Прошка Лебеда и жезл некроманта

Пролог

Прохор Палыч Лебёдкин всегда и везде был в центре внимания. Это потому, что его было много. Очень много. Так много, что обнять его было непросто. И обойти. И мимо проскочить. Шутка ли? Масса тела к полутора центнерам приближалась. При этом чувствовал он себя очень даже неплохо. Неизменно излучал радость и оптимизм. За это его приближало начальство, уважали коллеги, любили друзья.

А вот семьёй к своим сорока с гаком весельчак так и не обзавёлся. Не любил себя ограничивать клятвами и обещаниями. Привык быть хозяином обстоятельств. Поэтому в своё время и выбрал профессию сотрудника государственной автоинспекции. А что? Пять минут на построении перед командирами с умным видом постоял, а потом на дорогу едешь, где царь и бог. Стоишь себе, палку в руках вертишь…

Вот и достоялся до капитана. А там уже и стоять нужды не было. Натаскал напарника — молодого лейтенантика. Тот зелёный ещё, но дело своё знает. Гаишник от бога. Издалека видит, если кто ремнём не пристегнулся или с похмелья за руль сел. Тормозит он такого да в кабину к Прохору Палычу присаживает. А уж там разговор короткий…

Вот и в тот день они аккурат на Новослободской стояли. Место там глухое. Промзона. А машины нет-нет да колесят. Объезжают улицы, на которых народу с полосатыми жезлами пруд-пруди. Объезжают, значит, — рыльца в пушку… Это была его собственная, прохоропалычная хитрость. Не раз и не два удачно они в этой заводи рыбачили. Но в тот день долго не клевало. Третий час пошёл. Уже и смене скоро конец, а улова ни на грамм. Хотел было Прохор Палыч скомандовать своему зелёному, чтобы вёсла сушил, да тут движение на трассе обозначилось.

«Десятка» раздолбанная покатила, а заметив наряд, засуетилась. Да только некуда ей было сворачивать. Попалась. Махнул молодой жезлом своим, «Ладушка» дёрнулась да перед автомобилем служебным заглохла. Кстати очень. Оттуда очкарик вышел, пошатываясь.

От такой удачи у Прохора Палыча аж руки зачесались, причём обе. А уж когда водила к нему в салон сел… Обдало стёкла поветрием алкогольным. Да так, что они вмиг запотели. А ведь не зима. Чай, май на носу.

— Ну-с! В трубочку дышать будем или так поговорим? — произнёс довольный Прохор Палыч, выкладывая на живот бланки протоколов. Живот у него большой был, аккурат в руль упирался. Капитан шутил, что пузо ему вместо стола письменного.

Очкарик голову повесил, руки задрожали, чуть не плачет.

— Давайте, — говорит, — сразу разговаривать. А сам из сжатого кулачка два пальца достаёт и показывает.

Гаишник откашлялся и головой замотал.

— Дело, — говорит, — серьёзное. Тут думать надо, — кулаки сжимает и две пятёрни выбрасывает.

Очкарик аж в кресло вжался.

— В первый и в последний раз без ремня еду… — бурчит. — И вместо двух кулаков один разжимает.

Понял Прохор Палыч, что больше у этого задохлика вытянуть не выйдет. И сам не бог весть как одет, и машинка, чего скрывать, на ладан дышит. Махнул он рукой да папку, которая у него купюроприёмником значилась, раскрыл. Это на тот случай, если деньги, не дай бог, мечеными окажутся. Чтобы на руках следов не осталось. Очкарик по карманам пошарил да стал мятые бумажки оттуда доставать. Зелёные, красные, разные. Вроде как всё почти в папку сунул, а последнюю, вот уж растяпа, на пузо капитану уронил. Сгрёб её Прохор Палыч потной ладошкой к остальным и документы протягивает.

— Счастливого пути!

А очкарик сразу приосанился. Руки не дрожат. Взгляд ясный, и, вот уж чудо, перегар пропал. Снова в карман полез и вынул оттуда корочку красную. Раскрыл, Прохору Палычу под нос сунул. У того от такого манёвра аж дыхание перехватило. Только и успел глазом выхватить, что «служба безопасности». Но и того достаточно было.

— Прохор Палыч, — говорит очкарик. — Вы задержаны за получение взятки.

Себя не помня, рванул капитан из машины, а куда — и сам не понял. От этих убежишь разве? Да только и гнаться за ним никто не стал. А чего гнаться? Спринтер из Прохора Палыча был, прямо скажем, так себе. Вес — полтора центнера. Бегал в последний раз ещё при поступлении на службу, чуть не двадцать лет назад. После того только через пиво нормативы сдавал. К тому же замигали повсюду мигалки, завизжали. Справа, слева, сзади. Топот ног, крики, брань! Кошмар наяву. Краем глаза заметил Прохор Палыч, как лейтенантика в асфальт припечатали. Браслетами руки фиксируют. Поделом ему. Не будет кого ни попадя останавливать. Он во всём виноват! Он!

Впереди двое в штатском замаячили. Встали плечом к плечу на манер ловцов диких серн. Только сетки не хватает. Остановить хотят. Не тут-то было. Прохор Палыч ходу сбавлять не стал. Эти, как кегли в боулинге, в стороны разлетелись. Порадовался удаче. Ходу прибавил да сам не заметил, как угодил аккурат в сломанный канализационный люк. Тут на Новослободской таких много было. Двумя ногами вниз ушёл, да животом зацепился и повис. И не туда и не сюда. Набежали, ироды, обступили. Очкарик среди них главный.

— Отбегались, Прохор Палыч, — говорит. — Вылезайте, ваш дом теперь тюрьма.

А он и рад бы вылезти, да не может. Застрял.

— Выручайте, — говорит. — Братцы! Сгину, век воли не видать.

Стали его тянуть. Не идёт. Уже и кран вызывать собрались, но кто-то догадался за маслом машинным сбегать. Полили обильно, чтобы скользил. Аккуратно дёрнули. Пошёл! Но в тот момент, когда от тюрьмы Прохора Палыча отделяло два или три дружных «Эх, взяли!», что-то нашего капитана за ноги ухватило и вниз утянуло. Да так, что вырвало его из рук вражьих да в бездну вонючую кинуло.

Летел долго. Орал поначалу, потом надоело. Решил по сторонам поглядеть. Да разве разглядишь чего? Темень такая — хоть глаз выколи. А потом плююююююх!!! С головой в воду ушёл. Тут и свет где-то наверху появился, и запах свежий канализационный, и забурлило всё вокруг. Вообще-то, Прохор Палыч за свои сорок с гаком плавать не научился. Не было резону. Так бы и утоп, если бы не законы физики. Жир куда легче воды оказался. Вытолкнул его из воды необъятный живот, заколыхался на поверхности, как буёк на общественном пляже. А следом за пузом и голова наружу вышла. Огляделся…

— Мать моя! Где это я?

Речка что ли какая? Точно не Ока. Маленькая очень — по ветру переплюнуть можно. А запах такой, что кассиру в общественной уборной не снился. Аж глаза режет. Положил Прохор Палыч своё тело спиной на воду, на манер куска пенопласта, да конечностями подгребать стал. Только тут понял, что жезл свой полосатый в руке держит. Надо же — как прирос. И бежал с ним, и падал — не отцепить. Так и в гроб с палкой положат… Тьфу, тьфу, тьфу. Грёб, поглядывая в лазурное небо, пока бестолковкой в берег не упёрся. Повернулся, огляделся. Травка зеленеет, кустики вдоль бережка на ветру подрагивают, а дальше сосны вековые, чуть не до неба. Лес! В дикие места вынесло. Вон ведь как сети канализационные раскинулись.

Выбрался. Одежда мокрая. Противно. Ещё и маслом машинным воняет. Стащил с себя всё. Сначала хотел трусы оставить. Мало ли что? Да только они от смазки этой химической больше всего пострадали. Насквозь пропитались. Побоялся Прохор Палыч чресла свои запачкать, а то и заразить чем, да и стянул. Так без одежды на берегу и остался. Походил, походил да на заросли лопухов напоролся. Вспомнил, как что-то такое в кино видел, и стал из них себе одежду вязать. Голым от погони уходить не резон, а то, что погоня будет, — сомнений не было. Он теперь враг государства номер один. Коррупционер! За этим своеобразным рукоделием и застали его двое всадников. Целиком, включая коней, закованные в латы так, что и глаз не видно. Видимо, на ощупь ехали. Прохор Палыч их как родных встретил.

— Вы же мои драгоценные! — на землю лопухи бросил да к лошадям обниматься полез. — Толкинисты ненаглядные! Дай вам бог здоровья! И если там что с правами и страховкой надо, завсегда… Только позвонить дайте…

Латники переглянулись. Плечами пожали. Один от коня своего что-то вроде колокольчика отцепил да Прохору Палычу протянул.

«Идиоты», — подумал гаишник. — «Клинические».

— Вы бряколку-то свою заберите, — осторожно, чтобы не обидеть шибанутых, предложил он. — Телефончик мне, добрые люди, дайте. На минуточку.

Прохор Палыч старому товарищу звонить собирался. Тот, вроде, где-то высоко куковал. При чинах и званиях. Простому человеку не добраться, а под ишь ты… Телефончик свой другу древнему написал. Так Прохор Палыч его три дня наизусть зубрил. Как раз для такого случая.

— Ты кто таков будешь? — как из трубы пробубнил один из всадников.

— И почему голый? — подал голос второй. — Правду говори, а не то мы тебя в капусту порубим и медведям местным потроха скормим.

Говорили толкинисты грозно, и Прохор Палыч уже подумывал о том, чтобы обратно в воду вернуться, но вовремя заметил на боку одного из коней закреплённый арбалет. А там и болт уже заряжен. Нет, не уплыть от них. С такой комплекцией точно не уплыть. Промахнуться сложнее… Но кто же это такие?

— Меня Прохором Лебёдкиным кличут, — не стал испытывать судьбу гаишник. Решил без отчества, чтобы не усложнять. — Как и где очутился, не знаю. А одежда моя вон она… — Прохор Палыч указал на гору тряпья, поверх которой лежали форменная портупея с кобурой да полосатый жезл.

Рыцари, как жезл увидели, так отпрянули. У одного конь на дыбы встал. У второго — на месте закрутился.

— Некромант! — завопил всадник, усмиряя свой живой транспорт. — Хватай его!

Дожидаться, пока из него сделают «вискас» для медведей, было не с руки. Развернулся Прохор Палыч да в чащу лесную ломанул прямо через колючий кустарник. Острые шипы вонзались в тело, рвали кожу, как целлофановый пакет. Гаишник проклял всё на свете, а главное — тот день, когда решил надеть полицейскую форму. Работал бы как все, на зарплату жил… Хорошо ещё ботинки форменные снимать не стал. Так бы и ног лишиться можно было. Лес был диким. Но долго пробираться через чащу не пришлось. За спиной раздался топот копыт, затем ржание, свист, и что-то тяжёлое огрело Прохора Палыча по затылку. Наступила ночь!

Глава 1. В башне инквизитора

— Да погоди ты… — услышал Прохор голос одного из всадников. — Давай к тебе переложим? Мой Буцефал двоих не выдержит.

— А моя Чернавка, — заметил второй, — и одного такого, как он, не выдержит. И где этих некромантов так раскармливают?

Прохор Палыч покачивался на своём животе, как на водяном матрасе: вверх и вниз. Руки, связанные между собой, болтались из стороны в сторону. Ноги тоже стянули. Колени упирались во что-то металлическое.

«На лошади везут», — догадался гаишник и хотел было подать признаки жизни, когда услышал:

— Угораздило тебя его кистенём приложить. Надо было верёвкой брать — сам бы сейчас шёл. Тащись теперь целый день по жаре.

Спину действительно припекало. Рассудив, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти целый день, Прохор Палыч решил оставаться в бессознательном состоянии. Всё было неплохо, если бы не… причиндалы, в общем, мужские, натирало. Но не железкой — тряпкой какой-то. Значит, прикрыли. Неприятно, но терпимо.

Всю дорогу пленник слушал болтовню дружинников — так они себя называли. Старший Агафон всё младшего чихвостил:

— Олух ты, — говорил. — Яшка, жизни не знаешь. Семнадцатый годок пошёл, а не женился ещё.

— Успеется, — отмахивался тот. — Три года в дружине всего. Шесть десятков голов нарубил. Как до сотни дойду, так и женюсь.

— Этак тебе долго ещё в бобылях ходить, — ухмыльнулся Агафон.

— Ничего не долго, — обиделся молодой. — Сам слышал: войне большой быть с рогатыми…

— Тпррр! — осадил коня Агафон, и в жировую складку Прохора Палыча больно врезалась пластина лошадиных доспехов.

— Ой! — не выдержал он.

— Очухался, — облегчённо выдохнул молодой дружинник. — Хорош задарма кататься.

Прохор Палыч хотел было и дальше притворяться спящим, но почувствовал на своих конечностях четыре закованные в латы руки. Рывок — и в следующее мгновение он полетел вниз с высоты лошадиного роста и больно шмякнулся о землю. Дыхание перехватило. Прохор Палыч открыл глаза и увидел перед собой две симметрично-идентичные рожи, металлические, с прорезями для глаз. Затем один из рыцарей извлёк откуда-то кинжал и резанул по верёвкам, стягивающим лодыжки.

— Токмо не бежать! — предупредил тот, которого звали Агафоном. Прохор за время пути научился распознавать голоса.

— Куда он убежит? — ухмыльнулся Яшка. — С такой-то кормой.

— Корма не корма, — не согласился с ним старший, — а через кусты знатно ломанул — аж ветки в щепки.

— Братцы, вы бы меня отпустили, — взмолился гаишник. — Гадом буду, никому не скажу, что вы тут в лесочке вытворяете.

Латники переглянулись.

— Вы часом не содомиты? — задал пленник остро интересующий его вопрос.

— А? — не понял Яшка.

— Мужчин, говорю, не сношаете?

— Да я тебя за такое… — обиделся молодой дружинник и замахнулся.

— Погодь, — остановил его Агафон. — Не мордуй покамест. И не слушай, что лопочет. Некромант это, а они так мозг задурить могут. А лучше вот что… сунь ему в рот волчеглист.

Прохор и опомниться не успел, как в пасть ему длинную корявую палку вставили да верёвкой о двух концов на затылке затянули — ни гикнуть, ни хмыкнуть. Руки к лошадиной заднице прикрутили и двинулись дальше.

Вечерело. В последний раз ногами Прохор Палыч столько ходил… никогда. Устал страшно. Колени сами подгибаться стали. Тут лесная дорога и кончилась. Деревья расступились, и там, на холме у самого горизонта, заблестел куполами теремов огороженный частоколом стольный град. Обомлел Прохор. Глазами захлопал и внял наконец, что в другой мир угодил — видимо, через канализационный люк. Раньше такое только в кино видел, а тут…

— Сколько любуюсь, а всё не налюбуюсь, — заметил одухотворённый Яшка.

— И не говори, — согласился Агафон. — Ляпота! По-другому не скажешь.

Через ворота проходили весело.

— Яшка, а Яшка! — голосил постовой на стене. — К твоему коню дерьмецо какое-то прицепилось, а ты и не заметил.

— Уймись, коротыш! — отозвался обидчивый дружинник. — Не видишь? Некроманта взяли.

— Некроманта? — не поверил постовой и трижды сплюнул через плечо. — Я уж думал, вымерли они давно.

— Все думали! — гаркнул Агафон. На том разговор и кончили.

Потом шли по центральной улице. Законопаченный Прохор Палыч смотрел по сторонам и дивился. Даже про стыд позабыл: из одежды на нём разве что набедренная повязка из мешковины значилась, да и та с дырами. А зрелище поразило. Дорога, по которой копытами цокали, широкая была — навроде трёхполоски, если на машины пересчитать. Сплошь из брёвен сложена, одно к одному — и щели не найдёшь. А по бокам — замки деревянные, иначе не скажешь, один другого выше. И всё из дерева — не мудрено, вон его сколько! Целый день через лес топали. Местами крыши железом крыты. А одна хибарка до того длинной и высокой оказалась, с уймой окошек, что Прохор, грешным делом, с хрущёвкой её сравнил. Да куда там — деревянная, ни тебе плит, ни балконов.

По дороге справа и слева сновали всадники да телеги, запряжённые чем ни попадя: ослы, быки, верблюды, даже слон один нарисовался. Если прочих дружинники не гнушались — чай, не каменные, объедут, — то от серого посторониться пришлось, от греха, чтоб не затоптал. Смотрел Прохор Палыч по сторонам да вздыхал: работы по его части было непочатый край. Кучера вон подрезают друг друга, помеху справа на перекрёстках не соблюдают, а сколько в зюзю… Дали бы волю, разрешили бы — он бы тогда…

Благостные размышления пленника оборвал гулкий голос Агафона:

— Ух, возничие ерзают — мочи нет. Хорошо, по служебным делам идём. Если бы без формы гуляли — затоптали бы.

— А чего ты хотел? — посетовал Яшка. — На каждую хату нынче по два коня минимум. А ежели дети взрослые, то… — он махнул рукой. — Чуть ходить начинает — транспорт ему подавай. И не абы какой — БУшные не пляшут, нового, с фермы.

— Эх, скорее бы этого в инквизицию сдать да домой к женушке под бок, — мечтательно произнёс Агафон.

— А я — в харчевню.

Прохор, почуяв неладное, замычал.

— Уймись! — гаркнул Яшка. — Вишь, люди цивильные разговаривают? Твоё дело малое — идти молча… Вон уже и башня инквизитора на горизонте.

Прохор Палыч охнул. Про инквизиторов он много худого слышал: навроде как судили они ведьм и колдунов всяких да на кострах жгли…

«Мать моя! — испугался гаишник. — Ежели меня за некроманта приняли, так это нечисть самая что ни на есть. Спалят, к чёртовой матери».

Он замычал пуще прежнего, но дружинники и внимания не обратили — все об отдыхе законном после смены мечтали. Прохору Палычу оставалось только на судьбинушку понадеяться: не для того она его от тюрьмы спасала, чтобы здесь на кострище бросить. А с инквизитором решил общаться с особой осторожностью: про то, откуда прибыл, не рассказывать, болтать, как они тут все болтают, слов из своего мира не употреблять — мало ли чего…

— Вот и прибыли! — выдохнул Агафон, осаживая коня у высокой дубовой двери, ведущей в башню — единственное каменное здание в округе. — Тащи этого наверх, а я здесь это… коней напою.

— А чего это я? — возмутился Яшка. — Положено, чтобы пленных старший доставлял, а младший — лошадьми и прочей грязной работой занимался. Я регламент знаю.

— Регламент регламентом, — замотал головой Агафон, — а то дело касается, когда пленных под своды башни по ступеням вести не нужно. А когда задержанный на хряка смахивает и его надо туда восемь сотен шагов и обратно — тут уж на моё усмотрение. Так что бери это и тяни…

В итоге потянули оба. То есть в спину толкали, потому что ушлый Прохор Палыч делал всё возможное, чтобы оказаться у того самого инквизитора как можно позже. Мычал, ногами семенил, артачился, за что в конце концов получил ощутимый тычок рукоятью меча куда-то в район лопаток. Это придало сил и энергии, но ненадолго. Вскоре понадобился дополнительный допинг, а к концу длинной лестницы спина Прохора Палыча превратилась в один сплошной багровый синяк. Но и дружинники дышали тяжело — умаялись. Один из них толкнул тяжёлую дубовую дверь, венчавшую бесконечные ступени. Зад пленника ощутил увесистый пинок закованной в броню ноги, а дальше своё дело сделала гравитация. Прохор Палыч оказался внутри, на холодном каменном полу. Поднял голову, огляделся.

От представшей картины перехватило дыхание. Как-то сразу захотелось обратно к следакам, очкарику с корочкой и к своему сроку лет в десять за коррупцию. В мрачном помещении было жутко: свет проникал внутрь через пару крошечных окошечек, больше похожих на бойницы. Где-то сбоку коптили воздух пара свечей, толку от которых было немного. Повсюду — со стен и потолка — свисали верёвки, которые венчали кожаные браслеты, очевидно приспособленные для рук и ног. В углу покоилась дыба — изощрённое механическое устройство, состоящее из грубо сколоченной койки и большого вала, похожего на штурвал огромного корабля. Прохор Палыч видел такой в учебнике истории, когда учился в школе. В центре помещения находился стол, за которым спиной к входной двери и лицом к бойницам сидел, сгорбившись, обряженный в чёрный балахон человек. Слабый луч света из окна скользил по его лысому черепу.

— Сколько раз я вам говорил, — спокойно, чеканя каждое слово, произнёс сидящий, — что прежде чем войти, нужно стучать?

Фигура его при этом оставалась неподвижной. Дружинники затоптались на месте, гулко брякая стальными подошвами о каменный пол.

— Так мы это… — забубнил Агафон. — Простите, в общем. Запамятовали.

— Мы некроманта привели! — вставил второй, видимо надеясь, что сей факт убережёт их от праведного гнева хозяина башни.

— Некроманта? — инквизитор, а в том, что это был именно он, сомнений не оставалось, встал со своего грубого стула и развернулся к гостям лицом.

Физиономия хозяина башни Прохору Палычу сразу не понравилась: вытянутая по вертикали, с длинным крючковатым носом, маленькими цепкими глазками. Опытный сотрудник органов внутренних дел мгновенно определил в незнакомце местного особиста — точно такие же, только в форме, тёрлись время от времени в отделе, всё вынюхивали, высматривали.

— Пристегните его! — скомандовал инквизитор и отвернулся, снова усевшись на стул.

Дружинники, обшарив глазами помещение, выбрали те браслеты, что болтались на верёвках слева от стола. Пока вязали, пленник мучительно соображал, что делать дальше.

«Сейчас наверняка будет допрос, — догадался он. — Говорить про то, что прибыл из будущего, нельзя — не поверят, к гадалке не ходи. От некроманта тоже лучше отнекиваться — спалят. Значит, нужна легенда. Хорошая легенда».

Но в голову, как на беду, ничего не приходило. Запястья туго стянуло ремнями. Инквизитор, который что-то ковырял гусиным пером, на мгновение оторвался от своего занятия и тяжело вздохнул.

— Эй, чугунные! — окликнул он дружинников. — Вон то колесо покрутите. Шестое справа.

Инквизитор указал жестом куда-то в угол, где, приглядевшись, Прохор Палыч узрел с десяток деревянных вентилей — вот ведь чудеса науки. Дружинники переглянулись. Яшка нехотя забрякал ногами об пол, почесал голову, покрытую металлом, и стал тыкать пальцем в колёса:

— Один, два, три…

Дойдя до шестого, облегчённо выдохнул и несколько раз с силой крутанул. От неожиданности Прохор Палыч вздрогнул: до того момента свободно болтающиеся в воздухе руки вытянуло в струну. Верёвки рванули вверх, ноги оторвались от пола. Мгновение спустя его массивная туша болталась в воздухе, отчего походила на только что освежёванного кабанчика. Стало больно. Очень больно. И ругательства пёстрые и ветвистые сами собой вырвались наружу, но были оперативно остановлены по-прежнему торчащим изо рта хитроумным кляпом.

— Наорался? — всё так же спокойно, не отрываясь от своего занятия, поинтересовался инквизитор. — Теперь поговорим. Достаньте волчеглист.

Металлическая рука, поколдовав где-то на затылке, освободила рот Прохора Палыча.

— Это какая-то ошибка, граждане, — затараторил он. — Вы меня с кем-то перепутали. Никакой я не некромант…

— Не некромант? — оборвал пленника инквизитор. — То-то я думаю, невидаль какая. Их, почитай, лет пятьдесят в наших краях не видели, а тут… Эй вы, — обратился он к дружинникам, — ну и с чего вы взяли, что он некромант?

— Так при нём палка была… — стал объяснять старший. — Как в методичке нарисовано — белая с чёрным…

— Палка… — ухмыльнулся инквизитор. — Жезл! Жезл некроманта. Ну и где он?

— Не было никакого жезла! — твёрдо заметил Прохор Палыч, хоть его и не спрашивали.

Хозяин башни оторвался от письма и поднял глаза на дружинников.

— Так это… — замялся младший. — Мы его на берегу вонючки оставили, у леса. Отец инквизитор, почём мы знали, что его с собой тащить надо? Побоялись пакость этакую в руки брать — а ну как проклятие какое подхватишь.

— Проклятие твоя мама подхватила, когда беременная ходила, — буркнул себе под нос инквизитор. — И всё-таки кто ты такой и откуда взялся? — обратился он к пленнику.

— Прохор я. Прохор Лебедкин. Я поплавать решил, а вещи умыкнули.

— Поплавать? — не сдержался Агафон. — Это в вонючке-то?

Он засмеялся. Почти сразу к нему присоединился младший дружинник. И даже инквизитор растянул тонкие бледные губы в едва приметной улыбке.

— Темнишь, братец. Все знают: кто в вонючке поплавает, неделю потом диареей мучиться будет. Шпион, наверное. Ладно… — он махнул в сторону пленника рукой. — Выведите его во двор и зарубите. Или что вы там делаете? Меня это не касается… Некроманты, колдуны и ведьмы — это по моей части, а этот…

У Прохора Палыча в груди что-то оборвалось. На глазах навернулись слёзы.

— Да как же это? — запричитал он. — Да зачем же это? Батюшка инквизитор, не вели казнить — я пригожусь…

— Да как ты пригодишься? — пожал плечами хозяин башни. — Был бы ты некромантом — другое дело: мы бы тебе работу нашли. Что-что, а воевать царь наш не дурак. Трупов, обычно, как грибов после дождя — оживляй не хочу…

— Я некромант! — завопил Прохор Палыч. — Клянусь, некромант.

Инквизитор снова, уже внимательнее, посмотрел на болтающегося в воздухе пленника.

— Чем докажешь?

— Жезл могу принести. Хотите? Прямо сейчас. Я его сразу хотел с собой взять, так эти двое меня оглушили и связали.

Инквизитор посмотрел на дружинников — те опустили головы. Возникла пауза. В первый раз за время беседы хозяин башни отложил гусиное перо в сторону.

— Значит, так! — решил он. — Сейчас берёте этого с собой и возвращаетесь туда, где его жезл остался.

— Так у нас уже дежурство того… закончилось, — выпалил Яшка, но наткнулся на испепеляющий взгляд особиста и осекся.

— Берёте жезл и идёте сюда, — продолжил инквизитор, когда дружинник заткнулся. — Стремительно. Всё ясно?

— Ясно, — буркнул, понурив голову, Агафон.

— Ясно, ясно! — согласился довольный Прохор Палыч. — Только это… можно меня не связывать? Я вас очень прошу. Так быстрее будет.

— А не сбежишь? — поинтересовался инквизитор и тут же ухмыльнулся. — Хотя куда тебе с твоей комплекцией? Ладно, обалдуи, вы меня слышали. И не дай вам бог вернуться или без него, — хозяин башни указал на Прохора, — или без его палки. В пиявок превращу. И наденьте на него что-нибудь — смотреть противно. Ясно?

— Ясно! — невесело хором отозвались дружинники.

Глава 2. На берегу вонючки

На пленника напялили широкую льняную рубаху, которая, тем не менее, оказалась тесноватой. Живот предательски вываливался. И такие же штаны, которые подвязывались верёвкой. Когда вышли из города, уже стемнело. Поникшие всадники ритмично покачивались в сёдлах. Шлемы они стянули. Оно и понятно… Целый день в этих консервных банках куковали. Один оказался мужиком взрослым, если не сказать пожилым. Заросший весь. Волосы, борода — всё с проседью, а взгляд грозный… Такой поглядит — и сразу бежать хочется. Второй совсем молодой. Волосы жёлтые, как пшеница. Нос картошкой. Глаза белесые. Одно слово — рыжий! Так его Прохор про себя и прозвал.

Пленник шёл сзади. Спасибо, что без верёвки. В голове его роем жужжали десятки вопросов, но, наученный горьким опытом, озвучивать их он не решался. Ещё возле башни инквизитора, спустившись по длинной лестнице, новоявленный некромант решил было наладить со своими конвоирами контакт, но и рта раскрыть не успел, как получил увесистый удар чем-то вроде нагайки, а вместе с ним — настоятельный совет заткнуться.

Было темно и неуютно. Спину жгло. Ноги превратились в две несгибаемые, сведённые всеми видами судорог палки. Впереди сплошной чёрной пеленой раскинулся недружелюбный дикий лес. От одной мысли, что придётся всю ночь идти вот так, за всадниками, на закостенелых ногах, замутило.

«Что я туплю?» — в голову пришла спасительная мысль. — «Инквизитор сказал этим двоим, чтобы без меня не возвращались, стало быть, не убьют. А побои?»

К ним за последние несколько часов Прохор Палыч привык. Он решился. Завыл белугой и рухнул на землю. Всадники остановились. Спешились, подошли.

— Ну! — пробурчал Агафон. — Чего развалился?

— Сил идти нет… — театрально завыл некромант. — Ноги не слушаются. Вы, ребята, меня не ждите. Идите вперёд, а я отлежусь и догоню…

— Ага! — брякнул доспехами Яшка. — Нашёл дураков. А ну…

Он извлёк откуда-то уже знакомую нагайку и замахнулся. Прохор Палыч свернулся калачиком и закрыл лицо. Приготовился к удару. Но старший дружинник вовремя перехватил руку молодого.

— Погоди ты… Замордуешь — что делать будем? Так и так тащить придётся. Ладно. На первой на моём коне поедет. Потом на твою пересадим.

— Моя не выдержит… — запротестовал Яшка. — Итак полдня его катала…

— А не выдержит — я её в болоте утоплю, — взбеленился Агафон. Ощущалось, что нервы его были натянуты до предела. — Мне вся эта история тоже не по душе. Я бы мог сейчас дома с женой… А я тут по лесу… — он сплюнул. — В общем так, жирный, лезь на коня.

Чуть бодрее, чем следовало, довольный Прохор Палыч поднялся на свои негнущиеся ноги и стал громоздиться на животное. Что-то такое когда-то он видел в кино. Кажется, ногу нужно сунуть в стремя. Только какую? Правую или левую? За тщетными попытками оседлать закованный в сталь транспорт дружинники наблюдали, почесывая затылки. Прохор Палыч менял ноги. Пытался схватиться за седло двумя руками. Даже с разбегу попробовал запрыгнуть. Когда стало понятно, что сейчас боевой конь, которому изрядно осточертел этот цирк, лихим движением копыт отправит некроманта в глубокий нокаут, дружинники, повздыхав, втащили грузное тело в седло.

— Держись за поводья, да не ёрзай ты… — ругался Агафон. — Ведь, гнида, ты что, на лошади никогда не ездил?

Прохор Палыч, чья голова была занята исключительно тем, чтобы не рухнуть на землю, не ответил. Вместо этого нащупал свободной рукой брешь в лошадиных доспехах, аккурат между двумя стальными пластинами, и схватился за неё. Стало легче. Поняв, что управлять конём некромант не собирается, Агафон вздохнул вторично и повёл животное сам, бурча себе под нос ругательства. Часа через два пришёл черёд менять транспорт. Буцефал, к слову, один из самых крепких коней в царской дружине, как-то подозрительно засопел.

Пришлось пересаживать некроманта на Чернавку. Процедура повторилась с той лишь разницей, что на этот раз дружинники принялись за дело сразу и, покряхтев и попотев, поместили Прохора Палыча в седло. Конь Агафона, как показалось, при этом облегчённо выдохнул и даже зашагал бодрее.

— На Лешего бы не нарваться, — заметил Яшка.

— Леший сейчас северней лютует, — успокоил товарища старший дружинник. — Его на той неделе за дубравой видели. Там обосновался. Оно и понятно. Здесь кто ходит? А там… Торговый путь близко. Товара возят — мама не горюй. Шалит, говорят…

— Наших не трогает? — поинтересовался молодой.

— Пока не трогает. А чего ему с нашим царём-батюшкой ссориться? Как-никак в подданных числится. Поговаривают, налоги со своего промысла платит.

— Иди ты! — не поверил Яшка.

Прохора Палыча подмывало узнать подробнее про Лешего и про местное общественно-политическое устройство. Его общительной натуре претило молчание, но задавать такие вопросы, да ещё дружинникам, было опасно. А ну как и вправду за шпиона примут. При этом из контекста было ясно, что Леший — что-то вроде местного разбойника. Капера, по-нашему, только лесного. С согласия высшего начальства чужие караваны грабит, да батюшке-царю приплачивает. За возможность работать.

«А этот мир не так плох, как могло показаться», — ухмыльнулся про себя Прохор Палыч. — «Если сразу на костре не спалят или медведям не скормят, можно здесь своё место найти. Можно!»

К речке приблизились, когда светало. В нос ударило знакомое зловоние.

— Здесь где-то? — подал голос Яшка, который вёл свою нагруженную тучным некромантом Чернавку. — Вон и куст обломанный.

— Похоже, — согласился Агафон. — Эй ты! — обратился он к пленнику. — Слезай. Палку твою искать будем. И без глупостей…

О каких глупостях идёт речь, Прохор Палыч не понял, но спорить не стал. Себе дороже. С трудом он сполз с лошадки и с большим удовольствием отметил, что ноги его пришли в норму и могли худо-бедно сгибаться в коленях. Зато бёдра щипало. Должно быть, натёр. Но всё это мелочи. Найти бы жезл… Добравшись до берега речки, все трое зашарили по кустам.

— Ты где вылезал, жиробас? — поинтересовался Яшка, ползая на корточках вдоль самого берега. — Следы твои найти не могу.

— Ты не следы, ты палку ищи! — нравоучительно заметил Агафон, вглядываясь в заросли кустарника.

Прохор Палыч проявлял не меньшее рвение. Даже коленки исколол, пробираясь по буйной растительности туда, где, как ему казалось, должны были остаться рваные промасленные вещи, портупея, да заветный спасительный жезл. Скоро стало совсем светло. Уморившись, он присел на задницу и вытер с лица заливавший глаза пот. Несмотря на ранний час, было жарко.

— Ну что там? — крикнул откуда-то слева Агафон.

— Что-что? — зло отозвался Яшка. — Не видно следов. Точно Водяной затёр, гнида… Не люблю эту сволочь.

Последняя фраза оборвалась всплеском воды. Что-то большое и громкое рухнуло в реку и забулькало. Прохор Палыч подскочил на ноги и увидел, как в сторону берега реки рванул Агафон.

— Держись, Яшка! — крикнул он, на ходу срывая с крупа коня заряженный арбалет.

Прохор Палыч, не осознавая, что делает и зачем, рванул вслед за дружинником. Когда они оказались на берегу, хлюпающая фигура Яшки барахталась метрах в пяти. По всем правилам, закованный в латы дружинник должен был давно пойти на дно. Между тем голова его то появлялась над водой, жадно глотая воздух, то погружалась на глубину. Агафон опустил арбалет.

— Водяной, бродяга. Опять шкодишь? — завопил он.

Рядом с молодым дружинником, который всё также барахтался в толще воды, появилась зелёная, с тиной вместо бороды, морда. На вид старик. Опухший, а разве в воде может быть иначе? Глаза грустные, озабоченные.

— А что он меня поносит? — заскулил Водяной. — Я его за что трогал?

— Пусти его, — попросил Агафон. — Это он по глупости да неопытности. Не хотел обижать.

— Не хотел? — Водяной уставился на кочующего вверх и вниз Яшку.

— Не хотел… — пробулькал тот. — Прости.

— Простить, конечно, можно, — согласился старик. — Только вот настроение поганое. У вас горячее есть?

Прохор Палыч и сам бы не отказался от горячего. За всей этой нервотрёпкой он и не приметил, что сутки пребывает без приёма пищи. А это с его комплекцией, как ни гляди, рекорд! Но Водяной, по всей видимости, имел в виду нечто иное. Агафон вздохнул. Извлёк откуда-то деревянную фляжку, заткнутую пробкой, и бросил её в воду. Старик впился в сосуд взглядом. К нему будто мотор приделали. Фляжка заскользила по волнам и очень скоро нырнула в зелёную руку. Не теряя ни мгновения, Водяной выдернул пробку и с упоением залил себе в пасть содержимое.

— Алкаш, — едва слышно буркнул себе под нос Агафон. Прохор Палыч догадался. Это был спирт, водка, самогон или что-то в этом роде. — Водяной! — обратился дружинник к старику. — Яшку-то верни.

Небрежное движение зелёной руки — и фигура молодого дружинника, как фляжка минутой ранее, заскользила по волнам. Разве что в обратном направлении. К берегу. Схватившись за земную твердь, он откашлялся. Потом на корточках, видимо не желая оставаться в воде ни минутой более, засеменил в сторону своих спутников.

— Наглотался? — миролюбиво заметил Агафон.

— Наглотался.

— Значит, пронесёт, — сделал вывод старший дружинник.

— Обязательно пронесёт, — согласился младший. — А ты говоришь, купаться… — обратился он к Прохору Палычу.

Водяной, меж тем, опорожнил сосуд и бросил его на берег.

— В следующий раз больше бери, железяка хренова! — выругался он заплетающимся языком и уже собрался погрузиться обратно в реку, когда старший дружинник его окрикнул:

— Слышь, Водяной?

— А?

— А у меня ещё есть! — сообщил Агафон.

— Иди ты! — не поверил своему счастью старик.

— Точно есть, — подтвердил дружинник и подошёл к коню. Вставив чуть не по локоть руку куда-то между пластинами, он извлёк на свет божий аналогичную фляжку. У Водяного загорелся глаз.

— Что хочешь? Рыбы?

— Рыба из твоей реки хуже отравы, — огрызнулся Яшка. Теперь, на суше, к нему возвращалась смелость.

— Что тогда? — не обратил внимания на издевку Водяной. — Русалку?

— Да иди ты! — обиделся Агафон. — Скажешь тоже. Я женатый человек. Информация мне от тебя нужна. Информация… Смекаешь?

Старик смекнул.

— Что за информация? Чем смогу — помогу! Только и ты не обижай…

— Не обижу, — кивнул Агафон. Затем, видимо для того, чтобы раззадорить старичка, вынул пробку и поднёс к носу. Вдохнул, закатил глаза. — На шишках, — мечтательно сообщил он.

— Ну не томи, военный, — чуть не завопил Водяной. — Что знать хочешь?

— Хочу знать, куда вещи этого жир… — Агафон осекся. — Этого человека с берега делись.

— Куда делись? Куда делись? — удивился старик. — Никуда не делись. Кому они нужны? Грязные, вонючие — вон они под кустом… — Водяной указал на растительность у берега реки.

Все трое, не сговариваясь, рванули туда. И действительно, под лопухами на горе тряпья лежала портупея с кобурой. Прохор Палыч обрадовался, но преждевременно.

— А палка где? — завопил Яшка. — Белая с чёрным. Вот тут лежала…

— Какая палка? — завыл Водяной. — Убить меня хотите? Спросили про вещи — я ответил. Уговор дороже денег. Фляжку гони!

Агафон вздохнул.

— Всё это, конечно, хорошо… — он откупорил сосуд и наклонил фляжку так, что из горлышка на землю полилась тонкая струйка. — Но без палки нам обратно ходу нет.

— Стой! Стой! — Водяной чуть не захлебнулся от огорчения. — Вспомнил. Была палка. Чёрная, с белым. Её дендрята забрали. Клянусь! Ну клянууусь!

— Дендрята? — удивился Яшка. — Это выходит…

Агафон покачал головой.

— Выходит, у Лешего наша палка, будь он неладен.

— Мужик! Фляжку давай! — завопил старик, хлестнув по поверхности воды чешуйчатым хвостом.

Агафон опомнился, привёл фляжку в вертикальное положение да швырнул в сторону Водяного. Пробкой затыкать не стал — то ли намеренно, то ли забыл. Оттого содержимое сосуда полилось в воду. Старик с завидной проворностью ринулся навстречу колыхающейся на волнах бутылке, но не успел. Схватив зелёной рукой, убедился в том, что она пуста, и выругался так грязно, что даже у бывалого гаишника уши свернулись в трубочку.

— Изверги, садисты, сатрапы… — сыпал он вдогонку, а дружинники и Прохор Палыч уже двигались в сторону от берега реки. В руках у пленника была его портупея с кобурой, которую он, непойми зачем, цеплял себе на пояс.

— Это что? — поинтересовался Яшка, которому кожаная вещица, похоже, запала в душу.

— А… — догадавшись, к чему ведёт дружинник, махнул рукой Прохор Палыч. — Наши некромантские прибамбасы. Обычному народу лучше не цеплять… Хозяйство отмереть может.

Яшка поглядел на болтающуюся чуть ниже пояса кобуру и передумал отнимать у пленника занимательную штуковину.

Шли пешком. Чем дальше продвигались, тем плотнее смыкались над головами заросли вековых дубов и лип. В какой-то момент пришлось оставить лошадей. Их привязали к толстым веткам какого-то раскидистого дерева. Агафон уверял, что до стоянки Лешего уже близко и лучше пробираться через заросли пешком.

Лицо Яшки, меж тем, бледнело так стремительно, что это бросилось в глаза даже Прохору Палычу, который не имел привычки пристально разглядывать морды мужиков.

— Ты чего? — поинтересовался старший дружинник, когда Яшка ни с того ни с сего взвыл и бросился куда-то в сторону, позвякивая латами.

Пришлось остановиться, а молодой, забежав за ближайшее дерево, присел на корточки. То, что произошло дальше, не оставляло сомнений. Из него выходили последствия купания в речке-вонючке. Да так стремительно, что аура девственного леса в одно мгновение обрела сильное, но не очень приятное амбре.

— Он что? Прямо в доспехи гадит? — не удержался Прохор Палыч.

— Дундук ты! — отозвался Агафон. — И откуда такой взялся? Элементарных вещей не знаешь.

Он повернулся спиной к некроманту, и тот увидел на стальной заднице едва заметный лючок на замке в виде дверного крючка. Такими запирали дворовые туалеты в деревне у бабушки. Давно. В детстве.

— Полезное изобретение! — съехидничал Прохор Палыч, впрочем, не очень явно, чтобы не получить по физиономии. Агафон кивнул.

Из-за дерева Яшка вышел минут через десять. Двинулись дальше, но очень скоро снова пришлось остановиться. Вода из злосчастной речки полоскала внутренности дружинника с особой тщательностью.

— Как бы лючок не сломался, — зло заметил пленник.

— Не твоего ума дело, — озабоченно отозвался Агафон. — Яшка, ты живой?

— Живой, — прокряхтел молодой из-за дерева. — Вот только не знаю надолго ли. Ну, Водяной, ну сука!

В выражениях Яшка не стеснялся. Оно и ясно. В таком положении кто угодно соловьём запоёт. В перерывах между приступами диареи двигались дальше. На этот раз преодолели по зарослям метров пятьдесят. Прохор Палыч и по асфальту столько старался не ходить — всё на машине, а тут по пересечённой местности… С непривычки сердце зашлось со скоростью, близкой к частоте работы отбойного молотка. Физические нагрузки были для него чем-то если не новым, то давно забытым. Впрочем, мотор пока держался. Сбоев не давал. Чего не скажешь о пищеварительной системе молодого латника. В очередной раз он взвыл и ринулся за толстый ствол. Оттуда послышался вздох облегчения, а потом…

— Аааа! — завопил Яшка, взмыв вверх тормашками в воздух.

— Куда? — только и нашёл что сказать Агафон, обнажая меч.

Прохор Палыч разглядел на ноге болтающегося в воздухе дружинника что-то похожее на верёвку…

— Пусти, пусти, тварь! — кричал, выпучив глаза, Яшка. Кому он это говорил, было непонятно.

— Что там у тебя? — поинтересовался Агафон, подбираясь ближе…

— Осторожнее… — попытался предупредить товарища молодой, но не успел. Вслед за первым в воздух взмыл и второй дружинник.

На несколько секунд Прохор Палыч ощутил запах свободы. Никто сейчас не мог его ударить, обозвать, замахнуться плетью или ткнуть в спину рукоятью меча. Обидчики оказались повержены кем-то невидимым. Попались в ловушку. Были обречены, но… Он не успел решить, что будет делать с внезапно навалившейся на него свободой, как под ногой что-то дрогнуло, вырвалось из земли и, затянув на ноге чуть пониже колена плотную петлю, рвануло вверх.

— Твою… гребаную… через три колоды… — орал Прохор Палыч, наблюдая за тем, как увеличивается расстояние до земли. Когда стало совсем высоко, зажмурился. А открыв глаза, заорал снова. Перед ним была физиономия, вырезанная в стволе векового дуба. Широкие скулы, огромный нос и глаза размером со среднестатистического человека. Они были живыми и моргали. Дерево посмотрело на дружинников, затем на Прохора Палыча и, оторвав корни от земли, медленно зашагало вперёд.

Глава 3. У Лешего

Неповоротливое дерево, которому, к тому же, мешали другие, поменьше, медленно переваливалось с одного корня на другой. Прохор болтался в воздухе с закрытыми глазами. Он с детства боялся высоты, а тут… внизу мелькали густые кустарники, кипучая зелёная жижа, похоже, болото. Время от времени рассыпались в сторону от могучей деревяхи разношёрстные лесные жители, как правило, зайцы и белки. Дружинники висели чуть дальше. При желании докричаться до них можно было.

— Это кто? — заорал Прохор Палыч.

— Дендрал! — отозвался Агафон.

— Это тот, что палку спёр? — предположил некромант.

— Не! — крикнул Яшка, у которого от перенесённого стресса даже диарея прекратилась. — То дендрята. Маленькие. А это дендрал. Здоровая сволочь.

Как будто поняв, что говорят про него, дерево завыло. На несколько секунд там, где в стволе был вырезан рот, показалось просторное дупло. Оттуда, воспользовавшись моментом, выпорхнуло несколько птиц. Зрелище было так себе, а звук и того хуже. Прохор Палыч закрыл уши руками. Пока соображал — орёт чудище или уже заткнулось, — посмотрел на болтающуюся на поясе кобуру.

«Был бы там ствол, — решил он. — Можно было разом положить и этих конвоиров, и облезлое вековое дерево».

Хотя со вторым сложнее. Где у чудища мозг и куда нужно палить — ещё нужно было прикинуть, но пистолета, в любом случае, не было. Служебный «Макар» пылился в бардачке патрульной «Шкоды». От греха. Иной раз, вступая в дискуссию с очередным начитанным всевозможных уставов и кодексов нарушителем, тыкающим в лицо камерой смартфона, появлялось непреодолимое желание разрядить в него обойму. А делать этого, как подсказывала интуиция опытного инспектора, не следовало.

Зато в кобуре была пачка настоящих американских сигарет и бензиновая зажигалка с гравировкой «80 лет ГАИ». Когда Прохор Палыч выпивал, он покуривал. В сложившейся ситуации толку от всего этого было мало, а потому пришлось отдаться на волю судьбы, которая в очередной раз макнула его лицом в фекалии.

Дружинники, также болтающиеся вниз головой, на первых парах пытались высвободиться. Яшка достал откуда-то небольшой нож и, согнувшись в три погибели (а в доспехах сделать это было непросто), попытался добраться до фиксирующей ногу верёвки. Тщетно. Чудище вовремя обнаружило манёвр и так с размаху приложило дружинника об ствол, что тот отрубился. В это время Агафон старался раскачаться посильнее, чтобы схватиться за одну из веток на стволе, но и он успеха не добился. Разобравшись с Яшкой, дендрал в очередной раз разинул пасть и рыкнул, теперь на старшего дружинника, дав тому понять, что следует успокоиться и смириться с неминуемым.

Сколько времени продолжалось это малоприятное путешествие, Прохор Палыч не знал, но в какой-то момент перед глазами поплыли красные круги — верный признак того, что кровушки в мозге скопилось в избытке. По счастью, его опустили на землю прежде, чем случился обычный в таких ситуациях инсульт. Но «опустили» — это громко сказано. Дендрал грубо швырнул пленников с высоты в пару метров. И если на Яшку, который по-прежнему находился в отключке, этот манёвр никак не повлиял, то Прохор Палыч изрядно приложился спиной. А Агафон так брякнул своими доспехами, что показалось, будто целых костей у него вовсе не осталось.

Прохор Палыч огляделся. Место оказалось опушкой дремучего леса. Из растительности в классическом понимании этого слова там была разве что трава, подсохшая на солнце. Зато флоры прочей здесь было в избытке. Десятки живых деревьев всех форм и размеров занимались кто чем. Совсем коротыши, должно быть те самые дендрята, резво мотались, играя в догонялки, и повизгивали. Деревья покрупнее, стандартных размеров, степенно беседовали, собравшись в кружок. Другие, такие же, выстроившись в несколько рядов, синхронно размахивали развесистыми ветвями, отрабатывая приёмы рукопашного боя. Таких, как тот великан, что притащил сюда Прохора Палыча и дружинников, не было. Должно быть, места на поляне для них недостаточно.

В целом всё это походило на лагерь разбойников, партизан или что-то в этом роде. В центре поляны располагался гигантский пень, к которому какие-то рукожопые умельцы присобачили кривую, изогнутую в дугу спинку и такие же нелепые подлокотники. Получилось что-то вроде трона. Прохор Палыч дёрнулся. На одном из сучков, который торчал из пня, покоилась подвешенная на верёвку полосатая палка. Сердце забилось. Захотелось встать и подскочить к креслу, но оно внезапно ожило.

Синхронно пришли в движение деревянные элементы трона: спинка, подлокотники, сиденье. Открылись шторки, которые оказались веками. Под ними обнаружились цепкие карие глаза. Разъехались вверх и вниз две горизонтальные ветки, оказавшиеся губами. Заскрипев, кресло на манер трансформера из глупого американского кино медленно приобретало схожую с человеческой конструкцию, только куда более массивную — метра в три ростом. В ухе у живого дерева болталась вместо серьги полосатая палка.

— Леший! — буркнул себе под нос Агафон. — Привет тебе, лесной царь, от городского! — произнёс он громко, чтобы его услышали.

Леший потянулся. Хрустнул чем-то. Затем сделал несколько шагов навстречу людям. Посмотрел сверху вниз. Выглядел он на взгляд Прохора Палыча не то чтобы привлекательно. Руки и ноги при ближайшем рассмотрении оказались покрыты грубой древесной корой. Телосложением лесной царь напоминал атлета из диснеевских мультфильмов — в том смысле, что непропорционально узкий таз венчали аномально широкие плечи. Руки были чуть длиннее, чем следовало. Кисти представляли собой растопыренные в разные стороны живые ветки. Сколько их было на каждой руке, Прохор сосчитать не смог, но то, что их явно было больше стандартной пятёрни, — факт.

— Кто такие? — гулким, как из дупла, голосом поинтересовался Леший.

— Я дружинник его величества, — на правах старшего представился Агафон. — Тот вон в отключке — мой второй номер. А этот, — он указал на Прохора Палыча, — так… некромант…

— Некромант? — удивился Леший. — Знавал я одного. Только тот худой, а этот… — договаривать лесной царь не стал. — Зачем пришли? У нас с руководством вашим договор имеется. Я к вам не суюсь, вы ко мне не лезете…

— Тут такое дело… — замялся Агафон. — Нам бы жезл некромантский вернуть.

— Это какой? — удивилось чудище.

— Тот, что в ухе болтается, — не выдержал Прохор Палыч. — Мой это… личный.

— Твой? — Леший противно засмеялся. — Уж не собираешься ли ты у меня его отобрать?

Прохор Палыч отвёл взгляд. Тягаться с лесным чудищем у него не было ни сил, ни желания.

— Лесной царь, — подал голос Агафон. — Будь другом, верни жезл. Иначе ни нам, ни чучелу этому ходу обратно в город нет. Сгинем.

— А мне какое дело? — Леший сложил руки на груди. — Хочешь штучку — мотивируй.

— Я бы рад, — заметил Агафон. — Да нету у меня ничего. И этот вон пустой. А про молодого вообще молчу. Была пара чарок, так мы их Водяному скормили. Но если хочешь, мы ещё принесём…

— Вы за кого меня принимаете? — обиделся Леший. Голос его громыхнул, и сразу несколько деревьев подтянулись ближе к чужакам. — Вы меня с Водяным… с тварью этой запойной не равняйте. Мне тут всего в избытке. Абеба! — визгнул он.

Невысокое, с широченным, раздающимся к низу стволом дерево, ритмично покачиваясь из стороны в сторону, заковыляло по направлению к Лешему.

— Баобаба! — сообщил лесной царь. — Я её с югов выписал.

Приблизившись, южанка извлекла из своей кроны кожаный мешок. Лесной царь выхватил его. Открутил своими цепкими, обросшими листвой пальцами пробку и залил содержимое в рот. Затем вернул мешок Абебе. А напоследок шлёпнул её по той части ствола, которая при ходьбе болталась из стороны в сторону сильнее других. Дерево хихикнуло и удалилось.

— Нектар богов! — сообщил Леший. — Из берёзового сока… Сам перегонял. Так что всё у меня есть. Всё!

— Не гневайся, царь лесной, — обратился к Лешему Агафон. — Чем порадовать тебя? Ты токмо скажи, а там уже…

— Тоскливо мне, — поделился Леший. — Работа отлажена. Жизнь налажена. Скучаю я… Сыграем? Вы победите — жезл ваш. Я… — лесной царь замолчал и как бы между прочим провёл одним из своих длинных тонких пальцев где-то в районе шеи. — Разорвём. Ноги один денроид подержит, руки — другой. А там посмотрим, какая часть туловища дальше улетит. Карлуша вон… — Леший указал на один из упражнявшихся на лужайке тополей. — На прошлой неделе купца заморского за реку закинул. Пока рекорд.

Тополь довольно хмыкнул. Прохор Палыч ощутил, как к горлу подкатывает ком. А Агафон, похоже, присутствия духа не терял.

— Согласен! — бодро заявил он. — Во что рубиться будем? Только давай без глупостей. На руках или там в рукопашную я тебя не одолею.

Леший хохотнул.

— Физически мне с тобой тягаться резона нет. Скучно… Раз, два — и всё… Я тебе интеллектуальное противоборство предлагаю. Три загадки. Угадаете — ваша взяла. А не угадаете… Так царь ваш батюшка, дай ему бог здоровья, и не узнает, какой у его дружинников был конец.

— По рукам, — вздохнул Агафон. — Жалко, Яшка в отключке. Он до загадок большой мастак. Ты как? — дружинник посмотрел на Прохора Палыча. — Загадки гадать можешь?

Гаишник пожал плечами.

— Попробую, — говорить о том, что последнюю свою загадку он успешно разгадал ещё в детском саду, Прохор Палыч не стал. К чему перед смертью расстраивать этого железного дровосека? А в том, что их троих, если молодой дружинник ещё жив, ждёт верная гибель, сомнений не оставалось. Слишком уж довольной выглядела эта деревяшка-трансформер.

— Тогда вот вам первая загадка, — забубнил Леший. — Слушай внимательно, дважды повторять не буду…

Прохор Палыч обратился в слух. Дендроиды, которые ещё плотнее обступили дружинника, самодовольно сложили руки на груди. Казалось, Леший был уверен в победе.

— Итак, — продолжил он. — Загадка. Топором махнули, в дугу согнули, железом обшили, скраб нагрузили. Идёт качается, скрипит, болтается.

— Ха! — вырвалось у Агафона. — Ты бы, царь лесной, посложнее задачку придумал. А тут ясно всё… Как белый лист.

Прохор Палыч почесал затылок. Для него слова Лешего прозвучали как тарабарщина. Дружинник стал объяснять:

— Стало быть, топором махнули — значит срубили. Из дерева значит. В дугу согнули — тут варианты есть. Много чего деревянного в дугу сгибают: и лук, и доску для лодки… Железом обшили, а главное — скрабом нагрузили… На том и загадку заканчивать можно было. А ты… идёт, качается, скрипит, болтается… Да с твоей работой — караваны грабить — и вариантов других нет. Колесо это от телеги.

Агафон кивнул в сторону раздолбанной повозки, что была свалена на краю опушки, похоже, в результате одного из последних налетов. Леший хмыкнул.

— Верно… Ну ладно. На этой стадии народу мало засыпается. Чай, не идиоты. Давай дальше.

— Давай, — согласился Агафон.

— Загадка вторая. Тут посложнее будет. Из трупов сложен, краской положен, на солнце сверкает, народ прельщает. Кто туда зайдёт, славу иль погибель найдёт.

Дружинник почесал затылок. Прохор Палыч разглядел на его физиономии замешательство и огляделся на предмет того, «куда бы свалить», когда интеллектуальное соревнование будет проиграно. Бежать было некуда. Вся деревянная банда собралась кругом. Даже дендрята от своих игр оторвались.

— Из трупов сложен… — повторил Агафон. — Это значит из дерева. Краской положен — это значит покрашен. На солнце сверкает… — его лицо расплылось в улыбке, и Прохор Палыч понял, что дружинник догадался. — Это купола. Ясное море… Народ прельщает. Все туда войти хотят. А кто зайдёт, тот славу или погибель найдёт!

На радостях Агафон хлопнул в ладоши. Раздался звон металла.

— Не гневайся, царь лесной, — сообщил он. — Но и вторую твою задачку я разгадал. Терем это царя-батюшки. Деревянный, из слуг твоих мёртвых, стало быть — трупов. Нарядный, с куполами, да не всем туда путь есть. А кто зайдёт, того наградят, стало быть, или казнят. По другим поводам народ туда не пускают. А? Верно?

— Верно, — согласился Леший и сплюнул. — Вторую загадку разгадал. Молодец, вояка, молодец. До этой стадии мало кто добирался. Итак, последний вопрос — и возможность выиграть свободу с жезлом. Тишина на лужайке! — гаркнул он. — Слушай внимательно, дружинник. От того жизнь твоя и твоих бестолковых спутников зависит.

Прохора Палыча замечание Лешего обидело. Приставными шагами он приблизился к Агафону. Шепнул на ухо:

— Опять про деревянное что-то. Других тем у него нет.

Агафон кивнул.

— Загадка третья! — чуть не завопил Леший. — Смелый, суровый, на всё готовый. Кто с ним тягается, в петле болтается. Кто ему служит, тот с ним дружит. Кто ему надоест, того погубит и съест. Красивый и стройный — жизнью довольный!

Прохор Палыч выдохнул. Ответ был очевиден, и в том, кого именно такого смелого, сурового, при этом красивого и стройного имеет в виду Леший, сомнений не было. Дружинник, судя по довольной физиономии, думал о том же. Зашевелился на земле Яшка. Всхрапнул и перевернулся на другой бок. Видимо, его глубокий, вызванный сотрясением мозга обморок плавно перерос в сон. Оно и ладно. Справились и без этого мегаотгадывателя загадок.

— Ну? — поторопил Леший. — Давай, бородатый, жги. И помни, что если ошибешься, полетят твои руки и ноги в разные стороны.

Дендроиды весело завыли.

— Да как тут ошибиться-то? — ухмыльнулся довольный Агафон. — Ясно кто это. Царь наш, батюшка.

Дендроиды разом замолкли. Улыбка сползла с морды Лешего. Прохор Палыч застонал.

— Твою мать! — вырвалось из его груди. Ладонью некромант хлопнул себя по лбу. Ежу понятно было, что Леший имеет в виду себя любимого. Верность своему монарху подвела дружинника. Да и Прохора Палыча заодно. Дикий вой разнёсся над опушкой.

— Царь-батюшка? — восклицал возмущённый Леший. — Да как ты смеешь, мешок с костями? Ты на кого буханку крошишь? Ну всё! Молись своим богам. Взять их!

Прохор Палыч даже шелохнуться не успел. Из-под земли рванули корни, затянули петли на ногах. Дёрнули. И вот он уже смотрел в голубое небо, ощущая, как волочат его по земле чьи-то сильные руки, а может, и не руки — у этих деревьев разве разберёшь? Сомнений не было: дружинников постигла та же участь.

«Ну Агафон! Ну дебил!» — возмущался про себя Прохор Палыч, мысленно прощаясь с жизнью. Одно радовало: с его телом этим деревяшкам на рекорд рассчитывать было нечего. Масса не та. Дай бог с лужайки выбросят, а вообще… Какая теперь разница?

Проснулся Яшка. Завопил. Агафон что-то городил про кару, которую нашлёт на Лешего государь. Ничему жизнь дурака не учит. А Прохор Палыч думал о том, как можно если не избежать, то хотя бы отсрочить казнь.

— Эй ты! — крикнул он. Пока главным в их тройке был старший дружинник, соваться в беседу с Лешим было не с руки — можно было и в глаз получить. Теперь, когда они сравнялись в правах, превратившись в смертников, Прохор Палыч решился лично пообщаться с лесным царём. — Величество! Как тебя? Ты никак казнить нас собираешься?

Деревья дружно заржали.

— Как догадался? — с сарказмом заметил Леший.

— Тогда по всем правилам последнее желание полагается. Перед смертью.

— Вот ещё глупости, — засомневался лесной царь. — С чего это?

— А с того, — стал выдумывать на ходу Прохор Палыч. — Ты про призраков и прочую нечисть слышал? Мы, некроманты, про это дело всё знаем.

— Ну и что с того?

— А то. Если без последнего желания казнишь, я тебе каждую ночь являться буду. Намаешься со мной.

Леший задумчиво замычал. Затем, похоже, подал слугам какой-то знак. Петли на ногах ослабли. Затем вовсе испарились. Прохор Палыч присел на траву, потёр лодыжки, на которых проявлялись первые следы будущей гематомы. Дружинники сидели на земле чуть поодаль. Яшка попытался встать, но тут же получил раскидистой веткой дуба по спине и рухнул обратно на землю.

— Закон есть закон! — снисходительно заметил Леший. — По последнему желанию исполню… Только это. После смерти без глупостей. Никаких там призраков и прочей хрени. Договор — есть договор. Давай, царевна спящая, — обратился он к Яшке. — Излагай, чего перед смертью хочется.

— В рожу твою плюнуть! — неосмотрительно выкрикнул молодой дружинник.

Леший пожал плечами и подошёл вплотную к Яшке. Нагнулся, подставил деревянную физиономию. Дружинник малость ошалел, но быстро оправился и харкнул на царя лесного. Тот даже не утёрся. Просто поднялся, махнул рукой. Два дендроида — один за ноги, другой за руки — схватили пленника и подняли над землёй, но рвать на части сразу не стали. Видимо, ждали команды.

— Твоя воля, — обратился Леший к Агафону. Тот огляделся, почесал затылок.

— Отпусти нас! — буркнул он. — А то ведь порубит тебя в щепки царь-батюшка.

Леший закатил глаза.

— Такие желания не считаются. Так ведь? — он посмотрел на Прохора Палыча, как будто тот должен был знать, считаются такие желания или нет. Махнул рукой. Агафона растянули так же, как Яшку.

— Ну а ты? — обратился лесной царь к третьему, последнему пленнику. — Чего хочешь? Что вы, некроманты, предпочитаете? Хочешь соку берёзового? Хочешь баобабу выделю минут на десять? Говори, не стесняйся…

Прохор Палыч подумал о том, чего ему по-настоящему хотелось бы в настоящий момент. Как водится, жизнь промелькнула перед глазами. В том мире хотелось денег, власти, машину роскошную, баб много и разных. Да только Леший всего этого дать не мог. Баобаба не в счёт. А что мог?

— Покурить хочу, — как-то неожиданно для самого себя выпалил Прохор Палыч. — Можно?

Присутствующие озадаченно замолчали. Даже дружинники больше не бились в бессмысленных попытках высвободиться из лап дендроидов.

— А это чего? — не понял Леший. — То есть у меня этого не бывает, но если у тебя есть…

— Есть! — обрадовался Прохор Палыч и расстегнул кобуру. Извлёк пачку сигарет. Достал одну. Сунул в рот. Взял в руку зажигалку. Хорошую. Бензиновую, с надписью «80 лет ГИБДД», и чиркнул колёсиком. Маленький огонёк вырвался наружу.

Всё вокруг завыло и завизжало. Леший отскочил метров на десять. Дендрята бросились в рассыпную. Их старшие товарищи, помахивая кронами, засуетились, сбивая друг друга с ног, ринулись прочь от Прохора Палыча. Гаишник от такого зрелища ошалел. Рука замерла на кнопке. Пламя горело. Сигарета вывалилась изо рта.

— Ты это чего? — завопил закрытый плотным кольцом слуг Леший. — Не делай глупостей. Давай договоримся?

«Они боятся огня, как огня» — допетрил Прохор Палыч и тут же осмелел. Встал в полный рост. Поводил зажигалкой по кругу, но не быстро, чтобы огонь не погас. Дружинники, которых второпях бросили на землю, подползли к Прохору Палычу, встали за его спиной.

— Ты это… — шепнул Агафон. — Главное, пламя не гаси.

Прохор Палыч понял это и без его авторитетного мнения. Он сделал шаг по направлению к Лешему. Снова завыли.

— Значит, так! — начал Прохор Палыч. — Для начала ты… — он ткнул пальцем в Лешего. — Отдашь мне жезл. Эту штуку в ухе.

Леший закивал.

— Потом дашь уйти. И без глупостей, а то я весь лес ваш спалю, к едрене фене.

— Не кипятись, некромант, — примирительно заговорил Леший. — Бери… — он отцепил полосатый жезл от уха и передал дендрёнку. Тот лихо, но с опаской прискакал к Прохору Палычу, бросил палку под ноги и ещё стремительнее, повизгивая, ускакал обратно. Некромант медленно нагнулся. Взял жезл и с удивлением для себя обнаружил, что палка-то другая. Не его рабочая. Хоть и похожа. Материал другой. Явно не пластик. Потяжелее будет. Хотя какая разница?

— Теперь все вон туда, на дальнюю половину опушки, — приказал некромант. — И не дай вам бог меня преследовать. Если эти ваши вековые чудища схватят — и их спалю, и вас.

— Я согласен, — кивнул Леший. — Иди. Никто тебя не тронет. Слово даю. С этими-то как? — он указал на дружинников. — С собой берёшь али нам оставляешь?

Прохор Палыч развернулся, посмотрел на Агафона, затем на Яшку. Увидел в глазах вояк мольбу и… Решил, что эти двое, пожалуй, ещё пригодятся. Он вздохнул.

— Со мной пойдут, — сообщил, развернувшись лицом к Лешему, и услышал за своей спиной вздох облегчения.

— Сегодня без рекорда, — обратился Леший к тополю Карлуше. Тот пожал ветками.

Глава 4. Трудоустройство

— Ты, некромант, главное, не бойся! — учил Агафон. — С этой штукой, — он указал на полосатый жезл, — тебя точно на костре не спалят. Глядишь, ещё должность какую дадут. Разряд…

— Разряд? — удивился Прохор Палыч. Он никак не ожидал, что тут, в мире, смахивающем то ли на сказку, а то ли на первую главу истории Древней Руси за пятый класс, есть какие-то разряды. Никак побывали здесь пришельцы из его мира. К гадалке не ходи.

— Это ранг. Что-то вроде того. Всего десять. Это как пальцев на руках, — Агафон растопырил металлические ладони. Видимо, решил, что с арифметикой у некроманта дела обстоят не очень складно. — На высокий не рассчитывай. Тут до пятёрки мало кто дотягивает. Разве что мы — дружинники. Да другие служивые люди. А в основном двойки, тройки…

— А единицы? — поинтересовался Прохор Палыч. — Единицы есть?

— Единицы, — взял слово Яшка, который после лесного приключения стал относиться к пленнику не в пример теплее, — это совсем худо. Разные там чужеземцы, рабы, пленники… — он посмотрел на Прохора Палыча, который поменялся в лице.

— Да не дрейфь ты… — стал успокаивать некроманта Агафон. — Говорю же. Замолвим словечко. Двойку для тебя уж как-нибудь выпросим.

Они шли по пыльной городской улице в сторону знакомой уже каменной башни. Прохор Палыч на правах спасителя сидел в седле. Хотя для себя он так и не решил, что лучше: топать пешком до судорог в ногах или трястись верхом, натирая до крови свои массивные ляжки. В животе урчало. От плетёного лотка, висевшего на плечах старой уличной торговки, несло чем-то малоприятным, но съедобным.

— Жрать охота! — чуть не простонал он вслух.

Массивный организм, измученный длительными переходами, требовал калорий. Яшка, как мог, подкармливал лесными ягодами — кислыми и противными. Но даже килограмм этой мерзости для комплекции Прохора Палыча был как слону дробина.

Агафон развёл руками:

— Мешок с рублями в лесу выпал, пока нас к Лешему тащили. А там месячное жалование было. Жаль. Ух и достанется мне от моей зазнобушки…

Прохору Палычу тоже было жаль.

— А может, так накормит? — буркнул довольный Яшка. — Эй, старушка! — крикнул он. — А ну давай сюда по котяшку для доблестных защитников царства.

— А хлебало у тебя не треснет, молодец? — огрызнулась бабка. — Ты сначала за тварями этими по лесам да по подворотням побегай. Схвати, освежуй, вымочи, чтобы мышатиной не воняли, да приготовь на дровах шесть часов в котле. Вот и будет тебе еда. А меня не стращай. Я пуганая. Шесть лет уже, как четвёртый разряд ношу. Да у меня котяшку купец Изморов заказывает…

Дружинники и Прохор Палыч уже проехали добрую сотню метров, а бабка всё продолжала что-то бубнить, понося дармоедов последними словами. Доблестных защитников она не накормила, но после гастрономических подробностей, которые прозвучали из уст торгашки, аппетит Прохора Палыча притупился сам собой. Очень уж живописной нарисовалась картина заготовки и приготовления местного деликатеса.

Вообще-то, при желании, Прохор Палыч съел бы его. И вообще всё, что угодно. Была у него одна способность, которой он хвастался перед друзьями и женщинами. Никогда, ни разу в жизни его не тошнило и даже поноса не было. Объёмный желудок переваривал всё и вся, как жерновами. Наверное, поэтому, в отличие от Яшки, купание в Вонючке не спровоцировало у некроманта долгой и мучительной диареи. Разве что газами с полчаса помучился.

Когда на путников пала тень от заветной каменной башни, Прохор Палыч сглотнул слюну, ощущая, как заколотилось вдруг измученное длинным переходом сердце. Слезть с коня помогли. На этот раз без ругательств и членовредительства. С сочувствием похлопал Яшка по широкой мясистой спине некроманта — как будто бы попрощался. Вздохнул и Агафон, но незаметно: боялся деморализовать пленника перед визитом к инквизитору. Постояв с минуту, они, на этот раз вдвоём со старшим дружинником, двинулись по лестнице наверх. Яшка остался внизу.

К тому моменту, когда ступени остались позади, Прохор Палыч уже был не против того, чтобы его сожгли на костре. Ноги отваливались, печень кололо, лёгкие лезли наружу через распахнутый настежь рот. Вспомнилось, что в прошлый раз этот путь дался проще. Свою роль сыграли мотивирующие тычки и пинки.

— Ну… — кивнул Агафон перед дубовой дверью. — С богом.

С каким именно богом и сколько их здесь, в этой реальности, Прохор Палыч уточнять не стал. Просто молча кивнул. Затем, по привычке, как бывало перед визитом к начальству, поправил портупею на поясе и, когда дверь отворилась, шагнул вперёд. В руке его был зажат полосатый жезл. На этот раз инквизитор не сидел за столом, а стоял в ожидании посетителей, уставившись своими цепкими глазками на дверь.

«Наверное, увидел нас через одно из своих мини-окошек», — решил Прохор Палыч.

Войдя в помещение, он остановился. Агафон встал справа. Инквизитор обшарил гостей взглядом. Задержался на портупее. Изучил полосатый жезл. Затем поднял глаза на лицо Прохора Палыча.

— Ну! — нарушил он воцарившуюся тишину. — Почему опять без стука?

Вопрос был явно адресован дружиннику, хоть и смотрел хозяин башни исключительно на некроманта.

— Я это… — замялся Агафон. — Запамятовал с дорожки.

Инквизитор вздёрнул брови. Только сейчас обратил внимание на то, что служивый был без шлема на голове.

— А каска где? — поинтересовался он.

«Каска» — отметил про себя Прохор Палыч. Ему казалось, что слово это новое. Никак не древнее.

Агафон почесал затылок:

— Заминка вышла, отец-инквизитор. — стал объяснять он. — Выронил, когда дендрал нас к Лешему пер…

— Дендрал? — удивился хозяин башни. — С этого места подробнее. И чего вы во владения нашего царя лесного сунулись? Никак у него жезл оказался?

— У него, — кивнул Агафон. — А Леший, сволочь такая, — стал жаловаться дружинник, — совсем царя-нашего батюшку не почитает. Палку эту отдавать не хотел. Ещё и казнить собирался…

Инквизитор ухмыльнулся:

— Ну, ну… И как вырвались?

— Нас это, Прох… — Агафон осекся. — Некромант выручил. У него штука одна есть, что огонь высекает. Леший, как её увидел, так пятнами весь пошёл…

— Интересно! — инквизитор почесал подбородок, ещё раз внимательно оглядел Прохора Палыча. — Покажи! — приказал он.

Прохору Палычу страсть как не хотелось светить зажигалкой, но деваться было некуда. Мысленно выругавшись, он расстегнул портупею, извлёк оттуда пачку сигарет и зажигалку. Подошёл, протянул инквизитору. Повертев предметы в руках, хозяин башни сел за свой стол, поднёс зажигалку к свече. Ловко чиркнул колёсиком. Пламя вспыхнуло. От него зажглась свечка. Инквизитор хмыкнул.

— А ну-ка, вояка, — обратился он к дружиннику. — Оставь нас. Внизу подожди. Да не уходи никуда. Понадобишься.

Агафон прежде, чем выйти, потоптался на месте. Инквизитор обратил внимание на характерный лязг металлических ботинок о каменный пол. Поднял голову:

— Что ещё?

— Отец-инквизитор, — замялся старший дружинник, уставившись в пол, как нашкодивший школьник. — Не серчай. Этот некромант, — он указал на Прохора Палыча, — парень полезный. Он нам жизнь спас. Может, пригодится ещё. Если надо, я поручусь…

— Ой, всё! — махнул рукой инквизитор. — Хватит мямлить, как девица красная. Ничего с твоим корешем новым не станется. Иди, говорю, и жди!

Довольный Агафон кивнул и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Возникла пауза. Грозный инквизитор встал со своего стула. Медленно приблизился. Подошёл почти вплотную. Роста он оказался невысокого — чуть не на голову ниже некроманта. А дальше произошло то, чего Прохор Палыч никак не ожидал. Хозяин башни, вершитель судеб, отец-инквизитор вдруг всхлипнул и прижался к груди пленника.

— Милый, родимый ты мой! Дорогой! — запричитал он. Ошарашенный Прохор Палыч ощутил на своей одежде влагу. Инквизитор плакал. — Я уже думал, что никогда… Никогда…

Наконец он отстранился, сделал шаг назад, протянул ладонь:

— Володя Шнайдер!

— Прохор Лебедкин! — озадаченный некромант ответил на рукопожатие.

— Ты из гаишников? Я надпись на зажигалке увидел. Да ты садись, садись…

Инквизитор пододвинул к столу табурет. Прохор Палыч, испытав блаженство, сопоставимое с самым ярким в своей жизни оргазмом, поместил своё седалище на нехитрый элемент мебели. Тот жалобно скрипнул, но выдержал. По измученным длинным путешествием ногам растеклось приятное тепло. Инквизитор сел рядом. Взглядом, полным любви и нежности, воззрился на гостя. Замолчал.

— А вы… Ты… — поправился Прохор Палыч, — тоже из гаишников?

— Следственный, — махнул рукой инквизитор Володя. — А знаешь что? — он вскочил со своего места. — Мы с тобой сейчас накатим.

Хозяин башни шустро засеменил по каменному полу, подошёл к стене, что-то нажал. Скрипнуло. Пара камней пришла в движение. Должно быть, там был тайник. Мгновение спустя в руках у инквизитора оказалась запылённая прозрачная бутыль с мутной жидкостью.

— Двойного перегона! — похвастался он, выуживая из горлышка деревянную пробку.

Не то чтобы Прохор Палыч был против выпить — такое с ним случалось нечасто, — но голодный желудок уже несколько часов, а точнее более суток с момента попадания в этот мир, то настойчиво требовал еды, то делал тактическую паузу. При виде бутылки он разошёлся снова. Где-то внутри, в необъятном теле гаишника, забурлило.

— А у тебя пожрать ничего нет? — с надеждой поинтересовался он.

— Чего нет, того нет, — развёл руками инквизитор. — Вообще здесь не принято жратву дома хранить. Портится быстро. Холодильников не придумали. Только богачи могут себе позволить кухню держать да слуг. А мне тут не с руки — самому места мало. Зато столовые три раза в день бесплатные, но сегодня уже поужинали…

Пробка хлопнула. Инквизитор подошёл к стене, на которой тлели несколько свечей — что-то вроде местного бра. Задул их. Свечи бросил на пол, а подсвечники выворотил из креплений и, повертев в руках, поставил на стол. Представляли они собой глиняные чаши грамм в сто пятьдесят. Инквизитор налил до краёв.

— Ну! — торжественно огласил он. — За встречу!

Выпили. Самогон показался Прохору Палычу резковатым, но приятным на вкус. Горло прихватило. Инквизитор протянул ему кусок восковой свечи:

— На! Занюхай.

Прохор Палыч вдохнул носом. Отпустило. А хозяин башни уже наливал по второй.

— Не части, — попросил некромант. — Я два дня не жравши.

— Бывает, — посетовал инквизитор. Настаивать не стал. — Ладно! Постоит пусть. Погреется. А ты рассказывай, как попал сюда.

И Прохор Палыч поведал грустную историю своего чудом несостоявшегося задержания и путешествия по канализационной трубе в новый для себя мир. А также всё, что за этим последовало.

— А ты? — поинтересовался он у инквизитора Володи. — Как залетел?

Язык заплетался. За время беседы они успели опорожнить чуть не половину бутылки. За окном стемнело. Тусклые свечи освещали вытянутое с острым носом лицо инквизитора, которое так не понравилось Прохору Палычу при их первой встрече. Володя махнул рукой:

— А! На векселях контрафактных погорел… Были у нас умельцы. Долго работали. Ну и я помогал, куда же без этого? А потом гости московские нагрянули и… Лесом уйти пытался, да в реку свалился. Ну и…

— Меня, похоже, тоже москвичи накрыли, — задумчиво произнёс Прохор Палыч. — Это я сейчас понимаю. Слишком всё гладко у них вышло. Не по-нашему… У наших раздолбаев так не бывает.

— То-то и оно, — согласился Володя. — Давай ещё по одной?

Выпили.

— А ты давно здесь? — поинтересовался Прохор Палыч, который уже всерьёз опасался подниматься с табурета. Мир вокруг становился всё более расплывчатым.

— Восемь лет, — вздохнул инквизитор, которого, как казалось, алкоголь вовсе не брал. — Какую-никакую карьеру сделал. Восьмой разряд…

— А про разряды — это ты придумал? — хохотнул догадливый гаишник.

— А то! — согласился Володя. — До меня тут порядку не было… Кто в лес, кто по дрова. Одно слово — анархия.

— Вот и я хочу порядку привнести, — признался Прохор Палыч, в голове которого давно крутилась одна привлекательная мыслишка. — Дорожное движение организовать. Как думаешь?

— Мысль, конечно, хорошая, — инквизитор задумался и в очередной раз почесал свой острый подбородок. Была у него такая привычка. — Только такие решения токмо батюшка-царь принимает. Ему докладывать надо.

— Ну так и доложи! — предложил Прохор Палыч. — Скажи, что есть здравый человек…

— Здравый, — ухмыльнулся Володя. — Да для батюшки-царя всё это пшик. Ты какого разряду? Никакого ровным счётом. Нет, третий-то я тебе оформлю, но не выше. Не имею права. Самого за коррупцию прихватить могут. Дальше по выслуге. Вот будешь седьмым хотя бы, — пообещал он, воздев худой палец к потолку, — так и быть, устрою тебе аудиенцию.

— Так может, подсобишь разряд получить? — попросил Прохор Палыч. — Как земляку. Не много нас таких в этом мире, я думаю.

— Ты, да я, да мы с тобой! — согласился инквизитор. — Мешать не буду, но очень уж явно помогать тоже не смогу. Уж прости. Есть у меня тут и враги, и завистники. Куда же без них? И вообще, эта наша встреча с тобой — одной из последних будет. Не нужно тебе в эту башню попадать… Уж поверь. Без кандалов и на своих двоих редко отсюда кто выходит.

— Да ну, — не поверил Прохор Палыч, наблюдая за тем, как Володя наливает по очередной. — Дикость какая.

— С волками жить — по-волчьи выть! — отозвался инквизитор. — Давай! — он взял чарку. Снова выпили. — Ну ладно! — хозяин башни отставил бутылку в сторону. Притянул к себе берестяную грамоту. Взял в руки перо. — Сейчас оформлять тебя будем. Как, говоришь, твоя фамилия?

— Лебедкин я! Прохор!

Инквизитор отрицательно покачал головой:

— Имя у тебя для здешних мест непривычное. Адаптируем, чтобы местные язык не ломали, — он прикусил краешек гусиного пера. — Прошка Лебеда! — написал. — Это дело другое. И Прошки здесь бывают, и лебеда растёт. Ляжет на язык.

Прохор Палыч пожал плечами:

— Прошка, так Прошка.

— Профессия, — продолжал инквизитор. — Некромант! Хорошая специальность. Полезная.

— Только это, — Прохор Палыч замялся. — Я-то мертвяков оживлять не могу. Сам понимаешь…

— Да знаю я… Чай, человек взрослый, в сказки не верю. Нет, тут нечисти всякой пруд пруди. Наперво дивиться будешь. Но ты, ясное море, не маг и не волшебник. А жезл… — он указал на палку, что лежала сейчас на столе возле портупеи. — Так повезло тебе, что она внешне на волшебную реликвию похожа. Да ты не стремайся… Никто тебя, по крайней мере сейчас, никого оживлять не заставит. Нет такой практики. Вот если война…

Прохор Палыч изменился в лице.

— Но войны не предвидится, — успокоил его инквизитор. — По крайней мере пока. А там придумаем что-нибудь. Скажешь, что жезл какая-нибудь сволочь испортила, а я его на костре спалю. И шито-крыто.

Прохор Палыч, которого изрядно пробрал алкоголь, аж прослезился от переизбытка чувств.

— Спасибо, Володя! — дрожащим голосом пролепетал он. — Знал бы ты, как я тебя уважаю и даже люблю!

— Э, как тебя самогон-то взял, — покачал головой инквизитор, бросив на зарыдавшего в голос Прохора Палыча беглый взгляд. — Но то, что ревёшь — это, кстати, будет. Ты вот что: подойди к окошку, да поори ещё в голос. Так, как будто режут тебя. А то твои соглядатаи, поди, заволновались уже. Не привыкли они к тому, что в моей башне молчат.

Прохор Палыч кивнул и поднялся с табурета. Ноги держали плохо. Качнувшись и едва не рухнув, он прильнул к стене. Упёрся. Перебирая пухлыми ладошками, добрался до окошка. Заорал, но по пьяному делу получилось как-то неловко. Радостно что ли…

— Да, — покачал головой инквизитор. — Причитаешь ты пока не очень. Ничего, научишься. Да ты садись, садись.

Снова воспользовавшись стеной, от которой в этот раз оторваться было ещё сложнее, Прохор Палыч вернулся на свой табурет.

— Жить в общаге будешь! — заявил Володя, продолжая усердно, но не быстро выводить буквы. — Может, видел? По типу пятиэтажки нашей.

— Ааааа! — вспомнил некромант. — Длинная такая, типа хрущёвки.

— Ага, — улыбнулся Володя. — Тоже моё изобретение. Видел бы ты, где они жили до моего появления… Чуть землянки не рыли. Дикари.

— Квартира у меня будет? — поинтересовался Прохор Палыч.

— Комната. Небольшая. Без удобств. Все удобства у нас — с вёдер и чанов в канаву специальную сливают. А там по стоку в речку…

— Вонючку! — догадался Прохор Палыч, вспомнив запах на берегу реки, из которой в своё время так удачно, или неудачно, вынырнул.

— Она! — согласился инквизитор. — Ты вот что: жить там живи, но сильно не борзей. Хозяйка тамошняя — баба-кремень. Марьяной зовут. Чуть что не по её — вылетишь, как пробка. А второе такое место я тебе не найду. В хлеву ночевать придётся. Усёк?

— Чего непонятного? — оскалился Прохор Палыч. — Ты насчёт бабы-то не волнуйся. С бабой я разберусь. Не впервой. Скажи лучше, она как? Замужняя? Ладная?

Захмелев, гаишник ощутил острую потребность в подвигах. И женщина в таком деле была ему просто необходима. Но Володя, почуяв неладное, поспешил осадить новоиспечённого некроманта:

— Ты пыл-то свой поубавь. Баба она хоть и свободная, но со своими тараканами. К тому же разряду шестого. А это тебе не колбасу на газетке тренькать. Шестой разряд — тут ещё дослужиться надо. Не каждому дано. Внял?

— Получается, бабу тоже по рангу выбирать надо? — сник Прохор Палыч.

Инквизитор виновато развёл руками:

— Издержки системы. А вообще, парень ты, вижу, неглупый. Опыт имеется. В нашем мире вертелся, как уж на сковородке. И здесь вывернешься. Главное — правила соблюдай. Да не косячь, почём зря, чтобы палить тебя не пришлось.

Володя опустил глаза, и Прохор Палыч понял, что говорит инквизитор предельно серьёзно.

— Косячить не буду, — пообещал некромант.

— Вот и славно!

Инквизитор подошёл к окошку и гаркнул:

— Эй вы там, железяки безголовые! Быстро наверх!

Минуту спустя где-то внизу раздался лязг металлической обуви о ступени.

— Бывай! — кивнул инквизитор Володя и протянул ладонь. На этот раз он решил обойтись без объятий. — Бог даст, свидимся. Семёркой станешь — милости прошу. Заходи в любое время. А пока… Держи ухо в остро. И не косячь, я тебя умоляю, не косячь… — должно быть, в сотый раз напомнил хозяин башни и разжал ладонь. Сел за свой стол. Взял в руки перо. Отвернулся.

В этот момент дверь тяжело, со скрипом отворилась. На пороге стояли дружинники.

— Вы когда стучаться научитесь? — гаркнул инквизитор.

— Да мы это… — замямлил сонный Агафон. Похоже, за то время, пока некромант находился в башне, дружинники успели прикорнуть.

— Ай, ладно, — махнул рукой инквизитор. — Видите этого… В общагу. Сдайте Марьяне. Пусть комнату выделит. Скажите, я велел.

Дружинники синхронно растянули физиономии в улыбках и, прихватив под локти Прохора Палыча, который очень неважно стоял на ногах, потащили вниз по лестнице. В ладони у некроманта покачивался полосатый жезл. А портупея с сигаретами и зажигалкой так и осталась лежать на столе инквизитора. Следак Володя сгрёб предметы из своей прошлой жизни в охапку и сунул в тайник. Кроме них там находились старый кнопочный мобильник, синяя форма с погонами да ксива. На тот случай, если когда-нибудь удастся вернуться домой. Туда же он убрал недопитую бутыль самогона.

— Больно? Да? — допытывался по пути к общежитию Яшка. Прохора Палыча с большим трудом затащили на коня.

— Сам не видишь? — устыдил младшего Агафон. — Человек вон еле на ногах стоит. Хорошо, что жив остался. Отпустил отец-инквизитор — стало быть, полезным счёл. Нужным. Слышь, а тебе какой разряд дали?

— Третий, — буркнул проваливающийся в сон некромант.

Яшка присвистнул:

— Мощно. Я со второго начинал. Это за какие такие заслуги?

— А ты не завидуй, — буркнул Агафон. — Он жизнь твою спас. А ты говоришь — за какие такие заслуги…

— Да это я так, — усовестился молодой дружинник. — Просто понять пытаюсь, как у инквизитора там всё работает. По какому принципу назначения происходят.

— По такому, — заметил Агафон, — что не твоё это собачье дело. Вот будешь в башне сидеть, тогда по своим принципам разряды раздавать будешь. Хотя куда тебя, убогого?

Яшка обиделся и замолчал. Агафон тоже пребывал не в лучшем расположении духа. Шутка ли? Третьи сутки на ногах. А утром опять на дежурство. Смену никто не отменял. Зато Прохору Палычу было хорошо. Даже очень хорошо, но недолго. Снова дико захотелось жрать. Тем временем подошли к общежитию.

Прохор Палыч поднял глаза и увидел в отдалении высокую деревянную стену в изразцах. Справа и слева от многочисленных окошек болтались ставни. Стёкол не было. Видно, не изобрели ещё. Оно и ладно. Ему было всё равно. Лишь бы койку выделили. Да поскорее. Спать хотелось так, что реальность и дремота, помноженные на хмель, смешивались и переливались одно в другое.

В последний раз за этот длинный день Прохора Палыча стянули с коня и повели в сторону деревянного крыльца. Стукнули в запертую дверь.

— Кто там шляется на ночь глядя? — женский голос из-за двери был звонким, певучим, при этом со стальными нотками.

— Марьяна, — шепнул Яшка чуть слышно. — Мощная баба.

— Дружина царя-батюшки! — гаркнул Агафон. — С приказом от отца-инквизитора выделить новому жильцу площадь.

— Опять рвань какую-то подселяют! — возмущалась Марьяна, гремя замками.

Наконец дверь отворилась. Прохор Палыч, которого дружинники держали под руки, нашёл в себе силы поднять голову. Он посмотрел на хозяйку общежития и… пропал. Даже хмель на какое-то время отпустила. Резво одёрнув руки дружинников, Прохор Палыч крепко, как ему казалось, встал на ноги. Распрямил плечи и даже, насколько это было возможно, втянул свой необъятный живот.

В дверном проёме стояла пышная, при этом без признаков лишнего веса, молодая женщина с большой грудью, широким манящим тазом, с пытливыми синими, как море, глазами, которые внимательно обшаривали нового постояльца. Поверх нарядного с вышивкой сарафана болталась, покачиваясь, толстенная, чуть не до пояса, коса.

— Мадам, я сражён! — только и вырвалось у Прохора Палыча, который качнулся вперёд, чтобы впиться губами в руку красавицы, а вместо этого едва не клюнул землю носом. Сильные, закованные в сталь руки вовремя его подхватили.

— Так я и думала, — вздохнула женщина. — Очередная пьянь.

— Как тебе не совестно! — возмутился Яшка. — Человека три часа в башне пытали. Слышала бы ты, как он кричал…

— Вижу, как его пытали. А запах…

Агафон наклонился к повисшей голове некроманта, втянул воздух носом:

— Правда, несёт, — заключил он.

— Да это его отец-инквизитор специально накачал, чтобы правду выведать, — вступился за приятеля Яшка. — А вообще, он парень мировой. Во! — молодой дружинник поднял повисшую мясистую руку, в которой был зажат полосатый жезл. — Некромант!

— Какой такой некромант? — всполошилась Марьяна. — Нечисть? Опять?

— Кому нечисть, а кому надежа государева, — возмутился Агафон. — А ну как народец наш воскрешать начнёт. Поглядим тогда. А пока показывай, куда тащить его. Видишь, замаялись мы.

Марьяна вздохнула и развернулась к пришельцам спиной. Нехотя все трое, даже полуживой Прохор Палыч, уставились на покачивающиеся в такт ритмичным шагам ягодицы. Сарафан при всём желании не мог скрыть выдающиеся формы молодой женщины. Первым, как самый женатый, отвернулся Агафон. Вторым засмущался Яшка. Последним сдался некромант. До поры он фокусировал свой взгляд на нижней части туловища хозяйки общежития, но алкоголь, усталость и хронический недосып, помноженные на гипертонию, сделали своё дело. Сознание покинуло тучное тело.

Глава 5. Общежитие

Первое утро некогда капитана ГАИ Прохора Палыча Лебедкина в новой для него роли некроманта Прошки Лебеды началось не то чтобы гладко. Из блаженного забытья его вырвали три вещи: дикая головная боль, громкое урчание в желудке и противный ор петуха, который, казалось, расположился у спящего прямо возле уха.

Нехотя Прошка открыл глаза. Увидел перед собой низенький бревенчатый потолок. Справа и слева давили такие же скупые из необтёсанного сруба стены. Комната была крохотной. Здесь помещались койка, на которой он в данный момент лежал, да небольшой сундук. В стене было прорублено крохотное незастеклённое оконце. Именно там, отбрасывая тень на грубую дверь под лучами утреннего солнца, нагло рвал глотку взъерошенный петух. Его противный голос оглашал, казалось, всю округу, и Прошка искренне восхитился выдержкой местных жителей, которые до сих пор не приготовили из этого пернатого суп.

Медленно, стараясь не болтать головой без надобности, Прошка поднялся со своих деревянных нар, которые теперь, должно быть навсегда, стали его личной кроватью. Потянулся. Кости хрустнули. Посмотрел на наглую птицу, которая и не думала покидать его жилище. Их разделяло не более полутора метров. Был бы Прошка порезвее, можно было бы попытаться схватить гадину, а так… Он шагнул в сторону окна, и петух, кукарекнув напоследок что-то нелицеприятное, выпорхнул на свободу.

— Тварь пернатая! — выругался Прошка и оглядел себя с ног до головы.

На нём была всё та же, презентованная дружинниками мышиного цвета наряд из просторной грубой рубахи и таких же бесформенных штанов. Неизвестно откуда они выудили это рубище, но, учитывая то, что полицейская форма, обильно залитая машинным маслом, лежала сейчас на берегу реки и не могла быть более использована в качестве одежды, стоило поблагодарить их и за это. Зато на ногах были добротные кожаные полицейские ботинки. Прошка диву давался, как не отжали у него это чудо дружинники ещё тогда, когда они не были друзьями… В дверь стукнули.

— Новенький, живой? — смутно знакомый женский голос из-за двери почему-то заставил сердце Прошки забиться чаще. — Спускайся на завтрак. Потом инструктаж.

За дверью раздались удаляющиеся шаги. Мучительно, обхватив голову руками, и от напряжения даже присев обратно на койку, Прошка попытался вспомнить, кому принадлежал этот голос. Сознание, насильно вырванное из сна противной птицей, откликнулось на запрос хозяина не сразу. Сначала явило замыленный образ женщины. Затем ощущение приятной дрожи где-то внизу живота. Острое желание прильнуть к пышному телу… Обхватить ладонью шикарную грудь и… Наконец, память выдернула из подсознания красивое, при этом строгое лицо, синие, как море, глаза…

«Море! Марьяна!» — пробилось откуда-то изнутри имя. Сердце затарахтело, как сумасшедшее, и Прошка, забыв про похмелье, рванул из своей комнаты, едва не свернув с хилых петель грубую дверь.

— Женщина! Марьяна! — орал он вслед, распознав в дальнем конце длинного коридора соблазнительную фигуру хозяйки общежития. Та, казалось, не слышала или не хотела услышать окрик новенького.

Сдаваться Прошка не привык. Резво перебирая ноющими от нескончаемых пеших прогулок ногами, он приближался к женщине. Его лёгкие при этом медленно, но верно лезли наружу через нос, а может быть, через уши. Понять было сложно. Наконец тело сдалось. Мужчину согнуло пополам. Из груди вырвался хрип. И надо же было случиться такому, что именно в этот момент красавице пришло в голову остановиться и посмотреть на преследователя. На её лице отразилась снисходительная, при этом явно недобрая улыбка.

— Ну! — буркнула она. — Чего голосишь, алкаш?

— Простите! — взял Прошка быка за рога, глотнув очередную порцию воздуха. — Поговорить надо. Я тут новенький. Ничего не знаю…

— Само собой! — отозвалась Марьяна. Руки упёрлись в упругие бока. — Я и говорю: после завтрака ко мне на инструктаж. Вообще без него я и записывать тебя в постояльцы права не имею… Но вчера ты в зюзю был. А отец-инквизитор настоятельно просил, если дружинники не наврали.

— Не наврали, — уверил Прошка. — Спасибо. Весьма благодарен… — он с трудом выпрямился. На лице изобразил самую приветливую улыбку, на какую был способен. Марьяна нахмурилась ещё сильнее. — А вы случаем не на завтрак идёте? — поинтересовался некромант.

— Ясное дело, на завтрак, — женщина теряла терпение.

— Можно с вами? Заодно и побеседуем. Расскажете, что да как. А то я ведь и куда идти не знаю. У вас тут заблудиться можно…

Хозяйка общежития тяжело вздохнула и сменила гнев на милость. Складки на лице разгладились, но признаков улыбки, пусть снисходительной, по-прежнему не наблюдалось. Для Прошки знак был скверным. С другой стороны — напрямую его не послали. Значит, шанс оставался.

Не произнеся ни слова, Марьяна развернулась и, небрежно махнув рукой, пошла вперёд. Прошка, расценив жест как приглашение проследовать за ней, засеменил следом, переваливаясь с ноги на ногу. Икры ныли, коленки подгибались. Следующим испытанием для его конечностей стала узкая лестница, ведущая куда-то вниз. Далеко вниз. Ситуацию осложняло то, что Марьяна шла непосредственно перед ним. А потому, рухни он, наверняка задавил бы красавицу. Полтора центнера, хотя за последние пару дней цифра могла уменьшиться, — это не шутка. Пришлось до дрожи в руках держаться за деревянные, тоже не сильно основательные перила.

Просторная, на всю длину хрущёвки, столовая занимала весь нулевой, а точнее минус первый, лишённый окон этаж. За длинными вереницами столов, которые отличались и внешним видом, и сервировкой, сидела разношёрстная публика. Где-то ряженные в цветные рубахи и мохнатые полушубки дородные мужики. Под стать им ухоженные в ярких сарафанах бабы. Чуть поодаль народец попроще… Наподобие дружинников или вроде того — в доспехах, как у Агафона и Яшки. Дальше какие-то работяги в заляпанных и подранных, но куда более аккуратно сшитых, чем роба Прошки, вещах. Ну а ближе к дальнему краю — такие, как он: грязные, помятые, походящие больше на привокзальных бомжей субъекты. Марьяна села за первый стол. К богачам. Прошка было сунулся к ней.

— Куда намылился, ирод? — осадила его хозяйка общежития. — У тебя разряд какой?

— Третий, — гордо заявил Прошка.

За столом заржали. Лицо некроманта налилось краской.

— Читать умеешь? — поинтересовалась красавица. Пальцем она указала на тыльную сторону стола, где красовалась выбитая в дереве шестёрка. — Тут тебе не богадельня. К своим иди.

Прошка огляделся. На столе у шестёрок стояли жареные курочки, запечённый в глиняных горшках картофель, овощи. Он двинулся дальше. Дошел до дружинников. Стол с пятёркой. Здесь всё было также, разве что куры помельче да не такие румяные и аппетитные, хотя Прошка сейчас не отказался бы и от такой. Он уставился на амбала со шрамом на щеке. Тот открыл пасть, чтобы обглодать крыло, но, встретившись взглядом с Прошкой, чуть не подавился.

— Чего пялишься, рвань? Ходи мимо! — зло зашипел он. Прошка спорить не стал. Поспешно отвернулся и зашагал дальше.

Наученный горьким опытом, стол с цифрой четыре проскочил, стараясь даже не поворачивать голову в сторону жующих. А посмотреть там было на что… А вернее, на кого. За четвёртым столом завтракала нечисть. Разного рода рогатые, бородатые, свинорылые, с ног до головы покрытые шерстью и прочей дрянью вроде чешуи.

Наконец добрел до своей тройки. Длиннющего, как прочие, но куда менее богатого стола, за которым принимали пищу… Едой это назвать язык не поворачивался, несколько десятков таких же, как он, одетых в рваньё бледных отбросов. Встреть Прошка таких вот персоналий там у себя на дороге, даже побрезговал бы тормозить. Себе дороже. Документы проверишь, а потом будешь полгода лишаи лечить да от педикулёза избавляться. Теперь же, волею судеб, он оказался в их числе.

Разглядев свободное место в дальнем конце у двери, от которой подозрительно пахло экскрементами, Прошка двинулся туда. Аккуратно, стараясь уменьшиться в полтора, а то и в два раза, он попробовал протиснуться в пространство, разделяющее двух бородатых мужиков с суровыми лицами. Те интенсивно работали челюстями, раз за разом забрасывая деревянными ложками в свои пасти содержимое стоящих перед ними глиняных мисок.

Точно такая же, но пустая, оказалась перед Прошкой, который всё-таки сумел примоститься на лавке. Рядом лежала деревянная, выструганная на скорую руку ложка. Заглянув на дно соседской посуды, некромант рефлекторно поморщил нос, так и не решив для себя, хотел бы он видеть это у себя в тарелке или нет. Жрать при этом хотелось безбожно. Заметив направление взгляда новоиспечённого соседа, один из бородачей, расценив его как немой вопрос «где взять жратву?», кивнул в сторону стоящего в центре стола горшка с торчащей из него плошкой.

— Благодарствую! — изрёк Прошка. В ответ бородач хмыкнул.

Пододвинув к себе горшок, некромант заглянул внутрь и поморщился. Ближе к днищу концентрировалась малоприятная серая масса с вкраплениями каких-то зёрен.

«Была — не была!» — решил Прошка и ковырнул кашу, вывалив неаппетитную горку на свою миску. Та растеклась по днищу.

В этот момент он понял, что запах, который был по ошибке принят за зловоние от фекалий, на самом деле принадлежал этому вареву. Легко подавив в себе брезгливость — голод оказался сильнее, — Прошка зачерпнул массу ложкой и, стараясь не дышать, сунул её себе в рот. На деле вкус оказался не настолько противным. Вернее, его не было вовсе. Каша была не солёная, не горькая, не сладкая — она была никакой. При этом достаточно сытной. В какой-то момент Прошка даже зачмокал губами.

— Это чего? — поинтересовался он у того бородача, что сидел справа. Тот как раз расправился с варевом.

— Не местный? — поинтересовался сосед. Прошка кивнул. — Бздычка, — пожал плечами бородач. — Обыкновенная. У вас разве такой нет?

— Есть! — на всякий случай соврал Прошка и решил не задавать дополнительных вопросов, приняв бздычку за некоторую разновидность сельскохозяйственной культуры.

Поглощая кашу, Прошка поглядывал на Марьяну, которая завтракала без особого энтузиазма. Изредка забрасывая в рот какую-то аппетитную мелочёвку вроде кружочков огурца и редиса, она перешёптывалась со скрюченной в четыре погибели старухой с длинным носом.

«Баба Яга, не иначе, — решил Прошка. — С них тут станется. Если есть Лешие и Водяные, почему не быть Бабе Яге?»

Наконец Марьяна встала из-за стола. Прошка тут же подскочил с лавки. Не без труда выбрался на оперативный простор и уже готов был рвануть за красавицей, когда заметил, как та ловко подхватила свою тарелку со столовыми приборами и оттащила к узкому столику, над которым было выпилено круглое окошко. Решив, что так тут положено и грязную посуду следует за собой прибрать, Прошка рванул обратно. Снова потеснил бородачей, схватил миску с недоеденным варевом, сунул туда деревянную ложку и двинулся к окошку. Не успел он поставить посуду на столик, как из отверстия в стене выскочили две длинные лохматые руки. От неожиданности Прошка отскочил в сторону, чем изрядно повеселил завсегдатаев. Руки исчезли, захватив с собой утварь. Прошка выругался. Рефлекторно перекрестился, хотя тому, кто называет себя некромантом, это было как-то не с руки, и, переваливаясь с ноги на ногу, заторопился вслед за удаляющейся из столовой хозяйкой общежития.

Он нагнал её в коридоре. У лестницы. С ужасом понял, что им предстоит путь наверх. Едва не взвыл от досады. Женщина обернулась.

— А! Это ты? — разочарованно заметила она.

— Инструктаж! — напомнил новенький и снова попытался улыбнуться. Вышло плохо. Марьяна вздохнула и зашагала вверх по лестнице. Прошка побрёл за ней.

— Слушай сюда, — начала она. Прошка напрягся. Он никак не ожидал, что инструктаж будет проходить вот так, на ходу. Рассчитывал пообщаться в более приятной обстановке. Хозяйка общежития, меж тем, тараторила нехитрые правила: — В помещении не гадить. На улицу ходи. Там канава за порослью имеется. Прямая в Вонючку. После заката не орать. До крови не драться…

Почему нельзя драться именно до крови, а по-другому можно, Прошка спрашивать не стал. Не до того было. Думал о том, как не умереть, добравшись с нулевого на первый этаж. Марьяна продолжала:

— Жрать трижды в день: после петуха, когда солнце на макушку светит, да на закате. Вопросы есть?

— Есть, — промычал Прошка, смахивая со лба струи пота. Он ощущал, что испаряется. Кожа активно источала влагу, а вместе с ней зловоние, которое женщине, да ещё такой, чувствовать не следовало. — Помыться где? Да воды попить.

— Не часто у меня про это спрашивают, — даже с некоторым уважением заметила хозяйка общежития. — Не жалуют у нас гигиену. Сейчас со мной пойдёшь, я тебе тару дам. Дальше на север, к конюшне, там родник есть. Можно воды набрать. Да смотри мне…

В этот момент женщина, а вслед за ней Прошка, как раз преодолели верхнюю ступеньку и оказались на первом этаже.

— Чтоб на полу ни одной капли. Усёк? Чуть что — вылетишь отсюда пулей. Вник?

Марьяна остановилась и, о чудо, внимательно посмотрела на лицо Прошки. Но без интереса. Просто силилась понять, вник ли.

Прошка вник, но не до конца. Требования были вроде как простые, но не логичные. Почему драться не до крови? Почему воду проливать нельзя? Однако, как подсказывал некоторый опыт пребывания в этом мире, от сторонних вопросов следовало воздержаться. Себе дороже. Можно получить по физиономии, на скандал нарваться или ещё чего похуже.

— Ну, пойдём!

Женщина зашагала по коридору, Прошка двинулся за ней следом. Там снова была лестница. На этот раз на второй этаж. Правда, не такая крутая. В голову пришла дурацкая мысль: а ну как неспроста эта Марьяна его к себе потащила? Вдруг симпатия имеется? Понятное дело, при всех она демонстрировать свои чувства не могла. А там, за дверью кабинета, комнаты, квартиры, или что там у неё…

Прошка ощутил, как скакнуло давление, и к чреслам стала медленно приливать кровь. Женщины у него не было давно. Очень давно. Работал в последнее время много. Не до баб было. А тут такая… В его вкусе. Расправив грудь, Прошка решил, что попробовать стоит, и, уверенней, позабыв про ломоту в ногах, зашагал следом. Пока шёл, всё смотрел на спину. Она была фигуристой, ровной. Сарафан не скрывал тонкой талии. Длинная юбка при ходьбе стелилась по полу. Из груди вырвалось мечтательное:

— Эх!

— Ты чего? — поинтересовалась женщина.

— Да так, — отозвался Прошка. — Молодость вспомнил…

Они дошли до двери. Такой же, как все остальные. Выудив откуда-то ключ, хозяйка общежития зашарила в замке. Что-то щёлкнуло. Дверь отворилась.

— Жди здесь! — обломала она Прошку, не пригласив войти внутрь. Но дверь за собой не прикрыла. Как будто нарочно, чтобы можно было разглядеть, что там внутри. А убранство комнаты от Прошкиной отличалось мало. Разве что была она раза в два просторнее. И сундуков было не один, а несколько. Простынь на кровати. Белая. Картинки на стенах. Пара цветков. Похоже, не живые. Да и всё.

Марьяна прошла к одному из сундуков. Открыла крышку. Нагнулась. Загремела чем-то. Прошка уставился на представшую перед ним картину: на широкий манящий тыл чаровницы, которым она покачивала, силясь выудить что-то из сундука. А дальше… Всё было как во сне. Не помня себя, некромант рванул в комнату. Приблизился к женщине вплотную, схватил за бока, прижался сзади и ощутил, где именно оказалась вся кровь, отхлынувшая от головы.

— Ты это чего? — рыкнула Марьяна.

Её тело пришло в движение. Она выпрямилась, в руке что-то свистнуло, и тяжёлый деревянный предмет, очертив круг в воздухе, врезался в висок Прошки. От неожиданности он ойкнул и осел. Его романтический порыв как-то сразу иссяк, в голове зашумело, перед глазами поплыли красные круги. Способность соображать вернулась секунд через десять. Прошка сидел на полу, потирая лоб. Над ним с деревянным ведром в руке нависала грозная Марьяна.

— Я этого баловства не потерплю! — заметила она, протягивая Прошке посуду. — Будешь шестёркой — тогда поговорим. А пока даже не мысли. Много вас таких охотников.

Казалось, Марьяна рассердилась, но не сильно. Должно быть, привыкла к таким выкрутасам.

«А может, я ей действительно понравился?» — предположил ошалелый мозг некроманта, который до сих пор не верил в реальность происходящего. — «Ничего, ничего. Вот стану шестёркой…»

Прошка взял ведро. Во вторую руку хозяйка общежития сунула глиняный горшок, наподобие того, в котором находилась каша там, в столовой.

— Это чтобы пить, — сообщила Марьяна. — Ведро — чтобы мыться. И топай отсюда. Некогда мне.

Прошка не без труда поднялся. Оглянулся на красавицу, которая улыбалась глазами. Её явно позабавил неудавшийся штурм новенького. Некромант разозлился сначала на себя, потом на Марьяну и зашагал прочь.

— И ни одной капли, — напомнила женщина вслед. — Выгоню.

— Никуда ты от меня не денешься, — пробубнил себе под нос Прошка. — Вот сейчас как вымоюсь!

Глава 6. Косяк за косяком

Правда, быстро вымыться не удалось. Пока нашёл выход из этого проклятого общежития, пока дорогу до родника выведал. По пути ещё собаки прицепились. Пришлось одной даже ведром по морде зарядить, чтобы одежду не рвала — всё норовила за штаны ухватить. Привал у канавки вонючей сделал. Сразу по характерному запаху понял, что это вроде туалета общественного, о котором хозяйка общежития говорила. Огляделся по сторонам, справил малую нужду. Двинулся дальше.

Почти к обеду оказался у родника — ручейка маленького, что из-под земли бьёт. Пока шёл, запыхался, утомился. Первым делом воды в кувшин набрал да залпом выпил. Хорошая была вода. Ледяная, как из холодильника. И сразу жизнь здесь показалась не такой уж дрянной. Даже улыбка на лице появилась. А чего унывать? Жив. Здоров. Не в тюрьме, ни на костре. А то, что вроде отброса здесь, низшей касты, — так это временно. Не существовало такого общества, в котором бы Прошка Лебеда карьеры не сделал. Дайте только осмотреться. Да понять, что к чему, а там уж…

Оглядевшись по сторонам и убедившись в том, что народу вокруг нет, Прошка сбросил с себя рубаху и штаны, подставив своё малопривлекательное туловище под солнечные лучи. Затем набрал воды в ведро. И, перекрестившись, как на крещение, опрокинул на себя. От ледяной воды мышцы свело. Из груди вырвалось грязное ругательство. Пришлось перекреститься ещё раз, чтобы всевышний не обиделся.

Так было хорошо у родника. Так спокойно. Прошка накинул одежду. Присел на траву, подставил лицо солнцу. И хотел было ещё посидеть вот так, ни о чём не думая, когда его живот снова предательски забурлил.

«Обед, когда солнце на макушку светит», — вспомнил он слова Марьяны и открыл глаза. Солнце стремительно приближалось к зениту.

— Ой-ой-ой, — заволновался некромант, наполняя кувшин водой. — Обед пропускать никак нельзя.

Быстро перебирая ногами, он двинулся в обратном направлении. Разве что у собак, которые не так давно его облаяли, чуть замедлил ход, но, убедившись в том, что животных разморило на солнышке, снова пошёл быстрее. Перед обедом заскочил в свою комнату. Оставил ведро и кувшин, чтобы не таскаться. Когда пришёл в столовую, народу уже не было. Не без зависти проскочил мимо столов старших разрядов, где ещё оставалась еда. Куриные ошмётки, остывший картофель, обломки некогда пахучего и воздушного белого хлеба.

«Чего бы не доесть, ежели никто не будет?» — мелькнуло в голове.

«Не косячь», — припомнились слова инквизитора Володи. Кто знает, как здесь отнесутся к нарушению субординации? Может, за несанкционированное употребление объедков высших разрядов на костре жгут?

Прошка заставил себя пройти мимо. Добрел до своего стола. Обнаружил нетронутую миску с ложкой. Стал обшаривать горшки с кашей, вычерпывая себе остатки. В итоге наполнил посуду с горкой. И за пару минут, верно с голодухи, покончил с обедом.

Давно не был Прошка таким сытым.

«Сейчас бы водички», — размышлял он, карабкаясь вверх по лестнице в направлении своей комнатушки. Вспомнил, что там, наверху, в кувшине оставалось несколько глотков. И, добравшись до комнаты, первым делом осушил глиняный сосуд. Затем рухнул на койку и уставился в потолок. Следовало решить, что делать дальше. Путей для того, чтобы как-то наладить быт, было несколько. Во-первых, пристроиться к Марьяне. Баба она видная, с положением. К тому же одинокая. Правда, не симпатизирует пока. А чего симпатизировать? Гол, как сокол. Без денег, да и работы толком нет. Некромант — это разве работа? Так, декоративная должность. Дай бог, чтобы оживлять никого не заставили… Прошка бросил взгляд на покоящийся на сундуке полосатый жезл.

Путь второй — самому до высокого разряда дослужиться. Проявить себя. Нет, не в бою, конечно. Боец из Прошки был так себе. Комплекция не способствовала. На административную должность бы какую угодить. Уж там размахнуться можно будет. Но это с Володей говорить надо. Вот только к нему пока ни ногой. Как договаривались. Что тогда делать? С чего бы начать? С этими мыслями задремал, а когда проснулся, за окном уже тень была.

«Стало быть, дело к вечеру идёт», — сообразил некромант.

Очень хотелось пить. Даром вчерашняя попойка не прошла. Сушило. Ещё и каша эта, больше похожая на тугую вязкую шпатлёвку. Из чего её всё-таки варят? Да и вообще… Прошка решил, что чем на койке валяться, полезнее заняться делом. Воды натаскать. На этот раз с запасом. Ведро наполнить. Чтобы в комнате стояло. На тот случай, если обмыться или пить захочется…

Прошка поднял своё тучное тело. Схватил тару. Остановился. На всякий случай, чтобы не уперли, сунул жезл в сундук. В отличие от комнаты Марьяны, его жилище на ключ не запиралось. Затем со спокойной душой потопал к роднику. Во второй раз за день.

Обошлось без приключений. Даже псины, наученные горьким опытом, при виде толстяка с знакомым ведром жалобно пискнули да отползли подальше от дороги. Обратно двигался медленнее. Деревянная посудина, собранная из дощечек, скреплённых металлическими обручами, сама по себе была не лёгкой. А когда Прошка набрал туда воды… Руки пришлось менять часто. И спина заныла. И ноги заболели? Шутка ли? Пятый десяток, как никак.

Ближе к общежитию обнаружилась ещё одна неприятность. Щели между дощечками, промазанные воском или смолой — определить было сложно, — местами прохудились. Тонкая струйка понемногу сочилась на землю. Пришлось прибавить ходу. Этак и без воды остаться можно. Наконец добрался до общежития. Вечерело. Заторопился, чтобы к ужину не опоздать, да возле двери своей ведром об стену приложил. Вода выплеснулась. Но немного… Так, чуть-чуть.

«Чтоб на полу ни одной капли», — вспомнил Прошка наставления Марьяны. Посмотрел вниз… Махнул рукой, решив, что само высохнет. И побрёл на ужин.

Плотно набив брюхо и не без труда добравшись до своей комнаты, посмотрел на ведро, под которым уже налилась лужица. Хотел было помыться, но тело, измученное беспрецедентными физическими нагрузками, потребовало сна. Решив отложить водные процедуры на утро, Прошка лёг на свою койку, закрыл глаза. Прислушался. Было тихо. Так тихо, как у бабушки в деревне летом. Аж в ушах звенело. Представилось вдруг пшеничное поле… Колоски, болтающиеся на ветру… Ясное летнее небо… Солнце…

Бабах! Из дремоты его вырвал жуткий грохот прямо за дверью. Прошка подскочил с койки, посмотрел на окно, решая — эвакуироваться ли туда сразу или для начала выяснить, в чём дело.

— Раз туды, твою, не балуйся. Гребанный алкаш, чтобы тебя единороги с кентаврами… — из-за двери громко, должно быть на всю общагу, разносился ор Марьяны. Грязные ругательства следовали одно за другим.

Прошка, как настоящий джентльмен, бросился на помощь даме. Толкнув дверь, ощутил, как та звонко врезалась во что-то твёрдое, на деле оказавшееся головой хозяйки общежития. Ругательства усилились. Наконец некромант протиснулся в коридор и увидел… От удивления даже рот раскрыл. Другие жильцы тоже повыскакивали из своих комнат и теперь, как заворожённые, наблюдали за Марьяной, которая каталась по полу, ругаясь на чём свет стоит. Прошка закрыл глаза, потом открыл. Встретился взглядом с женщиной. Она смотрела на него с нескрываемой, полной, всеобъемлющей ненавистью. Казалось, будь у неё в руках сейчас ствол, она, не раздумывая, разрядила бы его в тучный живот некроманта.

— Ты! Ты! — шипела она. — Я говорила. Говорила, чтобы воды ни капли… Вон! Вон из моего общежития! Всё отцу-инквизитору расскажу! В хлеву ночевать будешь, со свиньями! — верещала она, ёрзая по полу огромным рыбьим хвостом, выдающимся из-под длиннющей до полу юбки. Встать женщина не могла. Только беспомощно перебирала по полу руками, сыпля на некроманта всё новые и новые порции ругательств.

— Русалка она! — объяснял Агафон час спустя. Дружинника под конец дежурства снова отправили возиться с некромантом. На этот раз — проводить к новому месту службы и жизни. — Когда влаги рядом нет — ничего. Ходит себе. Как мы с тобой. Но если хоть капля на нижнюю часть туловища попадёт — всё… Ноги в рыбий хвост обращаются. И там уж пока не высохнет. Бывает, пару дней валяться приходится.

— А чего вы меня раньше не предупредили? — огорчился Прошка. — Я бы тогда ведро это в общагу не пер.

— Да не знаю, — пожал плечами дружинник. — Ты не спрашивал.

— Я должен был спросить, не является ли эта баба русалкой? Бред какой-то… — Прошка зло сплюнул. На улице было уже темно. Агафон нёс перед собой факел, освещая путь. — А тот, у которого я сейчас жить буду, он кто? Дружинник?

— Не, — Агафон улыбнулся. — Куда ему? Такой же, как ты. Конюх наш. Третьего разряду. Евкарпием зовут. Без царя в голове. Тупой, но добрый. В лошадках своих души не чает. Да он сам всё делать будет. А ты подсобишь чем сможешь. Работа не хитрая. Но только не косячь, — попросил дружинник, повторив наставления инквизитора Володи. — Ещё один такой залёт, как сегодня, — и на костре спалят. Сам слышал, как воевода об этом с отцом-инквизитором трепались, — дружинник остановился, притянул к себе Прошку, шепнул на ухо: — Наш воевода на Марьяну виды имеет. От того и осерчал так. Вникаешь?

Прошка кивнул. Пошли дальше. Вскоре набрели на длинную деревянную конюшню. Зашли внутрь. Справа и слева в стойлах, где дремали, а где пожевывали свежескошенную траву, служебные животные. Агафон подошёл к одному. Улыбнулся. Потрепал по морде.

— Узнаешь? — обратился он то ли к животному, то ли к Прошке. Конь жалобно заржал и отвернулся. Прошка пожал плечами. — Да это же Буцефал мой. Ты, поди, на нём чуть не двое суток катался.

Узнать без доспехов боевого коня было непросто. Но и отреагировать как-то нужно было. Прошка кивнул:

— Здрасте!

В знак своего презрения к тяжелому человеку конь фыркнул. Пошли дальше. Конюха Евкарпия нашли в дальнем конце помещения. На сеновале. Он громко храпел, раскинув руки в стороны. Прошка внимательно осмотрел того, с кем ему предстояло работать и жить. Парень молодой. Лет восемнадцать, не больше. Лицо простое. Волосы русые, стриженные под горшок. Нос картошкой — здесь почти у всех были такие. Рот, из которого выпирали огромные и жёлтые, сродни лошадиным, зубы, открыт. Из уголка капает слюна.

«Клинический идиот», — сделал для себя вывод Прошка. — «Сработаемся».

— Конюх! Эй, конюх! — гаркнул Агафон. — Подымайся. Напарника тебе привёл. Вместе жить будете.

Евкарпий зафыркал на манер лошади и открыл глаза. Посмотрел сначала на дружинника, затем на Прошку. Лицо его расплылось в дебильной улыбке. Он привстал.

— Дождался! Дождался помощника, — запричитал конюх. — Уж сколько просил, сколько клянчил, думал — бес толку. А нет! Услышали! Прониклись!

Он вытер тыльной стороной ладони слюни, обильно залившие во время сна щеку, и, вскочив на ноги, протянул Прошке руку.

— Евкарпий.

Прошка воззрился на обслюнявленную ладонь, соображая, как поступить. Не пожмёшь руку — обидится. Пожмёшь — замараешься, а то и заразу какую подхватишь. Мало ли что у них тут в конюшне бывает. Выручил Агафон.

— Хорош миловаться, — гаркнул он. — Потом знакомиться будете. А ты, — обратился он к конюху, — лучше в курс дела товарища введи. Новый он в таких делах. Не здешний. Там, откуда он прибыл, коней нет… Не знает он, как с ними обращаться.

— Да ну! — глаза Евкарпия от удивления полезли на лоб. — Иди ты! — он уставился на Прошку, как баран на восьмое чудо света. — Как же вы там передвигаетесь?

Прошка уже открыл рот, чтобы поведать парню о самодвижущихся повозках, да вовремя остановился. Может, и не стоило местным таких подробностей знать. Агафон, меж тем, тяжело вздохнул. Стянул с лица шлем. Глаза дружинника заметно покраснели. Да и вообще вид был не то чтобы здоровый.

— Замаялся я совсем, — сообщил он. — Трое суток без сна. Пойду я. А ты, Прошка, присмотрись, узнай, что тут и как. Глядишь, втянешься. — дружинник развернулся к конюху. Лицо его стало серьёзным. Даже строгим. — А ты смотри, чтобы Буцефал мой хорошо ел и много спал. У него тоже неделька тяжёлая была. Послезавтра приду. А завтра выходной у меня… если опять тревогу какую не объявят, — буркнул он чуть слышно себе под нос.

Агафон довольно улыбнулся. Наверно, представил, как будет отдыхать под бочком у жены. Потом ещё раз зыркнул на конюха. Кивнул Прошке и ушёл. Евкарпий, продолжая улыбаться, сложил ладони на груди.

— Радость-то какая. Прошка! А можно я тебя обниму?

— Нет! — категорично заявил некромант, на всякий случай выставив ладони вперёд. — И вообще, Евкарпий? Да? Ты лучше руками меня не трогай без дела. Я некромант. Понимаешь?

Евкарпий отрицательно покачал головой.

— Пострадать можешь. Захворать сильно. Дар у меня, — стал на ходу выдумывать Прошка. — Людей я воскрешаю. Ну и живность там всякую…

— А лошадок можешь? — с надеждой в голосе чуть не завопил конюх. — У меня Антошка… дружинника Фёдора конь — не сегодня завтра копыта отбросит. Старый стал. Уже и на ногах плохо держится.

Сообразив, к чему идёт разговор, Прошка замотал головой:

— Нет. Коней не могу. Да и не велено мне без высшего дозволения силу свою расходовать. Она понадобиться может.

— Это да! — согласился Евкарпий. — Говорят, война будет. С рогатыми. Ой и страшные черти… Над ними сам Кощей властвует…

Про рогатых Прошка слышал уже во второй раз. Кажется, Яшка что-то такое говорил. И тоже про войну… А если правда? Начнут друг друга убивать — и что тогда? Как их воскрешать?

Вспомнил про палку полосатую, вроде как для этих целей предназначенную, и охнул. Она-то в сундуке в общежитии осталась.

«Вот беда-беда… Надо будет забрать завтра», — запереживал Прошка и ощутил, как во рту от волнения становится сухо.

— У тебя вода есть? — обратился он к конюху.

— А как же? — отозвался тот. Затем подошёл к стойлу. Выдернул из-под морды одной из коняшек ведро, наполненное не очень чистой жидкостью. — Утром натаскал, — гордо заявил Евкарпий.

Прошка посмотрел на мерно нарезающих круги в воде дохлых мух и решил, что пить больше не хочет.

Перед сном он долго шуршал сеном, переваливаясь с одного бока на другой. Евкарпий, привычный к такой лежанке, громко храпел, раскрыв свою украшенную жёлтыми зубами пасть. Прошке не спалось. Он думал о том, как будет жить дальше. Даже пробовал помечтать о красавице Марьяне. Но быстро передумал. Организм начал реагировать. Давно у него от одних мыслей такого не случалось. Там, дома, чтобы расшевелиться, время нужно было, да баба погорячее. А здесь… То ли экология хорошая, то ли Марьяна для него оказалась женщиной очень уж забористой. В общем, уснул часа через полтора. Когда успокоился.

— Конюх! Твою мать! — заорал незнакомый громкий голос. Прошка продрал глаза и увидел где-то там, впереди, закованную в сталь фигуру дружинника. В дыры, которыми пестрила крыша, пробивался солнечный свет. Стало быть, наступило утро. — Именем царя-батюшки и брата-воеводы седлай коней!

— Случилось че? — поинтересовался Евкарпий, который, как видно, уже давно не спал. Он вышел из стойла одной из лошадок. В руках было пустое ведро.

— В поход идём. Большой. Половина дружины на войну, половина в гарнизоне остаётся. Так что всю живность готовь. И не посрамись. Воевода с нами отправляется! — добавил воин, сделав акцент на последней фразе. Так, как будто прежде воевода с ними никогда и никуда не ходил. И то, что идёт сейчас, является большим событием.

— Понято! — кивнул Евкарпий. — Скоро выдвигаетесь?

— После завтрака… Так что не затягивай. Воевода ждать не любит.

С этими словами дружинник удалился. Евкарпий с пару секунд постоял на одном месте, как вкопанный, а потом бросил ведро и забегал по конюшне, чем-то звеня и побрякивая. Через минуту с кипой стальных пластин и ремней в руках он подскочил к Прошке.

— Помогай! — крикнул конюх, вываливая свою ношу на руки новоиспечённому напарнику, и снова убежал.

— Я это… — попытался напомнить некромант. — С лошадьми-то не дружу. Не знаю, как с ними и чего…

— Выбора нет! — проорал пробежавший мимо с выпученными глазами Евкарпий. — Делай, как я. А то не успеем… В жаб превратят!

— Да ну! — махнул рукой Прошка.

— Вот тебе и «да ну»! — огрызнулся конюх. — Ты думаешь, куда мой прежний напарник делся? Вот также, как ты, работать не хотел. Теперь квакает…

Прошке после этих слов вдруг ужасно захотелось работать. Он подбежал к Евкарпию, который уже начал обряжать первого скакуна. Стал наблюдать, запоминать. Через минуту рванул к соседней лошадке. Попробовал повторить. Вроде вышло. Пятнистая, которая вполне могла оказаться и Яшкиной Чернавкой, даже ни разу не попыталась его лягнуть.

Воодушевлённый успехом, Прошка ринулся к следующей лошадке. Когда неодетыми оставались Буцефал да ещё один крупный и норовистый конь, с улицы послышались позвякивания доспехов дружинников и забористый хохот.

— Быстрее! — завопил Евкарпий. — Ты давай того, а я этого. Воеводиного снаряжу…

Прошка посмотрел на Буцефала. Встретился с животным взглядом. И тот, он готов был поклясться, отрицательно покачал головой. «Не подходи, мол, насмерть залягу». Давняя дружба между человеком и боевым конём принимала в настоящий момент крайнюю форму. Прошка подбежал к напарнику.

— Давай я воеводиного снаряжу? Тот меня ненавидит.

— Вот ещё глупости! — заметил Евкарпий, но спорить не стал. Только предупредил: — Смотри. Это конь воеводы! Чуть что не так — сам ответишь.

— Отвечу, отвечу, — закивал Прошка и принялся за дело.

Полчаса спустя, стоило ли так торопиться, дружина в конном строю построилась на поляне перед конюшней. Прошка и Евкарпий, выйдя на порожек, наблюдали за новым для себя зрелищем. Доспехи воинов блестели на солнце. Головы были обнажены. Как ни старался Прошка, своих знакомых не разглядел. Ни Агафона, ни Яшки в строю не было. Как видно, они оказались в той части войска, которую оставили охранять город.

Перед ровными рядами дружинников на своём боевом коне курсировал то вправо, то влево воевода. Мужик лет пятидесяти. Как здесь было принято, с густой бородой, да хитрющим прищуром, глядя на который некромант заключил, что с таким нужно держать ухо востро. Вояка толкал речь.

— Не посрамим государство и царя-батюшку, братья! — кликнул он.

Дружинники отозвались крепким, слаженным «Ух!»

— Дадим отпор злому ворогу!

— Ух!

— Победим или погибнем!

— Ух!

— Кто напал-то, брат-воевода? — поинтересовался один из дружинников.

— От северной заставы нашей, где Леший со своим отрядом стоит, пришло донесение о приближении рогатых, — стал объяснять воевода. — Принято решение объединиться с древесными, да дать отпор врагу на дальних подступах.

— А сколько рогатых? — поинтересовался другой дружинник.

— По донесениям Лешего — немного. Десятка три. Будете меня слушаться — сладим…

— А сухой паёк в дорогу предусмотрен? — заголосил третий.

— Тьфу! — выругался воевода. — Развели демократию. Мы быстро. Туда и обратно. К вечеру вернёмся. Да хватит вопросы задавать. Поехали.

Воевода махнул рукой, и дружинники степенно, один за другим, двинулись по направлению к дикому лесу. Туда, откуда пару дней назад с Агафоном и Яшкой прибыл в город сам Прошка.

— На черта идти? — удивился некромант. — У Лешего такие громилы есть, ни один рогатый не устоит. Кем бы он ни был.

Прошка вспомнил, как путешествовал вниз головой, схваченный гигантским деревом, и по телу пробежала дрожь.

— А ты почём знаешь? — удивился Евкарпий. — Неужто в лесу был?

— Был, — кивнул довольный собой Прошка. Внезапно оказалось, что здесь, в чужом мире, он знает о чём-то больше местных. Это было приятно.

Когда войско тронулось, конюхи синхронно повернулись спиной к дружинникам и собрались уже вернуться в помещение, чтобы отдохнуть, когда…

Что-то заржало. Гикнуло, крикнуло. Раздался грохот, затем отборный мат. Конюхи обернулись и ахнули. Боевой конь воеводы стоял гол, как сокол, а его хозяин выл, катаясь по земле. Ногу его зажало тяжёлыми лошадиными доспехами.

— Кто? Какая тварь моего Сигизмунда обряжала?

Без зазрения совести Евкарпий указал пальцем на Прошку и отошёл в сторону.

— Взять! Взять его! — пара дружинников, которые ещё не успели далеко уйти, спрыгнули со своих скакунов. Гремя доспехами, подбежали к Прошке и схватили того за локти. Стало больно. Очень больно. А ещё очень страшно!

— Ква! — выдал откуда-то слева грустный Евкарпий. — Опять без напарника остался.

Глава 7. Приговор привести в исполнение

Остаток дня и всю следующую ночь Прошка провёл в темнице. Правда, там оказалось не многим хуже, чем в конюшне. Были свои плюсы. Жратву, например, приносили. Не надо было переться в общагу. Да и нары мало чем отличались от тех, что выделили ему пару дней назад во владениях незабвенной Марьяны. А уж сеновал Евкарпия и вовсе превосходили удобством в разы. Разве что свету было меньше. А откуда ему взяться? Одно слово — темница. Под землёй вырыли.

Утром следующего дня по ту сторону двери зашуршали. В специально оборудованное окошко сунули очередную миску с кашей. Точно с такой же, как была там… В столовой. Правда, к ней полагалась ещё чарка воды. Оно и понятно. Заключённые к роднику протопать не могли. Засовы мешали.

— Прошка, ты?

Знакомый голос по ту сторону двери заставил заключённого воодушевиться. Он принадлежал дружиннику Яшке. Тому самому, который был обязан своей жизнью некроманту и его зажигалке.

— Я! — поспешил отозваться Прошка. — Дружище, вытащи меня отсюда.

— Эх, Прошка, Прошка! — в голосе дружинника зазвучали грустные нотки. — Я бы и рад, да не могу. Кто я? И кто воевода? Это он приказал тебя сюда… А я так. В наряд напросился, чтобы голос твой услышать, да спросить, как ты. Истосковался?

— Не то чтобы… — честно признался Прошка. В этом мире сутки безделия в горизонтальном положении наказанием не казались. — Ты мне скажи, что будет со мной?

— Это суд решит, — произнёс Яшка и замолчал.

— Какой такой суд? Эй, Яшка…

Показалось, что дружинник ушёл, но через мгновение он снова подал голос:

— Высший. Тройка. Батюшка-царь, брат-воевода да отец-инквизитор. Так нечасто бывает. Разве что, когда на жизнь и здоровье государственных людей посягают…

— Я не посягал… — оборвал дружинника обеспокоенный Прошка. Перспектива оказаться государственным преступником как-то не вдохновляла. Тем более что здесь, как ему было известно, мораторий на смертную казнь не действовал. Запросто могли на костре спалить или превратить во что-нибудь квакающее.

— Друг, — обратился заключённый к Яшке. — Может, ты мне побег организуешь? Была не была. А?

— Да не могу я, — отозвался через дверь дружинник. — Субординация, присяга. Да и куда бежать-то? В лес?

Действительно. Бежать было некуда.

— А что тогда делать?

— Жди! — буркнул Яшка. — Главное, не ерепенься. Тогда, может, обойдётся. Некромант — специальность нужная и редкая. Глядишь, на костре не спалят.

Звучало не очень обнадеживающе. Похоже, Яшка сам не до конца верил в то, что говорил.

— Держись! — кинул на прощание дружинник и исчез.

После такой душеспасительной беседы аппетит у Прошки пропал. Мысль о том, что эта безвкусная смесь из бздычки — знать бы ещё, что это такое, — может оказаться последней в жизни, давила, мотала, гнула. Часа через два за ним пришли. Двое. Молчаливые, одинаковые, закованные в сталь. Был ли среди них Яшка, так и осталось загадкой. Весь путь до царского терема они прошли в тишине. Тем паче что Прошке для порядка сунули в рот тот самый волчеглист — палку с завязками. Да руки за спиной стянули, чтобы не баловал.

Через высокие, украшенные чудными узорами ворота завели в царский терем. Затем провели по нарядному коридору с изысканными коваными канделябрами и торчащими из стен держалками для факелов в форме лебедей. Втолкнули в небольшое помещение на первом этаже. Там за столом, уставленным всевозможными яствами, восседали судьи. Слева сам воевода. Не такой хмурый, как утром. Даже румяный. Похоже, из-за кубка, зажатого в правой руке. Вояка энергично работал челюстями, время от времени вливая в себя очередную порцию чего-то красного, никак не похожего на воду.

Далее, Прошка не сразу понял, что это не живой человек, находилось изваяние, похоже, батюшки-царя, в натуральную величину, ещё и раскрашенное красками так искусно, что, если бы не замерший, направленный в одну точку взгляд да аномальная неподвижность, недоступная даже индийским йогам, его вполне можно было принять за живого человека. Что ни говори, а мужчина он был симпатичный. Величественный. Не старый ещё. С умным лицом, ясным взглядом. Хотя… Стоило ли доверять скульптуре? На службе у монархов искусство во все времена становилось более мягким и податливым.

Взгляд Прошки скользнул ещё правее и… Вздох облегчения вырвался из груди. Там, в своём чёрном балахоне, сидел, внимательно рассматривая подсудимого так, как будто видел его в первый раз, никто иной, как отец-инквизитор. Взывая о помощи, Прошка замычал, за что сразу получил от одного из дружинников тычок между лопаток. Володя, вот уж мастерство, так мастерство, совершил едва заметное движение левой бровью, которое было однозначно истолковано подсудимым как «Не пались, дурак. Всё будет хорошо».

Прошка замолчал. Уставился на судей, переводя взгляд то на одного, то на другого.

— Итак, — начал, прожевав очередной кусок мяса, воевода. — Подсудимый Прошка Лебеда обвиняется в диверсии с целью обескровить и лишить управления доблестное войско его величества царя-батюшки Еремея Шестого. Что в оправдание своё сказать хочешь?

Прошка замычал. Воевода заржал в голос.

— Во дурак! — обратился он к инквизитору. — Думал, мы его правда спрашивать будем. И откуда он такой взялся?

Володя, единственный, кто знал, откуда на самом деле взялся Прошка Лебеда, пожал плечами. Воевода продолжил:

— Итак, преступление налицо. Я не буду спрашивать, кто тебя сюда прислал и зачем. И так всё ясно. Кощей и его рогатые. Почерк узнаю. Я этих тварей давно знаю. И надо же — затесался в наши ряды. Конюхом прикинулся…

«Я не виноват!» — хотел было крикнуть Прошка, которому очень не нравилось то, как проходил этот, с позволения сказать, процесс. Проклятая палка во рту не позволила защититься, а очередной тычок чем-то твёрдым промеж лопаток дал понять, что попытки высказаться следует прекратить.

— И в решающий момент, когда войско готовилось в поход, ты, мерзавец, выбрал самый действенный способ его ослабить. Ты ударил по мне… В результате падения с лошади пострадала моя гордость, авторитет, а главное — седалище. Я теперь неделю на коня сесть не смогу. Так знахарка сказала.

Воевода замолчал. Ошалевший Прошка поглядел на инквизитора. Тот, вот уж артист, так артист, изображал полное равнодушие к судьбе подсудимого.

— Нет, он не шпион, — подал наконец голос Володя. — Я лично его допрашивал. А у меня, сам знаешь, не забалуешь, — инквизитор довольно осклабился. Воевода почесал затылок.

— Тогда, — замялся он, — это не диверсия, а халатность. Тоже хорошего мало. Он, не осознавая высокой возложенной на него ответственности, отнёсся к своему профессиональному долгу спустя рукава, как результат… Отбитое седалище…

— Да, да, — закивал инквизитор. — Ты, конечно, прав. Во всём прав. Почти во всём. Но кое в чём всё-таки ошибаешься. Он конюхом первый день. А тут сразу такой расклад. Не справился, парнишка, с давлением. Молодой ещё. Неопытный.

— Молодой? — воевода внимательно воззрился на тучную фигуру Прошки. Выдающийся из-под рубахи живот. Морщины. Прореженные сединой волосы.

— Я фигурально, — отмахнулся инквизитор. — Начинающий. И вообще он некромант.

— Некромант? — удивился воевода.

— Некромант, — подтвердил Володя. Воевода посмотрел на Прошку, тот интенсивно закивал.

— Ну и где твой посох, некромант? — поинтересовался вояка. Прошка замычал. Инквизитор тяжело вздохнул.

— Скорее всего он, некромант то есть, посох свой в тайном месте оставил. Так у них, у некромантов, положено. Сам слышал. Ценная очень вещь. Так ведь?

Володя многозначительно посмотрел на Прошку, тот снова закивал, как заведённый. Воевода схватил кубок и в несколько глотков осушил его. Вернул на стол. Взгляд его стал мутным.

— А хоть бы и некромант! — объявил он заплетающимся языком. — Мне-то что? У нас в войске оживлять некого. Идём без потерь, слава богу. Так что… — он махнул рукой. — Пустим этого на потроха для медведей!

Воевода подал знак дружинникам. Те схватили Прошку за локти. Он замычал что есть мочи, с надеждой глядя на инквизитора. Тот, казалось, не торопился спасать бывшего гаишника. Однако, когда дружинники уже готовы были утащить осуждённого для исполнения приговора, всё же кашлянул. Воевода воззрился на него.

— Казнить всегда успеем, — заметил Володя. — А как потом батюшке-царю докладывать будем, что единственного в наших краях за без малого полвека некроманта на корм медведям пустили? Не поймёт.

— Не поймёт, — согласился воевода, внимательно поглядев на разделяющее его и инквизитора изваяние монарха. — А что тогда? Ну не можно его без наказания оставить. Что дружина скажет? А седалище моё как же? К тому же… — он понизил голос. — Слышал я, что он хозяйку общежития страшно оскорбил.

Инквизитор кивнул и почесал подбородок.

«Стало быть, думает», — догадался Прошка и затаил дыхание. Сейчас решалась его судьба.

— Вот что… — изрёк Володя после долгой паузы. — Давай его колданём? А если понадобится, то потом обратно вернём.

Идея, по всему было видно, пришлась воеводе по вкусу. Он расплылся в улыбке.

— А в кого?

— Да хоть бы и в медведя, — предложил инквизитор.

«Ну Володя, ну сука!» — рассердился Прошка. — «Следак, он и есть следак. Крыса настоящая, что ни говори».

Подсудимый крепче стиснул зубы. На широком лице проявились желваки. Изменение психологического состояния некроманта не ускользнуло от зоркого глаза воеводы.

— Ишь ты! — заметил он. — Злится гад. Как бы не проклял.

— Не проклянёт, — уверил инквизитор. — Без жезла своего точно не проклянёт.

— Ну ладно, — успокоился воевода, но тут же насторожился. — А ну как в медвежьем обличии чудить начнёт. Подрать может.

— А мы ему зубья-то и когти повыдираем! — нашёлся инквизитор, и Прошка очень пожалел, что хотя бы не попробовал придушить эту гниду там, в башне, когда они были вдвоём. С другой стороны, кто знал, что так получится?

— Тогда перед превращением и обезвредим, — заключил воевода. — Оно так надёжней будет. Потом поди подберись к нему.

Мысленно прощаясь со своими зубами — новые в этом мире, ясное дело, никто и никогда не вставит, — Прошка завыл от безысходности.

— Нет, — замотал головой инквизитор. — Лучше после превращения повыдирать. Глядишь, и заработаем. Народ наш страсть как любит такие забавы. Предложим им по рублю за выдранный зуб. Пусть порезвятся. Отбоя от желающих не будет. Кто откажется клыком медвежьим обзавестись?

Воевода и тут согласился. А после того как налил себе и осушил очередный кубок, затараторил приговор:

— За преступную халатность, повлекшую за собой ушиб седалища воеводы царя-батюшки Еремея Шестого, подсудимый некромант Прошка Лебеда приговаривается к превращению в медведя вплоть до дополнительного распоряжения свыше. Приговор привести в исполнение немедленно. Тащите этого, — он ткнул ножкой курицы в Прошку, — на площадь. Зовите народ, да Ягу. Пусть колдует.

Пока тащили на улицу, Прошка выл белугой. Из глаз его лились слёзы. Уж и не помнил он, когда в последний раз ревел. В детском саду? Или позже. Как бы то ни было, теперь было не стыдно. А чего стыдиться? Остаток жизни беззубым медведем быть придётся. Только и останется, что лапу сосать.

Тем временем дружинники вытянули тучное тело осуждённого на главную площадь, за воротами царского терема. Места здесь было много. Шла бойкая торговля. В центре над сваленными в кучу ветками закованные в сталь слуги государевы мостили гигантский котёл. Вокруг них резво перемещалась, что-то бурча и ругаясь, согнутая в три погибели старуха. Та самая, с которой во время приёма пищи трепалась Марьяна. Самой русалки в людской толпе Прошка не разглядел. Оно и понятно. Должно быть, хвост ещё не просох…

Зато остального люду было пруд пруди. И ещё подтягивались. Собирались кругом у котла. О чём-то весело переговаривались, тыкая пальцем то на Прошку, то на гигантский чан. Наконец костёр под посудиной запалили. У некроманта по коже побежали неприятные мурашки. Как-то не так представлялось ему превращение. Думал, что махнут волшебной палкой или зелье какое дадут на худой конец, а тут… Как бы не свариться к чертям.

Старуха тем временем извлекла откуда-то мешочек с травами. Стала их перебирать. Время от времени замирала, как будто припоминая, что и для чего нужно использовать и в каком порядке сыпать. Потом дала команду, и к чану подставили длинную лестницу. Не опасаясь, что костёр перекинется на хрупкую деревянную конструкцию, старушка забралась на самый верх и отправила в воду содержимое мешочка. Вода забурлила так, как будто в неё кинули бадью с пищевой содой. Яга и ухом не повела. Также спокойно спустилась вниз и направилась в сторону воеводы и инквизитора, которые в этот самый момент появились на площади.

— Раз тудыт, вашу не балуйся! — заверещала она чуть не на всю площадь. — О таких вещах заранее предупреждать надо. Это вам не кашу сварить. Магия, как никак. А ежели бы у меня трав нужных не оказалось?

— Прости, бабуль, — замялся воевода, переваливаясь с ноги на ногу. Боль в седалище давала о себе знать. — Раньше не могли. Только-только приговор вынесли, — воевода подошёл к Яге вплотную, шепнул на ухо: — Вообще-то я его порубить хотел, но отец-инквизитор настоял…

— Это за что же ему такая честь? — зашептала в ответ старуха. — В медведей не каждый день обращаем. Али непростой пленник-то?

— Не простой! — уже громче заметил воевода. — Некромант!

— Некромант? — удивилась старуха и внимательней посмотрела на связанного Прошку. Затем ухмыльнулась и хлопнула себя по лбу. — А я думаю, где я этого необъятного видела? У Марьянки живёт. Так ведь?

— Жил! — поправил старуху инквизитор. — Переведён особым распоряжением в конюшню.

— За какие-такие прегрешения? — не унималась Яга.

— А! — махнул рукой воевода. — Марьяне хвост обеспечил.

— Иди ты! — изумилась старуха. — И за это его в медведя?

— Да нет же, — покачал хмельной от вина головой воевода. — Осуждён за преступную халатность. Я из-за него в поход не попал.

Обошлись без подробностей. Яга спохватилась и ринулась обратно к котлу, где двое дружинников, притащив откуда-то кузнечные меха гигантских размеров, собрались раздуть пламя.

— Стойте, ироды! — заверещала она. — На малом огне снадобье варить треба. Куда дуть собрались?

Она лихо подскочила к закованным в сталь воинам. Вмазала одному из них подзатыльник. Тот смиренно вытерпел. Было похоже, что никто, включая воеводу и самого отца-инквизитора, не горел желанием связываться со старушкой.

— Несите лестницу туды! — ткнула она пальцем на противоположную сторону котла. — Семядвижник с той стороны сыпать надо.

Прошка, наблюдая за всеми этими манипуляциями, тихо подвывал и нет-нет да поглядывал с надеждой на инквизитора. Хотел встретиться взглядом. Увидеть в глазах бывшего следователя убеждённость в том, что всё закончится благополучно. Что наказание отменят. Заменят на более мягкое. Исправительные работы или, например, тюремное заключение. Он был готов на всё, только бы не превращаться в какую-нибудь живность.

Инквизитор сохранял хладнокровие. В направлении осуждённого даже не смотрел. Время от времени не вполне трезвый воевода шептал что-то ему на ухо и сам закатывался от смеха. Володя отвечал вежливой, одними губами, улыбкой. При этом не сводил взгляда с котла.

— Ну долго ещё? — рявкнул вояка минут через сорок, когда изрядно заскучал, видимо, рассказав инквизитору все заготовленные для такого случая шутки.

— Заканчиваю! — буркнула Яга, которая в это самое время, в очередной раз вскарабкавшись по лестнице к верхотуре котла, помешивала его содержимое деревянным веслом. — Закипает! — довольно прошипела она, и у Прошки внутри всё упало.

Ему уже даже скулить надоело. Тем паче что подвывания будущего медведя вызывали у местной публики что-то вроде радостного оживления.

— Чур я первый зубы рвать! — крикнул какой-то ряженый в алый кафтан из толпы.

— Куда тебе, свинорылому? — огрызнулся другой, одетый богаче, в меховой, несмотря на жару, шапке. — Иди вон крольчатину души, а до медведей не лезь. Не твоего полёта птица.

— Ещё скажи, что твоего! — рявкнул третий. Тоже прилично одетый. По виду шестого разряда, не меньше. Прошка учился определять статус по внешнему виду. — Тебе зубы доверять нельзя. Ты же это… рукожопый. Челюсть вывернешь — и всё… Прощевай, мишка…

— Я рукожопый? — возмутился мужик в шапке. Он выпучил глаза и стал закатывать рукава, пробираясь через толпу к тому месту, где выступал третий. — Я тебе покажу…

— Только подойди, — завопил тот, заметив приближение оппонента. — Я тебя встречу. Я тебя так встречу.

Но вместо того чтобы выполнить угрозу, он почему-то попятился назад и исчез в толпе.

Народ заволновался. Все хотели заиметь медвежий зуб. При этом было очевидно, что такого количества во рту, то есть в пасти Прошки, быть не могло. Инквизитор шепнул что-то на ухо воеводе. Тот кивнул.

— Подданные его величества царя-батюшки Еремея Шестого! — произнёс он громко. Почти так же громко, как тогда, когда выступал перед дружинниками. — Дабы не сеять раздор, мы приняли решение. Все зубы медведя, включая клыки, желающие смогут выдрать после превращения в порядке, установленном аукционом…

Толпа недовольно загудела. Воевода не обратил на это никакого внимания.

— Всё в казну, всё на благо Отечества, братья. Кто больше даст, тому и право первым рвать…

— Сто рублёв даю! — огласил мужик в шапке стартовую цену.

— Сто двадцать… — вырвалось откуда-то из толпы.

— Сто пятьдесят…

Пока торговались, воевода довольно улыбался. По его довольной физиономии Прошка сразу понял, что до казны деньги не дойдут. К гадалке не ходи — поделят с этим прощелыгой-инквизитором. Чтобы такого сделать, чтобы разрушить паскудный бизнес этих двоих, Прошка, как ни старался, придумать не мог. Решил, что, превратившись в медведя, попробует сожрать любого, кто посягнёт на его резцы и коренные. Но как это сделать, пока не знал.

Тем временем бабка спустилась с лестницы и вытерла со лба пот рукавом.

— Готово, — провозгласила она. — Кунайте!

Толпа весело заверещала. Откуда-то вынырнуло несколько закованных в латы дружинников. Двое из них притарабанили вторую лестницу. Решили, что затащить Прошку наверх по одной будет нереально. Для удобства прихватили верёвкой и ноги. Он сопротивлялся как мог. Лягался, мычал, кричал, бился в конвульсиях. Всё было тщетно. Медленно, но верно его несли наверх к горловине котла, которая сейчас была для Прошки сродни жерлу вулкана.

В какой-то момент осуждённый удачно лягнул одного из тех, кто его транспортировал, угодив каблуком своих кожаных ботинок аккурат в место стыка двух пластин. Дружинник завыл, схватился за коленку и едва не скатился вниз по лестнице. Его подхватил товарищ. Рассвирепев, травмированный воин вынул из-за пазухи палку, похожую на полицейскую дубинку, и замахнулся.

— А ну не трожь! — завопила на него Яга. — Превращаемого в сознании погружать надо. Иначе не выйдет ничего. Изжарится — и дело с концом.

К слову, Прошка предпочёл бы окунуться в котёл с кипящей водой без сознания. Пусть в этом случае его ждала верная смерть. Зато без мучений. Раз — и всё! Никаких тебе перевоплощений, никаких сомнительных стоматологических операций. Никакой жизни в облике дикого зверя. Но дружинники, к большому сожалению, вняли указанию старушки. Подхватили тушку Прошки и снова потащили наверх, не дав пленнику ни малейшего шанса вырваться. Он чувствовал, как с каждым шагом по лестнице становится теплее. На лбу проступил пот. За металлической стенкой бурлило. Волчеглист во рту мешал грязно выругаться, а так хотелось. Наконец несколько, а на самом деле много, крепких рук подняли его над котлом. Прошка зажмурил глаза и простился с жизнью. Толпа на площади затихла.

Глава 8. Работа для некроманта

— Помогите! Помогите! — тишину нарушил смутно знакомый голос. Дружинники так и застыли с Прошкой на вытянутых руках. — Беда, слуги государевы, беда!

— Да не голоси ты, каналья, — разозлился воевода. — Говори толком, что стряслось. Почему здесь? Почему не с войском? Я тебе на выручку лучшую часть моей дружины отослал. Как там? Отбили рогатых?

— Куда там? Нет больше твоего войска. Все полегли…

— Чтоооо? — завопил воевода, и площадь залилась стонами и причитаниями. Похоже, в числе зевак было немало родственников ушедших на войну дружинников. — А ну, деревяшка хренова, сюда иди. Ближе.

— Не могу я ближе, — завыл Леший. А Прошка после замечаний о деревяшке признал того, кому принадлежал голос. — Палит у вас тут. Погорю…

«Костра боится», — догадался Прошка. — «Точно Леший».

— Ну так тушите его, к едрене фене! — приказал воевода.

— А превращение как же? — запротестовала Яга. — Я час со снадобьем возилась. Лучшие травы извела.

— Не до трав твоих, бабуля, — отмахнулся воевода. — Тут вона что… Дело государственной важности. Да развяжите вы его!

Наконец Прошку медленно стали спускать на землю. Поставили на ноги. Несколько дружинников, ошарашенные шокирующим известием, тушили костёр под котлом кто чем мог. Разве что лючки в своих доспехах открывать не стали — постеснялись.

Когда пламя окончательно погасло, Леший, косясь на тлеющие угли, засеменил в сторону воеводы и инквизитора. Росту он был гигантского, но сейчас шёл, согнувшись чуть не вдвое, как побитая собака. Прошка распознал на его мощном деревянном теле следы огня и, вот уж странно, искренне посочувствовал старому знакомому. Должно быть потому, что сам минутой ранее едва не оказался в чане под горящим пламенем.

— Теперь рассказывай, — приказал воевода. — Как вышло так?

— Сначала всё правильно было, — затараторил Леший. — Соединились на опушке. Двинулись. Обнаружили лагерь. Я своим дендровоинам атаковать приказал. Мы и навалились. Да только этот лагерь иллюзией оказался. Миражом. Как только зашли туда, всё вокруг запылало. Только я и вырвался. — Леший захныкал. — Всё моё войско погорело. Без остатка.

— Да бог с ними, с твоими деревяшками! — разозлился воевода. — Других насадишь. Дурное дело нехитрое. С моими-то что?

— Эх, воевода, — Леший утёр своей деревянной рукой нос. — Пока нас там палили, на твоих рогатые с тылу напали. Незаметно. Из засады. Всех положили.

Воевода зарычал.

— Ух! Из засады значит? Ну Кощей, ну змей подколодный. Ждёт тебя расплата. Война, так война!

— Война войной, — подал наконец голос инквизитор. — Но без войска нам с Кощеем не сладить. А его теперь нет. Не больше половины осталось. Да и та… — он посмотрел на суетящихся у костра дружинников. — Не самая одарённая. Договариваться с Кощеем придётся.

— Договариваться? — зарычал воевода. Его свирепый взгляд упал на Прошку. Лицо стало мягче. Губы тронула лёгкая улыбка. — А некромант нам на что? А ну! — крикнул он дружинникам. — Тащите этого сюда. И развяжите. Куда он денется?

Воины побросали лестницы и вёдра, взялись за верёвки, стягивающие руки и ноги Прошки. Он с большим удовольствием высвободил ладони. Пока вели, массировал запястья и не верил в своё чудесное избавление. Обрадовался, как выяснилось, рано.

— Дружину мою оживить сможешь? — поинтересовался воевода, уставившись на некроманта. Тот решил промолчать. Не знал, что отвечать. Любое слово, произнесённое здесь и сейчас, могло стать роковым.

— Может! — ответил за него инквизитор. — Так ведь? — Володя уставился на Прошку, дав понять, что в этом месте нужно кивнуть. Некромант кивнул.

— Вот и славно! — произнёс воевода. — Если справишься, я тебя пятёркой сделаю, — пообещал он. — И в дружину определю. А если не справишься… — в голосе появились стальные нотки, глаза налились кровью. — То пеняй на себя. Вник?

Вопрос был риторическим, но Прошка кивнул вторично. На этот раз без Володиного наставления.

— Только это… — спохватился он. — Мне бы жезл мой забрать. Без него никак.

— Бери! — согласился воевода. — Но через час чтобы был у конюшни. Готовимся к походу!

С тем, чтобы забрать из сундука в своей бывшей комнате полосатую палку, вышла незадача. В помещение уже заселили нового жильца. Низкорослого, Прошке до пупка, но крепкого мужика с бородой чуть не до земли и выдающимся носом. Он сидел на койке, болтая короткими ногами в воздухе, и грыз орехи.

— Чего надо? — воззрившись снизу вверх, поинтересовался коротыш.

— Я тут жил, — вежливо стал объяснять Прошка. — И забыл в сундуке одну вещь. Очень важную вещь.

Мужик хмыкнул.

— Забыл и забыл. Кто тебе виноват?

Коротыш взял в руки знакомую полосатую палку. Соскочил с кровати, подбежал к сундуку. Выставив на его поверхности четыре грецких ореха, стал методично их долбить. Раз, два, три, четыре…

От такого зрелища у Прошки прихватило сердце.

— Ты что делаешь, сволота? — завопил он, подскакивая к коротышу и выхватывая из его рук инструмент.

— А ну! — завопил тот, отмахиваясь от незваного гостя. Несмотря на габариты, малыш оказался физически крепким. Палку вырвать не удалось.

Прошка хоть и не слыл бойцом от бога, но стерпеть такого от лилипута не мог. Зарычав, он бросился на обидчика, размахнулся и залепил тому кулаком куда-то в район лба. Неизвестно, кому от этого стало больнее. Прошка ощутил, как пальцы перестали его слушаться. Ошалелый от такой наглости коротыш потёр лоб, который стремительно наливался синевой. Затем зло улыбнулся, стиснул зубы и выудил из-за пояса кинжал.

— Молись, жиртрест!

— До крови драться нельзя… — только и смог выдавить из себя Прошка, пятясь назад. — Из общежития выгонят.

— А я за собой подотру, — осклабился коротыш. — Хана тебе!

С этими словами он бросился вперёд, замахнулся…

Прошка засеменил ногами, силясь нащупать спиной выход из комнаты, но споткнулся обо что-то твёрдое и стал заваливаться назад. Пока падал, представлял, как его будут резать на кусочки, потом упакуют в какой-нибудь мешок, вынесут на улицу и там скормят… Например, медведям. Судя по всему, здесь так было принято. Потом стало интересно, обо что это он споткнулся. Краем глаза заметил вылетающее из-под ног ведро. Сам оставил его здесь пару дней назад. Напоследок удивился тому, как медленно идёт время, когда тебя убивают… И…

Крепкие закованные в сталь руки подхватили Прошку, не дав тому треснуться головой о деревянный пол. Раздался звук вынимаемого из ножен меча. На лице коротыша ярость сменилась испугом. Он отбросил кинжал в сторону и упал на колени.

— Не губите, господа дружинники. Я не знал, что он с вами.

— То-то же, — буркнул Агафон. — Кто таков?

— Зюзя Живчик. Из гномов, — пролепетал коротыш, у которого вся отвага куда-то улетучилась. — Ну повздорили. С кем не бывает?

— Жезл где? — поинтересовался Яшка, поднимая Прошку на ноги.

— Вот он! Вот! — сообразив, о чём идёт речь, гном засуетился, подскочил, забегал по комнате, наконец добрался до черно-белой палки, заваленной ореховой скорлупой. Схватил, протянул дружиннику.

— Не мне… Ему давай! — буркнул Агафон.

Стараясь не смотреть в глаза Прошке, гном сунул жезл.

— На!

— Спасибо! — автоматически выпалил не до конца отошедший от шока Прошка. Хотя благодарить мерзавца было не за что. Шутка ли? Чуть на тот свет не отправил.

— А что с этим гномом теперь будет? — поинтересовался Прошка, когда они втроём с Агафоном и Яшкой топали в сторону конюшни, где собиралось для похода войско.

— Да ничего, — пожал плечами Агафон. — Он правильно сказал: повздорили. С кем не бывает?

— Вот если бы он тебя порубил… — заметил Яшка. — Другое дело. Оштрафовали бы.

— Оштрафовали? — возмутился некромант. — Да как так? Это же убийство…

— На убийство у всех разные причины бывают, — мудро заметил Агафон. — А казну пополнять надо. Вот если бы у него денег не нашлось, тогда…

— Башку бы срубили? — предположил Прошка.

— Держи карман шире, — ухмыльнулся Яшка. — Превратили бы в зверя какого. Гномы они в красной книге у нас. Их рубить нельзя. Исчезающий вид. Плодятся плохо… Не любят их бабы, грубые очень и неопрятные.

— Это да! — согласился некромант.

За разговорами дошли до площади перед конюшней. Завидев бывшего помощника, Евкарпий весело замахал ему рукой.

— Иуда! — разозлился Прошка. — Сам меня чуть со света не сжил, теперь руками машет.

— Это как? — поинтересовался Яшка.

— Когда воевода лютовать начал и орать, кто его лошадку запрягал, этот слабоумный в меня пальцем ткнул. Без зазрения совести.

— Ну так ты же и запрягал, — заметил Агафон. — Что не так-то?

— А то… — надул щёки Прошка. — Мог бы сказать, что само отвязалось. Заводской брак там, деформация, мыши ремни сгрызли…

— Так это же брехня! — удивился Яшка. — У нас так не положено. За брехню сразу на кол.

— Ух ты! — Прошка озадаченно почесал затылок. — Это хорошо, что ты мне сейчас об этом сказал.

Он на секунду замолчал, потом посмотрел на зажатую в руках палку и обмер.

«Мать моя! — пронеслось в голове. — Это когда выяснится, что я людей оживлять не умею, меня…»

Сознание бойко нарисовало живописную картину водружения Прошки на высокий заточенный кол. Анальный сфинктер непроизвольно сжался.

— Ты чего? — произнёс Яшка, заметив, как некромант выгнул спину и выпучил глаза.

— Да так, — он заставил себя вернуть лицу беззаботное выражение. — Видение было.

— Видение? — восхитился Агафон. — У тебя и так бывает?

— Бывает, — кивнул липовый некромант.

— А не врёшь? — поинтересовался Яшка.

— Нет!!! — заорал чуть не на всю конюшню Прошка. Меньше всего ему хотелось, чтобы его уличили во лжи.

Тем временем к ним подошёл воевода. Окинул взглядом некроманта. Скорчил недовольную мину.

— Как же ты разожрался так? — покачал он головой. — Где мы на твою тушку доспех найдём?

— А зачем мне доспех? — поинтересовался Прошка. — Мне что, и драться придётся?

Дружинники и воевода хором заржали.

— С тебя в бою толку, как от тузика подзаборного, — заметил воевода. — Ты хоть меч-то в руках держал?

— Не держал, — обиделся Прошка. — Но драться могу…

— Видели мы, как ты драться можешь, — подхватил Агафон. — Его в общаге гном чуть на тот свет не отправил.

— Гном? — пуще прежнего разошёлся воевода. — Ой, не могу, ой умора…

Вдоволь отсмеявшись, дружинники снова окинули некроманта взглядом. Памятуя о своём путешествии через лес, Агафон и Яшка предложили не сажать некроманта на бедных лошадок сверху, а зацепить телегу. Так оно сподручней будет. Воевода согласился. К тому же ему самому передвижение верхом было противопоказано. Знахарка, должно быть Баба Яга, советовала поберечь ушибленный во время эпичного падения с боевого коня копчик. А потому в телеге сидели двое.

Сказал бы кто Прошке, что воевода, чиновник восьмого разряда, который несколько часов назад намеревался порубить его на куски, будет сидеть рядом и беззаботно болтать о том о сём, ни за что бы не поверил. А вон оно как вышло. Воевода, время от времени заливая себе в рот содержимое походной фляжки, становился всё более румяным и общительным. Прошка старался лишний раз рта не раскрывать, чтобы не наговорить лишнего.

— Вот и не знаю, — говорил вояка. — Благодарить тебя или казнить. С одной стороны, ежели бы ты меня не травмировал, глядишь, лежало бы моё тело удалое где-нибудь на лесной полянке. С другой стороны — а ну как под моим мудрым руководством отбились бы да покарали иродов…

Чем ближе приближались к месту боя, тем молчаливее становился Прошка. Всё на свой жезл поглядывал. Думал, что с ним делать, когда до покойников доберутся. Вообще-то он к трупам относился спокойно. Насмотрелся на своём веку. Такая работа. Дебилов на дорогах пруд пруди. Отсюда неутешительная статистика. Но сейчас заметно волновался. Всё размышлял, как из затруднительной ситуации выкарабкаться, чтобы ненароком на кол не сесть.

«Эх, Володя, Володя, — мысленно возмущался он. — Обещал помочь. Палку сломать или ещё чего… А сам…»

Ближе к вечеру Леший, который весь день брёл где-то впереди колонны, размахивая своими древообразными ручищами, подбежал к телеге, на которой восседали уже изрядно весёлый воевода и некромант. При виде Прошки Леший рефлекторно отшатнулся. Помнил их последнюю встречу. Но быстро взял себя в руки и обратился к военачальнику:

— Брат-воевода, прибыли. Вон там это всё случилось. За опушкой.

Приглядевшись, можно было распознать в небе столбы дыма. Следы былого пожарища, в котором, если верить Лешему, сгорело синим пламенем всё его войско. Разбитые дружинники должны были находиться левее.

— Стой! — завопил во всю глотку воевода. Колонна остановилась. А Прошка подумал, что неплохо было бы, если удастся выжить, конечно, придумать для местного войска другие методы коммуникации. Не такие громогласные.

— Вы, двое! — рявкнул воевода.

Пара дружинников на конях приблизилась к повозке.

— Спешиться и обыскать поляну. Проверьте, ушли ли рогатые. Потом доложите. Ясно вам?

— Яснее не бывает, — отозвался один из дружинников.

— Не беспокойтесь, — добавил второй.

Ловко соскочив с коней — для Прошки до сих пор было загадкой, как они умудряются проделывать все эти штуки в доспехах, — разведчики нырнули за кусты. По лесу разнёсся лязг металлических шагов.

«Вот уж незаметные ребята, ничего не скажешь, — подумал Прошка. — Прямо не рыцари, а ниндзя. Если враг рядом, он уже знает о приближении войска царя-батюшки».

Но вражеского войска рядом не было. Через пятнадцать с гаком минут разведчики вернулись с докладом. Он сводился к следующему: врага нет, а трупаки на поляне.

— Ну-с, — в радостном предвкушении воевода потёр ладони. — Слезай с телеги, — обратился он к Прошке. — Настало время чудеса творить.

Прошка сглотнул слюну, но протестовать не стал. Взял жезл и медленно побрёл в ту сторону, куда указали разведчики. Несколько дружинников и воевода направились следом, но Прошка, к которому внезапно пришло озарение, их остановил:

— Брат-воевода, и вы, братцы-дружинники, не серчайте, но вам туда нельзя.

— Это почему? — удивился воевода.

— Черная магия! — торжественно провозгласил Прошка. — В вас попадёт — облысеете к чертовой матери. А то и с потенцией проблемы будут…

Воевода задумался. Отпускать горе-некроманта одного не хотелось. А ну как сбежит? Или похитят. Некроманты они всем нужны. В дефиците нынче. Но волосы, а главное потенцию, было жалко.

— Вот что! — решил он. — Чёрная магия твоя на людей действует?

Не сообразив, к чему ведёт воевода, Прошка кивнул.

— Леший, проводи товарища до поляны. Заодно и присмотришь, чтобы не случилось чего, — воевода подмигнул Прошке и хитро улыбнулся. — Нападёт ещё кто… Зверь какой али рогатый.

Прошка понял, что воевода его объегорил, и вырваться не удастся. А Леший, у которого с некромантом были свои личные счёты, уже стремительно подхватил его под руки и потащил за собой чуть не силой. Сопротивляться было бесполезно, и бывший гаишник нутром ощутил, что его песенка спета. На горизонте замаячил деревянный кол.

Наконец они вышли на поляну. Прошка, конечно, видел в своё время немало жутких аварий, но такого количества мертвецов разом наблюдать не приходилось. Облачённые в металл воины застилали почти всю землю. Пробираясь между ними, некромант то и дело наступал на ноги и на руки павших воинов.

— Эй ты! — рявкнул Леший. — Приступай. А то я тебе…

Прошка остановился в центре поляны. Огляделся по сторонам. Воздел к небу жезл, насупился, нахмурил брови и… не сработало. Опустил. Крутанулся на месте, посмотрел на Лешего, который наблюдал за представлением, скрестив на груди свои громадные ветвистые руки.

— Ну!!! — произнёс он. — Колдовать будешь али как?

— Буду, буду! — отмахнулся Прошка. — Мне бы только сконцентрироваться. А ты мешаешь. Отвернись.

— Да ну! — хохотнул Леший. — А ты ноги сделаешь? Даже не думай, мерзавец.

Пришлось изображать творческие муки дальше. Прошка снова побрёл по поляне, перешагивая через мертвецов. Смотрел то на одного, то на другого. У некоторых повреждения были налицо. Разрубленные доспехи, рваные раны, кровища. Другие, казалось, просто уснули.

— Хорош бродить, некромант! — Леший явно терял терпение. — Или колдуй, или идём к воеводе. Он тебя брехать-то отучит…

Прошка чуть не завыл от отчаяния. Прикинул, сможет ли убежать, если рванёт прямо сейчас, и понял, что это трёхметровое чудище, да ещё в своём лесу, догонит его в мгновение ока. Взгляд упал на распластавшегося на земле воина. Он лежал на животе с раскинутыми в стороны на манер звезды руками и ногами. Чуть ниже спины находился знакомый уже приоткрытый лючок для отправления естественных надобностей. Наверное, крючок слетел при падении или во время удара.

Прошка посмотрел на Лешего. Потом на воина. Подошёл. Схватил рукоять жезла двумя руками и ловко одним движением вонзил полосатую палку в раскрытый лючок. Дикий вопль разорвал лесную тишину. Мертвый воин выгнулся. Завыл и вскочил на ноги. Прошка в последний момент успел удалить свою волшебную палку из заднего прохода дружинника. Тот бегал по поляне, держась за зад. Леший смеялся и аплодировал своими массивными ручищами.

Глава 9. Триумф войска государева

Никогда ещё у воеводы под рукой не было такой армии. Все частями в походы ходили, а сейчас, поди, и в городе никого не осталось. Все здесь. Правда, половина ходит как-то странно, переваливаясь с ноги на ногу. Но о том, что целые сутки мёртвыми были, не помнят. Как будто уснули и сразу проснулись. Даже раны смертельные затянулись. Одни шрамы остались.

Когда с поляны некромант привёл оживших воинов, воевода его чуть в десны не расцеловал. Обрадовался очень. Леший тоже к толстяку заметно подобрел. Всё о возмездии тараторил:

— Теперь и с рогатыми поквитаться можно, — говорил он. — Далеко-то они не ушли. Гадом буду.

Воевода прикинул. Действительно. Армия вся здесь. Враг недалеко. Нападения не ожидает. Почему бы не вдарить? Мстить всё равно придётся, а так, чтобы два раза не ходить…

— Слышь, Прошка? — он впервые обратился к некроманту по имени. — Ежели побьют наших опять, воскресить сможешь?

— Легко! — с некоторой бравадой заявил бывший гаишник. Он всё поглядывал на палку, которая оказалась по-настоящему волшебной, и рисовал в голове радужные перспективы. С таким орудием добраться до седьмого, а то и восьмого разряда было реально. Только бы война не кончалась. — А что? — согласился он, чтобы подначить изрядно подвыпившего воеводу. — Догоним разбойников, вернёшься к батюшке-царю с победой! — заметил он. — Героем!

Воевода даже плечи выпрямил. Куда-то наверх посмотрел. Наверное, представил, как государь его награждать будет.

— Согласен! — сообщил он наконец. — Ты, Леший, пойди выясни, где рогатые и что делают. А мы на них ночью из засады навалимся.

Так и сделали. Рогатые действительно ушли недалеко. Расположились лагерем, даже костры запалили. Не боялись возмездия. Подождали, пока задрыхнут, окружили, да толпой и напали со всех сторон. Только воевода с Прошкой да пара дружинников в стороне остались. Решили, что некроманта надо от вражьих стрел и мечей поберечь. А кто его лучше защитить сможет, как ни воевода — главный воин царя-батюшки? Победили быстро. Уже через полчаса явился запыхавшийся Яшка.

— Брат-воевода, разрешите доложить: рогатых порубили! — отрапортовал он.

— Потери? — поинтересовался воевода.

— Отсутствуют!

Последнему известию Прошка особенно обрадовался. Народ оживлять, как выяснилось, — процедура энергозатратная. Иной раз ничего, а иной — жезл тяжело шёл. Налегать приходилось. А раз потерь нет, стало быть, и работать не надо… Но не тут-то было.

— Пойдём! — махнул рукой воевода. — Поглядим.

— Это зачем? — поинтересовался Прошка, которому страсть как не хотелось спускаться с телеги на землю. Ноги от топотни ныли.

— Говорю, значит, надо! — рыкнул вояка. — Ты про субординацию слышал?

Уж что-что, а о субординации Прошка знал всё, или почти всё. Шутка ли? Двадцать лет в органах. Умел чувствовать настроение начальства. Когда поартачиться можно, а когда не стоит. На этот раз решил воеводу не злить. Хорошее к себе отношение портить не хотелось. Пошли. На месте боя было светло почти как днём. Горели костры, ещё и дружинники факелами светили. Они бродили от одного павшего врага к другому и мало-помалу мародёрствовали. Оружие собирали, побрякушки.

Прошка присмотрелся к покойникам. Он ожидал обнаружить что-то вроде викингов — со шлемами, из которых бычьи или какие-другие рога торчат. Но на воинах были вполне себе обыкновенные, разве что куда более тёмные, чем у дружинников, латы.

— А почему вы их рогатыми кличете? — поинтересовался он у воеводы.

— Да! — махнул рукой тот. — Историческое название. Потом расскажу. Эй! — обратился он к одному из дружинников, который, по всей видимости, руководил ночной атакой. — Главного нашли?

— Нашли! — кивнул тот, и Прошка определил по голосу Агафона. — Там он, у шалаша.

И действительно, у наспех сваленного из веток временного жилища лежал, уставившись в ночное небо безжизненным взглядом, облачённый в богато украшенный золотом доспех мужчина с длинной белой бородой и лысым черепом. На вид ему было никак не меньше пятидесяти. А может, больше.

— Оживляй! — приказал воевода.

Прошка оторопел. Он никак не ожидал, что его услуги сегодня ещё могут пригодиться. Почесал затылок и с ужасом подумал о том, что делать, если у этого в районе заднего прохода не окажется заветной дверцы.

— Его бы это… — замямлил Прошка. — Перевернуть.

Воевода дал знак, и двое дружинников лихо уложили командира рогатых на живот. Прошка выдохнул. Лючок был. Видимо, конструкция у доспехов была схожая. Разве что цвет другой.

— Нам с поляны уйти? — поинтересовался воевода, наблюдая за тем, как некромант, склонившись над телом, готовится к ритуалу.

Прошка и забыл, что наплёл этим про чёрную магию, облысение и импотенцию. Пораскинул мозгами. Одно дело — оживлять своих. Те не зарубят. Другое — врага. Оставаться с ним один на один не хотелось.

— Не стоит! — отмахнулся он. — Я жезл настроил. Разброса чёрной магии сейчас нет. Работает как часы.

Воевода кивнул, но на всякий случай спрятался за стволом широкого дерева. Прошка поплевал на ладошки. Крепко сжал рукоять жезла и… Оживил рогатого.

После стандартной процедуры, включавшей в себя громкие ругательства и беготню по лесу с прижатыми к заду руками, состоялся допрос, на котором рогатый, за обещание сохранить ему жизнь и отпустить на все четыре стороны, согласился выдать всю подноготную свершившегося похода. Выяснились интересные подробности. Оказалось, что дружину царя-батюшки, а тем более города и сёла царства, никто трогать не собирался. Не было такого распоряжения. Главной целью был Леший. Его надо было схватить и притащить… Уж неизвестно зачем.

— Ясно зачем, — запричитал Леший. — Кощей ваш на меня давно зуб точит. Боится, стало быть.

Реплику деревянного оставили без комментариев. Рогатого отпустили, предварительно сняв с него доспехи и выдав взамен робу по типу такой, какую до сих пор носил Прошка. Ну не голым же пленника отпускать? А утром отправились домой.

Город встречал победителей громогласными возгласами. Впереди на телеге ехали главные герои: воевода — победитель рогатых, и некромант, вернувший павших воинов к жизни. Сами павшие шли пешком — никто не догадался прихватить в поход дополнительный комплект лошадок. Тот, на котором они уходили, после побоища по лесу разбежался. У рогатых в лагере тоже транспорта не оказалось. Поговаривали, что они верховой езде не обучены.

Было видно, что каждый шаг даётся воскресшим тяжело. Бойцы прихрамывали. Некоторые даже постанывали. Но это ничего. Зато живые. Женщины и дети, не чаявшие увидеть своих пап и мужей в добром здравии, бросались им на шеи, заливали обагрённые кровью доспехи слезами.

— С завтрашнего дня! — шепнул воевода на ухо Прошке. — Поступаешь в дружину. Разряд пятый даю. Стало быть, не тройка уже. Радуйся.

Прошка искренне радовался. Он не ожидал, что карьера рванёт вперёд так стремительно. Ещё вчера утром из него на площади готовились сделать медведя, теперь зачисляют в войско. Главное, чтобы воевать не пришлось. Всю эту возню с оружием Прошка страсть как не любил. Даже на стрельбище вместо себя молодых лейтенантиков посылал. Была у него такая договорённость с замом по кадрам.

— Сегодня пируй! Отдыхай! — продолжал воевода. — Праздник дружинники такой закатят, мама не горюй. А завтра — новая жизнь.

— А ночевать мне где? — задал напоследок интересующий его вопрос Прошка. Спать хотелось ужасно. Шутка ли? Всю ночь колобродили.

— Ясно где, — отмахнулся воевода. — В конюшне. Ты же до завтрашнего дня конюхом числишься. Пока документы на перевод не оформим. В общем, тебе сообщат, когда можно в казарму перебираться.

Прошка кивнул. Возвращаться в конюшню к иуде Евкарпию страсть как не хотелось, но коротать ночь под открытым небом было ещё хуже. На улицах шарилось много вечно голодных бродячих собак и прочей живности вроде мышей и крыс. А уж о том, чтобы проситься обратно к Марьяне, и речи быть не могло. Хотя… Теперь он был почти пятёркой. До шестёрки рукой подать. Можно было попробовать предпринять очередной штурм. Тем более Прошка слыл теперь в городе героем. Об оживлении без малого половины войска дружинников не говорил разве что ленивый.

Приосанившись и пожалев о том, что ему не выдали пока полагающихся дружинникам доспехов — в них Прошка гляделся бы эффектнее, — некромант двинулся в сторону общежития. Зашёл внутрь. Нашёл комнату женщины. Постучал в дубовую дверь, надеясь, что хозяйка находится на месте. Через минуту замок щёлкнул. На пороге, на своих двоих и без хвоста, стояла Марьяна. Увидев, кого именно притащил чёрт, она нахмурила брови и упёрла руки в бока.

— Чего припёрся, ирод? — рыкнула она. — Обратно не приму…

— И не надо, — обиделся Прошка. — Я теперь дружинник царя-батюшки.

Он раздул щёки от важности. Марьяна пренебрежительно хмыкнула.

— Много вас таких, — и захлопнула перед носом дверь.

Прошка от неожиданности аж дара речи лишился. Постоял с минуту, пытаясь понять, что это было, и сообразил, что не сообщил красавице самого главного. Он снова постучал.

— У меня разряд теперь пятый. Слышь? Пятый!

— Пока семёркой не станешь, не подходи, — отозвалась женщина из-за двери.

От досады Прошка напоследок сильно вмазал по двери кулаком. Косточки, которые ещё помнили коллизию с твердолобым гномом, заныли. Несолоно хлебавши, некромант двинулся в сторону конюшни. Но не прошёл и двадцати метров, как к нему подскочили закованные в сталь дружинники. Уже без шлемов, при этом изрядно навеселе. Бросились обниматься.

— Некромантушка, родной! — запричитал один из них. — Я тебе жизнью обязан. А то, что зад болит, так это мелочи. Пройдёт. Пойдём с нами в харчевню?

Жрать, как всегда, хотелось почти нестерпимо, но денег у Прошки не было. Собирался выклянчить у воеводы рубль-другой, пока ехали, но забыл. Он развёл руками:

— Гол, как сокол, братцы.

— Да о чём речь? — замахал руками второй, тоже с перегаром. — Мы угощаем. Ты нас с того света того… — переполнявшие дружинника эмоции не позволили закончить фразу, но суть сказанного была ясна и без слов.

Прошка кивнул. На первом этаже сложенного из сруба терема было шумно и многолюдно. Дружинники гуляли по-гусарски, лакая вино из глиняных кувшинов, заедая всё это нехитрой снедью. Прошка первым делом накинулся на последнюю. Пареные овощи, на которые он в своём мире и не глянул бы, показались некроманту самым дивным в мире яством. А варёная бледная и облезлая курочка, почти без мяса, давала сто очков форы безвкусной каше, которой он набивал свой массивный живот последние дни.

Впрочем, как показалось, габариты его заметно уменьшились. Верёвку, которой подвязывались штаны, уже пару раз пришлось затянуть потуже. Тем не менее выглядел Прошка по-прежнему солидно, опережая в габаритах любого из дружинников. Когда почувствовал, что наелся — какое это прекрасное было чувство, — налег на вино. И тут уже перед глазами блаженно поплыли красные круги.

С дружинниками познакомился по ходу дела. Один представился как Даздрацарь. Прошка поначалу воспринял озвученное имя как шутку, но вовремя прикусил язык, вспомнив, как там, в своём мире, после революции детей называли и куда более странными именами. Чего стоит всем известная Даздраперма? Или куда менее популярное Агитпроп. Второго звали проще — Казимир. Должно быть поэтому Прошка старался чаще обращаться именно к нему.

— Ну как там у вас в дружине? — интересовался он заплетающимся языком. — Оклад нормальный?

— Чтоб я так жил! — восклицал Казимир. — Ой! Я ведь так и живу.

И все ржали, как кони. Когда веселье дошло до точки, Даздрацарь ухнул железным кулаком об стол.

— Пора по бабам! — сообщил он. — Тебе, Прошка, какие больше нравятся?

— Мне русалки! — честно признался изрядно пьяный некромант.

— Не обещаю, — отозвался дружинник. — Но что-нибудь подберём. Айда наверх, пока всех не разобрали!

С этими словами троица не без труда оторвалась от своего круглого стола, который за последние пару часов стал для них родным, и, покачиваясь из стороны в сторону, зашагала к лестнице, ведущей на второй этаж. Преодолев препятствие в виде стремительно уползающих из-под ног ступеней, они оказались в местном подобии борделя, которое дружинники окрестили не иначе как «Бабчарня».

Заведовала «Бабчарней» уже известная Прошке Яга. Завидев дружинников, она раскинула свои костлявые руки в стороны.

— Даздрацарь, Казимир, милости прошу. А кто это с вами такой важный? Лицо знакомое.

Прошка изо всех сил старался сохранять концентрацию внимания и не качаться, оттого был похож на надутого индюка.

— Прохор Палыч! — представился он зачем-то по-старому. Так, как было здесь не принято. — Ты меня в медведя превратить хотела.

— Хотела, не хотела, а работа такая, — она махнула рукой. — Но новый клиент — это очень хорошо! Милости прошу!

В комнате, куда завела гостей хозяйка борделя, было не прибрано. То там, то здесь стояли немытые плошки, пустые кувшины. На полу были раскиданы элементы женской одежды, а местами — части доспехов. Вставив два пальца в беззубый рот, бабуля свистнула, и в комнату лениво заползли молодые и не очень барышни с растрёпанными волосами и длиннющими до пола сарафанами.

С первого взгляда опытный глаз Прошки определил, что выбирать было не из чего. Вспомнились точеные куколки, которых демонстрировали дорогим гостям держатели саун и бань, где любил париться капитан полиции. Там было на что посмотреть. Опять же одежда лишняя не мешала. А тут…

Друзья-дружинники с выбором определились сразу. Схватили каждый по бабе и потащили в соседнее помещение, где, по всей видимости, можно было уединиться.

— Ну, дружинник, — поторопила Прошку Яга. — Учти, народу сегодня много. Выбирай, пока есть из кого.

Прошка услышал на лестнице топот металлических ног и ткнул пальцем в первую попавшуюся девицу. Не проявив ни положительных, ни отрицательных эмоций, барышня развернулась и медленно потопала туда, где минутой ранее со своими женщинами исчезли Даздрацарь и Казимир. Прошка последовал за ней. В длинном коридоре, где они оказались, было несколько похожих одна на другую дверей. Женщина толкнула одну из них, сопроводив движение рукой ёмким:

— Сюда.

Прошка повиновался. Внутри было темно. В центре находилось что-то вроде койки. Баба деловито скинула сарафан, оказавшись в чём мать родила, и прилегла. Казалось бы, что вид обнажённой женщины должен был произвести на Прошку, который не знавал плотских утех уже очень давно, эффект разорвавшейся бомбы. Но то ли накопившаяся за последние дни усталость, то ли изрядная доля алкоголя сыграли с организмом нестарого ещё мужчины злую шутку. Его крайняя плоть осталась к женщине равнодушной. Почувствовав, что ничего не выйдет, Прошка, раскрасневшись, выскочил из комнаты и зашагал по коридору к выходу. Справа и слева за дверьми он слышал ритмичные покачивания и тихие стоны. Дела у дружинников шли хорошо.

Предупреждённая о том, что все расходы берут на себя Даздрацарь с Казимиром, задерживать Прошку старуха не стала. Только поинтересовалась напоследок, на какую цифру по пятибалльной шкале он мог бы оценить качество предоставленных предприятием услуг. Прошка поставил высшую оценку. Подводить ни в чём не повинную барышню не хотелось. А так, глядишь, и премию получит в конце месяца.

На улице было темно. От свежего воздуха, который после харчевни обжигал лёгкие своей кристальной чистотой, тут же захотелось спать. Припомнив, в какой стороне находится конюшня, Прошка зашагал по песчаной дорожке на полусогнутых. В лунном свете проявлялись на горизонте высокие терема, а на дальнем краю — отличная от всех других строений башня инквизитора. При воспоминании о первом своём визите в это место у Прошки мурашки побежали по коже. Вот уж организовал Володя своё рабочее место. Ничего не скажешь.

Наконец, когда ноги уже отказывались слушаться, а глаза закрывались сами собой, некромант добрел до своей ночлежки. Зашёл внутрь. Время было позднее. Евкарпий, наверняка, дрых. Ложился он рано. Вернувшиеся из похода кони, разоблачённые, накормленные и вычищенные до блеска, угрюмо сопели в своих стойлах. В поисках снопа сена, в который можно было бы зарыться с головой, некромант упорно шагал вперёд. А когда дошёл, плашмя рухнул лицом в импровизированную кровать и забылся в блаженном пьяном сне.

Правда, ненадолго. Через какое-то время пришлось проснуться. В спину, где-то между лопаток, ткнулось что-то твёрдое. Искренне понадеявшись, что это что-то не является копытом одного из боевых коней, он обернулся и вскрикнул. Над ним нависала чёрная, обряженная в балахон фигура. Под капюшоном светились две яркие точки. В руке был зажат посох.

— Хорош спать, Прохор Палыч! — произнёс Володя. — Разговор есть.

Прошка облегчённо выдохнул, распространив в атмосферу убийственный перегар. Кони недовольно зафыркали. Инквизитор нахмурил брови.

— Только сначала в порядок себя приведи, — распорядился он. — Выглядишь как сволочь.

Глава 10. Курс молодого бойца

Вылив на себя ведро холодной воды — одно из заботливо припасённых трудолюбивым Евкарпием для ненаглядных лошадок, — Прошка вернулся к инквизитору, который коротал время, поглаживая морду ласковой Чернавки. Пока шёл, думал о том, как вести себя с этим человеком, который при первой встрече чуть не отправил его на эшафот, при второй — обнял и напоил самогоном, а в последний раз настоял на том, чтобы Прошку превратили в медведя, выдрав при этом все зубы. В итоге решил держаться холодно. Даже руки на груди скрестил. Володя на это только улыбнулся.

— Да не сердись, — примирительно произнёс он. — Ты пока мало соображаешь в местных обычаях, но я, если без эмоций, жизнь тебе спас.

— Да ну? — саркастически хмыкнул Прошка. — Это когда колдануть меня предложил? Или когда зубы мои на аукционе распродать?

— Не случилось бы с тобой ничего, — уверенно заявил Володя. — Главное было сделать так, чтобы воевода наш сразу в капусту тебя не порубил. Он человек вспыльчивый, но отходчивый. Как выпьет, так добреет. Вот я его и накачал.

— А с медведем что? — поинтересовался Прошка. — Ты меня превратить хотел.

— Хотел, — согласился инквизитор. — Но для твоего же блага. Я бы тебя к себе забрал. Ну, типа, шпионов стращать. Дело верное. Посидел бы недельку в башне, а там расколдовали бы. Когда вояка успокоится.

Прошка открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но Володя его опередил:

— И зубы никто бы рвать не стал. Ты когда-нибудь видел, чтобы у живого медведя в зубах ковырялись? То-то и оно. Кто попробует, того до конца жизни с ложечки кормить придётся. Если выживет ещё.

— А с походом как же? — обиженно заявил Прошка. — Обещал отмазать, если кого воскрешать придётся, а вышло…

— Тут уж прости, — повинился бывший следователь. — Очень уж стремительно всё случилось. Не успел вмешаться. Но всё даже лучше вышло. Сработала палка? Так ведь?

— Сработала! — согласился некромант.

— И разряд тебе новый дали?

— Дали.

— И в дружину зачислили! — подвёл итог довольный Володя.

— Ещё не зачислили, — возразил больше для порядка Прошка. — Документы оформляют.

— Бюрократия, — пожал плечами инквизитор. — Никак изжить не получается. Тут вот что… — как будто спохватившись, он огляделся по сторонам. — Где твой этот конюх?

— Спит где-то! — предположил Прошка и прислушался. Из дальнего конца конюшни донёсся храп.

— Вот и славно! — заметил Володя. — Разговор есть. Пойдём на улицу потолкуем.

— А если увидит кто? — забеспокоился некромант. — Сам говоришь, ни к чему, чтобы нас вместе видели.

— Да кто увидит? Это тебе не Москва-Сити. Тут у нас ночью хоть глаз выколи. Пойдём.

На улице было свежо. Невесть откуда взявшийся ледяной ветерок сбивал с Прошки остатки хмеля. Когда отошли от конюшни на приличное расстояние, Володя заговорил:

— Значит так, — сообщил он. — Сегодня у царя-батюшки совещание было. Секретное, — он огляделся по сторонам, как будто боялся, что их могут услышать. — Решение очень важное принято. С тобой напрямую связанное.

— Со мной? — удивился Прошка. Он никак не ожидал, что его персону будут обсуждать на самом высоком государственном уровне. Хотя, чего удивляться? Не каждый день чуть не половину войска оживляют. — Надеюсь, казнить не собираетесь? — поинтересовался некромант.

— Тебя теперь не то что казнить — беречь, как синицу ока, велено, — инквизитор улыбнулся. — Действующими некромантами не разбрасываются. И вот ещё что… Решили на Кощея войной идти. Ты про Кощея слышал?

— Это про того, у которого игла в яйце? — предположил Прошка.

— На счёт яиц подробностей не имеется, — заметил Володя. — Но то, что он бессмертный, — это факт. С ним ещё прадед нашего царя-батюшки тягался.

— И как?

— С переменным успехом.

Дунул ветерок, и запахло экскрементами.

— К речке подходим! — заметил инквизитор. — Давай в обратную сторону?

Пошли обратно.

— Так вот этот Кощей, — продолжал вещать Володя. — Собрал у себя рогатых. Это племя такое воинственное.

— Видел! — закивал Прошка, вспомнив, как оживил одного из них в лесу.

— И теперь душит нас с севера. И главное… — инквизитор на мгновение замолк, пытаясь подобрать нужные слова. — Что бессмертные они. Все… То есть Кощей чуть что оживляет. Он тоже некромант. Вникаешь? Думали, что последний…

— А тут появился я! — от ощущения собственной значимости у Прошки закружилась голова. — И мы теперь можем…

— Именно! — согласился Володя. — Мы теперь можем с Кощеем на равных бодаться.

Прошка непроизвольно растянул губы в улыбке. Радужные перспективы замаячили на горизонте: богатство, собственный терем, можно будет даже пару магазинчиков открыть для пассивного дохода. А главное — Марьяна! Уж теперь-то она точно отказать не сможет. Кто откажет высокому государственному чиновнику — некроманту царя-батюшки?

С небес на землю Прошку приземлил инквизитор Володя:

— Только вот одна проблемка имеется, — сообщил он. — Грохнуть тебя попытаются, к гадалке не ходи. Весть о твоих талантах по округе разнеслась. Наши язык за зубами хранить не умеют. Так что ты теперь для Кощея и его агентов — цель номер один.

— И много у него агентов? — поинтересовался ошарашенный Прошка.

— А бог его знает, — пожал плечами инквизитор. — Надо думать, что имеются. Как без них?

Прошка почесал голову.

— И что делать будем? Только не говори, что в жабу меня превратим для конспирации.

— В жабу тебя превращать нельзя. А ну как дар твой с колдовством выйдет?

— Да какой там дар? — запротестовал Прошка. — Это всё жезл. Вот, — он выудил из-за пазухи полосатую палку. — Она всё. Да с ней любой дурак справится. А я что? На! Возьми!

— Нет, нет, и не уговаривай! — отмахнулся Володя. — Не мы выбираем жезл, а жезл выбирает нас! К тому же я слышал… — инквизитор заговорил шёпотом. — Что от этой палки того… На пол шестого… И волосы выпадают!

— Да это я выдумал! — чуть не завопил Прошка, но инквизитор на него цыкнул.

— Соображай, Прохор Палыч, кто ты с жезлом и кто без него. С ним — важная государственная фигура. Пусть пока и с низким разрядом. А без него так… Мешок с потрохами.

На последнее замечание следовало обидеться, но мысли у Прошки были заняты другим. А именно тем, как сохранить собственную шкуру в неприкосновенности.

— И что ты предлагаешь? — изрёк он, угомонившись. — Как жить дальше?

— Так и живи, — кивнул инквизитор. — Поход на зиму назначен. Как лёд станет. Это чтобы по реке идти да Водяному за транзит не платить. Жадная сволочь. И выпить любит.

— Это да! — согласился Прошка, вспомнив свою встречу с речным царём.

— К этому времени, — продолжал инквизитор, — ты должен стать воином от бога. Мы тебя к новичкам определим. Научат в дружине и мечом махать, и на коне скакать. Доспехи сладим самые лучшие. Лёгкие и прочные, чтобы не каждая стрела брала. И тогда, бог даст, не сгинешь, когда на Кощея пойдёте… Ты-то в числе первых будешь с палкой своей. Чуть дружинника порубят — ты тут как тут. Вник?

Звучало не очень оптимистично. С другой стороны, большого выбора у Прошки не было. Если верить Володе, охота за ним или уже началась, или начнётся в скором времени.

— И кончай эти глупости! Попойки бесконечные, драки эти твои… — продолжал душеспасительную беседу инквизитор. — Плохо закончится может. Ещё не хватало по глупости перо под ребро получить.

Прошка понял, что Володя намекает на конфликт с гномом, и поразился тому, насколько хорошо проинформирован инквизитор обо всём, что происходит в городе. Одно слово — «следак».

«Пожалуй, — решил он, — следует держаться к этому парню поближе. Далеко пойдёт!»

— Володь, я тут спросить хотел, — Прошка решил задать давно интересующий его вопрос. — Там на суде чего между вами статую поставили?

Инквизитор улыбнулся.

— А ты думаешь, царь-батюшка сам судить будет? Других дел у него нет? С одной стороны — суд царский. Потому он должен присутствовать. С другой — на всех вас времени и сил не напасешься. Вот и выкрутились, как могли. Посадили статую вместо государя. Правда, как живой?

— Правда! — согласился Прошка. — Слушай, а какой он, царь-батюшка?

— Вот, получишь седьмой разряд, узнаешь. Лично тебя к нему на приём приведу. Обещаю!

На том и порешили. А утром должна была начаться новая жизнь. Служба в дружине. Но за Прошкой по какой-то причине не пришли. И через день тоже. Всё это время он жил в конюшне. С Евкарпием нарочито был молчалив и сдержан. Во-первых, жива была обида за то, что тот заложил его воеводе и ухом не повёл. Во-вторых, Прошка теперь был пятого разряда. Чего ему с тройками якшаться? Обедал в столовой у Марьяны. Хотел было сесть за пятый стол, но выяснилось, что соответствующий документ о переводе в старший разряд не готов. Пришлось снова жевать безвкусную кашу и молча завидовать тем, кто сгрызал с куриных костей сочное мясо.

Наконец утром третьего дня на пороге конюшни появился Агафон. Без шлема. Улыбчивый и довольный жизнью.

— Собирайся, — сказал он. — В казарму идём. Документ на тебя пришёл.

Много времени сборы не заняли. Схватив свой жезл — куда же без него? — Прошка проследовал за дружинником. Пока шли, болтали о том о сём. Оказалось, что в войске уже известно о приключениях некроманта в доме терпимости у Яги. По счастью, без интимных подробностей. А то, чего доброго, в импотенты могли записать. Мужское общество — оно суровое.

В казарме, где обитала молодая неоперившаяся ещё поросль, некроманта встретили приветливо. Мальчишки, многим из которых не было и шестнадцати, смотрели на героя последнего похода с восхищением. Чего не скажешь о командире учебного полка. Им оказался здоровенный мужик со шрамом на пол-лица. Морда дружинника показалась Прошке знакомой. Но где и когда они виделись, некромант припомнить не мог. И только когда комполка рявкнул в его адрес первое, но, забегая вперёд, далеко не последнее оскорбление, обозвав куском свиного сала, Прошка вспомнил, где встречал этого человека. В трапезной Марьяны за столом пятого разряда в первый свой и единственный день в общежитии. Прошка тогда имел неосторожность уставиться на поглощающего обед дружинника. А тот назвал его рванью.

В армии Прошка не служил, но числился. Мать устроила писарем в военкомат. Жил дома, ездил как на работу, да и то не каждый день. Единственное ограничение — не рекомендовалось покидать республику. Из-за этого два года подряд пришлось пропустить традиционную летнюю поездку на море. Зато здесь, в другом мире, армия для него была настоящей армией. С нарядами, построениями, бесконечными занятиями, а главное — с оскорблениями, побоями и дедовщиной.

В учебном полку будущие дружинники доспехов не носили. Была у них другая форма: просторные рубахи и такие же серые из мешковины штаны. Собственно то, в чём ходил Прошка все последние дни. Теперь стало ясно, откуда Агафон и Яшка выудили этот наряд. Обещанные инквизитором Володей латы, самые лучшие, прочные, но лёгкие, Прошке не доставили. Зато прибегал помощник кузнеца. Поставил стоймя да обмерил верёвкой вдоль и поперёк, цокая языком. Ушёл озадаченным, а комполка, которого, как выяснилось, звали Бориславом, саркастически заметил, что на доспехи для новичка железа уйдёт больше, чем на полк стандартных дружинников.

Потом было ещё хуже. Пробежка — самое страшное для Прошки слово после «смерти». Разминка, после которой жить категорически перехотелось, и, как апогей первого дня, — прохождение полосы препятствий. Стоит ли говорить, что за исключением первых пары сотен метров ежедневного кросса, всё остальное время Прошка перемещался преимущественно на руках товарищей, за что те испытывали к нему искреннюю и нескрываемую благодарность. Если бы не былые подвиги, вполне вероятно, что уже вечером Прошке организовали бы традиционный в таких случаях жаркий приём. А так терпели, стиснув зубы, надеясь на то, что завтра будет лучше.

Но завтра лучше не становилось. И послезавтра тоже. Ко всем бедам, на протяжении первого месяца подготовки выходить из казармы молодняку запрещалось. Еду носили прямо сюда. Иногда приходилось готовить самим. Имитировали полевые условия: разжигали во дворе казармы костёр да носились как оголтелые за местными курами. В свободное время, которого у дружинников с нарядами и тренировками оставалось не так много, Прошка откровенно скучал, с нетерпением ожидая того момента, когда сможет появиться в столовой у Марьяны при параде в сияющих латах.

Пока в сияющих латах в казарме появлялся разве что инструктор Борислав. Так уж вышло, что этот суровый хмурый амбал не то чтобы невзлюбил толстяка, а воспылал к нему жуткой ненавистью. В результате в свою и не в свою очередь Прошка мел полы, чистил оружие, смазывал арбалеты, выносил мусор, который в компании пары десятков молодых мужчин копился очень уж стремительно. А в один из дней перед отбоем Борислав явился в казарму навеселе и бросил в сторону Прошки гору замусоленных доспехов, строго наказав до утра придать амуниции подобающий ей лоск и блеск.

В общем, плохо всё было. Очень плохо. Прошка уже и план побега готовил. И в медведя не прочь был обратиться, на худой конец. Лишь бы не терпеть нападки инструктора. И даже пожаловаться на предвзятость комполка куда следует. Но, на его беду, ни воевода, ни уж тем более инквизитор, который тоже приложил руку к тому, чтобы делать из Прошки солдата удачи, за всё это время в казарме ни разу не появились.

Всё изменилось в один день. Стоял август. С того момента, как некромант залетел на этот курс молодого бойца, минуло три недели. Прошка к тому моменту научился вполне сносно справляться с кроссами, сидеть на коне и не падать, не умирать на полосе препятствий, даже мечом худо-бедно махал. Вот со стрельбой из арбалета не ладилось. То ли руки у Прошки были кривые, то ли глаза, но его болты регулярно летели куда угодно, но только не в цель, за что молодые дружинники метко прозвали некроманта «снайпером».

— Значит так! — наставлял Борислав бойцов. — По моей команде палим в мишень. После выстрела опускаем оружие и заряжаем. На людей арбалет не направлять. Всем ясно? Прошка, тебе ясно?

Была у комполка такая привычка, которая жутко бесила некроманта. Каждый раз, наставляя воинов, он отдельно обращался к Прошке, как будто тот был тупее других. Приходилось кивать, а иногда, когда невербальным сигналом инструктор не довольствовался, подавать голос. Вот и в этот раз Борислав переспросил:

— Прошка, тебе точно ясно?

— Да ясно! Ясно! — отмахнулся некромант и приложил рукоять арбалета к плечу, зажмурив один глаз.

Мишенью у дружинников служили посаженные на кол отжившие своё глиняные горшки. Прошка прицелился и по команде нажал на спусковой крючок. Болт свистнул и ушёл куда-то вверх, согнав с ветки дерева любопытную белку.

— Опять в яблочко! — не упустил возможности вставить шпильку Борислав. — Все учитесь у Прошки! — добавил он. — Белок гонять.

Дружинники заржали. Последовала команда «заряжай». От переполнявшей его обиды Прошка весь трясся. Тетива, как на беду, не хотела натягиваться. Опять заела. Конечно, любимчику инструктора выдали самый древний и ржавый арбалет. Выложив в специальную канавку очередной болт, некромант упёр оружие рукоятью в землю и стал двумя руками, помогая себе всем своим немаленьким весом, тянуть верёвку вниз.

— Ты что творишь? — рявкнул проходящий мимо Борислав. Импровизированное дуло арбалета, ещё и заряженного, строго-настрого запрещалось поднимать выше пояса. От неожиданности Прошка вздрогнул, дернулся. Арбалет вырвался из рук. Подпрыгнул. Практически натянутая тетива сорвалась, и болт со свистом вонзился между глаз инструктора. Бросив прощальный взгляд на торчащую из головы короткую стрелу, Борислав покачнулся и рухнул на землю.

Воцарилась гробовая тишина. Молодые дружинники, выпучив глаза, смотрели на бездыханное тело своего командира.

— Прош, ты это чего? — вымолвил наконец кто-то из них.

— Я починю, — заикаясь, выговорил Прошка, как будто речь шла не о живом человеке, а о сломанной игрушке.

Не помня себя, он рванул в казарму за жезлом. Таскать его всюду с собой было неудобно, да и незачем. Когда вернулся, его товарищи всё также стояли кругом у трупа инструктора, переговариваясь вполголоса.

— Расступитесь! — приказал он.

Дружинники спорить не стали. Дали пространства. Борислав лежал на спине, уставившись в небо. В голове торчал болт. Вычищенные Прошкой доспехи блестели на солнце, как и было велено.

— Перевернуть надо! — заметил некромант.

Несколько молодых дружинников, взяв тело инструктора за руки и за ноги, не без труда положили его на живот.

— Теперь разойдитесь, — приказал Прошка.

Наслышанные о побочном действии чёрной магии, бойцы спорить не стали. Часть отбежала метров на десять. Наиболее впечатлительные предпочли и вовсе скрыться в помещении казармы, наблюдая за происходящим через небольшие, как здесь водилось, незастеклённые окошки.

Прошка наклонился, открыл лючок. Поплевал на руки. Крепко сжал палку и резко — движение было уже худо-бедно натренировано — вонзил жезл. Борислав дёрнулся. Завыл, приподнялся, но тут же рухнул обратно и замер. Прошка проверил пульс на шее. Его не было.

Глава 11. Нашествие амазонок

Сказать, что Прошка запаниковал, значит ничего не сказать. Раз за разом он вонзал свой жезл, надеясь, что вот сейчас инструктор оживёт, но этого не происходило.

«Похоже, палка нализнулась», — предположил Прошка и от досады сел на траву рядом с бездыханным телом. Мучительно он соображал, что его теперь ждёт. Скорее всего, трибунал, или как тут это у них называется? Потом либо штраф, либо превращение. Так Агафон с Яшкой рассказывали. При худшем раскладе порубят на части.

На штраф денег у Прошки не было. Не успел заработать. Оставалось только надеяться, что царь-батюшка не захочет лишаться некроманта. Хотя… Какой он теперь некромант?

— Дяденька Прошка! — раздался за спиной голос одного из молодых дружинников. Прошка обернулся и увидел перед собой Гаврилу — самого юного, при этом самого сообразительного из их молодой поросли. — Вы стрелу-то из головы вытащите. Это она ему ожить не даёт…

Прошка посмотрел на парня, потом на труп инструктора и… Хлопнул себя по лбу.

— Верно же. Молодец, Гаврюша!

Вытащить болт оказалось непросто: пришлось протолкнуть насквозь, предварительно обломав оперенье. Процедура оказалась, мягко говоря, неприятной. Помог Гаврила, который в таких делах ожидаемо оказался опытнее некроманта. Оно и ясно. Родился и вырос в этой среде. По охотам чуть не с пелёнок ходил. Наконец дело было сделано, и Прошка, у которого от волнения колотилось сердце, снова поплевал на ладони. Гаврила стоял рядом.

— Прятаться будешь? — поинтересовался некромант.

— Не! — замотал головой парнишка. — Посмотреть хочу. Можно?

— А не боишься? Вдруг облысеешь или ещё чего.

— Если бы лысели, — заметил Гаврила, — ты бы, дяденька Прошка, тоже лысый ходил. Да все оживлённые.

— Ладно, — пожал плечами некромант. — Смотри.

Должно быть, в десятый раз Прошка вонзил свой жезл в раскрытый люк и… Борислав ожил. Он не кричал и не бегал кругами, как другие. Просто сел. Огляделся по сторонам. Медленно поднёс руки к седалищу, на лице отобразилась гримаса.

— Попа больно! — сообщил он. Затем уставился на некроманта и улыбнулся. — Прошка — толстый и тупой!

Слова звучали беззлобно и как-то по-детски. Как будто вещал не сорокалетний командир полка, а трёхлетка. Встав на ноги, Борислав качнулся. Снова схватился за свой зад и повторил:

— Попа больно!

— Что это с ним? — изумился Гаврила.

Прошка, который от всего происходящего потерял дар речи, пожал плечами. Рана на переносице инструктора на глазах зарастала кожей. Борислав топтался на месте, вращал головой. Молодые дружинники стали медленно подтягиваться ближе к ожившему командиру.

— Вы как? — поинтересовался кто-то.

— Попа больно! — в третий раз, уже без гримасы, повторил инструктор. — Прошка — толстый и тупой!

— Совсем крыша съехала, — заметил Гаврила.

— Это из-за того, что мозг повредился, — догадался некромант. Видел такое в фильмах про больницу и скорую помощь. — Теперь заново всему учить придётся, — со знанием дела заключил он так, как будто сам окончил медицинский.

Умолчать о происшествии было невозможно. Рано или поздно, скорее рано, дружина странное поведение боевого товарища обнаружила бы. А потому Прошка, как самый виноватый, лично сходил к воеводе, который обитал в тереме неподалёку от казармы, чтобы повиниться. Вообще-то Борислав запрещал новичкам без разрешения покидать их учебный полигон. Но сейчас не возражал. Всё больше сидел на полу и ковырял в носу, рассматривая извлечённое оттуда богатство.

Воевода пил чай, сидя на небольшой террасе позади терема.

— Можно? — стыдливо опустив голову, поинтересовался Прошка. К воеводе его проводил один из дежуривших в этот день у терема дружинников.

— А! — обрадовался вояка. — Некромант! Давай, иди сюда. Как дела? Почему не на службе?

— Я тут это… — забубнил Прошка. — Командира нашего сломал. Нечаянно.

Набравшись смелости, он рассказал воеводе, как всё вышло. Того, как выяснилось, заинтересовал не сам факт вывода из строя одного из лучших дружинников, а характер травмы, который привёл к такому результату.

— Выходит, — сделал он вывод, — если рогатым, пока они ещё мёртвые, бошки сверлить, они дурачками будут и воевать не смогут?

— Выходит так! — согласился Прошка.

— Да ты садись, садись, — заволновался воевода. — На вот тебе чаю. Надо стратегию обсудить. Да мы с такими знаниями Кощея в дугу согнём. Надо для дружины методичку подготовить. Ты писать умеешь?

В итоге Прошку не наказали. А лучше всего было то, что уже к вечеру вместо травмированного на производстве Борислава к молодым дружинникам прислали нового инструктора. Он вошёл в казарму перед отбоем. Снял шлем.

— Ну здорово, смена! Как жизнь?

Прошка от радости чуть не запрыгал на месте. Перед ним стоял во всей своей красе новый командир учебного полка — дружинник Агафон.

С таким командиром учёба пошла как по маслу, и через неделю все без исключения молодые курсанты, включая не очень молодого Прошку, успешно сдали экзамены. Сложнее всего пришлось со злосчастным арбалетом. В тот момент, когда свой навык поражать мишени должен был демонстрировать некромант, все присутствующие на всякий случай отошли от снайпера на безопасное расстояние. А кое-кто, от греха, и вовсе залёг в высокую траву. Но обошлось. Прошка хоть в мишень и не попал, но был близок. И добрый Агафон засчитал попытку.

В знак успешного окончания курса молодого бойца воинам вручили настоящие, новые, сверкающие на солнце латы. Свой комплект защитного обмундирования получил и Прошка. Правда, железки болтались на нём, производя громкий шум. Качались при ходьбе, то и дело слетали. Агафон, наблюдая за мучениями некроманта, почесал затылок.

— С тебя когда мерки-то снимали? — поинтересовался он.

— Да с месяц, — Прошка припомнил, как бегал вокруг него, вооружённый верёвкой, помощник кузнеца.

— Ясно, — засопел Агафон. — Снимай доспех. Новый делать будем.

— А что такое? — удивился Прошка.

— Что? Что? Похудел ты. Вот что.

Зеркала в казарме не было. Разве что в чан с водой глянуться можно было. Да и то не в полный рост. А потому Прошка и сам не заметил, как существенно уменьшился. Сказались ежедневные физические нагрузки, дробное питание и нервотрёпка, организованная незабвенным Бориславом. Куда же без неё? Зато теперь Прошка хоть и не был образцом с обложек глянцевых журналов, но и на раскормленного для бойни хряка больше не походил. Был просто плотным солидным мужчиной с полагающимся в таких случаях животом. Марьяна должна была оценить. Только вот попасть к ней снова не вышло. Без доспехов дружинникам на людях появляться было нельзя, а Прошкины латы унесли на доработку. Так и остался он сидеть в одиночестве в казарме, когда все новоиспечённые воины государевы, закованные в металл, отправились на обед в общежитие.

Через пару дней доспехи всё же принесли. Более того, отвели в конюшню, где презентовали Прошке новый личный транспорт. Лошадей, если не считать чокнутого на всю голову Буцефала, некромант больше не боялся. А молодой жеребец, в числе других привезённый с фермы специально для новоиспечённых воинов царя-батюшки, и вовсе проникся к Прошке какой-то особой любовью. Заглядывал в глаза. Всё норовил подставить морду, чтобы его погладили.

— Как назовёшь? — спросил Агафон. — У нас своим боевым коням дружинники имя дают. Особое! Со значением.

Прошка задумался. Почему-то вспомнился его предыдущий служебный транспорт. «Шкода Октавия» с проблесковыми маячками. Сколько ждал он её. Сколько надеялся. Начинал на раздолбанной семёрке работать. Других тогда не было. Потом «четвёрку» дали. Бодрая была. Но жопа после смены принимала форму табурета. О комфорте и речи не было. Потом «гранту». Чуть лучше, но тоже не фонтан. И наконец по какой-то губернаторской программе на отдел выделили пять шкод и один «мерс». Мерс, конечно, сразу начальник узурпировал. Оно и понятно. А вот за остальные дары богов пободаться пришлось. Даже сауну организовал зам по тылу. Как водится, с девочками и алкоголем, чтобы транспорт себе выклянчить. И выклянчил. Правда, проездил на нём недолго. Всё этот очкарик проклятый…

От грустных воспоминаний отвлёк Агафон.

— Ну так что с кличкой? Удумал?

— Шкодой назову! — решил Прошка. Конь довольно фыркнул.

После экзаменов жизнь пошла ровно. Без приключений. Прошку даже в патруль не ставили. Мало ли что? Кощеевы лазутчики не дремлют. Валял дурака, каждый день ходил в столовую к Марьяне. В один из первых визитов даже решился. Подкатил, сверкая доспехами. Красавица даже не сразу его узнала.

— А! Это ты, — разочарованно произнесла она. — Железками обзавёлся? Разряд какой? Пятый? Вот и шагай, вояка, за свой столик. Нечего тебе здесь ошиваться.

Пришлось вернуться к трапезе ни с чем. Дни шли за днями. Прошка получал жалование — небольшое, но на то, чтобы время от времени трапезничать в харчевне, хватало. В «бабчарню» к Яге не ходил. Плохие воспоминания давили. Но со старушкой время от времени пересекался. Перекидывался парой слов, как волшебник с волшебником.

На закате августа в город пришло радостное известие. С государственным визитом к царю-батюшке прибывает делегация амазонок, ещё и с королевой во главе. Чему так радуются дружинники, Прошка понять не мог. Воины почти неделю драили свои доспехи, стригли бороды. Даже в баню сходили прежде времени, чтобы во всеоружии гостей встретить.

Ситуация разъяснилась, когда Прошка воочию увидел шествие амазонок. Что это было за зрелище! Все как одна стройные, загорелые, из одежды — разве что набедренные повязки да небольшой кусочек тряпочки, исполняющий роль бюстгальтера. У некоторых эти тряпочки прикрывали грудь чисто номинально. У мужиков от такой картинки слюни на землю капали. А женатых бабы на время визита и вовсе дома заперли. От греха. Гостьи шли в конном строю. Тройками. В центре шествия степенно двигалась запряжённая повозка с шатром. Там, по всей видимости, и восседала загадочная королева амазонок.

Наученные горьким опытом царедворцы — а девицы прибыли в город с рабочим визитом уже не в первый раз, — амазонок поселили на заднем дворе государева терема. На огороженной высоким забором поляне гости разбили палаточный лагерь. В капитальных постройках амазонки жить принципиально отказывались. Не любили, когда что-то ограничивало их свободу. В центре поляны установили величественный королевский шатёр.

Работа у некроманта появилась уже к вечеру. Прошку позвали перед ужином. Предупредили, что жезл нужно взять с собой. Подвели к конюшне. Там на повозке обнаружились два бездыханных тела молодых незнакомых некроманту дружинников.

— Что это с ними? — полюбопытствовал Прошка. — Белены что ли объелись?

Агафон, которому поручили оживление воинов, хмыкнул.

— Дурачьё молодое! — заметил он. — Из-за бабы подрались. Там амазонка одна… Ну из тех, что приехали, к Яге в харчевню ходила. Соли для барашка жареного взять. А эти двое увязались. Да так разгорячились, что прямо там, на улице, драку затеяли. Друг друга и порубили.

Прошка осмотрел тела. По счастью, черепушки были целые. Так, незначительное повреждение внутренних органов. Приступил к делу. Быстро справился. А эти двое только очухались — снова в драку бросились, да только тут Агафон их усмирил. Ловко так. С полпинка. Украшенные симметричной синевой под глазами, дружинники присмирели и, чуть не взявшись за руки, зашагали в сторону харчевни, чтобы отпраздновать своё избавление от амазонских чар.

Не успел Прошка дойти до общежития, чтобы всё-таки поесть, как его нагнали. Снова пришлось к конюшне идти. Там на другой повозке лежал, распластавшись, Яшка. Шея его была вывернута набекрень.

— Ещё один полоумный, — стал рассказывать Агафон. — Влюбился в воеводу амазонскую. Даже через забор перелез. Предложение руки и сердца делать собрался. Вот что спермотоксикоз с мужиками молодыми делает. Говорил я ему: женись или хоть в «бабчарню» наведайся. Всё без толку.

— Ну и что дальше было? — поинтересовался Прошка, соображая, как возвращать голову на место.

— Для баб этих такие разговоры — что-то вроде самого страшного оскорбления. У них мужики типа быков-осеменителей. Когда нужны, ловят и того… Потом в лучшем случае выпускают, ну а в худшем…

— Что в худшем? — удивился Прошка.

— Вон! — Агафон указал на Яшку. — Примерно вот это.

— Не бабы, а паучихи, — заметил некромант, расстёгивая замок на лючке Яшки. Перед тем как провести процедуру оживления, пришлось голову на место вернуть. Опыт подсказывал, что по-другому ничего не выйдет.

— Какая женщина! — восхитился Яшка, очнувшись, и потёр зад.

— Ещё раз к ней сунешься, — предупредил Агафон, — я тебе сам башку скручу. Вник?

Пока возились с Яшкой, привезли следующего. У того на лбу наблюдалась аккуратная, ровной круглой формы вмятина.

— Это его пращой огрели, — сообщил Агафон, выслушав доклад патрульных. — Он на забор полез смотреть, как бабы амазонские моются. Смотрел, смотрел, пока не заметили. Ох и лихо они метают. Шагов с пятидесяти такие номера вытворяют. Прямо промеж глаз. Оживить сможешь?

Прошка почесал затылок.

— Оживить-то оживим, вот только как бы дурачком не остался. Могли мозг повредить.

— Да он и при жизни не шибко умным был, — заметил Агафон. — Знаю я его. Прикинь, до сих пор с мамой живёт. Ладно, оживляй, там разберёмся.

В итоге спать Прошка лёг уже за полночь. Не жравши. Можно было, конечно, в харчевню сходить. Деньги были. Да только устал как собака. Между утолением голода и здоровым сном выбрал последнее. Когда засыпал, молился только об одном: чтобы очередной озабоченный дружинник не полез к боевитым бабам.

Утром Прошку поднял дежурный. Некромант решил, что снова придётся кого-то оживлять, но нет. Вместо этого ему предложили пройти к воеводе для конфиденциальной беседы.

«Опять без завтрака», — решил он и, понадеявшись, что воевода хоть чаем напоит, зашагал в уже знакомый терем. Внутри ожидал сюрприз. За столом, кроме хозяина, присутствовал ещё один человек. Обряженный в чёрный балахон отец-инквизитор. Прошку пригласили присесть. Налили из кувшина тягучей красной жидкости, на деле оказавшейся добротным вином. Сидели на этот раз в помещении. В последние дни задул прохладный северный ветер. По этой, а может, по какой иной причине решили завтракать в тереме.

— Итак! — на правах хозяина дома взял слово воевода. — Мы позвали тебя, чтобы доложить о принятом царём-батюшкой решении.

Прошка заволновался. Опять царь-батюшка и опять про него. Что на этот раз?

— В ходе государственного совета, — продолжал воевода, — была принята резолюция об удовлетворении просьбы королевы амазонок и оказании дипломатической помощи амазонскому королевству.

— А я тут при чём? — не понял Прошка. — Где я и где амазонки?

— А ты не перебивай и узнаешь, — нравоучительно заметил инквизитор. Прошка заткнулся.

— Делегация амазонок, — стал объяснять воевода, — обратилась с предложением посотрудничать с нашим государством в некоторых направлениях. Среди которых, как бы это выразиться… — вояка замялся, подбирая слова.

— Да не тяни ты кота за хвост! — пробурчал инквизитор, которому надоели кривляния воеводы. — Ты им нужен. Понял?

— Я? — изумился Прошка. — А на хрена? Оживить кого? Только я с бабами никогда не работал, но попробовать можно, — заметил некромант, соображая, как будет выглядеть процесс оживления и не отрубят ли ему за это голову впечатлительные амазонки.

— Не нужно никого оживлять, — отмахнулся воевода. — И даже наоборот. Им нового человека сделать требуется. Понял?

— Не понял! — честно признался Прошка.

— Они хотят, чтобы ты королеву оплодотворил, — разъяснил инквизитор. — Теперь ясно?

«Оплодотворить королеву?» — эти два слова как-то не складывались в единую логическую цепочку. А если добавить сюда местоимение «мне», то становилось совсем уж как-то аномально. Если бы Прошка не был уверен, что не спит, попросил бы себя ущипнуть.

— Почему я? — наконец вымолвил он, поглядывая то на воеводу, то на инквизитора.

— Потому что ты некромант, — произнёс Володя. — А они верят, что этот дар по наследству передаётся. Тоже своего завести хотят.

— Дела… — замычал Прошка, соображая, что от него просят и что ему за это будет. — Так, а она меня после этого не того… — вспомнился рассказ об обычае умерщвлять самцов после спаривания, так кстати рассказанный накануне Агафоном. — Не грохнут?

— Кто им позволит? — изумился воевода. — И вообще, что за бред? Они, конечно, бабы странные, но чтобы убивать…

Прошка вспомнил, как амазонки входили в город. Загорелые точеные фигурки. Красивые, хоть и воинственные лица. И решил, что за секс с такой… А королева должна была быть ещё прекраснее всех остальных — можно было бы заплатить и жизнью. Марьяна Марьяной, но ждать, когда красавица проявит к нему благосклонность, можно было вечно. А тут такой шанс…

Прошка залпом допил вино и кивнул.

— Я согласен. Когда оплодотворять?

— Сегодня ночью, — сообщил довольный воевода. — Они завтра в обратный путь отправляются.

— А мне за это что-нибудь полагается? — решил не теряться Прошка. — Разряд там очередной или ещё чего?

Воевода и инквизитор нахмурили брови и переглянулись. Безмолвно о чём-то договорились, посмотрели на Прошку.

— За это, — чуть не шёпотом сообщил инквизитор, — они зимой наше войско через свою территорию пропустят. А то и помогут чем. Вник?

Прошка вздохнул, осознав, что работать придётся на общественных началах.

Глава 12. Миссия невыполнима

Получив согласие — как будто могло быть иначе, — тару с вином у Прошки забрали.

— Для потенции вредно, — заметил воевода.

— И для потомства не очень, — поддержал его инквизитор.

Вместо вина налили чаю и стали напутствовать.

— Ты только без нежностей, — твердил воевода. — Не любят они этого. Страсть как не любят. Вообще мужиков рядом с трудом терпят. А уж если с поцелуями полезешь и тому подобным, могут и башку рубануть ненароком. Бабы они суровые. Сунул и пошёл…

— А если у меня без прелюдии не выйдет? — озадачился Прошка. — Не привык я так, сходу. Мне бы поговорить, выпить, потискать, и тогда…

— Ты баб этих видел? — воевода хмыкнул. — Да на любую из них сходу запрыгивать можно. Я хоть человек уже и не молодой, но две-три таких за раз…

Уж в чём был воевода прав, в том прав. Женщины были одна шикарнее другой. И сомнений в том, что королева им под стать, не было.

— Попробуй обойтись без международного скандала, — просил инквизитор. Его пожелания касались скорее этикета. — Когда войдёшь, не забудь поклониться. Всё-таки монарх. Хоть и баба. В глаза лишний раз старайся не смотреть. Если о награде заговорит, отнекивайся. Мол, своего добра завались.

Последнее наставление инквизитора напомнило что-то из Высоцкого. Батя любил крутить аудиокассеты со старыми записями, когда возился с машиной в гараже. Прошка, как правило, бегал рядом и, хочешь не хочешь, а в тексты песен вникал.

«Будут вещи предлагать — отвернись. Своего добра, мол, завались». Володя, пришелец из того же мира, наверняка эту песню тоже слышал.

— Но самое главное, — вкрадчиво заметил инквизитор, — не разочаруй её ничем. Не оскорби. А то ведь не они тебя порешат, так батюшка-царь накажет. Нам международные скандалы ни к чему. Своих хватает.

Прошка кивнул.

— И ещё! — заметил воевода. — Ты там про награду говорил? Так вот, решили мы, что не гоже тебе в казарме жить. Не мальчик уже.

— А где? — изумился Прошка, которому идея с оплодотворением королевы нравилась всё больше и больше. — Неужто обратно к Марьяне?

Воевода и инквизитор переглянулись.

— Увы, — пожал плечами вояка. — Марьяна тебя брать к себе отказалась. Но мы другое жилище разыскали. Небольшое, но уютное… Избушку.

— На курьих ножках? — решил пошутить Прошка.

Его собеседники снова переглянулись.

— А хоть бы и на курьих, — заметил инквизитор. — Тебе какая разница? Нет, ты не думай. Она туда-сюда не скачет. Старая уже. На одном месте всё больше. А как бабка в свою харчевню съехала, так и вовсе затосковала.

— Избушка, она хоть и избушка, а чувства у неё тоже есть. Поживи. А? — попросил воевода, как будто был выбор.

— Вообще-то я птиц не очень… — решил набить себе цену Прошка. — Но за ради вас, ладно. Поживу. Когда переезжать-то? И куда идти?

— Там, от речки недалеко, — махнул рукой воевода. — А переезжать хоть сейчас можно. Бабка её не запирает. Только не затягивай. Дел ещё сегодня пруд пруди.

— Это какие ещё дела? — напрягся Прошка. — То есть какие, кроме оплодотворения?

— Ну ты чудной человек, некромант, — ухмыльнулся воевода. — Ты же к королеве в железках своих не пойдёшь? Такие дела в доспехах не делают. Неудобно. Мы тебе новый наряд сладим.

— А ещё помыться бы не мешало, — скромно заметил инквизитор и отвёл глаза. — Тело своё в чистоте держать требуется. Особенно когда о таких интимных вещах речь идёт.

Замечание друга Володи, которое буквально можно было перевести как «помойся, от тебя воняет», задело за живое. Прошка и сам рад был бы начинать каждое утро с душа. Так дома, учитывая комплекцию и повышенную потливость, бывало и раза по четыре в день плескался, но тут такой возможности не было. И душей не было. Баня была. Для дружинников — один раз в неделю.

— Я помыться только за, — огрызнулся Прошка. — Да только негде. Может, у вас там в башне джакузи есть?

Поймав на себе испепеляющий взгляд инквизитора, Прошка заткнулся. По счастью, воевода, поглощавший в это самое время остатки пирога с капустой — гостю его так и не предложили, — замечание некроманта пропустил мимо ушей.

— Мы для вас, — заметил Володя, умышленно перейдя на «вы», — баню зарезервировали. Сегодня она ваша.

— А мастеровые как же? — изумился Прошка. Он знал, что по вторникам, а был как раз вторник, моются всевозможные ремесленники.

— Перебьются! — заметил воевода, прожевав очередной кусок. — Пусть вон в Вонючке плескаются. Им королев не оплодотворять.

За разговорами не заметили, как пролетело время. Из-за стола ближе к обеду поднялись. Пока мылся в бане, пока в ателье местное заскочил, чтобы мерки сняли для костюма. Пока в казарме вещи забрал, обед пропустил. Оно бы и ладно. Такого, как говорят в армии, «нехвата», как пару месяцев назад, уже не было. К тому же ему почему-то казалось, что стоит обратиться с просьбой дать чего-нибудь пожрать к тому же воеводе — и припрут на дом. А как иначе? С голодным желудком на любовные подвиги не ходят. В общем, приём пищи решил отложить. Куда важнее для Прошки было сейчас перебраться в своё новое жилище. Пусть и не совсем стандартное, но отдельное.

Избушку найти было несложно. Она стояла вдали от остальных построек на самом берегу Вонючки. Пока подходил, морщился от нестерпимого канализационного смрада и размышлял о том, сможет ли жить в таких условиях. С другой стороны, если сказки не врут, жилплощадь была мобильной. Можно было попросить её переместиться в более подходящее для проживания место, где от запаха не режет глаза.

Как ни старался Прошка, а разглядеть курьи ноги не смог. Два раза вокруг обошёл. Даже засомневался: та ли это хата. Но, покумекав и внимательно поглядев по сторонам, решил, что другой всё равно нет, и нужно заселяться сюда. Поднялся на невысокое крыльцо. Толкнул дверь. Вошёл. Внутри было тихо и душно. Всё, как он себе и представлял. Паутина, печка, в которой, согласно фольклору, следует жечь Иванов-царевичей. Небольшой стол, пара сколоченных табуреток. Квадратов двадцать, не больше. Хотя для этого мира и для того, кто тут без году неделя, — настоящие хоромы. Ничего не скажешь.

Покидав на пылящийся в углу сундук свой скромный скарб, прошёлся по кругу, заглядывая в каждую щёлку. Шутка ли? Жилище самой бабы Яги. Тут могло быть всё что угодно. Начиная от сушёных летучих мышей и заканчивая костями забредших в гости к старухе неудачников. В итоге обнаружился котелок. Дохлая крыса. Вполне обыкновенная, серая. Да замурованный наглухо люк в полу, крышку которого Прошка так и не смог сдернуть с места. Куда он вёл, было непонятно. Избушка плотно прилегала к земле.

Потом пришёл посыльный из швейной мастерской. Принёс алый кафтан, штаны-шаровары в черно-белую полоску да кожаные сапоги. Ясное дело, похуже Прошкиных полицейских ботинок. Конечно, наряд был тот ещё. Только в цирке выступать. Но это как посмотреть. В этом мире, кажется, такая комбинация считалась высшим проявлением эстетического вкуса. Закралась мыслишка:

«А не показаться ли мне в таком антураже Марьяне?»

Латы хозяйка общежития не заценила. Поди насмотрелась. Вон сколько таких каждый день к ней ходит. А этот наряд, может, и зацепит. Стоило попробовать. Тем более не за горами был ужин. Жрать хотелось нестерпимо.

Пока переодевался, скидывая с себя доспехи, явился посыльный от инквизитора. Володя знал, что Прошка читать умеет, в отличие от подавляющего большинства местной интеллигенции, поэтому сподобился на письменное послание. Оформлено оно было в виде свитка с печатью. Повозиться пришлось. Старался отклеить так, чтобы бумагу не порвать. Она была странной, жёлтой, с древесной фактурой.

«Королева амазонок Фрида Зеленоокая приглашает некроманта царя-батюшки Еремея Шестого Прошку Лебеду на ужин, дабы, по древней традиции, переломить хлеб и познакомиться».

Внизу была приписка:

«Вник, Прошка? Она тебя на ужин зовёт. Не вздумай отказаться и не дай тебе бог опоздать. Как темнеть начнёт, иди к шатру и не робей. Сразу оплодотворять не придётся. Просто пожрёте. Так у этих воинственных баб принято».

Прошка и не думал робеть. Уже настроился. Жаль только, что на ужин к Марьяне сходить не удастся. С другой стороны, одежду после успешного выполнения миссии вряд ли отберут. Можно будет и после сходить…

С этими мыслями некромант засобирался в гости. Когда вышел из избы, ощутил, как снова ударила в нос знакомая уже вонь. Прошка не без удовольствия отметил, что внутри избушки не воняло. Было у неё такое удивительное свойство. Современным многоэтажкам с их модными стеклопакетами такое и не снилось. Пока шёл, забеспокоился, что одежда запахом пропитается. Объясняй потом коронованной особе, почему дерьмом воняешь.

Смеркалось. Добрался до царского терема. Чтобы на задний двор к амазонкам пробраться, нужно было через хоромы пройти. Охрана, видимо предупреждённая, противиться не стала. Махнули только своими железными головами, чтобы шёл. Он и пошёл. На входе в женский лагерь ещё один пост находился. На этот раз бабы стояли. Красивые, загорелые. В руках копья, на лицах — ненависть ко всем особям мужского пола.

— Я по приглашению! — произнёс Прошка с надеждой, что не получит копьём под ребро.

Женщины переглянулись. Одна из них зашагала куда-то в глубь лагеря, но скоро вернулась в сопровождении высокой статной брюнетки с голубыми глазами. Лицо женщины было серьёзным и приветливым одновременно.

— Воевода её величества королевы Фриды Зеленоокой — Гортензия, — представилась красавица.

— Некромант царя-батюшки… — Прошка запнулся, припоминая, как зовут государя.

— Пойдём! — выручила его амазонка и жестом пригласила проследовать за ней.

Шли до шатра королевы молча. Женщина впереди, покачивая бёдрами. Прошка поначалу старался не смотреть. Мало ли что? Глаза за такое выколют. Но, убедившись в том, что дела до него никому нет, стал пристально всматриваться в прелести впереди идущей. А посмотреть было на что. Крепкая стройная спина, изящная талия, округлые, почти идеальной формы ягодицы, длинные ноги… Вообще-то Прошка предпочитал женщин в теле. Таких, как Марьяна. Но, разглядывая тыл амазонки, явственно осознал, почему Яшка, казалось бы, здравый парень, потерял от этой девицы голову, а потом и жизнь. Пусть на время.

Наконец дошли до шатра королевы. Хотя Прошка был не против намотать таким манером вокруг лагеря ещё пару кругов. Придержав полог, Гортензия пригласила гостя пройти внутрь. Артачиться и строить из себя джентльмена некромант не стал. Молча шагнул, ожидая увидеть внутри самую прекрасную женщину государства амазонок. Если воевода была такой, от которой у любого здорового мужика волосы на груди в движение приходят, то королева…

Додумать Прошка не успел. Так и остался стоять на пороге, тупо уставившись на королевское ложе, где восседала, а точнее возлежала она — Фрида Зеленоокая. От такого зрелища не то что волосы на груди не зашевелились — Прошке захотелось экстренно, прямо сейчас, в один момент покинуть шатёр, добежать до конюшни, оседлать своего боевого коня Шкоду и скакать на нём в неизвестном направлении, пока они оба не сдохнут от обезвоживания.

На ложе, перед накрытой на полу поляной из всевозможных закусок, возлежала огромная баба, каждая ляжка которой весила не меньше самого Прошки. Огромные груди лежали на выпирающем во все стороны животе, набедренная повязка тонула в складках её тела. Некромант понял, почему её везли вместе с шатром на отдельном транспорте. Он понял, почему на приём к царю-батюшке, как рассказал воевода, королева вместо себя прислала свиту. Сама она физически не могла ходить. Как матка в муравейнике, она лежала двадцать четыре часа в сутки, поглощая всё, что ей дают, и командовала своим шустрым семейством.

— Ну здравствуй, некромантушка, — произнесла королева густым басом. — Угощайся.

Протянув руку, женщина схватила ногу зажаренного целиком кабана и одним движением вырвала её вместе с костью из туловища. Затем вгрызлась в плоть. От такого зрелища аппетит куда-то испарился.

— Что же ты не проходишь? — спросила королева, ещё не дожевав кусок мяса.

«Главное, не разочаруй её ничем», — вспомнил Прошка напутствия инквизитора. — «Не оскорби».

Легко сказать. То, что ещё десять минут назад казалось приятной, при этом необременительной обязанностью, теперь выглядело как невыполнимая миссия. Но деваться было некуда.

«Не они тебя порешат, так батюшка-царь накажет», — звучало в голове.

Прошка взял себя в руки и шагнул вглубь шатра. Затем, опомнившись и стараясь не смотреть на королеву, как будто от скромности, он поклонился. Присел по-турецки по другую сторону разложенной на полу скатерти с угощениями.

— Ну, некромант, — обратилась к нему королева. — Ты кушай, кушай.

Прошка оглядел стол. Блюда здесь были все разные, но однотипные.

— Всё, что для нашего дела полезно, — стала объяснять королева. — Вот яички бычьи, вот причиндалы свиные. А там вон, в большой кастрюле, медвежьи. Их восемь часов вываривали. А это перепелиные… — она указала тучной ладонью на блюдце с чем-то крохотным.

— А что, у них тоже есть? — удивился Прошка.

Королева пожала плечами. Из съедобного на столе был разве что тот кабанчик. Уже без окорока. Но находился он в непосредственной близости от Фриды, а потому его вполне можно было счесть за её личное блюдо. Всё остальное…

Если бы не суперспособность Прошки жрать всё подряд, здесь за этим столом и закончилась бы его жизнь. Погиб бы или от разрыва желудка, или от чувства отвращения ко всем этим угощениям. А так справился. Отведал всего по чуть-чуть. Даже от медвежьего отщипнул, чтобы королеву не обижать. Та, между делом, оставила на своём блюде гору костей, две пары копыт и пятачок.

Прошка нашёл в себе силы посмотреть на королеву и улыбнуться. Та растянула губы в ответ. От улыбки этой у Прошки мурашки побежали по коже.

— Мало кушаешь, некромант, — заметила довольная королева. — Или тебе угощения мои не нравятся?

— Что вы? Что вы? — замотал головой Прошка. — Угощения ваши просто восхитительны. Но я перед таким важным делом стараюсь не переедать.

Женщина вопросительно посмотрела на некроманта, и тот стал спешно оправдываться:

— Я не хотел сказать, что вы переедаете… То есть здоровый аппетит у женщины — это прекрасно. И сексуально, — добавил Прошка после паузы и облегчённо выдохнул. На лице королевы снова появилась улыбка.

— У меня двадцать шесть детей, — сообщила Фрида. — Из них двадцать — мои дорогие принцессы.

— А остальные? — поинтересовался Прошка. Он догадался, что в остальных случаях родились мальчики.

— От остальных я избавилась! — гордо произнесла женщина. — В нашем обществе нет места мужчинам! — она воздела толстый палец к небу.

От такого заявления у Прошки перехватило дыхание. Он закашлялся.

— Вы их убили?

Королева разразилась хохотом, от чего кусочки еды изо рта стали разлетаться в разные стороны. Благо Прошка сидел далеко и не попал под эту неожиданную шрапнель.

— За кого ты меня принимаешь, милый? — отсмеявшись, поинтересовалась Фрида. — Мы не убиваем мужчин. Я отдала их отцам…

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — пронеслось в голове. — Этого ещё не хватало. Стать папашей-одиночкой».

— Но шанс такого исхода невелик, — поспешила успокоить некроманта королева. Она заметила замешательство на его и без того бледном лице. — Один к пяти. Так что не дрожи.

— Я и не дрожжжу… — стукнув зубами, соврал Прошка. — Просто у меня давно не было…

— Не бойся! — стала успокаивать его королева. — Я всё сделаю сама. Только учти. Я люблю ласку. Когда меня целуют в шею…

Прошка попробовал разглядеть эту самую шею, которая должна была соединять туловище с головой, но не увидел её.

— Когда мне делают массаж спины… — продолжала королева.

Прошка усилием воли заставил своё воображение не иллюстрировать слова Фриды.

— Люблю жаркие поцелуи! — произнесла женщина своими жирными от мяса губами, чем добила последний гвоздь в гроб с потенцией Прошки-некроманта.

Она велела ему прийти через два часа. К тому времени должны были подготовить ложе, убрать со стола, хотя, наблюдая за королевой, Прошка не мог поверить в то, что есть моменты, когда она не занята поглощением пищи. Как бы то ни было, его ожидала ночь любви с этой женщиной. И не бездумные механические фрикции, о которых говорил воевода, без ласк и прелюдий, а полноценный секс со всеми сопутствующими…

Он понимал, нутром чувствовал, что не сможет. Организм не позволит сделать то, чего от него требовали дипломатические договорённости и царь-батюшка. А значит, оставалось два выхода. Либо мчать прочь из города на своём новом необкатанном коне, либо искать способ искусственно стимулировать потенцию. Третьего не дано.

Глава13. Ночь любви

Единственным человеком, который мог помочь Прошке выполнить возложенную на него почётную обязанность и не опозорить при этом государство, была старуха Яга.

«Если она человека в жабу превратить может, — рассуждал некромант, — то и виагру слабает. А иначе…»

О том, что может быть иначе, думать не хотелось. Преодолев путь до харчевни быстрым шагом, можно даже сказать бегом, Прошка не стал задерживаться на первом этаже. Сразу рванул на второй. В бордель. Яга, как всегда согнутая в три погибели, сидела за своим столом и раскладывала по стопкам заработанные монеты. Выражаясь языком классика — чахла над златом. Завидев Прошку, спешно сгребла богатство в мешок.

— А! Ты, некромантушка? Не узнала тебя в этом, — она указала на наряд, который Прошке по-прежнему казался клоунским.

— Это для дела! — сообщил он, как будто извиняясь за свой вид.

— Слыхала, слыхала, — отозвалась старуха. — Бык-осеменитель! — Яга противно захихикала.

Обижаться на колдунью было нельзя. Слишком мало оставалось времени до часа икс.

— Бабуль! — добавив в голос всю нежность, на которую был способен, обратился к старухе Прошка. — Я потому и пришёл. Беда!

— Какая такая беда? — удивилась Яга.

— Не смогу я миссию свою выполнить, если не поможешь…

— Вон оно как? — удивилась старуха. — Говорила мне Марфа, что ты того… А я, дура, и не верила. Всё жезл твой? Он на потенцию повлиял?

— Да не в жезле дело, — стал оправдываться Прошка. — И вообще у меня по мужской линии нормально всё. Функционирует. Только это… — он замялся, соображая, как правильней рассказать Яге о том, что королева амазонок, мягко говоря, не очень симпатичная особа.

Решил сказать прямо, но тихо. Подошёл вплотную, огляделся на предмет чужих ушей — как-никак государственная тайна. Так-то королеву амазонок мало кто из ныне живущих видел. Шепнул на ухо:

— Королева эта страшная, как ядерная война.

— Ась? — не поняла старуха.

Прошка мысленно двинул себя ладонью по лбу. «Ядерная война. Ещё бы про Интернет аллегорию придумал».

— Я говорю, жирная, как свинья. И страсть какая некрасивая. Не получится у меня ничего, бабушка. Клянусь, не получится, если ты не поможешь.

— Дааааа! — протянула старушка, почесывая украшенный редкими длинными волосами подбородок. — Времени у нас сколько?

— Часа полтора.

— Должны успеть. Марфа! — крикнула она.

В помещение лениво вплыла знакомая уже Прошке девица. Окинула некроманта равнодушным взглядом, вздохнула.

— Опять ты?

— Он не за этим, — быстро затараторила Яга. — Я ухожу. Остаёшься за старшую. И смотри мне, без глупостей…

Марфа кивнула и села за освобождённый старушкой стол администратора. Лицо её по-прежнему оставалось холодным и безучастным.

— Что это она у тебя такая кислая? — на ходу интересовался Прошка. Скорее, чтобы поддержать беседу.

— Ты про Марфу? — отозвалась запыхавшаяся от быстрой ходьбы Яга. — Посмотрела бы я на тебя, если бы каждый день по сорок мужиков…

Она не договорила. Впереди показался силуэт избушки. В нос ударил запах канализации.

— Вот она, моя родимая, — обрадовалась старушка.

Прошка удивился. Дверь, которая ещё в первой половине дня выходила на запад, теперь переместилась на восток.

— Она крутанулась, похоже, — заметил некромант. — Утром по-другому стояла.

— А! — отмахнулась Яга. — Ноги затекли, — потом, видимо отметив для себя нечто необычное, остановилась и с подозрением уставилась на Прошку. — А ты почём знаешь, как изба моя утром стояла?

— Так я теперь живу здесь, — некромант произнёс это так, как будто бабка должна была знать о его переезде.

— Значит, это ты? — успокоилась старуха. — А я думаю, за кого воевода просит. Смотри не обижай мою ласточку. Ранимая она. И не молодая уже.

— Обещаю! — кивнул Прошка. — А можно её в другое место переставить? От реки подальше. Вонь страшная.

Яга пожала плечами.

— Попробовать можно, но вообще она специально здесь угнездилась. Чтобы в туалет далеко не ходить. Чуть привстала — и всё. Немолодая уже. Говорю же.

В этот момент, как будто иллюстрируя слова старушки, избушка дрогнула, заскрипела. Медленно, как на домкратах, поднялась в воздух на пару метров, обнажив тонкие, дрожащие куриные ноги. В суставах конечности заметно подрагивали, и Прошка усомнился в том, что они смогут выдержать вес избы. Но волшебное жилище удивило. Задрало одну ногу и, балансируя на оставшейся, ударило струёй желтоватой жидкости в реку.

Некромант на всякий случай сделал пару шагов назад, чтобы не забрызгало. Яга терпеливо, похоже даже умиляясь, подождала, пока избушка окончит свои дела и также медленно и степенно приземлится на землю, после чего поманила Прошку за собой.

Они зашли в помещение. Яга деловито зашарила по полкам и шкафам. Затем наклонилась и дёрнула люк, ведущий в подпол. У Прошки открыть его так и не вышло, а у бабки получилось. Петли противно скрипнули. Не теряя времени, она нырнула вниз, а через минуту полезла обратно.

— А ну помогай, — рявкнула Яга на Прошку, который не догадался подать почтенной даме руку.

Старушка оказалась лёгкой. Некромант без особого труда выдернул её на поверхность. В руке Яга сжимала небольшой мешочек.

— Вот! — сунула она ему под нос. — В воде разведёшь и выпьешь. Прямо перед тем, как к ней зайти. Не раньше. Понял?

— Тогда всё получится? — с надеждой поинтересовался Прошка.

— Должно получиться, — отмахнулась старушка. — Только осторожнее будь и ничему не удивляйся. Иллюзии будут. Это так надо.

— А потенция будет? — задал Прошка острее всего стоящий вопрос.

— От тебя зависит, — уклончиво ответила Яга. — А теперь дорогу дай. У меня там бизнес без присмотра.

Костлявой рукой она отодвинула Прошку в сторону и затопала по направлению к выходу из избы. Возле двери остановилась. Провела рукой по косяку. Повернулась.

— И это… береги мою ласточку, — ещё раз повторила она. — Не обижай. Старая она…

Прошка обещал.

В назначенный час некромант прошёл знакомым уже маршрутом — сначала через коридор царского терема, потом мимо стражей амазонок. Те, проводив его взглядом, останавливать не стали. Только зашушукались. Что с них взять? Бабы, они и есть бабы. Воевода Гортензия в этот раз не встретила. Похоже, решила, что некромант дорогу выучил и справится без её помощи. Была ночь. Лагерь освещали огни редких костров да факелы патрульных команд.

Оглядевшись по сторонам, Прошка выудил из-за пазухи небольшой бурдюк с водой. Высыпал туда содержимое мешочка, любезно предоставленного Ягой. Хорошенько потряс, заблаговременно заткнув пробкой. И в один присест залил жидкость в себя. В животе что-то забулькало. Прошка испугался, как бы вместо любовного подвига на благо государства кусты искать не пришлось. Кто знает, чего там бабка намешала? Но обошлось. Правда, в голове как-то нехорошо загудело. Даже ноги на мгновение подкосились. Он облокотился на шторку королевского шатра, но та оказалась не закреплённой. Некромант провалился внутрь и чуть не кубарем вкатился в резиденцию её величества. Потом открыл глаза и… Обомлел.

Вместо трёхсоткилограммовой королевы амазонок на её ложе сидела и улыбалась зазноба Марьяна. С длинной косой, правда без своего традиционного сарафана. На ней была сплетённая из серебряных цепочек набедренная повязка и такой же, не способный скрыть выдающуюся грудь, бюстгальтер с вкраплениями драгоценных камней.

— Что же ты? — произнесла женщина. — Иди ко мне. Сделай меня счастливой.

— Чаровница! — зарычал Прошка. Он ощутил, как ответил на призыв женщины его организм, и, на ходу срывая с себя одежду, бросился на объект своей страсти.

Она отпустила его часа через два, высосав всю кровь и остальные жидкости. Давно, пожалуй, со студенческих лет не случался у Прошки такой секс-марафон. Казалось бы, не мальчик, а поди же ты… Сам не ожидал.

«Ну бабка! Ну зелье подогнала, — восхищался некромант, с трудом переставляя ноги. — Нужно будет пару мешочков впрок запасти. На всякий пожарный».

Проходя мимо стороживших вход в лагерь амазонок, Прошка ахнул. С копьями в руках стояли и смотрели на него две Марьяны. Абсолютно одинаковые. Бабка, конечно, про иллюзии предупреждала. Но чтобы так… На удивление, полуобнажённые стражницы не вызвали в организме некроманта никакого позыва. Оно и понятно… После такого-то. Хотелось просто добраться до своей постели и спать беспробудным сном сутки, а может, двое.

— Как покуролесил, некромант? — хихикнула одна из Марьян. Та, что стояла справа.

— Королева-то наша довольна осталась? — подхватила та, что стояла слева. Обе разразились хохотом.

Прошка, зажмурившись и стараясь не смотреть на стражниц, проковылял мимо на полусогнутых. Женщины заголосили пуще прежнего:

— Смотри, как идёт! Кто из вас кого? А?

— Как бы не помер к утру. У нашей-то королевы так бывает.

Пройдя половину пути до своей избушки, Прошка ощутил, как желудок предательски забурлил. Прежде, пребывая в стрессе, он признаков жизни не подавал. Теперь, когда миссия была с честью выполнена, этот подлец напомнил о себе. А как иначе? Весь дневной рацион некроманта включал в себя стакан вина, чай с баранками да сомнительные угощения на ужине у Фриды, от которых на дух воротило.

Один из минусов этого мира заключался в том, что жратву здесь ночью раздобыть было нельзя. Даже при наличии денег. Холодильников у народа не было. Харчевня после полуночи закрывалась, а про столовые и речи быть не могло. Там всё по режиму.

У одиноко стоящей избушки, где ждало Прошку не то чтобы мягкое и удобное, но всё же койко-место, его окрикнули.

— Эй, некромант!

Грубый голос звучал не очень-то приветливо, и Прошка пожалел, что не взял с собой оружие. За последние месяцы он худо-бедно научился размахивать булавой да биться на мечах. Спасибо мерзавцу Бориславу, который сейчас, по слухам, делал успехи в завязывании шнурков.

— Да ты не робей! — произнёс голос. Высокий человек в меховой шапке вышел из тени на освещённый луной берег Вонючки.

Теперь Прошка узнал его. Этот гад предлагал горсть монет за то, чтобы первым рвать зубы у медведя, в которого должны были превратить некроманта.

— Тебе чего надо? — грубо рыкнул Прошка, смекнув, что человек нападать на него не собирается. Иначе выскочил бы из засады, а не орал во всю глотку.

— Дело есть. Разговор конфиденциальный.

— Некогда мне, — буркнул некромант и засеменил в сторону своей избушки.

— Я заплачу! — предупредил мужик. И, услышав, как урчит у собеседника живот, добавил: — И накормлю.

Последний аргумент оказался решающим.

— Меня Богучаром зовут! — представился мужик в шапке, когда они вошли в избушку. — Я купец седьмого разряда, — он огляделся по сторонам. — Здесь разве не Яга жила?

— Теперь я живу, — Прошка решил не поддерживать светских бесед. Очень хотелось спать, а ещё сильнее — жрать. — Чем могу? — коротко поинтересовался он и уставился на гостя, даже не предложив тому сесть. Помнил историю с зубами.

— Тут такое дело, — начал купец, но замялся, огляделся по сторонам. — Мне бы человечка воскресить. Братца моего. Давеча помер… Хорошие деньги заплачу, — добавил он шёпотом.

Прошка почесал затылок, размышляя о том, как ему поступить. С одной стороны, оживление кого бы то ни было без разрешения свыше ему не дозволялось. Воевода после истории с Бориславом ясно дал понять, что такие фокусы не приветствуются. С другой стороны — можно было прилично заработать, сытно пожрать и сделать к тому же доброе дело. По всему видно, любит этот Богучар своего брата, раз пришёл ночью с таким предложением.

— В общем так! — решил Прошка. — Ужин! И не каша какая, а мясо. Вкусное, с вином.

Богучар кивнул. Воодушевлённый тем, что купец не торгуется, некромант продолжил:

— Мешок золотых! Стандартная в таких случаях такса, — соврал он, как будто уже оживлял кого-то за деньги. — И… — Прошка задумался, чего бы ещё попросить. — Баня! — вырвалось у него само собой. После секс-марафона было бы неплохо ополоснуться, а у купца-семиразрядника наверняка должна была быть своя личная умывальня.

— Идёт!

Договор закрепили рукопожатием.

Пришли к жилищу Богучара, которое представляло собой высоченный в три этажа терем, огороженный со всех сторон частоколом, ближе к утру. На горизонте как раз забрезжили первые багровые лучи солнца. Оглядевшись по сторонам, не видит ли кто, купец пропустил Прошку во двор через массивную калитку. Щёлкнул замком.

— Ну как? Сначала работа или… — поинтересовался Богучар.

— Или! — оборвал его Прошка, у которого от голода и длинного перехода — что за дурацкая привычка топать повсюду на своих двоих, — сводило живот.

Накормили, как обещал купец, от пуза. Еду на подносах вносила и ставила перед Прошкой Марьяна. А кто ещё? Действие снадобья, по всему было видно, ещё не кончилось.

«Хорошо, когда слуги есть, — решил Прошка. — Надо будет тоже обзавестись после похода на Кощея. И терем посолиднее сладить».

Богучар не ел. Заметно нервничая, он сидел за столом напротив некроманта и стучал каблуком об дощатый пол. Когда Прошка наконец отодвинул от себя очередную опустошённую тарелку и кувшин с вином, купец оживился.

— Ну-с, — залепетал он. — Пора?

Прошка поглядел в окно, где во всю расцветал живописный рассвет. Вид из терема купца открывался на бескрайний лес.

— Не! — буркнул Прошка. — На рассвете оживлять нельзя, — соврал он. — А то упырь получится. Давай после бани?

Купец пожал плечами.

— Маруся! — кликнул он очередную Марьяну. — В баню гостя проводи. Тебе туда что-нибудь принести? — спросил Богучар.

Некромант с умным видом уставился в потолок, соображая, чего бы ещё такого запросить у заказчика.

— Квасу! — ничего другого на ум не пришло. Алкоголь пить не хотелось. Хватило кувшина вина. То ли от него, то ли от бессонной ночи и пережитого стресса голова гудела. Жратвы тоже было выше крыши. Чай не верблюд, наперёд не запасешь. А вот холодного кваску употребить в горячей бане было очень даже кстати.

— Хорошо! — теряя терпение, буркнул купец. — Но после бани сразу ко мне! Маруся, проводишь.

Марьяна кивнула.

Баня была классическая. Из сруба. Лавки выскоблены, обработаны. Не то что в солдатской, куда они раз в неделю ходили с молодыми дружинниками. Там присядешь разок неудачно — и будешь полдня из седалища занозы доставать.

В тёплом помещении стало хорошо. Даже спать перехотелось. Прошка давно заметил, что силы ему добавляют три вещи: еда, вода и сон. С последним дело пока обстояло так себе, а вот жратвы и живительной влаги было предостаточно. Набрав из чана холодной воды, Прошка опрокинул её на себя. В этот момент дверь отворилась, и на пороге появилась Марьяна. В руках она держала кувшин с квасом. Неизвестно, предполагала ли девица, что мужчина в бане окажется голым, или надеялась, что он будет полоскаться в нижнем белье, но от увиденного опешила. Так и уставилась чуть ниже живота. Прошка поначалу хотел прикрыться да прикрикнуть на нахалку, но облик любимой женщины, а также прошедшее со времени эротического подвига время, качественный ужин и баня сделали своё дело. Неожиданно для него самого аппарат снова ожил.

Девица ойкнула и уронила кувшин с квасом на пол. Но с места не сходила и взгляда не отводила.

«Эх, служаночка да барин в бане. Чем не эротическая фантазия?» — промелькнуло у Прошки в голове, и он шагнул навстречу женщине.

Из бани барышня вышла довольной. Прошка основательно вымылся, вытерся и, схватив жезл, который всё это время таскал с собой — не оставлять же в самом деле где ни попадя, — проследовал за ней. За окном уже вовсю щебетали птицы. Богучар находился в одном помещении с покойником. Почивший брат лежал на столе. Купец сидел поодаль, обхватив голову руками. Завидев некроманта, заметно оживился.

— Наконец. Солнце встало. Можно оживлять?

Помолчав несколько секунд, больше для порядка, некромант кивнул.

— Мне выйти? — поинтересовался хозяин дома. — Говорят, после твоих художеств мужская сила уходит.

— Брехня! — заметил Прошка. Ему почему-то очень не хотелось оставаться с покойником один на один. Мало ли как отреагирует, когда к жизни вернётся? Можно и в глаз схлопотать. — Только его перевернуть надо, — сообщил он купцу.

Справились вдвоём. Брат оказался нелёгким. Не таким крупным, как Богучар, но всё же.

— Стяни с него штаны, — приказал Прошка, взбираясь на стол.

— Это зачем? — изумился купец.

— Говорю, значит надо.

Богучар сдёрнул с бездыханного тела брата штаны. Прошка поплевал на руки и ловким движением оживил мертвеца, после чего, наученный горьким опытом, резко выдернул жезл и отскочил в угол помещения. А оживший уже выл и прыгал на месте, хватаясь за зад.

— Ожил! Ожил! — радостно завопил Богучар и, подскочив к брату, лихо засветил тому кулаком промеж глаз.

Брат охнул и согнулся вдвое.

— Где папины деньги, ирод, — завопил купец и зарядил второй раз. — Наследство где, дрянь? Моё оно. Мне завещали… Куда спрятал?

Удары сыпались на оживлённого один за другим. Тот закрывал лицо руками, тщетно пытаясь выскочить из-под атаки разгорячённого братца.

— Ну дела… — пробубнил себе под нос Прошка, которого сцена семейной разборки привела в замешательство.

Медленно, чтобы не попасть под раздачу — купец лихо размахивал кулаками, — некромант приставными шагами прошёл к выходу из комнаты. В этот самый момент там появилась Марьяна, то есть Маруся, привлечённая громкими звуками.

— Папенька, придержитесь! — завопила она. — А то не ровен час — во второй раз его убьёте.

«Папенька?» — от внезапной мысли Прошку замутило. — «Девица в бане не бесправная служанка, а дочь хозяина и, должно быть, до того момента невинная…»

Представилось, что будет, если об этом приключении узнает хозяин дома. Скорее всего на месте лихо выхватывающего сейчас кренделей братца окажется он — Прошка. А после, может, и на этом столе, без дыхания и сердцебиения. Первым порывом было убежать, но…

— Прошу прощения! — произнёс Прошка, когда Богучар выдохся и сделал паузу. — Оплату бы получить.

— Конечно! — рявкнул запыхавшийся купец. — Маруся, выдай ему кошель. Там у выхода лежит.

Когда они вышли из комнаты, там снова послышались крики и звуки ударов.

— Лютует батенька, — заметила Маруся. — А вы, дяденька некромант, заходите. Чего уж там? Не забывайте.

Девушка улыбнулась самой очаровательной Марьяниной улыбкой, и Прошка на какой-то момент позабыл, что перед ним не хозяйка общежития.

— Обязательно загляну, красавица, — произнёс он, добавив в голос брутальности, но тут же осекся, вспомнив, что перед ним дочь хозяина.

«Интересно, как она выглядит на самом деле?» — мелькнуло в голове. Впрочем, выяснять это времени не было. Ночь любви окончательно лишила Прошку сил. Дико захотелось спать.

— Ты это… — шепнул он девушке на прощание, — не говори никому. Нельзя нам, некромантам. Сама понимаешь.

Глава 14. Свадебный переполох

Кто бы знал, что уже на следующий день у Прошки начнётся новая жизнь? Как только последняя амазонка покинула город, воевода объявил мобилизацию и принялся за муштру войска. Ни днём, ни ночью покоя не давал. Правда, некроманту поблажки делал. Как-никак не воин. Защиту его отрабатывали в пешем и конном строю. Бывало, скомандует воевода: «Ату!» — и дружинники на оборону Прошки бросаются. Он в таких случаях на землю брякнуться должен был, а они сверху навалиться. Хорошо, что латы крепкие, а то бы раздавили. Мужики все здоровые.

В конном строю всё сложнее было. По команде кавалеристы должны были окружить Прошку со всех сторон. Так вперёд и двигаться синхронно, прикрывая. Да только конь некромантский чудил. Той ещё сволочью оказался, под стать своей кличке. Шкода, он и есть Шкода. То за ухо лошадку соседскую тяпнет, то за поводья кого дёрнет так, что дружинники с лошадей вниз кубарем летят. Потом Прошке высказывают:

— Что же ты, дорогой друг, коня своего воспитать не можешь? Нехорошо.

Он и сам понимал, что нехорошо. А поделать ничего не мог. Неуправляемое животное, себе на уме. Но хозяина своего боевой конь ой как уважал и любил даже. В обиду не давал. Как-то раз на занятиях, аккурат конный строй репетировали, один из дружинников — Святозар, мерзкий тип, — вздумал Прошку уму-разуму учить. Да так, что чуть в драку не полез. Всё ногайкой размахивал. Некроманту с ним тягаться было бесперспективно. Под два метра детина. Секирой с одного удара деревья валил. Но Шкода и с ним сладил. Выждал момент, когда во время очередного перекура животных погулять отпустили. Подкрался к великану да так его задними копытами приложил, что у того аж доспехи деформировались. Пришлось Прошке за посохом идти, а потом долго перед Святозаром извиняться. Правда, когда наедине со Шкодой остались, обнял и поблагодарил:

— Спасибо, друг! Так ему, гаду, и надо.

Был ещё один момент, который страшно Прошку и остальных дружинников беспокоил. Шкода к Чернавке проникся. Лошадке Яшкиной. Проходу ей не давал. Уж что только не делали: и в разные концы конюшни их парковали, и к разным деревцам на пастбище привязывали, подальше друг от друга. А всё мимо. Заверещит Шкода, рванёт — и как не было деревца. Болтается за ним, по земле тащится. С большими, конечно, такие номера не прокатывали, а с молодыми запросто. В конюшне и вовсе мог копытцами своими стойло в труху разнести. Лихо! Так, что Евкарпию потом на целый день ремонт был обеспечен.

— Любовь — страшная сила! — заметила Яга, когда Прошка к ней за советом пришёл или травки какой успокоительной для Шкоды поклянчить. — Не разлучайте, и проблем не будет.

Так и сделали. Всё бы ничего, но Яшке в этой связи доставалось больше других. Ревновал его Шкода к своей кобылке. Бывало, брякнет молодой дружинник своим звоночком специальным — самодельным. Прошка его в первый день на берегу видел, когда аппарат, чтобы позвонить, просил. Чернавка услышит и к хозяину семенит. Выдрессировал. А впереди неё на полном скаку Шкода летит да так, что всё на своём пути сметает. Хоть в яму ныряй, хоть на дерево лезь, чтобы не затоптал. Яшка так и делал. Жить-то хочется. А потом и вовсе от звоночка своего отказался. А жаль. Штука удобная была. Но на поясе своём носил. На всякий пожарный.

В общем, деньки пошли жаркие. Тренировки до упаду, некогда даже в избу сгонять, на кушетке поваляться. Ночью всё ещё сложнее обстояло. Уж не знамо как, но слава о подвиге в доме купца Богучара по городищу резво разнеслась. Стали состоятельные люди к Прошке чуть не ежедневно обращаться. Выручи, спаси, воскреси. То хозяин нерадивый слугу насмерть батогами забьёт, то жена мужа неверного уличит да сковородкой так огреет, что жезл в ход пускать приходится. А один старик, дай ему бог здоровья, Прошку на кладбище ночью потащил. Пальцем на могилку ткнул.

— Оживи, — говорит. — Мою птичку. Жизни без неё нет.

— Давно померла? — поинтересовался Прошка, прикидывая куда бежать за лопатой.

— Да уж тридцать лет прошло, — отвечает дед.

— Тьфу, зараза! Чего с постели поднимал да на кладбище пер? От твоей зазнобы, по всему ясно, и костей уже не осталось. Нечего оживлять.

Но это скорее исключение. В основном клиенты адекватные попадались и платили исправно. При этом клялись молчать в тряпочку, а на следующий день желающих оживить близких, родных и нечаянно убиенных становилось ещё больше. Даже хороняки местные в какой-то момент заволновались. Бизнес под откос пошёл. Народец богатый мереть перестал. Всё беднота. А с неё что? Взятки гладки. Стали выяснять, что да как, но Прошку клиенты не выдали. Берегли, как зеницу ока. А ну как ещё понадобится.

Так или иначе, а накопился у Прошки солидный капитал. Он мешочки с золотыми, что по своей таксе брал, всё в печку складывал. Правда, и тратить их возможности не было. Выяснилось, что дружинник — это что-то вроде госслужащего там, в своём мире. Следят за их бюджетом личным. Ох следят. Чуть воин себе новые доспехи сладил — инквизитор Володя тут как тут. В башню к себе зазывает, перед собой сажает да диалог заводит:

«Что за доспех?» «Кто выковал?» «Откуда деньги взял?»

И не дай тебе бог хоть на один вопрос запнуться. Будешь на дыбе слова верные подбирать. Прошке, конечно, пыток бояться было нечего. Володя в обиду не даст. А вот долю свою от бизнеса потребует. К гадалке не ходи. Этот следак своего не упустит. Вот и приходилось таиться. На оклад дружинника жить да в столовой обедать.

Трапезничать Прошка, конечно, к Марьяне ходил. Всё заглядывался. Вспоминал, как они в шатре кувыркались да в бане у купца. То есть, конечно, на самом деле там женщины другие были, но Прошка-то её видел. И вожделел. Хозяйка общежития по-прежнему нос воротила. В сторону некроманта даже не смотрела. А что на него смотреть? Пятёрка…

Наступила осень. Задули холодные северные ветра. Прошка всё соображал, как он в этих железках, доспехах то есть, по морозу шляться будет? Замёрзнет же всё. Но с первыми холодами дружине новое бельё выдали. Да не абы какое, а из настоящего медвежьего меха. Ворсистое. Внутренняя сторона гладкая, как попка младенца. Внешняя — волосатая, чтобы от холода защищала. Тепло и уютно. Хорошая форма. А ещё дополнительный паёк полагался. Фляга с самогоном местным. Таким, в своё время, Агафон водяного угощал, чтобы про палку полосатую выведать.

У Агафона, к слову, дела шли хорошо. После того как Борислав умом тронулся, опытного дружинника по служебной лестнице продвинули. Командиром разведотряда сделали. Что-то вроде спецназа местного. Дело ответственное. Он со своими орлами в походе первым двигаться должен был, да всё выведывать. Прошка такому разведчику искренне обрадовался. Надёжный человек. Не мужик, а кремень. Такой не подведёт.

У Яшки, ещё одного старого знакомого, дела обстояли хуже. Ходил смурной. Всё амазонкой грезил, которая ему шею свернула. Но понимал: не пара она ему. Мало того, что чужого рода племени, так ещё и воевода! Иерарх. А он что? Так. Рядовой. Вот и тосковал. Хотели боевые товарищи его печаль развеять да для поднятия морального духа в бордель к Яге затащить, а он ни в какую. Только, говорит, по любви, и никак иначе.

«Дурак дураком», — посмеивались дружинники, но в душу не лезли. Не принято было в мужском коллективе.

В середине сентября воеводе мысль гениальная пришла. Отозвал он Прошку в сторону и заявил:

— Надо тебе форму придумать. Особую. Чтобы воины наши знали, кого в бою охранять. Похожие вы все очень. Как шлемы нацепите — один в один. А так посмотрят бойцы, отличат тебя и станут оберегать.

Идея Прошке понравилась не то чтобы очень. «Если свои отличить смогут, то и чужие поймут, кого в первую очередь устранять надо». Он, конечно, точку зрения свою воеводе изложил, но тот непреклонен остался. Падкий здесь был народ на показуху. Не важно быть — умей прослыть. Раз есть в государстве свой некромант, надо его пометить. Через неделю доставили Прошке из кузницы особый комплект доспехов. Чёрный. Ни у кого в дружине такого не было. Да шлем не абы какой, а навороченный, с рогами. У Прошки от восторга аж дыхание перехватило. Представил, как в этом наряде на обед пойдёт да перед Марьяшей предстанет, и заулыбался.

Но хозяйка общежития и тут стойкость проявила. Только хмыкнула высокомерно. Мол, видали и не такое. Зато Яга, которая в это время рядом находилась, Прошке подмигнула да палец большой вверх подняла. Одобрила.

Гром грянул в середине октября. Неприятная вышла история. На занятие дружинников, которые бой на мечах отрабатывали, явился весь взмыленный купец Богучар. В руке сабля. Глаза горят, желваки гуляют.

— Где он? — завопил и стал глазами кого-то в толпе высматривать. Да кого тут высмотришь? Дружинники все как один в шлемах. Одного от другого не отличишь. Тут ему на глаза Прошка в своём новом чёрном доспехе попался. Понял купец, кто перед ним. Слышал уже о ноу-хау воеводы.

— Вот ты где, сволочь! — завопил он и, замахнувшись саблей, бросился на некроманта.

Здесь, скорее, инстинкт сработал. Прошка сам не заметил, как под удар меч подставил. Потом снова и снова. Ощущая себя героем китайского боевика, он отступал назад, отражая атаки купца. Благо товарищи вовремя на выручку подскочили. Агафон и Яшка лихо мерзавца обезоружили да к воеводе потащили. Прошка с ними пошёл. Надо же было разобраться, что да как. Воевода на этот раз из своего терема навстречу вышел. Смерил Богучара тяжёлым взглядом. Поинтересовался:

— Это что за твою мать?

Купец демонстративно отвернулся.

— Отвечай, почему некроманта порубить хотел?

Богучар засопел, заволновался, а потом зарыдал в голос. Из глаз его хлынули слёзы.

— О как! — удивился воевода. — Нежданчик. Да успокойся ты. Объясни толком, что да как.

— Маруся… дочь… — засопел между всхлипываниями купец и ткнул пальцем в Прошку. — Он…

Воевода смерил некроманта взглядом, вздохнул.

— Вы двое, — обратился он к Агафону с Яшкой. — Здесь ждите. А мы поговорим пойдём.

Положив руку на плечо рыдающего купца, воевода повёл его за собой. Прошка следом поплёлся. Вошли в дом. Сели за стол. Воевода крикнул служанку, та притащила кувшин с вином. Разлила на троих.

— Теперь поговорим! — произнёс воевода, когда мужчины осушили по первой. — Спокойно. Обстоятельно.

Купец и вправду стал приходить в себя, даже чуть успокоился. Но на Прошку старался не смотреть, чтобы не сорваться.

— Как дело было? — поинтересовался воевода.

— Я этого, — стал объяснять Богучар, — в терем к себе пригласил. Накормил, напоил, баньку затопил. А он в этой баньке мою Марусю снасильничал. И она теперь понесла…

— Никого я не насильничал! — возмутился Прошка. — Она сама… То есть я и знать не знал, что это дочка. Думал, служанка просто…

— Ага, служанка, — захныкал купец. — Все знают, что Маруся — дочка моя. Единокровная. Я же её кровиночку везде с собой вожу. Показываю. Вот она, моя ненаглядная… Единственная… Наследница… А теперь…

Купец снова зарыдал. Воевода посмотрел на некроманта, требуя от него объяснений.

— Тут вот какое дело, — замялся Прошка, пытаясь сообразить, какую правду говорить, а какую при себе удержать. — Под снадобьем я был. Мне его Яга нацедила, чтобы королеву амазонок того… честь мундира не опозорить. Вот и привиделось. Не знал я, что это дочка. Совсем другую бабу видел.

— Мда… дела! — задумчиво промычал воевода. Опустил глаза, как будто размышляя о чём-то. Потом его осенило. — Погоди, это в ту ночь было, когда ты к королеве ходил?

Прошка кивнул.

— И после этого к Богучару попёрся?

Снова кивнул.

— А зачем? — воевода пристально посмотрел на некроманта, затем ещё пристальней на купца. — На кой чёрт ты некроманта ночью к себе позвал?

Купец, который не ожидал такого поворота беседы, вжался в стул. Воевода наступал:

— Зачем он тебе так срочно понадобился? И почему в баню к мужику чужому не служанку, коих у тебя полный дом, а дочь свою направил? Чувствую тайну. Колись!

Купец завыл, затем схватил стакан, залпом выпил вино и громко стукнул днищем о деревянный стол.

— Всё скажу, брат-воевода. Не вели казнить.

И вывалил всю подноготную. Про брата своего мерзавца, который наследство батино куда-то заныкал, а куда — говорить отказывался. Про то, как ненароком, в пылу жаркой беседы, придушил его. Как пришла ему в голову идея услугами некроманта воспользоваться, и как оно всё вышло.

— А этот… — закончил Богучар свой рассказ, — гостеприимством пренебрёг да Марусю мою развратил.

— Не виноват я! — напомнил Прошка. — Говорю же, под снадобьем любовным был.

Воцарилась тишина. Воевода переводил взгляд с одного собеседника на другого. Затем налил себе вина из кувшина. Выпил.

— Прошка! — обратился он к некроманту. — Жениться хочешь?

— Нет! — отмахнулся тот. От одной мысли, что его тестем может стать дикий купец, по коже побежали мурашки.

— А кто? Кто на ней, брюхатой, теперь женится? — завопил Богучар.

— Погоди! — осадил его воевода. — Малуша! — кликнул он служанку. — Позови сюда Яшку. Дружинник такой, перед воротами дожидается.

Недоумевающий Яшка предстал перед воеводой через минуту. Стоял, как истукан, всё по сторонам пялился.

— Жениться хочешь? — задал воевода свой дежурный вопрос.

Дружинник пожал плечами.

— А будешь?

— Как прикажете, — неуверенно отозвался он, по-прежнему вытянувшись в струну.

— Сойдёт? — обратился воевода к купцу. Тот пожал плечами.

— Пусть шлем снимет.

Яшка снял. Богучар оценивающе посмотрел на молодого дружинника, затем на воеводу.

— Что-то неказистый. Всех посмотреть можно?

— Это тебе не бордель, — взбеленился воевода. — Бери, что дают, или проваливай отсюда. А некроманта своего я тебе в обиду не дам. Один он на всё войско, — а подумав, добавил: — На государство один.

Купец тяжело вздохнул.

— Ладно. Этого давай. Только, чур, не затягивать. Время дорого.

— Сегодня пусть женятся! — решил воевода. — Если возражений нет. Когда к тебе некромант в гости приходил?

Купец стал загибать пальцы. Считать, значит.

— Два месяца прошло!

— Вот и хорошо! — обрадовался воевода. — Бывает, что раньше рожают. Никто ничего не заподозрит. А теперь иди, Богучар! Иди к свадьбе готовиться. И чтобы вечером всю дружину напоил и накормил. И вот что… — он покосился на Яшку. — Зятя с собой забери. Не нужен он мне тут сегодня.

— А как же занятия? — возмутился молодой дружинник.

— Назанимались уже, — вздохнул воевода. — Идите. А ты, Прошка, останься. Поговорить надо.

Когда дверь за купцом и молодым дружинником закрылась, воевода поменялся в лице. Встал со стула. Прошёлся по комнате вперёд и назад.

— Бизнес, значит, наладил? — наконец вымолвил он.

Настала очередь Прошки вжаться в стул.

— Жалования дружинника тебе уже не хватает? — продолжал воевода. — Красивой жизни захотелось? А я ему избу отдельную… Доспех чёрный…

— Я это… — замялся Прошка. — Один раз, — соврал он. — Исключительно из благих побуждений. Помочь хотел.

— Альтруист хренов! — оборвал его воевода. — А то, что в последнее время народец состоятельный не помирает, тебе известно?

Прошка опустил голову, виновато уставился на крышку стола, мучительно соображая, как оправдываться и чем может грозить ему вскрывшаяся правда.

— Дурак! — зарычал воевода. — Дать бы тебе… Сколько берёшь за сеанс?

— Нисколько, — продолжил гнуть свою линию некромант.

Воевода подскочил к Прошке и врезал кулаком по столу. Да так, что кувшин с вином и кружки подлетели в воздух и с лязгом приземлились обратно.

— Не врать! — завопил он, и некромант раскололся.

— Мешочек золотых.

Воевода присвистнул.

— Скотина ты, Прошка. Да ещё какая. А я думаю, чего это он на занятиях, как дохлая курица. А он ночами не спит. Капитал сколачивает. Вот что… — воевода наконец остановился и сел напротив Прошки. — Тридцать процентов с каждого оживления.

— Двадцать! — осмелел Прошка.

— Двадцать пять! — воевода протянул ладонь, Прошка сдался.

Вечером была свадьба. Дикая, богатая, необузданная. Казалось, гулял весь город. А больше всего — дружинники. Невеста была в белом. Вот уж новость. Наверное, во все времена и во всех мирах девушек наряжали именно в такие вот, символизирующие чистоту и невинность наряды. О том, что дочь купца не так уж невинна, догадывались немногие.

Когда девушка под руку с мужем впервые появилась перед гостями, Прошка наконец сумел разглядеть настоящее лицо той, кому он своим поведением нанёс смертельное оскорбление. Девушка была приятной наружности. Светловолосая. С конопушками, милым вздёрнутым носиком. В этом они с Яшкой были похожи. А ещё она была весёлой, энергичной и улыбчивой, что всегда подкупает мужчин. Яшка тоже несчастным не выглядел. Улыбался во все свои тридцать два зуба, махал гостям руками и то и дело прихватывал свою суженую за талию. По всему было видно, с нетерпением ожидая первой брачной ночи.

У Прошки настроение было скверным. С одной стороны, он чувствовал себя виноватым за то, что натворил тогда в доме у купца. Хотя тому и была объективная причина — действие бабкиного зелья. С другой стороны — он всё размышлял о том, что его ребенка теперь будет воспитывать пусть не плохой, но чужой мужик. Хотя, с другой стороны, если всё получилось, другого такого же будет воспитывать толпа воинственных баб. Тоже не сахар. А сам одинок. Очень одинок, и изменится ли это когда-нибудь — большой вопрос.

Марьяна, ясное дело, тоже была среди приглашённых. За длиннющим, чуть не во всю улицу, дубовым столом она расположилась подле воеводы. Рядом сидела Яга. Чуть дальше — инквизитор. Всё по разрядам. Прошка находился примерно по середине, в строгом соответствии с социальным статусом. Он жевал курицу и думал о том, что дико хочет уйти с этого праздника. При этом не может. Могут счесть за неуважение.

Марьяна, вопреки своему обыкновению, веселилась на всю катушку. Прошка прежде и не видел, чтобы русалка так лихо закидывалась вином. Потом вступили музыканты, и полстола, за исключением закованных в железо дружинников, которым танцевать было не с руки, пустились в пляс.

— Выпей! — уже изрядно хмельной Казимир поставил на стол перед Прошкой очередную бадью со спиртным.

Пить не хотелось, но объяснять дружиннику свой отказ не хотелось ещё сильнее. Он выпил.

— Повезло Яшке! — забубнил Казимир. — Хорошую невесту отхватил. А главное — богатую. Вон какой стол её папенька отгрохал. И с чего он на такого зятя согласился? Пятый разряд. Не командир, не карьерист…

Почему Богучар выбрал для дочери Яшку, Прошка знал. Но озвучивать не стал. Тайна она пусть тайной и останется. Решил сменить тему.

— Когда в поход выдвигаемся, не слышал?

— Как только лёд станет! — отмахнулся Казимир. — Скоро уже. Вон и ветра холодные с гор задули.

— А идти далеко?

— Прилично! — заметил дружинник, прикидывая в уме. — Значит, день до Лешего. Там по реке двое суток. Потом царство амазонок. Ну, эти пропустить обещали. За день проскочим. Ну а там аванпосты начнутся, засады и прочая хрень, пока до замка не доберёмся. Его, конечно, штурмом брать придётся. Стены высокие, чуть не до неба, да ворота заколдованные. Просто так не проломишь, но мы-то сладим. С тобой-то. А чуть что — оживишь? Так ведь?

— Так! — грустно заметил Прошка, подумав о том, что он-то народ оживить сможет, а вот кто оживит его, если что? Некроманты — они тоже люди. Тоже жить хотят. Тоже на счастье человеческое право имеют. Он посмотрел на Марьяну. Та, изрядно подпив, пустилась в пляс. Сразу же окружили её мужчины. Все как один не ниже семёрок. Купцы, чиновники, даже воевода, изрядно раскрасневшийся, вертелся.

Махнув рукой, Прошка встал из-за стола и направился подальше от веселья. Хотел свалить по-тихой, не прощаясь. И уже дошёл до безлюдной спящей улицы, когда его окрикнули.

— Прохор Палыч, будьте любезны, на два слова.

В этом проклятом мире только один человек мог обратиться к некроманту по имени-отчеству. Проигнорировав всеобщее веселье и, видимо, внимательно наблюдая за Прошкой, от толпы отделился инквизитор Володя. Вместе они вышли на пустынную дорогу и зашагали в одном направлении. В сторону башни и находящейся неподалёку от неё избушки на курьих ножках.

— Слышал о твоём подвиге! — инквизитор кивнул в сторону свадьбы. — Наследил?

Прошка пожал плечами и даже не удивился осведомлённости бывшего следователя.

— Про то, как у купца оказался, тоже знаешь, — скорее не спросил, а заключил Прошка.

— Знаю, — закивал Володя. — Конечно, знаю. Раньше воеводы узнал. Всё ждал, что придёшь, посотрудничать предложишь. Совесть проснётся…

— А ты бы пришёл? — поинтересовался некромант.

Инквизитор задумался и отрицательно покачал головой.

— Нет. Не пришёл бы. Деньги — это такая история. Не любят они, когда ими делятся. А иначе никак. Сам понимаешь. Воевода в доле…

— Понимаю… — кивнул Прошка. — Двадцать пять?

— Тридцать! — грустно заметил инквизитор и вздохнул. — Как лучшему другу.

Оскорблённый до глубины души Прошка, которого разом за несколько часов лишили половины прибыли, уже собирался уйти, когда Володя его остановил. Достал из кармана знакомый предмет. Протянул. Некромант взял в руки зажигалку с надписью «Восемьдесят лет ГАИ». Вопросительно посмотрел на инквизитора.

— На войну скоро, — объяснил тот. — Глядишь, пригодится.

Глава 15. Начало похода

О начале похода объявили в середине ноября. Ранние морозы сковали водоёмы коркой льда, способной выдержать и дружинников в конном строю, и многочисленный походный скарб. Наметив выдвижение из города на утро, воевода распустил всех по домам. Лишившись половины дохода, Прошка не бедствовал и мог себе позволить покуролесить напоследок в харчевне, но делать этого почему-то не хотелось. Настроение было ни к чёрту. И предчувствие скверное.

За все эти месяцы агенты Кощея, которыми воевода пугал Прошку, так и не объявились. Ни одного покушения, нападения, даже жезл никто выкрасть не пытался, хоть некромант и забывал его где ни попадя. Избушка всё также тихо и мирно квартировалась на берегу Вонючки, изредка вертясь и справляя нужду в водоём. В своём любезно предоставленном Ягой жилище Прошка неплохо обжился. Мешочки с золотом, как похолодало, из печки переложил в сундук. Стал топить. Так теплее. Матрасом на перьевой основе обзавёлся, бельём постельным, которое раз в неделю за небольшую мзду стирали местные прачки — на редкость мерзотные бабы. По мере того как полоскали в ручье бельё, полоскали всех вокруг, включая заказчика. Делали это громко, задорно, никого не стесняясь.

В общем, по местным меркам устроился очень даже неплохо, но вот тоска… Одиночество… Характер у Прошки был весёлый. Любил компании, пошуметь, погудеть, а тут было не с кем. Все товарищи, даже молодой Яшка, теперь в женатиках ходили. От баб местных, что Яга на утеху предлагала, из души воротило. Марьяна — единственная, кого Прошка по-настоящему хотел, держала оборону. Близко к себе не подпускала. В общем, грустно. А тут ещё поход этот. Будь он не ладен. Чем закончится, никто не ведает. Можно голову в первые дни сложить, а можно и при штурме замка Кощеева. Это как повезёт.

Он возвращался домой затемно. Возле избушки остановился. Как будто движение какое-то через окошко заметил. Неужто киллеры Кощеевы таятся? Хотел сначала коллег вызвать, чтобы разобрались с мерзавцами, но потом передумал. Решил с судьбой поиграть. Может, и к лучшему здесь полечь, а не где-нибудь под стенами Кощеева замка?

Сделал вид, что о засаде ведать не ведает. Разве что рукоять меча ладонью обхватил. Не то чтобы очень резво у него выхватывать оружие выходило. Другие дружинники проворнее были. Но когда враг не ждёт, можно было и врасплох застать.

Прошка медленно дверь открыл. Скрипнула. Прислушался. Тишина. Вошёл, руку с рукояти убирать не стал. Второй стал на полке шарить, огниво искать, чтобы лучину запалить.

— Ты, толстячок, свет-то не зажигай! — услышал он голос и от неожиданности едва в штаны не наделал. Правда, меч выхватывать тоже не стал. Не посчитал нужным. Голос знакомым был.

Сердце заколотилось. Руки задрожали. Он снял шлем. Положил на полку у входа.

— А лучше стой на месте и не двигайся! — то ли предложила, то ли приказала Марьяна. Он посмотрел на своё койко-место. Лунный свет падал из маленького окошка на лежанку, освещая сидящую на ней женщину. И как он сразу не заметил? На ногах красавицы были надеты непропорционально большие кожаные сапоги.

— Я боялась, что мокро у тебя будет, — как бы извиняясь, заметила красавица. — Не люблю я этого.

Прошка кивнул, не веря в своё счастье, подошёл ближе. Стал вспоминать, не пил ли чего подозрительного. Может, опять Яга снадобья намешала да одну из баб своих ему подсунула? Не припомнил.

— Ты это… — засомневался он. — Настоящая?

— Дурак ты! — беззлобно буркнула гостья, и Прошка, уловив знакомую интонацию, уверился, что это действительно она.

— Ты чего пришла-то? — удивился он и сделал шаг навстречу. Их разделяло не более двух метров. Жестом женщина дала понять, чтобы Прошка ближе не подходил.

— Стой! — приказала она. — Не надо. Я проститься. Вы уходите завтра.

Прошка кивнул.

— Могла бы в столовой попрощаться! — продолжил тупить некромант. Действительно, они виделись несколько часов назад на ужине.

— Нельзя. Ты пятёрка, я шестёрка. Люди не поймут. Да и воевода осерчать может. А ну как извести в походе решит?

— Не решит, — уверил женщину Прошка. — Без меня всем им хана. Не справятся с войском Кощеевым. А я оживлять буду…

— Да! — согласилась Марьяна. — Не важно. Короче, я тут тебе принесла. — она указала на свёрток в углу кровати. — Постарайся живым вернуться. Если повысят, сразу ко мне. Я ждать буду…

В животе Прошки разом затрепетали десятки тысяч бабочек. По физиономии, благо Марьяна в полумраке видеть не могла, расплылась улыбка.

— Ты прости, что я тебя… — Марьяна осеклась. — Но по-другому нельзя. Я женщина порядочная, — она поднялась. Замерла. Прошка не выдержал и сделал пару шагов навстречу. Схватил русалку за талию, притянул к себе, но тут же ощутил на губах холодную ладонь. — Нельзя, — повторила Марьяна. — Когда вернёшься, тогда. — потом быстро чмокнула в губы и вырвалась из объятий. Остановилась у двери. — Я буду ждать, — повторила она напоследок и удалилась.

Прошка присел на койку, силясь сообразить, что это было. Игра больного воображения или реальность, от которой хотелось петь и танцевать.

«Я буду ждать!» — звучало в голове.

«Дура!» — разозлился он. — «Сколько времени потеряли. А теперь живым бы вернуться…»

«Вернусь!» — решил Прошка. — «Вот теперь-то обязательно вернусь. С победой причём. Чтобы повысили. И тогда…»

От открывшихся перспектив закружилась голова. Не помня себя от восторга, он бухнулся головой на подушку, больно приложившись затылком обо что-то, чего на кровати быть не должно.

«Подарок от Марьяны», — вспомнил Прошка и засуетился в поисках огня. Наконец зажёг лучину, стал распаковывать свёрток. В тряпичной оболочке оказалась деревянная фляжка с чем-то булькающим — скорее всего, спиртным; она-то и оставила шишку на голове. Ароматное вяленое мясо и платок.

Прошка поднёс кусок тряпицы ближе к свету и обнаружил на нём два вышитых вручную изображения. Слева — толстого воина в чёрных доспехах, а справа — русалки с рыбьим хвостом. Прижав платок к носу, Прошка вдохнул аромат и ощутил, а может, показалось, что ощутил, запах женских рук, старательно вышивших для него ценный подарок.

Выдвинулись утром. Перед этим войско построили и выкатили откуда-то водружённую на четыре деревянных колеса статую царя-батюшки. Ту самую. Раскрашенную и очень реалистичную. Встав по правое плечо от изваяния монарха, воевода толкнул зажигательную речь, в которой ясно дал понять, что иного результата, кроме полной и безоговорочной победы, государь не ждёт. А героям обещал всякого рода подарки и преференции. Потом статую укатили, и дружина тронулась в путь.

От волнения, вызванного нежданным визитом русалки, Прошка не спал всю ночь, при этом, на удивление, был полон сил. Шёл, как все, в строю, на спине своего Шкодика, который сегодня, так уж вышло, не косячил. Видимо, ощущал, что игры закончились и впереди предстоит серьёзное дело. Кроме двух сотен дружинников, в поход отправилась пара кузнецов с передвижной мастерской. Её тянули четыре чёрных взмыленных быка. Кухари, которые должны были готовить для войска на привале. Инженеры с кучей деревяшек — чтобы осадные орудия у Кощеева замка варганить. Музыканты для поднятия морального духа. Те самые, что играли у Яшки на свадьбе. Да знахарка Баба Яга на отдельной крытой повозке, запряжённой мощным тяжеловесом.

Первую часть пути прошли без приключений. К вечеру добрались до стойбища Лешего. На этом этапе в слаженном плане воеводы произошёл первый сбой. Ни лесного царя, ни обещанного им дендровойска на точке сбора не было. Выругавшись на чём свет стоит, воевода объявил стоянку. Кухари принялись за разведение костра. Агафон с подчинёнными отправился на поиски следов мерзавца Лешего. Прошка, привязав Шкоду к стволу молодого дерева, сыпанул тому запасённого сена и присел на пень. Не успел примоститься, как лес вокруг ожил. Казалось бы, мёртвые, лишённые растительности деревья, замотыляли своими ветками-ручищами, сбивая дружинников с коней, а иных хватая и бросая с высоты на землю.

— Засада! — заверещал воевода. — К бою!

Но и без команды часть дружинников, те, до которых деревяшки не добрались сразу, обнажила мечи и секиры и теперь ловко разматывала флору, оставляя от стволов и веток щепки. Особенно в этом преуспел Святозар. Его навык рубить деревья с одного удара оказался как нельзя кстати. Он вошёл в раж, размахивая гигантским боевым топором, заострённым с двух сторон.

Прошка и сам собирался броситься в гущу боя. Не мог спокойно смотреть, как товарищи гибнут, но коварный пень повязал его по рукам и ногам, выудив из-под земли крепкие корни.

— Попался, окаянный! — голос был хриплым, противным. Прошка узнал его. Он принадлежал Лешему. — Жезл гони, а то башку откручу.

Земля задрожала, и то, что Прошка принял за пень, выворачиваясь из мёрзлой почвы, стало обретать очертания лесного царя. Теперь трёхметровое чудище стояло на земле, а некромант, зажатый в его ручищах, болтался в воздухе. Между тем дружинники стали одолевать. Разобравшись, в чём дело, они спешно организовали строй и стали методично уничтожать лесное войско. Леший застонал:

— Ишь чего творят, сволочи. А ну гаркни им, чтобы сдавались, не то руки и ноги повыдираю. Ветки, связывающие Прошку, и вправду натянулись.

— Да ты погоди, погоди! — зашипел некромант сдавленным голосом. — На что нам драться? Поговорим давай.

— Оружие сложите, там и поговорим! — огрызнулся Леший. — И вообще, палку гони.

«Вот что ему на самом деле нужно», — догадался Прошка. — «Никак разбойник наш лесной перед Кощеем выслужиться решил».

Мучительно соображая, где именно оставил он жезл на этот раз, Прошка стал обшаривать глазами поле боя. Заржал конь, и некромант вспомнил. Жезл на доспех Шкоды зацепил. За крючок. Туда обычно арбалет вешают, но Прошке воевода после истории с Бориславом дальнобойное оружие при себе иметь запретил. От греха. Но где же конь?

Мысленно выматерившись, Прошка вспомнил, как надежно прикрутил своего друга к дереву. Там, на другом конце поляны. Оно наверняка, подобно другим, уже ожило и сражается где-нибудь с очередным дружинником. А Шкода… Шансов выжить у боевого коня, скорее всего, не было. Заржали ещё раз, и Прошка повернул голову на знакомый лошадиный голос. Радости его не было предела. Закованный в броню конь нёсся через поляну. Сзади на верёвке тащился по земле обломанный ствол молодого дерева. На боку у животного можно было разглядеть черно-белую палку, на которую охотились нападавшие. Радость сменилась паникой.

— Нет, Шкода, нет! Беги отсюда! Теряйся… — завопил Прошка.

Но конь его не послушал. Вместо этого, подскочив к возвышающемуся над землёй Лешему, у которого в руках болтался хозяин, он заржал, развернулся спиной к лесному царю и отточенным движением, отработанным в своё время на Святозаре, вмазал Лешему в область меж его деревянных ног. Чудище завыло и разжало руки. Прошка повалился на землю, при этом из-под доспеха выкатилась зажигалка, любезно возвращённая инквизитором.

Превозмогая боль, некромант выпрямился, подскочил к корчащемуся на земле Лешему и, крутанув колёсико, подставил к одной из его многочисленных веток огонёк. Округа наполнилась воем и запахом палёного дерева.

— Сдавайся! — стиснув зубы, зашипел Прошка. Пламя занялось стремительнее, чем можно было предполагать, и охватило всю правую сторону Лешего, подбираясь к искореженной от боли и ужаса морде.

— Сдаюсь! Сдаюсь! — вопил он, размахивая руками, одна из которых превратилась в факел.

Как будто получив невидимый сигнал, дендровоины разом остановились, покачнулись и рухнули на землю, превратившись в неподвижные вывороченные из земли с корнем деревья.

— Помогите! Спасите! — орал Леший, охваченный огнём.

— Потушить! — за спиной Прошки появился разгорячённый боем воевода. Уцелевшие дружинники накинули на пылающего лесного царя полог.

Некромант догадывался, что в этом походе работы ему предстоит немало. Но никак не ожидал, что чуть не половину войска, размотанного внезапной атакой, придётся воскрешать уже через несколько часов. Он ходил от одного воина к другому. Оживлял и шёл дальше. Так продолжалось до позднего вечера. Уже стемнело. Дружинники разожгли костры и, разбив походные палатки, устроились на ужин. Когда последний воин, почесывая зад, поблагодарил Прошку за воскрешение, подбежал Яшка, игравший в этом походе роль адъютанта воеводы, и пригласил к главкому в палатку.

Там, окружённый дружинниками, в руках которых пылали факелы, лежал плотно прибитый гвоздями к длинной столешнице Леший. Выглядел он значительно лучше, чем часом ранее. Обожжённые конечности регенерировали с поразительной скоростью. Воевода с двусторонней секирой на плече нависал над лесным царём.

— Ну! — промычал он. — Говорить будем или позабавимся? Чего напал на нас, сердечный? Мы так-то из-за тебя в поход отправились. За войско твоё мстить, а ты…

— Бес попутал, брат-воевода! — жалобно залепетал Леший. — Колдовство что ли какое. Не пойму. А! — обрадовался он. — Знаю. Я вас с Кощеевым войском перепутал, вот и напал.

Воевода тяжело вздохнул и резко, без предупреждения, рванул секирой по деревянной ладони Лешего, разом отрубив тому с десяток веток, выполнявших функции пальцев. Прошка от неожиданности аж глаза зажмурил. Леший завыл.

— Спрашиваю снова! — спокойно продолжал воевода, наблюдая за тем, как взамен отрубленных из кисти вылезают новые, молодые с зеленью ветки, которые на глазах набирают твёрдость. — Кто тебя, сволоту такую, на нас послал? Сам бы ты не посмел. Не того полёта птица.

— Никто! — завопил Леший. Воевода, ухмыльнувшись, рубанул секирой снова. Новая порция веток-пальцев посыпалась на землю. Раздался новый, куда более громкий, чем прежде, вой чудища.

— Я ведь до утра так буду развлекаться, — предупредил воевода. — Если устану, помощников позову. Некромантушка вон всех оживил. Много народу поквитаться с тобой хочет. Так ведь?

Воевода и Леший синхронно посмотрели на Прошку, застывшего у входа в палатку. Тот кивнул.

— А может, спалим его, к едрене фене, — неожиданно для самого себя предложил некромант и подошёл к Лешему. Выудив из кармана спасительницу-зажигалку, чиркнул колёсиком.

При виде огонька Леший забился в конвульсиях, хотя с полдюжины факелов, расставленных по периметру палатки, такого эффекта на него не производили.

«Он боится не самого огня, — догадался Прошка. — А того, как легко я могу его сотворить».

Подофигел и сам воевода. Даже охнул от неожиданности. Но заметив, как реагирует на это чудо техники Леший, взял себя в руки и продолжил допрос.

— А действительно! — подхватил он. — Спалим, да и дело с концом. Чего время терять?

— Нееет! Нееет! — завопил Леший, не сводя глаз с огонька. — Я всё скажу. Всё. Это Кощей. Это всё он. Он мне царство обещал и лес. Весь… Если я палку эту принесу…

Чудище взглядом указало на висящий на поясе Прошки жезл.

— Из-за него всё! Из-за штуки этой, будь она неладная. Простите меня! Простите! Возьмите с собой. Верой и правдой буду служить. Уж я этому Кощею устрою.

— Нет тебе веры! — заметил воевода. — Проследи, чтобы его с огнём сторожили, — обратился он к подоспевшему Яшке. Тот кивнул. — Пойдём, Прошка. Разговор есть.

Когда они отошли на приличное от палатки расстояние, подальше от чужих глаз, воевода оживился.

— Покажи хреновину эту, что огонь выбивает.

Прошка уже знал, о чём именно попросит воевода, и был к этому готов. Достал зажигалку, чиркнул. Всё вокруг занялось слабым светом.

— Магия! — прошипел вояка. — Где взял?

— Инквизитор вручил, — выпалил Прошка единственный ответ, который мог отбить у воеводы желание завладеть его имуществом. — Некромантская штука, — добавил он для уверенности. Знал уже, что у суеверных местных обывателей это словосочетание вызывает первобытный страх.

— Держи при себе, — вздохнул воевода. — Мало ли ещё какую тварь на пути встретим. Леший вон предателем оказался.

Прошка кивнул.

— Завтра к реке подойдём, — продолжал командующий. — Дальше по льду двинемся. Спасибо тебе, Прошка, за спасение наше. Если бы не ты, сгинули бы в лесу этом проклятом.

— Это Шкода мой. Он Лешего трамбанул.

— Хороший конь! — согласился воевода. — Вернёмся, я ему тоже чёрный доспех организую. Обещаю.

Глава 16. Речною тропою

До реки к обеду дошли. Настроение у войска было хорошее. Народец, которого Прошка с того света вытаскивал, почти всегда в благостном расположении духа пребывал. А как иначе? Из молчаливого забвения возвратили.

Вышли на лёд. Крепкий оказался. Плотно река морозом взялась. Сначала Агафон со своей братией порезвился, тогда решили, что и остальным можно. Не провалятся. Со вчерашнего дня в боевом порядке ещё одна повозка добавилась. Связанного Лешего прямо вместе со столешницей катили. А как иначе? Часть дружинников из числа тех, кому в бою больше других досталось, спалить чудище предлагали, но мудрый воевода их осадил:

— Конвенция, — сказал. — Пленных казнить не дозволяется без суда и следствия. Вот домой вернёмся, посудим, тогда и спалим.

На том и порешили. Запах на реке оказался немногим лучше, чем у Прошкиной избы. Оно и понятно. Водоём тот же самый был. В городе узкий, а здесь силу набирал. Расширялся на версту почти. Старые дружинники молодым строго-настрого запретили воду изо льда растопленного пить, рыбу ловить да лунки ковырять. А то просунет Водяной лапу свою через дырку да утащит на дно. Для того и пошли зимой, чтоб не баловал.

Про то, что пить воду из Вонючки не следует, лучше всех помнил Яшка. До сих пор, при одном воспоминании о том своём приключении на берегу реки, когда жезл Прошкин искали, у дружинника диарея начиналась. А уж как он Водяного поносил, на чём свет стоит. Прошка шёл да всё на лёд под ногами посматривал. Чудно. Вонь немыслимая, а вода чистейшая. Вон как через стекло всё видно. Водоросли, рыба, остовы погибших, должно быть не без помощи Водяного, лодок.

Внезапно внизу подо льдом что-то дернулось. Тёмное, нарастающее пятно рвануло со дна к поверхности и прямо перед копытами Шкоды врезалось в ледяную корку с той стороны. Прошка от неожиданности чуть с коня не свалился. Возмущённое такой наглостью животное засеменило на месте, поглядывая вниз. В воде проявилась, приняв чёткие очертания, знакомая физиономия Водяного. Опухшая и злая. Он ощерился, продемонстрировал зубы и исчез также стремительно, как появился.

Прошка всё смотрел вниз, стараясь понять, что это было, когда с ним поравнялась повозка Яги. Она сидела на телеге, поглядывая по сторонам, и грызла, кто бы знал чем, орехи.

— Здравствуй, бабуля! — с тех пор как старушка выручила его с любовным снадобьем, Прошка проникся к знахарке особым тёплым чувством. Всегда здоровался и демонстрировал уважение. — Как дорога? Не трясёт?

— Куда там, голубчик, — бабуля отвечала Прошке взаимностью. Разве что внучком не называла. — Телега у меня с амортизацией. Да и дорога нынче ровнее не придумаешь.

— Это точно! — согласился некромант. — Работы много после вчерашнего? — поинтересовался он. Одной из функций старушки было оказание первой медицинской помощи.

— Куда там? — отмахнулась Яга. — Ты сам всех вылечил. А я так… Мазь раздала да пару синяков заговорила. А чего это ты в воду смотришь? — поинтересовалась она. Видела, как Прошка на одном месте топчется да вниз пялится.

— Тут Водяной, — решил поделиться некромант. — Разогнался и в лёд с той стороны… Думал, треснет.

— Куда там? — улыбнулась Яга. — Старый алкоголик. Тоскливо ему от того, что здесь добычи столько, а всё мимо него проходит. Главное — дырки не колупать. Тогда до нас не доберётся. А вообще, — она махнула рукой, — не обращай на него внимания. Пусть себе бесится. Такая у него нынче участь.

Прошка кивнул, и они двинулись дальше, болтая о разном. Изредка о Марьяне речь заходила. Как ни маскировал некромант свой интерес, а прозорливая бабка симпатию усекла. Подбадривать стала:

— Ничего, — говорит. — Будет и на твоей улице праздник. Сойдётесь. Нутром чую.

А скоро у старушки работа появилась. Несколько дружинников из числа молодых и глупых стали от строя отрываться да на берег в кусты бегать. А путь не близкий. Пока туда, пока обратно. Терялись. Агафону поручили их собирать да к Яге в повозку доставлять.

— Вот! — сообщил дружинник, толкая в спину очередного дезертира, который топтался на месте, придерживая рукой зад. — Те же симптомы. Что за напасть такая? Чары?

— Да какие там чары? — отмахнулась теряющая терпение Яга. — Следить за ними надо. Как дети, ей-богу. Говорили же: лёд не жрать. Пронесёт. Нет же… Жрали, жрут и будут жрать. Плохая здесь вода. Гиблая.

Старушка до вечера отпаивала любителей пососать ледышки целебными отварами. Потом, то ли доходить стало, то ли все, кто с головой не дружат, льда уже нажрались, поток засранцев иссяк.

С закатом на обширной поляне у берега реки разбили лагерь. Разожгли костры. К полуночи армия, ведомая своим героическим воеводой, расставив патрули, захрапела. Прошке не спалось. Он вертел в руках подаренный Марьяной платок и размышлял о том и о сём. О своей жизни и на что потратил предыдущие сорок лет. Зато теперь, кажется, появился настоящий смысл. Марьяна. И что она в нём нашла? Захотелось выпить, и Прошка выудил из походной сумки подаренную зазнобой фляжку с самогоном. Открыл. Сделал глоток. Вкус у пойла был приятный. Не то что армейский. Тот портянками отдавал, а этот… Ландышами. На душе потеплело.

«И всё-таки, что она во мне нашла?» — размышлял малость охмелевший Прошка. — «Толстый, невзрачный…»

Чтобы убедиться в своей неказистости, подошёл к берегу и уставился на застывшую воду, пытаясь разглядеть в ней своё отражение. Было темно. Отошёл от берега туда, где глубже. Снова ничего не видно. Даже на колени встал. Морду опустил, чтобы разглядеть, и… Решил, что отражение своё увидел. Шарахнулся даже. Но нет… Из воды, через толстую корку льда на него жалобным взглядом пялился Водяной.

Прошка сначала осерчал. Потом ещё раз посмотрел на речного жителя. Присел. Только тут обратил внимание, что флягу в руках держит. Вот от чего у Водяного чуть не слёзы на глазах. Жалко стало мерзавца. Огляделся по сторонам. На берегу чадил небольшой костерок.

— Погоди! — буркнул он Водяному, не будучи уверенным, что тот его услышал.

Подбежал к костерку. Выудил из ножен меч, стал греть. Когда ощутил, как вместе с лезвием и ручкой начинает нагреваться стальная рукавица, выбежал на лёд. Стал ковырять корку. Пока меч горячим был, дело шло, потом стопорилось. Снова грел, снова ковырял. Наконец пробил лунку, оттуда фонтанчиком вырвалась вода, но быстро иссякла. Тут как тут появился Водяной.

— Только чур не чудить, — предупредил Прошка и стал лить самогон из фляжки в лунку. Вылил чуть не половину, сел рядом. Водяной не спешил уплывать. Тоже устроился, только по ту сторону льда.

— Понимаешь? — стал рассказывать не пойми зачем, скорее всего, чтобы выговориться, Прошка. — Она такая… Такая… А я. Нет. Мужик я, конечно, хороший. Ничего не скажешь. Но не её поля ягода. Чувствую, что не её.

— Да ты не куксись, — услышал Прошка справа от себя и вздрогнул. Повернул голову и обомлел. Водяной сидел рядом на поверхности льда и мечтательно смотрел в небо.

— Ты это как? — только и смог произнести некромант.

— А, — махнул рукой Водяной. — Для меня через ледышку эту просочиться не проблема. Могу сломать её к чёртовой матери, если надо. Дай выпить!

Ошалелый Прошка протянул Водяному флягу. Тот сделал глоток и крякнул.

— Хорошая. Лет пять такую не употреблял. Жалко, что мало, — он перевернул опустошённый сосуд. Потряс в воздухе. — Ещё есть?

— Только армейская! — пожал плечами Прошка.

— Армейская горчит, — со знанием дела заметил Водяной.

— Горчит, — согласился некромант.

— Ладно, давай.

Прошка сходил за очередной фляжкой.

— А вообще бабы — зло, — заметил Водяной, пригубив. — Эх. Сколько у меня их было?

— Кого? — удивился Прошка, внимательно оглядев собеседника. Рыбий хвост как-то не очень вязался с образом мачо.

— Кого? Кого? — разозлился Водяной. — Баб, конечно. А что ты думал? Бабы они на всё необычное падки. Тем более что я не просто так… А царь. Хоть и речной. Приходят, бывало, сядут на бережку помечтать да закат поглядеть, а я тут как тут. Слово за слово… Ты не смотри, это я сейчас такой. А раньше, по молодости, хоть куда был.

— А дети у тебя есть? — решил приколоться Прошка, которого позабавил рассказ Водяного.

— А то как же? — отозвался тот, не почуяв подвоха. — И не счесть всех. Правда… — речной царь замялся. — Не горят они желанием со мной общаться. Сам видишь, где обитаю. С тех пор как дрянь всю ко мне из города сливать стали, так и подходить к воде противно. А рыбы какие плавают? Такие скрюченные, что даже я их побаиваюсь. Вот и кукую тут в одиночестве. А от этого характер портиться стал. Ты думаешь, я раньше народец топил? Не топил. Добрый был. Теперь другое дело.

— И я от одиночества дурею, — признался Прошка. — У меня же здесь никого. Ни семьи, ни друзей.

— Семья — это наживное! — со знанием дела заметил Водяной. — Мужик ты не старый. Баба-то на примете имеется, как вижу.

— Имеется, — вздохнул Прошка. — И ты не поверишь. До сорока лет дожил, а влюбился, как мальчишка, в первый раз. Даже по ночам снится.

— А она как? — поинтересовался Водяной. — Взаимностью отвечает?

— Да хрен её разберёт, — Прошка задумался. — Сначала нос воротила. По мордасам даже выгребал. Не без того. А перед походом ко мне домой припёрлась. Сама.

— Ну ты её и… — весело предположил Водяной.

— Да куда там? До свадьбы, говорит, ни-ни. Даже целоваться не может. Там ещё одна проблема имеется?

— Это какая? — заинтересовался Водяной. — Пьёт?

— Нет, — помотал хмельной головой Прошка. — Шестёрка. Разряд такой. А у меня пять. Пока что…

— Да это за разве проблема? Помнится мне, когда разрядов этих и в помине не было, проще жизнь была. Бывало, купец бабу безродную замуж возьмёт. Бывало и наоборот. Любовь на первом месте была. В ней вся сила.

— Любовь, — повторил Прошка. — А ты кого-нибудь любил по-настоящему? — поинтересовался некромант, чтобы перевести разговор на Водяного. Про себя говорить было уже тошно. Расстройство одно.

— Было! — Водяной как-то сразу загрустил. — Есть ещё? Я расскажу.

Спать всё равно не хотелось, а потому Прошка предпочёл сходить ещё за одной фляжкой. Благо, запас имелся. Дружинники расходовали алкоголь экономно. Берегли до возвращения с войны. Откупорив крышку и сделав глоток, Водяной заговорил.

— Было это лет тридцать назад. Как сейчас помню. Я тогда и сам был молод и горяч. Любил пошутить. То на мост заскочу, когда по нему караван торговый идёт. Наши ничего, а заморские чудища — верблюды, бывало, от неожиданности и в воду валились вместе с грузом да погонщиками. Случалось, баб таскал. Ради шутки. Зазевается какая с коромыслом, я её хвать — и к себе. Мокну несколько раз, да на берег. А одежда к телу прилипнет, всё видно. Зрелище — закачаешься. А иногда, это самое весёлое, высмотрю, что бабы на мелководье, юбки закатав, бельё поласкают. Стелюсь тогда по дну змеёй. А промеж ними с ревом выныриваю, да так, чтобы столб воды всех накрыл. Бабы — в рассыпную. И вот как-то раз решил такой номер исполнить. Всё, как всегда. Подкрался. Шуганул. Все на берег повыпрыгивали, а одна возьми да корытом меня, в котором бельё стирала, и приложила. А главное, спокойно так. Ни один мускул на лице не дрогнул. Зато у меня аж искры из глаз. Рука тяжёлая. Оправился я, да всплыл, чтобы посмотреть, кто это меня так лихо оприходовал. Увидел, да обомлел. Барышня красоты неописуемой. Носик курносый, взгляд строгий, бровки нахмурила. «Шалишь, — говорит. — Водяной. Ещё раз выпрыгнешь, вместо рыбы в печке запеку». А сама росту небольшого. Раза в два меня меньше. Смешная. В общем, влюбился я в неё. По-настоящему. С первого взгляда. «Как звать тебя?» — говорю. — «Сердечная». «Глафира», — отвечает. Я тогда прошу: «Вмажь-ка мне, милая Глафира, своим корытом ещё разок». «Это зачем?» — удивляется она. «Чтобы забыть тебя раз и навсегда», — говорю. — «Чувствую, что покой отныне потерял». Засмеялась. С тех пор часто на берег ко мне ходить стала. Прогуливались. Она по суше, я по реке. Говорили обо всём. И не было в эти моменты на свете человека счастливее меня. Радостнее.

Водяной замолчал, уставился на корку льда под собой.

— Ну? — не удержался Прошка. Очень ему захотелось узнать, чем дело закончилось. Как ни крути, интрига. — Дальше-то что было?

— До неё у меня с бабами разговор короткий был. Затащу в воду так, чтобы не захлебнулась. Помилуемся, да поминай как звали. А с Глафирой дело иное вышло. Не хотел я так. Да и она лишнего не дозволяла. Всё про жениха какого-то твердила, которому её обещали. Последняя наша встреча в ночь на Купалу состоялась. Молодняк хороводы поводил, через кострище попрыгал да пришли на берег венки со свечками пускать. Как водится, огоньками полюбовались и разошлись. А Глафира веночек в речку пустила да на бережку осталась. Присела, как будто ждёт чего-то. Ну я тогда и организовал. Закрутил, завертел огоньки, из венков цветок выложил…

— Файер-шоу, — догадался Прошка.

— Ась? — не понял Водяной.

— Я говорю, у нас это файер-шоу называется.

— Пусть так, — согласился речной царь. — Только после этого она и растаяла. Закрутилось у нас с ней. Завертелось. Только вот беда. Я в воде. Она на суше.

— Не вышло ничего? — предположил Прошка.

— Не вышло! — кивнул Водяной и осушил очередную фляжку. — Ты это, — он встрепенулся. — Своим скажи, чтобы не боялись. Не трону я ваш обоз. Идите с миром. Хороший ты мужик, Прошка-некромант. Хороший.

— Да и ты, Водяной, парень что надо!

Они обменялись рукопожатиями.

— Поплыл я, — грустно сообщил речной царь. — Отдыхать. Весь день вас стращал. Устал.

— Погоди! — остановил его Прошка. Сгонял к спящему на берегу Шкоде, достал из сумки ещё одну фляжку с самогоном. — Не на ландышах, но что есть, — сообщил он, протянув подарок Водяному.

Тот расчувствовался, но пить сразу не стал.

— На утро оставлю, — буркнул он, прижимая фляжку к груди, и, обратившись в бесформенную водянистую массу, сиганул в организованную Прошкой лунку. Фляжка брякнула об лёд и осталась лежать на поверхности.

«Не помещается», — догадался Прошка и, повздыхав, отправился на берег за мечом, чтобы расширить отверстие.

На следующий день дошли до владений амазонок. Вековой лес по берегам реки сменился степью. Воевода предупредил:

— Дальше двигаться осторожно. Кто знает, что у этих баб на уме? Пока не встретимся с королевой, никаких лишних движений и провокаций. Баб не щупать. С предложением руки и сердца не соваться.

— А до столицы амазонской далеко? — поинтересовался Прошка у Яги. Ему почему-то казалось, что она знает всё, или почти всё.

— А бог его знает, — пожала плечами старушка. — Они же ведь кочевницы. Сегодня у них там столица, завтра здесь.

— Кочевницы? — удивился Прошка.

— А то как же? — Яга улыбнулась. — Мы, женщины, существа непостоянные. То хочу жить на берегу, то у леса, а то в долине. Вот и мигрируют.

Воевода на разведку Агафона с его отрядом отправил. Как полагается. А войску приказал лагерем стать. Долго ждали, пока воины с новостями вернутся. Уже стемнело, когда одинокий, едва живой всадник въехал в лагерь. У воеводы осадил коня. Дружинники помогли вытащить товарища из седла. Сняли шлем. Это был Агафон.

— Беда, — произнёс он и замолчал.

Кто-то из воинов дал воды. Промочив горло, Агафон нашёл в себе силы продолжить:

— Отряд мой у амазонок в заложниках. Пытают страшно…

— Вот тебе и союзнички, — покачал головой воевода. — Что они хотят?

— Парламентеров хотят для переговоров. И чтобы некромант там обязательно был…

— Парламентеров, говоришь? — воевода почесал затылок. — Значит так: пойдут Яга и Прошка.

— Ишь, шустрый какой! — возмутилась знахарка. — Ты тут око и глас государев, ты и иди.

— Нельзя мне никак собой рисковать, — пожал плечами вояка. — Случись что, вся миссия без меня рухнет. Тебя, бабуль, они не тронут, потому как ты — баба. Своя, значит. А некроманта… — воевода с сочувствием посмотрел на Прошку. — Жалко, конечно, но если именно его просили…

Делать было нечего. Решили на бабкиной повозке ехать. Шкоду сзади привязали, на всякий случай. На возки сели. Хотели ещё Агафона с собой взять, чтоб дорогу показал, но тот не в силе был. Температура поднялась. Бредил.

— Я вам, — сказал, — лучше карту нарисую. И нарисовал. По ней и поехали.