Пророчество имени себя

Глава 1. ГУЛЬТ

Я сидел напротив своего начальника, судебного исполнителя Лата Сабилини, в трясущейся карете. За окном мерно тянулись скучные холмы и кустарники, перемежающиеся редкими деревнями. Конвой двигался в Гульт, где вот уже неделю в темнице томилась императрица-самозванка. Мы должны были перевезти её в Каницу, где был расположен суд.

Помимо попытки выдачи себя за правительницу всея континента ей вменяли организацию культа имени самой себя. Что ж, хотя бы не в честь какого-нибудь демона и на том спасибо.

Конвой состоял из отряда королевской гвардии, и что интересно — гвардия королевская, а законы были имперские. Всё моё детство пришлось на последнего императора из династии Цесариков, но он умер от старости, а за ним при подозрительных обстоятельствах умер и весь род. Ныне правил регентский совет. Бессрочно. Даже без своего центрального звена держава жила на отголоске величия. Шло время, и всё больше местечковых данников отказывались от обязательств, и всё больше административных чиновников объявляли себя королями и герцогами своих собственных владений.

Но почти никто не осмелел публично объявить о независимости.

От скуки я полез в ящик под сиденьем и вытащил бутылку ламбуржского вина 1583 года — почти двадцать лет выдержки. Показал её Сабилини:

— Для расслабления.

Он поморщился, будто я предлагаю яда.

— Очень хотелось бы, но нет, — Лат помолчал секунду, но почувствовал нужду хоть как-то объяснится. — Болел, даже пиво не идёт.

Я удивился. Сабилини никогда не отказывался от выпивки. Известный в узких кругах пьяница, он был тем, кто мог вести протокол "под градусом". Не хотелось настаивать — болезнь или нет, а пить такую роскошь в одно горло было некрасиво и расточительно.

— Слышал, Фронтир всё ближе к Турс-ай-Балану, — ни с того ни с сего начал рассказывать монсеньор. — Красивый город — ещё доимперской постройки. В рыцарском ордене идиоты одни — мы ведь за всю историю имели дела с чем похуже, что нам какой-то пустырь с призраками!

Сабилини был родом из Турс-ай-Балана. По правде, обыватели (да и аристократия) называли его Тайбом. Приступ сентиментальности на трезвую голову было не в духе пристава. Он пытался доказать себе, что Фронтир это пустяк, плевое дело, которое дилетанты-тауматурги из рыцарских орденов не могут решить уже двенадцать лет. Я мало что слышал об этом месте — говорят дела там странные: люди с ума сходят, всегда полный штиль и прохлада, как на кладбище ранним утром; а в центре всего стоит древний город Садельнот, во дворце которого по ещё безумным слухам прячутся оккультисты.

***

Дорога постепенно менялась. Мощёная плитка главной дороги сменилась грунтом — Гульт уже давно не село, а ехать приходится по грязи. И как только самозванку могли поймать в таком дурацком месте?

Так прошел час, два, три.

Шесть.

Сабилини приоткрыл окошко и окликнул кучера:

— Где мы? Почему так долго?

— Был разбитый мост, ваше благородие, мы едем крюком.

Пристав выпучил глаза от возмущения:

— Почему не доложили?! Труби остановку! — раздражённо приказал он и выскочил из кабины. Но едва ступив на землю, задрал голову.

Что-то заслонило дневное солнце, и всё вокруг погрузилось в тень. Лат Сабилини застыл на месте лишь на пару секунд, после чего резко метнулся под днище кареты. Я выпрыгнул наружу.

Порыв ветра ударил в лицо, и вдруг перед правым всадником с противным криком и гнилым зловонием рухнуло с неба огромное пернатое существо. Трёхметровое, с покрытой язвами ощипанной головой оно выглядело карикатурно и оттого даже страшнее. Оно разинуло своё пасть, за что тут же было одарено клинком в свою глотку, но успокаиваться было рано: тварь была не одна, и её сородичи, приземляясь, окружали нас со всех сторон.

— ХИ-МЕ-РЫ! — рявкнул лейтенант.

Наш небольшой отряд мгновенно погрузился, как мне казалось, в хаос. Заряжать карабины было некогда — некоторые стражники принимали бой спешившись, прижавшись к лошадям спиной. Гвардейцы сразу взяли инициативу, но быстро падали наземь.

Возничий попытался вырваться из месива: протиснулся к обочине, пробежал всего несколько метров… и рухнул мешком на сухую траву — на спине была изображена причина в виде двух красных рваных линий.

Слышу выстрел из пистоля. Лейтенант метко выбил глаз одной пташке — та затрепетала крыльями и покатилась кубарем прочь, вскрикивая от боли, пока не упокоилась навсегда, только подёргивая лапой.

Пока я приходил в себя, Сабилини уже выбрался с другой стороны кареты, вскочил на уцелевшего скакуна и бросил на меня выразительный взгляд.

Я всё понял без слов: "Пора бежать". На ходу прыгнул, чтобы забраться к нему на лошадь и в тот же миг возле головы пронёсся бледно-жёлтый клюв — ещё чуть-чуть, и было бы поздно: конь рванул вбок, спасаясь, и меня сбросило. Я изо всех сил держался одной рукой за борт седла, свисая с бочины лошади, пока Сабилини маневрировал сквозь бойню.

Галоп швырял меня как флажок на ветру. Не знаю, как мне тогда удалось удержаться. Но вот конь резко сбавил ход — и я по инерции лечу несколько метров вперёд и группируюсь, как умею.

Ещё не оправившийся от тряски и удара о землю замечаю Сабилини, лежавшего неподалёку. На нас уже нацелилась химера, отколовшаяся от стаи ради бежавшей добычи. Бросаюсь к сеньору — нет сознания, — у основания шеи расплывался кровавый след.

Судорожно достаю пистоль.

Навожусь — визгливое уродство уже выставило свои зазубренные когти в полёте.

— Цесарик! Я всё ещё слуга твоему закону — не оставь меня!

***

В глаза светит тусклый синий свет, постепенно становясь ярче. Пытаюсь закрыться рукой, но она непослушно упала на грудь как ватная, сделав пол-оборота в воздухе. Замечаю, что не дышу и сразу задыхаюсь. Пытаюсь прокашляться — и будто дышу в первый раз.

Я хватал воздух как бешенный. Зрение прояснилось, стал возвращаться слух. Пропало свечение — щелкнула откидная крышечка, закрыв сапфир.

На меня смотрел смольноволосый парень, сдержанно улыбнувшийся и убирающий прибор в кармашек жилета.

— Вы дышите и видите меня... Так-с, хорошо, — протянул он явно неуверенно. — Пока отдыхайте.

Мне оставалось только молча согласится, ведь даже двигать глазами было неприятно. Мне можно было уставиться только на потолочную люстру — место хорошее, господа гостеприимные, значит сегодня не помираю.

***

Следующие моменты помню обрывками. Я только ел, пил и иногда гадил, но в основном валялся в постели. Всё вылетало из головы, словно после бутылки абсента. Зато чётко помню, что вырвал в окно.

Просыпаюсь в очередной раз и ощущаю относительную ясность ума. Слышу шаги и поворачиваюсь к двери — всё тот же молодой врачеватель. Он был юнее меня, выглядел немного сковано и обеспокоено; над верхней губой видно редкий ус.

— Держите, — он подал мне стакан и заметил, что мне стало лучше, так что решил задавать вопросы: — Вы Лат Сабилини, не так ли?

— Я... — хрипло начал я, глотая воду, — ...не Сабилини. Это мой начальник, судебный пристав Каницского суда. Я его помощник — Грегори Манлат, эсквайр.

— Сильвин Панайка, доктор, — представился он в ответ. — Ваше тело приволок на своей спине конь три дня назад.

Конь? Помню последнее, что взвожу курок, а дальше туман.

— Он находится в казарменных конюшнях городской стражи. Что до вашего сеньора, — Сильвин вздохнул, — то значит, его не нашли. Все остальные погибли, и мортусы еле как утащили ноги — говорят, видели на горизонте стаю химер. Как я понял, дорога в Каницу небезопасна.

Они не нашли тело Лата, но с той раной, что была у него, не выживают.

Печально. Действительно печально, но горевать уставшим было очень трудно. С Сабилини я проработал год. Не без эксцессов, но комфортно. У моего первого начальника было настоящее чиновничье-куриное сердце — настоящий лизоблюд и карьерист. Потом он ушёл, и меня взял к себе Лат Сабилини. Поначалу было трудно вписаться в его инициативный стиль работы, а потом я понял, что выпивать с сеньором и спать лишние два часа в день было несравнимым наслаждением.

Я ещё раз оглянулся вокруг. Уютная комната с отделанными дубом стенами, резной столик у окна и та же прекрасная люстра на потолке,

— Не похоже на лазарет, — заметил я. Лицо Сильвина преобразилось широкой, еле сдерживаемой улыбкой.

— Вы в моём доме, господин. Вас пытались забрать в лазарет городской стражи, но мне удалось выбить вас себе в пациенты — ваша рука стала гноится, и буду честным, вам бы её скорее всего там бы просто отрезали.

Ясно, значит, очень повезло с таким золотым врачом.

— А ваш камень? Сапфир, если не ошибаюсь? Это им вы меня...

— Нет, — твёрдо ответил наперебой доктор. — То безделушка, простой свет для диагностики! Вас спас ваш верный конь и не менее верный своему делу ваш скромный слуга. Потому рекомендую не слишком уповать на алхимиков и знахарей — чуть что серьёзное, и никакой "лечебный свет", варево или иные камушки вам не помогут. Здесь нужен только врач! — когда дело коснулось физики, голос его звучал энергично и поучительно.

Встаю на ноги. Держусь. Подташнивает, да и правая рука почти не слушается, но жить можно. Благодарю доктора Панайку и пытаюсь заплатить — однако тот отказался и советовал исключительно шагом, не торопясь, зайти к капитану местной стражи и если станет плохо, то сразу же вернутся.

Надев свой отстиранный коричневый камзол и приведя себя в относительный порядок, выхожу наружу.

И вот он Гульт, и не было ужаса прошедших суток: воздух выпечки, соломы и дыма; дома стоят впритык и друг на друге, но признаю, что всё ухоженно и чисто. Вдалеке звенит колокол — кто-то собирается на обряд.

Ко мне подбегает мальчишка лет семи:

— Дядька, подайте на хлеб! Хоть немножко!

Машинально тянусь в карман и ощущаю пустоту. Н-да, здесь либо они выпали в тяжелой дороге, либо их прикарманили местные стражники, пока тащили меня. Даже если бы хотел, заплатить доктору я бы не смог. Юнец выглядел расстроено и усердно строил глазки, но поняв, что с меня ничего не сдерешь, убежал вприпрыжку.

Погодите, а почему не смог бы? У меня не только деньги есть. Я закатал рукав камзола в надежде увидеть свои запонки на манжете сорочки, но вместо них увидел лишь две дырки. Вот счастье то какое — подарок друга по академии, серебряные запонки, пропали.

Лучше бы я пошёл архитектором...

***

Иду по главной дороге и звон колокола становится всё ближе: храм Эметилии, богини умиротворения, собирался на песнопение. Мне было не интересно, но как только во дворе храма начал петь хор, я не мог переставить подкашивающиеся ноги. Какая-то сила подтянула меня ближе и я повис руками на заборе храма. Голову заполонила приятная пустота, и не было больше забот. Только образ аккуратного, белокаменного, святого здания, от которого отражалось сияние бесподобной Эметилии.

Вот ведь зрелище: чиновник при параде как дитя висит на ограде.

И всё-таки действительно хотелось прямо сейчас бросить всё и пойти в зодчие. Тогда я переборол юношескую удаль и вместо мастерства архитектуры ушёл в чиновники, а сейчас ровно наоборот, желалось вытащить из себя мальчишку, представляющего из себя великого строителя дворцов.

Хор закончил выступление, и меня будто вновь вернули в реальность. Ко мне подбежала одна из певчих:

— Вам понравилось? Вы так внимательно слушали! Обычно всем всё равно — все слышат, но не понимают, зачем мы поём. Думают, что это ритуал или эдакая молитва!

— Ах, — я опёрся рукой и наконец встал в полный рост. — Признаю, это было... прекрасно. Зря значит твердят, что боги нас покинули.

— Потому мы не молимся! Мы уподобляемся! — заявила девчушка и задумалась. — Эметилия для нас в первую очередь учитель и небесная сестра, а только потом — божество.

— Спасибо, — сказал я и собирался уходить.

— Подождите! Вот, давайте-ка я вам подарю брошку. Сама делала, это вечноцветущая хризантема, — она взялась за мой камзол и продела булавку с цветком. — Во-о-о-т так. Правда, это не настоящий вечноцвет, а самодельный, тканевый.

Ещё раз поблагодарив собеседницу, я отправился туда, куда шёл изначально. На груди вместо какой-нибудь медали — синий цветок; в планах — целая навозная куча предстоящих дел.

***

В казармах шла нормальная жизнь: тренировки на плацу, стирка белья, разговоры сержантов и пошатывающиеся от недосыпа дозорные. Я поднялся по внешней лестнице к здешнему капитану Гультской стражи.

— День добрый, — начал я, войдя в кабинет.

Капитан сидел за столом в дублете, усища глядели в стороны.

— Кто? — сразу спросил он и поднял взгляд.

— Помощник судебного пристава Сабилини, прибыл для эскорта обвиняемой... — я понял, что забыл имя обвиняемой и пытался безуспешно вспоминать. Время проведённое с Сабилини плохо сказались на моей компетенции.

Капитан устал ждать.

— Ильянде? — уточнил он, — Ильянде Панайка? — последнее слово прозвучало как гром в моей голове.

Я был ошеломлён. Меня выхаживал родственник подсудимой?! Да что ещё творится в вашем ... городе?!

— Что-то не так? — поинтересовался капитан. — Погодите, мне есть что вам сказать, лучше присядьте. Хорошо, — он прокашлялся. — Ильянде Панайка действительно пребывает в заключении в Гульте на дому у его высокоблагородия бургомистра Ольтона и готова к перевозке на честнейший суд в Канице. Но спешу предупредить — вы освобождены от задания эмиссаром из столицы Империи.

— Обвиняемая под домашним арестом? Культистка в доме управителя города? Я отстранён?!

Правый ус солдата дёрнулся, он нахмурился и начал объяснять мне тем тоном, который используют для учения глупых детей в деревенских школах.

— Его высокоблагородие возглавляет городскую стражу и имеет право задерживать заключенных в том виде, в каком ему будет угодно. Имперский эмиссар теперь ответственен за доставку подсудимой в Каницу, а вы можете быть свободны, — он протянул мне бумагу, на котором всё было чинно: и печать канцелярии, и имя эмиссара — Мараций Фалини. Он из пограничного юга? Те особой лояльности к Империи не испытывают.

— Вы доверили мою жизнь родственнице заключённой!

— Вы о докторе Панайке? Неужели он плохой врач?

— Нет, но его фамилия...

— Никакие законы не нарушал, горожанин примерный, живёт здесь давно. Не вижу никаких проблем, господин Манлат. Мы закончили? — в голосе его проступало некоторое раздражение. — Ваш конь в стойле, отличный скакун, скажу я вам.

— Почти, — твёрдо заявил я солдату. — Меня ограбили, и хотелось бы удостовериться, что не ваши подчинённые.

— Да? — в глазах капитана наконец-то проявился настоящий интерес. — Непременно разберёмся, господин Манлат.

Спустя несколько минут в кабинет были вызваны двое стражников — тех, кто подобрал меня. Они рассказали, что видели как меня притащил конь, топчась недалеко от стен. Довольно быстро меня обступили проходимцы с большой дороги и начали шарить по карманам. Скорее всего, именно они украли серебряные украшения и все деньги. Как только стражники прибежали их след уже простыл.

На этом было действительно всё. Я в полном смятении вышел наружу. Отойдя под навес, вновь достал злосчастную бумагу — не придерешься. Я точно не знал, как стоит поступить: с одной стороны никто не отменял законы Империи, а с другой — я был верноподданным короля Монтенеро Памиля I. Очевидно, что затевалась большая интрига, а я был ненужным здесь элементом.

Ну и слава богам — отправлюсь обратно, отчитаюсь как положено, выпью за погибших и буду искать выход из холостяцкой ямы.

Хорошо что хоть лошадь оставили. По правде, я должен был доложить о том, что это не моя лошадь, а гвардейская чистокровная, но у меня не было средств на обратную дорогу. Вернусь верхом и отдам уже в Канице, и если он смог спасти моё бессознательное тело от химер, то уж при живом всаднике вообще проблем быть не должно.

Конюх дежурил у стойл и занимался чисткой копыта у одного мерина. Я осмотрел всех: мой ярко-рыжий спаситель выделялся на фоне остальных здоровой шерсткой, мускулами и высотой.

Получив разрешение забрать его, я открыл калитку и вывел его наружу, но тот, вдруг упрямясь, начал подпрыгивать, фырчать и дёргаться.

Мне на плечо упала чья-то ладонь:

— Это мой конь.

Я обернулся и увидел мужчину с щетиной и растрепанными, жирными каштановыми волосами до шеи. Его одежда выдавала в нём какого-то мещанина: серая туника и такой же серый, расстёгнутый полукафтан поверх, на котором давно выцвел узор. На его поясе красовались, тем не менее, богатые ножны с многочисленными элементами декора, только были пусты.

А постойте-ка, что это у него вместо пуговиц? Это же...

— Это мои запонки!

Глава 2. РЫЦАРЬ-ТАУМАТУРГ

Претендент на право владения конём смотрел на меня как на дурака.

— Я эти запонки купил в лавке, они мои. Конь тоже мой — его зовут Ромашка, — со смешком сказал он.

Не было слов, чтобы описать моё возмущение. Какой-то умалишённый, которого пропустили в казармы стражи по вероятно, досадной тупости (иначе не выражусь) говорит что дорогущая гвардейская лошадь — его, а мои запонки он не крал?! К счастью, на звуки спора прибежал один из сержантов в стёганке и шапеле.

— Солдат, разберитесь. Он говорит, что мой конь его, так ещё и украл мои драгоценности, — пожаловался я.

— А? Кто его пустил? Сейчас я тебя научу у достойных господ воровать! — сержант выглядел грозно и нетерпеливо возвышался над юродивым, который был невысокого роста.

— Да я за этим конём уже неделю бегаю! — безумец продолжил стоять на своём. Его рука ушла под кафтан. — Я Симóн Кивики, демон вас побери!

Он достал из внутреннего кармана травлённый перстень из чёрного металла, на котором был изображена печать рыцарского ордена Мечей Шлётра.

— Ты ещё и перстни у благочестивых рыцарей крадёшь? Собака нечестивая, я тебя от такой дури отучу, — сержант накинулся на воришку и начал было его скручивать.

— Сволочь! Что ты... — на удивление проходимец оказался проворен и не дал заломать себе руку. К счастью, на помощь уже сбегалась остальная стража, быстро успокаивая буйного.

С лестницы донеслось:

— Что, вашу мать, происходит!? — кричал капитан.

— Ваши люди охренели! — ответил Симон. Его держало три человека.

Усатый спустился вниз и получше присмотрелся к задержанному; затем его недовольная морда сменилась гримасой удивления.

— Откуда у вас рыцарский перстень?

— Я Симон Кивики, рыцарь-тауматург... Бывший.

Капитан пригляделся к выпавшему на землю перстню.

— Наденьте ему кольцо на палец. Оно ведь обжигает, если человек не посвящен ритуалом... — лицо его расплылось в довольной, но скорее садистской, улыбке.

Один из солдат натянул перстень на указательный палец Симона. Тот даже не шелохнулся, только глубоко вздохнул.

Это была подделка...

— А ну сними и попробуй надеть на себя, — решил провести эксперимент командир.

Стражник начал продевать перстень на фалангу пальца, пока внезапно не задергал рукой, а затем рухнул и валялся, неподдельно корчась в агонии: «Сука, жжётся! Снимите! Снимите!» — ему попытались помочь, но прикасаясь к металлу, обжигались сами.

— Дайте мне, — попросил Симон, и солдаты, впечатлённые, отпустили его без вопросов.

Странный мещанин быстро придавил запястье несчастного коленом и аккуратно снял перстень. Запахло углями — мясо обуглилось до кости. Пострадавшего потащили куда-то внутрь помещений — он еле переставлял ноги и ругался под нос.

Зараза, так значит, кольцо не подделка?!

— Так вы настоящий... — осознал капитан. — Помилуйте... — капитан стал не похож сам на себя и начал опускаться на колени.

— Кто встанет на колени — сломаю нос, — заявил рыцарь.

— Ничего не понимаю... — вышло у меня вслух. Я уже давно ничего не понимаю.

***

Симон Кивики не обиделся на меня и даже предложил посетить трактирную, где я бы ему рассказал всё, из-за чего его верный конь Ромашка задержался в Гульте. Рыцарь заказал три кружки тёмного пира, солонину и подмигнул молоденькой официантке — та не оценила жеста: демонстративно проигнорировала такое внимание и поспешила удалиться на кухню.

— Ну так, голубчик, рассказывайте! — Кивики перевёл внимание на меня и сразу же приложился к кружке.

Я и стал рассказывать, и о том как долго ехали, и о нападении стаи, и обо всём что случилось после.

— Панайка? Сильвин?! Здесь так ещё и с сестрой?! — переспросил Симон.

— Вы их знаете?

— Сильвин мой давний друг! Я... — достопочтимый рыцарь попытался рыгнуть, — ...его давно знаю. Думал уже уехал куда-нибудь, а он оказывается этой дыре и живёт. Сестра его Ильянде то ли двое... двоеяро... дальняя. Бандитка из Провинций — жаловался на неё часто, а больше никого из семьи нет. Мне всегда повидаться с ней хотелось, и она тут. Может, зайдём за ней?

— Монсеньор, — не верил я тому, что говорил уважительно, — мне кажется, будет трудно получить аудиенцию у бургомистра.

— А п-п-очему же? Я ж во, — он показал на себя взмахом ладоней, — рыцарь!

— Приношу извинения сеньор, но можно быть с вами... пооткровенней?

— Всегда будьте откровенными со мной, служивый! — он заглянул в свою вторую кружку и сморщился. Пусто.

— Вы выглядите, как бездомный алкоголик, потому в вас никто не признает дворянина и будет прав — вы неопрятны и грязны как свин, — вырвалось у меня то, что я и вправду думал. — Вас просто не пустят к бургомистру в таком виде.

— А, не страшно. Помоюсь, прихорошусь, и если будет нужно, — пойдём напролом, и если надо... Если надо... — Симон попытался нащупать меч, но в ножнах было пусто. Рыцарь выглядел как ребёнок, точно расплачется от потерянной игрушки. — ... случай.

Тут мне в голову пришла ещё одна ужасающая мысль.

— А у вас есть чем расплатится?

***

Закат наступал рано — было всего пять часов. Я вёл под руку своего нового спутника сеньора Кивики, которому пришлось в качестве залога оставить свою Ромашку у трактира. Буду просить ночлега у доктора Сильвина. Уже не надеюсь в ближайшее время выбраться отсюда: дорога опасна, транспорта нет, талер тоже нет.

Возвращаюсь на ту самую улицу, где Симон вырвался вперёд и начал стучать в дверь доктору.

— Кто там? — спросил знакомый голос через окно.

— Симон я. Открывай.

— Какой ещё Симон? А кто это с вами рядом... господин Манлат? Вы знаете этого человека? — спросил меня доктор.

— Недавно познакомились, говорит что он — рыцарь из ордена, Симон Кивики, — ответил я.

— Сильвия Панайка! Впускай нас уже, я весь день на ногах!

— А? Что ты сказал? О боги... — Лицо Сильвина быстро исчезло с окна и нам отворили дверь. — Проходи.

***

Нам накрыли стол с чаем и засахаренными фруктами. Сильвин жил один и как-то справлялся со всем хозяйством, причём жил он не бедствуя: картины, обшитые диваны, кресла; на полках видно было ряды книг.

— О Цесарик, что ж с тобой стало, Симон? Совсем запустился, — с упрёком произнёс доктор Панайка.

— Знаю... Но ты пойми — мне нужно было расслабиться.

— Сколько времени ты расслаблялся?

— Больше месяца. Скъявону я сдал в музей; Ромашку отдал какому-то кавалеру, на время; костюм повесил в шкаф и забыл — как-то неудобно, когда каждый первый в ноги падает, а я в них плюю. Предпочитаю плевать на равных условиях, ты ведь знаешь...

— Вы не узнали коня своего друга? — вмешался я в диалог.

— Темно было, — оправдался Сильвин и налив всем чая, сел сам.

Спирт выветрился из сеньора Кивики, и тот начал болтать о прошлом со своим приятелем. Сильвин Панайка, как оказалось, при рождении был назван Сильвией, так как на его малой родине, в Малане, было в порядке вещей давать девичьи имена мальчикам.

Симон Кивики участвовал в одном из походе на Фронтир и даже бывал в Садельноте, где Мечи Шлётра потеряли две трети отряда. Из Садельнота же была скъявона Кивики. Многие известные клинки имели свои имена: Клык Башерефа, Вацариси, Ламгнар; свой же меч господин Кивики никогда не называл и причин так делать не видел, хотя как я понял, скъявона эта могла прорезать любые латы.

Затем Симон начал рассказывать уже про нынешние события и мою с ним истории, не пропустив ничего.

— Я и сам был изрядно удивлён, — говорил Панайка по поводу своей родственницы Ильянде. — Боялся, что из-за неё упекут за решётку и меня, хотел уехать. Мне даже нанёс визит бургомистр Ольтон, но только погостил и сказал ни о чём не беспокоится. Я знаете, человек неконфликтный и в дела чужие не лезу — не беспокоится так не беспокоится.

— Мне видится, твоя сестрёнка серьёзно метит в высшую аристократию. Так ещё и с целым культом за спиной. У вас все в семье такие? Талантливая интриганка, талантливый доктор... Неспроста, может вы и с Цесариками дальние родственники.

— Не талант, — возразил Сильвин, — только работа, работа и работа над собой и ошибками.

— И сколько у тебя было ошибок, Сильвия?

Сильвин опустил глаза и промолчал.

— Я в тот день потерял... начальника, — вспомнил я про Сабилини. — Хотел бы я конечно, посмотреть в глаза этой Ильянде, но это будет ошибкой.

— Думаете, это Ильянде натравила на вас стаю химер? — спросил Сильвин.

— Просто подозреваю. Если культистка, значит, наверняка использует магию. Вскружила здесь всем голову, заключила сделку с потусторонней сущностью... — предположил я. — А что если и бургомистр Ольтон, и эмиссар Фалини — просто её пешки?

Господин Кивики разразился смехом.

— Ха! Ну возможно, возможно. Почему бы нам не спросить её лично?

— Вы до сих пор хотите встретиться с ней? — удивился я.

— Почему бы и нет? Да я все двери фьють и открою! Ты говорил, что вы должны её доставить на суд? Почему бы не выполнить свой долг?

— О нет, не надо меня втягивать в это. Я не переживу борьбы с такими влиятельными фигурами, — мне было действительно страшно за свою жизнь. — Просто отвезите меня в Каницу и я заплачу вам, как только доберусь до дома.

— Ладно-ладно, — Симон Кивики обратил взгляд уже на доктора Панайку. — Пошли-ка встретим твою сестру.

— Я... Знаете, мне очень хочется встретиться с ней, но боюсь не переживу такой встречи уже по причине того, что у людей появятся вопросы о моих связях. Знаете, одно дело когда тебе приходит властитель города и говорит ни о чём не беспокоится, а второе — когда ты сам приходишь и беседуешь со своей родственницей, нарушившей закон, по которому полагается виселица, если не сожжение с анафемой. Его величество может пока и не знает об Ильянде, но когда на это дело обратит внимание тайная охрана — мне будет невесело. Не хочу лишний раз рисковать.

— Ну нет, — насупился рыцарь, — одному идти смертельно скучно. — Я единственный здесь, которому навестить Ильянде нет никакой причины, но единственный, кто этого хочет.

Симон переключился обратно на меня.

— Отдам запонки.

— Вы издеваетесь.

— О Цесарик! Друг мой Грегори, вы работаете в суде! Разве это не ваша прямая обязанность — защищать закон, который попирается братством этих змей, Ольтоном и Фалини? Разве не хотите покарать тех, кто убил вашего приятеля Сабилини?

— Тебе бы проповеди в церквях читать, — подметил доктор.

— В капитуле ордена были уроки теологии.

***

Следующим днём, ранним утром Симон был не похож на себя вчерашнего: он аккуратно уложил волосы по бокам, гладко выбрил лицо и одолжил богатый камзол у Сильвина; ножны выбрал попроще и у того же доктора Панайки взял простую шпагу.

Мне очень захотелось спросить:

— Сколько вам лет?

— Тридцать девять, и я пока молод и полон сил. Будет сорок, и уйду выращивать виноградную лозу.

Рыцарь был старше меня на целое десятилетие, а вёл себя как деревенский подросток лет семнадцати.

Резиденция бургомистра была огорожена высоким железным забором. У ворот жевал трубочку гафе часовой и, стоило нам подойти ближе, поклонился.

— Есть кто дома? — спросил Кивики.

Часовой сперва не понял, но спустя некоторое ожидание ответил:

— Его высокоблагородие Ольтон на своей службе в городской ратуше, благочестивый сеньор.

— А я не про него спросил. У него ведь гостит Ильянде Панайка, так?

— Но благочестивый сеньор, госпожа Панайка задержана и ожидает суда, никому не дозволено встретиться с ней.

Госпожа? Интересное обращение для женщины из купеческого рода.

— Как раз поэтому вместе со мной господин Манлат, исполняющий обязанности пристава суда Каницы. Извольте пропустить.

Часовой посмотрел на меня недоверчиво.

— Прошу ваш документ.

Да... Документы. Быть они должны в бардачке нашего купе, но только должны — ещё в начале поездки в Гульт было замечено их отсутствие, но Сабилини сказал, что возвращаться не будем и всё и так обойдётся.

Симон, так и не дождавшись от меня реакции, хлопнул себя по лбу.

— Феноменально... — сказал он. — Хорошо, видит Цесарик, — я не хотел, — с этими словами он потянулся к рукояти своей шпаги, и тут я моргнул.

Холодное лезвие клинка коснулось загорелой шеи стражника. Часовой (да и я) не заметили, как меч вышел из ножен. От неожиданности сжёванная до середины трубка гафе выпала у него изо рта — не понимал, как это горькое растение умудряются жевать.

— Пропускай нас.

Я глядел по сторонам: было очень рано, и немногочисленные прохожие, только повернув на улицу, быстро ретировались, завидя конфликт.

— Я... Я не могу, сеньор. Меня же... — глаза его забегали в ужасе.

— Что же? Тебе приказано рыцарем ордена, — Симон указал кивком на перстень, — освободить дорогу для эскорта опасной культистки на праведный суд. Ты не совершишь ничего дурного.

— Не могу! Никак нельзя, благочестивый сеньор, пожалуйста!

Клинок скользнул и впился в кожу. Аккуратно, с ювелирной точностью прорезал своим лезвием не дойдя миллиметров до артерии.

— Я пропущу вас! Пропущу! Пощадите!

— Вот так бы сразу.

***

Мы оказались во дворе, оставив, наверное, обмочившегося стражника плакаться у ворот. Быстрым шагом мы дошли до распахнутых дверей двухэтажного особняка. При входе классический холл и лестничная платформа, по которой от нас убежал какой-то слуга. Я пытался его окликнуть, но это было бесполезно.

— Что ж, я хотел бы тебя предупредить, — Симон нервно оглядывался по коридорам. — Я потерял природную чуйку на всякое неземное дерьмо ещё после визита в Садельнот, но интуиция, что ещё со мной, подсказывает — здесь просто невообразимо опасно.

— Вы издеваетесь?

— Над нами обоими издеваются, друг мой.

Мы пытались найти хоть кого живого. Спальни, кухни, кабинеты и служебные помещения — никого. Сколько не кричи, сколько не топчи этот треклятый особняк, никого здесь нет. Второй этаж оказался тоже пуст.

Моим страхом было то, что все давно покинули резиденцию через подземный ход, часто оборудованный для параноидальных аристократ, а снаружи нас уже примет вся стража, и меня не спасёт даже рыцарь почитаемого ордена.

Больше без никаких надежд найти живую душу над землёй, Кивики и я с неимоверными усилиями отперли люк в погреб.

— Вот же скотство — темно как в дырке сортира, — выругался Симон.

Под люком было буквальное ничего. Пустота, даже свет от горящей над нами лампой не проникал в подвал.

— Поздравляю нас, господин Манлат — мы попались в ловушку.

— О чём вы?

— Де-ми-план! — объяснил Кивики. — Давно мы проходили через прихожий холл?

— Не помню... — меня обдало холодным потом, я понёсся к первому встречному окну и раздвинул занавески.

В глаза молотило изображение обычного двора, но будто скомканное, постоянное перемешивающееся само с собой и мерцающее, а может, просто я лицезрел ту же черноту и мне только казалось, что я вижу хоть какой-то свет.

Зажмурил глаза и упал назад, потеряв равновесие. Голова кружилась, и я приходил в себя после увиденного; протёр глаза и вновь осмотрелся: где я?!

Симона не было рядом. Помещение не то, откуда я смотрел в окно. Крики были бесполезны и тонули в стенах. Я взял первую вещь попавшую под руку — вазу, и что есть дури бросил в окно. Не знаю, зачем, но меня охватывала паника и я надеялся хоть на какой-то результат.

Звонко разбилась ваза, однако, никак не повредив ни стекла, ни мираж за ним.

— Зачем портить вазу, господин Манлат? — я услышал женский голос за спиной. — Ещё и голубую хризантему носите. Стыдно наверное за вас Эметилии... Спокойно, не стоит пытаться накинуться на меня с этим глиняным осколком, — я люблю гостей, знаете ли!

Предо мной предстала девушка в аккуратном вечернем платье. Её волнистые чёрные волосы распущены до плеч, а сама она, сложив руки за спиной и вытянувшись во весь рост, еле видно улыбается.

Не знаю почему, но я отдал лёгкий поклон.

— Мне жаль вашего сеньора, правда. Не я его убила — я только подговорила кое-кого подорвать мост, да и всё. Какой же правитель будет убивать своих подданных? Мне очень, очень жаль, — произнесла она со всей искренностью. — Это всё дело рук жирного Фалини и его прихвостней.

— Где господин Кивики? Что вы с ним сделали?

— А, Кивики... Он в порядке, но пусть дурак ещё побродит.

Я тупил в пустоту. Что теперь?

— Ну же, разве вы не пришли за мной?

— Вы предлагаете...

— Я полностью в вашей власти и готова предстать перед судом.