса-рей, «Маньяним», «Монтегю» и «Уорспайт» потеряли утлегари, и это немного задержало погоню. Корабли мотало в шторм как щепки, в 15.30 «Маньяним» и «Уорспайт» столкнулись с «Монтегю», последний бросил якорь, чтобы исправить повреждения. Вскоре «Маньяним» смог освободить снасти и на всех парусах пошел к «Формидаблю», который уже вел бой с пятью английскими кораблями. Огонь француза сильно ослабел, его правый борт был изрешечен, в 16.30 сбита фор-стеньга, корабль потерял управление. На шканцах погиб шеф д’эскадр дю Верже, вскоре погиб и капитан корабля, его брат, убило и первого лейтенанта, потери на корабле составили 200 человек убитыми и 250 — ранеными.

Вскоре «Формидабль» сдался, хлебнул воды бортом «Маньяним» и, не успев задраить пушечные порты, просто перевернулся, и в это же время Конфлан вошел в Киберонскую бухту. В 16.00 показался флагман Хока «Роял Джордж», который направился прямо на «Солей Рояль» Конфлана. «Сюперб», пытавшийся защитить «Солей Рояль», был просто отправлен на дно двумя полными залпами «Роял Джорджа».

Часть французских кораблей сбежала в Рошфор, британский «Резолюшн» налетел на банку Фор Шоал и крепко сел на камни. Наутро у Конфлана осталось только 8 кораблей, причем к ужасу французского адмирала «Солей Рояль» встал на якорь среди английских линкоров! Конфлан решил выбросить корабль на мель, англичане не смогли помешать этому из-за течения и ветра. «Эссекс», пытавшийся перехватить французский флагман, вылетел на скалы и потерял фок- и бизань-мачты, а вскоре волны просто разбили его.

Сражение при Кибероне закончилось полным разгромом французского Флота Океана. На планах высадки в Англии был поставлен жирный крест. Если же к этому прибавить и поражение Лалли под Мадрасом (о котором мы подробно рассказывали в цикле об Ост-Индской компании), становится понятно, что 1759 год стал для англичан переломным.

Бывший английский премьер-министр Горацио Уолпол полушутливо заметил: «В этот год наши колокола уже сильно истерты победным звоном». Симптоматично, что флот, который был фактически главным творцом побед в 1759-м, именно в это время обрел свой гимн. В декабре, почти под Рождество, на сценах Лондона большой успех имела кантата «Вторжение Арлекино» (Harlequin’s invasion), посвященная, конечно же, провалу французских планов высадки в Англии. Доктор Уильям Бойс вставил в кантату отрывок марша, который назвал «Сердца из дуба» (Hearts of oak). Слова к музыке написал знаменитый английский актер Дэвид Гаррик (кстати, его нынешние критики сравнивают по уровню и специфике таланта с Гудини).

Кантата была исполнена в театре Друри-Лэйн, и партию «Heart of Oak» пел Сэмьюэль Томас Чемнес (Champnes):

Сердца из Дуба — наши корабли, Покрыты гарью — наши мужчины. Мы всегда готовы: стоять, парни, стоять крепко! Мы будем сражаться и победим снова!

Естественно, что после побед 1759 года роль флота для Англии возросла неимоверно. А раз возросла роль флота — то возросла роль и России как поставщика стратегических материалов, без которых флот построить довольно тяжело. Вполне в духе «года чудес» была и декларация, подписанная Британией с русской императрицей Елизаветой Петровной, согласно которой русско-английский торговый договор продлялся до 1766 года на прежних условиях, за исключением транзитной коммерции с Персией через Волгу и Каспий.

Примерно к этому же времени приходится победа России над своим извечным торговым конкурентом — Швецией. Надо сказать, что шведское железо по качеству превосходило русское, но было в 3–4 раза дороже нашего. Англичане долгое время колебались между ценой и качеством, и в результате цена победила. Если на 1720-е годы доля шведского железа на британском рынке составляла 76%, тогда как российского — 21%, то уже в 1740-х ситуация начала меняться. Причиной этому была не только война цен, но и деятельность шведской Железноделательной конторы, которая запрещала резкий рост производства шведского железа, чтобы сохранить на него высокие цены. Как известно, если спрос не может заместить один производитель, находят второго, третьего, и т. д., ибо объективные требования сырья для развития никто не отменял.

В итоге в период 1740–1790 годов объем железа, выплавляемого Швецией, был примерно одинаков и составлял 4100–4800 тонн. Так вот, российское производство железа не сдерживалось никакими ограничениями, наоборот — производство металла поддерживалось правительством, в том числе и льготами, и в результате пропорция ввоза железа в Англию начала меняться. В 1740-х годах шведская доля упала до 65%, а русская возросла до 31%, а в конце 1750-х соотношение стало 50/50. К концу столетия Россия фактически вытеснит Швецию с британского и голландского рынков, доведя свою долю до 83%, а шведам придется искать другие рынки сбыта, в том числе Португалию, Испанию, итальянские государства и т. д.

Российское правительство проводило активную политику поддержки экспорта железа: оно сдерживало рост отпускных цен и старалось сохранить традиционных торговых партнеров, искало новые рынки сбыта в Европе и занималось торговым шпионажем — то есть собирало информацию об экспорте шведского железа для получения новых возможностей конкуренции с ним российского металла. Шведское же правительство хотя и выражало озабоченность по поводу увеличения экспорта российского железа, в середине столетия вынуждено было пойти на ограничение собственного производства, чтобы сохранить его рентабельность и лесные ресурсы страны и не допустить падения цен на европейском рынке в условиях растущих объемов продаж российского черного металла.

Глава 9

Потерпев в 1759 году серию поражений, Париж отказывался просто так сдаться. И в 1760 году провел серию переговоров с испанцами, в результате которых был согласован и подписан Парижский пакт. 15 августа 1761 года чрезвычайный и полномочный посол во Франции Иероним Гримальди и герцог Шуазель поставили свои автографы под договором, который вошел в историю с приставкой «Фамильный», поскольку и король Испании Карл III, и король Франции Людовик XV принадлежали к семейству Бурбонов.

Условия пакта:

— Если кто-то нападает на одну корону — тем самым он нападает и на вторую.

— Каждая из корон защищает интересы своего союзника, как свои собственные.

— Если какая-либо из стран-подписантов пакта вступила в войну с третьей страной, она может потребовать военной поддержки со стороны союзника при соблюдении следующих условий:

1) В течение 3 месяцев со дня выставления требования союзник должен послать в поддержку воюющей стороне 12 линейных кораблей и 6 фрегатов.

2) Если воюет Франция — то помимо упомянутого флота Испания выставляет в помощь Франции 10 тысяч пехоты и 2 тысячи кавалерии. Если воюет Испания — Франция, как более населенная и развита страна, выставляет помощь (помимо флота) в 18 тысяч пехоты и 6 тысяч конницы.

3) Эти войска и флот будут находиться под командованием запрашивающей стороны и на ее материальном обеспечении.

4) Войны, в которые Франция может быть вовлечена в результате соглашений, установленных при подписании ранее апробированных договоров с другими странами (например, взаимные соглашения периода Вестфальского мира) Испании не касаются, и Франция не вправе требовать от Испании помощи в таких случаях, кроме тех, когда сами Франция или Испания будут непосредственно атакованы.

5) Переговоры о мире с общими врагами ведутся совместно и подписываются по взаимному согласию.

6) Филипп, герцог Пармский, учитывая его родство и Людовику, и Карлу, был включен в договор со стороны Испании.

7) Пакт заключался исключительно между Испанией, Францией и Пармой. Более никакая из стран не могла присоединиться к договору, по крайней мере до тех пор, пока ее монарх не принадлежал бы к династии Бурбонов.

8) Испанские граждане на французской территории будут освобождены от применения к ним французских законов, как то — положений об эмиграции, торговли, налогообложения и наследования. Они имеют право использовать свои флаги. То же самое Испания и Парма гарантируют в отношении французских и пармских подданных на сопредельной территории.

9) Договор остается в силе до тех пор, пока королями Испании, Франции и Пармы будут монархи из семейства Бурбонов.

Из вышеизложенного понятно, что Испания не обязана была вступать в Семилетнюю войну, тем более (и Карл III был вполне об этом извещен) Франция начала первые переговоры о мире с Британией, ибо «фамильный договор», вместе с франко-австрийскими соглашениями, по сути объявлял на части территории Европы политический и экономический бойкот Англии и ее союзникам.

В этой ситуации Британия, узнав о заключении «фамильного пакта», почла за лучшее не ждать у моря погоды, а самой начать действовать. 4 января 1762 года Англия и ее союзник, Португалия, объявили войну Испании.

А 5 января 1762 года умерла императрица Елизавета Петровна, и на трон России взошел Петр III. Но обо всем по порядку. Давайте бегло опишем сначала военные действия в 1760–1762 годах.

Питт, верный своей политике — захватить то, что можно захватить, — решил провести атаку острова-крепости Бель-Иль. Надо сказать, что десантная операция на Бель-Иль была задумана еще в 1759 году, тогда же кэптен Огастес Кэппел исследовал подходы к крепости, но признал, что атака — дело безнадежное. Корабли не могли подойти близко к месту высадки, а многочисленные береговые орудия не позволили бы поддержать десант огнем с кораблей. К тому же Адмиралтейство в лице Первого Лорда Джорджа Энсона и адмирала Хока выступили резко против этой операции.

В следующем году операции против Бель-Иля помешало парламентское лобби английской Ост-Индской компании. Господа из ОИК настаивали на взятии островов Иль-де-Франс и Бурбон в Индийском океане, тогда как король ратовал за захват Мартиники или Луизианы в Северной Америке. Продавить решение по Бель-Илю удалось лишь зимой 1761 года. Надо сказать, что Адмиралтейство и армия были резко против операции, поддержали ее только король, военный министр Уильям Питт и герцог Камберленд. Первый Лорд чуть ли не прямо запретил своим адмиралам участвовать в операции против Бель-Иля, Хок прямо отказался возглавить эскадру, но Питт, пользуясь одобрением короля, нашел выход. Он дал Огастесу Кэппелу звание коммодора (коммодор — временное звание, нечто среднее между контр-адмиралом и кэптеном; коммодор командует как своим кораблем, так и всем соединением, и по результатам операции становится либо контр-адмиралом, либо обратно возвращается на капитанскую должность), и тот, возглавив эскадру, оплыл к Бель-Илю.

Сухопутными частями был назначен командовать генерал-майор Стадхольм Ходжсон, один из адъютантов Камберленда, воевавший с ним при Каллодене. Армия вместо требуемых для десанта 9000 штыков выделила всего 7000 человек, причём качество человеческого материала было просто отвратным — офицеров не хватало, полки занимались в основном пьянством и поножовщиной. Среди солдат было много больных и новобранцев, Кеппел даже сначала не хотел их брать, но все же подчинился приказу Питта.

Таким образом, Кэппел вышел из Англии с 10 линейными кораблями с перспективой их увеличения до 15-ти. 29 марта эскадра покинула остров Св. Елены (который в Ла-Манше, не путать с островом в Атлантическом океане, местом ссылки Наполеона).

Постоянные рекогносцировки английских кораблей у Бель-Иля стали для французов маркером, что планируется атака на крепость, и дали им возможность заранее укрепить остров.

Французский флот в Бресте не смог помешать Кэппелу, так как в гавани находилось только 3 или 4 французских корабля. К Бель-Илю англичане подошли только 6 апреля, для разведки к острову подошли 6 фрегатов.

Вскоре Кэппел ознакомился с результатами рекогносцировки: все побережье сильно укреплено либо простреливается с батарей. В окопах и траншеях во всеоружии ждут англичан французские солдаты. Единственное возможное место для высадки — бухта Локмария на юго-востоке острова.

70-пушечный «Свитшур» с 2 батальонами солдат начали ложную демонстрацию у северного берега (неприступного, куда к тому же французы стянули все силы), а сам Кэппел с остальными кораблями подавил батарею Сен-Андре и высадил войска. Однако место для высадки оказалось очень неудачным — кругом холмы, с которых беспрестанно вели огонь французские гренадеры. Войска, сгрудившиеся на пятачке берега без какого-либо прикрытия, расстреливались со всех сторон. На корабли был послан срочный запрос: «Штурмовые лестницы!» Но поскольку их не было, решили отступать. Однако 60 морпехов уже влезли на бруствер, правда, 40 из них были сразу же либо убиты, либо пленены, а еще 20-ти удалось спуститься к берегу и доплыть до кораблей. Вернувшиеся же на корабли батальоны недосчитались 500 человек.

На следующий день погода испортилась — налетел шквал, который бушевал целые сутки. Половина плоскодонных судов для высадки утонула, Кэппел начал искать другие места для высадки, но тщетно. Отчаявшись, коммодор отписал, что хочет вернуться домой, однако пакетбот привез сильнейшую отповедь Пита. Военный министр говорил, что верит в Роял Неви, в морскую пехоту и английский гений. Через три дня подошли еще несколько транспортов с 4 батальонами морпехов (3000 человек).

Кэппел решил еще раз рискнуть, но на этот раз высадиться в местечке Порт де Арсэк. Два корабля эскадры также начали демонстрацию у северного берега, а морпехи под командованием генерала Кроуфорда погрузились в баркасы и поспешили к берегу у Арсэк. Оставшиеся 9 кораблей Роял Неви вступили в перестрелку с тремя двадцатипушечными батареями, смогли их временно подавить, но при этом все корабли были сильно повреждены. Французы перебросили все свои силы в Арсэк, и, воспользовавшись этим, бригадир северного отряда Ламберт смог высадиться на северо-восточной части острова. Место высадки опять оказалось очень неудачным, но спасло десант то, что в данный момент на брустверах не было ни одного французского солдата (!).

Рота гренадеров взобралась на брустверы и проникла в первую линию окопов — никого! За гренадерами пошли и морпехи. Примерно через два часа солдат Ламберта заметили с цитадели Бель-Иля. Срочно организованный отряд французов из 300 человек попытался сбросить англичан в море, однако был отбит, более того — морпехи, разбив противника, ударили во фланг основным силам гарнизона. Чтобы развить успех, к Ламберту срочно присоединился коммодор Стэнхоуп со сводным отрядом моряков (400 человек). Теперь французы, атакуемые с двух сторон, упустили Кроуфорда, который смог соединиться с отрядами Стэнхоупа и Ламберта. К ночи десантники смогли прорваться на 3 км внутрь острова. Французский генерал Сент-Круа, собрав 4 батальона (3000 штыков) на севере в Палэ, укрепился в одном из бастионов.

Когда весть о захвате части Бель-Иля достигла Версаля, там был шок. Герцогу Ришелье приказали срочно перебросить на Бель-Иль 22 батальона, но Кэппел получил подкрепление, и его эскадра уже насчитывала 20 линейных кораблей, плюс еще 8 кораблей крейсировали рядом. Море было в руках у англичан, и это решило судьбу Бель-Иля — в бастионе Палэ пробили брешь, и Сент-Круа сдался на милость победителя.

7 июня 1761 года неприступная крепость на острове Бель-Иль была взята. Примечательно, что в эскадре Кеппела не оказалось ни одного адмирала (Адмиралтейство бойкотировало операцию против Бель-Иля), все дело решили кэптены и коммодоры, назначенные Питтом с помощью короля через голову адмиралов. Это понятно, поскольку адмиралы Питту не подчинялись, флот вообще был отдельной структурой в британских военных силах, и Адмиралтейство очень ревниво относилось к ограничению своей власти посторонними лицами. Таким образом, взятие Бель-Иля было фактически единоличной заслугой Питта.

К концу 1760 года завоевание Канады было завершено, и англичане перенацелились на французские «сахарные острова». Часть высвободившихся из Канады войск предполагалось использовать в Вест-Индии. Предполагалось использовать для захвата Доминики эскадру Подветренных островов (базирующуюся на Барбадос, командующий — коммодор Джеймс Дуглас) в составе 70-пушечного «Стирлинг Кастл», 50-пушечных «Норидж», «Фолкленд» и «Сазерленд», а также фрегатов «Пензанс», «Рипалс» и «Лизард». Десант под командованием бригадного генерала Эндрю Ролло составлял 2500 человек плюс какое-то количество североамериканских рейнджеров.

Утром 6 июля английские корабли появились у острова, и Ролло послал к крепости Розо парламентеров с призывом сдаться, обещая сохранить их права и имущество. Французы ответили огнем из пушек и переводом своих солдат в окопы, вырытые в возможных местах высадки. Проблема была в том, что губернатор Доминики, Луи-Робер де Ля Туш де Лонпре, имел под рукой всего 2 батальона, но англичане об этом не знали.

И далее Ролло, боясь, что за ночь французы получат подкрепление, сделал, наверное, самую безумную вещь в мире. Он решил высадить войска в сумерках. На незнакомый берег. При противодействии противника. В ночи корабли Дугласа палили в белый свет как в копейку, перенеся огонь по возможности подальше от берега. Эта канонада испугала французских солдат, и они отступили сначала во вторую, а потом и в третью линию окопов, что позволило британцам высадиться без помех. Де Ля Туш, срочно прибывший на позиции и старавшийся заставить солдат перейти в атаку, в результате оказался с десятком храбрецов против полуторатысячного десанта и оказался в плену. Пленение губернатора прекратило с французской стороны всякое осмысленное сопротивление, и вскоре город взяли и разграбили. Англичане потеряли в бою… 2 человека убитыми. Утром 7 июня последовала официальная сдача острова, и все население присягнуло на верность Георгу II.

Что касается Европы — французские наступательные кампании в Западной Германии к сентябрю 1761 года фактически провалились, попытка наступления в октябре из-за вражды двух французских командующих — Брольи и Субиза — была отбита и стороны вернулись на исходные позиции.

Что касается русских — корпус Румянцева (18000 человек) вел боевые действия в Померании и осаждал совместно с русским флотом Кольберг, тогда как основная армия Бутурлина (60000 человек) вместе с австрийцами воевала в Силезии. Фридрих имел в наличии 30–35 тысяч человек, но не был скован директивами высшего руководства и просто умел воевать. Тем не менее союзники смогли обложить армию Фридриха у холма Бюнзельвиц, однако командующие союзных войск понимали тактику против прусского короля по-разному. Если Лаудон настаивал на штурме прусских позиций, то Бутурлин предлагал не торопиться — скоро у Фридриха закончится продовольствие, он сам будет вынужден искать с нами сражения и спуститься с горки прямо к нам в руки.

9 сентября, совершенно внезапно для австрийцев, русская армия начала жечь свой лагерь, а дальше отошла на север, чем неимоверно испугала не только Лаудона, но и Фридриха. Тот подумал, что русские устали гоняться за прусской пехотой и решили еще раз захватить Берлин, что уже один раз проделали в 1760 году. Вдогонку русским Фридрих направил 25 эскадронов под командованием Платена, который нагнал русских, атаковал их с тыла, взял 1845 человек в плен, а также сжег 5000 телег русского обоза. Русские же отошли в Померанию, где и расположились 17 сентября на зимние квартиры. Лаудон же, пользуясь отходом Фридриха, захватил со своими 18000 солдат сильную позицию у Швейдница, чем теперь препятствовал новому вторжению в Силезию.

Что касается Кольберга — там образовался слоеный пирог, в котором можно просто запутаться. К концу мая 1761 года корпус Румянцева поредел из-за распыления сил на гарнизоны в захваченных городах и насчитывал 12 тысяч человек. Однако к нему спешила подмога — 4000 штыков под командованием бригадира Невидомского.

Кольберг оборонял гарнизон в 4000 человек, к которому вскоре присоединился корпус принца Евгения Вюртембергского в составе 9500 пехоты и 2500 конницы. Поскольку русские Кольберг обложили, Вюртембергский находился снаружи осадной линии. Однако во фланг принцу нацелились шведские войска под командованием Латингхаузена, поэтому Вюртембергский прорвался к городу, где занял оборону на подходах к крепости.

12 июня 1761 года из Кронштадта отплыла к Кольбергу эскадра вице-адмирала Полянского в составе 18 линейных кораблей (линейные корабли «Св. Климент папа Римский», «Полтава», «Наталия», «Ревель», «Москва», «Св. Петр», «Рафаил», «Гавриил», «Шлиссельбург», «Уриил», «Св. Николай», «Ингерманланд», «Варахаил», «Нептунус», «Св. Дмитрий Ростовский», «Св. Павел», «Св. Иоанн Златоуст», «Св. Андрей Первозванный»), 2 фрегатов («Россия» и «Св. Михаил»), а также бомбардирских кораблей «Дондер», «Самсон» и «Юпитер», и 10 мелких судов (на которые принято было до 7 тысяч десанта).

1 июля флот прибыл на Данцигский рейд, где началась погрузка на суда осадной артиллерии. Одновременно на кораблях исправляли рангоут и такелаж. Спустя три дня флот, закончив погрузку и ремонт, отправился к Кольбергу. Но встретив на пути противный ветер, Полянский после совещания с Румянцевым свез десант, обоз и осадную артиллерию (42 орудия) в город Рюгенвальд. Закончив выгрузку, флот 11 августа вышел из Рюгенвальда.

В то же время отряд из четырех кораблей и фрегата был направлен к Кольбергу для изучения берега и укреплений.

Вместе с высаженным десантом и подкреплениями силы Румянцева достигли 27000 человек. Из книги Архенгольца «История Семилетней войны»:

Прусский генерал, принц Вюртембергский, старался воспрепятствовать этому всеми силами. Он окопался с 8000 человек под орудиями Кольберга. Лагерь свой он превосходно укрепил цепью шанцев, притом позиция его была необыкновенно выгодна, так как правое его крыло прикрывала река Перзанте, левое — глубокое болото, а тыл — крепость. Поэтому Румянцев прибег к необыкновенному средству, а именно к формальному открытию траншей к укрепленному лагерю и к возведению батарей. И лагерь, и крепость подверглись сильному бомбардированию, но и защита производилась так же энергично. Принц Вюртембергский в своем лагере, а храбрый комендант Гейден в крепости своими превосходными распоряжениями оспаривали у неприятеля каждую пядь земли. Бомбардирование длилось непрерывно с суши и с моря, только днем наступал короткий перерыв. 5 сентября до полудня было брошено в город 236 бомб, из которых 62 причинили много вреда. В начале октября союзному флоту пришлось вынести сильную бурю, причем одно русское линейное судно пошло ко дну со всем своим экипажем; одно лазаретное судно загорелось и погибло в пламени. Тогда корабли поспешили уйти от берегов Померании, и осажденные могли водным путем получить из Штеттина съестные припасы, которые начинали уже приходить к концу в крепости, так как вожди прусского корпуса не исполнили распоряжений короля, касающихся этого пункта.

Русские овладели одним главным шанцем, необыкновенно важным для пруссаков, которые поэтому после жаркой схватки снова отняли его. Но Румянцев хотел вновь овладеть им, вследствие чего произошло убийственное сражение, продолжавшееся 4 с половиной часа с большим уроном для русских, которые, потеряв свыше 3000 человек, должны были отступить.

В сентябре в Померанию подошла армия Бутурлина, за которой по пятам следовал Платен, и в совершенном отдалении Фридрих II вел свою армию к Кольбергу. За Фридрихом же осторожно двигался Лаудон, отслеживая передвижения прусского короля и закрывая ему путь в Силезию.

В октябре ситуация у Кольберга еще более обострилась. Бутурлин, отступивший в Померанию, послал Румянцеву больше подкрепления, а к Вюртембергскому прорвался Платен, который к тому же смог провести обоз с провиантом к Кольбергу.

Тем не менее в крепости сильно чувствовался недостаток съестных припасов, а с наступлением холодов — и дефицит дров. В сильной нужде пруссаки принуждены были сломать несколько домов, Платен советовал Вюртембергскому атаковать русских, несмотря на превосходство последних в силах, но принц побоялся такого риска, говоря, что в Померании помимо Румянцева находится и армия Бутурлина, которая, вполне возможно, может навязать новое сражение прорвавшимся полкам. Кроме того, Вюртембергский надеялся на то, что с холодами русские будут вынуждены снять осаду, и в город можно будет доставить помощь.

Меж тем к Румянцеву прибывали подкрепления, и его корпус уже насчитывал 40000 человек. Несколько раз он обращался к пруссакам с требованиями о сдаче, напоминал, что гарнизон блокирован как с суши, так и с моря, и что выгодная капитуляция меньше их обесславит, чем гибель всех войск.

Поскольку ситуация «слоеного пирога» не давала русским возможности полностью перекрыть доступ в город, главным становилось морское направление, где безусловно господствовали русский и шведский флоты. Архенгольц:

Принц Вюртембергский и Платен думали о том, как бы им уйти из окопов, которые в конце концов до того были оцеплены со всех сторон, что не осталось никакой возможности ввезти в лагерь что-либо съестное. Но отступление представляло непреодолимые препятствия ввиду многочисленных шанцев и батарей, окружавших прусский лагерь. Если бы, вопреки граду пуль, пруссаки захотели бы пробиться с помощью отчаянной атаки, то многочисленные русские без сомнения ударили бы на них со всех сторон. Чтобы воспрепятствовать переправе пруссаков через Регу, русские сломали все суда и лодки; осталось еще только 10 рыбачьих челноков под батареями крепости и 7 узких лодок, в которых могли поместиться только по 6 человек.

14 ноября, подгоняемые наступающим голодом, войска Вюртембергского и Платена пошли на прорыв через болотистые местности у истока озера Кампер, где был наведен мост и постелены гати. Совершенно неожиданно для Румянцева прусские батальоны смогли вырваться из ловушки и вырваться из окружения, но Кольберг теперь был обречен.

В городе начинался голод, пруссаки из-за русского флота не могли организовать подвоз морем, недостаток хлеба становился все чувствительнее, солдаты получали сначала два фунта, а потом и вовсе фунт хлеба в день. На новые предложения Румянцева о сдаче Гейден сказал: «Мы будем защищаться, пока у нас есть порох и хлеб». Платен попытался прорваться с обозом, но был атакован русскими казаками, потерял много подвод с хлебом и отошел обратно в Штеттин.

24 ноября начался снегопад, который не прекращался 2 дня, снег выпал на аршин (70 см) глубиной, начался падеж лошадей и обморожения. Прусские солдаты дезертировали целыми толпами. В русском лагере положение было гораздо легче, поскольку флот обеспечил подвоз морем. Из Штеттина к Вюртембергскому смогло прорваться одиночное судно, которое привезло вместо долгожданного хлеба… яблочной водки. Русским ее оставлять было жалко, поэтому каждая прусская рота получила ее по тонне. Если учитывать, что рота в среднем составляет 100 человек, то получается, что на человека приходилось по 10 литров «огненной воды»! В результате пруссаки начали… бухать. Солдаты ходили пьяные в хламину, в стельку, в дрова. Офицеры напрасно пытались остановить это безумие — не будем забывать, что это был конец ноября, стояли морозы, и солдаты просто хотели согреться. В результате многие перепились и через несколько часов умерли от отравления или обморожения. Войска Вюртембергского уменьшились от голода и болезней с 10 до 5 тысяч человек, и нечего уже было думать о помощи Кольбергу.

В саму же крепость смогло прорваться одиночное судно, груженое рожью, что было воспринято гарнизоном как дар небесный — теперь благодаря этому зерну они могли держаться еще 14 дней. Гейден с началом морозов велел поливать крепостные стены водой, которая замерзла и превратилась в аналог Стены из «Игры Престолов». Русские не раз пробовали штурмовать город, но не могли даже взобраться на валы, представлявшие собой ледяные горки.

13 декабря хлеб в Кольберге кончился. 16 декабря Гейден велел поднять белый флаг. Кольберг сдался. Румянцев получил за осаду генерал-аншефа и всеобщее признание. Это стало лебединой песней русской армии в Семилетней войне.

Как мы уже говорили, 5 января 1762 года умерла императрица Елизавета Петровна, и трон России взошел Петр III. В русской историографии мнения о Петре III разделились. Часть историков представляет его как совершеннейшего профана, человека недалекого и глупого. Другая часть отмечает, что состав его реформ, и проведенных, и планируемых, был сродни замаху Петра Великого. Миф о бездельнике и глупце на русском троне все же нельзя признать верным. Так, в январе 1762 года английский посол Роберт Кейт замечал:

Всевозможные дела исполняются гораздо скорее, чем раньше. Император сам занимается всем, и по большинству дел он сам дает нужные приказания, однако всегда спрося мнение начальников ведомств, откуда они выходят, или сообразно с просьбами простых частных людей.

Крайне нерасположенный к Петру III австрийский дипломат граф Флоремунд Клавдий Мерси-Аржанто признавал, что первые распоряжения нового императора «выполнены так умно и осмотрительно, что действительно могут снискать ему любовь и преданность всего русского народа».

Однако давайте обо всем по порядку.

К декабрю 1761 года Фридрих понимал, что Пруссия — уже политический труп. Он писал 10 декабря:

На данный момент австрийцы — хозяева Швейдница, русские контролируют Вартов и Кольберг в Померании… я получаю каждый тюк сена, мешок монет или партию новобранцев только по милости моих противников, или из-за их нерасторопности. Австрийцы контролируют Саксонию, войска Священной Римской империи — Тюрингию, все наши крепости в Силезии, в Померании, Штеттин, Кюстрин и даже Берлин вот-вот готовы свалиться в руки русским.

Поэтому узнав о смерти Елизаветы, прусский король был вне себя от радости: «Мессалина Севера мертва. Сдохла, стерва!» (Die Messalina des Nordens ist tot. Morta la Bestia!).

Сразу же по приходу к власти Петр начал переговоры с Фридрихом о мире. При этом завоеванная Восточная Пруссия безвозмездно отдавалась королю, а на помощь ему для войны с Австрией выделялся русский 12-тысячный корпус пехоты и 4 тысячи конницы. Согласно Санкт-Петербургскому договору, подписанному с русской стороны канцлером Воронцовым, а с прусской — бароном фон дер Гольцем, Россия, помимо всего прочего, обещала быть посредником со стороны Пруссии на переговорах о мире со Швецией, а 22 мая в Гамбурге обе стороны подписали соглашение о военном и политическом союзе.

Как герцог Голштейн-Готторпский, Петр планировал в союзе с Пруссией начать войну с Данией по отторжению у нее Шлезвига. Самое смешное было в том, что Фридрих Великий на тот момент имел союз с Данией, и теперь, дабы опять избежать осложнений с Россией, он был вынужден либо открыто объявить войну Дании, либо провозгласить нейтралитет, благоприятный России, и открыть для использования русскими эскадрами прусские порты.

Согласно артикулам секретного договора, заключенного между Пруссией и Россией, король Прусский, в случае нападения на Россию любой балтийской страны или Австрии с Англией, был обязан выступить в войне в качестве союзника русского царя. В случае же нападения на Россию Османской империи или Ирана Пруссия перечисляла России 800 тысяч рублей серебром ежегодно, пока идут военные действия.

Те же 800 тысяч рублей серебром должна была платить Россия Пруссии, если вдруг на нее нападет Англия или Франция.

По сути, Петр III совершил вторую «дипломатическую революцию», сделав из Пруссии не врага России, а ее друга. Надо сказать, что Екатерина II, с помпой критиковавшая своего мужа за поспешные политические решения, сохраняла меж тем союз с Пруссией до 1780-х годов.

Как мы уже говорили, мотивы вступления России в Семилетнюю войну были, наверное, не были до конца понятны не только Елизавете, но и ее кабинету. По сути, это произошло из-за желания самоутвердиться в собственной политике, чем из-за отстаивания каких-то государственных интересов. Петр III, пусть и грубо, повернул русло российской политики в реальность. В паре «Россия-Пруссия» наше государство было более сильным и в военном, и в экономическом смысле, поэтому Пруссия должна была идти в фарватере политики России и проводить ее решения в жизнь на территории Германии.

Что касается войны с Данией и Шлезвига — в случае завоевания последнего здесь тоже были плюсы. Напомним, что территория Шлезвига — это, помимо всего прочего, города Киль, Любек, Хузум, Бюзум, то есть русский Балтийский флот мог базироваться там на незамерзающие порты, в том числе и в Северном море, контролируя устье Эльбы, а значит — и торговлю Гамбурга. Кроме того, при дальнейшем движении на Ютландский полуостров русские вполне могли планировать (и что особо важно — совершить) захват балтийских проливов, что автоматом делало Балтийское море внутренним русским морем.

Таким образом, решение Петра III о союзе с Пруссией и завоевании Шлезвига имело как много минусов, так и много плюсов, хотя, безусловно, оно было очень противоречивым.

Что касается внутренней политики — 17 января 1762 года Петр III на заседании Сената объявил о своих планах на будущее: «дворянам службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают, и когда военное время будет, то они все явиться должны на таком основании, как и в Лифляндии с дворянами поступается», а 1 марта был опубликован манифест «О вольности дворянской». Что это значило?

Согласно положениям, заложенным еще Петром Великим, дворяне получали поместья и крепостных в обмен на обязательство служить на царя и государство. Таким образом, существовал негласный общественный договор — крепостные работают на дворян, потому как те служат на царя и государство. При этом и те и другие выполняют работу именно для государства — крестьяне обеспечивают возможность службы дворян, дворяне несут все тяготы государевой службы.

Именно поэтому русские императоры начиная с Ивана III постепенно ужесточали положения крепостного права. Еще раз — государство наше было бедным, хорошо платить за службу не могло, именно поэтому дворянин служил в известной степени на самообеспечении, за счет пожалованных ему вотчин и за счет труда принадлежащих ему крестьян. В 1497 году было введено ограничение на переход крестьян от одного помещика к другому — так называемый «Юрьев день». В 1590-х произошла отмена «Юрьева дня». В 1597 году было введено право сыска беглых крестьян в течение 5 лет, так называемые «урочные лета». В 1649 году сыск беглых был объявлен бессрочным. И, наконец, в 1724 году завершилась податная реформа, окончательно прикрепившая крестьян к земле, но опять-таки — и это очень важно для понимания! — в обмен на обязательную бессрочную службу дворян на царя и государство.

Что произошло согласно манифесту «О вольности дворянской»? Если ранее русский крестьянин в конечном итоге работал на царя, то теперь он работал исключительно на своего господина, то есть потерял как гражданские, так и личные права. При этом отдельная категория лиц (дворяне) в России получила совершенно на безвозмездной основе просто барский подарок — бесплатную рабочую силу в обмен… ни на что! В скобках напомним, что в 1861 году царь и правительство попросили крестьян за свою свободу заплатить и ввели так называемые «выкупные платежи». При этом в 1762 году дворяне стали полноправными владетелями своих крепостных… абсолютно бесплатно, даже не внося никаких сумм в цареву казну!

Кроме того, Петр Великий, обязуя дворян к бессрочной государственной службе, тем самым заставлял их и учиться. Как грамоте, так и искусству управления, и естественным наукам, и языкам. Что произошло после манифеста «О вольности дворянской»? Дворяне потеряли стимул повышать свою профессиональную квалификацию. Сошлюсь на результаты совершенно другого царствования, другой эпохи. Но не думаю, что результат во времена Елизаветы или Петра III был сильно лучше. При Николае I министр просвещения Уваров и Сперанский в отчете государю писали, что из русских дворян образованы только 28%, а на государственной службе уровень образованных и того меньше — 23%!

Некоторые любят ругать русских царей, которые призывали на службу прибалтийских немцев или вообще всякий европейский сброд, не понимая, что делалось это не от хорошей жизни. С образованием в те времена было туго, выбор среди русских подданных был невелик — а армии, флоту, да и государству требовались грамотные специалисты десятками и сотнями. Вот императоры крутились как могли, нанимали экспатов и решали проблемы просвещения у себя на родине. Недаром Пушкин говорил, что «царь в России — первый просветитель».

Но продолжим. Следуя логике манифеста 1762 года, если дворяне освобождались от обязательной службы государству, далее должен был бы следовать указ «О вольности крестьянской», то есть пересмотр положений крепостного права, установленных в 1724 году. Например, восстановление того же «Юрьева дня». Или отмена права сыска беглых крестьян. Именно по логике произошедшего, поскольку общественный договор — «крестьяне работают на дворянина, дворянин несет государеву службу» — оказался нарушен в самом важном его ключе.

Что давало бы новое введение того же «Юрьева дня»? Улучшение быта крестьянства, перевод русского сельского хозяйства на коммерческие рельсы и перетекание масс крестьян от тех помещиков, которые не могут организовать работу и нормальное налогообложение в поместье, к тем, кто может это сделать.

С другой стороны, помещики, избавленные от обязательной государевой службы, в полном смысле слова становились бы управляющими менеджерами земель. Им просто пришлось бы заботиться о повышении урожайности, уровня жизни своих крепостных и т. д. (и правильно, иначе крестьяне уйдут к другому, и вообще без рабочих рук и без прибавочного продукта останешься!), чтобы получить прибыль. Появлялся бы чисто коммерческий рынок труда, который обеспечивал бы перетекание масс крестьян на новые земли или увеличивал бы производительность труда в сельском хозяйстве. Кроме того, согласно теории общественного договора, такой пересмотр был бы банально справедлив.

Доподлинно неизвестно, провел бы подобное Петр III в жизнь или нет, часть его действий вполне указывает на то, что «идея витала в воздухе». Судите сами — в мае 1762 года Петр III принял закон, квалифицировавший убийство помещиками крестьян как «тиранское мучение» и предусматривавший за это пожизненную ссылку в Сибирь. 29 марта Сенат на основании именного указа Петра III запретил владельцам фабрик и заводов покупать к ним деревни для использования крепостного труда в промышленности. За день до этого, 28 марта — указ о свободе внешней торговли, особое внимание в котором уделялось мерам по расширению экспорта хлеба, расширению производства продукции на отечественном сырье и ликвидации торговых и промышленных монополий. Кроме того, ходили упорные слухи, что вице-канцлер Воронцов советовал Петру издать и следующий по логике указ — «О вольности крестьянской», то есть сильно ограничить или вообще ликвидировать крепостное право.

Аргументы против того, что Петр задумывал крестьянскую реформу — указ Сената от 15 июня 1762 года, в котором объявлялось о незыблемости крепостного права и наказании тех, кто распространяет слухи о намерении императора освободить крестьян. Однако… на этом указе нет подписи Петра III. Второй аргумент, если верить запискам Буганова, что царь «успел за шесть месяцев царствования раздать в крепостные более 13 тысяч человек».

Однако получается, если суммировать все вышеизложенное, что Петр III, желая того или нет, постепенно переводил Россию на капиталистические рельсы.

Недаром все крестьянские восстания времен Екатерины II произошли под предлогом того, что «царь Петр III нечаянно выжил» и теперь хочет закончить дело, освободив крестьян.

Боязно подумать, как изменилась бы русская история, если бы крестьянская реформа произошла не в 1861-м, а, скажем, в 1763 году, почти на 100 лет раньше! На 1762 год население России составляло примерно 19 миллионов человек. Крестьянство составляло примерно 17 миллионов, из них крепостных (согласно переписи 1766 года) — 5 611 500 человек. В 1861 году крепостных было почти 23 миллиона человек. Согласитесь, судьбу 5.5 миллиона устроить гораздо легче, чем 23-х.

Понятно, что на мировоззрение Петра сильно повлиял его кумир — Фридрих Великий. Однако это совсем не умаляет его заслуг в попытках реформ в России. Кроме того, в Петре было то качество, которое бы сильно не помешало любому правителю России вплоть до наших дней. Император прямо объявил насущной задачей внутренней политики страны борьбу с роскошью и уменьшение государственных расходов. Последнее требование соблюдалось во всем, вплоть до мелочей. Например, Коллегия иностранных дел получила указание выслать подарки грузинскому владетелю, но подобрать их «так, чтоб при этом крайняя экономия и бережливость наблюдена была и ни одного рубля напрасно потеряно не было». Решение императора по сокращению расходов являлось весьма своевременным, поскольку казна была опустошена Семилетней войной почти до основания.

Примечательны решения Петра III в области религиозной политики и связанные с ними меры по секуляризации церковных и монастырских имений. 29 января 1762 года он объявил Сенату повеление о запрещении притеснять раскольников: «чтобы им в отправлении своих обрядов по их обыкновению и старопечатным книгам ни от кого возбранения не было». Петр подчеркивал, что «внутри Всероссийской империи и иноверные, яко магометане и идолопоклонники, состоят, а те раскольники — христиане, точию в едином застарелом суеверии и упрямстве состоят, что отвращать должно не принуждением и огорчением их, от которого они, бегая за границу, в том же состоянии множественным числом проживают бесполезно». Вслед за тем Сенат издал указ «разведать, нет ли где раскольнических для сожжения своего сборищ», и в случае их обнаружения «немедленно посылать туда достойных людей» для удержания самосожженцев «от такого пагубного намерения». То есть напрямую начал реализовываться принцип: «плати налоги и спи спокойно».

Из ссылки был возвращен Бурхард Миних, который, несмотря на то, что был генералом, в вопросах экономики и внутренней политики дал бы фору даже нынешним либералам. В принципе, с подачи Волкова и Миниха был создан Государственный банк, который начал выпуск бумажных денег — ассигнаций. Несколькими годами ранее инициатор создания первых российских банков Петр Шувалов отвергал возможность введения «банковых билетов» из опасений, что «бумажки вместо денег народу не только дики покажутся, но и совсем кредит повредится».

Новый же царь подобных сомнений не ведал, и Государственный банк создавался с капиталом пять миллионов рублей бумажными деньгами, отпечатав «банковые билеты» достоинством от десяти до тысячи рублей, которые бы «в самом деле за наличную монету ходили».

Таким образом, причины дворцового переворота, произошедшего летом 1762 года, ограничиваются не только конфликтом Екатерины Алексеевны и Петра Федоровича, это вообще был конфликт между довольно прогрессивным, но торопливым на действия и мысли царем, круто изменившим как внешнюю, так и внутреннюю политику, и элитой Российской Империи, которая была представлена не только гвардейскими офицерами, но и князьями Барятинским и Трубецким, семейством Паниных, гетманом Разумовским, Волконским, адмиралом Талызиным, кроме того — такой фамилией, как Строгановы, о которой, думаю, рассказывать не надо.

Кроме того, в конфликте участвовал пьемонтец Джиованни Микеле Одар (по словам австрийского посла — «секретарь переворота»), передавший на реализацию заговора 10 тысяч фунтов серебром от английского посланника Роберта Мюррея Кейта Екатерине через английского купца Фельтона. Да-да, дело далеко не только в страсти Екатерины и Григория Орлова, чтобы поднять солдат и офицеров на переворот нужны деньги, которых ни у Орлова, ни у Екатерины не было и в помине. Помимо этих денег Григорию Орлову пришлось даже ограбить артиллерийскую кассу собственного полка. Также вероятнее всего были замешаны сам английский посол Кейт (который вряд ли бы действовал на свой страх и риск, а следовательно имел санкцию от своего правительства на поддержку заговора), датский посол Андреас Шумахер (что понятно, мы с вами уже говорили о планах Петра III относительно Шлезвига), вполне возможно — и австрийский посол Мерси-Аржанто.

Проблема лета 1762 года, наверное, в том, что Петр III своими действиями во внешней и внутренней политике сумел настроить против себя и дворянство (которое боялось шагов по ограничению или уничтожению крепостного права), и заводчиков (им было запрещено пополнять заводы бесплатной рабочей силой), и армию (подписанием достаточно позорного Санкт-Петербургского мира с Пруссией), то есть всех, кто его окружал. Опереться было не на кого.

Не лучше виделась ситуация и во внешней политике. Австрия и Франция были оскорблены выходом России из войны. Англия и Швеция с тревогой следили за телодвижениями Петра III в отношении Дании и Шлезвига. Датчанам совершенно не улыбалась война с Россией. Саксония также была резко против «дипломатической революции» Петра. Единственным выгодоприобретателем и сторонником императора оказалась… Пруссия и ее посланник в России фон дер Гольц.

То есть к июню-июлю 1762 года сложилась ситуация, когда в заговор было вовлечено слишком много людей, включая и иностранных резидентов, и это просто обрекало переворот на успех. Это и произошло ровно 9 июля. Петр III был свергнут и отвезен в Ропшу, а на престол взошла императрица Екатерина II.

Отношениям Англии и России в начале царствования Екатерины II мы посвятим всю следующую часть, сейчас же просто отметим, что англичане, согласно известному принципу «кто девушку кормит, тот ее и танцует», ждали от новой царицы преференций в свою сторону. Весьма иронично, что в нашей литературе английский посол Кейт почему-то считается шпионом Фридриха. Интересный такой шпион, давший денег на переворот в России, и тем самым убравший с русского престола креатуру Фридриха Великого!

На самом деле, конечно же, Англия преследовала свои интересы, и никаким прусским шпионом Кейт не был. Екатерина же сразу после переворота начинает тонкую игру, избавляясь под тем или иным предлогом от тех, кто привел ее к власти (исключение — братья Орловы и Панин, но это в прямом смысле слова соратники). Так, посла Кейта отзывают уже в том же 1762 году… по просьбе Екатерины. Основание иронично до невозможности — Кейт незнатного рода, пришлите нам послом настоящего английского дворянина.

Теперь же перенесемся на другой конец Европы и посмотрим на окончание Семилетней войны. Как мы уже говорили, 4 января 1762 года Англия и Португалия объявили войну Испании.

В марте 1762 года британская эскадра вышла из Плимута, 23 мая корабли были в Сан-Доминго, а 5 июня эскадра вице-адмирала Покока начала осаду Гаваны с моря.

В прошлой части мы, в связи со сражением при Кибероне, цитировали слова Георга Датского: «Только идиот или алкоголик во время войны будет увеличивать опасность преднамеренно». Так вот, Покок, так же, как и Хок, был нормальным и трезвым командующим, который подверг свою эскадру навигационной опасности преднамеренно. Он поставил все на кон и сорвал банк. Дело в том, что логика вещей (а именно течения и юго-восточные ветры) требовала от Покока идти к Гаване с юга, минуя Ямайку, Юкатанский пролив и мыс Сан-Антонио (самая западная точка Кубы), но это грозило потерей внезапности предприятия и заранее давало возможность испанцам подготовиться к обороне. Поэтому был избран северный маршрут — через Большую Багамскую банку — это длинная сеть рифов и скалистых островков, тянущаяся от восточного побережья Флориды до северного побережья Кубы. Был еще один проход — через Большой Багамский пролив шириной в 10 миль, с обоих сторон окаймленный песчаными барами и рифами, но там подстерегали мели, невидимые даже во время отлива в хорошую погоду. Излишне говорить, что штурманы район Багам не знали совершенно, а местных нанять не удалось.

После раздумий Покок принял решение идти именно Старым Багамским проливом, вперед были высланы шлюп «Трент» и фрегат «Ричмонд» (кстати, фрегатом командовал Эльфильстон, перешедший потом на службу России и участвовавший в Первом Архипелажском походе), которые играли роль первопроходцев, постоянно замеряя глубины, сверяя координаты, ставя вехи. Самым опасным из 250-мильного отрезка был переход между островом Ки-Сал и рифами у побережья Кубы (ширина всего 3 мили), который проводился в непосредственной близости от Гаваны, ночью, с потушенными огнями. Причем Покок полагался только на старую испанскую карту (1596 года, которую нашли в закромах елизаветинских архивов), и его надежды оправдались — перед Гаваной англичане появились абсолютно неожиданно, что обеспечило успех всего предприятия. Предприятие Покока совершенно серьезно считается выдающимся достижением в навигации XVIII века.

Против англичан стоял испанский гарнизон в 3850 солдат, 2500 местных милиционеров и 7 линейных кораблей под командованием хефе ди эскуадра Гуттиере де Хевиа. Кроме того, британцам надо было преодолеть эпидемию желтой лихорадки и местные ураганы, которыми так славится Карибское море.

Испанцы, чтобы не дать противнику войти в бухту Матансас, затопили там три своих старых корабля — «Азию», «Европу» и «Нептуно». 11 июня англичане начали осаду главной крепости Гаваны — Эль-Морро.

7 июня 4000 британских военнослужащих высадились в устье реки Бакуранао и в условиях лишь слабого противодействия овладели расположенным там фортом. Когда же британцы таким образом создали береговой плацдарм, стало очевиднее, чем когда бы то ни было прежде, что испанцам следовало бы позаботиться об укреплении высот Ла-Кабана. 10 июня полковник Карлтон с отрядами легкой пехоты захватил эти господствующие позиции. Быстро и решительно британцы приступили к строительству дороги от плацдарма к Ла-Кабана и установке батарей на них для обстрела Эль-Морро.

Осуществив все эти подготовительные мероприятия, командование получило возможность топить вражеские суда в порту и уничтожать объекты в Эль-Морро мортирным огнем с Ла-Кабана. Испанцы, надеясь затянуть кампанию до начала сезона ураганов и болезней, то и дело освежали гарнизон в Эль-Морро, и губернатор выбрал для него стойкого и целеустремленного коменданта — дона Луиса де Веласко. Британцы быстро осознали, что дон Веласко будет удерживать крепость во что бы то ни стало, а потому Эль-Морро нуждался в постоянном и массированном обстреле, если только осаждающие хотели ослабить его обороноспособность и пробить бреши в стенах.

Надо сказать, что испанцы отвечали не хуже, и английские корабли получали существенные повреждения. На протяжении многих дней 24-фунтовки и 32-фунтовки осаждающих вели огонь по стенам крепости, 28-дюймовые и 33-дюймовые мортиры кидали бомбы внутрь. К 17 июля на Эль-Морро от постоянных разрывов и повреждений могло полноценно стрелять только 2 пушки. 22 июля англичане решили заложить бомбу под одним из бастионов, но испанцы помешали этому, сделав вылазку большими силами (1300 штыков) в попытке заклепать вражеские пушки. Атаку отбили, но планы минирования и взрыва она сорвала.

Удалось взорвать стену лишь 25 июля, на штурм пошли 268 пехотинцев и 150 саперов подполковника Джеймса Стюарта. После часовой рукопашной рубки на грани фола испанцы не выдержали — потеряв 130 человек убитыми, 37 ранеными и 326 пленными они отступили, и крепость Эль-Морро пала. Дон Веласко пал в бою смертью храбрых.

Однако губернатор Хуан де Прадо решил продолжить сопротивление несмотря на то, что положение осажденного города резко ухудшилось. Надо понимать, что обе стороны на начало августа были на издыхании, и решила все, пожалуй, помощь, пришедшая к англичанам из Северной Америки — 3188 солдат из Нью-Йорка и Бостона. Эти силы позволили продолжить осадные работы, и к 10 августа 15 мортир и 47 пушек, не считая орудий флота, были готовы начать обстрел фортов Ла-Пунта и Ла-Фуэрса. 11 августа бомбардировка началась, и к концу дня Ла-Пунта сдался. Послав парламентеров, британцы пригрозили, что сотрут с лица земли весь город, и 12 августа была подписана капитуляция. 14 августа английские войска вошли в город.

Англичане потеряли при осаде около 6200 человек, были затоплены и потеряны тяжело поврежденные во время осады корабли — 70-пушечный «Стирлинг Кастл», 80-пушечный «Мальборо» и 70-пушечный «Тэмпл».

Надо сказать, что Карл III не сидел сложа руки. 1 апреля король Испании совместно с Людовиком XV выдвинули ультиматум Португалии — перейти на сторону антибританской коалиции и объявить войну Англии. После отказа португальцев, 30 апреля 1762 года, началось испано-французское вторжение. 22 тысячи солдат под командованием Николаса де Карвахаля, маркиза Сарии, пересекли границу и осадили крепость Миранда, которая пала 9 мая. 12 мая была взята Браганса. 21 мая — Шавеш. 23 мая — Торри-ди-Монкорву. Португальцы, имея всего 7400 штыков, не могли остановить натиск и были на волосок от поражения, которое казалось делом времени. Не имея возможности противостоять агрессорам в открытом бою, португальцы перешли к партизанской войне, нападая на обозы и коммуникации. В результате в захваченных городах испанские гарнизоны внезапно оказались в осаде. Так, в осажденной партизанскими отрядами Брагансе от болезней и голода умерло 4000 солдат — прямой результат диверсионной тактики. В результате испано-французское продвижение резко замедлилось, Бурбоны тратили большое количество сил на карательные операции, и это дало Португалии шанс.

К Порто из 22-тысячной армии дошло только 6000 испанцев, которые так и не смогли форсировать реку Дору и взять город, тогда как англичане перекинули на подмогу своему союзнику экспедиционный корпус в 7200 солдат. Командующим англо-португальскими силами назначили Уильяма Шамбург-Липпе. На выделенный Португалии кредит в 200 тысяч фунтов заново набрали и организовали 25-тысячная армию, которая почти сразу же вступила в бой с новым 42-тысячным испано-французским корпусом под командованием графа Арада. И опять осторожные, но уверенные действия англо-португальской армии плюс партизаны обеспечили уверенную победу Липпе. Агрессоры смогли захватить лишь крепость Алмейда, а далее их продвижение застопорилось, и они застряли в противостоянии с португальскими герильясами.

В сражении на реке Альвито Липпе удалось нанести испанцам поражение, и испанское наступление выдохлось. Если португальская армия, получая снабжение по морю, крепла с каждым днем, то испанские и французские силы, отрезанные от снабжения и атакуемые партизанами, постепенно таяли. Высадившиеся недавно в Лиссабоне английские силы — 20 тысяч штыков — были спешно направлены под Каштелу-Бранку, где нанесли внезапный удар во фланг испанцам и отрезали их от испанской границы, что заставило армию вторжения начать отступление. Одновременно с этим португальский король выступил с иезуитским сообщением — он обещал каждому испанскому солдату, перешедшему на сторону Англии и Португалии, 1600 рейсов, а если этот солдат вступал в португальскую армию — то он получал 3000 реисов. В результате за неделю из испанских войск дезертировало 7000 солдат, львиная доля которых вступила в ряды португальцев. Если учесть, что к тому времени в войсках вторжения было до 12000 больных, станет понятно, насколько «съежился» корпус. К границе Испании вышли 25 тысяч измученных и деморализованных солдат. Вторжение в Португалию с треском провалилось.

Португальцы праздновали победу — Липпе предложили остаться в Португалии и реорганизовать армию. В подарок ему торжественно вручили шесть 32-фунтовых пушек, которые были сделаны… из золота и усыпаны бриллиантами.

12 ноября испанцы еще раз попробовали вторгнуться в пределы Португалии, но были легко отбиты войсками Липпе и остановлены у Бадахоса. Далее все началось по накатанной — атаки партизан, испанское отступление. 22 ноября 1762 года Карл III запросил перемирия. 1 декабря был подписан прелиминарный договор о мире между Испанией и Португалией.

Примерно в это же время в Испанию дошли слухи, что 24 октября 1762 года британский адмирал Корниш захватил Манилу. Что тут можно сказать? «Это фиаско, братан!»

10 февраля 1763 года Семилетняя война закончилась заключением мирного договора в Париже. Согласно кондициям, Франция теряла Канаду, Доминику, Гренаду, Гренадины, Сент-Винсент и Тобаго, а также восточную часть Луизианы. Испания лишалась Флориды, но получала от Франции взамен Луизиану. В пользу Португалии передавался весь эстуарий Рио.

15 февраля 1763 года в Губертсбурге было заключено соглашение между Пруссией, Австрией и Саксонией. Фридрих возвратил Саксонию, но удержал за собой Силезию с Глатцем.

Для России же вероятно самым выгодным и зримым результатом Семилетней войны стало резкое ослабление французского влияния в Польше. Собственно, первый раздел Речи Посполитой — это прямое продолжение политики, заложенной Петром III и результат Семилетней войны. Россия, которая до войны была в известной степени объектом политики, теперь становилась субъектом, со всеми вытекающими. Интересно также отметить, что главными выгодоприобретателями по итогам оказались Англия и Россия, что еще больше укрепило их заинтересованность друг в друге.

Глава 10

В начале 1760-х годов в российской экономике произошло два знаковых события. В 1762 году пришедшая к власти императрица Екатерина II отменила государственные монополии на торговлю большинством товаров (кроме поташа и смольчуга). В 1764-м был разрешен свободный экспорт хлеба за границу, и экспорт зерна, наряду с железом и товарами для кораблестроения, надолго стал «нашим всем» во внешней торговле. Если в начале 1760-х сальдо торгового баланса в пользу России составляло всего 2 миллиона рублей серебром, то уже в 1770-х оно достигло суммы 10 миллионов рублей. В 1779 году вывоз пшеницы из главных портов, кроме остзейских, превышал вывоз 1766 года в 9 с лишним раз. Объемы продаж хлеба за 40 лет, с 1749 по 1790 год, увеличились с 2 тысяч до 2 с лишним миллионов рублей. Такой рост объяснялся не только увеличением производства товарного хлеба в России, но и формированием широкого спроса на Западе, так как в Англии пришли к выводу, что ввоз продовольствия обойдется казне дешевле его производства.

То есть императрица в известной степени либерализовала внешнеторговые отношения.

Однако давайте вернемся в 1760-е и поговорим о втором англо-русском договоре, который стал знаковым для обеих стран. Как мы с вами помним, англичане участвовали, в том числе и денежно, в заговоре против Петра III, и новую императрицу Екатерину II на полном серьезе считали «своим сукиным сыном», который теперь обязан Англии по гроб жизни и должен выполнять любые указания из Лондона. Однако Екатерина, фактически по Макиавелли, думала, что «оказанная услуга услугой уже не считается», поэтому начала строить российскую политику и экономику так, как это было бы выгодно своему государству. Да, Англия для России была основным торговым партнером, однако число крупных торговых партнеров к концу 1750-х годов у Российской Империи выросло. Во-первых, тут стоит упомянуть Китай, торговля с которым постоянно росла. Главным опорным пунктом русско-китайской торговли выступала торговая слобода Забайкальской области, расположенная в 80 саженях от китайской границы. Россия везла в Китай кожи, меха, промышленные изделия. Из Китая вывозили преимущественно ткани, чай, фарфор.

Во-вторых, укреплялись торговые связи России с Северным Кавказом и Закавказьем по Каспийскому морю. Главными восточными воротами России до начала XIX века оставалась Астрахань. Россия получала шелк из Ирана для себя и обеспечивала его транзит в европейские страны. Главными товарами стран Востока оставались шелк и текстильные изделия.

Также через Астрахань поддерживались оживленные торговые связи с Бухарой, Хивой, Турцией и Персией. Только в 1758 — 1760 годы среднегодовой вывоз товаров в эти страны составил 471 тысяч рублей, а доставка из них в Россию — 571 тысяч рублей. Среди импортируемых товаров главное место занимали каракуль, золото и серебро. В конце столетия в структуре среднеазиатского импорта на первое место выходят пряжа и хлопок как необходимое сырье для развивающегося мануфактурного и фабричного производства в России.

В торговле со странами Востока со времен Анны Иоанновны и Елизаветы действовали три компании на основе монопольного права. Отмена правительством в 1762 году монополий в области торговли привела к их ликвидации. Однако именно компанейская форма торговли помогала купцам увеличивать прибыли и капиталы, и в 60 — 70-е годы стали создаваться новые компании во внутренней и внешней торговле. От предыдущих их отличало отсутствие монопольных прав.

В 1763 году в Петербурге организовали Средиземноморскую компанию по торговле со странами Южной Европы. В 1767 году начала действовать Нижегородская компания для торговли хлебом в Поволжье и Петербурге, объединившая 30 местных купцов и получившая из казны 20 тысяч рублей. В 1772 году появилась Воронежская компания для торговли с Крымом. Для налаживания и укрепления дальневосточной торговли задумались о создании Российско-Американской компании, которая была-таки создана в конце века.

При Екатерине II Манифестом от 31 июля 1762 года были сняты все ограничения торговли Архангельска, до которого в 1763 году дошла и контрактная форма торговли, то есть с помощью бумажных контрактов, которые регистрировались в Коммерц-коллегии.

Резюмируя — Петербург начинал свою торговую экспансию, где должен был рано или поздно столкнуться с Англией, как конкурент.

Но вернемся к торговому договору. В 1762 году в Россию прибыл новый посол из Англии — Джон Хобарт, 2-й герцог Бэкингэм. Прибыл он с наказом — продлить действие договора 1734 года, который для англичан был очень выгоден и ставил их в привилегированное положение относительно других стран. Король Георг III потребовал от своего посла в России, чтобы он употребил «все усилия к возобновлению вышепоименованных торговых обязательств». Кроме того, монарх давал послу ряд советов относительно того, как следовало защищать интересы своей страны в этом вопросе:

Вы обязаны оказывать помощь и покровительство торговле наших подданных во всех владениях императрицы и наблюдать за тем, чтобы они беспрепятственно пользовались всеми торговыми привилегиями, которые им принадлежат или… когда бы то ни было, принадлежали. Кроме того, вы обязаны заботиться о доставлении им новых прав и привилегий, какие только могут быть предоставлены подданным иностранных держав, в случае если у кого-либо из них возникнет процесс или вообще какое-нибудь дело, зависящее от местных властей, вы обязаны стараться об оказании им скорой и полной справедливости и… доставлении им всякой зависящей от вас льготы.

Особое внимание король просил обратить на составление торговых отчетов, которые были введены постановлением Торговой комиссии в 1715 году. В этой отчетности любой британский торговец выступал в качестве информатора и шпиона, а правительство получало подробную и полную информацию о состоянии дел в той или иной стране не только в плане экономики, но и муниципального или государственного устройства, местных обычаев и т. д. Стоит отметить, что не составлявшие такой отчет купцы лишались лицензии правительства на ведение торговой деятельности.

Кстати, в этом напутствии Бэкингэму впервые прозвучала одна очень важная мысль:

Промышленность и флот Великобритании на данный момент не могли бы существовать без поставок сырья из России. В то же время никто кроме британских купцов не мог бы купить у России производимое ею огромное количество экспортных товаров.

Таким образом, говоря о британской технической революции XVIII века, не стоит забывать, что она происходила преимущественно на русских ресурсах. По крайней мере, в части флота русский лен, русская пенька, русское сало и русское железо были очень значимым экспортным товаром, который усиливал главного защитника Британии — Королевский флот. Историк А. В. Демкин отмечал:

Можно без преувеличения сказать, что британский флот (и прежде всего военный) был создан по преимуществу из материалов, вывезенных из России. Россия же потребляла готовые изделия британской промышленности: сукна, ткани, различные предметы обихода (среди них важное место занимали предметы роскоши) и т. д.

Если внести в эту фразу поправку (для Англии не менее важны были еще и Германия с Польшей как главные поставщики корабельного дуба для Роял Неви), то она полностью отражает тот расклад сил, который сложился на 1762 год.

Прибывший в Петербург Бэкингэм в первые месяцы своего пребывания начал вести переговоры о заключении нового договора с вице-канцлером Коллегии Иностранных дел князем Александром Михайловичем Голицыным, однако встретил со стороны последнего «неприятную холодность». Бэкингэм писал по результатам первых встреч:

По моему мнению, для нас всего лучше не входить ни в какие толки по этому предмету, а предложить составленный нами договор или сохранить старый, выговорив в нем как можно больше изменений в пользу (Русской) компании.

Дело в том, что русские предложили англичанам… совершенно другой договор, где все их привилегии в торговле уничтожались. То есть теперь англичане торговали бы с Россией на равных, как все.

Британский посол добился приватной встречи с Алексеем Бестужевым, который вернулся из ссылки, был реабилитирован, но никакого значимого поста не получил. Екатерина, не вполне доверяя бывшему канцлеру, назначила его «первым Императорским советником и первым членом нового, учреждаемого при дворе императорского совета». Если попытаться перевести на современный русский — это что-то типа «Президента РФ по взаимодействию со Всемирным конгрессом финно—угорских народов», то есть звучная, но ничего не значащая должность.

В беседе с бывшим канцлером он подчеркнул, что о новом соглашении не может быть и речи, поскольку эта мера «рассчитана лишь с тем, чтобы отнять у англичан все привилегии и льготы, доставленные им в прежнее время справедливостью и политикой России, ниспровергая в то же время… основные законы торговли и мореплавания, и что подобный образ действий равнялся бы совершенному изгнанию из России народа, имеющего полное право на лучшее обращение, особенно в настоящую минуту, когда Англия всего менее ожидает подобное оскорбление». В общем-то, как вы видите, ситуация весьма похожа на нынешнюю. Как только Россия начинает защищать свои торговые или иные интересы — она сразу нарушает все известные и неизвестные законы человечности, гуманности, торговли и мореплавания.

Выслушав «весьма любезно и внимательно» пламенную речь дипломата, канцлер заверил его, что императрица и окружающие ее лица желают поддерживать дружбу с Англией и попросил письменно подготовить возражения на этот проект, что посол и обещал незамедлительно исполнить. Особенно англичан волновал 9-й пункт договора 1734 года. Дело в том, что, согласно этому пункту, если Россия воевала с государством-союзником Англии, она не могла приостановить отгрузку в Британию материалов для флота. Теперь же Екатерина хотела пересмотреть этот пункт, и Бэкингэм обеспокоенно писал королю:

Мне кажется, что нам удастся оставить некоторые льготы для рижских купцов, хотя, с другой стороны, я опасаюсь, что они будут настаивать на исключении девятого пункта проекта, в силу которого веревки, мачты, корабельный лес, паруса, смола и деготь в военное время не почитались бы за контрабанду.

Далее переговоры продолжились с президентом Коллегии Иностранных дел Никитой Ивановичем Паниным, и вот здесь игра русских стала немного проясняться. Оказалось, что разговор о привилегиях в торговле был только прелюдией. Панин предложил англичанам то же самое, что предлагали в свое время Анна Иоанновна и Елизавета — то есть увязать торговый договор, где сохранялись бы английские преференции в торговле, с оборонительным союзом. Императрица хотела «придать ему (договору) столь же выгодное значение, иначе как в случае, если Англия заявит свое расположение к теснейшему соединению своих интересов с интересами России».

Англичане открещивались от союза с Россией как черт от ладана, пытаясь просто заключить выгодный торговый договор, не дав никаких обязательств взамен. Поняв, что в переговорах с правительством ловить нечего, Бэкингэм решился на уже испытанное средство — подкуп влиятельных сановников. Однако подкуп дело такое — тут ведь надо знать, кого подкупать. Бэкингэм не нашел ничего лучше, как предложить денег… Бестужеву. Который, повторюсь, имел только звучную должность и ничего в политике государства не решал. Для пользы дела он выговорил в Лондоне сумму в 2000 фунтов стерлингов, а также попросил определить бюджет для выдачи взяток братьям Орловым, Панину и Голицыну. Государственный секретарь Галифакс в ответе Бэкингэму писал, что определить бюджет может только сам посол — ведь это же он находится в России, а не правительство Англии. В том же послании государственный секретарь сообщал о желании британского правительства в случае, «если невозможно получить ничего, кроме возобновления истекшего договора», согласиться на условия российской стороны, поскольку вряд ли умно «испрашивать у императрицы таких уступок, которые могут отозваться неудачей самого договора».

Чтобы хоть как-то аргументировать свою позицию, Бэкингэм решился на довольно рискованный шаг — он привел Панину выдержки из ежегодного доклада Торговой комиссии, составленной английскими купцами в Петербурге, где излагалось следующее: «Ценность вывезенных товаров, считая таможенные пошлины и случайные расходы, простирается до 3 465 000 рублей. Ценность ввезенных товаров — 910 000 руб. Баланс в пользу России — 2 555 000 руб.

Меня удивляет, что Россия, не сознавая выгод, извлекаемых ею из торговли с Англией, допускает сомнения насчет своих намерений продолжить их купцам все прежние их привилегии».

Однако русские продолжали настаивать на том, что торговый договор с привилегиями будет подписан лишь совместно с союзным договором. Ежели союзных кондиций не будет — господа, торгуйте на общих основаниях.

Заметим, как изменилась позиция России со времен Анны Иоанновны! Тогда мы могли лишь робко просить о союзе, теперь же Россия четко требовала союза, зная зависимость Англии от российского экспорта.

В результате новый госсекретарь Британии, лорд Сэндвич, прибег к следующим доводам:

Англия не может обязаться помогать России в случае ее войны с Турцией по своим существенным торговым интересам, не может также обязаться субсидиями для польских дел, потому что ее собственная казна истощена последнею войною и таким обязательством нынешние министры возбудили бы против себя всенародный крик, а на все другие предложения императрицы в Англии охотно согласятся.

Одновременно с этим Бэкингэму было направлено заявление, согласно которому правительство Британии теперь уже было согласно одновременно с торговым договором рассмотреть и заключение союзных кондиций. Сэндвич писал Бэкингэму, чтобы он «всячески старался окончить оба трактата — союзный и коммерческий; если же увидит совершенную невозможность успеть в этом, то ожидал бы отзывной грамоты». По сути, Бэкингэму был дан карт-бланш: либо ты, дорогой друг, заключаешь договор с Россией, либо — «вон из профессии».

Чтобы простимулировать дорогого «западного партнера», Россия в 1764 году заключила союзный договор с Пруссией, что обеспечило ей поддержку в позиции по Польше, а английская дипломатия… зашла в тупик. На руках у них был козырь — Польша, и теперь он был выбит из рук русским дипломатическим маневром. Неужели «русске варвар» научились в политику?

В этой ситуации Бэкингэм был отозван, и в Россию прибыл новый посол — Джордж Маккартни. Однако от перестановки фигур ситуация не изменилась, позиция России была принципиальной: либо преференции и союзный договор, либо просто торговый договор на обычных основаниях. Отчаявшийся Маккартни отписал Сэндвичу:

Я объясняю эту неудачу единственно отсутствием всякой методичности, преобладающей в делах всей этой обширной империи. Да и не может быть иначе в стране, где все это дело ведется какими-то лавками, величаемыми коллегиями, и мелкими купцами, которых им угодно называть членами комиссии.

На протяжении четырех месяцев Маккарти вел переговоры с российскими представителями, и, наконец, решился подписать трактат на русских условиях. Это просто взбесило главу британского министерства иностранных дел лорда Графтона, который обратился к послу с резкой отповедью:

Не могу от вас скрыть, что как Его Величество, так и все его министры крайне недовольны тем, что вы решились подписать торговый договор, прежде чем… узнать волю Его Величества относительно условий его. Трактат, подписанный королевским министром при иностранном дворе, идет вразрез с инструкциями, данными ему прежней администрацией, без всякого разрешения со стороны настоящей администрации, рассматриваемый в то же время королем как договор, существенно вредный для торговли, что подтверждается и купцами, ни в каком виде не может быть принят нами и ратифицирован Его Величеством.

Послу, чтобы как-то выпутаться из щекотливой ситуации, предложили добавить к статье 4 договора Декларацию, в которой речь идет о «расширении российского мореплавания». В Декларации говорилось, что

«британские подданные будут иметь возможность участвовать во всех предприятиях и извлекать из них такие же выгоды, как и российские граждане… причем упомянутые меры ни в каком случае не будут клониться к уменьшению или ограничению торговли, которую в настоящую минуту подданные Его Британского Величества ведут с подданными Ее Императорского Величества… Декларация эта будет иметь равную силу, как будто бы она была включена в трактат».

То есть англичане хотели поставить под контроль рост российской внешней торговли и российского кораблестроения. Панин быстро раскусил смысл Декларации, по словам Маккартни:

Он, кажется, был очень удивлен этим предложением, несколько минут молчал, а затем разразился негодованием в таких выражениях, которые ясно доказывали, насколько были поражены его тщеславие и высокое мнение о себе.

Посол решил обратиться напрямую к императрице, не понимая, что Панин был проводником именно ее мыслей, ее интересов. На маскараде он «чуть не упал перед ней на колени, убеждая ее, но непоколебимость ее превзошла даже обычное женщинам упрямство». Маккартни писал Графтону:

Двор здешний становится с каждым часом горделивее и в ослеплении от настоящего своего благоденствия относится все с меньшим уважением к прочим державам и все с большим восхищением к самому себе. Усилившись союзом с Данией и Пруссией, гордые тем, что назначили короля Польши, и воодушевленные своим последним успехом в Швеции, они, по моему убеждению, будут с каждым днем менее умеренны в своих требованиях и более несговорчивы в переговорах. Поэтому, милорд, осмеливаюсь полагать… что обмен ратификаций должен бы произойти как можно скорее, так как всякое новое требование подвергло б нас тем ответам, которые бы им вздумалось дать нам и вызвало бы с их стороны объяснения, несовместные с достоинством Его Величества и невыгодные для интересов его подданных, ведущих торговлю в этой империи.

Собственно говоря, это было полное поражение британской дипломатии. Екатерина лично разъяснила послу, почему она не подпишет предлагаемую им Декларацию, а также не может «допустить возможность склонить его на Декларацию, унизительную для его достоинства и невозможную как по форме, так и по выражениям». Настоящий шаг, продолжала императрица, «составляет ее ультиматум и что она не может согласиться ни на какие другие условия». Если же Англия откажется ратифицировать трактат в том его виде, в котором он существует на данный момент — Россия отзовет свою подпись — и, господа англичане, добро пожаловать в мир торговли на общих основаниях. Панин был еще жестче:

Как видно, сэр, у нас никогда не будет торгового трактата; что же касается до союзного договора, то так как это предмет совсем другого рода, то мы займемся им на свободе, когда найдем это всего удобнее для наших взаимных интересов, но, когда наша торговля будет доступна для других наций, не думайте, чтобы предстояла возможность стеснять ее из пристрастия к вам. Давно пора, положить конец этому делу и приступить к уничтожению подписей, что я и сделаю немедленно в вашем присутствии.

Увидев, что Никита Иванович действительно собирается послать в канцелярию нарочного за трактатом, чтобы разорвать его, Маккартни попросил Панина отложить это хотя бы на несколько дней. В письме королю он писал:

Окончательная неудача трактата и отмена привилегий, которыми наши купцы пользовались лишь вследствие снисхождения, теперь… неизбежны.

В беседе с Паниным через несколько дней британский посол спросил — правда ли, что Россия собирается отказаться от торгового договора с Англией, заключенного при Елизавете Петровне? Ответ Панина Маккартни изложил Графтону:

Он очень спокойно ответил мне, что это совершенная правда, что он часто предупреждал меня, что таково должно быть окончание нашего дела. Далее он сказал… что нет никакой возможности вести переговоры с англичанами на равных правах, что решился он на немедленное исполнение этого намерения в тех видах, чтобы дать здешним английским купцам время предупредить своих друзей в Англии, прежде чем наступит сезон мореплавания, через что они имели бы возможность принять сообразные с этим меры и не потерпели бы убытки, вследствие надежды на трактат, который, быть может, они считали уже оконченным.

В отчаянии Лондон прибег даже к скрытым угрозам — Георг декларировал, что будет посылать в Балтику ежегодно 4–5 своих военных кораблей «для защиты торговли» в случае, если русские не примут Декларацию. Екатерина же в ответ показала Маккартни проект указа об отмене русско-английского торгового договора. И 24 октября 1766 года русско-английский торговый договор был ратифицирован английским правительством. На русских условиях. Англичанам оставлялись пусть и урезанные, но привилегии в обмен на подписание оборонительного союза с Россией. Согласно кондициям, Англия обязывалась в случае войны России с третьим государством если не помогать прямо, то хотя бы не препятствовать русским.

Что это давало России? В военном смысле это показала русско-турецкая война 1769–1774 годов. Теперь британские военно-морские базы стали базами, союзными России. Собственно, Первая Архипелагская экспедиция не была бы возможна без поддержки Англии, без предоставления русским кораблям доков Саутгемптона, Портсмута, Гибралтара и Менорки. К тому же Англия обеспечила для России нейтралитет Франции, пригрозив последней, что в случае атаки русских кораблей Британия начнет войну с Францией.

Кроме того, по словам А.Б. Соколова:

Британское правительство через посредство Русской компании обеспечило себе приток сырья для военных дел по выгодным ценам, почти не пожертвовав военными и политическими принципами. С другой стороны, русские могли быть уверены в поступлении английских товаров в связи с установлением низких тарифов.

Что же касается русской внешней торговли, то сразу после прихода к власти Екатерина создала Комиссию о коммерции, главной задачей которой был поиск оптимальных тарифов для увеличения экспорта. В результате работы Комиссии был выработан новый тариф, который был опубликован 1 сентября 1766 года и стал действовать с 1 марта 1767 года. Согласно тарифу, большинство импортных изделий, аналоги которых производились в России (206 статей), облагались 30% пошлиной. Комиссия о коммерции считала, что продолжать содержать фабрики бесполезно, если такая поощрительная мера окажется для них недостаточной. Товары, которые производились в стране в изобилии, были запрещены к привозу (канифоль, скипидар, ревень, хлеб) или обложены очень высокой (до 200%) пошлиной (ситец, дорогие ткани с золотым и серебряным шитьем). Максимально облегчался доступ товаров, в которых страна нуждалась и которые в России не производились и не выращивались (краски, фрукты, семена), установлением 4–6% пошлины или беспошлинного провоза. Полуфабрикаты и материалы для российских мануфактур, как и товары, производство которых находилось в зачаточном состоянии, облагались умеренной 12–15% пошлиной. Для предупреждения роста контрабанды на самые дорогие предметы роскоши (драгоценности, кружева) устанавливалась 10% пошлина.

После принятия тарифа внешнеторговый оборот России по европейской границе в 1767–1771 годов по сравнению с предшествующим пятилетием увеличился на 27% и продолжал расти дальше. Темпы роста экспорта обгоняли прирост импорта, что оказывало положительное воздействие на экономику страны, но проблема контрабандного ввоза товаров оставалась актуальной, что стало одной из причин пересмотра тарифа, чем и занялись в 1782 году. Кроме того, в Лифляндских и Эстляндских портах по-прежнему действовали местные, весьма умеренные тарифы, что создавало определенную конкуренцию столичному порту и условия для контрабандного ввоза товаров в Россию. Снижения тарифных ставок добивались и многие европейские государства, особенно Средиземноморские, с которыми Россия стремилась развивать торговые отношения.

Что касается политической жизни Британии, там весь период 1762–1775 годов шло увеличение напряженности в колониях. Дело в том, что Семилетняя война влетела Англии в копеечку, и нужно было срочно изыскать средства для пополнения бюджета.

Надо сказать, что налоги повышали далеко не только в колониях, но тот парадокс, почему напряженность росла именно там, я, наверное, должен объяснить, прям по пунктам.

Итак, пункт первый. Будущие США были для Англии образцовой колонией. Дело в том, что они были населены выходцами из метрополии с тем же образом жизни, что и на самом Туманном Альбионе, с идентичными потребностями и желаниями. То есть купцы из метрополии вполне могли сбывать в колониях те же товары, что и на острове, при этом собственно английские купцы имели полный контроль над отгрузкой товаров и кредитом в колониях. Вот как описывается эта ситуация в «Краткой истории быта и частной жизни» Брайсона Билла:

В Америке изготавливали только самые основные предметы посуды — кувшины, фаянсовые тарелки и чашки и т. п.; фарфор и другие высококачественные изделия привозили из Британии (или провозили через нее, что получалось еще дороже). В результате буквально все приходилось заказывать через длинные цепочки посредников. Каждый заказ описывался в утомительных подробностях и в конце концов вверялся незнакомцам, которые могли выбрать не то, что нужно, а то и вовсе исчезнуть. Словом, причин для недовольства было хоть отбавляй…<…>

Даже самые аккуратные инструкции иногда понимались совсем не так, как надо. Эдвин Тунис в книге «Колониальная жизнь» рассказывает историю о человеке, который вложил в конверт с заказом изображение родового герба, который он хотел бы видеть на обеденном сервизе. Чтобы его указания были абсолютно понятны, он добавил жирную стрелку, указав на некую важную деталь герба. Когда посуда прибыла, заказчик с ужасом обнаружил, что стрелка абсолютно точно воспроизведена на каждом предмете.

Для многих посредников было обычным делом отправить американцам одежду и мебель, которая вышла из моды и уже не пользовалась спросом в Европе. «Ты и представить себе не можешь, каким барахлом завалены лучшие здешние магазины!» — писала домой из Америки английская туристка Маргарет Холл. Английские коммерсанты весело повторяли фразу: «Для Америки сойдет».

Таким образом, колонии по сути были в экономическом и долговом рабстве у метрополии.

Пункт второй. Естественно, такая жизнь колонистов не устраивала, и в колониях вовсю процветала контрабанда, любую вещь можно было, заплатив втридорога, достать через контрабандистов. Сама контрабанда была организована землячествами, из которых больше всего выделялось ирландское, позже известное как «Таммани-холл». Это было сообщество эмигрантов-соотечественников, которое предоставляло помощь прибывшим ирландцам, в том числе — денежную, в том числе и с работой, с жильем, но — далеко не бесплатную. Говоря проще, то же самое мы видим сейчас в России в строительном бизнесе. Вот «Таммани» — это как раз те люди, которые держат бригады строителей из Средней Азии, Молдавии и Закавказья. Аналогия на самом деле полная — как в денежном смысле (по работе надо договариваться не напрямую с прибывшими эмигрантами, а через представителей «Таммани»), так и в организационно-политическом (члены «Таммани» могли приказать прибывшим устроить беспорядки, избить или убить неугодного человека, похитить или ограбить кого-то и т. д.). Помимо этого, «Таммани» контролировала контрабанду и ее распространение. Если отбросить сантименты — это была обычная мафиозная структура. Но эта мафиозная структура имела своих представителей в исполнительной власти.

Например, Сэмьюэл Адамс, который вел борьбу в Массачусетсе с богатыми семействами Ширли, Отисов и Хатчинсонов. В 1747 году партия Адамсов проиграла выборы, и Сэмьюэл обратился за помощью к «Таммани», и та снабдила политика боевиками, которые вошли в историю под названием «Сыны Свободы». Далее Адамс начал принимать в свою партию бедноту, нищих, разорившихся фермеров и так далее.

То есть Адамс отказывается опираться в дальнейшем на купечество и другие зажиточные круги и приходит к твердому убеждению, что «силой, которая по божескому провидению должна в конце концов спасти нас… может быть только простой народ Америки». Отказ от опоры на купечество в пользу городской бедноты — странный подход только на первый взгляд: по сути, Адамс решил найти себе опору в деклассированном элементе, которому нечего терять, и прийти к власти на волне популизма и беспорядков. Так, после «Бостонской резни» 5 марта 1770 года («некий Эдвард Джерриш, „человек молодой и горячий“, по странному стечению обстоятельств должник мистера Брэдли, еще одного компаньона Хэнкока, крепко подвыпив, начал хамить часовому, охраняющему таможню. Солдат, как положено, оскорбления игнорировал, так что хулиган, наскучив, ушел, но через пару часов вернулся уже с дружками. На сей раз в часовых полетели не только оскорбления, но и камни, и в конце концов, когда Джерриш попросту начал хватать одного из солдат за грудки, тот ударил его стволом мушкета. На крики потянулась толпа, — вполне возможно, подготовленная, общим числом едва ли не в сотню душ, все под хмельком. Ситуация быстро накалялась. Уже звучали и призывы к расправе, и в конце концов часовые, бросив свои будки, которые „мирные демонстранты“ уже пытались опрокинуть, отступили к лестнице таможни, прижавшись спинами к запертым дверям».) Адамс во главе «Сынов Свободы» просто осаждает резиденцию губернатора Хатчинсона и добивается от него вывода английских войск из города. Не правда ли, это сильно напоминает нынешние репортажи из одной всем нам известной страны?

В 1772 году внезапно «Сыны свободы» в Бостоне пропадают. По совершеннейшему совпадению в этот год Сэмьюэл Адамс избран в Генеральную Ассамблею (парламент) Массачусетса. Появятся боевики на сцене позже, в 1784 году, когда будут грабить и убивать покидающих США лоялистов. При этом сам Сэмьюэл говорил:

Сейчас, когда имеется постоянное конституционное правительство, самочинные народные комитеты и конвенты в графствах становятся не только бесполезны, но и опасны. Они сослужили отличную службу и были в высшей степени необходимы в момент их возникновения, и я не отрицаю и своей скромной роли в их создании.

Ничего не скажешь, страна воистину победившей демократии!

Брат Сэмьюэла, Джон Адамс, в своих дневниках отлично описал бостонский торговый мир и «стремление к революции»:

Зашёл вечером к Ч. и проболтал с ним около часа. Он страшно озлоблен на бостонцев. «Ненавижу их всей душой, — говорил он. — Великие патриоты! Были за бойкот, пока у них оставались запасы старых тряпок для выгодной продажи, а когда всё продали по сумасшедшим ценам, сразу стали против. Больше не слыхать о развитии собственных производств — чужие товары снова текут к нам потоком. Что же касается чая, его сейчас можно купить именно у тех, кто громче всех проклинал его.

Следовательно, спекуляция, нажива и контрабанда были основой внутриколониальной торговли.

Пункт третий. Введение парламентом Англии новых налогов и сборов (кстати, почти такие же налоги и сборы вводились и собственно в метрополии) было призвано: а) подорвать контрабанду и ввести бизнес в колониях в законное русло; б) повысить собираемость налогов. Может показаться странным, но в Англию из колоний шел только один шиллинг с каждого собранного фунта налогов. Остальное оставалось на местах. По идее, британский парламент хотел заставить ужаться правящие классы в колониях, и брать хотя бы два шиллинга с фунта. Однако правящие классы тоже не были дураками и переложили этот добавочный шиллинг, а то и два, на колонистов.

Стоит понять, что основным мотивом восстания были не «налоги без представительства», а нежелание местных воротил делиться своими доходами с метрополией. Но если эту сермяжную правду скажешь народу — за тобой ведь не пойдут. Отсюда и начались требования создания Континентального парламента, разработка принципа «гомруля», и т. д. По факту, это были обычные сепаратистские тенденции на фоне нового витка борьбы за передел власти в колониях.

Но до поры до времени никто от Англии отделяться не хотел. Согласно исследованиям современных американских историков, лишь четверть населения Тринадцати колоний выступала за отделение от Англии. Три четверти были лоялистами. Однако эти три четверти по самоорганизации и мотивации полностью проиграли борьбу агрессивной четверти. Цитата:

В отличие от патриотов, лоялисты не проявили способности к самоорганизации, созданию добровольных групп типа «Сынов свободы», налаживанию связи друг с другом. Они действовали разрозненно, их сопротивление часто выливалось в спонтанные террористические акции. Для пресечения подобных вылазок патриоты создали во всех штатах комитеты безопасности. Последние были призваны усмирять не только активных тори, но и выявлять тайных лоялистов. С этой целью вводилась простая процедура: новые власти повсеместно потребовали от лиц (свободных мужчин) старше 16 лет принести им присягу на верность. Отказывавшиеся сделать это объявлялись лоялистами и подвергались разнообразным репрессиям и ограничениям в правах. Во всех штатах им было запрещено занимать государственные должности, в пяти штатах «отказники» лишались избирательных прав.

Революционеры безумно боялись, что с ними начнут действовать их же методами. Так, уже знакомый нам Сэмьюэл Адамс в «Рассуждениях о законе против Мятежей», запрещающем собираться 12 или более лицам в общественных местах, а также разрешающем шерифам убивать тех, кто этот закон нарушает, он пишет:

В монархии преступление в виде измены может быть прощено и забыто. Оно может быть даже легко наказано. Но человек, который осмеливается нарушать законы республики, должен быть приговорен только к смерти!

На мой взгляд, тут прекрасно все: и запрет собираться группами больше 12-ти человек, и смертная казнь без альтернативы за убеждения. Настоящая тоталитарная демократия.

В общем, с одной стороны — система безальтернативной кредитной экономики в колониях, с другой — ростовщический, контрабандный ее характер во внутриколониальных делах обусловили рост напряженности между метрополией и окраинами. Полубандитские мафиозные группировки, воюя против государственных корпораций, которые своим приходом на рынок просто подрубали на корню весь контрабандный бизнес, начали использовать сепаратистские и демократические требования в своих интересах. Тем не менее даже во время Конкорда и Лексингтона американская элита была убеждена — с метрополией удастся помириться. Даже после «Декларации Независимости» и формирования армии, даже после вторжения в Канаду, закончившегося крахом, была надежда, что после вялых военных действий стороны сядут за стол переговоров, Англия реформируется в двухпарламентскую систему, где парламент метрополии будет обладать равными правами с парламентом американских колоний.

Но, пожалуй, перечеркнула все эти размышления победа под Саратогой. Если раньше американская элита была просто смутьянами и мятежниками, то после Саратоги она стала смутьянами и мятежниками, которые могут победить.

То есть, с одной стороны, Саратога отрезала все возможности отступления назад, с другой — показала, что у американцев есть возможность победить в этой борьбе. До этого сражения никто в победу особо не верил.

Таким образом, Англия, победив в Семилетней войне, вошла в период кризиса, который закончился проигрышем Войны за независимость США. Что касается России, Екатерина сполна погрела руки на этом внутрианглийском конфликте. В качестве примера: в октябре 1780 года Россия вышла к воюющим сторонам с предложением посредничества о мире.

Предложение было следующим:

1) Перемирие на год на условиях владения тем, кто чем владеет на данный момент.

2) Созыв конференции в Европе по поводу обсуждения условий мира.

3) Опрос ассамблей всех 13 колоний (проще говоря, референдум) — хотят ли они остаться в составе Англии или выбирают независимость?

Самое смешное, что на этот момент англичане владели колониями Нью-Йорк, частью Новой Англии, после взятия Саванны — Джорджией, Каролиной и частью Вирджинии. 1780-й — это вообще был страшный год для восставших. И перемирие по принципу «кто чем владеет» лишало США двух третей территории.

Но это еще не все. Матушка, предложив обратиться напрямую к ассамблеям колоний, напрямую дискредитировала Континентальный Конгресс. Ибо по идее ассамблеи передали ему полномочия о заключении мира или начале войны, а также о форме правления.

Забавно, что Екатерина, предлагающая подобные варианты и в деле с колониями часто играющая на руку Англии, вошла в историю как сторонница независимости США и друг американцев.

Но, играя одной рукой на стороне Англии, Екатерина умудрялась играть другой рукой и против Англии. Так, именно действия русского правительства и министерства иностранных дел ввязали Голландию в войну с Англией, поскольку русские, тайно пообещав Голландии поддержку своими эскадрами, не выполнили этого обещания. За подробностями можно обратиться к книге Н. Н. Болховитинова «Россия открывает Америку: 1732–1799 г. г.».

Надо сказать, что с 1725 по 1770 год Россия прошла для Англии путь от заурядного поставщика до стратегического партнера, который очень важен и нужен. Русские цари и царицы последовательно отстаивали русские интересы и при необходимости влияли на политику Англии через пророссийское лобби торговцев и коммерсантов, завязанных на бизнес в России. Почти век Россия и Англия были друг для друга главными торговыми партнерами, и Англия стала такой в известной мере благодаря именно русским ресурсам. Точно так же, как и Россия — благодаря английским деньгам и товарам.