Простой советский спасатель

Глава 1

Будильник на телефоне орал благим матом. Не открывая глаз, я зашарил рукой по тумбочке, жалея, что вчера не сдох.

Рядом кто-то заворочался и простонал:

— Лешик, тебе звонят...

Чёрт! Баба? Когда я успел-то? После Тохиной абрикосовки под шестьдесят градусов стоит только на койку. В смысле, поспать. А мы уже были тёпленькими, когда он ее припёр! И баб точно не было! Мальчишник у нас был, обмывали рождение третьего сына у Витька. В нашу любимую пивнуху такие крали не забредают. Там бабцы попроще, поколоритней — и то нечасто.

Будильник продолжал надрываться. Я заскрипел зубами и попытался продрать глаза. С третьей попытки удалось приподняться, и тут до меня дошло: орал не будильник, звонил старший смены!

С кровати я подорвался за полсекунды, схватил телефон, смахнул экран и просипел: «Да».

— Леха, выходной отменяется. Пацанва малолетняя ушла в море на катере. Стыбрили, сучата, у бати плавсредство, ушли вечером и до сих пор не вернулись, паразиты. — Андрюха выматерился. — Петрович объявил частичный сбор. Собирайся, через десять минут заеду.

— Принял, понял, — я сбросил вызов и оглянулся в поисках своей одежды.

Форменная футболка и шорты, чистые и отглаженные, висели на спинке стула. Вчерашние штаны и рубаха мятыми тряпками валялись возле кровати, на которой разметалась большегрудая девица. То ли помятая после бурной ночи, то ли потрепанная жизнью. Где я ее откопал? Хз… В памяти зияли белые пятна.

Н-да, стареешь ты, Леха… Как говорит сынишка друга, склероз подкрался незаметно, но виден был издалека. Ну так пятьдесят стукнуло. Оно, конечно, не возраст, но с алкоголем пора завязывать. Даром что пью только по поводу. Но чтоб с утра не помнить, кого ночью в дом приволок, такого еще не случалось.

Подхватив с пола бутылку минералки, я жадно припал к горлышку, соображая, что мне делать с подругой. Девчонка что-то простонала и перевернулась на живот, вкусно раскинув ноги. Чуть не подавился водой от мыслей. Оприходовав полторашку практически залпом, склонился над девицей, смачно хлопнул по округлой заднице и гаркнул:

— Рота, подъём!

Спящая красавица взвизгнула и лягнула ногой.

— Подъем, я сказал, собираемся, выметаемся, — ухватив девицу за лодыжку, громогласно вещал я, подтягивая ее к себе и щекоча.

Вид сзади открылся шикарный. Эх, кабы не вызов, отлюбил бы такую красоту по самое е-мое, так сказать, вместо утреннего кофе. Хмельная красота брыкалась, не открывая глаз, что-то мычала и натягивала на себя простыню. Под ногой что-то брякнуло. Ешкин-матрешкин, мы еще и шампанское хлестали ночью? Глянув на часы, подхватил девицу на руки и потащил в ванную.

Там усадил в душевую кабинку и включил холодную воду. Сволочью по отношению к женщинам, с которыми спал, я не был, но оперативность требовала радикальных мер. Потому как дома в свое отсутствие никого не оставлял.

Я усилил напор. Ночная бабочка заверещала, но глаза, наконец, продрала.

— Какого черта?! — простонала дама. — Дай поспать!

— Подъем, красотуля. У тебя три минуты!

— Еще пять минуточек! — девица попыталась снова приснуть, привалившись к стеклянной перегородке.

Я восхитился: это ж надо, по голове херачит напор воды, а ей хоть бы хны!

— Давай, давай, красавица. Мне на работу пора!

Я кинул взгляд на часы и чертыхнулся. Выключил воду, стянул махровое полотенце с сушилки, вытащил любовницу из душа и принялся насухо вытирать. То ли от холода, то ли от жесткой растирки девчонка пришла в себя и попыталась вырвать полотенце.

— Заканчивай, — бросил я и отправился на розыски женской одежды.

Сарафан обнаружил на кухонном столе. Хмыкнул, представив, чем мы тут занимались, судя по погрому. Отыскал в прихожей сумочку, вызвал такси, пока шарил по дому в поисках нижнего белья. Плюнул и вернулся к русалке.

Девица окончательно проснулась и яростно зыркала на меня из-под мокрой челки.

«Н-да, Михалыч, а она моложе, чем тебе показалось. Лет двадцать пять, пожалуй. Обычно на таких молоденьких ты не ведешься. Капризов много, толку мало. Как тебя угораздило?!»

Протянул ей одежду.

— Поторапливайся, такси будет через минуту, — хмыкнул я, наблюдая, как девчонка натягивает на влажное тело сарафан.

«А ниче так фигурка, ладная, — огладив взглядом крупную, но упругую грудь, расстроился. — Телефончик, что ли, взять? А, к черту!»

— Готова?

— Трусы мои где? — хмуро буркнула деваха, оправляя подол платья.

— А хрен его знает, — весело гаркнул я. — В такси все одно не видно. Погнали, дорогая! Нас ждут великие дела.

— Дурак! — неожиданно выкрикнула девчонка расстроенным голосом и пулей вылетела из ванной в прихожку.

— И что это было? — пробормотал я, слушая, как мое ночное приключение пытается вырваться на свободу, дергая ручку.

— Прошу, — галантно распахнув двери, пропустил я фурию. — Эй, не торопись! А, вот и такси! Да не ломай ты машину-то! — крикнул я, запирая дом и недоумевая: какая муха ее укусила?

Ну, переспали, с кем не бывает. Она на что рассчитывала? Что я с утра на ней жениться буду? Смешно. Для современных девчонок секс не повод для знакомства. Что за здрасьте?

— Прошу. — Красотка юркнула в машину, натянула платье на колени и отвернулась от меня.

Ну и ладно, не больно-то и хотелось.

— Шеф, отвезешь, куда скажет, — протягивая пятихатку, попросил я. — Сдачу оставь себе. Поехали, — стукнул я по крыше такси и, не оглядываясь, двинулся в сторону фольса.

Легко запрыгнул в машину, поздоровался с Андрюхой, закурил и спросил:

— Не нашлись?

— Нет, — старший дернул плечом, развернулся и дал газу. — Под утро позвонил папаша. У пацанят телефоны не отвечают. Папаша утверждает, у катера мотор барахлил. Он на приколе месяц стоял, у мужика все руки не доходили починить.

— Сколько пацанве?

— Лет по четырнадцать. Если мотор накрылся, их по-любому в открытое море понесло. А ночью ветер поднялся. И гроза прошла.

Только тут я заметил лужи на дорогах. «Н-да, Михалыч… Что-то с памятью твоей стало… Видно, принял ты вчера… нехило… Пора завязывать пить как не в себя… Что бы сказала Галка… Так, отставить! Галка уже ничего не скажет. Завязывай с мозгоклюйством!»

— Ты как? — покосившись на меня, уточнил Андрюха.

— Норм, — закуривая вторую сигарету, буркнул я.

— Ты смотри, Хохол тебе голову оторвет за сеструху, — хохотнул лучший друг.

И я все вспомнил.

— Твою мать! Да твою ж ты мать! Сука, ей восемнадцать хоть есть? *лять… мать! Я ж ее лет пять не видел! Она ж в другом городе жила!

— Ну ты даешь, Михалыч! Двадцать три девчонке стукнуло. Отучилась, вернулась в родной город. *лять! Было что?!

— На дорогу смотри! — рявкнул я. — Да хрен его знает, — перебирая в воскресшей памяти обрывки вечера и ночи, ответил уже спокойно. — Но проснулись в одной постели… Да чтоб меня приподняло и треснуло!

Бычок полетел в открытое окно, я прикурил третью за утро. Недобро кольнуло сердце, удивив меня своим существованием. И тут же угомонилось. Ах, Маша, Маруся! Что ж ты наделала? Как ты вообще рядом с нами, пьяными дураками, оказалась? Каким ветром тебя за брательником принесло?

Что я-то наделал? Ведь видел, знал. Столько времени прошло! Думал, уехала в институт, переболела детской глупостью! Я ж и к Вовану ходить в гости перестал после того Нового года, когда Манюня, выпив бокал шампанского для храбрости, призналась мне в любви на балконе под грохот салюта! Чтоб не смущать девчонку! Мы ж тогда всю ночь по глупости над ней подшучивали. Идиоты! Сватали за меня, за холостого-неженатого! И вот поди ж ты! Старый ты дятел, Леха! Что теперь делать-то?

Память услужливо рисовала вчерашний вечер. Мария приехала забирать пьяного брата по просьбе его жены. Заодно и меня подвезла. А я и не признал ее в темноте, старый дурак! Помогла, дуреха, на свою голову! Пьяного мужика до кровати довела. Вот дура-то малолетняя!

Целоваться мы начали, едва открыли калитку. И, кажется, это я, старый конь, первым полез. А Маша… Эх, Маша, Маша… И не сопротивлялась даже ни на грамм… Растаяла как свечечка. Ласковой кошечкой прильнула. Видать, и правда влюбленная… Вот ведь судьба… После Галчонка в душе пепелище. Нет любви, сгорела вместе с ней в том пожаре… Не спас…

Так, стоп. Опять меня не туда понесло…

— Бл… — я смачно выматерился. — Будем решать проблемы по мере их поступления. Сначала дети, девушки потом!

Дежурный распахнул ворота, и мы влетели во двор поисково-спасательного отряда. А дальше все пошло по накатанной и отработанной схеме. В голове осталась только работа, глупости все за забором.

Оперативный дежурный доложил обстановку. Мы бегом переоделись и отчалили. Старая техника завелась с полпинка. Петрович потому и вызывал меня при острой необходимости. Все наши плавсредства моими руками чинились и латались. Знал я в них каждую гаечку и болтик, каждую царапину и вмятину. Сильнее своих катеров и корабликов любил, наверное, только Галчонка…

Да что ж за утро такое-то? Давно Галина так мою память не будоражила. «Погода, что ли, изменится? — подумал я, кидая быстрый взгляд на небо, потом на море. — Покойники к дождю снятся. А ведь не снилась Галка. Тогда к чему мысли?»

Смена закинулась на борт, и мы отчалили. Ласточка моя слушалась и летела по волнам стрелой. Всю службу свою на ней в море хожу. А это больше тридцати лет. Я уже пенсионер давно, по выслуге. А вот не отпускает служба, не могу дома сидеть. Катерок мой, как и другие в нашем водном парке, пятнашечку отметил пару лет назад. Многократно ломаный, латаный-перелатаный. И в дозор с ним, и на рыбалку… начальство крупное на остров возил.

С тех пор как сменился глава МЧС, кто только нами не командовал, от души пытаясь развалить наш ПСО — поисково-спасательный отряд. Но в курортном провинциальном морском городишке без спасателей никуда. Так и тянем лямку под угрозой расформирования. А куда деваться? Дураков много. Особенно среди рыбаков и курортников. А море таких не любит. Вот и бдим.

По словам оперативного, пацаненок — сын прокурора. Дружки его тоже дети каких-то шишек. Потому и началась такая свистопляска. Был бы кто попроще, скорей ежа бы лысого, а не дополнительную смену при таком простом раскладе дернули. А тут друг главы района, чуть ли не родственник губернатора края. Вот и...

Я прикурил очередную сигарету, коротко глянул на парней. Мужики стояли по борту, выглядывая малолетних идиотов в бинокли. Хороший катерок не выше средней цены да полбака бензина — и кататься наши малыши могли по морюшку долго.

Как выяснилось, мотор у катера с перебоями, но работал. Сынишка об этом не знал. Вот и подрезал у выпившего отца ключики.

У папани-прокурора юбилей. Четырнадцатилетний сыночек праздновал день рождения бати в компании с семьей, родительскими гостями-друзьями на берегу моря в пафосной ресторации «Парус». Прокурорский пацан и трое его друзей жахнули, видимо, втихушку не один бокал шампанского, и потянуло их на подвиги. Стырили ключи, отпросились погулять и слиняли на лодочную станцию в папанин бокс. Благо недалеко находится.

Пока нетрезвая компания нагулялась да пока прочухала пропажу деточек, недоросли успели не только выйти в море, но и пропасть, так сказать, с радаров. Эх, чует мой копчик, прихватила пацанва с собой пару пузырей со взрослого стола. И точно не лимонада! Алкоголь и море — вещи несовместимые. Но кто бы это понимал. Все ж бессмертные, мать их! Что дети, что взрослые!

Я крутанул руль, сворачивая в сторону Зеленых островов. Хорошо, если в катере спасательные жилеты есть. Ветер поменялся, от берега ночью пошел. Если лодка перевернулась, шансы на спасение всяко есть, если не нажрались в дымину и сообразили жилеты надеть. Черт…

Подростки и безопасность, скажешь тоже, Михалыч! Там же одна бравада и выпендреж друг перед другом!

Впереди вынырнул одинокий песчаный остров, на котором гнездилась местная птицебратия. Чуть дальше показался жилой берег и Глафировская коса. Я сбросил скорость и медленно повел катер к архипелагу Птичьих островов, намытых вдоль побережья. При хорошей погоде и безветрии к некоторым можно и пешком прогуляться. А к самым дальним только на катере.

В проливах везде быстрое течение. Оно поопасней ветра будет. Омуты тоже встречаются. Тут даже местные не рискуют купаться. Разве что рыбу ловить.

Мартыны и чайки возбудились, возмущенно загалдели, раскричались, прогоняя наглых людишек. Я медленно вел катер вдоль островов. Парни высматривали мальчишек. Надежда на то, что их прибило к одному из песчаных островов, таяла с каждой минутой.

За час мы обошли весь архипелаг и приняли решение сворачивать в открытое море. Андрюха отсмотрел ночную погоду и перемену ветра. Вместе прикинули-просчитали по бензину и мотору, куда их могло отнести, если топливо закончилось. По всему выходило, что пацанву унесло дальше, чем мы рассчитывали, исходя из ситуации.

Я вывел спасательный катер на простор, прибавил скорость. И снова — бесконечная морская гладь, солнце, редкие чайки и мысли. Отчего-то сегодня ветер выдувал из меня только похмелье, но не события прошлой ночи и утро.

Эх… А ведь обиделась Манюня, как есть обиделась! Я ж ее не признал! Да и с утра… кхм… события не располагали к знакомству. И что теперь делать-то? Как ситуацию выправлять? Андрей прав: узнает Хохол, драки не оберешься. Он за сестренку, которую сам воспитывал без отца-матери с двенацати лет, голову кому хошь открутит. Даже другу лучшему.

Да я и сам себе готов ее открутить! Нет, все, надо завязывать с крепкими напитками. Переходить на джентльменский коньяк под хорошую сигару и книгу вечером. И голова светлая, и никаких сюрпризов в постели.

«Жениться тебе надо, Лешик! Сколько времени прошло, а ты все бобылем!» — голос Галчонка в голове едва не вырвал руль из моих рук. Да что ж за утро-то такое, в очередной раз подумал я, и тут Серега крикнул:

— Вижу катер! Походу, перевернулся! Леха, возьми на два часа правее!

Я крутанул руль, вглядываясь в ослепительную бирюзу, сбросил скорость и пошел прямо на лодку. Суденышко болтыхалось на малых волнах кверху боком. Видимых повреждений не наблюдалось. Значит, умудрились перевернуться. Папаша-прокурор уверял, что в ящике на корме штук пять спасательных жилетов есть. Хорошо бы мальчишки об этом вспомнили. Хреново, когда не знал, да еще и забыл.

Заглушив мотор, мы вплотную подошли к катеру. Он колыхался на волнах огромным сине-красным китом. Море жадно облизывало борта, норовя побыстрее прибрать свою добычу. Но катер не поддавался.

У всякого судна есть душа: от деревянной лодчонки до шикарной яхты. Прав был капитан Врунгель: как вы яхту назовете, так она и поплывет. Я бы еще добавил: если к катеру с душой, так и он к тебе с лаской. Доброе отношение и старому корыту приятно.

Не зря Петрович меня кудесником называет за глаза. А парни в глаза, не стесняясь. Любил я свое судовое хозяйство, люто ругался за пренебрежение к чистоте на катерах. Бился за запчасти, как за собственную жизнь.

Парку нашему судоходному почти двадцать лет. Новой техники нет и не предвидится. Это по телевизору красиво смотреть, как МЧС на учениях на новых машинах рассекает да на блестящих катерах спасает. А по факту у нас на всю базу одна новая АСМ — аварийно-спасательная машина. Как говорится, со всеми удобствами для выезда. Остальные чиненые-перечиненные.

Кому скажи, со смеха помрут. Да и сказать-то некому. Денег нет, но вы держитесь. А что нам еще остается? Чинить и спасать, спасать и чинить.

— Есть! Человек за бортом! — крикнул Жора, вырывая меня из мыслей.

На воде оно всегда так: глаза и руки работают автоматом, а мысли виляют, словно бедра у девахи, что глаз на тебя положила.

Двинули в сторону оранжевых точек, не переставая высматривать остальных. Подошли ближе, обнаружили двоих пострадавших, вцепившихся в жилеты побелевшими пальцами. Молодцы, успели напялить на себя нужную одежку. Двое…

Я закурил очередную сигарету. Спасибо, хозяин морской, хотя бы за двоих бестолочей. Повезет, и других отыщем. Но не повезет… Море дань приняло, очередной урок людишкам преподнесло. Да только глупые люди больше аферистам-гадалкам-провидцам верят. Знаки и подсказки от природы в упор не замечают, интуицию не слушают.

Парни достали потерпевших, откачали, теперь тормошили вопросами, пытаясь выяснить, что случилось с остальными двумя. Как дело было, когда и что приключилось. Мальчишки блеяли, плакали, смеялись. Обычная истерика спасенных, сколько их было на моей памяти. Но мужики справятся, профессионалы. Опыт не пропьешь, как известно. Даже я не смог. Хоть и старался очень сильно в свое время.

— Лех, идем дальше, а вдруг!.. — крикнул Андрюха, не надеясь на чудо.

Это только в фильмах спасатели приходят хоть и в последний момент, но очень вовремя. Всех вытаскивают, особенно главных героев и их подруг. В жизни так не бывает. Нет в жизни главных героев, все равны перед случаем, перед спланированным несчастьем и перед смертью. А море и подавно не выбирает, кого спасти, кого к рыбам прибрать. Не любит синяя бездна неуважительного отношения к себе. Не любит.

Я вздохнул и выкинул окурок за борт. Снова потянулся к пачке и поморщился. Надо же, как меня утренняя история выбила из колеи. Полпачки скурил — не заметил. Словно как тогда, после Галкиной гибели-погибели… Когда пил и курил. Курил и пил, не просыхая, поровну: пачка сигарет — бутылка водки…

А когда узнал, что Галка беременной была, полтора месяца, даже сказать не успела, не знала или сюрприз готовила, так и вовсе с катушек съехал…

Меня тогда Петрович еле отстоял перед высоким начальством. Прятали всем миром от традиционных летних проверок. Кому ж не хочется на морском побережье летом на халяву покутить. За счет принимающей стороны. Сослали меня в Должанку на несколько смен, потом в отгулы отправили. Выжил.

Н-да, денек сегодня выдался тот еще. Снова кольнуло сердце. Поморщился, растер грудь рукой. Убрал очередную сигарету в почти пустую пачку. Три штуки осталось из вскрытой утром. Офигел ты, Леха, берега попутал. Остановись, друг любезный. На тот свет всегда успеешь. «А на этом разве что-то держит?» — ехидно гаркнул мартын, пролетая прямо по курсу.

Я вздохнул, спрятал пачку, принялся наблюдать за ребятами. Парни снова вглядывались в бездну, выискивая еще двоих оболтусов. Спасенная детвора клацала зубами по железным кружкам с успокоительным чаем.

Иваныч наш, Иван Иваныч Сорвиголова, если уж быть точным, такой же старожил, как и я, в море без термоса с чайком не выходил. Ох и хороший чаек у него был. Внучка его, Даша, травяные настои сама делала, по своим рецептам, кому что нужно. От сердца. Для спокойствия, для согревания. Бухгалтерии нашей для красоты фигуры передавала. Меня вот тоже из запоя чаем вытягивали-отпаивали после капельниц и больнички.

Я покосился на недорослей. Сидели рядом бледные, перепуганные. Глаза круглые, губы синие, двух слов связать не могут. Лица солью покрыты. Кожа стянута от морской воды. А умыться нечем.

Точнее, канистра с простой водой у меня на катере всегда есть. Да только кто их умывать-то будет? Парни заняты, а сами они к борту подойти не смогут. Они и на воду большую сейчас глядеть боятся. Шутка ли, почти полсуток в волнах проторчать.

— Ну что, орлы, как самочувствие?

— Нормально, — после недолгого молчания буркнул чернявенький, с наглым взглядом.

Видать, он и есть или прокурорский сынок, или друг-провокатор. Такие всегда на авантюры более слабых подбивают, в приключения втягивают, а потом в стороне остаются и наблюдают, как кашу по тарелкам раскладывают, которую они заварили.

— Зовут как?

— Федор, — нехотя процедил парнишка и припал к кружке, всем видом показывая свое нежелание общаться.

Эх, Федя-Федя, лучше б ты съел медведя, чем вот так вот в ночь да на катере в море.

— Что случилось-то? Как перевернулись? — не глядя на мальчишек, продолжил я гнуть свою линию.

— Ничего, мы не виноваты… — просипел второй. — Ветер был сильный… дождь лупил… Юрка сказал, надо жилеты надеть на всякий случай. Мы нашли, надели. Федька…

— Да заткнись ты, че ты перед ним распинаешься? — заводила ткнул болтуна в бок.

— Да пошел ты! Все из-за тебя! Если бы вы не подрались, ничего бы и не было! Юрка бы за борт не упал!

Пацаненок вскочил на ноги, отшвырнул кружку, заливая все вокруг чаем, а затем сломленной куклой рухнул на пол и зарыдал. Некрасиво так, с подвываниями, соплями, икотой. Видать, по-настоящему пробрало, осознал, что друзей могут и не найти. И жить ему с этим до самой смерти.

Чернявый, насупившись и презрительно скривив губы, отвернулся и остался сидеть на месте. Волнение выдавали только побелевшие пальцы, отчаянно вцепившиеся в кружку, да белый ободок, появившийся вокруг посеревших губ.

Истерику одного и злость второго я наблюдал в широкое зеркало, прикрученное мной же много лет чуть сбоку от рулевого управления. В него же увидел, как в рубку заглянул Иваныч, хмыкнул, что-то сказал старшему и шагнул внутрь. Поднял пацана, утер слезы-сопли большим клетчатым платком, который неизменно таскал в нагрудном кармане, усадил на скамью, дал воды.

Пока тот, клацая зубами, пил, Иваныч что-то тихо ему втирал. Мальчишка слушал, кивал, всхлипывал, пил. Истерика сошла на нет, и Иваныч, похлопав его по плечу, снова вышел к парням.

Никаких успокоительных. Мало ли, аллергия там или еще что. Потом греха не оберешься, еще и посадят спасателя за нефиг делать.

Заглянул Андрюха, дал команду возвращаться. Пацанята все поняли. Тот, что понахальней, нахмурился еще больше, закусил губу. На щеках выступил лихорадочный румянец. Краем глаза я видел, как он покосился в мою сторону, затем зыркнул на друга, хотел что-то сказать, но передумал. Видимо, планировал договориться, какую правду вещать будут на берегу, да не рискнул при мне.

Второй судорожно вздохнул, вцепился в пустую кружку, да так и застыл до самого берега, невидящим взглядом уставившись вперед.

Мужики остались снаружи. Я развернул катер и направил в сторону родной базы МЧС. Домчали быстро. На берегу нас уже ждала скорая, полиция. Мальчишек передали с рук на руки принимающей стороне. Смена пошла отчитываться. Я занялся катером.

Минут через десять берег опустел. Я спрыгнул с борта, подтянулся, достал пачку. Вытянул сигарету, сунул в зубы, покатал туда-сюда, потом все-таки вынул зажигалку, прикурил и с наслаждением затянулся.

Неважно, сколько смертей ты видел, сколько трупов достал из воды, под толстым слоем спекшегося пепла профессионального выгорания живое сердце. И оно остро ноет от разочарования: не спасли, не успели, не вытащили. У меня так точно…

Вот и сейчас оно напомнило о себе в третий раз за утро. Снова растер левую сторону, прислушался. Мотор взвыл, потом успокоился. Я оглянулся на море, задрал голову, оценивая погоду. Окинул взглядом территорию базы, улыбнулся Рыжухе с выводком котят, которая осторожно вела малышей к мискам возле высокого крыльца. Раздать бы уже, взрослые совсем. Да все руки у нас с Вадимом не доходят.

Кошка меня заметила, сбавила шаг, потом признала за своего и засеменила в мою сторону. Я выкинул окурок в мусорку, присел на корточки, почесал за ушами Рыжуху, погладил каждого котенка. Острый соленый воздух ворвался в легкие, вызвав недоумение. Морской бриз пробрался под футболку, холодными иглами пробежался по позвоночнику. Кошка тревожно муркнула, глядя мне в глаза, и вдруг впилась зубами в левую сторону груди.

Я удивленно охнул и отпрянул. Сдурела, что ли? Бешенство от жары? Уже падая, я понял — это не Рыжуха. Это сердце. Прокурил ты, Леха, свою жизнь. Прошляпил. И жизнь, и любимую женщину, и новую любовь…

Глядя пустыми глазами в небо, я улыбался, лежа на песке. Тишина на базе взорвалась криками. Ко мне кто-то бежал, дежурный сто пудов вызывал скорую. Но мне было все равно. Волны накатывали и накатывали, охлаждая горевшую огнем грудь. Я раздвинул губы, желая успокоить старшего своим коронным: не ссы, прорвемся. Но очередная волна накрыла меня с головой и утащила с собой в прохладную безболезненную темноту.

Глава 2

— Лех, друган, ты че, перегрелся? Але, гараж! Рота, подъем! На работу пора. Да где ты бухал-то вчера без меня? Сивуху, что ли, с Васькой жрали? Говорил вам: не берите у бабы Раи, туфту гонит! На коровьем навозе!

Черт, Андрюха, да заткнись ты уже. А то не с тобой мы вчера пили Тохину абрикосовку. Какой навоз? Какие коровы? Что ж ты так орешь?! Я пытался продрать глаза, но ничего не получалось. В голове гудел колокол, во рту застрял распухший язык, обдирая наждачкой небо.

— Леха, если тренер узнает, кабздец тебе будет. И тебе, и Ваське! У вас же соревнования на носу за честь края! Поднимайся, Нептун ты недоделанный! Тебя уже и комсорг искала. Ты что, на Нептуна подписался? Ну, ты даешь! Мало тебе баб, на русалок потянуло?

«Какой нептун? Какие русалки? Андрюха, ты что, белены объелся? У меня, походу, инфаркт, может, инсульт, а заговариваешься ты?» — голоса не было, мысли вяло перекатывались в гудящей голове, пока я пытался воспринять действительность. Глаза все так же не открывались, но память постепенно возвращалась. Я вдруг вспомнил, как рухнул на прохладный песок, прямо в лапы Рыжухе. Как со стороны увидел зеленые кошачьи глаза и удирающих с перепугу котят. Услышал далекие крики бегущих на помощь друзей-спасателей.

Молодой незнакомый голос пробивался ко мне как сквозь вату. Я скривился: вот ведь шумоголовый! На зубах хрустнул песок. Я попробовал его выплюнуть, но не смог. Дико хотелось пить. А голос над головой все бубнил и бубнил, причитая и перечисляя незнакомые мне имена и фамилии. В надежде, что я впечатляюсь и оторву голову от кровати.

Черт! Какие же неудобные больничные койки! Я попробовал пошевелиться, но кости ломило так, что любое движение вызывало головную боль. В виски вверчивалась дрель.

— Пить… — едва ворочая языком, просипел я, раздирая ресницы.

— Ну наконец-то! На, держи! И давай быстрее! Нинка по общаге шастает со своим праздником, ищет жертву в помощь. Ты че, взаправду подписался в этом цирке участвовать? Ну, ты, блин, даешь! А нас ждут! Две красивые жгучие северяночки! Аппетитные, не могу как! Как булочки ванильные с нашего хлебзавода. Ну, те, по девять копеек, которые ты любишь! И загорелые, как сладкая корочка! Между прочим, ты нам обещал, что вечером закат в море встретим! Смотри, ты обещал! Я Катьке своей сказал, что ты парень-кремень! За базар отвечаешь! Ну, очнулся? Давай-давай, поднимайся!

«Интересно, он заткнется когда-нибудь?» — думал я, разглядывая молодое веснушчатое лицо с рыжим чубом, крупными губами и курносым носом, который все время шмыгал, словно пытался придать вес словам своего хозяина.

Бурный поток непонятной информации озадачивал мой затуманенный мозг. Я по-прежнему не мог сообразить, где нахожусь и что со мной случилось. Последнее, что помнил: резкая боль в груди и темнота. Я что, умер? Да вроде нет. Разве что в ад попал, а этот рыжий — мой персональный демон. Или черт? Кто там, в аду, следит за наказанием и исполнением?

«Жека… его зовут Жека… Женька… Евгений Ступин… Откуда я это знаю, если впервые его вижу? — имя вспыхнуло в сознании сигнальной ракетой. — И врет, парнишка, врет как сивый мерин. Не мог я ему такого обещать. После начала спецоперации погранцы запретили выход в море. Мы даже с рыбалкой на смене завязали от греха подальше. А гражданским и вовсе нельзя… Я еще в маразм не впал, чтобы неизвестному сопляку такое обещать. И северяночки какие-то… Мало мне проблем с Манюней с утра, так еще две нарисовались. Ох, Леха, старый ты черт, седина в бороду, морской конь в ребро! Ничему тебя жизнь не учит!»

Я застонал и сделал попытку подняться. Рыжий все бубнил и бубнил, а я разглядывал комнату ошалелым взглядом.

Вся стена напротив была увешана плакатами, вырезками из журналов и открытками с лицами советских артистов. Была такая серия «Артисты» у матушки моей покойной. Роллинг Стоунз, Квин, Гурченко и Пугачева, Янковский. Многие лица я узнавал, но большинство не вызывали во мне никаких воспоминаний. Странный выбор как минимум. Если не сказать тревожащий.

Я трижды обвел украшенную стену взглядом, пока до меня не дошло, что я вижу. С календаря, сверкающего свежей краской, мне улыбалась проводница почему-то советских железных дорог, и стоял на нем 1978 год. Я тупо разглядывал картину и пытался понять: зачем молодому парню это старье? А как же сисястые, грудастые красотки из «Плейбоя»? Я еще могу понять Роллингов на стене, но молодая Гурченко? Это ж каким извращенцем нужно быть, чтобы…

Мысль я не додумал, бесконечный бубнеж рыжего отвлекал и раздражал.

— Так. Стоп. Угомони свои таланты. Ты кто?

— Ну ты даешь, Леха! — после секундной паузы продолжил парень. — Нет, вы точно бабкиной навозинкой траванулись! Сосед я твой по общаге. Жека. Мы с тобой в одной комнате второй год живем.

— Что за общага? — уточнил я, старательно разыгрывая проблемы с памятью после хорошей пьянки.

Выходило не очень. Но рыжий, походу, то ли был чуток глуповат, то ли доверчив сверх меры. Это ж сколько нужно выпить, чтобы с утра не помнить ни себя, ни соседа, ни жизни своей?

Я потер ладонями лицо, разгоняя дурман. «Походу, я все-таки в больнице. Меня откачали и затравили лекарствами. А все вот это — плод моего воображения. Интересно, что у меня, инфаркт? Инсульт? Да какая разница, как остановить этот иллюзион? Это у всех так? Или у меня особая реакция на сердечный приступ?»

Мысли накатывали волнами. Рыжий продолжал комментировать мои вопросы, разглагольствовать о вреде алкоголя из непроверенных мест, предлагал в третий раз попить воды, умыться, поесть…

А я завис, разглядывая свои руки. Вместо моих ладоней с загрубевшими мозолями, со шрамом от бензопилы на запястье, с въевшимся в кожу машинным маслом я видел молодые сильные руки. Еще не знавшие тяжелого труда, но точно знакомые со спортом и физическими нагрузками. Коротко стриженные ногти и фаланги, не отмеченные никотином.

Я вытянул руку перед собой, поворачивая ее в разные стороны. Светлый пушок от запястья и выше. Почему светлый-то? Я ж шатен. Что происходит? И голос, голос такой молодой и звонкий, даром что хриплый, то ли действительно с перепоя, то ли просто со сна.

Нестерпимо захотелось отлить. Я оторвался от лицезрения своих конечностей и перевел взгляд на рыжего. Тот наконец заткнулся и теперь разглядывал меня, сидя на железной койке.

Интересно, медсестры в моей больнице красивые? Черт, Леха, если ты в коме, значит, красивые девочки под тебя утку подкладывают. Срамота, товарищ спасатель. Как же ты так неаккуратно-то? А? Так, надо выбираться из этого лекарственного дурдома и приходить в себя. Мне еще с Манюней надо помириться, да и вообще… Я раздраженно дернул головой и поднялся с кровати.

Медсестры там, за бортом моих галлюцинаций, не торопились ставить катетер или подставлять судно беспомощному инфарктнику, или как там я у них числюсь на балансе диагнозов? Этим эскулапам дай только волю, залечат так, что ласты склеишь.

Ноги тоже были не мои. Мои, конечно, тоже накачанные и выглядят отлично для пятидесятилетнего поджарого мужика, но тут-то явно не мои. Молодые, сильные, опять-таки, со светлой густой порослью.

Мочевой пузырь напомнил о себе, оборвав очередной ступор.

— Туалет где?

— Лех, может, к доктору, а? Пусть Алла Борисовна посмотрит? Да на больничку? — тревожно заглядывая мне в глаза, занудил рыжий.

— Сам найду, — я отмахнулся от парня и оглядел комнату в поисках выхода.

Глаз снова выцепил крупные цифры — 1978. Я зажмурился, досчитал до десяти и снова глянул. Календарь с проводницей, радостно скалящейся в камеру, никуда не делся. Как и остальной иконостас мертвых и полумертвых кумиров.

Дверь оказалась прямо напротив, я осторожно двинулся на выход.

— Лех, давай помогу, а? Ты как? — затараторил рыжий, подскакивая ко мне.

«Да что ж ты такой назойливый», — поморщился я. От первого шага меня повело, в голове зажужжала дрель, меня бросило в пот. Странно, алкоголь давно уже должен был выветриться, сутки уже прошли. Что ж так штормит-то? От лекарств? Стоп, если это сон, а это сон, тогда… Тогда это тот редкий случай, когда мне снится очень яркое и достоверное кино. Но семьдесят восьмой год — это слишком даже для моей фантазии, отягченной чтением книг про попаданцев в магические миры, чужие тела и прочих нагибаторов.

Хотя в последнее время мода слегка изменила свое направление, и я с удовольствием следил за приключениями мента, попавшего в глубокий Советский Союз в тело хлипкого пацаненка. Черт, пока я тут валяюсь со своим инфарктом, автор третий том запустит, а я все пропущу. Надо поживее выкарабкиваться из этого состояния. Ненавижу болеть. Я даже редкие простуды на ногах переношу. Максимум отоспался после смены, приняв на грудь сто грамм (а лучше двести) с красным перцем, пропотел — и снова огурец. А тут затяжной прыжок в бездну, походу…

Я добрался до двери и вышел в коридор, не обращая внимания на обиженно замолчавшего рыжего. Кажется, он что-то спросил, а я не услышал и не ответил. К черту. Будем решать проблемы по мере их поступления. Слишком наглая и болтливая галлюцинация — это очень вредно для моего неокрепшего организма.

Хотелось бы мне знать, почему в моей фантазии вообще возник пацан, а не аппетитная медсестричка в коротком белом халатике с расстегнутой на пределе пуговичкой? Надо срочно избавляться от зануды и представлять себе упругую попку, обтянутую медицинской униформой.

Я добрел до двери, дернул ручку и вышел в коридор. В уши ударила какофония звуков, в нос — квинтэссенция запахов. Как говорит сынишка друга, когда мы проезжаем очистные сооружения по дороге на рыбалку: все ароматы Франции в одном флаконе. Пахло мокрым бельем, жареной картошкой, прокисшим супом и чем-то еще неуловимо знакомым по беззаботному детству.

Сон продолжался, место не изменилось. По всему выходило, что это самая настоящая студенческая общага советских лет. Обшарпанные стены, выкрашенные до половины краской цвета детской неожиданности. Длинный полутемный коридор практически без света. Несколько лампочек усиленно пытались разогнать мрак, но это им плохо удавалось. Где-то справа слышались девичьи голоса, кто-то на кого-то ругался из-за сбежавшей каши и требовал немедленно вымыть плиту.

Все-таки странный сон. Таких подробностей общажной жизни в моей памяти просто не может быть. Из школы меня выгнали после девятого класса за паршивую успеваемость и хулиганистый характер. И пошел я в бурсу получать мужскую профессию электрика.

А дальше армия, аварийно-спасательные войска. Собственно, так и началась моя служба в МЧС. В декабре девяностого, пока я служил, создали Российский Корпус спасателей. Годом раньше у нас на Кубани появился краевой оперативно-спасательный центр, в восемьдесят девятом.

Через два года на базе этого центра организовали Северо-Кавказскую региональную поисково-спасательную службу, куда я и пришел после армии. Вся моя учеба заключалась в повышении квалификации и регулярном подтверждении звания. В начальники я не стремился. И только во время очередной реорганизации меня заставили заочно закончить хоть какое-нибудь средне-специальное училище. Выбор был невелик: уволиться или отучиться. Я выбрал второе.

В родные места вернулся в начале двухтысячных, когда в нашем провинциальном курортном городке создали поисково-спасательный отряд. Надо было сменить обстановку, да и Петрович уходил на повышение именно сюда, на свою малую родину. А мне нужно было сменить обстановку после случившегося с Галкой…

«Ну вот опять! — я мысленно скривился. — Интересно, сон изменится, если я буду думать о Галчонке?» Додумать я не успел, на меня налетело молодое разгоряченное тело, едва не сбив меня с ног своими приятными, в меру пышными округлостями.

— Ой! — пискнула девчонка, пытаясь удержать в руках тарелку с бутербродами. Одуряюще запахло чесноком и поджаренным хлебом.

— Леший, а у нас лампочка перегорела, поменяешь? — весело заверещала девица. — А мы тебя кофе угостим! Мне вчера родители посылку прислали. Я очень просила. На, держи! — девушка сунула мне под нос бутерброд. — Новый рецепт, называется, ты не поверишь! — она снова хихикнула. — Еврейская закуска! Вот ты знаешь, при чем тут евреи? И я не знаю! Но вкусно-о-о! — тараторка замолчала, ожидая, когда я оценю кулинарный студенческий шедевр и выдам вердикт.

Девчонка пританцовывала на месте, не сводя с меня озорных глаз. В коридорном полумраке они ярко блестели, вызывая желание заглянуть в них поглубже.

— Леший? — я удивленно выгнул бровь, перехватив двумя пальцами кусок хлеба, щедро намазанный чем-то белым.

Понюхал. Пахло чесноком. В полумраке коридора на глаз невозможно было определить состав этого чуда поварского искусства. Но живот вдруг заурчал, требуя немедленно закинуть бутерброд в рот, и я осторожно откусил.

Еврейская закуска, а и правда, кому пришло в голову так обозвать смесь советского сырка «Дружба», вареных яиц, чеснока и майонеза? Вспомнилось, как мы с мамой готовили такие бутерброды на Новый год. «На первую закуску», — улыбалась матушка, глядя, как я старательно натираю на терке вареные яйца.

— Ну а кто ты еще? — хихикнула девушка. — Это для своих пляжниц ты Алекс Делон и Д`Артаньян в одном флаконе, а по мне леший и есть! Морочишь курортницам головы, кружишь мысли почище лесовика. Так что, придешь? — без перехода закончила девчонка.

«Светик-семицветик, — вспыхнуло в голове. — Все зовут ее Светик-семицветик, и только я, Алексей Лесаков, для друзей Леха или Леший, зову ее Цветок!» — неожиданное открытие ошарашило.

Я нахмурился: галлюцинации переставали быть томными и становились слишком уж настоящими…

— Приду… Цветок… — выдавил я из себя.

— Жду-у-у! — пропела Светик и унеслась, оставив едва уловимый аромат женского разгоряченного тела. — Можешь и своих мушкетеров приводить, я им тоже работу найду! — крикнула она напоследок и исчезла за какой-то из дверей.

Я прикончил бутерброд в один укус и пошел дальше на поиски туалета. Для студенческой общаги здесь было неприлично тихо. Где-то бренчали на гитаре, где-то резались в «козла», судя по стуку костяшек о стол. За многими закрытыми дверьми стояла тишина, словно студенты разъехались.

Из открытых доносились голоса, то громкие, то тихие. Кто-то храпел, кто-то что-то неразборчиво бубнил под нос, наверное, готовился к экзамену. Обычная общага советского типа, в которой я никогда в жизни не был. Разве что в кино видел, но вот так, навскидку, ни один фильм не могу вспомнить с таким антуражем.

И эта девушка. Почему семицветик? Почему Цветок? За всю свою долгую жизнь после смерти Галчонка я ни одной барышне не давал такого имени. Киски, зайки, малыши, солнышки, реже мышки и птички… Без разницы, как их звали по паспорту, они не оставляли следа, следовательно, я не запоминал их имен.

«Потому что в прошлом году Светка неудачно покрасилась!» — вспыхнуло в сознании, а перед глазами пронеслась картинка: Цветок с серобуромалиновыми прядями, с красными заплаканными глазами у меня в комнате. Мы сидим, обнявшись, я ее утешаю. Мы… друзья, что ли? Судя по всему, да. Мое молодое тело в этом замысловатом сне никак не отреагировало на тугую полную грудь, которой Светик ко мне случайно прижалась в момент столкновения. Или не случайно?

Голова по-прежнему гудела, а мочевой пузырь требовал немедленного облегчения, и я ускорился. В какой-то момент вдруг понял, что иду не туда, что туалет находится в другом конце бесконечного коридора, я резко развернулся и ускорился в обратном направлении. Откуда я это знаю? Хотя да, сон-то мой, значит, и приключения мной придуманы.

Наконец мой нос учуял знакомые ароматы общественного гальюна. Те самые резкие флюиды, которые невозможно вывести даже хлоркой. Убойная смесь дерьма, мочи и единственного спецсредства, которое хоть как-то перебивало смрад сортира. Поморщившись, я толкнул дверь и вошел внутрь, стараясь не дышать.

Смесь сигаретного дыма, аммиака, хлора и шипра моментально осела на легких. Сразу захотелось покурить, чтобы перебить запах. «Интересно, а в этом сне я курю? — подумалось мне, и тут же вспомнились слова рыжего про соревнования, которые на носу. — Видимо, нет».

Скривившись от огорчения, я толкнул ближайшую дверь и зашел в отхожее место. К моему удивлению, унитаз оказался хоть и старым, с желтоватыми потеками, но чистым. Видно было, что уборщица знала свое дело. Или это студенты надраивали? Вроде в советских общагах практиковался график дежурств. В нашей школе, к примеру, классы дежурили понедельно.

Самое теплое место разыгрывалось среди одноклассников втихушку от классухи. Дежурство на этаже во время занятий считалось козырной темой. Законно прогулять уроки, кто б от такого отказался? Дурили мы нашу милую старушку Анну Николаевну как могли, лишь бы не соблюдать составленный ею график.

Так что на блатном месте всегда дежурила наша гоп-компания, заводилы класса, так сказать. Далекие от успеваемости, до откровенных двоек мы не скатывались. Скрытые лидеры, как пишут в учебниках по психологии.

Облегчившись, я вышел, вымыл руки мутноватой водой, текущей из крана. Горячей не было. Но в этом я даже не сомневался. Если предположить, что в моем сне лето, отключение воды на месяц, а то и на все три, — нормальная практика тех времен. У нас и в двадцать первом веке летом отключают горячую воду.

В военном городке и микрорайонах нашего курортного городишки это норма. А я лет десять назад продал квартиру и переехал в свой дом. Газовая колонка и никаких отключений. С мая по ноябрь еще и летний душ в саду. Красота!

— Сюда пошел! — раздалось за дверью сортира, кого-то смачно толкнули.

— Да отвали ты, урод! — затравленно огрызнулся, видимо, тот, кому прилетело.

— Я те ща выпишу за урода! А ну, зашел в толчок, и не гавкай!

Я оглянулся: прятаться было некуда, ни закутка, ни шкафа, только кабинки. Тихо скользнул к дальней. Обычно там уборщица хранит тряпки, ведра, швабры и химию, на двери углового толчка, как правило, висит табличка «не работает». Инстинкт не подвел, я осторожно закрыл за собой двери и затаился.

— Ну что, сучонок, где деньги?

— Какие деньги?

— Те, которые ты мне должен!

— Я тебе ничего не должен! Ох!

Раздался глухой удар. Я осторожно приоткрыл дверь. В щелку видно было забитого пацаненка в потрепанной рубашке, коротковатых для его возраста брюках, сбитых ботинках и очках.

— Должен, Колюня, должен! Из-за тебя я не сдал экзамен, — чьи-то крупные руки ухватили Николая за рубаху и притянули к себе. — У меня теперь пересдача. Меня из-за этого тренер на соревнования не берет, как неуспевающего!

Парнишку хорошенько тряхнули. Голова мальчишки мотнулась и приложилась о стену. Он застонал от боли, но все равно огрызнулся, перехватив запястья вымогателя.

— Учить надо было!

— Ах, учить! — рявкнул разъяренный неуч. — Ну, я тебя сейчас научу! Головой в унитаз!

Паренька схватили за горло и потащили спиной к очку. Я выскочил из засады и рявкнул:

— А ну, отвали от него!

От неожиданности шкаф выпустил из рук свою жертву, и пацан едва не упал, отшатываясь назад.

— Зря ты, — прохрипел несчастный, глядя расширенными от страха глазами, как бык разворачивается в мою сторону, сжимая кулаки.

Я улыбнулся и покачал головой.

— Может, не надо?

— Я тебя щас в порошок сотру, сучонок, — заревел отморозок и кинулся на меня.

Глава 3

«Интересно, это тело во сне умеет драться?» Но додумать я не успел, сработали инстинкты. Я отступил вбок, и тушка неандертальца пролетела мимо. Разъяренный парень едва успел притормозить, чтобы не влететь лицом в ближайшую стену.

— Ах ты сука! — разворачиваясь, выдохнул неуч, на удивление профессионально скользнул в мою сторону, и вдруг его кулак полетел мне в лицо.

Собственно, на это и был расчет. Я качнулся навстречу и резко ударил в солнечное сплетение. «Черт, Леха, а ведь ты не знаешь возможностей своего нового тела! Опрометчиво, брат. Но это же мой сон, не так ли? А дерусь я с малолетства. И не с такими кабанами приходилось сталкиваться». Мысли плясали, а руки наносили удары в автоматическом режиме.

И я ударил еще раз. На этот раз сбоку в челюсть. Как говорится, инстинкты не пропьешь, даже если очень стараться. Проверено на себе. Клиент поплыл. И я добил его двоечкой прямых в нос. Пацан рухнул на пол как подкошенный. Черт, и что теперь с ним делать?

— Ты его что, убил? — просипели за спиной.

Надо же, не ушел.

— Да нет, очухается, что такому быку сделается, — хмыкнул я.

— Спасибо, — мальчишка поколебался, но потом все же протянул мне руку. — Виталик, первый курс, начальные классы.

Ух ты, неожиданно. Я думал, будущий физрук, хоть и хлипкий.

— Алексей. Для друзей Леха. Ты как умудрился? Хочешь сказать, этот тоже на учителя начальных классов учится? — я покосился на тело, которое застонало и попыталось пошевелиться.

— Нет, конечно, — Виталик осторожно улыбнулся. — Мы живем в соседних комнатах. Я ему шпоры писать отказался. Вот и… — парень развел руками. — Спасибо… Я твой должник.

— Пошли отсюда. Сейчас очнется, снова быковать начнет. А у меня сегодня нет желания вести воспитательные беседы.

Мы вышли из туалета и двинулись по коридору в сторону комнат. Черт, а я ведь не знаю, из какой вышел, когда отправился на поиски сортира. И что теперь делать? Думай, Леха, думай! Со Светиком мы встретились где-то через три двери от нашей с Жекой комнаты. Возле кухни, значит, ищем пищеблок, а оттуда и до Женьки рукой подать.

И все-таки странный сон. По идее, именно я должен всем управлять в собственном сновидении. А тут драки, Светики с бутербродами, Виталики незнакомые. Причем впервые на моей памяти еда во сне имеет не только запах, но и вкус. Не знание о них, а самые что ни на есть реальные ощущения.

— Лех, ты в какой комнате живешь?

— Там, — я кивнул головой. — Слушай, а пошли на кухню. Может, там девчонки жратвы какой подкинут? Светик-семицветик сегодня такие бутерброды наваяла! — я закатил глаза. — Пальцы оттяпаешь!

— Даже не знаю… — Виталик все еще настороженно на меня поглядывал, стараясь делать это незаметно, словно оценивал мою адекватность.

Видимо, не каждый день за него заступаются. Хотя, думаю, на него впервые кто-то в общаге напал.

— Скорее мы половником получим от девочек, чем нам супа нальют.

— И часто он тебя так третирует?

Я пропустил мимо ушей его слова про студенток, мне просто нужно было добраться до кухни, а дальше я уже соображу, где наша с Жекой комната. Интересно, а это нормально — считать во сне своим место в общаге?

— Нет… — первокурсник замялся. — Сегодня впервые… Обычно просто достает словами, оскорбляет, требует домашку сделать или конспект заставляет переписать.

— И что? Ты переписываешь? — я покосился на мальчишку.

Ну да, переписывает, куда ж ему деваться. Учится на девчачьем факультете, со спортом если и дружит, то с какими-нибудь шахматами. Так что у здоровых лбов, не отягощенных интеллектом, целый букет шуток и издевательств для пацана.

Даже мишень на спину вешать не нужно. У него на лице написано «Пни меня». Хотя… в туалете он сопротивлялся. Проиграл бы, конечно, и в унитаз увалень его бы окунул, но без боя, думаю, сдаваться не собирался. Значит, характер есть. Помочь, что ли?

Черт, Леха, остановись! Это всего лишь сон. Ты кому собрался помогать? Своей же собственной галлюцинации? Вот очнешься и расскажешь мозгоправу, что тебе снилось. Он тебе по полочкам разложит, что было, что будет и чем сердце успокоится.

Хотя нет, ничего-то ты, Алексей Степанович, не расскажешь никакому психу. Иначе отправят тебя на реабилитацию под Ростов в санаторий, а то и вовсе спишут на гражданку с каким-нибудь мудреным психологическим диагнозом. А без работы я не смогу. Не сопьюсь, конечно, но и долго не протяну.

— Лех… ты куда? Пришли мы, — Виталик замер возле прикрытой двери.

— Задумался! — я широко улыбнулся и не менее широко распахнул двери в студенческий пищеблок, в котором в реальной жизни никогда не был. — Привет, девчонки! А не угостите ли двух несчастных рыцарей пирогами да блинами? Можно и супчиком, подойдут и пельмешки с пылу с жару! А мы для вас… — я подмигнул обалдевшим от моей наглости трем девчатам, кашеварившим на кухне, — все, что хотите, сделаем. Правда, Виталя?

— Д-да, — смутившийся Виталик отводил глаза от раскрасневшихся от готовки девушек в домашних коротких халатиках.

— Леший, ты своим курортницам сказки рассказывай, а нам не надо, — хихикнула черноглазка, помешивая что-то в небольшой кастрюльке. — Знаем мы тебя, правда, девочки?

Девочки нестройно закивали, подтверждая слова подруги. Но стрельнуть глазками из-под ресниц и кокетливо улыбнуться успели, поправляя кто пуговичку на халатике, кто платочек на голове.

— Да какие курортницы, радость моя черноглазая? Черногла-а-азая каза-ачка, наливай-ка нам борща! — на свой лад перепел я фразу известной песни. — Признавайся, Галка, казачка ты или нет? Борщ-то наш кубанский варить умеешь? — широко раскрыв руки и делая вид, что сейчас подойду и схвачу в охапку, гаркнул я.

Черноглазая и черноволосая Галина заверещала, выхватила ложку из кастрюли и замахнулась на меня, отскакивая в сторону. Подружки запищали из солидарности, больше хихикая и делая вид, что будут сопротивляться.

Да уж, если и был секс в СССР, то точно в советских общежитиях. По-другому никак. Вон они какие… аппетитные, свежие, не изуродованные силиконом ни разу. Все свое, натуральное, так в ладони и просится… обнять, подержать, поцеловать.

Так, Леха, старый ты кобель, а ну, тормози! Тело-то у тебя во сне молодое, гормоны, поди, гуляют. А если над тобой сейчас медсестричка с иглой склонилась или, того хуже, с судном? А у тебя… кхм… причинное место колом стоит? Отставить думать о натуральных брюнетках и блондинках. А рыжуля-то просто огонь! Ишь как зыркает… на Виталика? Ого! Неожиданно!

— Так что, красавицы, угостите, чем товарищ Брежнев послал?

Бога я в последний момент с языка скинул, вспомнив, что в моем сне 1978 год. Что-то все больше мне начинало казаться, что никакое это не сновидение. Очень уж все такое… реальное, живое. Настоящее. Да еще эти запахи, ощущения настоящести, что в драке, что в столкновении со Светиком. И в общении с Женькой все было чересчур натуральным.

А имена? А истории? В той моей доинфарктной жизни я ни одну из этих девчонок не знал. На что угодно могу поспорить. Тогда откуда они взялись в моей голове? Почему не Галка, по которой я до сих пор невыносимо скучаю, да так, что порой во сне вою? Сам не слыхал, случайные ночные подруги рассказывали, когда будили. Стоп. Черноглазая-то Галина.

Я с трудом удержал улыбку на лице, впиваясь взглядом в чернобровку. Сердце вдруг сделало кульбит: сначала рухнуло в пятки, а потом забилось как сумасшедшее, выпуская надежду.

— Эй, Леший, ты чего? — перестав улыбаться, пискнула Галя. — С тобой все в порядке?

Да нет, точно не она! Моя Галка, она такая… такая! Эх, и тут покруглее была. И там поаппетитней, и волосы у нее шелком переливчатым лились до самой попы, с синими искрами от естественной черноты. Ка-аза-а-ачка. Порода — дело такое, в любом теле выход найдет.

А эта красавица из средней полосы, наверное, судя по говору. Как говорится, наше кубанское «гэ» из казака вытравить можно, и даже шоканье дома оставим. Но настоящую кубанскую дивчину сразу признаешь по плавному, тягучему, словно прозрачный весенний мед, говору, по округлости слов, по застенчивой улыбке. Только южанки, выросшие в кубанских краях, выступают павами, очаровывая мужчин одним лишь коротким взглядом из-под ресниц, крутыми бедрами и длинными косами. Одним словом, кровь с молоком.

— Лех, ты чего? Привиделось что? — Виталик дергал меня за рукав, а я не сводил глаз с черноглазки.

Что-то не то, видать, проявилось на моем лице, раз девчонки враз перестали смеяться и кокетничать.

— Привиделось, да уже развиделось, — с трудом улыбнувшись, отшутился я. — Эх, Галина, а ведь я жениться хотел на той, кто борща мне сварит да угостит. Не судьба, значит. Ну, бывайте, девчата!

Я ослепительно улыбнулся, сглаживая шуткой свое странное поведение, развернулся и вышел из кухни, не давая девушкам отшутиться. А то так и правда женишься в собственном сне на своей же галлюцинации! Девчата что-то загалдели вслед, но я уже не вслушивался.

— Лех, с тобой точно все в порядке? — окликнули меня сзади.

Надо же, Виталик все еще рядом. Эх, добрый ты пацан, Виталя, а на таких, как правило, всю жизнь ездят. Бабу бы тебе настоящую, такую, чтоб ух… и ты в генералах. Или нет, тебе в министры образования прямая дорога. Стоп!

Я так резко остановился, что Виталик в меня врезался.

— Ох… — парнишка отшатнулся.

Я развернулся и спросил:

— Виталь, а какая у тебя фамилия?

— А тебе зачем? — первокурсник снова напрягся.

— Да так, лицо у тебя больно знакомое, может, пересекались где.

— Ну… Гетман я, Виталий Александрович. А ты?

— А я, Виталий Александрович, — я широко улыбнулся и протянул ему руку. — Лесаков Алексей Степанович я! И быть тебе, Виталя, министром образования, да вот хотя бы Астраханской области! Только жениться тебе нужно, и непременно на той рыженькой, на Любаше! — имя само сорвалось с языка. — Ты видал, как она на тебя глазела?

Вспомнил я, как куролесили мы с астраханскими каскадерами. Мужики у нас в кино снимались. Ну, точнее, они в «Выкрутасах» дублировали артистов в сцене с катером и коньяком, а мы, МЧС, соответственно, страховали всех участников процесса. Ну а вечером слово за слово, таранкой по столу, сидели пиво пили, слушали веселые истории из жизни каскадеров.

Тут Серега и рассказал, как они снимали рекламный ролик для астраханского образования. И как министр Виталий Александрович Гетман потом отучал от незапланированных трат местное управление образования. Работа каскадеров дорого стоит. А в бюджете, как известно, денег никогда нет.

— Скажешь тоже, жениться… Да и не смотрела она на меня… Я первокурсник, а она… — парнишка залился краской. — Ее девчонки засмеют, если она с малолеткой встречаться станет.

— Эх, Виталя, смекалка города берет. Если женщина что-то просит, то ей надо непременно дать! Иначе она возьмет сама! И в твоем случае это будет стопроцентный джекпот!

— Чего?

— Говорю тебе, Любаня — твой счастливый билет в счастливое семейное будущее, и не только! Дерзай! Любаша девчонка умная, по глазам видно, она своего не упустит. Но инициатива-то должна от мужчины исходить, понимаешь?

— Д-да… — Виталик таращился на меня круглыми глазами. — П-понял… А…

— Вот ты где! Леха, ну сколько можно тебя ждать! Нам на работу давно пора! — Женька выплыл из сумрачного коридора, как Хабенский из сумрака.

Работа? Интересно, где это мы, советские студенты, можем летом работать?

— Ну, бывай, Виталя. Ты, если что, заходи в гости. И обязательно подумай над моими словами! — я подмигнул парню. — Идем, что ли?!

— А… куда заходить-то? — Ишь ты, быстро учится, набрался-таки смелости, спросил.

— Жека, а расскажи-ка товарищу Гетману, где мы обитаем!

— Так в двести двенадцатой, здесь недалеко.

Отлично. Спасибо, Женька, спасибо, дорогой мой человек. Вот я и узнал номер собственной комнаты в студенческой общаге. Смутные сомнения про сон не сон одолевали меня со страшной силой. Интересно, смогу ли я выйти из общежития? Сменится картинка или нет? Или я все-таки проснусь при попытке открыть дверь в эту реальность?

Мы расстались с Виталиком и двинули в нашу комнату. Я запоминал дорогу, считая двери от кухни. «Бедненько, но чистенько», — эти слова крутились в голове, пока я шел за другом. И, видимо, за настоящим другом Алексея Лесакова, о чужом человеке так не заботятся.

И тут я замер посреди коридора. До меня вдруг дошло, что представился я Виталику не своим именем, под которым прожил пятьдесят с хвостиком лет, а именем пацана, в теле которого я себе снился. Или все-таки не снился?!

Интересно, если я все-таки каким-то образом лежу в реанимации в своем времени, а мое сознание переместилось сюда, в семьдесят восьмой год, то сознание студента Лехи по прозвищу Леший сейчас в моем? Бедный пацан! Думаю, это страшно, очутиться в почти мертвом теле. Без голоса, без зрения, без возможности позвать на помощь. Обещаю, парень, я найду способ вернуться и вытащить тебя в твою жизнь. Спасатели никого в беде не бросают.

И вот еще что странно: почему я не помню последние минуты или часы перед тем, как мы поменялись местами? Или это все-таки мой персональный реалистичный кошмар и я просто лежу под аппаратами и вижу живые сны?

Мы зашли в комнату, и я оглядел наше жилье уже осмысленным взором. Обычная юношеская берлога. В меру замусоренная, в меру разграниченная на зоны. Две панцирных кровати. Стояла такая у бабушки в саду, любили мы с двоюродными братанами на ней прыгать. Две совдеповские неубиваемые тумбочки с чуть перекошенными дверцами.

Неожиданно вспомнилась история знакомства моих родителей. Дверцы у этого лакированного предмета советского общажного интерьера то и дело приходилось чинить. Тумбочки хоть и добротные, но дверцы все время проседали, да и ножки у стульев подкашивались и норовили отвалиться. Вот девчонки и повадились просить парней отремонтировать, коменданта пока допросишься: то времени нет, то гвоздей. Заодно и женихов себе приглядывали порукастей да похозяйственней. Так и случались внезапные встречи и зарождались отношения. Так отец и приглядел веселую русоволосую девчонку, свою будущую жену, мою маму.

Интересно, а у Алексея Лесакова матушка жива? Я-то давно один по жизни, всех похоронил… И что делать, если да? Родная мать сына признает в любом облике, хоть калекой, хоть без лица. А тут, считай, сын и не сын вовсе, душа-то не его. Или все-таки сознание? Так, Леха, хватит философии, будем решать проблемы по мере их поступления!

Я присел на свою кровать и продолжил разглядывать незамысловатый пацанячий быт. Женька что-то собирал в сумку, возился у стола, потом у шкафа и не обращал на меня внимания.

Жекина сторона была увешана разномастными плакатами, от популярных советских звезд тех времен до зарубежных грудастых певичек. Встречались даже вырванные страницы из журналов «Крестьянка» и «Работница» с нашими советскими красавицами. Помню, когда в школу в среднее звено перешел, девчонки поголовно увлеклись песенниками.

Брали толстую тетрадку листов на девяносто шесть и записывали туда любимые песни советской эстрады, а в качестве украшения — вырезки из этих самых журналов, портреты звезд. В этих популярных журналах были даже развороты с фотографиями певцов и текстом песни с аккордами, а под Новый год — с календарем.

Я оглянулся на свою стену. На моей стороне висел один-единственный плакат с неизвестным мужиком на фоне заснеженных пиков в горнолыжном прикиде. Еще бы знать, кто он. Надо будет осторожно выяснить, чем увлекался Алексей.

Заглянул в прикроватную тумбочку. Внутри лежала электрическая бритва «Харьков» в кожаном чехле со сменными лезвиями и зеркальцем, вставленным в кармашек. Взял в руки, принюхался. Кожа все еще остро пахла, значит, недавнее приобретение. Интересно, откуда у студента-второкурсника такая дорогая вещь? Состоятельные по меркам Союза родители? Или заработал? Если заработал, то как?

Новые историки утверждали в своих умных книжках, что в конце «семидесятых» моральные нормы стали проще. Если вспомнить длину юбок, в которых ходили в то время советские девушки, то вполне соглашусь.

Юбочка Кати Снегиревой из «Афони» не оставляла никакого простора для воображения. Зато фраза «вот мы в ваши годы такое не носили» звучала так часто, что молодежь в нее искренне верила. В том числе и я. Пока не посмотрел однажды семейный альбом в подростковом возрасте. И не увидел мамины наряды. Удивился.

Кстати, и родная коммунистическая партия потихоньку начала терять авторитет. Советские люди понемногу смелели, отказывались ходить на общественно полезные мероприятия. И комсомольско-пионерским вожакам приходилось придумывать все новые и новые способы добровольно-принудительного шантажа.

Я хмыкнул про себя. С тех пор в этом плане мало что изменилось.

А я вот любил ходить с батей на демонстрации малолетним пацаном. Да и став старше, искал любой повод откосить от школьной обязаловки. То ли дело шагать в одном ряду с веселыми взрослыми мужиками завода «Полиграфмаш», с транспарантами и растяжками, с кучей шариков в потной ладошке и с приколотым на грудь флажком. Когда уставал, отец сажал меня на плечи, и моему восторгу не было предела.

Маршировать вместе со школой мне претило. Топать в школьной форме в обязательном пионерском галстуке через полгорода на площадь Ленина в колонне недорослей под раздраженные окрики уставшей классной руководительницы. Еще бы она, Анна Николаевна, была довольна: очередной праздничный день, как и десятки других, она тратила не на свою семью, а на чужих детей.

Лимонад и пирожки в заводском буфете перед началом движения. Пирожные трубочка или корзиночка с белковым кремом после. А дома ждала мама и родня, и мы уходили дружной толпой на старое стрельбище на пикник! Шашлыки, бадминтон, футбол, первые купания в море на майских… Эх… Как молоды мы были…

— Леха, ты чего сидишь? Переодевайся! Мы и так опаздываем! Если Стрижаков начнет с нашей вышки, влетит нам по первое число!

«Вышка? Что за вышка и во что переодеваться?» — я огляделся в поисках хоть какой-нибудь униформы.

— Твое барахло в шкафу, — ворчливо прокомментировал мою растерянность Жека. — Люська вчера притащила, да еще и отругала, мол, заняли все веревки своими плавками да майками! Подумаешь, цаца какая! — Женька повернулся ко мне лицом, и только тут я заметил, что на нем темно-синие шорты из легкой ситцевой ткани и белая майка-алкоголичка, эффектно обтягивающая подкачанный торс.

Я задумчиво окинул его взглядом, поднялся с кровати и пошел к шкафу. «Как бы не спалиться, за Лесаковым и так сегодня косяк на косяке, если я еще одежду свою не признаю, Женька точно заподозрит неладное и врача вызовет… из психушки».

Распахнув дверцы шкафа, я внимательно оглядел нехитрый гардероб, разместившийся на вешалках и полках, и задумался. Знать бы, куда мы идем, на какую работу… Жекин наряд я оценил. Свой такой же обнаружил. А обувь? Этот паразит все еще стоял в тапочках возле зеркала и укладывал свой чуб, словно собирался на свидание.

Я уже хотел сработать под дурачка и поинтересоваться, куда это друг-товарищ так прихорашивается, как вдруг вспомнил утреннюю Женькину болтовню про каких-то северянок, про то, что я кого-то обещал покатать на кораблике.

Так, предположим, работа на пляже. Я задумчиво окинул взглядом куцый набор обуви. На нижней полке стояли только кеды. Я не успел определиться, Жека прошел мимо меня к выходу и сунул ступни в темно-синие сланцы. Рядом стояли еще одни. Я рискнул предположить — мои. Быстро вытащив шорты и такую же майку, я, не стесняясь, стащил с себя футболку и треники, нацепил «униформу», мысленно порадовался своему молодому спортивному накачанному телу, обулся и вопросительно уставился на друга.

— Пошли, что ли?

— Сумку брать будешь?

Я оглянулся. На стуле возле двери валялась сумка из искусственной кожи с надписью Lada Avtoexport. Я ухмыльнулся: отец подарил мне такую же на десять лет. Хитро улыбаясь, предложил заработать рубль за внимательность.

Помнится, я целые сутки рассматривал этот шедевр советской кожгалантереи, пытаясь понять, что в нем такого скрытого или тайного. Пока наконец не обнаружил, разглядывая сумку с увеличительным стеклом, что машина на картине праворульная!

Мы не успели выйти из комнаты, как двери распахнулись, и к нам ввалился запыхавшийся пацан, по виду первокурсник.

— Стучаться не учили? — недовольно буркнул Женька.

— Здрасьте, — дерзкий пацаненок, глядя на нас нахальным взглядом, постучал по косяку. — Там это… Петрович объявил общий сбор в комнате отдыха. Срочно! Прям щас! Быть всем!

Малолетний сайгак развернулся и, не прощаясь, помчался дальше по коридору. Через минуту мы услышали, как он врывается в очередную комнату и с порога тараторит ту же самую инфу.

«Надо же. И тут Петрович… Кто такой? Тренер? Педагог?» — размышлял я, топая за погрустневшим Женькой. Не иначе как срывалось у него на пляже утреннее свидание. Не повезло парню.

Мы спустились на первый этаж, свернули направо, ввалились в небольшую светлую комнату и нестройно поздоровались на два голоса. Нам ответил такой же хор юношеских ломких басков, и один прокуренный взрослый голос велел подходить поближе и слушать внимательно. Что мы и сделали.

Когда невысокого роста кряжистый мужичок в тельняшке обернулся, я едва не потеря дар речи: передо мной стоял Петрович собственной персоной! Мой начальник из той моей реальной жизни. И только спустя пару минут до меня дошло — это не он! Я выдохнул и наконец услышал, что он что-то раздраженно, даже зло, объясняет парням. На последней фразе я окончательно включился.

— Так, орлы! — Петрович сердито рубанул воздух ладонью. — Повторяю для особо одаренных! На сегодня все свиданки отменяются! Вечером мы при полном параде идем патрулировать город вместе с ребятами из ДНД. Я все сказал!

Глава 4

Наша компания недовольно загудела.

— Не обсуждается! — отрезал Петрович. — Сегодня концерт на открытой сцене. У милиции на сегодня запланирован рейд. В последнее время карманников много развелось. Мы на подхвате, смотреть в оба! Форма одежды — парадная! Встречаемся в шесть возле опорника! Повязки нам выдадут! Все, свободны! Марш на дежурство. Там, поди, уже все утопленницы устали тонуть, вас дожидаючись! — хмыкнул тренер нашей сборной по парусному спорту.

Мы гурьбой высыпали из общаги и разошлись парами в разные стороны. Пляжей было несколько: Центральный, Каменка, Детский (он же Козий) и Пятачок на самой оконечности Городской косы. На самом деле купаться там запрещалось, но местные на запрет не обращали никакого внимания, а вместе с ними туда повадились ходить и отдыхающие. На Каменку и Детский парни решили идти пешком, было недалеко. А нам с Женькой предстояло ехать на единичке до центрального рынка, а там пересаживаться на «четверку» и под конец топать пешком.

Именно нам с Жекой предстояло дежурство на Пятачке: знали мы его как свои пять пальцев, потому что занимались в учебно-спортивной парусной секции. Пока ждали автобус, решили выпить по кружке холодного кваса.

Слегка помятая желтая бочка стояла в тени старого разлапистого клена. Не помню даже, в каком году они исчезли с улиц нашего курортного городка. Сейчас квас разливают в заводские металлические теги, продают в пластиковых полторашках или банках. В советских квасных бочках из моего детства даже в самую сильную тридцатиградусную жару квас всегда оставался холодным

На стуле, как на троне, восседала дама средних лет с суровым неприветливым лицом легендарных советских продавщиц. Облаченная в почти белые халат и косынку женщина наливала страждущим кому в пол-литрушку за шесть копеек, кому в граненый стакан за три. За трехлитровый термос народ отстегивал тридцать шесть медяков. А если накинуть сверху четыре копейки, то продавщица наливала холодненького прям с горкой!

Я завис, разглядывая пацаненка лет десяти, который стоял в очереди с красным в горох бидоном. Точно такой же был у нас. Все лето именно я бегал за квасом к военторгу. Впрочем, к нему же с этой посудиной я ходил и за молоком. В тени высоких ясеней стоял молочный киоск. Там из больших блестящих фляг такая же дородная дама разливала огромным половником в тару советских граждан молочко. Двадцать восемь копеек за литр!

Подошла наша очередь, и мы с Женькой заказали две пол-литры. Отошли в сторонку и принялись неспешно пить. Автобусы ходили редко, так что летнюю ленивость мы отчасти могли себе позволить.

Я наблюдал, как продавщица ловко ставит грязные стаканы на вертушку и ополаскивает их водой, и размышлял: не хочется признавать, но, походу, я оказался героем одной из своих любимых книг. Попал в тело молодого студента и теперь проживаю его жизнь. Точнее, буду жить свою собственную заново…

Поздравляю тебя, друг ты мой Леха, даже здесь, в этом далеком 1978 году, ты не кто иной, как спасатель! Второй шанс, говоришь? Ну-ну. Я вышел из благостной тени деревьев в объятия горячего южного солнца и заказал еще одну кружечку кваса, радуясь, что расстроенный из-за вечера Женька не мешает мне думать своей болтовней.

Нет, дорогой товарищ спасатель второго класса Алексей Степанович Лесовой, это все не сон, это твоя новая реальность в твоем родном городе, в котором ты родился и вырос, из которого ушел в армию. В котором до сих пор тянешь лямку в поисково-спасательном отряде МЧС.

Сейчас, когда воспоминания студента полностью осели в ячейках моей собственной памяти, я осознал, что с именем мне повезло. Студент-второкурсник оказался почти полным тезкой, звали его Алексей Степанович Лесаков! Парень он был хороший, после первого курса остался сиротой, умерла бабушка, которая воспитывала его с пятнадцати лет: родители-альпинисты погибли в горах при сходе лавины.

Парнишка оказался активным, занимался парусным спортом, хорошо плавал, любил читать приключенческие романы, был неотразим в глазах девичьей общественности. Голубые глаза, копна пшеничных волос и накачанное в меру спортивное тело вкупе с высоким ростом превращали его в лакомый кусочек не только для одиноких отдыхающих тридцатилетних дамочек.

Вопросы «за что?» и «зачем?» передо мной не стояли. А вот мысли о том, как выжить в этом слабо знакомом мне времени и вернуться назад, жрали нервные клетки со скоростью пираний. Второй шанс и новая жизнь — это все хорошо. Но мозги-то старые, за плечами полтинник всякого разного. И Галина… Кто будет ухаживать за ее могилой? Некому. Сироты мы с ней по жизни.

Стоп! Мелькнула какая-то мысль, и я попытался ухватить ее за хвост. Но тут, пыхтя и громыхая, подкатил старый желтый дребезжащий городской автобус под номером один, прозванный в народе «единичка».

Мы торопливо поставили кружки на влажный поднос и ломанули в сторону общественного транспорта. Попасть внутрь знаменитого ЛиАЗа на курорте в любое время дня —— тот еще квест. Уж это я хорошо помню.

Мамашки с огромными пляжными сумками или пакетами, с колясками и орущими от жары детьми. Бабульки с авоськами, требующие уступить место. И попробуй не встань, не уважь старость! Всю дорогу, пока не выйдешь, тебя будут костерить на весь автобус, сотрясая воздух репликами: «Что за молодежь пошла!», «Бессовестные!», «Мы за вас кровь проливали!», «Кто вас воспитывал!». Впрочем, вредные бабки-скандалистки существуют во всех временных потоках!

С трудом запихнувшись в раскаленное железное нутро, мы оказались зажатыми со всех сторон потными телами. За нашими спинами с трудом закрылась дверь, битком набитый автобус отчалил от остановки. И началась автобусная игра: «Передайте за билет», «Прокомпостируйте, пожалуйста», «Мужчина, вы мне все ноги отдавили», «Женщина, не тыкайте в меня вашей авоськой», «Уберите от меня вашего ребенка!».

Мы передали десять копеек за два билета, попросили прокомпостировать. И погрузились каждый в свои мысли, в этом живом потном клубке человеческих тел хотелось только молчать, аккуратно вдыхая через нос. Мне всегда казалось, что не только женщины, но и некоторые мужчины, перед тем как зайти в общественный транспорт, специально обливаются одеколоном и духами.

На таком автобусе я ездил в музыкальную школу учиться играть на гитаре. Хотя чаще все-таки бегал пешком через городской парк, а деньги экономил на фруктовое мороженое за семь копеек в бумажном стаканчике, которое продавали почему-то только летом, или оставлял на сдобу за девять копеек, которую покупал после школы. Любовь к этим двум продуктам я пронес через всю свою несуразную жизнь.

Одна из центральных парковых аллей выходила на прогулочную зону — длинный широкий тротуар, пересекающий почти половину города. Заканчивался бульвар возле Гостиного двора, который местные называли просто «центральный рынок», а то и вовсе «базар».

Построенный по образу и подобию петербургского, но только в миниатюре, Гостиный двор был сердцем провинциального купеческого городка до Советов, им же остался и с приходом коммунистов.

Кубанскими фруктами и ягодами, арбузами и дынями, творогом и молоком торговали внутри Гостиного двора. Снаружи это были магазинчики, не всегда наполненные нужными товарами.

Нас вынесло человеческой волной на базаре, мы пересели на другой автобус и вскоре добрались до центрального пляжа. За три года до моего рождения в честь тридцатилетия Дня Победы на пляже торжественно установили бронекатер-памятник «Патриот».

Бронированный катер БК-162 построили в годы войны на средства местных жителей. Маневренный катер с двумя мощными американскими двигателями «паккард», двумя танковыми пушками со спаренным пулеметом на борту был самым притягательным местом для пацанвы. Не сосчитать, сколько раз нас сгоняли с него доблестные стражи порядка и дээндэшники! Но мы упорно продолжали лезть на высокий пьедестал, желая прикоснуться к легенде, воображая себя отважными моряками, защитниками нашей необъятной Родины.

Мы выскочили возле «Патриота» и помчали на Пятачок. Время катастрофически утекало. А начальник местного отделения ОСВОД (общества спасения на водах), Сидор Кузьмич Прутков, терпеть не мог опоздавших. И мы смело могли рассчитывать на какую-нибудь каверзу с его стороны в качестве наказания.

Мы мчались по тротуару, обгоняя загорелых курортников, лакомящихся советским эскимо за девятнадцать копеек. Огибая мужиков в бумажных панамах-корабликах, которые стояли в очереди за вожделенным пивом. Отпуск, можно и выпить, тем более жена наконец дала добро. А вредная теща осталась дома в другом городе!

Кузьмич уже стоял возле вышки, поглядывая на часы.

— Опаздываем? — рявкнул бывший флотский «сундук», списанный с флота за драку.

Была у него какая-то мутная история, врезал он наглому матросу по мордасам. А тот возьми да и упади за борт. Кузьмичу повезло дважды: дело случилось у пристани, и пацана он успел вытащить. Но из флота его все равно поперли, списали в спасатели.

Сидор Кузьмич мужик был колоритный. Невысокого роста, кривоногий, с огромными длинными руками и силищей как у Ивана Поддубного. Подковы он точно гнул, я лично видел. Точнее, чужая память, тесно переплетенная отныне с моей, об этом напомнила.

Слушая вводные на сегодняшний день, я потихоньку вытаскивал из чужой памяти момент знакомства с Кузьмичом. Впечатление он на нас, студентов-второкурсников, отправленных летом спасателями на городские пляжи, произвел неизгладимое.

«Главное, — вещал Сидор Кузьмич на нашей первой встрече, — помните правила!»

А дальше мы слушали и обалдевали.

Если, к примеру, клиент, он же утопающий, дергается и не желает ни в какую спасаться из мутных вод нашего теплого моря, просто необходимо дать ему для начала в дыню, а потом уже волочь на берег. «А то вцепится, — поучал Кузьмич, — и хрена лысого вы его от себя оторвете, паскуду эдакую! Так вместе и потонете!»

Врезать здоровому или не очень мужику в репу в воде — занятие непростое. Надо знать, как бить. Опоры-то под ногами нет, нужно выпрыгнуть из воды и зарядить в висок сверху. Педагог из Сидора Кузьмича оказался хороший. Разбив по двое, он загнал нас в воду к общеизвестной матери.

Про утопленников, которых он звал по-простому «жмуры», вдалбливал в наши пустые головы главное правило: «Вы, салаги, запоминайте, когда скорая за жмуром приезжает, от дока не отходи! Почему? А потому как должон док записать в своих бумажках, что проводил он спасательные мероприятия. Забудешь, делов не оберешься. Патанатом нарисует потом насильственную смерть — и все, дело труба. Замуздохаетесь отписки писать. Ребра-то при искусственном дыхании сломать — как два пальца отрезать».

Но самое главное правило гласило: утренний клад (ночного утопленника) тащить на соседний участок! И сразу звонить ментам, чтобы они тело на себя брали, бумаги всякие отписывали. Иначе премии лишат. Не нас, конечно, Кузьмича. И обязательно зорко следить за соседями, чтобы подлянку не устроили, свой труп к нам не затащили.

Как ни странно, правила работали. И за все лето ни один курортник на нашем участке не утонул, как ни старался.

Вот и сейчас один крупнокалиберный непротрезвевший мужик, который спокойно лежал на краю дамбы, вдруг подорвался, как потерпевший, глотнул остатки водки из бутылки, любовно зажатой в могучей руке, с трудом поднялся на ноги, оглядел местность и с воплем: «Па-а-ашли все на х…» — сиганул в море.

Кузьмич выматерился и заорал в матюгальник витиеватую речь, умело вписывая в нее информацию про буйки, за которые не заплывать, при этом требовал вернуться «взад» и угрожал самолично утопить залетчика, если тот сейчас же не выплывет на берег. Мы с Жекой молча и слаженно побежали к лодке.

К мужику, орущему благим матом, мы добрались в считанные секунды. Кинули ему круг, а он не берет. Выпятив на нас залитые алкоголем зенки, мужик лупил по воде руками и орал не хуже Кузьмича.

— Держи руль, — крикнул я Женьке, стянул майку и прыгнул за борт.

Ненавижу пьяных на море. Вот выше моих сил понять, какой черт их тянет в воду после принятия на грудь? Хочешь самоубиться, купи веревку с мылом и избавь родных от своей дурной натуры.

Подгребаю. Краем глаза наблюдаю за Жекой. Стоит правильно, близко не подходит, эта живая водяная мельница весом примерно в центнер нашу лодку перевернет в два счета. Оцениваю обстановку и ныряю, чтобы подплыть к бегемоту.

Вспоминаю уроки нашего «сундука». Выныриваю и со всей дури луплю в висок. Мужик смотрит на меня протрезвевшим взглядом. А из носа у него течет кровь. Черт, Леха, как ты мог промазать-то? Удар отработанный! Удар — да, а вот тело-то новое, не слушается еще.

Снова прыгаю.

— На-а-ач! — понимаю, что мимо.

Теперь у моей жертвы разбита губа, а на лице утопленника написано такое изумление, что мне становится неловко. Вот лежал мужик, никого не трогал, захотел охладиться, а тут мы приплыли и давай его спасать. Может, он и не утонул бы вовсе?

Я в третий раз золотой рыбкой взметаюсь вверх над водой и — оп-па! — попадаю несчастному в глаз. Да что такое с этим телом? Драться оно умеет, а с прыжками из воды не дружит?

Протрезвевший несостоявшийся жмур вдруг вспоминает, что он умеет плавать, и с приличной скоростью начинает от меня сваливать.

На берегу, забыв все русские слова, на чистом классическом матерном вещает Кузьмич. Еще бы, за моими попытками спасти пьяницу наблюдает весь пляж. Ох, чую, влетит мне по первое число. Но меня охватывает какой-то нездоровый азарт. Тут мою взрослую память опытного профессионального эмчеэсника словно кто-то отключает, возвращая на место молодого мальчишку, впавшего в раж.

С воплем: «Стоять, гад! Я тебя все равно спасу!» — я догоняю несчастного, попадаю ему по затылку, рывком дергаю за волосы обмякшее тело и тяну в лодку. Ошалевший Женька мне помогает, и мы с трудом втягиваем потерпевшего на борт.

Завели мотор, подходим к берегу, выгружаем тело. Оно вдруг вскакивает и бросается на меня. Мне ничего не остается, как встретить его «двойкой» в горло. Мужик падает, какое-то время лежит, таращась на нас троих, а затем вскакивает и резвым сайгаком несется по берегу.

— Ты это, того, не переживай, — вздыхает Кузьмич, косясь на меня.

Я понимаю, ему безумно хочется свалить от нас в свой домик, достать заначку и накатить. Я бы и сам накатил, да ведь не даст, зараза!

— Вы это, идите на пост, — махнул рукой Сидор Кузьмич. — С милицией я сам разберусь. Только ты это, Леха… Ты сегодня больше никого не спасай. Женька, головой за него отвечаешь, понял?

— Понял, Кузьмич!

— Пусть с вышки только поссать спускается, — бывший мичман окинул меня взглядом, словно опасаясь за курортников, которых я могу захотеть спасти по дороге в туалет. — Все, брысь отсюда, салаги, — буркнул Прутков по прозвищу Прут и двинул в сторону патруля.

Доблестные граждане, видя такое безобразие, моментально сгоняли в опорный пункт и нажаловались. Вот так у нас всегда: когда очень нужно, свидетелей днем с огнем не сыщешь. А не нужно, так годовалый ребенок заговорит.

Мы двинули в сторону одиноко торчащей вышки посреди бушующего человеческого моря полуобнаженных тел, лежащих, стоящих, сидящих на песке, где только глаз видит.

Лето выдалось жарким, и курортники выползали на пляж с семи утра, чтобы занять местечко в тени.

— Лех, что это было-то?

— Да хрен его знает, — буркнул я. — Вчерашнее, видать, не вышло, вот и… — использовал я утреннюю Женькину версию.

— Может, тебе в общагу? Поспишь, я сам подежурю. Вечером-то на другое дежурство…

— Не, нормально все, — отмахнулся я. — Ты иди, а я, пожалуй, за лимонадом сгоняю. И приду.

— Мне Кузьмич голову оторвет… — неуверенно выдал друг.

— Не оторвет. А если оторвет, обратно пришьем, — неудачно пошутил я. — Все, я пошел.

— Ну, смотри, — буркнул Жека и двинулся к вышке.

Я же метнулся к ларьку «Соки-воды» и, только заказав стакан ледяной минералки, сообразил, что деньги остались в сумке, а сумка у Женьки.

— Ты берешь? Нет? Тогда отходи, не мешай другим, — заворчала продавщица, выжидательно на меня глядя.

— Вы позволите? — раздался за спиной мелодичный голос. — Мне яблочный, а молодому человеку минеральной воды. Все верно, — уточнил женский голос.

А я как завороженный смотрел на ее лицо и не мог отвести взгляд.

Глава 5

Она стояла в легком белом сарафане такой, какой я ее помнил все эти годы. Тонкая, звонкая, с черными длинными волосами, заплетенными в небрежную косу. Несколько влажных завитков прилипли к ее высокому лбу. Правая бровь приподнята чуть удивленно. Ее глаза-вишни с озорством меня разглядывали, а рука с тонкими длинными пальцами протягивала стакан.

Я протянул свою и коснулся ее пальцев, осторожно перехватил тару, не сводя с нее глаз. Знакомая незнакомка уже вовсю улыбалась, считывая мою растерянность.

— Ну что же вы, Алексей, — грудным голосом произнесла девушка. — Обещали покатать на катере утром, а сами не пришли.

Наваждение схлынуло, стакан едва не выпал из моей дрогнувшей руки.

— Простите, мы разве знакомы?

— Ах, Алексей, Алексей, нельзя быть таким забывчивым, — незнакомка шутливо погрозила мне пальчиком, забрала свой яблочный сок и шагнула в сторону от прилавка.

Я по-прежнему не сводил с нее глаз, умом понимая, что моя Галка родится только через четыре года. Но девушка в белом была потрясающе на нее похожа, если бы не родинка под левым глазом. Не может быть!

Я вздрогнул. Торопливо опрокинул в себя стакан воды и скомканно попрощался.

— Простите, мне нужно идти… Напарник один, а мы дежурим… Как вам деньги вернуть? У меня сумка на вышке, куда вам их занести?

— Я живу тут недалеко, на Береговой пять. Можете зайти после работы, — все так же мило улыбаясь и неуловимо, но очень профессионально кокетничая, ответила девушка. — Алеша, я вас отпускаю! Но непременно приду вечером на пляж. Вы обещали показать мне закат в море.

Я кивнул, развернулся и, стараясь не задать стрекоча, медленно пошел на берег. Столько лет прошло! Или еще не прошло?! Черт, Леха, ты в той своей спасательной жизни никого не боялся, в том числе и глубоко интеллигентную тещу с ее занудством и поучениями. Ты просто взял и перевез жену в другой город, чтобы мамаша не изводила ее своими капризами и истериками.

Чем дальше от родителей, тем больше они любят своих детей и меньше эксплуатируют, натягивая на свой махровый эгоизм шикарную фразу: «Я тебя родила, воспитывала, всю жизнь тебе отдала, а ты? Неблагодарная!» Так ты ребенка для благодарности рожала или чтобы просто любить его и в горе и в радости? С двойками и разбитыми коленками, с первой любовью и подростковыми страхами…

Н-да, дорогой ты мой попаданец Алексей, твоя очаровательная зануда-теща ни черта не изменилась с тех самых пор, когда ты в последний раз ее видел. Точнее, тебе, как будущему зятю, выпал уникальный шанс узнать, как Альбина Николаевна стала такой, какой ты ее знавал в далеких двухтысячных. А никак! Родилась она, походу, такой… невообразимо красивой эгоистичной стервой!

«Я вас отпускаю, Алешенька!» — передразнил я про себя будущую тещу, можно подумать, мне ее разрешение нужно было! Раздражение накатило волной. Захотелось покурить, но сигарет не было. И вообще, мое новое тело, кажется, не курит. Я даже не уверен, что оно пьет, несмотря на Женькины утренние причитания. И, судя по вспышке раздражения, гормоны в нем бушуют нехилые и управляет ими явно не сознание пятидесятилетнего мужика.

Иначе за каким лешим ты, Леха, отлупил несчастного алкаша? Да и не алкаш он вовсе, так, короед на расслабоне. Ну, напился человек, ну, прыгнул в воду. Можно подумать, с тобой не бывало!

Я торопливо шел по набережной, перекручивая в голове все события утра и последнюю встречу. Странные сбои в памяти второкурсника Алексея мне начинали не нравиться. Как и мои реакции. Предположим, сейчас идет какой-нибудь процесс слияния двух сознаний. Черт! Почему я не медик? Было бы все куда понятней.

Так, начнем сначала. Мое сознание здесь со мной, в семьдесят восьмом году. Сознание мальчишки, думаю, заперто в моем теле. Либо в мертвом (как утверждают почти все книги про попаданцев), либо в неподвижном, что большая редкость. Либо пацан сейчас офигевает от того, что ему пятьдесят лет и он попал в будущее!

Я споткнулся и едва не упал.

— Осторожней надо быть, молодой человек! — весело хихикнули две девчонки, едва со мной не столкнувшись.

Я пер напролом, не разбирая дороги. Огибал бурлящие потоки курортников, спешащих занять свободные места на пляже. Зря стараетесь, граждане отдыхающие, в большой семье курортного города вставать надо в семь, а то и в шесть. Чтобы успеть добраться до пляжа и занять место под деревянным зонтиком. Особенно если это выходной день. Местные тоже хотят позагорать и искупаться.

Байки о том, что местных можно вычислить по белой коже, всего лишь байки. Наши горожане узнаваемы своим огородным загаром. Это когда руки по плечи и ноги по колено коричневые от солнца, а все остальное белое. Разве что девчат можно спутать с приезжими. В летние каникулы все с утра до ночи торчат на пляже, потому и ходят коричневые, как карамель, начиная с майских праздников.

Впереди показалась вышка, на которой маячил Женька. Я ускорился, решив в более спокойной обстановке подумать над поведением своего нового тела. Может, даже сходить в библиотеку и взять что-нибудь по физиологии или анатомии. Хоть убей, не помню, какая наука рассказывает про половое созревание.

Хотя, думаю, про половое-то уже поздно, наверное. Судя по отрывочным воспоминаниям, созрел мальчик давно, еще в школе. И с тех самых пор он не просто Леший, а едва ли не первый парень на деревне, местный Казанова. Ему здесь, на пляже, самое раздолье.

Даешь повышение рождаемости в два раза за одну пятилетку! Почему, вы думаете, на курортах так много одиноких дамочек? Потому что за приключениями едут на свою голову. А кто-то целенаправленно за ребеночком. В советское время таких дурех хватало, в основном среди синих чулков. Годы идут, часики тикают, а подруга, как дьявол-искуситель, на ухо нашептывает: «Рожай для себя!» Вот и ехали… рожать. А потом про капитанов дальнего плавания рассказывали своим пацанам.

Так, стоять, Леха, что-то тебя не туда понесло. Вот это вот все — это чьи мысли? Мои или студента? Как разобрать-то? По логике вещей — мои. Лешке-младшему как раз о бабах-то и думать самое время. Это мне уже поздновато. Я сбился с шага, увидев перед глазами обиженное лицо Манюни с растерянными глазами, и чуть не нырнул носом в песок, соскочив с последней ступеньки короткой лестницы.

— Ну, ты чего так долго? — заворчал Женька, подвигаясь на стуле к бортику, освобождая мне место.

— Да знакомую встретил, — отмахнулся я, протягивая руку за биноклем. — На что смотришь?

— Да вон парочку видишь на матрасе? Походу, у них свидание, — Жека хихикнул. — Вот ни стыда ни совести у людей. Общественный пляж, гости города, дети, спасатели! А они как дети малые, чесслово. Ты? Я?

— Ну, давай я.

Женька протянул мне рупор, и я от всей души гаркнул на все побережье:

— Граждане отдыхающие и их сопровождающие! За буйки не заплывать! Парочка на надувном матрасе синего цвета! Повторяю, граждане на надувном матрасе синего цвета! — я прямо физически ощутил, как весь пляж вздрогнул от моего громкого голоса и тут же принялся искать пресловутую парочку, выясняя, чем они привлекли внимание спасателя. — Вернитесь к берегу! За буйки не заплываем!

Я опустил рупор, и мы с Женькой заржали, как молодые кони. Парочка на матрасе резко перестала целоваться. Девушка отпрянула от своего воздыхателя, матрас опасно накренился на бок. Воздыхатель попытался выровнять неустойчивое плавсредство, но потерпел неудачу. Еще пара секунд — и влюбленные перевернулись.

Девчонка вынырнула первой, ухватилась за матрас, попыталась на него забраться. Но тут над водой показалась голова неудачливого поклонника, вынырнувшего точно под матрасом в тот момент, когда барышня уже почти на него залезла. Судя по всему, ржали в голос не мы одни. За приключениями несостоявшихся любовников наблюдал весь пляж.

Парочка кувыркалась еще минут пять. Наконец парень сообразил: подсадил свою красавицу на матрас. Девочка легла на спину, видать, обиделась, парнишка ухватил угол надувной лежанки и потащил свою добычу к берегу.

Я снова поднес рупор ко рту.

— Граждане отдыхающие! Сегодня второе июля, температура воды на нашем пляже двадцать два градуса по Цельсию. Ветер слабый, полметра в секунду. Температура воздуха двадцать пять градусов по Цельсию и будет подниматься. Берегитесь теплового удара, надевайте головные уборы! Спасатели желают вам хорошего отдыха на нашем замечательном пляже!

— Вода есть? — ответить Женька не успел. — Мамаша в купальнике в белый горох! Следите за своим ребенком! Мамаша в купальнике в белый горох! Остановите ребенка!

Молодая женщина в синем купальном наряде сидела на коврике и увлеченно читала какую-то книгу. Голопопый пацаненок трех-четырех лет в панамке сначала сидел рядом с ней, строя из песка куличики с помощью детского совочка и формочек для песка. Скоро это занятие ему надоело, и он решил выкопать яму.

Копал он долго и старательно. Я даже улыбнулся, представив, как мальчонка сопит от усердия. Наконец яма была выкопана. Довольный мальчишка решил вылить в нее воды из ведерка и обнаружил, что ее-то как раз и нет. Пока он рыл туннель к центру земли, ведро перевернулось, вода вылилась, и огорченный пацан едва не ревел, заглядывая внутрь.

Но очень быстро в его светлую голову пришла гениальная идея. Он посмотрел на маму и что-то спросил. Женщина коротко ответила, но так и не подняла глаз от книжных страниц, полностью погрузившись в историю. Мальчонка посидел на попе, подумал, затем поднялся, подхватил ведерко и решительно зашагал к морю. И вот это уже было плохо.

— Мамаша в купальнике в белый горох! Остановите ребенка! — я снова гаркнул в рупор, надеясь вырвать молодую мамочку из объятий книжных героев.

Соседка по пляжу, дородная дама в широкополой шляпе повернулась к женщине с книгой и что-то недовольно произнесла. Отдыхающая вздрогнула, оторвалась от книги, несколько секунд с недоумением разглядывала соседку, пытаясь понять, что та от нее хочет. Вздрогнула еще раз и испуганно закрутила головой, отыскивая сына среди массы полуголых тел разных калибров и форматов.

Коврик мамы с сыном лежал в третьем ряду от воды, и пацаненка за широкими спинами отдыхающих, завтракающих на пляже, невозможно было разглядеть. Женщина швырнула книгу на полотенце, вскочила на ноги и бросилась к морю. Шкет уже добрался до воды и теперь размышлял, стоя в полушаге от опасности, как ему наполнить ведерко.

Видимо, воды мальчик не боялся. Да и море сегодня было на удивление спокойное, практически штиль, он шагнул вперед, наклонился, чтобы зачерпнуть морской воды. И тут его сбил с ног паренек постарше, решивший с разбегу сигануть в отсутствующие волны.

Десятилетний пацан, придерживая руками на талии желтый круг, несся издалека, виляя и обходя препятствия в виде пляжных принадлежностей и ленивых курортников. За ним поднималась волна возмущения, но мальчишке было все равно. Вот оно, долгожданное море! Намного отставая от него, шествовал мужчина, видимо, отец. На все замечания пляжного планктона он не реагировал, следя за сыном.

Когда мальчик с кругом почти добрался до воды, ему под ноги неожиданно выкатился мяч. Откуда он прилетел, я проворонил. Но пацан его не заметил, в его глазах плескалось море. Он споткнулся, его качнуло в сторону, он зацепил голопопика в панамке, и они вместе рухнули в воду.

Я соскочил с места и рванул вниз. Старший рухнул на младшего, и мелкий оказался лицом в воде. Хорошо, ветра нет, прибой ласковый. Но в такой ситуации, когда на тебе кто-то лежит и у тебя нет сил подняться, утонуть может любой.

— Лех. Стой! Там уже мамаша прибежала, — крикнул Женька, и в этот момент ленивый приглушенный шум побережья огласил дружный рев.

Оба сорванца, отлепленные друг от друга и перепуганные, ревели в объятиях родителей, которые на повышенных тонах выясняли, кто прав, а кто виноват в ситуации.

Мужик давил массой и напористостью. Женщина, видимо, не умела ругаться и возмущалась как-то неуверенно.

Тут против нее единым фронтом выступили рядом сидящие и стоящие ответственные мамаши, которые все это время наблюдали за едва не случившейся трагедией, но ни одна не подскочила, чтобы помочь детям, попавшим в беду. И барышня с голопопиком ретировалась к своему полотенцу. Мужик довольно оглядел пляж, гордясь своим успехом, и повел всхлипывающего сына в море. Спустя минуту на нашем участке снова наступила ленивая благодать.

— Пожрать бы, — протянул Женька, поглядывая в сторону лотка с пирожками.

За ним, как всегда, восседала тетя Дуся в белом чепчике, с ярко-красными губами и густо накрашенными ресницами, своей фигурой и дородностью она напоминала куклу на самовар. У тети Дуси купить можно было практически все, от пирожков до домашнего вина. А если знать волшебное слово, то и самогоном на вечер разжиться.

Дульсинея Курортная, так прозвал ее какой-то умник из местных начитанных пацанов, все лето трущихся на пляже. Прозвище прижилось и распространилось, как эпидемия, среди всех работников пляжа, от торговцев пивом, квасом и мороженым до шашлычников и снующих везде торговцев горячей кукурузой, семечками, фруктами и местной сушеной рыбой-таранкой. Тетя Дуся была совсем не против такого уважительного прозвища, да и вообще, считалась кем-то вроде главы среди местных торговцев и предприимчивых людей.

В наших животах как-то сразу заурчало.

— Сходишь? — не отрываясь от наблюдения за купающимися, лениво поинтересовался я.

Спускаться вниз не хотелось. Тем более я видел заинтересованные взгляды, которые бросала в нашу сторону компания вполне себе симпатичных барышень. Были они чуть постарше нас, но и мы с Жекой не выглядели на свои двадцать. За счет роста и мускулатуры вполне могли сойти за двадцатитрехлетних парней.

— Схожу, — обрадовался Женька, видать, тоже заметил красавиц и решил не упускать шанс.

Утреннее свидание сорвалось, девчонки не дождались опоздавших парней и возле нашей вышки за все время так и не появились. Видимо, всерьез обиделись. Хотя, думаю, через денек вернутся, а то и на танцплощадке обнаружатся, куда после пляжных загаров и купаний к вечеру подтягиваются и местные, и отдыхающие. Придут, как водится, при полном параде и с деланым равнодушием на симпатичных личиках. Взрослые игры, куда ж без них.

Я улыбнулся своим юношеским мыслям. Все-таки мое сознание и молодое тело со всей его физиологией начали образовывать странный тандем. Очень надеюсь, что спустя время память и опыт останутся при мне. Не горю желанием заново проходить через все глупости собственной молодости.

Второй шанс на базе полученного опыта предпочтительней, чем откат на двадцать лет назад в плане разумности. А по мелочи так-то нестрашно. Даже интересно вспомнить, как оно было по молодости: кураж, флирт, соблазнение.

Я оторвался от созерцания морских далей и покачивающихся на легких волнах отдыхающих и оглянулся в поисках Женьки. Мои ожидания оправдались. Парень стоял в окружении нескольких красоток и что-то им рассказывал, улыбаясь как кот на именинах.

Ну, понятно, опять лапшу вешает и сказки поет, всех скопом на вечерний променад зовет. А про пирожки-то и забыл. Я лениво поднялся, потянулся, огляделся по сторонам, наклонился туда-сюда, разминая тело, и облокотился на перила, краем глаза наблюдая за Женькой, но не забывая мониторить побережье.

Наконец я заметил, что Женька, о чем-то договорившись с девицами, двинулся к тете Дусе. Поболтав с нашей теневой королевой торговли, Жека подхватил с десяток пирожков, завернутых в серую бумагу, и направился к вышке.

В животе заворчало с удвоенной силой. Вкус советского пирожка, купленного на улице из огромной кастрюли, по четыре копейки шутка, как-то сразу наполнился детскими воспоминаниями.

Очень уж я любил эти огромные поджаристые пироги с разнообразными начинками. С картошкой или с ливером, с рисом и яйцом, с капустой до сих пор самые любимые! А вот жареные с повидлом ажиотажа в душе не вызывали. И не потому, что я не любил сладкое.

Бабушкино вишневое варенье, непременно с косточками, — одно из самых вкусных воспоминаний раннего детства. Не любил я пирожки с повидлом из-за того, что начинка из них так и норовила вытечь наружу. Уж как ты их ни держи в руках и ни откусывай, все равно снизу капнет — и обязательно на одежду!

Женька виднелся уже на границе раскаленного асфальта и песка, как вдруг я заметил что-то странное.

Глава 6

Я взял бинокль и принялся неторопливо осматривать обстановку, чтобы не привлекать излишнего внимания человека, который меня заинтересовал.

Из воды выходил мужик самого обычного вида. На небольшой проплешине посверкивали капли воды. Не худой и не толстый, среднего роста. Отличный пловец, судя по фигуре. Широкие плечи, узкие бедра, видно, что в молодости спортсменом был.

Пловец подошел к полотенцу, аккуратно сложенному на мужские сандалии, поднял его и принялся обтираться. Вроде ничего такого. Но буквально десять минут я наблюдал интересную сцену с его участием.

В какой-то момент, оглядывая пляж, я обратил внимание на колоритного курортника. На толстых пальцах мужчины красовались широкое обручальное кольцо и печатка, на волосатом запястье — модные часы. Судя по всему, водонепроницаемые, раз он пошел в них купаться.

Мне стало любопытно, что за модель, и я долго пытался разглядеть циферблат в бинокль. В семидесятых в Союзе производили несколько дайверов: «Восток», «Полет», «Ракету» и «Славу». Хотя в нашей стране их называли амфибиями. В СССР водонепроницаемые часы делали четыре завода, и, в принципе, они не сильно отличались друг от друга.

В начале восьмидесятых мой отец купил себе на день рождения подарок: водонепроницаемую «Амфибию Полет». По тем временам они стоили половину месячной зарплаты инженера — пятьдесят семь рублей.

Я помню свой восторг, когда отец вместе со мной их разглядывал. Двадцать три камня, накладная задняя крышка с ввинчивающимся в корпус кольцом и резиновой прокладкой. Тогда мне казалось, это лучший подарок, какой только может быть.

Эти часы с изуродованным водой циферблатом и стрелками, покрытыми коррозией, до сих пор лежат в какой-то коробке в гараже. Прокладки на «амфибии» быстро высыхали и трескались, сказывалась некачественная резина. Стекло или крепилось обжимным кольцом, или вставлялось в корпус без каких-либо уплотнителей. И, если нарушить технологию, а такое случалось, стекло давало течь. Покупка «амфибий» для советского гражданина превратилась в своеобразную рулетку. Часы из разных партий существенно отличались: могли держать воду, а могли и не держать.

Пока я пытался понять, что за модель на мужской руке, грузный товарищ неторопливо зашел в воду, и я потерял к нему всякий интерес. Вспомнил про него, когда увидел, как он растерянно оглядывается по сторонам, пытаясь оторвать от себя мужчину.

Я напрягся, пытаясь определить на расстоянии. Что происходит? Плешивый очень странно себя вел. Тонуть он в принципе не мог, разве что судорога прошла и он просто попросил о помощи ближайшего соседа по морю, так сказать. Но тогда почему он так судорожно цепляется за толстяка, стараясь незаметно облапить его со всех сторон, сбивает с толку и суетится?

На сердечный приступ не похоже. Тогда что? Толстяк растерянно переваливался с ноги на ногу, пытаясь одновременно и помочь, и отцепиться от странного утопающего. И когда я уже решился крикнуть Женьке, который застрял возле очередной красотки рядом с вышкой, чтобы поторопился, странная парочка рассталась к обоюдному согласию.

Колоритный купальщик ринулся в сторону от плешивого, который пришел в себя и теперь спокойно и неторопливо шел к берегу.

Именно этот с виду неприметный плешивый мужичонка и привлек мое внимание. И вот теперь он вышел из воды, приблизился к аккуратно свернутому полотенцу, поднял его и принялся обтираться. Делал он это не торопясь, ни на кого не обращая внимания. Длинное полотенце полностью прикрывало его до колен.

Обтеревшись, мужчина влажным комком бросил полотенце на песок, взял сандалии и вернулся в воду. Поставил обувь так, чтобы волна на нее не попадала, и принялся по очереди ополаскивать ноги, чтобы обуться. Бессмысленное занятие, если честно. По песку невозможно пройти так, чтобы он не прилип к мокрым ногам.

Аккуратно ступая, чтобы снова не испачкаться песком, плешивый вернулся к полотенцу, поднял его, встряхнул, перекинул через плечо и двинулся к выходу с пляжа, лавируя между людьми и лежаками.

«Интересно, где его одежда?» — подумал я и решил проследить путь странного товарища. Но тут возле воды зашумели женские голоса, и я отвлекся. С какого-то мальчишки лет четырнадцати слетела кепка с козырьком, сделанная из газеты. Паренек рванул за ней, толкнув женщину, и поднял волну возмущений: «Куда смотрят родители?», «Хоть бы извинился!», «Куда прешь, глаза разуй!».

Едва он подхватывал головной убор, как тот словно случайно вырывался из рук и отлетал еще дальше. И это была вторая странность: не такой уж и сильный ветер поднялся. Наконец панамка легла на песок примерно в том месте, где недавно стоял плешивый. Мальчишка резко ухватил головной убор и поднял его вместе с песком. Пилотка намокла и, видимо, начала рваться.

Пацан оглядел ее со всех сторон, попытался отряхнуть от песка, но осознал бессмысленность затеи и хотел уже бросить газету тут же, но суровый возглас дамы в летах, которая все это время за ним пристально наблюдала, заставил его изменить решение.

Испорченную панамку он скомкал сильнее, зажал в кулаке и отправился в сторону мусорки. Что меня дернуло проводить его взглядом до урны — не знаю. Но я продолжил за ним следить и с удивлением обнаружил, что мальчишка с рваной промокшей газетой в руках прошел мимо всех мусоросборников и растворился в толпе отдыхающих, бредущих в сторону лотков или стоящих в очереди за квасом и пивом, пирожками и водой.

Странно, на фига ему грязная бумага с песком? Куда он ее потащил? А самое главное — почему? И тут раздался вой сирены. Я подорвался с места и заозирался по сторонам. Но оказалось, колоритный толстопуз выбрался из моря, подошел к своей лежанке и обнаружил, что его обокрали! Натурально сперли часы, обручалку и печатку. А сиреной выла его не менее импозантная жена шикарных размеров.

Я растерянно глядел на толпу, быстро собирающуюся вокруг несчастного с советами, вопросами. Кто-то крикнул: «Милиция! Милиция!» На горизонте замаячил Кузьмич. Глянул в нашу сторону, увидел меня на вышке, поискал глазами Женьку, кивнул и двинулся в сторону возбужденной толпы.

Раздвинув плотные ряды полуголых курортников, Сидор Кузьмич представился и потребовал объяснить, что происходит на вверенном ему участке пляжа. Выслушав истеричные подвывания гражданки и возмущения обворованного гражданина, Кузьмич оглянулся и махнул рукой.

— Жека, бросай все, беги к ментам! — крикнул я с вышки и кинулся вниз, вспомнив, что у друга в руках пирожки.

— Что случилось? — Женька принялся озираться по сторонам.

— Обокрали кого-то. Кузьмич послал за милицией.

Спускаясь, я решил, что в опорник лучше идти напарнику, мало ли что у меня спросят, а я ляпну. Я, конечно, умею беззастенчиво врать при необходимости, но береженого бог бережет. Не стоит привлекать к себе лишнего внимания.

Отобрав пирожок у друга, я тут же достал один и смачно укусил. М-м-м, с капустой, мои любимые! Рот моментально наполнился слюной, и пирожка не стало за два укуса. Вернувшись на вышку, выбрал еще одну сдобу и, смакуя, принялся есть и наблюдать за развернувшейся трагедией.

Граждане отдыхающие! Вот скажите, перед кем вы красуетесь, припираясь на пляж в украшениях? И дело даже не в том, что их могут украсть другие очень ловкие граждане, даже если вы их сняли, положили в потайной карманчик сумочки и застегнули молнию. Кому нужно, те прекрасно знают все ваши тайные захоронки.

Вы же сами привлекаете к себе внимание, отправляясь загорать и купаться с витриной ювелирного магазина на шее и руках. Вас срисовывают на подходе и ведут до самого финала. Все мы умные задним числом, но развести нас на отдыхе проще простого. Человек в расслабленном состоянии — легкая добыча. К тому же кольца нетрудно потерять, купаясь в море. Они запросто могут соскочить в воде.

Я закончил со вторым пирожком, на этот раз с ливером, и развернул третий. Откусил и задумался: кто и как мог обворовать мужика? И тут я вспомнил, как плешивый пловец цеплялся к толстопузу в воде. Их странная борьба длилась недолго, после этого случая к колоритному никто не подплывал. А вот приставучий покинул пляж в одних плавках и сандалиях с полотенцем в руках. Как и пацан… который ловил бумажную панамку. И поймал ее примерно возле того места, где копошился плешивый.

Что бы это могло означать? Или это просто твоя фантазия, Леха?

Прибежал запыхавшийся Женька, плюхнулся рядом, схватил пирожок, жадно откусил.

— Сеня у нау видане, — заговорил с набитым ртом.

— Чего? — я отвлекся от макушки Кузьмича и милиционеров, идущих в сторону галдящей толпы.

— Сегодня у нас свидание! Вон с теми красотками! Они из Ростова, приехали по путевке в санаторий. Я обещал показать им вечерний город.

— Ты забыл, у нас вечером дежурство.

— Помню, — Женька схватил второй пирожок. — Но мы что-нибудь придумаем! Нам же необязательно ходить всей толпой! Вот и поохраняем курортниц от хулиганов! Или кого там сегодня ловят? Воров? Ну, значит, от воров! — Жека весело захохотал над своей идеей.

Я хмыкнул про себя, проблемы буду решать по мере их поступления, и продолжил размышлять: идти или не идти к ментам, вот в чем вопрос. Совпадение или нет? Людей в сером не люблю с юности. Была у меня неприятная история: защищал девчонку от уродов, случайно сломал одному нос. Ну, или неслучайно. В результате разборки влепили условку, перед этим едва не превратив спасателя в отпетого злодея, якобы едва не отправившего на тот свет пострадавшую девчонку и хулиганов. Вот с тех самых пор и не люблю. Судимость давно погашена, но осадочек остался.

Я наблюдал, как милиция неторопливо влилась в толпу. Как любопытные начали по-быстрому рассасываться. Кому охота превратиться из беззаботного отдыхающего в свидетеля? Служивые принялись опрашивать толстопуза с женой. Дама все еще что-то утробно верещала, но уже слабее. Видать, устала изображать гудок.

Мужик вдруг возмущенно замахал руками, а лицо его дородной спутницы налилось краской. Милиционеры терпеливо что-то повторяли, слушали, но не записывали. «Склоняют к добровольному признанию, что ли? — мелькнула мысль. — Ну а что. В море полез сам? Сам! Часы и колечки не снял тоже сам? А как же! Значит, кто виноват? Правильно, потерпевший! Украшения спали, такое бывает. Да и ремешок у часов расстегнулся, и все, тю-тю. Ищите у другого берега через год».

И тут такой я весь в белом. Видел, мол, мужика плешивого и пацаненка. Мужик на потерпевшего в воде цеплялся. А пацан за бумажной пилоткой бегал, и почему-то она упала как раз в то место, где у плешивого обувь стояла. И почему-то мальчишка утащил бумажку с собой, а не выкинул испорченную панамку в мусорку.

Ну да, законом не запрещено обниматься с полуголым мужчиной в море. Если причина убедительная. Тонешь там, или еще что. Но вот почему мальчишка не выкинул бумажку? Что скажете, Ватсон? Ничего, Холмс. Я не следак, в детективах не разбираюсь. Пожалуй, повременю, понаблюдаю за обстановочкой на пляже. Поищу этих двоих, вдруг и правда воры, да еще и в сговоре?

В милицию я всегда успею. А вот из милиции выпустят ли — вопрос! Свидетель я ненадежный, как выясняется. Все, что видел, спокойно можно опровергнуть и списать на мою бурную юношескую фантазию. А стражам правопорядка нераскрытая кража на территории участка ох как не нужна! И будут они топить за то, что потерпевший сам виноват, к бабке не ходи! И ведь добьются своего, я в этом не сомневаюсь!

На вышку, тяжело ступая, взобрался Кузьмич.

— Ну что, орлы? Как дела? Видели что? — Кузьмич мотнул головой в сторону парочки и милиции, вытянул из кармана пачку «Примы» и закурил.

Я сглотнул, организм учуял запах табака. Безумно захотелось курить, даже кончик носа зачесался. Но я сдержался и не попросил Сидора Кузьмича угостить сигареткой. Не бывает так, чтобы некурящий парень вдруг ни с того ни с сего от хорошей жизни закурил. Стрессов и трагедий не было, а спортсменам дымить не полагается, тренер не разрешает. Приучать себя к вранью и пряткам не хотелось, проще было перетерпеть вредную привычку из другой жизни.

Я так и не смог бросить курить. А Галка моя смогла. Когда решили, что пора уже и о детях задуматься, она просто перестала курить, удивительной силы характера была женщина. Всегда говорила, слабости у человека в голове, так же, как и сила. «Кто хочет, тот ищет возможности, кто не хочет — ищет причины», — любимая присказка моей жены. Я пока не знаю, чего хочу от этого мира, нового тела и жизни. Поэтому воздержусь.

— Да ничего мы не видели, — откликнулся Женька. — Правда, Лех?

Кузьмич перевел на меня взгляд, вкусно затягиваясь сигаретой. Я сразу понял, что он меня читает как открытую книгу. Ну еще бы, я для него салага двадцати лет. А он матерый «сундук», через него таких, как я, прошла не одна сотня в морфлоте.

Я скосил глаза на Женьку, размышляя, стоит или нет делиться с Кузьмичом своими подозрениями. Мичман без слов все понял.

— А сгоняй-ка ты, Жека, за лимонадом!

— Так вода есть, — друг предпринял неудачную попытку откреститься от миссии по добыванию воды. Но не тут-то было.

— Купи «Байкал», две бутылки, — Кузьмич протянул Жеке рубль. — На сдачу два крем-брюле, себе и другу.

Женька вздохнул, деньги принял и уже веселее скатился по лестнице с вышки на пляж. Снизу послышался его голос, не теряя времени, товарищ принялся улыбаться девчонкам направо и налево и юморить.

— Что видел? — садясь на стул, спросил Кузьмич.

Глазастый черт. Да и по Лешкиному лицу, видимо, все, как по раскрытой книге, читается.

— Не пойму что, но что-то видел, — облокачиваясь на перила, поделился я.

И рассказал Сидору Кузьмичу все, что видел. Или не видел, а нафантазировал. Короче, все свои догадки и размышления. Помнится, была у нас похожая история. Милиция еще была милицией и активно начала действовать только после волны многочисленных нечаянных утоплений.

Опрашивали всех, и нас в том числе. Хотя мы давно уже не сидим на спасательных вышках. Оперативный дежурный принял звонок, мы вышли в море. Сигнала не было, возимся на базе, чиним технику, занимаемся своим спасательным хозяйством.

На вышках все больше молодые пацаны, которых нанимают хозяева баз отдыха первой линии. На оборудованном пляже вышка со спасателем обязательно должна быть. Правда, я никогда не понимал, как загорелый мальчишка с одним спасательным кругом должен суметь кого-нибудь вытащить? Утопленники возле берега редко тонут. А доплыть на руках вряд ли успеешь. У них же даже весельной лодки в распоряжении нет.

Так что сидят они там чисто для проформы и для галочки в бумажках проверяющих. По факту, все сигналы поступают оперативному дежурному, а уж он распределяет, что и кому: пожарной части, муниципальному или федеральному МЧС. Федералы — это как раз мы: спасатели на воде.

Короче, трясли всех. И выяснили одну схожую деталь. В море к человеку подплывал мужик, которому вдруг стало плохо. Якобы судорогой ногу сводило. Просил о помощи. Будущий потерпевший соглашался. И вот, вместо того чтобы перестать истерить, все-таки рядом люди, спасут при необходимости и спасателям сообщат, мошенник начинал вести себя неадекватно. Стонать, хватать добровольного помощника за плечи, за руки, буквально вешаться ему на шею.

Спустя пару минут приступ боли проходил, он вежливо отказывался от дальнейшей помощи и уплывал к берегу. А на берегу вытаскивал из кармашка, пришитого изнутри к трусам, добычу, прикапывал ее в песок и спокойно уходил. Сообщник тут же под незамысловатым предлогом — кепка улетела или, там, мяч из рук выскользнул — забирал кладку и уходил в другую сторону.

Никто из отдыхающих на подельников никогда не обращал внимания. Поймали их из-за жадности. Выбрали парни двоих хороших барашков: толстые цепи, кресты на пузе, перстни на пальцах. Но плюнули на меры безопасности, понадеялись на собственную удачу. Решили по-быстрому управиться и не стали заморачиваться расстоянием между жертвами.

К тому времени милиция уже пустила своих ряженых наблюдать за курортниками и происшествиями на городских пляжах. Вот одному лейтенантику и показался подозрительным ничем не примечательный парень, которому стало плохо в море. А через полчаса ему же снова поплохело практически в том же месте. Ну и взяли красавчиков на горячем. Уж не знаю, чем закончилось дело, надеюсь, посадили, отбили охоту воровать. Хотя опыт показывает, рассчитывать на исправление преступников на зоне — это утопия. Ну да ладно.

— Ты вот что, паря, пожалуй, помолчи пока. Ментам висяк не нужен, это точно. Да и тебя затягают в ментовку. А ты же знаешь, у нас потом не отмоешься. И попробуй докажи, что ты помогаешь, свидетель, так сказать. Решат, что осводовцы тоже замешаны. А оно нам надо? Нет, оно нам не надо! — Кузьмич поучительно задрал палец вверх и покачал перед моим носом.

— Так, а что делать-то? — как можно невиннее хлопнул я ресницами.

Не нравилась мне эта ситуация. Еще и дежурство вечернее, рейд по воришкам. Никак гастролеры пожаловали? Город у нас и при моей взрослой жизни был тихим, воровали редко. А в советское время и вовсе в курортное болото превращался.

Ох, как я ошибался!

Глава 7

— Пока молчим и наблюдаем. Увидишь снова, скажешь мне. — Кузьмич докурил, потушил бычок о подошву, завернул в бумажку от пирожков. — На гастролеров и вправду похожи, Леша. Местные так не борзеют, — мичман смотрел на меня в упор, проверяя реакцию на свои слова.

Юный комсомолец Алексей Лесаков очень удивился. Был он парнишка достаточно пробивной, умел подзаработать на свои мужские удовольствия, на одну стипендию не жил. Но с криминалом никогда не связывался и где-то был даже слегка наивным раздолбаем.

Обратную сторону советской жизни парень практически не знал. Так что и реакцию я постарался выдать подходящую возрасту и характеру того Лехи, которого Кузьмич знал несколько месяцев. Первокурсников не брали на спасательные работы, так что познакомились ребята с мичманом только по весне, когда он пришел в секцию набирать сотрудников.

До этого и Леха, и Жека были с ним знакомы постольку-поскольку. «Здрасьте», «До свидания» при встречах, и все.

Я постарался сильно не пялиться на Кузьмича, хотя изумление не отпускало. Надо же так откровенно с молодым пацаном. Хотя какие откровенности? Ну, признал наличие воровства на пляже. Так это не великая тайна. Мама никогда не брала с собой много денег на море. Да и золото не надевала. К чему?

Но вот взгляд Кузьмича, испытующий, прощупывающий, изучающий, когда он говорил о наглости залетных и о воровской «порядочности» местных, заставлял задуматься. Тут либо Кузьмич сам связан с пляжниками, либо имеет процент и закрывает глаза, улаживает конфликты. А может, и менты в доле.

Заяву у потерпевшего по-любому не возьмут: зачем ментам такой висяк? Но вот искать борзых будут, не афишируя, через местных деятелей. Вопрос в другом: зачем Кузьмич меня в это втягивает? Проверяет? Приглядывается? Ладно, поживем — увидим. А сейчас пора бы уже и реакцию какую-то выдать, а то молчание напрягает. Но в голову, как назло, ничего не приходило.

Положение спас Женька. Напарник с шумом и затихающим смехом взлетел на вышку, протянул Кузьмичу две бутылки, зажатые в одной руке, и два стаканчика крем-брюле. Напряжение спало. Сидор Кузьмич оставил мороженое и один «Байкал» нам и ушел в опорник.

Крем-брюле, шоколадное и сливочное в вафельном стаканчике — одно из самых легендарных лакомств Союза. Я помню, отец рассказывал, как впервые попробовал его в Москве в ГУМе (Главном универсальном магазине). И загадочным шепотом уверял меня, укладывая спать, что секретный рецепт самого лучшего мороженого в мире хранится в тайне, и никто-никто никогда его не узнает, кроме главного мороженщика страны и его маленьких помощников-снежков.

Я засыпал под его таинственный говор, и мне снился огромный снеговик, который готовит мороженое в большом чане, а снежки на ножках с ручками-веточками наполняют вафельные стаканчики вкусным кремом-брюле.

Я смаковал каждый кусочек, совершенно забыв о своих обязанностях. Вкус из детства такой, каким я его помню! А вместе с ним ко мне в воспоминания пришли и родители.

Мой отец, большой любитель тайн и загадок, мифов и неизведанного, после перестройки увлекся изучением истории, связанной с Советским Союзом с момента зарождения. И до последнего дня жизни без устали отыскивал интересные факты из жизни республик, великих социалистических строек промышленности. Все его бумаги, увы, погибли в том проклятом пожаре.

Что-то царапнуло сознание, но я не стал ловить мысль. Солнце, море, молодость и вкусное мороженое лучше, чем копание в прошлом. Давно пора поставить точку и начать жить заново. Начать заново. Леха, здесь и сейчас. «Здравая мысль, обязательно подумаю глубже», — решил я, договариваясь сам с собой в очередной раз, и откусил еще кусочек

Среди прочих моментов истории отец глубоко интересовался и вождем народов, Сталиным. Собирал по крупицам сообщения очевидцев, обрывки каких-то полумифических рассказов о личных встречах. Пытался из анекдотов извлекать истину, чтобы узнать, есть в них правда или все выдумка. На пустом месте ведь ничего не появляется.

Летом за мороженым обычно бегал я. Мама выдавала мне целлофановый пакет (теперь и не помню, откуда он у нас взялся, яркий, красочный, с рекламой знаменитого «Мальборо»), отец давал денег, и я мчался в парк к киоску с мороженым. Покупал сразу десять штук и бежал обратно.

За кухонным столом, покрытым скатертью, сшитой мамиными руками, мы сразу съедали по порции, остальное укладывали в морозилку. Пакет мама забирала, стирала и вывешивала на балкон сушиться. Каждый раз отец вспоминал одну и ту же историю о товарище Микояне и его визите в капиталистическую Америку. Рассказчиком он был умелым, одна история — целое представление. И мне никогда не надоедало слушать его по нескольку раз.

— Жека, а ты знаешь, почему у нас дома холодильники появились намного позже, чем во всем мире?

— Не-а, — жмурясь от удовольствия, протянул напарник.

— А потому, дорогой ты друг мой Женька, что товарищ Сталин Иосиф Виссарионович, выслушав доклад своего наркома про житье-бытье в далекой Америке, объяснил товарищу наркому Микояну Анастасу Ивановичу, что советские граждане привыкли летом пользоваться ледниками и погребами, а зима у нас в стране до-о-о-олгая. Вот поэтому, Жека, в пятидесятых мы и приобщились к тому чуду техники. А все могло бы быть по-другому.

Женька покосился на меня, закинул в рот последний кусочек мороженого, сделал глоток и протянул мне бутылку. Так, попивая «Байкал», мы сидели на стульях, задрав ноги на ограждение, и наблюдали сверху за своим участком пляжа. Время от времени я поглядывал в бинокль, надеясь обнаружить плешивого или паренька, но никого не заметил.

Внизу бурлила жизнь. Отдыхающие фотографировались с живой обезьянкой у пальмы, вырезанной из фанеры. Дети верещали от восторга, гладили ее и пытались накормить. Анфиса не отказывалась, совала в пасть подношения, перебирала волосы на головах пищащей малышни и сдержанно улыбающихся отцов семейств.

Фотограф дядя Федор расставлял большие компании вокруг пальмы, усаживал мартышку на плечо ребенка, вручал поводок и щелкал затвором. Потом выдавал бумажки с адресом фотоателье и переходил к следующему семейству или отдельному гражданину или гражданке.

На соседнем участке работал дядя Сережа. И у него была самая настоящая лодка! С этой лодкой даже у меня сохранилась фотография. В этом кораблике с надписью «Энск`78» мы позировали вместе с двумя двоюродными братьями и сестрой. Как сейчас помню свое недовольное лицо, потому что мама велела сидеть на берегу, пока трусы не высохнут и губы обратно не порозовеют.

А вот и первые коробейники с кукурузой, семечками и громкими призывами: «Горячая кукуруза! Семечки! Кукурузу покупай, соль в подарок получай!». Сладкими вафельными трубочками начали торговать на пляже только в восьмидесятых.

День катился к вечеру, делать было нечего. После истории с пацаненком и обворованным толстопузом никаких особых происшествий не случалось. Один раз отбуксировали несознательную гражданку, которую понесло ветром на матрасе за буйки.

Другой раз приволокли матрас с уснувшим мужичком. Принял на грудь пива, решил охладиться, взял надувной лежак и отправился в море. Как водится, уснул. Жена кинулась искать пропажу, когда не обнаружила благоверного, перевернувшись с живота на спину. Когда мы догнали его на катере, мужик преспокойно спал и долго не мог сообразить, чего мы от него хотим и почему не даем наслаждаться заслуженным отдыхом!

Женька несколько раз сбегал вниз, знакомился с очередными курортницами, всех звал вечером на набережную, обещая концерт, вино, кино и домино. В смысле, прогулку под луной под шелест волн.

Мне было лениво. Я торчал на вышке, наблюдал за окрестностями и отмечал интересные для себя моменты. Так я и обнаружил, что к Дульсинее Тобосской, то бишь к продавщице тете Дусе, время от времени подходят какие-то странные личности. Дуся, сурово поджимая накрашенные красной помадой губы, неторопливо оглядывала местность, доставая в этот момент пирожок, получала деньги и вместе с товаром что-то передавала этим гражданам-товарищам.

«Крутится тетка, что-то продает. Интересно, что?» — жара плавила мозги, и думать совершенно не хотелось. Даже о том, что ждет меня в этом времени и чем закончится это странное приключение. Если я умру там, в далеком две тысячи двадцать втором году, умру ли я здесь?

В пять нас сменил Сидор Кузьмич, мы попрощались с ним до завтра и помчались в общагу мыться, бриться, переодеваться. Тренер, как и наш пляжный «сундук», терпеть не мог опозданий и был большим любителем наказывать даже за минуту после условленного времени. И мытье полов в спортзале, тренерской и инвентарной — это самое простое из его арсенала.

Пока мчали в общежитие, по пути успели выяснить, что сегодня на большой открытой сцене на набережной. На разогреве ВИА «Лейся, песня». Когда я увидел на афише имя руководителя — Михаил Шуфутинский, — сбился с шага и едва не клюнул носом асфальт. Интересно, это однофамилец или все-таки мой современник? Хотя вряд ли. Это сколько же ему лет тогда, получается, в моем времени, если здесь и сейчас он руководит целым ансамблем?! Вот вечером и посмотрю!

Главной звездой программы была заявлена любимая женщина режиссера Якина — Наталья Кустинская. Красивая актриса, звезда которой, увы, в семидесятые годы практически закатилась. Стройная, светловолосая, она сводила с ума не только советских мужчин, но и актеров. Ее называли русской Бриджит Бардо. Шесть браков, куча поклонников и абсолютное одиночество на склоне лет.

Короче, вечер обещал быть интересным. Для меня. Если удастся глянуть выступление.

К опорнику мы подлетели ровно за одну минуту до финального свистка, так сказать. Тренер придирчиво нас оглядел, коротко кивнул и пошел получать инструкции. Минут через пять он вышел с усталым капитаном, и тот коротко объяснил задачу: разбиться по парам, наблюдать за толпой, обо всем подозрительном сообщать. Особое внимание уделять гражданам, которые чересчур близко трутся возле отдыхающих.

Веселой гурьбой мы отправились на набережную. До летней эстрады на Каменку решили идти пешком. Шесть кварталов для молодых и спортивных — это пятнадцать минут медленным шагом. А по дороге можно и на людей посмотреть (в основном на девчонок), и себя показать (им же). Ну а что? Красивые, статные, при параде, чем не женихи?

Кинули жребий, кому дежурить возле сцены со стороны черного входа, через который артисты будут заходить в гримерки. Нам с Жекой повезло, сопровождать Наталью Кустинскую выпало нам. По дороге выпили по кружечке кваса, кое-кто приложился к пиву. Я не стал: еще успею поностальгировать под кружку пенного, которое впервые попробовал в далеком девяностом году. Да и вообще, здесь и сейчас интересней на трезвую посмотреть, как оно и что, послушать, поизучать окружение, поведение друзей-товарищей второкурсника Алексея Лесакова.

Парни шутили, беззлобно цеплялись к гуляющим девчонкам, вспоминали смешные случаи с прошлых дежурств, а я молча слушал, смеялся вместе со всеми, что-то иногда отвечал, стараясь не выделяться из толпы простых советских студентов. Было хорошо и спокойно, наверное, впервые за долгие годы.

Мы дошли до сцены, нацепили на предплечья красные повязки и разбрелись в разные стороны, наблюдать и охранять покой советских граждан вместе с милиционерами, которых в этот вечер на набережной было неприлично много. Но оно и понятно, сказали же, усиленно ищем воров.

Женька то и дело порывался куда-то бежать. Видимо, недалеко от сцены ожидали моего неугомонного товарища пляжные красотки.

— Ну когда же она уже приедет?! — ворчал напарник. — Сколько можно ждать? Уже концерт скоро начнется, а ее все нет!

Где-то играл духовой оркестр. Пахло морем, немного пылью и шашлыками. Я наблюдал за курортниками, которые потихоньку подтягивались к эстраде, занимая места. Приглядывался к одиноким мужчинам и пацанам всех мастей и возрастов, которых на набережной было как головастиков в луже. И ничего не предвещало проблем.

Появилась машина, на которой привезли актрису. Кустинская вышла из автомобиля и в сопровождении каких-то людей неторопливо пошла к летней эстраде, приветливо улыбаясь и останавливаясь дать автограф, когда курортники ее узнавали. Шикарная женщина!

В этот момент и появилась она, странная женщина в длинной темной юбке и такого же цвета кофте. Почти одновременно с актрисой они подошли к ступеням, ведущим к черному входу. И тут дама в черном кинулась наперерез, да так резко, что никто из нас не успел отреагировать.

Схватив испуганную актрису за левую руку, хулиганка начала причитать: «Ой, красавица! Ждут тебя богатство и слава! Деньги и мужья состоятельные! Все будет у тебя! И почет, и золото! Да только умрешь ты в одиночестве! Никому не нужная!»

Кустинская побледнела. Какая-то девушка из ее окружения подхватила Наталью под руку, мы кинулись оттаскивать сумасшедшую от артистки. Общими усилиями освободили и завели внутрь.

Когда вернулись на улицу, милиция гадалку уже приняла в свои крепкие правоохранительные объятья и увела. Мы вздохнули с облегчением и не торопясь пошли обходить концертную площадку, так сказать, выполняя свои прямые обязанности: наблюдать и присматривать за гражданами отдыхающими, чтобы не мусорили, по углам не мочились, бумажки-бутылки не бросали мимо урн, не дебоширили.

Тут-то я и приметил пацаненка с пляжа. Мальчишка с независимым видом ел мороженое и поглядывал на курортников. Определившись с жертвой, облизал пальцы, вытер широким платком и двинулся за очередным полноватым мужчиной. «Хм, обычно маньяки выбирают однотипных жертв», — хмыкнул про себя я — большой любитель детективов.

— Жек, смотри! — я пихнул локтем напарника. — Пацана видишь?

— Где? — завертел головой Женька.

— Да не крутись ты, — поморщился. — Вон, смотри, в зеленой кепке за толстяком идет.

— И что?

— А то! Подозрительный парнишка. Давай понаблюдаем! Он этого мужика словно пасет!

Говорить о том, что вроде бы этого самого парня видел сегодня на пляже, я не стал. Вдруг ошибаюсь? К чему нагнетать. Да и Кузьмичу обещал не рассказывать.

— Да ну тебя с твоими детективами! — отмахнулся Женька, но на пацана стал поглядывать.

Мы едва не пропустили тот момент, когда парнишка запустил руку в карман ничего не подозревающего гражданина. Заорав «держи вора!», Женька кинулся ловить мальца. Я за ним!

Мы мчались по переполненной набережной, едва не сшибая людей. Пацан вилял, как заяц. В какой-то момент с него слетела кепка, и мы потеряли ориентир.

— Давай, ты направо. Я налево, — крикнул я Женьке на развилке.

Слабоосвещенная дорожка вела к общественным туалетам. Я побежал по ней. В какой-то момент мне показалось, что в сумраках мелькнуло что-то светлое, и я ускорился.

— Стой, тебе говорю! — крикнул я сдуру. — А то хуже будет!

— А ты догони! — крикнул пацан, и я ускорился.

Я уже видел спину воришки, когда мне под ноги буквально выпала девушка.

— Помогите! Меня хотят ограбить! — простонала она, заваливаясь на меня.

Я едва успел подхватить ее на руки и заметить, как пацан подбежал к дороге, заскочил в какой-то автомобиль на заднее сиденье. Машина резко рванула с места, а я остался стоять на темной аллее с потерявшей сознание девушкой.

Глава 8

Девчонка лежала с закрытыми глазами, почти не дыша.

— Ну и зачем ты это сделала? — поинтересовался я.

— Дурак, — гражданка моментально пришла в себя и попыталась вырваться из моих крепких объятий.

— Бездоказательное обвинение, — хмыкнул я, не разжимая рук.

— Пусти! — зашипела незнакомка, стукнув кулачком по моей груди.

— Ох ты! — Удар оказался неожиданно чувствительным, но свою «жертву» из захвата я не выпустил. — Так зачем ты это сделала?

— Тебе не понять! — не оставляя попыток выкрутиться, со злостью выдохнула девчонка и перестала сопротивляться.

Мы стояли в полумраке аллеи, глядя друг на друга в упор. Я чуть насмешливо. Она с явной ненавистью.

— Что теперь? Сдашь меня в милицию?

— А есть за что?

— Тогда почему не отпускаешь?

— А может, мне нравится та, которую в руках держу, — хмыкнул я и поближе притянул ее к себе.

Она и в самом деле была хороша. Во всяком случае, то, что я сумел разглядеть и прочувствовать на ощупь, впечатляло. Я сделал вид, что собираюсь погладить ее упругую попку. Девчонка задергалась, но почти тут же перестала.

— Кто они тебе? — поинтересовался я, не отводя глаз.

— Братья, — немного помолчав, буркнула пленница.

— Вы что, банда воришек?

— Нет! Мы не воры! Не смей так говорить! — вскинулась она и отчаянно заколотила по мне кулачками.

— Но ведь это твои братья подрезали сегодня у мужика на пляже часы и кольца. Скажешь, нет?

— Я им говорила, просила! Я умоляла! — всхлипнула девчонка и вдруг припала к моей груди, заливаясь слезами.

Я настолько растерялся, что ослабил хватку, приобнял ее за плечи и осторожно погладил по голове, утешая. Как только я потерял бдительность, она наступила мне на ногу со всей силы. Я охнул от неожиданности, а моя пленница задала стрекача. Захотелось затопать на месте и закричать вдогонку: «Ой, догоню, догоню!» — как кричат маленьким детям. Но я сдержал дурацкий порыв и крикнул в темноту:

— Не приходите больше на пляж! Иначе сдам в милицию!

Развернулся и пошел на набережную. По аллее гуляли нарядные, веселые люди. С летней площадки доносилась песня, видимо, концерт только начался.

«За горизонтом где-то

Ты позабудешь лето,

Безоблачное лето

И птичьи голоса.

Я это все, быть может,

Забыть сумею тоже,

Вот только не сумею

Забыть твои глаза,

Забыть твои глаза».

Невольно вспомнились яростно сверкающие глаза воровки, или кто она там? «Интересно, какого они у нее цвета?» — подумалось мне, но мысль пришла и ушла, а жизнь, вот она, бурлила рядом. Ну что, спасатель второго класса Алексей Лесовой, ты готов начать все заново? А если готов, пошли веселиться!

Совесть крепко спала, и чувство вины из-за того, что я не догнал пацана и отпустил девчонку, не беспокоила. Не мое это дело. Пусть милиция разбирается. Я предупредил, и, если увижу еще раз на пляже, однозначно придется идти к ментам и делиться информацией. Не уверен, что они меня выслушают и поверят, но на своем участке воровства мне не надо.

Как говорил Дукалис: «Это наша корова, и мы ее будем доить». В моем случае — защищать и охранять беззаботных советских граждан на отдыхе. Спасатели мы или как? Ну, вот и будем спасать.

С этими мыслями я вышел из сумрака и двинулся к летней эстраде на поиски Женьки. Как и ожидал, напарник стоял недалеко от входа в окружении девчонок и травил им байки из жизни спасателей. Увидев меня, Жека обрадовался и замахал руками, чтобы я его ни в коем случае не пропустил.

— Леха, давай к нам! Знакомься! Света, Катя, Марина, — представил он барышень. — Комсомолки, спортсменки и просто красавицы!

— Добрый вечер, красавицы, Алексей, для друзей Леша, — я улыбнулся каждой. — Каким таким добрым ветром вас занесло в наши южные края?

— В отпуск приехали, на море покупаться, — ответила за всех самая бойкая Катерина, статная высокая брюнетка.

— И откуда вы к нам?

— А мы тут рядышком, с Ростова-на-Дону, — хихикнула аппетитная Светочка с толстой косой до попы. — Отпуск у нас.

— И кем же работают очаровательные дамы? Наверное, манекенщицы? — меня несло на всех парах.

Девушкам было явно не восемнадцать, скорее двадцать два — двадцать пять. Катерина уж точно осознавала, чего она хочет и какое впечатление производит на юношей и мужчин.

Светочка была очаровательна, но простодушна. Такие обычно дожидаются своего принца. Выходят замуж, рожают троих детей и в худшем случае тянут на горбу своих кровиночек и мужа, который не умеет зарабатывать, но зато очень хорошо понимает, кто в доме хозяин. Со временем Светочкин звонкий голос потеряет всю свою нежность и теплоту, приобретет раздражение и усталость. Она располнеет, и в ее жизни не останется никаких радостей, кроме сериалов.

— Штукатуры-маляры мы, — густым сочным голосом недовольно пробасила Марина, крупная и высокая, похожая на баскетболистку. — Девочки, мы хотели поесть мороженого в кафе. Вместо этого торчим тут полчаса.

А вот Марина, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, далеко пойдет. Цепкий взгляд, и знает, чего хочет. За мужем и приключениями не гонится. Приехала отдыхать. А тут мы с Женькой…

— А хотите, мы вас угостим? — вмешался Женька, перехватывая инициативу.

— Но не сейчас, а немного попозже! Мы на дежурстве, — показывая красную повязку, спустил я друга с небес на землю.

Жека непритворно застонал от разочарования.

— Девушки, — заглядывая каждой в глаза, в умоляющем жесте прижав ладони, запел напарник. — А давайте вы пока погуляете, поедите мороженое, а когда концерт закончится, мы с вами встретимся вон там, — Жека указал на шашлычницу. — И угостим вас вкусным шашлыком! Часиков в девять? А потом, если мой лучший друг Алексей, между прочим, тоже спасатель, согласится, покатаемся на лодке!

Женька стрельнул в мою сторону глазами, надеясь, что про лодку я промолчу. Не знаю, как студент, а я так точно не рискну выйти в море на незнакомой технике, полной гражданских, ночью в море. Вот когда освоюсь, тогда и покатаю. Катюшу, например. Я улыбнулся Катерине, которая с легкой улыбкой на крупных красиво очерченных губах, тронутых темно-красной помадой, открыто на меня поглядывала. Да, эта девушка точно знает, чего она хочет от отпуска. И, я надеюсь, от меня тоже.

Девчонки согласились с Женькиным предложением, и мы, довольные друг другом, разошлись.

— Эх, какой вечер срывается! — мечтательно простонал Жека.

— Ну почему же срывается? Ты ж договорился на девять?

— А можно было бы уже сейчас! Лех, так что, покатаем девчонок?

— Нет, Жека, не сегодня. Хватит с меня сегодня приключений. Давай в другой раз. Сначала познакомимся поближе, а потом видно будет. Шашлык так шашлык. Кстати, а деньги на барышень у нас есть?

Женька странно на меня покосился.

— Ты что, к тете Дусе не подходил?

— Когда бы? — Я судорожно принялся копаться в памяти, надеясь наткнуться хотя бы на обрывки воспоминаний студента.

Так, что я знаю? Дульсинея Курортная ведет какой-то свой бизнес на пляже, это к бабке не ходи. Какие дела у нее со студентами? Что они (мы?) для нее реализуем?

Первая мысль — алкоголь. Дешево и сердито. Вот только сомневаюсь, что студент-второкурсник согласился таскать в общежитие самогон на продажу своим товарищам. Поймают, не только отчислят, но и посадить могут. В семидесятых за хранение и сбыт давали до трех лет и штраф в триста рублей. А Лешка парень не дурак, свою жизнь под статью подставлять не будет. Откуда я это знаю? А вот пришло откуда-то, и все тут.

Значит, если не самогон, то что? Вино? Домашнее южное вино для дорогих гостей-курортников? Вполне может быть. Как бы еще узнать у Женьки про наш приработок. Чтобы подозрений не вызвать. Да и вещи студента надо пересмотреть. Может, записи какие ведет или тайник имеется. Узнать как можно больше о том, чем жил, о чем думал.

— Ну, ты не переживай, у меня с собой деньги есть!

Я только сейчас сообразил, что мы шли по набережной в глубоком молчании. Что уж там нарешал в своей голове Женька, не знаю. Но при таких раскладах завтра (а лучше сегодня) в комнате придется осторожно поискать студенческую заначку. Жить в долг я не умел, тем более угощать за чужой счет девушек. Учиться одалживать не собирался. Буду думать, как отказаться от сегодняшней вечеринки. Хотя с Катюшей я бы с удовольствием познакомился поближе.

Мы неторопливо дефилировали по набережной, поглядывая на отдыхающих, больше для удовольствия, чем действительно высматривали каких-то там воришек. Мне хватило на сегодня приключений. Жека, судя по всему, тоже не большой любитель дежурств. Не знаю, как было на самом деле, но в большинстве советских фильмов я тоже не встречал большого желания тратить вечер на прогулку по окрестностям с повязкой ДНД на рукаве.

Что в фильмах, что теперь, в новой жизни, членство в добровольной народной дружине меня не впечатлило. Идейным я никогда не был. Вот октябренком и пионером — да. Даже помню тот трепет в душе, когда мне на шею в музее боевой славы нашего летного училища повязали красный галстук. И как шли мы потом всем классом ноябрьским прохладным днем в куртках нараспашку, чтобы все видели и завидовали тому, что мы теперь пионеры!

А вот в комсомол вступить как-то не получилось. Сначала по успеваемости не прошел, отложили мое вступление на собрании пионеров совета отряда на следующий год. Из школы ушел после девятого, поступил на сварщика, получил профессию. А там и перестройка началась, уже не до комсомола было. В ДНД я тоже вступать отказался. Своих дел хватало.

Хотя, если вспомнить, дружинники хорошо помогали милиции. В шестидесятых с помощью такого отряда задержали саратовского маньяка. Зато в семьдесят восьмом в Архангельске убийцей оказался уже дружинник. Причем свихнулся мужик на почве пьющих женщин. Что первая, что вторая жена прикладывались по чуть-чуть к бутылке. Вот вторую-то он и придушил в порыве злости. А потом его озарило, и он решил, что это его миссия: очищать советское общество от пьющих женщин.

Я сбился с шага. А ведь убийства уже начались! Точно! Не уверен, что в советских газетах об этом тогда писали, но после перестройки о чем только не рассказывала пресса, каких только разоблачений не выливала на страницы газет. Если я правильно помню, в августе семьдесят восьмого этого дружинника поймают, а через год расстреляют.

И опять дилемма: идти в милицию и говорить, так, мол, и так, я знаю, кто архангельский маньяк! А мне встречный вопрос: а откуда вы, молодой человек, ни разу не побывав в славном городе Архангельске, можете знать, кто убийца? Не вы ли он самый и есть? И поди докажи, что я не я, корова не моя.

И что тогда? Признаваться, что я, Алексей Лесовой, спасатель из далекого будущего, непонятно как оказавшийся в теле советского студента? Интересно, Леха, через какое время тебя упакуют в смирительную рубашку и увезут в психушку? Думаю, долго размышлять не станут.

Я застыл от неожиданной мысли. Черт! А если меня неслучайно закинуло в это время? Может, как раз в этом моя миссия? Предотвращать трагические случаи и катастрофы? В этой жизни ничего просто так не происходит. Но как?! Как это сделать, чтобы не прослыть психом, оставаться на свободе и спасать людей?

— Молодой человек! — недовольный женский голос вырвал меня из задумчивости. — Вы мешаете мне пройти!

— Лех, отойди! — Женька тянул меня за рукав.

Я оглянулся. Худощавая дама с претензией на интеллигентность смотрела на меня, недовольно сжав губы куриной жопкой. И ждала, когда я отойду в сторону. Мы с Жекой стояли на верхней площадке каменной лестницы, ведущей вниз к пляжу и морю. Я демонстративно огляделся вокруг. Мы никому не мешали, стояли себе возле перил, пройти мимо нас не составляло никакого труда.

Увидев мое недоумение, дама поджала губы еще сильней и вздернула брови домиком.

— Лех, пошли, — Женька изо всех сил дергал меня за рукав, намекая, что лучше не связываться.

Собственно говоря, я и не собирался. Но вот не люблю таких теток, хоть убей! Так и тянет огрызнуться даже в своем солидном возрасте! Такие всегда найдут, к чему докопаться. Именно они строчат потом жалобы на спасателей, обвиняя во всех грехах.

Был у парней из муниципального отряда случай. Уж не знаю, почему жениха в травму не отвезли, но оказались на месте трагедии спасатели. Под конец свадьбы молодожен, как водится, подрался с одним из гостей. И вроде ничего такого. Ну подрались мужики. Так какая свадьба без драки? Потом помирились, выпили еще.

Под алкоголем все было хорошо. Свадьба закончилась, счастливый муж уснул на брачном ложе, а счастливая жена обнаружила, что мужнина рука не просто посинела до фиолетового отлива, но и отекла настолько, что обручальное кольцо спряталось от пристального взора молодой жены. Супружница, недолго думая, вызвала спасателей.

Кольцо мужики спилили, но повозиться пришлось долго. А потом мамаша этого самого спасенного молодожена, как раз вот из таких вот, как эта «интеллигентка», накатала жалобу на спасателей, требуя возместить ущерб… за поврежденное золотое изделие!

— Прошу, мадам! — шутливо взмахнул я рукой, прижимаясь к перилам.

Дама скривилась еще больше, окатила нас на прощание презрением и степенно начала свой величавый спуск к морю. А мы пошли дальше.

По набережной фланировали отдыхающие. Пахло шашлыками, звенели стаканы. Чуть в стороне от основного шума мужчины в возрасте играли в шахматы. Я с удивлением рассматривал самые настоящие шахматные столы, вокруг которых собирались игроки и болельщики. Даже не знал, что у нас в городе такое было.

Лотки с мороженым, соками и лимонадами, бабульки с семечками и петушками на палочках возле входа на набережную. Торговцы сланцами, надувными кругами и зонтиками от солнца.

Мы дошли до конца, перезнакомившись, наверное, с кучей девчонок. Женька не пропускал ни одной. Каждой то комплимент отпустит, то шутку на ходу бросит. Девчата смущались, некоторые шутили в ответ. В основном те, кто постарше. В какой-то момент я едва не нарвался на будущую тещу. Или кто она мне в этой альтернативной истории?

Вспомнил, что нужно отдать ей долг, и даже адрес, который она назвала, припомнил. Но идти я в тещино логово не планировал. Главное, не забыть завтра взять деньги и отдать ей на пляже. Если пересечемся. Зная свою тещу по будущему, уверен, она всенепременно найдет способ снова со мной встретиться. Всю свою жизнь она считала себя неотразимой, выбирая мужей, а в промежутках между разводами — любовников, по принципу, кто больше зарабатывает.

А тут какой-то пацан выкаблучивается, взял и сбежал от такой красоты. Не знаю, была ли она замужем в семьдесят восьмом году, семейная история об этом умалчивает, но на курорт явно приехала развлечься и отдохнуть по полной программе.

Наше дежурство закончилось ближе к полуночи. Мы вернулись к летней эстраде, тренер скупо поблагодарил нас за помощь милиции. Отмолчался про историю с непонятной гадалкой. Видимо, сам не знал, чем все закончилось. И отпустил в общагу.

Парни решили еще прогуляться и чего-нибудь выпить. Женька успел мне шепнуть, что с Катей, Светой и Мариной он договорился на завтра: «Они придут на пляж, а там обсудим вечер!» Я отболтался от продолжения вечера и ушел в общагу спать.

Проваливаясь в сон, я все пытался понять: почему именно семьдесят восьмой и что мне теперь делать? Спасать Союз от грядущего развала? Так я к политике всегда был равнодушен. Вспомнить все катастрофы и попытаться их предотвратить? Вариант, конечно, лучше, но требует детальной проработки, чтобы при первом же предсказании не загреметь в больничку для умалишенных.

Так и не придумав ничего путного, я уснул без задних ног и сновидений, чтобы проснуться ранним утром от адски залихватского грохота советского будильника.

Глава 9

Я шарил рукой по тумбочке, пытаясь нащупать орущий будильник и вырубить его к чертям собачьим. Из-за малолетних придурков вчерашний выходной рухнул в бездну. Вот за каким чертом я поставил таймер на раннее утро? Вы-ход-ной у меня! Я застонал, закопался головой в подушку, надеясь дождаться, когда телефон вырубится сам.

Черт, да когда же я успел поставить такой идиотский звук на телефон?! Так орал только старый советский будильник, под который отец просыпался на работу и будил меня. Хотя нет, тот тарахтел помягче. Или просто я был помоложе?

Глаза не хотели открываться, звук усиливался, а гаджет все никак не попадался под руку. Я разлепил свинцовые веки и первое, что увидел, — будильник. Старый. Советский. Будильник. «Ракета». Охренеть! Откуда?

Закрыл глаза, пошарил рукой возле кровати, отыскивая бутылку с водой. Не нашел. Открыл глаза и снова наткнулся взглядом на круглого монстра с двумя дребезжащими шляпками по бокам. Поднялся с кровати, взял в руки, отключил. Повертел, с недоумением рассматривая раритет и пытаясь вспомнить, откуда вчера его приволок. После спасения двоих пацанов искали тела двух других. Когда нашли, я свалил домой и завалился спасть. Так откуда будильник?

Черт, Леха, ты не дома. И это был не сон, а так хотелось. Я обвел взглядом комнату с плакатами старых групп и давно состарившихся советских красавиц. Здесь, на стене, в это время, они все еще молоды и красивы и только набирают популярность. Там, откуда меня зашвырнуло, стары, а некоторые по-прежнему востребованы.

Тысяча девятьсот семьдесят восьмой. Почему часть меня перекинуло именно в этот год? Точно, на этой мысли меня вчера вырубило. Кстати, а где Женька? Кинул взгляд на койку напротив. Напарник спал, укрывшись с головой одеялом. Да ладно! Это ж во сколько он вчера заявился и в каком состоянии, что его даже «Ракета» не разбудила?! И второе, кстати: как он попал в комнату?

Насколько помню, общага закрывается в двадцать три. Я прошел с дежурства, потому что тренер предупредил, что мы вернемся к двенадцати. Но парни-то остались гульнуть. Надо выяснить, через какое волшебное окно или лестницу можно попасть в общагу в неурочное время.

Жека спал. На часах шесть утра. На пляж нам к восьми. Я колебался: идти умываться или перетрясти вещи студента, пока спит товарищ по комнате? Но природа взяла свое. Натянул треники, схватив со спинки кровати полотенце, и спохватился: зубной-то пасты и щетки нигде нет! Залез в тумбочку, так и есть, стоят на верхней полке.

Хорошо, что сообразил: щетка хоть и чужая, но, получается, своя! Это я в чужом теле! С туалетом и душем повезло, никого не было. То ли рано встал, то ли все на каникулах. Везение сопутствовало даже в санузле. В железном кармашке оказалась стопка нарезанных газет. Не забыть бы в следующий раз со своей бумагой прийти, а то неудобно получится!

Н-да, Леха, совсем ты подзабыл свое веселое советское детство! Как мял газетку руками, чтобы мягче была. Интересно, в семьдесят восьмом можно где-нибудь достать нормальную туалетную бумагу? И сколько за нее запросят?

Когда я вернулся в комнату, Жека еще спал. И я рискнул осмотреться. Сначала перестелил кровать, вдруг студент что-то спрятал в матрасе или под ним. Ничего не обнаружив, перешел к тумбочке. В глубине полки нашел потрепанное портмоне, в нем лежали сорок рублей и двадцать пять копеек мелочью, стипендия, что ли? Но где тогда деньги, которые, по словам Жеки, они получают от тети Дуси?

Заначка оказалась в коробке с зимней обувью. Стопка разглаженных купюр разного достоинства хранилась под серой оберточной бумагой, прижатая ботинками. Триста целковых. Хорошая подработка. Интересно, за сколько накопил? Одно радует: пацан умел крутиться, узнать бы еще, где и как, и чтобы без криминала.

Положив накопленное добро обратно, я завалился на кровать подумать. Но мысли в голову не лезли. Хотелось кофе, да где его взять? Светик-семицветик, помнится, приглашала на кофеек по бартеру, но не думаю, что девчата обрадуются мастеру по замене лампочек в шесть утра. Тут любой озвереет.

Что я помню о семидесятых из собственного детства? Можно сказать, ничего. Сейчас мне всего шесть лет. И где-то в этом городе я бегаю во дворе с пацанами, играю в войнушку или гоняю мяч. Где — я знаю. Вопрос: хочу ли я увидеть себя таким мелким?

Я задумался. Наверное, нет. Вот отца и маму я бы повидал хотя бы издали. С отцом даже познакомиться попробую. Знаю я, в какой библиотеке по воскресеньям изысканиями своими занимается.

А что, это идея! Я резко поднялся. В голове закрутились какие-то мысли. Если и правда подружиться с собственным отцом и попробовать в качестве выдуманной истории рассказать ему о том, что со мной случилось! Вдруг он что-то знает или слышал по этому поводу?

Копает он у меня глубоко. Любовь к фантастике — это у меня от него. Мама больше увлекалась детективами, приключениями и историческими романами. Вот исторические события, хроники, документалка — это в нее. Наверное, потому и помню то, что помнить в силу возраста не должен. Читать научился в шесть лет и с тех пор ни разу не прекращал.

В отцовских бумагах хранилось много интересных фактов и историй. Некоторые обрели доказательства, другие так и остались предположениями. Потом уже, в годы всяких разоблачений, я иногда читал в газетах то, что когда-то показывал и рассказывал мне отец. После его смерти мне все недосуг было разобрать его архив. А позже и разбирать стало нечего…

Кстати, Алексей Степанович, а ведь библиотека — это мысль! Надо наведаться и почитать подшивки, узнать, чем живет Советский Союз. Что в мире произошло за это время. Да и что в этом году случается, тоже надо уточнить, чтобы впросак не попасть.

Я глянул на будильник. Время семь. Пора будить Женьку.

— Жека, подъем!

— Ну, мам, еще пять минут! — укрываясь с головой пододеяльником, заныл сосед по комнате.

— Нету тут мам, друг ты мой любезный. Рота, подъем! — гаркнул я, сдергивая покрывало. — На пляж опоздаем. Опять свидание назначил, а сам не придешь!

— Леха! Ежа тебе в оба уха! — заворочался Женька, зевая и потирая глаза. — Че ты разорался, а? Мы вчера на дежурстве были? Были! У нас сегодня отгул! Все, я спать! — Женька выдернул у меня пододеяльник, снова закрылся и отвернулся к стене.

— Как отгул? А вышка? А Сидор Кузьмич? Мы ж его не предупредили!

— Отпустил бы он нас раньше семи, как же, кабы не дежурство! Знает он все! Отвали, дай поспать!

Теперь понятно, почему парни вчера устроили загул. Интересно, а кто тогда на пляжах-то дежурит? Хотя по-любому есть какая-то система, без выходных долго не протянешь, да и бдительность притупляется без отдыха. Ладно, не мое дело. Значит, отгул, говоришь.

Я быстро переоделся, сунул в карман десятку. Потом подумал, оставил трешку и сбежал из общаги на поиски библиотеки. Где в нашем городе была детская, я помнил. А вот как найти центральное книжное хранилище, это еще предстояло выяснить.

Нужное мне здание оказалось ближе к Гостиному двору. Здесь располагались магазины и рынок. Фрукты, овощи, молочная продукция, вареничные, ресторан «Юг». Всего было в достатке. После отпуска многие отдыхающие увозили от нас с собой фрукты в деревянных ящиках. Курортные города отлично снабжались продуктами питания. Про ведомственные дома отдыха, санатории и гостиницы и говорить нечего.

Я шел по знакомым и незнакомым улицам родного города и развлекался. Что-то узнавал, что-то с удивлением разглядывал. Киоск «Спортлото», который я помню с детства, оказывается, пережил все потрясения, стоя на одном и том же месте!

Город утопал в зелени и цветах. Возле грязелечебницы, известной по всей стране своими волшебными ваннами, раскинулся фонтан. Возле него бегала детвора, ловя струи воды в ладошки. Если пойти в сторону моря, выйду на Театральную площадь и увижу памятник Ленину. Величественный Ильич стоит на высоком пьедестале и, как обычно, тянет руку вперед, к светлому будущему. Не дотянул, увы.

Возле Гостиного двора стояли автоматы с газированной водой. Вот их я помню отлично! Жили мы с родителями в военном городке, а на входе в парк стояли такие аппараты. Четыре штуки! Кинул копейку — получил воду без газа. Опустил три — вот тебе и сладкий лимонад.

Отчаянно захотелось пить, но в карманах шелестели только бумажки. Оглянулся в поисках магазина, обнаружил «Гастроном», двинул в его сторону, надеясь разменять рубль.

В «Гастроном» как раз вносили деревянные лотки со свежим хлебом. Белый, бородинский, рогалики, булочки… Недалеко от школы, где я учился, был хлебный. После уроков мы шли домой и обязательно в него заглядывали, чтобы купить четвертинку белого или сдобную булочку.

А если меня посылали за булкой хлеба для всей семьи, то я обязательно обкусывал хрустящую корочку. Мама всегда улыбалась и спрашивала: «Неужто в магазине завелись мыши?» Я хохотал в ответ и подтверждал, именно так, именно мыши погрызли булку белого.

В «Гастрономе» народу оказалось немного. Вкусно пахло горячей сдобой и хлебом. В соседнем зале натужно тарахтели холодильники. Я помнил, что в центре холодного зала всегда стояли железные ящики с молочкой в стеклянных бутылках. Молоко, ряженка, кефир, топленое молоко, баночки со сметаной. В эти же корзины советские граждане составляли пустые бутылки.

За пустую стеклянную бутылку можно было выручить пятнадцать копеек, а полная молока стоила двадцать восемь. Ящики потом забирала таровозка, которую слышно было издалека из-за несмолкающего дребезжания. Но я больше всего любил молоко в треугольничках!

Купив пакет молока и любимую булочку, я зашагал в сторону библиотеки. Старое здание встретило меня прохладой и запахом книг. За библиотечной стойкой, а точнее, за полированным столом приличных размеров стояла женщина средних лет с уставшим лицом и плохо прокрашенными волосами. Она что-то искала в длинном ящике с карточками.

— Здравствуйте! — широко улыбаясь, поприветствовал я книжную фею.

Фея оказалась сердитым гренадером и зашипела на меня:

— Что вы разорались, молодой человек? Вы в библиотеке! Здесь люди работают!

Я в недоумении окинул взглядом пустое помещение, где из работающих живых существ были только она и я. Тетенька нахмурилась, недовольно меня разглядывая.

— Что вы хотели?

— Мне бы подшивку газет за прошлый год и за это полугодие, пожалуйста, — подключив все свое очарование, пропел я, заглядывая женщине в глаза.

Черт, надо срочно менять подход к дамам за тридцать! Двадцатилетний советский пацан уж точно не назовет их девочками! За такое и огрести можно! Привык, понимаешь, что для тебя все, кто моложе сорока, девочки! А тут сам сопляк!

— Фамилия? — дама никак не поддавалась на мое просто светящееся от любви к ней лицо.

— Лесовой, — отрапортовал я и тут же мысленно застонал: «Ну, дура-а-а-ак!» — Ле-са-ков! — громко и по слогам повторил я, спеша исправить оплошность.

— Молодой человек! Я не глухая! — снова отчитала меня библиотекарша и принялась рыться в карточках. — Газеты только в читальном зале!

— Я знаю, — кивнул я и сообразил, что не взял с собой никаких документов!

Черт! А если студент Лесаков не записан в библиотеку? Придется делать покаянный вид, каяться в том, что не умею думать головой, и переться через полгорода обратно в общагу за паспортом. А потом идти обратно по жаре. Я принялся выстраивать стратегию захвата сухопарого бастиона, когда сотрудница городской библиотеки уточнила:

— Алексей Степанович?

— Он самый! — кивая головой, подтвердил я.

Отлично! Хороший ты парень, Леха Лесаков! Читать любишь!

— Вам какие газеты?

— Давайте начнем с центральных!

— Уточните запрос, — строго глядя на меня, женщина продолжила допрос.

— Давайте «Правду», — я смирился с проигрышем: обаяние молодого и вполне симпатичного студента на советского библиотекаря не действовало от слова совсем. Ну, или я, старый ловелас, плохо старался в новом теле.

— Вот тут распишитесь, — библиотекарь развернула ко мне тонкую читательскую карточку, ткнула пальцем, где оставить автограф.

Я взял ручку, привязанную к столу веревочкой, расписался и вернул формуляр.

— Присаживайтесь, сейчас принесу.

— Большое спасибо! — поблагодарил я спину. — Доброе утро, — поздоровался с другой сотрудницей, вынырнувшей из-за стеллажей.

Женщина ничего не ответила и принялась, как и ее товарка, перебирать бумажки.

Я оглядел длинный читальный зал, выбрал место у окна и стал ждать. Вскоре первая дама принесла подшивку «Правды», хлопнула ею об стол.

— Семьдесят восьмой, первое полугодие.

Старое столярное изделие содрогнулось, библиотекарь развернулась и молча ушла. Я принялся неторопливо перелистывать серые страницы, вспоминая прошлое своей страны, которое не мог хорошо помнить, но историю которой любил и знал.

Январь семьдесят восьмого. Стыковка космического корабля «Союз-27» и орбитальной станции «Салют-6». Владимир Джанибеков и Олег Макаров — состав первой экспедиции посещения станции.

В то же время в Великобритании железная леди Маргарет Тэтчер высказывает свои опасения по поводу того, что страну «наводнили» иммигранты. Мне кажется, или жизнь их ничему не учит?

Март семьдесят восьмого. Супруги Галина Вишневская и Мстислав Ростропович лишены гражданства СССР. А все потому, что открыто поддержали Александра Солженицына. Двоякое у меня отношение к этому автору. Читал, и читал взахлеб. Но, видимо, что-то недоловил в историях.

В апреле в США увеличивают возраст выхода на пенсию по старости с шестидесяти пяти до семидесяти лет. Интересно, американские пенсионеры точно так же поддержали этот закон, как и наши, обработанные жуткой рекламной кампанией, которую возглавили знаменитости?

Помнится, в девятнадцатом году, когда началась пенсионная реформа, небезызвестная телемедичка с лицом, похожим на мордашку восторженного корги, потребовала продлить рабочий возраст женщинам до шестидесяти семи. Объяснение потрясло меня до глубины души: дама заявила, что женщины в нашей стране слишком долго живут и при этом мало работают, а потому выходить им на пенсию нужно позже…

«Место встречи изменить нельзя» начали снимать в Одессе в мае семьдесят восьмого, и об этом тоже писала советская пресса.

В июне запустили советский пилотируемый космический корабль «Союз-30», на борту которого вместе с нашими ребятами находился первый и единственный польский космонавт-исследователь Гермашевский…

Полугодие закончилось. Я не торопился изучать семьдесят седьмой. Что-то привлекло мое внимание в прогнозах погоды и коротеньких заметках о происшествиях. Я еще раз пересмотрел информацию о погоде. Черт, без бумаги и ручки не запомню!

Я поднялся и подошел к библиотекарше. Теперь за столом выдачи сидела та, которая вынырнула из-за стеллажей, немного моложе и добрее. А за пределами работы большая любительница сладкого и похохотать. Напускная суровость не скрывала чертиков, скачущих у нее в глазах.

— Прошу прощения, не могли бы вы мне одолжить листок и ручку или карандаш ненадолго?

— Вот еще! — фыркнула барышня.

— Не думал, что понадобится выписать даты. Вот и не взял, — я состроил просящую рожицу и жалобно улыбнулся, разводя руками.

Девушка сдержала улыбку, быстро оглянулась через плечо и, не увидев никакой опасности, протянула мне листок блокнота и огрызок карандаша.

— Ручку не могу, привязана, — пожала плечами библиотекарь.

— Спасибо, — я послал ей воздушный поцелуй и вернулся на место.

Еще полчаса я сосредоточенно выписывал порывы ветра, скорость, направление. Затем сравнивал и анализировал. И только когда нашел заметку про небольшое землетрясение, в моей голове все встало на свои места.

Наша семья в июле семьдесят восьмого уезжала на свадьбу к маминому брату в Сыктывкар, поэтому про цунами, накрывшее город, я если и знал, то забыл по причине малолетства. Через две недели тихое и ласковое Азовское море покажет свой дурной характер. Море сотрет с лица земли целые поселки и сотни жизней. Тысячи останутся без крова.

Откуда знаю? Изучали советские трагедии в Центре подготовки спасателей.

Глава 10

Я сидел и тупил над полученной информацией, не зная, что делать. Там, у себя, я мог бы пойти к начальнику. Петрович как минимум всегда выслушает, а потом начинает думать и действовать. В нашей стране, как бы она ни называлась, неизменно только одно: бюрократическая машина. Пока расчеты дойдут до нужных людей, пока они примут решение собрать комиссию для принятия решения, пока эта чрезвычайная комиссия решит, кому перенаправить вопрос и вообще, что делать, а вдруг информатор — псих? — природный катаклизм уже случится.

Судя по самым известным фильмам, так происходит не только в нашей стране. Кто-то не верит, кто-то не желает признавать очевидные факты. В результате гибнут люди. Так было, так есть и, к сожалению, так будет. Человечество живет по принципу «несчастье может случиться с кем угодно, но только не со мной»… А потом становится слишком поздно. Так произошло в Крымске, большие начальники тянули резину, надеясь на русский авось. В результате не сработала система оповещения, погибли люди.

Так, Леха, кончай философию, думай, что делать будешь? А если поговорить с Кузьмичом? Рассказать ему все. Как есть, показать свои выкладки? Он мужик умный, к тому же на флоте служил, да и море как свои пять пальцев знает, в приметах, ветрах и прочих приблудах разбирается… Показать, посоветоваться, поинтересоваться, к кому идти за помощью?

Проблема в том, что точную дату я не помню. Смущало меня и то, что в моих детских воспоминаниях отсутствовали картины больших разрушений в нашем городе. Если бы цунами накрыло местный курорт, от него не осталось бы и следа. Как от Северо-Норильска, который погиб в шестьдесят девятом от тройного удара стихии. Историю про гибель почти восьми тысяч людей в Советском Союзе, естественно, закрыли грифом «Совершенно секретно».

Когда спустя сорок лет правда вышла наружу, отец рассказал свою историю. В том же году, в октябре, за неделю до курильской трагедии цунами накрыло и Азовское побережье. Отцу было двадцать, и он ездил добровольцем восстанавливать разрушенное советское хозяйство в Темрюкский район, который стал эпицентром. Взяли с него, как и положено, подписку о неразглашении. Центральная пресса эту трагедию не озвучивала.

Только в газете «Советская Кубань» в начале ноября я нашел короткую заметку о спасательных работах: «К спасательным работам были привлечены рабочие, колхозники и служащие ряда городов и станиц Кубани, а также воины Краснознаменного Северо-Кавказского военного округа. Сразу после наводнения в прибрежную полосу прибыло много автомашин и тракторов, вертолетов, амфибий, катеров и других технических средств. Поистине массовый героизм проявили воины Советской армии, летчики гражданской авиации. Ими спасены сотни местных жителей». А в это время стихия уничтожала Северо-Курильск…

Я сбегал в книжный магазин, купил тетрадку за три копейки и шариковую ручку за тридцать пять. Вернулся в библиотеку и засел переписывать прогнозы погоды. Фиксировал направление ветра, осадки, влажность и давление, пытаясь вычислить вероятность наводнения.

Голова пухла от мыслей. Пальцы почернели от типографской краски. Обе библиотекарши уже откровенно косились в мою сторону. Видно было недоумение, написанное на лице старшей работницы: зачем двадцатилетнему мальчишке копаться в пыльных архивах десятилетней давности? Лето в разгаре, сессии закончились, большинство студентов разъехались на каникулы, а этот торчит тут, мешает работать в тишине.

Я задумчиво смотрел в окно, когда скрипнула входная дверь, и библиотечную тишину нарушил перестук женских каблучков. Я заинтересованно повернул голову, увидев, как мисс Зануда (та, которая выносила мне подшивки) недовольно поджала губы, оглядев посетительницу.

— Здравствуйте! — раздался звонкий голос, и я замер, стараясь слиться со своим столом, надеясь, что девушка меня не заметит.

Низко склонившись над газетной подшивкой, я осторожно повернул голову в сторону кафедры выдачи. Да, вчера на аллее было темновато, и при свете дня я вряд ли бы ее узнал, но вот голос. Такой голос забыть трудно.

Возле Зануды стояла стройная девушка не старше двадцати, хотя я мог и ошибиться. В те годы советская молодежь выглядела добротней, что ли, девочки были похожи на девушек, юноши на мужчин. Не то что в мое время, иной раз и не поймешь, парень перед тобой или девчонка. Косы, боевая раскраска, одежда унисекс, а то и похуже. И это я про обычную молодежь. Про этих, которые испоганили радугу, я вообще молчу!

Девчонка была хороша. Легкий летний сарафан, чуть расклешенный книзу, белые босоножки на каблучке, русые волосы, собранные в хвост. На такую любой обратит внимание на улице. Но синяки под глазами и искусанные губы портили красоту девичьего лица.

— Здравствуйте! — повторила моя беглянка чуть тише. — Мне, пожалуйста, журнал «Здоровье» за два последних года… — девушка подумала и добавила: — И за этот тоже.

— Фамилия, — уточнила библиотекарь.

— Рыжова Оксана Ивановна.

— Распишитесь.

Оксана Ивановна расписалась и осталась ждать у выдачи. Я по-прежнему сидел, согнувшись над подшивкой, стараясь, чтобы девушка меня не признала. Всегда существует вероятность быть опознанным. Даже если наша встреча состоялась при таких странных обстоятельствах и почти в темноте.

Девушка огляделась и отвернулась. Я выдохнул, только теперь осознав, что затаил дыхание. И продолжил наблюдать. Зануда вынесла ей первую подшивку, грохнула на первый стол.

— Спасибо, — поблагодарила Оксана.

Девушка подхватила журналы и ушла в самый конец зала, сев за моей спиной на моем же ряду. Черт, вот что за невезение! И не подсмотришь, что ищет! Странный выбор для молодой девчонки. Может, медичка? Готовится к экзаменам или перезачету? Да, Леха, ума у тебя палата! Оно ж, конечно, все должники готовятся к пересдаче исключительно по научно-популярному советскому изданию.

Интересно. Что она там ищет, слушая шелест страниц, размышлял я. Оксана никак не выходила у меня из головы. Увидев ее при свете дня, я удивился вдвойне. Ну никак эта милая девушка не походила на помощницу воров. Оно, конечно, по-всякому случается, и миловидная старушка-соседка, трепетно любящая своих внуков и пятерых кошек, может оказаться отравительницей.

Парни из Хабаровска рассказывали, как у них бабульку восьмидесяти лет судили за несколько убийств в начале двухтысячных. Съехала старушка с ума-разума после смерти мужа и пошла крошить людей направо и налево, расчленять и на мусорку в пакетах выносить. Так что симпатичное личико и невинные глазки не показатель порядочного человека. Так же, как и хамство с агрессией не говорят о том, что товарищ урод. Иногда психика именно так защищается от окружающего мира.

Я неторопливо листал газеты по третьему разу, прислушиваясь к тому, что происходит за моей спиной. Щелкнул замочек дамской сумочки. Зашелестели страницы тетрадки. В отличие от меня, Оксана Ивановна подготовилась, прихватила с собой что-то для записей вместе с ручкой.

Я решил дождаться девчонку, выйти вместе с ней из библиотеки и поговорить по душам.

Оксана Рыжова листала страницы, время от времени я слышал, как девушка что-то выписывает. Сам же по третьему кругу начал изучать прогноз погоды, мысленно составляя план разговора с Сидором Кузьмичом, прикидывая, что ему скажу, чтобы не слишком проколоться и не вызвать подозрений.

По моим подсчетам, с учетом изменений ветра, выходило (и я очень надеялся, что это так и есть) ждать нам здесь хорошего наводнения, но никак не цунами. Это я на волне своего попаданства чересчур широко нафантазировал, придумал себе миссию, которая в данном времени и месте совершенно невыполнима.

После гибели Северо-Курильска была создана система оповещений о цунами и стихийных бедствиях. К концу пятидесятых в тех краях работа цунамстанций была отлажена на отлично.

Так, стоп, Леха, единая служба появится только в восьмидесятых. Значит, сейчас все предупреждения опираются исключительно на прогнозы погоды, ну, или подключается служба БНС — бабка надвое сказала. Вот как ты сейчас, товарищ спасатель второго класса, сидишь с ручкой и бумажкой и по ветрам да влажности колдуешь, пытаясь понять, что приключится.

По-любому идти к Кузьмичу и советоваться. Может, с синоптиками свяжется. Да хоть с чертом-дьяволом! Сами организуем наблюдения за погодой! Предотвратить не сумеем, но зато люди не погибнут! Две недели!

Вот только в нашем маленьком провинциальном городке Энске, уютно раскинувшемся в тупичке на берегу Таганрогского залива, последнее землетрясение, о котором я знаю, случилось в две тысячи шестнадцатом году. Ну как случилось, мы все ощутили его отголосок. Никаких разрушений и пострадавших.

А вот наводнениями наш городок славится. Да и смерчи гуляют по воде, невооруженным глазом видно любому желающему. Пожалуй, насчет цунами — это я погорячился. *лядь! По пятому кругу одно и то же! Степаныч, завязывай! Уж не знаю, какая нелегкая меня сюда занесла, но сколько можно, а? Побудь немного фаталистом! Прими судьбу и будь готов! Тебе не привыкать!

С этими мыслями я решительно закрыл тетрадку, свернул ее в трубочку, сунул в карман вместе с ручкой, надеясь, что паста не протечет от жары и не испортит брюки, подхватил все подшивки и пошел сдаваться библиотекарше.

— Спасибо большое, — как можно вежливей улыбнулся я и попрощался.

Полуденное солнце плавило асфальт и мозги. Отдыхающие прятались в тени, стояли в очередях за мороженым и водой. Город утопал в тени деревьев. Я покрутил головой в поисках свободной лавочки в тенечке, но все были заняты.

Отойдя от библиотеки, я спрятался под раскидистым кленом, росшем на углу здания. Прислонившись к широкому стволу, наблюдал за лениво текущей жизнью курортного городка. Магазины закрывались на обед. Я уже и забыл, что такое бывает. В нашем мире победившего капитализма продавцы обедают по очереди, чтобы не упустить клиентов.

В Советском Союзе перерыв случался с часу до двух или с двух до трех. Помню я эти томительные ожидания возле ступенек военторга. Народ подтягивается к открытию, зная, что подвезут свежий хлебушек с местного хлебзавода. Организовать очередь, по которой ты окажешься, как и пришел, вторым или третьим, не удавалось никому. Самые ушлые ломились вперед, потихоньку поднимаясь по ступеням вместе с часовой стрелкой.

Едва за стеклом показывалась продавщица и щелкал замок, толпа вламывалась в дверной проем и моментально рассредоточивалась по разным отделам. Самые большие очереди всегда были в хлебном закутке. На кассе сидела мать моей одноклассницы Марины и иногда пропускала нас, детей из своего двора, без очереди.

Иногда возникали стихийные скандалы: «Вас тут не стояло!», «Сама ты не стояло!», «Ты посмотри на нее, молодая ишо, хамить-то!». Под шумок тоже можно было проскочить без очереди, особенно когда ты ловкий и у тебя в руках всего лишь булка хлеба. Но обычно проскочить не удавалось. Бабульки бдели.

Вход в хлебный отдел перегораживал железный барьерчик. С одной стороны в зал входили, сразу занимали очередь, выбирали нужную выпечку или сдобу, и тогда уже становились за спиной своего человека. Отдел был небольшой, и порой хвост очереди начинался в трех шагах от прохода.

Вот и сейчас я наблюдал, как к магазинчику потихоньку стекаются люди и начинают подпирать стены в поисках тени и в ожидании волшебного звука открываемых дверей. Не дай бог постучать в магазинное окно и объявить во всеуслышание, что уже две минуты, как перерыв окончен. Продавщица всенепременно услышит и задержится еще на пять.

Из-за своих наблюдений за очередью я едва не пропустил Оксану Рыжову. Девушка вышла из библиотеки, огляделась по сторонам и зацокала каблучками в сторону старого города. Я двинулся за ней в некотором отдалении. С обеда солнце на юге самое опасное, даже жадные до загара курортники стараются попрятаться в прохладных местах.

Девушка никуда не торопилась, шла спокойно и не оглядывалась. Я шел за ней и размышлял, кто она, местная или приезжая? Зачем она помогает воришкам? Ее заставили, или сама такая авантюристка? Судя по одежде, Оксана не сказать, чтобы нуждалась. Выглядела как все девчонки ее возраста. Сарафанчик вполне себе модный. Хотя могу и ошибаться. Чем-чем, а тряпками я никогда не увлекался. Рубашка на выход, футболки, шорты и джинсы, вот и весь мой гардероб. Угу, был когда-то.

Сейчас в шкафу студента треники, пара белых футболок и темно-синих спортивных трусов, одна белая рубашка, видимо, на выход и на учебу, пара черных брюк и, да, одни-единственные настоящие джинсы.

Мы пересекли небольшой сквер. Точнее, городской сад имени Калинина. Местные до сих пор зовут его Калинка, несмотря на то, что в девяносто втором бюст Калинина из парка убрали, а на его место водрузили статую Николая Чудотворца, в честь которого и присвоили новое название, обязав хранить и беречь наш славный город Энск. Ну а что ему еще остается делать, как покровителю моряков и рыбаков? Наша славная провинция то ли город-курорт, то ли город-порт, не одно десятилетие спорят и ломают копья над этим вопросом.

Девушка свернула в жилые кварталы, так ни разу и не оглянувшись. По мне, так ведут себя люди с чистой совестью, но никак не прожженные помощницы воров. И все-таки, что толкнуло эту троицу на преступление?

Я любовался красотой девичьего тела, округлыми бедрами, изящной линией спины. Как приятно смотреть на женское тело, не изуродованное силиконом, не перекачанное сверх меры, женственное, но крепкое. Уверен, Оксана из тех некрасовских русских женщин, что и «коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет, в игре ее конный не словит, в беде — не сробеет, — спасет…» В беде…

Может, она (они?) попали в какую-то беду? Проигрались в карты, к примеру. С мальчишками такое случается. Хотя тот, первый, который «раздел» толстяка в море, далеко не мальчишка. А может, это он их заставляет? Шантажирует чем-то? Хотя чем можно прижать юную советскую девушку и пацаненка лет четырнадцати, я с трудом мог себе представить.

Я так задумался, любуясь плавной походкой, что едва не пропустил, как Оксана остановилась у обшарпанного зеленого забора, стукнула кольцом, поднимая щеколду, и проскользнула в калитку, стараясь не шуметь. Странно.

Я ускорился, непонятно на что надеясь. Деревянная дверь заскрипела, снова клацнула задвижка, из распахнутого настежь окна раздался старческий голос:

— Ходють и ходють! Покою от них нет! Вот я милицию вызову! Больным людям отдыху не дають! Белье с веревок пропадает! А все Манька-паразитка! Взяла моду кого ни попадя подселять в дом! Сама тута не живет, а мне майся с чужими людями! Да и ладно б приличные были! А то заселит шантрапу подзаборную и радая! Вот вынесут все, будешь знать! И эта хвостатая! Только и знает, задницей вилять, тьфу, срамота! Постыдилась бы в такой юбке-то на улицу выходить, бесстыжая! И мамаша ихняя жуть какая невоспитанная! Ишь ты, ни подмести во дворе, ни огород полить пожилому человеку! Лежмя лежит в сетке веревчатой и спит днями напролет! Что за люди! И кого такая воспитает? А? Вот ужо вызову я на Маньку-то участкового! Попляшет она у меня, змеюка!

— Вы бы, бабушка, успокоились! А то придет Федор и сам вас успокоит! — за забором раздался звонкий мальчишеский голос.

— Ваня! Нельзя так с пожилым человеком! — одернула Оксана парнишку, а дальше я не разобрал, девушка перешла на полушепот и принялась что-то внушать парнишке.

— Ты посмотри! Он мне еще и угрожает! Сопляк! Люди добрые! Што этта дееться-то! Средь бела дня в своем дворе убить грозятся!

— Баба Тоня, хотите молочка? Я свежего купила! И булочку, как вы любите! — примирительно-успокаивающе заговорила Оксана.

— Я тебе дам молочка! И булочку! Ты слыхала, как твой сопляк мне угрожал? Понарожают тут, а потом добрым людям покою нет от хулюганов!

«Понарожают? Да ладно! Не мог я так ошибиться в Оксанином возрасте! Разве что…» — додумать я не успел, что-то острое прижалось к моей пояснице, и тихий мужской голос зло произнес:

— Не дергайся, паря! А теперь тихо открывай калитку и молча шагай вперед. И только попробуй дернуться, убью!

Глава 11

— Тихо, тихо… Иду я, иду! — я осторожно потянул кольцо, медленно отворил калитку.

— Заходи! — шикнули на меня за спиной.

— Захожу.

Черт, неужели я настолько ошибся, и это не попавшие в беду дети, а матерые воры? Да, Леха, всю жизнь тебе везет на приключения. Не можешь ни одной юбки в беде пропустить, а потом разгребаешь очередную ситуевину.

Я медленно вошел во двор. Возле небольшой побеленной мазанки, чуть покосившейся, но еще вполне приличной, стояла Оксана и что-то выговаривала пацану, который драпал от меня по набережной. Мальчишка увидел меня, дернул девушку за руку и настороженно застыл, чуть выступив вперед, прикрывая сестру. Или кто она там ему?

— Иди вперед! — Я сделал два шага. — Стоять!

Мужик за моей спиной завозился, пытаясь, видимо, закрыть калитку одной рукой. Нажим на мою поясницу ослаб, собеседник отвлекся, и я резко метнулся к крыльцу первого от входа дома, возле которого стояли грабли. Схватил их и развернулся лицом к противнику.

Передо мной был злой коротышка лет двадцати пяти. Почему на пляже принял его за мужчину средних лет, я не мог понять. Может, из-за того, что под глазами, как и у Оксаны, залегли глубокие синяки?

— Тихо, парень, успокойся! Давай поговорим! — я слегка расслабился. Увидев, чем он мне угрожал. Из судорожно сжатого кулака торчала толстая ветка с обломанным острым концом.

— Ты кто? Что тебе от нас нужно? — прошипел воришка.

— Федя… — окликнула его Оксана, я чуть повернулся, чтобы иметь возможность видеть всех троих. — Федя! Не надо!

— Иди в дом! — приказал парень, не сводя с меня глаз.

— Оксан, пойдем! Ну, пойдем же! — мальчишка ухватил девушку за ладонь и потянул в дом.

— Ты кого опять привел? А? Ни днем ни ночью покою нет от вас, оглоеды! Я сейчас участкового вызову! Пущай разбирается, кто тута околачивается! Тебе что сказано, гостей не водить! Это кто? А ну, положь грабли! Положь, кому сказала! Люди добрые, средь бела дня грабли уводють!

— Бабушка! Никто ваши грабли не трогает! — улыбнулся я старушке, высунувшейся из окна. — Вот, полюбопытствовать взял, черенком полюбоваться. Кто это его вам так красиво обжег?

— А не твое дело, кто! Положь на место, я сказала!

— Все, ставлю! Вот, смотрите! — я аккуратно поставил инструмент на место, не сводя глаз с парня и парочки.

— Бабушка! Какая я тебе бабушка? — бабка продолжала злобно ворчать. — У меня и внуков-то нет! А ну, пошли от моего окна! Вот придет Манька, я ей ужо покажу! Напускала шантрапы! Бабушка! — женщина окинула меня цепким взглядом и скрылась в доме, но трескучий противный голос продолжал ворчать из глубины комнаты.

— Собралися они тут! Ишь! Девка-шалава, бандит малолетний, а этот и вовсе убивец вымахал! Еще и помощничка привели! Тоже, небось, ворюга! Глазами так и зыркает! Грабли мои увел! А мамаша их куда смотрит? Куды мир катится! Сталина на вас нет! Он бы порядок навел, бесстыжее племя!

— Антонина Владленовна, — Оксана повысила голос. — Не ругайтесь, пожалуйста, здесь дети!

— Я не ребенок! — пацан вырвался из-под девичьей руки, которая его обнимала.

— Так, тихо все! — рявкнул я. — Вы, гражданка, успокойтесь. Грабли я ваши не трону. С жильцами вашими сейчас разберемся.

— А ты кто такой будешь? — услышав мои слова, тетка снова высунулась в окно.

Преображения впечатляли. С головы исчез застиранный платок, из-под которого перед этим виднелись железные бигуди, на губах появилась помада.

— Я дружинник.

— Дружинник, ишь ты! Видали мы таких дружинников! Пришел зачем? — женщина оперлась массивной грудью о подоконник, продолжая с подозрением рассматривать всю нашу компанию.

— Поговорить пришел. Вдруг ребятам помощь какая нужна. Мы виделись недавно, вот нашему отряду показалось, что у ребят что-то случилось. Меня отправили все выяснить, — я широко улыбался и честно сочинял на ходу, совершенно не представляя, возможно ли такое в принципе в советское время.

В мое пионерское время шефство над младшими ребятами и начальными классами еще существовало. За нашим «А»-классом закрепили второклашек. Отличники и хорошисты, как самые ответственные и серьезные, ходили к ним по средам, вели политинформацию. Читали советские новости из газетных вырезок, которые самостоятельно подбирали в течение недели. В нашей школе утро каждой среды начиналось именно с обзора мировых и союзных событий.

Водили малышню вместе с их классной руководительницей в кино, в парки, на экскурсии. Хорошее было время, младшие знали, что старшие им всегда помогут. Конечно, в семье, как говорится, не без урода, но в нашей школе ученический коллектив был дружным.

Может, оттого что мы все сначала ходили в одни и те же садики (в военном городке у нас их было два) и жили в соседних дворах. Панельные пятиэтажки для семей военнослужащих высились недалеко от городского парка, на другом конце которого располагалась наша четвертая школа.

— Поговорить… Ну, говори, коль пришел, — устраиваясь поудобней на подоконнике, возвестила дама.

— Может, пройдем в дом? — Оксана выступила вперед и умоляюще на меня посмотрела. — Федор, ты же не против? — чуть сдвинув брови, продавливая голосом, уточнила девушка у парня.

— Пойдемте, — кивнул Федор. — Антонина Владленовна, я вам хлеб принес, как просили, батон и полбулки черного. Куда положить?

Федор шагнул к окну, протягивая пакет.

— Сюда давай, оглоед! Растревожуть больного человека, а извинений-то не дождешси! Ремень по вам плачет! А мать у вас дура, раз ремнем не воспитывает! — тетка выхватила покупки и исчезла из окна.

Ваня сжал кулаки, набычился и уже раскрыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, но Оксана обняла его за плечи и что-то шепнула. Мальчишка обмяк, развернулся и скрылся за углом мазанки.

— Пойдемте, пока снова не началось, — тихо позвала Оксана, развернулась и направилась в домишко.

— Пошли, че стоишь? — буркнул Федор, обогнул меня и, не оглядываясь, зашагал за девушкой.

Я оглянулся на распахнутое окно. Мне показалось, что Антонина Владленовна затаилась за занавеской в надежде разжиться новой сплетней. Хотя слухи я и так обеспечил своим заявлением о причастности к ДНД.

Постояв минуту, я развернулся и пошел к троице «оглоедов». Пригнулся, чтобы не удариться головой о притолоку, и шагнул внутрь. Саманный дом хранил прохладу, как и все южные постройки. Не знаю, какой секрет был у старых строителей, но купеческие дома, да и любые жилые сооружения в старой части города, обладали уникальным свойством. В жару дарили свежесть, спасая от раскаленного южного солнца. Зимой сохраняли тепло.

Как и водится на Кубани, мазанка была пятистенной. Внутренняя, пятая стена делила помещение на две большие комнаты. В первой, где мы сейчас собрались, в молчании разглядывая друг друга, стоял обеденный стол возле открытого окошка, и притулился кособокий диван. Возле него торчала собранная раскладушка.

Оксана стояла возле входа во вторую комнатку и с тревогой смотрела то на меня, то на Федора.

— Я так и не понял, Антонина Владленовна — бабка или тетка? — улыбнулся я, стараясь расположить к себе ребят.

Черт, все время забываю, что я теперь выгляжу таким же, как и они, юным и подозрительно любознательным в моем случае.

— Дура она истеричная! — буркнул Федор, сжимая кулаки.

— Федя! — возмутилась Оксана и строго посмотрела на парня. — Тетка она нам, мамина дальняя родственница. Сестра троюродная. Точнее, жена троюродного брата. Мы в детстве часто к дяде Боре приезжали погостить. Тетя Тоня не всегда такая была. Несчастная она женщина, у нее сыночек погиб, вот и злится на весь мир.

— А Манька — это кто?

— Это племянница, присматривает за ней. А тетя злится, говорит, что смерти дожидается, — Оксана отвечала на мои вопросы спокойно и мягко, глядя прямо в глаза.

— Че ты перед ним распинаешься? — заворчал Федор, зыркнув на девушку. — Ты кто такой? Зачем пришел? Что тебе от нас надо?

— Мне ничего. А вот милиция вас ищет.

— Врешь! У толстяка заявление не приняли! Незачем им на себя еще один висяк вешать!

— Сидел, что ли? — уточнил я, разглядывая хмурого Федора.

— Не твое дело! Нет!

— Да вы присаживайтесь! — вдруг засуетилась Оксана. — Хотите домашний лимонад? Крем-сода! Я сама делаю!

Девушка метнулась за занавеску, разделяющую две комнаты, и вернулась с запотевшим кувшином. «Надо же, и холодильник имеется, все как в лучших домах. За сколько же они такие царские хоромы снимают? И зачем, если денег нет и на воровство пошли?» — размышлял я, принимая из рук хозяйки стакан.

— Присаживайтесь, — настойчиво повторила Оксана и сама подала пример, взгромоздившись за стол.

Федор скрипнул зубами, но разжал кулаки и последовал ее примеру. Я взял стул за спинку и переставил так, чтобы держать в поле зрения и входную дверь, и незадачливую парочку.

Оксана моргнула и покраснела, закусила губу, по глазам видно: расстроилась. Ну а какое к вам, товарищи, доверие может быть? Вы советскому человеку и не товарищи вовсе, а расхитители социалистической собственности. Хотя нет, частной же.

Молчание затягивалось. Федор сопел, Оксана алела щеками и прятала под ресницами мокрые глаза. Так, ясно, придется самому.

— Вы кто? Воры? — спросил я, внимательно отслеживая реакцию.

К девичьим щекам моментально прилила кровь, они запылали пожаром. С ресниц закапали слезы. Федор набычился, положил кулаки на стол и глянул на меня исподлобья.

— Слышь, паря, ты вообще кто? Че тебе от нас надо?

— Говорю же — дружинник я. Про ДНД слыхал? Ну так вот, я оттуда. Помочь вам хочу.

— Если хочешь помочь, проваливай и не мешай!

— Э, нет, так дело не пойдет. Вы на моем пляже воруете. И в моем городе. А нас потом на дежурства вне графика дергают. Оно мне надо? Лично мне нет.

— Можно подумать, у вас ворья нет! — еще сильнее засопел парень.

— Может, и есть, за руку не ловил. А вот вас почти с поличным взял.

— Федь, — девушка осторожно положила ладошку на сжатый кулак с побелевшими костяшками. — Давай все расскажем? Пожалуйста! Я же вам говорила, вся эта затея плохо кончится. И Ваньку втянул! Был бы жив отец… — голос Оксаны дрогнул, но она собралась и закончила мысль: — А он дружинник. И человек вроде хороший. Видишь, сам пришел, милицию не привел. Помочь хочет… Пожалуйста! Мама узнает — не переживет позора!

— Откуда ты знаешь, что не привел? Вдруг за забором стоят и дожидаются!

Зрачки у Оксаны испуганно дернулись, девушка прижала руки к груди, с тревогой глядя на меня.

— Это… правда?

— Нет, конечно. Я тебя случайно увидел, в библиотеке. Ты журналы брала, а я газеты читал. Узнал по голосу, решил проследить, узнать, где живешь.

— Зачем?

— Не знаю, если честно, — я пожал плечами. — Не показалась ты мне прожженной воровкой даже в темноте, — я улыбнулся. — Рассказывай, нету со мной милиции. Один я.

— Федь…

— Делай что хочешь! — буркнул Федор и отвернулся к стене.

— Хотите еще лимонаду? — спросила Оксана, собираясь с духом.

— Нет, спасибо. И давай на ты. Все-таки столько пережили вместе, — я подмигнул Оксане, и она снова залилась румянцем. — Рассказывай, что случилось.

Федор, Оксана и Ваня оказались родными братьями и сестрой. Отец умер пять лет назад, оставив их в двухкомнатной квартире, полученной от строительной конторы. Организация строила жилье для советских военнослужащих. Собственно, так и моя семья получила свое жилье: сначала «нулевку», а потом и двушку, потому что с нами жила мамина мама. Квартиру заработала мама, которая начинала штукатуром-маляром на стройке в точно такой же конторе, связанной с Советской армией.

Несколько лет назад в семье Рыжовых случилось несчастье, заболела мама Елена Ивановна. Заболела серьезно. Врачи долго терзали несчастную женщину, проводили исследования, назначали лечения, но все без толку. При этом не уточняли, от чего лечат.

Первым заподозрил неладное Федор, как самый старший. Своим упорством и настойчивостью он дожал врачей и выяснил, что маме ставят диагноз «лимфома Ходжкина». Проще говоря, рак, как объяснила ему дома потрясенная сестра, заканчивающая первый курс мединститута. В СССР не принято было сообщать подобный диагноз пациенту, тем более родственникам.

Семья прошла весь путь советского онкологического ада: от кабинета в районной поликлинике до диспансера по прописке и областного научно-исследовательского центра. В семидесятых годах диагноз «рак» означал только одно: прогноз неблагоприятен. А про лимфому врачи и вовсе говорили: «Точных случаев излечения не имеется».

Елена Ивановна упорно отказывалась продавать автомобиль, доставшийся от мужа, не желая тратить наследство детей на мифическое выздоровление. Федор психовал, пробовал работать таксистом, но быстро понял, что так денег на дорогие экспериментальные лекарства не заработает, и подался на север разнорабочим.

Оксана осталась на хозяйстве с мамой и младшим братом. Федор слал деньги на усиленное питание. Так они прожили год. И тут один из молодых врачей посоветовал увезти маму на юг на все лето. И обратиться там к старому доктору, который уже давно на пенсии и принимает только по рекомендации от «своих». Этим своим оказался молодой специалист.

По его словам, пенсионер от медицины изобрел средство, способное вылечить Елену Ивановну от страшного заболевания. Но жить непременно нужно в том же месте, где и чудо-врач, чтобы он мог контролировать состояние пациента и регулировать процесс лечения. Врач обещал, что после трехмесячного лечения под присмотром незаслуженно списанного на пенсию целителя к Елене Ивановне вернется здоровье.

На семейном совете постановили взять все накопленные деньги и отправиться спасать маму. Как ни сопротивлялась женщина, дети увезли ее в наш Энск, и вот уже второй месяц она посещает врача на дому, принимает грязевые обертывания, настои трав, занимается специальной гимнастикой и прочее.

С жильем помогла Маня — троюродная то ли сестра, то ли тетка, Оксана в этом слабо разбиралась. Сама девушка занималась репетиторством с местными недорослями, подтягивала по биологии и химии. Подрабатывала немного медсестрой: ставила уколы страждущим. Ване удалось устроиться разнорабочим на сбор урожая.

Так и крутились, чтобы не тратить накопленные на лечение мамы средства. Но деньги таяли. Елена Ивановна по-прежнему отказывалась продавать отцовскую машину, смирившись с неизбежным. А неделю назад в отпуск приехал Федор, сходил к доктору и сообщил семейству новость: врач объявил, что есть надежное заграничное средство, которое полностью излечит пациентку от рака. Но стоит оно очень дорого — десять тысяч рублей.

Подсчитав все заначки, включая Федины северные, ребята пали духом. Денег катастрофически не хватало.

— И тогда вы решили по-быстрому срубить бабла, да? А перед этим вам усиленно намекали на продажу машины?

— Угу, — Федор насупился и отвернулся к окну.

— А машину Елена Ивановна продавать отказывается. Федор, вот ты вроде умный мужик, как тебе в голову такая глупость пришла?

Парень как-то странно на меня глянул. Так, Леха, а не перебарщиваешь ли ты? Он старше тебя, а ты с ним как с пацаном. Несостыковочка выходит, дорогой товарищ. Я вздохнул и послал все к чертям. Если есть возможность спасти этих малолетних дураков, значит, я это сделаю. Печенкой чую, разводят их как котят на хлебный мякиш, потертый об мясо.

Оксана глянула на брата и тихо заплакала. Я поднялся, снял со стула полотенце и протянул девушке. Она замотала головой, но приняла.

— Ксюх, ну ты чего? Не реви, ну Ксюш! Все будет хорошо, я обещаю! Я что-нибудь придумаю! — Федор подскочил к сестре, обнял ее за плечи, прижал голову к своему и принялся утешать, как маленькую.

— Ну да, я дурак, повелся на глупость. Ну, все же хорошо! Вот и товарищ подтвердит. Тебя как зовут?

— Ничего хорошего в этой ситуации не вижу. А зовут меня Алексей.

— Ментам сдашь? — глядя на меня поверх сестриной макушки, хмуро уточнил Федор.

— Не сдам. Система правосудия полутонов не знает. Посадят тебя, Федя, за воровство или нет, неизвестно. Думаю, ты прав и менты заявку не приняли. У мужика вечером что взяли?

— Ничего, малой не смог.

— Это хорошо. Часы-то уже скинул?

Парень замялся, явно не желая говорить при сестре.

— Чего уж там, говори, как есть.

— Отдал я их… товарищу. Он обещал помочь.

— Какому товарищу?— вскинулась Оксана.

— Бороде… Сереге Бородатову.

— Кому? — девушка удивилась еще больше.

— Маминому массажисту, — пояснил Федор. — Это его идея была. Сказал, поможет сдать кому надо, деньги хорошие…

— Почему мне не сказал?!

— А какая разница?

— Большая, Федя, это уже статья совсем другая, и срок больше.

— Вот что, други, — черт, любимое словечко шло вразрез с возрастом моего нового тела. — Давайте не будем горячиться, я попробую выяснить, что за чудо-доктор у нас тут промышляет волшебными таблетками, а потом уже будем горячку пороть.

Договорить я не успел. Дверь скрипнула, незваный гость склонил голову и переступил порог, выпрямился, и мы встретились с ним глазами.

— А эта жертва аборта что тут делает? — раздался недовольный голос.