"Прощание с сюрпризом"

Глава 1. Наследство с сюрпризом

В первый рабочий день на новом месте я лежала в гробу. В добротном таком, красивом гробу.

Не подумайте ничего дурного: я не репетировала и не впала в уныние. Я пряталась. Гроб назывался «Комфорт-люкс, бук, шёлк-крепдешин» – так значилось на бирке, которую я обнаружила под подушкой, – а сама подушка оказалась такой мягкой, что я на секунду позавидовала клиентам.

– Нина Сергеевна, – прогудело над ухом, и венки на стенах слегка задрожали, – к вам пришли.

– Кто? – шепнула я, не открывая глаз.

– Бывший супруг. Интересуется, когда вы вернёте ему коллекцию виниловых пластинок.

– Скажите, что я в отъезде.

– Я уже сказал. Он спросил, не в том ли отъезде, откуда не возвращаются. Я ответил уклончиво.

– Правильно.

– Только имейте в виду, Нина Сергеевна: вы лежите в выставочном образце. Он стоит двести тридцать восемь тысяч. Если ваш бывший заглянет в зал и решит купить, вам всё же придётся вставать.

Обладателя баса звали Борис Фёдорович Анциферов, но весь город знал его как Бонифация, и откликался он исключительно на это имя. Когда-то Бонифаций солировал в областной опере, потом в опере случилось сокращение штатов, а бас остался при нём, и теперь он пел на панихидах. Пел так, что у вдов слёзы лились сами собой, а у конкурентов ныли зубы.

Позвольте представиться. Нина Сергеевна Пряникова, сорока четырёх лет от роду, а до прошлого вторника – лучшая тамада города Заречинска. Пятнадцать лет я вела свадьбы, юбилеи и корпоративы, а один раз даже развод, с шампанским, по обоюдному желанию сторон.

Работа тамады только кажется весёлой. На самом деле это работа наблюдателя. Сто человек сидят за столом, и каждому ты должна подсказать, что ему сейчас чувствовать: на свадьбе счастье, на юбилее гордость, на корпоративе любовь к руководству. За пятнадцать лет я научилась безошибочно отличать, когда человек чувствует, а когда только изображает.

Секрет прост: настоящая эмоция приходит вместе со словом, а поддельная опаздывает на полсекунды. Свидетельница говорит: «Я так счастлива за вас!», и улыбка догоняет её слова, как опоздавшая электричка. Я видела невесту, которая сияла при виде жениха и при этом прикидывала стоимость кольца. Видела гостя, рыдавшего от умиления, хотя на самом деле он был безнадёжно влюблён в невесту. Фальшь меня не обманывала никогда.

Обманула меня только собственная семейная жизнь.

Игорь ушёл в начале месяца, к Кристине, фитнес-тренеру, у которой, как выяснилось, есть всё, чего нет у меня: двадцать шесть лет, пресс и безлимитный абонемент. Вещей он забрал мало. Зато, уходя, вспомнил, что когда-то одолжил мне коллекцию пластинок, и с тех пор звонил с регулярностью налоговой инспекции.

Мне, конечно, очень хотелось утереть нос бывшему и тут же, феерично, выйти замуж за Артура Бубликова, например. Как тамада я понимала, что дуэт Бубликова и Пряниковой собрал бы аншлаг на любой свадьбе, даже без заготовленных конкурсов. Но жизнь лёгких сценариев не писала, и вместо звёзд эстрады ко мне настойчиво прорывался бывший муж.

– Нина, ты поступаешь некрасиво.

– Игорь, ты ушёл к человеку с прессом. Кто из нас поступил некрасиво?

Через неделю после этого разговора отошёл в мир иной мой драгоценный дядюшка Гавриил Матвеевич. Ему было семьдесят девять, он всю жизнь прожил холостяком и всю сознательную жизнь хоронил людей. Мне он оставил три вещи: похоронное бюро «Архангел», катафалк «Волга» по имени Царевна и записку из одной строчки. Я прочла её, перечитала, а потом спрятала в ящик комода, потому что там значилось: «Нинуша, ты справишься. Главное – смотри внимательно». Я решила, что дядя имел в виду бухгалтерию.

Продать бюро я собиралась в тот же день. Но нотариус, строгая Зинаида Павловна Жадина в очках на цепочке, зачитала пункт, который прятался в конце завещания мелким шрифтом, как сюрприз в детском шоколадном яйце: бюро может быть продано не раньше чем через полгода личного руководства. Если же наследница откажется, всё имущество переходит благотворительному фонду «Заречинский приют для бездомных кошек».

– Я люблю кошек, – честно сказала я. – Но не настолько, чтобы дарить им катафалк.

– В таком случае вам придётся работать, – ответила Зинаида Павловна Жадина тоном врача, который сообщает, что анализы, к сожалению, готовы, а консилиум собирать уже поздно.

Маме я рассказала за ужином. Антонина Львовна, бывший завуч, тридцать лет преподававшая в школе и до сих пор проверяющая мой дневник, которого у меня нет, пожевала губами и вынесла вердикт:

– Похоронное бюро – прекрасное место. Клиенты не прогуливают, не хамят и никогда не жалуются, что им задали слишком много.

– Мама, они не жалуются, потому что они…

– Вот именно, – сказала мама. – Идеальные ученики.

Покупатель на бюро, разумеется, нашёлся сразу. Руслан Ангелов, хозяин конкурирующей конторы «Похоронный дом Ангелов», позвонил на третий день и предложил сумму, на которую можно было купить разве что подержанный холодильник. Я пообещала подумать. Бонифаций, узнав об этом, побледнел и заметил, что Ангелов хоронит людей так, как лечат зубы: быстро, дорого и с двусмысленным посылом «при повторном обращении – скидка». Правда, добавил он, по небесной табели о рангах наш «Архангел» стоит выше «Ангелов», и это, пожалуй, наше единственное преимущество.

Бюро располагалось в двухэтажном особнячке с колоннами на улице Садовой. Над входом красовалась вывеска: «Архангел. Гавриил и сын». Сына у дяди не было никогда, и я спросила Бонифация, откуда он взялся.

– Для солидности, – объяснил тот.

Остальной коллектив состоял из Фёдора Семёновича, водителя Царевны, который ездил строго тридцать километров в час, потому что «мои клиенты не торопятся», и кота по кличке Аудитор. Кот достался мне вместе с домом. Огромный, серый, с обвисшими щеками и взглядом налогового инспектора, он имел привычку садиться на каждую бумагу, которую подписывали в бюро, и смотреть на неё с подозрением, как на сомнительную накладную. Дядя говорил, что так кот защищает бюро от мошенничества. Я пока не заметила, чтобы мошенничество пострадало.

– Он ушёл? – спросила я, по-прежнему лёжа.

– Ушёл, – подтвердил Бонифаций. – Оставил записку «Я ещё вернусь». Я, с вашего позволения, выбросил её.

– Молодец.

– Теперь можете вставать. Тем более что…

Договорить он не успел. Дверь в зал распахнулась, по паркету зацокали каблуки, и я, не успев даже сесть, оказалась в положении, которое в тамадской практике называется «гость пришёл раньше, чем накрыли на стол». Я выбралась из гроба, одёрнула пиджак и сделала лицо, которое берегла для самых трудных свадеб.

В зал вошла женщина, которую я сначала приняла за траурный номер глянцевого журнала. Высокая, лет тридцати восьми, в чёрном платье, сидевшем на ней так, словно его шили по мерке в день, когда горя ещё не было. Идеальная укладка. Идеальная шляпка. Идеальная тушь.

– Добрый день, – сказала она низким голосом. – Я Элеонора Лапшина. Мой муж, Валерий, скончался вчера. Я хочу, чтобы прощание было организовано по высшему разряду. Деньги не имеют значения.

Я много лет слушала прекрасную музыку: «Венский вальс», «Калинку», шампанское, льющееся в бокалы. Но «деньги не имеют значения» для владельца бюро, которому нужно продержаться полгода, звучит лучше любого оркестра.

– Примите мои соболезнования, – сказала я, и голос у меня получился такой, что даже Бонифаций одобрительно качнул головой. – Мы сделаем всё, чтобы проводить Валерия… простите, как его по отчеству?

– Андреевича. – Она достала платочек, аккуратно поднесла его к глазам и так же аккуратно убрала. – Валерий Андреевич Лапшин. Возможно, вы слышали: «Лапшин-Сан».

Я слышала. Весь Заречинск слышал. Сеть магазинов сантехники по всей области: ванны, унитазы с подогревом, привезённые прямо из Японии, душевые кабины, смесители с подсветкой. На рекламных щитах красовался сам Лапшин, бодрый мужчина с ослепительной улыбкой, в окружении бассейна, джакузи и подписи «Вода – это жизнь!». Слово «Сан» реклама объясняла то как «санитарный», то как японский знак почтения, в зависимости от того, кого спрашивали.

– Конечно, слышала, – сказала я. – Вы, должно быть, невыразимо страдаете.

– Невыразимо, – ответила Элеонора. Улыбка у неё опоздала за словом примерно на полсекунды.

Я насторожилась, но виду не подала. Вдова, которая страдает невыразимо и при этом накрасилась водостойкой тушью и подобрала шляпку под цвет туфель, это, вообще-то, ещё не преступление. Многие так держатся. Особенно в первые дни.

– Теперь о деталях, – продолжила Элеонора. – Гроб только закрытый. Валера не любил, когда его видят в неподобающем виде, даже после… Ну, вы понимаете. Никаких открытий, никаких прощаний у изголовья. Никаких фотографий. Вам привезут тело сегодня вечером, одежду я оставлю. Подготовьте всё, пожалуйста, сами. А завтра в два часа прощание в вашем зале, потом кладбище.

– Разумеется, – сказала я. – Желания вдовы для нас закон.

Она кивнула, положила на стол пухлый конверт и ушла так же, как вошла: на каблуках, с прямой спиной и без единого взгляда назад.

– Вот это женщина, – восхищённо произнёс Бонифаций. – Ни одной слезинки. Железная леди.

– Железная, – согласилась я. – Только вот слезинки-то никто не обещал. Я ни разу не видела, чтобы человек в горе так тщательно подбирал шляпку.

– Возможно, у неё такой способ переживать, – предположил Бонифаций.

– Возможно. – Я посмотрела на закрытую дверь. – А вы не замечали, Борис Фёдорович, что Лапшин, хозяин сантехнического империума, по слухам, всю жизнь боялся воды?

– Ещё как знал! – оживился Бонифаций. – По всему городу ходил анекдот: человек, который продаёт ванны, моется в тазике. Весь Заречинск смеялся. А в армии он, между прочим, вообще не служил: плоскостопие, мама, справка.

– Вот и я о том же, – сказала я. – Хотя, возможно, я просто ищу драму там, где её нет. Профессиональная деформация.

– Нина Сергеевна, – сказал Бонифаций, – вы у нас всего двенадцать часов на работе.

– Вот именно, – ответила я. – Пока не успела привыкнуть и окончательно деформироваться.

К вечеру на Царевне приехал Лапшин.

Фёдор Семёнович вёл катафалк со скоростью, которую я затруднилась бы назвать даже пешей, и остановился у чёрного хода ровно в тот момент, когда на улице стемнело. Молодой санитар в сине-зелёной куртке молча передал Бонифацию бумаги, молча кивнул мне и так же молча уехал на служебной машине. Бонифаций сказал, что в морге все такие: работа накладывает отпечаток на характер. Я ответила, что у меня тоже скоро наложит.

В подсобной комнате было тихо и прохладно. На столе лежал чёрный мешок, рядом на стуле висел костюм, который оставила вдова: тёмно-серый, дорогой, с галстуком цвета сливы. Аудитор уже сидел на коробке с запасными венками и смотрел на мешок так, как смотрит проверяющий, когда ему не нравится отчётность.

– Ну, приступим, – сказала я и почувствовала, как у меня похолодели руки.

Бонифаций, к моему облегчению, оказался профессионалом, который мог дать фору любому дипломированному танатопрактику из столицы. Он объяснял тихо и без лишних слов, как будто вёл репетицию. Мама позвонила в самый напряжённый момент и потребовала отчёта, надела ли я перчатки. Я шёпотом ответила, что надела.

– И не хихикай, – сказала мама. – Нервное хихиканье в таких случаях – признак непрофессионализма.

– Мама, я не хихикаю. Я работаю.

– Вот и работай, – сказала мама и положила трубку.

Мы сняли с покойного больничную простыню, чтобы одеть его в привезённый костюм. Я старалась смотреть только на то, что нужно, и разговаривала вполголоса, как в библиотеке. Лицо было спокойным и каким-то чужим, как бывают чужими лица на групповых фотографиях, когда человек на снимке вроде бы знакомый, а вспомнить, кто он, не получается. Я списала это на обстановку. Мы никогда не видели Лапшина вживую, только на рекламных щитах, где он улыбался так, как не улыбаются даже во сне.

Я взяла его руку, чтобы продеть её в рукав рубашки, и вдруг замерла.

На внутренней стороне предплечья, чуть выше запястья, синел рисунок: якорь с обвитым вокруг него канатом и две выцветшие буквы под ним. Татуировка была старая, расплывшаяся по краям, из тех, что делают в молодости и носят всю жизнь. Из тех, что делают морякам.

Я посмотрела на Бонифация. Бонифаций смотрел на меня. Аудитор, не мигая, смотрел на татуировку, и в его жёлтых глазах читалось то самое выражение, которое бывает у аудиторов, когда в отчёте обнаруживают лишнюю цифру.

– Борис Фёдорович, – сказала я очень тихо. – У Лапшина была водобоязнь?

– Была.

– И в армии он не служил?

– Белобилетник. Плоскостопие, мама, справка.

– Тогда скажите мне, пожалуйста, – я повернула руку покойного так, чтобы свет упал на синий якорь, – откуда у него на руке это?

Бас Бонифация, способный заглушить оркестр из сорока человек, вдруг стал тонким, как флейта.

– Нина Сергеевна, – прошептал он. – А что, если это и не Лапшин вовсе?

Мы стояли в тишине подсобки, а на столе лежал человек в дорогом костюме, которого завтра в два часа дня должны были хоронить по высшему разряду, в закрытом гробу, без фотографий и без единого лишнего взгляда.

Кто он такой, мы не знали. Но одно я знала наверняка: вдова, заказывая прощание, ни разу не спросила, как я собираюсь его готовить.

Глава 2. Закрытый гроб

– Звоним в полицию, – сказала я.

– И что вы им скажете? – спросил Бонифаций.

Вопрос был хороший. Я стояла в подсобке с телефоном в руке, рядом на столе лежал человек в наполовину надетой рубашке, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы представить этот разговор целиком.

«Здравствуйте, у нас в похоронном бюро лежит покойник с татуировкой».

«Поздравляем. Это преступление?»

«Нет, но у него не должно быть татуировки».

«Кто вам это сказал?»

«Бонифаций».

«Какой Бонифаций?»

– Они посоветуют мне выпить валерьянки, – признала я.

– И будут правы, – вздохнул Бонифаций. – Документы из морга в порядке. Свидетельство о смерти есть, подпись есть, печать есть. Заказчица – законная вдова, которая платит и ни во что не вмешивается. Против нас якорь на руке. Якорь, Нина Сергеевна, это не улика. Якорь – это рисунок.

– А если он ошибся? – спросила я. – Если Лапшин в молодости тайком наколол себе эту гадость, а потом двадцать лет скрывал от жены и от всех?

– Тогда нам повезло: мы сэкономили на звонке в полицию.

Он был прав, и это раздражало. Я сфотографировала татуировку на телефон, с трёх сторон, при нормальном свете и при свете настольной лампы. Буквы под якорем расплылись так, что разобрать их было невозможно, но сам рисунок вышел чётким, как на открытке из порта. Потом мы закончили то, что начали: надели рубашку, застегнули пиджак, повязали галстук цвета сливы. Руки у меня больше не дрожали. Удивительно, как быстро человек привыкает к странностям, когда у него нет выбора.

– Хороший тамада знает одно правило, – сказала я, когда мы закрыли крышку. – Если на свадьбе начинается скандал, его не останавливают. Его наблюдают. Останавливать скандал – значит мешать ему развиваться, а ты должен понять, кто с кем и из-за чего.

– Мы не на свадьбе.

– Мы на прощании, Борис Фёдорович. Это тот же банкет, только без танцев и с более искренним составом гостей. Завтра в два часа к нам придут все, кто знал Лапшина. И я очень хочу посмотреть, как они будут себя вести.

Бонифаций помолчал. Потом сказал:

– Вы в дядю.

– В каком смысле?

– Он тоже любил смотреть.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но Аудитор вдруг спрыгнул с коробки, прошёл по столу, наступил на бумаги из морга и сел на них, как печать. Мы с Бонифацием переглянулись. Кот смотрел на нас так, словно хотел сказать: «Я ничего не говорю, но бумаги у вас странные».

* * *

Утром мама, которая обычно спит до девяти, пришла на кухню в восемь и сообщила, что едет со мной.

– Мама, это рабочее мероприятие.

– Я знаю. Я хочу посмотреть, как ты работаешь. Двадцать лет ты вела чужие свадьбы, а я ни разу не была. Ты не приглашала.

– Потому что ты бы выставила оценки тамаде.

– Я выставляла оценки всем, – с достоинством ответила мама. – Это называется «обратная связь».

Спорить я не стала, потому что знала: бесполезно. Антонина Львовна надела своё лучшее тёмно-синее платье, взяла сумку размером с небольшой чемодан и села на заднее сиденье такси с таким видом, словно ехала принимать экзамен.

К двум часам дня в нашем зале собралось человек семьдесят. Я стояла у входа и, по привычке, считала. Гости на похоронах удивительно похожи на гостей на свадьбе, только одеты солиднее и разговаривают тише. Каждый из них делает то же самое, что и за праздничным столом: смотрит, кто пришёл, кто с кем, кто как выглядит и кто сколько стоит. Вдовы в таких случаях обычно вызывают особенное внимание, и не зря: в каждом зале есть человек, которому интересно, кому достанется наследство.

Гроб, закрытый, блестящий, стоял посреди зала на возвышении, утопая в лилиях. Венок от «Лапшин-Сан» занимал полстены и сообщал серебряными буквами: «Любимому директору от коллектива». Рядом висел другой, поскромнее: «От друзей». Я посмотрела на ленточку. Почерк на ней был странно торопливый, как будто писали в спешке.

Элеонора вошла последней. На ней снова было чёрное, теперь с длинной вуалью, которая закрывала лицо ровно настолько, чтобы его нельзя было рассмотреть, и ровно настолько, чтобы все гадали, что за ним. Она прошла к первому ряду, села, положила руки на колени, и я поняла, что сейчас начнётся лучшее шоу моей карьеры.

Я шагнула вперёд и заговорила.

– Дорогие друзья, – сказала я, и зал затих, как затихает всегда, когда слышит хорошо поставленный голос. – Сегодня мы собрались, чтобы проститься с Валерием Андреевичем Лапшиным. Человеком, чья жизнь была связана с водой: он приносил её в дома тысяч людей. Он дал им возможность открыть кран и почувствовать, что в доме всё хорошо.

Где-то в середине зала кто-то всхлипнул. Надо же, подумала я. Водой попала. Я была довольна собой: пятнадцать лет тамадства не прошли даром. А вот в первом ряду не шелохнулись.

Бонифаций, стоявший у органа, который дядя когда-то купил и которого все побаивались, запел. Он начал тихо, почти шёпотом, и только на втором куплете позволил басу раскрыться. Вдовы в зале всхлипнули в унисон. Мужчины замерли. Кто-то в заднем ряду достал платок. Мама, сидевшая в последнем ряду с прямой спиной, записывала что-то в блокнот.

После Бонифация я объявила выступления друзей и коллег. Первым вышел мужчина лет пятидесяти пяти, грузный, в мятом костюме, с покрасневшим лицом. Он был похож на покойного, как бывают похожи родственники: тот же нос, тот же подбородок, только лицо старше и мягче.

– Я Аркадий, брат, – сказал он, и голос у него сорвался. – Валерка… Валерка, как же ты так?

Он не договорил. Он закрыл лицо руками, плечи его затряслись, и я заметила, что платка у него нет, а слёзы текут между пальцев. Настоящие, неуправляемые, некрасивые, такие, которые не умеют опаздывать. Я видела много слёз, но такие на свадьбах бывают только у отцов невест.

Я шагнула к нему, тихо предложила стакан воды и помогла сесть. Он вцепился мне в руку и прошептал:

– Вы не понимаете. Он был моим братом. Он звонил мне каждое воскресенье…

– Понимаю, – ответила я, и, к собственному удивлению, не соврала.

И вот тогда я увидела Элеонору.

Она плакала. Впервые за всё время, что я её видела. Вуаль слегка приподнялась, платочек лёг на щёку, и по лицу потекла слеза, красивая, как в рекламе туши. Беда была в том, что она потекла ровно через две секунды после того, как зарыдал Аркадий. Как реплика суфлёра, которую актриса забыла и теперь торопливо добирает, чтобы не выбиться из роли.

Я сделала вид, что ничего не заметила, и объявила следующего выступающего.

Следующим был Константин Фролов, партнёр покойного по бизнесу. Высокий, подтянутый, с благородной сединой и голосом, которому хотелось верить. Он сказал, что с Валерием они прошли огонь, воду и кредиты, что таких людей, как Валерий, больше не делают, что «Лапшин-Сан» будет жить, потому что этого хотел бы Валера, и что он, Константин, сделает всё, чтобы память друга не пострадала. Он говорил пять минут, и зал, кажется, готов был аплодировать, но вовремя вспомнил, где находится.

Я наблюдала за ним внимательно. У него не было ни одной неловкой паузы, ни одной фальшивой ноты. Правильная мимика, правильный голос. Всё как надо. Только вот что странно: за пять минут речи он ни разу не взглянул на гроб. Ни разу. Люди, говорящие о друге над его телом, обычно смотрят на гроб. Невольно. Как актёры смотрят на партнёра, с которым играют сцену.

Что ж, возможно, ему тяжело смотреть.

В конце, когда все выступили, к Элеоноре подошла девушка лет двадцати пяти, худенькая, с заплаканными глазами и небрежно собранными в хвост волосами. Она что-то шепнула вдове на ухо, та сухо кивнула, и девушка, не попрощавшись ни с кем, быстро вышла из зала. Позже я узнала, что это Вика, секретарша Лапшина. Тогда я просто заметила, что слёзы у неё настоящие, а вот с Элеонорой они даже не поздоровались.

Мама в последнем ряду перевернула страницу блокнота.

* * *

Процессия на кладбище растянулась почти на два километра. Фёдор Семёнович вёл Царевну строго тридцать километров в час, не обращая внимания на гудки, и за нами скопилась вереница машин, в том числе рейсовый автобус, пассажиры которого, судя по лицам, считали происходящее личным оскорблением.

– Мои клиенты не торопятся, – сказал Фёдор Семёнович, когда мы тронулись.

– Но остальные-то торопятся, – заметила я.

– Остальные, Нина Сергеевна, рано или поздно окажутся моими клиентами.

Он говорил это с такой спокойной уверенностью, что возразить было нечем.

На кладбище было ветрено. Жёлтые листья срывались с берёз и прилипали к чёрным пальто, будто и они прилетели проститься. Могилу вырыли на новом участке, у самой дороги, между двумя свежими холмиками. Гроб стоял на траурных козлах, накрытых чёрным сукном, венки лежали рядом, родные стояли полукругом. Я следила за порядком: распределяла цветы, показывала, где встать, объясняла, когда бросать землю. Вдова держалась в стороне и смотрела на гроб, как смотрят на витрину, которую нельзя разбить.

Я на минуту отвернулась, чтобы забрать у Бонифация список слов для прощания, и в этот момент кто-то коснулся моего локтя.

Рядом стояла невысокая женщина лет пятидесяти пяти, в сером платке и старом пальто. Лицо у неё было усталое и какое-то стёртое, как у человека, который давно не высыпался. Руки – красные, натруженные. Она не смотрела ни на гроб, ни на вдову. Она смотрела на меня.

– Вы ведь заметили, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Я видела, как вы смотрели на него. Вы заметили.

– Простите? – Я старалась не менять выражения лица. – Вы кем приходитесь…

– Не важно. Вы заметили, что это не он. Я вижу. Вы единственная.

Мне показалось, что ветер на секунду стих.

– Послушайте, – торопливо сказала женщина. – Молчите. Никому не говорите. Ни полиции, ни родным, ни этому вашему… – она кивнула на Бонифация. – Молчите, иначе вы следующая.

– Кто вы? – спросила я. – Что вы знаете?

Но она уже отступала, пятясь в сторону аллеи, в толпу пожилых женщин, которые пришли на кладбище по своим делам и стояли, укрывшись от ветра за чужими спинами. Я шагнула за ней, но между нами встал Фёдор Семёнович с венком, потом Аркадий с платком, потом кто-то из коллег «Лапшин-Сан», и когда я вывернулась из этой толпы, серого платка нигде не было.

Я стояла, глядя на чужие спины, и слушала, как колотится сердце. Вот она, думала я, награда за профессиональное любопытство. Вот тебе, Нина, и полгода бюро.

– Нина Сергеевна, – тихо позвал Бонифаций. – Пора.

Я вернулась к гробу. Церемония шла своим чередом: кто-то читал молитву, кто-то плакал, ветер трепал ленты на венках. Гроб стоял на чёрных козлах, лакированная крышка блестела под бледным осенним солнцем. Я привычным взглядом окинула её, проверяя, не упало ли что-то, не сдвинулись ли цветы.

И замерла.

Когда мы привезли гроб на кладбище, крышка была идеально чистой: Бонифаций лично протирал её мягкой фланелью, а я проверяла, нет ли пылинки. А сейчас, прямо на уровне изголовья, на свежем лаке отчётливо виднелся отпечаток ладони. Большой, влажный, мужской, с чёткими линиями кожи. Кто-то прижал ладонь к крышке, подержал и убрал. И рядом с ладонью, на самом краю отпечатка, был виден полукруглый след тяжёлого перстня: широкая дуга с мелкой косой насечкой по ободу.

Я обернулась. Все стояли на своих местах. Вдова с платочком, Аркадий с опухшим лицом, Фролов с благородной сединой, Вика у дальнего дерева, прижимая к груди сумочку. Никто не шевелился. Все выглядели так, как выглядят люди на похоронах.

Но за те несколько минут, пока я стояла к гробу спиной, кто-то подошёл к нему вплотную и прикоснулся. И этот кто-то не хотел, чтобы его видели.

Глава 3. Люся из морга

Утром мама вручила мне оценочный лист.

Не подумайте, что я преувеличиваю. Это был настоящий лист в клетку, вырванный из школьной тетради, расчерченный по линейке на графы, с итоговой отметкой и рекомендациями. Антонина Львовна протянула его за завтраком с той же торжественностью, с какой тридцать лет вручала родителям табели.

– «Вступительное слово – девять, – читала я вслух, размешивая чай. – Музыкальное сопровождение – десять, Борис Фёдорович выше всяких похвал. Организация – семь: ветер, листья, отсутствие тёплых пледов для пожилых гостей. Поведение кота – три».

– Аудитор при чём?

– Он сидел на книге соболезнований, – строго сказала мама. – Гости пытались расписаться, а им приходилось аккуратно отодвигать кота. Непрофессионально.

– Мама, он живёт там дольше меня.

– Вот именно. Должен знать порядок.

Я допила чай и подумала, что, если бы мама узнала про якорь, оценочный лист у неё разросся бы до трёх страниц. Поэтому я ничего не сказала. Я вообще давно решила, что маму лучше держать в неведении как минимум до тех пор, пока не станет ясно, кого именно мы хоронили.

Фотографию отпечатка ладони я сделала вчера, между молитвой и первой горстью земли, притворившись, что поправляю лилии. Снимок вышел неважный: пальцы видны хорошо, а вот перстень расплылся в полукруглое пятно, в котором можно было с одинаковым успехом разглядеть и насечку, и глаз инопланетянина. Я посмотрела на него ещё раз, спрятала телефон и подумала: вот вам и конец карьеры тамады. Пятнадцать лет я выясняла, кто с кем, а теперь, похоже, придётся выяснять, кто кого.

Бонифацию я рассказала про женщину в сером платке ещё вчера. Он выслушал, побледнел, достал из кармана чёрный платок и долго вытирал лоб, хотя на улице было прохладно.

– Я же говорил, – сказал он наконец. – Якорь – это не рисунок.

– Вы говорили обратное.

– Я говорил так, потому что надеялся на лучшее. Теперь надеяться нечего. Нина Сергеевна, вам нужен кто-то, кто понимает в таких вещах. Врач. Лучше патологоанатом.

– Есть такая, – сказала я. – Люся.

Люся, Людмила Гордеева, была моей подругой с седьмого класса и работала патологоанатомом в городской больнице. Ростом она была метр пятьдесят пять, голос имела как у диктора областного радио, а аппетит как у грузчика, и объединяло всё это одно: Люсю невозможно было смутить.

– Пельмени, – сказала она вместо приветствия и села за столик пельменной «Уют». – Двойную порцию. С уксусом.

– Люся, ты до обеда не ела?

– Я до обеда резала. Трудный день. Рассказывай.

Я рассказала. Всё, от гроба «Комфорт-люкс» до отпечатка на лаке. Люся слушала, не перебивая, и методично поглощала пельмени. Я давно заметила, что у людей её профессии серьёзные разговоры лучше всего получаются за едой. Возможно, сказывается привычка не терять времени.

– Фото, – сказала она, когда я договорила.

Я протянула телефон. Люся увеличила якорь, поморщилась, увеличила ещё раз.

– Самодельная, – сказала она наконец. – Видишь, линии неровные, местами толще, местами тоньше? В салоне такого не сделают, там руку набивают. Это иглой и тушью, лет тридцать назад. По краям растекается. И вот тут, – она ткнула вилкой в экран, – видишь шрамик рядом? Видимо, была ещё вторая наколка, выведенная потом.

– Люся, ты можешь его опознать?

– По фотографии татуировки? Нинка, ты что. Я же не гадалка на картах. – Она отложила вилку. – Но слушай. Вскрытия у Лапшина не было.

– Как не было?

– А вот так. Причина смерти – острая сердечная недостаточность, заключение терапевта и врача скорой. Вдова написала заявление, что по религиозным мотивам просит тело не вскрывать. Закон такое допускает, если нет подозрения на насильственную смерть. Всё чисто, всё законно. Только чистота эта, Нинка, подозрительна, как вылизанная кухня у человека, который вчера устраивал пир. Обычно, когда мужчина в расцвете лет умирает дома, приезжает полиция и назначают исследование. А тут ни полиции, ни исследования. И религиозные мотивы у человека, который верил разве что в смесители с подсветкой.

– Кто оформлял?

– Шорохов. И всё за одну ночь.

Я уже знала, кто такой Шорохов: Дмитрий Павлович Шорохов, заведующий городским моргом, человек, о котором Люся говорила так, как говорят о погоде: много и без восторга.

– Двадцать лет, – сказала Люся, заложив в рот очередной пельмень, – я наблюдаю за этим человеком. Он медлителен, как твоя Царевна. Ты ему бумагу дашь, он будет читать её до обеда, потом ещё сходит к начальству, потом пойдёт пить чай. Все знают: у Шорохова документы делаются неделю. А тут за одну ночь: принят, оформлен, подписан, печать. И ещё, – она понизила голос, – по журналу Лапшина принимал Коля Тихонов. Наш санитар.

– Молодой, в сине-зелёной куртке? Он вчера привёз тело.

– Коля в Анапе, – сказала Люся.

– В каком смысле?

– В прямом. Он с прошлой пятницы в отпуске, на море. Вчера вечером я лайкнула его фотографию с пляжа. Он там с арбузом. Очень довольный.

Мы помолчали. Где-то на кухне заскрежетала сковорода. Официантка, зевая, прошла мимо с подносом. Обычный вечер обычной пельменной, в которой два человека пытаются разобраться в том, кто кого похоронил.

– Значит, кто-то использовал Колину фамилию, – медленно сказала я. – Записал в журнал не того, а привёз… неизвестно кого.

– Или Колю заменили на время, а фамилию в журнале оставили для порядка. Или Шорохов сам всё подписал, а Колю вписал, чтобы не вызывать вопросов. Вариантов куча, но все они мне не нравятся. – Люся вытерла руки салфеткой. – Я завтра посмотрю регистрационный журнал и опись вещей при поступлении. Вдруг найдётся что-то, что объяснит, кого привезли. И напомню Шорохову про его ночное усердие: пусть объяснит, как это он за одну ночь так расстарался.

– Люся, только осторожно.

– Нинка, я режу людей за деньги. Осторожность у меня в крови.

Она усмехнулась, но глаза у неё были серьёзные.

* * *

Вернувшись в бюро, я первым делом запустила кота в кабинет.

Не то чтобы это был научный метод, просто Аудитор всегда ходил по кабинету как по своей вотчине, а я хотела, чтобы он мне что-нибудь подсказал. Кот прошёл по ковру, вскочил на дядин стол, сел на пачку бумаг и посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Вот, я тебе уже всё показал».

Я вздохнула. «Нинуша, ты справишься. Главное – смотри внимательно». Дядя Гавриил знал что-то такое, чего не знал никто. Или просто любил красиво выражаться.

Кабинет был тесный, заставленный шкафами, с запахом старой бумаги и лакированного дерева. На столе громоздились счета, квитанции, заявления, образцы венков и одна фотография в рамке: дядя в молодости, рядом с катафалком, с видом человека, которому очень нравится его работа. Я села в дядино кресло и стала перебирать бумаги.

Главным сокровищем, как выяснилось, была толстая амбарная книга в коленкоровом переплёте, в которую дядя записывал все заказы, сколько себя помнил. Записи шли столбиком: дата, фамилия, вид услуги, сумма. Почерк был мелкий, ровный, аккуратный. Я листала страницы, щурилась, искала нужную дату, и вот наконец.

«Лапшин В. А. – гроб «Комфорт-люкс» №7, закрытая крышка. Заказ принят лично. Оплачено вперёд, наличными. Срок: «по звонку». Особые отметки: заказчик просил без квитанции».

А ниже, карандашом, торопливым почерком, которого я почти не узнала, было приписано:

«Странный заказчик. Следить».

Я перечитала запись. Потом посмотрела на дату. Заказ был принят пятнадцать дней назад.

Почти за две недели до того, как Валерий Лапшин «скончался от инфаркта».

Аудитор, сидевший на бумагах, смотрел на меня с выражением, которое можно было перевести только одним способом: «Я же говорил».

Я встала и прошлась по кабинету. Живые люди не заказывают гроб за две недели до смерти. Вернее, живые не заказывают гроб на «по звонку», то есть на тот момент, когда им сообщат, что пора. Это делают только те, кто знает дату. Либо сам Лапшин знал, что скоро умрёт, а это странно, потому что инфаркт, как правило, вещь внезапная. Либо кто-то другой знал за него.

А дядя Гавриил, человек осторожный и наблюдательный, записал на полях: «Следить».

Интересно, успел ли он последить?

Я закрыла книгу, прижала к груди и почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Где-то за стеной тикали старые часы. На подоконнике, в лунном свете, лежала тень решётки. Я вдруг ясно представила себе, что за мной кто-то наблюдает из темноты двора, и, глупо, но отошла от окна.

– Аудитор, – сказала я, – ты был на стороне дяди?

Кот зевнул и отвернулся, давая понять, что не обязан отвечать на вопросы, которые задаются слишком поздно.

* * *

Люся позвонила в половине второго ночи.

Я лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове все сегодняшние открытия. Телефон завибрировал так неожиданно, что я чуть не уронила его себе на лицо.

– Нинка, – сказала Люся шёпотом. Голос у неё был совсем не радиодикторский. Тонкий, сиплый, торопливый. – Ты одна?

– Одна, мама спит. Что случилось?

– Я в морге. Пришла пораньше, не выдержала. Полезла в архив за журналом поступлений. Его нет.

– В каком смысле нет?

– Нет папки. Вообще. Вся папка по Лапшину исчезла: журнал, опись, копия свидетельства. Я весь архив облазила. Полка пустая, а вчера утром она стояла на месте, я сама видела.

У меня пересохло во рту.

– Может, Шорохов забрал?

– Я ему звонила, – прошептала Люся. – Раз десять. Телефон выключен. Я ему домой звонила. Жена говорит, что он вчера вечером ушёл на работу и не вернулся. Нинка, он двадцать лет ни разу не пропускал ни одной смены. А тут пропал.

Я села на кровати. За окном шелестели тополя. Где-то далеко проехала машина.

– Люся, уходи оттуда, – сказала я. – Прямо сейчас.

– Да я уже ухожу. Только…

Она вдруг замолчала. В трубке послышался странный звук, то ли скрип, то ли шаги, то ли хлопок двери. Потом тихий, почти беззвучный вздох, и связь оборвалась.

Я набрала её номер. Гудки шли долго и ровно. Потом включился автоответчик.

– Люся, – прошептала я в пустоту. – Люся, отвечай.

Никто не ответил.

Глава 4. Следователь Вершинин

Люся перезвонила через сорок минут.

Все эти сорок минут я провела в состоянии, которое мама называет «метанием по квартире». Я обошла кухню, комнату, прихожую, выглянула в окно, проверила замки, села, встала, снова обошла кухню, и к моменту звонка успела вообразить себе всё: от похищения до встречи с инопланетянами.

– Нинка, – сказала Люся. Голос был тусклый, с хрипотцой, как у человека, которого только что вытащили из шкафа. – Я жива. Я в отделении. Приезжай, если хочешь.

– В каком отделении?

– В милиции, то есть в полиции. Никак не привыкну. В общем, приезжай.

Я натянула джинсы, пальто поверх пижамной кофты, оставила маме записку «Срочное дело, не волнуйся» и вызвала такси. Записка, конечно, была бесполезна: если что-то способно заставить Антонину Львовну волноваться, так это слова «не волнуйся».

Отделение полиции в три часа ночи выглядело так, как выглядят все казённые здания в это время суток: тусклый свет, запах хлорки и кофе, дежурный за стеклом, который смотрит на тебя, как на случайного прохожего, пришедшего не по адресу. Я назвала фамилию Люси, дежурный кивнул и нажал кнопку. Турникет щёлкнул. Я шла по коридору и думала: интересно, а по какой статье можно посадить человека за то, что он всю ночь смотрел в потолок?

Люся сидела в кабинете на жёстком стуле, закутавшись в чей-то китель. Перед ней стоял стакан с остывшим чаем, а напротив, за столом, сидел мужчина.

– Нина Сергеевна Пряникова? – спросил он, не поднимая головы от бумаг. – Садитесь.

Я села и принялась его разглядывать. Лет сорок пять, подтянутый, с острыми скулами и висками, тронутыми сединой. Галстук ослаблен, рукава рубашки закатаны, на столе кружка с чаем и долькой лимона. На лице было то выражение терпеливой усталости, которое бывает у людей, которым каждый день рассказывают неправдоподобные истории, и которые давно научились слушать до конца, чтобы потом с удовольствием разоблачить.

– Майор Вершинин, Сергей Игнатьевич, – представился он и наконец посмотрел на меня. Глаза у него были серые, внимательные, с лёгкой иронией. – Ваша подруга утверждает, что вы можете объяснить, зачем она в два часа ночи взломала архив городского морга.

– Я не взламывала! – подала голос Люся. – У меня ключи!

– У вас ключи от кабинета, Людмила Викторовна, – терпеливо сказал Вершинин. – А в архив вы попали через технический коридор, минуя охрану. Это, во-первых. А во-вторых, сработала сигнализация.

– Я ничего не трогала!

– Вы сняли с полки папку, которой там не оказалось. Если вы ничего не трогали, то какую именно?

Люся открыла рот и закрыла. Я поняла, что пора вмешиваться.

– Сергей Игнатьевич, – сказала я, – у нас очень странная история. Я понимаю, как это прозвучит, но прошу выслушать.

– Я слушаю всех, – ответил Вершинин. – Особенно по ночам.

Я рассказала. Опять всё сначала, от гроба «Комфорт-люкс» до звонка Люси. Про вдову, про Аркадия, про Фролова, про женщину в сером платке. Про татуировку. Вершинин слушал молча, не перебивая, и единственное, что выдавало его чувства, это дольки лимона: он методично отрывал от них мякоть и складывал на блюдце, словно строил маленькую пирамиду.

– Вы фотографировали покойника, – сказал он, когда я закончила.

– Только руку.

– Без согласия родственников.

– Я не знала, что нужно согласие.

– Нужно. – Он вздохнул. – Показывайте.

Я показала фото якоря. Он посмотрел, потом перевёл взгляд на снимок отпечатка ладони, потом опять на меня.

– Вы ещё и могилу фотографировали.

– Крышку гроба.

– Нина Сергеевна, – сказал майор, и мне показалось, что ему стоит большого труда сохранять невозмутимость, – давайте я вслух перечислю, что у нас есть. Человек с сердечным приступом. Закрытый гроб по желанию жены. Татуировка, которую вы нашли на теле и которой, по словам вашего сотрудника, быть не должно. Перстень на лаке, который вы разглядели на снимке и даже не уверены, что это перстень. Анонимная женщина в платке. И подруга-патологоанатом, которая вскрыла архив, потому что у вас было, пардон, нехорошее предчувствие. Вы понимаете, как это выглядит со стороны?

– Как история, которую невозможно выдумать, – ответила я.

– Как история, которую легко выдумать, – сказал он.

Я хотела обидеться, но он вдруг добавил совсем другим тоном:

– Вот только есть одна неприятная деталь. Дмитрий Павлович Шорохов, заведующий морга, пропал вчера вечером. Жена подала заявление. Мы ищем его с утра. Телефон выключен, машина стоит у дома. А его кабинет открыт, и в нём, судя по всему, кто-то рылся.

Мы с Люсей переглянулись.

– И вот это, – продолжил Вершинин, – настораживает меня гораздо больше, чем якорь на чьей-то руке. Но заметьте: я не говорю, что вы правы. Я говорю, что есть факты, которые нужно проверить. Проверять их буду я, а не вы. Вы – хозяйка похоронного бюро, единственный человек, видевший тело, и единственный человек, упоминающий татуировку. Если я захочу быть недобрым, то скажу, что у вас конфликт интересов.

– Какой?

– Вы наследница, которая не хочет держать бюро, а потому заинтересована в громком скандале. Или в чьих-то неприятностях. Вам это выгодно.

– Мне это не выгодно! – возмутилась я. – Мне это мешает спать!

– Вот и идите спать, – мягко сказал Вершинин. – Домой. И больше ничего не предпринимайте. Любители в таких делах обычно становятся не свидетелями, а потерпевшими.

Я встала. Люся встала тоже. Он проводил нас до дверей и, прежде чем открыть, вдруг спросил:

– Людмила Викторовна, а почему вы решили идти в архив именно ночью?

– Потому что днём там люди, – честно сказала Люся.

– Резонно, – кивнул майор. – До свидания.

* * *

На крыльце отделения было прохладно. Фонарь над дверью мигал, как маячок. Люся натянула китель на плечи и какое-то время молча смотрела на пустую улицу.

– Он мне не нравится, – сказала она наконец.

– Мне тоже.

– Но он хотя бы слушает.

– Люся, что на самом деле случилось в морге? Я же слышала шаги.

Люся вздохнула и села на ступеньку, прямо в пальто на голое платье.

– Я нашла пустую полку, – сказала она тихо. – Хотела уйти. И тут услышала: где-то в секционной открылась дверь. Я, Нинка, не трусиха, но в такие моменты ноги сами подгибаются. Я выключила телефон и спряталась в шкафу с халатами. Там, между прочим, очень тесно. Я простояла минут десять. Кто-то ходил по коридору. Медленно, не торопясь. Останавливался, что-то двигал. Потом открыл мой шкаф.

– Люся!

– Нет, не мой, соседний. Я услышала скрип двери, а потом… – она поёжилась. – Запах. Очень сильный. Дорогой одеколон, сладковатый, с табаком. Не такой, как у наших врачей, наши пахнут больничным мылом. А потом загудела сигнализация, человек выругался, и я услышала, как он убегает. А следом приехал наряд.

– Ты его видела?

– Нет. Только запах. – Люся потёрла виски. – И знаешь, Нинка, ещё вот что. Шаги были лёгкие. Человек в дорогой обуви. Не грузчик, не санитар. Кто-то, кто привык ходить по ковролину.

Я села рядом. Мы сидели на ступеньках и молчали, как сидят люди, которым только что удалось выбраться из чужой беды, и которые не знают, радоваться или бояться.

– Поехали, – сказала я. – Ты ночуешь у нас.

– У вас мама.

– Мама будет рада. Она любит, когда в доме что-то происходит.

* * *

Маму мы застали на кухне.

Антонина Львовна не спала. Она сидела за столом в халате и очках, перед ней лежал лист ватмана, исчерченный линиями, стрелками и колонками, а в руке она держала красный фломастер с выражением, которое я помнила ещё со школьных времён: так она смотрела на ученика, который пытался списать контрольную.

– Садитесь, – сказала она вместо приветствия. – Чай в чайнике. Людмила, ты бледная, съешь бутерброд.

– Мама, – осторожно начала я, – ты, наверное, не поняла…

– Я всё поняла. Ты ушла ночью, оставив записку «не волнуйся». Это третий раз в твоей жизни, когда ты пишешь такую записку, и все три раза за ней стояла очень неприятная история. – Мама отпила чай. – К тому же я подслушивала.

– Что?

– Вчера вечером. Ты говорила по телефону с Людмилой, я стояла за дверью. Тридцать лет работы в школе приучили меня к педагогической бдительности. Без неё не узнаешь, кто рисует на парте.

Я открыла рот, но слов не нашлось.

– Вот, – мама кивнула на ватман. – Я составила таблицу. Подозреваемые, мотив, возможность, алиби. Вдова – хладнокровная, есть мотив: наследство. Брат – эмоциональный, но это ничего не значит, эмоциональные убивают чаще. Партнёр – подозрителен тем, что ни разу не посмотрел на гроб. Секретарша – неизвестно. Заведующий – пропал, то есть либо убийца, либо жертва. Женщина в платке – кто-то, кому нужна помощь.

– Мама…

– Я не закончила. Рекомендации. Первое: не ходить по ночам одной. Второе: всё записывать. Третье: не доверять никому, кто говорит красиво.

– Это про Фролова?

– Это про всех, – сказала мама. – Но про Фролова в особенности.

Люся захихикала, потом расхохоталась, потом закрыла лицо руками и долго не могла остановиться. Я поняла, что у неё просто отпускает нервы. Мама, не прекращая изучать ватман, подала ей стакан воды, и я в который раз подумала, что, если бы в нашем городе существовал конкурс на лучшего следователя, первое место взяла бы учительница на пенсии.

* * *

К одиннадцати утра, когда я, невыспавшаяся и злая, сидела в кабинете с очередной чашкой кофе, в дверь постучали.

– Можно? – спросил Игорь.

Мой бывший муж стоял на пороге с видом человека, который очень не хочет быть здесь и при этом очень нуждается. Он похудел, постригся и зачем-то надел новую куртку, явно молодёжную, с каким-то спортивным принтом на груди.

– Игорь. Я же сказала Бонифацию…

– Он сказал, что ты в отъезде. Я решил подождать.

– Я вернулась.

– Вижу. – Он потоптался. – Нина, ну не злись. Я на минуту. Во-первых, пластинки.

– Во-вторых, деньги, – сказала я.

Игорь смутился.

– Кристине скоро день рождения. Я хотел оплатить ей годовые курсы повышения квалификации, но денег не хватает, а у тебя теперь… – он обвёл рукой кабинет, – свой бизнес.

Я долго смотрела на него и вдруг поняла, что не злюсь. Совсем. Мне стало даже немного смешно. Человек пришёл к бывшей жене просить деньги на подарок новой. Причём пришёл в похоронное бюро. В этом была какая-то своя, высокая поэзия.

– Игорь, – сказала я, – тебе известно, чем я сейчас занимаюсь?

– Ну, хоронишь кого-то…

– Вот именно. У меня здесь такие дела, что твоя Кристина с её курсами… – я не закончила, потому что в дверь вошла мама.

– Игорь, – сказала Антонина Львовна с интонацией, которую я знала слишком хорошо. – Какая приятная неожиданность.

Игорь побледнел. Он всегда её побаивался.

– Антонина Львовна, здравствуйте…

– Не нужно церемоний. Вы пришли за пластинками и за деньгами. Мы дадим вам и то и другое, но не бесплатно. Вы помогаете нам с венками. Нужно перенести тридцать штук в кладовую, потому что у нас завтра новый заказ.

– Мама…

– Нина, не мешай. Игорь, это называется «общественно полезный труд». Вам полезно.

Игорь, бормоча что-то, отправился таскать венки. Мама проводила его взглядом и сказала шёпотом:

– Вот видишь. Мужчина должен быть занят делом.

Через час Игорь, вспотевший и обиженный, стоял посреди зала с последним венком и вдруг сказал:

– Кстати, Нина, а Лапшин, это который «Лапшин-Сан»?

– Да. Ты его знал?

– Я не знал. Но партнёра его знаю, Фролова. Он у нас в клубе. По вторникам и пятницам, стабильно. Очень приятный человек, всегда платит вперёд.

– Вперёд? – переспросила я.

– Ага. За год. Говорит, так удобнее.

Я посмотрела на маму. Мама посмотрела на меня. Вперёд платили всё: гроб, абонемент, наверное, и жизнь. Мы одновременно подумали об одном и том же и одновременно решили промолчать.

– Спасибо, Игорь, – сказала я. – Деньги получишь. Пластинки тоже.

– Правда? – удивился он.

– Правда. Только больше не приходи.

* * *

Вершинин появился в бюро в половине третьего.

Он вошёл без стука, как входят люди, которые привыкли, что двери открываются. Одет был в тёмную куртку, под мышкой держал тонкую папку, а на лице сохранялось то же выражение терпеливой иронии.

– Нина Сергеевна, – сказал он. – Поговорим наедине.

Мы прошли в кабинет. Аудитор, лежавший на подоконнике, открыл один глаз, оценил вошедшего и снова закрыл, давая понять, что допрос возможен, но без его участия.

Вершинин сел, положил папку на стол и открыл.

– Сегодня утром, – сказал он, – в районное управление пришло письмо. Анонимное. Я хочу вам его показать.

Он достал лист бумаги, отпечатанный на принтере, и положил передо мной. Текст был короткий, в несколько строк. Я прочла, и у меня похолодели руки.

«Хозяйка бюро «Архангел» Н. С. Пряникова вмешивается в расследование смерти В. А. Лапшина и распространяет ложные сведения. Ей известно, что в гробу лежит не Лапшин. Обратите внимание на неё».

Я подняла глаза.

– Это написано не вчера, – сказал Вершинин. – Письмо пришло в управление сегодня утром, но зарегистрировано ещё вчера вечером, в восемнадцать сорок. Вы пришли ко мне только ночью.

– Значит… – начала я.

– Значит, – тихо закончил он, – кто-то знал, что вы знаете, ещё до того, как вы успели мне об этом сказать. Кто-то наблюдает за вами, Нина Сергеевна. И этот кто-то очень хочет, чтобы я поверил, будто проблема не в Лапшине, а в вас.