Против часовой стрелки

Пролог

Подвал пах сыростью и сухим деревом.

Пухов стоял на верхней ступени, не зажигая света. Он знал этот маршрут наизусть: десять шагов до подножия, поворот направо, ещё три – и холодная стена. Пальцы привычно нащупали в кармане часы – старинные, с потёртым золотым корпусом. Стрелки на циферблате замерли, но едва он сжал их в ладони, как они ожили и побежали против часовой – медленно, словно нехотя.

Он провёл рукой по бетону. Символы, начертанные много веков назад, проступили из темноты, засветились тусклым, потусторонним светом. Стена исчезла без звука. Вместо неё показалось серебристое марево – зыбкое, колышущееся, как занавеска на сквозняке. В нём, словно в мутной воде, мелькали силуэты людей и городов, которых больше не существовало.

Пухов шагнул вперёд и пересёк невидимую границу.

Пространство за стеной не подчинялось привычным законам. Не было ни пола, ни стен, ни потолка – только серебристый туман, сплетённый из тонких нитей света. Каждое движение оставляло за ним след из мерцающих искр, как хвост кометы в ночном небе.

Остановившись, он упёрся ладонью в прозрачный барьер – невидимый, но твёрдый, как лёд. С той стороны, медленно проступая из тумана, к нему приближалась женщина. Вернее, её силуэт, скроенный из воспоминаний. Из любви. Из боли, которая не утихала десятилетиями.

— Оля, — прошептал он.

Она остановилась и подняла руку. Их ладони встретились бы, если бы не проклятое стекло, разделявшее их.

— Ты снова здесь, — произнесла она. Голос её звучал отстранённо, как эхо давно забытого сна. — Зачем? Я ведь просила тебя отпустить меня.

— Я не могу. — Он покачал головой. — Я нашёл доказательства, Оля. Тот человек, из-за которого мы потеряли друг друга… Николай Дробышевский. Я вышел на его след. Он изменил ход времени и ушел безнаказанным. Оказывается, это возможно. Я предположить не мог…

Ольга долго молчала. Её прозрачное лицо оставалось бесстрастным, но в голосе, когда она заговорила, прозвучала странная, почти пугающая уверенность:

— Безнаказанным он не уйдёт. Ты сам в этом скоро убедишься.

Пухов вздрогнул.

— Что ты имеешь в виду?

Но она уже отступала в туман, растворяясь, как утренний сон. Барьер дрогнул. Серебристое марево пошло рябью и начало гаснуть.

— Оля! Подожди!

Тишина. Только искры, ещё кружащиеся в воздухе, напоминали о том, что она была здесь. Пухов стоял, прижавшись лбом к холодной преграде, и слушал, как в груди медленно, но верно разгорается пламя – не ярости, нет. Решимости.

Когда он поднялся по лестнице и закрыл за собой дверь, часы в его руке всё ещё шли против часовой. Они служили напоминанием о том, чего стоит одно мгновение. И впервые ему было интересно, что принесёт ему завтрашний день.

Поднявшись в кабинет, он услыхал телефонный звонок. Взял трубку, поднёс к уху. Выслушав доклад, он дал короткий ответ и положил трубку. На лице его расплылась горькая улыбка. Ольга была права. От судьбы не уйдешь.

Он сидел в кресле и напряженно думал. Где-то там, в особняке на холме, Артём Молчанов и Алиса уже приступили к работе. Они ещё не знали, с чем им предстоит столкнуться, – да и он сам до конца не представлял, во что превратится это расследование. Но одно он знал наверняка: круг замкнулся. Ольга сказала правду. Проклятье настигло Дробышевского.

А где-то в другой точке времени, за четыре года до этих событий, молодой следователь Артём Молчанов метался в жару на тюремных нарах. Ему снился странный сон: седой человек в подвале, женщина в серебристом тумане, часы, идущие назад. Он просыпался в холодном поту, не понимая, что это было. И снова проваливался в забытьё.

Глава 1. Бегство

За четыре года до описываемых событий

Не знаю, откуда взялся грузовик. Он возник из ниоткуда, как мираж в пустыне. Я инстинктивно вывернул руль, пытаясь избежать столкновения, но потерял управление, и мой «БМВ», вылетев на встречную полосу, влетел в бок минивэну.

Минивэн был этаким кирпичом на колёсах, угловатым и скромным – в отличие от моего «БМВ». Такие машины покупают не для того, чтобы выделиться, а чтобы возить детей в школу, жену – на работу, а тёщу – на дачу. Их главное достоинство – безопасность. Но минивэн не рассчитан на удар в бок от автомобиля весом в две с половиной тонны, несущемся на скорости 120 километров в час.

У водителя была большая семья: жена и трое детей. К счастью, в этот день он был один – возвращался из загородной поездки. Дома его ждал вкусный ужин и тёплая постель. Наверняка он предвкушал всё это. Его планом не суждено было сбыться. Как, впрочем, и моим.

От удара минивэн отлетел в сторону и скатился по дорожной насыпи прямо в кювет. Водителя – он был не пристёгнут – выбросило через лобовое стекло. От удара о землю его позвоночник сломался, как спичка. Он умер раньше, чем успел понять, что умирает.

С моей женой случилось непоправимое. По какой-то причине подушка безопасности не сработала, и она со страшной силой ударилась головой о приборную панель. Лобная кость не рассчитана на удар такой чудовищной силы. У моей бедной жены не было шансов. Кость треснула, осколки вонзились в мозг. Она умерла через минуту после аварии, пока я боролся с подушкой безопасности. Врачи сказали, что она ничего не чувствовала в эту минуту. Как бы мне хотелось им верить…

Сам я отделался легким испугом – переломом ребра и вывихом правой кисти. Однако я предпочёл бы поменяться с женой местами. В тот миг, когда я увидел её, моё сердце оборвалось. Оно так и не вернулось на прежнее место, а застряло в горле и мешало дышать.

Я выбрался из машины и вытащил жену. Вокруг собралась толпа. Однако мне было плевать. Я положил её на асфальт, сел рядом и зарыдал. Вот так моя жизнь в одно мгновение переменилась. До аварии я был счастливым молодым человеком – мужем красивой женщины, следователем по особо важным делам – короче говоря, достойным членом общества. После – стал изгоем.

Меня признали виновником аварии. Гаишники, прибывшие на место происшествия, решили, что я пьян. Иначе чего ради я вдруг решил выскочить на встречную полосу? Изучив записи с видеорегистратора, они смягчились ко мне. Грузовик выскочил, как черт из табакерки. На записи он остался, но никто его не видел. Он появился из ниоткуда и исчез в никуда.

Был суд. Меня приговорили к трём годам.

И я отправился на зону. Это был настоящий кошмар.

Уголовники, мягко говоря, встретили меня без восторга. Если ты полицейский, на зону тебе лучше не попадать. Не будь во мне двух метров роста и огромной физической силы, мне бы пришлось совсем худо. Драться приходилось чуть ли не каждый день. «Блатные» посылали ко мне своих людей. Пару раз меня жестоко избили. Одни раз – полоснули заточкой. Но я выжил и смог дать отпор. Братки привыкли расправляться с беззащитными и беспомощными зэками, а в моём лице им пришлось иметь дело с горой мышц, готовой дать сдачи. Постепенно я собрал вокруг группу тех, кого они угнетали. Вместе мы смогли дать отпор. Убедившись, что со мной не сладить, «братки» оставили меня в покое.

Но тут на меня взъелся один из надзирателей по фамилии Костров. Он ненавидел полицейских так же сильно, как «братки», но обладал куда большей властью на зоне. И он воспользовался этой властью, чтобы превратить мою жизнь в ад. Десять раз он отправлял меня в карцер. Я надеялся, что если буду спокойно сносить его издёвки, то он оставит меня в покое, однако не тут-то было. Он все сильнее зарывался, и в какой-то момент я понял, что, если его не остановить, он уничтожит меня. Окончательно я в этом убедился после того, как он, придравшись по пустячному поводу, три часа продержал меня на морозе.

Три часа на морозе меняют человека. Я стоял, прижавшись лопатками к обледенелой стене, и чувствовал, как холод поднимается от ступней к коленям, от коленей – к паху. Ещё немного – мышцы начнут отказывать. Ещё час – я просто умру.

И вот тогда, на грани, что-то во мне переключилось. Я вдруг понял: мне не страшно. Совсем. Самое страшное уже случилось – там, на трассе, когда я выбрался из машины и увидел её лицо. Всё остальное – боль, холод, унижение – это несущественно. Смерть – тем более.

Костров хотел меня сломать, но добился обратного. На зоне я потерял всё. Взамен получил свободу от страха. Неплохой обмен, если подумать.

С помощью друзей на воле я смог избавиться от Кострова. Его перевели в другую колонию. Это было необходимо, иначе бы он сжил меня со свету. Стало полегче, однако жизнь все равно была не сахар. Я ежеминутно ожидал нападения, мучился чувством вины, испытывал отвращения от того, где нахожусь, и ещё большее – от мысли, что когда-нибудь я выйду на волю. Мне была невыносима мысль о возвращении в тот быт, который я делил с женой. Я чувствовал, что не смогу этого вынести. Если меня хотели наказать, им следовало запереть меня в нашей квартире. Вероятно, я бы сошёл с ума и вышел в окно. Вот в каком я был состоянии.

Я постоянно вспоминал аварию. Этот проклятый грузовик… Я вспомнил, что там был поворот. Скорее всего, он вынырнул перед нами. А я, отвлекшись на жену, этого не заметил.

Во всем случившемся была только моя вина. Я разбил свою жизнь, жизнь собственной жены, а также – семью, в которой осталось трое маленьких детей.

Эти мысли отравляли моё существование. Мне не хотелось продолжать. Я звал смерть, и она пришла за мной.

За полгода до освобождения я подхватил воспаление лёгких. Болезнь протекала тяжело. Меня пичкали антибиотиками, но они не помогали. Тюремные врачи удивлялись: неужели такой сильный организм не способен справиться с болезнью? Правда заключалась в том, что я сам не хотел. Да, в тот момент мне больше всего на свете хотелось, чтобы все для меня закончилось. Я думал, что так будет лучше для всех.

Лежа в бреду в холодном бараке, я готовился встретить смерть. Я был уверен, что умру нынче ночью. Что-то внутри меня говорило об этом. И когда в застлавшей вдруг всё пелене я увидел очертания чей-то фигуры, то испытал облегчение. Я решил, что эта сама смерть идёт, чтобы взять меня и увести в свои холодные чертоги.

Однако, когда туман рассеялся, я увидел не смерть. Передо мной была моя жена.

Я не мог оторвать от нее глаз. Она была красива – гораздо красивее, чем при жизни. Лицо её было белым, как свежевыпавший снег, а глаза горели, как два уголька.

Она склонилась надо мной и коснулась своими холодными губами моего пылающего лба. Я сразу испытал облегчение. Как будто прохладный ливень прошёл посреди знойного дня.

Приподнявшись на койке, я протянул к ней руку. Она отступила – неуловимая, как воздух. На лице её появился испуг.

― Ты куда? Не уходи! Я хочу с тобой!

Она покачала головой.

― Еще рано.

― Я не ждать! Там ничего нет! Никто меня не ждёт!

― Ты должен жить. ― В её голосе прозвучал металл. ― Ты еще не все сделал.

— Я не понимаю тебя!

— Скоро ты всё поймешь, — грустно вымолвила она.

― Вернись! ― закричал я.

Но она, качая головой, уходила все дальше и дальше – в серебристую дымку. Я хотел вскочить и броситься следом, но моё тело вдруг налилось свинцом. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. В отчаянье я смотрел, как она уходит. Она, бывшая олицетворением всего, что я любил в жизни.

― Прощай, ― услышал я её грустный голос, затем все начало меркнуть.

Серебристый свет погас, и я очутился в сырой холодной тьме.

Я кричал, звал её изо всех сил, пока не проснулся от собственных криков. Я лежал в бараке на влажных простынях, а единственным источником света служила заглядывавшая в окно осенняя луна.

Я лежал и смотрел в потолок. Она была здесь. Она говорила со мной. Но был ли это голос свыше или просто бред умирающего мозга? Но если она сказала, что я должен жить – значит, я обязан попытаться. Быть может, со мной говорил мой голос разума, принявший её облик. Теперь это не имело значения. Я понял, что должен жить. Я слишком многое пережил, чтобы сдаться и умереть от дурацкой болезни.

Домой я вернулся спустя три года два месяца и один день после автокатастрофы.

Квартира встретила меня пыльным запахом запустения. Никто не переступал порога с тех пор, как мы с Алёной вышли отсюда в день её гибели. Казалось, это было вчера. А, если вспомнить всё, что с тех пор произошло, то – лет сто назад. Время, как и всё на свете, относительно.

Первым делом следовало заняться квартирой. Открыв окна для проветривания, я приступил к уборке. Два часа я скоблил, тёр и драил. В конце концов, квартира приняла обычный вид. Я так вымотался, что лёг на диван и уснул. Даже в душ не сходил.

Проснувшись на следующее утро, я долго лежал, подложив ладони под затылок и таращась в потолок. Мне хотелось почувствовать себя свободным. Никаких больше воплей, звона ключей, глухих ударов дубинки о прутья решётки и прочих «радостей», которые мне пришлось перенести сперва в СИЗО, а затем – на зоне. Я дал себе слово, что с этого дня буду просыпаться в собственной постели, а не на тюремных нарах.

На третий день передо мной встал простой вопрос: что делать дальше? Деньги таяли, как лёд в июльский зной, а ни планов, ни возможностей заработать у меня не было. Я пытался устроиться в пару мест, но владельцы, едва заглянув в мою биографию, качали головами и виноватыми голосами бормотали извинения. Я понимал, что найти работу с моим послужным списком будет сложно, если не невозможно. А потом стало еще хуже.

Всё началось с того, что я устроился на рынок грузчиком. Моему работодателю – неразговорчивому азербайджанцу по имени Расул – было наплевать на наличие у меня судимости. Куда больше его волновали мои габариты. Он взял меня после того, как я с лёгкостью перенес за раз два мешка картошки. Очевидно, сэкономил, решив, что такой силач, как я, способен работать за двоих. Я не роптал. На зоне мне приходилось выполнять куда более тяжелую работу, а платили за неё сильно меньше. Да и выбирать было не из чего. Расул не был жадным: в конце каждого рабочего дня я получал от него пакет с фруктами. Не с подгнившими персиками и заплесневелыми мандаринами, которые невозможно сбыть даже за полцены, а вполне хорошим товаром. А однажды он и вовсе пригласил меня поужинать с ним в подсобке.

Мы сидели в полутьме, пили пиво и молчали. Говорить было не о чем – да и не нужно. Два человека, выброшенных из нормальной жизни на обочину, понимали друг друга без слов.

Потом он достал потёртую фотографию. Женщина и двое детей – мальчик и девочка – стояли на фоне гор.

— Моя семья, — сказал он. — В Баку. Я здесь один. Давно.

Я ничего не ответил. Просто кивнул. Но он, кажется, понял, потому что убрал фотографию, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Ты тоже один. Это плохо. Человек не должен быть один.

Я молча допил пиво. Сказать мне было нечего – да и незачем. Но где-то внутри, в той пустоте, что осталась после смерти жены и трёх лет зоны, что-то едва заметно дрогнуло. Тем вечером я узнал, что в груди у меня по-прежнему бьется сердце, а не пульсирует комок горя.

Всё лето я работал на Расула, а в сентябре произошёл неприятный случай.

Явившись на работу, я заметил, что Расул не в настроении. Обычно с утра он был веселым, но сегодня лицо его было мрачнее тучи.

Я спросил: «Что случилось?» — но он лишь отмахнулся. Я не отставал, и он признался, что к нам пожаловали рэкетиры.

— Рэкетиры? — поразился я. — Откуда они взялись? Сошли с экранов фильмов про девяностые?

Но Расулу было не до смеха. Постепенно я вытянул из него информацию. Пока меня не было, в нашу палатку заявились двое молодчиков. Представились, сказали, что от «Афганца». Это был известный бандит, промышлявший, насколько мне было известно, торговлей оружием и проституцией. Оказалось, помимо прочего, он «крышевал» наш рынок. Точнее, начал «крышевать» после того, как предыдущий хозяин отбыл в мир иной с пулей в голове, полученной от убийц, подосланных «Афганцам».

Эту информацию я получил от бывшего коллеги по Следственному комитету. А пока мне пришлось утешать Расула. Новые поборы могли окончательно разорить его.

— Видно, придётся мне искать другое место для своего бизнеса, — жаловался он.

Меня такой расклад совершенно не устраивал. Несмотря на дружбу, платил Расул не слишком щедро. Ситуацию спасало то, что рынок находился недалеко от моего дома. Если бы мне пришлось ездить через всю Москву, то я бы не свел концы с концами.

Решение было принято мною мгновенно. Если я хочу сохранить работу, стало быть, мне нужно побеседовать с рэкетирами и объяснить им, что вымогать деньги у моего хозяина – опасно для здоровья.

Узнав, как они выглядят, я отправился к главным воротам, подпер спиной столбик и принялся ждать.

Час спустя подкатил «Мерседес». Из него неспешно вылезли два мордоворота в кожаных пиджаках, с цепями на шеях и золотыми перстнями. Выглядели они до того карикатурно, что ничего, кроме смеха, не вызывали. Во всяком случае, у такого, как я. На тщедушного Расула, который не мог надеяться на чьё-либо заступничество, они наверняка произвели не самое приятное впечатление.

Один из них – тот, что был ростом пониже – нырнул в багажник и достал две биты. Одну он протянул напарнику, а вторую – спрятал под полой пиджака. Я догадался, что кто-то из должников просрочил платёж. Или – отказался платить. Парни явно приехали чинить расправу. Жаль было разрушать их планы, но по-другому я не мог. И потому, когда они подошли достаточно близко, я отлип от столбика и шагнул им навстречу.

— Привет, ребята.

— Ты кто такой? — ощерился низкорослый.

Он был сантиметров на пять ниже напарника и на целую голову – меня.

— Я хочу отдать вам деньги, — спокойно сказал я.

Оба внимательно посмотрели на меня.

— Что-то я тебя раньше не видел, — сказал низкорослый.

Я догадался, что он в этом дуэте – главный.

— Я вас тоже не видел, — миролюбиво сказал я. — Но Расул, мой хозяин, дал мне деньги и велел передать их вам.

— Расул – это торговец фруктами?

— Он самый.

— И ты на него работаешь? — В голосе низкорослого слышалось удивление.

— Да. Разгружаю товар. А что? Это проблема?

— Дай подумать. — Низкорослый прижал палец ко лбу, изобразив работу мысли. — Ты работаешь на черножопого. Это проблема.

Он, очевидно, хотел задеть меня или спровоцировать, но я лишь улыбнулся.

— Мне решать, на кого работать. Так вам нужны деньги?

— Конечно, нужны, черт возьми! — рявкнул второй рэкетир, подступая ко мне. — Гони их сюда.

— Пойдёмте. — Я подбородком указал в сторону глухого переулка. — Не здесь же такие дела решать.

Парни добровольно пошли следом за мной в переулок. Это была их вторая ошибка. Первая состояла в том, что они сунулись к Расулу.

Когда мы прошли несколько метров, я резко остановился. Высокий верзила не успел остановиться и налетел на меня. Я встретил его ударом локтя в лицо – точь-в-точь, как учили на курсах рукопашного боя. Громила рухнул, не успев понять, что произошло.

Его напарник в изумлении уставился на меня. Взял на изготовку биту. Начал приближаться.

— Я бы на твоем месте этого не делал, — сказал я.

Низкорослому следовало развернуться и бежать в надежде, что его короткие ноги окажутся быстрее моих длинных (шансов на это было мало). Однако он бросился на меня, замахиваясь битой.

Я увернулся. Бита с грохотом врезалась в стену над моей головой. Я шагнул вперед и ударил его головой в лицо. Это был отличный прием. Нос рэкетира хрустнул, словно сухая ветка. Кровь брызнула фонтаном. Я поспешно отступил на пару шагов, чтобы не запачкаться.

— Думаю, ты всё понял, — сказал я. — Если явитесь ещё раз, я сломаю вам ноги. Ему – левую, а тебе – правую.

С этими словами, я развернулся и направился прочь. Низкорослый что-то выкрикивал мне вслед, однако я не обращал на это внимания. Мне было все равно. Я знал, что у него проблемы. Теперь ему придётся объяснять «Афганцу», почему Расул не заплатил. Скорее всего, «Афганец» пошлёт больше людей. Я был к этому готов. Пусть присылает четверых-шестерых. Учитывая уровень их боевой подготовки, драка с ними будет похожа на компьютерную игру, где главный герой с легкостью расправляется с целой кучкой врагов. А если они окажутся сильнее – что ж, я был не прочь поскорее встретиться с женой.

Но я недооценил противника. «Афганец» не стал дожидаться утра. Он нанёс удар ночью. Фургон, в котором Расул перевозил фрукты, сгорел. Так он потерял бизнес. А я – работу.

Но это было ещё не всё.

Кое-кто из торговцев по секрету сообщил, что «Афганец» пообещал награду тому, кто сообщит ему о моём местонахождении. Поэтому прямо сейчас – в этом можно было не сомневаться – десятки торговцев набирали на своих мобильных телефонах номер «Афганца». Каждый мечтал получить приз. Самое забавное, что они все перегружали линию и мешали друг другу дозвониться.

Я спросил у торговца: чтобы он мне посоветовал в такой ситуации.

Над ответом он думал недолго.

— Бежать! И чем быстрее, тем лучше.

Я кивнул. Но бежать не стал. Во-первых, с моими габаритами убегать трудно. А во-вторых, я не хотел, чтобы у Расула возникли ещё большие неприятности. Я кое-что знал про «Афганца» и был уверен, что сожжением лотка дело не ограничится. Если он не выместит злость на мне, то Расул попадёт под раздачу. Этого я не мог допустить. Азербайджанец был добр ко мне. А я умел ценить доброту.

Или – недостаточно ценил жизнь.

Я сел на ящик у ворот и стал ждать. Рынок постепенно пустел. Торговцы закрывали палатки и уходили, стараясь не смотреть в мою сторону. Они были уверены, что скоро я буду покойником.

Час спустя у ворот затормозили два черных джипа. Из них вышли шестеро крепких парней. По тому, как топорщились куртки в районе подмышек, я сразу понял, что они вооружены.

Я встал и сделал пару шагов на встречу. Затем остановился и скрестил руки на груди.

Эти шестеро окружили меня. Руки потянулись к пистолетам. Я поднял руки над головой, давая понять, что не вооружен. Громилы успокоились. Один из них вышел вперед.

— Ты – Артём?

Я кивнул.

— Прокатишься с нами.

Я не возражал.

Перед тем, как сесть в машину, я поднял глаза и посмотрел на небо. Как знать, вдруг я вижу его в последний раз.

Ехали мы долго. Мне показалось, что водитель нарочно петляет, чтобы я не смог запомнить дорогу. Это слегка меня успокоило. Раз они соблюдали меры предосторожности, значит, убивать меня не собирались.

Час спустя мы въехали во двор многоэтажного дома. Джип резко остановился. Меня бросило на переднее сиденье. Оттолкнувшись от него руками, я откинулся на спинку.

Мой сосед распахнул дверцу, выбрался наружу и поманил меня пальцем. Мы находились в «колодце»: двор был зажат между тремя «сталинками», образовавшими равносторонний треугольник. Въездов-выездов было два: оба преграждены коваными решетками. Это напомнило мне тюремный двор. Тряхнув головой, чтобы избавиться от непрошенных воспоминаний, я направился следом за громилой. Его товарищи сопровождали нас, словно свора голодных псов. Их глаза блестели в полумраке подъезда, пока мы поднимались по широкой лестнице с чугунными периллами.

На третьем этаже была всего одна дверь. Громила толкнул её и отошёл в сторону, пропуская меня вперёд.

В прихожей пахло дорогим табаком и чем-то приторно-сладким. На стене висела фотография мужчины с худым загорелым лицом. На нём был камуфляж, на фоне виднелись опаленные солнцем горы. Я без труда догадался, что это и есть «Афганец». Стало быть, меня доставили в его логово.

Из прихожей я попал в просторную комнату. Она была просторной, но загроможденной. В углу стоял массивный письменный стол темного дерева, заваленный бумагами. На стенах – фотографии в рамках: вертолет с работающими лопастями, горы, люди с темными жестокими лицами. Вдоль стен – стеллажи с книгами. На полу – роскошный бухарский ковер со сложным рисунком.

Сам «Афганец» сидел в широком удобном кресле. Я сразу узнал его по фотографии, хоть он и постарел лицом, поседел, располнел. Тяжёлые веки делали взгляд сонным, но на самом деле он был цепким – я это сразу понял. На правой руке не хватало двух пальцев, и он держал сигару оставшимися тремя, стряхивая пепел в пепельницу, стоящую на коленях. Длинный шрам пересёк правую щеку до самого века. Он смотрел на меня с ленивой брезгливостью, как на вещь, которую ему пытается всучить назойливый торгаш.

Я улыбнулся ему в глаза. Он поджал губы.

— Твоих рук дело? — Он небрежно махнул в сторону двоих мордоворотов, которых я отделал в подворотне. Один красовался толстой повязкой на носу, второй – перебинтованной головой. Оба сверлили меня злобными взглядами.

Я подтвердил.

— Назови хоть одну причину не убивать тебя.

— Ковёр, — сказал я.

— Что?

— Не захотите пачкать. Пятна крови почти невозможно вывести.

Он какое-то время смотрел на меня, потом расхохотался.

— Ты прав. Пачкать ковёр я точно не хочу. Но здесь много комнат. Есть, например, замечательная ванна.

— Если бы хотели убить – убили бы во дворе. А раз я здесь, значит, планируете что-то другое.

— Верно. — Он откинулся на спинку кресла, свёл пальцы. — Как думаешь, почему?

— Хотите что-то предложить.

Один из мордоворотов подался вперёд с явным намерением высказаться. «Афганец» пригвоздил его взглядом, и тот мгновенно «увял».

— Мимо, — сказал «Афганец». — Думай ещё.

Я пожал плечами.

— Тогда не знаю. Мне нечего вам предложить.

— Ошибаешься. Раз ты здесь — значит, кое-что есть.

Он бросил короткий взгляд через моё плечо. В следующий миг мне в затылок упёрлось что-то холодное и твёрдое. Ствол. Давили изо всех сил, вынуждая склонить голову. Я не поддался. Держал шею, сколько мог – благо, мышцы у меня крепкие. Наконец тот, кто стоял сзади, сдался и ослабил натиск.

«Афганец» восхищённо покачал головой.

— Крутой. Такие нужны. Будешь работать на меня?

— Смотря на каких условиях.

Глаза его сверкнули из-под густых бровей.

— Ты избил моих людей. Если я скажу «фас» – тебя разорвут прямо здесь. А ты ставишь условия?

Я промолчал. Один из парней отделился от стены, наклонился к «Афганцу» и что-то зашептал. Тот кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Без условий. Делаешь, что скажу. Или не делаешь – и тогда я куплю новый ковер.

Я понял: не шутит. Если откажусь, то мне конец.

— Согласен.

Он встал и пожал мне руку. Ствол убрали от затылка. Велел явиться завтра к десяти. Я кивнул и вышел.

Ни завтра, ни послезавтра я не пришёл. Лучше жить на улице, чем работать на этого подонка. Я знал: он будет меня искать. Люди «Афганца» вломятся в квартиру, будут вынюхивать, охотиться, как свора голодных ищеек. Единственный способ обмануть их – уехать. Далеко. Насовсем.

Я запер квартиру и уехал в Питер. Бывший сыщик умеет путать следы. Я был убеждён: там они меня не достанут.

Я и не подозревал, что очень скоро нам предстоит встретиться вновь.

Глава 2. Новое начало

Санкт-Петербург встретил меня свинцовым небом и проливным дождём.

В лучшие годы я часто бывал в Питере и любил этот город. Но теперь он произвёл на меня удручающее впечатление. Дело было не только в погоде, но и в обстоятельствах, приведших меня сюда. Всех моих накоплений хватило на билет на поезд и завтрак, который я проглотил на вокзале в Москве, так что в Петербург я прибыл с пустым желудком и плохим настроением.

Свой медовый месяц мы с женой провели здесь же, в Питере. «Астория», вид на Исаакиевский собор, завтраки с шампанским, прогулки по Неве. Тогда я был счастлив и думал, что дальше будет только лучше. Но случилась авария.

Теперь я вернулся в тот же город – но не молодожёном, а беглецом. Без денег. Без перспектив. С рюкзаком проблем за плечами.

Первым делом следовало найти работу. Я отправился на рынок и начал спрашивать торговцев: не нужен ли им работник? Одни смотрели подозрительно, другие – с сочувствием. Но предлагать что-либо не спешили ни те, ни другие.

Когда я совсем отчаялся, один мужик сжалился:

— Поговори с Китом. Может, ему люди нужны.

— Кто такой Кит?

Мужик глянул исподлобья:

— Не местный?

— Из Москвы.

— Сидел?

— Было дело.

Он уважительно кивнул:

— Поговори с Китом. Он что-нибудь подыщет. Только учти: он людей проверяет.

Я разыскал Кита. Высокий плечистый татарин с лицом, будто вырезанным из дерева, стоял у рыбного прилавка и что-то втолковывал владельцу. Судя по выражению лица торговца, тот отличался непонятливостью. В какой-то момент Кит сгрёб его за грудки и шмякнул лицом о прилавок. Кровь брызнула на рыбу.

Никто не вступился. Покупатели поспешно разошлись, продавцы сделали вид, что ничего не происходит.

Я сжал кулаки. Внутри всё кипело, но я заставил себя замереть. Если вмешаюсь – местная братва начнёт наводить справки, и тогда «Афганец» быстро выйдет на мой след.

Кит обернулся и уставился на меня.

— Тэбэ чэго нада?

— Ничего.

— Иди сюда.

Он схватил меня за отвороты рубашки и попытался проделать тот же трюк. Не вышло. Я отшатнулся, освобождая пространство, и мой локоть врезался ему в подбородок. Кит рухнул, как подстреленный.

Я поспешил прочь. Вслед неслись приглушённые голоса – кто-то уже предрекал мне скорую смерть. Я ругал себя последними словами. Теперь путь на этот рынок – а может, и на все остальные – мне заказан.

Пришлось ночевать на улице. Я облюбовал укромное местечко в городском парке – благо, осень выдалась тёплая – и забылся под урчание голодного желудка. Проснулся через несколько часов от холода. Надо мной шатром смыкались ветки, сквозь них просвечивала луна.

Я лежал и убеждал себя, что всё не так плохо. Останься я в Москве - мой труп уже остывал бы в сырой земле. Но как заставить себя поверить, что жизнь лучше смерти, когда желудок сводит от голода?

Мысли сами собой вернулись к тому, что привело меня сюда. Я прокручивал в памяти последние недели: всё вроде бы налаживалось – и снова пошло под откос. Можно было не вмешиваться. Кому стало бы хуже? Расулу всё равно сожгли палатку. Торговцы платили рэкетирам до меня и будут платить после.

Но я знал ответ. Отступи я тогда – не смог бы смотреть на себя в зеркало. Я сделал это не ради Расула и не ради других торговцев. Я сделал это для себя. Потому что не мог иначе. Совесть – мой вечный враг. Хотя бы раз от неё была польза. Один вред, ночь под кустом и пустой желудок.

С этими мыслями я снова задремал. А когда проснулся – зубы стучали так, что я не сразу смог их разжать. Сырость пробирала до костей. Четыре утра. До рассвета – вечность.

Наутро голод стал невыносимым. Перед глазами плыли картины прошлой жизни: икра, гусиный паштет, клубника со сливками – всё, что мы с женой заказывали в медовый месяц. Любовь сделала меня расточительным. Лучше бы я те деньги сохранил. Но все мы крепки задним умом.

Утром я дождался открытия ближайшего супермаркета – огромного, размером с футбольное поле – и вошёл внутрь. Бродил среди стеллажей, разглядывал ценники, мечтал о том, что куплю, когда появятся деньги. У прилавка со свежей выпечкой я не выдержал. Схватил булку, сунул в карман и быстрым шагом направился к выходу.

Путь лежал мимо будки охраны. Я ожидал, что пластиковая дверь распахнётся и оттуда выскочит детина, который схватит меня за шкирку. Эти несколько секунд — под равнодушными взглядами уставших покупателей – показались мне вечностью. Я вышел на улицу, свернул за угол и умял булку в три укуса. Никогда не ел ничего вкуснее.

Хотелось вернуться за второй, но я заставил себя уйти. Один раз повезло – не факт, что повезёт снова.

Остаток дня я бродил по городу, заходил в магазины и бары, предлагал свои услуги: грузчика, продавца, вышибалы, бармена – кого угодно. Везде отказывали. Не знаю, что тому причиной – угрожающая внешность или неопрятный вид, – но к вечеру я так и не нашёл заработка. Перед закрытием заглянул в ещё один магазин и стащил пирожок. Нужно было подкрепиться перед очередной полубессонной ночью в парке.

В полночь я вернулся на вчерашнее место. Едва распрямил натруженные ноги, как в тишине парка раздался топот.

В конце аллеи показался немолодой мужчина в дорогом плаще песочного цвета. Он прижимал к груди кожаную папку. Лицо красное, глаза выпучены, дыхание такое, словно вот-вот отдаст богу душу. Ноги работали, как поршни, но шансов спастись у него не было.

За ним по пятам неслись двое – молодые, злые, один особенно здоровый и свирепый. Его я и выбрал первой целью.

Выскочив из кустов, я ударил его плечом, словно тараном. Здоровяк потерял равновесие и рухнул на дорожку. Я навалился сверху, успел нанести пару ударов, но его напарник меня оттащил.

— Ты откуда взялся? — прохрипел он.

Вместо ответа я врезал ему под ложечку. Он согнулся, и я добил его ударом по затылку.

Тем временем первый поднялся. Он не бросился с ходу, а принял боксерскую стойку. Двигался легко для своих габаритов. Он первого удара я увернулся, а второй – пришёлся мне в плечо. Руку прострелило болью до самых пальцев. Его правой следовало опасаться. Парень явно занимался боксом.

Он снова пошёл вперёд. Я перехватил его запястье и с силой дёрнул на себя, заставляя потерять равновесие. Противник рухнул на колено – и тут уж я добил.

Громко выдохнув, я окинул взглядом поле битвы. Здоровякам крепко досталось. В ближайшее время они даже для младенца не будут представлять угрозы.

Мужчина в плаще всё ещё стоял поодаль. Когда я приблизился, он сказал:

— Спасибо вам! Я думал, мне не уйти от этих спринтеров.

— Бросьте. Весь день хотелось размяться. Хорошо, что нашёлся повод.

Он окинул меня внимательным взглядом:

— Кто вас учил драться?

Я честно ответил, что, будучи полицейским, проходил спецподготовку. Пухов выслушал с интересом, а потом хмыкнул:

— Вы прямо как Бэтмен. Появились из ниоткуда и спасли мою жизнь.

— Это было не сложно.

Какое-то время мы изучали друг друга. Я сразу отметил, что, несмотря на модный плащ, выглядит он старомодно: пенсне в стиле Чехова, серебряные часы на левой руке, галстук с геометрическим узором – такие носили полвека назад. Но больше всего меня поразил его взгляд – он смотрел на меня так, будто мы были знакомы.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Артём. А вас?

— Пухов. Андрей Валерьевич.

Мы пожали друг другу руки.

— Чем я могу вас отблагодарить?

Я ещё раз окинул его взглядом. Пальто явно дорогое, ботинки – и того дороже. Он мог бы решить многие мои проблемы. Но просить я не собирался.

— Мне ничего не нужно.

— Так уж и ничего? — Он прищурился.

Я почувствовал, что краснею. Вид у меня был откровенно бродяжий, и он это понял. Но гордость не позволяла признаться в нужде.

— Ничего. Извините, мне пора.

Я повернулся, чтобы уйти.

— Как насчёт пары бокалов шампанского? Или вы предпочитаете что-то покрепче? — спросил он мне в спину.

Я остановился. В животе предательски заурчало. Секунду поколебавшись, я махнул рукой. Раз ему так хочется потратить деньги на выпивку для незнакомца – пусть тратит. Может, заодно удастся разжиться чем-нибудь посущественнее шампанского.

По пути Пухов расспрашивал, кто я и откуда. В баре он вдруг сказал:

— Кажется, я где-то вас видел.

Наверняка в новостях — мой процесс широко освещался. Я промолчал. Мы выпили шампанского, и Пухов предложил перекусить. Я согласился, стараясь не выдать, насколько голоден.

Все же эта ночь принесет мне что-то посущественнее спиртного.

У входа в зал нас встретила хостес. Пухову она помогла снять плащ — под ним обнаружился тёмно-бордовый костюм, сшитый явно на заказ. Я стянул куртку сам. Девушка скользнула по мне взглядом и отвернулась, постаравшись держаться подальше. В первую минуту я обиделся, потом понял: с виду я походил на бродягу. Удивительно, что меня вообще впустили.

Мы сели за столик. Я рассматривал широкое лицо Пухова с приплюснутым носом и вдруг понял, что уже видел его раньше. Но где?

— Дело о бриллиантовом браслете, — подсказал он. — Клуб «Ривьера», четыре года назад. Вы с напарником искали пропажу, но нашли её не вы, а я.

Я сразу вспомнил. На банкете в честь юбилея генерала у одной гостьи стащили бриллиантовый браслет. Это дело поручили мне. Однако меня опередил седовласый джентльмен, случайно оказавшийся на вечеринке. Частный сыщик. Он так лихо раскрутил это дело, что у меня челюсть отвисла. Вор отправился в тюрьму, браслет вернулся к хозяйке, а я – проникся уважением к частным детективам.

Господи, как давно это было. Всего четыре года – а кажется, что целая жизнь.

— Я всё гадал, где вас видел, — признался я.

― Немудрено, что запамятовали, ― пожал плечами Пухов.― После всех испытаний, которые выпали на вашу долю.

Я снова почувствовал, что краснею. Значит, он знает. Захотелось встать и уйти, но желудок предательски заурчал. Я остался.

Пухов сделал заказ - креветки, дорадо, лимонный щербет на десерт – и, когда официант отошёл, заметил:

— В конце концов, это просто калории.

Я кивнул. Стоимость заказа явно его не волновала.

Когда принесли еду, я уничтожил свою порцию с неприличной скоростью. Пухов наблюдал за мной с лёгкой усмешкой и предложил добавки. Я отказался. Он уже расплатился за ужин – начни я просить ещё, и должником стану я, а отдавать мне было нечем.

Когда подали кофе, Пухов закурил сигару. Он достал серебряную зажигалку, чиркнул колёсиком, и в этот момент я заметил его часы – старинные, с потёртым золотым корпусом. Стрелки на них шли в обратную сторону. Я моргнул, думая, что померещилось. Но нет – секундная стрелка уверенно бежала против часовой.

Я хотел спросить, но передумал. Может быть, часы просто сломаны. Может быть, он носит их как память. Какая разница?

— Расскажите о себе, — попросил Пухов, выпуская облачко дыма. — Хочу побольше узнать о человеке, спасшем мне жизнь.

— А если я не хочу?

— Почему?

— Не хочу, и всё.

Он стряхнул пепел.

— Ваши дела сейчас не в порядке, верно?

Я с трудом подавил желание послать его куда подальше.

— Думаете, раз заплатили за ужин, то имеете право лезть в душу?

— Нет. — Он покачал головой. — Но у моих расспросов есть конкретная цель. Я хочу предложить вам работу.

— Работу?

— У меня небольшое детективное агентство. Не хватает одного сотрудника. Вы могли бы подойти. — Он откинулся на спинку стула. — Но сперва я должен понять, с кем имею дело. Если не хотите рассказывать – я не настаиваю.

Я колебался. Потом отбросил сомнения и рассказал всё. О полиции, об аварии, о зоне – от драк с блатными до бегства от «Афганца». Пухов слушал молча, не перебивая. Только раз его лицо дрогнуло – когда я упомянул жену. Но в следующую секунду оно снова стало непроницаемым.

Когда я закончил, он долго молчал, глядя в одну точку.

— Вы мне подходите, — сказал он наконец. — Хотите работать в моей фирме?

— Почему бы и нет? Это лучше, чем ночевать в парках. Но я никогда не занимался частным сыском.

— Научитесь. — Он махнул официанту, прося счёт. — Кстати, ночевать в парке больше не придётся. В агентстве есть свободная комната. Поживёте там, пока не встанете на ноги.

― Меня это устраивает, ― сказал я. ― Большое спасибо.

Глава 3. Старинный дом

Четверть часа спустя мы сидели в такси. Я чувствовал себя почти счастливым. Спать я ложился с пустым желудком и нулем перспектив. И вдруг у меня появилось жильё и работа. Да не какая-нибудь, а по моему профилю.

Внезапно до меня дошло, что я слишком доверился незнакомому человеку. Все, что нас объединяло – это ночной инцидент и давняя история с кражей браслета. И все же я верил ему. Он не производил впечатления обманщика.

Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. Голова была пустой — возможно, от усталости, возможно, от внезапной надежды. Я знал, что слишком легко согласился на всё это. Но что я терял? Даже если это ловушка – хуже, чем есть, мне вряд ли будет.

Вскоре такси остановилось. Мы очутились у двух громадных башен. В одной на первом этаже помещался торговый центр, а остальные помещения были оборудованы под офисы. Во второй – внизу разместился океанариум. От мысли, что буду работать в одной из башен, я пришёл в восторг. Мне уже мерещились длинные светлые коридоры, панорамные виды, скоростные лифты и красивые секретарши.

Однако Пухов повёл меня не к этим зданиям, а к особнячку, втиснувшемуся между ними.

Этот дом в стиле «русский модерн» поразительно не вписывался в архитектуру улицы. Казалось, он ушёл под землю в конце позапрошлого века, а потом пророс, точно гриб после дождя, потеснив окружавшие его здания. Строгие линии, большие окна, створчатые двери и статуи из входа никак не сочетались с небоскребами. Пакуя вещи, восемнадцатый век явно забыл захватить этот домик с собой.

— Нравится? — спросил Пухов, гордо обводя фасад здания рукой.— Говорят, к строительству этого дома приложил руку сам Роман Клейн[1]. Пошли. Внутри ещё лучше.

Я бы не сказал, что изнутри особняк выглядел лучше – причудливо, это да. Из холла, похожего на грот огромной пещеры, открывался вид на величественную лестницу, которая, делая крутой изгиб, вела на верхние этажи. Балюстрада была оформлена в виде морских волн. Поднявшись на второй этаж, мы прошли несколько комнат: изящную гостиную, библиотеку – и оказались в тесном коридорчике, в который выходили несколько дверей. Пухов распахнул одну из них.

— Это ваша спальня, — сказал он и отступил, пропуская меня внутрь. ― Нравится?

— Ещё как, ― ответил я.

Изумлению моему не было предела. Я рассчитывал на каморку под лестницей, а получил просторную комнату с дубовой мебелью, которая на аукционе потянула бы на несколько тысяч. Я даже зажмурился и снова открыл глаза – она не исчезла. Каких-нибудь два часа назад я лежал на траве, а теперь у меня была кровать и горячая вода

― Обстановка слегка устаревшая, ― сказал Пухов, будто извиняясь, ― но, думаю, вы привыкнете.

― Шутите! ― воскликнул я. ― Это чудесная комната!

Пухов польщенно улыбнулся и похлопал меня по плечу.

― Рад, что вам нравится. Справа от нас по коридору – туалет и ванна. В шкафчике над раковиной вы найдёте запечатанную зубную щетку, пасту, мыло – короче, всё, что необходимо. Следующая дверь – кухня. В холодильнике всегда полно еды. Если ночью проголодаетесь – не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома.

― Даже не знаю, как вас благодарить, ― пробормотал я, чувствуя, как многим обязан этому человеку.

― Это я должен благодарить. Если бы вы не вмешались, те двое сделали бы из меня отбивную. Зря я отказался отдать им кошелёк. Ну да ладно. Теперь я даже раз, что всё так обернулось. ― И Пухов, похлопав меня по плечу, ушёл.

Я прошёлся по комнате. Здесь царил безупречный порядок. Создавалось впечатление, что меня ждали и специально сделали уборку. Наведавшись на кухню, я убедился, что Пухов и тут не обманул: большой двустворчатый холодильник был доверху набит едой. Голода я не испытывал, поэтому прихватил лишь пол литровую бутылку воды.

В ванной я обнаружил не только зубную щетку и пасту, но и чистое полотенце, а также – комплект белья. Приняв душ и переодевшись, я почувствовал себя совсем новым человеком. Не жалким бродягой, а тем, кем мог бы стать, не случись той злополучной аварии.

Проснувшись с первыми лучами солнца, я долго ворочался в постели, так и этак прикидывая, что всё это может значить.

Неужели мне настолько повезло, что я получил не только крышу над головой, но и работу?

Или это очередная насмешка судьбы, которая закончится разочарованием.

Устав гадать, я встал, принял душ и отправился на кухню.

В доме было удивительно тихо. Похоже, все его обитатели ещё спали. А, может, я был здесь один? Но тогда для кого все эти продукты? Скорее всего, для сотрудников, которые подойдут позже.

Наскоро перекусив бутербродами, я прошёлся по этажу. Странно, все, что я видел – три гостевые комнаты, не считая кухни, ванной и туалета – совсем не походили на офисные помещения. Скорее уж на номера в недешевом отеле. Сразу возникла мысль, что Пухов оборудовал собственный дом под офис. Однако комнаты были явно нежилыми. Мебель покрывал слой пыли. Скорее всего, та спальня, в которой я ночевал, выглядела так же, но в ней навели порядок. И когда только успели?

На лестнице я встретил старика. Он стоял неподвижно, опершись на перила, и смотрел на меня так, будто знал, кто я, ещё до того, как я открыл рот. Одет он был в старый сюртук, который пах нафталином. Голос у него был сухой, как осенний лист.

— Доброе утро, — сказал я.

— Хозяин ждёт вас в кабинете, — сообщил старик, проигнорировав приветствие.

— Я не знаю, где здесь кабинет.

— Я вас проведу, — сказал старик и, развернувшись, принялся спускаться, держась за перила.

Пожав плечами, я последовал за ним. Старик не слишком дружелюбен. Хотя, как знать, вдруг это ему пришлось вставать ночью и приводить в порядок предназначенную для меня спальню.

Кабинет Пухова располагался в правом крыле дома.

Это была одна из самых необычных комнат, в которых мне доводилось бывать. Чрезвычайно загромождённая, она, тем не менее, смотрелась уютно. Создавалось впечатление, что мебель купили на распродаже музея. Зеленые кресла с заклёпками соседствовали с мраморным камином и громадным рабочим столом. Над камином висело зеркало – в нём отражался Пухов, который внимательно следил за мной.

— Ну, как вы тут устроились?

Пока я подробно рассказывал ему о том, как провёл ночь и что делал утром, он рассеянно наблюдал за мной.

— Как я понимаю, спать в кровати все же приятнее, чем под деревом, — сказал он под конец.

Я почувствовал себя оскорбленным.

— В ночёвке под деревом есть свои плюсы, — сказал я.

— Например? — прищурился Пухов.

— Например, если двое верзил привяжутся к одинокому старичку, то кто за него вступится?

Пухов расхохотался, хлопнув себя по ляжке.

— Уели меня. Ладно, вы правы. Каждый сам выбирает, как и где ему ночевать. Однако вы же не станете отрицать, что вам у меня спалось неплохо

— Приятно просыпаться от того, что в окно светит солнце, а не от прыгающих по тебе белок, — согласился я.

— Н-да. — Пухов достал сигареты предложил мне и, получив отказ, закурил. — Вы обдумали моё предложение?

— Какое?

— Помнится, я вчера предложил вам работу.

— А мне помнится, что я вчера согласился.

— Но ведь за ночь вы могли передумать.

— Ничего подобного. Если я говорю «да», это значит «да», а не «мне нужно подумать».

— Замечательно. В таком случае, приступим.

Он достал из ящика стола бумагу и положил на стол передо мной. Это был контракт. Я поднял глаза.

— Чем занимается ваша фирма?

— А чем занимается любое детективное агентство? — Пухов пожал плечами. — Мы помогаем нашим клиентам с делами, с которыми они не хотят или боятся обращаться в полицию. Например, на той неделе мы заткнули рот шантажисту.

— Буквально?

— Фигурально, — усмехнулся Пухов. — Мы «нарыли» на него компромат.

— Я привык действовать по-другому.

— Вот как? И что бы вы сделали в такой ситуации?

— Я бы пошёл к шантажисту и предложил ему сделку. Два варианта на выбор. Либо он оставляет моего клиента в покое, либо я сам сделаю его пожизненным клиентом травматолога.

Пухов, прищурившись, посмотрел на меня.

— И часто вы решали дела подобным образом?

— Постоянно. Сбоев не было не разу. Конечно, я мог бы найти на него компромат, но это долго и хлопотно. Мой метод эффективнее. И действует безотказно.

Пухов насмешливо посмотрел на меня.

—Мы действуем хитростью, а не силой. Но, возможно, нам как раз не хватает человека с вашими габаритами и опытом.

С этими словами он положил на стол контракт.

Я пробежал первую страницу глазами. Ничего особенного. Перевернул и просмотрел оборотную сторону. Увидел цифру в графе «оклад» и даже перечитал её дважды. Таких денег у меня не было никогда. Я подписал не глядя. Следом — соглашение о неразглашении. Пухов протянул руку.

— Добро пожаловать на борт!

— Спасибо, капитан. — Я проследил за тем, как он прячет бумаги в сейф, и спросил: — Кто ваши клиенты? Я говорю не о проблемах, с которыми они к вам приходят, а о том, кто они?

— Разные люди. Встречаются как богатые, так и бедные. Мы никому не отказываем в помощи.

— Даже если эти люди не в состоянии платить?

— Ну, так или иначе платят все. Просто размер оплаты зависит от возможностей конкретного человека.

— Если бы я к вам пришёл с каким-нибудь делом, вы бы мне помогли?

— Разумеется.

Я поднял брови.

— Но у меня в кармане ни копейки.

— А вы вчера помогли мне из-за денег? Нет? Так что же, воображаете, что только вы способны на бескорыстные поступки?

Тут он меня уел. Пристыженный, я замолчал. А Пухов закурил новую сигарету.

— Теперь позвольте познакомить вас с напарницей. На первое время я назначу ее вашим куратором. — Он потянулся к телефону и нажал на кнопку. — Пусть Алиса зайдёт ко мне.

«Алиса? У него женщины работают?»

Воображение нарисовало мужеподобную особу с покатыми плечами и усиками над верхней губой. Однако, когда девушка вошла в кабинет, я понял, что ошибся.

— Вызывали? — спросила она, скорее утверждая, чем спрашивая.

Пухов кивнул и указал на меня.

— Знакомься. Это Артём. Вместо Портнякова. Артём – это Алиса, твоя коллега.

Мы внимательно посмотрели друг на друга. Алисе было лет двадцать семь – или около того. Собранные в пучок тёмные волосы открывали острые скулы и высокий чистый лоб. Никакой косметики, кроме стрелки на веках, которые делали её взгляд острым, как лезвие. На ней был строгий костюм цвета мокрого асфальта: серый пиджак и юбка до колен. Никаких украшений – только часы на запястье.

Мне показалось, что она не сильно довольна. Во всяком случае, никакого энтузиазма у нее слова Пухова не вызвали. Я улыбнулся, чтобы показать, что я – парень симпатичный. Однако она лишь слегка закатила глаза.

— Артём, значит, — произнесла она и протянула руку.

Ладонь её была мягкая и теплая, но в тонких пальцах чувствовалась неожиданная сила. Видимо, она занималась спортивной гимнастикой или тяжелой атлетикой.

— Алиса, будь добра, возьми шефство над нашим новым сотрудником. Организуй экскурсию по офису, познакомь с ребятами… впрочем, ты сама знаешь.

— Знаю, — ответила Алиса. — Пошли, Артём.

Пухов потрепал меня по плечу и шепнул.

— Не тушуйся. Вы сработаетесь.

— Надеюсь, — ответил я.

Пухов протянул руку. Пожимая ее, я обратил внимание на часы. Нет, вчера мне не показалось: они действительно шли в обратную сторону.

Должно быть, сувенир.

— Это наш «мозговой центр», — сказала Алиса, открывая первую дверь.

Мы оказались в комнате, которая больше походила на архив. Вдоль стен тянулись высокие металлические стеллажи, забитые папками с делами. На некоторых корешках я заметил даты – девяностые, двухтысячные. В центре комнаты стоял массивный деревянный стол, на котором были аккуратно разложены бумаги, лупа, несколько авторучек и старая настольная лампа с зелёным абажуром. В углу притулился компьютер – не новейший, но вполне рабочий, с монитором, на котором мерцала какая-то база данных.

— Это архив, — пояснила Алиса. — Здесь хранятся дела, которые мы вели за последние двадцать лет. Если нужно найти что-то по старому делу - стоит покопаться тут. Есть картотека по фамилиям, есть по датам, есть по типу преступлений. Пухов любит порядок.

— А где аналитический центр? — спросил я, оглядываясь.

— Это он и есть. — Она усмехнулась. — Думал, увидишь суперкомпьютер? Нет, Артём, мы работаем по старинке. Информацию собираем сами: опросы, наводки, агентура. Компьютер нужен только для того, чтобы пробивать людей по базам, но доступ к ним есть не у всех. Так что готовься к тому, что придётся много ходить ногами.

Я кивнул. Честно говоря, такое положение дел меня даже обрадовало. Мне надоела вся эта мишура с высокими технологиями.

За следующей дверью оказалась лаборатория. Здесь пахло химией и металлом. Вдоль стен – стеллажи с реактивами, микроскопами, контейнерами для вещдоков. В центре, на массивном столе, стоял старый, но добротный спектрофотометр, рядом – несколько микроскопов, набор химической посуды и дешёвый цифровой фотоаппарат на штативе.

Хозяин лаборатории, Дмитрий Иванович Поляков – человек в белом халате с цепким взглядом, – заметив мой интерес, снял очки и протёр их.

— А это наш «химический цех», — сказал он с лёгкой гордостью. — Всё, что касается анализа веществ, отпечатков, почерка – ко мне. Оборудование не новое, но надёжное. Спектрофотометр ещё с девяностых, но он ни разу не подводил. Если надо – могу определить состав любой жидкости, сравнить образцы, даже найти микрочастицы. Конечно, до государственных лабораторий нам далеко, но нам хватает.

Он показал мне несколько пробирок и рассказал, как недавно помог раскрыть дело о поддельных документах. Я слушал с интересом. Эта лаборатория казалась мне куда более реальной, чем те фантастические агрегаты, которые я ожидал увидеть.

Алиса нетерпеливо дёрнула меня за рукав.

— Пойдём. Там ещё есть, что посмотреть.

В соседней комнате хранилось оборудование для слежки – не дроны с ночным видением, а обычные, но вполне надёжные вещи: несколько пар биноклей, фотокамеры с длиннофокусными объективами, диктофоны, наборы для снятия отпечатков. На стене висела доска с картами города и фотографиями, соединёнными красными нитками – типичный детективный «паутинный» стенд.

— Это наша «оперативка», — пояснила Алиса. — Здесь мы планируем выезды, обсуждаем слежку. Всё просто, без лишней техники. Хотя, — она указала на коробку в углу, — пару скрытых камер у нас есть. Если совсем прижмёт.

Я почувствовал, как по телу пробегает теплая волна. Это было именно то, в чём я нуждался: спокойная ламповая атмосфера и детективное агентство без претензий на то, чтобы встать в один ряд с Пинкертоном.

— А где люди? — спросил я, оглядывая пустые коридоры.

— Сейчас все на заданиях. Или в архиве копаются. Наша контора не такая большая, как ты, наверное, думал. Всего нас – шестеро, включая Пуховаа. Но мы справляемся. Показывать тебе ещё кого-то?

Я покачал головой. Мне хватило. Я понял, что это место мне подходит. Здесь пахло настоящей работой, а не голливудскими спецэффектами.

Мы вернулись в холл. Алиса остановилась у лестницы и посмотрела на меня уже немного теплее, чем в начале экскурсии.

— Ну как? Не разочарован?

— Нет, — честно ответил я. — У вас здорово.

— Но не слишком современно…

— Терпеть не могу все эти аналитические центры, где пытаются заменить людей искусственным интеллектом.

Она усмехнулась.

— Пухов не любит показуху. Он говорит: «Хороший сыщик — это не тот, у кого навороченная техника, а тот, кто умеет видеть и слушать». И знаешь, он прав.

Я кивнул. В этот момент я понял, что не ошибся с выбором. И что эта работа — не просто способ выжить. Она может стать чем-то большим.

— Пошли, — сказала Алиса. — Я покажу тебе твоё рабочее место. Оно в конце коридора, рядом с моим кабинетом.

Она улыбнулась – впервые за всё время, и в этой улыбке не было ни капли яда. Только усталая, но искренняя доброжелательность.

Я пошёл за ней, чувствуя, как внутри разливается неожиданное тепло. Может быть, всё действительно налаживается.

[1] Знаменитый российский и советский архитектор

Глава 4. Шалтай-Болтай

Едва ли не с первого дня в офисе мне бросились в глаза странности. И первая из них — люди, которые здесь работали. Николай, мрачный как грозовая туча, скользил по коридорам, не здороваясь и не глядя по сторонам. Эдуард, толстый и весёлый, хлопал всех по плечу так, что подгибались колени, и рассказывал анекдоты, над которыми смеялся только он сам. Близнецы Шелестовы обожали розыгрыши – в первый же день один из них притворился мёртвым на кухне, и я чуть не поседел.

Но главной загадкой для меня оставалась Алиса. Она держалась строго, почти враждебно: тёмные волосы стянуты в пучок, взгляд поверх стрелки на веках – острый, как лезвие. Никаких украшений, только часы на запястье. Она была вежлива, но холодна, и в каждой её фразе чувствовалась дистанция.

Я не понимал, чем заслужил такое отношение. Ответ пришёл случайно.

В тот день Эдуард заглянул ко мне в кабинет под вечер – рассказать очередную байку. Мы пили пиво, и разговор сам собой свернул на коллег.

— Алиса... — протянул Эдуард. — Ты на неё не обижайся. Дело не в тебе. Ты занял место Олега.

Я вопросительно поднял бровь. Эдуард вздохнул, отставил чашку и, понизив голос, рассказал.

Олег был моим предшественником. И, по слухам, не просто коллегой. Алиса была в него влюблена – и, судя по тому, как Эдуард отвёл глаза, это было серьёзно.

— А что с ним стало? — спросил я.

— Никто не знает. Просто исчез. Пухов сказал, что он больше не работает, и всё. Алиса несколько дней не выходила из комнаты.

Я замолчал. Теперь её холодность обрела смысл. Я не видел её плачущей, но я знал, что такое терять.

В этот момент я заметил движение в дверях. Алиса стояла на пороге – бледная, прямая, как струна. Она смотрела на Эдуарда, и в её взгляде было столько боли, что я невольно отвёл глаза.

Не сказав ни слова, она развернулась и вышла. Часы на её запястье блеснули в свете лампы, и я в очередной раз подумал: что за странный узор на циферблате? Словно стрелки идут в обратную сторону.

Эдуард, смутившись, допил чай и поспешил уйти. А я остался сидеть, чувствуя себя так, будто случайно прочитал чужое письмо. Вместо того чтобы сблизить, чужая тайна отдалила нас ещё больше. И я не знал, что с этим делать.

За время, проведённое в фирме, я убедился, что рабочий процесс здесь поставлен на высшем уровне. Пухов по-отечески заботился о сотрудниках – достаточно вспомнить, как он помог мне с жильём. Очевидно, агентство приносило хорошую прибыль: денег хватало и на зарплаты, и на технику, и на те деликатесы, которые никогда не переводились в холодильнике. Я без зазрения совести пользовался его гостеприимством. Жизнь прямо в офисе оказалась удобной: не нужно было тратить время и деньги на дорогу, а в свободное время я мог сидеть в библиотеке, возиться в лаборатории или просто читать – в общем, повышать свой профессиональный уровень.

Пухов тоже жил здесь, но после восьми вечера я его ни разу не встречал. По-видимому, его личные апартаменты находились на первом этаже, рядом с кабинетом, куда мне не было хода. И я не настаивал. У каждого свои секреты.

Одно напрягало: про меня будто забыли. Пухов, поручив меня заботам Алисы, больше не вспоминал обо мне. Видимо, ждал, когда она доложит, что я готов приступить к работе. А она, безусловно, из вредности заставляла меня читать всякие книжки и справочники по криминалистике, так что у меня возникло ощущение, будто я заново вернулся в университет. На моё замечание, что нечего мне тратить время на то, что я и так знаю, она ответила так:

— Ты, может, и знал когда-то, но забыл. Я пытаюсь освежить твою память.

— А у нас будут только теоретические занятия?

— Для практики ты пока не готов, — жестко ответила она.

Безусловно, то же самое она говорила Пухову. Поэтому он не привлекал меня к расследованиям. Я боялся, что он во мне разочаруется. Появилось ощущение, что я в этом доме на «птичьих правах». А так хотелось поскорее стать полноценным членом коллектива.

Мне хотелось пойти к Пухову и поговорить с ним лично, однако я все откладывал. В голове неотступно крутилась мысль: вдруг он забыл обо мне. А когда вспомнит – велит убираться на все четыре стороны.

Однажды вечером, когда я сидел за столом и пытался систематизировать вопросы, которые стоило задать Алисе, дверь моего кабинета распахнулась без стука.

На пороге стоял невысокий полный мужчина с круглым лицом и лысой головой, которая, казалось, росла прямо из плеч. Короткие руки и ноги делали его похожим на Шалтай-Болтая – но вживую этот забавный персонаж производил зловещее впечатление. На нём был дорогой, но мятый костюм, а глаза бегали, как у человека, который не спал несколько ночей.

— Вы Олег? — спросил он резко.

— Нет, — машинально ответил я. — Артём.

— Мне нужен Олег!

Я сперва опешил, а затем попытался объяснить, что Олег уволился, но он меня не слушал. Расхаживая по комнате, он бесцеремонно заглядывал в шкафы, под диван, за шторы — и всё это с такой суетливой тревогой, что я поневоле насторожился.

— Я ищу Олега, — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

— Его здесь нет.

— Как нет? Мне сказали, что он работает здесь.

Я ответил, что Олег уволился, но это не произвело на него впечатления. Он продолжал шарить по углам, словно надеялся найти его за шкафом.

Его бесцеремонность начинала меня раздражать.

— Вы думаете, я его прячу? — спросил я с иронией.

Он на мгновение замер, потом повернулся ко мне и уставился на меня лихорадочным взглядом.

— Мы должны были встретиться. Он обещал помочь мне.

Я понял, что этот человек не опасен – он просто отчаялся. И я сделал единственное, что мог в данной ситуации – отвел его к Пухову.

Мы спустились на первый этаж. Пухов стоял у стола в приёмной, перелистывая какие-то бумаги. Увидев меня с незнакомцем, он удивлённо поднял бровь.

— Андрей Валерьевич, — сказал я, — этот господин ищет Олега. Он утверждает, что они договаривались о встрече.

Пухов на мгновение задержал взгляд на незнакомце. Затем его лицо стало непроницаемым.

— Проходите, — сказал он, открывая дверь кабинета.

Незнакомец скользнул внутрь. Пухов обернулся и бросил мне короткий взгляд:

— Подожди здесь.

Дверь закрылась.

Я сел в кресло в приёмной. Прошло пять минут, десять, двадцать. За дверью не было слышно ни криков, ни споров – только приглушённый гул голосов. Секретарша уже ушла, в коридоре стало тихо. Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как меня распирает от любопытства.

Наконец дверь открылась. Незнакомец вышел. Он стал еще бледнее, чем до разговора, но явно успокоился. Даже не взглянув на меня, он прошёл мимо, придерживаясь за стену, и скрылся за поворотом.

Пухов появился в дверях только через несколько минут.

— Зайди, Артём.

Я вошёл в кабинет. Пухов стоял у окна, повернувшись ко мне спиной. На столе лежала жёлтая коробка, из которой торчал уголок золотого циферблата.

— Кто это был? — спросил я.

Пухов обернулся. В руках он держал старинные часы с резным узором. Стрелки на них шли в обратную сторону, а цифры были расположены зеркально.

— Арсений Дробышевский, — ответил он, кладя часы на стол. — Так зовут нашего клиента.

— Вы уже работали с ним?

— Было дело. Тогда им занимался Олег. Вот почему он хотел встретиться именно с ним.

Я понимающе кивнул и вновь посмотрел на часы.

— Это его?

— Не совсем. Он получил их с посылкой несколько дней назад. Без обратного адреса, без записки. Только часы.

Я подошёл ближе, разглядывая необычный циферблат.

— Красивые.

— Да уж, — вздохнул Пухов. — И старинные.

— Точная копия ваших часов?

— Не совсем, — ответил Пухов, и на лице его промелькнуло странное выражение. — Эти часы, — он ткнул пальцем в те, которые я держал в руках, — никто не сможет скопировать?

— Почему?

Пухов не ответил и вновь отвернулся к окну. Пауза длилась долго. Я вертел в руках странные часы, испытывая чувство неловкости.

— Арсений хочет найти отправителя? — спросил я.

Пухов кивнул.

— Он напуган. Чертовски напуган.

— Что страшного в этих часах?

— Их предыстория. Арсений признался, что его отец получил точно такие же часы в 1983-м. Тогда они вдвоем жили в Париже. Отец был так шокирован посылкой, что пережил сердечный приступ.

— Ничего себе! Он умер?

— Нет. Выжил. Но, видимо, сошёл с ума.

— Арсений рассказал, в чём это выражалось?

— Его папаша бросил имение в Париже и бежал в Голландию. Там он несколько лет спустя умер. А часы – исчезли.

Я кивал с понимающим видом. Эта история захватывала меня все сильнее.

— Арсений боится, что часы – это предостережение?

— Он хочет, чтобы мы это выяснили.

— И вы согласились?

Пухов пожал плечами.

— Помнишь, я говорил, что не отказываю тем, кто нуждается в помощи? Я давно не видел человека, столь напуганного, как Арсений. Он не истерик, он действительно боится. И, похоже, не зря. — Пухов положил часы обратно в коробку. — Завтра утром вы с Алисой поедете в его поместье. Он живёт в Подмосковье, в старом доме, который купил ещё в 90-х. Мне больше некого с ней отправить.

— По-моему, она меня слегка недолюбливает.

— Это пройдет, — сказал Пухов, пряча глаза. — А пока мне нужны вы оба. Алиса – отличный детектив, но не помешает человек с твоим опытом и твоими физическими кондициями. Понимаешь, о чём я?

— Вы боитесь, что дело может оказаться опасным?

— А ты боишься?

— Разве похоже, что я чего боюсь?

Пухов внимательно поглядел на меня и усмехнулся.

— Нет, не похоже. Но меня куда больше интересуют твои мозги, чем мышцы. Дело весьма необычное, и мне хотелось бы, чтобы вы работали в команде.

— Что от нас требуется?

Пухов пожал плечами.

— Поговорите с ним, с его людьми, осмотритесь. Мне нужно знать, что происходит.

Я кивнул. Наконец-то первое задание.

— Я останусь здесь, — продолжал Пухов, — и постараюсь разобраться с часами. Как ты верно заметил, они очень необычные. Я хочу знать… — Тут он осекся и посмотрел мне прямо в глаза. — Артём… будь внимателен. Мне кажется, за этим стоит что-то очень плохое.

Я взял со стола листок с адресом и поднялся.

— Когда выезжать?

— Сегодня вечером.

Я кивнул и вышел. Мне все ещё было радостно, что появилась возможность себя проявить, хотя внутри уже росло нехорошее предчувствие.

Глава 5. Трудности перевода

Алиса ждала меня за рулём чёрной «Ауди». Не успел я сесть рядом, как машина сорвалась с места. Дверцу пришлось захлопывать уже на ходу.

Бывают хорошие водители, плохие и чокнутые. Алиса относилась к третьей категории. Она гнала так, будто опаздывала на пожар. В потоке машин она распугала всех, заставив прижаться к обочине. Проскакивала на мигающий жёлтый, объезжала пешеходов, а однажды едва не вписалась в микроавтобус. Я перестал дышать. А она даже бровью не повела.

Когда город остался позади, я выдохнул.

— С такими навыками вы могли бы участвовать в гонках.

Алиса не ответила. Лишь выкрутила музыку на полную.

Я терпел ровно минуту, затем заглушил звук — сам, без спроса.

— Не люблю, когда отвлекают, — процедила она, даже не взглянув на меня.

— А я не люблю, когда меня игнорируют, — ответил я. — Мы едем к человеку, у которого серьёзные проблемы. Что вы об этом знаете?

Алиса сбавила скорость ровно настолько, чтобы я не вылетел в окно.

— Всё, что я знаю, — он напуган. До смерти. Пухов взялся за это дело, хотя Арсений — не наш клиент. Но он в отчаянье. И жутко напуган. Для нас этого достаточно.

— Думаете, справимся? — спросил я, желая поддержать разговор.

— Я – да. Вы – нет.

— Почему?

— Я уже говорила. На мой взгляд, вы недостаточно компетентны.

— Я знаю, как работать. Я знаю преступников, я знаю их язык, я знаю, как они думают. Я сидел по ту сторону решётки. А вы? Какой опыт у вас?

Она резко нажала на тормоз – я едва не впечатался в панель.

— Если ты такой уверенный, докажи на деле, — сказала она. — Но запомни: если ты ошибёшься — я не буду тебя вытаскивать. Ты сам. Понял?

— Понял, — ответил я, сообразив, что мы перешли на «ты». — Договорились.

Она снова вдавила педаль в пол. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. Внутри – холодная злость. Но где-то глубоко - уважение. Эта девушка не боялась говорить прямо.

Мы ехали молча. И в этой тишине я почувствовал: она начинает меня слушать. Это был первый шаг.

Дорога заняла почти три часа. Когда мы въехали в подмосковный город, рядом с которым находилась усадьба Дробышевского, было одиннадцать часов вечера.

Алиса вела машину так уверенно, словно знала дорогу наизусть. Это показалось мне странным, но я не придал значения. Пронесшись по главной улицена безумной скорости, мы выскочили на окраину – туда, где равнина переходила в холмы – и увидели дом.

Он стоял на холме, будто нависая над городом. Ультрасовременный особняк с панорамными окнами поразил меня – я почему-то ожидал увидеть дворянскую усадьбу XVIII века, а не дом кинозвезды. С вершины холма открывался потрясающий вид, но прежде, чем я не успел им насладиться, мы сворнули на гравийку.

За одним из поворотов мы едва не врезались в чёрный спортивный «Бентли» с двумя пробитыми колёсами. Машина стояла в лесу, брошенная. Рядом уходила вглубь тропинка – видимо, владелец продолжил путь пешком.

— Интересно, кто так любит прогулки, — сказал я.

Алиса не ответила. Она уже набирала скорость, вылетая на прямую асфальтированную дорогу. Впереди показались тяжёлые металлические ворота.

— Они что, к нашествию татар готовятся? — присвистнул я.

Алиса посигналила. Открылась незаметная калитка, и вышел охранник.

— Проезд закрыт. Частная территория.

— Мы из детективного агентства, — сказала Алиса, не глуша мотор. — Ваш хозяин нас ждёт.

— Хозяина нет. Он в отъезде.

— Советую уточнить, — отрезала она. — Я уверена, он дома.

Охранник позвонил в дом. По его лицу я понял – он действительно не знал, где хозяин. Через минуту ворота открылись, и мы въехали.

Дорога к особняку была длинной, освещённой фонариками. Вдоль аллеи расположились аллеи экзотических деревьев, клумбы, стриженые газоны. Из-за обилия подсветки казалось, что мы в огромном аквариуме. Сам особняк сиял, как рождественская ёлка. Вблизи он оказался просто огромным: солидный трехэтажный домина с безразмерной верандой, несколькими террасами и большими окнами.

Мы подкатили к крыльцу. Навстречу вышел высокий худой мужчина в чёрном костюме. Я сразу понял, что это не дворецкий. И не ошибся.

— Максим, — представился он. — Управляющий.

— Мы из агентства Пухова, — сказал я. — Нас ждут.

Управляющий кивнул и провёл нас внутрь. В холле – оранжерея, пальмы, мраморная лестница. Он говорил на ходу, почти без пауз:

— Арсений Николаевич просил вас подняться к нему в кабинет. Он обнаружил, что кто-то лазил в его сейф.

Я мысленно хмыкнул. Тривиально. Но я уже понял: в этом деле ничего не будет простым.

Мы поднимались по лестнице, когда сверху спустилась девушка. Лет двадцать пять, длинные тёмные волосы, серые глаза. Я замер на полушаге. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а затем забилось часто и неровно. Она была до дрожи похожа на мою жену – те же скулы, тот же изгиб губ, та же манера чуть склонять голову набок. В глазах потемнело; я машинально схватился за перила, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Алиса, заметив моё состояние, нахмурилась и едва заметно взяла меня под локоть, желая то ли поддержать, то ли привести в чувство.

Девушка остановилась, разглядывая нас с холодным любопытством. Её взгляд скользнул по моему лицу, и я ощутил, как по коже побежали мурашки.

— У нас гости? — спросила она.

Управляющий принялся объяснять, кто мы, но Алиса перебила:

— Мы к вашему отцу. Дело не терпит отлагательств.

— Я провожу, — сказала девушка. — Меня зовут Алена. Алена Дробышевская. Я его дочь.

Она повернулась и пошла вверх. Я молча следовал за ней, чувствуя, как в груди застывает ледяной комок.

— Простите за бардак, — бросила она через плечо. — В этом доме просто невозможно поддерживать порядок.

И тут я услышал звон. Служанка, стоявшая в коридоре, выронила поднос с чайным сервизом. Фарфор разлетелся вдребезги, осколки разлетелись по паркету, горячий чай растёкся тёмной лужей. Девушка — молоденькая, с испуганными глазами и дрожащими руками — замерла, глядя на разбитую посуду с выражением ужаса на лице.

Я заметил, как она метнула взгляд в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. И чуть заметно кивнула – коротко, почти незаметно, будто бы самой себе. Или кому-то, кто стоял наверху. Я не успел проследить направление – она уже опустила глаза и принялась собирать осколки.

Алена взвилась мгновенно. Она подскочила к служанке, схватила её за плечо, зашипела:

— Ты, дура! Это китайский фарфор! Собирай сейчас же!

Девушка всхлипнула, принялась сгребать осколки голыми руками. Алёна смотрел на нее сверху вниз. В глазах ее не было злости – только раздражение. Как у человека, у которого и без того выдался паршивый день, а тут ещё это.

— Идиотка! — бросила она уже в пустоту, когда служанка с осколками скрылась в коридоре. — Совсем распустилась…

Она повернулась к нам и выдавила улыбку. Фальшивую, натянутую.

— Извините. Этот чайный сервиз – приданое моей матери. Нужно же было этой дуре расколотить именно его. Ладно, что уж там. Пойдёмте, отец ждёт.

Мы подошли к двери из орехового дерева. Алена постучала, но никто не отозвался. Тогда она толкнула дверь и заглянула внутрь.

— Папа, к тебе пришли.

В кабинете было темно, но я увидел на диване фигуру – Арсений Дробышевский лежал неподвижно. На столе перед ним стояла высокая фарфоровая чашка с недопитым чаем.

— Похоже, уснул, — сказала Алена беззаботно. — Придётся подождать.

— Позвольте мне, — сказала Алиса и, отодвинув Алену в сторону, шагнула внутрь.

Я видел, как она наклонилась, коснулась шеи мужчины, замерла. Затем выпрямилась, обернулась и посмотрела на меня. В её глазах не было сомнения.

— Он мёртв.

Алена побледнела. Она рванулась к отцу, но я перехватил её.

— Не надо, — сказал я.

— Отпустите! Как вы смеете?!

Я отпустил. Она упала на колени перед диваном, затрясла его за плечи, закричала. Я смотрел на эту сцену и чувствовал – всё только начинается. Грустно только, что мое первое дело началось со смерти клиента.

Следующие два часа дом гудел, как растревоженный улей. Прислуга сбилась в столовой, полицейские сновали по коридорам, и над всем этим властвовал молодой майор – слишком юный для своего звания и слишком самоуверенный для человека, который не знает, с какой стороны подойти к трупу. Я без труда догадался, что он чей-то племянник. Его помощники то и дело поправляли его, а он огрызался на них.

Мы с Алисой сидели в столовой вместе со слугами. Воздух казался густым и тягучим, как кисель. Никто не разговаривал. Все думали о том, что происходит наверху.

Наконец майор вышел в центр комнаты и торжественно объявил:

— По предварительному заключению – сердечный приступ. Вскрытие покажет точнее, но я и так знаю...

Алена, сидевшая в кресле с каменным лицом, кивнула:

— У него были проблемы с сердцем.

Когда тело увезли, в столовой повисла тяжёлая тишина. Слуги переглядывались, не зная, что делать. Кто-то всхлипнул. Кто-то уставился в пол.

Алена сидела отдельно, поджав губы. Рядом с ней рыдала дородная женщина в чёрном платье – управляющий шепнул, что это Наталья, личная горничная. Она вытирала слёзы краем передника и то и дело поправляла на себе платок, словно не зная, куда деть руки.

У камина стояла девушка – тонкая, с копной тёмных волос, невероятно похожая на Энн Хэтэуэй. Она была бледна, покусывала губы и смотрела в одну точку. Её руки – изящные, с длинными пальцами – безвольно висели вдоль тела, и я заметил, что на правой не хватает двух пальцев. Если бы не это уродство, она была бы невероятной красавицей.

В углу комнаты, привалившись к дверному косяку, стоял молодой человек. На вид лет двадцати пяти, круглолицый, с мягкими чертами лица и почти детским пушком над верхней губой, который он то и дело нервно покусывал. Он был одет в белый поварской колпак и фартук, испачканный мукой, – видно, сбежал с кухни прямо во время готовки. Его руки, крупные и красные от горячей воды, безвольно висели вдоль тела, но пальцы то сжимались, то разжимались – словно он никак не мог найти им применения. Время от времени он бросал короткие взгляды на Наталью, стоявшую у камина, и в этих взглядах читалось нечто большее, чем простое любопытство. Но когда кто-то из слуг поворачивался в его сторону, он тут же опускал глаза, становясь незаметным, как мебель. Я решил, что это её сын, но управляющий поправил:

— Глеб, повар.

А в дверях, опираясь плечом на косяк, стоял старик – краснолицый, с пышными, свисающими усами, по виду напоминающий старого кавалериста на привале. Он был одет в грубую холщовую рубаху с закатанными по локоть рукавами, и его руки, лежащие на палке, привлекли моё внимание. Это были руки, видавшие много работы: пальцы толстые, с расплющенными ногтями, кое-где покрытые трещинами и застарелыми мозолями, а на левом запястье темнел широкий шрам, похожий на след от глубокого пореза, давно затянувшегося, но оставившего заметный рубец. Когда он перехватил палку, я заметил, что его кисти слегка подрагивали, словно от привычного, многолетнего напряжения. Я не знал тогда, что с этими руками мне ещё придётся познакомиться совсем. И что хватка их – железная.

Охранники – двое, в мятых форменных куртках – жались у входа. Один вертел в руках фуражку, другой смотрел в пол. Оба явно чувствовали за собой вину и боялись неудобных вопросов.

Я смотрел на эту картину и думал о том, что будем делать дальше? Сядем в машину и уедем? Клиент мертв, и, если смерть наступила по естественным причинам, ловить нам нечего.

Но Алиса думала иначе.

Она подошла к Алене, наклонилась, что-то шепнула. Та кивнула, подозвала управляющего, бросила короткое распоряжение и вышла, не оглядываясь.

Управляющий обернулся к нам:

— Прошу за мной, я покажу ваши комнаты.

Алиса явно договорилась остаться. Я не стал спорить.

Комната оказалась маленькой, но уютной – с собственной ванной, пушистыми полотенцами и даже банным халатом. На полках – целая коллекция шампуней и нераспечатанные духи. Как в дорогом отеле.

Я принял душ, побрился, переоделся. Выйдя из ванной, застал в кресле Алису – она сидела, закинув ногу на ногу, и смотрела в телефон.

— Могла бы постучать, — сказал я.

— А ты стесняешься?

— Интересно, чтобы ты сказала, если бы я заявился к тебе в гости, когда ты принимала бы душ.

— Я бы убила тебя! — решительно заявила девушка.

Судя по тону, она не шутила.

Пока я искал в чемодане чистое белье, она рассказала о том, что созвонилась с Пуховым и объяснила ему обстановку.

— И что он?

Она усмехнулась, но не подняла головы.

— Спросил, что я об этом думаю.

— И… что ты ответила?

— Я сказала, что хочу остаться. Если выяснится, что Дробышевский умер не своей смертью, нам будет чем заняться.

— Эксперты считают иначе.

— Надеюсь, они правы. Потому что если нет, то мы только что присутствовали при убийстве.

Она встала, поправила пиджак и направилась к двери.

— Отдыхай, Шерлок. Завтра будет жарко.

Дверь за ней закрылась. Я лёг, выключил свет, но сон не шёл. Ворочался, считал овец, пытался дышать по методике пилотов – без толку. Под утро, когда я уже начал засыпать, мне приснился Дробышевский. Он ходил вокруг меня и что-то шептал, но я не слышал ни слова. Я попросил его повторить – он наклонился, я проснулся.

Ветка стучала в окно. Ветер.

Я закрыл глаза и провалился в сон.

Глава 6. Образец крови

Утром я проснулся с головой, которую будто зажали в тиски. Приняв две таблетки анальгина, я вышел на балкон подышать лесным воздухом.

Вокруг царила тишина. Пахло сосной и влажной землёй. Я даже закрыл глаза на мгновение, пытаясь представить, что это мой дом. Что я просыпаюсь здесь каждое утро. Что у меня есть слуги, сад, вид на холмы. Но мечта разбилась о реальность: чтобы жить так, как Дробышевские, нужно быть или очень богатым, или очень удачливым. У меня не было ни того, ни другого.

Стук в дверь вырвал меня из грёз. На пороге стояла та самая горничная – похожая на Энн Хэтэуэй, бледная, с тёмными кругами под глазами.

— Завтрак подан, — сказала она и исчезла, будто боялась лишнего слова.

В столовой сидели трое: Алена, управляющий и Алиса. Алена сидела во главе стола – в высоком резном кресле, где, должно быть, ещё вчера восседал её отец. Она не скорбела. Лицо ее было каменное, глаза сухие. Не знай я, кто она, никогда бы не подумал, что это её отец вчера отошел в лучший мир

За её спиной стояла Наталья – полная, в чёрном платье, с мокрым носовым платком в руке. Она то и дело прислушивалась к шагам, вздрагивала, и слёзы снова выступали на глаза. В отличие от Алены, она действительно горевала.

Управляющий попытался разрядить обстановку, выдавил пару шуток. Мы с Алисой вежливо хмыкнули, но Алена одарила его таким взглядом, что он мгновенно заткнулся. Завтрак прошёл в гробовой тишине.

Я покосился на Алису – под глазами синяки, лицо бледное. Она явно не спала. Или спала, но плохо. Вероятно, получила нагоняй от Пухова. Я даже порадовался, что ответственность на ней, а не на мне.

Дверь распахнулась, и в столовую влетел молодой человек лет 22-24-х, с курчавыми темными волосами и веселыми зелеными глазами. Алена напряглась, и я понял, что это ее брат.

— Вы чего, на похоронах сидите?

Повисла мёртвая тишина. Он оглядел наши лица, и улыбка сползла.

— Что?.. Где папа?

Алена даже бровью не повела.

— Он умер, Игорь.

Парень издал звук, похожий на сдавленный всхлип. Затем забился в угол и зарыдал так, что стёкла зазвенели. Мы с управляющим подхватили его, усадили за стол. Он уронил голову на столешницу и завыл, как побитая собака.

— Хватит, — сказала Алена с ледяным спокойствием. — Я знаю, тебе тяжело. Но истерика ничего не изменит.

Он не слышал. Он рыдал, закрыв лицо руками. Алена не пошевелилась. Только смотрела на него с холодным раздражением.

Алиса встала.

— Уходите. Все. Оставьте их.

Мы вышли. В коридоре я оглянулся – Алена обняла брата, прижала его голову к груди. С бесстрастным видом она гладила его по волосам, а он – рыдал у нее на груди.

Более жалкой картины я в жизни не видел.

Мне хотелось обсудить поведение Алены, однако Алиса как сквозь землю провалилась. От скуки я решил осмотреть дом. Экскурсия завершилась в оранжерее – хотелось взглянуть на экзотические растения.

Оранжерея оказалась длинным, просторным павильоном из стекла, густо оплетенным плющом. Внутри стоял такой тяжелый, пряный дух, что у меня почти сразу поплыло перед глазами. Опасаясь, что вот-вот задохнусь, я рванул к выходу и нос к носу столкнулся с садовником.

Он проворно перехватил лопату, выставив ее перед собой, и с силой ткнул черенком мне в живот.

— Ты кто такой? И что здесь забыл?

Я не ожидал допроса с пристрастием на второй день пребывания в особняке, отнюдь не кишащем гостями. Пришлось представиться и объяснить, что я из Москвы. Садовник сбавил обороты, но взгляда не отвел.

— А, точно, — протянул он. — Видел вас где-то. Эх, вспомнить бы еще, где именно… Совсем голова дырявая стала.

Я из вежливости промолчал. Мы встретились вчера вечером в гостиной. Память явно не была его сильной стороной.

— Красиво у вас тут, — сказал я, обводя рукой оранжерею. — Столько редких экземпляров!

— И что? — буркнул он. — Мне эта красота даром не сдалась. Это Алена с Натальей насадили. Сами бы и ухаживали. Так нет же – на старика повесили.

— А вы бы отказались.

Он хмыкнул и с силой воткнул лопату в рыхлую землю.

— Ага, щас. Попробуй Наталье откажи. Вмиг работы лишишься. Чуть что – она бегом к Николаю Викторовичу. А хозяин у нас был человек горячий: выхватит шашку и давай махать.

— По-моему, Наталья больше всех горюет по хозяину, — заметил я.

— А как не горевать-то? Сладкая жизнь её кончилась.

Я насторожился.

— В каком смысле?

Садовник оперся на черенок и принялся рассказывать

— А в том, мил-человек, что она тут себя хозяйкой возомнила. По должности-то за прислугой управляющий надзирает, но эта своего не упустила. Быстро указала на его место – в углу и молча. Хозяин к ней благоволил, вот она и вертела им как хотела. Вынюхивала, выслеживала. Чуть что – летела докладывать. И ведь не только на прислугу стучала! Родные дети Дробышевского от нее плакали. Он-то ее «правой рукой» называл, главной опорой в доме. А все остальные звали просто: «змеюка».

Он сплюнул прямо на каменную крошку дорожки.

— Когда Алена повзрослела, попыталась отца образумить, открыть ему глаза. Но куда там! Наталья-то лучше всех знала, на какие кнопочки давить, чтобы хозяйское доверие удержать. Так что Алена в дурах осталась, а эта – на коне. Но теперь-то, — садовник недобро усмехнулся, — диспозиция поменялась. Смерть хозяина все карты спутала. Не понимаю, чего она еще чемоданы не пакует. Ясно же: Алена ее вышвырнет в два счета.

Я согласился, что участь Натальи выглядит незавидной, и направился обратно в дом.

Алиса по-прежнему не появлялась. Я спустился в гараж. «Ауди» тоже исчезла. Ну конечно: укатила в город и не подумала позвать с собой.

Объявилась она только под вечер. На мой вопрос, где пропадала, она раздраженно бросила:

— Где была – там уже нет.

И добавила сухо, будто приказ зачитала:

— Вечером понадобится твоя помощь.

Меня так и подмывало послать ее куда подальше, однако я сдержался. Ссориться с ней – себе дороже. Непременно нажалуется Пухову. Я вдруг с отчетливой ясностью понял, что у них с Натальей – поразительно много общего.

— Ладно, — процедил я. — Что надо делать?

Она даже не удостоила меня взглядом. Молча развернулась и отправилась в столовую. Видимо, была так занята, что за целый день крошки во рту не держала.

Когда за окнами сгустились сумерки, мы сели в машину и поехали обратно в город. Я предпринял еще одну попытку выяснить детали, но Алиса лишь огрызалась: «Не твое дело». Тут уж меня понесло.

— Знаешь что? — отрезал я. — Не хочешь говорить – ищи другого напарника.

Она резко повернулась ко мне.

— Это приказ Пухова.

— Пусть Пухов мне лично его отдаст. Я от него никаких указаний не получал.

Алиса сузила глаза, помолчала, а потом выдавила сквозь зубы, явно переступая через себя.

— Ладно. Слушай. Я сегодня узнала результаты вскрытия. Ничего криминального: острая сердечная недостаточность. Инфаркт.

— Ну и славно, — пожал я плечами. — Собираем вещи?

— Пухов считает, что тут не все чисто. И распорядился взять кровь на анализ.

— У кого?

— У кого? У принцессы Дианы, разумеется! — фыркнула Алиса. — У Дробышевского, дубина. Мы проникаем в морг, и я беру образец.

Вот теперь картинка сложилась. Я понадобился ей в качестве шестерки. Стоять на стреме, пока она орудует шприцом.

Я хотел было возмутиться и заявить, что справлюсь с задачей не хуже, но представил, как вгоняю иглу в окоченевшее тело, – и меня передернуло.

Пусть уж сама. Раз поручили – пусть сама и делает.

Морг прятался в пристройке, налипшей на больничный корпус, точно гриб-трутовик на ствол дерева. Узкие окна, похожие на бойницы, темнели под самой крышей. Стало понятно, зачем я понадобился Алисе. Во-первых, без моей помощи ей не залезть в окно. А во-вторых, требовалось отвлечь сторожа, пока она будет орудовать в морге.

Мы беспрепятственно прошли на территорию больницы. Сделали крюк, обогнули залитый светом пятачок и вышли к моргу. Здесь нас ждал неприятный сюрприз: к воротам, фырча двигателем, неторопливо подползал длинный черный микроавтобус ритуальной службы.

— Это, часом, не за Дробышевским? — шепнул я.

Алиса взвилась, будто ее током ударило.

— Помогай! — скомандовала она.

Я подставил сцепленные руки, она легко, почти невесомо, оттолкнулась от моего плеча и забралась в окно, растворившись в темноте. Микроавтобус тем временем затормозил у входа. Из него выпорхнули двое молодых парней в одинаковых черных костюмах. Навстречу им из дверей неторопливо выплыл сторож – невысокий, грузный, в несвежем белом халате.

Они приветствовали друг друга, как старые знакомые.

— По чью душу? — лениво осведомился сторож.

— Душу себе оставь, нам бы тело, — хмыкнул один из парней. — Фамилия – Дробышевский.

— Ого! Личность известная.

— Именно. Давай без волокиты, Степаныч. Времени в обрез.

— А куда спешить? Покойник – не волк, в лес не убежит. — Степаныч демонстративно выудил из пачки сигарету, прикурил, на миг осветив оранжевым огоньком щетинистые щеки.

Я молился, чтобы он смолил эту сигарету до фильтра, а лучше – выкурил всю пачку. Парни переминались с ноги на ногу, всем видом выражая нетерпение, но возражать не смели. А у меня внутри все леденело: только бы они не застукали Алису. Это будет чудовищный провал. Да что там – позор!

— Ладно, хорош травиться, — не выдержал один из ритуальщиков. — Покурил и хватит.

Степаныч швырнул окурок в сторону урны, промазал и лениво выругался.

— Идем, идем.

Все трое скрылись за дверью. Я в панике приник к окну, но внутри стояла кромешная тьма. Что она там копается? Они же сейчас войдут и...

Дверь мерно, с натугой, закрывалась за ними. Медлить было нельзя. Плохо соображая, что творю, я сложил ладони рупором и во всю глотку заорал:

— Э-э-эй!..

Из морга, едва не снеся дверь, вылетели все трое. Лица у ритуальщиков были белее их сорочек.

— Мне послышалось или нас кто-то звал? — выдохнул младший.

— Не послышалось, — подтвердил второй и, вглядываясь в темноту, двинулся прямо ко мне.

Я бесшумной тенью скользнул за угол и нырнул в кусты. Он прошел мимо и огляделся по сторонам.

— Никого, — растерянно доложил он, возвращаясь.

— Степаныч, ты же тоже слышал? — не унимался младший.

— Слышал, — меланхолично подтвердил сторож, вытряхивая новую сигарету. — Ну что, орлы? Штаны сухие? Не обделались?

— Что это было-то? — нервно дернул плечом старший.

— А! Покойники перекличку устроили. Каждую ночь так развлекаются. Привыкайте.

— Да ладно?! — вытаращился младший.

— Вот ей-богу! Посиди с мое, не такое услышишь.

— Кончай дурака валять, Степаныч! — старший сплюнул. — Ты мне молодняк не пугай.

— А ты не трясись тогда, если не веришь. Вон, аж зубы стучат -отсюда слышно.

Старший зло выругался, но впрямь поежился. Степаныч заржал — сочно, раскатисто, словно конь в стойле. Именно в этот грохот смеха над моей головой с хлопком распахнулась оконная рама, и оттуда ошпаренной кошкой выпрыгнула Алиса. Если бы я не отскочил в сторону, то она приземлилась бы мне на голову.

— А че ты дрожишь-то? — продолжал заливаться Степаныч за углом. — Ты ж не веришь мне?

— Пошел ты...

— Да шучу я! Какие покойники? Это кому-то из живых неймется.

— Все, хватит! — рявкнул старший ритуальщик. — Забираем тело – и поехали.

— Щас. Докурю только. А вы пока, может, и впрямь штанишки смените? От вас попахивать начало.

Новый взрыв хохота перекрыл шум наших шагов. Через минуту троица скрылась в здании, а мы уже покинули территорию больницы. И только в тишине соседних переулков я смог перевести дух.

— Ты где застряла? — накинулся я на Алису. — Тебя же чуть не накрыли!

— Думаешь, просто так найти нужное тело? — огрызнулась она. — Там их десятки. Иди сам попробуй, если такой умный.

Я предпочел заткнуться. Настроение у нее было такое, что лучше под руку не лезть.

За город выехали молча. Я даже задремал и проснулся лишь от того, что меня швырнуло вперед – Алиса ударила по тормозам так, будто перед нами выросла кирпичная стена. Ремень я, разумеется, не пристегнул и едва не пробил лбом панель.

— Сдурела?! — выдохнул я, потирая ушибленное плечо.

— Выходи.

— Разве мы уже приехали?

— Ты – да.

Я уставился на нее, еще не до конца понимая.

— Что это значит?

Она шумно выдохнула – так, словно прогоняла сквозь зубы бранный ответ – и соблаговолила пояснить. Пробирку с кровью Дробышевского нужно везти в Питер. Немедленно. Пухов ждет, чтобы сделать анализ.

— Я могу поехать с тобой.

— Мне не нужны попутчики, — отрезала она.

— Тогда хоть довези меня до ворот. Десять минут роли не сыграют.

Но Алиса уже уперлась. За то время, что мы спорили, она могла раз пять подвезти меня до ворот, но принципы были для неё дороже здравого смысла. В конце концов, я сдался. Вылез из машины и так хлопнув дверцей, что машина закачалась.

«Ауди» развернулась на месте, взвизгнула покрышками и унеслась в ночь, оставив меня глотать пыль на обочине.

Вот стерва!

Я огляделся. Так и есть – я стоял у самого подножия холма, на котором гнездился особняк. В свете луны его силуэт казался далеким и недосягаемым, как вершина враждебной горы. Всю дорогу, пока карабкался по пологой, но предательски скользкой тропе, я крыл Алису последними словами. Гравий предательски уходил из-под ног, дважды я едва не сорвался в темноту, и только ветки кустов, за которые я хватался, как утопающий, спасали меня от позорного кувырка. На вершину я выполз взмокший, злой и запыхавшийся.

Переведя дух, я двинулся дальше. Какое-то время я брел по свежим отпечаткам шин – видимо, здесь недавно проезжали машины. Но вскоре заметил тропку, которая уводила в сторону и терялась под сенью деревьев. Она была хорошо утоптана, и я, не раздумывая, свернул на нее. Чутье подсказывало, что она выведет куда нужно.

И правда – метров через двести я уперся в глухой, казалось бы, забор. Но я уже знал: просто так тропу не торить. Присмотревшись, я заметил несколько досок, которые сидели неплотно, словно зубы в расшатанной челюсти. Поддел рукой – они легко отошли в сторону, открывая широкий проем. Теперь мне стало ясно, каким образом Дробышевский, обнаружив пробитые шины, сумел обойти охрану. Наверняка он знал этот лаз и воспользовался им.

За забором тропа и не думала обрываться. Она вела дальше, вглубь леса, петляя меж стволов. Еще несколько сотен метров – и я вышел на опушку. Прямо передо мной, в низине, сверкал всеми окнами дом – яркий, точно рождественская елка. Его огни были так же уместны, как фейерверк на похоронах.

Я двинулся через сад, стараясь держаться в тени. Луна стояла высоко, и всё вокруг купалось в серебристом свете – хорошая погода для прогулок, но плохая для того, кто хочет остаться незамеченным. Я уже почти миновал открытое пространство, когда за одним из деревьев послышался шелест. Я замер, прижался спиной к стволу и выглянул из-за толстой ветки.

В десяти шагах от меня, в густой тени старого дуба, стояли двое. Игорь и Катя.

Они не говорили. Они целовались.

Девушка стояла, прижавшись спиной к шершавому стволу, а Игорь — одной рукой обнимал её за талию, второй касался её лица. Катя отвечала ему, но в её позе чувствовалось напряжение: плечи чуть сведены, ладони прижаты к груди Игоря, словно она отгораживалась от него, а не притягивала. Поцелуй был долгим, почти отчаянным, но в нём не было нежности – скорее, необходимость. Будто они не любили друг друга, а лишь имитировали чувства.

Я затаил дыхание. Это была не просто интрижка. В том, как Игорь сжимал её плечо, как она вздрагивала под его рукой, чувствовалась какая-то скрытая тревога. Будто они искали утешения друг в друге, но не находили.

Когда они отстранились, Игорь что-то прошептал – я не расслышал слов, но голос его был хриплым, почти злым. Катя кивнула, опустила голову, и они быстро, почти бегом, скрылись за поворотом.

Я выдохнул, отлепился от дерева и зашагал к дому.

Интересно, кто-нибудь, кроме меня, в курсе, что у этих двоих – интрижка?

Хозяйский сын и красивая служанка. В этом не было ничего оригинального. Но, учитывая то, что произошло вчера, заставляло задуматься.

Я вспомнил вдруг, как Катя, выронив поднос, бросила быстрый взгляд в сторону хозяйского кабинета. В голове появилась мысль, но я сразу же ее отбросил. Нет, этого не может быть. Мы вошли в кабинет спустя минуту после того, как раздался грохот. Будь Игорь там, он бы не успел скрыться.

И все же я поставил в уме галочку: нужно будет проверить молодого повесу.

Глава 7. Похороны

Дробышевского хоронили на местном кладбище. Это была одна из самых унылых церемоний, какие мне доводилось видеть.

Признаться, я вовсе не хотел туда идти. Стоило закрыть глаза – и передо мной вставала совсем другая картина: море цветов, очередь из друзей и родных, гроб, который я отказывался отпускать… Похороны жены до сих пор жили во мне занозой. Я боялся, что если меня вдруг «накроет» посреди чужой траурной процессии, я выкину какую-нибудь глупость и выдам себя с головой.

Алисе я, разумеется, ничего объяснять не стал. Не хватало ещё, чтобы она записала меня в истерики. Она и без того держала меня за недотёпу. Я просто сказал: «Не пойду». Но Алиса упёрлась. Настоящий сыщик, заявила она с менторским апломбом, не имеет права пропустить похороны. Убийца почти всегда приходит взглянуть на дело рук своих. Я-то знал: в эти приметы она не верит. Просто поняла, что идти мне не хочется, и решила заставить назло. А я, как бы ни хотелось послать её куда подальше, вынужден был подчиняться.

С утра у кладбища толпился народ, но за ворота пускали строго по списку: ближайшие родственники и прислуга. Всё пространство вокруг оцепили полицейскими, выставив чуть ли не весь личный состав участка. Я такого ещё не видел. Казалось, что хоронят не обычного «толстосума», а важного государственного деятеля.

Интересно, сколько детки отстегнули начальнику местной полиции, чтобы он устроил этот цирк?

Я надеялся, что нас тормознут на входе, – и дело с концом. Но не тут-то было: Алиса каким-то непостижимым образом вписала нас в заветный список. Так что вскоре я шагал за гробом в числе горстки провожающих. Впереди – трое отпрысков, чуть поодаль – несколько слуг. И мы. Ничего более жалкого я в жизни не видел. Детишки, похоже, так спешили закопать отца, что даже друзей не пригласили.

И тут меня накрыло.

Священник взмахнул кадилом, и густой, сладковатый дым поплыл над могилой. Запах ладана ударил в ноздри, и я перестал видеть то, что передо мной. Вместо чужого кладбища, чужого гроба и чужих людей я стоял у другой могилы. Тот же запах. Те же звуки. Только гроб был завален цветами, а вокруг толпились люди, которых я знал. В висках застучало, к горлу подкатила тошнота. Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Не сейчас. Только не сейчас.

Кто-то тронул меня за локоть. Я вздрогнул. Алиса пристально смотрела на меня. Она ничего не сказала, но руку не убирала, пока я не выдохнул и не сказал, что все в порядке.

Я сосредоточился на лицах наследников. Сергей и Игорь стояли с каменными, безжизненными масками. Со стороны могло показаться, что даже управляющий скорбит глубже, чем эти двое. И только на лице Алёны можно было разглядеть хоть какие-то эмоции. Она кусала нижнюю губу, морщилась, отворачивалась, стараясь не смотреть на гроб. Со стороны мне показалось, что она боится.

Я присмотрелся к ней повнимательнее. Но почему-то в глаза бросилось не ее мертвенно-бледная лицо, а большая брошь на лацкане платья. Она была выполнена в виде птицы, разметавшей крылья в полёте. Красивая вещичка. И, должно быть, ценная. Я вспомнил, что видел брошь на платье Алены еще в тот день, когда мы приехали. Похоже, она носила ее, не снимая.

Я вспомнил, что и у моей жены была брошь, но надевала она ее только по большим праздникам.

Мне было муторно. И дело не только в нахлынувших воспоминаниях. Похороны моей жены были пышными, разрывающими сердце. Её гроб утопал в цветах, а проститься с нею выстроилась длинная очередь. Всё это так чудовищно контрастировало с происходящим здесь, что на месте наследников я бы провалился сквозь землю от стыда.

Когда гроб начали опускать, тишину разорвал душераздирающий вопль. Наталья, стоявшая в стороне, зашлась в рыданиях и принялась в буквальном смысле рвать на себе волосы. Её голос перекрыл и молитву священника, и унылые вздохи оркестра. Я вспомнил, что говорил о ней садовник: «гадюка» и «стукачка», которая оплакивает лишь конец своей «сладкой жизни». Возможно. Но сейчас я не видел ни капли притворства. Она рыдала так, будто потеряла смысл жизни.

Пока гроб заколачивали землёй, я морщился от звуков оркестра, похоже – он играл полонез Огинского. Музыка сводила зубы. Я вдруг поймал себя на мысли, что отчаянно надеюсь: на моих похоронах никаких музыкантов не будет. Только тишина.

Интересно, каким человеком был Арсений Дробышевский? Мне он показался резким, требовательным, но я видел его лишь мельком. С уверенностью я знал о нем только одно: он был очень, очень богат. Однако при всех своих миллионах он не удостоился человеческих похорон. Видно, крепко он насолил детишкам при жизни, раз они так поступили. Иные люди хомячка хоронят с большими почестями, чем эти трое – родного отца.

Я почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение, почти ненависть к этим молодым людям, но тут же осадил себя. Я не имел ни малейшего понятия об их отношениях. Кто знает, может, Дробышевский был тем ещё чудовищем.

А если так, то кто-то из детей вполне мог желать его смерти.

По словам Алисы, убийца всегда приходит на похороны жертвы. Что ж, возможно, она была не так уж неправа. Я внимательнее вгляделся в лица двух молодых мужчин и девушки. Они смотрели на могилу с холодным, почти оскорбительным равнодушием. И даже не пытались изобразить скорбь. Да и перед кем им было притворяться? Перед кучкой слуг? Скорее всего, каждый из них сейчас прикидывал в уме свою долю наследства.

Когда всё закончилось, мы потянулись к выходу. Полицейские убрали оцепление, и толпа, сдерживаемая до этого момента, хлынула на кладбище. Всем не терпелось поглазеть на могилу богача, которая, к их явному разочарованию, ничем не отличалась от других – простой деревянный крест над свежим земляным холмиком. Горожане разочарованно перешептывались, а мы уже садились в машины.

В поместье нас ждал скромный поминальный стол - скромный, но сытный. Глеб постарался, хотя глаза у него были красные, словно он плакал или не спал всю ночь. Он стоял в углу, прислонившись к буфету, и нервно теребил край фартука. Его руки, крупные, с обгрызенными ногтями и свежим ожогом на запястье, то сжимались, то разжимались – будто он никак не мог найти им занятия. Проходя мимо с графином, Наталья что-то сказала ему. Он кивнул и отвернулся. А затем – вышел на кухню.

Церемония вышла короткой: каждый из присутствующих, кроме нас с Алисой, выдавил из себя короткую историю, рисующую Дробышевского исключительно с лучшей стороны. Наталья и вовсе огласила целую оду о его достоинствах, беспрестанно сморкаясь в платок. После этого все начали разбредаться.

Сергей ушел первым, даже не притронувшись к закускам. Алена, сославшись на мигрень, поднялась к себе следом, а за ней потянулся и Игорь. Слуги тоже не засиживались: Глеб и Катя принялись убирать посуду, управляющий занял свой излюбленный пост у входной двери. В результате за столом остались только мы с Алисой и изрядно захмелевшая Наталья.

— Дав-вайте в-выпьем з-за Арсения Николаевича… — пробормотала она, нетвердой рукой вздымая бокал. — Упокой, Господи, его душу. Хороший был человек…

Глеб подошёл к столу и начал разливать вино по стаканам – медленно, с подчёркнутой тщательностью, словно это было самое важное дело в его жизни.

Мы с Алисой в пятый раз пригубили за упокой. Наталья снова потянулась к бутылке. Рука её так дрожала, что, наполняя бокал, она пролила вино на скатерть. Алиса мягко, но решительно перехватила бутылку.

— Давайте я. Хороший был человек, Арсений Николаевич…

— Чистое… ик… золото, — подтвердила горничная.

— И дети у него замечательные, — елейным голосом добавила Алиса, подливая ей ещё.

Наталья поперхнулась вином и зашлась судорожным кашлем. Алиса заботливо постучала её по спине, а заодно отодвинула бокал подальше.

— Ну всё-всё, хватит. Вы уже достаточно почтили память.

Упоминание о хозяине вызвало новый приступ рыданий.

— Ох, Арсений Николаевич… Какой человек был! Умный, добрый… Одно вот — с женой ему не повезло…

— Зато дети вышли что надо, — не унималась Алиса.

— Какие они… ик… хорошие?!

— А разве нет? — невинно удивилась она.

— От осинки… ик… не родятся апельсинки. — Наталья стукнула кулаком по столу так, что задребезжали рюмки. — Это они его в могилу свели!

— Что ты мелешь? — поморщился вернувшийся в столовую Глеб. — Не слушайте её, господа. Она совсем пьяная.

— Я правду говорю! — взвилась Наталья. — Это всё они! Один – лудоман, другой – неудачник, у папочки на шее сидел. Если бы не эти двое, жил бы ещё Арсений Николаевич!

— Замолчи! — прошипел Глеб и, шагнув к ней, схватил за локоть. — Пойдём, хватит с тебя. Извините её, ради бога, она сама не понимает, что несёт.

— А что я не так сказала?! — не унималась Наталья, упираясь. — Игорь – лудоман, Сергей – лузер. А про девчонку и вспоминать не хочу! Если бы не отец, она бы давно…

— Хватит, я сказал! — рявкнул Глеб и почти силой выволок её из-за стола. — Пора на боковую.

— Погоди-ка… — Алиса прищурилась, как кошка, почуявшая мышь. — Ты ведь тоже говорил что-то такое. О том, что слышал, как Сергей и Арсений Николаевич ругались тем вечером? — Она повернулась к Глебу.

— Мало ли что я говорил, — буркнул тот, заметно покосившись в нашу сторону. — Они часто ругались. Никакой сенсации тут нет. Пошли, Наталья!

И он, уже не церемонясь, выволок упирающуюся горничную в коридор.

— Так-так, — протянула Алиса, откинувшись на спинку стула. Глаза её победно блестели. — Сколько, оказывается, полезного можно вытянуть из человека просто развесив уши.

— Если Игорь и правда игрок, — заметил я, — деньги ему нужны позарез. Вот тебе и готовый мотив для убийства.

Внезапно сзади раздался жуткий грохот. Мы оба подскочили на стульях. Катя, беззвучно убиравшая посуду за нашими спинами, выронила из своих и без того неловких рук целую стопку тарелок. Осколки разлетелись по всему полу. Девушка стояла бледная, ни жива ни мертва.

— Ничего страшного, — ласково, почти пропела Алиса, но в её голосе сквозил холод. — Ты только убери всё скорее, пока Алена не увидела. А не то придется искать новую работу

Оставив Катю заметать осколки, мы вышли в холл. В дверях нос к носу столкнулись с управляющим. Он тяжело дышал, будто бежал через весь дом.

— Хорошо, что вы здесь! — выпалил он. — Алена Дробышевская просит вас подняться. Срочно. Ждёт в кабинете.

— В том самом? — удивился я.

— Других кабинетов у нас нет, — сухо ответил управляющий и, коротко кивнув, исчез.

Я повернулся к Алисе:

— Что ей от нас нужно, как думаешь?

Алиса пожала плечами. Но в её глазах мелькнул всё тот же хищный огонёк.

— Чего гадать? Скоро узнаем.

Алена восседала в высоком резном кресле с таким видом, будто родилась в нём, но я заметил, как её пальцы крепко сжимают подлокотники — даже костяшки побелели. Она старалась казаться уверенной, но под глазами обозначились темные круги, а нервное подрагивание ресниц выдавало огромное внутреннее напряжение.

У дальней стены, заложив руки за спину, метался из угла в угол Сергей — ни дать, ни взять маятник, который забыли остановить. Я заметил, что его шаги были слишком быстрыми и резкими. Он не просто нервничал – он не находил себе места. Как человек, который потерял опору и не знает, за что ухватиться.

Я невольно покосился на диван. Интересно, их совсем не тревожит, что отец испустил дух именно здесь, в двух шагах от этого кресла? Но, всмотревшись в лица, я понял: их тревожит. Просто они умело это скрывают.

— Садитесь, — Алена указала на стулья для посетителей. Жест был царственным, но я заметил, как дрогнула её рука, когда она убирала её с подлокотника. — Теперь, когда отец мёртв, я хотела бы знать: зачем он вас пригласил?

Она произнесла это ровно, почти безэмоционально, но в голосе её прозвучала едва заметная хрипотца – словно она сдерживала слёзы. Я понял: она не спрашивает из любопытства. Она хочет понять, что происходит, и вернуть контроль над ситуацией.

— Что ж, это не секрет, — Алиса устроилась в кресле с комфортом, давая понять, что выпроводить нас будет непросто.

Она обстоятельно, в деталях, изложила историю нашего появления в доме. Алена слушала с жадным интересом, но я заметил, как её пальцы теребят край платья – нервный, почти детский жест. Сергей на мгновение замер, услышав про часы, и его лицо дрогнуло – не от любопытства, а от страха. Он явно знал эту историю. И она его пугала.

— Значит, всё дело в тех странных часах, — протянула Алена. — Кстати, где они?

Я ответил, что часы остались у Пухова, в Санкт-Петербурге.

Алена едва заметно нахмурилась. Её пальцы на мгновение сжались в кулак, но она быстро разжала их, словно не хотела показывать своих эмоций.

— Надо бы их вернуть. Как-никак память.

— Не слишком добрая память, если вспомнить, что стало с вашим отцом и дедом, — парировала Алиса.

Алена вздрогнула – едва заметно, но недостаточно, чтобы я не заметил. Слова Алисы ударили её по больному месту. Она отвела взгляд и на секунду прикрыла глаза. Когда она снова посмотрела на нас, в её взгляде мелькнула боль, которую она тут же спрятала за маской равнодушия.

— Ваш отец сам попросил нашего шефа оставить часы у себя, — соврал я. — Он опасался, что они навлекут беду на семью.

— Он, видимо, спятил под конец, — поморщился Сергей, не переставая мерить шагами комнату. — Мы бы хотели получить часы обратно.

Он сказал это резко, почти грубо, но я заметил, как его голос дрогнул на слове «спятил». Он злился на отца – но в этой злости чувствовалась горечь. Как у человека, который не успел сказать что-то важное, и теперь корит себя за это.

— Думаю, это можно устроить, — процедила Алиса, и по её тону я понял: «устроить» она готова что угодно, только не это.

Повисла неловкая пауза. Алена демонстративно изучала маникюр, но я заметил, как подрагивают её пальцы. Она пыталась казаться безразличной, но это плохо у неё получалось. Время от времени она бросала на нас быстрые, колючие взгляды, но в них не было злобы – скорее, растерянность. Она не знала, что делать с этой ситуацией. Она не знала, что делать вообще.

Я опять поймал себя на том, до чего же она похожа на мою жену. Та же манера щуриться, тот же изгиб бровей. На этот раз сходство ударило сильнее – я на секунду забыл, где нахожусь, и просто смотрел на неё, не в силах отвести глаз.

Алена перехватила мой взгляд. Её губы дрогнули — не улыбка, а презрительная гримасса Она чуть склонила голову набок, разглядывая меня с новым, оценивающим интересом, но в этом интересе не было кокетства. Было что-то другое. Словно она тоже заметила во мне что-то знакомое. И это её испугало.

Я, спохватившись, отвёл глаза. Поздно. Она уже заметила.

Сергей возобновил свою молчаливую прогулку, но на полпути вдруг остановился у отцовского стола. Его пальцы машинально легли на тяжёлое пресс-папье – малахитовый куб с бронзовым орлом, – и он принялся рассеянно крутить его в руках, перекладывая с ладони на ладонь. Жест был нервный, почти непроизвольный. Он словно сам не замечал, что делает. Но я видел, как его взгляд задержался на столе, на кресле, на диване – на том месте, где ещё недавно сидел его отец. Он смотрел на это место с такой болью, что у меня сжалось сердце.

Я вдруг подумал: сколько раз он стоял вот так перед отцом, вертя в руках какую-нибудь безделушку? И сколько раз он хотел сказать что-то важное, но не решался?

Я кожей чувствовал: они оба хотят что-то сказать, но не решаются. А ещё я чувствовал на себе взгляд Алены – теперь уже не колючий, а задумчивый, почти беззащитный. И от этого мне стало не по себе.

Алиса подалась вперёд:

— Дайте угадаю, — она облокотилась на подлокотник и впилась в Алену взглядом. — Вы хотите сказать, что теперь, когда отец мёртв, наше присутствие здесь нежелательно. Так?

Сергей замер на полушаге и уставился на сестру. Алена беспокойно заёрзала. Она явно хотела сказать «да» — но что-то мешало ей. Может быть, страх. Может быть, понимание, что она осталась одна и не знает, как справляться с этим миром.

— Ну зачем же вы так? — она попыталась облечь отказ в бархат, но в голосе её слышалась усталость. — Мы вам очень рады, но… отец мёртв, услуги ваши нам больше не нужны. Зачем нам тратить ваше драгоценное время?

— Если папа вам не заплатил, мы готовы это исправить, — вставил Сергей и тут же осёкся под ледяным взглядом сестры. Но я заметил, как он сжал кулаки, когда произносил эти слова. Он не хотел нас выгонять. Он просто не знал, как по-другому.

Алиса едва подавила смешок.

— Вы очень любезны. Но, видите ли, мы привыкли доводить свою работу до конца.

— Однако… папа мёртв, и… — начала было Алена, но Алиса перебила:

— Он просил выяснить, кто отправил ему посылку с часами.

— Разве теперь это важно? — фыркнул Сергей, но в этом фырканье не было пренебрежения. Только усталость.

— Судите сами, — Алиса пожала плечами с видом оскорблённой невинности. — Ваш дед воспринял посылку как угрозу. Вскоре он умер. С вашим отцом произошла та же история. На вашем месте я бы не стала относиться к этому так легкомысленно. Особенно теперь, когда вы вступили в права наследования.

Последнюю фразу она произнесла почти шёпотом, но эффект получился громче выстрела. Алена откинулась на спинку кресла и впилась в Алису долгим, проницательным взглядом. Палец её нервно крутил прядь волос — и в этом жесте я увидел не раздражение, а попытку успокоиться. Она боялась. Боялась того, что может узнать. И боялась того, что уже знала.

— Вы ведь продолжите расследование в любом случае? — спросила она. Это был не вопрос, а утверждение.

— Да. — Алиса выдержала её взгляд, не моргнув. — Если вы укажете нам на дверь, это затруднит задачу, но не отменит.

Алена молчала, покручивая большим пальцем вокруг указательного — медленно, ритмично, словно заводила невидимую пружину. Она смотрела куда-то в сторону, и я видел, как её губы чуть заметно дрожат. Она пыталась принять решение, но что-то мешало ей.

— Ну зачем же так сразу? — наконец выдавила она улыбку, фальшивую, как позолота на дешёвой рамке. — Никто не собирается указывать вам на дверь. Живите сколько хотите. Только… держите нас в курсе.

Она произнесла это быстро, почти скороговоркой, и я понял: она сдалась. Не потому, что хотела, чтобы мы остались. А потому, что слишком устала, чтобы спорить. Или потому, что боялась остаться одна в этом доме с призраками.

— Ага, держи карман шире, — фыркнула Алиса, едва за нами закрылась дверь кабинета. — Стану я перед тобой отчитываться!

Я промолчал. С одной стороны, Алиса была права: доверие к этой семейке стремилось к нулю. С другой – я видел, как Алена смотрела на отцовское кресло, когда мы уходили. Как её пальцы на мгновение сжали подлокотник, словно она искала опору. И как Сергей, оставшись один, опустился на диван и закрыл лицо руками.

Они не были равнодушны. Они просто не знали, как показать свою боль. И мне до чёртиков не хотелось задерживаться в этом доме, по которому, казалось, бродил неприкаянный призрак Дробышевского-старшего. Но я знал, что должен остаться. Не только потому, что этого требовала моя работа. И не потому, что Алёна Дробышевская бросала на меня томные взгляды. Я хотел разобраться в этом деле. Доказать себе, что я ещё на что-то способен.

Глава 8. Наследники

В день оглашения завещания поместье с самого утра наполнилось гостями. К дому то и дело подкатывали автомобили, из которых выгружались благообразные старички и старушки – друзья покойного, которых никто не удосужился позвать на похороны. По холлу плыл возмущённый гул. Сергея, Алену и Игоря честили почём зря, и, признаться, я разделял это негодование. Многие из этих людей знали Арсения Николаевича не один десяток лет, и то, что им не дали проститься, выглядело откровенным плевком в душу.

Впрочем, проведя бок о бок с ними не больше часа, я начал понимать и наследников. Более жадной, цепкой и неприятной публики мне видеть не доводилось. Едва возложив цветы на свежую могилу, они тут же забыли о покойном и переключились на куда более животрепещущую тему: кому и что перепадёт. Их взгляды так и шарили по стенам, ощупывали вазы, картины, канделябры. Я готов был поклясться, что после их отъезда дом недосчитается половины безделушек.

После обеда все потянулись в библиотеку. Огромный зал, заставленный дубовыми стеллажами, уютными диванчиками и пухлыми креслами, точно создали для подобного действа. Мы с Алисой, не будучи в числе «заинтересованных лиц», всё же просочились в библиотеку. Старички, тем временем, сражались за лучшие места с азартом, достойным аукциона, и громким шёпотом перемывали косточки наследникам. По рядам гуляла сплетня о том, что Дробышевский вычеркнул старшего сына из завещания. Судя по хищному блеску в глазах, все предвкушали грандиозный скандал. Я и сам навострил уши — из такой болтовни можно узнать много интересного.

Наконец, когда публика угомонилась, нотариус – сухопарый господин с бакенбардами – вышел к камину и хорошо поставленным, лишённым всяких эмоций голосом объявил, что мы собрались, дабы узнать последнюю волю покойного. Пока он растекался мыслью по древу, входная дверь едва слышно скрипнула, и в библиотеку скользнул опоздавший. Он бесшумно сел где-то в задних рядах, не привлекая внимания.

Нотариус приступил к самой унылой части процедуры: зачитывал список «мелочёвки на память» – сервизы, статуэтки, книги… Я боролся со сном, и единственным развлечением были короткие, но яростные стычки, которые вспыхивали всякий раз, когда объявляли имя очередного счастливчика. Старички оспаривали каждую безделушку так, будто речь шла о золоте Микен.

Всё изменилось, когда нотариус объявил, что своей последней волей Дробышевский разрешает Наталье выбрать любую понравившуюся вещь в доме – за исключением обещанных другим, – и перешёл к главному. В библиотеке воцарилась та особенная, звенящая тишина, какая бывает только перед оглашением приговора. Кто сорвёт джек-пот?

Первой в списке значилась Алена. Ей отходило поместье со всем содержимым. По залу прокатились жидкие хлопки – дань вежливости, не более. Имение стоило целое состояние, но его ещё поди продай. При известных обстоятельствах такой особняк из актива мигом превращается в гирю на шее.

Публика затаила дыхание. Сейчас начнётся главное представление: Сергея вычеркнут, и он закатит скандал. Я приготовился наблюдать.

Но сюрприза не вышло. Всё состояние, все отцовские счета и активы, Дробышевский разделил поровну между Сергеем и Игорем. Сколько именно там нулей, не знал никто, но подозревали, что много. Эти двое в одночасье стали миллионерами.

Нотариус дал понять, что церемония окончена. Но тут с задних рядов поднялся опоздавший.

— Разрешите и мне сказать пару слов.

— Да, пожалуйста, — кивнул нотариус, пожимая плечами.

Услышав знакомый голос, я резко обернулся.

Пухов! Какого черта он здесь делает?

— Собственно, зачем я приехал? — он вышел на середину комнаты, негромкий, спокойный, но мгновенно ставший центром притяжения всех взглядов. — Кое-кто из наследников очень хотел получить одну очаровательную вещицу.

Он сунул руку в карман, и в воздухе повисла маленькая, обтянутая бархатом коробочка. Пухов раскрыл её и продемонстрировал собравшимся циферблат, тускло блеснувший золотом.

— Кажется, это для вас, — произнёс он, глядя прямо на Алену, и сделал шаг к ней, протягивая часы.

Девушка вжалась в кресло. Лицо её побелело, взгляд заметался по сторонам в поисках лазейки.

— Н-не надо, — выдохнула она, отводя глаза.

Пухов перевел взгляд на Сергея. Тот мгновенно спрятал руки за спину, словно боялся, что коробочку всучат ему силком. Игорь дёрнулся было вперёд, потянулся жадными пальцами, но Алена, не глядя, хлестко ударила его по руке.

— Не смей!

Гости, забыв про приличия, глазели на эту сцену, разинув рты. Такого даже они не ждали. Сообразив, что оказалась в центре внимания, Алена судорожно натянула на лицо дежурную улыбку.

— Вы не могли бы… подержать этот предмет у себя? Какое-то время?

— Разумеется, — Пухов с тихим щелчком захлопнул коробочку. — Я не собираюсь задерживаться в вашем городе. Но если кто-то передумает – найти меня не трудно.

Сергей судорожно кивнул, и Пухов, спрятав часы обратно в карман, вернулся на своё место. На него тут же налетела какая-то любопытная старушка, но он лишь покачал головой и отрезал:

— Позже.

— Вот, собственно, и всё, — объявил нотариус, явно торопясь покинуть этот змеиный клубок. — Спасибо, что пришли.

Старички тут же взяли Алену в осаду, требуя немедленной выдачи завещанной мелочёвки. Наталья, которой полагалось сделать свой выбор, тихо плакала в углу, но на этой ярмарке алчности и тщеславия никому не было до неё дела.

Мы с Алисой выскользнули в коридор первыми. Пухов уже ждал нас, прислонившись плечом к дверному косяку. Вид у него был сосредоточенный и мрачный.

— Откуда ты взялся? — спросила Алиса. — И зачем притащил эти часы?

— Я должен был увидеть реакцию наследничков, — ответил Пухов.

— Значит, Дробышевский умер не своей смертью? — догадался я.

Пухов взглянул на меня и кивнул:

— Поговорим в машине, — сказал он.

Мы сели в «Ауди» и отправились в город. Пухов, не тратя времени на предисловия, перешёл к делу:

— В крови Дробышевского обнаружен редкий, но смертоносный токсин. Его получают из цветка под названием Moran Morten. Растёт в основном на Средиземноморском побережье. Особенность яда в том, что он убивает не сразу. Отсюда, кстати, и название.

— Откуда у убийцы взялся такой редкий яд? — удивился я.

Алиса, сидевшая на заднем сиденье, фыркнула так, что я инстинктивно сжал кулаки.

— Мы здесь как раз за этим, Шерлок. Или это для тебя сюрприз?

Я почувствовал, как к лицу приливает кровь, и поспешил развить мысль, стараясь не обращать внимания на её ухмылку:

— Яд наверняка подмешали в еду или питье. Человек с улицы такого провернуть не мог. Значит, отравитель – кто-то из домашних.

— Гениально, Шерлок, — не унималась Алиса. — Вот только ты упустил одну крошечную деталь: яд имеет отложенный эффект. Учитывая, что Дробышевский вернулся домой всего за несколько часов до смерти, отравить его мог кто угодно и где угодно.

Меня захлестнуло почти невыносимое желание запустить в неё чем-нибудь тяжёлым. Никогда ещё я не испытывал столь острого искушения ударить женщину.

Неожиданно Пухов принял мою сторону.

— Я, пожалуй, соглашусь с Артёмом. Тоже склоняюсь к тому, что отравитель — кто-то из домашних.

— Это ваша мужская интуиция или имеются доказательства? — надменно осведомилась Алиса.

— Моя интуиция редко меня подводила, — спокойно парировал Пухов. — Но тут ты права: нужны факты, а их пока нет. Давайте порассуждаем. Действие яда начинает проявляться спустя несколько часов. Дробышевский вернулся домой в начале шестого, умер около полуночи. Значит, яд попал в организм примерно в тот период, когда он был дома.

— Это всё догадки, — мрачно бросила Алиса. — Мы понятия не имеем, с какой скоростью действует токсин.

— Специалист, к которому я обратился, сказал: пять-шесть часов, в зависимости от дозы и организма жертвы. Дробышевский был не молод, а дозу ему вкатили будь здоров – даже сутки спустя мы нашли следы токсина в крови. Так что я ориентируюсь на этот промежуток.

Я бросил на Алису короткий взгляд, в котором старался не показывать торжества. Пухов рассуждал так же, как я.

У гостиницы нас уже ждали. Игорь мялся у входа с видом человека, который очень хочет казаться беззаботным, но получается плохо. Завидев нас, он дёрнулся навстречу и тут же втянул голову в плечи, воровато зыркнув по сторонам.

— Простите за беспокойство… — зачастил он, понижая голос. — Вы, кажется, говорили, что вернете часы тому, кто попросит…

— Вы подсуетились и успели первым, — Пухов расплылся в широчайшей улыбке, какой я у него ещё не видел. — Мои поздравления.

Он энергично тряхнул руку ошеломлённому Игорю и достал из кармана бархатную коробочку.

— И всё? — Игорь недоверчиво уставился на часы. — Вы вот так просто мне их отдадите?

— Я только возьму с вас расписку. Алиса, у тебя найдется листок бумаги? Нет? А салфетка?

Получив расписку, нацарапанную на мятой салфетке, Пухов аккуратно спрятал её в карман и вручил Игорю коробку.

— Похоже, он расстроен не только тем, что не получил наследство, — негромко произнес он, когда младший Дробышевский, махнув на прощанье рукой, нырнул в такси.

— Я прослежу за ним, — вызвался я.

— Справишься? — с сомнением спросил Пухов.

Что за вопрос! Я выхватил у Алисы ключи и запрыгнул в «Ауди». Мотор заурчал, и я вдруг ощутил почти детский восторг – я уже несколько лет не сидел за рулём.

Десять минут неспешной езды по городу – и такси остановилось у ресторана «Лагуна». Я припарковался в тени платана и приготовился к долгому ожиданию.

Ждать не пришлось. Не прошло и пяти минут, как из дверей ресторана повалили люди – испуганные, оглядывающиеся, прижимающие к груди сумочки. Я выскочил из машины и бросился внутрь.

Картина, открывшаяся мне, тянула на сцену из дешёвого криминального боевика. Игорь стоял, вжатый спиной в стену, а вокруг него полукругом сгрудились пятеро. Четверо – крепкие парни с короткими стрижками, в чёрных куртках, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. А вот пятый…

Пятый явно был здесь за главного. Смуглолицый, с длинными чёрными волосами, стянутыми в хвост, широкий в плечах, он походил на профессионального борца. Впечатление дополнял ярко-красный костюм-тройка и массивные золотые цепи на шее, запястьях и пальцах. Он стоял, слегка расставив ноги, и всем своим видом излучал уверенность человека, привыкшего, что его слушаются.

— Ну, — произнес он, глядя на Игоря с ленивой угрозой, — хде деньги?

Акцент был заметный: «г» он произносил как «х», растягивая слова на восточный манер.

Игорь, дрожа, выхватил из кармана коробку с часами и сунул ему в руки.

— Что это?

— Часы… Старинные… Очень дорогие…

«Красный костюм» брезгливо повертел часы в толстых пальцах, потряс, поднёс к уху.

— Это дрянь, а не часы, — сказал он с пренебрежением. — Они даже идут неправильно. Ты что, «надуть» Амрека решил? Эта дрянь и десяти долларов не стоит.

— Нет, Амрек, клянусь! Это старинные часы, им цены нет!

— Амрек цену вещам знает. Вот это — часы, — он ткнул Игорю под нос свой «Ролекс» на золотом браслете. — А то, что ты притащил, – дрянь. Давай деньги. Или ты только это принес?

— Н-нет, Амрек, — залепетал Игорь, — у меня ещё есть кое-что…

— Опять туфту решил «впарить»?

— Нет-нет, это перстень моего отца… Очень ценный.

Амрек долго, с прищуром разглядывал перстень.

— Ладно, — наконец процедил он. — Амрек возьмёт. Считай, штуку ты вернул. С тебя остальное… сколько там… четырнадцать штук.

— Амрек, взгляни! — Игорь ткнул пальцем в камень, голос его сорвался на заискивающий фальцет. — Видишь бриллиант? Отец рассказывал, он принадлежал самому царю! Давай так: я тебе перстень, а ты мне прощаешь весь долг!

Амрек медленно стащил перстень с пальца, поднёс к глазам – и вдруг с коротким, злым замахом швырнул его в Игоря. Тот взвизгнул и закрылся руками. Перстень звонко стукнулся о его предплечье и покатился по кафельному полу.

— Теперь ты должен пятнадцать штук, — голос Амрека стал тихим и оттого ещё более страшным. — Вернёшь долг завтра. Денег не будет…

Он выразительно кивнул своим людям. Двое тут же схватили Игоря за руки, выкрутив их так, что тот застонал.

— А сейчас Амрек покажет, что будет завтра. Марат, дай-ка мне нож.

Один из парней протянул боссу здоровенный тесак для рубки мяса. Игорь заверещал и забился, пытаясь вырваться.

— Не трепыхайся, — лениво хохотнул Амрек, — а то ещё что-нибудь не то отрежу.

— Нет! — завопил Игорь. — Нет! Нет! Нет! Амрек, пожалуйста… Я всё верну, всё!

— Конечно, вернёшь. Куда ж ты денешься. — Амрек кивнул своим мыслям. — Сегодня я тебе только мизинчик укорочу. А завтра, если не будет денег, – вот этим ножиком на куски порубаю. Держите его крепче, парни.

Я больше не мог этого выносить. Толкнул стеклянную дверь и вошел в зал. Услышав шаги, один из «быков» обернулся.

— Ты чё тут забыл? — рявкнул он. — Вали, пока цел!

Я шагнул вперёд. «Бык» замахнулся, я ушёл в сторону и коротко ударил его в печень. Парень согнулся пополам, хватая воздух ртом.

Остальные на мгновение оторопели, а затем всей гурьбой кинулись на меня. Я выхватил из-за пояса травматический пистолет. Три патрона. Два ушли точно в цель, третий – в молоко. Нажать на курок в четвертый раз я не успел: один из громил всем весом врезался в меня и впечатал спиной в стену. Пистолет вылетел из руки.

От удара дыхание перехватило, перед глазами поплыли круги. Здоровяк сдавил мне горло. Я пытался оторвать его руки, но он держал мёртвой хваткой.

На голом инстинкте я ткнул ему пальцами в глаза. Он взвыл, хватка ослабла. Я выскользнул и вскочил на ноги.

Теперь я стоял один против двоих. «Красный костюм» не вмешивался – стоял чуть поодаль и с интересом наблюдал.

Здоровяк вновь попёр на меня. Я уворачивался, изматывая его. Он тяжело задышал. Когда он размахнулся, я ушёл в сторону и серией апперкотов усадил его на пол. Подняться он уже не пытался.

«Красный костюм» медленно захлопал в ладоши.

— Неплохо, неплохо! — пророкотал он. — Кто таков?

— Не ваше дело.

— Почему? Давай ко мне в бригаду. Парень ты стоящий. Деньгами не обижу. Ну, что скажешь?

Вместо ответа я наклонился, поднял с пола перстень, подобрал часы, а затем схватил оцепеневшего Игоря за руку и потащил к выходу.

— Всё понятно, — крикнул мне в спину Амрек. — Зря ты связался с этим ничтожеством. Слышишь? Это ещё не конец. Мы с тобой встретимся.

Я запихнул Игоря в «Ауди», прыгнул за руль и дал газу.

Игорь быстро оправился от шока и продиктовал адрес. Я сказал, что везу его в поместье, но он так энергично затряс головой, что едва не стукнулся о стекло: ему требовалось срочно искать деньги.

— Дома ты будешь в безопасности, — сказал я.

— Я буду в безопасности, только когда верну деньги.

Мы ехали молча. В голове зрели вопросы, но я ждал, когда он заговорит первым.

— Кажется, у вас мои вещи, — наконец нарушил тишину Игорь.

Я вынул из кармана перстень.

— Откуда он у тебя?

— Отец подарил.

— Я видел этот перстень на его руке.

— Да, он подарил мне его недавно. Буквально перед смертью. А что?

— Ты лжёшь, — отрезал я. — Отец не стал бы тебе дарить эту вещь. Он прекрасно знал: ты продашь его и проиграешь деньги в казино. Ты украл его на похоронах. Верно?

— Чего ты прицепился? — недовольно поморщился Игорь. — Мой отец мертв. Ему этот перстень больше не нужен.

— И поэтому ты его украл.

— Твоё какое дело? Останови машину!

— Пошёл ты!

— Останови – приехали.

Я притормозил у солидного девятиэтажного дома. Уже выходя, Игорь вспомнил про часы, но я заявил, что их он не получит. В отместку он с такой силой хлопнул дверцей, что «Ауди» покачнулась.

Вот и вся благодарность за то, что я, рискуя шкурой, вытащил его из лап бандитов.

Зато я получил ценную информацию. Игорь – игрок, проигравшийся в пух и прах. Он задолжал Амреку крупную сумму. Мотив для убийства отца у него был – и серьёзный.

Я смотрел ему вслед и думал о том, что этот парень, возможно, и есть убийца. Но что-то в этой версии не складывалось. Слишком очевидно. Слишком грязно. В этой семье убийцей мог оказаться кто угодно – и это было самое страшное.

Глава 9. Вор, ложь и камень

— Он лжёт, — отрезала Алиса, едва я закончил рассказ. — Когда мы нашли труп, перстня на пальце уже не было.

— Ты уверена? — усомнился я.

— Абсолютно. — Она посмотрела на меня сверху вниз, как учитель на нерадивого ученика. — Я осмотрела шею и руки – искала следы от укола. Если бы на пальце что-то было, я бы заметила. Уж будь покоен.

— Значит, Игорь солгал, — подытожил Пухов. — Как думаете, когда он успел снять перстень?

— До того, как мы обнаружили тело, — не задумываясь бросила Алиса.

Мы переглянулись. Все трое думали об одном. Я решился первым:

— А что, если это Игорь помог отцу отправиться на тот свет?

— Звучит убедительно, — кивнул Пухов, — но доказательств нет.

— Ты можешь сам с ним поговорить, — предложила Алиса.

— Он будет держаться своей версии, — возразил я.

— Нужно уметь задавать вопросы, — отрезала Алиса.

— Вот бы у тебя поучиться, — не выдержал я.

— Ты чересчур безнадежен…

— Хватит! — голос Пухова резанул по ушам. — Артём, едешь со мной. Попробуем надавить на Игоря – авось расколется. Алиса – ты ждёшь здесь.

— Ещё чего!

— Не спорь.

— Я еду с вами. Точка.

Пухов замер. Он смотрел на неё тяжело, не отрываясь, потом крикнул так громко, что его голос отскочил от стен:

— Ты остаёшься! И это – точка!

Алиса вышла, с силой захлопнув дверь. Пухов выдохнул, потирая переносицу.

— Тяжело с ней. Ладно, Артём, поехали.

Он явно хотел сменить тему, но, едва мы сели в машину, сам вернулся к разговору:

— Ты, конечно, гадаешь, почему я позволяю ей так себя вести. Не спорь, я видел твоё лицо. Меня самого коробит, но ничего не поделаешь – такой характер. Она способная, очень способная. Однако с ней непросто. И отчасти тут моя вина: распустил.

Я промолчал.

— С тобой ей тоже непросто, — продолжил Пухов. — Но придётся потерпеть. Она сейчас проходит через трудный этап. Не так давно потеряла близкого человека…

— Олега?

— Так ты в курсе.

— Не очень. Я не знаю, что произошло на самом деле.

Пухов помолчал, подбирая слова.

— Он просто исчез. Алиса никак не может его отпустить. Он был для неё важен, а когда я взял тебя на его место… для неё это стало сигналом, что Олег не вернётся.

— Он умер?

— Для неё – да. — Пухов снова замолчал, потом добавил тише: — У меня к тебе просьба: не говори ей, что я рассказал.

— Конечно, нет.

— Она этого не любит. Считает, будто я выставляю её слабой. А я считаю – нужно иметь немалое мужество, чтобы признаться в своём горе.

Я сказал, что понимаю её. Даже слишком хорошо. Я сразу вспомнил те кошмарные недели, когда один пытался справиться с мыслями о мёртвой жене. В груди привычно похолодело.

Стало ясно, что Алиса – не стерва. Просто внутри у неё сидит боль, которая выплёскивается наружу. У каждого она своя и каждый справляется по-своему. Но время от времени её необходимо выпускать – иначе она сожжёт изнутри.

Пухов всё пытался объяснить мне чувства Алисы, но я дивился его наивности. Неужели он думает, что я не понимает, через что ей пришлось пройти? Я мог бы многое ему рассказать. Но сомневаюсь, что ему было бы приятно слушать.

Я свернул на парковку у девятиэтажки. Проезд перегораживал чёрный «Рендж Ровер». Пришлось бросить машину и идти пешком.

В подъезде нас встретил консьерж, трясущийся от страха. Когда я спросил про квартиру Игоря, он забился так, что я услышал стук зубов.

— В пятьдесят второй… Но туда сейчас нельзя.

— Это почему?

— Гости у него. Вы бы подождали внизу. Или на улице.

Я переглянулся с Пуховым, посмотрел на «Рендж Ровер», увидел, как консьерж мечется глазами – и сразу всё понял.

Пухов сообразил ещё быстрее. Я только разворачивался к лестнице, а он уже бежал, перепрыгивая через ступеньки. Разница в возрасте дала о себе знать быстро: на пятый этаж я взлетел первым.

Дверь пятьдесят второй квартиры была приоткрыта. Изнутри доносились крики. Я ворвался внутрь, сбив с ног того, кто стоял на пути. Оставив его Пухову, я ринулся в гостиную – оттуда доносился жалобный, прерывистый скулёж.

В комнате был полный разгром: опрокинутая мебель, разбросанные вещи, книги валялись на полу, как мёртвые птицы. Один громила деловито снимал их с полки, пролистывал и швырял на пол. Второй, присев на корточки, пинал хозяина квартиры ногами – тяжело, размеренно, с садистским удовольствием. Игорь уже не кричал: только что-то жалобно булькал, и с каждым выдохом изо рта вылетали кровавые сгустки.

Я ворвался в комнату, не сбавляя скорости. Толкнул плечом того, что разбрасывал книги, и набросился на второго. Он успел замахнуться, но я нырнул ему в ноги, сбил на пол и, оказавшись сверху, не давая опомниться, вбил в его лицо с десяток локтей. Нос верзилы хрустнул. Кровь брызнула на пол.

Его напарник опомнился, рванул меня сзади за плечи, но тут на него насел Пухов. Одним прыжком он вскочил громиле на спину, рука обвила шею – и через несколько секунд тот обмяк, осел на колени, а потом завалился на бок.

Убедившись, что противник больше не опасен, Пухов склонился над Игорем. Дело было плохо: воздух со свистом вырывался из лёгких, лицо превратилось в кровавое месиво.

— Что с ним? — спросил я.

— Перелом ребер. Внутренние повреждения. Нос сломан. Ну и если выкарабкается, то придётся посетить стоматолога. — Пухов выпрямился. — Звони в «Скорую». Жаль, допросить удастся нескоро.

— Хорошо, если вообще удастся, — пробормотал я, глядя на неподвижное тело.

Игорь выглядел так, будто для разговора с ним требовался медиум.

Сопроводив Игоря в больницу, мы вернулись в отель. Здесь нас ждал ещё один неприятный сюрприз.

Номер Пухова выглядел не лучше квартиры Игоря. По комнате будто прошёл ураган: мебель сдвинута или опрокинута, одежда и бумаги разбросаны по полу, ящики выворочены наружу.

Посреди этого хаоса стояла Алиса с пластиковым стаканчиком кофе в руке. Вид у неё был ошарашенный.

Пухов напрягся и бросился к опрокинутой тумбочке. Дверца болталась на одной петле. Содержимое валялось на полу. Но не всё.

Порывшись в вещах, он выругался. Жёлтая коробка вместе с часами исчезла.

Такого Пухова я ещё не видел. Он мерил комнату быстрыми шагами, раскидывал вещи, словно каждая из них нанесла ему личное оскорбление. Досталось всем: тумбочке, администрации гостиницы, сэкономившей на замках и камерах, и, разумеется, Алисе.

Устав орать, он выдохнул и спросил почти спокойно:

— И что теперь прикажешь делать?

Алиса опустила глаза. Я опешил: неужели эту женщину можно заставить почувствовать себя виноватой?

— А в чём проблема? — попробовал я прийти ей на помощь. — Ну украли часы – и бог с ними. Мы и так узнали с их помощью всё, что могли.

Пухов резко развернулся ко мне, и я невольно отступил на шаг.

— В чём проблема? — переспросил он тихо, и от этого тона мне стало не по себе. — Артём, это была ловушка. Я знал, что преступник явится за часами. Я лично расставил сети. И рыбка клюнула – понимаешь? А наш горе-рыбак, — он мотнул подбородком в сторону Алисы, — ушёл кофе пить.

Алиса покраснела. Мне стало её жаль, и я неожиданно для себя вступился:

— А вам не приходило в голову, что рыбка могла оказаться ей не по зубам?

Смущение на её лице исчезло, уступив место прежней, хорошо знакомой злости.

— Кому не по зубам? Мне?

— Да. Мы понятия не имеем, с кем имеем дело. Если кому и стоило «порыбачить», то мне.

— Думаешь, справился бы лучше?

— Хуже, чем ты, справиться невозможно, — отрезал Пухов. — Впрочем, может, ты и прав, Артём. Сделанного не воротишь, будем исходить из того, что есть. Значит, так: мы с тобой спускаемся в бар и пропускаем по стаканчику. Мне нужно успокоить нервы. А ты, — он метнул в Алису уничтожающий взгляд, — допиваешь кофе и наводишь здесь порядок.

— Может, полицию вызовем? — предложил я. — Заявим о краже, пусть снимут отпечатки.

— Горничные здесь убираются из рук вон плохо. Отпечатков хоть пруд пруди. Чтобы отсеять лишние, придётся перетрясти постояльцев за полгода. К тому же мы не просим помощи у полиции.

— Буду знать.

Пухов шагнул к двери, оглянулся, уставился на меня.

— Ты идёшь?

— Я, пожалуй, останусь. Помогу Алисе с уборкой.

— Ты серьёзно? — выдохнули они одновременно.

— А что такого? Напарники должны помогать друг другу.

Пухов посмотрел на меня долго, потом покачал головой — и на губах его мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Молодец, Артём. Я в тебе не ошибся. Ладно. Тогда и я остаюсь. Давайте, ребята: быстрей начнём – быстрей закончим.

Втроём мы быстро привели номер в порядок: расставили мебель, развесили одежду, смели на газету остатки разбитого графина. Пухов застелил постель свежим бельём и помахал нам рукой:

— Идите. Старичку пора на боковую.

— Подумаешь, цаца какая, — проворчала Алиса, но уже без яда.

Закончив уборку, мы с Алисой отправились в поместье. Пухов остался в отеле. Сказал, что ему нужно выспаться.

По пути произошла сцена, показавшая, насколько сократилась дистанция между нами.

Алиса по привычке врубила музыку на полную громкость. Я стиснул зубы, чувствуя, как басы молотят по перепонкам. И вдруг – звук стих. Я удивлённо покосился на неё. Алиса, поймав мой взгляд, виновато пожала плечами.

— Извини. Забыла, что тебе не нравится.

— Да нормально, оставь.

— Брось, я же вижу, как ты морщишься. Просто раньше не думала, что тебя это так бесит.

Ложь. Она прекрасно знала: я сто раз просил сделать тише, а она делала вид, что не слышит. Но сегодня что-то сломалось. Она впервые учла моё мнение.

Мы посмотрели друг на друга, и я увидел на её лице улыбку – не язвительную, не насмешливую, а самую обычную, почти тёплую. Пропасть между нами уменьшилась. А всего-то и нужно было – помочь с уборкой.

Когда Алена узнала, что я спас её брата от бандитов, она благодарила меня с таким пылом, что захотелось снова ввязаться в драку и навалять каким-нибудь мерзавцам.

— Чего это ты сияешь? — подозрительно спросила Алиса.

— Да так, ничего.

Она посмотрела на меня пристально, но допрашивать не стала.

— Ладно, займёмся делом. Надо выяснить, кто где был и чем занимался в вечер убийства. Если отравитель – кто-то из домашних, а я уверена, что так и есть, – мы его быстро вычислим.

— Я думал, тут всё ясно. У Игоря был мотив, возможность, и…

— И это почти ничего не доказывает, — перебила она. — Всё, что у нас реально есть против него, – перстень. Он мог снять его с трупа. Это ещё не значит, что он убийца.

Мы разделились. Мне достались Наталья и повар Глеб. Алиса взяла на себя Катю, садовника и охрану.

Наталью я нашёл в столовой. Близилось обеденное время, она накрывала на стол. Я заметил, с какой тщательностью она выставляет приборы напротив хозяйского кресла – того, что теперь пустовало, – и понял, с чего начать.

— Скучаете по нему?

Горничная испуганно обернулась.

— Что вы такое говорите?

Я молча указал на лишний прибор. Она уставилась на тарелку, потом хлопнула себя по лбу.

— Вот голова дырявая! Никак не привыкну. Вы уж простите.

— Не за что извиняться. В верности привычкам нет ничего плохого.

— Кое-кто считает иначе, — мрачно ответила она. — Кое-кто бесится, когда видит эту тарелку. Если бы не вы – опять был бы скандал.

— Похоже, во всём доме только вы любили его по-настоящему.

В глазах Натальи блеснули слёзы. Она поспешно отвернулась, смахнула их краем передника.

— Да, это так. Ни Сергей, ни Игорь, ни тем более Алена никогда не любили Арсения Николаевича. Они ждали его смерти. Ждали, когда можно будет «заграбастать» наследство.

— Не может быть! — я изобразил удивление. — Игорь – ладно, он игрок, какой с него спрос. Но Сергей… он произвёл на меня приятное впечатление. И Алена. Она, конечно, избалована, но желать отцу смерти – это уж слишком.

— Не судите по обложке. Сергей – полный неудачник. За что ни возьмётся – всё идёт ко дну. Сколько у него было бизнесов – не счесть, и всякий раз оставался с носом. Если бы не отец, его бы давно за долги «упекли».

— Тем более! С чего ему ненавидеть отца?

— Не все так «гладко». Характер у Арсения Николаевича был тяжёлый. Они с Сергеем постоянно ссорились. Оба хороши, но сыночек-то мог бы иметь хоть каплю благодарности? Так нет. Арсений Николаевич, грешным делом, подумывал вычеркнуть его из завещания. Сергей узнал – и взбеленился.

— Что он сделал?

— Примчался, устроил скандал. Кричал: «Чтоб ты сдох!» — и всякое такое. У меня сердце зашлось, как услышала.

— А Арсений Николаевич?

— Стерпел. Куда деваться – сын как-никак. Святой был человек.

Слёзы вновь выступили у неё на глазах. На этот раз она не стала их прятать.

— У Арсения Николаевича были враги?

— Да откуда? Говорю же, он был святой!

Враги бывают даже у святых, подумал я, но вслух не сказал. Вместо этого задал последний вопрос – самый важный:

— Тем вечером в доме был кто-то посторонний?

— Кроме вас – никого. Все свои.

— А «свои» – это кто?

— Игоря не видела. Сергей заезжал, но почти сразу уехал. Они опять «полаялись», ну я вам уже рассказывала.

Я напрягся.

— Расскажите подробнее. Когда приехал Сергей?

— Около восьми.

— А уехал?

— Не позднее чем через час. Вы бы видели, каким он выскочил! Дверью хлопнул так, что стёкла зазвенели. Злой был – жуть.

— Сильно поругались?

— Ужас. Я боялась, что до драки дойдёт. У Арсения Николаевича сердце слабое…

— Вы к нему поднимались после того, как Сергей уехал?

— Нет. — Она вздохнула. — Зря, конечно. Надо было узнать, всё ли в порядке. Теперь-то я задним умом понимаю… Арсений Николаевич не вызывал, а у нас не принято без приглашения. Знали бы вы, как я себя корю.

Я промолчал. Дробышевскому она всё равно ничем бы не помогла. Зато могла бы пополнить список подозреваемых.

Вытянув из неё всё, что можно, я отправился на кухню. Глеб, закончив с готовкой, присел отдохнуть. Мой приход его не обрадовал.

— Что вам нужно? — буркнул он. — Я всё рассказал полиции.

— Я не полиция.

Глеб хотел возразить, но наткнулся на мой жёсткий взгляд и сдулся.

— Ладно. Спрашивайте.

Он скрестил руки на груди, будто отгораживаясь от меня и моего любопытства. Я указал пальцем в потолок.

— Кабинет Дробышевского – прямо над вами. Думаю, вы многое слышите.

— Я не шпионю за хозяином.

— Мне не нужны его секреты. Я лишь хочу знать, во сколько он вернулся в день смерти?

Глеб надолго задумался.

— После пяти, кажется. Я ужином занимался. Если точно хотите знать – спросите Наталью. Это она его с тапочками у порога встречает.

Я мысленно сопоставил факты. Дробышевский вернулся в районе пяти. Затем к нему пожаловал старший сын.

Я попытался выведать у Глеба подробности ссоры Сергея с отцом, но тот лишь пожал плечами: после шести он уходит к себе и ничего не слышал. Кажется, не врал.

Итог был неутешителен: слуги говорили правду. Скрывать им было нечего.

— А ты чего ждал? — фыркнула Алиса, когда я поделился результатами. — Думал, кто-то признается в убийстве? Не кисни. Отрицательный результат – тоже результат. Мы по кусочкам собираем картину, и кое-что уже складывается. Смотри: Дробышевский вернулся домой около пяти. Вскоре явился Сергей. После короткой, но бурной ссоры он убрался восвояси. Спустя три часа мы нашли тело. Какой вывод?

Я вопросительно уставился на неё, ожидая развязки. Но развязки не последовало.

— Вывод: надо работать дальше, — сказала Алиса. — Мы собрали не все кусочки. Вопрос: кто последним видел Дробышевского живым?

— Сергей? Или Игорь? Вспомни перстень.

— Или ещё кто-то. Думай.

Она уставилась на меня. Я – на неё. Пауза затягивалась.

— Кого мы встретили в коридоре тем вечером? — подсказала Алиса.

Меня осенило:

— Катя! Точно. Но ты же не думаешь…

— Ещё как думаю.

— Странно. Мне она показалась невинной овечкой.

— Уж больно вовремя эта овечка расколотила сервиз. Как будто специально. Кстати, ты заметил, что на полу было сухо?

Я покачал головой. Алиса закатила глаза:

— Как с тобой сложно! Для чего нужен заварочный чайник?

Я уж было решил, что она опять издевается, – и вдруг до меня дошло.

— В нём не было заварки. Поэтому сухо.

— Сообразил наконец. Теперь понимаешь? Эта девчонка стояла с сервизом не просто так. Это был сигнал. Вопрос: кому и зачем?

Мне тут же вспомнилась сцена в саду: Катя и Игорь. Картина стала ясной.

— Она стояла на стреме. Игорь в это время обшаривал кабинет отца – вот когда он украл перстень. А как только мы появились, Катя грохнула сервиз — подала знак.

— Я тоже так подумала. — Алиса кивнула, и в её взгляде появилась настороженность. — Что ж, пора допросить эту невинную овечку.

Я кивнул. Скоро мы узнаем, кто она на самом деле – убийца или невинная овечка.

Глава 10. Поворот не туда

После обеда, убрав со стола, Катя направилась в свою каморку в подвале. Но насладиться заслуженным отдыхом ей не удалось. Когда она, уткнувшись в смартфон и на ходу набирая сообщение, ступила на лестницу, за ее спиной выросла Алиса.

— Кому пишем?

От неожиданности Катя взвизгнула и выронила телефон. Стуча пластиковым корпусом по ступенькам, он скатился вниз. Экран светился, показывая открытый чат. Я подхватил его и протянул девушке.

— Что вы так дергаетесь? Телефон чуть не разбили. Как бы вы тогда с Игорем переписывались?

Девушка побледнела, судорожно сжимая телефон. Ее глаза заметались между мной и Алисой.

— Что вам нужно? — выдохнула она, пятясь к стене.

— Всего ничего, — промурлыкала Алиса, делая шаг вперед и отрезая ей путь к бегству. — Чтобы ты честно ответила на пару вопросов.

Катя растерянно перевела взгляд на экран, словно ища там спасения.

— Не смотри, он тебе не поможет, — Алиса перехватила ее взгляд. — Твой любовник сейчас в больнице. Ты ведь, наверное, удивляешься, почему он не отвечает?

— Что с ним?! — в ее голосе звякнул настоящий испуг.

— Ничего хорошего. Пара очень злых людей, которым он должен кучу денег, наказали его за просрочку. Скажи спасибо вон тому хорошему дяде, — она небрежно кивнула на меня. — Если бы не он, от твоего Игоря остались бы рожки да ножки.

— Спасибо… — машинально пробормотала Катя.

— Не за что. Мы ждем от тебя другой благодарности, — Алиса подалась вперед, и ее голос стал вкрадчивым. — Поведай-ка нам, как вы с Игорьком решил обокрасть Арсения Николаевича, чтобы наскрести денег на возврат долга.

— Вы что? Я бы никогда…

— «Никогда»? — Алиса усмехнулась. — Не прикидывайся невинной овечкой. Мы знаем, что ты далеко не ангел. Расскажи, как всё было. Ты ведь не хочешь провести ближайшие несколько лет за решеткой?

Катя, став белее мела, отчаянно замотала головой.

— Раз так, не молчи. Игорю ты уже не поможешь. А если будешь играть в молчанку, он всю вину спихнет на тебя и выйдет сухим из воды. Тебя посадят лет на десять, а когда выйдешь – ты ему и даром не сдашься. Так что советую выложить всё начистоту.

— Я… я н-не знаю, о чем вы…

— Кража перстня – твоих рук дело?

— К-какого перстня? — залепетала она, но глаза предательски дернулись.

— Золотого. С большим бриллиантом. — Алиса подошла почти вплотную. — Можешь не отвечать. Ты его не брала, это я знаю точно. Это Игорь снял его с пальца покойника. А ты стояла на стреме. Неблагодарная у тебя работенка. И этот дурацкий сервиз… очень грубо. Очень.

— Я н-не понимаю…

— Ах, не понимаешь? — Алиса вдруг резко схватила ее за плечи и встряхнула с такой силой, что голова девушки мотнулась, как у тряпичной куклы. — Тогда я объясню популярно. Игорь по уши в долгах. Он клянчил у отца деньги, но старик отказал. Тогда сынок решил взять сам. Думал, в сейфе золотые горы, а нашел облом. Вот и прихватил то, что блестело. Вопрос простой: чья это была идея? Твоя или его? Это ты придумала ограбить старика?

— Нет! — взвизгнула Катя, вырываясь. — Это Игорь! Он меня заставил…

Она осеклась, зажав рот ладонью, но было поздно. Алиса торжествующе выпрямилась:

— Значит, его идея. А ты на подхвате. Продолжай.

— Я больше ничего не скажу! — выкрикнула Катя, вжимаясь в стену.

— Еще как скажешь. А будешь молчать – себе же сделаешь хуже. Сомневаюсь, что Игорь станет тебя выгораживать. Скорее, выставит тебя воровкой. Ладно бы просто кража – мертвец в полицию не заявит. Но когда речь заходит об убийстве, тут совсем другой коленкор.

Катя дернулась, будто получила пощечину.

— Об убийстве? Каком убийстве?

— Циничном и жестоком, — отчеканила Алиса. — Ну, так как: ты расскажешь всё сама, или мне позвонить в полицию и позволить им придумать свою версию? Там, знаешь ли, ребята с фантазией. Они мигом сделают из тебя главную фигурантку. У Игоря найдутся деньги, чтобы с ними договориться, а у тебя?

— Что вы ко мне привязались? — Из глаз Кати брызнули слезы. — Я ни в чем не виновата!

— Рыдай, рыдай. Может, разжалобишь присяжных.

— Мы не хотели, чтобы так вышло! — вдруг выкрикнула она, и это прозвучало почти как признание.

Алиса мгновенно сменила тактику. Ее голос обрел обволакивающую мягкость:

— Понимаю. Всё вышло само собой. Охотно верю. Но чтобы мы могли защитить тебя, ты должна рассказать всё, без утайки. Как мы поможем, если ничего не знаем? — Она обернулась ко мне: — Давай найдем место поудобнее.

Мы спустились в Катину комнату. Это и правда была конура: тусклая лампочка, узкая кровать, продавленная тумбочка и запах сырости. Глядя на эту обстановку, я понял, почему она согласилась на авантюру Игоря. Не столько из любви, сколько из отчаянной надежды выбраться из нищеты.

— Не бойся, — я ободряюще кивнул ей. — Мы – твои друзья.

Алиса закатила глаза, но Катя, к счастью, этого не заметила. Всхлипывая и заикаясь, она начала говорить.

Проигравшись в очередной раз в пух и прах, Игорь пришел к отцу за помощью, а тот впервые в жизни уперся. «Научись сам решать свои проблемы», — отрезал Дробышевский, подписав сыну приговор.

Игорь ударился в панику. Ему нужны были деньги, и быстро. Узнав, что отец заказал новый сейф и решив, что внутри – целое состояние, он составил план. Пропажу пятнадцати тысяч долларов отец якобы даже не заметит – сумма смехотворная по сравнению с теми деньгами, что ушли на ремонт дома по капризу Алены. Игорь чувствовал себя не вором, а этаким восстановителем справедливости.

Сейф запирался цифровым замком, но это не стало проблемой. Игорь знал, что у отца нелады с памятью, и пароли он записывает в книжечку, которую хранит в верхнем ящике стола. Однако, когда он впервые сунулся в кабинет, ящик оказался пуст. Теперь книжечка всегда была при хозяине. Нужен был новый план – и сообщник.

— Поймите, я не хотела, — рыдала Катя. — Он меня заставил.

— Пытал раскаленным железом? — хмыкнула Алиса.

— Нет. Пригрозил…

— Что не женится? — догадалась Алиса. — На более изощренную угрозу он не способен. Ладно, продолжай.

Новый план был прост до безобразия. Катя должна была подлить снотворное в хозяйский чай. Дождавшись, пока старик уснет, Игорь забрал бы книжку, открыл сейф и взял деньги. Катя долго отказывалась, но после сеанса «романтического шантажа» сдалась.

Была одна загвоздка: Дробышевский не подпускал к себе никого, кроме Натальи, которая и заваривала для него травяной чай, и следила за лекарствами, и обслуживала его, как личная нянька. Катя понятия не имела, как подобраться к чайнику. Но Игорю об этом не сказала.

«Будь что будет, — решила она. — Не получится – значит, судьба».

В назначенный день, ровно в восемь вечера, она проскользнула на кухню. Поднос с заварочным чайником стоял на столе, но Натальи нигде не было. Катя приподняла крышку, вылила содержимое пузырька, что дал Игорь, в темную заварку и бесшумно исчезла. Она даже почувствовала облегчение: если что, подозрение упадет на Наталью.

— Ты уверена, что в пузырьке было снотворное? — резко спросила Алиса.

— Игорь сказал…

— Ах, ну раз Игорь сказал, тогда конечно. — Она саркастически усмехнулась. — Дальше.

Подлив зелье, Катя ушла в свою каморку. Через полчаса в дверь забарабанил разъяренный управляющий: «Ты почему не отнесла чай хозяину? Он уже полчаса рвет и мечет! Шевелись, иначе вылетишь вон!»

Пришлось идти. Поднимаясь на второй этаж, она еще на лестнице услышала крики. Ошибиться было невозможно: так орать друг на друга могли только Арсений Николаевич и его старший отпрыск Сергей. Скандал кипел нешуточный. Благоразумно решив не соваться в эпицентр урагана, Катя села на пол у двери, поставила поднос и стала ждать.

Скандал длился долго – добрых полчаса, а то и больше. За это время она невольно узнала много нового, например, что отец собрался вычеркнуть Сергея из завещания. Катя размечталась, как эта новость обрадует Игоря, и пропустила момент, когда крики стихли. Внезапно дверь кабинета распахнулась. Она едва успела вскочить, схватить поднос и юркнуть за угол. Когда шаги затихли, обнаружилось, что от резкого движения она расплескала чай на поднос. Заварка остыла.

Ругаясь про себя, Катя поплелась на кухню, вымыла поднос, заварила свежий чай и снова поднялась наверх. В кабинете было тихо. Она робко постучала, не получила ответа, вошла. Дробышевский сидел в кресле спиной к двери, глядя на угасающий закат. Лицо – бледное, как полотно, руки дрожат. Он даже не повернулся, только велел оставить поднос на столе. Катя выполнила приказ и поскорее ушла.

Игорь уже ждал. Он тайком пробрался в дом и хотел так же незаметно исчезнуть после дела – чтобы никто не подумал на него. Новость о возможном исключении Сергея из завещания его обрадовала, но, чтобы дожить до наследства, нужно было сначала расплатиться с долгами. Снотворное, по расчетам, должно было подействовать к десяти. В десять вечера Катя, как было велено, пошла за подносом и обнаружила, что чай выпит, но старик бодр и свеж – он читал какие-то документы. Игорь расстроился, но сдаваться не собирался. Они выждали еще полчаса. Катя снова идти на разведку отказалась наотрез. Игорь пошел сам. Вернулся возбужденный и сообщил, что отец уснул. Велев Кате стоять на стреме с чайным сервизом, он направился в кабинет.

Эта мера предосторожности казалась им обоим смешной: к хозяину после восьми никто не заходил. Но именно этим вечером правило дало сбой. Услышав наши шаги, Катя в ужасе выполнила уговор – грохнула сервиз. Это спасло Игоря, дав ему время выскользнуть в окно.

Единственная деталь, которая не входила в их планы: когда Игорь обыскивал кабинет, Дробышевский не спал. Он был мертв.

Катя замолчала. Голова ее опустилась, плечи поникли. Похоже, ей было по-настоящему стыдно.

— И что дальше? — поторопила Алиса. — Как Игорь отреагировал на смерть отца?

— Вы сами видели.

— Видели, — кивнула Алиса. — Но, если я правильно понимаю, он узнал о случившемся только наутро. Ты ему ничего не сказала?

Катя, закусив губу, покачала головой.

— Почему? — спросил я.

Она молчала. Алиса брезгливо поморщилась:

— Ты решила, что это снотворное убило старика? Подумала, что это из-за вас у него остановилось сердце?

Катя закрыла лицо руками и разрыдалась. Мне стало ее по-человечески жаль. Я поймал взгляд Алисы, надеясь на ее великодушие, но та уже закусила удила.

— Скажи-ка, — вкрадчиво продолжила она, — Игорь сильно обрадовался? Ведь он именно этого и хотел. Отец умер, он получил наследство, и ему больше не нужно унижаться.

— Он был в ужасе, — прошептала Катя сквозь слезы.

— А чему он огорчился больше: что отец умер или что в сейфе не оказалось денег?

— Хватит! — не выдержал я. — Давай подведем черту. Катя, ты вылила снотворное в первую заварку. Но потом чай пришлось заварить свежий. Так? Во второй раз ты ведь уже ничего не добавляла?

Девушка подняла на меня заплаканные глаза. Ее рот приоткрылся. Ответ был написан на ее лице прежде, чем она успела что-то произнести.

— Получается, мы не виноваты? — выдохнула она с робкой надеждой.

— Рано радуешься, — оборвала Алиса, поднимаясь. — Вы оба виновны в краже. Ты сама в этом призналась.

— Но… вы никому не расскажете?

— Подумаем, — бросила Алиса и вышла, громко хлопнув дверью.

Катя посмотрела на меня своими прозрачными от невыплаканных слез глазами. Я постарался улыбнуться как можно ободряюще:

— Всё будет хорошо. Ты не убийца.

— Ты зря утешал эту дурочку, — заявила Алиса, когда мы поднялись наверх. — Пусть бы помучилась. Для профилактики.

Я промолчал. Ее жестокость порой ставила меня в тупик.

— Ты уверена, что она сказала правду? Может, поняла, откуда дует ветер, и выдумала историю про свежую заварку?

— Она слишком глупа для такой импровизации.

— Выходит, Игорь и Катя вне подозрений?

Алиса кивнула.

— Если бы Игорь хотел отравить отца, он бы действовал сам. Только полный идиот доверил бы убийство такой дурехе. А он хоть и лудоман, но не идиот.

— Тогда что насчет Сергея? Он был у отца в тот вечер. У него была возможность каким-то образом его отравить.

— Вот давай у него и спросим, — предложила она.

Мы нашли Сергея в его апартаментах. Он стоял на коленях перед огромным столом и с увлечением пятилетнего мальчишки запускал игрушечный локомотив по извилистым рельсам.

— Не удивляйтесь, — сказал он, поймав наши ошеломленные взгляды. — Страсть к транспорту у меня с детства. Когда-то я даже владел парой десятков фур. Увы, перешел дорогу не тем людям. Остались только игрушки. Присаживайтесь, выпьете чего-нибудь?

Я отказался. Алиса, к моему удивлению, приняла предложение и попросила джин с тоником. Пока Сергей смешивал коктейль, я оглядывал комнату – светлую, просторную, маниакально опрятную.

— За что пьем? — он салютовал бокалом. — За знакомство?

— За упокой души вашего отца, — холодно ответила Алиса.

— Его душа вряд ли нуждается в покое, но раз вы настаиваете… — он сделал глоток.

— Вас, похоже, совсем не тронула его смерть.

— А кого она здесь тронула? — Сергей усмехнулся. — Папаша был тем еще фруктом. Кстати, ходят упорные слухи, что ему «помогли» отправиться на тот свет. Судя по тому, что вы здесь, это правда.

Мы переглянулись. Алиса кивнула:

— Его отравили. Вы не в курсе, кому это могло понадобиться?

— Понятия не имею. Но вы же пришли не за догадками. Я у вас под колпаком?

— Да, вы – один из подозреваемых, — в тон ему ответила Алиса. — В день смерти вы крупно повздорили с отцом. Что вы не поделили?

Сергей небрежно плеснул себе еще джина.

— Если бы вы капнули глубже, то знали бы: мы ссорились по три раза на дню. Просто в тот раз я не сдержался и ответил. Папаша узнал от своего адвоката, что я интересуюсь завещанием, и решил продемонстрировать власть – пригрозил меня вычеркнуть. Я приехал узнать, какая на сей раз муха его укусила. Слова за слово, мы поссорились.

— Вы не боялись, что он выполнит угрозу?

— В тот момент мне было плевать. Я так разозлился, что не думал о деньгах.

— Что же вас так разозлило? — спросила Алиса.

Сергей прошелся по комнате, остановился у окна.

— Всю жизнь я был для него разочарованием. Он мечтал о покладистом сыне, таком, как Игорь. Тот всегда делал то, чего от него требовал отец. А я – нет. С пятнадцати лет я мечтал поскорее отсюда уехать. В двадцать я начал своё дело, но не срослось. Пришлось вернуться и жить, скажем так, милостью отца. Всякий раз, когда я просил о помощи, он давал деньги, но делал это так, будто швыряет подачку нищему. Унижать он был большой мастак.

— Зато теперь он мертв, а вы – богатый наследник, — ядовито бросила Алиса.

Сергей замер на секунду, а потом запрокинул голову и расхохотался — искренне, до слез.

— Погодите… Так вы действительно не знаете? Вот это фокус!

— Не знаем чего? — нахмурилась Алиса.

— Незадолго до смерти мой отец потерял почти всё состояние. Вложился в какие-то мутные спекуляции и прогорел. От миллионов остались крохи. Основной капитал испарился. Так что я, получив свою долю, не стану ни на грош богаче.

Новость оглушила. Мы с Алисой обменялись растерянными взглядами. Земля ушла из-под ног.

— Вы лжете, — медленно проговорила Алиса.

— Зачем? — Он улыбнулся. — Хотите, покажу отчеты юристов? Я сам узнал об этом неделю назад. И когда Алене отписали дом, а нам с Игорем – «равные доли состояния», я понял: делить нечего. Фарфор и фамильные часики, которые вы так любезно вернули. Всё шоу с завещанием было спектаклем. Последней насмешкой отца.

Мы молчали, переваривая услышанное.

— Не огорчайтесь, — Сергей поднял бокал. — Все совершают ошибки. Кстати, вы уверены, что его убили? Мой папаша был человеком гордым. Узнав, что он – банкрот, он вполне мог выпить яд сам. Это в его стиле – красиво уйти.

— А зачем вашему отцу писать завещание, если, по сути, оставлять было нечего? — спросил я.

Сергей пожал плечами.

— Ну, дом-то он смог оставить. Обеспечил мою горячо любимую сестрицу. Но мне радоваться нечего. Скорее всего, она велит мне убираться прочь.

Он откинулся и уставился в потолок. А мы с Алисой вышли в коридор. Не знаю, как она, но я чувствовал себя боксером после нокдауна.

— Ты ему веришь? — спросил я.

— А какой смысл ему врать? — Алиса покачала головой. — Он слишком умен. Если бы хотел убить, провернул бы всё так, что ни одна собака не заподозрила бы. А он приходит, скандалит на весь дом и уезжает. Нет, это не его почерк.

— Значит, он невиновен?

— Он – нет. Но есть кто-то другой.

Я задумчиво кивнул. Ощущение было такое, словно кто-то перевернул шахматную доску. Если мотив – не деньги, то что тогда? Месть? Тайна? Что-то, связанное с часами?

На этот вопрос нам предстояло найти ответ.

Я уже взялся за ручку двери, ведущей на лестницу, как вдруг заметил: она была приоткрыта. Совсем чуть-чуть – на каких-нибудь два сантиметра. Но я готов был поклясться, что, когда мы заходили к Сергею, дверь была плотно закрыта.

Кто-то стоял здесь. Совсем недавно. И слушал наш разговор.

Глава 11. Падение дома Ашеров

На следующий день, спустившись к завтраку, мы обнаружили Алёну, восседающей во главе стола – на месте, которое принадлежало ее отцу. Наталья бросала на неё неодобрительные взгляды, но молчала. Черты её лица заострились, а глаза опасно сузились. Атмосфера была заряжена порохом. Гроза могла разразиться в любой момент.

Пробный шар запустила Алёна.

— Каша холодная! — проворчала она, зачерпнув ложкой овсянку, но так и не притронувшись к ней.

Наталья не ответила. Стоя у буфета, она разливала кофе. Руки её так дрожали, что она пролила несколько капель. На красном дереве расплылись янтарные озера.

— Эй, ты слышишь меня? — спросила Алёна.

Наталья на секунду замерла, потом медленно повернулась и посмотрела на Алёну в упор. В её взгляде не было злобы – только усталость. Но когда она заговорила, голос её был ровным, почти безразличным:

— Я могу согреть, если хотите.

— Не надо!

Горничная пожала плечами и отвернулась к буфету. Почему-то это больше всего вывело из себя девушку. Она стукнула кулаком по столешнице и крикнула:

— Не смей поворачиваться ко мне спиной, когда я с тобой говорю!

Тут Сергей не выдержал и встал из-за стола. Я ожидал, что он велит сестре заткнуться, но он лишь нежно обнял её за плечи.

— Уйди, пожалуйста! — велел он горничной, и, когда та, обиженно поджав губы, ушла, принялся гладить сестру по спине.

— Выгони ее отсюда, — прошептала Алёна.

— Не горячись. Это мы всегда успеем.

— Я что, должна терпеть ее выходки?

— Лишь до тех пор, пока агентство не подыщет ей хорошую замену. Ты ведь не будешь сама накрывать на стол и пылесосить комнаты?

Постепенно Алена успокоилась и согласилась с тем, что погорячилась.

— Скажи ей, что она пока может остаться, — велела она брату. — Но, если будет дерзить, вылетит отсюда немедленно!

— Я передам ей слово в слово, — улыбнулся Сергей.

— И пусть уберет со стола. Что-то мне есть расхотелось.

— Но ты ведь у нас не одна?

Извинившись перед нами, он препроводил сестру в ее комнату, а затем отправился на кухню. Оттуда донесся его низкий успокаивающий голос. Вскоре он вернулся в сопровождении Натальи.

— Как закончишь здесь, — говорил он, — принеси мне кофе в кабинет. Что-то и у меня нет аппетита.

Наталья кивнула и принялась разносить кофе. Её нижняя губа вернулась в естественное положение, но в глазах стояли слезы.

— Она мерзко с вами обращается, — сказала Алиса. — Вы не должны это терпеть?

Наталья бросила на неё взгляд исподлобья.

— Вам-то что?

— Просто мне за вас обидно. Я слышала, что после смерти старой хозяйки вы фактически заменили Алене мать. Она должна быть вам благодарна.

Плечи горничной поникли.

— Какая там благодарность! Хорошо, что она не моя дочь! Я бы этого не вынесла.

— Ну, не так уж она плоха. Видимо, между вами просто отношения не сложились.

Я наконец сообразил, куда клонит Алиса, и подыграл:

— По-моему, она очень даже привлекательная. Я бы не отказался от такой девушки.

Наталья ожгла меня презрительным взглядом.

— Все мужики думают одним местом. Впрочем, бабы не лучше. Взять хоть эту дуру Катю…

— С Катей всё ясно, — перебила Алиса. — Но Алена… она ведь другая.

— Другая? — горничная горько усмехнулась. — Она еще уже. Если бы отец не следил за ней круглые сутки, она бы давно…

Она осеклась, прикусила язык и, зыркнув на нас, с удвоенной силой принялась тереть стену.

Алиса подалась вперед.

— Ходят слухи, что отец держал ее взаперти. В буквальном смысле.

Наталья резко выпрямилась. Щеки ее заполыхали.

— Что за чушь? Ничего глупее я в жизни не слышала! Да, Арсений Николаевич ее контролировал, но не держал под замком. Это грязные сплетни! Вам должно быть стыдно, что вы их повторяете.

Схватив ведро и тряпки, она пулей вылетела из столовой.

Я проводил ее взглядом.

— Она защищает его с пеной у рта. Значит, скорее всего, это не просто слухи.

— Я уже в этом практически не сомневаюсь, — кивнула Алиса. — «Вам должно быть стыдно, что вы им верите». Чертова лицемерка.

— Ты правда думаешь, что Дробышевский держал дочь под замком?

— Пойдем прогуляемся.

Мы вышли в сад. Убедившись, что вокруг ни души, Алиса тихо заговорила:

— Пора тебе узнать кое-что важное. Пять лет назад Дробышевский уже нанимал нас. Тогда на выпускном убили девушку. За пару часов до смерти она поскандалила с Аленой – не поделили парня. Алена на глазах у всей школы набросилась на нее с кулаками и пообещала убить. Никто не воспринял это всерьез, пока тело с дюжиной ножевых не нашли в туалете. Алену арестовали. Дробышевский в панике примчался к нам. Пухов поручил дело Олегу.

Она запнулась. На секунду – всего на одну – её взгляд ушёл куда-то в сторону, пальцы машинально коснулись ремешка часов на запястье.

Я догадался, что эти часы – подарок Олега.

— И что он выяснил? — спросил я.

— Что не всё так однозначно. В деле всплыли детали, указывавшие на других подозреваемых. Но доказать невиновность Алены он не успел – Дробышевский заплатил кому надо, и ее отпустили. Дело закрыли, и Олег вернулся в Москву.

Я вспомнил, как Пухов говорил, что не привык останавливаться на пол пути. Каков лицемер?

— Ты считаешь, это она?

Алиса кивнула.

— Думаю, да. И отец её думал также. Потому и запер ее в этом доме – от греха подальше. Он нанял нас не для того, чтобы оправдать дочь, а дабы убедиться в ее виновности. Понять, какое чудовище он вырастил.

Мы помолчали. У меня в голове не укладывалось, как девушка, так похожая на мою жену, могла хладнокровно искромсать человека в туалете. Но Алиса не лгала.

— Почему ты не рассказала раньше?

Она пожала плечами, но ответ я прочел в ее глазах: не была уверена, что мне можно доверять. Что ж, теперь, кажется, этот этап мы миновали.

— Думаешь, она могла отравить отца? — спросил я.

— Легко. Она прикончила девчонку за одно кокетство с ее парнем. А тут отец, который годами держал ее в золотой клетке. И главное – только она получила прямую выгоду от его смерти. Дом, земля, всё, что у него осталось. Есть над чем подумать.

— Но часы... Если это она, кто прислал коробку?

— Она и прислала. Чтобы отвести глаза.

— Дробышевский говорил, что дети ничего не знают об истории с часами.

— Он мог проболтаться и забыть – у него уже деменция начиналась. Или это вообще две разные истории, и она тут ни при чем. — Алиса потянулась и взглянула на солнце сквозь листву. — Ладно, не будем гадать. Меня больше волнует, почему молчит Пухов. Неужели ничего не нарыл?

Пухов не заставил себя ждать. На следующий день, когда мы с Алисой, обсуждали версии, он вышел на связь по FaceTime и с порога огорошил:

— Николай Дробышевский, отец Арсения, погиб в ноябре 1941 года. При эвакуации музейных ценностей из Москвы. Во всяком случае, так гласят архивы.

— Но позволь, — Алиса нахмурилась, — Арсений родился в пятьдесят втором. Этого не может быть.

— Именно. Либо Николай не его отец, либо он не погиб. Одно из двух.

— Может, это однофамилец?

— Я добыл фото.

Пухов вывел на экран отсканированный снимок из личного дела. На нас смотрел человек с резким волевым лицом и густой челкой, косо падавшей на лоб. Сын был копией отца, внук – деда. Ошибиться невозможно.

— Это он, — выдохнула Алиса. — Как такое возможно?

— Очень просто. Николай инсценировал гибель и исчез вместе с грузом, который сопровождал. А груз был особый. Я отнес перстень Дробышевского ювелиру, и тот чуть не лишился дара речи.

Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Не тяни! — взмолилась Алиса.

— Бриллиант в перстне – один из пяти сотен камней царской короны, хранившихся в спецхране Москвы. В сорок первом их должны были эвакуировать, но колонна подверглась нападению. Майор госбезопасности Николай Дробышевский геройски погиб, а камни исчезли. Всплывали потом по всей Европе – Париж, Лондон, Женева. А с девяностых – только в России.

— Сколько они стоят? — тихо спросил я.

— Один такой камень — целое состояние. А пять сотен… Владелец может купить всё, что пожелает.

Мы переваривали услышанное. В голове щелкали детали пазла.

— Так вот откуда у них деньги, — произнес я. — Не биржевые спекуляции. Просто старый майор сбежал из горящей Москвы с царской сокровищницей.

— Именно, — кивнул Пухов. — С сороковых по семидесятые камни с царским клеймом мелькали в европейских аукционных домах. Потом тишина. А в девяностых – снова в России. Видимо, Арсений вернулся с остатками коллекции.

— И его убили из-за них, — подвела итог Алиса.

— Выходит, убийца охотится за бриллиантами?

— Или мстит за кражу, — добавил Пухов. — Часы – это напоминание. Черная метка. Сначала старшему Дробышевскому, потом младшему. Тот, кто их прислал, знал тайну Николая. Знал, что майор не погиб, а дезертировал с казной. И решил, что справедливость должна восторжествовать.

Алиса подалась к экрану.

— Но если это месть, то убийце должно быть лет семьдесят, не меньше. Кто подходит под описание

— Из наших – только садовник, — заметил я.

— Нет, это просто смешно, — отмахнулась Алиса. — Возможно, мститель передал дело по наследству: сыну или внуку. Как Дробышевские передавали бриллианты и тайну.

— Именно так я и думаю, — кивнул Пухов. — Ищите того, кто мог ненавидеть Дробышевского. Кровная месть, — протянул он мечтательно. — Давно мы с таким не сталкивались. В общем, не облажайтесь, ребята.

Сеанс закончился. Мы долго сидели молча, глядя в погасший экран. Меня распирало от азарта. Дело, начавшееся как банальное убийство богача, превратилось в охоту за сокровищами и старинную вендетту. Фамильная тайна, похищенные бриллианты царской короны, инсценированная смерть и наследственная месть – прям сюжет для романа Эдгара По?

Но, кроме азарта, было еще кое-что. Страх. Потому что если Пухов прав, то мы имели дело не с обычным убийцей, а с человеком, ждавшим своего часа десятилетиями.

— Что думаешь? — спросила Алиса.

Я выложил ей свою версию – про майора-оборотня, про часы как знак возмездия, про то, что убийца идет по следу камней и не остановится, пока не получит всё.

Алиса слушала, не перебивая. Когда я закончил, она кивнула.

— Кажется, мы мыслим в одном направлении, — сказала она. — Кроме одного. Я думаю, убийца — кто-то из домашних. И он уже знает, что мы напали на след. Мы подобрались слишком близко. Теперь вопрос: что он сделает?

— Скоро узнаем, — откликнулся я.

Глава 12. Блеск в ее глазах

На следующее утро, прогуливаясь по саду, я встретил Алену. В белом платье, с гривой каштановых волос, рассыпанных по плечам, и букетом свежесрезанных бордовых роз, она была очень красива. У меня участилось сердцебиение: так сильно она напоминала мою покойную жену. Тот же разворот плеч, та же манера склонять голову набок, тот же прищур.

— Вы-то мне и нужны, — она улыбнулась так, будто мы были старыми друзьями. — Не хотите прогуляться?

Я кивнул, не доверяя голосу. Пока мы шли по тенистой аллее, меня не покидало странное, тревожное ощущение, что она вот-вот возьмёт меня за руку. Но вместо этого она вдруг остановилась и заглянула мне в лицо.

— Мне нужна ваша помощь.

Я почувствовал лёгкий укол разочарования. Следовало сразу догадаться: эта женщина ничего не делает без причины.

— Что нужно? — спросил я, возможно, резче, чем хотел, потому что она странно на меня посмотрела.

— Если вы не хотите, то…

— Нет-нет, — спохватился я. — Говорите, я слушаю.

Она, всё-таки взяв меня за руку, усадила рядом с собой на увитую плющом скамейку. Её ладонь была прохладной и сухой.

— Вы знаете, у моего младшего брата серьёзные неприятности. Он задолжал крупную сумму очень опасным людям. Если долг не вернуть, его убьют.

— Вполне вероятно, — согласился я, вспоминая сцену в «Лагуне».

— Я договорилась о встрече с его кредитором.

— Хотите просить об отсрочке? Боюсь, это плохая идея…

— Нет, я хочу расплатиться. — Она пожала плечами с такой беззаботностью, будто речь шла о покупке шляпки. — Всё-таки он мой брат.

— Понимаю. А я вам зачем?

— Кредитор просил приехать в «Лагуну». — Она выдержала паузу. — Я хочу, чтобы вы меня сопровождали.

Я представил физиономию «Красного костюма» и его подручных, когда они поймут, кто перед ними. Тёплой встречи ждать не стоит.

— Простите, но вход в «Лагуну» мне заказан, — ответил я и вкратце пересказал, как спас Игоря.

Алена слушала, приоткрыв рот. Когда я закончил, она легонько шлёпнула меня по груди:

— Да вы настоящий герой! Что бы мы без вас делали?

Я не из тех, кого легко смутить, но тут почувствовал, как запылали уши. Комплименты от богатых наследниц мне получать ещё не доводилось.

— У моего геройства есть обратная сторона, — заметил я. — Я не смогу пойти с вами.

— Да, понимаю. — Она закусила губу и посмотрела на меня с лукавым прищуром. — Но, может, хотя бы подбросите меня до ресторана? У меня нет прав, а просить слуг неловко.

Я согласился, хотя и с большой неохотой. Но отказаться – значило выставить себя трусом в её глазах. А терять звание героя, только что присвоенное, мне решительно не хотелось. Мы условились встретиться у крыльца в восемь вечера. На прощание Алена одарила меня такой улыбкой, что я, кажется, готов был ехать за ней хоть на край света.

Весь день прошёл как в тумане. Я с нетерпением ждал вечера, но одновременно нервничал – давно не испытывал этого тревожного, щекочущего чувства. Умом я понимал: это всего лишь деловая поездка. Но чутьё подсказывало: этим вечером возможно всякое. Алиса, заметив моё состояние, весь день ходила мрачнее тучи.

— Ты что, попал под её влияние? — прошипела она, отозвав меня в сторону.

— Я просто свожу ее туда-обратно. Ничего больше.

— Смотри не втрескайся в нее, извозчик.

— Об этом можешь не беспокоиться.

— Все вы так говорите.

В восемь вечера я ждал её у крыльца, чувствуя себя подростком перед первым свиданием. Она вышла из дверей, на ходу поправляя серьги, и я едва не ахнул: чёрное облегающее платье, туфли на шпильке, ярко-алая помада – эта женщина явно знала, как производить впечатление. Алена отказалась от «Ауди» и настояла на отцовском «Бентли».

— Ты чего такой напряжённый? — спросила она, когда мы выехали за ворота.

— Не каждый день я вожу машину стоимостью с самолёт.

— Не дрейфь, тачка застрахована. Да и отцу она уже ни к чему. Там, где он сейчас, его черти на каталке возят.

— Зачем вы так? Это всё-таки ваш отец.

Она фыркнула.

— Знал бы ты его получше – не удивлялся бы. Он был ещё тем мерзавцем. — Она вдруг осеклась и метнула в меня хитрый взгляд. — Хотя, зря я с тобой откровенничаю. Ты ведь ищешь убийцу. На каком я месте в списке подозреваемых?

Я ответил, что не подозреваю её.

— Ты, может, и нет, а вот твоя коллега – точно да. Она на меня так смотрит, что мурашки по шее бегут.

— Не обращайте внимания. Она на всех так смотрит, даже на старичка-садовника. Профессиональная деформация.

Алена расхохоталась, но я видел: она мне не поверила.

У «Лагуны» было не протолкнуться: парковка забита, поэтому я остановился на противоположной стороне улицы. Алёна отстегнула ремень безопасности и вопросительно посмотрела на меня:

— Пойдёшь со мной или будешь ждать тут?

— Если я сунусь туда, то сделаю только хуже.

Алёна кивнула и вылезла из машины.

Я смотрел, как она лёгкой походкой пересекает парковку. На входе её встретил громила в обтягивающей чёрной футболке. Короткий кивок – и оба скрылись внутри.

Оставшись один, я чувствовал себя крайне неуютно. «Бентли» притягивал взгляды прохожих, как магнит. Но куда больше я боялся, что роскошный автомобиль привлечёт внимание бандитов.

Десять минут спустя стеклянная дверь «Лагуны» распахнулась и Алена вышла наружу наружу. Оглядевшись по сторонам, она перешла улицу и плюхнулась на пассажирское сиденье.

— Поехали!

Просить дважды меня не пришлось. Мотор взревел, и мы мягко тронулись. Я не сводил глаз с зеркала заднего вида. Только когда ресторан скрылся за поворотом, я позволил себе выдохнуть.

— Как всё прошло?

— Замечательно. Тип в красном пиджаке сказал, что мы в расчёте.

— Он снова в красном? Похоже, и спит в нем.

— Да, — она хихикнула. — Думает, наверное, что круто выглядит. Хотя, как по мне, он в этом костюме похож на идиота. Кстати, он о тебе спрашивал.

От неожиданности я крутанул руль, и «Бентли» вильнул к обочине. Алена ойкнула:

— Ух! Не дёргайся. Я ни слова ему не сказала.

Я перевёл дух. Признаюсь, на миг я был уверен, что она меня сдала. Не то чтобы я ей не доверял – просто хорошо представлял, какие методы убеждения мог применить к беззащитной девушке Амрек.

— В общем, дело сделано, — провозгласила она, откидываясь на спинку кресла. — И знаешь, это нужно отпраздновать.

— Хотите вернуться в город?

— Нет. Через полкилометра будет указатель, свернёшь направо.

Я последовал её указаниям, и вскоре мы оказались на стоянке для дальнобойщиков – унылое скопление фур, дешёвая гостиница и бар с облупившейся вывеской. У стены выстроился десяток мотоциклов.

— Это место не для вас, — сказал я твёрдо.

— Кто тебе позволил решать, что моё, а что нет? — окрысилась она.

Внутри стоял такой густой дым, что хоть топор вешай. Смесь запахов дешёвого курева, пролитого пива, бензина и мужского пота ударила в нос. Из динамиков хрипел шансон. Алена, не колеблясь, шагнула в этот ад, и я двинулся за ней, стараясь дышать ароматом её духов – единственным, что хоть немного перебивало вонь.

Все разговоры смолкли. Десятки глаз уставились на нас. Алена, наслаждаясь всеобщим вниманием, продефилировала к барной стойке и одарила бармена мечтательной улыбкой. Бедняга поперхнулся и пролил виски. По залу прокатился гогот.

Сразу несколько мужчин предложили ей выпить за их счёт. Алена отмахнулась:

— Я сама за себя плачу. Две текилы – мне и моему спутнику.

Пришлось напомнить, что я за рулём. Она хлопнула себя по лбу:

— Ах да! Тогда две текилы и детское шампанское, если найдётся.

Мужики заржали. Я сделал вид, что смутился, а сам лихорадочно прикидывал, как поскорее вытащить её отсюда.

Первую порцию она опрокинула залпом и вызывающе уставилась на меня: мол, давай, скажи, что нельзя. Я промолчал. В конце концов, я не её отец. Не мне, а ему – мёртвому – она бросает вызов.

Не успел я пригубить свою газировку, как она прикончила вторую текилу и объявила, что хочет танцевать.

— Это плохая идея.

— Боже, какой ты душный! Хуже моего братца.

— Чем он плох?

— Ничем. Он замечательный. Но имеет свойство высасывать из помещения весь воздух. Бармен! Ещё текилы! Чтобы вытерпеть этого джентльмена, мне нужно напиться.

— По-моему, с вас хватит.

— Не указывай мне. Тоже мне, командир выискался.

Что я мог ей сказать? Будь она маленькой девочкой, я бы утащил её силой. Но передо мной стояла взрослая женщина, в которой, увы, до сих пор жил ершистый подросток. Я подумал: интересно, отец, державший её в ежовых рукавицах много лет, действительно рассчитывал, что это будет длиться вечно?

Когда она заказала пятую текилу, я напрягся. Не хватало ещё нести её на руках. К тому же чем пьянее она становилась, тем развязнее вели себя мужчины. Один попытался увлечь её танцевать, другой – схватить за руку. Обоих я «оттёр» прежде, чем она заметила.

— Ты не волнуйся, я контролирую! — заявила она заплетающимся языком. — Где тут туалет?

Пока я ждал её у двери туалета, ко мне неслышно подошли трое. Я поднял глаза от смартфона и тоскливо подумал: «Чего и следовало ожидать».

— Твоя краля? — спросил один, кивая на дверь. — Не против, если я составлю ей компанию?

— Категорически против.

Он потянулся к ручке двери. Я ударил его по руке. Он вскрикнул от боли.

— Ты чего?

— Я тебе сказал, чтобы ты не лез туда.

Мужчина хотел что-то сказать, но, покосившись на меня, передумал. Все трое развернулись и вышли на улицу.

За дверью туалета оглушительно зашумел смыв – словно низвергался водопад. Алена вышла, поправляя платье, и подмигнула мне.

— Продолжим веселиться?

— С вас достаточно.

— Почему ты такой «душный»?

Она хотела вернуться в зал, но я взял её за руку и потащил к выходу. Она не сопротивлялась – видимо, выпила недостаточно, чтобы не чувствовать опасности.

Когда мы подошли к «Бентли», из темноты выступили три фигуры. Эти были мои знакомые.

— Я бы на вашем месте этого не делал, — предупредил я, глядя на них сверху вниз. — Возможно, одному из вас повезёт, но двое точно попадут в больницу.

— Мечтай, — ухмыльнулся один из байкеров, медленно подступая к нам.

На его правой руке что-то блеснуло. Кастет. Я понял, что дела мои плохи.

— Беги! — шепнул я Алёне.

— Еще чего! — заупрямилась она.

— Беги, — повторил я. — Приведи помощь.

Но, вместо этого, она принялась шарить в своей сумке.

Байкеры приближались. Выражение их лиц не предвещало ничего хорошего. Я решил, что первым от меня достанется парню с кастетом. Его следовало как можно быстрее вывести из игры. Если он достанет меня раньше, чем я его вырублю, мне конец.

Но тут произошло кое-что неожиданное. Алёна выхватила из сумочки пистолет и направила его на байкеров.

Мужчиныпопятились. Однако главарь с кастетом быстро пришёл в себя и усмехнулся.

— Зачем ты машешь этой штуковиной? Ты ведь даже не умеешь ею пользоваться?

— Не подходи! — взвизгнула Алёна. Пистолет опасно задрожал в её руке.

Байкер быстро отступил на шаг. На лице его отразился испуг.

— Ладно-ладно, — пробормотал он. — Мы уходим. Уже и пошутить нельзя.

С этими словами, все трое повернулись и растворились в темноте.

Алёна шумно выдохнула и уронила руку с зажатым в ней пистолетом. Я осторожно высвободил рукоять из её пальцев. Пистолет оказался не боевым, а газовым.

— Я взяла эту штуку на тот случай, если Амрек решит напасть, — доложила она.

— Хорошо, что ты это сделала, — сказал я с гулко колотящимся сердцем.

Мы сели в машину. Только теперь я осознал в полной мере, что она для меня сделала.

— Ты спасла мне жизнь. Спасибо.

— Ты меня сегодня тоже выручил, так что мы квиты.

Всю дорогу она молча смотрела в окно, а я украдкой наблюдал за ней. Она выглядела такой испуганной и беспомощной с пистолетом в руках. Неужели эта девушка способна на убийство? Я в это не верил.

— О чём задумался? — спросила она.

— Не могу забыть, как ты спасла меня.

— Не тебя. Им нужна была я. Ты мог бросить меня и уехать.

— Нет, — сказал я, — не мог.

Какое-то время мы ехали молча. А затем она накрала своей ладонью мою руку.

— Спасибо, что согласился побыть рядом. Не знаю, чтобы я без тебя делала.

Я отнюдь не считал, что без меня бы она не справилась, но молча кивнул. Пусть лучше думает, что обязана мне по гроб жизни.

— Вы надолго задержитесь у нас в гостях? — спросила Алёна.

— Пока не найдём убийцу.

Она судорожно вздохнула, а я вдруг вспомнил, что мы с Алёной так и не рассказали никому про яд. Для неё новость о насильственной смерти отца стала сюрпризом.

После долгой паузы, она задала вопрос, буквально выдавив его из себя:

— Так это было убийство?

Скрывать не имело смысла. Я кивнул.

Она крепко стиснула мою руку.

— Как это произошло?

— Яд. Его отравили.

Алёна снова надолго замолчала. Скосив глаза, я видел, что она напряженно думает. Меж бровей у нее залегла морщинка.

— У вас есть подозрения, кто это мог сделать?

— Подозрения есть всегда, — уклончиво ответил я, — а вот улик не хватает.

Вновь повисла пауза. А затем Алёна заговорила:

— Тебе нужно узнать кое-что о моём отце. Он был первостатейным мерзавцем. наверное, мне не следует так говорить – этим я навлеку на себя подозрения – но не могу молчать. Он вечно со всеми ссорился: с Сергеем, с Игорем. Даже со слугами. Единственная положительная его черта – он умел делать деньги.

Я напомнил ей о том, что он закончил банкротом. О бриллиантах я специально не упомянул – мне было интересно посмотреть на её реакцию. Алёна решительно покачала головой.

— Во что не верю, так это в его банкротство. У него всегда водились деньги. Не знаю, откуда – он как будто делал их из воздуха.

Я кивал, а про себя думал: неужели она ничего не знает о бриллиантах?

Или она просто притворяется, чтобы отвести от себя подозрения?

— А чем твой отец занимался?

— У него было много бизнесов. Например, он владел долей в «Лагуне».

Вот те раз! А я считал, что ресторан принадлежал Амреку.

— Наполовину, — сказала Алёна. — Они были партнёрами.

— Это не помешало Амреку выбивать долг из твоего брата?

— Он – мерзавец. К тому же, папа – мертв. Вероятно, он решил, что теперь может позволить себе всё.

— Как ты с ним договорилась?

— Очень просто. Я переписала на него долю в ресторане. Не смотри на меня так, — добавила она, перехватив мой удивленный взгляд. — Что мне оставалось? Жалкий ресторан в обмен на жизнь брата. По-моему, не такая плохая сделка.

Мы вышли из машины. В окнах первого этажа горел свет. Алена поморщилась:

— Это Максим меня караулит. Отец давно в могиле, а он всё не успокоится.

— Он шпионил за тобой?

— Если бы он один. Отец всем слугам приказал не спускать с меня глаз. Они таскались за мной, как ищейки. Было почти забавно.

— Почему бы не уволить их всех?

— Ты же слышал брата: агентству нужно время подыскать новых.

Свет в окнах погас. Видимо, управляющий вспомнил, что ябедничать некому, и отправился спать. Мы вошли через чёрный ход. Когда поднимались по широкой мраморной лестнице, луна выплыла из-за туч и залила ступени светом. Я вдруг ощутил себя героем романтической комедии, крадущимся в спальню к возлюбленной после всех передряг. Показалось даже, что этой ночью может случиться всё что угодно.

«Смотри не влюбись», — прозвучал в голове ледяной голос Алисы, и наваждение на миг рассеялось.

Мы дошли до второго этажа. Следовало пожелать Алене спокойной ночи и подняться к себе, на третий. Но я медлил. И она медлила. А потом взяла меня за руку.

— Не хочешь меня проводить?

Нужно было сказать «нет» и уйти. Но я промолчал. И не успел опомниться, как она уже тащила меня за собой. Я шёл, словно сомнамбула, и кровь бешено стучала в висках.

У двери она остановилась, повернулась, прижала мою ладонь к своим губам.

— Спасибо, что выручил.

— Я не мог поступить иначе.

Она взяла меня за руку.

— Вы с Алисой – пара?

— Нет… — Эта мысль меня развеселила. — Сомневаюсь, что она видит во мне мужчину!

Алёна улыбнулась и вдруг взяла меня за руку.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Побудь сегодня со мной.

Я нервно вздохнул. Она верно поняла моё состояние и сказала:

— Не бойся, я не собираюсь накидываться на себя. Просто не хочу остаться ночью одна. Ты понимаешь... после того, что ты мне сказал про отца… Я боюсь – вдруг убийца придет за мной.

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться. К тому же я сам хотел этого. Очень хотел.

Комната была великолепна. Одна стена – сплошное стекло, за ним – веранда и тёмные кроны деревьев. Но мой взгляд приковала кровать в форме раковины. Алена заметила и хихикнула:

— Нравится?

— Ещё бы.

Мы сели на кровать, молча. Я положил руку ей на плечо, и она положила голову мне на грудь. Мы не целовались. Мы просто сидели так, пока я не услышал, как её дыхание выровнялось. Она уснула, а я долго сидел, глядя в темное окно.

А потом я смотрел на неё спящую и думал: если она актриса, то она гениальна. Если искренна – я, возможно, уже совершил ошибку, сблизившись с ней, чем следовало. В моей голове всё ещё звучал голос Алисы: «Она опасна». Но я смотрел на её пальцы, сжатые на моей рубашке, и не чувствовал угрозы. В этот момент я понял: я хочу ей верить. Даже если в будущем придётся пожалеть.

Глава 13. Мечты о счастье

Меня разбудил тихий щелчок дверной ручки. Я приоткрыл глаза и увидел Катю: застыв на пороге, она с любопытством заглядывала в спальню. Наткнувшись на мой взгляд, девушка ойкнула, вспыхнула до корней волос и пулей вылетела в коридор.

Ну вот. Теперь все слуги к обеду будут знать, что мы с Аленой провели ночь вместе. А к ужину слухи доберутся до Алисы. Можно представить, какую головомойку она мне устроит.

Алена зашевелилась рядом. Я повернулся к ней в тот самый миг, когда она открыла глаза.

— Привет, — прошептал я.

Она рассеянно моргнула, будто не сразу вспомнила, кто лежит в её постели, а потом тепло, по-домашнему улыбнулась:

— Привет.

Потянулась, точно кошка, издав горловой звук, похожий на мурлыканье, и бросила взгляд на часы.

— Ничего себе! Мы завтрак проспали.

— Завтрак – это серьёзно.

— Просто я не привыкла вставать так поздно. Отец требовал, чтобы я всегда спускалась на завтрак.

Она осеклась, и улыбка на миг погасла.

— Ну, у тебя есть уважительная причина, — заметил я.

Алена фыркнула, тряхнула гривой и легонько чмокнула меня в щёку.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что остался.

Она выскользнула из-под одеяла, набросила шёлковый халат и запахнула его решительным жестом.

— Извини, но тебе придётся уйти. Мне нужно навести марафет, а я не привыкла делать это при мужчине.

— Да, конечно.

Я принялся одеваться. Солнце било в окна так, что приходилось щуриться. Алена, заметив мой прищур, неверно его истолковала:

— Как тебе панорама?

— Потрясающе. Что-то нереальное.

— Серьёзно? — в её голосе мелькнула горечь.

— А ты так не думаешь?

Она вздохнула, подошла к окну и оперлась ладонями о стекло.

— Этот дом – моя тюрьма. Отец часто запирал меня здесь. Бывало, я неделями сидела в комнате одна.

Я перестал застёгивать рубашку.

— Зачем он это делал?

— Сколько раз я сама задавалась этим вопросом. — Она грустно усмехнулась. — Сначала думала: наверное, я плохая. Какая-то неправильная. А потом поняла: у отца были отвратительные отношения с матерью. Не знаю, что у них произошло, но, пока она была жива, они цапались как кошка с собакой. Он её ненавидел. А когда её не стало – перенёс ненависть на меня, потому что я слишком на неё похожа.

Я подумал, что у ее отца были и более веские причины держать ее под замком.

— И что ты делала, когда он тебя запирал? — спросил я.

— Смотрела в окно. Видишь? — Она кивнула в сторону горизонта. — Унылый городишко в низине. Я его возненавидела. Мечтала превратиться в птицу и улететь.

— Это бы ничего не изменило, — мягко сказал я. — От себя не убежишь.

— Надо будет когда-нибудь попробовать. Всё, уходи. Мне пора заняться собой.

Я поцеловал её в висок и вышел. По пути в свою комнату не встретил ни души. Принял душ, переоделся и спустился на кухню сварить кофе.

Только я засыпал зёрна в кофемашину, как дверь распахнулась и в кухню влетела Алиса. Выражение её лица не сулило ничего хорошего.

— Ты где пропадал?

— А ты меня искала?

— Да, идиот! Я раз пять пыталась дозвониться. Ты почему трубку не брал?

— Телефон разрядился. — Я старался говорить ровно. — Слушай, ты чего кипятишься? Сварить тебе кофе?

— В задницу засунь свой кофе! Где ты был?

— Это допрос?

Мы застыли друг против друга, как два боксёра перед гонгом. Я не хотел ссориться, но она не оставила мне выбора.

Алиса сощурилась, и я буквально увидел, как у неё в голове со щелчком сошлись кусочки пазла.

— Так, всё ясно, — процедила она. — Ты с ней переспал. Этого следовало ожидать.

— Это не твое дело.

— Она – наша главная подозреваемая.

— Я помню. Но одно другому не мешает.

На мгновение мне показалось, что Алиса сейчас взорвётся. Щёки её раздулись, ноздри затрепетали, глаза полыхнули такой яростью, что я невольно приготовился защищаться. Но она вдруг каким-то непостижимым усилием воли взяла себя в руки, развернулась и вылетела из кухни, бросив на ходу:

— На глаза мне больше не попадайся.

Я налил кофе и долго стоял, глядя, как подрагивает тёмная гладь в чашке. Меня колотило. Конфликты любого рода вызывают у меня учащённое сердцебиение. Особенно когда ругаться приходится с женщинами.

Прибрав за собой на кухне, я вышел на террасу и стал наблюдать, как горничная и садовник о чём-то спорят у теплиц. И вдруг – сам не знаю почему – я почувствовал удивительное спокойствие. Впервые за долгое время я ждал чего-то от жизни. И на то были причины. Случайно ли Алена так похожа на мою жену? Вдруг сама судьба привела меня в этот дом? Я не верил в провидение и прочую чепуху, которой люди привыкли объяснять такие события. Но в этот раз в душе зашевелилось сомнение.

Поздно вечером Алена бесшумно проскользнула в мою комнату. На ней был короткий шёлковый халат, под которым угадывалась ночная рубашка, показывающая больше, чем скрывала.

— Я не смогла уснуть, — сказала она. — Можно побыть с тобой?

Я отодвинулся, уступая ей место. Она забралась на кровать, поджала ноги и долго молчала, глядя в стену.

— Ты переживал потерю? — вдруг спросила она.

— Да.

— Расскажи.

— Моя жена погибла в аварии несколько лет назад.

Она коротко взглянула на меня, а затем взяла мою руку своей и крепко сжала.

— Мы с тобой – товарищи по несчастью.

— А ты кого потеряла?

— Маму.

Мы долго молчали. А затем она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Как думаешь, кто мог убить отца?

— Не знаю. Мотив был у тебя.

— Ну, спасибо тебе!

— Но мы также допускаем, что причиной могла послужить месть. — И я рассказал ей историю золотых часов.

На девушку это произвело впечатление.

— Прямо сюжет для плохого романа. Ты уверен, что мой отец мог испугаться часов?

— Он ведь не зря прибежал в наше агентство.

— Да, пожалуй, верно. — Алёна на мгновение задумалась, а затем сказала: — Думаю, у отца было не мало врагов. Тот, кто его убил, сделал мне большое одолжение.

— Тебе не следует говорить такое. Даже если ты так думаешь.

— Ну да. Лёжа в постели с сыщиком, лучше держать язык за зубами. Одна проблема: я слишком честная. Говорю, что думаю. И сейчас я думаю, какое счастье, что старика нет в живых. Будь он здесь, мы не смогли бы быть вместе. Я бы ещё много лет просидела взаперти. И ничего из того, что есть сейчас, у меня бы не было. Так с какой стати мне расстраиваться?

— С того, что это вызывает подозрения.

— Ах да. Как я могла забыть? Твоя помощница до сих пор считает меня убийцей?

— У нее есть причины. Ты одна получила выгоду от смерти отца.

— Да, но я не убивала его. Ты мне веришь?

— Да.

Она удовлетворенно вздохнула.

— Этого достаточно. А теперь скажи: вы найдете истинного убийцу?

— Рано или поздно, — пообещал я без особой уверенности.

Она вдруг повернулась ко мне и спросила совсем другим, тихим и беззащитным голосом:

— Когда вы это сделаете, ты не бросишь меня? Я наклонился и поцеловал её – медленно, нежно, пытаясь вложить в этот поцелуй больше, чем могли выразить слова.

— Разумеется, нет. Я хочу всегда тебя защищать.

Её личико прояснилось, будто солнце выглянуло из-за туч.

— Правда?

— Конечно.

Я повторил эти слова ещё раз, и ещё, и ещё – до тех пор, пока она не поверила. Пока тень сомнения не исчезла из её глаз. И тогда она прижалась ко мне всем телом и потребовала, чтобы я делом доказал, как сильно её люблю.

Больше в ту ночь мы не разговаривали. Я смотрел в потолок и думал: она не убивала. В это я верил. Но она чего-то боится. Словно знает что-то, о чём молчит. И если это так – я должен это узнать. Даже если это разрушит всё, что между нами возникло.

Глава 14. Когда погаснут свечи

На девятый день со смерти Арсения Дробышевского в дом снова съехались его друзья-приятели – почтить память и, разумеется, хорошо покушать.

С утра дым стоял коромыслом. Глеб и ещё парочка поваров, которых агентство прислало ему в помощь, готовили словно на свадьбу. Наталья с Катей мыли и чистили всё, до чего дотягивались руки. Садовник, кряхтя и жалуясь на ревматизм, окучивал растения в саду, а управляющий встречал гостей с застывшей на лице маской печального достоинства.

И только мы с Алисой сидели без дела. Алиса всё ещё меня не простила. Я уже смирился с тем, что до конца расследования мы будем как кошка с собакой, и не делал попыток помириться. Пусть она тысячу раз права, утверждая, что нельзя крутить роман с подозреваемой, – я не собирался жертвовать отношениями с Аленой. Даже если это стоило мне доверия напарницы.

Ближе к вечеру ко мне в комнату заглянула Алёна. В чёрном платье с бордовым отливом, в тонких чулках и туфлях на высоком каблуке она выглядела непривычно серьезной.

— Мне пора спускаться к гостям, — сказала она, разглаживая платье на бедрах. — Как я выгляжу?

— Восхитительно, — искренне ответил я. — Так бы тебя и съел.

Она рассмеялась и чмокнула меня в щеку.

— Ты – единственный в этом доме, кто умеет говорить комплименты. — Она бросила взгляд в зеркало и поправила причёску. — А ты почему не одет?

Пришлось признаться, что не горю желанием участвовать в поминальном ужине. Вместо этого я планировал провести вечер в компании Булгакова и его «Собачьего сердца». Но Алёна мигом разрушила мои мечты.

— Ты решил бросить меня на съедение этим пираньям? — Её глаза сузились. — Живо спускайся! Только близко ко мне не подходи – не хватало ещё, чтобы пошли слухи.

— Зачем я тебе тогда? — Я всё ещё цеплялся за призрачную надежду защитить своё право на спокойный вечер.

— Хочу видеть хотя бы одно симпатичное лицо за столом. — Она улыбнулась — быстро, почти застенчиво, и от этой улыбки у меня что-то дрогнуло в груди. — Всё, не задерживайся.

Она ушла, а я полез в шкаф искать наряд, худо-бедно подходящий к печальному поводу. В конце концов надел то, в чём был на похоронах: джинсы и чёрную футболку-поло. В таком виде и спустился в столовую.

Здесь было не продохнуть – столько набилось народу. Средний возраст присутствующих приближался к семидесяти. Вечер выдался душный, а кондиционер почему-то не работал (я подозревал, что это Алёна велела его отключить, чтобы помучить старых стервятников), поэтому в комнате стояла жара. Старички обмахивались носовыми платками, салфетками, веерами и шляпами. Все они с вожделением посматривали на длинный стол, ломившийся от всевозможных блюд. Глеб и его помощники потрудились на славу: свиные рёбрышки, запечённые с картошкой, стейки из мраморной говядины, лосось на шубе, фуа-гра с грушей – настоящий пир во время чумы.

Над всем этим великолепием царил сам Арсений Дробышевский. Точнее, его гигантский, задрапированный чёрной тканью портрет на стене. Вид у покойного был надменный, а тяжёлый, покровительственный взгляд всё ещё гипнотически действовал на гостей – проходя мимо, старички приглушали голоса до уважительного шёпота, словно боялись, что он их услышит.

Мне понадобилось всего несколько минут в компании этих людей, чтобы проникнуться к ним стойкой, почти физической неприязнью. Всё, что они делали, – перемывали друг другу кости. Алёна сделала им комплимент, сравнив с пираньями. Куда больше они напоминали грифов, слетевшихся клевать падаль.

Наконец Алёна, взявшая на себя роль хозяйки вечера, пригласила гостей к столу. Я обратил внимание, что ни Сергей, ни Игорь не удостоили нас своим присутствием. У Игоря была уважительная причина – он до сих пор не мог твёрдо стоять на ногах после избиения. А вот Сергей мог бы и заехать. Но он, видимо, здорово обиделся на отца за то, что тот по завещанию оставил ему дырку от бублика.

На протяжении всего застолья я неотрывно следил за Аленой. Она была необычайно хороша в своём платье, и мысленно я находился с ней в спальне. Словно подслушав мои мысли, она, улучив момент, подмигнула мне – быстро, украдкой, так, что никто не заметил.

Быстро опьянев от вина, старички забыли, зачем, собственно, собрались, и принялись «песочить» покойного. Больше всего они обсуждали животрепещущую тему его банкротства. Судя по обрывкам разговоров, никто из них не подозревал о финансовых проблемах Дробышевского, и весть о том, что наследникам мужского пола не досталось ничего, кроме долгов, стала громом среди ясного неба.

— Ворох долгов, — как заведённая повторяла одна старуха, смакуя каждое слово. — Ворох долгов — вот что он оставил после себя.

— А мы-то думали, он богат, как Крез, — вторила ей соседка.

«Если бы вы знали, насколько он был богат, — подумал я, — у вас бы вставные челюсти попадали на скатерть».

— Он не оставил после себя ничего, — продолжала каркать первая. — Только это поместье, которое досталось дочери. Неудивительно. Её он любил куда больше, чем сыновей.

Алёна выразительно закатила глаза, а я едва не фыркнул от смеха.

— Бедная девочка! — покачала головой другая старуха, похожая на сморщенный гриб. — Взвалить на неё такую ношу и не оставить ни копейки... Один дом обходится в круглую сумму. Как она со всем этим справится, ума не приложу!

— Справится, — убеждённо проговорил один старичок. Он явно был глуховат, потому что говорил громче, чем следовало. — У девицы всегда есть возможность заработать.

Сморщенные, как сушёные яблоки, физиономии стариков озарились маслеными улыбочками, и я почувствовал, как кровь приливает к вискам.

«Был бы ты помоложе, — думал я, сжимая под столом кулаки, — я бы эти слова тебе запихал обратно в глотку вместе с зубами».

Мой взгляд метнулся к Алене. Она перехватила его и лишь пожала плечами: мол, не бери в голову, ничего обидного. Но я видел, как дрогнул уголок её губ.

А старики, ничуть не смущаясь, перемывали косточки хозяйке, за столом которой пили и ели. И никто из них не испытывал ни капли стыда. А я так и не посмел встать и сказать, чтобы они заткнулись.

«Нет, они даже не стервятники, — думал я, глядя, как эти старые жабы раздуваются от удовольствия. — Они – пиявки, сосущие чужую кровь».

Тарелки быстро пустели. Гости наконец заткнулись и сосредоточились на остатках угощения. Они с такой скоростью перекладывали куски с общих блюд на свои тарелки, словно до этого несколько дней ничего не ели. Их жадностью можно было одновременно ужасаться и восхищаться.

Наконец всё было съедено. Алёна встала и постучала вилкой по бокалу, пытаясь привлечь внимание. Но именно в этот момент на смартфоны гостей одновременно начали приходить сообщения. Самые любопытные тут же полезли проверять – и их челюсти начали отвисать, а глаза вылезать из орбит. Не прошло и минуты, как все дружно уткнулись в экраны.

Мне стало любопытно. Убедившись, что на мой смартфон уведомлений не поступало, я заглянул под руку соседке.

То, что я увидел, вызвало во мне волну обжигающего гнева.

Первой мне попалась на глаза фотография – Алёна в откровенной позе. Я знал её тело достаточно хорошо, чтобы определить: это грубый фотомонтаж. Но куда более сильное впечатление, чем снимок, производил заголовок:

КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА И УБИЙЦА. КАКИЕ ТАЙНЫ СКРЫВАЕТ НАСЛЕДНИЦА МИЛЛИОНОВ?

Заголовок был ссылкой. Не помня себя, я вырвал смартфон из рук старухи и, не обращая внимания на её возмущённое кудахтанье, пробежал глазами текст. Пока я читал, волосы на моём теле шевелились.

Кто-то обвинял Алёну в убийстве отца. Утверждалось, что она подсыпала яд в его чай, чтобы завладеть наследством. История на выпускном тоже была здесь – расписанная в таких деталях, словно автор стоял рядом с телом в школьном туалете. Дробышевский-старший выставлялся тираном, державшим дочь в заточении, а Алёна – расчётливой убийцей, которая ждала момента годами.

Я поднял глаза. Алёна читала тот же текст со своего смартфона. Губы её беззвучно шевелились. Потом по щекам потекли слёзы – медленно, как первая капля перед грозой. Внезапно она вскочила так резко, что стул отлетел к стене, и выбежала из столовой.

— Деточка, это правда? — проскрипела ей вслед одна из старух с интонацией, полной ядовитого любопытства.

Алёна не ответила. Шаги её прогремели по лестнице, и наступила мёртвая тишина – та особенная, звенящая тишина, что воцаряется за секунду до бури. А потом столовую захлестнул рёв возбужденных голосов.

Я сидел, совершенно уничтоженный. Старуха, у которой я отнял телефон, что-то кричала мне в ухо, но я не слышал ни слова.

«Алёна – убийца. Алёна – убийца...»

Неужели это правда? Или нет? Конечно, нет. Я знаю её. Я провёл с ней ночи, я слышал, как она смеётся, как дышит во сне. Убийца не может быть такой... беззащитной. Такой настоящей.

Или может?

От гула голосов вокруг можно было сойти с ума. Старички, забыв остатки приличий, перекрикивали друг друга. Им так не терпелось обсудить сенсацию, что они напрочь забыли о покойнике, ради которого, якобы, собрались.

Я встал и вышел из столовой. Голова гудела, в ней, словно били колокола. Я сжал виски и замер в коридоре, пытаясь справиться с тошнотой.

И вдруг осознал, что должен делать.

В этот момент я должен быть рядом с ней. Какой бы ни была правда – я должен быть рядом. Так почему я всё ещё стою здесь?

Миг – и я взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Алёна наверняка у себя. Я нужен ей. С этой мыслью я бросился к её двери и забарабанил кулаками.

— Алёна! Это я, Артём! Можно войти?

Ни звука. Я надавил на ручку — заперто.

— Алёна!

Тишина – глухая и страшная. Сердце сжалось от дурного предчувствия.

— Алёна, пожалуйста, впусти меня!

Я звал её, пока не сорвал голос. Я молотил в дверь кулаками, пока не отбил руки. Она не открыла. Зато на шум примчался управляющий.

— Что вы делаете?! — воскликнул он, увидев, как я с размаху бью плечом в дубовую филёнку.

— Ключ есть?

Он отрицательно покачал головой.

— Алёна Арсеньевна запретила кому-либо входить без её разрешения. Сразу после похорон хозяина она забрала ключ себе.

— Ей нужна помощь. Не стойте, чёрт побери! Помогите открыть эту дверь!

— Не тратьте зря силы! — Он схватил меня за руку. — Дверь из цельного дуба, вам её не сломать.

Я вырвался, отступил на несколько шагов, взял разгон, насколько позволял коридор, и бросился на дверь, выставив плечо вперёд.

Удар! От боли я застонал и отлетел назад. Дверь даже не шелохнулась. Похоже, она была из закалённой стали, а не из дерева.

— Я же вас предупреждал, — всплеснул руками управляющий. — Без инструмента не справиться.

— Так несите инструмент, чёрт бы вас побрал!

Но управляющий не сдвинулся с места.

— У меня есть телефон фирмы, которая занимается вскрытием замков, — сказал он, и в его голосе мне почудилась странная, неуместная пауза. Словно он тянул время.

— А ничего быстрее придумать нельзя? — Я схватил его за грудки, но тут же опомнился и отпустил.

— Быстрее не выйдет, — твёрдо произнёс он, поправляя лацканы.

— Тогда звоните в свою фирму. Немедленно!

Управляющий бросился в каморку искать записанный где-то номер, а я опустился на пол, прижался спиной к двери и принялся говорить с Аленой. Я рассказывал ей о том, что статья – грязная ложь, что я не верю ни единому слову, что она не одна, что я рядом. Она не отвечала, но я надеялся, что она слышит меня. Что эти слова, пусть самые простые и неуклюжие, удержат её там, по ту сторону двери.

Внезапно до меня донёсся звук – тихое журчание, похожее на шум воды. Я лёг на пол и прижался ухом к щели. Вода. Много воды. Она переливается через край.

Сердце пропустило удар.

В таком положении меня и застала Алиса.

— Так-так, — протянула она с привычной насмешкой. — Я гадала, что за шум, а это твоя любовь не пускает тебя в комнату? И ты караулишь под дверью, как верный пёс?

У меня не было ни сил, ни желания для словесной пикировки. Я в двух словах обрисовал ситуацию. Улыбка сползла с её лица мгновенно.

— Если то, что в статье, – правда... — начала она.

— Это неправда, — отрезал я.

Она посмотрела на меня долгим, странным взглядом — не насмешливым, не злым, а почти сочувствующим, – но ничего не сказала.

С лестницы донеслось шарканье и старческие голоса, похожие на карканье кладбищенских ворон. Я вскочил.

— Задержи их!

— Как?

— Скажи, что дом горит! Что угодно! Только не пускай их сюда!

Алиса кивнула и вышла к гостям. Через минуту я услышал, как она зычным голосом объявила о пожаре. Надо отдать ей должное — прозвучало настолько убедительно, что даже я на секунду поверил. Стоило посмотреть, как старики и старухи, забыв про ревматизм и палки, расталкивали друг друга, чтобы поскорее выбраться из якобы горящего дома. Алиса проводила их взглядом и, обернувшись, коротко мне кивнула. Всё чисто.

Я сбежал вниз и наткнулся на управляющего. Он тащил за рукав невысокого вертлявого человечка в форменной куртке с эмблемой ключа. Мастер по замкам рвался к выходу, крича, что дом горит и надо бежать.

— Успокойтесь, — рявкнул я, хватая его за плечи, — никакого пожара. Это ложная тревога. Наверх, быстро!

Мастер робко упирался, но я был сильнее и просто потащил его за собой. Убедившись, что вырваться не удастся, он смирился с судьбой.

На втором этаже нас ждали Наталья и Глеб. Услыхав про пожар, они не знали, что делать – тушить огонь или бежать. Я на ходу бросил, что тревога ложная, и они, выдохнув, присоединились к нам.

Когда мы подошли к двери, я увидел, что из-под неё течёт вода. Много воды. Она растекалась по коридору тёмной блестящей лужей. Нехорошее предчувствие обожгло меня изнутри.

— Быстрее, — прохрипел я, хватая мастера за ворот. — Открывайте, чёрт возьми!

Мастер принялся за работу. Его пальцы мелькали с неожиданной скоростью. Прошло не больше минуты, но мне она показалась вечностью.

И за секунду до того, как замок щёлкнул, с лестницы донеслись тяжёлые шаги, и в коридор, шумно отдуваясь, ввалился майор с целой свитой полицейских. Тот самый майор, что вёл дело об убийстве.

— Вам-то что тут надо? — всплеснула руками Наталья.

— Ордер на арест гражданки Дробышевской, — пропыхтел майор, суя под нос бросившемуся наперерез управляющему какой-то документ с гербовой печатью. — Где она?

— В комнате, — растерянно ответил управляющий.

— Готово! — выдохнул мастер.

Замок щёлкнул. Не дожидаясь, пока кто-то меня опередит, я рванул дверь на себя и ворвался в комнату.

Пусто. Только сброшенное наспех чёрное платье валялось на полу, словно тень, которую она наконец скинула с плеч. Только горький аромат её духов разливался в воздухе. На прикроватном столике я заметил её любимую брошь — ту, что она носила не снимая, — аккуратно положенную на салфетку. Будто оставленную нарочно.

Дверь в ванную была приоткрыта. Оттуда текла вода .Я бросился туда, но полицейские, уже успевшие войти в комнату, грубо оттёрли меня плечами. Майор заглянул в ванную и крикнул:

— Пусто.

Из моей груди вырвался вздох облегчения. Я боялся, что она там.

— Чёрт возьми, она что, сквозь землю провалилась? — воскликнул майор. — Куда она могла деться? Эй, ты, — он взглянул на меня, — ты знаешь, где она?

Пожав плечами, я отошёл к кровати.

На подушке лежала маленькая птица, сложенная из листа блокнотной бумаги. Простое оригами — крылья, хвост, острый клюв. Она была сделана небрежно, торопливо, но в этом было что-то трогательное. Я взял птицу в руки. Бумага была тёплой – она держала её в ладонях перед тем, как оставить.

Я улыбнулся, вспомнив, как она сказала, что мечтает обратиться птицей и улететь – куда угодно.

Она исполнила свою мечту. Улетела.

Я подошёл к окну. Оно было приоткрыто – ровно настолько, чтобы через него могла пролезть стройная девушка. Внизу, на газоне, виднелись примятая трава и сломанные ветки.

Майор выглянул, выругался и приказал обыскать территорию.

А я стоял, сжимая в руке бумажную птицу и ощущая странное облегчение, смешанное с грустью. Я точно знал, что с Алёной всё в порядке. Она предпочла деньгами свободу. И сделала правильный выбор.

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел Алису.

— Ты в порядке? — спросила она, глядя на меня с тревогой.

Я не ответил. Я смотрел на птицу в своей ладони — хрупкую, почти невесомую, сделанную из обычного листа. Это было послание, адресованное только мне. Она знала, что я пойму.

— Всё хорошо, — сказал я. — Теперь всё хорошо.

Алиса посмотрела на птицу у меня в руке и, кажется, всё поняла. Она не стала задавать вопросов. Только коротко кивнула.

Глава 15. После

Майор не поверил, что я не причастен к исчезновению Алёны. Он рассуждал так: раз между ними что-то было, значит, он помог ей сбежать. На этом хлипком основании он меня задержал и продержал ночь в «обезьяннике».

Я был так поражён неожиданным бегством Алёны, что не стал сопротивляться. Ночь в холодной камере напомнила мне те тоскливые дни, когда я, сидя в СИЗО, дожидался суда. И только бумажная птичка, которую я все еще сжимал в руке, напоминала, что сейчас все совсем по-другому.

Я лежал на жёсткой скамье и смотрел в потолок. Она ушла. Не умерла – просто ушла. Сбежала. Это было лучшее, что могло случиться, но почему на душе тяжело? Я ведь хотел, чтобы она была свободна. Но я никогда не думал, что свобода для неё – это бегство от всех. В том числе, от меня.

Наутро меня привели к майору. Он тоже всю ночь не спал, а потому был злым и раздражительным.

— Не мели чепухи, — поморщился он, когда я попытался объяснить, что Алёна сбежала из дома без моей помощи. — Мы нашли два четких прямоугольных следа в траве. Кто-то принёс лестницу, а затем, когда она спустилась, убрал. Если не ты, то кто это сделал?

Я сказал, что сам хотел бы узнать ответ на этот вопрос.

Майор долго пыжился, но так и не смог доказать, что я имею отношение к бегству Алёны. Ему пришлось меня отпустить. Подписывая пропуск, он буквально брызгал слюной от гнева.

— Не думай, что это сойдёт тебе с рук!

— Я и не думаю.

— И постарайся не уезжать из города, — продолжил майор, словно не слыша меня. — Скоро я тебя вызову.

Заверив его, что готов явиться по телефонному звонку, я забрал пропуск и направился к двери.

Когда я вышел из отделения, утреннее солнце ударило в глаза так, что я на мгновение ослеп. Голова гудела, во рту поселился привкус металла. Я не спал, не ел и чувствовал себя так, будто меня переехал грузовик. Единственное, что помогало держаться – это мысль, что Алёна сейчас в безопасности.

Но я тонул в вопросах. Слишком много их оставило после себя её бегство. Я решил начать с поисков её сообщника.

Погрузившись в раздумья, я не обратил внимания на чёрный «Рендж Ровер», припаркованный на противоположной стороне улицы. Двигатель его работал на холостых – тихо, почти неслышно. За рулём кто-то сидел, но я не стал присматриваться.

Я зашагал к автобусной остановке, погружённый в свои мысли. В голове теснился миллион догадок. Я перебирал подозреваемых, пытаясь понять, кому была выгодна смерть девушки. Сергей? Он слишком умён, чтобы так грубо действовать. Игорь? Он в больнице и едва на ногах стоит. Садовник? Управляющий? Или это кто-то еще не попадавший на мой радар? Тот, кто помог ей сбежать.

Я так погрузился в размышления, что не заметил, как джип мягко тронулся с места и покатил следом, держа дистанцию. Я не заметил, как из-за угла вывернулись ещё двое — те самые, чьи лица я запомнил ещё с парковки у бара.

Внезапно «Рендж Ровер» взревел мотором и, обогнув меня, перегородил тротуар. Из него высыпали люди – пятеро крепких парней в чёрном. В руках у двоих поблёскивали биты. Двоих я узнал сразу: те самые, что напали на нас с Аленой на стоянке. Третьим был тот, кого я вырубил в «Лагуне», когда спасал Игоря. Его нос до сих пор был свёрнут набок и заклеен пластырем. При виде остальных моё сердце замерло. Это были подручные «Афганца» – те самые, которые привезли меня к нему.

Они окружили меня молча – без угроз, без единого слова. И в этой тишине я прочёл свой приговор. Их взгляды были спокойными, почти скучающими, как у мясников, привыкших разделывать туши.

— Афганец велел передать привет, — сказал один из них – тот, что постарше, с глубоким шрамом через бровь. — Еще не забыл его?

Я не ответил. Решив не сдаваться без боя, я бросился первым. Мой кулак достиг цели – тот, со шрамом, отлетел назад, схватившись за челюсть. Но это было всё равно что голыми руками атаковать крепость. Остальные налетели разом, как стая шакалов, сбили с ног, и в следующую секунду на меня обрушился град ударов. Били ногами. Бита опустилась на рёбра – я услышал хруст и почувствовал, как воздух вышибает из лёгких. Вторая пришлась по плечу — рука онемела и повисла плетью, отказываясь слушаться. Я попытался встать, но ноги подкосились, и я рухнул на асфальт, глядя в серое утреннее небо.

Тот, кого я ударил первым, поднялся, выплюнул выбитый зуб и ухмыльнулся разбитым в кровь ртом. Он подошёл неторопливо, почти лениво, и замахнулся битой. Последнее, что я увидел перед тем, как темнота поглотила меня, – его перекошенное яростью лицо и стремительно летящий вниз обрезок дерева.

Удар пришёлся прямо в голову. Взрыв боли – и мир погас.

Где-то на грани сознания я ещё услышал вой сирен – далёкий, приближающийся. Хлопки дверей. Крики.

— Погнали! Живо!

Нападавших как ветром сдуло. Но мне было уже всё равно.

С трудом разлепив заплывшие глаза, я увидел склонившееся надо мной лицо. Оно показалось мне странно знакомым. Лишь спустя секунду я понял, почему: это было моё собственное лицо. Те же черты, тот же разрез глаз, тот же шрам на подбородке. Он смотрел на меня спокойно, без удивления, будто ждал этого момента.

— Всё будет хорошо, — сказал он, и голос был моим, но звучал иначе — увереннее, глубже. — Так было надо.

Я хотел спросить, кто он, но язык не слушался. А затем всё утонуло во тьме.

Я падал в пустоту. Ни стен, ни пола, ни света. Только тьма и чувство, что я лечу уже целую вечность. Где-то внизу должна была быть земля, но её не было. Было только ощущение полета.

Очнулся я от резкого толчка. Яркий свет резанул по глазам, вой сирены ударил по ушам. С трудом сфокусировав взгляд, я понял, что лежу на переносных носилках, которые загружают в карету «Скорой помощи». Красные и синие всполохи мигалок плясали на стенах домов.

Двое санитаров переговаривались, не особо заботясь о том, что я могу их слышать.

— Думаешь, довезём?

— Должны, — ответил второй без особой уверенности.

— Спорим на штуку, что не довезём?

— Давай!

Дверцы захлопнулись, отрезав солнечный свет. «Скорая» взревела сиреной и понеслась вперёд, лавируя в потоке машин.

Я лежал, глядя в белый потолок, и где-то на задворках угасающего сознания билась мысль, единственная, которая ещё имела значение: «Афганец... Этот сукин сын все же добрался до меня. Скорее всего, он в сговоре с Амреком. Но как они сошлись. Какая разница?»

Вопросы пульсировали в голове вместе с болью. Но ответов не было. Только тьма – густая, вязкая, затягивающая в себя, как болото.

«Я выживу, — подумал я, прежде чем сознание окончательно погасло. — Я выживу и вернусь. И тогда я узнаю, кто стоит за всем этим».

Глава 16. Переворот

Что нас ждёт там – за тонкой гранью, отделяющей жизнь от смерти? Должно быть, каждый хотя бы раз над этим задумывался. А я – готовился узнать. Не могу сказать, что этот факт меня сколько-нибудь радовал, но раз уж всё так сложилось, то почему бы не получить ответ на мучавший человечество вопрос?

В прошлый раз, когда я терял сознание, мне казалось, что я падаю в бесконечную пустоту. Теперь всё было иначе. Вместо липких стен и головокружения – только лестница. Я постоял с минуту, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, и принялся спускаться.

Ступеньки уходили вниз так круто, что казалось, я спускаюсь в самое сердце земли. Отполированные сотнями ног, они стали скользкими, как стекло. Мне приходилось держаться за стену, чтобы не упасть. Воздух становился всё холоднее, и запахи исчезали – сначала затхлость и пыль, потом – запах моего собственного тела. Осталась только тишина.

Вскоре я поскользнулся, замахал руками и покатился вниз. К счастью, падение было недолгим. Ладони нащупали что-то твердое, оказавшееся дверью. Под весом моего тела она распахнулась, и я, вылетев наружу, растянулся на мостовой.

Какое-то время я лежал неподвижно. Затем – пошевелил руками и ногами. Кажется, кости цели. Но разве это имело значения? Моё тело осталось в карете «Скорой», на которой меня везли в больницу. А я – бесплотный дух, переместившийся во времени и пространстве, оказался… Где же я оказался?

Первым, что я почувствовал, был запах. Смесь ароматов бензина, горячего асфальта, пота и дешевого табака. По отдельности запахи были мне знакомы. Но вместе я их не ощущал никогда.

Подняв голову, я огляделся по сторонам.

Прямо перед моими глазами расстелилась длинная широкая мощеная улица, по которой резво бежали странные автомобили: неказистые серые грузовики с открытыми кабинами, черные «Эмки», в которых сидели люди в военной форме, маленькие автомобильчики с матерчатым верхом. А затем, разрезая поток, проплыл громадный черный лимузин, принадлежащий, вне всякого сомнения, какому-нибудь большому начальнику.

Я потряс головой. Зажмурился и открыл глаза. Автомобили никуда не исчезли. Словно доисторические существа, вдруг появившиеся на улицах городов, они должны были притягивать взгляды прохожих. Но люди на тротуарах не обращали на них никакого внимания – словно это обычное дело, когда мимо тебя проносятся машины из далекого прошлого.

Что за чертовщина?

Впрочем, и сами люди выглядели необычно. Я смотрел на них и не мог отвести глаз. Мужчины в потертых пиджачках, женщины – в платьях с кружевными воротничками. Ни джинсов. Ни кроссовок. Ни даже футболок. Мне показалось, что я оказался на съемках документального кино про советскую эпоху. Только камер нигде не было. Зато был запах нафталина и хозяйственного мыла. Пота и табака.

Я бы еще долго таращился на этих странных людей, как вдруг раздался оглушительный грохот. Оглянувшись, я увидел трамвай. Он надвигался на меня стремительно. Я застыл на рельсах, уверенный, что трамвай пройдёт сквозь меня. Но когда он начал тормозить с визгом, от которого закладывало уши, я понял, что я – не бесплотный дух. Я – материален. У меня есть тело, и оно смертно. И если трамвай сшибет меня, я умру. Второй раз за день. Инстинкты взяли своё, и я отскочил в сторону. Машинист высунулся в окно. Его бледное, щетинистое, покрытое испариной лицо перекосилось злобой. Он что-то прокричал мне, но я не услышал. Трамвай, набирая ход, понесся прочь и вскоре скрылся за поворотом.

Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Трамвай – в Москве? В моём детстве были трамваи, но они много лет как исчезли.

Что происходит? Я что, провалился во временную петлю и очутился в прошлом?

Стоило допустить эту мысль, как всё сразу начало вставать на места. Отдельные картинки пазла сложились, и я увидел картину целиком: да, я в Москве. Но в Москве далекого прошлого. Странно, но это открытие меня почти не испугало. Возможно, потому что это было куда интереснее, чем все те варианты посмертия, о которых говорят в церкви. Я даже испытал короткое облегчение от мысли, что не придется маяться в чистилище и вариться в котле. В райский сад меня, видимо, тоже не пустят. Кто-то там наверху решил, что проще всего сослать меня в прошлое.

Осталось только разобраться, в каком году я очутился

Я принялся осматриваться в надежде получить ответ на этот вопрос.

Не трудно было догадаться, что это советская эпоха. Выглядела она – как декорации немого кино. Впрочем, не совсем немого. Звуки были: обычный городской шум, заглушаемый истеричным голосом диктора, вещающего из репродуктора на столбе. Он что-то кричал про надои молока, а люди шли мимо, не обращая никакого внимания. А затем диктор вдруг смолк, и из репродуктора полились звуки вальса. Дивясь всему, я зашагал по улице. Зашел за угол и увидел их – нарядных парней и девушек в светлых платьях и белых рубашках. Смеясь, они танцевали вальс.

Я постоял, любуясь плавными грациозными движениями девочек, которые изо всех сил пытались замаскировать деревянную неуклюжесть мальчиков, и уже собирался продолжить свой путь, как вдруг услышал знакомый голос:

― Многие из них скоро умрут.

Оглянувшись, я оказался нос к носу с человеком, которого не сразу узнал. На нем был полинявший пиджак и очки на носу. Однако стоило присмотреться, как я сообразил, что передо мной Пухов. Только выглядел он моложе.

― Как, и вы тоже?.. ― вырвалось у меня.

― Здравствуй, Артём. ― Он слегка поклонился. ― Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что «я тоже»?

― Ну, ― я слегка растерялся. Покойник не должен был задать такой вопрос. ― Вы тоже умерли?

― Я? Нет.

― Тогда как вы попали сюда?

― Я пришел за тобой. Посмотри на этих ребят. Они не знают, что их ждёт впереди.

Я смотрел на их смеющиеся лица и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Через несколько дней эти парни возьмут в руки винтовки. Многие из них умрут под бомбами, в грязи окопов, в окружении. Их девочки станут вдовами, так и не познав семейного счастья. Они не знали. Никто из них не знал. А я – знал.

— Мы должны их предупредить. Может быть, ещё не поздно…

Пухов покачал головой.

— Слишком поздно. То, что случится, уже не отменить. А если попытаемся, сделаем только хуже – в том числе, и себе.

— Почему? — воскликнул я. — Что вообще происходит? Мы что, провалились в прошлое?

— Все вопросы – потом! — резко ответил Пухов.

— Почему?

— Потому, что нам нельзя здесь задерживаться. Пойдём отсюда. Я хочу тебе кое-что показать. Это поможет тебе понять, что происходит.

Он взял меня за локоть и потащил за собой. Я шёл, непрестанно озираясь по сторонам. Привычные места выглядели не совсем обычно. Окна ГУМа были заклеены крест-накрест белой бумагой. У входа в метро «Охотный ряд» стоял киоск с газировкой. Женщина в белом фартуке разливала воду в граненые стаканы. Над куполами соборов нависала тень аэростата, вздымающегося на тросах. Выкрашенный свинцовой краской, он походил на огромную грозовую тучу, зависшую над городом.

― Какой это год? ― спросил я.

― 1941-й, ― ответил Пухов. ― 21 июня.

У меня похолодело внутри. Это был последний мирный день перед большой войной. Теперь стало ясно, почему играл вальс. Юноши и девушки готовились отпраздновать выпускной. Никто не догадывается ещё, что через несколько дней парни уйдут на фронт, откуда многие не вернутся.

Я смотрел на их счастливые лица и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Они не знали. Никто из них не знал. А я знал. И ничего не мог изменить.

У исторического музея я заметил грузовик с солдатами. Они о чём-то переговаривались, глядя на репродуктор, откуда все еще доносился вальс.

Навстречу нам шел мужчина с девочкой. Он держал в руках флажок, она – воздушный шар. У меня защемило сердце. Мужчина, вероятно, погибнет на фронте, а девочка до конца жизни сохранит воспоминания о том дне, когда она отец в последний раз гулял с ней по Москве.

― Почему нас забросило сюда? ― спросил я у Пухова.

― Потому, что я хочу кое-что тебе показать. Давай сюда.

Мы свернули за угол. Перед нами открылся проспект. У тротуара стояла черная «эмка» с распахнутыми дверцами. Чуть поодаль – двое мужчин и женщина. Мне показалось, что они разговаривают, однако в следующий миг я понял: тут что-то другое. На лицах мужчин была написана холодная упрямая решимость. А женщина – она была в панике. Её лицо побледнело, она нервно кусала губы и переминалась с ноги на ногу. Мужчины что-то требовали, она – отвечала. Прохожие текли мимо, опуская глаза. Женщина тщетно искала поддержки – люди избегали смотреть на неё. Их нельзя было обвинить. Они понимали, что если женщина не сможет ответить на вопросы мужчин из «эмки», то она исчезнет. Никому не хотелось исчезнуть вместе с ней.

Я взглянул на Пухова. Его лицо было белым, как бумага, а пальцы впились в моё плечо так сильно, что я чувствовал боль даже через пиджак. Он смотрел не на мужчин, а на женщину. Мне никогда не доводилось видеть таких глаз. В них было столько боли и тоски, сколько не способно вместить сердце.

— Что происходит? — шёпотом спросил я.

Пухов прижал палец к губам и взглядом указал на одного из мужчин. Я всмотрелся в лицо одного из мужчин. Квадратная челюсть, густая чёлка, нагловатый прищур – я уже видел это лицо. Это был… Арсений Дробышевский. Но это не мог быть он. В 1941-м Арсений еще не родился. Кто же это – его отец Николай?

Пока я раздумывал над этим, мужчины подхватили женщину под руки и потащили её к машине. Женщина сопротивлялась, кричала, упиралась ногами. Но все было тщетно. Я непроизвольно дернулся, собираясь вмешаться, однако Пухов схватил меня за руку и не пустил. Женщина сделала последнюю попытку вырваться. Из-под ее блузки выпал какой-то предмет. Один из мужчин наклонился и поднял его. Приглядевшись, я едва не вскрикнул. Он держал в руках те самые часы, с которых началась вся эта история. Часы, идущие против часовой стрелки. Мужчина не стал их разглядывать, а сунул в карман и затолкал женщину в салон. «Эмка» сорвалась с места и растворилась в потоке машин.

Пухов потянул меня за руку.

— Пошли отсюда, — тихо произнёс он.

Я послушно направился следом.

Мы пересекли улицу, срезали дорогу через дворы и очутились на той самой улице, по которой ходил трамвай.

Пухов вдруг замер. Я обернулся. Он стоял неподвижно, глядя в пустоту между домами.

— Что там? — спросил я.

Он не ответил. Секунду постоял неподвижно, а потом пошёл дальше.

— Здесь я в последний раз видел ее живой, — хрипло произнес он.

Кого её? Ту женщину, которую чекисты запихивали в «эмку»?

Мы вышли на соседнюю улицу. В самом конце её стоял… особняк Пухова. Только выглядел он не таким новым и ухоженным.

Мы вошли в подвал и поднялись по лестнице. Пухов распахнул дверь, и я, щурясь от яркого света, шагнул вперёд. За спиной осталась Москва 1941 года – последний день мира. Я обернулся, но Пухов уже закрыл дверь. Темнота сомкнулась вокруг меня – густая, вязкая, как та самая тьма, из которой я пришёл. Я хотел крикнуть, но не успел. А потом я открыл глаза и увидел белый потолок.

Я лежал в постели. Надо мной нависала тяжёлая бронзовая люстра. Я машинально представил, как тонкая цепочка не выдерживает, массивная конструкция срывается вниз и превращает моё лицо в кровавую кашу. Мысль была на удивление спокойной.

Где я?

Не успел я додумать вопрос, как откуда-то сбоку наплыло лицо Пухова.

— Очнулся, — констатировал он. Ни улыбки, ни привычного саркастического прищура. Только цепкий, изучающий взгляд.

Я попытался приподняться, но тело отозвалось тупой болью во всех костях разом. Тем не менее – я чувствовал тело. Руки, ноги, рёбра – всё было на месте.

— Как самочувствие? — спросил Пухов, усаживаясь в кресло рядом с кроватью.

— Словно меня лягнула лошадь, — прохрипел я.

Пухов грустно усмехнулся и спросил:

— Ты помнишь, что произошло?

Я напряг память, пытаясь выудить из мутной пелены хоть что-то связное.

— Помню, мы были в Москве… 21 июня 1941-го года. Накануне войны.

Пухов побледнел. Взгляд его стал рассеянным.

— А что было до этого? Вспомни.

Я напряг память.

— Помню «Скорую». Меня грузят в машину. Двое санитаров спорят, довезут или нет…

— Не довезут, — спокойно произнёс Пухов. — Ты умрёшь от внутреннего кровотечения по дороге в больницу.

Я уставился на него. Он не шутил. В его голосе прозвучала та особенная, бесстрастная уверенность, с какой говорят о свершившемся факте. Сердце моё сжалось, а затем пропустило удар.

— Тогда как я оказался здесь?

— Потому что я так захотел, — просто ответил Пухов.

Я огляделся. Комната показалась мне смутно знакомой: высокие потолки, тяжёлые шторы, старомодный шкаф у стены... Постойте-ка.

— Это комната, — пробормотал я, — похожа на ту, в которой вы меня поселили, когда привели в этот дом.

— Похожа, — согласился Пухов. — Но это другая комната. И я тебе сейчас объясню, почему.

Пухов поднялся и подошёл к окну, отдёрнул штору. В комнату хлынул серенький, сумеречный свет. Я проследил за его взглядом и упёрся глазами в настенный календарь, в котором я своей рукой отмечал даты.

— 15 июня, — прочитал я вслух.

Этого не могло быть.

Дробышевский умер 19 июня. Алена погибла 28-го, на девятый день после его смерти. Меня избили на следующий день, 29-го. Я помнил эти числа с пугающей ясностью – они врезались в память, как даты на могильной плите.

— Сегодня не может быть 15 июня, — произнёс я.

Пухов молча достал из кармана смартфон и повернул экраном ко мне. 15 июня. 15 часов 47 минут.

— Время назад не идёт, — сказал я.

— Не идёт, — согласился Пухов. — Но его можно отмотать. Если знать как.

В комнате повисла пауза. Я смотрел на него, ожидая, что он рассмеётся, хлопнет меня по плечу и скажет: «Розыгрыш!» Но Пухов молчал, и в этом молчании было больше правды, чем в любых словах.

— Я чувствую человеком, которому сообщили, что земля – квадратная, — признался я.

— А мне казалось, ты всё понял, — отозвался он. — Просто боишься в это поверить. Ты ведь сам сказал, что мы побывали в Москве 1941-го года, помнишь? Как это могло произойти?

Я закрыл глаза и попытался собрать разбегающиеся мысли. Если то, что он говорит, – правда, если я действительно каким-то образом перенёсся на две недели назад, то...

— Вы хотите сказать, что...

— Я хочу сказать, что путешествия во времени – не фантастика, — перебил Пухов. — Это реальность. Редкая, опасная, тщательно скрываемая от непосвящённых, — но реальность. Тебе придется это принять.

— Но как? — выдавил я после долгой паузы. — Как такое вообще возможно?

— Один средневековый учёный, — медленно произнёс Пухов, — изобрёл способ перемещаться во времени. Не спрашивай меня как – я не знаю, и, честно говоря, не уверен, что вообще способен это понять. Но Время – назовём его так – не терпит вмешательства. Оно создало Хранителей, которые следят за тем, чтобы никто не нарушал порядок вещей.

Он говорил тихо, размеренно, словно читал лекцию нерадивому студенту.

— Хранители могут перемещаться свободно, — продолжал он. — Но есть правила, которые они не вправе нарушать. Первое: нельзя менять прошлое. Если изменишь – будет наложено проклятие, которое уничтожит и тебя, и твоих потомков. Второе: каждый день, проведённый в прошлом, крадёт месяц жизни в настоящем. Если задержишься там, то просто умрешь, постаревший за несколько недель.

Я судорожно вздохнул:

— Что-то еще?

— Да. Для перемещения нужен артефакт.

— Часы, — выдохнул я. — Часы, которые идут против часовой стрелки.

Пухов кивнул.

— Но откуда вы всё это знаете? — спросил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Он долго молчал, глядя в тёмное окно. Когда заговорил, его голос звучал глухо, словно доносился из другой эпохи.

— Потому что я и есть один из Хранителей.

Я замер. Сердце пропустило удар. Тем временем, он продолжал:

— Я хранил тайну много лет, пока не встретил женщину. Её звали Ольга. Она была историком – умница, красавица, невероятная женщина. Я влюбился без памяти – и нарушил главное правило. Я рассказал ей, кто я такой. И взял с собой в путешествие. В июнь 1941 года. Ольга хотела своими глазами увидеть последние мирные часы перед войной. Говорила, что историк должен не только читать документы, но и чувствовать эпоху.

Пухов на мгновение прикрыл глаза, и я вдруг увидел в нём не начальника, не детектива, а человека, который всю жизнь носит в себе боль.

— Моим артефактом были часы, идущие против часовой стрелки. Я отдал их Ольге, чтобы она могла вернуться, если что-то пойдёт не так. Мы договорились встретиться в условленном месте, но... в московской толпе, в суматохе последних предвоенных дней, её приняли за шпионку. И арестовали. Ты видел, как это произошло. Одним из тех мерзавцев был чекист по имени Николай Дробышевский.

Он замолчал. Я не решался нарушить тишину.

— Ольга осталась в 1941-м. Дробышевский отобрал у нее часы. Без артефакта она не могла вернуться. Я пытался её вытащить, но у меня ничего не вышло. А я пытался. Уж можешь мне поверить. Я надеялся создать второй портал, но этого мне так и не удалось. Моя жена не дождалась меня. Она пропала. Я искал ее долгие десять лет. Просматривал архивы, задавал вопросы, платил взятки… В конце концов, я выяснил, что она умерла в одном из сталинских лагерей на крайнем Севере. В 1944-м. Войну она не пережила.

Я слушал как заворожённый. Перед глазами стояла картина: двое мужчин запихивают женщину в «эмку», а Пухов наблюдает за этим с беспомощной тоской. И тут я понял: если даже он, Хранитель, не стал вмешиваться, то мне лезть в ход времени и подавно нельзя. А, значит, мне не удастся сделать то, о чём я подумал в первую очередь: вернуться на четыре года и спасти свою жену.

— Часы тем временем находились у Дробышевского, — продолжил Пухов. — Сам того не ведая, стал обладателем ключа к величайшей тайне. С их помощью он сбежал за границу, прихватив царские бриллианты. В Париже женился, завёл сына, Арсения. Но время для него, как для всех «бегунков», текло быстрее – расплата за каждый прыжок. Он старел, прятался, и в конце концов умер от сердечного приступа, вскоре после того, как ему прислали те самые часы. Его сын, Арсений, привёз часы и камни обратно в Россию. А потом, много лет спустя, пришёл ко мне.

Пухов повернулся, и в его глазах я увидел отблеск давней, незаживающей боли.

— Я ведь не знал, что часы уцелели. Не знал, где их искать. И когда Арсений Дробышевский явился в агентство, выложил на стол коробочку и сказал, что получил её по почте, – я едва не потерял дар речи. Это был тот самый артефакт, который когда-то отнял у меня любовь. Часы, проклятые часы. И вот они лежали передо мной – потёртые, старинные, с циферблатом, идущим в обратную сторону.

Он горько усмехнулся.

— Вот почему я не мог отказаться от этого дела. Вот почему отправил вас с Алисой в тот дом. Дело было не только в убийстве. Я должен был узнать, что случилось с часами и кто их послал.

Я сидел, оглушённый. Теперь многое вставало на свои места: настойчивость Пухова, его странная осведомлённость, его готовность нарушать собственные правила. Это была не просто работа. Это была \драма длиною в жизнь.

Пухов выпрямился, и его лицо снова стало деловым.

— А теперь послушай внимательно, — его голос стал жёстче. — То, что я вернул тебя в прошлое, ещё не значит, что оно обнулилось. Там, за стенами этой комнаты, живёт другой Артём. Тот, который ещё не знает ни о смерти Дробышевского, ни о предстоящем расследовании, ни об Алене. Ты для него – не существуешь.

Я уставился на него, пытаясь осознать услышанное.

— Нас... двое?

— Да. Поэтому ты не можешь оставаться в своей прежней комнате – она занята тобой же. Поживёшь здесь.

— Почему я не могу просто встретиться с самим собой? — спросил я.

Пухов резко обернулся. Глаза его холодно блеснули.

— А ты представь: ты выходишь ночью к холодильнику и сталкиваешься с человеком, у которого твоё лицо. Твои глаза. Твой голос. Что ты почувствуешь? О чём подумаешь?

Я задумался. И чем дольше думал, тем отчётливее понимал: встреча с собственным двойником способна сломать психику. В лучшем случае – шок. В худшем...

— То-то и оно, — кивнул Пухов, словно прочитав мои мысли. — Поэтому – предельная осторожность. Вы существуете независимо друг от друга. Он не знает твоих мыслей, ты – его. Но любая встреча может обернуться катастрофой.

— Надолго я здесь?

— Пока не придёт время действовать. — Пухов направился к лестнице. — А пока – отдыхай. Восстанавливай силы. Скоро я возьму тебя в небольшое путешествие.

— В прошлое?

— Увидишь.

Он остановился на пороге и, не оборачиваясь, добавил:

— И вот ещё что, Артём. Я понимаю, через что ты прошёл. Потерять женщину, которую любишь – дважды – невыносимо. Но у тебя есть шанс. Шанс, которого лишены почти все люди на земле. Не упусти его.

Я посмотрел на Пухова и вдруг понял, почему он всегда выглядит таким уставшим. Он нёс эту боль десятилетиями. И всё это время искал способ вернуться и спасти её.

Он вышел, притворив за собой дверь. Я остался один. За окном сгущались сумерки. Где-то внизу, в комнате, которую я занимал ещё две недели назад (или, вернее, буду занимать через два дня?), жил я сам – тот, кто ещё не знал, что его ждёт.

Я лёг на тахту и уставился в потолок. Две недели. У меня есть две недели, чтобы исправить всё. Чтобы не дать себя убить. Чтобы узнать правду.

Я не знал, всё ли у меня получится. Но в то, что приложу все силы – знал наверняка.

Глава 17. Добро пожаловать в прошлое!

Он пришёл ко мне ночью.

— Просыпайся. Есть дело.

Я не заставил просить себя дважды. За несколько часов, проведённых в одиночестве на чердаке, я успел многое обдумать и пришёл к выводу, что мне ничего не остаётся, как поверить Пухову на слово. Каким бы невероятным ни казалось всё, что он рассказывал, другого объяснения случившимся со мной странностям я придумать не смог.

Мы спустились на первый этаж. Пухов распахнул дверь под лестницей и пропустил меня вперёд. Из-за темноты я спускался очень медленно, держась за стены.

— Впереди дверь, — предупредил Пухов.

Я вытянул руки и наткнулся на холодный металл. Навалившись плечом, открыл дверь – и был ослеплён ярким солнцем.

Когда глаза привыкли к свету, я огляделся. Мы с Пуховым стояли на железнодорожном вокзале, но совсем не похожем на тот, что я видел в Москве. Это было старинное здание с лепниной и высокими сводчатыми окнами, сквозь которые лился солнечный свет. Вокруг царило тревожное оживление. Мужчины в военной форме и штатском, женщины с бледными, осунувшимися лицами, дети, одетые во что попало, – все стремились попасть на поезд, исходящий густым чёрным дымом. Носильщики толкали тележки с чемоданами. Где-то играл патефон – странный, почти неуместный звук на фоне общей нервозности.

Я заметил на перроне женщину с чемоданом. Она стояла одна, не двигаясь, и смотрела на уходящий поезд так, будто провожала кого-то, кто никогда не вернётся. Её лицо было сухим, но глаза – красными. Я хотел подойти, спросить, нужна ли помощь, но Пухов тронул меня за плечо:

— Не надо. Она не одна. Их тысячи.

Мы встали в конце длинной очереди, тянущейся к одному из вагонов. Я был уверен, что мы не влезем, однако Пухов выглядел абсолютно спокойным. Он с любопытством озирался по сторонам и, заметив кое-что интересное, указал мне глазами. К «хвосту» поезда прицепляли бронированный вагон, в который грузились солдаты с винтовками. Двое красноармейцев, стоявших впереди нас, тоже это заметили и принялись негромко переговариваться.

— Охраняют что-то ценное, — сказал один из них, молодой белобрысый парень с облупленным носом. — Видал, как суетятся?

— Груз какой-то секретный, — отозвался второй, постарше, с усталым, продублённым ветром лицом. — Говорят, из самой Москвы везут.

— Тише ты! — одёрнул его первый, косясь на нас. — Сам знаешь: меньше знаешь – крепче спишь.

Он осёкся и отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но я уже услышал достаточно. Мы перенеслись в июнь 1941 года – в последние мирные дни перед войной. Или, может быть, война уже началась? По тому, как нервно оглядывались люди, как прислушивались к каждому гудку, я понял: все ждут чего-то страшного. Страна уже стояла на пороге катастрофы.

Я вдруг ощутил головокружение от открывшейся перспективы. Я знал, что будет дальше. Знал, сколько миллионов погибнет. Знал про блокаду Ленинграда, про Сталинград, про печи Освенцима. На мгновение меня захлестнула безумная мысль: а что, если попробовать предотвратить? Хотя бы попытаться...

— Не зевай! — крикнул мне в ухо Пухов и подтолкнул в спину.

Вырванный из опасных фантазий столь бесцеремонным обращением, я хотел возмутиться, однако времени на это не было. Поезд уже тронулся, и последние счастливчики пытались запрыгнуть в вагон. Обнаружив перед носом поручни, я ухватился за них, подтянулся и оказался в забитом людьми тамбуре. Вслед за мной туда забрался Пухов.

Я родился и провёл детство в Подмосковье, поэтому в студенческие годы мне частенько доводилось ездить в электричке. Но такой толчеи, как сейчас, я даже тогда не видел. Мы с Пуховым буквально висели на ступеньках, вцепившись в поручни.

— Куда мы едем? — спросил я одними губами.

— Скоро узнаешь, — так же беззвучно ответил он.

Поезд трясло, словно трактор на ухабистой дороге. Мои пальцы, которыми я цеплялся за поручни, стали скользкими от пота. Я держался из последних сил, потому что понимал: стоит отпустить – и мне конец. Железная дорога проходила по высокой насыпи, больше похожей на гору. Скатиться по ней вниз означало верную смерть.

Наши спутники переносили все трудности стоически. Они шутили и смеялись – странно, тревожно, словно пытаясь заглушить смехом страх перед будущим. Всё больше говорили о том, как заживут, когда «проклятая неразбериха» кончится: как у них будет вдосталь еды, как они найдут себе работу и будут жить счастливо. А я вспоминал, что ждёт этих людей впереди: бомбёжки, голод, эвакуацию, похоронки – и понимал, что лучшей жизни дождутся лишь немногие. Это вызывало глухую, бессильную грусть. Я подумал, что лучше вообще ничего не знать и верить в лучшее, чем терзаться своим знанием.

Мы ехали долго. Поезд полз и полз по бескрайним просторам Родины. Насколько хватало глаз, я видел леса и поля – зелёные, мирные, ещё не тронутые войной. Иногда мне казалось, что эта поездка не кончится никогда. Отупев от усталости, я тупо таращился в окно, уже не понимая: зачем мы здесь?

Под утро я так вымотался, что уснул стоя.

Меня разбудил толчок в бок. Открыв глаза, я увидел искажённое от страха лицо Пухова.

— Горим! — крикнул он.

Не успев понять, где я нахожусь и что вокруг происходит, я бросился к двери. Люди толкали меня, каждый хотел первым выбраться из горящего поезда. Выглянув наружу, я обнаружил, что три соседних вагона объяты пламенем. Из них выскакивали горящие заживо люди и, крича, падали на землю, катаясь по ней, пытаясь сбить пламя. А склон холма, на который взбирался поезд, был усеян чёрными обугленными человеческими останками.

Это были те, кто выпрыгнули слишком поздно.

Я уже хотел прыгнуть следом, но крепкая рука схватила меня за шиворот и втащила обратно в вагон.

— Мы здесь не для этого! — прошипел Пухов.

От испуга я совершенно забыл о субординации и едва не набросился на него с кулаками.

— А зачем мы здесь? Чтобы сгореть заживо?

— Мы не сгорим. Доверься мне.

Что-то в его голосе заставляло ему верить. И, пока мимо нас тёк поток людей, спешащих убраться с поезда, мы стояли у раскалённой стенки. Я молился, чтобы огонь не добрался до нас раньше, чем Пухов успеет реализовать свой, без сомнения, гениальный замысел.

Впрочем, ничего особо гениального в нём не было. Когда большинство наших попутчиков покинули поезд, мы начали пробираться по вагонам в его «хвост». В толчее делать это было трудно. Я спиной чувствовал, как огонь догоняет нас. Но всё же мы оказались чуточку расторопнее. Выбравшись на заднюю площадку, мы прыгнули и очутились на рельсах, а наш поезд с чудовищным грохотом понёсся дальше.

Мы успели в последний момент. Ещё секунда промедления — и я бы остался в вагоне. И сгорел бы заживо, как те люди на склоне

Пухов дернул меня за руку и указал куда-то вдаль. Я едва не врезал ему – честное слово! Из-за него мы оба чуть не погибли. Однако я смог взять себя в руки и устремил взгляд туда, куда он указывал.

Бронированный вагон, который прицепили в Москве, на вокзале, бесследно исчез.

Я решил, что мы просто не заметили, как его отцепили на одной из станций, однако всё оказалось куда проще. Солдаты сами отсоединили сцепное устройство, отцепив свой вагон. Он остался у подножья холма, на который всё ещё пытался ползти пылающий поезд.

Тут же я сообразил, что грохот издавал не поезд. Это были звуки выстрелов – глухие, тяжёлые, доносящиеся из бронированного вагона у подножья холма.

Пухов поманил меня пальцем. Мы спустились с железнодорожной насыпи и сбежали вниз по поросшему травой и кустарником склону холма. Спустя две минуты мы оказались не далее чем в пятидесяти метрах от бронированного вагона. Мы смотрели сверху вниз, и вид у нас был как на ладони.

В этот момент дверь вагона распахнулась, и на рельсы спрыгнул высокий широкоплечий мужчина. Его лицо, волосы и гимнастёрка были сплошь покрыты пятнами крови. Он полез за куревом, видимо, пытаясь успокоиться. Ему долго не удавалось зажечь папиросу – вот как сильно дрожали его руки.

Я дотронулся до плеча Пухова и принялся делать ему знаки, однако он и сам узнал этого человека. Это был Николай Дробышевский – тот самый чекист, который позже сымитирует свою гибель и бежит за границу. Или, точнее, одна из его версий: та, что явилась сюда из будущего.

Вот теперь я понял, зачем было нужно это путешествие в прошлое. Мы должны были своими глазами увидеть момент преступления.

Сделав пару затяжек, Дробышевский бросил папиросу и скрылся в вагоне.

— Что он там делает? — спросил я, вытягивая шею.

Пухов прижал палец к губам.

Спустя минут пять Дробышевский вновь появился. Теперь на нём был чистый мундир, а в руках он держал солидных размеров мешочек – очевидно, тот самый, с царскими бриллиантами. На мгновение он замер, огляделся по сторонам, затем сунул мешочек за пазуху.

Не было сомнений в том, что внутри.

Какой был соблазн неожиданно выскочить из-за кустов и отнять у него это невиданное богатство! Однако я и мысли такой не допускал. Всё, что произошло, должно произойти – на наших глазах. Нельзя никуда вмешиваться и ничего менять.

Дробышевский спустился с насыпи, пересёк травянистый склон и вскоре исчез в лесу. Вместе с ним исчезли и бриллианты – сокровище, которое сперва подарит ему райскую жизнь, затем заточит в темницу страха и, в конце концов, сведёт в могилу.

Интересно, хоть раз в жизни Николай Дробышевский пожалел о содеянном? Я в этом сомневался до тех пор, пока не увидел то, что он оставил после себя в вагоне.

К тому, что мы увидели, не было применимо ни одно слово. «Жуть» и «кошмар» – слова, которые не могли описать невероятную кровавую бойню, учинённую Дробышевским над своими товарищами. Надо лишь сказать, что он расстрелял их из крупнокалиберного пулемёта – думаю, это даст некоторое представление о том зрелище, которое предстало нашим глазам, когда мы вошли в вагон.

Самое жуткое впечатление производил труп человека, лежащий у самой двери. Дробышевский зачем-то раздробил ему голову выстрелом в упор. Я заставил себя наклониться, чтобы получше его рассмотреть, – и замер.

Лицо убитого было точной копией лица человека, только что покинувшего вагон. Те же черты, тот же разворот плеч, тот же шрам на подбородке. Дробышевский убил самого себя – свою прошлую версию, которая сопровождала груз и понятия не имела, что через несколько минут её настигнет пуля от собственной руки из будущего.

Я смотрел на мёртвое лицо, и мне казалось, что я смотрю на самого Дробышевского, уже мёртвого, но всё ещё здесь. Он убил не просто солдата. Он убил себя – того, кем был. И в этом было что-то настолько чудовищное, что у меня перехватило дыхание.

Но сейчас было не лучшее время для рефлексии. Пухов коснулся моей руки. Я собрался последовать за ним, как вдруг заметил кое-что любопытное.

На запястье убитого что-то сверкнуло. Это были часы, идущие против часовой стрелки. Те самые, что он отнял у Ольги. Видимо, убивая себя-прошлого, он пытался их снять, но то ли спешил, то ли побрезговал, то ли просто забыл.

Дрожащими пальцами я расстегнул ремешок и взял часы в руку. Они были тёплыми – то ли от запястья убитого, то ли от того, что артефакт жил своей собственной, неподвластной времени жизнью. Стрелки едва заметно подрагивали, отсчитывая секунды в обратную сторону.

— Оставь их здесь, — тихо сказал Пухов.

— Вы уверены? Вдруг они попадут не в те руки.

— Все уже случилось, помнишь. Мы не должны ничего менять.

Я положил часы на грудь покойника. Мои руки дрожали. Я снова подумал о жене – и тут же отогнал эту мысль.

Снаружи раздался громкий свист. Мы с Пуховым выкатились из вагона и увидели, что пыльное облако, катящееся к нам с холма, постепенно обретает очертания, превращаясь в конный отряд. Всадники в серо-зелёной форме с громкими криками неслись к нам прямо по железнодорожной колее.

Немцы. Диверсанты или передовой отряд – разбираться было некогда.

Скатившись по насыпи, мы бросились в лес. Оглянувшись, я обнаружил, что несколько всадников отделились от отряда и пустились в погоню.

Мы с Пуховым бежали по лесу, не разбирая дороги. За спинами слышался стук лошадиных копыт, гортанные крики, выстрелы. Пули свистели мимо, врезаясь в стволы деревьев. Выстрелов мы не опасались – чтобы подстрелить человека в лесу, нужно быть по меньшей мере снайпером, – а вот то, что всадники стремительно нас нагоняли, было плохо.

Убедившись, что сбежать не удастся, мы нырнули в росший вдоль дороги кустарник.

Всадники пронеслись мимо. Когда звуки погони стихли вдали, мы вылезли из кустов и углубились в лес. У меня всё никак не получалось унять стук сердца. Если бы лошади так громко не топали, пробегая мимо, то всадники наверняка вычислили бы нас по стуку в моей груди. Вдобавок я всё ещё не мог отдышаться.

Пухову приходилось ещё труднее. Он хватал кислород с жадностью рыбы, выброшенной на берег. Я даже начал опасаться, как бы сердце его не подвело – всё-таки он был не молод. Но Пухов справился. Отдышавшись, он признался, что давненько ему не доводилось бегать с такой сумасшедшей скоростью и на такие расстояния.

Я робко спросил: не пора ли нам вернуться домой? Пухов покачал головой: ещё не время.

— Мы ещё не всё выяснили, — сказал он.

— А если нас убьют здесь, — задал я вопрос, который волновал меня с того момента, когда я обнаружил, что поезд горит, — мы умрём и в нашем времени тоже?

— Конечно, — ответил Пухов. — Но тебе-то чего волноваться? Ты останешься, а вот я – просто исчезну.

— Ну да, как я мог забыть, что меня теперь двое, — проворчал я.

Спустя три часа блужданий мы вышли из леса и очутились на окраине небольшого городка. Я жутко устал, мои ноги гудели от непривычно долгой ходьбы, но при этом я совсем не жалел о том, что отправился в это путешествие вместе с Пуховым. Убедившись, что он нарочно заводит меня глубже в лес, чтобы избежать опасности, я успокоился. Он знал, что делает.

Воспользовавшись случаем, я начал задавать ему вопросы, на которые давно хотел получить ответы. Пухов с готовностью отвечал. За эти три часа я узнал многое о том, как устроены путешествия во времени и чем грозит несоблюдение элементарных правил – вроде тех, которые я чуть было не нарушил, собравшись вступить в спор с попутчиками в поезде.

Больше всего меня интересовало, зачем нам понадобилось спускаться в подвал. Неужели так какой-то портал, активирующийся при помощи часов?

— Нет, — ответил Пухов, — все дело в часах. А в подвал мы спустились единственное за тем, чтобы никто не видел, как мы перенеслись в прошлое.

— Погодите, — сказал я, кое-что вспомнив, — помнится, часы были украдены из вашего гостиничного номера. Вы нашли вора?

Пухов рассмеялся.

— Часы никогда не были в номере. Я все время держал их при себе. Ты в самом деле думал, что я оставлю артефакт, за которым охотился много лет, в гостиничном номере?

— Вы предвидели, что кто-то попытается их украсть?

— Я в этом почти не сомневался. Часы были приманкой. Но Алиса оплошала, и теперь нам придется все начинать сначала.

Какое-то время мы брели молча, а затем я задал следующий вопрос:

— Вам не было страшно? Я имею ввиду, путешествовать во времени.

— Я делал это тысячу раз. Для меня это так же привычно, как для тебя – поездки в лифте.

— А вы не думали о том, что можете случайно изменить ход истории?

— Думал, и не раз. Но у меня хватило ума этого не делать.

— А как же «эффект бабочки»?

— Ты что, научной фантастики насмотрелся? — Пухов окинул меня насмешливым взглядом. — Нет никакого такого эффекта. Это вообще не так работает.

— А как?

— Мы не должны ничего менять. Это аксиома. Те, кто нарушают правила, дорого платят за это.

— А что с последствиями вмешательства?

Пухов пожал плечами.

— Знаешь поговорку: «Время – лечит». Так вот, время действительно лечит. В том числе, само себя.

— Ну а со мной что будет?

— Какой же ты любопытный! Ладно, так и быть, слушай. Как тебе, должно быть, известно, любая сложно устроенная система стремится к равновесию – в том числе наша Вселенная. День компенсируется ночью, богатство – бедностью и так далее. Но когда открылись порталы, стало ясно, что равновесие будет нарушено. Нашлись умники, которые начали менять прошлое «под себя»: одни из корысти, другие – из благих побуждений. Кстати, ещё неизвестно, кто опаснее. У первых желания мелочные — в рамках Вселенной, конечно, — а вот те, кто стремился осчастливить всё человечество, представляли куда большую угрозу. Равновесие пошатнулось, а значит, должны были появиться те, кто сможет его восстановить. И тогда появились Хранители...

— Вроде вас? — перебил я.

— Вроде… — усмехнулся Пухов. — Наша задача – отлавливать «бегунков». Особенно тех, чьи действия влекут серьезные временные аномалии.

Я вдруг почувствовал, что моё только начавшее успокаиваться сердце вновь пустилось в галоп.

— Что вы делали с нарушителями?

— Лучше тебе этого не знать.

— Но Дробышевский вас обманул.

Пухов помрачнел

— И плохо кончил. Если не хочешь так, даже не думай что-то менять.

Начинало смеркаться, когда мы вошли в город. Несмотря на это, на улицах наблюдалось подозрительное оживление. По тротуарам тёк сплошной поток людей. Тонкие ручейки вытекали из подъездов домов и присоединялись к толпе.

Из разговоров мы узнали, что люди спешат на вокзал, куда только что доставили поезд, подвергшийся нападению немецких диверсантов. Я хотел сказать, что немцы атаковали только один вагон, который успел отсоединиться от основного состава, однако, вспомнив, где я нахожусь, прикусил язык. Зато мне стало понятно, почему Пухов так хотел попасть в город.

Путь до железнодорожного вокзала был неблизким, однако мы прибыли как раз вовремя. Сгоревший поезд буксировали в направлении запасных путей (половина вагонов выгорела дотла), а на его место тащили бронированный вагон.

Пухов шепнул, что хорошо бы нам подобраться поближе, и тут же «ввинтился» в толпу. Пришлось последовать за ним. Оттоптав по пути сотни ног и собрав тысячу проклятий, мы пробрались к заградительному барьеру, которым отделили ту часть перрона, где работали сотрудники НКВД и медики.

Всем заправлял человек в штатском. Он был высокого роста, с курчавыми волосами, упрямой челюстью и ястребиным носом. Он оказался следователем в звании майора госбезопасности. Фамилия его была Лунев.

Когда вагон подтащили к перрону, Лунев первым забрался в него, велев своим подчинённым ждать снаружи. Спустя две минуты он появился с бледным лицом, сморщенным носом и выражением немого ужаса в глазах. Успев лишь махнуть медикам и криминалистам, чтобы начинали работать, он наклонился, и его вырвало прямо на рельсы.

По толпе пронёсся изумлённый вздох: что там, в этом вагоне, если мужественного на вид майора скрючило, словно малое дитя?

Когда тела начали выносить и складывать тут же, на расстеленном на перроне брезенте, многие люди пожалели о том, что ужинали сегодня. То и дело кто-то сгибался от позывов рвоты. И я их хорошо понимал. Сам, увидев этот кошмар, едва сдержал завтрак.

Когда все тела вынесли и сложили в ряд, успевший очухаться майор пересчитал их. От меня не укрылось, что он остался чем-то недоволен. Меж его бровей залегла складка.

Пока сыщики чесали в затылках, я внимательно разглядывал тела. Солдата, которому размозжило голову, положили недалеко от меня. Часов уже не было.

Майор собрал вокруг своих подчинённых и устроил небольшое совещание. Он высказал мысль, что немецкие диверсанты атаковали вагон и перестреляли всех, кто находился внутри.

— Я боюсь, всё не так просто, товарищ майор, — вымолвил один из его подчинённых. — Обратите внимание на пулевые отверстия. Снаружи вагона они отсутствуют. Складывается ощущение, что стреляли только внутри.

Майор поскрёб подбородок.

— Враг мог подкрасться незаметно, — предположил он.

— В чистом поле? Там, где мы нашли вагон, местность просматривалась на километры вокруг. Кем бы ни были нападавшие, они бы не смогли подобраться незаметно.

— К чему ты клонишь, я не пойму…

— Думаю, дело было так, — сказал подчинённый. — После того как вагон отцепили, кто-то из наших солдат схватил пулемёт и принялся палить в товарищей. Вот почему следы от пуль только внутри вагона. Перестреляв всех, он прихватил груз, который они везли, и сбежал.

По лицу майора проскользнула улыбка.

— Ну, и где же он? Здесь, — он указал на трупы, — полный комплект.

— Среди них мог быть еще кто-то.

Майор махнул рукой.

— Не мели чушь, парень. Всё было именно так, как я сказал. Кто-нибудь хочет возразить? — И он свирепо взглянул на подчинённого, впавшего в немилость.

Понятное дело, желающих спорить с ним не нашлось. Майор перелез через заградительный барьер и направился к стоянке, где был припаркован его автомобиль. Толпа почтительно расступилась, давая ему дорогу.

Мне этот майор показался очень подозрительным. Почему он с таким упорством отвергал очевидную версию, предложенную подчинённым? Ведь дураку понятно, что никакой перестрелки с врагом не было: в вагоне нашли только пулемётные гильзы. Или он такой дурак, что не видит даже того, что под носом?

Внезапно следователь оглянулся и пристально посмотрел на меня. Я быстро опустил глаза и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Неужели этот тип о чём-то догадался? Вдруг он умеет угадывать мысли, как Пухов? Я слишком хорошо знал нравы, творившиеся в то время. Если бы этот тип достал табельное оружие и пристрелил меня, никто бы не удивился. Однако следователь повернулся и продолжил свой путь. Следом за ним побрели его подчинённые. Я выдохнул с облегчением.

Толпа начала понемногу рассеиваться. Мы с Пуховым никуда не спешили и ушли в числе последних. Трупы солдат уже грузили в фургоны. Когда тело одного из них на моих глазах буквально расползлось от того, что его начали поднимать, мне сделалось дурно, и я поспешил отвернуться.

— Этот майор странный, да? — спросил я, когда мы выбрались из вокзальной сутолоки.

— Он просто идиот, — поморщился Пухов.

— Мне показалось, что он совсем не глупый, но решил притвориться идиотом. Как думаете, зачем?

— Затем, чтобы скрыть то, что произошло на самом деле. Если ты прав, то он и впрямь не дурак. Хотя это вряд ли. Знаю я этих особистов: рвения – вагон, а мозгов – кот наплакал. Ну да ладно, с этим мы разберёмся. А сейчас нужно поскорее убираться отсюда. — Он тревожно огляделся по сторонам. — Мы и так сильно задержались.

— И чем это нам грозит?

— Мне – ничем. А вот ты потерял несколько дней жизни.

Я махнул рукой. В данных обстоятельствах – когда я официально был уже мертв – несколько дней представлялись мне совсем не серьезной потерей.

Пухов подтолкнул меня к переулку. Мы шагнули в темноту подвала, и я почувствовал, как воздух снова стал холодным и затхлым. Всё исчезло -солнце, запахи, звуки. Осталась только тишина. И в этой тишине я услышал, как бьётся моё сердце – гулко, тяжело, как напоминание о том, что я всё ещё жив.

Вот так, в секунду, я перенёсся на много лет вперёд: из июня 1941-го в наши дни.

Я стоял на нижней ступеньке, всё ещё ощущая запах гари и крови, всё ещё слыша крики горящих заживо людей и гортанные команды немецких кавалеристов.

— Что теперь? — спросил я.

Пухов, уже поднявшийся на несколько ступенек, обернулся. В тусклом свете подвальной лампочки его лицо казалось высеченным из камня.

— Теперь у нас есть доказательство, — сказал он. — И теперь мы знаем правду. Осталось выяснить, кто послал часы Арсению Дробышевскому, и кто убил его дочь. Именно этим ты и займешься. И будь осторожнее. Враг умнее, чем мы думали.

Глава 18. Возвращение

Десять дней после возвращения из 1941-го я провёл взаперти, в обществе книг и собственных мыслей. Скука стояла смертная – никогда не думал, что бездействие может быть таким изнурительным. Пухов заглядывал каждый вечер: приносил еду, новые книги и терпеливо объяснял, что не просто так «маринует» меня за учебниками. В работе, говорил он, нужны фундаментальные знания… как в шахматах: знания есть – выигрываешь, нет – проигрываешь. Я отшучивался, что пока все мои знания – умение ждать, а партия явно складывается не в мою пользу.

На третий вечер он пришёл не с книгой, а с картой. «Через два дня Дробышевскому под дверь подбросят посылку с часами, — сказал он, расстилая на столе план поместья. — Отправляйся туда и выясни, кто это сделает». Я согласился не раздумывая. Наконец-то! «Будь осторожен, — напутствовал Пухов. — Если тебя заметят... Впрочем, ты и сам знаешь, чем это грозит».

Я кивнул и вышел в ночь.

Спрятав взятую напрокат машину в еловых зарослях у подножия холма, я взвалил на плечи рюкзак и с тоской посмотрел на круто уходящую вверх тропу.

Уже стемнело, и дом, возведённый на вершине холма, сиял, точно рождественская ёлка. Никто из его обитателей не знал, какие испытания вскоре обрушатся на их семью. Не должен был знать этого и я – однако так уж вышло, что о будущем мне было известно намного больше, чем я хотел бы.

Подъём в гору занял немало времени. Тяжёлый рюкзак, в который я сложил оборудование и припасы, оттягивал плечи. Наклоняясь всем корпусом вперёд и вцепившись в лямки, я медленно взбирался по тропе. Гравий скользил под ногами. Пару раз я оступался и лишь чудом не растягивался на земле. Если бы я мог взглянуть на себя со стороны, то наверняка вспомнил бы «Бурлаков на Волге» – примерно так я себя ощущал. Добравшись до вершины, я сбросил рюкзак и плашмя рухнул на землю.

Долго лежал на ковре из хвои, пока не почувствовал, что ко мне возвращаются силы. Натруженные мышцы ног постепенно остывали. Я уже собрался продолжить путь, как до меня донёсся звук мотора. Миг – и я нырнул в кусты.

Свет фар ударил по глазам, и через секунду мимо, тихо шурша шинами, проскользнул массивный чёрный «Мерседес». Это был автомобиль Сергея. Старший из отпрысков Дробышевского зачем-то собрался в город. Когда «Мерседес» скрылся из виду, я продолжил свой путь и спустя несколько минут отыскал тропу, ведущую к лазу в заборе. Вскоре я уже шагал по территории поместья.

В лесу я чувствовал себя достаточно вольготно и двигался не таясь. Это чуть было меня не сгубило. От природы мне достался очень тонкий слух – только благодаря этому я услышал приближение охранника раньше, чем он заметил меня. Спрятавшись за толстый ствол, я подождал, пока он пройдёт мимо, и облегчённо выдохнул. Углубившись в лес подальше от тропы, я отыскал укромное местечко, перекусил энергетическим батончиком и решил двигаться дальше.

Безопаснее всего было остаться в лесу. Однако я хотел осмотреться. Кого я обманывал? Конечно, мне не терпелось взглянуть на Алену. В противном случае я бы не приехал заранее и не стал бы рисковать всем.

Блуждая между деревьями, я всё же выбрался на опушку. Передо мной расстилалась зелёная лужайка, на которой при желании можно было разбить поле для гольфа. Луна стояла высоко, и всё вокруг купалось в серебристом свете. Если бы кто-нибудь выглянул в окно, я оказался бы как на ладони.

К счастью, спешить мне было некуда. Я сел под дерево и принялся ждать, когда луна скроется за тучами. Когда воцарилась спасительная темнота, я спрятал рюкзак и стрелой пронёсся по лужайке, пока не оказался в тени фруктовых деревьев.

Выждав несколько минут и убедившись, что никто меня не заметил, я двинулся в обход дома, стараясь держаться в тени. Насколько я помнил, окна спальни Алёны смотрели на город. Я обогнул угол, бросил взгляд наверх – и замер.

В оранжевом прямоугольнике света на втором этаже я увидел Катю. Она сидела на подоконнике совершенно голая, если не считать чулок, и курила сигарету. Похоже, Катя решила провести этот вечер в объятиях Игоря.

Мне недолго удалось любоваться её красотой. Из глубины комнаты показался Игорь. Он обнял её, она обвила ногами его талию – и они исчезли из виду, должно быть, переместившись в сторону кровати. Я, даже зная, какая тяжёлая судьба ждёт Игоря, не мог не позавидовать ему в эту минуту.

Меня спугнул звук, похожий на вой обозлённой кошки. С замиранием сердца я оглянулся и увидел Алёну. Она стояла в трёх шагах от меня и, задрав голову, смотрела на окна второго этажа. На лице её пылала такая лютая ненависть, что я невольно попятился.

Я перестал дышать. Если она заметит меня – всё кончено.

Секунду или две я стоял неподвижно. Каким-то невероятным образом она умудрялась меня не замечать, несмотря на то что я находился буквально у неё перед носом! К счастью, как раз в этот момент луна скрылась за тучами.

Пятясь задом, я отступал. Алёна всё ещё таращилась на окна, не замечая меня в упор. Я опустился на корточки, а затем уполз за раскидистую яблоню, росшую поблизости. Лишь оказавшись в безопасности, я смог осмыслить то, чему стал невольным свидетелем.

Вспомнив ее искаженное ненавистью лицо, я сразу сообразил, что «обнимашки» брата с горничной не доставляет ей никакой радости – если не сказать больше. Неужели то, что было написано в том грязном блоге, – правда. Она была любовницей брата. Может, зря я не верил.

Не могу сказать, что это открытие поколебало мои чувства, – однако что-то внутри меня изменилось. Пока я не мог осмыслить эту перемену и даже пытался убедить себя, что это ничего не доказывает. Но внутренний голос подсказывал: она не просто злится. Она ревнует. Причём настолько сильно, что готова убить их обоих.

Зачем я только полез в это дело? Уж лучше бы прошлое оставалось в прошлом. Тогда я, по крайней мере, сумел бы сохранить к ней самые светлые чувства.

После «воскрешения» я провёл много тревожных ночей. Но эта была самой неспокойной.

Солнце только взошло, а я уже сидел на громадном дубе, росшем у опушки. Отсюда отлично просматривались столовая, кабинет Дробышевского и комната Игоря. Расстояние в сто с лишним метров не было проблемой для моего бинокля.

Я видел, как Наталья и Катя накрывают на стол. Спустя четверть часа хозяева спустились к завтраку. Во главе стола восседал Дробышевский – гордый и суровый, как римский император. Вокруг него, словно бабочка над свечой, кружила Наталья. Она до того старалась ему услужить, что очень скоро надоела хозяину. Он сказал ей что-то резкое (как жаль, что я не умел читать по губам!), и она застыла с обиженным видом.

Игорь и Алёна сидели за столом друг напротив друга. Игорь выглядел очень довольным. Он улыбался и то и дело бросал на Катю влюблённые взгляды. Алёна была мрачной. Быстро доела свой завтрак и вышла из-за стола.

Покончив с завтраком, Дробышевский поднялся в свой кабинет. Вместо того чтобы заниматься делами, он завалился на диван с книжкой. Мысли о грядущем банкротстве явно не досаждали ему – да и с чего, когда у него было припрятано целое состояние!

Я принялся искать Алёну и нашёл её на террасе. Лёжа в шезлонге, она принимала солнечные ванны. В лёгком летнем платье и широкополой шляпе, с коктейлем в руках, она походила на кинозвезду. Но стоило приблизить изображение, как я разглядел черные круги под глазами и опухшие веки. Не трудно было догадаться, что ночью она плакала.

Убедившись, что ничего интересного не происходит, я открыл рюкзак, достал тушёнку и принялся завтракать.

Спустя полчаса я вернулся на свой наблюдательный пункт. За это время ничего примечательного не случилось. Дробышевский дремал в кабинете, Игорь – в своей комнате, а Алёна куда-то исчезла. Я спустился с дуба размять ноги. Никогда не думал, что сидеть неподвижно на дереве так трудно.

Но когда я вновь взгромоздился на ветку и поднёс бинокль к глазам, оказалось, что за время моего отсутствия кое-что произошло. Алёна и Наталья стояли друг напротив друга, словно две кошки, не поделившие территорию. Я видел, как шевелятся их губы и напрягаются лицевые мышцы, но был бессилен понять хоть слово. Скандал разгорелся знатный. Я сгорал от любопытства, но было поздно.

Конфликт кончился так же стремительно, как вспыхнул. Разбуженный криками, на террасу выскочил Дробышевский. Он наорал на обеих женщин, после чего они тут же заткнулись и разошлись по углам. Дробышевский с гордым видом вернулся в кабинет и вновь завалился спать.

Ссора Натальи с Алёной стала главным событием дня. В остальном не происходило ровным счётом ничего интересного. Вся жизнь семейства сводилась к совместным приёмам пищи, а в промежутках каждый предавался лени.

Когда на землю опустились сумерки, меня неудержимо потянуло под окна спальни Алёны. Я понимал, насколько велик риск, однако ничего не мог с собой поделать. Меня влекло к этой девушке, как магнитом, – даже несмотря на то, что я знал о ней теперь.

Дождавшись, когда совсем стемнеет, я подкрался к дому. В окнах первого этажа горел свет. Управляющий стоял на крыльце, заложив руки за спину, и смотрел в сад. Я готов был поклясться, что прочёл его мысли: он воображал себя хозяином поместья. Почему я был в этом уверен? Я ещё не успел забыть, как в моей голове рождались похожие мечты.

Когда управляющий скрылся в доме, я продолжил путь. Но не успел сделать и нескольких шагов, как внезапно раздался грозные окрик.

— А ну стой! — Это был садовник.

На мгновение я застыл, а затем, вспомнив, что стоит на кону, припустил во весь дух. Грянул выстрел – в ночной тишине он прозвучал словно раскат грома. Я прыгнул за ближайшее дерево, а затем помчался к лесу Ругаясь сквозь зубы, старик бежал за мной, пока хватало сил. Но куда ему было угнаться за мной! Добежав до деревьев, я почувствовал себя в безопасности.

Нужно было срочно решать, что делать. Сейчас садовник позовёт охрану, и они прочешут лес. Разумнее всего – бежать без оглядки. Однако я понимал, что так и не сделал то, о чём просил Пухов. А другого шанса проникнуть на территорию поместья может и не представиться. Завтра лаз в заборе заделают, а перемахнуть через трёхметровую стену с рюкзаком я был не в силах.

С другой стороны, если надёжно спрятаться в лесу, можно без проблем переждать поиски. Лес большой, прочесать его нет никакой возможности. Я мог стоять за деревом, а охранники пройдут мимо и меня не заметят.

Пока я колебался, до меня донеслись голоса. Я поскорее сунул рюкзак в углубление между корнями ближайшего дерева, забросал листьями и хвоей, а сам вскарабкался на соседнее дерево.

Спустя минуту между стволами замелькали жёлтые огоньки. Я вжался в дерево, пытаясь сделаться невидимым. Вскоре появилась парочка охранников с фонариками. Остановившись неподалёку, они принялись оглядываться.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил тот из них, что был повыше.

— Нет. Слушай, может, старику померещилось? Он же полуслепой. Мог принять пень за человека.

— Он же не совсем идиот.

— Старый просто. И глухой, как тетерев.

— Тсс! Кто-то идёт.

Я ещё раньше услышал приближающиеся шаги. Охранники спрятались за деревьями. Один из них оказался прямо подо мной – если бы я захотел, то мог бы коснуться его рукой.

Не прошло и минуты, как на тропе появился мужчина. Ноги явно плохо его слушались: его носило из стороны в сторону, и он всё время норовил обняться с каким-нибудь деревом.

Охранники налетели на него с двух сторон и повалили на землю. Пока они заламывали ему руки, он, пьяный в стельку, пытался объяснить, что он – сын хозяина. Охранники не верили, пока не посветили фонариком в лицо. Узнав, они побледнели так, что я чуть не расхохотался на дереве.

— Вот так попали! — прошептал один из охранников.

Они аккуратно подняли Сергея на ноги. Он все бранился, но, похоже, едва понимал, что происходит. Я сидел на дереве и смотрел, как охранники, только что хваставшиеся своей бдительностью, трясутся перед пьяным сынком хозяина. Если бы они знали, что настоящий нарушитель сидит прямо над ними, их лица были бы ещё забавнее.

Игорь отряхнулся, оттолкнул охранников, которые пытались ему помочь, и зашагал прочь. Его походка сделалась увереннее – по-видимому, из-за стресса часть алкоголя выветрилась из организма.

Какое-то время охранники молчали. Вид у них был обескураженный.

— И что нам теперь делать? — спросил высокий.

— Будем надеяться, что до завтра он всё забудет, — ответил невысокий. — Пошли, что ли?

— Ты куда собрался? А ночной гость?

— К чёрту его! Мы из-за него так влипли...

— Если поймаем, сможем оправдаться. А так мы что хозяину скажем? Этому придурку по морде надавали, зато гостя упустили. После такого нам с тобой даже воз сена сторожить не доверят.

Невысокий вздохнул и вернулся к дереву, где обронил свой фонарик.

— Эй, а это ещё что?

Я проследил за его взглядом и едва не свалился с дерева. Он держал в руках мой рюкзак. Как этому недотепе удалось его отыскать? Я же хорошо спрятал!

Его напарник удивлённо присвистнул.

— А это откуда?

— Вот тут лежал, прикопанный.

Охранники порылись в рюкзаке, не нашли ничего интересного, но прихватили его с собой.

Я провожал их глазами. В рюкзаке были запасные батарейки, фонарик, аптечка – всё, что могло мне пригодиться. Я остался без всего. В чужом лесу. Ночью.

Прислонившись спиной к стволу дерева, я напряженно думал.

Разумнее всего было сбежать, пока ещё оставалась такая возможность. Ещё до рассвета лаз наверняка заделают, отрезав мне пути к отступлению. Но я не хотел уходить с пустыми руками. Пока я не узнал ничего такого, что оправдывало бы риск, которому я себя подвергал. Уже завтра под дверь особняка должны подбросить коробку с часами – событие, которое запустит всё последующее: смерть хозяина, гибель Алёны... Я должен был увидеть, кто виновен в этом.

Или я просто искал оправдание, потому что не мог уйти. Не мог бросить Алёну, даже зная, что она ревнует брата к горничной и способна на всё. В конце концов, какая разница? Я всё равно любил её.

Я решил рискнуть. В конце концов, что я теряю?

Я почти не спал этой ночью. Мне удалось найти относительно безопасное место, однако я вздрагивал при каждом шорохе. Мне всё время казалось, что кто-то хватает меня за шиворот, и от этого я просыпался. Даже когда не спал – мерещились поисковые отряды, берущие меня в кольцо.

Едва взошло солнце, я занял свой наблюдательный пост на опушке. Глядя на мирно дремлющий особняк, я впервые с того момента, как меня обнаружили, почувствовал себя в безопасности. Никто не собирался меня преследовать. Одно плохо: вокруг дома прохаживались двое полицейских, охранники патрулировали сад. К дому было не подобраться – впрочем, у меня ещё будет время над этим подумать. Сейчас я был сосредоточен на наблюдении.

Хорошо ещё, что свой бинокль я вчера, по рассеянности, забыл на дереве. Если бы не это, моё пребывание в поместье сделалось бы совсем уж бессмысленным.

Первым в поле моего зрения оказался Дробышевский. Он вошёл в кабинет около восьми утра. Какое-то время смотрел в окно (через бинокль мне казалось, что он таращится прямо на меня), после чего взгромоздился на табуретку и принялся возиться с люстрой. Я смотрел, как он возится с люстрой, и думал: зачем богатому человеку самому лезть на табуретку? Это было странно. Но тогда я не придал этому значения. А зря.

В девять утра семейство собралось на завтрак. Дробышевский выглядел мрачнее обычного. Вчера он то и дело подтрунивал над детьми и слугами, а сегодня ел молча, глядя в одну точку. Слегка увеличив изображение, я увидел, что его лоб время от времени собирается в складки – словно он обдумывал какой-то важный вопрос.

До обеда не произошло ничего интересного. Меня начало одолевать чувство голода. Я с тоской вспоминал о консервах и энергетических батончиках, оставшихся в рюкзаке. Когда голод стал совсем нестерпимым, я слез с дерева и отправился на поиски чего-то съестного. Мне повезло: буквально в паре сотен метров обнаружилась роскошная земляничная поляна. До отвала наевшись ягод, я вернулся на наблюдательный пункт.

Ещё не успев поднести бинокль к глазам, я заметил у крыльца незнакомый автомобиль. Чёрный «Рендж Ровер». Заглянув в окна кабинета, я обнаружил и его хозяина: владелец «Лагуны» собственной персоной развалился в кресле. Рядом с ним стоял невысокий невзрачный человечек в тёмно-синем костюме – судя по всему, ювелир или оценщик.

Дробышевский обращался с ним подчёркнуто предупредительно. Угощал кофе с коньяком, они о чём-то беседовали. Конечно, я не знал, о чём именно, но по жестикуляции можно было сделать вывод: Дробышевский о чём-то просит, а человек сопротивляется – правда, не очень активно. Наконец он сдался. Дробышевский достал из кармана свёрток и протянул ему. Я вцепился в бинокль. Человек развернул сверток, достал какой-то крошечный предмет и поднёс к глазам.

Я так наклонился вперёд, что едва не свалился с дерева.

Это был бриллиант. Один из тех самых, что мы видели в бронированном вагоне в 1941-м.

Я смотрел на камень и понимал, что это не просто бриллиант. Это ключ ко всей истории.

Наконец-то я был вознаграждён за своё долготерпение.

Когда стемнело, я слез с дерева. На сей раз я передвигался ползком, как диверсант. Я знал, что охранники внимательно наблюдают за лесом, явно рассчитывая, что тот, кого они ищут, выйдет на опушку и помашет им ручкой. Днём они бы меня сразу заметили, но ночь служила надёжной маскировкой. Я прополз метрах в десяти от одного из охранников — того самого невысокого увальня, который вчера обнаружил мой рюкзак.

Оказавшись в саду, я почувствовал себя в большей безопасности. Несмотря на то, что здесь было светло как днём, кусты и деревья оставляли простор для манёвра. Дом стерегли двое полицейских. Я весь день наблюдал за ними и изучил алгоритм их действий. Один охранял чёрный ход, второй прогуливался вокруг дома. Парадная дверь оставалась на откуп управляющему и парочке охранников. Рассудив, что никто не сунется к чёрному ходу, раз там дежурит полицейский, я занял позицию напротив парадного – здесь как раз рос раскидистый куст, в котором можно было спрятаться.

Прошло несколько часов. Огни в особняке погасли. Полицейские и охранники, проведшие весь день на ногах, зевали. Мои глаза тоже начинали слипаться. Время от времени я ловил себя на том, что засыпаю, – вздрагивал и продолжал бдение. Но как бы я ни сопротивлялся – принимал неудобные позы, умножал в уме трёхзначные цифры, делил дроби – сон постепенно одолевал меня.

Из последних сил выныривая из объятий дремоты, я вдруг заметил, как какая-то тень промелькнула перед глазами.

Охрана и полицейский куда-то исчезли. В жёлтой полоске света, падающей из-под парадной двери, я увидел жёлтую коробку. Ту самую. С часами.

Я стремительно оглянулся. Тень неслась к деревьям. Женщина – это я понял сразу, по лёгкости бега. Она уже почти скрылась в темноте, но на секунду задержалась у крайнего куста и поправила что-то на голове. Платок. Или капюшон. Движение было быстрым, почти машинальным – она поправляла его левой рукой, придерживая ткань у виска, – и в этом жесте мне почудилось что-то знакомое. Я уже видел его раньше. Но где? Когда?

Размышлять было некогда. Я бросился за ней.

Это было большой ошибкой. Не успел я пробежать и десяти метров, как кто-то вынырнул из-за угла и обхватил меня руками.

— Он здесь! Здесь! — прогремел под ухом ликующий голос. — Я его поймал!

Я не сразу сообразил, что это всего-навсего старик-садовник. Без труда стряхнув его с себя, я понёсся прочь.

— Стоять! — раздался грозный оклик.

Полиция! Естественно, я не подчинился. И даже предупредительный выстрел в воздух не поколебал моей решимости. Я летел вперёд со скоростью пули. Полицейский пару раз выстрелил мне вслед, но стрелком он был неважным – пули пролетели мимо.

Когда я добрался до деревьев, стало поспокойнее. Однако вслед мне ещё беспорядочно палили, а пуля, как известно, дура. Я уже не гнался за тенью – я спасал свою жизнь. Крики за спиной постепенно стихали, но я не сбавлял ходу. Напротив, я нёсся, не разбирая дороги. И лишь увидев спасительную дыру в заборе, понял, что спасён.

Нырнув в лаз, я побежал вниз по склону холма, к тому месту, где спрятал машину. Только оказавшись за рулём и переведя дух, я прокрутил в голове то, что видел. Тень. Женщина. Платок, поправленный левой рукой у виска. Где я это видел? И вдруг вспомнил: Наталья. Она точно так же поправляла платок в то утро, когда Алена швырнула в неё тарелкой. Но могла ли это быть Катя? Или сама Алёна?

Этого я пока не знал. Но теперь, по крайней мере, у меня была зацепка.