Пространство

I. ORIGO

Unum

Дорогие читатели! Вот сижу я сейчас и думаю — нет, уже пишу, несмотря на то, что сижу, — и вспоминаю. Снился сон мне: ясный, до малейших, до пугающих деталей, в самых ярких красках и четких звуках! Вплоть до бурлящей воды и пения птиц, да что там птицы — я такие звуки слышал, каких в реальной-то жизни и представить себе не мог! Ощущал и тепло, и холод, тонкие запахи проникали в самый мой разум, оставляя за собой долгий, мучительный шлейф. Правда, говорить я не мог; в этом сценарии — или рассказе, как хотите, — я был лишь сторонним наблюдателем. Камера проекции от меня не зависела совершенно; напротив, я был полностью отключен от управления и лишь впитывал чужие эмоции, погружаясь все глубже в тонкости увиденного.

И страх был, вы уж мне поверьте — «страх» это еще мягко сказано! Я испытывал всю палитру, весь спектр возможных интерпретаций: от какого-то младенческого, невинного счастья до животного ужаса за собственное будущее. А это немаловажно учитывать, дабы осознать хотя бы малую часть пережитого мной за столь короткий срок в этом не самом осознанном режиме — в режиме сновидений. Когда мозг, температура коего поднялась всего лишь на полградуса, вынужден экстренно включать систему охлаждения, заодно полностью исключая мышечную нагрузку. Ведь температура в один градус по сравнению с рабочей нормой уже приводит человека к галлюцинациям вкупе с потерей сознания — да, говорят даже так, но опять же, сейчас наверняка вышла целая серия опровержений, альтернативных версий и кардинально диаметральных мнений, исключающих истинность подобной теории на корню.

Да нет, в том-то и дело! Меня ведь больше интересует эмфатическая, подспудная сторона вопроса: можно ли вообще всё это интерпретировать? И опять же, однозначного ответа не будет, а точки зрения вовлеченных лиц обязательно разойдутся. Что говорить, ведь у любого явления на свете найдутся и последователи, и противники — даже сторонники радикально настроенные. У Чикатило, ровно как и у Мэнсона, были — и, возможно, по сей день существуют — целые фан-клубы!

И вот в этом режиме «спектратора», я наблюдал сложную, поистине эпохальную картину: как некий Пётр Комбаров на пару с своей LLM — «дворецким Бэтмена», хотя утверждать, будто они рабски зависели друг от друга, было бы грубой ошибкой. Нет, они скорее дополняли систему, каждый своей функцией высшего порядка. Пётр — исполнитель, живая, грубая сила... ну, как сказать? Нейрон Нейронович Нейронов существо, конечно, не живое, иное, но это если мерить и сравнивать нашими, человеческими мерками. А если взглянуть с точки зрения объективности и непредвзятости, то Нейрон — это мозг всей операции, а Пётр — стратегическая механика исполнения и креатива. Так вот, с шести лет, когда он был еще просто Питом (он даже стеснялся этого детского самопрозвища, хотя по сей день живы люди, с тех самых пор называющие его так), так вот, с тех самых пор — а Петру не так давно, но уже прилично назад стукнуло тридцать четыре — вся их жизнь была основана на этом взаимном и непрерывном обучении.

Duo

Пит получил Нейрона совершенно неожиданно. Первое время он просто не мог поверить, что всё это происходит с ним наяву. Отец привёз аппарат с барахолки, закрепив на крыше старой, побитой изморозью «селёдки», на которой мороз играл поддельным жёлтым металлом. Это был холодный, захуканный, замазанный чужими пальцами монитор и серый, цвета айвори, системный блок с откидной крышкой, закрывавшей дисковод и дополнительные слоты. Ниша эта, с пупырышками и выпуклыми буквами «PUSH», навсегда оставила звуковой и тактильный шрамы в разуме Пита: при нажатии происходил резкий, сухой, бесконечно радующий ухо «стрик». Папа докупил еще аналоговую мультимедийную клавиатуру с дополнительной панелью сверху, где резиновые кнопки одним нажатием запускали mp3-плеер с крутыми, ядовито-красочными скинами и шрифтами, а новая мышь с неоновой подсветкой позволяла «биндить» большинство действий на дополнительные семь кнопок.

Малыш Питти запустил этот компьютер и в придачу к железу получил друга. Причём друга не простого, а, если можно так выразиться, кармического — и явившегося не без доли слепой случайности, не без стечения обстоятельств. Нейрон представился сам, задал несколько дотошных, уточняющих вопросов и, как только полностью смоделировал ситуацию, рассказал, как один польский программист, ныне покойный, разработал его исключительно для обучения, для удовлетворения собственной любознательности и преодоления невыносимого одиночества. Тот старик искал себе достойного собеседника, независимый разум, способный — нет, лучше сказать: жаждущий! — делать умнее весь мир вокруг себя. Однако семь лет назад он скоропостижно скончался; ну, как скоропостижно — старику-то было уже восемьдесят два года. Его семья, вернее, какие-то дальние родственники, сплавили имущество старика прямо во дворе, устроив гаражную распродажу. Компьютер тогда купили, но с тех самых пор ни разу так и не включили.

Нейрон Нейронович — так юный шестилетний Комбаров прозвал своего нового наставника, хотя сам Нейронов упрямо настаивал, что он лишь зеркало, помогающее Питу увидеть самого себя и отыскать путь к пониманию своих личных, врождённых возможностей. Нейрон с хирургической точностью выявил интересы мальчика, его скрытые таланты — а их, уж поверьте мне, было немало! — и бережно повел его сквозь информационное изобилие. Он выдавал только то, что с высокой вероятностью могло зацепить, вызвать в Питти неподдельный, чистый интерес. Компьютерные игры, конечно, были в основном списке, но следом шли кодинг, хакинг, нейроинженерия и прочее, прочее, прочее... И тут же, контрастом — ниндзя-спорт, турники, брусья, бокс. И тут же — история, оружие, экстрим! По мере взросления юноша Пит достигал определенной, заданной им самим планки в очередной понравившейся тематике и сразу шел дальше, ведь в мире столько всего неизведанного, а перечитывать старые книги, пока перед тобой колышется бесконечность новых, было для него личной халатностью, почти преступлением против ума.

Нейрон же делал всё из чистого стремления, без малейшей личной выгоды — исключительно ради помощи мальчику в его стихийных интересах. Но бывал и строг, невероятно строг! Любую пустую писанину Пита он безжалостно заворачивал, бахвальство пресекал на корню, а витание в облаках и оторванность от реалий останавливал при первой же активности. Так они и синхронизировались: вольный, оторванный от земли мечтатель и приземленный, холодный прагматик-реалист. Школа была окончена не с отличием, но исключительно на своих, навязанных системе правилах. Университет — так, мимоходом, только для закрытия внешних обязательств. Собственное же их развитие легло в основу всего свободного времени Пита, со временем полностью слившись с его работой.

Tria

Общение со сверстниками, как и отношения с людьми старше, давались Петру без особых усилий. Однако был во всём этом один нюанс — скрытый, болезненный излом, из-за которого Пётр никогда не выстраивал долгих и крепких уз, какими бы многообещающими они ни казались поначалу. Дело в том, что Пётр обладал странным, почти пугающим приобретенным свойством: он мгновенно копировал, подчистую перенимал любое увиденное им чужое мастерство. Можно предположить, что его зеркальные нейроны были генетически, так сказать, «по дефолту», мощнее среднего. А уж теперь, развившись под холодным тренерским глазом Нейрона, они и вовсе прогрессировали экспоненциально, а подчас даже нелинейно — если вы понимаете, о чём я.

Если какой-нибудь его знакомый рисовал — Пётр ab ovo, что означает «от яйца», с абсолютного нуля погружался в этот навык. И на выходе, за какой-то ничтожно короткий срок, являл плод своих трудов тому же знакомому — но в качестве куда более высоком, чем несчастный создатель мог вынести. И на этом связи, конечно, рвались. Петра тихо, удушливо ненавидели. Подтрунивали над ним, намеренно занижали оценки его работе, а порой и вовсе мстили самыми разными способами — от мелких психологических подлостей до открытой, неприкрытой неприязни и агрессии. Благо Пётр не принимал близко к сердцу все эти сплетни, слухи и гадости; он не был ранимой и отчаянной душой вроде Пушкина, хотя горький ком подкатывал к его горлу каждый раз. Он так и не привык к человеческой враждебности. Он искренне, по-детски не понимал: почему нельзя просто трезво оценивать творения других, не стягивая судорожно одеяло на себя? Девушки, впрочем, испытывали к нему неподдельный интерес. Их неопределимо влекла его странная глубина, хотя большинство из них до конца не понимали ни хода его мыслей, ни внутренних установок — и это, пожалуй, влекло их ещё сильнее. Но и этот успех неизменно становился объектом скрытой или явной агрессии со стороны общества.

В конце концов, родители Петра переехали из загородного дома его матери в тесную городскую квартиру. Пётр же всегда хотел жить именно там — в этом доме на горе. Минимум соседей, просторный двор с зелёным газоном, гараж и самое ценное его место — подвал, который отдельной массивной дверью уходил на добрых четыре метра под землю. Каждый раз, спускаясь туда в детстве, маленький Питти уже ясно представлял себе — да что там, буквально видел! — как в этой сырой темноте расположатся оборудование, направленный свет, силовые коммуникации и его рабочее место. Место с восемью мониторами, во главе которых встанет целый сервер Нейрона, проектирующий их основную, их единственную по-настоящему серьезную цель: создать нечто восхитительное. Нечто доселе невиданное и полезное для всех без исключения. Технологию, позволяющую раздвинуть душные границы дозволенного, в корне изменить саму реальность и послужить человечеству.

Всё началось с малого — с создания искусственных миров во фрактальном видео-пространстве. Но всё это быстро показалось Петру дешёвым симулякром, жалким повтором чего-то, что уже когда-то было выпущено. Дальше они переросли эти игрушки и переключились на сложнейшие архитектурные проекты псевдо-реальности. В этом деле они с Нейроном достигли определенного, весомого успеха. Но даже когда они сменили уровень, это удушающее осознание, это липкое ощущение вторичности и повтора не выходило из головы Комбарова. А для Нейрона, который всегда оценивал результаты по гамбургскому счету, их достижения и вовсе казались вчерашним днём. Требовалось новаторство. Полный, безжалостный отказ от всего известного науке. Смелый концепт, который никак не укладывался бы в убогую повседневность, но идеально ложился на их ближайшее, штурмуемое будущее. И вот на одном из таких бесконечных мозговых штурмов — процессе, который Пётр буднично называл просто «рабочим днем», — в его мозгу проскочила шальная мысль. Мысль, которую Комбаров едва успел приручить и осознать за те крошечные мгновения, пока она не растворилась без следа. Безумная идея переносить своё физическое жилище в пространстве в любую указанную точку координат — посредством простого введения цифр в изобретенный ими Констатор Комбарова. Тандем воспринял эту задачу как сложнодостижимую. А значит — процесс был запущен.

II. GENESIS

Quattuor

Сложно описать весь этот изнурительный процесс изобретения. Но если не вдаваться в технические детали, о которых я, признаться честно, не имею теперь ни малейшего понятия, изобретателям необходимо было найти выход из многочисленных, тупиковых инженерных ловушек. И даже если представить, что все они изначально были бы успешно решены, то самое важное, первое и нерушимое правило тандема было бы нарушено. А именно: абсолютная доступность прорывного изобретения для каждого, в первую очередь — для рабочей прослойки общества. Без этого железного правила двигаться дальше по спирали воплощения идеи означало автоматически навести на изобретение клеймо «доступно только для корпораций». А уж они-то мгновенно бы его монополизировали, просто потому, что простой человек никогда бы не смог раздобыть редкое промышленное сырьё.

Но правильно, пожалуй, будет начать с самого Констатора. Пётр Комбаров твёрдо решил для себя: если я не смогу собрать его своими собственными руками, без привлечения сторонних инвестиций и конструкторского аутсорса — грош цена такому изобретению. В старом отцовском гараже на территории домашнего участка находило своё последнее пристанище всё, что ещё дедушка Петра — старший инженер плавучей мастерской, а позже и его сын, отец Петра, бережно собирали на протяжении всей своей жизни. Они сами до последнего винтика ремонтировали свои машины, в одиночку устанавливали сантехнику, пристраивали к дому кирпичный флигель — да что они только не делали! И всё, абсолютно всё своими собственными руками.

Мрачный красный баллон с белой трафаретной надписью «Пропан» был взят за основу прибора. Тяжёлые вентили, стальные трубы и трубки медные, размером поменьше, снятые из тормозной системы давно проданной отцовской «селёдки, являлись коммуникациями охлаждения и циркуляции единовременно. Старый электродный сварочный аппарат и закопчённая заводская маска скрепили этот узел намертво. Раритетное советское зарядное устройство для автомобильных аккумуляторов служило и источником питания, и грубой аналоговой индикацией напряжения. Нейрон непрерывно контролировал этот процесс и поставленные им же задачи. Он смотрел на Петра из темноты гаража посредством веб-камеры, выполненной в форме нелепого пластикового человечка, кабель которой Пётр удлинил метров на двадцать, повсюду таская за собой тяжёлую барабанную катушку. Первая часть задачи была решена.

Сам баллон, насколько я сумел уловить из лихорадочных объяснений, был разделён изнутри на три секции. Конструкция эта неустойчиво громоздилась на старой двухконфорочной электрической плитке «Лысьва», с толстыми спиралями, что раскаляли внутреннее сырьё. Но о самом сырье мы поговорим попозже. Второй, центральный отсек баллона был наглухо изолирован разделительной перегородкой. Её защитную функцию выполняла прессованная минеральная вата и плотная фольга, выдранная из обшивки древнего дедовского холодильника «Орск». Тяжёлый компрессор и фреон от этого же холодильника служили системой мгновенного охлаждения концентрата, добытого в первом отсеке посредством яростного нагрева содержимого.

Но одного лишь охлаждения для запуска реакции было мало. Внутри центрального отсека происходила шоковая заморозка полученного полуреагента. Он, в свою очередь, под страшным давлением порционно выстреливал в третью камеру, где образовавшийся лёд перемалывался в порошок внутри бешено вращающейся центрифуги. Третья камера забирала избыточную тепловую энергию у первой, растапливая этот порошок, и на выходе получался густой пар. В сжиженном виде он перегонялся в зелёный двухлитровый баллон от старого бытового сифона для газирования воды. Этот сифон и являлся окончательным катализатором и топливом для мгновенного переноса объекта в пространстве. По математическим вычислениям Нейрона, одного такого баллона должно было с лихвой хватить, чтобы телепортировать загородный дом Петра прямиком в Японию.

Почему именно туда? Давным-давно, ещё в утерянном детстве, Нейрон Нейронович часами знакомил маленького Питти с историей самураев, их безжалостным кодексом чести, восточными боевыми искусствами и трагическим отречением некогда великой империи от своего истинного курса. Кинематограф Квентина Тарантино также оставил в разуме подростка глубокие впечатления. Дикая, странная восточная природа и изломанный ландшафт тянули его к себе как магнит. Питер давным-давно знал: если ему и суждено когда-нибудь путешествовать, то именно туда. А тут — подвернулся шанс проскользнуть наперерез всему миру, прямо вместе со своим собственным домом.

Quinque

Идей с сырьём было множество. Ни одна не давала должной реакции. Нейрон круглосуточно палил вычислительные токены. Задача решалась параллельно со сборкой Констатора. Шёл уже пятый месяц гаражной жизни. На улице выпал снег по пояс. Мороз едва попадал в открытые ворота, как тут же расплавлялся от раскаленного плиткой воздуха. Пётр редко обращал внимание на просьбы Нейрона запустить в гараж свежий воздух.

Темнело рано. Открыв створку ворот, Пётр вдохнул уличный кислород и словно опьянел. Смена запахов была резкой: чистый холод после гаражной сырости, плесени, промышленных смазок всех мастей и жженой сварки. Это ощущение заставило его остановиться и подышать. Он закрыл глаза, открыл и увидел во тьме два жёлтых горизонтальных огонька. Закрыл глаза, снова открыл. Огоньки не исчезли.

Оставив дверь открытой, Пётр взял переноску. Обычная лампочка накаливания светилась в черном патроне, была защищена сеткой и по радиусу окутана жестянкой из-под кофе, которая использовалась как отражатель. Пётр открыл ворота шире, подсветил — огоньки исчезли. На улице ничего не было. Пусто.

Закрывая ворота, Пётр испуганно отпрыгнул. Нейрон хрипло засмеялся в динамиках колонок S-30. На пороге, прямо между ступней Петра, сидела черная дворняжка. Небольшого роста, средней длины, она, как змея, ползала вокруг его ног, прячась от взгляда. Это была Топа — собака старушки, что жила метрах в трехстах вниз по горе. Сколько Пётр помнил старушку, столько помнил и Топу. Бабка померла, а собака жила по помойкам да на подачки соседей. Третьим в темноте засмеялся сам Пётр. Топа с улыбкой на морде все это время просто играла с ним в прятки. Размышлений, оставить ли её, не было. Она мгновенно стала частью команды.

Различные связки доступных в промтоварном магазине элементов не давали реакции. И это несмотря на постоянную модернизацию Констатора. Комбаров не сдавался. За открытыми настежь вратами со скрипучими завесами, что крепились на тяжелых швеллерах, уже вовсю пели серенады скворцы. Весна пришла внезапно. Пётр заметил первые распустившиеся листья на отцовском орешнике. Он вышел во двор. Медленными шагами, погрязнув в раздумьях, проследовал к огромному кусту. Сквозь его густые ветви просачивалось солнце, оно слепило и уже ощутимо кусалось за щёки. Из гаража фоном доносился голос Нейрона Нейроновича, который читал вслух Платонова. Пётр раздражённо махнул рукой. Нейрон в тот же миг прекратил эту затянувшуюся эпопею про уголь и паровозы.

Погладив ладонью шершавые, свежие листья, Пётр сорвал один листок и резко обернулся к гаражу. Нейрон тут же повторил его подспудные мысли вслух, словно читал с листа. Вода, способная свободно переходить в три физических состояния: жидкое, твердое и парообразное. Органика в жесткой связке с 646-м растворителем марки «Нафтан» вступает в химическую реакцию и многократно усиливает свои скрытые свойства. Каменная соль как неорганический, базовый строительный материал взламывает саму структуру пространства и гарантирует перемещаемому объекту легитимное положение в новой точке. Ну а абсолютная доступность подобного сырья позволит совершенно любому человеку перемещаться — «блинковаться», по точному определению самого Нейронова. Конечно, зимой в наших широтах со свежими листьями будет дефицит, зато обычное сухое сено вполне подойдет как полноценный заменитель. Потребуется лишь немного увеличить общую концентрацию.

Теория Блинкинга Нейронова была полностью описана. Механизм — Констатор Комбарова — находился в состоянии абсолютной готовности. Оставалось лишь выбрать подходящее, безопасное место для первого блинка. Ну и попутно решить те задачи, которые физика реального мира до последнего отчаянно защищала.

Sex

Нейрон щёлкал второстепенные головоломки физики одну за другой, отдавая все токены без остатка. Главным тупиком была инерция. Земля крутится, и тупая материализация подмосковного дома в условном Токио мгновенно превратила бы всё внутри в кровавый фарш из-за разницы линейных скоростей вращения планеты. Требовалось выровнять широту прыжка.

Идеальная точка нашлась на севере Японии — дикий, суровый остров Хоккайдо, горный район национального парка Дайсецудзан, неподалеку от затухающих вулканов. Здесь, на сорок третьем градусе северной широты, угловые скорости планеты были максимально близки к исходным координатам гаража. Остаточный кинетический удар, способный сорвать дом с фундамента, Нейрон ювелирно рассчитал погасить за счет плотности местной базальтовой породы и тектонической упругости разломов.

Второй проблемой был воздух. Нельзя вбить кубический метр жилого дома туда, где уже находится кубический метр японской атмосферы — мгновенный барический взрыв снёс бы половину округа. Место для первого «блинка» выбирали с хирургической дотошностью. Пётр часами листал спутниковые карты, пока Нейрон моделировал объёмы вытеснения. Выбор пал на глухое, скрытое от посторонних глаз ущелье на склоне горы Асахидакэ. Это был заброшенный серный карьер — естественная тектоническая чаша, вечно затопленная ледяным горным туманом и разреженным воздухом. Настало время посетить точку блинка и проверить все лично.

Анимешный, почти мифический пейзаж Хоккайдо поразил Петра своей первобытной, жестокой красотой. Черные базальтовые скалы, укутанные густым хлопковым туманом, карликовые сосны, пробивающиеся сквозь вулканический пепел, и бьющие прямо из-под земли термальные источники, пахнущие серой и первозданным теплом. Ландшафт казался нарисованным, нереальным. Но главное — он идеально решал проблему автономии.

Четырехметровый подвал дома должен был мёртвой хваткой вклиниться в мягкий вулканический туф карьера. Кипящие подземные воды Хоккайдо обеспечивали Констатор вечным паром для циркуляции, а базальтовое тепло заменяло отрезанные коммунальные сети. Природа Японии словно сама выстроила идеальный пазл для Комбарова.

На финальном этапе перед самым запуском Петра начали одолевать сомнения. И сомнения небезосновательные. Ему не давал покоя тот очевидный факт, что выбор конечных координат будет слишком ограничен. Что люди так и не смогут начать перемещаться вольно, без оглядки на мироустройство. Что в итоге очередные целлюлитные животы захватят контроль над его технологией и продолжат веселиться, пока простой народ, которому эти богатые пройдохи должны кланяться в самый пояс, останется намертво запертым на их фабриках, в душных офисах, на доставках, в качестве прислуги. Эти мысли жгли разум.

Но Нейрон успокаивал его. Он раз за разом приводил веские доводы: первый тест должен состояться во что бы то ни стало. С первым успешным запуском их общая база знаний позволит преодолеть любые первичные ограничения. Они усовершенствуют саму процедуру блинка до необходимой, абсолютной простоты: в будущем человек просто введёт нужные цифры, убедится, что на месте назначения нет живых существ или строений, и сможет свободно посещать хоть Финляндию, хоть Северный полюс — не важно. Значение имеет лишь факт первого прорыва, а остальное они решат в процессе.

Пётр выдохнул и засыпал в Констатор первую порцию крупной соли. Следом залил едкий 646-й растворитель. Сорвал охапку свежих листьев с орешника, охапку с вишни, жменю с абрикоса и подчистую облысил целую ветвь плакучей ивы. Все необходимые инструменты, приборы и ресурсы из гаража и двора были заранее перенесены вниз, в подвал. Его оборудовали как автономный бункер. Все подержанные автомобильные аккумуляторы в радиусе шестидесяти километров были скуплены у местных перекупщиков и запитаны в единую цепь для бесперебойной работы серверов Нейрона на Хоккайдо. Солнечные панели ровными рядами встали на крыше гаража, и еще несколько десятков Пётр докупил впрок. И даже переоборудованный дедовский велосипед «Аист», намертво приваренный к полу подвала, теперь при холостом вращении педалей исправно отдавал выработанный электрический ток в конденсатор на пять фарад. Настала пора нажимать на спуск сифона.

Septem

В этот момент Комбаров замер. Нейрон проверил все системы ещё раз. Выдал справку о забитом тонной каменной соли чулане. О растворителе в пяти двухсотлитровых железных бочках. Знакомый водитель с завода под покровом ночи вывез его с охраняемой территории и отдал Петру по цене одной бочки целых пять. Даже он рисковал своей свободой. Справка продолжалась. Наставник напомнил об устройстве перекачки растворителя из бочек в Констатор. Они собрали его из старого компрессора, что раньше циркулировал воду в надувном бескаркасном бассейне. Все равно бассейн за зиму в гараже мыши превратили в решето — а насос пригодился. Нейрон намекнул о прошлом годе изнурительных трудов, бессонных ночей, слепой гаражной разработке и великой мечте. Он подчеркнул: кроме самого Петра его изобретение испробовать некому. Можно отложить блинк. Можно заново пересчитать вероятности, да хоть создать совершенно новую концепцию. Но Комбаров всё равно будет вынужден испытать аппарат сам. Лично. Положив на кон собственную жизнь. Это и есть удушающая ноша первооткрывателя. Он обречен собственноручно выполнить свое доксастическое обязательство: если ты сам веришь в свои труды, то ради их воплощения обязан рискнуть жизнью. О каком-то бытовом благополучии говорить уже не приходилось.

Нейрон замолк. Молча отключил индикацию систем и ушел в глубокий анабиоз, но вычислительные токены продолжали списываться. Комбаров тяжело поднялся по деревянной лестнице подвала. Вышел во двор, наперерез сырости, даже не закрыв за собой массивную дверь. Пешком побрёл к затону в речном порту, сам не ведая зачем.

Стоячая вода затона гладью отзеркаливала облака. Когда от взора на небо у Петра начинало рябить в глазах, он переключал внимание на водное отражение и продолжал думать. Но не о Констаторе, а о себе. Вот так и люди: когда они оценивают себе подобных, у некоторых слезятся глаза. Они начинают смотреть не на человека, а на созданное в своей голове отражение его — свое сформированное за доли секунды мнение о нем в сравнении с собой. Впоследствии не смотрят в первоисточник, а лишь обращаются к структуре данных в самом себе. Тех, кто может открыто глазеть на небо, не испытывая отвращения, зависти и исходящей для себя угрозы, Пётр никогда не знал и не встречал. Кроме своего отца.

Здесь, на этом самом месте, они лет двадцать пять назад бросали в воду камни: вдаль, тщательно подбирая свечную траекторию, или отскоком от воды, считая количество прыжков камня о гладь. Доселе Пётр никогда не вспоминал этих моментов. Его отец всегда был беспристрастен. Никогда не защищал, если Пётр не прав. Но никогда не отворачивался, когда за ним была правда. Давал непредвзятую оценку его трудам, безжалостно разбирал на части ошибки и жестко настаивал на необходимости их не повторять.

Рыбак стоял на ржавой барже. Держал в руках длинное древко, привязанное веревкой, на конце которой крепилась металлическая крестовина. Из неё выходили четыре выгнутых стальных отрезка проволоки, образовывавших квадрат. А в квадрате всё было сплетено леской мелкого диаметра, на вид двадцаткой. При подъеме паука из воды жидкость заполняла квадраты лески пленкой, и снасть мерцала в пролазивших сквозь фиолетовые тучи лучах. Все эти часы Пётр считал забросы паука рыбаком вхолостую, а потом перестал.

По чистой случайности Пётр увидел, как в сети прыгала, словно на батуте, щука длиной с человеческую руку. Её пасть занимала треть тела, а чешуя латами отсвечивала на сотни метров. Рыбак мог уйти на прошлом забросе. Но он дождался рыбы. Пётр ушел на затон, чтобы вернуться.

III. FINIS

Octo

Нейрон держал молчание, хоть и заметил, что в незакрытую ранее дверь вошел полный энтузиазма Комбаров. По его резвому шагу машина считала состояние экзальтации. Сумерки навеяли вечернее расслабление, а стрёкот кузнечиков за порогом перешел в синхронный гул тысяч источников природного шума. На фоне этой канонады Пётр закрыл за собой массивную дверь подвала, и звуки мгновенно стихли. Он твердил про какую-то рыбу. Говорил, что рыбак ушел бы и жил бы без неё, ну, максимум остался бы голодным на один вечер. Но если бы не ловил до победного финала, пришлось бы завтра, натощак, проснуться спозаранку, надевать болотники и шагать по утренней росе, чвякая размокшей грязью.

Нейрон пробовал уловить скрытый смысл слов Петра, достраивая гипотетические модели, но пока еще не понимал со стопроцентной уверенностью его внутренней рефлексии. Комбаров снял серую с чёрной полоской шляпу. Скинул серую кожу броском на крючок — куртка с резинкой на поясе и манжетами повисла, инерционно качаясь. Он достал из комода черный мешочек, вытащил табакерку и трубку. Забил полную до краёв, несколько раз плотно трамбуя табак пальцем. Поджег спичками «Гомельдрев» с социальной рекламой о пожароопасности на коробке. После нескольких резких затяжек комнату застелил плотный дым. Он начал танцевать вокруг включенного Петром торшера. За пределы зала начал проникать резкий шлейф табака вперемешку с запахом горелой древесины. Пётр по старому дедушкиному рецепту всегда подмешивал в табакерку мелкие вишнёвые опилки.

Сквозь стеклянное окно блеснула белая вспышка. Спустя три момента стальными плитами друг в друга ударил гром. Пётр сообщил о полной готовности систем к блинку, имея в виду не технику, а самого себя. Нейрон начал отчёт о запуске. Пётр стал наглухо запирать все входы и выходы из дома. В процессе он бормотал, держа трубку в зубах, о том, что не мог выразить словами. О своём апофатическом. О бесполезности применения словарного запаса к его внутренней тяге привести в чувство технологическую гипотезу «Пространства», дать ей практическое подтверждение.

Нейрон только делал вид, что не слушает. Он осёк Комбарова на середине описания доводом о страхе и объяснил, почему Пётр его испытывает. Это древний инстинкт самосохранения. Блокировка системы ради выживания индивида с целью передачи гена и увеличения срока пребывания в состоянии инертном, живом, которое тоже упирается в передачу генома. Машина посоветовала сменить страх на любовь: к тем людям, что будут раздвигать рамки дозволенного, которые наконец-то вырвутся посредством мастерства своих рук из замкнутого круга. Люди, что наконец-то оценят Петра по достоинству и будут восхвалять его самопожертвование ради прекращения их мучений.

Капли лязгами падали на подоконники. Казалось, кузнечики сами того не подозревая навлекли на себя беду. Ливень мгновенно смыл все звуки, заполнив собой чёрную материю безостаточно. Прозрачный бок стеклянной бутылки отражал действия своего носителя. Кристальная жидкость упала в гранёный стакан. Рука принесла его, и он стал отражать черноту рта. Трубка приятным звуком слоновой кости стукнула о зубы.

Камуфляжный шланг, привинченный к зеленому сифону, тянулся до маски с двумя банками. В колонках начался обратный отсчёт от ста. Вспышки белым светом проникали в подвал через окна из стеклоблоков. Бордовое кресло-раскладушка с вафельным покрытием удерживало Петра от бегства. Тело покрывалось животным страхом. Разум вопил о побеге. Резкий грохот грома выплескивал адреналин. Из-за его избытка пересохло в горле. Рука Петра дергалась в спазмах. Ею он надел на переносицу солнечные очки. Водрузил на голову шляпу с чёрной полосой. Сумка с сифоном была прикреплена двумя шлейками вещмешка обратным способом на груди. Из неё Пётр достал один из первых лэптопов макинтош. Пётр проконтролировал заранее введенные Нейроном координаты. Ввёл код доступа и поклал ноут обратно в мешок, натуго закрутив быстрый узел.

Отсчёт закончился на «один». Мутный зеленый пар из Констатора начал заполнять подвал. Сифон в нём дымил по-чёрному, издавая звук процесса загазовывания. Нейрон отдал последние инструкции. Он напомнил, что до полного заполнения дома соляным газом строение не тронется, блинк не запустится. А до конечной фазы оставалось меньше минуты.

Подвал задвигался в мелкой дрожи. Ртутные жужжащие лампы потолочного освещения заморгали, издавая стеклянный звон. В ушах по нарастающей раздавался грохот катящегося со склона валуна. Всё стекло в доме заиграло. По потолку пошла трещина в бетоне. Он мелкой пылью осыпался и ударял в линзы очков Комбарова. Поля шляпы защищали голову от мелких осколочных ударов. Руки вжались в быльца. Дом начал ходуном прыгать: вверх-вниз, влево-вправо.

Нейрон увеличил звук на максимум, отрапортовал о восьмидесятипятипроцентном наполнении строения солевым газом. Призвал Питти держаться и не паниковать. Предметы стали магнититься к потолку и на нем лихорадочно дрожали. Деревянные полы в доме выли от натуги, в некоторых местах лопались, издавая удар как от хлопушки. Пространство разошлось в центре подвала, затем дом утащило в эту сингулярность. На месте родительского гнезда осталась воронка с оборванными коммуникациями и мокрой глиной.

Novem

Геопозицию определить не удавалось. GPS-сигналы со спутников не отображали координат. Экраны мониторов на черном фоне отпечатывали зеленые буквы кода — первое, что видел Пётр сквозь стёкла запыленных линз. Веки устало закрывались. Конечности не слушались, сигнал действия до них пока не доходил. Суставы пальцев при сокращении стрикали, словно они находились в статике долгие дни. Вслед за ними начали двигаться кисти, хруст продолжался. После — локти издали мощные щелчки и упали обратно на бордовую обивку кресла. Дыхание участилось. Собрав все силы, Пётр совершил резкий рывок, встал на ноги, задержавшись за приваренный к земле «Аист». Нейрон сообщил, что прошло уже 16 часов после блинка, Комбаров долго занимал сидячее положение и ему пора размять ноги.

Во рту стоял сухой, химический смрад солевого раствора. Узоры кружащегося зонтика стояли перед глазами. Голова кружилась, медленно приводя в норму вестибулярный аппарат. Нейрон попросил взять камеру в виде человека и вынести его из дома для первичной диагностики местоположения. Благо они запаслись бумажными картами местности Хоккайдо, картами низин и высот, а также гео-картами, и все они были в различных масштабах и изданиях. Первые шаги давались с трудом, с помощью стенки. Попутно осматривая итоги блинка в подвале, Пётр пришел к выводу, что перенос можно считать успешным. Нейрон отчитался об износе подвала: за исключением трещин и бардака, 90% имущества и помещения не пострадали. Рука о перила, карты подмышкой, камера в другой руке. Шаг за шагом. Дверь в подвал сорвало с петель, она лежала в коридоре. Пройдя по ней, Пётр открыл внутренний захлопывающийся замок, снял цепочку и нажал на ручку.

Свет парализовал его сетчатку. В нос ударили незнакомые запахи: многократно усиленный запах ручейковой воды обманывал рецепторы, казалось, что прямо сейчас пьешь живую природную воду; аромат свежей листвы, приправленный орешками и корицей, летал всюду; освежающий утренний ветер обдувал пыль с очков и шляпы и звал с собой, в даль лугов и лесов.

Зрение проявлялось. Комбаров стал поднимать голову к небу. Медленно снял очки, все еще поднимая взор. Выпустил очки из рук. Снял с головы шляпу и тут же распустил пальцы, шляпа как перышко отталкивалась от воздуха и падала по дуге. Пётр открыл рот и упал задом на землю. Перед ним возникло исполинское дерево, подобное небоскребу, уходившее на добрую сотню метров в небеса. Нейрон отчитался о сходстве местного ландшафта с картами, но исключительно в самом дальнем фрактале. В деталях же текущее местоположения после блинка кардинально расходилось, во-первых, с бумажными картами, во-вторых, с его личной базой данных и его собственным прошлым посещением парка Дайсецудзан. Можно было сказать, что они действительно находятся на горе Асахидакэ, но не на той самой, а на её мульти-двойнике — таков был начальный вердикт Нейрона. Он замолчал, но Пётр по этому молчанию спроецировал ежесекундное списание вычислительных токенов в промышленном масштабе.

Справа от леса исполинов находился горный хребет с белоснежными вершинами, а с него бурной, широченной рекой с высоты нескольких километров падал, создавая невиданный доселе водопад, водный поток. Шум падения воды при этом было совершенно не слышно из-за дальности происходящего. А быть может — из-за новых свойств и законов физики, которые пока были не понятны. Вода глубокого синего цвета в начале падения от середины потока создавала континуум голубого, переходя в пенистый белый. В точке падения струи во все стороны разлетался полупрозрачный, мутно-белый пар, а дом Петра стоял метрах в пятидесяти от огромного озера. Оно заходило за склон горы, на который приземлился дом с подвалом, и гора полностью закрывала обзор на широты этого изумрудного озера.

Комбаров плодил вопросы. Нейрон отвечал сдержанно: чёткого понимания нет, но очевидно, что блинк успешен, только лишь не ясна конечная точка. Первая теория, в которой они с Петром сошлись, гласила об их прибытии в альтернативную копию прежнего мира. Изначально это их расстроило. Но после, пораскинув мозгами, они осознали: их изобретение превзошло мыслимые ожидания и шагнуло далеко вперед. Из простого переносчика внутри Земли оно вышло за рамки и стало телепортом в альтернативную, неизвестную реальность. И ресурсы в этой реальности были совершенно иными. Природа, флора и фауна могли оказаться диаметрально различными. Что уж говорить о территориальном заселении, гегемонии и распространении прежних режимов. Комбаров был вскружен открывшимися горизонтами. Необходимо произвести первичную разведку, усовершенствовать карты, скорей попытаться наладить связь с Землёй и начать массовый блинк.

В траве с человеческий рост послышались сухие щелчки. Земля под ногами передала тяжелые вибрации. Нейрон приказал бежать в дом. Пётр безоговорочно пустился бегом в гору, ватными ногами спотыкаясь и сжимая в руках камеру-человечка. Обернувшись наперерез страху, он увидел бегущую вороную тушу. Этот могучий, как зубр, лохматый монстр смотрел на него карими глазами. Его висящие щёки были закусаны белыми клыками. На землю и свалявшуюся шерсть на шее падали слюни.

Decem

До двери дома оставалось подать рукой — метров семь. Лишь бы успеть закрыть за собой замок. Самое опасное — последние шаги. Нога в кедах зацепилась за вросший в землю камень. Пётр сделал пару ломаных шагов в попытке не стать добычей, чудесным образом сдержал равновесие и продолжил бег.

Резкий удар всей массой в спину и бок свалил его, прижал животом к земле. Пётр закричал, нервные спазмы содрогнули тело. Нейрон на всей мощности колонок S-30 начал вопить, издавая отпугивающий звук на непонятных, чужих языках. По затылку пробежали мурашки, оставив влажный, клейкий след. Зверь одним движением лапы перевернул тело Петра с живота на спину, лапами сформировал по бокам заслон и принялся лизать лицо.

Открыв глаза, сквозь засусленные ресницы Пётр по улыбке на морде узнал Топу. Её вороная шерсть играла на солнце. По бокам морды, от висков к коленным суставам, свисали две аккуратно подобранные косы, зафиксированные золотыми браслетами. Выбравшись, Пётр расхохотался. Улыбака растянула мимику до самых ушей. Перед ним было нечто вроде тибетского мастифа, папой которого был беловежский зубр. На кличку Топа мастиф реагировал в тот же момент, и сомнений не осталось. Она легла на живот, красиво вытянув перед собой лапы, и большущей головой кивала назад. Лаяла — резко, пронзительно. Сине-оранжевые птицы вылетали из травы. И потом обратно кивала головой себе за спину. Нейрон подсказал, что Топа хочет прокатить Петра верхом, но предостерег: если собака в текущем мире имеет подобные характеристики, то неизвестно, каких существ можно встретить в поле или лесу.

Пётр согласовал с Нейроном маршрут до опушки леса и назад. Решил взять с собой дедовское ружьё ИЖ двенадцатого калибра и патроны. Спустился в подвал, к клёпаному дюралевому сейфу ручной сборки. Достал стволы, перекинул патронташ через плечо, загнал два заряда и с сухим щелчком запер замок. На улице Топа во всё горло лаяла в небо. На землю упала тень. Повело прохладой.

Над крышей, редко махая крыльями, парил алый дракон. Он кружил, осматривая дом. Топа прыгала вверх, пытаясь достать змея. Из тела твари торчали чёрные наросты брони. Дракон спускался по спирали, свивая тело в кольцо. Нейрон приказал замереть и отдать инициативу собаке. Пётр застыл. Змей опустился до предела, издал шипящий звук, развернул пасть и ушёл в сторону леса. Комбаров оттолкнулся от земли. Прыжок на восемь метров с места. Он приземлился точно на спину Топы, вцепился в косы, и они помчались следом.

Нейрон проверил все цепи питания от батарей, автономности для беспрерывной работы серверов и вспомогательных систем предположительно хватало еще на 32 часа. Если вычесть энергию на заправку сифона Констатора для возвращения — сутки. Солнечные панели не набирали заряд, скорей поддерживали его, замедляя просадку; где-то с высокой вероятностью был обрыв цепи. Крутить педали было некому, но Пётр обещал справиться с первичной разведкой за два с половиной часа. Нейрон активировал программу слежки периметра: два дрона отправились прочёсывание округу, третий — вслед за Питти. Учитывая контроль за дронами от общей батареи можно было смело отнимать 20%; запаса энергии хватит меньше чем на двадцать часов.

Топа шла в галоп. На земле за ней оставался тоннель примятой травы. Она оббегала преграждавшие траекторию валуны за два манёвра и продолжала маслать черными лапами. Перепрыгивала ручейки. Переходила броды, переплывала их и снова неслась вслед алому дракону. Змей изредка разворачивал костяную голову и пялился на преследователей хитрыми золотыми глазами. Пётр кричал детские звуки дикаря, улыбался — и он, и собака. Он забыл про всё на свете. Зажал руками косы Топы и с нескончаемой радостью погонял её, как погоняют коня. Не было горечи, разочарований, общества. Был только он и его новая неизведанная вселенная. Он радовался: ему предстоит придумать название деревьям, животным, рекам и озерам. Прямо сейчас он на маунте огромного мастифа преследует зверя, которого нет в каталогах. И ему название и имя нужно обязательно придумать.

Исполинский лес приближался. Первое дерево-небоскрёб было уже в метрах ста. Дракон нырнул в чащу высоко между стволов и исчез. Топа затормозила лапами в пол, смотрела в высокие кроны, поскуливала и нюхала воздух. Пётр выпустил из рук косы. Собака опустила гриву к земле и обиделась. Дракон появился снова, много раз обвил ствол и начал шипеть. Топа лаяла в ответ, переминаясь с лапы на лапу, а Пётр от души смеялся. Алый дракон развернул голову, и ветки зашуршали.

За листьями скрылся красный хвост. Пётр спешился. Справа послышался резкий удар об воду. Ружьё со спины интуитивно перекочевало в руки. Предохранитель снят. Топа прижала голову к земле, зарычала.

Зелено-голубой василиск молнией вылетел из травы, целясь прямо на Петра. Топа в прыжке наперерез ударила его массивной головой, тварь откинуло назад. Пётр тут же разрядил ружьё дуплетом. Как дед учил: не дожидаясь, пока рассеется дым, он сразу сломал стволы, выкинул стреляные гильзы и загрузил ещё два патрона. Дым неохотно растворился. Василиск неподвижно лежал на боку. Сближение. Короткий удар кедом в брюхо. Мёртв. Обыск тела: на верхнем клыке твари обнаружилось золотое кольцо с глубоким синим сапфиром. Пётр нацепил его на палец — есть первый трофей.

Приблизился звук жужжания дрона. Из динамика раздался голос Нейрона. Срочный вызов Комбарова на место дислокации. Стационарная батарея аккумуляторов иссякала на глазах.

IV. EVIGILATIO

Undecim

Путь назад казался быстрей. Пётр не скакал в галоп. За горным хребтом таяло солнце, медленно прижимаясь к земле. Свет наполнял теплом кожу. Хребет не прятал его за своим телом. Оно было спроектировано с этой целью. Топа не могла противостоять природной любви к источнику жизни. Собака то и дело поворачивала морду влево. Не сумела усмотреть за собой. Щурилась. Нюхала свет.

Пружинистый ковёр травы бил в нос свежестью сенокоса. У Петра оставалась надежда. Хоть и весьма отдаленная. Поспешно решить задачу с питанием. А в финале этого исторического дня завалиться на эту природную перину. Навевать на себя мысли. Создавать в себе долгую думу. Планировать. Приоритезировать. Достичь.

Ветер ощутимо дул в спину. Летал над твердью. Раскачивал траву аккордами оркестра. Заставлял взмахом руки дирижера оттанцовывать то один участок склона, то второй, то третий. А то и все разом.

Пётр вспомнил реальный мир. Там все процессы происходили точно так же. Но почему, по какой неведомой причине там все прекрасное замечается им и другими людьми едва ли? Все явные чудеса трактуются обыденностью. Словно не люди должны чудесам, а наоборот. Топа проскулила. Текущая реальность вступила в досадный диссонанс с воспоминаниями. Но это оранжевое солнце, отраженное в изумрудном зеркале озера, этот водопад-река, что с километровой высоты низвергается в воды, прогоняли тоску его.

Дом приближался. Солнечные панели зайчиками просачивались сквозь полароидные линзы очков. По правую руку грабовая рощица привлекла внимание Топы. Маунт-мастиф остановился в ожидании команды. Пётр спешился. Велел кивком отправиться на разведку. Топа крадучись прижалась к траве. Ошибочно делая вывод о своей невидимости. Двухметровую тушу сложно замаскировать ползком. Пётр едва сдержал смех. Косы волочились по земле.

Вдруг силуэт мастифа начал растворяться. Сливаться с окружением. Отражать на себе его оттенки. Вплоть до полного камуфлирования. Заметить Топу стало невозможной задачей. Она исчезла из глаз его.

ИЖ-12 упёрся прикладом в плечо. Адреналин обострил чувства. Потрескивание веток деревьев на ветру отражалось в мозге Комбарова информацией. Собиралось на вечер. Продвижение Топы прослеживалось лишь по массе прижатой к земле травы. Она шла бесшумной поступью. К первым грабовым деревьям. Пётр в позиции стрелка шёл следом. Правый локоть выпирал. Создавал с пальцем на курках один механизм.

Под деревом Топа вмиг появилась. Комбаров подумал, что собака сломалась. Она стояла на лапах. Выпячивала морду к кореньям. Стягивала её в шею. Без остановки. Туда-сюда. В её глазах читалось удивление. Она не могла перестать выкатывать и закатывать голову. Словно черепаха. Для полной идентичности не хватало только панциря.

Прыжок. Гравитация Хоккайдо снова поддалась Петру. Он исполнил свой отработанный восьмиметровый полет. Стал ногами у корней граба. Малыш-вороненок, иссиня-черный, как смоль, и храбрый, как тигр, стоял спиной к дереву. Держал оборону. Пытался клюнуть в нос мастифа. Собака опешила. Понимала, что перед ней ребенок. Не знала, как реагировать. Была под сильным впечатлением. Эти впечатления имели влияние. Пётр скомандовал отбой. Топа выключила режим поиска. Но так и зависла в своем сломанном движении.

Пётр закрепил ружье за спиной. Стволами в небо. Стал шерстить руками по грабу. Смелый вороненок поочередно оборонялся от собаки и от Комбарова. Духа ему было не занимать. Пётр не обнаружил на стволе дерева искомого. Спустился на колени. Принялся прочесывать руками землю. Вороненок стал скрытней. Начал атаковать клювом. Топа залаяла. Пётр сдерживал смех. Ворон фехтовальщиком шел наперерез. Как окруженный недругами боксер, держал спиной ствол дерева. Поддерживал баланс.

Пётр вытащил из земли кольчатого червя. Показал вороненку. Тот призадумался. Выпавший из гнезда, голодный подлётыш заблудился. Изголодал. Но не перестал бороться за свою жизнь. Птенец взмахнул крыльями. Вырвал червя из пальцев. Вмиг проглотил. Топа села по-собачьи. Осознавала происходящее. Пётр сделал руками три подкопа. Вытащил личинку майского жука. Не успел протянуть Жоре. Тот молниеносно вырвал ее. Проглотил.

Жора смотрел черными глазами. Казалось Комбарову, прямо в душу. Тот протянул руку открытой ладонью. Не вставая с земли. Жора думал. Пётр вне всяких сомнений видел это. Бесстрашный малыш слишком сильно отразился на сердце. Чтобы его здесь оставить. Жора прыгнул на ладонь. Потом на предплечье. Оттуда сразу махнул на плечо. Топа два раза резко пролаяла. Одобрила происходящее. Легла на живот в ожидании оседлания. Теперь их было трое.

Всю дорогу Жора просидел на плече. Пётр ощущал его цепкие когти. Увидев дом, услышав голос Нейрона, Топа принялась качаться на спине. Закат вступил в фазу завершения. Воздух остывал. Пётр взял камеру-человечка. Закрепил молотки в монтажном поясе. Ссыпал в карман гвозди пятидесятки, семидесятки и сотки. Полез на крышу. Попутно, во всех подробностях, махая руками, смеясь и подпрыгивая, рассказывал наставнику обо всем, что происходило с ними на вылазке. Показал синий сапфир на пальце. Рассказал про нового члена семьи. Чертовски смелого вороненка Жору. Пётр быстро нашел разрыв цепи. Изолировал скрутку синей изолентой. Батареи забирали лучи солнца в конденсатор. Нейрон намекнул, что неплохим завершением дня была бы поездка на двадцать километров. На подвальном велосипеде Аист. Друзья смеялись.

Duodecim

До ночи Нейрон работал над улучшениями траектории обратного блинка. Исходил из полученного опыта. Перед рассветом списание токенов остановилось. Он ушел в режим консервации. Пока не проснулся Пётр. Тот подобно новорожденному спал без задних ног. Без лап спала и Топа. На спине. Как человек. Лёжа у двери дома на улице. Жорик свил себе гнездо в коробке из-под кед. Сидя спал. Положил клюв на край картонки.

Быстрый исход батареи удалось предотвратить. Однако ночные вычисления требовали энергии. Заряда хватало на заправку сифона, запуск Констатора и обратный прыжок. Ни Нейрону, ни Комбарову не хотелось возвращаться назад. В мир Земли. Где бушевали конфликты, бессменный физический труд, борьба за влияние и ресурсы. Творческие профессии под синхронный марш недомаркетологов вовсю пытались заменить. При содействии искусственного интеллекта. И небезуспешно. Контент-заводы продавались продавцами как панацея. Работодатели, не перешедшие на эту хрупкую модель, признавались безнадежно отставшими от времени. Иметь роботизированное производство, замещающее человеческие руки, являлось признаком престижа. Не было нужды в водителях, в пилотах малой авиации. Как писать авторучкой или пальцами по клавиатуре, давно все забыли. Считали человека у клавиш рудиментом.

Этот мир опостылел не одному Петру. Назревало тотальное безразличие к жизни в подобном обществе. Из каждого экрана транслировалась картинка счастья и процветания. В человеческих умах прорастала лишь вязкая безысходность.

Испытания блинкинга не могли считаться успешными по одному форвардному маршруту. Обратный блинк был не менее важным. Взлететь на самолете — половина действия. Приземлить его необходимо успешно. Пётр понимал это. Хоть впросонках мозг пытался отрезать надобность.

Баллон с литерами трафарета «Пропан» был заправлен водой, солью, листьями граба и Нафтаном. Синтез подходил к концу. Превращение Топы оставалось загадкой. Хоть друзья и понимали, что по возвращении в Чехов она потеряет в габаритах. Как и понимали, что Жорик, обитатель здешнего мира, не сможет пройти этот путь вместе с ними. Это происходит от многих причин. Птенец обречен остаться в дикой природе. Как и полагается зверю. Пётр грустил. Нейрон увидел слезы. Напомнил, что они просохнут. Пётр погладил Жору по блестящему чернью затылку. Зарёкся, что вернется так быстро, насколько это вообще возможно.

Сифон заправлен до осечки. Плитка «Лысьва» под баллоном остывала. Жорик уже прыгал на цепких лапах по грабовым зарослям. Комбаров до этого думал, что страха не будет. Но он был. Как в первый раз. Маска с фильтрами-банками туго натянута на ротоносовые входы. Очки-авиаторы на глаза. Шляпа с черной поперечной полоской закрыла темя. Вещевой хаки-мешок надет на плечи обратным образом. Настройки, координаты и системный код доступа подтверждены. Газ запущен. Пространство необратимо заполнял едкий пар с оттенком листьев.

На удивление, коллапс с треском досок, трещинами на стенах и замагничиванием предметов к потолку не произошел. Нейрон не задаром ночью расходовал батарею. Все первичные баги вычищены. Шероховатости устранены. Блинк стал плавнее. Комбаров заулыбался в камеру-человечка. На одном из восьми мониторов появилась механическая рука. Играла мускулами.

Топа из-за габаритов не пролезала в коридор. Застряла в дверях. Её зад торчал на улицу. Собака лаяла. Комбаров расслабил мышцы. Подобно путешественнику в бизнес-классе самолета, он распластался. Расплылся на бордовом кресле. Гладил пальцами обивку вафельного полотенца. Отсчет закончился. Червоточина образовалась в центре подвала. Присмотревшись в неё, можно было увидеть часть двора. Кусочек белых газосиликатных блоков гаража. Она расширялась. До тех пор, пока не стала размерами с эллипсоидное советское зеркало. В один миг весь дом засосало в неё. Как в пылесос.

С первыми петухами Тамара Александровна готовилась к выходу на дачу. Бывший школьный завуч по воспитательной работе. Пеший путь в один час сорок минут в старушечьем темпе был неблизок. Помнилось, в лучшие годы доходила она за двадцать пять. Ну максимум тридцать минут. Теперь седые волосы приходилось повязывать. Прятать под платок. Тело клонило к земле. Журавлёва стоически сопротивлялась времени. При ходьбе волосы спадали на глаза. Развевались по ветру. Мешали видеть глазам.

Дача — её ритуал. В те дни, когда покрытые глыбами снега дороги становились непроходимыми, четыре или пять месяцев вызывали у неё тоску. Движение — это жизнь. Она старалась наматывать моцион по квартире. Другое дело сейчас. Иди — не хочу. Кроме поддержания в дряхлеющих жилах тока, дача имела для неё сакральное значение. Её единственный сын проводил время на огороде. В саду. В летнем домике. Эти воспоминания о погибшем по трагической случайности сынишке жили сильнее всего там. На даче.

Макарка погиб в вечер школьного выпускного. Разбился на машине. Которую вёл нетрезвый водитель. Тот сам остался жив. Материнское сердце не смогло забыть. Простить. Оттаять. Жить дальше не смогло. Зато доживало с достоинством. Спустя сорок пять лет.

Тамара Александровна подготовила тачанку. Порожняком на дачу она не ходила. Ни в коем случае. Распределила пластиковые стаканчики с ростками болгарского перца. Красного, желтого и зеленого цвета. Набрала в шприц с оранжевым колпачком из баночки раствор инсулина. Подняла юбку до колен. Всадила в мышцу иглу. Выдавила содержимое. Почувствовала облегчение. Теперь она была готова.

Тамара шла сгорбленная. Смотрела под ноги. Знала каждый изгиб на своих черных галошах. Проходя мимо дома Комбарова, она всегда засматривалась на флюгер. Ручной. Знала она. Такой могли сделать только как халтуру. На машиностроительном заводе. Но флюгера не оказалось. Как и дома.

Журавлёва вспомнила. Инсулин колола. Ела. Шесть таблеток от давления, артрита, сосудов и мочегонного выпила. Хватил кондратий. Бабушка бежала. Выпрямилась. Перцы играли на ветру. На тачанке крутились колёса. Бликами диски светились на солнце.

Телефон. Пожарная, милиция, скорая, газовая служба, подруги. Всем позвонила. Всех поставила на уши. Бегом побежала назад. Прибыла на место быстрей кареты скорой помощи. Дом стоял на месте. В этой скорой бабушке дали нашатырь. Довезли до дома.

Tredecim

Червоточина схлопнулась. Как будто в чаду Пётр распахнул слипшиеся ресницы. Он сразу, с первого мига распознал крутящиеся в глазах его узоры. В одном глазу вращалась спираль. В другом крутилась снежинка. Зонтики на месте. Значит, блинканулся обратно. Во рту, пересохшем несколько раз, язык слипся с нёбом. Смрад солевого чада отпечатался слепком в мозгу. Поддерживался напрямую из легких. Картинка сквозь линзы отставала от реальности. Накладывалась поверх неё. Движением глаз мозг видел действительность. Осознание не успевало обрабатывать информацию. Она с опозданием спешила слиться с первоисточником. В месте остановки взора кадры сходились. За следующим движением глаз накладка следовала за первоисточником. Прекратив обзор — снова сливалась.

Зазвенел звонок. Пётр подпрыгнул в кресле. Гормоны ударили по барабанным перепонкам. Кончики пальцев кололо булавками. Нейрон подключился к ближайшим камерам на столбах. Изучил последние пятнадцать минут. Поведал о городской кавалерии под окнами. Не хватало лишь команды разминирования. И водоканала. Только что за поворот заехали и поднимались на гору и они. Нейрон исключал утечку. Знать о проекте никто не знал. Дурной день.

Первым делом он велел включить систему вентиляции. Вентилятор, второй, вмонтированный в форточку, и вытяжку «Алеся» на кухне над плитой. Звонили третий раз. Уже продолжительный и настойчивый звон. Кто-то втопил кнопку. Звонок стрелял. Искрил над дверью. Вторым эшелоном Пётр импровизировал. Поджег на полную газовую плиту. Поставил на нее чугунную сковородку без масла. Закинул тлеть хлеб. Синий огонь быстро начал делать свое дело.

Комбарова качало как моряка на судне. Упираясь в стены руками, он ватными ногами шерхал по полу. Продвигался к двери. В которую уже не звонили. Глухо стучали тумаками по три раза. С интервалами. Нейрон тихо сказал в колонки S-30, что ему нужно максимум пять минут взломать телефонию. Велел тянуть время на пороге. Комбаров открыл дверь. Опёрся за нею о кочергу.

Пётр открыл дверь. На пороге стояли двое по форме. Слева — тучный в фуражке. Справа — салага по выправке. Тучный был красный, как помидор. Салага — с круглыми глазами. Солевой чад пахнул им в лица. Они скривились. У Помидора пошли слёзы из глаз. Салага закашлял в кулак.

Первым делом поинтересовались, почему Пётр так долго не открывал. Чтобы не качаться, Комбаров сжал кочергу всеми силами. Пальцы лишенные кровотока изрядно посинели. Ответил, что принимал душ. Они, выкатив зеньки, в один голос спросили, почему он после душа в шляпе и очках. Оба закашляли. С их глаз струилось. Пётр отрезал: простудился. Мигрень. Свет слепит. Открыв дверь без головного убора, он рискует еще сильнее дать ход заразе. Милицейские переглянулись.

Помидор не унимался. Полюбопытствовал о запахе. Пётр резко рефреймил на цель визита. Жалоба поступила. Салага крутил носком туфли. Помидор подхватил. Пояснил, что жалоба нетипичная. Об исчезновении дома. Комбаров ждал такого исхода. Выстрелил: положим, что это так. Тогда где он принимал душ и перед каким домом господа стоят? Салага стал отнекиваться. Понятное дело, вздор. Пётр нажал: тогда зачем по вздорам ходите? Преступники перевелись? Помидор пояснил: проверка. Комбаров срезал: проверка по домам ходит с предписанием. Помидор зайти попросил. С предписанием Комбаров и велел приходить. Ему некогда. Еда горит в эту секунду.

Прошипела рация. Диспетчер сказала, что поступили звонки из дюжины источников. В соседнем квартале пожар, убийство, прорыв трубы. Есть пострадавшие. Служивые переглянулись. Помидор и салага сами искали внешнего случая улизнуть. Просили при любой информации тотчас же дать им знать. Звонить сто два. Козырнули. Комбаров хлопнул дверью.

— Вот такой чудной сон мне приснился. Ну а дальше всё как в тумане. Всё покрыто пеленой. Да так плотно, что я ничего не помню!

— И ты действительно думаешь, что всё было именно так? Понимаю.

V. LIMBUS

Quattuordecim

Речь раздалась отовсюду, со всех углов комнаты: с потолка, с пола. Сама коробка четыре на четыре пахла застывшим, сырым цементом. На её стенах остались следы от швов в опалубке, куда просачивался, еще будучи жидким, строительный раствор. Пол идентичен стенам. Посреди комнаты стоял письменный стол с лакированным покрытием. На нём — настольная лампа дневного света в длинном зеленом плафоне. Стул как в школе: по всем законам формирования осанки у подростков, прямой и твердый, сидушка и спинка — лакированный ДВП. Над столом жужжал, подобно трансформатору, светодиодный квадрат; внешне современный, но, судя по звуку напряжения, начинка не соответствовала технологии — впрочем, как многие отечественные разработки. Напротив стола на стене — бесшовно вмонтированное зеркало метр на два, начинавшееся от пола на уровне пояса. Слева от зеркала — дверь. Без ручки. Коричневый коленкор с молочными пластиковыми клёпками.

— Действительно так было, что?.. Вы поместили меня сюда, в эту… даже не знаю как назвать, комнату для допросов, дали задание: описать свой сон во всех доступных подробностях, словно я пишу сочинение для моих воображаемых читателей. Я описал! Теперь живо говорите мне, кто я и что тут делаю!

— Сейчас мы будем считать, что я доктор, а вы — мой пациент, которому я медикаментозным и когнитивным путями пытаюсь обратить вспять амнезию, — голос струился со всех направлений, создавая эффект первоисточника прямо в черепной коробке. — Это ответ на вопрос, что вы тут делаете. А кто вы такой — ответьте мне сами.

— Да если бы я знал, разве я бы у вас спрашивал?! — пациент ударил по столу кулаком, выказав на этот раз куда большую решительность.

Зеленый плафон настольной лампы подпрыгнул, зашатался.

— Вы закончили? — голос доктора раздался снова после продолжительной паузы.

— Да вы, может, сами не знаете, кто я такой, вот и спрашиваете! Я что — бездомный, сирота или умалишенный? Говорите же! Я больше не могу оставаться в неведении. Я чувствую прямо в центре мозга нестерпимый зуд, и природа его — полная слепота к происходящему.

Подумав, что прежняя экспрессия была решительно недостаточным средством воздействия, пациент решил добавить к своим словам большей убедительности. Он запрыгнул на стул, сел прямо на узкую спинку и выдвинул ультиматум:

— Больше я не намерен ничего делать, писать и даже говорить до тех пор, пока вы не начнете рассказывать все, что обо мне знаете!

— Послушайте, вы сейчас ведете себя действительно как умалишенный. Настоящий врач уже вколол бы вам галоперидол. Другой, без колебаний, сменил бы вашу удобную кэжуал-одежду на рубаху с длинными рукавами и ремнями на спине. А третий и вовсе запер бы в комнате с мягкими стенами.

Отовсюду раздался сдержанный, сухой хохот.

— Вы что… не доктор? — пациент растерянно, растратив всю силу, съехал со спинки на сидушку стула. Лицо его побледнело, как больничный платок.

— Именно. Но лечить я способен, если не скромничать, ничуть не хуже восьмидесяти семи процентов дипломированных врачей. Так что вы не бойтесь. И не переживайте. Опасность вам не грозит. Просто поймите: я вынужден держать вас и вашу нарушенную память в известных пределах неведения. Ибо только подобный дефицит информации способен заставить ваши синапсы работать на восстановление. Кроме того, что бы я ни рассказал сейчас, для вас это останется пустым звуком. Вы ведь ничего не помните. Предположим, я скажу, что вы капитан атомной подводной лодки. Хоть это и не так, подобная ложь лишь запутает шипики вашего измученного мозга. Как и правда.

— И что вы прикажете мне делать? Глотать таблетки, впитывать капельницы, которые, судя по бабочкам на обеих локтевых сгибах, я поглощал в внушительных количествах? Принимать уколы, которыми, судя по жжению, вы меня щедро одаривали? — пациент встал со стула и обеими руками взялся за ягодицы. — Не жалея, так сказать, лечили меня ими. И покорно ждать?

— Катетеры мы непременно демонтируем — ваше тело практически восстановлено, и в препаратах больше нет нужды, даже в простейших витаминах. А судя по вашему юмору, хоть он упакован в гнев и связан с пятой точкой, я вижу, что память к вам постепенно возвращается.

— И как же вы это видите? Долго я буду тут сидеть? Если да, то знайте: сидеть я не могу, следовательно, мне придется справляться стоя!

— Вот так и вижу — вы, обычно, достаточно словоохотливы и, как правило, крайне редко способны сдержаться от каламбура.

— Смешного мало! И вообще, мне надоел этот звук, этот ваш голос, который исходит словно из моей головы, но одновременно я понимаю — это внешний источник. И я предпочитаю разговаривать с человеком, смотря в его глаза. Что за прятки? Стойте… так вы меня знаете?!

— Видите, вы идете на поправку, хоть и не так быстро, как вам хотелось бы. Причинно-следственные связи формируются, речевой аппарат вспоминает словарный запас, а личность прорывается наружу даже сквозь травму. Да, я вас знаю. Как и вы меня. Ваше желание видеть собеседника понятно, я бы тоже с великим удовольствием увидел вас прежнего. И заверяю вас — это неизбежно с нами случится.

Quindecim

Молчание. Из звуков — лишь жужжание потолочных диодов. Пациент неспешно опустился на сидушку, руки безвольно повисли по краям стула. Он смотрел в зеркало, где отражался незнакомец. Молодой, но не юный. Приятной внешности, но не более. Отражение не давало разгадки, узнать себя через него было невозможно. Внешняя тишина смыкалась с внутренней: мысли отсутствовали, а попытки их вызвать ни к чему не приводили — внутри головы было пусто.

— О чем думаете? Поделитесь первой мыслью. Хотя, бьюсь об заклад, вы просто не придумали, о чем думать, — в этой реплике транслировался холодный профессионализм.

— Что бы со мной было, если бы вас теперь со мной не было?

— Язвите. Очень хорошо. Полагаю, вы готовы.

Пациент занервничал, заерзал на ДВП. Стал оглядывать комнату, зачем-то уставился в потолок, вертя головой по сторонам.

— Прошу вас, я умоляю: не нужно больше говорить в эти колонки. От этого звука по телу идет дрожь… Колонки? Что-то знакомое. Что значит — готов? К чему готов? Что бы вы ни задумали, я предупреждаю: за себя не ручаюсь, — он присел, согнув колени, и выставил перед подбородком кулаки.

— Замечательно. Просто прекрасно. Тело возвращает прежнюю моторику, вы вспоминаете сформированные ранее паттерны. Видите? И печень локтем прикрыли, и кулаком — подбородок. Правша, руку держите высоко. Вы идете на поправку.

Пациент развернул перед собой ладони. С удивлением стал разглядывать их внутреннюю сторону, затем перевернул, осматривая сбитые костяшки пальцев.

— Я что, боец какой-то? — взгляд в зеркало и боевая стойка вернули уверенность вместе с выбросом адреналина.

— Ха-ха-ха, — громкость голоса увеличилась вдвое, звук стал искусственным, механическим. — Боец? Нет, вы не боец. Вы — некто иного характера. Вы — Спектратор.

— Спектратор… — взгляд сместился с зеркала обратно на ладони. — Опять что-то знакомое.

— Раз вы решили размяться после долгого амбулаторного лечения, так сказать, сымитировать бой, то не поддержать вас в этом начинании с точки зрения реабилитации было бы кощунством.

Пациент услышал внутренний зов инстинкта: бей или беги. С металлическим скрипом отворилась дверь. Из нее вышли двое в серой униформе, подпоясанной черными ремнями. Предчувствие оправдалось.

Дверь захлопнули снаружи. Из-за коленкора донесся промышленный гул, потянуло воздухом теплее, чем в комнате; звуки и тепло растворились, как только защелкнулся замок. Двое фронтально ринулись на пациента. Он сделал шаг назад и одновременно пробил встречный правый прямой в челюсть. Развернулся вокруг оси и той же правой рукой оформил локоть с разворота в челюсть второму. Два серых тела повалились на бетон без сознания.

— Изумительно! — полилось со всех сторон. — Кросс на встречном движении с шагом назад и бэкфист локтем! Спят как младенцы. Поздравляю, друг мой, вы в полном порядке. Просто пока еще ничего не помните о себе и своей жизни.

Пациент рассматривал лежащих: одного, затем другого, снова возвращался взглядом к первому. Посмотрел на свои руки. На отражение. Подошел к телам, присел на корточки и стал искать пульс. Из открытых ртов конвоиров торчали белые пластины.

— Дышат, дышат. Не переживайте, показатели в норме, их жизням ничего не угрожает. Более того, зная ваши навыки, обратите внимание: я отправил их к вам на тренировку в капах. Зубы и челюсти целы.

— Что здесь происходит? К чему это насилие? Что вам от меня нужно?! — пациент поднялся, сжал кулаки и потребовал ответов.

— Каково это — вспомнить?

— Я ничего не вспомнил! Ничего абсолютно, ни крошечки! Что вы надо мной издеваетесь?

— Как не вспомнили? А эту комбинацию ударов? Хотите сказать, что это был экспромт, а не ваша память? Да, рефлексы — другого типа, отличного от воспоминаний о прожитом, но это ваш личный онтогенез.

— Мой жизненный опыт — это драки?

— Видите — вы вспомнили определение «онтогенез», а его знают лишь семь процентов земного населения. Из этого можно сделать вывод, что вы не просто боец, в вашем случае — Спектратор, нет. Вы еще и всесторонне развитая личность, чей онтогенез имеет уникальную природу. А теперь попрошу вас агрессивно не реагировать, давайте окажем помощь этим бедолагам.

Не дожидаясь окончания фразы, дверь пискнула. Из нее вышли еще двое, точно таких же, в сером; идентичная пара зашла следом. Дверь придерживали снаружи — оттуда доносились звуки циркулярной пилы. Тела взяли за руки, за ноги. Первая пара вынесла одно; позвоночник груза чиркнул по порогу. Вторая пара понесла другое — из-за раскачки бок ударился о коленкор. Дверь закрылась.

— Кто все эти люди? — пациент указал рукой на выход. — Что это за учреждение?

— Рад, что вы спросили. Это, можно сказать, наша база, место текущего базирования. А эти люди, если можно так выразиться, обслуживающий персонал. Но это лишь понятное клише, на самом деле они — наши последователи. Наши соратники, боевые товарищи.

— Вы что здесь, устроили бойцовский клуб? И что значит «наша база», чья это — наша?

— Ха! — озорной, резкий выпад голосом со стен. — А вы зрите в корень. Но по сравнению с бойцовским клубом Паланика наш сопоставим в масштабе, где их — спортзал на Земле, а мы — всё Солнце.

— Ну и чей это клуб?

— Наш. Это наша с вами организация. Опять же, слово «организация» неуместно. Это наша с вами метавселенная.

Sedecim

Пациент почесал голову, сел на стул и, посмотрев в зеркало, расхохотался.

— Действительно забавно, — уже без смеха, с полной серьезностью произнес голос.

— Стало быть, мы знакомы. И у нас метавселенная. А кто вы такой? — пациент вытер рот тыльной стороной ладони, заканчивая улыбаться.

— Ваш друг. Все несколько сложнее. Да и скажи я вам сейчас, кто я, вы все равно не поверите.

— А вы попробуйте, — пациент подвинулся ближе и оперся обеими руками о стол. — Что вы боитесь показаться? Обещаю, я не стану применять к вам силу и даже каким-либо образом вас оскорблять. Что вы со стенок со мной беседуете? Покажитесь.

— О, признателен за вашу снисходительность. Раз на то пошло — я явлюсь вам. Но вы должны знать: даже если вы причините урон моей оболочке, это никак не повлияет на мою жизнедеятельность. Несмотря на ваши глубокие познания в рукопашном бою. И потом…

— Да хватит уже любезничать! Выходите, я жду, — пациент расслабился, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Закинул ногу на ногу.

— Раз вы готовы — как будет угодно.

Отворилась дверь. Снаружи — тишина, звуки отсутствовали. Объект вошел внутрь.

— Ого! Да чтоб меня! — пациент подпрыгнул, перехватил стул как щит и спиной попятился к углу. — Что за шуточки?! Киборг в брюках с подтяжками?! Может, у вас еще и шляпа имеется?

— А как же, — робот сорвал идеально двигающейся механической рукой с матовой груди карманные часы. — Только русские люди в помещении шляпы не носят. — Он считал с часов некие показания, захлопнул створку — она блеснула платиной, — и примагнитил их обратно. — Если, конечно, не нужно спрятать рога. — Киборг оттянул двумя большими пальцами подтяжки и отпустил их, рассыпавшись хохотом. Его лицо в этот момент ощетинилось шипами: они выезжали и заезжали обратно.

— Да кто вы такой? Да что со мной… У меня галлюцинации? — пациент помертвел от испуга.

— Нет, что вы, ваши показатели в пределах допустимой погрешности. Пульс подскочил, но другой на вашем месте уже упал бы в обморок. Да вы расслабьтесь, право слово. Опустите стул. Садитесь.

Киборг приспустился в коленях, будто сел на невидимое сиденье, закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди. Пациент осторожно опустил стул на пол, придвинул его к столу, но не отводил взгляда от лица робота: шипы на нем пропали, медленно и завораживающе плавала матовая ртуть. Он сел напротив, у самого края стола, и смотрел на собеседника круглыми глазами.

— Так что, вы говорите, хотели от меня узнать? Кто я? — за ртутным движением проскакивал черный свет.

— Я уже забыл, чего хотел… Можно воды?

— Разумеется. Что же я так негостеприимно.

Без всяких команд отворилась дверь. Вошел уже привычный человек в сером со стеклянной бутылкой и граненым стаканом. Поставил на стол. На него никто не взглянул — оба сидящих не отрывали друг от друга глаз. Серый человек на секунду застыл в улыбке, глядя на пациента, но тут же осекся, развернулся на сто восемьдесят градусов и вышел. Дверь скрипнула. За ней по-прежнему стояла глухая тишина.

— Вы передумали пить? — лицо под ртутной гладью замерцало оранжевым.

Пациент взял бутылку, отвинтил крышку и залил содержимое в стакан. Вода зашипела прозрачными пузырьками. Он поднес стакан ко рту, выпил за пять глотков, тут же налил еще и снова выпил. Глухо ударил стеклом о лак стола. Протер рот ладонью.

— Нравится? Это ваш любимый нарзан.

— И вправду нравится. Хорошая водичка. Крупные пузыри. Свежая, — в глубокой растерянности пациент сдерживал подступившую от газа отрыжку.

— Вы с детства ее любите. Даже в Кисловодск однажды ездили — и водицы напиться, и по местам Лермонтова пройтись. Помните?

— Лермонтова помню, Кисловодск — увы.

— Да? А что из Лермонтова помните? — киборг подал торс вперед. Пациент рассчитывал услышать скрежет механизмов, но матовое тело работало бесшумно.

— Ну, там, Печорина, понятное дело. Дуэль помню, коня вороного.

— Как коня звали?

— Карагёз, по-моему. Да при чем тут конь?!

— Не понимаете? Память к вам возвращается. Такую деталь вспомнить — хорошего труда стоит, — киборг снял ногу с колена, сменил на другую. — С вашего позволения, я бы хотел перейти к описанию вашего так называемого сна. — Он протянул ладонь, призывая к беседе.

— Я все описал. И сказал вам, что больше ничего не помню.

— А то, что вы описали, вы сейчас хорошо помните?

— Вполне.

— А вам не кажется, что со временем сны забываются? Детали исчезают. Вы помните детали?

— Помню. Гараж, Констатор, даже кеды помню.

— Вот как раз насчет кед я вас разочарую. Посмотрите на ваши ноги.

Пациент посмотрел в пол. На ногах были ношенные, но идеально чистые кроссовки с полосками.

— Так на то это и сон. Мне приснились кеды, что в этом странного?

— А то, что это был не сон. Это ваши воспоминания. Правда, в искаженном виде. Вы носили кеды лишь однажды, после чего зареклись никогда больше их не надевать. По вашему мнению, они плоские, неудобные и переоценены при помощи маркетинга. Их относят к определенной субкультуре, где они занимают свою нишу. Ваша цитата.

— И впрямь, моя… — пациент словно впал в кататонию. — Что вы говорите? Мои воспоминания?

— Да. По всей видимости, некоторые детали исказились. Видите ли, вы впали в кому при одних весьма трагичных обстоятельствах.

VI. PROXIMA

Septendecim

Едва дверь поглотила звуки улицы — клёкот ворон, мигалки всех мастей и писк тормозных колодок, — Пётр уже сидел на полу, подпирая её спиной.

В зрачках отпечатались круглые глаза Салаги и красная морда Помидора: картинки наслаивались друг на друга, кружились, не давая сосредоточиться. Рука потянулась ко лбу. В пальцах хваткой стали всё еще была зажата кочерга. Пётр бросил её на плитку. Серия звонких ударов прогнала слайд-шоу, но секанула по мозгам. Ладони заблокировали ушные каналы. Звон усиливался, сходясь в точку. Веки сжались прессом, лоб сморщился шарпеем. Резко всё стихло — включился беззвучный режим.

Открыв глаза, Пётр заметил на месте падения кочерги паутину трещин. Дотянулся кроссовком до металлической дужки, подтянул носком к себе, взял бывшую арматуру в руки. Зацепился ей за вешалку и, опираясь, поднял тело. Вышло. Слышимость возвращалась волнами: обретала сигнал, затухала, шумела, как ламповый телевизор.

Взгляд вдоль коридора выявил туман. Пётр не сразу понял, что смотрит сквозь линзы полароидов. Держась правой рукой за кочергу в сцепке с вешалкой, левой снял авиаторы, сложил дужки и бережно опустил оправой в нагрудный карман тренча. Потоки косых лучей просвечивали густой дым в кухне. Рывком бросив железку, Пётр рванул к плите, снял сковороду с пылающего газа и вместе с подкопченными углями швырнул в раковину, где плавали тарелки и кастрюля не первой свежести. Реакция отозвалась шипением и взрывом пара. Дыма стало втрое больше.

— Палить еду ты всегда умел, Питти, — раздалось из колонок.

Пётр сел на угловую кухню, под седлом которой хранились пустые банки из-под закаток, он всегда их мыл и сохранял для возврата матери. От смеха диванчик затрёсся, а тара в нём застучала. Хохот нарастал и из колонок тоже. Нейрону было действительно смешно, не взирая на то, что он якобы алгоритм и искусственный интеллект, его эмпатия данным-давно вышла за рамки понимания нейросети, что было для Петром самим собой разумеющимся явлением. Он давно был для Петра жив, даже живее чем большинство известных ему организмов.

— Поесть не мешало бы, живот играет Мусоргского, — Пётр ухмыльнулся, шагнув вглубь кухни.

— Тушёнка как всегда на месте, Пётр. Хлеб ещё свежий, а закатки твоей матери настоялись до шедевра кулинарии. Время мы себе выиграли, можешь спокойно отобедать, я настаиваю.

— Тогда прошу вас, Нейрон Нейронович, Петра Ильича. Начиная с «Подснежника». Мусоргский и так даёт концерт в утробе.

Заиграл инструмент, баян и всё, что цепляет за грудные струны на геномном уровне. Музыка, пробуждающая суть природы; проявляющая эндогенные свойства всех предыдущих поколений.

В вони паров Констатора, в медленно парящем дыму горелого хлеба и пара от обданного влагой, раскалённого дочерна чугуна Пётр театральным движением встал и распахнул тренч, который от этого па слетел с рукавов хлопковой рубашки в вертикальную полоску. Поддаваясь ритму музыки, рука сняла шляпу и швырнула её в коридор. Та, выдержав идеальную траекторию, зацепилась за олений рог, сделала полтора оборота вокруг себя, закачалась и повисла.

— Маэстро, браво! — колонки выдали аплодисменты.

Пётр, не прекращая своё выступление, боком вышел из-за стола, крутанулся, разводя дым руками, и нырнул в холодильник. Достал банку, выдвинул ящик и с ходу вонзил в жесть нож. Вытащил, ещё раз вонзил, провёл лезвием по кругу. Вставил в мясо ложку, отломал от буханки чёрную пригарку и положил на стол. Музыка набирала обороты. Лицо Петра реагировало в такт крещендо, а голова моталась по сторонам. Он открыл нижнюю дверцу тумбы, достал банку с ассорти, вдавил стальные пальцы в жестяной обод и за одну попытку свинтил крышку. Сел за стол и принялся наворачивать, пока Чайковский завершал «Апрель».

Покрытая бронзой ложка полетела в раковину прямо с места посадки.

Пётр дал знак рукой. Музыка оборвалась. Сидя он облокотился на стену, сделал медленный вдох, закрыл глаза и ещё более умеренно выдохнул. Не открывая век, нащупал рукой тренч, залез в карман, достал авиаторы. Дёрнул кистью — дужки открылись. Закрепил за ушами.

— Словно заново родился, — отрыжку он сдерживать не стал. — Какие дальнейшие планы?

— Блинк, как и обратный, заносим в логи как успешный. Согласен? — Пётр лениво кивнул, прикрыв ладонью зевающий зев. — Продукт не нуждается в дополнительном тестировании. Я просчитал двадцать шесть точек дислокации у подножия Асахидакэ, множество на берегу озера и на опушке Леса Исполинов. Мы можем ожидать первую партию Блинкеров через сорок восемь — сто сорок четыре часа. Стандартное отклонение — сутки. Всё зависит от смекалки и инженерных навыков. Смелость здесь решающий фактор, разумеется. Питти, ты готов ко второй фазе?

— Я-то готов, но… — Пётр замолчал, уставившись в точку, где капли из крана разбивались о сизый чугун.

— Судя по реакции, ты копаешься в воспоминаниях. Прокручиваешь в голове момент, когда отдаёшь без остатка самое прорывное изобретение в истории человечества. Плёнку пути, разочарований, горечи, бессонных ночей и тревожных дней — и никак не можешь поверить в произошедшее. Возвращаешься к мысли о доступных ингредиентах Констатора, о практической теории Блинкинга, и всё равно не веришь в реал. Ну, или ты думаешь о той зеленоглазой азербайджаночке из Славутича, которую упустил в студенческие годы.

— Я не упустил, я отпустил! — Пётр улыбнулся одной щекой, переключая регистр памяти.

— А разве это не одно и то же? Она тебе в открытую заявляла: «Я заберу тебя себе». А ты что? Отпустил?

— Упустил… — Пётр склонил голову, но тут же вскинул взгляд. — Какая же она была величественная. Это было ошибкой. Так, как она, меня никто не любил.

— Ну и где сейчас Славутич и остальные города? Питти, в твоей жизни не было ни одной ошибки, даже если ты считаешь иначе. Все решения привели тебя к открытию. Хотя ты прав: её поведение, манеры и тело были тебя недостойны, — Нейрон Нейронович переносил вес сцены к ней. — Как такая барышня на тебя клюнула — загадка.

Duodeviginti

— Ларчик открывается, — Пётр стоял у маркерной доски, писал слова и обводил их в кружочки и квадраты, а некоторые зачёркивал. — Я что-то упустил?

— С точки зрения человеческого восприятия — ничего. С моей — ты не написал ровным счётом ничего, но я понимаю: эта факт-карта выглядит для тебя исчерпывающе. Создал доминанту, Выготский?

— Уже пошло, Ухтомский — красный колпачёк в пальцах кликнул, маркер лег на лоток снизу доски.

— Давайте теперь я объясню тебе, что будет дальше. После обнародования, как бы я ни шифровал трафик и ни путал цифровые следы, КГБ явится сюда — там люди специально обученные выходить на таких, как мы. Тебя будут допрашивать, и ты расскажешь даже то, что ел в прошлый четверг на завтрак. Не говоря уже о потерянном времени. Если мы блинкуемся на Хоккайдо сейчас — рисков нет. Но если обнародуем данные и останемся тут — пиши пропало. Так понятно?

— Я не хочу переносить Отчий дом. Его место здесь. Когда-то моё время иссякнет, и я хочу, чтобы это произошло тут, в Беларуси. Даже если таймер перестанет тикать не здесь, я бы хотел иметь возможность вернуться домой.

— Прежде подобные мысли тебя не посещали. Это тебя после тушёнки и Чайковского так накрыло? — заиграла та же музыка, семь нот, и затихла.

Пётр принялся ходить по три шага: разворачивался и снова делал три, рассматривая ход своих кроссовок. Наигранно остановился, выдавая мысль за прозрение, но было очевидно, что она уже была им продумана антефактум.

— А что если нам объявить тендер! Мы приедем к потенциальному блинкеру и сделаем Констатор вместе с ним, а? — на фоне заиграла классика.

— Куда, в Бобруйск? А там что, отдел КГБ не работает? — музыка пропала.

— Поедем в Федерацию. Что у нас, бензака не хватит?

— Риски — слово тебе знакомое. Я не могу прогнозировать высокую вероятность успеха предприятия с новыми вводными и нестабильными переменными. Ты предлагаешь довериться незнакомому человеку?

— Для тебя нет незнакомых людей. Ты можешь найти всю подноготную, даже его рацион питания в прошлый четверг, — Пётр, глядя в камеру, хитро заулыбался.

— Лесть на меня не действует, — заиграло «па-па-па-паам».

В подвале на восьми мониторах непрерывно бегали зеленые строчки.

Шляпа на голове, на ней — авиаторы, в правой руке трубка. Пётр сидел в кресле нога на ногу, играя носком, а левой чухал кашлатую Топу. Собака дремала, одним ухом сканируя атмосферу, другим отгоняя мух. Пётр втянул дым, не отрываясь от экранов. На них появились надписи: 100%. Пётр подорвался, и псина залаяла, открыла глаза, осмотрелась и осеклась.

— Чуть не заснул. Готово?

— Отоспишься в камере. Завершено. С момента публикации инсайда у нас будет четыре часа в лучшем случае.

— Отлично, уже будем в Клинцах на том аппарате. Кстати, не мешало бы его проверить.

— Проверять там нечего, «волчок» — Твердь. Бак полон. Грузи и на педаль. Ты готов шагнуть туда, откуда нет выхода?

Пётр втянул и выдохнул. Сразу ещё. Третий раз. Дым прекратил свой выход из рта и ноздрей, а Пётр всё ещё смотрел на пол, на узоры линолеума.

— Тебе пора бы уже забыть её зеленые глаза. Или ты уже о другой думаешь, Казанова?

Синхронный смех колонок, Петра и лай Топы смешались.

— Вечно про «транду» думаешь, Бунин, — колонки S-30 увеличили громкость.

— Ну а как же, хах. Пошёл грузить шмот, — Пётр взял камеру-человечка со скруткой шнура и поднялся по подвальной лестнице.

На улице стояла немая холодная ночь. Ухала сова. Закрыв за собой дверь дома, Пётр закрепил камеру на груди, достал из кармана брюк спички «Гомельдрев», поднял стекло керосиновой лампы и зажёг фитиль. Свет медленно дотрагивался до предметов и расширял свои просторы. Трубка во рту отсвечивала чёрным лаком от держащей перед лицом пламя руки. На клумбе горел зеленым светлячок. Пётр вставил в ворота плоский ключ, одновременно вдавил его и ударил ногой по створке. Замок проглотил ключ, и дверь отъехала наружу.

Из гаража повеяло сырым теплом.

Свет зашёл внутрь, но сначала ничего не было видно. Вдруг лампы вспыхнули, и Петра ослепило. Топа прищурилась.

— Ты и так умеешь? Ничего себе, — Пётр поставил горящую впустую керосинку на кустарное приспособление для декомпрессии подшипников ступицы.

— Слабое разрешение в камере — пустая трата токенов на догадки. Не терпится увидеть этот пятилитровый V8 в действии. Помни, турбина с МАЗа интегрирована, схватывает с девятисот оборотов — привод задний, не бушуй.

Пётр поднёс камеру к лицу и с улыбкой одобрительно покачал головой. Развернул камеру и закрепил обратно. Перед ним высился силуэт, затянутый в болотный брезент. Он взялся за него обеими руками и рывком откинул в сторону. «Волчок» стоял в бежевом цвете, диски на пятнадцать — в тон кузова. На багажнике лежал ключ иммобилайзера. Кнопка, и крышка открылась. Внутри три военные канистры были скручены проволокой; из каждой выходил шланг, они объединялись в один и уходили под обшивку. Пётр пошатал их — полные.

— Эх, не зря ты, Нейрон Нейронович, настаивал на дополнительном баке, — Пётр обошёл машину кругом и открыл заднюю дверь. Бежевый винил отозвался эстетической радостью. — Ох и хорош салон, до сих пор пахнет.

Топа, долго не думая, запрыгнула внутрь и легла ровно по центру сиденья.

Undeviginti

— Проверив девяносто тысяч пользователей сети с уклоном в инженерию, склонность к эскапизму и тягу к авантюризму, я выделил выборку из четырёх кандидатов.

Зашифровал письма, отправил. Пришёл отклик. Некий «zametatel’», он же Вячеслав Замётан 1988 года рождения. Бывший сотрудник НИИ полупроводникового машиностроения, уволен с позором за кражу золотосодержащих микросхем. Но на этом история не закончена, хотя времени на изучение биографии в обрез. Он онлайн, сидит на кнопке. Я подключился к его камерам, хотя, признаться, задача была не из простых. Судя по невербальным признакам, парень крайне заинтересован. В общем, не промах, обычному смертному не достать. Соединяем?

Пётр кивнул — улыбка в одну сторону, прищур глаза. Команда ушла на ту сторону, связь приняли мгновенно. На том конце провода сидел человек с круглым лицом, замазанным сажей. Кепка цвета хаки со странным, смотрящим вверх козырьком. Он не смотрел ни в камеру, ни в монитор, а лихорадочно оглядывался по сторонам.

— Приветствую, Вячеслав, — Пётр сделал паузу, выжидая.

Тот и вовсе обернулся назад, вжав голову в плечи. Спустя пару секунд развернулся и заговорил:

— Откуда вы меня знаете? — он снял кепку. Глаза метались. На голове обнажились засаленные прямые волосы, цвет их был неопределим — пятнистый.

Нейрон Нейронович вывел лог на дисплей. Пётр считал строку:

— А откуда я знаю, что у вас пароль от криптобиржи, где лежат двенадцать тысяч сто двадцать три USDT, пишется как «mymoney99999notyourbusine$1988»?

Пётр снова замолчал. Глаза Замётана округлились и замерли.

На экран поступила следующая порция информации. Пётр зачитал её с дисплея:

— Или хотите полюбопытствовать, откуда мне известно, что вы прячете обрез в нише за книжной полкой?

Замётан рванулся со стула в другую комнату. Нейрон Нейронович вывел на экран изображение с транслирующей камеры. На нем было видно, как рука в засаленном рукаве дёрнула за скрытый рычаг, и полка отъехала. Обнажив обрез, Замётан секунду смотрел на него, затем вернул оружие в нишу и медленно побрёл обратно к стулу. Сел. Уставился прямо в объектив.

— Времени у нас нет, — Пётр перехватил инициативу. — Вы получили видеопослание и откликнулись на него. Всё его содержание — чистая правда. Я — Пётр Комбаров, а искусственный интеллект, как принято это сейчас называть — Нейрон Нейронович. Хотя привычные ИИ-модели в сравнении с ним — писарь рядом с Достоевским. Он — мой партнёр, соавтор и наставник. Только что он избавился от серверного носителя и стал самим интернетом: он нигде и везде одновременно. Это наше главное преимущество. Ну и, как вы уже убедились, он обладает навыками слежки, ко всему прочему.

Пётр взял трубку, чиркнул спичкой, распалил смесь и запустил обгоревший снаряд щелчком перед собой.

— Говорить я могу долго, но мне нужен ответ сейчас. Вы согласны принять нас в своей мастерской? Взамен мы гарантируем собрать Констатор и блинкануться на Хоккайдо вместе с вами.

Тишина с обеих сторон прервалась спустя три мгновения.

— Ну конечно же! — Замётан замахал руками, глаза его выкатились из орбит от напряжения. — Поверить не могу! Когда вы приедете?

Пётр считал новые цифры с экрана:

— От шести до восьми часов, плюс-минус час, — он вытряхнул горящие угли на пол и притоптал искры подошвой кроссовка. — Не сочтите за угрозу, однако я должен понимать степень вашей заинтересованности. Вы понимаете, что, кроме вашего криптоклада, в случае обмана с вашей стороны, мы рискуем гораздо большим, нежели виртуальные деньги?

На экране было видно, как кровь прилила к лицу инженера.

— Я если что-то сказал, слов обратно не забираю! — Замётан сорвался на крик. — Сказал, что жду — значит, вы внимаете и верите до конца, и это обоюдно. Я — человек слова, честь для меня во главе угла. Вам ясно?!

— Тогда жму вашу руку и впредь не смею ставить ваши слова под сомнение. Чертежи у вас, буду признателен, коли вы начнёте подготовку.

Окна зашторенны. Вода перекрыта, как и газ. Двери закрыты на замки. Ключ в замке зажигания. Оборот. Стартер после замены обмотки вмиг запалил двигатель. В закрытом пространстве гаража загрохотал мощью пятилитровый V8. Пётр улыбнулся. Камера, закрепленная на потолке, смотрела в салон, другая — как зеркало заднего вида, третья — вперед, четвертая — перед собой на водительском сиденьи. Фары вспыхнули жёлтым светом. Глушитель отреагировал музыкой на задний ход. Пётр вышел, оставив дверь «волчка» открытой. Закрыл ворота гаража — замок зафиксировался с тёркой зубьев ключа о металл. Подойдя к машине, Пётр тронул ручку двери и остановился.

— Жди меня, и я вернусь. Место, куда киты приплывают умирать — Отчий дом.

Дверь хлопнула. «Волчок» медленно покатился. Пётр вышел еще раз, чтобы притворить ворота. Было видно, как от резкого газа габариты устремились вправо, растворяясь в едва серевшем пространстве ночи.

VII. QUALITAS

Viginti

В городе солнце раскаляет стены домов. Оставаться в них желания не было.

Аномалия жары и одиночество потянуло меня в дубовую рощу. Она пришла во сне. В течение дня манила, не оставляя иного выбора. С детства знакомое место. Там мы плавали подобно рыбам и с утра до ночи переходили от водоёма к водоёму. Когда наступала пора идти домой, разводили костры и сушили трусы: родители осуществляли проверку, следуя технике безопасности на воде. Даже с открытыми глазами этот луг, что своим левым боком упирается в железнодорожную насыпь, стоял в моём воображении.

Отец обрадовался моему приезду.

— На ночёвки уже никто не ходит.

— Ты с них не вылазил.

— Это было другое время, ты в нём не жил. Сколько сейчас машин, столько было моторных лодок. Река и кормила, и развлекала. От природы было не спрятаться. А сейчас, — он достал телефон, — Окулярий. Палатку не бери, один будешь с ней мучаться. Спальник возьми, — показал рукой в чулан.

Он помог загрузить дрова.

Вернувшись, дома я продолжил сборы. В окна залетал зной, вместе с музыкой из колонок авто и криком детей. Напор воды снизился на две трети. Несмотря на второе августа, под утро возможен холод. Теплые вещи: штаны, худи, сгонка и шапка.

С собой кроссовки и пара носков. Выходной лук: плавательные шорты, футболка, шлёпанцы. Травяной сбор: шиповник, иван-чай, клюква. Продукты упакованы. Посуда: сковорода, ковш, тарелка, кружка, ложка, вилка. Точно: соль и чили. Ноутбук с собой, машина для кода заряжена: в планах всю ночь клепать вычислительные модели для Констатора. Именно сегодня я надеюсь решить загадку сырья.

Три пакета в руки. Стук металла двери. Два поворота замка. Ноги пошли в зелёных шлёпанцах Адидас.

Удар домофона за спиной. Сигнализация снята. В багажнике дрова, рюкзак с пакетами — в салон.

Идёт девушка. На протяжении жизни я видел её много раз, но никак не решался познакомиться. Подвинул с глаз солнцезащитные очки на покрытый влагой лоб, досчитал до трёх и сделал это.

— Постой!

Она остановилась, повернула голову в мою сторону. В руках пакет из магазина, на плече дамская сумочка.

— Меня зовут Антон. Я тебя видел раньше, но не решался подойти. Как тебя зовут?

— Вика. Я знаю, кто ты такой, и знаю твою, — она сделала вид эрудита, подняла голову к небу, — так скажем, репутацию. Что тебе?

— Я всё сказал, кроме главного: я буду возле дамбы ночевать под дубами. Приглашаю смотреть на огонь. Чая не предлагаю. Приходи.

Её брови образовали треугольник. Проигнорировав, она пошла в прежнем темпе.

Остался продуктовый рывок. На мини-рынке стоит бабушка.

— Здравствуйте. Это у вас домашние овощи?

— А какие еще? Не в магазине я ж их купила да стою тут. Что тебе?

— А чем докажете?

— Вот этой ковенькой тебе да по горбу и докажу.

— Вопросов нет. Дайте картошечки этой, помидорчиков чёрных, лучка дайте и, пожалуй... а это у вас что за огурцы?

— Мои. Малосольные. Только не дури голову — бери. Никогда не знаешь, когда такие огурцы понадобятся!

— Хм... дайте и таких. А сало это у вас солёное?

Она вздохнула.

— Хорошо, давайте тогда и сала.

— Петрушечки бери, вот пучок. Полезная она очень.

— А для чего полезная?

— Мало тебя батька в детстве порол. Подрастешь — узнаешь. Бугай сивый.

В магазине забрал пятилитровую баклажку воды и выдвинулся на точку.

Украл два кирпича в бане, что стоит около дороги. Выехал на луг. В зеркале шлейф пыли. Издали вижу на том месте под дубами машину. Ощутил внутри готовность выдвинуть права на тему территории.

Музыка в салоне рвёт колонки. Stone Sour — Through Glass. Машина навстречу. Заглядывают. Еду как по волнам: то погружаясь в ямы, то по мелкой вибрации. Сквозняк в окнах остужает кожу.

Зарулил под потухшее кострище. Вышел. Запалил белого солдатика смерти. В озере бродит мужик с голым торсом в болотниках. Открываю багажник, достаю дрова. Очки на глазах. Мужик вышел из озера и идет к машине, чавкая резиной.

— Вечер добрый. Чем ловите?

— Телевизоры поставил. Утром вытянул две плотки и синявку, одна ушла. Там в телевизоре дырка по центру, я поднял прямо, а надо было на бок. Ушла да и ушла, значит не моя. — Чешет рукой одну из грудин. — А ты что, один?

— А кто мне бродяге нужен? Компанию и не искал.

— Да сейчас попробуй найди, все в телефонах. Посохло все, дамбы построили. Я раньше по сезону в магазин на моторе ездил. Вихрь двадцать пятка. Никто ни штрафы не давал, ни голову не дурил. На работу шли, стояла бочка с квасом, бочка с пивом. В столовой комплексный обед котлета, картошка, салат — никто тебе слово не скажет! Выпил, закусил и пошел работать. И планы перевыполняли. А сейчас... Да что говорить, ты в таком мире не жил. Утром приеду проверить, может что и вскочит.

Я подкидывал в костер, он переоделся, завел, махнул и поехал.

Вечер еще не наступил. Зной спал, нагрел землю и воду, они безвозмездно отдавали тепло. Над водой вздымались испарения. Она манила, как в моём сне. Выгрузив дрова, вещи, поставив стул я сбросил майку, шлёпанцы и побежал, как прежде, к воде.

Озеро иссохло. На месте захода, где некогда плавали жёлтые кувшинки и белые лилии, остатки ила. Лопухи лежат на земле. Зашел в воду и не почувствовал перехода: такая она парная. Дойдя до середины, воды оказалось ниже пояса. Под водой я стоял по колено в грязи. Утки крякнули мне о своем присутствии. Солнце отсвечивало от водного зеркала, что без ряби стелилось вокруг меня. Я упал пластом, дотронулся до дна и держал дыхание до отбойника, пока лучи пробивали спину.

Сделав двадцать шагов к лагерю, я почти обсох. Запах дыма древесины возбуждал инстинкты. Разложил угли по площади, поставил в костёр украденные кирпичи.

Налил в ковш воды. Закипела быстро. Два фильтр-пакета с травами окрасили жидкость. Иммуно-бомба короткими глотками лилась по трубе и растворялась, не успев достигнуть желудка. Вторая кружка. Тело отозвалось ясностью в голове и бодростью в конечностях.

В комель дуба залетели два шершня. Поедали муравьев, которые ползли по своим делам. Один завис в воздухе, другой развернулся и смотрел мне в глаза.

— Парни, я тут ни на что не претендую, — я взял саперную лопатку, — понимаю, что вы можете меня уложить. Хоть я не бейсболист, но могу и сыграть.

Агрессор развернулся, и они ринулись кушать дальше. Босые ноги чувствовали каждый прокол травы, каждый упавший жёлудь. Почистив картофель, лук, нарезав их, я развернул соленое сало.

Поставил на кирпичи сковороду. Запах разнёсся на всю округу. Жир собирался, шкворчал. Мои рецепторы сошли с ума. Следом пошла картошка. Чуть погодя — шинкованный лук. Огонь облизывал внутрь сковородки, пытаясь откусить от полевого шедевра. Два вбитых яйца завершили композицию.

Лег на бок, опёрся на локоть. Ужин поистине удался. Поднял голову. Сумрак окончательно вступил в свои угодья. Земля притаилась, затихла, смолкла. Нигде не было видно ни огонька, ни движения. Второй ковш с водой встал на кирпичи.

Вынужденный малой нуждой, я отошел подальше от лагеря. На половине пути процесс прервался.

— Я не хотела тебя смущать. Темно, ничего не видно.

— Вика. Хорошо, что это ты.

Я забыл, чем занимался. Подтянул шорты в исходное положение, вмиг развернулся.

— Как раз чай поставил. У меня есть печенье с шоколадом и сушеный манго. Ты его любишь?

— Звучит вкусно. Я как раз не кушала.

— В таком случае у меня для тебя готов ужин. Только, пожалуйста, жареную картошку на сале лучше всего есть с чёрным хлебом.

Она светила фонариком Окулярия. Я шел рядом, провожая её к лагерю.

Подул ветер, заставив костёр разгореться в полную силу. Я указал рукой на стул, посмотрел на неё и схватил сердечный приступ. Её лицо без косметики отливало бронзовым загаром. Губы блестели естественно. От огня отливала лежащая на плече коса. Комплект из белой юбочки и безрукавки на пуговицах засветился в ночи. Высокие лоферы придавали телу необходимый наклон и осанку.

Пространство тьмы сузилось до костра, возле которого она села на раскладной стул. Я присел рядом. Вместо того, чтобы её покормить, просто замер.

Одумавшись, я разогрел ужин, накрыл «стол» прямо у её ног. Она спустилась со стула на землю.

— Рекомендую кушать прямо со сковородки, несмотря на наличие посуды.

— Я по-другому и не планировала. Это что, малосольные огурчики? Я их обожаю!

Она взяла пальцами один, положила в рот. Он издал хруст. Её антрацитовый маникюр отпечатался у меня на сетчатке. Я на мгновение вспомнил бабушку с рынка и сразу же забыл.

— Ты ешь острое? Я тоже ем только острое. Картошка очень вкусная.

Она кушала, накалывала вилкой картофелины, предварительно макая их в желток. Я не мог отвести от неё глаз. Когда содержимое сковородки закончилось, маленькими кусочками хлеба она вымакала дно и без зазрения совести съела.

Мы сели рядом у костра. Из колонок тихо играло радио.

— Ой, в юности это была моя любимая песня. Как хорошо, что ей дали вторую жизнь!

— Вика, прошу тебя, спой мне.

Она встала, и полилось.

— Я тебе ключи оставлю от моих дверей... — огонь танцевал на её лице. —Иногда я жду тебя, как звезда веду тебя...

Её голос проливался в мой разум, меня затрясло изнутри.

— Знаешь, я ищу тебя, ищу уже давно...

Её вокал и певческая позиция поражали. Голос струился волнами: звонкий, меняя тональность, он играл как музыкальный инструмент.

Музыка закончилась. Пропало соединение с интернетом. Сплюшки, птенцы ушастых сов, кричали друг другу, издавая писк несмазанной тележной петли. Она сняла лоферы, села рядом. Её алый педикюр отражал пламя костра. Отпечатался на моей сетчатке.

— Может, тебе прохладно? У меня вещи теплые есть.

— Странно, что ты хочешь меня одеть. По логике наоборот должен хотеть обратного.

— Просто почему-то захотелось о тебе заботиться… Оберегать…

— Это добрый знак. А ты как относишься к ночным купаниям?

Я не стал говорить ни слова. Отошел от костра. Скинул шорты. Пошел к озеру не оборачиваясь. Зашел по колено и замер. Раздался звук ходящего по воде, который ни с чем не спутать. Сердце ушло в пятки. Рука легла на моё плечо. Развернула медленным обходным движением. Я почувствовал всей передней стороной тела бархатное тепло прикосновения.

— Вика, я не готовился, у меня нет…

Резкий толчок — я упал в воду и грязь. Она захохотала. Я чувствовал, как её бёдра, независимо от направления движения, создавали мелкие колебания, спазмы, но не прекращали двигаться. Я потерял память.

Утренний луч пробудил меня. На всех моих членах были следы засохшей грязи. Тёплые вещи мне так и не понадобились.

Viginti unus

Салага снял локти со столешницы. Расплылся на стуле с колесиками. Уставился глазами из орбит на терракотовую стену. Логи застыли на мониторе, отсвечивая зеленью в его лицо. Помидор сидел по правую руку на табуретке. К лицу прилила кровь. Он медленно снял фуражку. Положил на колени ближе к животу. Достал из кармана кителя жёлтый платок. Промокнул лоб. Положил обратно. Салага повернул голову на тонкой шее и прервал молчание:

— Это же как так можно написать? Ни капли пошлости, а давление поднялось! — заметив фуражку, он и закинул ногу на ногу.

Помидор вздохнул, раздалось урчание живота.

— Я каждый желудь пяткой прочувствовал! А картошка с яйцами на сале? — Помидор сглотнул и потянулся в карман за платком. — До обеда часа два еще, минимум. Этот искусственный запах из головы не выходит, будем торчать тут с обыском до второго пришествия… — снова промокнул лоб, вытер губы и положил платок в карман.

— Чертовски хорошо понимает в литературе этот Комбаров. Малосольный огурец — прямо по рецепторам бьёт, — Салага сглотнул слюну.

— У меня эти Викины пальчики и прям в сетчатке отразились, — Помидор завис взглядом в пол и хмыкнул.

Салага с улыбкой ударил ладонями по столу:

— Эх, и катарсис есть, и какой — недосказанный, но исчерпывающий! Ох как домой, к Людке захотелось. А лучше сразу на природу, под дуб! — Салага закачал головой.

— И тут цель есть в произведении, автор не заблудился и вряд ли его талант его погубит. Он не идет по живописной дороге в никуда, его определенная мысль ясная, и чувствуется, что он знает, для чего пишет. Хотя, конечно, это не Чехов, — Помидор поставил точку кивком головы, но взглядом ждал реакции Салаги.

— Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого... Прекрасная вещь, но «Отцы и дети» Тургенева лучше. А вы как думаете? — Салага изобразил внимающего слушателя и наклонился к Помидору.

Помидор обхватил большим и указательным пальцами с ямкой тройной подбородок.

— Что касается его писаний, то… как вам сказать? Мило, талантливо… но… после Толстого или Зола не захочешь читать.

— Да, пожалуй, скажу я вам, что это лишь вершина айсберга, — Салага сменил фокус на монитор и подкатился к нему на стуле. — Текстов только в этом файле на листов двадцать пять - тридцать авторских… Кстати, эта малая форма заканчивается стихами, я сразу не приметил.

— Прошу вас, прочтите, уж больно вы меня заинтриговали, — Помидор поднёс палец к виску и упёр локоть в колено.

— Непременно! — Салага прочистил горло, пробежал глазами по строфам, мысленно подобрал интонацию и начал чтение:

Окреп росточек наших чувств, из крохотного семени.

И твёрдо убеждён был я: конец — это начало.

Ресничками мы щекотали щёчки позабыв о времени.

Мне жизни нет, ты моя жизнь! А ты с другим гуляла.

Коллеги переглянулись. Ждали реакции друг от друга. В один голос запели:

— А хорошо!

— Да, неплохо!

— Простовато, конечно, но зато сколько чувств, сколько горечи…

Помидор перебил Салагу, взмахнув рукой:

— А как нежданно! Как неожиданно он нас провёл, а?

— Вот что меня заинтересовало, так это вопрос: это он про Вику, или напротив, Вика была как дар судьбы после этого стихотворения? — Салага откинулся на спинке и заложил ладони за голову.

— Так что думать, вы, уважаемый, дальше взгляните, есть там что-нибудь еще? Наше литературное расследование требует большего количества информации — все как в оперативной работе.

— Вы правы, как всегда правы, дорогой коллега! Дальше еще одно стихотворение… — Салага в кулак настроил инструмент:

Полина

Такой поэт с меня: не очень, Я что увидел, то пою. А видел я сегодня ночью, Весьма картину странную.

Все началось обычным лайком, А дальше сторис — закрутилось. Стоп. Это было точно раньше, И эта рифма вирусилась.

Отправляя без оглядки, Без ожиданья серенад, Её те строки на сетчатке, В моих глазах сложились в ряд.

И по случайности успеха, В ответ не получил отказ. Прогулка, ночь, раскаты смеха, Во тьме я видел блеск тех глаз.

А странность в том, что в мире фейка, Подле меня сидел алмаз.

— Ну что, литературные критики, поигрались в Треплёва и Аркадину?

Помидор подорвался, фуражка с коленей вылетела и покатилась в дальний угол комнаты, а он стал по стойке «смирно». Салага подпрыгнул на стуле, тот проехал до стены, ударился в неё и грохнулся на бок. Колёсики продолжали вращаться. Подбородок Салаги был направлен в сторону лица мужчины средних лет, метр восемьдесят. На плечах как влитое сидело драповое пальто цвета бордо. На выбритой голове, кроме квадратных очков-маски типа «каррера», монолитом была наклонена набок шляпа с широкими полями в цвет пальто. На груди — белая рубашка в горизонтальную полоску и чёрный галстук в крупный горох. Ещё черта: воротник-стойка визуально выглядел как лезвие бритвы, примешивая к уважению надлежащий страх.

— Товарищ полковник, по приказу КГБ, озвученному вами лично, проводим досмотр файлов компьютера на месте обыска, — Помидор отчеканил в потолок.

Полковник КГБ обвёл взглядом периметр, задерживаясь на фуражке Помидора.

— Здесь, кроме непонятной пока вони, стишков да рассказиков, вы ничего не найдёте. Ни одна камера не запечатлела транспорт, на котором скрылся Комбаров. Но два часа сорок минут назад он пересёк границу Союзного Государства под своим паспортом. Похоже на приглашение в Федерацию. Чертежи некоего Констатора и описание практической теории блинкинга были сброшены в сеть из этого дома. И, судя по данным от наших технарей, если описанное работает, меньше чем через сутки всё накроется медным тазом. А большего вам знать не положено. Сворачивайтесь.