Прощай, дорогая.

Глава 1

Она была молода, глупа и невинна, как маленький котенок, который тычется своим мокрым носом в черный, пропитанный запахом окурков, бензина и асфальта, сапог.

Она была красива–чертовски красива для меня и, казалось, ещё более красива для всех остальных. И пусть эти было совершенно не так–ее девственная, свежая и юная красота была таковой лишь потому что к ней вполне можно было подобрать прилагательные "девственная, свежая и юная". Но я ревновал ее к каждому столбу, к каждому дому и даже к асфальту, по которому она ходила. Я смотрел на нее и хотел растворить свое тело в ее нежности, лёгкости и невинности. Я хотел стать частью ее, хотел залезть в ее душу, в ее тело, чтобы только посмотреть как устроены ее сердце, желудок и печень. Она была такая необыкновенная снаружи, что я был уверен, вопреки всем урокам биологии и всем законам логики, что и внутри у нее все по-другому, уж точно не как у меня или у любого другого человека. Когда я целовал ее, то каждый раз боролся с неимоверным желанием откусить кусочек, ведь она была такая сладкая, и даже пахла карамелью.

Я был одержим ею – и даже не могу сказать на сколько процентов это метафора, а на сколько–чистейшая правда. Мои мысли были прикованы к ней постоянно–днём и ночью, когда я спал, ел, и даже ходил в туалет,я засыпал с ее взлелеянном образом в голове и просыпался с ним же. И даже если я по каким-то причинам и начинал думать о другом, то эти мысли непременно пахли ржавчиной, шли туго и неохотно. И когда я снова переносился к ней– моей бесконечно любимой девочке–я мог часами представлять ее образ, растягивать его, словно наматывая, как сладкую тягучую жвачку, на палец.

А когда мы находились вместе... О, когда мы находились вместе, это были уже не я и она– это была она и преданный прикованный к ней пёс в виде меня. Я смотрел на нее как на божество и силой пытался запомнить ее взгляд, улыбку, смех, жесты рук и движения губ. Я так чертовски боялся забыть, потерять ее образ в катакомбах рутинных событий, что окружали меня в периоды, когда я был не с ней, что максимально напрягал свой мозг, который, скорее всего, уже имел облик ее лица вместо извилин серого и белого вещества.

И вот я сидел перед ней, лихорадочно пытаясь запомнить рельеф ее лица, а она по-детски наивно и даже как-то безмятежно рассказывала мне о том, что все кончено. О том, что она больше не моя девочка и никогда ею не будет. О том, что она влюблена в другого. И даже о том, какой ОН хороший. А я сидел как дурак и все думал о том, как же она прекрасна, юна и бесподобно-красива. И о том, как же безумно ее люблю. И о том, как мило сейчас упала тонкая прядь темных волос ей на лицо. И о том, как красиво блестят ее нежно-голубые глаза в розовом свете заходящего солнца.

Она ушла. А я все сидел и сидел, пока на ее место не село черной гущей одиночество. И тогда я вдруг понял, что ее для меня больше нет. Я встал, пошел домой, сел за пустой стол перед голым грязным окном, и первый раз захотел застрелиться.

А после целых 20 лет я влачил свое жалкое существование. И я выражаюсь так не потому что нуждался в деньгах, еде или крыше над головой. Моя нужда жила обособленно от всех денег мира и гордо носила ЕЁ имя. Я был обременён своим собственным существованием–мне некому было его посвятить, не о ком было думать. Вся моя жизнь превратилась в большое вакуумное пространство, кислород в котором было не найти. И я не дышал, не жил, а просто следил на развитием собственной жизни, которое напоминала ежедневную рутину, растянувшуюся на долгих 20 лет. Я не помню людей, которые меня отружали, я не помню разговоров, запахов, чувств– я существовал в коме, выйти из которой не предстояло возможным. Внутри меня жила черная дыра, которая ночами выла всеми северными ветрами, всей тоской всех брошенных собак мира, всеми снарядами, выброшенными с неба.

А потом я вновь встретил ее. Спустя двадцать лет. Она шла, пошатываясь на ветру, на тощих подкашивающихся ногах с банкой какого-то алкоголя в красной от мороза руке. Она смотрела на мир сквозь полуоткрытый взгляд безразличия, липкой тошноты и опьянения. К ней уже давно нельзя было подобрать прилагательные "девственная, свежая и юная"– все это по мелким крупицам оставалось в каждой выкуренной сигарете, в каждой капле алкоголя, а каждом новом любовнике из бесчисленного множества всего вышеперечисленного. В ней едва ли можно было найти прошлой красоты, нежности и очарования, но для меня она была такой же красивой, лёгкой, и пахнущей карамелью девочкой, которая сидит передо мной в небольшой закусочной, но уже не моей. Эти двадцать лет поставили между нами непроходимую стену. Нет, она потеряла не невинность, не молодость, не красоту. Она полностью и безвозвратно потеряла себя. Я пришел домой, сел за пустой стол перед голым грязным окном и...застрелился.